Николай I Освободитель // Книга 3

Пролог

Джакомо Санти бросил взгляд в окно: ушедшее за соседнюю крышу солнце намекало о скором завершении рабочего дня. Этой весной ясные, погожие дни были достаточно редки — большую часть времени над землей висели тяжелые тучи, изредка исторгая из себя холодный дождь, иногда даже переходящий в мокрый снег — и оттого неожиданный теплый денек повлиял на настроение Джакомо сугубо положительно.

Прикинув вероятность того, что в вербовочную контору кто-нибудь еще сегодня надумает зайти, и оценив ее как незначительную, итальянец улыбнулся и, облизав в предвкушении губы, полез в небольшой ларь, стоящий тут же возле стола. Сыр, лепешка, горсть изюма, бутылка дешевого прошлогоднего вина: нехитрый ужин в мгновение ока перекочевал на освобожденный от бумаг стол. Тихий хлопок вытащенной из горлышка бутылки пробки и мерное бульканье наливаемой в стакан желтоватой жидкости.

Тихий стук в дверь застал Джакомо с поднесенным ко рту стаканом. Чертыхнувшись про себя, итальянец шустро спрятал вино и снедь и, постаравшись принять максимально деловой вид, произнес:

— Да? Входите, открыто.

Деревянная дверь, краска с которой по причине старости уже наполовину облупилась, тихонько скрипнула, и на пороге показался невысокий мужчина лет тридцати-тридцати пяти. Дешевая одежда из некрашеного полотна, обветренное лицо, потемневшие, узловатые пальцы — все выдавало в посетителе работника физического труда. Череда прокатившихся за последние двадцать лет по северной Италии войн крайне негативно отразилась на благосостоянии местных жителей. Плюс отношение к этим территориям, формально находящимся в личной унии с Францией через одного правителя, а по факту оказавшимся на положении таких себе полуколоний, было сугубо потребительским. Итальянцы должны были давать метрополии налоги, продовольствие, солдат, конечно же, покупать идущие оттуда промышленные товары и поменьше бунтовать. Ни о каком экономическом развитии Итальянского королевства в этих условиях, по сути, и речи не шло.

— Добрый день, господин…

— Джакомо, — будучи сыном такого же небогатого крестьянина и отличаясь только тем, что умудрился научиться сносно читать и писать, Санти с большим удовольствием слышал обращение к себе «господин», пусть даже от нищего работяги. — А как тебя зовут?

— Франческо, господин, — посетитель сделал неопределенное движение головой, как будто не зная, нужно ему кланяться или и так сойдет. — Я узнал, что в этом месте можно наняться для переселения на восток. Это так?

— Все верно, — Джакомо, слегка поморщившись при мысли о налитом стакане вина, коротко кивнул. — Присаживайся, рассказывай о себе.

— Да, господин, — Франческо осторожно присел на стул. — Я крестьянин, у меня четыре гектара тут недалеко, от Равенны.

— Женат, дети есть? — Вооружившись пером, вербовщик сразу же начал делать пометки на специально отпечатанном в типографии бланке.

— А как же, — кивнул крестьянин, — жена, детей пятеро. Трое парней и две дочки.

— Ясно… И что, ты, Франческо, знаешь о предложении русского императора? Ты же не наобум сюда пришел, я правильно понимаю?

— Все так, господин, — уже чуть более уверенно ответил потенциальный переселенец. Он понял, что заживо его тут никто есть не собирается, и даже как будто горбиться стал меньше. — Рассказывали, что можно переселиться на восток, что там есть пустые земли, что налогов там нет. Что с переездом помогут и вообще… Но, право слово, звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, боимся, чтобы обмана не было какого-то.

— Понятно… — Скривившись, протянул Джакомо, понятное дело, что молва, как обычно, все приукрашала. Порой он такие поразительные истории выслушивал, что просто диву даешься, откуда у малообразованных крестьян такой полет фантазии. — Значит так. Землю дают, но не бесплатно, а в рассрочку. Правда, беспроцентную, да и стоимость земли в тех местах куда как меньше, чем здесь, так что в этом деле все действительно неплохо. На одного взрослого мужчину от четырнадцати весен полагается по пятнадцать десятин… Э… Ну, считай гектаров, разница там не большая, пахотной земли. Сколько твоим сыновьям?

— Старшему как раз пятнадцать исполнилось, — пробормотал крестьянин, пришибленный названными размерами.

— Ну вот, гектаров под сорок-пятьдесят на двоих получить и сможете, — пожал плечами Джакомо. — Как мне объяснили, кроме пахотной земли еще и всякие неудобья попадаются: овраги там или ручьи… Но размер участка именно по площади пригодной для земледелия определяется.

— Пятьдесят гектар на семью… Не верю! — Вскинулся удивленный донельзя Франческо. — Не бывает такого. Чтобы в рассрочку да без процента! Где это видано, чтобы такие условия были?

В эти времена уже широко была распространена практика переселения на другой берег Атлантического океана, однако условия там были — сложно подобрать другое слово — рабские. Поскольку денег на переезд у новых колонистов обычно не было, их везли в долг, а потом где-нибудь в Нью-Йорке банально продавали в работники до погашения взятых на себя обязательств. Формально рабством это, конечно, не было, но скотское отношение, мизерная оплата труда и бесконечные штрафы делали жизнь белых переселенцев из Европы зачастую не сильно лучше таковой у черных африканских рабов с плантаций юга. Естественно, в сравнении с этим условия, предложенные русским императором, выглядели даже слишком щедрыми.

— Смотри сюда, — тяжело вздохнув, вербовщик поднялся на ноги. Такие вопли недоверия ему за последнее время пришлось выслушать не один десяток раз, и он уже хорошо знал, что на это нужно отвечать. Джакомо подошел к дальней стене и рывком отбросил в сторону матерчатую шторку не слишком красивого мшистого цвета. За ней скрывалась большая, под два метра в ширину, карта Европы от Атлантического океана до Уральских гор. — Карту читать умеешь?

Франческо неуверенно пожал плечами, на что Санти еще раз тяжело вздохнул и взял в руки короткую деревянную указку.

— Мы вот здесь, — вербовщик ткнул деревяшкой с неаккуратно обломанным кончиком на север итальянского сапога. Чтобы рассмотреть подробнее, посетителю пришлось встать и подойти поближе. — Вот Равенна, вот Милан, а тут южнее — Рим. Масштабы понятны?

— Масштабы? — Не понял слова крестьянин. Вербовщик только задрал голову вверх и беззвучно спросил того, кто наверху, за что ему такое наказание.

— Да, ты знаешь, сколько времени ехать в Рим? Или в Милан? Хоть куда-нибудь?

— В Болонье был, — втянув голову в плечи, ответил стушевавшийся Франческо, — там родичи живут, дальше нигде не был.

— Понятно… — Пробормотал вербовщик, прикидывая, как объяснить крестьянину всю разницу в размерах двух стран. — До Болоньи два дня пути.

— Ну да, где-то так, господин.

— От Болоньи до Милана — это вот от этой точки до этой — еще семь. Представил себе расстояние?

— Да… — Не слишком уверенно ответил Франческо. Было явственно слышно, как у него в голове поскрипывают от напряжения давно не смазываемые шестеренки.

— Ну вот, а это европейская часть Российской империи, — вербовщик сделал шаг вправо и широким жестом очертил внушительные по любым меркам границы восточного государства. — А если брать еще азиатскую часть, то она бы закончилась где-то возле стены. Чего-чего, а земли там в достатке, могут ее позволить раздавать кому угодно. А вот подданных русскому императору не хватает, вот он и предлагает людям из Италии, Франции, Испании переселяться под его руку.

Франческо аж сделал полшага назад, чтобы было удобнее визуально сопоставить размеры двух территорий — России и всей остальной Европы. Сравнение было явно не в пользу последней.

— А наш император видел эту карту, когда четыре года назад собирал армию для похода на Москву? — Удивленно пробормотал крестьянин, продолжая рассматривать политическую карту.

— Хороший вопрос, — согласился вербовщик и добавил, — но я бы на твоем месте не стал бы его задавать за пределами этих стен. А то мало ли…

Крестьянин только молча кивнул, соглашаясь с тем, что предупреждение вербовщика вполне справедливо, после чего оба мужчины вернулись за стол и продолжили обсуждение условий возможного переезда.

— Ну и насчет обмана… Тут не стоит волноваться. Никакой благотворительности не будет. Все путешествие — сначала по морю, потом по суше — пойдет в качестве долга. Так же в долг русский император готов выделить двести рублей на одно хозяйство, для обустройства, закупки скота и всего прочего. На первое время, в общем. Зерно опять же на первое время обещали выделить, так что голодать не будете.

— Двести рублей — это сколько?

— Считай, что один рубль — три франка, примерно.

— Солидно, — покачал головой итальянец.

— Ну и в качестве приятного дополнения все переселенцы будут на десять лет освобождены от налогов — выплачивать будете только долги. Впрочем, их будет немало, так что работать придется за двоих.

— Ну работать это дело привычное, работой нас не напугаешь, — вскинулся было крестьянин, но быстро увял, добавив гораздо тише, — главное, чтобы толк от этой работы был.

— Это да… — Пробормотал Джакомо, который и сам прекрасно осознавал всю тяжесть сложившейся ситуации.

Весна и начало лета 1816 года в Европе выдались холодными и дождливыми. Настолько, что уже к началу июня стало очевидна вся бесполезность надежд на хоть сколько-нибудь приличный урожай. Ночные заморозки во второй половине апреля, что для севера Италии, где обычно в это время уже вполне тепло, выморозили добрую половину неокрепших еще молодых всходов озимых, а постоянные дожди сделали практически невозможным посев яровых. Дураков, чтобы бросать зерно в болото, в которое превратились поля по всей западной Европе, без надежды на всходы, не было. Пострадали от непривычно холодной погоды не только зерновые, но и виноградники и даже оливковые деревья, непривычные к таким климатическим вывертам. К началу лета даже недоумку стало ясно, что следующий сезон будет голодным.

Вербовочные конторы по всей Европе начали открываться еще в прошлом, пятнадцатом году. Тогда поток желающих сменить место жительства был, прямо скажем, невелик, несмотря даже на войну, которая, казалось, никогда не закончится. Таково уж свойство человеческого разума, необходимость что-то менять осознается только когда становится уже совсем плохо.

В общем, тоненький пока что ручеек переселенцев, в основном тех, кто умел смотреть в будущее и понимал, что ближайшие пару лет в западной Европе будет крайне тяжело, уже потек, позволяя оперативно заселять подготовленные для этого земли Северного Кавказа, Кубани и нижнего Поволжья.

— А что с верой? — Встрепенулся Франческо, вынырнув из глубины фантазий о новой жизни.

— С верой?

— Да. Русские — схизматики. Нас будут заставлять принимать их веру или мы сможем молиться так, как привыкли?

— Перекрещиваться в ортодоксы вас никто не заставит, мне это гарантировали, — слегка усмехнулся Джакомо, который сам по жизни был совершенно не религиозен, хоть и понимал важность этого вопроса для своих соплеменников. — В России живут отнюдь не только ортодоксы. Там много магометан, есть протестанты, иудеи… И католики тоже. Так что насильная смена вероисповедания вам не грозит. Но и строить храмы вам никто не будет. А учитывая плотность населения в тех краях…

— Что? — Не сразу понял крестьянин.

— Вполне может так случится, что твоя семья будет единственной, кто исповедует католицизм на день-два пути вокруг. Так что хочешь — ходишь в православный храм, хочешь — не ходишь ни в какой. Разве что в магометанскую веру перейти, там, говорят, их немало.

— Чур меня, чур! — Франческо широко перекрестился, всем видом демонстрируя негодование от такого предложения.

— Что касается обязанностей, которые на тебя будут возложены, — продолжил обрисовывать картину вербовщик, — то ничего такого, чтобы выходило за рамки разумного. Понятное дело, что придется выучить русский язык, как ты понимаешь, итальянский в тех местах не в ходу.

— Это понятно, — тяжело вздохнул крестьянин, которому любая умственная деятельность давалась с определенным трудом.

— В армию в Российской империи свободных крестьян призывают по жребию. Тебя как переселенца и отца пятерых детей — это касаться не будет, а вот твоих сыновей уже вполне могут забрать. Впрочем, шанс на это и у нас не маленький.

Еще один тяжелый вздох от Франческо. Его брат был одним из тех бедолаг, кто, поддавшись уговорам французского императора, подался за ним на восток, рассчитывая на славу и хорошую добычу. И, как и многие тысячи других таких же неудачников со всей Европы, он остался лежать где-то там посреди бескрайних снегов огромной северной страны.

Есть в этом определенная насмешка судьбы в том, что теперь и Франческо собирается — собственно, пока только размышляет над этим — отправиться в Россию. С иной, совершенно иной целью, но тем не менее.

Собственно, в эти времена из Европы был только один основной путь для переселения. Те отчаянные, которые искали лучшей жизни или просто не могли усидеть ровно там, где родились, двигали за океан, в Новый Свет. Там была страна возможностей, край с богатой землей и отсутствием традиционного для старушки Европы сословного гнета. Вот только и все риски соответственно ложились на переселенца: сможешь выплыть — молодец, не сможешь — попадешь в рабство и будешь работать от зари до заката без шансов на просветление. Естественно, семейному человеку было достаточно сложно решиться рвануть за океан. Так что появление еще одного потенциального пути — на восток — где еще и какие-никакие «социальные гарантии» предлагают, было воспринято сугубо положительно.

— А как там с погодой, господин? Я слышал, что Россия — северная страна и там постоянно холодно. Что там вообще растет? — Последовал еще один насущный вопрос, который крестьянина не мог не интересовать.

Джакомо встал и еще раз подошел к карте.

— Переселение идет вот в эту область, они ее только несколько лет отвоевали у вассальных османам диких горцев и спешат заселить своими крестьянами, чтобы земля не лежала впусте. — Вербовщик ткнул пальцем в область на юге большого зеленого пятна, обозначавшего на карте Российскую империю, после чего провел горизонтальную линию и ткнул в северную Италию. — Как видишь, территории эти находятся на одном уровне с нами, не севернее, соответственно и погоды там будут примерно такие же. Можно выращивать зерно, виноград и вообще все, что душе угодно.

На самом деле это, конечно, не совсем так, и на фактический климат в конкретной местности влияет далеко не только широта его нахождения на земном шарике. Вот только сам Джакомо за пределы родной Италии ни разу не выезжал и о таких подробностях соответственно и не задумывался никогда. Ну а наниматели его тоже не спешили раскрывать всех карт, руководствуясь старой как мир сентенцией о том, что лишние знания только преумножают скорбь. С другой стороны, даже знай вербовщик о том, что климат севернее Терека далеко не столь похож на итальянский, вряд ли бы он стал об этом рассказывать потенциальным переселенцам. Как опытный продавец он, естественно, старался показать свой товар с лучших позиций, деликатно обходя стороной подводные камни.

— Понятно… — Задумчиво пробормотал Франческо, невидящими глазами уставившись в стену с картой. Мыслями он был уже очень далеко отсюда. Вербовщик, глядя на это, только криво усмехнулся — он получал жалование в зависимости от количества людей, которых удастся сманить в Россию, причем итоговое вознаграждение рассчитывалось по сложной тарифной схеме, где учитывалось не только количество переселенцев, но и род их деятельности, здоровье, образование и так далее. Отдельно русский император платил за специалистов, которых, правда, в этих краях было не так уж много, все же Италия в эти времена была сугубо сельскохозяйственным регионом, и до промышленной революции ей было еще очень далеко. Ну разве что художников, там всяких, скульпторов было в достатке, а вот с металлургами и механиками — не особо. Крестьянин тем временем опомнился, вернувшись в реальность, поднялся со стула и с коротким кивком начал прощаться. — Спасибо, господин. Я все понял, буду думать, разговаривать с женой…

— Думай, конечно, — Джакомо откинулся на спинку стула и сделал в воздухе неопределенное движение рукой, как бы благословляя посетителя на этот непростой труд. — Но учитывай, что самые лучшие участки получат те, кто решится на переезд первыми. Ничего странного в этом нет, просто сначала заселяются места, до которых добраться проще — они ближе к дорогам, к рекам, к морю опять же… Ну а те, кто прибудет позже — а как ты понимаешь, учитывая нынешние погоды, желающих переселиться в этом и особенно в следующем году будет немало — достанутся делянки похуже.

Франческо задумчиво посмотрел в окно, там солнце уже плотно опустилось к горизонту, и над городом повисли сумерки.

— Я понял, господин, еще раз спасибо. До свидания.

Когда за незадачливым крестьянином закрылась дверь, Джакомо вновь достал ждущее его вино и снедь, сделал несколько глотков алкогольного напитка и мысленно вернулся к состоявшемуся разговору.

То, что крестьянин не бросился тут же соглашаться на переезд на восток, это нормально. Было бы наоборот странно и подозрительно, больше похоже на убегающего от чего-то человека, чем на основательного отца большого семейства. И тем не менее вербовщик был уверен, что смог зацепить собеседника, и что тот вскоре вернется. Более того, зная своих соотечественников, Джакомо был уверен, что кроме сегодняшнего посетителя, к нему обязательно придут несколько его соседей, тоже заинтересованных возможностью обретения лучшей жизни. Понятное дело, большая их часть в итоге предпочтет синицу в руках совершенно неопределенным перспективам, но все же, но все же…

На улице из набежавших к вечеру тучек опять начал накрапывать мелкий, холодный, «ноябрьский» дождик.

Глава 1

— Здравия желаю, егеря! — Я спрыгнул с лошади, перебросил поводья адъютанту и во всю мощь легких поприветствовал выстроенных по случаю моего приезда егерей.

— Здрав! Жела! Ваш! Император! Высоч! — В едином порыве ответствовали мне полторы тысячи луженых солдатских глоток.

— Молодцы, чудо-богатыри! — Я махнул рукой генерал-майору Авдееву, и тот двинул за мной вдоль строя. Совершивший для мелкого нетитулованного дворянина просто головокружительную карьеру — от капитана до гвардейского генерала за неполных десять лет — Иван Васильевич был, возможно, самым преданным моим сторонником. Он как нельзя лучше понимал, что исчезни завтра великий князь Николай, его мгновенно сожрут, и никакие прошлые заслуги этому не помешают.

Собственно, генеральские погоны Авдеев по факту получил за подавление прошлогодней попытки переворота, когда его егеря сработали максимально эффективно даже в тех условиях, к которым их, в общем-то, не готовили. Естественно, в представлении было написано не это, но все всё понимали.

Я же искренне наслаждался моментом. Все же есть что-то в этом: даже большим мальчикам нравится играть в солдатики, а уж если появляется возможность экстраполировать эту игру на фигуры масштабом 1:1 — удовольствие вырастает до заоблачных величин. Ну и, конечно, отличная погода: ненавязчивое майское солнце приятно пригревает сверху, легкий свежий ветерок приносит отдаленные запахи цветущих яблонь, трава насыщенно изумрудного цвета шуршит под ногами. Птицы поют. А уж как хорошо выбраться на природу из душных дворцовых стен, когда в бумажных делах практически живешь, просиживая за столом по десять часов в день, словами не передать.

Поводов для моего приезда в полк было несколько. Во-первых, я хотел лично вручить буквально месяц назад введенные с моей подачи в армии отличительные знаки «За беспорочную службу» и «За отличную подготовку». Рядовые бойцы наградами были не избалованы — хоть некоторые в строю и щеголяли крестами на черно-оранжевой ленте — и поэтому даже такие псевдонаграды должны были стать достаточно ценными среди обычных солдат. Особенно если наградные знаки были вручены самим великим князем.

Я прошелся вдоль строя, всматриваясь в лица стоящих бойцов. Некоторым, с кем был знаком лично, а таких за десять лет набралось не так уж и мало, кивал, приветствуя как старых друзей.

Несмотря на мои изначальные задумки по комплектованию егерей формой исключительно исходя из принципа удобства и практичности, в итоге все равно пришлось вводить отдельный парадный вариант одежды. Впрочем, и тут я постарался обыграть более поздние по времени тенденции: поменьше золота, шитья и прочих аксельбантов, побольше строгости и стиля. Сложно сказать, насколько все в итоге получилось с общественной точки зрения, но мне нравилось.

— А это что у нас за герой? — В середине строя среди других егерей заметно выделялся один боец, награжденный сразу двумя крестами, что, учитывая молодость награды, было крайне редким случаем. Ну и две нашивки за ранения — желтая и красная — тоже намекали, что человек не привык прятаться за чужими спинами. Погоны, что характерно, были чисты как солдатская совесть.

— Сергеев у нас воистину герой, — с какой-то непонятной интонацией откликнулся генерал, наконец догнавший званием занимаемую должность. Так-то еще лет пятьдесят назад формально командирами первых гвардейских полков числились непосредственно монархи, а какой-нибудь фельдмаршал вполне не гнушался носить почетное звание подполковника Преображенского или Семеновского полка. Но понятно, егеря, проходившие пока по линии «молодой гвардии», таких привилегий на данный момент не имели. — Практически в одиночку захватил французскую батарею в двенадцатом году, за что пожалован первым крестом и премией в сто рублей.

— Помню, — премии егерям я подписывал из своих средств, поэтому такие случаи чаще всего откладывались в памяти. Александр смотрел на такие действия откровенно без восторга. Учитывая богатую историю дворцовых переворотов в России за последние неполных сто лет, прикармливание гвардии не могло не напрягать действующего монарха. И только то, что я подчеркнуто сторонился официальных постов и вообще не тянул одеяло на себя, примиряло императора с такой самодеятельностью. Или не примиряло, но он молчал. — А второй за что?

— За спасение своего ротного. Тот пулю в ногу поймал, а Сергеев его буквально на себе вынес под огнем. Ну и сам тоже схлопотал, — генерал мотнул подбородком, указывая на нашивку за ранение.

— А чего такой герой до сих пор рядовым числится? — Ехидно спросил я, догадываясь, какой будет ответ.

