Ник

Глава 1. Март 1917 года

Николай

Вот оно и настало – время последнего суда. Почти настало. Потому что этот цирк, который сейчас устроила дорвавшаяся до власти солдатня, никак судом не назовешь. Офицеров обвиняли всех сразу, скопом. И сразу во всех грехах, своих или чужих – без разницы. Можно было понять, если бы они всерьез судили этого мужлана Ростопова. Вечный пьяница и дебошир, пятнающий честь настоящего офицера. Ведь это штабс-капитан Ростопов любил избивать солдат. Остальные делали это по необходимости. А как иначе вбить Устав в тупые головы бывших крестьян и рабочих?

По Уставу ты ложишься.

По Уставу ты встаешь.

По Уставу ты еб...ёшся.

По Уставу ты поёшь.

Так ведь нет. Толпа разъярилась от того, что пьяный, как пошлый сапожник, Ростопов начал стрелять из пистолета. Кого-то даже ранил. После того, как патроны в барабане закончились, его выцарапали его из туалета офицерского собрания, повалили на пол, сломали прикладами пальцы, а потом просто забили этими же прикладами и сапогами. Особо старался один, со шрамом через половину лица – досталось стеком. Бог с ним, со штабс-капитаном. Пошло жил – пошло умер.

Начинающий седеть мужчина прервал течение мыслей и отошёл от подвального окна. Всё равно в него отсюда, снизу, ничего не видно, кроме кусочка хмурого неба. Сейчас судят всех остальных – от вольноопределяющегося до него самого – подполковника Николая Колябьева, офицера в... А действительно, сколько же поколений? Иногда в минуты такого нервного напряжения приходит в голову совершеннейшая чушь. Или что-нибудь забывается... Ну, точно! Восемь поколений. Первый Колябьев выслужил себе подвигом подофицерский чин еще при Елизавете.

Господи, придай силы, не дрожать так, как этот мальчик. Как же его? Стацкий? Стакевич? Станюкович? Да что же с памятью.

– Господин вольноопределяющийся...

Тихонько, вполголоса. Чтобы не услышали там, за дверью подвала. Только этот тоже не услышал. Совсем побелел. Господи, мальчишка ведь, хоть и вымахал выше Колябьева, шириной плеч тоже обошёл. Студент, пошел вольноопределяющимся, закончил курсы наводчика, и попал на германский фронт. Сейчас приписан к его бывшей батарее.

– Юнкер! – Снова вполголоса, но погромче. Никакой он еще не юнкер. Ведь сейчас не экзамен на офицерский чин. Хотя можно сказать, что они все уже проходят высший экзамен.

– А? – Услышал, наконец.

– «Аааа», – передразнил специально, чтобы выбить из его головы панику. – Отвечайте по уставу, господин вольноопределяющийся.

Паренек покраснел, вскочил, как ошпаренный, набрал полную грудь воздуха...

– Отставить. По уставу, но тихо.

– Вольноопределяющийся Николай Станелюк, Ваше высокоблагородие. 2-я батарея 1-го дивизиона 1-й запасной тяжёлой артиллерийской бригады.

– Из казаков. – Добавил совсем тихо.

– Присядьте. – Похлопал по нарам рядом с собой. – Из казаков, значит. И тёзка, получается. А почему вольноопределяющийся?

– Так я самый младший в семье. Наследовать удел и в строевые казаки – уже есть кому идти. И в попы. И в медики. И в юристы. Все братья уже определились, куда идти. А я на инженера решил учиться. Два года в инженерных классах. Да вот – война.

– Поэтому, значит, и к нам, в артиллерию?

– Так точно.

– Я хотел в приватном порядке Вас спросить, юноша.

Неофициальное обращение что-то переключило в голове этого «юноши», и он ответил без официоза;

– Да, Николай Владимирович...

Подполковник пожевал губу, пытаясь сформулировать. Потом махнул рукой.

– Вы ведь сюда с германского фронта.

– Да, Ни... – Студент смолк, увидев останавливающий жест Колябьева.

– Как же Вы на фронте воевали, если здесь трясёт? Вон, ефрейтора получили.

Коля хотел возмутиться, открыл рот и тут же закрыл, увидев мудрую усмешку много повидавшего человека. Потом снова открыл, опять закрыл. Вопрос оказался сложнее, чем он сам думал.

«Действительно, что я трясусь, как цуцык. Но надо отвечать. Его высокоблагородие ждёт. Щас ещё как заржёт – что ты, студент, рот разеваешь, как лягуха какая!» – Панические мысли пулями носились в голове Станелюка. Но подполковник просто терпеливо смотрел на него. Наконец, удалось сформулировать какое-то понимание своего состояния.

– На фронте всё казалось проще, Николай Владимирович. Наши здесь, враг там. Вероятность попадания пули – вообще ничтожна. Может, знаете, что для попадания по цели в бою нужно выстрелить раз сто или двести? Это нам на артиллерийских курсах рассказывали.

Подполковник кивнул, а Николай продолжил:

– Но целей сотни. Потому вероятность попадания ещё ниже. Правда, стрелков тоже много... А вообще, в бою некогда: таскать ящики с патронами, заряжать, наводить. Как очумелый носишься. Так что нам, артиллеристам, бояться смешно и некогда. Пехоте – вот кому страшно.

– А здесь?

– Здесь всё наоборот. Я оказался в роли солдата. Враг рядом. А расстреляют обязательно. С вероятностью 100% пуля либо убьёт, либо смертельно ранит. Страшна не просто смерть, а неминуемость смерти. Вот что главное.

– Что ж, понимаю, тёзка. Я-то прожил достаточно, чтобы перестать бояться. Но ещё помню свой первый бой. Как же тогда хотелось жить! Впрочем, закончим об этом. А теперь встаньте, юнкер.

Поднялся и сам.

– Юнкер Станелюк. Приказом по 1-й запасной тяжёлой артиллерийской бригаде присваиваю вам звание подпоручика.

Парень вытянулся во фрунт. По всем положениям, вольноопределяющийся должен был сдать экзамены на соответствие и получить прапорщика. Но шутка венценосных особ, вводивших и отменявших чины и звания, в том, что на гражданке прапорщиков быть не должно. Нет их в табели о рангах мирного времени. Потому после окончания службы такие прапорщики должны сдавать ещё один экзамен – на следующий чин подпоручика. Сейчас получается странная коллизия: подполковник командует находящимися здесь офицерами бригады только по причине отсутствия непосредственного начальства. Временно исполняющий должность – как помощник генерал-майора Полякова. Помощником тоже стал только в этом месяце – даже полковника ещё не дождался. И теперь он присваивает вольноопределяющемуся внеочередное звание, минуя прапорщика – всё равно скоро все они выйдут в отставку. Окончательную, без права восстановления. Кажется, Станелюк понял это и проникся.

– Радстараться, вашвысокоблагоро-ди-е. Благодарю за доверие. Не подведу. – Чётко, с мрачной решимостью.

– Вольно. Господин подпоручик, привести форму в соответствие с Уставом!

– Есть! А... Простите, господин подполковник. Как?

– Проявите смекалку и инициативу.

– Есть!

Теперь, занятый поиском способов исправить погоны, юноша перестал дрожать о своей судьбе. Только надолго ли?

А студент удивил. Сумел подговорить подпоручика Бутовича, что тому достаточно погон на шинели, а значит, погоны с кителя можно отдать нуждающемуся. Вытащил из подкладки фуражки, куда не додумались заглянуть солдаты конвоя, швейный набор – иголки с намотанными нитками нужных цветов и обломок лезвия. Теперь пришивает погоны и спарывает с формы трёхцветные ленты вольноопределяющегося.

А это что за сборище? Обсуждают что-то яростно. Но тихо, привыкли уже, что не стоит дразнить караул. Первые дни солдатня врывалась по любому шуму и избивала возмущающихся. Потом стало полегче. Даже кормили. Черствым хлебом, но всё же. От группы молодых людей отделился один, самый решительный, наверно. Среднего роста, среднего телосложения. Не брюнет и не блондин. Средний во всём. Даже странно, что стал вожаком. Или не странно?

– Ваше высокоблагородие, разрешите обратиться?

– Разрешаю.

– Юнкер Владислав Макаровский. Мы с другими юнкерами...

– Докладывайте чётко и по делу, молодой человек.

– Есть!

***

Пять юнкеров из третьей петергофской школы прапорщиков случайно отделились от своих и оказались здесь вместе с другими офицерами. В ожидании расстрела они решили, что помирать офицерами – гораздо приятнее. Пример Станелюка давал надежду.

– Вынужден вас огорчить. Я командую артиллерийской бригадой, и то временно, а не школой прапорщиков. У вас есть непосредственное начальство – полковник...

– Де Пеленберг. Но мы при штурме Петергофа попали к вам и сейчас никак не можем вернуться в школу.

– Ничем не могу помочь...

К ним приблизился упитанный мужчина тех же сорока с немногим лет, как и Колябьев. И тоже подполковник. И также пока не на своём месте – командует вторым дивизионом и ждёт полковника согласно должности. Ждал. Уже не дождаться.

– Николай Владимирович, а если считать, что мы в тылу врага? Ведём бои в окружении?

Слова подполковника Новицкого заинтересовали юнкеров. В глазах сразу появилась надежда.

– Поясните, Иван Матвеевич, – попросил Колябьев.

– Мы временно прикомандировываем господ юнкеров в нашу часть. Потом повышаем в звании...

– Помилуйте, это уже что-то запредельное!

– А восстание в Петербурге – не запредельное? А отречение самодержца – не запредельное? В конце концов, нам здесь жить осталось – несколько дней... – Новицкий махнул рукой.

– Думаете, надежды нет?

– Восстание Павловцев и Волынцев, отречение царя. Пока шли сюда, всякого наслушался. Эти рэволюционэры так и норовили подколоть: Павловский полк за них, Волынцы. Да и «Кольтовцы» при нас тащили свои «шайтан-мультуки» в город. В полном составе.

Новицкий, послуживший на границе Туркменистана, любил вставить какое-нибудь заковыристое словечко. Шайтан-мультуками он, вероятно, обозвал пулемёты.

– Хорошо. Допустим, я соглашусь. Допустим! – Охладил Колябьев собеседников. – Где вы собираетесь погоны брать, господа? Всех моих подпоручиков разденете?

– Никак нет, ваше высокоблагородие.

Юнкер Макаровский достал погоны прапорщика.

– У нас через несколько дней выпуск намечался, – пояснил он на немой вопрос подполковников. – Теперь переделаем звёздочки и будем готовы.

– То есть, вы рассчитывали сдать зачёты? – Ухмыльнулся Новицкий.

– Наша пятёрка – лучшие в классе. Могли рассчитывать. В тот день получили увольнение в Петергоф. Приобрели погоны, а тут стрельба. Возле офицерского собрания и у казарм бои. Тогда и прибились к артиллеристам.

– Понятно. Но просто так звание не дам. Сдадите экзамен моим офицерам.

– А как же этот... Станелюк? – Макаровского явно покоробило такое свойское отношение к вольноопределяющемуся и предвзятое – к ним.

– Подпоручик Станелюк прибыл с фронта, где успел получить нашивки ефрейтора. Не за просто так. До этого окончил действительное инженерное училище. Ещё вопросы?

– Никак нет. Разрешите идти?

– Идите... А вы, Иван Матвеевич, собирайте комиссию. Зададим несколько вопросов юношам, и пусть они станут офицерами. Да, ещё! Как-то согласуйте, чтобы им задавали только то, что изучали.

– Хорошо, сделаем.

Неожиданный экзамен на звание подпоручиков взбудоражил тоскливую атмосферу. Несколько дней марша, потом недельное сидение в огромном и потому холодном подвале, который превратили в карцер. При этом восставшие регулярно пугали заключённых будущим расстрелом. Всё это не поднимало настроение. Единственным по-настоящему положительным моментом было то, что в этом подвале по непонятной оказии хранились старые нары. Если бы не эти дощатые топчаны, то воспаление лёгких было бы неминуемо, ибо пришлось бы спать на цементном полу. Сейчас полуразвалившиеся нары спасали заключённых от простуды.

Развлечение захватило всех. Чтобы комиссия не разрасталась, пришлось в приказном порядке ограничить членов штаб-офицерами. Шесть подполковников и два «почти» полковника – командиры дивизионов Колябьев и Новицкий. Этого должно за глаза хватить. Комиссия расселась на нарах вдоль одной стены. С противоположной встали юнкеры. Все остальные офицеры расположились по сторонам, оставив проход, в который должен пройти экзаменуемый. Первым снова вышел Макаровский. Командир маленького подразделения. Наверняка он в день нападения потащил остальных в район боёв.

Первым вопрос задал сам Колябьев, как председатель комиссии:

– Расскажите об основных способах построений.

Со слов юнкеров, их обучали по довольно широкой программе. В список входили: стрелковое дело, тактика, окопное дело, пулеметное дело, основы топографии, связь. Также они изучали воинские уставы, основы армейского законоведения и административного права, проходили строевую и полевую подготовку. Правда, неглубоко. Немного можно выучить за три-четыре месяца курсов. Сегодня учащимся предстояло сдать зачёт по всем дисциплинам.

Опрос каждого занял почти два часа. Прервались на скудный обед из сохранённого с ужина хлеба и продолжили третировать кандидатов. К вечеру перешли на строевую подготовку. Каждый учащийся показывал умение исполнять и отдавать команды.

И вот оно: таинство принятия первого звания. Пять кандидатов, только что прошедших испытания, встали перед строем остальных офицеров. За неимением знамени процедуру изменили. Подполковник Колябьев подходил к каждому, коротко говорил «присваиваю звание подпоручика», жал руку. Потом передавал юнкеру погоны, которые только получил от него же. Свежевылупившийся офицер целовал вместо знамени погоны и вставал в общий строй.

***

Ужин, в противовес дневным событиям, не отличался от других кормёжек. Часовые вызвали двоих, желающих прогуляться. Цена за прогулку получалась чисто символической – вынести ведро, которое превратили в парашу. (Нашлись знатоки среди охраны, разъяснившие некоторые важные слова.) На обратном пути приносили воду и хлеб. Для того двоих и надо: один возится с вёдрами, а второй тащит хлеб.

На ежевечерний окрик: «Хто на прагулку, хаспада ахфицэрики?» поднялись братья Винокуровы – Александр и Апполинарий Алексеевичи. По жребию мучились сегодня они. По опыту сидельцы уже приспособились, чтобы выносящие парашу в этот день почти не пили воду и не ходили в туалет. Для тех нескольких стаканов, которые они могли бы добавить в ведро, банально не хватало места. Зато у них имелась возможность облегчиться с относительным комфортом – проще присесть гордым орлом над дырой, чем приноравливаться, чтобы не испачкаться о грязный обод параши.

Каких-то полчаса ожидания, и вернулась «интендантская команда». Братья поморщились, со свежего воздуха снова почуяв удушливую атмосферу подвала. Как бы холодно ни было из-за отсутствующего отопления, но вентиляции тоже не было. Наличие хотя бы такого факта позволяло греться, как те мухи в сарае. Но духман витал специфический.

