Николай I Освободитель // Книга 10

Пролог

Бабах! Бабах!

Начинённые пироксилином 150-мм снаряды морских орудий наносили построенным в стародавние времена укреплениям просто чудовищный урон. Понадобилось всего три десятка залпов, чтобы сооружённые из дерева и земли форты фактически перестали существовать. Не менее же древние бронзовые дульнозарядные пушки в ответ смогли выстрелить всего пару раз, и их ядра не преодолели даже половины расстояния, отделяющего их от русских кораблей. Можно сказать, что эти выстрелы были настоящим жестом отчаяния, показывающим, насколько всё у китайцев плохо.

— Ну что, Виталий Степанович, готовьте десантную партию. Нет смысла даром переводить снаряды, взять их тут особо негде, а в будущем боеприпасы ещё могут пригодиться.

— Вы правы, Павел Степанович, — кивнул капитан первого ранга, командующий флагманским крейсером «Азов», и принялся отдавать соответствующие распоряжения.

Уже через десять минут — сначала хотели семафорить на транспортники и формировать десант из состава пехотных полков, однако в итоге решили, что это будет слишком долго и что моряки сами справятся, — на воду были спущены шлюпки, в которые переместилось семь десятков вооружённых винтовками и барабанниками матросов. Весь опыт «общения» с китайскими солдатами говорил, что многого от них ожидать нет смысла и сопротивление подданные императора Инчжу могут оказать лишь спорадическое. Ну а после обработки из корабельной артиллерии — так и вовсе.

Российская империя объявила войну Китаю в начале 1853 года. Вернее, даже не так — был совершён настоящий дипломатический кульбит, которого, наверное, мало кто от традиционно консервативного в этих делах Николаева ожидал.

После захвата тайпинами Нанкина и объявления о создании полноценного тайпинского государства русским посланникам наконец удалось наладить прямой контакт с верхушкой восставших. До этого связи были насквозь неофициальными и заключались они в основном в выгодной торговле. Русские купцы привозили тайпинам оружие, а в обратную сторону уезжали всяческие ценности из разграбленных восставшими городов. По учению этих как бы христиан роскошь объявлялась злом, и с ней нужно было бороться как можно более активно, что, естественно, открывало невиданный простор для злоупотреблений. Тайпины разоряли заводы по производству шёлка и фарфора, сгоняли крестьян в общины, переводили экономику на «военные» рельсы. Такой себе военный коммунизм с китайским размахом, от которого мало не было никому.

В марте 1853 года между Россией и государством тайпинов было подписано историческое соглашение. С точки зрения современной дипломатии оно, конечно, было абсолютно бредовым, однако… Когда речь идёт о возможном разделе одной из самых богатых империй на планете, формальные правила и обычаи очень быстро отходят на второй план.

Согласно Нанкинскому договору Россия признавала небесного князя Хун Сюцюаня императором всего Китая, обязывалась оказать ему военную помощь против «мятежников» из Пекина — ха-ха три раза, — а главный тайпин, в свою очередь, соглашался с тем, что северная граница Китая будет в дальнейшем проходить по линии Великой Китайской стены, и отказывался таким образом от претензий на Монголию и Маньчжурию. Последнее, кстати, вполне укладывалось в идеологию учения, поскольку тайпины считали маньчжуров и правящую династию Цин завоевателями, угнетателями и врагами Китая. В каждом захваченном ими городе в первую очередь страдали маньчжуры, которых лишали всего имущества, а зачастую и вовсе пускали под нож.

Заключение такой сделки вызвало серьёзную обеспокоенность других европейских игроков, в частности Франции и Великобритании, которые посчитали, что договор направлен в том числе и против них. Ради справедливости, так оно и было. В России торговля опиумом была запрещена под страхом смерти — что, впрочем, не мешало отдельным несознательным купцам возить опиум под флагами других государств, — поэтому от её запрещения тайпинами империя фактически ничего не теряла. Англичане же в потенциале могли лишиться миллионов фунтов ежегодной прибыли, так что призывы Лондона выработать «скоординированную политику» по отношению к Китаю виделись вполне понятными.

Вот только ждать практических шагов Лондона и Парижа в Николаеве не стали и выдвинули заранее собранные во Владивостоке силы к Пекину. Китайская столица находилась всего в ста пятидесяти километрах от морского побережья, на берегу реки Хайхэ, устье которой как раз и прикрывали форты, в этот момент захватываемые русскими моряками.

Первым на китайский берег, прямо в набегающую волну, спрыгнул командовавший высадкой капитан-лейтенант Бутаков; вслед за ним из шлюпок стали выпрыгивать и матросы. Самая опасная часть любой высадки на необорудованный берег — само приближение по открытой воде — в этот раз прошло вовсе без сопротивления. Не считать же за него одинокий выстрел из бог весть как оставшейся в строю пушки, чьё ядро легло со ста пятидесятиметровым перелётом, и в ответ на который с кораблей по позиции китайских артиллеристов тут же отработал «Азов».

— Степанов, бери своих и давай налево, я со своими возьму правую позицию, — Бутаков только махнул рукой боцману с однотипного «Азову» «Бородино» и принялся торопливо взбираться по высокой земляной насыпи.

Снизу послышалась частая винтовочная пальба: китайские солдаты попытались было высунуться и как-то помешать штурмующим их позиции морякам, но, потеряв несколько человек от свистящих вокруг пуль, быстро были вынуждены вновь спрятаться за земляной насыпью.

Вообще-то форты Дагу представляли собой не одно укрепление, а целую цепочку позиций, обустроенных вдоль берега реки Хайхэ. Захватить их все силами роты солдат, пусть даже с учётом тотального преимущества в оружии, было очевидно невозможно, однако пока такой задачи и не стояло. Нужно было просто зацепиться за берег и подготовить высадку пехотных полков — армейская неразбериха неистребима во все времена, и вместо специализированной морской пехоты подобная «честь» вновь выпала обычным линейным частям, — которые после четырёхнедельного перехода на забитых под завязку транспортниках были боеспособны, мягко говоря, ограниченно.

Разгорячённый капитан-лейтенант наконец взобрался по насыпи, сходу сунулся было в проломленную русским снарядом брешь, из-за чего за малым не лишился головы. Оказалось, что не все китайские солдаты сбежали, спасаясь от обстрела, как это показалось изначально. Часть затаилась и теперь, вооружившись какими-то странного вида клинками, с криками бросилась на атакующих моряков.

Дёрнувшись в последний момент в сторону — Бутаков кожей лица почувствовал, как пролетевший мимо клинок обдал его потоком воздуха, — моряк успел вскинуть барабанник и выпустить куда-то в сторону оскаленной китайской рожи две пули. Судя по болезненному вскрику, куда-то попал, после чего рывком-таки просунул себя внутрь разрушенного помещения. Справа и слева раздавались многочисленные хлопки выстрелов: каждый матрос абордажной команды имел как минимум по одному барабаннику — а некоторые за свой счёт докупали дополнительное оружие, не раз показавшее свою эффективность, — поэтому огневое преимущество атакующих было подавляющим. Несмотря на многочисленность, китайский гарнизон был крайне слабо вооружён и, причём по большей части исключительно холодным оружием, и практически ничего не мог противопоставить атакующим морякам.

— Посторонись, вашбродь, — Бутакова аккуратно, но непреклонно подвинули в сторону от пролома, и в прорыв ломанулись русские матросы, которые одной своей телесной мощью, казалось, внушали тщедушным китайцам натуральный трепет. В среднем русские бойцы были чуть ли не на голову выше своих узкоглазых визави и чуть ли не вдвое шире их в плечах.

Весь штурм занял пятнадцать минут и стоил русским морякам троих убитых и пятерых раненых. Китайцы в очередной раз показали, что вояки из них очень посредственные; впрочем, после войны 1841 года, когда несколько кораблей и неполный полк пехоты сумели «нагнуть» империю с населением в четыреста миллионов человек, в этом уже никто особо и не сомневался.

Уже через час на берег начали высаживаться армейцы. Солдаты, непривычные к долгим морским переходам, не скрывая радовались сходу на землю, и ожидаемое продолжение штурма прикрывающих устье реки фортов их совсем не смущало. Теснота кораблей, качка, не слишком качественная кормёжка — в море накормить такую ораву дело совсем не простое, поэтому солдаты сидели в основном на сухпайке, довольствуясь только одним приёмом горячей пищи в день, из-за чего многие перманентно маялись животами, — и постоянная качка казались им явно более страшными врагами, чем какие-то китайцы.

В итоге на то, чтобы окончательно зачистить китайские укрепления, русским войскам понадобился весь остаток светового дня. Пару раз цинские войска пытались собраться с силами и контратаковать, с очевидной целью сбросить десант в море, но, опять же, преимущество в огнестрельном оружии делало эти попытки по-настоящему самоубийственными. Впрочем, и без потерь у атакующих тоже не обошлось: погибло два десятка русских солдат и ещё столько же было ранено. Особо неприятным и неожиданным для европейцев оказался обстрел из луков. Казалось бы — середина девятнадцатого века, какие могут быть луки? А поди ты. Именно на это оружие и пришлась большая часть русских потерь, поскольку далеко не сразу стало понятно, как защищаться от пущенных из-за укрытий по крутой навесной траектории оперённых снарядов.

Словил стрелу и капитан-лейтенант Бутаков. Благо на нём, как и на других бойцах, были надеты стальные каски, поэтому китайский подарок только бессильно клюнул по металлу и отскочил в сторону. Уже после боя представитель старой морской семьи, в третьем поколении служащей во флоте империи, снял с головы защиту и внимательно изучил внушительного вида свежую царапину на своём шлеме. Если бы не защита, вероятно, на этом бы его история и закончилась.

Захват фортов Дагу позволил мелкосидящей части русской эскадры войти в устье реки. Китайцы пытались ночью спустить по течению брандеры в надежде, если не уничтожить корабли длинноносых варваров, то хотя бы повредить их и замедлить движение к столице, однако ничего у них из этого не вышло. Нагруженные всяким горючим хламом плоты и лодки были успешно перехвачены и отбуксированы к берегу, на этом боевой задор цинцев и закончился.

На следующий день русские войска приводили себя в порядок, а потом, проведя ещё одну ночь на берегу, начали движение вверх по реке Хайхэ к главному «столичному» порту Китайской империи под названием Тяньцзинь, который и был захвачен ещё спустя три дня неторопливого марша вдоль реки.

Тяньцзинь, в отличие от устья реки, был сугубо гражданским городом и никаких укреплений не имел, а квартировавшие здесь войска предпочли убраться с пути наступающего войска заранее и не испытывать судьбу. Поэтому сражения не вышло, и захват города получился совершенно бескровным.

Взятие этого речного порта имело громадное значение не только с моральной точки зрения — отсюда до Пекина было всего сто километров по прямой, и войск, реально способных отразить продвижение русских отрядов, под рукой императора просто не имелось, — но и со стратегической. В середине XIX века Пекин был одним из крупнейших городов мира; собственно, Лондон — номер один на описываемый период времени — обошёл китайскую столицу только в двадцатых годах этого столетия. Даже сейчас, с учётом всех потрясений, гражданских и внешних войн, потери части территорий и полнейшего хаоса в управлении империей, Пекин был по размеру населения больше, чем Москва или Петроград. Причём больше раза эдак в полтора.

Так вот, всю эту ораву нужно было как-то кормить, а самые главные сельхозрайоны империи располагались значительно южнее. Соответственно, логистика доставки продовольствия в столицу имела первостатейное значение, и порядка 85 % всей еды, потребляемой Пекином, шло как раз через Тяньцзинь. Фактически, взяв его, русские солдаты набросили на китайскую столицу удавку голодной смерти. Можно было даже не идти дальше и не штурмовать город, достаточно было всего лишь немного подождать. Всё согласно конфуцианской философии.

— Никаких условий, — роль дипломата адмиралу Нахимову была не слишком привычна, однако почему-то именно на его плечи русский император возложил ответственность за данную экспедицию. Причём не только в военном, но и в дипломатическом плане. — Русский император не считает Инчжу законным правителем Китая. Сейчас у нас установлены дипломатические отношения с Нанкином и императором Хуном, первым представителем небесной династии Сюц. Династия Цин утратила божественный мандат Неба и теперь будет низвергнута.

Нахимов отлично понимал, что с точки зрения китайцев всё, что он говорит, является полнейшим бредом, однако в данный момент он просто выполнял инструкции, которые были ему озвучены лично русским императором в Николаеве. России не нужен был новый «более выгодный» договор с Китаем, России нужно было максимально ослабить Поднебесную империю настолько, насколько это было возможно.

— Но это невозможно! — переговорщики «принимающей стороны», выслушав перевод слов русского адмирала, резко заволновались и начали что-то высказывать друг другу. Очевидно, такой постановки вопроса они не ожидали.

В своих богатых, вышитых золотом разноцветных шёлковых одеждах китайские вельможи выглядели настоящими попугаями на фоне одетого в строгую тёмно-синюю адмиральскую форму Нахимова. Адмирал даже не посчитал нужным надевать все свои ордена: на его груди одиноко висел Георгий четвёртой степени, полученный ещё во время Царьградской войны, и орденская планка, ленты на которой вряд ли могли что-то сказать китайцам.

— Это не невозможно. Так будет. У вас есть ровно два выхода. Либо император-самозванец сдаётся на милость русской армии, отрекается от трона и отправляется с семьёй в изгнание доживать свой век в одном из российских городов, а Пекин открывает ворота без боя. Либо мы возьмём город штурмом со всеми соответствующими этому делу последствиями, и многие этого могут просто и не пережить.

В течение двух следующих дней китайские переговорщики пытались убедить руководство русской армии смягчить позиции, однако в итоге стало понятно, что они просто тянут время и не собираются ни о чём договариваться. Впрочем, и русские потратили это время не зря — в Тяньцзинь был переброшен личный состав пехотных полков, артиллерия, боеприпасы и продовольствие, необходимое для дальнейшего рывка на Пекин.

Конечно, во многом действия отряда Нахимова были блефом. Захватить полуторамиллионный город, имея под рукой пять тысяч бойцов, объективно невозможно. Во всяком случае, если китайцы найдут в себе силы и организуют полноценное сопротивление. Да просто если каждый китайский мужчина возьмёт в руки палку, эта толпа задавит интервентов массой без всяких для последних шансов — никаких пуль и снарядов не хватит, чтобы всех убить. Расчёт был на то, что глобальная неразбериха, творящаяся в стране, просто не позволит изобразить хоть какую-то оборону города. Однако китайцы всё же смогли удивить.

На девятый день, если считать с момента начала высадки на берег, уже в двадцати километрах от стен Пекина русский отряд был встречен достаточно значительными силами под жёлтым флагом с цинским драконом. По прикидкам более опытных в таких делах армейских офицеров, собранное китайцами войско насчитывало порядка двадцати тысяч человек — в пять раз больше того, что было в распоряжении у Нахимова. Вот только боеспособность армии не всегда измеряется численностью.

На этот раз китайские военные, наученные горьким опытом, уже не пытались атаковать вторгшегося в их страну врага в полный рост. Там тоже были не совсем дураки — а может, подсказал кто-то, — они попытались за отведённые им несколько дней зарыться в землю и соорудить такой себе оборонительный район, мимо которого русским пройти будет просто невозможно. И, в принципе, план мог бы и сработать: всё-таки у Нахимова в запасе было совсем немного снарядов к нарезной артиллерии, и уничтожать зарывшуюся в землю вражескую пехоту, обрушивая на неё сотни тысяч взрывных подарков, как это было, например, в битве под Франкфуртом пятнадцать лет назад, он просто не мог.

Вот только набранные с бору по сосенке и кое-как вооружённые обыватели, вставшие было на защиту Пекина, — это совсем не опытные и мотивированные французы, способные сидеть под градом снарядов часами и сутками. Китайские ополченцы, впервые познакомившиеся с европейским оружием, очень быстро — задолго до того, как ситуация для них действительно стала критической, — начали банально разбегаться, не слушая командиров и здравый смысл.

Попытка исправить положение массированным ударом конницы и вовсе привела к чудовищным потерям. То, что кавалерия не способна атаковать пехоту в лоб, было известно ещё во времена Наполеоновских войн, а с тех пор прогресс в оружейном деле шагнул ещё много дальше. Несколько залпов колпаками Говорова, которые буквально косой срезали всадников сотнями, быстрая ружейная стрельба рассыпавшейся по складкам местности пехоты — и китайцы, а вернее, это была маньчжурская конница, не смогли даже приблизиться к русским позициям. Не доскакав до рубежа атаки сотни метров, всадники повернули своих коней обратно и попытались спастись бегством. В принципе, у них это даже получилось — тратить боеприпасы на убегающего врага было просто нецелесообразно: всех китайцев всё равно не убьёшь, нет смысла даже пытаться.

В итоге после двухчасовой неспешной артиллерийской подготовки на вражеских позициях практически не осталось защитников, и достаточно приличные на вид укрепления были заняты русскими фактически без боя.

Сражение на реке Тунхуэйхэ вообще стало типичным примером столкновения европейской армии с китайской или любой другой армией «отсталых народов». Китайская армия имела огромное преимущество в численности, однако была без шансов разгромлена и рассеяна по округе, мгновенно превратившись в банды разбойников и мародёров. При этом соотношение потерь тоже было впечатляющим: защитники потеряли около двух тысяч человек убитыми и ранеными, а атакующие — семь. Семь человек, из которых двое были убиты собственным разорвавшимся у среза ствола пушки снарядом, и ещё один сломал шею, оступившись и неудачно упав в вырытую китайцами траншею!

Разгром китайских войск на реке Тунхуэйхэ — сколько их уже было за последние несколько лет — вызвал в Пекине натуральную панику. Из города, прихватив самое ценное, бросились убегать все, кто вообще мог это себе позволить, начиная от императорских чиновников, заканчивая мелкими ремесленниками и мастеровыми. В этом, собственно, расчёт и заключался: всерьёз штурмовать двумя неполными полками полуторамиллионный город в штабе русского отряда, естественно, не собирались — китайская столица вполне способна была без следа поглотить вдесятеро большие силы. Вот только защищать город никто с той стороны и не помышлял.

Утром 6 июня 1853 года передовые русские отряды вошли в предместья Пекина. Им навстречу вышли «лучшие люди» с ключами от города.