— С дисциплиной проблемы есть, — сквозь зубы ответил командующий полком. — Два раза уже разжаловали. Если бы не кресты…

— Понятно, — ухмыльнулся я, глядя на тянущегося во фрунт здоровяка. Кроме прочих привилегий, Георгиевский крест защищал своего владельца от телесных наказаний, что было особенно актуально в эти времена. Тут вполне могли выписать в качестве особо жесткого наказания тысячу шпицрутенов, что на практике означало ту же смертную казнь. Я повернулся к рядовому и, похлопав того по плечу, произнес: — Служи, егерь. Чтоб, когда следующий раз увидимся, уже унтером был, понятно?

— Так точно, — гаркнул дважды награжденный и, кажется, вытянулся еще сильнее. Хоть не уверен, что это вообще возможно.

А дальше я вызывал по очереди внесенных в список бойцов и сам вручал им свежеотлитые наградные знаки, сопровождая их небольшими — впрочем, тут как посмотреть, стоимость денег все же была совсем другая — премиями в десять рублей. Учитывая, что годовое жалование рядового было что-то около двадцати рублей серебром, премии для солдат получались более чем солидные. Всего на этот раз в список отличившихся офицеры полка внесли четыре десятка имен. Что характерно, ни среди отличников подготовки, ни тем более среди отличников дисциплины рядового с двумя крестами не значилось.

Дальнейшая программа включала в себя попойку с офицерами полка, часть которых, и это была вторая причина моего визита, в ближайшие дни должна была отправиться на Кавказ. Ермолов там буквально с первых дней вступления в должность развил бурную активность, что, естественно, местным горцам совершенно не понравилось. Это вылилось в учащение набегов — в том числе страдали недавние переселенцы в те края — и открытых вооруженных столкновений. В такой ситуации наличие даже батальона егерей, умеющих не только сражаться грудь в грудь, но и обученных «малой войне», было скорее не прихотью, а жестокой необходимостью.

Ну и вот было принято решение, что егерский полк будет побатальонно «дежурить» на Кавказе, помогая Алексею Петровичу в его нелегких трудах, ну и заодно тренируя молодое пополнение. Не теорией же одной, как говорится, реальная практика тоже нужна.

— А вам, господа офицеры, — когда уже выпили и за Россию, и за императора, и за русскую армию, настало время и мне толкнуть тост. — Я тоже припас подарки. Пусть все знают, что великий князь Николай щедр и ему ничего не жалко для своих людей. Дениска, тащи коробки!

К этому времени шампанское уже немного дало в голову, и я стал говорить чуть больше, чем следовало бы. Впрочем, в круг офицеров егерского полка случайные люди не попадали, поэтому тут я всегда чувствовал себя среди своих.

Мое объявление о подарках вызвало среди господ офицеров живейший интерес, и они — даже те, кто уже потихоньку начал отбиваться от основного действа, откалываясь мелкими компаниями — сразу потянулись обратно к столу.

Через несколько минут адъютант вернулся обратно в столовую, где проходила маленькая попойка, таща стопку из нескольких лакированных ящичков. Размером примерно сорок на тридцать и на десять в высоту, если в сантиметрах измерять. Егеря быстро освободили место на столе, куда эта башня и была водружена.

— Итак, — я вновь взял слово. — Поскольку я ценю жизнь каждого из своих егерей, то по случаю отправки на войну хочу снабдить вас вот этим прекрасным оружием.

Я взял верхний ящичек из стопки и жестом фокусника продемонстрировал его содержимое. Там в подложке из красного бархата лежал «Бульдог» с парой запасных барабанов и комплектом всего необходимого для его использования и обслуживания. По залу пронесся вздох удивления. Учитывая стоимость такого «подарочного» набора в тридцать пять рублей и гвардейский месячный оклад, скажем, капитана в сорок рублей, казалось бы, каждый из присутствующих вполне мог бы себе позволить такое оружие.

Вот только служба в гвардии была сама по себе достаточно дорогим делом, хоть именно к егерям это относилось и не в полной мере. Учитывая необходимость, например, строить форму за свой счет, содержать как минимум одного слугу, тратить деньги на развлечения и досуг, приличествующий высокому званию гвардейского офицера, большинство из них — кроме отпрысков богатых семейств, которые собственно и задавали тон бесконечному мотовству — находились в состоянии постоянного роста долгов без каких-либо шансов на их погашение. Часто гвардейские офицеры были вынуждены переводиться в армию — там расходы были меньше — ну или искать выгодной женитьбы. Сюжет сватовства обнищавшего, но гордого дворянина к дочке богатого купца, желающего таким образом повысить свой социальный статус, взялся отнюдь не на пустом месте.

— Какая красота! — Капитан Шванк, стоящий рядом, первый озвучил пришедшую на ум большинству офицеров мысль. — Можно?

— Конечно, — ухмыльнулся я. — Для того и привез. По комплекту на каждого офицера полка. Обратите внимание: удлиненный восьмидюймовый ствол, в свободную продажу такие не поступают. Во всяком случае пока. Шагов на сорок вполне можно пять пуль в тарелку положить.

Я смотрел, как взрослые мужики радуются подаркам подобно маленьким детям, а внутренний голос, тем временем, ехидно уточнил, сколько я собираюсь теперь поднять на продажах револьверов собственным офицерам. Если до этого объемы продаж именно в армию совсем не поражали — как раз из-за высокой стоимости — то теперь револьверы сразу должны стать модными, что не могло не сказаться на выручке. В общем, как я люблю — несколько целей одним действием. И егерей осчастливил, и себя не забыл, приятно.

В середине вечера, оставшись с полковником и начальником штаба наедине, я решил затронуть вопрос, над которым уже давно раздумывал сам. Вопрос систематизации воинской подготовки рекрутов, которой на этом историческом этапе еще практически не существовало.

— А что вы скажете, Иван Васильевич, если я попрошу вас письменно изложить ваши мысли насчет тренировок свеженабранных рекрутов. Чему по-вашему нужно учить бойца, как это делать, к какому результату необходимо прийти. Пожалуй, в империи сейчас у вас в этом деле опыта больше, чем у кого-либо, — я взял бокал с соком и сделал глоток. Я в отличие от гвардейцев столько шампанского пить просто не мог. — Хорошо бы распространить ваш опыт на другие части, а то сами знаете, как многие офицеры к задачам воспитания воинов относятся.

— Ну… — Авдеев был таким предложением явно ошарашен. Ну и бутылка шампанского, которая в нем плескалась, явно усложняла мыслительный процесс. — Это сложный вопрос, Николай Павлович. Так и не скажешь. Впрочем, это скорее к Сергею Сергеевичу, все же подготовка рекрутов скорее проходит под его приглядом, чем под моим.

Полковник Колоколов, начштаба полка, при упоминании своего имени поднял голову от тетради для записей, с которой почти никогда не расставался, и пожал плечами. Сергей Сергеевич мало походил внешностью на типичного русского офицера, больше напоминая учителя уездной гимназии. Сходство подчеркивали очки в тонкой проволочной оправе, невысокий рост и как будто легкая растерянность во взгляде. При всем при этом начштаба вполне умел быть жестким, а за кампанию двенадцатого года имел боевой орден.

— Пожалуй, я бы смог подготовить такой документ, ваше высочество, — Колоколов так и не смог себя заставить называть меня по имени-отчеству, хоть я несколько раз об этом напоминал. — Опыта за прошедшие десять лет действительно насобиралось немало. Пожалуй, егеря сейчас — самые обученные бойцы в империи.

Как я уже говорил, в эти времена какая-то приведенная к общему знаменателю система подготовки просто отсутствовала. Понятное дело, в полку проводилась строевая подготовка, рекруты обучались обращению с оружием, получали минимальные навыки штыкового боя, но все это не имело никакой системы и в полной мере зависело от сознательности командиров. Причем даже не офицеров — нынешние офицеры могли даже в полк являться не каждый день, особенно это касалось гвардейских офицеров — а старослужащих унтеров, на чьи плечи и были возложены задачи непосредственного командования солдатами.

В армейской среде было распространено мнение, что тренировки и учеба — это все от лукавого. При необходимости они, конечно, пойдут на врага, не жалея своего живота, не кланяясь пулям, естественно, положат жизнь за отечество, свою и солдатиков, как же без них, а до этого — увольте. Меня это бесило просто неимоверно, хотелось взять, разогнать всех к чертовой матери, а потом просто набрать новых и сделать по уму. Но это было объективно невозможно, поэтому приходилось двигаться вперед мелкими шажками. Есть слона кусочек за кусочком.

— Я хочу, чтобы вы подумали над вот таким предложением, — я задумчиво глянул в окно. Там над Финским заливом медленно опускалось солнце. В отличие от других полков, почти все лето егеря проводили в полевых выходах за городом, что одновременно повышало боеготовность и делало службу тут не слишком интересной для отпрысков всяких высокородных семейств. — Хочу попробовать развернуть на базе егерского полка учебный центр. Идея заключается в том, чтобы рекруты перед распределением в полки сначала попадали сюда и проходили начальное обучение. Сколько на это нужно времени?

— Ну… — Офицеры удивленно переглянулись, и начштаба, пожав плечами, ответил: — Зависит от того результата, который вы хотите получить, ваше высочество. От трех месяцев до полугода.

— Отлично, — я продолжил мысль, — составьте проект такого учебного центра. Что для этого потребуется. Средства, люди. Какая, опять же, польза от такого обучения будет. Посмотрим, что император на это скажет. Будет егерский полк учебно-боевым. Четыре действующих батальона и, скажем, еще четыре учебных. А может и не четыре, нужно прикинуть по количеству людей, которых в окрестностях можно разместить с соответствующим увеличением хозяйства.

— А почему именно на базе егерского полка, ваше высочество, — поправил очки начштаба и вопросительно приподнял бровь. — Нет, я понимаю, обучение и все прочее, но у нас большая часть армии все же состоит из линейных полков. Их солдатам такие тренировки, в общем-то, ни к чему.

— Есть причина, — кивнул я, признавая резонность вопроса. Как ни крути, егеря в императорской армии были силой сугубо второстепенной, выполняющей достаточно узкий круг задач, мало пересекающийся с задачами линейных полков. — Вы знали, господа, какие потери несет русская армия от болезней? В мирное время?

— Нет, ваше высочество, у нас нет таких сведений, — Авдеев, который явно никогда об этом не задумывался, только пожал плечами.

— От восьми до тринадцати процентов солдат. В год! И это сидя на квартирах. В походе число умерших от болезней легко доходит до трети. Десятки тысяч человек. Мужиков, которые могли бы пахать, сеять, растить детей в конце концов.

— Это очень много, — Авдеев мотнул головой. — Насколько точны эти числа?

— Достаточно точны. Но дело не в точности, дело в том, что в егерском полку за все время количество смертей от болезней не превышало трех процентов в год. В среднем полтора-два. Вы помните, в каком году была отпечатана памятка по сохранению здоровья солдата?

— В десятом? — Чуть нахмурившись, попытался напрячь память Колоколов.

— В восьмом. Восемь лет назад! И как вы думаете, много офицеров применяют ее на практике? Хрена с два! Причем они искренне не понимают, какой смысл в сохранении здоровья солдат. Умрет сегодня один — завтра пришлют другого, делов-то. Такая вот история, господа егеря, — я с усилием взял себя в руки, благо не так много выпил, чтобы окончательно потерять контроль. Хоть тема была, конечно, тяжелая и максимально злободневная. — Так что думайте. Если дело пойдет, будут вам и ордена, и звезды на погоны, обещаю.

К сожалению, никакие более глобальные реформы русской армии, пока существовало крепостное право, были абсолютно невозможны. По чисто экономическим причинам. В эти времена рекрутов набирали преимущественно именно из зависимых крестьян — государственных, помещичьих и удельных. Они составляли от восьмидесяти до девяноста процентов рекрутского набора. Все остальные — мещане, свободные крестьяне и прочие инородцы — составляли в войске величину достаточно незначительную. Естественно, в таком случае призыв каждого крепостного бил по мошне помещика, забирая у того имущество, что русскому дворянству нравиться не могло. Я и уменьшение срока службы до десяти лет — с пребыванием в запасе в течение еще десяти лет — сумел пробить только на волне сокращения армии после войны двенадцатого года.

В недрах Михайловского замка потихоньку разрабатывались проекты реформы способов комплектования войска, которые не должны были привести к большим социальным потрясениям. Например, в качестве подобной меры прорабатывалось распространение призыва на иудеев, которые нынче от службы в армии были избавлены и вместо этого платили взнос деньгами. Распространение на иудеев рекрутской повинности должно было способствовать еще и интеграции членов их закрытого общества в социум Российской империи.

Так же рассматривались варианты сокращенного срока службы для добровольцев и лиц, имеющих образование. Рассматривались самые экзотические варианты вплоть до разрешения добровольной службы женщинам, что, конечно, как на начало девятнадцатого века было тем еще авангардом. Впрочем, все это были, по сути, полумеры, не способные полноценно решить проблему без отмены крепостного права.

Глава 2

Летом 1816 года произошло еще одно значимое событие, которое повлияло на, не побоюсь этого сказать, ход мировой истории. Во всяком случае, в области хирургии — так точно.

В один из не слишком погожих июньских дней я, оторвавшись от бумажного завала, решил чуть развеяться и заскочить в Аничков, где вовсю шла подготовка к первому в истории недавно основанного электротехнического института приёму студентов.

Мостовые Питера были покрыты обширными лужами после недавно закончившейся грозы, а в воздухе висел приятный запах свежести, который в столице случается, к сожалению, не так часто. Тут и скученность людей, и примитивность канализации, сливающей свои стоки прямо в каналы, и «выхлоп» четвероногого транспорта. Конские каштаны естественно старались с улиц убирать как можно быстрее, вот только запах…

Учитывая теплую, но не знойную погоду и хорошее настроение, я решил прогуляться пешком, благо от Михайловского замка до Аничкова было меньше километра. Десять минут пешком.

Последнее время такие прогулки я стал позволять себе гораздо реже. Смерть Воронцова… Убийство Воронцова еще раз показало, сколь хрупка человеческая жизнь и сколь глупо пренебрегать банальнейшими мерами предосторожности.

В начале девятнадцатого века как таковой службы охраны первых лиц в империи не существовало. Этим занимались солдаты гвардейских полков, отдельные конвойные команды, однако именно к охране в понимании человека из двадцать первого века это все имело достаточно посредственное отношение.

Подготовленные к нормальному общевойсковому бою солдаты в плане охраны первого лица, по сути, не делали ничего. Ну разве — «демонстрировали флаг», отбивая у случайного прохожего желание связываться с объектом охраны. Никаких действий, направленных на предупреждение и предотвращение возможных покушений, охрана и не думала предпринимать: им банально не ставили подобной задачи. Этим очевидно предстояло заняться в будущем, но пока на организацию еще одной спецслужбы просто не было ни времени, ни подходящих людей, поэтому пришлось просто сократить потенциально опасные для себя выходы в люди. Теперь такие вот короткие прогулки по городу я совершал не чаще чем раз в неделю, и то исключительно спонтанно, дабы неизвестные недоброжелатели, буде такие найдутся, не имели возможности подготовиться. Ну а большую часть времени я передвигался на обшитой тонкими листами железа карете. Причем по моему настоянию в «кортеже» всегда двигалось две единицы идентичного на вид транспорта. Во втором сидела вооруженная и готовая к максимально оперативной реакции охрана. Впрочем, все это была пока еще натуральная самодеятельность, слепленная буквально на коленке, нормальной службе охраны еще только предстояло возникнуть в будущем.

В самом дворце, который неожиданно сменил «профессию», вовсю шел ремонт. Там обустраивались лекционные аудитории, оборудовались лаборатории, завозилась мебель и всё необходимое для учебного процесса. Я сам в детали не вникал — благо хватало чем заняться и в других местах — только подписывал платежки, одним глазом приглядывая, чтобы расходы не выходили за рамки разумного.

Внутри отданного на расправу студиозам дворца пахло краской и недавно распиленным деревом. Такая себе типичнейшая смесь запахов для ремонтируемого помещения, мгновенно навевающая ужасные воспоминания о своих экспериментах с этим делом из прошлой жизни. Наверное, каждый человек переживал эпизоды с ремонтом, и лично у меня они ничего, кроме ужаса, не вызывают. Огромное количество потраченных нервов и еще большее количество потраченных денег. Ну и ощущение неудовлетворенности как награда за все пережитое, когда начинают потихоньку вылезать всякие мелкие косяки, ради исправления которых нужно сносить всё к чертям и строить заново. А еще пришедшее «с опытом» понимание, что можно было сделать лучше, в качестве вишенки на торте.

Отбросив в сторону вдруг нахлынувшие воспоминания, я углубился в недра будущего храма науки в поисках Василия Владимировича. Охрана на входе в здание подтвердила, что Петров находился где-то внутри.

— Что значит не завезли?! — Голос ученого, волей судьбы переквалифицировавшегося в администратора, я услышал на приличном расстоянии от кабинета ректора, — в смысле не успели сделать?! Ты понимаешь, что из-за тебя весь ремонт задерживается. Мы к отделке перейти не можем, сроки горят синим пламенем!

Я, ориентируясь на голос, перешагивая через наваленные тут и там мешки с чем-то строительным, подошел к кабинету ректора. Там разыгрывалась классическая, практически не меняющаяся во все времена сценка «разгневанный заказчик и нерадивый подрядчик». Клянусь, если бы не одежда, я бы подумал, что вернулся в будущее, настолько это всё было знакомо.

— Приветствую, Василий Владимирович. Что замучали вас строители окончательно? Вы бы поберегли свои нервы, они вам еще пригодятся, — ухмыльнувшись, заглянул я в кабинет.

— Ваше императорское высочество, — Петров церемониально поклонился, косясь на невысокого горбоносого мужичка явно семитской наружности, который при этом обращении явно дернулся и слегка побледнел. — Поверите, достали меня эти прохиндеи. Глаз да глаз за ними, то недовезут обещанное, то сроки профукают, то под шумок слямзить что-то попытаются. Работать в лаборатории было куда как спокойнее.

— Так вы не нервничайте, — я, демонстрируя максимальное спокойствие, пожал плечами. — Обращайтесь напрямую к Александру Христофоровичу, вы же знакомы?

— Были представлены с год назад, — кивнул ученый.

— Ну вот пусть Бенкендорф и разбирается, ему это по должности положено. — Упоминание фамилии главы СИБ заставило безымянного подрядчика окончательно спасть с лица. Казалось, еще секунду — и его хватит удар, — дело-то государственной важности, ему и карты в руки.

— Завтра, — пропищал покрывшийся потом мужичок. Голос ему изменил, поэтому получилось достаточно жалко. — Завтра всё привезу. Не надо к Бенкендорфу обращаться.

Глава СИБ прославился во время разбирательств по делу неудачного переворота. Именно ему в заслугу было вменено раскрытие заговора и его нейтрализация. Как это обычно бывает, молва — мои газеты тут тоже постарались, не без того — тут же раздула масштаб возможностей нового «Малюты Скуратова» до просто заоблачных величин. А также его свирепость и безжалостность к врагам короны. Так что теперь именем Бенкендорфа, который так-то в личном общении оставался вполне приятным человеком, можно было пугать детей. Ну или вот нерадивых подрядчиков, например.

— Кыш отсюда, — я указал рукой мужичку на дверь и крикнул уже в удаляющуюся спину, которая как-то при этом еще и кланяться на ходу успевала, — и смотри, ты завтра обещал.

— Добрый день, Николай Павлович, — улыбнулся Петров, когда мы остались наедине. — Давно вы нас не навещали.

— Дела, чертовы дела, верите — некогда даже голову поднять. Ну а вы тут как? Как успехи со всем этим бедламом? — Я сделал круговое движение рукой, как бы обводя весь будущий институт.

— Вроде бы успеваем, — усмехнулся ученый. За прошедшие десять лет он изрядно изменился, немного раздобрел и, как бы это сказать… Заматерел что ли. Если до встречи со мной Василий Владимирович больше напоминал классического кабинетного ученого, которого ничего, кроме своих экспериментов, не интересует, то приобретенный им администраторский опыт явно изменил мировоззрение ученого. И, как мне кажется, пошел ему на пользу.

— А как же этот? — Я кивнул в сторону убежавшего мужика семитской внешности.

— Ну, мы же не первый раз, — пожал плечами Петров, — все сроки с изрядным запасом взяли. Остались, на самом деле, мелочи: отделка кое-где, ну и мебель расставить. К началу августа управимся.

— Резонно, — был вынужден признать я. — Я, собственно, вот по какому вопросу. Вы мне обещали соорудить для телеграфных машин устройство, позволяющее записывать код на бумажную ленту. Как в этом направлении продвигаются изыскания?

Первая «длинная» телеграфная линия, соединившая столицу и Великий Новгород, открылась еще в начале весны, после чего её сразу же потащили дальше в направлении Первопрестольной. К середине лета должны были подсоединить Тверь, ну а собственно Москву — в начале осени.

С началом практического использования телеграфа начали вылезать и мелкие проблемы, незаметные при испытаниях прототипа. Например, далеко не все свежеобученные телеграфисты могли сходу на слух принимать без ошибок длинные сообщения. Система записи точек и тире для последующей расшифровки в такой ситуации становилась просто жизненно необходимой.

Вообще с телеграфистами была натуральная беда. Для полноценного функционирования одной станции нужно было хотя бы человек пять грамотных и хорошо натренированных специалистов, а только на строящейся линии Питер-Москва предполагалось минимум четыре станции — Новгород, Вышний Волочек, Тверь и Клин — с дальнейшим их увеличением. И это еще железная дорога между двумя столицами строиться не начала, там телеграф придется устанавливать на каждой станции просто для нормальной работы всей системы. С грамотными же людьми в России была все еще настоящая беда. Если на работу чиновничьего аппарата их кое-как хватало, то на низовом уровне практически отсутствующий уровень образования потихоньку становился настоящей проблемой. Пришлось даже открыть курсы телеграфистов, вот только для нормальной подготовки нужно было время, а станции телеграфа уже работали, хоть и в тестовом режиме. Поэтому любое упрощение было бы более чем уместно.

— Заканчиваем, Николай Павлович. Конструкция готова, испытываем на прочность, ищем возможные недоработки, — Петров кивнул и еще раз оглядевшись, извинился. — Прошу прощения, сесть не предлагаю, выпить тоже, сами видите.

