Никогда не кантабиле

1. ОСНОВЫ ТВОЕГО ИМЕНИ

Два Алых Огня испепеляют весь мир. Два ровных круга в невидимо тонкой оправе из холодного металла. За ними – то, чем можно заменить глаза, но их видно лишь наполовину. Их не видно, за линзами можно разобрать лишь часть, мозг сам невольно достраивает её до глаза и убеждает самого себя в его наличии. Они горят. Молча и тихо, беспристрастно и с немой ненавистью ко всему объяснимому. Два адских ока, которые совершенно случайно полностью совпали по своей сути с отродьями моды этого времени (какого?). Дужки не изогнуты. Ave живительному минимализму!

Два Алых Огня испепеляют весь мир. Мир узнает об этом не раньше, чем через неделю; из газеты, по радио, миллионом электрических импульсов, проведённых по его телу. Мир проснётся. Заводчане посмотрят в небо, усмехнутся и побредут обратно домой, а кассы самообслуживания всегда будут рады и спокойны. Мир соберёт пепел и начнёт из него ваять ещё одного идола.

Эти очки видны с другого конца света, из космоса, из погребальной урны или могилы. Неважно, хотят их видеть, или нет, они видны. Они приводят в ярость. То звериное состояние, вызванное чем-либо необъяснённым своему серому веществу. Это чувствовали Изначальные Быки на корриде неприлично много лет назад. Об этом состоянии надолго забыли все живые, но отделаться от него не получилось. А стоило ли пытаться? Стоило ли зарывать в себе то, что тебя породило?

Одним коротким поворотом головы О-Носитель-Двух-Огней прорезает небо и всё, что за ним, двумя бесконечными лучами, вырывающимися из стёкол. Само небо не в состоянии выдержать такого: оно наливается кровью, пока не становится таким же, как и Алые Огни.

Это Красный мир. Все известные ужасы, страдания и радости меркнут перед его обыденностью. В нём ничего не меняется, а потому там нет людей. Красный мир постоянен. Энтропия вселенной над ним не властна. Можно считать, что он застыл, остановился и, что ещё вероятнее, умер, так и не родившись. Неизвестно, было ли у остановки начало, как неизвестно, было ли начало у самого Красного мира. Он не появлялся, не пропадал, не существовал и не отсутствовал. Кроме этого, о нём нет информации. Первый, кто узнает больше о Красном мире, не родится.

По белой плитке метр на метр глухо и низко цокают каблуки таких же белых ботинок. При каждом шаге они слегка задевают низ длинного плаща-пальто.

Предмет одежды простой и странный. Цвет непонятной синтетической ткани излучает свежесть и летнюю лёгкость. Он прохладный и приятный, но этой прохладой можно обжечь глаза. Одежда тонкая. Насколько – нельзя определить. Надетый плащ закономерно складывается, расправляется и меняет форму, но очень забавно – складки никогда не расправляются полностью. Сама ткань похожа на полупрозрачную: сквозь неё видно, но не всегда, лишь при каких-то необъяснимых обстоятельствах. Лишний раз моргнув, можно пропустить смену этого состояния; будто сами мельчайшие частицы материала меняются по чье-то воле.

Одежда бесформенна. Она не висит облаком и никогда не прилегает к телу полностью. Подол постоянно развевается. Широкие рукава неестественно сминаются и расправляются; движутся, будто из-за ветра.

Шаги останавливаются на станции. Огромная прямоугольная площадка, с трёх сторон – гладкие серебристые стены, уходящие вверх выше, чем можно посмотреть. На каждой стене широкими серыми символами пронумерованы этажи: P666, P667, S132, S133, YO8983, YO8988 и так до бесконечности. С оставшейся стороны – чёрная пропасть. Вдоль проложены две линии поблескивающих на свету труб-канатов, одна на несколько метров выше другой.

Беззвучно из-за угла выплывает миниатюрный вагон, парящий между линиями. Он останавливается посередине и медленно раскрывает двери. Шаги возобновляются с прежней частотой, и вагон наполняется ещё одним пассажиром.

– Привет, – доносится изнутри молодой голос с хрипотцой. Вагон не шевелится, будто в ступоре, – поедем?

Внутри густая, удушливая розоватая дымка. Синтетика, причём зародился дым здесь не минуту и не час назад. На свету потолочных ламп слегка видно, как клубы переливаются системными пучками тонких светлых линий, напоминающих скелеты каких-то глубоководных рыб. Они возникают, ничтожно маленькими голубоватыми искорками расходятся в семи-восьми направлениях и через секунду убывают. Если это заметить, в груди дым неприятно покажется более жёстким и холодным, чем он есть на самом деле. И без увиденного газ тяжёлый. Во рту он моментально оседает на нёбе и химозно-приторно подслащивает слюну. Начиная с горла и заканчивая животом, он тысячами острых частиц скребёт по стенкам органов, раздражая их без секунды на перерыв.

