Никогда не сдавайся

Глава 1. Маша и пирожки

Любовь Ивановна Рак уже много лет работала лаборанткой в городском роддоме. Всё у нее в жизни складывалось хорошо. Дом – полная чаша, на работе уважают, сын растет послушным - мать радует. Сына Любы звали Жорж. Почему Жорж? Потому что красиво и необычно. Славный малый, он действительно любил мать, хорошо учился, имел друзей, и особенно дружил с девочкой Наташей. И надо было такому случиться, что крепкая дружба Наташи с Жоржем привела к тому, что у шестнадцатилетних подростков вот-вот должен был родиться ребенок. Перепуганная Наташа сумела скрыть беременность. Даже многоопытная Любовь Ивановна разглядела её положение лишь незадолго до родов.

Приняв трагедию молоденькой девушки близко к сердцу, Любовь Ивановна решила помочь. Как никак она была вдовой прапорщика. Много лет прожив рядом с военным человеком, Люба прошла большую жизненную школу. Прапорщик не раз выходил сухим из воды благодаря изворотливости супруги. Верная жена Любушка всегда была надежной помощницей. Кое-кто в те времена, в шутку, конечно, называл Любочку «жандарм в юбке», но это так, по-дружески. Много лет они прожили бездетными и почти потеряли надежду заиметь детей, когда их поздний ребенок Жорж наполнил жизнь иным смыслом.

Но недолго радовался семейному счастью прапорщик, в один пасмурный день взял да и умер. То ли большая ревизия на складах части была причиной, то ли еще что, но сердце не выдержало. Оставшись без мужа, Любушка горевала очень, но смогла справиться с болью. Собравшись с силами, она всю себя посвятила Жоржику. Мальчик подрастал. Никому и ничему на свете преданная мать не могла позволить испортить жизнь единственному, горячо любимому сыну. Как вдруг... озабоченная создавшейся ситуацией, Любовь Ивановна привезла несчастную Наташу к себе на дачу. Вовремя. Начались схватки. Сквозь звуки бравого марша, передаваемого по «Маяку», Любовь Ивановна нет-нет да и слышала жалостливые стоны юной роженицы.

– Так тебе, паршивка, так тебе, – приговаривала Любовь Ивановна, яростно наминая тесто.

Жорж, вынужденный остаться в городской духоте из-за Наташи, закапризничал и, взамен на неудобства, запросил пирожков. Заботливая мать не растерялась. Не тратя времени даром, завела квашню на даче. Как большинство работающих женщин, она умела делать несколько дел разом.

– Зараза, навязалась, – отрывистыми фразами Любовь Ивановна наполняла паузы между стонами Наташи, доносящимися из дальней комнаты, – вот тебе! Захотела моего мальчика охомутать? – Сильные руки месили тесто так, словно руки боксера наносили удары противнику. – И ведь это надо же, а?! Залезла в постель к ребенку, стерва! Хваталась за него! Так тебе!

Она со злостью швырнула упругий ком теста на стол. От сильного напряжения женщина устала. Бесконечные стоны раздражали. Опомнилась, распрямила спину, утерла мокрое лицо. Постояла. Прислушалась.

– Примолкла? Только бы... – она поспешила в комнату, узнать, как обстоят дела, – только бы не... а то с её бабкой хлопот не оберешься. Вырастила потаскушку... майся теперь с ней! - Люба знала, что Наташу воспитывала старенькая бабушка, больше у нее никого не было.

Промучившись весь и ночь, Наташа родила девочку. Ребенок родился очень слабеньким. Любовь Ивановна облегченно вздохнула, грех на душу брать ой как не хотелось!

– Так–то лучше, – одними губами прошептала Люба и занялась делами. Время прошло незаметно. Опытная медичка умела работать быстро.

– Наташа, Наташа...

Любовь Ивановна, управившись с делами, вымыла руки и подсела на край кровати. Она нехотя потрепала по руке забывшуюся девушку. Время безудержно таяло. Тяжелые, припухшие веки бедняжки медленно приоткрылись, мутный взгляд остановился на лице Любови Ивановны.

– Мне на работу пора... – буднично сказала Любовь Ивановна и, будто задумавшись о чем–то, пожевала губами. Про себя она подумала: «Сижу тут с тобой, а Жоржик в городской духоте изнывает, пирожки ждет». – Ты отдыхай, еда в холодильнике, если что... Тут тебя никто не тронет, здесь у нас тихо, – давая наставления, она легонько похлопывала Наташу по руке своей шершавой натруженной рукой. Прикосновение кололо, как слабый разряд тока. – А я после смены приеду тебя проведать. Завтра утром. Пойду я, мне пора...

Едва разлепив иссохшие, перекусанные губы, девушка невнятно пролепетала:

– Любовь Ивановна, – она была так слаба, что её заботливая помощница даже удивилась, когда лицо Наташи сморщилось, и несчастная тихонько заплакала, – а как же мой ребенок? – слово «ребенок» она прошептала со страхом, еле слышно.

Придав своему лицу самое трогательное и скорбное выражение, Люба сообщила тяжелую новость.

– Наташенька, так ведь ребеночек–то не живой родился... – откуда–то взявшиеся сострадание и жалость заставили Любовь Ивановну задержаться у кровати несчастной, – девочка, ты же сама всё слышала... ребеночек не закричал даже...

Бескровное лицо Наташи дрожало, она беззвучно плакала.

– Ты поплачь, поплачь, тебе легче станет, поспи, отдохни. Бог дал – бог взял, тут уж ничего не поделаешь, – и, будто припомнив что-то важное, Любовь Ивановна наклонилась и горячо зашептала, словно опасаясь, что кто–то посторонний мог подслушать их разговор. Колючие глазки загорелись, щеки и подбородок свесились и уродливо исказили распаренное от быстрой работы лицо. Наташа из последних сил вжалась в подушку, но Любовь Ивановна не заметила её слабого движения. – Ну, подумай сама, глупая, куда тебе с ребенком? Зачем он тебе в такие-то годы? Зачем? Калечить жизнь моему Жоржику? – любящая мать сама не заметила, как переменился её голос. – Этого я ни тебе, ни кому другому не позволю! – Любочка выговорилась, постепенно убрала из голоса металл и наполнила елеем, – всё обошлось, всё обошлось, – она по-своему успокаивала девушку, – самое главное, никто ничего не узнает. Всё будет шито-крыто! Я ручаюсь. Через год окончите школу и разлетитесь в разные стороны, как вольные птицы.

Всё. Дело сделано. Положила наспех завёрнутого ребенка на дно хозяйственной сумки. Сокрушенно покачала головой, поджала тонкие губы в одну ниточку и... положила пирожки сверху. Что и говорить, в этом поступке и для самой Любови Ивановны было что-то отталкивающее, но у бедной женщины не было другого выхода. Посудите сами. Не везти же лакомство для любимого сына в авоське? И потом, Люба же не просто положила пироги на ребенка, она заботливо укутала их в меховую зимнюю шапку и завязала веревочки, чтобы не остыли, и чтобы, ну это понятно.

– Вот ведь... – она не договорила, а лишь тяжело вздохнула, наскоро переобулась, и отправилась в город – пора на смену. – Язви тебя... провозилась с этой дрянью, – утирая рукой потное лицо, процедила Любовь Ивановна. – Одно хорошо: всё успела убрать, – действительно, многоопытная женщина предусмотрела решительно все. Вряд ли бы кто-то сумел доказать, что в дальней комнате загородной дачи случились роды. – О-о-ох! Того и гляди, опоздаю, – простонала бедняжка, – замоталась совсем.

И верно, с пирожками вышла незадача. Жоржик напрасно прождал целый день. Его мама не просто запаздывала, она опоздала-таки на электричку.

Выручил сосед. Вот ведь, мир не без добрых людей. На своем стареньком «Запорожце» доставил приятную соседку на работу. «Вот уж удружил, – устало думала женщина, выбираясь из дребезжащего автомобиля, – утомилась я сегодня!»

Всю дорогу до города объемную сумку с ребенком и пирожками Люба аккуратно придерживала обеими руками. Любовь Ивановна немного нервничала, и было от чего. Сквозь тонкую клеенку сумки её колен касался... ребенок. Ребенок, от которого она стремилась избавиться как можно быстрее, – упорно не сходил с её рук. Несчастная малютка, пусть даже придавленная пирожками, тем не менее, всю дорогу покоилась на теплых руках бабушки.

Любовь Ивановна не строила никаких планов. Так вышло, что ей пришлось принести мертвого ребенка на работу. Хоровод дел закружил. Что ни говори, а Любочка была ответственным и дисциплинированным работником. Армейская закалка сказывалась. Свое дело она знала отлично, а день выдался хлопотливый.

– Хоть пирожок съем! Совсем закрутилась, – она выкроила минутку, чтобы передохнуть, и присела на стуле в бытовой комнате. Но как только поставила сумку себе на колени, опять досадливо вспомнила о девочке. – Ах, ты... – желание съесть пирожок улетучилось. – Да они и остыли, поди, давно!

Конечно, остыли. Но это было только начало! Каково же было её удивление, когда, приподняв шапку с пирогами, изумленная женщина обнаружила, что считавшаяся не жилицей девочка мирно посапывала. Глазами, полными дикого ужаса, Любовь Ивановна огляделась по сторонам. Не веря себе, быстро завернула высокие клеенчатые края сумки и впилась горящими глазами в лицо новорожденной. Не ошиблась ли? Нет. Так и есть! Крохотное личико чуть морщилось, одна гримаска сменяла другую, девочка дышала. Перепуганная лаборантка сняла сумку с колен и закрутилась со своей ношей по комнате.

– Куда же мне её девать? Живая! Вот ведь тварь, живая! Куда теперь её...

Она ещё не успела найти решение, как взгляд упал на стопочку листочков. Профессиональный долг взял верх. Аккуратность и исполнительность Любови Ивановны всегда ставили в пример, и не напрасно. Трогать ребенка она не стала, оставила, как есть, только сумку засунула в шифоньер – не дай Бог кто увидит! Любовь Ивановна прикрыла её той же шапкой и поспешила с анализами в родильное отделение. Но на этот раз она предусмотрительно закрыла дверь бытовки на ключ.

Озабоченная своими мыслями, Люба не сразу заметила одичалую пустоту в отделении. Изворотливый Любочкин ум искал выход. Наконец она опомнилась. Непривычная тишина коридоров насторожила.

– Что тут у вас? – строго спросила Любовь Ивановна у лениво бредущей по коридору молоденькой санитарочки.

– Чё? – придурочного вида девушка часто задышала и уставилась немигающими глазами на лаборантку.

– Говори толком, что случилось? – Любовь Ивановна нахмурилась. – Где все?

– Это, – до неё дошел, наконец, смысл вопроса, но с ответом девушка не спешила. – Да тут это... привезли одну ... а она это... – сузив глаза, и придав лицу строгое выражение, девушка поджала губы.

– Чего это? – подозрительно спросила Любовь Ивановна, выделив слово «это», и потянула носом воздух.

– О! О! Ты чё, Любовь Ивановна, ты чё! – оживилась санитарка и замахала руками. На ее личике отразился испуг. – Я на смне ни-ни.

– Ты мне тут цирк не устраивай! – теряя терпение, зло прошипела Любовь Ивановна и по привычке уперла руки в бока.

– Чё ты? Чё ты? - затараторила перепуганная санитарка так, что слюна полетела во все стороны. Любовь Ивановна, кляня свое любопытство, отстранилась было, но девушка не дала уйти. Она поймала ее за плечи, наклонилась к самому уху. Любочка содрогнулась. У девушки дурно пахло изо рта, и только потрясающее содержание новости заставило Любовь Ивановну устоять на месте.

- Ой–ёй! Это же надо было так обос... – она не договорила простое ёмкое слово, которым в армии пользовались совершенно свободно, но на гражданке почему-то не жаловали. – Нашли кого угробить. Ну, коновалы... э-э-эх!

Дочь главы города с большим трудом родила ребенка, он оказался таким слабеньким, что врачи не смоги его спасти! Ошарашенная новостью, Любовь Ивановна положила на стол дежурной сестры стопочку листочков с результатами анализов. Грустно глянула на надрывающийся в напрасной натуге телефон – страшные новости сообщать никто не спешил.

– Ты иди, – не оглядываясь на санитарку, посоветовала Люба, – делами займись. Если такое случилось, тут у нас знаешь, что начнется? Мало не покажется.

– Я–то что? Я ничего... – санитарочка пожала плечами и зашаркала стоптанными тапочками в сторону туалета.

Любовь Ивановна в задумчивости помедлила у стола дежурной. Она знала: если случилось ЧП такого масштаба, жди проверки. Проверка, как известно, ничего хорошего не сулит. Головы полетят у правых и виноватых. Люба одернула халат почти по-военному, поправила колпак и убралась из родильного отделения от греха подальше.

Из–за двери ординаторской слышались голоса сразу нескольких человек. Беспорядочно шаркали ноги. Было слышно, как из графина наливали воду, брякая горлышком о край стакана, вставали, садились, пахло успокоительным. Дежурный врач, видимо, дозвонившись куда-то по телефону, без разгона, пронзительно закричала в телефонную трубку истеричным голосом, перекрыв все звуки разом.

– Да это не моя смена! Вы понимаете, не моя! Мы же поменялись с ней, – кому–то сообщала она, будто это имело решающее значение. – С этой... с этой... – от большого волнения она никак не могла вспомнить имени своей коллеги по работе, с которой так неудачно поменялась сменами. – Не я, это же не я должна была дежурить сегодня!

Повисла пауза, все звуки смолкли, будто их обрезали. Но, видимо, на другом конце провода точку зрения дежурного врача не разделяли. Послышались сдавленные рыдания. Она ещё пыталась что-то сказать, перемежая рыдания сбивчивыми оправданиями. Всё напрасно.

– То-то все попрятались, – проворчала лаборантка и прибавила шагу.

За стеклом двери, будто грешные души в аду, метались обреченные тени дежурной смены. Прошмыгнув мимо страшного места, женщина замедлила шаги. Любовь Ивановна испытала странное волнение, часто забилось сердце, во рту неожиданно пересохло. Скоро сбежав по лестнице, она не пошла в лабораторию, ноги сами принесли к её к комнате отдыха.

Она остановилась перед дверью. Повернула ключ в замочной скважине, вошла. Прислушалась. Тихо. От звука сорвавшейся с носика крана капли воды она вздрогнула, как от удара. Резко обернулась. Конечно, никого.

– Господи! – в испуге прижав руки к груди, проговорила женщина. – Кран подтекает... – пронеслась мысль и растаяла.

Это была не та мысль. Она вновь сосредоточилась. Её глубинные мысли ещё не оформились в слова, она ещё не произнесла их даже про себя, но звериная интуиция уже влекла за собой. Женщина нервно сглотнула. Руки предательски дрожали, когда она во второй раз вынимала сумку, но все ходы она уже просчитала. Пора действовать.

– Жива! – полушепотом произнесла Любовь Ивановна, как приговор. Замерла на месте, вглядываясь в живой кусок мяса.

– Жива! – на этот раз то же самое слово прозвучало иначе – это была команда.

Воспользовавшись всеобщим замешательством, она погасила свет в коридоре. Полутьма спасала не только от посторонних глаз, она спасала Любу от самой себя. Живая девочка тихонько покряхтывала в большом рулоне марли, давая о себе знать. Осторожная бабушка завернула внучку в марлю, на тот случай, если кто-нибудь встретит, и несла под мышкой.

– Тихо, тихо, ти-и-и-и-хо, – как припев печальной песни твердила Люба, крадясь по вымершим коридорам, – тихо. Я же тебя не куда-нибудь, я тебя к твоей новой маме несу. Там тебе будет хорошо, там у тебя такая жизнь начнется... сейчас, сейчас, – недовольную малышку Люба сноровисто перевернула в холодные пеленки её предшественницы. По спине и под мышками поползли страшные холодные капли пота. – Как же я не спросила у той дуры, какого пола ребенок? Да она, поди, и не знала... А если бы это оказался мальчик? Сама виновата, сама, – Люба зло усмехнулась, снимая бирки с ручки одной девочки и переодевая на крохотную ручку другой. – То-то бы наши врачи удивились! – нехорошо ухмыльнулась женщина. – Мало того, что живого ребенка приняли за мертвого, да ещё и пол перепутали. Ладно! С работы, конечно, турнут, зато в тюрьму не сядут.

Добрая бабушка закрыла окно в комнате и заботливо укутала ребенка в одеяло.

– Не дай бог просквозит, не простудилась бы. Сколько тебе ещё придется пролежать, пока снова хватятся? Ничего-ничего, лежи, лежи, ты живу-у-у-чая... – со смутным удовлетворением протянула Любовь Ивановна. – В суматохе-то про одеяло никто не вспомнит, – заранее анализируя ситуацию, подумала Люба, и бережно укрыла ребенка. – Поди, уже недолго, скоро утро наступит. Теперь можешь плакать, – посоветовала бабушка внучке, выходя из комнаты, – можешь даже громко плакать.

Добросердечная Любовь Ивановна бросила прощальный взгляд и намерено оставила дверь чуть приоткрытой, чтобы ребенка услышали быстрее. «Чего доброго, и эта ещё помрет!» – прошептала Люба, хотя была уверена, что с этой девочкой ничего плохого не случится. Она пережила приятный момент удовлетворения и с радостным чувством исполненного долга поспешила в лабораторию.

Ночь прошла. Постепенно больничные коридоры наполнились шарканьем ног, скрипом, голосами. Кто-то включил радио, стало как-то веселее. Бравурные звуки музыки сумели растолкать по углам тяжесть ночного происшествия. Ночь прошла и в добровольном молчании унесла свои черные тайны на другую сторону земли. Любови Ивановне удалось незаметно подменить ребенка.

Вместе с утренней зарей скандал в роддоме разгорался во всю мощь. Медицинское начальство и дежурная смена шипели, как разъяренные змеи. Воскресший ребенок чудесным образом спас их головы и репутацию. Главный врач быстро сообразил, что выносить сор из избы не стоит, и вел расследование за закрытыми дверями. Кипели страсти, строились гипотезы и предположения, лились слезы, звучали клятвы... А крошечная внучка Любови Ивановны, совершенно безучастная к происходящим событиям, сладко посапывая, под бдительным присмотром врачей, осталась жить на белом свете...

Скандал замяли. Все лица, так или иначе причастные к этой удивительной истории, приняли добровольный обет молчания. Но, счастливо избежав широкой огласки, все медики, бывшие свидетелями тех злополучных родов и чудесного воскрешения младенца, один за другим уволились из больницы.

Наступил новый день. Марлю, сослужившую добрую службу, Любовь Ивановна вернула на место. Простывшими, ставшими поминальными, пирогами угостила своих коллег. Полудурочная санитарка сияла, как начищенный пятак. Это она, напуганная Любовью Ивановной, старательно мыла пол и обнаружила, что «мертвый» ребенок попискивает из своего кулечка. Отметив особые заслуги, Любовь Ивановна угостила её сразу двумя пирогами. Сама она так и не смогла проглотить ни кусочка. Умершего ребеночка Любовь Ивановна похоронила в тот же день на кладбище, возле могилы мужа. Вместе с сумкой, шапкой и оставшимися пирогами, которые её взволнованные коллеги не смогли съесть. Наташа быстро оправилась от родов, но с Жоржем больше не дружила. Мать облегченно вздохнула. Всё уладилось.

Позже Люба узнала, что ту девочку назвали Машей.

Глава 2. Сила притяжения. Моё будущее

Марина с Машей дружила давно, с тех самых пор, как основалась в Дальногорске, буквально с первых дней. Врач-гинеколог, выпускница столичного института Марина Афанасьевна Травкина вела прием больных в городской поликлинике, а её будущая подруга Мария Кулькова служила страховым агентом. Их познакомила работа.

Спрашивается: зачем? Зачем работать если муж у тебя ворочает миллионами? А Маша хотела работать, ну, не из-за денег, конечно. Просто она была так устроена.

– Маш, тебе чего не хватает? – задавала далеко не праздный вопрос Марина, - дед - бывший мэр города, мать и отец - нефтяники – тоже не бедные люди. Про мужа сказать?

– Нет, про мужа не надо, сама всё знаю.

Ненакрашенная подруга похлопала белёсыми ресницами, несколько раз коротенько вздохнула, как это обычно делают дети, готовясь рассказать новости.

– Как тебе сказать? – Маша замялась.

– Как есть, так и говори, – Марина с интересом вглядывалась в лицо подруги.

– Я привыкла работать... – почему-то понизив голос, сообщила она.

– Привыкла работать? Я правильно тебя поняла? – на лице Марины появилась кривая ухмылка.

– Да, правильно! – заторопилась Маша, – меня дед так воспитал. Я с детства помню его наставления. Наша семья всегда была на виду, и он очень заботился, чтобы... – Машенька тихонько рассмеялась, в глазах блеснуло лукавство, – чтобы... говоря современным языком, имидж нашей семьи не пострадал. Мы все должны были выглядеть положительными, трудолюбивыми, ну и так далее, а потом я сама не заметила, как привыкла.

Подруги дружно рассмеялись.

– Может быть, – Машино настроение изменилось, она печально вздохнула, – мама из–за этого и на Крайний Север уехала, потому что ей надоело быть постоянно на виду, – подруга вздохнула ещё раз.

Марина внимательно следила за проявлением чувств у Машки, которая обычно бывала очень сдержанной. И, действительно, Маша редко признавалась, как остро ей не хватает матери. Что толку страдать, если эти страдания ни к чему не приведут? Мать и отец не испытывали тоски по родным местам и, чем старше становилась дочь, тем реже они приезжали. А Маша, стараясь как–то оправдать постоянное отсутствие родителей, сама, ещё девочкой, придумала для них очень ответственную работу, которая, единожды взявши в железные тиски, больше уже не выпускала. Так было проще.

– Да? – Марина делано удивилась, смешно похлопала ресницами, совсем как это только что сделала Маша, и тут же, изменив выражение лица, не то, чтобы сказала – выстрелила словами, – холопский недуг!

– Пусть, пусть холопский, пусть хоть какой! – горячо вскинулась подруга, – но работу я не брошу! Пашка тоже достал меня! Уходи, уходи, бросай, бросай, а моя мама ради работы знаешь, на какие жертвы пошла? Я тебе расскажу. Я всё детство их прождала. Виделись раз в год, когда они в отпуск приезжали. Всё мечтала, мечтала, как они приедут, как они меня с собой заберут, как мы заживем, все вместе весело и счастливо, и каждый день будем есть апельсины, но не вышло.

– При чем тут апельсины? – прищурилась Марина, энергично копаясь в памяти, не связан ли с апельсинами какой-нибудь анекдот.

– С апельсинами в те годы было плохо, - улыбнувшись, пояснила Маша, - дед заморские фрукты в своем буфете добывал. Я очень их любила, сохранилось как ассоциация полного счастья: мама, папа, я и апельсины. Но я не об этом, я про работу. Так вот и выходит, что в этой преданности своему делу есть что–то, чего нельзя превозмочь! «Даже ради ребенка», – закончила про себя свою мысль Маша.

Едва Машеньке исполнился год, как её мама уехала. Конечно, она не отказалась от дочери открыто. Но так уж вышло, что вначале она не смогла забрать девочку к себе, потому что та была очень мала, а северный климат суров для ребенка. Потом Маша училась в престижной школе, каких там, где жили мама и папа, не было, потом подошло время поступать в институт, а потом ...

Маша рано вышла замуж. В какой-то степени смерть бабушки подтолкнула её к этому шагу. Дед старился и уходил в себя. Родители были далеко и жили своей жизнью. Машенька была одинока и хотела иметь близкого человека. Близкий человек нашелся, им оказался Паша Кульков.

Это было ранней весной. Морозы по утрам были почти зимними. Машиной бабушки уже не было. Дед стал часто болеть, и Маше – студентке третьего курса – пришлось перевестись на заочное отделение. Девушка начала работать. Старые связи деда помогли ей устроиться на хорошее место.

Паша Кульков удачно стартовал в бизнесе, много работал и приезжал к себе в офис раньше других. По утрам он пил кофе в пустом кабинете и смотрел в окно. Конечно, кофе можно было попить и дома, но Паша как–то особенно любил эти скоротечные утренние минуты покоя. Он настраивался на деловую волну, и его утренний ритуал у окна с чашкой кофе был отчасти оправдан. Рабочий день брал Пашу в плен, дела обступали плотной стеной, и потом уже до самого вечера, а то и до ночи, он не мог вырваться из замкнутого круга.

Весна наступала широкими шагами. Паша шумно прихлебывал из кружки горячую ароматную жидкость, жмурился и с удовольствием присматривался к переменам. Уже не раз и не два, а много раз, Паша даже не мог припомнить точно, когда именно это началось, он смотрел в окно и наблюдал, как какая-то девчонка-пичужка, быстро-быстро семеня тоненькими ножками, перебегала улицу по пешеходному переходу. Переход находился наискосок от Пашиного окна, и хозяину офиса все было хорошо видно. Иногда она запаздывала и Паша нет-нет да и поглядывал на часы, поджидая... пичужку. Так он назвал свою «утреннюю девушку» за её миниатюрность и живость. Порой он вздыхал или качал головой, наблюдая за ней. Безрассудная девчонка, очертя голову, бежала через дорогу, когда желтый свет светофора уже начинал мигать. Автомобилисты рассерженно гудели, а пичужка, смешно прижав руки к груди, неслась что было сил. Потом, уже на Пашиной стороне улицы, почти под окнами, останавливалась, переводила дыхание, и чинно продолжала свой путь. Кульков, будучи единственным зрителем этого утреннего спектакля, укоризненно качал головой. Сам того не замечая, Паша волновался. Сколько раз он уже был готов выскочить из офиса, броситься наперерез машинам, взять за руку глупую девчонку и перевести её через дорогу.

– Безобразие! – рассержено шипел Паша, глядя в спину удаляющейся пичужки, – кто её научил так через дорогу ходить? Безобразие!

Но от окна не уходил, и даже бывал недоволен, когда кто-то из служащих проявлял рвение и приходил на работу пораньше или когда звонил телефон и отвлекал его. Постепенно каждодневное наблюдение с девчонкой вошло у него в привычку.

– Ну, вот и моя пичужка уже на работу пробежала, – Кульков, вытянув шею, провожал девушку взглядом, – пора и нам за дела приниматься. Где весь народ? – Паша сурово оглядывался по сторонам, с грохотом ставил кружку на стол.

Весна! Весна! Чудо пробуждения природы. Днем было особенно хорошо, от просыхающей земли поднимался пар. Первая, самая смелая зеленая травка, притулившись возле теплых канализационных люков, выглядела сиротливо, но радовала глаз. Как бы ни спешили прохожие, но на первую травку обязательно обращали внимание, подбадривали её взглядами, и их утренние хмурые лица немного разглаживались. Что значит весна!? Ей достаточно реденького пучка травки, чтобы поднять настроение людям. Весна. Солнце, отражаясь от повеселевших окон домов, проезжающих машин, витрин магазинов, множилось и щедро заливало всю землю. Птицы словно сошли с ума – звенели без умолку. Лужицы, не успевшие просохнуть за день, ждали своей очереди, покрываясь за ночь тоненькой коркой льда.

Маша, как всегда, спешила. Подбегая к переходу, ещё издали она видела, что светофор горит зеленым. Догадываясь, что времени совсем не остается, поднажала. Бежала так, что сердце чуть не выскочило. Получилось! Маша даже успела порадоваться победе и улыбнулась сама себе. Она утратила бдительность всего лишь на секунду, но этого хватило. Не успев вовремя остановиться, девушка проскользила по застывшему льду лужицы, с маху села в самую середину, проломила под собой лед и оказалась в воде. Пропиталось моментально! Ледяная ванна обожгла так, что на глаза навернулись слезы.

– Ой, мамочка! – в ужасе завизжала Маша. Она вскинула руки, чтобы сохранить равновесие, но только выпустила сумочку, которая, в довершение ко всему, отлетела далеко в сторону. – Господи! Да что же это? Ой, мамочка! – простонала девушка, оценивая свое катастрофическое положение.

Кульков был свидетелем бедствия. Стоя у окна, он все видел с самого начала. Рассуждать не стал. Не глядя, бросил кружку с недопитым кофе и метнулся к выходу. Надо заметить, что особенным проворством Кульков никогда не отличался, вот и сейчас, стремглав бросившись на улицу, он одним движением столкнул с места письменный стол, в дальний угол откатилась мусорная корзина, на ходу теряя свое содержимое. От мощного удара Пашиной руки застонали двери, ударная волна разбросала со столов бумаги и снесла что-то хлипкое. Звон разбитого стекла Паша не услышал, он уже был на тротуаре.

Плачевное состояние девушки тронуло Пашу до глубины души, он растерялся и расстроился вместе с ней. Бедняжка в испуге скользила ногами по гладкому краю лужицы, но ей никак не удавалось встать. Понимая безнадежность своего положения, девушка перевернулась на колени, которые тут же пропитались водой.

– Вам никто не говорил, что нехорошо пялиться на девушку, когда она сидит в луже!? – Маша бросила сердитый взгляд сначала на добротные ботинки, а потом и на большого мужчину, хозяина ботинок, который неожиданно вырос возле неё.

Маша ещё не знала, что Кулькову, впрочем, так же, как и ей самой, нужно было время, чтобы отдышаться и начать действовать.

– Девушка, да что же вы сердитесь? – прерывистым от быстрого бега голосом заговорил Кульков, - я к вам на помощь спешил.

Он присел на корточки рядом с незадачливой пичужкой.

– Правда? – Машка залилась румянцем.

– Правда, – мужчина привстал и протянул девушке обе руки.

Машка сделала было встречное движение, но, опомнившись, отдернула свои грязные руки. Она поднялась на ноги сама. Паша отступил, не зная толком, какую оказать помощь. Руку девушка ему не дала, а больше взяться было решительно не за что – всё пальто было в грязи.

– Вот, вот так, – зачем-то приговаривал он, обвивая руками Машкин силуэт, пока она поднималась.

– Всё уже, – тоскливо сказала девушка, беспомощно оглядываясь по сторонам, с её пальто капала вода, – у меня где-то сумка была.

Паша тоже огляделся, увидел сумку и принес потерю огорченной пичужке.

– Вот ваша сумка.

– Спасибо, – ответила девушка и печально шмыгнула носом.

Кульков понял, что пора действовать.

– Так это... надо бы об.. об... офис-то у меня рядом, – спасительная мысль вовремя пришла Пашке в голову. – Пойдемте, мои там ещё не собрались, и вы сможете... это, ну, это... руки помыть, – деликатно закончил Паша, глядя на вывозившуюся в грязи девушку.

– Руки помыть? – переспросила Машка и тоненько рассмеялась, – руки помыть?

Пашка насторожился. Сначала ему показалось, что девушка заплакала, но он ошибся – Маша смеялась. От души, дробно и раскатисто и, как это ни странно, радостно. Во всяком случае, Паше так показалось, и он подхватил девичий смех, сначала робко, а потом так мощно, что Маша продолжала смеяться, но уже по другой причине. Но, наконец, они остановились.

– Ну, что? Посмеялись? – девушка спросила первое, что ей пришло в голову.

– Посмеялись, – согласился повеселевший мужчина.

– Если предложение остается в силе, ведите меня мыть руки, – она опять невольно прыснула на словах «мыть руки», – а то прохохочем, я так на работу опоздаю. – Только вы идите впереди меня, хорошо?

– Конечно, конечно! Вот сюда, пожалуйста, проходите!

В просторном вестибюле офиса было очень красиво. Маша живо откликнулась.

– Как у вас здесь здорово! – Она повела восхищенными глазами, на минуту забыв о своем положении.

– Вам нравится?

– Да, – Маша по-детски закивала головой, не отнимая восхищенных глаз от поющего фонтана.

Паша и сам знал, что идея с оформлением офиса удалась. Он одним из первых предпринимателей в городе воспользовался услугами дизайнера. Затраты быстро окупились. Хотя вначале партнеры Кулькова открыто смеялись ему в лицо. Дело пошло.

– Вот, вот сюда, пожалуйста, – Паша повел девушку в сторону женского туалета, – я... ну... в общем, я думаю, что там вы найдете всё необходимое... вот в эту дверь.

– Спасибо, – вяло откликнулась Маша и скрылась за дверями.

Паша думал. «Ну, вот добегалась! Сколько... – Кульков осекся, он так привык к девушке, так часто журил её про себя, что невольно увлекся. – Да нисколько, я же ей ещё ничего не говорил, – усмехнулся бизнесмен, – но обязательно надо сказать. Потом, сейчас не надо, а то ещё больше расстроится. Ей и так досталось. Так, что будем делать дальше? Она на работу спешит – это ясно, иначе бы так не бежала. В таком виде её, конечно, нельзя выпускать в город, какая тут работа – надо переодеться. Во что? В магазин свозить или домой? Надо спросить».

Павел стоял спиной к туалету, как дежурный на посту, и никуда не уходил, хотя слышал, как надрывается телефон у него в кабинете. Кульков знал, кто ему звонит, больше того, он сам ждал этого звонка. Звонок был важным, но Паша не спешил. Он упорно стоял на месте, но волнение всё-таки сказывалось. Как будто делая робкие попытки оторваться с места, он попеременно переступал с носков на пятки, без определенной цели двигал руками. Его движения чем–то напоминали танец

Сам Кульков вряд ли об этом догадывался. Он переминался с ноги на ногу, делал небольшие шаги вперед и назад, поднимался и опускался на носки и ждал. Ему не терпелось снова видеть и слышать странную девушку, которая вечно спешит. Такого с Пашей ещё не случалось. Он засунул руки в карманы, машинально подтянул этим детским способом брюки и сосредоточился. Чувство захватило его так, что он не узнавал сам себя. Дверь за его спиной хлопнула. Паша обернулся. Это была она.

– Ну, как? – спросил Кульков, хотя о чем было спрашивать? Руки она, конечно, вымыла, пальто сняла, но идти на работу в грязной одежде и мокрыми коленками было невозможно.

Машка неопределенно пожала узенькими плечиками и спросила:

– Я могу от вас позвонить?

– Конечно, пойдемте в мой кабинет, – пригласил Кульков, продолжая танец ногами. Ноги двигались по только им одним известному витиеватому пути, но перемещаться хозяину не мешали. Могло это быть дорожкой шагов, которую исполняют фигуристы на льду? Могло. И вот Паша размашисто замахал руками, указывая, куда идти, хотя кабинет был в двух шагах. Сомнений не оставалось – он танцевал. – Вот, пожалуйста, располагайтесь.

– Я садиться не буду, – промычала девушка, пряча смущенную улыбку.

– Почему? Ах, да! – опомнился Паша и тоже улыбнулся.

Маша между тем набрала номер. Ответили быстро, и она торопливо заговорила, объясняя кому-то на другом конце провода, в какое положение попала.

– Простите, тысячу раз простите! Я сегодня не смогу попасть на работу вовремя. Но я всё отработаю! Так получилось, поскользнулась на луже, а подо льдом – вода. Пальто испортила. В таком виде невозможно... Я... я домой, переоденусь и сразу на работу. Я сегодня же... я задержусь, я все наверстаю! Спасибо, хорошо!

Девушка опустила трубку телефона и помедлила. Паша переминался с ноги на ногу и тоже молчал. Как будто кто-то объявил минуту молчания. Всё это время, пока она говорила, он разглядывал свою нечаянную гостью. Маша, сняв испачканное пальто, сделалась ещё меньше. Большие серые глаза поглядывали на Пашу насторожено. Светлые волосы собраны в смешной девчачий хвостик. Одну непослушную прядку она то и дело заправляла за ушко. Узенькие плечи поникли от неловкости. Свитерок и коротенькая юбочка составляли весь её наряд. Длинные стройные ножки трогательно смотрели на Пашу грязными коленками. Она была так расстроена, что, почувствовав на себе взгляд хозяина, опустила голову ещё ниже. Коротко вздохнула. И... заговорили они одновременно. Смутились и также замолчали разом. Но на этот раз девушка подняла понурую голову и смущенно улыбнулась.

– Можно я ещё раз позвоню? – попросила Маша.

– Конечно... только... пожалуйста, – хозяин продолжал двигаться по кабинету. Танцу не было конца. Ноги не знали покоя. Случись кому-нибудь в этот момент спросить у него, куда он движется, он вряд ли бы смог объяснить свои странные перемещения. Невнятный скрип добротных ботинок служил Паше аккомпанементом, и он продолжал танцевать вокруг девушки. Получалось, как это ни странно, неплохо, хотя никакой грации у Паши не водилось и в помине.

– Я быстро, – Маша по-своему поняла предостережение, – это я звоню нашему знакомому, я только попрошу, чтобы он за мной приехал. Не идти же в таком виде по городу... сами понимаете, – она объясняла свои намерения Кулькову, пока набирала номер. Как только ответили, девушка зачастила в трубку телефона, – здравствуйте Вера Ивановна, это Маша, а Иван Степанович дома? Ой, да у меня тут такое случилось, я в лужу упала и теперь не могу идти на работу. Уже уехал... – она погрустнела, напор в голосе иссяк, – ничего-ничего, я что-нибудь придумаю. Спасибо, до свидания.

Маша опустила трубку телефона, вздохнула, но заговорить ей Паша не дал.

– Как вас зовут? – хозяин кабинета на мгновение остановился и замер в танцевальной позе.

Машка вздрогнула, как от испуга, вскинула глаза, но промолчала.

– Я же не просто так спрашиваю, хочу поговорить с вами, но, не зная имени, как-то неловко обращаться, – он сделал разворот, продолжил движение.

– Вы же слышали, я в трубку говорила.

– Слышал, – согласился Пашка, но если я сам вас назову по имени, вы не скажете, что я подслушивал?

– Нет, – Машка часто замотала головой, так что её хвостик на затылке запрыгал, – не скажу. То есть скажу, – она немного запуталась и улыбнулась от собственной путаницы. Решительно тряхнула головой и представилась, – я Маша Сазонова.

– Очень приятно, Маша Сазонова, а я Павел Кульков.

Для знакомства он сделал остановку в танце. С удовольствием пожал девушке холодную руку. Осенила догадка. «Она замерзла!»

- Маша, я хочу вам помочь. Это, ну, что с вами сегодня случилось, это со всеми бывает, вы не расстраивайтесь. Давайте я вас сам домой отвезу. Вы переоденетесь, а потом уже и на работу. Вы в центре работаете?

Вместо ответа девушка кивнула головой.

– Хорошо, мне как раз туда по делам надо. Поехали? – Паша, не дожидаясь её ответа, первый шумно завозился с ящиками стола, что-то достал, зазвенел ключами. – Вы готовы? - он заметил нерешительность девушки. – У меня с зимы в шкафу дубленка висит, – хозяин распахнул дверцы шкафа, достал зимнюю одежду, – это чтобы вы окончательно не замерзли, пока мы будем ехать. Держите.

Не поднимая глаз, девушка взяла в руки огромную Пашину дубленку.

– Ну, вот, – облегченно воздохнул Кульков, – вот всё и устроилось. Кстати, а вот ещё есть большой пакет, сюда войдет ваше пальто, – с нарастающим энтузиазмом предложил он. – Где оно? Несите.

– Возьмите вашу дубленку, я в ней утону, – пролепетала оробевшая Маша, но пакет взяла и пошла, укладывать грязное пальто.

– Как это утону? Выловим! – повеселевший Пашка вышел танцующей походкой из кабинета следом за гостьей.

Он подогнал машину к самому входу, разложил дубленку на сиденье, и только собирался выйти за девушкой, как она сама проскользнула в салон машины.

– Ну что? Поехали?

– Поехали.

– Укрывайтесь и показывайте дорогу.

– Ну, вот, – заговорила Маша, с благодарностью глядя на Кулькова, – спасибо, что помогли мне, а то не знаю, как бы я...

– Пустяки!

– Ещё раз спасибо, я пойду. Меня работа ждет. - «Только не молчи! Мы же сейчас можем навсегда расстаться! Когда ещё лужа подвернется?» – без тени иронии мысленно попросила она.

Он промолчал. Она повернулась к дверце машины и взялась за ручку. Видно, не судьба.

– До свидания, – она немного помедлила, бросила прощальный взгляд на Пашку.

И тут он заговорил, хмурясь и растягивая слова:

– Маша...

– Да! – девушка встрепенулась, как птичка, и живо обернулась.

– Мы с вами так странно познакомились, но это хорошо, что познакомились, даже здорово...

– Да, Павел, я тоже очень рада.

– Правда?

– Конечно, правда!

– Я много работаю, у меня свое дело, коллектив, люди. Но я не об этом. Маша, у меня сегодня не получится, день давно расписан, да и у вас на работе заминка, – он вовремя вспомнил, что Маша обещала отработать пропущенное время, – а вот... нет, и не завтра, а послезавтра, если... ну, послезавтра точно, я хотел бы пригласить вас куда-нибудь. Посидим. Поболтаем. А то всё произошло как-то очень уж быстро, познакомились, а даже поговорить по-человечески не успели. Как вы?

Сначала она молча кивнула головой в знак согласия, и только потом тихо проговорила:

– Хорошо, я согласна.

Они встретились там же, где и расстались два дня назад. Он не предупредил о своем приезде звонком, хотя Маша ждала, что он позвонит. Кульков прикатил к пяти часам под окна Машиной конторы и посигналил. Всё просто. Не узнать его роскошный Land Cruiser было просто невозможно. В городе такие машины знали наперечет.

Они оба чувствовали себя сковано. Паша злился на себя за дурацкое волнение. Но кое-как справился и повел девушку ужинать. Кулькова в ресторане знали, их обслужили быстро и по высшему классу.

Неловкость, объявившаяся так некстати, повисла между нами, как тяжелый занавес.

Все эти дни, со дня знакомства и до встречи, Маша волновалась. Накануне даже плакала. В природе слез разобраться было сложно. Девушка сама не понимала себя. «Добрее и лучше него я никого в жизни не встречала, теперь я это точно знаю, - размышляла сама с собой Машенька, - но... он такой великан, что, если захочет, раздавит меня одним пальцем. А цвет его волос? Хотя... в этом даже что–то есть. Павел такой необычный».

Кулькова в городе знали. Маша тоже была наслышана. Бывший спортсмен, борец, призер многих соревнований. Александр Карелин прочил ему большое будущее. Но в самом расцвете карьеры Паша ушел из спорта, вернулся в родные места и занялся бизнесом. Надо сказать, что Кульков от природы был крупным мужчиной – в Сибири-матушке это не редкость, но тут случилось невероятное. Покинув спорт, за самое короткое время Паша набрал просто-таки чудовищный вес! Поначалу хотел бороться, но получалось плохо. Потом махнул рукой. Некогда! Новый вес Паше не мешал. Дела шли хорошо. Молодой бизнесмен открывал магазины один за другим и был доволен.

Паша, стоя по привычке на своем наблюдательном пункте, уже дважды провожал Машу взглядом. Памятное знакомство не выходило из головы. Он улыбался и с удовольствием отмечал: дорогу Маша стала переходить аккуратнее. Девушка всё так же каждое утро торопливо шагала мимо окон его офиса. Она старалась не оглядываться и всю дорогу до работы думала о нём. А Пашка смотрел в окно, провожал её взглядом и думал о ней. Он всё время думал о ней. Его сознание как будто разделилось. Он просматривал деловые бумаги, отдавал распоряжения, встречался с партнерами и... параллельно думал о Маше. Мысли росли и множились, хорошо прививаясь на подготовленной почве – он давно думал о девушке, даже когда ещё не знал, кто она такая. «Зачем она мне? – то и дело Паша задавал себе вопрос, – Мне по себе надо девушку искать. Конечно, если такие бывают. – Кульков хохотнул про себя, представляя, что это была бы за девушка, имей она у себя на балансе хотя бы половину кульковских габаритов. Он продолжал улыбаться собственным мыслям, но его улыбка постепенно таяла. Мысли возвращались к Маше. – Эта-то совсем пичужка, что мне с ней делать? Да и девчонка совсем».

В лучшем ресторане города звучала красивая музыка. Они немного выпили, и Маша постепенно оправилась от неловкости. Огромные вазы с цветами, ароматные свечи в золоченых подсвечниках, сверкающее убранство столов, хорошая кухня подняли ей настроение. Разговор вели ни о чем – просто болтали. О её учебе, о его бизнесе, о погоде. И вот прозвучал вопрос.

– Что-то мне подсказывает, что я вас расстроила, – Маша уже настолько освоилась, что смело смотрела Павлу в глаза.

Маша не была особенно проницательной, но, когда Кульков смотрел на неё, она чувствовала, что его взгляд наполняется тоской.

– Да, я расстроен, – полушутя признался новый знакомый, – вы угадали.

– Я могу узнать причину? – в глазах Маши загорелся хитрый огонек.

– Можете, – он помолчал, сделал большой глоток из бокала. – Маша, вы погубили меня для других женщин, – обижено произнес Паша и поджал губы.

Говорить и ухаживать за девушками у тридцатилетнего Паши никогда толком не получалось. Спортивный режим и тренировки, заполнившие его юность, совсем не оставляли времени на романтические свидания.

– Что? Что вы сказали? – девушка озорно рассмеялась. – Я погубила вас для других женщин? – её щеки окрасились румянцем.

Неброская красота девушки Кулькова вполне устраивала. Маша не была красавицей, но очень стремилась. Все мужчины, почти все, любят красивых женщин. Но Паша входил в редкое меньшинство, которое предпочитало женской красоте миловидность.

– Да... – печально уронил он, – и здесь не над чем смеяться!

– Хорошо, я не буду смеяться, – Маша выдержала пристальный взгляд мужчины, – если вы мне скажете: как вы догадались, что я вас погубила? Мы же знакомы всего три дня?

– Ах, Машенька, я уже не мальчик. Иногда хватает минуты, чтобы всё понять.

И, неожиданно для самого себя, он стал говорить. И не просто говорить – это была его лебединая песня. Он рассказал ей про родную деревню, про школьную спортивную секцию, о самом первом выигранном бое, о других победах на крупных соревнованиях, о жизни в большом спорте, потом немного о бизнесе, и, наконец, про утренний кофе у окна, напротив пешеходного перехода, про пустой офис и девчонку, которая так рискованно переходит дорогу.

Им так хорошо было вместе, что не хотелось расставаться. Как они догадались, что у них всё получится? Почему её перестала волновать чудовищная толщина Паши? Он не стал тоньше за этот вечер. Почему он не стал бояться её хрупкости? Загадка...

Ближе к полуночи влюбленные покинули ресторан. Хотя Маша и предупредила деда, что может задержаться, понимала, что пора домой.

Кульков вызвал водителя, и теперь они шли вдоль главной улицы города, а за ними медленно тащился автомобиль.

– Маша, вас никогда не учили правильно переходить дорогу? – Он закончил свою тираду самым будничным вопросом. Просто и естественно, будто они были знакомы всю жизнь.

Маша звонко рассмеялась.

– Учили, – она вдруг перестала смеяться. – А всё думала, как вы меня в луже нашли? А вы, оказывается, из окна увидели... как я терплю бедствие...

Паша подошел ближе. Потом ещё ближе.

– Почему ты медлишь? – привставая на цыпочки, шепотом спросила Маша. Она во все глаза смотрела на Павла.

– Не знаю... хочу тебя обнять, а не знаю, как. Ты только не смейся... – честно признался Кульков. Зря волновался. Ничего смешного для Машеньки в этом признании не было, она и не думала смеяться. – Я такой большой, а ты пичужка совсем.

– Пичужка? – улыбнулась девушка.

– Да. Моя маленькая пичужка.

– Это ты меня так назвал?

– Сам придумал. Я же давно за тобой смотрю, вот и придумал.

– Ясно, – Маша улыбнулась, но улыбка тут же сошла с лица. – Не бойся, прижми меня сначала легонько, – посоветовала она, – а сила притяжения довершит остальное.

Маша доверчиво протянула к нему руки. Время замерло.

– Когда? Когда мы теперь встретимся? – спросила она, с трудом переводя дыхание. От поцелуя Паши теплая волна закружила ей голову. Хорошо, что он крепко её держал, сама бы она не устояла.

– Завтра, уже завтра, – пообещал он и поцеловал свою пичужку в нос. Она смешно сморщилась. – Хотя... – он бросил взгляд на часы, - сегодня уже закончилось – полночь. Можно сказать, что наступил следующий день. Значит уже сегодня. Ты устала?

– Нет. Ты знаешь, – девушка сделалась серьезной и даже немного нахмурилась, – для меня завтра – не просто следующий день...

– А что?

– Это моё будущее.

– И моё, – согласился Кульков и снова прижал девушку к себе.

Глава 3. Удачный прием

С самого начала Марина не хотела идти к Кульковым.

– Марфа! – Марина иногда так называла подругу Машку. Машка в свою очередь назвала Марину тем же именем. – Ну, кто там у тебя соберется? Одни жулики?

Подруги разговаривали по телефону.

– Жулики!? Скажешь тоже! Теперь это по-другому называется, не жулики, а бизнесмены!

– Ха! – решительно выдохнула в трубку Марина.

– Вот тебе и ха! – Машкино «ха», получилось нисколько не хуже Марининого. Последняя, улыбнувшись про себя, отметила: «Вот стерва, быстро учится!»

– Всю жизнь в старых девках просидеть хочешь? – Маша продолжала наступление уверенным шагом, она знала, чем зацепить подругу. – Поднимай свою старую задницу, крась рожу и дуй к нам! Я тебя жду.

– Контингент-то хоть ничего? – Марина сделала последнюю попытку отказаться от приглашения, нисколько не обидевшись на Машкино заявление. Она-то точно знала, где скромная и даже немного застенчивая Маша нахваталась таких выражений. Что ни говори, подружка оказалась способной ученицей.

– С контингентом всё в порядке! Будет один кадр, я тебя с ним познакомлю. Это Пашин новый компаньон. Зовут Слава, хо–лос–той! – многозначительно подчеркнула добропорядочная Маша, и произнесла заветное слово по слогам. Семейное положение мужчины было для неё решающим аргументом в деле сватовства. Маринины связи с женатыми мужиками Маша осуждала, хотя вслух подруге ничего не высказывала. Марина сама догадывалась о мнении Машки, посмеивалась и тоже молчала.

– Стоп, дальше не продолжай! Я приду! – Марина решительно перебила подругу. Неожиданное согласие заинтриговало.

– Марфа! – Машка так взвилась, будто укололось об острую иглу, – я не поняла, отчего такая смена настроения? Живо говори! – приказала она страшным голосом.

– Ну, как тебе сказать, – растягивая слова, шутливо замялась Марина.

– Как есть, так и говори! Быстрее! У меня сегодня прием как-никак. Времени в обрез, а мне ещё всё надо проверить!

– Хорошо. Только смотри, помни мою доброту, Марфа! – промурлыкала холостая подруга.

– Ну! – нетерпеливо выкрикнула новоиспеченная сваха.

– У меня с детства имя Слава – любимое.

– Хорошее начало.

Подруги рассмеялись.

В половине восьмого вечера Марина вышла из такси, прошла мимо ряда роскошных сверкающих автомобилей, выстроившихся в одну линию возле дома Кульковых, и вошла в хорошо освещенную прихожую.

– О–ля–ля! – весело проговорила докторша, оглядываясь. В новом доме бизнесмена она ещё не была, – Куда мы попали!

Масштабы дома весьма впечатляли.

– Полигон, да и только! Хотя... – Марина, повертев головой во все стороны, улыбнулась своему отражению в зеркалах и, обращаясь к себе самой, ответила: – Такому гиганту как Пашенька есть где разгуляться, видно, что по себе мерил. – Она дотронулась руками до волос, просто так, не столько из желания что-то поправить, сколько для собственного удовольствия. Ещё раз обвела глазами просторную, обставленную красивой мебелью прихожую, и, наконец, бросила взгляд в распахнутые двери, за которыми расстилалась гостиная. – Бедная Марфа, – подумала Марина, она знала, что подруга не держит постоянной прислуги, и убирает свой большой дом сама, – то-то бедняжка пластается.

Что и говорить, доктор Травкина была права и относительно размеров дома, и относительно размеров гостиной. Ей пришлось помедлить в дверях, пока с другого края полигона её наконец-то заметила Маша, и метнулась навстречу подруге. В этот же самый момент как из-под земли вынырнул приглашенный швейцар, но было поздно.

– Привет! – радостно улыбнулась Маша, – хорошо выглядишь, – подруги расцеловались. Доброжелательный взгляд хозяйки дома соскользнул с лица Марины и пробежался по платью, – отличный макияж, прелестное платьице, – по мере продвижения взгляда комментировала она.

Да, Марина Травкина была хороша собой. С детства эта замечательная женщина знала о себе, что она красавица. У её красоты даже было собственное имя, яркое и броское – Мэрилин Монро. Сходство было столь очевидным, что надумай Марина выступать в шоу двойников, успех ей был бы обеспечен. Чувственные, пухлые губы, собранные в бантик, казались готовыми к поцелую. Густой настой женственности и сексуальности, как шлейф, тянулся за ней. Там, где она проходила, её запах долго ещё висел в воздухе, и по этому запаху можно было не только угадать, что это была она, но и представить, какая она. Имя Марина ей самой казалось созвучным с именем Мэрилин. Она не стремилась быть загадочной. Тайна поселилась в ней и жила так давно, что молодая женщина невольно задавалась вопросом: «Родилась я с ней, что ли?»

Густые, темно-русые жесткие волосы, хорошо постриженные, отлично держали форму. Прозрачные голубые глаза с тоненькой обводкой по краю радужки пытливо смотрели на мир. Магнетизм, заключенный в изящной женской фигурке, заставлял мужчин сворачивать шеи, чтобы посмотреть ей вслед.

– А какой запах! – хозяйка дома повела носом и на минуту смешно закатила глаза, выражая полный восторг. – Уверена, что сегодня ты будешь иметь бешеный успех! Пошли знакомиться. Уже все в сборе, – решительно заявила Маша и увлекла подругу за собой. Швейцар посмотрел вслед нарядным женщинам, улыбнулся и исчез так же, как и появился.

– Пошли! – Марина улыбнулась подруге в ответ. – «Ведь умеет же человек сказать приятное! Молодец Маха! Вот вроде всё про себя сама знаю, а как приятно услышать то же самое ещё раз!» – она скосила глаза и с благодарностью посмотрела на Машу.

Публика в доме Кульковых собралась самая что ни на есть элитная. В маленьком городе те, кто сумел вырваться из грязи, держались вместе. Пересекая гостиную, Марина успела бросить взгляд на собравшихся гостей. Мужчины стояли важно, словно черно-белая стая пингвинов. Прием только-только начался, и публика держалась ещё несколько напряженно. За стеклянной стеной гостиной виднелся сад. Сотни огней, дробясь и множась, отражались в черно-масляной воде бассейна, воздушные шары шелестели на ветру, манили звуки оркестра, но в сад ещё не приглашали.

Павел Кульков, молодой успешный бизнесмен, отличался редкой демократичностью. Он, один из самых богатых людей города, пригласил в дом друзей и приятелей, не оглядываясь, на их чины и звания, наличие денег в их карманах его интересовало ещё меньше. Однако неписаное правило вхождения в элитный круг никто не нарушал. Соревнование в богатстве и состоятельности, начавшееся на автомобильной парковке, продолжалось в гостиной. Каждый из приглашенных мужчин, женатый или холостой, это не имело значения, на приеме был со своей дамой. Головы, шеи, руки, плечи молодых и не очень женщин сияли от множества украшений. Самых изысканных, ну и, конечно же, самых дорогих. Им была отведена особая роль, они являлись свидетельством состоятельности и служили своеобразным пропуском в мир избранных.

Гости, обступившие стол, напоминали стаю птиц у кормушки. Солидные мужчины, кое-где перемежаясь законными супругами, лакомились изысканным угощением Паши. Приглашенные девушки, блистающие украшениями, как новогодние елки, разошлись по гостиной и теперь стояли в эффектных позах, демонстрируя достижения ювелирного искусства и состоятельность нанимателей. Каждая помнила строгий наказ: «Стой так, чтобы люди тебя видели!» И девчонки стояли, покручивая тонкими пальцами изящные ножки бокалов – отрабатывали гонорары.

Первый, с кем Маша познакомила Марину, был Гоша Рак.

– Георгий Леонидович, познакомьтесь. Это моя подруга Марина Травкина. Врач, – с гордостью представила Маша свою подругу.

– Здравствуйте, Марина! – в голосе Гоши послышались теплые отеческие нотки. – Рад с вами познакомиться, – популярного женского врача Гоша, конечно, не знал, но женщина ему понравилась.

– Здравствуйте, Георгий Леонидович, взаимно, – Марина улыбнулась умеренной улыбкой стареющему ловеласу. Об этом типе Марина была наслышана. Гоша любил красиво одеваться. Ещё больше любил переодевания. На Новый год устраивал настоящие карнавалы. Сам готовил костюмы. И какие! Ничего не жалел. Зачем? Для свободы. Для большой свободы. Так он объяснял свое пристрастие друзьям. На самом деле, Гоше страстно хотелось стереть грани между полами. И любить, без разбора и ограничения. Всех! Всех подряд – и мужчин и женщин.

Кое-кто из его давних знакомых, по старой памяти, продолжал называть Георгия Леонидовича – Жоржик, но колбасник не поправлял, а только грустно улыбался. Жоржик остался в другой жизни. Теперь упорно молодящемуся, нарядному Георгию Леонидовичу шел пятый десяток, он всё ещё был холост, успешно занимался частным бизнесом и безуспешно подыскивал себе жену. О наклонностях Жоржика в городе знали все, кроме Машки.

- Он холостяк, - шепнула простосердечная Маша подруге, - обрати внимание.

- Сколько ему лет? – поинтересовалась Марина и смерила Машку взглядом.

- Лет сорок пять, может, чуть больше...

Марина кивнула головой в знак согласия. Она уже догадалась, что Маша не в курсе городских сплетен.

- Маха, слушай меня внимательно и запоминай. Не жениться до сорока лет - это всё равно, что перенести грипп на ногах, никогда бесследно не проходит! Это я тебе говорю, как доктор, а, кроме того, у Рака... – Марина хотела высказаться по существу, но поберегла подругу, и без того Машка стала позволять себе несвойственные ей ранее выражения, и закончила деликатно, - репутация подпорчена.

- Ой! – Маша испуганно прикрыла рот ладошкой, - я не знала.

- Я так и подумала, - согласилась Марина.

Под вторым номером шел Вадим Аркадьевич Марков. Маша представила подругу. Приветствия повторились. Марков появился в городе совсем недавно. Держался в тени. Паша его очень уважал, какие–то дела они налаживали вместе. Марина знала об этом от подруги. «Сдается мне, что этот Серый Кардинал хворает, - наметанным глазом определила докторша, - но держится молодцом. В нем что-то есть. Оправится - посмотрим», – успела подумать Марина про Маркова, и приступила к новому знакомству. Так они и пошли по кругу.

Марина правильно поняла маневры подруги и улыбнулась. Вначале Машка познакомила её с холостяками, потом подвела к семейным парам. «Молодец! – похвалила она подругу. – Что значит опытный стратег! Пока мы знакомимся с женатиками, у холостых есть время на размышление. Сейчас отдышатся и бросятся в атаку».

Эта замечательная женщина широко, по-русски могла позволить себе покуражиться. Одаренная от природы удивительным умом и невероятным воображением, она любила «небольшие шалости». Так она называла про себя свои забавы. Её появление произвело возмущение в силовом поле. Уж она-то об этом знала. Публика оживилась, будто подчиняясь некоему сигналу. Призабытое чутье охотников заставило наиболее чутких закрутить головами по сторонам. Женщины, уловив общее волнение, тоже оживились. А Марина спиной чувствовала, будто на затылке у неё был третий глаз, что не одна жадная пара глаз рассматривает её. И вот она, посмеиваясь над собранием, то мягко выгибала спинку, то соблазнительно выставляла бедро, то, наклоняясь за бокалом, принимала изящные позы. В её исполнении движения казались простыми и естественными и отчаянно кружили голову.

«Ну что, мальчики, вы уже готовы? – знакомясь с четой Позняковых, она бросила рассеянный взгляд за спину. – О! – женщина хохотнула про себя, – и даже больше, чем готовы. – Распознать состояние мужской составляющей собрания не представляло особого труда. – Брызжут слюной и когтями скребут землю, всей сворой приготовились к атаке! Ну-ну, выходите, сорванцы, разомнемся».

Обещанный Машкой новый компаньон Паши пришел на праздник вместе с подругой и не отходил от неё ни на шаг.

- Ах, вот как! – воскликнула Марина вполголоса, провожая глазами красавца Славу и его подругу. Невооруженным взглядом было видно, что это пара влюбленных. - Люблю трудные задачки!

Прием шел своим чередом. Ели, пили, слушали музыку, заводили знакомства, танцевали или просто трепались. Всего-то в доме Кулькова было предостаточно. На любой вкус, чего только душа пожелает. Каждый развлекался в соответствии со своими запросами. Доктор Травкина не осталась в стороне.

Что и говорить, нет, нет якоря надежнее, чем порок! Она, конечно, знала о безнравственности своего развлечения, но не спешила с ним расстаться. Марина занималась своим любимым делом – обольщением! Тонким, как паутинка, невидимым, но ясно осязаемым, обоюдоострым и изящным. Словно танцуя на раскаленных углях, эта женщина затевала свои опасные забавы. Она выбирала для себя желанный объект, и игра начиналась. Пробуждая к себе интерес, женщина расставляла маленькие приманки, силки, протягивала липкие ниточки.

Теперь Марина ни на минуту не выпускала из поля зрения своего героя. И не важно, стояла ли она к нему лицом или спиной, смотрела ему в глаза или говорила с подругой, – он был её целью. Эта игра фантазии непостижимым образом становилась для неё реальной, и ей казалось, что она видит невидимые нити, хитроумные ловушки.

Жизненный опыт врача и женщины позволял этой красивой обольстительной женщине относиться с глубокой иронией ко всему происходящему. Она будто слышала вой и скулеж истомленной своры. Горячие взгляды, влажные губы, нервное дрожание рук. «Наш мир - театр», - она улыбалась внутренней улыбкой, наблюдая за очередным спектаклем. Игра разгоралась. Тяжелели ноги, животы оттягивали налитые кровью части тела, нервно вздрагивали, и будто холодным потом покрывались скользкой мечтой о соитии.

В какой-то мере она чувствовала себя как Маргарита на сатанинском балу. Парила над толпой, смеялась и умилялась, чтобы, израсходовав свой запас желчи, отдать свою разгоряченную плоть самому достойному. Её фантазия получила полную свободу. Женщина изнывала и блаженствовала. «Только надо, обязательно надо перестать думать о моей ноше, чтобы презрение не погасило огонь желания. Иначе никак», – краешком сознания напомнила себе женщина, и её кожа, мускулы, кровь получили полную свободу. Она не задавалась вопросом – зачем? Знала, ей нужно это опасное развлечение, чтобы продолжать жить, чтобы в безумной гонке страсти возродиться заново омытой и чистой, как новорожденное дитя. «Я забуду, я забуду на время о моей беде. Сегодня мой день возрождения. Надо набраться сил. Моё бремя, мой крест – молчи! И не скучай, я ненадолго».

Вокруг волновалось людское море. Веселый смех, красивая музыка, блеск хрусталя и звон бокалов сливались в праздничный шум. Стеклянные двери в сад распахнули, размеры гостиной стали ещё больше. Переход из освещенной гостиной в полутемный сад, где осевшие на землю сумерки каждое дерево сделали таинственным, поманил гостей на свежий воздух. Дорожки сада уводили в глубину, где колыхались воды бассейна. Свет ламп ложился на землю кругами, порывы ветра колыхали легкие абажуры, под удивленный шепот травы и деревьев большие желтые пятна кружились в разные стороны. Полная луна отражалась в воде бассейна, как всплывший со дна монстр, она кривилась и строила рожицы на ребристой поверхности. Мелкой неровной дробью шуршали на ветру воздушные шары. Звуки музыки привносили волшебство в атмосферу праздника.

«Ко мне, ко мне», – твердила она про себя, – ко мне! Теперь ты мой!»

И вот он, всё ещё продолжающий разговаривать с кем-то в другом конце зала, сбивался с мысли, оборачивался, будто в поисках чего-то нужного, и невольно прислушивался к её голосу. Помимо собственной воли тянулся в угол, где она ждала его с призывом в глазах. И не было слаще минуты, чем та, когда, повинуясь её внутреннему приказу, мужчина разворачивался и, забыв обо всем на свете, приближался к ней. Шаг за шагом. Она добивалась этого, практически не сходя с места. В голову приходили чудные сравнения, отражаясь на её лице загадочной улыбкой. Улыбаясь одними уголками губ, она поднимала температуру кипения страсти до таких пределов, что их близость больше напоминала схватку хищников. Слепли глаза, умолкал голос разума. Человек попадал под власть всесокрушающей страсти. Его единственным желанием становилось желание обладать женщиной.

Странная игра воображения всегда заканчивалась её реальной победой. Собственный магнетизм иногда пугал Марину, и она задавалась вопросом: «Кто из нас двоих сошел с ума? Он или я?»

В ритме танца мужчина горячо обнимал Марину, так что она невольно усмехнулась. «Ну что, моя дорогая, накликала на свою голову, теперь терпи! А как хорош, как горяч, нетерпелив! Ну что ж, посмотрим, на что ты годишься», – охотница поздравила себя с победой.

– Как хорошо вы танцуете! – мужчина, сделавший, на первый взгляд, вполне банальный комплимент, по сути – оказался очень прав. Марина действительно хорошо танцевала, и не просто танцевала - она парила под музыку.

– Спасибо!

– Учились танцам?

– Да, когда-то училась...

Марина подавила вздох и решительно тряхнула головой, чтобы прогнать печальные воспоминания. Здесь и сейчас они были совсем некстати. Скованная руками партнера, она изогнулась в пояснице, чтобы заглянуть в его глаза. Мужчина не заметил, как по лицу женщины проскользнула печальная улыбка. Занятый собственными мыслями, он вдохновенно делился секретами:

– Ах, Мариночка, если бы вы только знали, как я люблю женщин. Лучшее, что создала природа, – это женщина! – Слава откровенно и радостно улыбнулся. Его горячие говорящие руки путешествовали по рельефной Марининой спинке.

– Да? – женщина наклонила голову и исподлобья посмотрела на мужчину. Испытанный взгляд, которым пользуются все женщины - от ткачихи до актрисы.

– Да! – он не скрывал своего удовольствия. – Как хорошо, что ты, деточка, не жеманница. Молодец! А то-о-о-о, – протянул он и, дурачась, состроил гримасу, – другие девчонки напустят на себя томный вид, глаза закатят под небеса. И не знаешь толком, что с ними и делать: то ли раздевать, то ли откланиваться, – говоря последние слова, он наклонился к самому уху Марины, и его горячий шепот защекотал её.

– Ой! – она наклонила голову к плечу, уворачиваясь от щекотки, – я смотрю... – она не договорила, в глазах заплясали чертики.

– Что, что, что? – Слава продолжал прижиматься к её ушку горячими губами. А его руки, как руки опытного музыканта, скользя в области поясницы молодой женщины, извлекали невероятную гамму сладких переживаний.

– О-о-о-о-о... ты волшебник... человеческие отношения… – Марина не договорила, она улыбнулась и склонила голову набок, ей отчаянно захотелось почесаться. Приятная тяжесть налила ноги.

– Кто, кто, кто? – игривый мужчина продолжал дурачиться.

– Волшебник...

– Согласен! – Слава самодовольно улыбнулся, его чувственность разгоралась всё ярче. – Что ты там говорила, про человеческие взаимоотношения? А? – его вопрос прозвучал так игриво, что показалось, что он мурлычет.

Марина видела, как венка на виске мужчины быстро забилась. «Дело пошло».

– Для тебя наиболее приемлемый способ общения – тактильный.

– Та-а-ак-ти-и-иль-ный… – пропел довольный Марининой шуткой мужчина. – Да, можно и так сказать!

Действительно, руки умелого Славы ни на минуту не останавливались. Когда он делал вид, что поправляет волосы, его рука совершала длинный переход. Сначала она медленно скользила по женской спинке, захватывая, насколько это было возможно, и её бочок, потом он прихватывал локоток, скользил по нежной мякоти внутренней стороны руки от локтя до запястья и, с сожалением оторвавшись, едва дотронувшись до собственных волос, отправлялся в обратное волнующее путешествие. Горизонтальная мечта в вертикальном воплощении волновала кровь, и он плавился в огне молодого желания.

– Где, где, где? – Его дыхание сделалось тяжелым и прерывистым. – Ты же понимаешь меня, детка... На чьем поле сыграем?

– Что? – Марина на миг замерла.

Ожидая её ответа, мужчина тоже замер, его влажные губы остались чуть приоткрытыми.

– Всё равно. Хотя... победа на чужом поле... особенно вдохновляет!

Он улыбался и смотрел на неё глазами влюбленного волка.

Веселье продолжалось. Звучал веселый голос конферансье, приглашенные артисты пели и танцевали, веселя публику. Что и говорить, Павел Павлович Кульков расходов не жалел. Отстроил дом, купил ещё один магазин, созвал друзей и закатил шикарный прием. Теперь, когда заздравные речи отзвучали, гости наелись и напились, хозяин, сыто икая, обходил гостей. Внешность Кулькова, надо заметить, отличалась чрезвычайным своеобразием. Не зря Марина называла его Громобой. К Кулькову надо было привыкнуть. Те, кто проработал с ним много лет, почти не вздрагивали, обвыклись, а вот новички... новичкам было потруднее. Однако Маше внешность мужа очень даже нравилась, она не находила в нем ничего экстраординарного. «Мой солнечный мальчик», – шутливо говорила молодая женщина, и с этим утверждением трудно было не согласиться. Мальчик весил полтора центнера, во всяком случае, так утверждал он сам, его, конечно, никто не взвешивал, верили на слово, но не все. Некоторые серьезные граждане имели сомнение насчет заявленного веса и подвергали критике столь скромную оценку кульковских габаритов.

– Полтора! Как же! Шутник наш Павлуша! – возмущались знатоки и качали головами.

Полтора или не полтора центнера Пашиной массы от критики знатоков не менялись. Паша лучисто улыбался, поглаживал необъятных размеров живот и продолжал стоять на своем.

Наверное, у природы мало рыжей краски, рыжие встречаются редко. А откуда она взялась для Паши? Трудно сказать. Где хранились те запасы, что обрушились на его голову в самом раннем детстве? И, заметьте, не только на голову. Есть большое подозрение, что ведерочко, из которого красили Пашкину голову, перевернулось, и рыженькой красочкой его покрасили целиком! Глядя на Пашу, некоторые особенно внимательные друзья и знакомые не только нащупывали стержневую мысль, но и пытались донести её до широкой общественности.

– Откуда в наших рядах взяться рыжим, если вся рыжая краска досталась Паше? После Кулькова в природе много лет не будет рыжих, и не ждите.

Тоненькой изящной Маше достаточно было бы обниматься с половиной Пашиной фигуры. Обхватить мужа целиком Маша не смогла бы при любом желании. Почему судьба решила, что они подходят друг другу, оставалось только гадать. Но, несмотря ни на что, Кульковы жили дружно и готовились отметить деревянную свадьбу. Они уже пять лет были вместе.

Марина, сама не замечая того, облизнулась, как лиса, только что управившаяся с добычей. В уголке рта, будто шерстинка какая, что-то защекотало. Провела пальцами - ничего нет: показалось. Они сыграли на его поле, но игра шла по её правилам. А ещё говорят, со своим уставом в чужой монастырь не ходят. Ходят! Еще как ходят. В рекордно короткое время она высосала из него все силы. В глазах загорелся хищный блеск. Ещё не утро, охота продолжается. Мужчина, опьяненный соблазном обладать дивной женщиной, выложился без остатка. Куда подевалась его подруга, Марина не знала, да и не хотела знать. В нынешнем собрании Слава был одним из лучших представителей сильной половины. Она в нем не ошиблась. Женщина задала такой темп, что на последних метрах дистанции мужчина хрипел, как раненый зверь. Для охотницы этот рык означал полную победу. Но она не пощадила его.

Вернулась вовремя, её отсутствия не заметили. С ходу наметила новую жертву. Сосредоточилась... Она отсутствовала всего тридцать шесть с половиной минут. Вышла из дома через калитку прямо из сада. Уехала на такси с мужчиной, вернулась одна. Довольная своей победой, охотница расслабилась. Вот здесь у неё вышел промах. Она пропустила внимательный взгляд строгих серых глаз, которые догадались о том, о чем знать никому не полагалось. Пристальный взгляд отыскал в её волосах случайное перышко. Откуда оно взялось в тщательно причесанных волосах молодой женщины, гадать не приходилось.

Энергичная музыка заводила и увлекала, но супруги Поздняковы сидели за столом. Борису хотелось танцевать. У Кати болела голова. Веселиться она не могла, а пойти домой отказалась, чтобы не лишать удовольствия мужа. Безумный мазохизм раздражал до крайности, но Борис держался и притопывал ногой под столом. Праздник проходил стороной. Скучающий мужчина сам не заметил, когда успел выпить столько, что смог укрыться за пьяной пеленой от надоедливых плаксивых глаз жены. «Зар-р... – мужчина не договорил нехорошее слово, но, вспомнив очень кстати, что говорит про себя, с удовольствием повторил понравившееся словечко, прорычав на букве «р», – зар-р-р-р-раза, хоть бы на минуту ушла куда-нибудь, с другими женщинами поговорила. Посмотри, ты только посмотри, сколько здесь симпатичных мордашек! А? Впрочем, симпатичные мордашки вряд ли интересуют мою Плаксу. Ой-ёй-ёй! – Мужчина сделал усилие и приподнялся, чтобы хорошенько рассмотреть понравившиеся мордашки. – Где только этот Кульков таких насобирал? У-у-у-у-ух ты ка-ка-я! Стоп! Это же Пашкина супруга, – спохватился пьяный Поздняков. – Непорядок. Ясное дело, что непорядок, а мы схитрим. Поворот! Мы в эту сторону смотреть не будем. И на этой стороне у Пашеньки девочки имеются. – Мужчина присмотрелся, и не прошло и пяти минут, как знакомая фраза масляно заскользила по его губам. Он даже облизнулся. – У-у-у-у-ух ты ка-ка-я!» – теперь Борис то и дело повторял свою излюбленную фразу, оценивая понравившихся женщин. В этой незамысловатой фразе заключалось гораздо больше смысла, чем казалось на первый взгляд. Поздняков это знал точно и наслаждался созерцанием.

Подмога пришла неожиданно. Подошла Маша, хозяйка дома.

– Катя, Борис Михайлович, вы не скучаете? – Маша приветливо улыбалась.

Катя, не разжимая губ, отрицательно покачала головой. Борису стало неловко за жену. «Вот дура, двух слов связать не может!» – выругался он про себя и, собравшись с силами, встал и заговорил с очаровательной хозяйкой дома.

– Мария Алексеевна, славная вы наша! – Поздняков приложился к миниатюрной ручке женщины. – Всё отлично, мы прекрасно проводим время. Чудесный прием.

Маша знала от мужа, что Поздняковы приехали в Сибирь из столицы, потому-то улыбнулась в ответ на его комплименты и высказалась без обиняков:

– Ой-ой! Борис Михайлович! Что для вас наши приемы? Мы тут живем в лесу, молимся колесу, и тому рады. Вы не будете возражать, если я у вас Катю заберу? Мы с девочками немного шалим, – блеснула глазами похорошевшая от улыбки Мария Алексеевна.

– Шалите, шалите, я не против. Иди, Катя.

Глядя в спину уходящей жене, Борис расслабился. Рассудок, затуманенный винными парами, с заметной задержкой среагировал на слова подошедшей к нему женщины.

– Вы давно из Москвы? Мне Маша сказала, что вы с женой москвичи.

Его рот приоткрылся несколько раньше, чем полились звуки, будто бы внутри у него прошла генеральная репетиция при открытых дверях. Забытые слова, как пузырьки воздуха, медленно поднимались со дна памяти. Осознавая, что его промедление кажется все более и более нелепым, он, как опытный актер, упорно держал паузу, пока за ней не замаячил скрытый смысл. Подняв улыбкой пышные усы вверх, он обнажил красивые зубы. Почему-то ровные здоровые зубы Марине всегда внушали доверие. Она хорошенько, почти профессионально, рассмотрела его зубы, потом перевела взгляд выше и столкнулась с глазами. Именно столкнулась. От синевы радужки белки глаз казались голубоватыми. Красная муть и туманная поволока алкоголя исчезли, будто их и не было. Марина насторожилась. «Оп-ля! Истинный гусар! Таких уж почти нет. Молодец! Стоило заговорить, и он сумел протрезветь моментально!»

– Так вы тоже из Москвы? А я смотрю на вас и всё думаю, где же я вас видел раньше? – удачно пошутил Поздняков, умело заполнив дурацкую паузу.

– Да. Расскажите мне, как там наша старушка? Я давно не была дома.

– Москва заждалась вас, – он обнажил понравившиеся Марине зубы ещё раз.

– О! – Марина лучисто улыбнулась. Про себя она подумала: «Люблю нахалов!»

Мужик оказался толковый, с ним заливаться соловьем не было нужды. Они молчали и разглядывали друг друга безо всякой неловкости.

– Где вы учились? – спросил Борис, не отнимая взгляда от её глаз.

– Второй медицинский институт. Я врач.

– И что? В Москве не нашлось места такой... – он молча улыбался и буравил её взглядом.

– Какой? – Марина лукаво улыбнулась в ответ и замерла в ожидании комплимента.

– Такой потрясающей женщине. – В его глазах проскочила искра. – Куда же они все смотрели?

– Я здесь не одна, – играя глазами, пояснила красавица. – Мой жених – нефтяник, трудится на Сибирских просторах. Для начала мы решили заработать денег. В столице хорошо жить, когда есть свое жилье. Мне не хочется таскаться по чужим углам.

– Понимаю, значит, вы здесь ненадолго.

Марина кокетливо пожала плечами. Две дольки бюста откликнулись на движение хозяйки. Одна из бретелек платья послушно соскользнула с плеча, это был отрепетированный прием. Марина откровенно наслаждалась моментом. Он так жадно следил глазами за её движениями, что она невольно порозовела, и её рука пошла медленнее.

«Деньги на квартиру» и «жених–нефтяник» – были рабочей версией Марининого появления в Сибири. Доктор Травкина работала в городской поликлинике и время от времени ездила в гости к «жениху». У неё не нашлось сил рассказать о себе правду. Много лет скрываемая тайна переехала вместе с ней из Москвы в Сибирь и прижилась на новом месте.

– А вы?

– Нет, я в Москве только учился, моя жена Катя - коренная москвичка. Я, как и ваш жених, нефтяник.

– Замечательно, – ослепительно улыбнулась женщина и... исчезла. То есть это Борису показалось, что она исчезла. Марина первая заметила, как сквозь толпу гостей, неуклюже тычась, к Позднякову пробирается Катя. Желая избежать встречи, предусмотрительная женщина вовремя ретировалась.

Что именно было замечательно в этом совпадении, Марина пояснить не успела, и он тоже не стал доискиваться до смысла. Красивая женщина подняла ему настроение. Наконец он вышел из оцепенения. Всё было предельно ясно. Никаких знаков она не делала, но он отлично понял её мастерские маневры.

