Ничейный дар

Пролог

В груди саднило от нехватки воздуха, но я бежал. Хотелось вдохнуть поглубже, а получались только короткие, частые вдохи. Ним не отставал. У него даже сил на ругань хватало.

У ручья сапог остался в грязи. Я уже наклонился за ним, когда сверху крикнули:

— Стой, дрянь! Ещё хуже будет!

Пришлось бежать дальше в одном. Сапога было жалко до злости: вчера я полвечера возился с оторванным задником. Ещё и Нимов нож за голенищем оставшегося бил по ноге. Он всё съезжал, но остановиться и переложить его было некогда.

Ним догонял меня от самого перевоза. Сначала один, потом к нему прибился возчик с красным лицом. Имя возчика я знал, сейчас никак не мог вспомнить. Он обычно давал мне придержать лошадей, когда ходил пить, а теперь орал, чтобы я не заставлял его лазить по кустам. Ему-то я что сделал? Лошадей держал, ни разу не ушёл. Сам бы лазил за своими, если я такой плохой.

Мне следовало остаться у дороги. На дороге были люди. Можно было хоть закричать, схватиться за чью-нибудь телегу. Вместо этого я полез к ручью, решив, что по лесу эти двое не пойдут. Пошли. Ну почему я опять придумал всё так хорошо, а вышло вот это?

На подъёме корни попадались под каждую ногу. Я ухватился за молодую ольху, подтянулся и увидел за деревьями забор. Жерди шли поперёк склона. Нижняя лежала почти на земле, над ней торчали сучки; пролезть между ними с ходу не получилось. Рубаха зацепилась сзади.

— Вот там он!

Я дёрнул верхнюю жердь, собираясь перекинуть через неё ногу.

Дерево лопнуло у столба. Меня отбросило назад, и в руках остался длинный обломок, свежий и белый на сломе.

Я выронил его. Соседние жерди качались, стуча друг о друга. Такую ограду я бы раньше вдвоём с другим мальчишкой не разобрал. Посмотрел на ладони: целые. Может, столб сгнил? Но от свежего слома пахло сырым деревом, а в пальцах ещё помнился рывок.

Возчик ругался уже по эту сторону ручья. Я пролез в дыру и выбрался на дорогу.

Шагах в тридцати стояла телега. Возле неё двое мужчин грузили запасное колесо. Ещё один держал серого мерина. На боку у него висел меч в потёртых ножнах, а поверх рубахи был надет толстый стёганый жилет.

Я побежал прямо к нему. Лишь бы не прогнал. Меч я уже видел и всё равно бежал: с этими двумя в лесу оставаться было страшнее.

— Помогите!

Мерин вскинул голову. Мужчина отвёл его от меня и перехватил повод покороче.

— Под ноги не лезь. Что стряслось?

— Ним меня заберёт. Он сказал, я теперь за рыбу должен.

Мужчина смотрел поверх моей головы, на лес. Оба моих преследователя выбрались к забору. Ним попробовал перелезть, зацепился полой кафтана и сдёрнул её так, что ткань затрещала. Я знал, кому он припомнит и эту дыру.

— За какую рыбу?

— Сгорела. На перевозе. Только я её не поджигал.

Мне не хватало воздуха. Под рёбрами тянуло, босая нога саднила, а эта странная тяжесть в груди опять начала нагреваться. Я прижал к ней руку.

С утра всё было обыкновенно. Мы с Нимом привезли на Нижний перевоз бочонки с солёной рыбой и застряли в очереди к парому. На берегу теснились телеги, у складов торговались, кто-то варил еду прямо на дороге. Я ещё радовался, что постоим: после стольких дней в пути надоело смотреть лошади под хвост. Потом загорелся склад. Я услышал, как внутри зовут на помощь, и бросил пустую телегу. Ним нашёл меня уже у воды — без бочонков, без человека, которого я пытался вытащить. Ударил вожжой и сказал, что я буду работать на него, пока не выплачу весь товар. Когда он пошёл искать верёвку, я убежал.

Мужчина с мерином отпустил повод одному из товарищей.

— Гарт, нам ещё к колёснику возвращаться, — напомнил седоватый мужчина у колеса.

— Подожди, Олесь.

Гарт повернул меня к свету. На шее, там, где расстегнулась рубаха, проходила полоса от вожжи. Я отстранился, и он убрал руку.

Ним спускался к нам, придерживая порванную полу. Толстый возчик шёл за ним.

— Держи его! — крикнул Ним. — Пять медяков дам!

Я попятился к колесу. Пять медяков. За весь путь до Ладена мне обещали восемь, а тут пять — всего-то руку протянуть. Я ждал, не возьмёт ли их Гарт, и уже прикидывал, с какой стороны обходить телегу. Зря, что ли, из леса выбрался? Но хватать меня он не стал.

— Зачем тебе мальчишка?

— Мой работник. Сбежал.

— Он говорит, ты ему долг за пожар насчитал.

Ним остановился. Седые волосы прилипли у него ко лбу, на щеке белела ссадина. Я раньше не замечал её. Наверное, он тоже успел побывать в горящем складе.

— Ты знаешь, почём рыба? Двадцать дней дороги. Пошлину отдай, за склад отдай. А этот где шлялся, пока у меня всё горело?

— Так мальчишка склад поджёг?

— Я сказал, что поджёг? Телегу бросил. Не унёс ничего!

— Бочонки на телеге были? — спросил Гарт.

Ним махнул рукой и шагнул мимо него.

— Иди сюда, Алекс. Поговорим дома.

Ним даже голос понизил. От этого захотелось забраться в телегу и спрятаться среди мешков. В дороге он тоже иногда сперва говорил тихо, а я подходил и получал подзатыльник.

Гарт выставил поперёк дороги руку.

— Ты уже поговорил. У него шея распухла.

— А тебе какое дело? Ты его кормить будешь?

— Сегодня покормлю.

Олесь оставил колесо и подошёл ближе. За поясом у него торчал плотничий топор. Возчик потоптался, почесал висок. За Нимом он больше не лез.

— Если он украл у тебя что-нибудь, — сказал Гарт, — зови стражу. Если про работу спор, приходи к нашему старшему. Стоим у старого карьера, три телеги. Борса спросишь.

— Борс у тебя старший?

— Он.

— Вот с ним и поговорю.

Ним отступил на шаг и посмотрел на меня. Я опустил глаза.

— А ты не вздумай опять удрать. Я тебя по всему торгу искать не стану.

Он пошёл к перевозу. Возчик ещё постоял, словно ждал чего-то от Гарта, потом потрусил следом. Лишь когда оба скрылись за поворотом, я смог отойти от колеса. Ноги сразу затряслись, будто бежать нужно было только сейчас. Я упёрся ладонью в борт и сердито посмотрел на собственные колени. Вот ещё, стоять-то можно спокойно?

— Залезай, — сказал Гарт. — Босую вытри сначала. Мешок под тобой будет.

— Вы ему не отдадите?

Он уже нагнулся за колесом.

— Я тебя бить не дал. А что у вас случилось, ещё разбираться надо. Садись, вон товарищ мой ждёт.

Пришлось забираться самому. Я поставил сапог на ступицу, перевалился через борт и сел на пустой мешок. На подошве босой ноги налипла земля; когда я стал её снимать, под пальцами показалась кровь.

Гарт протянул флягу.

— Водой смой. Там немного осталось, хватит тебе.

Я полил ногу. Порез был длинный, но неглубокий, и болел больше, чем выглядел. Пришлось прикусить щёку, пока грязь сходила с кожи.

Мужчины привязали колесо и сели впереди. Гарт устроился сзади, свесив ноги через борт. Телега тронулась.

— Кто-нибудь у тебя на перевозе остался? — спросил он.

— Узелок. У Нима в телеге.

— Я про родню.

— Нету.

Он не стал спрашивать дальше. Я был ему за это благодарен. Про мать я уже рассказывал мельнику, Ниму, возчику. Каждый раз хотелось поскорее закончить, а потом злился на себя за это. Сейчас можно было просто сидеть и держать флягу. Вода кончилась, а отдавать её почему-то не хотелось. Пока она была у меня, Гарту ещё надо было со мной разговаривать, хотя бы забрать обратно.

За деревьями висел дым. Отсюда было хорошо видно, сколько его поднялось над перевозом. Я искал глазами ту сторону склада, где остался незнакомый мужчина. Когда я добрался до него, балка лежала поперёк его ног. Нож я схватил с облучка телеги, когда побежал к складу; теперь подсовывал его под балку, пытался приподнять, но дерево даже не дрогнуло.

Мужчина велел мне перестать. Ухватил за рубаху и прижал другую ладонь к груди.

От боли я укусил его за руку. Помнил даже вкус кожи — горький, как лекарство. Он отпустил меня и оттолкнул к двери. Я выбежал, а когда обернулся, из-под крыши посыпались искры. Я побежал к воде. С тех пор всё вспоминал, что даже не крикнул кому-нибудь про балку. Можно было найти мужчину покрепче. Но представить, как снова иду к той двери, не получалось.

Теперь у меня в груди что-то толкалось редко и тяжело. Сердце ведь не могло так биться после бега. Я знал, как оно колотится: не раз прикладывал к себе руку, соревнуясь с другими мальчишками. Это было совсем другое.

— Тебя мутит? — спросил Гарт.

Я убрал ладонь с груди.

— Нет.

— Тогда держись за борт. Здесь колея.

Нож за голенищем упёрся мне в щиколотку. Я вытащил его, заслонившись от Гарта коленями, и сунул глубже в мешок. Острие было обломано. Раньше я этого не заметил.

Можно отдать Ниму через Гарта. Тогда придётся объяснять, почему я сразу не сказал. А вдруг Гарт решит, что Ним прав и я в самом деле вор?

Да и за работу мне ещё не заплатили. Двенадцать дней я на него горбатился. Нож хоть чего-то стоил. Я провёл пальцем по рукояти, подбирая слова, которые сказал бы Гарту, и всё никак не мог придумать, с чего начать.

Телегу тряхнуло. Гарт придержал мою голую пятку, чтобы не ударилась о доску, и снова свесил руку за борт. Я спрятал нож поглубже. Сказать ему можно и в лагере, когда мы оба отдохнём. Теперь торопиться незачем.

Глава 1. До утра

Лагерь стоял в старом карьере, у пологого спуска. С дороги его почти не было видно. Наверху росли молодые берёзы, а внизу, между земляными стенками, уместились две телеги, навес и лошади на привязи. Для нашей телеги оставили въезд. Возница провёл её мимо кострища и осадил мерина у кучи свежих стружек. Над землёй пахло дымом и конским потом. Кто-то за навесом смеялся, требуя вернуть кружку. После перевоза, где все кричали из-за пожара, этот смех даже мешал: как они здесь сидят, когда там ещё горит?

Я следил за Гартом. На дороге сам к нему подбежал, а теперь он мог оставить меня здесь и уйти по своим делам. Кто я этим людям? Привезли вместе с колесом, поставят у телеги, а потом скажут: ну, иди. Не хотелось ни мешать ему, ни терять его из виду. Когда он остановился рядом с колесом, я тоже перестал вертеть головой.

— Привезли? — крикнула женщина из-под навеса.

— Колесо привезли. Ось ещё делают, — ответил Олесь.

— Тогда отсюда уберите. Мне полог расстелить надо.

Она вышла к нам, волоча за собой край толстого полотнища. Ткань была располосована наискосок. Женщина попыталась подобрать её одной рукой, не выпуская иглы из другой, и тут увидела меня.

Олесь поймал волочившийся край и закинул обратно под навес. Женщина на ходу показала ему, куда переставить телегу. Он прикинул расстояние до палатки и покачал головой:

— Там уже две стоят. Свою сейчас разверну, тогда эту подвинем.

— Ещё работника наняли?

— Пока не наняли, — сказал Гарт. — Севра, у тебя чистые тряпки есть? Он ногу разрезал.

Севра положила иглу на телегу и попросила меня показать подошву.

Показывать на дороге было легче. Здесь, пока ехали, рана подсохла, и теперь болела даже оттого, что я шевелил пальцами. Севра осмотрела её, потом велела слезать. Я поискал, куда поставить больную ногу. Гарт подставил мне руку, и я спустился, придерживаясь за его плечо.

— Ну-ка, на чурбак садись. Сначала грязь смоем, а то я сейчас тебя вместе с нею забинтую. Таз видишь? Сам умыться можешь?

Я кивнул.

— Тогда сначала лицо. Для ноги сейчас воду принесу.

Она ушла с котелком. Гарт стал помогать остальным с колесом, а я оттёр от щёк грязь. В тазу плавали кусочки сажи. Когда я полез мыть шею, садануло так, что я выругался вслух. Один из мужчин у телеги обернулся. Я сделал вид, что занят водой. Чего смотрит? Сам бы шею потёр после вожжи. Ещё не хватало в первый же день получить за ругань.

Севра вернулась, поставила рядом котелок и расстелила на колене белёную тряпицу.

— Чистую ногу на неё. Грязную сюда, над тазом. Не наоборот.

Она промыла порез. Я держал пятку сам, а когда она потянулась к мешочку на поясе, спросил, нельзя ли без соли.

— Это не соль. Посыплю, потом обмотаем. Завтра будешь беречь от грязи.

— Я и так могу ходить.

— Можешь. Только в обуви. Второй где?

— В ручье.

— Далеко же его от тебя унесло.

Я хотел объяснить про Нима, но она уже позвала кого-то за телегами. Пришёл худой мальчишка с волосами до бровей. Он был старше меня на два-три года. В руках держал удила, которые чистил песком.

— Ярек, принеси старые поршни из корзины. Те, которые тебе малы.

— Они на мокрую погоду.

— Тебе они малы на любую погоду.

— Я в них ещё весной ходил.

— Теперь пусть он походит.

Ярек уставился на мою ногу, потом на Гарта. Получалось, что из-за меня у него забирают обувь. Я уже собирался сказать, что можно обмотать тряпкой, но Гарт достал из кармана маленький кожаный мешочек.

— В Заречье купишь себе вторые, — сказал Гарт. — Ты на них весной ещё и пятки натёр, забыл? На, держи.

Ярек поймал монету, но с места не сдвинулся.

— Я бы сперва сам посмотрел, какие они стали. А то всё за меня решили.

Севра протянула руку к корзине. Он сразу пошёл сам.

— Принесу. Не надо там рыться.

Деньги он всё-таки убрал в карман. Мне стало неловко за эти поршни, хотя я их даже не просил. Отказаться бы теперь, раз ему так жалко. Только босая нога уже ныла, а Гарт потом спросит, зачем он деньги давал. Я принялся разглядывать повязку.

Я потрогал свою повязку. Получилось толстовато, зато Севра завязала узел сверху, где он не мешал ходить. Сразу предложить Гарту вернуть деньги я не мог: своих у меня не было. Ним ещё ничего не заплатил за дорогу.

— Можешь полог подержать? — спросила Севра.

Я встал.

— Сиди. Край тебе на колени положу. Только ткань не собирай, мне прямо надо.

Она притащила полотнище, подложила под разрез узкую полосу и начала сшивать края. Я придерживал ткань. На мельнице точно так же помогал матери латать мешки. Обычно начинал крутиться, стоило ей зазеваться, а потом бурчал, когда заставляла распарывать кривой шов. Сейчас руки сами натянули ткань как надо. Я даже ждал, что Севра привычно прижмёт мне палец своим: «Тут держи». Но она шила иначе, слева направо, и я немного подвинул полотно.

Через несколько стежков Севра попросила потянуть полог на себя.

— Вот так. Шьёшь?

— Через край умею.

— Мать учила?

— Да.

— Потом дам попробовать. Это купеческий шатёр, мне его сегодня сдать надо.

Я перестал коситься на иглу. Здесь платили за работу, и Севра не собиралась давать её незнакомому мальчишке. Через несколько стежков она провела по шву пальцем.

— Хорошо держишь. Так и оставь.

Я расправил край на коленях. Уже и спина затекла, но просить её подождать расхотелось. Хоть здесь не надо было объяснять, что я умею.

У костра сушились две стёганки. На одной виднелся зашитый порез; другая была новая, жёлтая по швам. Возле второй телеги мужчина в одной рубахе правил на камне короткое копьё. За ним на верёвке висели маленькие детские чулки. Лошадей оказалось семь. Я пересчитал дважды: одна стояла за другими, и её сперва не было видно. На мельнице таких коней я бы видел разве что у проезжего купца. Лишь Гартов мерин был похож на нашу старую кобылу — такой же круглый, серый, вечно что-нибудь жевал.

За навесом звякнуло железо. Я обернулся и увидел раскрытый ящик с маленькими медными пластинками. Рядом сидела светловолосая женщина в сером платье. Она водила по одной из пластинок тонким резцом, время от времени поднося её к глазам.

— Лисса, — сказала Севра, заметив мой взгляд. — Не ходи к ней сейчас, она работает.

— А я и не хожу.

— Полог к себе тянешь. Держи ровно.

Я выпрямился. Лисса дунула на пластинку, посмотрела сквозь неё на свет и сердито положила обратно в ящик. Затем достала другую.

* * *

Борс вернулся, когда полог почти закончили. Я сначала услышал, как Гарт сказал ему:

— Ним приходил?

— Нет, я сам ему попался. На дворе смотрителя. Хороший у него слух, через две двери слышно.

Они стояли у въезда в карьер. Борс был невысокий, черноволосый, в коротком кафтане с вытертым плечом. С мечом, как и остальные, только ещё с сумкой для бумаг. Он поставил ногу на оглоблю и стал счищать налипшую глину.

— Когда я ему понадобился, ты знаешь, что сказал? — спросил он у Гарта. — «Ваши увели моего работника». Я чуть залог ему не отдал. Подумал, Ярек опять в кости проигрался.

— Я не играю! — донеслось из-за телеги.

— Тем лучше. Так что у нас с рыбником?

— Я тебе сейчас расскажу, — сказал Гарт.

— Я от него уже наслушался. Мне почему от него узнавать пришлось?

— Пока тебя ждали бы, он мальчишку увёл.

Борс соскрёб остаток глины с сапога и бросил щепку.

— Ладно, — Борс стукнул каблуком о колесо, стряхивая глину. — Только в следующий раз пришли ко мне кого-нибудь. А то рыбник мне про своего работника, я ему про ось. Чудесно поговорили.

Гарт оглянулся на меня. Севра вынула иглу и забрала край полотнища с моих колен.

— Идите сюда, — сказала она обоим. — А то сейчас встанет и сам придёт.

Борс уселся на соседний чурбак. Гарт остался стоять. Я упёрся руками в колени, чтобы не теребить рубаху.

— Ну, давай знакомиться. Меня Борсом зовут, это ты уже слышал. А тебя?

— Алекс.

— Алекс. Запомню. Лет сколько?

— Одиннадцать. С зимы.

Он глянул на мою повязку, затем на Гарта.

— Расскажи мне, откуда ты с Нимом ехал. Не торопись, я успею послушать, прежде чем опять колесо сломается.

Я рассказал про Нижние Ключи. Наше село я называл просто Ключами; Нижними они становились, когда кто-нибудь говорил с приезжими. Там была мельница, где мать мыла мешки и помогала с помолом. Зимой она умерла, а весной мельницу продали. Новому хозяину я был не нужен. Он подержал меня до приезда Нима и договорился, что рыбник возьмёт меня работником до Ладена. За еду и восемь медяков за всю дорогу.

— Это тебе хозяин сказал или Ним сам обещал? — спросил Борс.

— Ним. При мельнике.

— Сколько ехали?

— Двенадцать дней. Я не только на телеге сидел. Воду носил, лошадям давал, бочонки перекатывал.

Я сказал это слишком быстро. Не хотелось, чтобы он подумал, будто Ним меня даром кормил. Всю дорогу я ждал, когда приедем и мне отсчитают восемь монет. Иногда даже прикидывал, на что их потрачу. Теперь неловко было вспомнить, как уже выбрал себе на торгу пояс с медной пряжкой. Да какой пояс? Я даже ложку из его телеги забрать боялся. Но про пряжку всё равно было обидно: я ведь не просто так её себе придумал, я на неё работал.

Борс подождал, не собираюсь ли я добавить что-то ещё, потом спросил про пожар.

На этот раз пришлось вспоминать по порядку. Сначала мы стояли у склада. Въезд на паром закрыли: у другого берега оборвался канат. Ним не хотел держать рыбу на солнце и велел сгрузить бочонки под крышу. Потом дал мне хлеба и пошёл на постоялый двор. Я остался с лошадью.

— С пустой телегой? — уточнил Борс.

— Да. Все шесть бочонков снесли. Приёмщик посчитал.

— Дальше.

Из-за стены склада потянуло дымом. Сперва никто не бежал тушить: у воды всё время что-нибудь варили. Потом закричали, что горит, и люди стали вытаскивать товары. Я уже отвязывал лошадь, когда из склада кто-то позвал. Голос был слабый. Все вокруг орали, я не сразу его разобрал.

— А ты где стоял? — спросил Гарт.

— Сбоку. У маленькой двери.

Я показал рукой, как стояла телега. Севра отодвинула котелок, чтобы я его не задел.

— Там мужчина под балкой лежал. Я пробовал сдвинуть. Не смог.

— Кто такой?

— Не знаю. Чёрный кафтан, без шапки. Борода короткая. Рукав горел.

Я помнил, как он сбивал пламя второй рукой, ещё до того, как заметил меня. И как потом вцепился в мою рубаху.

— Он колдовал, кажется, — сказал я. — У меня в груди жгло. Будто туда уголь сунули. А потом толкнул наружу.

Гарт посмотрел на Лиссу, но она сидела далеко и нас не слышала.

— Ты ещё кого-нибудь видел в том углу? — спросил Борс.

— Нет. Там дымно было.

— Ладно. Про человека скажем смотрителю. Он как раз людей считает. Ним тебя за что ударил?

— За рыбу. Я у воды сидел, когда он пришёл. Сказал, мог хоть что-нибудь вытащить.

Мне хотелось объяснить, что я пробовал. Не рыбу, конечно. Может, стоило сразу позвать кого-нибудь покрупнее, а не лезть с ножом под балку. Но тогда никто даже не остановился бы меня слушать.

Я потёр здоровой пяткой землю. Про нож надо было сказать здесь. Я даже вдохнул, собираясь начать, и тут Борс спросил, что у меня осталось в Нимовой телеге.

— Рубаха. Ложка. Онучи. Ещё кусок мыла в тряпке.

Свою ложку терять было жалко. Ним в дороге давал мне деревянную, общую с возчиком, и я всё время старался взять её первым.

— Родные у тебя в Ладене есть? — спросил Борс.

— Нет.

— А зачем туда собрался?

— Ним туда едет.

До сих пор этого хватало. Я представлял, что сойду в городе, получу деньги и найду работу. Зачем-то мне всё время виделась ещё одна мельница, только большая. Говорить Борсу про мельницу не стал. Он непременно спросит, чья она и с чего меня там ждут.

Борс почесал подбородок. Впервые за весь разговор он не нашёл следующего вопроса сразу.

— Мы послезавтра в Вязовку собираемся, — сказал он наконец. — Это отсюда в другую сторону, не к Ладену. До отъезда побудешь с нами. А завтра утром сходим к Ниму: я хочу слышать, как он тебе этот долг насчитал, и вещи заодно заберём.

— Я за рыбу платить не буду.

— Вот и скажешь ему это сам. Но с нами. Понял?

Я кивнул, хотя говорить с Нимом совсем не хотел. Вязовку я до этого слышал только в разговорах. Ладен хотя бы мог представить: большой город, куда мы ехали, все дороги в голове уже к нему вели. А тут опять не пойми куда. Лучше бы Борс сразу сказал, что делать со мной собирается.

— И ещё, Алекс. Уходить соберёшься — предупреди. Я после тебя в лесу каждую яму проверять не хочу. Ты сам-то уже набегался?

Борс поднялся и забрал у Севры с телеги пояс с ножом. Спрашивать про свой нож после этого стало ещё труднее.

* * *

Ярек принёс обувь и рубаху. Поршни оказались широкими, мягкими, без твёрдой подошвы. Я влез в оба, ослабил ремешок на больной ноге и немного походил. Глина к ним липла, зато под повязку больше ничего не забивалось.

— Старый выкинешь? — спросил Ярек, показав на мой уцелевший сапог.

— Не знаю. Второй в ручье остался.

— Где?

Я показал в сторону леса.

— Далеко. Там Ним.

— Он теперь у смотрителя, — сказал Ярек. — Если сапог целый, я схожу. За медяк.

— У меня нет.

— Потом отдашь.

Я опять посмотрел на сапог. Он был сшит на взрослую ногу, я набивал носок тряпкой. Но кожа ещё держалась, и каблуки не стёрлись.

— Там забор, — сказал я. — Жерди сломаны. От него вниз по склону, где ольха. Сапог в ручье.

— Словно я ваши ольхи знаю.

— Ну и не ходи.

Ярек прищурился, потом взял мой сапог за голенище.

— Я этот с собой возьму. А то вдруг чужой найдётся, ты потом скажешь, не твой.

— Мой вернёшь?

— Да нужен он мне, один-то! У меня уже есть два, если ты не заметил.

Он сунул сапог под мышку и ушёл, не спросив разрешения у взрослых. Я проводил его взглядом. Самому бы не догадаться брать с меня деньги за ручей, в который я едва не свалился.

Чтобы переодеться, я зашёл за телегу. Нимов нож всё ещё лежал в пустом мешке. Никто его не нашёл. Я обернул лезвие соломой и спрятал под край подстилки, возле самого колеса.

Чужая рубаха была длинновата и пахла щёлоком. Я подвернул рукава. На шее грубый ворот сразу натёр красную полосу, поэтому пришлось оставить завязки распущенными.

К ужину мне дали работу: перебрать в ведре крупу. Я выбрал камешки и сор, как делал на мельнице, а потом принёс Севре горсть зёрен с тёмными пятнами. Она велела их тоже убрать и больше ко мне не подходила. На этой работе можно было сидеть и смотреть, что делают остальные.

Люди приходили по одному, кто с постоялого двора, кто с торговой площади. Один принёс четыре хлеба и пожаловался, что после пожара мука непременно подорожает. Борс спросил, зачем он тогда взял только четыре. Мужчина пообещал завтра отнести его к пекарю, чтобы тот сам попробовал унести больше.

Севра сдала зашитый полог: за ним пришёл купеческий слуга, разложил шов, долго тянул ткань на свет. Она ждала, уперев руки в бока. Слуга потянул ещё раз.

— Ты уж реши, — сказала она, — проверяешь или новый заказ мне готовишь. Если порвёшь, за вторую штопку тоже возьму.

Он сразу свернул полог и достал деньги. Севра дождалась, пока уйдёт, потом сама потянула шов и подмигнула мне. Я засмеялся раньше, чем успел подумать, что мы почти не знакомы.

Гарт тем временем чинил подножку. К нему поднёс стул мужчина с белесыми ресницами. Под мышкой у него была свёрнута стёганка, на рукаве темнело круглое пятно пота.

— Данек, сядь с другого боку. Свет загораживаешь, — попросил Гарт.

Мужчина переставил стул и положил стёганку на колени.

— Хозяин склада платить не хотел. Говорит, караул спокойный был, половины хватит.

— Отдал?

— Отдал. Я ему говорю: у тебя спокойно было, потому что я у ворот сидел. А я девять часов на табурете провёл, у меня задница от него квадратная.

