Ничего изменить нельзя

I Часть "Русский Гамлет" Глава 1

Екатерина, которую ещё не успели назвать «великой», зашла в залу на втором этаже левого крыла в Зимнем дворце. Волоча по натертым до блеска половицам пышное бело-бирюзовое платье, она прошла до дальнего угла, взволнованно окинула комнату взглядом и, опираясь на деревянный, с изысканным узором, комод, осторожно позвала:

– Павел!

Расписанные масляными картинами стены ответили ей молчанием. Императрица позвала цесаревича ещё раз, и, борясь с тугим неудобным корсетом, даже заглянула под кровать принца. Не найдя его и там, Екатерина удалилась.

Как только тяжёлая от позолоты дверь скрипнула за спиной матери, маленький, шести лет отроду, Павел, сбросил с ног башмаки и, ступая в одних чулках, неслышно подошел к порогу, и с опаской выглянул в тоненький просвет между не до конца запертыми дверьми. Екатерина обошла следующую комнату, и скоро по шагам в коридоре можно было понять, что императрица прошла кабинет своего покойного мужа Петра 3, и направилась в сторону тронного зала.

Павел негромко рассмеялся, гордый своей мелкой проделкой, залез на высокий, как для его маленького детского роста стул и выглянул в окно. За стеклом плескались холодные воды Невы, а на Заячем острове, из-за стен Петропавловской крепости высился сто тринадцати метровый шпиль собора, за который, как казалось Павлу, в ненастную погоду цеплялись облака. Он смотрел на неширокий золоченный купол церкви и с искренним ребяческим удивлением думал, что и это тоже будет принадлежать ему. Павел вспомнил слова одного серьёзного вельможи, которого он часто видел в красно-золотом кафтане – Фёдор Бахтеева (дипломата и его будущего первого наставника):

– В совершеннолетии Вы станете императором, Ваше Величество, а ее императорское Высочество передаст Вам престол и все государство.

Бахтеев даже подарил Павлу карту империи и сказал:

– Здесь видишь, государь, наследство, что славные твои деды победами распространяли.

Этой фразе часто вторили няньки Павла. Он, конечно, не понимал, что значат причудливые слова «государь» и «престол», но, поскольку старшие говорили их с очень строгими лицами, маленький цесаревич понимал, что это несомненно что-то очень важное и ответственное.

Глава 2

Поглядывая то в книгу, а то следя за поведением наследника, учитель истории будущего императора, Семен Прошин читал рукописную книгу в старом переплете. Павел, хоть и отличался немалыми способностями к наукам и любил книги, был неусидчивым, но сейчас он сидел совершенно спокойно и слушал историю об ордене Мальтийских рыцарей.

Польщенный таким вниманием, учитель читал медленно и размеренно. Цесаревич с удовольствием глотал каждое его слово. За все время чтения он не задал ни одного вопроса.

– Вот и все, Ваше Величество, – закончил Прошин, снимая очки с толстыми стеклами. Он, конечно, ждал что одиннадцатилетний Павел, с присущей ему энергией, тут же вскочит со своего места и убежит, как это бывало всегда, но цесаревич лишь посмотрел в глаза учителя абсолютно восторженным взглядом, и, не меняясь в выражение лица, задумчиво и молча, сложив руки за спиной, удалился восвояси.

Прошин не мог знать, что сегодня он заложил в голову юного принца идею, которая в последствии станет одним из важнейших направлений внешней политики Павла.

Учитель истории не спеша сложил свои бумаги в стопку, положил сверху очки и прилег отдохнуть прямо на рабочем месте. Идти домой ему не хотелось, помня, что там его ждет сварливая жена, поэтому Прошин, рискуя угодить в немилость придворных, заснул прямо в одном из кабинетов Зимнего дворца. Он непременно проспал бы, если бы за окном, на Адмиралтейском лугу не раздалось бы громкое ржание коня Павла. Разбуженный Прошин прильнул к окну и от удивления протер глаза. Цесаревич гарцевал на вороном коне, проезжая перед дворцом и направляясь к манежу на урок верховой езды. К седлу было прикреплено древко от флага, а над головой принца развивался белый крест на красном полотне. Даже не сразу узнав Павла, Прошин надел очки и понял, что не ошибся – наследник, представляя себя Мальтийским рыцарем, нес над седлом знамя того самого Мальтийского ордена, о котором ему прочитал Прошин. Павел что-то громко и восторженно кричал, а затем пустил коня галопом, догоняя учителя, который почему-то успел отдалиться от него. Под тугим северным ветром красно-белый флаг извивался, показывая свой изящный узор.

Павел будет первым и последним «Рыцарем на русском престоле».

Глава 3

– Император не простит этого глумления над собой в младенчестве, – сухо сказал Никита Панин, прежде чем отпить немного чая из белой фарфоровой чашечки.

– Ваше светлейшество имеет в виду… – начал Прошин, но Панин быстро перебил его:

– Именно, Семен Андреевич, именно! Дюжина баб воспитывала цесаревича, кои долгом своим имеет наследие русского престола! – Панин хлопнул рукой по столу, от чего ложечки зазвенели о стенки многочисленной посуды. – Помните ли, как года три назад я обедал с цесаревичем, пришла какая-то его нянька, я отказал ей в возможности трапезничать с нами, а его Высочество ударился в слезы, прости Господи, как последняя баба!

Прошин улыбался натянуто, выражая свое согласие с Паниным.

– Император не должен прятаться за юбки! – гневно продолжил наставник Павла. – А вся та роскошь, коей баловали его и бабка Елизавета, и все придворные! В четыре года он спал под тремя шитыми золотом меховыми одеялами, от чего сейчас стоит лишь слабому ветерку подуть, чтобы его Величество чем-нибудь занемог.

Панин поднялся со своего места, одернул полы своего длинного кафтана, прошёлся по комнате, остановился у окна, секунду смотрел в него, а затем обернулся и многозначительно поднял из широкого рукава указательный палец.

– А помните ли, любезный Семен Андреевич, как на уроке французского, мимо дворца на охоту ехал, дай Бог памяти, граф Орлов, сдается мне. Так у графа случайно выстрелило ружье, а наследник задрожал, как осиновый лист!

– Совершенно верно, Никита Иванович, – мягко проговорил Прошин.

– Что верно? – почти взревел Панин.

– То, что в детстве государя неверно воспитывали, – ни секунды не заминаясь сказал Прошин.

– То-то же, – вздохнул Панин и сел на место. Наставник опрокинул себе в рот оставшийся на донышке чай и уставился на собеседника.

– Зато вчера государь возомнил себя Мальтийским рыцарем, даже к коню своему прицепил флаг ордена, – вежливо заметил Прошин.

– Пусть лучше рыцарем, – буркнул Панин, откидываясь на спинку стула.

Глава 4

Вообще военное дело не было включено в программу обучения Павла, но это не помешало цесаревичу увлечься им и настоять на его изучении. Никита Панин был доволен. Для изучения морского дела был изготовлен специальный стол, сверху выкрашенный синей краской. «Военщину» Павлу привил еще его первый воспитатель Федор Бахтеев. Многие осуждали его «симпатию» к приказам и четкому их исполнению, но наследник нашел эту среду близкой для себя и страстно полюбил.

Сегодня, в отличие от остальных дней, Павел с нетерпением ждал окончания урока судовождения. Сразу после урока к нему на обед должен был прийти его самый близкий друг Андрей Разумовский. Тяготящийся привольной атмосферой двора, будучи чуждым к дворцовой роскоши и балам, Павел нашел в своем друге такую необходимую ему простоту и понимание. Позавчера цесаревич отправил Разумовскому восторженное письмо, в котором были такие слова «...Дружба Ваша произвела во мне чудо, я начинаю отрешаться от моей прежней подозрительности. Прочь химеры, прочь тревожные заботы!»

Павел выбежал из залы, где стоял синий стол с расставленными на нем модельками кораблей, прильнул к окну и, увидев там гнедого мерина Разумовского, стремглав бросился вниз по ступеням.

Цесаревич встретил гостя на лестничном площадке. Чтобы не упасть, Павел схватился рукой за огромную мраморную колонну.

– Здравствуйте, Ваше Величество! – громко поприветствовал его Разумовский.

– Здравствуйте, Андрей! – почти прокричал Павел и пожал графу руку.

– После обеда приглашаю Вас на конную прогулку до имения моего отца, а после, ежели пожелаете – охота, – Разумовский широко улыбнулся.

– Если Вы не голодны, граф, – звонко заявил принц, – поедем сейчас же!

– Как будет угодно Вашему Величеству, – одобрительно кивнул Разумовский.

Павел обогнал гостя, выскочил из открытых лакеями дверей на Адмиралтейский луг. Недалеко от входа стоял слуга Разумовского, держа под уздцы трех коней.

– Ваше Величество, белый – Ваш, – крикнул граф, догоняя принца.

Павел прямо с земли вскочил на рослую кобылу и поудобнее устроился в седле. Разумовский, чуть погодя, опершись на руку крестьянина, взобрался на своего мерина и крикнул:

– В имение, Гордей! Едем сейчас же!

– Как изволите, – хрипловатым голосом ответил крестьянин.

Кони ехали бодрой рысью по лесной тропинке, часто сворачивая. Крестьянин на низенькой лошадке семенил где-то позади. То и дело высокорослому Павлу приходилось нагибаться, чтобы очередная наклонившаяся ветка не хлестнула его по лицу.

– Что изучали сегодня, Ваше Величество? – спросил Разумовский.

– Битву при Азове от 1696 года, – ответил Павел, – когда царь Петр взял крепость.

– А что завтра учинить намереваетесь? – спросил граф, и придержал своего мерина, который все время норовил вырваться вперед.

– Императрица бал устраивает, – невесело проговорил наследник. – Граф Орлов и меня звать изволил, только не милы мне все эти балы. Не могу я глядеть на сих дам да кавалеров. Быть может позовете меня куда-то, любезный граф? – с надеждой спросил Павел.

– Я и сам на сей бал приглашен. Я и мой батюшка. Простите, Ваше Величество, боюсь не смогу помочь, – с искренним смущением ответил Разумовский. – А отчего не хотите Вы так к императрице на бал пожаловать?

– Ни слова больше о моей матушке, – хмуро проговорил Павел и придавил сапогами крутые белые бока кобылы, а когда они метра на два обогнали графа, наследник, зная, что Разумовский не услышит его, тихо добавил, – развратница…

Глава 5

Двери кабинета Павла распахнулись от настолько сильного удара по ним, какой только могли произвести женские руки. От неожиданности цесаревич вскочил со своего кресла и оказался лицом к лицу с разгневанной императрицей, за спиной которой, молчаливый и хмурый, стоял ее фаворит Григорий Орлов.

– Что это?! – прокричала Екатерина и не сдержавшись толкнула сына в плечо. – Что это?! Ты изменник, Павел, изменник!

Не находя слов, императрица ожесточенно махала руками, и открытым от возмущения ртом ловила казалось исчезнувший из кабинета воздух.

– Всегда знала, что ты!... – взревела Екатерина, но Орлов не дал ей закончить фразу каким-нибудь гнусным ругательством.

– Матушка! Быть может он и не знает ничего…

– Григорий! – в свою очередь оборвала его Императрица.

Она глазами еще раз бросила молнию в лицо Павлу, а после злобно и торжественно удалилась. Цесаревич испуганно и удивленно посмотрел на Орлова.

– Григорий Григорьевич, – взмолился Павел, – что же это…

– На Камчатке восстание. Бунтовщики под предводительством Бенёвского присягнули императору Павлу Петровичу, – сухо ответил Орлов. – То есть Вам, Ваше Величество.

Принц многозначительно взмахнул руками.

– Да ведь мне ничего не известно, от чего матушка, – Павел рванулся вперед, желая догнать императрицу, но, обходя Орлова, наткнулся на выставленную вперед крепкую руку графа.

– Не стоит, – процедил сквозь зубы Орлов, – Ваше Величество… не стоит.

Павел, посмотрев в каменное лицо графа, отпрянул назад. Ледяной, суровый и огромный, он внушал принцу такой страх, что Павел забыл, что он здесь император. Не меняясь в лице и не глядя на Павла, отдавая по резному паркету каждый шаг глухим ударом увесистых сапог, Орлов ушел из кабинета вслед за Екатериной. Павел невольно вздрогнул, когда за широкой спиной графа хлопнула тяжелая дверь.

Глава 6

Этот день, быть может, и не стал бы для Павла сколько-нибудь особенным, если бы сегодня к нему не приезжала невеста. Прагматичный наследник не слишком верил в любовь с первого взгляда, но ему хватило всего однажды увидеть свою будущую супругу – немецкую принцессу Луизу Вильгельмину Гессен-Дармштадскую, как понятия о любви в голове девятнадцатилетнего принца перевернулись с ног на голову. Он не обращал никакого внимания и на то, что невесту ему подобрала нелюбимая мать. Павел был в восторге.

Уже через несколько дней после не слишком пышной, как для наследника престола, свадьбы, принц с женой, которая в православии стала Натальей Алексеевной, поехали в гости к Разумовским.

Павел, все еще преисполненный праздничной эйфории, не мог удержаться от того, чтобы сорвать норовистого коня в галоп, удалиться от кареты с Натальей на километр-полтора, а затем с таким же свистящим ветром в ушах лететь к ней обратно.

В обед они уже были в имении Разумовских. Граф сам их встретил у ворот усадьбы. Бородатый конюх, от которого пахло собаками, забрал у Павла разгоряченного скакуна и отвел его на задний двор. Разумовскому даже показалось, что цесаревич по крайней мере в наименьшей возможной степени успел остепениться, потому что сразу по встрече он не завязал с ним какой-то диалог, а бросился самолично открывать дверцу кареты, едва успев пожать руку графу.

Подбирая бесконечные полы платья, Наталья вышла из кареты, опираясь на руку мужа, и сделала для хозяина в знак приветствия глубокий реверанс. Разумовский уже видел Наталью на свадьбе, но Павел, не скрывая гордости объявил:

– Моя жена Наталья Алексеевна! Знакомьтесь, граф!

Девушка учтиво поклонилась и протянула Разумовскому руку, к которой он тут же коротко приложился губами. Наталья секунду смотрела новому знакомому в глаза, а потом быстро спрятала взгляд за кружевным розовым веером, который оказался у нее в руке.

– К слову, Андрей, позволите ли, – обратился Павел к графу. – Мой конь – породистый, подарок привез любезный Никита Панин из Европы. Надо проследить, чтобы о нем позаботились, как следует.

– Гордей опытный конюх, я доверяю ему вполне, – ответил Разумовский, – но если Ваше Величество изволит сомневаться, я могу проверить.

– Не стоит, пойдемте-ка лучше к обеденному столу, – заторопился Павел.

– Доверяете мне? – просто спросил граф, и его устами пробежала улыбка.

– Я Вам бесконечно доверяю, – вдруг очень спокойно ответил Павел и лицо его сделалось суровым, – и Вам о том известно, друг.

Разумовский, заметно смущенный такой искренностью, неловко молчал до самого стола. Заметив это, Павел широко улыбнулся и похлопал Андрея по плечу.

– Что-то у Вас уж больно закрепощенный вид, любезный граф. Порадовались бы! Что может быть лучше чем обедать в компании любимой супруги и лучшего друга?

Павел сел напротив Разумовского , закинув ногу на ногу.

– Граф, ну велите уже разливать напитки! – нетерпеливо попросил цесаревич, потягивая носом вкусных запах яств, от которых ломился широкий стол.

Глава 7

Наталья Алексеевна ещё из коридора увидела, что на первом этаже горит свет. Кутаясь в ночную рубашку, которая все же не спасала от пронизывающего ветра, что извечно гудел на лестничных пролетах Зимнего дворца, она спустилась со второго этажа и, бесшумно ступая по расстеленным на полу коврах, дошла до маленькой комнаты, дверь в которую не была так богато украшена, как остальные входы дворца.

Услышав шаги жены, Павел обернулся, изучил ее внимательным взглядом, словно видел впервые и, ничего не сказав, повернулся к огромному фанерному макету замка, стоящему у него на столе. Макет не был ещё доделан, и на столе были разложены многочисленные кисточки с красками и вырезанные из дерева маленькие ставни окон, двери, карнизы. Совершенно не придавая значения появлению жены, Павел взял в руки кисточку, обмакнул ее в зеленой краске и принялся раскрашивать стену над парадным входом в замок. Он работал довольно долго, часто поднося свечу поближе, чтобы оценить качество работы. Когда наконец-то он закончил этот труд, цесаревич быстро обернулся и, с казалось бы вновь вспыхнувшей пылкостью, позвал супругу:

– Наташа, иди, иди скорее ко мне.

Павел усадил ее на колени, сам прижался головой к ее плечу и, не отрываясь глядя на свой макет, проговорил почти шепотом:

– Это будет мой дворец, Наташа. И твой тоже. Когда я стану императором, мы выстроим из сего макета настоящий замок! И мы будем там жить! – Павел крепче сжал ее в своих объятиях.

Он глядел на окна, башенки, своды и уже представлял в кабинетах и залах своего дворца монотонный шум придворных, стук каблуков пришедших на прием министров, даже блеск огоньков в стёклах. Талантливый математик и архитектор, он собственноручно собрал это сооружение, и теперь всей душой ждал пока зодчие воплотят его мечту в камне. Именно так начинался Михайловский замок.

Глава 8

Преисполненный подлинного раздражения, Павел швырнул в огонь газету «Санкт-Петербургские Ведомости» и упал в кресло напротив камина. Лицо его нервно дергалось, а от мерцающего освещения в комнате эти движения напоминали жестокую судорогу.

В дверь постучали. Лакей остолбенел, почувствовав на себя режущий взгляд принца, но всё-таки выдавил из себя короткое предложение:

– Ваше Величество, к Вам граф Разумовский.

– Пусть войдет, – хрипло прорычал Павел.

Через секунду на пороге появился сияющий граф, который ждал своего появления прямо за дверью.

– Здравствуй, Ваше Величество! – шутливо, почти фамильярно сказал он.

– Бонжур, – грубовато поприветствовал его Павел.

Заметив настроение принца, Разумовский быстро стер дурацкую улыбочку со своего лица. Немного помявшись, он взял из глубины комнаты кресло и поставил неподалеку от Павла. Глядя на молчаливое лицо наследника, Разумовский пытался угадать, что с ним произошло. В камине он увидел догорающие остатки газеты – ещё был виден уголок заголовка «…мости».

– Читали газету выпуска от двенадцатого января сего года? – пробормотал Павел.

– Читал, – медленно проговорил Андрей Разумовский.

– И Вы читали! – наследник вскочил со своего места в неистовом припадке. Эти припадки не оставят его до конца жизни. – Надо же, любезный граф! Конечно, всему Петербургу известно о бесстыдных сплетнях моей матушки! Но теперь это написали в газете! В газете, черт побери! – пылающий от злости Павел отчаянно жестикулировал, показывая как бы он рвал эту газету, будь она у него в руках а не объятая огнем камина.

– Ваше Величество, почему именно императрица, ведь еще множество придворных… – робко начал Разумовский.

– Да нет же, это она, граф! Кому как не ей распространять сплетни, что я сын графа Салтыкова, или вовсе подброшенный ребенок, – от последних слов Павла передернуло. От бессилия и злости, он заплакал, – она ненавидит меня. Она ненавидела отца. И если отец был полоумным… – Разумовский видел, как далась наследнику эта фраза. – Батюшку вовсе убили. А мне-то все это за что? За то, что я против того, что в нашей империи крестьяне стали вещью?! За то, что осуждаю ее всяческое потакание прогнившему дворянству?...

Вспышка гнева Павла сменилась ребяческой растерянностью и страхом перед будто бы невидимым врагом. Павел отвернулся, не желая даже чтобы самый близкий друг видел слезы императора. Затем он повернулся. Его лицо было все еще багровым, но теперь он говорил спокойно:

– Мне плевать, когда об этом говорит граф Орлов, или сам Салтыков. Мне плевать когда об этом за моей спиной шепчутся зажравшиеся в своих салонах министры, или приезжающие в Петербург генералы. Но когда мать об этом говорит тебе, – Павел закусил губу, чтобы не разрыдаться снова. – А сегодня об этом написали газеты. Газеты читают простолюдины, вы же знаете, какая у них вера печатному слову.

– Ваше Величество… – начал было Разумовский.

– Никому не слова об этой беседе, Андрей, – сказал наследник, и с его лица пропали последние признаки недавней истерики. Он снова был тем, кем должен быть – беспристрастный ко всему наследник престола.

Глава 9

Уставший часовой непроизвольно наклонял голову вперед. Затем, когда его кивер касался штыка, часовой открывал глаза и выпрямлялся. Через минуту все повторялось.

Когда часовой в очередной раз проснулся, он не сразу понял, что перед ним стоит наследник престола. От сонливости и плохого освещения, часовой принял Павла за его отца – Петра Третьего, забыв, что Перт был убит четырнадцать лет назад.

– Спишь?! – прошипел Павел.

– Ваше Величество, я… – замямлил часовой, – никак нет, Ваше Величество!

– Зачем спишь? – напирал Павел, – на посту спишь. Дома что ли поспать не можешь, али жена не дает.