«А–а–а–а–а–а... просишься, – протянул он, едва шевеля губами. Жесткие волосы его усов зашевелились, как самостоятельный живой организм. Они, как антенны, настраивались на призывную волну. Источником сигнала была эта удивительная женщина. Она ушла, оставив после себя волнующий аромат. Он смотрел ей вслед и внутренне улыбался. Сквозь пелену алкоголя в его голове родился знакомый образ одной из самых соблазнительных женщин в мире. Похожее платье, почти такая же походка и фигура, как у знаменитой актрисы, секс-кумира миллионов, вскружили ему голову. Только что он хотел спать по самой банальной причине. Убойная сила москвички привела в чувство и заставила встряхнуться. Эта женщина ему откровенно нравилась.

– На кой черт я так нажрался, а? Сейчас бы ... Эх! – он хотел было сделать привычное движение рукой, чтобы упереться запястьем себе в пах, но вовремя остановился, – чаровница, умница моя! Эх, как... настроение подняла. Ничего лишнего не сказала, ни одного слова, только глазками, глазками, глазками, а как хорошо получилось. Взбудоражила. – Он повел плечами и встряхнулся, как от озноба. – Бр-р-р-р... давно таких не видел. Что значит московская штучка! Всё из-за этой... зар... – он вовремя икнул, потому что Катя, очень тихо подойдя к нему со спины, прислушивалась к невнятному бормотанию мужа.

– Что ты сказал... – проныла Катя плаксивым голосом.

– Я тебя ждал. Здесь становится душно, пойдем на воздух.

Борис знал, что Катя, страдающая хроническим насморком, боится сквозняков, потому и предложил выйти освежиться. «Может, отвяжется?» – со слабой надеждой подумал он. Неожиданно повезло.

– Я здесь посижу, там везде дует. А ты хорошенько проветрись, от тебя пахнет жареной рыбой. И ещё раз вымой руки и рот, а иначе ко мне не подходи. Меня тошнит...

– Хорошо, дорогая. Я всё сделаю, как ты хочешь, - обрадовался Поздняков и медленно, как бы нехотя, отошел от жены.

Он вышел на воздух, чтобы избавиться от нытья супруги, и чтобы отдохнуть от волнующего аромата Марины, который настолько возбуждал, что его лихорадило, как во время болезни.

– Вот чертовка! – мужчина полушепотом разговаривал сам с собой, – как встряхнула!

Она действовала как фокусница. Одним взмахом ресниц разожгла огонь желания в груди мужчины, которую не защитила даже густая поросль волос. На груди зазудилось, и он осторожно почесался. Да, Борис был пьян. Он досадовал на самого себя и хорошо понимал, что сегодня не его день. Всё, что ему оставалось, – это смотреть на удивительную женщину. Смотреть, как она ходит, как она смеется, как растягиваются её соблазнительные губы. «Хорошая моя, что же мне с тобой делать?»

Борис думал о ней, нарождалось желание, но он понимал, что сегодня у него ничего не получится. Она же совсем не хотела откладывать на завтра то, что можно было сделать сегодня. Ночь входила в свои тишайшие часы, звезды стали бледнеть. Ему стало сладко и грустно, и захотелось всплакнуть просто так.

– О чем задумался? – промурлыкала Марина за спиной у Бориса.

Сквозь стеклянную стену она видела, что Маша, как заботливая хозяйка, подошла к скучающей Кате и опять повела её куда-то за собой. «Ну, вот и хорошо. Можно действовать», – Марина взглядом нашла Позднякова. Он стоял у воды.

– О тебе, – ответил Борис предельно откровенно, чего никогда не делал, но не жалел об этом.

– И что придумал?

– Зря я сегодня так много выпил...

– М–м–м–м... может, нужна медицинская помощь?

– Может, и нужна, – вяло проговорил он, и тут же спохватился, – нужна, нужна... ты же у нас доктор, – его голос повеселел от нечаянно обретенной надежды.

– Тогда вперед! – задорно скомандовала молодая женщина.

Два открытых всепонимающих взгляда скрестились, как шпаги. Раздался радостный металлический звон, который услышали только они. Сомнения растаяли. Теперь они оба знали, что их ожидает азартная схватка. Она шагнула, не оглядываясь и не сомневаясь, что он пойдет за ней, и сумеет пройти так, чтобы не попасться на глаза надоедливой супруге.

Это случилось за дверями «маленькой кухни», или, другими словами, в подсобке, о которой Маша так много рассказывала Марине, пока в новом доме заканчивали отделку. Кухню сделали такой большой, что Маша велела урезать её, отгородив место для маленькой кухни. Дверь в маленькую кухню находилась посередине стены, но была замаскирована так удачно, что найти её могли только те, кто о ней знал. Марина нашла её без проблем. Она решительно подошла к стене, надавила на круг на обоях и дверь открылась. Им повезло. Звон ещё стоял в ушах, не истаяв до конца, а они накинулись друг на друга как два голодных зверя…

Хотя все устали, но расходиться не хотелось. Рассасывались гости очень медленно. Довольные и усталые, они уносили в сердцах зависть, а в животах - отменное угощение.

– Большой риск - иметь слишком много и слишком рано, – сказал кто-то в порыве излишней откровенности.

Марина уловила обрывок фразы, выходя из кухни, и улыбнулась. У неё насчет богатства было особое мнение. По коридору мимо кухни шлепала Катя Позднякова. Марина спрятала глаза, отвернувшись к окну. Растерянная женщина затравлено озиралась по сторонам.

«Мужа ищет», – догадалась Марина. Провела руками по бедрам, поправляя платье, и направилась в сторону гостиной. На ходу она обернулась, бросила взгляд на сгорбленную спину молодой женщины и прошептала: – Так-то вот, ласточка, с сопливыми надо вовремя целоваться! А жеребец у тебя здоров, здоров, нечего сказать. Хорош! – вполголоса похвалила Марина нового знакомого. – Потерпи. Через часок очухается, приползет к тебе. Мне чужого не надо.

Она оставила обессилившего Бориса на полу. Отдав все силы борьбе за счастье обладать женщиной, он рухнул у её ног. С его топорщащихся усов падали маленькие капли пота. Марина видела, что происходит с её партнером, но не сделала ни малейшей попытки ему помочь.

- Извини, - без видимой вины в голосе произнесла красавица, состроила трогательную гримасу и перешагнула через него.

Неистовая женщина в полной мере испытала рискованное удовольствие. Всё получилось отлично, и даже более того. Невероятное наслаждение она получала от занятий любовью в обстановке опасности. Именно то, что её в любой момент могут застать в пикантной ситуации, приводило женщину в неистовое состояние. Опасность пьянила и будоражила до глубины души, вызывая к жизни глубинные страсти. Что это было? Отчаянная джигитовка? Танец с саблями? Очень похоже. Ярость и риск туманили сознание. В крови бушевал настоящий шторм. Именно такое удовольствие, полученное в обстановке опасности и риска, – было для неё особым, ни с чем не сравнимым удовольствием. Мало кто толком знает об этом, а ещё меньше тех, кто хотя бы раз в жизни пережил его по-настоящему.

– Учись, детка! – прошептала Марина.

Облизнувшись, удовлетворенная женщина вернулась в зал и потянулась за бокалом шампанского. Прием удался.

Глава 4. Две сестры.

Он пропустил, проспал, прослушал. Самую интересную главу в книге, саму захватывающую серию из кинофильма, заключительный период в хоккейном матче. Всё, всё пропустил. И это всё вместе составляло целый материк. С горьким разочарованием Борис понимал свою потерю. И ведь никогда не был тихоней. Знал сам, что хорош собой и нравится женщинам. Они любили его, он любил их. Жениться не спешил, хотя однажды в его жизни встретилась женщина, ради которой он мог бы пойти на край света. Но что-то удерживало. Что? Догадаться совсем не сложно, но он редко признавался в этом самому себе. Всё твердил: «Я ещё не нагулялся. Пока молод - надо пожить в своё удовольствие».

Встреча с Катей внесла в его взгляды решительные коррективы. Невзрачная Катя с постным лицом и плоской фигурой не была им замечена, пока кто-то из приятелей не заговорил о ней. Так Поздняков узнал, что Катя - дочь дипломата. Там, в студенческой курилке, он никак не отреагировал на услышанные слова. Ребята перебрасывались шутками, подзадоривали друг друга, хитро поглядывали на Бориса.

– Борь! – окликнул кто–то из ребят, когда Поздняков, собираясь уходить, загасил окурок сигареты.

– Чево? – он вскинул непонимающие глаза, хотя уже знал и догадывался, о чем его могут спросить.

Вопрос возник не на пустом месте. Однажды с ним вышел такой случай: он на спор с ребятами окрутил дочку большого начальника. Переспал с ней и тем самым выиграл ящик коньяка. На спиртное сначала сбрасывались всей компанией, потом пили его в том же составе. В то время он был сопливым провинциалом. Сам себя так называл. Это была чистая правда. Дело в том, что в столичный институт он попал случайно, исключительно благодаря своим спортивным достижениям. Все пять лет учебы мастер спорта по греко-римской борьбе выступал за сборную института. Выступал неплохо. Тренер помогал обрубать «хвосты», которые то и дело увязывались за ним после экзаменационный сессий. То ли учеба мешала спорту, то ли спорт учебе, но так или иначе Борис догадывался, что ни спортсмен, ни инженер из него не получится. «Надо бы пристроиться где-то хоть на общественную работу, что ли. Способностей у меня не хватает», – трезво оценивая себя, думал Борис.

За Поздняковым закрепилась слава Казановы. Та ещё, его юношеская победа, произвела впечатление на товарищей. Борис тогда чудом остался в институте. Стоило дочке высокопоставленного лица пожаловаться, и он мог в двадцать четыре часа покинуть пределы столицы. Обошлось. Хотя неприятный холодок всё ещё жил в глубине души Казановы. Эта новоявленная дочка «большого» папы, бог весть как очутившаяся в их студенческой компании, раздражала его. Теперь, делая вид, что он не понимает намека товарищей, Борис внутренне напрягся. Сам понимал: до защиты остается меньше полугода – пора определяться. А то запрут по распределению в какую-нибудь глушь. Он сам до конца не осознавал своих намерений, но его взгляд с настойчивостью компасной стрелки поворачивался в сторону «дипломатической» девочки. Их взгляды не встречались. Борис присматривался очень осторожно.

Подружка много рассказывала Кате о красавце, который учился в одной группе с её старшей сестрой.

– Все девчонки мечтают... – она наклонилась к уху Кати и рассказала, какими мечтами живут девушки из группы, где учится необыкновенной красоты мужчина.

Катя порозовела от признания подружки и спросила:

– Фотография есть?

– Есть! Групповая.

– Принеси.

– Ладно, – поколебавшись, жарко выдохнула одноклассница, – я сейчас сбегаю, пока сестры дома нет. Потом она мне не даст.

Борис понравился Кате с первого взгляда. Она влюбилась, как влюбляются в киноартистов или спортсменов. Интересно, откуда у парня из среднерусской глубинки взялись густые иссиня-черные волосы? Щетина росла настолько стремительно, что утреннего бритья хватало только до обеда. К вечеру он начинал отчаянно колоться, а его лицо казалось смазанным гуталином. В особых случаях Борис брился дважды в день. Зеленоглазый, с приятными чертами лица, рослый и плечистый, он, сам того не зная, покорил сердце молоденькой девушки.

- На турецкого певца похож, - определила Катя со знанием дела и отдала ему свое сердце в вечное пользование, - турки - очень красивые люди. Я с родителями в Турции часто бываю, на концерте видела.

Надежды на сближение и знакомство не было никакой, и Катя загрустила. Фотографию Бориса подружка унесла домой, чтобы избежать скандала.

Мать Кати, Клара, знала о причине грусти дочери. Как? Она подслушивала под дверью. Дочка никогда не делилась с матерью своими секретами. Чтобы быть в курсе происходящих событий, Клара шла на крайние меры. Узнав, о чем мечтает дочка, Клара распрямила затекшую спину и улыбнулась.

– Вот ведь беда какая - все хотят любить молодых и красивых, – проворчала мать, хотя подсмотреть изображение красавца ей не удалось, – а некрасивых куда девать? – она хитро улыбнулась, - Вот и дочка выросла. Замуж ей надо. Это хорошо, что мужчинами интересоваться стала, видно, на поправку пошла.

Душевное здоровье Кати не на шутку беспокоило Клару. Она не раз показывала дочку специалистам. Вердикт врачей об особенностях развития девочки Клару не устраивал. Она сама чувствовала, что дочь нездорова. Пробудившийся у неё интерес к мужчинам вселил в душу матери долгожданный покой. Оставалось только раздобыть желанного красавца - и дело будет сделано. Клара призадумалась.

Что она посулила соседской девушке, которая училась с Поздняковым в одной группе, осталось тайной, но на вечеринку по случаю Нового года Катя отправились вместе с подружкой и её старшей сестрой. Клара недолго наставляла дочку:

– Угостишь всю компанию вот этими конфетами, – Клара высыпала полную пригоршню в руки дочери.

– Мам, зачем? Мы же отдали деньги.

Молодежь гуляла в складчину.

– Как зачем? Праздник, доченька... не идти же с пустыми руками. А вот эту, – не слушая возражений дочери, Клара вынула из разноцветной кучи конфетку в желто-красной блестящей обертке, – такая всего одна, ты её с другими не спутаешь, дашь тому парню, который понравится тебе больше всех. Поняла?

– Поняла, – едва прошептала Катя и залилась румянцем. Больше она не спорила. Заветную конфету, на всякий случай, положила себе в карман.

Клара тем временем маленьким ключиком отперла свою заветную шкатулку и принялась рыться в ней.

– Устанешь, приезжай домой, - наказывала она дочери. - Мы с папой тоже пойдем в гости, нас дома не будет, возьми с собой ключи, - не отрываясь от своего занятия, сообщила Клара. То, что она искала, никак не находилось.

– Ладно.

– Деньги на такси не забудь, - Клара, наконец, нашла, что искала, и улыбнулась победной улыбкой, - капелька духов - это то, что тебе нужно. – Она повернулась к дочери и, не спрашивая желания Кати, брызнула на её волосы из крохотного флакончика. – Ну вот - последний штрих, и ты готова!

От Клариных конфет вся компания пришла в восторг. Молодежь с хрустом разгрызала шоколадные батончики, и на языке вкусно расплывался вишневый ликер, в следующем отделении конфетки содержался ароматный ром, затем джин, и на закуску - слива в коньяке. Желто-красная, как и советовала мама, досталась Борису. Теперь Катя ждала. Терпеливо ждала. Сердце замирало от сладкого предчувствия. Зычный голос молодого человека то и дело доносился до ушей Кати. Девушка не спрашивала у матери, но догадывалась, что она не спроста вручила ей угощение. Конфета сумеет ей помочь завладеть вниманием Позднякова. Легкая обида уже прошла. Борис едва обернулся на Катю, когда она обходила ребят и раздавала конфеты. Теперь она ждала. Ждала так, как ждут почтальона с ответом на давно отправленное письмо.

Что в конце вечера подтолкнуло Катю подойти к нему, она сказать не могла. Наверное, устала ждать. Позже ей казалось, что их подхватил вихрь. Настолько мощный и сильный, что закружил и унес, не дав оглядеться и подумать. Очнулись они под самое утро, в постели Кати. У Позднякова страшно болела голова, ему хотелось пить. Борис догадался, что он в чужом доме, только после тщетной попытки найти кухню. Помогла незнакомая женщина. Всунула ему в руки стакан с холодной водой. Он схватил обеими руками и выпил залпом. Хотел спросить, где он, но не решился. Во взгляде женщины читался вопрос. Она с любопытством рассматривала его. Ещё бы. Борис знал, что и в одних трусах выглядит преотлично. По случаю праздника – мало ли куда могла забросить новогодняя ночь – на нем были высококачественные трусы импортного производства.

Позже он никак не мог вспомнить, как они с Катей сошлись так быстро. Никаких особенных ухаживаний, намеков, взглядов, улыбок. Поздняков даже не мог припомнить, о чем они говорили. Казалось, что и разговора-то не было. Что тогда было? Общались телепатически? Такого с ним никогда не случалось. Удивление долго не оставляло. Он не мог уяснить, как удалось этой тщедушной девчонке, такой постной снаружи, погрузить его в себя настолько, что он казался самому себе леденцом, тающим в густом сладком яблочном сиропе. Подаренная ею конфета пахла как-то особенно, определить запах и вкус не удалось, но сладость очень понравилась. От самой «дипломатической» девочки пахло так же яблочно. Это не был знакомый запах яблок, но что-то очень похожее и доброе. Стоило ей подойти, как он понял, что уже никакая сила не сможет его оторвать от этой тихой, застенчивой девушки. Ухаживания за ней не требовали больших усилий. Она поддалась ему, как размягченный воск. Теперь, когда всё было так ясно и просто, они могли делать все, что хотели.

Утренний разговор с папой-дипломатом не оставил сомнений в том, что он попался. Вопросы: как? и почему? он оставил на потом. Угроза была столь ощутима, что Борис и не думал оправдываться. Только что выяснилось, что Кате всего семнадцать лет. Какой с неё спрос? Несовершеннолетняя девочка тихо плакала. Во всем виноват он один. Все прежние опасения подтвердились. Даже времени на размышление у него не было.

– Или ты женишься, или вон из Москвы! Твоё счастье, что Катя влюбилась в тебя! – дипломат забылся и на время отступил от своих принципов. О ловких маневрах своей супруги Афанасий Степанович Триокин ничего не знал. Его возмущение выглядело совершенно натурально. Слезы дочери погасили в нем ярость, и он занялся устройством её будущего. – Не то я с тебя шкуру спущу и голым в Африку пущу! – гневно сверкнув глазами, пообещал дипломат. - Ясно?

– Ясно, - без промедлений отозвался молодой человек и облизнул пересохшие губы. Где находилась та Африка, где он мог оказаться с голым задом, Борис даже думать боялся.

Через месяц Кате исполнилось восемнадцать лет, и они поженились.

Поехать в Сибирь на разработку нефтяного месторождения тесть предложил сам.

- Езжайте, проветритесь, пока молодые. Хватит тебе в душных кабинетах штаны протирать. Сейчас такие дела разворачиваются, что медлить нельзя. Просидишь, упустишь время, а потом там и трех копеек не вставишь. Денег заработаешь, если с головой к делу подойдешь. В тех местах мои старые знакомые бизнес налаживают. Тебе место найдется. – Триокин потрепал зятя по плечу.

Борис подумал и согласился. «Живу по указке, до каких пор это будет продолжаться? Поеду в Сибирь, хоть там свободно вздохну. Москва не сбежит. Это надо было так вляпаться!»

Борис стеснялся показываться на людях с молодой женой. Избегал встреч с друзьями. Неохотно рассказал о своей женитьбе родственникам. С глаз долой убрался из Москвы в свадебное путешествие, но легче не стало. Молоденькая жена Позднякова глубоко разочаровала его уже на второй месяц их совместной жизни. Катя оказалась редкой занудой. Слабое здоровье было её любимой и главной темой для разговоров. Ничто в жизни Катю так не интересовало, как болезни. Она часами могла перечислять своих знакомых и их заболевания. Точно знала, кто и чем болел, где лечился, какие принимал лекарства и на каком кладбище покоится теперь. Борис с ужасом прислушивался к её болтовне. С неослабевающим изумлением он смотрел на жену и думал: «Как эта ерунда может занимать её? Может, той ночью со мной была другая девушка? Что со мной тогда случилось, что я связался с ней? Где были мои глаза?»

Действительно, носки Катиных туфель всегда смотрели внутрь. Никакой грации у молодой женщины не наблюдалось. Дорогая одежда сидела мешком. При хорошем зрении она постоянно щурилась, будто что-то высматривала. Но самым ужасным оказалось то, что Катя любила похороны. В любую погоду, не считаясь с потерей времени, она с готовностью тащилась в несусветную даль, чтобы побывать на похоронах подчас едва знакомых людей. Возвратившись, молодая женщина в деталях рассказывала мужу о том, как все прошло, сколько было народу, кто и что говорил, и соблюли ли наследники положенные обычаи. Особая тема - наследство. Строя предположения о том, что может содержаться в завещании, у Кати разгорались глаза и розовели щеки. Слушая рассказы оживленной жены, Борис догадывался, что она нездорова.

В интимных отношениях у молодой пары возникли осложнения. Естественное желание мужа вызывало у Кати странный протест. Она желала любовной ласки, но зажималась так, что, как разомкнуть медвежий капкан было проще, чем добиться её взаимности. К концу медового месяца молодая супруга так измучила Бориса, что однажды ночью он встал с постели и ушел. Набрался в местном баре до свинячьего состояния и под утро завалился в постель с шальной официанткой. И вот тут, не замечая несвежих простыней, ахая и постанывая, наконец-то отвел душу. Это был первый случай хорошего секса со дня его женитьбы.

Утром Катя закатила Борису скандал. Поздняков отчасти понимал её, и честно предложил развод.

- Кать, ты всё сказала правильно. Я сволочь, дрянь, скотина. Давай разведемся. Ещё не поздно.

- Что? – глаза молодой женщины позеленели, а рот приоткрылся.

Не поднимая тяжелой головы, Борис повторил своё предложение.

- Ты молода. У тебя вся жизнь впереди. К счастью, ты не беременна, у тебя...- стук упавшего тела остановил его монолог. У Кати случился припадок. Борис срочно привез Катю в Москву.

Ему было стыдно признаться даже самому себе, что он был рад счастливой передышке в семейной жизни. Пока Катя проходила лечение в нервном отделении хорошей больницы, Борис радовался нечаянно обретенной свободе. К счастью, доктор запрещал утомлять больную, и свидания с женой были краткими. Она только-только начинала зудеть о том, как к ней невнимательны медсестры и какая духота в палатах, как время свидания подходило к концу. Борис, напоминая о наставлении доктора не переутомляться, отправлял Катю в палату, а сам вырывался на свободу. О происшествии в номере гостиницы «Жемчужная» в Сочи Катя не вспоминала. Борису, повторить свое предложение о разводе было неловко. Странная жизнь молодой пары продолжалась. Выписка из больницы совпала с предложением поехать на работу в Сибирь. Предложение показалось заманчивым, и Борис на время забыл о своём намерении расстаться с Катей.

Марина внимательно смотрела на новую пациентку, которая раздевалась за ширмой, готовясь к осмотру. В голове у неё ворочались тухлые мысли, в эту минуту она ненавидела сама себя. «И этой крысе достался такой мужчина! Боже! И зачем ты создаешь таких мужиков? – она вздохнула и закатила глаза, Марина все ещё была под впечатлением от Бориса. – От таких красавцев одна головная боль!»

В считанные дни она близко познакомилась с четой Поздняковых. С самим Поздняковым - прямо на вечеринке в доме Кульковых, а с его супругой - у себя в кабинете. Позднякова пришла на прием к Марине благодаря стараниям Маши. Молодых женщин сблизила общая проблема - обе мечтали о материнстве. Маша со времени знакомства с доктором Травкиной стала частым посетителем её кабинета. Ради подруги Марина старалась изо всех сил, но старания пока не приводили к желаемому результату.

– Мне бы хоть одного – рыженького, – вздыхала Маша.

Марина с сочувствием смотрела на подругу. «Хорошая девка! Не зажравшаяся и самодовольная, а нормальная, живая, интересная женщина. Одна беда... – Марина вздохнула про себя, – шестой год замужем, а детей нет...»

Маша, добрая душа, окружила Катю Позднякову заботой и вниманием и упросила Марину посмотреть её. У меланхоличной, задумчивой Кати тоже что–то не ладилось.

Марина не отказала, и через несколько дней доктор взяла в руки толстенную медицинскую карточку пациентки. Травкина улыбнулась. Молодая женщина оказалась осмотрительной особой. Она привезла в Сибирь свою медицинскую карточку из Москвы. Не особенно присматриваясь, Марина пролистала исписанные листы, отыскивая чистую страницу, она нашлась в самом конце. «Оказывается, госпожа Позднякова хворая, - заметила Марина, начиная записи, - скоро надо будет новую карточку заводить, а ведь ещё совсем молодая. – Она перевернула карточку, чтобы посмотреть на корочке год рождения пациентки. Только тут обратила внимание на зачеркнутую девичью фамилию Поздняковой. До вступления в брак Екатерина Афанасьевна Позднякова носила фамилию Триокина, проживала в городе Москве на улице Горького... Триокина! Марину бросило в жар. Она медленно сосчитала про себя до десяти, чтобы унять волнение. Триокина. Эту фамилию носила и сама Марина, пока не решила порвать с семьей. И вот...

Доктор медлила, не в силах оторвать взгляд от написанной размашистым крупным почерком знакомой фамилии. Это Катя. Это её сводная сестра Катя Триокина сопела и тяжело дышала носом за ширмой, ожидая осмотра. Когда они виделись последний раз, Марина была подростком, а Катя - совсем маленькой девочкой. Ни Катя, ни Марина не замечали затянувшейся паузы, пока медсестра не вывела доктора из оцепенения:

- Марина Афанасьевна, что-то не так?

- Нет, - Марина вздрогнула и смущенно улыбнулась, - всё в порядке. Я засмотрелась на московский адрес. Улица Горького, я там жила... поблизости, - пояснила она любопытной медсестре свою медлительность. - Теперь эта улица называется Тверской.

- Скучаете... – протянула сестра, она по-своему поняла поведение Марины Афанасьевны. В больнице все знали, что доктор Травкина приехала в Дальногорск из Москвы.

- Скучаю, - шепотом откликнулась бывшая москвичка. Придя в себя, она обратилась к пациентке. - Катерина Афанасьевна, что вас беспокоит? – Марина задала вопрос, ответ на который уже знала.

Позднякова промолчала. Громко засопела и потянулась за носовым платком. Марине пришлось действовать самой.

- Мария Алексеевна сказала мне, что вы замужем и хотите иметь ребенка. Так?

Катя кивнула.

- Хорошо.

Марина приступила к осмотру, отложив на время свои размышления. Действовала автоматически.

Её удивлению не было границ. «Что за дикость! Куда смотрит Клара? Впрочем, Клара здесь ни при чем. Сюда, к ней мама вряд ли заглядывает. Ага! Это Борис постарался?! – догадалась доктор. - Хорош гусь. Значит, он не хочет обременять себя детьми, а на бдительность супруги не надеется? Правильно делает. В этом вопросе их взгляды расходятся. Катя хочет иметь ребенка. Интересно, как он сумел её обмануть? Не под наркозом же ей «спираль» ставили? Хотя… Всё равно всё это очень странно».

– Можете вставать! - решительно произнесла доктор, с хрустом стащила перчатки. Катя опять шумно засопела. Марина задала несколько обязательных вопросов, на которые Катя ответила невнятно. - Катерина Афанасьевна, не стоило вам сегодня приходить на прием, у вас нет нужного настроя... – заметила Марина, но молодая женщина, казалось, её совсем не слышала.

Марина подумала и выписала витамины. Это всё, что она могла сделать для своей нечаянно обретенной сестры. Вопросы роем кружили в голове. При наличии внутриматочного контрацептива назначать обследование не было никакого смысла. Марине нужно было время, чтобы собраться с мыслями и хорошенько всё обдумать. Катя неопределенно закрутила головой, несколько раз вздохнула. Заложенный нос делал её голос гнусавым. Она что-то пробормотала. Марина прислушалась, но не поняла ни слова. Переспрашивать не стала, лишь покачала головой, создавая видимость диалога. Марина не стала говорить Кате об истинном положении дел.

«Будет лучше, если этот интересный вопрос, я задам Борису, - подумала она. - Очень, очень любопытно, что он мне ответит? Маловероятно, но вдруг окажется, что всему этому есть разумное объяснение».

- В другой раз, если надумаете пройти осмотр, приходите вместе с мужем. Договорились? – Марине удалось выдержать максимально доброжелательный тон.

Катя не ответила. Не удостоив Марину взглядом, направилась к выходу. «Интересно, а в лицо она меня знает, или я выпала из поля зрения?» - подумала Марина, печально наблюдая, как её пациентка тычется во все стороны, то и дело роняя то одно, то другое.

Спустя много лет сестры встретились. Ни одна из них не мечтала о встрече. Не попади в руки Марины медицинская карточка Кати, она бы не догадалась, что перед нею сестра. Что касается Кати, то и ей ни одна черта в облике доктора Травкиной не напомнила о старшей сестре Марине. Женская интуиция не то, чтобы дремала в Кате, она спала глубоким сном с крепко зажмуренными глазами. Встреча сестер прошла «в темную».

«Ну, что, Марина Афанасьевна? – Прием закончился. Доктор отпустила медсестру и мыла руки в опустевшем кабинете. - Вот ты и встретилась с сестрой Катей. Сколько лет прошло с тех пор, как мы виделись последний раз? – Марина наморщила лоб, но не стала считать, - а прошло... прошло Бог знает сколько лет. Не мудрено, что я её не узнала. Надо же, всего восемнадцать, а уже замуж вышла и хочет ребенка. Даже странно, совсем ещё гадкий утенок, а такого мужика отхватила. Что он в ней нашел? Деньги, квартиру в Москве и связи папы-дипломата. – Ответ лежал на поверхности. Марина усмехнулась. - Неужели он такая скотина? Никогда бы не подумала. Машка говорила, что он относится к жене очень трогательно. Хм! Что ж, вполне возможно, женаты они всего ничего. А зажата, будто тисками! Что же ты, Боря, такой невнимательный? Или... наоборот? Во всяком случае, о спирали позаботился. Или это не он? Тогда кто? Любопытно. – Марина подавила в себе все посторонние чувства и постаралась посмотреть на Катю глазами врача. - Удивительно, как это Клара такое дело упустила. Странное поведение Кати бросается в глаза, и молодостью лет эту странность объяснить трудно. Интересно, интересно, и что это им в Москве не пожилось? – Марина стряхнула с рук воду и хотела закрыть кран, но передумала. Она вновь погрузила руки в воду и с удовольствием держала их под струей воды.

Её воспоминания скользили в памяти, как вода - свободно и скоротечно. Впервые за многие годы она не испытывала боли, вспоминая о своей прежней жизни. Её детские обиды, как и сестра, Катя, изросли и превратились во что-то иное, утратили остроту и едкость, и почти не причиняли боли. Окажись Катя ослепительной красавицей с неподражаемой грацией, возможно, что Марина иначе отреагировала на их встречу. Неуклюжая и робкая Катя, сама того не подозревая, притупила болезненные воспоминания старшей сестры. Отчасти Марине было даже интересно встретиться с повзрослевшей замужней сестрой. Захотелось узнать: что у неё и как? - Они в сибирскую глушь поперлись, а я уже здесь. По одним дорожкам ходим. Надо же... да ещё и в одном городе встретились. Вот это совпадение. Такие встречи разве что в кино случаются. Хотя Поздняков сам сказал, что он не москвич... Ну и что? Заботливый папа не сумел пристроить зятя в Москве? Непонятно... Захотел работать по специальности? Он нефтяник... и «мой жених» тоже нефтяник. – Марина тихонько рассмеялась. – Значит, моя легенда не совсем безумная. А ведь я даже не предполагала, даже и не думала, и не гадала, что когда-нибудь встречу кого-то из них. Что же мне сулит эта встреча? Просто так в жизни ничего не бывает. Ладно, поживем - увидим. – Марина улыбнулась собственным мыслям. - Вот интересно, если бы я заранее знала, что Борис - муж Кати, позволила бы я себе... – на этих словах она схватилась мокрыми руками за покрасневшее лицо, припоминая, как занималась любовью в Машкиной маленькой кухне с мужем собственной сестры. - О-о-о... это было нечто! Не грусти, Катя, - примирительно сказала Марина, улыбка сошла с её лица, - ты у меня ой-ёй, сколько отняла. Всё тебе досталось, да я не сетую, чего уж теперь, а с мужиками-то разберемся. Драться из-за них не станем».

Она закрыла кран и стряхнула с рук воду. Слезным дождем брызнула вода с раскрытых пальцев, как с ресниц, собралась в маленькую косичку и скрылась в глубине раковины. Марина бросила прощальный взгляд убегающей воде.

- Вот и всё, - сказала доктор, ни к кому конкретно не обращаясь, и вытерла руки.

Глава 5. Марина Травкина

Лет с пяти Марина начала играть в шахматы. Получалось хорошо, отец научил. Тогда всё было ясно и просто. Теперь, вступая в большую жизнь, девочка не знала, кто ведет игру, каковы правила и сколько фигур окажется на доске. Всё это ей ещё предстояло узнать. Но одно знала точно, без объяснений:

- Я пешка, и мной манипулируют все, кому не лень.

Всё развалилось в одночасье, как карточный домик. Раз - и нету. Матери не стало. Ни одной минуты дочка не верила, что она сошла с ума. Ни одной. Так же, как и не верила, что она совершила преступление, тем более – убийство. Они весь день были вместе.

– Она не убивала, мамочка добрая! Она не убивала! – твердила сквозь слезы девочка, но её никто не слушал.

Потерянный отец присел рядом с ней на корточки, обнял её и прошептал:

- Мама очень сильно заболела, понимаешь?

Девочка не ответила, а только кивнула головой, передавленное от волнения горло не давало говорить.

- Случилось большое несчастье, - голова дипломата поникла от навалившейся тяжести. Афанасий Степанович не мог смотреть в глаза дочери. Он стыдился этих глаз, так похожих на глаза жены. Его давило непомерное чувство вины перед девочкой. Он не был соучастником, но чувствовал себя виновным. - Наша мама совершила большую ошибку, - выдавил он из себя слова. - Да, очень большую. Но... она это сделала не потому что плохая, а потому что очень сильно болеет. Ты поняла? - отец хотел ещё что-то сказать, но его позвали, и он быстро ушел, оставив девочку одну.

Тоскливо потянулось время. Ничего не объясняя, дочери, отец вскоре женился на другой женщине. В семье появился второй ребенок. Оказалось, что сводная сестра Катя уже совсем большая. Старшая сестра о её рождении даже не подозревала. Живя под одной крышей с новой семьей, Марина глубоко страдала. После ареста Веры Афанасий Триокин чудом уцелел на работе. Его вывели из германского отдела, но не уволили. Спасли опыт, знания и особые способности дипломата, о которых знал только узкий круг лиц. Так и не дождавшись повышения, Триокин в качестве одного из помощников дипломата отправился на работу в малоразвитую африканскую страну. К тому времени его старшая дочь уже училась в восьмом классе. Девочка вынуждена была остаться дома, полудикое население страны не знало грамоты. Родственников, которые могли бы принять её к себе, не нашлось, и Марина на два года попала в интернат.

Всё пережитое сопровождалось сильным эмоциональным потрясением, наложившим отпечаток на чувства и мысли девочки-подростка и на всю её дальнейшую судьбу. Всё изменилось. Только память хранила верность матери - самое дорогое, что у неё было. «Терпи, мама, терпи. Я скоро вырасту. Я приду к тебе на помощь», - как молитву, твердила она. Одинокая девочка плакала и клялась себе вырасти большой, стать врачом и вылечить мамочку. Ночей не спать, караулить, сделать для нее все–все. Возможное и невозможное, самое сложное, какое только бывает, лечение, но вылечить и снова быть вместе с ней.

Всё неудержимо менялось. Интернатовская жизнь стала периодом необратимых перемен. Семью заменил сиротский класс, комнату в просторной квартире - кровать у стены в общей спальне.

Прошло два года. Два года отчаяния, безысходности и одиночества. Жизнь в новых условиях вынуждала к действию. Она отчаянно дралась, чтобы её не затоптали. Появление красивой девочки не осталось незамеченным. С «отбросами», как она сама называла своих товарищей по несчастью, Марина не дружила - ни с девочками, ни с мальчиками, хотя желающие находились. После первой потасовки поняла, надо учиться защищать саму себя. Марина занималась танцами, но занятия хореографией пришлось оставить. Какие танцы, если Марину то и дело задирали и начинались драки? Поздней осенью она пришла в городской клуб каратистов. С тренером, который не хотел её брать, объяснилась просто:

- У нас в интернате дерутся, научите защищаться.

Свежие синяки и ссадины на лице девочки говорили сами за себя. Тренер внимательно посмотрел на тщедушную девчонку и всё понял.

- Давно в интернате?

- Первый год.

Как попала в интернат, спрашивать не стал, но предупредил:

- Тебе будет трудно, придется много терпеть.

- Когда бьют, терпеть приходится ещё больше, - ответила девочка, её глаза оставались сухими.

Недетская решимость пятнадцатилетней девочки решила исход дела. Её приняли. Ещё не раз и не два Марина приходила на тренировки избитой. У закаленного боями тренера ходили желваки. Он всё понимал. Отправлял воспитанницу в медпункт заклеивать раны, а потом сам работал с ней в паре, учил тому, что ей было нужно больше всего. Теперь она занималась спортом как работой, без которой не могла жить. Никогда не зевала, всё успевала делать вовремя, а ещё она тщательно прятала ото всех свою тайну.

Но всё когда-то заканчивается. Марина была безумно счастлива: интернатовская жизнь остается позади. «Наконец-то я выйду из этого сумасшедшего дома», - втайне вздыхала девушка и строила планы на будущее.

Перед самым выпускным балом она получила от отца открытку. Марина едва узнала его почерк. Сначала сильно обрадовалась, но радость сменилась грустью, а по мере того, как глаза быстро бежали по строчкам, - злостью. Отец не поздравил её с окончанием школы, не спрашивал, как она будет жить дальше и будет ли учиться. Одни ничего не значащие фразы. Как будто они чужие люди. Открытка жгла руки. Марина плакала и рвала на мелкие клочки картинку с экзотическим видом чужой страны. Остатки бросила в корзину для мусора, вместе с любовью, привязанностью и несбывшейся надеждой. Всё. В этот день они стали чужими. Марина вычеркнула отца из своей жизни. Клару и Катю она никогда и не считала своими. Душила обида, от отчаяния сердце рвалось на части. Страшные картины мести теснились в воображении. Молодая спортсменка чувствовала свою силу, и жаждала мщения, но ничего, обошлось. Она отдышалась, одумалась.

- Подождите, гады, вот выручу мать, она вернется, и как пойдем мы с ней по нашей улице. А вы нас встретите и увидите, что тогда будет! Я в вашу сторону даже не обернусь и маме скажу: «Не смотри на них. Я этих людей не знаю», и отвернусь. Вот тогда вы у меня попляшете!

Чтобы раз и навсегда разорвать все связи с ним и его семьей, она решила умереть для них, как они умерли для неё. Навсегда.

«Они бросили меня, а я бросаю их. Навсегда, навсегда, и даже если когда-нибудь нас сведет судьба, я отвернусь от них. У меня есть только мать, а у неё есть я».

Марина серьезно задумалась. Исписала на черновике много вариантов, пока не нашла самый удачный. «Теперь никто не скажет, что я дочь матери-убийцы и отца-предателя», - зло подумала девушка и обмакнула перо в чернила. Над буквой «и» появилась коротенькая арка, и она стала буквой «а», а над буквой «о» появилась петелька, которая превратила её в букву «в». В результате она вышла из интерната под другой фамилией.

В аттестате о среднем образовании и в паспорте фамилия Триокина, путем несложных манипуляций, превратилась в фамилию Травкина. Новая фамилия Марине понравилась. Она поступила в институт. Об отце больше не вспоминала, другие события наполнили жизнь молодой девушки - Марины Травкиной.

Ей повезло, она поступила в институт. К удивлению многих, Марина училась вполне успешно. Общая убежденность, что природа обделила блондинок умом за счет красоты, разбилась об упорство молодой студентки. Медицина Марине нравилась, но школьной базы, полученной в интернате, катастрофически не хватало. Девушка с ужасом осознавала, что не понимает самых элементарных вещей. Пропустила. Оказалось, попасть в институт - не самое сложное, но в нем надо ещё учиться и сдавать экзамены.

Слава Неверов и Марина учились в одной группе. Сначала он был её постоянным воздыхателем, а когда понял, что девушка не настроена на романтическую волну, стал самым верным другом. Красавица Марина позволяла ему носить тяжеленную сумку и провожать в общежитие. Ребята удивлялись, смеялись им в спину, но Марину это не трогало. Бессловесный Слава оказался для Марины спасением.

– Марин, пойдем в кино? – тихо ныл Слава.

– Пойдем! Я пошла бы с тобой в кино, но у меня проблема. Поможешь мне справиться? – Мариночка смотрела на Славу особенным взглядом, - Иначе меня из института вышибут, - страшным шепотом жаловалась девушка. - Сам знаешь, здесь долго не цацкаются, а сессия не за горами.

– Конечно, помогу! – охотно соглашался друг, счастливый от прекрасной возможности быть рядом с красавицей.

– Только с толком и расстановкой, с самого элементарного, иначе я не пойму, – предупреждала Марина, и занятия начинались. Слава старался, а Мариночка жадно впитывала недополученные когда-то знания.

Однажды она призналась другу:

– Славка, когда-нибудь ты станешь большим человеком! Не смейся. У тебя здорово получается.

Студенческие годы Марины, до краев наполненные учебой и трудом, были для неё самыми счастливыми годами в жизни. Она дружила со Славой Неверовым, много работала, ни на что не жаловалась и любила повторять:

- Если жизнь протягивает тебе лимон, не кривись, а сделай из него лимонад.

Где она услышала эту фразу, оптимистка не помнила, но следовала совету неукоснительно. Жизнь не баловала, надо было выживать.

На факультете о них шептались. Марина и Слава были неразлучны с первого курса. Оба студента хорошо учились. Но, справедливости ради, надо сказать: то, что Славе давалось легко, с большим запасом, Марина осваивала, налегая изо всех сил и с неизменной помощью друга. Наконец-то строгая институтская профессура поверила, что в хорошенькой головке девушки - не только флирт и бантики, а серьезные знания и желание стать врачом. Марину полюбили.

Дружба со Славой устраивала девушку во всех отношениях. Он охотно приглашал подругу к себе домой. Неверовы жили в настоящей профессорской квартире в старинном доме с высокими потолками и просторными комнатами. Марина оглядывалась по сторонам и вспоминала квартиру своего детства на улице Горького. Никакого сравнения. Славкины родители жили наукой, и этим всё было сказано. Две самые большие комнаты в квартире были отведены под кабинеты. И мать, и отец Славки были профессора медицины. Когда они отъезжали в свои частые командировки, Марина жила в квартире Неверовых. В порядочности своего друга девушка не сомневалась. Славка вздыхал, томился, но вел себя безупречно. Однажды они прожили под одной крышей целых три месяца и даже не поцеловались. Стипендии Марине катастрофически не хватает. Свою красоту она осознала рано, так же рано, как и острую нехватку денег. Марина беззастенчиво пользовалась гостеприимством Неверовых в целях экономии своего скудного бюджета.

- Надо одеваться! Надо одеваться! Во что? – отчаяние захлестывало девушку, когда она в сотый раз перетряхивала свой гардероб - одни тряпки!

Небогатые подружки то и дело менялись кофтами и платьями. Даже туфли одалживали друг другу. Марине претил этот обмен. Кроме того, если носишь чужую одежду, взамен надо предложить что-то своё, а своего-то как раз и не было.

С первого курса она подрабатывала то тут, то там. Мыла пробирки, чистила крысам клетки. Слава помогал чистить клетки, а потом вел в кино. Летом Марина никуда не ездила. Куда ехать? Самое время заработать денег, все расходятся по отпускам. Все летние деньги тратила на зимнюю одежду. В первую студенческую зиму случилась трагедия. Марина зря радовалась обновкам. Прямо из гардероба украли её единственное пальто. Плачущую Марину Славка решительно взял за руку, вырвал из круга ахающих подруг и притащил к себе домой.

- Не реви, - строго приказал девушке и распахнул дверцы шифоньера в комнате матери, - иди сюда!

- Славка! Твоя мама нас убьет! – расширенными от страха глазами прошептала Марина, не трогаясь с места.

- Не убьет. Она вчера в Германию укатила. А перед отъездом рылась в гардеробе и говорила: «Приеду, все сожгу!» Так что выбирай, пока мать эту одежду огню не предала.

Безалаберная в быту профессор Неверова не особенно удивлялась, если ей случалось обнаружить пропажу своих вещей.

- Видно, где-то на кафедре посеяла, - объясняла она пропажу самой себе. - Оставила и забыла, а ведь совсем ещё крепкие были туфли, - полушепотом признавалась ученая дама и приобретала новую пару.

Совсем ещё крепкие туфли, меховые боты, плащ, зимнее пальто и другие мелочи с большим трудом перекочевали в гардероб Марины. Он настаивал. Она упорно отказывалась, и соглашалась только после долгих уговоров.

- У мамы одежды много, целый шкаф, а ты голая! Тебе же впору, – увещевал Слава подругу, когда непогода заставала Марину у него дома. Он сам старательно перебирал материнские вещи и подбирал для неё что-нибудь подходящее. - Неужели не нравится?

Заграничные шмотки не могли не нравиться. Скрепя сердце, девушка соглашалась. Славкина немолоденькая мама, увлеченная работой так, что иногда забывала покушать, отличалась на удивление стройной фигурой и мягким покладистым характером. Потерю некоторых вещей она замечала, а некоторых нет. Слегка изогнув белесые брови, удивлялась своей рассеянности и больше о потере не вспоминала. Вот тогда Марина поняла, что нет плохой погоды - есть плохая одежда.

Будучи частым гостем, у Неверовых она «отрабатывала» свое проживание, наводя чистоту и порядок в комнатах. Аккуратность у Марины была в крови. Однажды молодые люди поменяли обои в Славкиной комнате, а родители вернулись и ничего не заметили.

- Ну, как? – жарко выдохнула Марина, ожидая ответа друга.

Слава отрицательно покачал головой.

- Что? Совсем никак? – глаза и рот Марины превратились в три вытянутые буквы «о».

- Совсем, - в глазах Славки заплясали чертики.

Марина и Слава долго хохотали.

- Не то, чтобы не заметили, - пояснял красный от смеха Славка, - просто они и раньше не знали, какие у меня в комнате обои были, – улыбка сошла с лица Неверова. - Маринка, знаешь, какая ты?

- Какая? – Марина вскидывала на Славку пытливые глаза.

Славка краснел и уходил от ответа.

– Хочешь, анекдот расскажу?

– Давай!

– Врач осматривает пациента, нащупывает пульс на руке, замирает, глядя на секундную стрелку, потом говорит: «Отличный пульс. У вас всё в норме». «Спасибо, доктор, – отвечает пациент. – Только вы, пожалуйста, на другой руке проверьте». «Зачем?» – спрашивает доктор. Больной отвечает: «У меня на этой руке протез».

Марина смеялась. Славка хмурился. Время шло своим чередом.

Глава 6. Ёлка, свечка, гости, стол...

– Как повеселились?

– Всё отлично... – протянула Марина, Маша услышала в телефонной трубке, как она зевнула.

- Так что, у вас ничего не получилось?

– Марфа, ты в своем уме? – возмутилась Марина коварству подруги.

– Так. Всё, хватит! – голос Маши резко переменился. – Ты мне мозги не пудри!

- И в мыслях не держу! - с напором в голосе выкрикнула Марина.

– Значит, не получилось. Вот змей!

Марина услышала искреннее разочарование в голосе подруги.

– А как смотрел на тебя, а? Как смотрел! Подлец!

– Марфа, не парься! Во-первых, что значит «у вас ничего не получилось»? А? Ты к чему это клонишь? Я девушка строгих правил...

Возмущенная Маша бесцеремонно прервала подругу.

– Ты–ы–ы–ы... девушка строгих правил? Я что, не видела, как вы танцевали?

– Ой, не могу! Нашлась эксперт по танцам!

– Ой, не могу! – в тон ей повторила Маша. – Я, может быть, в танцах и не особенно разбираюсь, но в том, что люди обнимаются, вместо того, чтобы танцевать, разобраться смогу! А у вас ничего не вышло...

– Ни-че-го, - по слогам проговорила Марина, - хотя... – в её голосе наметилось оживление, – было кое-что интересное!

– Ах ты, ведьма, хотела скрыть от меня? Говори!

– Ладно, сдаюсь!

– То–то! – строго укорила подруга, и изменившимся тоном попросила: – Ну, рассказывай...

– Хорошо, слушай! – смилостивилась Марина и набрала побольше воздуха. Она знала, что её тирада произведет впечатление, и заранее радовалась. – Елка, свечка, гости, стол, звон бокалов, тост, прикол, пиво, водка, два ведра, ноги, дверь, гулять пора, шум, башка, упасть, лежать, ноги, руки, дом, кровать, плохо, ночь, темно, дурман, утро, ноги, тапки, кран!

Она проговорила все слова на одном дыхании, как будто выпустила автоматную очередь. Вначале на обоих концах провода повисла пауза, только Марина вздохнула глубоко несколько раз, а затем, как по команде, они расхохотались молодо и звонко.

– Ну, как? – в голосе Марины звучало неприкрытое торжество, - Неплохо?

– Отлично! – с искренним восторгом откликнулась Маша, – елка, свечка, гости, стол... – она попыталась повторить за подругой, но у неё не получилось.

– Учитесь, пока я с вами, – назидательно произнесла доморощенная поэтесса, весьма довольная собой.

– Потом продиктуешь, я запишу, – восхищению подруги не было границ.

– Легко, обращайтесь! – Марина продолжала бравировать.

На столе перед ней лежало письмо матери.

Письма матери утомляли. Она и ждала их, и стыдилась. А потом волновалась, если почта задерживала вонючие тюремные конверты. Почему они всегда пахли так отвратительно? Атмосфера такая? Или это пахло горем и болью? Или так пахнет отчаяние? Или загубленная жизнь? Не найдя ответа на свои вопросы, она с брезгливостью брала в руки материны письма, листки писем всегда были с рисунками. Мать заказывала веселые картинки у местных художников. На серой бумаге оживали герои забытых мультиков, Марина вначале удивлялась долгой памяти рисовальщиков, пока не догадалась, что творческие личности сидят в заключении так долго, что не знакомы с современными мультяшными героями, потому и тешат себя старьем. Вместо обратного адреса мать указывала номер учреждения и отряд. «Какой ужас! Даже нормального адреса нет. А если их кто-нибудь увидит? Что я тогда скажу?». Марина отчаянно стыдилась положения своей матери. Стыдилась получать, читать и отвечать на её письма. Читала украдкой, а, чтобы написать ответ, поднималась в шесть часов утра и, оглядываясь по сторонам, писала в учебной комнате, пока все спали. Писала быстро, пропуская в словах буквы, а то и слова целиком, осыпала письмо слезами и кляксами и делала массу ошибок. Никогда не перечитывала, опасаясь, что её застанут за позорным занятием. Криво сворачивала письмо и прятала в конверт. Адрес колонии держала в памяти, не доверяя бумаге. Только бы кто-нибудь ненароком не заглянул в её корреспонденцию. Прочтенные письма уничтожала, хотя иногда ей было жаль гномиков и Красную Шапочку и добрых слов, которые ей писала только мама.

«Здравствуй, моя любимая доченька! Здравствуй, Маринушка, моя умненькая девочка! Вот и получила я, Мариночка, то письмо, которое ты мне написала. Сколько дней после этого радостного события я ходила счастливая. Спасибо тебе, доченька. Доченька, маленькая моя, я очень за тебя волнуюсь и переживаю. Хотя знаю, ты у меня умница. Ты пишешь, что учишься не плакать. Молодец, доченька! Я тоже не плачу, берегу себя и не буду расстраиваться. Я буду делать так, как ты мне советуешь. Только ты, мое солнышко, тоже не плачь».

Марина давно мечтала о встрече с матерью, читая строчки её писем, она обливалась слезами.

«Мариночка, доченька моя родненькая, как я соскучилась по тебе, сил уже нет. Увидеть бы тебя, расцеловать всё, всё твое красивое личико, целовать твои тоненькие пальчики и просить прощения! Нет! Никогда мне не будет прощения, за всё, что я тебе, доченька, причинила. Обворовала собственную дочь, лишила детства и юности, позволила родному отцу наплевать на тебя! Прости, деточка моя, прости... я сама не знаю, как такое могло со мной случиться».

Новостей в колонии было немного. Из письма в письмо мать повторяла одно и то же, одно и то же.

«...вот в этом письме нарисован цветочек. На мой взгляд, очень красиво получилось. Посылаю его тебе. Вот и ты, моя девочка, такой же цветочек. Как эта розочка, цветешь и хорошеешь».

- Ах, мамочка! Если бы ты знала, сколько твой цветочек дралась и кусалась, чтобы спасти свое лицо! Даже плакала: зачем мне такая красивая рожа досталась, если она всех раздражает? Сколько раз меня пытались изуродовать за мою красоту: изрезать лицо, выцарапать глаза или порвать рот! Страшно вспомнить. А вот нос один раз сломали, не уберегла. Правда, все срослось и не осталось следа. В одном месте на голове - голое пятнышко. В драке вырвали клок волос, с тех пор волосы так и не растут... плешина осталась, правда, совсем маленькая. А мои нежные пальчики? О, господи, видела бы ты. Обгрызенные ногти, цыпки, царапины и толстые мозоли на костяшках, от постоянных тренировок. Мама, мама...

Присланные матерью фотографии оставляли тяжелое впечатление. Девушка не могла поверить, что мать могла так измениться - как будто чужой человек смотрел на неё со снимка. - Наверное, плохое качество, - успокаивала Марина сама себя.

Только после третьего курса института она начала соображать, что к чему. Мать, сидя в тюрьме, старилась и теряла красоту.

- Как же до меня раньше не дошло, дура! Ну, всё, теперь всё будет по-другому.

Марина стала собирать кое-какие вещи (в основном вышедшие из моды модели из гардероба профессора Неверовой, которые она собиралась сжечь), продукты, подкапливала деньги и посылала матери. Каждая посылка действовала на Марину благотворно, как будто она помогала самой себе.

Красивых женщин, очень красивых, природа не удостаивает быть умными. Почему? Видимо, работает закон компенсации. Нельзя так много отпускать в одни руки. Либо красота, либо... Марина была редкой красавицей, её всегда замечали. К счастью, своей красотой она не была особенно увлечена, и благодарила небеса за то, что не осталась полной дурой. Судьба, одарив её, тут же потребовала расплаты. Марина терпела и расплачивалась. Время шло, и, как это ни странно, счета раз за разом росли и росли.

После института в Дальногорск Марину никто не направлял, она приехала в этот город по собственному желанию. Сначала долго высматривала по карте, потом рылась в справочниках, и только потом дозвонилась в горздрав Дальногорска. Приехала, несмотря на уговоры Славки Неверова, несмотря на его предложение пожениться и прописаться на общей жилплощади. Учеба закончилась. Марина наконец-то обрела свободу. Подошло время активных действий. «Уже пора, – сказала она сама себе, – уже пора, а там посмотрим. Больше я так жить не могу».

Со Славкой прощались тяжело. Он не понимал и не принимал решения Марины уехать из Москвы и начать самостоятельную жизнь в Сибири. Мифическая родственница, которая звала её к себе, раздражала его так, что он готов был её прибить.

– Столько лет её не было, и, надо же, объявилась, – ворчал он без остановки, – Где она раньше была?

– Это я сама виновата, – оправдывалась Марина, – не писала тетке о том, в каком положении оказалась. А как только написала, она сразу меня к себе пригласила. Ждет теперь, готовится.

Она страдала, понимая его отчаяние, но остаться не могла. Она все годы любила Славку, только ему не говорила. Он один заменил ей друзей, подруг и родственников, и в любой момент мог поддержать и составить компанию. Славка любил Марину, твердил ей об этом постоянно, заботился о ней, но о своей роли в жизни Марины так и не узнал.

– Зачем тебе ехать? Нам же всегда вместе хорошо было... Марина, не уезжай! Хочешь, завтра поженимся! Я работать буду, жить бы стали у бабушки, она давно уже на меня свою квартиру записала.

– Там тесно... – слабо возражала Марина, она знала, что уедет.

– Тесно... – соглашался Неверов, – но нам с тобой места хватит. Уедешь, забудешь меня, да? – Славка исподлобья смотрел на девушку, – Замуж выскочишь... Тетка тебе, наверное, уже и жениха присмотрела?

– Слав, глупостей не говори, я туда работать еду, там с жильем проще...

– Проще... Марина, конечно, проще. У меня нет своей квартиры, это так, но...

– Слава, у тебя, её нет, и не скоро будет. Как нам с тобой вместе жить, ну как? По углам скитаться?

– У родителей...

– У твоих родителей столько книг, что им двоим в их квартире тесно, а нам с тобой там делать нечего.

– А у бабушки?

– У бабушки одна комната.

– Одна, но она очень большая! – горячо вступался Славка за бабушкины хоромы.

Со Славой нельзя было не согласиться, площади одной гигантской комнаты с лихвой хватило бы и на целых три, но давным-давно перестроенный неумелым архитектором купеческий дом хранил в своих недрах огромную комнату, которую позже уже никак не смогли приспособить под нормальное жилье. Этой комнате не повезло дважды. В самом начале строительства дома бальный зал спроектировали неудачно, а перестроили ещё хуже.

– То-то ты на кухне спишь!

– Не поэтому, – Славка невольно хихикнул.

– А почему?

– Бабушка храпит очень, но я её полечу, всё пройдет, - спешно добавил молодой доктор. - Марина, останься! Ну, чего тебе не хватает?

Не хватало очень много. Уговоры не помогли. Через несколько дней Марина уехала в город Дальногорск. Далекий город и по названию, и по месту положения. Поезд тронулся. Марина больше не сдерживала себя и горько плакала. Она знала, что они расстаются надолго. Славка держался из последних сил.

Перрон, по которому упрямо шел за поездом Неверов, остался позади. До последнего мгновения они цеплялись взглядами друг за друга. Всё. Поезд набирал скорость. Исплаканная Марина, уставшая и опустошенная, забралась на верхнюю полку и отвернулась к стене. Она долго не могла уснуть, то и дело задавая себе один и тот же вопрос.

- Чего мне не хватает? Ты спрашиваешь, чего мне не хватает?

Стук колес немного успокоил её. Она подумала и ответила:

- Мне не хватает самой себя. Другой человек, а не я и не ты, может мне дать недостающую полноту. За этим и еду. Как буду добывать, не знаю, но я должна быть там.

Каждый оборот колеса отдалял их друг от друга, всё дальше и дальше.

После столицы жизнь в провинциальном городке показалась Марине жалкой и бессмысленной. «Господи! Что я здесь делаю? Вот уж точно, всё, что не столица, то окраина! Как здесь можно жить?»

Даже говорили окружающие люди вроде и по-русски, но как-то иначе, и к этой речи надо было привыкнуть. Маринина московская скороговорка тоже воспринималась с трудом. Наконец, она догадалась, что это не от тупости окружающих, это от непривычки. Сбавила обороты, пошло легче.

Действительно, всё вышло так, как будто с самого начала было правдой. В сибирском городе Дальногорске Марина впервые повстречались с Клавой. Они познакомились в больнице. Как с живого портрета, выглядывало доброе круглое лицо Клавы из крашеной рамы регистратурного окна. Больничная медрегистраторша Клавдия Степановна, не колеблясь, взяла к себе на постой молодую докторшу, что приехала к ним на работу из самой Москвы. Так что в Сибири с жильем оказалось действительно много проще, чем в Москве. Клавдия, со смешной фамилией Селедкина, жила на окраине города. Её домик был очень мал. Просто кукольный домик. Порой казалось, что только по недоразумению в нем стали жить люди. Узкая в локтях кухня и недоношенная ванна, которой так гордилась Клава, умиляли Марину, и она признавалась, что жить можно. После смерти мужа Клава осталась одна. Счастье выпало случайно. Муж-алкоголик наконец-то освободил её, и она зажила спокойной размеренной жизнью, о которой даже не мечтала.

Марина обошла дом. Удивленно оглянулась на хозяйку.

- Что это вы черным покрывалом завесили?

- Дык часы… - Клава немного смутилась.

- Сломались? – поинтересовалась несведущая в обычаях молодая женщина.

- Нет, не сломались, тикают. Это... - хозяйка неопределенно махнула рукой, - за покойником осталось...

- Тогда пусть идут, – Марина решительно сдернула черную ткань и толкнула маятник. Уловив укоризненный взгляд Клавы, она ответила:

– Время лечит, говорю, как доктор.

Усталое доброе лицо Клавы осветила слабая улыбка.

– Ну что ж ... пусть идут, раз лечит.

Ветер дул со стороны тайги и приносил незнакомые запахи. К слову сказать, именно окраина города в последнее время становилась наиболее привлекательным местом для проживания. Центр города, находящийся в низине, задыхался от смога. Промышленные предприятия выбрасывали отраву в атмосферу, и она рыже-серым облаком висела над городом, ожидая попутного ветра. Окраина города оставалась чистой. Марина особенно любила утренний ветер. Чистый, без примесей выхлопных газов и пыли. Отстоявшийся за ночь воздух наполнял легкие и пьянил до головокружения.

- Вот чего в Москве никогда не будет, так это таежного воздуха. Холодного, чистого до голубизны, чуть влажного, с прелым запахом леса и смолы, - шептала сама себе молодая женщина. Прикрыв глаза, она вдыхала утреннюю свежесть, и блаженная улыбка освещала её лицо.

Крайние улицы города упирались в современную автостраду, а за ней начинался лес. Первое время Марина присматривалась к голубеющему лесу. Голубая стена проходила близко, и она уже знала, что скоро пойдет знакомиться. Она смотрела на лес, лес смотрел на неё. Время встречи приближалось. Она всегда любила природу и надеялась на взаимность. Крайние деревья призывно махали ветками. Марину притягивал запах леса. Шевелящиеся макушки деревьев почему-то напомнили сторожевых, которые первыми узнают о приходе неприятелей и оповещают остальных.

На следующий день после приезда Марина поехала навестить «жениха». Восемь долгих лет они не виделись. Полно и сильно обрушилась радость. Стало больно.

Глава 7. Беда

Ни в интернате, ни в институте у Марины не было близких подруг. С близкими подругами надо делиться сокровенным. А вот этого-то Марина никак не могла себе позволить. Потому в друзьях водился Славка Неверов. По причине сугубо мужского отношения к женским секретам, Славка не выпытывал у Марины: кто она и откуда. Ему достаточно было, что такая красавица, как Марина Травкина, обратила на него свое внимание и позволяет жить рядом с ней и дышать одним воздухом.

Теперь её судьба свела с Клавой. Клава при всей своей простоте оказалась человеком надежным и мудрым. Её мудрость не прорезала острым взглядом глубину прошлого или будущего, это была простая, домашняя мудрость. И если раньше Марине очень хотелось поделиться хоть с кем-то своей болью, но она не решалась оттого, что не доверяла своим подружкам, то теперь, когда в облике Клавы она нашла верного и преданного друга, делиться сокровенным Марина не захотела сама. Клава прожила тяжелую горькую жизнь, и нагружать её своими проблемами Марина просто не решилась. «Дотащу сама. Ещё семь лет и... и всё! Мама выйдет на свободу, если раньше не загнется в тюрьме».

Истинная причина, приведшая молодого доктора в славный сибирский город Дальногорск, имела весьма непривлекательный вид. По этой причине Марина Травкина много лет несла этот тайный груз не распакованным.

«Итак, за домом следят, собаку убили, у Клавы от сильного испуга схватило сердце», – сделала неутешительный вывод молодая женщина. Всю ночь они слышали, как во дворе шныряли грабители. Марина, как ни старалась успокоить Клаву, не смогла. Без телефона они сидели в доме, запершись за все засовы, и не смели пикнуть. Марина порывалась выйти во двор и разобраться с бандитами, но Клава не позволила.

- Клавочка, если на меня нападут, я закричу, - уговаривала она.

- Кто тебя услышит? Марина, а то ты не знаешь, мои соседки такие же одинокие старухи, как и я. На всю улицу ни одного стоящего мужика.

У Марины страха не было. Недоумение. Она сморщила было лоб, напряглась, но вовремя опомнилась. Знала, что напряжением ничего не добьешься. Наоборот, следует расслабиться целиком и полностью, открыть путь в подсознание. Наконец, решение нашлось.

– Маш, привет! Где твой Громобой? – Марина так и не сомкнула глаз до утра. Клава слегла. Домашних средств не хватило, чтобы унять сердечную боль. Придя на работу, Марина первым делом взяла машину и перевезла Клавдию в стационар, потом позвонила подруге. Её голос звучал взволнованно. Маша это почувствовала и не стала спорить, как обычно, что, мол, Пашенька у меня не Громобой вовсе, а приятный, в меру упитанный мужчина, совсем как Карлсон.

- Сейчас позову! - откликнулась Маша, чем несказанно удивила подругу, и Марина услышала в трубке звук удаляющихся шагов.

– Паша, тебя просят к телефону.

Где бы Кульков ни был, отовсюду слышно его было преотлично.

– Кульков у телефона! – услышала Марина голос Громобоя и вовремя отстранила телефонную трубку от уха. «Так и перепонки лопнуть могут! Мог бы к трубке и не подходить, а разговаривать с места, жаль только, что меня не будет слышно», – успела подумать Марина и заговорила:

– Паша, привет! Как ты?

– Привет, красавица! Я в порядке, а как ты?

– Пашенька, ты только не волнуйся! Обещаешь? – дурашливым тоном заговорила Марина.

– О! – удивленно охнул Кульков и плотнее прижал трубку к уху. – Что случилось?

– Ты меня выручишь?

– А какого размера бедствие?

Марина вздохнула:

– Сама не справлюсь.

– Если этот с... – Паша зажевал слово, – ...сын сделал тебе что-то плохое, то можешь считать его... – Громобой сделал несвойственную ему паузу.

– Кем? – не утерпела Марина.

– Кем, кем... коммунистом! – Паша вспомнил трудное слово и, довольный своим достижением, расхохотался.

– Нет, Паша, коммунистическое будущее Славе не грозит, дело обстоит несколько иначе.

– Говори, – по тому, как у Паши изменился голос, Марина поняла, что бизнесмен настроился на серьезный лад, ей стало легче.

– Сегодня ночью у нас дома убили собаку, – выпалила Марина и подготовилась услышать насмешку Паши, но он промолчал. – Всю ночь вокруг дома бродили какие–то подозрительные личности. Повытаскали из сарая всякий хлам, железки и инструменты, пустые бутылки - всё, что остались от Клавиного мужа. Ерунда, конечно, но этого хватило, чтобы перепугать Клавдию до смерти. Теперь она в больнице. Я знаю, что ты скажешь – у страха глаза большие, но...

– Ясно. Ладно, не трусь, что-нибудь придумаем.

– Паш, надо срочно поставить решетки и посмотреть, что можно сделать с дверью. Только приезжай быстрее!

– Что я слышу? – тон Кулькова сделался игривым.

– Эй, эй, не балуй! Ты мне нужен как защитник, как друг и советчик, – строго осадила Марина разыгравшегося Громобоя.

– Ладно, приедем, все трое, – сухо пообещал Паша.

– Какие трое?

– Защитник, друг и советчик. Всё как заказывала! – хохотнул Пашка и опустил трубку.

Город медленно просыпался. Ночью прошел дождь. Зелень на деревьях приобрела яркую окраску. Отмытое за ночь небо сияло невероятной голубизной. День обещал быть ясным. Дворники наводили красоту во дворах и на улицах. Недавно избранный мер Дальногорска любил чистоту и уделял большое внимание работе коммунальной службы. Кульков с удовлетворением отмечал перемены.

- Вот уж точно, новая метла по-новому метет, - вполголоса проговорил Кульков, его глаза подобрели.

Замороченный нескончаемым хороводом дел, он не так часто мог позволить себе понаблюдать за ходом перемен. Занятый своими мыслями, он едва углядел, как на перекрестке ему посигналила фарами знакомая машина. Кульков узнал автомобиль партнера и приостановился. Тут же раздался звонок мобильного телефона.

– Павел Павлович! Доброе утро! Куда спозаранку собрался? Я к тебе без звонка еду, думал, дома застану - тепленького возьму, а он уже куда-то навострился. Выходи, разговор есть.

– Здорово, Вадим Аркадьевич, – Кульков протянул руку партнеру. – Да я тут к Машиной подруге поехал. Она одна живет, ну... не то, чтобы одна, а с одной теткой. Две женщины живут на окраине, в доме без телефона, кто-то узнал и безобразничает у них. Собаку убили, Марина в панике... звонит с работы, плачет. Надо женщинам помочь в беде.

– Марина, Марина... это какая Марина?

– Марина Травкина. Она у нас на приеме была. Ты не мог её не заметить, красивая, на Мэрилин Монро чем-то похожа. Такая же, – Паша в воздухе описал выразительный женский силуэт, больше похожий на изгибы гитары.

– Она врач? – вспомнил Марков и улыбнулся.

– Точно, Марина женским врачом работает.

– Ну... что же будем делать? – Марков задумался.

– А ты ко мне зачем ехал?

– За тобой. Помнишь, я говорил, что глава компании приезжает?

– Ну.

– Он в городе, хочет с тобой познакомиться. Надо ехать.

– Надо ехать, – Паша повторил слова Маркова и взглянул на часы. – Надо ехать. Ладно, давай по коням, к Маринке заеду позже. Белым днем опасаться нечего, а я как с делами закончу, сразу к ней. Ты впереди, я за тобой, поехали.

Бизнесмен Кульков очень осторожно вкладывался в нефтяной бизнес. О Маркове он знал от Позднякова, с которым когда-то немного выступал на соревнованиях, и успел подружиться. Борис был отличным борцом, но никак не мог определиться: то тренировался до изнеможения, то больше налегал на учебу. Теперь выяснилось, что спортивная карьера у него так и не сложилась. Вначале Паша услышал от Бориса, а потом и убедился сам, что Вадим Марков имеет голову, руки и чутье поисковика. Потом узнал ещё кое-что и насторожился. Марков никогда не упоминал о своем прошлом опыте работы в секретной службе, оба приятеля узнали об этом факте из его биографии от Афанасия Триокина. Поздняков, хоть и давно знал Маркова, но проявил осторожность. Это он попросил тестя навести справки о предполагаемом компаньоне.

Теперь Кульков и Поздняков знали, что за Марковым в деловых кругах значатся честное имя и старые связи: свои и его отца. Отца уже не было. Марков продолжал дружить с его друзьями. Он ценил их опыт и оказывал посильную помощь, они ему давали советы. Марков нуждался в деньгах для разработки нового месторождения. Он не скрывал своих намерений и открыто искал партнеров. Возможности своего участка он оценил сам и не ошибся. Никто из троих не пожалел. Дело пошло.

– Значит, вы и есть мои грабители? Ладненько, – Марина вернулась с работы и обнаружила всю троицу на заднем дворе. – Видел бы вас кто. Супермены хреновы!

Три оборванных мужика барахтались в прочной сети, висевшей раньше в сарае у Клавы без дела. Память, оставшаяся от мужа-рыбака, пригодилась. Разорвать голыми руками прочный синтетический материал они не смогли. Кульков предварительно вывернул им карманы и разоружил. Осмелевшая Марина хохотнула про себя: «Вот это Пашенька дает! Упаковал моих грабителей по высшему классу». Уговоры и клятвы ночных бродяг на неё не подействовали, перед глазами стояло измученное лицо Клавы. Марина вынула из кармана новенький сотовый телефон и набрала 02.

Глава 8. Цирк. Уроки Искандера.

Мало того, что мать попала в тюрьму, она оказалась совсем не тем человеком, за которого себя выдавала. Афанасий попросил развод, Вера не возражала. Теперь, когда она осталась одна, скрывать правду о себе больше не имело смысла, и мать открыла дочери своё истинное лицо. Родные, самые близкие люди знакомились по переписке. Вот тебе и цирк!

Марина пристально смотрела в окно. На землю медленно оседали сумерки. Как из тумана, выплывали смутные воспоминания. Из ранних писем матери ей было известно, что она выросла на улице, своих настоящих родителей никогда не знала. Эти письма, будто написанные чужой рукой, очень удивляли и пугали Марину. Ей казалось, что вся её прежняя жизнь была не настоящей...

Её даже звали по-разному, но чаще Сонькой. Спала, где придется. Редкая способность девушки засыпать под грохот музыки, крики, вой сирены, довели её до беды. Соня спала настоящим богатырским сном и ничего не чуяла. Кто первым обесчестил девушку, узнать не пришлось. Девчонку подпоили, и она все проспала! Так тринадцатилетняя Сонька стала проституткой, но особенно об этом не печалилась. Другой профессии не имелось, а есть хотелось каждый день. Опять же, и мордашка смазливая, и наготу чем–то прикрыть надо. Выросла. Невероятно тоненькая, Сонька могла влезть в любую щель, лишь бы голова прошла. Кроме того, она отличалась счастливой способностью прятать украденное и молчать. В это трудно было поверить, но эта тощая замухрышка несколько лет жила воровством и ни разу не попалась.

Однажды жизнь уличной девчонки круто переменилась. В трамвае в ловких руках воровки оказал приличный ридикюль. Среди всякого барахла в ридикюле нашлись паспорт, деньги и билет в цирк. Довольная добычей, она хотела уже смять бумажку и бросить, но передумала. В цирке бродяжка ещё не была ни разу. Впервые Соньке было не до сна. Она посмотрела настоящее цирковое представление и поняла: это её жизнь! В труппу поступила просто. Залезла на крышу фургона и, по своей привычке, уснула. Каждый оборот колеса уносил её всё дальше и дальше от её прежней жизни. Сонька проснулась, когда передвижной цирк остановился на ночевку, там её и нашли.

Сначала она делала, всё, что скажут, отрабатывала проезд. Управившись с делами, пряталась в укромном месте и, раскрыв рот, наблюдала за работой артистов. А потом она и сама начала понемногу выступать. Невероятная природная гибкость, миловидность и послушание сделали свое дело. Сонька готова была делать всё, что угодно, лишь бы продолжать жить в этом прекрасном волнующем мире. Цирк! Смышленая, ловкая и очень худенькая, девушка идеально подходила для работы в цирке. Цирк! Мечта постепенно перерастала в реальность. Одна беда – Соня кое-как умела писать и читать. Пришлось учиться. Одинокая фокусница Тереза приютила бедную девочку. Бывалые циркачи посмеивались над её добротой. Так Соня стала жить в одном вагончике с фокусницей–лесбиянкой. Влюбленная в цирк девушка особенно об этом не задумывалась, она осваивала новую профессию. От фокусников все ждут чудес. По сути дела, они лицензированные маги и волшебники. Тереза постаралась. То, что она сумела сделать из юной бродяжки, равнялось чуду. Что и говорить, Тереза была настоящей фокусницей. В свое время она училась в гимназии. Соня многое переняла у своей старшей подруги. Тереза занималась с ней сначала арифметикой и письмом, а потом любовью. Грустной, трогательной любовью. Женская любовь Соньку не утомляла, не то, что с мужиками. Она запросто засыпала во время любовных игр, но Тереза на неё не обижалась. Софи, как теперь все стали именовать Соньку, стала ассистенткой Терезы. Позже, когда её по краденым документам приняли в труппу официально, никто не удивился и не задавал вопросов. Сонька нежданно-негаданно стала Верой Ковальчук. У цирковых почти у всех псевдонимы, Тереза тоже не была Терезой. Потом Вера–Софи начала танцевать в кордебалете, а ещё позже, когда Тереза умерла, стала ассистенткой метателя ножей Искандера.

Всё началось с несчастья. Она травмировала ногу из-за своей дурацкой привычки засыпать где попало. Соню прооперировали, всё прошло очень хорошо. Девушка вышла из больницы и вернулась в цирк. На другой день её вызвал к себе директор:

- О, Софи, а я смотрю, ты молодцом! Как нога? Вижу, вижу сам, всё обошлось. Слава Богу! Отлично, отлично... – высокий морщинистый лоб директора сложился складками, как гармошка. Все знали, что это верный признак того, что старик сосредоточенно думает. Софи напряглась. Долгие раздумья обычно ни к чему хорошему не приводили. Неожиданно лицо старого циркача разгладилось, и широкая улыбка раздвинула по сторонам пухлые щеки. - А у нас новости: в нашей труппе появился новый артист. Номер у него очень интересный! Просто фантастика! Ему нужна ассистентка. Я думаю, что ты подойдешь. Не бойся, ничего особенного делать не надо - только стоять. Ты, детка, поработай в его номере, пока нога в норму придет, поработай, а дальше будет видно. А впредь постарайся быть осторожной.

Перс Искандер был и навсегда остался для Сони загадочным человеком. Искусство метания он постигал не как все цирковые, чтобы потом выступать и зарабатывать кусок хлеба. Где, когда и зачем он этому выучился, не знал никто, но метал ножи виртуозно. В труппу, как и Сонька, попал случайно, точнее - цирковые его сами нашли чуть живого в канаве на дороге. «Резали на шашлык, но почему-то бросили», - невесело пошутил кто-то из гимнастов, но, по сути, был прав. Артисты не проехали мимо, сжалились и положили в повозку искромсанное на куски человеческое тело. Решили всем миром: выживет - отработает, помрет - похороним. Как ни есть, живая душа, как пройти мимо? Циркачи - мастера на все руки, вид рваных ран их не испугал, многие видели и пострашнее. Как смогли, зашили самые глубокие, наложили самодельной мази и перевязали. Отчаянные остряки спорили: выживет или нет. Большинство решило, что нет. Вопреки прогнозам, Искандер не умер, но отлеживался долго. Почти ничего не ел, только пил воду. На вопросы не отвечал: то ли языка не знал, то ли не хотел. Его оставили в покое. Прошло время. Швы загадочный человек снял себе сам, а потом притихшим циркачам показал свое искусство. Ножи оживали в его руках и послушно ложились в цель. Так он вошел в состав труппы и со временем сделал блестящий номер, равного которому не было.

Тощую, как щепка, девчонку Искандер не считал за человека, и относился с большим презрением. Он не заботился о том, что слышит молодая девушка. Жестокий человек выражался при ней совершенно свободно. Не в первый раз Соньке приходилось выживать, и она боролась изо всех сил. Если не цирк, то улица – это она знала наверняка.

– Готовь номер к работе, грязная тварь! – Мужчина зыркал на осиротевшую Софи глазом, налитым кровью, и говорил по-персидски. Все в цирке знали, что Софи была подругой покойной Терезы. Почти всем до их отношений не было дела. У Искандера была иная точка зрения.

– Неси ножи, отродье дьявола! – коротко бросал Искандер, не задумываясь о том, поняла ли девушка то, что он сказал.

Что-то Софи удавалось угадать самой, что-то подсказывали друзья, и она неслась со всех ног, стараясь угодить грозному партнеру. Постепенно привыкла. Оказывается, даже к такой жизни можно привыкнуть. Не ругай её Искандер так грязно и беспощадно, вряд ли бы она так скоро усвоила чужой язык. По какому-то труднопонятному капризу судьбы изучение иностранного языка началось с самых скверных выражений. Оскорбления так и сыпались на голову бедной ассистентки, а она, как молитву, твердила про себя злые слова страшного человека. Ей и во сне снились его окрики и злые взгляды. Почти год длились мучения бедняжки Софи. Она ещё больше похудела и почернела. Иногда хотелось всё бросить и уйти. Обида жгла сердце, а страх сковывал по рукам и ногам, и она оставалась. Но однажды всё-таки наступил момент, когда Софи без задержки принесла требуемое снаряжение, и не только принесла, она смогла ответить на реплику партнера. Искандер встрепенулся от её слов, как хищная птица. Заклокотал коршуном, и именно тогда Софи догадалась, что отважный метатель ножей - простой заика. Тяжелая удушливая злоба перекосила его лицо, и он стал ещё страшнее.