Он показал Гарту деньги, потом спрятал и принялся растирать ладонью колено. Гарт хотел что-то спросить, но Данек ещё не закончил:

— Ему зато теперь смешно. Думает, если я не полез ругаться на весь двор, значит, завтра опять можно попробовать.

— Ты завтра к нему идёшь?

— Нет. И с вами надо поговорить, чтоб никто не шёл за ту же цену. Пусть сначала платить научится.

Данек говорил громко, сердито, и всё время поглядывал на Гарта, будто тот тоже должен был немедленно обидеться на хозяина склада. Гарт только спросил, не жмёт ли стёганка под рукой. Данек махнул: не в стёганке дело!

Я слушал с интересом. Ним тоже любил повторять, что я целый день ничего не делаю. Только Данеку денег всё-таки дали. Я уже хотел спросить, что именно он сказал хозяину, но Севра поставила передо мной кашу. От чужих разговоров я ел медленнее, а в котле оставалось на добавку.

Ярек вернулся, когда мы доедали. Оба сапога висели у него на шее, связанные голенищами. Один он вымыл, второй был в засохшей грязи.

— Твой в кусте застрял, — сказал он. — Как ты его так бросил?

Я не стал объяснять заново. Полез было брать сапоги, но он отодвинулся.

— Медяк помнишь?

— Помню.

— При Гарте скажи.

Гарт поднял глаза от миски.

— Скажи что?

— Я ему медяк должен, — сказал я. — За сапог.

Ярек отдал обувь и сел за едой с таким довольным видом, будто его уже выбрали старшим вместо Борса. Я хотел напомнить, что медяк он пока не получил, но сунул руку в сапог и замолчал. Даже мусор изнутри вытряхнул. Я перестал сердиться из-за медяка.

* * *

После ужина я повесил сапог сушиться над углями. Пальцы внезапно заломило от жары. Я отдёрнул руку, выждал и протянул её снова — уже над землёй, подальше от костра.

Ладонь продолжала нагреваться.

В груди потянуло, точно так же, как в складе. Я встал. Убирать сапог не стал: одной рукой держал другую за запястье, а пальцы всё горели.

Гарт разговаривал с Борсом у въезда. Я подошёл к ним.

— У меня опять, — сказал я. — Как утром, когда тот мужчина.

Гарт сразу повернул меня к свету.

— Где болит?

— Не болит. Греется.

Я вытянул ладонь. Он поднёс к ней свою, осторожно дотронулся и убрал.

— Лиссу позови, — сказал он Борсу.

Она пришла с лампой. Я видел её так близко в первый раз: на пальцах пятна краски, волосы обрезаны чуть ниже ушей. На вороте прилипла медная стружка. Лисса попросила меня не сжимать кулак, потом села прямо на землю и показала место рядом с собой.

— Я маг, — сказала она. — Если у тебя просыпается дар, попробую помочь. Сейчас сядем подальше от травы. Гарт, воды немного принеси.

Я опустился на землю. Она взяла меня за руку. Её пальцы были прохладные, а потом по предплечью прошёл озноб. Я выдернул кисть.

— Что ты делаешь?

— Проверяю, куда идёт мана. Можешь пока не давать, я всё равно кое-что чувствую. Ты раньше с магом занимался?

— Нет. У нас только на осенний торг приезжал.

— Ладно. Расскажи, что началось первым.

Я рассказал. Лисса не спрашивала про Нима. Её интересовало, до или после пожара стало жарко, в обеих ли руках, горела ли кожа. Она попросила не трогать грудь, если от этого делается хуже. Я послушался, но на неё поглядывал: не хотелось, чтобы решила, будто я жалуюсь.

Гарт принёс воду в котелке. Лисса опустила туда мои ладони. Сразу стало легче. Вода была холодная, из родника, и очень быстро согрелась. Я покосился на Гарта. Если сейчас всё снова заболит, он меня вытащит? Я подвинулся так, чтобы видеть его, не выворачивая шеи.

— Я маг? — спросил я.

— Похоже на то. Утром проверю ритуалом. Сейчас надо дождаться, пока прекратишь выпускать ману в руки. Не пытайся ничего выталкивать, просто сиди.

Я вспомнил мага с осеннего торга. Тот зажигал огонь в пустой ладони, а потом брал этой рукой кружку и пил. Я почти весь день простоял у его навеса; выгнали только тогда, когда стал мешать покупателям.

Вытянул из воды одну ладонь и посмотрел на неё. Моя. Завтра на неё положат настоящую магическую мерку. Я поймал себя на улыбке и сразу спрятал пальцы обратно: пока они ещё могли загореться. Но когда Лисса снова попросила дать руку, я протянул её сам.

— А я смогу огонь? — спросил я.

— А куда мы денемся? — Лисса чуть улыбнулась. — Только сперва научимся рубаху не жечь. У тебя запасная есть?

Борс ушёл. Гарт остался рядом, время от времени приподнимал лампу, когда Лисса хотела посмотреть на мои пальцы. Я смотрел на воду, готовый выдернуть руки, если на поверхности пойдут пузырьки.

Руки остыли не сразу. Пока сидели, я рассказал ещё про жердь, сломанную в лесу. Лисса попросила показать толщину. Я развёл ладони, вода потекла по локтям.

— Трухлявая? — спросил Гарт.

— Нет. Зелёная внутри.

Лисса переглянулась с ним.

— Завтра и это посмотрим. Сейчас не ходи пробовать другие.

Мне стало обидно. Прямо вот встал бы и пошёл заборы ломать, других дел нет! Я взял у Гарта сухую тряпку и старательно вытер руки. Про огонь она всё равно не запретила. Хотя лучше было спросить ещё раз, прежде чем пробовать: вдруг это у магов тоже считается.

От костра Ярек крикнул, что у меня скоро сгорит сапог.

Я вскочил так быстро, что Лиссе пришлось ловить котелок. Гарт обогнал меня и снял обувь с палки. Кожа на одном боку подсохла и покоробилась. Ярек сунул в сапог свою ложку и расправил её изнутри.

— Скажи Севре, пусть жиром натрёт. Пока тёплый, — посоветовал он.

Я пошёл просить жир. У Севры его оказалось мало; она выдала мне остатки на щепке и велела самому растереть по коже. До темноты я занимался сапогом и лишь изредка прислушивался к груди.

Ночевать меня положили под навесом, возле Гартовых вещей. Я подвинул мешок так, чтобы нож оказался под изголовьем. Лезвие спряталось в соломе, но я всё равно чувствовал его, когда укладывался.

Завтра мы пойдём к Ниму. Если он сам спросит про нож, я отдам. Я ещё раз повернулся, устраиваясь удобнее, и решил, что Гарту расскажу утром.

За навесом убирали посуду. Кто-то попросил говорить тише, потом долго кашлял. Я всё ждал, что подстилку дёрнут, велят подвинуться, освободить чужое место. Подвинулся сам, оставив Гарту побольше. Подошва ныла, руки опять хотелось проверить над огнём. С этими двумя мыслями я и уснул.

* * *

Гарт

Борс догнал его у въезда в карьер, когда Гарт уже нёс к навесу снятую стёганку.

— Слушай, ты завтра мальчишке чего обещать собираешься? — спросил он. — До Вязовки с нами или как? Мне бы до разговора с рыбником знать.

Гарт перекинул стёганку на плечо. От сырой земли тянуло в больную ногу, хотелось наконец сесть.

— Доедем, если захочет. Сейчас вещи забрать надо. Сам же видел: у него всё там осталось.

— Это я видел. Я о том, что дальше. Одного ты привёл, второму теперь обувь покупать. Котёл у нас сегодня с дном доели, Севра мне уже сказала.

— Я за него добавлю.

Борс поморщился.

— Да добавишь, куда денешься. Только в следующий раз сперва поговорим. Мне тоже надо знать, сколько нас кормить.

Гарт посмотрел к навесу. Лампу уже погасили; за полотнищем было слышно, как кто-то ворочается на соломе.

— Ты бы его отдал, что ли?

— Кому? Этому? — Борс отмахнулся. — У него рыба сгорела, а отрабатывать мальчишке. Хорошо придумал. Я про тебя спрашиваю, Гарт. Ты уже за ребёнка поручился, мне бы знать на сколько дней.

Гарт помолчал. Пока он стоял на дороге, всё было ясно: взрослый мужчина и ребёнок со следом от вожжи на шее, который боялся даже от колеса отойти. Теперь требовалось объяснять, как будто он привёл лишнюю лошадь и не мог сказать, чем она ему приглянулась.

— Некуда ему, Борс. Ты же слышал. Я сегодня с ним за узлом бы вернулся, а потом что? Оставить возле рыбника, чтобы тот ночью додумал, как его привязать?

Борс потёр лицо. На ладони осталась пыль с усов.

— Ладно. Завтра разберёмся, до Вязовки место найдётся. Там уже с ним решим, за что возьмётся. Только пусть сам тоже скажет, чего хочет.

— Скажет. Он пока на каждое слово оглядывается.

— Заметил. Я его про Ладен спрашиваю, а он на тебя смотрит, будто ты и туда за него ехать должен.

Гарт невольно улыбнулся. Борс посмотрел на стёганку у него на плече.

— А Лисса что говорит?

— Утром проверит. Не знает пока.

— Ты с этим осторожнее. Сегодня он просто от Нима бежал, а завтра тот ещё решит, что мы мага у него увели.

Гарту это и самому не нравилось. За весь разговор о руке мальчишка только однажды перестал коситься на взрослых — когда спросил, сможет ли огонь. Жалко будет, если к утру опять начнёт смотреть лишь на дорогу, откуда придёт рыбник.

— Сначала расчёт закончим, — сказал он. — Про остальное после.

— Вот. А ты говоришь, зачем спрашиваю. Ложись уже, я ещё ось у Олеся посмотрю.

Борс спустился к телеге. Гарт остался на мгновение у въезда, прислушался к навесу и только потом пошёл устраиваться на ночь.

Глава 2. Большой запас

Утром Гарт вытащил меня из-под навеса за край подстилки. Я сначала решил, что проспал и все уже собираются уезжать.

— Просыпайся, — сказал Гарт. — С Нимом сегодня не выйдет, завтра пойдём. Борс уже к смотрителю сходил.

Я сел, ещё не поняв, хорошо это или плохо.

— Почему?

— У смотрителя после пожара книг на два стола. Пока товар не посчитают, ему не до нашего спора. А рыбник без него говорить не хочет. Боится, что я его обману, представляешь?

Гарт сел обуваться. На правой ноге у него под коленом белела широкая впадина. Он поймал мой взгляд и натянул штанину.

— Подай второй сапог, за тобой стоит.

Я подал сапог и отвернулся, чтобы он мог спокойно обуться. Ним сегодня не придёт. Сначала я обрадовался, потом стало досадно: весь день опять ждать. Ну что им стоило вчера обо всём договориться? Вчера я почти уснул спокойно, а сейчас придётся опять думать, чем он меня назовёт и что на это скажет Борс.

Про нож можно было ещё сутки молчать. Я с облегчением за это ухватился, хотя Гарт сидел рядом и никто не мешал мне открыть рот. Выбрался наружу, стараясь думать о Лиссином ритуале.

Лисса ждала с ящичком у костра. На этот раз он был другой — плоский, с медной застёжкой. Она подвинула мне миску с остатками вчерашней каши.

— Поешь сначала. Я на торг к полудню ухожу, потом до вечера меня не будет.

Я съел кашу так быстро, что ложка никак не могла счистить со дна последние зёрна. Лисса уже поднялась, и я бросил миску возле котла. Севра тут же вернула меня её вымыть.

Лисса не дала мне даже прикоснуться к ящичку.

— Руки сперва от каши вытри. Это не игрушки.

Мы ушли за карьер, на сухую площадку без травы. Отсюда виднелась крыша колёсной мастерской и дорога к перевозу. На дороге уже стояла очередь телег; вчерашний дым опустился, но запах гари всё ещё долетал до нас. У перевоза кто-то бил железом об железо, и с берега долетала ругань. Переправу чинили, люди всё равно ехали к ней. Ним вчера говорил, что на стоянках одни убытки. Интересно, сколько таких, как он, теперь сердились на своих работников?

Лисса постелила на камень сложенный плащ и положила на него ящичек. Внутри лежали медная доска, два тонких шнура, несколько пузырьков и жестяная коробочка с серым порошком. У каждого предмета было своё гнездо. Доску она протёрла, провела шнуры по вырезанным в ней бороздкам и насыпала в маленькие углубления порошок.

— На ярмарке дар проверяют так же, — сказала она. — Только у городских наборы побольше. Этот я для учеников покупала, когда по сёлам ездила.

— У тебя ученики были?

— Двое, — сказала она и расправила шнур, который всё норовил скрутиться. — Всё со старосты началось: попросил его детей посмотреть. Потом соседи пришли, а я уже следующие дни людям обещала. У сына дар был, у дочери нет. Девочка мне потом неделю воду подогревать мешала — всё проверяла, не началось ли у неё тоже.

Лисса улыбнулась над ящичком.

— Садись поудобнее. Минут десять руку держать придётся, ещё и ты начнёшь вертеться.

На доске посередине было место для ладони. Слева от него шли мелкие насечки, справа — два ряда точек.

Я уже потянулся, но Лисса остановила меня. Очень хотелось положить руку поскорее, пока она ничего не передумала. А вдруг вечером ошиблась? Я уже успел представить, как буду колдовать, и возвращаться после проверки просто к ведру с крупой совсем не хотелось.

— Сперва скажу, что делать. Ты вчера чувствовал тепло в руках. Сейчас не надо его звать. Просто положишь ладонь и будешь ждать. Если в груди заболит или потянет сильно — сразу скажешь. Руку убрать можно в любой момент.

— А если не заболит?

— Значит, будем смотреть. Тот мужчина, которого ты вытащить хотел, раньше тебе не встречался?

Я помотал головой. Пока она спрашивала, пришёл Гарт и сел на корточки рядом. Ему было неудобно, и он выпрямил больную ногу. Я отодвинулся, чтобы хватило места.

— Ладонь сюда, — сказала Лисса.

Медь была прохладная. Я положил руку и стал смотреть на насечки. Сначала ничего не происходило. Лисса коснулась шнура, закрыла глаза. Шнур потемнел. По двум рядам справа прошёл бледный свет и задержался в точках возле моего мизинца.

Мне захотелось подвигать пальцами. Лисса придержала их, не открывая глаз.

Слева загорелась первая насечка, за ней сразу две, потом ещё. На последней свет перестал двигаться. Я попытался сосчитать все метки, но они сливались.

Лисса открыла глаза и наклонилась к доске. Подождала немного, затем вынула шнур из одного паза.

— Убирай руку.

Я убрал. Насечки погасли.

— Что, не вышло?

— Вышло. Только верхний предел не показало.

Она повертела доску к свету, проверила шнуры и стряхнула порошок в отдельную бумажку. Потянулась за пузырьком, остановилась. Снова посмотрела на мою руку.

— Ты посиди пока. Я ничего ещё не делаю.

Гарт дожидался, пока она отложит доску, потом спросил:

— И что у него?

— Дар есть, — сказала Лисса. — Каналы открыты, проводят хорошо. А источник... Погоди.

Она ещё раз посмотрела на доску, словно та могла передумать.

— Большой у него источник. Больше, чем эта мерка показывает.

Я посмотрел на свою ладонь. На ней отпечатались линии с медной доски. Всё? Теперь я настоящий маг? Вчера ещё Ниму рыбу перекатывал, а сегодня у меня такой источник, что мерка не показывает. Хотелось, чтобы Гарт тоже на меня посмотрел, а он всё ждал, что скажет Лисса.

— Не после пожара испортилось? — спросил он.

— Я не вижу разрывов в кисти. Но это не осмотр всего тела. И размер источника я знаю только приблизительно.

— Он сильный маг будет?

— Если выучится. Запаса уже много. Только пользоваться им он пока не умеет.

Она посмотрела на меня.

— Источник у мага в теле. Там хранится мана. Ты вчера чувствовал, как она из него идёт в руки, и не мог остановить. Сначала с этим разберёмся.

Я кивнул. Значит, всё-таки маг. Если бы Ним знал, ни за что не позволил бы мне уйти. Я представил, как нанимаюсь в Ладене к лекарю. Мне сразу дают место за столом, показывают инструменты, а рыбник заходит, видит меня — и сам не знает, как теперь поздороваться. Хорошо бы ещё нож купить. Не обломанный, а новый, в кожаных ножнах.

Магам ведь платят больше? Они же нужны всем. Только стоило вспомнить, что я пока даже камня не нагрел, как место за лекарским столом стало как-то хуже видно.

— А у тебя источник меньше? — спросил я.

— Намного.

Я обернулся к Гарту, не удержавшись от улыбки. Лисса тем временем закрыла порошок и аккуратно стёрла след от моей ладони. Я сообразил, что сейчас опять спрошу, насколько меньше, и прикусил язык. Вдруг обидится? Но радоваться от этого не перестал. Впервые у меня оказалось что-то лучше, чем у взрослого, который всё умеет.

— Лечить ты меня научишь?

— Нет. Я сама знаю только самое малое. Порез закрыть могу, если чистый. Сначала научу выпускать ману понемногу.

— А зачем тогда большой запас?

Лисса положила доску в ящик и лишь тогда ответила:

— Мне бы пригодился, ещё как. Вчера два часа ждала, пока восстановлюсь. Сидела над рамой, а там одну линию доделать осталось. Маны хватило только к темноте. С твоим запасом я бы раньше спать легла.

— А мне можно сразу долго?

— Понемногу и долго ещё научиться надо. Этим сейчас и займёмся.

— Хочется уже что-нибудь попробовать, — сказал я.

* * *

Для занятия она принесла два камня с дороги. Один положила передо мной, другой взяла сама.

— Будем греть. Посмотри на руки и попробуй вспомнить вчерашнее ощущение. Только до того, как стало горячо.

Я уставился на камень. Он был серый, с белой полосой сбоку. Хотелось взять что-нибудь получше — гладкое, круглое, как те, которыми играли в Ключах. Этот даже в руке лежал неудобно.

— Глаза можно закрыть? — спросил я.

— Если так легче.

Я закрыл. В груди было тепло. Раньше я никогда не замечал, сколько разных вещей можно почувствовать, если просто сидеть и слушать себя: как тянет в шее, где ударила вожжа, как сводит пальцы в слишком широких поршнях, как в животе перекатывается каша. Тепло среди всего этого терялось.

Лисса попросила разрешения коснуться руки. Я дал.

По запястью прошла прохлада — та самая, что вчера. На этот раз я не дёрнулся. Лисса убрала пальцы.

— Попробуй сам так почувствовать. Только внутри себя. Кисть не напрягай.

Я ждал, когда что-нибудь получится, и время от времени открывал глаза: вдруг Гарт увидит, что я уже колдую, раньше меня самого. Но он сидел спокойно, вертя травинку. Лисса смотрела на мою ладонь.

Наконец мне показалось, что камень потеплел.

— Есть, — сказал я.

Она взяла его и приложила к своему.

— Одинаковые. Ты его в кулаке зажал, вот и согрел. Попробуем ещё. Ладонь раскрой, пусть свободно лежит.

— Он же тёплый, — упрямо сказал я.

Лисса молча положила мне на вторую ладонь свой камень. Я потрогал оба большим пальцем. Тёплые. Даже у неё чуть теплее, потому что дольше держала.

Я разозлился на камень. От этого стало теплее в самой груди. Я ухватился за тепло, словно можно было подцепить его пальцем, и попытался направить к руке.

Камень резко нагрелся.

Я выпустил его. Он стукнулся о землю, подскочил и откатился к Гарту.

— Больно? — спросила Лисса.

Я показал ладонь. Кожа покраснела, но не сильно.

— Нет. Только неожиданно.

Гарт коснулся камня тыльной стороной пальцев и поднял за узкий край.

— В баню бы таких, — сказал он. — Печь не топить.

Я засмеялся. Я сам его нагрел — по-настоящему! Хотелось сунуть его Гарту ещё раз, чтобы убедился, только он уже перекладывал его с пальцев на пальцы. Лисса отобрала у него камень.

— А потом будем ноги лечить всем, кто на них наступит. Почувствовал, как получилось? Алекс, на меня смотри. Не на него.

Я повернулся к ней. Она уже протягивала второй камень.

— Теперь то же самое, но меньше. Как только поймаешь это ощущение, ничего не добавляй.

Второй я тоже нагрел слишком сильно. Зато успел положить на землю, прежде чем обжёгся. На третьей попытке тепло вообще не пришло в руку: я всё время боялся, что опять толкну слишком много.

Лисса не разрешила пробовать ещё раз сразу. Велела встать, пройти до куста и обратно. Нога почти не болела, только ремешок давил поверх повязки. Когда я вернулся, она грела второй камень сама, чтобы показать, когда нужно остановиться.

Я держал её пальцы за самый кончик. Камень теплел медленно. Так я, наверное, смог бы греть целый день — если бы сумел делать настолько же ровно.

— У меня всё сразу, — сказал я.

— Потому я и сижу с тобой. Давай ещё раз, не сердись на него. Камень тебе ничего плохого не сделал.

К тому времени Гарту пришлось уйти: приехал колёсник с осью. Я остался с Лиссой и ещё долго смотрел на собственную ладонь. Наконец камень нагрелся так, что к нему было приятно прикасаться. Я не хотел останавливаться. Можно же ещё немного, чуть-чуть, а потом попробовать на другом, побольше.

Лисса дотронулась до моей руки.

— Всё. Теперь перестань греть.

Я перестал подталкивать тепло к руке. Оно ещё немного тянулось к пальцам, потом ослабло, хотя камень по-прежнему лежал в ладони.

Я поднял глаза.

— Перестало.

— Вот. Сам остановил.

Я кивнул.

Она впервые за всё занятие улыбнулась.

— Это и запомни. На сегодня всё.

Она начала убирать ящик. Я прижал камень к щеке: он всё ещё грел. Хотелось скорее догнать Гарта и показать, что теперь получилось без ожога. Я сунул камень в карман — пусть пока там полежит.

— Можно я сам потом попробую?

— Сегодня только со мной. И на себя ничего не направляй. Ни в глаза, ни в ногу, даже если болит. Про тело ты пока ничего не знаешь.

Лисса подняла ящик, и я потянулся было помочь.

— Своё я сама несу, — сказала она. — А тебе, вон, уже работу придумали.

Гарт стоял наверху и махал нам.

* * *

Возле телеги ждали Борс и Ярек. Последний делал вид, что занят осью, но перестал даже тряпкой водить, как только мы подошли.

— Покажешь, как жердь сломал? — спросил Борс.

Я остановился.

Гарт поднял с земли толстый обрезок доски. На одном конце торчал гвоздь. Лисса тут же забрала доску у него.

— Ничего он вам ломать не будет. Пальцы порежет, потом до ночи возись.

— Я же не меч ему даю.

— Сначала всё равно посмотрю я.

Борс посторонился. Лисса взяла меня за обе руки, попросила согнуть локти, разжать и сжать пальцы. В плечах у меня ничего не болело. В груди тоже. Я сказал ей об этом.

Она некоторое время держала пальцы у меня на запястье.

— Я не чувствую, как он себя усиливает, — сказала она Гарту. — Возможно, не умею такого различать. Алекс, ты, когда бежал, что-нибудь делал, как сейчас с камнем?

— Нет. Я забор сломал ещё до того, как узнал.

Ярек дёрнул себя за чёлку. Он уже знал про дар, ему, должно быть, успели рассказать.

Гарт принёс мешок овса. Я видел, как он его брал: одной рукой за горловину, другой под низ, потом прижал к животу. Такие мешки на мельнице носили двое, если не было маленькой тележки.

— За этот возьмёшься? — спросил он.

Я присел и попробовал приподнять мешок за верх. Овёс пересыпался вниз, ткань собралась под руками. Раньше я смог бы его только опрокинуть.

Теперь мешок поднялся.

Я подхватил его снизу, как Гарт, и выпрямился. Увесистый, но держать не трудно. Для пробы шагнул к телеге.

— Стой, — сказал Гарт. — На землю поставь. Плавно.

Я поставил. Хотелось немедленно взять второй: вот этот тоже, и вон тот. А то скажут потом, что первый пустой был. Ярек сразу взялся за горловину, потянул и перестал, заметив, что мы на него смотрим.

— Вот ещё, — сказал он. — Я его к лошадям собирался.

— Потом отсыплешь, — ответил Борс.

Он переводил взгляд с меня на мешок. Я невольно расправил плечи. Вчера мне всё указывали, куда сесть и где не мешать, а теперь ждали, что я могу ещё. Я вытер ладони о рубаху и спросил:

— Ещё надо?

— Пока хватит, — сказала Лисса. — То, что не заболело сразу, ещё ничего не значит. К вечеру посмотрю. Гарт, пусть сегодня тяжёлое не таскает.

— Его же хлебом не корми, дай поработать, — заметил Борс.

Лисса молча посмотрела на него. Он поднял руки.

— Найду ему другое. Ты по своему заказу успеваешь?

Она взглянула на солнце и пошла собирать сумку.

Борс дождался, пока она отойдёт, потом присел передо мной.

— При Ниме такого не делай. Ни про мешок, ни про камни ему не рассказывай. Если спросит про мага, я отвечу сам.

А я уже успел представить, как Ним видит меня с мешком. Сразу бы понял, что хватать за ворот больше не надо. Хотелось этого сильнее, чем новой проверки. Но Борс ждал ответа, и я кивнул.

— Он тогда ещё больше денег захочет? — спросил я.

— Ты ему сейчас новую причину торговаться дашь. Пусть сперва за старую работу рассчитается. А то вчера у него один плохой работник убежал, сегодня окажется, что лучшего мага увели. Я уже слышу, как он это смотрителю рассказывает.

Мне хотелось остаться возле телеги и послушать, о чём они будут говорить дальше. Но Ярек уже позвал меня к лошадям. Борс велел показать мне сбрую: что где хранить, что сушить, что нельзя оставлять без присмотра.

* * *

До обеда я помогал Яреку чистить ремни. Узды он мне не дал — сказал, перепутаю. Зато вывалил передо мной целую кучу постромок, подпруг и каких-то коротких ремешков, назначения которых я не знал.

— Ты все различаешь? — спросил я.

— А то. Видишь, этот где потёрся? По краю идёт. Значит, сюда ставят. Если наоборот повернуть, мясо натрёт.

Он показал на вороную кобылу. Та стояла, отставив ногу, и с безразличием смотрела, как мы занимаемся её вещами.

Я оттёр песок с ремня и положил к чистым. Ярек поправил его: велел не складывать один на другой, пока сырые.

— Ты сколько за это получаешь? — спросил я.

— За что?

— За лошадей. И вообще.

Он оглянулся на лагерь, хотя никто нас не слушал.

— Шесть в неделю. Кормят ещё. Одежду сам покупаю, если хорошую хочу. Старая Севрина даром.

Он хотел добавить что-то ещё, но по спуску в карьер уже шла женщина с плоской корзиной через плечо. Она несла её боком, придерживая ладонью, чтобы не цеплялась за кусты. Из-под крышки торчали красные и синие ленты.

— Рада, пуговицы принесла? — крикнула Севра.

Женщина поставила корзину возле навеса и полезла за пазуху.

— Пуговицы и тебе за муку. Синие ленты все взяли. А красных я, кажется, зря столько набрала.

