Николай I Освободитель // Книга 2

Пролог 1

— Добрый вечер, Александр Дмитриевич, — вошедший был хозяину кабинета не знаком, однако передал через слугу такие бумаги, что не принять его было просто невозможно. — Рад вас видеть.

— Не могу сказать того же, — сидящий за столом мужчина в военном мундире сделал короткое движение рукой, приглашая посетителя присесть. — Однако вы не представились. Не находите ли вы, что это не слишком учтиво?

— О! — Незнакомец, высокий худой мужчина лет тридцати, обладатель впечатляющих размеров «клюва» и легкого грассирующего акцента, выдающего человека, больше привыкшего общаться на французском, всплеснул руками. — Мое имя вам ничего не скажет, впрочем, вы можете называть меня Иван Иванович. Гораздо важнее то, кого я представляю.

— Кого вы представляете, я более-менее понял по тем бумагам, которые мне передали, — с трудом сдерживая негодование, ответил сановник. Он не привык, чтобы с ним так разговаривали всякие встречные-поперечные.

— Ну что вы! Если вы думаете, что мы работаем на француза, то нет, конечно нет! Просто есть в тех краях сочувствующие нашему делу люди, они помогли таким несколько замысловатым образом добиться встречи с вами, ваше превосходительство. Заинтриговать, если хотите.

Обращение к генералу звучало как форменное издевательство, учитывая, что получасом раньше неизвестный господин передал хозяину дома написанное им самим с полгода назад письмо своим товарищам по циркулю и отвесу из французской столицы. И за написанное в нем, попади этот документ в руки императора, вполне можно было отправиться в ссылку куда-нибудь за Урал-камень. В лучшем случае.

— У вас получилось, что дальше? — Несмотря на слабейшую позицию, генерал совершенно не горел желанием как-то пресмыкаться перед пришедшим, предпочитая сразу расставить все точки над «i».

— Дальше мы хотим предложить вам взаимовыгодное сотрудничество. Насколько я знаю, вы остались недовольны последним решением императора. Скажем так, победа оказалась не полной.

— Предположим, — постарался ответить максимально обтекаемо генерал. Собеседники вступали на крайне тонкий лед, тут уже отделаться ссылкой, буде кто-нибудь узнает об этой встрече, покажется за счастье.

— А также ходят слухи о том, что некоторых патриотически настроенных господ в столице беспокоит то влияние, которое оказывает на Александра младший брат.

— Ха! Да Константин вообще…

— Я про Николая, — перебил вскинувшегося было хозяина кабинета представившийся Иваном Ивановичем. — Про третьего сына Павла. В Петербурге ходит огромное количество слухов, а вот те, кто имел возможность познакомиться с этим крайне шустрым молодым человеком, распространяться о нем совершенно не горят желанием.

— Да… Хм… — генерал пришел в некоторое смятение. Насчет этого великого князя было очень много досужих пересудов, а вот конкретики было достаточно немного.

— Вы знаете, — продолжил тем временем подавлять собеседник, — что именно мнение Николая уберегло Сперанского от ссылки, которую этому либералу готовил император. Более того, мальчишка устроил потерявшего расположение, в том числе и благодаря вам, временщика к себе на службу, и что он там делает, одному Богу известно.

— Да уж, успели доложить, — генерал скривился. — Что вы конкретно предлагаете?

— О! Вот это уже, пожалуй, разговор более предметный, — во все тридцать два улыбнулся гость и откинулся на спинку стула. — Внутри двора некоторое время назад начала формироваться группа обеспокоенных положением отчизны патриотов, которым не нравится политический курс нынешнего императора, а также засилье вокруг него людей подлого происхождения и иностранцев.

— Видимо, они группируются в Твери, если я правильно понимаю, и, видимо, именно их интересы выражает Карамзин в своей «Записке»?

— Я вам этого не говорил, — мгновенно отреагировал гость, впрочем, не оставляя своим ответом шансов на двойное толкование.

— Это очевидно… — Говоря больше с собой, чем с собеседником, продолжил генерал, — остается только непонятно, каким образом ваша политическая позиция соотносится с французским происхождением… средств?

— Это временный союз, тактический, если хотите, — усмехнулся Иван Иванович, — так сложилось, что сейчас Александр не устраивает никого. Ходят слухи… что император собирается назначить Николая цесаревичем в обход Константина. И вот этого хотелось бы избежать.

— Действительно, — согласился генерал, — а кто тогда?

— Константин.

— Второй сын Павла не отличается сообразительностью.

— Тем лучше, рядом с ним всегда найдутся люди, способные дать новому императору хороший совет.

— Сомнительно, — покачал головой генерал.

— Так мы вас и не торопим с ответом, — «дружелюбно» улыбнулся Иван Иванович и поднялся на ноги, давая понять, что уже сказал всё, зачем пришел, — думайте, прикидывайте, только попробуйте не опоздать со своим решением. Ну а остальные ваши письма станут залогом того, что вы не будете совершать всякие ненужные никому телодвижения.

Неизвестный не преминул напомнить генералу, что достаточно крепко держит его за яйца, и вот вся эта изливаемая на собеседника дружелюбность — не более чем маска.

— Если… — хозяин дома вопросительно изогнул бровь, — если мой ответ будет «да», как мне с вами связаться?

— Ничего не нужно делать, мы сами выйдем на контакт. Прикажите, пожалуйста, слугам провести меня к выходу.

Кликнув лакея и не став провожать незваного гостя, министр полиции, военный губернатор Санкт-Петербурга генерал-лейтенант Александр Дмитриевич Балашов остался в кабинете один. Некоторое время он невидящим взглядом пытался рассмотреть что-то в огне, пляшущем на вишневых поленьях камина, размышляя о той ситуации, в которой он неожиданно очутился. Еще месяц назад все вроде бы шло хорошо, и вот тебе на…

Очнувшись от оцепенения, Балашов сгреб оставленное незнакомцем на столе письмо и, смяв, отправил его в огонь. Проконтролировал, чтобы бумага сгорела полностью, пошевелил дополнительно в пепле кочергой, размалывая в пыль даже то, что осталось после работы пламени, после чего отправился спать.

Пролог 2

«Идите, — сказали им чудь и славяне, наскучив своими внутренними междоусобиями, — идите княжить и властвовать над нами. Земля наша обильна и велика, но порядка в ней не видим».

— «Ну да, ну да, — хмыкнул я, делая соответствующую пометку на полях документа, — именно так все и было. Это же изобретение девятнадцатого века — борьба за власть, а раньше, в старые времена, власть никому не нужна была. Бред».

Я сидел возле камина, завернувшись в теплый клетчатый плед, неспешно потягивая чаек и читал «Записку о древней и новой России» Карамзина. В прошлой жизни о Николае Михайловиче я знал только как об ученом, составившем первый относительно структурированный труд об истории России, а вот насчет его политических взглядов ничего не слышал совершенно. Забавно, как порой относительно «плоские» исторические личности, которых ты знал только с одной стороны, при ближайшем знакомстве обретают «глубину». И порой в этой глубине столько дерьма оказывается, что просто ужас.

Таким образом, история наша представляет новое доказательство двух истин: 1) для твердого самодержавия необходимо государственное могущество; 2) рабство политическое не совместно с гражданскою вольностью. Князья пресмыкались в Орде, но, возвращаясь оттуда с милостивым ярлыком ханским, повелевали смелее, нежели в дни нашей государственной независимости. Народ, смиренный игом варваров, думал только о спасении жизни и собственности, мало заботясь о своих правах гражданских.

— «Охренеть вывод, — чем дальше я читал, тем больше замечаний оставалось на полях. Вскоре их уже не хватало, и пришлось вставать за отдельными листами, чтобы в полной мере выплеснуть свое негодование тем, что написано известным в будущем историком. — Уверен, Людовик XVI с такими измышлениями не согласился бы. На народ можно, иногда даже нужно давить, железной рукой загоняя его в светлое будущее, однако и низводить его до рабского состояния — последнее дело. Можно вон на Осман посмотреть, что получается, когда вместо своевременных реформ постоянно пытаешься жить „по старине“».

Тщетно Иоанн IV, быв до 35-ти лет государем добрым и, по какому-то адскому вдохновению, возлюбив кровь, лил оную без вины и сек головы людей, славнейших добродетелями. Бояре и народ во глубине души своей, не дерзая что-либо замыслить против венценосца, только смиренно молили Господа, да смягчит ярость цареву — сию казнь за грехи их! Кроме злодеев, ознаменованных в истории названием опричнины, все люди, знаменитые богатством или саном, ежедневно готовились к смерти и не предпринимали ничего для спасения жизни своей! Время и расположение умов достопамятное! Нигде и никогда грозное самовластие не предлагало столь жестоких искушений для народной добродетели, для верности или повиновения; но сия добродетель даже не усумнилась в выборе между гибелью и сопротивлением.

— «Ты смотри, триста лет прошло, а бояре до сих пор помнят опричнину и боятся повторения ее опять, — мысленно усмехнулся я. — „По адскому вдохновению возлюбив кровь“, мать их за ногу. Ну да, это же не его мать отравили, и не его детство прошло в постоянных интригах, которые в любой момент могли закончиться смертью Ивана Васильевича. Удивительно вообще, как ему удалось-то до совершеннолетия дожить, не иначе божьим попустительством. Так что знает кошка, чье мясо съела, и кому первому голову отрубят, если начнут их делишки расследовать более пристально. Вот ну просто вся суть местных придворных, впрочем, в будущем-то, по сути, тоже самое, разве что сверху лаком чуть вскрыто для глянца дополнительно. Типа есть самодержец, и вся власть только у него и от него, но вот если он начинает приглядываться к тому, что творят людишки вокруг трона, то уже вроде как и табакеркой по голове его приголубить не грех. Жиза!»

Где-то в середине весны сие творение, распространяемое таким себе самиздатом по петербургским салонам, дошло и до меня. Не сказать, чтобы я был сильно заинтересован, но, во всяком случае, стало понятно, благодаря кому сняли Сперанского. Очевидно, что Карамзин только идеологическое обоснование подготовил, все же не того он был уровня фигурой, чтобы самостоятельно на Михаила Михайловича замахиваться.

Сперанского я сумел спасти только в самый последний момент. Не то чтобы ему грозило что-то совсем страшное, но и высылка из столицы для человека, привыкшего вращаться в высших сферах и влиять на политику государства, — тоже не сахар. А так я пристроил юриста к себе, назначив главой юротдела и дал задание в неофициальном порядке разрабатывать нормального вида уголовное уложение. В конце концов, не получится протолкнуть его через Александра, сам подпишу, когда стану императором: без коренной реформы законодательства, связанного с его упрощением, упорядочиванием и обновлением, все равно не обойтись. Почему бы и не заняться этим заранее.

Мысль сама собой перескочила на недавний приезд в Питер на пасхальные праздники Михаила. Парню уже было четырнадцать, и он наконец вошел в тот возраст, когда с подростком уже можно было говорить условно на равных. Брат был в восторге от обучения в Лицее, от свободного общения со сверстниками, которого тут во дворце ему постоянно не хватало.

Спросил Михаила про «наше все» Александра свет Сергеевича, который учился в том же Лицее, только на курс младше. Великий князь вопросу очень удивился — действительно, откуда бы я мог знать об одном из сотен учеников сего заведения, который еще ничем, кроме своего отвратительного характера, не прославился. Посоветовал Михаилу присматривать за будущим поэтом и аккуратно оказывать тому свое покровительство, не перебарщивая, впрочем, с этим. Глядишь, в будущем Пушкин будет о самодержцах и о власти вообще отзываться более лестно в своем творчестве. Впрочем, вряд ли.

Из парня так и била энергия струей, вот что значит молодость души. В себе я, несмотря на то что физически старше был только на два года, такого совершенно не чувствовал.

— Как молоды мы были, Как искренне любили, Как искренне любили И верили в себя… — пропел я, откровенно фальшивя.

Несмотря на занятия музыкой, до Градского мне все равно было как до Луны раком.

— Надо что-то с этим делать, иначе так и до депрессии можно себя загнать, — я встал, отложил бумаги и, немного подумав, отправился переодеваться. То, чем я собирался заняться, делать в домашнем халате было неудобно.

— Мелодия простая: четыре четверти. Сильные доли — нечетные, четыре и восемь отмечаются двойным ударом, — я обвел собранных дворцовых музыкантов взглядом и выцепил усача с барабаном. — Клаве нет, нужно добыть било. Рисунок простой: два-три, пять-шесть-с половиной-восемь. Контрабас отмечает слабые доли.

Я взял в руки гитару — спасибо музыкальным занятиям, я теперь мог не только «пачку сигарет» изобразить — и наиграл несколько аккордов, демонстрируя общую стилистику жанра.

— В остальном играйте что хотите, понятно?

— Темп какой, ваше высочество? — робко осведомился дворцовый капельмейстер.

— Да Бог его знает, — я пожал плечами. Никогда не приходило в голову считать, какой там темп. — Попробуйте что-нибудь сообразить, а там я скажу, быстрее нужно или медленнее.

Что сказать? Все же дворцовые музыканты были профессионалами. Буквально за полчаса у них получилось поймать идею и начать выдавать нечто отдаленно похожее на сальсу двадцать первого века. Не Александр Абреу, конечно, ну так и я не танцевал добрых шестнадцать лет.

— Теперь с тобой, — когда от музыкантов я сумел добиться более-менее приемлемого результата, повернулся к Марусе — одной из двух приставленных ко мне Воронцовым горничных. — Ты вообще танцевать умеешь?

— Конечно, ваше высочество, — коротко кивнула девушка, — нас обучали, прежде чем… принять на службу.

— Отлично, тогда иди сюда, буду тебе рассказывать движения, — Маруся подошла и позволила взять себя за руку. Было видно, что танцевать с великим князем на глазах музыкантов и возможно другой прислуги — мы расположились в большом колонном зале дворца, где обычно проходили балы, поэтому при желании понаблюдать за моими потугами изобрести сальсу мог кто угодно — ей было несколько не по себе. Впрочем, команды мои она выполняла, а большего от девушки пока и не требовалось. — Движение начинаем на «раз». Ты начинаешь с правой ноги. Делаем шаги на раз, два, три, на четыре пауза, обе четверки симметричные.

Несколько простейших шагов и поворотов девушка запомнила буквально за пару часов, сразу видно, что это не первый танец, который она учит в своей жизни. Уже через два-три часа занятий то, что мы делали, начало походить на танец, тем более что и музыканты немного освоились и начали на простенький ритм, который на Кубе вообще-то буквально палками отбивали в будущем, накручивать дополнительные инструменты. Как по мне, сильно не хватало трубы, но тут уж я объективно придирался, может быть, в будущем, если удастся внедрить сальсу — скорее всего нет, для нынешнего времени она все же слишком «развратная» — можно будет усовершенствовать.

Развлекались мы таким образом чуть ли не полдня. Ну как развлекались? Я-то по-настоящему отдыхал душой, вспоминая когда-то в другой жизни выученные движения, забытые на долгих полтора десятка лет, а вот остальные — работали.

Удивительно, однако вечером того же дня, засыпая у себя в кровати, я отчетливо ощутил, что тяжесть, давящая на грудь, куда-то отступила и даже как будто стало легче дышать.

Глава 1

— Мне нужно твое разрешение, — кивнув в качестве приветствия, я завалился к брату в кабинет, таща в руках целую кипу разной важности бумаг. Вслед за мной на пороге появился Воронцов, поздоровавшийся в свою очередь с императором как подобает. — Вот принес тебе почитать… Разное.

— Стоп, — Александр поднял руки в защитном жесте, — по очереди. На что тебе нужно разрешение?

— Если мне будет дозволено высказать свое мнение, то я полностью против этой идеи, — тут же вклинился Семен Романович.

— А можно я все-таки выскажу свои мысли, а потом уже вы будете их комментировать?! — Слегка вспылил я, понимая, что позиции у меня в этом вопросе весьма и весьма шаткие. Воронцов, с трудом сдерживая улыбку, сделал приглашающий жест рукой, я повернулся обратно к брату. — Александр, я хотел попросить тебя взять меня с собой в Вильну. Вернее, даже не так, я хотел попросить разрешения отправиться вместе со своими егерями к Неману, чтобы проконтролировать их действия и также то, что полк Авдеева не сунут в самый неподходящий момент затыкать дыры. Не для того я их почти семь лет гонял, чтобы под картечь теперь поставлять.

— Нет, — не раздумывая ни секунды, ответил крестный.

— Отлично, а теперь задумайся на секунду и прикинь, я похож на человека, который будет подставляться под пули? Ты меня знаешь чуть ли не лучше всех, — я повернулся к Воронцову. — Семен Романович, как думаете, склонен ли я к безрассудным поступкам? Часто вы такое за мной замечаете?

— Пожалуй, что нет, — вынужден был признать воспитатель. Брат тоже неопределенно пожал плечами.

— И тем не менее отпустить тебя на войну я не могу. Меня мамА сожрет заживо.

— Да она только рада будет, — безнадежно махнул я рукой. Отношения с Марией Федоровной у нас сложились за эти годы… сложные. Это с братьями, думающими в первую очередь головой, всегда было относительно просто находить общий язык, а вот с матерью, чье сердце подсказывает, что с сыном не все так просто — нет. В общем, не имея возможности как-то на меня влиять, мамА, видимо, предпочла свести наше общение к минимуму. Ну и я, конечно же, не сильно по этому поводу протестовал: играть сыновьи чувства к этой женщине было для меня всегда неподъемной задачей. — И все же я хотел бы спросить еще раз. Я обещаю не лезть под пули и вообще не участвовать в боевых действиях. Гарантирую, что не буду приближаться к местам, где стреляют, ближе чем на пару верст.

— Зачем ты вообще хочешь туда ехать, что генералы и твой Авдеев не смогут устроить без тебя? — Понимая, что я так просто не отцеплюсь, устало спросил император.

— Я же говорил, — принялся я еще раз все подробно объяснять, — на первом этапе есть идея встретить Наполеона прямо у границы, устроить несколько мелких подлянок, чтобы корсиканцу жизнь медом не казалась, проверить задумки, которые пока только в моей голове крутятся… А потом я собирался отъехать в штаб первой армии и уже там обретаться. Нужно проследить за отселением людей с маршрута движения армий — это вообще практически моя профессиональная обязанность — интендантов погонять, может быть, кое-какие укрепления заранее подготовить на случай, если все же придется принимать генеральное сражение. Если ты думаешь, что я буду лезть в управление армией, то нет. Я в этом ничего не смыслю и мешать «профессионалам» не собираюсь.

Слово «профессионал» я выделил голосом не случайно. О каком профессионализме наших полководцев можно было говорить, если никаких учебных заведений для высшего командного состава тут пока не существовало. Вообще. То есть считалось, что условного подпоручика нужно учить несколько лет, а дальше он уж как-то сам мудрости и опыта наберется, чтобы стотысячными армиями управлять. Проект создания академии Генерального штаба — впрочем, Генерального штаба тут тоже пока не было — я потихоньку частным, так сказать, порядком прорабатывал, не торопясь, с другой стороны, выносить его на публичное обсуждение. Боюсь, что сама идея того, что старшие офицерские чины нельзя будет получить без дополнительного обучения, понравится далеко не каждому в наших вооруженных силах. Так что до окончания Отечественной войны поднимать бучу, вероятно, не стоило, тем более что создание подобного заведения виделось мною только как часть общей системы подготовки личного состава.