– Да я… не сплю, Ваше Величество, помилуй Бог! – осекся часовой. Слушая довольно бессвязную речь императора, часовой всерьез сомневался, не Петр ли третий на самом деле спустился на землю, чтобы поболтать с ним.

– Штык не начищен. – Грозно заметил Павел, – как фамилия ротного? Сегодня же шею намылю!

Часовой испуганно молчал.

– Фамилия как? – гаркнул Павел, – язык что ли проглотил?

– Так это… Бестужев, – часовой нервно сглотнул. – Иван… – робко добавил он.

– Где он сейчас?

– Не могу знать, Ваше Величество, – пробормотал часовой, – в казармах должно быть…

Павел развернулся и двинулся к выходу.

– Куда же Вы, Ваше Величество, сейчас же ночь, – попытался возразить часовой.

Принц остановился и гневно посмотрел на солдата, который уже трижды пожалел о своем вопросе. Часовой уже был готов к новой порций искренности от наследника, когда из другого конца коридора донёсся слабый голос Натальи Алексеевны:

– Павел!

Подбирая ночнушку, она подошла к мужу взяла его под руку и спокойно сказала:

– Пойдем спать.

Павел хотел было что-то промычать в ответ, но Наталья сильнее сжала его руку и настойчиво повторила:

– Пойдем.

Они медленно удалялись по темному проходу, и скоро часовой потерял звук их шагов. Солдат сощурился, но так сегодня больше и не заснул – слишком впечатленный короткой встречей с Павлом. Солдат служил уже третий десяток лет. Он помнил, как Петр третий – муж императрицы Екатерины Великой и отец Павла, в свое время тоже от бессонницы ночи на пролет мог бродить по темным залам Зимнего дворца, а императрице Екатерине постоянно приходилось ходить с ним, чтобы Петр не приставал к случайным встречным с бессвязными разговорами. Хоть Павел и не был похож на родителя внешне – был его психологической копией: и легкое сумасшествие, и военные замашки.

Глава 10

Кровь стучала в висках, словно барабанная дробь. Павел ходил по коридору огромными шагами, постоянно сбивал темп. Он то замирал на месте, то бежал, словно загнанный зверь. Каждый раз, когда из покоев императрицы раздавались крики, Павел вздрагивал всем телом. Доносящиеся звуки рвали душу принца, пока автор этих звуков разрывалась физически.

Павел добела сжимал пальцы в кулак. Он был наследником престола самой большой в мире страны, человек, который мог позволить себе все существующее сейчас на земле… но и он ничем не мог помочь своей маленькой хрупкой супруге, которая, как оказалось, может издавать душераздирающие звуки не хуже смертельно раненного животного.

Павел пытался успокоиться и взять себя в руки.

– Такое бывает… такое бывает… – неразборчиво бормотал он себе под нос. – Так со всеми, со всеми… все будет хорошо. Все будет хорошо, обязательно… все будет хорошо…

Из покоев раздаётся крик.

– Черт… – бормочет Павел. – такое может…

Крик.

– Все хорошо, все будет хорошо…

Крик. Крик такой, слово жертве ломают кости.

– О, Господи! – Павел падает на колени прямо в коридоре на паркетный пол. Рукава и ткань его легкой рубашки и зелёного кафтана заливает пот. Крупные градины этой соленой жидкости капают со лба на руки и сапоги. Павел забывает кто он, где он. Наследник складывает руки вместе и начинает торопливо, постоянно путая слова, молиться, молиться, молиться.

– …да будет воля Твоя… – бормочет Павел.

Раздаётся еще один ожесточенный крик.

Павел сжимаем веки глаз так сильно, как только может.

– Все будет хорошо, все будет хорошо!... …и во веке веков. Аминь. – робко заканчивает принц.

Он ещё несколько раз читает молитвы, которые одна за другой приходят ему в голову.

Так на коленях в роскошном коридоре Зимнего он простоял больше часа. Павла пробудил скрип двери. Наследник вскочил с колен, вытер об кафтан вспотевшие ладони, подбежал к доктору, который только что вышел.

– Ну!... – задыхаясь спросил наследник. «Скажите, что все хорошо, скажите! – Мысленно умолял Павел, – ну чего вы тянете! Все ведь как у всех?! Ведь все хорошо?!»

Собравшись с силами доктор поднял голову и посмотрел в глаза Павлу, ни разу не моргнув:

– Ваше Величество, – доктор запнулся, но тут же собрался и закончил: – она умерла. Ребенок тоже. Мне жаль, Ваше Величество. Мы сделали все, что могли.

Доктор ждал немедленной нападки, но его собеседник даже не шевельнулся. Расширившиеся зрачки смотрели сквозь доктора, не замечая его. Ничего не выражающие, словно у рыбы, эти глаза испугали доктора больше, чем залитая кровью кровать его последней пациентки. Павел посмотрел в сторону, затем снова на доктора. Ничего не понимая, Павел развернулся, и шатаясь, как пьяница, побрёл по коридору куда-то в другую часть дворца.

Через несколько секунд доктор услышал, как тяжелое тело будущего императора, слово мешок, свалилось с ног и распласталось на полу. Забыв об умершей Наталье Алексеевне, врач бросился подымать Павла.

Глава 11

Екатерина редко лично приходила к сыну. Даже по мелочам она обычно присылала кого-то из придворных. Но сегодня Великая императрица пришла сама и, казалось, даже не собирается держаться слишком высокомерно.

Она села в кресло, стоящее у изголовья кровати, на которой молча и неподвижно лежал наследник. Екатерина осторожно провела пальцами по волосам сына. Совершенно ясно и беспощадно она осознала, что уже совершенно забыла – как это быть матерью.

– Соболезную, Павел… сын… – произнесла она.

Павел нашел ее руку своей ладонью и крепко сжал пальцы.

– Мам…

Наследник сжал губы – он твердо решил для себя не плакать. Он – мужчина. Он – император.

– Мам… – потерянно повторил Павел.

– Вот и первая потеря, сынок… – прошептала Екатерина. – Тебе стоит отнестись к этому философски. Когда ты станешь править страной, таких потерь будет больше, много больше. – Императрица, которая не собиралась отдавать престол в обозримом будущем, даже удивилась своим словам, – но ты должен быть сильным.

Павел перевернулся на спину и тогда мать увидела его лицо. Холодное. Бледное. Но все еще розоватое от слез. Ни одна мышца больше не дергалась непроизвольно. Все.

Екатерина встала и прошлась по комнате. Даже сегодня она не могла уделить ему слишком много времени. В кабинете ждали губернаторы и министры, дипломаты и генералы. Огромная страна ждала ее решений. Она не любила Павла. Она не любила его отца. Страна не любила его отца. На штыках гвардии маленькая немецкая принцесса, не имеющая прав на престол, пришла к власти, чтобы продолжить дело Петра Великого и чтобы к концу ее правления «ни одна пушка в Европе не смела выстрелить без ведома русской императрицы».

Екатерина остановилась перед зеркалом. «Пора! Пора! – Стучало у нее в голове. – А может не надо? Надо. Я уже решила». Императрица положила на туалетный столик письма, которые все это время держала в левой руке. Она несколько раз постучала по ним пальцами, пока Павел не заметил.

– Что это? – спросил принц.

– Письма, – бесстрастно сказала Екатерина. – Письма Натальи. К Андрею Разумовскому. – Она не побоялась встретиться взглядом с удивлёнными глазами Павла. – Не верна была… жёнка твоя.

Не желая ничего больше объяснять, Екатерина удалилась слушать доклад о положении дел в Киевской губернии, но после этого удара Павел до конца своих дней станет подозрительным и не сможет доверять больше никому.

Глава 12

Наследник престола мог считаться совершеннолетним уже после свадьбы, и не важно была ли она сыграна в двадцать пять или в шестнадцать лет. Никто не собирался давать Павлу грустить слишком долго, и в этом же 1776 году Екатерина подобрала сыну новую невесту.

В сопровождении не слишком многочисленной свиты Павел верхом на вороном жеребце, торжественно въехал в Берлин. Германская столица встретила его с такими почестями, коих он никогда не знал на Родине. Не скрываясь, Павел улыбался налево и направо, искренне удивляясь, как много берлинцев высыпало на улицы чтобы посмотреть на наследника русского престола. Павел отнюдь не был красавцем – за глаза его прозвали «самым некрасивым человеком империи». И все равно таинственный и загадочный русский принц на великолепном коне и в блистательном мундире был в диковинку.

Берлинцы уже видели русских солдат и офицеров – когда во время семилетней войны войска ненадолго овладели городом. Тогда Пруссия, желая расширить свое влияние, начала войну в Европе. Против нее выступили Австрия, Дания и Россия. Во всех странах монархами были женщины, и король Пруссии Фридрих II с удовольствием упражнялся в придумывании прозвищ для антипрусской коалиции, самым пристойным из которых был «союз трех нижних юбок». Война шла с попеременным успехом, но когда русские солдаты гуляли по Берлину, а Пруссия оказалась на грани гибели, к власти в России пришел Петр III, чьим кумиром был прусский король. Петр вывел войска из Германии и заключил мир с Фридрихом. Это была одна из причин по которой Россия не любила Петра, и охотнее предпочла видеть на его месте жену императора – Екатерину.

Но сейчас под громкие овации и оркестр, Павла встречал лично прусский король. У въезда во дворец, во главе многочисленных придворных, в невысоком немного сгорбленном человеке Павел узнал Фридриха.

После обмена любезностями и пышного ужина, Фридрих привел к Павлу его будущую жену – Софию-Доротею Вюртембергскую. В православии она станет Марией Федоровной.

Павел до неприличия долго рассматривал девушку, а затем, видимо вспомнив, что он не на выставке, торопливо подбежал к ней, поклонился и пригласил на танец. Сегодня же вечером Павел напишет в Петербург своей матери письмо, в котором будут такие слова: «...Я нашёл свою невесту такову, какову только желать мысленно себе мог: недурна собою, велика, стройна, застенчива, отвечает умно и расторопно. Что же касается до сердца ея, то имеет она его весьма чувствительное и нежное. Весьма проста в обращении, любит быть дома и упражняться чтением или музыкою...». Пылкий наследник влюбился в свою новую жену, как мальчишка.

Глава 13

Традиционным завершением образования в Европе XVIII века было заграничное путешествие. Павел получил лучшее образование, какое только было в те годы. Он знал немецкий, итальянский, французский и латынь, прекрасно разбирался в математике, хорошо рисовал и танцевал, знал дело фехтования. Вместе со своей супругой Марией Федоровной, они отправились по Европейским столицам под именем графа и графини Северных – по-французски дю Нор.

Остались позади Лондон и Париж. Всюду Павла встречали с невиданной роскошью, которой он никогда не удостаивался в России. Сейчас граф и графиня дю Нор сидели в Венском дворцовом театре. В их честь здесь давали «Гамлета».

Павел, опираясь на обшитые дорогими мехами ручки кресла, терпеливо ждал начала представления. А оно все ещё не начиналось. Павел бросил недовольный взгляд на часы, висевшие в королевской ложе. Представление задерживалось всего на шесть минут, но принц уже был готов принять это, как личное оскорбление. Внезапно, негромко стуча ногами по сцене, к гостям вышел актер в костюме Гамлета. Все присутствующие удивленно уставились на него. Не было ни музыки, ни других артистов. «Гамлет» несколько секунд стоял, а затем размеренно и спокойно обратился к зрителям:

– Дамы и господа. Прошу простить меня, ибо я не смею играть роль принца, жаждущего мести за убитого отца, когда из королевской ложи на это смотрит его двойник.

Зал в одночасье ахнул, многие свецкие дамы повернулись и даже посмотрели в бинокли, чтобы лучше разглядеть лицо графа дю Нор и его супруги. Артист встретился глазами с Павлом. Принц смотрел на него без злобы, но огонек негодования все-таки вспыхнул в холодных зрачках наследника. «Гамлет» же ни на секунду не поменялся в лице. Он был совершенно спокоен, хотя знал что сознательно срывает концерт будущему императору. В этих спокойных глазах Павел увидел человека, который его совершенно не боится. Актер коротко поклонился и под вздохи и удивление аудитории удалился со сцены, не произнеся больше ни слова.

Павел знал, что все сейчас смотрят на него, ждут его реакции. Но он, не смея уронить честь своей империи, не дрогнул и даже глазом не повел. Он был спокоен и невозмутим, даже слыша несвязную болтовню всех присутствующих господ. Не делая никаких знаков, принц дождался прихода нового актера, и точно так же, как и все, аплодировал ему. Весь спектакль, при каждой реплике, зал оборачивался, ища в темноте ложу с позолоченными орлами. Павлу справедливо казалось, что это он на сцене. Внутри он чувствовал себя ужасно неуютно – единственной утехой была его супруга, которая разделяла с ним его собственный спектакль и как могла поддерживала мужа. Принц с честью прошел это испытание – европейская знать вместо робкого юноши увидела в нем непоколебимую волю.

Уезжая из Вены, Мария Федоровна скажет супругу:

– Они называют тебя «Русский Гамлет».

– Ничего страшного, – спокойно ответил ей Павел. – Пусть называют.

– Но что скажут в России про «принца жаждущего мести за убитого отца»? – боязливо предположила Мария Федоровна.

– А кто в России об этом не знает..? – подумав, сказал Павел.

ІІ Часть "Оптимисты" Глава 1

Мое имя: Сергей Юлов. Я штабс-капитан Русской Императорской армии. Я монархист. Моя жизнь – это честь, верность Родине, любовь к жене и вера в Бога.

Глава 2

3 марта года 1919. Сибирь. Территория к западу от Омска. Позиции армии верховного правителя России адмирала Колчака.

А зима у нас выдалась, как всегда – суровая, словно ремни цвета охры с кобурой и наганом на моей груди. С неба крупными хлопьями валил снег, и за его стеной не было видно даже бесконечного сибирского леса. Дерево, согнутое временем, как кочерга, торчало перед избой, покрытой слоем снега.

Закутавшись в шинель, я выдохнул, выпустив в воздух облачко теплого пара, который тут же растаял в мартовском холоде. Только зайдя в дом, мне в лицо сразу ударило жаром щедро растопленной печи. Поручик Неустроев грел руки, протянув ладони почти к самому огню так, что отблеск от пламени отражался в блестящей коже его ладоней. В углу комнаты над широкой кроватью висела серая дымка, из которой торчала одна нога.

– Опять курите, господин штабс-капитан? – спросил я недовольно.

– А Ваша какая печаль? – хрипло ответили из-за дымки.

– Если Вы уже и травите себя, господин Штейн, травите на улице, или же на чердаке. А я, извольте ли-с, этой дрянью дышать не желаю.

– Ничего, не помрете, – прогудел голос на кровати.

– Юлов прав, – сказал поручик Багно, спускаясь с чердака. Славный малый он был. Я знал Багно ещё по военной академии. Он был на два курса младше меня, и я всегда относился к нему, как к младшему брату, а его это даже немного задевало. – В этой избе курите только Вы и Мамонтов. Будьте так любезны – избавьте нас от необходимости наслаждаться этими вашими дыма́ми.

– Быть может командир эскадрона штабс-капитан Лукин тоже грешит табаком. Тогда курящих и некурящих будет поровну, и вы, господа, не сможете жаловаться. – Буркнул Штейн, – кстати, где он?

Я повесил шинель на стул.

– Не знаю. Я только что его выглядывал – никаких результатов, – сообщил я. – Такая метель.

Я откинулся на спинку и уставился в потолок. Казалось, что я слышу дыхание спящего на чердаке поручика Мамонтова. По стенам играл мерцающий свет от печи. Временами огонек поблескивал, отражаясь в начищенном металле звезд на погонах висящей в углу гимнастерки штабс-капитана Штейна. В избе стояла тишина, в которой слышалось лишь потрескивание бревен и шорох желтоватых страниц книги, которую читал поручик Багно. В этой тишине шаги за дверью прозвучали слишком громко.

Я вытащил из кобуры револьвер – красные партизаны у нас не были редкостью. В темном железе тут же забегал быстрый отблеск огня.

– Войдите, – сказал я.

Дверь со скрипом открылась и перед нами появился невысокий человек, кажущийся чрезмерно широким из-за облепившего его снега. Вошедший приложил перчатку к шапке.

– Штабс-капитан Луки́н, командир эскадрона, – сообщил он.

– Вас ждали, капитан – проходите, сушитесь, – проговорил поручик Неустроев, удостоив Лукина беглым взглядом.

За капитаном по полу тянулся след из катящихся с него снежинок. Он сбросил наконец с плеч тяжёлую шинель, под которой я увидел худощавого парня с сильно запавшими щеками, хотя его короткая черная бородка и глубокие борозды морщин на лбу говорили, что Лукин уже отнюдь не мальчишка.

– Черт возьми, – прорычал со своей кровати Штейн, бросив взгляд на гимнастерку Лукина, – советую снять Ваши золотые погоны, капитан! Здешние партизанам так понадобится больше времени, чтобы Вас найти!

Не меняясь в лице, Лукин бросил на штабс-капитана Штейна преспокойный взгляд.

– Не обращайте внимания, Лукин. – В коридоре с шипением потухла спичка и взвилась вверх струйка дыма, из которой не спеша появился поручик Мамонтов. – Кстати, как Ваше отчество, капитан? – спросил он, указав на Лукина папиросой.

– Опять курите… – прошипел из-за печи поручик Неустроев.

– Николай Александрович, – ответил Лукин.

– Как царь, – сказал я.

Штейн почему-то хмыкнул, но ничего не ответил.

Тут поручик Мамонтов выбросил в окно папиросу и вернулся к столу. В его руках я заметил вытянутой формы флягу. Мамонтов снял с крышки два маленьких стаканчики и поставил их на стол.

– Сергей Михайлович, позвольте Вашу посуду, – обратился он ко мне. – И Вашу, штабс-капитан.

Я и Штейн вытащили из карманов шинелей фляги с конусообразными стаканами на крышке. Мамонтов налил всем коньяк.

– Вижу, все живые офицеры семнадцатого полка в сборе, – констатировал Мамонтов.

– Не все, – заметил Багно.

– «Унтеры» и «прапоры» не в счет, – невозмутимо продолжил поручик. – За встречу, господа офицеры. До Москвы дойдут не все.

– Дай Бог, чтобы вообще дошли, – сказал кто-то, но я не услышал кто именно.

– Даст Бог – дойдем. Прошу вас, – Мамонтов поднял стакан.

Стаканы стукнулись, издав глуховатый звук. Поручик Багно залпом опрокинул коньяк в рот, и, знатно скривившись, спрятал лицо за рукавом. Великих трезвенников среди нас больше не было, и пять стаканов разом встали обратно на дубовую поверхность.

– Я еще не всех знаю, господа, – заявил Лукин.

Мы все по очереди протянули ему руки.

– Поручик Мамонтов, командир артиллерийского дивизиона.

– Поручик Неустроев, командир эскадрона.

– Поручик Багно, командир батальона.

– Штабс-капитан Штейн, командир батальона.

– Штабс-капитан Юлов, командир батальона, – я последним пожал Лукину руку. Он еще раз обвел нас глазами.

– А где же командир полка? – спросил он удивленно.

– Потерялся. Два дня назад из штаба армии вышел, в штаб дивизии не пришел, – бесстрастно сказал Штейн.

На лице Лукина читалось удивление.

– А кто будет командовать полком?

– Временно я. – Сказав это, я ухмыльнулся, – а сейчас я иду спать, господа. Завтра нас ждет великий день.

– Сегодня, – поправил меня Багно, и я увидел как он смотрит на наручные часы, оставшиеся ему от отца.

Глава 3

Положив руку на эфес шпаги, я шел по снегу в сторону окопов моих солдат. За спиной уже почти час ухали пушки-«трехдюймовки» поручика Мамонтова. Столбы снега и земли вздымались где-то далеко впереди, мешая с грязью жиденькие траншеи большевиков. Спрыгивая к моим солдатам, я почувствовал, как в душе нарастает эйфория и азарт в предвкушении начинающихся событий.

– Солдаты! – крикнул я только оказавшись среди бойцов, – всем приготовиться!...

Я как-то глотнул воздух и больше ничего не сказал. В правой руке я уже сжимал револьвер. Мои часы показывали 6:55. В 7:20 мы начинаем.

Вслед за сыплющейся землей, на не самой лестной части тела, в окоп скатился штабс-капитан Штейн.

– Юлов! – гаркнул он, перекрикивая вой мамонтовских пушек.

– Попрошу Вас без фамильярностей на передовой, штабс-капитан, – перебил я Штейна.

Он замер, одернул шинель под ремнем и, стиснув зубы не то от холода, не то от удивления проговорил:

– Ваше Высокоблагородие, – зашипел Штейн так, что я даже не услышал его за воем снарядов. – Я только что был во втором батальоне Багно. Патроны ни ему, ни мне не подвезли. Запаса осталось на один короткий бой.

Я ощутил, как кровь стучит в моих висках все сильнее. Не выказывая никаких эмоций, я сказал:

– Как это не подвезли..? Наступление через полчаса! – штабс-капитан Штейн видел, как быстро сузились мои зрачки. – Патроны быть должны.

Эти слова прозвучали так громко, что невольно я оглянулся. Сообразив наконец, я посмотрел на часы. 7:05.