Севра приняла деньги и рассыпала пуговицы по ладони. Рада сразу стала выбирать среди них одинаковые. Они уже обе разглядывали перламутровую, когда подошёл Борс.

— Завтра к полудню закончишь? Если ось привезут, будем грузить шерсть.

— Закончить-то закончу. Ты только меня из лагеря не увози, я людям вещи отложила.

— К складу подойдёшь?

— Сама подойду. И корзину возьму, у меня ещё своё на продажу.

Борс кивнул и вернулся к телегам.

— Сестра Борса, — пояснил Ярек. — Рада. По городам торгует. Мне у неё ремешки смотреть нравится, только она всё сразу цену называет.

Я посмотрел на ленты. Из таких тоненьких тряпочек получались деньги — настоящие, которые Севра уже убирала в мешочек. За караул, значит, получать было необязательно.

— Севра тебе родня?

— Нет. А что?

— Я думал.

Ярек снял с колена ремень, отложил и сел поудобнее.

— У меня мать в Заречье. Это тут, от перевоза недалеко. И брат с нею. Меня на пристань посылали, к нему, а там за полгода медяка не увидишь. Всё домой несут. Гарт меня в прошлом году взял. Уговаривал ещё мать, будто я маленький.

— Она не хотела?

— Хотела бы — уговаривать зачем? — Ярек дёрнул ремень, проверяя, не осталось ли песка под пряжкой. — Мать всё думает, я в телеге из лука стреляю и лошадей пугаю. Один раз было, до сих пор помнит.

— Она тебя отпустила?

— Ну раз я здесь.

— А домой ходишь?

— Вчера был. Можешь не расспрашивать, я там ничего интересного не делал.

Он снова взялся за ремень. Ничего интересного. Я представил, как он вчера вошёл в дом, как ему дали поесть и стали спрашивать, где ходил. Он ещё и сердился, что мать не сразу отпустила. Хотелось расспросить его про дом, но я уже видел, что ему надоело. От этого стало обидно, хотя он мне ничего плохого не сказал.

— А магам больше платят? — спросил я.

— Лиссе? За что возьмётся. За эти четыре дня больше, чем мне за месяц. Ничего себе, да?

Он плюнул на пряжку, потёр её тряпкой и поднёс к свету.

— Только ей половину порошков заново покупать. Ты как, можешь железо нагреть?

— Камень смог.

— Ну так железо тоже сможешь. Согреть бы эту штуку, выпрямить легче будет.

Пряжка была погнута. Я потянулся к ней, но вспомнил Лиссу и отдёрнул руку.

— Она не велела без неё.

— Мы же не скажем.

Мне ужасно хотелось попробовать. Можно просто чуть-чуть, как в конце занятия. Я даже представил, как пряжка нагреется, а Ярек удивится. Сказать теперь, что не умею, было стыдно: с утра столько на меня смотрели. Но Лисса тогда держала меня за руку, и можно было перестать, когда скажет. Сейчас говорить было некому. А если пряжку испорчу, Ярек потом ещё и платить заставит.

— Приди к ней вечером, — сказал я. — При ней сделаю.

Ярек потёр нос тыльной стороной кисти.

— Ладно. Может, сама выпрямит.

Он отложил пряжку. Я снова принялся за ремни, радуясь, что больше уговаривать не стали.

* * *

К вечеру руки пахли кожей и жиром. Севра выдала нам по куску хлеба, после чего Ярек отправился к матери: обещал вернуться до темноты и забрать у неё мешок старой одежды. Мне идти было некуда. Я побродил между телегами, поднялся к дороге и вернулся.

Гарт сидел у костра, подогнув под себя здоровую ногу. Угли уже прогорели, но он всё ещё держал руки над теплом. Я присел рядом. В мешке под навесом оставался нож. Мне нравилось, как Гарт разговаривал со мной утром, когда показывал мешок. Хотелось, чтобы он и дальше так разговаривал. Если завтра Ним достанет пустые ножны прямо перед Борсом, Гарт вспомнит, сколько раз я мог рассказать. Ещё Ним скажет, что это он велел унести.

— Я кое-что взял, — сказал я.

Гарт не сразу убрал руки от углей.

— У кого?

— У Нима. Нож. Когда в склад побежал.

Теперь он повернулся ко мне.

— Где нож?

— Там. Под мешком.

— Неси.

Я принёс. Солома на лезвии прилипла к рыбьему жиру. Гарт содрал её ногтем, посмотрел на обломанный кончик.

— Это ты?

— Балку поддевал. Нечем было больше.

Он покрутил нож, словно прикидывал, сколько осталось стали.

— А потом почему не отдал?

Я смотрел на чёрную полоску у него на ногте. Гарт перестал вертеть нож.

— Алекс, мне сейчас опять идти узнавать, что ты не договорил?

— Хотел себе оставить.

Я поднял голову и стал говорить быстрее:

— Не сразу. Я его сначала чтобы помочь взял. А потом подумал, раз он всё равно на меня орёт и за работу не даст... Я боялся, что, если покажу нож, ты меня к нему вернёшь.

— Я его на дороге спросил, не украл ли ты чего. Ты рядом стоял.

— Ним не знал.

— Я тоже не знал.

Хотелось напомнить про полосу на шее, про заработанные деньги. Я столько раз этим себя успокаивал. Только Гарт-то меня не бил и ничего мне не должен был. А прятал я нож теперь от него.

Гарт положил нож возле себя. Тишина тянулась так долго, что я уже сердился: ну скажи что-нибудь. Плохое хотя бы. Я ждал, что сейчас он позовёт Борса. У въезда уже кричали: колёсник с кем-то спорил. Я не мог расслышать, с кем.

— Завтра сам вернёшь, — сказал он наконец. — И расскажешь, как сейчас мне: зачем взял, отчего сломал. Я рядом буду. Не хочу опять стоять перед Нимом и угадывать, какую ещё вещь он с тебя потребует.

— А если скажет, что пропало?

— Проверять будем, что ещё остаётся? Только ты мне помоги, ладно? Не хочу о твоих делах от Нима узнавать. Если ещё что взял, сейчас говори.

Я покачал головой. Он подождал немного и сам завернул лезвие в тряпку, придерживая рукоять поближе к себе.

Он поднялся и пошёл к Борсу с ножом в руке. Я остался возле углей.

Они говорили недолго. Борс посмотрел в мою сторону, что-то спросил, потом кивнул. Гарт убрал нож в свою сумку и вернулся.

— Завтра после завтрака идём. Дойди сейчас до родника, умойся. Уши чёрные от жира.

— Он меня не выгонит?

— Кто?

— Борс.

— Из-за ножа? Нет. Из-за того, что соврёшь, может. Иди уже, солнце садится.

Ага. Сказал бы про нож на дороге — может, там бы у Нима и остался. Гарт-то у него не работал.

Я пошёл за котелком и спустился к роднику. Долго оттирал чёрноту с пальцев, потом намочил лицо. Вода была такая холодная, что ломило зубы.

Возвращаться я не торопился. Сел на корень и стал смотреть, как песчинки перекатываются на дне маленькой заводи. Но сверху уже крикнула Севра: ей нужен был котелок для ужина. Я набрал воды и понёс его обратно.

Глава 3. Расчёт

К Ниму я пошёл в своих сапогах. Левый ещё немного коробился у носка, зато ходить в них было легче, чем в мягких поршнях. Гарт велел положить под повязку чистую тряпку. Севра проверила, не давит ли, и отпустила нас.

Лисса завтракала на ходу. Вчера она вернулась поздно, осмотрела мои руки при лампе и сразу легла. Теперь спросила, не ломило ли плечи за ночь. Я сказал, что нет. Она пощупала локоть и напомнила прийти вечером на занятие. Мне было приятно, что она помнит. После вчерашнего я побаивался, что про нож узнали все и теперь будут только об этом говорить.

Но Борс больше волновался за телеги. Новая ось не подошла, и Олесь ещё до завтрака поругался с колёсником. Пришлось заново промерять и показывать разницу. Колёсник обещал сегодня переделать. Если опять не успеет, в Вязовку мы придём позже срока.

Я надеялся, что разговор с Нимом тоже можно отложить. Только Гарт уже стоял у въезда.

— Давай сюда. Нож сам понесёшь.

Он выдал мне свёрток. Я заткнул его за пояс рукоятью вверх. Лезвие было в тряпице, и нужно было всё время поправлять её, чтобы не выпало.

До Нижнего перевоза от нашего карьера шли недолго. Тропинка спускалась к дороге, огибая сады, а за ними уже торчали крыши над пристанью. На одном дереве висели маленькие, ещё зелёные яблоки. Под другим лежали гнилые с прошлого года. Борс шёл первым и на ходу завязывал сумку с бумагами. Гарт немного отстал вместе со мной.

Ещё позавчера я думал, что мы с Нимом переправимся и дальше поедем в Ладен. Даже не знал, что здесь есть карьер. Теперь я знал, где в нём родник, у кого просить чистую тряпку и под какой телегой оставлять сапоги. А Ним всё ещё мог сказать смотрителю: «Мой работник». Что, если тот согласится? Я прижал нож к животу, чтобы не бил по ноге.

— Если будет спрашивать, отвечай, — сказал он. — Сам не знаешь — так и говори. За меня не договаривай.

— А ты за меня?

— Если растеряешься, помогу. Только я в складе не был. Ты лучше меня знаешь, как там дело было.

Я стукнул рукоятью о ладонь. Гарт поправил свёрток у меня на поясе, чтобы нож не наклонялся, и больше меня не наставлял.

У перевоза стоял коронный стражник. Я сначала испугался, что это за мной, но он даже не повернул головы. Рядом с ним двое мужиков спорили о лодке. Один требовал уменьшить плату: через реку теперь только лодкой и добраться, пока паромный канат не заменят. Стражник сказал идти с этим к смотрителю. Мужики пошли, не переставая ругаться.

От склада осталась длинная чёрная стена. Крыша лежала внутри. Возле неё ходили люди с крючьями, вытаскивали железные обручи и обгорелые доски. Из-под груды ещё тянуло дымом. Я стал искать глазами маленькую дверь.

Её не было. Обвалился весь угол, а я помнил именно его: ступеньку, приставленную к стене бочку, жёлтую щепку у порога. Теперь даже не мог точно показать, где стояла телега.

— Там? — спросил Гарт.

Я кивнул. От дыма щипало в носу, хотя открытого огня уже не было. Где сейчас тот мужчина? Вчера я ещё мог вспомнить его лицо, а сегодня лучше всего помнил ладонь на груди и то, как больно он сжал рубаху. Если его найдут, я хотя бы смогу спросить.

Гарт некоторое время смотрел на развалины, потом коснулся моего плеча.

— Пойдём. Скажем про человека.

* * *

Смотритель занимал комнату в доме возле пристани. Когда мы с Нимом приехали на перевоз, я видел её издалека: синяя дверь, скамья под окном. Теперь на скамье лежали книги с обгорелыми краями, а возле порога стояло мокрое ведро. Писарь пытался разделить слипшиеся страницы тонкой щепкой.

В комнате толпились люди. Борс сказал, что к нему на сегодня назначено, и передал писарю сложенный листок. Тот посмотрел, крикнул в дверь и велел нам ждать.

За нашей спиной женщина спорила с мужчиной в мокром фартуке: ей надо было к другому берегу, а лодку опять отдали под товар. Мужчина повторял, что лодка не его. Я бы на его месте просто ушёл, но он стоял и объяснял заново. У каждого здесь что-нибудь не выходило из-за пожара, и никому не хотелось ждать.

Ним был во дворе. Он сидел на своём узле, держа руку на колене. Оба запястья оказались обмотаны полотном. Кафтан за ночь ещё сильнее испачкался сажей, и лицо под седыми волосами казалось жёлтым. Он посмотрел на мои сапоги, потом поднял глаза.

— Нашёл добрых людей?

Я хотел сказать, что нашёл. Так и стояло на языке: нашёл, лучше тебя. Но Ним уже смотрел на Борса, не дожидаясь моего ответа. Это злило ещё сильнее. На дороге я столько раз придумывал, что ему скажу, а здесь даже рот открыть не успел.

— Твои книги смотрели? — спросил Борс.

— Расписку я вчера отдал. Что там смотреть? Шесть бочонков было. От одного обруч нашли.

Он развернул ладонь. Кожа на большом пальце слезла, под повязкой белел пузырь. Я вспомнил его ссадину и то, что он сказал на дороге. Ним действительно пробовал доставать товар. Может быть, как раз тогда, когда я сидел у воды. Я чуть не спросил, сильно ли болит. Потом вспомнил, как он искал верёвку, чтобы связать меня. Смотреть на его руку больше не стал.

— Вас с работником зовут, — сказал писарь в дверях.

Ним поднялся с узла. Я отступил, пропуская его вперёд, и он толкнул меня плечом. Не сильно, но Гарт сразу положил ладонь мне между лопаток и провёл следом.

Смотритель сидел за большим столом. Старый мужчина с красными веками, без кафтана, в расстёгнутой у горла рубахе. На столе не осталось места для чернильницы, её поставили на подоконник.

— Вас двоих я знаю, — сказал он Борсу и Гарту. — Письмо на Вязовку подпишу после полудня. Сейчас мальчишка. Кто что хочет?

— Мы бы хотели сегодня с расчётом закончить и вещи его забрать, — сказал Борс. — Завтра уходим, тянуть дальше некуда. Ним требует с мальчишки за сгоревшую рыбу. Я его выслушал, но так и не понял, с чего этот долг взялся.

— А он зачем лезет? — спросил Ним, показывая на Гарта. — Я его звал? Это мой работник.

— Ты его бил, — сказал Гарт. — Я не дал ещё раз.

— Хватит, — сказал смотритель. — У меня после пожара трое с ожогами лежат, там до кости кожа слезла. Давайте про работу.

Мне стало стыдно за красную шею. Я расстегнул ворот ещё шире, потому что он тёр. Гарт отодвинул мне табурет, но я садиться не стал.

Ним рассказал, как я бросил телегу. Я и сам уже знал, что именно он скажет, только здесь это звучало гораздо хуже. Выходило, что он ушёл обедать, поручив мне свой товар, а я не сделал даже попытки его спасти.

— Бочонки были в складе, — сказал я.

Ним обернулся.

— И что? У тебя ноги отсохли?

— Ты мне к лошади велел. Я с ней стоял.

Смотритель перевернул лежавший перед ним листок.

— Ним, я твою складскую расписку смотрел. Товар принял наш приёмщик. После приёмки за него склад отвечает. За ущерб с кем говорить, я тебе уже объяснял.

— И что ты мне дашь? Кусок угля?

Смотритель сжал губы. Ним навалился обеими руками на стол.

— Из казны ты мне не заплатишь. Я тебе бумагу — ты мне другую. А я с этой бумагой за соль расплачиваться буду? За жильё?

Борс взял меня за локоть и отвёл от края стола. Смотритель подождал, пока Ним выговорится.

— Мы о мальчишке сейчас, — сказал он. — Ты ему товар на хранение не сдавал. Как вы о работе договаривались?

— До Ладена. Я кормлю, он помогает.

— И восемь медяков, — сказал я.

— По приезде! А мы приехали?

Я не знал, что на это ответить. Мы и правда не приехали. Но лошадей я поил все двенадцать дней, и воду таскал, и ночью два раза вставал, когда Ним ленился. Я смотрел на его обожжённую руку и злился, что сейчас мне его ещё и жалко.

— Вот давайте за те дни, которые уже отработал, и посчитаем, — предложил Борс. — Что не доехали, он понял. Только двенадцать дней работы тоже куда-нибудь запиши, Ним. До Ладена мальчишка с тобой не пойдёт.

— Без него решишь?

Борс повернулся ко мне. Смотритель тоже ждал.

— Не пойду, — сказал я.

— Ну так и плата ему какая? — спросил Ним. — На дороге подбери, обкорми, он потом решит, что ему в другую сторону захотелось. Я ещё нанимать кого-то должен.

Гарт убрал с моего пояса свёрток и сунул мне в руку. Теперь было поздно делать вид, что я о нём забыл.

— Я нож у тебя взял, — сказал я Ниму.

Он посмотрел на тряпку. Пока я разматывал её, стало так тихо, что было слышно, как писарь во дворе кашлянул и сплюнул.

— Вот, значит, что, — сказал Ним. — Я ещё дурак, за рыбу с ним. Он обокрал меня!

— У лошади лежал. Я им балку поддеть хотел.

— Какая балка? Ты мне челюсть не забалтывай, отдавай сюда.

Я подал нож рукоятью вперёд. Ним выхватил его и тут же увидел обломанное острие.

— Ах ты погань!

Я подался назад прежде, чем понял, что Ним не замахивается. Гарт шагнул ближе и встал между нами боком. Ним остался на месте. Он повертел нож перед глазами смотрителя.

— Вот. Вот кого они от меня прячут. И он теперь им рассказал, как я его обижаю.

— Зачем взял, я уже сказал, — выговорил я. — Потом хотел оставить. Это я виноват.

Сказать это Ниму было гораздо противнее, чем Гарту. Он сразу выпрямился, будто я признался ещё и в сгоревшей рыбе. Хотелось добавить: «Только за нож». Я уже почти выговорил это и замолчал. Про рыбу мы спорили с самого утра, он всё слышал. Я смотрел на рукоять, которую так и не успел назвать своей.

— Сколько за порчу хочешь? — спросил Борс.

— Двенадцать медяков, — сказал Ним.

Гарт фыркнул.

— За целый новый меньше возьмут. Там кончик переточить, и всё.

— А ты у торговца поторгуйся. Вещь испортили — меняй.

Они начали спорить о ноже. Смотритель дважды попросил говорить тише, а потом отодвинулся к окну и велел писарю принести следующую расписку. Про мои вещи никто больше не спрашивал. Ним раз за разом называл меня вором. Я знал, что надо дождаться, пока взрослые договорятся, но терпения уже не осталось. Пусть он заберёт что хочет, только бы не идти больше за ним к телеге, на постоялый двор, в этот Ладен.

— Возьми мою плату, — сказал я.

Гарт повернулся.

— Алекс, погоди.

— Все восемь. Ты мне ничего не дашь, я тебе за нож ничего не должен. И всё.

Ним посмотрел на Борса. Тот не ответил сразу.

— С вещами его отпускаешь, — сказал он. — И с рыбой больше к нему не подходишь.

— Много он за этот нож получил бы, — пробормотал Гарт.

— Нормальный у меня нож.

Но Ним уже спрятал его за пояс. В ножны он вошёл, как входил прежде. Снаружи даже не видно, что сломан. Я ещё успел пожалеть, что поспешил, но тут смотритель придвинул тетрадь. Если сейчас опять заговорить о деньгах, всё начнётся заново. Я стиснул зубы и остался стоять.

Смотритель вернулся к столу.

— На этом расчёт закончили?

Борс кивнул. Ним потребовал, чтобы писарь это записал: потом ещё придут просить денег. Писарь нашёл место в тетради, спросил имена и обмакнул перо.

Я стоял, пока взрослые говорили над его головой. Мне хотелось уйти, но я боялся, что, если выйду первым, всё опять переделают без меня.

Когда закончили, Борс сказал смотрителю про мужчину под балкой. Тот перестал перелистывать бумаги и попросил меня показать место. Я провёл по столу пальцем, рисуя стену и маленькую дверь. Описал одежду. Смотритель записал приметы на отдельном листке.

— Зовут не знаешь?

Я покачал головой.

— Не трогайте пока тот угол! — крикнул он писарю. — Пусть сначала старший у пожарных посмотрит. Балки не растаскивать, понял?

Писарь побежал во двор. Смотритель пообещал передать нам, если что-то узнают до отъезда.

Больше он со мной не разговаривал. В дверях уже стояла женщина с обгорелой книжкой и что-то торопливо объясняла. Мы вышли мимо неё.

* * *

Узелок лежал в Нимовой телеге между пустой корзиной и мешком угля. Он вытащил его, швырнул мне под ноги и сразу полез к лошади. Завязывал постромку левой рукой, правую берёг.

Я поднял узел и проверил вещи. Всё было на месте. Даже мыло в тряпке, которое я дважды терял по дороге. Рубаха отсырела и пахла рыбой.

— Проверил? — спросил Борс.

— Да.

Он пошёл обратно к дому смотрителя: ему ещё нужно было забрать дорожное письмо. Гарт дождался, пока мы отойдём от Нимовой телеги, и остановился.

— Зачем сразу восемь предложил?

Я сжал узел.

— Чтоб он отстал.

— Мы бы на меньшем сошлись. За нож меньше. Ты ему и работал почти две недели, и еду он тебе выдавал, словно ты у него в гостях.

— Всё равно не дал бы.

— Ты не дал попробовать.

Я посмотрел на серую крышу за его плечом. В комнате хотелось поскорее избавиться от Нима, а теперь я считал, сколько на эти восемь можно было купить. Ещё и Гарт вместо того, чтобы обрадоваться, выговаривал. Да, он сказал «погоди». Только он мог стоять там хоть до вечера, ему не надо было потом идти с Нимом к лошади.

— А если бы смотритель нас выгнал? — спросил я.

— За что?

— Надоели бы. У него там людей полно.

Гарт помолчал, потом перестал смотреть поверх моей головы.

— Тогда вышли бы во двор и там договорили. Я же тебя одного с ним оставлять не собирался.

Я потянул завязку узла, проверяя, крепко ли. Сейчас легко было сказать. А там Ним стоял совсем рядом, и мне казалось, ещё немного — опять пойдём вместе. Зато теперь не пойдём. Восемь медяков всё равно было жалко.

Он подождал, потом взял у меня узел.

— Пойдём. Раз уж здесь, Борс велел за нашим грузом присмотреть.

На торговом дворе уцелели две длинные пристройки. В одной ещё лежало сено, из другой выкатывали тюки шерсти. Возле дверей сидела Лисса и прикручивала медную пластинку к деревянной раме. Увидела нас, кивнула и снова занялась винтом. Я остановился посмотреть.

— Что это?

— Сушильная рама. Её в красильню везут. Начертание на одном углу стёрли, пришлось обновлять.

Я потянул шею. На пластинке тянулись тонкие линии, похожие на узор на морозном стекле. Одна расходилась на три и возвращалась назад. Вчера Лисса давала мне держаться за руку, а здесь я даже не мог понять, где у узора начало.

— Руками можно греть, а рама зачем? — спросил я.

— Большая она. Сколько белья ты руками обнимешь? А ещё нагреть надо ровно. Вот научишься, будешь помогать.

Она повернула раму, и Гарт придержал второй край, пока Лисса проверяла крепление. Я поспешно подхватил свой узел, чтобы у него освободилась рука.

Шерсть тоже везли в Вязовку, в ту же красильню, для которой Лисса чинила раму. За доставку и охрану Борс условился ещё до пожара; плата за Лиссину работу шла отдельно. Об этом Гарт рассказал, пока мы ждали кладовщика. Получалось, у них уже были люди, которые ждали их в другом городе, и обещанные сроки. Отсюда и ругань из-за оси: без повозки ни шерсть не увезёшь, ни заработок не получишь.

Я до этого представлял себе наёмников иначе: скачут, дерутся, получают золото. Здесь Гарт перелез на кучу мешков, поправлял солому под рамой и ругался с кладовщиком из-за сырого угла.

— Я не повезу мокрое за сухое, — сказал он. — Сейчас запишем. В Вязовке мне потом будут показывать.

— Лужа там была. На полу. Сверху нормальное.

— Я вижу, где лужа была. Верх покажи.

Кладовщик развязал мешок. Гарт помял комок шерсти, понюхал и отложил в сторону. Лисса даже не вмешалась. Магией, значит, и сырую шерсть нельзя было быстро высушить так, чтобы все перестали спорить. Или за это тоже пришлось бы платить.

Меня посадили у дверей считать тюки. Кладовщик отдавал их по одному, его помощник складывал во дворе. У каждого на бирке стоял номер. Я знал цифры, но на бирках их писали по-разному: четвёрка почти без ножки, семёрка с косой чертой. Спросил про две, потом разобрался.

Гарт велел отмечать каждый тюк угольком на дощечке. Я ставил чёрточки рядами по пять, как делал мельничный хозяин. Так удобнее, чем помнить число. Свою ложку я вот помнил три дня, а потом искал по всей телеге.

Работа оказалась нетрудной. Тюки были большие, их носили вдвоём. Между ними я успевал рассмотреть двор и даже выпросил у помощника обломок грифеля: уголёк крошился и весь перешёл на пальцы.

Когда закончили, Гарт пересчитал мои чёрточки и пошёл вдоль рядов. Получилось столько же.

— До вечера пусть здесь полежат, — сказал он кладовщику. — Мы с телегами придём, когда ось поставят. Это трогать больше не надо.

Он показал мне, где мелом помечен мокрый мешок. Его в груз не включили.

Лисса велела идти в лагерь без неё. Под конец на раме обнаружилась ещё одна стёртая линия, и она обещала закончить к погрузке.

На обратном пути мы с Гартом съели по куску хлеба. Другого у него в сумке не было. Я был голодный и очень злой. Отдал восемь медяков за нож, которого у меня даже не осталось, а теперь ещё до вечера жди каши. Я начал прикидывать, сколько можно купить на Ярековы шесть в неделю. За три недели вышел бы целый новый нож. А если бы Лисса научила греть воду, можно было бы брать деньги у тех, кому лень разводить огонь.

— Гарт, — сказал я. — Вы работника ещё возьмёте?

Он глянул на меня.

— Кого нашёл?

— Меня.

— Мы же говорили, что до Вязовки с нами поедешь.

— Борс сказал до Нима пожить. А потом не говорил.

Гарт задумался, припоминая. Затем повернул голову к лагерю, которого за деревьями ещё не было видно.

— Вот у него и спроси, какую работу тебе брать. Он тебе скажет, сколько из общих будут откладывать. Раз у тебя опять ничего.

* * *

С Борсом я поговорил после обеда. Он лежал на подстилке под берёзой, положив кафтан под голову. Я прошёл мимо два раза и наконец остановился.

— Если ты меня разбудить хотел, считай, получилось, — сказал он, не открывая глаз. — Чего надо?

— Я до Вязовки могу поехать?

— Можешь.

Я подождал. Он приоткрыл один глаз.

— Ещё что?

— А потом?

— Погоди, ты меня про Вязовку спрашиваешь или про работу? До города доедем, а дальше решим. Садись уже, я на тебя снизу смотреть не буду.

Пришлось сказать про работу. Борс сел, вытянул ноги и немного подумал.

— Три медяка в неделю из общих, — сказал он. — С Яреком лошадей смотришь, Севре помогаешь, при погрузке считаешь. За еду отдельного долга у тебя не будет. Пока до Вязовки, а там посмотрим, как справляешься.

— Из каких общих?

— С общего дела часть на дорогу оставляем. Кто сам заработал, тоже на еду и на лошадей даёт. Остальное его. Из дорожных вам с Яреком и откладываем.

Мне показалось мало. После Ярековых шести — особенно. Вчера на меня смотрели как на настоящего мага, а здесь опять выходило, что я меньше всех. Если не соглашусь, Борс спокойно ляжет досыпать. Он уже тянулся за кафтаном.

— Я мешки поднимать могу.

— Ярек с нами с прошлой осени. Знает, куда идём, кому передать, если меня нет. Его на коне послать можно. Тебя ещё на дороге искать придётся.

