Ничья

Вступление

Начало нового рабочего дня в человеческом улье под Рейном не сравнится ни с чем. В моём окне с внутренней решёткой сначала появляется восходящее солнце. Оно освещает холмы и горы, затем бескрайние выжженные поля и фортификации вокруг — пирамиды и цилиндры разных размеров с бесчисленными гарнизонными солдатами на крышах. Они изредка выходят перекурить. В глубокой обороне стоят две огромные блестящие штормовые пушки, смотрящие на северо-запад. Калибр — минимум семьсот миллиметров. Их заклёпки размером с грузовик, а бетонные платформы под ними — словно футбольное поле, расплющенное в квадрат. Механизмы заряжания уходят глубоко под землю. Честно говоря, я не помню, когда они стреляли в последний раз.

В семь утра громкий гул сирены сгоняет сонливость. По громкоговорителю передают: сбили двадцать три французских бомбардировщика. Иногда бывает и больше.

Я собираюсь на смену. В мыслях — опять завод, опять станок для пистолетов-пулемётов и напротив него агитационный плакат: «Сделай всё, чтобы Германия победила!» Бравый солдат Кайзеррейха в шлеме, с винтовкой в правой руке, левой указывает на тебя. В отличие от настоящих солдат, которых я помню из детства, у плакатного нет ни страха в глазах, ни седины.

Я вырос в войне и ненависти к врагам, которых так и не увидел в лицо за свои восемнадцать лет. О любви не догадывался. Родных не было. Мама Мария умерла от дизентерии, когда мне было семь. Отца я не знал. Один, брошенный в неспокойное время очередной затяжной войны, я должен выживать и бороться.

Завтра меня мобилизуют. Ни отсрочек, ни удостоверения работника месяца у меня нет. Мысли о том, что я бездарно сгину в траншеях, заполняют голову. На каменном лице выступают маленькие, незаметные капли слёз. Меня уже определили в полк, который сражается под Верденом. Откосить не выйдет: медицина шагнула так далеко, что протезы по мобильности не уступают живым конечностям, а даже лучше — в них не чувствуешь боли. Отрубить левую руку за станком, сказав, что несчастный случай? Не вариант. Руку жалко. Я трясусь от страха, понимая: скоро я там.

Я выхожу из комнатушки и пристраиваюсь к толпе, бредущей к цеху. Из-за слабых ног иногда останавливаюсь, создавая пробки. По дороге слушаю Манфреда — низкого, полного, вечного болтуна четырнадцати лет, которого не заткнуть. Он бесит. По дороге до блока Манфред рассказывает всем подряд, как вахтёр подставил двух пацанов за премию в сорок марок: подбросил им в шкафчики красные тряпки и донёс, что они коммунисты. Нам почти не платят, премии дают редко и по серьёзным причинам: перевыполнил план, сдал врага народа. А марки нужны на базовые нужды — от еды до душа.

Из разговоров рабочих я узнаю: одного из тех пацанов застрелила военная полиция на крутом склоне, и труп полетел вниз. Второй попытался убежать, спуститься с горы, но не рассчитал силы и разбился насмерть — стрелять даже не пришлось. Я не знал их, но обидно. Одному девять, второму одиннадцать. Они так и не узнали, как живут. А я знаю? А если вахтёр подставит меня в мой последний день в этом аду? Иногда это доводит до тихого психоза, когда осознаёшь, что ты бессилен.

Очередь перед окошками регистратуры постепенно рассасывается. Я подхожу к вахтёру — седому, лысеющему, в очках — и отдаю талон с моим именем, номером станка и статусом работника. Он говорит с улыбкой, которая, кажется, застыла на его лице ещё со вчерашнего дня:

— Франц, у тебя особо бледный вид.

Я ничего не отвечаю — не хочу делиться переживаниями с тем, кто на деле мразь. Беру бирку и иду по коридорам в гардероб. Мой шкафчик с номером тысяча двадцать четыре. Достаю перчатки, защитную маску, противогаз — на случай газовой атаки. Мы и Антанта практикуем газовые бомбардировки. Воздушный фильтр улья иногда не срабатывает. Однажды так вымер целый блок по производству канцелярских товаров. Хорошо, успели закрыть вовремя, газы не дошли до других блоков. Там работал Марк, друг моего детства. Помню, мы вместе выходили на улицу, когда объявляли перемирие. Господи, упокой его душу! Я до сих пор не верю, что его нет, и вижу во снах. В детстве он мечтал стать путешественником. А в итоге его мечты сгорели вместе с лёгкими. Я отчётливо помню, как сквозь бетонные стены и железные двери было слышно, как люди задыхаются, кашляют кровью, молят открыть двери. Но им уже нельзя было помочь. Эти звуки я слышу снова, стоит лишь уйти в мысли за станком.

Я выхожу из раздевалки, открываю скрипучую дверь в торце коридора. Запах пороха, железа и масла бьёт в нос. Передо мной открывается огромный конвейерный цех, где делают оружие и патроны. В ночную смену на моём станке работала Лина. Всё, что я о ней знаю, — рыжие волосы и то, что на вид ей тридцать, а на деле двадцать один. Никто из нас не выглядит по возрасту, это сводит с толку. Работа во благо Великой Германии изнуряет и лишает простых радостей. Всё, что у нас есть, — наши комнатушки. Меня успокаивает, что в этом хаосе есть хотя бы такое подобие дома. Скоро его не будет. Вся жизнь в улье: пришёл на работу, перерыв, снова работа, пошёл спать. Я загнан этим режимом. Чувствую, что мог бы заняться чем-то для души, но свободное время съедает работа.

Станок гудит, выгрызая фрезой лишний металл из болванки. Из-под лезвия сыплется стружка — стальные кудри. Она больно впивается в руки даже сквозь перчатки. Каждые сорок пять секунд — новая заготовка. Прижать, включить подачу, провести фрезой по шаблону, выключить, снять, отложить. И снова. Я делаю корпус. Бездушную стальную коробку с дырками. Где-то в конце конвейера другие руки вставят в неё пружины, затвор, ствол.

Рабочий день пролетает незаметно. Лина уже стоит у входа. Я забираю вещмешок, сдаю форму и бросаю бирку на стол — она подскакивает и приземляется обратно. Выхватываю свой талон из рук вахтёра, провожаю его грозным взглядом и злым оскалом. Хочу внушить хоть каплю понимания за содеянное. Но в его глазах не вижу ни совести, ни сожаления.

С тяжестью в груди я иду домой по опустевшим тёмным коридорам тесного мегаполиса, растущего не вширь, а вглубь. Это нагнетает инстинктивное чувство тревоги — будто в улье запечатана опасность. В громкоговорителе звучат сводки с фронта: сегодня под Реймсом продвинулись на сто метров вперёд. Странно, никогда не говорят об успехах врага.

Я уже рядом со своей уютной, родной комнатушкой. В ней стоит кровать, на столе — алоэ, с которым я иногда говорю о всяком. На стене висит картина моря, нарисованная матерью: парусный корабль и островок с тремя пальмами. Она говорила, что после войны обязательно отправится в далёкое путешествие. Я верил и мечтал, как мы с мамой и Марком будем бороздить водную гладь в поисках не открытых островов. Но мечта умерла вместе с ними. Я боюсь своего неминуемого будущего и, лёжа в кровати, дрожу то ли от холода в моей камере, то ли от мысли о завтрашнем дне. Но всё, что я могу сделать, — это принять его.

Глава 1 «Учебка в Меце»

Этой ночью ко мне громко и настойчиво стучатся в комнату. Со злобой внутри из-за того, что меня разбудили, я закидываю вещмешок на плечо и подхожу к двери. Передо мной стоит гарнизонный солдат лет тридцати. Он говорит:

— Сдайте рабочий талон и пройдите за мной. Поезд отъезжает в три часа, поэтому нам надо поторопиться.

Я молча сдаю талон и следую за солдатом. Некоторые такие же везунчики, как и я, идут в сторону разгрузочного центра, словно тени этих солдат. Я иду по незнакомым тесным коридорам и наконец вижу нечто неописуемое — то, от чего пробегают мурашки по коже и замираешь от удивления.

Я ни разу не видел этот ангар и не мог представить, каких размеров он может быть. Когда мы подходим к грузовому лифту, за его решёткой я вижу депо огромных масштабов. Мостовые краны грузят на составы готовые продукты нашего завода — двадцать метров в высоту и, казалось, полкилометра в длину. Мы едем вниз примерно минуту, пока не выходим на перроны, где люди одной судьбы говорят друг с другом.

Для гарнизонного солдата это, видимо, обыденность. Его работа: следить за порядком в улье, помогать артиллеристам штормовых пушек, смотреть в небо и спрашивать по рации направление, чтобы доложить, чей это самолёт; иногда во время рейдов стрелять из «Флаков», а ночью провожать до станций таких же бедолаг, как я, пока на посту тебя не сменит другой солдат.

Нет прощальных маршей или плачущих матерей. Мы брошены судьбой, отрешены всеми. Наш пропуск в неизвестность выдали без нашего согласия.

Может, семья появится сама, со временем? Не может же быть такого, что сейчас меня никто не провожает. Я знал многих, но настоящий друг был только один — и его больше нет.

А нужна ли вообще любовь в этом мире?

Мой поезд стоит на девятом пути, маршрут «Улей Рейн — Мец». Двенадцатый вагон — мой. Солдат сопровождения проводит меня до моей комнаты в купе, помечает что-то в журнале и уходит, не сказав ни слова. В вагоне течёт жизнь: люди из разных сельхоззон, городов и ульев обмениваются историями, из одной комнаты доносятся крики и смешки.

Моя койка под номером шесть находится слева. Стол уже накрыт незнакомой для меня едой, его подсвечивает тусклая лампочка под потолком. В купе люди. Я пытаюсь пробраться к своей койке незамеченным, но мне мешает рассказывающий что-то юноша, стоящий в проходе.

— …и этот олень с пудовыми рогами выскакивает из-за сосны! — говорит он со страстью и огнём в глазах, руками пытаясь изобразить размер животного.

— Прошу прощения, — неуверенно говорю я. — Меня зовут Франц, рад встрече с вами, — мямлю я.

— О, ещё один путник, садись, — говорит рассказчик, уступая мне место, но сам не садится.

Я сажусь и выкладываю из вещмешка искусственную похлёбку с завода и куст алоэ.

— Это что ещё за цветочек? — говорит мужчина с бородой, лежащий на койке, посмотрев на горшок, а затем на меня.

— Алоэ? — переспрашивает сидящий напротив мужчина с заинтересованным видом. — Умно, пригодится от мозолей и порезов.

Через некоторое время рассказчик протягивает мне сало — судя по всему, из того самого оленя, которого они подстрелили.

— Меня зовут Ганс, тот, что на полке, — это Рудольф, а тот, что трезвонит про подстреленного оленя, которого ты ешь, — это Гюнтер. Все мы Грау, — мужчина с густыми усами, в шляпе, сидящий внизу, произносит последние слова с лёгким смешком.

— Приятно познакомиться, спасибо за сало, — тихо говорю я, принимая подарок.

Настоящая еда для меня — деликатес. Давно я её не ел: в мои четырнадцать уже вовсю начали штамповать заменители. Пока я с закрытыми глазами наслаждаюсь салом, поезд трогается.