«Так вот почему я так долго не могла понять, чего он от меня хочет. Вот почему этот страшный человек не говорил по-русски: боялся, что все поймут, что он заикается», - догадалась девушка, но о своем открытии никому не сказала. Стало легче. С этого дня черный человек перестал её пугать.

Нож врезался в дерево, отрезав с головы ассистентки прядь волос. Так Искандер мстил, Софи разгадала его тайну. Девушка знала, что, если только она дернется на волосок, Искандер её зарежет. «Зарежет, гад, ведь зарежет, как ягненка, а потом скажет, что я сама дернулась! Ему ничего не стоит», – с ужасом думала Соня, глядя расширенными глазами в потолок. Глаза юной актрисы заволакивал белый туман, и она... засыпала! Или ей так только казалось? Но вновь чувствовать и слышать окружающий мир ассистентка начинала только после гневного окрика и, с радостью осознав, что выжила и на этот раз, бежала собирать реквизит. Если бы только гневный перс знал, каким образом его ненавистная ассистентка сохраняла ледяное спокойствие.

Она продолжала жить в вагончике Терезы, все имущество фокусницы досталось ей по наследству, и мучилась поисками своего места в труппе. Нахлебников не держали.

Цирк колесил по разным городам, и везде к Искандеру приходили гости. Как они его находили? Метатель останавливал репетицию и подолгу говорил с земляками. Они приносили с собой свою еду и вино. Ели, пили, говорили очень быстро и громко и, казалось, что все разом. Всегда орали и дико вращали глазами. Бедной Соне, бывшей невольной свидетельницей встреч земляков, хотелось провалиться сквозь землю от страха. Забившись в самый темный угол, она закрывала глаза и сжималась в комок. Темнота не спасала. Не слышать гортанный разговор она не могла, и вольно или невольно запоминала слова, которые черные, будто закопченные, мужчины произносили с яростью в голосе. Потом они снились ей во сне, и так же дико орали и вращали большими красными глазами, налитыми кровью. Это может показаться смешным, но у Соньки через страх выросла любовь. Всех цирковых мужчин Софи знала, как облупленных, со всеми достоинствами и недостатками, и не рвалась завести близкое знакомство. Она боялась признаться самой себе в том, что персы ей нравились. Необузданные, вольные, с лицами, будто вырезанными из темного дерева, черные страшные мужики будоражили её воображение. Непонятное притягивает? Наверное. С тех самых пор, как она узнала их язык, она полюбила черноволосых мужчин. Страшные сны были наполнены черными мужчинами с многодневной щетиной на лицах.

Через страх и нужду она освоила язык перса Искандера. Жизнь продолжалась. Вскоре в их труппе появился молодой артист Дмитрий Мельников.

– Он думал, что я намного старше его... Дурачок! Потом столько восхищался! Только когда мы пошли регистрироваться, он узнал, что я старше его на семь или восемь лет, сейчас я уже не помню... – Вера хрипло рассмеялась и покачала головой.

– Документы-то... ну, ты знаешь, как они ко мне попали, а я-то, я-то, – она встрепенулась, отдавшись воспоминаниям, и обе руки приложила к груди, – я-то и сама ведь не знаю: ни кто я, ни с какого года, ни как меня родители назвали. Те документы мне случайно достались, но уже тогда я чувствовала, что... ну, что... та девушка Вера много старше меня. Я пользоваться ими не собиралась, но, когда меня в труппу приняли официально, пришлось предъявить документы.

– Ой, Вера! – Марина сокрушенно покачала головой.

– А отца твоего я любила...

– Афанасия или...

– Или.

– Ну и дела... почему же ты ушла от него?

– Я думала, что ты сама догадалась.

Вера подошла к окну и закурила. Прикрыв глаза, она растянула сухие веки на больших глазных яблоках и стала похожа на старую, мудрую черепаху. Марина уже усвоила эту привычку матери, так она начинала свои рассказы. Сначала долго молчала, прикрыв глаза, то ли собираясь с силами, то ли хорошенько припоминая давние события. Её лицо при этом несколько раз меняло выражение, едва заметно, будто Вера начерно проговаривала про себя слова, которые хотела произнести вслух. Потом, вглядываясь сквозь сигаретный дым в свое прошлое, она припоминала имена и даты, давно ушедшие из её жизни.

– Первый раз я увидела Афанасия на представлении. Он прислал тогда огромный букет цветов. Мы с Дмитрием уже три года работали вместе. Все нами восхищались. Дмитрий Мельников и Вера Ковальчук! До сих пор помню, как наши имена звучали, перекрывая рев публики и оркестра. У Дмитрия была феноменальная хватка. Он был такой стремительный, волевой, собранный, как закрученная пружина, – это его врожденные качества. Благодаря этому набору он быстро приходил к результату, который у других вытаптывался годами. Вот так-то! Он и мне много дал, это надо признать. Завидовали нам очень... – Вера остановилась и изящным движением руки стряхнула пепел. Марина смотрела на неё и чувствовала, что мать не здесь, не с ней, а в том своем мире, который давно покинула, но сохранила в памяти. Этот мир - самое дорогое, что было у неё в жизни. – Мы объехали много стран. Я работала с большим удовольствием. Ни до, ни после у меня уже никогда не было такой работы.

- Жалеешь? - Марина бросила на мать ревнивый взгляд.

- Жалею, - призналась бывшая актриса, - жалею, что Дмитрий не захотел меня понять. Я сирота, он сирота, как же можно всю жизнь жить одним? Если мы семья, значит, у нас должны быть дети - сыновья, дочери, а потом и внуки, чтобы династию заложить... Дмитрий был очень талантлив, - Вера вздохнула.

- А он?

- Если бы я от него не ушла, то и тебя не было. Он настаивал на аборте. Эгоист! Хотя... это от нищеты всё. Жадничал, страшно хотел сытой жизни, только для себя хотел, да не вышло. Я от него ушла, и наш номер развалился.

– А что было дальше?

– Дальше? Дмитрий начал пить. Я во что бы то ни стало хотела ребенка. Однажды он избил меня и потребовал, чтобы сделала аборт. После этого случая я ушла. На набережной встретила Афанасия Триокина. Он ходил на наши представления, был влюблен в меня. Он очень обрадовался, пригласил прогуляться. Расспросил меня обо всем, я рассказала и расплакалась. Афанасий привел меня к себе домой, а вскоре я вышла за него замуж.

- А отец?

- Что отец? К Дмитрию я больше не вернулась. Мои мужчины, - она невольно усмехнулась, - один и другой, будто соревнуясь друг с другом, спешили побывать буквально везде. Мне трудно назвать страну, где бы я не побывала. Сначала с гастролями как актриса, а потом как жена дипломата.

«Да, мамочка, оно и видно. Путешествуя по миру, ты многое повидала, поднабралась культуры и манер. И даже сидя в тюрьме, сумела сохранить себя!» – Марина невольно залюбовалась матерью.

Глава 9. Травкинвиль.

– Паш, спасибо тебе, - тепло, особенным голосом поблагодарила Громобоя Марина, - век не забуду твоей доброты. Ты просто молодец!

– За что? - растерялся Пашка и часто задышал. Горячей волной его обожгла догадка. Только сейчас он вспомнил о своем обещании и схватился за голову. За круговоротом дел он совсем забыл о Марине. Целый день он провел на переговорах, и вот...

Марина с первых слов заподозрила недоброе. Сердце сделало нервный скачок и понеслось рваным бегом.

– Как за что? - заторопилась она, - за этих... за моих грабителей. Только ты почему меня не дождался? Чья это собака?

– У... у... собака? Какая собака? Марин, мне стыдно признаваться, но это не я. Я... я сегодня не был у тебя. И собака тоже не я! – растерявшись, совсем по-идиотски закончил Паша.

– И собака не ты? – не замечая нелепости разговора, Марина не оплошала, и задала ещё более идиотский вопрос. – А тогда кто?

Они продолжали говорить. Марина расстроилась. Радость сменилась тревогой, большой тревогой.

– Мариш, не сердись и расскажи, как дело было. Я не знаю кто, - признался Паша, и голос его осел.

– А котенок, выходит, тоже не ты... беленький такой. В плетеной корзинке с бантиком?

– И котенок беленький в корзинке с бантиком – тоже не я, – голос Паши упал до самых низких нот. Большей сволочью, чем в данный момент, он не чувствовал себя никогда.

– Ясно… то есть совсем ничего не ясно! – она спохватилась и поправилась, – Совсем ничего не ясно! Кульков, твою мать, не зли меня и не пугай! Я и так уже вся перепуганная. У меня беда. Клавдии плохо. Кто, если не ты?! – проорала Марина, теряя самообладание.

– Её что, ранили? – шепотом спросил Кульков.

– Хуже. У неё больное сердце, а тут эти... она разволновалась очень. Да обе мы перенервничали – мы же в ту ночь совсем не спали – и вот результат. Она в реанима–а–а–а–а–ци–и–и–и–и, – прорыдала Марина. К концу фразы выдержка изменила ей окончательно.

– Не реви, бери какие нужно лекарства, я всё оплачу, и Мариночка, прости меня, рыжую скотину, что не помог тебе. Блин! С делами закрутился. Мариш, я же в нефтяной бизнес вошел! – в голосе Кулькова на мгновение послышалось ликование.

– Да не оправдывайся ты, – докторша откровенно шмыгнула носом, – скучно слушать.

– Ладно, поздравления отложим. Говори давай толком, что там у тебя? То бандиты, то собаки.

– Кульков, ну ты и гад! Бандиты, собаки... у меня горе...

– Марин, прости, знаю, что я сволочь. Перетряхну весь ваш район, найду, кто безобразничает.

– Кого найдешь? Их уже без тебя нашли. Я сегодня их в милицию сдала. Только кто это сделал?

– Ну, значит, кто их повязал, найду, – спешно пообещал Паша, – ты только не волнуйся. Всё уладим, всё будет в порядке. Только скажи мне, но так, чтобы я все понял, - Кульков незаметно переходил в атаку. - А вот ты почему не переселяешься в квартиру, что я для тебя купил? А? Сколько раз просил, умолял? Маша мебель купила, занавески повесила, для лучшей подруги старалась, для тебя, между прочим.

– Я Клаву не могу оставить, ты же знаешь. Она-то совсем одна, как я её брошу? - зло и сухо проговорила Марина.

Что и говорить, Марине никак не удавалось перешагнуть порог дружелюбия и благожелательности со стороны друзей. Маша Кулькова так её любила, что готова была поселить подругу у себя дома. Купленная специально для неё квартира в центре города давила на Марину, как вагонное колесо. Отказаться от жилья Марина не могла, зная, что смертельно обидит подругу, сделавшую ей подарок от чистого сердца. Переселиться в дареное жилье она тоже не могла – бросить больную Клаву в доме одну не позволяла совесть.

– Клава много лет и до тебя там жила одна, и всё было в порядке, - не унимался Кульков, зная, что он прав. - Всё сидишь в своем захолустье, вот всякие напасти с тобой и случаются. Клаву жалко, - быстро выпалил Кульков, опасаясь нападения Марины, - сделаем всё, что в наших силах. А ты прости, и... это... это...

– Чево замямлил? - пополам со злостью в голосе женщины прорезалась ирония. Она отлично знала, чего так опасается Паша.

– Марин, Маше не говори, а то ведь... сама знаешь, она меня за тебя, – зазаикался Кульков, – а с собаками разберемся. Слово даю!

– С чем разбираться, если собака не твоя?

– Так что с ней делать?

– Ничего. Мне с ней хорошо и надежно. Я сегодня с работы пришла, Клава в больнице, я одна, а она, собака то есть, стоит во дворе и ждет меня.

– Как это ждет?

– Ну... может, мне так показалось. Я шла и думала как раз о том, как мне не хочется заходить в пустой дом. Страшно и... ну... вдруг меня там кто-нибудь подстерегает?

– Фу ты, господи, какие глупости тебе в голову лезут.

– Ну, Паш...

– Ясно, ясно, что дальше?

– Подхожу ближе, смотрю, а он стоит посередине двора. Большой и красивый, с ошейником таким. Это пятнистый дог, во всяком случае, я так думаю, я в собачьих породах не очень разбираюсь, но то, что он - арлекин, это точно.

– Не понял, – пробасил Паша.

– Паш, «арлекин» – это так окрас у собак называется. На белом фоне разбросаны черные «рваные» пятна, но они не сливаются в чепрак. Шея и конечности белые. Умный, как человек, только говорить не может. Представляешь? Вот ведь есть же такие собаки.

– Марин, а дальше что? Он стоит, ты идешь, и что? – видимо, редкий окрас пса не произвел на Кулькова большого впечатления. - Не испугалась? Огромная, чужая собака, арлекин этот, у тебя во дворе, а ты спокойно так себе идешь и идешь?

– Нет, я подошла к дому и смотрю на него через калитку.

– А он?

– Он на меня смотрит, а я – то на него, то по сторонам.

– Зачем?

– Как зачем? Большая породистая собака в красивом ошейнике, совершенно мне не знакомая, стоит у меня во дворе, без хозяина... Вообще-то, я сначала подумала, что ко мне кто-то пришел с собакой. Меня нет, вот он и отошел куда-то, а собаку оставил. Постояла, подождала, а никого как не было, так и нет.

– А собака?

– Собака повела себя очень интересно. У меня своей собаки никогда не было, я собак-то толком не знаю, но эта мне очень понравилась. Ухоженная, чистая, выглядит, как картинка, а главное - как воспитана. Подошла ко мне и понюхала. А от меня в основном больницей пахнет, не знаю, что уж она унюхала.

– И что?

– Понюхала и отошла так чуть в сторону, проходи, мол. Ну, я и прошла. А на крыльце корзинка стоит, а в ней шелковый клубочек шевелится – котенок, - голос женщины потеплел от радости.

– А этот откуда?

Вопрос Кулькова вернул её к реальности, радужный тон женщины изменился, и она простонала:

– Да не знаю я, думала, что ты принес!

– Ну, ладно, ладно, – быстро заговорил Паша, – котенок не собака, от него беды не будет.

– Так у меня и от собаки беды нет. Просто я не знаю, откуда он ко мне приблудился.

– Ошейник на собаке есть?

– О! Ошейник на нем есть, да ещё какой шикарный, весь...

– Как зовут, написано? - перебил серьезно озадаченный чудесами бизнесмен.

– Написано. Виль зовут.

– Виль? Чудное имя какое.

– Разные имена бывают. Он же собака.

– Виль так Виль. Ясно: значит, не бродячий. Откликается?

– Откликается.

– А адреса случайно нет?

– Паш, ну что ты молотишь? Если бы был, мы с тобой сейчас не о нем бы говорили, а хозяев искали. Псы такой породы бродячими не бывают. Я думаю, что он потерялся.

– Может, хозяин умер?

– Не знаю...

– Постой, постой... – мысли опытного бизнесмена заработали быстрее. - Марин, у тебя же там недалеко от дома, за огородами автострада проходит. Так?

– Угу.

– А если он по дороге ехал?

– Сам, что ли? Он, конечно, очень умный, может быть, даже умнее некоторых из нас, но водительских прав у него точно нет. Я проверяла.

– Смеешься, да? Издеваешься? А то, что там вчера произошла крупная авария, знаешь?

Паша слегка разозлился на красавицу подругу. Её проблемы, возникшие так некстати, путали его планы. Заниматься Мариниными собаками и котятами ему было решительно некогда. Разворачивались большие дела и требовали от него большого напряжения и концентрации. Кроме того, красивые женщины пугали Кулькова, как инопланетяне - никогда не знаешь, что от них ждать. Марина, самая близкая Машина подруга, притягивала и пугала одновременно. Толстосум-бизнесмен терялся перед ней, как первоклассник перед директором школы, но приходилось терпеть. Маша любила подругу, как родную сестру, и стоило Марине пожаловаться, как... об этом Кулькову не хотелось даже думать.

– Представь себе, знаю. К нам привозили пострадавших. Одна женщина была в тяжелом состоянии, у неё травма по нашей части. Мы... ну тебе это не интересно.

– Правильно, теперь слушай меня, - решительно заговорил Паша, у него созрела идея, в которую очень удачно вписывалась красивая собака, так неожиданно возникшая во дворе одинокой женщины. - А если пес ехал с хозяевами по дороге, и побывал в той аварии? Хозяев увезли, а он так остался. В такой суматохе не до собаки. Тогда как? А?

По интонации Кулькова Марина поняла, что он очень доволен собой.

– Хорошая версия, - согласилась Марина, - только как он узнал, что у меня убили собаку, я живу одна и смертельно боюсь ночевать дома одна?

– Перестань дурачиться. Дорогая собака сама по себе по улицам бегать не будет. А то, что у тебя во дворе нет собаки, думаю, он определил довольно просто. Собаки - и дорогие, и дешевые - живут в мире запахов.

С таким доводом нельзя было не согласиться. О мире запахов Марина знала, и должна была признать, что в словах Паши есть смысл. Собаки в миллион раз чувствительнее людей к запаху масляной кислоты – компоненту пота. Этот факт ей был известен из институтского курса физиологии. Собаки в состоянии отличать свыше 2500 различных запахов, на что не способен ни один самый совершенный прибор, изобретенный человеком. Обо всем этом она успела подумать, пока Кульков развивал собственную версию появления чудесного Виля в доме Марины.

– Что–то его в твоем дворе привлекло, это факт. Стоп! Марин, а если его хозяева тоже врачи? От вас же пахнет одинаково!

– Да, возможно, что пахнет одинаково, а корзинку с котенком он где взял?

– Это совпадение. Корзинку принес не он.

– А кто?

– Кто-то из знакомых. Только не спрашивай у меня, зачем. Это ваши женские дела. Машка вон тоже в новом доме кошку завела, а я на неё наступил. Нечаянно, конечно. Знаешь, что мне потом было?

– Ой!

– Вот тебе и ой! – Кульков догадался, что Марина вспомнила что-то важное, в его голосе прозвучало торжество, - что там у тебя, говори.

– Я вспомнила! У нас в стационаре я у одной женщины на тумбочке видела фотографию с таким же точно котенком. Такой чудесный котик. Точно, я спрашивала у неё, нет ли от кошки котеночка, и она мне обещала, если будут, то оставит одного для меня. А–а–а–а–а... Значит, это она принесла. Ну, всё... – облегченно вздохнула Марина, – узлы развязали! Паша, как я тебе благодарна

– Марина! – страшно закричал Кульков, – Только не благодари меня. Я такая сволочь, бросил тебя на произвол судьбы, дела эти, жадность, блин... А если бы с тобой что–то случилось? В жизни бы себе не простил. Это ты... ты прости меня.

– Ладно, проехали.

После разговора с Кульковым на душе отлегло. Убралась в доме, устроила место для Виля, кошачью корзинку поставила возле кровати, приготовила еду. Вся «семья» хотела есть. Марина говорила Кулькову правду – ночевать дома одной отчаянно не хотелось. Счастливо обретенный Виль в одночасье стал другом, защитником и компаньоном. Марина удивительным образом почувствовала себя уверенно.

Раньше ей не случалось содержать собак, и доктор решила пополнить свои знания о жизни и привычках четвероногих. Удивленная способностями Виля, уже на другой день она позвонила в городскую библиотеку. Библиотекарь, бывшая пациентка доктора Травкиной, живо откликнулась на просьбу. Вечером Марина держала в руках книгу о жизни собак. Информация о догах ничем особенным не отличалась от простого описания собачьей породы.

«Крепкая конституция догов характеризуется развитым костяком, рельефно выступающей мускулатурой, подвижным типом поведения. Животные быстро вырабатывают условные рефлексы и хорошо подвергаются дрессировке» – читала Марина скучные данные, но видела за ними своего красавца. Невольный страх жил в её сердце. Чудесное появление собаки, и какой собаки! граничило с чудом. Каждый день она возвращалась с работы с мыслью, что может не застать Виля дома. Оставлять его за запертыми дверями или привязывать на день во дворе Марине даже в голову не приходило. Виль вел себя настолько выдержано и благородно, что ни о какой привязи не могло быть и речи. «Только не говорит, а умен ведь, так умен, что я его стесняюсь, как постороннего мужчину».

– Виль, выйди, пожалуйста, на минутку. Мне надо побыть одной, – говорила она псу, переодеваясь у себя в комнате.

Виль, бросая ревнивый взгляд через плечо, выходил. Марина, почти в шоке от его понятливости, лихорадочно переодевалась.

«Дог - древняя порода собак, – гласила книга. – От предков они отличаются красотой формы, крупным ростом и способностью к дрессировке».

- Способностью к дрессировке... да ты, мой дорогой, отличаешься редкой способностью к дрессировке. Да? – Марина вопросительно посмотрела на собаку. Виль подремывал у печки. Уловив вопросительный взгляд хозяйки, он приоткрыл один умный глаз, второй, видимо, спал крепче и не открывался, и посмотрел на Марину. Команды никакой не было. Выждав немного, он прикрыл глаз и вновь погрузился в дремоту. – Спи, спи, это я так, про себя, – успокоила его хозяйка. - «...Они обладают спокойным уравновешенным характером, недоверчивы к посторонним людям».

– Однако! Тут пишут, что ты недоверчив к посторонним людям. А у нас с тобой любовь случилась с первого взгляда. Как ты это объяснишь? А? – Марина с нежностью посмотрела на собаку.

Бок мирно спящего Виля ритмично приподнимался и опускался.

Юлия Лаптева ехала в автомобиле по оживленной автостраде. Слезы то и дело заволакивали глаза.

- Ни черта не видно! Блин! - Она ругалась вслух и резкими движениями размазывала слезы.

Юля ругалась матерно, увы! Да, так бывает, даже самому красноречивому человеку не хватает слов, чтобы выразить самые глубинные, потаенные мысли и насладиться их звучанием. Журналистка Лаптева не была исключением. Надвигались местные выборы. Главный редактор, медленно спивающийся непризнанный поэт, откровенно трусил. Криминальные авторитеты рвались к власти. Представители частного бизнеса не отставали. Подкупали, угрожали. На страницах газет разворачивались настоящие баталии. Адская работа легла на плечи женщины. Она оказалась в прямом смысле слова между молотом и наковальней. Одна. В который раз одна. Редактор прятался за больничным листом и ждал окончания предвыборной кампании.

– Ну, вот! Хоть дворники включай! – слабая улыбка раздвинула посиневшие, дрожащие губы. Спокойствие понемногу стало возвращаться к ней. Слезы иссякли, она выговорилась. От улыбки губы перестали дрожать, ей удалось взять себя в руки. Закурила. Расстроенная женщина съехала на проселочную дорогу, ещё немного - и она у цели. «К маме! Я еду к маме! Рассказать? Нет, нет, нет, нет! Не для того она меня растила, чтобы на старости лет я грузила её своими проблемами, нет! Зачем они ей? Еду просто... просто, чтобы побыть рядом, – Юля вздохнула, – да, я еду просто так. Послушаю деревенские новости, повидаюсь с сыном.

Юля качала головой в такт неспешному говору матери. Всё хорошо, всё по-прежнему: политика, средства от гипертонии, огород, соседка Зина, цыпки на руках у Юры. Она отдыхала душой, слушая мать. Хоровое пение церковной капеллы не успокаивало и не вносило в душу столько успокоения и света, как хохлацкий говорок матери. Одна беда - сынишка Юрочка скучал. Так скучал, что весь вечер не сходил с рук Юли. Время прошло незаметно. Прощались со слезами и уговорами. Юра не хотел оставаться в деревне.

Уже не первый раз она не уехала, а просто-напросто сбежала. И на обратном пути опять плакала и опять материлась. Она, конечно, понимала, что пора забирать сына в город, но как быть с работой? Сыну нужна мать, а не вечно занятая журналистка. Она забывала поесть, спала урывками, когда готовила номер к выпуску. Хронический цейтнот не давал вздохнуть свободно - когда заботиться о сыне? Тяжелые мысли, будто хлыстом, секли душу. Мучительная боль не давала покоя. Юля шла и шла по кругу в поисках выхода. Раз, и ещё раз, и ещё, ещё, пока не увидела на обочине разбитый автомобиль.

- Ё-моё! Опять на том же месте! – воскликнула изумленная женщина. Страшная картина трагедии заслонила собственные проблемы. - Татарва мстит, - останавливаясь на безопасном расстоянии от перевернутой машины, проговорила сквозь зубы журналистка и вышла из автомобиля.

Так называемое «татарское кладбище» то и дело давало о себе знать. Люди говорили, что в старину на этом месте татары хоронили своих покойников. Кому из больших чинов приспичило строить дорогу именно здесь? Построили. Построили вопреки протестам, уговорам и предупреждениям.

- Нельзя память умерших тревожить, нельзя, а мы что делаем? – Юля приблизилась к измятой иномарке. - По дороге день и ночь машины идут, - она присела на корточки и, вглядываясь сквозь тонированные стекла, пыталась определить, есть ли в салоне люди, - вот только не все доходят. Ой! – она разглядела человеческое тело.

Юлия была права. Аварии одна за другой происходили на одном и том же месте. С ужасающей точностью, до метра. Она вспомнила, что однажды уже выходил материал о проклятье татарского кладбища. Статистика не только настораживала, она откровенно пугала. Молодожены и пенсионеры, младенцы и старики, девочки, мальчики, беременные женщины и криминальные авторитеты то и дело пополняли население города мертвых. Поворот на проклятом участке дороги, как охотничий аркан, то и дело затягивался на шее очередной жертвы. Опытные водители говорили, что если произошла авария, то, как правило, со смертельным исходом - никто не выживал. Стало страшно. Юля огляделась по сторонам в надежде увидеть приближающийся транспорт. Как назло, дорога была пуста. Ей пришлось самой вытаскивать из машины скрюченное тело человека.

- Как вы? - Юля пристально вглядывалась в лицо мужчины, но ничего не смогла определить. - Похоже, что без сознания, скорее бы «скорая» приехала, а то помрет ещё.

– Я умираю... – будто подслушав сомнения спасительницы, еле внятно простонал мужчина. Юля не смогла определить, то ли он спросил у неё, то ли предупредил.

– Размечтался! – резко оборвала его женщина. Нет, конечно, нет, Юля и не думала вымещать свое раздражение на незнакомом человеке, это вышло как-то само собой. Не могла она в этот момент утешать и уговаривать несчастного бедолагу, настрой у неё был не подходящий. - И не надейтесь отделаться от этой жизни так просто... Сначала она высосет из вас все жизненные соки, лишит сил, доведет до отчаяния, а уж потом... при благоприятном раскладе, если вам крупно повезет, то тогда уже и на покой.

Почти каждый из нас представляет себе ангелов на небесах нежными, воздушными созданиями. Небесные утешители не должны были так отвечать, и извлеченный из машины мужчина, вместо того, чтобы испустить дух и встретиться с вечностью, насторожился. Что-то пошло не так. Превозмогая боль и страшную усталость, он из последних сил сосредоточился на неясном облике спасителя.

Юля не знала, что именно говорят обреченным людям в последний момент жизни, поэтому просто держала его за руку, говорила всё, что ей приходило в голову.

– Вам предстоит прожить ещё очень-очень долго, - взгляд, брошенный на побитое тело мужчины, говорил о другом, но Юля вопреки всему продолжала говорить с завидным оптимизмом. - Вся ваша личная жизнь очень скоро изменится самым коренным образом. Нынешние идеалы отойдут на второй план, а другие, совсем простые цели целиком завладеют вами. – «Останешься калекой - так вольно не вольно, по-другому запоешь», - подумала она печально, поглаживая уцелевшую руку человека. - В бизнесе наступят перемены, лживые друзья оставят вас, а их место займут другие люди, на которых вы и не думали рассчитывать, они-то и окажутся самыми верными. Тайные сомнения, что мучили вас столько лет, раскроются...

Юля побывала в больнице на второй день. Не дождавшись приезда «скорой помощи» она сама отвезла искалеченного человека в ближайшую районную больницу. С той минуты её подопечный не выходил из головы. «Как он?» – взволнованно думала Юля, подруливая к крылечку больницы. Ни на одну минуту она не верила, что он может умереть. Супердорогая машина и одежда незнакомца произвели впечатление на журналистку.

– Помер, нету его, – коротко сообщила санитарка, и захлопнула маленькое окошечко перед носом Юли. Удостоверение журналиста не произвело на неё никакого впечатления.

– Ну, блин! – ругнулась Юля. – Что у них тут? Дурдом «Ромашка»? Читать, что ли, не умеет? – журналистка решительно забарабанила по дверце. Но ответа так и не дождалась.

Лаптева присела на крылечке и закурила. Новое деревянное крыльцо, выстеленное гладкими беленькими досками, упиралось в потемневшее от времени одноэтажное бревенчатое здание больнички. Крашеные синей краской оконные рамы с потрескавшимися стеклами, как подслеповатые глаза старухи, с напряжением глядели на божий мир. Ранняя весна. По жестяным, проржавевшим стокам в кадушку у крыльца набежала вода. Старинная, бог весть как оказавшаяся у больничного крыльца кадушка почернела от времени и обросла по краям ярким мхом. Водяная гладь выглядела как маленькое озерцо с чистой водой. В зеркальной поверхности отражался крохотный кусочек неба с одиноким облачком. Посреди этой красоты плавал прошлогодний березовый листочек. Юля оттолкнула листик в сторону и зачерпнула воду двумя ладонями, как раз там, где было облачко. Хотела выпить, но остановилась. Ледяная вода подействовала отрезвляюще. Она разжала ладони и выпустила водяное облако обратно в кадушку. От холода заломило пальцы. Возмущенная поверхность воды подернулась рябью и долго ещё строила кривые рожицы расстроенной женщине. Юля вздохнула и отвернулась. «Верно люди говорят, - журналистка спрятала замерзшие руки глубоко в карманы, - если кто бьется на этом месте, то насмерть, даже калек не остается. Вот и мой бедолага… а я-то, дура, чего приперлась?»

- Юль, - Маша звонила по телефону подруге-журналистке. Дозвонилась. Это была редкая удача. Застать Юльку возле телефона было просто фантастикой. – Юль, привет! Это Маша. Как жива-здорова?

- Не дождутся, - буркнула Лаптева. Юля закончила работу над материалом и с трудом возвращалась к действительности.

- Очень хорошо. А как твой подопечный? Ты бы съездила туда, - посоветовала сердобольная Маша.

- Да я ездила, - с досадой проговорила журналистка.

- И что?

- Умер.

- Да ну... – разочарованное лицо Машки покраснело. Она готова была расплакаться над печальной судьбой неизвестного ей человека и от жалости к подруге, - как всё грустно закончилось. Царство ему небесное, - вздохнула Маша, - а тебе, голубушка, надо развеяться. Пойдем в гости.

- Куда это? - недовольно спросила Лаптева. Она не любила таскаться по гостям.

- Нас Маринка к себе зовет, на её Виля посмотреть.

- На кого?

- На Виля, это у неё собака теперь есть, Виль зовут, - с готовностью пояснила Маша.

- Травкина завела пса и назвала Виль? – удивилась Юля.

- Нет. Не завела, он сам собой приблудился. Пойдем?

- Что? Приблудился? Так ты меня приглашаешь идти на приблудную собаку смотреть? – журналистка уже вполне пришла в себя, и в её голосе сквозила неприкрытая ирония.

- Ой, Юль, ты не подумай ничего плохого. Хотя Виль и вправду приблудный, но он породистый, красивый, а главное - он телепат! - Маша закончила фразу голосом, полным восхищения.

- Телепат? Яс-с-с-с-но, - прошипела Юлька. - Это тебе Маринка сказала?

- Да, - голос Маши упал до шепота, она поняла, что вечно занятая подруга разозлилась. Новости, в таком виде, как их сумела изложить Маша, казались неказистыми, но она решила не сдаваться. - Да. Марина так и сказала. Виль выполняет команды, которые она отдает мысленно, но я чувствую, что ты мне не веришь.

- Правильно чувствуешь, - согласилась Юля и вздохнула, жесткость в голосе пропала, - мне бы ваши заботы. Что это Травкину на собак потянуло? Лучше бы мужика завела.

- Мужика завести, конечно, не мешало бы и ей, и тебе, - охотно согласилась Маша, - но пока собака подвернулась.

Неожиданно хмурая журналистка развеселилась.

- Маха, а ведь ты права, это ещё вопрос – кого заводить!

- Как это? – удивилась простосердечная подруга.

- Так это. Знала я когда-то одну даму, она была очень предусмотрительной особой. Так вот однажды у неё в жизни случилось нечто невероятное. Красавец-мужчина влюбился в неё и предложил руку и сердце. Но каким бы лестным ни показалось его предложение, она взяла время, чтобы подумать. Хотя, казалось бы, о чем тут думать? Любая и каждая готова была идти за ним на край света, но наша избранница подумала, подумала и отказала. Влюбленный мужчина расстроился и уехал, а она завела себе собаку.

- Интересно, прочему? – по интонации Маши Юля поняла, что подруга слушала и сопереживала несостоявшейся невесте.

- Вот и я у неё об этом же спросила, а она мне ответила: «Душечка, конечно, я могла бы выйти за него замуж, но с собачкой мне спокойнее, много спокойнее. Она никогда мне не изменит и умрет раньше».

Маша в душе не была согласна с предусмотрительной любительницей животных, но, уловив перемену в настроении подруги, быстренько затарахтела:

- Вот и хорошо, вот и давай сходим к Марине, ведь так давно не виделись. Посмотрим на песика, чайку попьем, поболтаем, а заодно и эксперимент проведем. А? А то Мариночке одной не с руки. Надо, чтобы кто-то посторонний подавал ему команды, - заторопилась с пояснениями Маша, - для чистоты эксперимента.

- О, господи! – тяжело вздохнула Юля. - Что мне с вами делать? Хотя... – богатые запасы памяти услужливо подсказали журналистке интересные факты, - когда-то циркач Дуров ставил опыты с собаками. Большие умы за экспериментами наблюдали. Это вам, девочки, не шутки.

- Ой, Юленька, ты согласна?! – обрадовалась Маша. - Ой, как хорошо. Юлечка, ты же сама лучше нас это знаешь. Подскажешь, как лучше эксперимент провести.

- Погоди радоваться, - остановила подругу журналистка. - Я ещё не смотрела свое расписание. Так какой, говоришь, породы у Травкиной Виль?

Маша услышала, как Юля зашуршала страницами ежедневника.

- Пойдем, Юляша, пойдем! - Маше очень хотелось уговорить подругу, она заторопилась. - А Травкинвиль - дог. Красивый такой, как в мультике, - белый с черными пятнами. Все вместе проверим, на что он способен! – напор в голосе Маши нарастал, она не заметила своей ошибки.

«Травкинвиль» сорвался с Машкиного языка случайно, Юля заметила оговорку подруги, но смешное соединение слов не вызвало у неё улыбки.

- Травкинвиль, говоришь? - переспросила журналистка.

- Ну, Юля! – заныла было Маша, осознав свою оплошность.

- Не ной. Всё правильно. Травкинвиль и есть. Ладно. Завтра пойдем смотреть.

Глава 10. Слава Неверов.

Отчаянно болела голова. Надсадный гул автомобиля соответствовал настроению пассажирки. Машина поднялась на гору, и перед взором женщины предстала грандиозная панорама сибирской тайги. Восхищение толчками заполнило душу, вытесняя горечь и меланхолию. Марина припала глазами к великолепной картине. Хотелось напитаться красотой, величием и чистотой, очиститься и обо всем забыть. Москвичка уже не раз признавалась себе, что красота сибирской природы покорила её сердце. Высокие сосны крепко держались за землю. В этой основательности чувствовалась уверенность, сосны напоминали Марине сказочных богатырей, вышедших на сушу нести дозор, только числом их было не 33, а гораздо больше. И это обстоятельство особенно радовало – целая армия защитников. Корни деревьев, словно раскрытые ладони мужских рук, надежно прикрывали землю. «С такими сторожевыми мы не пропадем», - с трудом, как после болезни, улыбнулась женщина. Стало немного легче. Желтая чешуя на мощных стволах - будто кольчуга, облегающая крутые плечи богатырей. Сосны стояли плотно, словно ряды воинов. Дорога к колонии шла через тайгу, разрезая её на две части. Деревья, разделенные дорогой, стояли, как две рати, готовые к сечи. Всё верно. Здесь другой мир. «Кто бы мог подумать, что дорога в ад может быть такой красивой? – думала Марина, в который раз подъезжая к колонии.

Она дозрела, последние сомнения рассеялись. Пора. Администрация колонии уже перевела тихо угасающую женщину на вольное поселение в близлежащий поселок. Вера ни на что не жаловалась, но Марина знала точно, что мать умирает и медлить нельзя.

Москва оглушила. Шум, суета, толкотня. Человеческий муравейник. Благо, транспорт работает исправно, и маршруты те же – номера не изменились. Марина не стала тратиться на такси, недолго думая вошла в троллейбус. Знакомый маршрут. Ехать недалеко, если знаешь, где выйти и как ломаной цепочкой пройти между дворами. Только на мгновение остановила мысль: а если тот проход заложили чем-нибудь – столько лет прошло. Волновалась напрасно, проскользнула сквозь знакомую щель и будто вошла в свой, давно забытый мир. Время рванулось вспять, и Марина вновь ощутила себя прежней московской студенткой. Огляделась. Всё по-прежнему. Отряхнулась, даже повела плечами, будто примеривая на себя свой прежний облик – не тесен ли?

– И чево так напряглась? – сама у себя спросила Марина интонацией Клавы и улыбнулась. – Я же москвичка. Здесь родилась, выросла, выучилась. Прописка имелась... – она зло усмехнулась, – здесь у меня папа живет, друзья, которые ещё не забыли, помнят и ждут. Так что... вперед!

В институт вошла, как к себе домой. А почему нет? Сколько раз бегала по этим ступенькам, волновалась под дверями кабинетов, ожидая очереди на экзамен.

Славка был на кафедре. Ждал. Догадалась, потому что, как только он услышал её шаги – сразу обернулся. Марина помнила, что раньше он так не оборачивался. Надо было окликнуть несколько раз, а то и по плечу потрепать, чтобы привлечь его внимание. Сладко заныло в груди, она остановилась.

– Пришла! – радостно выдохнул незнакомый мужик, в два широких шага преодолел расстояние до Марины, сгреб большими руками и крепко прижал к себе. Отстранил и впился глазами в её глаза. Время остановилось. Старые друзья заговорили одновременно и странно, будто услышали данную кем-то команду. Смешались, на смущенных лицах никак не осмеливалась проступить улыбка. Помедлили. Процесс узнавания оказался болезненным, не до улыбок. После остановки заговорили так, как умели это делать только они. Привычка, выработанная годами, не забылась. На его вопрос она отвечала вопросом, он все понимал и скороговоркой задавал следующий, и в нем уже содержался и ответ, и новый вопрос.

– Как ты добралась? – спросил он.

– У тебя всё в порядке? – ответила она.

– Господи, сколько же лет мы не виделись?

– Аспирантура позади, а как наука?

– Тарасова помнишь?

– Тот самый метод?

– Применяешь?

– Когда защита?

– Есть проблемы?

– Задержишься?

– Пропуск достанешь?

– Какая тема?

В их виртуозном разговоре, который очень напоминал игру в пинг-понг, повисла, наконец, долгожданная пауза, и тут...

– Святослав Николаевич! Я... – пропел звонкий девичий голос и оборвался – вынырнувшая из глубины лаборатории молоденькая ассистентка осеклась, застав своего руководителя в пикантной ситуации. Она прижала обе ладошки ко рту, чтобы подавить изумленный возглас. Из глаз брызнули немые смешинки, но девушка справилась с собой, повернулась спиной к целующейся парочке и проговорила на ходу, – Святослав Николаевич, я закончила, ухожу на обед, буду через час.

Ответа она не дожидалась. Хлопнула дверь. Предостерегающе лязгнул замок. Славка понял, что его умненькая ассистентка догадалась отпустить собачку дверного замка. Дверь заперта. Теперь им никто не мешал.

– Марина, Марина, Мариночка... – зашептал Славка без остановки, едва оторвавшись от её губ, – неужели это ты?

Ни одному из них не показалось странным, что пока ассистентка была где-то рядом, они говорили вслух, а когда вышла – заговорили шепотом.

– Славка! Как ты изменился! – Марина извивалась в его руках, чтобы отстраниться и посмотреть на него ещё раз. – Я даже испугалась, настолько ты стал другой! Дай мне на тебя взглянуть.

– Маринка! Сколько лет! Кто бы мог подумать? А ты нисколько не изменилась, только стала ещё красивее! – Славка говорил так горячо, что Марина не сомневалась – для него она осталась прежней.

– Славка! – протянула ошеломленная женщина. – А ты здорово изменился и классно выглядишь. Как-то заматерел, – она с радостью в глазах осматривала его.

– Нравится? – он шутливо напряг руки и выкатил грудь, как это делают культуристы.

– Ага! – она замотала головой, её глаза озорно блеснули.

– Марина, Марина, Марина... – быстро-быстро шептал он, сбрасывая с её плеч пальто. Не сомневаясь в её согласии, подхватил под ягодицы и посадил на стол.

– Славка, Славка, – невнятно шептала она, ещё не догадываясь о его намерениях.

Марина изумилась его проворности только тогда, когда почувствовала голым телом холодную поверхность стола.

– Славка! – воскликнула она с возмущением и восхищением одновременно, подскакивая на холодном месте.

– Ничего, ничего, сейчас согреешься. А на столе чисто, не беспокойся, – его руки действовали как отдельный от него самого живой механизм. Славка уже успел сказать много слов, боднул легонько в подбородок, чтобы она подняла голову. Целовал неистово, с молодым неизрасходованным задором, Марину давно никто так не целовал, даже Борис. Лицом прижимался к её груди и звал, звал жалобно и настойчиво.

– Не ожидала от тебя такого! Как это у тебя получается? Ну, прямо хай–класс! – она звонко рассмеялась и обняла его за плечи. – Ты так возмужал, – Марина потрогала его крепкие руки, взглядом измерила ширину плеч, – ты так изменился, – она покачала головой, – я от тебя просто в восторге!

– Хирург - это значит работа рук. А ты удивляешься, как это у меня получается. Просто работа рук, – довольный Слава посмеялся над Мариной.

Действительно, было от чего прийти в восторг. Он, как фокусник, задрал её юбку и освободил её ото всего лишнего, что мешало ему выказать свои чувства, в считанные секунды.

– О-о-ой, Мариночка! – сладко простонал Славка, погружаясь в жаркую плоть женщины. – Мариночка, родная моя, дорогая моя девочка, о-о-о-ой, как хорошо!

Слава мастерски усадил её на угол стола, одну руку подложил под её холодные ягодички, другой обнял за талию. Марина обхватила его ногами и отдалась на милость стихии. Застоявшаяся страсть забушевала внутри долговязого Славки Неверова. Они вместе довели температуру кипения до критической точки. Страсть толчками вырывалась наружу.

– Ещё, ещё... – шептала она, прижимаясь к нему, – ещё, ещё! Ох, как хорошо. Ой, Славочка, ой, как же мне хорошо.

Марина блаженно закрыла глаза. Такого Славку она ещё не знала. Этот новый Славка ей определенно нравился. Освободились разом. Он не дал ей опустить голову. Слегка боднул и накрыл рот поцелуем.

– Я всё сделаю сам, – чуть отстранившись от её губ, прошептал он. В который раз удивив её своей ловкостью, вынул откуда-то салфетку, привел себя в порядок, поправил одежду. Достал ещё одну, так же ловко помог Марине, сладко дотрагиваясь до её распухших губ.

– Ой, ой, осторожно! – заерзала Марина от чувствительных прикосновений. – Лучше я сама, – и, не удержавшись, прыснула. – Славка, я не могу!

– Чево занемогла? – добродушно проворчал Неверов, любовно поглаживая не остывшую женщину.

– Занеможешь тут! – она отстранила его руки и спрыгнула со стола. – Представь себе, никто из моих любовников никогда не делал для меня ничего подобного.

– Марина, Марина, – Неверов укоризненно покачал головой, – могла бы и промолчать.

– О чем? О любовниках или о том, что они никогда не оказывали мне таких услуг? – она спрятала лукавую улыбку.

– Ладно, одевайся и пошли руки мыть. Там у меня чай стынет, я для тебя кое-что приготовил. Ты с дороги или уже где-то остановилась? – Слава не мешкал. Он поднял с пола разбросанные одежки Марины, вынимая из охапки по одной, выправлял и подавал подруге.

– Я с дороги... – Марина быстренько натягивала одежду и, уже поправляя юбку, неожиданно замолчала.

– Что умолкла? Прямо с дороги... – Славка тоже замолчал, уловив в её молчании что-то особенное.

Марина улыбнулась, одернула кофточку и подняла на старого друга глаза, полные смущения.

– Прямо с дороги - и к тебе... представляешь?

– Да уж! Марина Травкина, – торжественно начал старый приятель, – в кои-то веки бросила все дела, приехала в Москву, и кинулась к Славке Неверову, очертя голову, как к своему единственному спасителю!

– Ты гений! Как догадался?

– Сама же сказала, что я гений, – Славка зарычал и снова ринулся к женщине. Легко, как перышко, подхватил её и закружил по кабинету. – Маринка! Как хорошо, что ты приехала!

– Ой! – взвизгнула от неожиданности женщина. – Отпусти меня, дурак здоровый! Закружил совсем.

– Ещё не так закружу! – пообещал Славка, тяжело дыша. Он остановился, но всё ещё крепко прижимал Марину к себе. – Жить будешь у меня...

– Ладно, буду, – Марина перебила Славку, в её глазах радость сменилась тревогой. – Как ты догадался, что я бросилась к тебе, очертя голову, как к своему единственному спасителю?

– Марин, да никак... – Славка слабо улыбнулся, – Я не догадывался. Я просто так сказал, а попал в точку. Верно? – он тоже посерьезнел.

– Верно, – Марина вздохнула, – пошли, говорить будем.

Поговорить, как хотелось, не получилось. Наскоро выпили чаю с любимейшими Мариниными пирожными, которые готовились в Москве в одной–единственной кондитерской, которую они открыли для себя ещё в студенческие годы. Когда Славка хотел порадовать подругу, он тащился через весь город именно за этими пирожными. Никакие другие не производили на Марину такого впечатления. Его старания никогда не были напрасными. Чудесно пахнущая коробка с прозрачным целлофановым окошечком была перевязана затейливым бантом и тесно набита крохотными кондитерскими шедеврами, перед которыми Марина не могла устоять.

Ничего не изменилось и на этот раз. Повзрослевшая подруга, завидев знакомую коробку, завизжала от восторга. Слава был очень доволен произведенным эффектом. Через час, как и обещала, вернулась ассистентка. Беспрестанно звонил телефон, а потом у Славки по расписанию были ещё лекции. Марина взяла ключи и поехала на старую квартиру Славкиной бабушки. Бабушки уже не было, теперь в этой квартире жил он. Жена и сын жили в другой, доставшейся молодой семье стараниями Славиного тестя. Роскошная трехкомнатная квартира стала подарком ко дню рождения внука.

Пока Марина ждала возвращения Неверова, она прошлась пылесосом по рядам книг, вымыла квартиру, сходила в магазин, приготовила ужин, приняла ванну и уснула. Заявившись в одиннадцатом часу вечера, Неверов навалился на любимую женщину, как лавина. Закружил, зацеловал, затискал. Она плавилась в его объятиях, как льдинка, готовая раствориться в нем без остатка. Будто и не было утреннего обхода и экстренной операции, любви на углу стола, лекций в институте, свидания с сыном, повторного осмотра оперированного пациента и изматывающего объяснения с его родственниками.

– Как же ты ухитрился жениться? – Марина наложила гору подушек, откинулась на них и лениво курила. Кое-как вынырнув из любовного омута, обессилившие, они отдыхали на берегу утихающей страсти.

– Случай помог, – Славка нехорошо усмехнулся, потер подбородок, пододвинул Марине пепельницу. Сам он не курил, с укором посматривал на подругу, но молчал. – Ты уехала... я поступил на работу, – медленно, как бы нехотя, он начал перечислять события прошлой жизни, – Тарасов взял меня ассистентом. Помнишь Тарасова?

– Угу, – кивнула Марина.

– Не знаю, как уж он меня разглядел, но взял. Работали мы хорошо. Толковый мужик, жаль, что ушел так рано...

– Это он тебя сосватал? – Марина перебила вопросом Славкино нытье.

– Нет! – он улыбнулся. – Нет, конечно, я не об этом. Мы с ним работали много. Правда, так много, что я ничего не успевал.

– Только жениться успел, а на остальное времени не хватило? – съехидничала Марина.

– Так, ещё слово - и ты схлопочешь! – пригрозил Славка. – Знай, у меня для женщин одно наказание.

– Ой, спасите, я боюсь! – притворно запричитала Марина.

– Ты злишься, что я женился?

Марина промолчала.

– Мариш, ну скажи? – приставал Славка, но Марина молчала.

Не дождавшись ответа от Марины, он продолжил:

– Мы, ну, ты сама уже заметила, вместе не живем. Нет, не то, чтобы совсем, но я больше живу здесь. А она с сыном - у себя, я сегодня там был.

– Она врач?

– Да, как и ты – гинеколог.

– Дотрахались?

– Нет! – Слава бросил взгляд на Марину, но она не повернула к нему голову. – Правда, нет! Один раз по случаю вышло, я сильно и не рвался, а она раз - и залетела.

– Слава! Да мало ли кто из нас куда залетал?

– Марин, она решила рожать... Ну, что я мог ей сказать? Что не люблю её? Она и сама это знала. Делать аборт? Она врач, без меня всё понимает. А насчет ребенка она решение приняла самостоятельно. Я даже толком и поговорить-то с ней не мог. Тарасов умирал. На работе, как всегда, аврал. Правда, Тарасов всё сделал по-человечьи. Созвал коллег и во всеуслышание сказал, что все материалы завещает мне. Я его соавтор и продолжаю работать над темой. Кстати, последний труд вышел под именем Тарасова и моим. Читала?

– Угу, – в который раз по-совиному откликнулась Марина.

– Вдова Тарасова выполнила его волю. Как он завещал, так и сделала, всё, до последнего листочка мне отдала. Такая суматоха началась. Все злятся, а поделать ничего не могут. Я же аспирантуру уже закончил, у меня в руках материалы на кандидатскую, как минимум. Маринка, вот веришь, я работал, как вол, и даже забыл про все про это, пока ко мне тесть не заявился, вот тут всё и началось.

– Застращал?

– Угу, – Славка гукнул совсем как Маринка, скинул ноги с кровати и потянулся за сигаретами.

– Не выдумывай! – Марина метнулась, опередила его и выхватила пачку из-под рук. – Дай я свою загашу, – она с отвращением смяла окурок в пепельнице. – Давай откроем окно, а то дышать нечем – надымила.

Славка вздохнул, поднялся с кровати и распахнул окно. В комнату ворвался свежий воздух вперемешку с ночным шумом города. Марина тоже встала, подошла и обняла Славу со спины.

– Он пригрозил урезать финансирование института, - Славка своими руками накрыл руки Марины, - закрыть мою тему как неперспективную, уволить меня по сокращению штатов... а потом ещё и мои родители приехали. Мама взялась плакать, отец нервничал. В общем, – Славка махнул рукой, – всем миром уговорили.

– Как твои старики? – Марина знала, что Славка - поздний ребенок. Ещё когда они учились в институте, его родители казались не папой и мамой, а скорее дедушкой и бабушкой. Она их помнила. Профессорская чета нравилась Марине.

– Нормально, все болезни и отклонения согласно возрасту. Но они всё ещё работают, без работы жить не могут.

– Понятно. А что было потом?

– Ничего, – он неопределенно пожал плечами. Я же согласился. Попробовали жить вместе...

– Получилось?

– Не очень...

– Ты согласился... ты не мог не согласиться, из-за тебя мог пострадать весь институт. Я понимаю.

– Ничего ты не понимаешь, – он сильно сжал руки женщины, – коллеги коллегами, а я сам хотел работать. Куда я без работы? И...

– И что? Ты карьерист?

– Он самый. Мне стало стыдно отказываться от ребенка. Он-то не виноват. Его ещё нет, а мы судим, рядим...

– А она?

– А что она? Я сутками на работе, оперировал много, наш новый метод получил одобрение, и мы широко применяли его, я и сейчас много оперирую, а у неё живот растет. Сама понимаешь, эти обстоятельства сближению не способствуют. Так и растеклись на два полюса. Потом мальчишка родился, я думал, что всё наладится, но опять ошибся. У меня сопливая практикантка больше энтузиазма вызывает, чем законная супруга. Помучились-помучились, а потом договорились: живем каждый сам по себе. Ребенок есть ребенок, а мы родители. Поняла?

– Поняла.

– Эта квартира к работе ближе, я стал здесь часто ночевать, когда на работе задерживался. Вон, – он мотнул головой в сторону книжных полок, – книги сюда перевез, бумаги, компьютер завел. Мне нравится. Тут я у себя дома. А там вечно друзья, подруги, родственники. Представляешь, понаставила в шкафах посуды, а книги положить некуда! Пришлось сюда перевезти, не спорить же с ней. А потом я и сам переселился. Теперь здесь работаю.

– Твой рабочий кабинет?

– Точно!

– Слава, Слава, – вздохнула Марина, – мальчишка-то хоть твой оказался?

– Мой. На меня похож. Мы с ним друзья.

– Как зовут?

– Слава.

Они опять не спали всю ночь. Славка оказался ненасытным любовником. Задремал под утро, Марина настояла.

– Тебе ещё весь день горбатиться, спи!

– Сегодня не операционный день, – еле внятно пробормотал Славка и провалился в сон.

«И то хорошо, что не операционный. С таким недосыпом нельзя работать, руки будут дрожать. А ведь ты талантливый врач, тем более хирург. Чтобы лечь к тебе на стол, люди в очереди стоят. Надо же! Смешно вспомнить, а когда-то с застежкой лифчика справиться не мог, – любуясь Славкой, думала Марина и улыбалась спящему мужчине, – как же ты изменился. Хорошо, что изменился! Вот такой новый ты мне и нужен».

Потом он просыпался, безжалостно будил Марину, и они опять любили друг друга, наверстывая упущенное. Потом засыпали, просыпались, и всё повторялось заново. Потом говорили о жизни. Потом Марина готовила завтрак, а Славка брился.

– Марин, я в прошлом году на международном симпозиуме был, – Слава, выпятив щеку, говорил невнятно, но Марина всё поняла. – Докладывал, – промычал доктор. – Тарасовский метод иностранцев заинтересовал. Ходили, – он делал паузу на опасном участке бритья, – на меня, – пауза, – смотреть. Новое слово! – он закончил бритье и, смазав руки лосьоном, похлопывал себя по щекам. Лосьон щипал мелкие порезы. – Ух ты! Они так не оперируют.

– Ух ты! – восхищенно воскликнула Марина следом за Славой.

– Через год–полтора поеду к ним работать. Зовут. Ты поедешь со мной?

Слава внимательно следил за выражением лица любимой. Она замерла, не говоря ни слова. Завозилась с кухонным полотенцем, зачем-то складывая его ровным квадратиком, потом ответила:

– Нет, не поеду. Не обижайся, но нет, – она подняла виноватые глаза на Славу.

– Марин, это надолго. Я если уеду, потом не скоро вернусь.

– Садись, ешь. Ясно, – голос Марины осел.

– Так не ерунди и собирайся! – голодный от ночных упражнений мужчина быстро заработал вилкой. – Что тебя здесь держит? – пробубнил он набитым ртом. – Твои любовники?

– Они самые, – обозлилась Маринка и тряхнула только что сложенным полотенцем. – У тебя других версий нет? – она не ела, а только присела с ним рядом за стол.

– Нет! Ещё раз про этих козлов услышу – убью! Так и знай! – пригрозил Славка и крепче сжал свободной рукой руку Марины.

– Спасибо тебе. Я бы поехала, но у меня здесь много дел, – умерив пыл, взялась объясняться Марина, – пока не сделаю, нет мне ни покоя, ни радости в жизни... и ехать нельзя.

– Так не завтра же едем, доделывай. Спасибо за завтрак. Я побежал.

– Мне надо тебе многое рассказать. Это часть моей жизни. Ты об этом не знаешь.

– Говори.

Оказалось, что Марина умеет отлично готовить: насытившийся, как удав, Славка раздулся и разомлел. Он прилег, она была рядом. Сытость и усталость навалились на него с двух сторон, так что он не мог двигаться и едва ворочал языком.

– Почему ты мне раньше обо всем не рассказала?

– Он мне всё твердил, что мама заболела, а сам упрятал её в психушку. Я всё ждала–ждала, писала ей письма. И дождалась. Он женился на Кларе, она привела с собой Катю, а меня выгнала. Как же я её ненавидела.

– Так ты из-за матери в Дальногорск уехала, а я всё думал... - медленно проговорил Неверов.

– Я училась в восьмом классе, когда Клара заявила отцу, что я покалечила Катю. Представляешь, она оговорила меня. Наврала отцу, будто я столкнула девочку с лестницы. Катя, действительно, упала, сильно ушиблась, видимо, у неё было сотрясение. Она долго лежала в больнице, это я хорошо помню. Отец очень переживал.

– Это ты толкнула Катю?

– В том-то и дело, что нет. Слав! Тебе бы я врать не стала. Меня даже дома не было, когда это несчастье случилось. Я не могла с Кларой находиться под одной крышей, отец на работе - а я к подружкам. Возвращаюсь, а у нас дома врачи со «скорой помощи». Все на меня смотрят, как на врага, а я даже ни о чем не догадывалась.

– Ну и змея эта Клара.

– Я кричала, оправдывалась, кидалась на Клару драться, плакала, но меня никто не слышал. Отец мне не поверил. Смешно, но они даже не знали, что я к Кате относилась совсем неплохо. Она же маленькая была, тихая, беленькая, ничего плохого мне не делала, и сестра как-никак. Мы игрушками менялись. Она сначала боялась, а потом стала брать. Не помню даже, чтобы она мне хоть слово сказала. Всё время молчала. Возьмет игрушку – молчит, не возьмет - тоже молчит. Подойдет, встанет в дверях и смотрит на меня.

Я ночами не спала, слышала, как они ругались. Отец всё ходил, ходил. Защищал меня, но Клара всё равно победила. Прошло лето, моё последнее лето на нашей даче, больше я там не была. Меня никуда не возили. Даже говорили со мной мало. Если я спрашивала, то отец больше отмалчивался. Потом они уехали, а я новый учебный год начала в интернате. Вот тогда я их всех возненавидела. Директриса знала, что я дочь дипломата. Он иногда звонил, а она потихоньку приглашала меня к себе в кабинет, чтобы я могла поговорить с ним по телефону. Директриса млела от удовольствия, что на её попечении оставлен ребенок высокопоставленного чиновника. Но никогда не выходила из кабинета, и мне приходилось говорить с отцом в её присутствии. Что тут скажешь? На что пожалуешься? Наверное, они старались, но я всё равно не могу без содрогания вспоминать ту мою жизнь. Кроме воспитателей и директора, в интернате не осталось ни одного человека, с кем бы я не подралась! Доставалось мне ой-ой, - Марина грустно улыбнулась, - но и они меня надолго запомнили. Теперь ты всё знаешь. Это кусок моего прошлого.

– Тайного прошлого. Сколько ты там прожила?

– Два года. Девятый и десятый класс. Всё пропустила! Мою юность украли.

– Прошлого не вернешь, теперь не это важно. Надо развязать затянувшиеся узлы.

– Надо. Иначе я никогда не смогу почувствовать себя свободной, - Марина обхватила руками колени, и вся сжалась в комок. - Моя жизнь буксует на одном месте, будто колесо попало в рытвину. Я несу этот крест много лет, и ничего не меняется. Мне необходимо разъединить прошлое и настоящее, но я не могу. Оно всё тянется и тянется за мной. Я чувствую, что у меня нет будущего, я живу прошлым, постоянно перетаскиваю его в сегодняшний день, и это и есть мое настоящее. Вокруг меня живут люди со своими страстями, проблемами и радостями. Я их почти не понимаю. Как можно жить такими мелочными интересами? Вера приросла ко мне, мы с ней почти сиамские близнецы. Я её не вижу, но постоянно чувствую присутствие матери. Живу с фантомной болью. Меня постоянно гложет чувство вины. Я ем вкусную еду - и чувствую, что она недоедает. Принимаю ванну - и понимаю, что мне не отмыться, потому что у неё баня раз в неделю. Сплю с мужиками - и думаю, что она страдает от одиночества много лет. Простые житейские радости ей недоступны. Понимаешь?

Славка бросил ревнивый взгляд.

– Отчасти.

– Будь она убийцей или преступницей мне, наверное, было бы легче. Вера страдает безвинно. И ей никто не поможет, если не я. Недавно ей разрешили выйти на вольное поселение. Она живет в деревеньке рядом с колонией, но мама больна, поэтому я у тебя. Вот смотри, это её анализы, – Марина и Слава заговорили на языке медиков.

Картина здоровья Веры ужаснула доктора Неверова.

- Надо принимать срочные меры, - глаза Славки посуровели.

- Надо, - согласилась Марина и тяжело вздохнула.

В этот приезд в столицу доктор Травкина работала, как каторжная. И ночью, и днем. Славка помог с пропуском в библиотеку. Работа предстояла большая. После недельного копания в специальных изданиях, медицинских журналах, отдельных монографиях Марина нашла похожий случай. Редкая болезнь матери была плохо изучена. Лекарства проходили клинические испытания, но Марина не могла медлить. Её план лечения вызвал бурю негодования со стороны Славки.

– Мы с тобой врачи! – орал возмущенный доктор. - Использовать эти лекарства можно будет лет через пять, не раньше, а ты уже сейчас собралась ими лечить.

– Знаю! Всё знаю, но я не только врач! Вера - моя мать!

– Знаю!

– Что бы ты сделал, чтобы спасти свою мать? – Марина выделила голосом слова «свою мать», на неё сошло неожиданное спокойствие.

– Всё! Не знаю, что именно, но всё возможное и невозможное, – вслед за подругой Слава сбавил обороты и заговорил нормальным голосом. - Везде есть разумные пределы. Надо думать!

- Вот и думай. Я не могу её потерять.

Неверов грустно смотрел на любимую женщину. Открывшаяся ему тайна не вязалась с ней. Красивая, уверенная в себе девушка оказалась связанной по рукам и ногам. «Она умеет быть верной и хранить тайны. Сколько лет молчала, готовилась помочь матери. Взрослела и училась, чтобы стать полезной. В Сибирь уехала, на меня не посмотрела. Найти справедливость почти невозможно. Марина, Марина... Я уверен, ты пойдешь до конца».

Наступив на горло собственным убеждениям, Славка пообещал помочь.

Глава 11. Восток - дело тонкое.

Жизнь – это то, что происходит с нами, пока мы строим планы на будущее. Путешествие по миру продолжалось. Только теперь Вера путешествовала не как цирковая актриса, а как жена дипломата. Выглядела прекрасно. Приятную внешность и изящную фигуру дополняли утонченные манеры и умение вести разговор на любую тему. Немало.

Подъезжая к дому иранского посла, она подивилась красоте дома, щедро украшенного в восточном стиле. Вера немного наклонилась вперед и выглянула в окно.

– Иранцы умеют жить красиво, – протянула она, обращаясь к мужу. – Ты обратил внимание, в каком красивом здании располагается посольство?

– Да, – Афанасий улыбнулся, – обратил. Это целая история, моя дорогая.

- Да?

- Они научились строить красивые здания не вчера.

Глаза Афанасия встретились с умоляющими глазами жены. Он знал, что Вера очень любит, когда он рассказывает что-нибудь из истории.

- Хорошо, хорошо, слушай, малыш. Иранцы - строители знатные. С древних пор жара и враги научили их строить толстые, неприступные стены, а стремление к величию и помпезности тщеславных правителей - редкие по красоте украшения. Массивными стены делались ещё и для того, чтобы они могли принимать распор куполов и сводов. Стена обычно возвышалась над уровнем крыши в виде парапета, а карнизов не было. Широко применялись лоджии, перекрытые стрельчатыми арками. Окон делали мало и располагались они редко, обычай отгораживаться от внешнего мира долго сказывался на архитектуре, но здесь уже не так. Посмотри, в этом доме не чувствуется недостатка в окнах.

Вера кивнула головой.

- А что ты скажешь, когда узнаешь, что за домом ещё есть прекрасный парк с чудесными деревьями, редкими кустарниками и райскими птицами, в глубине - большой фонтан… эээээээ… правда, там никто не гуляет.

– По-че-му? – по слогам печально пропела женщина и обратила к мужу широко распахнутые глаза, в которых нарастал интерес.

– О! Это большой секрет. Но, справедливости ради, надо сказать, что для одного существа сделано исключение, – Афанасий сознательно интриговал жену.

– Для кого? – она и сама уже догадалась, для кого было сделано исключение, но такая игра в женщину-ребенка и мудрого мужа забавляла Афанасия, и Вера охотно подыгрывала ему.

– Этот парк - место обитания черной пантеры, она хищница.

– Боже! Какой ужас! – воскликнула Верочка. – Когда я служила в цирке, то там тоже были хищники – я их всегда боялась! Бр-р-р...

– В этом саду растут редкие породы деревьев, они представляют большую ценность. Посол очень дорожит ими.

– Настолько, что никого в парк не пускает? Зачем же тогда заводить такую красоту, если даже сам не можешь на неё любоваться? – Вера мило и наивно похлопала глазками.

– Ничего не поделаешь, это желание посла, он очень, очень-очень богатый человек и может себе позволить чудачества.

– Эта прелесть, – Верочка вздохнула и бросила печальный взгляд в окно автомобиля, машина ехала вдоль решетки сада, – навсегда потеряна для людей?

– Надеюсь, что нет, – Афанасий понизил голос и доверительно сообщил, – деревья живут долго, иногда намного дольше, чем люди, тем более, что за ними хорошо ухаживают, и вполне возможно, что они переживут своего ревнивого хозяина.

– А наследники не будут такими затворниками, как нынешний посол, и пустят людей в сад, – с игривой улыбкой закончила Вера мысль мужа, и супруги заговорщически переглянулись.

По окончании официальной части приема Вера покинула шумную толпу гостей и встала у раскрытого окна. Теперь можно расслабиться. Июль в разгаре. Молодая женщина любовалась красотой парка. Чудные запахи смешивались и доносились до слуха Веры. Чем пахнет? Определиться она не могла. Таинственность необитаемого парка притягивала её внимание. Вера понимала, что увидеть днем ночное животное нереально, но… оторвать взгляд от волнующей поверхности зелени была не в силах. Красота, дивная красота! Недаром хозяин так ревниво оберегает её. И ведь совсем рядом шумят моторы автомобилей, огромный город живет своей жизнью, а здесь… будто иной мир.

И тут - словно молния разрезала безоблачное июльское небо. Страшные слова ранили слух женщины. Откуда? Вера в недоумении завертела головой, но мгновенно опомнилась и взяла себя в руки. Жена дипломата должна вести себя безупречно. К счастью, Вера находилась в дальнем конце зала для приемов, а большинство гостей толпились у столов с угощением. Хорошо. Теперь, когда она успокоилась, пришла догадка. Страшный разговор, обрывки которого она услышала, доносился с верхнего этажа. «И как только у них язык поворачивается говорить грязные слова, когда рядом такое чудо? - Вера замерла и прислушалась. - Однако страсти накаляются».

Уроки перса Искандера ожили в памяти. Женщина понимала содержание разговора. Говорили двое. Судя по голосам, молодые люди. Перед глазами Веры встало прокопченное лицо чудо-метателя. Как она его ненавидела и как восторгалась его мастерством! Как страшный сон, промелькнули забытые картины прошлого. Жуткий финал вырвал из жизни неистового человека. Между тем наверху кричали ещё громче. Вера смутилась. «Такой промах для посла, невиданное дело. Интересно, что скажет Афанасий, когда я ему всё расскажу?» - улыбка на её лице, едва народившись, растаяла.

Молодые, задиристые голоса часто повторяли проклятия и угрозы. Что-то упало, послышался звон разбитого стекла. Вера не смела глубоко вдохнуть, чтобы не пропустить ни единого слова. Зачем? Такие слова Вера слышала не раз, но много лет назад и при других обстоятельствах, и хотела забыть, но что-то встрепенулось в ней. Привычка? Персы отчаянно спорили, то и дело изрыгая проклятья. Невольная свидетельница яростного раздора всё поняла. Прозвучала клятва мести, от которой в жаркий день стыла кровь, по коже шел мороз.

– Всё! Сейчас начнется резня! – прошептала взволнованная женщина. Она инстинктивно прижала руки в груди, её охватил странный азарт. Вера вся обернулась в слух. «Может, кому-нибудь сказать? - промелькнула тоскливая мысль. - Молодые совсем, а ссора нешуточная - ещё покалечат друг друга».

Конечно, Вера знала, что никакое вмешательство во внутренние дела недопустимы, и осталась на месте. «Да что же они не поделили? Такие оскорбления можно смыть только кровью, - шепотом проговорила взволнованная женщина. Она была настолько возбуждена, будто вновь попала в освещенный круг арены. Зал притих, барабанщик выбивает тревожную дробь. Кровь стынет в жилах, Вера смотрит во все глаза, но не видит глаз Искандера. Это и хорошо, потому что ни разу в глазах этого человека она не видела ничего, кроме мрака и холода. Порой казалось, что Искандер ненавидел весь мир. Стало очень тихо. Но каким бы беззвучным ни был этот шепот, Вера услышала и узнала знакомый голос. Звук разрезаемого воздуха она не могла спутать ни с чем. Сколько раз он снился ей во сне. Она кожей чувствовала, как радостно дрожал металл при встрече с целью. Лезвие вибрировало и постепенно усмиряло свой пыл. А сколько раз металл врезался в дерево, почти прикасаясь холодным лезвием к её щеке? Сдавленный крик повторился дважды как эхо. Стук падающих тел не оставил сомнений, что ножи противников достигли цели. Вера ни минуты не сомневалась - прямо у неё над головой произошло убийство.

– Как же так? Господи, как же так? Что же там произошло?

Женщину охватил странный азарт. О том, что она жена дипломата и мать маленькой девочки, в этот момент Вера не помнила. Цирковая актриса Софи кинулась, очертя голову, вслед за приключениями.

«Стены? - лихорадочно соображала Софии. - Что мне Афанасий толковал об их стенах? Спасают от жары и врагов? – она вплотную подошла к окну и слегка наклонилась вперед. С первого же взгляда всё стало ясно: эти стены идеально подходят для того, чтобы по ним лазать. - Порталы и арки и… как он их там назвал? По этим выступам можно пройтись как по тротуару, только как выскользнуть? А где у нас тут дамская комната? Если попробовать из окна...

Вера медленно пересекала зал, то и дело улыбалась знакомым, мысленно она находилась в комнате на втором этаже. «Разборки будут ой-ёй-ёй, - думала она, глядя на веселых гостей, - веселитесь, веселитесь, пока время терпит. Она нашла глазами мужа, приветливо помахала рукой и улыбнулась. Афанасий оживленно беседовал со своим болгарским коллегой. – Очень хорошо. Он занят, значит, искать меня не будет, – Вера взяла с подноса официанта бокал с шампанским, перекинулась парой слов со знакомыми и вышла в дамскую комнату.

Мысль заработала. Игра началась: вот так или примерно так Софи работала номер, каждый вечер шагая как по лезвию ножа.

Вера ещё раз огляделась. В прекрасном саду ни души, легкий ветерок волнует зеленое море. Резвые птички беспечно порхают между ветками деревьев и щебечут о чем–то своем. Привилегированного постояльца парка не видно. Ну, всё, можно идти.

Подняться на верхний этаж дома, цепляясь за изящные украшения здания, оказалось для Веры детской забавой. Шла босиком, свои туфли она оставила в закрытой изнутри кабинке в женской комнате. Сердце радостно пело, глаза блестели азартом, откликнулось тело. Не утратившее гибкости после родов и нескольких лет сидения дома, оно живо вспомнило старую науку. Балансировала легко, словно невесомая бабочка, тренированные руки легко поднимали нетяжелое тело. Бывшей артистке отчаянно не хватало публики, но она смирилась. Ждать пришлось недолго.

Подкравшись к окну, из которого она слышала страшный разговор, Вера прислушалась. Незрячая тишина не рождала звуков. Уверившись, что опасности нет, Вера краем глаза заглянула в комнату.

– Ножи! – ахнула актриса, разглядывая место кровавой драмы. – Я так и думала! – глаза женщины заскользили по пышному убранству кабинета. Стены, обитые цветным шелком, сплошь увешаны старинным оружием, есть и ножи. – Так вот откуда они взяли этих хищников, – было заметно, что хозяин кабинета серьезно увлекается оружием. Только для нескольких персон, чьи портреты в золоченых рамах украшали стены кабинета, сделано исключение. Седобородые дядьки строго смотрели на Веру, будто осуждали её. Массивная мебель из розового дерева стояла на гнутых ножках. Курительницы и кальян, фарфоровые и бронзовые статуэтки, книги в кожаных переплетах, старинный глобус, множество безделушек – всё в восточном стиле. На полу чудо – настоящий восточный ковер и… два мертвых тела. Кровавые пятна вносили иной колорит в окраску ковра. А это что?

Зачем? Зачем она, словно полуденная тень, проскользнула в кабинет? Зачем вынула из мертвых рук сияющую драгоценность? Зачем? Нет, Вера этого сделать не могла. Она-то отлично знала, что такие шутки плохо кончаются. Жадную руку протянула нищая бродяжка Софи. Пять ничтожных секунд ей понадобилось на то, чтобы драгоценность оказалась у неё в руках. И тут же, словно дождавшись, когда Софи уберется из кабинета, раздался яростный стук в дверь. Топот множества ног и возбужденные голоса не оставляли сомнений, что через самое короткое время кровавая драма будет обнаружена. Вера прижалась спиной к стене дома. «Слава богу, что дверь заперта. Немного погодя хватятся ожерелья, и что тогда? – она взглянула на драгоценность. - На кой черт я за него ухватилась… - ожерелье, обладающее магической властью, заставило умолкнуть голос разума. Жадные глаза наслаждались опасной красотой до тех пор, пока громкий хруст взломанной двери не заставил похитительницу очнуться. – Пора! – едва шевеля губами, скомандовала Вера и поспешила убрать по добру по здорову.

Удача. В женской комнате никого. Опасное путешествие окончено. Вера была уже вне опасности, когда сверкнувший из густой зелени деревьев таинственный взгляд привлек её внимание. Она остановилась. Что было в том взгляде? Что заставило вздрогнуть видавшую виды артистку? Вера удержала равновесие, но хватило одной секунды, чтобы она вздрогнула и упустила сокровище.

- Аааааааах! - артистка впилась глазами в непроглядную зелень парка. - Упустила! - с тяжелым придыханием она грязно выругалась. - Это надо же, зверюга проклятая, - женщина фыркнула, как горячая лошадь, - разоружил одним взглядом, - Вера досадовала, но не медлила. Она вымыла чуть дрожащие руки, наскоро привела себя в порядок, подкрасила губы. При этом она горячо шептала, - раззява, не по тебе такие цацки! Не твоё - не трогай.

Восток есть Восток. Как известно, дело тонкое. Прямо отвечать на вопросы здесь не принято. Наверное, лучшие в мире дипломаты – восточные. «Да» и «нет» не говорят, но это вовсе не значит, что они воздерживаются. Переводчикам здесь работать очень сложно. Восточная мудрость, которой изобилует речь каждого дипломата, требует глубокого знания языка.

Всё шло хорошо. Отличный прием. Вера под руку с мужем прохаживалась по залу. Они пили шампанское и смеялись, когда хозяин приема неожиданно простился с гостями и покинул их. По залу, будто рябь по воде, пронеслась страшная новость. Два молодых племянника посла погибли в результате несчастного случая. Гости заволновались и потянулись к выходу. Мудрено объяснившись с гостями, помощник посла лучезарно улыбался и провожал гостей, изо всех сил демонстрируя любезность. Гости насторожились, но проявили завидную выдержку. Детали и причина несчастного случая остались тайной.

Афанасий вздохнул и вместе со вздохом подавил досаду. Он любил эту женщину, с замиранием сердца следил, как она летала под куполом цирка. Забыв обо всем на свете, ухаживал за ней и был на седьмом небе от счастья, когда она согласилась стать его женой. Он был сильно влюблен, потом много лет любил её, игнорируя других женщин, хотя возможности подворачивались, и довольно часто. Потом так привык, что уже не отделял её от себя, они как бы срослись в единое целое, как две капли ртути.

А теперь он хотел или умереть, или всё понять! И он восстал с упрямством параноика. И благодаря этому прошел путь страданий и потерь. Он нашел на столе у жены книгу о древних шедеврах ювелирного искусства. Раскрыл то место, где лежала закладка. На цветной иллюстрации - фотография пропавшего ожерелья «Свет луны», того самого ожерелья. Афанасий задумался. «Что это? Совпадение? - он сам узнал по великому секрету, что причиной раздора между молодыми родственниками посла стало это древнее сокровище. - Не-е-е-е-ет… таких совпадений не бывает. Вера что-то знает. Но как? Каким образом?»

Тонкая дипломатия Афанасия вдребезги разбилась об упрямство жены. Чем дольше они беседовали, тем больше он убеждался, что Вера что-то знает. Триокин это знал, чувствовал. Она давала отрицательные ответы, казалась искренней, но мастерства актрисы не хватило, чтобы переиграть дипломата. Афанасий гордился своей способностью «слышать» собеседников, за это его особенно ценили в его ведомстве. Его ярость отчасти была напускной, он не хотел бить жену, только взял за плечи и легонько потряс. Сработал испуг. Вера упала, как мертвая, и ударилась головой о край дубового стола, он даже не успел её подхватить. Дипломат не на шутку испугался, среди ночи вызвал «неотложку». До самого утра просидел у постели жены, согревая её руки. Потом долго томился, ожидая решения врачебного консилиума. Наконец, ему сообщили, что его жена потеряла память.

Глава 12. Новое платье короля.

И вот через грохот воцарилась тишина. Мало-помалу он обретал почву под ногами. Его глаза и тело уменьшились, как перед смертью. А за окном бушевала весна. Расцвет природы действовал на его раны ещё острее. На теле не было ни одного места, которое не кричало бы от боли. Весеннее пробуждение состояло в жгучем контрасте с его собственным крушением. Обе напасти наслаивались друг на друга и вызывали лихорадку.

Он выжил вопреки всему. В тот вечер, когда незнакомая женщина подобрала его на дороге и привезла в приемный покой, Полина сразу поняла, что птица высокого полета оказалась в их захудалой больничке. Одежда и содержание карманов говорили сами за себя. Она слышала все, что рассказала дежурному фельдшеру журналист Юлия Лаптева, а об остальном догадалась сама.

- В город бы его надо, в травму, - вздохнула фельдшер и наклонилась над пострадавшим.

- Я побоялась, что не довезу, - пояснила Юлия, - вдруг ему нужна срочная помощь, а я и так на дороге сколько времени потеряла, пока «скорую» ждала.

- Сделаем всё возможное, - пообещала медик. – Поди, к утру-то родственники хватятся его, заберут. Я пока нашего врача вызову.

«Ага, вызови, - мысленно возразила Полина, - а то ты нашего алкоголика не знаешь?»