— Никаких погромов, никакого мародёрства и грабежей, — за день до этого Нахимов собрал у себя весь невеликий офицерский состав экспедиции и озвучил имеющиеся у него установки. — Его императорское величество Николай Павлович заранее проинструктировал меня насчёт поведения наших солдат. Пекин — богатейший город, полный различных предметов старины и произведений искусства. Одна из наших задач — аккуратно собрать всё, что мы сможем, и, не повредив, вывезти в метрополию. Я хочу, чтобы вы заранее предупредили солдат: любые непотребства будут жестоко пресекаться на месте, вплоть до расстрела. И наоборот, все, проявившие себя с положительной стороны, по возвращении получат от императора весьма щедрые премиальные. Они будут напрямую зависеть от того, сколько ценностей нам удастся спасти в Пекине. Офицеров это, кстати, тоже касается.

Слово «спасти» вызвало у офицеров понимающие усмешки: среди них были те, кто участвовал в спасении культурных ценностей из Вены пятнадцать лет назад. Любовь императора Николая Павловича к предметам старины была общеизвестна, ну а акцент на слове «щедрые» мгновенно поднял мотивацию участников похода прямо до небес. Все хорошо знали: если император обещает наградить щедро, обиженным не уйдёт никто.

В итоге экспедиции из китайской столицы было вывезено более пятидесяти тысяч предметов искусства, которые впоследствии разошлись по музеям Европы, ну а наиболее ценные экспонаты осели в Национальном историческом музее Николаева, где под китайское направление было выделено целое отдельное здание.

Что касается политических итогов похода, то захват Пекина крайне сильно ударил по всей вертикали власти, вокруг которой веками формировалось конфуцианское общество Китая. Понятное дело, бегство законного императора совсем не означало, что сидящего в Нанкине Хун Сюцюаня чиновники на местах начнут признавать законной властью. Наоборот, по всей империи это событие было воспринято как проявление возможности взять власть в свои руки военачальниками и чиновниками рангом пониже.

В течение следующих шести месяцев по всей территории Китайской империи то тут, то там начали вспыхивать не то чтобы крестьянские восстания — этим в Поднебесной вообще удивить было кого-то сложно, — но полноценные мятежи военачальников и местных вельмож с прицелом на обретение верховной власти, пусть на небольшом, но своём клочке земли. Если добавить к этому ещё и вторжение Франции с Великобританией, которые не могли остаться в стороне от дележа туши находящегося при смерти бывшего восточного гегемона, и сепаратистские движения в Монголии, Тибете и Корее — страна утренней свежести считалась ранее вассалом Цин, хоть влияние Пекина на полуострове в реальности было минимальным, — то можно представить себе масштаб происходящего здесь апокалипсиса.

Что касается сбежавшего из Пекина императора, то он обосновался в Чжэнчжоу и в течение следующего полугодия честно пытался собрать остатки расползающейся империи в кучу. В чём, впрочем, не преуспел, да и сам в итоге погиб от рук неизвестного убийцы, будучи отравленным кем-то из окружения. Молодой двадцатитрёхлетний мужчина, несмотря на обилие наложниц, детей мужского пола не оставил, поэтому на нём формально династия Цин прекратила своё существование. А с ней фактически прекратила существование и Китайская империя.

Глава 1

Пока где-то там, далеко на востоке, русская армия решала судьбу величайшей некогда Китайской империи, я здесь, в Европейской части России, тоже занимался дипломатией, хоть и гораздо более локального порядка.

Со времени окончания исторического африканского конгресса, разделившего континент на зоны влияния трех основных мировых игроков, прошло пять лет. Мы активно заселяли побережье Индийского океана в рамках доставшейся нам территории; каждый год для колонизации Южной Африки из портов Черного моря в дальние дали отправлялось по десять-пятнадцать тысяч человек, что за достаточно короткое время позволило увеличить население Новосмоленской губернии почти до ста тысяч жителей.

В процессе освоения побережья естественным образом происходило выдавливание вглубь континента живших тут ранее буров и зулусов. Если со вторыми все было и так понятно – каким бы прогрессивным Российским государством ни была, но до того, чтобы считать чернокожих дикарей равными белым людям, у нас все же пока не дошло – то с бурами мы изначально попытались наладить какой-то диалог.

Еще в 1843 году, когда в Африку только-только начали прибывать наши переселенцы, имели место попытки взять буров – с юга на них давили англичане, с севера зулусы, а тут еще русские неожиданно приплыли – под такой себе протекторат. Объявленную независимость потомков голландских переселенцев со столицей в Натале не признало ни одно государство в мире, поэтому о полноценных межгосударственных контактах тут речи не шло, но и начинать войну с потенциально своими подданными у меня тоже не было никакого желания.

В итоге на контакт буры не пошли и просто, как делали это уже несколько раз раньше, бросили свое хозяйство, уйдя от проблем вглубь континента. В тот момент такое решение меня устраивало, однако прошло десять лет, и уже русские – сначала отдельные авантюристы, исследователи и миссионеры, потом купцы и негоцианты, а за ними, что логично, и колонисты – начали проникать на территории, отстоящие от океанского побережья на сотни километров. Стало ясно, что нового конфликта интересов избежать не получится.

И вот в конце лета 1853 года в Петроград с юга Африки – у нас это уже был налаженный маршрут: от Нового Смоленска до Суэца морем, от Суэца до Александрии на поезде по железной дороге, проложенной в том числе и для упрощения постройки канала, и потом из Александрии до Одессы опять морем; с использованием пароходов весь путь занимал меньше месяца – прибыла делегация от буров, живущих за рекой Вааль, для решения назревающего конфликта.

— Что вы видите перед собой, господа? — Я, улыбнувшись, забросил пару ягод винограда себе в рот и с наслаждением проглотил брызнувший из них сок. Погода радовала солнцем, жара уже ушла, и настроение у меня было в тон ей: спокойное и умиротворенное.

Мы сидели на вершине холма, где были расставлены столики, стулья и зонты для укрытия от солнца, и при этом открывался чудесный вид на происходящие внизу военные маневры. Нет, полной картины, понятное дело, видно не было: ведь маневры проходили на достаточно большой площади в несколько десятков квадратных километров, но даже просто вид снующих туда-сюда полков, вереницы пушек и проносящихся по какой-то своей надобности кавалерийских эскадронов был более чем впечатляющим. А если добавить к этому еще и несколько висящих тут и там воздушных шаров, с которых по протянутым проводам наблюдатели «стучали» в штабы самые свежие «разведданные», активную пушечную и ружейную пальбу и даже прокатывающиеся иногда локомобили, тянущие здоровенные осадные орудия, — на неподготовленного человека все это производило неизгладимое впечатление.

— Вы виидим, что выы пытааетесь нас запугат, вааше величество, — на английском языке, но с заметным акцентом ответил лидер трансваальских буров Андреас Преториус. По моим данным, он имел достаточно серьезный авторитет среди всех белых африканеров и был настроен агрессивно как по отношению к англичанам, так и по отношению к русским. Тем не менее само решение приехать в Россию, приняв мое приглашение о переговорах, говорило об очевидном поиске приемлемых решений с его стороны. — Если выы думаете, что моожете запугать буров, то вы ошибааетесь.

— А если взглянуть чуть глубже? В России есть присказка, звучащая «за деревьями не видеть леса», если вы понимаете, о чем я. Так вот, это относится и к вам в полной мере, — по вытянувшемуся лицу бура я понял, что основную мысль, которую я пытаюсь ему донести, он не улавливает. Видимо, придется разжевывать все более подробно.

Внизу тем временем на исходные позиции вывезли экспериментальные тяжелые гаубицы калибра 180 мм. Над вторым элементом тяжелого осадного дуплекса, а именно 200-мм мортирами, мои инженеры все еще трудились, а вот гаубицы уже вовсю проходили испытания. Глупо было бы не совместить полезное с полезным и не продемонстрировать бурским переговорщикам мощь российской артиллерии.

В артиллерии у нас намечалась очередная смена поколений. Инженеры уже активно работали над новой 88-мм полевой пушкой с раздвижными станинами и использованием противооткатных средств. Фактически мы уже готовились вывести артиллерию на уровень, близкий к Первой мировой; впрочем, пока еще имело место отставание по снарядам. По самим конструкциям, порохам и взрывчатке: тот же тротил пока оставался у меня в качестве припрятанной в рукаве козырной карты. Закладка на будущее. Тем более что относительно быстро наладить его производство во всем мире могла только Россия, поскольку мы обладали самой продвинутой нефтянкой, другим для этого пришлось бы изрядно попотеть.

Так вот, прогресс в артиллерии вынуждал нас тратить огромные средства на постоянное перевооружение армии, и в какой-то момент я даже начал думать, что слишком тороплю события. Мало того что на все это благолепие уходила просто прорва денег, так я еще и начал ловить себя на мысли, что чисто морально не вывожу эту гонку за технологии. Страшно даже представить: если меня, человека из будущего, который видел в своей жизни такое, что местные не смогут осознать даже в виде фантастической концепции, начинает утомлять гонка за технологическим превосходством, как все это осознают люди вокруг. Натуральный футуршок.

А с другой стороны, и останавливаться нельзя. Вон англичане вовсю тестируют восьмидюймовые морские орудия для следующей серии броненосцев; по последним сведениям, лондонское адмиралтейство выдало зараз на разработку 305-мм нарезных дульнозарядных орудий. Британцы столкнулись с теми же проблемами, что и Россия двадцать лет назад, и в отличие от нас, имевших фору по времени, решили «обмануть судьбу». Вместо казнозарядной скорострельной артиллерии решили вооружать свои броненосцы более тяжелыми и медленными дульнозарядками. То, что это путь тупиковый, мне было отлично понятно, хотя просвещать своих визави я, конечно, не торопился. С учетом того, что британцы в отличие от нас продолжали оснащать свои тяжелые корабли парусами, можно представить, какие уродцы у них выходили. Впрочем, сбрасывать их полностью со счетов тоже было нельзя, как минимум из-за того, что британцы строили корабли большими сериями, кажется, вовсе не глядя на улетающие в трубу деньги.

После «Пересвета» и «Осляби» мы построили еще одну серию броненосцев береговой обороны с выросшим до семи с небольшим тысяч тонн водоизмещением. Уперлись в броню — она в важных местах до 300 мм доходила, все серьезно — и количество пушек. Поскольку башни мы просто технически не потянули, пришлось два десятка 150-мм пушек рассовать по казематам, фактически реинкарнировав такие себе линкоры времен Наполеоновских войн, только на новом уровне. Получилось неплохое средство для обороны собственных берегов, но и только. Таких ББО «рюриковской серии» мы построили за 5 лет аж 6 штук: «Дмитрий Донской», «Владимир Мономах», «Александр Невский», «Иван Грозный», «Иван Калита» и «Ярослав Мудрый».

После «Рюриковичей» в серию пошли совсем «взрослые» корабли, водоизмещением перевалившие за десять тысяч тонн. «Чесма», «Гангут» и «Аланды» уже получили 220-мм главный калибр и океанскую дальность плавания. Вот только стоили они столько, что за 4 года мы смогли позволить себе только три вымпела. В итоге у нас сейчас было 11 разной степени полезности броненосцев, — если не считать дешевые «Ураганы», они шли большой серией, но полноценными кораблями все же считать их было сложно, так, порты прикрыть, не более, — против которых британцы способны были выставить двадцать восемь вымпелов. И французы — еще девять! Вот сиди и думай, есть ли вообще смысл вкладывать деньги во флот, если все равно даже сравняться с главными своими оппонентами не можешь.

— Размер армии? — задал вопрос второй бур, представлявший семьи африканеров, проживающие по берегам реки Вааль. Йосиас Гофман был на десять лет моложе своего товарища и смотрел на вещи более здраво. Ну, во всяком случае, мне так казалось.

— Общее количество населения, — кивнул я, взял со столика стакан с соком, отпил, поставил обратно, сложил руки замком на животе и продолжил мысль. — Сколько всего буров сейчас живет в Африке? А если взять только тех, кто ушел на север из английской Капской колонии?

— Капстаад — нааш город, — раздраженно перебил меня Преториус, я на это только качнул головой и возразил.

— Он был вашим. Сейчас там англичане, и сил всех буров на свете не хватит, чтобы их оттуда выбить. То же самое с Наталем: сейчас город принадлежит нам, и не думаю, что имеет смысл даже мечтать о том, чтобы вернуть его бурам. Все течет, все меняется. У вас по огромной территории, которую, кстати, Российская империя считает своей, и в этом ее поддерживают великие державы, размазаны всего каких-то двести тысяч человек. С детьми, женщинами и стариками. Армия Российской империи насчитывает порядка миллиона штыков.

— В Евроопе, но не в Аафрике, — опять возразил упрямый Преториус. — Миллион солдаат здесь мало могут помочь вам таам.

— Это очень наивное утверждение, которое как раз говорит о том, что вы просто не ориентируетесь в реальном раскладе сил. Россия имеет второй по тоннажу пароходный флот на планете, после Британской империи. Мы с легкостью перебросим в Африку десятитысячный армейский корпус. Или двадцатитысячный. Сколько вы можете выставить бойцов? Тысячу? Две? Это несерьезно.

На самом деле собрать даже тысячу человек в одном месте бурам было бы достаточно сложно. Они были махровыми индивидуалистами, жили в основном на разбросанных по саванне фермах, и, как показывала практика столкновений с зулусами, средняя «армия», которой оперировали их самоназначенные генералы, насчитывала 300-500 человек. Пехоты. Без кавалерии, артиллерии, штабов и всего прочего, что делает из кучки вооруженных людей армию.

Империя же уже сейчас даже без дополнительного сосредоточения сил могла выставить в юго-восточной Африке минимум три полка только профессиональных военных. Плюс казаки, которые хоть и уехали с Дона и Терека, но с какой стороны браться за шашку не забыли, скорее наоборот. Попадание в необычную агрессивную среду как будто вдохнуло в заплывших было жиром – в метафорическом плане, конечно, – казачков новую жизнь. Плюс вспомогательные войска из местных негров. В итоге при «полной мобилизации» даже местных сил Россия могла бы выставить на поле боя 8-10 тысяч человек.

Конечно, учитывая размеры колониальных владений, которые только в Южной Африке были размером с две европейские Франции, это было не так много, однако у потенциальных противников и того не было. Нет, были еще зулусы, которые оперировали армиями в 10-20 тысяч человек, но что может сделать копье против скорострельной винтовки? Ничего.

— Что вы хотите нам сказать, ваше величество? — вновь подал голос Гофман.

Вообще, буры мне не нравились категорически. Они были религиозными протестантскими фанатиками в худшем проявлении этого явления. Исповедующих другие религии они изначально не считали равными себе, а местных чернокожих и вовсе держали за разумную скотину. И это не говоря уже о странном отношении к гигиене: от буров откровенно несло козлятиной, и даже идя на аудиенцию к императору, эти диковатые бородатые мужики не удосужились помыться.

Единственной реальной причиной, по которой с ними имело смысл договариваться, было нежелание получать многолетнюю партизанскую войну, побороть которую реально можно было только теми способами, которые в моей истории использовали англичане. Концентрационные лагеря и тактика выжженной земли — я не большой человеколюб, но все же подобных развлечений стараюсь избегать по возможности.

— Я хочу сказать, — осадные орудия меж тем развернули в боевое положение и принялись готовиться к стрельбе. Учитывая калибр орудий, даже процесс их заряжания выглядел, прям скажем, впечатляюще, — что нет ни одного сценария, при котором так называемые бурские республики в итоге остались бы независимыми. Что бы ни случилось, но в итоге вы станете частью империи. Скорее всего Российской, но возможно и Британской, хоть с Лондоном мы вроде разграничили сферы влияния в Африке достаточно полюбовно.

«Пока островитяне не узнали про золото и алмазы, которые «совершенно случайно» остались на нашей стороне границы, конечно», — мысленно добавил я.

Здесь нужно уточнить, что хотя на Парижской конференции по Африке 1849 года линии разграничения зон влияния были достаточно условно проведены по «широтам и долготам» на глобусе, никто в дальнейшем не мешал странам в двустороннем порядке заключать соглашения об уточнении границ отошедших им территорий.

Так, согласно подписанному в 1851 году двустороннему соглашению между Россией и Британией, граница между нашими зонами влияния проходила от Атлантического океана по реке Оранжевой до места впадения в нее реки Каледон. Дальше по этому притоку она шла на северо-восток, оставляя под протекторатом островитян высокогорную территорию, которая в будущем будет известна как королевство Лесото, и вплоть до Индийского океана по реке со странным местным названием Мтвалуме, которая среди местных русских колонистов уже получила название «Извилистой». Плюс мы обязались выплатить британцам кое-какую сумму золотом, поскольку немного откусывали у них часть саванны.

Наверное, в Лондоне посчитали русских совсем сумасшедшими, раз мы готовы отдавать деньги за куски пустой незаселенной территории на краю мира, при том что в никакой реальной необходимости в свободной земле мы не испытывали. Естественно, после того как там будет найдено золото, англичане быстро переобуются, однако, надеюсь, у нас хватит сил, чтобы удержать свое.

— Вы предлагааете нам просто сдааться? Без бооя, даже не попытаавшись отстоять своою свобооду? — В голосе Преториуса было слышно неподдельное возмущение. — Если бы мы хоотели жить по чужим закоонам, не ухолили бы двадцать лет назаад на Великиий Трек.

— Великий Трек – это да. Он Великий, — не скрываясь, хмыкнул я. — Расстояние между Кейптауном, ох, простите, Капстаадом, и Оранжевой рекой – шесть-семь сотен километров по прямой. Мои предки четыреста лет назад, передвигаясь не по пустой саванне, а по северным лесам и рекам, всего за пару десятилетий присоединили к России обширные территории вплоть до озера Байкал. А это примерно четыре-четыре с половиной тысячи километров, и никто почему-то не называет их путь «великим», даже удивительно. Китайский философ Мэн-цзы, живший два тысячелетия назад, сказал по этому поводу так: «Маленькое государство не может справиться с большим; малое не может справиться с большим; слабый не может справиться с сильным». Вы, конечно, можете сражаться, однако это приведет только к лишним смертям и не изменит конечного результата. Либо вы признаете протекторат империи добровольно и сохраняете какие-то остатки самоуправления, либо попытаетесь сопротивляться и теряете все.

— Какие вопросы вы готовы оставить нам под самоуправление? — В голосе Гофмана была слышна горечь понимания того, что хороших выходов для буров просто нет. — Вы хоть и считаете нас деревенщиной, ваше величество, но мы умеем читать, имеем глаза, чтобы смотреть, и уши, чтобы слушать. Российская империя — централизованное государство, в котором практически нет места всяческим автономиям. И лучше всего это показывает история поляков и финнов. Сначала они имели отдельные привилегии, но со временем их полностью лишились. Это произойдет и с бурами, если мы согласимся.