У меня в голове система выглядела так. Рекрута призывают на воинскую службу на пять-семь лет в зависимости от уровня образования. Если ты грамотный — будешь служить меньше, если нет — эти дополнительные два года уйдут на то, чтобы научить новобранца читать и писать, а возможно, даже просто говорить по-русски, если призывать всяких там поляков и прочих финнов. Каждый рекрут проходит КМБ, получает минимальные навыки и подготовку в специальных центрах, и уже после этого они распределяются в полки.

Через год-два службы командиры могут отправить отличившихся или просто самых перспективных солдат на курсы сержантов. Скажем, полугодичные, где бойцам дадут минимальные навыки командования небольшими отрядами и вообще подтянут их образование. Неграмотных, естественно, туда брать не будут, что добавит бывшим крестьянам мотивации учиться читать и писать.

И, собственно, для большинства рекрутов на этом их служба и закончится — кто-то уйдет в запас рядовым, кто-то — капралом, кто-то — сержантом. Но будут и те, кто захотят продолжить службу уже на профессиональной основе, и самых перспективных из них уже можно будет отправить в школу прапорщиков. Вернее, унтеров, прапорщик тут — офицерский чин. В школе унтеров уже можно давать более глубокие и узконаправленные знания, готовить специалистов.

Третьим уровнем — четвертым, если считать КМБ — будет уже высшее образование, дающее право на офицерские погоны. Горжеты, вернее, тут еще не то что погон не было, еще даже эполеты не ввели. Условных пять лет для дворянских детей, которые пришли учиться от мамкиной юбки — хотя хорошо бы заставить и их послужить годик рядовыми, как это у немцев будет реализовано — и, скажем, три года для отслуживших несколько лет унтеров. И вот только тут уже, для тех, кто дослужился до капитана, появится возможность поступить в академию Генерального штаба.

Впрочем, все это было натуральной маниловщиной, совершенно оторванной от реальности. Такую систему имело смысл вводить в мирное время, чтобы успеть все отладить и резервы накопить. Плюс я рассматривал армию не только как военный, но и как социальный институт. Если всех прошедших через пяти-семигодичную службу обучить грамоте, от той же оспы вакцинировать, приучить к чистоте, дать минимальные понятия о гигиене и медицине, это же могло иметь громадный социальный эффект. Армия могла бы превратиться в настоящую школу жизни, и по рекрутированным крестьянам не плакали бы как по покойникам, как это происходит сейчас, а наоборот, рассматривали бы ее как социальный лифт и стремились сделать в ней карьеру.

— Вот как раз подлянки, о которых ты говоришь, меня и беспокоят… — задумчиво протянул Александр. Воронцов согласно закивал, а император, видимо решив сменить тему, задал вопрос, относящийся к моей мирной деятельности. — Что там с переселенцами в этом году?

— Три с половиной тысячи семей уже отправили на юг, — мгновенно ответил я. Неделей раньше мне как раз начали поступать первые отчеты из Таврической губернии — в своей деятельности мы потихоньку спускались южнее к Черному морю, одновременно внутри комиссии прорабатывался второй маршрут: с севера страны по Волге на Кубань и побережье Каспийского моря. — Продовольствия заготовили с запасом, баржи тоже сладили дополнительно, так что при необходимости этим маршрутом можно перебросить еще столько же. А если напрячься, то, может, даже больше, но тогда может топлива не хватить, с ним в степи тяжело, и тогда придется уповать на теплую зиму.

— На Божью милость, конечно, уповать можно, но лучше подготовиться самим, — Александр сделал пометку себе в блокноте. Моя привычка постоянно ходить с ежедневником и записывать туда мысли на будущее оказалась заразной.

— Ну да, как говорят наши мусульманские подданные, «на Аллаха надейся, а верблюда привязывай».

— Вот-вот, отпишу губернатору о необходимости заготовки дополнительного топлива на зиму…

Разговор окончательно свернул на мирные темы, хоть таких перед большой войной было не так уж и много.

В апреле мы с братом — я все-таки сумел уговорить Александра взять меня с собой — отправились в Вильно, где находилась главная квартира русских войск.

Не помню, какими силами обладала русская армия в той истории, однако тут нам удалось сосредоточить на западной границе — оголив юг и север, полагаясь во многом на авось — почти двести шестьдесят тысяч человек.

Первая армия Барклая, прикрывавшая северное направление, насчитывала сто пятьдесят тысяч человек, вторая армия Багратиона, стоящая южнее, имела в составе примерно шестьдесят тысяч штыков, около пятидесяти имела армия Тормасова, прикрывающая южное направление. Плюс к этому в крупных городах империи начало формироваться ополчение, которое должно было дать русским полководцам определенный резерв.

Что делал Александр в Вильне, я так и не понял: он не пытался перехватить управление армией непосредственно, однако все время по мелочам вмешивался в работу главной квартиры. Было видно, что брат на взводе, хоть и пытается не демонстрировать окружающим своего настроения.

19 мая был устроен большой смотр войск. Как говорится, для поднятия боевого духа. Погода как на заказ выдалась отличная: тепло, облачно — тучки, ползающие по небу, не давали стоящим на лугу солдатам ошалеть от жары — и немного ветрено. Ветерок приятно холодил кожу и заодно добавлял торжественности, развевая флаги и знамена.

Солдаты в начищенных мундирах, сверкая надраенными до зеркального блеска пуговицами и пряжками, с самого утра начали выстраиваться в определенном генералами порядке, образовывая как бы отдельные улицы. Синхронное движение больших масс пехоты в разноцветных мундирах, развевающиеся знамена, бряцающая сбруей кавалерия, блестящие пушки, медленно ползущие в промежутках между выстроенными солдатами. Торжественность момента была настолько густой, что ее, казалось, можно резать ножом.

Мы — государь и его свита, к которой примкнул и я — появились на лугу тогда, когда войска уже были построены. При виде императора по рядам бойцов как будто прокатилась волна: они стали еще ровнее, каждый пытался не посрамить честь своего полка.

Когда мы подъехали вплотную, на луг опустилась полнейшая тишина, казалось, можно было услышать, как слепни, вечные спутники крупных жвачных животных, кружат в воздухе, пытаясь добраться до укрытых попонами лошадей. Александр привстал на стременах и во всю мощь тренированных связок толкнул короткую речь, которая сводилась к тому, что наше дело правое и победа будет за нами.

Удивительно, проснулся мой внутренний скептический голос, как подобные речи были похожи между собой. Казалось бы, половина, если не больше, этих людей не доживут до тринадцатого года, сражаясь отнюдь не за свои интересы, откуда же столько воодушевления?

«Заткнись», — приказал я самому себе и вновь напялил дежурную улыбку.

— Ура! Ура! Ура! — «ответили» войска на приветствие императора. Тысячи глоток в едином порыве исторгли из себя крик, который, собравшись в единое целое, изрядно шибанул по барабанным перепонкам.

Мы начали наше движение вдоль рядов выстроенных по линеечке армейских и гвардейских полков. Император то и дело останавливался, перебрасывался парой слов с полковыми командирами, которых знал в лицо, выказывал удовлетворение бравым видом солдат.

Сначала мы объехали все выстроенные на лугу полки, после чего те по очереди прошли мимо нас, демонстрируя прекрасную строевую — в эти времена еще более чем нужный элемент боевой подготовки.

Все действо заняло добрых три часа, обратно в Вильну мы возвращались уже почти в полдень под вертикальными лучами уже почти летнего — а если помнить, что юлианский календарь отстает от привычного в будущем григорианского на две недели, то совсем летнего — солнца. Насчет перехода на новый стиль я уже потихоньку задумывался, однако пока находил эту идею преждевременной. Для таких реформ власть нужно держать в своих руках очень крепко, что у Александра делать пока получается откровенно не очень.

По короткому знаку рукой я подъехал к брату, оставив прочих свитских в нескольких метрах позади.

— Так что вот так, — с середины мысли, как будто продолжая прерванный ранее разговор, начал Александр, — будем надеяться, что этого воодушевления нам хватит надолго. Кампания предстоит непростая.

— До первого выстрела, — я не разделял оптимизма императора. — Я тебе умную вещь скажу, ты только не обижайся.

Александр подозрительно приподнял бровь, бросил быстрый взгляд на меня и кивнул.

— Попробуй.

— Ты же понимаешь, что твое присутствие тут, в Вильне, при главной квартире не только не полезно, но скорее вредно, — озвучил я общую мысль, которую уже не раз за последние три недели слышал от отирающихся в округе военных. Нет, вот так прямо никто не говорил, все же чинопочитание тут впитывают с молоком матери, но общий смысл уловить было нетрудно. — Ты либо должен взять управление в свои руки, либо уехать в столицу, чтобы не смущать Барклая своим авторитетом.

Ну, хоть с планом кампании в этот раз не было никаких разночтений. Дрисский лагерь тут не случился, и запирать всю армию в одном месте, отдавая противнику инициативу, в этот раз никто не собирался. Достаточно было один раз спросить, как господин Фуль собирается отбиваться двумястами тысячами бойцов от полумиллионной армии Наполеона, опираясь на наспех построенные укрепления. Ну и так, прищурившись, подозрительно переспросить, сам ли он это придумал, аль подсказал, может, кто-то. Кто-то по-французски разговаривающий.

Вместо постройки Дрисского лагеря, по моей настоятельной просьбе высвободившиеся силы и средства бросили на укрепление Смоленска, обустроив вокруг города пару линий окопов и несколько редутов. Естественно, я не знал, как будет протекать кампания в этом варианте истории, однако, учитывая то, что во главе армии стоит тот же осторожный Барклай, вряд ли обойдется без сражения под Смоленском. Ну и почему бы в таком случае не подстелить себе заранее соломки там, где собираешься упасть?

— Ники, ты так ничего и не понял, — Александр покачал головой. — Император — это не только человек, который управляет, это еще и символ, знамя, если хочешь. Может, такая аналогия будет тебе ближе. Знамя — бесполезный, вроде бы, кусок ткани, но, однако ж, и подвиги совершали ради него, и живота своего не щадили…

— Ну да, ну да, ты читал мои комментарии к «Записке» Карамзина? — Раз уж император сам поднял тему управления и, соответственно, власти, грех было не воспользоваться ситуацией.

— Читал, толково. Ты прав, Николай Михайлович порой перебарщивает с пафосом, да и мельница, на которую он льет воду, видна невооруженным взглядом.

— Но Сперанского от должности ты все равно отстранил…

— К сожалению, — невесело усмехнулся брат, — несмотря на все высокие слова о самодержавии и божественности императорской власти, я тоже ограничен в принятии решений. Порой приходится жертвовать малым, чтобы спасти большее.

— Есть у меня по этому поводу пара идей, — загадочно усмехнулся я, — напомни поговорить об этом, когда закончим с Наполеоном.

— Ты так уверен в нашей победе? — Александр погладил рукой в черной кожаной перчатке по шее всхрапнувшую было под ним лошадь и повернулся ко мне. — Ты уверен?

— Да, я уверен, — я выдержал длинный взгляд брата и кивнул, — нужно будет подготовить места, где содержать пленных, их будет много… И еще одно…

— Да?

— Позволь мне, когда я поймаю Наполеона, провести с ним переговоры самостоятельно.

— Поймаешь Наполеона? — Император не сразу понял, о чем я говорю, а когда до него дошел смысл сказанного, он весело рассмеялся, — ну ладно! Дозволяю! Хорошая шутка, поднял ты мне, Ники, настроение!

Император, продолжая посмеиваться, дал шенкелей коню и перевел его на рысь, отрываясь от свитских — впереди показалась окраина Вильны. До начала войны оставалось меньше месяца.

Интерлюдия 1

Части Великой армии Наполеона перешли через границу 12 июня. На западном берегу Немана, в той части Гродненской губернии, которая досталась России по итогам войны Четвертой коалиции, наших войск практически не было, лишь отдельные конные разъезды, которые издалека следили за французами и имели приказ в боевые действия не вступать.

Вечером 15 июня передовые полки основной части французской армии подошли к Неману в районе Ковно и сразу начали готовиться к переправе на восточную сторону.

Для Лейб-гвардейского егерского полка война началась раньше, чем для любой другой части в русской армии. Его выдвинули на берег Немана еще в самом начале июня, в первую очередь с целью наблюдения за противником — никак иначе солдат на том берегу уже никто не называл — ну и чтобы переправа не стала для командования неожиданностью. Егеря горели желанием сразу расставить точки над «i» и показать противнику, что кампания в России станет для французов тяжелой и кровавой, и, конечно же, заранее подготовили несколько сюрпризов.

Первое же боестолкновение — как потом оказалось, с такими же коллегами-егерями — произошло в ночь с пятнадцатого на шестнадцатое июня. Тихо скользящие по поверхности воды лодки, заполненные французскими солдатами, скрывающиеся в ночной темноте егеря заметили только тогда, когда французы уже причалили к русскому берегу и начали высадку. На вид их было человек сто, примерно столько же, сколько в этом месте было егерей — одна рота. Бой в итоге получился скоротечным и кровавым: находящиеся на песчаной отмели французы были для засевших в кустах егерей подобны мишеням в тире, коих они и принялись расстреливать без какого-либо пиетета. Французы, понимая, что так их всех перестреляют, попытались атаковать, чтобы сойтись в рукопашную, однако в темноте сделать это было не так уж просто, и непосредственно до егерей добралось всего два десятка вражеских бойцов. Еще человек сорок сумело столкнуть лодки обратно в воду и, провожаемые дружными залпами в спину, отплыть обратно к французскому — ну или польскому, если говорить точнее — берегу.

— Хорошо идут, — покачал головой Авдеев, глядя в подзорную трубу на стройные колонны армии вторжения, которые в полном порядке переправлялись по нескольким понтонным мостам через Неман, возведенным буквально за полдня французскими саперами. — Уланы, вестфальцы, судя по всему.

— Нам без разницы, кого хоронить, — хохотнул молодой поручик и переспросил, — ну что, пускаем?

— Да, пожалуй, — Авдеев глянул на уже высоко поднявшееся в небе солнце, прикинул что-то и кивнул. — Запускайте.

Шестеро егерей с большой осторожностью подняли здоровенный, тяжелый даже на вид кусок древесного ствола с комлем и потихоньку, мелкими шажками вошли в воду. Берег в этом месте густо зарос камышом и рогозом, поэтому бойцам пришлось продвигаться вперед очень аккуратно, чтобы не поскользнуться и не уронить ценный груз раньше времени.

Оказавшись на «чистой воде», егеря медленно опустили бревно диаметром в добрых пятьдесят сантиметров в воду, после чего один из них, бросив в последний раз вопросительный взгляд на полковника — тот молча кивнул — сковырнул неприметную сургучную заплатку в верхней части бревна и медленно крутанул оказавшийся под ней «барашек» на сто восемьдесят градусов по часовой стрелке. Внутри что-то отчетливо хрустнуло.

— Все, выталкивайте ее на стремнину и уходим отсюда, пока нас не заметили, — прокомментировал действия подчиненных полковник. Находиться рядом с взведенной миной было отчетливо некомфортно, тем более что детонатор в ней был откровенно экспериментальным.

Как объяснил ему великий князь, передавая ящик с хитрыми изделиями, в основе его действия лежала азотная кислота, ампулу с которой и раздавливал поворот винта, после чего у человека было около шести-семи минут, чтобы убраться подальше от адской машинки. В данном случае все должно было сделать течение реки, унося замаскированную под бревно мину, начиненную двумя пудами пороха, по течению на северо-запад, туда, где по наплавным мостах через реку перебирались французы.

Как и пущенные до этого коряги — нужно же было поэкспериментировать с течением — оттолкнутая шестами мина неторопливо выплыла ближе к середине реки и, подхваченная течением, отправилась в сторону Балтийского моря.

Егеря одновременно с этим выбрались на берег и, чавкая набранной в сапоги водой, порысили к находящемуся саженях в ста от берега лесу.

— Стоп! — приказал полковник, когда они добрались до первых деревьев, — три минуты на то, чтобы привести себя в порядок.

Бойцы тут же повалились на землю и принялись стаскивать с ног обувь, а сам полковник вновь достал подзорную трубу и направил ее в сторону французов. Вот коряга, чьи торчащие вверх обрубки корней были хорошо видны издалека, показалась из-за зарослей камыша и уверенно поплыла в сторону французского моста. Полковник обеспокоенно бросил взгляд на часы — прошло три минуты, будет очень обидно, если рванет раньше времени.

Но нет, коряга, толкаемая течением, бодро преодолела несколько сотен метров и со стуком — с такого расстояния слышно, естественно, не было, звук дорисовало воображение — встретилась с основой моста. На подплывшую деревяшку идущие по настилу войска никакого внимания не обратили: мало ли по реке мусора плавает, ничего в этом необычного не было.

— Ну давай… — прошептал полковник, «подгоняя» детонатор. Особого доверия хитрая конструкция не вызывала, хотя оба взрывателя, действие которых испробовали до того, показали стопроцентный результат. С разбросом, правда, по времени в добрых полторы минуты. — Давай…

Бабах! — отозвалась на тихие мольбы полковника замаскированная мина, и из реки возле ближайшего к егерям понтонного моста поднялся в воздух здоровенный фонтан воды вперемешку с щепками и разлетающимися в разные стороны вестфальцами. Несколько человек, оказавшихся ближе всего к взрыву, разорвало буквально в клочья, еще два десятка взрывной волной сбросило в воду. Расцепившийся на две половины в месте взрыва мост, медленно увлекаемый течением, начал разворачиваться вдоль реки, покачиваясь на волнах и сбрасывая в воду тех, кому не повезло в этот момент на нем находиться.

Одновременно с подрывом моста — одного только, правда, из трех, — войска, пока еще немногочисленные на этой стороне, атаковали части Волынского пехотного полка, который шел в авангарде 2-го пехотного корпуса Багговута. Волынцы под командованием полковника Курносова, сбив жидкий французский заслон, вышли на берег и сходу развернулись в линию, принявшись обстреливать опешивших от такой наглости и еще не пришедших в себя от подрыва моста вестфальцев. При этом темп стрельбы вооруженных переделанными под капсюль ружьями русских стал для противника настоящим сюрпризом. Когда на твой один выстрел противник успевает ответить двумя, воевать становится куда менее весело. Неприятным сюрпризом стало то, что уланы, которые успели переправиться на эту сторону, представляя из себя отличную мишень, в свою очередь не имели возможности нормально разогнаться по песчаному берегу, усеянному корягами и прочим деревянным мусором. Попытка их отчаянной атаки чуть ли не шагом закончилась печально, после чего легкая кавалерия, потеряв несколько сотен человек, прыснула в стороны. Дальше отдуваться пришлось пехоте.

Впрочем, понятно, что долго такой пир духа продолжаться не мог. Буквально с десяток минут понадобилось французам, чтобы развернуть на том берегу Немана артиллерию и несколькими залпами убедить волынцев отступить.

В суете боя французы совершенно не обратили внимание на необычно точную стрельбу русских, от которой страдали почему-то в первую очередь именно офицеры, барабанщики и знаменосцы. Так, какое-то знамя — с расстояния в километр Авдеев так и не смог разглядеть, какое — падало на землю как минимум три раза. Ничем иным, кроме как меткой стрельбой подкравшихся заранее егерей с крепостными штуцерами, объяснить было невозможно. Новый порох не давал характерного дымного облака и не выдавал место положения стрелка, что открывало достаточно широкие возможности для устройства всяческих каверз.

— Понравилось зрелище? — Авдеев повернулся к застывшим с открытыми ртами бойцам. Те, с трудом оторвавшись от приятной глазу картины, дружно кивнули. — Ну вот, добре, глядишь, не последний раз такое устраиваем. Вперед!