Кабинет и правда выглядел полуразгромленным. Вернее, будет сказать — еще крайне далеким от конца ремонта. Стены светили голой штукатуркой, на полу горой лежали какие-то тюки, даже дверь еще зияла пустым проемом.

— Да ничего, Василий Владимирович, я всё понимаю. Один ремонт как два пожара!

— Именно так, именно так, — оживился было ученый, которому фраза явно понравилась. — Впрочем, мы тут комнату отдыха подготовили, там наши молодые светила любят проводить время. Так что, если вы не против, могу вас туда позвать.

В голосе ученого проскользнули заметные нотки обиды; достаточно сложно было объяснить ему, прошедшему немалый путь от экспериментов «на коленке» до признания и собственного института, почему каких-то иностранных «щеглов» мы приглашаем без достаточных на то оснований.

Ну как можно объяснить послезнание и то, что Фарадей и Ом в физике — охренеть какие величины. С другой стороны, далеко не факт теперь, что те открытия, которые совершили эти двое в этот раз, будут сделаны теми же людьми. История-то уже совсем по другому руслу идет, и кто знает, что еще может измениться. С другой стороны, такими талантами при любых раскладах было грешно разбрасываться.

— А пойдемте, Василий Владимирович, — я пожал плечами. — Действительно, что может помешать двум благородным донам выпить чашечку чая. Даже если это не чай, а коньяк.

Петров немного удивленно покосился на меня, но смолчал. Уже привык к моим странным порой высказываниям.

Комната отдыха — такая себе кают-компания — место, где собирался будущий преподавательский состав пока еще не функционирующего института. Поскольку, несмотря на идущий ремонт и отсутствие студентов, заведение уже формально работало — во всяком случае, научная деятельность не прекращалась ни на день — немалая часть работников института каждый день ходили сюда на работу.

— Господа! — В небольшом, обставленном довольно уютно, помещении сидело трое мужчин и негромко о чём-то общались, перемежая слова веселым смехом. О чём они говорили, я не понял, только услышал конец фразы: «и он смеялся целых полчаса, не мог остановиться». Причем разговор шел на немецком, который, видимо, был общим для собравшихся. — Его императорское высочество.

Троица, услышав слова ректора, подскочила на ноги и обернулась в нашу сторону. Тут была пара наших иностранных «молодых дарований» и русский немец Павел Шиллинг. Каждый из них в меру своих возможностей изобразил положенный по такому случаю поклон.

— Добрый день, — я тоже в ответ кивнул. — Как вы тут, обживаетесь?

— Да, Ваше высочество, — первым ответил Ом. — Мы очень благодарны вам за полученную возможность. Признаться, когда я получил предложение поработать в самой продвинутой электротехнической лаборатории в мире, то был настроен крайне скептически. Россия в Европе совершенно не известна в качестве двигателя научного прогресса. Однако всё оказалось именно так. Исследования господина Петрова ушли вперед на годы по сравнению с тем, что изучают и преподают в Баварии.

Пока шел дежурный обмен комплиментами, ректор успел выловить пробегающего мимо служку и отправить его за самоваром. Тот через несколько минут принес пузатого, и еще минут через пятнадцать мы уже могли наслаждаться ароматным напитком. С шоколадом моей фабрики, что особенно приятно.

Кондитерский проект был одним из немногих направлений, к которому я вообще практически не прикасался, обеспечивая лишь своим существованием административный зонтик, закрывающий от чиновничьего произвола, и иногда подкидывая новые идеи. Все остальное кондитеры, превратившиеся за пятнадцать лет в матерых промышленников, к счастью, делали сами, лишь присылая мне в установленные сроки положенные дивиденды. Красота.

За пятнадцать лет сладкая империя выросла до более чем солидных масштабов. Кроме пяти кондитерских фабрик, обеспечивающих продукцией все крупные города империи и поставляющих шоколад на экспорт, была организована сеть магазинчиков, занимающихся розницей. Более того, на волне попытки осваивать трансатлантические маршруты мы приняли решение наладить самостоятельные поставки заокеанского сырья, дабы не зависеть от посредников.

От такой организации бизнеса можно только мечтать, к сожалению, большинство направлений требовало постоянного пригляда и въедливого руководства.

— А что вы такое интересное рассказывали, когда мы с Василием Владимировичем вошли? — Буквально за двадцать минут беседы, видя, что великий князь позволяет разговаривать с собой достаточно свободно, ученые освоились и немного расслабились. Во всяком случае, перестали напоминать механических болванчиков, кивающих и произносящих протокольные фразы.

— О! — Немного смутившись, ответил Фарадей, — Мы обсуждали с коллегами разные странные эффекты, с которыми сталкивались во время нашей научной деятельности. Иногда результаты исследований бывают более чем необычными и сильно отличающимися от предполагаемой цели.

— Очень интересно, — я кивнул, предлагая продолжать. Какой-то подозрительный зуд в районе мозжечка намекал мне, что тут я случайно ухватил что-то важное. Я еще не понял что, однако натренированное годами шестое чувство прямо выло о том, что нужно продолжать расспросы.

— Да, так вот, — обрадованный интересом самого главного начальника, Фарадей воодушевленно продолжил, — это я рассказывал коллегам о моем друге и учителе мистере Деви. Он как-то случайно, исследуя свойства газов и их воздействие на человеческий организм, обнаружил один, вдыхание которого вызывало неконтролируемый смех. Мистер Деви рассказывал, что смеялся целых полчаса, не мог остановиться. Как много нового и необычного можно обнаружить в природе!

«Вот оно!» — Мысль молнией стрельнула в мозгу, — «веселящий газ. Окись азота… Или нет, окись азота — это то, что для ускорения машин применяют, а веселящий газ — это закись азота, знать бы, чем первое от другого отличается».

О возможных способах наркоза или хотя бы глубокой анестезии я думал давно. О том, что где-то в середине 19 века в этих целях начали применять эфир, я помнил. А вот что это за зверь такой — эфир — нет. Более того, при осторожных расспросах местных специалистов оказалось, что эфиры — это целый класс веществ, в который входят сотни видов. Так что заход с простой стороны вышел неудачным, пришлось идею наркоза отложить в долгий ящик, тем более, что и других забот было выше крыши. Я только приказал своему отделу, мониторящему журналы в поисках потенциально интересных новинок, отслеживать новости по этой теме. Впрочем, за прошедшие пять лет ничего дельного по этому вопросу они мне так и не накопали. Ну а про веселящий газ как про возможный анестетик я, признаться, совершенно забыл, тем более что в наших краях он вроде как не сильно был в будущем распространен. Только в фильмах видел, как закись азота используют американские дантисты, у нас же все больше игла и лидокаин в ходу были.

— Закись азота, — озвучил я свои мысли, чем немало удивил Фарадея. Он явно не ожидал от брата императора таких познаний на стыке химии и биологии.

— Да, ваше высочество, именно так. Откуда вы знаете? Вы что, знакомы с работами мистера Деви?

— Работа у меня такая, знать всё, — не без некоторого показного самодовольства. — Вы же не думаете, что я просто так приглашаю ученых из других стран к нам, не будучи уверенным в их потенциале.

Немного мелкой лести никогда не будет лишней, тем более что мне она ничего не стоит. Все по Карнеги.

— Не думал, что ваше высочество столь глубоко погружено в жизнь научного сообщества, — удивленно вскинул брови Ом.

— Кстати, Майкл, вы поддерживаете со своим другом связь? Не знаете, как у него дела? — Мысль переманить первооткрывателя интересующего меня соединения созрела в голове буквально мгновенно. Наверное, можно было наладить производство «веселящего газа» и собственными силами, но зачем изобретать велосипед, если всё уже придумано. — Как вы думаете, его может заинтересовать переезд в Россию?

— Мы состоим в переписке, — кивнул англичанин. — Однако насчет переезда… Не могу ответить. Когда я решился сменить Туманный Альбион на эти северные края, большинство моих знакомых, в том числе и мистер Деви, были изрядно удивлены.

В голосе Фарадея промелькнули нотки сомнения. Видимо, несмотря на отличную зарплату и доступ к самым передовым разработкам, он все равно еще не был уверен в правильности своего решения.

— Попробуйте написать вашему другу, что в его услугах заинтересован брат императора. Я ни на чём не настаиваю — просто предложите. Возможно, он согласится.

— Хорошо, ваше величество, — кивнул Фарадей. — Я напишу ему насчет вашего предложения.

После убийства Воронцова сеть агентов, выстраиваемая на островах и завязанная на моего бывшего воспитателя, понесла серьезные потери. То, что убийство это не было случайным, в этом никто даже не сомневался. Но когда стали просто пропадать люди, прямо или косвенно работающие на меня, стало очевидно, что мы имеем дело не просто с местью за сравнительно честный — а самое главное, в рамках уголовного кодекса — отъем денег, а целенаправленным противодействием. В таких условиях я посчитал правильным на время свернуть всякую активность на островах, дабы не лишиться тех людей, которые еще оставались «в строю». Естественно, ни о каком прощении тут речь не шла, просто временно пришлось сменить вектор приложения усилий. Вместо действия через высшее английское общество силы были брошены на налаживание контактов с многочисленной ирландской общиной. Как говорится, враг моего врага — мой друг. Тут это правило работало на все сто.

Вообще, отношения Российской и Британской империй за последний год так и не сдвинулись с точки максимального охлаждения. Ситуация вокруг островов в Ионическом и Карибском морях, передачу которых России Великобритания не признавала, не перерастала в открытый вооруженный конфликт только по одной причине. Этой причиной была Франция и Наполеон в качестве её императора. Лишившись всех союзников на континенте, англичане просто не могли позволить себе окончательно толкнуть Россию в объятия французов. Это при том, что потепление отношений между двумя сильнейшими на континенте государствами было мгновенно замечено во всех соседних странах. И замечено, надо признать, с серьезной долей тревоги. Немецкие государства — Австрия и Пруссия — не могли не подозревать возможность того, что в один прекрасный день их территории просто поделят между собой два императора, и на этом для них всё закончится. Забавный, однако, выверт истории, обычно в таком положении оказывалась Польша.

Что же касается Гемфри Деви, то он в итоге ехать в Россию отказался. Возможно, Фарадей не смог найти подходящие слова, а может, не счел нужным. Скорее всего, Деви и в Англии было достаточно хорошо, чтобы не думать о возможном переезде, к этому времени он уже был достаточно известным и уважаемым исследователем и преподавателем. Не голодным, во всех смыслах этого слова.

В любом случае изобретать веселящий газ нам пришлось самостоятельно, благо это оказалось не так чтобы очень сложно сделать. Сразу после того посещения института я отправился к Севергину, который сам уже, на самом деле, изысканиями почти не занимался, но курировал всё химическое направление моей деятельности.

Внедрение закиси азота в медицине же в итоге изрядно затянулось. Как это обычно бывает, по очереди вылезали десятки проблем, которые нужно было как-то решать. Сначала лабораторное получение соединения и предварительные исследования дабы убедиться, что это оно. Длительные клинические испытания, непонимание и недоверие врачей. Обучение хирургов работе с новым веществом. Проблемы массового производства газа, его хранения и транспортировки. Постоянные неполадки газового клапана, дающие утечку закиси азота, и так далее. Непосредственно в практической хирургии анестезия начала применяться только в начале двадцатых годов, пройдя сложный и тернистый путь.

Переоценить же значимость открытия воистину невозможно. Сколько жизней было потеряно на хирургическом столе от болевого шока за все предыдущие века, посчитать сложно. Если раньше верхом достижений в этой области был алкоголь и деревянная киянка, которой специально обученный человек мог достаточно аккуратно приложить пациента, временно отправив в небытие, а чаще обходились и вовсе без этого, просто фиксируя человека, чтобы тот не дергался, то теперь всё изменилось. Можно было проводить сложные операции. Можно было делать это не торопясь, вдумчиво, не пытаясь отрезать всё как можно быстрее, пока пациент не загнулся от боли. Да и просто, любой, кому хоть раз в жизни сверлили зубы, понимает, насколько анестезия важна.

Интерлюдия 1

Весла в ровном темпе поднимались и вновь опускались в воду, практически не поднимая брызг и не создавая шума. Было видно, что гребцы, ворочающие своими деревянными орудиями труда, делают это далеко не первый раз в жизни.

Николай Сергеевич Аксаков, больше известный среди соседей по лодке как Ник Сак, с легкой дрожью в теле всматривался в темноту, туда, где из воды должны были подниматься прибрежные скалы Корка. Вот только ночная темень и привычная местная пасмурная погода не позволяли что-то видеть дальше своего носа. Оставалось только надеяться, что местные моряки – контрабандисты, кого уж тут обманывать – знали свое дело, и деревянная скорлупка, в которой они сейчас находились, не напорется дном на какую-нибудь острую скалу. Окончить свое путешествие таким вот бесславным образом было бы крайне обидно.

Николай Сергеевич прибыл в Париж еще в середине весны и почти два месяца искал выходы на поддерживаемых Парижем переселенцев с зеленого острова. Связи Наполеона с этой постоянно бунтующей – не безосновательно, если уж говорить совсем честно – провинцией в Европе не были секретом. Французский император, который тогда еще собственно не был императором, достаточно активно снабжал оружием и деньгами «Соединенных ирландцев» и даже планировал в 1796 году десант на этот остров. Как обычно это бывает, разыгралась непогода и смешала французам все планы. Вот уж действительно тут поверишь, что островитянам сам черт ворожит.

После того как удалось установить с ирландцами кое-какой контакт – в этом неожиданно помог обретающийся в Париже граф Толстой, не сам конечно, но люди от им присланные – было решено, что нужно отправляться непосредственно на зеленый остров для переговоров с местными лидерами. Ирландцы, не раз битые англичанами, к любому новому «доброжелателю» относились с немалой долей подозрительности, поэтому вести переговоры с ними было сущим мучением.

После событий конца прошлого века, связанных с неудачным восстанием, его разгромом, очередным завинчиванием гаек и как результат – официальным присоединением Ирландии к Великобритании, католическое подполье сидело по самым глубоким норам и даже не пыталось как-то отсвечивать. Собственно, именно это Николаю Сергеевичу и предстояло изменить.

- Долго еще? – Наклонившись к тому островитянину, который сидел на руле, спросил посланник.

- Нет, десять минут, - ирландец ответил с таким жутким акцентом, что русский скорее догадался, чем действительно понял, что тот говорит. Официальным языком на острове естественно был английский, однако простой народ все больше разговаривал между собой на гэльском, что порождало порой дикую лингвистическую смесь, которую и сами уроженцы островов не всегда могли разобрать.

Впрочем, рулевой не соврал, действительно через несколько минут буквально из темноты во что-то осязаемое соткались выступающие из воды скалы, кои и были промежуточной целью их путешествия. Подрагивающий от нервов и холода – ночью на воде в этих местах было даже летом совсем не жарко – посланник немного приободрился, ожидая, что тяжелый морской переход скоро закончится.

После переговоров в Париже, ему пришлось отправиться Нант и уже там ожидать подходящей оказии, которую ему обещали устроить рыжие островитяне. Казалось бы, почему Нант, неужели нет портов поближе, от того же Кале Ла-Манш можно разве что не переплюнуть. Однако самые короткие пути, как известно, далеко не всегда являются самыми быстрыми.

Канал плотно патрулировался английским флотом, проскочить мимо которого даже ночью было делом непростым и крайне рисковым, поэтому все профессионалы, живущие с регулярных рейсов между континентом и островами, предпочитали закладывать солидного крюка, дабы не искать себе лишних неприятностей на пятую точку. Были правда по слухам еще и «полуофициальные» торговые контакты, на которые таможни двух государств дружно закрывали глаза, однако после того как система континентальной блокады окончательно развалилась, они, опять же послухам, практически сошли на нет.

Лодка меж тем, направляемая твердой недрогнувшей рукой, уверенно приблизилась к береговой линии и нырнула в какой-то невидимый в темноте отнорок.

- Все, можно зажигать свет, - Аксаков опять же скорее догадался, чем понял, что сказал капитан их маленькой посудины.

Почти неслышный пшик спичек – явно российского производства, как мимоходом обратил внимание посланник – и огонь осветил уходящие вертикально вверх темные скалы, угрожающе нависающие над людьми. Впрочем, моряки не смущаясь направили лодку к только им видимому месту.

Еще спустя пару минут посудина, обогнув опасно выглядящий скальный выступ, заскрежетала дном об узкий галечный берег. С моря догадаться о том, что здесь есть подходящее для высадки на сушу место было, вероятно, просто невозможно. Идеальное место для контрабандистов.

- Все, мистер, прибыли, - ирландец поднялся на ноги и махнул рукой в сторону берега, - выгружаемся.

Аксаков кивнул и стараясь не навернуться – учитывая, что лодку все еще покачивало а так же наличие огромного количества разнообразных тюков и коробок, наваленных на дно суденышка, о содержимом которых можно было только догадываться, сделать это было куда сложнее чем сказать - начал пробираться в сторону носа лодки.

Пару раз чуть не прицепившись через груз, Аксаков все таки смог достичь суши без дополнительных приключений. Почувствовать под ногами твердую поверхность после почти недельного плавания для человека, до этого с морем почти не сталкивавшегося, оказалось крайне приятно.

Посланник еще раз прокрутил в голове события последних дней, осложненных штормом – просто крепкий ветер по мнению оказавшихся с ним на одном судне «морских волков» - и стремительным побегом от английского сторожевика – мелькнувший на горизонте парус, который Аксаков как бы не пытался рассмотреть, так и не смог. Вроде бы ничего страшного, но и губы сами собой начали шептать вбитую еще в детстве молитву – поблагодарить бога за промежуточный успех тоже было совсем не лишним.

- Вот, - здоровый рыжебородый детина протянул ушедшему на минуту в себя русскому, пару набитых чем-то мягким тюков. – Туда.

Ирландца совершенно не смущал «дипломатический» статус пассажира. Если у него была возможность загрузить кого-то работой, он ее никогда не упускал.

Русский посланник только хмыкнул и принял ношу. Давненько ему не приходилось исполнять обязанности грузчика. Впрочем, после морского путешествия можно было и размяться, да и ссориться по пустякам явно не входило в его планы.

Вырубленная в скале тропа, не смотря на крутизну, была довольно удобной, а ступеньки до блеска отполированы сотнями ног. Еще через десять минут группа мужчин достигла вершины скалы, где в одиночестве находилась большая деревянная постройка.

- «Адмирал Бенбоу», - присмотревшись внимательно прочитал Аксаков простенькую, без изысков, вывеску. – Трактир что ли?

- Прикрытие ничем не хуже другого, - пожал плечами ирландец, скидывая груз возле порога. – Проходите внутрь, скажите, чтобы вас устроили на ночь. Нужно будет отослать несколько писем и чуть подождать. Дня два, может три, так что чувствуйте себя как дома.

Судя по кривой ухмылке ирландца, ожидать высочайшего сервиса тут было бы излишне оптимистично. Так и оказалось.

Внутренности трактира так же не отличались изысканностью. Комната, которую ему предложили – ну как предложили, собственно возможность какого-то выбора особо не предполагалась – представляла из себя небольшую каморку полторы на две сажени на втором этаже. Деревянная, крепкая на вид кровать, сундук запирающийся на замок, небольшой стол и стул. Колченогий, опасно поскрипывающий при попытке на него сесть.

В общем, не дворец, но пару дней перекантоваться вполне можно, тем более что на корабле ему вообще пришлось спать в гамаке. В одном помещении с остальной командой: отдельных кают там банально не предполагалось конструкцией. Главное, чтобы крыша не текла – просыпаться от того что на тебя сверху капает не хотелось совершенно – ну и клопов не было. Впрочем, насчет последнего у Аксакова были очень нехорошие подозрения.

Ждать в итоге пришлось не два дня, а все четыре. Никаких развлечений в округе не предполагалось, да и светиться на улице русский посчитал слишком неосмотрительным, поэтому пришлось коротать время за книгами – кроме библии тут неожиданно нашлось еще несколько томов нестареющей английской классики – и отвратительным местным виски. Виски был настолько плох, что каждый глоток тут же просился обратно, но за неимением альтернативы пришлось благодарить хозяйку и за это.

На пятый день, когда Аксаков уже был готов начинать выть на луну, в трактир на обычный вид деревенской повозке, приехала группа крепких парней и забрав с собой посланника отправилась на встречу с неизвестными «старшими». Куда именно его отвезли Аксаков не знал – ему предусмотрительно завязли глаза, что было скорее хорошим знаком, чем наоборот. Это означало, во-первых, что они действительно не хотят светить место встречи, и соответственно - разговор будет вестись не с первыми встречными. А во-вторых, что ирландцы более-менее серьезно подходят к своей безопасности. Что в принципе хорошо для дела.

- Добрый день, - для разнообразия поприветствовал посланника старик лет шестидесяти, задумчиво покусывающий в зубах трубку. – Меня зовут Джон… Ну, пожалуй, этого будет достаточно, обойдемся без фамилий. Нам передали, что у вас есть для нас какие-то предложения?

Аксаков, с глаз которого сняли повязку уже внутри помещения, перемогался привыкая к свету и оглядел собеседников. За длинным прямоугольным столом сидело пятеро мужчин в возрасте от сорока лет и до… Ну пусть семидесяти, сколько лет было старику, сидящему на дальнем конце стола, было крайне затруднительно. Объединял собравшихся подозрительный взгляд, которым они смотрели на гостя и то, что каждый не заморачиваясь пыхтел трубкой, от чего в небольшом в общем-то помещении дым висел уже достаточно плотной завесой.

- Без имен, так без имен, - кивнул Аксаков. – Что касается целей моего визита на ваш остров, то думаю они вам примерно известны. Я привез послание от своего государя. Мы в России смотрим на борьбу ирландского народа с полным пониманием и сочувствием и конечно же готовы по мере сил оказывать вам поддержку.

Как не трудно догадаться, главной целью, ради которой Аксакова отправили на второй по величине Британский остров было именно минимальное установление связей с местными патриотами. Никто не ждал, что получится с самого начала договориться о чем-то принципиально важном.