— Да, — я даже не пытался тут юлить. — Скорее всего, так и будет. Но лет двадцать-тридцать у вас в запасе, вероятно, будет. Но опять же, автономия не будет широкой, основные законы империи соблюдать вам все равно придется. Например, запрет рабства: когда один человек владеет другим – это отвратительно, такого в моей стране точно не будет.

В ответ послышалось только глухое ворчание, но в защиту рабства буры ничего говорить не стали.

В результате переговоров мы все же смогли подписать с африканерами договор о признании ими протектората над своими землями со стороны Российской империи. Не то чтобы кому-то из наших гостей такой исход мог понравиться, но и реальной силы, чтобы хоть как-то противостоять русским войскам, у буров просто не было. Тем более что они только недавно сами пришли на эти территории и еще практически не успели обустроиться, завися от внешней торговли во всем, что касалось хоть сколько-нибудь сложных технологических товаров. Да, едой, одеждой, строительными материалами и прочими самыми насущными для выживания вещами местная богатая земля их вполне могла обеспечить, но всерьез надеться на то, что буры смогут отбиться дедовскими карамультуками от вооруженной современным оружием армии, было бы, мягко говоря, самонадеянно.

Думается мне, что буры, подписывая договор, рассчитывали отложить окончательное выяснение отношений на потом. Когда они закрепятся на своей земле, подрастет новое поколение африканеров, а из Капской колонии на север откочует остальная часть потомков голландских колонистов. Вероятно, была у них надежда, что в будущем, подгадав момент, возможно с помощью англичан, играя на противоречиях двух империй, им удастся отвоевать независимость и для себя.

С моей же колокольни такие надежды выглядели глупыми и наивными. Учитывая постоянный поток русских переселенцев в Африку — да и уже живущие там русские колонисты тоже не забывали, каким образом дети делаются, — я ожидал, что к концу века население этой заморской территории вырастет многократно. Даже если не брать обычный в случае обнаружения золота поток авантюристов всех мастей, уже лет через пятьдесят количество русских на юге Африки должно было составить несколько миллионов человек. Буры в этом море — учитывая постоянную поддержку государством русской культуры, русские школы, газеты, иллюзионы и все остальное — просто растворятся без следа. И без войны, что приятно.

Пока же мы договорились, что африканеры откажутся от любой внешней политики, армии и оставят Николаю вопрос функционирования таможни. В остальную же внутреннюю политику мы договорились особо не вмешиваться; со своей стороны буры брали на себя обязательство не препятствовать экономическому освоению региона русскими купцами и не вредить русским переселенцам.

Как показала дальнейшая история, весь этот процесс на практике получился куда менее благостным, нежели это представлялось у меня в голове. Нам еще не раз пришлось применять силу, усмирять отдельных особо фанатичных в своей вере буров — как оказалось, больше всего их раздражала православная церковь, которая не стеснялась вести активную миссионерскую деятельность в Африке — а во время следующей большой войны африканеры и вовсе, сговорившись с англичанами, устроили массовое восстание, изрядно усложнив нам добычу уже обнаруженного к тому времени золота.

Впрочем, это были дела еще далекого будущего, до которого еще нужно было дожить.

Глава 2

После посещения традиционных красносельских манёвров и переговоров с бурами я — вместе со всем двором — вернулся в остывший от летней жары Николаев. Молодой город расстраивался целыми кварталами буквально на глазах, пару месяцев меня тут не было — мелочь, казалось бы, — а разницу можно было заметить повсюду. Появлялись из ниоткуда новые здания, ещё один проспект закатали в асфальт и поставили красивые чугунные электрические фонари. Высаженные несколько лет назад деревья, кажется, ещё немного подросли. Красота, в общем.

— А к нам в полк прислали целый взвод черных. Ну, в смысле негров. Африканцев. По-русски понимают только основные команды: «бежать», «стрелять», «копать» и так далее. Очень странно выглядят в нашей форме, непривычно, каждый раз при виде их поневоле рука к барабаннику тянется, — молодой, хотя какой молодой, скоро тридцатник уже, Ник Ник приехал к нам в отпуск с Кавказа и за обедом делился впечатлениями от службы. — Зато сами ходят важные такие, винтовку из рук практически не выпускают, даже спать лечь вместе с ней норовят. Говорят, мол, зазорно настоящему воину без оружия находиться. Откуда их только выкопали?

— Так из Африки же, — пожал плечами наследник, который по случаю приезда брата тоже заглянул ко мне. Один, правда; Карола была беременна, причём уже скоро должна была рожать и по большей части отлеживалась у себя в спальне, никуда лишний раз не выходя.

— И зачем они нужны? Неужели в империи закончились крестьяне, что нам нужно завозить солдат из колоний? Ладно, если их один взвод, а если будет больше? Как этими, с позволения сказать, «арапами» командовать-то?

— Это дешевле, — настала моя очередь отвлечься от поглощения изумительного бефстроганова — повар сегодня превзошёл сам себя, мясо буквально таяло во рту, — и дать пояснения младшему сыну. Тем более, что вопрос был действительно интересный.

— Дешевле завозить африканцев через полмира, чем забрить в солдаты русского крестьянина? Который и приказы лучше понимает, и про дисциплину разумеет, и вообще понятно, что от него ждать? Не понимаю, как такое может быть.

Краем глаза уловил лёгкую усмешку, мелькнувшую на губах Александра. В отличие от пошедшего по «военной линии» брата, наследник гораздо лучше разбирался в экономике, ему объяснять подобные вещи было совсем не нужно. Это радовало, как радовало и то, что он одновременно умел проявить выдержку и не торопиться показывать всем вокруг свои знания. Умеешь считать до десяти — остановись на семи, этот урок я ему преподал ещё лет двадцать назад, и мне было отрадно видеть, что будущий император Всероссийский его усвоил. Впрочем, тут ситуация была совсем иной.

— Русские крестьяне стоят денег, африканцы нам не стоят ничего. Конечно, завозить их дешевле.

— Не понимаю, — пожал плечами младший, — объясни.

— Ну, хорошо, — я вздохнул, отодвинул пустую тарелку, сделал глоток лёгкого красного вина, крымского, кстати, и задал вопрос. — Сколько стоит снарядить, скажем, пехотный полк?

— Ну, это сложно… Любишь ты, папа, заходить издалека, — улыбнулся сын. Что поделать, я всегда считал, что гораздо правильнее подвести человека к ответу так, чтобы он осознал всю логическую цепочку, нежели просто выдать конечный результат. — Форма, оружие, боеприпасы, обучение, провизия. Лошади, пушки. Жалование, конечно.

— Отлично, прекрасные подсчёты, — кивнул я. — Вот только ты забываешь упущенную прибыль. Каждый крестьянин, которого мы призываем в армию, мог бы в мирной жизни приносить пользу. Создавать продукт, если говорить экономическими терминами. Один взрослый мужчина создаёт примерно от трёхсот до восьмисот рублей ежегодно. Крестьяне поменьше, рабочие в городах на фабриках побольше. С этого прибавочного продукта государство получает налоги — прямые и косвенные. Порядка пятидесяти рублей в год суммарно. Три тысячи солдат пехотного полка, которых забрали из хозяйства империи, обходятся фактически в дополнительные сто пятьдесят тысяч потерь для имперской казны. Это, конечно, очень грубый подсчёт, который предполагает, например, что все производства, ориентированные на армию, производили бы аналогичный объём мирной продукции. Ну и опять же мы не только тратим на армию, но ещё и зарабатываем — экспортируем ружья, патроны, пушки, корабли строим для союзников. Но глобально можно считать, что каждый год сверх утверждённой казной росписи содержание одного полка обходится нам ещё в сто — сто пятьдесят тысяч рублей.

— Хм… — Было видно, что младший сын никогда не думал об армии с такой точки зрения. На лице Ник Ника отобразилась тяжёлая работа мысли, даже вилка с наколотым уже кусочком жареной картошки застыла на полпути ко рту.

— Не промахнитесь вилкой мимо рта, ваше высочество, — озадаченный вид подполковника Романова рассмешил сидящего тут же за столом Ивана. Между моими детьми от двух женщин близких отношений так и не сложилось: тут и возраст играл роль, и социальное положение, и просто ревность. Одно то, что дети от Нелидовой не получили титула великих князей, ставило на возможности их тесного общения жирный крест. Впрочем, и особой вражды между ними тоже не имелось, нужно признать, что я считал уже само по себе большим достижением.

— Уж как-нибудь, — отмахнулся Ник Ник от подколки со стороны брата и, покачав головой, возразил. — Не сходится. С учётом населения империи и таких цифр наш бюджет должен был бы быть ну примерно в шесть раз больше.

— Умножать ты научился, — хмыкнул Александр, но от дальнейших комментариев воздержался, предоставив объяснять всю математику мне. Тут как раз начали суетиться лакеи, забрали пустые тарелки, начали вносить десерт и большой пузатый самовар.

— Это не совсем так работает. В армию мы набираем молодых мужчин. Наиболее сильных, выносливых и продуктивных, и именно по ним я привёл данные. Из ста двадцати миллионов населения империи нужно сначала вычесть миллионов десять-пятнадцать различных дикарей, индейцев, горцев, северных туземцев и кочевников Туркестана, которые живут натуральным хозяйством и в экономике империи фактически не участвуют. Потом нужно разделить на два — вычесть женщин. А ещё малых детей, стариков, больных и увечных… И вот как раз миллионов пятнадцать-двадцать здоровых молодых от семнадцати до тридцати пяти лет мужчин и останется. Именно на них и держится экономика империи, и почти миллион из этих пятнадцати у нас служит в армии. И каждый завезённый из Африки чернокожий позволяет нам оставить одного русского человека работать и приносить стране пользу. Вот такая математика.

— Получается, что даже вместе с перевозкой африканцы обходятся дешевле? — задумчиво пробормотал сын. — Интересно, никогда бы не подумал. И что, вы их собираетесь и дальше завозить из колоний на замену русским солдатам? Это будет воистину устрашающее зрелище.

— Собираемся, — я кивнул. — Всех русских, конечно, не заменим, их там просто нет столько, но дело это действительно выгодное. Платим им мы меньше, чем русским, договор они подписывают сразу на десять лет, так что, считай, готовые сверхсрочники. Для них это, как ты сам говорил, немалая честь в европейской армии служить, да и просто условия обитания у нас в дивизионных городках зачастую лучше, чем на родине. Тут какая-никакая постель, одежда, кормёжка. Врачи есть, если что. А что там? Степи, жара, вода из лужи, подножный корм и всякие зловредные насекомые, так что желающих вступить к нам в армию более чем достаточно. Ну и надо понимать, что, убирая каждого воинственного негра из Африки, мы упрощаем жизнь нашим переселенцам. Пусть лучше чернокожие на Кавказе бандитов гоняют, чем у себя дома разбойничают.

— С этим сложно спорить, — согласился сын. На этом разговор и завял сам собой. Кто-то поднял вопрос новинок столичного Иллюзиона, и это оказалось интереснее темы межконтинентальной миграции.

Вопрос завоза «иностранных специалистов» на самом деле был совсем не так прост. Как минимум в том плане, что нам не нужны были всякие землячества, гетто и прочие… культурные автономии. Тех же ирландцев мы активно расселяли по всей империи, стараясь не давать им скапливаться в одном месте, но и то в больших городах потихоньку начала появляться «этническая преступность». Просто далеко не все хотели спокойно пахать землю — пусть даже свою и даже без ненавистных англичан за спиной — или честно трудиться. Многие уезжали из Ирландии, убегая от ожидающей их пеньковой тётушки, и почему-то считали, что в России можно невозбранно продолжать беспокойный образ жизни. Приходилось объяснять, что хоть повешение в России применяется крайне редко и в совершенно исключительных случаях, пожизненная каторга на угольном разрезе — она не сильно-то лучше. Три-пять лет каторжного труда по четырнадцать часов в день, на жаре и холоде, которые в итоге неминуемо закончатся какой-нибудь болячкой и безымянной могилой. Сомнительной привлекательности перспектива.

Короче говоря, к завозу «иностранных специалистов» — особенно тех, чья культура очень сильно отличается от русской — мы старались подходить максимально аккуратно. Тех же чернокожих из Африки нанимали только на длинные многолетние контракты в армию, где за условные десять лет в окружении русских сослуживцев хочешь не хочешь, а примешь их культуру и образ мышления. Плюс завозили мы из Африки только мужчин, чтобы не допускать создание уже внутри коренных территорий империи этнических семей-ячеек. Хочешь создать семью — не вопрос, но будь добр, найди местную женщину, ну а во втором поколении там и вовсе совсем русские люди получатся, даром что кожа у них несколько темнее, чем у соседей. Благо в России всегда проживало много этносов, на такие мелочи тут никто внимания не обращал особо, лишь бы человек был хорошим.

Тот же принцип — с инверсией на сто восемьдесят градусов, правда — мы использовали при вывозе рабочей силы из Китая. Тут, наверное, нужно пояснить, что после начала полномасштабной гражданской войны всех против всех, народ из этой страны начал активно разбегаться. Люди убегали в основном на юг — потому что на севере их не пускали русские казаки, а на западе были уйгуры, которые ханьцев тоже, мягко говоря, не любили — и, как ни странно, через океан. Это совсем не очевидно — ну, во всяком случае, я об этом в будущем ни разу не слышал — но китайцы к середине 19 века уже вполне освоили океанские плавания и вовсю шатали в ту же Калифорнию по торговым делам. А там как раз в это время имела место золотая лихорадка, сопровождавшаяся наплывом переселенцев — буквально каждой твари по паре, были тут и испано-, и англо-, и германо-, и франкоговорящие, и, кажется, были представлены просто все народы мира — из-за чего население Русской Америки всего за десяток лет выросло фактически в несколько раз. При этом имел место дичайший перекос в сторону мужского пола. На одну женщину приходилось местами по десять и даже по двадцать мужчин, и, конечно, ни к чему хорошему это приводить не могло.

Первые китайцы начали прибывать в Калифорнию «своим ходом» ещё в середине 40-х, однако этот момент был вовремя замечен и отрефлексирован. Ничего именно против этой нации я никогда особо не имел, но вот их свойство плохо ассимилироваться меня как русского императора просто не могло не напрягать. Как показывал пример будущего, китайцы даже прожив в Америке полторы сотни лет, продолжали иметь отдельные компактные места проживания с магазинами, кафешками и даже, по слухам, собственной полицией. Про преступность я и говорить не буду, тут всё понятно.

Короче говоря, завоз китайских рабочих был прекращён буквально сразу, а вместо этого мы организовали централизованное переселение китайских женщин. Логика тут опять же была максимально проста — при тотальной нехватке женского пола старатели так или иначе будут вынуждены разбирать китаянок. И вот у нас есть семья — китаянка и условный мексиканец, — на каком языке они будут общаться между собой, если основным языком в этой местности является русский? Так на русском и будут. А там уже, глядишь, и школы построим, наладим систему правильного воспитания с нужной нам идеологической базой, и всё — никаких китайцев, мексиканцев или немцев с ирландцами. Все переплавятся в одну общность.

На практике, конечно, получалось всё не так благостно. Ну ещё бы, если к тебе практически на пустое место — сколько там было населения до начала золотой лихорадки, тысяч триста, не больше — за пятнадцать лет в те края перебралось ещё около миллиона человек, из которых непосредственно по имперской программе переселения было меньше половины. Опять же, не то чтобы не находилось желающих попытать золотого счастья в России, они были и с избытком, тем более что рекламу переселения в Америку мы запустили в газетах достаточно плотную. Всё упиралось в логистику — не хватало судов для перевозки через Атлантику, не справлялся никарагуанский «сухопутный мост», да и на Тихом океане не всегда имелась возможность перевозить людей вдоль побережья.

— Подожди, Ник Ник, — после окончания ужина я поймал сына и вместе с наследником отошёл в соседнюю «курительную» комнату. — Надо поговорить о делах.

— Что случилось? — К сожалению, того внимания, которое я уделял старшему, младшие не получили, поэтому даже различать мои интонации у Николая получалось довольно плохо. Я хотел загрузить его важным, но рядовым в общем-то делом, а он подумал, что произошло что-то нехорошее.

— Ничего страшного, — я мотнул головой, когда мы все втроём расселись по местам. Такой себе малый семейный совет. Михаила не хватает, он недавно получил назначение губернатором в Прибалтийскую губернию и заезжал в Николаев лишь от случая к случаю. — Слышал новости из Эривани?

В столице Армянского княжества умер местный правитель и генерал русской службы Бебутов Василий Осипович. Прославленный полководец, освободитель Армении от турецкого ига, национальный герой, «Ак-Паша», как его называли турки за белый мундир и белую лошадь, пользовался в стране непререкаемым авторитетом. Сформированные из русских уроженцев полки местной гвардии на своего генерала — оказавшегося ещё и толковым администратором — разве что не молились. Была бы в армянской церкви традиция писать иконы, уверен, лицо Бебутова бы обязательно оказалось на освящённой доске.

К сожалению, генерал женился поздно, первый сын и наследник появился у него только в 1839 году, сразу после занятия трона, и к настоящему времени Великий Князь Николай Васильевич Бебутов достиг только четырнадцатилетнего возраста. Естественно, авторитета отца он не имел, не имел он, в общем-то, никакого авторитета вообще, и из союзного нам княжества тут же пошли нехорошие слухи о возможном перевороте.

— Слышал, но в подробности не вдавался. Там могут быть проблемы?

— Могут, — я кивнул. — Пока наследник не взял власть в свои руки крепко, нужен будет пригляд, поэтому мы хотим поручить тебе возглавить нашу военную миссию в Эривани.

— На все четыре года? — В голосе младшего звучал неприкрытый скепсис, Армения в эти времена была откровенным медвежьим углом, подобная столь длительная командировка легко могла бы считаться ссылкой.

— Ну, нет, конечно, что там делать четыре года. Возьмёшь какой-нибудь полк из гвардейских, скатаешься в Эривань…

— Скатаюсь… — фыркнул младший без всякого энтузиазма. Ну да, дорогу от Тифлиса до армянской столицы только начали строить, поэтому придётся эти двести пятьдесят километров отмахать на своих двоих. Ничего, не развалится, места там красивые, прогуляется, горным воздухом подышит.

— Скатаешься, — я добавил чуть жёсткости в голос. — Покажешь местным, кто в доме хозяин, так чтобы сомнений там ни у кого не возникло, чтобы дурные мысли в голову не лезли. Проведёшь, выражаясь морским языком, демонстрацию флага.

— Сделаю.

— И ещё одно. С тобой в Эривань поедет Катя. Мы договорились с армянами о будущем браке князя Николая и дочери русского императора.