Санитарка Полина выполняла привычную работу и не спеша размышляла: «Вот так же точно погиб первый хозяин моего Михаила. Чего-то сделали с его машиной на дороге, а вышло, будто он сам разбился. Знаем мы ихние штучки. Ох, жалко Мишку. Как мы тогда жили! – Полюшка тяжело вздохнула. - А не стало хозяина - так и начали наследники за власть биться, и Миши не стало – подстрелили сокола моего, как промеж себя разбирались», - горькая складка залегла возле рта у молодой еще крепкой женщины.

Полюшка овдовела. Ей заплатили большие деньги и велели молчать. Полина молчала. Быстро, не сказав никому ни слова, уехала в глухомань к тетке. Вовремя. Тетка ещё немного помаялась и отдала Богу душу. Полина до конца ухаживала за ней. Всё вытерпела, ничего не скажешь. Теткины дети на деревенскую халупу не претендовали и оставили Полину в доме в благодарность за уход. Поля немного успокоилась, отвела тетке девять дней, потом сорок, а потом сделала в доме ремонт, купила кое-какую мебелишку и зажила в свое удовольствие. Детей Бог не дал, а, чтобы люди языки не чесали, пошла работать. Иначе никак, да и скучно без работы. Только в деревне выбирать не из чего. Да и образования особого нет. Восьмилетка и училище. Пришлось идти в больницу горшки таскать. Но ничего, обвыклась. Всё не в четырех стенах сидеть, и на людях.

Наступила ночь. Вечно пьяненький доктор не подвел, явился на вызов. Они сделали для пострадавшего все, что смогли. Кузьма Степанович поклевал носом у постели больного и потихоньку отправился восвояси. Дежурная уехала на вызов и наказала Полине:

- Если что, звони. Приедут этого забирать, - она мотнула головой в сторону новенького, - так про бумаги не забудь.

- Ладно, - пообещала надежная, немногословная Полина.

Санитарка осталась за хозяйку в маленькой больничке. Постепенно больные улеглись, коридоры заполнила тишина. Переделав все свои нехитрые дела, Поля задумалась. Зашла в палату к новенькому, постояла, подумала. Много разных мыслей приходило ей в голову, и вот она, повинуясь какому-то внутреннему чутью, переложила плотно закутанного в бинты мужчину на каталку и повезла в морг. Оголила стопы ног, повесила бирку «Макеев В. И.». На его место положила начинающего коченеть бомжа, укутанного в бинты, как и его предшественник.

– До завтрева никто не узнает, а там уж видно будет, надо ли назад вертать, – самодовольно подумала Полина, – вся харя перебинтована. Захочешь, и то не узнаешь. Мамка родная сомневаться станет.

Женщина ещё сама не знала, насколько была права. Темноту ночи разрезали лучи света. К больнице подъехали три машины. Полина внутренне содрогнулась. Она догадалась, что пришли за тем самым бедолагой, которого она подменила.

– Мужик-то едва дышит, ан нет, и такой им мешает. Добить пришли, – страшно догадалась женщина.

Медлить не стала. Бросила прощальный взгляд на медленно остывающего бомжа. «Вот и ты, хоть и мертвый, успеешь доброе дело сделать. Царствие тебе небесное, Макеев Виктор Иванович», – успела подумать женщина и спешно шмыгнула в палату напротив. Притворила за собой дверь. «Мы их не видели, а они нас. Может, и оставят в живых. Не будут же они всех подряд крошить».

Все больные спали, кто-то стонал во сне. Полина заняла свободную койку, засунула под край одеяла трубки от капельницы, накрылась с головой, притихла и приготовилась ждать.

По коридору быстро шли. Шли молча, но не таясь. Как в американском кино. Полина таких насмотрелась, чего делать-то – одна. Потом послышались тугие хлопки пистолета с глушителем. От каждого выстрела она вздрагивала всем телом и вжималась в кровать. Скоро всё стихло.

Так Марков Вадим Аркадьевич, сам не зная того, стал Макеевым Виктором Ивановичем. Не просто стал, а выжил благодаря ему, и продолжал жить. Как Полина и предполагала, вечно пьяненький докторишка, которого в любой другой больнице давно бы выгнали с работы, подмены не заметил.

– Хм-хм... П-полинушка, эт-то кто у нас? – зазаикался Кузьма Степанович, подходя к постели больного во время утреннего обхода.

– Как кто? – натурально удивилась Полина. – Новенький, вчерась привезли. Без памяти он, вы же сами принимали, – совсем тихо добавила женщина.

– К-как же, к-как же. Я п-помню, п-помню... – заторопился доктор, – п-посмотрим-с...

– Фамилия Макеев. В аварии побывал... но ещё живой, – уныло дополнила Полина и умолкла. Она внимательно следила за действиями доктора, выхаживать мужика предстояло ей самой. «Иначе совсем загнется», – не без оснований подумала женщина.

– Р-родные ин-ин-ин-тересовались? – колючие глазки Кузьмы остановились на Полине.

– Ещё нет.

Без одежды и вельможа, и бродяга увы! выглядят одинаково. Полина в детстве не читала сказку о новом платье короля, но суть данного вопроса уловила точно. Цепочку, кольцо, дорогую, но изодранную одежду сняли ещё в приемнике, и теперь под серой больничной простыней лежало голое перебитое тело. Пара рук, пара ног, бритая голова обезличили мужчину. Существенная разница в весе, состоянии волос, кожи и ногтей у бомжа Макеева и бизнесмена Маркова замечена Кузьмой Степановичем не была. Побит был очень, там уж не до чистоты ногтей.

«Может, одинокий он? Навряд ли. Хотя никто не спрашивает, не ищет, - размышляла Полина. Набитый стодолларовыми банкнотами бумажник, мобильный телефон, печатка с монограммой, нательный крест, запонки и булавка с галстука с камушками – всё говорило о том, что перед ней большой человек, хотя и ростом не вышел и похудел сильно. Молодая женщина свободно переворачивала его без посторонней помощи. Полина старательно ухаживала за Марковым, сама готовила и носила для него из дому еду, обмывала, переодевала, расчесывала, а ночью… ложилась к нему в постель. Он и в сознание пришел в объятьях Поли. И к большому расстройству и удивлению санитарки, нисколько не смутился, обнаружив в своей постели обнаженную женщину, а только спросил:

- Где я?

Позже Вадим выспросил у Полины имена всех, кто к нему приходил, – ни один из компаньонов его не навещал. «Значит, не надеялись, что выживу, или…», - мысли, последовавшие за «или», испортили ему настроение. Он нахмурился.

- Мне в город пора. Поедешь со мной?

- Нет… - Полина опустила голову.

- Что так? – Марков не ожидал такого ответа.

- Мишку убили, - Поля всхлипнула и смяла платочек, - а ну, как и тебя убьют?

- Не убьют, - глаза мужчины наполнились свинцом.

- Как ты знаешь? В этот-то раз сильно хотели!

- Не бойся. Со мной и не такое бывало…

– Эээ… бывало, - покачала головой Полина, - и я, бывало, голой попой гвозди вырывала, так что теперь?

– Что? Как ты сказала? Попой гвозди вырывала? Очень любопытно, – на лице мужчины застыло удивление, сквозь которое настойчиво пробивалась улыбка и ещё что-то, чего Полина понять не могла.

– А, знаешь, как еще говорят: сказала, не связала – Байкал не замерзнет. – Полину насторожило веселое настроение Вадима. Этого мужчину она не понимала, непонимание влекло за собой страх. Три месяца он жил у Полины в доме, пока не восстановил силы. В постели они делили утехи на двоих, но близости так и не возникло.

Сильно похудевший и ожесточившийся Марков вышел из больницы. Позвонил жене, она едва узнала его голос. Вместо приветствия сообщила, что документы на развод находятся у адвоката.

– Скажи, а ты не стал инвалидом?

– Нет, – в душе Вадима зашевелилась надежда. Маленькая, уродливая, хромая на обе ноги и с кривыми ручками. Она задыхалась от натуге, силясь встать на ноги, но увлечь его за собой не смогла.

– Слава Богу! – облегченно вздохнула жена.

– Я тоже очень рад, – кособокая надежда неожиданно вытянулась на хромых ногах, уцепившись за голос любимой женщины. – Ты когда приезжаешь? – в голосе Вадима ожили гласные звуки. Его необыкновенный голос, насыщенный бархатными интонациями, напоминал голос молодого Левитана. Когда он чуть заметно вытягивал гласные, его речь оживала.

– Я? Нет, Марков, ты не понял! – Лена, на мгновение погрузившись в темные воды его магии, но нашла в себе силы вынырнуть. Его голос, его голос... Его голос заводил её даже когда они говорили по телефону. Она с трудом стряхнула наваждение прошлого и сухо сказала: – Я не приеду...

– Почему? – он прочувствовал это так живо, будто воочию увидел, как у несбывшейся надежды сухо подломились ножки, и она развалилась. Но сдаваться без боя он не умел и не хотел. Пока есть шанс, его надо использовать.

Вопрос прозвучал. Повисла пауза. Словно капля воды на кончике сосульки, она висела так долго и не срывалась, что невольно хотелось к ней прикоснуться и помочь обрести свободу. Лена долго молчала. Она видела внутренним взором, как между ними пролегло широкое поле. Оно расстилалось все шире и шире. А по полю уже мела метель, и падал снег, заметая чьи-то следы. В поле их молчания, между вьюгой и ветром, будто ягненок, отбившийся от стада, висело маленькое облачко. Лена догадалась, что это ещё теплилось дыхание той самой призрачной надежды. «Невероятно, она ещё жива! Это всё из-за него, я бы так не сумела. Двумя словами так переменить ситуацию. Агент хренов! Ведь умеет же!» – ругнулась Лена, и сама подивилась этой невероятной живучести.

Тяжесть открывшейся истины придавила женщину, и поэтому она никак не решалась заговорить. Она и наслаждалась, и мучилась этим ожиданием, зная, заранее зная, что вряд ли у неё когда-нибудь ещё будет такое молчание. Так молчать и так притягивать к себе мог только Марков, и ни один мужчина на свете не мог с ним сравниться, во всяком случае, для неё.

– Марков, ну ты и кретин! – она больше злилась на себя, чем на мужа, потому и позволяла себе браниться. Знала, уже догадалась, что из них двоих она теряет больше. Несмотря на то, что его компаньоны помогли ей вовремя получить большие деньги, и, по сути дела, она обобрала мужа до нитки, почти уничтожила его, но при всем при этом не чувствовала себя ни счастливой, ни свободной. Вопреки всему, она вместе со своей победой праздновала и свое поражение. Он вернулся с того света. Несмотря ни на что, он уцелел. И теперь он задает вопросы. – Головкой-то, видно, сильно ударился? С инвалидом бы меня не развели!! Я никогда не приеду! – голосом, полным слез, выкрикнула женщина. – Я остаюсь в Америке, от тебя мне нужен только развод!

Он остался один. Он и его черные, тяжелые мысли. Хотелось забыться, хотя бы на время, но они не покидали.

– Я сподличал, расставаясь с Тамарой ради нее, а она?! При первой возможности предала и сбежала! Сколько денег... сколько... – Марков обхватил голову руками. Руки едва заметно тряслись.

Марков посидел некоторое время, не шевелясь. Итак, он остался один: ни жены, ни бизнеса, ни друзей. Мысли ломились во все стороны. Настолько мощно, что он даже побоялся встать, чтобы не упасть от их дружного натиска. Сразу несколько направлений выстилались перед ним, как ковровая дорожка под ногами высокого гостя. Он ясно видел, как она плавно перетекала в автомобильную автостраду. Он мчался на большой скорости и думал, как ему нужно действовать и куда направить силы в первую очередь. «Зря они со мной так», – опечалился Вадим о своих друзьях. Когда многокилометровые рассуждения, как городские виадуки, расстелились во всю ширь, он мысленно ещё раз прошелся по многочисленным прямым и кольцевым развязкам, просчитал величину скорости, углы поворотов, глубину риска, выискивая недочеты и недоработки в своем плане и... остался доволен. – Зря они так со мной! Пора действовать...

Он прилег и тут же провалился в сон. Его мать говорила когда-то, что сны с четверга на пятницу вещие, они сбываются. Во сне на него по очереди нападали хищные животные: медведь, черная пантера и большая птица. Медведя он прогнал, птицу убил, пантеру заколол. Стал отрезать ей лапы и вдруг увидел, что пантера превратилась в его друга, и он вместо лапы кошки отрезал другу кисть руки, на которой были знакомые ему часы. Его часы, швейцарские.

Проснулся, как от толчка, и тут же начал собираться. Пора.

Глава 13. Время ангелов.

Наступила осень. Облетел последний листок надежды.

– Ты хочешь, со мной развестись? – наконец выдавила из себя страшные слова Катя. Застрявший в горле ком никак не давал говорить.

– Да.

– Почему?

– Катя, к чему эта пытка? Пощади себя! Тебе совсем нельзя расстраиваться, опять заболеешь.

– По–че–му? – по слогам произнесла Катя свой вопрос и упрямо тряхнула головой.

– Ты знаешь сама, – Борис старался говорить спокойно, – у нас нет детей...

– Да... детей у нас нет. Такое бывает! – Катя перебила мужа, – мы с тобой не первые и не последние!

– Катя, я здоровый мужик...

– Мы ещё очень молоды, у нас всё впереди!

Борис молчал, устремив взгляд в сторону. Катя тоже молчала.

– Я могу и хочу иметь детей, я хочу оставить после себя потомство, наследников. Пойми меня правильно! Мне тридцать три года. Я не так уж и молод. Мне пора обзаводиться настоящей семьей.

– А я – не настоящая семья?

– Катя, ты права, ты права, говоря о молодости. Но права только наполовину. Детка, из нас двоих ты действительно ещё очень молода. У тебя есть время, чтобы пролечиться. Спокойно, никуда не торопясь. С чувством, толком, как говорится. И я уверен, что у тебя всё получится – ты славная девочка. Твои родители тебе помогут.

– А ты? – Катя не сводила с него настороженных глаз.

– Я? Я тоже тебе помогу, но...

– Что но?

– У меня нет времени ждать, мне очень жаль, но это правда! Твое лечение может занять много времени...

– А, а... Боря, я всё придумала! – воскликнула Катя, – вот послушай!

Он уже знал, о чем могла сказать жена, и тяжело вздохнул.

– Если ты о приемных детях...

– Да! Да! О них. Ты же знаешь, сколько в наше время брошенных детей?

– Знаю. Катя, не продолжай, – решительно перебил Борис и загасил разгоревшийся в ней энтузиазм, – приемные дети - это вариант для тех, у кого нет никакой надежды. Я же могу сам! – Борис опустил глаза, смотреть на Катю было противно. Жалкая, трясущаяся, она вызывала в нем отчаянный протест. Шлагбаум на дороге, петля на шее, кандалы на ногах, как только он её не называл. От Кати надо было срочно избавляться. «Посажу в самолет, и пусть летит себе к папе с мамой. Бог с ней со столицей. Жаль, конечно, но ничего. И в других городах жить можно».

– А я не пойму, почему всё так изменилось!? – выкрикнула Катя. – Мы же были так счастливы. Что не так?

– Да всё не так, не кричи, – примирительно попросил Борис.

– Ты встречаешься с другой женщиной? Ответь мне честно!

– Да.

– А как же любовь?

– При чем здесь любовь? – устало вздохнул мужчина.

– То есть? – Катя растерялась и от неожиданности перестала плакать.

– Любовь здесь ни при чем. Мне так захотелось. Ничто не мешало...

– И все?

– Всё.

– Ладно. Ладно, – успокаивала сама себя Катя, – я сейчас не живу. Я сейчас смотрю кино! - Она открыла книгу. Строчки только этого и ждали, они поплыли навстречу к Кате, сползая со страницы плавными рядами.

«Боже мой, какая она дура!» – Борис сел на диван и закрыл глаза. – Зачем я столько выпил? Ну, выпил и выпил! Как она говорила? «... пьянство освобождает! – Вот как она говорила, удовлетворенно вспомнил Борис, – если человек дерьмо, то пьяным он становится ещё гаже, а если хороший – то лучше!» А эта курица решила взять меня в единоличное потребление. Ха! Размечталась! Прикупила себе мужа и успокоилась? «Мужиков хороших мало – ими надо делиться!» - Как хорошо она это сказала. А? Умеет. Слова как слова, а у нее они звучат иначе, ух, ведьма. Нет, любить я её не люблю, таких страшно любить, но как она манит, как манит, как магнит притягивает. Катьку пора выпроваживать. Больная она. Отправлю, ещё немного - и отправлю. Пусть по врачам походит, подлечится».

Поздняковы продолжали мирно сосуществовать вместе, несмотря на чудовищную асимметрию в их отношениях. Ели за одним столом, спали в одной кровати. Всё было по–прежнему и в то же время всё решительно переменилось. Он приезжал поздно, забирался под теплое одеяло Кати, по привычке обнимал свою незадачливую супругу, невнятно и невпопад отвечал на её вопросы, и... засыпал. Всю ночь ему снилась Марина. Он спал и блаженствовал в своих снах с этой чувственной женщиной, которая откликалась на любое его желание, мечтал о встрече с этой дивой, а Катя тяжело страдала, лила слезы, обдумывала коварные планы мести. Будущее казалось ему бесконечным летним днем, залитым солнцем и смехом, ей – непроглядной тьмой вьюжного зимнего дня.

За окном лил дождь. Не крупный ливень, а мелкий, безнадежный. Катя слушала, как мелкие капли упорно колотили по крыше дома. Сливались в маленькие ручейки, потом ручейки сплетались в косичку и устремлялись по жестяному желобу в водосборник, устроенный садовником Михаилом. Кате нравилось жить в большом особняке. Здесь она всегда находила для себя занятие, когда Бориса подолгу не было дома. «В бетонной коробке я бы не выдержала», – радовалась Катя выбору мужа. Она часто выходила в сад. Небольшой, хорошо ухоженный сад, насквозь пропитанный водой и запахом яблок. Деревья дрожали от слез. Она любила эти плачущие деревья. Стоять рядом с ними ей было приятно. Чужое горе всегда притягивало её, как магнит. Что она в нем находила? Деревья плакали, а она смотрела, как стекают их слезы. Иногда подставляла руку, чтобы набрать в ладошку холодных осенних слез.

Она жалела, что сад был так мал. Это был её мир, где она была полноправной хозяйкой. В переплетении веток на фоне неба чудились какие-то знаки, символы, будто какая-то тайная сила пыталась дать ей подсказку. Она смотрела и смотрела, вглядывалась. Что-то получалось, её глаза ширились от изумления, уголки губ разбегались в стороны, выпуская на волю улыбку. В такие моменты она бывала счастлива. С благодарностью смотрела на дерево, гладила шершавый ствол, что-то невнятно шептала.

Её сны тяжелели, словно пропитанные влагой, и оседали на землю. Неожиданно сон плеснулся где–то рядом. Стало немного страшно. Она повернула голову и увидела в дверях человека. «Кто это? – мелькнула беспомощная мысль и растаяла. Не то, чтобы Кате не хотелось узнать, кто пришел, ей это было все равно. – Это не ко мне. Ко мне давно никто не ходит».

Она медленно и равнодушно повернула голову к окну. Выглянуло солнце. «Наконец-то, - подумала Катя и отвернулась. Солнце светило прямо в глаза. - Теперь деревья в саду оживут, согреются, и их слезы высохнут», - она вновь перевела взгляд. Тот загадочный человек продолжал стоять. Его глаза были опущены, и поэтому Кате не давалось узнавание. Наконец, она поняла, что в дверях стоял её знакомый ангел.

– Катенька, – только что казавшийся ангелом мужчина мгновенно обрел плоть и заговорил голосом Вадима Аркадьевича.

Катя ужасно обрадовалась. Именно ужасно! Видение было столь реальным, что ей и самой стало казаться, что она сошла с ума.

– Вадим Аркадьевич, это вы? – она облегченно вздохнула и слабо улыбнулась старинному другу мужа.

Марков налаживал свой бизнес и часто бывал в Дальногорске, ночевал в гостиницах. Узнав об этом, Борис пригласил холостого приятеля к себе в дом.

– Конечно, я. Кто же ещё?

– Я не слышала, как вы вошли.

– Девичьи грёзы? – добродушно рассмеялся он. – А ведь я постучал!

Катя покраснела.

– Не смущайтесь, это хорошо, если человек не утрачивает способности мечтать.

– Правда? – Катя похорошела от смущения.

- Конечно.

– Давайте помечтаем вместе, - ободренная похвалой Маркова, предложила Катя. Борис никогда не принимал её предложения помечтать.

– Вместе? А что для этого... – он подавился словом и закашлял. Из распахнутой полы нарядного Катиного халата мелькнуло голое тело. Это тело не возбуждало. Это было трогательное детское тело подростка, с виднеющимися под кожей синими венами. Катя не спешила прикрыться, будто не замечая беспорядка в одежде.

– Для этого ничего особенного не надо, – нетерпеливо перебила Катя, – ложитесь рядом со мной и дайте вашу руку. – Она протянула руку навстречу мужчине.

– Катюша, с вашей стороны это очень смелое предложение, – неуверенно начал Марков. Он присел на край кровати Кати и принял протянутую руку. – Вы... вы... Катя, у вас что–то случилось?

– К сожалению, нет, - женщина нахмурилась, - у меня уже давно ничего не случается.

– Вам одиноко? – Катина рука продолжала гостить в большой огрубевшей от тяжелой работы руке Маркова.

– У меня всё хорошо, тем более...- хмурое выражение лица сменила слабая улыбка.

Повисла пауза, заполнять которую никто не спешил. Катю дыра в разговоре не смущала. Марков понял, что остался один. Она оглядывалась по сторонам будто бы в поисках подсказки и, взглянув на потолок, неожиданно нашла. Марков удивился тому, что она не испытывает дискомфорта. Она уже всё решила. Коротенько вздохнула, облизнула губы и улыбнулась сама себе. Вадиму, внимательно наблюдавшему за Катей, стало не по себе.

– Тем более что? – нечаянный собеседник Кати постепенно прозревал. Чтобы привлечь внимание Кати, он сжал её руку. Она не ответила.

– Нельзя страдать о том, о чем даже не подозреваешь.

– Вы говорите о...

– Я говорю о страдании. Хотя... – она нервно рассмеялась, - не страдать - не означает быть счастливым.

Тишина настораживала. Кате казалось, что за тишиной уже ничего нет. Нет звуков, нет людей, нет жизни. Легко, без малейшего усилия она попала туда, где время отсутствовало. Она не знала точно, как выглядит райский сад и каково побывать там. Но губы упрямо твердили: «Мне хорошо, как в раю». Это было чудесное место, освобожденное от влияния физических законов. Она могла свободно парить, плавать или летать. Полное забвение за пределами реальности.

Он не отказался. Обнаженное женское тело, едва прикрытое тонким халатиком, недвусмысленное приглашение полежать вместе и помечтать не оставляло сомнений, что женщина желает его. «Желание дамы – закон!» Медлить не стал. Знал, что Борис будет дома только к вечеру и что у него есть другая женщина. «Беды не будет», - подумал он и с удовольствием втиснулся в горячую податливую упругость женского тела. Перерыв сказывался. С каждым движением ему хотелось проникнуть глубже, сдавить сильнее. Давить и давить, всё больше и больше. Он увлекся. Опомнился только когда заметил, что голова женщины упирается в спинку кровати и ударяется о неё. «Я сам по себе, она сама по себе, - заметил мужчина, заглянув в лицо партнерши. Она лежала с закрытыми глазами, покачиваясь в такт его движениям. - А получается неплохо, - улыбнулся Марков. Партнерша постанывала и выгибалась навстречу. Ритмичные возвратно-поступательные движения всё больше разжигали в нем кровь. Даже благоразумный вопрос «Зачем я это делаю с женой друга?» не испортил ему настроения. Как утопающий за соломинку, он жадно хватался за её лицо, за слабенькую грудь, будто она могла его спасти. Через боль и отчаяние он возвращался к жизни. Хищно схватившись за её хрупкие плечи, он с силой подталкивал её под себя, подминал так, чтобы с неё, как с живой опоры, дотянуться до желанной цели. Мужчина сильно покраснел, покрылся потом, его работа требовала большого напряжения сил. Устремляясь вперед, он вытянул шею так, что обнажились жилы, и вот в последнем рывке, сопровождаемом утробным рыком, выхватил заветный приз. Он обмяк, силы покинули его, и он закрыл глаза. Женщина не шевелилась. «Почти как резиновая кукла, только живая», - успел подумать победитель и скатился с безвольного тела. - Интересно, она догадывается, что мы с ней делаем? – немного погодя, задал себе вопрос Вадим. Он хотел позвать Катю, но передумал.

– Ну, вот и помечтали. Спасибо, Катя, - произнес благодарный мужчина вслух и вышел из комнаты.

Глава 14. Кошкин хвост.

Солнце медленно и неуклонно катилось по небосводу, словно шар в лузу. Слава Богу, ещё один день отгорел. Безжалостно распарывая себе брюхо о высокие макушки деревьев, солнце садилось. Лето. Нещадная жара изнуряла, не оставляя места для радости. Марина приноровилась вставать рано. Так она выкраивала время для нормальной работы. Обгоняла солнце. В пять часов она пила кофе, натягивала шорты, переворачивала кепку козырьком назад и шла в огород. Не заботясь о чистоте пяток, с удовольствием работала босиком. «Сегодня прием в поликлинике с часу, всё успею, – подумала молодая женщина, принимаясь за дела. Хорошо наточенная тяпка цвиркала, срезая траву. Простая крестьянская жизнь в доме Клавы вносила в душу Марины долгожданное успокоение. Она знала, что дом Клавы - это её временное жилье, но после интерната и студенческого общежития она наконец-то была дома. За нехитрыми делами неспешно текло время. Всё устроилось, притерпелось. Москвичка признавалась, глядя из Клавиного огорода на московскую круговерть, что она только казалась насыщенной жизнью, а на самом деле была наказанием. Большой город высасывал все силы без остатка. А здесь хорошо. Вот так и должен жить человек – размеренно и спокойно.

Мысленно она вернулась к Позднякову. Уже полгода она поддерживала отношения с этим мужчиной. Рекордный срок для любовника. Обычно Марина так долго не оставалась с одним мужчиной, Борис не знал, что стал рекордистом. Марина не расставалась с ним не из–за того, что испытывала к нему особенные чувства – он был ей нужен. «Это надо же, – Марина с азартом нагребала кучи вокруг картофельных кустов, – у младшей сестренки мужа увела! Ничего не скажешь. Судьба. А Катенька изменилась, выросла. Я уж думала, что навсегда потеряла этих людей. Не–е–ет! Судьбу не обманешь, она и в такой глуши сведет, если захочет. Выходит, что у нас ещё не все вопросы решены? Странная девочка, ой странная. Замужем всего ничего, а уже по врачам бегает. Не пойму я Бориса - он что, под наркозом был, когда женился?

Борис собрался быстро, всё время перед глазами стояла Марина. Погружаясь в ее горячую глубину, он не падал, а начинал полет. «Женщины были, но такого ощущения не было. Ни с одной. А эта? Она научила меня летать» - думал Борис и блаженно улыбался.

– Катюш, я ушел, не скучай, – крикнул он в глубину дома, – буду поздно, ложись без меня.

Борис спешил. Дожидаться ответа не стал. Чего ждать–то? Одно нытье. Сбежал с лестницы и плюхнулся на кожаное сиденье автомобиля. Скорее к ней! Кожа приятно скрипнула, шины зашуршали по гравию, заработало радио. Скорее к ней!

Поцелуй превратился в воронку. Опора под ногами пропала, и чтобы устоять, они изо всех сил держались друг за друга. Их закружило. Она догадалась обхватить его голову руками. Не помогло. Неведомая сила уносила их дальше и дальше, чтобы потом, обессиливших и безмерно счастливых, выбросить на берег утоленной страсти.

Будто сговорившись, любовники никогда не проявляли друг к другу нежности. Они занимались любовью с исступлением и яростью. Будто это была их последняя возможность пережить животное освобождение, будто от этого слияния зависело что–то очень важное. Будто две стихии встретились на открытом пространстве и вступили в единоборство, победа в котором равнялась жизни. Одна стихия сплавлялась с другой и становилась более высокой субстанцией. Мир для них рухнул в небытие. Стремясь проникнуть в сердцевину родного существа, он превозмогал себя.

– Как ты не взорвешься? Сколько в тебя ещё войдет? Ненасы–ы–ы–ы–ы–тная, ненасы–ы–ы–ы–ы–тная!

– Да! Да!

– Во-о-о-от, во-о-о-от, во-о-о-от тебе… На, держи, греби к себе...

– Да! Да!

Мужчина яростно вламывался в мускулистое лоно молодой женщины. Он тяжело дышал. Его легкие, как кузнечные меха, раздували жар.

– Да! Да! – будто позабыв другие слова, твердила женщина.

Этой круговерти не было конца. Жар, свет, звук усилились в спиральном круговороте…

– Ничто меня так не трогает, как глаза собаки, которую продают, – отдав все силы любви, Борис лениво курил в постели.

– Что? – Марина с трудом понимала, о чем идет речь. Утомленная, она задремала. – Глаза собаки... какой собаки? – женщина лениво потянулась, – О чем это ты?

– О Кате...

– Хм–хм... глаза собаки, которую продают?

– Я о Кате, – Борис догадался, что Марина не поняла его, и с нажимом повторил имя жены.

– Господи, ну, что ты за человек? В такую минуту вспомнил о своей собаке, – Марина капризно сложила губки. Это была их игра, теперь, когда они отдыхали, можно было и поиграть.

– Я ещё не остыла, вся в свежем соке любви, – Марина размазала по животу прозрачную влагу, – а он? Борька, ты хам! Ничего, конечно, не скажешь, очень трогательно. – Марина ловко соскочила с кровати, не глядя, нашарила ногами тапочки и упорхнула в ванную.

Подруга Маша позвонила с утра. Марина давно уже была на ногах, но этот утренний звонок всё равно задел её.

– Ты что так рано звонишь? На часы смотрела? – заворчала Марина на подругу, едва заслышав её голос.

– Ну, прости, прости! Ты что, спала? – виноватый тон незаметно перерос в возмущенный. Послушная Маша успела оглянуться на часы. – Марина, охота тебе с утра острить. А сама–то ты на время смотрела?

– Ну и что, все равно ещё рано! – упиралась Марина, уже сама не зная, почему. Стрелки часов показывали двенадцать.

– Уймись, у меня предложение!

– Ладно, говори.

– Хочешь в баню?

– Хочу!

– А у меня Паша уехал, – Машка вздохнула.

Даже слушая голос подруги по телефону, Марина заметила, сколько в нем грусти. «Господи! Это же надо так любить эту тушу. Просто чудо какое–то. Если бы Машка не запнулась об него, Кульков ещё много лет проходил холостым. Любовь он чует, как собака, его не проведешь, а много ли найдется женщин, способных искренне полюбить гору мяса, без особого воображения и талантов?

– Я одна. Приходи и приводи с собой Юльку, если найдешь – всё будет веселей, поболтаем, – проговорила Маша и вздохнула ещё раз.

– Ладно, приду, – согласилась Марина. – Маш?

– Чего?

– То печенье испечешь?

– Испеку, только вы долго не тянитесь.

– Хорошо. А твой куда подался–то? – Марина задала вопрос, ответ на который знала вернее Маши.

– У Паши дела, – с легким вздохом ответила подруга, – он в Холмск уехал встречаться с новым компаньоном.

– Ладно, жди.

Марина опустила трубку на рычаг и задумалась. Взяла в руки фотографию супругов Кульковых, что стояла у неё на комоде. Ещё раз оценила огромную тушу Пашки, рядом с которым Маша казалась былинкой, и присвистнула. Что такого Машка нашла в тебе? Тюлень рядом с тобой, Пашенька, полон грации и изящества. Маша следила за питанием мужа и помогала ему худеть. Пока ухаживала - худел, потом снова набирал вес. После этого, Марина не минуты не сомневаясь, заявила, что у Кулькова комплекс. Застарелый детский комплекс. «Или в детстве недоедал - запасается на голодный год, или прячется в складках жира от действительности. Паша - находка для психотерапевта».

Сердце Марины заполнилось умилением и болью за подругу. Она знала, что у Пашки есть другая женщина. Больше того – видела своими глазами.

Маша и Марина Юльку любили. Часто приглашали в гости, но журналистка приходила редко. А уж если приходила, то приносила с собой ворох новых идей, сплетен и новостей. Чем первое отличалось от второго, а третье от первых двух, определить было трудно, но они обе слушали Юльку, замерев, до того интересно вещала творческая личность. Девчонкам казалось, что она только что вошла с мороза и принесла собой бодрящую свежесть зимнего дня. Сотни маленьких иголочек кололи кожу, даже если на улице пекло летнее солнце или лил осенний дождь.

Матершинница и интеллектуалка в одном лице, Юлька всю жизнь горбатилась на любимую газету. Боженька не пропустил её – поцеловал в лобик. Она окончила филфак, и с тех пор писала без остановки. Даже рождение ребенка не повлияло на качество и скорость работы. Одной рукой она прижимала сосущего ребенка к груди, а второй писала. Вырывали из–под рук.

Юльку уважали. И не только подружки–Марфушки, как она называла Машу и Марину, чтобы не тратиться словами. Юльку уважали коллеги-журналисты. Писала она ярко и талантливо. Многие знаменитости–женщины с удовольствием давали интервью интересной воспитанной даме, зная заранее, что напишет хорошо и по–доброму, а фотографию возьмет из архива, где они лет на двадцать моложе. Знаменитости–мужчины охотно шли на контакт, поддаваясь её обаянию, откровенничали, а кое-кто даже пытался завести близкую дружбу. И заводили. Трепалась Юлька умеренно, отзывалась на чужое горе, никогда не отказывала в помощи.

Когда она вставала, первой делала шаг её большая грудь. Волнообразный, большой перекат из стороны в сторону означал начало движения. Потом грудь мелко подрагивала вверх–вниз, приноравливаясь к шагам хозяйки, и с гордостью взирала на окружающих с высоты своего положения. Юля была молода и талантлива, много работала и зарабатывала, много тратила и, когда случалось, обеими руками гребла к себе удовольствия. Сколько жизнь дарила, столько и брала, ничего не пропуская. Если встречались пустоцветы или гниль, сплевывала, не придавая им большого значения. Сколько себя помнила, всё время была в движении. Летом тряслась в разбитом «Москвиче» по пыльным дорогам, зимой буксовала в снежных заносах, весной и осенью неслась по мокрому асфальту. Ела, как попало, ночей недосыпала, но писала блестяще. Короткая передышка за письменным столом - и снова в путь. Поднабравшись опыта, стала писать статьи в толстые журналы, кое–какие заметки хранила в личном архиве на будущее, а для души – стихи. Писала редко, но с большим чувством. При этом много курила, жадно ела, имела кучу любовников и просто друзей обоего пола, растила своего единственного сына в деревне у матери и содержала многочисленную родню. Сынишка был её болью. Воспитывать мальчика в атмосфере её сумасшедшего дома она, конечно, не могла. Её постоянные командировки, разъезды, толпы друзей, случайные мужики делали невозможным пребывание ребенка в родительском доме. Юлька жила и страшилась минуты, когда придется забрать сына в город. А пока каждую неделю ездила к нему в гости. Обремененная родственниками, она вечно кого–то устраивала на работу, кого–то в больницу или детский сад, одалживала деньги, доставала редкие лекарства, устраивала прослушивания или советовала хорошего портного.

Юля рано овдовела, и не просто овдовела, она потеряла мужа, единственного в жизни любимого мужчину. В университете учились вместе, снимали комнату в частном секторе, а спать вместе стали ещё раньше, до окончания вступительных экзаменов. Она поняла с первого взгляда – это он. Он был старше Юли на семь лет, имел жену и двоих детей и горько пил. Учился на дневном отделении, писал в разные газеты столько, что хватало на жизнь и на алименты. Знал и любил французскую литературу самозабвенно, и поэтому начал самостоятельно изучать французский язык. Терпеть не мог русской классики, хотя знал и читал много, трудно было найти автора, с произведениями которого он не был знаком.

– Нашу литературу надо изучать, как учебник нравоучений и морали, а их литературой – наслаждаться! – выкрикивал он в пьяном состоянии на хорошем французском языке, чем приводил в изумление своих слушателей.

Кем он только ни работал, пока не понял своего призвания. В жизни - коротышка с розовой лысиной, в постели - Геркулес, за письменным столом – гений. За его ум и талант она прощала ему все! Решительно всё. Пьянки, измены в счет не шли. Он много раз собирал вещи и уходил от неё к другим женщинам, а то и мужчинам – она прощала.

- Такого мужика любая примет, потому что он такой – единственный. Пишет о жалостливом – плачешь, пишет о смешном – смеешься, пишет о войне – страшно! Попросит поделиться – последнюю рубаху снимешь, - говорила о нем Юля.

Это всё было правдой. Публикации о беспомощном положении в детских домах вызывали бурю негодования. Газету вырывали из рук. Богатые промышленники хмурились и делились деньгами, общественность со всех ног бросалась спасать детей. Согревали, утешали, усыновляли. «Волшебник», – говорили о нем. Он смеялся. Она соглашалась.

– Я не имею права жить с ним одна. Он – человек мира, – горевала Юля, когда он бросал её и уходил к другой, но не переставала ждать.

Подруги не понимали её, но мечтали переспать с гением, друзья не понимали его и кадрили Юльку. А она любила его вопреки всему. Сколько бы раз он ни уходил, всегда возвращался к ней. Как они бывали счастливы!! Потом его не стало. Хоронили всем миром. Юля чуть не умерла от горя. Этого «чуть» хватило, чтобы всё начать сначала и научиться жить без него. Она покинула большой город, вернулась к себе в Дальногорск и родила ребенка. И теперь, несмотря на все выпавшие на её долю несчастья, находила в жизни удовольствия и была счастлива.

– Пиранья пиара! – шумно приветствовали Юлю подруги.

– А! Наймиты лести! – откликнулась журналистка. Маша и Марина по–очереди поцеловались с подругой.

– Заходи, заходи, дорогая, рада тебя видеть, – Маша как хозяйка дома радушно приветствовала редкую гостью. Марина тем временем перестраивала ряды и готовилась к атаке.

– Это мы наймиты? Мы же любим тебя всей душой! Откуда такие слова берешь?

– Великий, могучий помогает! Я-то с детства по-русски говорю, не то, что вы, меня мама научила, – презрительно бросила Юлька.

– Везет же людям! – не сговариваясь, хором произнесли Марфушки. Юля была ровесницей Маши и Марины, но держалась с ними, как старая мудрая тетка. Марина гордилась знакомством с ней, ценила талант журналиста. Маша обожала просто так и завидовала её материнству. То и дело просила привезти мальчика к ней погостить.

– Что же ты, Юля, Юрочку с собой не привезла? Большой уже мальчик, нам бы он не помешал, искупали бы его, побаловали, а?

– Маш, спасибо, тебе, но... я не могу, – Юлька опустила голову, и Марфушки насторожились.

– Юль, что не так? – забеспокоилась Маша. – Я что–то не так сказала, а? Юль, скажи?

– Да что не сказать, скажу... Юра каждый раз просит меня взять его с собой в город.

– Ну, а ты?

– А я не беру...

– Ну, и почему не берешь? – Машка искренне не догадывалась. Марина осуждающе посмотрела на нее и отвернулась.

– Маш, ну, куда я с ним. Юрочке всего пять лет, а стоит мне только раз его взять, я не смогу его больше в деревне оставить. Он не отстанет.

– Ясно, – печально вздохнула жалостливая Машка, – мои родители тоже не смогли меня к себе забрать, я их всю жизнь прождала.

– А–ай! – Юля отчаянно махнула рукой. – Мой образ жизни мне не позволяет иметь ребенка, а я, сволочь, имею, иметь имею, а жить с ним не могу.

– Ничего, постарше станет - и заберешь, – примирительно закончила Машка, – ну, что? Пошли в баню?

– Маш, сегодня какая баня? – спросила Марина, хотя с самого начала знала, что они будут париться. Хотелось начать другой разговор. Она понимала, что Юлька чувствует себя паршиво после разговора о сыне.

– Наша русская, – весело ответила Машка и блеснула глазами, – эх, попаримся, разомнем косточки!

Баня у Кульковых представляла собой отдельно стоящее строение в несколько комнат, в самой глубине сада. В пяти метрах от крылечка бани плескался открытый бассейн. Тот самый. На широком полке улеглись двое. Юлька и Маша. Марина натянула шапку, варежки и взялась за веники.

– Маш, ну, чего зажалась? – сказала Марина Машкиной узенькой спинке. – Я ещё ничего не делаю, а ты боишься.

Она бросила ковш духмяной воды на каменку. Молочные клубы пара заволокли баню. По коже пошел мороз, жар заставил пригнуться к полу. Марина поняла, что ей не устоять в этакой жаре, и исхитрилась натянуть на себя чей–то овчинный полушубок. Она загодя присмотрела его на веранде. «Чей же это тулупчик? Машке большой, Паше малой. Интересно, откуда он у них взялся? Ну, вот, совсем другое дело, – хихикнула она про себя, натянула глубже шапку, подтянула рукавицы, – а то угоришь тут с вами».

– Ничего я не боюсь! – огрызнулась Машка. – Начинай быстрей, – пробубнила из–под скрещенных рук подруга.

– А ты не зажимайся! Вон как ягодицы сжала, как камень. Что я - не вижу? Бери пример с Юли, – масляным голосом проговорила Марина, – вот уж лежит себе человечище, получает удовольствие от жизни на всю катушку. Правда, Юль?

– Правда, правда, парь уже...

– Сей момент, только костюмчик одерну, – откликнулась услужливая Марина, застегивая пуговицы тулупчика, и поддала парку, – сей момент!

Березовые веники заходили в тренированных руках докторши, как крылья ветряной мельницы. Она одна из подруг серьезно занималась спортивной подготовкой. Бегала вечерами трусцой и посещала тренажерный зал. В такт ударам заходило большое тело Юльки. Щупленькое тело Машки, туго натянутое на скелет, не дрогнуло. Через раз доставалась Машке. Она тихонько повизгивала.

– О–о–о–ох! Юлюшка, какое же удовольствие парить твою натуру. Переворачивайтесь! – скомандовала довольная Марина. – И бестелесные тоже, - прикрикнула она на Машку, которая продолжала лежать на животе.

– Мариша, – заныла Маша, – может, мне хватит?

– Разговорчики в строю! Девушки, грудки ручками прикрыли...

– А у кого нет? – посмеялась сама над собой Машка, но на спину перевернулась, прикрывая свои маленькие грудки ладошками.

– У кого нет – тот прикрывает то место, где этот нужный орган должен произрастать! – в тон подруге ответила Марина.

Юля и Маша послушно перевернулись на спину, и им выдалась возможность оценить наряд Марины. Гомерический хохот потряс стены бани. Так тут ещё никогда не хохотали. Розовая шапочка, будто бы снятая с головы младенца, Марине была даже к лицу, а вот огромные рукавицы и тулуп рассмешили подруг до изнеможения. Марина хохотала вместе с ними. Маша не могла вымолвить и слова, а только тыкала пальцем в ноги Марины, которые, как тоненькие спичинки, выглядывали из–под тулупа.

– Эй! Гаврош, – насмеявшись, простонала Юля, – парь давай, да в бассейн пойдем.

– Сей момент изладим! – Марина дурачилась и продолжала веселить подруг.

«А ведь природа приготовила их обеих для одного и того же, – думала Марина, обхлопывая вениками своих подруг. – Машка не маленькая, они с Юлей одного роста, а какая разница? Зачем природе узкобедрые, безгрудые женщины? Зачем они? Для какой–то тайной цели, не иначе. Для материнства они не приспособлены».

Изомлевшие от банного жара, упаренные до изнеможения молодые женщины бросились к бассейну.

– Ой, девочки, а одеваться будем? – замедляя шаги перед выходом, осторожно спросила Машка.

– Давай, давай... и чулки натянуть не забудь, – выталкивая хозяйку дома на крыльцо, пробасила Юлька, – оглянувшись через плечо, она строго посмотрела на Марину и проворчала, – как всё запущено!

Окутанные клубами пара молодые женщины с визгом и хохотом плюхнулись в воду бассейна. Брызги воды и молодой задорный хохот заглушил слова докторши.

– Да я чего? Я–то ничего, – Марина бросила на бортике три больших полотенца и рыбкой скользнула в воду.

Плескались и резвились в подогретой воде бассейна, как морские котики, точнее, кошечки. Марина хорошо ныряла. Маша и Юля то и дело подпрыгивали в воде и оглашали округу счастливым визгом. Осмелев, все трое «хором» прыгали с бортика бассейна в воду. Поднимали большую волну, чем и были особенно довольны. Наплескались до изнеможения. Трижды перемещались из бассейна в баню и обратно. Марина обладала редкой выносливостью. Как стойкий оловянный солдатик, она вынесла банно-бассейновые удовольствия без тени усталости, её подруги немного приувяли. Затянули поясами безразмерные халаты и сели за стол. Что и говорить, стол ломился от яств. Паша Кульков знал толк в еде. И как только Машка, прожив с этим человеком пять лет, не нагуляла тело, было просто удивительно. Чего только на столе не было. И всё самое–самое–самое. Повара из Пашиного ресторана старались вовсю, зная, что еда пойдет на стол хозяина.

- В этом салате не хватает дерзкой мысли, - философски заключила Лаптева, налегая на угощение.

- Может, добавить оливок? – предложила Маша.

- Ммм, - промычала Юлька, не переставая жевать, и Маша пододвинула к ней вазочку с маслинами.

На этот раз, как на грех, журналистка завела свою излюбленную тему – любовь. Маринка ругнулась про себя, жалостливо посмотрела на Машку, но та признаков волнения не проявляла. «Значит, не знает», - сделала вывод докторша и поклялась себе поговорить с Юлькой о Кульковской зазнобе. Теперь можно было расслабиться и, заранее предвкушая удовольствие, послушать Юлю.

– Вот ведь зараза же эта любовь, а? – спрашивала подвыпившая Юлька у притихших Марфушек.

– Зараза, – переглянувшись, соглашались Марфушки и, как заводные куклы, кивали головами.

«Ой, девоньки, девоньки, какие же мы разные, - оглядывая подруг, подумала Марина, - а все хотим одного и того же! Женское счастье - что это? Зачем оно? Вот Машка, - Марина бросила взгляд на оживленную подругу, – любит своего Кулька всей душой, а он на сторону гуляет. Юлька? Похоронила великую любовь, но не сломилась и надежду не потеряла. Может, еще встретит своего героя. И я? А что я? Живу понарошку, словно черновик пишу, жить по-настоящему буду потом. Буду ли? - Марина прислушалась к разговору подруг. - Как им хочется чего-то необычного. Мечтательницы. Ах, девочки, девочки, романтика нынче дорого стоит. Маша любит Юльку и очень хочет, чтобы она нашла свою любовь и всем было хорошо. Ах, Машка, Машка, душа нараспашку. Меня пытается пристроить, с мужиками знакомит. А Пашенька твой сейчас другую бабу окучивает, кто тебе поможет?»

- Девочки, давайте выпьем за любовь! - предложила раздухарившаяся хозяйка дома.

– Давайте, - согласилась Юлька.

Выпили. Журналистка была в ударе, много пила, много ела, и, самое главное, - говорила – много и красиво. Чего она только ни знала и с кем только ни встречалась. У Маринки глаза лезли на лоб, когда Юлька называла громкие имена. Самым удивительным в рассказах было то, что она говорила правду. Не раз и не два закадычные подруги, пользуясь связями Паши, проверяли журналистку, пытаясь уличить во вранье, но всегда выходила правда. Теперь обе Марфы успокоились и только тоненько ахали под неспешный говор распаренной журналистки.

– Я расскажу вам об одной старухе–актрисе. Жизни в ней – один всхлип. Но она держится за жизнь и, главное, ждет свой творческий юбилей в театре. Зачем? О-о-о-о-о-о! Чтобы заново пережить триумф, славу, чтобы газеты о ней написали. Так и вышло. Отпраздновали юбилей, я о ней написала, прислала с посыльным газету, она прочитала, и... спокойно отошла во сне.

– Она умерла счастливая, – вздохнула Маша, – а держалась, как скала! Вот это смерть - как песня.

– Смерть – последний камень в здании личности, – философски заметила Юля, – камень выпал, и всё – конец. Личности больше нет. Было и не стало...- она подняла глаза на Марину.

Долго молчавшая Марина поняла взгляд подруги.

– Всё верно. Между жизнью и смертью органическая связь. Да–да, – Марина заметила улыбку Юльки, – известно много случаев, когда умирающий упорно дожидался кого–то или чего–то, а, дождавшись, потом спокойно умирал. Твоя актриса тому яркий пример.

– Обреченные люди на что–то надеются?

Марина утвердительно кивнула головой.

– Надежда и вера играют огромную роль в жизни человека, как бы банально это ни прозвучало. Маша, тебя это особенно касается, никогда не теряй надежды, и у тебя всё получится.

Машка вытаращила глаза и активно закивала головой. Она мечтала о ребенке и жила надеждой целых пять лет.

– Марин, ты только не подумай, что я против... но зачем безнадежно больному внушать веру в исцеление? – поинтересовалась Юля.

– Зачем? А как по–другому?

– Ну... они же многие и так догадываются. Зачем этот самообман? Чудес не бывает.

– Чудес нет, чудес не бывает, но отнять у больного человека веру - это всё равно, что угнать коляску у инвалида.

Юля молча покачала головой и больше не спрашивала.

– Вот послушайте, был один такой случай интересный. – Маринка заерзала, усаживаясь удобнее. – Один совершенно нормальный мужик умер случайной смертью. Его нечаянно закрыли в вагоне–холодильнике. Потом опомнились, разобрались, провели расследование, и оказалось... холодильник не был включен. – Марина тяжело вздохнула.

– Да ты что? Это как? – Маша и Юля переглянулись и обменялись недоверчивыми взглядами.

– Не верите? А он, бедолага, умер от холода! Вот что с человеком делает вера. Он до того поверил, что замерзнет от холода, что взял и замерз. И, заметьте, вера пришла не со стороны от кого-то, он сам себя в этом убедил.

– Какой ужас! – тяжелое разочарование на лице Машки из глаз стекло ко рту, и он приоткрылся.

– Вот так–то, Машутка. Вера - отличная вещь и безотказно работает в любом направлении. Только надо безоговорочно верить. Вера – это чудовищная сила.

Маша кивнула головой.

- А про шута помните? – стряхивая пепел, спросила Юля. Она уже успела закурить.

- Вообще, классический пример, - согласилась Марина, укоризненно глядя на подругу. Маша не курила, и курить в её присутствии Марина считала неприличным.

– Да, Марфинька, нерассуждающая вера - страшная вещь, – согласилась Юля и глубоко затянулась, игнорируя её взгляд.

– Юль, расскажи про шута, я не помню, – по–детски попросила Маша. Она не замечала молчаливого поединка между журналисткой и доктором.

– Про шута? Ты, что ли, не знаешь?

- Не-а.

- Тогда слушай, тебе полезно. Ну вот, в незапамятные времена этот самый бедолага-шут служил при дворе у одного знатного герцога. Однажды так случилось, что он нечаянно напугал его. Насмешника приговорили к смерти, но казнить не стали, а тоже решили сыграть над ним шутку. Положили голову на плаху и... вылили ушат холодной воды.

– И что? – Маша от волнения сжала руки так, что побелели костяшки пальцев.

– Скончался. Умер мгновенно, потому что поверил, что сейчас умрет.

– Ясно дело, убедили, сволочи, – Марина нахмурилась и закурила тоже.

У Маши блеснули глаза, полные слез.

Марина почувствовала, что подвыпившая компания медленно, но верно сворачивает с оптимистического пути. «Ой-ёй-ёй! – встрепенулась она, глядя на подруг, - они же у меня того и гляди расквасятся. Надо срочно менять тему».

– ... И вот, – Юлька была в ударе, и говорила громко, как перед аудиторией, – когда король узнал, что его дочь умрет от укола пальца о веретено, – она сделала театральную паузу, – то не стал прятать веретешки и прочую колющуюся дрянь, а подошел к проблеме полномасштабно.

– Как? – выдохнула зачарованная Маша.

– Каком кверху! – огрызнулась журналистка. – Не перебивай, когда я на подъеме! Он отрубил своей дочери все пальцы, – произнесла она жутким шепотом и резко провела указательным пальцем одной руки по костяшкам пальцев другой. Потом переменила руки и сделала то же самое с пальцами на другой руке, будто это имело решающее значение. – Вот так! Вот так, и никак иначе, надо решать жизненные проблемы! Если вы действительно хотите их решить. А то развезли сопли!

– Юль, ну скажи честно – ты это только что придумала? Он ей ничего не рубил? – голос подвыпившей Маши дрожал, жалостливая натура в который раз уронила слезы.

– Эх, Машка, ты безнадега! – Юлька обняла плачущую Машу за плечи. – Давайте, девоньки, выпьем.

Выпили. Марине удалось переменить тему разговора.

- Маш, он же из любви к дочери так поступил. У него не было другого выхода. Любовь - вообще странная штука.

Журналистка выразила согласие.

- Да! – решительно произнесла она и будто тяжелый камень уронила в воду. – Взгляните! Взгляните пристально на мировую литературу, – широко предложила Юля, – взгляните и убедитесь, что существует два типа любовных историй: или он бросает её, или она – его. Других вариантов нет! – Юлька вещала столь убедительно, что с ней трудно было не согласиться.

– Боже! Как верно и как беспощадно. – Вздохнула Маша и, как мадонна, молитвенно сложила изящные ручки.

– Если бросает он, то разрыв происходит быстро, если она, то история тянется и тянется, то и дело спотыкаясь о женскую жалость.

– Так хуже, – согласились подруги.

– Ещё бы! Всё равно, что кошке хвост частями рубить. - Юля впечатала нетрезвый взгляд в Марину и высказалась немного некстати, но этого никто не заметил. – Вот чего начисто лишена твоя профессия Марфа, так это полета души.

Повисла пауза. Обе Марфы обдумывая услышанное, переглянулись. Первой откликнулась Маша.

– Юлечка, не говори зря, – попросила она, – Маринка всю душу в работу вкладывает.

– Я не о вкладах, - огрызнулась Лаптева. - Возможно, что в будущем её ждут неплохие дивиденды, я о полете.

– Хм–хм! – Марина встряхнулась, собралась с мыслями, в глазах блеснул хитренький огонек. – Так, значится, полетать желаете? Извольте!

– Давай! – задиристо выкрикнула Юлька, предвкушая словесную баталию. Решительно стряхнула с плеча разомлевшую Машку и скомандовала, – Маха, плесни-ка мне из той бутылки.

– Ой, девочки, куда нас понесло? – тоненько захихикала пьяненькая Машка, – точно без бутылки не разберемся! – она послушно наполнила бокал журналистки. – Марфушенька, а тебе?

– Насыпь и мне, – разошлась малопьющая Марина и вступила на тропу войны. – В красноречии мне за тобой, Юлечка, конечно, не угнаться, но если поднатужиться, сказать кой-чего смогу и я. Итак! – Марина неизвестно для чего интенсивно потерла ладони одну о другую. - Болезни, мои дорогие подруги, - это только на первый взгляд неприятное происшествие в жизни человека. Да, да, да! – заметив насмешливый взгляд подруги-журналистки, заторопилась докторша. - Давайте приглядимся к ним внимательнее. В чем недостатки и преимущества болезни? Да, уважаемые дамы,– дос-то-ин-ства! – для большей убедительности она проговорила слово по слогам. – Итак, начнем-с. Что значит болезнь для бедного человека? Я согласна, когда совсем хреново - то хреново, но и тут есть положительная сторона, стоит только присмотреться. Когда больной без памяти, так он того и не помнит, а когда стало полегче? Наверное, вы знаете, что многие врачи любят трудные случаи. А что это значит? А? А то, что человеку оказывается такая масса внимания, какую он за всю свою жизнь не пережил и не перечувствовал. И потом у его постели без конца толкутся прехорошенькие сестры.

– А что, уродины у вас уже перевелись? – бесцеремонно перебила оратора Юля, её голос был полон сарказма, а в глазах мелькнула насмешка.

– Нет, не перевелись. – Марина достойно выдержала взгляд журналистки. - Медсестры встречаются самые разные. Но доктора специально ставят к тяжелым больным молоденьких медсестер, чтобы тягу к жизни пробуждали!

– Да, Марфа, не слабо! Только что придумала? – Юлька окинула её подозрительным взглядом.

– А, ты про пальцы? – Марина устояла и вернула такой же взгляд.

– Девочки, не спорьте, у вас у обеих получилось жутко красиво, – как рефери на ринге, вмешалась миролюбивая Маша. - Жуткого больше, чем красивого, но это ничего, Мариша, продолжай.

– Итак, болезнь - это увеселительная поездка для бедных, учебный отпуск для студента, курсы усовершенствования для пенсионеров, – перечисляя социальные функции болезни, Марина загибала пальцы. - Вы как хотите, так и оценивайте, но это факт! О том, чем обязаны авторы многотомных романов прострелу, язве двенадцатиперстной кишки, колиту, – об этом можно только догадываться...

– Ты ещё про паралич скажи, – съязвила Юлька, не выдержав назидательного тона.

– Легко! Итак, про паралич, - Марина как хороший артист мгновенно перестроилась. - Прикованность к постели...

– Тяжелый... случай... – на этот раз решившую блеснуть красноречием докторшу перебила Маша, она говорила, раздвигая слова широкими паузами. Марина и Юля переглянулись. Машка было решительно пьяна.

– Так вот, прикованность к постели, как заметила совершенно справедливо наша подруга Маша, – тяжелый случай, но небезнадежный, – она замотала перед носом у подруг выставленным указательным пальцем. Маша сделала слабую попытку схватить палец зубами, но промахнулась.

– Акела промахнулся! – прокомментировала Юля, вовремя схватила Машку за плечи и вернула на место. Во время охоты за пальцем она подалась вперед и по инерции продолжала начатое движение.

– Молодец! – похвалила Марина журналистку за бдительность. – Не дала пропасть товарищу. Вернемся к нашим бананам, тьфу ты, то есть баранам.

– Легко.

– Молодец! Итак, про бара... нет, про болезни. Прострел подарил миру не одного философа, а ограниченная подвижность в старости – мемуаристов. Есть болезни, которые способствуют возникновению новых замыслов, а есть такие, которые дают возможность разобраться в собственных мыслях, навести в них порядок. Подчас гениальные идеи стартуют в головах шизофреников. Есть расхожее мнение, что только безумные идеи по–настоящему гениальны. Поняла?

– Поняла.

– Выполняй.

– Ты о чем?- Юля на всякий случай огляделась по сторонам.

– Глянь, Машка спит!

– Пусть спит.

– Юль, нам поговорить надо.

- Так мы же... – журналистка развела руками и захихикала.

- Без Машки, - пояснила Марина.

– Раз без Машки – значит, про неё, – несмотря на выпитое, догадалась журналистка.

Они вдвоем аккуратно уложили хозяйку дома на лавке и укрыли большим полотенцем. Молодая женщина, свернувшись калачиком, посапывала, как дитя. Подруги некоторое время стояли и молча смотрели на спящую Машу.

– Что случилось? - шепотом спросила Юля, не отводя взгляда.

– Банальщина. Но нужна по-настоящему безумная идея. Маху надо спасать, – так же пристально рассматривая подругу, откликнулась Марина. - Пошли.

Подруги вернулись за стол и заговорили вполголоса.

– Пашка гуляет? – небрежно осведомилась Юля. В силу своей профессии она знала все городские сплетни.

– Во бля, сквозь землю зришь! – невольно восхитилась Марина. – Или ты знала?

– В большом городе можно много увидеть, а в маленьком много услышать! – назидательно произнесла акула пера. - Знала, конечно. Чего тут не знать-то? – Он во, - Юля широко развела руки, обозначая Пашу, - а она во, - оставив маленькую щелочку – обозначая Машку, она состроила гримасу сожаления и махнула рукой. – Они же совсем разные. Это кто-то не очень умный сказал, что противоположности сходятся. Чушь. Мирно и дружно живут люди, похожие друг на друга. Поняла?

– Угу.

– Выполняй!

– Есть! – отчеканила докторша. - Ей нужен ребенок...

Глава 15. Плацебо.

С недавних пор Марина Травкина сделалась в среде молодых женщин модным врачом. Популярность московского доктора росла, к ней потянулись пациентки. Врач Травкина к лечению женского бесплодия относилась особенно рьяно. Если женщина хотела иметь ребенка, а у неё не получалось, Марина для такой пациентки делала всё возможное. Она не удивилась, когда в часы приема у себя в кабинете увидела молодую женщину, ту самую, с которой у Кулькова был роман. «Женское радио» работало без перебоев, Марина была в курсе событий. Рассмотрев хорошенько рыжую стерву, так Травкина назвала про себя Машкину соперницу, она почувствовала, как в душе нарождается нехорошее предчувствие. Крупная, белотелая женщина с длинными рыжими волосами казалась пышущей здоровьем.

«Ну и кобылища!» – невольно восхитилась доктор. Кобылища была дружелюбна, улыбалась открытой приятной улыбкой, демонстрируя красивые ровные зубы. Её глаза победно блестели. - Ничего себе! Так вот об кого запнулся наш Громобой? Так, так... Ничего не скажешь, отличный выбор. Хороша бабенка».

Двадцатитрехлетняя нерожавшая женщина была прямо–таки создана для материнства. С этим не поспоришь. Никаких тебе девяносто – шестьдесят – девяносто, все сочно, объемно и, главное, никаких комплексов.

«Ну, на этот раз Пашенька не с закрытыми глазами выбирал, по себе мерил, это не Машка. Уведет она его, как нечего делать. Ой–ёй! – мысли Марины приняли деловой оборот. – Что и говорить, если эта молодуха родит Кулькову ребенка, плакало Машкино счастье, – не успела подумать Марина, как пациентка, счастливо улыбаясь, попросила удалить внутриматочный контрацептив. – Ну вот, она уже готовится. Как в воду глядела».

Между бровей Марины залегла ранняя морщинка.

Лаптева зашла к подруге на работу. Пьяный треп хорош сам по себе, но для дела не годится. Марина решила всё обсудить с Юлей ещё раз. Приглашение было очень кстати. Юлька, мучимая собственными сомнениями по поводу очередной задержки, выбрала время и пришла.

– Где тебя носит? – накинулась Юлька на Марину, как только она вошла в кабинет. - На четыре договаривались.

– Не ворчи, я в стационаре была, – она открыла кран и мыла руки.

– Что там?

– Трудный случай. - Хмурое выражение не покидало лицо доктора. Юлька притихла, задирать такую Марину она не решалась.

- Так, ясненько, - прихлопнув ладонью по столу, Юля остановила докторшу. Обвела глазами потолок в Маринином кабинете и медленно начала. - Так, подруга, со своей-то бедой что делать будем?

- С Пашкиной молодухой?

Марина включила чайник и забрякала чайными чашками. Она подняла на Юльку печальные глаза. Разговор о любовнице Пашки угнетал их обеих.

– Я держу ее, как могу, анализы, лечения всякие назначаю, но скоро всё это закончится. Она, как пионер-патриот, рапортует о выполненных процедурах и рвется с привязи. Женщина хочет забеременеть, и от кого, ты, надеюсь, догадываешься.

- Молодуха, говоришь? – Юлька затянулась сигаретой.

Марина тут же распахнула окно. Она не стала останавливать подругу, хотя никому не позволяла курить в кабинете.

- Угу. Кровь с молоком. Ухоженная, как английская лужайка, - Марина улыбнулась, вспомнив рыжеволосую пациентку.

– Чему ты радуешься? – Юльку не смутила Маринина улыбка, - молодость - как дождь: идет и проходит.

- А зрелость? – поинтересовалась посерьезневшая Марина.

- Зрелость сохраняется намного дольше. И нам лучше всего задержаться в этом возрасте.

- Конечно, лучше, - согласилась Марина, в её глазах зажегся хитренький огонек, - старость приходит навсегда, с ней уже не расстанешься!

В словах Юльки заключалась непоколебимая истина, но Марина огорчаться не стала. Ещё не время.

– Так–то оно так, но... кстати, Маша тебе говорила, что Пашка сильно похудел? Цифру называла, но я боюсь повторить.

- Ну и сколько же? – Юлька тоже посерьезнела.

- Двадцать пять!

– Ё–моё! Вот это да. Укатали сивку крутые горки! Стахановцы, блин! Двадцать пять, говоришь? – Юлька прищурилась. – Значит, он уже давно с этой бабой хороводится.

– Угу, – привычным гуканьем согласилась Марина. – Конечно, давно, раз весь город знает.

Юлька то ли где–то подхватила привычку щуриться, то ли стало зрение подводить. Она смотрела на Марину с прищуром, который ей шел, а взгляд делался пронзительно–острым.

- Как ты думаешь, чем мы можем помочь Маше?

- Ей нужен ребенок, и срочно.

- Что ты предлагаешь?

- Есть мыслишка… я тебе уже говорила о плацебо.

- Расскажи подробно, так, чтобы я всё поняла, - попросила Юля, - в баньке-то я ...

– Хорошо, изложу просто и ясно, - согласилась доктор и разлила чай. - Юль, - она пододвинула чашку подруге, – плацебо - это, по большому счету, обман, пустышка. То, чего нет, одна иллюзия. То, чему ты веришь безоглядно, другими словами - влияние эмоциональных факторов или самовнушение.

– В чем хитрость? – Юлька опустила сигарету и приготовилась слушать.

- Вера. Та самая, не рассуждающая вера, которая в некоторых случаях творит чудеса! Если человек прилагает большие усилия для достижения цели, он сам себя настраивает на победу. Думает, что принимает сильные лекарства, но их нет, а эффект есть! Саморегуляция, моя дорогая, - это мощнейшая вещь, граничащая с чудом… главное – верить, – Марина в упор посмотрела на Юлю, почему-то вспомнилась мать. «Вера. Хорошее имя у матери. Правильное». – В нашем случае мы можем рассчитывать только на это. Иначе... – Марина печально покачала головой. - Я Машку вижу чаще. Она вся в нем. Отсечь её от Кулькова - это значит погубить. Маха полностью здорова, в этом я ручаюсь. Ей до зарезу нужен ребенок.

- Значит, дело в Громобое. Если он сейчас другую девушку «гуляет», Машка одна дома сидит - от этого не беременеют, – Юля помедлила. – Надо сделать так, чтобы плацебо сработало. Понимаешь?

– Понимаю, но дело рискованное.

– Думай, Марина Афанасьевна, думай, тебе карты в руки.

– А если...

Юля поняла недосказанную мысль Марины.

– Ясно-понятно, если дело не выгорит, Маха нас по головке не погладит. Да и Громобой тоже... Но мы–то для неё стараемся, чтобы Пахан от неё не сбежал. Марфа, а мы с тобой не слишком много на себя берем?

– Много, - согласилась Марина, - но ради подруги не стоит мелочиться!

Журналистка по-новому взглянула на докторшу и молча кивнула. Помолчали. Юля заговорила медленно, будто нехотя.

- Ну да ладно. Будь что будет, мы только немножко подтолкнем, а там, куда кривая выведет, посмотрим. Но это единственный, первый и последний раз. - Она вскинула глаза на Марину, убедилась, что та не собирается ей возражать, и продолжила, - мы вот с тобой всё про Машу думаем, её счастье бережем. Она наша подруга, и это правильно. А та деваха что же? Может, у них с Пашкой любовь вышла?

- Может, - легко согласилась Марина, - вот и проверим. Если у Пахана с этой Дарьей большая любовь, то от небольшой отсрочки они ничего не потеряют. Ну, потомятся немного, это даже полезно. А у Машки появится шанс, ребенок ей в любом случае нужен, останется она с ним или нет. Посмотрим, как себя Паша поведет – станет невмоготу, разведутся. Машку-то мы никогда не бросим, и без куска хлеба она не останется.

- Марина, накажи ей, чтобы супружеские обязанности выполняла со всем прилежанием, как первоклассница уроки чистописания, – она рассмеялась, – а то все наши старания коту под хвост.

– Обязательно. А Пахан-то действительно похудел? – с сомнением в голосе переспросила Марина.

– Я его видела, но не близко, а мельком, в магазин заезжала. Увидела, и не поверила, что это он. Смотрю и своим глазам не верю. Что с нами килограммы делают?

Только что он, как карамелька, плавился в любовной неге, шептал неистовой любовнице слова, которые он так хотел сказать, а она так хотела услышать.

- Дашутка, Дашенька, ты слышишь меня?

Она отлично слышала, но нарочно медлила, скорее для него, чем для себя, чтобы он сам хорошенько запомнил этот момент.

– Да–а–а–а–а... – наконец, томно выдохнула она.

– Дашенька, если ты, если ты, Дашуня, – Кульков гладил лицо разомлевшей женщины, – забеременеешь и родишь мне ребеночка... мне все равно кто... – заторопился Паша, будто это могло иметь решающее значение, – ну в смысле девочка или пацан, мне все равно... то я это... я расстанусь с Ма... с Ма... – как он ни силился, но не смог выговорить имя жены. Даша списала это на действие алкоголя.

– И мы поженимся?

- Да.

С большой, крупнотелой Дарьей Пашка не боялся расслабиться. Совсем не то, что со своей пичужкой. С Машей он всегда был начеку, всё боялся, как бы не раздавить хрупкую женщину, не причинить ей боль. В самом начале их отношений, Дарья сама заметила, что он осторожничает, и сказала:

– Паша, ты хернёй не страдай. Я не хрустальная, не сломаюсь. Налегай веселей!

Паша вначале смутился, а потом обрадовался и стал налегать. Налегал, налегал и налегал, пока не раздался звонок. Рыжеволосая, совсем ещё молодая Дарья отличалась от Маши не только габаритами. Страшно любопытная, она терпеть не могла, когда при ней говорили по телефону. Машин звонок застал любовников в постели. И вот...

Юлька была права – партнеры трудились, как стахановцы. Прильнув вместе с Пашей к светящейся коробочке телефона, «деловой партнер» узнала ошеломляющую новость.

Счастливый голос Маши не оставлял сомнений. Машка, перескакивая с одного на другое, путая слова и сбиваясь, сообщила о долгожданной беременности. Она визжала и, видимо, от большого счастья и гордости назвала подругу по имени-отчеству, что в конечном итоге сыграло решающую роль. Рыжая Дарья не знала, что Маша и Марина подруги, авторитет врача Травкиной был так велик, что именно она, Дарья, развеяла сомнения Пашки и поздравила его самая первая.

– Слышала? – Паша старался не смотреть в глаза подруги и задал вопрос полушепотом.

– Слышала! Поздравляю! – со злостью огрызнулась Дарья, отшвырнула покрывало и легко выбросила из нагретой постели свое крепкое тело. Шары грудей насмешливо колыхнулись Пашке в лицо. Жировые складки заходили на большом белом животе женщины. Даша, перебирая ногами, продвигалась к краю большой кровати, а складочки складывались в наглой ухмылке, особенно там, где был пупок. Кулькову стало не по себе.

– Даш, слышишь, Даш? – обалдевший от новостей Паша робко звал расстроенную подругу.

Его рот кривила дурацкая улыбка, от которой он не мог отделаться, хотя прекрасно понимал, что Дарью ранит его счастливая физиономия. Да. Это была правда, Паша устал ждать. Ему хотелось детей – наследников и продолжателей дела. Хотелось уже давно. Он много думал, детей хотел от Маши, но не выходило. Паше шел тридцать шестой год, пять из них он был женат на Маше. И тут прозвенел звонок.

– Даш, не молчи! – попросил Кульков. – Может, Машка ошиблась...

В этот момент он чувствовал себя как Иуда-предатель. Предавал Машу, будущего ребенка, Марину, Дашу и себя.

– Не ошиблась... – лицо Даши горело. Она пошумела водой в ванной и теперь быстро собиралась.

– Даш... – Кульков, как обиженный Карлсон, сидел в постели с горестным выражением лица.

– Она у какого врача была?

– У врача в больнице... – неуверенно проговорил Паша, не улавливая смысла вопроса.

– Фамилия врача как? У кого она была? – обозлилась Даша на пьяную тупость любовника.

– А–а–а–а–а... – догадался Пашка и по–дурацки заулыбался, – у Травкиной у Марины Афанасьевны, – Кульков, как и Маша, назвал подругу жены по имени-отчеству.

– Вот именно - у Марины Афанасьевны! – выкрикнула Даша, выделяя голосом имя и отчество врача, её душили слезы. Все планы рухнули. Она сама как раз и рассчитывала на лучшего специалиста в городе Марину Афанасьевну. Аборты, наделанные по молодости лет, и самой Даше не давали покоя. – Она лучший специалист в городе! А может, и не только в городе, но и в области! В Москве училась! Кандидат наук! К ней отовсюду едут! На прием за месяц записываются! Я к ней через знакомых попала! – Даша, путалась в пуговицах и размазывала по щекам тушь, разведенную слезами. Её покрасневшее лицо в этих черных потеках выглядело особенно трогательно, будто Даша плакала черными слезами. Теперь, когда новость о беременности Пашкиной жены застала её на половине пути к цели, Даша поняла, что продолжать отношения с Пашей не имеет смысла, теперь он будет жить ради своего ребенка.

– Ну и что? – Пашу приятно удивила новость о Марининой популярности и авторитете. Задав вопрос, он уже не особенно прислушивался к собственным сомнениям. Уверенность Даши передалась и ему. «Если смотрела Марина – значит, ошибки быть не может. Значит, Маша беременна, и я скоро стану отцом! А потом она родит второго, а потом третьего... Всегда так бывает: сначала долго нет, а потом сколько хочешь. Машенька... – теплая волна затопила сердце. - Что же я лежу–то?»

– …Что? – увлекшись своими мечтами, Паша пропустил слова Дарьи.

Даша сама догадалась, что он не услышал её, и разозлилась ещё больше.

– Даша, что ты сказала? – переспросил быстро трезвеющий Кульков.

– Пошел к черту! Вот что я сказала! – Даша стояла уже полностью одетая и с сумкой в руках.

– Даш, – Кульков позвал её особенным душевным голосом, – Даш! Да уймись ты, – Павел улыбнулся смущенной улыбкой. Они действительно выглядели комично. Голый бизнесмен и его подруга в богатой норковой шубе и с сумкой в руках стояли напротив друг друга и должны были проститься. Он уже понял, и даже больше того, как-то почувствовал, что ни уговорить, ни упросить её не удастся, хотя Дашкино пристрастие к дорогим подаркам часто делало её сговорчивой. Всё. Намеченные перспективы съежились, как бумажка в огне, и рассыпались в прах. Больше он ничего не мог ей предложить. На других условиях Даша с ним не останется. Нужно было проститься. И Паша даже был благодарен этой страстной, грубоватой женщине, за то, что она не создавала лишних проблем. Всё поняла, и все решила сама. Ясно и просто. Хотя... надо было признать, эта женщина подходила Пашке идеально. Что называется, была ему под стать. И выбрал он её не случайно. Высокая, крупная, волнующая женщина нравилась ему, а что до Маши, то Дарья была просто великанша по сравнению с ней. В постели с Дарьей Паша напрочь забывал об осторожности и... и о Маше тоже. Упивался любовной страстью со всей широтой натуры. И вот...

– Дашуня, давай уж простимся по–человечески, – смиренно попросил Кульков. Он стоял рядом с ней, накинув простыню на голые плечи, и чем-то напоминал римского патриция.

– Давай, – вздохнула печальная женщина.

– Не поминай меня лихом, может, когда...

– Нет, – Даша энергично замотала головой, – нет... – на глаза навернулись слезы. Павел нравился Даше, не последнюю роль в их отношениях играли его деньги, и ей было искренне жаль расставаться с ним. Из всех её мужиков Кульков оказался самым крутым и, вместе с тем, человечным. На нем Даша хотела остановиться, но не вышло. Хоть он и предлагал не сжигать мостов, она твердо решила: «Нет! Между Пашкой и ребенком встревать не буду».

- Если ребенок родится, ты же со своей никогда не разведешься. Я «по очереди» не хочу!

- Ты почему приехал? У тебя же дела? – счастливая Маша кинулась к мужу на шею.

– Маш, Маш, – счастливый и смущенный Пашка подхватил жену, как пушинку, – это точно?

Сомнения Кулькова делали ему честь. Как ни парился Паша в любовном угаре, а помнил, что в последнее время, прячась за дела, общался с женой очень редко. Маша всё понимала и прощала мужа. Новость о наступившей беременности насторожила мужчину.

– Ой, нашел, о чем спрашивать! Конечно, точно! Мариночка Афанасьевна смотрела! – Машенька, счастливая до изнеможения, опять назвала подругу по имени-отчеству. – А ты почему приехал так рано? У тебя же дела!

– Да, дела, но... когда ты позвонила, я не утерпел и рассказал новость моему другу и... это, – Пашка сделал неопределенный жест рукой, – он меня убедил, что надо ехать, вот я и приехал! – Пашка выглядел помятым, уставшим и ещё более похудевшим.

Маша ликовала. Она накормила, напоила, приласкала дорогого Пашеньку и отпустила делать дела, которые он действительно запустил, увлекшись рыжеволосой подругой. «Будущая мать» кинулась звонить Марине.

– Марфонька, наш папчик приехал! Как узнал про маленького, так все дела бросил и прикатил. Представляешь? Ой, я же тебе еще не говорила, он же еще больше похудел!

Маша уже понапридумала для будущего отца тысячу прозвищ, Марина слушала веселое щебетание подруги, и у неё сжималось сердце. Она зло догадывалась, от чего Пашенька еще больше похудел.

– Ничего, ничего, ему это только на пользу.

– Марфонька! Ты его просто не видела! - не замечая сухого тона подруги, весело щебетала Маша.

Это было правдой. Кульков, сгорая от любовной страсти, терял килограммы, а Марина сознательно избегала встреч с ним. Смотреть на довольную рожу влюбленного и знать, что он изменяет Машке, Марине было противно.

– Ты его на весы ставила? – недоверчиво спросила Марина, её мысли заработали.

– Ставила, в том–то всё и дело, что ставила!

– Сколько?

– Минус тридцать четыре! – торжественно воскликнула Машка. - Ещё девять килограммов потерял.

– Маш, это не хорошо, это великолепно! «Да, и даже намного лучше, чем я думала. Трахались на всю катушку. Ох, рыжая, ох, стерва! Умотала Пашеньку, молодец, и на том спасибо! Но пока, дорогуша, он нам самим нужен».

– Тогда слушай мою команду! – оживилась Марина и не менее торжественно заговорила. В ней проснулся профессионал. – Слушай и не перебивай. Я говорю не как подруга, а как твой лечащий врач, поняла?

После коротенькой паузы притихшая Машка робко произнесла:

– Поняла... а не повредит?

Марина строго оборвала подругу:

– Твоё дело молчать и выполнять указания.

Машка внимательно выслушала наставления подруги и лихо ответила:

– Я на всё согласна. Всё сделаю, как ты сказала, а потом буду ходить с пузом, как с орденом!

Марина не успела остановить Кулькова. В тот же день, ближе к вечеру, будущий отец организовал вечеринку. Правда, приглашены были только самые близкие люди, но Марину эта поспешность раздосадовала. Паше пришлось вытерпеть её упреки. «Хорошие новости» доктор оглашать категорически запретила.