Я уставился на его колено. Ярек действительно знал, как зовут каждую лошадь, а я пока всё путал двух гнедых. От этого возражать хотелось ещё сильнее, только сказать было нечего.

— Не придётся.

— Вот и хорошо. Освоишься, больше дел возьмёшь — прибавим. Раньше с кем жил, ты мне рассказал, а как работаешь, я пока только сегодня увидел.

— Ты на дворе был?

— Пока ты ворон считал, я письмо у смотрителя получил. Гарт показал, что у тебя на дощечке. Цифры тоже учи. Придётся расписки читать.

Я согласился. Борс кивнул и лёг обратно. Я уже собирался идти, но вспомнил о медяке за сапог.

— А вперёд один можно?

Он открыл глаза.

— Вот только договорились, а ты уже из будущего тратишь. На что хоть?

Я объяснил про Ярека и ручей. Борс некоторое время смотрел на меня, потом достал из кармана монету.

— За первую неделю тогда два получишь. И не обещай каждому встречному то, чего у тебя нет.

Я взял медяк. Он был тёплый, маленький, с потёртым лицом на одной стороне. Очень не хотелось сразу его отдавать.

Ярек нашёлся у телеги. Они с Гартом забивали клин в новую ось. Я дождался, пока перестанут стучать, и положил монету на борт.

— За сапог.

Ярек быстро накрыл её ладонью, чтобы не упала.

— Борс дал?

— Я заработаю.

Он посмотрел на меня и убрал монету.

— Раз с нами едешь, завтра сам за водой вставай. А то я два утра тебя берегу.

— Ты же сам всё раньше меня хватаешь, — сказал я.

— Так ты спишь. Мне тебя до обеда ждать?

Ярек засмеялся и отступил от оси, пропуская Гарта с молотком. Мне тоже захотелось засмеяться, хотя я и не спал до обеда. Теперь он всерьёз оставлял работу мне. Значит, считал, что я завтра никуда не денусь. Я спросил, где у них держат второе ведро.

* * *

Вечером на телегах стало тесно от шерсти. Две загрузили почти целиком; в третьей везли раму и наши вещи. Лисса сама проверяла, как её закрепили, и дважды заставляла переложить солому. Борс не торопил: мешок овса на мокрую землю можно бросить, за чужую раму придётся платить.

Рада подошла со своей корзиной и попросила оставить её у борта, чтобы завтра не вытаскивать ради неё половину вещей. Олесь примерился к свободному месту.

— Корзина будет об борт тереться. Подложить под неё надо.

Рада приняла у него ремень и подержала, пока он подложил свёрнутую мешковину. Затем сама затянула пряжку.

Я помогал подавать ремни. Гарт показал, где нужно тянуть, чтобы прижимался весь груз, а не один верхний тюк. Я едва не принялся со всей силы, как вчера с мешком, но успел остановиться.

— Сколько? — спросил я.

— Пока край вот так не вдавится. Дальше хватит.

Я потянул медленно. Ремень сел в шерсть, Гарт подложил под пряжку обрезок кожи и затянул. Это оказалось проще, чем греть камень: здесь хотя бы можно было увидеть, что делается.

К ночи я устал. Не от тяжестей — от ходьбы и того, что всё время приходилось слушать, куда меня зовут. Севра выдала миску, потом забрала пустую и послала помогать Яреку с лошадьми. Один мерин запутался в привязи и смотрел на нас так, словно это мы ему мешали.

Лиссу я застал возле лампы. Она чистила резец и не сразу заметила, что я стою рядом.

— Заниматься? — спросила она.

Я кивнул.

— Сегодня десять минут. Я тоже устала. Завтра в дороге поищем время. Камень у тебя?

Я вытащил из кармана. Он стал совсем холодный.

На этот раз получилось со второй попытки. Слабее, чем вчера, и неровно: то почти не чувствовалось, то пальцам становилось слишком тепло. Лисса велела не сжимать их и дала остыть, прежде чем пробовать ещё раз.

— Быстрее нашёл, — сказала она. — Сам заметил?

Я кивнул, хотя заметил только после её слов. Хотелось показать ещё раз, чтобы она убедилась. Лисса тоже оживилась: отложила резец, подвинула лампу и попросила рассказать, где я сначала почувствовал тепло. До этого мне казалось, что занятия со мной она просто терпит. Я сел поближе.

Я хотел спросить, долго ли так будем, но увидел, как она трет глаза. Спросил другое:

— А за это платить надо?

— За занятия? Когда сможешь, будем договариваться. Сейчас мне самой хочется понять, что у тебя с источником. Только ты не прячь от меня, если болит. Хорошо?

Я согласился. Она забрала камень и убрала к своему набору, чтобы я не тренировался в телеге без неё.

— Завтра напомни про буквы. Ярек говорил, ты на бирках цифры плохо различаешь.

— Они там кривые.

— Большинство людей криво пишут. Тебе всё равно читать придётся.

Она закрыла ящик. На сегодня занятия кончились.

Спать я лёг там же, под навесом. Рядом стоял мой узелок. Рубаху я развесил на борту, чтобы к утру просохла, а ложку на этот раз привязал к завязкам мешка.

* * *

На рассвете всё это снова пришлось разбирать. Подстилки стряхнули и убрали в телегу. Полотнище навеса сложили вчетверо, Гарт запихнул его под раму. Я уже собирался туда же сунуть свой узелок, когда Ярек показал мне место спереди.

— Сюда клади. Руки дотянутся, если что понадобится. Котлы только не завали.

Он сел на облучок. Я забрался рядом, придерживаясь за борт. Оттуда можно было и лошадей видеть, и дорогу. Раньше на Нимовой телеге мне позволяли сидеть только сзади, между бочонками, чтобы не лез под руку.

До отъезда я всё смотрел на тропинку к перевозу. Смотритель так ничего и не передал. Самому идти спрашивать было поздно: Борс уже объезжал телеги, проверяя крепления. Вчера я дважды говорил Гарту про мужчину, и он оба раза отвечал, что смотритель обещал сообщить. Третий раз спрашивать не стал.

— Готовы? — крикнул Борс.

Ярек придержал повод, пока передняя телега выбиралась на дорогу. Из-за переделанной оси уезжали позже, чем собирался Борс; он ещё вечером просил всех с утра не копаться. Теперь стоял у въезда и сам застёгивал на ходу сумку, а Севра передавала ему забытый кафтан. Ярек толкнул меня локтем: видел? Я опустил голову, пряча улыбку.

Когда освободился въезд, наш мерин пошёл следом. Я взялся за сиденье обеими руками: на подъёме меня чуть не свезло назад.

На ровной дороге Ярек отпустил повод длиннее. Колесо глухо стукнуло в выбоине, ось скрипнула, но выдержала. Гарт прошёл рядом с ней несколько шагов, прислушался и махнул Яреку: поезжай.

Впереди на столбе виднелись две дощечки. Нижняя была обращена к нам. Я начал разбирать буквы, пока не понял знакомое слово.

— Вязовка.

— Она, — сказал Ярек. — До развилки прямо. Потом опять мне читать будешь, я не выспался.

Ладен был на другой дороге, за перевозом. Я так и не увидел его, хотя двенадцать дней думал, как приеду туда с Нимом. Теперь мы ехали в Вязовку, и мне даже было интересно, что там за город. Тоже мельницы у воды? А люди на улице поймут, что я маг, если я сам не скажу?

Я положил руки на колени и стал смотреть, не покажется ли следующий указатель.

Глава 4. Вязовка

Карьер с нашим первым лагерем остался за лесом, Нижний перевоз — на другой дороге. Я ещё некоторое время оглядывался, но от дыма над складом уже ничего не было видно. Впереди шли две наши повозки. Иногда за ними пропадал даже Борс на верховой лошади, и тогда казалось, будто мы с Яреком едем одни.

Когда он зевнул в третий раз, я предложил взять поводья. Ярек посмотрел на меня, потом на лошадь.

— Зовут её как?

— Ты вчера говорил.

— Значит, помнишь.

Серый мерин повернул ухо. Я перебрал в уме всё, что слышал у костра про лошадей, и промолчал. Одно имя было смешное, другое я спутал с человеком.

— Репей, — сказал Ярек. — У Севры спроси, отчего. Только сперва привяжи, а потом спрашивай.

Он передал мне поводья, оставив пальцы на ремне. Репей шёл как прежде. Я хотел чуть потянуть, чтобы и он понял, кто теперь правит, но Ярек придержал мою руку.

— Прямо идёт. Чего тебе ещё?

Я опустил руки на колени. Сзади поскрипывала рама. На каждой яме мне казалось, что она сейчас свалится на нас, хотя Гарт вчера сам проверил все ремни и ни один не позволил оставить свободным. Я всё равно оглядывался.

Навстречу прошла женщина с двумя корзинами на коромысле. От крайней тянуло укропом. Она посторонилась перед лошадью, и я сам отвёл Репея подальше. Ярек убрал ладонь с ремня.

Дорога поднялась на холм. За ним лежала река, шире той, возле которой мы ночевали. По дальнему берегу тянулись крыши, среди них выделялась белая башня. Я начал считать мельничные колёса и сбился на четвёртом: одно крутилось почти за другим, в просвете между сараями.

— Вязовка? — спросил я.

— Угу. Теперь до вечера тебя слушать будем.

— Я ничего не сказал.

— Зато сейчас начнёшь.

Мне хотелось спросить, как через реку везут шерсть, если она такая широкая. Я удержался, но всё вытягивал шею. Неужели опять паром? Только бы канат и здесь не оборвался. Вскоре дорога повернула, и стал виден мост.

Он тянулся к воротам над самой водой, на толстых опорах. Отсюда люди на нём казались маленькими. В Ключах мостик за мельницей мы перебегали, не успев друг друга догнать; здесь на середине ещё стояла телега, а с нашего берега уже пускали следующую. Я прикинул, сколько таких брёвен потребовалось, и сбился ещё раньше, чем с колёсами.

Снизу по воде плыли длинные полосы пены. У самого берега мужчина в кожаном переднике выжимал ткань, обкрутив её вокруг деревянного столба. Рядом на кольях висели синие полотнища. Издали они казались одинаковыми, но ближайшее было темнее остальных, почти чёрное.

Ярек забрал поводья перед спуском.

— Дальше пешком. Там народу много.

Я спрыгнул неудачно, прямо на левую ногу. Подошву кольнуло. Пришлось сделать вид, что поправляю завязку: Гарт шёл рядом и уже успел заметить.

— Опять режет?

— Наступил.

— Я вижу. В городе повязку сменишь. За борт держись, когда слезаешь.

Он пошёл вдоль телеги. Я догнал его, стараясь не хромать. Не хотелось, чтобы в Вязовке первым делом опять усадили меня возле котлов. Столько крыш было впереди, а я пока только мельницы разглядел.

* * *

Мост упирался в низкие ворота. Над ними висела доска с надписью, которую я начал читать ещё с дороги. Успел разобрать «проез…», когда нас обогнал человек с пустой тачкой и закрыл последнее слово спиной.

Борс уже стоял у стола под навесом. Перед ним лежала развёрнутая бумага. Человек за столом водил по ней ногтем, потом выглянул из-под навеса и пересчитал наши повозки. Стражник с коротким копьём попросил отойти от въезда. Его сапоги были в засохших брызгах до самых голенищ.

Мы потеснились к стене. Олесь держал свою пару за уздцы. У второй повозки стоял плотный мужчина, который на дороге помогал Гарту с колесом. Сейчас он опустился на корточки возле задней ступицы и провёл по ней пальцем.

— Век! — позвал Ярек. — Тёплая?

— Нет. Всё так же стучит.

— А я тебе говорил.

— Ты мне с утра про еду говоришь.

Мужчина поднялся. Борода у него была короткая, ровно подрезанная, а на одной щеке оставалась полоска, которую он пропустил, когда брился. Он вытер палец о тряпку, спрятал её под сиденье и посмотрел, куда нас собираются пускать.

На облучке за ним сидела женщина. Рядом с ней девочка, поменьше меня, свесила босые ноги. Она держала над коленями два сапога и смотрела на мост. Я отвернулся раньше, чем она успела заметить, что я на неё уставился.

— Они тоже с вами? — спросил я Ярека.

Он посмотрел, на кого я киваю.

— С нами. Жена его и дочка. Ты думал, мы чужую семью от перевоза везём?

Я пожал плечами. В карьере всё время кто-то приходил, уходил, садился у огня. Теперь оказалось, что люди, которых я не знал, ехали рядом с самого утра и собирались дальше тоже.

Рада прошла мимо с корзиной на локте. Она сказала Борсу, что будет у южной площади, и тут же исчезла за воротами. Никто её не остановил. Мне очень захотелось пойти следом, хотя бы посмотреть, где площадь.

— Ну всё, пустили, — сказал Борс. — Теперь бы к Тавену до третьего звонка успеть. Век, дорогу помнишь? А то он нас к воротам ждать не выйдет, у него полотно сохнет.

— К реке, после маслобойни направо. Он переехал?

— Там же.

Борс убрал бумаги и отдал человеку за столом деньги. Я всё поглядывал на Лиссу: разве магам тоже ждать у ворот? На осеннем торгу я целый день вокруг мага крутился, а здесь её даже к столу не позвали. Потом сообразил, что стражник про неё, может, и не знает. Она стояла возле рамы, в такой же дорожной пыли, как мы.

Мы пропустили двоих с тележкой и въехали.

Я держался у борта. Ворота изнутри оказались ещё ниже, потому что за ними начинался подъём. Слева стояли прилавки с навесами, над дверью справа висел огромный деревянный крендель. Настоящие лежали в окне. На одном ещё блестели крупинки соли.

Я бы остановился, если бы Гарт не тронул меня за плечо.

— Под колёса не лезь.

Мимо нашего Репея протискивалась другая лошадь, гружённая пустыми корзинами. Я прижался к телеге. Всадник даже не посмотрел вниз. На мельнице в проходах тоже толкались, но там хотя бы каждый знал, куда деваться. Здесь я всё время выбирал не ту сторону.

За кренделем тянулась целая улица еды. Из одного двора пахло жареным луком, из другого — свежим хлебом. Возле колодца торговали вялеными яблоками. Я прикинул, сколько мог бы купить на восемь медяков, и с досадой поправил мешок на плече. Опять про них вспомнил. Ниму наверняка и в голову не приходило столько раз меня вспоминать.

На углу Ярек выругался: женщина поставила ведро прямо перед лошадью. Женщина выругалась в ответ, громче него. Из дома высунулись посмотреть. Я ждал, что сейчас придёт стражник, но она забрала ведро, и мы поехали дальше.

У следующей двери двое мальчишек катали деревянное колёсико. Один догнал нас, заглянул под рогожу, не нашёл ничего интересного и вернулся к товарищу. Мне почему-то захотелось крикнуть, что там не просто деревяшки, а магическая рама. Передумал: ещё полезут трогать, а отвечать мне. Колёсико покатилось за нами, ударилось о мой сапог, и мальчишка выхватил его раньше, чем я нагнулся.

Вода по краю мостовой стекала в узкую канаву. За поворотом она стала лиловой. Я наклонился посмотреть, как цвета смешиваются возле камня, и едва не налетел на остановившегося Гарта.

Перед нами были широкие ворота без створок. Во дворе стояли навесы, от которых тянуло горячей сыростью. Ветер надувал длинное красное полотно. Двое мужчин складывали его, крича друг другу, чтобы держали ровнее. За дальней стеной размеренно стучало колесо.

— Приехали, — сказал Гарт.

Я с облегчением опустил узел на землю. В Вязовке было интересно, только смотреть на неё удобнее оказалось бы сидя.

* * *

Тавен, хозяин красильни, вышел из сарая, вытирая шею полотенцем. Нижняя половина лица у него была красная от жара. На правой руке торчал оттопыренный мизинец: палец не сгибался, и полотенце он всё время подхватывал остальными.

— Я уж завтра вас ждал, — сказал он Борсу. — Мне про пожар с утра лодочник рассказал. Все целы?

— Наши целы, только ось нам все сроки сожрала. Письмо привёз, шерсть тоже. Сначала её посмотришь или дашь коней в тень поставить?

— Давай после. Сначала под крышу ставьте.

Он показал, где разворачивать повозки. Век сразу пошёл осматривать навес. Поднял пустую рогожу, потыкал носком землю и велел убрать стоявшую у стены бочку.

— Течёт, — пояснил он работнику. — Ночью всё сюда пойдёт.

Тот сдвинул бочку. Я взялся за край, помогая, и услышал за спиной:

— Полегче. Полная она.

Век смотрел на мои руки. Я отпустил дерево и сделал шаг назад. После мешка возле телеги я успел привыкнуть, что могу поднимать тяжёлое. Никак не получалось привыкнуть, когда этого делать не надо.

Гарт достал из сумки дощечку с моими чёрточками и передал Веку. Тот пересчитал их, повернул дощечку другой стороной и только тогда спросил:

— Кто отмечал?

— Я.

— Номера смотрел?

— Гарт велел каждый тюк. Я и отмечал каждый.

— Тогда здесь встань. Я номер называю, ты повторяешь. Если не услышал, скажи. Сам не выдумывай.

Он усадил меня на перевёрнутый ящик у края навеса. Я взял свой обломок грифеля. На сухой дощечке он почти не оставлял следа. Век без разговоров поменял его на уголёк и подставил свою бумагу подальше от моего колена.

Шерсть снимали Гарт и двое работников. Ярек держал лошадей, не позволяя им идти к кормушке, пока тюки лежали у колёс. На одном из последних Век придержал бирку и попросил прочитать самому.

— Семнадцать, — сказал я.

Он развернул её к свету и провёл пальцем под кривой цифрой.

— Девятнадцать. Хвостик видишь?

Хвостик был короткий и уходил под верёвку. Я поднял её, рассмотрел ещё раз и кивнул. С другого конца двора уже кричали, чтобы мы освобождали въезд. Век всё равно дождался, пока я повторю номер правильно.

Я хотел сказать, что считал-то я все тюки, а не номера. Он и не говорил, что считал неправильно. Только сидеть на ящике, пока на тебя смотрят трое взрослых, было неприятно. Я отметил снятый тюк, сильнее нажимая угольком.

Когда закончили, я пересчитал чёрточки. Их получилось столько же, сколько на перевозе.

— Все, — сказал я.

Век кивнул хозяину. Тавен приложил пальцы к шерсти, снял с тюка привязанный кусочек полотна и позвал своего человека с книгой. Про сырой мешок, оставленный на перевозе, Борс сказал сам. Они коротко поговорили у ворот. При мне ничего пересчитывать заново не стали.

Раму выгружали последней. Лисса потребовала поставить её боком на козлы и велела отойти от угла, где вчера обновляла линию. Под медной пластинкой застряла соломинка. Она вытащила её ногтем, осмотрела край и позвала Тавена.

Я придвинулся вместе с ним. На раму натянули мокрый лоскут. Лисса коснулась одной из пластинок. Ткань дрогнула, хотя ветер сюда не доходил.

Я поднёс ладонь. От полотна потянуло теплом.

— Подожди, — сказала Лисса.

Она переставила мои пальцы с края ближе к середине. Там было почти холодно. Мне захотелось самому подогреть, раз уж я стоял рядом. Но Лисса уже сняла пластинку, и я вовремя отдёрнул руку.

Тавен нахмурился.

— Опять?

— Угол просел, — ответила она. — На дороге перекосило. Вот здесь пластинка отходит. Дайте подложить, потом проверим ещё раз.

— Мне к вечеру полотно сдать, — сказал Тавен. — Ты уж скажи сразу, если не успеешь. Я людей до темноты зря держать не хочу.

— Да успею я, — ответила Лисса и тут же посмотрела на его руку: он уже собирался коснуться пластинки. — Только не прижимайте пока. Видите, край горячий, середина холодная? Пустите сейчас — половину пересушите, другую потом заново греть. Дайте мне спокойно угол выровнять.

Тавен пошёл к воротам. Лисса придерживала угол, пока Олесь подкладывал под него тонкую щепку. Борс спросил, сколько ей нужно времени, и стал договариваться с хозяином, где поставить наших лошадей до отъезда.

На меня больше никто не смотрел. Я осторожно потрогал тёплую половину лоскута. Хотелось, чтобы и мой камень нагревался так: сам лежит, а тепло на нём держится. Только Лисса всё ещё стояла рядом с пластинкой, и на виске у неё блестела капля пота. Потом она убрала руку, и ткань начала остывать.

Я вернул ладонь к себе на колено. До этого мне казалось, что рама всё делает сама.

* * *

Из красильни мы выехали задним проездом, вдоль реки. Городские дворы остались позади, за ними начинались сады, а дальше лежал выкошенный луг. Там, уже за городом, и разбили лагерь. К мосту и тем воротам, через которые мы въехали, пришлось бы возвращаться через всю Вязовку, зато Тавенов навес виднелся за деревьями.

Я обошёл повозку. С одной стороны была река, с другой — сады; ручей, к которому меня послали за водой, сбегал через луг к реке. Вроде место простое. Всё равно я сперва отметил кривой вяз у тропы: с карьера хотя бы нельзя было свернуть не туда, а здесь за любым деревом мог оказаться чужой двор.

Человек, которому принадлежал луг, пришёл посмотреть на лошадей, поговорил с Борсом и показал, где не ставить навес: в ложбине после дождя собиралась вода.

Мне поручили отнести котлы к ручью. Ярек пошёл вместе со мной и по дороге срезал с сапога налипший ком глины. Нож у него был маленький, с тёмной рукоятью. Он даже не убрал его сразу: надрезал ещё какую-то торчащую нитку на штанине.

— Ты где покупал? — спросил я.

Он повернул нож в руке.

— У Рады. Тебе зачем?

— Посмотреть.

Ярек протянул его рукоятью вперёд. Лезвие было стёртое, у самого основания темнела выемка. Нимов нож выглядел лучше. Я проверил острие подушечкой пальца и тут же убрал палец: Ярек потянулся забрать.

— Я точил. Не порежься, Севра опять на меня скажет.

Я вернул нож. У ручья один берег уже вытоптали, на другом росла высокая трава. В воде стояла чья-то деревянная чашка. Ярек вытащил её, понюхал и поставил на камень вверх дном.

— Наша? — спросил я.

— Теперь узнаем. Пойдём, есть хочу.

Когда мы вернулись, под навесом сидели девочка с повозки и её мать. Севра помогала им распутывать длинную нитку. Олесь из-за полотнища спросил, не осталось ли воды. Все трое ответили по-разному; девочка засмеялась. Я остановился с котлом в руках, не зная, кому подать первым.

— Ставь сюда, — сказала Севра. — И руки вымой. Сейчас хлеб дам.

Я отломил от выданного куска твёрдый уголок. Хотелось поскорее съесть его, пока не придумали ещё работу, но Борс позвал меня от лошадей.

Он стоял с Веком, который затягивал на своей повозке поперечный ремень. Я невольно посмотрел туда, где лежали наши узлы. На дорогу я уже согласился, груз довезли. Что будет теперь, Борс ещё не говорил.

— На стоянке дела те же, — сказал он. — С Яреком лошадей смотрите. Век у Тавена полотно развозить взялся, с ним поможешь. До отъезда плата остаётся, как договорились.

Я перестал жевать.

— Три?

— Три в неделю, как условились. Да не смотри ты так, за стоянку из твоих вычитать не стану. Век тебя сегодня даже похвалил. Слышал бы ты, как редко у него это выходит.

Я посмотрел на Века. Тот потянул ремень и велел мне придержать бортовую доску.

— Я сказал, не стал молчать, когда не сошлось, — пояснил он. — Уголёк только в книгу мне не сыпь.

Борс пошёл к Севре. Я держал доску, пока Век проверял пряжку. Оказалось, похвалил. Можно было бы и при мне сразу сказать, а не теперь делать вид, что речь вообще про уголёк.

Он забрал у меня доску, поставил на место и добавил:

— Слезет завтра повязка — скажи. На мокром дворе сапоги не снимай.

Я кивнул и ушёл доедать хлеб. Теперь можно было не гадать, сколько дней ещё позволят брать миску у общего котла. До отъезда, во всяком случае, можно.

После ужина вернулась Лисса. На рукаве у неё темнело длинное пятно, и Севра сразу потребовала снять рубаху, пока не въелось. Лисса отмахнулась, потом всё-таки ушла переодеваться.

Я дождался её возле ящика.

— Ты про буквы обещала.

— Помню. Свет ещё есть?

Она посмотрела на край навеса и достала листок. На нём сверху были написаны три слова. Нижнюю часть она прикрыла ладонью.

— Это моё для работы. Начни отсюда.

Я прочитал «медь». Следующее слово пришлось собирать по буквам. Когда получилось «порошок», я уже злился: с первого взгляда видел половину, а язык никак не поспевал. Лисса поправила меня один раз, потом дала дочитать.

— Дома кто показывал? — спросила она.

— Мать. И на мельнице. Там на мешках писали, куда везти.

— Тогда заново не надо. По строчке станем читать. Перо тебе пока рано, вот этим води.

Я достал из кармана грифель, который Век вернул после разгрузки. Он оставил на гладкой дощечке совсем бледную черту. Лисса перевернула её шероховатой стороной.

Я вывел «медь». Вторая буква получилась выше остальных. Хотел стереть, но Лисса придержала дощечку.

— Не трогай. Тебе завтра самому это читать. Посмотришь, что за буква, и поймёшь, надо ли ниже делать.

Я ещё раз посмотрел на свою «медь». Теперь слово было у меня. Можно хоть Гарту показать, хоть завтра самому узнать, когда все отвернутся. А если научусь быстро, то на следующей вывеске прочту всё, прежде чем Ярек начнёт ухмыляться. Я даже представил его лицо и тщательнее вывел следующую букву.

От листка пахло теми же травами, что из её ящика. Я держал его за угол и старался не оставить жирного следа от хлеба. Когда Лисса отвлеклась на Севру, я дочитал последнее слово сам и подвинул дощечку ближе к свету.

* * *

Следующие два утра Век брал меня в красильню. Он собирал готовое полотно для лавок, а я, пока грузили его повозку, помогал на дворе. Гарту нашлась охранная работа, и он уходил раньше нас; Ярек оставался с лошадьми. Я сначала огорчился, что опять попаду в тот же двор, хотя город был большой. Потом выяснилось, что в красильне хотя бы давали есть вовремя.

Под навесом мне поручили складывать высохшие полосы ткани. Работница показала, где искать край, как расправлять залом и почему нельзя тащить полотно по земле. Я попробовал сложить втрое, как она, и сразу запутался. Век взял второй конец. Мы расправили ткань и начали заново.

К полудню у меня вышел целый ровный ряд. Потом сверху положили ещё, и никто не увидел, что снизу моё. Было жалко. Я даже переставил одну стопку, чтобы край торчал наружу, но работница сразу задвинула его обратно.

— Чего? — спросила она, заметив мой взгляд.

— Я ровно положил.

— Вижу. А теперь вон то тоже ровно положи.

Она уже отвернулась, а я ещё стоял возле своей стопки. Наверное, для неё это было обычное полотно. Я-то вчера в нём едва не запутался.

Тавен дважды проходил мимо. Во второй раз попросил отнести пустые корзины к задней двери. Там из сарая вынесли стол, а на стене осталось светлое прямоугольное пятно.

— Здесь кто сидел? — спросил я у Века.

