Ни в сказке сказать ни пером описать

Глава 1. Моя прелесть

Пить, как же хочется пить! Но для того чтобы приготовить чай надо пройти на кухню, залить из кувшина отфильтрованную воду в чайник, включить его, обмыть кружку, положить на дно сахар и заварку, залить кипячённой водой… А для этого нужно оторваться от неё, маленькой золотой монетки с чудесной гравировкой.

Прошло семьдесят два дня как я последний раз занималась дайвингом. Прошло семьдесят два дня как я нашла её. Нашла мою прелесть.

Мы ныряли группой. Сначала я, как и прочие дайверы, осматривала коралловые рифы, притрагивалась к красным водорослям, коралловым рифам, хотя через резину перчаток конечно ничего не чувствовала, обнаружив за камнем краба и желая показать находку товарищам подняла руку, чтобы привлечь к себе внимание и повернула голову. В этот момент мне показалось, что среди рифов что-то блеснуло. Я оставила краба в покое и подплыла поближе. Один из членов группы тронул меня за плечо и соединив большой и указательный палец спросил: «Ты в порядке?». Я также ответила жестом ОК, то есть: «Я в порядке». Немного задержавшись возле меня, наверно, пытаясь угадать для чего я подняла руку, он отплыл к остальным. А возле рифа на песке снова что-то блеснуло, и я почувствовала его беззвучный зов. Оно манило сначала так ненавязчиво, а потом всё требовательнее и требовательнее. Подплыла ближе и на миг потерялась в пространстве, залюбовавшись совершенным совершенством. Протянула руку и завладела этой прелестью, вернее она завладела мной.

Пить, как же хочется пить! Готова глотнуть воду из-под крана лишь бы надолго не разлучаться с моей прелестью. Возьму её и схожу к раковине. Взяла монетку в руки и забыла обо всём на свете, обо всём, что собиралась сделать. Во всём мире существовали только мы: я и моя прелесть. Я настолько погрузилась в созерцании монетки – вселенного совершенства как не сразу заметила, что в стене разверзлась дыра, внутри которой нечто аморфное переливалось всеми цветами радуги. И только когда туда начало затягивать словно магнитом, нет, не меня, а монетку (!), я увидела этот магический портал. Мерзкая дыра собиралась отнять у меня самое драгоценное. Не отдам! Вцепилась в монетку, но она с силой протискивалась между пальцами. Не отдам! Поняв, что будь у меня хоть сила исполина, всё равно не удержать мою прелесть, я сделала то, что соединило нас на веки вечные! Я её проглотила. В горле застревало, карябало стенки сосудов, но всё же прошла. Ха, выкуси дыра! Теперь ты не заберёшь её, мою прелесть!

Что это со мной? Нет-нет-нет-нет, нам и здесь хорошо, я не хочу по ту сторону реальности. Монетка внутри затягивала меня в переливающуюся радугу в стене. Тащило с неимоверной силой. Я ухватилась руками за столешницу, но это не спасло. Дыра, будь она неладно, оказалось сильнее. И вот я уже в невесомости мчусь по радужному не ясно чему. Ну и ладно! Зато я с ней, с моей прелестью. Навсегда…

Глава 2. Дворцы и песок

Первое что почувствовала, это дурнота, порыв желудка извергнуть содержимое. Я перегнулась через бортик огроменной кровати (мысль о том откуда здесь эта явно чужая кровать и почему я собственно на ней лежу пришла ко мне позже) и вырвала злосчастную монету. Треклятая прелесть! Как жаль, что она не живая и не рвётся, так бы её и растоптала! Плюнула на неё ещё сверху.

Зато я снова, наконец, стало собой! Заклятая монета отпустила! Фу, я ещё и проглотила эту дрянь. Чувства вернулись ко мне разом. Ох, до чего хочется пить! И как во рту неприятно-то.

— Пить… — произнесла я низким мужским голосом.

Откашлялась. Вот ещё и голосовые связки этой дрянью повредила. И тут мне ответили! И только тогда до меня дошло, что я не одна. Может врачи? Хотя ответ был по истине странный.

— Сию минуту, о величайший из великих!

Легла на спину, посмотрела вверх и крайне удивилась, обнаружив высокий свод, украшенный разноцветного вида плитами в виде сот из замысловатой лепнины. Взгляд скользнул ниже, стены не уступали в нарядности и витиеватости орнаменту, пролёт выполнен в виде арки, также богато украшенной керамическими элементами, а надо мной склонились три бородатых лица в тюрбанах арабской наружности, одетые в платья с горловиной. А вот и четвёртых подоспел с чашей в руках, бороды у него не было. Он стал на колени и протянул сосуд с розоватой жидкостью. Однако, к сожалению, странности на этом не закончились.

Я попыталась сесть, но мне мешал… живот. Толстенький живот, как будто я месяце эдак на девятом. Неужели?... На лбу выступили капельки пота, я с ужасом начала себя ощупывать. Грудь уменьшилась с третьего до первого номера, живот вырос до девятого месяца, а ниже…

— А-а-а! — закричала я низким голосом.

Безбородый перепугался, разлил на себя чашу и пал ниц. Остальные тоже не на шутку струхнули и отпрянули от кровати.

— О, владыка, брат Солнца и Луны! Молим Небо чтоб недуг отпустил тебя! — поднял вверх руки наиболее вычурно одетый в тюрбане с двумя перьями.

Я, кое-как перевалившись на бок, всё же села на кровати, на этой огроменной кровати и прохрипела:

— Пить и зеркало…

Безбородый метнулся куда-то в сторону и вскоре нарисовался с новой чашей. Я обхватила её пухлыми (пухлыми!) ручками и в несколько глотков осушила.

— Ещё.

Безбородый снова метнулся и снова поднёс мне посуду с щербетом[1]. Выпила.

— Ещё.

Только с третьей чаши я утолила жажду.

— Зеркало, о владыка, — протянул мне один из арабов украшенный драгоценными камнями оптический прибор.

Я дрожащей пухлой ручкой взяла его, поднесла к лицу и взвизгнула. Прочие стоящие вздрогнули и тоже издали какие-то невнятные звуки, но на них я в этот момент не смотрела, а только на то, что отражалось в зеркале. Я говорю «то», потому как назвать это своим отражением язык не поворачивается. Я – мужчина. Лет эдак сорока-пятидесяти. Пухлый, если не сказать толстый. С внушительной чёрной бородой.

— А-а-а! — снова издала я вопль, только тише, но протяжнее.

Потом я приподняла рубашку и поднесла зеркальце туда.

— А-а-а! — снова протяжно вскрикнула я возгласом, скорее походившим на стон.

Кто я? Что со мной? Где я?

Вскочила на пол с неожиданной для моего нового пухлого тела прытью и побежала. Куда? Это вопрос десятый. Под ногами – мягкие с виду чистые ковры, рубаха на мне висела свободно, так что кроме живота и висюшки ничто не стесняло в движениях. Эти четверо кто-их-знает, ринулись за мной, но тактильных прикосновений не позволяли и держались сзади.

Длинный коридор, также устланный коврами и расписанный замысловатыми узорами. Все попадающиеся мне по пути отпрыгивали в сторону и падали ниц.

Наконец ноги устали и появилась отдышка. Я повернулась к арабу, чьё платье было подбоясано двойным поясом, а на тюрбане красовались два пера и спросила моим новым низким голосом:

— Где я?

— В твоём дворце, о Великий! — растерялся тот.

— Точнее. Город. Страна. — стараясь выровнять дыхание, уточнила я.

— Сердце султаната – Азмара. — также не понимающе ответил тот.

Ущипнула себя на всякий случай и почувствовала как моё новое тело отозвалось болью.

— Как я здесь… Нет, лучше ответь, сколько я была… в смысле был без сознания?

Мне почему-то подумалось, что этот вот хозяин моего теперешнего тела должен быть без сознания. Возможно, когда из-за клятой монеты я попала в портал, моя душа вселилась в незанятое тело? А что с моим телом? Оно живо?

— Три долгих дня, о владыка, показавшихся твоим верноподданным вечностью. — ответил араб.

— А ты, собственно, кто?

Собеседник растерялся ещё больше, а остальные слушатели рядом с нами, коих собралось штук двадцать, хоть держались они поодаль, но ловили каждое слово и после моего вопроса с большим интересом воззрились на разодетого араба с двумя перьями.

— Визирь Ахмед ибн ал-Хасан, — встревожено ответил тот.

— А кто я?

При этих словах глаза визиря ещё больше округлились, и он упал на колени и поцеловал подол моей рубахи.

— Владыка блистательной Арабии, брат Солнца и Луны, великий султан Фарук второй.

О как. Тех, что застыли вдали от нас в немой нерешительности тем временем прибавилось вдвое. Тихие, аристократическая бледность на смуглых лицах. Реши я пробежаться, в стороны они явно разойтись не успеют и я в кого-нибудь непременно врежусь. Но бегать более не тянуло.

— Я хочу прогуляться, Ахмед. Ну на свежий воздух выйти. — заявила я, но визирь продолжал стоять в нерешительности. — Я за эти дни потерял память, неужто тебе неясно? Раз я имя своё позабыл, так расположение помещений, тем паче, так что выведи меня подышать на свежий воздух. Ну давай, пошевеливайся.

— Не смею идти впереди сиятельного брата Солнца и Луны, — промямлил визирь.

И как же мне идти впереди, если я не знаю куда?

— Ладно, иди сзади, но говори: прямо, налево, направо. Ну давай, Ахмед, не молчи.

— Пр…рямо, — заикаясь начал визирь.

Спустя минут десять блужданий по коридорам вышли к огромным воротам, охраняемым двумя стражниками. Стражники в общем-то и по дворцу везде расставлены, здоровые такие, мощные, с саблями и изогнутыми клинками за поясом. Завидев меня и куда я направляюсь, они тут же открыли ворота, хотя я и была в одном нижнем платье, как уже догадалась.

Пахнуло жарким, почти обжигающим, воздухом. Пальмы, дорожка, выложенная камнем, цветущие сады и высокая стена, перед воротами которой ещё охрана. Я пошла дальше, стражники немного смутившись (должно быть моим внешним видом) всё же открыли ворота, и я увидела город, Азмару.

Дворец с позолочёнными куполами, откуда я вышла был расположен на возвышенности и я могла лицезреть город почти как на ладони. Глиняные дома, базары, цитадели, а вдали – песок, просто море песка.

Ну меня и занесло… Не только в кого, но и куда…

То ли от переживаний, то ли от трёх чаш щербета висюлька пошевелилась. Это так странно когда часть тебя двигается, а ты её не контролируешь. Как-то мне выпало присматривать за младенцем, мальчиком, и штуковина у него шевелилась перед тем как сделать пи-пи. В общем, в этой моей теперешней физиологии я кое-что шарила. Нужно в туалет. Как там в древности туалеты назывались?

— Брату Солнца и Луны нужно в гальюн. — сообщила я Ахмеду.

Визирь явно смутился.

— О святоокий немедля позову евнуха.

— Ты же великий визирь, ведаешь всем дабы служить мне, разве нет? Ну так зачем мне евнух, если есть ты? Отведи меня в гальюн.

Ибн ал Хасан был явно смущён подобным поручением, но прекословить не посмел, и мы двинулись в уборную. Хм, наверно она вся из золота. Если какой-то начальник ГИБДД на золотой унитаз справлялся, то у брата Солнце и Луны должно быть…

— Что это? — повернулась я к визирю.

— Султанская уборная, о повелитель. — перепугался Ахмед.

Очень скромное помещение, без намёка на золото, серебро или драгоценные камни с напольной (!) чашей унитаза. Однажды была в гостях в частном доме с туалетом на улице, там тоже присаживаешься на корточки. Даже обидно за этого брата Солнца и Луны, судя по его объёмам он в этой султанатской уборной частый гость. Тут ещё и дверь-решётка. Почему решётка? Она ничего особо не скрывает?

— Ну и что ты тут? Наблюдать собираешься? — огрызнулась я на визиря.

Тот поспешно вышел. Надеюсь недалеко, ему меня ещё в покои возвращать, где я буду мыслить, как вернуть себе моё привычное, любимое и дорогое тело. Задвинула решётку и приподняла рубаху. Ой-ёй! Лучше б вниз не заглядывала. Присела и позволила кишечнику опорожниться, ну и малую нужду справила. Так, а где туалетная бумага или полотенчик? И чем же мне изволите… За дверью кто-то стоял и судя по одеждам – не Ахмед. Открыла решётчатую дверь – там оказался евнух с кувшином. И стоял он в нерешительности, ожидая чего-то от меня. А я тоже молча на него смотрела и не думая поворачиваться задом. Да-да, я поняла, чего он ждёт, нет уж, буду лучше не подмытая ходить.

Сделала шаг вперёд, евнух с кувшином отступил на шаг назад, я ещё вперёд, он снова шаг назад, а потом постарался обойти меня, чтобы подобраться к моей спине, вернее к тому что пониже, но я резко развернулась к нему лицом. И вид у меня наверно при этом был таким воинственным, что евнух сглотнул. Не позволяя мужчине (хоть и кастрированному) подобраться к моей пятой точке, я выглянула вдаль в поисках визиря.

— Ахмед! — крикнула я.

