Николас Мартенс

Примечание от Анисы Клаар.

Если мы с вами ещё не знакомы, давайте познакомимся.

Ассаламу алейкум! Меня зовут Аниса Клаар, я пишу художественные книги о жизни мусульманок и темах, связанных с исламом.

Это художественное произведение — вымысел автора. Персонажи, диалоги и сюжет придуманы и не претендуют на документальность; любые совпадения с реальными людьми и событиями случайны. Я стремлюсь бережно и с уважением показывать веру, культуру и повседневную жизнь мусульманок, однако религиозные элементы в книге — художественная интерпретация и не являются фетвой или официальным религиозным руководством. Если вам нужны точные религиозные разъяснения, пожалуйста, обращайтесь к компетентным учёным и официальным источникам. Благодарю вас за внимание и за то, что читаете с открытым сердцем.

Мои книги фокусируются на фундаментальных и общепринятых концепциях ислама, избегая тем, вызывающих дискуссии среди ученых. В них рассматриваются темы исключительно на общепризнанных положениях ислама, таких как предписания относительно хиджаба (для мужчин и женщин), запрет физического контакта с противоположным полом, а также основополагающий принцип почетного места женщины в Исламе. Мои работы не нацелены на глубоко верующих приверженцев ислама. Они адресованы девушкам, которые столкнулись с мировоззренческим кризисом, спровоцированным западной пропагандой. Эта пропаганда зачастую ошибочно отождествляет феминизм с правами женщин и свободу с раскованностью в одежде.

Моя цель – защитить ислам от искажений и уберечь молодых женщин от соблазнов западной культуры, которая стремится низвести женщину до уровня товара и объекта. Я стремлюсь донести мысль о том, что ислам – это религия, которая изначально предоставила женщинам фундаментальные права, в которых они действительно нуждались.

1 глава. «Какой смысл играть, если её здесь нет?»

Я ждал её. Всеми силами пытался сфокусироваться на игре, но взгляд метался на трибуны в поисках её маленького силуэта, до боли знакомой возмущенной улыбки и чертовски сверкающих глаз, в которых плескалась озорная ярость при виде меня. Отчаяние сжимало горло ледяной хваткой. Я потерял счёт времени, хотя знал, что от меня ждут "чуда". Но какой смысл играть, если её здесь нет?

После этой пытки я проследовал в раздевалку. Сбросив пропотевшую форму и надев свободную футболку, вынырнул из душной комнаты и вновь устремился к трибунам в надежде увидеть её лицо.

Неужели она выбрала остаться? Неужели выбрала его…? Бывшего жениха моей сестры… Звучит абсурдно, но всё это меркло, когда я заметил Изабеллу, подругу Самии - ту самую девушку, которую я ждал весь матч и продолжал искать.

Толпа расступалась передо мной, словно расчищая путь от нежелательных прикосновений и назойливых взглядов. Я приблизился к ней, когда она позировала для фото с какими-то важными людьми.

— Где она? — резко спросил я у девушки, заставив её удивленно вздрогнуть.

— Кто? — прошептала она, и мне едва удалось расслышать её слова.

Моё терпение лопнуло. Мне нужен был чёткий ответ: она пришла или нет? Может, я просто не заметил её?

Как бы я ни пытался обмануть себя, в глубине души я знал правду: я ей не нужен. Она не пришла. Нужно смириться и жить дальше. Но как же я ненавидел это чувство безысходности.

— Где Самия? — почти прокричал я, заглушая шум стадиона.

— Самия? — переспросила она, и яркая улыбка медленно сползла с её лица. — Она не пришла. Чуть не подвела нас всех, если бы…

Дальше слушать я не стал. Мне было плевать, кого она чуть не подвела. Главное - её присутствие здесь, со мной. Но её нет…

Я развернулся, свинцовая пустота в груди вела меня прочь из этого гудящего муравейника. Голова казалась вот-вот взорвётся, кровь хлынет из ушей – все звуки внешнего мира были включены на предельную громкость. Эта дьявольская музыка резала слух, и мне хотелось вломить тем, кто насадил это дерьмо на громкоговорители.

Домой я добрался в тот же час. Завёл двигатель и тут же, в отчаянной попытке обрести покой, надел наушники. Тишина. В такие моменты нервного напряжения любой звук кажется невыносимо громким, хотя раньше я мог относиться к этому терпимо. Но звук был меньшим из зол, ведь пришло ясное, давящее осознание: меня отвергли. Впервые в жизни девушка сказала мне «нет». Самия и раньше не говорила «да», но сейчас это казалось таким отчётливым. Мысль о том, что она выбрала другого, ранила глубже всего.

Вернувшись в свою квартиру, я первым делом принял душ, надеясь смыть липкое ощущение потери и унижения. Капли холодной воды, стекающие по плечам, приносили былое успокоение, пока я старался не поддаваться раздражению от назойливого шума стекающей воды.

Выйдя из ванной, я залпом выпил успокоительное, натянул домашнюю футболку и шорты и рухнул на кровать.

Едва я прикрыл глаза, как телефон завибрировал от сообщения. Сердце ёкнуло в надежде, что это от Самии.

Тщетно.

На экране высветился контакт «Мама». Наверное, хочет подробно разузнать, как прошла моя игра. Но у меня не было ни желания, ни настроения с кем-либо общаться. В голове крутился лишь отчаянный вопрос: «Неужели я её больше не увижу?»

Я усмехнулся. Разве не этого я хотел, облив её на глазах у всей школы? Чтобы она держалась подальше, перестала менять меня, мои принципы. Чтобы я избавился от этого отвратительного чувства к самому себе. Сработало ли? Нисколько. Возможно, в первые недели мне было плевать на неё, но потом, осознав, что стал причиной её слёз, что-то внутри оборвалось. Я и сам не заметил, как начал репетировать извинения и, увидев её, попросил прощение.

Все дело в том, что рядом с ней затихали все звуки, и это пугало меня больше всего. Я чувствовал, как становлюсь иным, чужим среди других.

Внезапно телефон пронзительно зазвонил, вырывая меня из глубоких мыслей. Я машинально взял трубку, и на экране высветилось имя друга: Роб.

Николас: — Слушаю.

Роб: — Сегодня у нас бомбовая вечеринка у Зака.

Николас: — Я не хочу.

Как только я собрался сбросить вызов, этот назойливый голос перебил меня, не оставляя шанса на отказ:

Роб: — Там будет выпивка.

Через час я уже был готов к сознательному превращению в животное под воздействием алкоголя. Боль толкает на такие глупые поступки. Но я привык заглушать все спиртным, даже если это не приносит облегчения, а лишь ненадолго скрывает реальность, после чего становится еще хуже. Стоит ли оно того? Нет, если бы существовало что-то менее разрушительное. Но для таких, как я, ничего подобного не существует.

Прямо сейчас в голове стучала лишь одна мысль: "Она выбрала не тебя", но после нескольких глотков обжигающего алкоголя этот внутренний голос стал тише. Терпимее.

На самом деле, эти два месяца я не пил. Хотел бросить ради нее… вновь обещания, и ничего, кроме них. Но сейчас мне было плевать. Абсолютно на всё. Вокруг сидели самые красивые девушки, парни расслаблялись под действием алкоголя, гремела оглушительная музыка, которая уже не резала слух благодаря алкоголю. Но… я чувствовал себя пустым. Все происходило как в тумане.

Внезапно рядом со мной появилась соблазнительная блондинка.

Точно в моём вкусе.

— Привет, — улыбнулась она.

— Привет, — ответил я, слегка усмехнувшись.

— Меня зовут Джей, — подала она руку.

Я осторожно пожал ее, представившись довольно брутальным голосом, заставив ее смущенно отвести взгляд. Мой нарциссизм, пожалуй, преувеличен.

— Красивое имя, мне нравится, — ответила она, коснувшись моей руки, и затем повторила мое имя, будто смакуя: — Николас.

— А мне нравится твое платье, — подмигнул я, разглядывая ее открытое декольте.

Как только наши губы потянулись друг к другу, словно из тумана, я услышал знакомую молитву. Из телефона одного из парней доносился азан. Сначала я подумал, что мне послышалось, но и остальные обернулись на источник звука.

Я тут же вспомнил ее, и отвращение к девушке, сидевшей передо мной в облегающем и вульгарном платье, захлестнуло меня с головой. Парень в очках на переносице резко вытащил телефон и выключил звук, неловко извинившись. Но после этого пропало всякое желание что-либо делать, потому что в голову вновь полезла она.

Я окунулся в свои давние воспоминания:

Я сидел в предпоследней парте в школе, рядом с Лаурой, своей тогдашней девушкой. Мы были на уроке труда, где нам нужно было соорудить какую-то штуку, в которой я ничего не смыслил.

Взглянув в окно, я увидел свободно летающих птиц, но романтизировать это дерьмо не стал, лишь тяжело вздохнул от своего обреченного состояния. Позавчера я ходил к новому врачу насчет своей болезни. Ничего такого нет. Он просто выдал мне беруши и несколько успокоительных.

Вдруг в тишине из телефона прозвучала какая-то странная молитва. Девушка в платке поспешно достала телефон и нервно пыталась выключить звук, пока учитель делал ей замечание.

— Что за дебильный рингтон? — рассмеялся Ленден.

— Это не рингтон, придурок, — ответила девушка, бросив ему злобный взгляд.

— Эй! — скомкав бумагу, Ленден бросил в нее, попав в плечо. — Катись из Европы, скотина!

— Прошу соблюдать нормы приличия и уважения, — вмешался учитель.

Я закатил глаза, решив, что учитель нарывается своей попыткой «сохранить порядок». Все мы знали как нужно обращаться с такими как она. Жестко и без сожаления.

Изредка я бросал взгляды на Лендена, который продолжал издеваться над девушкой. Она казалась такой злобной и избалованной, поэтому спорить с ней постоянно, как это делает он, казалось бессмысленным. Мне просто было плевать на нее.

Хотя она все таки меня подбешивает с той чертовой тканью на голове и правилами, созданными группой радикальных людей.

Она казалась… пустой.

Теперь, сидя возле девушек и друзей, перед алкоголем, именно я ощущал себя опустошенным.

— Это что ещё за... — гулко расхохотался Зак, вырывая меня из воспоминаний.

— Неловко… — протянула сидящая рядом девушка.

— Что это было? — начала спрашивать другая.

— Это азан, — тихо ответил парень.

Мне стало интересно, почему он здесь, среди этого разврата, раз у него есть оповещение о молитве.

— В каком веке ты застрял, братан? — гадко усмехнувшись, добавил один из придурков.

— Лучше поставь на рингтон "Уикенд" или "Ариану Гранде", — толкнул его Зак.

— Это не рингтон, — серьёзно ответил я.

— Что это? — спросил Зак, смеясь, но после моего уничтожающего взгляда он успокоился, как и вся компания.

— Это призыв к молитве, придурки, — сказал я и, преодолев головокружение, встал. — Я найду тебе спокойное место, чтобы помолиться.

Все вокруг затихли, а та блондиночка смотрела на меня так, будто не могла понять, говорю я серьёзно или шучу.

— Всё в порядке, я могу потом…

— Зачем тогда оповещение о молитве, если ты не собираешься её совершать? — спросил я в ответ.

Парень не ответил, лишь задумчиво поджал губы. У него была типичная восточная внешность: тёмные глаза, тёмные брови и волосы, смуглая кожа, нос с заметной горбинкой. Он был весьма красив, и в голове закрепился образ парня с похожей внешностью, которую Самия выберет в будущем. У таких европейских парней, как я, нет никаких шансов.

От этих мыслей руки сами сжались в кулаки. Очевидно гнев перекрыл здравомыслие, иначе я бы не думал о подобных вещах.

Дружески пожав плечо своему новому, незнакомому знакомому, я повёл его сквозь густую толпу девушек и парней, танцующих как ненормальные. Музыка отдавалась вибрацией, а всё вокруг плыло перед глазами, поэтому опора в виде крепких мужских плеч была нужна именно мне.

Как только мы с этим парнем зашли в какую-то комнату, застали там одного моего друга с какой-то девушкой.

— Можешь на секунду освободить комнату?

— Ты издеваешься? — успел спросить он, прежде чем я настоятельно указал ему на дверь.

Он тяжело вздохнул и вместе с девушкой направился к выходу. Наступила тишина, если не считать приглушённой музыки и рева обезумевших людей.

— Зачем ты это делаешь? — спросил наконец тот парень.

— Что делаю? Отношусь по-человечески? — переспросил я, саркастически улыбнувшись.

— Ты очень хороший человек, — сказал он в ответ.

— Даже если пью и тусуюсь с девушками? — спросил я.

— Это можно изменить, а вот гнилое сердце - нет, — изрёк он, как истинный праведник.

— Ты будешь совершать намаз или нет? — спросил я, чтобы отвлечься от его слов.

— Буду, — он резко обернулся и пошёл к углу, где тихо что-то печатал на телефоне, а затем встал на молитвенный коврик.

Развёл руки в стороны, пока я любопытно наблюдал за ним. Он начал шептать молитву. Я не понимал ни слова, но видел, как его губы двигались в такт тихой мелодии. Он кланялся, вставал, снова кланялся, касаясь лбом пола. В его движениях была какая-то отрешённость и решимость одновременно.

Я стоял в стороне, опираясь на стену и наблюдая за этим ритуалом. Чувствовал себя неловко, словно вторгся в его личное пространство. Но в то же время меня переполняло любопытство. Я никогда не видел, как кто-то молится так искренне и сосредоточенно.

Закончив намаз, он обернулся ко мне с едва заметной полуулыбкой. Его лицо казалось просветлённым, словно он только что достиг желанного покоя, обретя ответы на все свои вопросы. Я кивнул, скорее себе, чем ему, так и не постигнув глубины его веры. Я не понимал его ритуалов, его таинственной связи с Богом. Но я чувствовал, что это нечто большее, чем просто обряд – это источник силы, который даёт ему возможность жить, двигаться вперёд.

— Почему ты молишься? — любопытно спросил я.

— А почему пьешь ты? — он встретил мой взгляд, моргая.

— Думаешь, это одно и то же?

— Нет. Я молюсь, потому что это придает мне силы. А ты пьешь, чтобы забыться?

— Алкоголь действует на меня точно так же, — мои слова прозвучали буднично.

— Но разве сейчас ты спокоен? — оглядел он меня. — Ты выглядишь так, будто вот-вот упадешь или, чего доброго, извергнешь содержимое желудка прямо на этот прекрасный ковер.

Черт, он меня раскусил. Меня действительно мутило.

— Если собираешься опустошить свой желудок, прошу, сделай это в другом месте.

— Ты такой неблагодарный, — фыркнул я.

— Ты не так меня понял, я беспокоюсь о ковре, — произнес он с явной тревогой, отчего мои брови невольно поползли вверх. — На моей родине мы создавали ковры. Для меня это не просто предмет интерьера, это квинтэссенция труда и человеческих усилий.

Я моргнул несколько раз, затем усмехнулся и ответил:

— Нынче ковры так уже не ткут. Всё благодаря автоматизированным системам.

Он взглянул на ковер, словно погрузившись в раздумья, а затем, обращаясь ко мне тихим, но отчетливым голосом, произнес:

— Мудак.

Он уже собрался уйти, но я остановил его, снедаемый любопытством: что такой набожный человек делает в этом месте?

— Тебе придется ответить на мой вопрос.

— На какой? — обернулся он.

— Какого черта ты тут делаешь? — задал я вопрос достаточно резко. — Знакомых мусульман у меня хватает, и я уверен, они бы не одобрили твоего присутствия.

— Я вынужден здесь быть.

Я посмотрел на него так, словно спрашивал: "Ты серьезно?".

— Как легко ты находишь оправдания, — фыркнул я.

— Хочешь узнать подробности? — озорно улыбнулся он, и я прищурился. — Тогда вот моя визитка. Встретимся как-нибудь.

Он протянул мне визитку с названием незнакомой фирмы по созданию ковров.

— Зачем мне твоя визитка? — безразлично спросил я, разглядывая бумажку.

— Я хочу тебя отблагодарить, — ответил он. — С меня угощения.

Я настороженно посмотрел на него, пытаясь понять, искренен ли он в своих ответах, но не заметил ни уклонения взгляда, ни лишних движений.

— Хорошо, я позвоню, если ты все-таки ответишь на вопрос.

— Что я тут делаю? — переспросил он, чтобы убедиться, что понял меня правильно. — Мой младший брат здесь. Я присматриваю, чтобы он не натворил чего-нибудь ужасного.

— А он способен на такое? — вопросительно поднял я бровь.

Его лицо омрачилось, и на этот раз он отвел взгляд, не в силах выдержать мой.

— Мне пора, — бросил он напоследок.

Он поспешно вышел из комнаты, оставив меня в кромешной тьме, даже если вокруг горели лампочки.

2 глава. «Я буду ждать тебя всегда»

Ночь пролетела незаметно, но, сколько бы я ни старался отвлечься от Самии и насладиться вечером, мне это не удавалось. Стоило мне завязать разговор с какой-нибудь симпатичной девушкой, стремясь просто хорошо провести время, как в голове невольно всплывали мои собственные слова: «Я буду ждать тебя всегда». Разговоры неизменно заканчивались моим отказом и разочарованием девушек. Так прошли недели, а визитка того парня и вовсе затерялась. Любопытство испарилось, оставив после себя лишь звенящее равнодушие, от которого я никак не мог избавиться. Наушники стали моим единственным спасением, отгораживая меня от внешних звуков и раздражения.

Но сегодня был просто кошмарный день. Приезжали все без исключения мои родственники, и отговорка про головную боль больше не работала. Родители настояли, и я не мог им отказать.

С кислой миной и бесстрастным взглядом я обводил присутствующих членов своей огромной семьи. Сестре повезло: она уехала в Турцию по работе, и мы с ней не общались уже очень давно.

— В последнее время ты сам не свой, — заметила мама, нарезая запечённые овощи.

Отец бросил на меня пристальный взгляд, а дядя с тетей и бабушками принялись обсуждать возможные причины моего состояния.

— Он расстался с девушкой, конечно, будет грустить, — проронила мимоходом бабушка.

Я вежливо улыбнулся, улавливая строгий взгляд отца и вопросительный тети.

— Я знаю это отчаяние в глазах, — мудро произнес дядя Адам, а затем, прищурившись, добавил: — Твоя девушка беременна?

— Что?! — возмутилась мама, обернувшись ко мне в ожидании отрицательного ответа.

Я лишь тяжело вздохнул, ощущая всю абсурдность ситуации, а отец удивленно распахнул глаза, будто не веря, что это правда.

Зачем вообще об этом спрашивать за семейным ужином? Дядя Адам как обычно в своем репертуаре. Но даже так я был благодарен, что моего кузена Оливера нет.

— Нет. Просто… неделя выдалась утомительной, — отстраненно ответил я, едва не вызвав у отца приступ.

Быстро проглотив стейк, не вслушиваясь в пустые семейные беседы, я поднялся из-за стола, сославшись на неотложную работу и недовольство менеджера.

Стоило мне добраться до двери, как мама тихо окликнула меня, и пришлось задержаться. Я предчувствовал долгий и изнурительный разговор.

— Что-то не так? — обернулся я.

— Просто хочу поговорить с моим единственным сыночком, — улыбнулась она.

Я поджал губы, не произнося ни слова.

— Что с тобой опять случилось?

— Ничего, — коротко ответил я, пожимая плечами.

— Ты выглядишь напряженным и отрешенным, будто тебя и не было на ужине.

— Я всегда такой с этими людьми, мам, — признался я.

— Эти люди - наша семья, Николас, — строго произнесла она. — Прояви уважение.

— Семья, которой ты не была нужна и никогда не будешь? — саркастично брякнул я, тут же пожалев об этом, увидев ее разочарованное лицо.

— Это из-за Алисы?

— Моя сестра здесь ни при чем.

— Если ты беспокоишься, что она уехала с тем парнем…

— С каким парнем? — не понял я.

— Со своим бывшим женихом. Я тоже злюсь на нее, но это не дает тебе права осуждать ее. Она уже взрослая и может принимать свои собственные решения, — закончила мама.

Какое-то странное, давно забытое чувство поселилось в груди. Похожее на надежду. Так было, когда я ждал прощения от Самии и получил отказ. Но сейчас я всем сердцем надеялся, что не ослышался.

Чтобы быть уверенным на все сто процентов, я спросил:

— Она уехала с тем турком?

— Ты разве не знал?

— Я имею в виду… Они в Турции? И он тоже?

— Она тебе не писала?

— Я с ней не разговаривал уже больше недели.

— Брат с сестрой еще называетесь, — осуждающе покачала головой мама.

Боль, прежде казавшаяся всепоглощающей, теперь отступила. Я был убежден, что Самия выбрала Мерта, что они счастливы и готовятся к свадьбе. Ее отсутствие на моем матче казалось подтверждением: она сделала свой выбор. Но оказалось, что это не так.

Я судорожно схватил телефон. Игнорируя мамины упреки о необходимости соблюдать хоть какую-то вежливость, я набрал номер сестры. «Абонент не существует», — безразлично сообщил голос автоответчика.

Не раздумывая, я выпросил у мамы новый номер сестры. Уже сидя в машине, я повернул ключ зажигания, набрав её новый номер, и отчаянно молился, чтобы она ответила. Мне нужно было заглушить этот рой вопросов в голове.

— Кто это? — прозвучал в трубке голос сестры.

Я нацепил наушники и закрепил телефон на магнитном держателе, чтобы сосредоточиться на дороге и вождении.

Николас: — Ты серьёзно? — спросил я.

Алиса: — Ник?

Николас: — Почему ты не сказала, что уехала в Турцию с тем придурком?

Алиса: — Ты думал, Мерт блефовал?

Николас: — Нет, он на всё способен. Я просто думал, что она уехала вместе с вами, или, по крайней мере, согласилась на его предложение… Стой… Она же не согласилась… — я сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает ком.

Алиса: — Она могла бы остановить его, потому что в последнюю минуту Мерт передумал, но она не вернулась. Отказалась, — она тяжело вздохнула.

Она отказала нам обоим. И, как ни странно, я был рад за неё. Меня переполняла гордость: она больше не разрывалась между выбором, а выбрала себя.

Николас: — Я хочу услышать честный ответ от тебя, — достаточно серьёзно начал я.

На самом деле, я знал ответ. Мне просто нужно было убедиться, что с ней всё в порядке.

Николас: — Ты в порядке? Он причиняет тебе боль?

Алиса: — Мы с ним не виделись с того дня, как прилетели в Стамбул. К тому же, братец, я могу за себя постоять. Я старше и ответственнее тебя.

Николас: — Хорошо, — смирился я. — Почему бы тебе не вернуться? Мама очень переживает.

Алиса: — У меня здесь работа. Просто не вмешивайся, Ник. Я сама разберусь с этим придурком. Люблю вас. Передай маме мои извинения насчёт ужина. Пока…

После этих слов она повесила трубку, оставив меня с тяжёлым, как камень, сердцем. Если бы я мог, избил бы Мерта и вернул бы свою сестру. Но в то же время я понимал, что сестра первая будет против. В прошлый раз, когда я влез в её дела, то чуть не убил своего лучшего друга Николая. Мне противно даже вспоминать о нём. Ещё один говнюк. Да ещё и бесстрашный, раз смог переспать с моей сестрой. А избил я его потому, что Алиса изначально говорила, будто он изнасиловал её, но в итоге это оказалось обоюдной мерзостью. После этого я поклялся, что не буду влезать в её дела, как и она — в мои.

***

Вечер наступил так же стремительно, как и прошел день. Я не удержался и написал Белинде, выступавшей посредником в передаче информации. После отказа Самии я не писал ей, но теперь, когда я понял, что она, вероятно, не выбрала того турка, во мне проснулась надежда.

Николас: Какие новости?

Белинда долго не заходила в сеть, поэтому пришлось утомительно ждать. Я успел принять душ, закрыть жалюзи, открывавшие вид на мокрый город, тонущий в вечерних сумерках, и только после этого получить долгожданное сообщение от нее:

Белинда: Ты спрашиваешь обо мне? Это так мило.

Я закатил глаза, чувствуя ту непринужденность, которую она умела создавать. Никогда бы не подумал, что они с Лендоном (отморозком из школы) встречались, ведь они совершенно разные. Белинда шутит, чтобы люди чувствовали себя комфортно рядом с ней, а Лендон — так, чтобы здравомыслящие люди больше никогда к нему не приближались. Да, мы с ним были друзьями и вроде как составляли отдельную компанию в школе, но после того, как я узнал, что он переспал с моей тогдашней девушкой Лаурой, я избил его и записал в список своих врагов. Он находится там и по сей день, и не потому, что я все еще держу зло на него из-за Лауры, а из-за Самии, которую он не раз высмеивал. Кулаки сами собой сжимались, когда я вспоминал, какими издевательскими прозвищами он ее обзывал.

Я отвлекся.

Не медля ни секунды, я написал сообщение и быстро отправил Белинде:

Николас: Что с Самией?

Белинда: А что с ней?

Николас: Вы ведь с ней общаетесь. Скажи, в каком она состоянии и что думает обо мне.

Белинда: Ты реально надеешься, что я раскрою все секреты Самии?

Николас: Я лишь прошу конкретную информацию о себе. Что она думает обо мне и почему не пришла на матч?

Белинда: Если коротко и просто, то она замучилась с вами обоими возиться, поэтому послала вас куда подальше и живет своей счастливой жизнью. Николас, я серьезно. Вы достаточно всего натворили, чтобы ожидать от нее ответа.

Николас: "Вы"? Во множественном числе?

Белинда: Ну да. С тем турком Мертом, на которого я ставила 100 евро с самого знакомства. Не обижайся, но ты тогда не очень вежливо с ней обращался.

Николас: Ты проиграла деньги.

После своего короткого сообщения, наполненного раздражением и безнадежностью, я буквально бросил телефон на кровать и лёг сам, чтобы собрать все мысли воедино и избавиться от этого хаоса в голове.

В ушах гремело, как при грозе, становясь с каждой секундой всё сильнее. Я глубоко вздохнул, потом выдохнул и уставился на серый потолок, надеясь, что всё наладится. Но в глубине души я знал, что никогда не заслужу её прощения и нормального отношения к себе.

***

Наступил вечер пятницы, когда интенсивные тренировки занимали меньше времени, а безответственное времяпровождение под скрытым мотивом безумства завладевало всеми мыслями. Натянув свободную белую футболку и спортивные брюки, я направился к Заку. Именно в его доме собирались те самые знаменитости, чьи дни были заполнены вечеринками, призванными заглушить внутреннюю пустоту. Впрочем, как и мои.

Чендлер, который тут же встретил меня у порога вечеринки, протянул руку, по-дружески приветствуя. Я улыбнулся, ощутив себя здесь… чужим. Конечно, это чувство со временем пропадает, вернее, после нескольких банок пива, но с каждым днём присутствие чуждости становилась всё навязчивее.