– Почему батарея прекратила огонь? – я чуть было не прокричал эту фразу, но вовремя прижал язык к небу.

– У Мамонтова снарядов было на два часа, сейчас в половину меньше, – замявшись проговорил Штейн. – Я приказал укоротить арт-подготовку до сорока минут.

Черт…

Я посмотрел на часы, потом в бинокль. Мысли путались. Все шло не по плану. Я первый день командую полком. Что делать в таких ситуациях? Что делать? Наступление отменить нельзя. Наступление сегодня. Наступление через четверть часа.

Ни голос, ни мысли мои больше не дрожали. Я командир.

– Начинайте атаку немедленно. Действуем в соответствии с планом. Штейн! – я схватил глазами его переносицу. – Штыками, прикладами, камнями, зубами – чем угодно вы должны выбить оттуда большевиков.

– А боеприпасы..?

– Боеприпасы отобьете у красных.

Он козырнул.

Ропот среди бойцов становился все громче. Прошло минут пять с ухода Штейна, когда метрах в двухстах от того места где я стоял раздалось пронзительное:

– Ура!!

Бойцы в серых шинелях волнами выплескивались из траншей и рассыпались по полю, как песчинки. Впереди бежала широкоплечая фигурка.

– Штабс-капитану мужества, как и раньше не занимать, – шепнул мне денщик, стоявший рядом.

– Главное, чтобы не безумства. – Я выпрыгнул из окопа, – солдаты, примкнуть штыки! – слышится лязганье железа, – за Веру и Отечество, вперед!! Вперед!

Глава 4

Мы раньше, в империалистическую, кричали «За Веру, Царя и Отечество». Теперь не стало царя. Отечества тоже не стало. Исчезло, растаяло, словно снег в нагретых ладонях. Но мы все еще по привычке кричали: «За Отечество!». Нас меньше. Почти нет патронов. Кажется, что их пулеметы косят наши цепи, как колосья. Сзади остаются почти сотня раненых и убитых. Воздух наполняется их стонами и криками. Но мы победили. Вопреки всему. Мы. Победили.

Глава 5

Немая гладь льда на реке Каме лежала прямо перед нами. Семнадцатый полк почти в полном составе стоял на берегу в нерешительности. За спиной я слышал хрип и встревоженное ржание лошадей из двух наших эскадронов. На другом берегу из деревенских труб поднимались столбы дыма. Я ещё раз посмотрел на солдат.

Без паники. Саперы доложили, что лед толстый.

Я подошел к самому краю.

Вперед.

Я немного не опередил Штейна. Он, обогнав меня, почти вбежал на лед Камы.

Я здесь командир.

– Братцы, за мной, не робей!

Девять сотен штыков и две сотни коней разом двинулись за нами. Несколько раз я замечал у себя под ногами темную массу, пугался тонкости льда. Но ничего не случилось, Камский лед даже ни разу не хрустнул. Обгоняя катящихся по снегу пехотинцев, поручик Неустроев и его уральцы бодро месили снег лошадиными копытами. Казачьи кони пошли бы за хозяевами и в огонь, а вот Лукину и его драгунами приходилось подгонять стопорящихся скакунов серебристыми шпорами.

Знатно пнув крутые бока своего белого жеребца, первым на другой берег вылетел Неустроев. Улюлюкая, его догоняли казаки. Возле четвероногих сородичей скоро я заметил и гнедую кобылу Лукина. Штабс-капитан сидел абсолютно нерушимый и непоколебимо спокойный. Солдаты приободрились.

Семнадцатый поднимался по крутому склону. Там дальше была деревня, занятая красными. За деревней, потерянный в Сибирских просторах, лежал городок Воткинский, за ним – Ижевск. А еще дальше была Казань. Возьмём Казань, и большевики задохнутся без продовольствия. Казань – узел дорог. Из Казани прямой путь на Москву. А еще в Казани была моя семья.

Итак, нам надо в Казань. Мне надо в Казань.

Глава 6

Снег на дороге искрился в последних лучках заката. Весь день светило солнце, и сейчас на небе не было ни одного облака. Чтобы совсем не замерзли, я задвигал пальцами в кармане шинели. Где-то позади меня семенил мой адъютант-денщик то догоняя, то увязая в глубоком снеге. В морозном воздухе я слышал только, как наши валенки скрипят о снег.

В душе чувствовался какой-то странный подъем. Я оптимист и боюсь этого. Оптимисты слишком самодостаточны – им не нужны факты, чтобы поддерживать в них надежду. Тем радостнее для них победа вопреки, и тем больнее для них поражение. Особенно поражение логичное и предсказуемое. Оптимист не просто выстраивает у себя в голове сцену своей победы, но и глядя гораздо дальше строит невероятные, подчас утопические планы. И потерпев неудачу часто огорчается не столько ей самой, сколько крушению планов, которые он не сможет уже осуществить. Прагматик без труда предвидит и препятствия на пути к цели, и цену неудачи, что несколько смягчает удар. Оптимист тоже предвидит всю череду сложностей, но в силу своей ментальности из девяносто девяти шансов на провал, он склонен замечать тот один, сулящий ему успех.

Я оглянулся. Денщик отчаянно откапывал из глубокого сугроба свой валенок. Я остановился, чтобы подождать его. Поймав глазами его потертую и заштопанную на спине шинель, я вернулся в беспощадную реальность. Последнее, что мне сейчас хотелось – так это думать о том, как на самом деле плохи наши дела.

Мне безумно сильно хотелось кому-то выговориться. Я ещё раз отчаянно глянул на денщика. Нет, нет, нет! Ни за что! Во первых, я командир. А во вторых… нет, нет, нет – никакого утопизма: боеприпасов у нас столько, что в пору драпать, а не наступать. Наконец, где это видано, чтобы наступали силами меньшими, чем у обороняющихся?! Все законы войны были давно нарушены. Даже бывших офицеров императорской армии у красных больше, чем у нас. Короче говоря, наше наступление – сплошная утопия, от «союзников» – Антанты помощи не было и нет… Но попробуйте, однако, напомнить мне это завтра, после первого залпа нашей артиллерии. Ей Богу, я снова поверю в невероятную, немыслимую победу вопреки всему.

Набрав в легкие побольше морозного воздуха, я толкнул дверь в избу. Старуха – хозяйка избы – одарила меня не слишком лестным взглядом, и, шаркая по полу лаптями, удалилась восвояси.

– Господа офицеры! Не слишком тут располагайтесь, особенно Вы, штабс-капитан, – я схватил глазами Штейна, который уже расположился на хозяйской кровати. – Из штаба получен приказ: завтра утром наша дивизия должна штурмом взять Воткинский.

Глава 7

Находясь в какой-угодно суматохе легче всего-то о чем-то забыть. Сегодня мы все были почти в своей стихии. Всюду слышались команды, выкрики, приказы, маленькие отряды и целые роты во главе с офицерами перебегали с места на место, сливаясь в общий гул, впереди трещали пулеметы и винтовки. Если бы я прислушался, то услышал бы и натужное ржание казачьих лошадей.

Пыхтя и выпуская облака пара, ко мне подбежал поручик Багно, тот самый младший брат по академии.

– Перегруппировал батальон, Ваше Благородие! К атаке готовы.

– Хорошо. Ждите, в девять двадцать вторая атака. Сейчас Мамонтов их еще раз накроет.

– Мамонтов? – удивился Багно.

В моих глазах моментально заиграл огонь. Я схватил поручика за рукав его шинели.

– Именно! Снаряды-то подвезли! Снаряды для артиллерии! – я видел, как Багно передался мой азарт, – только ты уж постарайся, Иван Васильевич!

– Так точно, сделаю, Михаил Сергеевич! – с мальчишеским задором выкрикнул Багно.

Едва он скрылся из виду, как за моей спиной, с заснеженного холма ударили пушки поручики Мамонтова. Поднимая столбы земли и снега, гаубицы били по окопам большевиков.

Я на секунду испугался охватившей меня эйфории, повернулся к денщику и сказал:

– Никита, живо к Неустроеву и Лукину. Проверь готовность.

– Так точно, Вашбродь, – промямлил мой ординарец.

Они были готовы. Были готовы все. С ювелирной точностью артиллеристы накрывали красных даже когда солдаты подобрались к ним на расстояние двух сотен метров.

Бой шел весь день. Красные отчаянно сопротивлялись и дважды пытались контратаковать, но к вечеру остатки гарнизона подняли белый флаг.

Первым делом я приказал отвести в тыл казачью сотню. Помня, как Неустроев и его казаки ненавидят само слово «большевизм», я не хотел лишней крови. Крестьяне должны были знать, что мы освобождаем их от комиссаров. Но подробнее об этом позже.

Глава 8

Великого оживления в Воткинском не ожидалось. Жители ходили молчаливые и хмурые, смотрели на нас с недоверием, что логично в общем-то. Дабы Неустроевские казаки не натворили делов, я отправил их бороздить окраины города в поисках остатков большевиков. Те из них, кто были не заняты, расположились на хуторе за городом, где чудеснейшим образом оказался кум одного казачьего сотника. Теперь я был спокоен.

Семнадцатый полк оставался на день в городе – пополнить запасы, и завтра должен был двинуться в след за дивизией. Этой передышке и я, и мои офицеры были несказанно рады, ведь путь предстоял неблизкий и Бог знает, где в следующий раз доведется передохнуть.

Штейн и Багно втиснули свои батальоны в казарму, стоявшую в Воткинском еще с прошлых веков. Драгуны Лукина, вопреки желанию хозяев, были расположены в одной из городских конюшен, благо стойл тут было в изобилии.

Глава 9

Воткинский не помнил балов еще с 1914. Да и нас, господ, видавших Петербуржские и Парижские салоны, удивить роскошью было сложно. К счастью, мелкий, по столичным меркам, местный аристократ Литвинов, бал давал вовсе не для демонстрации собственных богатств, коих, признаться, было у него совсем немного. Дела могли бы и не позволить посетить командирам усадьбу Литвиновых, но слишком уж скучали офицеры даже за этой жалкой копией потерянного навсегда мира – того, что летал в золоченных залах, где одетые во фраки и жилеты официанты разносят пенящееся в бокалах вино, за ужином подают осетра и баранину с соусом ткемали, оркестр играет вальс «Осенний сон», а дамы в изысканных платьях и шикарных туалетах непринужденно смеются с шуток знатных чиновников и генералов, князей и адмиралов, чьи белые, как снег мундиры выглажены без единой складочки, а сапоги, как и звезды на погонах, начищены до ослепительного блеска.

Звезды не блестели. Я видел, с каким усердием их тер мой ординарец Никита, но с копотью ничего поделать уже было нельзя. Зато гимнастерка поглажена добросовестно. Денщик протянул мне белые перчатки.

– Не по статусу, Вашбродь. Аки не крути, Вы капитан уже, а на погонах только штабс-капитан, – Никита в последний раз провел тряпкой по погонам.

– Ну и черт с ним, – я еще раз критически смерил свое отражение в зеркале. В Зимний дворец меня бы такого не пустили. – Ты где белые перчатки украл?

– Обижаете Вашбродь, подарок господина Литвинова, говорил, мол, очень ждет у себя, может необходимые вещи пожаловать.

Я промолчал, но белые перчатки надел. Маловаты, конечно, но смотрятся и впрямь, как новые. Еще раз глянув на себя в зеркало, я зашагал по коридору в сторону выхода. Никита семенил сзади. Хорошо, что я не помню, как выглядел во время моего предыдущего бала, иначе я придумал повод, чтобы ни за что не позориться перед местной знатью. Кстати, когда это было? В декабре 1915 года, кажется. Ну да, у меня был отпуск по ранению, я уехал в Москву на две недели. Там мы встретились с Татьяной – моей женой. К тому моменту мы не виделись два года.Вместе мы пошли на новогодний бал у наших знакомых. Как же давно это было. Какую же другую, непонятную жизнь мы жили тогда.

В гардеробе я надел шинель и выскочил на мороз. Никита подоспел вскоре, и вместе мы поехали верхом в усадьбу Литвиновых по немногочисленным и пустующим улицам Воткинского.

Глава 10

В прихожей я застал Штейна и тут же завистливо хмыкнул.

– Да… господин капитан, завтра полк выступает, а мы с Вами тут по балам ходим.

– Не вижу ничего такого, – ответил я. – Дела сделаны, запасы пополнены, полк готов. Разве что только не выспимся, да разве впервой?

По лестнице со второго этажа усадьбы к нам спустился поручик Багно. Он учтиво поклонился и торопливо вытащил из висящей на крючке своей шинели белые перчатки.

– Забыл, – сказал Багно.

– Вы все решили меня сегодня перещеголять, господа? – воскликнул я, увидев аксельбанты поручика.

– Ну что Вы, Сергей Михайлович, – издевательски проговорил Штейн. – Едва ли…

Глава 11

Она была красивой. Очень красивой. Под тонкой оболочкой роскоши чувствовалось само дыхание Гражданской войны – я видел мелкие трещины на украшениях ее платья, которые нельзя было затереть; видел, как неудобно было ей даже на этих невысоких каблуках; наконец, все эти ткани по меньшей мере не уступали ей возрастом. И все равно она была очень красивой. Я слышал, как за моей спиной проскакивают мои офицеры, желая выхватить у меня руку Майи Литвиновой. Я дважды уступал им, и дважды испытывал наслаждение, когда ее маленькая невесомая ладонь снова ложилась на мое плечо. Глаза Майи то убегали от меня, скользя вниз по пуговицам гимнастерки, то встречались с моим взглядом. А я просто не мог смотреть в сторону. Я смотрел на ее брови, волосы, плечи, руки, пытался оставить отпечаток о ней в памяти, будто видел ее в последний раз. Я ничего теперь не знал и не помнил. Не помнил, что за многие километры вперед, в сибирских снегах нас ждёт Ижевск. А дальше Казнь, а в Казани... Я даже не помнил сейчас ту, которая ждет меня в Казани. Осознай я все это в тот момент – я бы испугался. Но я не осознал это сразу. Я видел только, как передо мной поворачивается нежная фигура, опираясь на мою руку. Не помню, что играли музыканты, хотя я не последний знаток музыки. Кажется, это было что-то спокойное, и еще, по-моему, они дважды фальшивили. И все. Все два часа я видел только одного человека в шаге от меня. Не самое лучшее качество для командира.

Глава 12

Я выскочил на мороз. Показалось, что от меня исходит пар. Но пара не было, просто было не так холодно, как если простоять на улице час. Я прошёлся вперёд-назад. Из дверей выскочил Никита.

– Мороз, Вашбродь, – буркнул денщик и накинул мне на плечи шинель.

– Спасибо, – я завернулся в ее теплые полы.

В голове, толкая друг друга, бегали мысли. Подальше, подальше отсюда. Подальше из Воткинского. На рассвете выступаем. Где Ваша честь, капитан?! Женатый мужчина, ведёте себя как мальчишка! Не прощаясь, уходим. Если все сложится – потом отблагодарю хозяина. Идём сейчас же.

Никита протянул мне стакан с виски, который он, похоже, захватил со стола. Я опрокинул стакан в рот. Внутри сразу стало теплее.

– Цены тебе нет, – сказал я.

Никита хмыкнул и забрал посуду.

– Передай офицерам: гулянку долее одного часа не затягивать, выступаем завтра в 7. Я в штабе, – сказал я. «Штаб», так я обозвал брошенную квартиру, в которой мы должны были переночевать. Черт!.. Я увидел женскую фигуру в дверях. Она секунду стояла, а потом двинулась навстречу.

– Ну, иди, – толкнул я Никиту.

Они разминулись с Майей, и ординарец скрылся в усадьбе.

Господи, только не говори мне ничего. Ничего не говори, прошу!..

– Господин капитан, а Вы уйдете, не попрощавшись со мной? – на мгновение ее лицо исчезло в облачке теплого воздуха.

– Да. То есть, нет. Простите меня, так уж вышло. Столько дел, а времени…

– И все-таки танцевать со мной весь вечер времени у Вас хватило.

– Э… – промямлил я.

– Надо признать – танцуете Вы неплохо.

Ох… не надо.

– И потом, Ваши офицеры ещё не уходят.

– Они тоже скоро уйдут. Э… – замялся я. – Сейчас правда не время, сейчас война и…

– А когда время? Всегда война. Всегда идет война, – она меня перебила.

– Нет, Мая, Вы не понимаете, – Ты ребенок, ты не понимаешь. – Сейчас другая война. Гражданская война. Сегодня то, а завтра…

– А когда нет войны, Вы знаете, что будет завтра?! – в ее мягком голосе послышалась нотка настойчивости.

– Давайте без философии, – я все ещё никак не мог глядеть ей прямо в глаза. – Мне правда пора. Прощай… прощайте.

Я коротко наклонил голову вперед и сразу отдернул назад.

– Позвольте, я Вам напишу...?

Я впервые поймал ее взгляд. Совсем не детский. Изрезанный чем-то. Не думал я, что империалистическая война коснется их, дворян в далёком Воткинском. Но нет, в прошлые годы она прилетала сюда с далёкого фронта, пахла бинтами и стучали костылем по мостовой. А теперь к ним пришла другая война. Страшнее империалистической. Страшнее любой, какую может вообразить человек. Она была здесь, на этих улочках, и казалось, что можно трогать ее рукой.

– Не стоит. Не стоит мне писать, Майя. Сегодня я здесь, завтра там, послезавтра вообще!..

Я отвернулся. Только бы снова не смотреть в эти глаза. Я засунул руки в рукава шинели и быстро зашагал в реденький снег метели. Я все боялся, что она меня окликнет, заставит обернуться. Я смотрел на носки своих валенок, и все казалось, что вот-вот она что-то крикнет.

Глава 13

Метель выла нещадно. Мелкий снег стеной валил с неба так, что дальше метров семидесяти видно не было. Но планы изменений не претерпевали. В 7:30 мы начинаем. И все-таки, моею волею, этот бой должен был быть коротким и бескровным. Немного позади нас, как на плацу, стоял офицерский батальон. Это были те офицеры, которым не хватило частей и их самих свели в воинскую часть. Те самые – краса и гордость белого движений, те самые, о которых Булгаков напишет «Белую гвардию» – не продавшиеся лишь за деньги буржуев, но безусловно преданные своей идее люди, готовые идти за нее до конца. Те самые, которые сегодня – пойдут первыми.

Без лишних слов и слишком громких команд, полковник построил свой батальон перед солдатами семнадцатого. Солдаты должны были идти сразу за ними.

Я был совершенно спокоен и уверен в успехе предприятия – появившаяся из метели черная стена офицерских шинелей, ощетинившаяся штыками, должна была немедленно сломить волю красных к сопротивлению.

7:15.

Мне показалось, что что-то не так, что-то поменялось за последние несколько минут. Я оглянулся и прислушался. Нет, артиллеристы Мамонтова все еще вели огонь, и это была явно не та проблема, с которой столкнулись мы в первый день. Нет – теперь это от нас не зависело – метель затихла. Я чуть было не взвыл от отчаяния. Атака по полю в полный рост – чистая авантюра: если они струсят, все хорошо, но, если опомнятся – весь батальон можно положить за одну минуту. Тем не менее – все уже решено.

Полковник поднял глаза с циферблата наручных часов и коротко свистнул. Четыре сотни офицеров, разбившись на восемь «квадратов» и расположившись в две линии, двинулись за ним. Десятка два музыкантов с барабанами и трубами в центральном «квадрате» грянули марш.

Офицеры маршировали, как на параде, даже не снимая с плеча винтовки. Полковник шел впереди, стиснув зубами папиросу.Абсолютно непоколебимые, они приближались к красным окопам. Оттуда на них смотрели черные стволы пулеметов. Маршировать полем предстояло метров пятьсот. Когда офицеры отдалились от нас на четверть своего пути, я подал команду, и из окопа высыпали солдаты семнадцатого полка. Не такими стройными рядами, но все так же без единого звука они двинулись вслед за офицерами.

Над заснеженным полем слышалась только игра барабанов. Холодные, точно сибирская зима, офицеры маршировали, не произнося ни слова и даже не бегая глазами. На середине пути папироса полковника потухла. Он снял с плеча винтовку. Одновременно с ним еще четыреста штыков синхронно опустились параллельно земле.

Шаг за шагом. Шаг за шагом.

Расстояние уменьшалось, офицеры были уже на том расстояние, когда пуля из пулемета «Максим» на вылет пробивает четыре-пять тел.

Шаг за шагом. Шаг за шагом.

Все так же молча. Кажется, что бы ни случилось, они продолжат наступать.

Шаг за шагом.

Барабаны выбивали все такой же ровный ритм. Ни одного выстрела, ни одного шороха, только армейские трубачи выдувают мелодию в морозном мартовском воздухе. От наступающих веяло необычайной силой и спокойствием.

Шаг за шагом.

Словно магнитное поле, они должны были оттолкнуть от себя красных. Расстояние уменьшилось до ста метров.

Шаг за шагом. Под барабанный бой. Оголенные, холодные штыки смотрят все, как один, в сторону большевиков.

Семьдесят метров.

Шаг за шагом. Ни на одном лице ни одна мышца не дергается, ни один человек не сбивается с ноги.

Пятьдесят метров.

Кто-то в окопе хватается за рукоятку пулемета. Тут же в страхе бросает.

Сорок.