В мою голову невольно бьёт слово «семья». Я был в маленькой семье только в детстве: мама, Марк и я. Мне не хватило всего того тепла, что они мне отдали. Порой, когда я засыпал в улье, я снова вспоминал её голос, засевший глубоко в голове. Во сне я играл с Марком и рисовал крокодилов на бетонных стенах утонувшего в газах блока. Почему мир так поступил со мной? Несправедливо лишил самого важного.

Через некоторое время пропадает какой-то важный шум. Братья перестают рассказывать истории и смотрят на моё лицо, будто увидели призрака. Начинается тяжёлый разговор.

— Ты весь белый. Случилось чего? — говорит Ганс, кладя голову на руку. Через несколько секунд он выпрямляется и добавляет:

— Да ладно, не хочешь — не говори.— Сцепив руки в замок, он начинает смотреть на меня.

За окном уже брезжит рассвет. Серые сгоревшие поля вокруг улья сменяются зелёным лесом и лугами, где летают светлячки и кипит жизнь. Сколько зелени. Я такую красоту видел только на картинах матери и в детских книжках. Мне больно осознавать, что я такое пропустил.

Я не могу больше держать в себе, и наружу вырывается правда:

— У меня почти не было семьи, — говорю я с тоской, которой раньше не знал. Впервые мой собеседник — не алоэ, а Ганс, Гюнтер и Рудольф. — Моя мать умерла от дизентерии, а блок с лучшим другом… — Я не в силах говорить дальше и уставляюсь в окно.

— Как так не было… — говорит стоящий в углу Гюнтер. — А нам говорили, у вас в ульях жизнь нормальная. Еда, медицина… Вы же сами на фронт проситесь, нет?

У меня нет слов. Я смотрю на юнца с гневом и злобой, направленными не на него, а на того, кто всё это затеял. Он, увидев мой взгляд, отшатывается и смолкает. Напряжённая пауза длится несколько минут, потом Гюнтер говорит:

— Хочешь услышать про яблони в нашем саду? — Он подталкивает локтем Рудольфа и смотрит мне в глаза, на его лице дрожит извиняющаяся улыбка.

Я киваю, не в силах издать ни звука. Рудольф, видимо, понимая, что мне нужно утешение в чём-то поэтичном, далёком от этой реальности, начинает:

— А знаешь, — со вздохом говорит он, — есть такое место на земле, где любой человек может почувствовать, как поёт душа.

Гюнтер одобрительно кивает, глядя на брата, а на лице Ганса появляется мягкая отцовская улыбка, в глазах светится гордость.

— На нашей ферме… Есть бескрайние поля пшеницы, где можно резвиться от заката до рассвета. Есть два маленьких озера, что кишат рыбой, — он перестаёт быть молчаливым: его глаза наполняются огнём, лицо оживает, руки начинают жестикулировать, он даже привстаёт, упираясь головой в потолок. — Карасями и окунями. А яблони! — тихо вскрикивает Рудольф, пытаясь не разбудить пассажиров. — Словно фигуры девушек, а колыхание листьев — будто они шепчут тебе.

Он входит во вкус, видя всё это перед своим лицом. С каждым новым словом он всё глубже погружает меня в слушание. Я снова чувствую то тепло, которого меня лишили давно.

Я вспоминаю Марка. Как мы мечтали с ним о новом мире — без войны. О том, что у нас будут свои дома, свои заботы, а не уроки у станков.

Они зажигают огонёк в потухшей душе — хотя бы на время. Но этот огонь не может прогнать медведя, ходящего рядом: страх перед неизвестным.

Под стук колёс и рассказы братьев об охоте, природе и быте время летит незаметно.

Живой лес снова начинает сменяться выжженными пустошами. Потом появляется лишённый жизни бетон, сплошной бетон…

— Теперь мы все одной судьбой, как овцы на убой, — произносит грубоватый голос из соседней комнаты, возвращая меня в реальность.

Поезд начинает тормозить. Забрав своё алоэ, я иду к выходу. Слышно три коротких гудка паровоза, после которых с лязгом открываются двери вагонов. Вся толпа, стоявшая в коридоре, вываливается на станцию. Дорога заняла меньше четырёх часов, встречает нас утренний холод.

Нас высаживают в Меце — великом городе с множеством фортификаций внутри и на границах. Он последний оплот германского народа, готовый принять удар, если французы прорвут линию фронта. Форт, в котором мы должны находиться, устарел по современным меркам, кое-где начал покрываться мхом. Он стоит на окраине города, рядом со станцией, и переделан в тренировочный лагерь для новобранцев ещё во времена Первого Вельткрига.

Две штормовые пушки — как никогда близко. В отличие от тихих рейнских, эти с перерывом в час раздают оглушающие залпы. Это значит, что какому-то французскому отряду сегодня не повезло. После долгих серий пушки перегреваются, приходится ждать, и тогда наступает давящая тишина. Некоторые орудия, как я слышал, выходят из строя: стволы плавятся или лопаются от температуры, снаряд может взорваться прямо в казённой части, убивая весь расчёт и рядом стоящих гарнизонных солдат.

Мы все заворожённо смотрим на чёрный дым от выстрела. Он плывёт, словно туман, и через некоторое время растворяется в воздухе.

После выгрузки пассажиров нашего вагона собирает инструктор в фуражке с эмблемой полка и блокнотом. Он молод, без протезов — обычный инструктор, которому предстоит провести месячный курс новобранцев.

— Итак, вы проходите обучение в городе-форте Мец, — кричит офицер без энтузиазма, не отрываясь от блокнота. — Вы — пополнение, и, надеюсь, понимаете, почему вас зачислили именно в «Одиннадцатый Прусский мотострелковый полк». — Голос его ровен, как белый шум. — И давайте все дружно зададим себе вопрос: что станет с неподготовленными солдатами на линии фронта? — говорит он с плоским, лишённым тепла сарказмом.

Я, наслышанный об ужасах фронта от одного солдата ещё в детстве, знаю, что нас ждёт. Пусть тот служил в обычном пехотном полку — это не меняет участи. Шквальные артобстрелы, длящиеся неделями, точечные бомбардировки французских штурмовиков, танки и супертанки… Что стало с тем бедолагой, неизвестно. Ему повезло, что по возрасту он перевёлся в гарнизонные войска улья Рейна, но это не спасло его рассудок.

— Отлично, давайте пройдём по учебной части нашего форта, — эта фраза вырывает меня из мыслей. — Следуйте за мной. — Он манит правой рукой.

Братья Грау, я и остальные из нашего вагона послушно идём за ним. Коридоры здесь отличаются от ульевых: просторнее, не торчат провода, не висит паутина, и, главное, можно выйти на улицу или открыть окно, чтобы вдохнуть свежий воздух. Гюнтер пугается непривычных конструкций, Рудольфу всё равно, а Ганс смотрит с тяжёлым подозрением — будто с самого начала чувствует обман. Пройдя совсем немного, мы оказываемся у входа в столовую.

— Это столовая, — показывает офицер на огромный зал с круглыми столиками и квадратными стульями. Окна тянутся под потолком. Слева окошко раздачи, а в правом нижнем углу пророс мох. Гюнтер оглядывается с удивлением, Рудольф уставился в пустоту, а Ганс — на зелёное пятно в углу. — Одна порция на человека, едим три раза в день.

— Пройдёмте дальше. — Офицер ведёт нас обратно, к двери на другой стороне коридора. — Это ваш класс. Первую неделю вы будете зубрить методички и разбирать-собирать оружие, — всё так же безэмоционально тараторит он.

Класс напоминает школьный, только вместо доски — брезент с нарисованными схемами разборки. На других плакатах виднеются непонятные чертежи, видимо, не для рядовых. Рудольф с Гюнтером внимательно рассматривают иллюстрации, а мы с Гансом — учебные автоматы Stg 25.

— Выходим на улицу, быстрее! — командует инструктор. — Это полигон. Даю тридцать минут на ознакомление, потом пойдёте в казармы на втором этаже и разместитесь.

Мы выходим и сразу видим недалеко от форта стрельбище и полосу препятствий. По сравнению с массивными пирамидами фортов полигон кажется игрушечным. Сначала надо пропрыгать по шинам, затем залезть на трёхметровую стену и спуститься, потом проползти под стрельбищем. Трудно сохранять спокойствие, когда над тобой ежеминутно на околозвуковой скорости проносятся килограммы свинца. А после — бежать двести метров до финиша и узнавать результат у инструктора.

Интересно, как это поможет на линии фронта? Там что, везде разбросаны шины и стоят трёхметровые заборы? И проходил ли сам инструктор эту полосу хоть раз?

— Поднимаемся на второй этаж, — говорит он, направляясь обратно.

Мы заходим в дверь напротив класса, поднимаемся по винтовой лестнице и оказываемся в коридоре с множеством дверей. У каждой комнаты номер. Внутри — пять двухъярусных кроватей, перед каждой по два ящика с замком для вещей. Форма уже подобрана по размеру — из наших медицинских справок. Окна выходят на дорогу. Нам выдают номера. Моя комната — шестая, вторая кровать, нижняя койка.

Удивительно, почти каждое число, что мне присваивают, кратно двум или трём. Даже день рождения — второе июля. Есть ли числа, которые даны тебе, или это я пытаюсь найти логику в хаосе?

Экскурсия закончена. Нас просто прогнали по основным местам. Был ли у инструктора хоть какой-то энтузиазм, или его убили вместе с первым выпуском?

Я достаю алоэ и ставлю на подоконник. И тут слышу:

— Почему всё не так, как нам говорили в военкомате… — грустно говорит Ганс, глядя в пол стеклянными глазами.

— Зато теперь всё по-настоящему начинается! — подпрыгивает Гюнтер, не замечая его тоски.

— Гюнтер, будь осторожнее на стрельбище, — Ганс берёт его за плечо, в глазах блестят слёзы.

— Хорошо, — наивно отвечает тот.

Младшие братья всегда остаются младшими, даже взрослея. Рудольфу же всё равно.

Начинается неизбежное знакомство с сослуживцами.

—Ты, — смеясь, говорит рыжебородый мужичок, — думаешь, этот техногенный ужас с ульями и шахтами творит Кайзер, а не Гинденбург с Людендорфом? — Он чуть не падает с койки. Рядом сидит мужчина с сигарой, тихо посмеиваясь.

До боли знакомые имена. Это именно они, как мне говорила мама, начинали заселять ульи. С фразами: «Все, кто в улье, — сыты, довольны, бодры»… Если бы.

— Вся ваша контора, «Криг Югенд», — их рук дело! — сквозь смех говорит рыжий.

— В отличие от тебя, тупое быдло с лесопилки, — хмурится юноша, — я знаком с войной и ветеранами-героями! — Он яростно машет руками.

Мужичок придумывает новую шутку, от которой сам же тихо смеётся:

— У твоих ветеранов были, — еле сдерживаясь, выговаривает он, — медали за взятие французского туалета.

Это становится последней каплей. Эрих, не выдержав, швыряет в Бруно первый попавшийся под руку ящик — кажется, Гюнтера. Тот уворачивается, и ящик пролетает через всю комнату, рассыпая содержимое по полу.

— Это мои вещи! — вскрикивает Гюнтер, начиная собирать их с пола.

Хорошо, нашему инструктору, похоже, плевать на порядок.