- Смотрите, Николай Сергеевич, - перед отъездом посланника инструктировал сам великий князь, который по слухам лично приложил руку к созданию СИБ. – Наша цель создать под боком у английского короля постоянную незаживающую рану. Чтобы Ирландия постоянно требовала войск, средств и просто внимания, не принося британской короне ни капли пользы. Вы понимаете?

- Да, ваше императорское высочество, - механически кивал Аксаков, выбитый из колеи уровнем возложенной на него задачи. – Нужно сформировать из местных боевые отряды и начать атаки на английские гарнизоны. Для этого мы сможем отправить на острова трофейное французское оружие.

- Оружие мы отправим, тут как раз проблемы не возникнет, - мотнул головой Николай Павлович, - но идея сама по себе заключается совсем в другом. В открытое противостояние с войсками англичан ввязываться смысла нет. Бриты ирландцев раскатают и не заметят, как это, впрочем, уже не раз бывало. Не то чтобы жизни людей с острова святого Патрика мне были очень важны, но нам-то от того никакого прибытка.

- Так… - Не очень уверенно протянул будущий эмиссар, - а что я тогда должен сделать?

- Нужно организовать партизанскую войну. Небольшие отряды нападающие на чиновников из метрополии, солдат, сборщиков налогов, любых представителей власти и при этом не устраивающих полноценную войну. Англичане будут в ответ проводить карательные рейды, но страдать от них будут в первую очередь не прячущиеся по лесам боевики, а обычные крестьяне. Это опять же подогреет градус недовольства и создаст подходящую почву для появления новых боевиков. Ну и кроме того, - великий князь задумчиво прикусил нижнюю губу, - кроме того разгул насилия не позволит ирландцам, которые выступают за парламентские методы борьбы, достичь хоть какого-то успеха. Таких, кстати нужно клеймить предателями и тоже по возможности уничтожать. Меньше всего нам нужно чтобы рыжие договорились с англичанами и получили какой-нибудь вид самоуправления. Свобода или смерть!

Все это, с поправкой на то, что ирландцам явно ненужно так уж подробно знать резоны далекого северного союзника, Аксаков собеседникам и выложил.

- Мы можем предложить поставки оружия, печатных материалов, золото, в конце концов никогда лишним не будет.

- Мы не наемники, - высунув трубку изо рта прокомментировал это предложение один из безымянных собеседников. Судя как поморщились пара других, мнение это разделяли не все.

- Конечно, - покладисто согласился эмиссар русских спецслужб. – Вот только золото нужно не только чтобы класть его себе в карман. Разузнать, что-то обеспечить бойцов провизией, подкупить английского чиновника в конце концов. Крепость, которую нельзя взять сталью, часто легко покоряется перед ослом, груженным золотом. Как известно за желтые кругляши протестанты продадут душу дьяволу, а потом еще и расскажут, что совершили богоугодное дело.

Такой выпад в сторону переселенцев с соседнего острова в большинстве своём исповедующих именно эту ветвь христианства, собравшимся тут добрым католикам понравился. Впрочем, рассматривающие Ирландию исключительно как кормовую базу англичане, действительно славились своим мздоимством, достигавшим порой совершенно неприличных значений.

- Это да, - одобрительно зашумели местные, - англичане они такие.

- Кроме того, мой государь предлагает некоторым вашим бойцам отправится в Россию для обучения военному делу. Храбрость и самоотверженность на поле боя – это конечно очень важно, однако знания и умения тоже не стоит недооценивать. В России есть целый полк, который специализируется на малой войне. Засады, диверсии, удары по коммуникациям, действия малыми группами. Это именно те люди, которые оставили полмиллиона солдат Наполеона практически без снабжения. Они могли бы обучить и ваших ребят, чтобы те потом вернувшись на родину уже передали знания дальше.

- Это интересно, - кивнул тот который представился Джоном, - таких предложений нам еще не поступало.

- Ну и последнее, по счету, но не по важности, - продолжил выкладывать на стол предложения Аксаков. – Наш государь предлагает вашим людям, вернее их женам и детям, убежище в России.

- В каком смысле, - не понял ирландец.

- На сколько я понимаю, основная проблема крестьян в Ирландии – малоземелье, высокие налоги и произвол англичан, - посланник дождался согласных кивков и продолжил. – Так вот в России земли столько, что не хватает для ее обработки рабочих рук. Плюс для переселенцев положены налоговые льготы на первое время, ну а после – они будут точно такими же, как и у всех других подданных императора.

- Если ты еще скажешь, что ваши чиновники взяток не берут, и вообще призирают золото, то мгновенно отравишься обратно, получив смачный пинок под зад, - один из ирландцев, тот который выглядел помладше вытащил изо рта трубку, выпустил густую струю табачного дыма, заставив Аксакова поморщиться и скептически ткнул курительным прибором в сторону посланника.

- Этого я конечно говорить не буду, - ухмыльнулся русский, - у нас не царство божие на земле, и живут обычные люди. Люди, которым не чужды и обычные человеческие пороки, это так. Вот только в империи живёт огромное количество подданных, исповедующих разные религии, поклоняющиеся Христу, Мухаммеду и даже Будде, про разницу в обычаях даже упоминать смысла нет. Поэтому никто вас за веру, язык, обычаи и цвет волос не будет там упрекать. Сможете жить как сами захотите… Ну в рамках законов Российской империи, конечно.

О том, что, как и всех других переселенцев, ирландцев, буде такие решаться переезжать в Россию, предполагается размазывать тонким слоем по всей территории, дабы они не образовывали замкнутых общин, Аксаков естественно умолчал.

- Зачем нам переезжать? Мы тут хотим жизнь наладить, а не уезжать со своего острова, - нахмурился Джон, а другой ирландец ему поддакнул.

- Только вот англичан вышвырнем с нашего острова и заживем.

- Без сомнения, - поддакнул посланник. – Вот только ситуации разные бывают, а война – это всегда кровь. И я уверен, вашим мужчинам будет гораздо проще воевать против англичан, если они будут знать, что их семьям ничего не угрожает. Что, чем бы не закончилась борьба для него самого или всей Ирландии, английские картели не придут к нему домой и не смогут навредить его жене и детям. Согласитесь, это тоже немаловажно.

Обсуждение продлилось еще несколько часов. Ирландцы к потенциальным «благодетелям» относились максимально подозрительно, и в этом их было сложно обвинить.

Кроме всего прочего, обсудили возможность перенесения боевых действий на главный остров Британского архипелага и непосредственно в столицу империи. Там в Лондоне проживала немалая община ирландцев, причем по большей занимали они самые низшие ступени социальной пирамиды. Поэтому предложение русского сорганизовать выходцев с Зеленого острова, помочь им с работой и жильем, а в замен получить преданную сеть осведомителей и просто готовых на многое людей, показалось местным шишкам вполне заслуживающим внимания. Они даже пообещали помочь с выходом на лидеров общин в Англии и с необходимыми для такого знакомства рекомендациями.

В целом встреча прошла более чем продуктивно и заложила фундамент для последующего многолетнего сотрудничества. Сотрудничества, от которого у многих членов английского парламента многие годы была стойкая изжога. А другие его просто не пережили.

Глава 3

Я склонился над гитарой, тронул пальцами струны и взял на пробу пару аккордов. Инструмент звучал весьма посредственно, к сожалению, часто играть времени не было, поэтому за гриф я брался в лучшем случае раз в пару месяцев, когда в очередной раз накатывала тоска и черная меланхолия начинала рвать душу.

Я подкрутил колки и еще раз взял ноту. Местные струны, сделанные из кишок животных, были далеки по удобству использования от своих коллег из будущего. Стоило бы их уже поменять… Но, учитывая, что играть я собирался только для себя, — и так сойдет.

— Светит незнакомая звезда, Снова мы оторваны от дома, Снова между нами города, Взлетные огни аэродромов.

Чем заменить в песне строчку про аэродромы, я так и не придумал, поэтому выпускать в свет песню не решился. К сожалению, поэтическим даром меня природа обделила, что есть, то есть.

— Здесь у нас туманы и дожди, Здесь у нас холодные рассветы, Здесь на неизведанном пути Ждут замысловатые сюжеты.

Надежда — мой компас земной, А удача — награда за смелость, А песни довольно одной, Что б только о доме в ней пелось.

Голос у меня, конечно, тоже не чета Анне Герман, что поделаешь. МамА предлагала мне в детстве учителя вокала хорошего найти, но я все же решил ограничиться уроками игры на гитаре.

— Ты поверь, что здесь издалека Многое теряется из виду, Тают грозовые облака, Кажутся нелепыми обиды.

И допеть по-прежнему нельзя Все, что мы однажды не допели. Милые усталые глаза, Синие московские метели.

Гитара, конечно, была русская семиструнная. Было бы странно, будь иначе, учитывая, что учил меня музицировать сам создатель инструмента Андрей Осипович Сихра. Забавный, приятный в общении дядька, поначалу был очень удивлен оттого, что его пригласили учить великого князя, но быстро освоился и стал практически своим.

— Надежда, мой компас земной, А удача — награда за смелость, А песни довольно одной, Что б только о доме в ней пелось.

Учитывая специфику инструмента и мои откровенно невеликие — к сожалению, на развлечение всегда не хватало времени — музыкальные способности, очень сомневаюсь, что музыка хоть сколько-нибудь походила на оригинальную версию. Впрочем, песня от этого хуже тоже не становилась.

— Снова между нами города, Жизнь нас разлучает, как и прежде, В небе незнакомая звезда Светит, словно памятник надежде.

Было там еще одно четверостишие, однако я как ни силился, но так вспомнить его и не смог. Как, черт побери, все эти попаданцы из книжек перепевают Высоцкого целыми пластинками, тут любимую песню вспомнить полностью не можешь… Обидно!

Оторвавшись от гитары, я потянулся к стакану с беловатой жидкостью. Внутри было, однако, не молоко и даже не кефир — коктейль «Белый русский». Один из моих самых любимых, попробованный первый раз в незапамятные времена, естественно, после просмотра соответствующего фильма. Достаточно простой, чтобы его можно было соорудить собственными силами. Треть водки, треть пива, треть конопляного отвара. Шутка, это немного из другой оперы.

Треть водки, треть кофейного ликера, треть сливок. Ну и льда сколько влезет. С первым и третьим ингредиентом проблем не возникло, а вот с кофейным ликером пришлось повозиться. Пришлось поиграться со степенью обжарки кофе, размером фракции, на которой нужно настаивать алкоголь, ну и сроки самого производства тоже подбирались методом научного тыка. Результаты первых двух экспериментов я недрогнувшей рукой отправил в утиль, а вот на третий раз вышло вполне сносно. Долго не мог понять, чего не хватает. Рецепт-то там, в общем-то, простейший: алкоголь, кофе, вода, сахар. Только через несколько месяцев додумался добавить ванильки, и оказалось, что попал в десятку. Ну, во всяком случае, никаких посторонних вкусов в собранный коктейль получившийся ликер уже не привносил, а только давал приятный, сглаженный сливками, кофейный привкус.

— Что бы еще такого сыграть… — Я на секунду задумался, взял со стола толстую тетрадь, куда почти двадцать лет записывал выуженные из памяти песни, и несколько раз перелистнул страницы. Страницы были уже изрядно потрепаны частым перелистыванием, а пустых страниц практически не осталось. К сожалению, «полных» текстов, которые бы не пестрели лакунами, было удручающе мало.

Уделив гитаре, песням и связанным с ними воспоминаниям, все еще живым в моей душе, добрых пару часов, я отложил музыкальный инструмент в сторону, придвинул кресло к столу и потянулся к очередному письму Фредерики Шарлотты. Немецкая невеста оказалась плодовита на творчество в эпистолярном жанре, и новые письма приходили буквально каждую неделю. Причем это были достаточно обширные простыни, в которых прусская принцесса описывала свое житье-бытье непривычно подробно. Судя по всему, девушка имела весьма легкий характер, любила развлечения и была максимально далека от политических придворных интриг.

Не могу сказать, что переписка с будущей женой мне доставляла какое-то особенное удовольствие. Прожив в этом мире почти двадцать лет, я так и не смог привыкнуть к медленной скорости прохождения информации и — что логично происходило из предыдущего факта — манере писать пространные письма обо всем и ни о чем. На письма невесты, которые с трудом умещались на нескольких листах, я обычно отвечал достаточно короткими лаконичными «записками» о своей жизни и самых значительных в ней событиях. Не знаю, как Фредерика Шарлотта относилась к такой диспропорции в обмене сообщениями, но в действительности тратить по полдня на написание письма одному человеку не было ни времени, ни желания.

— В следующем номере обязательно нужно осветить проблемы с погодой в Западной Европе, — я сверился с записями в блокноте, отметил карандашом темы, которые уже обсудили, и продолжил. — Требуется аналитическая заметка по поводу увеличения потока переселенцев, повышения стоимости зерна и других возможных последствий катастрофического неурожая. Не мне вас учить.

В том, что неурожай будет именно катастрофическим, судя по всему, никто уже не сомневался.

— Сделаем, ваше императорское высочество, — главный редактор моего экономического вестника «Финансы и политика» мелко закивал, выражая верноподданническую готовность исполнить любое пожелание. Лично мне Акакий — вот наградили же человека гоголевским именем родители — Петрович Званцев не нравился категорически. Он был весь такой скользкий, как угорь, и такой же изворотливый, маленький, чахлый, плешивый, с бегающими глазками и вечно влажными ладонями — никогда не любил особ такого рода. Если бы не настоятельная рекомендация Измайлова, ни за что бы не поставил его во главе чего-то более серьезного, чем общественная уборная.

Тем не менее, в работе Званцев показал себя более чем сносно, в кротчайшие сроки отладив процесс и откопав где-то несколько годных репортеров и специалистов, хорошо подкованных именно в финансовой сфере. В общем, человек без особой фантазии, но работящий и исполнительный. А то что про свою выгоду не забывает — это даже хорошо, проще контролировать. Были бы все такие, через пятьдесят лет бы человека в космос запустили.

— И да, нужно мимоходом отметить, что прошлогодний мораторий на экспорт пшеницы, введённый императором, в этом году позволит нашим зерноторговцам откусить жирный кусок от европейского пирога. Только аккуратно, без излишних восхвалений, как само собой разумеющееся.

— Понял, — опять закивал Званцев.

— Дальше, — я опять заглянул в блокнот, — что по статье об экономическом обосновании отмены крепостного права? Как продвигается?

Тема была скользкая, готовилась в тайне от императора явочным, так сказать, порядком. Не факт, что цензура в лице самого Александра в итоге пропустила бы такую провокационную и подрывающую общественные устои статью, однако мне нужно было самому четко сформулировать и формализовать интуитивно понятные до того вещи. В общем, работа была бы полезна в любом случае.

— Готова больше чем на половину, — отозвался редактор. — Бюрократы из министерства внутренних дел задерживают всё дело. Выбить у них какую-то статистику — это каждый раз настоящее испытание.

— Знакомая история, — я кивнул и пробежался по списку тем. — Так… Европейская политика — это не к вам, перспективы дома Бонапартов во Франции тоже. Нужен будет очерк о торговой деятельности РАК, естественно, в самых радужных тонах, но это не к спеху. И, пожалуй, что на этом все. Пойду еще к поэтам загляну, может, они чем-то обрадуют. Не затягивайте с материалом по крепостному праву, если что, можете ссылаться на меня. Всего хорошего.

Выходящий под высочайшим покровительством — и на мои деньги, о чем знал более ограниченный круг людей — литературный журнал «Колокол» буквально за пару лет стал настоящим центром писательской жизни Российской империи. На самом деле, даже два года для подобного рода изданий, которые появлялись и исчезали пачками, порой осиливая один-два тиража, был уже достаточно приличным сроком.

Но, конечно же, не причастность монаршей семьи — хоть, чего скрывать, были и те, кому это было важно — и не срок жизни издания сделал его популярным сначала среди писательской братии, а потом — что логично — и у читателей. Все было просто и отчасти даже пошло. Гонорары. Никто в столице не мог себе позволить выплачивать авторам столь большие деньги, какие мог предложить я. Просто журнал изначально задумывался как планово-убыточное предприятие — как, впрочем, и другие мои издания — и соответственно ни о каком балансе доходов и расходов тут никто даже не задумывался. С другой стороны, нужно признать, что на фоне остальных моих предприятий, приносящих более чем солидную прибыль, десяток другой тысяч рублей чистого минуса в год совершенно терялись, будучи каплей в море строящейся финансово-промышленной империи.

Я любил иногда заходить в редакцию, пообщаться с творческой интеллигенцией и просто познакомиться с людьми, чьи труды в будущем дети будут ненавидеть на уроках литературы. Учитывая, что некоторые из авторов сами только-только вышли из ученического возраста, уверен, они от такой перспективы совсем бы не пришли в восторг, а может, по примеру не родившегося еще — кажется, не уверен в этом на сто процентов, — Гоголя и вовсе бы уничтожили некоторые свои труды, дабы не мучить в будущем подрастающие поколения. Увы, нам не дано предугадать, как наше слово отзовётся.

Иногда я даже заносил кое-какие стихи — выученные еще в школе или полюбившиеся в более зрелом возрасте и переделанные в удобоваримом в плане времени написания виде — для публикации в журнале. Естественно, под выдуманным псевдонимом «Кузьма Прутков»: история уже пошла по другому руслу, может, пишущие под этой маской авторы и не соберутся теперь в одном месте. Что же теперь пропадать такому шикарному псевдониму?

В тот раз я хотел заскочить в редакцию журнала, согласовать бюджет по гонорарам на второе полугодие 1816 года. Обычно с такими вопросами я, чтобы не тратить лишнего времени, вызывал редакторов к себе в Михайловский, однако порой все же выделял полдня, чтобы окинуть хозяйство начальственным взглядом. Так-то у меня был для этого Измайлов, который с учреждением новых изданий получил повышение до директора издательского дома, но и самому порой посмотреть, чем занимаются твои работники, — тоже дело не лишнее. Тем более, что идти далеко было не нужно — редакции всех трех периодических изданий были расположены в одном здании на Фонтанке.

— Ваше императорское высочество, — из раздумий меня выдернул молодой парень, изобразивший при виде приближения великого князя приличествующий моменту поклон.

Невысокий — особенно на фоне моих двух метров — рост, кучерявые волосы, смуглая кожа, высокий лоб, не слишком приятные черты лица. И да — еще не слишком густые, но уже вполне узнаваемые бакенбарды. Не узнать было просто невозможно.

— О! Наше юное дарование! — Учитывая, что разница в возрасте между нами была минимальна — всего три года, называть поэта «юным» было с моей стороны несколько самонадеянно, однако, учитывая мой «психологический возраст», именно так я его и ощущал. — Добрый день, Александр Сергеевич, а вы с новыми шедеврами к редактору?

Пушкин, явно обескураженный тем, что великий князь узнал его в лицо, только молча кивнул, не зная, что ответить по такому случаю. Учитывая, что молодой человек только в этом году закончил Александровский лицей — четвертый набор этого учебного заведения — и пока еще ничем толком не прославился, это было достаточно неожиданно. Естественно, он же не знал, что в будущем его портреты будут висеть по всем кабинетам литературы на одной шестой части суши.

— Видел я ваши стихи, — как бы объясняя причину своей осведомленности, продолжил я меж тем. — Ну и, если уж говорить прямо, подписывал смету по гонорарам. Что сказать? Толково, толково. Есть куда расти, увлечение творчеством Дениса Давыдова видно сквозь строки, но уже и сейчас более чем прилично.

Я мысленно вознес хвалу своей учительнице русского и литературы в школе, которая вдалбливала нам знания по своему предмету с особой остервенелостью. Кто бы мог подумать, что остатки тех знаний когда-нибудь пригодятся.

— Да, ваше императорское высочество, — опять кивнул Пушкин. Он, в сущности, был еще совсем мальчик, и в того заядлого задиру и дуэлянта еще совсем не превратился. Впрочем, дурной характер уже во всю проглядывался. — Спасибо за лестную оценку. Мне очень приятно.

Бесята, тем не менее, в глазах поэта, который потихоньку взял себя в руки, явно намекали, что похвала представителя императорской фамилии Александру нашему свету Сергеевичу на самом деле до одного места.

— А знаете, Александр Сергеевич, — было в том, чтобы называть семнадцатилетнего парня по имени-отчеству, что-то издевательское, ну, во всяком случае, мне так казалось, — заезжайте ко мне в Михайловский как-нибудь при случае. На следующей неделе, например… Скажем, во вторник. Вы свободны?

— Д-да, ваше императорское высочество, свободен, — предложение было явно не из тех, которые предполагают отрицательный ответ. Пушкин от неожиданности даже стал заикаться, хоть раньше за ним такого замечено не было.

— Ну вот и славно, — я улыбнулся, глядя на собеседника, поэт же от этой улыбки непроизвольно вздрогнул. — К ужину буду вас ждать, часам к семи.

На самом деле, спроси меня в тот момент кто-нибудь, зачем я дернул Пушкина, практически приказав ему приехать ко мне в Михайловский — о котором, кстати, в народе уже начали ходить достаточно мрачные слухи, — я бы, наверное, дать однозначного ответа не смог. Тут было всего понемногу: любопытство, пожалуй, на первом месте, желание прикоснуться к истории, ну и возможно, несколько подкорректировать жизненный курс поэта, который достаточно логично привел того на Черную речку. Ну и то, что буквально неделей ранее от ребят Бенкендорфа мне пришла записка насчет Пушкина, — а молодой поэт был в длинном списке особ, за которыми я негласно установил присмотр еще тогда, когда СИБ не была государственной структурой — он де первый раз вызвал своего оппонента по словесным баталиям на дуэль. Спорщики вскоре примирились, однако звоночек, что называется, прозвучал. Ну и нужно было как-то реагировать, не упускать, как говорится, момент.

В следующий вторник Александр Сергеевич приехал к назначенному времени без опозданий, к которым, по слухам, был большой любитель. Видимо, опаздывать к брату императора все посчитали перебором.