С одной стороны, Армения была нашим безоговорочным союзником — при формальном покровительстве сразу четырёх держав, про которое, однако, все достаточно быстро забыли. При этом место это было, мягко говоря, далеко от основных центров цивилизации, поэтому отправлять туда кого-то из «старших веток» династии виделось излишним расточительством. А так я и дочь Александра пристраивал, и кровью привязывал династию Бебутовых, и как бы это сказать помягче… не сильно тратился.

Сама Екатерина — и её мать княгиня Гагарина, даже Гагарина, наверное, в первую очередь — от такой перспективы были опять же очевидно не в восторге. Вот только вопрос это был политический, никто женщин в таких случаях о желаниях не спрашивает. Ну и опять же стать женой полноправного правителя — не какого-то «герцога» очередного немецкого, у которого только титул и остался за душой, а земель и денег уже лет как сорок нет — это серьёзно. О таком даже мечтать могут далеко не все.

— Катя старше.

— На два с половиной года — это не существенно, наоборот, на пользу пойдёт, будет держать своего будущего мужа в кулаке, — я усмехнулся, представив себе этот брак. По слухам, князь Николай Васильевич вырос мальчиком мягким, придавленным авторитетом отца. Катя же, наоборот, получилась той ещё оторвой, сказалась ранняя гибель Александра и постоянное желание показать всем вокруг, что она не хуже других. В некотором смысле данный брак был ещё и способом отправить куда подальше «проблемный актив», чтобы не пятнать репутацию династии лишними скандалами. А то девочке было только шестнадцать лет, а по слухам там вокруг неё уже полноценно начали виться молодые гвардейские офицеры. Не то чтобы я был против добрачного секса или просто приятного времяпрепровождения, просто общество на такие развлечения молодых девиц тут смотрело куда как стрко. В общем, пускай едет в Эривань и там уже становится проблемой своего мужа.

Глава 3

Я стоял у стены и рассматривал карту Европы. В целом она мне очень нравилась, конечно, хотелось бы внести кое-какие изменения, но тут я был реалистом. Кое-что сделать пока было просто невозможно, например, поработать над границами Великобритании. Мы хоть и продолжали поддерживать ирландцев, открыли несколько культурных шотландских и валлийских центров — глядя на тихую истерику посла Сеймура, я получал искреннее удовольствие — всеми силами готовили национальные кадры, способные в будущем поднять на щит идеи независимых Ирландии, Шотландии, Уэльса, до реальных успехов тут было еще далеко. Просто потому, что Британия была сейчас успешна в экономике и могла глушить любое недовольство подконтрольных территорий за счет огромного количества ресурсов.

Другая ситуация была с Францией. В принципе, Россия была способна с помощью военной силы оторвать от Парижа немецкие, итальянские, а может, и кое-какие другие земли. За две недели до Ла-Манша, наверное, не дошли бы, но за полгода — вполне реально. Вот только, как это сделать, не усилив при этом Пруссию и не дав толчок к объединению Италии, вопрос был, что называется, со звездочкой. А так мы продолжали работать с бретонцами, гасконцами и валлонами, которые себя считали не совсем французами, устанавливали культурные связи, издавали литературу на местных языках… В общем, проводили обширную подготовительную работу, чтобы, когда эти закладки пригодятся, все было под рукой. Вон с венграми все отлично получилось, что мешает повторить комбинацию и с другими империями.

Определенное опасение вызывало сближение Баварии и Австрии, которые вместе с куском Швейцарии — что фактически означало развал этой страны, пусть пока еще не «узаконенный» — сформировали не так давно «южно-германский таможенный союз», явно противопоставляя себя пруссакам и части немцев под французским владычеством. В целом я тут ничего против не имел, лишь бы этот чайник сдуру не вырос в очередной паровоз.

Отлично выглядела Италия, территория которой была разделена сразу между пятью государствами. Все бы так, мне лично жилось бы гораздо проще на белом свете. Однако мою задумчивость вызывали не существующие границы, а возможность того, что в скором времени карту вновь придется перерисовывать. Причем совсем не там, где мне бы хотелось.

После августовских переговоров с африканерами я «погостил» дома, а потом мотнулся в Челябинск, где посмотрел на первый в мире полноценный двигатель внутреннего сгорания. Пока двухтактный, работающий на бензине движок только проходил полноценные испытания на выносливость, но даже само его появление меня очень порадовало.

Так уж сложилось, что в двигателестроении я разбирался очень слабо, и, кроме самой идеи, ничем своим инженерам помочь не мог. Поэтому даже на создание первого более-менее на что-то похожего прототипа — с ресурсом, исчисляющимся хотя бы сотней часов и мощностью в два десятка лошадок — понадобился чуть ли не десяток лет.

Нет, можно было и раньше выбросить на рынок движки, и, скорее всего, даже покупатели бы на них нашлись, но хотелось создать продукт, который мгновенно займет рынок, не дав потенциальным конкурентам даже намека на шанс. За это время был «изобретен» карбюратор, свечи электрозажигания, была вчерне отработана система подачи смазки и еще куча других моментов, в которые я даже не пытался вникать.

Если же к ДВС добавить еще и первый пущенный в Колывани завод по изготовлению пневматических шин, которые пока предполагалось использовать на каретах и нокрутах, то мечта о появлении первого российского автомобиля уже, можно сказать, начала обретать реальные черты. Я собирался подождать годик-другой и, если мои инженеры своими силами не придут к идее самобеглой коляски нормальной компоновки, вбросить ее самостоятельно.

Но это все были приятные хлопоты. А вот новости о том, что пруссаки-таки не утерпели и объявили датчанам войну, были хоть и ожидаемыми, но куда менее вдохновляющими.

Вообще к войне — вернее, второй войне за Шлезвиг-Гольштейн — пруссаки активно готовились уже давно. Лет семь, наверное. Строили свой флот — а также закупали боевые вымпелы у нас, — которого им так не хватало в 1839–1840 годах, модернизировали армию, готовили общественное мнение как в самой Пруссии, так и в других странах континента, и, конечно, выжидали подходящего момента. И вот конец 1853 года, видимо, показался королю Фридриху-Вильгельму вполне подходящим для реализации своего плана.

В принципе, момент был подобран действительно неплохо. В Индии продолжало неожиданно бодро полыхать восстание сипаев. Когда все начиналось, я достаточно скептически относился к возможным успехам «индийских патриотов», — что правда, не мешало мне им помогать деньгами, оружием и военными специалистами, правда, не русского происхождения и сторонними наемниками, — считая, что все закончится достаточно быстро и без серьезных последствий. Получилось, однако, иначе.

Англичане последовательно потеряли сначала весь запад Индии, центр вместе с городом Дели и север, оккупированный армией Сикхской империи. К середине 1853 года под контролем островитян осталась большая часть побережья, юг Индии и почти вся восточная часть вплоть до Бирмы. Поскольку общего управления войсками сипаев как такового не имелось, каждый вождь действовал исходя из собственного разумения, могло показаться, что на этом все и закончится, тем более что из метрополии начали активно прибывать подкрепления, британская армия восстала из пепла и очень быстро доросла до двадцати тысяч человек. С учетом присоединившихся оставшихся верными Лондону туземных союзников уже могло показаться, что это все…

И тем неожиданнее настоящим громом среди ясного неба в самом конце 1853 года пришла новость о поражении британских войск в полевом сражении, отступлении армии под командованием генерала Кэмбелла в Бомбей и начале осады этого города.

Казалось бы, этот военачальник, получавший «по морде» еще во время предыдущей англо-сикхской войны, должен был бы с большим уважением отнестись к противнику, однако, судя по отрывочным сведениям, британец попер вперед как носорог, не озаботившись разведкой, и был пойман при переправе через реку Тапи фактически со спущенными штанами. Подробности всего происходящего в Азии до нас доходили с большой задержкой, но то, что британцам сейчас не до вмешательства в европейские дела, было очевидно.

У французов в это же время вовсю полыхала Африка. Париж — и лично Карл X, у которого было далеко не все так хорошо с внутриполитической обстановкой, — попытался размахнуться пошире, чтобы поскорее установить контроль над всей территорией, отошедшей им по договору 1849 года, и, кажется, порвал штаны. Нет, поначалу все шло хорошо, французские экспедиционные силы начали активно осваивать побережье, занимая места ушедших в соответствии с договоренностями конкурентов, и даже принялись проникать вглубь континента. Все выглядело достаточно благостно — приход цивилизации, бремя белого человека и вот это вот все, но местные почему-то не оценили.

Сначала вновь полыхнул Алжир, потом уже в июне 1853 года фактически войну Франции объявил марокканский султан Мулай Абд ибн-Рахман. Арабский правитель полтора года лавировал, пытаясь как-то избежать установления протектората Франции над своим государством, всячески затягивая переговорный процесс, но в итоге решился на эскалацию. В первый же день конфликта — вернее, ночь — марокканцы сумели скрытно подобраться к стоящим в гавани Танжера французским кораблям и внезапно атаковать. За полночь французы лишились одного старого линейного корабля и двух относительно современных пароходофрегатов, присланных к берегам Марокко для демонстрации морской силы.

Активизировались и набеги берберов на владения Парижа на северном берегу Гвинейского залива. Были сожжены несколько факторий, а местных белых колонистов без лишних затей просто вырезали, не считаясь ни с возрастом, ни с полом. Хотя насчет женщин не уверен, белые женщины традиционно высоко ценятся среди местных туземных царьков. Впрочем, вряд ли эта участь сильно лучше смерти. Глобально потери французов были не слишком велики, однако, учитывая «широту фронта», заняться им было чем, совершенно точно.

Плюс нужно добавить сюда китайский аспект. После падения Пекина и фактического прекращения функционирования центральной власти в стране и французы, и англичане спешно бросились на восток в надежде урвать и себе какой-нибудь лакомый кусок побережья с прицелом на дальнейшую колонизацию всего Китая. Там тоже было к чему приложить силы, отдавать всю Поднебесную в руки русским ни в Лондоне, ни в Париже не хотели до колик в животе.

В общем, момент для окончательного решения датского вопроса в Пруссии был выбран действительно неплохой. Началось все, как и пятнадцать лет назад, с протестов в немецких землях Дании против короля Фредрика, на которые Копенгаген отреагировал достаточно резко и, не пытаясь на этот раз рассусоливать, ввел в автономный регион войска. Собственно, это и послужило формальным поводом для Берлина, чтобы объявить притесняющим немцев соседям войну.

Что касается нас, то мы заранее объяснили прусскому королю, что начинать новую большую войну из-за куска Дании никто не собирается, но посоветовали обратиться за помощью к шведам, с которыми у нас были давние договоренности по датским владениям.

Тут нужно еще отметить, что король Дании Фредрик был человеком уже хоть и не молодым — в 1853 году ему исполнилось 45 лет, — три раза успел жениться и отдельно имел многочисленные связи вне брака, однако законными наследниками обзавестись так и не удосужился. И это ставило ребром вопрос о дальнейшей судьбе престола в Копенгагене, поэтому король Густав V, находившийся в отдаленном родстве с датским королевским домом — не удивительно, ведь нынешняя шведская династия формально именовалась как Гольштейн-Готторпская, — недолго думая во всеуслышание предъявил претензии на признание его наследником датской короны.

Если быть совсем честным, претензии Густава с точки зрения закона были, мягко говоря, не слишком обоснованы. Подобных родственников, учитывая то, как европейские монархи за последние столетия перемешались на континенте, имелась целая корзинка. Вот только Густав к своим претензиям мог приложить еще и небольшую, но достаточно боеспособную армию и такой же плюс-минус флот. В общем, ситуативный союз Пруссии, Саксонии — у этой страны уже давно не было своей внешней политики, король Фридрих покорно шел в кильватере Берлина, не противясь своему старшему брату — и Швеции, если прибавить к нему еще и политическую, и промышленную мощь России, звучал для независимости Дании натуральным похоронным маршем. Спасти ее могли только англо-французские дивизии, однако союзники по прошлой войне на этот раз на помощь приходить не торопились.

— Прошу вас, Дмитрий Алексеевич. Обрадуйте нас хорошими новостями, — я откинулся на спинку кресла и приготовился заслушать доклад нового военного министра. Нет, в дороге я тоже просматривал сводки, но, только вернувшись в Николаев в середине октября и собрав военный кабинет, решил полноценно погрузиться в дела громыхающей на западе войны.

Аркадий Александрович Суворов, просидев на должности военного министра чуть более 10 лет, вынужден был отправиться в отставку по здоровью, а я, устав от постоянной смены стареющих министров, наступил на горло своим привычкам и назначил на этот пост тридцатисемилетнего генерала, только-только получившего первых орлов на погоны. Глядишь, его «ресурса» хватит мне до конца жизни и еще наследнику останется.

— Кхм-кхм, — Милютин обменялся с Мордвиновым коротким взглядом, явно не будучи уверенным, какие новости я готов зачесть в качестве «хороших», однако быстро взял себя в руки и приступил к докладу. — Война, как вы знаете, ваше императорское величество, была объявлена еще третьего декабря, однако реальные боевые действия начались только во второй половине месяца. За это время датчане успели провести частичную мобилизацию и занять хорошо укрепленные оборонительные позиции на перешейке. Пруссия мобилизацию не проводила, видимо, считая, что наличных войск им будет достаточно. Кроме пруссаков войну Дании объявила и Саксония.

— Подробнее, — я сделал неопределенное движение рукой, как бы приглашая военного министра продолжать рассказ. — Что по силам, и какие перспективы конфликта вам видятся на ближайшие месяцы.

— Поскольку пруссаки вынуждены держать большую часть своей армии на западе для прикрытия французской границы, непосредственно на фронте им удалось сконцентрировать только порядка 60 тысяч активных штыков. Датчане имеют около 43-х тысяч, но на их стороне укрепленная позиция.

То, что продолжение предыдущей войны обязательно воспоследствует, понимали и в Копенгагене, поэтому за прошедшие годы в районе Киля была построена весьма прилично укрепленная оборонительная линия. Не Мажино, конечно, но с нахрапа ее взять виделось делом не таким простым.

— И что вы думаете, скандинавы удержат пруссаков? — Я вопросительно поднял бровь.

— На длительной дистанции совершенно точно нет, — покачал головой Милютин и, судя по реакции собравшихся, они были согласны с докладчиком. — Один на один шансов у Дании нет. Во-первых, вооружение: если английские Бейкер-Энфилды, которыми вооружены датчане, еще в целом более-менее соответствуют историческому моменту, хоть и проигрывают прусской копии винтовки Голтякова, то артиллерия скандинавов с прошлой войны практически не обновлялась. Дульнозарядные стальные орудия в наше время имеют слишком малую боевую ценность. Ну и по производству боеприпасов Берлин гораздо сильнее, так что без помощи извне Копенгаген вряд ли продержится более двух-трех месяцев.

— Есть ли сведения о возможности вступления французов или англичан в войну?

— Пока всерьез на это ничего не указывает. Париж и Лондон фактически ограничились дипломатическими нотами, — сидящий за столом Горчаков отрицательно мотнул головой. — С острова к датскому побережью была отправлена эскадра под командованием адмирала Остина. Несмотря на солидный численный состав в полтора десятка вымпелов, не совсем понятно, чем она реально может помочь датчанам. Основные боевые действия так или иначе будут разворачиваться на суше, а признаков подготовки англичанами сухопутных сил к переброске на континент мы пока не наблюдаем. Все идет потоком в Индию, эта колония для Лондона очевидно важнее десяти Даний вместе взятых.

— Что мы знаем об этом адмирале? Почему его назначили командовать?

— Ничего выдающегося, — военный министр пожал плечами. — Стандартная морская карьера, участвовал в балтийских экспедициях 1837–1838 года, был награжден за Аланды. Дальше занимал больше административные должности. В целом знающий командир, но скорее осторожный, чем решительный.

— Позиция министерства иностранных дел? — Я повернулся к Горчакову. С одной стороны, пруссаки были нашими союзниками, а датчане, имеющие возможность запирать проливы своего имени, последнюю сотню лет ориентировались на англичан с французами и нам были не слишком удобны, с другой — никакого желания усиливать Берлин тоже не было.

— Министерство подготовило ноту о необходимости срочного прекращения огня и решения вопросов принадлежности тех или иных территорий за столом переговоров и с помощью плебисцита, — тут же откликнулся Александр Михайлович. — Ждали только вашего подтверждения перед публикацией, ваше величество.

— Все верно, — я кивнул. Горчаков, два десятилетия бессменно занимавший пост главы МИДа, изрядно вырос как профессионал на этом поприще. К природному таланту добавил целый вагон опыта, и теперь за дипломатический фронт я практически не переживал. Контролировал, конечно, но так — одним глазом, не слишком вникая в подробности. — Шведы на связь не выходили?

Понятное дело, что по линии МИДа постоянно идет какой-то обмен информацией между странами, но я спрашивал не о будничных контактах, а о каких-то конкретных обращениях, и Александр Михайлович меня прекрасно понял.

— Хм… Нет, ваше величество, а мы ожидаем от них чего-то? — Горчаков был явно удивлен таким вопросом. Проведенные когда-то переговоры со шведским королем Карлом IV хоть и имели далекоидущие последствия в виде присоединения королевства к Таможенному Союзу, часть договорённостей тем не менее оставили за кадром. Настолько, что даже мой собственный министр иностранных дел не знал о «секретном протоколе», связанном с разделом Дании. Изначально вообще-то о полном уничтожении государства не шло, просто спустя годы аппетит Стокгольма явно только вырос. Так что я ожидал обращения Карла с вопросом о подтверждении старых договоров буквально со дня на день и собирался сообразно увеличить и свою долю в разделе этого пирога. Даже невмешательство нынче стоит дорого.

Секретность же нужна была для того, чтобы не дать перерасти второй датско-прусской войне в очередную общеевропейскую, что активно развивающейся сейчас Российской империи было просто невыгодно. Даже небольшая возможность утечки — а я все же за полвека сумел выстроить в стране систему сохранения государственных тайн — не стоила того, чтобы рисковать. А так действия Швеции, буде они воспоследуют — хоть в этом я почти не сомневался, если честно — будут смотреться как удачный экспромт.

— Ожидаем, — я кивнул и поднялся с места. — Спасибо, господа, на этом на сегодня все, при любых резких изменениях обстановки докладывать без промедления, невзирая на мою занятость и время суток.

Глава 4

Я сидел и разгребал накопившиеся по случаю документы. Казалось бы, взял себе всего две недели отпуска, а дел насыпало столько, что я уже второй день прописался за письменным столом, практически не поднимая головы от разных, но, конечно же, очень важных бумаг.