Евнух перепугался и чуть было не выронил кувшин, уж не знаю, что он там себе возомнил. Через полминуты прибежал визирь, на лице его было непонимание и озабоченность. Дурак, я же сказала, что ничего не помню.

— Слушаюсь мой царь! — воскликнул он, приклонив голову.

— Проводи меня в мои покои, я желаю сменить одежду и покушать.

Моё пузо довольно заурчало. Я снова пошла спереди, а визирь позади, указывая мне дорогу.

— Слушай, Ахмед, расскажи мне о моей семье. Жена, дети. — потребовала я, нужно быть в курсе своей теперешней жизни, которую я ещё надеюсь обменять на свою предыдущую.

— О владыка, Небо ещё не одарило милостью ни одну из ваших жён или одалисок.

— Ни одну? А сколько их у меня было? Теперешняя какая по счёту?

Визирь смутился, видно не понял вопрос. О том, что у султана одновременно может быть больше чем одна жена я вспомнила запоздало. Ах да, должно быть у меня гарем.

— У вас четыре жены, да благословит Небо их плодом и восемьдесят пять наложниц, да прорастёт семя в их чреве.

Я чуть было не подавилась воздухом, значит итого восемьдесять девять. Ещё одиннадцать и будет трёхзначное число. И ни у одной нет ребёнка. Видно висюлька брата Солнца и Луны только для пи-пи годна.

Мы вернулись в уже знакомые мне покои, где меня поджидали два безусых, то есть евнуха, готовые меня переодеть. Визирь поклонился и вышел. Я покосилась на евнухов. Неприятно мне что они будут пялиться на моё тело. Пусть раньше это было и не моё, но сейчас-то…

— Оставьте одежду, я сам переоденусь, — велела я.

— О Великий! — в один голос воскликнули евнухи и пали ниц.

Ну и что мне теперь с ними делать?

— Ладно, фиг с вами, переодевайте… — разрешила я.

Они резво ко мне подскочили, стянули ночную рубаху-платье и начали облачать в султанское повседневное.

И первое что на меня натянули – это узкие бархатные штаны, больше напоминающие лосины, с золотыми пуговицами. Ах, как же неудобно, как стянуло висюльку. Потом водрузили рубашку, затем шаровары, а сверху (при такой-то жаре) ещё и тяжёлый кафтан напялили. Голову увенчали нет, не короной – чалмой. О, бедный султан, как же нелегко ему приходится… Даже нормальной уборной нет.

— О Великий! — показался в дверях Ахмед ибн ал-Хасан.

Посмотрела на грустное выражение лица визиря. Теперь я понимаю почему: ему тоже висюльку стянуло, как тут радостным-то будешь?

Евнухи поклонились и вышли.

— Ну, а что я делаю обычно дальше? Ну, обычно, когда не теряю память? — спросила я.

— В этот час, о владыка, вы обычно принимаете вашего брата.

Ага, выясняется у меня ещё и брат есть.

— И где он?

— Ожидает дозволения поклониться и поблагодарить тебя, о великий. — ответил визирь.

— А за что он будет благодарить меня? — поинтересовалась на всякий случай, что б быть в курсе событий.

— За то, что дозволяете ему жить. — как само собой разумеющееся доложил визирь.

— Жить? — переспросила я.

— Великий Фарук первый умертвил всех своих братьев, как только взошёл на престол, а ты, о царь, в своей величайшей милости оставили вашему брату жизнь. За то он каждый день кланяется и воздаёт тебе почести.

Я немного подзависла. Нет, что этот Фарук второй не такой тиран как Фарук первый уже радует, но мысль что каждый день мой родной брат благодарит меня за то, что живёт на свете как-то неправильно…

— Пусть войдёт, не заставлять же человека ждать? — велела я. — Кстати, а как его по имени звать-то?

— Мурад ар-Рашид, о Великий. – ответил визирь и крикнул в глубь покоев. — Царь дозволяет войти!

Хм, наверно надлежит в тронном зале, а не в покоях гостей принимать. Как-то неудобно. Я села на краешек кровати, выпрямила спину, втянула живот, изобразив царственное выражение лица.

В чертоги вошёл высокий поджарый араб средних лет и завидев меня бросился ниц.

— О, владыка, владыки сын! Да славится милость твоя великая, любимец Неба! О лучезарный…

— Погоди, погоди, — оборвала я его, стало немного не по себе. — Ты это, Мурад, вставай давай, присядь рядом со мной, брат.

Я похлопала рукой рядом с собой по кровати. Мурад ар-Рашид поднял на меня неверяющий взгляд, в котором промелькнул изумление, испуг и что-то ещё, неуловимое.

— Ну давай же, поднимайся и присядь со мной, — повторила я, поскольку брат видно не поверил собственным ушам.

— Слушаюсь, о владыка. — пролепетал он и присел, но дальше, чем я показала и на самый-самый краешек.

— Мы же родные братья, Мурад, ну что ты в самом-то деле глупостями занимаешься. Отныне я повелеваю не благодарить меня за то, что сохранил тебе жизнь.

В глазах ар-Рашида по-прежнему плескался страх и недоверие, эх застращал его настоящий брат, жаль беднягу. Чтобы как-то успокоить, я погладила его по голове, но похоже он перепугался ещё сильнее потому как плюхнулся передо мной на колени и снова начал восславлять мою невиданную милость.

— Будет тебе, Мурад, я же сказал завязывай с этими неуместными благодарностями, не то обижусь.

— Молю вас не серчайте, — пролепетал брат моего теперешнего тела и сел-таки рядом.

Ну вот, так лучше.

Итак, подведём итог. Я – немолодой пухлый мужчина, здешний султан с визирем и евнухами, всё как причитается, жён/наложниц у меня что субъектов Российской Федерации, имеется брат, который каждый день благодарит меня за то, что я его не убил и уборная с дыркой в полу. Эх, люби себя любую…

[1] В контексте — сладкая вода с толчёнными фруктами и ароматными травами

Глава 3. Люби себя любую

Мне принесли пищу и оставили её вкушать в гордом одиночестве. О, рахат-лукум, славненько, давно сладости не ела. Что у нас тут ещё: баранина, аппетитные из чего-то там лепёшки, виноград, бананы, персики. Из питья – щербет и чай. Замечательно. Глазом моргнуть не успела как умяла все принесённые блюда. Ну да, желудок у меня теперь внушительных размеров, да и не ела я уже поди несколько суток, а теперь, кажется, переела.А всё-таки не так плохо быть султаном, даже зад за тобой подтирают. Кстати об этом… Бумаги поблизости не нашлось, но подмывать себя чужим людям не позволю. Хорошенько огляделась, мой взгляд зацепился за тканевую подставку под тарелки. Сойдёт. Вот только где гальюн, как я туда шла? Надо кого-нибудь в провожатые взять, не то заблужусь.

Взор мой упал на грозного с вида стража у двери. Брутальный мужчина. Угадывался умопомрачительный рельеф мускулатуры под суконным кафтаном ярко-жёлтого цвета и взгляд такой грозный свирепый, аж колени подгибаются. На секунду поддавшись мимолётному затмению и забыв кто я и где я, посмотрела на него с томным выражением и многозначительно подмигнула. Он не шелохнулся, даже бровью не повёл. Вот ведь, скала, а не мужчина! Ему тут султан подмигивает, а он хоть бы хны. Так, надо войти в образ правителя, войти в образ правителя. Сделала безразличное лицо и широким шагом направилась к объекту, но вот голос прозвучал немного игриво и с надрывом, совсем не по-султански.

— Как тебя зовут, страж?

— Мухаммед Али, сын Али, о Великий, — отозвалась гора мускулов, неприступная такая гора.

О! И голос такой низкий, бархатный. Мням, мням. Я подошла ближе.

— Ты, наверно, слышал краем уха, Мухаммед, что я потерял память, проводи в гальюн. Повелеваю!

— Слушаюсь, о Великий.

Прямо как военный. «Есть, мой генерал». Хм, хм, а в этом моём положении нынешним не всё так сумрачно. Я очередной раз окинула взглядом рельефные мышцы Мухаммеда, проступающие через одежду и плотоядно облизнулась.

— Ну что ты стоишь столбом, стражик? Ах да, я должен впереди идти. Но я позабыл расположение дворца, вот незадача. Давай пойдём рядышком.

О, какое самообладание. На лице ни единого мускула ни дрогнуло. Вот это мужчина.

Мы вышли из спальных хором, по пути все пялились и падали ниц, начинаю к этому помаленьку привыкать и даже начала подумывать, чтобы позволить евнухам делать свою работу. Не даром же на них казённые харчи переводят.

Мы вернулись в покои. Страж остался на своём месте. А ко мне с низким поклоном вошёл евнух.

— О Владыка блистательной Арабии, брат Солнца и Луны, дозволения повидать тебя просит светлейшая хазнедар-уста!

Кто такая хазнедаруста. Хм, надо как-то в роль войти чтобы не было дюже подозрительно.

— Дозволяю, — махнула я рукой и гордо уселась на диван.

Вошла пожилая женщина в прозрачном платке и в тёмно-синем платье со множеством пуговиц.

— О владыка султан! О свет моего глаза! Да хранит тебя Небо и да прославится тот час в который ты вернул нам радость очнувшись ото сна!

Моя жена? В смысле одна из? Чего же делать? Я встала с кровати, подошла к ней и крепко обняла. Женщина издала какой-то непонятный кхр, наверно от радости, а когда я отстранилась увидела, что смотрит она на меня глазами полными первобытного ужаса. Что ещё не так? Поймала взгляд Ахмеда, тот тоже какой-то слишком удивлённый, если не сказать шокированный. Я отошла от хазнедарусты и медленно приблизилась к визирю.

— Ахмед, это моя жена? — прошептала я.

— Нет, владыка, — отрицательно покачал он головой.

— Моя наложница?

Визирь посмотрел на меня очень внимательно и воскликнул:

— Как прикажете, о владыка!

Тьфу ты значит и не наложница. Между делом на лице этой самой хазнедарусты расплывалась странная улыбка.

— Нет-нет, восемьдесят девять – моё любимое число, округлять не будем! — поспешила заверить я.

Улыбка с лица хазнедарусты сплыла также медленно как и появилась.

— Кто эта женщина? — шепнула я на ухо визирю.

— Хазнедар-уста, — растерянно пробормотал Ахмед ибн ал-Хасан.

— Да я уже поняла… понял, что хазнедар-уста. Кто это ты мне скажи!

— Экономка гарема… Ведёт хозяйство, следит за наложницами, выбирает ту, которой посчастливиться провести ночь с тобой, о Владыка…

О как. И чего это она выбирает с кем мне ночи проводить? Почему не я? Султан я или не султан!?

— Так что ты хотела? — повернулась я к женщине.

— О Владыка… — женщина как-то замялась, наверно уже представляла себя моей наложницей, а тут раз и облом, пообжимались и хватя. — Дозволь развлечь тебя прелестной Наидии, что точно бесподобная жемчужина с выдающейся грудью и румяными щеками.

Эээ… Я бросила вопросительный взгляд на Ахмеда, перевела на хазнедарусту, остановилась на Мухаммеде. «Развлечь меня»? Звучит вроде бы невинно.

— И как она меня развлечёт?

— Танцем, о Владыка.

Танцем. Это можно, главное чтобы не домагивалась.

— Пущай танцует, — махнула я рукой.

Хазнедар-уста поклонилась и скрылась за аркой, за ней последовал Ахмед и Мухаммед, а оттуда с поклонами вошли двое музыкантов, как догадалась по наличию колокольчиков и барабанов, евнух и девица лет двадцати. Я уселась на диван и приготовилась к представлению. Зазвенели колокольчики, забили барабаны, девица эта, Наидия, скинула с себя покрывало обнажив живот, ноги и нескромное декольте и начала двигаться. Танец живота воочию. А бёдрами она работает неплохо, грудь конечно у меня побольше, не у сейчашней меня разумеется, а настоящей, а вот пресс – да, пресс – да. Наверное эта Наидия мои взгляды растолковала по-своему и пританцовывая начала приближаться с опасным хищным блеском в глазах.

Кыш! Кыш! Я ж тебе просто завидую, дура!

— О свет очей моих! Султан моего сердца! — заговорила Наидия, не останавливаясь. — Уста твои цветом как коралл, щеки подобны цветам анемона, а слюна сладка на вкус и полезнее терьяка.

Что?! Я резко встала. Слюна моя сладка, видите ли! Ну что ты движешься? Пошла, пошла отсюда! Однако девица снова не так поняла мои движение и то, что я поднялась, и стала приближаться. Всё ближе и ближе.

И тут я сделала то, что спасло меня. Тоже начала танцевать и в пластичных танцевальных движениях отошла от Наидии подальше, выйдя на середину покоев. Танцевальные движения у меня были наверно слишком необычные, об этом сужу по тому как вылупились на меня все присутствующие, при том при всём, что пытались скрыть шок под маской почтительного преклонения. Музыканты принялись более резво наигрывать, а Наидия –более напористо меня домагиваться. Да, девяносто без одной женщины на меня одного. Изголодались поди по ласкам султанским, вот только есть одна загвоздка, меня не тянет к женщинам! Я не Фарук второй! Я девушка.

— Ахмед! — крикнула я в арку.

Визирь не подвёл и явился по первому зову. Растеряно посмотрел на меня и Наидию.

— Ахмед, я намерен пожелать доброй ночи всем своим жёнам и невольницам.