Мужчина с сигарой наконец смеётся в голос:

— Круто, Бруно! Ты Эриха так… — пытается выговорить он, — что аж ящик в бой за Кайзера пошёл! — Смех разносится по комнате.

Я смотрю на Эриха: он сидит нахмуренный, зло смотрит из-под лба. Бруно будто ненавидит не Эриха, а то, что стоит за ним.

Гюнтер после сбора вещей смотрит на Эриха с жалостью.

Над Бруно нависает Ганс, у него руки в боки:

— Так, что здесь произошло?

Рыжебородый лесоруб, всё ещё посмеиваясь, поднимается с пола:

— Вот те на! Ещё сослуживцы! Вас как звать?

— Я Ганс, — не убирая рук, отвечает тот.

— Обо мне вы уже немного знаете, — мягко улыбается Бруно. — А ты? — обращается он ко мне.

— Франц… — тихо говорю я.

— Ты так и не ответил, что случилось, — уже спокойнее спрашивает Ганс.

— Этот придурок… — начинает Бруно, но его перебивает собственный смех.

Интересно, почему его так рассмешило, что Эрих повёлся на провокации? Может, у него самого не всё в порядке с головой?

— Бруно, давай отойдём поговорим, — говорит Ганс.

Они уходят за дверь казармы.

За окном громыхает. Не пушка — ливень. Я и не помню, когда в последний раз видел дождь.

— Дождь… — выдыхаю я.

Передо мной оказывается мой ровесник в очках, такой же бледный и худой, как я.

— Тоже с улья?

— С Баварского, меня Йозеф зовут, — отвечает он.

— Судьба не лучше моей, — начинаю я, но договорить не успеваю.

Грубый голос с верхней полки перебивает:

— Наши судьбы поломаны с того дня, как мы появились на свет в этом мире. Все рано или поздно пойдут на фронт. Аду нет конца.

Сверху шелестит бумага.

— Прежде чем я растворюсь в тишине, называйте меня Гельмут.

Я поднимаю голову на верхнюю полку и вижу крупного парня с щетиной, который, не отрываясь, смотрит в блокнот.

Мы смотрим в окно, каждый понимает друг друга. Слышу шелест бумаги сверху. Дождь разделяет нашу грусть. Каждый думает о своём, о том, что могло бы быть и что никогда не сбудется.

— Какие же огни фортов красивые, — говорит Йозеф, пытаясь разбавить обстановку, но в ответ тишина. Лучше молчать вместе, чем одному.

Через некоторое время возвращаются Бруно с Гансом. Бруно сразу ложится на кровать и начинает засыпать.

Эрих подходит к Гюнтеру и Рудольфу, между ними разговор, но я его не слышу.

Дождь кончается, остаётся туман. Я приоткрываю окно, и в комнату врывается уличный сырой воздух с запахом дождя — я по нему скучал. Пушки ударяют ещё дважды. Между первым и вторым залпом я задрёмываю, а после третьего проваливаюсь в сон без сновидений.

Я открываю глаза. Только вместо комнатушки казарма, и разбудили меня не сирена, а крики тревоги. Начинаются учения. Собранные по тревоге, несколько отрядов выходят на полосу препятствий.

— Итак, ваша цель — пройти эту полосу препятствий за три минуты, — говорит он монотонным голосом. — Ну, время пошло.

Я бегу через шины, обмундирование трясётся, издавая своеобразный звук. Я поскальзываюсь на грязи после дождя и падаю, Йозеф уже перелезает. У меня забираться на стену нет сил, я пытаюсь перелезть. Почти все перелезают через стену, на этой стороне остаюсь только я. Ганс сидит на стене и помогает Рудольфу перелезть, потом видит меня и подаёт руку помощи.

— Держи руку, — говорит он.

Я вцепляюсь в неё крепко, и меня с силой перетаскивают на другую часть полосы препятствий. Рудольф отряхивается от грязи, смотрит на меня с пониманием, отворачивается и ползёт к финишу. Эрих бежит вторым и что-то кричит.

Я падаю лицом в грязь, благо она смягчает падение. Сразу ползу под стрельбищем, где практикуется в стрельбе другой отряд: им повезло больше стрелять, нежели ползать. Пули свистят над головой. Солдат в улье говорил, что свою пулю ты не слышишь, но мне всё равно страшно. Я уже подползаю к выходу, остаётся только пробежать. Герман и Бруно уже говорят о чём-то в стороне, братья Грау ждут меня. Ноги уже не слушаются. Последний рывок, и…

— Итак, Франц, ваш результат — самый худший во всём отряде. Четыре минуты пятьдесят пять секунд!

Хоть всем всё равно, я краснею от этого всего. После чего мы переходим к физическим упражнениям. Я не могу слушать инструктора, его слова режут уши. В середине дня я не чувствую ног, плечи болят. После упражнений не замечаю, как оказываюсь в столовой. Опять мерзкая похлёбка из искусственной еды. Рядом со мной братья Грау. Вдали сидят Бруно и Герман, Гельмут что-то пишет в блокноте, Эрих уже отдыхает в казарме.

— Слушай, ну это лучше, чем не пройти её, — говорит Гюнтер, смотря на меня. — Пусть хуже всех, но зато дошёл до цели.

Я просто молча киваю.

— И как вы ели эту дрянь? — спрашивает Ганс у меня.

Рудольф просто молча ковыряет ложкой еду.

В казарме я остаюсь сам с собой. Уставший, я слышу невнятную речь, а не слова. День проходит как минуты, и я проваливаюсь в сон. Следующие два дня мы повторяем то же самое: земля высыхает, и я слышу от инструктора:

— Итак, Франц, ты сдал на три минуты пятьдесят две секунды, уже хоть что-то, для штаба, — говорит он, последние слова бормоча себе под нос.

Пусть самый худший результат, но мои больные ноги хоть что-то могут.

Опять крики тревоги от сослуживцев. Открываю глаза, снова казарма, уже начинаю скучать по привычной рутине — там хотя бы так не устаёшь за день. Утром опять препятствия, опять худший результат. Только после них мы приходим не в спортзал, а на стрельбище.

— Это стрельбище, — говорит инструктор, показывая рукой на полигон.

Где-то на его середине колючка, под которой перелезает какой-то отряд, проходя полосу препятствий, а вдали те же форты.

— А где оружие?! — спрашивает Эрих.

Оружие нам до сих пор не выдали.

— Вам в руки выдадут личное оружие. Кстати… — Он заглядывает в блокнот, перелистывает страницу. — Забыл. Нужно отправить несколько человек на вечерние курсы. Одного крупного — на пулемётные, второго — на связиста.

Герман подходит к нему и говорит:

— Давайте я.

После чего к нему подходит и Йозеф, аккуратнее, чем Герман.

— И меня запишите.

После того как они расписываются в журнале инструктора, нас ведут на склад за личным оружием. Эрих горит от радости, Бруно смотрит на него со смешком.

Склад — отдельное пыльное помещение из кирпича, похожее на гараж. Рядом с оружием грабли, метёлки и прочие вещи.

Нам выдают автоматы Stg 25. Я чувствую знакомый рейнский металл без заусенцев, я вижу результат работы своего завода. Йозеф передёргивает затвор и улыбается. Гюнтер осматривает автомат, целится с плеча. Эрих чрезмерно рад и обнимает автомат. Бруно вертит автомат и кладёт на плечо. Гельмут берёт автомат со страхом в глазах. Герман получает свой пулемёт — кажется, даже для него он тяжёлый. Ганс будто видит что-то новое, а Рудольф забрасывает автомат за плечо, словно это привычный инструмент.

Мы возвращаемся на полигон. Всё тот же вид на горизонт, и звуки ползания под колючкой.

— Итак, сейчас я выдам вам по два магазина. Ваша задача — просто понять ваше оружие, — говорит инструктор.

Отряд берёт по два магазина со стола, а Герману дают один магазин под пулемёт. Ему показывают, как раздвигать сошки, где предохранитель и что такое перегрев. После чего слышна стрельба из пулемёта, за несколько секунд в мишени появляется более тридцати отверстий. У Эриха отвисает челюсть.

— Я тоже так хочу!

Он начинает стрелять из автомата, не справляется с отдачей и падает на спину, благо автомат вываливается из его рук. Бруно ржёт во всю глотку. В другой мишени появляется два отверстия.

Начинается стрельба, братья поражают цели, я тоже стреляю, но попадаю всего лишь три раза — ноги косит и руки трясёт. Эрих встаёт, забирает автомат и продолжает стрелять. Йозеф уже всё отстрелял. Герман расстреливает весь магазин. Только Гельмут смотрит в прицел на мишень и не хочет стрелять.

— Ты почему не стреляешь? — спрашиваю я.

— Не особо и хочу, дорогой Франц, — говорит он своим грубым голосом и убирает автомат за плечо, словно тяжёлую ношу.

Я просто киваю и продолжаю стрелять. Хоть и чуть-чуть, но я понимаю оружие. Йозеф с Германом уходят на курсы, а мы идём в казарму.

После того как все отстрелялись, мы идём в столовую, потом в казармы. Ноги плетутся по винтовой лестнице. Опять комнатка, но я решаю не сразу идти в кровать, а побыть частью отряда. Все собираются у братьев Грау, как собирались без меня. Колени ноют, Гельмут и Ганс сидят рядом со мной. Гюнтер на верхней кровати. На подоконнике сидит Рудольф, рядом моё алоэ. А на другой кровати — Герман, который уже вернулся, Эрих и Бруно. У Рудольфа появляется гитара. Пусть он и молчалив, но рад похвастаться тем, что получил.

— Вот что я получил за реальную еду, — улыбаясь, показывает он всему отряду. — Там, на ферме, я играл на крыше сарая, видел с него восход и закат солнца, и озеро, которое было еле видно из-за массивных елей и тонких берёз перед ними. — Вздыхает и продолжает: — Жалко, что я оставил свою гитару там.

Улыбка у него редкая, дорогая — из тех, что запоминаешь.

— А сыграй что-нибудь, — говорит Герман, закуривая сигарету.

Я слышу незнакомую мелодию и народную песню о пахарях. Я представляю мужчин, которые тащат плуги на своём горбу. Гельмут заинтересованно смотрит, словно зародилась новая идея. А Ганс и Гюнтер подпевают. Даже Бруно не остаётся в стороне. Хоть и видно, что Эрих до сих пор держит обиду на него, это не мешает сесть рядом с Бруно. Второй никак не реагирует. Йозеф только приходит с мокрой головой из душа и подключается к нам. Мысленно мы не тут, а на том поле, утром.

— Эрих, Йозеф, давайте в кости поиграем на щелбаны, — говорит Гюнтер.

— А как это? — спрашивает Эрих, а Йозеф смотрит с недопониманием.

Даже я знаю эту игру…

— Вы не знаете? — с грустью говорит он.

— Правила простые: кидаете кубики, и у кого число меньше, тот получает щелбаны от того, у кого больше, — говорит он.