Александр Винокуров аккуратно поставил мешок на освобождённые нары. Для дележа пайков нашли именно эти – самые ровные, без щелей, в которые могут упасть мелкие кусочки. Как только узел раскрыли, в духоте подземелья пахнуло самым непередаваемым, самым вожделенным – едой. Пусть хлеб уже не свежеиспечённый, но не очень чёрствый, не сырой и не плесневелый.

За дело взялся штабс-капитан Мельницкий. Владимир доставал буханку за буханкой: покрытые жесткой пахучей корочкой, почти ровные кирпичи с полукруглым чёрным куполом. Размеры соответствовали стандартам армейской кухни. Это являлось предметом обсуждений всю неделю заключения: вспоминали, где под Петербургом располагались части с хлебопекарней. Все, кто побывал в «интендантской команде», утверждали, что кухней здесь и не пахнет – солдаты готовили на кострах. Значит, хлеб привозной. Оставалось только ломать лбы в попытке вспомнить: где в суточном расстоянии от воинской части имелись хозяйства крупных торговых обществ. Вся сборная солянка, поднявшая восстание, обитала в кирпичных складах капитальной постройки.

На всю оставшуюся артиллерийскую бригаду давали 12-15 больших армейских буханок почти в локоть длиной. Неизвестно, чем руководствовались охраняющие их солдаты, но хлеба всегда было странное количество, которое невозможно разделить ровно на всех офицеров, загнанных сюда. Получалась примерно половина буханки. Но только примерно. Иногда не хватало. Иногда оказывалось больше. Решение именно такого сложного вопроса каждый раз стояло перед штабс-капитаном Мельницким. В своей третьей батарее он считался лучшим разливающим. Так же, как и лучшим наводчиком. Что являлось причиной, а что – следствием, неизвестно. Но глазомер, математические способности и твёрдая рука не подводили его и здесь.

– Господа, сегодня у нас есть добавка. Ровно половина буханки. – Подвёл он итоги расчётов. – Предлагаю разделить её между новыми офицерами.

Колябьев оглядел подчинённых.

– Возражений нет? Тогда режьте, Владимир Владимирович.

Мельницкий достал длинную аккуратно заточенную щепку. Этот инструмент, отломанный от лежака в первый день, хранился у хлебореза под тюфяком. После дележа и традиционной пробы – адъютант принёс первую порцию командиру, к раздаче стали подходить офицеры в порядке старшинства. Получив свою пайку, как с подачи того же знатока из солдат стали именовать еду, каждый отходил к своему месту, где отрывал по кусочку и медленно жевал. Так насыщение наступало быстрее, чем кончался хлеб. Остальное можно было оставить на утро. Особо терпеливые могли сохранить и для обеда. Но это пришлось пресечь в приказном порядке. Создавалась неприятная ситуация, когда одни жевали, а другие глотали слюну.

***

Получив неожиданный довесок, бывшие юнкера собрались в свой кружок. Негласный предводитель шайки-лейки отличников пригласил сына казака, как виновника сегодняшних событий. Станелюк решил присоединиться. По возрасту он действительно был ближе к этим студентам, чем к самому молодому офицеру. Все остальные оказались из призванных запасников, не меньше чем на пять, а то и десять лет старше него. Подполковники вообще перемахнули сорокалетний рубеж и казались глубокими стариками двадцатилетним парням. До этого Николай не пытался примкнуть ни к кому: несколько знакомых по батарее либо остались лежать в снегу, либо перешли к мятежникам. К юнкерам уже не пытался подойти, считая, что нет смысла дёргаться перед смертью.

– Владислав Макаровский, – представился вожак. – Эту флегматичную парочку зовут Андрей Кольвияйнен...

Тёмный шатен с характерным круглым лицом финна медленно поднял ладонь над плечом.

– ...И Карл Паулус.

Аналогичный жест от ещё одного темноволосого. Но этот рядом с коренастым Андреем выглядел тощей каланчёй. Прикрытые глаза над узким горбатым носом не позволяли прочесть ни одной мысли.

– Василий Павловский, наш богатырь, – продолжил представлять команду Владислав.

Голубизна неба в глазах и пшеница волос. И открытая улыбка.

– Вася, – пробасил великан, обнимая новичка и хлопая по спине.

– А я – Фомиченков Антон, – протянул руку чернявый живчик. – Из терских.

– Николай Станелюк. С Дона мы.

Николай пожал поданную ладонь и хлопнул казака по плечу. Антон почти одновременно повторил жест Николая, хотя ему пришлось для этого тянуться.

Парни расселись полукругом, сдвинув нары.

– На повестке вопрос о нашем будущем, – начал Влад.

– Какое будущее? Все умрём. – Пожал плечами Николай.

– Умирать можно по-разному.

– А что мы можем? Там снаружи несколько полков мятежников. Даже за хлебом водят чуть не взводом. Тут даже задушить не успеешь, как станешь решетом. Штык трёхлинейки – неприятная для кишков железяка.

– Не обязательно душить. Тем более, что за пару секунд этого не сделать. А вот с этим можно побарахтаться.

Ребята достали из-за пазухи парные деревянные пики. Парни заточили толстые обломки досок о цементные стены темницы, а вместо гарды с рукоятью на каждую намотали узкий кусок портянки.

– Думаете, этим можно что-то сделать? – Николай скептически фыркнул.

На что Карл улыбнулся:

– То, что наша цивилизация построена на железе, совсем не означает, что нет ничего другого. Мой фатер занимается бытом примитивных дикарей. Не учёный, конечно. Но знания имеет. Меня тоже приучил. Знаете ли вы, что из обычного кремня, который есть в любом огниве или зажигалке, можно сделать приличное оружие. Только камень надо побольше. Или из вулканического стекла. А также из кости, дерева и прочего...

– Понятно. Значит, деревяшки вместо ножей – твоя идея?

– Не вместо ножей, а вместо коротких пик. – Возразил немец. – Если бы под рукой был морёный дуб или иная хорошая древесина, то получился бы великолепный деревянный палаш. Таким руки поломать легко, а то и убить при достаточной сноровке. А из этой ёлки остаётся только колющие удары наносить.

– Но смысл какой? – Николай глядел глаза в глаза Макаровскому.

– Смысл в том, чтобы погибнуть, а не сдохнуть.

Станелюк задумался. Умирать до сих пор не хотелось. Слишком мало пожил, не успел, столько всего осталось недоделанным. Но идти на убой, как телок, тоже не нравилось. И вот здесь начиналась борьба: безумная храбрость молодости входила в противоречие со взвешенным умом инженера. Если гибнуть, то не за зря. Надо утянуть хоть одного.

– Когда хотите нападать?

– Как поведут на расстрел. – Пояснил Влад. – Я уже наблюдал, как они выводят на прогулку. Глупо выводят. Не умеют они конвоировать. Постоянно перекрывают друг другу сектор стрельбы. Если такая же ситуация будет при расстреле, то у нас будет до пять-шесть секунд, пока они сумеют сделать хоть что-то.

– Осталось только одно... Как вы выломали такие хорошие куски? У Мельницкого щепка из уже треснувшей доски сделана.

– Вася... – Скомандовал Макаровский.

Василий поискал цель, сжал торец доски двумя руками и взял на излом. На лице великана выступили желваки, пальцы побелели. Он запыхтел, а потом раздался громкий треск и в руках парня остались два разновеликих обломка. Бугай с улыбкой протянул остроконечную часть Николаю.

– Эй, молодёжь! – Раздалось из соседнего помещения. – Хватить инвентарь ломать! И чего вам не спится?

Станелюк рассматривал будущее оружие, уже прикидывая, как правильно заточить, когда рядом нависла тень Колябьева.

– Вот, значит, как. Я-то думал, почему вы не могли найти целые нары в первый день? А вы, оказывается, сами их ломали.

Шестеро юношей вытянулись перед начальством.

– Интересное решение, – продолжил Колябьев. – У нас в планах было захватить оружие. Голыми руками это сделать затруднительно. Но как же зашорены бывают глаза! Значит, этой щепкой можно убить?

Вопрос адресовался Паулусу.

– Так точно! – Ответил тот. – При должной сноровке или везении удар в горло, лицо или пах способен если не убить, то хотя бы надолго отвлечь противника.

– Есть другие места, – продолжил Карл после паузы, видя одобрение командира бригады. – Но их надо подробно знать. Там промах на палец может привести совсем не к тому результату, какой нужен.

– Интересно, господин подпоручик. Откуда такие странные знания?

– Мой дядя попал к ниппонцам в плен в прошлую войну. Вернулся перед самой германской. Все эти годы изучал быт ниппонцев... Семейное это у нас – изучать, как живут другие народы. Отец изучал австралийских аборигенов, а дядя – ниппонцев.

– Вот как... Покажете расположение этих самых мест, куда бить?

– К сожалению, этого я не знаю. – Развёл руками Паулус. – Только то, что и так известно.

– Жаль. Впрочем, идея с деревянным оружием позволяет пересмотреть план... Спокойной ночи, молодые люди.

После ухода командира юноши переглянулись. Они и до этого видели, как офицеры собираются группками, что-то обсуждают. Но размеры подвала позволяли даже такой толпе в три десятка человек свободно размещаться. Подходить ближе юнкеры, не введённые в общество, не могли себе позволить. Потому о содержании разговоров можно было только догадываться.

– Кажется, что-то намечается, – подвёл Влад итог размышлениям. А теперь идём всё же ко сну.

***

Идею об отряде, поголовно вооружённом деревянными кинжалами, им не дали привести в исполнение. С самого утра заключённых навестил один из представителей мятежников.

– Ну, что, ваши благородия? Замёрзли, небось? Скоро согреетесь. – Ухмылка скривила похмельную физиономию. – Окончательно. Ха-ха! Выводите их.

Дав отмашку, бывший унтер царской армии Николай Васильев вышел наружу. Его и так тянуло блевать. А в пропахшем чёрти чем подвале он кое-как сдерживался. Офицеры, как ни странно, почти успели одеться. Честно говоря, Васильев рассчитывал покуражиться и погнать конвой босиком или хотя бы без портянок. Но чёртовы офицеришки так боялись замёрзнуть, что спали полуобутыми. Им достаточно было подтянуть сапоги и застегнуть шинели, чтобы подготовиться к выходу. Специально приказывать, чтобы с них сняли сапоги, он посчитал ниже своего достоинства. Теперь Николай тащился в хвосте колонны, ведя коня в поводу. Он пытался сесть верхом, но быстро прекратил это истязание. Недельная пьянка привела к полному разносу организма. Идти пешком тяжело. В седле – вообще невозможно. Пришлось отстать, чтобы не давать повода к презрению со стороны этих.

***

Группа офицеров сейчас брела мимо каких-то складов. Спереди и сзади их сопровождали по взводу солдат. Даже по бокам шли несколько охранников. Приказ стачкома предписывал Васильеву доставить в Петроград всех офицеров, оставшихся после штурма Петергофа, и он собирался его выполнить. Сбежать он никому не даст. Здесь пока не все, но впереди у Нарвских ворот сборный пункт, куда должны привести остальных.

Они вышли из торговых и промышленных пригородов. Впереди через широкий пустырь показались первые жилые дома. Всё ближе орудийная канонада. Она уже начала распадаться на отдельные выстрелы. Щелчки 47-мм «гочкиса». Хлёсткие, как удар хлыста, трёхдюймовки. А вот это гулкий раскат тяжёлой гаубицы. Время от времени на фоне винтовочных выстрелов раздавались заполошные очереди «максима» или «кольта».

Васильев наклонился над более-менее чистым участком снега. Хотелось охладить трещащую голову. Пока Николай фыркал и отряхивался, остальные успели дойти до следующего квартала. Николай даже решился залезть на лошадь, не смотря на тошноту, только чтобы не догонять пешком. В один миг на месте толпы почти в сотню людей вспыхнуло чёрное солнце. Мужчину и лошадь впечатало в сугроб. И только потом в ушах раздался гром. Николай встал на трясущихся ногах. Он пытался понять хоть что-то сквозь звон в голове. Например, почему не услышал звук снаряда. Перевёрнутые мозги унтера с трудом вспомнили, что летящий на тебя снаряд не слышно. Мужчина посмотрел на огромную воронку. «Почти в рост, это 152 мм получается. В этой каше уже ничего не найти. Меня спасло только расстояние». На месте отряда осталось кровавое месиво, разбросанное на много метров вокруг. Сломало также пару деревьев на обочине. На соседних кустах трепало ветром внутренности и ошмётки одежды. Вспугнутые, было, вороны снова слетелись и теперь дрались из-за лучших кусков.

Красная пелена встала перед глазами, Николая вывернуло. Потом ещё и ещё раз. Его рвало долго и смачно, до желчи. Похмелье после недельной пьянки, тряска в дороге, почти забытая кровавая грязь фронта – всё сложилось, забурлило и рвануло наружу.

Наконец, спазмы стихли. Васильев поднялся и старательно отчистил испачканный бушлат. Надо добираться до своих. Жаль, четырёхногий транспорт убежал. Будет кому-то прибавка в хозяйстве: лошадь хорошая, скаковая.

Ещё раз Николай

Больно. Господи, как же больно.

«Что? Перед смертью вспомнил о Боге? Ну-ну!»

Это что – внутренний голос?

«Кто ты?»

«Сам-то как думаешь, кто может прийти к такому грешнику?» – Раздался в ответ инфернальный хохот.

По спине пробежали холодные мурашки.

«Это не мурашки, дурень. Это ледяной пол. Вставай. Жив ты ещё».

Избитый мужчина зашевелился на цементном полу. Вряд ли кто-то, знавший Николая Леонидовича Васильева ещё месяц назад, смог бы узнать комиссара. Поседевшие волосы, глубокие морщины на пропитом лице, пеньки на месте зубов. Обрюзгшее на спецпайке лицо сначала осунулось за время заключения, а потом снова опухло. От допросов.

«Значит, Сатана, по мою душу пришёл?»

«Сатана? Ха! Не слишком ли ты высокого мнения о себе? Совесть я твоя!»

«Совесть? Вряд ли. Моя совесть давно сдохла».

«Да нет. Жива я. Только достучаться до тебя не получалось. Пока тебе самому не настучали по голове».

И снова хохот.

«Ну, и зачем сейчас припёрлась? Кстати, почему голос мужской? Если совесть, значит, должна быть женщина».

«Голос твой собственный. Другого я не имею. Как и пола. А пришёл зачем? Да так... Напомнить тебе кое о чём... Помнишь пацана, попросившего у тебя хлеба?»