Визирь подзавис, но вовремя взял себя в руки.

— Да, мой Владыка, как изволите.

Краем глаза заметила как Наидия осунулась, прямо с лица сошла. Но что ж поделать, сорян, но я не такая. Мы вышли за ворота дворца и прошли в другой дворец, на женскую половину, так сказать. Стражники тут же открыли ворота, а визирь затормозился.

— Ты чего это, Ахмед, не пойдёшь со мной?

Визирь выпучил глаза и отрицательно замотал головой. Бросает меня значит на растерзание восьмидесяти девяти фуриям. Надеюсь они не набросятся там на меня всей гурьбой, я не справлюсь. Как-то боязно идти, но делать нечего, раз попала в тело Фарука – надо выкручиваться. Но могло бы быть и хуже. В конце концов могла оказаться в теле евнуха, который султану подтирает… в общем ждёт у гальюна с кувшином и полотенчиком.

Шагнула внутрь и ко мне подошёл… Барак Обама. Вернее не Обама, конечно, но цвета такого же, даже почерней.

— О господин мой, о свет моего глаза… — заговорил мавр.

Так, нужна консультация. Метнулась обратно за ворота, где послушно ждал меня Ахмед.

— Псс, — подозвала я его, он незамедлительно приблизился. — Почему тут чернокожие? Кто они?

— Чёрные евнухи, о владыка! Те что обслуживают гарем, — пояснил визирь.

— А почему они чёрные?

Визирь с ответом замялся и ответил не сразу.

— О владыка, чёрные евнухи – полные кастраты, но если вдруг свершится страшное прелюбодеяние, оно выйдет наружу…

О как. Ну да, если с чёрненьким какая-то из моих восьмидесяти девяти это самое и ребёнок получится, то грех вылезет в прямом смысле слова. Вздохнула и вернулась обратно. Перепуганный Обама снова изобразил низкий поклон и начал речь сначала:

— О господин мой, о свет моего глаза, брат Солнца и Луны, чем могу услужить я, ничтожный?

Я почесал бороду, соображая как лучше сформулировать намерение.

— Собираюсь проведать всех членов моего гарема. И по-быстренькому.

Хм, даже если уделять каждой по две минуты… В общем волынка до конца дня.

— Слушаюсь и повинуюсь, мой царь, — поклонился Обама.

А разодет он, прямо так скажем, пошикарнее моего белого евнуха. Расизм, не иначе.

Убранство внутри было броским, кричащим. Разноцветная майолика глянцевым блеском отливала контрастные и, казалось бы, совершенно несочетаемые цвета в потрясающей гармонии. Всё-таки вкус не отнять у здешних архитекторов и декораторов. По пути нам встречались ещё чёрные евнухи. Ну в общем в этом дворце живут женщины и чёрные.

— Эй, — окликнула я своего провожатого. — Ты это, представляй мне их, а то после бессознательного состояния я малость подзабыл кого как зовут.

— Да, мой царь, — тихо отозвался чёрный евнух.

А он понимающий. Никаких лишних вопросов, никаких излишне удивлённых взглядов. Начала проникаться симпатией к этому рабу. Что ни говори, а приятно ощущать себя правителем перед которым гнут спины, у которого куча невольников и слуг. Гарем – это конечно издержки производства, но что ж поделать. Может распустить его? А то они рано или поздно меня домагнуться боюсь. Ой боюсь.

— Главная жена владыки, несравненная Ариба, чьи волосы темнее ночи, чьи губы слаще спелого граната, — представил он мне высокую даму приблизительно моего возраста, ну то есть возраста Фарука, в зелёном платье, расшитом золотой нитью.

— О ясноокий! Мой лев! Брат Солнца и Луны! — воскликнула она и подошла ко мне как-то совсем уж близко, я еле совладала с собой, чтобы не сделать шаг назад. — Как известно страсть женщин сильнее, чем страсть мужчин, я томлюсь без твоих ласк!

Опа. Наверно плохая идея была их обходить. И чего это страсть женщин больше, чем страсть мужчин? Не замечала. Так, надо выкручиваться и быстро.

— О прекраснейшая Ариба, нет женщины прелестней тебя во всей Арабии. Белизна лба твоего говорит о блестящей луне, стан твой тоньше летучей паутинки, а бедра тяжелее песчаного холма. Ты словно бесподобная жемчужина в этом море песка, чьи прелести смущают всех смотрящих. Каждый раз когда вижу тебя на глаза мои наворачиваются слёзы умиления настолько я пленён твоей красотой и настолько мне сложно отвести от тебя взор.

— О мой султан! — воскликнула Ариба, голос её дрогнул, преисполненный чувств, а грудь начала вздыматься в такт её неровному дыханию.

В общем я поняла, что малость переборщила и поспешила поправиться, чтобы не обнадёживать гражданочку понапрасну.

— Моя несравненная Ариба, я зашёл просто увидеть тебя, так как не оклемался ещё от недуга. Доброго дня, жена моя.

С этими словами я быстро вышла из покоев главной супруги. Евнух последовал за мной, я жестом показала вперёд, мол, идём к следующей.

Следующей оказалась женщина в красном. На внешний вид, очень напоминала Арибу. Те же длинные чёрные волосы, те же карие глаза, правда телосложением вроде чуть поширше.

— Вторая жена владыки, несравненная Латифа, чьи волосы темнее ночи, чьи губы слаще спелого граната, — представил мне её чёрный евнух.

В общем комплименты он даже не пытался разнообразить. Да и я не стану.

— О свет очей моих! Султан моего сердца! Ты явился ко мне! — воскликнула Латифа и подошла ближе, на её губах играла вполне искренняя улыбка, в общем не на шутку соскучились по мужскому вниманию, то есть моему.

Бедная моя висюлька, может и не работает-то из-за такого плотного трудового графика.

— О прекраснейшая Латифа, нет женщины прелестней тебя во всей Арабии. Белизна лба твоего говорит о блестящей луне, стан твой тоньше летучей паутинки, а бедра тяжелее песчаного холма. Ты словно бесподобная жемчужина в этом море песка, чьи прелести смущают всех смотрящих. Каждый раз когда вижу тебя на глаза мои наворачиваются слёзы умиления настолько я пленён твоей красотой и настолько мне сложно отвести от тебя взор, — воскликнула я заученный текст.

— Мой драгоценный владыка, как я ждала тебя! — чуть не прослезилась Латифа.

Нет-нет, пождала и ещё подождёшь.

— Моя несравненная Латифа, я зашёл просто увидеть тебя, так как не оклемался ещё от недуга. Доброго дня, жена моя.

Глаза второй жены потускнели, а я пошёл к следующей.

...

Последняя. Наконец-то. Чёрный евнух, хоть и старался не подавать вида, но тоже выдохся. Начиная с тридцать восьмой я уже желала не доброго дня, а доброго вечера, а с восьмидесятой – начала желать доброй ночи. Нелегка участь султана! Ох нелегка!

Итак, восемьдесят девятая. Девица была в жёлтом, довольно худосочная, лет ей было около двадцати пяти – тридцати.

— Наложница владыки, несравненная Бухджа, чьи волосы темнее ночи, чьи губы слаще спелого граната, — без выражения представил её чёрный евнух.

Девица так обомлела что застыла, открыв рот и хлопая глазами с густыми чёрными ресницами-опахалами. Я в молчаливом вопросе повернулась к евнуху.

— Владыка ещё никогда не навещал Бухджу, прелестная наложница так разволновалась, что едва держится на ногах.

— О мой владыка, — выдавила наконец восемьдесят девятая, голосок у неё оказался писклявым. — Я счастлива что брат Солнца и Луны навестил меня недостойную.

— О прекраснейшая Бухджа, нет женщины прелестней тебя во всей Арабии. Белизна лба твоего говорит о блестящей луне, стан твой тоньше летучей паутинки, а бедра тяжелее песчаного холма. Ты словно бесподобная жемчужина в этом море песка, чьи прелести смущают всех смотрящих. Каждый раз когда вижу тебя на глаза мои наворачиваются слёзы умиления настолько я пленён твоей красотой и настолько мне сложно отвести от тебя взор, — проговорила я скороговоркой.

И тут это произошло. Она гакнулась в обморок.

— Чё застыл как холодец, зови лекарей, а я пойду уже, устал жутко, — бросила я чёрному евнуху и двинулась на выход из гаремного дворца.

У ворот меня поджидал визирь.

— Идём обратно, Ахмед, я всё.

Ахмед ибн ал-Хасан держался позади, как подобает, и лишних вопросов не задавал.

О, наконец я у себя. Ну почти у себя. Широченная кровать, столик с яствами и Мухаммед Али, сын Али. Мой взгляд задержался на последнем. Хорош, собака! Вот бы мне массажик такой качок сделал… А почему бы и нет? Султан я в конце концов или не султан?

— Мухаммед, — тихо я позвала его и поманила пальцем для пущей ясности.

Страж подошёл с таким же непроницаемым угрюмым видом с каким он держался всё это время.

— Мухаммед… Твой султан дико устал и ему нужен массаж.

— Позвать евнуха, о Великий? — спросил громила.

— Нет, Мухаммед, не надо евнуха. Скажи, ты делал когда-то кому-нибудь массаж?

Страж отрицательно покачал головой всё с таким же угрюмым выражением лица. Суровый мужик.

— В общем так, я раздеваюсь по пояс, а ты мне руками мнёшь спину. Ну ка повернись, я покажу.

На лице Мухаммеда впервые дрогнула маска безразличной отрешённости и проступило нечто вроде удивления или даже смятения. Но ослушаться страж не посмел. Я пристроилась сзади и начала массировать ему плечи, медленно опускаясь ниже. О, какие бицепсы, трицепсы, даже через одежду прощупываются!

— Ну? Понял? — спросила я.

— Да, о Великий, — отозвался страж своим великолепным басистым голосом.

— Вот так помассируй мне спинку. Погоди сниму верхнюю одежду. Ну что ты уставился, посодействуй своему султану.

Мухаммед неуклюже помог мне раздеться. У евнухов вышло гораздо ловчее, но страж мне нравился куда больше. Я распласталась на кровати животом к низу и дала команду начинать.

— Ай! Ну не так же сильно? Нежнее, Мухаммед, нежнее. Вот, вот, вот. Да…

Его сильные мужские руки умело заскользили по моим лопаткам, вдоль позвоночника, мяли бока так, что хотелось мурлыкать от удовольствия. Какое блаженство! Страж будто создан для наслаждений и не для чего другого. Почувствовала как внизу живота разливается ком дурманящей теплоты. А моя висюлька вдруг ожила и задвигалась. Вроде пи-пи не хочу, недавно сходила, но барометр брехать не станет!

— Мухаммед, прервёмся ненадолго, у меня тут одно важное дело, ты сиди тут, никуда не уходи. Только помоги накинуть мне рубаху из тонкой мощённой материи.

Когда я вышла из покоев встретила у дверей визиря.

— Провожать меня не надо, уже освоился, — махнула ему рукой.

В гальюне оставила только несколько капель, не стоило из-за такого прерываться. Что-то барометр барахлит… Ладно, быстрее назад, к моему горячему стражу!

Но не успела я открыть решётку, чтобы выйти, как нос к носу столкнулась с Ахмедом. Мы были совсем одни в закрытом помещении. Что он задумал? Долго гадать не пришлось. Визирь самым что ни на есть наигрубейшим образом резко схватил меня за грудки, прямо-таки впечатал в стену и процедил сквозь зубы:

— Ты не Фарук второй, ты не султан.

Глава 4. Ночь с четверга на пятницу

— Ты не Фарук второй, ты не султан, — процедил Ахмед удерживая меня за грудки.

В глазах потемнело, а к горлу подступил липкий комок страха. Живо представилось как мне отрубают голову, нет, у них для самозванцев такого ранга должно быть предусмотрено нечто гораздо хуже… Неужели всё пропало?!

— Чего ты хочешь? — выдавила я сиплым голосом.

Ахмед ибн ал-Хасан медленно отпустил грудки моего кафтана, но сам не отошёл, остался стоять там же, так близко, что я чувствовала его учащённое дыхание на своей щеке.

— Первое: ты соберёшь военный поход на царство Камар аз-Замана, что на северо-востоке. Второе: присвоишь титул паши моему единоутробному брату Мансуру ибн ал-Хасану. Третье: ты объявишь своей наложницей мою дочь Ганию.

На моё счастье визирь оказался человеком деловым, жадным и беспринципным.

— Хорошо, — произнесла я одними губами.

На лице Ахмеда заиграла благодушная улыбка и он сделал шаг назад, позволяя мне отодвинуться от стены.

— Завтра ты явишься в Палату аудиенций, а я соберу там нужных людей, и ты во всеуслышание объявишь то, что я приказал.

— Ладно, — глухо выдавила я.

— Не смею задерживать сиятельного Брата Солнца и Луны, — ехидно сощурившись проговорил визирь, отвесив шутовской поклон.

Шантажист ещё и паяц! Я собрала в кучку остатки достоинства, расправила плечи, гордо вскинула голову и прогарцевала мимо.

— Не надо массажа, Мухаммед, султан твой в печали, — объявила я стражу, воротившись в спальные покои.

На лице того не отразилось ни малейшей эмоции. Скала, а не мужчина!