Я же весь день разбирал дела начавшей строиться на Урале железной дороги — там закончили трассировку будущей ветки и приступили к подготовке насыпи — и о назначенной встрече чуть сам не забыл. Вернее, забыл, но всегда находящийся на страже моего расписания Муравьев мне вовремя о ней напомнил.

— Добрый вечер, Александр Сергеевич, — Пушкин был одет по последнему писку моды, очевидно, обладая достаточно средней внешностью от природы, к своему наряду он относился более чем серьезно. Я же, в свою очередь, при таких полуофициальных встречах предпочитал мундир егерского полка, благо тот был изначально скроен с учетом именно моих представлений о комфорте, пусть даже в ущерб принятой у местных вычурности. — Как добрались?

— Здравия желаете. Спасибо, без приключений, — было видно, что Пушкину интересно находиться во дворце, он с любопытством рассматривал внутреннее убранство помещений, даже не пытаясь особо этого скрывать.

Ужин прошёл в спокойной атмосфере. Мы обсуждали в основном поэзию и работу Александровского лицея, из которого Пушкин только-только — и месяца еще не прошло — выпустился. Я же формально тоже учился — числился, иногда заскакивая на отдельные лекции — в лицее, только на три года старше, в первом его наборе. Я, естественно, был знаком с официальными отчетами руководства учебного заведения, созданного с моей подачи, а также неофициальными отчетами по линии Бенкендорфа, который плотно там обосновался, вербуя будущих агентов прямо со школьной парты. Это тоже была моя идея: пускать дело на самотек и превращать лицей, выпускающий костяк имперского чиновничества, в логово либералов и вольнодумцев, было бы просто сумасшествием. Так вот, отчеты — это одно, а впечатления изнутри — совсем другое.

— Ходят слухи, что среди учащихся и выпускников лицея достаточно широко распространены либеральные воззрения, — закинул я наудачу удочку.

Общественно-политическая ситуация в России по сравнению со знакомой мне историей имела значительные отличия. Во-первых, не было заграничного похода и соответственно вернувшихся из Франции и принесших оттуда вирус якобинства русских офицеров. Не было, соответственно, и жесткой реакции на это дело властей, плюс правильно освещенный заговор позволил императорскому дому добрать вистов, поэтому такой резкой и ожесточенной поляризации в высшем обществе на либералов и консерваторов тоже не наблюдалось. Слово «либерал» пока еще не превратилось в ругательство.

— Мы как истинные патриоты России, — достаточно аккуратно начал Пушкин, — приветствуем перемены, направленные на улучшение жизни людей, населяющих империю.

Сказано было максимально обтекаемо, но с толстым намеком на вопрос крепостного права.

— Без сомнения, — я кивнул, — и что вы думаете по этому поводу?

Не то чтобы меня действительно интересовали политические взгляды поэта, скорее наоборот. Вот только в отсутствие более развитых средств массовой информации в любом случае в ближайшие лет тридцать — я все же надеялся в будущем изобрести если не радио, то хотя бы проводное вещание — придется обходиться пропагандой через печатное слово. И пишущий в правильном ключе гений виделся тут совершенно не лишним.

— Я тоже приветствую улучшение жизни людей.

— Забавно, — я отложил в сторону вилку и, отхлебнув виноградного сока из стеклянного бокала, откинулся на спинку стула. — Государство и императора каждый второй обвиняет в нежелании решать крестьянский вопрос, но вот помещики… Они совсем не торопятся отпускать принадлежащих им крепостных. Которые, на секундочку, живут куда как хуже государственных. А между тем, государственные крестьяне вполне могут обрести волю и, кстати, приличный надел земли, если только согласятся на участие в переселенческой программе. Я вам более того скажу, каждый год мы перевозим на свободные земли на южных окраинах империи по полсотни тысяч душ.

Подача была абсолютно прозрачна, семья Пушкиных вполне себе владела крепостными и, несмотря на воззрения одного из отпрысков, отказываться от дармовой рабочей силы — как, впрочем, и все остальные помещики империи — не спешила. Поэт, услышав едва прикрытый упрек, мгновенно покраснел, хоть из-за смуглой кожи это было не так сильно заметно.

— Не смущайтесь, молодой человек, — я пожал плечами. — Это не ваша проблема, мало кто умеет и, главное, желает думать головой в вашем возрасте.

— Если будет на то воля императора, — отозвался взявший немного себя в руки Пушкин, — завтра же все крепостные империи станут свободными.

— Смешно, — я выдал самую скептическую из своих улыбок.

— Что именно, ваше императорское высочество? — Не понял парень.

— О! Сколько за последние сто лет в России было дворцовых переворотов? — Вопрос был, мягко говоря, скользкий, самодержавный строй обычно такие рассуждения не поощрял. — Не отвечайте, правильного ответа все равно нет, считать можно по-разному. Успешных — восемь, и будьте уверены, что девятый не заставит себя ждать в случае попытки императором дать вольную всем крестьянам. Уже даже принятые братом законы, облегчающие бытие крепостных, вызвали появление достаточно обширного заговора…

Пушкин, которого ткнули носом в реальность, вынужден был замолчать, не имея контраргументов для достойного ответа. Как любой мечтатель, желающий облагодетельствовать всех и сразу, он о последствиях обычно не думал.

— Зачем вы пригласили меня, ваше императорское высочество, — через некоторое время задал правильный вопрос поэт. — Вероятно, не для того, чтобы обсуждать со вчерашним выпускником лицея его политические воззрения.

— Вы правы, Александр Сергеевич, — я согласно кивнул, — мне нужен ваш талант.

— К стихосложению?

— А у вас есть еще какие-то выдающиеся таланты? — Было видно, что похвала великого князя, пусть высказанная даже в виде такого риторического вопроса, молодому человеку приятна. Впрочем, тут же соглашаться на всё Пушкин не торопился.

— И что же от меня требуется великому князю? — В поэте явно говорила молодость и свойственный ей дух противоречия, с другой стороны, я за две жизни уже видел столько самоуверенных юнцов, что пронять меня было достаточно сложно.

— Как я и сказал — ваш талант. Стихи на заданные темы.

— Вы хотите меня купить? — В лучших чувствах оскорбился парень.

— Во-первых, вы забываетесь, — осадил я собеседника.

— Простите, ваше императорское высочество, — тут же сник Пушкин. Все же мы с ним стояли совсем на разных ступенях иерархической лестницы, и то, что я пригласил его на ужин, ничего, по сути, не меняло.

— Во-вторых, «Колокол», где вы публикуетесь, зарабатывая деньги, принадлежит мне. Ну и служить после окончания лицея вы, вероятно, тоже будете… России. А я свой интерес от интереса державы не отделяю, — знаменитое людовиковское «государство — это я» не прозвучало, но мысль была к тому близка. — Ну и в-третьих, — вы же хотите освобождения крестьян, искоренения коррупции, улучшения жизни простого землепашца, увеличения грамотности и всего остального в этом духе? Я это всё поддерживаю, а вот большая часть высшего общества — нет. Для изменения сложившихся в свете мнений нужна правильная пропаганда.

— Пропаганда? — Переспросил Пушкин.

— Да, — я кивнул, пытаясь на ходу дать этому слову правильное определение, — донесение информации с определенными целями и задачами. Вы будете писать на нужные и, главное, важные темы, а я буду это печатать. Поверьте, условий лучше в России вы все равно не найдете.

— Верю, — легко согласился поэт. Цензура в России бдила строго, и просто так без разрешения сверху напечатать что-то политической направленности было просто невозможно. Александр Сергеевич посидел несколько минут, обдумывая предложение. Видно было, как в нем борются несколько противоречивых начал — патриотизм, бунтарство, желание независимости и здоровая алчность. — Я не готов дать ответ прямо сейчас, ваше императорское высочество.

— Я не требую, думайте, не торопитесь.

На этом, собственно, «важная» часть разговора и закончилась. Десерт мы уже поглощали, перекидываясь легкими, ни к чему не обязывающими фразами, обсуждая последние новости высшего света, и надо признать, молодой поэт был в них осведомлен куда как лучше меня. Я все так же старался пореже посещать всякие балы, приемы и прочие подобные мероприятия, находя их чрезвычайно скучными. Уж точно на концерт КиШа я бы сходил с гораздо большим удовольствием.

— Ах, да, еще один момент, — изображая из себя лейтенанта Коломбо, я дернул Пушкина, когда тот уже собирался уходить. Судя по всему, на эту ночь у парня были большие планы, ложиться спать в отличие от меня он пока не собирался. — Взгляните, пожалуйста, вот на это.

Я подошел к столу, выдвинул ящик и достал оттуда тетрадь с неоконченными песнями. Перелистнул несколько страниц, выбирая подходящую, после чего одним движением вырвал листок и протянул его собеседнику.

— Что это? — Удивленно спросил Пушкин, быстро пробежав по тексту глазами.

— Неоконченная песня, — любимая моя песня Высоцкого, «Баллада о борьбе», восстановить которую я, к своему стыду, сумел лишь процентов на семьдесят. — Я бы хотел попросить вас заполнить пустующие лакуны.

— Какой необычный стиль, — пробормотал Пушкин, еще раз вчитавшись в текст. — Никогда не видел ничего подобного. Это ваше?

— Не совсем, — уклончиво ответил я, не желая вдаваться в подробности. — Но если хотите, можете считать автором меня. Или себя, мне без разницы. В любом случае за воровство стихов никто вас на дуэль не вызовет, я вам гарантирую. Так что беретесь?

— Я попробую, ваше императорское высочество, — кивнул Пушкин, аккуратно складывая листок пополам и засовывая его за пазуху.

— Обращайтесь ко мне просто Николай Павлович. Во всяком случае, в неофициальной обстановке, — я улыбнулся и протянул руку для прощания.

Интерлюдия 2

Фаддей Фаддеевич Беллинсгаузен стоял на мостике своего флагманского фрегата «Минерва» и с замиранием сердца смотрел на приближающуюся полосу суши, которая была конечной целью его растянувшегося чуть ли не на год перехода через полмира. Не без приключений, но слава Богу – капитан-командор размашисто перекрестился – дошли. Дошли без потерь в вымпелах, что было особо приятно. Беллинсгаузен непроизвольно скосил глаза на свои эполеты, где в скором времени должны были появиться знаки различия контр-адмирала. Они были подготовлены еще до выхода из Кронштадта, и даже был подписан соответствующий императорский приказ, оставалось только вставить правильную дату. Условием же присвоения очередного звания было именно благополучное окончание перехода из столицы в виднеющийся где-то там на горизонте Форт-Росс.

Караван судов из восьми единиц покинул Кронштадт 27 марта. 29 марта возле Риги они подхватили еще шесть судов с переселенцами и товарами для Американской колонии. 11 апреля весь караван из четырнадцати судов пришвартовался в Копенгагене, где догрузились свежей провизией и водой. Казалось бы, такое незначительное действо, распространённое, однако, на множество кораблей, растянулось аж на два дня. Датские воды они покинули только 13 числа.

Следующей контрольной точкой на маршруте следования был Фалмут на Британских островах. Туда растянувшаяся эскадра прибыла 19 апреля, проскочив Ла-Манш почти без проблем. Пролив всегда считался коварным местом, где нашла свою кончину не одна сотня кораблей. Даже, наверное, не одна тысяча. Фаддей Фаддеевич вспоминал свой опыт прохождения этих вод во время экспедиции Крузенштерна, когда даже два шлюпа смогли потерять друг друга во время непогоды, и искренне радовался нынешней удаче. Тогда, правда, они шли осенью, в самый сезон штормов, но всё же.

Из Англии караван судов, пополнившийся купленными на островах ещё двумя транспортниками, двинул на юг, пересек Бискай и высадил в Бильбао посольство к испанскому королю Фердинанду. На Пиренеях, несмотря на окончание войны, было неспокойно, трон под вернувшимся из французского пленения монархом шатался только в путь. Самое время было договориться о возможном сотрудничестве в колониях западного полушария, когда ещё вообще не понятно, получится ли эти колонии испанцам вообще удержать. Из Бильбао, опять же догрузившись водой и провизией, вышли 8 мая.

Дальше был переход через Атлантику с промежуточной остановкой на Канарских островах, шторм, раскидавший караван судов на десятки миль, месячная стоянка в порте Десто, что на острове Санта-Катарина, где суда вновь собирались в кучу и латали нанесённые непогодой повреждения.

Непривычные к местному климату русские крестьяне, плывущие в Америку в качестве переселенцев, жестоко страдали от жары, непривычных продуктов, плохой воды и не слишком здорового экваториального климата. Плюс двухмесячный переход через океан со всеми сопутствующими приключениями в целом дался всем нелегко, и людям нужен был отдых.

15 августа эскадра вновь подняла якоря и продолжила свое путешествие. Магелланов пролив прошли без особых приключений – благо заранее были подготовлены достаточно подробные лоции этих вод – и 18 сентября оказались в Тихом океане. Следующей промежуточной точкой, где предполагалось вновь пополнить запасы воды и провизии, был порт Консепсьон. Южная Америка в эти времена вся кипела в буре войн за независимость, но этот участок побережья всё ещё контролировался правительственными войсками и был относительно безопасным. Тем более что именно вдоль побережья проходило холодное Перуанское течение, которое изрядно ускорило движение эскадры. Без него плавание в добрых 8 тысяч морских миль могло затянуться ещё на добрых полгода.

Трёхмесячный переход вдоль западного побережья обеих Америк с несколькими короткими остановками дался всем очень тяжело. Люди, даже привычные к морю, не говоря уж об обычных крестьянах, с большим трудом переносили тяготы морского путешествия, тяжелые бытовые условия, скученность и просто каждодневный однообразный вид, простиравшийся на все четыре стороны, куда только хватало взгляда. За эти три месяца по разным причинам погибло тридцать четыре человека, что, с какой стороны ни посмотри, нужно было признать отличным результатом, достигнутым исключительно благодаря тому, что организаторы перехода не поскупились на закупку качественного продовольствия. И просто не поскупились.

Пару раз караван судов понемногу трепала непогода, смыв за борт несколько человек. Что при этом происходило в трюмах, где зеленеющие крестьяне цвета молодых весенних всходов пытались бороться с собственным вестибулярным аппаратом, – словами описать невозможно. Да и не нужно, пожалуй.

Уже на широте Мехико от эскадры отделилось четыре корабля во главе с одним из фрегатов и двинулись в сторону Сандвичевых – тех, что Гавайи – островов. Одной из целей этой экспедиции было установление протектората над островами и организация там постоянно действующего русского поселения. Ну а фрегат должен был стать той дубиной, которой впоследствии подданные русского императора стали бы отгонять промышляющих в тех краях английских и американских пиратов, контрабандистов и нелегальных добытчиков зверя. Зачастую, что не было ни для кого секретом, это были одни и те же люди.

И вот наконец спустя девять месяцев, 21 декабря, почти под новый 1817 год, они наконец приблизились к цели.

Караван из двенадцати судов встречали в Форт-Россе с необычайной радостью. Люди, живущие в отрыве от цивилизации, на краю мира, окружённые с одной стороны воинственными индейцами, с другой – английскими разбойниками, а с третьей – далеко не дружелюбными испанцами, которые, в общем-то справедливо, считали эти земли своими, рады были бы видеть даже одно новое православное лицо. А тут их пожаловало больше тысячи.

Несмотря на зимнее время – в Калифорнии температура даже зимой очень редко падает ниже нуля, держась днём на уровне около 10–14 градусов, а ночью опускаясь до 2–5 – новоприбывшие тут же развили бурную деятельность. Нужно было подготовить жильё для резко увеличившегося населения колонии, а также подобрать места для ещё нескольких поселений южнее и севернее по берегу океана.

– Что скажете, Иван Александрович, – когда стихли торжества по поводу прибытия в пункт назначения, и жизнь вновь вошла в более-менее рабочее русло, был собран общий совет колонии и новоприбывших. – Где лучше расположить новые поселения? Так чтобы по максимуму береговую линию за собой застолбить, чтобы оборонять место было удобно и чтоб базой для флота служить место могло.

С появлением в этих водах нескольких больших боевых кораблей расстановка сил мгновенно изменилась. Теперь русским не нужно было бояться налётов недружественно настроенных разбойников, наоборот, можно было самим открыть сезон охоты. Очень скоро кто-то должен был почувствовать эти изменения на своей шкуре.

– Есть тут место, – ответил Кусков, который вживую был совсем не похож на классического русского чиновника средней полосы. Окладистая борода, обветренное лицо, одежда, сшитая из шкур местных зверей, мозолистые руки рабочего человека. Очевидно, что ему работа на свежем воздухе была куда как более привычна, чем орудование пером и чернилами за столом в кабинете. – Очень удобное, верстах в восьмидесяти к югу, но там уже небольшое испанское поселение стоит.

Прозвучало двусмысленно. Видимо, выражение «закон – тайга, прокурор – медведь» для этих диких мест было тоже более чем применимо.

– С испанцами ссориться не стоит, – обтекаемо ответил Беллинсгаузен, – мы через их территории ещё поселенцев переправлять собирались.

– Ну если не стоит… – Кусков, задумчиво глядя на карту, почёсывал бороду. – Вот здесь место есть доброе. Сорок примерно вёрст к югу. Там в сушу врезается длинный узкий залив. Корабли от непогоды прятать удобно будет, лес по берегу растёт, но его смотреть нужно, точно не знаю, насколько он подходящий. Если поселение на полуострове основать, то и с суши будет его нелегко взять.

– Ладно, всё посмотрим, – кивнул адмирал, когда они сообща прикинули несколько потенциальных мест в полосе сотни миль южнее и севернее Росса. Не лишённый простого человеческого тщеславия, он уже перешил контр-адмиральские знаки различия себе на форму и теперь иногда неосознанно касался пальцами новеньких эполет. – А что по женскому вопросу? У меня на кораблях четыреста восемьдесят три мужских души списочного состава переселенцев. Мы предполагали набрать им жён из местных… Индианок.

– С этим проблем не будет, – расплывшись в довольной улыбке, мотнул головой Кусков. – Два-три топора, нож, несколько ниток бус, отрез ткани. За такой калым тут невест приведут целую толпу. Устанешь от желающих отбиваться.

Вообще отношения между русской колонией и индейцами были достаточно дружественными. Были, конечно, инциденты, да и равными себе краснокожих православные переселенцы не считали, это понятно. Но в отличие от обосновавшихся севернее протестантов, которые с лёгкостью уничтожали или обращали в рабство целые поселения, русские предпочитали торговать к выгоде обеих сторон.

Индейцы так же активно привлекались к работам внутри поселения, и часть из них со временем даже принимала православие и оседала в основанных русскими посёлках по берегу океана. Собственно, к моменту описываемых событий в «русских» поселениях на Американском континенте краснокожих зачастую жило уже больше, нежели собственно белых людей из метрополии. Даже если к последним причислить немногочисленное пока потомство от смешанных браков.

– Хорошо, а то через год прибудет новая партия переселенцев, нужно будет к тому времени всех обустроить и приставить к делу.

Кусков в ответ на такое заявление только покачал головой. Прожив на этих берегах два десятка лет, он привык, что далёкой власти империи в Санкт-Петербурге эти дикие места совершенно не интересны. Что-то, видимо, там резко изменилось, раз к ним проявляют такое внимание.

В течение нескольких следующих месяцев была сделана целая куча мелких, но оттого не менее важных дел. Было основано три новых поселения, одно из которых – Александров-Тихоокеанский, заложенное именно в указанном Кусковым заливе в сорока верстах к северу от Сан-Франциско, – должно было стать будущим центром русского судостроения на Тихом океане. Во всяком случае, уже в марте там заложили две пока ещё совсем небольших, пригодных только для каботажного плавания и связи между русскими посёлками парусных ладьи. В крепости Росс был заложен полноценный каменный храм, поскольку раньше тут обходились небольшой деревянной церквушкой, которая совсем не тянула на центр православия Русской Америки. Были разбиты огороды, засеяны поля, подготовлены помещения для немногочисленной привезённой из России племенной живности, отправленной «за три моря» для улучшения породы местных коров и лошадей.

Часть кораблей и сотня поселенцев ушла севернее на Аляску, где так же чувствовалась жесткая нехватка белого православного населения, боевые же корабли вышли на патрулирование вдоль берегов Американского континента. Уже спустя несколько месяцев – а также десяток потопленных и захваченных кораблей – всем в округе стало ясно, что с русскими теперь нужно считаться. Для этого пришлось совершить несколько карательных рейдов, сжечь пяток поселений, принадлежавших раннее чувствовавшим тут себя хозяевами англичанам, повесить несколько десятков особо отъявленных мерзавцев. Вообще межгосударственные взаимоотношения в этих водах напоминали таковые в Карибском море века эдак шестнадцатого–семнадцатого. Неважно, какие отношения у вас там в Европе – здесь любой встречный корабль под чужим флагом становился законной добычей, а напасть и ограбить соседа считалось делом чуть ли не обыденным.

Одновременно с активно развернувшейся деятельностью непосредственно на Американском побережье появление русских кораблей на Гавайях сдвинуло с мёртвой точки проект присоединения этих островов к Российской империи. Ещё в 1816 году тут вовсю развернулся барон Егор Николаевич Шеффер, сумевший уговорить короля Камеамеа I принять покровительство далёкой северной империи. При этом, не имея значительной военной силы, барон был вынужден постоянно лавировать в отношениях с гавайцами и считавшими эти земли своими американцами. Приход же сорокапушечного фрегата и сотни русских поселенцев мгновенно полностью изменил расклад сил. Так, попытка пиратского набега, совершенная уже в 1817 году американцами на четырёх кораблях, была жёстко отбита появившимся на Гавайях русским флотом. Два корабля утопили, один взяли в качестве приза, а последний только Божьим попустительством сумел удрать, бросив товарищей на произвол судьбы.

Видя такие дела, и гавайский король, начавший было сомневаться в силах своих новых покровителей, мгновенно стал абсолютно покладистым. Официально Гавайское королевство вошло в состав Российской империи в качестве протектората только в 1820 году, когда с очередной партией переселенцев на острова прибыл назначенный Александром генерал-губернатор, а на Большом острове была заложена будущая столица губернии – Порт-Ушаков. В честь недавно скончавшегося русского адмирала и флотоводца Фёдора Фёдоровича Ушакова.