Ночь прошла в привычном вихре безудержного веселья, и так тянулись три месяца. Наступила весна.

Забрасывая старую зимнюю одежду на полки, я вдруг обнаружил в кармане куртки визитку. Его визитку. Я протяжно вздохнул, чувствуя отдалённое подобие вины. Но, если быть точным, совесть меня не мучила. Мне было лишь любопытно. Дико любопытно. Настолько, что я даже отменил своё присутствие на запланированной вечеринке и набрал его номер. Гудки посыпались незамедлительно, и через несколько секунд послышался смутно знакомый голос парня восточной внешности.

Номер: — Слушаю.

Николас: — Это Николас. Ты дал мне визитку на той вечеринке три месяца назад. Хочу встретиться и обсудить кое-что.

Мой голос был ровным, уверенным и звучал так, будто он мне должен, хотя так и есть, если учитывать, как обходительно он вел себя со мной после того, как я ему помог. С такими людьми легко общаться – они вежливы, и их легко подчинить своей воле. А вот с Самией мне было сложно. Она, казалось, не знала слова «вежливость», по крайней мере, по отношению ко мне.

Наступила тишина. Я уже подумал, что трубку бросили, но через мгновение прозвучал более оживленный голос:

Номер: — О, конечно, я только за. Когда встретимся?

Николас: — Сейчас же.

Номер: — Эм… сейчас не могу. Может, через неделю?

Николас: — Причина?

Номер: — Какая причина?

Николас: — Должна быть веская причина, почему ты отказался встретиться с человеком, которого назвал вежливым и добрым.

Номер: — Теперь я сомневаюсь в своих словах, — усмехнулся он и, прождав несколько секунд, тут же прочистив горло, добавил: — Ты слишком серьезный. Мог посмеяться над моей шуткой.

Николас: — Я обычно люблю смеяться над людьми.

Номер: — Надеюсь, это была шутка, — фыркнул он. В ответ я вздохнул, намереваясь повторить свой вопрос, но парень, будто прочитав мои мысли, добавил: — У меня свадьба, женюсь я, в общем. В ближайшее время никак.

Я часто моргал, совершенно не ожидая такого объяснения. В голове тут же возник образ Самии, выходящей замуж. Что, если этот парень женится на ней? Я же ничего не знаю: чем она занимается, куда ходит, с кем встречается, за кого выходит. Я ничего не знаю о ней уже три месяца, и паника буквально пожирала мой разум.

Николас: — Как зовут невесту? — мрачно спросил я.

Номер: — В каком смысле? — не понял он.

Николас: — Просто назови её имя, — моё терпение подходило к концу, руки сжимались в кулаки, пытаясь совладать с этим необузданным гневом и ревностью.

Номер: — Аяна, — сказал он неуверенно, будто пытаясь уйти от темы. — Чувак, ты такой дерганый.

Николас: — Хотел убедиться кое в чём, — устало протирая лицо, ответил я. — Тогда встретимся через несколько недель, после твоей свадьбы.

Номер: — До встречи, — сказал он коротко и сбросил трубку.

Я бросил телефон на кровать и сам направился на задний двор, чтобы вдохнуть воздуха в лёгкие и прийти в себя. Воспоминание о Самии, её улыбка, горящие глаза и полные раздражения движения впились в мой разум, не давая голове отдохнуть.

Я боролся изо всех сил, пытаясь удержаться от шага, который разрушил бы всю мою апатию. Честное слово, я старался, но ноги сами понесли меня обратно в дом, к высокому шкафу, до которого я легко дотянулся. Схватив небольшую коробку, похожую на шкатулку, я вернулся к окну, поставил её на подоконник, чтобы в последний раз попытаться убедить себя не открывать её… Но я не смог. Три месяца без новостей о ней, три месяца без мыслей о ней сводили меня с ума, и это оказалось последней каплей. Больше я не мог.

Ударив по подоконнику в отчаянной попытке остановить себя, я глубоко вдохнул, а руки автоматически потянулись к шкатулке. Внутри лежал простой платок – шарф или хиджаб, как называет его Самия. Я не вдаюсь в подробности. Важнее тот факт, что это тот самый платок из школы, который украли Сара и несколько девушек из нашего класса.

В тот момент Самия попросила меня принести ей что-то вроде одеяла, чтобы скрыть свои волосы, но вместо этого я купил шарф. Простой, такой, какие носят даже немусульманки. Шарф, купленный мной, всё ещё у неё. У меня же – тот самый, который украли.

В тот же день, после того как я произнёс: «Не за что, Сами», во мне что-то изменилось. Думаю, именно с этого момента я сошёл с ума, стал буквально одержимым. Именно эта одержимость заставила меня найти тех девушек, забрать у них этот шарф и оставить себе.

Сначала я намеревался вернуть его ей, придя к выводу, что, возможно, для неё этот платок важен. Но она больше ни разу не спросила и не упомянула тот день, поэтому я оставил его себе.

Просто сжимаю его в руках, вспоминая те дни, когда я терпеть её не мог, но готов был наказать всех, кто косо смотрел в её сторону. Признаюсь: звучит глупо и по-мальчишески, но именно этот предмет дарит мне надежду. Именно благодаря ему я вновь предстал перед ней с новой надеждой на её прощение после своего ужасного поступка.

Раньше я бы ни за что не стал бы держать у себя какой-то предмет девушки, потому что считал это слишком сентиментальным и пафосным. Только сейчас осознал, что даже если не хочешь, станешь совершать невообразимые поступки, чтобы просто оставить её в своей памяти чуть дольше.

Даже если кажется, что я смогу прожить жизнь без неё, её образ всё равно каждый раз возникает в голове, будто доказывая обратное.

Сжав тонкий летний материал платка, серого цвета, с обычным ароматом ткани, я глупо пытался отрицать свою привязанность к ней, свои изменения после встречи с ней, свои мысли. Всё. Как бы я ни старался, всё казалось напрасным, в особенности разжать ладонь, отпустив её платок. Отпустить её.

Я не могу.

Именно в тот момент я осознал, что она - моя самая большая слабость.

3 глава. «Разрушил себя, причинив ей такую боль»

Месяцы спустя

Наблюдая за психотерапевтом, лениво перелистывающим страницы, я в сотый раз пожалел о своем визите. Я здесь не по своей воле; настояла мама. А как ей отказать, когда даже отец не смеет ей перечить?

Тяжело вздохнув, я откинулся на спинку дивана. Взгляд мой скользил по вычурным, будто измазанным краской, рисункам на стене, по металлическим шарикам, что с оглушительным стуком сталкивались в тишине, по тикающей стрелке часов, которая в моей голове превращалась в набат, вторящий каждому удару сердца.

Инстинктивно рука потянулась к карману за наушниками с шумоподавлением – единственным спасением от этого гнетущего ощущения. Так всегда: звуки становились невыносимо громкими, словно специально подпитываясь моим вниманием.

— Когда это началось? Не помните? — голос женщины вырвал меня из плена собственных мыслей. Она перестала листать свой блокнот.

Я не сразу уловил суть вопроса. Поглощённый борьбой с желанием схватить эти стучащие шарики и запустить их в стену, я едва сдержался. Прочистив горло, я выдавил:

— С самого детства.

— В последнее время приступы стали интенсивнее? — врач вопросительно вздернула бровь.

— Я бы не назвал их приступами, — ответил я. — Иногда я могу это контролировать.

— Контролировать?

— Когда мой ум занят чем-то другим, эти проявления ослабевают.

— А когда вы испытываете стресс или чрезмерную сосредоточенность, эти звуки начинают вас мучить?

Я раздраженно сжал губы. Будто пытаясь преодолеть какое-то невидимое давление, я медленно наклонился вперед и протянул руку к одному из шариков, чтобы остановить их. Женщина удивлённо моргнула. На её лице отразилось понимание.

— Именно так, — подтвердил я, удовлетворенно откидываясь назад на спинку кресла.

— А когда эти звуки стихают? — психотерапевт сцепила руки на груди и внимательно следила за мной, словно пыталась разглядеть мою душу. Теперь ясно, почему мама настояла на ней. Кажется, она действительно профессионал.

— Когда я рядом с ней.

Только когда я произнес это, понял, что не должен был говорить. Вообще не планировал. Никогда не делюсь с другими своими истинными переживаниями и мыслями.

— Когда вы рядом с любимым человеком? — спросила она в ответ. Я собирался продемонстрировать своё нежелание рассказывать о ней, но психотерапевт даже не спросила, кто она, задала совершенно другой вопрос: — На что это чувство похоже?

— Я не знаю, — выдавил я, стараясь взглядом уйти от темы.

— Без любимой бушуют волны, бьющиеся о берег, но с ней всё стихает, превращаясь в штиль?

Я усмехнулся на её слова «без любимой». Если бы Самия слышала наш разговор, она бы давно прибила меня.

— Она не моя любимая… — наклонил голову, избегая встречи глаз.

— Хорошо, я поняла, — сказала она и тут же принялась что-то записывать в блокнот. — Тогда можете немного рассказать об идеале своего любимого человека?

Я посмотрел на неё, словно она издевалась надо мной, задавая такие вопросы. Всё это мне было неприятно, особенно учитывая мою немногословность, как на людях, так и в кругу близких.

— У меня нет идеала, — я отрицательно покачал головой. — Я встречаюсь с теми, с кем мне хорошо, а тех, кто меня раздражает, стараюсь избегать. Вот и всё.

Женщина аккуратно поправила безупречный пучок волос, не позволяя ни одному светлому локону выбиться из общей причёски. Одета она была в строгий официальный костюм.

— В таком случае, с каким типом людей вам хорошо?

— С теми, кто мало говорит, ведёт беззаботный образ жизни, не навязывается, когда я не в настроении, и не возмущается, когда я делаю то, что им не нравится…

Я замолчал, внезапно осознав, что обрисовал характер Лауры, своей бывшей. Она была именно такой, к тому же её внешность полностью соответствовала моему идеалу красоты: блондинка, со светлой кожей, бледными губами, высокого роста. Самия же была её полной противоположностью: оливковая кожа, тёмные брови и, кажется, тёмные волосы, невысокий рост, из-за чего ей приходилось буквально задирать голову, чтобы встретиться со мной взглядом.

Понятия не имею, что происходило в моей голове, когда я впервые почувствовал к ней влечение. Было ли это от скуки? Сомневаюсь, ведь я был полон решимости сделать ей предложение, настолько сильно я верил в свои чувства, как, впрочем, и сейчас.

Если бы она тогда появилась на той злосчастной игре, мы, возможно, были бы вместе. Но, по всей видимости, с самого начала она была влюблена в турка. Именно поэтому она и не пришла.

Если бы он не был поглощён своей жаждой мести, она, несомненно, предпочла бы его… И этот факт сводит меня с ума. Буквально.

— Вам нужен товарищ? — спокойный тон психотерапевта вырвал меня из водоворота мрачных, нездоровых размышлений. — Судя по всему, вы стремитесь к отношениям, не предполагающим ответственности, но зачастую именно они приводят к нынешнему вашему состоянию.

— Что вы имеете в виду? — недоуменно приподнял я бровь.

— То, что вы по ошибке воспринимаете как благо, на деле оказывается ядом, который вы сознательно употребляете.

***

Её слова, острые и пронзительные, ещё долго эхом отдавались в моей памяти. Снова, как и с Самией прежде, кто-то пытался заставить меня усомниться в правильности моего жизненного пути. Именно поэтому я так отчаянно оттолкнул её тогда, заставил возненавидеть себя, ведь её слова и непривычный для меня образ жизни разрушали привычный, уютный мир, который я считал незыблемой нормой и благом.

Я не позволил бы себе измениться ради неё, но собственными руками разрушил себя, причинив ей такую боль.

Заводя мяч в кольцо, я ждал, что она попадёт в цель, но снаряд пролетел мимо, заставив меня с горечью выдохнуть. Каждое моё попадание, будто я разучился играть, требовало неимоверных усилий и множества попыток.

— Не самая удачная неделя для матча, не так ли? — усмехнулся появившийся рядом Уильям, лениво подкидывая мяч.

Я проигнорировал этого выскочку, возомнившего себя моим соперником. Но соперником он мне не был, ибо просто недостоин этого звания. Из-за него у меня сложились напряженные отношения с тренером, который неустанно твердил, что в команде нет места соперничеству, а царит лишь здоровый дух единства.

До конца недели нам предстоит напряжённая подготовка. Этот матч – ключ к выходу в региональный этап турнира. Одиночная схватка, назначенная на конец недели, перед долгим перерывом на соревнования, где победитель получит путёвку на районный турнир штата.

Игра назначена на следующую субботу вечером, Сан-Антонио Сперс в Техасе. По сути, мне придётся покинуть город и отправиться на другой континент ради нескольких матчей. На самом деле, я даже рад этому, ведь исчезнут все те отвлекающие факторы, что мешают мне показать свой максимум. Мысли и звуки наконец затихнут, или, по крайней мере, станут куда менее навязчивыми.

Но была одна проблема. Её имя — Уильям. Он будет всячески пытаться вывести меня из строя, а сам сделает всё, чтобы тренер заметил его и выбрал для участия в следующем, куда более важном матче.

— Всем выстроиться! — распорядился главный тренер - Кэлл О’Райли, едва переступив порог нашей тренировочной площадки. — Быстрее! Живее!

— Да идём мы, — пробурчал Винсент, понурив голову.

Это не понравилось тренеру. Не церемонясь, он снял с ноги резиновый тапок и метнул его в своего недовольного подопечного. В зале раздался взрыв хохота, ведь обувь с идеальной точностью угодила прямо в нос. Винсент снова начал что-то бормотать, но, увидев, что тренер уже тянется за вторым тапком, замер, приняв на лицо испуганно-умоляющее выражение.

— В следующий раз вместо кроссовка будет гантель, — пригрозил тренер, показывая пальцем. — Вы как стадо недозрелых мальчишек, не знающих, чего хотите. Только эти двое, — он указал на меня и Уильяма, — по-настоящему понимают, чего жаждут от жизни. Остальные из вас - просто балбесы.

— Всё так и есть, — поддержал тренера Уильям, удостоившись недобрых взглядов от остальной команды.

На моём лице не дрогнул ни один мускул, ибо я не нуждался в самоутверждении за счёт унижения других. Я оставался на своём прежнем месте, в самом начале строя, из-за своего высокого роста. После меня шёл Августин, и лишь за ним - Уильям.

— Скоро предстоит важный матч, так что ведите себя соответственно! — тренер покачал головой, разглядывая нас, как стайку откровенно несерьёзных детей.

— Что мы будем сегодня делать, тренер? — спросил Августин, заинтересованно поддаваясь вперед.

— Бегать. Тренироваться. Проходить все препятствия с мячом, не допуская ни одной ошибки.

— Так точно, командир! — отдал честь Винсент и первым направился выполнять задание, зная старое как мир правило: «Тот, кого последним отругали, будет первым выполнять поручения».

***

После изнурительной тренировки я опустился на пол, давая телу передышку. Полотенцем, брошенным на плечо, я пытался стереть пот, стекавший по лицу, а непокорные пряди волос неустанно откидывал назад.

Когда жар тренировки наконец отступил, а дыхание выровнялось, я откупорил бутылку с водой и насладился её освежающим глотком, впитывая даруемое ею спокойствие.

— Думаю, тренер назвал тебя рядом с моим именем, чтобы не обидеть, — раздался голос Уильяма, который бесцеремонно уселся рядом.

— Совсем наоборот, — отозвался я. — Ты в основе только потому, что твой отец так решил. Иначе, с такими бросками, как у тебя, ты не заслуживал бы даже товарищеского матча, не то что национального.

— Смотрите, кто говорит про неудачные броски, — усмехнулся он и, указав на кольцо, продолжил: — Ты за всю игру промахнулся девять раз и шесть раз попал в цель.

Я лукаво улыбнулся, обернувшись к нему.

— Не знал, что ты мой главный фанат, раз так внимательно считаешь мои броски.

— Люблю ставить на место неудачников, — он отодвинул непослушную каштановую прядь от лица и посмотрел на меня так, будто я был для него полным ничтожеством.

— Посмотрим, кого тренер выберет на позицию основного нападающего. На кого он возложит свои надежды и кого сделает фаворитом, — настаивал я, затем, указав на дверь, добавил: — А теперь проваливай, пока я не попытался свернуть тебе шею.

Он усмехнулся, но промолчал, зная, где провести черту, когда нужно остановиться. На самом деле, даже если Уильям - придурок, он неосознанно помогает мне становиться лучше. Ведь конкуренция - лучшее средство достичь вершины, при условии, что человек обладает дисциплиной.

Через несколько минут я направился в раздевалку, чтобы сменить липкую от пота форму и принять холодный душ, который должен был привести меня в порядок. Я не понимал, что не так с моей игрой. Мячи, как прежде, больше не находили цель, даря двойные очки; вместо этого - промах и очередное разочарование. Сколько бы я ни старался, казалось, вернуть прежний стиль игры было невозможно.

Надев толстовку с инициалами нашей команды, я отправился домой, брел по пустынным улицам, пытаясь осмыслить дальнейшие шаги. Именно после тренировок меня посещали мысли о том, почему и зачем я всё это делаю. Я искал смысл не только в своих стараниях на баскетбольной площадке, но и в самой жизни.

Не найдя ответа, я доходил до дома и переставал задаваться этими вопросами. Заказывал еду, хватал из холодильника холодное пиво и, попивая напиток, смотрел на ночной город.

Так проходил каждый мой день. Чем дальше я проживал свою жизнь, тем больше терял в ней смысл. Я останавливался прямо во время приема таблеток и думал: «Зачем мне всё это?» Сразу после этого я напивался. Казалось, вот он, смысл: «Наслаждаться жизнью, а не загонять себя в никчемные рамки. Бросить всё и вести беззаботный образ жизни, чтобы голова была пуста и не способна задавать вопросы о смысле жизни». Но… пустота возвращалась, сколько бы банок пива ты ни выпил, сколько бы вечеринок ни посетил.

Так прошло несколько дней, пока я не осознал, что мои баскетбольные способности неуклонно снижаются, и никакого прогресса нет. Тренер тоже это видел, но молчал, поскольку знал о моих психологических проблемах и о том, что я посещаю психотерапевта.

Мама несколько раз навещала меня, готовила мои любимые блюда, пыталась расспросить о сеансах с психотерапевтом, но, как обычно, я молчал, уклонялся от вопросов, как только мог.

Однажды вечером мне сообщили, что всех прошлогодних выпускников школы ждут в ресторане «Белле дда сер», недалеко от нашей бывшей школы. Я долго размышлял, стоит ли идти. Будет ли она там? Сможем ли мы встретиться после стольких месяцев?

Прошло три месяца и двадцать три дня с нашей последней встречи. Я не знал, что с ней происходит. Шутит ли она по-прежнему? Любит ли своих плюшевых осьминогов? Унижает ли других своим взглядом, как унижала меня?

В итоге я поступил как прежний Ник, вернее, Николас, и отказался идти. В тот период, когда я пытался вычеркнуть её из своей жизни по её же инициативе, я не мог позволить чувствам вспыхнуть с новой силой при виде неё.

Целый день я пролежал, листая ленту в социальных сетях, и пытаясь хоть немного отвлечься, потому что новый приступ медленно подкрадывался ко мне. Он не такой интенсивный, как раньше, наверное, из-за действия новых лекарств, но звуки по-прежнему действуют мне на нервы: то увеличиваются до полной громкости, то вообще делают меня неспособным что-либо слышать. Это чертовски раздражало.

Наконец, мне удалось обрести подобие спокойствия. Я принял лекарства и начал готовиться ко сну, чтобы завтрашний день встретить полным сил и решимости наконец-то попасть мячом в кольцо. Но всё изменилось в одно мгновение. Вернее, после одного телефонного звонка.

Звонила Лаура.

4 глава. «Я безумно люблю эту ее странность»

Лаура: — Привет, Ник, — тоненьким голосом проговорила она, вызывая в памяти мои школьные годы.

Николас: — Что-то случилось? — нахмурился я, пытаясь понять причину её звонка.

— Это я хотела спросить, всё ли у тебя нормально, — начала она, её голос дрогнул. — Ты не пришёл на встречу, поэтому я запереживала…

Я устало провёл рукой по лицу, уже жалея, что поднял трубку.

— Со мной всё хорошо, — заверил я её, стараясь звучать убедительно. — Ты была на встрече? Там все собрались? Ленден тоже?

— Он тоже был, — ответила она, и в её голосе прозвучала нотка чего-то неопределённого.

Представив, как Ленден мог издеваться над Самией, бросать ей колкости, я тут же напрягся, сползая с кровати.

Мрачным, резким голосом я выдавил:

Николас: — Самия была?

Лаура ответила мне тяжёлым вздохом. Она не выносила, когда я произносил её имя, поэтому раньше старался избегать этого, чтобы не вызывать у неё ревность. А сейчас мне было глубоко плевать.

— Её не было, — тихо сказала она.

Облегчение, которое я почувствовал, было почти осязаемым, но за ним последовала назойливая просьба Лауры:

— Мы можем встретиться? — прежде чем я успел отказаться, она добавила: — Пожалуйста, мне есть о чём с тобой поговорить. Это серьёзно.

После ее слов во мне проснулась неопределенность, которую я ненавидел больше всего: одна часть меня жаждала согласиться, оказаться рядом с ней, возможно, даже возобновить прошлые отношения. Но другая, более трезвая часть, твердила: «Между вами всё кончено. Найди себе другую, не возвращайся к прошлому».

Я решил прислушаться к первой части. Поднявшись с дивана, я натянул футболку и произнёс:

Николас: — Хорошо.

Спустя час мы встретились у бара. Лаура ждала меня у входа, её короткое платье, казалось, не оставляло ничего воображению.

— Привет, — снова поздоровалась она, заметив моё приближение.

— Тебе не холодно? — мой взгляд скользнул по её тонкой кожаной куртке.

На улице стоял лютый мороз, несмотря на уже весенний календарь. Ночью, особенно в нашем прибрежном климате, становилось по-настоящему зябко. Но, видимо, девушек это мало волновало.

— Нет, всё нормально, я привыкла, — улыбнулась она, но в её глазах промелькнула тень чего-то неуловимого.

Не мешкая, она приподнялась на носочки и коснулась губами моей щеки. Этот жест вызвал лишь мрачную гримасу на моём лице — это было последнее, что мне было сейчас нужно. В глубине души я понимал, что пришёл сюда исключительно ради информации. Даже если Лаура никогда не будет общаться с Самией, на их встрече они наверняка говорили о ней. Я хотел знать, о чём именно.

Без лишних слов взяв её за руку, я повёл к входу, а затем по тёмному коридору, освещённому пульсирующими красными светодиодами. Стены вибрировали от грохочущей музыки, а в воздухе витал запах сигарет и похоти.

— Как дела? — прошептал я, ведя её вверх по лестнице, по-прежнему не отпуская её руку.

— Всё как обычно, даже немного скучновато, — неловко проговорила она, её каблуки отбивали дробь по полу. — А ты чем занимаешься? Я слышала, у тебя скоро важная игра?

— Так точно, — кивнул я, коротко усмехнувшись. — Надеюсь, не облажаюсь.

Мы поднялись на крышу, откуда открывался захватывающий вид на ночной город. Стоя у высоких перил, я глубоко вдохнул прохладный, почти зимний воздух, наполненный каким-то необъяснимым спокойствием. Вернее, полумесяц на небе излучал это спокойствие.

— Я никогда не помню, чтобы ты хоть раз облажался, — Лаура ответила на мой ранний вопрос.

Повернувшись к ней, я начал её разглядывать. Она была прежней: высокие, резкие скулы, следствие анорексии — болезни, которая не давала ей есть нормально. Светлые, блондинистые волосы, уложенные в крупные, волнистые локоны. И её добрый, но почему-то такой одинокий взгляд.

— О чём ты хотела со мной поговорить? — наконец спросил я, отводя от неё взгляд.

Она глубоко вздохнула и приблизилась ко мне, ожидая моего внимания.

— Давай начнем всё заново, Ник.

После её слов внутри меня снова разразилась битва. Одна сторона кричала: «Откажись», другая шептала: «Согласись, чтобы больше не быть одиноким и не мучить себя».

Я не знал, что делать, и по этой причине не мог контролировать внезапный приступ.

Как мне посоветовала психотерапевт, я сделал глубокий вдох и мысленно начал считать до десяти. В итоге, немного успокоившись, я повернулся к ней с равнодушным и почти обвиняющим выражением лица:

— А как же Ленден? Ты разве не изменяла мне с ним?

— Я знаю, что совершила ошибку, но… вспомни себя. Ты ведь тоже мне изменял с моими же подругами, — напомнила она.

— Это было в прошлом, — устало протёр я глаза, вспоминая, каким гадом и придурком я был тогда.

— Ленден тоже в прошлом. Обещаю, что больше такого не повторится.

Именно здесь, в этот самый миг, я должен был сделать выбор: начать новую жизнь, оставив Лауру позади, и, возможно, уже в минуты отчаяния раскаиваться в этом, или же остаться с ней, вновь погрузившись в этот извечный цикл — «разрыв» — «новые отношения».

Что выбрать?

Мимолётное или вечное сожаление?

— Я подумаю, — ответил я и, развернувшись, двинулся прочь.

Но Лаура не дала мне уйти так просто. Схватив меня за руку, она остановила, а затем, приподнявшись на носочки, собралась поцеловать меня в губы. Я резко отстранился, не позволив ей это сделать, и тем самым заставил её рассеянно заморгать, ведь она ожидала ответного поцелуя.

— Я сказал, что подумаю, — мрачно проговорил я в ответ.

Я направился к выходу, больше ни разу не оглянувшись. Стоило мне обернуться, и я бы тут же вернулся, принял бы решение, о котором потом горько жалел.

Знаете, мне кажется, дело здесь вовсе не в Лауре. Я выбираю не между её присутствием и отсутствием в моей жизни, а между мимолётным или вечным сожалением.

***

На следующее утро, удивительно, я чувствовал себя неплохо, хотя лёг спать поздно из-за вчерашнего. Но мячи, как назло, не летели в цель, и даже когда попадали, то лишь после трёх досадных промахов. Если тренер заметит мою игру, он наверняка позвонит отцу, тот начнёт брюзжать насчёт моей «безответственности», а мама, пытаясь сгладить углы, вновь отправит меня к психотерапевту. Нет, в глубине души я люблю своих родителей, но порой они меня так выводят из себя, что я срываюсь на них. Хоть это и неправильно, я стал вымещать свой гнев таким образом, потому что знаю — им не всё равно.

Как и вчера, тренировка началась с ругани, ведь тренер был на взводе из-за предстоящего матча. Мы все внимательно выслушивали, как он называет нас «ослами», неготовыми к игре. С этим я был почти согласен. Некоторые игроки вели себя отвратительно, и их игра ничем не отличалась от их поведения. А вот Уильямс… Хотел бы я сказать и о нём то же самое, но, как назло, он играл безупречно, поражая кольцо дальними бросками.