Не глядя на подругу жены, мужчина обреченно кивал головой. По грустным истомленным глазам похудевшего великана Марина поняла, о чем грустил, с чем прощался и чему он так спешил радоваться. Душевная рана нуждалась в лечении. «Видно, крепко тебя рыжая зацепила, - подумала Марина, глядя на изменившегося мужчину, - ну ничего, потерпи - время лечит».

- Паша, я не суеверная, но ни к чему всё это. Успеем.

- Ладно, Марин, я согласен с тобой. Один мой друг тоже так считает, что рано об этом говорить, - сухо согласился Кульков, мельком глянул на Марину и вновь опустил голову. – Тогда будем отмечать... мое возвращение...

Глава 16. Небо.

«Целлофан, мистер Целлофан,

Я назвался сам, мистер Целлофан.

Они проходят рядом, проводят взглядом,

Не замечая меня! Мистер Целлофан...»

Она то и дело повторяла слова песенки из американского мюзикла. Других слов не знала, поэтому, как заезженная пластинка, твердила четыре строчки, случайно застрявшие в памяти.

- Чего ж ты ко мне привязался, мистер Целлофан, а? - по старой привычке Марина говорила вслух. Она задумалась, пытаясь проанализировать собственное поведение. – Как нас Юлька учила? Что-то из Фрейда… – доктор остановилась, пытаясь вспомнить слова подруги. «Если память дает осечку – девки, ищите скрытый смысл! Наши потери символичны, наши неузнавания красноречивы, наши обмолвки полны значения» – вот так наставляла Юлька, а у меня что выходит? Ни с того ни с сего песенка привязалась. Мистер Целлофан! О, господи, придет же такое в голову. Кому я нужна? Никому. Что у меня есть? Ничего. Ерунда. Ерунда, ерунда, ерунда… - Это слово она повторяла много раз. От этого повтора слово приятно отяжелело. Налилось особенным смыслом, и, того и гляди, обещало расцвести. Она ждала.

– Мне на природу надо! – решительно заявила Марина, входя в гостиную Кульковых.

Радостная Маша распахнула перед подругой дверь и с обожанием смотрела на хмурую докторшу. Подруги давно не виделись.

– Здравствуй, здравствуй, дорогая! – целуя в обе щеки, приветствовала хозяйка дома свою ворчливую гостью. В доме пахло пирогами. Маша любила печь. Пашенька обожал, когда на столе красовались румяные пирожки.

- У меня отравление людьми. Задыхаюсь! Спасите!

- Ладно, не горюй, Маринушка, организуем тебе шашлычки на природе, отдохнешь.

Через реку ехали по мосту.

- Паш, езжай помедленнее, - попросила Марина. Она смотрела на воду. Всегда смотрела, любила с детства. Потом свернули на проселочную дорогу, и за машиной погнался шлейф пыли. Высокий пылевой столб вскоре отстал, догнать скоростной автомобиль оказалось непросто. Машина шла через высокий кустарник, который постепенно перешел в редколесье, где заметно преобладали лиственные деревья. По мере удаления от города мелкие, молоденькие деревца постепенно сменялись лесными старожилами, и Марина не успела опомниться, как попала в густой темный лес. Стало холодно, даже сидя в машине, она это почувствовала. Густая листва, изрезанная солнечными лучами, отбрасывала пятнистую тень. Живая мозаика пробегала по капоту машины, ложилась на траву, и под шелест ветра рождалось чудо. Сразу бросалось в глаза - сколько оттенков у зеленого цвета. Глаза москвички без устали скользили по сторонам, не зная покоя, – она напитывалась красотой. Юля и Маша молча переглянулись между собой. Реакция столичной подруги позабавила их. Отвлекать Марину не стали, обе понимали, что их подруга попала в плен. Красота сибирской природы навсегда вошла в её душу. Почти черная пирамида ели, накрытая густой тенью, как вдовьей вуалью, взметнулась ввысь, надменно возвышалась над нежно-зеленой березой, разметавшей кудри по траве. Ровненькие, ладные, будто специально посаженые кружком, по опушкам леса густо толпились молодые ели в бирюзовых сарафанчиках. «Ой, ну прямо как деревенские подружки собрались в стайку и шепчутся между собой. Ещё и за руки взялись», - подумала молодая женщина и улыбнулась. Машина натужно гудела и упорно двигалась вперед. Марина с сожалением оторвала взгляд. Таежная дорога поднималась вверх, пока они не оказались в окружении соснового бора. Золотистые исполины гордо стояли в потоке солнечного света. Изрезанный ровными пластинами, он ложился между деревьями и замирал. Чудо.

Их встретил густой запах смолы. Кульков первый вышел из автомобиля. Распахнул дверцу для Маши и Юли. Пока обходил машину, Марина вышла сама. Не оглядываясь на друзей, она пошла куда глаза глядят. А глаза глядели и не могли наглядеться.

– Как хорошо здесь, - вдыхая полной грудью, сказала Юля. – Ой, смотрите-ка, наша докторша совсем обалдела.

В чем-то Юля, несомненно, была права.

- Пусть походит, посмотрит, такого она больше нигде не увидит. Это тебе не Москва, Марфушенька, - назидательно пропела Маша, - там у вас такого нет, - в голосе подруги звучала гордость за Сибирский край.

Марина шла как зачарованная. Она наклонялась к траве, пропускала её сквозь пальцы, а потом прикладывала ладони к лицу и вдыхала запахи трав. Гладила нагретые солнцем стволы деревьев и с удовольствием обнимала их, как обнимала бы любимого мужчину. С удовольствием ощупывала крепкие стволы красавцев великанов и смеялась. Смеялась просто так, от полноты чувства. Ухватившись за стройный стан молодого гиганта, опьяненная женщина запрокидывала голову и до головокружения смотрела вверх. Туда, где макушки деревьев упирались в небо. А воздух?! Она не дышала, она упивалась воздухом. Чище, свежее, ароматнее и… вкуснее этого воздуха нет нигде во всем белом свете. Было от чего прийти в восторг. Счастливая Марина ещё долго бродила среди сосен. Друзья её не тревожили. Первое свидание состоялось.

– …Что такое ревность? Ну, скажи, что? – Юлька настойчиво требовала ответа у Маши.

– Это оскорбленное чувство собственного достоинства! - высоким слогом Маша никогда не отличалась, и в её исполнении фраза прозвучала фальшиво. Творческая натура подруги оскорбилась.

– Как же, чувство собственного достоинства! – журналистка презрительно рассмеялась. – А если этого самого чувства отродясь не наблюдалось? Тогда как? Размечтались, о достоинстве вспомнили.

– Тогда скажи ты, что по–твоему ревность? – Маша сдалась без боя.

– Скажу. Слушайте и не говорите, что вы не слышали. Ревность - это разновидность жадности.

– Что? - Маша от удивления широко распахнула глаза.

– Элементарная, отвратительная жадность! Нельзя владеть другим человеком.

Девчонки продолжали спорить. Марина видела, что подруги ведут дискуссию, но присоединиться к ним не захотела. Она обошла спорщиц и направилась в сторону невысокой горки.

– Вот в этом ты права, - согласилась Маша. - Владеть другим человеком нельзя, это исключительное право принадлежит одному творцу. Мариш, ты куда? – Маша была настороже.

- Пройдусь.

- Далеко не уходи, Паша сказал, что это медвежий край, надо быть осторожными.

- Ладно.

Её глаза были устремлены в небо. «Небо, как глаза матери - в него не насмотришься, - подумала Марина. - От этой нечаянной мысли на душе стало радостно. – Это небесное волнение никогда не надоест. Так и хочется выпить небо глазами, и много не будет, - она следила за ленивым движением облаков. В случайном нагромождении плавучих айсбергов воображение женщины угадывало удивительные образы. То это были вытянутые тела крокодилов, мирно проплывающие за горизонт, то огнедышащие драконы. Фантазии нет конца. - Облака плывут и плывут. Куда? - молодая мечтательница лежала на пригорке, заложив руки за голову, и провожала глазами неутомимых небесных странников. Нарисованный воображением дракон распался. Облака, не в силах удержать начальную форму, медленно и неотвратимо переживали всё новые и новые превращения. – Почему небесные метаморфозы происходят так медленно? – медлительность небесных тихоходов не то, чтобы раздражала, она разжигала в женщине интерес. Хотелось поскорее увидеть, во что превратится, уже знакомый дракон. – Почему они движутся так медленно? Наверное, экономят силы.

Самые волнующие вечерние краски расцветили небо. Великий художник Природа демонстрировала миру одно из величайших своих произведений - вечернее солнце. Ни одному земному художнику не по силам повторить на холсте красоту утомленного солнца. Это неповторимая красота. А нагромождение облаков? С чем его сравнить? С огромными волнами бушующего моря? Со взбитыми сливками? Воздушными оборками? Нет, это облака и только. А гений цвета и формы тем временем добавлял краски в свою палитру. Облака нежно-розового цвета перемежались белыми и голубыми пенными кружевами. Самые красивые - золоченые. Пронзенные лучами солнца, они изнутри наполнялись особым свечением и покрывались позолотой. Живая картина медленно двигалась. Величественная и молчаливая, она уносила свою гордую красоту за горизонт.

«Вот почему они движутся так плавно и так не спеша, - догадалась Марина, - это для того, чтобы люди могли вдосталь налюбоваться их красотой. Какое счастье видеть всё это!» – женщина крепко зажмурилась и вновь открыла глаза навстречу чуду.

Солнце опускалось ниже, краски густели. Розовый закат наливался вечерней тяжестью и перетекал в багрянец. Разноцветные облака смешались, спутали краски, и небо стало сиреневым.

«Огромное сиреневое небо. Нигде я такого не видела. Господи, спасибо тебе за твою щедрость!»

Робкая тишина стыдливо пряталась в тени деревьев. Встретить настоящую тишину - такая же редкая удача, как повстречать в лесу синюю птицу. Она очень осторожна. Надо проявить большую выдержку. Марина терпеливо ждала.

Глава 17. Последний день зимы.

Клава умерла тихо. Она ни на что не жаловалась, ничего не просила, только вздыхала. Умерла во сне. Сердобольные соседки помогли Марине с похоронами. Больница выделила маленькие деньги и транспорт. С оформлением бумаг проволочек не было. Для своей сотрудницы всё сделали быстро. Кто–то принес молоко. Зачем, Марина не знала. Может, обычай такой? Она не прикасалась к молоку, пока соседка не предложила сама:

– Свеженькое, пей! Пей, не бойся, молочко-то свойское, не магазинное. Откуда они то берут, что в магазине продают, не знаю.

– Спасибо.

Молоко налито в настоящую кринку. Горлышко обвязано чистенькой салфеткой. Откуда она взялась? «Совсем как в той деревне... - подумала Марина, и сама у себя спросила, - В какой? Такую кринку я уже видела, но где?»

Управились быстро. Скромный поминальный обед состоял из того, что соседки принесли с собой. Марина ничего не готовила. Руки опустились, как плети. У них с Клавой никогда не было такого запаса продуктов, чтобы можно было угостить столько народу сразу. Марине даже не пришло в голову, что надо ехать по магазинам и что-то покупать. Не до этого ей, она горевала. Пришел кое-кто из больничных. Марина их толком не знала, только здоровалась. Посидели, помолчали и разошлись. Никто не плакал, в том числе и Марина. Сухие глаза жгло изнутри, но слез не было. Осиротевшая жиличка так и не догадалась, что причина в ней. Молодая столичная докторша даже и предположить не могла, что своим присутствием она сковывает соседок Клавдии Степановны. Ни поговорить, ни выпить, ни закусить при ней они не смогли, так и разошлись. Марина не заметила, как осталась одна. Сидела и тупо смотрела на кринку с молоком, пока не вспомнила. Когда-то в детстве она жила на даче и вместе с матерью ходила в деревню за молоком. Виденная ею тогда чудная кринка вызывала особенное чувство. Хотелось выпить молока через край и откусить коричневое толстое горлышко кринки, как кусок хлеба. Смешно. А однажды она попыталась это сделать с той деревенской кринкой. Ничего не вышло.

Сумерки за окном спустились так быстро, будто с улицы на окна опустили занавеску. Пить молоко не стала. Затоптанный множеством ног пол возмутил и призвал к действию. Марина знала, что лень и апатию можно преодолеть маленьким делом. Сначала надо сделать что-то совсем незначительное, какую-нибудь мелочь, совершенный пустяк, а потом пойдет. Налила в ведро воды и, широко размахиваясь тряпкой по сторонам, вымыла пол. Хотелось поскорее управиться с грязной работой. Вынесла грязную воду на улицу, постояла на крылечке. Подышала сырым воздухом. Продрогла. «Надо бы печку в доме растопить, к утру замерзну», - подумала Марина, натянула на руки перчатки и занялась растопкой.

Печка жалостливо заскулила, едва Марина взялась за дверку. Так скулят и жмутся к ногам потерянные щенки. Услыхав этот звук, так похожий на надрывный плач, наедине с печкой, молодая женщина заплакала, запричитала, будто только с ней и могла поплакать, будто только печка её понимала и могла разделить с ней боль потери. Сколько они сидели вдвоем и скулили – не заметила, но, когда первый, самый сильный плач прошел и печка загудела ровнее, ей показалось, будто она заговорила. Марина прислонилась к печному боку, словно обняла её, приложила ладони и ухо. И слушала, слушала, слушала… Внутри печки что-то надсадно гудело и потрескивало, хрипло вздыхало, как негодные меха баяна. Старая печь, осиротевшая, как и Марина, откликалась тугим, хриплым голосом. Вот так по-чудному обнявшись, как давние подруги, они горевали о потере хозяйки. Почему-то стало легче.

- Осиротели мы с тобой, - промямлила Марина и утерла слезы. – О-о-о-ой, Клавы-то больше нету. Я теперь топить тебя стану, так ты уж не сердись, если что не так сделаю, ладно? - Марина смачно шмыгнула носом. - О-о-о-ой, так ведь и раскиснуть можно. С печкой разговариваю, дожилась. «Марина, Марина, не сидела бы ты дома», - повторила она слова, которые ей так часто говорила Клава. – «Хоть бы вот в кино сходила. Кинотеатр рядом. Новый. Что толку дома-то сидеть?» - А что? И ничего. А пойду-ка я в кино.

Марина накидала в печку дров, сверху насыпала угля, быстро переоделась и вышла из дома.

Она много раз видела панораму Москвы с высоты птичьего полета. В прошлой жизни, когда они ещё жили вместе с мамой, часто поднимались на смотровую площадку на Воробьевых горах.

Сеанс в кинотеатре начинался с документального фильма о столице. Марина тихо радовалась, узнавая знакомые очертания родного города. «Хоть что-то хорошее за весь день, - успела подумать усталая женщина и почувствовала, как у неё изнутри нарастает жар. Ещё не осознавая причины, чаще забилось сердце, а глаза заметались по экрану в поисках ответа. – Что происходит? Господи, что происходит? – то и дело спрашивала сама себя бывшая москвичка, до боли сжимая кулаки. Хотя, на первый взгляд, ничего особенного не происходило, на экране мелькали достопримечательности столицы, знакомые не только москвичам, но и всему советскому народу. Снимали хорошо. Марина не удивилась, когда камера кинооператора спустилась с небес прямо на улицу Горького. - «Ой, видно, нажилась, я в Сибири, домой хочу – в Москву, – заныла Марина, обнимая глазами знакомую улицу, знакомые дома, магазины и памятники. – Куда ехать, куда? И здесь невмоготу, и там никто не ждет. Будто якорь бросила у чужого берега и не могу сойти с места. - Ой, а это же… – что-то изменилось. Марина впилась глазами в экран. И тут она увидела свой сон. Со страхом и удивлением женщина осознала, что всё, увиденное на экране, она уже много раз видела и во сне и наяву. Всё, всё, всё! Всё родное, до боли знакомое. - Господи! - вполголоса ахнула женщина и прикрыла рукой рот.

Да. Марина не ошиблась. Глаз кинокамеры запечатлел с детства знакомый вид из окна её комнаты. В доме её детства одно окно из спальни выходило на улицу Горького, а второе - на площадь Пушкина. Девочка часто смотрела в окно, как на киноэкран, так много интересного происходило на улице. Так часто и так подолгу, что потом, уже в детском доме, в студенческом общежитии вид из окон комнаты снился ей много раз. Сквозь экран Марина смотрела на знакомую улицу. Она видела гораздо больше, чем могла показать камера оператора, - это была часть её прошлой жизни.

Она всё вспомнила.

С тех пор, как заболела мать, отец стал строго наказывать дочери, чтобы она не впускала в дом людей с улицы. Марина слушалась отца. В тот день, когда на пороге их квартиры оказалась съемочная группа, девочка с тревогой наблюдала за матерью, которая, с легкостью нарушив запрет отца, согласилась на просьбу молодой творческой бригады. Киношники рассчитали всё верно – из окон детской комнаты отрывался самый удачный вид на площадь. Дождавшись завершения съемки, мама и дочка вышли на прогулку. Тогда они не знали, что благодарные киношники проследили за ними из объектива телекамеры, до тех пор, пока радушные хозяйки не скрылись в толпе. А они шли и шли, взявшись за руки, и смотрели только друг на друга. После долгой разлуки ничто на свете их не интересовало. Счастливые лица матери и дочери привлекли внимание оператора. Камера выхватила и запечатлела образ утонченной, элегантной женщины и девочки-подростка с лицом будущей красавицы. Эти кадры, длиною всего в пять секунд, показались удачными, их не вырезали. Так, по счастливой случайности, пять секунд абсолютного счастья матери и дочери Триокиных сохранились на кинопленке. После стольких лет неведения Марина увидела их впервые. Все пять секунд она расширенными глазами смотрела на мать и на себя и не дышала, боясь спугнуть чудо. И позже, когда уже закончился документальный фильм и публика в кинозале облегченно вздохнула, она всё ещё была там, в своем детстве, во дворе дома, где родилась и прожила много лет, где мама была с ней и не было места горю и потерям.

Вера вышла из больницы похудевшая, но веселая. Она все время твердила дочке, что они больше не расстанутся. Частое повторение не утомляло, они были так счастливы, и то и дело смеялись. Долгое отсутствие матери сказывалось. Девочка как будто повзрослела, а мама сделалась маленькой. Вера постоянно что-то забывала или делала не так, за ней надо было ухаживать, во всём помогать. Марина очень старалась. Вот тогда мама и дочь вступили в сговор - дали слово друг другу, что ничего не скажут отцу о визите съемочной группы. Они знали, что отец будет недоволен. Уладив дела таким образом, счастливые заговорщицы пошли гулять. Вера стала рассказывать дочери о своей работе в цирке. С этой темы она самостоятельно сняла запрет. Девочка была в восторге. Этот день запомнился ей как один из самых счастливых дней в жизни – 29 февраля 1988 года, последний день зимы.

Через несколько дней маму опять увезли в больницу. Марина не поверила отцу, который рассказал ей печальные новости. Она точно знала, что мама только что была весела и здорова, и обещала, что они больше не расстанутся. Триокин и сам был в большом замешательстве. В соседнем подъезде произошло убийство, в квартире убитого был обнаружен нож из коллекции Веры.

– Слава, я нашла! – кричала Марина в трубку телефона, – я нашла доказательства!

– Как? Что? Говори толком! Что ты придумала?

– Банальнее не бывает! Я в кино ходила!

– Какое кино?

– Не знаю. Так! Слушай внимательно, – Марина умерила пыл, успокоила быстрое дыхание и стала говорить спокойно. Эффект от её усилий сразу же сказался. – Здесь, в Дальногорске, я пошла в самый обычный кинотеатр. Перед фильмом показали документальную ленту о Москве.

– Так. Понятно. Что ты увидела?

– Себя! Я увидела себя! Саму себя. Честно сказать, не сразу узнала, – Марина по-девчоночьи хихикнула. – Наш двор, мое окно. Вид из окна я узнала сразу, он мне столько лет снился, потом узнала маму, а потом себя. Если бы ты видел, какая я там смешная! Ну, так вот, этот фильм снимали в тот самый день, когда произошло убийство, в котором обвинили маму, а съемку вели из окна нашей квартиры. - Мы с мамой были дома, к нам напросились киношники и мы пустили. Съемка проходила в феврале 1988 года. Прошло не так уж и много времени, создатели фильма должны быть живы. Полно свидетелей, а мать сидит в тюрьме. Господи!

– Маринка, что тебе это дает?

– Всё! Всё дает, от начала и до конца! Да я же говорю тебе, нас с мамой снимали в тот самый день, 29 февраля 1988 года, когда произошло убийство! – она с расстановкой произнесла и подчеркнула голосом число. – Славка, это мамино алиби! Стопроцентное алиби! Того человека убили в этот самый день, но мама не могла это сделать и не делала. Знаешь, как эта лента называется?

– Как?

– «Последний день зимы»! – выстрелила словами Марина. – Я всё записала. Кто снимал, когда, по какому заказу. В «Госфильмофонде» можно всё проверить. Всё совпадает! И главное - часы! Часы на гастрономе в кадр попали!

– Здорово... просто здорово! Какая же ты молодец, Марина. Может быть, и вправду в твоей жизни заканчивается зима? Маринка, я тебя поздравляю! – в голосе Славки прозвучали особые интонации. - Мариночка, ты просто гений! Как это здорово, что ты нашла доказательства.

– Такое алиби только на заказ готовят. Когда ты вернешься? – она по старой привычке заговорила вопросами.

– Марина, не раньше, чем через пять лет. – Он не поддержал её настрой. - Я подписал контракт.

– Пять лет? – Марина протянула два страшных для неё слова. Сколько таких страшных слов ей приходилось произносить раньше. Каждый раз, когда проходил один год заключения матери, она произносила оставшееся количество лет разлуки.

– Уже меньше. Четыре года и восемь месяцев. Прости!

– Ты там один?

– Нет. Жена и сын со мной. Марина, ты только пойми правильно! Пять лет – это много, я побоялся оставить сына так надолго. Он у меня один. Прости.

– Ничего. Работай давай – теперь я сама, – она еле–еле вытолкнула слова из сдавленного горла. – Пока...

– Марина, погоди, не клади трубку! – Закричал Славка во всю мощь легких, Марина даже вздрогнула от гневного окрика, потому что не успела отстраниться от телефонной трубки. – Возьми карандаш и пиши.

– Что писать? Зачем? – он и за океаном услышал боль в её голосе.

– Телефон и адрес адвоката. Теперь он тебе понадобится. Город Москва...

Марина перебила друга:

– Славка! Зачем мне адвокат из Москвы? Он мне нужен здесь. Кто сюда попрется? Не выдумывай... ты не представляешь, где я. Это же Тмутаракань! И потом, столичный адвокат стоит кучу денег! У меня таких нет, очнись.

– Марина, пиши и не перебивай! – в голосе Неверова зазвучал металл, и Марина поняла: надо слушаться. – Он мне столько должен, что не только в твою сибирскую Тмутаракань, а ещё дальше, на самый край земли потащится, если я скажу. Пиши давай! – он продиктовал номер телефона и адрес известного юриста Кучерова. Даже живя далеко от столицы, Марина была наслышана о возможностях этого человека.

– Прочитай, что написала.

– Зачем? Я писать умею! – Как она ни старалась сдержаться, но продолжала злиться. Теперь они оба понимали, что потеряны друг для друга навсегда. Не только не любимая жена и маленький сынишка стояли между ними. Теперь между ними пролег океан.

– Я хочу быть уверенным, что ты все записала верно.

– Ладно, слушай, – нехотя согласилась Марина.

Она повторила записанные сведения.

– Всё верно?

– Верно, ты молодец! Мариночка, как я виноват перед тобой!

– Виноват, виноват... зачем жену–то за собой потащил? Меня же звал, говорил, что время есть, дела заканчивай... – в голосе Марины послышались слезы.

– Всё та же история. Она из такой семьи, где умеют брать за горло. Не плачь!

– Не–е–е–е мо–о–о–о–гу–у–у, – провыла Марина, не в силах справиться с собой. Слезы нестерпимо душили. Последняя надежда на счастье таяла на глазах. Нет, не просто таяла, ещё хуже! Она, как «Титаник», погружалась на дно океана, неудержимо и безвозвратно. Единственный в её жизни человек, которому она безраздельно верила, уходил навсегда. - «Всю жизнь меня преследуют потери... Мать в лагере, Клава умерла, Славка в Америку уехал. Может, я лишняя, потому на мою долю одни несчастья достаются. Только–только всё стало складываться, есть шанс вернуться к нормальной жизни, как мне вновь выставили непомерный счет. В обмен на мать у меня забрали Славку». - Славка... ты же всегда был моим. Вертела тобой, как хотела. И вдруг какая-то чужая баба вцепилась в тебя, и отпускать не хочет.

– Марина, Марина, что же мне делать? Ну, хочешь, я всё брошу и прилечу к тебе? Только скажи! Марина, не молчи!

– Нет, – она, не стесняясь, смачно шмыгнула носом, – я не хочу, чтобы ты бросал начатую работу. Пять лет не век – вернешься. Такой шанс раз в жизни выпадает. Работай. Чем они тебя на этот раз напугали?

– Да ерунда всякая... Она пообещала выйти замуж и изолировать от меня Славяна, если уеду без неё.

– Ну и дрянь! Ни себе, ни людям!

– Да, знаешь, и в нашем МИДе есть свои неписанные правила. Ладно, не будем об этом... Пять лет, как бы долго ни шли, всё равно пройдут. Время летит незаметно, я так много и так интересно никогда не работал. Наши коллеги обогнали нас в области ... - он оборвал сам себя, понимая, что сейчас надо говорить не об этом. - Ты...

– Нет, Слава, я тебя ждать не буду, – Марина угадала вопрос Славки и честно ответила ему.

– Нет? Понимаю, а может...

– Нет. Ты сам знаешь, эта семейка умеет брать за горло, потом они придумают ещё что-нибудь, потом ещё. Поэтому я говорю тебе – нет. И ты не жди, живи, как сумеешь.

– Я всё понимаю, но... В общем, так, меня с тобой рядом нет, но ты обязательно позвони этому адвокату. Специалист он толковый, я ему тоже позвоню, предупрежу, что ты у него будешь. В Москву прилетай сама – под лежачий камень вода не течет. Встретишься, всё расскажешь, а уж он–то землю будет рыть носом, но всё найдет. Не беспокойся! Всё будет хорошо. Поняла?

– Угу.

– Вот тебе и угу! Я люблю тебя и буду ждать. Обязательно мне звони! Денег я тебе пришлю, чтобы ты жила и ни в чем не нуждалась. Теперь у тебя будет много расходов, не скупись.

– Слава... – Марина попыталась возразить другу, но он не стал её слушать.

– Молчи. Молчи, несчастная, и слушай меня! Я тут столько зарабатываю, что тебе и не снилось, как получишь деньги, трать сколько надо. Я буду высылать каждый месяц. Как пойдет дело, я буду узнавать у адвоката, но ты тоже звони, не теряйся.

Этот человек вышел из телеграфа на минуту раньше Марины. Вышел и стал лицом к стене, и его темный силуэт слился с ночной темнотой. Травкина быстро прошла мимо него. Воздушная волна донесла до него легкий аромат женщины. Она плакала. Это он почувствовал спиной. Прошла минута, тень отделилась от стены дома и, незримо скользя по тротуару, проводила женщину до самого дома. Город продолжал жить своей ночной жизнью. Несмотря на позднее время, из окон домов доносилась музыка, где–то плакали дети, доносились запахи позднего ужина. Марина в угаре своих новостей ничего не видела и не слышала. Тень преследователя шла за ней, как если бы она была её собственной тенью.

Глава 18. Никогда не сдавайся!

Марина делала большую уборку в доме Клавы. Натянула старенькие потрепанные джинсы. Уезжая из Москвы, хотела выкинуть, но не смогла – вот и пригодились. Мужскую рубашку завязала узлом на животе. Голову накрыла негодной врачебной шапочкой и начала побелку. Раньше Марина никогда не белила, не знала даже, что умеет, а вот начала работу и стало получаться. Всё в доме Клавино. За что ни возьмись, встают воспоминания об этой простой женщине. После матери Клава на короткое время стала для Марины семьей. Нет, она ничего не знала о тайне названой дочери, но любила и заботилась о ней, как родная мать. Марина давно отвыкла от заботы, потому–то то и дело одергивала Клаву: «Я сама, я сама», но в душе была ей благодарна. Теперь она скорбела, тяжело скорбела. Она прижилась к Клаве, привыкла к ней, её необременительная забота, трогательная и домашняя, согрела ожесточенное сердце молодой женщины. Нет, они не доверяли сердечных тайн друг другу. Клава понимала её без слов. По-своему, по-простому. Словами сказать о себе Марина не могла и не пыталась, да и вряд ли бы кто-то сумел её понять. «А Клава полюбила меня всю как есть. Не пытаясь изменить или исправить, или приспособить к себе. Она была верным служакой. Служила семье, мужу, пациентам, мне. В ней заключалась мудрость и правда жизни - простой и незамысловатой. Она была олицетворением спокойствия и здравого смысла. Это было как раз то, чего так не хватало мне самой».

Вся жизнь Марины была авантюрой, с самого начала. Клава другая. Ничто не могло поколебать её представлений о правде и совести. Простота и величие уживались в одной женщине, не нарушая гармонии. Теперь Марина знала, что так бывает. Слезы проворными змейками то и дело соскальзывали со щек молодой женщины.

– Клава! На кого ты меня оставила? – жалобно и глупо промямлила сквозь слезы раскисшая девушка. Утерла мокрые щеки, вздохнула и продолжила побелку.

Теперь она одна жила в стареньком домике. Марина разобрала старинный буфет, вынула многочисленные чайники. Присела с чайником в руках, вспомнила, как Клава рассказывала, что по чайникам можно вспомнить всю её жизнь.

- Посуды–то хорошей было мало. Всё по блату доставали. Блат тогда везде был. Ты про блат-то, поди, и не слыхала? В Москве блату не было. Ой, как я хорошую посуду любила! Прямо сил никаких нет, как хотелось красивые чашки завести, да чайку заварить, да шанежек настряпать, стол накрыть маминой скатертью, достать из сундука салфетки. Салфетки знатные. Мама на заказ делала, да заказчица куда–то пропала. Представь себе, заказать–то заказала, а за заказом не пришла.

– А как же деньги?

– Так материал и нитки заказчицы были, а работа мамина... а почему не пришла – непонятно, – Клава вздохнула. – Долго они в сундуке–то лежали, желтеть начали... потом уже, потом, уже и мамы не стало, я их из сундука достала. А какие салфетки? Загляденье! – женщина покачала головой из стороны в сторону. – Матушка покойница большая мастерица была. Ну, конечно, и материал, и нитки - всё по высшему классу, потому и салфетки получились отменные.

– Клава, а сейчас они живые?

– Да как же не живые? Как лежали в сундуке, так и лежат.

– Дай посмотреть! – жадно попросила Марина, большая любительница изысканных вещей. Когда-то в её родном доме так и было. Часть своей жизни Марина провела именно в такой обстановке. В душе ожили воспоминания, и в глазах засветился прежний азарт, когда в её руках оказались редкие по красоте и изяществу вышитые столовые салфетки. – Ой, Клава... - пропела очарованная девушка, - красота какая!

Клава, довольная похвалой, смущенно улыбалась.

Марина составила чайники один за другим. Выстроилась целая шеренга. Два переставила местами, теперь они выстроились «по росту».

- Совсем как слоники на комоде, – усмехнулась Марина, – те же носики, толстенькие бока и хвостики, правда, собранные колечком. Моё наследство, – улыбнулась докторша. Оказалось, что у Клавы нет родственников. Искали племянника со стороны мужа, и нашли. Оказалось, умер в прошлом году, других наследников нет. Всё Клавино добро досталось Марине. А что – всё? Домишко и огородик на самом краю города? Всё, что в доме есть привлекательного, – то это само место, на котором он стоит. Высокое место. Вид какой открывается! Красота невозможная.

- Как... – Марина осеклась и помедлила, – совсем как у меня дома, но там совсем другое. Да, – она приказала себе не плакать, – совсем как у меня дома в Москве. Всё совсем другое и вместе с тем очень похожее. Необыкновенная даль, будто летишь на крыльях, как птица, и тебе сверху всё видно, - действительно, из окна открывался изумительный вид. - Судьба меня балует. Из окон этого дома виден весь город, ну, если не весь, то большая его часть. Ещё лучше смотреть с крылечка или из огорода. Вот это наследство так наследство! И ещё чайники. Недаром вас Клава сохранила, какие красавцы.

На отмытых донышках Марине удалось разглядеть клеймо изготовителя. Подивилась. Видно, что чайники Клаве от матери перешли, а может, и от бабушки. Это не просто чайники – это произведения искусства, раритеты. «Клава говорила, – Марина припомнила рассказы о прошлой жизни, - что мать и бабушка работали в услужении в богатых домах. Клава на такой работе не работала, но стремление услужить жило и в ней. В кровь попало от бабки и матери», - запоздало догадалась наследница.

Она не стала прятать чайники в буфет, а оставила их как украшение. Отмыла, оттерла до блеска и выстроила на буфете. Кухня преобразилась. Отстирала и отбелила тюль с окон. Изрезала и переделала для кухни. В горнице, как говорила Клава, повесила роскошную, импортного происхождения занавеску. Шелковая, расшитая богатой вышивкой, она раскинулась от стены до стены. Подарок Маши. Подруга перестаралась. Большущий кусок полотна не уложился в ширину стены, даже после густой сборки. Недолго думая, из излишков Марина сделала покрывало на кровать. Так ещё лучше. Ковер со стены сняла. Хватит пыль собирать. Стены оклеила обоями. Цвет и рисунок подбирала с куском полотна в руках. Старалась не зря, наклеила в тон занавеске. Получилось очень красиво. «Обживаюсь», – удовлетворенно подумала Марина, оглядывая комнату. Наконец, разобрала заветный сундук и вынула на свет божий творение рук Клавиной матери. Пожалела, что не спросила, как звали мастерицу.

– Ух, ты! – Марина восхищенными глазами смотрела на дивные образцы творчества вышивальщицы. - Клава, твоя мама талант. Одаренная натура! За эти вещи можно выручить сумасшедшие деньги!

Отложила себе то, что понравилось, остальное раздала соседкам. Довольные женщины помогли вынести тяжеленный кованый сундук в сени. С любопытством заглянули во вновь отделанные комнаты, но промолчали.

В одном из чайников нашлась газетная вырезка. Сначала Марина хотела выбросить затертую бумажку, но на всякий случай развернула. Это была статья Юрия Лаптева, Юлькиного мужа. Называлась – «Никогда не сдавайся». Марина много слышала о Лаптеве, у неё возникло жгучее желание узнать, как он писал. Прочитать статью не удалось, на сгибах газетная бумага прорвалась, но сохранился рисунок автора. Большая цапля стояла на болоте и держала в клюве лягушку. Задние лапки лягушки безвольно висели в воздухе, а передними она изловчилась и схватила цаплю за горло.

– Ай да Лаптев! Ай да сукин сын! Талантище! Не напрасно Юлька тебя любила, – усмехнулась Марина. Это была её первая слабая улыбка со дня похорон. – Зачем Клава сохранила эту газетную вырезку? Наверное, ей эта статья понравилась... или рисунок. Клава... это твое завещание для меня. Прощальный привет. Ты и оттуда протягиваешь мне руку помощи. Клава, Клава... при жизни ты мне таких слов не говорила. Слезы, наполнившие глаза, преломили свет и сыграли роль волшебного стекла, в котором Марина увидела себя девочкой на пороге детского дома. Её тонкие, как спички, руки напряжены и сжаты в кулаки. Девочка готовится защитить себя. Она же, но уже студентка медицинского института, одержимая идеей спасти мать, налегает на учебу, чтобы «правильно вылечить мамочку». Ей это удается. Она в самое время приехала в Сибирь. Скрыто протекающая болезнь день за днем истощала силы Веры. Марина пошла на риск, правильно вылечила мать. Слезы сорвались и соскользнули по щекам, возвращая глазам нормальное зрение. Марина вернулась в действительность.

- Ты говоришь, никогда не сдавайся? - женщина заговорила вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, её губы тронула улыбка. - Я не сдамся.

Глава 19. Проказник Арлекин. Досье Веры Ковальчук.

Клара не подвела. Глаз! Вкус! Чутье! Живи да радуйся. Мебель, картины, серебро, дом поставлен на широкую ногу. Дочь – бесплотный ангел. Ест спокойно, даже безразлично, не жадная. Глубоко погружена в саму себя, как бабочка в кокон. Триокин ждал расцвета Кати. Большой любитель и ценитель красоты, он возлагал большие надежды на младшую дочь.

Триокины вернулись в страну. Афанасий знал, что это его последняя поездка за рубеж. Переживал очень. Целый год Клара безуспешно боролась с его пьянством. Когда Афанасий вышел в отставку, стало ещё хуже, он ушел в запой. Клара ловко воспользовалась моментом и уложила его в больницу, с вполне приличным диагнозом. Лечение помогло. Он пришел в себя, но тревога не проходила. Навещала по утрам, с вечера не давала уснуть. Стал вспоминать. И вспомнил! Марине семнадцать лет! Триокин сосчитал и почувствовал, как его бросило в пот. На дворе август. Она, должно быть, уже вышла из интерната, где он оставил её два года назад. Точно, вышла. Никто не подсказал ему вовремя, и он пропустил выпускной бал старшей дочери.

- Где она теперь? Ещё три месяца назад вышла. Куда пошла? Господи, как же я мог забыть о родной дочери? Всё думал, успею.

В интернате дочери, конечно, уже не было. Выпустилась. Навел справки, но отыскать Марину не удалось.

«Куда она подевалась? Как вышла из интерната, и след пропал. - Обеспокоенный отец искал дочь, но не находил. - Ко мне не пришла. Да она и не знала, что я вернулся в страну. Теперь другое дело. Мы могли бы опять жить все вместе. Катя выросла. Клара? С Кларой надо было бы провести работу. А так? Среди мертвых нет, а среди живых отыскать не могут. Но ищут. Что ещё надо? Всё, слава Богу, устроилось».

Действительно, Афанасий нашел для себя другое место, не такое, как в дипломатии, но тоже хорошее. Думал, что успокоится, но, к своему удивлению, переживать стал ещё больше.

Поздняков огорошил Марину чрезвычайным известием. В Дальногорск прилетели родители Кати. Взволнованная Марина едва сумела сдержать себя.

– В гости или полечиться? – Марина уже взяла себя в руки и исподволь, незаметно выспрашивала у Бориса об отце и Кларе.

– Да как будто бы нет, – лицо Бориса скривила улыбка. Марина догадалась, что Поздняков своего тестя не жалует. - Если Триокин болеет, то он лечится у московской профессуры. Сама знаешь, как у них там, у каждого свой врач, а уж у Афанасия Степановича тем более, связи какие - о–го–го! Катеньку решили проведать, – Борис замолчал, опустил глаза, потом заговорил снова. – Я узнал от Кати... хм, оказывается, у тестя где-то тут на зоне старый знакомый имеется. Катерине мать по секрету сказала. Дела какие–то.

– Знакомый? - Марина нахмурилась. Обожгла догадка. - Тогда уж знакомая...

– Да? Почему ты так решила? – Борис поднял голову. В красивых открытых глазах читался вопрос.

Марина не спешила с ответом. Она изо всех сил гасила волнение, чуть-чуть улыбалась улыбкой Джоконды и рассматривала своего красавца. Есть такая порода черноволосых мужчин, у которых щетина на лице отрастает очень быстро. Как бы тщательно они ни брились утром, но уже к вечеру лицо становится темным. Эта легкая небритость их не портит, скорее, наоборот, добавляет некий шарм. Густые черные волосы с редким проблеском седины, светло–зеленые глаза, мускулистый торс. Женщина скользила взглядом по обнаженной фигуре друга пустыми глазами. Мысли, тем временем, совершали бешеный галоп.

– Борь, ты красивый, – невпопад сказала Марина и улыбнулась, – тебе никогда не приходила в голову мысль стать манекенщиком или стриптизером? А что? Сейчас это модно, хотя нет, для тебя это не солидно...

Она улыбалась всему сразу: ему самому, новости, которую он принес, его крепким, внушающим любовь и уважение зубам, и их прекрасным, но временным отношениям. И Борис как–то чувствовал, что не вся улыбка, а только её часть предназначена ему. Он слегка поморщился от неясной мысли, но простил её и ответил замечательной улыбкой победителя. Это про него сказано: посмотрит – рублем подарит. Вроде, ничего особенного, ведь сам он для своей красоты ничего не сделал, просто повезло, хорошее сочетание генов... но как приятно.

– Чего? – глаза Позднякова подобрели, и он стал ещё лучше.

Все любят комплименты: и мужчины, и женщины, и Боря тоже не был исключением. В улыбке обнажились облюбованные Мариной зубы. Просто голливудская улыбка. Эти зубы Марине давно нравились. Она хорошенько рассмотрела их ещё при первой встрече с Борисом. Тогда они сыграли решающую роль. Если бы он только знал об этом!

– А артистом? Правда, артистом намного лучше. У тебя, Боренька, такие данные, что грех их не использовать. Вот скажи, ты в детстве в драмкружке занимался?

– Нет, в драмкружке не занимался, я в спортивной секции занимался. Маринка, ты к чему эти разговоры завела, а? – он начал сгребать женщину, чтобы усадить к себе на колени. Долго не мог справиться. Марина решила подурачиться, и возня затянулась. Победа досталась сильнейшему. Он уже часто дышал, когда сумел справиться со строптивой подругой.

– Ты... почему... не ответила на мой вопрос? А? – перемежая слова частым дыханием, спросил Борис.

– На какой? Я уже забыла, – Марина тоже тяжело дышала, противостоять такому противнику, как Борис, было очень сложно. Борьба с ним отнимала много сил.

Разгоряченные долгой возней, они, тем не менее, были очень довольны друг другом.

– Ты сказала, что у Триокина в зоне не знакомый, а знакомая, почему?

– Это не я. Колонии разделили, как гимназии в старину. Под Дальногорском женская колония.

– Вот как? Я не знал. Э, постой! А тебе откуда это известно?

– Ха! – Марина усмехнулась. – Я бы тоже не знала, но мне приходилось там бывать.

Заинтригованный Поздняков решительно взял женщину за плечи и развернул к свету.

– Никак не могу привыкнуть к твоему насмешливому тону. То ли ты смеешься, то ли говоришь серьезно?

– Серьезно, серьезно, отпусти, медведь, – Марина повела плечами. Хватка Позднякова была истинно медвежья. Борис отпустил женщину и спросил:

– Что ты там делала? Родственники? - он не спускал с женщины настороженного взгляда.

– Ой, не могу! Ну, ты и сказал! Родственники... откуда у меня здесь родственники? Я же тебе говорила, как у меня вышло... – она набрала побольше воздуха и тяжело вздохнула. – Я, дорогой мой, материалы собираю, над кандидатской работаю, – голосом, полным укоризны, проговорила Марина.

– Ух, ты... да ты у меня, оказывается, большая умница, – Марина заметила, что от её ответа Борису стало легче. – Недаром все женщины в городе хотят лечиться только у тебя... Когда защита? – Поздняков откровенно обрадовался и восхитился Мариной.

– Какой ты быстрый! Поработать ещё надо.

– Тема?

Марина усмехнулась:

- Был такой доктор, по фамилии Майер, вот он однажды воскликнул: «Больные души – в гинекологию!»

- Любопытно, любопытно… так, значит… Впрочем, я и сам должен был догадаться.

– Я лечу и то, и другое. Это тема моей будущей работы.

- Так-так, значит, мой бывший папочка объявился, - протянула Марина и призадумалась. Было о чем. Триокин объявился нежданно-негаданно. Бывают ли бывшие отцы или матери, вопрос неоднозначный, но утруждать себя гамлетовскими размышлениями Марина не стала. Приезд Триокина в Дальногорск не мог не взволновать молодую женщину. «Развод» между отцом и дочерью длился уже много лет, но внимание отца к сестре все равно задело чувства Марины. Вначале она была уверена, что отец приехал навестить Катю, но ошиблась.

Марина с нетерпением ждала выходной день, чтобы навестить мать и рассказать новость. Но едва она подошла к дому, где жила Вера, догадалась, что её ждут. Вера вышла навстречу, с ходу схватила дочь за руки и горячо зашептала:

- Доченька, у меня потрясающие новости. Слушай! Приехал Афанасий, вчера я с ним виделась.

Сердце Марины замерло. Как она ни спешила, но оказалось, что опоздала. «Наконец-то хоть что-то в нашей жизни меняется, новости так и сыплются со всех сторон, - успела подумать Марина, пока Вера вела её за собой к садовой скамейке. Молодая женщина даже немного качнулась. «Папа!», - перед глазами встало лицо отца. Как давно она не произносила этого слова: «Папа». Что только она ни передумала! Отец много лет искал её и, наконец, нашел и приехал мириться. Он раскаялся. Приехал просить прощения. Каким-то чудом он смог добиться освобождения матери, и теперь приехал её забрать. А тут и она, почти индийское кино. Они мирятся, прощают друг друга, и все вместе едут в Москву.

Она очнулась оттого, что Вера крепко сжимала её руку.

- …Он привез такие новости, что голова кружится. Ну, просто… одним словом, слушай. Помнишь, я тебе рассказывала, как ещё в юности ко мне в руки попали документы одной девушки?

- В трамвае вместе с ридикюлем? – уточнила Марина, и её губы тронула грустная улыбка.

Вера смущенно улыбнулась в ответ.

- Ах, молодость, молодость. Да вместе с ридикюлем и билетом в цирк, – в голосе Веры только на минутку послышалась грусть, и тут же вернулись прежняя энергия и страсть. - Я раньше думала, что билет на представление перевернул мою жизнь, а оказалось, всё это ерунда по сравнению с тем… погоди, все по порядку. Потом по тем документам, что оказались у меня в руках, - Веру Ковальчук зачислили в труппу, по этим же документам я живу и сейчас. Своего настоящего имени и фамилии я никогда не знала, вот и записалась как Ковальчук, не все ли равно, как называться? В ту же ночь, как я прибилась к цирковым, труппа снялась с места, и наутро мы были уже далеко от Москвы. Я не боялась, что меня поймают. Где мы только ни колесили. Снова в Москве я оказалась года через два, а то и три. Сейчас уже точно не помню. Всё быльем поросло. Потом я два раза выходила замуж, разводилась, много воды утекло, как вдруг старая история вновь ожила! – Вера остановилась в своем страстном монологе. На минуту прикрыла глаза, глубоко вдохнула, вновь открыла, ещё более радостные, сияющие глаза и продолжила. - Честно сказать, я уже и забыла, что свой первый паспорт получила не в отделении милиции, а в трамвае. Афанасий… - напор в голосе матери иссяк, она погрустнела, и даже её плечи опустились, – Афанасий привез кое-какие документы и показал мне. По сути дела, это… ммммм… это досье на Веру Ковальчук, - она усмехнулась, и усмешка некрасиво исказила её лицо, - он собрал эти документы, чтобы разоблачить меня, - Вера бросила затравленный взгляд на дочь, - чтобы доказать, что я не настоящая Вера Ковальчук.

Вопрос замер на губах Марины, она не стала переспрашивать и уточнять. Мать была взволнована, ей необходимо было высказаться, вопросы подождут.

- Оказалось, что та девушка, Вера, должна была уехать со своими родителями за границу, в Канаду, в тот самый день, когда мы с ней повстречались в трамвае…

Несмотря на уверения Афанасия, Клара торопилась. Время шло, подрастала Катя. Она не хотела ждать, пока Вера выздоровеет, пока он устроит жену и дочь в тихом месте, где они будут спокойно жить, никому не мешая. Клара хотела долгосрочной гарантии. Она боялась, её подгонял страх. Страх сильнее совести.

Клара планомерно готовилась. Она готовилась нанести удар сопернице, и такой, после которого она уже не оправится. «С чего начать? – подумала Клара и ответила самой себе: - С начала! С начала, так с начала. Прежде всего, я должна всё о ней узнать!»

Клара наведалась в тихий переулок, где когда-то жила семья Ковальчук вплоть до эмиграции.

Железный занавес дрогнул и стал выпускать за границу неуемных советских граждан, стремящихся объединиться со своими семьями. В Канаде умер глава семьи Ковальчуков - Иван Иванович. Его жена Вера Кондратьевна, дожив до преклонных лет, желала объединения семьи. Бездетный сын Ивана Ивановича Петр Иванович овдовел, замкнулся в себе и находил утешение в работе. Он не мог ухаживать за истеричной старухой, которая, вцепившись беззубой челюстью в жизнь, никак не хотела отпускать. «Видно, судорогой свело, – нехорошо смеялись над старухой родственники и знакомые. - Уже всех перехоронила, а ещё не нажилась». Вера же Кондратьевна, несмотря ни на что, готовилась отпраздновать столетний юбилей. Она не желала слышать о смерти и болезнях ни единого слова. Грозная мать стучала тростью по полу и требовала к себе младшего сына и невестку. Иван Иванович-младший с женой Софьей Николаевной и дочерью Верой готовились выехать за границу.

Клара шла по темным коридорам за мелко семенящей старушкой. Двери, двери, двери. Сколько ещё в Москве таких домов? Перепланированные много раз, они упорно хранили в себе дух прежней жизни. Кованый сундук с тяжелой крышкой стоял в коридоре и давно служил сиденьем. Все жильцы присаживались на его отполированную крышку, когда обувались. Что в нем? Он не может быть пустым. Клара огляделась. Высокие лепные потолки. Те ещё, такие теперь не часто встретишь. Скрипнула дверь. Пришли. Войдя в светлую комнату из полутьмы коридора, Клара физически почувствовала, как сбросила тяжесть со своих плеч.

– Сюда. Вот сюда, в комнату проходите, – приглашала старушка, проворно семеня вокруг Клары.

В комнате собрание случайной мебели. Всё вперемешку, как на складе. И посреди убожества - прекрасный комод из мореного дуба с позолотой. Он выделялся, как единственный здоровый зуб в гнилой челюсти. И ещё одно чудо. Будто драгоценный камешек, Бог весть каким чудом оказавшийся в лавке старьевщика. Дивная шелковая ширма, расписанная драконами и райскими птицами, настоящее произведение искусства китайских мастеров. Глаз не оторвать. Какая судьба занесла её в эту убогую комнатку? Изрядно поношенная, она родилась за Великой стеной и заканчивала свое существование рядом с советскими прессованными опилками. Пожелтевшие кружевные салфетки и мутные акварельки дополняли интерьер. Окно–арка занавешено тюлем, на подоконнике герань. Везде, где оставалось свободное место, ютились фарфоровые безделушки. Запыленные семейки слоников и зайчиков постарели и утратили краски, как и их хозяйка. Клара стряхнула оцепенение и посмотрела пристально и строго. Что–то в этом грубом нагромождении вещей тревожило. Что это было? Не желающее исчезать былое изящество гостиной? Прежний дух? Не угадать.

Старушка заметила, какое впечатление произвело на гостью убранство её комнаты, и с гордой улыбкой поглядывала на женщину. Клара тем временем подошла к круглому столу и стала выкладывать принесенные подарки. Среди выцветших цветов кашемировой шали, которой был накрыт стол, как на скатерти-самобранке, появились конфеты в коробках, икра, батон белого хлеба, копченая колбаса, масло, печенье, консервы.

– Я вот тут кое-что к чаю принесла, вы не возражаете? А то знаете, я к вам только на обеде могу вырваться, давайте вместе чайку попьем?

– Ой–ой, моя хорошая, конечно, попьем, - обрадовалась старушка.

По мере извлечения продуктов речь бабульки становилась всё более оживленной. Клара поняла, что нашла правильный подход.

– Я вот тут индийского принесла. Можно?

– Как нельзя? Конечно, можно. У меня пенсия–то чуточная, я, голубка моя, таких продуктов позволить себе не могу. Спасибо тебе.

Бабка маневры Клары поняла правильно, но держалась с достоинством. Кларе стало немного неловко – хотела бабусю купить, вроде, и купила, а самой как–то не по себе.

Бывшие соседи помнили семью Ковальчуков. Иван Иванович, последний осколок семьи, застрявший в стране Советов, долго готовил бумаги на выезд. Робкий и застенчивый, раньше он преподавал в консерватории и подавал большие надежды. Но от разрыва снаряда получил контузию и частично утратил слух. Ивану пришлось уйти из консерватории. Скромный музыкант–инвалид стал зарабатывать на жизнь частными уроками. Его жена Софья Николаевна, образованная женщина, но тихая и болезненная, занималась дочерью и хозяйством.

– Она ведь, как уезжала, всё мне оставила, – старушка гордым взглядом обвела комнату, погладила сухой ладошкой стол, – вот ведь и посуда, и мебеля, и по хозяйству всё, – всё ихнее, мне Софьей Николаевной дареное. Она и одежду свою мне, почитай, всю оставила. Одежда–то, о–о–о–ой! – старуха улыбнулась многочисленными желтыми зубами. – Всё мне было узко и длинно, – глаза старушки по–молодому блеснули. – Так я не растерялась. Всё на себя приспособила. Вот помню, плиссированная юбка была. Красивая, почти не ношенная. Синего цвета с крапинкой. Так я от плиссированной юбки низ отрезала и вставку на платье сделала. И у меня от воротника и до самого низа на платье были мелкие складочки. По праздникам надевала, – похвасталась старушка. – А с юбкой тоже не сплоховала – вставку сделала, а уже на ней, на вставке, застежку придумала, – бабуся у себя на животе показала, где была застежка. - Хорошо получилось. До–о–о–олго носила... Я как раз в тот год на новую службу поступила, на почту. Очень мне одежда Софьи Николаевны пригодилась... так–то, – она по-особенному поджала губы внутрь, будто поставила точку в предложении. – Всё мне оставила, всё, не за просто так, конечно, а за службу, - спохватившись, пояснила наследница.

Клара присмотрелась к новой знакомой. У неё возникло ощущение, что вместе с посудой, мебелью и одеждой Софья Николаевна ненароком оставила хитренькой старушке и свои непрожитые годы. Сквозь редкое серебро волос на голове хозяйки дома виднелись крупные родимые пятна и бородавки. Кожа пожилой женщины, усыпанная крупными коричневыми пятнами, с лица и с рук свисала пустыми складками, как будто и она была с чужого плеча, и, как и все оставленные вещи, не подходила по размеру новой хозяйке. Вытянутая кожа обнажала красные полоски внизу глаз, от этого глазки бабуси оказались немного навыкат. Пустые складки шевелились и уродовали. Но старушка, видно, свыклась, так что не чувствовала неудобства, и сидя в чужой комнате, за чужим столом, попивая чаек из чужой посуды, испытывала несказанное удовольствие, вспоминая подробности чужой жизни. Разомлевшая от вкусной обильной еды, старуха пустилась в воспоминания. Клара налила ещё по одной рюмке ликера. Опалые щечки хозяйки дома порозовели. Старушка продолжала похваляться своей изобретательностью, не замечая презрительного взгляда гостьи. Улыбалась самой себе, качала головой. Это был редкий случай в её жизни, когда удача улыбнулась ей в лицо и сделала столь щедрый подарок. В одночасье она стала собственницей целой кучи добра, какого ей самой за всю жизнь не заработать. Клара едва прислушивалась к словам женщины, пока она не касалась интересующей её темы. Красные кроличьи глаза, обращенные внутрь, шарили в поисках новых воспоминаний, самых памятных и сладостных. Веру она тоже помнила.

– Хроменькая была, плохо видела, – рассказывала общительная старушка, закончив перечислять счастливо приобретенный гардероб Софьи Николаевны. – А ты спрашивай, всё спрашивай, раз тебе нужно. Я расскажу. Мы же все в ихнюю квартиру подселенные. Раньше–то весь дом Ковальчукам принадлежал. Иван Иванович младшенький в семье был. Всё на пианинах играл, – хозяйка не забывала об угощении и шумно, с присвистом прихлебывала из чайной чашки.

– Так это когда было? Бабушка, вы ничего не путаете? – засомневалась Клара.

– Ой, милая! А ты спроси, спроси у меня, с какого я года, – старушка хитренько рассмеялась. – Я у матушки Ивана Ивановича ещё девчонкой в услужениях была. Царствие ей небесное, - старушка мелко перекрестилась. - Я-то сызмальства тружусь, лет мне не мало, но всё помню. Э-эх! Нонешний народ столько не живет. Это правда. Радовались, радовались Советской власти, новая жизнь, счастливая... а от чего же мрет народец–то? – глаза старушки блеснули победным блеском. – Мы–то при Николае рожденные, царизмом угнетенные живем да живем, а вы, счастливые, мрете, как мухи, – старуха торжествовала.

Жестокий смех долго стоял в ушах Клары. Она растерялась.

– Вот как всё было. Жи–и–и–изнь... – протянула старушка. – А они ни слова. Жили в своих комнатах и молчали.

– В цирк часто ходили? – уронила вопрос Клара.

– Цирк? – мышиные глазки на мгновение оторвались от тарелки с едой и замерли на Кларе, будто она задала вопрос на иностранном языке. – Это где на лошадях скачут? – преодолевая сомнения, уточнила рассказчица.

– Ну, и на лошадях тоже. Клоуны там публику смешат, по проволоке ходят.

– Нет. Цирк нет. В церкву ходили. Это да. Тут рядом, - растерявшаяся было старушка замахала в сторону церкви кулачком с зажатой конфеткой, потом откусила и, шумно прихлебнув из чашки, промычала полным ртом. - А про цирк я не знаю, – она помотала головой, - никогда они не интересовались цирком. Да, к слову сказать, кому интересоваться–то? – прожевав нугу и карамель, нормальным голосом продолжила хозяйка. - Иван Иваныч - человек пожилой. Всё музыкой занимался. Бывало, из консерватории придет, отобедает, полежит с часок и за скрипочку берется. Будто там, на службе то исть, не наигрался. Чудак человек. Лежал бы себе да лежал. Женился он лет в пятьдесят, если не старше. На Софье Николавне, она девицей была. – Старушка смахнула в горсть крошки со скатерти и отработанным движением забросила себе в рот. – А Софья–то Николавна, сердешная, болела очень. Моложе Иван Иваныча была лет на тридцать с гаком! Болела сильно, потому в церкву и ходила, - в голосе рассказчицы послышалась укоризна. - А цирк? Нет, в цирк не ходила.

– А Вера?

– Вера? - переспросила хозяйка дома с насмешливой интонацией, состроила было презрительную гримасу, но передумала и расправила лицо. - Пожалел Господь Софью Николавну, послал ей ребеночка. До Веры-то они много лет бездетными прожили. Вера была тихая, в мать. Росла бессловесная, но за границу ехать не захотела. Всё плакала в подушку, плакала, а потом ушла. Как есть, в тот самый день ушла, как им ехать надо было. Старики плакали очень. Особенно Софья Николаевна, маменька ихняя. Как уж убивалась... и куда подалась, убогая?

Старушка задумалась, её красненькие глазки устремились в оконную даль.

– Вы сказали, Вера убогая. Она болела? – Клара вопросом вывела старушку из оцепенения, когда пауза в её рассказе слишком затянулась.

– Как не болеть? Конечно, болела.

– А потом Вера вернулась?

– Не–е–ет, не вернулась. Я её после отъезда родителей уже никогда больше не видела. Это... Письмо, письмо потом было, письмо пришло. Я как на конверт глянула, сразу поняла, что от них письмо...

– Вера написала?

– Не–е–ет. Иван Иваныч прислал. Уже оттуда, из–за границы. Для дочки прислали. Писал, что Софья Николавна умерла. Горевала сильно. Разлука на неё подействовала. Как слегла, так больше и не встала. Дочь корил, упрекал в смерти матери. Потом, к концу письма то исть, прощал, благословлял, спрашивал, приедет ли?

– Вы письмо читали?

– Да, – призналась старушка. – Письмецо–то год лежит, два лежит, я храню его – мало ли что? Нет–нет, а раз, да и объявится блудная–то дочь. А её всё нет и нет. Потом другое пришло. Тогда–то я то – первое - и прочитала.

– Ответ написали?

– Нет. На што им мой ответ? Хотя в письме–то Иван Иваныч Вере наказывал, чтобы мне кланялась. Хороший был человек Иван Иваныч.

– А куда же Вера подевалась?

– А Бог её ведает. Вроде, и идти-то некуда.

– Ну, а сами вы как думаете?

– Вера хроменькая была. Родилась такая. Дефект стопы называется, – припомнила старушка мудреное слово и с нескрываемым торжеством посмотрела на Клару. – Матушка–то её при мне малое дите по врачам носила. А дефект–то этот лечению никак не поддавался. Ни один хирург в Москве не брался за операцию. Старики-то тоже не особенно за границу ехать хотели, а потом надумали – может, там ногу-то Вере вылечат. Да и родня там, брат, мать как никак. А Вера всё равно ехать не хотела.

- Можно мне письма посмотреть?

- Отчего нельзя? Можно. У меня ещё и карточки ихние остались. Среди вещей нашла.

Скрипнув ящиком комода, хозяйка вынула коробку из-под конфет, перевязанную затертой розовой лентой на старинный манер. Клара взяла в руки старые фотографии, от пожелтевшей бумаги чем-то пахло. Определить запах женщина не смогла. Наверное, так пахнет ушедшее время. Долго смотрела. Так долго, что старушка не выдержала и подсказала:

- Это Вера, большенькая уже. А это, стало быть, её родители. Иван Иваныч и Софья Николаевна.

Читать письма Клара не стала, только рассматривала конверты, облепленные цветными иностранными марками, и думала:

«Хромая девушка с дефектом стопы убежала из дома. Отказалась эмигрировать в Канаду. Бросила родителей. Много лет скрывала свое происхождение. Позже отношения с родственниками не поддерживала. Стала артисткой цирка. Стараниями Афанасия – заслуженной, – от сомнений у Клары закружилась голова. История артистки Софи, дочери скромных родителей, все больше интриговала. Особенно не давало покоя её цирковое имя – Софи. Как оказалось, мать Верки звали Софья Николаевна. Клара была уверена, что, поступив в цирковую труппу, дочь взяла себе имя матери как псевдоним. Совпадение имен долго не давало покоя. – Значит, это правда? Верка - дворянка? И за границей у неё богатые родственники? Но как с дефектом стопы она выступала на арене цирка? Кто её принял? Что она там могла делать? Ладно бы арену мела. Однако хромота и плохое зрение не стали помехой в цирковой карьере? Такое бывает? Или моя бабуся, что–то путает? Хм–хм... странно, бабульке хочется верить. Но всё равно надо уточнить. Как? Если она не уехала с родителями, что это значит? Почувствовала свое призвание? Остался возлюбленный? У кого узнать? А что, пожалуй, Верка - дворянка. Афоня –то по заграницам, сколько лет эту тварь за собой таскал, а ведь ни разу не сказал, что она что–то не так сделала. У всех что–то было, а у этой всё гладко. Значит, эта дрянь всё–таки дворянка. А хромота?»

За двадцать пять рублей Клара стала обладательницей двух писем и двух фотографий в старинной конфетной коробке с розовой лентой. Она засунула коробку в сумку и покинула старинный дом навсегда. Через год на этом месте возникла новостройка.

Полная сомнений Клара не находила покоя. Она продолжала искать. В надежде разузнать подробности цирковой жизни Веры отправилась в управление Росгосцирка. Представилась журналистом. Но ей не повезло. От той передвижной труппы цирка-шапито ничего не осталось - расформировали. Осколки разлетелись по закоулкам необъятной страны. Передвижные труппы, а попросту сказать, бродячие цирки ушли в прошлое. Клара расстроилась, но не отступила.

- Надо искать, - сказала она сама себе и принялась за дело.

Она искала. С настойчивостью маньяка искала, искала, искала и наконец–то нашла!

Когда-то в молодости сын сапожника, удивив всех ловкостью рук, стал артистом. Отшумели годы, и артист вернулся к ремеслу отца. Да, жонглер Арнольд Торлони стал сапожником. Но! Бывших артистов не бывает. Крохотная коморка, пропитанная запахами кожи, клея и сапожной ваксы, чем-то напоминала лавку чудес. Забавный Арлекин, собранный из проволоки и обрезков разноцветной кожи, покачивался на ниточках и долгими вечерами был молчаливым собеседником Торлони. От малейшего колебания воздуха игрушка приходила в движение. Веселый клоун слушал старого сапожника и кивал головой, на его губах глянцево блестела застывшая улыбка. Арлекин покачивался, как живой, его мерные покачивания создавали иллюзию задушевной беседы. Метаморфоза всегда происходила незаметно. Внимательный слушатель в мгновение ока переворачивался пятой точкой вверх. И в лицо увлеченного собеседника, вместо радостной улыбки Арлекина, смотрела толсто-полосатая задница насмешника. Сапожник знал о проказах Арлекина и не обижался. Клиенты сдержано смеялись - обычно в жизни так и бывает.

И ещё одно чудо хранила мастерская артиста. Крохотные, но изрядно изношенные башмачки стояли на полке, ожидая ремонта, и вызывали множество вопросов. Чьи они? С ножки Дюймовочки? Торлони улыбался и отмалчивался. Он был знатным мастером. Много лет назад, ещё в те времена, когда нужда заставляла его шить обувь своим товарищам по манежу, будущий сапожник оттачивал свое мастерство. Теперь он работал только на заказ, и только для инвалидов или цирковых лилипутов.

– Значит, историей цирка интересуетесь? – постукивая молотком, переспросил обувщик.

– Да. Особенно меня интересует передвижной цирк, или попросту бродячий.

– Бродячий, говорите? Оно–то, конечно, так – бродячий. Цирк есть цирк. Но когда я работал, мы уже и в то время имели статус. Трудовые книжки и всё прочее, как полагается. Приписаны были к Московскому госцирку.

– Да–да, конечно, я не это имела в виду. А сам дух цирка, его вольница!

– Это да! – Бывший Арнольд Торлони, а ныне Аверьян Тимофеевич Степкин пустился в воспоминания.

Многие глубокие морщины покрыли лицо старого артиста и были столь же затейливы, как и его рассказы. Правда перемешалась в них с вымыслом так давно, что он уже и сам забыл, где говорит правду, а где привирает. Клара вначале удивлялась и ахала, а потом поняла, что это говорит не Торлони. Это его фантазия бродит по дорогам былых скитаний. Захотелось встать и уйти. Но старый артист говорил и говорил. Сухие, узловатые, всё ещё ловкие руки, работали как бы сами по себе. Он вел рассказ и работал без остановки. Молоток постукивал в такт словам жонглера.

Кларе не повезло во второй раз. Ни Софи, ни Веры Ковальчук Торлони не знал или попросту забыл. Всё остальное Клару не интересовало.

– И всё-таки как вы думаете, откуда брались такие люди, - улучив момент, задала вопрос «журналистка», - которые работали в передвижном цирке?

– Хм-хм... откуда, откуда... из тех же ворот, что и весь народ! – буркнул Арнольд, недовольный, тем, что его перебили. Путешествие по призрачным садам воспоминаний оборвалось.

- Ясно. - Клара сунула в руку старика червонец и, не прощаясь, вышла на улицу.

Настроение испортилось. Дома она старательно перенесла на бумагу всё, что ей удалось узнать о Вере. Клара исписала три листа бумаги и, покусывая кончик ручки, думала, как ей быть дальше. Перед глазами то и дело всплывала то нахальная рожица клоуна, то его полосатая задница.

- Вот такая история, - Вера нахмурилась и закурила. Запахло хорошим табаком.

- Роман можно писать, - согласилась Марина. – Ма, так чего он хочет? Почему для него стало так важно, настоящая ты или нет? Вы же разведены.

Вера криво усмехнулась.

- Деточка, Веру Ивановну Триокину, в девичестве Ковальчук, разыскивают канадские адвокаты. Она наследница.

- Оооооо… – выдохнула изумленная Марина, - и много досталось?

- Не сосчитать.

- Да уж, не было ни гроша - и вдруг алтын.

Итак, адвокаты семьи Ковальчук из Канады разыскивали Веру Ивановну Ковальчук-Триокину в связи с делом о наследстве. Матери светило немалое состояние. Это-то и было полной неожиданностью! О размерах состояния, у которого не оказалось хозяина, можно было только догадываться, но в том, что канадские переработчики леса не были бедными, никто не сомневался. Триокин привез письмо, адресованное Вере Ивановне. Оказалось, что канадская родня знала о ней и даже следила за её успехами. Артистке цирка Вере Ковальчук приводилось бывать в Канаде с гастролями, и кое-кто из «её родни» бывал на представлении советского цирка. Восхищенные родственники хотели пригласить её в гости, но Вера Кондратьевна запретила.

- Коли бы она сама попросилась, - сверкнув глазами, хрипло проговорила старуха, то я бы её приняла, а мне кланяться цирковым вертихвосткам не пристало, хоть она мне и родная внучка.

Старуха отказалась видеться с Верой, однако, вооружившись лупой, долго рассматривала снимок актрисы в газете. Покойная Софья Николаевна, зная злую нелюбовь Веры Кондратьевны к её дочери, совершила странный поступок. Она пожелала взять с собой в гроб все фотографии Веры. Узнав о посмертном желании снохи, Вера Кондратьевна презрительно фыркнула, но волю покойной выполнила. Теперь она жалела о том поступке. Пожилая женщина задумалась, но газету из рук не выпустила. Потом велела достать альбом с фотографиями. Долго листала, сравнивала. Старуха так утомилась за своим занятием, что задремала в кресле с раскрытым альбомом на коленях. С тех пор вся семья считала, что Вера лицом и характером похожа на покойного деда.

- Такой же был авантюрист, видно, в него уродилась, от Ваньки в ней ничего нет, - вынесла определение глава семьи и мелко перекрестилась. Глаза суровой старухи потеплели, - он если за что-то брался, то дело делал отлично.

На фотографии заслуженная артистка РСФСР стояла, победно вскинув руки вверх, на её лице играла счастливая улыбка.

- Софья рохля была, а эта и статью в деда пошла, одна кость, - отметила Вера Кондратьевна, глядя на стройную фигуру внучки, - и характер у неё Ковальчуков.

Позже семья Ковальчук узнала по своим каналам, что, закончив карьеру цирковой актрисы, Вера вышла замуж за советского дипломата. Старуха, услыхав новости, хмыкнула, пожевала губами.

- Жена дипломата. Жена дипломата! – несколько раз с различной интонацией повторила Вера Кондратьевна. Глаза пожилой женщины просияли. Она аккуратно сложила памятную газету и спрятала в альбоме. По её распоряжению газетный снимок пересняли. Вера Кондратьевна своей рукой поставила рамку с фотографией на каминную полку. – Отличная партия! А что? Верочка имеет вкус к жизни. Много сумела добиться, я уж и не думала, что от моих сыновей добрая поросль пойдет, – удовлетворенно хмыкнула старуха и выпрямила спину. Стало ясно, что лед растаял. Вера Кондратьевна простила и открыла двери в сердце для своей единственной внучки.

Глава 20. Время - вор.

Наследство канадских лесорубов не стало для Афанасия большой неожиданностью. Он знал, что Вера была единственной дочерью своих родителей, рано или поздно она могла стать наследницей, и стала.

Триокин не медлил. Да, в свое время он был очень увлечен Верой, но, намереваясь вступить в брак, разузнал всю подноготную будущей жены. В МИДе тоже не остались безучастными. Специальные службы поинтересовались, на ком собирается жениться молодой сотрудник дипломатического корпуса. Согласие дали. Ни до, ни после замужества Вера не поддерживала отношений с родственниками. Даже когда была на гастролях в Торонто. Это было известно. За все годы, что она прожила вместе с Триокиным, Вера не сказала ему ни одного слова о своих родственниках за границей. Афанасий тоже не спрашивал, хотя ему льстило, что он женился не просто на цирковой актрисе, пусть и заслуженной, а на женщине, принадлежащей богатому дворянскому роду эмигрантов.

Вера думала иначе, о высоком происхождении и канадских родственниках она ничего не знала. В поступке Афанасия ей грезились благородство и большая любовь.

После переговоров с адвокатами Триокин вылетел в Дальногорск. Поездка устраивала его во всех отношениях, в Дальногорске жила дочь Катя с мужем. Волнение нарастало. Не откладывая дело в долгий ящик, дипломат навестил Веру. Новость о том, что она живет почти на свободе в колонии-поселении, может без сопровождения показываться в городе, носить гражданскую одежду, по-настоящему обрадовала Триокина. Встречаться с бывшей женой за колючей проволокой и под надзором охраны было для него невыносимо.

В тот день Вера долго стояла у окна и курила, будто выжидала чего-то. Она видела, как из подъехавшего к дому автомобиля вышел Триокин. Узнала и удивилась очень. Пока бывший дипломат вынимал из салона машины своё грузное тело, Вера поборола волнение и встретила его собранной и спокойной. Афанасий, конечно, изменился. Осевшие на шею щеки делали его похожим на бульдога, но взгляд по-прежнему оставался опасным, матерым. Некогда густая шевелюра, которой он так гордился, износилась и поредела. Дипломат шагал как старый штангист или борец, даже руки нес так, будто готовился к схватке.

Вполне узнаваемый, он стоял у калитки дома и смотрел, как на вокзалах люди с перрона смотрят в окна замедляющего ход пассажирского поезда. Встретившись глазами с Верой, Триокин дважды оступился, но оторвать взгляд от лица бывшей жены так и не смог.

- Хорошо выглядишь, - сказал он вместо приветствия.

- Спасибо. Никогда бы не подумала, что жизнь в колонии пойдет мне на пользу, – знакомая Триокину гримаса исказила лицо женщины. Афанасий ценил красоту Веры, но всегда считал, что странная полуулыбка–полуусмешка, которая напоминала нервный тик, портит её лицо.

Старый дипломат деликатно обошел острый угол.

- Ты здесь живешь? – Афанасий кивнул на домишко, из которого вышла Вера.

- Да. Заслужила примерным поведением и активным участием в общественной жизни. Начальство ходатайствовало перед судом, – Триокин молча кивал головой. Он смотрел и смотрел на Веру. К счастью, он умел смотреть так, что у собеседника не возникало ощущения, что его пристально рассматривают. А он рассматривал, что сказать, не знал, не нашел слов. О своём житье-бытье ему рассказывала уже совсем другая женщина, такую Веру, он никогда не знал. - …На поселении жить можно. Деньги, посылки, свидания без ограничения. Это мой дом, - она обернулась на маленький домик за спиной и улыбнулась. - Места хватает. Даже есть сад, правда, очень маленький.

- Чем занимаешься? – наконец нашелся дипломат. Пора было что-то говорить.

- Всем понемногу. Копаюсь в огороде, но в основном по специальности. Вожусь с местными ребятишками. Я организовала студию циркового искусства, - губы женщины тронула добрая улыбка, - готовим программу, а потом устраиваем концерты. Афанасий, – взгляд Веры наполнился тоской, - неужели ты приехал один? А Марина? Где она?

– Время - вор, Вера, – медленно, с расстановкой проговорил Афанасий и тяжело вздохнул. Он предвидел этот вопрос и боялся его. Глубоко в душе жила надежда, что Вера знает, где Марина, и сможет ему помочь отыскать её.

Печальные морщинки, как штрихи неумелого художника, покрыли лицо некогда любимой женщины. От сильного волнения они обозначились на лице ещё сильнее.

- Вор? Что ты этим хочешь сказать? – Вера не случайно начала этот разговор. Годы не сгладили раны в сердце матери. Многолетняя обида выедала сон и покой. Она сохранила письма дочери, все, до единого. Каждое слово, написанное детской рукой, звучало, словно обвинительный приговор. Сумбурные, сбивчивые рассказы Марины о её жизни в интернате до сих пор вызывали у матери слезы. Вера долго не могла поверить, что Афанасий отказался от дочери и бросил её одну, но всё-таки пришлось. Сколько ночей Вера не спала, и все представляла себе, как они встретятся, как она спросит у Афанасия о дочери. Момент настал.

- Марины со мной нет.

- Где же она?

- Аааммм, - его возглас был похож на вскрик. - Она тебе не пишет?

Вера не ответила. Она ждала его слов. Молчание Веры Афанасий истолковал по-своему. Она ждала. Память цепко держала воспоминания. Шелест времени сливался с шумом дождя, воем ветра, шорохом осенней листвы под ногами. Сквозь шум она слышала детский голос дочери, дрожащий от обиды и слез.

Тревога больно шевельнулась в груди мужчины. Зажгло, будто в рану попала соль. «Значит, и она о Марине ничего не знает», - Триокин справился с собой, заставил губы растянуться в улыбке. Вера напряженно следила за выражением лица Афанасия, пытаясь проникнуть в его мысли, угадать, о чем он думает в эту минуту. Дипломат сумел сохранить спокойствие.

– О Марине мы ещё поговорим, попозже. Я привез тебе письмо от других родственников, – настроение мужчины переменилось. - Вот оно, почитай.

- Как попозже? Что это? – Вера искренне удивилась, веселость Афанасия озадачила её и напугала. Она взяла в руки конверт и долго смотрела. - Почему не прислали в колонию? Что это такое?

Руки ещё предательски дрожали, а глаза уже жадно бежали по строчкам. Она давно не получала писем из-за границы. Первой в голову пришла шальная мысль о том, что Триокин её разыгрывает. Каждая строчка письма рождала вопрос. «Ковальчук и компания»? Какая компания? Какие соболезнования? Родной дядя Петр Иванович и бабушка Вера Кондратьевна? Нет у меня никакого дяди и бабушки. Откуда? Завещание Веры Кондратьевны Ковальчук в пользу внучки Веры Ивановны Ковальчук-Триокиной. Господи! Вопрос о принадлежности к семье? Однако…»

Вере пришлось нелегко. Взметнувшийся вихрь мыслей не утихал. Сквозь неразбериху в возмущенном сознании она едва-едва прозревала истину. Только многолетняя привычка держать себя в руках помогла Вере сохранить спокойствие.

- Ну, как, – весело протянул Триокин и улыбнулся, - хорошие новости я тебе привез?

- Отличные, - новоиспеченная наследница натянуто улыбнулась. Она смотрела мимо мужа и медлила. Хотелось закрыть глаза и схватиться за голову. «Что же это происходит? Наследство Веры Ивановны Ковальчук-Триокиной меня никак не касается. Я другая Вера Ковальчук, это ошибка. Боже! Мой паспорт! Всё дело в моем паспорте! Вот, вот когда меня настигла расплата».

- А? А? – веселье дипломата нарастало. – Ты миллионерша, виданное ли дело? Верочка…

- Спасибо за письмо, – Вера, не церемонясь, перебила Триокина. - Но, я так думаю, что не ради хороших новостей ты взялся его доставить?

- Ах, Вера, Вера… зачем же ты так, - веселость дипломата пошла на убыль. - Послушай меня, – Триокин вздохнул свистящим вздохом астматика, – у меня к тебе предложение.

– У меня к тебе тоже.

– Хорошо, говори ты первая.

– Привези ко мне на свидание Марину. Я хочу видеть свою дочь.

Триокин вздрогнул.

– Да, я понимаю, я очень хорошо тебя понимаю, - Афанасий заторопился. - Ты мать, но, Верочка, пойми меня правильно, - речь дипломата выровнялась, и Вера догадалась, что он нашел подходящий выход из ситуации. - Наша дочь пережила большую душевную травму. И мне пришлось, именно пришлось, после её долгой, тяжелой болезни сказать... что ты умерла.

– Что? – Вера остолбенела. Она знала, готова была к тому, что он соврет, но этот удар был ниже пояса.