***

Он замерзал. Организм восьмилетнего мальчика, ослабленный многодневной голодовкой, не справлялся с холодом. Братик, где ты, братик? Мальчик пытался дышать на пальцы, прятал их подмышки. Но это почти не помогало. На пустом чердаке доходного дома с выбитыми от взрывов окнами некуда было спрятаться. Ледяной октябрьский ветер выдувал последние крохи тепла, на которые оказалось способно маленькое тельце. Только бы дождаться старшего брата. Но пережигать в организме уже нечего – слишком долго он не ел. Прошлую зиму они с братом пережили, продавая старые книги. Много за них не давали, но хоть что-то. Жаль, что их семья никогда не могла позволить драгоценности. Возможно, удалось бы купить что-то и в этом году. После смерти родителей детям профессора Петербургского университета пришлось нелегко. Слишком неприспособленными оказались. Профессор и его жена-секретарша пропали в один из вечеров. Были ли это грабители или чекисты, или грабители, притворявшиеся чекистами, или чекисты, решившие пограбить – это осталось неизвестным. Их просто нашли застреленными в одной из подворотен. Преступников никто искать не стал. До весны мальчики кое-как дотянули, а потом пришло «уплотнение». Двух сирот, за которых некому было заступиться, выселили в узкий чулан. Но подселённым и этого оказалось мало. Начались постоянные притеснения. Пользуясь тем, что мальчишки ничего не понимали в жизни, над ними постоянно зло насмехались, обкрадывали. Кастрюлька с обедом, случайно оставленная на общей кухне, могла исчезнуть за десять минут. При этом на все обвинения соседи на чистом глазу отвечали, что ничего не знают. Особенно старалась одна злобная тётка. Вечно пьяная и расхристанная, она и знакомцев таких же приводила. За что она взъелась на сирот – неизвестно, но они регулярно получали от неё подзатыльники. Самые злобные шуточки тоже были от неё. Сколько же слёз выплакал младший, жалуясь под одеялом портрету матери.

Пальцы совсем онемели. Мальчик пытался их кусать, теребить. Но следы зубов не исчезали, они так и не наполнялись кровью. Маленькое сердечко стукнуло в последний раз и замерло.

***

Николай очнулся на топчане – скрюченный и хрипящий. Он принялся разминать замёрзшие руки. В пальцы постепенно возвращалась чувствительность. В камере достаточно тепло, но Васильев до сих пор дрожал от ледяного ветра. Зато сердце так упоительно стучало. Снова стучало, хотя мгновением назад казалось, что остановилось навсегда. И он снова мог дышать! Одновременно с видением о замерзающем мальчике, он вспоминал, как в то же время хрипел от удушья его старший брат. Пьяному Николаю не понравилось, что кто-то уцепился за его седло, и он не глядя пнул в толпу, что окружала специальный отряд ВЧК. Подкованный носок сапога попал в кадык подростку, посмевшему спросить еды. Никто из отобранных им лично бойцов даже не оглянулся на посиневшего, дёргающегося в конвульсиях паренька.

«Приятные ощущения, не правда ли? Молчишь... А давай вспомним о маленькой девочке...»

***

Отряд продразвёрстки ворвался в деревню. За последний год они поднаторели в поиске зерна. Сразу же половина проскочила на другую околицу, чтобы сгонять жителей с двух сторон. Бойцы врывались в избы, хватали и выталкивали на улицу всех в том виде, в каком те были. Никто не должен успеть спрятать хоть крошку. Никто не должен уйти или схватиться за оружие. С тех пор, как их обстреляли в одном селе, они стали действовать быстрее и решительнее. Несколько человек остались контролировать согнанных на площади жителей. Остальные профессионально обыскивали подвалы, чердаки и сараи. Васильеву не понравился один из сеновалов. Сенокос только закончился, а у них сарай забит полусырой травой. Намётанным глазом определив места, где должны лежать мешки, он взял у бойца трёхлинейку. Ствол легко вошёл на расстояние протянутой руки. Штык с хрустом впился в цель. Ещё до того, как вытащить винтовку, он понял, что под сеном не мешки. Слишком знакомое ощущение. Разводы крови на штыке и шум под сеном подтвердили догадку. Вскоре бойцы раскидали траву, под которой оказался труп молодой женщины с младенцем на руках. Длинный гранёный штык проткнул и малыша и мать.

***

Николай снова хрипел. Ему раз за разом в грудь впивалось холодное железо, протыкая сердце. Режущая боль в груди сменялась волной тепла умирающего тела. Он чувствовал себя то младенцем, сосущим грудь, которого внезапно почти разрезало пополам, то испуганной матерью, пытающейся остатками перегоревшего от голода молока успокоить ребёнка.

«Эти сами виноваты», – прошептал капитан, очнувшись. – «Зачем прятались?»

«Да-да, конечно! Им ничего бы не было!» – Сарказм в голосе совести зашкаливал. – «Или тебе напомнить о соседке по коммуналке?»

«Но я ведь её не трогал!» – Завопил Васильев.

«Ты – нет. Но кто тебя заставлял писать анонимку на отказавшую тебе девушку, как на врага народа?»

«Она ведь действительно из бывших!»

«Конечно! Дочь чиновника средней руки – очень страшный враг...» – Сарказм переполнял внутренний голос. – «Если уж на то пошло, то её отец жил честно, на казённую зарплату. И дочь такой воспитал. Так что держи!»

***

На Николая навалилась боль. Нет, не так. БОЛЬ! Боль постоянная, ставшая вечной. Боль терзала её с начала времён. Сколько она себя помнит – это вечная боль. Боль и голод. Только бы избавиться от неё хоть на мгновение. Если делать всё, что хотят хозяева, то можно ненадолго избавиться от всепожирающей боли. Даже накормить могут. О-о-о! Как хорошо! Сегодня пришёл тот, кто очень любит кормить её. Жаль, что такие не все...

***

Николая вырвало желчью. Ощущение толстого орудия, входящего в горло и изливающего в него, не проходило. А также ощущение других органов и предметов, входящих во все дырки, даже в ту, что до этого у Васильева не существовало. Он тоненько завыл.

«Эй-эй! Погоди сходить с ума! Я тебе ещё не всех напомнил!»

До утра к бывшему капитану НКВД и бывшему унтеру царской армии приходили призраки. Чужие воспоминания сотрясали сознание.

Утром Васильев с трудом разлепил глаза. Порванная гимнастёрка промокла от холодного пота и совсем перестала греть. Странно, что его ещё не разбудили пинком, как обычно.

«Эй, совесть! Ты здесь?»

Даже мысленный разговор давался с трудом.

«Здеся. Куды ж я денусь?»

«Ты ответь на один вопрос. Перед смертью жуть как интересно...»

«Спрашивай...»

«Какой смысл тебе приходить, если я уже почти сдох? Скоро вернутся ежовские бравые хлопчики, и тогда сдохну окончательно. Только исправить из того, что натворил, я уже ничего не успею...»

«Здесь и сейчас не успеешь. Но у тебя будет шанс... В другом месте и времени...»

«Как понять – в дру... Значит, перерождение, как говорят некоторые, возможно?»

«Всё в этом мире возможно. А теперь готовься. Или наоборот, расслабься и получай удовольствие!» – Внутренний голос мелко захихикал.

В то же мгновение он услышал шаги нескольких человек в коридоре. Интересно, выведут для расстрела или забьют здесь же – сапогами и прикладами? Как он сам когда-то в далёком семнадцатом...

Снова Николай

Вокруг разлилась беспросветная, изначальная тьма. Первородная безграничная бездна влекла и манила. Казалось, что он падает в неё, и в то же время – стоит. А может, поднимается, как на монгольфьере. Или летит вперёд быстрее любого аэроплана.

Насчёт беспросветности он загнул. Где-то на грани восприятия мелькали искорки. Вспыхнут и погаснут. Вспыхнет. Погаснет. Кто-то горел дольше, кто-то быстрее. Одна искра привлекла внимание. Чем? Неизвестно. Как неизвестно, кто же он сам. Почему именно «он» – тоже непонятно. Но есть ощущение, что его существование завязано на мужском начале. Мужчина, воин, защитник. Кажется, именно этим привлекла искорка. Там его цель, которую он должен защитить. Полёт в направлении искры продолжался. А внутренний монолог постепенно вытаскивал что-то забытое. Слово цеплялось за другое, которое, в свою очередь, вытаскивало кусочек былой жизни. Огромная железная махина оглушающе грохочет и подпрыгивает. Толпа мужчин в серой форме, бегущая на него с раззявленными в крике ртами. Фонтаны взрывов и комья земли, засыпающие окопы. Обрушенные мосты. Горящие поля и леса.

Вспышки-воспоминания мелькали перед глазами. Всё чаще и чаще по мере приближения к цели. Искра не увеличивалась, но её яркость выросла многократно. В голове, как на шкале дальномера, менялись цифры расстояния. В какой-то момент он стал замечать другие искры, которые двигались туда же, куда и он. В отличие от искры-цели, они светились не так ярко, и за ними тянулись хвосты, как от осветительной ракеты. Неужто он сам так выглядит? К сожалению, оглядеть себя не получалось, и он снова обратил внимание на окружение. Вроде попутчики светились одинаково, но каждый из них казался разным. Кто-то горел положительным светом, кто-то – светом противника. Не врага, нет, но соперника, которого надо обойти.

Последний рывок – точка света наконец-то превратилась в полыхающий круг.

Он влетает туда...

...Влетает...

...Влетает...

...Влетает...

...И снова влетает...

...И снова...

Глава 2. Знакомство

Коля

– Сынок! Вставай! Будильник уже прозвенел. Оба.

Голос мамы прорывается сквозь глубокий сон подростка. Она два раза стучит и заглядывает в комнату. Коля не открывает глаз – неохота пока. Он и так по ощущениям будто видит, как мама тихо подходит к дивану и наклоняется. Сейчас будет трепать непослушные тёмные вихры. Начинается ежедневный ритуал.

– Ты же знаешь, что мы каждый раз просыпаемся по твоим будильникам? Может, хватит уже всех в подъезде будить?

И эти слова – тоже ритуал. Как и то, что сам он каждый раз не слышит грохот стоящих в железном тазу аппаратов. Всё так же, не открывая глаз, мальчик садится в постели, прижимая колени к груди и кутаясь в толстое ватное одеяло. За окном сентябрь. Отопление ещё не включили – ещё слишком тепло. Тепло-то – тепло. Но для одетого в куртку человека. А вот ходить по комнате без верхней одежды уже невозможно. Особенно спросонья, когда сердце бьётся медленно и всего трясёт.

Мамина рука просовывает под одеяло горячий комок. О-о-о... Хорошо то как! Это трико, носки, сразу две пары – хэбэшные и вязанные. И рубашка со свитером. За полчаса до этого мама включила электрокамин и повесила одежду на его решётку.

Если делать так с вечера, то к утру станет слишком жарко. Ещё и опасно – хотя раскалённую изогнутую трубку отделяет от внешнего мира десять сантиметров и мелкая решётка, но вероятность возгорания остаётся. Он сам видел, как вспыхивают клочки бумаги, просунутые внутрь. Потом недогоревшие кусочки упали на железное дно и предательски белели. Так что от внимательного взгляда родителей это не укрылось. И от воспитательной беседы от не отвертелся. А через неделю папа отвёз его в другой район города – посмотреть, как сгорело несколько квартир от неправильного обращения с электричеством. Мальчику долго виделся чёрный трупик кошки. Ещё страшнее стало, когда ему сказали о сгоревшей там семье. Представив почерневшие скрюченные тела родных, он зарёкся играть с огнём. Переживания того дня сгладились за два года, но каждое утро, при воспоминании об отоплении, как вспышки мелькало: его рука, просовывающая бумажку в камин, сгоревшая квартира, трупик кошки.

Когда тепло от горячей одежды разлилось по животу, снимая утреннюю дрожь, Коля завозился. Стараясь не открыть даже щелку в коконе одеяла, он надел трико с носками. Рубашку надеть сложнее, холодный воздух немного попал внутрь, обжигая живот, но мальчик тут же закутался обратно, застёгивая пуговицы. Чтобы надеть свитер, пришлось вообще откинуть одеяло. Быстро просунув руки и голову, Коля расправил свитер и застыл, дрожа. Понемногу стало отпускать. Несколько раз, представляя, что сейчас придётся умываться ледяной водой, он снова начинал дрожать. Наконец, организм смирился с будущей экзекуцией, можно идти.

***

В коридоре разливался аромат блинчиков. Здорово! Самый любимый завтрак. Заглянул на кухню:

– Доброе утро...

Получилось не очень бодро и не очень добро. Всё-таки проснулся не до конца. Что-то вроде «бота-ута».

– Доброе... – Задумчиво ответил папа.

Он уже сидел за столом – тоже вышел на запах, – и готовил высокий чайник-кофейник.

– Доброе утро, сынок! Ты умылся?

Мама стояла у плиты, непрерывно наливая на сковороды тесто, переворачивая и складывая готовые блинчики. Сразу на обеих конфорках стояли толстые сковороды. Мама с помощью сковородника ловко вертела чугунными посудинами. У Коли так не получалось – сковородка регулярно выскальзывала из захвата. Да и сил не доставало, чтобы поднять одной рукой.

– Не-а, – Признался он на вопрос матери и скрылся за дверью ванной.

Коля заглядывал на кухню не только из-за аппетитных запахов, но и для того, чтобы проверить газовую колонку. Огня в закопчённом окошке мальчик не увидел – выключено. Этот агрегат был не знаком семейству. В маленьком уральском городке, откуда они приехали, газ до сих пор развозили в баллонах. Соответственно, и водонагревателей не было. Зато стоял большой круглый титан, который топился мелкими обрезками дерева. А ещё в старом бараке на восемь квартир, кроме центрального отопления, у каждого имелась печурка. Не работает теплостанция – можно подтопить. А здесь в Ленинграде придётся мёрзнуть, пока не запустят отопление.

Умываться холодной водой очень не хотелось. Но другой не было – для него одного колонку никто не стал включать. Сами родители обходились холодной. Переехали они в квартиру меньше месяца назад и до сих пор побаивались лишний раз включать водонагреватель. Очень уж странно он себя вёл. Громко хлопал при включении и рычал, пока работает. И закопчённая передняя крышка внушала опасение. Папа, даром что инженер, сам не полез. Сказал, что вызовет мастера из горгаза. Но у того очередь.

Быстренько побрызгав на лицо и обтёршись, мальчик вернулся на кухню. Зубы вчера вечером чистил. Чего каждый раз мучиться и полоскать ледяной водой? Вот будет горячая вода, тогда почистит.

А мамины блинчики всё-таки великолепны. Тонкие и ажурные, ароматно пахнущие. Не растекающиеся кляксой и не подгоревшие. Как говорит папа – настоящие блинчики, а не те табани, что делают в фабричной столовой. Тоже съедобны, но очень уж толстые получаются блины на недавно привезённом аппарате. И странно прямоугольные. И вкус немного непривычный. Как сказал папа, из блиноделательного аппарата выползают блины в виде ленты, которую потом режут гильотинным ножом. А вкус из-за специального теста, придуманного так, чтобы лента не рвалась. Про гильотину он читал в энциклопедии. Смешно, то есть – не смешно, конечно, но человек, который изобрёл машину смерти, от неё же и погиб. Так всегда бывает при капитализме, сказала историчка. Будь ты хоть много раз умнее других, но можешь оказаться на эшафоте, если не понравился буржую. Ведь революция была буржуазная, и к власти пришли буржуи, богачи.