Тут кто-то может возмутиться в том ключе, зачем императору целая собственная канцелярия, в штате которой числилось на разных должностях больше двух сотен чернильных — и не только — душ. Собственно секретариат, аналитический отдел, отдел обработки обращений граждан, отдел по работе с иностранной прессой, статистический отдел, служба «аудиторов». Куча народу, но при этом мне все равно нужно собственноручно изучать гору материала и давать собственные резолюции по огромному количеству порой весьма незначительных вопросов.

Но давайте вместе посмотрим, какие документы в этот день попали ко мне на стол.

Запрос морского ведомства о выделении дополнительных ассигнований сверх утвержденного на 1853 год бюджета для создания на островах Лазарева — не знаю, как они назывались в нашем мире, но располагались они в двух тысячах километров к югу от Гавайев — угольной станции и перевода туда с последующим содержанием одного корвета типа «Г». Восемьдесят тысяч рублей на обустройство инфраструктуры, жалование для трех десятков гражданских служащих и еще полусотни моряков, среди которых, кроме прочего, взвод морской пехоты для охраны всей этой богадельни. Приложен положительный отзыв из министерства промышленности и торговли — русские купцы потихоньку начинали осваивать юг Тихого океана и нуждались в защите от притеснений. Да и в принципе идея застолбить за собой пару океанских островов с перспективой когда-нибудь устроить там туристический рай выглядела совсем недурственной. Не говоря уже про всякие экономические зоны, ловлю рыбы и добычу полезных ископаемых.

При этом Заблоцкий-Десятовский — наследник Канкрина на посту министра финансов — естественно, возражал против экстраординарных трат и в своей записке предлагал перенести этот вопрос на 1855 год, поскольку бюджет на 1854 уже был его ведомством сверстан набело. Соответственно, любое внесение изменений потребовало бы дополнительного напряжения государственных финансов.

Я, собственно, прикинул все «за» и «против» и наложил резолюцию: выделить деньги из резервного внебюджетного фонда, благо запасы золота в кубышке вполне это позволяют. На безопасности границ империи экономить глупо. Ну и, конечно, как говорил, кажется, Марк Твен: «покупайте землю, ее больше не производят».

Вторым документом была коллективная жалоба дворян Тифлисской губернии на Пушкина. Александр свет Сергеевич последние годы — после того как старшая его дочь Мария вышла замуж и начала активно делать внуков — несколько отстранился от государственной работы, формально оставшись руководителем Российского Телеграфного агентства, которое фактически и создал с нуля, скинул большую часть забот на заместителей. Сам же посвятил себя семье и вернулся к активному творчеству, на которое пятнадцать лет до этого времени у великого поэта находилось откровенно немного.

Вероятно, будущие поколения — которые не узнают, что к этому моменту Пушкин должен был уже пятнадцать лет как быть в могиле — меня вспомнят незлым тихим словом за разбазаривание таланта великого поэта, ведь, погрузившись в административную работу, на непосредственно сочинительство у Александра Сергеевича времени уже почти не оставалось. Однако я был уверен, что сам поэт в этом варианте истории был совершенно точно более счастлив, чем в оригинале. Больше денег, положение в обществе, счастливый брак, дети-внуки… Характер, правда, все равно не сахар, но тут уж ничего не поделаешь.

Так или иначе, жалобы на всех моих приближенных из «первого» списка — в него входили не только члены семьи и высшие чиновники, но также и компаньоны по совместным предприятиям, знаменитые ученые и кое-кто из просто нужных империи людей — в любом случае попадали мне на стол. С одной стороны, это могло уберечь их от ненужной административной волокиты, а с другой — позволяло мне самому решать, не слишком ли зарвался объект жалобы. Порой по итогам рассмотрения таких кляуз приходилось применять не только меры воспитательного характера, но и вполне себе передавать дела в суд. Просто потому что некоторые прегрешения прощать нельзя даже близким людям.

Однако в данном случае жалоба яйца выеденного не стоила: Тифлисцы — этот город, кстати, через несколько лет был переименован в честь фельдмаршала и грозы Кавказа Ермолова, но тут я забегаю вперед — жаловались на Пушкина за нелестный памфлет, вышедший под его редактурой в журнале «Обозреватель». Пушкин де слишком жестко проехался по чиновникам кавказской губернии, беспочвенно обвинив тех в казнокрадстве и непотизме.

Учитывая то, что как раз за полгода до этого тифлисский губернатор Иван Алексеевич Орлов уехал на каторгу, уличенный во взяточничестве в особо крупных, а второе — тот самый непотизм, я имею в виду — в тех местах вообще никогда проблемой не считалось, недовольство местного чиновничества было, как мне показалось, не слишком справедливым. Поэтому я вместо наложения каких-либо санкций на поэта поставил визу о необходимости провести дополнительное следствие и проверить, кто там так сильно возмущается. И насколько у них самих чисты руки.

Я сделал глоток чая, забросил в рот печенюшку и продолжил разбирать корзину «входящих».

Следующий документ из стопки нуждающихся в императорском рассмотрении был не в пример более серьезным. Это была докладная записка из Министерства полиции об участившихся случаях проникновения опиума на территорию империи.

Вообще-то любые манипуляции с опиумом за пределами медицинской сферы были в России строжайше запрещены. Торговля — в том числе внешняя, — производство, перемещение и даже употребление наркотического дурмана карались по уложению о наказаниях самым жесточайшим образом. Вплоть до смертной казни. И если на участие в торговле опиумом с Китаем имперская Фемида предпочитала глаза закрывать — в эти времена доказать преступление, осуществляемое где-то там на другой стороне земного шарика, было объективно практически невозможно — то любые попытки завести наркотик непосредственно в собственную страну мы старались пресекать максимально бескомпромиссно.

Особых подробностей по распространению наркотиков в Европе в конце 19 и начале 20 веков я, естественно, не помнил. В голове крутились только эпизоды из Шерлока Холмса, где тот посещал опиумные курильни в Лондоне, и упоминание «балтийского чая» — смеси водки с кокаином — которым якобы любили заправиться для поднятия революционного духа красные матросы. То есть проблема и в нашей истории имела место, а вот про законы, ограничивающие оборот наркотиков, я ничего не слышал.

В этой же истории среди всех европейских стран именно Россия первой начала вводить ограничительные меры на наркотики и продавила подписание самой ранней международной конвенции — Афинской от 1849 года, в которую вошли страны Таможенного Союза — о борьбе с этой гадостью.

На практике, однако, все равно опасность наркотиков еще мало кто воспринимал всерьез. Пример Китая, который и вовсе развалился на части во многом благодаря опиуму, казался европейцам не слишком показательным. Где мы и где какие-то дикие китайцы, чего вообще от них можно было ожидать…

Быстро пролистав достаточно толстую сводную таблицу по случаям нарушений уложения о наказаниях, связанных с оборотом наркотиков в разбивке по губерниям — несложно догадаться, что в первую очередь лидерами тут были дальневосточные территории, Средняя Азия и Кавказ, просто потому что являлись такими себе воротами в империю, — я откинулся на спинку стула и задумался. Что еще можно предпринять для борьбы с дурманом? Если наказания и так фактически максимальные, полиция не спит, а в обществе — в том числе и благодаря направленной пропаганде — имеется на всех уровнях стойкое неприятие как самих наркотиков, так и людей, которые хоть как-то с ними соприкасаются. И все равно жажда наживы регулярно толкает не слишком чистых на руку дельцов пытаться протащить очередную партию этой гадости на территорию империи.

Просидел некоторое время, закрыв глаза, но ничего гениального так и не придумал. Взял из стопки чистый лист бумаги и быстро накидал записку с требованием рассмотреть следующие способы борьбы с наркотиками: провести несколько показательных судов с жесткими наказаниями для торговцев отравой; учредить в составе пограничной стражи специальные отделы по борьбе с контрабандой наркотиков — с привлечением кинологической службы; ввести поощрительные премии за нахождение наркотиков на границе; согласовать с СИБ возможные негласные действия против производителей опиума и другой гадости на территории зарубежных стран.

Последнее, впрочем, и так делалось. В эти времена главной опиумной «житницей» мира была Индия, а там как раз — не без нашей помощи, естественно — полыхало охватившее весь север колонии восстание. Тот самый случай, когда лучшим средством ПВО являются наши танки на вражеских аэродромах, если позволите такую аналогию.

И одним из условий нашей помощи восставшим была всемерная борьба против производителей опиума. Поля сжигались, работники на местах беспощадно вырезались, но, если говорить совсем честно, пользы от этого было не так много, как хотелось бы. Да, англичане несли убытки, но совсем не столь серьёзные, как нам хотелось бы. В конце концов, производство опиума — не весть какое сложное и технологичное занятие, восстановить его практически с нуля займет не так много времени, и все начнется с начала.

Я сделал себе пометку поднять этот вопрос на Госсовете и отложил папку в сторону. Бросил взгляд на часы — до обеда оставалось еще минут сорок, можно сделать еще что-нибудь полезное.

— Ага, а вот у нас тут из Сената сводка… — пробурчал я, положив перед собой очередной отчет.

Сенат у нас исполнял роль Верховного Суда и каждый квартал составлял отчет о состоянии судебной системы, статистике по приговорам и прочих без сомнения важных показателях. Впрочем, это меня волновало не так уж сильно, в конце концов, в Сенате сидели люди, разбирающиеся в судебном делопроизводстве на два порядка лучше меня, я тут даже проконтролировать что-то всерьез не смогу.

Интересовала же меня папка из Сената по другой причине. В Российской Империи сам император лично был главой судебной — впрочем, как и законодательной, и исполнительной, тут ничего удивительного — власти. Основной моей функцией при более-менее прилично отлаженной судебной системе было рассмотрение апелляций самого верхнего уровня.

На практике это выглядело так: большую часть решений закрывали суды первого и второго уровней. Лишь малая часть попадала на кассацию в окружные суды и совсем небольшой процент — в Сенат. До меня же доходили только дела, в которых сами сенаторы видели некоторую неоднозначность и возможность отступить от формальной нормы. Сами они на это права не имели, а вот я — вполне.

В качестве примера тут можно привести историю из середины тридцатых, которая достаточно широко разошлась тогда в обществе и вызвала, как сказали бы в будущем, большой резонанс. Если не вдаваться в подробности, ссильничал один помещик из-под Рязани девочку двенадцатилетнюю из своих бывших крепостных по пьяни. Ссильничал да задушил. Отец девочки взял топор, подкараулил бывшего барина, да и проломил тому головушку буйную непомерно — тяжелое преступление с какой стороны ни посмотри, тем более что Россия при всех послаблениях оставалась сословным государством, и за намеренное убийство крестьянином дворянина ничего, кроме каторги пожизненной, в общем-то не предусматривалось.

Однако мужику повезло, его дело вызвался для «наработки репутации» вести один столичный адвокат и последовательно дошел в своих апелляциях до Сената. Там почесали головы и отдали дело на суд императора. Я же, в свою очередь, не будь дураком, мужика просто помиловал, да и все. В конце концов, вероятность того, что подобная ситуация с ним повторится, — откровенно невелика, а, значит, и общественной опасности он не представляет.

Так и повелось, что до меня доходили в основном дела, где заседающие сенаторы видели возможность отступить от писанного закона и поставить справедливость выше имеющейся нормы права. Таких дел было немного — с десяток в год, не больше — но все равно приходилось погружаться и составлять о них собственное мнение, благо в секретариате имелся штатный юридический отдел, который дополнительно составлял для меня краткое резюме, иначе бы мне грозило окончательно утонуть в бумагах. Манера подшивать к судебному делу любую бумажку, раздувая его до толщины «Войны и мира», она отнюдь не в 21 веке появилась, тут было то же самое.

— Ваше императорское величество? — В кабинет заглянул Муравьев. — Время обеда, прикажите накрывать в столовой или сюда подать.

— Нет, Николай Николаевич, сюда не нужно, — я кивнул своему бессменному секретарю. — Будьте любезны, прикажите в столовой накрывать, я сейчас выйду.

Я с раздражением покосился на все еще приличных размеров стопку входящих документов. Нет смысла жертвовать привычным распорядком, лишние полчаса времени тут делу не помогут.

27 февраля уже нового 1854 года был подписан документ, положивший конец прусско-шведско-датской войне. Да, как я и предполагал изначально, молодой шведский король Карл IV не устоял перед соблазном округлить границы своего государства, а также окончательно поставить точку в вопросе определения главенства в Скандинавии. Ну и наконец возложить себе на голову третью по счету корону — Датского королевства. Но тут, наверное, нужно рассказывать по порядку.

Несмотря на явное преимущество в силах, первым же натиском Берлин продавить датские оборонительные рубежи не смог. Датчане с боями отошли на Кильскую оборонительную линию, всем видом демонстрируя готовность стоять там насмерть, что с учетом преимущества скандинавов во флоте — оно на самом деле было не столь существенное, но присутствующая тут же английская эскадра как бы намекала пруссакам, что попытка высадки десанта у противника в тылу может закончиться очень плачевно — обещало немалые потери при лобовом штурме.

Король Фридрих Саксонский, командовавший союзными силами на театре боевых действий, в какой-то момент даже отдал приказ прекратить наступательные действия и начать окапываться, что вызвало целую бурю возмущений в высшем обществе Берлина, а в Копенгагене было воспринято как признак приближающейся победы.

Однако на практике этот приказ оказался лишь тактическим маневром, позволившим дождаться, пока датчане соберут на юге страны вообще все свои силы и оголят тем самым тылы. 3 же января шведы без объявления войны — вернее, война была объявлена уже тогда, когда первые солдаты Карла XIV вступили на землю острова Зеландия, благо в самом узком месте два государства разделяло всего три километра водной глади — ударили «кузенам» в спину.

Надо признать, шведы тут сработали максимально четко. Концентрация войск была проведена очень аккуратно, так что соседи по ту сторону проливов до последнего ничего не заподозрили, а когда 8-я шведская дивизия под командованием генерала Дуэ практически без сопротивления подошла к датской столице, Копенгаген охватила натуральная паника. Никто всерьез не собирался воевать на улицах города, да и не было там войск. Пара запасных батальонов, полиция, слушатели офицерских курсов, собранное кое-как за сутки ополчение из студентов и особо рьяных патриотов… Весь этот, с позволения сказать, заслон Дуэ с своими солдатами смял всего за полдня весьма вялого боя. В конце концов, шведы тоже не хотели разрушать то, что уже достаточно обоснованно считали практически своим.

Сам же король Фредрик не стал испытывать судьбу и сбежал из столицы, оставив подданных на растерзание интервентам. Как потом оказалось, он пересек Зеландию с востока на запад и попытался сбежать в Англию, сев на корабль в Калунборге, однако был остановлен вышедшим в проливы шведским флотом и в итоге все равно бесславно попал в плен.

Ну а стоящая в районе Киля армия под командованием генерала де Меза, лишившись тыла и вообще фактически оставшись без страны, которую должна была защищать — шведы без промедления высадили еще один десант уже в Ютландии и даже не постеснялись переправить пехотный батальон на Борнхольм, хоть остров был им обещан изначально — достаточно быстро капитулировала. Смысла продолжать кровопролитие уже просто не было.

Гораздо более интересные события происходили дальше. Всю вторую половину января и весь февраль Швеция с Пруссией пытались вынудить пленного короля подписать договор, фиксирующий сложившуюся на практике ситуацию. Фридрих отрекаться от престола не желал, надеялся на западных «партнеров», готов был уступить только отдельные участки земли и тянул время.

Чтобы поставить все точки над «i», мне даже пришлось отдать приказ вывести в Северное море основные силы Балтфлота, показывая тем самым, что никаких поползновений со стороны Англии и Франции мы не потерпим. Мол, раньше нужно было думать, а теперь уже пересматривать результаты фактически закончившейся войны Россия не позволит.

В итоге же продлившихся полтора месяца переговоров король Фридрих согласился на отказ от датской короны, получил в качестве утешительного приза Исландию — было образовано суверенное великое герцогство Исландское, корону которого бывшему датскому королю милостиво и отдали — в наследное владение и удалился на этот далекий северный остров. Пруссия получила весь Шлезвиг-Гольштейн, а также южные датские острова Эрё, Лангеланн, Лолланн и Фальстер, а Швеция — Ютландию и Зеландию. Плюс Россия тут же на месте по сложившейся уже хорошей традиции выкупила у скандинавов Гренландию — ну и принадлежащие Дании острова в Карибском море нам тоже нагрузили без дополнительных условий и обсуждений — Стокгольму они все равно были не нужны — за смешные три миллиона рублей. Полтора рубля за квадратный километр площади, дешевле придумать сложно, если честно.

Самый большой остров планеты в эти времена был настолько ужасающей дырой, что у центральной власти в Копенгагене даже не было данных о численности его населения, но вряд ли там жило больше нескольких тысяч человек. Ну а экономического выхлопа от этой территории и вовсе не имелось никакого, так что шведы, вероятно, продали нам Гренландию, считая это очень выгодной сделкой, которая одна тут же окупила все их затраты на проведение военной операции против Дании.

Нам же осталось как-нибудь отжать под себя север Канады — что, учитывая сложившуюся уже международную ситуацию в Северной Америке, сделать будет не невозможно — и тогда Северный Ледовитый океан вовсе превратится во внутренний водоем империи. Не слабо так, да?

Понятное дело, что в обозримом будущем толку от этого будет не много, однако лет через пятьдесят-семьдесят там начнут ходить ледоколы, потом начнут бурить дно в поисках нефти и других ресурсов, и окажется, что все эти траты были не зря. Жаль, что пока это на всей планете понимаю только я, остальные же считают русского императора немного поехавшим на теме присоединения к России бесполезных кусков земли. Ну и ладно, история нас рассудит.

Интерлюдия 1

— И что теперь?

— А что? Выбирай себе кусок земли, какой хочешь, стройся, живи, детей делай. Вот справа — он чуть побольше, но дальним краем в овраг упирается. Слева чуть поменьше, но зато там ручей течет с хорошей водой. Ну или еще дальше — выбор ничем не ограничен.

— Вот так просто?

— А чего сложного-то? Женка у тебя есть, с собой привез, чай, учить тебя, как детей делать, не нужно. Ну и остальное все — наука не шибко большая, справишься, — местный урядник, заведовавший распределением земли на этих новых, еще только начавших принимать первых переселенцев русских берегах, ухмыльнулся и хлопнул немного растерявшегося Ивана Сидорова по плечу.