Прекрасно различимы черты лиц. Видно, сколько звезд на погонах каждого офицера. Видны в деталях натертые до блеска кокарды. Различимы пуговицы и швы на мундирах.

Тридцать метров.

Двадцать пять.

Строй на мгновение останавливается. Наступающие смотрят красным в глаза. Большевики еще могут опомниться. Секундная пауза окончена и более широкими шагами офицеры идут к окопам.

Двадцать метров.

Из окопа поднимается винтовка. С белой тряпкой. Полк большевиком сдается в полном составе.

Глава 14

Снег, мороз, кровь, убитые, надорванный крик:

– Прижаться к земле!!

Трассеры режут воздух, бьются о замершие у земли навсегда шинели, дырявят грунт прямо у ног, прошивают навылет валенки и сапоги. Надорванный крик:

– Вперёд! Вперёд, вашу мать!...

Штейн первый вскакивает со снега, пули свистят так близко, и кажется, что следующая очередь разорвет грудь штабс-капитана. Каким-то чудом, Штейн снова остается невредимым, и пулемет лишь задевает его рукав, а он сам, и не замечая невероятного избавления от смерти, первый прыгает в траншею, и уже оттуда солдаты слышат его смешанный с яростью и отчаянием возглас:

– За мной!!

А дальше рубят. Рубят и колют на сколько хватает сил, или пока красные не сдадутся. И так все время – час за часом, изо дня в день. Рубим своих же. Безжалостно и бесцеремонно.

А потом вечером или ночью заваливаемся в чей-то брошенный дом. Валимся с ног от усталости, часто, не снимая шинелей и не разводя огонь, падаем в сон прямо в прихожей. Утром меня будит мой ординарец, полк просыпается, снова вперёд. Мороз на улице уже давно не бодрит, хочется только не упасть без сил прямо перед строем солдат. А через час новая атака, и мы снова находим в себе силы проломить оборону большевиков. Колоссальный успех, и наш фронт катится по Сибири на запад, разбрасывая красные полки, как хлебные крошки по столу. Но мы-то знаем, чего стоит этот успех. Нечеловеческие усилия, сверхнапряжение воли, раненые и убитые. Я знал, что где-то там, за десятки, а может сотни километров от нас, иностранные послы и дипломаты, пригубляя вино в хрустальных бокалах, поздравляли адмирала Колчака с триумфом. И с этим сложно и глупо спорить, но каждый день новый бой приносил новые смерти. Мы шли по утопленным в снегу сибирским лесам, может быть, сотня верст. Солдаты падали, снег под ними становился алый и грязный, метель выла над головами тех, кого не удалось найти санитарам среди сугробов. Ветер заносил их тела снежинками, одна за другой, и серые шинели исчезали с видимой поверхности. Но мы шли. Не сдаваясь, не останавливаясь, не успевая даже похоронить друзей, мы продолжали идти вперёд. Мы верили, что ещё один наш шаг, еще один взятый город, и где-то там адмиралу сообщат о том, что западные страны наконец готовы нас поддержать реально, а не только своими пустыми звенящими поздравлениями.

Новый день, новый бой, ещё полтысячи пройденных метров, а кажется, что Сибирь не закончится никогда. Но мы идём. Идем, потому что должны. Идём, потому что иначе нельзя.

Глава 15

Комната пахла сырыми дровами. Да и вообще было в ней прохладно и неуютно, даром что останавливаемся здесь на одну ночь.

– Дайте прикурить, господа, – попросил Штейн.

– Травите себя, травите, – процедил поручик Багно.

– Держите, штабс-капитан, – Мамонтов протянул зажжённую спичку. В комнате стало светлее. Скоро спичка погасла, но в темноте то и дело мелькала папироса Штейна. Мне даже показалось, что я заметил струйку дыма, которая вырывается и пролетает возле окна, у которого теплится слабый свет луны.

– Устал, как собака, а сна ни в одном глазу, – сказал кто-то из темноты. Я не расслышал кто.

– Лучше спите, Лукин, – сказал Штейн, на секунду потянув сигаретой, от чего я разглядел черты его лица, – Ваши драгуны завтра первые пойдут.

– Сегодня, – поправил его Багно.

В комнате снова установились тишина и молчание. Папироса у Штейна закончилась и он выбросил ее в окно. Внутри стало прохладно.

– Вторую неделю вшей кормим, господа, – протянул Мамонтов.

– Вижу, спать вам сегодня совсем не охота, –проговорил я, прижимаясь к стене. Голоса доносились из разных концов комнаты.

– Заснешь тут, бегает мелкая дрянь по всему телу, и не сделаешь ты ей ничего. И не разденешься, потому как шинель снимешь – и околеешь до утра.

– Прекратите нытье, поручик, и так тошно, – буркнул Штейн.

– Ничего, господа, завтра возьмем Ижевск и помоемся, – приободрил всех Лукин.

– Наверняка не все, – мрачно заметил Штейн.

– Ладно Вам, мы уже несколько сотен верст прошли, и все живы, Боженька хранит, – снова успокаивал Лукин.

И правда, от слов его становилось легче и теплее. Что-то в этом голосе было такое, что мы не слышали давно. Нет, не дом, отнюдь. Но была какая-то надежда, настоящая, неопровержимая, искренняя. И она селилась в наших замёрзших, закостенелых сердцах, расчетливых и безжалостных. Когда день ото дня, ты только и считаешь, сколько человек завтра встанет в строй и инстинктивно выбираешь место, где бойцов погибнет меньше, перестаешь чувствовать, переживать. Ты живешь единым часом, единым мгновением, ты рассчитываешь все; глядя в строй, ты мысленно вычеркиваешь из него несколько лиц, и думаешь, хватит ли оставшихся на послезавтра. Быть может. И вот так считаешь, считаешь, считаешь. Играешься со смертью, тянешь целые и сломанные спички, даже не думая о том, когда я?

– Ничего, господа, а ведь последняя ванна в Воткинском была хороша, – сказал Мамонтов.

– Надеюсь, что не последняя, – ответил Штейн. – Да господа, ваши слова, да Богу в уши, так скоро и до Москвы дойдем.

– А как же? Дойдем непременно, раз мы до Ижевска дошли, то и в Москве тоже будем, – быстро ответил Багно.

В темноте послышалось сопение похожее на смех. Я представил, как выглядят улыбки. Давно не видел этих улыбок я. Чаще всего на лицах нет никаких эмоций, просто не успеваем об этом думать. Лицо всегда одно, и в бою, и перед строем, и на панихиде, и ночью. Но что поделать – иначе никак. Спать не хотелось, хотелось снова слышать эти голоса и наполняться, питаться этой жизнью, этой верой. Все получится. Дошли до Ижевска, и в Москве будем. Пусть четыре сотни верст, пусть тысяча, пусть три тысячи. Но мы пройдем их несмотря ни на что. Мы пройдем. Мы победим. Непременно.

Все закрывали глаза, утыкались лбом в стенку или в воротник, пытались заснуть, знали, что скоро начнется утро нового тяжелого дня. Все пытались заснуть, кроме Неустроева. Он все это время спал. Добротным казачьим сном. Неустроев засыпал когда надо и просыпался когда надо. Даже смертельно уставший, просыпался вовремя. Всем бы так.

Глава 16

За окном выл ветер, но внутри было тепло. Я ходил из угла в угол, накинув на плечи шинель. Сегодня в Ижевске намечались знаменательные события. В освобожденный город должен был приехать Адмирал. Сам Александр Васильевич должен был польстить нас своим вниманием. Чувствую, что придётся снова Никите надраивать мой испачканный грязью и пылью мундир.

– Добрый день, – в комнату зашёл Штейн, на голове у него был намотан бинт и его края выступали из под фуражки, – я к Вам по делу, капитан.

– Вас слушаю внимательно.

– Вы нас, вернее, мой батальон откомандировали на парад?

– Все верно, – кивнул я.

– Так вот, прошу Вас, отправьте хоть казаков Неустроева, но только не моих. У меня в батальоне ободранные и побитые. Ватники и шубы наскоро у крестьян отнятые. Что ж это будет за парад?

Штейн был поразительно многословен. Если не ошибаюсь, он в принципе не слишком жаловал парады, от того и говорил теперь такими эпитетами.

– Федор Артурович, ну скажите мне, пожалуйста, кого мне отправить? Есть распоряжение, приедет Верховный, а мы что же? Если строго судить, то в нашем 17 полку за день к параду можно подготовить от силы только офицеров. Вот и пройдем вместо батальона: Вы, я, Неустроев, Мамонтов, Лукин и Багно. К слову, как там Иван Васильевич?

– С Багно все ничего, – Штейн постучал своим огромным кулаком по столу, – даст Бог – придёт в себя, через неделю-две в строй.

– Сами-то как? – я глянул на повязку на лбу Штейна. Не то свет так падал, не то правда через бинты просачивалась кровь.

– Порядок, просто за штык зацепился.

В двери постучали, и прежде, чем я успел ответить, внутрь зашел Никита.

– Вашбродь, тут письмо Вам, – бесцеремонно объявил денщик.

– Мне?! – искренне удивился я.

– Верно, Вам. Из Воткинского.

Я немедленно схватил острый взгляд Штейна, пробежавший по моему лицу. Черт подери.

– Как оно вообще дошло, каждый день меняем расположение, большевики не успевают отслеживать, – напыщенно проговорил я.

Штейн меня хлестнул взглядом ещё пару раз, ехидно улыбнулся, сложив губы в ниточку.

– Пойду я, господа.

Штейн обошёл Никиту, его наградив благодарственным хлопком по плечу.

– Штабс-капитан, Вы зря ерничаете, уверен – это из штаба армии, просто перепутали адрес отправителя.

– Ну да, из штаба, – Штейн постоял на месте, перед открытой дверью, глянул на дверной косяк, – штаб этажом выше, Никита, ты в следующий раз такой большой крюк не делай.

Глава 17

Буквы бегали по листу, выстраивались в длинные ряды, перескакивали со строчки на строчку. Я перечитывал эти предложения, они звучали у меня в голове, звуки путались, казалось, что череп залили свинцом. Наконец я бросил в сторону письмо, оно прокатилось по столу и замерло, упершись в стопки других бумаг. Я встал из-за стола, прошелся широкими шагами по комнате. Что-то дрожало во мне. Что-то, что растопило давно забытое чувство. Я боялся этого чувства. Я знал одно – сейчас не время. Сейчас не время! Я потер глаза кулаками. Нет, черт, надо собраться, ещё чертова туча дел. Я остановился перед камином. Близкий огонь согревал ноги. Я несколько раз глубоко вдохнул. Так лучше. Обернувшись, я снова увидел это письмо. Подумав всего секунду, я схватил его со стола и швырнул в камин. Оранжевое пламя появилось в центре листика и по краям. Красивый почерк исчезал под черной копотью. Мне на секунду захотелось вытащить письмо из огня, но я подавил в себе эту мальчишескую мысль. Камин быстро и спокойно поглотил тонкую бумагу, и скоро на ней не стало видно никаких слов. Когда последний уголок письма почернел, свернулся и с него исчезла подпись автора, я развернулся, взял в руки фуражку и быстро вышел из комнаты.

Глава 18

Я чеканил шаги не слишком старательно. Адмирал смотрел над моей головой, стоя на невысоком помосте. Проходя мимо Колчака, я вскинул руку виску. Он был примерно таким, как я и представлял – среднего роста, широкоплечий, с немигающими глазами и холодно спокойным выражением лица. Внешне никак нельзя было узреть яркого огня, который пылал в сердце и душе адмирала. Об этом явлении мне как-то вкратце рассказал командир дивизии, который приехал на совещание сразу после встречи с Колчаком.

За мной шли два квадрата, в которые офицеры собрали мало-мальски прилично одетых солдат. Позади квадратов, хрипя носами коней в морозном воздухе, шли драгуны во главе с Лукиным. На площадь высыпало много горожан, они кричали, свистели, махали руками, будто пытаясь перекричать военный оркестр, который играл «Прощание славянки». Когда мелодия доходила до конца, дирижер взмахивал рукой и музыканты начинали играть сначала. Проходя под музыку в живом коридоре, солдаты и офицеры уходили дальше, в безмолвствующие улицы Ижевска. И все-таки мы заряжались какой-то энергией. Быть может фальшивой, ненастоящей, но военный оркестр, высыпавшие из домов люди, замерзшие лепестки цветов, которыми нам махали – все это привносило оттенок того далекого времени, той далекой жизни, такой чужой, такой непонятной, которую, казалось, вовсе и не мы жили. Я знал, что адмиралу хотелось устроить такой парад, как те, что он видел в Петербурге, как те, на которых и мы шли как-то иначе: подняв выше голову, дыша полной грудью, отбивая каблуками каждый шаг. Много уже не вернуть, что было тогда – уже нету тех людей, нету тех флагов…

Но мы шли, шли, потому что иначе было нельзя, потому что надо было куда-то идти, чтобы не быть снесенным в пропасть безжалостным ветром истории. Я как-то подтянулся, почувствовал силу в упрятанных под кожей мышцах, почувствовал, как кровь быстрее и яростнее задребезжала в жилах, почувствовал неведомый прилив энергии и сил. У нас не было иных вариантов, кроме как идти туда, куда мы уже шли. Поздно было менять что-то, думать о правильности, моральности и давно забытой всеми законности. Мы шли. А куда было деваться после того, как был сделан первый шаг? Знать бы еще, когда был этот первый шаг: в феврале, в октябре, или теперь в марте. Чтобы не сойти с ума, об этом просто нельзя было думать. В это мгновение я даже пожалел, что сжег письмо из Воткинского. К счастью, это ощущение недолго длилось.

Глава 19

Кровать была такая удобная, что заснуть было невозможно. С непривычки. Лукин был прав: душ и теплые одеяла ждали нас в Ижевске. Правда, всего на одну ночь, но роскошь это была небывалая. Хотя в нашей прошлой жизни это не показалось бы мне чем-то особенным. Грубо говоря, тонковат был и матрас, и сама кровать прогибалась сильно, но об этом я не думал. Уткнувшись затылком в подушку, я смотрел в потолок и пытался заснуть. Усталость все не желала брать своё.

За стеной было тихо. Я знал, что Штейна нет в отведённой ему комнате. Сразу после ужина он и Мамонтов отправились в местный затасканный бордель, сняли там двух шлюх и старались не попасться на глаза начальству. Хотя, возможно, начальство позаимствовало бы у них адрес, если бы не дела, не терпящие отсрочек.

В двери постучали, и, почти сразу, вошел Никита.

– Прошу прощения, Вашбродь, – буркнул ординарец, – Вам письмо.

– Надеюсь, не из Воткинского? – присвистнул я.

– Нет, из штаба передали.

– Давай.

Никита подал мне конверт, не забыв прихватить со стола канцелярский нож. После откланялся и ушел.

Какая дотошность, подумал я, вскрывая письмо. Штабисты ведь отправили его с верхнего этажа на нижний, но все равно запечатали. Я дважды прочитал написанное, прежде чем вникнуть. Штабистам приходится прописывать все мелочи, поэтому иногда приходится выбирать ключевые детали, потерянные в обязательном многословии официальной переписки.

Среди строчек я увидел название деревни – Ивановка. Какая-то неизвестная никому деревня, лежащая среди бесконечных верст Сибири, за которую теперь хватаются нарисованные карандашом стрелки на карте. Теперь эта извечная обитель спокойствия и тишины именуется «ключевым населённым пунктом в полосе наступления». Ну да, просто дорога от Ижевска до ближайшего города на запад идет без малого полторы сотни миль. Чтобы не потерять на этом огромном пространстве всех до последнего своих людей, приходится хвататься за любые точки на карте и в обороне, и в наступлении. За всю дорогу до нашего следующего пристанища с кроватями, душем и электрическими лампами нам встретится штук семь таких Ивановок. Какие-то большевики сдадут без боя, а где-то встревоженные незнакомыми звуками куры начнут кричать и бить крыльями в амбарах. Крестьяне, раньше видавшие стрельбу только на охоте, с любопытством и страхом будут выглядывать из хат на дивных людей, который бегают по улицам, стреляют друг в дружку лишь от того, что одни из них одетые в форму с кусками красой материи в форме звездочек, а другие без нее. Сведущие на следующий день расскажут, что одни из них зовутся белые, а другие красные. У крестьян возникнет туча вопросов, они неожиданно узнают, что больше нет царя, война с германцами закончилась, а этими красными руководят комиссары, и от того их нужно победить. Крестьяне ни шиша не поймут, а мы, краем уха услышав эти разговоры, не остановимся, чтобы объяснить. Во-первых, некогда, а во вторых, вдруг потом вернутся красные – тогда уже им придется объяснять, чем Ленин отличается от Деникина и отчего столица теперь Москва.

Глава 20

Электрический свет ламп в кабинетах и людные улицы Ижевска сменились более привычным пейзажем: снег, метель, дорога в никуда, атакующие цепи из пока еще живых солдат. И все же, переменилось что-то в людях после того парада в городе. Возможно даже изменились не они, а пленные. Их стало много, гораздо больше чем было. Целые роты сдавались в плен. Правда, их не отправляли ни в тыл, ни домой: раскидывали по нашим частям под особым надзором, давали в руки винтовку и отправляли в атакующие цепи. Так или иначе, им приходилось воевать. По крайней мере теперь недостаток в людях был меньше.

Пленный, которого я увидел впереди колоны, не был похож на остальных. Нет, на нем не было каких-то особых знаков различия. Но его лицо, лицо явно выделялось на фоне остальных. Я шел за моими солдатами по деревне, чуть позади меня шел Мамонтов. Его артиллеристы тащили пушки по середине дороги. Колеса трехдюймовок то проваливались в грязь, то катились там, где земля была замерзшей. Что-то было другое в сегодняшнем дне, что-то невидимое и легкое, коснувшееся даже этой несчастной земли. Лошади натужено фыркали, всем телом упираясь в надетый на шею хомут. Взгляд Мамонтова упал на того же пленного, что шел впереди.

Поручик подождал, пока проедет последнее орудие из его батареи и перебежал на другую сторону улицы. Заметив это, я направился к ним. Мамонтов замер перед самым носом пленного. Тот был на полголовы его ниже.

– Комиссар? – коротко спросил поручик.

Строй пленных почти сразу замер. Кто-то из них переглянулся между собой. Большевик, избегая смотреть Мамонтову в глаза, отвернул голову в сторону. А затем, будто набравшись сил, ответил так же коротко:

– Комиссар.

Мамонтов дважды вдохнул, точно бык, а после, не замахиваясь, свалил большевика с ног одним ударом в скулу.

– Тварь большевицкая, – прорычал поручик, – как ты в плен попал вообще!..

Мамонтов обернулся к конвоирам и добавил:

– Куда вы ведете его?! Повесьте на первой сосне и все! Таскать еще за собой эту красную гниду! Встать!!

Поручик крикнул последнее уже пленному. Большевик, тяжело сопя и раздувая ноздрями, взвыл и поднялся на колени. Мамонтов расстегнул кобуру и выхватил оттуда револьвер. В морозном полуденном воздухе щелкнул затвор.

– Отставить. – скомандовал я.

Мамонтов обернулся и глянул мне в глаза так, будто видел впервые.

– Господин штабс-капитан… Сергей Михайлович, да что его… – в его голосе не было растерянности, лишь будто всплеск ярости отложили на несколько секунд.

– Отставить, я сказал!

Мамонтов опустил пистолет. Я коротко глянул на конвоиров.

– Пленных увести, этого оставьте, – сказал я и, видя, что солдаты еще не двинулись, добавил, – марш!

Большевик медленно поднялся. Я поймал на себе пронзительный взгляд Мамонтова.

– Вы свободны поручик.

– Сергей Михайлович, да это же…

Мы встретились глазами. Он свою фразу не закончил, коротко козырнул и пошел за своими артиллеристами. Зачем я его остановил – на секунду подумал я. Комиссар смотрел мне на переносицу стеклянными глазами. Слава Богу, по крайней мере благодарности в этом взгляде не было.

Я достал сигарету и протянул большевику. Сам я не курил, но парочка папирос всегда теплилась в моем кармане. Скоро над серыми потрескавшимися губами комиссара взвился прозрачный дымок.

– Часть, – спросил я.

– Пятая сводная дивизия, седьмая армия, – проговорил комиссар.

Я пошел в прежнем направлении. Комиссар поплелся за мной, попыхивая папиросой. Я понял, чем сегодняшний день отличался от всех предыдущих. Сегодня в воздухе прохлада сменялась теплом. Я даже почувствовал, что руки хочется вытащить из рукавов шинели, сбросить с плеч тяжеленную одежду, расстегнуть верхнюю пуговицу гимнастерки и дышать! Дышать ласковым весенним воздухом, набирать полную грудь этого забытого за бесконечную зиму аромата, и нет нигде в эти минуты ни войны, ни смерти, ни страданий, ни насилий, а мы снова там, у себя дома, на сегодня и навсегда.

Я передернул плечами. Рано еще думать о летнем тепле. Тем более, что летом здесь будет жара страшная. Я вспомнил про пленного. И куда я только его веду…

– Правда, что к вам приезжал Троцкий? – вдруг спросил я.

– Не знаю, – мрачно буркнул комиссар.

Я посмотрел на него, словно на провинившегося ребенка.