Каждый кидает по два кубика. Йозефу выпадает восемь, Гюнтеру шесть, Эриху три. Йозеф даёт щелбан Гюнтеру. А Эриху достаётся сразу два щелбана, он хмурится. Позже к ним подключается Бруно. Пока Рудольф перебирает струны на гитаре, Эрих проигрывает второй раз. Ганс смотрит за всем этим действием с улыбкой. Гельмут что-то черкает в блокноте и идёт спать, за ним уходит Рудольф, а потом я чувствую, как в груди появляется тепло. Как же я не хочу, чтобы этот вечер когда-либо кончался. Меня клонит в сон. Я иду на свою койку и засыпаю сразу после того, как закрываю глаза.

Я встаю за десять минут до тревоги, смотрю в окно, вижу алое небо от восходящего солнца. До этого вечера мне было как-то всё равно. Огни фортов сияют в сумерках, это задаёт определённый тон этому утру. Крики тревоги, теперь надо проходить полосу препятствий ещё с автоматом, после — то же стрельбище, Гельмут так и не стреляет. После занятие в классе, все сидят не слушая инструктора, переглядываясь и перешёптываясь, пока инструктор говорит о химическом оружии и самой нужной истории создания противогаза и первых стоячих газов, которые отправляются в сторону врага, в гранатах, снарядах, бомбах и не сдуваются ветром. Я осматриваюсь: Гюнтер говорит с Эрихом, пока второй всматривается в инструктора. Рудольф смотрит вдаль, а Гельмут, который сидит рядом с ним, пишет очень быстро. Бруно и Герман говорят о чём-то своём. Я смотрю на рядом сидящего со мной Ганса, который полусонный. Инструктор громко захлопывает учебник, после чего выступает с объявлением:

— Итак, первая неделя учений завершается сегодня. Второй и третьей не будет: вас завтра перебрасывают на фронт из-за больших потерь. Надеюсь, вы понимаете, что вас ждёт… — с незнакомой грустью говорит он. — Вы свободны.

Шок пронзает меня; несколько минут я не могу встать и слышу звон в ушах. Ганс сидит и смотрит в одну точку. Эрих улыбается.

— Вы свободны.

После этих слов мои подкосившиеся ноги ведут меня за товарищами.

В столовой наш отряд сидит молча. Эрих доволен, в отличие от остальных, хранящих пугающую тишину. Настолько всё плохо. Незаметно для себя я оказываюсь в казарме. Молчание, не меланхоличное, а полное тревоги и напряжения. Все собирают вещи: у Грау ещё остаётся настоящая еда, у Германа — три пачки сигарет с гражданки. Но я никуда не спешу и наблюдаю за тем, как солнце подступает к западу, день кончается.

Вечером я собираю вещмешок: аккуратно заворачиваю в тряпку алоэ, банку маринованных огурцов от Грау — всё моё имущество. Пытаюсь отогнать мысли, но тщетно. Всё хорошее перебивают выстрелы штормовых пушек и осознание, что скоро я буду слышать разрывы снарядов вживую.

Может, это всё сон? И завтра просто продолжатся учения?

Я не хочу воевать. Никто не хочет. Никто не просил отдавать свою юность кому-то, зачем-то. Всё, чего я хочу, это нормальный мир. Мир, где этого ада нет на земле.

Всю ночь не могу уснуть. Тревога подступает вплотную. Некому поплакаться, чтобы сбросить её. Эрих и Бруно крепко спят, слышно, как храпит Герман. Только Гельмут что-то бормочет.

Пусть мне трудно начинать разговор, но завтрашний день требует уверенности.

— Пс… Гельмут, ты спишь? — шепчу я.

— Нет… Дорогой Франц, — отвечает он шёпотом.

— Как думаешь, что нас завтра ждёт? — спрашиваю я, стараясь не нарушить тишину.

— Разочарование и грусть, — всхлипывает Гельмут. — Ты разве не понял? — В его голосе звучит невыносимая грусть. — Мы едем на запад, в неизвестные края, изрытые полями и бетонными фортами.

— Мы справимся. Мы теперь семья, — всё ещё шепчу я.

—Поживём — увидим, — отвечает Гельмут со смесью непонимания и надежды. Скорее всего, он зол на обстоятельства, которые нельзя изменить, и грустно ему оттого, сколько таких же ребят уже вошли в этот ад.

Сколько проходит времени, не знаю. Я закрываю глаза и во сне забываю, что ждёт меня завтра.

Пробуждение. Тревога. Ещё не проснувшись, я хватаю приготовленный мешок.

— Мы едем на запад! — с детской радостью выкрикивает Эрих.

— Заткнись, ты сдохнешь первым при штурме, — без тени смеха отвечает Бруно.

— Завидуешь? — огрызается Эрих.

— Чему? Я просто хочу сказать: с такими мыслями долго не проживёшь.

Шелест одежды заглушает их перепалку. Я натягиваю форму: полевой рюкзак, шлем M1929, ремень из кожи с надписью «С нами Бог!», за спиной — разряженный автомат Stg 25, из которого мы стреляли на занятиях.

В комнату входит незнакомец, одетый в офицерский плащ. Вместо штальхельма на нём пикельхельм с надписью «1925». Лицо гладко выбрито, на левой щеке шрам, на левом глазу — монокль, изящные короткие закручивающиеся усики. У него протез вместо левой руки: из локтя торчит короткая трубка, под которую в плаще проделана дырка. Временами оттуда выходит дым, видимо, новая технология: куда только ни впихивали двигатели. Должно быть, наш новый командир. Мы выстраиваемся у коек.

— Меня зовут Карл, я командир вашего отряда. Идите на улицу. — Он проводит нас слева направо взглядом и манит правой рукой.

Мы спускаемся по винтовой лестнице и выходим наружу. Рядом с полигоном нас ждут десять грузовиков с выпускниками из школы смерти.

Вся наша компания залезает в одну машину вместе с ребятами из другого отряда, которым не хватило места. Волнуются все, особенно Ганс. Эрих же, наоборот, радуется и то и дело выкрикивает что-то. Ганс сидит рядом с Карлом и со мной, братья говорят о своём, Эрих с того вечера с щелбанами подружился с Гюнтером, а Рудольф как всегда замкнут в себе и смотрит на отдаляющийся форт Мец.

— Пути назад нет… — говорит Ганс.

— Мы все вернёмся, главное — верь. Если вера потухнет, то всякое может случиться, — с горечью говорит Карл.

— Если бы не новая система налогов, я продолжил бы зарабатывать на ферме. Сейчас мы переживаем убытки. Ещё искусственная еда, которой пичкают магазины и предприятия.

— Знаешь, раньше, во времена Первого и Второго Вельткригов, люди шли на фронт добровольно, не из-под палки, а из-за любви к Отчизне и чувства долга. — Карл хмурится, будто пытаясь что-то вспомнить. — Это твои братья? Зачем ты их сюда втянул?

— Они сами пошли со мной. Мы всегда и везде были вместе. Если бы я умер один, их сердца бы не выдержали, — говорит он.

Люди шли на войну добровольно? Из-за любви к Родине? Может, к тридцатым годам это чувство уже давно размылось…

Рудольф достаёт гитару и начинает наигрывать песню. Под стук колёс, скрипучим голосом он задаёт мотив нашему утру:

«Zu Ende ist das frohe Wandern, Das uns wissend gemacht, Denn wir ziehen nach Verdun, In die blutige Schlacht.»

«Наши походы завершились, Сделав нас ещё мудрей, А теперь мы едем в Верден, В мясорубку людей.»

Тень медведя преграждает дорогу обратно — к постепенно уходящему, странному, но всё же родному подобию мира, который скоро разрушит правда.

Глава 2 «Поля Вердена»

Мы подъезжаем к тылам фронта. Уже слышно, как громыхают снаряды, бьющие по нашим дальним позициям. В нос бьёт до боли знакомый запах бетона и сырости, а вместе с ним — новый: запах гнили. Стоит невыносимая жара, пришлось закатать рукава. Слышатся выстрелы, пулемётные очереди и взрывы вдалеке.

Машина останавливается, и Карл командует выходить. Мы выходим. Вокруг нас простирается поле, изрытое снарядами, — ни единого дерева. Вдалеке на линии соприкосновения вспыхивают взрывы, а позади возвышаются наши форты. Небо сегодня прекрасное, голубое и безоблачное, даже самолётов на нём нет. Я невольно улыбаюсь: в Меце не было времени насладиться небом, а тут — ни облачка, словно то самое небо, о котором говорил Рудольф. Правда, мы приехали не на ферму.

Нас высаживают около входа в бункер.

— Это ваш новый дом. Располагайтесь, через час выдвигаемся, — говорит Карл и с каким-то бланком направляется к бункеру.

— Мы побьём французов, как под Бельгией! — выкрикивает Эрих.

— Уж не знаю, кого ты бить будешь с такими настроениями, — с насмешкой говорит Бруно.

Карл поворачивается на звук смеха, в его глазах усталость вперемешку со злобой. Кажется, он запомнил Бруно.

Мы подходим к бункеру. Вход напоминает спуск в подвал, только за первыми воротами виднеется гермодверь. Карл стучит три раза, и дверь открывается. За ней стоит солдат, вооружённый американским пистолетом-пулемётом. Карл молча проходит внутрь, мы идём за ним.

Внутри стоит много двухъярусных коек, заполненных людьми, и железных шкафов. Кто-то спит, укрывшись шинелью с головой, кто-то чистит своё оружие. Много незнакомых, трофейных и импортных пушек, по ним можно понять, кто недавно, а кто уже здесь давно. Мой шкаф оказывается под номером двадцать четыре. Вдалеке виднеется комната с железной дверью и окошком. Склад провизии: через замёрзшее стекло я различаю только консервные банки, которым не видно конца. Амуниция с патронами, по всей видимости, находится в погребе рядом со шкафчиками; на один из них я ставлю своё алоэ. После чего с дальних коек доносится смех, но мне как-то всё равно.

Я, как и все, присаживаюсь на койку. Сижу и жду, сам не зная чего.

— Вы с востока? — спрашивает Карла незнакомый вояка с щетиной.

— Нет, — говорит Карл. — А что?

— Нам не хватает ветеранов, — отвечает он.

Карл выглядит после этих слов слишком расстроенным. Я не хочу спрашивать, с какого Вельткрига он в этом аду и сколько отрядов уже потерял, — по нему всё видно. Проходит некоторое время, холодок пробегает по спине. Карл выходит из бункера по делам. Гюнтер куда-то отходит.

— А что, если бы этого всего не было? — спрашивает Бруно. — Что бы было?

— Всё было бы другим, дорогой Бруно. Не только заводы. Даже мы. Может, все мы занимались любимым, а не сидели здесь. — сказал Гельмут

— Это, конечно, всё хорошо, но я думаю, что мир стал бы хоть на каплю добрее. Все жили бы радостно. А войны никуда бы не делись. Вот прадед мой был в 1871 году, он знал, что французы затаили обиду, но не дожил до Второго Вельткрига… — говорит Герман.

Гюнтер подходит обратно к нашей компании.

— Я бы просто жил, жил как в хорошей сказке, только с неизвестным концом, — говорит Ганс. Мне бы так жить…

— Ганс, Ганс, а когда мы вернёмся домой? — спрашивает Гюнтер.

— Не знаю, но думаю, что скоро, — отвечает Ганс.

— Я бы просто поднимался по карьерной лестнице до начальника лесопилки, — говорит Бруно.