В конце тренировки мы разошлись по раздевалкам. Переодевшись из промокшей от пота формы во что-то более приличное, мы направились по своим делам. Но перед выходом ко мне подошли двое: Августин и Винсент, приглашая на свою «отличную» расслабляющую вечеринку. Я никогда не принимал их предложений. Сколько бы они ни подходили, сколько бы ни просили посидеть с ними и сделать совместное фото, я каждый раз отказывался, — потому что они придурки. Зачем мне связываться с придурками?

После моего отказа они, словно сдувшиеся шарики, грустно побрели домой, опустив головы. Закатив глаза, я продолжил путь к машине, одновременно вытаскивая из кармана звонящий телефон.

Николас: — Слушаю.

Зак: — У меня сегодня вечеринка.

Николас: — В другой раз, у меня был тяжёлый день, — пробормотал я, устало потирая лицо. — К тому же, разве твои родители не дома?

Зак: — Они в отъезде. Не о чем беспокоиться, вряд ли приедут, ведь это мой дом.

Николас: — Хорошо, — кивнул я. — Удачно повеселиться.

Зак: — Стой, — остановил он меня. — Не клади трубку.

Николас: — Что тебе? — нахмурился я, бросив взгляд на телефон, а затем сосредоточившись на дороге.

Зак: — Мы купим выпивку.

Я глубоко вздохнул, борясь с желанием всё бросить и пойти на вечеринку, чтобы хоть немного сбросить напряжение.

Зак: — Там будет Джей, — добавил Зак с лукавой ноткой в голосе.

Николас: — Хм, — нехотя произнёс я.

Зак: — В последний раз, когда вы виделись, она тебе понравилась. Сможешь затащить её в постель?

Николас: — Я даже не знаю её полного имени, да и кто она такая вообще.

Зак: — Джейна Грейс, красивая и восходящая модель. Она участвовала во многих показах "Де лай". Ты не можешь её не знать. Кстати, я слышал, что она мутит с каким-то баскетболистом. Сначала подумал про тебя, но потом решил, что это маловероятно. В последнее время ты какой-то тормоз.

Николас: — Спасибо за её полную биографию. Может, заодно скинешь больницу, в которой она родилась? — саркастично бросил я, и прежде чем нажать на кнопку отключения, добавил: — Я отключаюсь.

Честно говоря, я изо всех сил пытался убедить себя не идти на эту вечеринку. Но в последнее время я был не только тормозом, но и откровенно недисциплинированным придурком. И вот я уже стоял у ворот дома Зака, уговаривая себя задержаться там всего на час. Но стоило мне переступить порог этого бурлящего жизнью дома, где спиртное лилось рекой, а толпа безвольно подпрыгивала в такт музыке, будто от этого зависела их жизнь, как в голове зазвучал вопрос: "Зачем?" Просто ради мимолетного наслаждения, которое оставит после себя вечное сожаление? Я не понимал ни их, ни себя, ведь именно это сожаление так неумолимо тянуло меня к себе.

Заметив Зака в углу, окруженного нашими старыми друзьями, я осмотрелся в поисках того парня, чье присутствие могло бы стать для меня своего рода "уведомлением к молитве". Кстати мы с ним собирались встретиться, но так и не смогли.

— О, дружище, ты всё-таки пришёл! — Зак подпрыгнул на месте, увидев меня.

Мы пожали друг другу руки и устроились на своих "законных" местах, откуда открывался вид на всю комнату, позволяя нам с удовольствием комментировать каждого неуклюже танцующего человека.

— Почему ты здесь? Ты же сказал, что не придёшь, — Зак радостно склонился к моему уху, пытаясь перекричать оглушающую музыку.

— Скажи, чтобы убавили громкость, — ответил я.

Зак что-то дал понять жестом, и адский шум наконец стих, уступив место вполне терпимому фоновому гулу. Теперь можно было говорить, не рискуя сорвать голос.

— Решил заглянуть на часок, — ответил я, отпив из банки пива.

Взгляд мой скользнул по присутствующим: все были на своих местах, оживленно болтали, смакуя напитки. Не хватало только одной… той самой. Джей.

Словно прочтя мои мысли, Зак указал на свободное кресло и произнес:

— Когда я сказал Джей, что тебя сегодня не будет, она и слушать отказалась.

— Понятно, — коротко бросил я, чувствуя, как внутри что-то тихонько щелкнуло.

Я усмехнулся, делая еще глоток, и мой взгляд остановился на незнакомой девушке в очках, уютно устроившихся на кончике носа. Она выглядела… вызывающе странной. Кто вообще носит очки на вечеринке? Это явный показатель того, что человек — ботан, и никто не захочет с ним общаться.

Заметив мой пристальный взгляд, она лукаво улыбнулась и, едва заметным движением, заправила выбившуюся прядь волос за ухо.

После пяти банок пива я, не мешкая ни секунды, покинул свое место и направился прямо к ней. Она тут же засуетилась, приглаживая волосы и поправляя вырез платья.

Как только я опустился рядом, она, прокашлявшись, спросила:

— А мне сказали, что ты не придешь сегодня…

— Мы знакомы? — я приблизился к ней, пытаясь разглядеть её лицо и понять, видел ли я её раньше. Кажется, нет.

— Я впервые здесь, — неловко кивнула она, поправив очки на переносице. — Меня зовут Аманда.

— Николас, — ответил я.

Она рассеянно кивнула, и в этот момент её взгляд пробежался по стене, как будто она искала опору в бесконечном фоне. Её плечи слегка подрагивали, а пальцы нервно перебирали цепочку ключей на поясе кармана. Я неотрывно анализировал внутри себя некоторые моменты, пытаясь понять, как на самом деле всё будет развиваться.

Именно в этот момент я захотел проверить кое-что. Давно хотел, но не мог набраться смелости, из-за того что следующие мои слова напомнят о Самии.

Сейчас, под воздействием алкоголя, я не думал ни о чем, поэтому приблизился к девушке почти вплотную и прошептал ей на ухо:

— Ты странная.

Не потому, что она действительно странная. Я бы сказал, что она пытается казаться стеснительной и рассеянной, хотя на самом деле совсем не такая. Она притворяется.

Я просто пытался предугадать её реакцию. Обычно нормальные девушки начнут нервничать и трогать свои волосы, чтобы хоть немного создать иллюзию комфорта после таких слов от парня. Вернее, от «крутого» парня, который собирался подкатить к ней.

Как и следовало ожидать, она тут же начала нервно трогать свои волосы и растерянно моргать, будто не понимая, к чему были сказаны мои слова.

— Я сделала что-то не так? — выжидающе посмотрела она, отчаянно надеясь, что не выглядит неуклюжей в моих глазах.

Я же вспомнил, как впервые сказал Самие, что она странная. Потому что она в самом деле была странной. При первом же нормальном диалоге между нами она принесла список с условиями, чтобы я не «переходил черту». И условия были самыми глупыми. Первое: ни в коем случае не прикасаться к ней. Второе: не смотреть на нее слишком пристально. Вернее, не смотреть на нее как на свою луну, как на свою возлюбленную. С этим пунктом возникли некоторые проблемы, потому что я не выполнил это условие. А третье: не делать ей комплиментов. С этим тоже произошло кое-что. Оказывается, называть ее «странной» было ошибкой. Она буквально сочла это за комплимент и посмотрела на меня с таким укором, с каким никто никогда не смотрел на меня прежде.

Она и правда странная, а я безумно люблю эту ее странность. Именно она привлекает меня.

Странная ли она до сих пор?

Прежде чем я успел обернуться к своей неловко сидящей собеседнице, которую я невзначай смутил, назвав "странной", взгляд уловил компанию Зака, где появился Уильям... И не только он. Рядом с ним, держа его за руку, стояла Лаура.

5 глава. «Я сломаю ему всё, что сможет сломаться»

Я резко поднялся, мои глаза зацепились за сплетённые руки Уильяма и Лауры, словно в мёртвой хватке. Уильям же, по какой-то причине, пожимал руки всем моим друзьям. Лаура стояла, глядя на всех с привычной, натянутой улыбкой, её взгляд беспокойно метался по сторонам. Вероятно, она искала меня.

Не церемонясь, я начал пробираться сквозь толпу захмелевших людей, стремясь добраться до этих двух недоумков.

Едва оказавшись на "финишной прямой", я был замечен Лаурой. При виде меня её глаза расширились, но в целом она выглядела выжидающе, словно её единственной целью здесь было продемонстрировать свою связь с Уильямом. Неужели она ждала, что я буду ревновать?

— Что вы здесь делаете? — мрачно спросил я, подходя ближе к Уильяму, который встретил меня усмешкой.

— Нас пригласили на вечеринку, — просто ответил он. — Я решил прийти с этой прекрасной дамой…

Все взгляды обратились к Лауре, которая, будто по команде, подняла руку и, в медленном, соблазняющем танце, прикоснулась к груди Уильяма. Мне захотелось рассмеяться им в лицо, видя весь этот театр.

— Давно ты спишь с моими бывшими? — вздернул я бровь.

— Насчёт этого, — задумчиво произнёс Уильям, делая шаг в мою сторону, чтобы его следующие слова произвели хоть какой-то эффект. — Лаура сказала, что не хочет встречаться с таким слабым человеком, как ты, поэтому пришла ко мне.Жаль эту прелестную девушку.

Лаура, стоявшая чуть поодаль, толкнула его в бок, словно говоря: "Мы не так договаривались". Вероятно, она хотела вызвать у меня ревность, чтобы я согласился на её предложение начать всё сначала. А Уильям решил использовать её отчаяние против меня, чтобы унизить.

— Честно говоря, вы очень друг другу подходите, — со смешком ответил я, игнорируя его оскорбление. Я прекрасно понимал, чего он добивается: вывести меня из себя, спровоцировать на драку. Тогда меня исключат на неделю за нападение на товарища — наш тренер очень щепетилен в этом вопросе — и я не поеду на матч, оставив Уильяма главным нападающим.

— Очень, — саркастично проговорил Уильямс, глядя мне прямо в глаза. Его взгляд безмолвно подтверждал все мои догадки.

Затем он обернулся к Лауре, притянул её к себе и поцеловал прямо передо мной, унижая меня ещё сильнее. Лаура сначала попыталась отстраниться, но потом, не отводя от меня взгляда, перестала сопротивляться.

Я ему это припомню.

Бросив последний, полный безразличия взгляд на целующуюся парочку, я направился к выходу, прочь из душной комнаты. Голова гудела, ноги стали ватными. Последствия долгого трёхдневного перерыва и слишком большого количества алкоголя.

Едва добравшись до машины, я глотнул воды из бутылки. И вдруг – дежавю. Так же, как тогда, во время важной школьной игры, Я притянул к себе Лауру, и губы мои накрыли её, прямо перед Самией. В тот миг я смотрел лишь на неё, не по прихоти, не по похоти, а с дерзким вызовом. Я хотел показать ей, что такая свобода ей недоступна, что она – не такая как Лаура.

И в тот же миг понял: Лаура вовсе не свободна. Её, словно игрушку, могут управлять в грязных играх. Именно тогда меня осенило, насколько глупо было считать Самию несвободной, а Лауру – свободной. Оказалось, всё было с точностью до наоборот.

И вновь — плюс в копилку Самии. К тому же, окажись она на месте Лауры, ни за что бы не позволила к себе прикоснуться, потому что её непоколебимые принципы, укоренённые в вере, этого не допускают. То есть они не позволяют ей стать игрушкой в руках чужих мужчин.

Всю свою жизнь я интерпретировал понятия свободы совсем по-другому, и осознал это только сейчас. Свобода - значит суметь сохранить свою честь и достоинство.

Оказывается, клетка, которую я видел вокруг Самии, вовсе не существовала.

***

На следующий день я чувствовал себя… куском грязи. Всю ночь перебирал в голове, где ошибся, почему мои принципы до сих пор ставят меня в тупик, даже когда Самии нет рядом. Раньше я мог списать всё на её влияние. Но теперь, когда я не видел её почти четыре месяца, что мне остаётся? Кажется, вся моя жизнь перевернулась вверх дном, и теперь приходится разгребать этот хаос.

Ради интереса я открыл страницу в браузере и вбил туда положение женщин в исламе, и начал читать. Первая же страница мне уже не понравилась: женщине нельзя выходить за город без сопровождения мужчины. Мне кажется, это слишком. Я отложил внезапный порыв интереса к исламу и разочарованно встал с кровати.

Сварив себе кофе, я растворился в утренней дымке, отворив раздвижные двери, что вели к заднему двору, манящему бассейном и безупречной баскетбольной площадкой. Воздух был наполнен предвкушением весны, солнце, словно забыв о календарной зиме, заливало всё вокруг ослепительным светом. Однако пронизывающий холод напоминал о своём присутствии, и я, накинув на плечи свою толстовку, устроился на веранде, погружаясь в безмятежное щебетание птиц. Эта гармония длилась ровно до тех пор, пока птичий гомон не перерос в невыносимый, агрессивный шум. Нужно было принять таблетки, поэтому, ни минуты не задерживаясь, я выпил то, что положено и прописано моим психотерапевтом.

Уже вернувшись в уютный дом, к мерцающему очагу камина, я решил связаться с Заком. Пришло время запустить ответный механизм моей мести Уильяму. Я дал себе слово, что не оставлю это просто так. Вот и сдерживаю.

Зак: — Как дела, бро? — раздался в трубке знакомый голос.

Николас: — Все отлично. Только хотел кое-что попросить, — ответил я, стараясь придать голосу спокойствие.

Мой взгляд уперся в стену, где висела групповая фотография нашей команды после триумфа на международном турнире по баскетболу. Среди счастливых лиц, застывших в эйфории победы, я выделил Уильяма. Его образ, казалось, излучал вызов, и мой взгляд, направленно убийственный, остановился на нём.

Зак: — Я весь во внимании, — отозвался Зак, чувствуя мою напряженность.

Николас: — Мне нужно разузнать всё про Уильяма Беффера.

Зак: — Про того типа, что вчера с твоей бывшей заявился на вечеринку? — уточнил Зак, сохраняя нейтралитет.

Николас: — Именно, — подтвердил я.

Зак: — Это тебя задело? Ты её ещё любишь? — его вопрос повис в воздухе, заставляя меня затаить дыхание.

Николас: — Зак. Не задавай глупых вопросов, — мой голос прозвучал резко.

Зак: — Так точно. Понял.

Николас: — Нужно лишь разузнать про него. Ты ведь хорошо с этим справляешься.

Зак: — Мне узнать, в какой именно больнице он родился? — рассмеялся он, в его голосе звучал легкий сарказм.

Я усмехнулся в ответ, но ответил с предельной серьезностью:

Николас: — Да. И это тоже, если сможешь.

Зак: — Будет сделано, — заверил он.

Николас: — Отключаюсь.

Я положил трубку, задумчиво постукивая телефоном по руке, пытаясь нащупать верное направление для дальнейших действий. В моем арсенале уже был неплохой план, но сомнения не давали покоя: достаточно ли он хорош?

Рабочий день подошел к концу. После обязательного ужина у родителей, где пришлось выслушать трехчасовую лекцию о моей пагубной тяге к спиртному, я наконец добрался до своего убежища, чтобы насладиться блаженной тишиной.

Мама, как обычно, пыталась выведать подробности моих встреч с психотерапевтом, ссылаясь на невозможность для ее подруги нарушить врачебную тайну. Это лишь усилило мое уважение к ней. Отцу же я не посмел отказать. Он же пригрозил "стереть в порошок", если хотя бы капля спиртного коснется моих губ до игры. Таким образом, я дал клятву, почти под дулом пистолета, где роль оружия играл его взгляд. Это означало одно: никаких больше вечеринок, никакого алкоголя. Жаль.

Однако в тот же вечер раздался звонок Зака. Разумеется, у него появились новости относительно Уильяма. Я бы удивился, если бы он не справился, ведь Зак — настоящий кладезь информации, болтун и сплетник, каких свет не видывал.

Зак: — Не поверишь, что я узнал, — выпалил он, не дав мне и слова вставить.

Николас: — У него судимость?

Зак: — Не судимость, а нечто куда более прискорбное.

Теперь мне стало по-настоящему интересно, что может быть хуже судимости.

Николас: — Выкладывай.

Зак: — Тогда приготовься уронить челюсть.

Николас: — Зак, ну же, выкладывай, — подался я вперед, пробуждаясь от нахлынувшего любопытства, в надежде услышать секрет, способный перевернуть игру.

Зак: — Он барыжит.

Николас: — Барыжит? — переспросил я, нахмурившись. — Не может быть. Он бы не стал так рисковать.

Зак: — Но это чистая правда.

Николас: — А он сам чист? Не принимает ничего?

Зак: — Сам он ничего из того, что продает, не принимает. Чист как стеклышко.

Николас: — Хм, — задумчиво протянул я.

Зак: — Будешь использовать это для шантажа? Если сказать тренеру, он не только не возьмет его на матч, но и вышвырнет из команды.

Николас: — Нет, не стану, — покачал я головой. — Это разрушит его репутацию и всю карьеру. Я не настолько мерзок, к тому же Лаура не заслуживает того, чтобы я ломал чью-то жизнь из-за нее.

Зак: — Тогда нужно что-то другое, верно? — хихикнул он в трубку, будто на пороге было еще одно, куда более пикантное известие.

Николас: — Есть что-то еще? — оживился я.

Зак: — Готовься к очередному сюрпризу, — предупредил он. — У него есть девушка. Если ты закрутишь с ней, то ответишь ему той же монетой.

Николас: — Не все девушки такие, как Лаура, Зак. Может, она верна своему парню…

Зак: — Вот тут-то и кроется главная сенсация. Угадай, как ее зовут?

Николас: — Я знаю ее.

Это было не предположение, а утверждение. По интонации друга я безошибочно понял, что знаком с этой девушкой.

Зак: — Точно. Ты ее знаешь, и я о ней многое наслышан.

Николас: — Это Джей, — осенило меня. — Девушка-модель, с которой я недавно виделся.

Зак: — Именно. Ходили слухи, что у нее роман с каким-то баскетболистом. Теперь мы знаем, с каким именно. Что будешь делать?

Я усмехнулся, осознав, что теперь смогу опередить Уильяма на шаг и отплатить ему той же монетой.

Николас: — Дай мне номер Джей.

***

На следующий день, на тренировке я внимательно наблюдал за Уильямом. Он был рассеянным, потому что кое-кто не отвечал ему на звонки. Джей не пришлось уговаривать или соблазнять, чтобы она оборвала все нити, связывающие ее с Уильямом. Лишь по одной моей просьбе, она отказалась от него. Вечером у нас было назначено свидание, кульминацией которого должен был стать совместный снимок, отправленный Уильяму – изысканная вендетта.

Всё шло как по маслу. Вечер наступил. Я вел себя как настоящий джентльмен, и итог: свидание прошло гладко, а фотография получилась куда эффектнее, чем я смел предположить. Вернее, моя властная рука, покоящаяся на бедре девушки, создала именно тот образ, что был нужен. Это не должно было попасть в новостные каналы, поэтому я не опубликовал его на своем канале, а отправил лично Уильяму.

После фотосессии я отвез Джей домой, направляясь к себе. Разочарование на ее лице было горьким – она ждала большего, но я на подобный сценарий не подписывался. Мне нужна была лишь эта фотография.

Вернувшись, я проверил переписку с Уильямом. Снимок был просмотрен, но без ответа. Как и ожидалось. Завтра на тренировке начнется выяснение отношений, и тренер, избавляясь от потенциального источника конфликта, назначит меня главным нападающим, отстранив Уильяма. Всё до гениальности просто.

На утро я спокойно направился на тренировку, предвкушая реакцию Уильяма, но его не оказалось по причине болезни. Не то чтобы это меня сильно расстроило. Хотел усмехнуться ему в лицо, но придется сделать это в другой раз.

Во время игры царила умиротворенная атмосфера, лишенная присутствия этого недоумка Уильяма. Команда играла слаженно. Ушло былое противостояние "Николас против Уильяма", исчезли долгие раздумья перед пасом. Мяч летел ко мне. Всё казалось так легко, почти скучно.

Дома меня ждал знакомый порядок: обед, затем тренировка на баскетбольной площадке у бассейна. Освежившись под душем, я растянулся на шезлонге, впитывая лучи солнца и предвкушая приближающееся лето.

Телефон, неподвижно лежавший на тумбочке, вдруг вздрогнул. Экран ожил, залив комнату холодным светом. Быстро, не раздумывая, я схватил его. Пальцы, привычно скользнув по области сканера, разблокировали защиту. Чат. Как и ожидал – Уильям.

Уильям: Лаура рассказала мне много интересного о тебе. Оказывается, еще в школе ты крутил роман с какой то девушкой. Самия зовут. Необычное имя.

Уильям: Она рассказала не только о ваших отношениях, но и любезно указала точный адрес ее дома. Думаю, несложно догадаться, куда я направляюсь в данный момент. С нетерпением жду встречи с ней. *подмигивающий смайлик*

Немигающим уничтожающим взглядом я впился в экран телефона, чувствуя как все тело охватил огонь. С каждым прочитанным словом моё напряжение нарастало. Мышцы словно наливались свинцом, тело само собой готовилось к действию. Кулаки сжимались до боли, ногти впивались в ладони, а в голове звучал беззвучный крик: не втягивать Самию. Она не должна быть частью этой грязи. Моей и его грязи.

Клянусь, если он хоть пальцем ее тронет, я сломаю ему всё, что сможет сломаться.

6 глава. «Она либо пострадает от меня, либо станет моим исцелением»

Пришло еще одно сообщение от Уильяма:

Уильям: Интересно, смогу ли я убедить ее переспать со мной в качестве мести тебе за твои проступки?

Эти слова стали для меня последней каплей. Одна только мысль о том, как он подходит к Самии с таким предложением, пробудила во мне бурю невиданных ранее эмоций: отчаяние смешалось с яростью, страх переплелся с ненавистью. Я готов был уничтожить все вокруг, лишь бы предотвратить свои худшие предвидения.

Мои пальцы, словно повинуясь неведомой силе, автоматически застучали по клавиатуре, выплескивая все, что клокотало в душе и сердце.

Николас: Если посмеешь впутать ее, я сверну тебе шею. Не смей.

Он вышел из сети, даже не ответив.

Я был намерен без колебаний устранить любые препятствия на пути к Уильяму, чтобы помешать ему даже думать о том, чтобы взглянуть на Самию. Ему не позволено даже посмотреть.

Не тратя времени на размышления, я выскочил из дома, завел машину и, охваченный ледяным чувством, помчался в тот район, где прошлое оставило свой след.

По пути я одним глазом сверялся с перепиской с Уильямом, надеясь, что он ответит, будто это была шутка. Но даже если так, ему придется ответить за свои отвратительные слова. Предложить ей переспать с ним? Если я немедленно свяжусь с братом Самии, он прикончит его первым, но тогда мне ничего не достанется. Я хочу увидеть его страдания. Он заплатит.

Прибыв на парковку у жилого района, я остановил машину и пулей выскочил наружу. Я постоянно оглядывался, высматривая Уильяма, стремясь опередить его, если он направлялся в ту сторону.

Путь к входу пролегал вдоль мини-футбольного поля. Признаться, мне совершенно не хотелось проходить через это испытание, поэтому я замер. Все тщательно выстроенное мною апатичное спокойствие медленно растворялось, уступая место нарастающему импульсу увидеть Самию и поговорить с ней. Но я дал ей слово. Если она не явится на баскетбольную игру, я уйду из ее жизни. До тех пор, пока она сама не решит вернуться. А так как я был убежден, что этого не произойдет никогда, то и планов на совместное будущее я не строил. Очевидно, я не заслужил прощения, даже если пришел к ней с предложением руки и сердца, готовый ради нее принять ее веру. Теперь, без нее, все это казалось лишенным всякого смысла.

Погруженный в свои мысли и уставившись в землю, я поднял взгляд, почувствовав нечто притягательное. Мой взгляд мгновенно выделил из толпы фигуру девушки, сидящей на скамейке и увлеченно печатающей что-то на ноутбуке. Самия. Это она.

Вокруг мелькали люди, спешащие по своим делам, велосипедисты невозмутимо скользили по своей траектории, и весь этот гам вмиг стих. Я бы не заметил ее в этом хаосе, если бы не внутренний голос, который сейчас буквально кричал о желании подойти к ней, лишь бы она обратила на меня внимание.

Она сидела на скамейке одна, капюшон толстовки глубокого фиолетового цвета был натянут на голову, словно отделяя её от окружающего мира. Волосы, как и прежде, были скрыты под тканью чёрного платка, ни один локон не выглядывал наружу. Она не обращала внимания ни на кого, кроме экрана своего ноутбука, сосредоточенно прищурившись, быстро набирала текст.

Секунду спустя она нахмурилась и подняла глаза, отвлекаясь от работы, вероятно, почувствовав мой пристальный взгляд. Я находился неподалёку, но в то же время она не могла меня увидеть, потому что я стоял на правой стороне тротуара, у его самого конца. Ей пришлось бы повернуть голову, чтобы меня заметить, да и то не факт, что ей это удалось бы, учитывая плотный поток людей.

Я мог бы стоять так вечно, наблюдая за ней издалека, но нарушать данное ей слово я не собирался, поэтому оставалось лишь следить за ней, чтобы Уильям не посмел к ней приблизиться.

Самия же в этот момент покачала головой, словно стряхивая странные ощущения, и снова уткнулась в свой ноутбук. Я так увлёкся своим безмолвным наблюдение, что не сразу заметил приближающуюся фигуру Уильяма. Он, должно быть, искал её, возможно, даже заглядывал домой. Но вот она здесь, и он её увидел.

В тот момент, когда его взгляд упал на неё, я шагнул вперёд. Его лицо выразило смесь удивления и узнавания. Сжав кулаки до боли, я боролся с первобытным желанием ринуться к ней, но остановился. Даже если бы я подошёл, то лишь чтобы избить Уильяма прямо у неё на глазах, ведь я не сдержался бы, вспоминая его последнее сообщение. Но, поддавшись гневу сейчас, я лишь оттолкнул бы её ещё сильнее. Избиение незнакомца на её глазах, без объяснений, вызвало бы лишь её ненависть. Однако, если он попытается прикоснуться к ней, я незамедлительно вмешаюсь. Я жду лишь веской причины, чтобы подойти.

Желание быть рядом борется с надеждой, что в этом не будет нужды. Это противоречие преследует меня всякий раз, когда её образ возникает передо мной.

Уильям начал приближаться к Самии. Каждый мускул моего тела сжался в тугую пружину, готовый к действию, но я замер, когда он с наглой, вежливой улыбкой обратился к ней, показав на своё запястье. Самия же, бросив мимолётный взгляд на его жест и затем на свои часы, ответила, вероятно, на его банальный вопрос: «Сколько времени?».