— Вот скажи мне, Мухаммед, случалось ли тебе чувствовать себя кем-то другим, нежели тем, за кого тебя все принимают? Иди сюда поближе, присядь поговорим как друзья.

Качок подошёл и плюхнулся на краешек моей огромной постельки. Лицо всё такое же непроницаемое, только что брови чуть приподнялись вверх.

— Много лет назад, о Великий, я сказал отцу, что желаю стать судьёй, но мне было велено выбрать военный путь, ибо судить, не будучи султаном – недостойное занятие.

Ах какой же у него низкий бархатистый бас, аж мурашки по коже.

— По-моему, быть судьёй совсем незазорно… — пожала я плечами.

Мухаммед сосредоточенно и угрюмо смотрел в пол. Захотелось его приобнять, утешить, положить голову ему на колени и слушать его глубокий басистый голос.

— Знаешь, я ведь тоже совсем другой нежели тот, кого ты видишь. Ты не смотри на это, — я обвела рукой своё лицо. — Внутри я маленькая девочка.

Мухаммед поднял на меня свой угрюмый взгляд и снова опустил глаза в точку где-то на ковре под ногами. Мы так немного посидели, подумали каждый о своём, потом я залезла на широченную султанскую кровать, легла на бочок, свернувшись в позе эмбриона и погрузилась в сон без сновидений.

На следующее утро после завтрака на меня нацепили нижнее платье с длинными рукавами, украшенное пуговицами от локтя до запястья, сверху надели зелёный кафтан с короткими рукавами из чатмы, и я в этом нарядном облачении в сопровождении гнусного Ахмеда ибн ал-Хасана проследовала в Палату аудиенций, огромную такую палату с троном для меня и подушками у моих ног для поданных. Двенадцать мужчин пенсионного возраста с длинными бородами склонились предо мной в почтительном поклоне.

По всему периметру залы растянулась мраморная колоннада, в центре сверкал изумрудами, рубинами и бриллиантами позолоченный трон, на стене – большое окно с золотыми решётками, напротив – фонтанчик а-ля родник. Хм, показуха, по сути-то денег, чтобы гальюн нормально обустроить, не выделили.

Прошла к трону, уселась, жёсткий, зараза, а для этих, понимаешь, мягкие подухи, несправедливость на каждом шагу. Снова пожалела султана, в теле которого пребывала. Ещё и орешки шароварами как назло зажало. Но всё это ничто по сравнению вот с этой вот довольно ухмыляющейся рожей Ахмеда.

Визирь выступил вперёд и громогласно заговорил, обращаясь к присутствующим:

— Внемлите почтенные слову владыки блистательной Арабии, Фарука второго, брата Солнца и Луны!

Достопочтенные бородатые мужи ожидающе на меня воззрились. С трудом подавила желание подняться. Ах, до чего же бубенчики-то скрутило!

— О великий султан, ничтожные внимают твоему слову, — поторопила меня визирьская харя.

Чтобы расправить орешки, сменила позу, но стало только хуже – невыносимо сжало висюльку. Не в силах более терпеть я резко поднялась и воскликнула:

— Стража! Схватить Ахмеда ибн ал-Хасана, лишить титула и бросить в темницу за государственную измену, а если он дерзнёт клеветать на меня, блистательного султана, брата Солнца и Луны – отрезать его гнусный язык!

Ахмед побледнел как полотно на его нижней рубашке. С открытым ртом и вытаращенными глазами он походил на рыбу, выкинутую из воды, молчаливую насмерть перепуганную рыбу. Стражники тут же подхватили его за руки и резкими движениями, не слишком-то церемонясь, сорвали его два пояса, должно быть обряд лишения титула, как догадалась. О как я. Обвела взглядом всех присутствующих: у кого-то мертвенная бледность на лице, должно быть из солидарности, у кого-то – торжествующая полуулыбка, у кого-то – крайнее недоумение. А штуковины-то между ног немного расправились, когда встала. Облегчение во всех смыслах.

Вперёд вышел старец, если не самый мудрый, то самый возрастной в группе, и заговорил дребезжавшим голосом:

— О могущественный султан, кто же теперь займёт место визиря?

Все присутствующее напряжённо на меня посмотрели. Ждут, что я выберу одного из них. Но кого?

— Я намерен объявить об этом завтра, в то же время, на этом же месте. А сейчас расходимся почтенные, я опечален предательством негодяя Ахмеда и желаю уединения.

Не дожидаясь ответной реакции (султан я в конце концов или не султан) двинулась обратно в свои спальные покои. На моём лице играла торжествующая улыбка. Во как я тебе, Ахмед-муравьед. Ай да я!

Но не успела я войти в покои как ко мне с низким поклоном обратился евнух.

— Сиятельный повелитель! Светлейшая хазнедар-уста просит дозволения принять её.

Хазнедаруста, помню-помню, опять будет мне бабёнку подсовывать. Может сказаться хворым? Нет-нет, это развяжет руки оппозиции. По выражению лиц некоторых почтенных я поняла, что есть сочувствующие этой змее Ахмеду. А за сочувствием может скрываться и нечто более опасное. Нет! Я должен выглядеть как совершенно здоровый и сильный монарх. Подняла голову, приосанилась, по инерции хотела было заложить ногу за ногу, но животик, пухленькие ляжки в сговоре с трущимися о них причиндалами категорически не позволили этого сделать.

— Пущай входит, дозволено!

Евнух с поклоном удалился и тут же в проходе возникла уже знакомая мне хазнедар-уста в своём синем платье.

— О, солнцеликий Владыка, могу ли я предложить тебе сегодня несравненную…

— Так, — я подняла руку, останавливая женщину, — уважаемая хазнедар-уста отныне я сам буду выбирать с кем мне того-самого, это ж дело личное и неприличное, сама понимаешь.

— Да мой господин, — пролепетала экономка гарема, — но…

— Что «но»?

— Сегодня ночь с четверга на пятницу…

— И? — я многозначительно подняла брови, чуть поддавшись вперёд.

— О солнцеликий, султан в эту ночь не может отказать в близости с одной из своих жён, лишь по причине острого недуга…

— Хватит текста, — остановила я женщину.

Засада. Придётся выбрать одну из этих восьмидесяти девяти, я и имён-то их не запомнила. На секунду прикрыла глаза и передо мной возник образ виляющей бёдрами Наидии, норовящей заскочить на мою кровать. Нервно потрясла головой, смахивая наваждение. Этого ещё не хватало! Как же выпутаться? Любая из них меня растерзает, я буду обесчещена, изнасилована, осрамлена. Травма на всю оставшуюся жизнь. Любая кроме последней, восемьдесят девятой… Невинная девица не станет домагиваться мужчины, тем паче что она грохнулась в обморок. Как же её там звали?

— О солнцеликий… — дерзнула нарушить молчание хазнедар-уста.

— Бухджа! — Вспомнила я. — Ночь с четверга на пятницу я подарю ей.

Хазнедаруста мялась, не спеша кланяться и уходить.

— Ну что ещё?

— О солнцеликий, но Бухджа – наложница, а ночь с четверга на пятницу надлежит…

— Надлежит?! — перебила я. — Ты, экономка, будешь указывать мне, султану что ему надлежит?!

Бедная хазнедар-уста вскрикнула и пала ниц с мольбой о прощении.

— Ладно, ладно, я не злопамятный. В общем готовь мне Бухджу, только не перестарайся.

Экономка поклонилась и вышла.

— Мухаммед! — подозвала я стража, когда мы остались одни. – Подойди, помни мне плечи, слишком тяжёлый груз на них.

Мухаммед Али, сын Али тут же приблизился всё с той же непроницаемой миной мужской суровости и принялся за массаж плеч. А он поднаторел в этом деле, прикасался мягко и в то же время достаточно ощутимо надавливал и поглаживал.

— Ниже, Мухаммед, ниже, да, да да, искусник. Да, вот сюда к поясничке.

Барометр снова совсем не вовремя указал на малую нужду. Как не хочется отрываться от столь упоительного занятия, но придётся. Раз висюлька своевольно топорщится, она и своевольно может сделать фонтанчик, а это нам нежелательно. Бедные мужчины, до чего тяжка их доля!

Когда я вернулась (по-видимому у меня недержание, снова несколько капель) меня уже поджидали евнух и Бухджа, завёрнутая в розовые шелка. Да, да, кажется она, костлявенькая. Евнух с низким поклоном удалился пятками вперёд, Мухаммед вышел следом, и мы остались наедине с Бухджой.

Наступила неловкое молчание. Я посмотрела на наложницу и внутри меня всё упало – на губах у девицы играла многозначительная улыбка, а глаза сверкали блеском не обещающим ничего хорошего. Будет домагиваться.

— Бухджа, белизна твоего лба… — начала было я.

Договорить мне не дали.

— О мой султан! О мой лев! — воскликнула озабоченная девица и поползла ко мне на кровати.

Вот ведь! Я резко вскочила на ноги и отпрыгнула в сторону. И почему только у этого султана детей нет при таких напористых одалисках?

— Бухджа, Бухджа, притормози, — вытянула я вперёд руки, создавая преграду между ней и своим теперешним тельцем.

— Да мой лев! — наложница плотоядно облизнулась.

— Как насчёт развлечь твоего султана?

Бухджа соскочила с кровати и подошла ко мне на опасно близкое расстояние.

— Танцем?

Вспомнилась Наидия. Нет, танцем точно не надо.

— Сказкой.

— Сказкой? — разочарованно переспросила Бухджа и брови её взлетели вверх, а напомаженные губы приняли форму полукруга.

— Да, рассказывай мне сказки.

Хм, видно в гареме их сказкам не учат, Шахерезада, видимо, была исключением.

— «Мулла и семь ослов», — пожала плечами Бухджа.

— Валяй, — улыбнулась я и устроилась тоже, как и она, на кровати, но на почтительном расстоянии.

— Как-то раз мулла, по имени Насреддин вздумал продать своих ослов. Взял он семерых ослов, но один пропал по дороге. Но когда мулла слезал с осла их снова становилось семь…

Опять воцарилось гнетущее молчание.

— Это всё что ли?

— Да, мой лев.

— Давай следующую.

Бухджа напряглась, ничего ей в голову видно больше не приходило.

— Ладно, давай просто пообщаемся. Расскажи о себе.

— Я первая дочь эффенди Амира ал-Зуида, казначея. До того как ты, о мой Владыка, оказал мне милость, а отцу моему великую честь взяв меня своей наложницей, я помогала отцу с его делами.

— То есть ты шаришь как лучше распоряжаться казной? — уточнила я.

— Простите, мой Владыка?

— Ну в смысле разбираешься в финансах. И что ты думаешь о нашей бюджетной… ну то есть о нашей системе сбора податей и распределении полученных средств? Говори без утайки, мы здесь все свои.

Бухджа замялась, поёрзала на кровати, но всё-таки ответила:

— Я всего лишь женщина и мне негоже судить о делах мужей, но подати неподъёмные для простого народа, тогда как люди, наделённые властью и богатством освобождены от сего бремени. Если бы уменьшить подати с крестьян и разделить бремя промеж остальных сословий, великая Арабия расцвела бы ещё ярче, а простой люд вздохнул бы с облегчением и от всей души восславит великого султана Фарука второго.

Хм.. А мысли-то здравые. Я посмотрела на Бухджу повнимательнее.

Так собственно и проговорили мы до самого утра. Чтобы сохранить свою честь от посягательства пришлось пожертвовать сном, но это всё лучше, чем быть растерзанной морально и физически.

Лучи солнца уже озарили спальные покои, а Бухджа уходить совсем не спешила. Неужто до сих пор на что-то надеяться?

— Бухджа, — начала я, стараясь быть как можно деликатнее. — Ты должно быть проголодалась…

— Да, мой лев! — отчего-то воспряла духом наложница и окинула меня игривым взглядом.

— Ну так иди, покушай, у себя там.

Глаза Бухджи тут же померкли, и она опустила голову.

Тяжело вздохнула, села рядом.

— Ну что ещё?

— Если не останется доказательств моей невинности, то я буду с позором изгнана из гарема, поскольку не смогла разжечь пыл Владыки.

Бухджа захныкала.

Что ещё за доказательства невинности? А-а-а…

Подошла к столу, взяла нож и протянула наложнице.

— Вот, надрежь себе там руку или ногу и оставь на простыне доказательство невинности.

Ну да. Не мне же себя резать?

Бухджа взяла нож, надрезала ладонь и повозила по простыне.

— Не переборщи, пары капель было бы достаточно, — заметила я.

Палата аудиенций. Двенадцать старичков внимательно воззрились на моё султанское величество. По моему велению в зал вошли Мухаммед и Бухджа. Время кадровых назначений.

— Почтенные, слушайте и внимайте моему слову! — обратилась я к советникам (так я их окрестила), не вставая с трона, эх, надо бы подушечку под мягкое место подложить. — Мухаммед Али, сын Али, подойди, преклонись.

Страж приблизился к трону, опустился на колени и поцеловал подол моего платья.

— Мухаммед Али, сын Али дарую тебе титул паши.

Советники переглянулись и зашептались, но перечить не посмели.

— О владыка, брат Солнца и Луны! Преклоняю пред тобой колени и восхваляю твою щедрость и твою милость! Клятвенно обещаю верой и правдой служить тебе!

Я жестом руки дала понять, что можно подняться.