Мама поставила перед ними тарелки с первыми порциями. Блинчики аппетитно блестели, смазанные сливочным маслом. Папа достал початую банку варенья. Крыжовник, не самое вкусное, но зато его много. Если летом удаётся отдохнуть в деревне у бабушки, то сами собирают и варят. А если нет – то она присылает уже готовое. Может, из-за сложности со сбором крыжовника, но Коле очень не нравилось это варенье. Сначала ползаешь по колючим кустам. Потом сидишь и обрезаешь маленькими ножницами хвостики и черешки. Жутко бесячее занятие! Часто ягоды не получается обрезать – они кромсаются большими кусками. Сок растекается по рукам и противно липнет. Брррр!

– А можно сгущёнку?

Сгущёнка – это класс! Если уговорить родителей, то можно сегодня поесть с блинами, а завтра попросить сырники или оладьи. Не стоять же банке открытой?

Папа улыбнулся понимающе, переглянулся с мамой.

– Ладно, доставай.

Коля сбегал до ниши – стандартного шкафа, сразу оборудованного строителями в конце коридора. Достал из стола открывашку и попытался пробить дырку в банке. В очередной раз не получилось. Открывашка ощутимо била в ладонь, не позволяя ударить сильнее. Если приходилось открывать без родителей, Коля бил молотком, а не ладонью. Но если отец такое увидит – заругает, что ломает деревянную ручку открывашки.

– Па-а-ап?

Мужчина молча стукнул по рукояти, вгоняя лезвие на всю длину, дождался, пока сын переставит открывашку на другую сторону, и хлопнул вторично. Теперь можно наливать. Нарисовав сгущёнкой пятиконечную звезду на дне тарелки, Коля с аппетитом надкусил первый блин.

Пока ели, закипел чай. Высокий самозаварный чайник-кофейник забурлил, в прозрачной рукоятке на крышке кофеварки забегали струйки кипятка. Для мальчика тот чай, что пил отец, казался слишком крепким. Для мамы, впрочем, тоже густоват. Но разбавить не трудно, для чего грели отдельно кипяток. Горячие блинчики и горячий сладкий чай раскочегарили организм. Теперь можно в школу. Привычная синяя форма с эмблемой-книжкой на рукаве, пионерский галстук. Лёгкая болоньевая куртка коричневого цвета. Шнурок с ключами – на шею. Дипломат из «резинового» кожзама в одну руку. Мешок со сменкой – в другую. Можно идти. Родной 6«Г» ждёт его.

В школу

Во дворе его ждал дождь. Не тот ливень, что лил вчера, но достаточно сильный. Впрочем, сегодня это не так важно. А вот вчера... Ну, почему всю неделю светит солнышко, а в воскресенье обязательно дождь? Как назло. Только он хотел познакомиться с ребятами во дворе, как начинался дождь.

Натянув петушок поглубже – капюшона у куртки не было, а с зонтиком ходить стрёмно, Коля зашагал по тротуару. Хорошо хоть везде асфальт, не надо резиновые сапоги напяливать, не то что в его родном городке. Вот в этом – в повсеместном асфальте, Ленинград ему нравился.

– Ник! Подожди!..

Возле перекрёстка его догнал одноклассник – нескладный долговязый Виталя. Или Вит, как его коротко называли, как будто в противоположность высокому росту. Впрочем, сокращать имена – обычная практика детворы. И каждое поколение сокращает их по своему. Николая часто называли на американский манер Ником, а не Колей. В случае с Витом прозвище получилось подходящим. Позже, когда узнали некоторые слова на латыни, поняли, что «жизнь» – именно то слово, которое характеризует подростка. Вит на всё реагировал, как ребёнок на новую игрушку. Это нельзя назвать инфантильностью, нет. Просто жизнерадостностью. Кинуть снежком в мусорный бак, радуясь грохоту, и, когда оттуда выскочит собака, ещё радостнее заорать: «У! Шугань местная!» Если же, вдруг, собака решит его облаять, так же радостно переспрашивать очевидцев: «Не, ты видел, как она?! Даже уши заложило!»

– Привет! Во, смотри! Мне такой же дипломат купили!

Виталий держал перед собой такой же зелёный картонный чемодан, обклеенный рыхлым кожзаменителем. Только, если у низкорослого Коли даже такой маленький дипломат, какой ему купили, выглядел внушительно, то у Витали в руках он смотрелся аккуратной кожаной папкой. Странного изумрудного цвета.

– Не, не такой же. Вот, смотри, ручка другая.

– Ручку я вчера перекрутил. Взял с переносного усилителя. Помнишь, который в углу стоит? Ручка удобная, пружинистая. А усилитель всё равно никто таскать не будет, слишком тяжёлый.

Про военный переносной усилитель, найденный Витом на городской помойке, рассказывали все его друзья, хотя сам Ник его ещё не видел. Виталя не просто нашёл его, но притащил с окраины и восстановил. Для него всегда была интересна электроника. У себя в городе спокойный по характеру Ник ходил в судомодельный кружок, получая грамоты за усидчивость. А Вит в это время яростно доставал руководителя своего кружка с просьбами спаять что-нибудь. Усилитель стал практикой для подростка. Увлечённость одноклассника электроникой зацепила новичка и Ник поддался на уговоры: записался на радио. Хотя и здесь хотел пойти в моделирование. Очень уж ему нравились тишина и спокойствие, что царили в кружке. Но почему бы и нет? Да и отец, которому обратился за советом, сказал, что будет рад, если сын пойдёт по его стопам.

Уже почти на пороге школы встретили третьего приятеля – Бориса. Вся их троица дружно ходила в тот же кружок. Хотя зачем радиодело сыну учительницы и врача – Ник не понимал. Наверно, за компанию.

Аккуратно постриженный и наглаженный Борис нёс зависть всех пацанов в классе – настоящий дипломат, а не ту второсортную поделку, которую купили Виту с Ником. Жёсткий чёрный корпус, алюминиевая окантовка и цифровой замок. С похожим дипломатом ходил только Алекс из параллельного класса. Но тот сын какого-то чиновника из местного райисполкома, про него и так понятно. А вот у Бори родители – простые учитель и врач. Ходил бы Борис с чем-нибудь попроще, если бы не жених сестры. Тому выпала загранка, откуда привёз каждому подарки. В том числе и два дипломата. Один для тестя-терапевта, а второй себе. Но не выдержала широкая душа моряка вида того, как малолетний шурин заворожённо гладит жёсткий пластик корпуса, как крутит колёсики замков. С фразой «Владей!» чемоданчик перешёл к подростку.

На первое сентября Боря пришёл с обновкой. Под это дело он упросил родителей постричь не под дешёвую «канадку», а разориться на дорогую модельную стрижку. С тех пор каждый день аккуратно расчёсывался, прыскался отцовским одеколоном, и обязательно чистил и гладил школьный костюм сразу после прихода домой, а потом аккуратно вешал его. Вот и сейчас он в вестибюле встал перед рядом зеркал с маленькой расчёской.

Наконец, верхняя одежда повешена. На доске проверены изменения в расписании. Сегодня неожиданностей нет, уроки те же самые, что и на прошлой неделе. Две пары: история и русский, пятым уроком – география.

***

Исторички в классе не было. Как сказали дежурные, она их дождалась и убежала по делам. Класс постепенно наполнялся. Перед первым уроком ещё не все проснулись, шуметь никому не хотелось. Даже заводила Вася Санников не приставал, как обычно, ко всем в классе. Ему и его прихлебателям просто некогда сейчас. Вася принёс колоду карт, в них и играли. В пьяницу. Или, как говорили местные, «в душу». Простая игра – на фарт, удачу. Остальные пацаны окружили игроков, с шумом комментировали процесс. Ник прикинул: соваться или нет, потом махнул рукой и подошёл к своей парте. Любопытно, конечно. Карты тянули к себе. Так же, как всё, что запрещено. Но из третьего ряда ничего не видно. А прорываться вперёд – себя не уважать. Тем более, если он проявит интерес к тому, чем занимается Санников. Не сложилось у них. Василий не мог прожить и дня, чтобы кого-то не унизить или просто ударить. А Николая доводили до белого каления такие люди. Так что мальчик просто помахал рукой тем, кто оглянулся на него, и молча прошёл к своему месту.

Отличница Ирина, соседка Ника по парте, добросовестно повторяла предыдущую тему. А, нет, это уже новый параграф. Ник узнал картинки. Сам из любопытства просматривал учебник на несколько уроков вперёд. Это сейчас неинтересно, а потом будет про рыцарей. В этом году самая интересная история – о средних веках. Нет, в прошлом году тоже интересно было: каменных век, Древний Рим и Древняя Греция. Сейчас про рыцарей изучают или, как называется по-научному, про феодалов. В следующем году совсем неинтересно станет: всякие буржуи. Зато потом – Революция и Великая отечественная. А пока – рыцари. Ник достал новенький чёрный учебник с красивым замком на картинке и какими-то странными кособокими людьми на полях. Надо бы обложить, но тогда красивая картинка исчезнет под бумагой.

Внезапно начался ажиотаж. Костя Шмырин, стоявший в дверях, бросился на своё место:

– Шухер! Историчка!

Шухер – это позорное словечко уголовников, к которому приучал Вася Санников. Тьфу на них! Картёжники засуетились, пряча колоду. Зрители моментально разбежались по местам, расселись и сложили руки на парты. Захлопали крышки парт. Николаю только и надо было, что засунуть дипломат глубже в парту и сесть ровно.

Ольга Васильевна вернулась в класс за минуту до звонка. Цокая каблучками, она прошла до стола и, поправив очки, оглядела класс. Ученики стали подниматься, как только она появилась в дверях. Успели не все. Дождалась, когда растолкают Славу Кошкина, прикорнувшего в ожидании урока. Это вообще его обычное занятие: либо есть, либо спать. Странно, что он ещё успевает хоть как-то учиться. Сонный здоровяк кое-как вылез из-за парты и встал в проходе.

– Здравствуйте, дети.

– Здравствуйте... – Ответили в разнобой.

В этот момент прозвенел звонок.

– Садитесь.

Снова захлопали крышки парт.

– Итак, тема сегодняшнего урока: «§7. Жизнь и быт феодалов». Першин! Витя, ты сегодня дежурный – иди, пиши на доске.

Витя вздохнул и вышел вперёд. Из-за того, что он являлся левшой, Вите очень не нравилось писать. Хотя почерк у него был аккуратнее всех в классе. Наверно, из-за низкой скорости.

Ольга Васильевна присела за стол, перелистывая журнал. Зауженная юбка делового костюма, доходившая до колен, поднялась, наполовину обнажив бедро. Николай это прекрасно видел со своего места: первая парта второго ряда давала отличный ракурс. Он непроизвольно сглотнул.

«Фух! Что-то сердце заколотилось!»

Резкая реакция организма заставила покраснеть.

– Виктор. Ты чего не пишешь?

Першин написал сегодняшнюю дату: «24 сентября 1984 г.», слово «Тема» и застыл.

– Я... Забыл название, Ольга Васильевна...

Вздохнув, учительница потянулась к первой парте. Она взяла у Маши Завойко учебник – в этом году их хватило даже не всем ученикам, и Ольга Васильевна всегда одалживала у Маши, если требовалось. Открыла книгу на нужной странице и отдала Першину. При этом ей пришлось повернуться, и круглые гладкие колени выглянули из-под стола.

Николай снова покраснел. Он воровато оглянулся – не смотрит ли кто-то на его конфуз. Но ближайшие соседи смотрели на доску, а назад поворачиваться не стоило.

«А красивая девочка! И грудь – ого...» – Услышал Коля. И только через несколько мгновений понял – голос раздался в голове. Ответил машинально, будто ведя диалог:

«Девочка? Да она старше меня в два раза! Совсем старуха. О чём я думаю?»

Этим же заинтересовалась учительница:

– Савельев! Ты о чём думаешь? – она поглядела поверх очков.

Торопливо отведя взгляд, Николай вскочил, неуклюже хлопнув крышкой о столешницу. Ольга Васильевна направилась к нему. Грудь – действительно «О-го», даже «О-го-го!» Аккуратные полусферы («6/10 сферы» – мелькнула в голове чужая мысль) плавно качнулись под блузкой, когда учительница поднялась. Непривычное тянущее ощущение появилось между ног. Пусть это происходило первый раз, но подросток уже понял, что именно происходит. И это очень смущало. Ник уставился в доску, упорно наблюдая, как Виктор мучается с мелом. Лишь бы не увидеть в лице учителя – увидела ли она, что он увидел то, что видеть не положено?

– Так о чём задумался?

– Э-э-э...

– Что учили на прошлом уроке, помнишь?

Спазм перехватил связки. Николай в полной прострации прохрипел то, что подсказал внутренний голос:

– Так точно!

– Ч-что?!

Даже не глядя, Ник понял, что брови Ольги Васильевны вылезли поверх больших круглых очков. На задних партах кто-то хмыкнул, как будто подавился. Вася, наверно.

«Да что это со мной?»

– Так что учили? – Прокашлявшись, поинтересовалась учительница. – И отвечай нормально!

В мыслях стоял сплошной туман. На тему предыдущего урока – молочная белизна. Пришлось говорить то, что первым взбрело в голову. А первым, как назло, лезли какие-то уставные ответы. Откуда?! Вот откуда они взялись?

– Виноват! Больше не повторится! На прошл...

Его прервал ржач сзади. Точно, Санников. Гад! Теперь насмешек не оберёшься. Ольга Васильевна строго поглядела на задние парты. Видать, не только Санников не мог сдержаться.

– Коля, не волнуйся. Вдохни, выдохни...

Ник послушно выполнил.

– Итак, темой прошлого урока было...

Вот же чёрт! Он же только что вспоминал перед уроком. А сейчас пустота в голове.

– Эмммм... Там про то, как жили рыцари... Феодалы, – тут же поправился мальчик. – Про... Про поместье!

Радостно закончил он, вспомнив слово, от которого произошло название самых ненавидимых дореволюционных сословий – помещиков.

– Хорошо... Поместье... Чьё?

– Феодалов!

– Молодец. «Феодальное поместье». Садись. А кто скажет, о каком веке шла речь?

Соседка сразу потянула руку.

– Точилова, ты и без этого пятёрку получишь – я знаю, что ты всё знаешь.

В голове Николая всплыло что-то про круглую дату. Какой год самый круглый с средние века? Тысяча. Значит...

– Десятый век! – Вырвалось у него само.

– Давайте не будем гадать. Зарубин!

– Девятый – десятый век!

– Хорошо. Садись. Но я смотрю, наш Коля проснулся. Можешь рассказать, каким было поместье феодала?

Николай снова вскочил и вытянулся в проходе.

– Та... – Чуть не ляпнул ту же уставную фразу, но вовремя остановился, прикрывшись кашлем.

Ольга Васильевна приняла это за «да» и махнула указкой в сторону доски.

«О чём говорить?! Я же ничего не помню!»

И тут же:

«Отставить панику!»

В голове словно взорвалась бомба: схемы старинных укреплений, гравюры, чёрно-белые фотографии. Всё проносилось со скоростью мысли, мелькало, не давало вглядеться.

«Юнкер, отставить панику! Смирно!»