– Не знаю, правда. Говорят, что был он на фронте, но у нас в полку не был, – добавил комиссар.

– Ты откуда? – спросил я.

– Из Казани.

Меня передернуло. Да, вот такая пакость бродит сейчас вокруг моей Тани там, в Казани. Плетет свои бредни и пошлости. Но я сдержался.

– И что, плохо тебе жилось, раз комиссаром сделался?

Вопрос глупый. Ведет к диалогу, резон которого отсутствует. И все-таки я задал его зачем-то. Давно уже его хотелось задать кому-то из них.

– Плохо… Вам, вот, хорошо жилось, ваше благородие, – с презрением сказал комиссар.

Смелый, – подумал я.

– А я о тебе спрашиваю, тебе плохо жить было?

– Трудовому народу житья не было. Люди пашут на заводах, фабриках по двенадцать часов в сутки, чтобы Вам, благородиям, жилось хорошо.

– А мы, выходит, не работали? – спросил я.

Он замялся немного.

– В большинстве своем… сидели на шеи у рабочих и крестьян, а вот когда рабочие и крестьяне встали, чтобы свое забрать: землю, предприятия…

– У меня нет ни заводов, ни земли. Дом и все, – перебил его я.

– У вас, быть может и нет, ваше благородие, да только слишком много было помещиков да эксплуататоров, вон как народ!..

– Что народ?

– Восстал против вас.

Я говорил спокойно, и это, казалось, придавало ему сил, уверенности, хотя страх в его голосе был слышен.

– А если у вас не было ничего, почему вы не с нами? Не с простыми людьми? – спросил он.

Тут я увидел, что позади нас идет Лукин, и ведет под уздцы свою кобылу. Он, наверное, слушал разговор. Теперь я не обратил на это внимания.

– Я с Россией, – ответил я.

– А Россия это что?.. – вдруг безобразно спросил он, – Россия, ваше благородие, это ведь не флаги, не погоны ваши, даже не города. Россия – это люди.

Я ничего ему не ответил. Но и трусливой душке сомнения я не позволил влезать мне в грудь и в голову. Не до того было.

– Россия среди сынов ее. Люди захотели равенства, справедливости, братства, – продолжал он. – Людям надоело думать, что есть те, кто с рождения их лучше и выше.

– И от того люди расстреляли царя? Он разве не сын России? Или его дети, которых расстреляли вместе с ним, другие люди?

– Вы говорите о сантиментах, ваше благородие, вы привыкли так говорить. В своих салонах. И не думаете о тех детях, которых царизм обрек на голод и батрачество. – Заявил мне комиссар, немного подумал и добавил, – расстреляли не человека, а тирана.

Лукин позади меня вздрогнул от этих слов. Я спиной это почувствовал.

– Тиран – это ваш Троцкий, это ваша ЧК – оплот тирании и зверств, а царь…

– Царь устроил людям кровавое Воскресенье!

Я некоторое время молчал. Пора было кончать это бессмысленный, бестолковый спор. Никогда не будет найдена истина в таком споре. В таком споре собеседники находят только ненависть друг к другу.

– Тот мир, который вы уничтожили, – я осекся где-то далеко внутри, – пытаетесь уничтожить – не идеален. Но тот мир, что несете вы: страшнее в разы. Он безжалостный и кровавый, не оставляющий места идеалам и ценностям, диктатуру тирана вы замените диктатурой обезумевших дураков, дорвавшихся до власти… Но я не дам вам этого сделать.

Не знаю, зачем я вот так вот обособил всех сторонников старого мира. Нет, не белого движения. Мало ли среди белых было подонков, предателей, лжецов и негодяев. Все они терзали мою Родину, прикрываясь борьбой с большевиками. Со всеми ними еще придется разбираться, когда мы вышвырнем большевиков из нашей страны.

Я вспомнил про пленного и про то, что придется делать с ним. Сейчас или потом, я или другие – нет никакой разницы, те, правда, еще и поиздеваться могут… Неустроевы всякие – подумал я. За деревней был овраг. Жаль не речка. Комиссар коротко глянул на меня. Я достал из кобуры наган. Сзади фыркнула кобыла Лукина. Пленный, ни слова не сказав, встал на краю неглубокого обрыва. Одинокий звук выстрела на мгновение наполнил апрельский воздух. Лошадь дернулась, коротким движением звякнув трензелем о кольца уздечки. Тело упало почти без звука, будто сноп соломы. Я обернулся. Какой-то, наверное уже последний, взвод маршировал через деревню.

– Унтер! – окликнул я старшего, тот услужливо подбежал ко мне. Да не выслужишься ты за такое поручение.

– Слушаю, Вашбродь.

– Закопайте его.

– Слушаюсь.

Унтер-офицер выдернул из строя двоих молодцов.

Я спрятал наган, и мы с Лукиным пошли дальше. Его кобыла тихо посапывала и покорно плелась за хозяином. Я расстегнул шинель. Нет, сегодня и правда было теплее. Ветер залетел под распахнутые полы, вился на поясе, пролез в рукава и вылетел наружу. Я еще дважды глубоко вздохнул. Какой же прекрасный был сегодня день. Рота большевиков сдалась без боя, мы снова идем вперед, шаг за шагом, будто поворачивая под собой землю. Снег таял, лежал еще кое-где белыми комьями, но по лесам и деревням уже бежали ручейки талой воды, от которой оживала земля, трава, люди. Это была наша весна. Весна, которая изменит все. Мы знали это точно, я знал это точно. И этой огромной, необъяснимой, незыблемой веры было столь достаточно, что события из мира реального совсем необязательно должны были повторять то, о чем я думал. Мои мысли всегда летели впереди меня на сто, на двести, на триста сибирских верст дальше, чем я был. Я не мог догнать эти мысли, да и не хотел. Я знал, что будет день, когда мысли остановятся, вздохнут и будет время перевести дух. Потому что я дошел до конца пути. Теперешнего пути. Потом еще будут дороги, еще будут испытания, но какими же далекими и прозрачными они кажутся сейчас, когда я иду по моему теперешнему пути, закутанному в пожары, кровь и острый терен. Говорят, что ожидание счастья – это и есть само счастье. Значит, я счастлив сейчас. Несмотря на все логичные противоречии, я счастлив и сейчас в том, что имею, как бы глупо, как бы парадоксально это ни звучало. Но тот я, который живет в моей голове и уже давно дошел до Казани, для которого мир существует лишь тот, который он сам себе придумал, для кого реальностью есть то, что он любит, ценит и ждет – для этого меня даже сегодняшнее мое положение было истинным счастьем. Этот Я знал, где все закончится, и ни на секунду под сомнение не ставил, когда все это закончится и при каких обстоятельствах.

Лукин не промолвил ни слова. Я хлопнул его дважды по плечу, беззвучно усмехнулся и ускорил шаг. Отходящая от зимы земля ждали оттепели.

Глава 21

Сергей Михайлович,

Я помню, что Вы просили не писать Вам. Осмелюсь не выполнить Вашу просьбу. Даже если Вы не ответите никогда, даже если не прочитаете, даже если сочтете все написанное глупостью и ребячеством, я все равно хочу написать Вам…

Грохнуло. Грохнуло прямо над головой так, что меня швырнуло взрывной волной на спину, позвоночник изогнулся, ударившись о стену окопа, в лицо, точно с размаху, влетел здоровенный ком мокрой грязи, залепил глаза, рот. Я машинально, ничего не слыша от звона в ушах, тер по лицу ладонью, размазывая грязь по щекам.

– Сергей Михайлович! Сергей Михайлович! – раскатистый голос Штейна звучал словно через вату, – Сергей Михайлович, живы?!

Я тряхнул головой.

– Откуда у красных здесь пушки?! – прорычал я.

– Орудий пять, не более, – крикнул Штейн.

– Мамонтов! – гаркнул я, – где Мамонтов?!

– На марше он, – ответил Штейн, перекрикивая два новых разрыва, что полоснули землю и наши позиции, – с минуты на минуту Багно будет, вместе атакуем!

Я взвыл внутренне, еще раз провел рукой по лицу. Ни царапины, я все уже слышал прекрасно. Быстрее бы Багно пожаловал.

…Ваш уход, как будто в туман, будто забрал с собой свет, тепло, как будто вместе с Вами во тьму метели от меня уходила весна, теплая, ласковая и нежная, как Ваши пальцы, что так осторожно держали мою талию, словно хрусталь, который может разбиться от малейшего прикосновения…

Взрыв ухнул снова совсем близко, я вжался в стенку неглубокой траншеи. От бессилия я чувствовал себя словно зверь в клетке. Где же был Багно с его ротой, секунды тянулись невероятно долго, мне казалось, что я вижу, как с неба медленно, прямо мне на голову падает очередной снаряд.

И почему я только не сжег это письмо? Не в камине, нет – там оно сгорело дотла за мгновения, но в моей голове, вечно жалующейся на память, это письмо каждой своей строчкой зацепилось за извилистые нервные клетки.

Громыхнуло, как раскатом грома, совсем уже близко. Из-за угла траншеи вывалился солдат с разорванным в клочья на груди тулупом. Бурой крови даже видно не было, так быстро она сливалась с черной шинелью и коричневой землей. Руки у солдата несколько раз судорожно дернулись и замерли. Я знал, что ничем ему уже не помочь. Словно из безжизненного разбитого сосуда вытекали с красной жидкостью последние секунды жизни.

…Знаю. Знаю о логике, здравом рассудке, о правилах, об этике тоже знаю. И все же, мне поверить в это видение, мимолетное, входящее через дубовые двери, отражающееся в натертом паркете, учтиво козыряющее отцу… поверить и принять гораздо проще, гораздо быстрее и охотнее хочется верить в мгновенное чудо, распахнутое на один мартовский миг перед тобой дверями судьбы, случайно забросившее с многомиллионных просторов нашей Родины именно в мою душу, именно на странички книги моей жизни…

– За Родину! За Мать-Россию! Братцы, за мной! – я с упоением услышал ребяческий и такой суровый голос поручика Багно, – вперед, братцы!

С опушки леса, вслед за своим командиром высыпали несколько десятков солдат, может до сотни, не знаю, не считал их в тот день.

Я опередил в этот раз Штейна.

– Вперед! Вперед, солдаты!

Серые шинели одной волной выскочили из жиденьких окопчиков и бросились вперед к деревне. Из окна какой-то хаты застрочил пулемет. Десятки винтовок, разом вскинутые, ответили огнем. Пулемет то замолкал, то снова начинал яростно строчить по наступающей цепи.

Никаких окопов там у большевиков не было, кое-как укрепились на окраине деревни, только из-за их спины то и дело били пушки. Солдат прямо передо мной упал, пуля насквозь прошибла голову, от чего на затылке у него мгновенно вырисовалась огромная окровавленная воронка. Я почти машинально перепрыгнул через упавшее тело. Где-то слева рванул снаряд. Ближайшего бойца подхватило взрывной волной, бросило мне на плечо, под его весом мы оба упали. Фуражка с головы слетала в грязный снег, я почувствовал, как на шею мне капает чужая кровь. Я быстро оттолкнул безжизненный труп, машинально подхватил с земли фуражку и бросился вперед.

…Как бы мне хотелось еще раз, на одну минуту вернуться в тот вечер, хотя бы в тот миг, когда Вы уходили от меня, Сергей Михайлович. Во мгновение, когда Ваш ординарец скрылся в дверях, в первый и крайний раз оставив нас наедине, даже в такой странной, непривычной обстановке, что в пору было смеяться и плакать. Хочу наяву услышать хотя бы слово, сказанное Вашим голосом, кроме тех, которые сейчас в моей голове читают вслух эти строки…

Эти не сдались. Этих рубили, кололи, винтовочная пуля в упор навылет тела два-три пробивает, а одно сносит на пару метров. Кровостоки на штыках не видно, холодный метал летает, аки сабля, в аморфном воздухе, которому нет и никогда не было дела до тех звуков, что колебля его, разносятся до барабанных перепонок тех, кто еще слышит.

Сколько их там было, не считал никто. Потом Никита посчитает трупы, чтобы записать в какой-то документ потери врага, чтобы через многие годы, какой-нибудь архивариус в очках с толстыми линзами поднял эти бумаги и сказал, сколько миллионов человек потеряла Россия за эту войну. Сколько судеб было сломано, сколько крови пролито, сколько мундиров о штыки порвано, сколько пуль просвистело над русской сибирской землей, не знавшей ранее войны. Столь безжалостной. Столь безвыходной. Столь беспринципной.

…Всегда Ваша, Сергей Михайлович

Майя…

Глава 22

Было уже тепло. Не так, чтобы цветы начали расцветать, но для тех, кто пережил зиму, в шинелях было уже жарко. На карте появился и словно в тумане мимо нас проплыл городок со странным название Аргыз. Мы в него даже не успели зайти, 17 полк отстал и не участвовал в штурме. Дома на холме по левую руку от нас появились и исчезли из нашей жизни навсегда. Складывая в уме пройденные пешком километры, я то и дело сбивался. Двести, триста, четыреста, полтысячи. И все не видно исхода. По инерции мы идем вперед, и может даже показаться, что мы шли всегда. Будто кроме этих снегов в нашей жизни ничего больше не было.

Мы наступали вдоль железной дороги. Полотно рельс бежало впереди и бежало. Какие-то станции, платформы, одинокий охранник железнодорожной будки с усталостью смотрит на проходящие мимо колоны. Он уже ничего не боится. Колоны идут мимо него сейчас на запад, годом ранее шли на восток, куда они будут идти дальше? Ни Богу, ни черту это неизвестно.

Из какой-то станции, помнится, не унимаясь бил пулемет. Уже залегли все, уже всех, кого мог достать, он достал. Почти без перерывов без малого полчаса пулемет стрелял и стрелял, металл раскалился, валило столько дыма, что сама станция уже, казалось, горит. В какой-то момент пулемет замолчал. Солдаты лежали еще несколько секунд, потом стали поднимать головы. Безмолвное окно, превращенное в амбразуру, молчало. Цепью солдаты двинулись к опорному пункту. Когда грохнул выстрел, они машинально упали на одно колено. Тишина. Тишина установилась вокруг испачканной копотью и кровью станции. Ни звука, ни шороха, то хрустят о снег солдатские сапоги. Перед пулеметом валялось тело красноармейца. Единственной пулей в нагане он застрелился, знал, что не уйдет. Уж лучше так.

Глава 23

То что больше всего запомнилось – это неприродно блестящие глаза у всех графинь, баронесс и как там еще их называли. Все, чьи мужья были в длинных фраках, на стоимость которых можно было одеть роту, у всех блестели глаза. Этих женщин осторожно называли: интендантские дамы. Их шикарные туалеты были куплены на деньги от проданных фронту винтовок, пушек и снарядов. За недели, за месяцы эти толстяки в пенсне и бабочках сделали фантастические состояния. Никаких экономических гениев, просто бесперебойный покупатель каждый день требовал тысячи пар сапог, сотни пулеметов и миллионы патронов.

Моя Татьяна на фоне эти людей выглядела не просто бедно, но даже убого, словно крестьянина втолкнули на бал в какой-нибудь петербуржский салон. Мне было даже стыдно за то, что я не могу всего этого обеспечить своей жене. Но начать завидовать этим негодяям – означало опуститься на их уровень. Сказать, что я не любил светские вечера – значит соврать, но глядя на все это меня начало тошнить. Там, на фронте, германские пушки топили наши траншеи в море огня, а наши батареи не могли ответить, потому что снарядов не было. Спекулируя на ценах, задерживая поставки, они взвинчивали цены так, что камни в их серьгах, казалось, должны были быть сделаны из чистого иридия. А там, на западе, за тысячу километров отсюда огромные осколки в клочья разрывали людей, как от тряпичных кукол, отрывали пальцы, руки, стопы, головы. И ничего нельзя было с этим сделать. Еще две тысячи жизней, чтобы купить драгоценный перстень, еще одна дивизия тает в пламени восточного фронта, чтобы вельможи брильянтовой зажигалкой поджигали огромные сигары.

– Миша…

Татьяна толкнула меня в плечо, я вдруг осознал, что стоял, глядя не мигая в зал, сжав кулаки, а по моему лбу жирной каплей течет пот.

– Штабс-капитан, от чего стоите и не проходите? – какой-то обладатель фрака, проходя мимо нас, удостоил меня взглядом и пригласил в зал, – проходите к столу, милости просим!

Мне захотелось непреодолимо выхватить из ножен георгиевскую шпагу и полоснуть эту сальную морду с многочисленными складками на шее, лбу и подбородке. Я положил руку на эфес. Эта сабля мне досталась за подвиг, когда я вытащил из окруженной деревни два батальона. Не всех вытащил, каждого третьего накрыло кого чем: бомбами, пулями, штыками, газом. Если бы не эта сальная морда, наш левый фланг не отступил бы так быстро, от нехватки снарядов, и потери моих батальонов были бы меньше. А он сейчас смотрит на меня и улыбается. Да знаешь ли ты, герой тыла, каково тащить раненого осколком в бедро несколько миль. И не дотащить до госпиталя несколько десятков метров. Без всякого там новокаина, ты знаешь?!... что это?!... Меня только не тащили, я сам шел. В конце концов, я командир, а командир, пока не доведет людей – падать не должен. Я от того сейчас хромаю, хоть это и не слишком видно. Повезло, слава Богу, кость не задело, только мышцы и кожу порвало осколком, таких на фронте называют везунчиками.

– Прошу прощения, господа, боюсь, что я не создан для такого, – сказал я. – Благодарю за приглашение и за уделенное мне время, а сейчас разрешите откланяться.

Я ударил каблуками друг о друга, шпоры звякнули, я повернулся кругом, и, не говоря больше ни слова, двинулся к выходу, потянув за собой Татьяну. Кажется, она не поняла ничего. Ни этой жирной морды, ни почему я так скоро тащу ее на выход.

Глава 24

Я все-таки ответил на письмо в Воткинский. Не сдержался. А может наоборот – пересилил себя. Они были слишком теплые, слишком нежные для того времени, в которое мне приходилось их читать. Слишком далек был автор этих писем от того, что происходило вокруг меня на тысячи километров, слишком сильно не гармонировали выписанные красивыми буквами предложения с той безапелляционной, бескомпромиссной ситуацией, в которой я был. В другой раз, быть может, я и был бы рад поучаствовать в такой себе непринужденной интрижке, которыми приходилось жить господам из Петербурга за неимением других занятий.

Я все-таки ответил. Не помню, что я в нем написал, кажется, я даже не просил прекратить этот диалог. Я в ответное письмо вложил все то домашнее и уютное, что не мог отправить Татьяне. Я знал, что даже эта переписка, которая чудом не теряется в бескрайних лесах, не продлится долго. Когда мы возьмем Казань, все мои письма будут идти туда и только туда. В конце концов, у меня есть жена, которую я люблю. Нужны ли такие глупости?..

Глава 25

Вода в реке была холодная, градусов 12-14, не более. От легкого предрассветного ветра, тихая черная гладь то и дело вздрагивала, разгоняла приземистую волну, чтобы несколько метров спустя, она растворилась в плоскости воды. Время от времени над Вяткой проносились птицы.

Я лежал с биноклем и глядел на другой берег. Рядом со мной лежал Багно с блокнотом и карандашом и записывал все, что я говорю.

– Два пулемета, в центре и на правом фланге, – шепотом проговорил я.

Над рекой стояла такая тишина, что я слышал, как карандаш шелестит по бумаге.

– Окопы в полный профиль, силы обороняющихся: не меньше роты.

Багно записал. Я рыскал окулярами по неприятельскому берегу, вспоминая что еще я мог упустить. О двух блиндажах я уже говорил, и про ориентиры для артиллеристов тоже.

– Хорошо укрепились товарищи, – шепнул поручик, – наскоком никак не взять.

– Наскоком и не будем, – ответил я.

– Берег крутой, течение быстрое, да и у нас место узкое, нет, Сергей Михайлович, здесь атаковать нельзя вовсе. Весь полк положим.

– Думаете, в других местах лучше будет?

– Не знаю, Сергей Михайлович, – ответил Багно, – может и лучше, но надо хотя бы берег более пологий найти, тут не взобраться так просто.

– Иван Васильевич, ну будь так любезен, не нуди, – бесшумно усмехнулся я.

Прямо над нами послышался шорох, будто кто-то крадется. Багно поднял голову, но среди веток ничего было не видать. Вдруг с дерева вспорхнул дятел. Багно усмехнулся. Дятел пролетел на Вяткой и сел на блиндаж красных, поглядел вокруг, дважды клюнул толстое бревно, снова осмотрелся, не собирается ли его кто сгонять, и снова стал долбить доску.

По ту сторону реки слышались приглушенный разговоры и звуки губной гармошки: не спят часовые. Луна светила так ярко, что даже многих звезд не было видно. Мягкий желтый свет рассеивался в майском воздухе, качался в листьях, бегал по гребешкам воды и поблескивал на звездочках моих погон. Только теперь мне прислали четвертую капитановскую звезду. Никита отпорол тогда от гимнастерки погоны, два дня возился с ними, от чего в бой я ходил в той же форме, что и большевики. Ординарец мог бы еще дольше возиться с погонами, но я рявкнул на него и он отдал форму. Вдруг убьют, а мне еще хочется в погонах капитана походить, – по-мальчишески подумал я тогда. Удивительно, с тех пор так и не убили, так и не задело никого, ни меня ни моих офицеров. Не бывает так, слишком много везения, слишком много жизни. А может и правда, Боженька хранит.