— У меня есть ещё назначение. После того как главный визирь запятнал себя предательством, место его опустело, но долго оно пустовать не будет. Бухджа, подойди, преклонись.

Бледная как мраморная колонна в палате аудиенций восемьдесят девятая наложница приблизилась к трону, опустилась на колени и поцеловала краешек подола моего платья.

— Бухджа, дочь Амира ал-Зуида, я дарую тебе титул главного визиря.

Эх, хоть бы в обморок снова не гакнулась. Хм, бледная, но в сознании.

— Невозможно! — не вытерпел один из старцев. — Она же женщина!

И тут ком негодования взорвался во мне новогодней петардой. Я вскочила с кресла и заложив руки за спину подошла к нахалу.

— И что что женщина? Женщины умны, женщины рассудительны, женщины сдержаны!

— Но мой султан, — встал на защиту нахала ещё один нахал. – Женщина – существо низшего порядка, она не в состоянии вести мужские дела.

Существо? Низшего порядка?

Я со всей силы топнула ногой.

— Откуда ты вылез? Кто родил тебя? — заговорила я указывая перстом на сексиста. — Разве может низшее существо родить что-то более «высокого порядка»? Слушайте все и не говорите, что не слышали! Отныне каждый кто позволит себе пренебрежительно высказаться о женщинах подвергнется наказанию в десять плетей! Обратите внимание я говорю о женщинах в собирательном образе, не о ком-то конкретном. И зарубите себе на носу, женщины смекалисты, находчивы, проницательны, сильны духом, остроумны в конце концов! Ну а ты что молчишь? — повернулась я к Бухдже. — Благодари меня за назначение!

— О в-владыка, б-брат Солнца и Луны, п-преклоняю пред тобой к-колени и восхваляю твою щедрость и твою милость, к-клятвенно обещаю верой и правдой служить тебе… — проговорила она слабым-слабым голосом запинаясь, а потом гакнулась в обморок, обесценивая все те эпитеты, которыми я только что щедро осыпала женский род.

Советники разошлись, проглотив всё то, что я заставила их проглотить. Нашлась кучка седобородых шовинистов, понимаешь ли. Оставшись наедине с Палатой аудиенций, не считая двух стражей, я первым делом поправила слипшиеся болтики и положила на седалище трона подушечку. Ну теперь хоть сидеть поудобнее будет.

— О Великий, недостойная женщина у ворот… — начал было евнух, но осёкся и быстро поправился, — в смысле именно эта женщина недостойная, а все женщины весьма достойные…

— Ну и что эта недостойная? — поторопила я слугу.

— Она заявляет, будто является пророчицей и Небо велело ей передать послание сыну Солнца и Луны.

Пророчица? А если она напророчит, что я не я? Хм, а может наоборот, ответит на вопросы? Немного поколебавшись решила пущай заходит.

Сопровождаемая стражником в залу вошла женщина в длинных одеждах, скорее – лохмотьях, русые волосы сбиты в колтуны, губы искажены в змеиной ухмылке, взгляд злой.

Я нервно сглотнула, сердце застучало с бешенным ритмом, а по спине пробежал столбик мурашек. Я смотрела на себя, себя настоящую…

Глава 5. Я и моё тело

Казалось земля уходит у меня из-под ног. Неужели?

— Оставьте нас! — велела стражникам и евнуху. — Живо!

Слуги с поклоном подчинились приказу, а мы остались наедине. Я и моё тело.

Медленно сползла с трона и на ватных ногах приблизилась к своей оболочке. Святые угодники, да что же произошло с моим милым личиком? А волосы? Это же пакля? И кто там внутри?

— Фарук? — шёпотом спросила я.

Другая я скривилась в ещё более яростной гримасе ненависти.

— Ты, шелудивое отродье блудливой собаки, испражнение вьючного осла, чирей на заднице чёрного евнуха! Злосчастная ифритка! Верни моё тело немедля!

— На кого шуршишь, пакетик? Сбавь обороты, султан, это ты занял моё тело и мне совсем не улыбается расхаживать в этой твоей шкурке с обвисшим брюшком, висюлькой и потными болтиками, которые то и дело липнут к ногам и жутко мешают!

Я, то есть Фарук в моём облики расширил глаза (до этой минуты не знала насколько я, оказывается, лупастая), раздул ноздри, оскалился и разразился следующим потоком изощрённой ругани.

— А ну-ка прикрой свою сточную канаву, мошонка мула, рвоты-вызывалка, жабья бородавка, навозная куча на скотном дворе, потная ягодица очумелой мартышки! Что б тебе хребет по позвоночнику рассыпали и не собрали! Говённая…

Я не выдержала, размахнулась и влепила пощёчину. Святые угодники! Что же я наделала? Всё равно что саму себя ударить, да и силу-то не рассчитала, в этой моей мужской шкурке килограмм сто пятьдесят если не все двести. Фарук, то есть моя милая оболочка отлетела назад и упала на пол, благо ковры мягкие. Я подбежала к себе, опустилась на колени, бережно обхватила своё пострадавшее личико с ярким багровым следом на щеке и заботливо спросила:

— Больно?

Моё тело под управлением Фарука с минуту молча изучающе на меня смотрела, а потом начало ощупывать моё, то есть своё лицо, которое было на мне. С виду могло показаться, что двое влюблённых не могут насладиться друг дружкой, но на самом деле это был акт нарциссизма, самолюбования.

— То есть это твоё тело? — спросил Фарук, схватив себя (получается меня) ладонями за грудь.

— Моё, — я убрала его руки.

— И ты не специально захватила моё, дражайшее несравненное солнцеподобное тело? — он снова обхватил свою (то есть мою) грудь.

— Да. Хватит уже себя лапать! — я снова резко убрала его руки от его тела или мои руки от моего тела, как всё запутанно.

— Открой уши да хорошенько слушай, — проговорил Фарук моими губами и моим голосом и по-свойски уселся на трон, поёрзал и, не оценив удобства, выкинул из-под седалища подушечку. — Ты – не я, ты не султан, не сын султана и даже не мужчина, хочешь ты того или нет я верну своё тело, а ты получишь вот это.

При последних словах он снова обхватил ладонями грудь. Моему возмущению не было предела.

— Да ты что, думаешь, я рада быть вот в этой вот жирном тушке с потными бубенчиками и неисправной висюлькой?!

Я резко спустила шаровары и приподняла платье, оголив эти самые потные бубенчики и сморщенную висюшку.

— О солнцеликий… — оборвал сам себя евнух, дерзнувший показаться в дверях.

Зрелище то ещё: на султанском троне восседает оборванка с всклокоченными волосами, а перед ней стоит султан со спущенными штанами. Евнух застыл на месте с открытым ртом и вытаращенными глазами.

— Вон! — крикнули мы в унисон с Фаруком.

Слуга спотыкаясь поторопился оставить нас наедине.

— Ты что не надеваешь трусов? — удивился Фарук.

Да, у арабов в древности было принято носить нижнее бельё, евнух, когда одевал меня обмолвился, что у меня пятьсот двадцать пять трусов с позолоченными пуговицами.

— Они сдавливают висюльку, — заявила я, натягивая штаны обратно.

— Ты просто завидуешь, — фыркнул Фарук, откинувшись о спинку.

— Чему? Было бы чему! Сотня баб, а ты даже наследника не наклепал.

Тут же пожалела о своих словах, наверно за живое задела, Фарук даже в лице переменился. А мне идёт злиться, приму к сведению.

— Это сложнее, чем кажется, девка!

Девка?

— Вставить стручок в дырку, делов-то!

Фарук открыл рот, собираясь что-то гневно возразить, но тут снова попытался в Палату аудиенций проникнуть евнух.

— Вон! — рявкнул Фарук.

А я деланно обернулась к человеку и произнесла:

— Уважаемый, ещё минуточку и я весь твой.

Евнух обомлел, поклонился и вышел.

— Ты нас выдашь как негритёнок выползший из ног неверной одалиски! Как ты вообще разговариваешь со слугами? Девка! – заволновался Фарук.

— Не хочешь, чтобы нас раскусили, тогда свали с моего… нашего трона.

Султан внимательно на меня посмотрел, но послушался.

— Нужно поговорить, обдумать план действий, — заявил он. — Я не ел два дня, чудо что это тщедушное тельце вообще столько продержалось.

— Да и помыться не мешало, смердит от тебя как от… ладно хватит сравнений, и волосами займись, дико позапутались.

Фарук скрестил руки на груди, прошёлся по зале, попил из фонтанчика.

— Объяви меня своей наложницей.

— Что? — обомлела я.

— У тебя есть вариант получше?

Варианта получше у меня не было. Вернее, мелькнула мысль заточить «пророчицу» в темницу, а самой править блистательной Арабией… А что? Кормят, кланяются, одевают, подтирают что нужно… Вот только гарем, конечно, напрягает, ещё эта ночь с четверга на пятницу, то есть минимум раз в неделю нужно что-то изобретать и выкручиваться. Даже если смириться с висюлькой, всё равно – напряг. Нет, всё же лучше вернуть свою родную тушку, привыкла я к ней.

Евнух всё же прорвался.

— О солнцеликий! Собачий сын Камар аз-Заман готовится выступить против блистательной Арабии!

Твою ж налево! Этого ещё не хватало. Но больше всех поразился султан, тот который настоящий.

— Этот выпердыш хромой кобылы, тысяча мук его гнилой душе, допустил мысль в своей больной башке, что разумом подобна мартышке, будто может тягаться с доблестными воинами Арабии?! — воскликнул Фарук в моём теле.

Евнух очень странно посмотрел на «пророчицу»-оборванку.

— Это моя новая наложница, — махнул я рукой. — Да, передай хазнедар-усте моё повеление. Пусть эту прекраснейшую из жён, что ликом затмевает Солнце и Луну, как следует помоют, причешут, накормят и приведут ко мне в покои.

Слуга оторопел, но словом своего потрясения не выдал только низко поклонился.

Вечером ко мне доставили новую наложницу, в смысле Фарука в моём теле.

— О солнцеликий, брат Солнца и Луны, несравненная Фаруха ждёт твоей милости!

Я разрешила завести. Хм, Фаруха, это типа производное от Фарука? Ну посмотрим, как меня преобразили. Святые угодники, до чего же я хороша! Любо-дорого посмотреть! Просто нимфа! В этих полупрозрачных шелках цвета первых лучей восходящего солнца. А волосы… У меня сроду не было таких блестящих и гладких волос! Слуги или евнухи, кто там колдовал над моей внешностью – просто волшебники!

Когда мы остались наедине я галантно указала на кровать и ехидно произнесла:

— О прекраснейшая Фаруха, нет женщины прелестней тебя во всей Арабии. Белизна лба твоего говорит о блестящей луне, стан твой тоньше летучей паутинки, а бедра тяжелее песчаного холма. Ты словно бесподобная жемчужина…

— Заткни сточную канаву, — огрызнулся султан и начал широкими шагами мерить спальные покои, вид на моём лице был крайне раздражённым.

— Логово змей! Скверные бабёнки с грязными ртами и порочными мыслями! Разгоню весь гарем без сожаления, пусть побираются у городских ворот, дочери шакала! А экономка, эта скверная старуха, грязнейшая из экономок будет привязана к позорному столбу! Подлые змеи!

Ну я догадывалась что гарем – тот ещё серпентарий, вот пусть хозяин прочувствует какого его одалискам.

Я присела к столику и принялась за виноград. В этом толстеньком тельце мне постоянно хочется есть. Фарук, который так увлёкся проклятиями наложниц, что минут десять не обращал на меня внимания, вдруг резко затормозил и воззрился на меня с глубоким возмущением.

— Как смеешь, о презренная, кормиться едой султана!

Я, не отрываясь от поздней трапезы, погладила живот и парировала с набитым ртом:

— Хочешь лишить это тельце пищи, хочешь, чтобы оно изнывало от голода?

Фарук или Фаруха подошла ко мне ближе и очень любовно так погладил моё (или его, как посмотреть) пузико.

— О Небеса! Как нам вернуть наши истинные облики?

Смотреть на себя такую расстроенную было тяжело, хотелось обнять себя, успокоить.

— Не надо плакать, глазки покраснеют, опухнут, мешки появятся.

— Это всё твоё бабье тело! — утирал слёзы Фарук.

— Ну ладно, поплачь, сними напряжение.

Султан резко встал и снова заходил по комнате, а я принялась дожёвывать.

— Я слышал о назначениях. Ты верно спятила! Бабу и визирем?! О, горе мне, теперь решат, что властитель блистательной Арабии, Фарук второй свихнулся рассудком!

— Ну, наш визирь нас разоблачил, пришлось его того самого, в тюрьму. А Бухджа – девица толковая.

— Девица, — с нажимом повторил султан.

— И очень сообразительная, в государственных делах понимает, а ты до неё даже не дошёл. Ну мы понимаем о чём я…

Фарук пристально посмотрел на меня и заломил бровь (хм, а мне идёт заламывать бровь, надо учесть).

— Ходили слухи, что ты была с Бухджой в ночь с четверга на пятницу.

— Угу, — кивнула, отправляя в рот очередную виноградинку.

— И… — султан замялся. — Ты сорвала первые плоды её любви?

Не сразу поняла о чём он, но, когда поняла – брезгливо поморщилась.

— Нет, я же тоже девица, как до тебя это ещё не дошло!