Что же касается самого короля Камеамеа, то его пока никто смещать или каким-либо образом ущемлять в правах не собирался. Согласно подписанному с гавайцами договору, в ведении островных властей оставалась вся внутренняя политика, а генерал-губернатор должен был лишь ведать военными и таможенными делами расположенных в стратегическом месте островов.

Откровенно говоря, в начале XIX века польза от затерянного посреди Тихого океана архипелага была для большинства современников одного попаданца совсем не очевидна. Для понимания того, что из этого места в будущем можно будет контролировать весь север Тихого океана, нужно знать о скором вытеснении паруса паровой машиной. Да и возможность прохождения через эти воды важнейших торговых трасс тоже выглядела более чем фантастично. С кем тут торговать-то? Китайцам практически ничего не нужно, японцы и вовсе закрылись на своих островах и носа не кажут, а население всей Океании, даже включая в неё Австралию, вряд ли превышало пару миллионов человек. Поэтому установление протектората над Гавайями прошло в международных отношениях практически незамеченным.

История колонизации Тихого океана окончательно выпрыгнула из проторенной колеи и двинулась по неизведанному ранее маршруту. Каким он будет, теперь уже не мог предсказать никто.

Глава 4

Сказать, что я нервничал — не сказать ничего. Наверное, я так не мандражировал даже во время Бородинского сражения, когда сдуру попер отбивать захваченный французами редут. Там было все понятно, а главное — совершенно не оставалось времени, чтобы хорошенько себя накрутить. Впереди прорвавшийся враг, его нужно уничтожить — алга!

Вокруг суетились люди, в двух шагах передо мной стоял с одухотворенным лицом митрополит. Принцессу Шарлотту ко мне подвела Елизавета Алексеевна, поставила рядом и сделала пару шагов назад. В воздухе висел тяжелый запах ладана и прочих благовоний, от которого быстро начинала болеть голова. Началась церемония.

В прошлой жизни мы с бывшей так и не дошли до венчания, обойдясь регистрацией в ЗАГСе, да и то только тогда, когда это понадобилось для «общения с государством». Поскольку жили мы тогда вместе уже несколько лет, хозяйство вели совместное, а лишних денег на пышное торжество тратить стало жаль обоим, было решено пригласить только самых близких друзей, да и отпраздновать потом в ресторанчике по соседству. Деньги мы тогда потратили на свадебное путешествие в Южную Америку. Солнце, фрукты, океан, пляжи, клубы, сальса, «куба либре». Мулатки, поразительным образом обходящиеся практически без одежды, которые соблазняют туристов внушительными выпуклостями… Хм, впрочем, это уже немного из другой оперы.

Тут же было понятно с самого начала, что без пышной церемонии мы не обойдемся. С другой стороны, денежный вопрос для нас совершенно не стоял, поэтому я, отдавшись на волю женской части семьи, просто поплыл по течению. В организации свадьбы активно участвовала императрица плюс по такому поводу Александр вызвал из Москвы мамА, где та находилась в полудобровольной ссылке, после чего они развернули бурную деятельность по подготовке столицы к празднеству.

— И увидишь сыновей у сыновей твоих. Мир на Израиля, — закончил меж тем вступительную молитву митрополит и повернулся к нам. Хор при этом подхватил. — Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!

Я честно попытался перед церемонией выучить, что там нам будут говорить, но не справился и плюнул. Как сказал Александр: «Главное — стой и делай вид, что все происходящее тебе очень нравится, а все остальное — по ходу дела тебе подскажут». Ну вот я и стоял, не слишком вслушиваясь в слова священника, механически крестясь в нужных местах.

Обручение было назначено на день моего двадцатиоднолетия. Почему так? Кто знает. Мне, человеку из будущего, такое наложение дат виделось довольно странным, однако все остальные воспринимали это как само собой разумеющееся.

Я встретил будущую жену на границе России и Пруссии 9 июня, а 22 числа Шарлотта торжественно въехала в Санкт-Петербург. К этому дню столицу нарядили, как только это было возможно. Выстроенные вдоль маршрута следования принцессы гвардейцы в начищенных донельзя мундирах сверкали на солнце надраенными медными пуговицами, золотым шитьем и отполированными штыками. Принцесса ехала в золотом ландо, запряженном шестеркой лошадей. Все сверкало, и даже мальчишка-форейтор, сидящий верхом на передней лошади и выполняющий сугубо техническую функцию, был одет в мундир Преображенского полка.

С принцессой вместе ехали встретившие ее за городом обе императрицы. По бокам верхом — камер-пажи и руководящий всей этой богадельней шталмейстер. По проезде главного экипажа расставленные по дороге гвардейцы следовали за ним на Дворцовую площадь, где потом проходили под балконом, на котором стоял сам император.

24 июня принцесса Шарлотта приняла православие и официально стала Александрой Федоровной. 25 числа прошла торжественная церемония обручения. Само же венчание назначили на первое июля. День рождения Шарлотты!

Углубившись в свои мысли, я чуть не пропустил вопрос.

— Имеешь ли ты, Николай, намерение доброе и непринужденное и крепкую мысль взять себе в жену эту Александру, которую здесь пред собою видишь?

— Имею, честной отче, — машинально ответил я.

— Не давал ли обещаний иной невесте?

— Не давал, честной отче, — те же вопросы были заданы и стоящей рядом принцессе.

При всей торжественности церемония была устроена относительно камерно. Проходила она не в одном из многочисленных соборов столицы, а в дворцовой церкви Зимнего, где присутствовали только самые приближенные. Человек двести, не больше.

Бракосочетание потенциального наследника — мы с Александром договорились, что об этом будет объявлено, когда у меня родится наследник, поскольку передавать корону бездетному брат не хотел — и прусской принцессы ознаменовало существенное сближение двух государств.

Далеко не все монархи Европы при этом были рады образованию нового союза. Бонапарт, который сам подписал согласие на «отпадение» Пруссии в зону влияния России еще в 1813 году, воспринял это как должное. Без восторгов, скорее, как логичное закрепление давно сложившегося положения. Англичанам в принципе любая стабилизация ситуации на континенте при живом Наполеоне была как нож к горлу. Они, оставшись в эти годы с Бонапартом один на один, внимательно следили за медленным восстановлением французского флота. Дело это было не быстрое: Франция и в лучшие времена была в долгах как в шелках, а ряд поражений, голод и эпидемии так и вовсе подкосили ее финансовую систему, заставляя латать дыры в бюджете, перераспределяя деньги с менее приоритетных направлений. Естественно, флот часто попадал под секвестр одним из первых. Так что пока островитяне могли чувствовать себя в полной безопасности.

Ну а больше всех недовольными остались австрияки. Во-первых, у самого Франца была куча дочек, которых нужно было как-то пристраивать, и потенциальный наследник Российской империи был в этом плане крайне перспективной партией. Но это как раз было не так важно. Гораздо важнее, — и это во-вторых, — что австрияки сами хотели бы «взять шефство» над сильно сдавшим за последние два десятка лет прусским королевством. Как показала практика, вдвоем — ну если еще английские деньги добавить — немецкие государства вполне могли противостоять Бонапарту. А там, глядишь, и до восстановления Священной Римской Империи Германской Нации недалеко. Благо упразднили ее всего десять лет назад, и память о таком образовании еще не успела стереться из голов власть придержащих.

Отпадение же Пруссии к России полностью ломало такой сценарий, оставляя австрияков один на один со всеми своими проблемами.

Остальным — всяким шведам, туркам и прочим испанцам — женитьба потенциального наследника Российской империи на прусской принцессе и вовсе была безразлична.

— Ибо подобает Тебе вся слава, честь и поклонение, Отцу и Сыну, и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков, — продолжал, тем временем, свой речитатив митрополит.

Я скосил глаза влево, туда, где стояла моя будущая жена. Девушка с широко раскрытыми глазами следила за всем происходящим и, казалось, была мысленно полностью поглощена действом.

Шарлотта в целом производила скорее хорошее впечатление. Молоденькая шебутная девчонка. Красивая, опять же, — приятный бонус, с какой стороны ни посмотри. Особо пообщаться за последние три недели нам не дали: сначала переезд, потом подготовка ко всем церемониям, ну и про приличия, конечно, в этом мире никто и не думал забывать.

Принцесса, надо сказать, была совсем не в восторге, когда поняла, что выходит за возможного наследника империи. Девочка была начисто лишена политических амбиций и отнюдь не горела желанием принимать себе на голову корону. Она бы явно предпочла провести следующие тридцать лет в балах, развлечениях и путешествиях, хоть разумом и принимала свой долг как дочери короля. Нельзя было назвать Шарлотту — вернее теперь Александру — легкомысленной… Скорее просто — легкой.

Все действо в церкви заняло, как бы, не целый час. Надо признать, что выдержать все это, как физически, так и морально, было тяжело даже мне, не то что хрупкой девушке. Когда все закончилось и к нам начали подходить близкие с поздравлениями, я уже ничего не чувствовал, кроме усталости и радости, что все скоро закончится.

— Ты как? — Наклонившись к жене, теперь уже жене, я тихонько спросил ее на немецком. Принцесса уже начала учить русский и даже старалась по возможности использовать язык своей новой родины, однако это был явно не тот момент, чтобы устраивать лингвистический экзамен.

— Устала очень, — также тихо ответила Александра, не переставая при этом обворожительно улыбаться и отвечать на поздравления. Сразу видно — королевское воспитание.

— Потерпи немного, сейчас уже поедем домой. — Принцесса коротко кивнула, на лице ее при этом я увидел определенное смущение. Очевидно, что Михайловский замок называть домом ей было еще только суждено привыкнуть.

Быстро, однако, не получилось. Если бы это зависело только от меня, то я бы просто закинул жену в карету, и через десять минут — благо ехать от одного дворца до другого совсем немного — мы были бы уже на месте. Но вот эта вся придворная шушера…

Вообще, 1817 год, первая его половина выдалась непростой и крайне насыщенной. В Европе на фоне небывалых холодов и разразившегося из-за этого голода — ну и из-за только недавно закончившейся войны, конечно — вспыхнула масштабная эпидемия тифа. Пришлось для всех переселенцев, хлынувших к нам оттуда, устраивать карантинные мероприятия. Причем далеко не все были в восторге оттого, что прибывших искать лучшей доли беженцев прямо на границе заставляли вываривать все вещи, тщательно вымываться и в добавок — бриться наголо. Особенно из-за последнего страдали женщины, понятное дело. Вот только русское Министерство общественного здоровья было непреклонно: как лечить тиф я, предположим, был не в зуб ногой, а вот то, что он вшами переносится — помнил и не стеснялся применять эти знания на практике.

Благо я продолжал курировать переселенческую программу — в том числе и так сказать ее «импортную» часть — поэтому мог напрямую влиять на связанные с переселением людей процессы. В противном случае добиваться выполнения своих, далеко не всегда очевидных для местных, распоряжений было бы гораздо сложнее.

Из-за этого, кстати, накрылось мое традиционное предсвадебное путешествие. По традиции перед вступлением в брак Романовы отправлялись в большую поездку по Европе, людей посмотреть, себя показать. С родственниками, опять же, пообщаться бывает не лишним. Мне же пришлось оставаться в России и продолжать тащить все навалившиеся дела. Просто потому, что настал очередной важный исторический момент, и свалить работу с ним связанную оказалось банально не на кого.

Впрочем, был в этом во всем и кое-какой позитивный момент. Учитывая образовавшийся у меня избыток денег, получилось прикупить кое-какие активы в Европе буквально за копейки. На подставных, естественно, лиц. Ничего такого: земля, недвижимость, кое-какие производства. В будущем все это обещало пригодиться для действий, которые лучше совершать без огласки.

Еще в феврале произошла первая большая буча за историю Александровского лицея. Сработала мина, которую я подложил под нее, когда составлял устав будущего учебного заведения. Заключалась она в возможности принятия на учебу детей обладателей солдатского Георгия. Поначалу, когда лицей только основывался, таких наград было выдано всего ничего, поэтому никто на этот пункт особо внимания не обратил. Но потом случилась Отечественная война 1812 года, и чуть больше десяти тысяч наград обрели своих новых хозяев. Ну и как результат — через несколько лет количество детей их владельцев стало составлять достаточно заметную долю в составе учащихся. Осенью 1816 года четырнадцать мальчиков из ста поступивших были детьми георгиевских кавалеров. И это при том, что в лицей брали исключительно после сдачи достаточно сложного экзамена. Казалось бы, имеющие гораздо лучшие стартовые позиции дворянские дети тут должны были не оставить незнатным конкурентам ни шанса, но тем не менее с каждым годом солдатских детей становилось все больше.

Несмотря на дворянский бунт, нам — мне в основном как автору всего замысла — удалось удержать ситуацию в рамках статус-кво. В конце концов, мне одаренные солдатские дети, готовые рвать глотки за место под солнцем, казались гораздо более перспективным ресурсом, нежели ленивые и зажратые дворянские сынки, всю жизнь получающие желаемое на блюдечке и способные только проматывать накопленные предками состояния. Выбор тут, как мне кажется, был очевиден.

— Двигай, — спустя добрых два часа мы с Александрой все же смогли вырваться из этой круговерти и заняли место в ожидающей нас карете. Вернее, это было открытое ландо, изукрашенное резьбой и к тому же позолоченное. Сам я в такой транспорт не сел бы ни в жисть. И вот этот цыганско-ампирный фасон совершенно не вписывался в мое понятие о прекрасном, да и повторить судьбу Франца-Фердинанда тоже желания не было никакого. Тем более что улицы по маршруту следования были забиты приветствующими нас обывателями, которые махали руками, кричали что-то и вообще представляли из себя весьма непредсказуемую человеческую стихию. Благо ехать было совсем недалеко: по Невскому и потом еще немного по Садовой.

— «Этим же маршрутом, только в обратном направлении, шестнадцать лет назад мы ехали после убийства Павла», — совершенно не к месту пришла неожиданная мысль, тем более странная, что за эти годы весь центр столицы был изъезжен вдоль и поперек. — «Может, дело в том, что и тогда, и сейчас эта поездка обозначала начало нового этапа в моей жизни?»

В Михайловском нас вновь попытались было взять в оборот слуги, лакеи и прочие любители суетиться, я даже не знал, что у меня во дворце их столько вообще есть. Тут уж я не стерпел и рыкнул, что уж как-нибудь сам разберусь, что мне со своей женой в личных покоях делать.

— Прочь! Все прочь! — Я подхватил жену на руки, Александра только тихонько пискнула и сжалась комочком, и таким макаром поднялся к себе на второй этаж. Учитывая мои сто килограмм живого веса и в лучшем случае шестьдесят жены, я даже не запыхался.

Вообще, для будущей императрицы — если ничего в истории по этому поводу принципиально не поменяется — были выделены отдельные покои рядом с моими. Отдельная спальня, будуар, туалетная комната, комната для слуг — в общем, все что нужно для жизни молодой аристократки. Никогда не понимал смысла такого разделения, предпочитая спать с женщинами в обнимку, но раз нужно — то пусть будет. Однако сейчас я, ничтоже сумняшеся, отнес новоиспеченную жену в собственную спальню.

— Будем считать, что самое страшное мы сегодня пережили, — облегченно выдохнул я, когда мы остались одни. — Нужно приказать принести ужин сюда, выходить наружу нет никакого желания.

— Хорошо, — кивнула принцесса. Видимо, с тем, что самое странное уже позади, она была не совсем согласна. Неудивительно, в общем-то, учитывая местные достаточно жесткие и патриархальные нравы. Не хочу даже думать, какие советы ей там надавали перед первой брачной ночью. В любом случае было видно, как девушку мелко потряхивало от волнения, — можно мне что-то попить?

— Конечно можно, — я подошел к барному столику, взял стакан и налил в него из графина воды.

— Спасибо, — руки принцессы заметно подрагивали.

— Не беспокойся, — никогда не любил и не умел успокаивать женщин. Слова тут чаще всего просто бесполезны, поэтому я просто подошел и обнял свою уже жену, — я тебя не обижу.

Несколько минут мы вот так простояли — молча, прижавшись друг к другу. Потом я отстранился, вгляделся в лицо Александры — та вроде немного успокоилась, во всяком случае откровенно дрожать перестала — и осторожно ее поцеловал. Принцесса сначала несмело, но уже спустя несколько мгновений достаточно страстно ответила на поцелуй.

В общем и в целом, если не вдаваться в подробности, первая брачная ночь прошла как надо. Принцесса, вернее теперь уже великая княгиня, была, понятное дело, неопытной, но весьма прилежной ученицей и, к счастью, не относилась к тем девушкам, которые предпочитают «лежать на спине и думать об Англии». Учитывая современное половое воспитание, вернее его отсутствие, я бы ничему не удивился.

Единственное, что немного смазало вечер, — это обилие хитросделанных застежек на свадебном платье, которые доставили, надо признать, изрядное неудобство. Прокляв все, тихо ругаясь на себя за то, что решил разбираться с ними самостоятельно без помощи прислуги, я с трудом смог снять это белое кружевное чудовище со своей жены, за что, впрочем, был немедленно вознагражден.

Так началась моя семейная жизнь в этом мире.

Глава 5

— Николай Павлович?

— Да, Николай Николаевич? — Я поднял взгляд на просунувшегося в кабинет Муравьева.

— К вам Александр Христофорович, — в голосе секретаря послышалась вопросительная нотка. Мол, пускать или нет: о визите глава СИБ не предупреждал, да и виделись вроде как неделю назад на заседании Госсовета.

Муравьев оказался просто неоценимым сотрудником, быстро превратившись из просто секретаря и помощника в руководителя канцелярии. Сначала он подмял всех буквально явочным порядком, а потом принес проект придания структуре официального вида. Все как я люблю — здоровое честолюбие и умеренная инициатива.

— Ну, приглашай, — я пожал плечами. — Александр Христофорович не тот человек, который будет по пустякам тратить свое и мое время.

Муравьев кивнул и исчез за дверью. Через несколько секунд на его месте возник Бенкендорф собственной персоной.

— Доброе утро, Николай Павлович, прошу прощения за такой набег, однако у меня новости… В общем, я подумал, что такое не грех будет сообщить и лично, — глава СИБ выглядел немного смущенно, но при этом явно пребывал в прекрасном расположении духа.

Новая форма СИБ мне очень нравилась. Стильная и минималистическая, лишенная большей части шитья, тесьмы и прочих галунов с клапанами. Темно-синяя основа с красной оторочкой, строгий стоячий воротник, погоны вместо эполет. Все говорило о том, что эти люди не на парад вырядились, а дело делать.

— Доброе утро, присаживайтесь, чем вы собираетесь меня сегодня радовать? Может, чаю? Или кофе?

— Благодарю, с удовольствием выпил бы чаю, не успел сегодня позавтракать. Вот, — Бенкендорф протянул свернутую трубочкой газету, а сам присел на стул для посетителей по ту сторону рабочего стола, — на первой же странице.

Газетой, отпечатанной на не очень приятной на ощупь желтоватой бумаге — я машинально сравнил ее с моей «Правдой», причем сравнение получилось в пользу русского издания — оказалась британская Times.

— Ну, давай посмотрим, что пишут про нас островные вражины, — я встряхнул газету, поворачивая к себе лицевой стороной и моментально отметил, как усмехнулся в ответ на мои слова Бенкендорф. При русском императорском дворе у меня сложилась репутация достаточно нейтрального человека, ровно относящегося ко всем участникам большого европейского концерта, и только близкие люди знали, что англичан я среди прочих выделял, причем в отрицательную сторону. — Ага! Ого! Ничего себе, какой интересный поворот.

На передовице большими буквами заголовок сообщал о взрыве неустановленной еще природы в доме семьи известного банкира Натана Майера Ротшильда. Статья была, естественно, на английском, причем на английском газетном, поэтому мне понадобилось некоторое время, чтобы вчитаться в текст и поймать его суть.

— «Вчера, 18 августа, во время семейного ужина в доме на Брук-стрит, принадлежащем известному банкиру и финансовому спекулянту Натану Ротшильду, произошел мощный взрыв. В результате дом загорелся, через несколько минут обрушился внутрь, погребя под собой всех членов достаточно известного в Сити семейства. К счастью, пожар удалось быстро остановить и потушить, не позволив перекинуться на соседние строения. Если не считать выбитые в радиусе ста футов стекла, остальные здания по Брук-стрит не пострадали.

Пожелавший остаться анонимным чиновник из Лондонской Ратуши сообщил, что, по всей вероятности, взрыв произошел в подвальном помещении под домом, что с одной стороны и привело к быстрому обрушению всей конструкции, а с другой — уберегло жителей города от больших разрушений.

«Примерно двести фунтов пороха, вряд ли меньше», — добавил чиновник, комментируя возможное количество устроившего переполох огненного зелья.

По предварительным данным, кроме самого отца семейства под завалами могут находиться его жена и пятеро несовершеннолетних детей в возрасте от двух до десяти лет, а также неустановленное количество домашней прислуги. Вероятность того, что кто-то из находившихся в доме в момент взрыва выжил, — крайне мала. К сожалению, человеческая плоть просто не способна сопротивляться таким высоким температурам».

Дальше шли долгие рассуждения о том, мог это быть несчастный случай или все же убийство, а также то, кому это выгодно. В целом журналисты сходились на том, что Ротшильд был далеко не самым приятным человеком, и желающих отправить его на тот свет могло быть более чем достаточно.

Быстро прочитав статью до конца, я поднял глаза на сидящего напротив главу разведки.

— А не слишком это… — Я сделал неопределенный жест рукой, — громко. Дети опять же. Мы разве воюем с детьми?

Не то чтобы у меня действительно сильно расшалилась совесть, скорее меня волновал другой, не озвученный еще вопрос. Александр Христофорович был верным псом, начисто лишенным дурной инициативы и никогда бы не решился на такую акцию без соответствующей на то санкции. Я ее не давал, значит, ее дал император. При том, что куратором СИБ от правящей фамилии был все-таки я, да и создавалась структура изначально моими руками, ситуация выглядела достаточно скверно. Как будто меня потихоньку от рычагов влияния на спецслужбу оттирают. Нехорошо.