«Штаб» полка расположился на заброшенном хуторе в пятидесяти верстах на северо-восток от Ковно. Авдеев, которому с разрешения великого князя позволили вольно резвиться на коммуникациях французов, посчитал, что в такую глухомань противник вряд ли полезет, а если какие особо отчаянные фуржиры и доберутся, то с ними уж как-нибудь егеря сумеют разобраться, не привлекая к себе особого внимания.

В первые дни войны егеря старались не слишком всовываться. Все дороги в округе были буквально забиты французскими войсками, и любая попытка атаковать врага вылилась бы только в лишние потери.

К первым числам июля обе армии — французская и русская — ушли дальше на восток, и егеря начали потихоньку выходить на свободную охоту, вылавливая мелкие группы фуражиров, разведчиков, отдельных курьеров и мародёров. Последних в округе было неожиданно много: далеко не все в армии Наполеона так уж горели желанием идти воевать, и едва подвернулась такая возможность, они отставали от основного войска, образуя слоняющиеся по приграничным уездам шайки грабителей и насильников. Таких егеря в плен не брали, без сантиментов вешая при первом же случае на ближайшем суку.

Эта дорога, соединяющая Вильну с Минском — оба эти города, судя по всему, к этому времени были заняты французами — не была главной артерией снабжения. Все же основной поток грузов и подкреплений шел южнее: из Варшавы через Гродно и дальше уже в зависимости от положения Великой армии в тот или иной момент времени.

И тем не менее по ней регулярно, раз в несколько часов проходили колонны неприятельских войск совершенно разной численности. Самое то, чтобы организовать хорошую засаду.

— Что там?

Сидящий на дереве возле поворота дороги пару раз махнул руками, привлекая к себе внимание.

Командир второго батальона капитан Шванк махнул рукой в ответ, сообщая таким образом, что видит сигналы.

— Конные, — озвучил капитан увиденное, — три или четыре сотни. Много, пропускаем.

Валяющиеся рядом в траве офицеры разочарованно загудели. Это была уже вторая потенциальная добыча, которую они пропускали, заняв утром удобный для засады участок дороги. Лес тут с одной стороны подходил к дороге практически вплотную, что позволяло подрубить пару деревьев и устроить завал, а с другой стороны наоборот — отступал на сотню шагов, давая егерям, вооруженным дальнобойным оружием, преимущество в огневом бое. Эти полторы сотни шагов еще попробуй преодолей, когда по тебе в быстром темпе стреляют четыре сотни штуцеров.

— Отставить! — немного раздраженно оборвал более молодых и горячих подчиненных капитан. — В качестве первой цели нужно подобрать что-то менее зубастое. Чтобы бойцы освоились, мандраж прошел.

— А если не будет таких? — задал вопрос молодой усатый поручик, командир второй роты.

— Будет, как не быть, — Шванк аккуратно раздвинул веточки куста, за которым их компания укрылась от случайного взгляда с дороги, и попытался рассмотреть проезжающую мимо конницу. — Карабинеры, явно не новобранцы. Нет, все правильно, такая цель для нас пока будет слишком зубастой.

Последнее было сказано скорее для собственного успокоения.

— Ну ждем, так ждем, — поручик откинулся на спину, заложив руки за голову и пожевывая сорванную тут же травинку. — Ждать-то, гляди, не мешки ворочать.

Немудреная сентенция в свою очередь вызвала волну смешков, разрядив таким образом общее недовольство.

Шанс проявить себя егерям представился еще через полтора часа. Вновь подал сигнал наблюдатель на дереве. Вот только на этот раз он сообщал о множестве телег под конвоем роты солдат.

— Ну вот и дождались, — Шванк размашисто перекрестился. — Начинаем, всем занять свои места. Огонь по команде.

Дополнительных уточнений не требовалось, весь план был расписан достаточно подробно и заранее доведен до личного состава, так что каждый боец и так знал, что ему делать.

Из-за поворота показалась голова колонны. Первым выехал головной дозор в составе трех всадников, увлеченно о чем-то болтающих и не слишком активно рассматривающих окрестности. Вслед за ними, метрах в семидесяти, следовала основная группа: тяжело загруженные телеги под охраной пехотной роты. Пехотинцы частью сидели на бортах телег, частью шли рядом и, откровенно говоря, производили впечатление не слишком боеспособного войска. Самое то на первый раз.

Едва колонна пересекла заранее намеченную черту, как на дорогу с хрустом и треском начало заваливаться предусмотрительно подрубленное дерево, а штуцерники, заранее разобравшие цели, открыли убийственный огонь. Шансов у французов не было никаких. Первый же залп в буквальном смысле ополовинил их численность, при том что даже ответить как-то враги не могли: если для штуцера сто пятьдесят шагов — дистанция вполне рабочая, то для обычных пехотных ружей — запредельная. Попасть куда-нибудь можно только случайно.

— Вперед! — Шванк махнул в сторону неприятеля короткой шашкой, которой вооружили егерей в качестве дополнительного оружия, третья рота, под прикрытием огня товарищей, пригибаясь, чтобы не словить в спину шальную пулю, бросилась на сближение с обстреливаемым конвоем.

Там никто о сопротивлении и не помышлял: тыловая часть, набранная с бору по сосенке и обученная исключительно «шоб було», личный состав из мужиков под пятьдесят. У кого хватило резвости — попытались скрыться в лесу на той стороне дороги, у кого нет — просто упали за тележными колесами и стараясь стать как можно меньше и незаметнее. Буквально за три минуты все было кончено.

— Что в повозках? — по-французски спросил капитан одного из взятых в плен обозников. Дрожащий мужичок, на котором военный мундир сидел как на корове седло, заплетающимся языком ответил.

— Еда, господин. Зерно, в основном, и остальное по чуть-чуть.

— Хорошо, — кивнул капитан. — Продовольствие нам пригодится.

— Осталось только понять, как его отсюда увезти, — услышал конец фразы подошедший как раз поручик. — Семь десятков убитых, двадцать два пленных, из которых семеро — до вечера не доживут. Мы потеряли троих. Двадцать четыре загруженные повозки, но лошадей на всех не хватит.

— Обидно. — Когда обсуждали засаду, договаривались по четвероногих по возможности не стрелять, но в пылу боя выполнить это оказалось сложнее, чем задумывалось. Буквально за пять-семь минут боя обоз потерял почти половину тягловой силы. — И что делать с тем, что не удастся забрать?

— Сжечь? — пожал плечами поручик.

— Чтобы сообщить всем французам в округе о нашем присутствии тут? Ну уж нет. Местных бы найти, они бы тут враз все растащили.

— Ну да, — хохотнул ротный, — где же их сейчас найдешь. Все попрятались.

— Тогда распороть мешки и высыпать в канаву, — после недолгой паузы вынес вердикт Шванк. Он снял перчатку и вытер тыльной стороной ладони пот со лба. Несмотря на всю скоротечность схватки, он успел промокнуть под жарким летним солнцем буквально насквозь. — Главное, чтобы противнику не досталось.

— А что с пленными? — чуть понизив голос, переспросил ротный. Вопрос был щекотливый и при этом максимально актуальный. Таскать с собой десятки человек, висящих на ногах подобно гире, означало подставить весь вверенный ему батальон. Сдать же французов было некуда — они находились во вражеском тылу, и ближайший военный комендант российской армии находился где-нибудь в Риге, если туда еще не взяли вражеские войска.

— Выбери из наших парней, кто покрепче, отведите французов в лесок саженей на двести… Ну и сам знаешь, — командир батальона четыре года назад участвовал в кампании на Кавказе, и там с этим все было гораздо проще. Никто диких горцев не щадил, и, впрочем, в ответ пощады тоже не ждал. Тут, конечно, был не Кавказ, но и вариантов никаких оригинальных в голову не приходило.

— Но, ваше высокоблагородие… — поручик от такого приказа немного растерялся.

— У тебя есть лучше предложения?

— Никак нет, но… Разве так можно?

— Если придумаешь, что делать с пленными, чтобы это не влияло на нашу боеспособность, разрешаю поступать по-своему. Если нет — выполняй приказ.

— Есть выполнять приказ, — ротный развернулся и на деревянных ногах пошел прочь.

Бойцы меж тем выпрягали оставшихся в живых лошадей, грузили их провизией и всем ценным, что удалось найти — понятное дело, что телеги с собой тащить никто не собирался — не забыв при этом по-быстрому обшарить карманы мертвых французов. Шванк на такие действия внимания не обращал — главное, чтобы это не снижало боеготовность, ну а если какой егерь еще и заработает немного на войне, так ничего предосудительного в этом нет. Глядишь, только воевать станет охотнее.

Глава 2

В общем, добиться от брата разрешения отправиться на передовую с егерями у меня, конечно же, не получилось. Ну, не очень-то и хотелось, объективно; от меня в лесу пользы не так много, тем более основные свои задумки и концепции я офицерам полка рассказал заранее, и мы даже успели несколько учений провести весной 12-го года, до начала боевых действий, так что, глядишь, справится Авдеев и без меня.

А вот отираться при командовании армии мне в итоге позволили. Даже тогда, когда сам Александр в двадцатых числах июня, после того как уже всем стало очевидно негативное влияние императора на текущие процессы в штабе Первой Западной армии, отправился в столицу осуществлять, так сказать, общее руководство страной.

Боевые действия в этой истории развивались несколько иным образом, чем в той, что я знал из учебников. На главном направлении преимущество Наполеона было не столь подавляющим, что несколько развязало руки русским генералам, которые более охотно ввязывались в арьергардные сражения и по возможности огрызались, не позволяя французам совсем уж чувствовать себя на русской земле как дома. Плюс сказывался лишний кусок земли вокруг города Сувалки, который дал русской армии три лишних дня, чтобы вовремя среагировать на движение Великой армии.

После короткой стычки под Ковно, где пара пехотных полков неожиданным ударом «поприветствовала» противника на русской земле, несколько дней ничего не происходило. Бонапарту для того, чтобы переправиться через не такую уж широкую, в общем-то, реку, понадобилось целых четыре дня. Слишком уж велик был обоз, включающий в себя тысячи телег и целые стада крупного рогатого скота, взятого с собой в поход в качестве живых консервов.

Пока французы медлили, две армии – Первая и Вторая Западные – двинулись на соединение в сторону Минска. Все попытки Бонапарта как-то затормозить нас, заставить принять большое сражение, разбить по отдельности, по сути, ни к чему не привели, и в последних числах июня наши силы соединились в столице Белой Руси.

Тут возник вопрос о том, что делать дальше: принимать бой или отступать.

— Господа! — Слово как командующий Первой армией взял Барклай. В этот раз, опять же по моему настоянию — пришлось изрядно надавить на Александра, который с началом боевых действий стал проявлять свойственную ему нерешительность еще сильнее, чем обычно, — Михаила Богдановича таки официально назначили главнокомандующим над всеми войсками на западном направлении, и конфликт с Багратионом был погашен в зародыше. Хотя вряд ли грузинский князь был очень доволен подобным исходом. — Я собрал вас всех здесь, чтобы выслушать ваши мысли насчет дальнейших действий объединенной армии. Следует ли давать интервенту генеральное сражение или, учитывая его превосходство в силах, стоит отступить дальше на восток? Буду очень благодарен за ваши развернутые мысли на этот счет.

30 июня в Минске состоялся первый из серии ставших впоследствии известными благодаря мемуарам Ермолова, моим запискам и последующим описаниям в художественной литературе военных советов. В большом зале местной ратуши собрался весь цвет российского генералитета этих лет. Кроме уже названных Барклая-де-Толли и Багратиона присутствовали чуть ли не три десятка генералов: Багговут, Тучков, Остерман-Толстой, Каменский, Дохтуров, Уваров и многие другие, включая Константина, который был командиром 5-го армейского корпуса. Ну и я тоже был приглашен, хоть и скорее неофициально, так как ни званий, ни должности в свои неполные шестнадцать не имел.

Длинный стол, поставленный буквой «Т», был застелен белоснежной скатертью, намекая на возможное продолжение совета в более «неформальной» атмосфере, тем более что по количеству всяких украшенных золотом и каменьями блестяшек, висевших на каждом из присутствующих, военный совет мог бы посоревноваться с любым балом в Зимнем дворце.

— Нужно дать бой, — первым высказался Багратион. — Постоянные отступления плохо влияют на моральный дух армии, да и не дело это — отдавать один за другим врагу русские города.

— Поддерживаю! — Константин рванул ворот — в помещении стояла духота, и все быстро начали быть похожими на перезревшие на солнце помидоры — и вскочил на ноги. Он, как всегда, предпочитал больше говорить, чем думать, да еще и к главнокомандующему армией относился с определенным подозрением, являясь неформальным главой «русской партии» в вооруженных силах. — Нам не для того государь и отечество дало в руки оружие, чтобы мы отдавали нашу землю врагу без боя.

— Давать решительный отпор тогда, когда у Бонапарта под рукой армия на сто тысяч штыков больше нашей? — Удивленно переспросил Раевский. Николай Николаевич мне вообще очень нравился своей основательностью и здравой осторожностью, которую только совсем недалекий человек мог бы назвать трусостью. — Послушайте, Минск — это не Россия, его и сдать можно, а вот какие последствия для государства принесет поражение, буде такое произойдет, сложно даже представить.

Мнения в итоге разделились примерно пятьдесят на пятьдесят. К счастью, решающий голос был за Барклаем, и я не сомневался в том, что выберет этот русский шотландец. Он вроде бы и в тот раз был за оставление Москвы, Минском же он пожертвует вообще без какого-либо душевного терзания.

— А вы что думаете, Николай Павлович? — Неожиданно обратился Михаил Богданович ко мне, сидящему в дальнем конце стола и делающему заметки в блокноте, так сказать, для потомков. Вопрос был задан, что называется, умыслом. Мы с военным министром много контактировали последние пару лет, как по поводу перевооружения армии, так и касательно планов на будущую кампанию, и он не мог не понимать, что я тоже выскажусь за отступление.

— Не думаю, что имею права голоса в данном случае, — я отложил карандаш и блокнот и встал, дабы ответить главнокомандующему. Происхождение — происхождением, а субординация — субординацией.

— А вы попробуйте, а мы уж сами решим, полезно для нас это будет или нет, — усмехнулся Барклай на мою попытку съехать. Вот уж чего мне только не хватало, так это славы пораженца.

— Хорошо, — я кивнул, собираясь с мыслями, и начал совсем не так, как от меня ожидал Михаил Богданович. — Бой дать нужно. Нужно, однако генеральное сражение при таком соотношении сил считаю изощренным способом самоубийства. А вот потрепать хорошенько французский авангард, так чтобы притормозить противника на несколько дней, после чего отойти за реку, уничтожив, естественно, все мосты, — такой вариант развития событий видится мне достаточно здравым.

— Свислочь — не Дунай и даже не Неман, — не пытаясь даже скрыть раздражения от того, что ему приходится выслушивать шестнадцатилетнего парня, ничего в военном деле не понимающего, вставил Багратион. Реальный князь сильно отличался от того образа, покрытого сусальным золотом, который преподносят в школьной истории. В личном общении — что правда, я не так уж много пересекался с Петром Ивановичем — он оказался весьма резким, не сдерживающим своих суждений человеком. — Бонапарту не составит никакого труда форсировать реку в любом месте по желанию.

— Конечно, — я кивнул, соглашаясь с очевидной мыслью. — Но день-два, может три, мы на этом выиграем, а потом отступим к Смоленску, где, я напоминаю, за последние несколько месяцев была изрядно усилена оборона города. С каждой верстой на восток русская армия становится сильнее, а французская слабее. Наполеону приходится оставлять везде гарнизоны, да и, как мне доносят, от дезертирства его армия страдает весьма и весьма. Далеко не все его «союзники» готовы идти за корсиканцем до конца. Кроме того, оставленные в тылу мой егерский полк и кавалерийские команды других офицеров будут с каждым днем все сильнее терзать их растянутые коммуникации.

— Это понятно, — подал голос Ермолов, тоже выступавший за решительное сражение. Будущий губернатор Кавказа тоже отличался скверным характером и был по жизни резким как понос. — Что даст нам выигрыш этих самых двух-трех дней? С каждым днем французы все сильнее разоряют страну, которую мы, собравшиеся тут, господа, клялись защищать.

— Зима. Нужно дотянуть до зимы. Французы совершенно не готовы к холодам, они не обеспечены теплой одеждой, — «и зимними горюче-смазочными материалами. А, нет, это немного из другой эпохи», — мысленно усмехнулся я, а вслух продолжил мысль. — Едва на улице установится температура хотя бы в минус десять градусов, Наполеона можно будет брать голыми руками. Так что глобально, стратегически, если хотите, — наша задача не потерпеть поражения до ноября, а там природа сделает всю работу за нас.

— Извините, ваше высочество, — ехидно усмехнулся Багратион, нимало не впечатленный моими рассуждениями. — А государь знает про ваши планы?

— А как вы думаете, Петр Иванович, что я, по-вашему, делаю здесь?

Вопрос был провокационный. Можно было бы сказать, что я приглядываю за войсками от имени императорской семьи, но тут был Константин, который в военном деле смыслил всяко больше меня. Если я в меру своих сил следую некому плану Александра, то опять же почему Константин выступает за то, чтобы дать сражение. Видимо, Багратион тоже, не сумев сложить два плюс два так, чтобы получился удобоваримый результат, тему развивать не стал.

Мое «половинчатое решение» вызвало новый виток дебатов, которые продолжались еще добрых полтора часа и в итоге неожиданно устроило обе желающие ровно противоположного стороны. Уже этим же вечером войска, собранные вокруг города, получили приказ окапываться и строить мосты через Свислочь, чтобы при плохом развитии событий иметь возможность вовремя отступить на другой берег.

При этом было очевидно, что все двести с гаком тысяч человек Минск вместить в себя не сможет, да и угроза обходного маневра, способного отрезать армию от дороги на восток, постоянно висела над головой Барклая подобно дамоклову мечу, поэтому больше половины армии заранее были отведены на восточный берег реки; защищать же непосредственно город осталось только сотня с небольшим тысяч штыков и, конечно, вся артиллерия. Часть ее, правда, тоже расположили на левом берегу для прикрытия переправ, что впоследствии аналогично сыграло определенную роль.

2 июля к городу подошел со стороны Вильно корпус Даву и сходу, нахрапом, попытался захватить губернскую столицу. За два дня мы как могли подготовили ее к обороне, в том числе и эвакуировав на восток большую часть мирного населения. Собственно, процентов сорок жителей уехали еще до этого, частным, так сказать, порядком, не желая знакомиться со всеми ужасами войны лично. Остальных, кого смогли, мы вывезли в сторону Смоленска с привлечением обозников.

Попытка штурма Минска малыми силами ожидаемо провалилась, оставив перед позициями наших войск несколько сотен тел; Даву откатился назад и стал ждать подхода подкреплений. Мы тоже не форсировали события, поскольку время играло на нас, и каждый выигранный час и день только приближали русскую армию к победе.

Пока армейцы занимались непосредственно военными делами, на меня сбросили работу по профилю. Мне выделили конную команду и отправили организовывать эвакуацию жителей вдоль дороги на Смоленск, по которой предстояло отступать армии. Работа была, откровенно говоря, собачьей. Несколько раз в день объяснять людям, что все их хозяйство в ближайшее время будет уничтожено, и им самим следует уходить на юг или восток, бросив землю, на которой похоронены их предки, — дело для нервной системы не слишком полезное. Впрочем, местные на удивление чаще всего воспринимали ситуацию если не как должное, то с каким-то недоступным человеку из двадцать первого века флегматизмом. Мол, придет француз — уйдем в леса, уйдет француз, вернемся, отстроимся и будем жить дальше. Даже перед лицом вражеской армии переселяться на юг и восток страны соглашался очень небольшой процент крестьян.