— Как ты разговариваешь с… с… со своей наложницей! — из глаз султана снова брызнули слёзы.

— Ну-ну, мы что-нибудь придумаем, — похлопала его по спине. — Ты это, расскажи, нет ли у тебя идей почему такое произошло?

Фарук залез на кровать, облокотился на подушки и начал свой рассказ.

— Я поручил Ахмеду, это тот, которого ты бросила в темницу, вернуть тысячу динаров, что украл его предшественник, визирь, владеющий чёрной магией, собака среди везирей.

— Погоди, погоди, — прервала я рассказ, — а эта собака среди везирей случайно не утащила тысячу динаров в другой мир? В мой мир? Где монетка осела на дне океана?

— Хм, неведомо куда эта собака утащила украденное из казны, вот только вся казна после этого была полна солёной воды. Сколько долгих дней слуги приводили в её порядок!

Кажется кое-что проясняется. Этот первый везирь, который украл золотые монеты решил с ними отправиться в другой мир, наш, но портал открыл очень неудачно, прямо в море. А потом второй колдун, чтобы вернуть украденное стал их притягивать из иного мира, то есть моего мира…

— А этот второй колдун оказался сильным чародеем, подери его буйный леший. Это из-за него я здесь, я проглотила одну монетку…

— Зачем? — поморщился Фарук. — ты питаешься золотом?

— Она зачаровала меня! Я не могла ни о чём думать кроме этой монетки, вот и проглотила, чтобы стать единым целом. Ну давай, продолжай, что дальше?

— Монеты начали возвращаться, я радовался и попросил колдуна кое о чём ещё, личном…

Султан замялся. Хм, чего такого он мог стесняться?

— Детей что ли?

Фарук вспыхнул как зрелый помидор, сполз с кровати и начал вышагивать по комнате.

— Я попросил, чтобы моё тело стало способно зачать дитя, — неохотно прояснил он и гордо вскинул голову, ожидая насмешек.

Но я не смеялась, дело-то такое, деликатное, единственное что отметила:

— Ну теперь-то твоё тело в состоянии зачать дитя…

— Этот пёс смердящий согласился, сказал будет выполнено, а потом свет померк у меня в глазах, и я очнулся уже в твоей шкурке в доме доброй вдовы, где за мной ухаживал её единственный сын. Я обещал ей мешок золота за своё спасение, а она, глупая женщина, заявила, что заботиться обо мне не ради денег, а из доброты и сострадания. До чего глупая женщина! Потом я вернулся в свой дворец под видом пророчицы, этих гадов всегда пропускают…

— А где колдун?

— Исчез, — пожал плечами султан. — Бесследно. Как смердящее облако из задницы евнуха.

Паршиво. Значит концов не найти.

— А зачем ты стражу покоев даровала титул паши? Тебе хоть вдомёк насколько знатен это титул?

— Мухаммеду-то? Ну он такой надёжный, ответственный, умеет слушать, быстро учится (вон как быстро усвоил правила массажа) и руки у него такие умелые, сильные.

— Ты что?! Позарилась на его прелести? Он же мужчина!

— А я – девица! — притопнула я ногой.

Фарук опустился на кровать и закрыл лицо руками.

— Как мы теперь в таком виде? — посмотрела я в глаза султана, которые несколько дней назад были моими глазами.

— О жестокосердные небеса! Ни мне ни тебе отныне не познать любовных ласк, не насладиться чужими прелестями… — подхватил Фарук. – Это сладостная нега отныне заперта на сотню железных замков для нас двоих… Нас двоих…

Я медленно повернула голову к султану, он наклонился ко мне и нервно сглотнул.

«Нас двоих» – эхом пронеслось в моей голове.

Глава 6. Кто ищет чего не подобает, найдёт то, чего не хочет

Я медленно повернула голову к султану, он наклонился ко мне и нервно сглотнул.

«Нас двоих» – эхом отозвалось в моей голове.

Но уже через секунду наваждение спало, резко и с нас обоих, мы отпрянули друг от друга и тряхнули головой, будто сбрасывая с глаз пелену сиюминутного помешательства.

Одно дело любить себя, потому что ты это ты, а другое – фу, даже подумать противно и как вообще можно было допустить подобную шальную мысль! Пожалуй, единственный, кого бы я допустила к своему телу был Мухаммед ибн Али, но я его сделала пашой, и он теперь ух как далеко, вкушает плоды славы, выслушивает льстивые речи и не думает обо мне.

Ночь подходила к концу и через окно начали проступать предрассветные сумерки.

— Ты – свежая наложница и как сам выражаешься, надо бы оставить следы первых плодов любви на ложе… — брякнула я, балда, и тут же пожалела об этом.

Кто из нас будет себя резать?

— Аа, — крякнул Фарук, поморщившись будто надкусил кислую ягоду, — подай сюда нож. — он протянул руку, мою нежную девичью ручку, и закатал рукав.

Ну уж нет, готова претерпеть боль, но не дам кромсать свою милую сердцу тушку. несколькими шагами достигла стола с кушаньями и ухватила столовый нож, тяжело вздохнула и… а-а-а, как же это противоестественно калечить себя.

— Ты чего это, гнилая коряга, дочь кривоногого шакала, удумала?! — резво подскочил на кровати Фарук и кинулся ко мне с завидной скоростью.

— Нет, тебе будет больно, о султан, брат Солнца и Луны, дозволь мне! — Крикнула я и снова сделала попытку резануть себе руку.

— Лучше своим лицом, чем с добрым гонцом! — прорычал Фарук и тоже ухватился за рукоятку ножа.

Благо я в этом теле была сильнее и вырвать нож у меня, разумеется не вышло.

— Повелитель! — вдруг раздался голос нового, но столь же мускулистого как и Мухаммед, стража

Мы как по команде разошлись в стороны и повернулись к вошедшему.

— Моя новая наложница решила покончить со своей бренной жизнью так как не смогла доставить мне должной услады, — процедила я сквозь зубы, косясь на раскрасневшегося от гнева и физических усилий Фарука. — Глупая женщина, что с неё взять.

Стражник пожал плечами, согласно кивнул и вышел из покоев.

— Немедля отдай нож, лужица ослиной мочи! — проскрежетал сквозь зубы Фарук, только мы снова остались одни.

— Ну уж дудки! — Подбоченилась я и подняла руки с ножом высоко-высоко, даже на цыпочки стала, чтоб султан не допрыгнул.

Но эта паразитина сделала нечто совершенно подлое – ударил коленкой по орешкам, а когда я согнулась от невыразимой боли – вырвал нож.

— Ах ты сучий сын! Да как так можно, сволочняга! У меня, вернее у тебя, итак висюлька барахлит, а теперь ещё и орешки расплющил, гадёныш! Больно-то как! Падлюка!

Тем временем Фарук разрезал ладонь на моей нежной ручке и измазал покрывало. Как логично! Уберечь от пореза свою руку, но расплющить болтики! Да теперь у тебя точно детей не будет, безмозглая мартышка!

— Повелитель! — снова возник в дверях страж, привлечённый шумом.

— Порядок, — махнула я рукой, — просто катышки заболели, — я указала себе в область паха, — они у меня такие малюхупонькие, что без свечки не разглядеть, как и висюлька, такая маленькая, сморщенная, от бородавки не отличишь. Вот и болят постоянно.

Фарук изменился в лице, кинулся ко мне и больно сжав мои плечи, скривился в гримасе ярости и с пылом заговорил:

— О великолепный владыка блистательной Арабии, в жизни не встречала ничего величественнее твоих прелестей, кои ни с чем не идут в сравнение! Более не желаю других растираний кроме ласк твоих, а треножник твоего прекрасного сосуда столь чудесен и огромен, что воспылал бы завистью любой муж, ходящий по белу свету коль представился бы ему шанс узрить прелести твои!

— Повелитель, мне удалится? — совсем растерялся страж.

— Да, — ответили мы с султаном в один голос.

Страж немедленно исчез за дверьми.

— Ах ты блоха на теле хромой собаки, бородавка на жабьем брюхе, тряпка, что берут с собой в отхожее место!

— Ща намахну! — пригрозила я сжав кулаки.

— Ударишь это лицо? — Фарук поднял брови и обхватил себя за щёки, мои прекрасные румяные щёчки.

— А ты меня больно-больно ударил и туда, куда бить нельзя, — посетовала я и моё сердце сжалось от жалости к самой себе.

— Одно Небо знает как плачет моё сердце об ошибке, — покачал головой Фарук.

— А как там рука? Дай-ка промою и перевяжу.

— Мы сели на кровать, и я с нежностью и заботой начала обрабатывать рану на своём теле, временно занятом султаном.

— Размышляю об этом колдуне, что вынул мою душу и засунул в тело женщины. Его нашёл Ахмед, тот, которого ты заточила, если он ещё не он положил последний мазок кисти на картине своей жизни, нужно выведать у него как найти колдуна.

— Угу, — кивнула я, бережно затягивая материю на ладони султана.

— Но сначала надо пришлёпнуть Камара аз-Замана, который вздумал сесть на брюхо Арабии и насытится её кровью.

— Пришлёпнуть комара Камара! А ты остроумно сказал, — искренне похвалила я.

Фарук одарил меня снисходительной улыбкой.

Вскоре в дверях возникли молчаливые евнухи, видно настало время расставаться с Фарухой.

— Вели, чтобы я сопровождал тебя, — шепнул султан.

— Но это против правил, нельзя себя выдавать, — парировала я также шёпотом.

— Против правил чтобы у султана отвисли женские груди.

Какой же всё-таки козёл этот Фарук второй, может правда его в темницу? Я посмотрела на его (некогда своё) лицо и умилилась, нет, надо возвращать собственную шкурку.

— Повелеваю: Фаруха, чьи брови выгнуты точно луки, а ротик – любовная давильня, ну и там всё прочее, будет повсюду сопровождать меня. Даже в гальюн. Это приказ!

Евнухи молча поклонились, даже ухом не повели, наверно привычные сделались к замашкам султанским. А потом начали меня переодевать. Трусы я разумеется не надела, итак орешкам пришлось пострадать

Мы с Фарухом, а лучше будет сказать с Фарухой, прошли в Палату аудиенций, куда я распорядилась пригласить пашу и визирей, включая главного визиря, то бишь - визиршу. На то, что я повсюду таскаюсь со своей новой наложницей, смотрели косо и с удивлением, но не таким шоком, каким должны бы по идеи, наверно на фоне остальных моих фальдебарсов этот особо сильно не так уж и выпирал, видимо.

Я уселась на трон, потом встала, взяла подушечку, выразительно посмотрела на Фарука, который деланно закатил глаза, положила на седалище и взгромоздилась на мягкое. Вот, так гораздо удобнее. Султан остался стоять позади меня.

— Приветствую всех собравшихся! — начала я и тут же почувствовала толчок в спину, должно быть султан говорит какие-то другие слова, но информация по этому поводу отсутствовала, посему продолжила так, как сочла нужным. — Сегодня на повестке – угроза со стороны Камар аз-Замана, — снова толчок в спину, устроился сзади, понимаешь, добавила специально для султана, – шелудивой собаки, дочери хромого шакала.

Некоторые советники согласно закивали головой. Выискала глазами Мухаммеда Али, сына Али, вот он, голубчик, хорош, скотиняка да ещё в этом камзоле, не мужчинка, а сладкая ягодка. Появились позывные, указывающие на «пи-пи», но я решила их игнорировать до конца собрания. С этим недержанием надо определённо что-то делать.

А вот и Бухджа. Ммм, в мужском платье, в чалме с двумя завязанными поясами и бледная как мел. Даёшь феминизацию блистательной Арабии!

— Итак, надо вырыть глубокий ров и подготовить замок к обороне! — заявила я.

Советники начали перешёптываться и как-то странно на меня поглядывать.

— Что ты несёшь, какой ров? — шепнул мне на ухо Фарук, а потом во всеуслышание обратился к залу. — Великий султан, брат Солнца и Луны повелевает снарядить лёгкую конницу в десять эскадронов и под командованием Мустафы направить на осаду крепости Удайя, а после захвата занять оборонительную позицию. Собрать пехоту в две тысячи человек и отправить с десятью бронзовыми бомбардами на северо-восточную границу. И пущай не стухает огонь кузней, отливающих гаддаре и шамширы[1].

— Угомонись женщина! — взвизгнула я и ударила по подлокотнику, тоже мне, указывать будет, султан-то я в конце концов, по крайней мере сейчас. — Слушайте все и не говорите, что не слышали. Повелеваю: соберите конницу, размером в десять эскадронов и отправьте занять позиции в крепости Удайя. Одновременно нам понадобятся пехотинцы, человек, скажем, две тысячи, пускай они в сопровождении пушкарей и десяти пушек встанут на защиту границы на северо-западе.

— Северо-востоке, — злобно прошипел Фарук.

— То есть на северо-востоке, — поправилась я. — И это, пусть оружие куют днём и ночью.

Советники согласительно закивали головой, пролетел одобрительный шёпоток. Но вопросы по-видимому остались и вперёд вышел один старец, должно быть ведующий военными делами.

— О блистательный владыка, — начал он немного дребезжавшим голосом. — А кто же возглавит конницу?

— Мустафа, — шепнул мне на ухо султан.

— Му… — я замялась и посмотрела на Мухаммеда, а он глаз с меня не сводил, ах какие же у него умелые сильные руки. — Мухаммед Али, сын Али, паша.