Я начал отсчитывать удары сердца до десяти, пытаясь угомонить бушующую внутри меня бурю. Этот самодовольный тип, подписавший себе приговор, посмел завязать разговор. Я легко прочёл по его губам: «Мы с вами раньше не встречались?». Реакция Самии была предсказуема: безразличный взгляд, словно она не понимала, почему он так навязчив.

Она коротко мотнула головой и снова уставилась в экран, давая понять, что желает остаться в одиночестве. Я стиснул зубы.

Он втянул её в свою грязную игру, и за это горько заплатит. Я уничтожу его жизнь, его карьеру, его тайный бизнес, его репутацию. Я разрушу его до основания.

Уильям, наглый и упорный, пытался продолжить диалог, вероятно, о погоде, но Самия его игнорировала. Я решил действовать. Это уже слишком. Когда я сделал лишь два шага в их сторону, пренебрегая своим обещанием, Самия резко схватила сумку, намереваясь уйти. Уильям выглядел досадливо, ведь Самия оказалась не такой податливой, как Лаура.

Я остановился, чуть успокоившись.

Самия, не проронив ни слова, собралась уходить, её негодование по поводу того, что её не оставили в покое, читалось в каждом жесте, но по пути она уронила ключи. Я инстинктивно подался вперед, чтобы предупредить её, но через секунду она сама заметила это и обернулась. Это заметил и Уильям, протянул руку, чтобы поднять ключи и отдать их ей.

Все мои мышцы напряглись, когда рука Уильяма зловеще приблизилась к ладони Самии. Столкновения было не избежать, однако и тут Самия молниеносно отдернула руку, избежав лишнего прикосновения, и одарила парня злобным взглядом.

— Что ты делаешь? — донёсся её возмущённый вопрос, приглушённый и обрывочный, но я даже на таком расстоянии почувствовал ярость в её голосе.

— Я просто хотел помочь, — вероятно, ответил Уильям, пожав плечами.

— Мог просто сказать, — недоброжелательно разглядела она парня, буквально испепеляющим взглядом.

Уильям явно хотел что-то добавить, но Самия прервала его, подняв раскрытую ладонь. Быстро подобрав ключи, она бросила на парня прощальный взгляд полный напряжения и направилась домой.

Я заметил, что она всегда так коротко и резко обрывает тех парней, что пытаются заговорить с ней. Будто наперёд зная их намерения, она давала понять ответ одним лишь взглядом.

Только сейчас я осознал, что стою, как идиот, и усмехаюсь, ведь именно этого я и ожидал от неё.

Похоже, я понял: даже если изменится весь мир, её поведение и характер останутся неизменными.

Оказывается, она не разучилась уничтожать людей одним взглядом. Я безумно рад.

Самия скрылась из виду. Уильям некоторое время провожал её взглядом, задумчиво почесывая затылок. Покачав головой, он двинулся в мою сторону, но по-прежнему не замечал меня. Я же видел его.

Только когда я ступил на главный тротуар, давая о себе знать, наконец привлёк его внимание. Спокойно я начал подходить, попутно разминая ладони, как ни в чём не бывало. Тот, заметив меня, ухмыльнулся в ответ, словно выиграл важный матч.

Добравшись до него, я, не церемонясь, с размаху врезал ему кулаком. Раздался хруст кости. Наверное, нос. Но мне было абсолютно плевать, особенно когда полетел второй удар, сбивший его с ног. Я склонился над ним, и осуществил уже третий, четвертый… Всё случилось резко и хаотично. Я лишь знал, что должен остановиться, но не мог, потому что в голове по-прежнему звучало его последнее сообщение, которая пробуждала во мне ярость и гнев.

Мои руки покрылись кровью, лицо Уильяма распухло. Он, казалось, вот-вот потеряет сознание. Тут подошел какой-то парень, пытаясь помочь ему, и я отошел, начав считать до десяти. Мне нужно было сдержать этот гнев.

Уильям, поднимаясь с земли при помощи подошедшего парня, выглядел довольным. Тренер меня исключит. Я уверен. Однако я не чувствую ни капли сожаления. Самия стоила того, чтобы я сорвался, пропустил важный матч или разрушил чью-то жизнь.

Уняв дыхание, я повернулся к Уильяму. Его лицо было сплошной кровавой массой, и он держался за грудь, будто каждый вздох давался с болью. Он уверял подбежавшего парня, что мы просто друзья, что у нас всё в порядке, просто что-то не поделили. В итоге парня отправили. Прохожие бросали на нас косые взгляды, а я лихорадочно искал взглядом Самию, надеясь, что она не вернулась. К счастью, ее не было. Она никогда не узнает, кто был этот незнакомец, почему он подошел к ней, и что после разговора с ней я избил его.

Я усмехнулся, разглядывая изодранные костяшки пальцев и кровь на них.

Уильям, покачиваясь из стороны в сторону, с издевательской ухмылкой посмотрел на меня. Его опухшее лицо исказила гримаса:

— Не знал, что ты так сильно любишь эту девушку. Но не понимаю почему. Ей до твоей бывшей, как до луны, — он усмехнулся, облизнув с губ стекающую кровь.

Я снова усмехнулся, лихорадочно натирая ладонью внутреннюю сторону кулака. С огромным трудом приходилось сдерживаться, чтобы не ударить его еще раз, ведь он и так едва держался на ногах.

— Мне на нее абсолютно плевать, — покачал я головой, указывая в сторону, где недавно исчезла Самия.

— Неужели? — ехидно поинтересовался он.

— Я врезал тебе не ради нее, а ради Лауры, — приблизился я, полный угрозы. — В тот вечер на вечеринке, когда ты ее поцеловал, я поклялся отомстить. Вот и подвернулся шанс.

Я изо всех сил старался не показать, что она - моя слабость, которую он может использовать против меня. Но стоило мне вспомнить о его тайне, ставшей мне известной совсем недавно, как вся прежняя паника испарилась.

— Кого ты пытаешься обмануть, придурок? — Уильям ткнул в меня пальцем.

Едва сдержался, чтобы не скрутить его и не сломать.

— Хочешь добавки? — издевательски спросил я, вызывая кровавый оскал на его разбитой губе.

— А может, и хочу? — с вызовом вздернул он бровь.

Я холодно усмехнулся — в этом жесте не было и тени эмоций.

Приблизившись к нему почти вплотную, заставив его судорожно сглотнуть от убийственной силы моего взгляда, я угрожающе произнес:

— Тогда попробуй приблизиться к ней еще на шаг, и получишь добавку.

Признал, что он был прав. Она - моя слабость, и отрицать это было бессмысленно. Но вместе с тем я знал и о его слабости.

— Так ты все-таки признаешь это, — он указал на скамейку, где мгновение назад сидела Самия. — В любом случае мне неинтересны ваши романтические драмы. Завтра тренер увидит, что ты натворил, — он указал на свое раскрашенное и окровавленное лицо, скорчив страдальческую гримасу. — И тут же тебя отстранит.

Обладая козырем против своего врага, я не мог сдержать улыбки, давая понять этому идиоту, что наша игра будет куда сложнее.

— Попробуй сказать об этом тренеру. Посмотрим, кого он отстранит.

Уильям нахмурился, явно не понимая моего намека, и в его глазах мелькнул страх. Вероятно, он вспомнил о своих собственных темных секретах и уязвимостях, которые я мог использовать против него так же, как он пытался использовать мои.

Бросив ему уничтожающий взгляд, я направился к машине. Обернувшись, я устремил взгляд туда, где исчезла Самия, словно надеясь, что она вот-вот вернется и даст мне шанс исправить все, что я натворил. Но в глубине души я отчаянно сопротивлялся этой надежде. Я не хотел, чтобы она выбирала меня, потому что я ненормальный, слишком грязный для нее. Дело не в разных взглядах на мир, а в том, что со мной что-то не так. Когда я избиваю кого-то, когда проявляю насилие, все звуки вокруг стихают, будто шепчут: "Продолжай". Это было похоже на зависимость. После вспышки агрессии звуки на время умолкали, но потом возвращались, пока я снова не вымещал свою ярость на ком-нибудь. И это ужасно пугало меня. Но больше всего пугало то, что похожее ощущение возникало, когда я находился рядом с Самией. Как я ей говорил, рядом с ней звуки затихали, и это странно напоминало то состояние, когда я применял насилие.

Мне кажется, что она либо пострадает от меня, либо станет моим исцелением…

7 глава. «Не любил её вовсе»

Всю дорогу на машине я непроизвольно сжимал и разжимал кулаки. На каждом светофоре отчаянно желал вернуть тот фоновый шум, чтобы он снова терзал мои нервы. Эта гнетущая тишина была невыносимой. Казалось, я совершил нечто непоправимое, сорвался, и теперь всё вокруг казалось искаженным, неправильным.

Глубокий вдох сменил напряжение, когда я наконец остановился у ворот своего дома. Припарковавшись во дворе, я вышел на свежий воздух, пытаясь вытряхнуть из головы недавний образ Самии. Я почти не видел её, но, казалось, запомнил каждую деталь.

Войдя в дом, я первым делом направился к раковине, чтобы смыть кровь с ладоней. Но на пороге кухни застыл, уловив дразнящий запах еды. В тот самый момент, когда из угла появилась моя мама с улыбкой, я нахмурился. Несложно было предугадать, куда в первую очередь упадет её обеспокоенный взгляд: окровавленные руки.

— Что случилось, Ник? — встревоженно воскликнула она, бросив тряпку на пол.

Она буквально подлетела ко мне, засыпая вопросами: что я успел натворить, почему руки в крови.

— Всё нормально, — я кивнул, крепко сжимая её руку.

Это было якорем, возвращающим меня к реальности. В такие моменты, после вспышки агрессии, мне нужны были прикосновения, чтобы убедиться, что я в порядке, будто неосознанно пытаясь вернуть остатки контроля над собой.

Секунду мама изучала меня с ног до головы, пытаясь понять, не пострадал ли я сам. Затем, осознав, что вред причинил я, её взгляд стал серьёзным, почти угрожающим.

— Что случилось? Ты обязан мне немедленно рассказать.

— Ничего. Мы с другом поссорились, — отмахнулся я, неохотно высвобождая свою ладонь и направляясь на кухню, подальше от её пронзительных глаз.

— Это из-за той девушки? — послышался мамин вопрос с такой интонацией, словно она знала всё наперед, но ждала подтверждения.

Я замер на полпути, втайне вздохнув.

— Я ведь права? — продолжила она, подходя ближе и снова оказываясь передо мной. — Ты снова ввязался в драку из-за неё?

Под «снова» подразумевалась потасовка с Али, братом Самии. Хотя назвать избиение, от которого я не отбивался, дракой, было бы преувеличением. Я позволил ему выместить свою ярость, потому что после того, что я сделал Самии в конце выпускного, чувствовал себя опустошенным, не в силах ответить. Его остановила лишь моя сестра, Алиса, тогда без памяти влюбленная в него, так же как и он в нее. Уверен, он бы не остановился, если бы не страх в ее глазах. В тот момент я увидел, как он дорожит ею, готов сдержать свой гнев, каким бы всепоглощающим он ни был. Втайне я мечтал о такой любви, как у них: они пошли против всех ради своих чувств, сыграли свадьбу, несмотря на всеобщее осуждение. Но в итоге Алиса уехала, а Али оставил ее. Я понятия не имею, какая драма разыгралась между ними, но никогда не прощу им, что они заставили меня разочароваться.

— Ты меня вообще слышишь? — щелчок пальцами мамы вернул меня в реальность. Затем, срываясь на молящий шёпот, она спросила: — Что с тобой происходит, Ник? Расскажи мне.

Мой взгляд утонул в её красивых, отчаянных глазах, полных невысказанных мольб. Но я лишь ответил:

— На кухне что-то подгорает.

— Да гори оно всё синим пламенем! — воскликнула она, легонько толкнув меня в плечо. — Почему ты не можешь просто объяснить, что произошло?

— Я подрался, — признался я, подняв перед ней окровавленные руки. — Ты права. Ради неё.

— Ради Самии? — её брови сошлись на переносице.

— Ради кого ещё я могу сойти с ума? — вырвался из меня отчаянный вопрос.

Она долго смотрела на мои кровавые руки и, наконец, мягко, почти ласково, накрыла их своими маленькими ладонями, словно пытаясь укрыть их от мира, от крови, от моей собственной глупости.

— Зачем ты это сделал? — шепотом спросила она.

Я опустил взгляд, размышляя про себя. Зачем я это сделал? Потому что сошёл с ума. Всё, что касается её, сводит меня с ума.

— Потому что кое-кто хотел встретиться с ней.

— Тебе-то какое дело? — возмущение прозвучало в её голосе, когда она отняла руки, оставив мои пальцы тосковать по их теплу. — Пусть кто хочет, рифмуется с кем хочет. Это закрытая тема, Николас. Ты же прекрасно знаешь, как мы относимся к её семье после случая с Алисой, как относится отец…

— Из-за вашего несостоявшегося зятя, который, видимо, не смог в должной мере позаботиться о вашей принцессе, — едко бросил я. — Али и Алиса сами захотели пожениться, сами разошлись. Почему вас это так задевает?

— Николас, — её голос стал жёстким. — Ты должен вести себя ответственно. Ты - Мартенс…

— К черту этих Мартенсов, — я устало провёл рукой по лицу, услышав очередную порцию этих тошнотворных слов.

— Ты должен… — начала было мама, но я прервал её:

— Что бы случилось, если бы я кого-то убил? Вы бы просто замяли это дело, просто потому что я Мартенс, и вам глубоко плевать на справедливость. Вы делаете то, что вам вздумается, не заботясь о чувствах других людей.

— Ни я, ни твой отец не такие люди, ты не можешь разбрасываться такими словами, — цокнула она в ответ. — Если бы твой отец был таким, как твои дяди или дедушка, я бы и близко к нему не подошла.

Я горько усмехнулся.

— Будто у тебя был выбор.

Мама сразу изменилась в лице.

— Нас женили, это верно, но я полюбила твоего отца, точно так же, как и он.

— Если бы вас насильно не женил мой дедушка, стали бы вы любить друг друга? Не пытайся обмануть себя, мама, ваша любовь - лишь вынужденная мера, чтобы создать иллюзию контроля.

Она дала мне пощечину. Я знал, что наговорил глупостей, особенно про отношения моих родителей. Они правда любят друг друга, даже если начало их союза не было основано на обоюдных чувствах. Но мне нужно было выговориться, выпустить пар, и, конечно, я пожалею об этом позже.

— Не смей больше со мной разговаривать, пока не извинишься, — бросила она напоследок, собираясь уходить. Затем, обернувшись, добавила: — И обработай руку антисептиком. Существуют такие вещи, как бактерии и микробы.

Бросив последний обидчивый взгляд в мою сторону, она хлопнула дверью и ушла. Через тридцать минут она позвонит мне, чтобы проверить, в порядке ли я, и когда спрошу причину её звонка, она ответит, что случайно нажала на кнопку вызова. И так в течение целого дня.

***

На следующий день моя злость не утихла, и я так и не извинился за свои паршивые слова в адрес матери. Но пощечина, которую она мне отвесила, болела - не физически, а морально.

Сейчас я сидел в кабинете психотерапевта в назначенное время, спокойно наблюдая, как металлические шарики сталкиваются друг с другом. Но на этот раз их стук не превращался в невыносимое мучение. Я чувствовал себя обычным человеком, не обременённым проблемами со звуками. Я понимал, что это лишь временное облегчение, вызванное вчерашним насилием, и всё вернётся на круги своя в скором времени.

Психотерапевт внимательно изучала мою реакцию, особенно на звук, издаваемый «колыбелью Ньютона» - прибором, стоявшим на столе. Но теперь я не собирался останавливать их, потому что они мне не мешали. Она это понимала, поэтому не переставала изучать меня взглядом, словно сканируя каждое моё движение.

— Тебе это не мешает? — она вопросительно приподняла бровь.

— Совсем нет, — я покачал головой.

— Почему же? На прошлом сеансе это, кажется, доставляло тебе неприятные ощущения.

— Теперь это терпимо, — я отвёл взгляд, чтобы она не смогла прочесть ответ в моих глазах.

— Что же изменилось?

Я пожал плечами, откинувшись на спинку кресла, и уставился на свои ободранные костяшки пальцев, тем самым привлекая внимание психотерапевта. Та задумчиво окинула мои руки взглядом и, будто в понимающем жесте, кивнула, начиная рыться в бумагах на столе.

— Раньше я ничего не слышала о твоей болезни, сколько бы информации ни искала, поэтому решила дать ей название сама, — начала она.

— И какое же название вы дали моей болезни? — с любопытством спросил я.

— «Мирмидавья», — произнесла она с улыбкой, ожидая моей реакции.

— «Мирмидавья»? — я приподнял бровь, не понимая, шутит она или нет. — Простите, но… придумывать названия для болезней - не ваш конёк.

Она усмехнулась, сцепив руки перед собой, будто у неё было разумное объяснение.

— «Мирми-» от греч. μύρμηξ — муравей. Это может ассоциироваться с мелкими, раздражающими звуками, которые часто незаметны для большинства, но для человека с такой болезнью становятся невыносимыми, как бесконечное движение муравьёв, — разъяснила она, заставив меня удивлённо заморгать. Но, как ни в чём не бывало, она довольно продолжила: — «-дав» или «-давление», «-давящий» — как метафора давления, которое оказывают эти звуки на человека, а также как намёк на силу насилия, которая «давит» или «подавляет» эти звуки, — сказав это, она указала на мои изодранные костяшки пальцев.

Значит, она всё поняла.

— А что означает окончание? — спросил я, ожидая чего-то таинственного и осмысленного, но в итоге она отмахнулась и объяснила:

— «-ья» - окончание, придающее названию звучность и некоторую таинственность. К сожалению, смысла здесь нет.

— Понятно, — понимающе кивнул я, ощущая, как в груди растет немой вопрос.

Тишина повисла в воздухе, словно невидимая паутина, в которой я позволил своему взгляду заблудиться на картине, висящей на стене. Там, среди теней и красок, я тщетно искал ответы, которые ускользали от меня.

— Какой вид насилия ты применил? — голос психотерапевта, острый и пронзительный, вырвал меня из задумчивости, заставив нахмуриться.

— Я… — проговорил я, запнувшись, и, осознав тщетность слов, осекся. — Ничего такого.

— Эта информация останется конфиденциальной, — попыталась она смягчить напряжение. — Врачебная тайна.

— Вам необходимо будет нарушить врачебную тайну, если я буду и дальше приносить вред другим или самому себе. Это ваша обязанность.

— Я знаю твою мать, — ответила она. — Если мне придется рассказать, она будет первой, кому я сообщу, чтобы попытаться остановить тебя. Но я не смогу помочь, Николас, если ты и дальше будешь скрывать от меня ключевые аспекты Мирмидавьи.

Я усмехнулся, услышав очередное нелепое название своей болезни, но промолчал, лишь напрягая слух. Как бы я ни пытался «включить» сторонние звуки, как бывало раньше, ничего не получалось. Тогда меня пронзило осознание: эта проклятая болезнь никогда не подчинялась мне. Она управляла мной, хотя я искренне верил, что могу контролировать Мирмидавью.

— Я избил кое-кого, — наконец выдавил я, поджав губы.

— И кого же? — осторожно спросила женщина, будто боялась спугнуть мою разговорчивость.

— Напарника по баскетбольной команде, — прозвучал мой ответ.

— И что он сделал, чтобы вызвать такой гнев? — её взгляд скользнул по моим сжатым кулакам.

Стоило заговорить о нём, как внутри всё вновь закипело. Гнев смешался с яростью, а невозможность действовать порождала отчаянное чувство беспомощности.

— Он говорил… с ней.

— Девушка, рядом с которой Мирмидавья не давит на тебя. Она как-то связана?

— Чтобы отомстить мне, он решил договориться с ней.

— Он что-то ей сделал? — удивлённо спросила она.

Тогда я понял, что Уильям даже не прикоснулся к ней, даже толком не общался с ней, а я избил его так, будто он причинил ей непоправимый вред.

— Он ничего ей не сделал, но посмел подойти, — мрачно сказал я. — Посмел поговорить с ней, приблизиться к ней.

— И только из-за этого ты избил его?

— Я расцениваю это как вторжение в её личное пространство.

— Она сказала тебе «спасибо»?

— Нет, — покачал я головой.

Сама мысль о том, что Самия может сказать «спасибо», адресованное мне, вызывала волнение. Это было лишь однажды, когда я помог ей и принёс шарф, чтобы она могла прикрыть волосы и спокойно выйти на улицу.

— Тогда почему ты действовал так враждебно?

— Я не знаю, — задумчиво пожал я плечами.

— Может быть, потому что считаешь её своим спасением от этой болезни и не хочешь, чтобы она пострадала?

Вот тогда я по-настоящему задумался о той роли, которую она играла в моей жизни. Был ли я по-настоящему влюблён в неё, или отчаянно хотел приблизиться к ней лишь для того, чтобы усмирить эту болезнь? Поэтому ли я так безрассудно сделал ей предложение, не раздумывая ни о чём? Не потому, что готов был построить с ней семью и провести всю жизнь, а лишь для того, чтобы побороть бесконечные приступы болезни.

В тот миг я осознал, что не любил её вовсе.

8 глава. «В её присутствии болезнь отступает»

После сеанса у психотерапевта я незамедлительно отправился в баскетбольный зал, чтобы приступить к тренировке согласно ранее утверждённому расписанию. Я отчётливо осознавал, что грядёт нечто неизбежное: избив Уильяма, я спровоцировал цепочку последствий, которые рано или поздно дадут о себе знать. Однако у меня имелся запасной сценарий, разработанный до мельчайших деталей. Он ожидал активации, подобно спусковому крючку. Единственный звонок, одна просьба — и я уже оказался на шаг впереди этого придурка, которому намеревался преподать урок за то, что он посмел сказать лишнее касательно Неё.

Без малейших колебаний я распахнул дверь тренировочного зала, моментально оказавшись под прицелом множества взглядов моих товарищей по команде. Проигнорировав их всеобщее любопытство, я быстро прошёл в раздевалку, сменив городскую футболку на строгую баскетбольную форму. Захватив мобильный телефон и любимую бутылку с водой, украшенную гравировкой инициалов «Н.Д.М.», я вернулся в зал в тот самый миг, когда на пороге появился тренер. За его спиной, демонстрируя угнетённое и ложное смирение, шагал Уильям. Но стоило ему заметить меня, как на его лице проступила насмешка — будто он лично похитил у меня золотую медаль.

Я приподнял бровь, не выказывая ни тени волнения, и занял своё место в строю, готовясь выслушать неизбежные нравоучения наставника.

Произошло именно то, чего я ожидал.

— Мне доложили, что ты нанёс побои своему товарищу, — тренер вперил в меня суровый взгляд, деловито скрестив руки на груди. — Подтверждаешь?

— Всё зависит от того, кто именно предоставил эту информацию, — парировал я, метнув взгляд на Уильяма, который стоял рядом с тренером словно ребёнок, пришедший с отцом на разбирательство.

— И что это значит? — тяжело вздохнул он в ответ, явно не в восторге от этой заварушки.

— Он пытается выкрутиться, — фыркнул Уильям, демонстративно отвернувшись, изображая глубокую обиду, хотя на деле разыгрывал театральную постановку перед тренером.

— Можем мы поговорить с ним наедине? — спокойно кивнул я в сторону Уильяма, который явно нахмурился, не понимая моей цели. Он догонит. Совсем скоро.

— Поговорить? — Прояснить ситуацию, — кивнул я. — Дайте нам пять минут, и вы получите ответ.

— Вы оба прекрасно осознаёте, что один из вас в любом случае останется здесь и не поедет на матч, — отрезал тренер.

— В каком смысле? — вмешался кто-то из парней в зале.

— Либо Мартенс переступил черту, применив насилие, либо Бекель солгал ради собственной выгоды, — жёстко разъяснил тренер, гневно сверкнув глазами. — Мне не нужны ваши «недоразумения». Я требую знать, кто лжец, а кто преступник.

Я молча кивнул. Уильям же, как настоящий подлиза, произнёс:

— Уверяю вас, тренер, мы предоставим чёткий ответ.

Закатив глаза, я направился вперёд, указывая дорогу Уильяму. Поговорим наедине, дабы хорошенько припугнуть. На публике подобные разбирательства аморальны и попросту нелепы.

— Проходи, — бросил я, распахивая дверь раздевалки.

Бросив беглый, но цепкий взгляд на собравшихся за дверью ребят и тренера, я плотно притворил створку и медленно обернулся к Уильяму. В замкнутом пространстве раздевалки его присутствие ощущалось особенно отчетливо — напряженное.

— Вот ты и попался, — усмехнулся он, однако тут же болезненно скривился: разбитая губа не позволяла полноценно торжествовать.

— Попался? — переспросил я, сохраняя ледяное спокойствие. — Ты ли сейчас должен угрожать мне?

— Иначе? Ты снова соблазнишь мою девушку?

— Нет, — я отрицательно покачал головой, с холодным вниманием разглядывая последствия своей работы: огромный синяк над скулой, гематому вокруг носа и глаза, разбитую губу, небрежно заклеенную пластырем. Насладившись зрелищем, я растянул уголки губ в улыбке, и вышло это настолько зловеще, что Уильям зачастил морганием.

— У тебя мало времени для пустых разговоров, — напомнил он, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — Говори, что хотел, и я уйду.

— Мне интересно, как тренер отреагирует, когда узнает, чем ты торгуешь, — я изобразил задумчивость, намеренно растягивая паузу, чтобы продлить его замешательство. Даже сохраняя внешнее самообладание, он не мог скрыть паники в глазах.

— Что ты несёшь? — рассмеялся он, однако смех прозвучал до крайности натянуто, будто сама мысль о неминуемом разоблачении причиняла ему физическую боль, разъедая изнутри остатки самообладания.

— Перед тем как прийти сюда, я позвонил в полицию с анонимной информацией о квартире, расположенной на улице Роджин-Лейн, в шестом высотном здании, номер пять.

Чтобы вернуть утраченную уверенность, Уильям скрестил руки на груди, после чего издал презрительный фырк.

— Донёс на меня, как последний стукач, после того как избил. Истинно достойный поступок настоящего мужчины.

— Именно так, — подтвердил я, не моргнув глазом.

— Ты ведь прекрасно осознаёшь, что они ничего там не обнаружат? — с напускной уверенностью усмехнулся Уильям, буравя меня взглядом в попытке разгадать мою истинную стратегию. Он отлично знал: я никогда бы не предпринял столь радикальных мер, не имей я на руках неоспоримого козыря.

— Спустя десять минут после завершения нашего разговора полиция уже проникнет в твою квартиру на основании ордера, выданного после получения информации из надёжного источника, и, вполне вероятно, обнаружит именно то, что искала.