4 июля, подтянув растянувшиеся за время марша «хвосты», Даву предпринял вторую попытку штурма. Днем раньше со стороны Гродно подошел авангард седьмого корпуса генерала Вандама, и теперь у французов в районе города собралась уже стотысячная группировка, при этом войска их продолжали подходить.

Что сказать? Вживую масштабные сражения выглядят гораздо более эпично, чем в любой голливудской экранизации. Французы вместе с саксонцами начали обстреливать наши позиции с самого утра, едва только рассеялась предрассветная дымка и стали видны позиции наших войск.

Русская артиллерия, впрочем, тоже не заставила себя ждать и открыла огонь в ответ. По пушкам у обеих сторон на начальном этапе битвы был примерный паритет, ведь опасаясь того, что его могут отрезать от переправ, Барклай заранее отвел большую часть артиллерии на восточный берег для прикрытия мостов, и в начале боя она помочь пехоте была не способна.

Признаться, вот так сходу разобраться с тем, что происходило перед нами, было достаточно сложно, тем более что, находясь на позициях артиллерии за рекой, видеть всю картину боя я не мог. Кто-то куда-то стрелял, носились туда-сюда курьеры и посыльные, перемещались полки… Как местные полководцы понимали, что происходит на поле боя, учитывая безветренную погоду и достаточно густую пороховую дымку, висящую в воздухе, — непонятно. А если к этому прибавить совершенно отвратное качество подзорных труб, чтобы разглядеть что-то с помощью которых нужно было иметь собственное отличное зрение и немалый опыт, то вообще.

— Да уж… — растерянно пробормотал я спустя пару часов сражения, — это вам не фишки на карте двигать…

Сидящий рядом на зарядном ящике Воронцов — куда я без Семена Романовича, кто бы меня одного отпустил — только хмыкнул, услышав мой комментарий. Воспитатель военным делом не увлекался совершенно и, будучи поглощенным поеданием нехитрого «походного» обеда — хлеб, сыр, какая-то зелень — в сторону сражения даже не пытался смотреть.

Ближе к двум часам дня французы сумели подойти достаточно близко, чтобы до них доставала артиллерия и на этом берегу, после чего Воронцов в ультимативном порядке приказал мне покинуть поле боя. Пришлось подчиниться.

В целом сражение под Минском прошло примерно так, как мы и задумывали. В течение двухдневного боя мы, не пытаясь удерживать позиции до последнего, сдали город и отступили на восток по Смоленской дороге, потеряв около пяти тысяч человек убитыми и еще сколько-то ранеными. При этом потери французов были совершенно точно больше; начало сказываться наше преимущество в качестве ружей и новая форма пуль, которые позволяли стрелять чуть дальше и чуть быстрее. Очевидно, что очень скоро все европейские страны, увидев преимущества нового оружия, внедрят его и себе, но я надеялся, что до окончания кампании этого года нам технологического отрыва хватит. А там, глядишь, будет уже не так принципиально. Ну и мы что-нибудь еще придумаем.

Собственно, мои умельцы уже почти два года неспешно разрабатывали что-то типа винтовки Дрейзе с бумажным унитарным патроном калибром в пять линий. Меньше наша промышленность стабильно, с адекватным количеством брака, выдавать пока не могла. Процесс шел медленно, то и дело упираясь в низкое качество материалов и неразвитый станочный парк, но прогресс был виден, и я надеялся, что в следующей войне пехотное вооружение русской армии уже перейдет на совершенно иной, качественно более высокий уровень.

Еще одним результатом боя стал большой пожар, в котором сгорела большая часть деревянных построек города. Зарево пожирающего все и вся огня было видно на западе всю следующую ночь, и как бы это ни было печально, такой результат полностью укладывался в рамки избранного нами плана, а значит, для победы придется сжечь еще не один свой город, как бы горько от этого ни было.

Глава 3

Объединённая западная армия, насчитывавшая после отступления из-под Минска около двухсот тысяч человек, для передвижения по одной дороге была слишком велика. Это виделось нашим генералам слишком опасным — растягивать колонну войск на добрых двести километров, оголяя таким образом фланги и рискуя получить неожиданный удар в самый неподходящий момент. Поэтому отступать решили одновременно по двум дорогам. По прямой на Смоленск двинулась более медленная пехота, большая часть артиллерии, корпуса Раевского, Бороздина, Дохтурова и Тучкова. По северной дороге же, через Витебск, ушла конница Уварова с казаками Платова и остальные войска под общим командованием Багратиона.

Я, даже не знаю почему, возможно, чуйка сработала, отправился северным маршрутом вместе с грузинским князем. Тем более что после Минска — а обороной города и последующим отступлением руководил именно Пётр Иванович — я проникся к нему немалым уважением. То, как уверенно он командовал, не стесняясь личным примером подбадривать истекающие кровью войска, меня действительно впечатлило. Ну и, конечно, стало понятно, что с таким стилем руководства армией у Багратиона дожить до пенсии при любых раскладах шансов особых не было. То, что он в той истории дожил до Бородинской битвы, ничем, кроме удачи, объяснить было невозможно.

Двигающаяся по пыльной дороге бесконечная вереница войск представляет собой весьма унылое зрелище. Дождливый июнь, ставший неприятной неожиданностью для французской армии, не привыкшей к русским дорогам и оттого слегка пробуксовывающей, сменился на жаркий июль. Поднимаемая тысячами солдатских сапог пыль бесконечной завесой висела в воздухе, выпадая на одежду, волосы, кожу и всё остальное равномерным серым слоем, а пригревающее — жарящее, если быть совсем честным, немилосердно — солнце заставляло людей потеть и размазывать её неаккуратными черными разводами.

Армия двигалась на северо-восток не очень торопясь, что позволяло избежать большого количества небоевых потерь. Преследования со стороны корпуса Даву Багратион не слишком опасался: казачий разъезд, перехвативший французский патруль на следующий день после отступления из Минска, доложил о смерти во время битвы за города знаменитого маршала — как потом оказалось, Даву не погиб, отделавшись тяжелым ранением в грудь — и это сильно подорвало дух его войск, считавших своего командира неуязвимым.

— Видите, Пётр Иванович, — узнав эту новость, принялся я втолковывать Багратиону, — вам бы стоило тоже поберечься. Дальность и точность стрельбы ружей неуклонно растёт, нахождение генерала на поле боя превращается из просто опасного дела в безрассудное. От вашей смерти пользы войскам точно не будет.

Князь в ответ нахмурился и передёрнул плечами. Послать меня нахрен он не мог, а отвечать по существу желания, видимо, не было.

— Эх, вы, Пётр Иванович, — я покачал головой, понимая, что ни к чему мои слова не приведут. — Солдат у России много, да и работа у них такая — под пулями ходить. А Багратион у России один.

Выдав эту небесспорную сентенцию, я тронул пятками бока своей лошади и отъехал в сторону, заканчивая таким образом бессмысленный разговор.

В это время, находясь при армии, о том, что делает Наполеон со своими маршалами, я, понятное дело, представление имел весьма общее.

Император же Франции, простояв в Вильно добрый десяток дней, отправился было с основной частью армии в сторону Минска, однако на полпути получил сведения об исходе сражения и об отступлении русской армии в сторону Смоленска. Это вынудило его развернуть колонны вместо юго-восточного направления на северо-восток, в сторону Витебска, имея на уме перехват северной колонны Багратиона.

18 июля Наполеон с корпусами Нея, Мюрата, Мортье и Удино под рукой вышел к Полоцку, где его появление стало настоящей неожиданностью. Впрочем, форсированный марш дался армии нелегко. Полки выглядели так, как будто только-только вышли из кровопролитного сражения. Снабжение не успевало за ушедшими на четыреста вёрст от границы войсками, а реквизиции у местного населения наладить оказалось практически невозможно. Крестьяне при приближении французской армии массово уходили в леса, не оставляя захватчикам ничего ценного. Из-за жары и длинных переходов начался массовый падёж лошадей, а действия летучих русских отрядов в тылу и на флангах армии делали положение её ещё более неприятным. Участились случаи дезертирства: солдаты «союзных» армий сбегали в леса целыми взводами, и ничего с этим сделать не представлялось возможным. Не понеся ни одного поражения — собственно, даже не вступив толком в бой — Великая армия за месяц постоянных переходов уменьшилась на четверть. Наполеон искал генерального сражения, но никак не мог поймать ускользающих, как вода в песок, русских.

Захват Полоцка стал настоящим подарком для измученных дивизий французов. Особых магазинов тут не было, однако даже просто возможность отдохнуть в относительном комфорте — тоже стоила немало.

20 июля, давший в свою очередь русским полкам, отшагавшим за последние недели не меньше неприятеля, отдых Багратион узнал о захвате Полоцка и немедленно выдвинулся навстречу французам. При молчаливой поддержке Константина, с которым у меня случилась весьма неприятная беседа — брат считал, что я лезу не в своё дело, а я, не сильно сдерживаясь, указал на невеликие его умственные способности, — Ермолова и Толя, Багратион решил, что сможет дать бой Бонапарту в одиночку, без «любителя отступать» Барклая-де-Толли.

Сказать, что я был от такого поворота в шоке — не сказать ничего. Шедшая своим чередом прямо к победе кампания — ещё месяц-другой таких блужданий по России, и на Бородинском поле шансов у французов было бы откровенно не много — мгновенно повисла на тонкой ниточке. Вот только повлиять как-нибудь на грузинского князя я не мог вообще никак. Мне оставалась роль наблюдателя, неспособного повлиять на происходящие вокруг события.

22 июля Багратион, имеющий под рукой чуть меньше ста тысяч человек, подошёл к Полоцку и сходу атаковал предместья. Захватить их не удалось, однако на окраинах города начался пожар, усугублённый дополнительно ветреной погодой, быстро начавший распространяться по деревянным постройкам древнего города.

Тут нужно сделать ремарку и пояснить, что каким бы резким грузинский князь ни был, идиотом его нельзя было назвать в любом случае. Войска Багратиона дошли до Витебска ещё 13 июля и за неделю успели отдохнуть и привести себя в относительный порядок, а если говорить про снабжение, то оно у русской армии, опирающейся на заранее подготовленные магазины, было гораздо лучше, чем у всерьёз рассчитывающих на реквизиции французов. Плюс более скорострельные и дальнобойные ружья после Минска уже успели оценить как русские, так и французские генералы.

Что же касается численности двух армий, то тут преимущество французов было не столь уж велико. Непосредственно у Наполеона в Полоцке было всего около ста тысяч человек. Ещё около ста тысяч под рукой принявшего командование после ранения Даву Богарне наступали в сторону Смоленска вслед за не слишком торопящимся и огрызающимся на каждом шагу Барклаем. Польский же корпус Понятовского несколько отстал, находясь в двух дневных переходах к западу, и, соответственно, ко времени битвы поспеть не мог, остальные части были ещё дальше. Получается, что с точки зрения Багратиона дать бой уставшим французским войскам было вполне логично, тем более что победа в этом деле могла поставить всю Великую армию в весьма сложное с стратегической точки зрения положение.

Сам я остался в Витебске — тут вновь проявил железную волю Воронцов — поэтому подробности боя узнал лишь задним числом. А были эти итоги неутешительны. Разбить Бонапарта Багратиону не удалось, более того, сам грузинский князь в неудачном сражении, стоившем русской армии пятнадцать тысяч убитых и раненых, сложил свою буйну головушку даже раньше, чем это было в той истории. Принявший командование над потрёпанным войском Константин сумел отвести войска обратно к Витебску, что было в общем-то несложно, поскольку сил у французов, чтобы преследовать отступающие полки, прикрываемые казаками и конницей Уварова на относительно свежих лошадях, не было совершенно.

— Накаркал, — только и смог пробормотать я. История этой войны слишком сильно отличалась от той, которую я знал, поэтому что-то советовать брату, на котором поражение и смерть князя отразились сугубо отрицательно, не мог. — Что дальше делать собираешься?

Вернувшись в Витебск, брат первым делом отправился не в штаб армии, а в губернаторский дворец, где я тоже квартировал. Собственно, от главного участника событий я паршивые новости и узнал одним из первых.

— Н-не знаю, — Константин подошёл к столу, ухватил стоящую на нём бутылку и одним движением «свернув ей голову», налил себе в стакан на два пальца янтарной жидкости. Судя по его нетвёрдой походке, он ещё до приезда в Витебск успел где-то залить в себя добрую порцию огненной воды. Цесаревич задумчиво посмотрел на получившуюся композицию, как будто пытаясь найти ту самую истину, которая находится в вине, после чего одним махом опрокинул грамм сто коньяка в себя. Сразу виден большой опыт в этом деле.

Я вопросительно посмотрел на Воронцова. С таким командующим армией, боюсь, дело могло пойти совсем кисло. Тот только пожал плечами. Тем временем Константин опрокинул в себя ещё соточку.

— Так! — Я подскочил к брату, опять потянувшемуся к бутылке, вырвал её из откровенно трясущейся руки — в свои шестнадцать я был уже на голову выше Константина, — и с размаху шваркнул об стену. Стеклянная бутылка с грохотом разлетелась сотней мелких осколков, а в воздухе тут же запахло коньяком. Я схватил цесаревича за плечи и хорошенько встряхнул. — Хватит напиваться! Сейчас нужно командовать войсками! Ты же считал, что умнее Барклая, что он предатель и умеет только отступать. Так покажи это делом!

В комнату, услышав грохот и крики, заглянул адъютант командующего.

— Дверь закрой! — крикнул было я на офицера, которому совершенно точно не нужно было смотреть на наши семейные разборки, но спустя мгновение я подумал, что раз пошла такая пьянка, нужно начинать как-то более активно влиять на происходящее. — Нет, стой! Ермолов тут?

— Алексей Петрович? Да.

— Передай начальнику штаба, чтобы через час… Нет, лучше через два собирал совет, кого звать на него, он сам знает лучше меня. — Адъютант удивлённо перевёл взгляд на Константина, пытаясь понять, что вообще происходит и насколько это приказание правомерно, но тут я не выдержал и рявкнул. — Быстро!

Капитана как ветром сдуло.

Спустя пару часов, несколько вёдер холодной воды и пары оплеух — можно было бы сказать отческих, если бы Константин не был тут формально старше меня на два десятка лет — мне удалось привести его в относительный порядок. Во всяком случае, во взгляде командующего появилась осмысленность.

Сборище любителей наступательной стратегии в этот раз было не столь уверенно в необходимости идти вперёд и бить неприятеля везде, где только можно. Оборачиваясь назад, я подозреваю, что Барклай специально так разделил армию: забрал себе более здравомыслящих и осторожных командиров, отдав Багратиону всех сорвиголов. Таким образом, он враз решал все свои проблемы с командованием армией, и не факт, что жертва двух десятков тысяч солдатских жизней, направленная на усмирение воинственности Багратиона и компании, не стоила того. Лучше потерпеть поражение сейчас, когда ещё есть куда отступать, чем где-нибудь под Москвой. Звучит несколько цинично и вообще в целом небесспорно, особенно если смотреть с точки зрения тех солдат, которым выпало погибнуть при атаке Полоцка, но тем не менее…

— Я за то, чтобы встретить француза здесь. Витебск закрывает важнейшее пересечение дорог, и отдавать его французу — смерти подобно, — первым высказался Ермолов, тянущий лямку начальника штаба второй армии. По мне, Алексей Петрович для штабной работы был излишне импульсивен и склонен к авантюрам — а вот в качестве командира конной артиллерии он смотрелся максимально органично, — однако моего мнения на этот счёт никто не спрашивал.

— Вы считаете, что наличными силами мы сможем остановить корсиканца? — В этот раз я уже не стеснялся полноценно высказывать своё мнение, тем более что Константин сидел на стуле отрешённо и никак на происходящее не реагировал.

— Если укрепить позицию, отрыть траншеи для стрелков. Наши ружья дают немалое преимущество в перестрелке на дистанции…

— Начали укреплять позиции и рыть траншеи? — перебил я начальника штаба армии. Ермолов поперхнулся словами, покраснел от возмущения, но быстро взял себя в руки.

— Никак нет, ваше императорское высочество.

— Почему?

— Так… — Ермолов бросил быстрый взгляд на других присутствующих, как бы ища поддержки. — Решение-то ещё не принято.

— Всё с вами ясно, Алексей Петрович. Кто ещё думает, что город нужно оборонять до последнего?

Говорят, что в любом вопросе содержится половина ответа. В этом вопросе ответ можно было рассмотреть на сто процентов.

— Нужно вывезти из города всё ценное и дать время жителям, кто имеет такую возможность, уехать, — очнулся Константин.

— Матвей Иванович, что с противником?

— Пока стоит под Полоцком, ваше высочество. За нами было двинулся Ней, но мы его под Залесьем притормозили немного, — мгновенно ответил казачий атаман, на чьих плечах лежала разведка и наблюдение за противником.

— Отлично, тогда предлагаю такой план: укрепляем город как можем, занимаем оборону на северном берегу Западной Двины, а как французы начнут поддавливать — отходим в сторону Смоленска, сжигая за собой мосты.

— Хотите повторить Минск, ваше высочество? — первым понял Ермолов.

— Да, идея такая, — я кивнул, перевёл взгляд на Константина и переспросил, — вы же не против, ваше высокопревосходительство?

Константин только пожал плечами и сделал неопределённый жест рукой, мол, делайте что хотите. В ином случае, если бы противник не грозил обрушиться на деморализованную армию в любой момент, генералы бы просто послали меня известным маршрутом, дождались бы, когда принявший командование на себя Константин придёт в себя, и решали бы все вопросы уже с ним. Но времени не было, нужно было решать всё здесь и сейчас, и никто из них ответственность за возможное поражение брать на себя не желал.

— В таком случае, Алексей Петрович, займитесь устройством обороны. Что делать, я вам не подскажу, тут вам виднее, но рекомендую привлечь население города.

— Население города? — не понял Ермолов.

— Да! Раздайте им лопаты и отправляйте строить редуты и копать траншеи! Пусть работают, защищают в том числе и свои дома. А я займусь вывозом на восток всего ценного и эвакуацией остального населения. Оставим Наполеону пустой город, а когда он его займёт — подожжём. Нужно выделить несколько команд посмекалистее, которые спрячутся в городе и устроят поджоги после занятия города неприятелем. Позволять Наполеону отдыхать в комфорте не будем, пусть его армия — от последнего рядового до маршалов — живёт в чистом поле, посмотрим, насколько их хватит.

Идея была встречена генералами гробовой тишиной. До идеи сжигать собственные города, чтобы они не достались врагу, тут пока ещё не дошли. Что ж, значит, будем в этом деле пионерами.

Глава 4

К Витебску Наполеон подошел 27 июля. Видимо, битва под Полоцком далась ему нелегко, хотя, как впоследствии оказалось, дело было не только в нас. 18 июля — Бонапарт, соответственно, узнал об этом на пару дней позже — состоялось сражение под Клястицами, в котором Витгенштейн изрядно помял бока Удино. Вернее, сам Петр Христианович в ходе битвы получил смертельное ранение в голову, и его корпус возглавил командовавший до того авангардом генерал-майор Кульнев, который и довел дело до победного конца. Для Кульнева это обернулось присвоением генерал-лейтенантского звания и получением ордена Святого Георгия 3-й степени. Для Наполеона же — необходимостью подкреплять северное направление, успехи на котором все это время были весьма скромными, дополнительным корпусом Сен-Сира.