Болезненный тычок в спину.

Мухаммед вышел вперёд и заговорил, встав на одно колено:

— О великий султан, сын Солнца и Луны, о столь великой чести я и помышлять не смел, единственное чего опасаюсь, что не смогу оправдать доверия твоего, владыка, не смо…

— Ну тогда – Мустафа, — передумала я, оборвав пашу на полуслове, ну раз человек настолько в себе не уверен, чего уж там, убьют его ещё ненароком.

В глазах Мухаммеда отразилась досада, но он только почтительно поклонился.

Потом было выступление нескольких старцев. Бухджа как-то на их фоне потерялась. Мне её надо либо подтолкнуть к великим делам, либо снять с поста и назначит кого-то ещё из гарема, благо вариантов аж восемьдесят восемь, но что моим главным визирем будет женщина я решила точно, сломаю укоренившиеся шовинистские взгляды местных.

Когда все обсуждения в Палате аудиенций закончились, я поспешила в гальюн, не просто же так барометр трепыхался. Фарук ждал снаружи.

Когда вышла кроме султана меня поджидал чёрных евнух и женщина в зелёном платье с золотой вышивкой. И чего она из женской части-то прискакала? И кто она? Хоть обошла я их всех – убей имени не помню. На выручку пришёл чёрный евнух, сообразительный негритёнок, надо бы его наградить.

— Главная жена владыки, несравненная Ариба, пребывает в крайнем нетерпении и никакие мои уговоры не изменили намерения во чтобы то ни стало увидеть сиятельного брата Солнца и Луны.

— Ариба, ну пошли, поговорим, — пожала я плечами и обращаясь к Фаруку бросила. — И ты не отставай.

Мы втроём вошли в царственные спальные покои, и тут Ариба словно с катушек слетела.

— О мой блистательный султан, муж мой, видит Небо я тебя больше люблю чем утробу свою, но ты растоптал моё право, мою гордость и моё чувство как давильщики виноград. Ночь с четверга на пятницу, по праву принадлежащую одной из жён, ты подарил одалиске, а потом уж не знаю за какие заслуги ты эту одалиску назначаешь главным визирем, опорочив память своих предков, наплевав на обычаи мудрецов, а затем берёшь новую наложницу, что таскается подле тебя подобно шнурку, коим подвязывают кафтан, не найдя поблизости благородного пояса. А я, главная жена блистательного владыки Арабии, точно камень, которым подтёрся бедуин и кинул в пустыне!

— Ну, эээ… — я замялась, так как ничего путного в голову совершенно не лезло.

И тут прорвало Фарука, он вышел вперёд и протянув руки к своей главной жене заговорил:

— Слова твои способны растрогать и уличные камни, о прекраснейшая Ариба, цветок, что владеет ключами от моего сердца! Ревную бока твои к одежде, которая обнимает столь нежное тело. Завидую чашам, уста твои целующим, когда к месту лобзания их приближаешь.

— Фарук?! — открыла рот женщина и ища какое-то подспорье пошатнувшемуся от этой мысли рассудку уставилась на меня.

Я виновато кивнула.

После третьей чаши щербета Ариба снова заговорила.

— Как Небо могло допустить такое или из прихоти само устроило столь жестокое испытание блистательной Арабии, поместив душу владыки в такой непривлекательный сосуд?

— Ну-ну, — одёрнула я, сосуд ей непривлекательный!

— Это всё тот колдун, что привёл собака Ахмед.

— Так пусть он вернёт всё обратно! — с чувством заявила Ариба.

— Так что ждать, когда ночь выйдет поиграть в «Повесь-ка занавеску» со звёздами, идём к нему немедля! — выставил вперёд мою и без того выдающуюся грудь Фарук, а потом обернувшись к главной жене произнёс. — Ариба, ты вместо зрачка в моём глазу, знай, что отныне руль жизни моей уже у тебя в руках…

— Никто не узнает, во всяком случае – не из моих уст, — заверила женщина. — Я тоже последую за вами, ибо моя жизнь и счастье не в меньшей степени зависят от благополучного исхода.

— О моя утренняя роса на нежном ростке, негоже тебе… — начал было султан.

— Хорошо, идём с нами, — махнула я рукой.

Фарук окатил меня гневным взглядом, но ничего не сказал.

Тюрьма во дворце располагалась на минус первом этаже, то есть в подвале. Сразу в нос ударил затхлый запах сырости и испражнений. И с каждой ступенькой вниз амбре становилось всё отвратительнее. Ариба прикрыла нижнюю часть лица платком. Хм, если такая неженка чего увязалась?

Ахмеда ибн ал-Хасана я узнала не сразу. В холщовой грязной рубахе, с осунувшимся лицом, лодыжками, закованными в кандалы он смотрелся настолько беспомощно, что я даже его пожалела.

— Оставьте нас! — крикнула я стражникам, те с поклоном вышли из-за дверь.

Ахмед посмотрел нас через полузакрытые глаза. Почему он молчит? Неужто ему отрезали язык? Внутри возникло неприятное чувство вины.

— Припомни тот день, отброс Небесного творения, когда ты петух бесхвостый привёл колдуна, — потребовал Фарук.

— Открой рот! — в унисон с султаном крикнула я.

Разжалованный визирь послушно открыл рот. Я выдохнула со звуком облегчения – язык был на месте, значит молчал о своих подозрениях.

— А теперь расскажи нам про колдуна, — потребовала я.

— Колдуна… — слабым голосом переспросил Ахмед и расхохотался.

— Того, что ты привёл к сиятельному владыке и который вынул душу царя и вложил в неказистый сосуд, что сейчас перед тобой, — пояснила Ариба, не забыв упомянуть про «неказистый сосуд», зря я вообще разрешила этой корове сопровождать нас.

— Царь? — Ахмед, вытаращился на мою женскую телесную оболочку, на его похудевшем лице глаза выглядели особенно большими и выразительными.

— Что за колдуна ты привёл, о сквернейший из визирей и грязнейший из слуг?

— Сиятельный брат Солнца и Луны, солнцеликий владыка Арабии? — раскрыл рот Ахмед.

— Отвечай, собака, — поторопил Фарук.

— Пролей каплю своей милости над недостойным, смилуйся! — бывший визирь упал на колени, кажется я даже хруст его косточек услышала.

— Шевели языком, пёс шелудивый! — прикрикнул султан моим нежным голосом.

— В тот чёрный день, когда ты погрузился в сон, что длиннее обычного, я пошёл туда же куда наведывался в поисках чародея. Я нашёл его, но обликом был он совсем другим. Предстал он предо мной в своём истинном виде. Лицо в шишках, брови сросшиеся, глаза косые, нос приплюснутый, ноздри как две дырки в отхожем месте, руки как ткацкое мотовило, ступни широкие как гусиные лапы, а кожа синяя.

— Джинн… — побледнел Фарук.

[1] Изогнутые наружу мечи, шамширы утончаются и обостряются у основания

Глава 7. Джинн

— Есть четыре вида джиннов, — начал объяснять Фарук, когда мы вернулись в спальные покои, но обращался он не ко мне или к Арибе, а скорее к себе самому, рассуждая вслух. — Силаты, мариды, ифриты и гули. Силаты – добры с людьми, но самые слабые из джиннов, не владеют боевой магией, способны только на мелкие чудеса, уязвимы к древесине, не способны полностью принять человеческий облик, имеют белую кожу, носят исключительно белые одежды, обитают там, где очень жарко и мало воды, встречаются крайне редко. Мариды – джинны воды, самые разумные из джиннов, могут принимать человеческую форму, гораздо сильнее силатов, способны возвести дворец за одну ночь, имеют синий оттенок кожи. Ифриты – джинны огня, самые могущественные из джиннов, ненавидят людей и всё человеческое, узнаваемы по красному оттенку кожи. Гули – самые отвратительные из джиннов, питаются людской кровью, охотятся на одиноких путников, могут обратится человеком, дабы заманить жертву в ловушку, имеют синий оттенок кожи.

— Думаешь это гуль? — нахмурилась я. — Может оказаться и маридом.

— О владыка! — напомнила о своём присутствии Ариба. — Сбрось кручину с чела своего!

Но Фарук не обратил на неё ни малейшего внимания и снова, обращаясь к себе самому продолжил монолог:

— Выхода нет, коли жажду я возглавить войско и повести его супротив Камара аз-Замана – надо немедля воротить свой облик. Но покинем дворец не сейчас, а тогда, когда сон закроет веки визирям, тогда, когда ночь раскрасит чернилами рожу неба, которую прежде докрасна поджарило солнце.

— То есть когда стемнеет, — подытожила я, словив пренебрежительно-снисходительный взгляд султана.

Ариба таскалась за нами банным листом, что, по правде сказать, несказанно меня напрягало. Да и слуги хоть прямо так и не пялились, но я чувствовала на себе их тяжёлые осуждающие взгляды, прожигающие мне спину и ведь не объяснишь-то им ничего толком.

Кушали мы теперь тоже трио. Блеск, что сказать. Но более всего не нравится мне что эта Ариба так ластится к МОЕМУ телу. Уже несколько раз приходилось втискиваться между этими двумя, супругами, понимаешь. Что, главная жена, камин-аут, по девочкам теперь? Так иди тренируйся на одалисках в гареме, а от моей любимой тушки лапы прочь!

— А отчего ж братец мой Мурад ар-Рашид не выказывает более благодарности за жизнь свою? Где он?

«Не высказывает более благодарности за жизнь». Да как этот надменный султан может требовать от родного брата подобное?! Неужто ему совершенно наплевать на единственного кровного родственника?!

— Думаешь я отрубила ему голову? — произнесла я с намеренным холодком – пусть-ка помучается.

— Ты что?! — подскочил на месте Фарук. — Нельзя проливать царскую кровь! Надо было задушить его. Так ты его приказала задушить?

Я малость опешила, у меня аж челюсть отвисла. В начале обрадовалось, что Фарук так разволновался за жизнь брата, а потом – опешила.

— Да как так можно с собственной родной кровью! — устыдила я султана, правда он не особо устыдился. — Знай же, жестокосердный властитель блистательной Арабии, что я подняла Мурада с колей, усадила рядом с собой и позволила более не сгибать колени в глупой благодарности. Это мать дала ему жизнь, а не ты!

Султанские щёки налились кровью от гнева (не думаю, что от стыда или смущения), он встал напротив меня, выпятив грудь и уперев руки в бока.

— Назвала меня жестокосердным, глупая ослица? Знай же, что я – единственный царь Арабии, который сохранил жизнь брату. У меня был когда-то и старший брат, взойди он на престол – со мной и Мурадом обошлись бы также как с нашими дядями. Нас с ним десять лет держали в покоях, размером с эту вот спальную комнату, кроме которой дозволялось посещать лишь огороженный закоулок для омовения. Нас кормили, приводили рабынь для утехи, но не жениться, не выйти наружу не дозволялось. Каждый день с восходом солнца я ожидал садовника[1] с удавкой в руке. Можешь представить, какого это думать, что сегодняшний день может оказаться последним? И так десять лет? Сидя там, в золотой клетке, я поклялся Небом, что коли доведётся мне надеть султанскую чалму, я сохраню жизни своим братьям. И вот моего старшего брата унесла война на саване славы, а сердце моего отца перестало биться в минуту утехи с одалиской. Тогда в мою тюрьму вошли трое. Я ждал что мне накинут верёвку на шею, а меня возвели на трон.

— О свет очей моих! Султан моего сердца! Ты самый милосердный из всех живущих! — запела соловьём Ариба.

— Извини, тебе пришлось нелегко. Богатые тоже плачут, — признала я свою ошибку, хотя Фарук – упрямый самолюбивый баран и никто меня в этом не разубедит.

Султан слегка кивнул головой в знак того, что принимает извинения и лицо у него сделалось ещё более самодовольным.Что ж, если всё получится он скоро снова сядет на трон вот в этой вот тушке. А что будет, если мы поменяемся телами обратно, а я застряну в этой вот блистательной-нежелательной Арабии? Надо расставить точки над «и».

— Фарук, на пару слов.

— Говори, — дозволил султан.

— Наедине, — прошептала я.

— Сиятельный владыка, брат Солнца и Луны дал позволение говорить, не пререкайся, заморское чучело. Верно, о повелитель моего сердца, великий из великий, могущественный из могущественных, разумнейший из разумных?

Падкий на лесть Фарук, выпроводить жену отказался.

— Говори при Арибе.

— Когда мы вернём свои тела, если я останусь вот в этой вот вашей блистательной Арабии, что со мной станется?

— Раз я объявил тебя наложницей, дозволяю ей и остаться, — пожал плечами пухлый возрастной эгоистичный царёк с отвратительнейшим характером.

Глаза главной жены недовольно сверкнули, но мои глаза сверкнули ещё более недовольно.

— Вот уж спасибо обойдусь! — хмыкнула я.

— Это ещё почему? — повернулся на меня Фарук, на его лице отразилось крайнее негодование и удивление.

— Мужа я сама себе подберу, если вообще захочу.

— Ты верно спятила или оглохла! Я сказал, что позволю остаться моей наложницей.

— Великий одарил ничтожную ослиную паклю великой милостью, а она смеет быть недовольной! — подключилась Ариба, коза драная.