— О чём ты вообще говоришь? — напрягся он, инстинктивно подавшись вперёд, будто пытаясь физически рассеять нарастающее напряжение.

— На пятой полке в твоей кухне, рядом с банками приправ, в особенности с солью, лежит белый пакет с белым порошком.

— Это откровенная ложь, — покачал он головой. — Я никогда не стал бы хранить товар у себя дома.

— Разумеется, нет, — парировал я. — Однако в полицейском отчёте будет зафиксировано именно это обстоятельство.

Таким образом, я приготовил ему ловушку. Подставил его. С помощью людей своего отца я подложил ему в квартиру белый порошок, чтобы создать видимость доказательства. Хотя это и не было полным обманом, потому что Уильям действительно связан с нелегальной продажей.

Уильям плотно сжал губы, а затем резко отвернулся, вцепившись в собственные волосы, словно мои слова стали решающей каплей. Он отлично понимал: разрушить карьеру и просто пропустить матч — кардинально разные вещи. Я осознавал это не хуже, потому прежде и не прибегал к подобным действиям. Но после случая с Самией…

Чтобы мои слова прозвучали ещё убедительнее, я добавил:

— Я упустил одну деталь: с левого края той полки облупилась краска.

Он задумался, и тут же обернулся ко мне с удивлённым выражением лица и немым вопросом в глазах.

— Откуда ты…

— Этот белый пакет исчезнет до того, как полиция проведёт обыск в твоей квартире, стоит мне совершить всего один звонок, — серьёзно произнёс я, коротко пожав плечами.

Уильям молниеносно выхватил телефон, намереваясь срочно кому-то позвонить, однако застыл на месте и поднял на меня глаза. В них отчётливо читалось горькое осознание тотального поражения — искра сопротивления погасла, не успев разгореться.

— Хорошо, — тихо, почти сдавленно произнёс он. — Очевидно, ты играешь слишком грязно даже для меня.

— Ты переступил черту, теперь не пытайся давить на мою совесть — её попросту нет.

— Я признаюсь тренеру, что солгал ради места главного нападающего, — нервно, потирая ладонь, выдохнул он.

— Во-первых, — начал я, оттолкнувшись от стены и медленно, зловеще приближаясь, сокращая дистанцию. — Ты больше никогда не приблизишься к той девушке. Ты не заговоришь с ней. Даже не посмеешь думать о ней, не то что снова встретиться.

— Ты…

— Во-вторых, ты выйдешь и признаешься, что подставил меня. Выгонит ли тебя тренер или просто отстранит на некоторое время — мне безразлично. Но ты позволишь мне поехать на матч, приняв всю вину на себя.

— Хорошо, — процедил он сквозь зубы с едва сдерживаемым отвращением, и, глядя на его полную капитуляцию, я ощутил в груди холодное, почти осязаемое удовлетворение. — Я сделаю всё, что ты сказал. А ты отменишь свои планы и оставишь меня в покое.

— Я не закончил, — остановил я его. — В-третьих, ты прекратишь зарабатывать таким способом. Торговля наркотиками — мерзкое занятие даже для тебя.

— Я понял, — кивнул он, опустив голову.

Ни единого возражения, ни колкой реплики. Это казалось почти неестественным — насколько легко он сдался, без борьбы, без попытки сохранить лицо. В совершении зла кроется одна фундаментальная уязвимость: осуждение. Люди творят мерзости лишь втайне, ибо страшатся чужих взглядов. Честным же нечего утаивать. Я же создан из иного материала. Я принадлежу к роду Мартенсов. Эта мрачная угроза, умение вести подобные психологические игры — наследство, переданное мне дедом и отцом.

Эту часть себя я ненавижу и одновременно люблю.

***

Уильяма отстранили от игры на месяц за ложь, а меня назначили основным нападающим в предстоящем матче.

Перед завтрашним плановым полётом я встретился с матерью, чтобы попросить у неё прощения. Отец снабдил меня связями в полиции, конфиденциальной информацией и средствами для тайного проникновения. Однако взамен он «попросил» — точнее, пригрозил применить те же методы, что и я против бедного парня, если я позволю его драгоценной жене грустить ещё хотя бы день.

— Я… полная сволочь, — сказал я, представ перед мамой.

Она сидела на диване, поглощённая любимым рукоделием — шитьём. Её пальцы сосредоточенно создавали детскую одежду, крошечные носочки. Каждое движение было выверенным, почти медитативным.

— Ты не взглянешь на меня? — я приподнял бровь, испытывая смесь стыда и решимости.

На самом деле я хотел попросить у неё прощения ещё до просьбы отца; он лишь стал ненужной причиной, в необходимости которой не было надобности.

— Я уже и забыла, что ты мне говорил… — ровно произнесла мать, не отрываясь от работы.

Она наконец подняла на меня свои карамельного цвета глаза и искренне улыбнулась, словно давным-давно отпустила обиду.

— Мать не может долго сердиться на своих детей.

Я ответил улыбкой и опустился рядом с ней — как раз в тот самый момент, когда прозвучали её следующие слова:

— Я прощу тебя окончательно, если ты расскажешь мне некоторые детали ваших сеансов с Розеттой.

Я сжал губы, осознавая, что невозможно утаить от этой женщины абсолютно ничего. Она обладала редкой способностью добиваться своего любыми путями. Алиса пошла именно в неё: ещё в детстве, наблюдая за старшей сестрой, я искренне восхищался её железной целеустремлённостью и острым, проницательным умом.

— Договорились, — я бросил задумчивый взгляд в окно, где полыхал багровый закат, окрашивая комнату в тревожные тона.

— Я жду, — напомнила мать с мягкой улыбкой, когда моя пауза затянулась.

— Всё банально. Мы придумываем для болезни нелепые названия и ищем любые пути, чтобы с ней бороться.

— И какие же названия?

— Мирмидавья.

Мама усмехнулась.

— По смыслу это весьма внушительно, но звучит так себе, — улыбнулся я.

— А как насчёт твоей болезни? — спросила она, мгновенно посерьёзнев. — Препараты, прописанные Розеттой, хоть немного облегчают состояние?

Я поджал губы, припоминая, что на самом деле приносит мне облегчение: одержимость девушкой, которая меня ненавидит, и акты жестокого насилия. Здесь даже отдалённо не пахнет лечением.

— Иногда, — ответил я. — Создаётся впечатление, что мирмидавья… — я сделал паузу, глубоко вздохнув от самого названия, и продолжил: — она прилипает ко всему, что вызывает у меня сильные эмоции.

— Например? — Она приподняла бровь.

— Девушка, которая мне нравится, — я отвёл взгляд. — Но недавно я осознал: это не любовь или влюблённость, а чистая одержимость. Я хотел быть с ней, потому что чувствовал: в её присутствии болезнь отступает… Не потому, что я люблю, а потому, что это служит мне лекарством.

— С Лаурой такого не было? — спросила она с интересом и заметной тревогой, однако голос её оставался профессиональным, точь-в-точь как у Розетты.

— Лаура и другие отличаются от Самии, — покачал я головой.

— Ты думаешь, что любил Лауру по-настоящему, потому что хотел быть с ней безо всяких причинных обусловленностей, а Самию — нет, поскольку твоё желание связано исключительно с решением твоей проблемы.

Я запнулся. Не мог дать ответа даже самому себе.

— Всё слишком запутанно, — покачал я головой, избегая её взгляда.

Но мама осторожно коснулась моей щеки, заставила посмотреть на себя, чтобы я услышал её полные поддержки слова:

— Если захочешь снова выговориться, просто приходи домой.

9 глава. «Ты её недостоин»

Прежде чем покинуть свой дом, я вскрыл коробку, где хранился тот самый шарф. Мой взгляд застыл на нем с неестественной фиксацией, словно в запутанных переплетениях ткани я искал ответы на многочисленные вопросы — ответы, которых не находил нигде больше. С предельной осторожностью, будто беря в руки хрупкое старинное стекло, я извлек шарф, невольно наслаждаясь тончайшей фактурой материи, ее почти эфемерной нежностью.

Сколько бы я ни пытался подавить воспоминания, в сознании неумолимо, против моей воли, всплывал ее образ. Темные, глубокие глаза, словно бездонные колодцы, оливковый оттенок кожи, невысокий, почти детский рост. Горькая усмешка тронула мои губы при воспоминании обо всех событиях, что случились между нами. Но стоило памяти вернуться к сегодняшнему визиту к психотерапевту — и улыбка бесследно исчезла, уступив место ледяной маске.

С тяжёлым, надрывным вздохом, сжав руки в кулаки до побелевших костяшек, я вернул шарф на его место в коробке. Захлопнув крышку, я бережно, почти ритуально, водрузил её на верхнюю полку шкафа — так высоко, чтобы никто не посмел прикоснуться к нему.

Едва я принял окончательное решение покинуть жилище и направиться в аэропорт, как в дверь настойчиво постучали. Пришлось сбросить рюкзак с плеч и, чертыхаясь про себя, идти открывать. В глубине души я отчаянно молился, чтобы за порогом оказался не отец — иначе неизбежная задержка была бы гарантирована.

К моему молчаливому облегчению, перед дверью стоял не он, но, к моему явному сожалению, Лаура. Она судорожно сжимала телефон в ладонях, на плече висела объёмистая сумка, а в глазах застыло выражение смутной вины.

— Привет, Ник, — выдавила она натянутую улыбку.

— У меня нет на это времени. Я вылетаю сегодня вечером, — отчеканил я ледяным тоном, преграждая ей путь в дом. Если она проникнет внутрь — прощай, пунктуальность.

— Нам жизненно необходимо обсудить одно дело.

— Я сыт твоими вечными «нам нужно” до тошноты, — оборвал я её, не давая закончить фразу. — Между нами не осталось тем для дискуссий.

— Прошу, дай мне шанс высказаться.

Я тяжело вздохнул.

— Три минуты, не больше, — сдался я, осознавая: этот разговор неизбежен, иначе она не отстанет до самой ночи.

— Хорошо, — кивнула она, собирая волю в кулак. — Прости меня за ту вечеринку. За тот поцелуй с Уильямом.

— Твоя ошибка не в этом, — возразил я, качнув головой, и подался вперёд, нависая над ней всей своей массой, отчего та инстинктивно подалась назад. — Ты должна извиниться за то, что подставила Самию. Ты выболтала незнакомцу всё о ней. Если бы он причинил ей вред, смогла бы спокойно спать по ночам?

— Ты бы не позволил, — уверенно заявила она, одновременно со скрытой болью в голосе. — Я была пьяна.

— Думаешь, я не знаю, что тебе нельзя пить из-за болезни? — вздернул я бровь.

— Именно, — подтвердила Лаура, и голос её дрогнул, словно она перешагивала через внутренний барьер. — Из-за того, что последнее время я не могу нормально питаться, у меня появилась депрессия. Я была в полной растерянности, не зная, куда направить мысли. Разве у тебя не случается подобных состояний? Когда всё вокруг теряет смысл, а потом, когда все проходит, ты с виной оглядываешься на сделанное?

На её глазах выступили слезы, но она резко отвела голову в сторону, пытаясь взять себя в руки и выровнять сбитое дыхание.

— Прости, — выдохнула она едва слышно и протянула ладонь, чтобы мягко прикоснуться к моей щеке. Я остался неподвижным, словно высеченный из камня, ни единым мускулом не выдав эмоций, проигнорировав мольбу, застывшую в её взгляде. — Давай попробуем с чистого листа.

Я фыркнул и грубо перехватил её запястье, отводя руку прочь от своего лица.

— Нет, — отрезал я, качнув головой. — Мы можем сохранить дружеские отношения, но о возобновлении наших отношений не может быть и речи.

— Почему? — спросила Лаура с нотками отчаяния.

— Потому что наши отношения — это не любовь и не привязанность. Это болезнь, — я поджал губы и демонстративно взглянул на часы.

— Но… — запнулась она, впервые в жизни услышав такую откровенную правду о нас.

Никто из нас прежде не осмеливался назвать наши отношения таким образом. А сейчас я осознал: бесконечные ссоры, бесконечные попытки начать сначала — всё это замкнутый круг без выхода.

— У меня нет времени на этот разговор, — выговорил я, не повышая тона, но с такой ледяной интонацией, что воздух между нами будто загустел. Я обошел её, отпер дверь и направился к автомобилю.

— Ты строишь планы на неё? — её голос прозвучал неожиданно, пригвоздив меня к месту. — Думаешь, она способна тебя полюбить? После всего, что ты натворил?

Я повернулся, намеренно придав лицу выражение издевательского удивления — будто её дерзость граничила с абсурдом.

— Она не похожа на нас, — Лаура качнула головой, стремясь придать своим словам вес. — В ней нет ни одной черты, которая роднила бы её с нами.

— Что именно в ней отсутствует? — поинтересовался я с демонстративной заинтересованностью, желая лишь получить очередной нелепый ответ. — То, что она не таскается по вечеринкам и не целует незнакомцев с целью досадить бывшим? Это ты называешь её изъяном?

— Я называю это тем, что ты её не заслуживаешь, — произнесла она, приблизившись вплотную и запрокинув голову, чтобы встретить мой взгляд. — Она другая. Мы - другие. С ней ты не обретёшь счастья, Ник.

— Я отдаю себе в этом отчёт, — ответил я, отводя глаза. — Но её непохожесть на нас не означает, что я соглашусь на твоё предложение начать с чистого листа.

— Мы созданы друг для друга, Ник, неужели ты не видишь? Сколько бы мы ни ссорились, мы неизменно возвращаемся друг к другу…

Я зажмурился, силясь подавить раздражение, готовое вырваться наружу. Стиснув кулаки так, что побелели суставы пальцев, я в молчании продолжил свой путь к автомобилю, полностью проигнорировав её тираду.

Лаура же наконец смолкла, и направилась к своей машине, припаркованной неподалёку, и, резко захлопнув дверцу, с шумом выехала со двора. Я покачал головой, опустился на водительское сиденье и завёл спорткар в попытке вытеснить из сознания этот никчёмный разговор. Однако в ушах всё ещё звучала её фраза: «Ты её недостоин».

По большому счёту, она была права. Я не заслуживаю её. А она не заслуживает той любви, которую я когда-либо пытался ей предложить. Моя любовь слишком отвратительна, чтобы её принимать.

***

Я планировал отправиться в аэропорт, хотя до объявленного времени вылета оставался ещё достаточно внушительный временной запас. Потому и принял решение намотать несколько дополнительных кругов по центральной магистрали, чтобы скоротать ожидание, когда внезапно раздался звонок. Приняв вызов, я закрепил наушники и вернул ладонь на руль, полностью сосредоточив внимание на дорожной обстановке.

Николас: — Я слушаю.

Неизвестный номер: — Мы несколько раз пытались договориться о встрече, но никак не можем это сделать, — прозвучал знакомый голос того самого парня с недавней вечеринки.

Николас: — Возможно, судьба? — парировал я, отвечая вопросом на вопрос. — Как бы там ни было, сегодня я совершенно не располагаю свободным временем. К вечеру я улетаю в Штаты.

Неизвестный номер: — Через три дня я тоже отправляюсь в Лондон по рабочим вопросам. Но до наступления вечера у тебя много времени, верно?

Николас: — Что ты предлагаешь? — я вопросительно приподнял бровь.

Неизвестный номер: — Прямо сейчас я сижу в заведении на улице Аркент, неподалёку от въезда в жилой комплекс, и жду заказ — чесночные булочки и кофе. Не хочешь подъехать? Ты ведь и так за рулём…. Но, если тебе нужно попрощаться с родными…

Николас: — Я уже сделал это, — отозвался я, задумчиво вглядываясь в дорожную перспективу, и добавил: — Сбрось мне геолокацию.

Мне было любопытно узнать как можно больше об этом парне: что он за человек, почему считает свою религию абсолютной истиной и как именно эта вера проявляется в его повседневной жизни. Когда я пытался понять Самию, то осознавал: она — женщина, и её восприятие религии может кардинально отличаться от мужского, особенно учитывая, что для женщин существует множество ограничений, которых я никогда не смогу постичь до конца. Полностью скрывать тело и волосы, необходимость сопровождения мужчины при выезде за границу — всё это вызывает во мне лишь непонимание. Мне всегда было интересно, почему женщины упорно остаются в исламе, зная обо всех этих ограничениях. Мужчины — да, я понимаю их: почти любая религия держится на патриархате, и для них вера оказывается скорее преимуществом. Но почему женщины так слепы? И почему они яростно защищают религию, которая лишает их прав и призывает полностью укрываться даже в знойную жару? Я знал, что ответ на этот вопрос я найду не у женщины, исповедующей ислам, а у мужчины, который заставляет её соблюдать эти нескончаемые для неё правила.

С этими рассуждениями я добрался до нужного кафе. Именно сейчас пришло осознание, что я даже не знаю его имени. Странно. Гнетущее чувство, будто я совершаю поступок, о котором буду жалеть, или что это навсегда изменит меня, рискуя разрушить привычный уклад. Стоит ли игра свеч? Пока неизвестно.

Едва переступив порог, я услышал мелодичный звон колокольчика — он известил о моём появлении, будто сам воздух заведения признал моё вторжение. Закрыв за собой стеклянные двери, я медленно обвёл взглядом помещение и сразу заметил знакомого смуглого парня с восточными чертами лица. Он органично вписывался в компанию других посетителей — очевидно, мусульман, судя по их одежде и манере держаться. Осмотрев заведение ещё раз, я понял: это исламское кафе, и только я, европеец, ощущал здесь лёгкий, но ощутимый дискомфорт.

— Ассаламу алейкум, — с тёплой улыбкой произнёс парень, поднимаясь, чтобы поприветствовать меня.

— Ассаламу алейкум? — переспросил я с ноткой сомнения, будто проверяя, не ослышался ли.

Он легонько хлопнул себя по лбу, упрекая за оплошность, и, указав на стул напротив, пояснил:

— Я даже не подумал. Я всех встречаю этим приветствием. Привычка.

Я лишь кивнул, хотя на языке уже вертелось автоматическое «Ваалейкум ассалам». Даже знать не хочется, откуда я это узнал.

— Как поживаешь? Как жизнь? Волнуешься перед матчем? — начал он, обрушивая на меня череду вопросов и пододвигая тарелку с ароматным лавашом.

— Спасибо, я не буду, — коротко покачал я головой. — И нет, не волнуюсь.

— Ты слишком самоуверенный, но смотри, как ты напряжен, — фыркнул он, указав на меня.

Я поздно понял, что мои сцепленные ладони сжимаются до побеления, а плечи напряжены до предела, что красноречивее любых фраз подтверждало моё волнение.

Но чтобы сменить тему, я коротко спросил:

— Мне больше хочется узнать, как тебя зовут.

— Зови меня Хамза, — ответил он, улыбнувшись тепло, но с оттенком дежурности, словно эта любезность уже устоялась в рутине. — А твоё как?

Когда я приготовился ответить, он опередил меня:

—Стой, я же знаю. Николас Мартенс. О тебе известно всем: будущая звезда бельгийского баскетбола, местный Стефен Карри.

— Ничего не мог поделать. Он мой любимый баскетболист, — пожал я плечами и, прищурившись, спросил: — Занимаешься баскетболом? Или просто интересуешься?

Он закатил глаза, будто вспоминая нечто досадное, и пояснил:

— Мой брат увлечен баскетболом. Но от него одни проблемы.

— Он не умеет играть?

— Как тебе сказать… — он скривился, приняв утомлённое выражение. — Давай отложим эту тему на потом. Ты мне весь аппетит испортишь.

Он усмехнулся, стараясь превратить сказанное в безобидную шутку, но я уловил в ней неестественность.

На самом деле этот парень неуловимо напоминал мне Самию. Разумеется, она не такая общительна, как он (возможно, с другими, например с Белиндой, её поведение меняется), но этот парень был нарочито лёгким и поверхностным, казалось, он найдёт общий язык с кем угодно. Я же представлял собой его полную противоположность: я предпочитаю избегать людей, от которых не вижу прямой выгоды. Вновь исключение — Самия. Даже с Белиндой я продолжаю общаться потому, что она может рассказать мне немного о ней в ближайшем будущем.

Хотя недавно я осознал, что даже с ней я искал выгоду: общался и был рядом только потому, что моя болезнь отступала.

— Чем ты занимаешься по жизни? — спросил я жёстко, заставив собеседника на мгновение застыть.

— Я будто снова прошу руки Аяны у её отца, — усмехнулся он, указав на меня вилкой и слегка помахивая ею. — Слишком уж официально.

Я усмехнулся.

— У тебя никчёмная работа, и ты уходишь от вопроса?

— Мимо, Шерлок. Дедукция иногда подводит, — покачал он головой. — Я же говорил: еду в Лондон по работе.

— С чего это я должен был поверить, что ты не лжёшь? — парировал я.

— Попробуй просто доверять людям?

— Бесполезнейшее занятие, — отрезал я.

— Частично согласен, — кивнул он.

В этот самый миг рядом с нашим столиком бесшумно возникла официантка, облаченная в строгий, полностью закрытый наряд, чтобы опустить поднос с заказом. Суп из чечевицы с аккуратной долькой лимона и чесночные булочки, от которых поднимался густой, ароматный пар. Однако еда была последней, что меня интересовала. Мне требовалось проследить за его реакцией на появление незнакомой женщины. Он бросил на неё лишь беглый, почти неуловимый взгляд — зафиксировав её пол, он ни разу не поднял глаз выше. Я же переводил взгляд с неё на него, и в глубине сознания вновь всплыл вопрос, который я задавал себе многократно: чем обусловлен запрет для мусульман просто смотреть на женщин?

Я конечно понимаю, что даже светские нормы морали и этики осуждают откровенное разглядывание. Но в исламском вероучении запрещён даже взгляд, лишённый похоти. Выходит, всякий раз при виде женщины у них в умах зарождаются неподобающие образы? Или же природа их настолько порочна, что подобная предосторожность — единственный способ удержать себя в рамках? В западном мире, напротив, утвердилось смешение полов и гендерное равноправие. Здесь люди спокойно общаются и смотрят друг на друга без нужды опускать глаза.

— Почему ты не взглянул на неё? — резко спросил я, едва официантка скрылась на кухне.

— Что? — не понял Хамза, застыв с чесночной булочкой в руке. Он уже надломил её и протянул половину мне.

— На ту девушку, — уточнил я.

— С какой стати я должен был на неё смотреть?

— Потому что она не объект вожделения, а живой человек.

Парень сцепил руки на столе, отложив еду, словно готовясь к продолжительной дискуссии.

— Почему ты сразу решил, что мы опускаем взгляд лишь по этой причине?

— Какая же причина может быть? Вы очевидно не воспринимаете их как полноценных личностей, а лишь как нечто, на что вам нельзя смотреть, — выложил я свой довод.

— Взгляни на это по другому, — спокойно ответил он, и в его глазах мелькнул странный, пронзительный блеск. — Представь себя женщиной. Тебе было бы приятно, если бы на тебя пялился посторонний мужчина?

— Я не говорю о непристойном разглядывании, — парировал я. — Я хочу понять, почему вы не принимаете женщин такими, какие они есть. Просто взглянуть из вежливости, а не прятать глаза, будто она нечто порочное.

— Извращенцы тоже улыбаются из вежливости, прежде чем начать раздевать взглядом. Откуда женщине знать, смотрит ли мужчина с похотью или из учтивости?

— Она может отличить вежливый взгляд от похотливого, — уверенно сказал я.

— Но когда на нее обращено столько глаз, думаешь, она будет распознавать их все? — он указал на зал с кучей людей: мужчин и женщин. — Среди женских и мужских глаз это нереально физически.

— Ладно, — согласился я. — Но что с того, что на нее будут смотреть? Это просто взгляд. Обычно половина извращенцев - трусы, которые не будут действовать.

— Может быть, — кивнул он. — Но снова представь все с другой точки.

— Снова представить себя на месте женщины? — вздернул я бровью.

— Нет, на месте заботливого мужа, брата и сына. Ты бы и дальше говорил, что это просто похотливый взгляд, если бы на твою жену, или на мать и сестру смотрели так. С похотью. Смог бы ты снова сказать, что это просто взгляд?

Я замер, осознавая, что мои построения рушатся. Этот парень, Хамза, смотрел на меня со спокойной уверенностью, которая не оставляла места для пустых возражений. Он не пытался меня переубедить, он просто вскрыл мою собственную непоследовательность.

— Ты бы предпочел, чтобы на твою сестру или мать смотрели парни с европейской точкой зрения, которую ты одобряешь, или такие, как я - мусульмане, которым велено опускать глаза при виде женщины, чтобы сохранить её честь и свою? — произнес он, и в его голосе не было ни торжества, ни насмешки. Лишь констатация факта. — В первую очередь, чтобы не вызывать ревность у своей любимой, я готов закрывать глаза на каждую женщину, которую встречаю в своей жизни.

Сложно было признать, но у меня закончились аргументы. Он оказался абсолютно прав. Я мыслил исключительно в рамках западной парадигмы, игнорируя элементарную истину: мне самому было бы невыносимо, если бы женщины, о которых я забочусь, становились объектами похотливых взглядов других мужчин. Будто куском мяса.

Моя собственная логика обернулась против меня.

— Но если вы не смотрите на женщин, зачем заставлять их так сильно покрываться? — вырвалось у меня. Это был уже не довод, а искренний вопрос, родившийся из только что пережитого осознания.

— Даже если мы не смотрим, существуют извращенцы, которые будут, — напомнил он мои же слова.

— Но вы ущемляете их права, — поджал я губы. — Согласен, это своего рода защита, но она заставляет женщин закутываться в ткани.

— Не мы говорим им, что носить, а что нет, — покачал он головой. — Мусульманки сами выбирают такую защиту. Многие из них увидели, как работает ваш западный патриархат: вместо того чтобы оберегать женщин и не рисковать ими, вы велите им открываться, делая их объектами похоти.

— А вы?

— А мы предлагаем другой путь. Неидеальный, но честный. Мы не утверждаем, что женщина - искушение. Мы утверждаем, что взгляд - это ответственность. И опуская глаза, я защищаю не только её честь, но и собственную дисциплину. Это не страх перед женщиной. Это уважение к ней - и к себе. А если попадется извращенец, то максимум что он сможет увидеть, это ее лицо, и кисти рук.

Он продолжил:

— Ислам прямо говорит, что женщина ценна и без своей красоты. Она может быть умна, как праведная Аиша, передавшая более тысячи достоверных хадисов. Она может работать и вести собственный бизнес, как великая Хадиджа, которая к тому же стала первым человеком, принявшим ислам. Или же её богобоязненность может сиять, как у храброй Асии, не побоявшейся тирании мужа-Фараона. В то время как на Западе женщину ценят лишь за внешнюю привлекательность, превращая её в объект кратковременного интереса. Ислам же ценит её за её ум, за её усердие и за её богобоязненность.