Раз уж вспомнили про северное направление, то стоит, наверное, вспомнить и про юг, где дела у Тормасова шли совсем не очень хорошо. Не помню, сколько штыков было у Шварценберга в той истории, но в этот раз — скорее всего, повлиял наш захват Галиции в 1810 году — австрияки выставили для вторжения в Россию целых пятьдесят пять тысяч штыков, что сделало положение Александра Петровича весьма и весьма незавидным. Впрочем, его спасало то, что Шварценберг особо в первые ряды сражаться не лез и откровенно саботировал приказания командовавшего 7-м корпусом генерала Ренье. Тем более что по званию Ренье — дивизионный генерал — был, как бы, младше Шварценберга — генерала от кавалерии, — что дополнительно демотивировало австрийца, побуждая выполнять все приказания спустя рукава. Или вообще игнорировать. В итоге, имея почти на двадцать тысяч человек больше — примерно шестьдесят пять против сорока пяти русских — австро-саксоно-французская армия бесполезно топталась на месте, не пытаясь навязать бой более слабому противнику.

Еще одним фактором, который замедлял продвижение вперед французов, стали кружившие вокруг их армии летучие отряды, созданные в этой истории на три месяца раньше и вовсю портившие интервентам спокойную жизнь. Впрочем, подробностей о «малой войне» у меня на тот момент не было, поэтому более детально я о подвигах своих егерей, а также других отрядов, узнал гораздо позже.

— Ну что там? — Я стоял на импровизированном наблюдательном пункте в глубине нашей обороны рядом с командовавшим резервами Каменским 2-м. Николай Михайлович как раз изучал строящиеся для атаки на наши оборонительные порядки французские полки. Не то чтобы я сам не мог посмотреть, однако качество местной оптики было таково, что для идентификации увиденного нужен был опыт определённого рода, которого у меня-то как раз не было. Генерал-лейтенант оторвался от подзорной трубы и прокомментировал увиденное.

— Кажется мне, ваше высочество, что перед нами не вся армия корсиканца. Вон гвардейские знамёна, — Каменский указал направление взмахом руки, — там конница Мюрата, а вот там, вроде как, поляки. А вот, кажется, Ней выходит…

Генерал-лейтенант еще раз приложился к подзорной трубе и кивнул, подтверждая свою мысль.

— И чего они ждут?

— Артиллерию расставляют. Сначала обработают передний край пушками, повыбьют часть нашей пехоты, а уж потом пойдут на сближение. Не нравится им под наши ружья подставляться, оценили, видимо, уже, на рожон не лезут.

— Нужно приказать пехоте, которая не имеет укрытий, лечь! Чтобы не нести больших потерь от огня, — вдруг вспомнил я упоминаемый в какой-то читанной альтисторической книге способ, который вроде бы первыми англичане придумали.

— Но как же это? Пулям неприятельским кланяется, разве можно?

— Забудьте эти глупости, главное — людей сохранить, если для этого понадобится в сточной канаве нырять — будем нырять, понятно?

— Так точно, ваше высочество, — Николай Михайлович замялся, — только этим направлением Александр Иванович командует…

— Остерман-Толстой? — Генерал-лейтенант смущённо кивнул. Ну да, вот уж кто о жизнях простых солдат, особенно если будет на то необходимость, горевать не станет. И очень вряд ли, если я сейчас пошлю к нему курьера, что-то изменится — не тот человек. — Ладно, попробуем по-другому.

Не слушая окриков в спину и избегая таким образом возражений со стороны приглядывающего за мной Воронцова, я рванул по лестнице вниз, выскочил на улицу и бросился в сторону передовой. За мной успели выбежать только четверо бойцов моего конвоя, которые сопровождали меня — спасибо Александру за такую заботу — даже в туалет.

Надо сказать, что Витебск вследствие наших действий в течение последней недели выглядел откровенно паршиво. Все пригороды были заранее нами разобраны на стройматериалы и чтобы постройки эти не достались противнику. Внутри город выглядел как какой-нибудь Сайлент Хилл из известного ужастика: пустые улицы, по которым только отдельные патрули бродят туда-сюда, кучи мусора и брошенных впопыхах вещей, зияющие разбитыми стёклами окна. Большую часть откровенно невеликого и раньше-то населения мы из города убрали, предполагая тяжелые уличные бои и серьёзные, как результат, разрушения. Все это создавало весьма и весьма специфическое настроение.

Не слушая окриков позади, я побежал по улице в ту сторону, где должен был находиться Остерман-Толстой. В это время со стороны французов раздались первые залпы их артиллерии — наша, не задерживаясь, ответила противнику взаимностью.

При этом небольшой местный оркестр, который мы для поднятия боевого духа бойцов вытащили поближе к передовой и заставили играть боевые марши, на мгновение сбился с ноты, но потом подхватился и продолжил. Два дня мы с ними разучивали «Священную войну», и сегодня утром все полки, проходящие мимо и занимающие свои места на отведённых им позициях, слушали мою интерпретацию этого произведения.

Вставай, страна огромная, Вставай на смертный бой С французской силой тёмною, С проклятою ордой!

Пусть ярость благородная Взмывает как волна, Идёт война народная, Священная война.

При этом оказалось, как это часто бывает, что из всей песни я помню только два четверостишия, поэтому остальной текст был набросан совместными усилиями буквально на коленке и вряд ли хоть сколько-нибудь соответствовал оригиналу.

— Где генерал-лейтенант? — Я подбежал к офицерам стоящего в резерве 39-го Томского полка. Те, видимо, приняли меня за посыльного и только молча махнули рукой наискосок: я обернулся в указанном направлении и действительно заметил группу офицеров и генералов, занявших удобную для наблюдения за противником горку. Горка эта находилась явно ближе к переднему краю, чем стоило бы с точки зрения безопасности командования. — Спасибо!

— Александр Иванович! — Еще спустя пару минут и я подбежал к командующему этим сектором нашей обороны, тот повернулся и, не скрывая своего удивления, переспросил.

— Ваше высочество? Что вы тут делаете? Вам разве дозволено находиться на передовой?! — офицеры вокруг генерала заволновались, быть ответственным за возможную гибель сунувшегося под вражеские снаряды великого князя никто не хотел совершенно. Пара адъютантов генерала сделала несколько шагов в сторону, аккуратно отрезая мне возможный рывок в сторону передовых траншей. Сразу видно — опытных охотников.

— Я хотел вас попросить отдать приказание тем войскам, которые стоят во второй линии, — благо выдвинутые вперед полки были более-менее укрыты земляными укреплениями, — при артиллерийском обстреле залегать, дабы уменьшить бесполезные потери.

— Залегать? — Не понял Остерман-Толстой.

— Да! Ложиться на землю. Тогда пролетающее ядро будет наносить меньший урон. В том чтобы бесполезно погибнуть от вражеского снаряда, стоя в тылу, нет ни чести, ни славы, да и потом эти солдаты нам еще в будущем пригодятся, когда мы будем гнать Наполеона обратно на запад. Я про такой метод слышал, его вроде бы англичане в Испании применяют для снижения собственных потерь.

— Ну, англичане нам, пожалуй, что и не указ, — метрах в тридцати от нас с противным свистом пролетело ядро и, снеся по пути какой-то чахлый заборчик, зарылось в землю, подняв в воздух тучу мелкой пыли. От неожиданности я всем телом вздрогнул, а Александр Иванович даже глазом не повёл. Все же мне этих людей с их наплевательским отношением к жизни и смерти никогда не понять, как ни старайся. Генерал тем временем продолжил свою мысль, — хотя идея выглядит достаточно… экстравагантно. Что-то в ней есть.

Генерал жестом подозвал к себе кучкующихся чуть в стороне посыльных и, озвучив им только что полученные вводные, отправил по стоящим в резерве полкам.

— А вам, ваше высочество, пожалуй, стоило бы все же покинуть данное место. Не дай Бог, шальное ядро долетит, мы ж потом перед вашим братом не оправдаемся, — Остерман-Толстой дал знак своему адъютанту, и возле меня тут же нарисовалась пара бойцов, блокируя «пути к отступлению». Вернее, наоборот — только путь к отступлению в более безопасное место они мне и оставили. Взгляд сорокалетнего генерала буквально вслух выражал просьбу не сопротивляться и не поднимать скандал, а позволить себя увести. Собственно, я-то как раз против и не был, погибнуть вот так по глупости было бы верхом идиотизма.

— Спасибо, Александр Иванович, что прислушались к совету дилетанта, — немного хороших слов никогда не будут лишними, — и насчёт безопасности вы тоже правы. Нечего мне тут делать. Господа!

Я кивнул офицерам и, может, чуть более поспешно, чем следовало бы для приобретения репутации сорвиголовы, потопал обратно.

Сражение меж тем развивалось своим чередом. Видя, что укрытая в траншеях пехота от артиллерийского огня несёт не столь большие потери, Наполеон бросил в атаку на наш правый фланг корпус Нея. Мишель мощным ударом тремя построенными в колонны дивизиями, несмотря на плотный ружейный и артиллерийский огонь, сходу выбил вторую пехотную бригаду 11-й дивизии генерала Бахметьева, которая занимала самый правый редут на берегу Западной Двины. Река тут делала изгиб, сильно ограничивающий наступающих французов с флангов, что делало их атаку весьма и весьма авантюрной. Уже после я узнал, что лобовой штурм Наполеон предпринял исключительно имея надежду навязать нам большое сражение и боясь спугнуть русские корпуса обходным манёвром. Бонапарт прекрасно видел проблемы своей армии и то, что численность её, несмотря на отсутствие больших сражений, тает буквально на глазах, и счёл потери от лобового штурма меньшим злом, чем новые бесконечные марши в неизвестность.

Попытки контратаковать правый редут, предпринятые сначала конницей Уварова — в дело вступает Мюрат и отбрасывает нашу кавалерию обратно — потом пехотой Каменского 2-го, который принял 5-й корпус Константина, когда тот пошел «на повышение», результата не дали. Редут несколько раз переходил из рук в руки, но в итоге остался за французами.

После того как наша позиция получила зияющую брешь на правом фланге, судьба сражения была, в общем-то, решена. Наполеон отправил несколько рот гвардейской конной артиллерии нам на правый фланг и стал бить в центр перекрёстным огнём, нанося находившейся там пехоте значительный урон. Нельзя сказать, что мы не отвечали — отвечали, контратаковали, нанося французам тоже вполне ощутимые потери, однако к четырём часам центральный редут под натиском французов так же пришлось бросить и отступить непосредственно в город, где заранее были устроены баррикады и огневые позиции для пушек и стрелков.

Собственно, боев в городе, которые продлились весь вечер и часть ночи, я уже не видел. Воронцов — Семён Романович очень обиделся на мою выходку и теперь не позволял мне отдаляться от него даже на несколько шагов — заставил меня покинуть Витебск и, переправившись на южный берег реки, ждать армию в безопасном месте.

С наступлением темноты бой сам собой сошёл на нет, и русские генералы, уже не надеясь отстоять город, принялись выводить армию на дорогу к Смоленску. Отступали спешно, но в полном порядке, забирая с собой всё имущество и раненых. Причем больше насчёт отступления никто не возмущался: как оказывается, немного нужно, чтобы у людей мозги встали на место. Всего лишь пару раз получить по морде, пусть теперь кто-нибудь попробует мне доказать, что добрый пиздюль — не волшебное средство от всех болезней.

Оборона Витебска обошлась нам в двенадцать тысяч человек убитыми и ранеными, а всего армия Константина уменьшилась до примерно шестидесяти пяти тысяч активных штыков. Ещё около восьмидесяти было у Барклая, который, так же дав Богарне несколько жарких, но не слишком определяющих с точки зрения стратегического положения, боёв, отступил к Смоленску.

Части Бонапарта нас не преследовали. Его армия нуждалась в отдыхе и была буквально на последнем издыхании, о чём мы, естественно, не знали в то время, прибавляя шагу и постоянно с тревогой оглядываясь назад.

5 августа наши армии вновь соединились в Смоленске. Город был похож на разворошенный муравейник: горожане частью уже бежали, частью остались и помогали армии укрепляться в этой точке, которую все подсознательно считали «крайней». Большинство армейцев были уверены, что именно здесь мы дадим последний, решающий бой интервентам и погоним Бонапарта обратно в сторону Парижа.

Тут нужно отметить, что не только для французов последние два месяца были крайне тяжелыми. Русская армия, что логично, отшагала по тем же дорогам не сильно меньше и тоже нуждалась в отдыхе, пополнении боеприпасов и приведении себя в порядок. Поэтому буквально каждый солдат нашей армии ежедневно смотрел на запад с ожиданием и надеждой. Ожиданием хорошей драки, которая позволит наконец переломить течение войны, и надеждой, что случится она все же не сегодня.

В эти же относительно спокойные дни — мелкие стычки отдельных рыщущих по округе конных команд, осуществляющих разведку и наблюдение за противником, не в счёт — неожиданно для всех Александр сменил Барклая на Кутузова. Такая рокировка в этой истории была отнюдь не столь очевидна, как в прошлой — всё же армия не бежала сломя голову, а отступала с боями, огрызаясь и нанося противнику существенный ущерб — и это намекало на то, что смена командующего была задумана заранее и от успехов или неуспехов армии не зависела. Нет, наверное, если бы Барклай разгромил Бонапарта под Вильной, его бы не сняли, но учитывая, что план войны, связанный со стратегическим отступлением, был изначально утверждён императором… В общем, Александр, можно сказать, принёс ритуальную жертву, чтобы заглушить голоса недовольных ходом войны.

— Рано, — только и смог прокомментировать я, когда узнал о назначении Кутузова, — рано. Нужно было подождать исхода Смоленского сражения и уже тогда решать.

— Почему? — Удивлённо поднял бровь Воронцов, стоящий рядом и услышавший моё бормотание. Он, как и многие в России, не любил этого латвийского шотландца, хотя и отдавал должное его талантам. В первую очередь методичности и основательности, которые как минимум позволили нам сохранить армию. Вероятно, будь у руля с самого начала Багратион, земля ему пухом, всё могло бы уже давно закончиться, причём не самым удачным для России образом.

— Тут мы всё равно Наполеона не удержим, придётся отступать дальше, и вот это уже будет на совести Кутузова. От этого весь воодушевляющий эффект пойдет прахом, — объяснил я Воронцову свою мысль.

В Смоленск Кутузов прибыл 14 августа, за три дня до подхода к городу французской армии. На самом деле в городе все больше всего боялись не лобового штурма Смоленска, а того, что Бонапарт попробует обойти город и отрезать армию от дороги на Москву. Это стало бы настоящей катастрофой, поэтому больше половины войска, которое при любом раскладе разместить в Смоленске было просто невозможно, располагалось несколько восточнее, страхуя армию от обхода. Поступившие же разведданные о приближении французских войск были среди генералов восприняты чуть ли не как праздник: затянувшаяся на две недели оперативная пауза изрядно расшатала всем нервы.

— Михаил Илларионович, — после одного из бесчисленных совещаний, приуроченных к смене главнокомандующего, мне удалось подловить Кутузова в одиночестве. — Можно вас на «посшептаться»? Конфиденциально?

— Да, ваше высочество, конечно, — было видно, что старый фельдмаршал немало удивлён, однако многолетняя придворная закалка позволила ему сохранить внешнюю невозмутимость, — пройдемте ко мне.

Кабинет Кутузова — бывший Барклая — после смены хозяина совершенно не изменился, разве что запах — старости и лекарств — выдавал произошедшие изменения.

— Вот, — без обиняков я сразу перешёл к делу, развернув у фельдмаршала на столе карту.

— Что это? — Подслеповато прищурился одним глазом Кутузов.

— Карта, двести вёрст от Москвы. Старая Смоленская дорога и новая, — я дополнительно пальцем указал на карте соответствующие транспортные артерии. — В этом месте можно перекрыть обе. Вот тут редуты, здесь старый курган, можно артиллерийские позиции подготовить, несколько линий траншей, предполье чесноком засыпать, волчьи ямы там… Ну, вы понимаете…

Кутузов смерил меня долгим взглядом, пожевал по-стариковски губы — фельдмаршалу было всего лишь шестьдесят шесть, однако тяжелая военная жизнь изрядно истрепала его физическую оболочку — и молча кивнул. Повернул карту к себе, взял карандаш, пригляделся ещё немного и несколькими скупыми движениями изобразил черновой план будущей линии обороны, о которой пока ещё никто даже не задумывался.

— А лучше возьмите кого-нибудь из офицеров поопытнее и посмотрите на месте, так оно надёжнее будет, — отложив в сторону карандаш, резюмировал Кутузов. — И это… Никому…

— Я понимаю, поэтому и попросил о разговоре тет-а-тет.

Интерлюдия 2

— Тихо! — прошипел поручик Иванютин, отвесив смачного подзатыльника излишне, по его мнению, громко матюгнувшемуся рядовому. Тот в темноте угодил ногой в яму и едва не навернулся, но ведь это же не повод оповещать все окрестности о своем присутствии. — Стой, пришли.

Эту полянку егеря облюбовали еще несколько дней назад. Она находилась буквально в полутора верстах от бивуака французского лагеря, находящегося под Витебском на левом берегу Западной Двины, однако была отделена от него нешироким, но глубоким оврагом, промытым журчащим на дне ручьем. Отвесные стены, густо поросшие кустарником, делали эту сторону практически непроходимой и, соответственно, не слишком интересной для французских патрулей. Действительно, какой смысл ломать себе ноги, если ни один хоть сколько-нибудь крупный отряд с этой стороны все равно не пройдет.

— Ставь. Да, вот сюда, чтобы вдоль поляны пошли и макушки не зацепили.

Поручик с трудом ориентировался в темноте — благо ночь была безоблачная и лунная, и, выйдя из тени деревьев, можно было мал-мала ориентироваться в пространстве. У егерей, конечно, были с собой и спички, и свечи на случай необходимости подсветить себе, но по возможности они старались ими не пользоваться. Отсветы от огня ночью видны слишком далеко, чтобы рисковать.

— Подожди, нужно угол выставить и направление.

Работа эта была по-настоящему ювелирная, благо и уровень, и квадрант, и компас входили в, так сказать, стандартный набор «юного ракетчика», да и подготовку егеря — особенно офицеры — за прошлые годы получили более чем фундаментальную. Во всяком случае, использовать и наводить ракеты их тренировали весьма обстоятельно.

Переносные деревянные станки, с которых предполагалось запускать ракеты, имели регулировку угла наклона, что несколько облегчало жизнь копошащимся в темноте артиллеристам. Сначала нужно было установить станок по уровню, чтобы две специально разнесенные в стороны горизонтальные планки были строго параллельны земле. Направить в нужную сторону по компасу — это было самой трудной частью, все-таки ручной переносной компас — прибор не слишком точный, — вбить в землю колышки, которые удержат всю конструкцию на месте, когда ракеты будут сходить с направляющих. Потом высчитать угол наклона, от которого зависела дальность полета ракеты. Теоретически стандартный шестидюймовый реактивный снаряд можно было запустить на расстояние до двух с половиной верст — нижней планки не было, в общем-то можно было пускать ракеты прямой наводкой в упор, если сам пачку осколков получить не боишься — и именно эта дистанция была принята за 45 градусов.

Вся наводка станка заняла у егерей добрых полчаса. Собственно, при любых раскладах ракеты были оружием не слишком точным, поэтому использовали их исключительно по большим, площадным целям. Недостаток точности с лихвой компенсировался мощью заряда. Пять килограммов пироксилина, несколько сотен готовых поражающих элементов — кого-нибудь да зацепит. Мирно спящий вражеский лагерь подходит для такой стрельбы как нельзя лучше.