Ник застыл, вытянув руки по швам. Класс словно уплыл куда-то вдаль, вместо штор на окнах проявились тяжёлые тёмно-багровые портьеры. Свободная причёска Ольги Николаевны стянулась в простой шар. Деловой костюм развернулся в старинное строгое платье до пола.

«Гувернантка Эльза», – мелькнуло в голове.

– Николя, ви потшему нарюшаете орднунг? Мне пошаловатся фаш фатер?

– Никак нет, фрау Эльза. Это больше не повторится!

– Тогда утши́тся карашо! Фот фаш шульбух. Утшится! Есшо цванцик минутен! Потом об'ет.

Коля опустил взгляд: серая обложка «Краткій историческій очеркъ долговременной фортификаціи».

Немного ниже: «Составилъ Цезарь Кюи. — Третье, дополненное изданіе».

Ещё ниже: «Съ атласомъ изъ 40 листовъ чертежей».

И в самом низу: «С.-Петербургъ: Типографі... 1897».

Николай зажмурился и замотал головой.

***

– ...Коля! Коля! – Звуки доносились как сквозь вату. Его кто-то тряс за плечи.

Ник открыл глаза. Весь класс вскочил. Девчонки переживали. Пацаны волновались, но глядели спокойно, поддерживая. Мол, крепись. Не все, конечно. Были несколько, с Санниковым во главе, кто усмехался.

Тонкая прохладная ладонь учительницы легла на лоб.

– Да ты горишь! Так...

Ольга Васильевна задумалась. Она недавно окончила пединститут. Такой ситуации их не учили. Жизненный опыт тоже молчал. Нельзя срывать урок. Но и оставлять ученика не следовало. Задачка буриданова осла.

– Ира. Прочитаешь всем параграф. Я постараюсь вернуться к концу урока. Все поняли? Сидеть тихо. Пожалуйста, не подведите меня. Санников, ты понял?

– Ну-у-у...

– Санников, дай слово, что в классе будет порядок! – Повысила голос Ольга Васильевна.

– Хорошо... Даю слово... – Протянул Василий.

Единственным способом приструнить хулиганствующего подростка, это взять с него слово. Слово Вася держал, а потому не любил его давать.

Кивнув, Ольга Васильевна потянула Колю за руку.

– Савельев, за мной.

Они прошли по изогнутому коридору до лестничной клетки, соединявшей все этажи, спустились на несколько пролётов.

– Савельев... Коля... Николай. – Наконец определилась с обращением Ольга Васильевна. – Николай, что произошло? Ты действительно заболел и заговариваешься? Что за «никак нет», «виноват»? У нас ведь не армия.

– Не знаю... Вин... Простите. Ничего не понимаю, Ольга Васильевна.

Сам подросток сгорал от стыда за то, что сорвал урок. За то, что так бурно реагировал на близость учительницы. В то же время какая-то другая его часть наслаждалась этой близостью. Что красивая девушка(?) держит его за руку. Мальчик только отмечал, что от учительницы пахнет духами. А кто-то другой принюхался и заметил: «Весьма недурно! Не „Герлен“, конечно. Но вполне!»

– Ольга Васильевна, а какие у Вас духи?

– «Белые ночи», жених подарил. – Не задумываясь, ответила та.

И тут же встала.

– Ну, знаешь ли, Савельев! Это уже слишком! Тебе зачем?

– Да так, – пожал плечами подросток. – Запомнить на будущее.

– На будущее... – Девушка снова дёрнула Николая вниз по лестнице. – Вообще-то они дорогие.

– Очень?

– Нет, не очень. Пять рублей, если сумеешь в магазине купить. А если с рук... Не знаю. Мне самой покупать некогда, а тут подарили... Савельев! Снова заговариваешься? Смотри, не взболтай доктору, о чём мы тут говорили. Хорошо?

– Хорошо...

Скоро мучения девушки закончились. Это был последний пролёт. А внизу, за поворотом – медпункт.

– Здравствуйте, Вера Сергеевна. У нас больной. Савельев, поздоровайся!

– Здравствуйте... – Выдавил Коля.

– Ну, здравствуйте-здравствуйте. – Полненькая добродушная женщина лет тридцати-сорока взглянула на них поверх роговых очков. – Как зовут?

– Ник... Николай.

– Николай Савельев, 6„Г“ – Выдала полную информацию учительница.

– И на что жалуемся?

– Он чуть сознание на уроке не потерял. Заговаривается. И вот, температура. – Девушка снова пощупала лоб.

– Ольга... Николаевна, – фельдшер явно привыкла обращаться по имени, что при ученике не стоило. – Давайте я сама опрошу больного.

– Хорошо... Я снаружи подожду.

– Не стоит. Идите к себе. У Вас ведь урок?

– Ну, да.

– Вот и идите. А то Вам кабинет перевернут.

– Хорошо... Савельев, чтобы после доктора – вернулся.

– Да куда ж он денется? – Усмехнулась фельдшер. – Портфель-то в классе. Идите! А ты ложись. Разденься до пояса.

Николай торопливо расстегнулся и лёг на холодную простынь кушетки. В школе пока тоже не топили – не наступил отопительный сезон, и от холода Коля весь покрылся мурашками.

– Э-э-э, молодой человек. Закаляться надо. Тогда не будешь так мёрзнуть. Держи градусник. И давай дыши полной грудью.

Мальчик прижал термометр и старательно задышал.

– Не дыши.

Врач послушала ещё немного и кивнула чему-то. Потом принялась обстукивать его пальцами и мять живот.

– Не напрягайся!

– П-пальцы холодные.

– А я тебе сказала: надо закаляться. Одевайся. Так, Савельев... Савельев... Ты ведь у меня хроник?

– Да... Этот... Гастро...

– Гастродуоденит. Но никто не мучается, называют «гастрит». И ты не мучайся. Давай градусник... Угу... 37 и 9. Не так, чтобы много, но есть. Вот, выпей от температуры. Будет тебе освобождение. Остальное в порядке, кроме больного желудка. Попьёшь витаминки. И вот... – Она что-то написала на листочке. – Гастрофарм. Это пропей. У тебя началось осеннее обострение. Напомни родителям, чтобы купили. Таблетки жуёшь за полчаса до еды...

– А можно глотать?

– Глотать не получится. Они вот такого размера. – Она показала пальцами примерно с пять копеек.

Мальчик скривился.

– Не боись. Они немного сладкие. А уж сироп шиповника и Холосас – вообще объедение. И всё-таки, признавайся: заговаривался специально?

– Не знаю. Да и какое заговаривание? Просто отвечал, как в армии.

– Это как?

– «Так точно», «никак нет».

– Ерунда это, а не заговаривание. Не заговаривай мне зубы. Давай, учителя зови. А то она там измучилась, наверно. Слышу, что не ушла.

Коля выглянул в двери. Девушка мерила вестибюль широкими шагами. Сразу оглянулась на скрип двери и подбежала к ним.

– Так... – Врач одновременно заполняла журнал посещений. – Я даю ему освобождение на сегодня. Вроде всё в порядке, но температура всё-таки есть. И освобождение от физкультуры на эту неделю. Напишешь там в журнале?

– Хорошо.

– А ты, – ткнула Вера Сергеевна пальцем в Николая. – Будет ухудшение – сразу в поликлинику.

– Понял. Разрешите идти?

– Идите уже. – Усмехнулась фельдшер. – Справку возьми.

– До свидания.

Ольга Васильевна потащила мальчика в класс.

– Скоро перемена начнётся. Сейчас тихо соберёшься и уйдёшь.

Несмотря на опасения, в классе оказалось всё в порядке. Ученики обсуждали что-то в полголоса, но не шумели. При их появлении все замолчали.

– Ник, что у тебя? Серьёзно? – Спросил Боря.

Коля пожал плечами.

– У Савельева температура. Он сегодня идёт домой. – Объявила учительница.

– Во, повезло, класс, – послышались реплики.

– Так, тихо все. Продолжаем урок. А ты, Коля, собирайся тихо.

Тот кивнул и начал медленно складывать вещи. Закрыл дипломат и, попрощавшись, вышел. Тихонько спустился по длинной лестнице – путь проходил мимо администрации, не хотелось пересечься с директором или завучем. Забрал куртку, переобулся и вышел на улицу.

По дороге

За оградой школы Ник огляделся. Можно домой, но на самом деле, несмотря на температуру, чувствовал он себя отлично. Кроме странного мандража при воспоминаниях о том, что он почувствовал на уроке.

«Да Вы, юнкер, совсем не знаете жизни!» – Раздался голос в голове.

«Снова этот „юнкер“? И о какой жизни идёт речь?»

Мысль о том, что у него раздвоение личности, пугала.

«Может, стоило рассказать врачу?»

«А потом?» – тут же остановил он сам себя. – «Привет жёлтому дому?»

«Да, в заведение для душевнобольных я тоже не спешу».

«Куда тогда пойдём?»

Мысль поговорить со своей шизофренией показалась забавной.

«Может, так и сходят с ума?»

«Отставить. Никакого Бедлама. Будем... Будем как два всадника на одном коне!»

«Я не катался на коне...»

«На коне не катаются, а скачут».

«Ну, вот видите! Я только пони в зоопарке видел».

«Пони – это не конь, конечно».

Дорога шла мимо старой церкви.

«А что это храм такой неухоженный? Нехорошо!» – Рука непроизвольно потянулась ко лбу. Николай схватился за неё другой рукой. Вот был бы номер: пионер крестится.

«Ты чего?» – Удивился голос.

«Я пионер! Мы атеисты. В церковь только бабки ходят».

«Пионер – это кто? Так вроде называли первопроходцев в САСШ».

«САСШ – это где?» – в свою очередь поинтересовался Николай.

«Северо-Американские Соединённые Штаты».

«А-а-а! Это США – Соединённые штаты Америки».

«Занятно. Знаете, юнкер. Мы столько разговариваем. А так и не узнали даже имена друг друга. Позвольте представиться – Николай Владимирович Колябьев, подполковник Русской Императорской армии».

«Императорская армия – это же до революции было. Это ж сколько вам лет?»

«Сорок семь. Было».

«Не получается. Сейчас 84-й год. Тогда вы должны были родиться... В тридцать седьмом году? Ерунда какая-то. Как вы могли родиться после революции и быть офицером царской армии?»

«Вообще-то, я родился 1870-м».

«Получается, что вам... 114 лет!»

«Да не торопитесь вы, юнкер! Я дожил только до марта 1917-го. Поэтому мне всего 47. Теперь понятно? Родился в 1870-м. Умер в марте 1917-го».

«Это февральская революция, что ли?»

«Наверно. Значит, февральские волнения оказались революцией? Интересно... Так как вас зовут, молодой человек?»

«Николай Фёдорович Савельев, 1972 года рождения, ученик 6„Г“ класса 102-й средней школы города Ленинграда».

«Ну, здравствуйте, тёзка. Что-то мне везёт на тёзок в последнее время. Получается, сто лет между нами... То есть меньше – сколько с семнадцатого года прошло? 67? И где этот Ленинград?»

«Ленинград раньше назывался Петроградом, а ещё раньше Сан...Петербургом. Всё время забываю, как правильно!»

«Санкт-Петербургом. Если Петроградом стал ещё в 14-м... Да, за столько лет можно забыть. Но давайте вернёмся к вопросу о пионерах. Хотя нет. Хочется узнать, что произошло, почему всё так изменилось».

«Я знаю немного. Нам бы в библиотеку. Но я только в детскую могу попасть. Во взрослую не пустят».

«Не пустят, говорите?.. Странно, конечно. Но для начала хоть что-то узнать. Можно попробовать рассказывать про всё, что видим по дороге. Вот, например, что значит этот кумачовый лозунг с непонятной аббревиатурой „Слава КПСС“?»

***

Конечно же, быстро рассказать не получилось. Объяснение тянуло за собой новые вопросы, на которые тоже требовались ответы. А за ответами следовали новые вопросы.

«Трудно всё это понять. И принять. Давайте всё-таки сходим в библиотеку. Может, там...»

«Мне ещё хлеб купить надо. И перестаньте говорить мне «Вы». Как-то всё это... странно. Я же ещё... не стал взрослым».

Коля запнулся – ребёнком себя не хотелось называть. Но и взрослым он действительно ещё не стал.

«Хорошо, молодой человек...»

«Коля или Ник».

«Хорошо – пусть будет Николай... Так вот же лавка с хлебом!»

Они как раз проходили мимо торца пятиэтажки, на первом этаже которой красовалась вывеска «Хлеб».

«Почему „лавка“? Здесь ведь негде сидеть. Это магазин. Но нам в „Стекляшку“». – Ник прошёл мимо крыльца.

«Как же поменялся язык за шестьдесят лет. „Магазин“ – это временный склад в армии».

«А „лавка“ – место, где можно сидеть. Вон – лавка». – Николай показал на детскую площадку.

«Скамья это, потому что со спинкой... А почему в хлебную лавку не надо, а надо в эту самую „Стекляшку“. Почему, кстати, такое название?»

«Увидите сейчас. В хлебный привозят свежую выпечку с самого утра. С ночной смены. Весь хлеб разбирают до обеда. А в универсаме – позднее, как раз из утренней смены... А вот и „Стекляшка“».

Николай как раз завернул за угол, и перед глазами показалась одноэтажная пристройка к жилому дому. Над краем плоской чёрной крыши стояли крупные железные буквы «УНИВЕРСАМ».

«Универсальный магазин», – пояснил Коля, не дожидаясь вопроса. – Есть ещё „универмаг“, тоже „универсальный магазин“, но не понятно, почему два разных сокращения».

«Кажется, я уже понял, почему „стекляшка“. Такие витрины редко встретишь».

«Нет. Наоборот, почти все большие магазины такие...» – Коля задумался. – «А маленьких ведь почти не осталось. Есть хлебный, книжный, кулинария. Вроде всё. Остальные – универмаги и универсамы. И у них есть названия: „Мелодия“, „Рассвет“. А у этого только номер. Может, поэтому жители сами назвали? Когда мы приехали, он уже так назывался».

Как раз подошли ко входу. Мальчик потянул на себя тяжёлую дверь с тугой пружиной. Сразу после короткого, меньше метра, тамбура – вторая дверь, открывающаяся внутрь. У входа по левую руку – открытый шкаф с квадратными ячейками-полками.

«Четыре на четыре – шестнадцать», – машинально, одними глазами сосчитал Колябьев, и эта мысль мелькнула в голове мальчика, сбивая очередную мысль.

Он начал медленно разворачиваться, но буквально через секунду взгляд чужака зацепился за очередную незнакомую вещь: половину закутка у входа отгораживал прилавок, а на нём странное сооружение. Три больших стеклянных конуса с напитками закрывали почти весь обзор. Любопытство вселившегося офицера невольно направило внимание мальчика на эту часть магазина:

– Здравствуйте, тётя Валя.

Ник кивнул дородной продавщице в белых халате и чепце.

– Здравствуй, Коля. Тебе томатный?

– Нет, – вздохнул тот. – Сегодня только хлеб. На сок не остаётся.

– Даже на берёзовый? – Добродушно улыбнулась продавщица.

– Эммм...

Мальчик быстро посчитал: булку белого и батон... На берёзовый хватает.

– Давайте, тетя Валя.