— Помощник у него был. К брату перебрался, в другой город. Теперь за двоих бегают.

Он подхватил корзину. Мне захотелось подхватить две, но во вторую попала вода, и я сначала вылил её. Век подождал у двери, потом кивнул, чтобы я проходил.

Во второй день меня отпустили раньше него. Я задержался возле сохнувших полотнищ: синие уже сняли, теперь висели жёлтые, и двор просвечивал между ними совсем иначе. В щели был виден стол, за которым ели работники. Мне оставили миску с накрытым сверху хлебом.

Тавен присел напротив, отодвинув локтем кружку. Его несгибающийся палец зацепился за край стола. Он поморщился и переложил руку.

— Ты с Борсом давно?

— От Нижнего перевоза.

— С кем был до него?

Я положил ложку. Опять начиналось про Нима. Тавен заметил, что я перестал есть.

— Не про пожар спрашиваю. Век говорит, ты с мельницы.

Я рассказал коротко: мать, хозяин, продажа. Про Нима сказал, что больше у него не работаю. Тавен не попросил повторить и не стал расспрашивать, кто кому что должен.

— Мне помощник нужен, — сказал он. — Корзины, полотно, к печи подать. Где руками беречься, покажут. В котлы лезть не позволю, туда и взрослые не все годятся. Если останешься, зимой тоже дело найдётся.

Я посмотрел на свою миску.

— Здесь?

— В красильне. Спать наверху, у сушильного чердака. Кормлю, рубаху для работы дам. Плата поначалу такая же, как у Борса, дальше по умению. Хочешь ремесло — учить будем, если сам слушать станешь.

За дверью кто-то уронил корзину. Тавен повернул голову, выслушал ругань и снова посмотрел на меня.

— Только не решай с голодухи, — добавил он, кивнув на миску. — Сегодня отвечать не надо, вы ещё несколько дней стоите. С Борсом поговори. Если надумаешь — придёшь, вместе условия разберём. Мне надо, чтобы ты понимал, на что соглашаешься. Ешь пока, стынет.

Он поднялся и ушёл к задней двери. Я подвинул миску, хотя есть уже не хотелось. Не потому что было невкусно. Всё утро я знал, куда пойду вечером и что буду делать завтра. Теперь передо мной снова было место, куда можно остаться, и люди, которые ждали ответа.

Ложка соскользнула в кашу. Я вытащил её, обтёр о хлеб и оглянулся на лестницу возле стены.

Наверху, под самой крышей, было приоткрыто окно. За ним шевелился угол белой занавески.

Глава 5. До отъезда

Я решил сначала спросить Гарта. Он должен был вернуться к ужину, а пока я дошёл от красильни, в голове всё время переставлялись слова Тавена. Спать наверху. Учить ремеслу. Зимой работа тоже будет.

На мельнице зимой тоже была. Только туда уже не вернёшься.

Я пробовал представить, как скажу Гарту: «Мне место предлагают». Звучало так, будто я похвастаться пришёл. А если он ответит: «Ну и оставайся»? Я ведь до сих пор с ними только до Вязовки договорился. Может, они и сами уже думают, куда меня здесь пристроить, а я всё хожу возле повозок, будто так и надо.

В лагере Севра попросила придержать край полотнища. Я держал, пока она пришивала петлю, и разглядывал место, где лежала моя подстилка. Вечером её опять придётся расстилать, утром сворачивать. У Тавена постель наверху, наверное, всё время стоит. Можно оставить сапоги возле неё и не думать, куда запихивать, чтобы не намочило.

— Рукой не води, — сказала Севра. — Криво пойдёт.

Я замер. Иголка прошла совсем близко от пальца. Севра убрала нитку за ухо.

— Ты чего с обеда такой?

Я рассказал. Не всё, только что Тавен предложил остаться помощником. Севра выслушала, примерила петлю к застёжке и потянула полотно.

— Сначала посмотри, где жить велит. И спроси, в какие дни платить. «Потом разберёмся» — это не день.

— Он сказал, с Борсом поговорить.

— С Борсом он про груз поговорит, а спать там тебе, — сказала Севра. — Ты не стесняйся. Спроси, когда платят, где мыться, в чём зимой ходить. Хозяин ещё не обиделся, а ты уже боишься его вопросами замучить.

Она выпустила край, и я наконец опустил руку.

— А ты бы осталась?

Севра оглянулась на повозку.

— У меня муж есть. С ним надо решать. Ты его тоже на чердак к Тавену поселишь?

Я посмотрел на Олеся. Он стоял на коленях возле котла и пытался разогнуть застрявшую дужку. Я давно видел их рядом, но о том, что он её муж, не думал. На мельнице у мужа с женой всё лежало в одном углу и даже кружки стояли вместе. Здесь каждый всё время уходил по своим делам.

Севра улыбнулась, заметив моё лицо, и протянула мне иголку с обрывком нитки.

— Намотай, чтоб не затоптали.

Я сел на край подстилки. Теперь получалось, что выбор надо делать мне самому. От этого хотелось спросить ещё кого-нибудь.

Гарт пришёл, когда над садом уже летали стрижи. Он остановился у ручья, долго мыл шею и только потом подошёл к огню. На нём пахло чужим складом: пылью, сухой соломой и кожей. Я дождался, пока ему дадут миску.

— Тавен зовёт работать, — сказал я.

— Слышал. Хорошо кормят у него?

— Кормят.

— Уже неплохо. Ещё что обещает?

Я перечислил. Гарт ел и временами кивал. Когда я закончил, он посмотрел на меня поверх миски.

— А ты сам хочешь?

— Не знаю.

— Значит, посмотри. Мы не завтра уезжаем.

Он снова взялся за ложку. Я ждал, что он скажет ещё что-нибудь, хотя бы спросит, как я без Лиссы стану заниматься. Гарт отломил хлеб и подвинул миску поближе к колену.

— Вы меня возьмёте дальше? — спросил я наконец.

Теперь он отложил ложку.

— Возьмём, чего ж нет? С Яреком сладил, Севра на тебя не жалуется. Только с Борсом про работу договорись: он тебя до стоянки нанимал. А то я тебе сейчас наобещаю, а отдуваться ему.

— Он сказал, до отъезда плата будет.

— Про отъезд тоже скажи. Чего ты вокруг ходишь?

— Я не хожу.

Гарт посмотрел на мою протоптанную полосу возле костра. Я отошёл и сел. Он ничего не добавил. Было досадно, что для него всё так просто: хочешь — поедешь. Я бы с утра спросил, если бы знал, что ответят именно так.

* * *

Через два дня Рада собралась в город и попросила помочь с корзиной. Век уехал за тканью раньше нас, у Тавена до полудня обходились своими людьми. Я пошёл с удовольствием. Кривой вяз на тропе с луга уже успел надоесть: каждый день мимо него к реке, потом вдоль воды до красильни. Сегодня мы прошли мимо её ворот и свернули дальше, к торговым улицам. Там, за мостовыми воротами, я при въезде только крендель и успел разглядеть.

У Рады были отложены ленты для двух покупательниц, ремешки и маленький свёрток пуговиц. Она посадила корзину мне на руки, проверила, не переворачиваю ли, и забрала обратно самый тяжёлый мешочек.

— Идём к площади, потом к часовщикам. Если отстанешь, к первому колодцу возвращайся. Здесь, у рыбы. Другой не ищи.

Я запомнил колодец. От него пахло так, что спутать было трудно.

Утром на улице стояли совсем другие лавки. Возле кренделя, который я приметил при въезде, сидел мужчина с иголками, гребнями и ножами. Я остановился. На светлом полотне лежало сразу четыре ножа, самый маленький — с загнутым кончиком.

Рада заметила, куда я смотрю, и назвала цену прежде, чем я успел спросить.

Я пересчитал в уме недели. Получалось долго, даже если совсем ничего не покупать.

— А старые бывают?

— Бывают. Только за рукоять смотри. Шатается — оставь. На дешёвом потом себе дороже сделаешь.

Она пошла дальше. Я догнал, держа корзину обеими руками. У торговца остались все ножи, даже тот, с погнутым кончиком, который мне уже начал нравиться.

На площади Рада поставила меня у стены. Сама развернула ленты на доске. Покупательница в белом платке дважды мерила одну и ту же, прикладывая к рукаву, потом спросила, нет ли на палец шире.

Я знал, что нет. Рада тоже знала.

— Пошире вчера забрали, — сказала она. — Вы эту приложите, не растягивая. У вас рукав вон как присборен, всё равно половина ленты в складку уйдёт.

— Так мне узкую продать всякий рад.

— Я бы и сама рада широкую продать, за неё дороже дают. Только где же я вам её сейчас возьму? Посмотрите хоть, цвет подходит или нет.

Женщина снова приложила ленту. Мне казалось, давно уже можно решить, но она отошла от навеса на солнце и позвала Раду посмотреть ещё раз. Я переставил корзину к другой ноге. Сам бы уже ушёл; Рада даже голос не повысила.

У соседнего прилавка гном чинил весы. Он сидел на высоком ящике, поставив ступни на поперечину, и ругался с хозяином, который всё время лез поправлять чашку. Я ещё никогда не видел гнома так близко. Борода у него была короче, чем у мельничного сторожа, и совсем седая у подбородка. На мизинце блестело плоское медное кольцо.

Он заметил мой взгляд и протянул ладонь.

— Подержи.

Я принял крошечную гайку. У гнома ладонь была широкая, в тёмных царапинах, ноготь на большом пальце треснул поперёк. Я почему-то думал, что увижу у него какие-нибудь особенные инструменты. А он сейчас так же, как Олесь, подбирал отвертку, которую сам только что положил рядом.

Пока он снимал чашку, пришлось следить за гайкой, корзиной и Радой, которая уже свернула одну ленту. Я даже не успел толком разглядеть кольцо. Теперь было бы неловко опять пялиться: человек попросил помочь, а я на него смотрю, будто он на ярмарке за деньги сидит.

Гном забрал гайку, кивнул и стал насаживать её обратно. Хозяин опять потянулся к весам, и его отогнали теми же словами. Я отвернулся, чтобы не засмеяться при нём.

Когда Рада закончила, она велела отнести свёрток пуговиц в дом через площадь. Сверху была вывеска с нарисованной перчаткой. Я прочитал под ней «ш…», добрался до третьей буквы и сбился.

— Швея, — сказала Рада. — У неё спроси госпожу Эльту. Скажешь, от Рады. Если не будет, обратно неси. Другому не отдавай.

Я прошёл через площадь сам. От корзины отвыкли руки, и без неё казалось, что я забыл что-то важное. Внутри дома стояла большая рама с натянутой тканью. Женщина за ней посмотрела на мои сапоги, велела вытереть их о рогожу и взяла свёрток.

— Ты от Рады новый мальчик?

— Я от Борса. Раде помог.

— А, дорожные. Сядь на скамью, посчитаю.

Она развернула пуговицы, пересчитала и дала мне узкую бумажку. На ней уже было что-то написано, а внизу она поставила свою закорючку.

— Передашь. И скажи, на серые договорились.

На улице я дважды повторил: «На серые». Пока возвращался, меня обогнал мальчик с перевязанными ремешком дощечками. Следом прошли две девочки, споря о слове, которого я не знал. Они свернули в дверь напротив колодца. Внутри кто-то читал вслух.

Я задержался, слушая. Голос был детский, сердитый. Ему велели начать строчку заново.

— Школа, — сказала подошедшая Рада. — Расписку дала?

Я вытащил её из-за пазухи, отдал Раде и только тут вспомнил:

— На серые договорились.

— Хорошо. Не крикнула вслед? Значит, всё отнёс.

Она посмотрела на дверь, возле которой я стоял.

— Сам-то читаешь?

— Немного.

— В городе легче учителя найти. Если у Тавена жить станешь, спроси про утренние уроки. Многие своих работников пускают, когда дело позволяет. За уроки только платить надо.

— А много?

Рада пожала плечами.

— Узнавать надо. Детей несколько собирают, так дешевле. Пошли, меня у часовщиков ждут.

Я оглянулся на дверь. Читавший мальчик дошёл до конца строки. Учитель сказал перевернуть дощечку, и я почему-то обрадовался за него, хотя он даже не знал, что я слушаю.

Ему, наверное, эта строчка уже поперёк горла стояла. А я бы сел рядом и слушал. Неужели каждый день можно прийти в одно место, где тебя ждут, и тебе целое утро будут объяснять, пока не поймёшь? Лиссу ведь то на торг звали, то раму чинить. Я пошёл за Радой медленнее, стараясь запомнить, возле какой двери остановился.

* * *

У Тавена я попросил показать, где спать. Он повёл меня на чердак и откинул крючок на двери. Я первым делом посмотрел, не собирается ли он запирать работника. Но крючок был с внутренней стороны, чтобы закрываться самому. Тавен придержал дверь, пропуская меня.

На лестнице пахло тёплым деревом. Под крышей стояли два ящика, кровать и узкий стол. Над столом было то самое окно, которое я видел со двора. Занавеска застряла в щели между рамой и стеной.

Я вытащил её. Со стороны реки сразу потянуло прохладой.

— Зимой щель забиваем, — сказал Тавен. — Печь внизу, труба здесь проходит. Тепло будет.

Кровать скрипнула, когда я сел. Доски под ней лежали целые, матрас не проваливался. Можно было вытянуть ноги и даже поставить у изголовья узел. На столе оставалась чёрная полоска от чернильницы. Здесь действительно кто-то жил, а не только собирался поселить меня.

— Вставать с первым звонком, — сказал Тавен. — Ночью без дела не будим. В субботу платим, с Веком можешь спросить, как. За учёбу потом поговорим: сначала мне надо, чтобы ты место здесь знал и чужую ткань не путал.

— А читать учиться пускают?

— Если успевать будешь. У меня один с утра ходит. До работы приходит, на дворе потом не спит. Ты тоже не спи.

Я провёл ладонью по краю стола. У стены можно было положить дощечку и грифель. Никакая лошадь не дотянется понюхать, пока пишешь.

— Борс сказал, вы скоро поедете, — добавил Тавен. — Ты реши до того. Мне другого человека искать, если с ними останешься.

— Я могу ещё подумать?

— Я же для этого привёл.

Мы спустились. Он задержался у печи, а я вышел во двор. В самом дальнем углу работник обедал, поставив миску на колени. Над его головой колыхалась синяя полоса. На ней опять собрался залом, который я вчера расправлял почти до вечера.

Я нашёл Века возле телеги и попросил поговорить с хозяином про субботнюю плату. Век не стал спрашивать, зачем: сказал, что узнает после разгрузки. Потом прищурился.

— Тебе здесь нравится?

— Ещё не знаю.

— Место у него спокойное. Только весь день на ногах будешь. И воду зимой руками носить, если подвод замёрзнет.

Я кивнул. Про зиму я пока представлял только кровать возле тёплой трубы.

Век посмотрел вверх, где виднелось окно.

— Мы с женой тоже комнату здесь смотрели. Нам, правда, одну такую не хватит.

— Вы останетесь?

Он затянул мешок и поднял его на телегу.

— Посмотрим. Здесь для троих жить надо, а не только угол снять. Сначала дело найдём.

Мне сразу захотелось пойти спросить, правда ли они ищут комнату. Если Век останется, вдруг и остальные решат? Я уже привык видеть все три повозки на одном месте. Да и кто тогда будет говорить мне, где не туда посчитал?

Тут вспомнилось, как утром я сам сидел наверху у Тавена и пробовал кровать. Только я ещё не решил! А Век уже с женой ходил, смотрел. Будто знал, что им здесь понравится, раньше меня. Я не сумел толком разозлиться: жена и дочка у него свои, не у Борса же спрашивать, где им спать. Всё равно без их повозки лагерь представлялся каким-то пустым.

Я поднял вторую корзину и подал ему, не задавая больше вопросов.

* * *

Вечером Лисса поставила передо мной деревянную миску с водой. Я сунул палец и отдёрнул: вода была холодная.

— Камень где? — спросил я.

— У меня. Сегодня попробуем другое. Миску не трогай пока. Руки вымой.

Я сбегал к ручью и вернулся с мокрыми рукавами. У края миски уже плавала маленькая чёрная соринка. Я хотел выловить её, но Лисса подставила вторую чашку и попросила перелить половину. Потом обе поставила рядом.

— Одну будешь греть. Вторая для сравнения.

Я обхватил нужную миску. Вода дрогнула. Мне вспомнилось, как утром у Тавена шёл пар из котла, и я представил такой же над своей водой.

Лисса придержала мой локоть.

— Не спеши. Тебе для чего вода?

— Греть.

— А потом?

Я посмотрел на неё, не понимая, чего ещё хотят от миски.

— Руки помыть, — подсказала она. — Какую воду возьмёшь?

— Тёплую.

— Вот такую и представляй. Ты её много раз трогал. Не котёл.

Я закрыл глаза. Мать наливала мне в таз из горшка и доливала холодной, а я всё норовил сунуть руки раньше, чтобы она больше не лила. Вспомнилась вода между пальцев, мокрые доски под тазом. Потом я зачем-то представил и её руки, красные у костяшек.

В груди потянуло теплом. Я сильнее сжал миску.

— Алекс, пальцы отпусти.

Я открыл глаза. Вода чуть дымилась у самого края. Лисса быстро подставила ладонь под мою руку и помогла убрать её.

— Перестань подавать. Сейчас.

Я послушался. Лисса отодвинула миску.

— Больно?

— Нет.

Она посмотрела на мои ладони. На одной отпечатался край. Я втайне порадовался, что получилось нагреть так быстро. Лисса, похоже, радоваться не собиралась.

— Вспомнил что-то? — спросила она.

Я кивнул.

— Сильно помогло. Только ты ещё и прибавил, когда помогло. Давай теперь попробуем без этого. Возьми вторую.

— Без чего?

Она не сразу ответила, подбирая слова.

— Ты сейчас вспомнил не одну воду. Ощущение стало сильнее, и мана за ним пошла. Этим тоже пользуются. Но сперва научись делать столько, сколько хотел.

Я посмотрел на первую миску. Над ней уже ничего не было видно. Лисса помешала воду щепкой, попробовала и отодвинула дальше остывать. Получается, руки в ней сейчас не помоешь. Мне вдруг стало жалко, что нужно начинать снова: я ведь вспомнил всё правильно.

— А это у всех так? — спросил я.

— У многих в нашей школе. Дикая Магия. Слышал?

Я покачал головой.

— Мы начинаем с образа. Потом учимся его держать, менять, направлять. Для простого нагрева хватит того, что ты сам почувствовал. Со сложным всё дольше.

— А кто не в вашей?

— По-разному. Есть школы, где сперва учат строить заклинание. Им твоё «представь тёплую воду» ничего не объяснит. Нам сейчас их занятия не нужны. Давай эту миску до тёплой, без пара.

Я взял вторую. На этот раз представил не мать у таза, а кружку, постоявшую на солнечном подоконнике. Долго не получалось. Потом тепло всё-таки пошло к ладоням, я перестал его подталкивать и осторожно шевельнул пальцем воду.

Сверху она была теплее, у дна холоднее. Лисса дала мне размешать.

— Попробуй ещё совсем немного. Миску греть целиком не надо, ты за неё держишься.

Мне пришлось передвинуть руки и начать снова. Наконец Лисса сама проверила воду и разрешила остановиться. Я сунул в миску обе ладони. Было приятно. Хотелось сидеть так, пока не позовут ужинать.

— Если у Тавена останусь, кто меня учить станет? — спросил я.

Лисса убрала с дощечки мокрое пятно.

— Здесь маги есть. Только надо найти того, кто возьмётся. И о плате договориться.

Я не вытащил рук.

— А ты со мной больше не будешь?

— Я уеду, Алекс. Письмом воду греть не научу.

Она сказала это спокойно и тут же спросила, не покалывает ли ладонь. Я ответил, что нет, и перестал шевелить пальцами в воде. Как будто мы про ладони сейчас говорили. Мне хотелось, чтобы она хотя бы предложила приезжать. Но мы уже отсюда собирались, а когда вернёмся, никто не знал.

— А если другого учителя не найду?

Лисса посмотрела на меня, потом на закрытую крышку своего ящика.

— Не знаю, Алекс. Потому и говорю: сперва узнай. С Тавеном поговори, у него маги бывают. И не соглашайся, если кто-то за одну плату весь дар тебе раскрыть пообещает. Я тебе с одним камнем сколько голову морочила?

Я невольно улыбнулся. С камнем, по-моему, уже давно можно было закончить. Только теперь и сидеть с ним хотелось, если рядом будет Лисса.

Лисса подала мне тряпку. Пока я вытирал руки, она закрыла ящик.

— Завтра прочитай мне свою дощечку. После работы. И слово «тёплый» допишем, раз уж ты его сегодня запомнил.

Я сложил тряпку и отдал. Свою миску с нагретой водой понёс Севре. Мне хотелось, чтобы из неё хотя бы кто-нибудь умылся, пока не остыла.

* * *

Борс расплатился со мной ещё через два дня, утром. Высыпал монеты на кусок кожи и отодвинул две. Я ожидал три, хотя помнил про сапог.

— Неделя прошла, — сказал он. — За одну ты уже получил. Помнишь?

— Помню.

Я взял деньги. Они были не такие, как тот медяк: у одного стёрся весь рисунок, второй блестел по краю. Я потёр его пальцем.

— Дальше как? — спросил Борс.

Я поднял глаза.

— Тавен говорил, ты у него место смотришь. У меня тут половина народу про тебя уже спросила, а сам ты всё обходишь стороной. Я через три дня собираюсь, людям надо заказы закончить. До того и реши, чтоб я знал, на кого работу оставлять.

— А ты меня дальше возьмёшь?

Он вздохнул.

— Гарт сказал, ты его уже спрашивал. С работой справляешься. Если едешь — те же три и еда. Как больше сам уметь будешь, вернёмся к разговору. Силу свою только на каждом углу не показывай.

Я зажал монеты в ладони. Можно было сразу согласиться. Никто не торопил, но слова уже стояли на языке.

— Я ещё посмотрю, — сказал я.

— Правильно, посмотри. Кровать на колёсах за тобой не поедет. Ты только Тавену тоже скажи, когда решишь, он другого человека искать будет. А то мы с тобой уедем, и мне же потом всё выслушивать.

Он позвал Ярека: нужно было проверить подкову у вороной. Я отошёл к своей подстилке и достал из узла тряпицу. Завернул деньги, положил на дно, передумал и переложил за рубаху. В узле их легче было потерять.

К Тавену в тот день я пришёл сам, без Века. Всё утро носил корзины, потом вместе с работницей расправлял на раме серое полотно. От него на руки переходил слабый запах мокрой шерсти. За воротами дважды стукнул колокол.

Я поднял голову на окно чердака. Занавеску опять затянуло в щель. Если останусь, надо будет прибить возле неё тонкую планку. Олесь такую за несколько минут сделает. Или здесь кто-нибудь.

Мысленно я уже разложил свои вещи по столу. Возле стены грифель, под кроватью сапоги, на гвозде рубаха. Всё помещалось. Места оставалось ещё много.

После обеда Тавен дал мне отнести корзину к воротам. По улице проходили повозки с глиняными горшками. На последней сидел мальчишка в широкополой шляпе. Он смотрел вперёд и болтал ногой, а я стоял с корзиной и пытался разглядеть, что написано на дощечке у развилки.

Когда колёса скрылись за углом, я всё ещё слушал, как они стучат.

Вечером я спросил Ярека, куда мы поедем после Вязовки. Он сказал, что сперва к соседнему городку, а дальше Борс ищет попутный груз.

— А если не найдёт?

— Тогда там поработаем. Гарт на караул пойдёт, Рада с корзиной. Ты что, думаешь, у нас из каждого города до следующего всё расписано?

Я так и думал. Борс всё время доставал бумаги и говорил, к какому сроку надо успеть. Выяснилось, что дальше иногда и ему приходилось спрашивать. Я спросил, есть ли там мост. Ярек не помнил. Вроде был. Или переправа, он путает эти два места.

Я пытался представить городок. Не получилось. Видел только реку, такой же мост и крендель над дверью, хотя там могло вообще не быть пекарни у ворот.

Тогда я поймал себя на том, что уже жду отъезда.

* * *

В последний день я пошёл к Тавену пораньше. Над кровлей ещё висел пар. Работники открывали двор, и мне пришлось помочь с тугой створкой, прежде чем хозяин вышел из дома.

— Решил? — спросил он.

Я кивнул.

— Поеду с ними.

Он некоторое время смотрел на меня. Я стал говорить, пока не передумал:

— Я у Лиссы занимаюсь. И с лошадьми уже немного умею. А городов ещё почти не видел. До Ладена не доехал, теперь вот до вас. Мне хочется дальше посмотреть.

Последнее вышло совсем глупо. Кровать, работа на зиму, ремесло — а я посмотреть собрался. Я уставился на шов у его рукава и ждал, что он сейчас так и скажет.

— Понятно, — ответил Тавен. — Век говорил, у вас маг есть. Хорошо учит?

— Учит.

— Ну, смотри. Здесь я тебя задерживать не стану. Только скажи Борсу, что мне в следующий раз, если пойдут, заранее груз предложить. До осени много полотна надо развезти.

Я кивнул. Тавен потёр несгибающийся палец и повернулся к печи. Всё уже закончилось. Я ещё постоял, готовый объяснять про города и про Лиссу, а он уже говорил работнице, какое полотно нести первым. Не сердился, кажется. Мне стало легче, хотя немного и обидно: я столько дней решал, а для него нашлось всего несколько слов.

У ворот я остановился.

— Спасибо, что звали.

Он махнул свободной рукой.

— Езжай. И передай Веку, корзину мою из повозки пусть вынет. Одну он вчера обратно не привёз.

Я пообещал. На улице было ещё прохладно. Я шёл быстрее, чем обычно, а потом заметил, что подошва почти не болит. Повязку Севра сняла вчера, оставила только чистую тряпку в сапоге, чтобы не натёрло.

Возле лагеря уже складывали навесы. Рада спорила с Олесем о своей корзине, Гарт сидел у общей повозки и правил ремень. Я сперва нашёл Века, передал про корзину, потом подошёл к Борсу.

— Я поеду.

— Тавену сказал?

— Да. Он просит про полотно не забывать. Если сюда вернёмся, груз у него будет.

— Предложим, конечно. Такой груз ещё поискать надо, — сказал Борс. — Ну что, Ярек, не один теперь лошадей смотреть будешь.

Ярек что-то ответил из-за повозки. Борс наклонился послушать, а я уже собрался идти за узлом, когда он спросил:

— Воду набрали?

Я сказал, что сейчас наберу, и взял оба ведра.

На камне всё ещё лежала та самая деревянная чашка, которую вытащил Ярек. Никто за ней так и не пришёл. Я сдвинул её подальше от воды, наполнил вёдра и понёс их через луг. Полные они били по ногам, если шагать слишком широко. Пришлось идти медленнее.

Мой узел Ярек уже положил спереди, возле своего. Я поставил вёдра в повозку и проверил, не придавили ли мою ложку. Потом забрался на облучок. Репей повернул ухо, услышав голос, и снова потянулся к траве.

Я придержал поводья, пока Ярек вынимал из-под колеса камень.

Глава 6. Своя доля

Ивар, лавочник с ладенской пристани, послал меня получить расписку за проданные складу замки. На бумаге это и было всё моё дело. Борс ещё попросил посмотреть, как грузят повозки с белым клеймом и сколько людей с ними собирается ехать.