Хотя, справедливости ради, на этой реке вряд ли всех сохранит. Берег крутой, два пулемета, а если за день не справимся, то и третий, и четвертый подтянут. Правда, вариантов у нас не было, Вятку не обойти, а Вятка была последней рекой на пути к Казани. Пройдем Вятку, вырвемся на оперативный простор, а там!..

Гляжу я на эти берега, залитые лунным светом, смотрю на песок, на траву, которая растет вдоль реки, уже представляю, как вскарабкиваются по этому берегу бойцы, как влетают наверх казачьи кони Неустроева… Дойти бы… – думается мне, – хоть до Казани, увидеть ее, а там – будь, что будет… Хорошо, что я в бою об этом не думаю, а иначе уже непременно убило бы.

Наверное, прав был Лукин: уже столько раз полечь могли, а не полегли, всё живые: поручик Багно, самый молодой из нас, иной скажет – гимназист, командир батальона; поручик Мамонтов Александр Сергеевич, командир артиллерийской батареи; поручик Неустроев, лихой казак, предводитель уральской сотни; штабс-капитан Штейн, самый бестактный и самый отважный командир батальона; штабс-капитан Лукин, командир драгунского эскадрона, и я – Юлов Сергей Михайлович, командир 17 полка.

III Часть "В пророчества верить" Глава 1

Павел метался в полутемных залах дворца, словно загнанный зверь. Он должен был найти его. Завещание его матери о том, что престол переходит в руки ее внука Александра – сына Павла. Но Павел ждал этого тридцать четыре года и не собирался отдавать то, что принадлежало ему по праву ни сыну, ни Богу, ни черту.

В кабинете было темно, только огонь камина скудно освещал стены и полки. Павел бегал от тумбы к тумбе точно заведенный, потрошил папки и бумажные свертки, пол покрылся конвертами и бумагами. Да где же оно?!! Павел бросился к этажерке в углу, открыл стеклянные дверцы, выгреб оттуда всю бумагу, судорожно пересматривал каждый листок. Он был так увлечен этим, что не заметил, как кто-то вошел в комнату. Ступая по паркету, усыпанному конвертами, шаги ночного гостя не было слышно. Павел замер с какой-то бумажкой в руке и медленно обернулся.

Перед ним стоял Александр. Сын смотрел на отца и в его взгляде не было ни капли осуждения, которое пытался разглядеть Павел. Александр не спеша, как и подобает императору, поднял руку с небольшим свертком и протянул отцу. Пораженный до глубины души Павел не сразу понял, что происходит, но после его одновременно охватило ликование, удивление и гордость. Он резким движением пальцев выдернул бумагу из рук Александра, смотрел секунду на нее, слово обомлев от осознания того, что проклятое завещание наконец-то в его руках. Через несколько мгновений к Павлу вернулась сила и сознание, он яростно швырнул завещание в пламя камина.

Бумага быстро истлела на раскаленных углях. Нитка и печать вспыхнули на мгновение ярким оранжевым пламенем и погасли. Огонь медленно и безжалостно за несколько минут поглотил последнее препятствие отделяющее Павла от трона.

Александр дождался, пока остатки завещания начнут рассыпаться, а затем, не глядя больше отцу в глаза, вышел из кабинета. Павел не мог поверить, что это свершилось. Последнее слово его матери растворилось в пепле. Теперь он – император.

Глава 2

Павел торопился. Торопился жить, за 4 года, 4 месяца и 4 дня своего правления он издаст указов больше, чем его прадед – реформатор Петр Первый – за всю жизнь.

Стол был завален бумагами, император среди них казался верхушкой дерева, когда вокруг все завалило многими метрами снега. Указ о переименовании, указ об отмене, указ о крепостных, указ, указ, указ, указ... Иной бы подумал, что император тонет в бесконечности документов, но он с особым вниманием прочитывал каждую строчку. Он сам был автором многих из них. Его потом будут звать безумцем, ненавидеть всё, что он делал, история заклеймит Павла полоумным параноиком, но он лишь хотел сделать так, чтобы человек перестал быть вещью. Павел отменил многие вольности дворянства, и вот этого привыкшие жить на широкую ногу аристократы ему не простили.

В дверь постучали, а затем в кабинет вошел лакей.

– Прошу прощения, Ваше величество, – учтиво извинился лакей. – Вы просили напомнить Вам.

– Что? – не сразу понял Павел, – смотр полков завтра.

– Да, Ваше величество, смотр завтра, сегодня Вы желали говорить с монахом.

Павел сразу отложил в сторону перо, не успев подписать бумагу, и широкими шагами подошёл к лакею вплотную.

– Где он?

– Ждет Вас, Ваше величество, в крайней комнате второго этажа, я могу Вас проводить.

– Не стоит, – быстро бросил Павел, – заприте лучше кабинет.

– Слушаюсь, Ваше величество, – еще раз поклонился лакей.

Павел быстро вышел из кабинета и зашагал по коридору. «И этот тоже наверняка меня ненавидит, напыщенная вежливость, срам!» – подумал император.

Этого монаха он давно ждал. Как же его зовут... Как же? Странное у него имя... Ах да – Авель. Его зовут Авель. Он долго сидел в крепости при его матери Екатерине за то, что предрек ей гибель, называл точный день и год. Екатерина посадила его в крепость и заявила, что переживет монаха.

Павел вошел в кабинет, Авель поднял голову и посмотрел императору в глаза без тени страха или смущения. Он был одет в черный плащ, с накинутым на голову капюшоном. У монаха была длинная седая борода, морщинистое лицо и глубоко запавшие глаза.

– Здравствуйте, отче, – сказал Павел.

– Бог в помощь, Ваше величество, премного благодарен Вам, что изволили ниспуститься, дабы говорить с рабом божьим. Хотя мы все перед Господом равные, – размеренно проговорил Авель впалыми щеками.

– Уж больно интересно было, – сказал Павел, – матушка моя умерла ровно тот день, который Вы указали.

– Не серчайте, Ваше величество, на это была Его воля, я же раб всевышнего, лишь сказал то, что…

– Откуда ты знал об этом? – резко перебил его Павел.

– Явился однажды ко мне сам Бог, и сказал мне, что дан мне дар пророчества, и волен я предсказывать, да не простым людям, а царским.

– Надо же, – искренне сказал Павел.

Император сложил руки за спиной и прошелся до окна. Над Петербургом были тучи. Серые, тяжелые, налитые будто свинцом, висели над городом. Павел приспустил брови, словно небо давило ему на голову.

– А что еще знаете о царях? – спросил Павел.

– Все знаю, Ваше величество, я…

– Не надо этого «Ваше величество» – зовите Павел Петрович.

– Как будет Вам угодно, Павел Петрович, – проговорил монах. Удивительно голос его не менялся от того, что Павел его перебивал, ни раздражения, ни нетерпения не было, – я знаю все. И о Вас, и о Вашем сыне Александре, и о его сыне, я все знаю и про все ведаю. И про Россию, и про будущее ее.

Император Павел не верил своим ушам. Вернее верил, не верил монаху. А что если тот безумец? Что если?.. Это все ложь, шарлатан, дурак, просто однажды угадал и все.

– Павел Петрович, а Вы и правда хотите отослать Суворова из армии? Христовый разум у него, чем помешает он Вам?

Император обернулся, будто неизвестным тогда еще током его ударило.

– Откуда знаешь о Суворове? – спросил Павел.

Авель ничего не ответил, лишь незаметно поднял голову и посмотрел на входные двери. Через несколько секунд постучали, и в кабинет зашел лакей:

– Ваше Величество, там к Вам…

– Пошел вон! – прорычал Павел.

– К Вам фельдмаршал Суворов…

– Пусть зайдет через два часа в мой кабинет, а нынче закрой дверь и никого не впускай!

– Слушаюсь Ваше Величество, – голос лакея исчез за дверью.

– Суворов не будет ждать, он сегодня же уедет из Петербурга в Гатчину, а оттуда к войскам, идущим на парад.

– Поглядим, – сказал Павел, – потом разберусь с ним.

Император зачем-то широкими шагами дважды обошел комнату, затем приблизился к монаху почти вплотную, сел на присядки и прямо в глаза посмотрел Авелю.

– Ты правда все знаешь это?

– Даже больше того, Павел Петрович.

– Ну скажи, что мы сегодня с императрицей будем есть на ужин? – спросил Павел, хитро улыбнувшись.

– Ваша достопочтенная супруга нынче не в Петербурге, Павел Петрович, боюсь, что сегодня Вы не отужинаете вместе, – тихо проговорил Авель.

– А почему я за сегодня не встречал своего сына? – спросил Павел.

– Вы встречали его, когда шли с завтрака к себе в рабочий кабинет, вы даже обменялись приветствиями.

Суровый обычно Павел усмехнулся.

– Откуда ты узнал?

– Ваши глаза мне рассказали, они видели Александра. А то, что не видели Ваши глаза, видят мои, – ответил монах.

– Ну… – Павлу захотелось пошутить, – а я когда умру?

– Вы не умрете, Павел Петрович, – о чем бы ни говорил монах, его голос все время оставался прежний: о завтраках или о смерти, Авель говорил спокойно и без пристрастия.

– Как это не умру? – на мгновение опешил Павел.

– Вас убьют, Павел Петрович. Это будет в 1801 году.

Улыбка пропала с лица императора. Как будто бы пазл, в котором долго не доставало одной детали, теперь сложился полностью, и перед Павлом предстала целая картина. До указанного года оставалось чуть больше трех лет. Вот куда Павла подгоняет жизнь. Он будто до этих еще слов чувствовал, что жить ему осталось недолго.

– Вот как… – хмыкнул Павел.

Он ничего больше не сказал, встал перед монахом, который за все время ни разу не двинулся. Павел вышел из кабинета.

Глава 3

– Для меня такое обращение не ново, Павел Петрович, Вам нет нужды просить прощения.

– Извините меня, просто…

– Я понимаю Вас, не так просто услышать о дате своей смерти.

Павел платком вытер пот со лба. Интерес пересиливал страх.

– И кто же это будет?

– Кто будут заговорщики, Павел Петрович? – уточнил Авель.

– Да, кто это будет?

– Бояре, дворяне, высшее руководство страны, всего около трех сотен душ, – сказал монах так, будто говорил о светском вечере.

– А Александр будет среди них? – взволновано спросил император.

– Неоднозначно, Павел Петрович, – вздохнул Авель, – Александр будет знать обо всем, но к заговорщикам он не примкнет, лишь потребует, чтобы с головы Вашей ни один волос не упал.

– Видимо, волос все-таки упадет… – прошептал император совсем тихо. – Неужели мне ничего не изменить? Если я знаю об этом, что мешает мне повесить будущих заговорщиков уже завтра, что мешает мне пригнать дивизию под Михайловский дворец, что, что?! – вспылил Павел.

– Ничего изменить нельзя, Павел Петрович, Вы можете сделать всё это, но ничего не изменится, – сказал монах, – всех не перевешаете, а в верности дивизии не может быть незыблемой уверенности.

Огонь угасал в глазах Павла. Авель мог бы испугаться, глядя в эти пустеющие зрачки, если бы он не знал точно: пророчество не сломит Павла. Император решит для себя жить с этим, но жить по-настоящему, полностью, широко, не ограничивая свои замыслы и планы никакими временными рамками, не обращая внимания на то, кто его поддерживает, а кто нет, и не считая, сколько там осталось до намеченного судьбой часа.

Сейчас, правда, Павел не был похож на себя завтрашнего. Оно и понятно, скажи человеку, что через три года его не станет, когда у него планы лет на пятьдесят вперед, даже самый мужественный и тот поникнет.

Павел заходил по комнате. Как и его безумный отец Петр Третий, он успокаивался хождением по пустой комнате, из угла в угол, от шифоньера к комоду, от кресла к столу, и так часами. По ночам он мог так ходить и по дворцу.

– После такого попробуй не стань безумцем, – проронил Павел, глядя сквозь монаха.

– Вы и не станете безумцем. То, что Вас считают безумцем окружающие, еще не доказывает, что так оно и есть.

Павел стоял у окна и бессмысленно барабанил по подоконнику пальцами.

– Хочу встретиться с тобой еще раз. Еще несколько дней, лучше всего, чтобы ты был возле меня неделю, а после я отпущу тебя на все четыре стороны, – сказал Павел, – будет к тебе только одна просьба.

– Разумеется, Павел Петрович. Вы хотите больше узнать о Вашей доле? – спросил монах.

– Обо мне? Да нет, плевать на меня, люди умирают и рождаются, все, так или иначе. Я хочу больше узнать о том, что будет с Россией.

Глава 4

Суворов был невысокого роста, с мягкими русыми волосами, довольно щуплый и маленький человек, за всю свою жизнь не проигравший ни одного сражения. На нем был старый мундир, такой, как носили при Екатерине, в то время, как остальная армия почти вся уже перешла на форму нового образца, взятую у Гатчинских полков.

– Вызывали меня, Ваше величество, – поклонился Суворов.

– Да уж, вызывал, да только Вы, фельдмаршал, приходите на два дня позже, тогда, когда Вам хочется.

– Прошу прощения, Ваше Величество, никак не мог раньше.

– Александр Васильевич, – Павел орлиными глазами впился в пожилого фельдмаршала, – Вы, видно, и забыли уже, кто здесь император и кому Вы присягали!

– Еще раз прошу прощения, Ваше Величество, я не хотел доставить Вам никоих неудобств.

Суворов был спокоен. Ни один мускул на его лице не дрожал, он даже не вел себя вызывающе, просто безапелляционно говорил то, что думает.

– Суворов! – император сделал круг по кабинету и остановился перед фельдмаршалом, – я Вам Ваши выходки прощаю, лишь с оглядкой на Ваши былые подвиги, знайте ли-с. Почему в старой форме? Почему без парика? Без пудры в конце концов? Что Вы себе позволяете, или для кого я законы пишу?!

– Ежели Вы за этим меня позвали… – начал Суворов.

– Да, именно за этим!

– Тогда знайте, Ваше Величество, пудра – не порох, коса – не тесак, а я, Ваше Величество – не немец, а природный русак.

Суворов отдал честь императору, развернулся на каблуках и небольшими шажками вышел из зала. Павел не дрогнул, даже когда Суворов ушел, никаких эмоций не появилось на его лице. Павел знал, что Суворов ему еще пригодится. Не столько ему, сколько России. Многие войны были еще впереди, и разбрасываться толковыми генералами было глупо.

Глава 5

Министерства пустовали за отсутствием чиновником. Павел уволил столько офицеров в армии и руководителей отделов в стране, что непонятно было, как он собирается заполнять освободившееся место. Павел не успевал все сделать сам и все равно лично пытался уследить за всем.

Делая перерыв, он стоял у окна своего кабинета, глядя, как на улице ходят люди. В длинном кафтане из дворца вышел человек. Он встретил такого же вельможу, который шел в Зимний. Во время разговора первый отчаянно жестикулировал, то и дело указывая на замок.

– Ненавидите Павла… – тихо проронил император, – ненавидите. Бывает такое, как же сильно мы любим владеть тем, что нам даже не требуется. Чтобы было всего больше, чем у соседа, чтобы был, «золотой век дворянства», – с особой злостью сказал Павел.

При Екатерине дворяне даже не платили налоги. А этот чинуша, что размахивал кулаками внизу – уволенный коррупционер, негодяй. Его не уволить, его повесить надо, – думал Павел, – так нет же, все равно всем недовольные. Пока я снова не сделаю крестьян их бесправными рабами – ни за что меня не простят. Хотя… зачем мне их прощение?

На столе у Павла лежало письмо от мальтийских рыцарей с благодарностью за помощь. Многие могли подумать, что император наконец-то воплотил свою детскую мечту и стал мальтийским рыцарем, и не просто рыцарем, а магистром. Однако за стеной удивления перед тем, что Павел был православным, а орден католическим, крылось то потаенное, что обычные чинуши и представители столичного дворянства, ничего не видевшие, кроме балов и замком, попросту не замечали. Играя в детскую игру с копьями и флагами, Павел, не пролив ни единой капли крови, дал России то, за что его предшественники отчаянно бились насмерть с ведущими империями мира. Император заполучил для России теплый незамерзающий порт. Начиная с времен Петра, Россия, хотя и имела выход в море, но ее акватория была ограничена проливами и на севере, и на юге. Врагам империи ничего не стоило запереть российский флот в Балтийском и Черном морях. А теперь у русских линкоров и фрегатов был свой порт посреди Средиземного моря. Светские дамы и их кавалеры, язвительно шутившие про императора, гуляя на своих балах, просто не могли этого понять. А вот политики из Европы все прекрасно поняли. Император Павел стоял на страже своей империи. Истинный патриот своей страны, он ни на секунду не сомневался в своей правоте, но было и другое, то, что успокаивало Европейских врагов России.

Павел никому ничего не собирался объяснять и доказывать, он не считался с тем, чтобы его любило окружение, или у его ног пресмыкались благородные белорукие аристократы. Павел вел страну вперед, и ему было неважно, что и кто подумает о нем. Это было ошибкой. Роковой ошибкой.

Глава 6

На следующую встречу с монахом Павел пришел с бумагами и чернилами. Эту книгу Павел сам решил писать. Он мог позволить себе совсем небольшой перерыв в работе, чтобы узнать от Авеля как можно больше.

Уже был вечер, и небольшой деревянный стол освещали только несколько свечей. Авель сидел на скамье на некотором удалении от Павла и теребил в руках бусы из матового цвета камней.

– Значит, с Наполеоном придется воевать все-таки в России? – уточнил Павел.

– Неизбежно. Александр сделает все, чтобы остановить войну, но Наполеон не для того приведет полмиллиона солдат, чтобы вести переговоры.

Павел сделал отметку в своем письме и обмакнул перо в чернильнице.

– Будет битва у деревни Бородино, в сентябре 1812. Кутузов примет решение отступать.

– Кутузов? – переспросил Павел, – его, кажется, зовут Михаил, да, бегло помню его, но ему же в 12-м году будет… 66 лет. Неужели старику дадут командовать русской армией?

– Дадут. Его назначения потребует московское и петербуржское дворянство…

– Дворянство, как всегда, при делах, – вздохнул Павел.

– Что поделать… Но Москву сдадут, и хуже того – город будет сожжен.

Павел записывал все, что говорит ему старец. Что-то уточнял, что-то переспрашивал. Если задуматься, он обсуждал с Авелем неизбежное будущее. Император старался не думать об этом. Старался не вспоминать, что голос, который до него доносится из-под черного капюшона, вечно скрывающего лицо старика, говорит о будущем. Говорит о тех событиях, которые еще не произошли, говорит о делах людей, которые сейчас дети, говорит так уверенно, что будто сам слышит крики и стоны умирающего через несколько лет Павла, видит десятки тысяч мундиров марширующие по бородинскому полю на багратионовы флеши, чувствует дыхание казачьих коней, которые несутся по полю во французский тыл, ощущает бородой ветер, раздувающий пламя пожара в старинной столице, дышит весенним парижским воздухом, который наполнит груди вошедших на Монмартр русских воинов в 1814 году. И в то же время этот человек сидит здесь, вместе с Павлом в одной комнате, его черное одеяние освещено теми же свечами, та же вечерняя прохлада теплится в локонах монашьей бороды.

Перо сдержано бегало по листу бумаги. Чернила писали историю. Не произошедшую еще, не свершившуюся. Историю тех, кто только вчера появился на свет и тех, кто еще не родился вовсе, историю событий настолько далеких, настолько непонятных и необъятных, что просто человеческий ум не в состоянии постигнуть масштаб того, что будет происходить потом. Через годы, когда теперешняя быстрая жизнь покажется образцом спокойствия и незыблемости, когда люди научатся истреблять друг друга быстрее, чем рождаться, когда люди покорят океан и космос. Если бы Павел начал слишком внимательно вникать в то, что он пишет, то непременно сошел бы с ума, не дойдя и до первой русской революции...

Поэтому император воспринимал Крымскую войну, как данность, воспринимал совершенно хладнокровно и то, что его внук Александр Второй будет тоже убит заговорщиками. Счастьем было для императора лишь то, что он пока еще не дошел до последнего «второго» в русской истории и до того, что будет с ним так или иначе связано.

– Этому быть всего-то через сто лет, – вздохнул Павел.

– Не всего-то, а через целых сто лет, – поправил его Авель.

Глава 7

– Что, Вы хотите, чтобы я снова написал этому старику? Он отослал уже два моих письма!! – вспылил Павел, глядя на своих генералов.

Здоровенные детины в зеленых мундирах стояли перед ним, вытянувшись в струнку и молчали с понуренным лицом, словно провинившиеся мальчишки.

– Ваше Величество, – наконец сказал один, – Суворов ждет, чтобы Вы назвали его русским генералом, а не графом, он от того не стал вскрывать конверт…

– А не много ли он хочет, господа генералы? – Павел злостно прищурился. – Многим генералам в России пишет император? По два письма!!

Павел произнес последнее предложение с максимальным цинизмом и треснул кулаком по столу.