И положил на блюдце полтинник, который дали родители.

– Подожди. Надо долить.

Тётя Валя обернулась к полкам за своей спиной и взяла трёхлитровую банку с берёзами на этикетке. Вскрыла одним движением металлическую крышку, повернула стойку со стеклянными конусами и наклонила банку над одним из них – с остатками прозрачной жидкости.

– Держи, – продавщица поставила гранёный стакан перед мальчиком.

Тот взял его и начал медленно пить: гость в голове, воспользовавшись паузой, попросил постоять и посмотреть. Всё казалось странным для пришельца из прошлого. Прямо перед ними стояли две низкие будочки-кассы. Соответствующая табличка висела над ними. Ещё одна тётка, почти сестра-близнец продавщицы сока, сидела в одной из будок: белые халат и чепец, похожие фигуры, крупные белые кудри и яркий макияж. Только халат почти не замызган. Это и понятно: она не возится с продуктами. Вторая касса оставалась пустой, хотя перед первой стояла очередь человек в пятнадцать. До этого прохожих перед глазами Николая Владимировича почти не попадалось. Зато сейчас можно посмотреть на выборку местного населения. Хозяин тела говорил, что у них нет бедных и богатых. Весь опыт артиллериста протестовал этому утверждению. Нет таких стран. Неужели те самые коммунисты, которых считали прожектёрами и террористами в его время, сумели не только взять власть, но и построить свой коммунизм? Правда, Николай утверждает, что пока только социализм, до коммунизма ещё далеко. Но многое всё-таки изменилось. Нищих он не увидел, хотя шли между обычными многоквартирными домами. Как понял Колябьев из объяснений мальчика, в таких домах, которые раньше назывались «доходными», и в которых могли позволить себе жильё только достаточно обеспеченные люди, сейчас живут все: рабочие, служащие, чиновники, военные. Уже то, что для всех сословий одинаковые условия – уже это непривычно и несколько угнетающе. А вот то, что образование бесплатное – это Колябьеву определённо нравилось. Как и бесплатная медицина. Но смущает и напрягает то, что все учатся в одних школах: дети рабочих, крестьян, чиновников... Он чуть не дополнил «дворян», но горькая мысль разлилась в сознании: дворян-то как раз и нет. То, что уничтожили всех-всех, он, конечно, не поверил. Тогда остались бы только неграмотные крестьяне. Те же эссеры, эсдэки и прочие – они ведь тоже из дворян. Нет, дворяне остались, но спрятались и не вспоминают об этом. В принципе, Колябьев, предок которого выслужился до потомственного дворянства, не очень привечал старую аристократию: в основном – напыщенные дураки, просидевшие всю войну в тылу. А вот на фронте – там воевало настоящее дворянство... И погибало.

Частично эти мысли уже приходили в его голову. Ещё там, в холодном подвале. Никогда Николай Владимирович не причислял себя ни к одному революционному движению. Но что-то подспудно откладывалось в голове. И там, в подвале, прорвалось. Он всё ещё не думал переходить на сторону восставших – предательства себе он никогда бы не простил. Но уже мелькали мысли, что положение черни слишком безнадёжно. Поэтому и восстания шли одни за другим. Как там у Пушкина? «Русский бунт, бессмысленный и беспощадный». Возможно, вырвись они тогда из плена, и смогли бы что-то поменять. Хотя – что зависит от подполковника? Да и чего гадать? Хлоп – и нет никого.

Глава 3. Новые реалии

В магазине

Подполковник отбросил горькие мысли и снова оглядел очередь. В основном, здесь стояли такие же школьники, как владелец пристанища его души: с ранцами и портфелями. Мальчики в синей форме, девочки – в коричневой с чёрными и белыми фартучками. Форма девочек напоминала знакомые ему наряды из школ для благородных девиц, только гораздо короче. Нескромно, конечно. Но, как он понял, это общее развитие – короткий подол практичнее. Есть даже, о позор, надевающие брюки! И тут же усмехнулся своим ханжеским мыслям. А в Африке все голышом ходят. И что? Наряды его времени тоже показались бы непотребством сто или двести лет назад. Образование инженера, лежащее в основе артиллерийской науки, подразумевало более гибкий ум, и Николай Владимирович настроил сам себя считать окружающее заграницей. И короткие подолы, и непокрытые головы. Хотя, в этом вопросе надо бы поправить ситуацию. Ну, ладно другие не носят шляп. Но его самого очень смущало отсутствие головного убора. Надо попросить Николая надевать хоть что-то. Кепку какую-нибудь, вон как у того господина. И тут же поправился – гражданина. Называть всех „товарищами“ у него пока не получалось.

Кроме школьников (почти сплошь – с непривычными красными косынками на шеях), в очереди стояли две старушки. Вот у этих платки на обычном месте – на головах.

«А богатые платки: набивные, яркие. Одежда тоже из хорошей ткани».

«Как это „набивные“?» – прервал его мысли хозяин тела.

«А как сейчас называют такие платки с узорами? В моё время „набивными“ – из-за способа раскраски. Немного фабрик могли такие выпускать. А уж мастеровых, которые умели их делать, перекупали. Очень дорогие получались платки. Простым рабочим вряд ли по карману».

«Сейчас называют просто узорчатыми. А вручную уже на ткацкой фабрике ничего не делается. Не знаю, как именно, но всё делают автоматы».

«Автоматы?» – Не сразу понял подполковник. – «„Самодвижущийся“ с греческого, вроде?»

«Да? А я не знал. Автомат и автомат. Автоматы сейчас много чего делают. Избавляют от ручного труда, как рассказывали на уроке труда».

«Понятно. Автомат не просит есть и пить, не спит. И платить не надо. Получается дешевле».

Подполковник не стал углубляться в тему, потому что опять – чем больше спрашиваешь, тем больше вопросов. Основное он понял. Хотя при слове «автомат» в первую очередь вспоминались развлекательные аппараты, изготовленные известными механиками древности, и только потом – что-то из теории механики.

Он ещё раз оглядел очередь. А ведь, не смотря на выглядевшие дорогими платки, сама одежда вся простая, фабричная – никто не носил сшитое вручную. Даже этот мужчина в костюме и с кожаным портфелем в руках. Явно лучше зарабатывает, чем две бабушки, что-то обсуждавшие перед ним. Тот смотрел скучающе, но Колябьев не наблюдал презрение, так привычное в его время. Итак, все одеты дёшево, но не оборванцы. Пока слова мальчика подтверждались: нет ни бедных, ни богатых.

Далее за кассами раскинулся большой зал, может, метров на 150-200 по площади – пока подполковник видел только половину. Квадратные бетонные столбы и балки поддерживали потолок. Сделано тоже по-простому, без выкрутасов: белёный потолок и верхняя часть стен. Ниже роста – краска. Простенькие узоры из жёлтой и коричневой плитки на полу. Просто, но чисто. Нет пышности, но и не те грязные, дешёвые лавки, которые он мог наблюдать в прошлой жизни. Почти весь зал занимали ряды белых железных клеток, в которых стояли железные и стеклянные банки с консервированной пищей.

Так, кажется, сейчас он увидит, что на другой половине зала.

– Спасибо. – Мальчик ссыпал сдачу в карман и двинулся к хлебным полкам.

Они стояли сразу за поворотом. Две деревянные этажерки с наклонными полками. Наверху шли две бумажные ленты плакатов: «Хлеб – всему голова» и «Пользуйтесь вилкой». С одной стороны вразнобой лежали небольшие буханки чёрного хлеба. Очень небольшие – таких бы им тогда, в подвале, понадобилось раз в шесть больше. Вторую этажерку занимали ряды пышного белого хлеба и выпечки самого разного калибра.

Между этажерками на длинной бечеве висела большая железная вилка. Именно ею, вероятно и призывали пользоваться. Коля потыкал ребром вилки в булки и батоны. Сделав выбор, мальчик достал из кармана что-то, что подполковник сначала принял за кусок рыбацкой сети. Это действительно оказалась сеть, но сплетённая в виде мешка с верёвочными ручками. По-своему удобно, отметил артиллерист. Входит много, а места почти не занимает.

Закончив с основным делом, Коля прошёлся мимо прозрачных прилавков, внутри одного лежали головки сыра и маленькие упаковки из фольги.

Размашистая, будто от руки сделанная, надпись «Дружба» и пояснение мелким шрифтом: «сыр плавленый». Сознание, привыкшее к чёткому обозначению твёрдого или мягкого окончания слов, запнулось, не зная, как же прочитать: «сыръ» или «сырь». Получались разные смыслы. Вот и ещё одно из отличий. Надо привыкать к новому алфавиту. Разговоры о «лишних» буквах, вроде фиты или ижицы, велись давно. Но чем не угодил потомкам твёрдый знак? Рядом с сыром стояли бутылки с молоком, закрытые фольгой разного цвета и расставленные в виде треугольника, как в бильярде.

«Здесь не только молоко. В этих – кефир». – Пояснил мальчик. – «А ещё молоко вот в таких пакетах. Вкусное очень».

Часть витрины занимала пирамида, сложенная из пирамидок поменьше – красно-синих картонных упаковок с надписью «Молоко».

А вот мясо – не ахти. Кости, жилы. Это он перешёл к соседней витрине. «Холодильник», как обозначил аппарат Николай. Обещал показать в учебнике его работу. Как-то он создаёт холод с помощью электричества. Вот это – полезное изобретение. Рядом с рублёным мясом, в других холодильниках, лежали блестящие железные поддоны с рыбой и тощими курицами, глядевшими на них дырками ниже глаз. Всё покрыто слоем инея.

Мясо посредственного качества не заинтересовали Николая Владимировича и он попросил показать другие продукты. Они пошли вдоль железных двухэтажных клеток, которые оказались тележками на маленьких колёсиках. Ряды консервированных соков в стеклянных трёх- и однолитровых банках. В основном берёзовый и яблочно-виноградный, немного томатного и персикового. Железные банки тушёнки: мясной и рыбной разных сортов. Тоже маленькие, в отличие от привычных армейских банок, которыми могли наесться несколько солдат. Зато все долго могут хранить продукты – не испортится. Правда, рыба совсем простенькая, вроде селёдки, кильки или даже костлявых бычков. «Завтрак туриста». А здесь что? Коля покрутил банку, читая состав. Он и сам до этого не обращал внимания на банки. Ну, стоят и стоят. Понятно – из говядины. А нет, вот ещё – рисовая каша с рыбой. И вот – перловая каша со свининой.

В зале начался небольшой ажиотаж. Под табличкой «Молоко», свисавшей с потолка, собрались покупатели. Из подсобного помещения выполз похмельный мужичок. Он вяло тащил за собой на крюке алюминиевую ёмкость. Жуткий скрежет цементного пола сменился зубодробительным визгом, когда фляга миновала вход и поползла по плитке.

– Петрович! – Заорала на него продавщица и замахнулась тряпкой. – Сколько раз говорить: в руках таскай!

Тот что-то пробурчал и, вжав голову, скрылся в подсобке от гнева женщины. Из очереди послышались смешки.

– Откуда? – Услышал Коля вопрос подошедшей женщины.

– Тимирязевское, – ответили из очереди.

– А... Восстановленное...

Но тётка всё-таки встала в очередь.

«Что значит...?»

Гость не успел закончить вопрос.

«Восстановленное молоко... А, нет – это сметана. Ещё хуже. Из молока хотя бы можно кашу сварить. А сметана – совсем порошок».

«Так что это?»

«Восстановленное молоко? Молоко сушат. Получается порошок. Занимает мало места. Долго можно хранить и легко перевозить. Вот, кстати, стоит на полке».

Он остановился перед ещё одной пирамидой из банок. Кому-то, кто расставляет продукты, очень уж нравились треугольные формы. На этот раз в тележке стояли высокие и узкие банки, но не закатанные с обеих сторон, а с плотной железной крышкой сверху.

«Теперь понял, о чём речь. Забыл просто. Действительно, видел раньше молочный порошок и молоко из него. Противная вещь, по сравнению с настоящим».

«А сметана – ещё хуже. Удобно, конечно, но вкус – так себе. Чувствуется порошок».

«Мне кажется, сейчас все возьмут сметану и в кассу будет очередь», – прервал артиллерист рассуждения мальчика.

«Точно! Вот же блин!»

Коля подскочил к освободившейся кассе: все, кто стоял в очереди, ушли обратно в зал, выясняя, что же «выкинули». Пока они не вернулись, разочарованные порошковой сметаной, следовало поторопиться.

***

«А почему „блин“?» – Уже на улице решил уточнить гость.

«Это эв... эф... Забыл, как училка на русише называла. Короче, вместо другого слова. Нехорошего. Тоже начинается на БЛ».

«Понятно, какое именно слово... А „русиш“?»

«Урок русского языка, но так слишком длинно».

Николая Владимировича покоробило такое обращение с родной речью, но он только вздохнул и не стал ничего говорить: смешно же – давно умерший учит живого.

«Слово, которое имела в виду учительница, называется эвфемизм. Замена какого-то понятия иносказанием. „Медведь“ это эвфемизм. Но стало обычным словом. Теперь появились другие эвфемизмы для медведя: косолапый, топтыгин».

«Про медведя нам говорили. Но „блин“ тоже говорить нельзя. Потому что вроде как ругаешься. А ругаться нельзя».

«Лучше скажи, мы в библиотеку сегодня пойдём?»

«Сейчас домой хлеб отнесу и пойдём. Она сегодня до пяти. Но... я могу попасть только в детскую, куда школьники ходят. Во взрослую – паспорт надо. Или чтобы взрослый записал. И до библиотеки надо ехать на автобусе. Но денег нет».

«А пешком?»

«Долго... Больше часа. Может, завтра в школьную библиотеку пойти? Или нет! Придём сегодня и сядем. Никто же в библиотеке не знает, что я отправлен домой. И никто не ходит туда. Зачем, если там, в основном, учебники? А нам как раз и надо – учебники по истории».

«Наверно, это пока лучшая идея. Изучу историю в простом варианте, для детей. А потом посмотрим старые газеты».

«Газеты – это тоже пока детские. „Пионерская правда“, например. Её подшивки должны быть. Может, ещё „Комсомольская правда“ есть. Ведь комсомольцем становишься ещё в школе».

«С пионерами я понял. Это вроде новой детской организации в Америке. Очень похоже на скаутов, про которых недавно читал. А комсомольцы?»

«Комсомол – коммунистический союз молодёжи. Если полностью, то ВЛКСМ – Всесоюзный Ленинский коммунистический союз молодёжи».

«...Но пионеры не похожи на буржуйских скаутов!» – С жаром продолжил Коля. – «Скауты просто играют в солдатиков. А мы... У нас тимуровцы. Мы помогаем ветеранам. Мы собираем макулатуру и металлолом. Ещё помогаем детскому дому. Они наши подшефные. Вот!»