– Прости. Это правда. И если ты немного подумаешь, то и сама согласишься, что я придумал неплохую легенду. Только ради нашей дочери! – Афанасий повысил голос. – Пойми, для Марины лучше мертвая мать, чем мать-тюремщица. Ты же помнишь свою статью?

– Помню, – прошептала Вера. Как же она ненавидела Афанасия в эту минуту.

- Это нелегко, но ты постарайся. И… - плутоватая улыбка проскользнула по губам мужчины и спряталась в уголках глаз, - и где ожерелье тоже припомни. Пожалуйста. Напрягись.

- Ожерелье? Какое?

- То самое.

- То самое… - прозревая, протянула Вера. - А иначе?

- Зачем оно тебе? - Афанасий ушел от ответа. - Ты наследница, совсем скоро ты сможешь стать очень богатой. На те деньги, что тебе светят, - Триокин закатил глаза, - десять таких ожерелий купить можно. И потом… ты ведь хотела видеть Марину?

– Что?

- Да, да, - Триокин печально вздохнул. – Верочка, не думай обо мне плохо, я не изверг. И никогда не стал бы прибегать к таким мерам, но, зная твой характер, я вынужден…

- Хорошо, я постараюсь. – Вера хладнокровно приняла вызов бывшего мужа. - Постараюсь и вспомню. Только постараться придется и тебе.

– Хорошо, очень хорошо, - оживился Триокин.- Рад, что у тебя все-таки оказалась хорошая память. Итак, о чем речь?

- Ты придумал хорошую легенду о моей смерти, а теперь постарайся и придумай легенду ещё лучше о моем воскрешении.

- Ооооооо…

– Афанасий, опомнись, ты же не зверь! Мы с тобой прожили вместе столько лет. Марина - наша дочь. Если мне предстоит получить наследство от моих родственников, – зыбко угадывая правду за словами Афанасия, Вера старалась говорить осторожно, – то моя единственная наследница - Марина. Тебе от миллионов моих канадских родственников ничего не отвалится, так что вези Марину.

- Забудь о Марине, - прошипел взбешенный Триокин, - забудь и слушай меня внимательно. Ты не та Вера Ковальчук! И прекрасно об этом знаешь, комедию ломать будешь перед их адвокатами, а со мной не надо. У меня на руках документы, которые без труда изобличат тебя как самозванку. Подумай хорошенько, если я покажу эти бумаги, то всё твое многомиллионное наследство отойдет в пользу благотворительных организаций. Было - и не стало. А ожерелье - такая малость, - тон Триокина вновь переменился. - Вера, это справедливо, верни его мне.

Она насторожилась. Мысль о чудовищной лжи бывшего мужа испарилась, как и не бывало.

– Какие документы? – Вера с прищуром посмотрела на Афанасия. Стало гадко и противно. Мелькнула мысль прогнать Афанасия, но она пересилила себя и решила узнать все до конца.

– Как ты отнесешься к тому, чтобы поесть?

– Можно и поесть.

- Ты можешь собраться быстро?

Они подъехали к маленькому кафе. Дипломат провел даму в зал и усадил за столик на двоих. Шагая позади Веры, он уловил её аромат. Бывшая жена выглядела, действительно, очень хорошо. Фигура почти без изменений, не то, что Клара. Отличный костюм, туфли-лодочки, чешская бижутерия. «Интересно, как ей это удается, живя в колонии? - подумал Афанасий и пододвинул стул для Веры. Бывшие муж и жена сидели напротив друг друга. Словно не было многолетней разлуки, вражды и ненависти. Сидели так, как они часто садились, когда жили вместе под одной крышей, и он любил ее. А она была настолько снисходительна, что позволяла ему жить рядом с ней.

– Мы с тобой уже не молоды, и пропускать отпущенные нам редкие минуты удовольствия нет никакого смысла. Мне сказали, что здесь хорошо готовят, сейчас проверим, а что заказать, я тебе подскажу. Пища - единственная на свете вещь, которая истинно насыщает, - философски заметил бывший дипломат и взялся за меню.

С годами у Афанасия вкус не выветрился, а стал ещё более изысканным. Теперь его тянуло ко всему утонченному. Последняя из его любовниц была балериной. Как она ела! Всего понемногу. Мелкие огурчики, мелкие грибочки, яйца крошечные – то ли особый куриный сорт, то ли перепелиные. Мяса почти не ела. Триокин перенял у неё манеру питаться. «Всё! – усмехался он про себя, – перестал быть зверем». Вино по большей части пил сухое, благородное. Присылали с оказией из частного виноградника старого–старого друга, с которым ещё за одной партой сидел. Это была не его теория, но он безоговорочно верил в неё и находил в этом большое удовольствие. Если есть все молодое, растущее, то старость отступает.

Сначала он хотел это ожерелье сохранить для Клары, потом для Марии, потом ещё для одной женщины, неземной красоты, недостижимой и прекрасной, как звезда на небе. Продажные, раскрученные звездуськи ложились с тем, кто больше заплатит, а эта... Боже, зачем нужна на земле такая красота? Здесь нет достойных, которые могли бы оценить такую прелесть. Разве она может жить обычной жизнью? Мыть, стирать, убирать? Её предназначение – сиять! Но живая звезда не просто жила и творила, она хотела, есть, спать, развлекаться и даже посещала уборную. Афанасий же так увлекся, что подобной мысли не допускал. Он боялся дышать рядом с ней. Ему «случайно» удалось узнать, что она обожает редкие драгоценности, и тут Афанасий вспомнил Веру. Денег, чтобы приобрести сокровище, достойное его красавицы, у него уже не было, - не те времена, а угодить прелестнице очень хотелось. Тем более что Триокин в своих силах не сомневался. Урологию и все, что лежало рядом, он содержал в образцовом порядке. С молодых лет он взял за правило заботиться о мужском здоровье с должным вниманием. Женщин он любил и считал, что в самой любви знает толк. Доктора не менял. «Ходовые испытания» проводил не часто, но со вкусом. Раскрепощался всего-то раз в месяц, но как! Зубы вставил самые лучшие - от настоящих не отличишь, да ещё и лучше. Зубы, зубы, зубы! Ничто так не старит человека, как его плохие зубы. А Триокин улыбался отличными зубами, в штанах носил боеспособный орган, а не безвольный отросток, избавляющий организм от воды и шлаков, и чувствовал себя преотлично.

Теперь, когда ему так хотелось достать звезду с неба, он получил известие из Министерства иностранных дел. Перемены в судьбе бывшей супруги самым радикальным образом меняли его представление о человеческих возможностях. Поделился новостью с Кларой, и впервые увидел документы, собранные ею в дни молодости. Опытный дипломат подошел к делу внимательно и осторожно. Перечитал письма, сделал экспертизу фотографии и, наконец, узнал правду. Добыть звезду оказалось не так уж и сложно. Афанасий Степанович принял необходимые меры, и супруги Триокины спешно выехали в Сибирь.

- Я хочу повидаться с Мариной, – твердо заявила Вера. – Пока не увижу дочь, разговор об этом предмете не имеет никакого смысла.

– Вера, пойми, наша дочь Марина живет далеко за границей. Она счастлива, и ей совсем не хочется мараться...

– Далеко? Я подожду. Я умею ждать. А что касается того, что она не захочет об меня мараться... пусть она сама мне об этом скажет! – выкрикнула Вера, её лицо покрылось красными пятнами.

– Дааааа… - Триокин огляделся по сторонам. К счастью, в полупустом кафе никто не обратил на них внимания. - Ох, уж эти чувства. Как они иной раз нас подводят.

– Что касается чувств – то у каждого своя правда! Афанасий, ты совершил чудовищное преступление. Я - мать Марины и я жива! Кроме того, ты знаешь, что сижу безвинно. Того человека я не убивала, а ты… ты… ты лишил меня дочери, ты разлучил нас. Я буду тебя судить! Можешь нанять адвоката, - несмотря на все реверансы, строго произнесла Вера, - я имею право.

– Спасибо, очень великодушно с твоей стороны, - Триокин воспринял заявление Веры как игру, - я буду сам себя защищать.

– Вот как? Ты уверен? Ещё не поздно передумать.

– Нет, я так решил.

– Извини, но я всегда считала, что кто сам у себя адвокат, у того в клиентах дурак.

– Пусть так, – Триокин чуть улыбнулся, – но я своего решения не переменю.

- Я много страдала… за что?

- Страдания и бедствия для того и даются, чтобы вопрос «за что?» превратился в вопрос «для чего?». Вот тогда и заканчиваются бесконечные попытки оправдать себя, найти виновного. Закон соизмеримости греха с тяжестью наказания справедлив.

- Греха? Но я не убивала!

– Тогда скажи мне, скажи, что же случилось на самом деле? Что произошло? Ты готова говорить откровенно?

– Я много над этим думала. Ты мне не поверишь... моя правда звучит почти что как ложь.

– На свете нет такой лжи, которую я бы выслушал с таким удовольствием, как правду.

- Знать и верить - разные вещи.

– Верно и хорошо сказано. Сама придумала? Можешь не отвечать, я всегда знал, что ты умница. Знать и верить... – Триокин неожиданно повеселел. Его охватило странное возбуждение, больше похожее на лихорадку. Он заранее знал, что встреча с Верой будет тяжелой, так и вышло. Она забирала у него остатки сил. Триокин вытер вспотевший лоб и спросил. - У тебя была связь с тем китайцем?

– Нет.

- А нож?

- Это только нож. А тот факт, что он не говорил по-русски, а я по-китайски? А то, что мы ранее не были знакомы? Я была на лечении, когда тот несчастный китаец прилетел в Москву.

– А раньше?

– Раньше он не бывал в России!

– Он не бывал... зато ты была в Китае на гастролях, и не раз! – Триокин победно посмотрел на Веру. – Как знать, может, вы там и познакомились? Кстати... – Триокин наконец сообразил, что Вера говорит о том, чего не знала раньше, и не могла узнать позже, - откуда такие сведения?

– Мой адвокат Кучеров раскрыл новые обстоятельства дела. Слышал о таком? Говорят, он в Москве входит в моду.

– Слышал. А как тебе это удалось узнать?

– Я не виновна! – гневно выкрикнула Вера. Голос женщины сорвался, выступили слезы, она покраснела, но справилась с собой. Вынув из кармана изящный носовой платок, она промокнула лицо. Триокин отметил дивную вещицу в руках Веры. - Полным ходом идет повторное расследование по вновь открывшимся обстоятельствам. Скоро будет суд. Я уверена, что меня оправдают.

Триокин в волнении перебил её:

– Тогда кто? Кто? – он мощно выдохнул звук «о», его толстое обрюзгшее лицо вытянулось за губами и замерло в ожидании ответа.

«С годами он стал похож на хряка», - насмешливо подумала Вера.

– Спроси у себя! У кого, кроме меня и тебя, был ключ от нашей квартиры? Ну? Ну, теперь-то ты можешь, признаться. Почему ты тогда скрыл ото всех свою связь с Кларой? Ни о ней, ни о том, что у неё есть ребенок, никто не знал. Ты всё скрыл. Почему? Кто мог взять мой нож и подкинуть его китайцу в квартиру? У кого был мотив?

– Откуда всё это? - Взгляд Триокина сделался подозрительным. - Как ты узнала? Вера, я клянусь тебе, что это был не я. Этот факт проверяли, опрашивали людей. А ты знаешь, при моей работе такие вещи недопустимы, - с горячностью напомнил бывший дипломат. - Я был на работе, меня видели люди, у меня десятки свидетелей. Знай же, я тоже очень пострадал из-за этой истории.

– Верю, – глядя в глаза бывшему мужу, согласилась женщина. – Значит...

– Что «значит»? Что? На кого ты намекаешь? Если не ты и не я, то... Ты на Клару намекаешь? – взволнованный Афанасий задал вопрос свистящим шепотом. - Ты хочешь сказать, что... Слушай, как тебе такое в голову пришло, а? – Афанасий опомнился и дробно рассмеялся. - Клара носила ребенка, - в его голосе прозвучало осуждение и укоризна. – Ты говоришь так от ревности. Не слишком ли поздно? Неужели ты думаешь, что беременная женщина способна на такое преступление?

- А я – способна? – тяжело роняя слова, Вера повторила вопрос. - У кого ещё был ключ от нашей квартиры?

- У неё, – Триокин признался и заметно занервничал.

- Я так и знала. Так ты говоришь, беременная женщина не способна на преступление? – Вера устремила ненавидящий взгляд на Афанасия. Триокин опустил глаза. Теперь-то он знал, на что способна Клара. – Моя душа и на том свете станет твоим вечным обвинителем!

«Неужели это Клара? – Афанасий впервые задумался о роли второй жены в несчастье первой. – Господи, да возможно ли это? Она собственными руками устранила Веру, которая уже и не была для неё соперницей. Выходит, Клара просто добила её. Беспощадно и хладнокровно, пользуясь её болезнью и потерей памяти. Но я же обещал, что женюсь на ней, оставалось только подождать».

– Я допускаю, вполне допускаю, что то самое убийство совершила не ты, но я не могу поверить, что кто–то вошел в нашу квартиру, выкрал нож и подкинул его на место преступления. Я скорее поверю…

- Что китаец сам украл его у нас? - в голосе Веры прозвучала насмешка.

- Нет, - Триокин досадливо поморщился, его задевал сарказм Веры, - что ты могла взять нож с собой на прогулку и выронила его, или сама его подарила китайцу и забыла об этом, или Марина взяла поиграть и оставила его где-то…

- Когда ты видел Марину в последний раз? – вопрос Веры застал Афанасия врасплох, но он ответил честно:

- Очень давно.

- Я хочу видеть свою дочь.

- Хорошо, но для начала взгляни на эти документы.

Перед Верой легли на стол копии с фотографий, с писем Ивана Ивановича из Канады, воспоминания соседки–наследницы и листок с заключением эксперта.

- Что это?

- Не узнаешь? Это ты в возрасте четырнадцати лет. Не похожа? – Вера промолчала. Афанасий, глядя на её суровое лицо, улыбнулся улыбкой Мефистофеля. - Я тоже так решил и попросил друзей сделать экспертизу. Оказалось, не напрасно. Почитай. Это не ты. Ты не Вера Ковальчук. А? Кто ты на самом деле, актриса Софи? Приоткроешь тайну? Как к тебе в руки попали документы Веры? И где, особенно любопытно, где настоящая Вера Ковальчук? Ну да ладно, - тон Триокина переменился, - какая теперь разница, кто ты и откуда. Если никто не расскажет и не покажет вот этих документов, то и вопросов не возникнет. Свидетелей не осталось. За давностью времени, как говорится, все прощается.

- Согласна. Ну, раз так... чего ты хочешь?

– О! Совсем другой разговор, - Триокин обрадовался. - Вера, отдай мне ожерелье, тебе оно ни к чему. Я помогу тебе, - он перешел на шепот, - у тебя теперь будет много хлопот. Тебе сколько осталось? Лет семь-восемь? Их ведь ещё дожить надо. Эти документы стоят ожерелья!

Время повернуло вспять. Он отчетливо вспомнил, как беременная Клара радовалась, когда он дал ей ключ от квартиры. Но уже на следующий день сам же позвонил и приказал не приходить. Радость померкла. Из больницы вернулась Вера.

– Что там у вас? – в голосе Клары угадывалось еле сдерживаемая ревность.

– Пока она поживет дома, – Афанасий старался говорить спокойным тоном. – Ей намного лучше. Врачи считают, что у неё есть шанс вернуться к нормальной жизни. Постепенно память вернется полностью. Она уже и сейчас многое помнит.

– Ты рад?

– Вера - мать моей дочери...

– И я - мать твоей дочери! У нас растет Катя и очень скоро будет второй ребенок! – выкрикнула Клара и бросила трубку.

Зачем она пришла к дому, где жила семья Афанасия? Наверное, из любопытства. Погода отличная. Времени она не жалела и терпеливо дожидалась, когда Вера с дочерью выйдут на улицу. Клара медленно шагала по ухоженному двору, коротая время. У соседнего подъезда толпился народ. Сначала она не обратила внимания на суету. И только когда Вера и Марина прошли в двух шагах от неё, а Клара попятилась и спряталась за спинами жителей дома, она услышала, о чем говорят жильцы. Возбужденные соседи слышали выстрел. Теперь ждали приезда милиции. Молодого оператора, который следил за счастливой парой через круглый глаз кинокамеры, Клара не заметила. Мысли работали в ином направлении. Она во все глаза смотрела на женщину, которая стояла между ней и Афанасием. А значит, между ней и красивой жизнью, которую сулил союз с сотрудником дипломатической службы. «И эта сумасшедшая - моя соперница? Да я её раздавлю, как гниду!»

Она внимательно следила за женщиной и девочкой. Лицо Веры, утомленной продолжительным лечением, выглядело бледным, но глаза горели. Мать и дочь шли в ногу, улыбались друг другу, о чем–то говорили. Приезда милиции ждали долго. В столицу прибыли высокие гости со всех стран мира. Всюду оцепления, дороги закрыты. За это время несколько самых любопытных граждан успели заглянуть в квартиру. Среди них была Клара. Соседи, занятые пересудами, говорили, что китайца посещали русские женщины. Описывали детали, строили предположения. Ей даже не пришлось долго раздумывать. Идея лежала на поверхности.

- Какое на ней было пальто? – горячо спорили соседки.

Описание неведомой гостьи могло подойди любой молодой женщине.

Клара точно знала, что ей надо делать. Она не медлила. Еле сдерживая себя, чтобы не бежать бегом, она наведалась в квартиру Триокиных. И вот из широкого рукава модного пальто выскользнул метательный нож и беззвучно упал на толстый ковер. Коллекция Веры осиротела. Её любимый нож, который она накануне весь вечер не выпускала из рук, неожиданно стал врагом. Клара носком сапога подпихнула его под кровать. Легким движением ноги цирковой реквизит превратился в страшную улику. Дело сделано. Её новая идея была намного лучше прежней заготовки. Миловидная женщина приложила платок к губам и выскользнула из квартиры. Обратившие на неё внимание граждане понимающе качали головами. Картина убийства была ужасной. Сердце Клары учащенно стучало, остановилась только в соседнем дворе. Теперь она точно знала, что победа на её стороне, это удар она нанесла точно в цель. Будущая мать погладила под просторным пальто горячий животик. Компромат не потребовался.

– Вот теперь мы заживем, – радовалась удаче молодая женщина. Про Марину она не думала, девочка не была для неё помехой.

Вскоре Веру Триокину арестовали.

Орудие убийства установили быстро. Гражданин Китайской Народной Республики был убит из своего собственного пистолета. Разрешение на ношение оружия у него имелось. Как показали свидетели, в квартире иностранца часто бывали гости. Мужчины и женщины, в основном китайской национальности. Бывали и русские. В результате осмотра квартиры был найден нож. Такой в магазине не купишь. Любопытнейшая вещица. Сняли отпечатки. Нож взяли в разработку. Через несколько дней пришло заключение экспертов. «На ноже четкие отпечатки пальцев, принадлежат женщине. Лезвие ножа выполнено из редкого сплава, у нас в стране такого не делают. Ручка ножа наборная: драгоценные и полудрагоценные камни. Нож изготовлен за границей. Кустарная работа. Балансировка идеальная. Такие ножи, предположительно, изготавливают умельцы в Иране или Афганистане».

На Веру вышли неделю спустя.

– Это ваш нож?

Вера не пыталась скрыть своего удивления, когда следователи из отдела убийств предъявили ей коллекционный нож.

– Странно, очень странно. Я могу сказать с полной уверенностью, этот нож из моей коллекции. В магазине такие не продаются. Откуда он у вас? Я свои ножи из дома не выношу…

– На нем отпечатки ваших пальцев, как вы объясните это?

– Так и объясню. Это нож из моей коллекции. Откуда он у вас?

– Позвольте, гражданка Триокина, но сначала вопросы будем задавать мы.

– Извольте, – согласилась Вера.

– Откуда у вас эти ножи?

– Это память о моей работе. В прошлом я цирковая актриса, а эти ножи - мой реквизит.

– Вот как? Расскажите, - следователь был искренне удивлен.

– Я работала ассистенткой в номере великого маэстро, метателя ножей Искандера. А после его смерти, правда, совсем недолго, у меня был собственный номер.

– Почему вы хранили эти ножи дома?

– Искандер умер... а ножи достались мне. Больше никто не захотел работать с ними. Опасное оружие. Мы с мужем не афишировали мое прошлое. Афанасий Степанович состоит на дипломатической службе.

– Ясно. Кто такой Афанасий Степанович Триокин, мы и сами знаем.

– Расскажите, как вы провели день 29 февраля. Вспомните всё точно. По минутам. Это важно.

– Вы меня в чем-то подозреваете?

- Гражданка, отвечайте на вопросы.

- Хорошо. Двадцать девятое февраля? Так, так… О, господи... Знаете ли, я в последнее время страдаю некоторым расстройством памяти, но я постараюсь. Не знаю, зачем вам это... но извольте.

Вера рассказала, все, что смогла вспомнить. Её внимательно выслушали и посыпались вопросы.

Приехал Афанасий Степанович. Голосов прибавилось. Версия происшествия выглядела так: человек, который пришел к китайцу, был ему знаком. Друзья Чау Линя уверяют, что никогда не видели метательный нож у друга. Нож появился в день убийства. Значит, убийца пришел с ножом, чтобы убить Чау Линя, но ему подвернулся пистолет, и он застрелил его. Чудовищное обвинение вызвало у Веры острый припадок. Она не признала себя виновной. В медицинской карточке подозреваемой значился диагноз «амнезия», и её отказ никого не удивил.

Марина слышала из своей комнаты, как по квартире ходили посторонние люди, как приехал отец, но не выходила. Когда в доме были посторонние, ей выходить не разрешали. Она уснула одна. Мама не зашла пожелать ей спокойной ночи. Наутро отец сообщил дочери, что мама опять заболела и её увезли в больницу.

Страшный сон продолжался наяву, но ни тогда, ни позже Марина никому не сказала о той памятной съемке. Как и обещала.

- Теперь, когда я могу стать богатой, - Вера усмехнулась, по лицу, как тень, проскользнула гримаса, - он хочет, в обмен на те документы, получить ожерелье.

- То ожерелье?

- Да. Но я не могу его отдать.

– Почему? Мам, отдай. Пусть подавится, – последние иллюзии относительно отца у Марины рассеялись - он приехал даже не к Кате. Триокину требовалось ожерелье.

– Да я бы отдала, - Вера досадливо сморщилась, - если бы помнила, где оно. Я действительно не помню, – она нервно смяла окурок. - Он тогда на меня в первый раз руку поднял. Наверное, сильно избил. Потом, много позже я узнала, что потеряла память. Теперь всё вернулось, только… где ожерелье, я не знаю. Да и… было ли оно у меня? Хм, - гримаса исказила лицо матери. - Как же нам быть, доченька?

В эту ночь Марков очень поздно вернулся из поездки. Новое оборудование для буровой доставили на место, и с колес начали монтаж. Смертельно уставший и довольный, он даже не думал, что сможет попасть в город. Борт подвернулся случайно. Охранник пропустили гостя без единого звука.

Борис давно уже махнул рукой на приезды и отъезды товарища. Большой дом позволял им жить рядом и не встречаться.

На кухне горел свет. Московские гости, мучаясь переменой часовых поясов, коротали время за чашкой чая. Изрядно выпивший Борис ушёл спать. Катя, оживленная и счастливая от встречи с родителями, долго сидела с ними и только во втором часу ночи отправилась в кровать. Теперь старики остались одни. Они уже хорошо выпили и безо всяких опасений говорили о прошлом.

– …Ты ходил ко мне, чтобы задушить тоску. Думаешь, что я ничего не понимала? – медленно проговорил женский голос, насквозь пропитанный ядом.

Вадим замер от неожиданности. Он не собирался скрываться, но голос, до невозможности похожий на Катин, заставил его остановиться. Он прислонился к стене и прислушался.

– Чего ты от меня хочешь? – проревел пьяный Триокин.

Голос мужчины в возрасте Маркову тоже показался знакомым, и он невольно улыбнулся.

– Правды!!! – хищно выдохнула женщина. - Хоть раз в жизни - правды!

«Значит, это говорит Катина мама, - сообразил Марков, - ааааааа… столичные родители пожаловали к Поздняковым». К сути разговора он всё ещё не прислушивался.

– Правды захотела? Ах ты, сука продажная! Ты ещё такие слова не забыла? Катю инвалидом сделала ты... ты! и только ты виновата в её... - Триокин замолчал, от страха признаться самому себе в нездоровье дочери. - Чем только меня не опаивала, чтобы не ушел от тебя, вот и получила. Ты за всё получила сполна. Искалечила собственную дочь, - в голосе мужчины послышались рыдания.

– А ты!? – завизжала Клара, как ошпаренная. – Безгрешный? Почему Верка память потеряла? А? Твои штучки??? Потом ни один профессор не мог разобраться, что за болезнь у жены дипломата Триокина случилась. Что? Скажешь, не так?

– Заткнись, дрянь!

– Пусть я трижды дрянь... но и ты такой же, как и я! Где твоя дочь? - в одышливом голосе женщины слышалось торжество. - Что? Молчишь? Где твоя Марина?! - от сильного возбуждения она шипела, как змея. - Что? Ни слуху, ни духу о Марине Афанасьевне? Где твоя красавица? Кто знает? Куда подевалась? Как ты ею горди-и-и-ился! Как она танцует! Будущая звезда. На артистку похожа. На эту… господи, боже мой, мужиков каждый день меняла… на Мэрилин Монро похожа!

- А что? Неправда? - глухо произнес мужчина.

- Правда, Афоня, правда, - голосок Клары сделался масленым, - Марина твоя очень похожа на голливудскую звезду и, видно, такая же вертихвостка. Сколько лет прошло, а она об отце не вспоминает. Может, ей и так хорошо?

- Клара, о чем ты говоришь? Марина найдется! И Веру я не травил, это был несчастный случай. Вера, Вера... – Триокин медленно качал головой и сквозь слезы улыбался чему–то своему, – она ела мороженое вилкой, писала с ошибками и крала. Мелочи, конечно, но крала постоянно. Хм! - он медленно покачал головой. - Какая странная причуда. А ещё она любила вкусно поесть, ела много, но не толстела. К еде относилась как к священному ритуалу.

– Она была клептоманкой и, скорее всего, страдала булимией! А ты слюни распустил, нашел чему умиляться.

– Клептомания? – Триокин широко по-барски, рассмеялся. – Не-е-е-е-т! Скорее, это была икота. А Марина? Марина меня не бросила. Она найдется. Я очень виноват перед моей девочкой. Я ищу её и, рано или поздно, найду. Представляю, какая она стала красавица…

- Да, - Клара кивала головой в такт его словам. В настойчивости супруга она не сомневалась, - найдется. Ты, если захочешь, горы можешь свернуть. Найти-то найдешь, только зачем? Сможет ли она простить тебя? Подумай. Ты позабыл о ней, - Клара зло усмехнулась, - ни разу не вспомнил о её матери, ничем не помог. А теперь приехал обобрать, шантажом вырвать из её рук последнее, что у неё есть. Заказал экспертизу, - не унималась злая женщина, - собрал целое досье на неё. И, по собственному желанию, можешь лишить её наследства и шанса на красивую жизнь в Канаде. Да что в Канаде, - везде, где её душа пожелает!

Марков услышал, как на стол шлепнулся какой-то предмет.

- Она не узнает. Она ничего не узнает, она даже не пишет матери. Вера просит меня привезти дочь на свидание. Клара, убери эти документы, чтобы они никому не попались на глаза.

- Кому они нужны? Воткни их в ящик для полотенец, и они будут лежать здесь надежнее, чем в сейфе. Пусть она не узнает сейчас, но всё равно когда-нибудь они встретятся. Мать и дочь всегда находят друг друга.

- Простит. Вере ещё семь лет тянуть, хотя… - он вспомнил, что Вера говорила, что её дело пересматривают, но говорить Кларе не стал. - За давностью времени всё простит. И потом это не шантаж, а сделка. Тебя она тоже не простит. Автор этого досье - ты.

- Точнее, соавтор. Я-то что? Марина всю жизнь меня ненавидела.

– Вот так, рано или поздно, всё тайное становится явным, - одними губами прошептал Марков. Он простоял в темноте прихожей больше часа. Потом отделился от стены и, неслышно ступая, ушел в глубь дома.

Глава 21. Добро пожаловать, или посторонним вход воспрещен.

С опозданием на три дня доктору Травкиной из Москвы позвонил адвокат Кучеров. Он подтвердил новости: семья Ковальчук из Канады, город Торонто, разыскивает свою родственницу Веру Ивановну Ковальчук-Триокину.

Для Марины звонок Кучерова стал контрольным и побудил к активным действиям. Ошеломленная свалившимися на её голову новостями, Марина пребывала в некотором оцепенении. Итак, все сошлось в одной точке. Отец, мать, сестра Катя, свобода и будущее матери, её собственное будущее, огромное наследство семьи Ковальчук, темная история с ожерельем и... и разоблачающие фотографии и письма. И всё это держал в своих руках Афанасий. И не просто держал, а грозил разоблачением. Что и говорить, опытный дипломат рассчитал всё верно. С паршивой овцы хоть шерсти клок. Всё могло рухнуть в один момент. Марина напряженно думала, перебирая раз за разом все имеющиеся данные.

- Как быть? Сомнений больше нет, это правда. Фантастика. Ну, и мать! Как же мне быть? Говорить с Триокиным и торговаться противно. Значит... Значит, надо хитростью забрать те бумаги, которые он показывал матери. Адвокаты семьи - в Москве, они готовы вот-вот выехать в Дальногорск. Мать о семье Ковальчуков ничего не знает, даже адрес старой прописки, той самой Веры, она не запомнила. Поменяла паспорт и забыла. Незачем. А у Триокина полное досье на Веру, на настоящую Веру Ковальчук, к которой мать не имеет никакого отношения. К сожалению, никакого. Значит... надо действовать, и как можно быстрее. Матери ещё надо подготовиться. И всё! Всё, всё, всё! Все ужасы останутся позади. Свобода и богатство. Господи, ведь так только в кино бывает! Свобода и куча денег, и другая страна, и другие люди. Нас обобрали, обокрали, обидели. Ничего хорошего от жизни мы обе уже не ждали… и вдруг. Всё забыть и начать жить заново. Во всей истории хорошего только то, что Афанасий не знает и даже не догадывается, что я здесь, рядом, а Кучеров готовит бумаги в суд. Но если Афанасий покажет документы, канадские миллионы пропадут, будто их и не было.

Сомнения надрывали душу, Марина спорила сама с собой и в тысячу первый раз размышляла над вопросом: «Идти или не идти?»

– Надо быть тяжелобольной, чтобы пойти на это, – она заходила по комнате. – Если я не достану документы, плакало материно наследство. Но… это не её наследство, она не та, не настоящая Вера Ковальчук. Конечно, это шанс. Великолепный шанс начать жизнь заново, по–человечески. Что у нас есть? Дареная квартира и крохотный домик Клавы. Пусть мы будем работать. Мать ничего стоящего заработать не сможет. Я? Я и так много работаю, но на заработной плате это почти не отражается. Мы нищие. О возвращении в Москву нечего и мечтать. Кто нас там ждет? Значит? - начала тупо ныть голова. Марина грустно улыбнулась. - Всё правильно. Все тяжелые болезни начинаются с легкого недомогания. У меня есть все шансы стать тяжелобольной.

Для местных жителей Марина давно стала частью местного пейзажа. По вечерам доктор Травкина бегала трусцой. Большая пятнистая собака сопровождала женщину. Постепенно вся округа стала ей известна, как содержимое своего буфета. Она смотрела на дом Позднякова, потом закрывала глаза. Мысленно представляла расположение дома и надворных построек, потом снова открывала глаза и сравнивала. Зрительная память не подводила. «Хорошо», – сама себя похвалила Марина, но покоя в душе не было.

Усовершенствованная микровидеокамера ZT-802 больше напоминала юбилейную медаль. Она свободно болталась на ошейнике Виля и передавала изображение и звук на вполне приличное расстояние. Все звенья нарядного ошейника собаки были ничем иным как блоком питания. Наблюдатель просматривал запись с видеокамеры. От постоянно переворачивающегося изображения рябило в глазах. Пришлось повозиться. Камера фиксировала лица и голоса знакомых и пациентов доктора Травкиной, которые встречали её на прогулке. Но самыми интересными для него оказались съемки дома, когда Марина и Виль были одни. Шум улицы не заглушал голоса, и было отлично слышно, о чем доктор беседовала с собакой. Правда, в объективе мелькали в основном ноги женщины, но и это обстоятельство наблюдателя вполне устраивало.

Между тем, одинокая женщина вела достаточно содержательные беседы с собакой.

- Докатилась, - улыбнулся тайный зритель чужой жизни, - с собакой разговаривает, хотя...

- …Вилюшка, твою белую шкурку издали видно, этого нам не нужно, - присев на корточки возле собаки, Марина натягивала на него специально сшитый собачий жилетик. Пес беспокоился и мешал, то и дело норовя облизать руки женщины. Марина терпеливо уговаривала собаку, - вот так, Вилька, не крутись. Пуговки застегнем, очень хорошо, - она одернула собачью одежку. - А вот на мордашке твоей придется пятнышки закрасить, и с лапами что-то надо делать. Не обессудь, друг дорогой, но кроме обувного крема ничего другого предложить не могу. Одну ночку в ваксе походишь, потом я тебя отмою. Ладно? - Марина заглянула в глаза собаки.

Видимо она прихватила голову Виля руками и наклонилась к нему. Камера на ошейнике повернулась так удачно, что захватила лицо женщины крупным планом. Наблюдателю показалось, что Марина посмотрела ему прямо в глаза. Стало немного не по себе. Он остановил изображение и вгляделся в лицо женщины. В её глазах читалась тревога и боль. «Что это с ней?» - озадаченный зритель нахмурился и продолжил просмотр.

- …Сама знаю, что неприятно, - тем временем говорила Марина Вилю. - Но ничего не поделаешь, дружище, белые пятна нас выдадут, а нам надо тихонечко, очень-очень. Ты только не лижи эту гадость, - Марина обняла за шею своего четвероногого друга. В предстоящем деле ей не на кого было положиться. - Один ты у меня. Видно, бог пожалел-таки сироту, - Марина представила на минуту, как она в компании с Машкой и Юлькой идет темной ночью на дело, и усмехнулась. Привычная гримаса исказила красивое лицо женщины. Если бы ей случилось увидеть в этот миг свое отражение в зеркале, то это был бы редкий случай, когда человеку случается увидеть свой страх воочию. - Он послал мне тебя, - Марина гладила собаку, - значит, так тому и быть. Пойдем вместе. Нам надо очень тихо и осторожно все сделать.

Наблюдатель насторожился.

- О чем это она говорит? - произнес он вслух. Остановил просмотр, вернулся назад и запустил заново. - Куда это они собрались? Что-то я совсем не узнаю его в гриме. Бедняга пес! Маскировку для собаки придумала, зачем все это? Маскарад какой-то... Ну-ка, ну-ка, послушаем ещё раз, о чем это она толкует, на какое темное дело подбивает.

Теперь он просматривал изображение с особым вниманием. Напряжение усилилось, когда в сумеречном свете съемки он узнал очертания знакомого дома. - Так и есть! - он хлопнул себя ладонями по коленям. Сделанное открытие поразило и развеселило одновременно. - Любопы-ы-ы-ытно, любопытно… Н-да! Вопросов, как всегда, больше, чем ответов, но это ненадолго. Скоро мы всё узнаем. Добро пожаловать, Марина Афанасьевна! - в задумчивости протянул наблюдатель и потер усталые от долгого сидения за компьютером глаза.

За завтраком выяснилось, что Борис, Катя и её родители собираются ехать в таежную деревню на рыбалку. Поздняков, расписывая таежные красоты, уговаривал Маркова поехать с ними.

Вадим едва прислушивался к словам Бориса, его собственные мысли были заняты размышлениями. Дела надвигались на него, как лавина.

- Парься со своими родственниками сам, - фраза прозвучала двусмысленно, но Марков не улыбнулся. - Мне рано отдыхать. Я же тебе говорил, что мои партнеры ждут меня в Холмске.

- Да? А! Точно. Точно, ты говорил.

Чертыхнувшись уже в который раз в адрес родственников, которые приехали так некстати, Борис позвонил любимой женщине и предупредил о своем отъезде. Марина выслушала жалобы любовника, сказала что-то утешительное, опустила трубку телефона и поняла: пора действовать. Она так сильно прикусила губу, что опомнилась только от боли:

- Как кстати позвонил Борька. Господи, что бы я без него делала, - горячо прошептала женщина. - Бедняжка, горюет, что свидание срывается. Какое свидание? У меня тут, Боря, такие дела намечаются, что мне не до амуров. То, что из дома все уметаются, - это здорово! И не просто здорово, а неслыханное везение. Как будто кто-то специально для меня подготовил это мероприятие. Ну, что же, путь свободен, значит, пора действовать.

- Марина, вперед! - женщина одними губами прошептала приказ самой себе.

Игра стоила не только свеч, цена была столь велика, что можно было сказать, что на карту поставлена сама жизнь. По крайней мере, половина жизни матери. «Кому она нужна? Изношенный, больной кусок мяса» - лицо Марины порозовело. Внутреннее волнение перехлестывало через край. Всякое бывало в её жизни, Марина не оправдывала себя, не гневалась на судьбу: жизнь ставила перед ней задачи, а она искала решение. Но никогда, никогда ещё ей не приходилось идти на такое рискованное дело. Она это понимала, как и то, что уже ничто не сможет её остановить. Более благоприятный момент трудно было себе даже представить. Ей казалось, что она всё просчитала и продумала.

Красная луна, притаившись в причудливо изогнутом ночном облаке, светила с неба, как воспаленный глаз подбитого волка, взирающего на мир единственным уцелевшим глазом. Взгляд раненого хищника не предвещал ничего хорошего. Город одевался вечерними огнями. Пора. Марина насторожилась. Протяжный вой, наполнивший округу, смутил её. Она отлично понимала, что выл, конечно, не волк, а, скорее всего, какая-нибудь бродячая собака, но душа съежилась от страха.

Теплый бок Виля и его частое дыхание вселяли некоторую уверенность. Маскировка собаки удалась, он полностью сливался с ночной тьмой. Умная собака всё понимала и вела себя безупречно.

- Только не лижи эту гадость, понял? Вилюшка, это только для маскировки, - в который раз попросила Марина, опасаясь за здоровье друга. Наблюдатель слышал, как Марина уговаривала собаку быть благоразумной. - Нам с тобой дело предстоит. Пойдешь со мной? Пойдешь? Последний раз! Обещаю, последний раз. Больше я ни в какие авантюры не ввязываюсь. Но теперь надо. Иначе никак.

Каждый шаг она делала очень осторожно, как шепотом.

- Порой судьба нам закрывает двери и открывает окна, - беззвучно прошептала Марина, подкрадываясь к окну дома.

Мир потемнел, будто разом во всем городе выключили свет. Асфальт прыгнул навстречу. Сердце бешено забилось, рывок - и упало. Упало прямо в штаны. Перед глазами поплыл блестящий мушиный рой. Прямо под ногами раскрылась пропасть. Внутренние органы в испуге подскочили вверх, запоздалое ощущение тошноты заполнило рот. Нелепо вскинув руки, она провалилась в яму без дна. Ей не дано было знать, чем завершился стремительный полет...

Миновала страшная ночь. На самой кромке ночи она очнулась. Долго приглядывалась, и только потом догадалась, что находится во дворе своего дома. Виль был рядом, лизал лицо. Где–то у сердца закопошился ночной страх. Прижала руку к груди и потерла. Верх комбинезона оказался расстегнут. Сделала робкую попытку ухватиться хотя бы за одну из мелькавших мыслей. Не удалось.

Во второй раз пришла в себя ранним утром, от холода. Обожгла мысль: «Неужели изнасиловали?» Прислушалась к себе. С трудом, соображая, всё же поняла, что физический урон ей не нанесен, но в одежде присутствовал явный беспорядок. Зачем–то расстегнули комбинезон, и так оставили. Позже она догадалась, что застегнуть пытались, но по самой банальной причине не вышло – в замок зацепилась майка.

- Обыскивали меня, что ли? – тоскливые мысли тянулись, как липкая паутина. - Обычно обыскивают, чтобы что-то забрать, а у меня, наоборот, в штанах посторонний предмет ощущается. Помнится, что от страха оборвалось сердце. Неужели оно? - «Оборванное сердце» давило и давало о себе знать.

Итак, кроме обычных причинно–следственных связей, оказалось, что между событиями существуют иные связи, которые связывают их иногда явно, иногда тайно, иногда и вовсе непостижимо. Именно эта непостижимость не давала покоя Марине.

Еле–еле поднялась на ноги. Один глаз совсем заплыл и ничего не видел. Душил запах крови. Липкая корка склеила половину лица, так что шевелить ею было больно и страшно. Превозмогая страх, дотронулась до головы. Пальцы коснулись запекшейся лепешки из спутанных волос и крови. Собака не отходила. Смотрела на Марину внимательными понимающими глазами. Захотелось плакать.

- Совсем одна, - прошептала Марина перекусанными губами, - только собака…- голос несчастной женщины сорвался. - Вилюшенька, спасибо тебе, – горячо прошептала мученица. Слезы скользили и скользили по щекам, пока не промыли светленькой дорожки.

На голове бедной женщины сочилась рваная рана. «Надо шить», – поняла Марина и чуть не зарыдала в голос от жалости к самой себе.

– Как шить? Кто поможет? Может, «скорую» вызвать? Юлька бы зашила, но сначала её, стерву, надо найти. Один Бог ведает, где её носит. Ах, Клава, Клава, на кого ты меня бросила, – всхлипнула Марина и поняла, что придется звонить Маше.

Боль нарушает единство человеческого организма. Орган, причиняющий боль, делается как бы автономным. Мы живо осознаем, что у нас есть руки, ноги, глаза, уши, только когда они болят.

Чтобы не потерять сознания, Марина сделала несколько дыхательных упражнений. Сначала зарябило в глазах, а потом стало легче. Зная, что этот эффект ненадолго, раненая женщина поспешила к телефону.

Маша проснулась, как будто от толчка. В испуге сердце учащенно заколотилось. Обернулась на мужа. Чуть приоткрыв рот, Паша спал. В прихожей звонил телефон.

- Господи, кто это так рано? - Маша поднялась с постели, мимоходом выглянула в окно. Молчаливое прохладное утро, всё, как обычно. Нехотя, будто спросонья, еле-еле поднимается солнце.

Как только Марина услышала голос подруги, она быстро заговорила, тяжело роняя слова:

- Маша, доброе утро. Не пугайся.

- Доброе. Не буду. Мариш, что-то случилось?

- Случилось. Обещай мне не задавать вопросов и делать всё, что я тебе скажу.

Предчувствуя, неладное Маша разволновалась и растеряла все слова. Поэтому она не ответила, а лишь кивнула головой. Марина не могла видеть её жеста, но как-то догадалась.

- Помоги найти Юльку. Она мне срочно, Маша, очень срочно нужна. Как найдешь, садись в машину и вези ко мне. Всё расскажу дома, захватите с собой аптечку. У меня голова разбита.

- А-а-а-а-ах! - воскликнула бедная Маша, но, вспомнив строгий наказ подруги, обеими руками зажала себе рот.

Марина сидела на полу, прислонившись к стене. Виль лежал рядом, навострив уши. Под опущенными веками Марины полыхал пожар. Она всё больше и больше слабела, безвольно погружаясь в пламя. Прошло совсем немного времени, пёс утробно зарычал, давая знать хозяйке, что кто-то идет. Женщина не пошевелилась. Виль поднялся на ноги и горячо задышал в лицо хозяйки. Чуть слышно заскулил, но Марина не откликнулась. Влажный шершавый язык Виля нашел её руку и стал лизать. Только тогда Марина тяжело подняла веки.

- Ну, вот и помощь пришла, - едва разлепив губы, проговорила бедная женщина. - Лежи, лежи смирно, - не глядя в сторону Виля, приказала хозяйка, - это Маша Юльку привезла.

Юля хмурилась и ничего не спрашивала. Очень осторожно она обнажила рану на голове Марины. Маша боялась подойти к подруге и смотрела на неё издали с большой жалостью. От запаха крови у неё кружилась голова.

- Маха, эти картинки не для тебя, - предупредила Юля, - иди на улицу, - Маша что-то невнятно простонала и на ватных ногах вышла во двор на воздух.

- Юля, - дрожащим от напряжения голосом выдавила из себя Марина, - я утром пошла на пробежку. Меня встретили какие-то подонки и ударили по голове. К счастью, я была недалеко от дома, дошла. - Она говорила с большими паузами и тяжело дышала. Каждое слово и движение отдавалось болью в голове. Огненные круги плыли перед глазами.

- Марина, - журналистка тяжело вздохнула, - я сейчас вызову «скорую помощь». Боюсь, что я тут не справлюсь.

- Нет! - выкрикнула Марина из последних сил.

Взгляд Юльки остановился, как замороженный.

- Почему ты не хочешь вызвать «скорую»? Скажи честно!

– Честно? Хорошо. Юля, мне не просто дали по башке, меня изнасиловали. Если я вызову «скорую», мне придется объяснить рану на голове. Так?

– Так.

– Что бы я им ни наплела, случай зафиксируют и оповестят милицию. Так?

– Так.

– Мне придется дать показания...

– Их найдут и накажут! Пашка...

– Да, я знаю, вы меня не бросите, Паша поможет. Хорошо. А потом весь город узнает, что какие–то подонки трахали врача Травкину! – беспардонно перебила подругу Марина. - Так?! – зло выкрикнула бедная женщина. От боли она говорила бранными словами, чтобы вместе с ними выплеснуть из себя черную тяжесть. – Начнется следствие, их, конечно, найдут, нажмут и они во всех деталях расскажут, что и как они со мной делали. Ты этого хочешь?

– Нет.

– Тогда шей.

Кто из них боялся больше, выяснять не стали. После Марина призналась, что думала, что будет хуже, но Юля справилась. Обе женщины так и сидели на полу, в окружении расстеленных полотенец, тазов с водой, кастрюлек. Распечатали аптечку. Марина мысленно поблагодарила Пашу за предусмотрительность. Миллионер на заботу не скупился. Вскрыть ампулу нашатырного спирта Юля догадалась сама, остальное делала по указке. Обезболивающее Марине пришлось колоть самой.

- Марина, а теперь-то что делать?

Юля самым тщательным образом обработала руки, приготовила нитки и иголку.

– Волосы выстригла?

- Выстригла.

- Очень хорошо. Теперь шей, как обычно шьешь.

Глава 22. Хлюзда на правду выйдет.

Через три дня Марина сама пришла к Юльке. Подруги встречались редко, но, если виделись, точно знали - пригнала нужда. Пустому трепу не место. В захламленной кухне журналистки, как это ни странно, было уютно. Марина чувствовала себя препаршиво, поэтому, не спрашивая согласия хозяйки, подтянула повыше рукава кофточки, не найдя фартука, завязала вокруг талии Юлькину рубаху и принялась за уборку вместе с ней. Так деловые женщины совместили разговор и нужное дело.

Беспорядок в квартире Лаптевой отчасти был оправдан. И не из-за неряшливости Юльки, нет. Вечная спешка не давала ей «ни пожрать, ни у зеркала поторчать, ни с мужиком поспать», как говорила журналистка сама про себя. По той же причине в кухонной раковине выросла гора немытой посуды.

- А ты постарела! – журналистка опытным глазом оценила состояние подруги.

В словах Юльки содержалась правда, с которой трудно было не согласиться. Марина нервничала и не находила покоя. Маша насильно перевезла больную подругу к себе домой, сообщила на работу о том, что доктор Травкина простужена и лежит с высокой температурой. Больничный лист Марина брать не стала. Она написала заявление о предоставлении недели в счет неиспользованного отпуска. Маша отнесла бумагу руководству, и проблема с работой отпала. Зато другие навалились дружной гурьбой. Мысли о ночном происшествии не давали покоя. Каких только вариантов Марина не просчитала. Чем больше думала, тем все более и более идиотскими выглядели объяснения. Для неё это был ад. Неравная борьба лишала последних сил. От постоянных раздумий началась бессонница. Отчаянно болела голова. Страх пригнал к подруге.

- Завтра или через час ты снова будешь выглядеть лет на пять моложе, - рассуждала журналистка, ещё ни о чем не догадываясь, - а может, и на десять... но сегодня я скажу тебе, что ты постарела.

- Особенно не старайся, я тебе верю, - в голосе Марины появилась несвойственная ей дрожь. Она едва владела собой. – Если ты не забыла, то у меня ещё и башка пробита, я на больничном и мне нужна свежая голова, чтобы могла трезво взглянуть на ситуацию, в которую я попала. Я сама не могу. Чека слетела. Совсем потеряла голову, - закончила Марина шепотом, потому что сил справиться с собой не осталось. Она заплакала.

Крепкие руки Юльки развернули Марину. Отняв у неё чашки, прижала к себе. Плачущая докторша что-то невнятно бормотала, уткнувшись в плечо подруги, с её рук капала душистая пена. Юля и не пыталась понять, что бубнила расстроенная Марина. Она поглаживала её по спине и приговаривала: - Поплачь, поплачь, тебе легче станет. Поплачь. Не часто мы себе такое удовольствие позволяем. А теперь можно, поплачь от души.

Потом Лаптева несколько раз подходила к телефону. Перекладывала встречи, с кем-то объяснялась. Серьезная проблема подруги захватила её. Марина немного успокоилась, яростно терла чашки и тарелки и отрывисто говорила:

- …Теперь ты всё про меня знаешь. Я не смогла тебе сразу рассказать всю правду, прости! Меня чуть не убили, но кто-то помог. Тот, кто меня спас, знает, где я живу. Кроме того, он откуда-то узнал, что я буду у дома Позднякова. Это точно. Господи, что же это такое? - Марина приложила мокрую руку к горячему лбу.

– Что такое? – переспросила Юлька, в её голосе послышался еле сдерживаемый сарказм. - Это, Мариночка, называется легкомыслие, – взгляд журналистки был полон осуждения. – Безрассудство и легкомыслие!

- Да какое легкомыслие? Если я уже тонну мыслей передумала, можно сказать, голову сломала на этих размышлениях? Это легкомыслие? Нет! Что угодно, но только не это.

- Всё равно. Надо быть тяжелобольной, чтобы полезть в чужой дом, – Юлька слово в слово повторила мысли Марины, что мучили её совсем недавно. – На что ты рассчитывала?

- А я и есть тяжелобольная, - прорыдала несчастная женщина. - Я больна несчастьем моей матери много лет. И кто кого одолеет, неизвестно. Кто кого прикончит... – Марина высморкалась и утерла слезы. – Я знаю, Юля, я знаю, что легкомыслие приводит к несчастью... – она потрогала плотную повязку на голове, упрятанную под кокетливый беретик, – но никогда не догадывалась, что легкомыслие равным образом может привести и к счастью, и вообще никуда. Вот три варианта, но я никак не могу сообразить, куда привело меня моё легкомыслие. Эти проклятые документы у меня, я в безопасности и почти, – она сморщилась от саднящей боли, – почти не пострадала. Голова заживет... а что дальше?

- Ладно не реви, без сопливых скользко. Свое священное право на собственную ошибку ты уже отработала, - проворчала Юля. Она и сама понимала, что ситуация сложная и запутанная. Лаптева встала к плите. Она приготовила кофе, свой основной продукт питания, без которого не могла жить.

- …Наконец, под самое утро я пришла в себя и нащупала на животе, под колготками плотный пакет, перевязанный тесемкой. Вот он.

Марина потянулась передать бумаги подруге, но хозяйка дома остановила её.

- Сиди давай, - буркнула Юлька и поставила перед Мариной дымящуюся чашку кофе.

Она очистила край стола, аккуратно потянула тесемку и развязала. С осторожным хрустом разложила находку на столе. В руках Юли оказались две фотокарточки, два письма из Канады в пожелтевших конвертах и три тетрадных листа в клеточку, исписанных бисерным почерком. Особое внимание привлекла глянцевая бумажка, улепленная печатями.

- Это что такое? - Юлька нахмурилась.

- Отчет эксперта.

На некоторое время повисла пауза. Юля внимательно изучала документы. Марина блаженно закрыла глаза, наслаждаясь ароматным напитком. Открывшись подруге, она испытала большое облегчение. Юлька думала. Марина знала, что Лаптева думать умеет, и была спокойна.

- Фотографии подписаны, но и так состояние бумаги, - Юлька заговорила невнятно, она сжимала губами сигарету, - наводят на мысль, что этим документам много лет. Уверена, что они подлинные. Но что за черт? Чьи это проделки? Дали по башке, - она, наконец, вынула сигарету изо рта и заговорила нормальным голосом. - Засунули в трусы документы, по сути дела гарантию наследства, и привезли домой. Только что в кроватку не уложили. Хм! Что всё это может значить? – она состроила гримасу. - Но, судя по всему, он тебе не враг... Скорее даже друг и, видимо, в курсе твоих проблем.

- Согласна, - кивнула головой Травкина. Хмурое выражение не покидало её лица.

- Мужчина или женщина? – Лаптева задала вопрос и умолкла. Она в раздумье так терла подбородок, что он покраснел.

- Мужчина, наверное, - высказала предположение доктор, - я же без сознания была. Меня нести надо было …

- Ты возле дома следов от протекторов не заметила? – оживилась журналистка.

- В то утро нет, - с тоской в голосе откликнулась Марина, - не до того мне было.

- Мне тоже. Надо у Машки спросить, она во дворе была.

Марина завозилась, чтобы встать.

- Да сиди ты, - раздраженно махнула рукой журналистка и направилась в прихожую к телефону.

Переговоры закончились быстро. Юля вернулась с хмурым выражением лица.

- Следы были. Тебя на машине привезли.

- Что ты ей сказала? – забеспокоилась Марина. - Машка же не в курсе!

- Травкина, запомни, я всегда найду, что сказать. Ты расслабься и сиди. Башку понапрасну не ломай. Я вместо тебя подумаю. Итак, была машина, отсюда вывод: это могла быть и женщина, а может… в принципе, для нас это не так и важно. Кстати, - Юля смерила Марину взглядом, - Машка только что доложила, что пошла с твоим Вилькой гулять, а он от неё убежал.

- Ай, это не страшно, - отмахнулась Марина. - Он уже много раз убегал, набегается и вернется. Меня другое волнует. Почему эти таинственные он или она ко мне не обращаются. По законам жанра, они должны…

- Ладно тебе, - сердито перебила Юля подругу, - кина насмотрелась. По законам жанра! Самим надо шевелить мозгами. Когда обратятся, поздно будет. Кто может знать о твоей матери и о наследстве, кроме Триокина?

- Адвокаты…

- Адвокаты лишнего не скажут, - Юлька решительно отмела хрупкую версию.

- Боря? – Марина сделала ещё одно сомнительное предположение.

- Через Триокина? – Лаптева покачала головой и презрительно цокнула языком. - Ты серьезно думаешь, что твой отец мог поделиться с зятем такой тайной? – она усмехнулась.

- Нет. Конечно, нет. Борька даже не знал, кого Триокин в колонии навещает.

- Кто ещё есть в твоем окружении, о ком мы не вспомнили?

- Катя, Клара. Юль, да мы всех перебрали, - обреченно проговорила подруга и горько усмехнулась, - один Вилька остался, да и тот убежал.

- Кобель - он и есть кобель.

Подруги замолчали. Воцарившаяся тишина стала наполняться тоскливой безысходностью. Юля почувствовала давление нерешенного вопроса и разозлилась. Подруги безуспешно искали выход, блуждая по замкнутому кругу.

- У Вильки хозяин так и не нашелся? - удивительная история пса всегда вызывала у Лаптевой сомнения. Она спросила первое, что ей пришло в голову.

- Нет. Я и не хочу, чтобы хозяева находились. Куда я без него? Мы с ним теперь одна команда. Вместе едим, пьем, и на дело вместе ходили. Умная псина.

- Умная, говоришь?

- Угу, - по привычке откликнулась Марина.

- Всё чует? Мысли читает?

- Угу, – на этот раз вопрос Юли насторожил. Марина вскинула глаза и не узнала журналистку.

Лаптева сидела, уперев руки в бока, полы халата разошлись. От неё веяло решимостью и агрессией. Воинственный вид подруги не оставлял сомнений, что ей всё ясно. В глазах взволнованной женщины сверкали искры. Она говорила голосом, насквозь пропитанным ядом.

- А почему Виль тогда не залаял? А? Почему не кинулся на твоего обидчика? Почему он не спас тебя? Вы же вместе на дело ходили, он же мысли читает, сукин сын, ему команды не нужны. К тебе в трусы лезли, а он рядом стоял?

- Юля… - ошеломленная Марина только и смогла, что выдохнуть имя подруги.

Лаптева нервными, широкими шагами заходила по кухне. Расстегнутый цветной халат развевался на ходу, как плащ полководца. Она бросала на Марину яростные взгляды, было видно, что возбуждение всё ещё владеет журналисткой, но Юля пожалела подругу и милостиво дала Марине время прийти в себя.

– Марина, я верю в способности Виля, но его поведение вызывает слишком много вопросов. И самый первый и самый важный - почему он не залаял?! Этот пес кого-то знает? Кого?

- Выходит, что так... – голос Марины упал. Ей показалось, что приближается катастрофа.

- Расскажи мне ещё раз всё в деталях. Как и когда у тебя появилась эта собака? – прорычала Юлька.

В мановение ока друг и защитник превратился в «эту собаку». Марина поняла, что Юлька подозревает её любимца в измене, и от этого расстроилась ещё больше. Виль не мог быть предателем, но...

- Виль появился в тот раз, когда Кульков облажался. Помнишь, ещё весной. Я просила его приехать помочь, у нас тогда собаку убили, Клава попала в больницу, а он, сволочь, забыл. Вот в тот самый день. Я с работы пришла, а Вилька меня во дворе встретил. Красивый, как майский день. Высокий, стройный, а какой ошейник! Закачаешься. Я до сих пор не пойму, как его Вильке на шее застегнули, - Марина почувствовала на себе чугунный взгляд Юльки. Сначала она стала говорить медленнее, а потом и вовсе замолчала, - сколько ни искала – застежку так и не нашла…

Подруги смотрели друг на друга и молчали.

- А бродяги? Их же не Кульков повязал.

- Не он. Вначале я думала, что это Пашка, а потом, выяснилось, что не он. Я бродяг в милицию сдала, а потом, когда решила разобраться, то их, как ветром сдуло.

- Хм, выходит так, что и в тот раз тебе помог кто-то. А не этот ли самый неведомый спаситель? Так–так–так... Кое-что проясняется. С бродягами разобрался, собачку, значит, подарил и котеночка. Чудесно! – в глазах Юльки блеснул нехороший огонек. – А собачка твоя регулярно убегает. К кому, догадалась?

- Догадалась... постой, постой, – Марина оживилась. - Ну, пусть убегает, пусть подарил, но Виль разговаривать не умеет! – она выкрикнула «не умеет» и замерла, гладя на Юльку.

- Ээээээээ-эх! – в возгласе Юльки слышалась большая досада. – Ошейник говоришь, красивый, где застежка, не найти? Ээээээээ-эх, дура московская. Даром, что в столице всю жизнь прожила, безнадега. Тебе только бабам между ног заглядывать, больше ты ни на что не годишься. Бери собаку, пойдем к одному верному человеку, он нам твою собачку расшифрует. – Юля заходила по квартире. Она решительно собиралась, её движения были полны воинственности. Она приговаривала на ходу:

- Верный расчет. Он же знает, что ты одна, так бы давно сбежала, а с собачкой тебе не страшно. Котеночек ласкается, от мыслей отвлекает. Встречает с работы, только ужин не готовит и постель не стелет, а так...

Она рассуждала верно и трезво, с той неумолимостью, с которой змея сбрасывает старую кожу.

Марина не прислушивалась к ворчанию Юльки. Её мысли были заняты собственными рассуждениями.

«Значит, обо мне кто–то заботится. Кто? Первым кандидатом мог быть Пашка Кульков. Больше некому, но это не он. Кто ещё? Поздняков? Не подходит. Да он бы и не стал таиться. Тогда кто? Ну, не Слава же? После той встречи мы больше не виделись, только по телефону говорили, да он и рылом не вышел. Кто же мой спаситель? А главное, зачем он это делает? - она внутренне сжалась. - Во сколько мне обойдется его участие?»

Юля уже некоторое время наблюдала за подругой. Мысли, как тени в солнечный день, скользили по её изможденному лицу. Сердце сжалось от сострадания.

- Успокойся, - Юлька приобняла Марину за плечи. - Рано или поздно всё станет ясно. Хлюзда на правду выйдет.

Марина не знала значения слова «хлюзда», но переспрашивать не стала. Решительный голос Юльки внушал уверенность. Стало легче.

Глава 23. Шлейф королевы.

Глаза цвета пустого зеркала пугали. Одежда болталась, ужасая пустыми складками. «Кто ты?» – со страхом спросила Вера и проснулась.

Она никогда не была толстой. Голодное детство, потом работа в цирке требовали пищевой дисциплины. О колонии и говорить нечего. Болезнь забирала силы и истончала тело. Вера страшно похудела и имела сорок пять несерьезных килограммов веса. Теперь, когда здоровье медленно возвращалось к ней, оказалось, что кожа стала ей большой, будто не её размера, и некрасиво висела. Особенно Веру огорчало лицо.

Сидя перед зеркалом в неподкупном свете дня, женщина разглядывала огорчительные знаки на своем лице. Сухой муар век, горькие складки, появляющиеся в уголках рта, когда она улыбалась. Тройной ряд морщинок вокруг шеи, называемый ожерельем Венеры, который чья–то невидимая рука прорезала всё глубже с каждым днем.

– Вера! – Марина вошла в дом и позвала мать. Обычно мать ждала её возле окна и выходила навстречу, но сегодня гостью встретила тишина. Вера была дома, но сидела у зеркала и неотрывно смотрела на себя. Она не обернулась на звук шагов дочери и не встала навстречу. Ссутуленная молчаливая спина сама сказала о настроении хозяйки. Марина догадалась, что Вера расстроена. Чем может быть огорчена женщина, сидящая у зеркала?

– Вера, тебе надо срочно почистить перышки... - Марина подошла к матери сзади, обняла за плечи и заглянула в зеркало вместе с ней.

– Знаю, доченька, я сама знаю, – женщина печально вздохнула и уставилась осуждающим взглядом на свое собственное отражение.

– Не вздыхай, не вздыхай, у нас с тобой всё хорошо, - особенным тоном проговорила Марина и поцеловала мать в макушку.

- Получилось?! - глаза Веры вспыхнули нечаянной радостью. Она почти не верила в успех.

Марина слегка поморщилась, рана на голове давала себя знать.

- А то! - она озорно улыбнулась. - Так что, Вера Ивановна, не грустите. Всё в наших руках. Инъекции ботокса, скульптурный массаж, химический пилинг, – разглядывая лицо матери, перечисляла Марина, – эмбриональная терапия - и ты будешь в порядке. Ручаюсь! Только не ленись.

- Не буду! - счастливо выдохнула Вера. Она прикрыла глаза, и на её лице вспыхнула счастливая улыбка. - Марина! Это неслыханное везение! Нам удалось поймать удачу за хвост, - Вера говорила горячим шепотом, словно опасаясь быть услышанной, и её глаза и всё лицо наливались энергией счастья. - Помнишь? Кто-то из великих так говорил… поймав удачу, надо зацепить её на короткий поводок и это событие славно отметить! - тон Веры неуловимо переменился.

- За чем дело стало? У меня всё с собой.

Марина вымыла руки и стала выкладывать на стол продукты, привезенные из города. В плоской серебряной фляжке доктор привезла коньяк. Женщины вместе быстро накрыли стол. Сели, наполнили рюмки. На середину стола, как главное блюдо, Марина шлепнула пакет с документами.

- Трудно было? - не отнимая глаз от пакета, спросила Вера.

- Угу, - привычно гукнула дочь. Говорить об этой темной истории не хотелось.

- Ну вот, Мариночка, вот мы и обрели независимость. До наследства ещё далеко, но первый барьер взят.

- За успех нашего предприятия! - Марина предложила тост, который Вера с готовностью поддержала.

Мать и дочь вели неспешную беседу. Будто ничего особенного не произошло. Вера ещё раз внимательно изучила «свое» досье и, наконец, решила, что с ним делать. Она чиркнула спичкой и один за другим сожгла в печи драгоценные документы, добытые с таким трудом. Она внимательно наблюдала за тем, как они съеживались на огне, белели и рассыпались в прах.

- Всему дана двойная честь, - растягивая слова, процитировала Вера, -

Быть тем и тем: предмет бывает

Тем, что он в самом деле есть,

И тем, что он напоминает».

- Двойная честь? Это ты о чем? Возьми пока, - Марина вынула из сумочки баночку с кремом.

– Спасибо, родная! Двойная честь? У нас была одна драматическая актриса. Мы с ней очень дружили. Часто она эти строки повторяла. Сколько я у неё ни спрашивала, за что срок получила, – никогда прямо не говорила. Бывало, вздохнет так, поправит платок на плечах и ответит стихами. Теперь давай чай пить, - Вера выпрямилась, заложила руки за голову и сильно потянулась, так, что даже привстала на цыпочки. - Э-эх! - замерев на минуту, она бросила руки и расслабилась.

В этот момент Марине показалось, что мать сняла груз со своих плеч.

- Ты, знаешь, доченька, что в жизни каждой женщины наступает момент, когда надо выбирать – либо лицо, либо фигуру, - Вера решительно менялась прямо на глазах.

- Да? - брови Марины дружно поползли вверх. Ей очень понравился новый настрой матери. - А что выбираешь ты?

- Надо подумать… - в глазах Веры мелькнуло лукавство.

- Может быть, круговую подтяжку? - предложила Марина.

- Может, и круговую.

- Только не здесь, дотерпи до столицы. - «А ещё надо подумать об одежде. Тряпки – мощный терапевтический стимул для женщин. Это надо использовать», – в сердце Марины боролись два чувства: восторг и жалость. Лучшие годы жизни Вера провела в неволе.

– Ну что ж! Круговая подтяжка - это хорошая идея! - Вера уже другими глазами смотрела на свое отражение. - Марина, а почему ты не замужем?

- Я?

– Ну, не я же! – глаза матери повеселели.

- Ну… - протянула дочь.

– Расскажи мне все, как есть, - мягко проговорила Вера, – я чувствую, что тебе есть что рассказать...

– Хочешь, чтобы я исповедовалась?

– А что? Ты отвыкла говорить откровенно?

– Отвыкла? Нет. Скорее, я к этому никогда не привыкала...

– Хочешь попробовать?

– Надо подумать...

Да, теперь, когда всё самое худшее было уже позади, можно было подумать и о замужестве. Марина, не таясь, рассказала матери о Славке Неверове, о том, как она нашла его и потеряла, о его роли в её жизни, о том, как он помог с адвокатом. Кучеров не подвел. Атаку вел, как торпеда. Они ждали новостей со дня на день. Марина убрала со стола посуду и присела рядом с матерью. Вера метала карты.

– Это старинный французский пасьянс, - не отрываясь от своего занятия, пояснила Вера. - «Шлейф королевы» очень редко сходится, а сегодня сошелся! - Она растопырила пальцы и обеими ладонями ударила по столу. - Для меня это знак.

– Ма, а где ты этому научилась?

– О! Это ещё школа Терезы.

Марина имела влечение к мистике, она заинтересовалась.

– Школа Терезы? Я никогда не слышала о такой школе. Расскажи.

– Как-нибудь расскажу.

Дом встретил напряженной тишиной. Едва они ступили на порог, как охранник Степан отозвал Триокина в сторону и что-то зашептал на ухо, жестикулируя руками. Афанасий Степанович нахмурился и решительно прошел в кабинет Бориса. Степан проследовал за хозяином, за закрытыми дверями они долго беседовали. Афанасий Степану доверял, но то, что он услышал от него, показалось очень странным. Охранник уверял, что прошлой ночью заметил человека, который проник в сад и пытался открыть окно. Он сумел его обезвредить, и только хотел посмотреть, кто это был, как вдруг с ним самим что-то случилось. Что именно, сказать не мог. Очнулся утром, обошел дом: всё тихо и спокойно, следов взлома нет, он даже думал, что ночное происшествие ему приснилось, но… На этом месте Триокин встал и быстрым шагом прошел на кухню, где Катя и Клара накрывали на стол. Женщины замерли и с нескрываемым удивлением уставились на него. Афанасий отодвинул Катю, рывком выкатил ящик стола на себя и замер: документы пропали.

- Ничего, ничего, - быстро проговорил Триокин, заметив страх на лице дочери, - ничего страшного, это я так. Позови Бориса в кабинет!

Наступила очередь Бориса.

- Где Вадим? - Триокин впечатал взгляд в зятя.

- Должен быть в Холмске. Что случилось?

- Проверь.

Борис вынул сотовый телефон и поиграл кнопками. К игривому разговору с неведомой Настенькой Триокин не прислушивался, его мысли занимали тяжелые раздумья. Наконец, Борис опустил трубку телефона и выжидательно посмотрел на тестя. Афанасий почувствовал на себе взгляд и встрепенулся.

- Ну, как?

- Он там. Приехал позавчера днем, и до сих пор там. Что случилось?

- Ты не забывай, кто он! – зло сверкнул глазами Триокин. Его планы рушились на глазах, как карточный домик.

- Да хоть кто! - возмутился Поздняков. Он до сих пор не знал, что случилось в доме во время их отсутствия. На первый взгляд, всё было в порядке, но охранник хмурился, а тесть бесился, и это наводило на мысль, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Неведение возмущало молодого мужчину, но он держался. Борис уже знал, что родители хотят увезти Катю в Москву, предощущение свободы придавало силы. - Там у меня знакомая секретарша, она знает Маркова как облупленного. Сказала, что приехал вчера вечером, заглянул к её боссу, а в гостиницу она его сама устраивала.

- А почему с вечера?

- Он всегда так делает, чтобы утром идти на встречу хорошо отдохнувшим, без суеты. А в чем дело? - в который раз спросил Борис.

Триокин встал с места, заходил по кабинету, но так не ответил. Ни спросить, ни сказать больше, чем уже было сказано, он не мог. Партия проиграна. Проигрывать Триокин умел. Пора возвращаться в Москву.

В мокром саду мокрые деревья оплакивали Катино счастье. Она смотрела на небо сквозь скрещенные ветви деревьев и думала: «Всё небо в крестах! Что бы это значило?» Мать настаивала на возвращении Кати в Москву, отец молчал и хмурился, а Борис не возражал.

- Катюша, если тебе надо пройти обследование, то, конечно, это лучше сделать в Москве. Покажешься доктору, подлечишься - и мы снова будем вместе.

Катя знала, что все его слова - неправда. Чем дольше она всматривалась в переплетение веток, тем больше они казались разветвленной сетью кровеносных сосудов.

«Это мои вены и артерии, - догадалась Катя и ахнула. По сосудам текла темная кровь, - вот почему мне так плохо: моя кровь почернела»

Среди ветвей Катя заметила скрюченную, иссохшую лапку мертвой птицы. Лапка была очень похожа на сломанную веточку, печальная женщина вдруг поняла, что ей очень важно узнать: лапка или веточка? Она пригляделась внимательно и поняла, что не ошиблась. Окоченевшая лапка была неподвижна, её растопыренные пальцы торчали в разные стороны жалко и трогательно. Они всё ещё были украшены острыми коготками, за них-то и зацепились невысказанные мысли. Катя не жалела птичку, ей и так всё было ясно.

Катино сумасшествие нарастало. Она осталась одна. Одна на всем белом свете. Душа скорчилась, страх пришел неожиданно. Сердечная мука претворялась в новые образы. Ночные страхи соединялись в образы и смутные тени, все было искажено, как отражение в кривом зеркале. Сердце и душу пронзал ледяной холод, а кости рассыпались в прах. Особенно страшно было, когда эти вытянутые страшные рожи выходили из зазеркалья. Катя нашла хитрый способ бороться с зеркальными призраками. На ночь в её спальне зеркала были завешаны покрывалами. Так делают в домах, где лежит покойник. Катя знала об этом, но не смущалась. За завешанными зеркалами шла борьба. Страшные рожи, что было сил, пытались вырваться из зеркального плена и сильно толкались, покрывало то и дело шевелилось.

Катя жалела мужа. Она говорила и говорила, пытаясь за разговором спрятать от него шевелящиеся покрывала. Прежде чем заговорить, у Кати дрогнули уголки губ.

– Я люблю зиму, так же, как и лето. Странно?

- Нисколько, - откликнулся Борис.

- Я тоже так думаю. Только надо научиться ходить по снегу, привыкнуть. Зимой тоже очень красиво, на мой взгляд, даже лучше, чем летом. Нет пыли и грязи, нет назойливых мух. Снежинки такие чистые и красивые. Белый покров так торжественен, что мне хочется плакать. Я сквозь листья люблю смотреть на солнце, а зимой - через сплетение голых веток, это тоже очень интересно. Ты согласен?

- Вполне.

– Если только захотеть, везде можно быть близко к облакам, – ты знал об этом? Нет?

- Нет.

- Как хорошо, что ты пришел вовремя, и я успела тебе рассказать об этом.

Катя ласково посмотрела на мужа. От этого взгляда ему стало особенно плохо. Он улыбнулся жене так, как улыбаются домашним животным, и отвел взгляд. Дурацкая привычка завешивать зеркала покрывалами душила молодого мужчину. После этой выходки жены он больше не сомневался, что в её душе поселилась болезнь.

Катя долго молчала, Борис почему–то забеспокоился.

– Катя, о чем ты думаешь?

– Свет и тень, добро и зло, жизнь и смерть... - В её глазах горел новогодний блеск. - Ты не понял? – она лукаво рассмеялась.

Борису на мгновение стало страшно.

«Когда это случилось? Как же я это пропустил?»

Он так мало времени уделял жене в последнее время, что перемены, произошедшие с Катей, напугали его и привели в замешательство. Она на глазах погружалась в саму себя, как в болотную трясину. И самое страшное для Бориса было даже не в том, что она неуклонно уходила от него в свой мир, самое ужасное заключалось в том, что он не хотел что–либо менять, он желал её ухода. Тем более странного и страшного, оттого, что он чувствовал, что дорога в другой мир проложена в одном направлении, её уход необратим.

Глава 24. Крик.

Роды у Маши случились немного раньше времени. Марина была в Москве. Дело матери шло успешно. «Видно, Кучеров и вправду много должен Славке, раз так расстилается передо мной», - подумала счастливая женщина, укладывая свой чемодан. Через неделю адвокат обещал быть в Дальногорске. Улыбка ещё не сошла с лица Марины, она несла её, как женщины носят в руках цветы. Московская гостья сдала ключи от номера и уже пересекала вестибюль гостиницы, когда администратор окликнула её и пригласила к телефону. Говорившего Марина не узнала.

- Травкина, это ты? - голос, полный черного горя, насторожил счастливую женщину. Стало холодно.

- Да я. Алло, а кто говорит?

- Маша умерла.

- Что? - страшная новость обрушилась, как лавина, неожиданно и коварно. От страха она как будто оглохла. - Что вы сказали? Какая Маша? Почему... - догадка мурашками вползала в сознание.

- Она в родах умерла.

- Алло! Алло! Почему вы молчите?! - Марина ничего не слышала, громкий крик заполнил вестибюль гостиницы и оглушил её саму.

Администратор с тревогой смотрела на молодую женщину с искаженным от страха лицом, но не смела остановить. Постояльцы оборачивались на тревожный крик, обменивались испуганными взглядами. Растерянная администратор вышла из-за стойки и, заслонив Марину спиной, шепотом уговаривала гостей не обращать внимания на страшный телефонный разговор. Ей уже было ясно, что у этой красивой, сияющей женщины случилось большое несчастье. В считанные минуты она почернела и надломилась.

- Я не молчу. Не ори! Маша умерла, приезжай скорее. Никак не могла застать тебя в гостинице, похороны завтра.

У Марины тряслись губы, она с трудом разжала негнущуюся руку и выпустила телефонную трубку. Согнувшись пополам от сосущей боли в желудке, доковыляла до кресла. Упала и закрыла лицо руками. В темноте ладоней попыталась осмыслить страшную новость. «Как это могло случиться? Какая к черту разница, как, если Машки больше нет! Нет, стоп! Что я скажу Пашке, Юльке? Что я скажу всем людям, которые у меня спросят: «Что же это вы, Марина Афанасьевна, Машеньку не уберегли? А? Куда смотрели? О чем думали? А ребеночек? Что же я не спросила о ребеночке? Патологии беременности у неё не было, это точно. Я не раз говорила с врачом. Толковая, опытная баба, что она могла просмотреть? Или что-то случилось в родах? Может, ей сделали операцию по кесареву сечению? Ну, сделали - и что? Многим делают. Машка хоть и не разъедалась, но могла сама не справиться. Задница никудышная... господи, о чем это я? Машенька, Машенька, что же теперь будет?

О том, что она по телефону говорила с Юлей, Марина узнала только в Дальногорске.

Беременную подругу доктор Травкина намерено передала своей коллеге. Машка встала на дыбы, но быстро успокоилась. Марина умела усмирять рьяных пациентов.

- Будешь наблюдаться у другого доктора. Это решено. Маша, подними голову и посмотри на меня. Ну, чего ты скисла?

- Марина...

- Дурочка, ну чего ты испугалась, а? Я же тебя к кому попало не пошлю, она тоже очень хороший врач, специализируется на беременных.

- Мариночка...

Марина не дала Машке договорить и строго оборвала:

- Я тебя знаю, и не проси! Это у тебя ещё живот маленький, а станет побольше - ты из меня будешь веревки вить, а с чужим врачом не поспоришь.

Предусмотрительность доктора Травкиной не была напрасной. Маша боялась крови. Об этом Марина знала ещё с тех пор, когда подруги зашивали её раненую голову. Но это была голова Марины, и она сама руководила всеми действиями, а рану зашивала Юля. Теперь, когда Маша была беременна, и её страх перед анализами разросся до гигантских размеров и стал просто паническим, обыкновенный шприц приводил в шоковое состояние. Взрослая женщина дважды падала в обморок не доходя до процедурного кабинета. Чтобы лишиться чувств, достаточно было мысли, что её уколют и польётся кровь. Все страхи имеют свою причину, Маша не стала исключением. У неё от природы было низкое давление, тонус вен соответствующий. Попасть в такую вену можно было только чудом. В детстве Маша пережила шок, когда у неё пытались взять из вены кровь на анализ. С тех пор Маша и её страх цепко держалась друг за друга.

- Машка, не дури, - строго предупреждала Марина.

- Я не нарочно. У меня только анализ мочи страх не вызывает, а как про кровь подумаю, делается дурно. Всю жизнь мучаюсь. И как в старину бабы в деревнях рожали? Никаких тебе анализов, ребятишек полный двор - и всё прекрасно!

- Машенька, нам господь Бог послал одну беременность, и мы обязаны её сохранить, - сурово произнесла Марина, - и не просто сохранить, а родить здорового ребеночка. Ясно?

- Ясно, - буркнула поникшая Маша.

- Выполняй!