— Ну да… У меня отец вот так же в пятнадцатом году на Терек из-под Новгорода переселился. Тоже на пустое, почитай, место. Работать поначалу приходилось — страшно представить, зато потом… Мы, когда я уже подрос, перед самой Царьградской, ездили обратно в родные для отца места, могилам дедов поклониться, благо железку уже тогда протянули аж до берега Азовского моря, долго путь не занял. Зачахла отцова родная деревня, представляете, совсем. Как крепость отменили, так и разбежались людишки — кто в город, кто на другие места переселился, а землю, оставшуюся без рабочих рук, потом устроенному по соседству совхозу императорскому отдали под картошку и выпас. Пройдет еще лет двадцать, последние заброшенные хаты сгниют и развалятся, никто и не вспомнит, что была такая деревня — Екатериновка. Так что не зря батя тогда решил на новые места двигать, не зря… Вот и я, тоже…

— Так это, значит, у тебя в крови, чего тужить-то? Завтра бревна привозить начнут, бригада подъедет, сложим дом, так чтобы на первое время перетерпеть, а потом уже основательно обустроишься… Пойдем, нужно границы участка отметить сегодня до заката, нет времени на балачки пустые.

Иван Сидоров был младшим сыном крестьянина Ефима Сидорова. Несмотря на то, что как младшего, его в семье любили и не обижали, особых перспектив он для себя не видел. Детей в семье было много, наследников на отцовское добро — и землю, и дом, и уже приличных размеров макаронный заводик — хватало. Больших талантов в учебе Иван тоже проявить не сподобился, зато успел краем зацепить Царьградскую войну, прогуляться в сапогах и шинели по Европе, людей посмотреть, себя показать. Хоть в полноценных сражениях поучаствовать ему не довелось, «прогулка» аж до самого Рейна видимо что-то изменила в душе крестьянина, заразив его тягой к перемене мест.

Успел Иван после войны поработать в бурно растущих городах юга страны, получить кое-какие рабочие навыки, женился, но в итоге понял, что тянет его куда-то… Туда. На край земли. Осваивать новые территории, раздвигать границы империи. Да и просто среди людей ему душно.

Удивительно, но жена его поддержала, и они разом записались в переселенческую программу. Сначала думали плыть в Африку, но побоялись местных болячек, да и подъемные на Дальнем Востоке предлагали более щедрые. Тем более, что климат в районе осваиваемого русскими переселенцами Порт-Шелихова удивительным образом напоминал родной Кизлярский. Разве что дождей на берегу Великого Океана было побольше, но уж этим крестьянина напугать сложно.

Потом был переезд в Одессу, где их загрузили в огромный пароход размером с дворец и отправили через море-окиян в сторону далекого — не просто же так его назвали Дальним востоком — берега.

Путь получился тяжелым. Больше двух месяцев они плыли сначала вокруг Африки — с короткой стоянкой в Новом Смоленске, без которой было бы совсем сложно — потом через Индийский океан, мимо диких островов и китайских берегов. Три океана и тридцать тысяч километров пути. Настоящее кругосветное путешествие занявшее со всем и остановками около трех месяцев.

К сожалению, Суэцкий канал был еще не достроен, — его пуск ожидали через два-три года, — маршрут через Никарагуа был и без того загружен — да и выигрыша там фактически не было, — а железную дорогу от Красноярска до Иркутска еще только-только начали строить. В общем, при всем богатстве выбора варианты транспортировки переселенцев на Дальний Восток сводились фактически к плаванию вокруг всей Евразии, благо производство больших пароходов, способных взять на борт целых полторы тысячи — без особого комфорта, но тем не менее — человек, было поставлено российскими верфями на поток.

В пути, чтобы скрасить скуку и использовать время с пользой, переселенцам читали лекции и проводили обучение по тонкостям ведения хозяйства на новом месте. Когда и как сеять, как ухаживать, на что обращать внимание… Имеющие практический опыт земледелия колонисты впитывали информацию как губка, понимая, что от нее будет в дальнейшем зависеть их жизнь. Сделаешь что-то не так, погибнет урожай, так даже помочь в этих диких местах будет особо некому — ханьцев прибывшие на место первыми переселенцы-казаки активно выселяли на юг, маньчжуров на огромной территории размером с две континентальных Франции было всего пять миллионов душ, ну русские только-только переселяться начали.

— А чего в казаки поверстаться не захотел? Ты явно служил, винтовку привычно придерживаешь, те, кто плац не топтал, ее совсем по-другому лапают… Зацепил Царьградскую?

— Немного, — пожал плечами Сидоров. — Под самый конец под мобилизацию попал, успел погулять по Европе, но в большом деле не участвовал.

— Ну и хорошо, под конец войны погибнуть оно вдвойне обиднее. Так, а что насчет казаков? У них и содержание государево, и землю им лучшую отдают. В приграничье, конечно, но зато вообще без ограничений — сколько сможешь обработать, все твое.

— Да потому и не хочу в казаки, потому что послужить успел. Не мое это — под погонами ходить, налево-направо, шагом марш ать-два, каждому столбу честь отдавать, спать с мыслью, что завтра в поход могут дернуть в любой момент. Я человек мирный, хоть и непоседливый, — от последней фразы урядник только улыбнулся. Ну да, те, кто корнями в землю врос, на край света точно не поедут. Можно сказать, что собрались здесь, на совсем небольшом полуострове, где в будущем предполагалось строительство порта и военно-морской базы, люди со схожим мироощущением. От этого между ними ощущалась какая-то совершенно уникальная общность, которой и близко не имелось «на большой земле». — У меня брат старший уже считай двадцать лет под погонами ходит, от рядового уже до капитана дослужился, поди в отставку подполковником пойдет. А то и полковником, если повезет. Он, в общем, за всех Сидоровых любовь к армейской лямке в нашей семье выбрал, на остальных ни капельки не осталось.

— Ну тоже правда, оно не всем на роду написано с винтовкой и на коне бандитов ловить, кому-то и землю пахать нужно. Тем более что погоды тут для этого дела приятственные, засух почти не бывает, растет все — одно удовольствие! — Согласился местный чиновник, не торопясь перебирая ногами и отмечая вешками границы выделяемого Сидорову участка. — Я тех, кто в сторону Красноярска едет, совсем не понимаю. Да, ближе, десять дней на поезде — это не то, что три месяца по окияну болтаться, вроде как к цивилизации ближе, опять же. Но ведь там и условия куда хуже. А главное климат, климат-то. Да и само море под боком, выйдешь, вдохнешь воздух соленый, на волны набегающие посмотришь — душа же радуется!

— Я этого морского воздуха за три месяца так надышался — тошнит уже, — хмыкнул Сидоров, но в целом возражать не стал. Он с ужасом думал о том, что было бы, не попади он в армию, сидел бы сейчас дома под Кизляром, ковырял землю на отцовском участке без перспективы стать хозяином самому да водку пил. А что еще делать? — Шалят эти… Ваши… Хунхузы? Или как?

Ханьцы очевидно отнеслись к выселению за Великую Стену без всякого энтузиазма. Да и маньчжуры потерю власти над родной территорией тоже восприняли достаточно остро. А уж когда далекие большеносые варвары начали сюда завозить переселенцев, показывая всю серьезность намерений, можно сказать, что шутка окончательно вышла из-под контроля. Все вышеперечисленное привело к тому, что на этих землях произошла настоящая вспышка бандитизма. Нет, полноценным восстанием это не было, никто не выдвигал политических требований и не пытался скинуть наглых захватчиков в океан, — уж если вся полумиллионная императорская армия не смогла этого сделать, то шансов у местных не имелось даже близко — но вот пограбить ближнего для поправки собственного пошатнувшегося материального состояния — это да, это с удовольствием.

— Шалят, — пожал плечами чиновник, втыкая очередную вешку. — Не здесь, правда, на побережье мы уже всех отучили, за эти два года. А там в глубине — да. Горы опять же, всяких отнорков, где затихариться можно — хоть задницей жуй, сколько еще времени пройдет, пока все почистим. Но там, если по правде говорить, еще и наших властей считай, что нету. Только вдоль границы казаки расселяются, да по линии будущей железки патрули ходят. По большей части чтобы разметчиков прикрыть. Ну и в города основные гарнизоны встали. А так — считай безвластие сплошное, кто во что горазд, то и городит. Ну ничего, дай еще лет пять, порядок наведем, не переживай.

Сидоров, который в детстве успел пожить рядом с тогда еще незамиренным окончательно Кавказом, собственно и не переживал. Дело, почитай, знакомое, всегда найдутся те, кто посчитает, что простого землепашца грабить выгоднее, чем самому хлеб растить. Для таких у него было припасено пару привезенных с собой винтовок, а уж с какой стороны за них браться, учить бывшего солдата нужды не было.

— А что, железку тут собираются строить начать? — Рельсовые пути с бегающими по ним составами в центральной России уже давно не были большой экзотикой. Ну то есть, конечно, не в каждое село и даже не в каждый еще город ходили поезда, однако мест, откуда до ближайшей Ж/Д станции добираться было дальше, скажем, сотни километров, становилось там все меньше буквально год от года. Ради справедливости, большая часть привязанных к земле крестьян, за исключением, возможно, тех же призванных в ряды императорской армии молодых парней, поезда и в глаза не видела, но с другой стороны и тех, кто при виде исходящего паром стального монстра падал бы на колени и начинал выть молитвы, осеняя себя крестным знамением, тоже фактически не осталось.

— А то как же. Пока не отсюда, а из Владивостока на запад, в сторону Байкальского озера. Хотя поговаривают, что и отсюда на север тоже ветку скоро начнут. Там уже и поселок ставить начали в точке соединения будущей. Дежнев, назвали.

— Дежнев? — Иван Сидоров подошел к краю оврага, в который упирался его участок западной стороной, и ничтоже сумняшеся принялся развязывать шнурок на штанах. Как говорится: «лучше нету красоты, чем пописать с высоты». Можно сказать, пометил свои владения.

— Дежнев. Вроде как в честь какого-то землепроходца стародавнего. Я, сказать по правде, не силен в истории, — Иван Сидоров только пожал плечами, трехлетняя начальная школа научила его писать, читать и считать, а вот уроки, на которых им рассказывали о былом, по большей части проскочили мимо сознания крестьянина. Иногда он жалел о своем юношеском нерадении, думал, как могла бы сложиться его судьба, прояви он больше усердия, тем более что на обучение в кизлярской гимназии в его семье деньги вполне были. Может, учителем стал бы или чиновником каким, глядишь, уже бы десятый класс получил бы к своим тридцати пяти годам. А то и до восьмого можно было бы дотянуться… — Тут много городков таким образом названо.

По всем новоприобретенным в последнее десятилетие — чуть больше, если от 1842 года считать — территориям активно закладывались города и населенные пункты, призванные стать в будущем центрами цивилизации. Хабаровск, Ермаково, Москвитино, Дежнев, Васильево-Бугорское, Перфильевск. Десятки новых топонимов сначала проявились на карте вдоль русского берега рек Амур и Уссури, а потом начали вылазить в глубине Маньчжурии. Желтороссии, как с подачи какого-то газетчика стали неофициально обзывать эти земли. Местные поселения так же переименовывались на русский манер. Хулун-Буир — монгольский вообще-то город, а не маньчжурский, что, впрочем, не помешало включить его в состав коренной территории империи — переименовали в «Бекетов», Цицикар в «Поярковск», а Нингкуту — все это были поселения, через которые должна была пройти Восточная Железная Дорога — в Сукинград. Последний город нужно произносить с ударением на «и», назван он в честь землепроходца и покорителя Сибири Василия Сукина, основавшего в 1586 году Тюмень.

— Ну «Дежнев» и «Дежнев», мне в общем-то без разницы. Ты мне вот что скажи, мил человек, сеяться в этом году будем? Или как?

Вообще русское правительство очень активно начало осваивать Маньчжурию едва эта территория формально отошла России. Если левый берег Амура, по которому ранее проходила граница — место, не больно подходящее для традиционного земледелия, — средняя температура апреля и октября в +4-5 градусов как бы намекает на слишком короткий теплый сезон — то вот уже земли по побережью Желтого моря для этого дела куда как более пригодны.

Под колонизацию этих земель были выделены весьма значительные средства, в том числе и в натуральном виде. Причем зерно, например, везли из Калифорнии, потому что ближе его взять оказалось просто негде. Корейцы и японцы сами жрали через раз, а полыхающий огнем гражданской войны Китай вообще практически прекратил экспорт каких-либо товаров. Из-за чего, кстати, цены на чай в мире резко выросли, и организованные при содействии императора еще двадцать лет назад чайные плантации на Кавказе наконец получили второе дыхание. До этого грузинский чай, при всех вложениях в это дело, мало котировался в России, а за ее пределами о нем и вовсе не слышали.

— Нет, ну какой сев в этом году? Апрель уже. — Удивился чиновник. — Поставим тебе избу, а потом будем готовить поля под озимые осенью. Камни нужно выбрать, ямы засыпать, холмики срезать, кусты и деревья, какие есть, свести. Потом распашем целину и считай сезон закончился. Ты не боись, все учтено большими людьми, помереть с голоду никто не даст, кормежкой обеспечим в счет подъемных, ты ж, когда договор подписывал, читал? Там все написано.

— Читал, — скривился Иван, вся его крестьянская натура протестовала против «пропуска сезона сева», хотя, с другой стороны, умом он понимал, что собеседник прав. — Думал хоть кусок успею обработать. А то как-то оно…

— Ладно, — урядник воткнул последнюю вешку, закрыв таким образом периметр участка. — Считай, до темноты управились. На неделе пришлю человека с бумагами, где уже будет все официально оформлено. Поехали, ночи еще прохладные, не хватало только простыть.

Двое мужчин залезли на козлы простенькой брички, запряженной одной флегматичной лошадкой, и отправились в ближайшее селение, являвшееся таким себе «штабом» по переселению. Каждый думал о своем — урядник об ужине, а также о возможности помыться и поспать. Иван Сидоров о том, что уже завтра с утра его пожитки вместе с выданным на месте скарбом начнут перевозить на новое место, и дальше придется ночевать в поле «по-походному». Оно, конечно, обещали избу сложить чуть ли не одним днем, но это только сказка быстро сказывается, а дело… Ну, все и так знают, так что глядишь неделю-другую, вероятно, спать ему придется на ящиках, укрывшись шинелью, прямо как в армии. Но это не страшно, мужчина понимал, на что подписывался и был готов к трудностям. Был готов, потому что видел перед собой мечту и был уверен, что сможет ее реализовать.

Глава 5

— Нет, нет, нет, господа, — я с отчетливым кряхтением поднялся с не слишком удобного рабочего места пулеметчика и сделал пару скручивающихся движений, чтобы размять спину. Там что-то отчетливо хрустнуло, однако я на это особого внимания не обратил. Возраст потихоньку подкрадывался к шестидесяти, и теперь у меня в организме всё время где-то что-то хрустело, поднывало и побаливало. Ну и понятно, что улучшения в этом деле уже ждать смысла не имелось, не та у нас была медицина, оставалось только терпеть. До конца. Оправил свой генеральский китель, благо весна уже окончательно вступила в свои права и на улице было совсем не холодно. После чего объяснил свой вердикт. — Манёвренность совершенно неудовлетворительная. Нам не нужно выпускать сотню пуль в одну точку, нужно иметь возможность быстро переносить огонь по фронту, иначе затея теряет всяческий смысл.

Собравшиеся вокруг меня офицеры во главе с генералом Баранцовым, который возглавлял Главное Артиллерийское Управление и фактически отвечал за принятие на вооружение новых образцов оружия, сами отнюдь не ясно представляли себе использование механических пулеметов, создание которых продавливал лично император. Пока военная мысль еще просто не доросла до понимания необходимости насыщения пространства перед обороняющимися войсками максимальным количеством свинца.

Наоборот, стремительный прогресс в развитии личного оружия пехотинца привел к появлению концепции необходимости точной стрельбы по отдельным целям. Идея создания целой армии снайперов — тут такого слова не было, но идея в целом была схожей, — которая бьет врага на максимальной возможной дальности поражения винтовок и просто не подпускает вражеских солдат на близкую дистанцию, была красивой, но лично для меня очевидно ошибочной. Впрочем, и подоплеку ее возникновения я тоже понимал: в ином случае благодаря всё увеличивающейся скорострельности расход боеприпасов вырастал настолько, что числа с таким большим количеством нулей начинали плохо укладываться в головах, выросших еще на памяти о наполеоновских войнах генералов.

«Пуля дура — штык молодец», оно же не на пустом месте появилось, не было еще ни одной войны, когда снабжение боеприпасами на 100% соответствовало реальным потребностям. Вот и приходилось зачастую солдатикам своими жизнями платить за просчеты в довоенном планировании. Впрочем, такие проблемы были во всех армиях, и российская в этом плане последние десятилетия скорее наоборот отличалась в этом плане со знаком «плюс».

— Давайте посмотрим второй вариант, ваше императорское величество, — Баранцов кивнул, принимая критику, и показал рукой на стоящий рядом пулемет в многоствольном исполнении. Поскольку в этих «швейных машинках» я разбирался совсем слабо, то и подсказать своим оружейникам, как нужно сделать правильно, не мог. Одного послезнания о самом существовании митральез с инженерной точки зрения помочь не могло никак. Приходилось пользоваться методом научного тыка.

— Только поставьте его на что-то, а то мне с моим ростом и больной спиной подлезать снизу совсем неудобно, — я покачал головой, глядя на очередное чудо оружейного искусства.

Пока шестиствольный механический пулемет подскочившие на позицию солдатики поднимали на найденную где-то тумбу, генерал поймал момент и высказал свое мнение о новом оружии.

— Мне кажется, ваше величество, что толку от таких, с позволения сказать, орудий будет не слишком много. По стоимости они будут почти как полевая 88-миллиметровая пушка, а толку не в пример меньше.

— Ну орудия тоже не сразу появились в том виде, в котором мы их имеем сейчас, — я на это только пожал плечами и почесал бороду. Решил было на старости лет поменять немного имидж, отрастив короткую аккуратную бородку на лице, но, видимо, прогадал. Привыкнуть к лишней растительности никак не получалось, и я всё больше склонялся к тому, чтобы сбрить ее обратно в ноль. — Нужно будет облегчить лафет для удобства его перемещения. Как пушку пулемет действительно применять нецелесообразно, тут подход нужен совсем другой. Представьте, что у вас есть рота солдат, только собранная в одной точке, а не растянутая по всей длине позиции. И что все сто их винтовок бьют вместе и в одном направлении: такое себе усиление позиции на самых сложных участках боя.

Мысль мою прервал оклик командующего суетящимися вокруг шестиствольного пулемета солдатами капитана.