Николай Владимирович не стал задавать дополнительные вопросы. Не всё было понятно в пламенной речи школьника, но с этим можно позднее разобраться. Сейчас сравнение отечественного пионера с американскими «буржуйскими» скаутами слишком раззадорило мальчишку. Забавно, что на его памяти в салонных разговорах американские жители показывались как простые крестьяне или одиночки-охотники. То есть – совсем не благородные, а значит, чуждые дворянскому обществу. Рассказывались анекдоты, как приехавшие оттуда в Европу показали себя хамами и плебеями. Здесь и сейчас американцев снова противопоставляют. Но теперь как богачей, «пьющих кровь трудового народа». Выражение, ещё в прошлом веке начавшее гулять с чьей-то остроумной подачи, не изжило себя.

Библиотека

Подошли к своему дому. Во дворе царили тишина и покой. Пока ещё жители не вернулись с работы, а дети – из школы и из детского сада. Дворовый кот бродил по краю мусорного бака, выискивая что-нибудь съедобное. Собаку мусорка не интересовала. Может, она уже порылась там и ничего не нашла. А может, это кот её прогнал. Как бы то ни было, но чёрный потрёпанный котяра что-то высматривал внутри.

Рыжая тощая дворняжка Муська пометила железную конструкцию из пяти колец, посмотрела на Николая и шмыгнула в кусты. Конструкция осталась после Олимпиады-80. Жаль, папу перевели в Ленинград только этим летом. Ленинград, конечно, не Москва, но всё равно было интереснее, чем в их уральском городке. Зато сейчас к бабушке ближе. Теперь к ней можно на электричке приехать за несколько часов, а не болтаться на поезде двое суток или мучиться с заложенными ушами в самолёте.

Коля зашёл в подъезд. Большинство местных упорно называли подъезд «парадной», но Николай пока не привык. В его родном городе это называлось «подъездом». К тому же, как можно называть вход «парадным», если отсутствует «чёрный»? Должна же быть логика. Понятно, что старые дома вполне заслуживают таких названий. Но здесь, в новых пятиэтажках, вот он – один единственный вход. Другого нет. Есть ещё вторая дверь, рядом со входом в подъезд, но это спуск в подвал. Там тоже другого выхода нет. Первый этаж, квартира 33. Дверь отец сразу по переезду обил дерматином. Тот ещё не истёрся и красиво блестел тёмно-коричневым цветом. Мальчик разделся и сразу прошёл в санузел. Он хотел сделать с собой бутерброды, а значит, следовало помыть руки. Пока есть не хотелось. Но ведь в библиотеке сидеть до вечера. Надо запастись. Чай можно взять в столовке. Там всегда стояли два чайника: с какао и чаем. Какао Коля недолюбливал ещё с детского сада, а чай – пожалуйста. Хотя в последнее время мальчик пристрастился к чаю «по-взрослому», то есть без сахара. И теперь школьный напиток ему казался слишком приторным.

Два куска хлеба хватит? Наверно. Масло из морозилки пришлось строгать, получилось вкривь и вкось. Придётся ждать, когда растает. Иначе всё рассыплется.

Отрезав несколько кусков колбасы, Коля оставил бутерброды на столе, а сам прошёл в большую комнату, она же – гостиная, она же – спальня родителей. Здесь в серванте стояла библиотека, которую собирал отец. Было много новых неизвестных произведений. Но некоторых авторов Колябьев встречал ещё в прошлой жизни: Майн Рид и Джек Лондон, Буало Нарсежак и Эжен Сю, Герберт Уэллс и Жюль Верн, Артур Конан Дойль и Александр Дюма. Так странно, как будто встретил старых знакомых на другом конце земного шара. Другие издания, совсем не похожие на строгие дореволюционные книги. Теперь их можно узнать только по именам. Рука мальчишки ностальгически прошлась по корешкам. Подполковнику понравилась реакция.

«Нравится читать такие старые книги? Честно говоря, если бы мне попалась книга сто с лишним летней давности, то мне стало бы скучно...»

«А эти написаны так хорошо, что не состарились. Что-то, написанное Жюль Верном или Уэллсом, уже изобрели, что-то до сих пор не смогли сделать. Но здесь по истории ничего нет. Есть приключения, фантастика. И вот...»

Коля махнул вдоль десятка тёмно-синих корешков, занимавших половину полки. Ленин. Рядом устроился такой же синий многотомник Пушника. И два ярко-алых тома Маяковского.

«Пушкина я знаю. Ленин – не знаю, но хотя бы понятно, кто это. Ты упоминал. А Маяковский?»

«Советский революционный поэт. Он в двадцатые и тридцатые годы жил. То есть писал. А родился ещё до революции...»

«Понятно. Давай всё-таки обратно в школу. Надо всё делать по плану».

***

Николай дождался, когда прозвенит звонок на очередной урок. Детвора, гонявшая во время большой перемены «сифу» и «козла» во дворе, уже убежала, но следовало действовать осторожно. Стоит хоть кому-то знакомому увидеть его, и это станет известно учителям, а значит – директору, а значит – его ждёт «разбор полётов» и вызов родителей в школу. Оно ему надо?

Осторожно прикрыв дверь, чтобы не скрипнула и не хлопнула, мальчик прошёл в закуток, где находился вход в школьную библиотеку. Рядом ещё дверь в медпункт, и это был самый опасный момент. Стоит ему задержаться в коридоре, а врачу выйти... Но Веры Сергеевны не видно, а библиотека была открыта.

– Здравствуйте.

Худенькая чернявая женщина оторвалась от книги.

– Здравствуй. Ты...

– Я Коля Савельев из 6„Г“. Софья Алексеевна, мне бы историю...

– А что с твоей случилось? – Молодая женщина тряхнула мелкими кудрями.

– С моей всё в порядке. Она дома. Я хотел... За старшие классы.

«И за младшие», – подсказал гость.

– И за младшие, – послушно отрепетировал Коля.

– Ну, младше твоего – только история древнего мира.

– Но мы в позапрошлом году тоже историю изучали!

– Действительно. Просто называется «Рассказы по истории СССР». Забыла.

Библиотекарь обезоруживающе развела руками. А Колябьев сразу сделал стойку: история СССР – это же то, что надо.

– Давайте с четвёртого класса начну.

– А что ты ищешь? Может, подскажу?

Такого любопытства Ник не ожидал. Всё-таки надо в библиотеку ехать. Там никому не интересно: что и зачем ты берёшь. Запишут только, когда взял и когда вернул.

– Ну... Надо кое-что вспомнить, найти. То есть, я сам не очень помню, что именно хочу найти. Найду – вспомню. – Обтекаемо сказал он.

– Тогда ищи... Партизан. История на том стеллаже. Смотри снизу.

Серая тонкая книжка широкого формата нашлась быстро. Потрёпанная и заклеенная много раз. Табличка сзади заполнена полностью. Продолжена снизу карандашом и снова заполнена. Мальчик помахал учебником, привлекая внимание.

– Будешь здесь читать или с собой возьмёшь?

– А можно? – Загорелся подросток.

– Это прошлое издание. Все новые книги на руках. А эти никому не нужны. И в макулатуру пока сдавать нельзя.

– А почему?

– У каждой книги свой срок хранения. У этих ещё не вышел. – Кратко и непонятно пояснила женщина.

– Так я возьму за все классы?

– А унесёшь? Там шесть книг получается. Если без дополнительных материалов.

– Каких материалов? – Слово «материал» по отношению к книгам смутил мальчика. Раньше он думал, что это что-то простое, из чего делают что-то сложное. Для кирпичей материал – глина. А материал книг – бумага. Но сейчас разговор явно не о бумаге.

– Атласы, контурные карты, книги для чтения. Но контурных карт нет. Они же одноразовые. Каждый сам покупает.

– Атласы возьму. Они есть?

– Есть. Но всё опять же старого издания. Сейчас другие.

– Ничего. Поможете найти?

– Это ты помогай. Будешь таскать.

***

Управились к началу следующей перемены. Коля дождался, когда она закончится, просто осматривая полки. На глаза попалась одна тонкая книжка. Наверно, она лучше всего покажет гостю из прошлого века, кто такие пионеры.

– Ещё вот эту запишите.

– Так это для начальных классов. Или даже для детского сада.

– Надо... – Вздохнул подросток.

Дипломат, набитый под завязку, оттягивал руку. Пришлось идти тихонько, чтобы не заметно было, насколько тяжело он бьёт по ноге. Как назло, в вестибюле проходила завуч Евгения Аркадьевна. Плохо то, что она соседка по подъезду и знает Николая в лицо. Маленькая круглая женщина лет под сорок куда-то бежала. Впрочем, это её обычное состояние: бегать, спешить.

– Коля? Ты почему не на уроке?

– Я... У меня освобождение. Вот.

Он достал справку.

– Так... Тогда быстро домой! И что в портфеле?

– Это... В библиотеку зашёл. Надо к следующей теме подготовиться.

– Тогда иди.

– До свидания, Евгения Аркадьевна.

– До свидания, Коля.

Фух. Отболтался. Хорошо, всё-таки, что учебники дали с собой. Можно спокойно читать на диване, как он обычно делал. Сидеть часами за столом очень неудобно. Но всё-таки тяжело получилось. Подволакивая ногу, на которую опирал тяжёлый дипломат, подросток добрёл до квартиры.

Новейшая история

Бросил груз в комнате и сразу побежал мыть руки, только переоделся в домашнее – теперь голод уже давал о себе знать. Только стоял вопрос – съесть заготовленные бутерброды или суп, оставленный мамой. Если не поест суп, то вечером его ждёт нотация на тему правильного питания. Но бутерброды вкуснее. И жалко, он же готовил, старался. Решил, что сейчас съест бутерброды, а к вечеру нальёт суп. Будет видно, что уровень еды в кастрюле уменьшился. Чайник на плиту. В кофейнике есть ещё около стакана заваренного чая. Налил чай и ушёл в комнату. Достал завёрнутые в газету бутерброды. Пока родителей нет дома, можно поесть с комфортом. То есть, за книжкой. Читать за едой ему запрещали, но с кружкой в руке книги гораздо интересней. И наоборот, читая, можно всё съесть, даже самое невкусное.

Ник открыл дипломат и выложил стопками всё, что принёс. С одной стороны учебники, с другой – тонкая стопка атласов. Он уже открыл историю за четвёртый класс, когда Николай Владимирович остановил его:

«Давай с детской начнём. Она тонкая, шрифт крупный, быстро прочитаю. Не просто так ведь взял её?»

«Не просто так. Хотел показать, кто такие пионеры. Есть ещё одна. Называется „Тимур и его команда“. Завтра в детской библиотеке возьму. На самом деле, я и сам её не читал ещё. Там рассказано, кто такие тимуровцы».

Первой шла «Сказка про военную тайну, Мальчиша-Кибальчиша и его твердое слово», некоего Аркадия Гайдара. Действительно сказка. Про семью казаков, как понял подполковник. На Россию нападают враги, и отец бросает засеянное поле, уходит на войну. Снова нападают, и уходит старший брат-парубок. А потом приходится воевать казачонку Мальчишу-Кибальчишу. В противовес честному Кибальшишу есть предатель Плохиш, продавший Родину «за бочку варенья и корзину печенья». Правильная сказка. Такую бы в четырнадцатом году... Поменять непонятного Кибальчиша на какого-нибудь Ваню, а всаднику вместо красной звезды – золотые погоны, и получилось бы гораздо эффективней, чем невнятная агитация от императорской службы.

«Честное слово» Леонида Пантелеева – это уже не про войну. Зато снова про честь. Мальчик дал честное слово и не мог его нарушить. Теперь стало понятно, как воспитывают пионеров, кто становится для них примером.

«Что же. Думаю, стоит вернуться к учебнику истории. Начнём с самого начала?»

Ник открыл «Рассказы по истории СССР». На обложке такая знакомая и незнакомая стена московского кремля. Странно красная, а не белёная. Красные хоругви свисают со стен. Красный флаг вместо триколора на куполе Сената. Красные звёзды вместо двуглавых орлов. А ещё – Красная армия, красные лозунги на стенах домов, красные пионерские галстуки. Странная Красная страна. Страна Советов.

«Листать дальше?»

«Что?»

«Я говорю, мы дальше читать будем? А то смотрим на обложку уже несколько минут».

«А, да. Переверни, пожалуйста».

Передний форзац занимали основные даты развития России – картинка и пояснение к ней. Несколько веков, втиснутых в десяток событий. Немного не те даты, которые изучал он. Например, бунт Пугачёва назван крестьянской войной. Но здесь было хоть что-то знакомое.

На последнем форзаце – конец XIX и начало XX века. Снова упоминаемый везде Ленин.

Вместо русско-японской войны в 1905 году указано восстание, названное почему-то первой революцией. И злосчастный февраль 1917-го. Сразу после него – ноябрь того же года. А потом – гражданская война.

Непонятные «пятилетки» – на рисунке какие-то решётчатые конструкции, провода.

Великая отечественная война – нарисованы новомодные английские агрегаты, но форма другая и с пушкой наверху.

Полёт человека в космос. Что? Книга Жюль Верна стала реальностью?

И 26 съезд КПСС – а это здесь зачем? Может, это важно, как созыв думы в 1916-м? Надо прочитать сегодня же. Почти семьдесят лет, пропущенных в забвении. Надо заполнить пробелы, чтобы не удивляться, чтобы вживаться. Пусть он умер когда-то, но снова захотелось жить. Да и тело. Вместо крепкого, но всё-таки старого и израненного организма – снова пожить молодым.

***

Колябьев нервно ходил по комнате. Да, ходил сам, без помощи хозяина тела. Или с его разрешения? Так или эдак – итог одинаков. В какой-то момент, он забылся, что тело не его, и потянулся, чтобы перевернуть страницу. Движение получилось невероятно тяжёлым, как после долгого сна. Всё тело тоже казалось чужим. Только перелистнув, он вспомнил – а ведь действительно, не его. После этого двинуться ещё раз не получилось. Снова Коля перелистывал страницы по указке, комментируя некоторые моменты. Прошло не меньше часа. А потом к обоим пришло понимание: вот оно, то состояние, когда гость может двигать телом. С этого момента стало время от времени получаться: одному – забывать, что тело не его, а другому – отстраняться и смотреть на всё со стороны.

Часы за учебником прошли незамеченными. Древнюю историю пролистали по-быстрому. Колябьев только сравнивал, как это описано в тех книгах, которые читал он когда-то, и как – в советском учебнике. Основная разница, конечно, в том, что раньше рассказывалось про подвиги дворянского сословия. Теперь – о невзгодах черни до революции, и о том, как зажили после неё: трудно, зато свободно. И речь шла о совсем других подвигах: не на поле брани, хотя и про них тоже есть, но про трудовые свершения. Это было странно, очень странно. Непривычно.

Потом шли параграфы о революциях: 1905 года, февральской, названной ещё буржуазной, и об октябрьской, хотя празднуют её в ноябре – результат произведённого сдвига дат под всеобщий календарь. Тоже правильное решение. Почему раньше не сделали? Какая дурацкая самобытность не давала? Понятно, что в Китае или Японии свои названия месяцев, другой длины, и новый год в другой день. Поэтому там всегда будут пересчитывать даты. Но, хотя в России давно введён европейский календарь, используется юлианский, а не григорианский. Почему Пётр Великий, подгоняя жизнь в России под Европу, выбрал именно его? Ведь в той самой Европе к тому времени давно перешли на новый календарь! Этого сейчас не узнать. Получился сдвиг, который только рос каждые сто лет. К 1917 году уже стало 13 дней разницы. Как же мешала эта чехарда с датами при общении с иностранцами.