На какое-то время Марина развязала себе руки. Маша была под надежным наблюдением, и она могла заняться своими делами. Зря радовалась. Застарелый страх сделал свое коварное дело. Измученная Маша долго не приходила в себя после обморока, врач испугалась и занесла в карту беременной данные о её группе крови из паспорта. В паспорте, в свою очередь, сделали отметку, пользуясь записями в больничной карточке, в которой была указана группа крови, которую определили у новорождённого ребенка ещё в родильном доме.

Всеми печальными делами занималась Юля. Замороченная судебными разборками Марина опоздала на похороны. Увидеть мертвую Машу ей не пришлось. Может быть, так было лучше, подруга в её памяти осталась живой. Бесконечно далекой, но живой. На похороны прилетели родители Маши. Они произвели на Марину тягостное впечатление. Марина хорошо помнила Машины страдания из-за разлуки с родителями, и теперь смотрела на её отца и мать с неприязнью. Супруги Сазоновы были удивительно похожи друг на друга. Доктор знала, что такие метаморфозы иногда происходят с любящими преданными парами. С годами они становятся похожими один на другого, как близнецы. Напросилась ревнивая мысль: «А на кого же из них похожа Маша?»

Даже в такой печальный момент они не могли избавиться от многолетней привычки заботиться друг о друге. Марина видела это и злилась. По сути дела, Машина смерть в их жизни ничего не изменила. «Подобралась же такая пара - только себя любим. Зачем тогда детей рожали? О Машке ни слова. Да и что они могут сказать, эгоисты, они своей дочери и не знали», - доктор с яростью терла тарелки и вилки, в дом то и дело кто-то приходил. Это были те люди, которые не смогли прийти помянуть Марию Алексеевну в ресторане. Теперь людской ручеёк тянулся в дом. Тянулся и тянулся, и иссяк ближе к ночи. Марина и Юля остались без помощников. По причине позднего часа ресторанную обслугу пришлось отпустить.

- Пашка обезумел, - когда стало немного тише, хмурая журналистка стояла у плиты и, не оборачиваясь к Марине, рассказывала обо всем сразу. - Искал виноватых и грозился всех порвать. Носился по городу на машине с заряженным ружьём. Ладно, ещё никого не убил. Когда он узнал о Машеньке, то разгромил полдома. Потом посмотришь, что там, в спальнях делается.

Марина ужаснулась. Она замерла с недомытой тарелкой в руках, с рук капала вода.

- …Я сама попросила начальника милиции надеть ему наручники. Только к похоронам выпустили, и то зря.

- Почему?

- Он Машин гроб схватил и не отдает, - Юлька поджала губы и замолчала, стараясь сдержать слезы.

- Ну, - нетерпеливо подогнала её Марина.

- Что ну? - зло отозвалась расстроенная подруга. - Он же здоровый. Ревет, как раненый зверь, а мы отнять у него не можем. Кто к нему подойдет? А ведь двое суток не жравши просидел.

- Не кормили, что ли? - усомнилась доктор.

- Сам не ел.

- Совсем рыжий с ума сбрендил!

- Рыжий? - переспросила Юля и горестно покачала головой. Её печальный взгляд остановился на утомленном лице подруги. - Ты его ещё не видела? Марина, Громобой больше не рыжий, побелел совсем. Ой, ой, Маринушка, с Пашкой надо что-то делать.

- Ты о чем?

- Он с катушек слетит, если не уснет. Можешь себе представить, что человек четвертый день без сна и еды обходится. Сдохнет ещё, что тогда с ребенком будет?

- Не сдохнет.

Дожидаясь вестей из роддома, Паша не знал, куда себя деть. Остановился в парке. Бросил машину и пошел по дорожкам. Когда-то этот парк был его любимым местом гуляния, потом Паша ушел в бизнес, навалились дела, и он забыл о прогулках. Сейчас, когда выпал нечаянный случай свидеться, Кульков с удовольствием шагал по аллеям юности и оглядывался по сторонам. Сквозь голые ветки деревьев нежаркое осеннее солнце высвечивало на асфальте замысловатые узоры. Живая роспись шевелились у Паши под ногами и поднимала настроение. Кульков с жадностью всматривался в погожий осенний день, чтобы запомнить его, а потом когда-нибудь рассказать сыну или дочке об этом дне - о чем он тогда думал и что видел. В дальнем углу парка на облетевшие кроны деревьев опустилась большая стая птиц, словно на голых ветках выросли гигантские черные плоды. Павел остановился. Совсем по-человечески огромная птичья семья присела на дорожку перед дальней дорогой. Самые нетерпеливые о чем-то переговаривались, вертели головами. Неожиданный, резкий звук взорвавшейся петарды спугнул воронью стаю. Кульков тоже вздрогнул. Кроны деревьев ожили. Ветви зашевелились, как от сильного порыва ветра. Испуганная стая взлетала бестолково и шумно. Одна часть рвалась вправо, другая - влево. Те, кто уже успел подняться в воздух, беспорядочно тыкались, сбивая собратьев, будто хотели вернуться на ветки. В воздухе закружились перья вперемешку с уцелевшей листвой. Непонятная, слепая сила бестолково управляла разрозненным полетом стаи. На краткое мгновенье показалось, что птицы машут крыльями, но никуда не летят, будто к их лапкам были привязаны ниточки. Неразбериха усиливалась, смешиваясь с истошным криком воронья, как отчаявшийся слепой, птицы метались в разные стороны. Вся округа заполнилась истерическим многоголосьем перепуганных птиц. Они кружили, наскакивая друг на друга и наращивая уровень беспорядка до критической точки. Отчаянный крик, как плач, надрывал душу. Пашу охватило волнение, он огляделся по сторонам. Паникующая стая заполонила небо, скрыв солнце. Стало холодно, по коже прошла дрожь. Но, наконец-то, в стае нашелся вожак. Отважная птица вырвалась вперед и увлекла за собой обезумевших сородичей. Птицы уловили направление полета и, часто разрезая воздух крыльями, поспешили скрыться с глаз. Нестройный хор резких голосов таял в вышине. Птицы улетали подальше от людей, в лес, чтобы никто не слышал, как они плачут от стыда.

В тот страшный момент он тоже хотел умереть. «Почему это случилось с Машей? Почему? – сотни раз твердил Паша, не находя ответа. - Что я такого совершил, чтобы меня так сурово наказали? За что?»

Он ничего не мог исправить. Ни купить, ни силой отобрать, ни обменять. Всё. Маши больше нет. Оттуда, куда она ушла, не возвращаются. Безысходность загнала в угол. Страшные силы бурлили в крови мужчины. Он рвался бороться, отстоять жену. С кем? Всё бессмысленно. Что же делать? Докричаться до небес, убедить, рассказать, как она нужна здесь, на земле, что у неё родилась дочь, о которой они так мечтали? Он загнал вопль глубоко в грудь, как забивают гвозди. Теперь его по-настоящему корчило. Шатаясь, Кульков, добрел до машины. Боясь захлебнуться, он схватился руками за горло и закричал.

В круговерти Марина совсем не вспоминала о ребенке, будто его и не было. Смерть Маши заслонила радость рождения нового человека. Теперь, когда подруга напомнила о новорожденной, печаль в который раз сжала сердце доктора. Отчаянно захотелось плакать, но она уже видела столько слез, что заставила себя сдержаться. Марина знала, что слезы забирают силы.

- Юль, ты девочку видела? - осевшим от волнения голосом спросила Марина.

- Видела, - журналистка тяжело вздохнула.

- А чего вздыхаешь? - робкая улыбка, не успев народиться на лице женщины, угасла. - Как она?

- Плакать уже не может, только тихонько скулит, будто чует, что матери нет.

От этих слов Марине показалось, будто чьи-то невидимые руки безжалостно сжали ей горло. Женщина захрипела от нехватки воздуха. Хватая воздух мелкими кусками, она с трудом справилась с собой, так, что в глазах стало горячо.

- Юль, не рви душу, - Марина повертела головой из стороны в сторону, - ничего она не чует. Скажи лучше, что педиатры говорят?

- Врачи говорят, что всё в норме... ей... - Юлька невнятно замямлила и залилась слезами, - надо её навестить...

Марина с удивлением отметила, что это был первый случай, когда она видела плачущей жизнерадостную оптимистку Лаптеву. У неё самой тоже отчаянно запросились слезы, защекотало в носу. Марина обняла Юльку.

- Не реви, без сопливых скользко! – вполголоса приказала доктор подруге, они обе понимали, что не время лить слезы. Юля сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. - Надо, малышку навестить надо, но это потом. Юля, - вместо утешения Марина заговорила на серьезную тему, - я сегодня успела переговорить с нашими специалистами. Причина смерти Марии Кульковой... - Марина отчаянно мотнула головой, - неправильно перелитая кровь. На самом деле у Маши другая группа. С этим надо разобраться...

- Как такое могло случиться? - Юлька уставилась немигающими глазами в Марину, будто она была в этом виновата. И Марина действительно почувствовала себя виноватой за то, что не уделила Машке максимума внимания, за непутевых коллег, ошибка которых оказалась роковой. - Перепутали... бред какой-то. Что это даст?

- В смерти Машки есть конкретные виновные! - почти выкрикнула доктор, - и я хочу, чтобы они были наказаны...

- Правильно, Марина, - подруги не услышали, как в кухню зашел Паша. - Я тоже хочу, чтобы они были наказаны.

Марина и Юля разом обернулись. Измятый беспокойным сном, в дверях стоял Кульков. Он осунулся и постарел. Одежда откровенно болталась на нем. За четыре страшных дня Паше похудел ещё больше. Убитый своим горем, Павел не ел и совсем не мог спать, Марине пришлось его трижды уколоть, чтобы он свалился. Искусственный сон не принес облегчения. Красные, как у кролика, глаза мужчины говорили о высоком давлении. Травкина не спрашивая согласия, вынула из сумки тонометр и ловко обернула манжетой руку мужчины.

|Паша был не один. За его спиной стоял мужчина. Лицо этого человека Марине показалось знакомым. Недолго порывшись в памяти, она вспомнила, что видела его на том памятном приеме, когда она познакомилась с Борисом и Катей. «Маша знакомила нас, помню этого типа, только его имя из памяти выпало. Пришел выразить соболезнование. Машутка говорила, что он Пашкин компаньон».

- Паша, зачем ты встал? - строго спросила Марина, вперив взгляд в изменившегося до неузнаваемости Кулькова. – У тебя высокое давление.

Хозяин дома сел за стол, тяжело плюхнувшись на сиденье стула. Он не спешил с ответом, поставив руки на стол, энергично растер обеими ладонями опухшее, покрасневшее лицо.

- Кхм, кхм, - новый визитер откашлялся, прежде чем заговорил неожиданно густым красивым басом, - это я виноват, не даю Павлу Павловичу ни минуты покоя. Мы с вами встречались, - вглядываясь в лицо Марины, произнес мужчина, улыбаясь, - но прошло уже много времени. Позвольте напомнить о себе, я - Марков Вадим Аркадьевич.

Марков протянул Марине руку. Казалось, что чудесный голос мужчины заполнил комнату и магически подействовал на женщин.

- Да, я вас помню. Я - Марина Травкина, - женщина протянула свою руку и ответила на пожатие. - А вот вы, наверное, не знакомы... - она обернулась к Юле, - позвольте вам представить: наша общая подруга Юлия Александровна Лаптева, известный журналист.

- Рад познакомиться с известным журналистом, - Марков так же, как перед этим Марине, протянул Юльке руку и улыбнулся открытой приветливой улыбкой. - Юлия Александровна, читал ваши публикации, и не единожды. Очень рад личному знакомству.

Марина сначала удивилась его манере держаться - будто ничего не произошло, - а потом похвалила. «Молодец, посочувствовал, выказал должное уважение и тут же демонстрирует, что жизнь продолжается, не дает Пашке долго киснуть. Правильно, работа - лучшее лекарство!»

- Хорошо, что вы все познакомились, - тяжелый голос Кулькова разрушил радужную атмосферу знакомства. - Я хочу, чтобы вы мне помогли.

Юля, Марина и Вадим обернулись на голос Павла.

- Я знаю, - он неопределенно повел рукой, - что все вы хорошо относились к Маше, - Кульков сделал паузу, но справился собой и продолжил. - Она не должна была умереть. Нет! Она не должна была умереть.

- Паша... - начала было Юлька, но Кульков остановил её движением руки.

- Юля, не беспокойся, всё нормально. Так вот, я хочу, чтобы вы, ради Маши, ради маленькой Машеньки, взялись за расследование и узнали, почему так случилось. Я хочу это знать! - Кулак Кулькова со всей силы опустился на стол. Чайные чашки подскочили и жалостливо звякнули. Марков оказался самым ловким. Он поймал в полете слетевшую со стола чашку. Марина отметила про себя его просто-таки цирковую ловкость, и её удивленная бровь поползла вверх.

- Извините, это я нечаянно, - пробурчал Кульков, не оборачиваясь.

- Ничего, Паш, ничего, мы же всё понимаем. На вот, возьми, выпей, - Марина поставила перед вдовцом стакан воды и высыпала на ладонь две таблетки.

- Что это?

- Давление надо снять.

- Ладно.

Подруги переглянулись и подсели за стол к осиротевшему Паше. Марков с добычей в руках потянулся за ними.

- Павел Павлович, я не понял, чем могу помочь?

Паша допил воду и бросил хмурый взгляд на Маркова.

- Хорош тебе прикидываться... ты же бывший... этот... ну, разведчик вроде. Мне Борька говорил, что ты в секретных службах служил.

- Ааа... - протянул Вадим и улыбнулся, - вон ты о чем. Ну, да-да, служил, служил, приходилось.

Марина отняла у него чайную чашку и предложила:

- Давайте чаю попьем? Намотались мы сегодня... а ты, Паш, говори, что надумал. Я тебя внимательно слушаю.

Доктор умело воспользовалась возможностью покормить Кулькова. Под неспешный разговор они с Юлькой ухитрились втолкнуть в него немного пищи. Юля сноровисто готовила маленькие бутерброды и подкладывала на тарелку придавленного горем человека, а Марина внимательно слушала его. Не отрывая глаз от лица Пашки, доктор подливала в его чашку горячего чаю и сливок. Она сама, подавая пример хозяину дома, что-то ела, едва замечая, что, и активно прихлебывала из чашки, тем самым поощряя Пашу к еде и питью.

- Я вас, можно сказать, на работу нанимаю, - с трудом проговорил мужчина. - Знаю, вы деловые люди, но... - Кульков проглотил первый за последние несколько дней кусок пищи и упрямо мотнул головой. - Все расходы мои, если от меня что-то потребуется, сделаю всё возможное, а от вас хочу одного - правды. За любые деньги правды! Докопайтесь, вы сможете, - Кульков одним взглядом придавил Марину и Вадима, - ты разведчик, а ты врач, вместе вы сможете всё расплести и узнать - кто виноват. Согласны?

Вопрос Пашки припер Марину к стене, но она не колебалась. «В крайнем случае, возьму отпуск за свой счет, деньги есть. Руководство поймет меня, только как мне быть с Кучеровым? Он скоро приезжает. Отказать Пашке я не смогу, это точно, значит, надо как-то выкрутиться». Желание узнать, что же на самом деле случилось с Машей, нестерпимо жгло сердце осиротевшей подруги. В этом они с Пашей были едины, и Марина, не колеблясь, ответила:

- Я согласна, Паш, сделаю всё возможное.

- Кхм, кхм, - Марков прокашлялся скорее по привычке, - я тоже согласен помочь вам, Павел Павлович, но...

- Говори, - Кульков метнул злой взгляд в Маркова.

- Мы с вами партнеры, и положение дел в нашем бизнесе вам хорошо известно...

- Ясно, - нетерпеливо перебил Паша, - если что там... я сам всё сделаю. А ты этим займись.

- В таком случае я согласен и сделаю всё возможное.

Павел встал и протянул руку. Марков ответил на рукопожатие.

- Я в вас не сомневался. Спасибо, - он кивнул головой женщинам и вышел. Трое гостей остались на кухне. Они молча смотрели в спину удаляющему вдовцу.

- Мы все живем и думаем, что смерть впереди, а она оказывается сбоку. Один неверный шаг - и ты попадаешь в её объятия, - Юлька умела говорить просто и значительно.

- Каждый имеет на неё свое право, - поддержал Марков.

- Да, это так, - согласилась Марина, - умереть может каждый, но не каждый умеет жить. Что теперь будет с Пашкой и его маленькой дочерью?

- Им придется научиться жить одним, без Маши. И вам тоже, - Марков выразительно посмотрел на Юлю и Марину, но подруги промолчали. Голова Марины поникла.

- Интересно, - после небольшой паузы заговорила Юля, - Пашка про маленькую Машеньку упомянул, это он так дочь назвал?

Марина подняла глаза и столкнулась с взглядом Маркова. Догадалась, что он наблюдает за ней.

- Думаю, что да.

- Я тоже так думаю. Потерять близкого человека - это всегда очень больно, видимо, Павел решил дочь назвать в честь жены, это понятно но...

Юля решительно тряхнула головой и закончила его мысль:

- Но ни к чему это. Я вот тоже после смерти Лаптева назвала сына его именем, и что хорошего? Сколько потом мучилась, - Юля горестно покачала головой, - позову сына: «Юра, Юрочка, иди ко мне», - а муж раз - и перед глазами встанет. До того плохо становится, прямо в глазах темнеет, а сынок бежит, ножками топает, улыбается. Стыдно признаться, я его в эти мгновения просто ненавидела. Не надо в честь дорогих покойников детей называть. И им покоя нет, и нам тяжело.

Глава 25. Козел отпущения.

Она жила в истерическом подъеме: радостно, весело и страшно. Всё позади. Кучеров оказался на высоте, дело благополучно завершилось. Больше всего радовало, что связи опытного адвоката помогли решить все вопросы без проволочек. Слава Богу! Затаясь, Вера наблюдала за чудесными превращениями в своей судьбе. Как весенние соки в стволах деревьев, в ней просыпались жизненные силы. К счастью, бездна не засосала её. Тигли, в которых переплавлялись застарелая боль, сердечная мука, сжигались нечистоты, накопившиеся годами, работали день и ночь, освобождая место для новых впечатлений. Вера радовалась очищению и, как заклинание, твердила слова полоумной соседки по поселению:

«Море бежит по камням, по песку.

Забери мою болезнь и тоску,

Дай мне радость, здоровье, любовь...»

А что дальше? Вера чувствовала, что в эти незатейливые строчки нуждаются в продолжении. Когда-то она смеялась над этими словами, уверяя подругу по несчастью, что она несет чушь, а вот теперь, выйдя на свободу, почему–то часто–часто вспоминала именно их. «Дай мне радость, здоровье, любовь», как же продолжить? «Любовь» рифмуется со словом «кровь» или «морковь», морковка ни при чем, остается «кровь», - Вера перебирала варианты. – «Очисти от грязи мою кровь» - нет, не так. Эта строчка должна не только рифмоваться, в ней должен содержаться какой–то вывод или заключение. Вера продолжала перебирать слова. Может, так: «Замени мою старую кровь»? Хорошо бы! Заменить кровь, которая наполовину стала черной, заменить сердце, которое столько выстрадало, что превратилось в драные лохмотья. Заменить память, стереть, вычистить, переписать заново, выхлопать, как пропылившийся коврик. Заменить старое усталое тело, испытавшее столько невзгод... Господи, да возможно ли это?

– Марина, – Вера улыбнулась одними уголками губ, – что ты думаешь о замужестве?

– Почему ты спросила? – Марина вперила взгляд в мать. Уже не первый раз Вера заговаривала о замужестве дочери. - Ты мне кого-то присмотрела?

Мать и дочь дружно рассмеялись.

- Годы идут, ты не девочка, а я точно знаю, что всё надо делать вовремя.

- Ты права… Теперь, когда мы с тобой вместе, можно серьезно подумать о замужестве, если только... – на лице Марины сложилась недовольная гримаса, она сама себя оборвала и умолкла. Мысли молодой женщины были заняты тем, кого она не знала, как назвать, но была абсолютно уверена, что этот господин Никто или Некто действительно существует. С загадками дружить трудно... Тайна Вилькиного ошейника не давала покоя. Юлькин знакомый радиоэлектронщик без труда определил, что в медальке упрятан глазок видеокамеры. Когда прошел шок, а Марина немного пришла в себя, то приняла решение разрешать вопросы по мере поступления. На повестке дня стояла причина смерти Маши.

Вера догадалась, что дочь задумалась. Выждала и заговорила снова.

– Я сегодня гуляла в парке. Знаешь... там столько молодых мамаш с детками. Веселые такие! Бегают, играют...

– Или ревут истошно, или штанишки пачкают, – Марина стряхнула оцепенение и сделала попытку напугать мать.

– Конечно, – Вера мило улыбнулась, – конечно, ревут, и со штанишками неприятности случаются... но это так прекрасно. Марина! У тебя есть мужчина?

– Есть, – открыто ответила молодая женщина и улыбнулась в ответ на улыбку матери. Про себя она подумала: «А если бы ты знала, у кого я его отняла, ты бы, мамочка, радовалась ещё больше!»

– Дорогая, у тебя есть мужчина, и это прекрасно! Какая прелесть! – со знанием дела заявила Вера и губами поцеловала воздух. – Только...

Марина не дала матери договорить.

– Да, я с тобой согласна... неплохо иметь хорошего мужчину, но... зачем эту прелесть держать дома?

– Постой, постой! Как это зачем? – Вера на минуту остановилась в замешательстве. Выглядела она весьма озадаченной, но быстро собралась. – Вот ответь мне – ты ходишь к соседям за веником, чтобы пол подмести, или за утюгом?

– Нет! Свои завела, – весело ответила Марина, угадывая, что за этим вопросом стоит что–то интересное.

– Вот! – Вера многозначительно повела головой.

– Веруся, как можно сравнивать мужчину с веником или утюгом? – в глазах Марины заплясали чертики.

– Может, и не стоит, но посуди сама. Ведь чтобы утюг гладил, его надо включить, нагреть и потрудиться самой, а мужчина... - Вера лукаво улыбнулась и посмотрела на дочь.

Марина не утерпела и спросила:

- А мужчина?

- А мужчина, - назидательно произнесла мать, - мужчина это делает добровольно.

– Интересная мысль, – Марина рассмеялась, – стоит подумать! – она звучно чмокнула мать в щеку. – Пойду, поставлю чайник, пора обедать.

Марина ушла, улыбаясь, неся нерастаявшее веселье на своем молодом лице. Общение с матерью доставляло ей истинное удовольствие.

Вера умела пить чай по-английски, с молоком. Она размешивала сахар, двигаясь ложечкой по часовой стрелке. Сахару-песку предпочитала сахар-рафинад, а ещё больше любила комковой сахар. В таких случаях она кусала сахар специальными щипчиками. Коньяк наливала в рюмку на одну треть, как для светского приема. Марине всё это очень нравилось. Накрытый руками матери стол для чая был образцом вкуса. Великолепная скатерть, вышитая умелыми руками матери Клавдии Селедкиной, выглядел, как лесная полянка в солнечный день. Вышивальщица перенесла на полотно земляничные грозди, затейливые цветы и веночки. Вера то и дело поглаживала творение рук мастерицы и признавалась, что ей очень приятно прикасаться к скатерти.

- Будто священный амулет в руках держу, такая энергетика у простого куска полотна.

- Угу, - соглашалась дочь в своей привычной манере. – Жаль, что ты не познакомилась с Клавой, - вздыхала Марина, - светлый был человек.

Она вынула из буфета саксонский чайный сервиз, который ей достался в подарок от Маши, и серебряные ложки - благодарность пациентки, родившей двойню.

На столе появлялись те самые салфетки, которые теперь мать и дочь называли не иначе как «Клавины». В руках актрисы искусно расшитые квадраты батиста оживали и становились атрибутом чайной церемонии. Она ловко складывала их так, что они напоминали пышнохвостых голубей, а потом, когда горячий чай уже был разлит, она сминала птицу мира и подкладывала под дно чайной чашки. Салфетка нагревалась. Вера возвращала чашку на блюдце, а теплый комочек прикладывала к щеке. Марина во все глаза смотрела на мать.

- Мама, ты – прелесть, - этот простой и трогательный жест умилял молодую женщину до слез.

Светский лоск, не выцветший в натуре Веры за годы лишений, приводил Марину в восторг.

– У иудеев был обряд перекладывать грехи на жертвенных животных, - не замечая состояния дочери, рассказывала Вера.

- Как это?

- Брали черного козла, жрец возлагал на него руки, перечислял дурные поступки собравшихся вокруг животного людей и прогоняли его в пустыню. Считалось, что грехи переходили с людей на козла и бесследно пропадали вместе с ним.

– Хороший обряд, – согласилась Марина, - и, главное, как удобно.

Глава 26. Подмена.

Марина Афанасьевна, вымотанная от постоянных перелетов и большой нагрузки на работе, сидела в своем кабинете одна. Она ждала Маркова. Врач только что закончила прием. В широко распахнутые створки окна врывался ветер. Постепенно отпускало напряжение, атмосфера в кабинете приходила в норму. Совсем не заботясь о сквозняках, Марина подставила лицо свежему воздуху. Ей хотелось выветрить будто осевшие в этих стенах кабинета страдания пациенток, горечь разочарований и отчаяние.

В последнее время Марине то и дело приходилось отменять прием. Доктор, понимая свою вину, приняла всех желающих. Состоялась первая встреча с канадцами. Кучеров и в этом вопросе оказал поддержку Вере Ивановне. Она успела подготовиться и вошла в свою роль настолько, что была безупречна. Совершенно неожиданную роль сыграла старинная травма ноги. Когда-то в юности Вера угодила под колеса повозки. Она не успела ни удивиться, ни испугаться. Доктор осмотрел ногу и закивал головой. Следы от операционных швов сослужили службу. Так они узнали, что та Вера была хромой!

Итак, мать и дочь стояли на пороге новой жизни. Впереди скорое расставание и новая страна. Вера ни одной лишней минуты не желала задерживаться в Дальногорске. Марина отлично понимала настроение матери. Вера живо сопереживала дочери, выспрашивала новости, но знакомиться с её друзьями не захотела. Она всей душой полюбила Вильку, умный пес ответил полной взаимностью и на время стал её компаньоном. Нелепая смерть Маши томила сердце.

В этот вечер Марина чувствовала себя опустошенной. Даже неутомимая медсестра Таня не смогла растормошить Марину Афанасьевну. Девушка сделала робкую попытку рассказать о том, что в народе говорят о причинах смерти жены бизнесмена Кулькова, но Марина не смогла её слушать.

- Спасибо, милая. Поговорим в другой раз.

Сестричка все поняла и ушла, опустив голову. Молодая девушка переживала за любимого доктора. В городе поползли слухи, что москвичка может скоро уехать из Дальногорска. Эта новость больше всего тревожила молоденькую девушку, и она молилась всем сердцем, чтобы эта прекрасная женщина осталась.

Марина ждала в опустевшем кабинете. На сердце тоже было пусто. От большой усталости она не могла даже горевать.

«Скорее бы Марков пришел, - с тоской подумала доктор. Ожидание угнетало. Молодая женщина признавалась самой себе, что в присутствии этого человека ей становится легче. В первые дни после похорон он один сумел удержать ситуацию под контролем. Кульков отчаянно буянил. Бизнес предпринимателя застопорился и грозил перерасти в кризис. Маркову удалось не только усмирить безутешного вдовца, он взял на себя временное руководство хозяйством Кулькова. Постепенно всё нормализовалось. Марина продержала Пашу на уколах ещё несколько дней, а потом он пришел в себя.

Они встретились как старые друзья. Марков вошел, улыбнулся, почти по- военному щелкнул каблуками. Марина кивнула головой. Да, она в нем не ошиблась - Вадим был удивительным человеком. Он вошел и принес с собой очищающий запах таёжной смолы, который заглушил все больничные запахи. Показалось, что хлынул поток чистой энергии и заполнил всё пространство.

- Ой, как от вас пахнет, - вместо приветствия произнесла Марина и с усилием улыбнулась уставшими губами. Вечерний посетитель благотворно повлиял на усталую женщину.

- Это мой подарок так пахнет, - пророкотал красивым сильным голосом мужчина. – Принимайте, – Марков выложил доктору на стол кедровые шишки. – Знаете, что это такое?

- Шишки…

- Они самые. Сибирское чудо. Дальше на востоке они тоже есть, но не такие, как здесь. Кедровый орех – кладезь витаминов ну и всего прочего. Вы сами лучше знаете.

- Спасибо. А можно расколупать? Я хочу попробовать.

- Конечно можно, - подсаживаясь к Марине за стол, ответил радушный гость. - Хорошо бы их, конечно, прокалить, но ничего. Давайте, я буду чистить, а вы расскажите мне последние новости.

- Охотно, - Марина села за стол напротив Маркова и, сама не замечая того, как послушный птенец, принимала от него ядрышки орехов. - Паша ещё не вернулся. Он там, куда вы его заслали, - Марков кивнул головой. - Юля пока остается с девочкой. Ой, как вкусно! Паша её очень просил, - на губах Марины мелькнула улыбка. Представить себе Юльку Лаптеву в роли няньки она никак не могла. - У Юли сынишка заболел, пневмония. Испугалась, что в деревне не вылечить, и она забрала его к себе в город. Вот, тот самый случай, когда не было бы счастья, да несчастье помогло, – пробормотала вполголоса Марина, а для Маркова бодро объявила, - вот и приходится нашей Юлечке с обоими ребятишками управляться.

- А как же работа?

- Работа? Работа не волк. Свою работу Юлька ни за что не бросит. Лаптева строчит, как пулеметчица. Кульков выделил для неё машину и водителя.

- Это прекрасный поступок со стороны Юлии Александровны. Только я не пойму, как Павел решился расстаться с девочкой?

- Расстаться? – брови Марины сошлись было на переносице и тут же, как испуганные птицы, взлетели в разные стороны. - Ааа… вон вы о чем. Они не расстались. Пашка пригласил Юлю с сынишкой пожить у него, а на подмогу пригласил няню. В доме уже сделали ремонт, ну, после того, что там Пашка натворил, и теперь они все живут под одной крышей. Домина у Кулькова ой-ёй-ёй, места всем хватает. Я у них каждый день бываю. Мальчик выздоровел, девочка набирает вес. Юлька работает и отправляет свою писанину электронной почтой. Для Пашки это не расходы, главное, чтобы дочка была в руках женщины, которая её любит, как родную.

- Хм-хм, - неопределенно похмыкал Марков. Марина уже знала эту манеру Маркова. Обычно, хмыкнув пару раз, он прочищал горло и начинал говорить своим красивым голосом, но на этот раз промолчал. Марина догадалась, что за привычным хмыканьем Маркова таится некое содержание.

- Я вас понимаю, - Марина заговорила медленнее и перестала жевать. - Людская молва не дремлет, это ещё Пашка в отъезде, а когда вернется… но Юлька молодец, - собеседники обменялись многозначительными взглядами, - она на болтовню плевать хотела. Я вижу и знаю, что между ними нормальные человеческие отношения. Уверена, что если Маша может видеть нас с небес, то она довольна, что её дочку не бросили, и она в надежных руках. Это самое главное.

Марков кивал головой, он отлично понимал, почему его осиротевший компаньон так устроил свою жизнь, и одобрял его решение. Юлия Александровна и ему самому очень нравилась.

- Полностью с вами согласен. Хм-хм… - в очередной раз захмыкал Марков.

- Спрашивайте, спрашивайте. Вы ведь ещё что-то хотите спросить?

- Да, вы угадали. Марина, может быть, мой вопрос прозвучит некстати, тогда можете не отвечать. А, вообще, как вы думаете, Мария… то есть ваша подруга Маша и Павел - они были счастливы?

- Да. Очень. Почему вы спросили? - Марина замерла.

- Ну…- Марков замялся, - кушайте, Марина Афанасьевна, - он пододвинул ядрышки орешков ближе.

Марина не стала его пытать, прихватила щепотью орешки, отправила в рот и решительно заговорила.

- О Пашке говорить не буду, не знаю, - перед мысленным взором Марины возникло лицо крупнотелой красавицы Даши, - а о Маше могу сказать точно, - Марина произнесла эти слова весомо, с полной уверенностью, – она была счастлива в браке. Паша, конечно, не был идеальным мужем, но Маша была с ним счастлива.

- Не был идеальным мужем, - вслед за Мариной повторил Марков. – Но… в слишком чистых озерах нет рыбы, - философски заметил он, и его губы тронула улыбка. Марине его замечание понравилось. - Не будем судить Кулькова слишком строго. Кстати, а почему вы так уверены в счастье Маши? Чужая душа - потемки. Орешки не забывайте.

- Ни в коем случае. Почему, почему… - протянула Марина, размышляя на ходу. Она помедлила, прожевала и убежденно заговорила. – Да, Маша была счастлива, я уверена, потому что она никогда не рассуждала на эту тему. Во всяком случае, я такого не припомню.

- И?

- Да, да. В этом всё и дело. Посудите сами. Вот если человек живет и не задумывается, счастлив ли он, - то он счастлив. Согласны?

Лицо Маркова смягчилось, в глазах появились смешинки.

- Так вот что значит счастье по определению доктора Травкиной. Надо запомнить. Согласен ли я? Конечно, согласен. В ваших словах заключается большая доля истины.

- Когда малышка подрастет, раны затянутся, будет видно, как жить дальше. Ну, что? Перейдем к делу?

Марков молча кивнул.

– Я говорила с врачом, которая наблюдала Машу во время беременности, – Марина помедлила, опустила голову и вздохнула. – Машенька раз за разом падала в обмороки, когда у неё пытались взять кровь на анализ. Двух попыток оказалось достаточно, чтобы Маша наотрез отказалась от повторных анализов.

- А что врач?

- Она сделала соответствующую отметку в карте беременной.

- Но Маша умерла от неправильно перелитой крови?

- Да это так. Врач перенесла номер группы и резус-фактор в карту беременной из паспорта.

- Значит, она ошиблась?

- Нет, не ошиблась. Я проверяла паспорт Маши. Во время операции ей перелили именно ту группу крови, которая указана в её документах. Врач не виновна.

- Что это значит?

- Это значит, что ещё раньше группу определили неверно, а повторного анализа сделать не удалось.

- Вопрос: когда?

- Какая разница – когда?

- Трудно сказать вот так прямо, но давайте попробуем отследить, просмотреть все записи, касающиеся здоровья Марьи Алексеевны, и постараемся выяснить, когда и кто сделал тот злополучный анализ. Это возможно?

- Вполне, только бы сохранилась её медицинская карточка. С какого периода начать?

- А с какого ведутся записи?

- С момента рождения.

- Вот с него и начнем.

- Хорошо.

- Вот и скажи, что в жизни нет удачи, - Марина улыбнулась, думая о Тане.

Медицинская сестра Таня, с которой доктор Травкина вела прием пациентов, была удивительной девушкой. Марина не раз признавалась самой себе, что с помощницей ей повезло. Таня всем сердцем полюбила столичного доктора, старалась ей подражать, считала своим долгом опекать Марину Афанасьевну и держать её в курсе событий.

«С таким помощником можно газет не читать», - восхищалась про себя доктор. Благодаря усилиям сестры в самое короткое время Марина знала подноготную многих жителей города. Без лишних усилий она познакомилась с городской элитой и выслушала подробнейшую характеристику каждого. Уникальная рассказчица знала решительно все: кто, где, когда, с кем и при каких обстоятельствах. Даты наиболее ярких событий Таня называла с указанием времени суток и дня недели. Что и говорить, это был высший пилотаж. Но иногда выходили осечки. Некоторые заявления Татьяны Марину откровенно шокировали. Она отрывалась от работы и поднимала удивленные глаза.

- …Да, да, - нисколько не смущаясь возмущенным взглядом Марины Афанасьевны, уверяла увлеченная медсестра. - Он убил свою собственную тещу, весь город об этом знал, а ему ничего за это не было. Рука руку моет, так в народе говорят, и это правда!

- Помилуйте, но этого не может быть!

- Может! Ещё как может, - не сдавалась медсестра. - В посмертной записке старушка так и написала, - взволнованная собственным рассказом девушка перешла на скорый шепот и процитировала содержание записки на память: «В моей смерти виновен мой зять. Тиран и кровосос! Тридцать лет он пил мою кровь, и добился своего. Я умираю». Марина Афанасьевна! Вы себе представить не можете, чего мне стоило, чтобы эта бумажка попала ко мне в руки. Но я своими глазами её видела, и слово в слово запомнила содержание, а вы говорите - не может.

Марина невольно улыбнулась.

- Ну, вы-то сами в это не верите?

Молоденькая сестричка обижено постреляла глазками по сторонам и неопределенно пожала плечами. Марина побарабанила кончиком ручки по столу и строго напомнила:

- Таня, мы с вами медики. Ну, и от чего же она умерла на самом деле?

- А! - отмахнулась сестра, досадуя, что её душераздирающий рассказ не произвел на доктора должного впечатления. - Сама виновата - таблетки горстями глотала!

Что и говорить, Марине досталась редкая медсестра. Справедливости ради надо сказать, что, кроме своего страстного увлечения тайнами чужой жизни, девушка любила свою работу и обладала отличной памятью. Эти прекрасные качества как нельзя более устраивали доктора Травкину, работа шла хорошо.

- Марина Афанасьевна, - доктор и медсестра готовились начать прием пациентов. Необычно молчаливая Таня, наконец, заговорила. Её вопрос удивил и насмешил одновременно, - это правда, что Кульков нанял частного детектива, чтобы расследовать обстоятельства смерти жены?

- Детектива? – Марина откровенно удивилась.

- Да. Говорят, из Москвы прилетел, - заторопилась медсестра. - Мариночка Афанасьевна, скажите, вы же знаете, - жалобно закончила Таня и молитвенно сложила руки.

- Нет. Нет никакого детектива. Кто тебе сказал?

- Люди говорят. А… Марина Афанасьевна, вы только не сердитесь, - голос Тани сделался умоляющим, - а кто у вас вчера был после приема? Невысокий, плечистый, в сером костюме, - Таня на мгновение прикрыла глаза, будто восстанавливая в памяти портрет незнакомца, - в одной руке черный кожаный плащ, а в другой пакет с кедровыми шишками, – она открыла глаза и вопросительно уставилась на доктора.

Марина нахмурилась, но злиться сил не осталось. Для такой любительницы, как Таня, этот вопрос равнялся чуть ли не вопросу жизни и смерти. Глаза девушки горели огнем страсти. Марина сжалилась.

- Это не детектив, а компаньон Кулькова – Вадим Марков.

- А зачем… - Таня осеклась, но вопрос стоял у неё в глазах.

Ничего не оставалось как ответить. Сколько раз Таня делилась с ней своей информацией, собранной по крохам, теперь настала очередь Марины.

- Тань, я скажу, только пообещай никому не говорить. Хорошо? Не время сейчас.

Таня не ответила, а только активно закивала головой.

- Павел Кульков попросил меня и Вадима Аркадьевича все точно узнать, как, почему такое случилось с Машей. Вот Марков и приходил.

Благодарная Таня засветилась радостью.

- Я вам буду помогать, - благоговейным шепотом произнесла добровольная помощница, и её светлые бровки разом взлетели вверх, – а потом я вам кое-что расскажу, – Таня бросила взгляд на часы. Этого взгляда было достаточно, чтобы она тут же преобразилась. – Марина Афанасьевна, нам пора начинать, – интонация Тани переменилась, и теперь она являла собой саму деловитость и собранность.

Марина спрятала улыбку. «Молодчина ты моя, Танечка!» - мысленно похвалила доктор помощницу и скомандовала:

- Приглашай.

Притихшая медсестра Таня положила руки на плечи незнакомой женщины и прошептала:

- Марина Афанасьевна, это моя мама – Ольга Ивановна. Познакомьтесь, пожалуйста.

Марина любила свою неутомимую помощницу, поэтому собралась с силами, улыбнулась женщине и сказала:

- Очень приятно с вами познакомиться, Ольга Ивановна. Я - Марина Афанасьевна Травкина. Спасибо вам за Таню, она отличная помощница.

- Спасибо.

Марина заметила, что её похвала взволновала женщину.

- Марина Афанасьевна, моя мама тоже врач, - вставила Таня.

- Ваша Танечка продолжает семейную традицию? – спросила Марина, обращаясь к матери девушки. - Замечательно. А вы, Ольга Ивановна, где работаете?

- Нигде. Я очень любила свою работу, но мне пришлось оставить медицину, - женщина перехватила вопросительный взгляд Марины и пояснила, - я бросила работу, после одного очень странного случая. Это случилось 23 марта 1970 года…

- Марина Афанасьевна, простите меня, но я рассказала маме о том, что случилось с Марией Кульковой, она же Сазонова, – зачастила смущенная Таня. – Хотя об этом в городе и так все знают. А ещё я сказала, что мы сегодня искали в архивах детскую карточку Сазоновой Марии Алексеевны 1970 года рождения, и истории болезней, а мама сказала…

Ольга Ивановна жестом остановила дочь и заговорила сама.

- Всё, что написано в истории, неправда, зря не ищите. Я сама её переписывала, - бывший врач тяжело вздохнула и опустила голову. - Та девочка умерла, бывший главный врач ушел из жизни ещё раньше, теперь я могу говорить правду.

Признание бывшего врача имело силу разрыва снаряда. Марина почувствовала себя в эпицентре. Перед глазами поплыли красные круги. Она схватилась за край стола, чтобы удержаться. Постепенно чернота мурашками разбежалась за края глаз, и доктор Травкина обрела способность трезво мыслить. Пчелиным роем кружились вопросы, но Марина сдерживала себя. Наконец она сообразила, что надо позвонить Маркову.

- Можете ничего не говорить, я сама знаю, что за такие дела надо в тюрьму сажать… - тяжело уронила бывший врач.

- Мама! – воскликнула Танечка.

- Молчи, - строго оборвала её мать. – Я двадцать пять лет молчала. Молчанием жизнь себе искалечила, а теперь скажу. Скажу все, что знаю. Пусть меня судят, да и… - Ольга тяжело вздохнула, - девочка эта, женщина уже Мария Сазонова… её больше нет с нами. Что теперь скрывать?

- Ольга Ивановна, спасибо, что вы пришли ко мне. Чувствую, что ваш разговор может быть очень интересным. Вы не будете возражать, если вас послушает ещё один человек? – Марина говорила скороговоркой.

- Нет.

Дрожащими пальцами доктор набрала номер Маркова.

В ожидании Марина готовила чай на всех, Таня ей помогала. Ольга курила у распахнутого окна. Марков не заставил себя долго ждать. Чайник едва закипел, а он уже стоял в дверях кабинета Травкиной с коробками в руках.

- Извините, если задержал вас, - вместо приветствия начал Вадим, его густой голос заполнил кабинет и подействовал как энергетическая подпитка. Марина почувствовала облегчение и невольно улыбнулась, - ваш звонок застал меня в супермаркете.

- Ничего, ничего, проходите, присаживайтесь. Вот познакомьтесь. Ольга Ивановна, в прошлом врач, акушер-гинеколог, она принимала роды у Сазоновой Галины – матери Маши.

Марков встал и пожал руку женщины. Его внимательные глаза изучали лицо доктора.

- А это Марков Вадим - компаньон Павла Кулькова по бизнесу. Ольга Ивановна, расскажите нам, пожалуйста, все, что помните.

- Да, да, - поддержал Вадим и улыбнулся, - начнем с самого начала.

- Хорошо, - согласилась Ольга. Она загасила окурок и приняла из рук дочери чашку чаю. - С самого начала все пошло наперекосяк. В этот день, точнее, в ту ночь, когда родилась Маша Сазонова, дежурство было не мое. Я иногда думаю, как иной раз незначительное событие может повлиять на нашу жизнь, на судьбу, – она вздохнула и отпила глоток. - Просто-напросто моя коллега попросила меня поменяться дежурством. На свадьбу, что ли, она уехала. А я осталась за неё. О состоянии роженицы в истории все правда, сами почитаете, да это и не интересно. Очнулась на другой день, и ей показали ребенка. Выписали в срок. А вот, - Ольга Ивановна шумно вздохнула, - что касается девочки, царствие ей небесное, то тут, Марина Афанасьевна, вышла странная, до сих пор мне самой непонятная история. Судите сами. Роды принимала бригада врачей. Женщина родить самостоятельно не смогла. Сделали кесарево сечение, но младенец появилась на свет бездыханным. Мы все были молодые, но не новички. Всё, что только можно было сделать - сделали. Знали же, что мать ребенка - дочь главы города, но и не только поэтому, но спасти младенца не удалось…

- Как это спасти не удалось? Она же… - Марина поперхнулась, неуклюже поставила на стол свою чашку и расплескала чай.

- А вот так, - в голосе Ольги послышался металл. - То, что вы читали, это переписанная история болезни, а на самом деле... Я отметила время смерти. Заметьте, не я одна, которая могла бы, предположим, ошибиться, а все трое. Кроме меня, были анестезиолог и микропедиатр.

- Что было потом?

- Потом начались чудеса. Мы, конечно, все расстроились, собрались в ординаторской, о чем-то говорили, пытались поддержать друг друга, как вдруг ближе к утру прибежал кто-то и сказал, что… - Ольга нервно сглотнула и потянулась к чашке, от волнения пересохло в горле, - младенец ожил и плачет. Начался жуткий переполох, – она усмехнулась. - Я сначала не поверила, а потом… Главный врач страшно ругался, хотя я всегда была на хорошем счету, но не пощадил и меня. Задал нам, наверное, тысячу вопросов, измучил до слез, а потом приказал нам всем переписать историю болезни заново.

- Переписали?

- Как видите. Я его понимаю. Он уже на пенсии был и работал, боялся свое место потерять. Я потом долго следила за этой девочкой. Маша хорошо развивалась, никаких хронических болезней у неё не выявилось, всё было в порядке, пока…

Марина шумно захлопнула папку с историей болезни. Найденные с таким трудом документы оказались ненужными.

- Объяснить чудо никто не взялся. Что тут скажешь? С работы нас, конечно, никто не гнал. Младенец живой и здоровый налицо, но работать с таким грузом на душе я не смогла. Двое моих коллег и товарищей по несчастью из Дальногорска уехали, чем они потом занимались, я не знаю. Ну, что?

Марина промолчала.

- Что же вы молчите? Или вы мне не верите?

Марина продолжала хранить молчание. Заговорил Марков.

- Всё, что я услышал, наводит на мысль, что в ту ночь, когда родилась Маша, врачи столкнулись с необъяснимым явлением. Ребенок умер, врач, трое врачей констатировали его смерть, отметили время, а потом он ожил? Что же это, если не чудо?

- Чудо, - согласилась Ольга Ивановна и криво усмехнулась, - необыкновенное.

Марина тоже усмехнулась. Похожие усмешки на лицах врачей выглядели вызывающе. Марков догадался, что их мнения совпадают. Он внимательно наблюдал за Травкиной. Её лицо посуровело и насупилось. Между бровей залегли морщины, сжатые губы побелели. Стало ясно, что Марина в своей профессии чудес не жалует.

- Так не бывает. Так не бы-ва-ет, - наконец заговорила доктор Травкина. - Врачи не могли ошибиться. Если доктору приходится констатировать смерть, тем более… хотя, конечно, нет разницы, новорожденный ли ребенок перед врачом или пожилой человек, врач сделает все возможное, чтобы спасти жизнь и сто раз убедится, что уже нет никаких шансов, а уже потом отметит время смерти, – Марина сглотнула, сделала вдох-выдох и решительно высказалась: - Я думаю, нет, я уверена, исходя из того, что мы узнали, что тот ребенок, которого родила Галина Сазонова 23 марта 1970 года, - она сделала паузу, обвела глазами своих коллег и Маркова, - действительно умер.

Повисла пауза. Таня большими от удивления глазами смотрела поочередно то на мать, то на Марину Афанасьевну, то на Вадима Маркова. Ольга Ивановна, заново живо переживая драматические события прошлого, сидела, зажав рот ладонью. Её глаза были сухими, но в них горело отчаяние. Бремя неразрешенной тайны, что она влачила на себе все эти годы, из ненавистного груза превратилось в полыхающий костер. Жгло нестерпимо.

- Спасибо, Марина Афанасьевна, - хриплым от волнения голосом поблагодарила Ольга Ивановна, - я тоже в смерти младенца Сазоновой никогда не сомневалась. Но… куда он подевался? – она перешла на свистящий шепот, её глаза загорелись. - И откуда взялся живой ребенок? Как вы думаете? – на Ольгу было жалко смотреть. Несчастную женщину томила неизвестность. Её лицо приобрело страдальческий вид. Тонкие брови изогнулись, как у балаганного Пьеро, уголки губ опустились вниз и вытянули губы некрасивой дугой.

- А вот это вопрос, – живо откликнулся Марков и поднялся со своего места. Он заходил по кабинету, Ольга жадно следила за ним взглядом. Марина физически почувствовала, как быстро работает его мысль.

- За этим кто-то стоит, но кто? И главное, зачем? – глаза Ольги Ивановны потемнели и наполнились скорбью.

- Да, кто-то этим делом занимался серьезно, - согласилась Марина, она тоже сосредоточенно думала.

- Например, кто? – Вадим приостановился на ходу и задал вопрос в упор.

Марина переглянулась с Ольгой. Наступил момент высказать предположения.

- Это…- с расстановкой начала Ольга, - мог быть кто-то, кто хорошо знает больницу. Человеку с улицы в наших коридорах легко заблудиться. В больницу ночью можно войти только через приемный покой. Там круглосуточное дежурство.

- А если пришел раньше? – Марков сыпал вопросами.

- Раньше? Зачем? – возразила Марина. - Младенцы имеют привычку плакать. Человек с новорожденным ребенком мог быть легко обнаружен.

- Скорее всего, - Ольга кивнула головой в знак согласия с Мариной. – Я думаю, что это мог быть кто-то из близкого окружения. Ребенок Сазоновой родился поздно ночью, знать о его рождении и… о его смерти мог только тот, кто работал вместе с нами или очень близко. Такой случай не угадаешь.

- Хорошо, - согласился Марков, - очень хорошо. Вот мы и очертили круг вопросов, ответы на которые нам предстоит найти. А заодно и круг, так сказать, подозреваемых. Итак, уважаемые дамы, налицо… подмена, - медленно проговорил Марков. - Мы все сходимся на том, что ребенок Сазоновой действительно умер, и вот мои предложения. Во-первых, нам следует установить личности всех находившихся в тот день на работе в родильном отделении больницы. Это возможно? – он вопросительно взглянул на Ольгу.

- Вполне, - было заметно, что бывший врач ободрилась и готова к решительным действиям. - Я назову тех, кого помню, кто работал в ту ночь, а точнее можно узнать, если посмотреть в бухгалтерии табели учета рабочего времени. Эти бумаги долго хранятся.

- Очень хорошо. Эти лица будут основными подозреваемыми. Причем, Ольга Ивановна, имейте это в виду, - предупредил Марков, - не следует упускать из поля зрения сотрудниц ммм… младшего звена или тех, кто выполнял второстепенную работу. Им-то как раз проще всего остаться незамеченными. Во-вторых, нам нужно установить возраст всех этих женщин на тот момент. И… вы, наверное, знаете лучше, где посмотреть, не обращались ли они к врачу по поводу беременности.

Марина покачала головой. Вадим заметил её движение и остановился.

- Вы со мной не согласны?

- Нет, не то, чтобы не согласна. Вадим Аркадьевич, вы, видимо, плохо себе представляете, что значит беременная женщина. Скрыть беременность очень сложно. Если даже предположить, что… Машу родила одна из сотрудниц больницы, а потом подменила её на умершего ребенка Сазоновой, - Марина с заметным усилием произнесла эти слова, - то… это просто невозможно. Я в этом абсолютно уверена. А что вы скажете, Ольга Ивановна?

- Беременные? Нет, вроде, не было у нас беременных. Я не могу ручаться, но мы бы это заметили. Ведь нас интересует последняя стадия беременности. Марина Афанасьевна права, беременность скрыть сложно.

- Да-да. Я согласен. Надежда слабая, но стоит проверить. Затем мы расширим круг поиска. Следует уточнить возраст детей у интересующей нас группы женщин, материальное и семейное положение. Меня очень интересуют мотивы. Я не знаю, как назвать этот поступок. Но кто-то воспользовался ситуацией и совершил его.

- Это преступление, - не поднимая глаз, заявила Ольга.

- Этот ребенок, наша Маша - она оказалась нежеланным ребенком, и от неё хотели отделаться, это ясно, – Марина заговорила вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. – Кто?

- Женщина, и я думаю, что, скорее всего, очень молоденькая, - высказала предположение Ольга. - Женщина постарше, если не хотела рожать, могла бы сходить на аборт.

- Да, верно. И свою беременность она должна была хранить в тайне! Как будто ничего не было. Иначе могло возникнуть слишком много вопросов, - Марков встал и заходил по кабинету. - Да… если женщина скрывала свою беременность, то это обстоятельство значительно усложняет наши поиски.

- Одна она не могла родить, кто-то ей всё равно должен был помочь. Кто это мог быть? - задалась вопросом Марина.

Марков оживился:

- Я постараюсь ответить на ваш вопрос. Этот человек мог беспрепятственно войти в больницу, - он стал загибать пальцы, - оказать помощь в родах, был заинтересован в сохранении тайны, мог, не привлекая лишнего внимания, принести ребенка с собой, работал совсем рядом с вами и, наконец, он обладает решительным характером и находчивостью. Я достаточно ярко обрисовал портрет, никого не узнаете? Кто это? - он обернулся к Ольге.

- Узнать не могу, но это наш сотрудник, это точно. Скорее всего, женщина, и у неё стальные нервы.

- Да. Я согласен с вами. Это женщина, и нервы у неё стальные. Ольга Ивановна, а ведь она работала рядом с вами, вы видели её много раз, говорили с ней. Тот, кто поменял младенцев, не мог знать заранее, что такая возможность представится. Значит, она действительно была совсем рядом. Так кто она? - Марков в упор посмотрел на женщину.

Лицо Ольги покрылось красными пятнами.

- Мне надо подумать, - шепотом проговорила взволнованная женщина, - мне надо хорошенько подумать.

- Да. Разгадка рядом.

- И всё-таки в этой истории определенную роль сыграл случай, - решительно заявила Марина. - Какой бы прозорливой, решительной и находчивой ни была эта женщина, но…младенец мог заплакать, его надо было пеленать, кормить. Зачем она принесла его с собой? Не понимаю, – Марина вскинула глаза на Маркова.

- Я думаю, что ответ очевиден, Марина Афанасьевна. От младенца хотели избавиться, но не решались - живой как никак. А так поменяли и… похоронили умершего со спокойной душой.

- Со спокойной ли? – задала вопрос Ольга и тяжело вздохнула.

Марина и Вадим продолжали рассуждать.

- Избавиться? Таким сложным способом?

- А что? Овцы целы, - Марков развел руками.

- Угу! Кто бы это ни был, у него получилось, – сделала вывод Марина и бросила взгляд на часы. Они явно засиделись, но она была очень довольна. Им удалось приподнять завесу таинственности.

- Ольга Ивановна, большое вам спасибо за правду, - поблагодарил Марков. – Я же свяжусь с местной милицией - не находили ли они в это самое время трупа новорожденного ребенка. Попробуем нащупать ниточку с другой стороны.

Марков попрощался и вышел.

В кабинете повисла тишина. Таня завозилась и что-то зашептала матери на ухо.

Марина встрепенулась и, улыбнувшись над Таней, попросила:

- Танюша, говори, что там у тебя?

- Ой, Марина Афанасьевна, - Таня, натерпевшаяся от долгого молчания, заговорила громко и с большим энтузиазмом, - я вам буду помогать. Я вам буду во всем помогать! Эта работа как раз по мне. Ой, как интересно. Ну, прямо детектив!

- Да, Танечка, ты права. Настоящий.

- Я вот ещё что думаю, Марина Афанасьевна, - Ольга тяжело поднялась и распрямила спину. – Мария Сазонова умерла от неправильно перелитой крови? – бывший врач остановила тяжелый взгляд на лице молодого доктора.

- Да, – Марина кивнула головой. У Маши всю жизнь в медицинской карточке значилась та группа крови, которую определили ещё в родильном доме, но...

- Да, это так, – она с тоской посмотрела по сторонам, будто у кого-то искала поддержку, и не найдя, опустила голову. - Всё дело в том, что тем новорождённым ребенком, у которого брали кровь на анализ, была не Маша.

Глава 27. Творец судьбы.

- Мариночка Афанасьевна, добрый день. Вот, явился по вашему приказанию. Как говорится - конно, людно и оружно.

Прошла неделя с тех пор, как они виделись последний раз. Чудесный баритон визитера, как всегда, оказал магическое действие и вызвал на лице женщины улыбку. Марина уже заметила, что Марков одним своим присутствием поднимал настроение и придавал бодрости. «А если он ещё постарается?» - невольно подумала молодая женщина, но прогнала игривую мысль. Вслух она сказала:

- Спасибо. Только я не приказывала.

- Ничего, ничего, это я так, - Марков улыбнулся в ответ, приглушил гласные звуки и выложил на стол доктора разноцветные пакетики со сладостями. - Я не успел перекусить. Давайте хоть чаю попьем, а вы мне расскажете, что у вас нового.

- Хорошо, - согласилась Марина и завозилась с чайником.

Ей нравилось пить чай в компании с Марковым. Он был интересным собеседником с хорошими манерами, утонченными и простыми одновременно, что превращало их общение в истинное удовольствие. - Всё, всё у нас новое. Всё, что можно было узнать, всё, что можно было прочитать в личном деле или медицинской карточке, подсмотреть, подкупить недругов и расспросить у соседей, мы выспросили и записали.

- То есть собрана полная информация на интересующих нас людей?

- Да. Танечка постаралась. Есть и мой вклад, но в основном это заслуга Татьяны. Вот посмотрите.

Марина передала Маркову лист бумаги. Все найденные данные Таня свела в таблицу. Против фамилий сотрудников, которые работали в ночь на 23 марта 1970 года в городской больнице Дальногорска, были расчерчены графы: адрес, возраст, место жительства, дети, родственники, материальное положение, особые отметки.

- В списке вычеркнута одна фамилия, что это значит?

- Этого человека уже нет в живых.

- А фамилии в кружочке?

- Это значит, что они из Дальногорска уехали. А ещё посмотрите ниже, вот этих двух Ольга Ивановна исключила сама – она и тогда, и сейчас хорошо их знает. Город небольшой, живут на глазах друг у друга. Вместе работали, вместе гуляли, дружили, а самое главное - они никуда не отлучались, то есть в ту ночь были в поле зрения постоянно.

- Марина, а Ольга Ивановна подумала, она кого-то подозревает?

- Никого конкретно она не подозревает, - вздохнула Марина, - ей надо время, чтобы хорошенько подумать.

- Кстати, той ночью к ним мог зайти человек и из другого отделения?

- Мог. Только зачем? Без нужды никто не пойдет. Врачи тоже люди. Все дела сделают, в отделении спокойно - и они отдыхают. Кстати, у нас и сейчас работают два доктора, которые работали в то время. Я говорила с ними. Ответственные, серьезные люди, они понимают важность вопроса, и с полной откровенностью заявили, что ничего о воскрешении младенца не слышали.

- Даже слухи не просочились?

- Нет.

- Хорошо. Напомните мне, пожалуйста, кто первым обнаружил живого ребенка?

- Это медсестра, - Марина повела пальцем по строчкам таблицы, - как же её звали…

- С ней удалось переговорить?

- Ещё нет. Вот, нашла. Она не медсестра, я ошиблась, она была санитаркой. Это Таисия Петрова.

- И где она сейчас? Я смотрю, она в ту пору была совсем молоденькой. Семнадцать лет. Странно, окончила школу и пошла работать санитаркой.

- Да нет. В этом-то как раз ничего странного нет, – Марина вздохнула. – Наша отважная санитарка закончила спецшколу. Здесь, под Дальногорском, полно таких школ, народ деградирует. Она и сейчас жива и здорова, только из больницы ушла.

- Почему?

- Мало платят, спрашивают много.

- Где она теперь, узнали?

- Моет пол в магазине.

- Надо с ней встретиться.

Разыскать Таю не составило большого труда.

- Здравствуйте! Вы Таисия Васильевна Петрова? - Марина обратилась к полноватой, невысокой женщине.

- Я, - не поднимая глаз, откликнулась женщина. От прежней молоденькой санитарочки в её облике ничего не осталось.

- Я врач из больницы - Марина Афанасьевна Травкина. Хочу поговорить с вами. Можно?

Женщина промолчала.

- Я знаю, что вы раньше работали в родильном отделении нашей больницы. Прошу вас, вспомните, пожалуйста, ночь с 22 на 23 марта 1970 года, когда вы обнаружили ребенка, которого считали умершим…

- Забыла я всё! Забыла! – строго перебила Тая собеседницу. Марина заметила, как у женщины нервно задергались руки, и она вся задрожала.

- Таисия Васильевна, да вы не волнуйтесь, - доктор сделала попытку успокоить внезапно расстроившуюся женщину. - Я не хотела вас волновать, мне нужно только поговорить с вами.

- Ммммх! – Санитарка приложила к губам скрещенные указательные пальцы. Она энергично замотала головой, её глаза горели решимостью.

- Ладно, ладно! - Марина поняла, что ничего не сможет добиться. - Нет так нет. До свидания, мы пойдем.

Марина и Вадим вышли молча и заговорили только на улице.

- Ну и как вам наша Тая?

- Хм-хм… - по привычке хмыкнул Марков, - она ничего не забыла, - он пристально посмотрел на Марину, она кивнула головой в знак согласия, - ей кто-то запретил говорить.

- Угу, - гукнула Марина и, опомнившись, поспешно произнесла, - полностью с вами согласна!

Ясность в этот вопрос внесла Таня.

- Ой, Марина Афанасьевна, и вы еще спрашиваете, кто Тае запретил говорить? - Девушка многозначительно улыбнулась. - Да Рачиха, конечно! Кто ещё? - выпалила Таня.

Столкнувшись с недоуменным взглядом Марины, Таня пояснила:

- Любовь Ивановна Рак. Тая на неё горбатится. И в доме, и в магазине пашет. Бедная бабенка из-за дочки старается. Рачиха Таину дочь в техникум устроила. Уж и не знаю, как расщедрилась. Всё же платно, самой-то Тайке не осилить. Сейчас старуха с сердцем свалилась, так Тайка и тут успевает. Ухаживает за ней, за домом присматривает, передачи таскает, я сама видела… - на мгновение девушка замерла. - Ой! Ой, мамочка!

- Таня, что случилось? - Марина с удивлением наблюдала, как Таня, охваченная необъяснимым порывом, завертелась юлой и кинулась ворошить бумаги.

- Марина Афанасьевна! Так Рачиха-то, Любовь Ивановна то есть, она ведь тоже в нашем списке есть! - расправляя свернутый лист, она яростно хрустнула бумагой, - ну, точно, - Таня нашла фамилию Рак в самом конце, - вот, лаборанткой работала!

- Рак… - Марков задумался, - это…

- Она его мать, - подсказала Марина. Таня уже давно познакомила её с семейством Рак. – Та ещё семейка.

- Что так? – поинтересовался Вадим и пристально посмотрел на Марину.

- Слава у них дурная. Самого Георгия Леонидовича с нами уже нет, о нем говорить не будем, - Марков согласно кивнул головой, историю Рака он знал, - а вот его матушка…

- Матушка? - мужчина удивился. - Рак и сам был не молод, а его мать, должно быть, в преклонных годах.

- Так и есть, в преклонных, но жажда жизни не ослабевает.

- Разве это плохо?

- Хорошо, если не принимает извращенную форму. Пожилой женщине купить в Дальногорске молодого любовника сложно, даже за большие деньги. Город маленький и ещё не достаточно развращен. Так она действовала иначе. Ещё при сыне склоняла к сожительству его должников.

- И что?

- Ничего хорошего. Долги прощала, а жизни людям коверкала, семьи рушила. Дальногорцы не смолчали. Стали им окна бить, магазины стороной обходили. Любовь Ивановна одумалась. Так ведь и по миру пойти недолго. Потом она привезла себе откуда-то из Прибалтики новую игрушку. Развлекалась с ним, по кабакам таскала, пока Георгий не отнял у матери любовника. Вот он-то, их общий любимчик, и заразил Георгия, а когда всё выяснилось – сбежал.

- Хм-хм, - Марков задумался, - почему она запретила Тае говорить с нами?

- Действительно, почему? - Марина выглядела озадаченной. - Конечно, это не она родила ребенка, я понимаю, но… - Марина замерла и уставилась на Маркова немигающими глазами, - но… совершить такой поступок она, пожалуй, смогла бы, - шепотом проговорила доктор, пораженная собственной мыслью, - вы меня понимаете?

- Да, я вас понимаю, - Марков улыбнулся. Он внимательно наблюдал за поведением молодой женщины. Как ни силилась Марина, она не могла скрыть своего возбуждения.

- Если судить по моральному критерию, то да, пожалуй, смогла бы. Хм-хм, а по характеру службы… как лаборантка, Любовь Ивановна могла зайти в родильное отделение?

- Могла. Очень даже могла. - В голосе молодого доктора послышалась решимость. - Надо побеседовать с Любовью Ивановной, назрели кое-какие вопросы.

- Надо. Но… добиться откровенности от такого человека будет очень сложно.

- Я понимаю.

- Кстати, кроме порочных увлечений, что ещё числится за Любовью Ивановной?

Марина склонилась над таблицей.

- В графе «Дети» - значится Георгий, в ту пору ему было шестнадцать лет, самой Любови Ивановне пятьдесят. Насколько я могу судить, ни Георгий, ни сама Любовь Ивановна родить в ту пору дитя не могли, - Марина помедлила. - Но поговорить всё-таки стоит. Вадим Аркадьевич, я сейчас созвонюсь с моими коллегами из терапии и выясню, в каком состоянии Любовь Ивановна.

Беседовать с Любовью Ивановной врач разрешил, но предупредил, что больной нельзя волноваться.

- Ей осталось не так уж много, она об этом знает, - сообщил Марине её коллега.

- Что с ней?

- Очень слабое сердце, - он обреченно махнул рукой. - Она и раньше обращалась к нам. Первый раз слегла, когда умер её сын. Смерть единственного сына надломила её, она поступила в тяжелом состоянии, но смогла оправиться и ушла своими ногами. Прошло всего полгода, и её постиг новый удар.

- Опять кто-то умер? - предположила Марина.

- Да.

- Кто? - оживился Марков.

- Не знаю точно, кто, но она мне сказала, что умерла её последняя надежда.

Любочка, ах, Любочка! Да, да, это была она. Наша старая знакомая Любочка. Мало что в ней осталось от прежней Любы. Холеная, одетая в немыслимый по красоте и качеству пеньюар пожилая женщина занимала отдельную палату, возлежала на шелковых подушках и нисколько не была похожа на умирающую. Когда Марина и Вадим вошли в палату Любови Ивановны, возле неё суетилась Тая. При виде доктора Травкиной бедная женщина затряслась, как осиновый лист. Марина пожалела бедняжку и сделала вид, что не узнала её. Тая притихла у изголовья хозяйки и на протяжении всей беседы молча теребила край халата.

Прозвучали взаимные приветствия и вопросы о здоровье. Любовь Ивановна немного оживилась и перенесла свое внимание на Вадима. Марина догадалась, что молодые мужчины вопреки всему всё ещё интересовали Любу. Марков тоже догадался о вкусах Любови Ивановны и в разговоре взял инициативу на себя. Марина, едва прислушиваясь к изящным комплиментам Маркова, рассматривала пациентку. «Ей семьдесят пять лет. Лицо подтянуто у хорошего доктора. Прическу, макияж, маникюр ей делают прямо в палате. Одета дорого. Она хочет хорошо выглядеть. Современная русская барыня. Вкус к жизни не пропал даже после смерти сына, хотя и переживала сильно, и вот свалилась окончательно, потому что «умерла её последняя надежда». Что бы это могло значить?»

- …Сколько? Двадцать пять? Иии… милый, что толку теперь говорить об этом? – Злые, колючие глазки старухи переместились на Марину и сверлили как два буравчика. - Четверть века прошло, а вы старое ворошить вздумали.

- Вы можете рассказать, как прошли роды у Сазоновой Галины 23 марта 1970 года (она была дочерью мэра города)? - почувствовав на себе взгляд Любы, вступила в разговор Марина. - Мэром тогда был …

- В те годы я работала лаборанткой и родов не принимала. Кто бы мог подумать, я – лаборантка! – Рак хрипло рассмеялась. - Моча, кал, кровь – сколько я дерьма хлебнула, - она зло оскалила отличные, сияющие белизной зубы. «Ни одного настоящего, - с ходу определила доктор и потеряла интерес к великолепно сработанным протезам». - Я не помню, и не могла помнить эти роды… эээ… зачем вам всё это? - женщина оскалилась в циничной ухмылке.

- Я подруга Маши, - Марина почувствовала, что именно сейчас может случиться что-то очень важное. Её охватило неудержимое волнение, и она, сама, не зная почему, стала рассказывать Любови Ивановне о Маше. Говорила сначала медленно, будто для себя, а потом её голос приобрел силу и страсть. Марина говорила так, как никогда прежде. - Она чистая была, светлая, как родничок. Я от неё в жизни бранного слова не слышала. Она...

Слов хватало, они лились сами, потребность Марины высказаться, сказать о подруге прощальное слово произвела впечатление на слушателей. Слушали замерев. А Марину прорвало. Именно прорвало. От натиска нерастраченных чувств, невысказанных слов. Она говорила и говорила, вспоминала смешные случаи, совместные праздники и гуляния, разговоры по душам. Зачем-то выложила посторонней женщине сокровенные Машкины мечты. Маша хотела, чтобы в городе был большой Ледовый дворец, чтобы дети всего города могли кататься на коньках круглый год, - она смахнула слезы, - Маша мне говорила, что в детстве хотела стать фигуристкой, но зимой часто болела и не могла ходить на каток, а летом льда не было. Пашку любила всей душой, а как ребенка ждала! Боже мой, боже! Я много видела будущих мам, но такого… - Марина опомнилась, когда Марков положил ей руку на плечо.

Глаза Любови Ивановны были закрыты, по щекам пожилой женщины ползли слезы. Она заговорила сама, без принуждения, только промокнула нарумяненные щеки.

- Тогда наши врачи круто обос… - старуха высморкалась и с трудом рассмеялась, на лбу выступили бисеринки пота.

- Рассказать можете?

- Рассказать-то можно, - Люба говорила медленно, тяжело роняя слова. - Сложно, но можно. Только кому от этого польза будет?

- Мы установили точно, что ребенок, которого родила Сазонова… умер, - Марина пристально следила за выражением лица собеседницы, но ни один мускул не дрогнул на лице Любы. - Его подменили на живого. Согласитесь, случай неслыханный.

- А чего вы хотите от меня? - рыдания исказили хриплый голос. - Уже ничего не исправить… - она сморщилась, затряслась и опять заплакала.

- Так это были вы?

Марина вздрогнула, настолько неожиданно прозвучал вопрос Вадима.

- Да, это была я, - голова пожилой женщины мелко затряслась, на носовом платке расплылись пятна косметики. Тая ловко сменила в руках хозяйки платочек. Марина напрасно волновалась, сможет ли Любовь Ивановна говорить. Признания давались нелегко, но она говорила тяжелым голосом, беспощадно ступая по собственным воспоминаниям, усеянным острыми шипами. - Можете мне не верить, но все эти годы я была уверена, что поступила правильно. Я ей выбрала иную судьбу и была довольна тем, как это у меня получилось. А вот когда Жорж умер - пожалела. Моему мальчику было всего шестнадцать лет, когда родилась его дочь. Потом он так и не женился… а эта девочка… я наблюдала за ней… славная была. Хотела стать фигуристкой… Спасибо, что ты мне рассказала о ней, теперь… - она не договорила, Марина сама поняла, что она хотела сказать.

- Георгий - отец Маши, а кто её мать? - Марков говорил приглушенным голосом.

- Наташа. Её звали Наташа. Они учились вместе, в одном классе.

Заботливая Тая захлопотала вокруг хозяйки. Обессилевшая творительница Машиной судьбы закрыла глаза. Марина догадалась, что им пора уходить. Надо было что-то сказать. Выручил Марков. Он попрощался и пожелал выздоровления, ответа они не услышали.

Они распутали все узлы и узнали правду. Ошеломленные открытием Марина и Вадим брели по опустевшей улице. Отгорел ещё один день. Завтра Павел всё узнает.

- Паша, конечно, найдет настоящую мать Машеньки, неведомую Наташу, и у его дочки будет бабушка, а может быть, и другие родственники.

- Да, да, это так… но это уже совсем другая история, - Вадим улыбнулся, но его голос прозвучал печально. - Марина, я слышал, что вы скоро уезжаете?

- Да, - Марина вздохнула, - родственники моей матери пригласили нас в Канаду.

- Будете прощаться с друзьями навсегда?

Марина не ответила, а только кивнула головой. Перспектива прощания навсегда огорчала. «Мне осталось выяснить ещё один вопрос, - подытожила Марина, - и всё, больше меня в Дальногорске ничего не держит. Пора».

Глава 28. Прощайте, мистер Целлофан!

С Борисом Марина встречалась в городской квартире, в той самой, что ей подарил Паша Кульков. Сгодилась. Это свидание было их прощальным свиданием.

Борис знал, что она там и ждет его. В ушах стоял музыкальный гул кипящей крови. Вот сейчас она снимет трубку телефона и промурлычет: «Да–а–а–а–м–м–м». Требовательные гудки оборвались. Он услышал, как она сняла трубку. Борис уже не владел собой. Он устремился навстречу к ней, позабыв обо всем. Подхватил на руки и перенес на диван. Сопротивляться Марина не стала. Это было бесполезно и бессмысленно. Борис был столь горяч и нетерпелив, что ей уже было не остановить его. Страсть кипела в нем, затмевая рассудок. Как Марина ни настраивала себя на отказ, устоять не смогла. Мужчина сумел изменить её настроение. «Пусть выпустит пар, тогда поговорим», - успела подумать женщина и сдалась под напором молодого желания.

- …Мы с ним вместе в институте учились, - медленно, будто нехотя, рассказывал утомленный от любовных упражнений мужчина. - После той расправы Вадим едва-едва пришел в себя, и то какая-то бабенка на дороге подобрала, тем и спасла. Свой бизнес он, конечно, закрыл. Всё, что у него было, продал и приехал в наш город. Оказывается, он знал, что я в Дальногорске, – Борис заерзал на кровати, - интересно, откуда? – выражение озабоченности с его лица сошло, Борис усмехнулся и закурил. Марина всё видела, но не остановила, хотя прежде никогда не разрешала курить в постели. История Вадима Маркова показалась ей интересной. Однако заинтригованная женщина намерено не выдавала свой интерес, зная, что Борис отличается болезненной ревнивостью. – Я-то, собственно, ничем ему особенно и не помог, так... пустил жить в гостевую комнату, всё равно она пустовала, да и все. Дом огромный, можно неделю рядом прожить и не встретиться, да он нашим гостеприимством особенно и не пользовался. Хорошо, если раз в месяц ночевал, и то - поздно ночью придет, а рано утром его уже нет. Мы после узнавали, что он был. Ну, мы один вечер с ним, как водится, посидели, водки попили, старое вспомнили - и все: он занялся делами. Ключ от дома, правда, взял, на тот случай, если вернется в неурочное время. Ему, Мариша, везет. Безнаказанно везет. Марков разработал старую скважину, которую купил за копейки, и, представь себе, она заработала! Вот... сволочь! - в волнении Поздняков приподнялся со своего места и нервно замял окурок в пепельнице. Марина насторожилась, таким Бориса она ещё не видела. – Три месяца сидел в тайге, комаров кормил. Ну, думаю, все, дохлый номер, наверное, не вернется. Наконец-то он спекся. А Марков не такой. Он всё сам. Сам бурил, рыл, копал. Все разбежались. Никто не верил, что там нефть будет, – только он. И вот! Теперь мой друган в полном порядке, - мужчина хлопнул обеими руками по голому животу, на котором рельефно проступили мышцы. - Хотя... Вадьке вечно везло, – неприкрытая злоба соскользнула с языка Позднякова. - Он же, гад, талантливый. На скольких языках говорит, не признается, только отшучивается. Тот ещё гусь. Он в таких службах служил, о которых в те годы народ только шепотом говорил, но сгорел, - бровь рассказчика радостно подпрыгнула. – Говорят, из-за бабы сгорел. Вот скотина, - Борис усмехнулся, - сам не великан, а здоровых баб любит. Прямо страсть какая-то. Но ничего, оправился, оправился. Молодой, живучий, сумел пережить. Со службой, конечно, простился, но не скис. Начал всё заново. Настырный. Институт закончил играючи. Родители опять же, не последние люди, но и тут не повезло, рано ушли из жизни. Стал работать. Кое-чего добился. Я и сам тогда в Москве работал, но не так, а Вадька в главке сидел. Я даже сколько ему лет, толком не знаю, йог хренов! Первое время, как он у нас поселился, я к нему в комнату иногда наведывался, он всё время занимается. Ему, наверное, лет пятьдесят, не меньше, а выглядит, как я.

Марина с брезгливостью смотрела за проявлением радости по поводу поражения друга, ну пусть не друга, но не чужого человека, и отвернулась.

– Ой! – томно закатив глаза, вздохнула женщина, догадываясь, что пора проявить интерес к беседе. - Я вас умоляю, Вадька в главке сидел! - съехидничала притворщица и приготовилась слушать дальше.

– Что ой? Пробиться в главк по тем временам было ой–ёй-ёй! – повелся Поздняков, не подозревая о маневрах подруги. - Не игрушки. Сотрудник главка, тоже, знаешь, не последняя спица в колеснице. Но это было недолго. Потом, когда стало можно, он сам в частный бизнес ушел. И не просто торгашом стал, за серьезные проекты взялся. Голова! Меня звал, но я... – Поздняков устало махнул рукой, – и опять незадача! - радостно закончил Поздняков. – Хорошо, что я тогда к нему не пошел.

Удовольствие Бориса от чужих неудач откровенно злило Марину, но она терпеливо слушала.

- На этот раз везунчика друзья предали. Нельзя, ой, нельзя в нашей жизни везунчиком быть. А гениальным везунчиком тем более, - увлекшись, Борис даже поднял палец вверх, - а он был! Ему же всё само в руки шло. Сам не великан, но крепкий, – справедливости ради заметил завистник, и развел руки в стороны, чтобы показать ширину плеч, – а деньги лавиной прут, а бабы липнут, всё больше и больше, будто мёдом намазанный. Ни к кому так не липли, только к нему! И какие бабы... – по тому, как вздохнул Поздняков, Марина поняла, что на каком-то повороте, этот малорослый везунчик обошел и красавца Борю. - Он нам так и говорил: «Где я, там и деньги». Ну, кто ему всё это простит? Да. Вадька - везунчик! – особым голосом, в котором звучал сплав восхищения и зависти, в который раз Борис похвалил талантливого друга, встал с постели и накинул халат.

– Боря! – строго сказала Марина в спину мужчины, – брось ты эти мысли! Везунчикам везет только один раз - дальше сам! И если этот твой друг через все это прошел, о чем ты мне рассказал, то он не везунчик – он каторжник. Ты сам последний раз когда так работал?

Поздняков задумался, затем его лицо приняло дурашливое выражение, а потом рассмеялся.

– Не помню, - он обернулся и блеснул отличными зубами.

– То–то! А этого баловня судьба хлещет со всех сторон – только успевай поворачиваться. Его жизнь - это как бои без правил, а он с этого ещё и навар имеет.