— Не было других вариантов, мы все перепробовали. Хотели изначально повара подкупить, но там подойти не удалось. На улице пытаться перехватить — так он, собака, постоянно с охраной, можно было бы еще и прохожих зацепить, да и получилось бы еще громче на выходе, — было видно, что Бенкендорф сам не в восторге от решения этой задачки, но при этом не капельки не сомневается в правильности своих действий. Он немного подумал и добавил, — мне его императорское величество приказал действовать.

Все-таки за эти годы я слишком сильно повлиял на брата. Рубль за сто, в той истории он бы разрешение на такую операцию не дал бы ни в жисть.

— Понятно… — Я откинулся на спинку кресла и попытался понять, что чувствую. Радость? Облегчение? Удовлетворение? Можно ли сказать, что я доволен таким исходом? Пожалуй, что и доволен. Понятное дело, что Воронцова это не вернет, да и никак принципиально на общую ситуацию не повлияет: на место выбывших быстро встанет еще десяток. Но, с другой стороны, и оставлять убийство своего человека без отмщения я тоже не мог. Глядишь, следующий раз желающий сыграть грязно подумает не два раза, а тридцать два. — Пусть будет так. Спасибо вам, Александр Христофорович, за эту операцию. От меня лично спасибо.

— Рад стараться, ваше императорское высочество, — Бенкендорф подскочил со стула и молодецки щелкнул каблуками, вызвав у меня приступ неконтролируемого смеха.

Одним из первых мест, куда я повел Александру для знакомства ее с новой родиной, стал железнодорожный вокзал Санкт-Петербурга. Ну, ладно, на полноценный вокзал это строение, конечно, не тянуло, да и не было в нем самом ничего интересного. Проект большого полноценного вокзала, долженствовавшего стать украшением города, архитектурной жемчужиной столицы, еще только разрабатывался, а пока в роли конечной станции работала одноэтажная постройка с кассой и небольшим залом ожидания.

Так что гораздо важнее вокзала была сама Царскосельская железная дорога. Первая в мире публичная железная дорога на паровой тяге. Историческое достижение — не хухры-мухры.

— Позвольте вам помочь, моя королева, — я подал руку Александре и помог ей забраться в вагончик. До полноценных вагонов мы пока не доросли — их веса не выдержали бы временные чугунные рельсы — да и пассажиропоток пока был не большим, поэтому хватало пяти двухосных вагончиков. Один — первого класса, рассчитанный на двенадцать человек. Рубль двадцать за билет. Два — второго класса, с ценой проезда в семьдесят копеек. И два вагона третьего класса ценой по тридцать копеек. В вагоне второго класса могло ехать тридцать человек за раз, а в вагоне третьего класса были расставлены обычные деревянные скамьи, и билеты продавались «без мест».

Стоимость проезда была установлена буквально на грани окупаемости, специально для привлечения большего количества пассажиров. Дорога была в первую очередь демонстратором технологий и тренажером для отработки необходимых в будущем процессов, поэтому работа в критических условиях для нее было как раз то, что нужно. Ну а заработать я и в другом месте смогу.

— А вот и не нужно, я сам могу, — с заметным акцентом ответила девушка и легко вскочила на подножку. Даже пышное по современной моде платье ей в этом совершенно не помешало.

— Сама, — поправил я Александру.

— Сама, — согласилась она и показала мне язык. После этого воровато огляделась: в тамбуре никого не было, а конвой стоял поодаль, не позволяя подходить к вагону местным зевакам, — и приподняла юбку, помахав у меня перед лицом хорошенькой, затянутой в чулок ножкой. По местным меркам можно сказать, стриптиз для мужа устроила в публичном месте.

— А ну как догоню, — с интонациями серого волка рыкнул я и сделал вид, что пытаюсь поймать ее за выставленную вперед ногу. Александра задорно взвизгнула и скрылась внутри вагона.

Действительно догонять я, конечно, не стал — махнул конвойным, чтобы те снимали оцепление, и не спеша полез внутрь. Вагон первого класса представлял собой по сути три столика, расположенных в ряд с четырьмя посадочными местами вокруг каждого. Кресла пришлось сделать широкими для того, чтобы местные женщины со своими огромными платьями тоже могли располагаться более-менее удобно.

Во втором классе таких излишеств не было. Там сиденья были попроще, расположенные по схеме 2+1 с проходом посередине вагона и десятью рядами «в глубину», они в целом предоставляли вполне приемлемый уровень комфорта: колени, во всяком случае, в спинки передних сидений не упирались.

Третий класс изначально запускать вообще не планировался. Ну, казалось бы, Царское Село — императорская резиденция, кто будет туда ездить в третьем классе? Ан нет, спрос нарисовался практически мгновенно, заставив нас шевелиться и добавлять к поезду вагоны. Местные крестьяне, многочисленная дворцовая обслуга, всякие торговцы с удовольствием подъезжающие к столице эти два десятка километров и экономящие на том чуть ли не целый день пути. Все же конный транспорт, он крайне медлительный, а люди, желающие ускориться, имелись и в эти времена.

Царскосельский вокзал и, соответственно, начало железной дороги расположились между Фонтанкой и Обводным каналом. Сейчас это была практически южная окраина города, где потихоньку разрасталась во все стороны промышленная застройка. Как ни крути, Петербург в эти времена был достаточно мелким городом, даже до полумиллиона не добирая по количеству населения. Хотя, если брать всяких сезонных рабочих и крестьян из окрестных сел, что стекались в столицу на заработки, то, может, до пятисот тысяч оно суммарно и дотягивало.

Однопутную железную дорогу длиной в двадцать километров построили очень быстро. Буквально за восемь месяцев насыпали подушку, положили рельсы и соединили ее с обзорным кольцом «игрушечной» дороги, выстроенной вокруг Царского Села.

Ширину колеи я своим волюнтаристским решением установил в полтора метра ровно. Это вызвало среди строящих дорогу инженеров изрядное удивление. Все же метрическую систему в России использовали крайне неохотно, но я настоял. Ширина колеи — это на многие годы вперед, а отказываться от футов, линий и прочих точек все равно придется в самом ближайшем будущем.

— Ой! — Паровоз издал длинный гудок. Вагон качнулся и лязгнул сцепкой, отчего сидящая рядом девушка вскинулась и удивленно посмотрела в большое, приоткрытое по-летнему время окно. Там медленно уезжала назад платформа, люди, деревья и все остальное. — Смотри, Ники. Поехал!

— Да, солнышко, мы поехали, — я улыбнулся и приобнял жену, радуясь в душе, что смог ее удивить и обрадовать.

— Как быстро! — Спустя несколько минут паровоз набрал скорость, и стук коротких трехметровых рельсов под колесами слился в один слитный шелест.

— Верст тридцать в час, — прикинул я, тоже бросив взгляд в окно. — Скорость быстро скачущей лошади, только наш паровоз не устает и может так ехать часами.

— Паровоз, — попробовала девушка новое для себя слово на язык. — Везет с помощью пара, да?

— Именно так.

К сожалению, вкорячить наш стандартный, выпускавшийся уже относительно большой партией, восьмидесятисильный паровик в габариты локомотива не удалось. Пришлось его кромсать, чтобы на выходе получился коротыш в шестьдесят с небольшим сил. При том снизилась и надежность машины, из-за чего она регулярно выходила из строя, благо взрывов и жертв еще ни разу не было.

По причине слабого паровоза пришлось уменьшить количество вагонов, сократив их всего до пяти, плюс скорость, которую мог набирать наш поезд с максимальной загрузкой, не превышала тридцати пяти примерно километров в час, что по местным меркам было чрезвычайно быстро, а по моим субъективным — крайне медленно.

Таких игрушечных паровозов на линии работало сейчас восемь штук. Четыре пары. Поскольку ветка была однопутная, на середине пути находился разъезд, позволяющий двум составам находиться в движении одновременно. Всего в день совершалось 4-5 рейсов, причем поезда ходили почти всегда заполненными под завязку. Жителям столицы игрушка еще не приелась, и они с удовольствием приобщались к передовым техническим достижениям, благо по случаю запуска первой железной дороги была проведена соответствующая рекламная кампания.

Никаких денег, как уже упоминал, предприятие пока не приносило. Ни о каких прибылях при таких объемах перевозки людей и столь низкой стоимости билета и речи идти не могло. Даже то, что паровозы приспособили для работы не на дорогом привозном угле, а на местном торфе, добываемом буквально из соседнего болота, не могло никак исправить положение.

При всем при том, несмотря на все проблемы, я считал проект Царскосельской железной дороги полностью удачным. Даже если не говорить о международном престиже и первенстве России в деле такого хай-тека, как регулярные железнодорожные пассажирские перевозки, свою основную функцию подготовки кадров и отработки технологии построенная ветка выполняла на все сто.

Постепенно обучались машинисты, стрелочники, обходчики и прочие путейцы, совершенствовалась техника, неуклонно появлялось понимание того, что нужно делать и что не нужно. Даже сама методика прокладки пути: тут нам просто никто подсказать не мог, поскольку мы были первыми.

На железной дороге вовсю работали студенты института инженеров путей сообщения, где с 1817 года должен был открыться отдельный железнодорожный факультет. Впрочем, учитывая количество слушателей во всем институте, впору было создавать специализированный ВУЗ, готовящий кадры исключительно для железной дороги. Потому что те две сотни инженеров, которые выпускал в год вышеупомянутый институт, при масштабировании строительства железных дорог были количеством явно недостаточным. Там впору о тысячах работников говорить.

— Остановились, — прилипшая к стеклу Александра прокомментировала увиденное снаружи. — Мы приехали?

— Нет, еще, — усмехнулся я. — Середина пути. Сейчас подъедет поезд с другой стороны, заедет вот на тот путь, мы поменяемся местами и поедем дальше.

— Как интересно, — пробормотала девушка, разглядывая вовсю парящий паровоз, подтянувший вагоны со стороны Царского Села. — «Проворный». Это его имя?

— Да, — уподобившись прилежному папочке, терпеливо продолжил я описывать все происходящее принцессе. — Каждый паровоз получил свое имя. Пока их мало, можно каждого персонализировать.

— А потом?

— А потом паровозов станет тысячи, десятки тысяч, как карет. Мы же не даем каретам имена собственные…

Кстати, о масштабировании. На Урале еще зимой этого года началась потихоньку стройка дороги Нижний Тагил-Пермь. Если смотреть по прямой, то там выходило примерно двести километров, однако, учитывая сложный рельеф, горы и те самые пресловутые овраги, на деле вышло все двести пятьдесят с двумя относительно крупными мостами через Чусовую и Сылву.

По плану строительство было рассчитано на четыре года. Пока укладывали только одну колею, плюс станции на пути следования были не предусмотрены, все же линия проектировалась в первую очередь как заводская. С другой стороны, ничего в будущем не мешало при необходимости расширить линию до двух путей и оборудовать всем необходимым для перевозки людей.

Еще минут через пятнадцать, примерно, мы добрались до конечной станции. В Царском Селе вокзал был оформлен в модерновом стиле: ажурное кованное чугунное плетение и много стекла. Учитывая, что пока так никто не строил, смотрелось более чем интересно.

— А дальше куда дорога идет? — Задала Александра резонный, в общем-то, вопрос.

— Строим продолжение ветки в сторону Гатчины. Там дворец моей сестры Екатерины. «Который ранее занимала мамА, сосланная после известных событий в Москву», — мысленно добавил я. — Император Александр любит ездить туда в гости, но не любит тратить на это много времени, поэтому он попросил меня удлинить железную дорогу еще на двадцать верст. Думаю, к началу следующего года закончим.

— А дальше строить дорогу будем? — Было видно, что девушка в восторге от всего увиденного.

— Будем, — подтвердил я. — Не в ближайшие пару лет, но будем. Отсюда ветка пойдет на запад в сторону Нарвы и Ревеля.

— А дальше?

— А дальше все, наверное, — я пожал плечами, довольный в душе, что удалось произвести такое впечатление. — Еще одна ветка пойдет из Петербурга на Москву. Возле Новгорода сделаем ответвление на Псков и дальше на Ригу. А оттуда на Вильно и Варшаву. А из Варшавы построим дорогу в Берлин, и ты сможешь ездить в гости к родителям гораздо чаще, если захочешь, конечно. Весь путь отсюда и до столицы Пруссии займет дня два-три, вряд ли больше.

— Три дня… — Задумчиво пробормотала жена, пораженная перспективами. Сейчас, если передвигаться по суше, такая дорога заняла бы недели три. Неделю, если скакать во весь опор, загоняя себя и лошадей, но принцессы в каретах, понятное дело, передвигались медленнее. — Так быстро…

— Да, солнышко, — я наклонился и чмокнул девушку в носик. — Мир становится меньше. Скоро путешествие вокруг земного шара будет занимать не год, а всего восемьдесят дней.

Глава 6

Бабах!

— Твою мать! — Я инстинктивно втянул голову в плечи и обернулся в ту сторону, откуда раздался взрыв.

— Не беспокойтесь, Николай Павлович, это горы взрывают.

— Я не беспокоюсь, — немного ворчливо ответил я инженеру. — Просто неожиданный громкий звук. Расскажите лучше, как дела продвигаются. Знаете, читать сухие строчки отчетов — это совсем не так интересно, как слушать собственными ушами.

— Да, конечно, ваше императорское высочество, — Рерберг переступил через валяющееся прямо на дороге бревно и указал рукой на небольшой домик, казавшийся небольшим островком стабильности посреди бесконечного хаоса стройки. — Давайте пройдем в дирекцию, там и бумаги все в наличии, и потише все-таки будет.

Я только недовольно покачал головой. Несмотря на бравурные отчеты, стройка — уже на стартовом этапе — начала отставать от графика. Местные на это смотрели философски, а вот мне растягивать «удовольствие» совсем не хотелось. Поэтому в сентябре 1817 года я решил совместить приятное с полезным. Схватил новоиспеченную жену в охапку и устроил круиз по российским рекам в сторону Нижнего Тагила. С какой стороны ни посмотри — сомнительного свойства свадебное путешествие, однако ничего лучше все равно в ближайшее время не предвиделось.

В Европе на фоне происходящего катаклизма, а по-другому это назвать было просто невозможно, потихоньку начал бунтовать народ. Кое-как пережившие зиму 16–17 годов люди надеялись на хороший урожай, однако погода вновь подвела. Пусть не так, как в шестнадцатом году, но урожаи были очень далеки от ожиданий. Ну а запасов-то на вторую голодную зиму уже просто не осталось.

Сначала доведенные до отчаяния люди, которым просто нечего было жрать, стали выходить на большую дорогу. В городах стихийно возникающие толпы стали грабить магазины. Особенно в этом плане отличилась Вестфалия, где продолжал просиживать штаны на троне непутёвый брат Наполеона Жером. Потом кто-то бросил клич, что во всём виноваты дворяне и особенно французы, причём эта сугубо политическая уже мысль достаточно быстро овладела массами, что намекало на солидную подпитку её деньгами. Не нужно было быть гением, чтобы понимать, чьи островные уши за этим торчат.

В итоге Бонапарту пришлось поднимать армию и вводить её на территорию всего Рейнского союза, пока бунты не переросли в полномасштабную общенародную революцию. За всей этой катавасией с интересом наблюдали Австрия и Пруссия, которые и сами готовы были всегда прийти на выручку. Была бы выручка.

Было неспокойно в Испании. Противостояние между королём Фердинандом и кортесами постепенно переросло в открытую гражданскую войну. Пока стычки были только локальными, стороны копили силы, готовясь к окончательному решению вопроса, но чувствовалось, что полыхнуть может буквально в любой момент.

В такой ситуации отправленное ещё в прошлом году посольство на Пиренеи добилось полнейшего успеха. Поначалу, пока ситуация в самой Испании была неопределённой, Фердинанд долго-долго мурыжил наших послов, не говоря ни «да», ни «нет», выставляя заведомо неприемлемые условия и всячески уклоняясь от конкретных решений. Он был явно не в восторге от активизации Российской империи на том направлении; очевидно, что ещё один сильный игрок на Тихом океане Фердинанду не был нужен совершенно.

Так продолжалось до начала 1817 года, когда на фоне голода в Европе и на полуострове тоже начались заметные проблемы. Скачком выросли цены на продукты, бедняки начали в прямом смысле умирать с голоду, но хуже того — в казне просто не оказалось денег на выплаты жалованья солдатам и офицерам. Это не могло не иметь значительных последствий.

В январе вспыхнуло восстание в Галисии, через две недели взбунтовались солдаты в Кадисе. Посланные из столицы на юг полки 19 февраля были разбиты в стычке у моста через Гвадалквивир у селения Монторо. Битвой это безобразие назвать язык не повернулся бы даже у самого оптимистичного хрониста. С обеих сторон встретились две примерно одинаковой степени оборванности банды, и победила та, которая была более голодной. Когда жрать нечего, порой открываются невиданные ранее вершины храбрости.

Фердинанд, окопавшийся в северных провинциях страны, мгновенно стал куда более сговорчив, благо один раз он уже кусок страны отдал, так что подписывать сомнительного свойства соглашения ему было не привыкать. Король к этому времени уже готов был на многое — чуть ли не на всё — ради получения хоть сколько-нибудь существенной помощи со стороны.

26 марта был подписан договор между Российской империей и Испанским королевством о сотрудничестве и совместных действиях в колониях. По нему Испания отказывалась от претензий в пользу России на все земли в Северной Америке, лежащие севернее 42-й параллели. Учитывая, что там не было испанских поселений и близко, это была такая себе уступка. Кроме того, Испания передавала в аренду на сто лет земли Северной Калифорнии от 38-й до 42-й параллели. Тут уже испанские поселения имелись, хоть и не многочисленные, и главным условием было не притеснение местных испанцев и не ущемление католической церкви на этих землях.

Кроме того, договорились о том, что Россия получит возможность наладить транзит грузов и переселенцев через Центральноамериканский перешеек, с тем условием, что наши войска будут охранять указанную территорию, а также при необходимости содействовать лоялистам в войне против местных сепаратистов. Ну и по мелочи — поставки оружия, продовольствия в кредит, мир, дружба, жвачка. Жаль только, что договор подписали поздно, и вторая группа переселенцев, отправившаяся в Русскую Америку, вынуждена была последовать по стопам первой — по длинному маршруту в обход всего Южноамериканского континента. Хотя, с другой стороны, маршрут через Никарагуа всё равно раньше года эдак девятнадцатого, а то и двадцатого, вряд ли бы заработал. Слишком уж велики расстояния и слишком уж медленно в эти времена двигается транспорт. А туда и войска нужно перекинуть, и снабжение наладить, и с местными как-то договориться. Маршрут опять же проработать заранее. Быстро всё это не организуешь.

Пока, в общем, не было понятно, чем всё закончится, однако для путешествий по Европе время было совершенно точно не самое лучшее.

На Урал мы отправились на одном из первых больших грузопассажирских пароходов, предназначенном не только для кротких местных рейсов вокруг столицы, но и для длительных переходов по большим российским рекам. Девяностосильная машина с определённым трудом тянула пузатую плоскодонную баржу, иногда почихивая чёрным дымом, однако это было всё равно гораздо быстрее, чем под парусом или на вёслах. Александра была в восторге: чего-чего, а пароходов пока ещё, кроме России, мало где можно было встретить. А так, чтобы это были не просто игрушки, рассчитанные на увеселение почтенной публики, а действительно рабочие лошадки, — так и вовсе. В Нижний Тагил мы прибыли 27 сентября под аккомпанемент зарядивших мелких осенних дождей.

— Вот, присаживайтесь, Николай Павлович, извините за беспорядок, сами понимаете…

— Не особо, если честно, — то, что я видел вокруг, мне не очень нравилось. Стройка стройкой, но и полный кавардак разводить тоже — последнее дело. — С чем связано отставание от утверждённого графика?

— Сложный рельеф, ваше императорское высочество, — Рерберг уловил в моем голосе приближающуюся грозу и перешёл на более официальный язык. — Холмистая местность, приходится много проводить взрывных работ.

— Я думал, с появлением нитроглицерина эти работы, наоборот, ускорятся? — Я недоуменно поднял бровь. — Насколько я понимаю, новая взрывчатка куда более подходит для подобной деятельности, чем тот же пироксилин, не говоря уже про чёрный порох.

Да, у нас наконец-то появился нитроглицерин. Пока ещё в совсем небольших количествах и с большими проблемами — минимум два случая гибели рабочих, это то, о чём я знал, о всяких мелких инцидентах мне даже не докладывали, — но, тем не менее, это был прорыв. Как оказалось, теоретически технология производства нитроглицерина сама по себе не слишком сложная. Основная проблема была в чистоте используемых компонентов, в которых даже наличие небольшого количества посторонних примесей изрядно увеличивало шанс на спонтанный взрыв. А вот с этим как раз дела обстояли весьма и весьма посредственно. Ну и, конечно, несмотря на десятилетний уже опыт работы со взрывчаткой на нашем химическом заводе, подготовленных кадров всё равно постоянно не хватало. Даже открытие вечерней школы для рабочих и отдельно — такого себе техникума при производстве — никак не успевало закрывать кадровый голод постоянно расширяющихся фабрик. Привлекать же переселенцев из-за границы к «стратегическим» и «секретным» производствам я всё ещё считал слишком опасным. Тем более что химическое производство пока ещё оставалось под Питером — хоть мысль перенести его куда-нибудь в глубь страны уже имелась, — а значит, всяких посторонних глаз тут было как блох на собаке.

— Это, конечно, так, ваше высочество, — пробормотал Рерберг. Инженер был, в сущности, ещё очень молодым парнем, и опыта управления такими большими стройками у него не было. Проблема была только в том, что подобного опыта ещё не было ни у кого в мире. До нас столь масштабных железнодорожных строек ещё просто никто не затевал. — Вот только с применением нитроглицерина на практике существуют известные проблемы. Несмотря на все меры предосторожности, за четыре месяца у нас шесть несчастных случаев, четыре человека погибли.