С Иваром меня познакомили накануне. Гарт знал его давно и сперва зашёл за пряжкой. Борс отправился с ним поговорить о попутном грузе, а я увязался: в лавке у него висели хорошие ножи. Ивар торговал скобами, замками, ременной мелочью. Когда обычный покупатель ушёл, он пригласил нас за заднюю дверь и рассказал Борсу о партии обработанного минерала, которую скоро повезут из города. Если несколько ящиков до покупателей не доедут, он готов их купить.

Я сначала не понял. Нам груз охранять предлагают? Ивар рассмеялся, а Гарт велел не стоять у открытой двери. Тут-то и дошло. Чужие ящики предлагалось забрать с дороги. Везти их нам никто не поручал.

Борс сразу соглашаться не стал: сперва узнать, что за охрана. Утром у Ивара как раз нашлась расписка, за которой можно послать мальчишку. Я вызвался раньше, чем Гарт успел посмотреть на меня.

Теперь подписи я дожидался так долго, что прочитал все надписи на ближайших ящиках. На одном было выведено «беречь от сырости». Я подвинул его ногой от лужи. Приёмщик заметил и велел не трогать чужое. Можно подумать, я себе его под рубаху собирался спрятать.

Я отошёл к стене. Два года назад пришлось бы разбирать надпись по буквам, а теперь оказалось, что прочитать мало: ещё надо не лезть, когда не просят.

В Ладене стояла жара. Мне исполнилось тринадцать ещё зимой, рукава прошлогодней рубахи перестали сходиться у запястий. Я закатал их и прислонился к стене, где оставалась узкая полоса тени.

До этого города я всё-таки добрался. Только с Нимом мы должны были приехать сюда два года назад, а с нашими за это время успели дважды перезимовать, вернуться в знакомые места и побывать там, где я прежде даже названий не слышал. Первую зиму я ещё считал дни до дороги, потом перестал: в стылый дождь повозку не поведёшь только потому, что мне надоело сидеть на месте. Зато весной я первым бежал смотреть, высох ли выезд со двора.

Я уже знал, у кого просить взаймы нож и к кому с такой просьбой лучше не соваться. На стоянке мог уйти по делу один и вернуться к своему котлу, не гадая, оставят ли меня до утра. Иногда это казалось таким обычным, что я забывал, как боялся спросить Борса про Вязовку. А потом видел мальчишку при чужой телеге — худого, с узлом на коленях — и невольно искал глазами Гарта.

На пристани за стеной ругались из-за каната. От воды тянуло рыбой, раскалённые доски пахли смолой. Возчик возле ворот снимал сапог, вытряхивал из него камешек и никак не мог попасть обратно пяткой. Я улыбнулся, потом спохватился и снова стал смотреть, как грузят дальнюю повозку. Меня ведь не город разглядывать послали.

На неё ставили узкие ящики, обшитые по краям железом. Работник принимал каждый с рук, опускал на подстилку и отодвигал к борту. На крышках белело одно и то же клеймо. Я запомнил его ещё до того, как приёмщик обернулся к своей книге.

Рядом с повозкой стоял маг в светлом дорожном плаще. Посох он прислонил к колесу. На гладкой верхней части тянулись ряды мелких знаков. Я прищурился, пытаясь их разглядеть, когда работник на телеге потерял равновесие.

Ящик пошёл вниз одним концом. Маг поднял ладонь. Между землёй и грузом появилась тусклая наклонная плоскость, будто в воздух вставили кусок толстого стекла. Ящик ударился об неё, скользнул к борту и замер.

Маг что-то сказал работнику. Тот спрыгнул, подхватил груз снизу, и плоскость исчезла. Я успел заметить только светлый край.

Вот это стоило бы попробовать. Лисса не показывала такого, а в наших книгах было про другое. Впрочем, у меня получалась сосулька почти с предплечье: если её сделать плоской и не выпускать сразу, может, тоже придержит.

— От Ивара? — окликнул меня приёмщик.

Я подал бумагу. Он расписался, вернул и уже потянулся к следующему человеку. Я убрал листок в кожаный чехол на поясе. Рядом висел нож. На него я скопил в ту первую осень после Вязовки; с тех пор рукоять потемнела, а лезвие пришлось дважды перетачивать.

У ворот я задержался, пропуская верхового. Маг у повозки повернулся к шуму, и стало видно лицо. Ничего особенного: редкая борода, обгоревший нос, полоска белой кожи возле ворота. Я почему-то ожидал, что будет старше.

Складской сторож отодвинул меня от створки. Пришлось уходить.

* * *

Ивар держал лавку через улицу от пристани. В передней комнате продавали скобы, замки и ременную мелочь; то, что было дороже, он показывал за задней дверью. Борс ждал там вместе с Гартом.

Ивар сидел на столе, свесив одну ногу. Ботинок на ней был новый, второй стоял возле стены без подошвы. Пока я шёл мимо прилавка, он успел спросить про расписку, обругать сапожника и предложить Гарту другую пряжку. Я ещё не ответил на первое.

При виде чехла он соскочил, сразу наступил на щепку и зашипел сквозь зубы. Я прикусил губу. Вчера он так же говорил про «маленькое дельце», будто нам осталось только наклониться и подобрать потерянное.

— Подписали?

Я подал чехол. Он достал листок, просмотрел и вернул мне пустой чехол.

— Грузят? — спросил Борс.

Я рассказал про ящики. Про мага сказал первым, хотя собирался сперва спросить, сколько за всё дадут. Гарт перестал вертеть в руках ременную пряжку.

— Один?

— Одного видел. Ещё пятеро с оружием во дворе. У ворот стражник складской, он с ними не поедет. И возчики.

— Почему не поедет?

— Я спросил, когда отправляют. Он сказал, раньше них домой уйдёт, ему всё равно.

Гарт кивнул. Ивар подошёл к окну и отодвинул занавеску, чтобы посмотреть на улицу.

— Сопровождающий у них на весь путь нанят, — сказал он. — В прошлый раз тоже был.

— Погоди, Ивар. Вчера ты про мага забыл? Или решил оставить приятное на утро? — спросил Борс.

Ивар отпустил занавеску.

— Я тебе говорил: груз дорогой, охрана будет. Ты хочешь, чтобы его без присмотра у дороги сложили?

— Я хочу знать, кого ты предлагаешь ограбить, прежде чем мои люди туда полезут. У тебя тут лавка останется, а мы по дороге пойдём.

— Купеческий груз. В мастерские везут, — ответил Ивар уже без улыбки. — За чужую охрану я не ручаюсь. Не нравится — не берись. Ни я тебе не должен, ни ты мне пока ничего не обещал.

Борс потёр шею и посмотрел на Гарта. Я ждал, что сейчас они начнут торговаться ещё, но оба молчали. Неужели из-за одного мага всё отменят?

Гарт пожал плечом, но не ответил сразу. Я поспешно добавил:

— Он только ящик придержал. Я видел. Сильно не давил.

Оба повернулись ко мне.

— А если надо будет? — спросил Гарт.

Я хотел сказать, что сам умею больше, чем ящики придерживать. Ивар уже вытащил из-под стола один из узких ящиков и поднял крышку.

Внутри, разделённые тонкими дощечками, лежали серые пластины. На сколах они отливали зелёным. Я протянул палец; Ивар опустил крышку раньше, чем я дотронулся.

— Обработанный минерал. Подготовленные пластины берут в мастерские. Это образец, от другого торговца. Нужны того же размера, с тем же клеймом. Четыре ящика.

Борс осмотрел крышку и вернул её на место.

— Ну, раз умеешь так складно отказываться от наших услуг, давай и про деньги складно. За четыре ящика одна цена? Меньше привезём — начнёшь рассказывать, что всё зря?

— По двести медных за ящик, — сказал Ивар. — За целые пластины. Битое на месте посмотрим.

Я успел прикинуть только, сколько пришлось бы таскать корзины у Тавена. Счёт получался такой, что я пересчитал ещё раз. Да за эти деньги можно было учиться, а не ходить мимо чужой двери, заглядывая на занятия!

Гарт спросил, откуда Ивар узнал про отправку. Возчики покупали у него ремни и сами просили успеть с заказом к этому дню. Когда их поведут, Ивар знал; сколько охраны пойдёт, считать на склад не ходил. Борс ещё раз уточнил путь: обоз должен выйти из Ладена и подняться по старой дороге к каменному мосту. Я старался представить, как это будет. Дорогу перекроем, скажем отдавать ящики. А если возчики смеяться начнут, глядя на меня?

Ивар покосился на меня и добавил:

— Мальчишка с вами?

— Я тоже, — сказал я.

Гарт положил пряжку на стол.

— Это мы ещё не решили.

Я посмотрел на Борса. На склад послали одного, чужие бумаги доверили, а теперь опять «мы». Я ведь и вызывался для этого: посмотреть охрану, ящики, дорогу со двора. Сходил, всё рассказал. Что ещё надо?

— Дома поговорим, — сказал Борс.

При Иваре Борс со мной спорить не собирался. Он умел полчаса смеяться и торговаться из-за пустяка, но когда произносил «дома», лучше было оставить вопрос до лагеря. Я уже проверял. Ивар принялся уточнять, куда везти добычу. Договорились о встрече на старом кирпичном дворе за восточной дорогой, на следующий день после отправки обоза. Если задержимся, он дождётся ещё сутки. Дольше не станет.

На улице Гарт пошёл рядом со мной. Я держал рот закрытым, пока не свернули от лавок.

— Я могу с ними справиться, — сказал я.

— С кем именно?

— С магом. Вы к ящикам, я его не подпущу.

Гарт остановился, пропуская тележку.

— Ты его видел полминуты. Он тебя вообще не трогал. Откуда знаешь, что можешь?

— Я Лиссе показывал. Она сама говорит, быстро получается.

— У Лиссы спросим.

Он пошёл дальше. Я догнал, чувствуя, как от жара мокнет рубаха между лопаток. Дома опять будут решать, куда меня поставить. Ярек в моём возрасте уже ездил с ними, только магию не умел. Почему к этому всякий раз возвращаются, я не понимал.

* * *

В этот раз мы стояли за Ладеном, в нанятом саду. От пристани надо было пройти городские улицы, выйти за ворота и ещё немного идти между огородами. Хозяин пустил повозки на вытоптанную площадку у ручья, а яблони велел не обирать. Тася каждый день проверяла, не поспели ли нижние яблоки; Нела каждый день находила у неё за щекой кислый огрызок.

Когда мы вернулись, из-под навеса пахло горячей водой и мокрой тканью. Лисса сидела там и размачивала присохшую повязку на чужой руке. Работник с пристани держал локоть на колене и морщился, хотя она пока только лила воду. Я опустился возле своего мешка, подальше от его сапог.

Книги лежали внизу, завёрнутые в полотно. Я достал верхнюю. Кожаный угол переплёта давно отпал, Севра обшила его крепкой тканью. Внутри страницы были желтоватые, с мелкими поправками другого почерка на полях.

Первую книгу мы нашли прошлым летом у человека, разбиравшего вещи умершего родственника. Он продавал отдельно книги и пачки писем, сердился, когда Лисса стала перелистывать каждую тетрадь, и за выбранную книгу потребовал столько, что пришлось звать Борса. Вторую пришлось выкупать у торговца уже после зимовки. За неё Борс торговался до темноты, а я стоял рядом и боялся, что её заберут обратно. Продавец всё твердил, что найдёт покупателя и без нас. Я ненавидел его за это, хотя потом Лисса объяснила: он мог и впрямь найти. Почему именно мне нельзя было однажды наткнуться на человека, который не знает цены своим книгам?

Читать их сперва было мучением. Лисса не разрешала перепрыгивать непонятные слова, а Ярек обнаружил, что я могу просидеть над одним листом до ужина, и стал нарочно спрашивать, чем кончилось. Я огрызался. С ним надо было читать вслух: иначе он ложился рядом и храпел, пока я не начинал смеяться сам.

Там были образы для холода, движения огня и живых растений. Лисса велела сперва переписать самые понятные места. Часть слов я так и не разобрал, зато сами упражнения пошли быстро. Я научился выпускать огненный сгусток, вымораживать из воды длинное остриё, поднимать тонкий стебель туда, где мне хотелось. На короткое время удавалось придать рукам и ногам ещё сил.

За эти два года у меня дважды случался прорыв. В первый раз я перепугался: привычное напряжение внутри исчезло, и мана пошла к рукам так легко, что камень сразу стал слишком горячим. Во второй я уже узнал это ощущение. Лисса после проверки сказала, что теперь у меня второй ранг. Несколько дней она не позволяла прибавлять силу, пока я не привык к тому, как её подавать.

Свой второй ранг Лисса подтверждала в филиале Башен Магии. До официальной проверки я ещё не добрался, но кое-что уже делал сильнее неё и почти не уставал там, где она отдыхала. Лечить, правда, пока не умел. Но если бы мы столько же занимались лечением, сколько нагревом, наверняка получилось бы и оно.

Я открыл страницу с огнём. Рядом моим почерком было приписано: «Не вытягивать руку до боли». Последний раз я обжёг рукав ещё осенью. С тех пор попадал почти всегда.

Иногда хотелось показать эти страницы тому мальчишке, который в первый вечер всё ждал огня от собственной ладони. Вот, смотри. Это я написал. А это уже умею. Потом начинал разбирать следующую пометку — и выходило, что опять ничего не понимаю. От этого злился на почерк, на старые слова, на того, кто не додумался объяснить попроще. В огне-то я разобрался.

— Книгу убери от воды, — сказала Лисса.

Я отодвинулся. Она подняла глаза от повязки.

— Гарт сказал, ты на обоз собрался.

Я кивнул.

Работник с пристани посмотрел на меня. Я закрыл книгу, чтобы он не разглядывал, что там написано. Лисса дождалась, пока он снова повернётся к своей руке.

— После закончим, — сказала она мне.

Пришлось ждать. Мне было неприятно, что про меня опять поговорили раньше, чем я сам успел прийти. Я подцепил ногтем нитку у переплёта, сразу перестал и спрятал книгу в полотно.

Ярек пришёл от лошадей. Сел на корточки, отрезал от яблока червивый край и протянул мне другую половину. За зиму он вытянулся так, что моя прежняя рубаха ему теперь и на плечи не налезла бы. Сам он делал вид, будто так всегда и было.

— Угадай, кому опять повозку доверили, — сказал он, дожёвывая. — Вам, значит, слава, а мне колёса считать.

— Тебя уже взяли?

— Меня возить взяли. Драться Гарт пусть сам дерётся, я ему не мешаю. А ты с тем магом виделся?

Я рассказал про ящик.

Ярек перестал жевать.

— Тебя так умеют придержать?

— Он ящик держал.

— Ну, я и спрашиваю.

Я откусил яблоко. Оно оказалось кислым. Можно подумать, я сам собирался к нему в руки прыгать.

* * *

Вечером Борс позвал всех, кому предстояло ехать. Век остался возле своей повозки, но слушал. Нела, его жена, сидела на ступеньке и штопала рубаху их дочери Таси. Девочку Ярек отправил за водой вместе с собой. Она сперва стала спорить, потом увидела, что он взял яблоко, и пошла.

У костра сели Гарт, Данек и Эйна. С Эйной я в основном сталкивался у лошадей: она то уходила на несколько дней с чужими возами, то возвращалась и приносила Севре новости о дороге. Лук положила рядом с собой. На левой руке у неё был широкий кожаный наруч, потёртый до светлого возле большого пальца.

Борс поставил на землю три короткие палки и провёл между ними линию.

— Обоз выходит послезавтра. Три повозки. Наше в средней. После подъёма на старую дорогу свернут, у них дальше каменный мост. До моста и возьмём. Семейные повозки остаются здесь.

Век отложил ремень.

— На общей поедете?

— На общей. Ярек подвезёт, заберём ящики, к кирпичному двору уйдём. С вами потом встретимся за городом, как договоримся.

Нела вскинула голову.

— Вы когда договаривались? Мы с Радой на юг хотели. У Века работа до пятницы.

— Сейчас и говорю, — ответил Борс. — Не тороплю вас. До пятницы закончите. Мы отдельно.

Данек подвинул носком одну палку.

— На дороге людно. Может, ночью, пока спят?

— На складе городской караул, — сказала Эйна. — Здесь хоть ясно, кто перед тобой. На кирпичный двор потом все пойдём? Там вас ждать будут.

— На кирпичный двор только с грузом. Ивар оттуда заберёт. Остальные обычной дорогой, — сказал Борс. — Если нас не свяжут с лагерем, здесь вам спокойно работу закончить дадут.

Нела проткнула ткань иглой и замерла.

— А если купец узнает, где мы стоим?

Борс посмотрел на неё.

— Тогда придётся уходить всем. Нела, я понимаю, что тебе это не нравится. Мне самому лишний раз всё бросать неохота. Но сказать, что нас ни за что не найдут, я не могу.

— Так и говори с самого начала. А то у тебя всё: вы отдельно, мы отдельно.

Борс отвёл глаза к палкам на земле.

Я редко видел, чтобы Нела так перебивала Борса. Мне стало неловко за то, как я утром торопился ответить Ивару. Но тут Данек начал спрашивать про деньги, и я снова прислушался.

С каждого ящика Ивар платил отдельно. Часть оставляли на расходы, остальное делили на тех, кто шёл. Яреку за повозку полагалось меньше, он сам так договорился: до начала столкновения стоять в стороне, потом забрать груз и уходить. Я поднял руку, как на занятии, и тут же опустил.

— А моя доля?

Гарт потёр ладонью рот.

— Притормози. Тебя мы пока не взяли, а ты уже деньги делишь.

— Я хочу поехать. Я могу.

Век тихо выругался и ушёл к передней части своей повозки. Нела смотрела на меня так, будто я оторвал у Тасиной рубахи второй рукав.

Гарт подвинулся ближе.

— Алекс, это не с Яреком на пустыре пробовать. Они за товаром едут. Отдадут — хорошо. Не отдадут, в тебя стрелять станут. Понимаешь?

— Понимаю.

— Тогда чего хочешь?

Товар был чужой. Я это понимал: его везли покупать и продавать люди, которых я даже не знал. Только рядом сидел Гарт, Борс сам искал это дело, и мне всё время казалось, что с ними оно иначе, чем если бы я один ночью полез на склад. За эти два года я привык к тому, что о некоторых заработках на постоялом дворе не говорят. Сейчас и себе находил, отчего мне надо идти.

Я мог бы сказать про учителя. В Ладене я нашёл мага, который брал учеников на короткие занятия, и цена была такая, что своих денег пришлось бы копить ещё долго. Только после слов Гарта это прозвучало бы совсем мелко. Я сказал другое:

— Я не только у костра сидеть могу. Если я с вами живу, работа тоже моя. Ты же сам меня учил.

— Я тебя учил, чтобы ты себе шею на первом спуске не свернул. Не надо мне мои же слова обратно подсовывать.

Данек фыркнул. Я почувствовал, как горячее стало лицо. Ну конечно. Все взрослые, один я опять сижу и прошусь. А как на склад идти и лица запоминать, так годен.

— Огнём я лучше его, — сказал я, кивнув на дорогу. — Думаешь, я опять только камень греть умею?

Гарт не рассердился. От этого было ещё противнее. Он посмотрел на Лиссу, которая подошла с чистой тряпкой в руках.

— Ты что скажешь?

— Силы у него хватит, — ответила она. — На что именно хватит умения, я в бою не видела. Алекс, посох у мага был?

Я описал знаки. Лисса сложила тряпку.

— Это ты утром тоже рассказал?

— Рассказал.

— Хорошо. Тогда сначала покажи Эйне, что ты умеешь. Здесь, завтра. При ней. И не надо с ней спорить, когда велит остановиться.

Борс поднял палку с земли.

— Завтра на дорогу посмотрим ещё раз. Потом решим. Раньше никто никуда не идёт.

Век вернулся. Поставил возле костра старую кружку и сел напротив Борса.

— Общую повозку берите, — сказал он. — Личную не дам. И мои сроки из-за вас менять не буду. Заранее говорю.

Борс кивнул. Нела встала, забрала шитьё и пошла к навесу. Разговор после этого потянулся тише. Я остался сидеть, хотя всё время хотелось спросить, значит ли «завтра решим», что меня всё-таки берут.

* * *

На следующий день Эйна поставила щит у края выгоревшего пустыря. Щит был чужой, взятый на время; краску на нём нельзя было портить. Мы накрыли его мокрой рогожей.

Лисса сидела возле ведра. Гарт стоял чуть в стороне. Мне хотелось, чтобы они оба видели первое попадание.

Я поднял ладонь, собрал знакомое тепло и представил огненный ком, который оттолкнул от себя. Сгусток прошёл над землёй и распался у рогожи. От неё потянуло паром.

— Ещё раз, — сказала Эйна.

Второй получился плотнее. Край рогожи почернел.

Эйна отошла за щит, передвинула его на шаг вправо и показала рукой.

Я выпустил огонь почти сразу. Он прошёл слева. Я уже потянулся следом, как делал, когда поправлял пламя над свечой, но сгусток рассыпался у земли. Эйна вышла из-за щита.

— В живого тоже по старому месту будешь?

Я хотел сказать, что она не предупредила.

Она вернула щит к прежнему месту. Я промолчал. Скажи я это вслух, Гарт обязательно начал бы про настоящий бой, где никто не предупреждает. Знаю я. Только первый раз Эйна сама показала, куда бить, а теперь вдруг решила проверить другое.

Третьим я попал. Потом ещё два раза. Лисса велела сделать перерыв и посмотреть на траву. Между мной и щитом тлел пучок сухих стеблей. Я принёс ведро, залил и почувствовал, как за спиной Гарт переминается с правой ноги на левую.

Сосульки получались лучше. Для них я зачерпывал воду из ведра ладонью и держал перед собой сжатый холод, пока не появлялось остриё. Длинное было красивее, но Эйна попросила короче.

— Тебе тянуть неудобно. Вон плечо поднял.

Я сделал короткое. Оно ударилось в щит и разлетелось. Эйна сняла рогожу, посмотрела на маленькую вмятину и кивнула. Лисса пощупала мои пальцы, велела согреть их и не хватать железо.

Пока грел, я попробовал то, что увидел вчера на складе. Представил перед собой плоскую плотную поверхность. Тепло потянулось к ладоням, но снаружи ничего не стало. Я прибавил. На пальцах выступил пот.

— Алекс, что делаешь?

Я рассказал Лиссе про ящик и показал, где стоял маг.

— Это конструкт, — сказала она. — Ты его не знаешь.

— Я же видел, как.

— Руку поднять видел. А что он сделал, нет. Мне тоже такого не поставить. У меня другая выучка.

Я опустил ладони. Жаль было потраченного времени: сейчас все решили, будто и огонь я случайно вызвал. Но Гарт как раз говорил Эйне, где меня поставить, чтобы не задевал своих. Кажется, про поверхность он уже забыл.

Лисса дождалась, пока остальные отойдут.

— Ты с нами? — спросил я.

— Нет. Я за такие дела не берусь. И про тебя я Гарту сказала всё, что думаю.

Я опустил глаза на флягу. Она сама велела показать Эйне, что я умею; мне казалось, значит, согласна. Лисса подняла с земли тряпку, вытерла мокрые пальцы и продолжила:

— Усиливаться там надолго не пробуй, — сказала она. — Как делали, на короткое движение. Закружится голова — перестаёшь. И ещё: вернёшься с болью, сразу ко мне. Не к вечеру, когда натерпишься.

Я кивнул. Она подала мне мою флягу. Я хотел долить воды из ведра, но она подставила чистый кувшин: в ведре уже плавали пепел и кусочки рогожи.

Гарт подошёл, пока я закрывал горлышко.

— С нами пойдёшь. С места не рвёшься. Борс скажет уходить — уходишь, хоть ещё сто ящиков останется. За спины нам огонь не кидаешь. Если не видишь, где свой, не бьёшь. Долю получишь, как остальные, раз участвуешь.

Я кивнул прежде, чем он договорил. Внутри всё разом отпустило. Берут! Хотелось посмотреть на Данека, но я удержался: ещё решат, что хвастаюсь. Гарт сжал мне плечо.

— Я не для того спрашиваю, чтоб ты головой мотал. Повтори.

Пришлось повторить. После этого он отпустил и велел помогать Яреку с повозкой.

На заднем борту мы подвязали холст, закрывая две косые железные стяжки. Одна была поставлена ещё до меня, вторую Олесь прибил зимой. Ярек дёрнул верёвку и посмотрел, не задевает ли ткань колесо.

— Флягу держи под рукой, — сказал он. — Искать не полезешь, когда надо станет.

Я переложил её на пояс. Нож пришлось сдвинуть ближе к спине. Всё мешало друг другу, хотя по отдельности было удобно.

К вечеру Борс с Эйной вернулись с дороги. Они ещё раз прошли подъём до моста и выбрали место возле отворота к выработкам: гружёные повозки там сбавляли ход, а подойти можно было с двух сторон. Яреку показали, где ждать и по какому знаку выезжать. Я слушал рядом, стараясь запомнить каждый поворот.

Вечером я долго не мог лечь. Собрал мешок, разобрал снова, проверил завязку на книге. Потом убрал книги под Севрин свёрток, чтобы не намокли, если ночью пойдёт дождь.

Над садом садилось солнце. Гарт уже спал, повернувшись на здоровую сторону. Я посмотрел на его руку, лежавшую под головой, и на свой нож. Может, надо было попросить потренироваться ещё немного, до темноты. Сразу подумал, что он тогда передумает брать меня, и затянул пояс потуже.

Утром, когда Ярек позвал, я уже сидел у повозки.

Глава 7. У старой дороги

Гарт всю дорогу молчал. Сидел сзади на борту, придерживая коленями свёрнутую рогожу. Я дважды оборачивался, собираясь спросить, далеко ли ещё. Во второй раз он сам посмотрел на меня, и я снова повернулся к лошади.

За городом пыль стала светлее. Репей шёл по колее, временами отмахиваясь хвостом от мух. Ярек держал поводья свободно. Он вёз общую повозку и раньше, но сегодня я всё время смотрел, не зацепится ли колесо за камень.

Борс и Данек ехали по очереди на второй верховой лошади. Эйна ушла вперёд на своей. Я знал, что она осматривает дорогу, и всё равно каждый раз прислушивался, когда впереди становилось тихо. Вчера это место было просто дорогой, про которую мне рассказывали у костра. Теперь здесь могли убить, и почему-то особенно мешал звук колеса: слишком громко, все нас услышат. Сказать Яреку, чтобы ехал тише? Да куда ещё тише. Я отвернулся, будто смотрел на лес.

У развилки мы свернули в лес. Тропа шла к старым выработкам, где когда-то брали глину для кирпичей. Здесь стояли низкие сараи, из которых виднелось небо. В первом таком карьере, возле Нижнего перевоза, я когда-то боялся сесть на чужую подстилку. Там и каменные стенки были выше. Здесь глину когда-то брали для ладенских кирпичей; за два года я уже видел немало таких заброшенных ям. До старого кирпичного двора, где завтра должен был ждать Ивар, оставалось дальше. Сейчас ехать туда было незачем: повозку спрятали на ближайшей площадке, у съезда к дороге. С тракта её не было видно за кустами.

Ярек выпрягать Репея не стал. Проверил ремень, провёл рукой по шее и вытащил из сумки хлеб.