— Готово, ваше императорское величество! Крепко установили, можно использовать, не свалится.

— Давайте посмотрим, — я подошел к весьма странно по местным меркам выглядящей установке с шестью стволами и «ручкой от мясорубки» сбоку. Идеологически конструкция всех представленных образцов пулеметов была схожей. Механический привод, подача патронов за счет гравитации из открытого сверху бункера. Отличались пулеметы количеством стволов и особенностями внутренних механизмов. Учитывая использовавшийся в патронах дымный порох, засорялись нагаром механизмы достаточно быстро, и этот момент тоже нужно было учитывать. — Ну давай, верти.

Расчет пулемета просто исходя из конструкции предполагал наличие не менее четырех бойцов. Один крутит механическую ручку — учитывая необходимость прокрутки блока стволов за счет мускульной силы, усилие приходилось прикладывать достаточно заметное, — второй наводит пулемет на цель, третий насыпает сверху в бункер через специальный приемный раструб патроны, четвертый эти самые патроны подносит третьему. И даже при такой работе скорострельность нового оружия составляла не больше трехсот выстрелов в минуту. Просто потому, что быстрее не получалось забрасывать в бункер патроны.

Пристроившийся справа солдат молча кивнул и начал вращать привод, тишину над полигоном мгновенно разрезало трескучей очередью, а от стоящих в двухстах метрах мишеней во все стороны полетели щепки. При этом из-за массы пулемета — вместе со станком он весил сильно за триста килограмм, — отдача от выстрелов совсем не чувствовалась. Я попробовал подвигать прицел вправо-влево, на данном варианте пулемета сделать это оказалось несколько проще. Поворотная точка, вокруг которой проворачивалась вся конструкция, была вынесена дальше, ближе к обрезу ствола, что позволяло наводить оружие, прикладывая меньшие усилия. С другой стороны, на большую амплитуду нужно было двигаться в таком случае самому стрелку, что тоже оказалось не слишком удобным.

— Еще патрончиков подсыпь, — мотнул я головой, указывая заряжающему на опустевший бункер. Опытный сорокалетний прапорщик сноровисто приставил к торчащему сверху коробу скорозарядник, представляющий из себя такой же короб с патронами, из которого они под собственным весом и упали в бункер. Я дождался, пока немножко рассеется густой пороховой дым, и толкнул бойца справа. Тот намек понял правильно и принялся вновь крутить ручку. Теперь я попробовал менять направление стрельбы в более широкой амплитуде. По горизонтали, вертикали. Учитывая наличие двух человек рядом, стоящих практически вплотную, сделать это было не так-то просто. — Изрядно! Однако с переносом огня все равно есть проблемы. Нужно будет подумать над этим делом.

— Внесем этот пункт в протокол испытаний, — согласился глава ГАУ. Впрочем, по его глазам было видно, что он совершенно не проникся перспективами нового оружия. Я тяжело вздохнул и попробовал еще раз объяснить главному оружейнику империи, почему пулеметы — потенциально очень грозное оружие.

— Попробуйте поставить данную конструкцию на колеса. Я имею в виду не колесный станок, а повозку, запряженную четвёркой лошадей. Или, наверное, даже шестёркой, — я вновь задумчиво почесал проклятую бороду. — Вряд ли получится вести хоть сколько-нибудь меткий огонь сходу, но и даже так возможность маневра огнем вырастет многократно. Представьте себе батальонную колонну, которая спокойно идет по дороге. Из-за угла вылетает такая вот, с позволения сказать, тачанка, разворачивается и сходу, с двухсот шагов начинает вести убийственный огонь вдоль колонны. Каждая пуля может убить не по одному, а сразу по два или три человека, двести выстрелов в минуту… Пока враг разберется, что к чему, целый батальон уже перестанет существовать.

— Звучит перспективно, ваше величество, — кивнул генерал, — однако полевое орудие, стоящее в засаде в двух километрах оттуда, с помощью колпаков Говорова снесет этот батальон с дороги с той же эффективностью.

«Колпаками» капитана Говорова тут называли диафрагменную шрапнель. Официально они были приняты на вооружение как «Разрывные 88-мм снаряды с замедлителем и отделяющимся поддоном образца 1848 года», но, понятное дело, в быту оно не прижилось. Откуда при этом пошло слово «колпаки», я так и не понял. То ли по примеру «колпачковых пуль» для штуцеров, то ли потому, что такой вид снаряда представлял собой своеобразный колпак, которым накрыли гроздь стальных шариков. В любом случае, имя британца Шрапнэла к новому виду снарядов тут не прилипло.

— Пушка существенно дороже и тяжелее. Ее четверкой лошадей с расчетом и боекомплектом так просто не утащишь, — возразил уже в свою очередь я. Что сделаешь, сам подбирал таких подчиненных, для которых спорить даже с императором, отстаивая свое мнение, было совсем не зазорно. — Для стрельбы с закрытых позиций нужна корректировка, хорошо, если местность позволяет установить наблюдательный пост, а если нет? Для скоротечной засады ведь не будешь телеграфную линию прокладывать. Да и стоимость одного колпака будет побольше сотни обычных 10-мм патронов. А вообще вы сравниваете несравнимое, нужны и пушки, и пулеметы, они не заменяют друг друга, а дополняют. Вернее, будут дополнять, когда мы доведем их до ума, и это оружие пойдет в войска.

Пока в Китае и Индии разворачивались кровавые события, в которые были вовлечены миллионы человек, мы продолжали внедрять в жизнь концепцию оружейного превосходства. К середине 1850-х армия уже была полностью перевооружена на самые продвинутые — конечно, тут же появились иностранные аналоги, но ничего принципиально лучше пока еще не создали — в мире винтовки Голтякова. Войска активно пополнялись 88-мм пушками и 107-мм гаубицами образца 1842 и 1843 года соответственно и даже вовсю формировались полки тяжелой артиллерии с 120-мм пушками и 150-мм гаубицами. В общем и в целом наша армия, уверенно перешагнувшая рубеж в миллион человек — после Царьградской войны количество солдат упало где-то до 800 тысяч, но потом за следующие пятнадцать лет вновь отросло обратно — личного состава, была сильнейшей в мире, и принятие на вооружение пулеметов должно было дать нам еще лет десять-пятнадцать форы. А там, глядишь, уже можно будет переходить на что-то типа винтовки Мосина с уменьшенной остроконечной пулей и магазинами на те же пять патронов. Или десять, если патрон будет безрантовый.

— Не могу спорить с вами, ваше величество, — склонил голову генерал. Демонстрация перспективных вооружений подошла к концу, и мы шли обратно к административному зданию полигона, возле которого остались мои экипажи.

— Подумайте еще вот над чем. Механический привод — это, конечно, паллиатив. Если попробовать прикрутить электрический спуск, чтобы блок стволов вращался сам, а ударник начинал бить по капсюлям от нажатия кнопки, не только вырастет темп стрельбы, но и управление всей конструкцией упростится многократно.

— Но вырастет вес, ваше императорское величество. Многократно.

— Конечно, — согласился я, — но ведь у нас уже вовсю используются паромобили, вполне способные утащить не только пулемет с расчетом, но и груз броневых листов, которые эту конструкцию закроют. Нужно всего лишь добиться увеличения скорости движения хотя бы километров до пятнадцати в час, и получите практически неуязвимую бронированную самоходную огневую точку, против которой пехота практически ничего не сможет сделать. Представьте себе атаку двух десятков таких монстров, которые во все стороны поливают градом пуль и прикрывают собственными телами следующую за ними пехоту. И даже пушками таких тварей не остановить, ты еще попади в небольшую, в общем-то, цель с двух верст и с закрытой позиции. А на прямой наводке пулемет поди и переиграет полевушку, самому железу, конечно, ничего не будет, а вот расчёту может стать совсем неуютно.

А вот теперь генерал, кажется, проникся. Вон как глазки-то заблестели, подставил себе глава ГАУ стальной паровой каток, который за две недели докатится до Ла-Манша. Впрочем, это немного из другой истории.

Понятное дело, что навешать на современные локомобили броню и большое количество оборудования вряд ли получится, и уж тем более с такой ношей никогда они пятнадцать километров в час не дадут. А если дадут, то развалятся через сто метров. Но и помечтать ведь никто не запрещает.

— Мобильность, конечно, у такой кракозябры будет ни к черту, — в тон моим мыслям пробормотал Баранцов.

— Это да, но ведь можно и дальше войти, — я снял наушники, которыми защищал слух во время испытаний механических пулеметов, и отдал их подскочившему адъютанту. — Поставить пулемет на управляемый воздушный шар, думаю, он вполне потянет. Представьте себе такого монстра, который с высоты в пару километров поливает пехоту внизу градом пуль. Интересная идея, не правда ли?

Да, у нас полетел первый дирижабль — правда, французское слово к нему как-то не прилипло, а своё еще не придумали — с нормальным ДВС. Конечно, попытки прилепить сначала к воздушному шару на горячем воздухе, а потом и на водороде паровой двигатель были еще лет десять назад, но я их категорически зарубил как неперспективные. Может, и зря, вот у француза Жиффара, кажется, даже что-то получилось, в газетах об этом писали, даже вроде заказ он от армейцев Бонапартовских получил. Впрочем, закончилось все предсказуемо печально — катастрофой и гибелью изобретателя, так что ну его нафиг такие изобретения, которые для своих опаснее, чем для врага.

Ну а мы спокойно дождались появления уже относительно нормального — с ресурсом там была всё так же большая беда, но тут всё в материаловедение упиралось, так что как-то радикально ускорить исследования в этом направлении я просто не мог за отсутствием профильных знаний — двигателя внутреннего сгорания и начали экспериментировать еще и в этой сфере. И если построить самолет, способный подняться в воздух, у моих инженеров еще не получилось — тут я виноват, подсунул им треугольное крыло с самого начала, теперь они с ним мучаются — то вот дирижабль смастрячить оказалось достаточно просто.

Впрочем, и тут косяком пошли проблемы, связанные в первую очередь с конструкцией самого наполненного газом баллона. Я смутно помнил, что дирижабли делились на мягкие, полужесткие и жесткие в зависимости от количества внутренней «арматуры», и вроде как наиболее удачными считались именно последние. Вот только, как оказалось, и размер у них, чтобы поднять всю начинку, должен был быть значительно больше остальных. Объяснить же свои смутные воспоминания — ну не интересовался дирижаблестроением никогда, что поделаешь — инженерам, логично считающим, что начинать нужно с малых образцов для наработки опыта, тоже не представлялось возможным. В общем — затык полнейший.

Короче говоря, два первых экземпляра — благо испытания проводились в беспилотном варианте — мы потеряли из-за неправильных расчётов конструкции. Третий сел на «вынужденную» из-за внезапно налетевшего порыва ветра и был списан в утиль. И только четвертый смог показать результат и пролететь по квадрату, одолев суммарно дистанцию в десять километров и развив максимальную скорость в 6 км/ч. Успех, с какой стороны ни посмотри.

Вот только водород меня смущал до ужаса, пускать в серию летающую бомбу, способную в мгновение ока уничтожить экипаж и пассажиров, не хотелось до ужаса, ну а гелий… С гелием было пока примерно никак, выше головы не прыгнешь.

— Управляемый воздушный шар с пулеметом… Это да… А ведь можно еще и снаряды сверху сбрасывать… — Генерал аж остановился на месте, представив себе подобную «кару с небес», о возможном взрыве водорода от ответного огня с земли он явно не думал. Впрочем, тут нужны были еще серьезные испытания, использовали же немцы как-то свои цеппелины во время Первой Мировой, тоже не совсем дураки и самоубийцы, наверное. — Патроны? Расход патронов вырастет многократно.

— Конечно, — кивнул я, радуясь внутри тому, с каким настроением генералы подходят к очевидным проблемам. В прошлой истории, помнится, нехватку боеприпасов часть генералитета предполагала компенсировать старым-недобрым штыковым ударом. Даже в конце 19 века, когда это выглядело совсем уж горячительным бредом. Здесь же такой подход удалось выбить из голов армейцев еще лет двадцать назад. — И поэтому я буду ждать расчеты необходимости увеличения производства патронов исходя из того, что… Ну пусть в каждом для начала полку будет по отдельной пулеметной роте в составе шести машинок. Прикиньте расход боеприпасов и подайте рапорт в мою канцелярию.

— Есть посчитать патроны и подать рапорт, — согласился Баранцов, хоть и радости в его голове слышно особо не было.

Все это вылилось в большую программу по расширению производства боеприпасов в империи. Необходимость производить больше артиллерийских снарядов была осознана генералами еще во время прошлой войны, а теперь вот руки дошли и до патронов. В течение 1850-х и начала 1860-х годов было построено еще два больших предприятия, выпускающих боеприпасы для винтовок и барабанников. Одно в Самаре, второе в Челябинске. Я продолжал перестраховываться, и все подобного рода производства возводились подальше от границы. Местные считали это паранойей, тем более в сложившихся условиях даже представить себе вражескую армию, способную дойти хотя бы до Смоленска, было достаточно сложно, однако, на мой взгляд, подобный подход лишь демонстрировал умение усваивать уроки истории. Пусть даже эта история тут еще не произошла и вряд ли произойдет.

Просто очень опасно считать любое сиюминутное положение вещей константой. История не заканчивается здесь и сейчас, и всегда нужно исходить из того, что в будущем могут возникнуть проблемы. Хорошо, если этого не произойдет, но, будем честны, надеяться только на то, что тебе всегда будут приходить на руки только одни сплошные козыри, — глупо.

Да, мы сняли угрозу, исходящую от османов и от австрийцев, не дали собраться воедино Германии, Италия продолжает оставаться разделенной на пять кусков, готовим потихоньку планы по США, Китаю теперь собраться воедино будет крайне сложно, есть кое-какие наработки и по Франции, — «бретонский национальный конгресс» работает в Москве уже тридцать лет, чем до белого каления выводит из себя Париж — с Великобританией. Вроде бы задавили все чайники, но было бы глупо думать, что на их место не придут другие.

Может выстрелить Индия, может кто-то из Южной Америки без давления со стороны США превратится в серьезного игрока. Египет и Персия тут значительно сильнее, чем в моей истории, та же Франция, не познавшая целой череды революций, видится гораздо более крепкой, нежели в моей истории.

В общем, понимание того, что порох, несмотря на достаточно спокойную — ну для России, во всяком случае, различных конфликтов-то на планете имелось в достатке — международную обстановку, нужно держать сухим, имелось в полном объеме.

Глава 6

— Выше! Выше! Выше! Давай! — Зрители на трибунах активно поддерживали мгновенно ставших настоящими кумирами атлетов. Вот на дорожку вышел атлет в бело-сине-красном трико, и трибуны тут же разразились овациями, поддерживая «своего». Прыгун не подвел: разбежавшись и хорошо оттолкнувшись, он резво махнул через перекладину, устанавливая первый в истории легкой атлетики рекорд… — Ураа! Даешь! Россия-Россия-Россия!

Летом 1854 года прошли первые в истории современные Олимпийские игры, ставшие настоящим международным событием первой величины. В них участвовали представители 21 страны: были представлены все участники Таможенного союза, кроме Черногории и Эриванского княжества, Франция, Великобритания, Нидерланды, Дания, Австрия, Бавария, США, Швейцария, Сардинское королевство и даже Турция. Один представитель выступал под флагом Бразилии, расширяя географию состязаний еще и на этот континент. Но, наверное, нужно по порядку…

Идея провести масштабные спортивные соревнования у меня завелась где-то в подкорке уже давно. Благо в России по отдельным дисциплинам уже вполне проводились достаточно масштабные соревнования и даже ежегодные чемпионаты. Тот же крюкер, например, привлекал каждую зиму тысячи человек, к этому времени вполне имелись такие себе полупрофессиональные клубы, собирающиеся для игры ежегодно под тем же названием, а общее количество принимающих участие в традиционном зимнем кубке команд давно пошло на сотни по всей империи.

Или марафонский бег. Я своим примером — марафоны я, правда, в этой жизни не бегал, но десяточку навернуть по парку для собственного удовольствия, когда был помоложе — вполне — сумел все же заразить окружающих. Первые беговые соревнования в столице прошли еще до Восточной войны, а с 1844 года в Питере, Москве и других городах каждый год проходили большие забеги на длинные дистанции. 10, 20 и 40 километров. Были они по-настоящему массовыми, как минимум, потому что для участия в них не нужно было никакой подготовки. Бег в этом плане вообще самый демократичный вид спорта, им может заниматься каждый, у кого есть как минимум две ноги.

Туда же, нокрутные гонки, атлетические фестивали, матчи по ногомячу и многое прочее. Даже если оставить за скобками такие условно аристократические дисциплины, как скачки, стрельба из лука и из ружья по мишеням или фехтование, можно с уверенностью сказать, что Российская империя в середине века была самой спортивной страной планеты. Не вся, конечно, но та ее прослойка, которая могла себе позволить такие увлечения, так-то большинство крестьян скорее о пропитании думали, чем о каких-то там барских излишествах.

Так вот носил я эту идею в себе много лет, пока не узнал, что оказывается в Афинах младший брат уже пару раз — как-то выпало это дело из моего внимания — проводил среди своих подданных атлетические соревнования. «Олимпики». В 1850 и 1851 годах. Не на регулярной основе и без привлечения участников из других стран, а просто чтобы народ развлечь. Ну и я, недолго думая, предложил Михаилу — прошу прощения, его величеству Михаилу I — развить идею в полноценный всепланетный праздник спорта.

Надо сказать, что в Греции в это время политическая обстановка складывалась далеко не идеальной. «Медовый месяц» между новым монархом и благодарными за избавление от турецкого гнета — ха-ха три раза — подданными уже успешно прошел, начались рабочие будни, и оказалось, что не все так хорошо у эллинов.

Во-первых, экономика молодого государства была, мягко говоря, не в лучшем состоянии и только-только начала поиск своего места в мире. Ранее никаких производств на территории Греции фактически не имелось, а одним выращиванием оливок да рыбной ловлей привести далеко не блестящие финансы королевства в порядок задачей виделось незаурядной. Мягко говоря.

Во-вторых, имелся национальный вопрос — далеко не все жители бывшего Янинского вилайета, отданного Афинам по результатам прошедшей войны, готовы были признать себя греками. Даже после выселения оттуда всех мусульман, оставались существенные культурные различия. Настолько существенные, чтобы это реально становилось проблемой.