– Два письма!! И я должен написать ему третье, чтобы он соблаговолил его прочесть, – император почти подбежал к генералам и спросил их голосом, близким к шепоту, – он что, у нас один такой?

– Здесь, в России – один, – сказал генерал.

– Римский… – сказал император, – раз Вы так не уверены в себе и других генералах, то вторую армию во Францию поведете Вы.

Римский-Корсаков слегка опешил, но виду не подал.

– Как… как будет угодно Вашему величеству.

– Вот и хорошо, господа, – заключил Павел, – я напишу еще одно письмо Суворову, хотя я и не уверен в том, что он его заслуживает, а вы, господа, нынче свободны.

Генералы вышли. Павел грузно опустился в кресло и взял со стола какой-то документ. «Запрет жилетов». Павел ненавидел жилеты, случись ему встретить на улице во время прогулки кого-нибудь в жилете, и злосчастный его обладатель рисковал немедленно отправиться на гауптвахту.

Император попробовал перечитать указ, который все-таки оказался у него на столе. Мысли лезли вон из головы, в мозгах все крутилась история, рассказанная Авелем. Нет, Павлу уже было абсолютно плевать на собственную смерть, даже глядя в глаза генералов, которых монах назвал его будущими убийцами, у Павла в душе не было ни тени страха, ни отвращения. А вот расправа над последним императором его династии потрясла Павла. Не столько расправа над императором, сколько над его семьей. Разум Павла отказывался принимать всяческие ответы на вопрос: зачем? В конце концов, это были дети. Вернее будут. Павел вдруг схватил свой кулак зубами, чтобы не зарыдать. Эти дети еще не родились, но он уже знает, чем обернется их жизнь. Этих детей не будет в мире еще более сотни лет, а ему было безумно больно за несправедливость, уготованную не зачатым еще детям рода человеческого. Его детям. Через многие поколения его праправнуки падут жертвой, принесенной во имя идеалов «мужика с топором», который возьмет власть. Павел с пониманием отнесся к Николаю. Император знал, что его правнук сделает много хорошего стране, знал, что его излишняя религиозность не позволит ему действовать достаточно решительно тогда, когда это будет необходимо. Павел принял то, что этого доброго человека, безмерно любившего свою жену и детей расстреляют вместе с семьей. Павел успокоено принял и пережил вместе со своим далеким потомком все испытания, которые выпадут на его долю. Павлу не было страшно за мужчину, он знал, что Николай выдержит и с честью и верой в душе примет свой ужасный конец. Но дети… не успевшие пожить, не успевшие даже нагрешить, будут убиты лишь за то, что в их жилах текла кровь Романовых, лишь за то, что они гипотетически в будущем могли снова претендовать на русский престол.

Павел встряхнул головой. Еще не ночь и не вечер, не время для философии и апатии. Еще множество дел. Еще так много дел надо успеть до 1801 года. Он ведь будет совсем скоро. Так быстро начинают лететь дни, когда не хочешь чтобы наступал какой-то конкретный час. Стоит тебе только подумать, что не хочешь оказаться в этой минуте, как стрелки часов бешено начнут вертеться по циферблату, а календарные листы улетают со стены, как осенние листья. И вроде бы смотришь пред собой: еще три года, а после откидываешься на спину, закрываешь лицо ладонями, зажмуриваешься… открываешь глаза и ты уже там. Там, куда не хотел попадать. В своем собственном 1801-м.

Император достал перо из ящика.

«Фельдмаршалу российскому Александру Суворову …»

Глава 8

Россия задохнулась в гражданской войне. Самую огромную сухопутную империю окопами и траншеями разорвали на части ее собственные дети. Сподвигнутые внешними врагами, за чьи деньги были куплены ненависть, ложь, предательство и жестокость в сердце русской земли. Сыновья России уничтожали друг друга. Красные ненавидели белых, белые ненавидели красных. Красные белых расстреливали, белые красных вешали. Все остальные ненавидели и красных, и белых. Остальных, правда, не так много было. Но резали они и красных, и белых с особой жестокостью. Ни одна война в России доселе не была такой же кровопролитной и безжалостной.

Год 1919 принес новые испытания. Уже закончилась война в Европе, уже был убит царь и его семья, уже ушли немцы из Украины и Белоруссии, а гражданская война только набирала обороты. Этот год большевики назовут «самым критическим моментом революции».

50 000 русских солдат армии адмирала Колчака наступали на просторах Сибири. Бесконечная, бескрайняя Сибирь, казалось, поглощала людей. Ценой сверх усилий, сразу по пяти направлениях на фронте шириной в полторы тысячи километров, против превосходящих сил наступала белая гвардия адмирала Колчака. Здесь родится легенда белого движения – генерал Каппель, и другие. Невероятным, невозможным напряжением воли, всех имеющихся ресурсов и нерушимой верой в успех, белые пройдут многие версты по дремучим лесам. Через кровь, боль, пот, испытания и смерть, ведомая офицерами старой императорской армии, для которых Россия и Вера оставались первейшим в жизни приоритетом вне зависимости от обстоятельств, белая армия прошла путь от Омска до Ижевска и Уфы, от Лены до Вятки. Их внутренняя сила, их вера в Бога, Россию и успех сделали невозможное: против всех законов войны, логики и здравого смысла армия шла вперед.

Но даже этих невыполнимых подвигов оказалось недостаточно, чтобы покорить неприступное Сердце России. Страна так и не развернулась к тем,

Кто командовал ротами,

Кто умирал на снегу,

Кто через боль прорывался болотами,

Горло ломая врагу.

Даже сотворив то, что сотворить физически невозможно, вне человеческих сил, по-прежнему остается влияние на конечный исход истории. Именно поэтому – ничего изменить нельзя.

Со слов монаха Авеля,

записано императором России

Павлом Первым Петровичем,

год 1797

Глава 9

Павел этим вечером был в приподнятом настроении, за столом даже позволил себе шутить с семьей. Главные обитатели Михайловского замка тогда и правда изрядно похохотали с шуток императора. Поужинав со старшими сыновьями, Павел прошелся по залу, остановился перед широким окном и посмотрел на улицу. За стеклом был март. Солнце еще озаряло облака фиолетово-оранжевым светом откуда-то из-за горизонта.

– Прохладно, – усмехнулся Павел, – не так, разумеется, как нашему прославленному генералиссимусу в Альпах.

Павел вспомнил Суворова и улыбнулся. Уже больше года, как не было полководца в живых. Хотя Павел не любил Суворова, когда тот совершил свой переход через Альпы, трижды разбив французов, Павел не смог сдержать своего восхищения: «к дополнению всех Ваших побед, не доставало только победы над матушкой-природой, но Вы и над ней одержали верх…». Павел наградил старца тогда всем, чем мог. Но Суворов скоро умер. Как знать, примкнул бы старик к сегодняшнему мероприятию, доживи он до наших дней? – подумал Павел.

Император прошел мимо стола, взял свечу и подошел к зеркалу. Павел долго смотрел на свое отражение.

– Какое странное зеркало, я вижу себя в нем со свернутой шеей, – сказал Павел сыновьям.

Император прошелся до стола, взял из хлебницы кусок белого хлеба, повертел его в руках и положил обратно. За окном в летнем саду громко закричали вороны. Павел удивленно посмотрел на улицу. Через секунду испуг пропал с его лица, и император сказал:

– Эх, чему быть, того не миновать.

Перед тем, как лечь спать, Павел проверил все ли двери заперты.

Глава 10

В коридоре послышались тяжелые шаги, Павел уже знал, что это пришли за ним. В спальню императора ворвались двенадцать человек. С перекошенными лицами они тыкали императору какую-то бумагу.

– Нет, господа, нет, я ничего не подпишу, – повторял снова и снова Павел.

Метаясь по спальне, пытаясь уйти от многочисленных заговорщиков, Павел замер прямо перед Платоном Зубовом. Рослый Зубов с размаху ударил Павла табакеркой в висок, словно кастетом. Павел взвыл и упал на пол. Гвардейские офицеры с остервенением и яростью били своего императора. Последовало множество тяжелых ударов. Заговорщики и сами не могли понять, чем все должно закончиться, пока Павла не схватили за шею его же собственным офицерским шарфом.

Бездыханное тело императора лежало на полу в его спальне. Вокруг ходили какие-то люди, о чем-то разговаривали. Кто-то поднял окровавленную табакерку и вытер ее платком.

– Теперь Вас поздравляю, Вы император, – вкрадчиво шепнул кто-то на ухо подошедшему сыну Павла Александру.

Придворный врач и художник всю оставшуюся часть ночи пытались скрыть с тела императора следы избиения. Народу объявили, что Павел умер от апоплексического удара. При дворе потом будут шутить: апоплексический удар табакеркой в висок. Возможно, некоторые господа-дворяне, которые привыкли при Екатерине жить, не платя налоги за свое роскошное и бессмысленное существование за счет тысяч крепостных, и находили эту шутку смешной.

Глава 11

В саду пели птицы. Павел сидел под деревом, а монах Авель напротив него – на пне. Солнце было такое яркое, что даже странно для Петербурга. Ни облачка, ни ветерка. Павел сорвал с дерева яблоко.

– Все же удивительно, как Александр Второй, мой внук, не сможет предупредить заговор, – усмехнулся Павел, – если император по велению воли не может в этом мире спасти свою жизнь, то что говорить о простых крестьянах.

Монах так и не улыбнулся.

– Понимаю Вас, Павел Петрович. Сегодня замечательный день.

– Не могу не согласиться, наверняка, в монастыре ты не часто такие видишь.

Павел рассмеялся от души и укусил яблоко.

– Павел Петрович, Вы хотели о чем-то меня попросить, когда я закончу свой рассказ, – сказал Авель.

– Да, так и есть, – проговорил Павел, – есть у меня одна просьба.

– Все, что угодно.

– Я отпущу тебя, куда захочешь пойдешь, никто тебя не тронет, – Павел осекся, глупо рассказывать это человеку, который о своем будущем все знает, – до тех пор, пока я так или иначе могу влиять на события.

– Понимаю Вас, Павел Петрович, – ответил монах.

– Я об одном прошу… хотя, ты наверное, уже знаешь, о чем. Но я все равно скажу… Обещай мне больше никогда никому не предсказывать.

– Обещаю, Павел Петрович, – с готовностью пообещал монах.

Павел отложил в сторону книгу, перо, чернила и встал. Птицы вспорхнули с ветки прямо у него над головой. Их крылья захлопали возле уха, шум постепенно отдалялся, и два черных дятла летели в небо. Солнце отражалось в листьях и плодах дерева. Было невероятно легко, радостно и хорошо, будто все разом заботы остались в отложенной, еще недописанной книге еще не свершившейся истории России, и теперь его, императора, никто не сковывает. Подул ветер, развивая волосы Павла, император поднял руки вверх, расправил широко грудь, и крикнул, так громко, как только мог:

– Родина!..

Его крик разнесся по саду, отразился от небольших белых садовничьих домиков, стволов деревьев, качнулся на траве, и, кажется, даже погладил мягкую бороду Авеля. Раскинув в стороны руки, Павел стоял, слово белый парус своей страны; набирал воздух каждым сантиметром своего тела, упирался в незримую мачту… и мчал свой корабль вперед и дальше по нескончаемым волнам истории! Не останавливался ни здесь, ни сегодня, ни завтра… никогда!! И неважно, сколько осталось: три года, три недели, три часа или три секунды, но главное продолжать делать то, что делал; то, что любишь и то, во что веришь. И даже если за это могут лишить жизни: самое главное – это то, что ты верил в искренность своего дела, и точно знал, что делаешь его не напрасно. И вот такой вот прекрасный миг тоже изменить было нельзя!...

IV Часть "Ничего изменить нельзя" Глава 1

В остывающем пепле гражданской войны спал город. В темные окна стучали крупные капли полуночного дождя. Замерев на одной стороне проспекта, я слово завороженный смотрел на безлюдный и безмятежный тротуар, тянущийся в пелене брызг насколько хватает глаз. Ни звука, ни шороха, только барабанит по крышам тяжелый ливень. Становится холодно, но созерцание давно забытого, совсем неприветливого пейзажа не даёт мне пошевелиться. Над парадной одного дома висит смятый и мокрый однотонный флаг. И я не знаю уже, что катится по моим щекам: дождь или слезы. Срывая с обветренной кожи прозрачные капли, дует порывистый ветер. Наконец я вижу, как на том конце авеню появляется патруль, небрежно хлюпая сапогами по лужам. Это возвращает мне силы, я втягиваю голову в промокший насквозь плащ и ухожу в противоположную от солдат сторону.

Глава 2

Я догнал свой полк уже к вечеру. Штейн молча козырнул, и по выражению его лица я понял, что все стабильно плохо. Нет, не произошло никакого катаклизма в мое отсутствие. Штейн снял с впередиидущей телеги мой чемодан и протянул мне.

– Нет?

– Нет. Никого нет, – ответил я, подхватывая чемодан. – Рискнул все-таки, поспрашивал у соседей: всё не знают, не знают. Потом кто-то сказал, мол, уехали они отсюда. А может, увезли. Теперь не знаю, ведать не ведаю. Где их сыскать в России-то.

– Может в Москву, к матери Вашей, Сергей Михайлович? – сочувственно спросил Штейн.

– Может. Во всяком случае, дом теперь пустой, какая-то там коммуна теперь, ну я не стал разбираться, разницы-то.

Штейн хлопнул меня дважды по плечу.

– Держитесь, друг. То ли еще будет. Лучше переоденьтесь, а то в штатском солдаты не узнают.

Я молча кивнул, подхватил чемодан и двинулся к сараю, на который указал штабс-капитан. Заброшенный, промерзший сарай, с брошенной, припорошённой пылью и снегом соломой. Я открыл свой чемодан. Никита мне его раздобыл в каком-то городишке. Кажется, Вятская Поляна. Этот городок стоял на том берегу реки, к которой мы вышли в мае.

Из открытого чемодана на меня смотрела моя свежевыглаженная форма, сложенная так аккуратно, что за двое суток тряски в телеге не появилось на ней ни единой складки. Четыре звезды на погонах поймали на мгновение лучик света, что падал сквозь ветхие стены амбара. Я сбросил с плеч промокший плащ, сразу стало пробирать осенней прохладой. Затем избавился от пиджака и свитера. Немного погодя и подавив в себе лень, я снял и бельевую рубашку. Всё-таки в чемодане у меня была чистая.

Я быстро, чтобы не замерзнуть, натянул гимнастерку, влез в галифе и сразу накинул шинель. Ткань шинели была холодной, но я чувствовал, как под ее толстыми полами уже накапливается тепло от моего тела. Усевшись на разбитом тюке, я перемотал портянки и влез ногами в сапоги. Надо их уже менять на валенки, ­– подумалось мне.

Я запихнул снятые вещи обратно в чемодан и выскочил из амбара. Колона солдат шла мимо меня. Кто-то, завидев знакомое лицо, устало, по привычке долга, прикладывал руку к виску. Лица у моих бойцов были понурые, уставшие; измотанная сотнями боев колона поредела изрядно, закинув на плечо винтовки, люди шли вперед, чтобы не свалиться на землю. Потертые, обшарпанные, как и прошлой весной, с той лишь разницей, что тогда какой-то огонь горел в их глазах. Пусть вынужденный, пусть напущенный, пусть по приказу, но теперь не было никакого. Меня как будто сжало что-то изнутри, я хотел было сразу догнать Штейна, многое узнать у него, но вид моих бойцов – голодных и озябших словно приковал к месту.

Даже не заметил, как прямо возле моего уха остановилось что-то мягкое, затем меня обдало струйкой теплого воздуха, я обернулся, и прямо перед носом увидел морду гнедой кобылы Лукина. Лошадь дыхнула на меня еще раз, здороваясь, а я, как малый ребенок, дыхнул ей в ответ, кобыла секунду подумала, а после от души фыркнула, обдав мне лицо своими белыми теплыми слюнями.

– Прошу прощения, Сергей Михайлович, – сказал Лукин, спешно спрыгивая на землю, и оттягивая кобылу в сторону.

Я не сразу понял, что за рокот нарастал вокруг, оказалось, это солдаты хохочут с меня, хотя и без зла, указывая на кобылу пальцами.

– Да ну вас, черти! – гаркнул я и тоже рассмеялся.

Даже Лукин проронил незаметную улыбку.

– Здравствуйте, Сергей Михайлович, Вы уж не серчайте за такой приём.

– Здравствуйте, штабс-капитан, – сказал я и пожал Лукину руку, – ничего, хоть бойцы немного усмехнулись. Им завтра в бой, а они уже идут ни живые, ни мертвые.

Глава 3

Все случилось очень быстро и, казалось, стихийно. Изо всех сил мы пытались переправиться через Вятку. Огонь, взрывы, дым, крики тех, кому уже не помочь – и всё без толку. В одно мгновение только, будто мы сбились с шага, переступили эту неудобную ступеньку, рванулись вперед и взяли городок Вятская Поляна, где Багно нашел свою жену и сына и отправил их из города на восток немедленно, будто знал, что долго он в Вятской Поляне не задержится. А я до этого еще удивлялся, почему поручик так бесстрашно лез под пули, и почему его батальон, вечно игравший второстепенную роль, первым ворвался на оборонительный вал красных. Только покажи человеку перед самым носом то, к чему он стремится, и он горы свернет.

Вот только на Вятской Поляне наступление кончилось. Большевики стянули сюда свои полки и полукольцом окружили городок. Два наших полка держались в городе еще два дня. Ни о каком наступлении речи не было, разве что в мечтах, единственной целью было – удержаться на месте. В каждодневной суматохе вечной перетасовки батальонов, рот и даже взводов, затыкая более полными частями дыры в обороне, я забыл, что где-то там впереди лежит Казань. Мы преодолели последнюю крупную реку на пути к городу. Но вырваться на оперативный простор не могли: не хватало людей, боеприпасов, никакой подмоги и подавно не было. Только к исходу второго дня боев, когда отход из города был вопросом даже не часов, а минут, я вспомнил о Казани. Не помню точно, что было со мной и людьми в те несколько часов. Штейн сказал потом, что я бродил по позициям и, казалось, искал смерти. Дважды меня спасали солдаты – валили на землю во время очередного взрыва.

Когда войска на плотах переправлялись через Вятку на восточный берег, ко мне подошел Штейн и сказал:

– Езжай.

Можно было сказать, что я бросил своих людей на четыре дня в это особенно тяжелое время. Хотя, когда было не «особенно» тяжелое время? Мы знали, что река позволит держать красных хотя бы пару дней. На случай если к нам в полк осмелится нагрянуть начальство, у Штейна была легенда, что я пропал без вести во время переправы из Вятской Поляны, потому и не было времени меня искать. Такой легендой можно было и объяснить потом мое чудесное возвращение с того света.

Нет смыла в красивых отговорках для оправдания предательства. Да, это было чистой воды предательство моих бойцов. У них тоже были семьи, может у кого-то в той же Казани, но таких себе «отпускных» им не давали. Я все это понимал, и меня грызло все изнутри, но чувство близости к семье, желание вырвать их из лап большевиков и увезти хоть в Омск, хоть в Иркутск, хоть в Америку оказалось сильнее чувства долга.

Глава 4

Мне все еще приходили письма из Воткинского. А я уже полностью стал человеком войны. Когда я вернулся с фронта в 1917-м, оказалось, что моей Родины больше нет. И мы, мы выиграли свою войну, что бы там ни говорили ненавистники... Но дарить эту победу было уже некому. Когда мы вернулись домой после трех лет проведенных в сырых окопах, вместе со вшами, крысами и кровавыми атаками за клочок земли, поняли, что дома нас никто не ждет. Уже не было той страны, за которую мы умирали, которую мы любили. С тех пор для меня единственным пристанищем был дом в Казане. Единственный дом, который еще не перестал быть домом, и люди которые своим присутствием любой сарай делали домом. Тогда судьба неведомым вихрем пронесла меня мимо Казани, зашвырнула на Урал, туда, где не было советской власти, а потом все шло так быстро, так стремительно. Я ни разу не выезжал из своей страны, но мой город и дом были так далеко, точно лететь за ними надо было в другие миры. Весной 1919-го у меня появился шанс долететь туда. Я сделал все, от меня зависящее, все, что мог. Но это было невозможно. И Штейн, человек, которого я никогда не считал другом, предложил пойти мне на должностное преступление, на предательство всего, что еще не было предано, чтобы плюнуть в лицо циничному и гадкому слову: «невозможно».

Может было бы лучше, если бы я не ездил. Тогда бы я не потерял свой последний дом. Он жил бы где-то там, в моих мыслях: вечно светлый, вечно добрый, вечно ждущий. Он был бы со мной всегда – недосягаемый, неприступный, но он был бы со мной до тех пор, пока сердце не остановило бы свое биение, лежа в забытых всем миром снегах средней Сибири, или где-то в Америке, в пристанище для беженцев, или даже в Париже. Да все равно где – у меня был бы мой дом.

Теперь все было иначе. Раскаленные осколки, пролетающие рядом, были незаметны, как пух, когда мы бежали по полю, я падал на землю только потому, что все солдаты падали при новой очереди из пулемета, я уже ничего не чувствовал и ничего не боялся. Так просто и так уместно оказалось жить по принципу: будь что будет, а ты делай, что должно. Было много легче делать то, что должно, идя в другую сторону от бывшей цели, не думая о ней, не вспоминая о потраченных днях, не помышляя о волшебном возвращении.