— Понятно… — То, что с нитроглицерином начнутся проблемы, было очевидно с самого начала, однако изготовить из него динамит оказалось тоже не так просто. Над этим сейчас активно трудились мои химики, но до получения результата было ещё достаточно далеко. К сожалению, с чем нужно смешивать капризную взрывчатку для придания ей большей стабильности, я не помнил, приходилось работать методом тыка. Научного и не только. — То есть проблема только во взрывчатке?

— Не только, — пожал плечами инженер. — Остро не хватает рабочих рук, местность вокруг не самая густонаселённая.

— Та-а-ак… — Чувствуя, что нащупал корень проблемы, протянул я. — И сколько сейчас человек работает на стройке?

— Не знаю, — пожал плечами Рерберг.

— В каком смысле не знаете?

— Ну… Они то приходят, то уходят.

— А зарплату вы скольким людям платите? — Я нехорошо прищурился, глядя на мгновенно вспотевшего инженера. То, что на стройке будут воровать, — очевидное дело. Вот только вопрос в проценте сворованного и в соблюдении сроков, а также качества строительства. Пока воруют по чуть-чуть и это глобально не вредит работе, я был готов мириться с традиционным русским недугом. В конце концов, всех казнокрадов не пересажаешь, но тут воровство явно пошло во вред делу. — Где у вас зарплатные ведомости? Сколько вообще получают тут работники?

— Не знаю, ваше императорское высочество, я такими вещами не интересуюсь.

— А чем вы интересуетесь, могу я поинтересоваться?

— Непосредственно ходом строительства, ваше императорское высочество.

— Понятно… — Я пробарабанил пальцами по столешнице. — А ну-ка, пойдём за мной!

Я поднялся и решительно двинул на улицу. Никогда не любил делать разносы, однако порой без хорошего пинка было просто не обойтись.

Строительная площадка выглядела такой себе гусеницей, медленно ползущей вдоль размеченной трассы. Где-то там впереди ещё подрывали скалы, чуть ближе занимались формированием насыпи, потом укладкой шпал и рельс. По уже построенному железнодорожному полотну к месту строительства от Нижнего Тагила подвозили всё необходимое: стройматериалы, инструменты, провизию. Пока повозки были на конной тяге, но уже в следующем году мы собирались переправить на Урал первый экспериментальный магистральный паровоз, способный тянуть несколько полноценных гружёных вагонов. Это должно было значительно упростить всю логистику стройки.

С началом дождей местность начала стремительно размокать, что явно тоже не добавляло скорости строительству. При этом отсыпать дороги щебнем — простейшее и напрашивающееся само собой решение — почему-то никто не озаботился. И это при том что при взрывных работах этого добра должно было оставаться с запасом. Понятно почему — исключительно по общей русской безалаберности.

— Ты, — я подошёл к одному из рабочих, только что закончивших укладку очередной шпалы и засыпающих её щебнем.

— Я, ваша милость… — Мужик выглядел совершенно обыденно: суконный кафтан, перепачканный пылью, такие же штаны, лапти с обмотками, на голове почему-то тёплый не по погоде треух. Впрочем, выглядел головной убор столь потрёпанным, что, вероятно, уже мог считаться скорее всесезонным, чем зимним. Обветренное лицо и растрёпанная борода затрудняли идентификацию возраста, но на первый взгляд я бы дал рабочему лет тридцать.

— Ваше высочество, — перебил мужика Рерберг.

— Да какая разница, — отмахнулся я. Вот бы ещё сейчас перед мужиком с лопатой титулами хвастаться. — Тебе сколько платят за работу?

— Дык это… — Мужик, явно не ожидавший такого вопроса, немного растерялся. Почесав затылок здоровой мозолистой пятернёй, он потупился на несколько секунд и выдал ответ: — Четыре копейки в день. Ваше высочество.

— Что за херня?! — Вызверился я на Рерберга. — Почему у нас по смете двадцать копеек заложено, а он четыре получает?

— Не могу знать, ваше высочество, — и так не очень высокий инженер, казалось, съёжился до совсем карликового состояния.

— Тебя кто на работу нанимал? — Я вновь повернулся к мужику. С ним я постарался говорить максимально спокойным голосом. У простых мужиков было неприятное свойство замыкаться в себе и кивать болванчиком, если на них начинаешь давить, а мне нужны были подробности. Да и не виноват был мужик совершенно ни в чём, чтобы на него кричать.

— Не нанимались мы, — пожал плечами рабочий. — Из крепостных мы, Пермской губернии. Приехали к нашему барону деловые купчишки, он нас и сдал на работы. Обещали платить десять копеек в день, но тут кормёжка, жильё, штрафы всякие… Вот и выходит копейки четыре на круг, может, меньше даже.

— Та-а-ак… — Это явно выходило за рамки десяти условных процентов воровства, которые я готов был терпеть. Если тырят три четверти от выделенной суммы, то это точно выходит за все мыслимые и немыслимые пределы.

При детальном рассмотрении оказалось, что вместо найма свободных рабочих — благо это Урал, и кроме крепостных крестьян тут были ещё и свободные, плюс в эти места за последние несколько лет было переселено около сорока тысяч душ — за деньги, руководство стройки предпочло договориться с помещиками из центральных губерний и притащить оттуда бесплатную рабочую силу. По документам деньги шли как жалованье в полном объёме, а на практике рабочих даже кормили как попало. Всё это быстро привело к тому, что горе-строители начали умирать пачками и пытаться отсюда сбежать. Естественно, все утверждённые графики быстро стали съезжать «вправо».

Пришлось отправлять Александру в столицу, а самому оставаться на месте и брать контроль за стройкой в свои руки. Не то чтобы я действительно в этом что-то смыслил, но само присутствие великого князя, двух десятков шныряющих по округе егерей и нескольких служащих из СИБ — их я вызвал уже, когда понял, что сам не справлюсь — изрядно дисциплинировало местных махинаторов. Нет, нескольких особо отъявленных казнокрадов пришлось, конечно, отправить на каторгу, куда же без этого, но остальные, более вменяемые, быстро научились работать нормально.

— Тебя Антип зовут? — Я поднял глаза от бумаги на стоящего передо мной мужика.

— Антип, вашсочество, — кивнул мужик, явно робея и не зная куда деть руки. Кривые мозолистые пальцы суетливо теребили сдернутый с головы, подбитый мехом грешневик.

— А фамилия, отчество? — Задал я следующий вопрос. — Да сядь ты, не мельтеши.

— Куда нам фамилия? Рылом не вышли, — пожал плечами рабочий. — А отца так само ж Антипом звали.

— Откуда ты, Антип Антипыч?

— Дык это, — мужик смущённо от такого обращения почесал затылок. — Из Казанской губернии, село Лишево.

— Ну, значит, и сам Лишевым будешь, — «окрестил» я мужика. — Мне Иван Иванович сказал, что ты из всех работников самый смекалистый, исполнительный, авторитет среди остальных мужиков имеешь, они тебя гласным кликнули.

Сидящий рядом Рерберг явно был не в восторге от того, что приехавший из столицы великий князь не удовлетворился поверхностной проверкой, а полез вглубь.

— Ну… Это, да, вашсочество, я у себя в селе на работах за головного был, ну и здесь оно как-то само.

— Хорошо, — такой ответ меня устроил. — Ты же крепостной?

— Ну да.

— Волю хочешь?

— Это как? — Не понял Антип.

— Что как? — Немного раздражённо передразнил я рабочего. — Выкуплю я тебя у твоего барина, раз ты такой хороший работник. Ну или, вернее, денег тебе дам — сам выкупишься по закону о вольных хлебопашцах.

— Воля — это хорошо, — кивнул Лишев, вмиг растеряв демонстрируемую до этого «тугоухость». — Только извините, ваше высочество, вам-то это зачем?

— Эта стройка не последняя, у меня в планах проложить ещё тысячи вёрст железной дороги. Использовать на этом деле криворуких крестьян от сохи, которые могут только копать и таскать, — паршивое дело. Мне нужны люди, которые будут строить железные дороги на профессиональной основе. Заключим с тобой договор, лет на десять. Будешь у меня бригадой командовать, жалованье положу, не обижу, кормёжка, жильё — всё пропишем на бумаге, чтобы без обмана.

— Хм… — задумчиво протянул Антип, видимо, пытаясь найти подвох. — А ежели я опосля, как договор закончится, работать больше не захочу, дадите уйти?

— Ха! После того как будешь получать тут не пять копеек в день, а, скажем, рублей тридцать или сорок в месяц. С «чистой» командной работы? Куда? В земле ковыряться? Если такой дурак — то сможешь уйти, куда захочешь. Ну а будешь работать плохо, иль забухаешь, не приведи господь, так получишь плетей, и то, что ты не крепостной, никак этого избежать не поможет, — добавил я в конце немного «кнута». А то люди, если их только пряниками мотивировать, очень быстро наглеют и начинают принимать хорошее отношение как должное. — Я доступно излагаю?

— Доступно, вашсочество, — кивнул крестьянин. Судя по сдвинутым в кучу бровям, у него в голове сейчас проходила сложнейшая работа по осознанию будущих карьерных перспектив.

В итоге было сформировано несколько бригад, которые занялись строительством, так сказать, профессионально. Им, конечно, и платить пришлось соответственно, однако деньги у меня были, да и не видел я ничего плохого в том, чтобы достойно оплачивать тяжёлый труд. Заказал из столицы несколько полевых кухонь, выписал армейские палатки с печками, выделил средства на закупку дров для отопления, наладил немного быт строителей, чтобы они не мёрли как мухи. С кухнями из Питера привезли один из первых экспериментальных паровозов, типа того, что работал на Царскосельской дороге, чтобы он курсировал по уже положенному участку пути. В общем — немного упорядочил местный бардак.

Более того, зимой, пока земляные работы отложены до весны, я настоял на открытии школы для всех желающих получить минимальное образование, благо у Демидова были под рукой учителя и всё для этого нужно. Глядишь, лет через десять кто-нибудь из нынешних таскальщиков шпал сможет выбиться в большие начальники.

Сам же я возвращался буквально уже в декабре, перед самым ледоставом, на последнем идущем обратно в столицу пароходе. Хотел вернуться домой к Рождеству, чтобы отпраздновать его с семьёй, но не успел. В верховьях Волги к концу декабря лёд уже полностью закрыл поверхность воды, и от Ярославля пришлось добираться по суше. В Питер я приехал только 3 января 1818 года, где меня ждала новость о том, что я скоро стану отцом.

Интерлюдия 3

— Федор Иванович, — окликнул молодой посыльный начальника участка, записывавшего в журнал результаты качественных испытаний последней партии. Забавный вихрастый паренек напоминал пробившемуся с самых низов рабочему его самого в молодости. Такой же бойкий и неунывающий. — Вас это… К директору зовут. Срочно.

— Что там? — Подняв голову от уходящих вниз рядами чисел, спросил Федор. Парнишка только плечами пожал, потом задумался на несколько секунд и выдал дополнительную информацию. — Начальство приехало большое. Всех разогнали, чтобы никто просто так по территории не слонялся.

— Понятно, иду. — Рабочий со вздохом закрыл журнал, сунул его в несгораемый шкаф к кипе прочих различной важности бумаг, закрыл ключом и, пару раз хекнув на мягкий восковой кружок, придавил ее личным оттиском.

Безопасность на заводе была поставлена во главу угла. Логично, учитывая, что производство работало с порохом и другими взрывчатыми веществами. С одной стороны, нужно было защищать рабочих от самих себя, чтобы они по дурости не взорвались и не подняли на воздух весь завод. Это, по правде говоря, получалось не всегда. Мелкие происшествия случались регулярно: оторванным на работе пальцем или ожогом на щеке тут кого-то удивить было сложно. За несоблюдение техники безопасности на заводе нещадно штрафовали, а порой и вовсе выставляли за забор без лишних разговоров, что, впрочем, остальными воспринималось с определенным пониманием. Отправиться на тот свет из-за чужой глупости желающих было не так много.

С другой стороны, шныряющие тут и там охранники, набранные из недавних отставников, пристально наблюдали за соблюдением секретности. Чего-чего, а всяческих интересных секретов на заводе было более чем вдоволь, поэтому тут существовала достаточно жесткая система безопасности, направленная на недопущение утекания важной производственной информации на сторону. Производственная площадка была обнесена высоким забором, периметр которого патрулировала накрученная начальством стража, через проходную можно было пройти только по предъявлении соответствующего документа, а весь завод был поделен на участки. Каждый работник имел доступ только к своему рабочему месту, просто так слоняться по территории было строжайше запрещено.

Ежемесячно охране завода устраивалась проверка: специально нанятые великим князем люди пытались проникнуть на охраняемую территорию или подкупить кого-нибудь из работников, чтобы пролезть в святая святых и условно выкрасть хранящиеся там секреты. Попервой аудиторам нередко сопутствовал успех, что выливалось в массовом депремировании всей службы охраны, а несколько откровенно нерадивых работников и вовсе лишились своих — весьма, нужно признать, теплых — мест. Со временем охрана наблатыкалась перехватывать разных темных личностей еще на дальних, что называется, подступах, и откровенные провалы стали совсем редки. Впрочем, полностью они не исчезли, что позволяло держать заводскую стражу в известном тонусе.

— Добрый день, господа, — поздоровался Федор с начальством, войдя в большую комнату для переговоров. Там за массивным овальным столом красного дерева сидел директор завода Ющкевич, руководитель всего химического направления деятельности великого князя граф Севергин и еще несколько неизвестных начальнику участка персон. Судя по их дорогим одеждам — один из гостей, весьма молодо выглядевший на лицо, щеголял даже генеральскими эполетами, и именно его облик показался вошедшему смутно знакомым — посетители были людьми высокого статуса.

— А это наш Федор Иванович Попович, — представил остальным вошедшего Ющкевич. — Именно о нем я вам и писал. Молод, талантлив, работоспособен. Уважаем среди работников, но при этом не допускает панибратства. Не брезгует самообразованием. Хороший работник с задатками руководителя. Все как вы любите, ваше императорское высочество.

В этот момент Федор наконец вспомнил, откуда ему знакомо лицо молодого генерала. Это именно он десять лет назад отправил его на тайное задание, которое принесло в итоге двести пятьдесят рублей — трехлетний его оклад, на секундочку, на тот момент, если без премий и доплат считать — и особое расположение начальства.

Тот короткий эпизод во многом изменил жизнь мастерового. На полученные деньги он смог нанять преподавателей и сдать экстерном курс столичного коммерческого училища, что открыло перед молодым рабочим перспективы карьерного роста. Теперь, став руководителем участка и имея в подчинении два десятка рабочих, Федор мог с уверенностью сказать, что воплотил свою детскую мечту. Он обретался в столице, хорошо зарабатывал, жил в выделенных от завода меблированных комнатах, которые деревенским родителям и не снились. Счастливо женился недавно на дочери купца третьей гильдии и уже имел двух маленьких детей.

— Мы, кажется, знакомы, — прищурившись, посмотрел на вошедшего великий князь. — Во всяком случае, лицо я ваше уже точно где-то видел.

— Да, ваше императорское высочество, — кивнул Федор, присаживаясь на указанный ему стул. Сорочка на спине под шерстяным сюртуком, несмотря на холодное время года, мгновенно повлажнела: сидеть со столь высоким начальством за одним столом бывшему рабочему еще не доводилось. — Десять лет назад я по вашему распоряжению передал какие-то образцы неким темным личностям. О чем мне было впоследствии приказано молчать под страхом увольнения.

— Ах да, помню, — улыбнулся князь. — Англичане после этого тысяч двести фунтов и три года, по моим данным, на бессмысленные эксперименты потратили. Хорошая была подстава.

Николай Павлович довольно улыбнулся, откинулся на спинку кресла и жестом указал директору самому вести разговор с подчиненным. Ющкевич, который в присутствии высокого начальства, видимо, тоже чувствовал себя не слишком комфортно, постоянно суетился, поправлял воротник сорочки и немного покашливал, кивнул и озвучил причину вызова.

— Тебя пригласили сюда, Федор Иванович, чтобы поговорить о твоем будущем, — начал было директор, отчего начальник участка мгновенно напрягся. Заметил это и Ющкевич. — О нет, не переживай. Ничего плохого. Дело в том, что нитроглицерин, над технологией промышленной выделки которого вы с вашими подчиненными трудились последние три года, можно сказать, прошел проверку практическим применением. Я же правильно понимаю, ваше императорское высочество.

— О, да, — кивнул великий князь. — Максимально полезное изобретение. Только очень нестабильное и очень опасное.

— Да, так вот мы столкнулись с необходимостью, — продолжил Ющкевич, — существенно нарастить выпуск нитроглицерина, для чего планируется создание отдельного производства. Собственно, это будет полноценный завод на две-три сотни рабочих. И именно на твоей кандидатуре в качестве директора, Федор Иванович, мы, посовещавшись, решили остановиться. Что скажешь?

Такое предложение мгновенно выбило из колеи Поповича. Нет, он, конечно, мечтал когда-нибудь вырасти до директора «собственного» предприятия, однако, будучи человеком здравомыслящим, смотрел на такую возможность весьма умозрительно.

— Кхм-кхм, извините. — Откашлялся Федор, вытащил из нагрудного кармана платок и аккуратно промокнул неожиданно выступивший на лбу пот. — Я, конечно, согласен. Только… Почему я? Я со своими людьми же больше исследованиями занимался, чем производством. Не уверен, что потяну… Да и, если честно, кто всерьез будет слушаться крестьянского сына, когда среди рабочих и инженеров не только мещане, но и дворяне попадаются?

— А что, с этим есть проблемы? — Николай Павлович удивленно посмотрел на Ющкевича. Тот только поморщился и неопределенно пожал плечами.

— Случается-с, к сожалению.

— Понятно… — протянул наследник, причем прозвучало это весьма и весьма нехорошо. — Ну, с местничеством мы будем беспощадно бороться. А от всяких дурных мыслей у меня средство есть.

Николай Павлович встал, — все присутствующие тоже автоматически поднялись со своих мест — протянул руку, в которую ему сопровождающий тут же вложил бархатную коробочку и какой-то официального вида документ.

— Что это, ваше высочество? — открыв коробочку, Федор тупо уставился на ее содержимое. Когнитивные функции неожиданно отказали бывшему рабочему.

— Орден Александра Невского, — усмехнувшись такой реакции, ответил наследник. — Третьей степени. Поздравляю.

Этот орден только годом ранее получил вторую и третью степени и начал вручаться за важную негероическую работу обычным людям. В тех случаях, когда «Владимира» было слишком много и по статуту он был не положен. Третья степень «Александра» быстро стала «популярной» среди мелких чиновников, разночинцев, изобретателей и прочих работников тыла. Учитывая девиз ордена «За Труды и Отечество» — достаточно логичный выбор.

Забавно и немного парадоксально, учитывая то, что сам Александр Невский был известен ширнармассам в первую очередь как полководец и защитник русской земли от иностранных захватчиков. Все врученные до 1817 года «Александры» были автоматически приравнены к первой степени согласно обновленному статуту ордена.

— Э… — Только и смог проблеять Федор, — извините, не знаю, что нужно отвечать в таких случаях.

— Ну, учитывая, что вы погон не носите и военным уставам подчиняться не обязаны, думаю, простого «спасибо» будет более чем достаточно.

— Спасибо, — окончательно смутившись и залившись густой краской, ответил будущий директор завода. И добавил, спохватившись, — ваше императорское высочество.

— Ну, теперь, поскольку орден дает право на личное дворянство, никаких вопросов насчет подчинения возникнуть не должно. А если все же возникнут, можешь ссылаться лично на меня, я вполне способен всем все доходчиво объяснить, — Николай Павлович сел обратно на стул, после чего за ним опустились все остальные. — Что касается предыдущих озвученных вопросов… Вы не могли бы не курить, не переношу запах табака.

— Да, прошу прощения, ваше высочество, — Ющкевич, потянувшийся было за папиросой, торопливо сунул ее обратно в портсигар.

— Так вот, — продолжил мысль наследник. — Работа над нитроглицерином не закончена. Да, да, вы не ослышались. К сожалению, использовать его в таком виде чрезвычайно сложно. Просто опасно. Поэтому вам предстоит продолжить работу и найти способ флегматизировать вещество, дабы детонация была более предсказуемой. От огня или от капсюля детонатора.

— Думаете, это возможно? — В первый раз подал голос сидящий чуть дальше Севергин.

— Без сомнения, — кивнул великий князь. Почему собравшиеся люди, явно гораздо более сведущие в химии, нежели представитель царствующего дома, столь доверяли его мнению, осталось для Федора загадкой. Выяснять такие тонкости он, естественно, не собирался. — А теперь ложка дегтя в бочке меда. Новый завод будет строиться не в столице — заниматься производством опасной взрывчатки в большом городе — просто глупо.

— А где, ваше императорское высочество? — вырвалось у Федора.

— Поедешь ты, Федор, в Самару.

— В Самару? — удивленно воскликнул будущий директор. — Но… Я там даже не был ни разу.

О том, что он не был нигде дальше двухсот верст от столицы, Федор предпочел вообще умолчать.

— Ничего, — мотнул головой Николай Павлович. — Дадим тебе хороших помощников, архитектора толкового, строителей опытных. Земельный участок уже выкуплен, подготовительные работы начаты, так что как вскроется река, передашь тут дела и двинешь на юг. Аль не хочешь переезжать?

Вопрос был, что называется, с подвохом. Федор немного помолчал, но все же ответил.

— Переезжать, конечно, не хочется, тут быт налаженный, жена, дети маленькие, но раз надо, так надо. Приложу все усилия, дабы оправдать доверие, ваше императорское высочество.

— Молодец, — кивнул наследник и вновь поднялся на ноги. Все тут же тоже встали. — По всем техническим вопросам можешь консультироваться с Василием Михайловичем. Он человек опытный, и по стране поездить успел, и производств наладил уже, поди, не один десяток. В случае же возникновения каких-то серьезных проблем, не стесняйся обращаться в мою канцелярию, мне обязательно сообщат.

На этом встреча закончилась. Наследник со свитой попрощался со всеми и покинул завод, Федор же остался сидеть в переговорной зале, переваривая все случившееся. Его жизнь неожиданно вновь совершила резкий поворот. Оставалось надеяться, что поворот этот будет к лучшему.