Только Эрих, Рудольф, я и Йозеф молчим. Рудольф смотрит в стену и говорит что-то себе, а мы не можем представить жизнь без войны. Эриха приютили и воспитали как солдата. А я и Йозеф даже не знали мира, где есть выбор. Единственные, кто нашёл себя в этом мире, — это братья Грау: для них ферма есть всё. А что есть у меня? У нас? Я хотел бы стать моряком, ходить по воде на сухогрузе и видеть мир, не только Германию.

— Ещё леса-то остались? — говорит Эрих.

— Массивы на востоке и бескрайние леса России.

— Партизан не боишься?

Бруно замолкает.

— Ну… Если есть что дать им выпить или закурить, то они будут для тебя друзьями, — пытается пошутить Бруно. Никто не смеётся, даже не из-за того, что шутка не смешная, — нам сейчас не до этого.

Герман достаёт из пачки сигарету и вдыхает дым, его пальцы не дрожат, в отличие от моих. Гельмут просто листает свой блокнот и вникает в то, что написал сам. Бруно лежит и смотрит в потолок. После пяти минут неловкого молчания возвращается Карл. Он сразу осматривает наш отряд: сначала смотрит на алоэ, затем на Гюнтера, останавливается на Гельмуте, затем выкрикивает:

— Выдвигаемся!

На выходе из бункера собирается толпа из тридцати человек. Эрих визжит от радости. У остальных животный ужас. Карл подходит к нам:

— Наши позиции находятся в двух километрах отсюда, полчаса ходьбы. Давайте, идём.

Мы выходим из бункера. Солнце нависает в зените. В голубом небе появляются самолёты и взрывы от зениток, чёрные пятна окрашивают небо, звуки войны никуда не пропали.

Мы идём по дороге, ничего не напевая. Ноги еле-еле тащат меня. Звуки войны становятся ближе. Гюнтер дрожит от страха, Ганс рядом с ним. Слева и справа заброшенные окопы и остовы разной техники. Гельмут идёт и пишет. На спине Йозефа портативный радио-рюкзак — два дня всего-то на курсы походил. Герман тащит на спине свой пулемёт и курит, говоря о чём-то с Бруно. А у Рудольфа гитара на левом плече.

Подходя к траншеям, я ужасаюсь. В воздухе стоит запах порохового дыма вперемешку с теми запахами. Слева и справа виднеются заброшенные тыловые траншеи. Иногда рядом проезжают громоздкие боевые машины. Йозеф из любопытства смотрит, как они уходят вдаль за холм. Наконец я вижу дружественный миномётный расчёт — это значит, скоро наши позиции.

Ещё десять минут ходьбы, и мы заходим в свой окоп через сапу. Перед нами длинная система траншей, стенки укреплены чем попало: от палок до бетона. Мы сворачиваем влево. Пулемётная очередь над головой страшнее пули в лоб. Мы доходим, по всей видимости, до нашего окопа, Карл останавливается. Перед ним была воронка от штормовой пушки, слева и справа были видны другие позиции и люди на них, сзади была вырыта землянка, для проживания во время смены. Нас встречает другой отряд. Два трупа, один раненый, остальные смотрят по сторонам.

— Как вы так умудрились двоих потерять? — спрашивает Карл.

— Высунулись. Адольфа жалко, — отвечает солдат.

— Вам помочь? — спрашивает Карл.

— Нет, спасибо, — говорит солдат с грустью в голосе.

Они тащат на себе два трупа и раненого в противоположную сторону от той, откуда мы пришли, — видимо, они с другого бункера.

Мы начинаем располагаться, расстилаем в землянке окопа плащ-палатку и выкладываем всё, что есть. Карл снимает пикельхельм и принимается смотреть в бинокль.

— Знаете, я думал, что здесь будет куда хуже, — говорит Бруно.

— Ты ещё не знаешь, ценой чего захватили этот километр… И ты думаешь, что вы каждую смену так будете просиживать штаны?! — говорит Карл.

Герман чистит платком свой пулемёт MG 32. За короткое время он привязался к нему.

Я слышу свист и взрыв. Миномёты противника нацелились примерно в нас. Я, как и остальные, вжимаюсь в стенку окопа, холодный бетон касается моей щеки. Начинается обстрел наших позиций. Гюнтер обеспокоен; увидев это, Рудольф подходит к нему и начинает рассказывать что-то про берёзы — я не слышу из-за падающих снарядов, которые ложатся рядом с окопом, слава Богу, что не в окоп. После пятнадцати минут на противоположной стороне слышно «Вив ля Франс!».

— К оружию! — командует Карл.

Я подхожу к брустверу. Приклад упирается в плечо. Передёргиваю затвор. В прорези прицела — серая изрытая снарядами земля вперемешку с бетоном. И чужие фигуры, быстро перебегающие из воронки в воронку, параллельно стреляя в нашу сторону. Их много, среди них женщины. Я пристрелил пять или десять — не хочу думать об этом., Герман работает из пулемёта. Эрих отшатывается и смотрит в пол, будто ища смысл в этих смертях, которого нет, потом продолжает стрелять. Братья Грау работают на ура, они уже настрелянные на охоте и знают, как правильно стоять и отстреливать. Только у Ганса глаза смотрят в пустоту, а Гюнтер плачет, стреляя во врага. Гельмут так и не встаёт со стенки окопа. Французов не становится меньше, уже слышно, как взрываются «лимонки» в соседних траншеях. Надеюсь, нас не прорвали.

— Слева заходят французы, Гельмут, займись! — кричит Карл.

Гельмут молчал, смотрел на то как слева пытаются остановить волну французов другой отряд.

— Да мы все сейчас сдохнем!

Сейчас, он по всей видимости, очнулся: он смотрит на свои руки и, всё ещё не встав, стреляет по французам, которые уже залезают в траншею.

— Йозеф, попроси танкетку, мы тут чисто пехотой не справимся.

Крики становятся всё громче, они давят на уши.

— Дай Бог, всё обойдётся! — кричит Герман.

— Стреляй лучше! — кричит Бруно.

Затвор клацает вхолостую. Я не сразу понимаю, что магазин пуст. Пальцы не слушаются — новый магазин выскальзывает из подсумка. Я загоняю его со второй попытки, передёргиваю затвор и снова припадаю к прицелу.

— Киньте гранату, они в яме сидят! — командует Карл.

Я снимаю предохранитель с моей штельхандгранаты и закидываю её далеко. Раздаётся взрыв, я оглушён на несколько секунд. Звон в ушах. Затем слышу еле слышимые крики боли. Я продолжаю отстреливаться. Невольно на мгновение вижу глаза одного пожилого француза — голубые глаза, как небо, о котором я мечтал. Бой для меня закончился, время словно остановилось. Боевой дух? Я убил человека. Пуля попадает ему в лоб. Земля тебе пухом, незнакомец… Мои руки продолжают стрелять, а я всё ещё вижу, как он падает. Я не знаю, сколько прошло времени.

— Их как тараканов, — говорит Бруно.

— Когда они закончатся? Уже пулемёт перегрелся, — говорит Герман.

Его пулемёт нагрет докрасна, он укрывается в окоп на время. Через десять минут я чувствую слабую дрожь земли, затем слышу двигатель танкетки. Она бьёт по французам длинной очередью. Звук — как от пулемёта Германа, только у танкетки их четыре в башне. Танкетка похожа на стальной ящик, поставленный на гусеницы. Клёпаный корпус выглядит убого. Слева на башне большая надпись «439», а на борту — буквы, которые я не успел разглядеть, с Балкенкройцем.

— Стреляйте по гадам! — кричит Карл.

Я продолжаю отстреливать идущих в атаку французов. Слышен скрежет брони танкетки — это выстрел из французского ПТР по танкетке, благо рикошет. У Германа остыл пулемёт, и он продолжает работать по врагу. Через некоторое мгновение слышен прилёт миномёта в стороне противника. Раздаются громкие крики, наполненные болью, с правой стороны наших позиций. Вдруг я слышу, как шипит ствол Германа. Тишина. Иногда — редкие выстрелы и взрывы издалека.

Атака отбита, французы закрепляются на позициях, до которых успели дойти. Гюнтер облокачивается на стенку окопа в слезах.

— Они все мёртвые, — говорит он, захлёбываясь в слезах. — Были убиты мной.

Ганс подходит к нему и берёт за плечо.

— Вспомни, как ты убивал зайцев, это то же самое.

— Нет, это люди! Мне страшно!

— Давай поговорим о доме. Ты же будешь плакать вечность здесь? Мама тогда тебя не узнает.

— Мы умрём, как они!

Над ними повисает молчание. За два часа боя я проголодался, плащ-палатка с едой ждёт нас в землянке. Карл ставит Эриха первым часовым, после него будет Рудольф.

— Что это было? — спрашивает Бруно.

— Они просто шли на смерть, больно вспоминать это, — говорит Герман.

С ничейной земли доносятся стоны раненых солдат.

— А если бы французы дошли до нас? — говорит Бруно.

Я невольно представляю картину, где нас забрасывают гранатами и отстреливают выживших.

Герман закуривает сигарету, слышатся взрывы вдалеке, Рудольф играет что-то на гитаре. Видно, как Эрих аккуратно выглядывает с биноклем из-за бруствера.

— Сколько там людей… — кричит он с ужасом. — Многие просто лежат там и корчатся от боли.

Звуки стрельбы становятся тихими. А стоны и крики — всё громче. Гельмут молча смотрит стеклянными глазами на меня. Я не могу смотреть людям в глаза — заглядываю на мгновение к каждому и отворачиваюсь.

— На востоке было хуже, — говорит Карл. — Заходишь на позиции русских, а там куча тел. Выжившие часто без руки или давали отчаянное сопротивление, взрывая себя гранатой или кусая.

Молчание режет уши. Не от скуки, а оттого что речь глушит все сторонние звуки. Звук гитары Рудольфа помогает нам на время уйти в мысли после боя. Я никогда не думал, как там, на другой стороне фронта. Есть ли у французов ульи, или всё хуже, чем у нас. В атаке были девушки — почему? Всё настолько плохо у Франции, что в бой идут все? Очень много чего надо обдумать, мысли путаются в моей голове. Проходит час, и на место Эриха идёт Рудольф, рядом с ним Гюнтер.

— Это ад… — говорит Эрих, вернувшийся с поста, бледный как поганка.

— Великий германский часовой, — говорит Бруно.

— Завались! Я готов служить отечеству даже в этом аду!

Я хочу подойти к Гюнтеру и Рудольфу. Выйдя из землянки, звуки становятся громче в несколько раз.

— …вот вернёмся с фронта, купим тебе мопед. Будешь самым крутым в деревне, Эрика и подружки будут без ума.

— Да зачем мне она? Пусть дальше возится с Марком. А вот Лиза…

На имени Марк всё замирает. Я снова слышу вместо снарядов его голос и чувствую детство. Воспоминания о нём греют душу — особенно сейчас. Я бы всё отдал, чтобы вырасти просто ребёнком; война была с самого моего рождения, и я никогда не чувствовал мира. Но из мыслей меня выбивает одно движение.

Рудольф начинает падать. Гюнтер пытается удержать его и видит то же, что и я: вместо головы месиво из осколков черепа и крови. Кровь брата заливает руки Гюнтера. Он кричит — кричит что есть мочи, животным ужасом. После чего начинает всхлипывать, прижимаясь к его груди. Холод пробегает по спине, я цепенею от ужаса. Ноги начинают косить, мой товарищ лежит мёртвым у ног, всё, что осталось, — это тело. Может, я всё ещё в учебке и это сон? Гюнтер снова вопит что есть мочи, из землянки выходит Бруно.