Ну и в-третьих, сухопутная граница с Турцией на западе Малой Азии стала бесконечной головной болью греческого правительства. Через четырехсоткилометровую границу, практически не контролируемую Афинами по причине недостатка средств и сложного рельефа местности, постоянно шастали турецкие банды. Нападали на греческие поселения, убивали, грабили, насиловали и потом невозбранно уходили обратно на свою сторону. При этом и предъявить Конье что-то конкретное тоже было достаточно сложно — ужавшаяся до размера одного полуострова империя просто не могла пресечь такую деятельность по причине отсутствия в казне средств и урезанной по последнему мирному договору армии. Да и не горел султан желанием что-то с этим делать, если уж совсем честно — можно его в этом понять.

А было еще в-четвертых, в-пятых, в-шестых… Например, кто-то начал разгонять тему Кипра. Что, мол, дорогие союзники-русские могли бы вполне этот самый населенный греками Кипр у англичан-то и забрать. А потом еще вопрос Ионических островов всплывал… В общем, отвлечь народ каким-нибудь зрелищем для греческого монарха было совсем не лишним.

В начале 1853 года был сформирован Международный Олимпийский Комитет, штаб-квартиру которого устроили в Царьграде, и всего за полтора года утрясли все вопросы по поводу первых соревнований.

Как и в моей истории, первые современные Олимпийские игры решено было провести в Афинах. Соблюсти, так сказать, историческую преемственность.

Для проведения соревнований в Афинах выстроили здоровенный стадион — за русские деньги в обмен на будущую долю с билетов — из белого мрамора. Вернее, даже не выстроили, а раскопали и привели в порядок старый античный, что лично меня приводило в натуральный восторг.

— Красота! — В королевской ложе собралась значительная часть старших представителей дома Романовых. Я с наследником и младшим Иваном, Михаил со своими, из Болгарии Иван Леопольдович приехал… В общем, представительная компания. На все время растянутых чуть ли не на целое лето соревнований мы оставаться, естественно, не планировали, но открытие и первую неделю зацепить — вполне.

— Что именно? — поинтересовался греческий король. Михаил сегодня сиял как новенький рубль.

— Погода отличная, виды шикарные, стадион этот. Девушки полураздетые опять же! Сердце радуется.

Отдельной категории для женских соревнований пока не имелось, и девушки соревновались в общем зачете с мужчинами. Почти нигде на призы претендовать не могли, но даже участие стоило немало. А учитывая женские открытые костюмы, больше похожие на купальники начала 20 века — мы же тут не викторианские ханжи, а вполне себе ценители античности, хотя до полностью голых атлетов все же недотянули, это было бы несколько слишком — посмотреть там было на что.

Различные соревнования проходили в течение всего лета, и в результате было разыграно шестьдесят четыре комплекта наград. Вроде в мое время количество наград уже пошло на сотни, но для первых игр даже шесть десятков было более чем солидным результатом.

Глобально первые Олимпийские игры современности увенчались полным успехом, несмотря на отдельные накладки. И хотя русская команда выступила не самым убедительным образом — мы заняли четвертое место в общем зачете с двадцатью семью медалями, уступив англичанам, французам и хозяевам-грекам — для меня лично было важно именно то, что МОК отныне квартировал под русской юрисдикцией. Сейчас это было не очевидно, но политическое влияние на спорт в будущем нам еще совершенно точно пригодится.

— Вы слышали про новое философское течение, именуемое «коммунизмом», ваше величество? — Сидящий напротив репортер перешел к следующему вопросу нашего традиционного уже большого ежегодного интервью. Мы обсудили уже и Олимпиаду, и спорт глобально, а также набиравшее моду в России увлечение здоровым телом и атлетизмом. Затронули международные новости, поговорили о театре и литературе, коснулись темы Китайских дел, вторжение французов на юг этой страны… И вот теперь представитель газеты «Правда» перешел к второстепенным темам, которые нужны были скорее чтобы «добить объем», чем реально волновали читателя.

— Слышал, вы будете удивлены, но император не только по приемам и балам ходит, — усмехнулся я, журналист на той стороне стола тут же отзеркалил мое выражение лица. Все причастные знали, что Николай Павлович не сильно жалует подобные светские мероприятия и предпочитает отдыхать, при наличии выбора, иными способами. — Даже пробежался глазами по этому их манифесту. Сомнительное чтиво.

— Кое-кто в Западных Германиях, Франции и на островах считает коммунизм новым словом в экономической теории, — отправил следующую подачу газетчик.

— Нет, здравое зерно в этих рассуждениях без сомнения есть, вот только именно оно к российским реалиям малоприменимо, ну а все остальное… Совсем уж горячительный бред, приправленный махровым национализмом и очевидными заискиваниями перед спонсирующим их английским правительством. Никто же, право слово, не думает, что господин Маркс в Лондоне святым духом питается. Нет, на фото вполне упитанным выглядит и при этом на те самые фабрики, пролетариат, — я интонацией выделил слово, показывая, что мне этот термин знаком и я действительно читал труды основоположников коммунизма, — с которых, по мнению сих, с позволения сказать, философов, является угнетенной политической силой, работать идти отнюдь не спешит. А меж тем положение именно английских рабочих в Европе как бы не самое тяжелое. Я бы посмотрел на лицо английского премьер-министра, узнай тот, что прикормленный ими коммунист Маркс вдруг начал агитацию за революцию на островах.

На удивление — я, если честно, думал, что история уже слишком сильно свернула с проторенной колеи — Маркс с Энгельсом проклюнулись и в этой истории. Случилось это, правда, несколько позже и не столь громко: у нас «Манифест коммунистической партии», если мне память не изменяет, выстрелил за счет издания его во время «Весны народов» 1848 года. Тут же большой европейский революционный кризис случился десятилетием раньше и имел несколько иной окрас, поэтому вышедшая — как и в известной мне истории опубликовали ее в Лондоне, времена меняются, а островитяне остаются верны себе — брошюра не нашла такого отклика в массах. Ну и акценты здесь все же были несколько иными.

Нужно понимать, что текст оригинала я помнил плохо. Сто лет прошло, считай, с тех пор, как я его читал на первых курсах универа, тут свое имя забудешь, не то что какой-то там манифест. Тем не менее отличия бросались в глаза даже такому дилетанту, как я.

Например, местный коммунизм по Марксу и Энгельсу имел ярко выраженный националистический характер. При том, что авторы вроде бы как призывали соединяться всем пролетариям мира, русским — впрочем, не только русским — они очевидно в этом «общем доме» отказывали. Маркс пенял России за нашу агрессивную захватническую политику и переселенческую программу, за желание сделать весь мир «Российской империей» и при этом в упор не видел, что у нас множество его теоретических пожеланий уже воплощено в жизнь. Трудовое законодательство, зачатки социальной защиты, работа в направлении всеобщего обязательного образования. Два знаменитых — может быть, в этом мире не столь знаменитых — немца, не скрываясь, кричали об опасности с востока, при этом напрочь закрывая глаза на наши достижения.

При этом нужно понимать, что и Маркс, и Энгельс были родом из западной — той, которая являлась французским протекторатом — Германии, что во многом наложило отпечаток на их воззрения. Королевства Берг и Вюртемберг последние 30 лет являлись классической колонией в сердце Европы, тут практически не развивалась обрабатывающая промышленность, отсюда французы вывозили ресурсы, а местные рабочие за гроши впахивали до полного истощения и жили далеко за чертой бедности.

При этом наблюдалась постоянная эмиграция, а общее население двух королевств фактически не росло, застыв на той отметке, которая была зафиксирована чуть ли не при первом Наполеоне. Так что галлов оба немца не любили еще сильнее, чем Россию, и это делало манифест еще более шизофреническим. То есть с одной стороны ты декларируешь классовое единство, а с другой — кричишь о том, что соседи уничтожают немецкую нацию, и нужно ее спасать. Воешь об опасности и с запада, и с востока. Коммунизм в этой истории с самого рождения получил неожиданный крен вправо и стал больше напоминать национал-социализм, отчего мне, если честно, становилось несколько неуютно.

— О да, зрелище было бы весьма забавным, вероятно.

— В общем, я бы называл этот коммунизм еще одной маргинальной теорией, которая под прикрытием желания сделать счастливыми всех, является просто способом потешить чувство собственной важности. В конце концов, насколько я знаю, уже вышло несколько весьма достойных критических статей, где уважаемые и, в отличие от господина Маркса, серьезно занимающиеся экономикой люди буквально по пунктам объясняют, почему описанная модель не будет работать на практике. — Я пожал плечами, как бы закрывая тему. Толковать об управлении государством может любая кухарка, для этого много ума не нужно. А вот действительно обеспечить процветание народа — это сложнее, тут учиться нужно, работать, опыт приобретать. Не просто это, короче говоря.

О возможном противодействии марксизму я думал давно. Честно говоря, мне было сложно сказать, почему именно эта экономическая теория — среди десятков прочих — стала в моей истории столь популярной, но здесь я постарался сделать так, чтобы задавить этот паровоз, пока он еще чайник. Нет, оно, конечно, заманчиво поджечь дом нелюбимому соседу — уж точно та же Британия для воплощения бредовых теорий тут подходила совсем не хуже России, — но ведь всегда есть опасность, что пламя и на твою сторону забора перекинется.

Тут, наверное, вообще стоит пару слов сказать о философских течениях Европы середины 19 века. Философия отдельных стран заметно перекликалась с социальными и политическими процессами, которые имели место в той или иной части континента. Так французские позитивисты по духу во многом были близки русским прогрессистам, там тоже был упор на научный способ познания мира, хоть и без столь ярко выраженной идеи о необходимости развития. А вот страны и их народы, не сумевшие занять «полагающиеся им место», наоборот, смотрели в прошлое, с чем было связано течение романтизма, сформировавшееся на немецких и итальянских землях центральной Европы.

Романтизм — типичная философия проигравших. Оглядывается человек вокруг, видит разорванный на куски немецкий — подставь сюда «итальянский», и подойдет на все сто процентов — народ, явно проигрывающий соседним государствам в развитии и вообще потерявший все былое величие, нищих людей, отсутствие перспектив и вот это вот все, и сразу начинается поиск величия в прошлом. А вот две тысячи лет назад немцы в Тевтобургском лесу римлян победили. А потом… А вот…

Ну и, конечно, чаще всего это дело скатывается в поиск виноватых. Виноватыми в первую очередь тут становятся евреи — уж кто бы сомневался, — христиане, принесшие предкам лживую веру, всякие славяне, испортившие кровь германцев-ариев и вообще все вокруг. Да, германский национализм, из которого в нашей истории вырос Третий Рейх, он как раз в эти времена и зародился, а тут все предпосылки к нему не то что сохранялись — удваивались и утраивались по сравнению с эталонной историей.

В принципе, в самом по себе национализме я не видел ничего плохого — ну любишь ты своих больше, чем чужих, здоровое в общем-то чувство — но вот как-то так получается, что приводит эта дорожка все время к погромам, геноциду и концентрационным лагерям. Почему бы это, даже не знаю.

Так вот немецкий национализм — что логично, не на пустом месте нацизм в моей истории вырос — имел ярко выраженную антисемитскую направленность. Нет, бить евреев — это традиционная забава, в которой любили поучаствовать многие. И в Европе, и на Ближнем Востоке, и в России, тут удивить кого-то было сложно. Однако именно в Германиях, особенно на фоне национального коллапса и фактического распада на несколько отдельных наций, как раз дети Авраама становились как будто крайними.

И надо же такому случиться, что Маркс оказался евреем, ну а кем он был, если и его мать, и отец происходили из семей раввинов. Немецко-французский еврей, кричащий из-за Ла-Манша о свержении традиционной власти и классовую революцию. Даже удивительно, как его не удавили в зародыше и позволили уехать в Лондон, где, кстати, к евреям традиционно относились куда лучше, чем на континенте, тот же Дизраэли имел соответствующее происхождение, и в моей истории спокойно стал премьер-министром, что само по себе о многом говорит.

В общем, тут змея фактически укусила себя за хвост. Правильно поданный цикл статей в немецкоязычной прессе смешал Маркса с дерьмом настолько глубоко, что ни о какой популярности его теорий — во всяком случае именно с персонификацией Карла Маркса, так-то идеи получения больших прав рабочими никуда не делись — уже речи идти просто не могло. Можно сказать, что марксизм в этой истории умер, не родившись, что, с другой стороны, совсем не являлось само по себе залогом отсутствия в будущем революций…

Ну и последним моментом, полноценно стоящим упоминания в эти месяцы, стала еще одна большая конференция, призванная поделить зоны влияния в Тихом океане. Несмотря на то, что обсуждения этой проблемы кулуарно шло уже несколько лет — пример с Парижским договором по Африке тут оказался крайне положительным, резко снизив напряженность между великими державами на Черном континенте — до поры до времени в практическую плоскость этот процесс не переходил.

Как водится, толчком для созыва конференции стала пара инцидентов, которые реально показали, что без полноценного размежевания можно доиграться до большой войны буквально в любой момент. Поскольку большая война в моменте была никому не нужна, решение напрашивалось само собой.

В августе 1854 года в Николаеве между Англией, Францией и Россией — остальных, как обычно, пригласили, но только на роль наблюдателей и младших партнеров без права голоса — был подписан договор, разделивший весь тихоокеанский регион на зоны влияния великих держав. Как и в случае с Африкой, руководствовались принципом разумности, главным критерием тут было недопущение возможных столкновений между странами, а владение тем или иным конкретным куском земли посреди огромной пустой территории было отодвинуто на второй план.

При всей, казалось бы, мизерности стоящих на кону земель — ну серьезно, по сравнению с целой Африкой отдельные клочки суши тут выглядели, мягко говоря, не слишком солидно — драка за них развернулась отчаянная. Каждый остров тут позволял либо контролировать собственные морские пути, либо угрожать чужим. Про вылов рыбы, добычу полезных ископаемых на суше и шельфе или даже полноценную колонизацию этих мест пока никто не думал, слишком все это виделось неоправданно затратным в такой заднице мира. Тем не менее и уступать соседу ни один из участников конференции тоже не собирался, понимание потенциальной важности любого лишнего клочка земли имелось у сторон полнейшее. Тем более что делили мы фактически самые последние ничейные куски суши на планете, была еще Антарктида, но этот континент в ближайшие лет сто-сто пятьдесят совершенно точно никого не заинтересует.

Проще всего было с российской зоной. Мы и так фактически контролировали всю северную часть Тихого океана, и единственным пожеланием тут было недопущение внутрь этого оборонительного периметра чужих военно-морских баз. Ради такого мы даже готовы были пожертвовать частью полагающихся нам по паритетному принципу земель. Париж и Лондон тут пошли нам навстречу и отчертили такой «периметр»: от Шанхая на китайском побережье прямая линия пошла к экватору, коснувшись его на четвёртом градусе западной долготы. Мы считали долготу от Петрограда, англичане — по Лондону, у них это был 154 градус восточной долготы.

От экватора линия разграничения сворачивала на юг и прирезала к нашей территории Соломоновы острова в квадрате 1400×1400 километров южнее экватора. Дальше линия шла на восток строго по экватору и потом поворачивала в сторону русской Калифорнии.

Главной нашей добычей тут — кроме уже упомянутых Соломоновых островов — стал остров Гуам, уже давно присмотренный для расположения там военно-морской базы, а также многочисленные Каролинские острова. Сами по себе они не стоили почти ничего, но, если держать в голове потенциальную эксклюзивную экономическую зону площадью больше двух миллионов квадратных километров, приобретение это виделось весьма вкусным.

На эти острова изначально претендовала Испания, которая вроде как объявляла их своей собственностью лет эдак триста назад, но поскольку с тех пор никакого экономического освоения их начато не было, все апелляции Мадрида были отклонены. Чтобы не портить отношения с испанцами, мы договорились выплатить им небольшую символическую компенсацию, и на этом разногласия были фактически улажены. Испанцы в эти времена все равно были не способны ничего нового осваивать, старое удержать бы, а так с паршивой овцы, как говорится…

Между англичанами — с условно союзными голландцами и португальцами — и французами — с ними в пристяжных как раз шли испанцы — разделить оставшийся «пирог» оказалось гораздо сложнее. Британцы уже контролировали Тайвань, Сингапур куском Малайского полуострова, декларировали полный сюзеренитет над Австралией и Новой Зеландией. Плюс Голландия — с небольшим португальским куском — фактически владела всеми основными островами между Азией и Австралией.

Французы же незадолго до начала переговоров высадились на острове Хайнань с явным прицелом потом юг Китая окучивать, ну и побережье Вьетнама они уже более-менее крепко контролировали, потихоньку проникая вглубь суши. Плюс кое-какие острова восточнее Австралии уже тоже формально были объявлены собственностью Французской короны.

В итоге англичане забрали себе север Калимантана, куда голландцы не успели дотянуться, и большую часть мелких островов вокруг Австралии и Новой Зеландии. Французы получили восток Новой Гвинеи — еще не зная, какое там гиблое место, помнится, немцы там полноценно закрепиться так и не смогли в итоге — и целую кучу островов восточнее Австралии и южнее экватора. За испанцами оставили Филиппины, все остальные их притязания были отвергнуты. Оно и понятно, не в том состоянии была пиренейская страна, чтобы бодаться с великими державами.

Отдельным протоколом к договору регулировался статус Японии и ее сношения с «цивилизованными» государствами. Япония объявлялась условно «нейтральной» страной, с ней запрещались любые военные союзы и размещение на ее территории военных баз и контингентов. Данное предостережение, с одной стороны, защищало нас от теоретического превращения этой страны во вражеский «непотопляемый авианосец», с другой — закрывало нам возможности ее завоевания в полноценную колонию.

Все же населения на островах имелось немало, потенциально лакомый рынок сбыта, который бы мог некисло так усилить Россию на Тихом океане, не мог не волновать Париж и Лондон. С другой стороны, у нас таких планов вообще не имелось, поэтому на эту уступку я пошел с легким сердцем, вон нам еще с Кореей — там тоже под десять миллионов душ на полуострове, которые еще предстояло окучить в будущем — как-то связи налаживать нужно, есть чем заняться.

При этом торговля с островным государством объявлялась открытой для всех желающих. Желающих, правда, пока было не так чтобы очень много, японцы в эти времена были бедные как церковные мыши и мало что могли предложить на экспорт. И особых перспектив в этой истории у Страны Восходящего Солнца глобально не просматривалось. Не успевали они выйти из Средневековья… Каких-то два-три десятилетия форы, русская железная дорога придет на Тихий океан не в 1905-м году, а в 1870-м, и разница тут оказалась гигантская. Даже то, что реформацию собственного общества узкоглазые островитяне тоже начали почти на двадцать лет раньше, помочь им не могло. Что поделаешь…