— Так, вроде все, — два раза перепроверив установку и пересчитав необходимый угол, поручик сделал шаг назад и еще раз оглядел станок с ракетами. В эту ночь предполагалось запустить четыре штуки. Подобные побудки егеря устраивали французам вот уже второй месяц, практически израсходовав к концу июля весь заранее заготовленный запас ракет. «Мусью» от таких ночных фейерверков уже выли в голос — так, во всяком случае, говорили немногочисленные пленные — однако сделать ничего не могли. Перекрыть патрулями весь радиус возможного ракетного обстрела не получилось бы даже в теории. Приходилось просто сжимать зубы и терпеть. Слишком большого урона ракеты не наносили — иногда вообще улетали в молоко, а иногда накрывая палатку со спящими внутри пехотинцами и забирая сразу десяток жизней — однако нервировали солдат, снижали боевой дух и банально мешали спать. — Доставай спички. Всем назад, шагов на двадцать, на всякий случай.

Бойцы поспешили выполнить приказ, мало ли что. Иванютин перекрестился, вытащил из железного короба замотанную в ткань фосфорную спичку, размотал, отвернулся — спички давали яркую вспышку, что в темноте было чревато зайчиками в глазах — и чиркнул палочкой об сапог. Та мгновенно пшикнула и, дав облачко едкого дыма, зажглась, осветив подготовленную к запуску конструкцию.

— Ну, с Богом, — поручик наклонился и по очереди поджег четыре пропитанных в селитре шнура, после чего отбросил спичку в сторону и припустил от адской конструкции сам. Бережёного, как говорится, Бог бережет.

— «А не бережённого — конвой стережёт», — мысленно добавил поручик слышанную когда-то от великого князя присказку.

Через несколько секунд маленький огонек, поднимающийся вверх по шнуру, наконец нырнул внутрь ракеты, в ту же секунду из нее начали извергаться потоки пламени, и она со свистом — как егерям объясняли на занятиях, в стабилизаторах реактивного снаряда просверлены специальные отверстия, которые дают в полете жуткий, пугающий людей и особенно животных звук.

За первой ракетой ушла вторая, третья и четвертая. Проморгавшись и дождавшись, пока звон в ушах немного утихнет, егеря не слишком торопясь собрали установку и отправились восвояси.

Последние два месяца для егерей были очень насыщенными. Полк, рассыпавшись на отдельные размером с роту отряды — как показала практика, даже для батальона найти достойную цель было не так просто — подобно слепням кружил вокруг вражеского войска, перехватывая курьеров, охотясь на фуражиров, устраивая засады и минируя дороги.

От последнего, правда, пришлось скоро отказаться, поскольку французы приобрели неприятную привычку пускать перед собой несколько десятков русских пленных, чтобы те своими ногами проверяли безопасность пути. Впрочем, и мины к тому времени практически закончились, много их сделать банально не успели.

— Ваше благородие! — К дремлющему в теньке поручику громким шепотом обратился тихо подобравшийся младший унтер. — Обоз. Три десятка конных, полсотни пеших. Фургоны какие-то крытые гонят, много. Видать, что-то ценное тащат.

— Интересно, — мгновенно проснулся офицер, сел, тряхнул головой, прогоняя сонливость, прикинул по солнцу время — выходило, что уже за полдень перевалило — и кивнул. — Пойдем, глянем, что там за фургоны.

Дорога на этом участке не слишком хорошо подходила для засады: очень уж далеко просматривалась в обе стороны, но тут уж ничего не поделаешь. Во-первых, не везде можно было найти идеальное место, все же изначально дороги строятся так, чтобы мест, удобных для разбойников, было поменьше, а во-вторых, французы тоже не дураки. Наученные горьким опытом, все потенциально опасные места они обшаривают с особым усердием, не стесняясь отвлекать для этого полноценные боевые подразделения легкой кавалерии. С одной стороны — это хорошо — всей армии в бою попроще будет, с другой — такие меры, как ни крути, изрядно усложняли работу диверсионным подразделениям.

Обоз выглядел странно: слишком много конных, обычно их было раза в три меньше, слишком много повозок как для такого количества бойцов, да еще и тенты вот эти… Что они могут такого вести, чтобы это нужно было накрывать? А главное — откуда и куда? Из Витебска в сторону западной границы… Награбленное что ли тащат, что-то особо ценное, но тогда почему охраны так мало? Цель выглядела сладкой… Слишком сладкой, у опытного уже офицера подозрительно заныло где-то в районе затылка.

Своими сомнениями поручик поделился с валяющимся рядом под соседним кустом унтером.

— Так точно, ваше благородие, — мгновенно отреагировал тот. — Странный обоз, подозрительный.

— Думаешь, ловушка? — Унтер задумался на несколько секунд, а потом медленно кивнул.

— Сколько под этими тентами можно бойцов укрыть? Если даже по десятку, то это больше трех сотен на круг получается.

— А если еще и пушки-фунтовки на вертлюг поставить, вообще можно очень нехорошо встрять, — согласился с подчиненным поручик.

Возможность появления таких подставных обозов они учитывали еще при подготовке к кампании. Егерей тогда вообще учили думать не только как напасть, но и как от подобного нападения защититься. Великий князь, регулярно приезжавший в подшефный полк и общавшийся не только с офицерами, но даже с нижними чинами, настаивал на том, что победить можно, только думая на шаг вперед по сравнению с противником. Однажды их всех собрали в аудитории и предложили мысленный эксперимент: что бы егеря сделали, если бы оказалось, что против их армии действует подобное мобильное подразделение. В течение двухчасового мозгового штурма — который они, увидев эффективность такого подхода, повторяли впоследствии не раз — егеря накидали два десятка разных способов противодействия партизанской тактике, среди которых были и вот такие ложные обозы, могущие стать для атакующих крайне неприятным сюрпризом.

— Пропускаем, — после короткого размышления вынес вердикт ротный. — Подождем что-нибудь менее опасное.

Глава 5

И все-таки Бонапарт попытался нас обмануть. Взяв большую часть армии, он зашел на Смоленск с юга, а сорок тысяч бойцов под командой Нея направил в обход с севера, чтобы перекрыть дорогу на Москву и отрезать нам пути к отступлению.

19 августа состоялся третий военный совет за последние два месяца, на котором мне, правда, присутствовать не повезло: я, — впрочем, скорее генерал-майор Инженерных войск Ивашов под прикрытием моего имени — в это время, используя ратников московского ополчения, вовсю занимался инженерным обустройством будущего Бородинского поля. О событиях же в Смоленске я узнал несколько позже от, скажем так, непосредственных участников действа.

Было решено отделить от основной армии два корпуса — Дохтурова и Раевского — и казаков Платова, которым в битве за город все равно было тесно, и под командованием Михаила Богдановича отправить их для сдерживания Нея, а основной армией принять бой. Такой вариант позволял сохранить армию даже при неудаче одной или обеих ее частей.

Барклай, забрав пятьдесят тысяч человек, увел их на северо-восток, где в районе Духовщины 25 августа и был бит Неем. Собственно, «бит» — это не совсем правильное слово, тем более что стратегическую задачу он выполнил — не пустил самого храброго маршала Наполеона на смоленскую дорогу. Все было бы совсем хорошо, если бы не большие — больше восьми тысяч убитых и раненых — потери, понеся которые Барклай тут же вернулся к излюбленной тактике и, медленно пятясь, 27 августа вернулся на смоленскую дорогу, где соединился с отступающим из-под древнего города Кутузовым.

Старый лис, как это стало понятно изначально, хоть на словах и декларировал желание наступать и бить противника везде, где это только возможно, на практике держаться за Смоленск зубами совершенно не планировал, тем более что против наполеоновских ста двадцати тысяч у Кутузова было меньше сотни.

Смоленское сражение стало своеобразной калькой Минска и Витебска. В течение двух дней французы атаковали хорошо укрепленные позиции, заваливая трупами каждый метр городских пригородов, превращенных в один большой укрепрайон. 22 августа Наполеон впервые за время кампании в России бросил вперед гвардию, что в общем-то и решило дело. Выбитые из передовых укреплений русские полки не стали контратаковать, а отошли в древнюю крепость. Весь день 23 августа французская армия, понесшая до этого немалые потери, стояла на месте, пока артиллерия уничтожала каменные стены города, а когда на рассвете 24 числа передовые роты 23-й пехотной дивизии взобрались на вал, оказалось, что русских войск за ним нет.

Победа — если это можно считать победой — далась Наполеону нелегко. Десять тысяч убитых, столько же раненых, повисших на ногах завоевателей подобно пудовой гире, но главное — погиб маршал Мюрат, как всегда лично водивший своих кавалеристов в бой и доселе умудрявшийся всегда оставаться целым и невредимым. Вообще потери среди офицеров в армии превышали все мыслимые и немыслимые пределы, что наводило корсиканца на нехорошие мысли. Собственно, о новых ружьях русских, позволявших стрелять чуть быстрее и с меньшим количеством осечек, и новых же патронах, позволявших стрелять чуть дальше, императору доложили буквально после первого же боестолкновения, когда в руки французам попали единичные образцы. Сначала Бонапарт, как истинный артиллерист, считающий именно пушки главным козырем в любой битве, особого значения новинкам не придал, однако уже после Минска вынужден был изменить свое к этому делу отношение.

Со свойственной корсиканцу энергией он тут же принялся решать вопрос перевооружения уже своей армии, что мгновенно уперлось в неизвестный химический состав детонирующего в капсюле вещества. Пришлось отложить это дело в более долгий ящик и потихоньку перевооружать отдельные свои полки трофейными русскими ружьями, благо буквально каждое боестолкновение позволяло понемногу пополнять их запас. Проще всего оказалось с новой пулей, колпачковой формы, из-за которой русская пехота теперь могла вести стрельбу на дистанциях, ранее линейным частям недоступных. Сделать пулелейку новой формы — ерунда, даже походная кузница справится. Проблема была только в их количестве: на Великую армию их нужно было несколько десятков тысяч штук. А еще после Смоленска Наполеон своим приказом по армии в самых жестких формулировках запретил генералам и маршалам лезть на передовую. Смерть Мюрата слишком сильно ударила по общим настроениям в войсках, и император просто не мог позволить, чтобы подобное повторилось вновь. Да и просто терять друзей, с которыми он начинал свою военную карьеру, Бонапарту чисто по-человечески не хотелось.

Нужно сказать, что неоднозначный ход военной кампании изрядно смутил французского императора. Настолько, что он даже отправил посла к Александру I с предложением мирных переговоров, однако ответа не получил. Я, кстати, про этот момент совершенно забыл — мне казалось, что корсиканец предлагал мирные переговоры, находясь уже в Москве, хотя, может, это мое влияние на происходящие события сказалось — и подробности узнал сильно позже. Как же я матерился! Носишься тут, потеешь, чтобы задержать Бонапарта, придумываешь всякое разное, а брат такой прекрасный повод потянуть немного время спускает в выгребную яму. Почему? Зачем? Кто бы мне объяснил.

В любом случае французский император, так и не дождавшись реакции на свои предложения, покинул полуразрушенный и местами сожжённый Смоленск и двинул на восток 28 августа. Дорога на Москву получилась для французской армии максимально тяжёлой, насколько это вообще возможно. Буквально все населенные пункты вдоль старой смоленской дороги были покинуты людьми и сожжены. Деревни, поселки и даже города: русские не жалели себя, и было очевидно, что жалеть противника они не собираются. Мосты через все реки и ручьи были уничтожены, а колодцы завалены тушами мертвых животных. На дороге был разбросан чеснок, что дополнительно снижало скорость маршей. То и дело марширующие колонны французских войск подвергались обстрелу из неизвестного оружия, способного эффективно работать чуть ли не с артиллерийских дистанций, не обнаруживая себя при этом дымом от сгоревшего пороха. Такие налеты заставляли французов останавливаться, разворачиваться в боевой порядок и прочесывать местность, что по факту никакого результата не давало, лишь тормозя продвижение вперед. А по ночам на бивуак расположившейся на отдых армии то и дело падали эти чертовы русские ракеты, не столько убивая людей — хотя отдельные удачные попадания стоили французам десять-пятнадцать солдат убитыми и ранеными — сколько делая невозможным полноценный отдых. Как тут отдохнуть, когда три-четыре раза за ночь посреди лагеря взрывалось по несколько килограмм пироксилина?

Наша армия тоже в этот раз совсем уж без боя собственную территорию не сдавала. Еще перед сражением за Смоленск я, уезжая в Москву, попросил Кутузова задержать Бонапарта настолько, насколько он сможет. Каждый выигранный день позволял нам чуть лучше подготовить поле будущего сражения и тем самым чуть повысить наши шансы если не на победу, то хотя бы на ничью.

Череда коротких, но ожесточенных арьергардных боев под Дорогобужем, Вязьмой, Царево-Займищем стоила обеим армиям примерно тысяч по десять убитых и раненых. При этом имеющие лучшее снабжение и более свежие русские части каждый раз успевали вовремя отступить, не давая себя втянуть в большое сражение.

Тут нужно сделать небольшое уточнение насчет санитарного обеспечения армии. Внедрение минимальных гигиенических норм, запрет на употребление некипяченой воды, поставки в войска йода и проваренного для уничтожения бактерий перевязочного материала резко уменьшили наши небоевые потери. Понятно, что в условиях большой войны все внедряемые последние годы предписания выполнялись отнюдь не так строго, как хотелось бы, однако прогресс в этом направлении был виден невооруженным глазом.

Так же на широкую ногу была поставлена работа с ранеными, которым сначала помогали в полковых перевязочных пунктах, а потом отправляли в тыл. Не знаю, насколько больше нам тут удалось спасти раненых защитников отечества, однако могу поставить себе в заслугу то, что случаев, когда их бросали в оставляемом противнику городе, практически не было. И из Минска, и из Витебска, и из Смоленска мы сразу при приближении француза эвакуировали все госпитали на восток, не допуская их захвата противником. Понятное дело, что смертность в отсутствии нормальных лекарств все еще была зашкаливающей, но меня грела мысль, что я сделал в этом направлении все что мог.

Для организации же работы с ранеными в Москве — все же я очень надеялся, что эту древнюю столицу удастся спасти и Наполеону отдавать не придется — был вызван министр Общественного здоровья со своей командой. Амбодик-Максимович, изрядно заматеревший за последние десять лет на административной должности, мгновенно привлек к медицинской деятельности женскую часть дворянства, организовал госпитали и даже нашел деньги на всю эту деятельность в частном, так сказать, порядке. С Нестором Максимовичем я пересекся еще в середине августа, когда прибыл в Москву дабы взять под руку собранные там двадцать тысяч ополчения и был поражен размахом кипучей деятельности этого человека.

— Здесь ров в человеческий рост, — я ткнул пальцем в карту, где оное сооружение было обозначено черной линией. — По диагонали. И постарайтесь сделать так, чтобы внешний край его как бы нависал над внутренним. Чтобы наступающие вражины не догадывались о нем до самого последнего момента, ясно?

— Так точно, ваше императорское высочество, сделаем, — Афанасьев Иван Лукич, отставной майор-инвалид лет пятидесяти, потерявший левую руку по локоть еще в войне с Пруссией, с достоинством кивнул, подтверждая то, что все понял. — Не извольте беспокоиться, чай мы с пониманием, опыт есть.

Говорят, что два солдата из стройбата заменяют экскаватор. Ратники в количестве двадцати тысяч — на самом деле меньше, около семнадцати — из московского ополчения показали, что копать они умеют не сильно хуже вышеупомянутой строительной техники.

За две недели мы — я и трактор, как говорится, — перекопали все поле от края до края, построив полноценную линию обороны, состоящую из пяти выстроенных в линию редутов и кучи траншей для стрелков между ними. Предполье, по которому должны были наступать французские войска, было плотно засеяно чесноком, остатком мин, там были отрыты тысячи небольших ям-ловушек со штырями по типу вьетнамских, а под конец мы начали рыть рвы, прикрывающие подходы к редутам с фронта. Эскарпы — как мне подсказали местные. Военно-инженерного образования, того которое было у реального Николая, я, естественно, не получил, поэтому пришлось в этом деле полагаться на местных, оставляя за собой только административную часть и общий присмотр.

Очень не хватало чего-то типа нормальных противопехотных мин направленного действия. В условиях наступления плотными колоннами каждая такая адская машинка могла бы выкашивать противников пачками. Вот только пироксилина на них у нас не было, все, что наши производства успели выдать, мы пустили на изготовление ракет, посчитав их более приоритетными.

За первой линией обороны было начато возведение резервной, куда можно было бы отступить в том случае, если все пойдет не слишком хорошо. Собственно, несмотря на всю подготовку, были у меня определенные сомнения в том, что удержать Наполеона, если он действительно решится бросить в бой все резервы, нашей армии по плечу. Поэтому я заранее стелил соломку везде, где только можно.

— Хорошо, полагаюсь в этом деле на вас, Иван Лукич, — я достал часы — стрелки показывали без нескольких минут полдень. — Впрочем, это все потом. Стройте своих подопечных на обед, сейчас кулеш подвезут.

Это было еще одно мое нововведение. Прежде чем начинать большую стройку, я, понимая, что дело затянется на неизвестное количество времени, постарался наладить относительно сносный быт ополченцев. Организовал поставку и централизованную готовку горячей пиши, выбил стройматериалы под хотя бы примитивные шалаши, разметил места оправления естественных нужд. Не все делал сам, конечно же, однако и на самотёк ничего не пускал. Страшно даже представить, в какую помойку может превратить такая толпа не столь большое, в общем-то, поле буквально за два десятка дней, если обо всем не позаботиться заранее.

— Что там наша армия? — Отставной майор махнул рукой дежурному, тот достал молоток и принялся колотить им в рынду, созывая наших ратников на обед. Все ополчение было разделено на команды, которые для облегчения работы «пищеблока» обедали с определенным временным лагом. Услышав звук рынды, ополчаги потянулись к месту сбора, куда уже подкатила телега, привезшая кастрюли с кулешом.

— Отходят понемногу, ах черт! — Прошедший днем ранее дождь местами превратил местные глинистые почвы в натуральное болото. Глина цеплялась за сапоги, делая любую прогулку изрядным физическим упражнением. — Завтра должны еще партию лопат подвести. И топоров, вроде бы тоже обещали.

— Ну… — Афанасьев задумался на секунду, — лучше поздно, чем никогда. Ладно, я тогда пойду к своим, ваше высочество, проконтролирую, чтобы беспорядка какого не было.

— Добро, — я кивнул отставному майору и, ухватившись за луку седла, вскочил на спину терпеливо ожидавшей меня лошади. — Тогда завтра часам к десяти присылайте людей за инструментом.

Сказать, что не хватало буквально всего — не сказать ничего. Все же двадцать тысяч человек — не маленький по местным меркам город, как два тех же Витебска примерно. Пилы, топоры, лопаты, заступы мы собирали по всей Москве, едой поделились армейцы, дрова добывали по большей части сами, изничтожая валежник в соседних лесках. В общем, выкручивались как могли.

21 сентября к Бородинскому полю начали подходить первые, движущиеся в авангарде, русские полки. Несмотря на прохладную уже погоду — температура болталась в районе пяти-восьми градусов — и периодические дожди, время для меня настало по-настоящему жаркое. Учитывая, что квартирмейстерской работой я никогда до этого не занимался, приходилось носиться везде самому и вникать в возникающие то и дело проблемы. Чуть легче стало только на следующий день, когда до нас добрался штаб армии и взял на себя большую часть работы по размещению людей.