— Но вы заставляете их, — прервал я его. — Какова бы ни была ценность женщин на Западе, в мусульманских странах они угнетены, потому что всю жизнь должны носить хиджаб.Да. Некоторые могут выбирать защиту, но в исламе носить хиджаб это обязанность. Это автоматически лишает женщину право на выбор.

— Мы не заставляем их, — цокнул он, будто теперь видел во мне наивного оппонента. — Если бы мы принуждали их делать только то, что хотим мы, многие женщины были бы вынуждены снять хиджаб, ведь существует множество мужчин-мусульман, которым это одеяние не по душе. В таком положении женщина разводится - и продолжает соблюдать правила ислама, возложенные на неё Всевышним. Таким образом если бы женщины лишь выполняли мужские желания, как ты сказал, они бы не разводились, а снимали бы хиджаб по первому требованию.

— Это я понял. Что насчет обратной стороны, — кивнул я. — Если женщины попытаются снять хиджаб по своему выбору, вы не позволите им, верно? Тогда вы на самом деле приказываете им.

— Потому что это грех. Здесь тоже работает обратная сторона, — он подался вперёд и уверенно указал на меня. — Если муж начинает открывать свой аурат — участок, который у мужчин должен быть закрыт, — его жена точно так же может указать ему не делать этого.

— У мужчин разве есть какие-либо ограничения? — приподнял я бровь.

— Поверь мне, — кивнул он. — У мужчин их даже больше, чем у женщин, потому что на них возложена более весомая ответственность.

— В каком смысле? — я так и не улавливал его логику.

— Например, мужчина обязан обеспечивать семью материально, в то время как жена в исламе может спокойно оставаться дома - с детьми или без них. Это её право, а не вынужденная обязанность.

— Но… в чём тогда смысл?

— Смысл в том, что мужчина по своей природе - добытчик и защитник, а женщина - хранительница домашнего очага. Так распределены роли, и в этом нет унижения.

— Вот мы и пришли к традиционным ценностям, — сморщился я. — Всё банально: женщина обязана слушаться мужа, рожать - это её долг, и никуда она не должна выходить. Это жестоко и архаично.

— Почему слушать другого человека, которому ты доверяешь и которого любишь, — это жестоко? — нахмурился он.

— Потому что это не обязательно. Женщина должна подчиняться мужу, словно маленький ребёнок?

Хамза тяжело вздохнул, отправил в рот надломленный кусок булочки и запил кофе. Моя же кружка остывала на стеклянном столе; рядом лежала чесночная булочка, к которой я так и не притронулся. Он заметил это, но промолчал. Дело не в том, что я не люблю чеснок или глютен. Просто… я обычно не ем перед малознакомыми людьми, особенно если еда от них. Пока не почувствую доверия, я не позволяю им приближаться ко мне — ни разделять трапезу, ни пить рядом.

— Допустим, такую ситуацию, — начал он внезапно. — Ты женился, и у тебя появилась жена.

Я удивлённо приподнял бровь, но мысленно уже представил свою семейную жизнь с… ней. Образ мелькнул и исчез, оставив лёгкий осадок.

— Допустим, — кивнул я, стирая эту безмятежную картину. — Что я должен понять?

— У вас красивый, просторный дом, у вас дети - чудесные, маленькие…

— Ближе к делу, — оборвал я его.

— Так вот, — он бросил на меня недобрый взгляд за то, что я его перебил. — Представь: в ваш дом врывается маньяк, который хочет убить твою жену и детей. Явная угроза. Как ты будешь действовать? Отправишь жену сражаться с ним?

— Конечно нет, — фыркнул я. — Идея звучала абсурдно. Ни один мужчина не станет отправлять женщину на бой с преступником.

— Значит, ты не будешь делить защиту с женой поровну, пятьдесят на пятьдесят, а рискнёшь своей жизнью сам?

— Именно. Об этом даже речи быть не может.

— Тогда почему ты ненавидишь традиционный взгляд на жизнь, если сам следуешь ему? — нахмурился он, задавая риторический вопрос.

— Это не относится к традиционным ценностям. Это просто… обязанность каждого мужчины - защищать свою семью.

— Вот именно это и предлагает тебе традиционный уклад, который ты отвергаешь.

— Но при чём тут это? — решил я сменить тему. — Мы ведь говорили о женщинах и их покорности мужчине.

— В том-то и дело, что всё сводится к этому. Мужчина готов принести в жертву ценное - собственную жизнь - ради той, что ему доверена. Естественно, наименьшее, что он вправе ожидать взамен, - это его услышать. Не слепое, фанатичное подчинение, как может показаться на первый взгляд, но скорее частичное, обусловленное здравым смыслом и взаимным уважением.

— Но ведь… — попытался возразить я, однако его речь, подобно неудержимому потоку, продолжала литься.

— Иначе, скажи мне, почему женщины не стали бы отвергать своих мужей, когда те побуждают их к действиям, идущим вразрез с правилами Всевышнего? Они ведь не следуют их словам бездумно, но когда обстоятельства того требуют, проявляют покорность. Хотя бы ради самосохранения. Представь себе такую картину: мужчина, оказавшись лицом к лицу с преступником, прилагает титанические усилия, чтобы защитить свою спутницу. Но если она, будучи упрямой и непокорной, игнорирует его указания и действует по своему усмотрению, его задача становится практически невыполнимой. Такое непослушание, к сожалению, может обернуться трагедией для обоих.

Я внимательно вглядывался в его лицо, пытаясь осмыслить каждое произнесенное им слово. Признаться честно, было непросто, но вновь я вынужден был признать его правоту. Абсолютную.

— Это звучит логично.

— Не правда ли? — он кивнул, в его глазах мелькнула тень понимания.

— Но все же, мне трудно смириться с мыслью, что женщины должны быть более осмотрительны и, скажем так, "приватны", чем мужчины.

— Мы коснёмся и этой темы, ин ша Аллах — он кивнул, его лицо озарила широкая, исполненная скрытого смысла улыбка. — Кстати, обратил внимание, что ты совершенно не притронулся ни к своей еде, ни к кофе.

— Мой аппетит сегодня отсутствует, — я отрицательно покачал головой, бросив взгляд на часы.

Внезапно я осознал что провёл здесь не менее часа, поражённый тем, насколько быстро пролетели эти мгновения. Поэтому тут же Оторвавшись от стула, я произнёс:

— Мне пора.

— Что ж, тогда прощаемся до следующей встречи, — он поднялся, намереваясь проводить меня.

Не дойдя до выхода, я резко замер. Медленно обернувшись к нему, я задал вопрос, который не давал мне покоя:

— Как же тогда решаются проблемы в Исламе?

— В каком именно смысле ты это спрашиваешь? — он вопросительно наклонил голову.

— К примеру, я в последнее время не могу забросить мяч в кольцо. Для достижения этой цели требуется, чтобы сам мяч проявил покорность, или же следует произнести какие-то слова? — я спросил с явной долей сарказма.

Он уловил суть моей иронии. Его глаза хитро сверкнули, словно он моментально осознал глубину моей проблемы и причину моей явной нервозности и беспокойного состояния.

— Ты поэтому так нервничаешь?

В ответ я глубоко вздохнул, но ничего не ответил.

Хамза же начал спокойно начал.

— Попробуй в самый ответственный момент произнести “Бисмиллях”, который означает…

— Я знаю, — остановил я и уверенно пояснил. — Означает: с именем Аллаха.

— Оказывается, ты многое знаешь про ислам.

— Сомневаюсь, что это как-то существенно повлияет на результат, — я издал звук, похожий на недовольное фырканье. — Не может какое-то слово быть волшебным, чтобы после него я начал забивать. Тогда все в мире были бы успешными.

— Я и не утверждал, что ты будешь попадать в кольцо с завидной регулярностью. Речь идет о том, что твои шансы значительно возрастут. И, к тому же, после произнесения этих слов, ты не окажешься в положении полного проигравшего.

— Что это значит?

— Даже если, произнеся "Бисмиллях", ты все еще не забросишь мяч в кольцо, ты, по крайней мере, помянешь имя Всевышнего. Таким образом, твое действие не пропадет зря. За это тебе будет засчитано благое дело. Мы, мусульмане, верим в это, — сказал он, подразумевая своих единоверцев.

— То есть, как именно?

— То есть, ты обязан попытаться.

— Я даже не буду пробовать, — отрицательно покачал я головой. — Я знаю, что это не сработает. Я верю в науку, а не в чудеса.

Он с легкой улыбкой посмотрел на меня, в его глазах читалось полное спокойствие, и затем он медленно произнес:

— Я тоже глубоко убежден в силе науки, однако это ничуть не мешает мне верить в чудеса, даруемые Всевышним.

10 глава. «Это не похоже на тебя»

Прибытие прошло строго по графику, без малейших отклонений от заложенного плана. Если, конечно, не считать крови из носа, которая словно решила напомнить о себе именно в момент касания шасси взлётно-посадочной полосы. Сухость воздуха в салоне, перепады давления - объяснение нашлось быстро, но осадок остался.

Аэропорт встретил меня привычным гулом: десятки голосов сливались в единый поток, перемежаясь монотонными объявлениями диспетчерских служб. Люди сновали туда-сюда, каждый спешил по своим делам. Я старался абстрагироваться от этой суеты, сосредоточившись на главном - предстоящем матче. С каждой секундой внутри нарастало напряжение. Это была не просто игра, а момент истины. Годы изнурительных тренировок, бессонные ночи, постоянная борьба с собственным состоянием - всё это подвело меня к этой черте. Я должен был доказать не только окружающим, но и самому себе, что способен на большее.

В зале прилёта Сан-Антонио, терминал B, царила атмосфера сдержанной роскоши: мраморный пол, пальмы в кадках, аромат свежесваренного кофе и прохлада кондиционеров.

Меня встретил сотрудник с айпадом в руках, молча забрал багаж и кивнул в сторону выхода. Я ответил коротким рукопожатием, заметив краем глаза своего личного менеджера - он, как и всегда, держался в тени, и иногда я даже забывал о его присутствии.

У тротуара нас ждал чёрный MAN Lion's Coach с эмблемой команды на бортах. Кожаные кресла мягко скрипнули под тяжестью тела. В холодильнике стояли стеклянные бутылки с водой - я взял одну. Крышка открылась с тихим шипением.

В салоне царила тишина. Кто-то дремал в наушниках, двое пересматривали хайлайты НБА. Ни криков, ни лишнего шума - это было именно то, что мне требовалось. Голова и так гудела от шума. Тренер подошёл ко мне, коротко кивнул и пожал руку. Я ответил тем же - молча, без единого слова.

За окном проплывали пальмы, рекламные щиты, дорожные развязки. Я был в Техасе. Ощущение казалось почти нереальным - до последнего момента я не верил, что действительно окажусь здесь. Особенно учитывая мои постоянные промахи с дальних дистанций и вялую игру в последнее время. Год назад я был другим - уверенным, дерзким, побеждающим. Тогда я забил решающий мяч и обрёл популярность. Сейчас же с каждым неточным броском я чувствовал, как теряю её. И самое пугающее - я не знал, как с этим справиться.

Тем временем мы прибыли к месту назначения. Все начали выходить, приближаясь к стеклянным дверям отеля The St. Anthony. Внутри он поражал своей фундаментальностью: величественные люстры, массивные мраморные колонны, алая ковровая дорожка, уходящая вглубь холла.

На ресепшене меня встретили по имени - подготовка оказалась безупречной. Ключ от номера вручили без лишних формальностей. Сьют располагался на верхнем этаже: просторная гостиная, отдельная спальня, панорамное окно с видом на деловой центр. На столе стояла плетеная корзина с новой формой глубокого тёмно-красного цвета с чёрной отделкой, бутылка минеральной воды и записка от тренера: «Покажи им, из чего ты сделан». Я опустился на край кровати, сжал листок в пальцах и позволил себе долгий, освобождающий выдох.

***

Фотосессия проходила в специальной зоне. Профессиональный свет бил резко, хромакей и чёрный фон создавали ощущение пустоты. Фотограф жестом указал мне встать перед камерой. Я надел форму: тёмно-бордовая ткань идеально села на плечах, без единой складки. Щелчок. Поворот корпуса. Ещё щелчок. Я смотрел прямо в объектив, не улыбаясь, как обычно. Бельгия осталась за океаном, и меня не покидало гнетущее ощущение, что часть меня осталась там же, далеко и недоступно.

На следующее утро я спустился в лобби отеля ровно в восемь. Команда уже собиралась у выхода - тренер раздавал план тренировки на планшетах, его голос звучал сухо и деловито. Мы загрузились в тот же автобус и поехали через город, который проносился за окном серыми пятнами.

Тренировка проходила в AT&T Center - домашней арене «Сан-Антонио Сперс». Нас пустили через служебный вход. Раздевалка оказалась просторной, с деревянными шкафчиками, на каждом - именная табличка. Моя ждала меня: «Николас Джереми Мартенс». Я повесил форму, переобулся и вышел на паркет. Зал был огромным - тишина, запах воска и пота. Только скрип наших кроссовок и глухие удары мяча. Тренер поставил лёгкую разминку: броски, пара комбинаций. Никакой жёсткой нагрузки - только размять мышцы, вспомнить рисунок игры.

По завершении тренировки нас ждала пресс-конференция в одном из малых залов арены. За столом - микрофоны, за спинами журналистов - синий баннер с логотипами. Десятки репортёров с блокнотами и диктофонами ожидали начала. Я занял место рядом с тренером. Вспышки фотокамер ослепляли, гул голосов создавал фон для вопросов, которые сыпались на тренера. Мы лишь слушали и коротко кивали, приняв увлечённое выражение лица. Ничего существенного.

После я вернулся в отель. Наступило несколько часов свободного времени - я неподвижно лежал на кровати, уставившись в потолок, и вновь и вновь прокручивал в голове предстоящую игру. Затем я поужинал вместе с командой в ресторане: паста, курица, овощи, вода без газа. Ни капли алкоголя, ни единого лишнего разговора. Все сидели молчаливые, собранные, каждый погружён в свои мысли.

Вечером я сам собрал сумку. Форма, кроссовки, наушники, бутылка. Лёг спать рано - около десяти. За окном шумел центр Сан-Антонио, но я отключился мгновенно, будто провалился в тёмную яму.

Утро матча должно начаться в шесть. Завтрак в лобби отеля: омлет, тост, кофе. Тренер прошёлся вдоль столов и коротко, без лишних слов, напомнил время выезда. В девять мы снова сели в автобус. Ехали в полной тишине.

В раздевалке арены я надевал форму медленно, с нарочитой вдумчивостью. Я старался не думать о посторонних вещах, чтобы голова оставалась чистой для необходимых действий. Но в сознание всё равно пробивался Хамза со своими доводами и тем «волшебным» словом. Хотя за это время ничего не изменилось. Я по-прежнему относился к этому с глубоким скепсисом.

Я наконец зашнуровал кроссовки, тщательно намотал повязку на запястье, чувствуя её плотное прилегание. Перед выходом на паркет тренер собрал нас в тесный круг. Его взгляд, внимательный и тяжёлый, задержался на каждом из нас. В этот момент во мне окрепла одна резкая мысль: я не должен подвести. Я обязан победить. Тот самый старый Николас который бил с дальних дистанций без дрожи в руках, в самые решающие мгновения - должен вернуться.

С этими мыслями я вступил на площадку, а следом и вся команда. Трибуны гудели, словно растревоженный улей. Свет резал глаза, заставляя щуриться. Я замер на своей позиции, ощутил шероховатость паркета подошвами и медленно, глубоко выдохнул. Игра началась.

***

Воздух накалился до предела, до звона в ушах. Каждый удар сердца отдавался молотом в висках, заглушая даже тот неистовый рёв трибун, что, казалось, вот-вот снесёт крышу арены.

98–98. Ничья. Оставалось двадцать пять секунд нашего пятого четверть.

Мяч держал Винсент, наш центровой. Он нервничал - вся эта суматоха пробуждала в нём тревогу, но, на удивление, он действовал собранно и чётко, отдавая чистые, выверенные пасы. Его взгляд несколько раз скользнул по полю, выискивая брешь в обороне «Грифонов». Я заметил, как он мельком глянул на меня.

Винсент сделал пару обманных движений, обыгрывая своего визави. Защитник «Грифонов» едва не повёлся, но вовремя вернулся. Теперь стало ясно: Винсент собирается доставить мяч мне. Я сделал ложный выпад в сторону, уводя своего опекуна, потом резко рванул обратно, к центру. Мой защитник, с которым я бился весь матч, даже не успел среагировать.

— Ник! — голос Винсента, чистый и уверенный, разрезал этот звуковой хаос. Мяч полетел ко мне. Он лёг в ладонь идеально, словно был создан для этой руки.

Я уже видел свою траекторию: отскок от паркета, два шага, прыжок… Но тут Августин, наш форвард, который должен был ставить заслон, сделал это слишком рано. Я едва не споткнулся о него, пытаясь уйти под блок. Защитник «Грифонов» мгновенно перестроился. Мой замысел рухнул, ещё не начавшись.

Нужно срочно придумать что-нибудь другое. Дальний бросок - лишь крайняя мера. Не хочу рисковать.

Винсент, заметив, что я готов к броску, постарался освободить мне пространство. Но меня плотно держали, не давая ни шанса. Защита «Грифонов» работала как единый механизм, их слаженность была впечатляющей.

Я попытался найти возможность для атаки. Сделал несколько быстрых перепасовок, затем резкий рывок влево. Но защитник тут же перекрыл меня. Я чувствовал его дыхание у себя на спине, чувствовал его настрой – помешать любой ценой. И тут мой взгляд упал на Августина. Он был свободен у трёхочковой линии, но их защитник уже начал смещаться к нему.

Решив рискнуть, я сделал резкий рывок вправо, пытаясь вырваться из-под опеки. И, едва успев поднять голову, выпустил мяч. Дуга, которую он описал в воздухе, оказалась совсем не такой, как я планировал.

"Нет, нет, только не это…" — пронеслось в голове.

Я собственными глазами видел, как мяч лишь черкнул по дужке, как он, с нелепой траекторией, вылетел из игры, не найдя своей цели. На трибунах наступила краткая, звенящая тишина, а затем шум вновь обрушился, но это уже был совершенно другой звук. Не тот, что рождается от искренней радости, а скорее… напряженное, выжидающее гудение.

В этот критический миг, материализовавшись словно ниоткуда, рядом с мячом оказался наш второй разыгрывающий, Хьюго. Он молниеносно подхватил его, не дав снаряду коснуться паркета, и, воспользовавшись тем, что мой неудачный бросок отвлёк внимание защитников "Грифонов", мгновенно отправил его в кольцо.

Оглушительный рев сирены пронзил воздух, ознаменовав собой подведение итогов напряжённого матча.

Пока команда бурно праздновала, я оставался в стороне, мой взгляд был прикован к кольцу. В нём читалось какое-то обвинение, словно оно лично отказало мне в праве на точное попадание. Затем я опустил глаза, раздосадованно глядя на свои руки, которые, казалось, в очередной раз меня предали.

Я промахнулся. Я не справился. Осознание всей полноты этого факта ранило куда глубже, чем любая физическая травма. Победа? Да, безусловно, команда добилась успеха. Но лично для меня… меня охватило чувство острого разочарования, неприкрытого недовольства собой. Моё индивидуальное упущение ощущалось гораздо более значимым, чем общий триумф нашей команды.

Я оставался на месте, безучастно наблюдая за всеобщим ликованием. В какой-то момент мой взгляд встретился со взглядом тренера. В нём было что-то особенное – спокойное, понимающее, словно он без слов пытался меня поддержать. Разочарованно поджав губы, я медленно направился в сторону раздевалки, стараясь не слышать победных криков вокруг.

***

После триумфального финала, когда бурная эйфория раздевалки наконец начала утихать, мы направились в нашу гостиницу - место заслуженного отдыха. Но, несмотря на физическое изнеможение, разочарованность от собственных упущений не давала покоя

Тело ныло, напоминая о предстоящем, куда более весомом испытании, запланированном на конец месяца. Именно на это я и возлагал все свои надежды. Предыдущие матчи я воспринимал как суровое закаливание, как генеральную репетицию перед главным актом. Мой расчет был прост: если мне удастся восстановить прежнюю плавность движений, искоренить досадные промахи у кольца, то мое место в предстоящем решающем матче будет обеспечено. В противном случае весьма реальной перспективой становилось замещение меня на позиции атакующего защитника Уильямом. А я не мог этого допустить.

Отдых наш длился от силы сутки - и вот мы снова за столом пресс-конференции, впитывая вопросы журналистов о предстоящем матче. Я рассеянно уставился на свои огрубевшие ладони, тщетно пытаясь отвлечься от навязчивых мыслей. Особенно сейчас мой разум блуждал в том самом матче, в тот решающий миг. Я представлял: если бы я чуть приподнял локоть, мяч бы залетел в кольцо. Тогда бы не пришлось волноваться сейчас, что я не смогу поразить дальний бросок в куда более значимой игре.

Погруженный в эти мысли, я не сразу заметил, как воцарилась тишина. Все взгляды упёрлись в меня в ожидании. Лишь тогда до меня дошло: кто-то задал вопрос, а я сидел с каменным лицом, пытаясь не казаться недовольным под этим напором взглядов.

— Повторите, пожалуйста, — нахмурился я, показав всем видом, что не расслышал.

Я остановил свой взгляд на мужчине в безупречном деловом костюме напротив меня. В его руке отчетливо виднелся планшет, запечатлевающий происходящее. Но, как оказалось, вопрос исходил не от него, а от девушки, находившейся на некотором отдалении. Едва мой взгляд встретился с ее, я невольно нахмурился. Причина была не в узнавании, а в ее одеянии: хиджаб, но не тот, что я привык видеть… ее шея была обнажена, а у корней волос проглядывали темные пряди. Ткань деликатно облегала внешнюю часть головы, скрывая остальную, но сохраняя ощущение воздушности. Ее восточная внешность не оставляла сомнений: она, вероятнее всего, происходила из Ирана, Сирии или, возможно, Алжира. Пока я вновь погружался в эти, казалось бы, несущественные наблюдения, прозвучал тот самый вопрос, который я упустил.

— Как вы оцениваете оборонительные порядки «Лейренов»? Представляют ли они для вас значительную сложность? Можете ли вы утверждать, что…

— У вас два вопроса, Лейла, — вмешался мужчина напротив, бросив упрекающий взгляд.

— Мне известно, — парировала она дерзко, но тут же столкнулась с его недовольным ответом:

— Тогда тебе следует знать…

— Не прерывайте ее, позвольте ей самой определить количество вопросов, — произнес я, притягивая к себе микрофон. Бросив выразительный взгляд на мужчину, я перевел его на девушку, чье недовольство очевидным давлением коллеги было нескрываемым, и продолжил: — Я слушаю.

Лицо Лейлы на мгновение застыло, выказывая, казалось, оценку моей реакции. Затем, будто стряхнув с себя остатки смущения, она вновь обратила свой взгляд на меня: в ее зеленых глазах заблестела неожиданная смесь решимости и, возможно, удивления. Мужчина, располагавшийся напротив, по всей видимости, был крайне недоволен моим вмешательством. Его губы плотно сжались, а взгляд метался между мной и девушкой, словно он пытался определить, кто из нас представляет собой большую угрозу.

Она позволила себе смущенную улыбку, будто до конца не могла поверить, что кто-то вступился за нее. В глубине души я осознавал: этот шаг был продиктован не исключительно альтруизмом, а стремлением проникнуть в ее суть – разгадать тот внутренний механизм, что приводил в движение ее слова и поступки. Теперь эта девушка, казалось, вновь заставила меня вернуться к размышлениям об исламе - находиться здесь, в чужом окружении, под массированным натиском незнакомых взглядов, и при этом не испытывать страха, открыто отстаивая свое право на выражение собственного мнения. К тому же, ее одеяние коренным образом отличалось от того, что носила Самия: более свободный крой, большая раскрепощенность, уменьшенная степень строгости.

Такие, как эта девушка-журналистка, смотрят на жизнь с более обыденной, светской точки зрения, добавляя в нее лишь толику веры, но не превращаясь в радикальных фанатиков, поглощенных догматическими установками. Люди же, подобные Самии или Хамзе, напротив, воспринимают мир исключительно через призму своих религиозных воззрений, допуская лишь минимальное проникновение реалий самой жизни. Либеральный взгляд на вещи мне импонирует и даже находит поддержку – в отличие от фанатичной интерпретации веры. Такие люди просто живут, органично вплетая в повседневность элементы священных традиций, но они не теряют самоидентичности. Фанатики же, напротив, привыкли к совершенно другому жизненному укладу: они существуют ради религии, а не самой жизни, и именно этот аспект вызывает у меня отторжение.

— Оборона "Лейренов", подобно любой другой тщательно выстроенной защитной системе, представляет собой весьма значительный вызов, — произнес я, обращаясь непосредственно к Лейле. — Преодолеть такую защиту означает не только обойти одного противника, но и выявить уязвимую точку в их целостной структуре».

Я сделал небольшую паузу, чтобы Лейла могла обдумать мои слова.

— Насчет того, смогу ли я лично пробить их защиту, — продолжил я. — Это зависит от многих вещей: от того, насколько я сам буду готов – и физически, и морально; от того, насколько хорошо моя команда будет взаимодействовать со мной; и, конечно, от нашего плана на игру. В баскетболе, как и в жизни, нет ничего абсолютно невозможного, но есть задачи, которые требуют полной отдачи, хорошей подготовки и максимальных усилий».

Мужчина, который пытался остановить Лейлу, немного наклонился вперед. Он смотрел на меня так, будто ждал чего-то особенного – может быть, слабости, а может, наоборот, проявления скрытой силы. Я же, сосредоточенный на девушке, видел в ее глазах не только интерес, но и благодарность за то, что я ее поддержал.

Я редко улыбаюсь на людях. Это не просто привычка, а часть моей игры. Я стараюсь поддерживать жесткий настрой и создавать себе репутацию соперника, который не даст спуску. Я хочу, чтобы одним только взглядом, одним напряженным выражением лица вселять страх или, по крайней мере, заставлять сомневаться. Улыбка – это слабость, это открытость, а я привык держать дистанцию. Но сейчас, глядя на эту девушку, я позволил себе легкую улыбку.

Она меня зацепила.

Это было странное, неожиданное чувство. Не просто легкий интерес к незнакомке, а что-то более сильное – будто в ее образе я на миг забыл о своих обычных «стенах». Но вместе с этим в груди возникло непонятное, тягучее чувство… Вина, смешанная с чем-то вроде желания. Так бывает, когда делаешь что-то, пытаясь обмануть себя, когда одна сторона в тебе говорит, что ты должен принять это, а другая – что ты позволяешь себе лишнее, что это не похоже на тебя. Именно эта сторона по-прежнему так отчаянно цепляется за Самию.

11 глава. «Моё время в баскетболе подошло к концу».