День только начинается. Двери вагона неумолимо закрываются, убивая последнюю надежду на свежий воздух. Внутри по периметру расположены мягкие диваны в чёрной металлической раме. Спинка издевательски низкая – около тридцати сантиметров. Выше – большое, кристально чистое окно. В нём на неощутимо возрастающей скорости проносятся такие же станции, как и прошлая, и ничего более.

Мужчина лет двадцати пяти сидит напротив, зажав между средним и указательным пальцами прибор, похожий на толстую авторучку. В его глазах усталость – он не спал минувшую ночь.

– Устраивайся поудобнее, ехать нам прилично, – говорит он, поднося устройство ко рту и делая короткую затяжку. Это почти незаметно, но рука его подрагивает на пути с колена до лица. Взгляд его неохотно отстраняется от собеседницы. Ему стыдно. Не за то, что курит, а за то, что курит синтетику. Синтетика – для молодёжи. Для самой малоуважаемой её части.

– С тех пор, как я с тобой связывался, он в себя не приходил, – отчётливо произносит парень и тут же будто бы осаживает себя, – можно подумать, он когда-нибудь был в себе… – взгляд направляется в окно. Ровная белая стена и мелькающие станции.

Что-то щёлкает в обоих. К этому можно готовиться всю жизнь, на это можно положить всю жизнь, но каждый раз воспринимается как первый. Начинается чуть ниже сердца, в безымянном клубке нервов ничтожных размеров. Куча бессвязных покалываний и расширений, будто расходящихся трёхмерным веером по всему телу. В кончиках волос, в ногтях, в белом слое кожи. С каждым вздохом в груди всё больше воздуха, а с каждым выдохом – не меньше.

Открытая кожа сереет. Покрывается тонким слоем белёсой пыли, похожей на плесень. Становится мягкой, приятной на ощупь. Если надавить пальцем, он погрузится в неё и образует ямку, а если потом убрать – не останется ни следа. Зуд в коленях отдаётся в кончиках ушей.

«…до конца лета…»

Дым в вагоне становится невидим – глаза улавливают свет, мозг обрабатывает сигнал, но чего-то не хватает. Газа нет для хозяев глаз, глаз нет для хозяев мозгов. Детали интерьера заостряются, заключаются в холодные округлые фигуры с тончайшими контурами. Аморфные пузыри, составляющие всё видимое. Движутся и бесследно исчезают после контакта друг с другом.

Проходит время. Голова очищается; постепенно убывают отвлекающие вещи (или то, на что хочется отвлекаться?). Глаза закрываются сами. Привычные руны и мозаики из увиденного не появляются, как и чернота. Всюду серо. На миг видна мелкая рябь, шум, как у телевизора. Всё вспыхивает неясным цветом, бесконечные огни разлетаются, подобно фейерверку. Когда свет начинает терять в яркости, становится видно, что он – сиреневый. Светлый с синим и фиолетовым. Последняя волна бесформенных огоньков образует прекрасное сиреневое кольцо на пару секунд.

– Может, ты?.. – всплывает чужая мысль. Голос, который бы её озвучил, несомненно, приятен. В его покой заключена тоска. Он ровный, располагающий, но бесконечно мечущийся. Вся суть его – метание, подкрепляемое надеждой с вечно пересыхающим истоком. Бледную серость он перекрашивает в лиловое закатное небо. Заходящее солнце – белое, как луна. Ниже – серое плато, тёплое на ощупь и холодное на вид. Но картина пропадает через миг, оставляя лишь короткий, но очень чёткий мыслеобраз. Понимание, как и когда открываются глаза, не приходит, потому что его нет.

– Зачем ты умер, Марк Мот О’Фиро? – спрашивает удивительный голос. Гортань не задействуется; это шёпот, но удивительно разборчивый и далеко не тихий.

– Чтобы проехать в Неон, – отвечает голос того мужчины из вагона. Его глаза поднимаются на источник вопроса.

Это женщина лет тридцати пяти, ростом метр семьдесят пять-восемьдесят с серебристыми волосами до мочек ушей. Сквозь багряное сетчатое боди с низким воротником различимы детали небольшой груди в бесцветном бюстгальтере; кожа необычно светлая. Золотисто-жёлтые глаза спокойны и прохладны. На колене бледная рука легко держит очки с красными линзами.

– Я так и не узнал твоё имя, – кротко говорит он этим глазам. В них мог бы уместиться целый закат. Владелица достаёт из кармана широких белых шортов до колен блокнот и вытаскивает из пружины ручку. На чистом листе появляется имя и фамилия, написанные ровным вытянутым подчерком. Парень несколько раз одними губами проговаривает его в сторону и, расправив плечи и повернувшись к женщине, произносит, чуть запинаясь:

– Зачем ты умерла, Анното Минт?

– Голова разболелась, – тем же шепчущим тоном отвечает Анното. Парень кивает, обрадовавшись ответу, но не вникая в его содержание.