А письма из Воткинского все приходили и приходили. Летели где-то среди снегов в почтальонской сумке, многие наверняка терялись на бесконечных дорогах, а те, что доставляли, все-таки были такие же нежные и домашние. Цензорам даже нечего было вымарывать своим кислотным карандашом, а может, они и не читали их – все равно письма шли с огромной задержкой, кому какое дело до детской писанины о высоком, искреннем и вечном, пока вокруг рвались на части люди и страна. Я читал эти письма, писал в голове односложные ответы, на следующий день шел в бой, изредка думая: сегодня? Потом были дороги, нескончаемо уходящие в горизонт, тонущие во многих метрах снега. Приходилось вытаскивать тяжелые валенки из снега. Когда пласты его доходили до метра, приходилось вытаскивать и людей, а артиллеристы Мамонтова, с какой-то Божьей помощью, еще и тянули за собой четыре оставшихся орудия.

Фронт ломался, рвался, изгибался дугами, каждый день на карте я проводил новый, непонятный фронт. Вернее, он откатился куда-то далеко-далеко на восток. И мы шли своим отдельным фронтом в глубоком тылу красных последние несколько дней. Как отдельным сигналом нашего положения, в эти последние несколько дней перестали приходить письма из Воткинского. Другие наши части отступили быстрее только те, кому удалось раздобыть поезд, прорваться как-то по транссибирской магистрали или по другим мелким путям на восток. Но сотни и тысячи отрядов, групп и одиночных солдат еще оставались в тылу, и как завороженные продолжали свой марш на восток, как будто бы надеясь пешком пройти всю Сибирь, как будто бы рассчитывая, что там их ждет спасение. Кто-то падал без сил. Их почти никогда не поднимали, потому что встать с кем-то было невозможно, кто-то менял свой путь и шел на запад.

Нет, это была не проверка на психологическую устойчивость, не испытание, «которое может перенести человек», посланное Богом, это была обычная медленная казнь, как если бы кто-то играл в игру и ставил каждый на своего фаворита: «кто продержится дольше всех».

Глава 5

– Они уже нас окружили, – Штейн ткнул пальцем в карту, – здесь и здесь красные, тут пока только рота, придется прорываться.

– Еще три-четыре прорыва и у нас не останется людей, – сказал Багно и смахнул перчаткой снег с карты. – Нельзя ли обойти позиции красных?

– Здесь овраг, – возразил Штейн, – пойти можем, но если обнаружат нас – всех в том овраге и похоронят.

Офицеры посмотрели на меня. Знали, что последнее слово за мной. Я взвесил уже все за и против, решение уже было принято, но я еще раз глянул на карту. Нет, поворачивать на запад и пытаться их обойти большим кольцом – не вариант: лишних верст семьдесят, а всё равно не исчезнем.

– Вариант у нас один. Целый полк эти собаки не потеряют даже в Сибири – унюхают, так что только прорыв, господа, только прорыв. За дело.

Боевые порядки расставлены, и четыре оставшиеся орудия Мамонтова взвыли единым ревом, всего тремя залпами мы могли позволить себе накрыть позиции красных, после чего батальоны двинулись в бой. Сам я был вместе с Багно, на правом фланге. Бойцы кувыркались в снегу, наскакивали друг на друга и на невидимые под белым пластом замерзшие кусты. Над заснеженной равниной трещали выстрелы, на том конце стрекотал пулемет, забрасывая землю черной копотью. То и дело солдатикам приходилось падать в снег, ползти, корячиться, чтобы не попасть под очередную желто-огненную очередь, вздымавшую столбцы снега тут и там.

– Вперед, вперед! – пытался подбодрить солдат Багно, – вперед, братцы!

На несколько секунд, и, соответственно, на несколько метров хватало его криков. До окраины деревни оставалось совсем немного. С левого фланга вот-вот должен был ударить батальон Штейна, в тыл красным в это же время по оврагу должны были зайти казаки и драгуны Неустроева и Лукина. Чувствуя это, я сам вскочил со снега, почувствовал, как рядом дважды просвистела Смерть, бросился вперед, дважды выстрелил из нагана в пустоту. Бойцы ринулись за мной, мы прошли еще с десятка два метров, когда пулемет, скосив несколько солдат в цепи, снова остановил нашу атаку. Я бухнулся на землю, прямо лицом в снег, рефлекторно зачем-то ухватил несколько снежинок зубами и снова бросился вперед.

– Братцы, за мной!!

С новым остервенением поливает пулемет поле длинными очередями, пройдено на десять метров меньше, чем в прошлый раз, до пулеметчика метров восемьдесят, он уже не останавливаясь, не жалея пулемет и ничего не видя за яркими вспышками, без остановки поливает нас огнем. Две гранаты, завалявшиеся в солдатских кармах, брошены вперед, обе с недолетом. Взрыв, бойцы поднимаются, пробегают пару метров, пулемет почти в упор расстреливает нескольких, все падают – теперь только ползти. Медленно и мучительно, мечтая только не поймать плечами и спиной следующую очередь. Все ближе ложатся беспорядочно выпущенные пули, кто-то замирает на земле навсегда, слышны стоны солдат, к которым смерть не была так благосклонна, чтобы забрать сразу. В голове отчаянно стучит кровь, я пытаюсь вскочить, тут же падаю, закрываю голову руками (как будто это спасет), пронесло… очередью достает кого-то другого. Еще несколько издевательских метров вперед, попытка выстрелами достать пулеметчика, напрасно – пули бьются о железный щиток, со скрежетом отлетают в сторону.

В этот момент где-то левее от меня раздается раскатистый возглас:

– За мной! За Мать-Россию! Вперед, братцы!

Впереди своих бойцов Штейн несется вперед даже не думая пригибаться или падать. Безумец! – с упоением подумал я. Пулемет повернулся в их сторону.

– Вперед! – командую я и Багно в один голос.

Бойцы срываются с мест, за считаны секунды преодолевают оставшиеся метры, большевики бросились наутек, на том конце деревни их уже встретили казаки Неустроева. Упустили они нас… – думается мне. Я хожу вокруг бойцов, которые собирают брошенное оружие и патроны.

– Быстрее, быстрее! – тороплю их я. Может успеем.

Замечаю, как ко мне подходит солдат, таща кого-то на плече. Штейн с трудом стоял на ногах.

– Пустить! – приказал он солдату.

Штабс-капитан почти сразу потерял равновесие, с трудом оперся на стену.

– Ничего… ничего, – повторял Штейн.

– Что с Вами?

– Зацепило, – Штейн тяжело хрипнул, – наверное, легкое задело. Ну ничего, боли почти не чувствую, все хорошо будет… забинтуем, подштопаем, буду как новый.

– Молчи! – рыкнул я на Штейна.

Возле него уже суетился фельдшер. Штабс-капитана втащили в дом, прямо на полу фельдшер кое-как перебинтовал рану.

– Пуля навылет, зашивать надо, – сказал фельдшер.

– Забинтуйте, чтобы не развалился, – приказал Штейн, – зашивать некогда… да и незачем.

Зашивать было и правда некогда. В другой ситуации, я бы отправил Штейна в тыл, в госпиталь. Но теперь мы сами были и тыл, и госпиталь, и передний край наступления.

Штабс-капитан тяжело дышал, но храбрился, пытался никак себя не выказывать. Его положили на телегу, накрыли сверху шинелью, снятой с убитого красноармейца, чтобы не замерз. Задерживаться более было нельзя. Несколько казаков Неустроева на живых еще конях, рассыпались вокруг нас в дозоры. Собрав все, что возможно из того, что может пригодиться, мы двинулись вон из деревни.

Глава 6

По донесениям казаков, мы оторвались от большевиков верст на сорок-сорок пять. Такое расстояние часть могла пройти за день-полтора. Теперь был вечер, и у нас появилось время на отдых, совсем немного, но появилось. Пристанищем 17 полка стала какая-то деревня, с разбитыми, покосившимися домами, брошенная всеми жителями.

Солдаты зажгли костры, и впервые за несколько недель позволили себе как следует отдохнуть. Получив небольшую передышку, я тоже вышел из хаты, где мы на одну ночь свалили ящик полковой документации и назвали все это штабом. Было уже темно, я стоял на окраине деревни и смотрел вдаль. Мы были на каком-то холме. Впереди передо мной раскинулся бескрайний черный лес. Вниз по оврагу спускалась тропа и уходила куда-то в чащу.

Вдруг безумно захотелось курить. Никогда в жизни я не курил, но отчего-то показалось, что сейчас мне это надо. Я хлопнул руками по холодной, занесенной снегом шинели, в поисках портсигара. В одном кармане я нащупал спички, а потом там же и смятую сигарету, от которой отказался днем ранее Штейн, а я не стал перекладывать ее. Я сунул холодную, почти задубевшую сигарету в зубы и уже было поднес к ней спичку, но тут, внизу оврага на тропинке, я увидел человеческую фигуру. Тут же я погасил спичку. Нет, не показалось, фигурка спускалась вниз по тропинке, ведущей в лес. Чем черт не шутит, – подумал я, бесшумно вытащил из кобуры наган и двинулся вниз.

Спустя минуты беззвучного кувыркания в снегу, я почти догнал фигурку и скомандовал:

– Стоять!

На минуту человек замер, и, казалось, даже обернулся, а потом кинулся бежать, насколько это было возможно в глубоком снегу.

– Стой, стрелять буду! – прорычал я и кинулся в погоню.

Еще через пару шагов, я понял, что человек не собирается останавливаться, а так мне его не догнать. Я поднял наган. Только бы не в голову. Целиться в темноте было сложно, но фигурка двигалась слишком резво. Над молчаливой Сибирью хлопнул выстрел. С головы человека слетела шапка, я бросился к нему, не опуская пистолет. Но теперь человек не собирался бежать, он посмотрел на меня через тьму, обтряхивая руками шапку.

Он меня сразу узнал по голосу, а вот я не сразу разобрал, кто передо мной. Когда в свете луны у него на плечах блеснули полосы, я сам себе не поверил, а потом мне удалось разглядеть его лицо.

– Лукин?.. – опешил я.

– Лукин, – подтвердил штабс-капитан.

– Зачем? – машинально, не задумываясь спросил я.

Он ничего не ответил, присел на снег и глядел на меня. Я тоже отклонился назад, оперевшись плечом на стену оврага. Мой пистолет все еще смотрел дулом прямо в душу Лукину.

– Зачем? – изумленно повторил я. – Думаешь, они тебя с хлебом солью ждут? Это раньше им нужны были опытные командиры, а теперь год уже не 18-й, а 20-й.

– Спасибо, я каждый день смотрю в календарь, – отозвался Лукин.

– Нет у Вас календаря, штабс-капитан.

Снова установилось молчание. Я устал держать на весу пистолет и положил его на ногу.

– Зачем?

– Семья.

Я сразу понял, что за сила заставила его от нас уйти. Я знал что это, я его понял вполне. Но что мне было делать?

– Если я пойду с Вами, то уж точно никогда их не увижу.

– Если ты пойдешь с нами, у тебя, по крайней мере, будет шанс жить, а большевики повесят тебя на первой же ветке.

Лукин ничего не ответил. В овраге загудел ветер, стало пробирать до костей. Я смотрел на Лукина, не видел его во тьме, но знал, что у него сейчас с лицом. Это был все тот же Лукин, что приехал к нам год назад. Оставил здесь где-то свою гнедую кобылу, а сам решил уйти. А в чем его винить: наше дело проиграно вне зависимости от того, уйдет Лукин сейчас или потом. Все уйдут. Вопроса всего два: куда и когда. Пока мы называемся 17 полк – нам есть куда идти, есть белое движение. Но когда мы все поступим как Лукин, не будет уже ничего. И все-таки белое движение умрет через год-другой. Люди, быть может, выживут. Зачем насильно кого-то заставлять, если все уже кончено, если ничего изменить нельзя. Расстрелять его тут, как дезертира? То же самое и со мной можно было сделать полгода назад.

Я встал, было уже холодно. Еще не раз успею околеть в этой Сибири.

– Сергей Михайлович, – растерянно окликнул меня Лукин.

– Не смей благодарить, – не оборачиваясь сказал я, – у каждого свой путь.

Глава 7

Попали в засаду. Может казаки недосмотрели, может случайно, какая теперь разница. Может я засмотрелся на проплывающий совсем недалеко Воткинский. Бой прямо с маршевых колон. А что еще делать?

Мы вырвались довольно быстро. Большевики не рассчитали свои силы, слишком смело полезли вперёд. Остатки 17-го полка отступали так быстро, как только могли. Противник повис на хвосте совсем близко. Мы не успели сговориться, Мамонтов и Багно с горсткой бойцов остались прикрывать. Последнее, что помню из того дня, как замерзшими руками конюхи гнали оставшихся лошадей вперед. Бойцы торопились за телегами. Не уйдем сейчас – не уйдем вовсе. На холме Багно лежал с бойцом и пулеметом. «Максим» стрелял насколько хватало патронов. Помню, в академии Багно был отличником в пулеметной стрельбе. Он вообще по всем дисциплинам был отличником, но стрелял он особенно хорошо. На закате жизни этот навык пригодился непосредственно, в другое время поручик очень редко сам садился за пулемет.

Еще полтора километра, как мы шли, слышался треск пулемета. Багно пообещал мне уйти, как только пройдет полчаса с нашего ухода, но мы оба знали, что обещание он это не выполнит.

Ветром сдуло стук затвора. А может, мы отошли слишком далеко уже. В начавшейся метели и Мамонтов, и Багно, вместе с оставленным пулеметом и горсткой бойцов, пропали для меня навсегда. То, что осталось для моей души от поручика Багно, младшего друга по академии – это его супруга и маленький сын, которые ехали на телеге вместе с раненым штабс-капитаном.

Глава 8

Может, они плюнули на нас, посчитали, что мы и сами замерзнем и не выйдем из Сибири зимой. Может, и правда потеряли в бескрайних лесах замерзшую и оголодавшую кучку живых скелетов. Еще дважды нам приходилось вступать в бой, но это были случайные стычки с заблудшими, как и мы, частями Красной армии. Заходя в деревни то тут, то там, мы шли на восток. Нет разницы в какую сторону идти по Сибири – она никогда не заканчивается.

В одной деревне, где мы останавливались, умер штабс-капитан Штейн. Он будто ждал остановку, чтобы не создавать нам лишних трудностей. Мы завернули тело в две шинели и похоронили на дне неглубокой ямы, на окраине неизвестной деревни, где-то, где никогда не бывало войны. В той же деревни я схоронил и своего ординарца Никиту. Он до последней минуты любил меня, как дед внука, отдавал все лучшее. Простудил ноги, уши, голову, легкие. Простудил все, что можно было. И умер. От чего-то там… не знаю, как врачи называют воспаление всего человека. Так быстро его не стало, что бросив последний ком земли в яму, я не сразу понял, от чего мой денщик не торопится принять из моих рук лопату.

Из всех офицеров со мной остался лишь Неустроев да еще два унтера. Под нашим формальным началом на восток шли еще без малого полторы сотни солдат, женщина и мальчик – семья поручика Багно.

Мороз и метель, властвовавшие, казалось, безраздельно, стали стихать, когда мы прошли Иркутск. Где-то там еще могли быть казаки Семенова или другие потерянные отряды белых. Но не было ни сил, ни желания искать мародёров и убийц, промышлявших в тылу, из-за чего наш фронт у Казани не мог получить ни одного лишнего патрона.

Думаю, что если бы не поставили с поручиком Неустроевым цель дойти до Владивостока, мы так бы и сгинули где-то в лесу навеки, пока кучу скелетов не найдет спустя многие десятилетия случайный лесник. А так, по крайней мере снова обретя цель, мы шли. Не считая километры и дни, не думая, сколько прошли и сколько осталось, не рассчитывая, кто дойдет, а кто нет. Каждые несколько дней кого-то хоронили. Мороз и болезни, старые раны и моральная подавленность. Случалось, что и несколько раз за день останавливались, чтобы вырыть могилы.

Никто нас уже не атаковал, никто не охотился. Смерть приобрела другое обличие, и если раньше она являлась к нам в шинелях и звездах, то теперь ее не было видно, теперь ее нельзя было победить оружием. Она не скосила нас всех сразу, она проходила где-то рядом, дышала, смеялась, появлялась и снова уходила, играя в свою игру: угадайте, кто следующий. И так изо дня в день, из часа в часах. Где-то удавалось раздобыть еду, иногда даже запасались на пару дней, но когда вещмешки и подсумки пустели, на дне их снова появлялся черно-белый оскал и смеялся над нами.

Не было варианта, как победить ее, был лишь вопрос: когда? И здесь ли? Таинственный и далекий, как весна, Владивосток с каждым нашим шагом убегал все дальше и дальше. И с крыш русского города, оккупированного то американцами, то японцами, то большевиками, на нас смотрела все та же тварь, смеялась, махала своим посохом и кричала: кто следующий?!

Глава 9

Я шел по набережной, когда меня окликнул женский голос:

– Сергей Михайлович!

Я обернулся. Ко мне спешила девушка. Я не сразу понял, кто она и чего ей от меня надо. Первой мыслью было бежать, бежать, пока не узнали. Штатская одежда слабо скрывала мое старорежимное лицо.

– Сергей Михайлович! – девушка остановилась передо мной.

Зрение было уже не то, что раньше, пришлось щуриться, кто же это? Хотя не так много знакомых девушек у меня было.

– Сергей Михайлович, Вы не узнали меня? Я Майя Литвинова, из Воткинского, я еще писала Вам письма…

Воткинский был у меня как будто в прошлой жизни. Я безмолвно кивнул.

– Откуда вы здесь?

– Батюшка захотел уехать, через несколько часов пароход, – звонко проговорила она. – Надо же! Бывает такое, а я всегда знала, всегда верила, что Вы живы, Сергей Михайлович.

Живы… так она называла это мое полумертвое состояние. Да я был жив. Человек без паспорта, с несколькими червонцами, без дома, без семьи, без Родины, без веры, шатающийся по портовому городу, думающий удушиться сейчас или потом, или может ограбить прохожего и уплыть куда-угодно. Еще лучше утонуть в океане вместе с кораблем. А так, да, я был жив. Абсолютно жив. Так же жив, как и поручик Неустроев, с которым мы делили пустой найденный чердак. К какой-то родственнице Багно, которая приютила жену поручика и её больного сына, мы не посмели идти, чтобы не навлечь больших бед на их дом.

– Сергей Михайлович… Вы слышите меня?.. Вы получали хоть какие-то мои письма? – донесся голос откуда-то спереди.

Этот голос был так сильно похож на тот, что все дни в Сибири читал мне содержание конвертов из Воткинского. Я только первое письмо сжег, а остальные три десятка остались со мной, лежали всегда во внутреннем кармане – единственная литература в моем теперешнем положении. Единственная книга во всей Сибири, благодаря которой я, быть может, не свихнулся. Я все эти письма напамять знал, читал их у себя в голове, а потом они и сами читались. Они и сейчас лежали у меня. В сердце, потому что бумагу я сжег, чтобы не опознали во мне офицера. Даже самые любимые и теплые письма – сжег. Они были все в моей душе, там им – никогда не сгореть.

Эпилог

Сергей Юлов умер зимой 1923 года во Владивостоке от воспаления легких. Он так и не решился уехать, решив, что навсегда должен остаться со своей Родиной, даже если для всего мира ее не будет существовать. Последние годы жизни работал чернорабочим. Похоронен под именем Багно Павел Петрович, под которым его знали товарищи.

Остап Неустроев скопил денег на билет в Америку и в 1921 году эмигрировал в США. На жизнь зарабатывал играя в цирке – выполнял разные трюки верхом. Неустроев спился и умер от цирроза в 1929.

Майя Литвинова и ее отец не были пропущены на пароход по подозрению в помощи врагам революции. Оба отправлены в концлагерь, где умер отец Майи. Майя работала в лагерном госпитале, в 1938 году была освобождена и отправлена в армейскую медчасть на озеро Хасан. Была участницей Великой отечественной войны, вышла замуж в 1943 году, умерла в 1981, имея троих детей.

Поручик Багно попал в плен у города Воткинский. На площади города его, под улюлюканье толпы, большевики швырнули на штыки красноармейцев. Был похоронен под чужим именем местными жителями.

Штабс-капитан Лукин так и не нашел свою семью, жил под другим именем, работал сторожем в Омской школе, в 1941 был призван в Армию и погиб в январе 1942 в боях под Москвой.

Жена и сын поручика Багно проживали во Владивостоке. Багно младший стал моряком, служил на военном корабле, участвовал в кампании против Японии 1945. Его мать до конца жизни в 1964 году работала учительницей русского языка.

Поручик Мамонтов ушел на территорию Китая. Был участником похода Красной армии в приграничные области Китая, за что получил амнистию и вернулся в СССР. Был участником Великой Отечественной войны, командовал артиллерийской противотанковой батареей. В 1942 году был ранен у Сталинграда, в госпитале встретил Майю Литвинову, на которой женился спустя год. Мамонтов умер в 1982 году.