Солнце безжалостно било в глаза, заставляя жмуриться и прикрываться рукой. Однако, как ни старался, я понимал, что эти усилия были обречены на провал. Воздух на улице стоял густой, не давая ни малейшего глотка свежести. Это было то самое лето, когда я, совершенно серьезно, решил покорить мир баскетбола.

Мне было лет тринадцать, когда мои ноги впервые ступили на паркет молодежной команды нашего города. А затем, почти сразу, меня затянуло в основную. Там, среди рослых и опытных игроков, которые казались мне настоящими гигантами, я чувствовал себя мальчишкой.

По правде говоря, я интроверт, реалист и, чего уж греха таить, полный пофигист. Следовательно, мысль о возможном недовольстве моим присутствием в команде не вызывала у меня ни малейшего беспокойства. Моей целью было творить, создавать свою игровую историю. Овладение сложными тактическими схемами, виртуозные броски с дальней дистанции - всё это стало неотъемлемой частью моего самосовершенствования.

Постепенно, с течением времени, моя адаптация приобрела более устойчивый характер. Я начал находить хоть что-то общее с другими членами команды, особенно с одним из них. Наше родство проявлялось не во внешности. Напротив, он очень отличался от меня. Ледяная синева глаз, чётко очерченные скулы, придающие лицу оттенок некоторой суровости, белый, почти бледный цвет лица, и длинные светлые волосы.

Если так посмотреть, то наши характеры также не демонстрировали схожих черт. Похожие имена - вот, пожалуй, и всё, что нас объединяло. Именно это незначительное, на первый взгляд, совпадение стало катализатором нашей дружбы, несмотря на нашу разницу в возрасте.

Николай. На протяжении значительной части моей карьеры он был моим постоянным спутником, лучшим другом, а иной раз и наставника, подобного старшему брату. Я брат с него пример. Он был тем единственным человеком, перед которым я стремился достигнуть совершенства. Даже к отношению с собственным отцом я не подходил с такой долей самоотдачи.

Но наше сходство было глубже. В каждом из нас таилась некая индивидуальная особенность, своеобразная "трещина" в идеальной картине мира. У него – свой багаж темных воспоминаний, комплексов, навязчивых страхов. У меня – свои, переданные по наследству, и тоже, надо признать, не самые простые.

— Если забью с этого расстояния, что мне будет? — спросил я, прицеливаясь на круг, куда планировал закинуть мяч и удивить Николая.

Он смотрел в свой смарт-часы, но поднял на меня глаза, как только услышал вопрос. Коротко усмехнувшись, он окинул взглядом расстояние, на котором я нахожусь, и кольцо, в которое я сто процентов попаду мячом.

— Ну… — протянул он, словно колеблясь, а затем, уже с большей уверенностью, добавил: — Скажем так, ты освобождаешься от пяти кругов в такую жару.

— Звучит как приговор, — усмехнулся я, чувствуя, как адреналин уже бурлит в крови.

Я нашел идеальный момент, неспешно размахнулся и отправил мяч прямо в кольцо. Он даже не задел дужку. Я довольно улыбнулся.

Николай обернулся ко мне с таким видом, будто я не мяч забросил, а мир покорил.

Глаза так и горели.

— И кто же теперь пойдет на эти пять кругов? — усмехнулся я.

— Это было слишком легко, и мы так не договаривались, — ответил он шутливо и в следующую секунду кинул в мою сторону мой спортивный рюкзак, добавив: — Пошли уже домой.

Когда я снова открыл глаза, эта безмятежная, довольная улыбка все еще освещала мое лицо. Но эта радость быстро сменилась пониманием: это был всего лишь сон. Хотя… не совсем. Это были скорее ожившие воспоминания. Они прокручивались в сознании, как старый, но очень любимый фильм. Даже самые мелкие, незначительные детали, казалось, вписывались в общую картину с четкостью, будто я хранил их в неосознанном формате, а когда пытался вспомнить осознанно, они ускользали, как вода сквозь пальцы.

Честно говоря, те воспоминания, связанные с Николаем, я старался вычеркнуть из своей памяти.

Тогда я впервые в жизни ощутил… это странное, но такое явное чувство вины перед другим человеком.

***

Наушники снова стали моим спасением. Приступы накатывали все чаще, и только функция шумоподавления в них спасала мой мозг от полного коллапса, не давая ему взорваться.

Схватив телефон, я накинул на плечи хлопковую рубашку, не застегивая её, и вышел на балкон - подышать свежим воздухом. По дороге, уткнувшись в экран, я отвечал на бесконечные мамины вопросы: как я себя чувствую, и чем питаюсь в чужой стране.

О моём недавнем промахе, который, видимо, уже успел засветиться в новостях, она, к счастью, молчала. Но вот о встрече с психотерапевтом Розеттой, как только я вернусь, она не забыла напомнить.

Я закатил глаза, и прямо так попросил её оставить меня в покое. К моему удивлению, она не обиделась. Возможно, до неё наконец дошло понимание и принятие того факта, что моя карьера переживает не лучшие дни, и моё настроение, закономерно, отражает это состояние.

Внезапно экран телефона ожил от сообщения от Белинды.

Уголки моих губ непроизвольно изогнулись в мимолетной, почти неконтролируемой улыбке. Я едва сдерживался, чтобы не написать ей первым и спросить о Ней. А тут она мне сама написала.

Белинда: У тебя появилась новая интрижка?

Я нахмурился, совсем не понимая, что она имеет в виду под «интрижкой».

Николас: Интрижка? Поясни.

Белинда: Я видела в новостях, как ты заступился за журналистку. Только не говори, что это потому, что ты почувствовал себя обязанным помочь. Тот Николас, которого я знаю, просто равнодушно наблюдал бы за происходящим. Ему было бы плевать. Что происходит?

Николас: Во-первых, я поступил как человек. Да, может, раньше я и был придурком. Во-вторых… с каких пор мне нужно перед тобой отчитываться?

Белинда: Окей. Я понимаю. Но девушка, за которую ты заступился, и на которую ты смотрел с таким влюбленным видом, она ведь тоже мусульманка, заметил?

Николас: И что?

Белинда: В какой смысле "и что?" Зачем ты это делаешь во второй раз?

Николас: Что именно я делаю?

Белинда: Снова клеишься к той, кто тебе запретна.

Николас: У тебя какие-то проблемы с этим? Может, у меня серьезные намерения?

Вовсе нет. У меня не было никаких намерений. Лишь мимолетное увлечение в тот момент и, может, что-то странное, которое я не могу объяснить. Будто она является неуловимой частью моего пути.

Тишина затянулась - ни звука, ни движения. Прошла минута, затем другая, и я уже почти смирился с мыслью, что ответ не последует вовсе. Мой взгляд исследовал мерцающий экран. Я хотел получить хоть какие-то новости, касающиеся Самии, но вместо этого спор, посвященный какой-то второстепенной персоне.

Белинда: Да ладно. Меня это, в любом случае, не касается. Просто хотела, чтобы ты не натворил глупостей. Чтобы у Самии была хоть какая-то причина дать тебе шанс в будущем.

В глубине моей груди, в самом ее центре, что-то неуловимо потеплело – намек на проблеск надежды. Преждевременный. Однако это ощущение испарилось, едва я вспомнил обо всем, что было между нами.

Николас: Она в курсе об этом?

Спросил я лишь для того, чтобы понять, следит ли она за моими соцсетями.

Белинда: Не-а. У нее полно других дел. Она не твоя фанатка (даже близко нет). Я точно не позволю ей узнать об этом, и ради тебя же, идиот.

Я невольно нахмурился. Осознание полного безразличия со стороны Самии вызвало горький привкус.

Мои долгие, пристальные размышления, направленные в пустоту, не породили адекватного ответа для Белинды.

Поэтому в этой ситуации я прибегнул к своему излюбленному способу коммуникации – сарказму, который неизменно служил мне, когда другие начинали испытывать мое терпение.

Николас: Понял. Спасибо.

Белинда: Хватит вести себя так, Ник. Я серьезно.

Я погасил экран телефона, принимая решение завершить этот бессмысленный обмен репликами. Белинда за каких-то несколько минут сумела вызвать во мне глубокое раздражение, хотя я знал, что она всего лишь последовала за своей сентиментальностью, чтобы помочь мне не совершить ошибку.

***

Следующий матч состоялся в самое ближайшее время. Мы все собрались в раздевалке, чтобы поднять командный дух, а наш тренер раздавал указания, кто что должен делать. Особые замечания относились к Августину, который играл не в своей зоне. На Хьюгу, который в прошлом матче отправил решающий мяч, было возложено много надежды. Именно эти надежды я собирался сломать и разбить. Не в негативном ключе, нет. Мое намерение – стать героем финального аккорда, каким я был на протяжении всей своей карьеры, и вновь заслужить капитанскую повязку.

Запах пота, пропитанного специфическим ароматом резины и легким запахом мокрого дерева, висел в воздухе нашей раздевалки. Мы сидели, ссутулившись, каждый погруженный в размышления. Кто-то перекатывал маленький мяч в руках, словно надеясь, что это поможет вернуть уверенность. Другие усердно шнуровали кроссовки, делая это с какой-то отчаянной, почти ритуальной дотошностью. А кто-то просто стеклянным взглядом смотрел прямо перед собой, будто пытаясь вычистить из головы все посторонние мысли, оставить только чистое поле для предстоящей битвы. Были и те, кто, вопреки всему, пытался разрядить обстановку смехом, громким и нарочитым. Будто для них грядущий матч не представлял особой значимости. Но я уловил в их повадках нотки истерии. Это была отчаянная, но тщетная попытка замаскировать под маской веселья скопившееся напряжение и подступающую панику.

Наш тренер, как обычно, стоял в центре. Его лицо было сосредоточено, каждая черта будто выточена из камня. Руки его то и дело взлетали, подчеркивая значимость каждого слова.

— Августин! — голос тренера оборвался на резком, пронзительном выкрике, от которого парень вздрогнул. — Твой "пост" – это здесь, в обороне, а не там, на периметре, раздавать передачи. Если я увижу тебя еще хоть раз на чужой половине, когда у нас атака еще не закончилась, я тебя самого за кольцо подвешу.

Считаю, что Августин понял, особенно последние слова. Это было очевидно по его хмурому и недовольному выражению лица.

Вскоре игра началась. Не могу сказать, что это был зрелищный старт. Поначалу темп был низким, словно все двигались в густой, вязкой субстанции. Ошибки сыпались со всех сторон – как с нашей, так и с чужой. Передачи срывались, броски, сделанные с максимальным приложением сил, не достигали цели. Казалось, никто не мог поймать свою волну, найти ритм. Я – не исключение.

Вот, момент – мяч летел ко мне. Я был готов, но что-то пошло не так. Возможно, соперник оказался слишком быстр, слишком близко. Так или иначе, я упустил его. Упустил, как и наши защитники пару раз до этого.

Потом – опять. Опасный момент, противник прорывается. Пас в сторону кольца. Я выхожу, пытаюсь предугадать, куда полетит мяч. Не угадал.

Мяч снова взмыл в воздух. Я совершил прыжок, вытянул руку, стараясь перехватить его… однако траектория полета оказалась далека от желаемой. С глухим стуком он ударился о щит и отскочил. Казалось бы, исход был предрешен – мы упустили возможность. Но, к счастью, наш игрок оказался на пути соперника, спровоцировав фол. Арбитр зафиксировал нарушение, и последовавший штрафной бросок был реализован без колебаний.

С таким медленным темпом мы дошли до счета 89:88.

Время шло. Напряжение нарастало. И вот, последние секунды. Мяч снова оказался у меня. Я сделал всё, что мог, чтобы замедлить движение, растянуть этот миг. Глубокий, контролируемый вдох – и я выпустил мяч, почти с отчаянием.

Сирена. Весь зал, казалось, замер, когда мяч полетел к кольцу в этой странной, замедленной реальности. Но он лишь глухо ударился об обод и отскочил назад. Зал взорвался негодованием, даже если финальный счет говорил о нашей победе.

С тихим, но оглушительным треском, внутри меня – что-то, что я строил годами – разлетелось.

С этого момента, казалось, прежняя игра закончилась. Мышцы свело судорогой, грудь словно сдавили тиски, но это было не отчаяние, а глухое, всепоглощающее бессилие.

Я оказался загнан в угол, не имея ни малейшего представления, как выбраться. Исправить это было вне моей власти, и это чувство сводило с ума. Словно я стоял там, смотрел на кольцо и понимал, что теряю частичку себя, и ничего не могу поделать, кроме как быть свидетелем этого.

В ушах зазвучал звон, к которому примешивались внешние шумы хлопков и криков, усиливая ощущение окончательности. Молча, не говоря ни слова, я направился в раздевалку, в то время как остальные, чьи эмоции не были так накалены, обменивались поздравлениями.

Я неторопливо подошел к своему шкафчику, обходя стороной ликующих запасных, чья роль в этом матче ограничивалась поддержкой с трибуны. Внутри не было ни огня, ни ярости. Лишь… абсолютная пустота.

С полки я взял одну бутылку с водой, затем вторую. Не произнося ни звука, словно выполняя последнее, отчаянное действие, я размахнулся и с силой бросил их в стену. Глухой треск пластика, и ледяная струйка побежала по грязному полу, словно слезы. Я молчал. Не кричал, не обрушал проклятий. Но в этом безмолвии, в этом простом, физическом действии было всё – вся моя сдерживаемая ярость, последнее, на что я был способен в этот момент полного опустошения.

Не удостаивая никого взглядом, я двинулся к выходу. Дверь распахнулась с такой силой, что, казалось, ее вырвало из петель, и я буквально вывалился наружу, в вечернюю прохладу. Воздух, свежий и резкий, омывал лицо, словно пытаясь стереть горький привкус поражения, въевшийся в кожу. Несколько долгих минут я простоял, словно пытаясь собрать себя по частям, осознать произошедшее и эту внезапную, парализующую волну бессилия. Затем, будто утратив всю опору, я медленно, но неумолимо опустился на колени. Дальше было невыносимо – эти взрывающиеся, даже приглушенные звуки, которые пронзали насквозь. В груди поселилась тупая, разъедающая боль разочарования, которую я не мог ни побороть, ни заглушить.

В тот самый момент я горько осознал что моё время в баскетболе подошло к концу.

12 глава. «Немедленно всё бросил и отправился к ней»

В одиночестве я вернулся в отель, не произнеся больше ни слова. Даже вопросительный, требовательный взгляд тренера не заставил меня промолвить хоть что-то. Я не был готов объяснять свое состояние – я и сам его не понимал. Почему я всё рушу? Почему позволяю этому случиться? Почему не могу играть, как раньше?

Сбросив рюкзак с плеч, я плюхнулся на диван прямо напротив телевизора, пытаясь выбросить из головы последний промах и свои слова о баскетболе. Откинувшись на спинку, я пытался размышлять, периодически заставляя себя глубоко вздохнуть, чтобы не поддаться панической атаке, вызванной внешними раздражителями.

И тут, словно из тумана, до меня донеслись голоса из телевизора. Я бы, скорее всего, не обратил на них внимания, если бы в них не прозвучало мое имя.

— Николас Мартенс, — начал голос. — Звезда, которая, казалось, еще вчера сияла ярче всех, сегодня вызывает всё больше вопросов. Его статистика за последние игры падает. Промахи становятся всё чаще, ключевые броски уходят мимо цели…

Сердце сжалось, но я не дал этому проявиться внешне. Просто наблюдал за игрой света на потолке, стараясь не вслушиваться.

— …Тренеры и болельщики в недоумении, — продолжал комментатор. — Что происходит с Мартенсом? Потерял ли он уверенность? Или это что-то более глубокое, не связанное с самим баскетболом?

Я почувствовал, как внутри поднимается глухое раздражение. Не паника, нет. Просто холодное, неприятное ощущение, что меня разбирают на части, как какой-то механизм.

— …Его последний матч стал ярким тому подтверждением. Несколько критических промахов в концовке. Фанаты шепчутся, эксперты разводят руками. Николас Мартенс, некогда символ надежды, сегодня, кажется, медленно угасает…

— Хватит, — прошептал я, хотя мои слова потонули в звуке.

Резким, почти инстинктивным движением, моя рука метнулась к кнопке выключения. Щелчок — и прямоугольник экрана, до этого источавший холодный свет, погрузился в непроглядную тьму. Комнату окутал полумрак, лишь редкие, призрачные отблески уличных огней просачивались сквозь стекло, вычерчивая на стенах неясные узоры. Наступившая тишина была настолько плотной, что казалось, её можно ощупать — каждый шорох, каждый вздох становились в ней оглушительными.

Затем, как вызов этой внезапно обретенной уединенности, на телефон пришло уведомление. Я привык получать их десятками: от матери, томящейся в тревоге, от родни, утопающей в заботе, даже от сестры, чья импульсивность так мне знакома. Все они обычно отметались моим игнорированием. Но это новое сообщение, пришедшее сейчас, было от… Уильяма.

Уильям: — Ты всерьез спорил со мной о поездке, лишь для того, чтобы установить новый антирекорд по числу не забитых голов?

Я закатил глаза, и бросил телефон подальше от себя.

Решил не отвечать этому придурку. Вместо этого, в мертвой тишине комнаты, я издал долгий, выматывающий вздох, и резко поднялся, ощущая, как ноющие мышцы подают сигнал протеста. Шаги сами собой направили меня к двери, ведущей на балкон.

Свежий ночной воздух кольнул кожу, когда я вышел наружу. Под моими ногами раскинулся город, сияющий тысячами огней.

Вглядываясь в чернильную даль, я чувствовал, как прохладный ветер пропитывает ткань легкой футболки. Этот город, сияющий миллионами огней, вдруг показался таким же потерянным и одиноким, как и я сам.

***

На следующий день, после неспокойной ночи, я направился к тренеру. По пути, желая начать день с чего-то освежающего, я решил зайти в небольшой супермаркет, чтобы купить лимонной воды.

Отстояв небольшую очередь, я уже собирался выйти, когда столкнулся взглядом с кое-кем. Это была Лейла. Та самая журналистка в хиджабе, которую я видел раньше.

Ее глаза расширились от удивления. Секунду мы просто смотрели друг на друга, словно встретились в самых неожиданных обстоятельствах. Я ожидал ее вопроса, но она, казалось, сама не знала, что сказать.

— Мартенс? — наконец произнесла она, и в ее голосе звучала нотка иронии. — Встретить вас здесь, после кассы… Что привело вас в обычный супермаркет?

Я коротко усмехнулся.

— Просто захотел пить, — непринужденно ответил я, показывая на прохладную бутылку. Я прекрасно понимал, что мог бы отправить кого угодно купить мне воды. Просто мне нужно было развеяться.

Коротко прищурившись, я спросил в ответ:

— А ты? Ты же не покупаешь лимонную воду каждый день.

— Ну, вообще-то, это моя слабость, — подмигнула она, и мои губы дернулись в улыбке. — И, признаться, я не ожидала встретить здесь звезду такого масштаба.

Передо мной уже ждала машина с водителем, но неожиданная встреча с Лейлой пробудила во мне интерес. Что она скажет? О чем хочет спросить? Я решил отложить отъезд.

— Это преувеличение, — усмехнулся я.

Мы немного помолчали, и между нами возникла та самая ненужная неловкость. Но она сопровождалась каким-то странным чувством спокойствия.

— Эм… — неловко промямлила Лейла, будто решаясь на какое-то высказывание. В итоге, немного задержав взгляд на моем серьезном выражении лица, спросила: — Я бы предложила, даже попросила бы, чтобы вы позволили мне взять у вас интервью, но думаю, у вас не будет лишнее время в расписании, и…

Она болтала без умолку. Это было чертовски мило.

— Я согласен, — сказал я, лишь для того, чтобы увидеть радостное выражение ее лица и расцветающую улыбку, которая мигом озарила эту неловкость.

Она нервно поправила платок, слегка прикрыв им шею, и, переминаясь с ноги на ногу, неуверенно спросила:

— Вы серьезно?

— Можно перейти на “ты”, — сказал я.

Я заметил, как ее взгляд стал более серьезным, но в нем все еще читалась та же искра.

— Обычно я беру интервью в более… официальной обстановке, — продолжила Лейла. — Но, возможно, неформальная встреча будет продуктивнее? Ужин, например. Мне бы очень хотелось узнать твою историю.

Я обвел взглядом ее и свою машину, терпеливо застывшую в ожидании. Это было именно то, что требовалось – возможность отвлечься, завязать разговор.

— Значит, ужин, — протянул я, с едва заметной улыбкой, тронувшей губы. — Отлично. Созвонимся. Договоримся о месте и времени.

Она улыбнулась в ответ, и в это мгновение ее улыбка показалась мне самой подлинной, самой искренней из всех, что мне доводилось видеть за последнее время.

Она неподвижно стояла, ожидая, а я, не теряя ни секунды, протянул руку, дружески произнеся:

— Тогда, приятно познакомиться, Лейла.

Ее взгляд скользнул по моей руке, и, ничуть не поколебавшись, она протянула свою, маленькую и изящную, с безупречным бордовым маникюром, и крепко, но мягко пожала мою. В этот миг я должен был ощутить какую-то искру, некий трепет, но в сознание пронзила лишь одна мысль: «Если бы я так же протянул руку Самии, она, скорее всего, уставилась бы на меня с выражением "Ты придурок?". А если бы я настоял, то, вероятно, попыталась бы мне эту руку сломать».

***

Я вошел в тренировочный зал, и привычный воздух, пропитанный запахом резины и пота, показался мне на этот раз каким-то чужим, отталкивающим. Я прошёл через пустые трибуны, где ещё недавно ревели тысячи голосов, и направился к краю площадки. Тренер, как всегда, стоял в центре, наблюдая за разминкой резервистов, его спина была напряжена, губы сжаты. Увидев меня, он повернулся, и в его обычно сосредоточенном взгляде мелькнуло недоумение, сменившееся едва заметным раздражением.

— Николас? Ты чего? — его голос прорезал тишину зала. — Почему не переодеваешься? Тренировка вот-вот начнётся, а ты тут стоишь.

Я остановился, чувствуя, как мои ноги приросли к паркету. Его вопрос не вызвал во мне бури эмоций, лишь лёгкое, почти неощутимое напряжение.

— Тренер, — моему голосу, как мне показалось, удалось сохранить непривычно ровный тон.

— Что случилось? — он выжидающе уставился на меня.

Не медля ни секунды, я резко сказал:

— Моя карьера в баскетболе закончена. Я больше не хочу играть.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и окончательные. Тренера словно ударило током. Он замер, его обычно неподвижные брови резко вздернулись вверх, а губы, ещё секунду назад сжатые, слегка приоткрылись. Его спина выпрямилась ещё больше, словно он пытался казаться выше, внушительнее.

— Ты сейчас шутишь? — не поверил он, будто ослышался.

Он, наверное, ожидал, что я тут же опровергну свои слова, хотя это на меня не похоже, но в его глазах была именно такая надежда.

— Я серьёзен как никогда раньше, — серьёзным тоном отозвался я.

Тренер сразу перешел на другой тон разговора, убеждающий.

— Что ты такое говоришь? — его голос сорвался с привычной командной интонации на что-то резкое, несвойственное ему. — Закончена? Ты вообще понимаешь, что говоришь? Это не просто игра, которую можно бросить, как надоевшую игрушку. Ты совершаешь огромную ошибку, Николас, ошибку, которую будешь жалеть всю оставшуюся жизнь.

Он сделал шаг ко мне, и я увидел, как в его глазах, обычно полных расчётливой уверенности, теперь плещется тревога, смешанная с непониманием. Тревога за команду, за его репутацию, но, возможно, и что-то большее.

— Ты - сердце этой команды. Мы построили всё вокруг тебя. Ты - их лидер, их надежда, даже если они этого не признают, даже если на тебе сейчас нет повязки капитана. Ты даже не замечаешь, как каждый из них тайком смотрит на тебя с восхищением. Нельзя вот так, в одночасье, всё разрушить. Ты понимаешь, что это значит для всех нас?

Его слова, его эмоции, эта внезапная откровенность – всё это было как бы вне меня. Я наблюдал за ним, как за персонажем в фильме, не испытывая сильного внутреннего отклика, но признавая вес его слов.

— Я принял решение, — повторил я, стараясь, чтобы мой голос не выдал ничего.

Скрестив руки на груди, я попытался придать своим словам больше веса. Стоял ровно и непреклонно, как было необходимо. Лишь ощущалось какое-то давление при мысли о том, что я не завершу начатое и брошу всех на полпути. Я, как перфекционист, ненавижу это чувство.

— Решение? — тем временем тренер усмехнулся, но в этой усмешке не было иронии, лишь боль. — Это не решение, Николас, это импульс. Сейчас ты на эмоциях, и ты не видишь всей картины. Пожалуйста, прошу тебя, подумай еще. Давай, хотя бы до конца сезона. Поиграй ради команды. Ради парней, которые каждый день выкладываются на полную рядом с тобой. Они на тебя рассчитывают.

Я взглянул на него, на его мучительное, искреннее – хоть и не до конца мне понятное – отчаяние. Команда. Парни. Последние матчи. Я понимал, что мой уход в этот момент станет для них ударом куда более сильным, чем я мог себе представить. Это было не просто нежелание причинить им боль, которому я подчинился. На самом деле мне следовало бы быть безразличным, но… глядя на Августина, Хьюго, Винсента и многих других, я осознал: я не могу подвести свою команду. Пусть я еще не стал капитаном, но эту ответственность я чувствую прямо сейчас.

— Хорошо, — произнес я после паузы, которая показалась мне вечностью. — Я сыграю еще одну игру. Только одну.

На лице тренера проступило заметное облегчение. Напряжение, сковавшее его плечи, слегка ослабло, и в его глазах снова появилась привычная уверенность, но вместе с ней – и тень грусти.

— Спасибо. Это… это правильный шаг. Я рад, что ты передумал.

— Я не передумал, — произнес я, вновь подбирая слова. — Я просто не хочу бросать команду в такой ситуации. Одна игра. Как только будет замена.

Он кивнул, но я видел, что вся эта сцена оставила в нём след.

— Понял тебя. Иди, переодевайся. Нужна твоя энергия на площадке.

Я развернулся и направился в сторону раздевалки, чувствуя на спине его взгляд. Он жалел. А я… я просто отыграю ещё один матч, как того требовали обстоятельства.

Я вошёл в раздевалку, привычно скинув одежду. Надев форму, я вышел обратно на площадку. Разыгрывающие уже делали свои фирменные разминки, но я держался в стороне, не вливаясь в общий ритм.

Сегодня тренировка казалась мне вечностью. Я чувствовал себя чужим на этом паркете, который когда-то был моим вторым домом. Даже движения, которые раньше давались инстинктивно, теперь требовали сознательных усилий.