— Что за шу… — он бледнеет, отворачивается, и его рвёт.

Ганс уже рядом с Гюнтером, пытается его успокоить, глядя на тело Рудольфа. Герман начинает яростно работать по французам из пулемёта, но его останавливает Карл.

— Не высовывайся, нас уже облюбовал снайпер, — говорит Карл.

Йозеф вжимается от ужаса в стенку окопа, а глаза Гельмута становятся ещё более стеклянными. Эрих закрывает глаза руками, иногда убирает руки — любопытство берёт верх.

— Йозеф, запроси замену нам, — командует Карл.

Тот берёт радио-рюкзак и запрашивает замену по рации, называет номер и букву участка.

Гюнтер сидит на коленях перед убитым братом.

Неужто всех нас ждёт такой конец — быстрый, без прощаний. Бедняга Рудольф, наверное, даже не понял, что он умер. Мне бы так.

— Ганс, помоги тащить его до братской могилы, — говорит Карл.

За несколько минут отряд собирается, гитара Рудольфа уже у Гельмута. Пулемёт на спине Германа, и заходящее солнце слепит нам лица. Нас сменяют на ночь такие же зелёные бойцы, как и мы. В сумерках видны взрывы в небе. Пилоты бьются друг с другом, а мы идём в бункер.

— Нам надо успеть до десяти, иначе его сожгут только завтра, — говорит Карл, глядя на часы.

Всё те же окопы и миномётные позиции, которые я видел, когда шёл сюда, небо стало тёмным куполом. Мы идём за Карлом. Он сворачивает налево, я вижу яму, полную голых тел.

— Успели вы за десять минут, до кострища. Ну, сдавайте мне его одежду, — говорит старик с зажигалкой и канистрой бензина.

Сигарета Германа мелькает во тьме, глаза Гюнтера блестят, глядя на костёр из солдатских тел. Ганс держал его, будто он прыгнет за ним.

— Тут смотреть не на что, давайте в бункер, — говорит Карл.

Дорога пройдена незаметно, все смотрят на пустую койку Рудольфа. Его съел медведь, и его больше нельзя вернуть.

Два месяца смятения прошло со смерти Рудольфа, руки уже набиты, ноги привыкли к грязи. Есть слухи, что скоро начнётся наступление.

Глава 3 «Наступление»

— Огоньку не найдётся? — спрашиваю я.

— Для тебя всё, дорогой Франц, — отвечает Герман, подражая Гельмуту.

Мы стоим на выходе из бункера в плащ-палатках. На улице октябрь, на прошлой неделе уже был гололёд, но неожиданное потепление превратило лёд в грязь. Идёт дождь, глубокая ночь. Железнодорожные орудия, которые подогнали в прошлом месяце, громыхают, как гром.

— Я так и не понял: Бруно говорит, у тебя дома какая-то там Анна, — говорю я.

— Да блин, не особо говорить люблю. Да с печенью у неё беда. Благо, больше не пьёт. — Герман закуривает сигарету. — Свободным людям на фронте платят больше, все деньги идут в дом.

— Иначе на нас денег не хватило бы. Карл сказал, таких, как я, из ульев миллионов одиннадцать, даже больше, и только на Западном фронте, — говорю я.

Видимо, сказалось вино, которое Карл раздобыл после всех наших выходов на позиции.

— Знаешь, а вначале ты даже слова сказать не мог, — говорит Герман.

Дверь из бункера открывается, к нам подходит, шатаясь, Бруно.

— А вы? — говорит он, икая. — Видели Эриха?

— Не-а, — говорю я.

— Поня-я-ял, — говорит он, направляясь обратно в бункер. — А и да, вы тут это, не застаивайтесь, а то простудитесь, мозги выветрятся, как у того малого.

— А давай-ка действительно к своим пойдём?

— А давай!

Мы открываем дверь бункера и начинаем спускаться по лестнице.

Ганс, Гюнтер и Эрих говорят о чём-то своём. После смерти Рудольфа я начал терять их из нашего круга общения — братья стали молчаливыми. Что я вообще несу? Даже мысли путаются от вина.

Йозеф смотрит в пол с бутылкой вина в руке. Гельмут не пьёт, как и Карл, который отнекивается от пьянки из-за вечной работы. На пустой койке Рудольфа уже побывало много людей, и через день или два она пустеет. Ветераны удивлены, что мы до сих пор живы.

— Ах вот ты где, засранец! — говорит Бруно.

— Что надо, пьяница? — спрашивает Эрих из соседнего отряда.

— Просто.

— Не доставай меня, у нас два дня выходных, включая этот, перед наступлением.

— Два дня: один чтобы напиться, а второй — похмелиться.

Наша пьянка длится недолго. Полчаса — и все уже спят.

Наутро многие из нашей компании не могут встать, только мне легко. Йозеф заблевал пол, потом он точно уберёт за собой, но не сейчас. Половина казармы опустела. Много отрядов сейчас там, укрепляют рубежи и прикрывают инженерные роты, которые готовят дивизию к форсированию реки. По словам Карла, такое событие случается раз в три месяца — очередная попытка верховного командования сломить оборону французов.

Откуда-то появляется ветеран из другого отряда, но из нашего полка. Он молод, но с седыми волосами.

— Слышь, вот тебе не кажется странным, что наших стало больше. Танки ездят туда сюда. Чуешь? — говорит он.

— Я последние вылазки не наблюдаю, боюсь быть часовым, — говорю я.

— Ах, бывает. Намечается что-то крупное.

— Есть такое чувство, но подтвердить пока нечем.

— Ты знаешь, что французский супертанк был замечен под Верденом?

— Нет? Откуда слух?

— Да от офицера моего, Мартина. Говорят, пилоты сначала подумали, что это гора, а гор тут отродясь нет. Пригляделись — а это передвижная крепость. Как подлетели поближе, сразу стрельба с зениток. Не разглядели, к сожалению.

— Так, ладно, вчерашний вечер выдался тяжёлым. Отдыхайте, парни.

Я жму ему руку на прощание, хотя мы даже не здоровались, и он идёт к своим ребятам. Бодрствую только я, Гельмут ещё спит.

Уже час дня, никто так и не встал. Я иду на склад за консервами и встречаю Карла.

— Вовремя ты подошёл, — говорит он. — Скажи нашим, как отойдут, что надо брать с собой запасы на неделю. Выходим ночью.

Он сразу открывает дверь офицерского кабинета и закрывает её. Ну ладно. Всего-то сказать нашим, что сегодня наступление. Не догадался бы только глупый, что всё к этому ведёт. Я обедаю, привожу себя в порядок и жду, пока мои товарищи отойдут.

Первым пришёл в себя Ганс.

— Ганс!

— Что надо? Не видишь, ещё сплю.

— Собирай еду на неделю, этой ночью идём в наступление.

С него сразу слетает похмелье.

— Ой Боже, что же ты нас не разбудил!

Он принимается будить Гюнтера и кричать, что скоро наступление.

— Да что же ты кричишь, люди спят.

— Это не обычная вылазка, как тогда. Надо подготовить снаряжение, почистить автомат.

— Наступление!? — встаёт Эрих.

— Вот чёрт, дайте поспать, — говорит Бруно.

— Какой спать, наступление!

— И что? Сон важнее.

— Дорогой Бруно, ты всё ещё спишь, но надо готовиться.

Я смотрел, как Ганс трясёт Гюнтера, и слышал, как Эрих уже вскакивает с койки. Бруно что-то бормотал, не открывая глаз. Йозеф встал и пошёл за тряпкой, затем начал настраивать радио-рюкзак. Только Герман продолжил спать.

После нескольких часов Герман встаёт и начинает разбирать свой пулемёт, чтобы потом его почистить. В моём автомате нет грязи — спасибо конструкторам за это чудо техники. Проходит ещё несколько часов, все готовы к отправке.

— Слышали о супертанке? — спрашивает Эрих.

— Да, говорят, замечен рядом с нами, — говорю я.

— Вообще страшная машина, может зачищать целый фронт, — говорит Герман.

— Это целый передвижной город. За всю свою жизнь сделал два таких монстра, — говорит Йозеф.

Подходит Карл, с пистолетом-пулемётом на спине.

— Все в сборе?

Словно хор, отвечаем мы:

— Да!

Мы все были рядом друг с другом: Ганс, Гюнтер, Эрих, Бруно, Герман Йозеф, Гельмут и я. Как же хорошо, что все мы живы.

— В общем, план такой. Сейчас садимся в амфибии и переплываем через реку, там зачищаем окопы французов, после чего ждём дальнейших указаний из штаба. Давайте к выходу.

Опять выход. Мне каждый раз вспоминается первая вылазка — может, потому что там были все, в том числе и Рудольф. Хоть я его и мало знал, но его потеря заставляет меня задуматься: а реален ли дом?

Передо мной уже стоит БТР-амфибия. Ни разу в жизни не видел такой конструкции. Тот же самый «Ганомаг», только увеличенный в разы, чтобы мог плавать, и с зенитным орудием наверху.

Мы садимся в пехотное отделение — весь наш отряд, в том числе и Карл. Толчок. Рёв мотора. Мы едем через зачищенные позиции. В окошке видно, как мы продвигались все эти три месяца к реке — долго и упорно, ночными штурмами. Как же хорошо, что мы сидели в обороне. Взрывов нет, мы действуем быстро и тихо, чтобы наши инженеры возвели понтонный мост.

Мы уже подплываем к реке, переплываем её. Как вдруг — вспышка справа и взрыв.

— Вражеская пушка! — говорит Карл.

В окошке вижу: БТР, который форсировал реку, горит и начинает идти ко дну.

Герман принимается молиться, Гюнтер вжимается в винтовку.

Второй выстрел — в воду, рядом с нами. Я плачу, сам не замечаю как солёное попадает на губы. Третий выстрел попадает в БТР, который был слева.

— Йозеф, скажи, что спалили наше наступление!

— Так точно!

Он начинает передавать примерные ориентиры пушки. Через две минуты раздаются взрывы, которые освещают всё. Наша пехота начинает кричать «ура» и, не дождавшись построения понтонного моста, плывёт через реку вброд.

— Когда всё шло по плану… — устало говорит Карл.

Качка воды прекращается, скрежет двери, внутрь врывается сырость. Мы на другом берегу. По французским позициям работает артиллерия, пулемёты подавлены. Йозеф принимается давать сигнал ракетой, как знак для инженеров сделать мост, а мы выходим наружу. Под ногами лёд и много колючей проволоки, которую надо снимать.

— А мин-то тут нет? — спрашивает Бруно.

— Нету, они думали, что мы южнее будем форсировать реку, — говорит Карл.

Наша пехота забегает в окопы. Человек двадцать-тридцать, только переплыли реку и сразу бегут в окоп, когда на улице пять градусов. Многие тонут, не умея плавать. Даже я плавать не умею.

Наконец на другом берегу подъезжает машина инженеров. На подготовленных позициях начинают ставить понтонный мост. Всё это длится часа два. Мы едем дальше, на вершину холма. Вражеской авиации нет, странно.