В этом варианте истории вопрос, давать бой перед Москвой или нет, не стоял вообще. И численное соотношение войск у нас было получше — по моим прикидкам у нас с Наполеоном было примерно по сто двадцать тысяч регуляров, но в русской армии сверх того было еще около десяти тысяч казаков и двадцать тысяч ополчения — и поле будущего сражения мы укрепили более чем изрядно.

Была опасность того, что французы, впечатленные размахом нашей фортификационной деятельности, не решатся атаковать русские построения в лоб и попытаются нас обойти. Но тут я все же рассчитывал на психологию Бонапарта, который вот уже три месяца без толку бегает за нашими войсками и, вероятно, не рискнет что-то выдумывать, дабы не потерять возможность разбить русскую армию в генеральном сражении.

— Василий Михайлович?! А вы тут какими судьбами?! — Появление на бородинском поле Севергина, который вроде как должен был находиться в Питере, стало для меня полнейшим шоком. Признаться, за последние полгода я изрядно подзабросил свои коммерческие начинания, почти полностью переложив текущую работу на подготовленные за последние десять лет кадры. Кое-какой план работ я им еще вначале весны оставил, с запасом накидав идей для исследований и опытного производства, ну а с остальным они должны были и без меня справиться. И вот появление моего главного химика здесь, в сотнях верст от столицы, да еще и во главе здоровенного каравана из нескольких десятков повозок… — Я думал, вы в Питере.

— Я только оттуда, Николай Павлович, — располневший за время работы со мной химик тяжело спустился с козлов телеги на землю. Сменивший постоянные экспедиции на более спокойную лабораторную жизнь, разбогатевший и недавно выгодно женившийся химик последние годы практически не вылезал из столицы, наслаждаясь комфортом, которого ему не хватало во времена бурной и «голодной» молодости. — Фух, ну и дороги тут, чуть всю душу не вытрясло.

Я тепло обнял одного из моих первых соратников и предложил:

— Чаю, может, Василий Михайлович, аль чего покрепче?

— Чаю можно, да и остального вполне, — кивнул Севергин, — но сначала дело. Я ж не просто так за тысячу вёрст поперся. Подарков, так сказать, привез целую гору.

— Ну показывайте тогда, чем будете радовать, — я, честно говоря, рад был увидеть хоть кого-то из своей прошлой, «довоенной» жизни — кроме Воронцова, конечно, — а то эти армейские рожи уже за полгода надоели хуже пареной репы. Хотелось уже заняться настоящим делом, а приходилось вместо этого сжигать свои города.

— Забрал из Петербурга все, что успели сделать на этот момент наши мастерские. Семь тысяч переделанных под капсюль мушкетов, три сотни ракет, взрывчатку, мин немного и самое главное… Без этого бы я сам сюда не поехал, — Севергин подошел к одной из телег и жестом фокусника сдёрнул с нее кусок парусины. Понятнее, откровенно говоря, не стало: под парусиной находился свернутый в каком-то хитром порядке ком ткани. Видимо, мое удивление настолько явственно отразилось у меня на лице, что химик не выдержал и рассмеялся. — Помните, мы с вами обсуждали пару лет назад опыты французов в воздухоплавании, и вы тогда высказали идею, что такая приспособа могла бы быть вельми полезна в войсках?

— Вы что ж, воздушный шар умудрились построить?! — изумился я. Имея знания из будущего, как-то очень быстро привыкаешь, что все новинки исходят от тебя, и такая самодеятельность от местных была крайне неожиданной и… приятной.

— Именно так, Николай Павлович, именно так, — во все тридцать два улыбнулся Севергин. — Построили и уже испытали даже. Два раза. Десять пудов поднимает без проблем. Делать больше просто поостереглись, если честно.

— Ну вы, конечно… — Я аж задохнулся от перспектив. Туда вхерачить, если бы еще оптический телеграф, то качество управления войсками можно поднять на недосягаемую доселе высоту. — Угодили, Василий Михайлович, как есть угодили. Готовьте место под орден, буду лично перед императором хлопотать. И весь список причастных тоже не забудьте, никого не обидим.

— Рад стараться, Николай Павлович, — типа «по-военному» ответил Севергин и, не сдержав эмоций, рассмеялся.

Глава 6

Очевидно, что понаблюдать за битвой с высоты девятиэтажки — воздушный шар, привязанный парой растянутых в стороны веревок к земле, болтался примерно на этой высоте — мне не удалось. Было бы глупо сажать туда человека, который банально не поймет, что происходит на поле боя и не сможет вовремя передавать командованию верную информацию.

Пришлось мне отираться с ракетчиками, которые заранее установили свои адские снаряды, все промеряли и даже пустили одну «пристрелочную» болванку. Ракеты мы установили на левом фланге, так чтобы можно было контролировать заодно и центр, а для прикрытия реактивной артиллерии выбил себе батальон измайловцев. Вот этот местный прикол — оставлять артиллерию без пехотного прикрытия — мне был абсолютно не ясен, и рисковать ракетами я не собирался.

А вот Воронцова с его постоянным приглядом рядом не было. Семен Романович простыл в сырую холодную погоду и слег с температурой. Теперь уже мне пришлось ему приказывать не выделываться и не вылезать из-под одеяла до полного выздоровления. В отсутствие антибиотиков воспаление легких тут было смертельным заболеванием, а терять по глупости воспитателя, наставника и просто, не побоюсь этого слова, друга мне не хотелось совершенно.

Понятное дело, что информация из прошлой жизни теперь, учитывая все изменения, была не слишком актуальной, да и помнил я не так что бы очень много, однако то, что всю тяжесть атак французов приняли на себя «Багратионовы флеши» и «батарея Раевского», а правый фланг так и простоял весь бой без дела, я помнил хорошо. С другой стороны, Бородинское поле в этот раз было больше похоже на кусок западного фронта Первой мировой, разве что без колючей проволоки, которой пока еще просто не существовало в природе, поэтому и тактика Бонапарта вполне могла измениться. Но опять же, не имея дополнительной информации, приходилось опираться на имеющуюся.

— Нда… — не первый раз за эти дни я возвращался к идее колючей проволоки, — а вот если бы по низу эскарпа пустить несколько рядов колючки, так чтобы ни о чем не подозревающие французские войска сходу вляпывались бы в нее, не имея возможности ни свернуть, ни отступить, какая была бы сладкая цель для русской картечи…

Вот только слишком уж дорога была в этом времени еще проволока, а учитывая, что парой метров тут не обойдешься, так и вовсе…

Французская армия подошла к месту будущего сражения вечером 24 сентября и принялась сразу растягиваться по фронту, даже не скрывая своих намерений атаковать. Понятное дело, что ночью — а дни к концу сентября были уже покороче, темнело уже в шесть часов — никто начинать «веселье» не собирался, а значит, все откладывалось до утра.

И вот теперь, утром 25 сентября, едва-едва рассвело, французские войска пришли в движение, нацеливаясь, как и прошлый раз, на центр нашей позиции. Видимо, пара дополнительных редутов — вряд ли с расстояния в две версты можно было рассмотреть траншеи с пехотой между ними, тем более что мы старались по максимуму маскировать все кусками дерна — Наполеона нимало не смутила, учитывая, что за последние месяцы он уже не раз и не два достаточно успешно штурмовал усиленную инженерными сооружениями русскую оборону.

На закопанных в пашню по башни КВ Высыхали тяжелые капли дождя…

Я провел пальцем по установленной на станке ракете. За пальцем образовалась мокрая дорожка из выпавшей на ее поверхность росы. Будем надеяться, что рабочие при сборке хорошенько все залили лаком, иначе, учитывая гигроскопичность пироксилина, могло получиться не слишком хорошо.

Предстоящее сражение навевало нервозность и тягу зацепиться за что-то эмоционально. Заякориться. Поэзия в таком случае была далеко не самым худшим вариантом. Многие перед боем без устали хохмили или, наоборот, впадали в мрачную молчаливость: стресс он такой, на всех действует по-разному. Мы, конечно, не коммунисты, но тоже вполне можем дать «вперед».

— 7.47, — глянул я на часы, когда утреннюю тишину разорвал первый гулкий выстрел пушки. На этот раз для разнообразия первыми врагов «приветствовали» обороняющиеся. Стоящие рядом артиллеристы с удивлением бросили на меня быстрые взгляды. — Для истории. Для потомков.

Первые попытки французов атаковать два центральных редута были отбиты относительно легко. Всего, как уже говорилось, мы соорудили пять редутов и отдельно укрепленную позицию для артиллерии на вершине кургана. Левый примыкал к лесу, потом с равными примерно промежутками шли два редута, батарея и еще два редута прикрывали наш правый фланг на случай изменения рисунка боя и попытки атаковать ту сторону. Причем большая часть «чеснока», мин, ловушек и прочих радостей мы расставили именно напротив второго и третьего укреплений, составлявших такой себе центр позиции, вот почему первая атака захлебнулась, не дойдя даже до нашего переднего края.

Учтя первую неудачу, Наполеон взял паузу, и через полчаса атаковал укрепления курганной батареи, где была расположена чуть ли не пятая часть всей русской артиллерии. Позиция была слишком хорошей, чтобы Бонапарт мог позволить нам с возвышенности расстреливать надвигающиеся справа и слева войска. Как и в прошлый раз, эту часть фронта защищал корпус Раевского. Николай Николаевич по достоинству оценил проведенные моими ополченцами земляные работы — курган превратился в настоящую земляную крепость в два человеческих роста высотой, на плоской вершине которой нашлось место как орудиям, так и стрелкам.

Яростная атака 4-го корпуса Богарне тоже поначалу не приносила французам никаких дивидендов. Ураганный картечный огонь десятков орудий проделывал в рядах наступающих плотными колоннами итальянцев целые просеки, выбивая людей сотнями. Это сражение было, как ни крути, не первым, которое мне довелось увидеть, однако я так и не смог понять, как эти люди идут в полный рост на стреляющие по ним в упор пушки. Перешагивают через павших товарищей и, только смыкая теснее ряды, продолжают движение вперед. Что это? Бесстрашие, фатализм или вера в своих командиров?

Я стоял на сколоченной специально для меня небольшой трехметровой наблюдательной вышке, осматривал поле боя в подзорную трубу — отвратительного качества оптика, хоть самому начинай заниматься экспериментами в этом направлении — и вновь и вновь ловил себя на мысли, что сам бы так не смог. Воистину люди-богатыри. Через двести лет таких уже не будет.

Спустя пару часов от начала сражения французам наконец удалось достигнуть первого локального успеха: солдаты Нея сумели ворваться на редут № 2, если считать справа налево, однако достаточно быстро были оттуда выбиты атакой Павловского гренадерского полка, переброшенного Тучковым 1-м с левого фланга, где ситуация была более спокойной.

Дальше же прорывы пошли буквально один за другим, второй и третий редут с 10 до 14 часов переходили из рук в руки несколько раз, и состав войск, их обороняющих, также успел буквально за несколько часов обновиться неоднократно.

При этом все время мы — ракетчики — так и оставались не у дел. Приказа на использование такого козыря нам командование не давало, и пришлось все это время оставаться простым наблюдателем.

К 15 часам, насколько я понимал, разглядывая поле боя, ситуация сложилась крайне тяжелая: второй и третий редуты уже были плотно захвачены французами, — как раз перед нами разворачивался в боевые порядки подошедший с правого фланга корпус Остермана-Толстого, который их должен был контратаковать, — а на курганной батарее уже вовсю шла рукопашная. Приказа же на использование ракет все так же не было.

Потом, как я понял, в рейд на правом фланге ушла наша конница, потому что давление французов как-то резко ослабло, и контрудар Остермана-Толстого неожиданно достиг цели, выбив французов с захваченных редутов. К этому времени земляные укрепления, на которые мы потратили столько времени, выглядели уже откровенно паршиво. И дело даже не в трупах — наших и французских — наваленных вокруг редутов несколькими слоями. Вся артиллерия, которая находилась в укреплениях, была частью уничтожена огнем противника, частью приведена в негодность уже при захвате редутов французами. Большие корзины-габионы, набитые землей и камнями и выполняющие роль брустверов, были также разбиты и сброшены вниз. Как по мне, смысла особого держаться за эти позиции к этому времени уже не было, и можно было начинать думать об отступлении на запасные. Однако командование, как видно, считало иначе, потому что едва солдаты 4-го корпуса заняли второй и третий редуты, сразу принялись укрепляться и подтягивать туда свежую артиллерию, потихоньку перебрасываемую с правого фланга.

Передышка, впрочем, получилась недолгой. Уже в полпятого на центр обрушились части польского корпуса Понятовского, и схватка закипела с новой силой. Свежие поляки достаточно быстро ворвались на вершину редутов и начали теснить Полоцкий и Елейский полки справа и Рыльский и Екатеринбургский — слева. Хуже того, в разрыв между третьим редутом и курганной батареей, выбив пехоту из траншей, вошел полк поляков — или французов, в пороховом дыму разобрать подробности было просто нереально — и начал отрезать нашим войскам путь к отступлению.

Впрочем, русское командование все это отлично видело, и в нашу сторону со все также простаивающего без дела правого фланга уже выдвинулись какие-то части. Разглядеть, что это были за полки, у меня не получилось.

И вот тут, когда сражение достигло кульминации, войдя в решающую фазу, Наполеон бросил вперед гвардию. Видимо, в этот раз он решил, что победа важнее, чем лишние потери, и еще одного неопределенного боя, после которого русская армия отступит в полном порядке, он не выдержит… В общем, неизвестно, что было в этот момент в голове корсиканца, понятно только, что дивизия молодой гвардии, отделившись от основных сил быстрым шагом, переходящим в бег, устремилась в сторону центра нашего построения. Очевидно, что это был именно тот камушек, который вполне способен вызвать лавинообразное обрушение всего нашего фронта.

Я буквально кубарем скатился с лестницы и бросился к офицерам-ракетчикам.

— Давайте, заводите свою шарманку! Нужно этих гвардейцев попридержать, пока они нам не прорвали центр!

— Ваше высочество, но мы не получали приказ от командующего… — попытался было возразить мне подполковник, которого назначили управлять всей этой богадельней, однако я тут же оборвал его, не оставляя простора для сомнений.

— Я! Я тебе приказываю! Командующий про нас забыл, либо мы стреляем сейчас, либо через полчаса французские гвардейцы намотают твои кишки на свои штыки!

Видимо, последний аргумент показался подполковнику достаточно серьезным, и он, что-то прикинув у себя в планшете, начал передавать суетящимся вокруг него артиллеристам числовые установки наведения ракет.

Судя по тому, как быстро все было сделано — ракетчики справились буквально минут за пять — они уже давно были готовы открыть огонь по первой же команде.

— Ну, как говорится, помолясь, — перекрестился подпол и махнул рукой, давая команду на поджиг. Бойцы поднесли заранее подготовленные пальники — артиллерия все-таки не хухры-мухры, чтобы со спичками баловаться — к скрученным в жгуты огнепроводным шнурам и бросились от ракет подальше. Здоровенные дуры, начиненные порохом, у любого здравомыслящего человека вызывали резонное желание оказаться от них подальше.

Еще спустя несколько секунд первые ракеты начали с диким визгом уходить с направляющих в сторону приближающихся французов. Одна, вторая, третья, а потом буквально разом несколько сотен ракет, заглушая все звуки на поле боя, устремились вперед, прочерчивая на сером осеннем небе черные полосы реактивных выхлопов. Казалось, что на Бородинском поле все замерло, бойцы, удивленные неожиданным, невиданным ранее зрелищем, застыли на месте, задрав голову и открыв рот. Такого никто в этом мире еще точно не видел.

Буквально десяток секунд, и посреди порядков наступающей французской гвардии начали вставать здоровенные взрывы, вырывая из плотных колонн десятки людей, а еще спустя несколько секунд, когда долетела основная волна ракет, одномоментно целый кусок Бородинского поля размером в два десятка гектаров полностью скрылся в огне, пыли и дыму от разрывов. И даже то, что часть — процентов десять примерно — ракет ушла в стороны из-за несовершенства технологического процесса и брака на производстве, наступающую французскую гвардию не спасло. Слишком уж массовым получился залп.

Когда дым немного рассеялся, а пыль улеглась, перед сторонним наблюдателем открылась картина совершеннейшего разгрома. Гвардейская дивизия просто прекратила свое существование, потеряв убитыми, ранеными и контужеными чуть ли не сто процентов своего состава. Немногие счастливчики, сумевшие пережить ракетный налет без тяжких последствий для здоровья — физического, во всяком случае, насчет психического тут я бы не был столь уверен — бросив оружие, с криками убегали в тыл, и я был убежден, что даже вышедшие сейчас из Бездны дьявольские легионы не смогли бы их остановить.

Сказать, что такое мгновенное истребление чуть ли не пяти тысяч человек впечатлило всех на поле боя — не сказать ничего. Казалось, что сражение приостановилось на несколько десятков секунд, пока свидетели тотального уничтожения приходили в себя. Видимо, немного переклинило и меня, ничем другим объяснить дальнейшие свои действия я впоследствии не мог.

— Вперед! — Я рванул к стоящим в пятидесяти метрах измайловцам, вытащив из ножен офицерскую шпагу, которую без особого проку таскал с собой все время нахождения в войсках. — Вперед! Самое время для атаки, выбьем поляков с редутов, пока они не пришли в себя.

Командующий батальоном измайловцев гвардейский майор от такого приказа на секунду впал в ступор, не зная, как ему поступить.

— Но ваше высочество, у нас же приказ защищать ракетные установки… — попытался возразить он, но был решительно прерван.

— Ракеты запущены, — я указал рукой на пустые деревянные станки, — эти куски дерева ничего не стоят, их нет смысла защищать! Обернитесь, других частей поблизости нет, нужно срочно помочь нашим, пока поляки их не окружили. Вперед! Это приказ.

Майор еще несколько секунд колебался, но потом, видимо, согласившись с моими доводами, скомандовал своим бойцам выдвигаться. По рядам измайловцев прокатилась волна удовлетворенного бурчания: гвардейцы считали, что охранять какие-то ракеты — дело ниже их достоинства. А вот грудь в грудь с поляками сойтись, да показать им силушку русскую — совсем другой коленкор.

— Шагом, вперед! — Зычно прокричал майор — его команду тут же подхватили ротные — и батальон двинулся по направлению к третьему редуту, до которого было около километра. Я торопливо вернул бесполезный шампур в ножны и достал из кобуры здоровенный двуствольный пистоль, который мне тремя днями ранее привез Севергин вместе с остальным вооружением. Под три килограмма весом, длиной добрых полметра, этой дурой можно было пользоваться как дубиной, вспоминая слова известного персонажа о том, что тяжесть — это хорошо, тяжесть — это надежно. Впрочем, в моей лапе двустволка, больше похожая на ружейный обрез, лежала как влитая. Перепроверил капсюли — на месте — и одним движением взвел два курка, приведя оружие в боевое положение.

Шагающий рядом майор, глянув на мой пистоль, только уважительно покачал головой.

— Тормози строй за сто пятьдесят шагов. Будем использовать наше преимущество в огневой мощи. Стреляем, перезаряжаемся, стреляем, пока есть возможность, в штыковую не лезем, понятно?

Майор только кивнул. Чего уж там, если начал исполнять приказы подростка, хоть и брата государя, имеет смысл делать это до конца.

— Стой! — Когда до поляков, которые уже заметили подход нашего батальона, оставалось указанное расстояние, скомандовал офицер. — Готовьсь! Огонь!

Четыре сотни ружей слитным — сразу видна выучка — залпом отправили в противника пачку свинцового града: сотни полторы поляков, убитых и раненых, повалились на землю.