После двух революций – жуткая гражданская война. В учебнике для десятилетних детей ничего такого, конечно, не написано. Но зато он помнит, что произошло во время почти не описанной февральской революции. Как поднимали офицеров на штыки. И это всего пара месяцев. Если про пятилетнюю гражданскую войну написано гораздо больше, то насколько же кровава она была? И такое двойственное ощущение. Вроде истребляли его родное сословие. Истребляли жутко, кроваво. Но, читая о том, как жилось крестьянам и рабочим, сам вспоминал – да, так было. Было, но считалось нормой. Норма – работать от зари до зари. Норма – дети, чахнувшие в заводских цехах или пухнувшие от голода. Было? Было. Он сам свидетель. Но он так же, как все, отворачивался, не хотел этого замечать. А большевики вытащили всех из нищеты. Да, через кровь. Но и через пот.

Потом НЭП, коллективизация, индустриализация. Страна рванула вперёд. Прямо как при Петре I.

И снова жуткая война. Пятьдесят миллионов погибших. Это примерно. Никто не знает, сколько именно умерло в ту войну. Концлагеря, где пленников морили голодом, а потом сжигали в огромных печах. За что всё это России?

«Есть фильм». – Заметил в тот момент Коля. – «Страшный. „Обыкновенный фашизм“ называется. Может, покажут как-нибудь по телевизору. Тогда посмотрим».

Телевизор. Ещё одна грандиозная вещь, появившаяся за это время. Кино, которое передают по радио. Цветное и со звуком. В его время движущиеся картинки и то считались чем-то запредельным – кино появилось совсем недавно. Сейчас высоко в небе летают непонятные спутники (Коля объяснил это как-то сумбурно) и передают кино на всю страну. Ник включил ненадолго, чтобы показать, что же это такое – телевизор. Слишком уж фантастично казалось такое. Но нет, вот он – серебристый экран, ставший окном в другой мир. На одном канале шёл спектакль на испанском языке. Как показалось в начале. На самом деле – урок иностранного языка в виде игры. Щелчок тугого тумблера. Другой канал показывал беседу с заводским рабочим-ударником. Колябьев поморщился от заученных речей, которые пытался сказать косноязычный мужичок. Это так не похоже на родной мир. Всё по-другому. Он всё ещё в своей стране?

Мама

Время близилось к вечеру.

«А как твоих родителей зовут?» – Поинтересовался Николай Владимирович.

«Валентина Михайловна и Фёдор Викторович. А вам зачем?»

«Ну, сам сказал, что скоро они придут. Надо же как-то общаться».

«Ваше благородие, не тупите. Как это будет выглядеть, если я буду называть маму и папу по имени-отчеству?»

«Действительно. Что-то я зарапортовался. Только не благородие, а высокоблагородие».

«Что?» – не понял Коля.

«Я говорю, что со словами „ваше благородие“ обращались к воинским чинам от прапорщика до капитана. А я подполковник, поэтому „ваше высокоблагородие“».

«А много ещё „благородий“? А то в фильмах про царскую Россию постоянно, то „ваше благородие“, то „ваша светлость“, то ещё как».

«Существовал табель о рангах. Всего в табели четырнадцать классов. Для гражданских чиновников, для военных. У священников свои поименования. Ещё, если офицер имел титул, то он именовался по титулу, а не по чину. Например, „Ваше сиятельство“. Это если граф.

«Зачем такие сложности? Я думал, что после революции просто заменили старорежимных „господ“ на „товарищей“. Получились „товарищ капитан“, „товарищ подполковник“ или „товарищ министр“. А, оказывается, было очень сложно, и большевики всё упростили».

«Все эти обращения вводились постепенно, столетиями. Что именно упростили большевики, я не знаю. Ведь социалистическая революция произошла в октябре. А все титулы отменили ещё в марте. Все стали именоваться „господами“, не зависимо от чина. А большевики, наверно, просто заменили „господ“ на „товарищей“. Мне сейчас тоже трудно ориентироваться. Всё не так, как привык. Например, сейчас употребляете везде слово „товарищ“, как обращение, а в моё время это слово означало „помощник в делах“. Поэтому фраза „товарищ министра“ имеет для нас разный смысл».

«„Товарищ“ мы ещё говорим про верных друзей».

«Вот я и говорю – прошло меньше ста лет, а язык совсем другой».

Лекция могла продолжаться долго, но их отвлёк звон ключей в замке.

«Ой», – испугался Коля. – «Это мама. Я же суп не поел. Теперь достанется, что питался всухомятку».

«Извини, кажется, это я отвлёк. Могу посоветовать только одно: правда – лучшая защита».

«Ладно, пойду сдаваться».

Коля прямо с порога выдал: что суп так и не поел, потому что пошёл в библиотеку, но хотелось есть, а в библиотеке суп не разрешат есть, поэтому он сделал бутерброды, ведь лучше бутерброды, чем ходить голодным, но в библиотеке книги сразу выдали на руки, поэтому поел дома, а бутерброды жалко стало оставлять, ведь он их делал...

На этом дыхание заклинило, и мальчик раскашлялся.

– Ты не заболел? – Встревожилась мама.

– Нет, просто пить хочу. Я шёл чайник ставить.

– А вот и не ври! Мне Евгения Аркадьевна рассказала.

– Что она могла рассказать? Просто немного плохо стало на уроке. Температура немного поднялась.

Да уж, фигово иметь в соседках завуча своей школы. Коля тут же был осмотрен, температура замерена, в рот совали ложку до рвотного рефлекса.

– Странно, температуры нет. Горло нормальное. Сыпи тоже не вижу. Всё равно, лучше сходить к врачу. Завтра поедем.

– Ма-а-а-м!

– Не мамкай! Так... Завтра участковый после обеда работает. Как раз успею на работе отпроситься.

– Ну, мам! Не хочу к врачу. И чувствую уже себя нормально.

– Не мамкай, говорю. Температура была? Была. И вообще. Тебе же завтра поспать можно. А мне ещё на работу ехать, отпрашиваться.

И добавила со вздохом:

– И когда только очередь на телефон дойдёт?..

Женщина задумалась. Заводить канитель, когда опасности нет, очень не хотелось. При получении ордера они обрадовались, что рядом с домом и школа и больница. А вот им самим до работы добираться труднее. Если мужу до завода относительно недалеко, то ей приходится ехать с пересадкой. Был бы телефон...

Она как будто не слышала мальчика. Ему даже пришлось повысить голос:

– Мама! Врач сказала, что в больницу надо, если станет хуже! А мне не хуже, мне лучше!

– Точно?

– Точнее некуда. И температуры нет, сама же сказала.

А может, действительно не заморачиваться?

– Ну, хорошо, в больницу не пойдём.

– Ура-а-а!

– Тише ты! Иди, воду ставь. Я тоже чай попью. С бутербродами. Возьми сумку. В обед возле работы в продуктовый сходила. Майонез продавали. Так я три баночки купила. Одну можно сегодня открыть. Побалуемся. Остальные – на праздники. Их под морозилку поставь.

***

Коля унёс на кухню модную полиэтиленовую сумку с портретом Боярского на одной стороне и Пугачёвой на другой. Мама всегда носила её с собой, регулярно ремонтируя ручки с помощью утюга и куска садовой плёнки.

«Это актёры знаменитые и певцы», – пояснил он мимоходом на интерес гостя в голове. – «Как-нибудь поставлю пластинку».

«Пластинки?»

«Грампл... То есть граммофонные пластинки».

«Понял. Ты давай, освобождай сумку. А то застыл. И воду ставь».

Из недр сумки появился кулёк из коричневой бумаги. Это явно не майонез – вон они, банки на дне. Тяжеловат, что-то сыпучее. А, понятно. Мама сахар купила. Правильно, сахарница почти опустела. Кулёк на стол. Потом пересыплет.

Так, далее... Три стеклянных банки по 200 гр. с большой жёлто-коричневой этикеткой. Майонез производства местного Ленинградского жиркомбината. А у них в городке майонез делала птицефабрика и фасовали в малюсенькие баночки по 50 гр. Одна банка осталась на столе. Две – плотно встали на верхнюю полку под самой морозилкой. Сюда, рядом с обледеневшим алюминиевым кожухом ставили продукты, которые нельзя замораживать, но они должны дожить до очередного праздника. В сумке ещё что-то. Несколько пакетиков с супом. Их... А вот сюда, на это полку. В квадратную железную банку. Кстати, кофе. Может, маме кофе сделать?

– Ма-а-ам! Ты кофе будешь?

– Какой ещё кофе? – Донеслось из комнаты. – Банка же ещё не открыта. Откроешь – до Нового года весь промокнет, потом его что – грызть?

Да, в этом проблема. Вскроешь фольгу, и кофейный порошок быстро напитается влагой из воздуха – никогда крышку невозможно плотно закрыть. А кофе настоящий, не заменитель из цикория, папе на предприятии выдали. Впрочем, ладно. Есть заварка. А чайник-то еще не поставил! Значит, надо налить немного – на две кружки, чтобы побыстрее. Мальчик зажёг спичку, сунул под чайник, одновременно поворачивая расхлябанную рукоятку. И сразу же отдёрнул руку, боясь обжечься. Пока закипало, нарезал хлеб и колбасу. Хорошо, что масло забыл положить в морозилку. Теперь можно спокойно намазать. Ой, майонез ведь хотел. И как теперь?

Часть монолога он, вероятно, проговаривал про себя, потому что услышал голос подполковника:

«Встречал я как-то англичанина, ещё до германской. Так он бутерброды заказывал двойные. Чтобы два куска хлеба, а мясо между ними. Удобно, конечно, но вкус почти не чувствуешь».

«То есть, один кусок намазать маслом, а другой – майонезом?»

«Попробуем. Вдруг получится».

С майонезом пришлось повозиться – он постоянно норовил выскользнуть, но такую банку всё равно открывать легче, чем протыкать железную.

«Подожди. Там я, вроде, видел огурцы солёные?»

«Да, пара осталась в банке. Но если надо – в кладовке ещё есть. Бабушка закатывает».

«Достань. Давненько не пробовал».

Всё готово. Можно звать.

– Ма-а-ам! Чай вскипел.

Мама оглядела разгром на столе: капли майонеза, крошки, лужицу рассола, пролившуюся, пока ловил огурцы в трёхлитровой банке. И в центре, на доске, его гордость: четыре толстых бутерброда с колбасой и огурцами – их тоже решили нарезать и добавить.

– Так... Что ты приготовил? Думаешь, съедобно?

Мама с сомнением оглядела произведение кулинарного искусства и посмотрела на повара. Тот лишь пожал плечами:

– Пока не попробуем – не узнаем.

Мать с сыном сели напротив друг друга и сняли пробу. Огурцы и майонез, конечно, отлично скрасили вкус. Но мокрые жирные кусочки овоща постоянно выскальзывали и падали на стол.

– Необычно, но вкусно. – Вынесла вердикт мама. – Только в следующий раз надо огурец сразу на хлеб класть, чтобы не скользил.

– Как же тогда сразу намазать и масло, и майонез?

– Это вопрос... Надо подумать. Придумаешь, и вечером папу накормим.

Ничего революционного до прихода отца в голову не пришло, кроме как отказаться от масла. Но вопрос с расползанием это не решило. Поэтому новый вид бутерброда лежал, завёрнутый в газету. Предполагалось постепенно разрывать упаковку и откусывать. Главе семейства не очень понравился бутерброд с бумагой – ингредиент оказался в составе еды сам собой, когда газета размокла и прилипла. К тому же, взяли свежую прессу, как самую чистую. А её-то отец ещё не читал.

Молодой организм, утомлённый дневными перипетиями, уснул к приходу мужчины, иначе мог услышать много интересного под горячую руку. Утром ситуация уже не казалась отцу сплошь негативной, скорее забавной. Мягко пожурив сына, он собрался на работу.

Глава 4. 25.09.1984 г.

Сегодня новый предмет, который они начали изучать в этом году, – алгебра. Сегодня в расписании записана алгебра, послезавтра – геометрия. Но придётся брать оба учебника и тетради. Марина Геннадьевна сразу сказала, что расписание – расписанием, а оба предмета являются разделами математики, а значит, они будут изучать их комплексно.

С биологией наоборот – есть два учебника, а носить надо один. Пока нужна только ботаника, учебник которой остался с прошлого года. Её обещали прикончить в течение первой четверти. А потом перейдут на зоологию. Коля посмотрел на ярко-жёлтый учебник с пчелиными сотами и снова положил его на полку.

Мальчик приподнял дипломат. Сегодня получается немного. Не нужно тащить толстую хрестоматию, а заодно и книгу, когда в расписании литература. Или форму, если физкультура. Или халат для труда. В-общем, чумодан полупустой, можно засунуть туда сменку. Тогда вид получается более взрослый. А то ходишь с мешочком на верёвочке, как первоклашка.

«Доброе утро, ваше высокоблагородие. Вы проснулись?»

«Мне кажется, или в этих словах есть оттенок издёвки?»

«Есть. На дворе семьдесят лет советской власти. А я, советский пионер, разговариваю с царским офицером!»

«У нас император... Был. И армия тоже императорская»

«А есть разница? Просто мы ещё по истории этого не изучали. Ольга Васильевна сказала, что про средневековую Русь будем только в следующем году изучать. Потом про буржуазную Европу. И только потом уже про Россию».

«Ольга Васильевна, я так понимаю, это та барышня, что поразила меня в первый день?»

«Которую Вы назвали „девочкой“».

«Так она и есть девочка, по сравнению со мной. А ответа тебе долго ждать получается, если времена Петра Великого только через два года будете изучать. Попробую коротко пояснить. Царь, он немного ниже Императора, но выше любого князя, даже великого. Иван Грозный был царём. А Петр Великий объявил себя императором. Хотя в Болгарии царь до сих пор, и им это не мешает...»

«В Болгарии социализм, нет там царя».

«Да? А где ещё теперь социализм?»

«Много где. Германию после войны разделили. У нас ГДР, а на Западе – ФРГ. Только не помню, как расшифровывается. ГДР – Германская демократическая республика, а ФРГ – не помню. И вообще, вся восточная Европа – за нас. Ещё в Китае коммунисты, но с Китаем у нас не очень. А вот с Кубой хорошо. Наши специалисты к Фиделю постоянно ездят. Ещё в Африке у негров есть соцстраны, но про них я ничего не знаю. Фух! Много, оказывается. Есть ведь ещё те, кто сочувствуют, но социализм не строят».

«Получается, что мир разделился на два лагеря: за социализм и против него?»

«Так и говорят по телевизору: страны соцлагеря и капстраны».

«Скажи, этот долговязый тип, который называет тебя почему-то Ником, он тебе знаком?»

«О! Это же Вит, одноклассник. Надо поздороваться. И вообще, давайте заканчивать. А то иду, бормочу себе что-то под нос».

«Да, это нехорошо. Тогда, до встречи после уроков, Ник».

«До свидания, Николай Владимирович».