Мы подъезжаем, и прямо перед самой вершиной нас высаживает командир БТРа со словами:

— Дальше непонятно что, крыть вас будем с «флака», всё равно самолётов нет.

— Хорошо, — говорит Карл.

Дверь открывается, под ней окоп. Мы сразу спускаемся в него. Слева и справа наша пехота, дрожит от холода и от страха.

— Свои заняли высоту? — спрашивает Карл.

— Они мёртвой хваткой вцепились в неё! — говорит незнакомый солдат.

— Понял, — говорит Карл будто себе под нос, затем кричит: — Дальше своих нет, работайте!

Знакомые с улья звуки двадцатимиллиметровой автопушки. Мы начинаем продвигаться по правому окопу. Примкнув штыки, идём наверх, аккуратно осматривая периметр на растяжки и оставшуюся французскую пехоту. Ничего, кроме трупов разных возрастов, сословий и полов, мы не обнаруживаем.

— Почему девушки идут на фронт? Зачем они тут? Вдали от дома отдают свои жизни здесь, — спрашивает Гюнтер смотря на тело девушки.

— Это и есть их дом, — отвечает Гельмут. — Они шли в одно подразделение к своим семьям. Для них отстаивать эти земли — долг, для них это святое дело.

Хоть Гельмут и сказал правду, но от этого стало только тяжелее. Целые семьи умирают сотнями. Что бы что?

Мы и не замечаем, как продвигаемся к самой высоте, которая была зачищена до нас. Ноги перестали болеть.

— Мы уже здесь? — спрашивает Эрих.

— Да, мы уже на высоте, — говорит Карл.

Мороз делает щёки красными, а время — долгим. Сегодня я ни разу не стреляю. Просто иду по пустым траншеям. Солнце ещё не появилось из-за горизонта. Понтонный мост сделан, танки громыхают где-то сзади. Французы только сейчас понимают, что дело дрянь, и откуда-то слева слышатся плотные очереди. Вдали виднеются три форта, возвышающихся над полем боя. А нам всё равно. Герман курит, Йозеф ловит волны, Гельмут пишет. Ганс и Гюнтер молча смотрят в никуда. Бруно и Эрих переглядываются. А я смотрю на всё это и уже не могу представить жизни без этих ребят.

Вместе с выстрелами появляются и крики.

— Французы на юге окружены, двинем? — спрашивает Йозеф.

— Нет, самый страшный француз — это тот, которому отступать некуда, — говорит Карл.

Жёлтые полосы появляются в небе и летят с французских позиций.

— Что это такое? — спрашиваю я.

Карл смотрит. Нескольких секунд хватает, чтобы всё стало понятно.

— Это ракеты, ложись! — командует он.

Свист, взрывы, которые бьют не точечно, а по площади.

— Землянка там! — говорит Эрих, и мы двигаемся туда.

Мигом всё вокруг становится ярким, окопы рядом с рекой горят, но не на высоте. Видимо, думают, что здесь ещё свои. Залп прекращается. Звон в ушах. Я выхожу и вижу: падает снег. Такой белый, как мамино платье. Пелена закрывает вражеские позиции. Солдаты черпают воду из реки касками и борются с огнём, который не может потухнуть. Восход.

Утро в наступлении под Верденом не сравнится ни с чем. Три форта возвышаются, как монолиты, над бескрайним полем. Бесконечное количество солдат с криками идут в штурм. И уже другой я — не тот, который когда-то был в улье.

В белом небе появляются самолёты, «Ганомаги» начинают работать по ним. Французы хотят обрушить шквал бомб на наши мосты, но самолёты не успевают долететь — у них тут же ломаются крылья. А вместе с ними и жизни пилотов.

— Эх, надо бы позавтракать, — говорит Бруно. — Вот дрянь, взбухшая банка. — Он кидает её в сторону французов, после чего принимается есть не просроченную консерву.

Вдруг дрожит земля.

— Чувствуете? — спрашивает Герман.

— Да, — отвечаю я.

Мы смотрим на французские позиции, дрожь нарастает. И вдруг — будто выстрел из штормовой пушки сзади. Эрих всхлипывает от радости.

Германский супертанк «Фрунсберг» приехал помогать с прорывом фронта, а вместе с ним и другие танки. Сам он размером с пятиэтажный дом, а в ширину и длину — даже не знаю, с чем сравнить. Без понтонного моста он пересекает реку и начинает забираться на холм. Когда он проезжает рядом с нами, я вижу многочисленные спансоны, в которых пушки и пулемёты, на нижних — огнемёты. В башне два штормовых орудия, в корпусе огромное орудие для борьбы с техникой, а наверху корпуса и башни — зенитки. Он остановился на возвышенности, справа от нас.

— Повезло, что этот монстр за нас, — говорит Йозеф.

—Первая часть плана еле как выполнена. Теперь надо продвигаться вперёд. Собираемся и выдвигаемся! — командует Карл.

Я и так собран, жду остальных. Мы уже спускаемся с холма, звуки выстрелов всё ближе, пушки бьют по фортам. Они всё ещё стоят, будто построенные на века великанами дома для солдат. Танки французов лопаются, как только появляются на поле битвы, — боюсь представить, что происходит у них.

Мы уже на передовых траншеях. Промёрзшую землю инженеры копают с трудом. Волны французских контратак. Снова крики за родину, снова пулемёт Германа. Мои руки работают на автомате. Правда, эти французы прижимают нас к земле из-за плотности огня, и приходится расстреливать, когда они уже готовы заходить в окопы. После нескольких часов атака захлёбывается и превращается в позиционную перестрелку. Вражеский окоп в тридцати метрах от нашего, никто не рискует высовываться просто так. Вражеские форты становятся ближе и горят в закате.

Я не выдерживаю и засыпаю на дне траншеи.

Проснулся в поле. Передо мной дом из белого камня. На траве сидит Рудольф, с соломинкой во рту.

— Ну привет, Франц.

— Привет.

— Как там поживаете?

— Да так, бывают невзгоды. Мы все скучаем. Вернись.

— К сожалению, уже никак не вернусь…

На горизонте стягиваются тучи.

— Пошли в дом, сейчас будет дождь.

Я развернулся — и вместо расстояния, которое надо пройти, сразу увидел дверь. Открыл. Внутри пахнет опилками и дымом. Тепло. Рудольф напевает какую-то песню и садится в кресло справа от камина. Я — слева.

— Ты видел мою маму или Манфреда?

— Они далеко.

— А души других умерших солдат?

— Чтобы прийти сюда, нужно много сил

В его руке появляется кружка кофе.

— Хочешь тоже? Это сон.

Я представил кружку чая — и она возникла в моей правой руке. В тот же миг — рёв. В дверь бьют. Когти скребут по камню.

— Это твой медведь. Он всегда рядом. Ты сам его позвал.

Дверь слетает с петель. Хищник стоит в проёме. Я встаю с кресла.

— Он пришёл за тобой, а не за мной.

Медведь бросается на меня — и сон обрывается.

Открываю глаза. Вспотел. Сердце колотится. Долго спал? Когда просыпаюсь, меня встречает жар в воздухе. Карл командует:

— Идём дальше.

Вражеские окопы недавно зачистили огнемётчики. От тел французов остаются только угольки и медленно тлеющая одежда.

Опять несколько километров без передышек. Иногда встречаем французов — те делают пару выстрелов и отступают в надежде найти более выгодное положение, чтобы принять бой. Наши танки уже два дня используют только фугасные и дымовые снаряды. Враг перестаёт пытаться подвести танковый кулак.

Свист вражеских миномётов, которые навелись прямо на нас. В отличие от артиллерии, которая бьёт по тылам, они убивают несколько отрядов. Я просто смотрю, как ошмётки от солдат вздымаются и падают в открытом поле. Здесь уже редкие воронки и нет траншей. Форт перед нами, мы останавливаемся в воронке с уже замёрзшей водой. Холодный ветер сковывает нас, позади четыре французских полка в земле, а впереди монолитные сооружения, которые здесь стоят будто с первородных времён.

— Как в первый день, но много чего изменилось, — говорит Бруно.

— И что же, мой дорогой товарищ? Сейчас мы прижаты к земле, изменилось только положение и локация, — говорит Гельмут.

Колонна союзной бронетехники пытается подъезжать к нам. Форты, которые молчали, резко заговорили. Не словами, а залпами и пулемётными очередями по колонне. Грузовики со снабжением и пехотой взрываются за считанные секунды, а танки не успевают отъехать назад.

— Командование сообщало, там никого не осталось, — говорит Йозеф.

— Остались ещё как, до взятия ещё далеко. Считайте, начало осады, надо зарываться здесь. — говорит Карл

Алоэ. Вот чёрт. Я его оставил в бункере. Единственный мой друг с улья, как ты там поживаешь?

— Я алоэ в бункере оставил... — говорю я.

Отряд смотрит на меня с удивлением, кроме Гельмута.

— А это тут при чём? Мы в саду, что ли? — говорит Бруно.

— Дорогой Бруно, это единственное проявление природы в этом безумном мире на передовой, и надо его ценить, — говорит Гельмут.

Бруно смотрит на него долгим взглядом.

— Ну ладно, — сквозь зубы говорит он.

— Есть живые! Отзовитесь! — доносится из соседних ям.

— Да! — кричит Эрих.

— У вас есть связь со штабом? У нас радио поломалось!

— Есть! Пока зарываемся и не отходим!

Надо бы поесть, а то два дня не ел. Я открываю вещмешок и достаю консерву с тушёнкой. Холодная, но хоть что-то.

— Солдаты, извиняюсь за новость, но, видимо, придётся ждать подкрепление несколько дней, пока не разберёмся с фортом, — передаёт Йозеф.

— А кто это говорит? — спрашивает Карл.

— Какой-то Отто фон Белов, — говорит Йозеф.

Карл сразу замолкает. За мгновение его лицо стало бледным.

Несколько выстрелов из трёхсот миллиметровой пушки делают нужный шум для моих ушей, чтобы пропал звон. Иногда я вижу редкие выстрелы из ям по форту. Второй же отвечает на эти выстрелы сокрушительным огнём.

— Этот псих… Он сделал заказ на десантный снаряд у Круппа.

— И как же? — спрашивает Йозеф

— Я смотрел на испытания снаряда. Самое необдуманное решение посадить туда людей. Сам он был цел, а что было внутри — даже не хочу вспоминать… — В его глазах ужас. — Так, ладно. Ройте соединительную траншею до тех, кто орал.

Мы принимаемся копать, не спеша, чтобы не заметили часовые на форте. Нас просто переломают пушками, если действовать неаккуратно. Несколько часов работы, мы просто молча смотрим друг на друга. Каждый понимает без слов. Когда мы в таких ситуациях, отряд начинает действовать как единый организм. Быть может, поэтому мы и живы?

Мы наталкиваемся на ребят, которые рыли траншею в нашу сторону.

— Где ваш командир? — спрашивает Карл.

— Нету его больше, утонул. На взятии холма мы приткнулись к другому отряду. Потом забежали очень вперёд и сейчас здесь, — говорит солдат.

Среди них я вижу того, кто подходил ко мне бункере. Он просто сидит и смотрит на восток, откуда мы пришли.

— У нас радио поломалось, мы окружены? — спрашивает он.