Вагон замирает на другой станции. Это трамвай. Два силуэта выползают во тьму июньского вечера. Спустя пару секунд двери старого транспорта с унылым скрежетом закрываются и трамвай уезжает прочь. Станцию составляют лишь железная лавочка под прозрачным навесом, урна с большой пепельницей сверху и столб с мокнущими после дождя афишами. По бокам неширокой улицы ровными рядами стоят не самые большие одно- и двухэтажные дома. Между ними понатыканы фонарные столбы, работающие вполсилы. Вместо тротуаров – густая пушистая трава.

На много километров вдаль лишь поля. До обидного ровное пространство. Два ряда домов, кажется, продолжаются до бесконечности.

– Ночь уже, – говорит Анното, засмотревшись на градиентное небо.

– Да ничего. Переночуем в Акуле и завтра… – отвечает Марк и теряется, не договорив. Он нервничает. Не хочет, чтобы она чувствовала себя виноватой за опоздание.

Полночь: реальность выдохнула, день закончился. Уже заснули все, кому нужно было, и проснулись все, кому нужно было. Красивое небо заволокло облаками, уже сливающимися в тучи. В одном окне вспыхивает свет, неясно движутся тени, и он снова гаснет. Накрапывает дождь.

– Ты часто в этом районе бываешь? – безответно спрашивает Марк по пути. Мятное пальто теперь не прозрачное даже частично – оно окончательно материализовалось, стерпев удары пары десятков капель дождя. Белые кроссовки намокли.

– Знаешь, а, если так подумать, очень сложно описать, как мы сейчас идём, – замечает Марк с надеждой получить ответ.

– Да? – Анното поднимает глаза с дороги на говорящего, затем делает едва заметное движение подбородком.

– Ну, вот как мы идём? В смысле, что про это можно сказать? – ободрившись, продолжает Марк.

– Ты об этом думаешь сейчас? – спрашивает Анното. Марк не решается ничего на это ответить.

Навстречу двум, по правой стороне дороги очень медленно ковыляет старик с большой квадратной сумкой на плече. Он низок и худ, так и видится, как в поле рис сеет. Заметив идущих, он значительно прибавляет шагу и, поравнявшись с ними, в пять шагов переходит дорогу.

– Марк Мот О’Фиро! – улыбаясь, говорит старик, – Подтверждена ваша пятьдесят пятая смерть, – он протягивает Марку руку ладонью вверх с жестом, который ему должен быть понятен. Через пару секунд он добавляет тише:

– Паспорт ваш, пожалуйста.

Покопавшись в кармане куртки, Марк протягивает старику бардовую книжку. Тот кивает и открывает её. Опытной рукой он открывает третью (или четвёртую?) страницу с инициалами и монохромной фотографией, ударяет маленькой овальной печатью прямо под ней и возвращает, продолжая кивать.

– Пятое июня, – тихо бормочет он.

У него большие чёрные глаза, у краёв которых блестят случайные слезинки. Брови всё время нахмурены, но не от эмоций, а по давней привычке или из-за генетики: его лицо не напряжено. Старик одними глазами улыбается Марку «на прощание» и поворачивается к его спутнице, на мгновение остановив любопытный взгляд на её пальто:

– Анното Минт! – громко произносит он, отчего Марк невольно вздрагивает, – подтверждена ваша сорок вторая смерть, – Марк удивлённо оборачивается на девушку.

Анното бесстрастно кивает ему в ответ и отдаёт заранее подготовленный паспорт. Когда старик идентичным прошлому движением расправляет страницу перед тем, как треснуть печатью, Марк успевает разглядеть фотографию. С неё не к месту улыбается белокурая девочка в тёмном костюме, напоминающем военный мундир. На чёрно-белой фотографии выделяются два жёлтых глаза, будто их кто-то раскрасил мелком или очень ярким карандашом, но очень аккуратно, нигде не выступая за края. Старик точно так же ударяет печатью, приминая тонкую канцелярскую бумагу и протягивает документ обратно, повторяя, убрав взгляд:

– Пятое июня.

Мелко поклонившись, старик уходит прочь, не оглядываясь. Марк проходит под низкой веткой большой ивы, растущей у дороги, и придерживает ей для Анното. Она просто обходит ветку чуть правее. Марк не двигается какое-то время, тупо наблюдая за спутницей, но затем всё-таки отпускает и догоняет полубегом. Вслед за парой сухих листьев в мир отправляется облачко пыли. Пыль летит дальше.

– Я думал, ты много путешествуешь… – говорит Марк, глядя на свои ботинки, – а у тебя смертей меньше, чем у меня.

– Угу, – выдыхает Анното.

– Извини, а… Сколько тебе лет? – Марк даже осмеливается посмотреть ей в глаза. Она молчит с полминуты.

– Тридцать три.

В тишине они доходят до относительно большого здания отеля и снимают однокомнатный номер на деньги Анното, вопреки робкому возражению О’Фиро.