Подошёл к кольцу, мяч казался непривычно тяжёлым в моих руках. Подбросил его, сделав короткий шаг, и затем – бросок. Мяч полетел по дуге, но, как и вчера, как и много раз до этого, он не достиг цели, лишь коснулся обода и отскочил в сторону.

Я инстинктивно повернул голову в сторону тренера. Он стоял у боковой линии, наблюдая за мной, и в этот момент наши взгляды встретились. В его глазах не было упрёка, лишь молчаливое, понимающее сжатие губ. Он видел. Он знал. И это молчаливое признание его беспомощности ощущалось хуже любых слов.

Время командной игры прошло как в тумане. Каждое касание мяча было обузой, каждый бросок – заведомо провальным. Я пытался, честно пытался. Делал те же движения, что и всегда, но мяч упрямо не летел в кольцо. Не попадал ни разу. Даже случайно. Казалось, что сама траектория полёта стала против меня, что кольцо намеренно отталкивало мяч. Каждый промах был новым уколом, который я принимал без тени выражения на лице, лишь с тихим, внутренним стоном. Тренер наблюдал, его лицо становилось всё более мрачным, но он не вмешивался, просто фиксируя очевидное.

После тренировки я окончательно убедился: играть больше не смогу.

***

Вечер опустился на город, окрашивая небо в глубокие оттенки синего и фиолетового. Мысль о грядущем ужине с Лейлой, о долгожданной возможности поговорить не о статистике и промахах, а о чем-то другом, придавала сил. Я отправился обратно в отель, стараясь отогнать навязчивые воспоминания о тренировке.

В номере я открыл чемодан. На этот раз выбрал черный строгий пиджак, который хорошо сочетался с черными брюками. Галстук казался излишним. Я тщательно причесал волосы, пытаясь придать себе более уверенный вид. И тут же замер, осознав: зачесанные назад волосы делали меня похожим на Николаса Мартенса – того, кто для Неё был, мягко говоря, придурком. А вот с волосами, ниспадающими на лоб, я превращался в простого Ника – того самого, хорошего парня. Я усмехнулся, вспомнив ее дерзкую улыбку, издевательский блеск в глазах, и ее толстовку с осьминогом.

Встряхнув головой, чтобы отогнать ненужные воспоминания, я стал тщательнее причесываться, отводя волосы назад, в идеально уложенные пряди, превращаясь в настоящего Николаса Мартенса.

Образ звезды – даже той, что сейчас столкнулась с кризисом, – требовал соответствующего воплощения.

Я схватил ключи от арендованного Maserati MC20, его салон был пропитан запахом новой кожи, а мощный двигатель обещал плавную и быструю поездку. Это было мое небольшое утешение, мой способ сбросить напряжение.

Ресторан, выбранный Лейлой, уютно расположился в центре города, в стороне от суетливых магистралей. Я прибыл минут за тридцать до назначенного часа. Меня проводили к столику у окна, откуда открывался завораживающий вид на засыпающий город. Я заказал воды и стал ждать, наблюдая за редкими прохожими, растворяющимися в сумерках.

Ровно через двадцать минут после моего прихода, когда часы показывали еще десять минут до условленного времени, дверь ресторана распахнулась, и вошла Лейла.

На ней был хиджаб тёплого, насыщенного коричневого цвета, мягко ниспадавший, обрамляя лицо, и чуть приоткрыв кожу шеи.

Она была одета в изящное чёрное платье, которое выделялось интересным кроем. Главной деталью были объёмные рукава, собранные у манжет, создававшие эффект пышности и изящества. Талию подчеркивал пояс из той же ткани, делая переход к юбке плавным. Платье выглядело одновременно скромно и современно, отражая её стиль.

А в руках – сумка, из которой выглядывала ручка, блокнот и, как я мог предположить, диктофон. Она огляделась, и когда её взгляд упал на меня, она едва заметно замешкалась.

— Николас? — она подошла к столику, на её лице промелькнуло удивление. — Я думала, ты будешь… позже.

Я поднялся, лёгкая улыбка тронула мои губы.

— Мама учила меня не заставлять даму ждать, — сказал я, и, заметив, как лёгкий румянец тронул её щеки, добавил: — Особенно если эта дама выглядит так восхитительно.

Она шутливо подняла вверх большой палец, демонстрируя одобрение.

— Мудрая мама, — ответила она, присаживаясь напротив.

Она тут же, не теряя времени, открыла свою сумку. Из нее появились журналистские принадлежности: небольшой, но профессиональный диктофон, который она щелчком включила; пара ручек; блокнот с плотными листами, на которых уже были набросаны какие-то пометки.

— Ну что ж, Николас, — она посмотрела на меня, её глаза горели живым интересом, — я готова слушать. И записывать.

Я легко улыбнулся, заметив её деловитую суетливость и полную готовность. Мне даже не хотелось прерывать её предвкушение, поэтому я осторожно предложил:

— Может, попробуем несколько блюд из меню, и уже после этого перейдём к моему кризису?

Она моргнула, словно вынырнув из своих мыслей, её взгляд задержался на мне на мгновение, прежде чем вернуться к меню.

— Точно… прости, я немного нервничаю, — она неуверенно улыбнулась. — Можем приступить после ужина.

— Я уверен, что моя жизнь не так интересна, как еда, — пошутил я, стремясь разрядить ту лёгкую напряжённость, которая, казалось, витала в воздухе. – А уж тем более, когда есть возможность попробовать что-то действительно стоящее.

Лейла, прикрыв рот изящной ладонью, рассмеялась. Звук был мелодичным, но в нём всё ещё ощущалась некоторая сдержанность. Её поведение всё ещё оставалось несколько формальным, она не спешила раскрыться полностью, удерживая некую дистанцию.

— Что бы ты хотел заказать? – спросила она, подбирая слова. – Говорят, в Техасе славятся местные морепродукты. Может, начнем с них?

— Я не возражаю, – удовлетворенно кивнул я.

В итоге наш выбор пал на несколько блюд, которые, судя по описаниям, были выполнены в каджунском или мексиканском стиле. Мы заказали чернёную махи-махи с грязным рисом – блюдо, обещающее пикантность и аромат. Затем, чичаррон де пескадо, что, как я понял, представляло собой жареного красного люциана. Интересно, что в меню он был указан дважды, возможно, это подчеркивало его особую популярность или являлось простой опечаткой. И, конечно, классические сэндвичи Shrimp Po'Boy с их манящим ароматом жареных креветок.

Когда принесли наш заказ, стол буквально ломился от изобилия. Порции были внушительными, а ароматы смешивались, создавая аппетитный коктейль. Лейла не смогла сдержаться и рассмеялась, ее глаза блестели от удивления.

— В чем дело? – спросил я, наблюдая, как она приходит в себя, как легкая улыбка постепенно сменяет удивление.

— Кажется, мы оба были очень голодны и заказали слишком много. Нам понадобится целая армия, чтобы справиться с этим.

— Ты думаешь, что не справишься со всем этим? – спросил я с легкой шутливой интонацией, отмечая, как ее глаза блеснули вызовом.

— А ты справишься? – парировала она, приподняв бровь.

— Для меня это несложно, – непринужденно пожал я плечами, испытывая удовольствие от этой легкой словесной дуэли.

— Точно. Ты же спортсмен, — понимающе кивнула Лейла, ее взгляд скользнул по моей, вероятно, крупной фигуре и телосложению. — Но я ем очень мало. Имей в виду. Я не хочу тебя разочаровать.

— Разумеется, – фыркнул я, но в моем фырканье было больше поддразнивания, чем скептицизма.

— Что? – широко улыбнулась Лейла, ее улыбка стала искреннее, и она выжидающе глядела на меня, словно требуя объяснений моему саркастическому фырканью. – Что не так?

— Просто моя сестра тоже часто говорит, что мало ест, а в итоге уминает больше, чем мы с родителями. И это было бы не так удивительно, если бы она не демонстрировала при этом изящество балерины.

Она рассмеялась, заливаясь искренним, звонким смехом, который, казалось, развеял последние остатки протокольной серьезности. Этот смех заставил меня смотреть на нее по-другому.

Образ ее с тёплым, смуглым оттенком кожи. Глаза её были глубокие, тёмные, обрамлённые густыми ресницами, взгляд - спокойный и немного задумчивый. Высокие скулы и чётко очерченные брови придавали её чертам выразительность. Нос прямой, а губы - естественной полноты, с едва заметным изгибом, сулящим лёгкую улыбку.

Возникло ощущение, что за этой внешней оболочкой кроется нечто большее, что-то, что меня искренне привлекает. Я думал, не просто так меня будто тянуло к ней. После неудачных влюблённостей к другим девушкам, и в том числе одержимости Самией, я будто нашёл ту самую. Но… то же самое я впервые почувствовал и с Самией. Это совпадение меня настораживало, ведь оно ставило под сомнение искренность моих нынешних чувств.

— Это очень… мило, — произнёс я, стараясь, чтобы мой голос звучал тепло и искренне. — Не обращать внимание на стереотип о том, что девушки должны мало есть.

— Да, правда. Думаю, ты такой крутой весь в неё, — пошутила она, намекая на мою сестру.

Я рассмеялся и тут же решил опровергнуть её слова.

— Ты обесценила мою крутость, — сказал я с лёгкой иронией.

— Прости, — саркастично усмехнулась она, и в её глазах плясали лукавые искорки.

Она смотрела прямо, мы задержали взгляд друг на друге, и на секунду широкие, непринуждённые улыбки сползли с наших лиц, оставив тёплый оттенок глубокого взаимопонимания. Наш странный зрительный контакт нарушила сама Лейла, взяв вилку и начав есть как ни в чём не бывало, словно возвращаясь к реальности.

Я, последовав её примеру, приступил к сэндвичам, которые уже успели приобрести аппетитный вид. Первый укус раскрыл целую симфонию вкусов и текстур, настолько неординарную, что это вызвало во мне волну размышлений. Я обязан показать эту комбинацию своему отцу, чтобы он воссоздал нечто подобное в меню нашего семейного ресторана.

Некоторое время мы провели в тишине, наслаждаясь изысканными морепродуктами. Наши взгляды иногда пересекались, обмениваясь мимолетными, но насыщенными невысказанными вопросами и мыслями.

Когда мы доедали свои блюда, я заговорил в чуть более формальном тоне, чувствуя, что момент для откровенности приближается.

— Я в курсе, что ты пришла сюда в качестве журналистки, но я побуду им на некоторое время, если ты не против. Я хочу задать тебе несколько вопросов, которые выходят за рамки обычного интервью.

В ответ Лейла одобрительно кивнула, будто безмолвно говоря “Конечно”.

— Итак, ты из Алжира или Ирана? — спросил я, как только официант деликатно убрал пустые тарелки. — Расскажи, как ты оказалась здесь и почему именно журналистика привлекла твое внимание?

Лейла взяла бокал с апельсиновым соком. Её взгляд стал более глубоким, задумчивым, а темно-зеленые глаза заискрились необычным, завораживающим блеском.

— Алжир… Это моя родина, — начала она. — Прекрасная страна с невероятно богатой историей. Там прошло моё детство, там живёт моя семья. С ранних лет меня завораживали истории. Истории людей, переломные моменты, которые формировали мир. И я всегда стремилась рассказывать их. Не просто пересказывать, а проникать в суть, находить истину, понимать, что скрывается за каждым словом, — она прервалась на некоторое время, а затем с грустной улыбкой сказала: — Мне казалось, что журналистика - это единственная сфера, где я могу реализовать это стремление в полной мере. Но в Алжире возможности для женщин в журналистике, особенно в интересующих меня областях, были весьма ограничены. Мне хотелось большего. Хотелось увидеть мир, понять его, рассказать о нем. И вот я оказалась здесь.

— И как тебе здесь? — спросил я, искренне заинтересовавшись.

— Сложно, — она пожала плечами. — Но интересно. Пришлось много работать, чтобы получить образование, чтобы начать строить карьеру. Было много моментов, когда хотелось все бросить. Но я помнила, почему я здесь. Я хотела быть голосом тех, у кого его нет. И когда я увидела возможность поговорить с тобой, Николас, я поняла, что это мой шанс. Твой кризис, как бы это ни звучало, - это тоже история. История о том, как звезда сталкивается с трудностями. И я хочу её рассказать.

Поддавшись порыву, я уверенно посмотрел ей в глаза и прямо сказал:

— А я хочу тебе помочь.

В этот самый момент я осознал, что моё желание помочь ей было не просто откликом на ситуацию, но искренним, глубинным импульсом, какого я не испытывал прежде. Вместе с тем, это чувство смешивалось с неприятным, гнетущим осознанием. Казалось, всё это делалось скорее для того, чтобы самому справиться с собственным кризисом и, наконец, избавиться от навязчивых мыслей о Ней.

Поскольку… я прекрасно осознавал, что готов сдержать данное себе и ей обещание. Если бы она позвонила, написала или просто дала мне шанс, я бы немедленно всё бросил и отправился к ней.

13 глава. «Самия»

Напротив меня по-прежнему сидела Лейла с заинтересованным выражением лица, наблюдая, как я готовлюсь к её вопросам. Поправив свой гламурный пиджак, я прочистил горло, по-деловому сцепил руки на столе и принял серьёзный вид.

Лейла слегка улыбнулась, глядя на меня с каким-то восхищением.

— Ты готова? — спросил я, оглядывая её.

Она тепло улыбнулась:

— Вообще-то это я должна была задать тебе этот вопрос.

Я ответил легкой улыбкой, и сел поудобнее. Она включила диктофон. Интервью началось..

— Николас, спасибо, что согласились на это интервью – начала Лейла деловым голосом. — Мы сейчас в ресторане, и мне правда интересно: какое блюдо вы бы назвали своим абсолютным фаворитом, когда хочется побаловать себя после тяжёлой игры?

— Любое, где нет излишеств. Целый кусок мяса, хорошо приготовленный. Или рыба, — ровным тоном проговорил я, ожидая следующий вопрос.

Лейла одобрительно кивнула, губы по-прежнему растягивались в полуулыбке, хотя в глазах светился профессионализм.

— Вы проводите так много времени на площадке. Есть ли любимые места в городе, куда вы любите сбегать от всего этого? Может, чтобы расслабиться или вдохновиться?

— Где тихо. Парк, если никого нет. Или просто дом. Вдохновение придёт, когда ему нужно, но я ненавижу шум.

Лейла кивнула и продолжила:

— Ваша карьера была полна невероятных моментов. Если бы пришлось выбрать один, самый яркий, который навсегда останется в памяти - какой бы он был?

— Дебют в стартовой пятёрке. Первый большой матч, где я почувствовал, что действительно занимаю своё место. Там началась настоящая игра.

Лейла на секунду задумалась, затем спросила чуть тише:

— Николас, многие болельщики обеспокоены вашей игрой в последнее время, особенно бросками. Я понимаю, что это может быть непросто, но как вы сами себя чувствуете на площадке сейчас? Есть ли что-то новое, что вы ощущаете?

— Я даже не знаю, что ответить, потому что сам не в курсе, что происходит с моей игрой. Результаты, наверное, будут. Работа над этим не прекращается.

Лейла мягко улыбнулась, но взгляд оставался серьёзным:

— Баскетбол - это игра, требующая огромной ментальной концентрации. Случалось ли, что мысли или переживания из личной жизни «просачивались» в вашу игру, влияли на сосредоточенность? И как вы с этим справлялись?

Я отвечал на вопросы мгновенно, едва успевая услышать их - но этот застал меня врасплох. В сознании вспыхнула она - та, что рушила всю мою сосредоточенность, весь мой внутренний строй. И даже сейчас, когда её нет рядом, она является в моих мыслях каждый день. Даже в школе я не мог отдаться игре целиком.

Помню, шёл школьный турнир по баскетболу, наша команда билась за победу. В тот момент, когда прозвучал финальный свисток, я бросил взгляд на рекламный щит у края площадки - и увидел её. Она стояла там, смотрела прямо на меня. Я не мог отвести взгляда. Всё вокруг померкло: крики товарищей, объятия, бегущие ко мне поздравить - всё исчезло. Только я и она.

А потом появился этот придурок Марк. Он буквально нависал над ней, что-то требовал, как позже оказалось, информацию про Белинду. Я не понял, как очутился между ним и Самией - просто в один миг уже заслонял её спиной, надвигаясь на Марка.

— Николас? — вопросительно прошептала Лейла, выводя меня из ступора.

Я часто заморгал, осознав, что несколько секунд пялился в пустоту. Ответ я дал сам себе. Лейле лишь отстранённо сказал:

— Предпочитаю не отвечать на этот вопрос.

Лейла озадаченно посмотрела на меня, но ничего не спросила, лишь понимающе кивнула:

— Конечно.

— Но я с радостью отвечу на следующий.

Она тепло улыбнулась и задала следующий вопрос:

— Тогда скажите: какие моменты или мысли сейчас помогают вам находить силы идти вперёд, преодолевать трудности на площадке?

Я не отвечал однотипно, как другим журналистам. Я решил быть честным и открытым. Но это оказалось настолько сложно, что перед каждым вопросом я утопал в своих осознаниях.

Больше не медля ни секунды, я горько усмехнулся и ответил:

— Ничего.

Лейла часто заморгала, глядя на меня с немым вопросом, словно пытаясь угадать: готов ли я продолжать или мне нужна передышка. Но это было лишним. Единственный, кто был мне нужен, находился бесконечно далеко отсюда.

— Никакие моменты и никакие мысли мне не помогают. Я делаю то, что должен. На этом всё, — добавил я, хотя слова мои прозвучали грубо, обрезанно, как сухая ветка.

Но Лейла не расстроилась и не отступила, как сделал бы любой другой. Она понимающе кивнула, будто почувствовала: мой гнев обращён не на неё, а внутрь — на самого себя. Её вопросы не задевали, они были вполне уместны, учитывая мой кризис. Просто я не в силах с ними справиться. Эмоции. Ненавижу их.

Она задала ещё несколько вопросов, но теперь уже акцентируя внимание на прошлых победах, словно пытаясь вернуть мне уверенность через отблески былых триумфов.

Когда диктофон щёлкнул и погас, а она дописала последние заметки в блокноте, тут же решила поблагодарить меня, будто я совершил подвиг.

— Не стоит, — сказал я. — Это я благодарен за этот прекрасный ужин.

— Всё же, — промолвила она с извиняющимся выражением лица. — Тебе пришлось вспоминать и думать о плохом. О своих промахах, о бессилии, об отчаянии. Это сложно. Но ты… тебе как будто было всё равно.

— А как должно было быть? — нахмурился я, слегка улыбнувшись.

— Как у нормальных людей. Когда они сталкиваются со своими страхами или неприятными ситуациями, у них дрожат руки, голос срывается, они долго размышляют. А ты… Тебе как будто плевать. Это такая прекрасная черта характера.

— Какая черта?

— Не бояться своих демонов.

В ответ я выдавил лёгкую улыбку, наполненную каким-то глухим бессилием. Я прекрасно знал: моя маска безразличия однажды падёт. И тогда все мои демоны сожрут меня живьём.

***

Небо над школьной площадкой было тяжелым. Серые тучи висели так низко, что, казалось, до них можно дотянуться рукой, и давили на плечи своим безмолвным грузом. Ветер рвал полы курток, заставлял девчонок визжать и прятать лица в воротники, но мне было все равно. Я стоял в центре площадки, чувствуя, как асфальт отдает прохладу сквозь подошвы кроссовок.

Свисток тренера прорезал воздух — резко, требовательно. Игра шла своим чередом: мяч переходил из рук в руки, парни двигались по площадке, а я ждал своего момента. Я вышел под щит, освободился от опеки и крикнул, поднимая руку:

— Давай сюда.

Мяч прилетел мне в ладони с глухим шлепком. Я сжал его пальцами, ощущая привычную шершавость кожи, и сделал шаг вперед, выбирая позицию для броска.

А потом всё остановилось.

Люди вокруг замерли - не постепенно, а мгновенно, будто кто-то нажал на паузу. Игроки, которые еще секунду назад двигались, застыли соляными столбами. Ветер стих, и тишина ударила по ушам, вязкая и неестественная. Я почувствовал, как десятки взглядов впиваются в меня со всех сторон - с трибун, с площадки, отовсюду. Они все смотрели на меня. Не моргая.

Я выдержал их взгляды, не позволяя себе отвести глаза. Я никогда не был из тех, кто отводит взгляд первым.

Но вдруг толпа расступилась.

Маленькая фигура отделилась от серой массы, и воздух вокруг меня стал плотнее. Самия. Я узнал ее по походке - уверенной, почти вызывающей для такого хрупкого телосложения. Она шла ко мне, и каждый ее шаг отдавался у меня в груди глухим ударом. Мое тело напряглось, а сердце пропустило удар, когда наши взгляды встретились. Она не смотрела с ненавистью. Нет. Это было что-то хуже - абсолютное, пустое спокойствие. Такое же, какое было у меня самого в тот проклятый день.

Обычно я встречал чужие взгляды с вызовом. Но сейчас моя наглость куда-то улетучилась. Я почувствовал, как под ребрами разрастается что-то холодное, липкое, - то самое чувство вины, которое я так старательно хоронил.

Она смотрела на меня снизу вверх, чуть приподняв подбородок. Я был на голову выше, но в этот момент чувствовал себя карликом. Ее глаза не моргали. В них не было боли или злости — только тихое, издевательское торжество.

В руке у нее появился стакан. Я не заметил, откуда она его взяла. Просто в один миг он уже был там, и она сжимала его тонкими пальцами, не сводя с меня глаз. Самия поднялась на цыпочки. Это движение было плавным, почти танцевальным, и я завороженно следил за тем, как она поднимает стакан над моей головой. Вода выплеснулась не сразу - она наклонила стакан медленно, словно наслаждаясь каждым мгновением. Ледяная жидкость ударила по макушке, растеклась по волосам, побежала по лицу. Я почувствовал, как она пропитывает ткань футболки, как заползает за шиворот, холодная и омерзительная. Дрожь пробежала по спине, но я не пошевелился.

Странное дело - я не хотел, чтобы это заканчивалось. Я смотрел на Самию, на ее глаза, которые так и не оторвались от моих, и думал: пусть вода не кончается. Пожалуйста, пусть она не кончается. Если стакан опустеет, она уйдет. И этот взгляд, который я так заслужил и так боялся, исчезнет.

А ведь именно этих глаз - темных, глубоких, с этим дразнящим огоньком на дне - мне не хватало все эти долгие месяцы. Я ловил себя на том, что в толпе незнакомцев ищу этот цвет, этот блеск, этот огонь, и каждый раз, когда не находил, внутри что-то тихо сжималось от тоски. Сейчас же они смотрели на меня в упор, прожигая насквозь, и даже ледяная вода казалась платой за эту минуту встречи - пусть злой, пусть жестокой, но моей.

Но всё-таки вода закончилась. Самия опустилась на пятки, всё еще улыбаясь, и что-то в ее лице дрогнуло. Насмешка сменилась холодной, удовлетворенной пустотой. Она развернулась, чтобы уйти.

И тут я рванул за ней.

Ноги сами понесли меня сквозь толпу. Я расталкивал людей, продирался сквозь них, чувствуя, как они смыкаются за моей спиной, будто вода. Я должен был остановить ее. Я должен был схватить ее за руку, развернуть к себе, сказать что-то - я не знал что, но я не мог позволить ей просто уйти. Не так.

Мои пальцы почти коснулись ее плеча. Я потянулся, чувствуя, как воздух становится плотным, вязким, словно патока, как толпа давит на меня со всех сторон, не пуская вперед. Еще немного. Еще чуть-чуть…

Я схватил ее за руку.

И проснулся.

Резкий вдох. Я сел в кровати, хватая ртом воздух. Футболка прилипла к спине - хоть вода во сне и была иллюзией, пот был настоящим, липким, холодным. Сердце колотилось где-то в горле, а в ушах стоял гул. Я сжал пальцы - там, где секунду назад была ее рука.

За окном было серое утро, и первые лучи света пробивались сквозь шторы.

Сон. Это был просто сон.

Я провел ладонью по лицу и ощутил соленый пот, смешанный с чем-то еще. Слезы? Нет. Наверное, просто пот.

Я усмехнулся в тишине комнаты. Меня забавляла мысль о том, что она мне отомстила, пусть даже во сне.

— Заслужил, значит, — насмешливо прошептал я, протирая глаза.

А потом началось давление.

Оно нарастало медленно, но неумолимо - будто кто-то зажимал мою голову в тиски. Сначала едва заметно, как легкое сжатие висков, а потом сильнее, сильнее, пока я не почувствовал, что череп сейчас треснет по швам. Внешний шум - гул лифта за стеной, приглушенные голоса в коридоре, далекие сирены скорой помощи на улице - превратился в пронзительный вой. Каждый звук вонзался в уши, как игла, разрывая изнутри. Я зажмурился, сжимая виски ладонями, но это не помогало. В ушах звенело так, что, казалось, барабанные перепонки сейчас лопнут.

Я знал это чувство. Я ненавидел его.

Но я не позволил себе остаться в таком ничтожном положении. Сжав зубы до скрипа, я уперся ладонями в матрас и заставил себя подняться. Ноги дрожали, мир качался перед глазами, но я стоял. Я сделал шаг к тумбочке. Второй. Голова раскалывалась, каждый звук, даже собственное дыхание, разрывал уши, но я шел. Медленно, пересиливая себя, я добрался до тумбочки и рванул ящик. Скинул на пол ключ-карту от номера, пару чеков из ресторана и мелочь - и пальцы нащупали пластмассовую формочку для таблеток. Белую, стандартную, с фамилией моего психиатра на этикетке. Она всегда настаивала, чтобы я держал ее при себе, чтобы принять определенное лекарство, если ситуация выйдет из-под контроля.

Пара белых таблеток выкатилась в ладонь. Я запрокинул голову, отправил их в рот и проглотил, не запивая.

Затем я сполз по стене на пол - уже не от слабости, а чтобы просто дать телу отдых. Нащупал наушники, валявшиеся рядом с кроватью.

Шумоизоляция включилась — и мир, наконец, затих.

Гул в ушах превратился в приглушенный шум. Давление стало отпускать медленно, с неохотой, словно не хотело оставлять меня в покое. Я оперся спиной о кровать и закрыл глаза. Тяжело дышал. В груди саднило, сердце всё еще колотилось где-то в районе ключиц, но постепенно, удар за ударом, оно замедлялось.

В наушниках не играло ничего. Просто тишина - глухая, плотная, защитная. Я сидел так неподвижно, чувствуя, как пот на спине высыхает и превращается в ледяную корку, как воздух в номере становится спокойнее. Два часа. Я сидел в этой тишине два часа, глядя на серый свет, пробивающийся сквозь плотные шторы отеля, и пытался не думать о том, чей взгляд всё еще жег меня изнутри.

Она смотрела на меня. Даже сейчас, с закрытыми глазами, в этой глухой тишине, я видел ее лицо - спокойное, с издевательской ухмылкой.

И этот взгляд не отпускал.