— Перезаряжай! — Я давно заметил, что местные генералы практически полностью игнорируют возросшие огневые качества наших ружей, как и раньше при первой же возможности ударяя в штыки. И если в обороне это было не так заметно, то в наступлении постоянные переходы в штыковую мне казались настоящим анахронизмом. Инерция мышления, все-таки, — страшная штука.

Вот и поляки, видимо, ожидали сразу после залпа сближения и удара в штыки, и то, что мы просто стояли на месте и спокойно перезаряжались, стало для них настоящим сюрпризом: тут так делать было не принято. Это двадцатисекундное замешательство подарило нам еще один «бесплатный» залп. На землю опало еще под сотню вражеских бойцов.

— Перезаряжай! — Вновь скомандовал майор, а поляки, которых одновременно с нами с другой стороны поджимали воодушевленные истреблением гвардии полочане, наконец сообразили, что приближаться к ним никто, собственно, и не собирается, и по команде рванули к нам сами.

— Готовьсь! Огонь! — Еще несколько десятков солдат выпадает из приближающегося строя, измайловцы тем временем отработанными движениями готовят свои ружья к новому залпу. — Перезаряжай!

Сколько времени нужно, чтобы преодолеть сто пятьдесят метров? Помнится, в школе, на физкультуре мы бегали стометровку примерно за четырнадцать секунд, соответственно, сто пятьдесят вышло бы около двадцати. Чуть больше. Сюда надо добавить не слишком подходящую для спринтерских забегов площадку, тяжелую обувь, ружье и добрых пятнадцать килограммов различного снаряжения сверху, и то, что к этому моменту поляки уже преодолели по полю боя несколько километров и успели почувствовать в бою. Ну и всю тяжелую трехмесячную кампанию забывать тоже не стоит. Секунд сорок, в общем, — как раз достаточно, чтобы измайловцы успели перезарядиться и дать еще один последний залп практически в упор.

В итоге от потрепанного полка поляков до строя моих гвардейцев добежало всего сотни полторы солдат, которые, несмотря на очевидную бессмысленность и безнадежность этой атаки, бросились в штыки, пытаясь забрать на тот свет как можно больше врагов.

Бабах! — Я разрядил правый ствол в набегающего в мою сторону бойца в сине-белой, похожей на французскую, форме. Шансов добраться до меня у него все равно не было: великокняжеское тело с двух сторон, аккуратно взяв в коробочку и обнажив шпаги, прикрывали бойцы конвоя, и, тем не менее, я решил поучаствовать в сражении лично.

Спустя десять минут центральный редут был вновь очищен от противника, что, впрочем, глобально ничего изменить уже не могло. Курганную батарею мы потеряли окончательно, второй и четвертый редуты так и остались в руках противника, и наш частный успех никак на общее положение вещей повлиять не мог. С другой стороны, солдаты Полоцкого пехотного полка, которых наша отчаянная атака спасла от неминуемого истребления, вероятно, по этому поводу имели свое особое мнение, отличное от общего.

— Отходим! Отходим на вторую линию, — к нам на взмыленной лошади подлетел вестовой от командующего и, передав приказ, без промедления рванул дальше.

Я оглянулся. Действительно, воспользовавшись небольшой паузой и ошеломлением врага от неожиданных тяжелых потерь, Кутузов решил отвести войска, посчитав, что эта линия обороны себя исчерпала. Все бы ничего, вот только вторая линия была далеко не так хорошо обустроена, как первая, представляя из себя просто несколько флешей в полтора человеческих роста и кое-где траншеи между ними. По сравнению с первой линией обороны — почти ничего.

— Командуйте отход, майор, — совершенно бесцветным голосом — меня накрыл адреналиновый откат — кивнул я офицеру-измайловцу. — На сегодня, видимо, бой окончен.

Глава 7

В этой истории вопрос о том, чтобы отступать дальше с Бородинского поля в направлении Москвы, даже не поднимался. Всем генералам, собравшимся около девяти часов в импровизированном штабе армии, переехавшем из относительно комфортных Горок в чисто поле, было очевидно, что бой, сведенный условно в ничью, закончился, несмотря на оставление занимаемых позиций, скорее в нашу пользу.

Естественно, точных данных о потерях ни у кого не было. Даже просто посчитать трупы за это время было бы невозможно, но по моим прикидкам, опирающимся в том числе и на знания истории другого мира, и мы и французы должны были потерять где-то под сорок тысяч человек на армию. Убитыми и ранеными. Это было не просто много, это было ужасно много, наверное, никогда раньше до этого таких кровавых однодневных битв еще не случалось. А если учитывать то, что Кутузов не решился в данной ситуации дать команду на отвод армии — его бы просто не поняли после столь эффектного выступления ракетчиков, — «шоу» обещало продолжиться и следующим днем.

Собравшиеся в штабном шатре генералы выглядели до крайней степени измочаленными. Некоторые были ранены. Например, Тучков 1-й очень аккуратно баюкал правую руку, которой во время сражения на первом редуте он поймал вражескую пулю. Впрочем, это можно считать большой удачей, ведь в прошлом варианте истории, если мне память не изменяет, во время Бородинского сражения погибло два Тучкова. А в этот раз только один — 4-й.

— Господа! — Когда все собрались, скрипучим, немного подрагивающим от усталости голосом начал Кутузов, — для начала я хотел бы вас всех поблагодарить за сегодняшний день. Чем бы ни закончилась сия кампания, сражение на Бородинском поле войдет в историю как пример славного деяния русской армии. Сегодня мы дали бой неприятелю и смогли его остановить!

Последнее утверждение, учитывая наше итоговое отступление, было со всех сторон спорным. С другой стороны, далеко не каждый был способен похвастаться даже таким успехом в сражении с французской армией под командованием самого Бонапарта.

Дальше пошло достаточно скучное обсуждение потерь, перераспределения подразделений между корпусами и будущей расстановки полков на поле боя. Откровенно говоря, понимал я в этом совсем немного, да и послезнание тут никак помочь не могло: у нас-то армия после сражения тут же встала на лыжи — поэтому я тихонько сидел в углу и делал по свежей памяти пометки о прошедшем сражении.

Собственно, главный вопрос, который встал на повестке дня, был: что Наполеон собирается делать дальше. Хорошо, если завтра он продолжит лобовой натиск, благо к этому русские войска, несмотря на потери, были относительно готовы. А вот если он попробует обойти нашу позицию…

— «Или, не дай Бог, повернет обратно и станет на зимовку где-нибудь под Витебском. Получится, что вся кампания пойдет насмарку, и главный стратегический замысел вылетит в трубу», — мысленно продолжил я рассуждения Барклая.

Михаил Богданович, пока Кутузов демонстрировал полнейшую пассивность, сидя молча и слушая собравшихся, как-то сам взял управление советом в свои руки.

— Не думаю, что Бонапарт, вернее его армия, способна сейчас совершать длительные марши. Да и в том, что корсиканец сумеет завтра вновь поднять их в атаку… — с сомнением покачал головой Толь.

— Ну да! — Хохотнул Ермолов, которому в закончившемся бою тоже изрядно досталось, и теперь он ходил с намотанными на лицо бинтами: его щеку порвала неудачно попавшая на излете пуля, — после столь эффектного уничтожения целой гвардейской дивизии. Жаль, что ракет больше не осталось.

— Думается мне, что подобный размен — одна ракета за десяток гвардейцев — вполне выгоден, — поддакнул я из своего угла. — А что до количества реактивных снарядов, то мы освоили все деньги, которые нам выделило военное ведомство.

— Это правда, — кивнул Михаил Богданович, который лучше всех остальных был в курсе подготовки армии к нынешней войне, — вас, ваше высочество, кстати, можно поздравить с боевым крещением? Надо признать, что ваша с измайловцами контратака была предпринята как нельзя вовремя.

— Честно говоря, — улыбнулся я сквозь проступающую зевоту, — не могу сказать, что мне понравилось. За последние полгода стезя кабинетного ученого-теоретика стала казаться мне куда более привлекательной, чем раньше.

Такое заявление вызвало взрыв общего хохота; не только меня накрывал адреналиновый откат.

— Что же касается дальнейших действий Наполеона, особенно если учитывать неспособность его армии, как сказал Карл Федорович, сегодня-завтра вести активные действия, то, может, имеет смысл попробовать договориться о перемирии? На те же день-два-три. Как минимум чтобы оказать помощь раненым. Возможно, даже французским.

Вопрос был, что называется, не в бровь, а в глаз. На оставленном нами Бородинском поле сейчас лежало под восемьдесят тысяч — на самом деле меньше, часть раненых все же была ходячими, а часть успели эвакуировать еще во время боя — тел, и далеко не все они были уже мертвыми. Немало было там тех, кого местная медицина еще вполне могла бы спасти. Ну или хотя бы попробовать. Насколько я помню, в нашей истории, когда армия отступила к Москве, французы сразу бросились в погоню, и о помощи раненым никто не озаботился. Почему бы не исправить это дело? Да и выигранные лишние день-два тоже казались вполне себе не лишними. Температура «за бортом» по ночам уже отчетливо приближалась к нулю, еще неделька, и, глядишь, французы начнут подмерзать.

Идея договориться о перемирии особого энтузиазма у русских генералов не вызвала. Хотя, по правде говоря, наши войска тоже нуждались в отдыхе, может, и меньше французов, но ненамного. Поэтому, как представитель императорского дома, — задолбавший всех Константин был отправлен в Питер еще до Смоленска, — я вместе с Толем, исполнявшим обязанности начальника штаба Кутузова после ранения Ермолова и отправки от армии Беннигсена, который своими мелкими интригами очень быстро достал Михаила Илларионовича, и конвоем из полусотни кавалергардов выдвинулся по старой Смоленской дороге в сторону французского лагеря. Карл Федорович буквально несколько дней назад получил свой первый генеральский чин и теперь то и дело скашивал глаза на свежеобретенные шитые золотом генеральские эполеты.

Поскольку мы ехали, не скрываясь, под белым флагом и подсвечивая себе дорогу факелами, нас очень быстро перехватил один из вражеских разъездов.

— Добрый вечер, господа, — на языке Вольтера я приветствовал французских гусар. — У нас послание от русского командования вашему императору. Соблаговолите проводить нас к нему.

— Не слишком ли большая депутация для передачи послания?

— Если обсуждать его будет брат русского императора, то не слишком, — резко ответил я, отметая все возражения.

— Прошу прощения, ваше высочество, — коротко кивнул гусарский офицер, не выказывая, впрочем, особого почитания. — Следуйте за нами.

Французский император в качестве личных покоев занимал большой шатер, из крыши которого торчала в воздух и активно исторгала из себя дым труба переносной печки. Я усмехнулся, не зря мы все дома в округе разобрали на стройматериалы, даже для своего императора приличного жилья французы найти не смогли. Горки же и другие села, занятые до сражения нашей армией, при отступлении не забыли сжечь, дабы не облегчать противнику жизнь.

Наполеон вживую выглядел достаточно похожим на свои портреты: волевой подбородок, острый взгляд из-под слегка нахмуренных бровей, небольшое, едва наметившееся возрастное брюшко. А еще глубокие-глубокие круги под глазами, выдающие смертельно уставшего человека. Видимо, эта кампания императору далась нетяжело. И да, роста корсиканец был вполне себе среднего, с высоты моих двух метров он особо низким мне не показался. Во всяком случае, на фоне остальных.

— Добрый вечер, ваше императорское величество, — кивнул я, войдя в «гостиную». Со мной внутрь зашел только генерал Толь, остальные сопровождающие остались на улице. — У меня к вам послание от генерала Кутузова и штаба нашей армии.

— Не слишком-то он добрый, — Наполеон, поднимаясь из-за стола и приветствуя нас кивком, — столько смертей и все без толку.

— Как раз об этом мы и хотели поговорить. Командование русской армии предлагает вашему императорскому величеству объявить перемирие на два дня для помощи раненым, кои все еще во множестве лежат там среди редутов. С точки зрения милосердия и человеколюбия мы просто обязаны оказать им посильную помощь и попытаться спасти тех, кого получится. Более того, понимая все сложности, с которыми столкнулась армия вашего величества в плане снабжения, — тут я не смог удержаться и вставил небольшую, секунд на пять, паузу. Просто чтобы Наполеон понимал, что мы знаем о том, в какой стратегической заднице он находится, — мы предлагаем взять на себя уход за ранеными солдатами французской армии. Их наравне с нашими отправят в Москву и, даст Бог, кого-то удастся поставить на ноги.

— Да, да… Раненые — это очень важно, — французский император характерным движением заложил руки за спину и принялся выхаживать по шатру туда-обратно. Было видно, что в психологическом плане Бонапарт находится отнюдь не в самом лучшем состоянии, — но что вы скажете насчет этих ужасных крестьян, которые нападают на моих солдат?! Что это за способ вести войну?

— Ваше императорское величество! Боюсь, тут мы вам помочь совершенно не в состоянии. Крестьяне — люди темные, они воспринимают любую иностранную армию как татарский набег и реагируют соответственно. Да и, по правде говоря, ваши фуражиры, пытающиеся добыть провиант для армии, совершенно не сдерживают себя в средствах, настраивая против себя соответствующим образом мирное население.

— Да что вы мне тут рассказываете?! — Взорвался император, перейдя на крик и подскочив ко мне вплотную. Учитывая разницу в росте, получилось это скорее комично, чем страшно, и, видимо, Наполеон это тоже быстро понял, поэтому через секунду вновь разорвал дистанцию. — Постоянные нападения из засад, ловушки, эти ракеты… Кто вообще так воюет?

— Прошу прощения, ваше императорское величество, но это вы пришли к нам в качестве незваного гостя, — я пожал плечами. — Нет ничего странного в том, что мы защищаем свою страну всеми доступными способами.

— Прочь! Подите все прочь! Мне нужно пообщаться с принцем с глазу на глаз!

Видимо, привыкшие к таким выбрыкам своего императора, — ох уж эти холерики — секретарь и охрана, состоящая из пары гвардейцев, молча двинула к выходу. Толь с расширившимися от удивления глазами — русский император так себя вести с подчиненными себе не позволял — вопросительно посмотрел на меня, я также одними глазами кивнул. Генерал на это только пожал плечами и тоже покинул палатку.

Оставшись наедине со мной, Бонапарт тут же успокоился, сел за стол, пригласил меня тоже присаживаться, выудил откуда-то бутылку вина и пару бокалов и, не спрашивая, налил в них грамм по сто рубиновой жидкости.

— Я хотел спросить вас, принц… Я отправлял моему царственному брату Александру послание из Смоленска. Насчет возможного заключения мира, — Бонапарт отсалютовал мне бокалом и сделал глоток. Я тоже приложился, вино, как и ожидалось, было выше всяких похвал. — Так вот… Я не получил никакого ответа. Возможно, вы сможете меня просветить насчет планов императора Александра. Или для того, чтобы начать мирные переговоры, мне нужно взять Москву?

— Как вы понимаете, я не слишком хорошо осведомлен насчет дипломатической деятельности императора, — немного помедлив и постаравшись ответить как можно более расплывчато, заговорил я. — Тем более что последние полгода я находился при армии, и сведения из столицы получал с известной задержкой. Однако я мог бы попробовать прояснить этот вопрос. Тем более что… Как мне кажется, эта война успела подойти к своему логическому завершению, и дальнейшее… прояснение позиций можно было бы доверить дипломатам.

Особенно это заявление актуально, если знать — учитывая немалое расстояние и дождливую погоду, до нас эти сведения еще не дошли — что третья армия Тормасова, видимо, после гневного окрика из Петербурга и прихода подкреплений, начала наступление на держащий правый фланг французов корпус Ренье-Шварценберга. Более того, в коротком сражении, состоявшемся 23 сентября, Александр Петрович, получивший некоторое численное превосходство над противником, сумел заставить австро-саксонский корпус отступить на запад, для прикрытия Варшавы, что одновременно открывало ему путь на Минск. И вот это уже было совсем серьезно.

Судя же по поведению французского императора, тот об нависшей над его правым флангом угрозе еще тоже не знал.

— Если император Александр не согласится на переговоры, мне придется продолжить движение вперед и занять Москву. Там я перезимую, а в следующем году подтяну резервы… — видимо, услышав в моем голосе хорошо отыгранную слабость, Бонапарт решил немного поддавить. — И тогда возможные условия мирного договора будут совсем другими.

— Мне понадобится несколько дней… Чтобы более точно прояснить позицию моего брата, — осторожно сказал я, стараясь не давать пока никаких обещаний, но при этом выиграть у Наполеона несколько лишних дней. Дней через десять-двенадцать, по моим прикидкам, должны были ударить морозы, и вот тогда посмотрим, кто как заговорит.

— У вас есть два дня, — оборвал мой поток мысли Бонапарт. — После этого война продолжится. Я разобью остаток вашей армии и возьму Москву. Но вы должны помнить, что я открыт для переговоров в любой момент.

— Я доведу до императора ваши предложения, — кивнул я, поднимаясь. — Всего хорошего, ваше императорское величество.

Следующие два дня были заполнены достаточно унылыми хлопотами. Огромное количество трупов, которых никто даже не пытался хоронить, поскольку гораздо важнее было помочь тем раненым, которых еще можно было спасти.

Целые поезда из телег, повозок и всего, что было под рукой, доверху заполненные ранеными и увечными солдатами, потянулись на восток. Тут впервые по моей подаче была применена практика сортировки раненых: как бы это ни было жестоко, спасали мы только тех, кто имел больше шансов на выживание. Остальных оставляли ждать прихода своей участи, лишь по возможности стараясь облегчить их страдания.

Восемьдесят тысяч человек потеряли две армии. Из них около сорока — это те, которые сразу погибли на поле боя, вторая половина — раненые и увечные, из которых при наличии нормальной медицинской службы можно было бы впоследствии вновь поставить в строй от пятнадцати до двадцати тысяч человек. У нас получилось эвакуировать в Москву, дай Бог, тысяч четыре человек. Остальные так и остались навечно на Бородинском поле.

28 сентября объявленное перемирие было окончено, и боевые действия возобновились снова, однако сразу Бонапарт в атаку не полез. Скорее всего, до него дошли наконец сведения о неудачах в тылу, где Виктору с тридцатью тысячами штыков пришлось оставить Смоленск и выдвинуться в сторону Минска для блокирования Тормасова. В любом случае, в наступление Бонапарт перешел только 29-го числа.

2-е Бородинское сражение во многом стало калькой первого. Французы атаковали по всему фронту, мы отбивались как могли, отступали и контратаковали. Возможно, по своему ожесточению это — кто-то считает его продолжением тех событий, которые были 25 числа, а кто-то отдельным — сражение бой 29-го сентября даже превзошел своего предшественника. Французы понимали, что им нужна победа — в ночь с 28 на 29 сентября температура впервые опустилась ниже нуля, — нужен еще один рывок до Москвы, где можно добыть припасы и где можно переждать холода. Ну а русские, как это ни банально, понимали, что дальше отступать некуда.

К началу второго Бородинского сражения у французов было чуть меньше ста тысяч человек. Около девяноста пяти, примерно. К нам же за эти дни подошли кое-какие подкрепления, что позволило увеличить общую численность армии — вместе с нерегулярной конницей и ополчением — до ста тридцати тысяч.

Несмотря на яростные атаки армии Наполеона, продолжавшиеся весь световой день, несмотря на жуткие потери с обеих сторон и введение в бой остатка молодой гвардии, русские войска сумели удержать позицию и не отступить. Москва была спасена, осталось самая малость — выиграть войну.