— Честно, я сам не понимаю, что происходит. Вроде наши перегруппировываются за холмом, — говорит Карл, указывая на холм, где всё ещё стоит «Фрунсберг». Не стреляет, не едет. Просто стоит и смотрит в сторону форта, что делает картину более ужасающей. Огромная машина, живая. Люди внутри работают как один механизм, чтобы машина работала.

— Ну, а радио у кого из ваших ребят? — говорит солдат.

Йозеф достаёт радио, включает, по нему передаётся:

— Говорит Верховное Командование Германии в лице ответственного за Западный фронт маршала Людендорфа. Не покидайте занятые позиции, вскоре мы сокрушим эти форты. — Запись поставлена на повтор — голос самого Людендорфа.

Эрих радуется, услышав организатора всего этого ада.

— Вот чёрт, эти полудурки все, что ли, здесь?! Переключи на фронтовое радио, если что-то произойдёт, то мы это увидим, — говорит Карл.

Йозеф переключает, и из рюкзака играет песня «Теперь пришло время прощаться». Соседний отряд и Эрих начинают петь, а я даже слов не знаю. Эта песня должна дать надежду. Но надежда для меня — далеко не песня, а друзья. Вдруг Бруно начинает петь, не зная слов, просто повторяя на ходу. Йозеф, Карл? Даже братья Грау. Быть может, пора присоединиться?

«Die Vöglein im Walde die singen ja so wunderschön, in der Heimat, in der Heimat da gibt's ein Wiedersehn»

«Пташки в лесу что Поют прекрасно так, До-о-ома, до-о-ома, Будет в сборе вся семья».

Голоса звучат в такт, Герман прижимает Гюнтера к себе. Кажется, Рудольф где-то там, в поле о котором он говорил, вовсе не умер и будет так же играть на гитаре и рассказывать об окрестностях. Хотелось бы в это верить…

Мы принимаемся за еду. Оказывается, у солдат есть электроплита, работающая на любом аккумуляторе. Мы подключаем её к протезу Карла, тот сразу начинает дымиться. Тушёнка быстро доходит до нужной температуры. Теперь, сытые, мы смотрим на закат.

— Вечер, — говорит Йозеф.

— Вместе с днём где-то догорают мечты, — говорит Гельмут.

— А есть ли место мечтам здесь? — спрашиваю я.

— Есть, иначе люди перестали бы быть людьми без них.

Красный закат за тремя фортами слепит глаза, солнце должно греть, но нам холодно. День меняется на ночь. Карл ставит Германа часовым, а мы проваливаемся в сон.

Будит нас не Герман, а дрожь, крики «ура» и выстрелы с супертанка. Я еле-еле открываю глаза, сразу хватаю винтовку. Союзная пехота забегает в траншеи и бежит дальше. Все уже проснулись и готовы идти вперёд, я за ними.

Наступление ведётся ночью, ничего не понятно. Рёв мотора справа и неописуемая дрожь.

Супертанк срывается с холма и на полной скорости влетает в форт — скрежет, бетонная пыль. Он делает маленький проход для пехоты, после чего отъезжает и даёт залп по верхним этажам из своих пушек. Всё тело дрожит.

На подходах к форту нас прижимают французские солдаты. Рядом проезжает тяжёлый танк «Фридрих». Танк медленно наводит башню на позицию врага. Выстрел. Врагов больше нет. Дальше сопротивления нет, врагов смывает стальная и свинцовая лавина — но не в форте. Пушки работают по вражеской фортификации, земля дрожит, а она всё ещё стоит.

Мы уже у импровизированного входа в форт. Союзная пехота забрасывает в эту дырку всё что угодно: от газовых гранат до эрзац-зажигательных смесей, пока не подогнали баки со стоячими газами. Верхние этажи стоят, а вот нижним не повезло — им жить минут пять.

Карл приказывает надеть газовые маски и зайти в форт. Резина приглушает звуки, линзы потеют. Мы выходим в казармы. Через противогаз видна жуткая картина: все защитники Франции лежат в гримасах боли, я переступаю тело через тело, кто-то спал в кровати во время этой атаки и уснул уже навсегда.

Непонятный шум. Голоса? На нижних этажах слышно, как доносится пение. Голоса, их много. Они выводят мелодию, грустную, всё внутри сжалось. Я не знаю французского. Слышу только, как они поднимаются и падают. Несколько десятков голосов затихают сразу. Пол дрожит от этой прощальной песни.

— Это «Страсбург», — говорит Карл. Он плачет? Из-за противогаза не понять.

Я не знаю, о чём именно. Но я слышу, что это их последняя песня. Всё стихло. Холод из входа заполняет некогда тёплую казарму. Я слышу только своё дыхание, эхо шагов и стрельбу которая повсюду. Карл указывает на лестницу. Мы идём на этажи выше. Там газов нет, поэтому я снимаю противогаз. Отряды французов выходят с белыми флагами, боясь смерти. Бывшие товарищи иногда стреляют им в спины.

Пятый этаж запоминается тем, что его зачистка требует осторожности. Французы понаставили растяжек. Приходится идти прижатыми к стенам. Несколько пехотных отрядов стоят насмерть. Они отстреливаются, не останавливаясь, а когда кончаются патроны, идут в штыковую. Грохот, добавленный ко всему шуму, короткий. Их атаку перестреливает пулемёт Германа.

На восьмом этаже случается то, чего я представить не мог… На лестничном проходе к восьмому этажу нас встречает шквал огня.

— Бруно, закинь гранату! — кричит Карл.

Две гранаты летят за шкаф, два взрыва. Грохот, после которого мы забегаем за это препятствие. Действуем аккуратно, как на предыдущих этажах. Гюнтер впереди, позади него Ганс, Гельмут, Бруно, я, а Йозеф и Герман — самые последние. Звуки стрельбы и крик Гюнтера: его ранят в плечо, он рушится на пол. Ганс влетает в эту комнату с двух ног и расстреливает весь магазин, после чего падает на колени.

— Вот чёрт, это дети… — говорит он.

— Надо Гюнтера вытащить, — говорит Карл.

— Врача! — кричит Йозеф.

Я подхожу посмотреть, что в той комнате, и ужасаюсь. Пацаны лет семи или шести вдвоём держали автомат, одетые в рубаху и брюки.

— Что за чертовщина здесь происходит!? — вскрикивает Ганс, не вставая с колен.

Гельмут подошёл и посмотрел на эту картину, в его лице что-то похожее на отвращение.

Стонущего от боли Гюнтера уже забирают на носилках.

— Идём дальше, здесь не на что смотреть, — говорит Карл.

Ганс провожает носилки своим взглядом. Мы идём дальше. Прежде чем заходить в комнаты, мы закидываем туда гранаты. Растяжек на этом этаже, как и ловушек, нет. Титаническая конструкция полупустая. Быть может, жители этого фортатам, в окружении?

— Поднимаемся дальше! — командует Карл.

Плотные бои в комнатах на этажах выше, не воспринимаются, никто из французов не знает, что делать. Дрожь в коленях от бесконечного количества комнат и этажей — я уже на пятнадцатом? На последних этажах сопротивления почти нет. Французы мечутся, не знают что делать. На этаж от силы три командира. Видимо большая часть осталась в том окружении. На десятом была такая картина. Двое застрелились, один спрыгнул, чтобы не попасть в плен. Всё это было прямо на моих глазах. Понял, что это офицеры по красным штанам. Один из фортов зачищен, ещё два монолита стоят слева и справа, но это уже не наша забота. Мы останавливаемся на восемнадцатом этаже. Полно французских трофеев, оружия и тел солдат. Фронт, который был позиционным три года, пробит, но я не чувствую грандиозной победы, которая изменит войну. В горизонте виднеется город. Я не знаю, как устроены прифронтовые мануфактурные города у французов, может, там свободнее?

— Трудные выдались эти четыре дня, — говорит Герман растягиваясь.

— Надеюсь, мне дадут медаль за взятие этого форта, — говорит Эрих.

— Дадут за взятие всего Вердена, да неизвестно когда, — говорит Карл.

После разговора, Эрих садится на корточки и начинает смотретьвпол.

Я хочу закрыть глаза, солнце ещё не взошло, как вдруг в бойнице я увидел, что со стороны города яркая вспышка, потом вторая, и по полю движется что-то огромное, тёмное.

Снова выстрел, во вспышке я увидел это нечто. Французский супертанк с закруглённой башней, количество спансонов не уступает нашему. Едет по душу «Фрунсберга». Карл командует спуститься и пройти к позициям, семнадцать этажей вниз — это не семнадцать этажей вверх. Окопы не вырыты, левый форт только берут. В поле еле-еле возвели укрепления из чего попало, хорошо, что сделали хоть что-то.

Синие шинели виднеются в искрах от рикошета брони, эти искры будто греют мои руки. Солнце начинает восходить, давая свет на поле битвы.

Первый выстрел нашего супертанка. Попадание в каток супостата, он с противным скрежетом рвётся и падает на свои позиции, унося жизни французов, которые попали под каток. Он забуксовал. Наш супертанк едет на сближение, французский супертанк делает выстрел — не пробил. Мы наблюдаем за этим зрелищем разинув рты. Они сошлись борт к борту

Собираются штурмовые отряды, чтобы брать штурмом нижние этажи французского супертанка, Карл сказал что мы с ними. Бежим по полю, редкие воронки от штормовых пушек и выжженная земля. Вражеские пушки с пулемётами стреляют друг в друга, на пехоту, которая копошится между танками, дела нет. Там происходит самое кровавое сражение. Укрытий нет, французские и немецкие отряды пытаются пробиться к входу. Мы обходим это поле битвы стороной,прижавшись к правому борту,надеясь что нас не заметят.Прямо перед самым двигателем начинаем резатьзамок болгаркой. Гул двигателя глушит этот звук. Минут пять — и проход готов. На двигателях стоят два инженера, которые смотрели на работу поршней; увидев нас, они принялись бежать. Одного успели убить, а второго нет. Йозеф говорит что-то про механизм, я не понимаю.

Мы попытались забаррикадировать двери, но было нечем. Дверь придерживает Герман, а я прикрываю его с автомата.

— Три минуты, и заряд сработает, — говорит сапёр.

За дверью уже пытаются прорубить её пожарным топором, бьют рядом с ручкой.

— Герман, доставай пулемёт, — говорю я.

Он отходит от двери, и в проём выливается моя автоматная очередь. Все французы легли. Мне уже всё равно на эти смерти, лишь бы с моими товарищами ничего не случилось. Тем временем Герман берётся за пулемёт и начинает крыть тех, кто за дверью. Подкреплений нет, все заняты перестрелкой между двумя титанами. Мы переглядываемся с Германом, потом снова смотрим в уже пустой проход.

— Выбегайте из танка, быстрее! — раздаётся голос сзади.

Я пропускаю Германа вперёд, потому что у него тяжёлый пулемёт, а сам остаюсь прикрывать, пока он не уйдёт. Сердце бьётся. Успею или нет? Как только Герман выходит, я мчусь к выходу. На последних секундах я выбегаю из супертанка. Взрыв. Двигатель горит, затем происходит подрыв топливных баков, что расположены по бортам, и струи огня вырываются из люков. От волны я падаю на землю, звон в ушах. Через несколько секунд в меня прилетает что-то крупное.

Я вижу тьму. Это конец? Меня тоже съел медведь?