— Есть будешь?

Я хотел отказаться, чтобы не задерживать. Вчера ел бы первым, а сейчас казалось, что хлеб в горло не полезет. Гарт уже разворачивал свою часть рогожи.

— Ты вчера громче всех ехать собирался, — сказал Ярек, отломив мне кусок. — А сейчас хлеба боишься?

— Я не боюсь.

— Тогда держи.

Он чуть улыбнулся. Я тоже, но губы сразу пересохли.

— Поешь. Долго ещё простоим.

Хлеб оказался сухой. Я откусил, запил из фляги и вдруг вспомнил, что вода мне нужна не только пить. Осторожно закрыл горлышко. Фляга была почти полная.

Эйна вернулась, пока мы ели. Спрыгнула, передала повод Борсу и показала рукой за деревья.

— Остановились у нижнего колодца. Скоро двинутся. Как вчера видели, так и идут.

Борс убрал хлеб.

— Тогда по местам.

Он посмотрел на меня. Я поднялся раньше остальных и едва не оставил на земле флягу. Пришлось вернуться. Никто ничего не сказал, только Ярек дождался, пока я затяну ремешок на поясе. Обеих верховых привязали возле повозки, за кустами; Борс ещё раз показал ему, где выводить Репея к тракту.

* * *

Старая дорога поднималась от низины к каменному мосту. До моста отсюда было далеко; между стволами просвечивал только ближайший поворот. На подъёме колея сужалась, и гружёные повозки шли медленно. Чуть выше оставался широкий съезд к выработкам: по нему Ярек должен был вывести нашу и поставить сбоку, когда позовут. Мы прошли по съезду пешком, прежде чем разойтись.

Пока мы подходили, Борс ещё мог негромко спросить у Гарта, не натёр ли ремень. У поворота он перестал говорить даже лишнее слово. Я поймал себя на том, что от этого тоже стою ровнее. Здесь уж точно никто не станет выслушивать, почему мне хочется иначе.

Борс показал мне кусты справа от дороги.

— Отсюда видишь среднюю. Ближе не лезь. Если быстро разойдёмся, вообще ничего делать не придётся.

Гарт встал ниже, возле толстого дерева. Данек остался с ним. Эйна перешла на другую сторону и исчезла за земляным выступом. Борс пошёл к повороту. На нижней части лица у него был повязан тёмный платок. Я подтянул свой, стараясь оставить нос свободным: дышать через ткань было жарко.

До дороги от меня было несколько шагов. Справа рос молодой орешник, под ногами путались длинные побеги. Я наклонился, отвёл один в сторону и почувствовал, как стебель сопротивляется. Раньше пришлось бы отламывать. Теперь он медленно лёг туда, куда я направлял, и перестал цепляться за сапог.

Это меня немного успокоило. Получается ведь. Если понадобится, я и огонь направлю куда надо.

Из-за поворота донёсся скрип. Потом чей-то голос: возчик ругался на лошадь.

Первой появилась пара гнедых. На передней повозке сидел старик в широкополой шляпе. Рядом шёл охранник с коротким копьём. Верховой, ехавший впереди, придержал коня возле Борса, который стоял на дороге.

Я слышал только обрывки разговора. Борс показал за спину, в сторону подъёма. Всадник потянулся к поясу. В ту же секунду Эйна поднялась из-за выступа, держа натянутый лук.

Всадник замер.

— Руку убери, — сказала она. Голос был негромкий, но отсюда я услышал каждое слово.

Передняя повозка остановилась. За ней появилась средняя. Маг сидел возле возчика, прижав посох к плечу. Ещё один охранник держался у заднего колеса с арбалетом в руках. Последняя повозка поднималась следом; возле неё ехал второй верховой, а пеший человек с мечом шёл по краю колеи.

Все пятеро. Я успел пересчитать, пока Гарт и Данек выходили из-за дерева.

— Нужны ящики с белым клеймом, — сказал Борс. — Остальное не трогаем. Лошадей держите. Кто оружие бросил, того не бьём.

Старик на передней повозке медленно положил руки на колени. Копейщик рядом с ним отступил к колесу. Я подумал, что сейчас и правда обойдётся. Уже начал смотреть, откуда удобнее вынести первый ящик.

Маг слез с повозки с другой стороны. Его светлый плащ зацепился за крюк, и пришлось дёрнуть ткань. Он не стал отцеплять аккуратно, как я сделал бы на его месте.

Плоскость появилась поперёк колеи, между Борсом и первой повозкой. Выше, чем на складе, до самого лица. Край дрожал в солнечном пятне.

Гарт толкнул Данека к обочине.

— В сторону!

Всадник спереди выхватил оружие. Эйна отпустила тетиву. Он охнул и завалился набок в седле, удержавшись за гриву. Лошадь дёрнулась, ударила копытом по земле. Я не разглядел, куда попала стрела: Гарт уже бежал вдоль повозки, и я всё внимание перевёл на него.

Данек обошёл копейщика. Тот пытался отступить к магу, но между ними втиснулась запряжённая лошадь. Старик на облучке закричал, потянув поводья. Передняя повозка качнулась и замерла поперёк части колеи, ниже съезда к выработкам.

Я поднял ладонь.

Маг повернул голову. В руке у меня уже было тепло. Я собрал его, как на пустыре, и толкнул к светлому плащу.

Сгусток ударил в тусклую поверхность и расплылся огненным пятном. Я даже не видел, как маг успел поставить её боком. Через мгновение огня не стало, а он остался стоять.

Я выпустил второй. Потом третий, плотнее, злясь на то, что перед ним вообще что-то стоит. Плоскость подалась назад, но не исчезла.

Из-за средней повозки выскочил человек с мечом. Гарт встретил его у заднего колеса. Данек тем временем взобрался на переднюю часть повозки и рывком сдёрнул с ящиков рогожу.

— Здесь! — крикнул он.

Я уже видел белые клейма. Всё почти получалось. Нужно было только не дать магу повернуться к Данеку.

Я взялся за флягу.

Арбалетчик поднял оружие. Он стоял справа от средней повозки, ближе ко мне, чем маг. Смотрел мимо меня — на Гарта, который отступил от меча на шаг.

Я выплеснул воду в ладонь. Часть пролилась мимо. Холод пришёл быстро; узкое остриё вытянулось над пальцами.

На занятии я всегда успевал выбрать, куда бить. Сейчас видел только поднятое оружие. Толкнул сосульку вперёд раньше, чем арбалетчик повернулся.

Острие попало ему в руку выше кожаного наруча и раскололось. Он вскрикнул, согнулся и прижал локоть к груди. Арбалет упал на землю. На рукаве проступила тёмная полоса, из разорванной ткани потекло к кисти.

Я уставился на кровь. Неужели это всё от моей сосульки? Она же короткая получилась.

Он был живой, ругался и пытался поднять арбалет другой рукой. Я это видел. Всё равно на миг не понял, что делать дальше. Вчера в щите осталась только вмятина. Эйна посмотрела, кивнула, и мы продолжили.

— Алекс, голову! — крикнул Гарт.

Я присел почти сразу. Что-то ударило по веткам над ухом. На шею посыпались листья.

Второй верховой уже слез с коня и держал короткий лук. Он был дальше, у последней повозки, но смотрел прямо на меня. Я отодвинулся за ствол, наступил на отведённый побег и едва не упал. Ветка сама собой поднялась, когда я перестал её удерживать, и ударила по сапогу.

Фляга стукнулась о пояс. Я перехватил её, потому что пробка осталась в пальцах, и потратил на это ещё несколько мгновений.

Маг пошёл вдоль повозки. Двигался пригнувшись, прикрываясь своей плоскостью. Мне хватило бы огня, чтобы выпускать ещё и ещё. Только теперь он шёл так, что за ним оказался Гарт.

Я не поднял руку.

Маг увидел, что я замешкался, и повернул посох в мою сторону. Тусклый край метнулся вперёд. Ударило в плечо и грудь, как если бы на меня с размаху толкнули широкую доску.

Я отлетел на корень. Воздух вышел изо рта, локоть стукнулся о землю. Больно было сильнее, чем хотелось показать. На миг захотелось позвать Гарта, как в первый день на дороге. Я стиснул зубы. Он там дерётся, а я что ему крикну — меня ударили? Я схватился за грудь и успел подумать, что там снова началось, как в пожаре. Но вдохнул, потом ещё раз. Сердце билось часто и тяжело, а боль шла от удара по рёбрам.

Вдалеке Данек крикнул что-то Борсу. Я оттолкнулся от земли и поднялся, стараясь не выпускать флягу. Из неё уже вытекла часть воды, подо мной темнело мокрое пятно.

Над колеёй стоял дым от подгоревшей рогожи. Я не помнил, когда попал в неё: должно быть, один из сгустков разошёлся у края щита. Ярек вёл к средней повозке Репея. Он вывел его через боковой съезд, обогнув снаружи последнюю телегу обоза. Общая повозка тряслась на корнях; он держал лошадь у самого рта, чтобы не понесла от криков.

— Сзади ставь! — крикнул Борс.

Ярек провёл её дальше. Задний борт оказался вровень с местом, где Данек уже тащил первый ящик. Ярек откинул холст. Он зацепился за железную стяжку, и пришлось рвануть край.

Обе косые полосы на борту открылись целиком. Возчик средней повозки, сидевший на земле возле своей упряжи, смотрел на нашу. Я видел его лицо между ногами лошадей. Он переводил глаза с ящика на Ярека и не пытался встать.

Я хотел крикнуть, чтобы закрыли холст, но Данек уже опускал груз, а Борс отбивал копьё. Слова застряли. Я поднял флягу и стал ловить ладонью воду, выливавшуюся слишком быстро.

На этот раз сосулька вышла короткая и кривая. Я удержал её, пока маг не отступил от Гарта на шаг, и бросил в край тусклой плоскости. Лёд разлетелся. Маг повернул голову, и Гарт смог обойти его сбоку.

Я не пробил защиту. Зато он посмотрел на меня. Этого сейчас оказалось достаточно.

Борс перехватил копейщика за рукав, толкнул в колесо и прижал к нему. Данек поставил в общую повозку второй ящик. Мечник у средней телеги попятился, задел пяткой оглоблю и снова шагнул к Гарту.

Дальше я увидел не всё сразу. Гарт поднял оружие, железо ударило о железо. Почти в ту же секунду левая рука у него дёрнулась и опустилась вдоль тела. Он выругался. По верхней части рукава пошла широкая красная полоса.

Я бросился к нему.

Между нами была колея. Я прыгнул через неё, направляя знакомое усилие в ноги, как делал на тренировке. Перелетел дальше, чем рассчитывал, и вцепился в борт, чтобы не врезаться в колесо. Дерево скрипнуло под рукой.

Гарт держал меч перед собой правой. Левую прижал к боку. Он ещё мог стоять и отступал, но шагнул больной ногой в выбоину и покачнулся. Я подхватил его со здоровой стороны за пояс.

— Иди к телеге, — выдохнул он.

Я не понял, мне или ему. Потянул его за собой. Гарт попробовал выпрямиться, не сводя глаз с противника. Эйна крикнула мечнику бросить оружие. Он повернул голову на её голос, и мы успели отойти за край общей повозки.

Ярек схватил Гарта за правое предплечье. Я подставил плечо под бок и помог подняться на борт. Гарт сел, сразу убрал с рукава окровавленную ладонь и посмотрел на неё так, будто только теперь заметил.

— Тряпку, — сказал он мне. — Чистую. В сумке.

Я полез за своей. Там были еда, полотнище, ремешок от книги. Всё лежало не там, где я помнил. Гарт остановил меня:

— В моей, Алекс. Сбоку висит. Смотри.

Я нашёл свёрток. Пальцы скользили по завязке. Пришлось достать нож и перерезать шнур. Я сунул лезвие в ножны, а Гарт схватил тряпку и прижал к плечу поверх разрезанного рукава.

Данек втащил третий ящик. У него была разбита губа. Он вытер её запястьем, оставив красный след, и оглянулся на среднюю повозку.

Четвёртый ящик оставался там, под ногами у мага. Маг уже возвращал плоскость поперёк прохода. За ним поднялся арбалетчик, баюкая раненую руку. Он что-то кричал возчику. Я не разобрал слов.

— Ещё один! Я успею! — крикнул Данек.

— Не успеешь. Уходим! — ответил Борс.

Он толкнул копейщика от себя и отступил за оглоблю. Эйна держала на тетиве новую стрелу, не пуская верхового с луком подойти ближе. Репей дёргал головой, белая пена висела на краю губы.

Я посмотрел на четвёртый ящик. Он был совсем рядом. Раньше я носил мешки тяжелее. Если прыгнуть на повозку с другой стороны, маг не сразу повернётся.

Гарт шумно втянул воздух. Я оглянулся на его руку.

— Ярек, пошёл! — крикнул Борс.

Я взялся за борт. Ярек тронул Репея. Повозка резко качнулась, и третий ящик ударил меня по голени. Пришлось придержать его ногой, чтобы не поехал дальше.

Четвёртый остался в чужой повозке, возле мага.

* * *

Сначала я слышал за нами только собственные колёса. Потом кто-то крикнул, и я пригнулся. Эйна шла сзади, поворачиваясь к тракту с луком наготове. Борс шёл впереди, показывая Яреку, куда поворачивать. Данек придерживал борт на корнях.

Мы свернули к выработкам. На площадке Борс и Данек отвязали верховых и пошли за нами с лошадьми. Колёса ударились о камень. Гарт зашипел и велел Яреку идти тише.

Ярек не ответил. Удержал Репея у лужи, дал ему обойти край и только тогда оглянулся.

— За нами идут?

Борс показал Эйне подождать у поворота. Она остановилась за деревом. Мы двигались дальше, пока тракт не скрылся совсем.

Я смотрел на тряпку у Гарта. Из-под неё перестало течь по рукаву, но пальцы у него всё равно были в крови. На мои штаны тоже попало. Я размазал пятно ладонью и сделал только хуже.

— Не надо тереть, — сказал он. — Высохнет.

— Сильно?

— Разрезал. Рука двигается.

Он попробовал поднять локоть и сразу опустил. На лице выступили мелкие капли пота.

Я подвинул к нему воду. Он отпил, вернул и спросил, не задело ли меня. Я сказал про грудь. Гарт велел показать, но не смог удобно повернуться. Я сам расстегнул рубаху.

Под ключицей краснела широкая полоса. Он прикоснулся к ней пальцем, попросил вдохнуть. Я вдохнул глубже. Кольнуло, но терпимо.

— Лисса посмотрит. Голову не кружит?

Я покачал. В ногах ещё держалась дрожь после усиления. Я не стал про неё говорить: Лисса предупреждала перестать, если станет плохо, а я уже перестал.

Вчера я представлял, как уйдём с грузом и Ивар отсчитает деньги. В этом месте всё было простое: я покажу, что умею, и получу свою долю. Теперь хотелось только, чтобы Гарт убрал ладонь с плеча и под ней оказалось меньше крови. Я всё смотрел на его пальцы. Пошевелил — значит, может. Лисса ведь с порезами справлялась. Только я не видел, чтобы к ней приходили с таким рукавом.

Эйна вернулась через несколько минут.

— До поворота не вышли, — сказала она. — Собирают своих. Один верховой на мост пошёл. Может, за помощью.

Борс посмотрел в сторону города.

— К лагерю пойдём через ложбину. На тракт не выезжаем. Гарта Лиссе покажем, дальше решим.

— Ивар завтра ждёт, — напомнил Данек.

— Завтра и получит.

Он отдал ему повод, наклонился к заднему борту и накинул холст обратно. Железных стяжек снова не стало видно.

Я вспомнил возчика, который смотрел на нас между лошадьми, и хотел сказать. Борс уже пошёл вперёд. Я позвал его, потом рассказал.

Он обернулся к повозке и провёл ладонью по холсту.

— Сколько видел?

— Пока грузили. Ярек откинул.

Ярек резко посмотрел на меня. Я сразу добавил:

— Иначе ящики не поставить было. Зацепилось.

Борс помолчал.

— Ладно. Теперь ехать надо. Вечером обсудим.

Он не сказал, что ничего страшного. Мне хотелось именно этого услышать, но переспрашивать я не стал.

В лесу было прохладнее. Репей перестал дёргать головой, только ходил медленнее, чем мне хотелось. Солнце уже ушло за деревья с одной стороны дороги, когда мы выбрались к знакомому ручью.

Из лагеря первой вышла Лисса. Увидела Гарта, передала Севре то, что несла, и велела не снимать его с повозки, пока не посмотрит руку.

Я слез сам и только на земле заметил обрезок шнура, застрявший между рукоятью ножа и краем ножен. Отодрал его и бросил в траву.

Ярек стоял рядом, поглаживая Репея по шее. Когда я посмотрел на него, он кивнул на флягу.

— Закрой. Всё выльешь.

Я закрутил пробку. На дне оставалось немного воды. Хватило бы ещё на одну короткую сосульку, если бы понадобилась.

Глава 8. Дорога в обход.

Лисса разрезала Гартов рукав от ворота до локтя. Ткань присохла возле плеча, и она велела принести воды, прежде чем тянуть дальше. Я уже взял кувшин, но Нела забрала его у меня и пошла к котлу.

— Сядь пока, — сказала она. — У тебя руки все грязные.

Я посмотрел на ладони. На одной засохла Гартова кровь, на другой была земля из-под корня. Ярек отвёл Репея, а Севра сняла со своей повозки чистое полотнище и завесила открытый край навеса. Я остался снаружи.

Век помог Гарту слезть. Когда тот опёрся на него, я шагнул ближе, но они уже справились без меня. Гарт сел на край подстилки. Из-за полотнища стало слышно, как Лисса спрашивает, чувствует ли он пальцы.

— Чувствую. Отойди от света.

Потом он выругался. Я перестал тереть ладонь о штанину.

Нела вернулась с водой и показала мне маленький ковш.

— Эту на руки. Кровь с себя смой. Тасе глаза не пугай.

Я отошёл к ручью. Кожа под кровью оказалась целой, только на локте содрана полоска. Я плескал воду, пока сошла краснота, потом сел на камень и расстегнул рубаху. Под ключицей уже начинало темнеть. При глубоком вдохе тянуло сбоку.

Мне хотелось рассказать Лиссе про мага. Про то, как он поворачивал свою плоскость, как остановил огонь и всё равно успел ударить меня. Но стоило представить, что начну с этого, — выходило, будто я жалуюсь. Гарт с разрезанным плечом сидел молча, когда мог.

Я застегнул рубаху и вернулся.

Данек умывался из ведра, наклонив голову набок, чтобы не задевать разбитую губу. Увидел меня и кивнул на общую повозку.

— Три целых. Уже неплохо.

Я посмотрел на ящики под рогожей. Совсем недавно хотелось получить все четыре. Сейчас, когда они стояли возле нашего котла, от них было странно: чужое в наших вещах, накрыто той же тканью, которой мы укрывались от дождя.

Данек вытер подбородок. Я хотел спросить, как там остался человек, в которого попал, но он уже пошёл за чистой рубахой. Да что Данек ответит? Он там рядом со мной не стоял. Я и сам видел: живой, ругался, поднимался. Пришлось напомнить себе это ещё раз. Всё равно хотелось услышать от кого-нибудь ещё, что с ним ничего не случится.

Лисса позвала меня, когда стемнело. Гарт сидел без рубахи. Она держала два пальца возле разреза, потом убрала и начала накладывать повязку.

— Края немного подтянула, — сказала она ему. — Но внутри ещё болеть будет.

Гарт положил левую руку на сложенный кафтан. Свободной пытался расправить ремень на сумке и никак не мог подцепить пряжку.

Я помог. Он дал, не отдёрнул.

— Кость не задело, пальцы работают, — сказала Лисса Борсу. — Завтра рукой размахивать не будет. Несколько дней беречь, потом смотреть. Нагружать пока не дам: свежий край опять разойдётся.

— Сколько дней? — спросил Гарт.

— Завтра спросишь ещё раз. Сейчас сядь удобно и перестань в сумку лезть.

Она удержала край повязки, поправила складку и повернулась ко мне.

— Теперь показывай.

Я поднял рубаху. Лисса попросила вдохнуть, потрогала возле полосы, потом ниже. В одном месте я дёрнулся.

— Здесь?

— Ударило. Не сильно.

Она посмотрела на меня.

— Я вижу, насколько. Спрашиваю, где болит.

Я показал. Лисса проверила ещё, попросила наклониться и разогнуться. Дышать я мог, но наклоняться не хотелось. Потом пришлось рассказать и про усиление.

— Один раз, когда к Гарту прыгнул, — сказал я. — Потом перестал.

Она взяла меня за запястье. Подержала немного, отпустила и велела сегодня больше не пробовать ничего. Ни сосулек, ни тёплой воды. Воды мне и без колдовства принесут.

Я застегнулся. Лисса уже вернулась к Гарту, а он наконец посмотрел на меня.

— За последним ящиком не полез. Это хорошо.

Я пожал плечом и сразу пожалел: справа потянуло.

— Ты велел.

— Борс велел. Я тогда за рукой смотрел. Слышал — значит, молодец.

Мне стало теплее. За день я ждал совсем других слов: что без меня бы не вышло, что я мага задержал. И когда он успел посмотреть, куда я гляжу? Сам же сидел весь в крови. Я улыбнулся и тут же опустил лицо, будто поправлял завязки на рубахе.

Лисса послала меня есть. Я взял миску у Севры и сел возле колеса. Каша успела остыть. В середине лежал кусочек лука, прилипший к ложке, и мне неожиданно захотелось домой на мельницу, где мать всегда вылавливала лук из моей миски, пока я не видел.

Домой было некуда. Я съел лук вместе со всем остальным и отнёс посуду.

* * *

Ночью я несколько раз просыпался. Один раз оттого, что нащупал на поясе пустой чехол для бумаг и решил, будто потерял флягу. Она стояла у самого изголовья, наполненная заново.

Гарт лежал возле открытого края навеса. Я слышал, как он поворачивается, стараясь не ложиться на левую сторону. Хотел спросить, больно ли, но он заметил, что я сел, и сам показал рукой ложиться.

Ближе к утру я наконец заснул крепко. Разбудила Рада.

Она стояла посреди лагеря с корзиной на плече. Обычно после города сначала вынимала деньги, потом начинала рассказывать, кому что продала. Сейчас даже крышку не открыла.

— Борс где?

Севра показала к ручью. Рада поставила корзину и пошла туда. Я встал, надел сапоги и зачерпнул воды из ведра. Хотел умыться, но услышал её голос.

— У северных ворот повозки смотрят. С утра.

Я замер с мокрыми ладонями. Через навес её было хорошо слышно.

Борс вышел вместе с ней. Век уже стоял у своей телеги, надевая кафтан. Нела держала Тасю за плечо. Девочка всё тянулась к Радиной корзине, но мать не отпускала.

— Две косые железные стяжки на заднем борту, — сказала Рада. — Серая лошадь. Среди нападавших мальчишка. Дальше я слушать не осталась.

Я опустил ковш на землю. Ярек посмотрел на нашу повозку и полез проверять, не сдвинулся ли холст за ночь.

— Откуда описание? — спросил Борс.

— Из почтового отделения принесли. При мне ещё один листок к мосту понесли. На пристани говорили, хозяин за сигналы заплатил. У двух возчиков задние борта осмотрели, только тогда пустили. Один всё ругался, что на склад опоздает.

Век остановился, не застегнув последнюю пуговицу.

— А через южные?

— Не ходила. Там тоже могут ждать. Не стану тебе обещать.

Борс посмотрел на меня, потом на Ярека.

— С повозками к воротам больше не суёмся. Собираемся, уходим верхними просёлками. И на обычную дорогу через город нас теперь не выпустят — помните об этом, когда вещи укладывать будете. Эйна, к Ивару одна пройдёшь, пешком? Встретит нас на кирпичном дворе, как договаривались. Пусть тоже через город груз не везёт.

Рада перевела взгляд на свою корзину.

— У меня две вещи отложены. Сегодня забрать должны были.

Век тихо сказал что-то Неле. Она кивнула, отпустила дочь и велела ей собирать постель.

— Мне в городе заплатить должны, — сказал он Борсу. — С утра договаривались. Человек до обеда уезжает.

— Сейчас поедешь, могут расспрашивать начать. Хозяин сада общую повозку с нами видел. Если до него дойдут, про остальные тоже скажет. Дальше сам знаешь.

— Знаю. Про повозку сам разрешил. Мне теперь ещё и за своим заработком не пойти?

Борс не ответил сразу. Я стоял возле ведра и вдруг вспомнил, что Век вчера вообще с нами не ходил. Утром собирался работать, как обычно. Про его дела мы у Ивара не спрашивали. Мне-то хотелось скорей на дорогу, к своим деньгам. Отчего я решил, будто всем остальным тоже?

Нела подошла к мужу.

— Потом узнаем, как получить, — сказала она. — Сейчас не повезём Тасю через посты. И не оставляй меня здесь ждать, пока тебя допросят.

Век потёр лицо ладонью.

— Вижу, — сказал он Борсу. — Соберёмся. Потом поговорим.

Он ушёл к лошадям. Никто не стал спорить дальше. От этого мне было хуже, чем если бы он закричал.

* * *

Выезжали долго. Гарта устроили в свободном углу общей повозки так, чтобы не трясло плечо, а ящики поставили к другому борту под мешки с одеждой. Лисса велела Яреку останавливаться, если поедет рывками, и села рядом с Гартом.

Я шёл пешком. У меня ничего не было сломано, и от этого хотелось быть полезнее, чем просто сидеть на борту. Принёс воды, помог снять последний ремень навеса, проверил, не забыли ли у ручья котелок. Он лежал на своём месте. Я всё равно поднял его и поставил ближе к вещам.

Нела привязала Тасин свёрток к передней доске своей повозки. Девочка спросила, вернёмся ли за чашкой, которую оставили сушиться в саду.

— Я тебе сказала вещи собрать. Почему ты с вечера не убрала? — резко спросила Нела.

Тася прижала свёрток к животу. Нела на секунду закрыла глаза, потом присела перед ней.

— Ладно. Ничего, другую купим. Давай сюда, привяжу крепче.

Я отошёл, чтобы не мешать.

Борс заплатил за стоянку, пока хозяин сада не успел спросить, почему мы вдруг уезжаем. Потом вывел нас к дороге между огородами. До кирпичного двора обычным путём было ближе, но пришлось огибать окраину далеко от ворот.

На просёлке стало тесно. Олесь дважды останавливался, примеряясь к канаве. Я помогал отводить ветки, придерживал борт на самом глубоком месте. Колесо медленно сползло и стало на дно, земля осыпалась мне на сапог. Когда повозка выбралась, Олесь спрыгнул посмотреть обод.

— Целый, — сказал он. — А через лесной спуск гружёным не пойдём. Говорю сразу.

Борс развернул бумагу с дорогами и позвал Эйну, которая догнала нас уже за полем. Она получила от Ивара ответ: к месту придёт после полудня, груз увезёт на своей повозке. Условленный двор был пустой, подъехать можно с восточной стороны.

Мы повернули на более широкую дорогу. Здесь хотя бы не надо было всё время гнуться под ветками. Полоса под ключицей ныла, когда я поднимал руку, но постепенно я перестал обращать на неё внимание.

У кирпичных сараев сделали привал. От старого горна осталась круглая яма с травой по краю. Севра сразу запретила Тасе подходить. Та обиделась и ушла к Неле.