– Кого любит, того и бьет, чтобы толк вышел, – медленно проговорил Борис и направился в ванную.

Марина поняла, что он опять о чем–то задумался. Послышался шум воды. Молодая женщина потянулась за сигаретами и чиркнула зажигалкой. Подперев голову рукой, она закурила и мысленно вернулась к началу разговора. «Что–то меня царапнуло, но я не уловила. Вот это мужик, а? Борька не врет, я ему верю. Он завидует, значит, превозносить не станет - скорее, наоборот. О-ля-ля, я уж и не думала, что такие мужички ещё водятся. И где? Прямо здесь, у Бореньки в доме. И? И что? Он живет у Бориса в доме? О, господи! В доме, в доме у Бориса! У Бориса в доме под самым носом… Ё-моё… - Марина замерла от неожиданности, по коже пробежали мурашки, - так значит, это мог быть он?!»

Марина с грацией пантеры поднялась с кровати, машинально загасила окурок. Она думала. «Вот она разгадка, вот она, лежит на поверхности и дает себя рассмотреть. У неё было такое ощущение, как будто из клетки вывели дикое животное и разрешили погладить. Страшно и боязно, но руки прямо чешутся, так хочется прикоснуться. - Намучилась я с этой загадкой, ой, как намучилась. Не знала, с какой стороны подойти. А вот подвезло, и всё сходится, – злость постепенно нарастала в душе молодой женщины, занимая место загостившегося отчаяния. От мощного душевного переворота Марину слегка лихорадило. Она быстро одевалась. Руки тряслись, и от этого пуговицы не попадали в петли. - Марков был на том приеме, - рассуждала окрыленная долгожданным открытием доктор, - хорошо знаком с Кульковым, это точно, а теперь ещё и выяснилось, что и живет-то он не где-нибудь, а у Бориса в доме, следовательно, он вполне может быть в курсе происходящих событий. А если мы припомним, в каких он «службах служил», как нам рассказал наш друг Боря, то все сходится, – Марина замерла, прислушиваясь к себе. - Нет не все, - возразила сама себе возбужденная женщина, - остается Виль, но и это мы скоро выясним. Ну, что же, мистер Целлофан, вот вы и нашлись. Добро пожаловать!»

Марина вздрогнула от неожиданности. Борис дотронулся до неё холодными руками. Он всегда принимал контрастный душ. Женщина, увлеченная собственными мыслями, не заметила его возвращения.

- Ма-ри-на, - с улыбкой на губах пропел Поздняков, - ты где?

– Ой, я задумалась! – опомнилась женщина, появление Бориса сбило ход её мыслей и раздосадовало, но она не подала виду.

- Я так и подумал. И о чем же ты задумалась?

- Ааа, ерунда, - отмахнулась доктор, - у меня же скоро прием, вот в ту сторону мысли и направились. Кстати, – Марина глянула на Бориса и быстро заговорила, – вот ты сказал, что твоего приятеля друзья предали, а что он?

– Не друзья – компаньоны, - уточнил Борис и состроил кислую гримасу.

– Всё равно, – отмахнулась женщина, – что он сделал?

– Не знаю, он же не скажет, но, уверен, что что-то сделает. Не простит он этого, не умеет.

Она сидела, нахохлившись, как наседка. Насиженные яйца намерений того и гляди, должны были наклюнуться. Сидела не зря. Из каждого яйца вылупилось вполне определенное решение.

– Вот посидишь подольше, и всё у тебя получится! – самодовольно подумала Марина. Решение пришло. Случайные и в той же мере странные совпадения закончились, точно подогнанные неожиданности ушли в прошлое. Уверенная в правильности своих действий, Марина поймала Вилькину медальку на ошейнике, сняла чехольчик и, глядя в серединку, сказала:

- Добрый день, мистер Целлофан, нам пора встретиться.

Это был хмурый тоскливый день. В полной мере соответствующий её настроению. Она назначила свидание с загадочным мистером Целлофан на набережной. Марина была взволнована и озадачена. Кто знает, с кем ей предстоит встретиться? Было страшновато, но мысли отступить она не допускала. Пора положить конец этим чудесам. Она пришла пораньше, чтобы осмотреться и подготовиться. И теперь, прохаживаясь вдоль набережной, глядела на воду. Вода. Почему вода так манит человека? Марина, как зачарованная, могла часами смотреть на воду. Вода притягивала. Она наблюдала за размеренным ходом реки и ей казалось, что вода её очищает, каким–то чудесным образом впитывает её грустные мысли и уносит с собой в далекий океан, где они безвозвратно растворяются, а если нет, то оседают в глубоком песке морского дна. Река, зажатая городом, закованная в гранит, почти не река. Кто-то мрачно пошутил, что водой из Москва-реки можно заправлять автомобили. Настоящую реку Марине довелось увидеть в Сибири. Обь - большая река. Робкие капельки сливаются в ниточки-ручейки, и стремятся к большой воде. Судьба каждого человека - такой же ручеек. Людские судьбы переплетаются друг с другом и несутся единым, большим потоком по жизни. Навстречу дню, ночи, встречая на своем пути шторма и ураганы. «Вот так и я. Капелькой влилась в жизнь Дальногорска, прожила с ним положенное мне время, и теперь я ухожу. Большая вода едва ли заметит моё отсутствие, она гордо несет свои воды дальше и дальше. Нас слишком много».

Внешне она была спокойна, но он чувствовал, что давление растет. Женщина шла, понурив голову, пока не наткнулась на него.

- Это вы? - выдохнула Марина, в её глазах застыло удивление.

- Да.

От большого наплыва чувств она не могла толком разобраться в себе и честно призналась.

- Я не знаю, как начать наш разговор.

– Вот как? - его бровь удивленно изогнулась.

– Вадим Аркадьевич, что происходит?

- Ну, что ж, к делу так к делу. Я наблюдал за вами изрядно, и решил, не откладывая, откликнуться на ваше приглашение, – он заметил, как щеки женщины окрасил румянец. – Постараюсь быть лаконичным.

Марков сохранял хладнокровие. Именно его спокойный вид привел Марину в бешенство.

– Вы маньяк! О вас больница плачет! Вы… Да я кого угодно ожидала увидеть, но только не вас!

- Не продолжайте, я хорошо понял вашу мысль.

- Плюнуть бы вам в лицо!

- Что вас останавливает?

- Хочу задать вопрос. Зачем вы следили за мной?

– Вас это волнует?

– Конечно.

– Напрасно. С самого начала я думал только о том, в какие руки попадет мой друг. Я очень люблю эту собаку. Видеокамера предназначалась исключительно для того, чтобы вовремя узнать, если он попадет в беду и прийти на помощь, где бы он ни был. Я, конечно, знал, что вы врач и гуманный человек, но я не привык доверять людям. И потом, у каждого из нас есть свои тайные страсти, которые мы скрываем от окружающих. Одним словом, так мне было спокойнее. Я уезжал далеко и надолго, всё могло случиться.

- А потом?

- Потом - когда?

- Когда вы убедились, что я не садистка и не сделаю Вилю ничего плохого...

– Потом? Для начала скажу то, что вы и сами прекрасно знаете. Вы яркая, красивая женщина. Активно и умело пользуетесь своей красотой как оружием.

Марков сделал шаг навстречу к Марине. Она заметила, но не шелохнулась.

– Вы заинтересовали меня с первой встречи, - мужчина пристально смотрел в лицо женщины, он отчетливо вспомнил, как увидел Травкину в первый раз. Она приближалась, гул голосов ослабевал, а под ногами расстилалась тишина. И лишь завистливые взгляды, как льдинки, хрустели под тоненькими каблучками её туфель. Своим появлением эта женщина преобразила атмосферу в зале – сделалось светлее, лампы вспыхнули ярче. - Мне встречались красивые женщины, но в вас интригует не только красота. Как правило, - он небрежно махнул рукой, - красавицы, осознающие свое превосходство над окружающими, редко бывают столь активны. Москвичка, спортсменка, выпускница столичного института, отличный специалист, судя по отзывам, – даже удивляюсь, как это всё сочетается в одном человеке. И вот вы, имея все шансы сделать карьеру в столице, добровольно едете в сибирский заштатный городок.

- И что?

- И ничего.

Встретившись взглядом с мужчиной, она поняла, что игры закончились. Переубедить его она не сможет, этот человек верит только себе.

– Кульков сказал мне, что купил для вас квартиру в центре города. Его жена обставила её мебелью и повесила занавески, а... а вы не захотели переселяться и остались со старушкой в её маленьком ветхом домишке. Почему?

– Поговорим о верности и преданности? Или красивым женщинам это не свойственно?

– Вам знакомы эти понятия?

– А вам? – она ответила вопросом на вопрос, совсем как это делала с Неверовым.

– Знакомы. Особенно их оборотные стороны – вероломство и предательство.

– Я тоже знаю о них не понаслышке, - Марина помолчала, он не торопил её. – Вадим Аркадьевич, зачем я вам?

– Думал, что вы уже догадались, – он слегка поморщился.

– Я вам нравлюсь? Это понятно, – она сама ответила на свой вопрос, – но ваш стиль ухаживания, – Марина развела руками, – я никогда не встречала такой оригинальный способ.

– Да, обычно люди знакомятся и постепенно узнают друг друга.

Она усмехнулась.

– Да, чертовски верно замечено, обычно так и бывает.

– Я не терплю лжи и обмана, - он настойчиво не замечал её насмешливого тона, - а женщины не склонны говорить о себе правду.

Он пристально посмотрел на Марину, ожидая её ответа, но она промолчала.

– Я хотел узнать о вас правду и узнал. И, поверьте мне, иногда испытывал большое желание... – он остановился сам, но не оттого, что у него не было слов или он волновался. Марина уже заметила, что волноваться этот человек не умеет. Стальные нервы. – ...поверьте мне, я не зверь! Когда Юля, Юлия Александровна так неумело зашивала вашу бедную голову, я готов был броситься к вам на выручку.

Последние надежды на то, что что-то от Маркова могло ускользнуть, растаяли. Больше Марина не сомневалась, что этому человеку известно о ней все.

– И? – ощетинившаяся женщина сверкнула глазами.

– Я не успел. Поверьте, я волновался за вас, - в чудесном голосе Маркова прозвучали новые интонации. Марина заметила перемену, но злость по-прежнему не оставляла её.

– Спасибо. Теперь вы всё знаете обо мне досконально. И что теперь?

Марков шумно вздохнул и отвел глаза.

– И теперь, когда я всё знаю о вас досконально, я понимаю, что вы мне не подходите.

Повисла пауза.

- Вы удивлены?

– Нисколько. Вот видите, оказывается не так уж это и хорошо - всё знать.

Марина была искренна. Она действительно не удивилась, услышав его слова. Даже у неё самой не хватало воображения представить, что он видел на пленке. А уж что ему пришлось услышать? Боже! То она пела, то матерно ругалась, то говорила стихами, одним словом, в выражениях не стеснялась - интернатовское воспитание и через много лет сказывалось в ней - думала, что говорит только для себя и для Виля, а оказалось...

– Остается только сожалеть, что столько усилий потрачено напрасно! - раздражение нарастало в ней, но она справилась со своими чувствами.

– Нет, не напрасно, вы действительно удивительная женщина. Наблюдая за вами, я получил большое удовольствие...

– Что? Да вы ненормальный! – как змея прошипела раздосадованная женщина.

– Вы не дали мне договорить... Хорошо, – после непродолжительной паузы согласился Марков, – но...

– Никаких но! – не стесняясь, Марина перебила Маркова. – Вы вторглись в мою личную жизнь, и я имею право требовать от вас...

– Компенсации? Однако! - Марков оживился и заходил. На его лице возникла улыбка Мефистофеля. - Вот уж не думал, что получу от вас счет. Марина, я спас вас и ваши интересы, и не единожды, и тоже могу потребовать от вас компенсации.

Слова Маркова прозвучали сухо и по–деловому. Марина вмиг отрезвела. Марков не шутил.

– Не окажись я вовремя рядом, думаю, что вы догадываетесь, где бы вы сейчас были. И что стало с вашей карьерой и репутацией, если не предположить самого худшего. А что тогда стало с вашей матерью и её наследством?

Марина занервничала, задергался глаз. Марков говорил правду. Провал означал полный крах. Как и когда она смогла бы от него оправиться, трудно было даже предположить. «А мама? Об этом я даже думать не хочу. Как ни крути, а я многим обязана этому парню. Ну что ж, долги надо отрабатывать. Ничто в нашей жизни не дается нам просто так». Во рту стало горько, навалилась усталость.

– Чего вы от меня хотите? Постель?

– Что я слышу? Какой примитив. Ей богу, я думал о вас много лучше... хотя... этот ваш метод, - он скривил губы и покачал головой.

Марине стало противно и гадко, будто она наступила в кучу дерьма.

– Вот именно, это мой метод! – закричала оскорбленная женщина. Больше Марина не церемонилась, её искаженное некрасивой гримасой лицо пылало гневом, – ничего другого я предложить вам не могу. Жениха–нефтяника у меня нет, отец от меня отказался, сама я нищая!! Так что ещё остается?

– Не злитесь. Не надо. Марина, я думал, что мы с вами стали друзьями, - Марков помолчал, давая Марине время прийти в себя. - Я в последнее время жил в доме Бориса… думаю, что вы об этом знаете…

- Знаю! - резко ответила женщина.

- Это действительно вышло случайно, - Вадим усмехнулся. Марине почему-то стало неприятно оттого, что Марков догадался, какого рода отношения связывают её и Бориса. - Нет, я не Робин Гуд и не Зорро, но, когда я услышал разговор вашего отца и его жены, и мне стали известны подробности вашей прежней жизни… а потом мы с вами распутывали обстоятельства смерти Маши, мне представилась возможность узнать вас ближе. Никогда не забуду, как вы тогда говорили о Маше, - Вадим устало вздохнул, - я решил, что ничего с вас требовать не буду, хотя соблазн велик. - Он улыбнулся, и Марина узнала прежнего Вадима.

Она готовилась к расплате, как приговоренный к казни - к исполнению приговора. Помилование было столь неожиданным, что она не смогла удержаться. Марина отвернулась и плакала молча. Он не мог видеть её слез, но как-то догадался. Вадим обошел женщину и осторожно привлек к себе. Марина не сопротивлялась.

- Ну-ну-ну… - неуклюже утешал её Марков. - Всё позади. Всё закончилось. Ну-ну-ну… Марина Афанасьевна, вот уж не думал, что вы такая плакса. Пойдемте-ка в кафе, посидим, закажем что-нибудь выпить, вам надо успокоиться.

- Да, - согласилась Марина, она освободилась из объятий мужчины и достала носовой платок. - Слава богу, что позади! Думала, что никогда не кончится.

Она медленно пошла рядом с Марковым.

- А так ли уж это хорошо, что всё закончилось?

- То есть? - от удивления взгляд женщины остановился.

- Что у тебя осталось?

- Отчего вдруг такой вопрос? Без тайны я стала неинтересна? - ощетинилась было доктор, но тут же обмякла. На её красивом лице агрессия сменилась маской иронической небрежности. - Вы видели мои слезы… Я похожа на несчастную игрушку, забытую под дождем? – Марина закурила, чтобы успокоить нервы. - Нет, у меня есть работа, друзья...

- Работа не исчерпывает всей жизни женщины...

- Согласна. А друзья? – она бросила беглый взгляд на мужчину.

- Друзья? Друзья ли они? Ведь по большому счету ты всех их обманывала. Не то, что твоего истинного лица, они даже твоей фамилии настоящей не знают! А ты друзья, друзья...

Он говорил, а Марина грустно кивала головой. В словах собеседника кололась безжалостная правда.

- Конечно, где-то ты прав, – подобрев лицом, согласилась доктор и стряхнула пепел с сигареты. - Друзья друзьями, и работа не волк, в лес не убежит, хотя многие находят, что у меня получается неплохо.

- Что?

- И дружить, и работать.

- Рано или поздно всё закончится.

Она усмехнулась и отвела глаза.

- Уже закончилось. Я сегодня уволилась с работы.

Отчего-то, от чего, она сама ещё не могла толком понять, смотреть на этого человека ей было неловко. Будто между ними шла словесная дуэль, хотя они уже не были противниками.

В кафе на набережной играла тихая музыка. Они вошли и заняли столик у окна.

- Если не получится в Канаде, то я вернусь в Москву, выйду замуж, нарожаю детей, вся эта жизнь останется в прошлом, - она обвела глазами стены небольшой забегаловки, а потом устремила взгляд за окно.

- Оригинально, – сухо произнес он и поджал губы.

- Абсолютно оригинален только господь Бог. Нам, грешным, остается довольствоваться чужим опытом. Для женщин уготован один путь. Какой бы ни была женщина, пусть она даже сделает что-то очень нужное и важное, пусть даже совершит грандиозное открытие, но всё равно не компенсирует этим своего предназначения, - Марина выжидательно посмотрела на собеседника. Он молчал. - Поэтому из века в век, из года в год мы все, как одна, делаем одно и то же и, тем не менее, не теряем своей оригинальности...

Она умолкла. Разговор оборвался. Подошел официант. Марков вполголоса сделал заказ.

Словно договорившись послушать тишину, они молчали. Молчание не смущало. За молчанием, как за театральным занавесом, кипела скрытая от посторонних глаз работа. Общее молчание объединило и изменило их. Первой нарушила тишину Марина, то, что она недосказала ему, томило, как ожидание. Она должна была высказаться. Захотелось, чтобы именно этот человек знал о ней всё до конца, чтобы больше не было вопросов и предположений. Женщина хрипло заговорила. Вадиму показалось, что это говорит другой человек.

- Меня много лет преследовало ощущение краха. Будто какая–то планета сорвалась с орбиты и нарушила ход других планет. Вселенская катастрофа и не меньше... Всё разваливается под действием каких–то страшных необъяснимых сил. Родные, близкие люди говорили мне страшные слова и совершали необъяснимые поступки, а я смотрела и ничего не могла поделать. Всё рушилось, а у меня не было сил удержать этот развал, - она отчаянно всплеснула руками, - извини, может, я зря об этом?

– Нет, не зря. Что ты стала делать?

– Я? – Марина усмехнулась.

Впервые привычная усмешка на губах женщины не вызвала у Вадима протест.

– Я отцу верила. Он мне говорил, что мама больна и лежит в больнице. Про тюрьму я узнала позже. Мать сумела с «живой почтой» передать мне письма. Так я всё и узнала. Долго не могла ей ответить, не могла поверить, что это пишет она. Думала, что чей–то дурацкий розыгрыш, я привыкла к неправде. Хотела маму спасти... А вот однажды так вышло, - Марина почему-то заторопилась, - что я услышала разговор взрослых о том, что одного человека неправильно лечили, и он умер. Я долго переживала, а потом решила стать врачом, чтобы маму вылечить правильно. Её долгое лежание в больнице я объясняла себе тем, что её неправильно лечат. И чтобы она, наконец, вернулась домой, всё встало на свои места, и мы все вместе зажили дружно и счастливо, как прежде. Я столько лет держалась за свою идею, как за штурвал корабля, что до сих пор не могу выпустить. Знаешь, Маша тоже страдала от одиночества. Когда мы с ней познакомились, и я узнала, что она всю жизнь прождала своих родителей, я её полюбила как родную. Будто мы с ней две сестры, у нас все было так похоже, и ждем общих родителей, но не можем дождаться.

- Значит, чтобы спасти мать, ты ещё девочкой решила стать врачом?

- Да. И вообще, мне нравится заниматься медициной. Я не ошиблась в своем выборе.

- Какое серьезное решение для ребенка.

- Ты первый и, надеюсь, последний, кто узнал обо мне так много.

- Об этом не волнуйся.

- Спасибо.

- Не за что. Человек свободен до тех пор, пока он верит в свою свободу.

- Знаю, я давно об этом знаю. Знаю и понимаю, что не я сама... не я, а другой человек может мне дать полноту самое себя и свободу.

Всё, что они говорили, было и то, и не то. Оба понимали это и, в который раз, одновременно замолчали.

Словно пользуясь образовавшейся паузой, свинцовые тучи, впервые за целый день, расступились. Яркое солнце залило кафе. Щедрая позолота изменила краски, будто влила в них жизнь. Стало легче и теплее. От этой нечаянной легкости почувствовалось особенно остро как давила серая хмарь неба. Выражения лиц мужчины и женщины изменились, словно на счет «три», они рывком сорвали с лиц хмурые маски. Здравствуй, солнце! Марина обернулась к окну, облегченно вздохнула и подставила лицо золотому потоку. Под закрытыми веками вспыхнул пожар.

Он вглядывался в её бледное беззащитное лицо и прозревал: «Как много, как бесконечно много неведомого хранит в себе эта женщина. То, что мне удалось подсмотреть, оказалось полной ерундой. На моих глазах произошло невероятное превращение. Роковая красотка, абсолютно свободная в вопросах любви, оказалась верной дочерью, преданной подругой, прекрасным специалистом и глубоко несчастной женщиной с истерзанным сердцем. Много лет она несет свою ношу, не жалуясь и не прося о помощи. Так кто же она?»

Сколько времени он наблюдал за ней, не заботясь о её чувствах. И вот игры закончились. Наступило время задать вопрос «Зачем?» Он уже отвечал на этот вопрос, когда она сама спрашивала его. Теперь он отвечал на этот же вопрос самому себе: «Зачем? Что мне от неё нужно? Она развратная и святая. И что? Зачем я сейчас с ней, зачем этот разговор? Мне нужна женщина-праздник, я устал от невзгод, а она? Не стоит мне с ней связываться, своего хватает. Пусть идет своей дорогой, нам не по пути. Пора уходить, пора. Ну, что же, уйти - не проблема. Она скоро уедет. Я спасу себя от неё - и что? Я никогда не смогу забыть её, – Марков осознал в этот момент четко и ясно, какой огромный таинственный мир таит в себе эта женщина. - Да, это надо признать, - Вадим улыбнулся глазами, - Марину я буду помнить всю жизнь - таких больше нет. Интересно, кому же она, в конце концов, достанется? Она не бесприданница. Впереди у неё маячит наследство. Но дело, конечно, не в деньгах… наследство, как известно, мощный усилитель вкуса. Охотников найдется немало, но никто о ней не знает и не узнает столько, сколько знаю я. Мне одному известна её тайна. Хотя… очень скоро тайна изживет сама себя, она будет свободна. Марина будет жить веселой, счастливой жизнью, выйдет замуж, нарожает детей и всё забудет. Она сама выбирает себе мужчин. Черт возьми! Мне уже сейчас хочется порвать голыми руками всякого, кто посмеет к ней прикоснуться. Неужели я отпущу её так просто? А ведь я всё про неё знаю! И кто она, и что она. Я видел, я сам всё видел, мне не надо рассказывать. Но ни одна женщина не смогла меня так зацепить, как эта. Я это чувствую... и она, она тоже это чувствует».

Они выпили по рюмке коньяка. Потом принесли кофе. На такси доехали до городской квартиры Марины. Вот и всё. Они прощались стоя в желтом круге уличного фонаря. Повисла пауза.

Мужчина ещё размышлял, а лучшая часть его души уже тянулась к её душе. У него потеплели глаза, у неё предательски защипало в носу. Теперь женщина осмелела и смотрела в глаза мужчины без стеснения, словно сквозь толщу лет в незнакомом человеке узнала давно потерянного брата. Молчание ещё длилось, но не мешало понимать друг друга. Они говорили глазами и вполне могли обходиться без слов. Тишина ещё не была тронута словами, когда из глубины сознания ленивой гусеницей выбралась предательская мысль.

– Надо уходить пока не поздно? - она услышала его мысли и высказалась без утайки. Он не удивился. Именно она должна была его понять, как никто другой.

– Боишься, что заденешь душу?

Вопрос смутил. Он сумел прочитать её мысли, но она решила не лукавить и ответила прямо, признаваясь и себе, и ему.

– Боюсь.

– Не надо. Не стоит страшиться своих желаний.

- Ты же всё про меня знаешь...

- Это ошибка. Знать и верить - разные вещи. Мы с тобой совсем разные.

- Знаю, но...

Слово замерло у неё на губах. Он наклонился и осторожно стер лишнее слово с её губ своими губами, и почувствовал, как она ему благодарна. Осталось только «знаю», без всяких «но».

У касаний нет лица, глаз, – одни рецепторы. Он почувствовал удары её сердца так, что казалось, что в руках бьется испуганная птица.

Вся его кожа стонала и плавилась от нежности и счастья, и каждое касание, скольжение проникало насквозь в самую душу. Он ощущал себя вывернутым наизнанку, от каждого прикосновения замирала кровь. Каждый орган жил самостоятельной жизнью, и как только её рука прикасалась к нему, начинал пульсировать. Когда он вошел в неё, их души и тела взрывом унесло к солнцу, словно это был тот самый ключевой контакт, после которого все механизмы взвывают на самых высоких нотах и необратимый процесс уносит взрывной волной. Близость все больше опьяняла, и она уже ничего не боялась.

Марина вздрогнула от утробного рыка. Мужчина изнемогал от великих трудов, так, словно из глубины вырвался на поверхность задыхающийся ныряльщик, потерявший надежду на спасение.

«Ну, ты, парень, великий пахарь. – Марина похвалила Вадима в ироничной манере. Волна удовольствия подхватила и унесла её туда, где она надолго забыла о своей иронии.

Проснувшись утром, она улыбнулась, переполненная особенным чувством, которое её очень радовало. Это чувство было сродни чувству исцеления. Как будто после долгой болезни просыпаешься утром и чувствуешь себя полностью здоровым.

«Как хорошо. Будто я побывала в руках у большого мастера, и он исправил во мне какие-то тайные механизмы, которые не давали свободно жить. Мне самой жить. Самой, а не долгу, который руководил моими поступками столько лет. Да, – она скосила глаза на спящего мужчину, – мне с ним спокойно, - Марина зевнула и потянулась. – Что он мог со мной сделать? Как будто бы ничего особенного. Просто говорили. Я говорила ему о своих печалях, как они разъедают мою жизнь, а он? Делал логические умозаключения, и? Его логика их полностью обезвредила! Он прав. Это губительно для меня, но я прожила с этим диагнозом столько лет. Боже мой! Сама всё знаю, всё понимаю, а услышала от него и осознала, насколько это правда. Никогда бы не подумала, что… разговор с собакой может обернуться спасением, – Марина рассмеялась над своими мыслями, но, испугавшись, что разбудит Вадима, прикрыла рот ладошками и осторожно скосила глаза на спящего мужчину. Он спал. Она осмелела, улыбнулась и ещё раз потянулась внешней и внутренней поверхностью разомлевшего от счастья тела.

Глава 29. Прощай, оружие!

В квартиру вошли осторожно. Огляделись. Никого. Всё другое, только стены остались те же. Ключи Марине передал Марков, огорченная Катя оставила их для Бориса, в надежде, что он приедет следом за ней. Но уже было известно, что Борису ехать не надо, Кате стало хуже, Триокины срочно выехали в Швейцарию.

– Я так боялась встречи с прошлым, а его тут давным-давно нет, – печально произнесла Вера надтреснутым голосом. Марина поняла, как мать волнуется. Она остановила на ней печальный взгляд, не зная, что сказать.

– А если и есть, то это чужое прошлое, - Марина тоже стала шарить глазами по стенам.

Мать и дочь осторожно шагали по своей бывшей квартире, выискивая свое, родное.

– Всё другое. А где же наше? Где притаилось? Только из мебели кое-что сохранилось, - наконец, определила Вера. - Гарнитур из красного дерева уцелел.

– Ещё бы, такая ценность! Это Кларочка сохранила... Всё в чехлах... уехали надолго. Мам, смотри, картина! Наша старая! – с радостью воскликнула Марина, будто встретила старую знакомую. Улыбка осветила её лицо.

– Да, это наша картина, – подтвердила Вера.

– Кто это?

– Это Роос, – Вера перехватила непонимающий взгляд дочери, – это немецкий художник Иоганн Роос, «Женский портрет», - назидательно произнесла мать, - неужели ты не знаешь?

– Ну, мам! – уныло дернулась Марина, по части живописи молодой доктор не была знатоком, но глаз от портрета не отвела. - Подлинник?

– Нет. Хорошая копия. Я в живописи мало разбираюсь, и тогда, и сейчас, а Афанасий любил. Я ему на юбилей подарила, мы тогда в Германии жили. Сохранилась...

– Мам, а ты знаешь, я всегда боялась этой тетки, – запоздало призналась Марина. – Строгая такая, будто сердится за что–то. Я иногда смотрела на неё и думала, что это моя давно умершая бабушка. И тихо радовалась, что её с нами уже нет.

Мать и дочь переглянулись. Марина смущенно хихикнула, Вера покачала головой.

– А почему ты не спрашивала?

– Не знаю, как–то не случилось, а потом я про неё забыла.

Они ходили по комнатам квартиры, как по залам музея. С интересом, разглядывая все новое и с восторгом узнавая старые вещи. Эти старые знакомые вещи были свидетелями их прежней жизни. Как пузырьки воздуха поднимаются со дна водоема, так и их воспоминания, пробиваясь сквозь буреломы прожитых лет, возвращались к ним.

– Бронзовую статуэтку в кабинете видела?

– Видела.

– Она наша или новая? Никак не могу вспомнить. Вроде, наша... или я ещё где–то такую видела?

– Наша. Мы тогда с отцом в Париже были, я её на выставке купила. Автор был совсем молодой и мало кому известный. А мне она понравилась. Он теперь светило!

– Не светило, а звезда, – поправила дочь, – теперь все звезды. Жаль, что я тогда была совсем маленькой, из того, что ты говоришь, я ничего не помню. Ты что–то ищешь? – Марина обратила внимание, как мать замирала перед каждой фотографией, вглядывалась в лица, поворачивая снимок к свету.

– Не то, чтобы ищу... – Вера ещё раз огляделась по сторонам и со вздохом поставила на стол групповой снимок, оправленный в нарядную рамку. – Ты заметила? Нет ни одной нашей фотографии - ни твоей, ни моей! Сколько смотрю – ничего нет. Мы с тобой обошли уже почти всю квартиру, комнату за комнатой, а я так ни одной не встретила. Правда, странно? Будто мы и не жили здесь столько лет, будто здесь живут теперь совсем чужие люди, которые нас никогда не знали. Это надо же? – Вера печально покачала головой. – Он вычеркнул нас из этой жизни.

– Ты права, – Марина покачала головой. – Наша московская жизнь – это другой мир. У меня такое странное, смешанное чувство. Я думаю, что хорошо, что я больше никогда этот мир не увижу. Он будет жить в моих воспоминаниях, и довольно. Хотя у него всё ещё остаются прямые свидетели, - она кивнула головой на картину на стене, - которые молчат, но в любой момент могут заговорить. Но я велю им молчать, их слишком много, и мне ещё предстоит с ними разобраться.

– Я переживаю похожие чувства, Маринушка. Я всё ещё оплакиваю свой потерянный мир, хотя прошло уже много лет с тех пор, как мы с ним расстались.

– Это Клара помогла. Но ты не думай – они не были счастливы. На чужом горе, как известно... – злая гримаса исказила лицо Марины.

Вера заметила реакцию взрослой дочери и грустно покачала головой.

– Да, согласна, – медленно проговорила она. – Ты–то откуда знаешь?

– Мам, я врач.

– Ну и что?

– Много уже чего в жизни повидала. Пошли на балкон, душно здесь.

Они с трудом раскрыли балконную дверь. Уезжая, хозяева позаботились о своем жилище и закрыли двери на все запоры.

– Как часто мне снился этот вид из наших окон. Прямо как кино смотрела. Красота! – она глубоко вдохнула и с жадностью вглядывалась в знакомый и одновременно незнакомый пейзаж. – Москва меняется.

Вера стояла рядом. Её глаза были полны слез.

– Мам, ну не плачь, – Марина с жалостью посмотрела на мать.

– Сколько лет я не видела Москвы! Всё изменилось.

– Ма, успокойся. Смотри, теперь это всё наше! – Марина широко раскинула руки, как бы пытаясь обнять панораму города.

– А мне город не снился...

– Не снился и не надо, смотри теперь, сколько хочешь. Мам, – голос дочери стал жалостливым, – а ты по Москве скучать будешь?

– Буду.

– Ну и хорошо, что будешь. Чаще будем приезжать. А если совсем невмоготу станет, то вернемся. Наследство–то ой–ёй–ёй! Квартиру купим, дачу заведем – всё как у нас было раньше. Мам, ну полно тебе, полно.

– Мариночка, ты же знаешь, не наше это всё... – грустно вздохнула мать.

– Ну и что? Кто точно знает, чья ты? Ну, кто ты сама?

– Не знаю.

– А может, ты царских кровей?

– Ну, ты скажешь! – Вера рассмеялась.

– Никто точно не знает. Прихоть фортуны. Один поворот - и ты вон где оказалась, а другой поворот - и уже совсем в другом месте. Это закон компенсации работает. Не переживай. Выучим язык, я постараюсь подтвердить свой диплом, начну работать...

– Тебе замуж надо! – Вера решительно перебила дочь, – и чтобы детки были! Смысл в жизни появился.

– Замуж, так замуж! – Марина послушно согласилась. Но за её бравадой пряталась грусть. «Вот и всё, чудеса закончились. Я уехала, он остался. Этот человек больше не появится из тени и не спасет меня в нужный момент. Зорро, Робин Гуд, Джеймс Бонд, пока, пока, прощай! Даже проститься не пришел, записочку и ключи прислал. А я-то, дура, всю дорогу оглядывалась, чуть шею не свернула, всё думала, вот–вот. Эх, Вадим, Вадим! Не понял ты, ты совсем меня не понял...

– Что замолчала?

– Про женихов думаю, – честно призналась дочь.

– И что надумала?

– Ни–че–го! – по слогам произнесла Марина.

– Значит, плохо думала, – констатировала Вера и приказала, – думай ещё.

Вера замерла. Память выдала яркую картинку прошлого. Она молодая женщина, рядом с ней двухлетняя девочка. Это Марина, она идет, чуть приволакивая ножки, и не поспевает за матерью. Дочка что–то лопочет на своем несовершенном языке, она абсолютно счастлива. На углу дома булочная, там они покупают булочку с семенами... «Какие же это были семена? Не помню... а Мариночка просто светится. Мы гуляем вдвоем. Искрящимися глазками она смотрит на меня и смеется. Детское счастье... нет в мире ничего прекраснее, чем серебристый детский смех».

- Нам не разрешат провести твои ножи через границу... - Марина застала Веру склоненной над ящиком с метательными ножами, который они обнаружили на самом верху антресолей в кабинете Афанасия. Хоть что-то. Бывшая актриса вертела в руках один из старинных клинков, с которыми она работала номер, когда служила в цирке.

- Скорее всего, - не выпуская нож, согласилась мать. Она держала заточенный металл по-особенному, за самый кончик лезвия, и раскачивала его.

- Ма, - протянула Марина, она внимательно следила за действиями Веры, - что ты делаешь?

- Нож проверяю... это ртутный нож.

- Никогда о таком не слышала, - дочь присела на корточки у раскрытого чемодана рядом с матерью.

- Да? Ну, что ты, ртутный нож - это легенда! - Вера блеснула глазами. - Народная молва вознесла его возможности к самому совершенству. Хотя на самом деле это не так, но всё равно ртутный нож очень хорош, - мать уловила в глазах дочери вопрос. - Почему? Из-за ртути. Вот сюда, - она повернула нож так, чтобы было видно Марине, - вот в эту полость, через всю рукоять и лезвие, на одну треть залита ртуть. Жидкий металл имеет большой удельный вес и текучесть. Потом весь воздух откачивают, и ртуть движется свободно. Метают нож только из верхнего положения, держа за рукоять, лезвием вперед, - Вера продемонстрировала полет. Она замахнулась и сделала движение, не выпуская ножа. - Жидкий металл в момент замаха разгоняется под действием центробежной силы. А когда выпускают нож, то ртуть со скоростью движется вперед к острию, она как бы тащит его за собой. Лезвие получает импульс, стабилизирующий полет. Обыкновенный нож можно метнуть лезвием вперед метра на два - два с половиной, а ртутный летит до четырех-пяти метров. Он всегда попадает острием в цель. А всё остальное, что говорят о ртутных ножах, - это сказки.

- Надо же, - удивилась неискушенная в вопросах метательного оружия докторша. Для Марины сам ртутный нож и его необыкновенные свойства были новостью, - кто-то же это придумал.

- Ртутный нож придумали европейцы. А вот на востоке пошли другим путем, - пояснила Вера.

Дочь улыбнулась.

- Восток - дело тонкое.

- Так и есть. На востоке любят ножи. И в основном пользуются ножами с ятаганной рукояткой.

- Ятаганной?

- Угу, - мать догадалась, что про ятаганную рукоятку, так же, как и про ртутный нож, её дочь ничего не знает. Коротко вздохнув, она склонилась над ящиком, отыскивая такой нож, чтобы показать его и восполнить пробелы в знаниях взрослого ребенка. - Характерная особенность этих ножей - расширение задней части, это так называемые «уши». Вот, смотри, - Вера нашла подходящий нож и протянула дочери, - эти «уши» играют роль стабилизатора при метании. А вот это... - актриса вынула ещё один нож, - на, подержи его, это особенный нож.

- Кто такой?

- Это «сюрикен». Среди знатоков его называют по-разному, но я привыкла называть его «сюрикен». Идея проста до гениальности - несколько лезвий расположены по кругу. При метании вероятность поражения приближается к 100 процентам - хотя бы одно из лезвий обязательно достигнет цели. Для дальности броска «сюрикен» метают параллельно земле, закручивая, как пропеллер. Вот так, - Вера повращала рукой опасный нож, имитируя его полет. Молодая женщина внимательно следила за матерью.

- Грозное оружие, - Марина не сводила глаз с хищно топорщащихся во все стороны лезвий. - Ма, тебе хочется побросать ножи?

- Очень, - не оглядываясь на дочь, откликнулась Вера. Она ходила по комнате и «водила» нож.

Марина, глядя на мать, пожала плечами. Возможно, залежавшимся ножам это было необходимо.

- Это твой любимый... - она помялась, прежде чем назвать оружие в руках матери ножом, - нож?

- Нет, я больше любила «чакру», – актриса оригинального жанра положила «сюрикен» и, побрякав железками, вынула свою любимицу. - Вот оно, оружие сикхов.

- Это кольцо - тоже нож? - удивилась Марина, увидев плоское стальное кольцо, заточенное по внешнему краю до остроты бритвы, - как его метать?

- О! Это не просто кольцо. Без подготовки лучше не лезть. «Чакры» средних размеров перед броском раскручивают над головой на указательном пальце, а если «чакра» большая, то на указательном и среднем. Три-четыре мощных оборота вокруг пальцев - и «чакра» летит на 25-30 метров, срезая препятствия на своем пути. Это очень древнее оружие. Представь себе, что эти «чакры» успешно применяли против войск Александра Македонского. При удачном попадании кольцо могло срезать голову. Интересен был и металл, из которого они делались.

- Что это?

- Знаменитый булат.

Теперь и Марина запустила руки в ящик. Притягательность старого металла сделала свое дело.

- А это что?

- Это «баллисонг» филиппинский складной нож. Я повторяюсь, но это правда. Гениальное - всегда просто. У нас в России он больше известен под названием "бабочка". Рукоятка из двух шарнирных половинок, клинок и фиксатор - вот и вся конструкция ножа. У «баллисонга» есть все качества, чтобы использовать его как метательное оружие: симметричная конструкция, возможность мгновенного приведения в боевое состояние с помощью одной руки и жёсткая фиксация клинка. Метать «баллисонг» удобнее всего за клинок.

- Ты заметила, - Марина лукаво улыбнулась, - что все ножи - «иностранцы»?

- В этом нет ничего удивительно. Искандер их по всему миру собирал. Приедем на гастроли в чужую страну, кто куда разбегается, а он на рынок идет. Там, где кустари работают, ножи поискать. У нас в Союзе метательные ножи практически не производились, а если и были, то русские ножи его не интересовали.

- Почему так? - с обидой за державу возмутилась молодая женщина.

- Почемучка, - передразнила Вера. - Подумай, откуда у нас добрым ножам взяться? Ни к чему они нам. Как ты думаешь, можно пробить лёгким метательным ножом российскую телогрейку? Пусть даже самую обычную. Я уже не говорю про тулуп. Всему виной наши природные условия. Применять специальный нож в качестве оружия в стране, где тепло только три месяца в году, а население большую часть года носит тёплую одежду, довольно трудно. Для наших условий реально использование тяжёлых метательных ножей, но это не рационально. Лёгких метательных ножей можно иметь при себе несколько штук, а тяжелых?

Марина с удивлением смотрела на неизвестную ей мать. Метательное железо, извлеченное на белый свет после стольких лет заточения, выглядело старым и больным: лезвия притупились, потускнели, на них выступили какие-то пятна, украшения обветшали и покоробились. Кое-где из наборных рукояток выпали камешки. Теперь места их крепления выглядели как пустые глазницы иссохших мумий. «Мамочка, твои ножи ослепли. Они так долго пробыли в темноте, что потеряли свои глазки», - подумала Марина, подбирая со дна чемодана полудрагоценные камни. - Теперь они уже не смогут летать.

В этой встрече старых партнеров по манежу было что-то до боли трогательное. Марина догадалась, что мать может до утра перебирать свои ножи, но не получит ничего, кроме душевного расстройства. «Надо что-то делать, иначе встреча ветеранов может затянуться». Женское увлечение опасным железом произвело на Марину сильное впечатление, за многолетней страстью старой актрисы к опасному металлу угадывалось ещё что-то, и она попросила:

- Ма, расскажи, каким был ваш номер?

Вера замерла от слов дочери. Она подняла голову от ящика, глубоко вздохнула, мельком взглянула на дочь и опять устремила взгляд глубоко в себя, вглядываясь в свое далекое прошлое. Нечаянно выпущенные из рук железки жалобно звякнули. Марина уже решила, что мать не хочет говорить о прошлом, как она заговорила. Её голос дочери показался чужим.

- Фокусница Тереза умерла во сне. Мне было очень жаль бедняжку. Тереза была порочной женщиной, но очень талантливой. И потом, как оказалось, кроме нее, у меня больше никого не было. Номер закрыли. Заменить Терезу я не смогла, не те руки. Вернулась на проволоку, но ненадолго. Я ещё не знала, что работать с Искандером никто не захотел. Кто ни пробовал - все отказались, хотя платили хорошие деньги. Вот директор меня и сосватал. Так я попала в номер к Искандеру на три страшных года. Наш номер был страшным, - Вера обеими руками накрыла выскользнувшие из её рук ножи. - Все было страшно, - она кивнула на ящик, - эти ножи и сейчас производят впечатление, а тогда? В руках Искандера они были живыми хищным оружием. К слову сказать, и он сам был страшным человеком. Жил страшной жизнью и умер страшно... Помню, перед выходом на арену он всегда молился, но сначала готовился. Умывал лицо, расчесывал бороду и одевался во все черное. Где он брал такую одежду, не знаю. Потом расстилал маленький коврик, вставал на колени и молился - что-то шептал, кланялся. Я иногда подглядывала за ним, любопытная была, - Вера криво усмехнулась. - Только теперь мне пришла в голову эта мысль: неужели в душе этого страшного человека жил Бог? Тогда я была уверена, что Искандер - дьявол. Голову перс всегда брил и повязывал красной косынкой. Щетина отрастала быстро, и лицо всегда казалось синим.

- Ой-ё-ей! - присвистнула Марина, - Фредди Крюгер отдыхает, а ты?

- А что я? Я тряслась, как заяц. Натяну на себя беленькое трико, соберу волосы, и становлюсь на вращающуюся платформу. Во время одной из наших первых репетиций он отрезал ножом прядь моих волос. Потом я стала тщательно зализывать волосы. Он, конечно, мог бы мне и сказать, но ничего не говорил, просто отрезал, чтобы сама поняла. Надо сказать, что он вообще со мной не считался, за человека не принимал. И вот мы начинаем работать номер. Я выхожу на арену, заскакиваю на платформу, упираюсь спиной в деревянный щит, руки, ноги в стороны - и поехали. Музыка грохочет, Искандер верхом на лошади. Он скачет в одну сторону, а я на платформе вращаюсь в другую. Скорость постепенно нарастает. Дирижер оркестра, хороший был человек, душевный, жалел меня. Во время нашего номера всегда стоял к музыкантам в пол-оборота. Он следил за выступлением. Когда Искандер замахивался для броска, музыка умолкала, только дробь барабана била по оголенным нервам. Зал замирал. Бросок! В мертвой тишине было слышно, как металл разрезает воздух. Вжик! Острие врезается в дерево, и нож дрожит. Всё. Короткую песню клинка обрывает преграда. Один за другим ножи отправляются в полет, пока все не достигнут цели. Восторженные зрители оживают и награждают маэстро Искандера громом аплодисментов. Спохватывается оркестр, гремит музыка, с новой силой бьют литавры... «Виртуоз!! Волшебник! Браво!», - кричали зрители и забрасывали арену цветами.

- А ты? - Марина представила себе тоненькую фигурку матери, в беспощадном свете прожектора, и её сердце сжалось от боли, - а ты?

- А что я? Я соскакиваю с платформы, делаю комплимент, улыбаюсь, мне так положено. Он же короновал меня каждый вечер.

- Как это короновал?

- О! Это ещё та история, - устало произнесла актриса, в её душе оживали забытые воспоминания.

Дочь догадывалась, что путешествие в прошлое дается матери нелегко. Она притихла.

- Искандер был большим мастером. Что и говорить, он самый-самый-самый! В его руках железо оживало. Он метал ножи виртуозно. Больше таких мастеров нет. Как он меня короновал? На щите, у меня над головой, была намалевана корона, к началу выступления, её закрывали папиросной бумагой. Такой короны, я думаю, ни у одного правителя не было, да теперь уже и не будет. Этот номер неповторим. Так метать ножи... - Вера горестно покачала головой, возле её рта обозначились складки, - больше никто не сумеет. Да и ни к чему это. Такое умение - это не просто умение, это дар богов, особый талант. Зачем господь вложил в его руки такие способности, я и сейчас не пойму. Его дар таил в себе большую опасность, но не будем об этом... - Вера печально улыбнулась. – Как начинался номер, я тебе уже говорила. Вначале в ход шли китайские вилки, с деревянными ручками и лентами, потом японские стрелки, они такие миниатюрные, что он их метал как обычные лезвия. Перс носил стрелки в кармашках на запястье левой руки, - Вера, как слепая, дотронулась рукой до своего запястья. - А потом шли метательные пластины, и начиналось. Пластины были разнообразной формы. Самая опасная - «бяо-дао». Центр тяжести, смещенный к одному из концов, позволял совершать мощный бросок. Заточка по всему периметру лезвия. Страшно было, жуть. «Вью, вью, вью», - вот так она пела в полете. Я все их голоса знала, Искандер никогда не нарушал последовательности. Каждый нож знал свою очередь, и я тоже. За пластинами шли метательные звезды, всякие разные. Даже названий у всех не помню. Наверное, это зрелище было очень красивым. На короткое время гасили свет, и начинался настоящий звездопад. У звезд лучи раскрашены, в полете светятся. Ножи слушались хозяина. Каждый беспрекословно ложился на свое место. Искандер метал ножи так плотно, один к одному, чтобы срезать бумагу. Когда она падала, под ней открывалась золоченая корона. Вспыхивали лампочки, и зрители видели, что я в короне! Вот так он меня короновал.

- А ты?

- Я умирала от страха. Каждый раз выходила на арену и прощалась с жизнью. Я так его боялась, что ни на минуту не сомневалась, что он может меня зарезать, не моргнув глазом. Очень жестокий человек. Мы его звали Искандер, но это его сценическое имя. Как назвали его родители, мне не пришлось узнать.

- Странный дядечка был твоим напарником.

- Да, человек он был непростой. Ножи любил. Они заменили ему семью, и мать, и отца, и жену, и детей. Он заботился о своих ножах, говорил с ними, ещё что-то делал, я не знаю, как это назвать... заговаривал он их, что ли? Но не было такой цели, которая бы ему не покорилась. Тренировался день и ночь. Ты, наверное, не знаешь, дистанции для метания каждого ножа подбираются индивидуально. Здесь рассчитать невозможно, не угадаешь, результат достигается исключительно методом проб и ошибок. Когда он спал, не знаю, я не видела, чтобы отдыхал.

- Может быть, он чего-то опасался?

- Может. Убили его.

- Вот так номер.

- Да... номер... я участвовала только в первой части.

- Да? У вашего номера была вторая часть?

- Да. Искандер переодевался индейцем и метал топорики. Директор не разрешил Искандеру использовать ассистентку в рискованном номере. Дело в том, что некоторые топорики Искандер «доводил» сам. Томагавки Искандера потеряли функцию трубки, а приобрели еще одно: лезвие-чекан, способное пробивать железные бочки. Меня пожалели, и ему пришлось метать топорики в бревно. Как у него это получалось, - проговорила Вера голосом, полным восторга, и покачала головой, - на полном скаку рассекал пополам укрепленный на бревне спичечный коробок. Одновременно метал четыре топора, по два с каждой руки. Самое интересное, что одна пара втыкалась в мишень рукоятками вверх, а вторая - вниз. Томагавки очень популярны. В Соединенных Штатах метание томагавков стало чуть ли не национальным видом спорта.

- А где же все топоры? - полюбопытствовала Марина, бросив взгляд в раскрытый чемодан, - куда подевались?

- Разошлись по свету, разбрелись. Когда Искандера не стало, я стала работать номер одна. Топоры оказались не по мне, тяжелые, а с ножами получалось. Конечно, - заторопилась Вера, всплеснула руками и покачала головой, - у меня всё было не так, как у перса, но корону я тоже срезала. Повторить Искандера никому не по силам. Это невозможно! Он уникален. Но, знаешь, и мой номер зрители очень любили.

- А кто у тебя был ассистентом?

- Клоун и кукла, - воспоминания захлестнули актрису, Вера оживилась, её глаза увлажнились и заблестели, щеки порозовели. Я работала с той же вращающейся платформой. Только с одной стороны на неё становился рыжий клоун, а с другой ставили куклу в костюме клоуна. Издали совершенно невозможно было определить, где живой человек, а где ряженая кукла. Правда, правда! Клоун, такой хороший дядечка, его звали дядя Вася, он мне отлично помогал. Сквозь деревянный щит были пропущены веревочки, и он дергал за них, а клоун-кукла шевелился, улыбался, вертел головой. В общем, полная иллюзия, что платформа вращается и на каждой её стороне стоит живой человек. И вот, я на позиции, платформа делает поворот, настоящий клоун, проезжая мимо меня, умоляет не бросать, трясется и дурачится, зрители смеются. Я пропускаю клоуна и метаю ножи в куклу. Поставить человека под мишенью я не смогла. Ты меня понимаешь? - Вера умоляюще посмотрела на дочь.

Марина молча кивнула головой. «Ты превратила свое печальное прошлое в мое светлое будущее, - подумала она, - как же мне тебя не понять?»

Глава 30. Холодный дом.

Летели до Оттавы. Родственники Веры Ковальчук жили в городе Торонто провинции Онтарио. Надо честно признаться, что в наше время очень сложно получать удовольствие от перелетов. Даже самый высокий уровень сервиса не может помочь памяти забыться. Она то и дело услужливо подсовывает факты, от которых становится не то, чтобы неуютно, а просто страшно. Швейцарский диспетчер, утративший бдительность в самый неподходящий момент, разочаровывает до глубины души, меткий украинский стрелок-ракетчик вводит в дрожь, а уж о неутомимых террористах, преимущественно арабского происхождения, и говорить не приходится. Марина волновалась, но своими сомнениями с матерью не делилась. В данном случае то обстоятельство, что Вера мало читала газет и давно не летала на самолете, сыграло положительную роль. Вот уж точно, никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

Весь перелет Марина спала. Коньяк из магазина дьюти-фри, до которого доктор добралась, чтобы унять волнение, сделал-таки свое дело. Женщина спала в обнимку с тягучими, тоскливыми сновидениями. Путешественница мучилась. Несколько раз просыпалась, но взявшееся откуда-то мазохистское желание узнать, чем закончится тягомотина от Морфея, взяло верх. Догадываясь краешком сознания, что не надо стряхивать наваждение, она чуть-чуть приоткрыла глаза и снова натянула одеяло на голову, погружаясь в тяжелый сон, как в омут. Сновидение имело некоторый сюжет. Желание размотать странный клубок невероятных событий до конца заставило её замереть в душной темноте.

…Она ехала по дороге в старом дребезжащем автомобиле. Палило солнце. Дорога шла вдоль берега моря. Марина то и дело поворачивала голову в сторону сияющей ртутным блеском воды. Смотрела и отворачивалась, глаза ломило от яркого света. Блестящие алюминиевые цистерны, вкопанные в прибрежном песке, отсвечивали огненными всполохами. Стоило закрыть глаза, как под закрытыми веками плыли яркие пятна. Ехали долго, за машиной мчался пыльный шлейф. Наконец море осталось в стороне, машина свернула с пыльной дороги и подъехала к дому. Снаружи дом не показался знакомым, только когда Марина вошла внутрь, поняла, что это её родной дом. Изрядно измененный, но тот самый, который она помнила с детства. Прошла в дальнюю комнату, осмотрелась. «В этой комнате должна быть ещё одна дверь», - подумала Марина и нашла скрытое под слоем беленой штукатурки место на стене. Ей удалось открыть дверь. Осторожно протиснувшись в узкий проход, женщина оказалась… в помещении какого–то офиса, всюду сновали незнакомые люди. Озираясь по сторонам, она некоторое время побродила в незнакомом месте и вернулась обратно. Дверь в другой мир осталась приоткрытой...

В столице их встречал семейный адвокат. Родственники Веры Ковальчук успешно занимались производством целлюлозы и бумажной массы. Продукцию комбината экспортировали в США и Англию. Бизнес, основанный в прошлом веке, прочно стоял на ногах. Многочисленная украинская диаспора теснилась вокруг комбината Ковальчука. Для них он был родным отцом, и до конца своих дней оставался верен себе. В чужой стране Ковальчук принимал на работу, прежде всего, своих: русских и украинцев. Свои не подводили. В соседней провинции Британская Колумбия основное богатство – лес. Здесь, в теплом и влажном климате, деревья росли в три раза быстрее, чем в других районах Канады. Выходцы из Украины и России договорились о сотрудничестве. Валили лес, сплавляли его по реке, перерабатывали. Всюду у Ковальчука на ключевых позициях стояли свои люди.

Они и сейчас были на своих местах. Улыбающийся адвокат говорил по-русски с едва заметным акцентом, Марина догадалась, что он тоже был своим. Измотанная перелетом женщина едва прислушивалась к его словам. Очнувшись от тяжелого сна, как от затяжной болезни, она на время утратила интерес к происходящему, пропустила мать вперед и молча наблюдала за происходящим. Вера, радостная и счастливая от случившихся с нею перемен, с видимым удовольствием общалась со встречающими. С улыбкой она выслушала слова приветствия, то и дело оборачиваясь к дочери, её помолодевшие глаза сияли. У Веры Ковальчук начиналась новая жизнь. Она пожимала руки незнакомых людей и радушно отвечала на приветствия. Бывшая актриса и жена дипломата отлично справлялась со своей новой ролью. За прошедшие годы она не растратила светский лоск и с видимым удовольствием демонстрировала хорошие манеры.

Марина рассеяно смотрела по сторонам, пока не зацепила взглядом лицо молодого человека, он чем-то напомнил ей Маркова. Смотрела долго, пока усилием воли не заставила себя отвести глаза. Опустив голову, она грустно вздохнула: «Достукалась... Теперь мне везде будет Марков мерещиться? - стало противно и стыдно, будто её поймали на мелкой краже. – Встряхнись, малышка. Жизнь продолжается. Оглянись! Новая страна, новые люди. Ты почти как дома. Климат - как у нас. Русская речь и русские лица. Чего ещё надо? Люди доброжелательные, приветливые. Мужиков прорва. Выбирай – не хочу. Хоть вот этот... даже лицом похож. Мама права, надо выйти замуж, нарожать деток... Детки, детки…

Мысленно Марина вернулась в Дальногорск. Вокруг нее всё менялось стремительно и безвозвратно, а она продолжала жить, думая о вчерашнем дне. Тоскливые, серые мысли, насквозь пропитанные горечью потери и сожалением, бестолково толклись вокруг неё. О Маше и её ребенке Марина думала с тоской и жалостью. От боли перехватывало горло, просились слезы, но Марина отчаянно держалась. «Интересно, как там Юлька с девочкой справляется? Малышка, бедненькая! Как она тебя ждала... Через год поеду домой, навещу всех своих в Дальногорске, – пообещала Марина сама себе, стало немного легче. – Раны заживут, детеныш подрастет, наберу подарков. Интересно, на кого девочка будет похожа? Хорошо бы, если у неё были глаза Машеньки… Так, всё, хватит! – строго оборвала она сама себя, чувствуя, как на неё накатывает ещё более жгучая волна неизжитой боли. – Надо подумать о чем-нибудь другом, иначе я просто не выдержу».

«О чем-нибудь другом» означало Маркова. Две темы, сменяя одна другую, хороводом кружили вокруг Марины. Вадим, к счастью, был жив и здоров, но мысли о нем тоже не приносили особенной радости, скорее даже наоборот. Она тосковала. С трудом признавая, что её одолела-таки хандра, доктор честно попыталась проанализировать свое состояние. Ранняя смерть самой лучшей, единственной подруги Маши, стремительный отъезд за границу, расставание с друзьями и знакомыми, с работой, к которой уже успела привыкнуть, с милым маленьким городком Дальногорском. Все эти причины идеально объясняли её состояние… пока она всё не поняла.

- Марфа, не дури, - от неожиданности она заговорила вслух и смешно надула щеки. - Пыф, пыф, пыф, - смущенная женщина частями выпустила воздух из надутых щек, пытаясь выиграть время и собраться с мыслями. - Всему причиной этот человек? - Открытие смутило Марину так, что она порозовела. Об этом стоило подумать. – Вот уж воистину большое видится на расстоянии, - печально вздохнула женщина. - Стоило уехать за тридевять земель, чтобы понять, как невыносимо думать и знать, что этого человека больше в моей жизни никогда не будет. Одна пустота. Непростой, ой, непростой ты парень, Марков. Не должен был в моей жизни такой человек появиться, а вот появился и успел сделать очень много. Много? Не просто много - не случись ему поучаствовать, не были бы мы сейчас здесь.

Марина медленно обвела глазами стены гостиной большого дома Ковальчуков. Вот уже месяц они жили на новом месте. Вначале мать и дочь поселились в городской квартире, специально приготовленной к их приезду. Но как только Вера узнала, что у семьи есть загородная усадьба, тут же поехала её посмотреть. Она с первого взгляда полюбила Лесной дом и сразу же решила переселиться. Мать и дочь не стали дожидаться, пока во всем доме сделают ремонт и наймут постоянную прислугу. Новоселье они отпраздновали вдвоем. Марина молча приняла решение матери, она-то догадывалась, чем вызвано её желание жить в лесу.

Потекло время. Обе женщины постепенно привыкали к новому месту и к новой жизни. Марина медлила, больше времени проводила дома и занималась хозяйством. Вера дни напролет проводила в городе и возвращалась домой только ночевать. Новая хозяйка большого производства стремительно входила в курс всех дел. Вечером, когда рабочий день заканчивался, она возвращалась домой, усталая и счастливая, и вываливала на Марину вороха новостей. После ужина бродила в парке, рано ложилась спать. Постепенно такой режим стал для неё нормой жизни. Удивительно, но Марина не замечала у матери проблем с адаптацией. Шумно и радостно, будто только что отстроенный новенький корабль, спускающийся со стапелей на воду, так же стремительно, на ходу набирая скорость, Вера врывалась в новую жизнь. Все её дни оказались наполненными событиями до отказа - встречи, знакомства, приемы. Наследница дела Ковальчуков, активная и жизнерадостная, упивалась жизнью. Она строила планы и мечтала. Мечтала и радовалась жизни за себя и за ту Веру, в чью жизнь она, бездомная бродяжка, вклинилась совершенно случайно. И теперь, когда ей выпал жребий прожить жизнь настоящей Веры Ковальчук ещё раз, бывшая Сонька старалась быть достойной преемницей, она стремилась наполнить жизнь Веры хорошими поступками и интересными событиями, чтобы хватило… на двоих.

Марина, далекая от грандиозных планов матери, тихонько хандрила. Злокачественная тоска не давала покоя.

- Кажется, я мучаюсь, или мне показалось? - она втянула воздух носом и выдохнула через рот. Нескладная улыбка лишь скривила лицо, но не разогнала хмурого выражения. - Мое мучение столь неожиданно, никогда бы не подумала, что могу о мужиках печалиться. Может, я влюбилась? Ё-моё…ну, ты, Марина Афанасьевна, договорилась. Всё, всё, заканчивай. Марков побыл в твоей жизни и ушел. Вышел весь, без остатка. Ты вон где, а он вон где, - она отчаянно мотнула головой, показывая сторону, где остался Марков, но ошиблась. Россия была в другой стороне, но Марина об этом не догадывалась и увлеченно продолжала убеждать саму себя. - У него свой бизнес, свои дела, своя жизнь.

Тоскливые мысли нуждались в срочной сортировке, Марина это понимала и заставила себя заняться чем-нибудь. Из своего опыта она знала, что спутанные мысли имеют особенность выправляться и ложиться ровными рядами, если заняться каким-либо несложным делом. Прямая выгода: и дела переделаешь, и в голове порядок наведешь. Руки автоматически работают, не утруждая голову, а она разбирает и раскладывает по полочкам.

- Как всё нелепо получилось! - с досадой проговорила она вслух. По лицу в который раз проскользнула гримаса, которую Вадим так не любил, но не успел ей об этом сказать.

Марина принялась разбирать чемоданы, до которых ещё не дошли руки. То немногое, что она привезла с собой в Канаду, хранило в себе память о тех людях и событиях, которых она оставила на родине. Марина достала со дна чемодана пушистый вязаный жилет и уткнулась в него лицом. Знакомые запахи щекотали ноздри. Пахло домом, кухней, где Клава готовила и вязала, сидя у печки. Клавдия Селедкина первая заметила, что Марина – мерзлячка, и связала для неё душегрейку. Не раздумывая, Марина натянула на себя теплую вещь и порадовалась, на душе стало легче. - «Зря я тогда смеялась над этим жилетиком, Клава была права – настоящая душегрейка. Теперь буду его носить постоянно».

Для каждой вещи, извлеченной из чемодана, Марина подыскивала подходящее место. Наконец присела на край кровати с фотографией в руках, решая, куда поставить. Из тесной рамки на неё смотрели счастливые лица подруг, с которыми она дружила совсем недавно, всего месяц назад, но в другой жизни. Марина остановила взгляд на лице Маши, погладила её смеющуюся мордашку указательным пальцем.

- Машенька… - назвала она подругу именем, которым при жизни почти никогда не называла. - Юлька… - с другой стороны во весь рот смеялась Юля, демонстрируя здоровые, ровные зубы, к которым Марина всю жизнь питала особую любовь. И она сама стояла между подругами и улыбалась, ещё не подозревая, какие перемены ей готовит судьба. Марина почувствовала, как горячей волной к глазам подкатывают слезы. - Нет, только не это! – воскликнула женщина и, чтобы не разрыдаться, соскочила со своего места, на ходу сунула фотографию на туалетный столик и, стараясь убежать от воспоминаний, быстро спустилась вниз.

Ей удалось справиться со слезами. Марина немного успокоилась, обняла саму себя руками и замерла, глядя в окно. Призрачной вуалью сиреневые сумерки неслышно окутывали землю. Первый месяц жизни в чужой стране подходил к концу. Марина засмотрелась, из окна гостиной открывался прекрасный вид.

- Вот так же голубел лес за Клавиным огородом… - мечтательно произнесла женщина. Она сама не заметила, как вновь оказалась в центре незримого хоровода. Воспоминания мягкой поступью проследовали за ней в гостиную и закружились в грустном танце без конца и начала.

Марина засунула руки в карманы и потянула вниз. Таким способом она оправила на себе душегреечку, и тут почувствовала, что под руку попался смятый клочок бумаги. Женщина замерла с зажатой бумажкой. От догадки её бросило в жар.

– Как же я раньше о ней не вспомнила? Это же его записка! – привычка говорить вслух стала у Марины постепенно укореняться. Затаив дыхание, она осторожно развернула скомканную бумажку. Это были прощальные строки, написанные рукой Маркова. Он второпях писал на листочке, вырванном из записной книжки. Неровный край, как свалявшаяся бахрома, придавал несчастной бумажке особенно трогательный вид. Да, это была та самая записка, которую Марина смяла и хотела выбросить, досадуя, что, после всего, что у них было, он не нашел другого способа попрощаться с ней. Но в тот момент она не нашла места, куда швырнуть бумажный шарик, и машинально сунула в карман. Теперь её глаза, как испуганные зайцы, метались по строчкам, а пальцы благоговейно и осторожно разглаживали измятый листочек, словно рукам счастливого археолога довелось коснуться чудом сохраненного древнего манускрипта. Марина несколько раз прочитала его прощальные слова, хотя знала их уже наизусть. В конце предложения стояло многоточие. Она сосчитала точки, шевеля губами. - Одна, две, три… Господи, о чем это я? - женщина закрыла лицо руками. - Одна точка или три - имеет для меня решающее значение. Дожилась! Миллионерша хренова, сижу, точки считаю. Одна, две, три... хватит! - она постаралась строгостью привести себя в чувство, но её настроение, неподвластное голосу разума, решительно переменилось. Развеселившись, будто девочка, Марина улыбалась самой дурацкой улыбкой. - Это, действительно, не точка, - радовалась молодая женщина, - в конце предложения стоит многоточие! Это точно! – исступленно твердила счастливица, и морщинки на её губах разглаживались улыбкой. В этот момент в ней боролись два человека. Один корил за слабость, а второй радовался ничтожной малости, связанной с Вадимом. – Да, да, да. Это так, – упрямо твердила женщина, - и по-другому просто не могло быть. Да, я должна была уехать, а он должен был остаться, но это не точка! Мы сделали то, что должны были сделать, но это не точка, это многоточие.

У каждого слова есть глаз, если на него долго смотреть, то и оно посмотрит на тебя. Слово не только может говорить, оно живет своей жизнью. И то, что тебе сказало слово сегодня, сейчас, уже завтра или через несколько дней будет значить гораздо больше сказанного накануне. Каждый видит и слышит в нем свое, доступное только ему одному. Слово может замкнуться в себе или расцвести, как ранний цветок.

Случившийся в сознании перекос Марину вполне устраивал. О том, что она могла влюбиться по собственному желанию, было большой неожиданностью. К этой мысли ей ещё нужно было привыкнуть. Счастливо обретенная записка благотворно повлияла на умонастроение молодой женщины. И ведь всего-то-навсего дрянной клочок бумаги, а какой эффект! Марина позаботилась о своем сокровище. Она пошла в библиотеку, сняла с полки толстенный книжный том и вложила в него драгоценную записочку. Хандре пришел конец.

– Ну, вот, совсем другое дело, - подвела итог доктор, - и сохранится, и выправится.

Своды сна сомкнулись над головой. В преддверии сна она уже каким-то потаенным чувством догадалась, что ей сегодня приснится. Странно? Для кого-то и странно, хотя в старину девушки часто загадывали себе сны. А Марина отгадывала, точнее, догадывалась, что ей приснится. Подсказывала практика.

Что это было? Трудно сказать. Она закрывала глаза и видела медленно бредущего слона. Под опущенными веками, обращенными к солнцу, всё было красным, и слон тоже. Красивый красный слон. Светило солнце, выжженная трава хрустела под ногами животного. Слон казался настоящим, он медленно приближался. Шел, покачиваясь и мотая головой, из-под его столбообразных ног поднималась розовая пыль. Большие уши, как листья лопуха, на ходу обмахивали своего хозяина. Жарко. Красное солнце заливает землю. Весь мир вокруг красного слона был красным, только бивни почему-то оставались белыми. Слон приближался. Бивни заинтересовали Марину. Ей захотелось потянуться и потрогать столь удивительно разросшиеся зубы. Она никогда не держала в руках слоновую кость, даже простой безделушке не случалось попасть к ней в руки, а может, забыла? Белые, крупные, красиво изогнутые бивни привлекли её внимание. Ленивая грация движений гиганта укачала Марину, она задремала. А когда снова открыла глаза, слон был совсем рядом. Казалось, да не просто казалось, он точно был рядом. Она чувствовала его запах! Красный слон из призрачного сна перешел в реальность, нарушая все правила, границы и законы. Неторопливо переступая с ноги на ногу, он топтался рядом с ней. Марина не могла определиться в своих ощущениях, настолько неожиданной стала встреча с красным слоном. От неторопливых поворотов его большого тела воздух приходил в движение. Мощное дыхание гиганта овевало лицо женщины. Марина крепко зажмурилась, пытаясь отогнать от себя видение, но не получалось.

– Ведь сплю же! Сплю! Ну, не может быть в реальности, чтобы у моей кровати топтался слон? Нет! А он топчется! Значит, я сплю! – от этих мыслей Марину отвлекло нежное прикосновение к её телу. Она подняла голову и увидела, что нежный красный хобот слона касался её живота. Это прикосновение удивительно напоминало поцелуй. Она не испугалась. - Оказывается у слона такие мягкие губы, – она знала, что хобот - это отросшая верхняя губа. - Мне совсем не страшно, это чудо, что слоны могут быть очень деликатными, несмотря на свои размеры. Есть такая жалостливая история про слона и собачку... или это был лев? – мысли смешались. Слон целовал Марину своим хоботом. Получалось очень неплохо. – Надо же, как он одной губой управляется. Лежа на спине, она выгнула спину и подалась вперед навстречу ласке. Потоки нежности и удовольствия заполнили женщину. Она выгибалась кошечкой и всё больше и больше поддавалась слоновой магии. Потом осмелела и сначала очень осторожно, а потом решительнее дотронулась до красного хобота. Так она и думала – он теплый и упругий. Как приятно к нему прикасаться! – она уже держалась за него обеими руками, поглаживала, пробегала по нему тонкими пальцами, так же, как пальцы музыканта двигаются по клавишам флейты. – Возможно, что и ему приятна моя ласка, ведь даже кошке... – её мысли оборвались. – О–о–о–о–о–ох! – томно выдохнула женщина. – О–о–о–о–о–ох! Она почувствовала, что в неё проникает хобот слона. Мягко и осторожно, как слепой, он ощупывал дорогу впереди себя и погружался в глубину Марины. Она плотнее закрыла глаза. Такого партнера у неё ещё никогда не было, как не было и страха. – А если он выест мои внутренности? – мелькнула жалостливая мысль, она ответила сама себе, – Слоны не плотоядны, он меня не станет есть, но ощущение такое, что его хобот погрузился в меня уж очень глубоко. Что это? – она сделала слабую попытку остановить слоновье погружение и неожиданно почувствовала, что ей это удается. – О! Как хорошо! Как хорошо, что он меня слушается! – неспешными движениями, такими привычными для слонов, он вынимал свой хобот. Медленно и плавно, с той самой грацией, которая так нравилась Марине. Восхитительное движение хобота наполнило душу женщины ликованием. – Сладко и страшно, – едва переводя дыхание, успела подумать она, – как в детстве, когда качаешься на качелях, – она снова ухватилась за мякоть слоновьего хобота и направила его в свою сторону...

Это был первый эротический сон Марины на новом месте. Проснувшись, она долго лежала, не шевелясь, вновь переживая приснившееся удовольствие. «Тело не обманешь, оно своего требует. Надо об этом подумать, но не сейчас».

С утра небо хмурилось, а к вечеру заморосил дождь. Серый нудный дождь. Молодая хозяйка зябко повела плечами: «Нам достался «Холодный дом», совсем как у Диккенса». Марина решила растопить камин. Магия огня манила, и молодая женщина с усердием принялась за работу, наперед зная, что живой огонь повлияет на неё благотворно.

Выйдя на задний двор, она огляделась по сторонам и направилась к дровяному сараю. Готовых дров не нашлось. Но Марина не стала долго ломать голову, она знала, что ей надо делать, и привычно натянула на руки перчатки. Колун нашелся в сарае. Потрогав пальцем лезвие, молодая женщина покачала головой. Видно, что топором давно не пользовались.

- Так не пойдет, - осматриваясь по сторонам в поисках точила, проговорила Марина вполголоса. Чиркнула лезвием по камню, дело пошло. Насобирала дров, нащипала лучины. Всё, как учила Клава. «Мама Клава», - впервые про себя бывшая жиличка назвала Клаву мамой, - а может, и вправду Клава на время заменила мне мать? То, что мы стали одной семьей, - это факт. Ах, Клава, Клава! Селедкина, родненькая моя, лежи спокойно и знай, я помню о тебе», - глаза молодой женщины увлажнились.

В большом камине полыхал огонь. Это умение Марина вывезла из Сибири. Ещё в Дальногорске зависимость от печки её угнетала и нервировала. Ни дочке дипломата, ни воспитаннице детского дома не приходилось топить печи, и вначале это занятие показалось молодой женщине убогим и примитивным. Марина то и дело гасила огонь в печи, забывая подложить угля. «Взаимопонимание» наладилось во время Клавиной болезни. Вскоре молодая женщина полюбила печь и живой огонь, живущий в печи. Рожденный руками женщины огонь успокаивал и вносил умиротворение в её душу. Она научилась слушать песню огня, полюбила ворчание старой печи, её особенный запах, который оживал в ней, стоило теплу заполнить печные ходы. Потом они подружились.

Живое тепло быстро распространялось по комнате, освещая и заполняя все уголки. Стало тихо, поленья потрескивали в камине, не раня тишины. Вера вернулась, но рано поднялась наверх. Бесконечная череда дел утомила её. Переполненная впечатлениями прожитого дня, она рано уснула. Прислуга, переделав дела по дому, незаметно исчезла, в положенный час уехал автобус рабочих-строителей. Марина осталась одна. Неслышной поступью на землю спустились сумерки. В этот час ночного покоя, прислушиваясь к тишине, она чутко улавливала шорохи, скрип, запахи, даже какое-то невнятное ворчание. Может быть, это старый дом так дышит? Марина не сомневалась, что дом живой, совсем не то, что городские бетонные коробки. Она прислушивалась к нему, как мать прислушивается к дыханию спящего ребенка. Старый мудрый дом. Марина верила, что они поладят и будут жить вместе долго и счастливо.

Она сидела на полу, напротив камина, упершись подбородком в колени, рядом стояла початая бутылка. Молодая женщина смотрела на огонь. Дикий, неприрученный, он разрастался и набирал силу. С юных лет Марина не любила одиночество - сколько его уже было в её жизни, - но сегодня была рада возможности побыть одной.

«Я прислушиваюсь к дому, а дом прислушивается ко мне. Запоминает звук моих шагов, мой голос...» - думала она и улыбалась сама себе. В надвигающейся тишине ночи эта мысль не показалось бредовой. Пришли на ум Клавины рассказы про домовых.

- Домовой, а, домовой, по-русски понимаешь? - созорничала Марина, наливая в свой бокал виски. - Тогда мигни.

Ничего не случилось. Крутанув коричневую жидкость по стенкам бокала, женщина прикрыла глаза и втянула в себя горький аромат чужих трав. Незнакомые запахи нравились, Марина отпила глоток. Отличный виски. Огненная волна прокатилась по телу и, разбегаясь мурашками, растаяла ниже колен. Рука, держащая бокал, замерла в воздухе, не достигнув пола, и дернулась, так что жидкость качнулась и выплеснулась за края бокала. В камине зловеще затрещали дрова, и что-то даже хлопнуло. Посыпались искры.

- Ну, выпросила... - сдавленным голосом проговорила женщина и прихватила изящной вилочкой тоненький кусочек лимона. - Тихо, тихо, - примирительно проговорила молодая хозяйка, щурясь от лимонной кислоты. Она даже выставила раскрытую ладонь в сторону неутихающего треска, словно прикрываясь от угрожающего звука. - Так и быть, я тебе тоже налью, - обращаясь к огню, сказала Марина, плеснула немного виски в пустой бокал и пододвинула незримому компаньону. - Ну, вот... со знакомством! А то... - проворчала женщина и выпила ещё.

Да, ей предстояло стать хозяйкой этого дома. Большого красивого дома, о котором можно было только мечтать. «Мы обе это заслужили. Теперь только мир и покой», - Марина пошевелила угли и подложила в камин дров. Огонь благодарно заворчал, вгрызаясь в смолистую древесину. - Ну, что же, за это тоже стоит выпить. Впереди ночь.

Мир земли, накрытый прозрачной мантией ночи, спал. Прошел дождь, ветер разогнал остатки опустевших облаков. Холодные звезды засияли на убранном небосводе, рассеивая слабый свет. Как и многие тысячелетия назад, равнодушно поглядывали вниз, на землю, скучая и не находя для себя ничего интересного.

Она знала, что не уснет, верно угадывая, что этой ночью не стоит спать. Ей отчаянно хотелось согреться. Пламя тревожно гудело, выгуживая странную, древнюю мелодию. Так шаман в стылую погоду в глухой тайге под вой ветра поет свои песни над одиноким огнем и вершит колдовство. Так пело чужое пламя для новой хозяйки дома приветственную песню. Странная песня без слов завораживала. Она все больше и больше обволакивала, и околдовывала своими чарами.

Жаркое безмолвие вершило свою работу. Сделалось жарко, очень-очень жарко, красное марево заполнило комнату. С Мариной случилось нечто удивительное и странное, будто внезапная оттепель среди зимы. Настывший у неё внутри холод, наросший за много лет, как короста, дрогнул. Душа молодой женщины замерла в смятении. Сколько лет она пряталась за ледяным панцирем, как за броней. И вот. От сильного жара холод плавился, снимая с души ледяную тяжесть. Женщина ещё боролась, но уже чувствовала, что ей не удержаться, лед таял и… изливался слезами. Освобождаясь от ледяного плена, та, другая Марина, что много лет прожила в ледяном плену, как новорожденное дитя, омывалась слезами очищения и собирала себя заново по кусочкам. За стенами старого дома таяла ночь, уступая место новому дню.

Марина не спала, но не заметила, как в камине погас огонь. Напитавшись силой огня, обновленная женщина обрела его мощь. Теперь ей уже ничего не стоило пробиться сквозь пламя, разрушить границы, рассечь камни. Содрогнувшись всем телом, она почувствовала, как раскололся мрак прошлого: застывший клубок времени качнулся. Исправляя нарушенный ход, течение времени вернулось в свое русло. Прошлое замерло. Страх отступил. Марина поняла, что она свободна и готова идти вперед. Ей предстояло всё начать заново. И она начала. Сначала она стала мужчиной, потом женщиной, потом ребенком...

Эпилог.

Прошел ещё один месяц. Однажды ранним туманным утром, когда влажная пелена ещё окутывала дымным облаком дом и стелилась по дорожкам парка, возле кованых ворот особняка Ковальчуков остановилась машина такси. Мужчина-пассажир расплатился с водителем и открыл дверцу автомобиля. И тут же, как живая пружина, из салона машины выскочила большая пятнистая собака. Такой окрас у собак называется «арлекин». Разминая уставшее тело, пес с высоко поднятой головой, размашисто и грациозно пробежал большой круг, оглашая сонные окрестности радостным лаем.