Я сел в тени стены. Отсюда был виден участок дороги, по которому должен был приехать Ивар. Над ним дрожала жара. Каждый раз, когда в пыли что-то двигалось, я вскакивал. Один раз оказался человек с козой, второй — Эйна, проверявшая соседний отворот.

Данек сел рядом, приложил мокрый платок к разбитой губе и спросил, что я собираюсь купить.

— Учиться пойду, — сказал я.

Он поднял бровь.

— К тому в Ладене?

Я посмотрел на дорогу. Вчера именно это и собирался. Ещё думал, как заплачу сразу, чтобы не увидели, что мне дорого. А теперь учитель откроет дверь, посмотрит на меня — и вспомнит мальчишку из объявления. И никакие деньги уже не помогут. Вот же дурак. Сам вызвался, сам себе всё испортил.

Потом я представил, как остался бы в лагере и ждал наших, ничего не зная. Нет уж. Лучше потом другого найду.

— Потом. Найду другого.

— Дело хорошее, — сказал Данек. — Я сперва новые сапоги возьму. Эти всё равно воду пропускают.

Он вытянул ногу. У носа отошла тонкая полоска подошвы, и я заметил тёмную нитку грубой починки. На дороге во время драки я вообще ни на чьи сапоги не смотрел.

* * *

Ивар приехал с одним возчиком. Издали увидел Эйну, остановился, потом махнул и велел подъезжать. Слезать начал босой ногой: новую подошву ему всё ещё не пришили.

— Три? — спросил он.

Борс поднял край рогожи.

— Три. Четвёртый остался. Посмотри эти.

Ивар велел подать ему инструмент, вынул несколько креплений и откинул крышку. Я встал рядом. Внутри всё лежало так же, как в образце, только возле одной пластины был выщерблен край деревянной перегородки.

Он проверил её пальцем, осторожно поднял пластину за края и поставил обратно. Потом открыл остальные два ящика. Мы стояли молча, пока он пересчитывал. У меня всё время чесалось сказать, что они целые, но я прикусил язык.

— По двести, — сказал он наконец. — Как говорили.

Я выдохнул. Гарт заметил и чуть усмехнулся.

Деньги Ивар принёс в двух мешках. Считал на расстеленной рогоже, складывая монеты столбиками. Борс пересчитывал каждый десяток. Последнюю кучку прошёл сам Данек. Я тоже считал, только про себя, не решаясь вмешаться, если собьюсь.

Шестьсот.

Ивар убрал пустые мешки, велел возчику забирать ящики. Я потянулся помочь, но Эйна остановила: пусть грузит тот, кто дальше повезёт. Я смотрел, как ящики уходят с нашей повозки, и чувствовал, что наконец могу перестать за них отвечать.

Уезжая, Ивар ещё раз взглянул на Гартову повязку. Ничего не спросил.

Борс дождался, пока скрип чужих колёс затих, и отложил шестьдесят монет в общий мешок. Сорок передвинул Яреку. Остальное разложил на пять кучек.

Я посмотрел на свою.

— Сто?

— Сосчитай, — ответил Борс.

Я сосчитал. Получилось сто. Столько сразу своих у меня ещё не было. Даже запах у них был другой: тёплый металл, пыль и Иварова кожа, в которой он их вёз. Я нашёл свободную тряпицу, завернул и понял, что лучше всё-таки взять мешочек. Узел на тряпке так и норовил развязаться.

Севра отдала маленький пустой. Раньше в нём лежали пуговицы, у одного шва застряла синяя нитка. Я пересыпал деньги, затянул шнур и привязал к поясу под рубахой.

Они ощутимо тянули вниз. Хотелось идти и держать ладонь сверху, чтобы всё время чувствовать.

* * *

Разговор начался, когда мы уже собирались выезжать. Век подошёл к Борсу и положил на борт свою дощечку с записями. Нела стояла рядом. Я помогал Яреку с ремнём и слышал всё, хотя старался не смотреть.

— Вот столько мне должны, — сказал Век. — Сегодня получить надо было. Раде тоже заказ закрыть не дали. Ты говорил, отдельно сделаете, с нами потом встретитесь. Мы согласились. Теперь моё дело за твоим в канаву пошло.

Борс опустил глаза на запись.

— Не отказываюсь. Узнаем, как забрать. Человека пошлём, если самим нельзя.

— Я не про то, вернёшь или нет. До следующего такого дела надо решить, куда нам идти, если вас искать станут. Кто старые заказы заканчивает, кто за стоянку платит. Общая повозка в приметах — у всех дорога меняется. Не только у тех, кому сейчас по сто отсчитали.

Я перестал тянуть ремень. Ярек взял его у меня и затянул сам.

— Ты вчера общую разрешил, — сказал Борс.

— Разрешил. Я здесь стоял и всё слышал. Теперь знаю, сколько мне это стоило.

Он говорил негромко. От этого перебить его было труднее. Данек, уже открывший рот, опустил руку. Гарт сидел неподалёку и не вмешивался.

Нела посмотрела на повозку, где Тася спала поверх свёрнутого одеяла.

— Хотите по таким делам ходить — я вас не держу. Но я заранее хочу знать, на что согласилась. Нам сегодня спокойно закончить работу или собираться до света, чтобы ребёнок только в телеге проснулся? Это тоже решать надо до, а не после.

Борс потёр большим пальцем край дощечки. На щеке у него была царапина, которой я раньше не заметил.

— Прав ты, — сказал он. — Я рассчитывал, что здесь отдельно закончите. Не вышло. В следующий раз прежде договоримся, как уходить всем и что останется на вас. Даже если дело лёгкое и я опять начну вас торопить.

— Особенно если начнёшь, — сказала Нела.

Борс невесело усмехнулся.

— Вот тогда и напомни. Твой расчёт, Век, я забираю. Рада мне свой скажет.

Век удержал дощечку.

— Перепиши. Мне она ещё нужна.

Борс посмотрел на него, потом достал свою бумагу. Пока переписывал, никто не говорил. Ярек отпустил ремень и пошёл за водой. Мне очень хотелось пойти с ним, но я остался проверить пряжку.

Сто монет всё ещё лежали у меня под рубахой. Я попробовал представить Вековы деньги, оставшиеся у торговца, и почему-то первым делом подумал: у меня их не заберут? Тут же стало стыдно. Век даже в мою сторону не смотрел.

Он забрал дощечку, кивнул Гарту и вернулся к своей семье. Нела спросила Лиссу, есть ли ещё чистая вода для повязки. Та отдала ей кувшин. На этом разговор закончился. Только Век, проходя мимо Борса, спросил уже о следующей стоянке и дождался ответа прежде, чем взялся за повод. Раньше бы просто тронулся за нами.

Я всё ещё чувствовал деньги под рубахой. Сто моих. У Века свои, у Рады свои, у Гарта плечо. Сразу думать обо всём не получалось; я снова ловил себя на том, что радуюсь мешочку, и уже не знал, куда девать эту радость.

Поехали медленно. Эйна шла впереди, проверяя просёлок. У Гарта под плечом лежал свёрнутый кафтан, и он каждый раз придерживал его, когда колесо попадало в яму. Я держался рядом с повозкой.

— Болит? — спросил я.

— Уже меньше.

Он помолчал и кивнул на мой пояс.

— Не светишь деньгами?

— Под рубахой.

— Вот и пусть там будут.

Я поправил мешочек. В Ладене теперь пришлось бы отложить и учителя, и покупку того переплёта, на который смотрел у лавки. Но были другие города. Я попробовал представить, что покажу новому магу: огонь, сосульку, как заставляю тонкую ветку сгибаться без рук.

Потом вспомнил тусклую плоскость перед светлым плащом. Я бил в неё трижды и не смог убрать. Может быть, надо было не сильнее, а иначе. Лисса говорила про конструкт, только от слова я пока ничего не понял.

Когда остановились дать лошадям отдохнуть, я достал из-под Севрина свёртка свои книги. Перелистал обе: страницы про холод, про направление, знакомые пометки на полях. Той поверхности нигде не было.

Я просидел над ними, пока Ярек не позвал помогать с водопоем. Заложил нужное место обрывком нитки и завернул книги обратно. Мешочек с деньгами был при мне. В следующем городе надо будет узнать, кто возьмётся объяснить.

Глава 9. Новый договор

На пятый день после Ладена Гарт сам застегнул рубаху. С последней пуговицей всё-таки провозился, но меня не позвал. Я стоял с кувшином и ждал, пока он закончит, будто мне очень нужна была именно эта сторона повозки.

— Нальёшь? — спросил он, протягивая правую ладонь.

Я полил. Он умылся, мокрой рукой пригладил волосы и потянулся за ремнём. Левый локоть чуть поднялся — Гарт поморщился.

— Я помогу.

— С пряжкой помоги. Всё остальное сам найду.

Повязка уже не пахла кровью. Лисса утром меняла её за навесом; Гарт спрашивал, можно ли сегодня проехать верхом. Она предложила сперва научить лошадь останавливаться, не требуя от него обеих рук.

Я затянул ремень. Синяк у меня под ключицей пожелтел по краям. Уже можно было поднять ведро и не думать о рёбрах, только Гарт всё ещё спрашивал, как я спал. Я отвечал, что хорошо, и спрашивал в ответ. Он тоже спал хорошо. Судя по ночным вздохам с соседней подстилки, лучше всего мы оба спали в этих разговорах.

За пять дней деньги я не потратил. Несколько раз доставал мешочек, пересчитывал и убирал. Пока не вспомнил про сапоги, бумагу и книги, казалось: теперь можно купить почти всё нужное.

Учителя тоже приходилось ждать. Мы обходили большие дороги, ночевали у деревень. Там маги помогали бочарам сушить дерево, сводили зубную боль. Про щиты я у них не спросил. Потом пожалел: вдруг тоже умели?

К полудню дорога пошла вниз. Между осинами блеснула вода, потом открылся весь изгиб реки. Возле берега теснились крыши, за ними торчала квадратная колокольня с тёмным верхом. Повозки, шедшие впереди нас, сворачивали к длинным сараям, и над дорогой пахло рыбой сильнее, чем пылью.

— Бреница, — сказал Ярек. — Если опять объезжать не будем.

Я посмотрел на задний борт. Холст закрывал железные полосы, как обычно, но теперь я замечал их даже сквозь ткань. Встречный возчик проехал совсем рядом, разглядывая Репея. Я отвернулся раньше него.

— Он лошадь смотрел, — сказал Ярек.

— Я ничего и не говорю.

— У тебя затылок всякий раз одинаково становится.

В Бреницу входили мимо мельницы. Колесо медленно поднимало из воды мокрые лопатки; мальчик с мешком на голове перебежал перед Репеем, и мельник вслед ему заорал, чтобы не рассыпал. Я успел заметить муку на голом локте. У нас дома она забивалась даже под ногти, если весь день носил мешки. До сих пор, когда видел на чужой руке белую пыль, хотелось проверить свою.

Борс остановил нас у ограды. Дальше у дороги стояли гружёные телеги, между ними спорили два человека. Один показывал на реку, второй — туда, откуда мы приехали.

— Пока здесь, — сказал Борс. — Узнаю насчёт стоянки.

Век слез тоже.

— И работы. Вдвоём быстрее спросим.

Борс кивнул, не стал отсылать его к лошадям. Они пошли вместе, а Рада сразу вытащила корзину и сообщила Севре, что просто постоит у лавок. Севра усмехнулась:

— Встань возле тех, где платят. А то опять до вечера с людьми поговоришь.

Рада ответила что-то про бесплатные советы и ушла.

Гарт устроился на борту, Ярек склонился над Репеевым копытом. Тася попросила второй кусок хлеба для девочки за оградой. Нела велела сперва узнать, можно ли ей давать. Мне тоже хотелось остаться: вынуть книги и знать, что через полчаса не погонят дальше.

* * *

Борс вернулся с Веком и женщиной в коротком буром кафтане. У женщины поверх рукава белел широкий след извести. Она держала свёрнутую бумагу и, пока подходила, успела остановить возчика: тот собирался загородить въезд к сараю.

— На полкорпуса дальше. Да хоть весь день стой, только ворота мне оставь.

— Дорна, держит здесь переправу, — представил её Борс. — Ищет людей с повозками на две недели. Пока ничего не обещал, пришли посмотреть, что у нас есть.

Она осмотрела колёса и задержалась возле общей повозки.

— Эту с одной водите?

— Водим, — ответил Ярек. — Только смотря сколько положить хотите.

— Вот поэтому и спрашиваю, а не кладу.

Век подошёл показать свою повозку. Олесь объявил, что о его надо отдельно договариваться: жить семье всё равно где-то нужно. Дорна посмотрела на свёртки под навесом.

— Эту оставьте себе. Мне двух хватит, если обе не рассыплются на съезде.

— Не рассыплются, — сказал Олесь за наши раньше, чем Век успел открыть рот.

Борс позвал Гарта. Тот слез сам, придерживая левую руку у живота. Дорна увидела повязку в расстёгнутом вороте и уже без прежней деловитой поспешности спросила:

— Сколько у вас здоровых работников?

— На то, что обсуждали, хватит, — сказал Борс. — За него пока таскать не обещаю. Ещё человек останется с лошадьми.

Я шагнул ближе. Она скользнула по мне взглядом и снова повернулась к Борсу.

— Тогда пройдём. Вы сперва сами поглядите, за что браться.

К воде двое рабочих несли брус, третий отгонял любопытных. Я посторонился, едва не налетев на Века.

Переправа оказалась широкой деревянной площадкой с бортами. Паром стоял у нашего берега, притянутый и закреплённый так, что почти не шевелился. От него через воду тянулся канат. На противоположной стороне виднелся съезд между ивами; сверху к нему подходила дорога с двумя светлыми колеями. С нашего берега последние шаги к парому были разворочены. На свежей подсыпке лежали щиты, рабочие выравнивали край.

Я представил, как Репей ступит на доски, а под ними окажется целая река. Наверное, он тоже сперва посмотрит вниз.

Дорна показала на старые столбы, сложенные у сарая.

— Весной вода подмыла подход. Паром выстоял, а тут пришлось переделывать. На том берегу тоже работы осталось. Лодочники свои, строители наняты. Мне не надо, чтобы вы вместо них учились реку пересекать. Подвозить будете, склад сторожить. Как откроемся — первые грузы возить, пока люди назад к короткой дороге привыкнут.

— Мост далеко? — спросил я.

— Для пешего довольно далеко, — ответила она. — Для гружёного ещё дальше. А дорогу к нему тоже кормить надо: ночлег, лошадям корм, потерянное время. Кто привозил мелкое, некоторые вовсе перестали ездить.

Век расспросил про камень и доски. Возить предстояло из окрестностей Бреницы. Склад стоял за спиной, на нашем берегу; жить предлагали возле пустого загона, в стороне от въезда. До воды близко, чужие телеги через постели не пойдут.

* * *

Мага я заметил у открытых складских ворот.

Он стоял спиной к нам и водил тонкой палочкой по тёмной пластине, закреплённой возле косяка. На первый взгляд ничего особенного: рукава закатаны, волосы сзади примяты ремешком, на шее пятно загара там, куда не доставал ворот. Рядом на ящике лежали инструменты. Дорна попросила нас подождать. Мужчина не повернулся даже на её голос. Я успел подумать, что важничает, потом увидел, как у него дрожит кончик палочки. Он придержал запястье свободной рукой, провёл последнюю короткую черту и убрал обе руки.

— Теперь можно, — сказал он. — Что опять?

— Людей нашла. До завтра мешать не будут?

— Здесь — будут. С той стороны проходите спокойно. И на пороге пока ничего не ставьте.

— Это Мартен, — сказала Дорна. — Третий ранг, Башни подтверждали. Всё, что по магической части, к нему. Дерево и железо сами делаем. По одному на другом экономить я больше не собираюсь.

Я посмотрел на пластину. Линии были тонкие, местами уходили одна под другую, хотя пластина казалась плоской. На складе в Ладене я видел похожую аккуратность: человек заранее знал, куда поставить руку. Лисса сперва чувствовала, потом меняла. Здесь будто каждое место уже ждало, что в него попадут.

Дорна спросила про утреннюю проверку. Мартен ответил, что на креплениях сперва надо закончить обычную работу, иначе проверять будет нечего.

— И ещё мне сегодня к красильщикам, — добавил он. — Туда я уже дважды переносил.

Дорна вздохнула. Век заговорил с ней про навес, Борс пошёл смотреть стоянку. Я задержался.

Мартен взял с ящика деревянную колодку на верёвке.

— Если останешься, от двери отойди. Я сейчас её качну.

Я встал сбоку.

Колодка пошла вперёд и остановилась, не долетев до пустого проёма. Верёвка ещё качнулась. Перед деревяшкой проступил тусклый край, едва заметный на свету.

Я подался ближе.

— Не подходи, пожалуйста.

Остановился. Мартен отпустил колодку ниже, поправил что-то на пластине. Снова раскачал. На этот раз удар был слышен: короткий глухой стук. Он потёр большим пальцем угол колодки, посмотрел на оставшуюся полоску и сделал пометку на бумаге.

— Это щит? — спросил я.

— Здесь — защита проёма. На ночь, пока склад закрыт. Створки старые, одним замком Дорна обходиться не хочет. Её ещё привязать как следует надо, пока не трогай.

Я рук не поднимал. Всё равно спрятал их за спину.

— А без пластины можно?

Он отложил палочку и впервые посмотрел на меня внимательно.

— Можно. Ты у кого учишься?

— У Лиссы. Она с нами. Второго ранга. И по книгам.

— Что получается?

Я чуть не сказал «многое». Потом вспомнил свои три огня перед светлым плащом и перечислил: огонь, лёд, немного растения, усиление.

— Как строить защиту, нигде не нашёл, — закончил я.

— Найти описание и построить — разные занятия.

— Я понимаю.

— Я не прошу сейчас, — торопливо добавил я. — За учёбу заплачу. Сколько надо?

— Сперва узнаем, чему тебя учить. Пятнадцать медных за занятие. Посмотреть, что умеешь, успеем на первом. Полного курса в Бренице я тебе не обещаю: у меня работа, а у тебя, судя по всему, дорога.

Пятнадцать. На шесть занятий точно хватит. А если после шести всё равно не смогу? В Ладене я никому не заплатил и теперь всё думал, почему меня ударили.

— Можно завтра?

— Если у вас дела с Дорной сложатся — приходи вечером. Уговоримся по времени. Сейчас мне здесь закончить надо.

Он взял палочку. Пришлось донести свой вопрос до загона и никуда там не пристроить.

* * *

В загоне Севра пожаловалась на сырость, Нела нашла в траве черепок. Олесь выбрал дальний край — там суше. Пока перебрались, Тася набрала целую ладонь черепков, и Нела велела немедленно их выбросить.

Повозки поставили навесами от дороги. Гарт принёс себе подстилку и уселся смотреть, как мы вбиваем колья.

Борс дождался, пока распрягут. Позвал всех к общей повозке и пересказал предложение.

Четырнадцать дней. Две повозки, Векова и наша. Возить материалы по оговорённым дорогам, потом первые грузы; ночью держать людей у склада. За всё шесть серебряных. Два сразу, остальные четыре по окончании. Стоянка здесь, корм для трёх рабочих лошадей от Дорны.

Данек присвистнул.

— Сторожить, возить, ещё и открывать ей торговлю. За шесть?

— Не вдвоём же с ней строить, — сказал Век. — И лошади есть будут не из твоей доли.

— Лошади всегда едят не из моей доли. Потом почему-то оказывается, что общей не хватает.

Борс попросил его дать договорить. Рассказал про ночные смены: не всем каждую ночь, днём после своей смены спать можно; про груз — никаких рейсов с незаписанным весом, пока не посмотрим съезд. Гарт ближайшие дни охраняет со двора, тяжёлое за него не обещано. Век водит свою, Ярек общую. Кому разгружать и кто подменяет, решим на месте.

Олесь спросил про своё дерево. Ему уже понравилась работа у берега, хотя он старался, чтобы этого не было видно.

— Отдельно поговоришь, — сказал Борс. — Твою повозку я ей не давал. Если свои заказы найдёте, не бросаете ради склада, заранее скажите, кого когда нет. И ещё: от стоянки никуда не уезжаем, пока остальные не знают куда. Я в том числе.

Раде ещё не вернули ладенский долг: покупатель должен был передать с оказией. Я ждал, что она напомнит. Но она спросила, можно ли поставить её товар в сухом углу склада, раз мы всё равно его стережём.

Нела хотела знать, возьмут ли нас на пробные рейсы вместе с семьёй.

— Нет, — сказал Век раньше Борса. — Я сперва сам проеду.

— Вот это и запишите. А не потом, когда повозка уже на досках.

Гарт сидел, вытянув правую ногу. Когда Борс замолчал, спросил, кто держит деньги.

— Дорна.

— Откуда у неё? За проход сейчас не берёт.

— Два торговых дома дали на открытие. Век смотрел бумаги. Больше всех им и мешает объезд.

Век подтвердил. Бумаги он читал у неё в конторе; фамилии торговцев ему были известны. Дорна не собиралась обещать плату из будущей очереди на паром — выдала бы аванс после подписания. Мне это почему-то понравилось больше всего. Подержать деньги гораздо надёжнее, чем слушать, сколько их соберётся потом.

— Шесть серебряных на всех нас за две недели? — спросил я, когда в разговоре появилась пауза.

Данек повернулся.

— А тебе уже мало?

— Я не про то. Нас тринадцать.

— И что, мне теперь лавку закрыть? — спросила Рада. — Ты меня уже на все четырнадцать дней к мешкам приставил?

Все засмеялись. Я тоже, хотя лицо нагрелось. После ста своих монет шесть сотен на целую толпу показались странной платой. Только за обычную работу мне и раньше ста не давали. А Гарт теперь даже нормально одеться не мог.

— Тебе сорок за две недели, — сказал Борс. — Подвоз, разгрузка, у склада подменять, когда скажут. По ночам один не стоишь. Лисса если к себе заберёт — предупреждаете, чтобы я тебя у ворот не искал.

Я кивнул слишком быстро.

— Сначала послушай до конца. Своих грузов без спроса не берёшь. Сложить чужое на час — всё равно спросишь.

— Я понял.

— Вот и хорошо. Остальным расчёт сейчас отдельно скажу, с Веком за повозку договоримся. Кто против самой работы?

Данек не поднял руки, только захотел ещё раз сходить к складу: посмотреть, сколько входов. Эйна пойдёт с ним. Рада собиралась к лавкам, Севра уже приметила вывеску, где чинили одежду. Нела с Веком заговорили о месте для Таси днём. Их разговоры сразу стали громче, перебивали друг друга; серьёзное решение расползалось в обычные дела.

Я пошёл за колышком и поймал себя на том, что иду быстрее. Две недели здесь. Сорок монет, которые не надо ни у кого отнимать. И маг, который умеет ставить настоящий щит, в нескольких шагах от нашего лагеря.

* * *

Дорна принесла договор перед вечером. Села на рогожу и поспорила с Веком о погрузке после темноты. Он водил пальцем по строчкам, она приписывала. Борс проверил корм и аванс. Потом Век прочёл главное вслух. Я слушал внимательно, хотя свои сорок мы оговорили с Борсом отдельно: в этой бумаге Дорна обещала платить за всю работу.

Два серебряных она отсчитала Борсу при всех. Они были светлее привычной меди и меньше, чем мне хотелось за такие деньги. Тася вытянула шею. Борс убрал монеты, прежде чем она успела спросить, можно ли потрогать.

— Завтра начнём, — сказала Дорна. — Рано не ломитесь к реке. Сперва у склада скажу, что откуда брать.

Когда она ушла, я разыскал Лиссу. Та сидела с Гартовой рубахой на коленях и разглядывала разрезанный рукав. Севра оставила ей ткань на заплату.

— Мартен согласился со мной позаниматься.

— Уже заплатил?

— Ещё нет. Он вечером велел прийти. Пятнадцать за раз.

Лисса провела пальцем по краю ткани.

— Сколько раз хочешь?

— Пока не знаю.

Мне вдруг показалось, что я пришёл похвастаться: нашёл себе настоящего учителя вместо неё. Захотелось добавить, что у неё всё равно лучше получается огонь, но я ведь этого про Мартена не знал. И соврать она заметит.

— Я про защиту спросить хочу, — сказал я. — Как на дороге была.

— Спроси. Только если он сначала начнёт с другого, послушай. У тебя всё, что не горит и не летит, быстро делается скучным.

— Не всё.

— Камень согреть до середины ты на третий день отказался. Сказал, уже умеешь.

— Я и умел.

— А пальцы потом кто обжёг?

Я посмотрел на её руки. Лисса улыбнулась краешком рта и взяла иглу.

— Иди, Алекс. Мне любопытно, что он тебе скажет. Вечером расскажешь, если не решишь сразу у него поселиться.

— Не решу.

— Тогда воду для повязки оставь тёплой, прежде чем уйдёшь.

Я согрел кувшин, проверил воду пальцем. Лисса подтянула разрезанный рукав, чтобы не намочить.

К складу я пришёл, когда рабочие уже собирали инструмент. Мартен сидел на ящике и очищал конец палочки лоскутом. Пластина возле косяка была прикрыта дощечкой с надписью. Я прочёл: «Не снимать. Не ставить груз». Под надписью кто-то дорисовал маленькую бочку, перечёркнутую двумя чертами.

— Вы рисовали? — спросил я.

— Дорна. Говорит, бочки её возчики замечают раньше букв.

Он отложил инструмент и спросил, договорились ли мы оставаться. Я ответил, что на две недели, и развязал мешочек. На ладонь посыпалась медь. Старался считать не слишком долго: вдруг ещё подумает, что торговаться начну.

Отложил пятнадцать. Пересчитал ещё раз и передвинул к нему.

— На завтра.

Мартен убрал плату, записал моё имя на своём листе и время. До работы, у этого же склада. Если я не приду, он займётся своим делом; если задержится сам, занятие перенесёт. За следующие заранее платить не надо.

— Книги брать?

— Не надо. Воду в кружке, на чём записать. И то, чем обычно колдуешь, если без него не можешь.

— Без всего могу.

Он посмотрел на мой мешочек, ещё раскрытый в ладони.

— Тогда убери деньги, пока в воду не уронил. И руки сегодня отдохнуть оставь. Утром проверять будем не то, сколько ты вытерпишь.

Я затянул шнур. Восемьдесят пять. Считать, как ни странно, стало легче, хотя осталось меньше. Утро теперь было назначено, даже на чужом листе записано моё имя.

Обратно я шёл мимо мельницы. Мальчишка, который носил мешки, сидел на ступеньке и выковыривал из-под ногтя что-то тёмное. Из окна ему протянули ломоть хлеба. Он взял, даже не обернувшись, и я вдруг тоже заторопился: у нас уже должны были раздавать ужин.

Ярек спросил, купил ли я наконец себе ума.

— Завтра выдадут.

— Попроси завернуть. Сразу столько не унесёшь.

Я толкнул его локтем, сел рядом и взял миску. Хотелось рассказать про колодку и тусклый край, но Тася уже показывала Неле занозу, Данек спорил с Борсом про смены, а Лисса пододвигала к огню кувшин. Я дождался, пока Ярек перестанет жевать, и начал с самого начала: у ворот стояла пластина, а на верёвке у мага висела обыкновенная деревяшка.