— Извиняюсь, но даже если бы ты выгнал всех жён и наложниц, я бы и то очень долго думала, — я подбоченилась и краем глаза с удовольствием заметила как Ариба чуть ли не задыхается от гнева, а потому специально для сварливой главной жены добавила: — А что? Всё равно гаремные женщины бесплодны.

— Да как ты смеешь! — взвизгнула задетая за живое Ариба и попыталась вцепиться мне в волосы.

Но тушка-то была султанская, вот Фарук её и начал оттаскивать, не давая попортить бывшего себя.

— Уймись жена, это же лицо твоего сиятельного владыки, — укоризненно проговорил Фарук моими губами и моим голосом.

А я, чтобы унять бушующие в душе гнев и раздражение, особенно на эту визгливую мартышку Арибу, большими шагами вышла из покоев и крикнула:

— Негоже султану дарить ласки только двум своим женщинам! Приказываю: привести ко мне остальных трёх жён и оставшихся наложниц кроме Бухджи, пускай занимается государственными делами.

Приказ я не адресовала кому-то конкретно, стражей за дверью хватало, сами разберутся.

Когда обернулась на Арибу и Фарука, чтобы оценить произведённый эффект, то вполне удовлетворилась. Главная жена сидела на кровати, закрыв руками лицо, а султан в моём обличие застыл посередине комнаты, расставив ноги и раскинув руки.

— Ты что натворила? Они же и не поместятся тут…

— А зачем вообще тебе столько женщин? А? Зачем понабирал?

— О, Небеса! Ты – самая вздорная из всех женских тварей, что попадались мне на дороге жизни! Знай же, дочь шакала, что есть и для царя правила, не может он демонстрировать своё нагое тело перед женщиной, как и не может быть одновременно более чем с одной из своих жён!

— Так был же всё это время! Со мной и этим вот чучелом, которое ты называешь главной женой.

Ввернула я «комплимент» отправительнице.

— Ах ты змея! Ах ты грыжа пупочная! Ах ты горб на спине нищего оборванца! — взвилась Ариба.

— А ты – бесплодная смоковница! — парировала я, выискивая ругательства побольнее. — Стал бы брат Солнца и Луны брать себе ещё восемьдесят восемь женщин, коли был бы доволен тобой?

— О горе мне! Замолчите немедля сварливые ослицы! — стонал Фарук, но никто из нас внимания на него не обратил.

— Гадюка ядовитая с лицом бородатой жабы! Да сократит Небо твои дни! — побагровела Ариба и было снова кинулась на меня порываясь вцепиться на этот раз в бороду.

— Стража! — крикнула я зычным султанским голосом.

— Мой повелитель? — незамедлительно появился в дверях мускулистый мужчинка в длинном кафтане с оружием на поясе.

Ариба сразу утихомирилась. То-то же, теперь знаю, как приструнить зарвавшихся одалисок, не поворачивается язык назвать одну из восьмидесяти девяти женщин женой, жена – это когда одна, а когда много – пакет одалисок.

— Мой приказ выполняется, хотел поинтересоваться?

— Да, повелитель, сиятельные жёны и наложницы скоро прибудут, — ответил он.

— Хорошо, можешь идти, хотя нет, побудь-ка здесь, в покоях, поохраняй, а то как-то неспокойно на душе.

— Да мой повелитель, — поклонился страж и остался стоять внутри помещения у двери каменной вооружённой глыбой.

При свидетеле ни султан, ни его сварливая грымза не решились высказывать мне непочтения. А я с видом победительницы уселась на широченную кровать. И тут начали пребывать они – жёны и наложницы…

— Эй, — я подошла к стражнику, — ты это, представляй каждую по мере прибытия.

— Но мой повелитель, как я могу знать их? — растерялся страж.

Фарук подошёл к нам с нежной улыбкой и исподтишка больно ущипнул меня за бок. А я смотрю он поднаторел в грязных приёмчиках. То коленом в пах, то ткнуть в спину, а теперь ещё и ущипнул. Гусь-щипун нашёлся. Ну поняла, поняла, султан и подскажет.

— Ну ладно, — махнула я рукой стражнику. — Но смотри, запоминай имена.

Бедный страж совсем оторопел. Запомнить столько имён почти одинаковых с виду женщин было крайне затруднительно.

Открылась дверь и вошла черноволосая кареглазая женщина в синих одеждах.

— Благодатного дня, милейшая Фатима, — произнёс Фарук.

Следующее слово было за мной.

— О прекраснейшая Фатима, чьи волосы темнее ночи, чьи губы слаще спелого граната. Белизна лба твоего говорит о блестящей луне, стан твой тоньше летучей паутинки, а бедра тяжелее песчаного холма. Проходи, проходи не стой в дверях, ещё люди будут.

Показалась следующая – черноволосая кареглазая женщина в бардовом одеянии.

— Благодатного дня, милейшая Хадижа, — обозначил для меня её имя султан.

Я мельком взглянула на стража, тот вместо обычного каменного изваяния принял уже совсем другой весьма заинтересованный вид, пристально следя во все глаза за происходящим – запоминал как было велено.

Когда в комнату вошла сороковая по счёту женщина, лицо стража уже было не заинтересованным, а каким-то перепугано-удручённым, в общем я сделала вывод – сбился, бедняга. А ещё я поняла, что квадратных метров в спальне султана хоть и порядочно, но на весь гарем точно не хватит.

— Так девочки, давайте-ка мы лучше перейдём в Палату аудиенций, она поширше, всем место хватит. А ты доблестный страж, передай моё распоряжение: всех следующих вести в Палату и направить туда питься, лакомств и подушек для сидения, — решила я организовать переход в более вместительное помещение.

К выходу еле протиснулась, заметив, что гаремные прелестницы злобно шипят друг на друга и активно работают локтями, дабы стать ко мне поближе.

— Девочки, девочки! — обернулась я к ним, все тут же притихли. — Ну что вы в самом деле? Мы же все пристойные благовоспитанные дамы… Вернее, вы – благопристойные дамы, а я – ваш султан. Становимся гуськом, строимся по очерёдности того как я на вас женился или объявлял наложницами, начиная с конца! То есть за мной будет стоять Фаруха, а последней – Ариба. Да, Ариба, давай, давай, двигай в конец колонны. Всё? Выстроились? А теперь – за мной!

Стражи и евнухи, попадающиеся нам по дороге уже даже не пытались скрыть своего крайнего удивления и открыв рот провожали взглядом строй наложниц, вереницей следующих за братом Солнца и Луны. Ну да, всех наложниц вожу с собой, понабрал – теперь вожу. Когда наша группа достигла Палаты аудиенций она пополнилась ещё на пару десяточек женщин.

Наконец, мы расселись. Я – на трон, женщины – на подушки.

— Все собрались? Никто не потерялся? — окинула я их взглядом старшего вожатого. — Давайте-ка я вас пересчитаю. Одна, вторая, третья….

— Приветствую, о солнцеликий повелитель, брат Солнца и Луны! — появилась в дверях очередная то ли жена, то ли наложница.

Тьфу-ты, сбилась!

— И тебе доброго дня, — пожелала я вновьприбывшей и повернулась к султану. — Фаруха, давай-ка ты всех пересчитай.

— Не хватает Латифы, — закатил глаза султан, а потом, чтобы не спалиться добавил, — о прекраснейший добросердечный владыка блистательной Арабии.

— О мой султан! Повелитель Арабии и моего сердца! Да пошлёт Небо тебе все блага, что есть на земле! — возникла в дверях последняя, пухленькая вторая жена с именем Латифа.

— Ну раз все в сборе, рассаживаемся, угощаемся рахат-лукумом, пьём освежающий щербет и рассказываем друг другу интересные истории, можно сказки. Кто первый?

— Дозволь мне о блистательный царь! — поднялась одна из присутствующих.

— Дозволяю, — махнула я рукой.

Жёны и наложницы наперебой услаждали мой слух волшебными истории о царях и бедняках, о джинах, о глупых поступках, за которые приходилось расплачиваться, о доброте за которую воздавалось сторицей и все эти истории были щедро приправлены изощрёнными оскорблениями и витиеватыми фразами древней мудрости. И чего это я раньше до такой забавы не додумалась? Единственно, Бухджа со своими семью ослами в коллектив не вписалась бы, а девчонки молодцом.

— О Великий, солнце уже клонится к закату, — многозначительно посмотрел на меня Фарук, намекая на поздний час.

— Мнда, что-то засиделись мы, — поднялась я с трона. — Так, девчонки, расходимся. Продолжим в следующий раз. Фаруха останься, дело есть. Страж! Сообрази организованный переход группы в женскую часть!

— О светлоликий брат Солнца и Луны! — прорвалась ближе к трону Ариба. — Ты ж ещё не услышал мою сказку, а она такая, что затмит все прочие, от которой любой слышащий впадёт в сильнейшее возбуждение и не сможет найти себе места пока не узнает окончание моего сказания!

Гадина меня шантажировала, змеюка чистой воды. Я бросила косяка на султана, тот тяжело вздохнул. Ан нечего было посвящать всяких там Ариб в наш маленький секретик.

— Ариба, пускай тоже останется, её сказка не для всякого уха.

Главная жена гаденько улыбнулась и изобразила поклон.

Когда в Палате аудиенций остались мы втроём, Фарук тихим голосом проговорил:

— Сейчас ступай в оружейную, оттуда, облачившись в тёплые одежды – к джинну и придётся взять с собой собаку Ахмеда, чтобы этот пёс указал нам путь.

— А зачем тёплые одежды? Я выходила на улицу, там такое солнце – хоть яичницу без огня поджаривай.

— По ночам солнце заходит, — многозначительно пояснил Фарук.

Мы вошли в оружейный арсенал. Вдоль стен были развешаны мечи, луки, копья, щиты. Прямо коллекция арабского антиквариата.

— А зачем вот такая штука? — я указала на длинное узкое трёхгранное оружие, это же замучаешься им в противника тюкать.

Султан нехотя пояснил:

— Это кончар. Коли враг в доспехах, широкий меч бесполезен.

А-а, то есть чтобы в дырочки тыкать, ну понятно.

— Пожалуй я выберу вот это, — остановила я выбор на прямом обоюдоостром мече.

— Возьми лучше этот, саиф анит, он из железа, — султан снял со стены похожий меч, ловко покрутил им вокруг своей оси и протянул мне.

Я заменила выбранный меч на рекомендованный и то же попробовала повращать, но вышло это у меня не столь эффектно. Сам султан вооружился изогнутой саблей, которую назвал шамширом, а Ариба остановила выбор на скромном, но с виду довольно остром ноже.

После я велела, чтоб пред мои очи привели Ахмеда ибн ал-Хасана.

Осунувшийся бывший главный визирь, казалось, за эти дни постарел лет на десять. Он предстал пред нами в лохмотьях, на его измождённом лице отпечатались часы муки недоедания.

— Вот что, отведёшь нас к этому своему колдуну этой ночью, понял? — велела я.

— Как прикажет солнцеликий владыка, — бесцветным голосом отозвался бывший главный визирь.

— Итак, надеваем верхние одежды и следуем к внешним воротам и да сжалится над нами Небо и да ниспошлёт удачу, — воодушевлённо проговорил султан, он вообще последние несколько часов подозрительно воодушевлённый.

Я скрестила руки и стала столбом, всем своим видом показывая, что двигаться никуда не намерена.

— Что? — нахмурился Фарук.

— Ты так и не ответил, что будет, если мы вернём себе свои оболочки, а я останусь в твоей Арабии. Быть наложницей категорически отказываюсь.

Султан тяжело вздохнул, обошёл меня кругом и остановился напротив, вперив свои/мои круглые глаза мне куда-то в область чалмы.

— Сто златых и дом у центральной торговой площади в столице удовлетворят аппетит твоей жадной душонки?

Во, вот это уже лучше. Но сто золотых могут быстро закончится.

— А если деньги кончатся? — торговалась я, арабы же любят когда с ними торгуются.

Султан снова тяжело вздохнул.

— Положу тебе пожизненную пенсию в пятьдесят серебряников в год.

— Хорошо, — довольно кивнула я, но двигаться с места не спешила.

— Что ещё? — начинал терять терпение Фарук.

— А твоему слову можно верить?

Царь издал рыкающий звук и процедил сквозь зубы.

— Я, властитель блистательной Арабии, брат Солнца и Луны, Фарук второй, сын Фарука первого призываю Небо в свидетели, что не нарушу данной клятвы!

Вот теперь я довольно кивнула. Всегда лучше конкретика и определённость.

Мы облачились в тёплые, подбитые мехом кафтаны, к чему я отнеслась крайне скептически. Жарища же стоит, а я в телогрейке буду расхаживать, ну не думаю, что ночью будет ощутимо прохладнее.

Какая же холодрыга, мама родная! Чуть вышла за ворота как ощутила промозглый холод даже сквозь подбитый мехом кафтан. Как эти арабы вообще умудрились в таких зверских условиях выживать? Удивление и уважуха.

— Открывай врата! — распорядилась я, приблизившись к стражам внешних ворот и на всякий случай пояснила. — Царственный обход владений, всё по графику.

Стражники распахнули ворота, и мы вчетвером – я, Фарук, Ариба и Ахмед проскользнули во внешний мир, в город.

Узкие крытые улочки, фонари, внутри которых мерцали масляные светильники, глиняные дома без окон на наружную площадь, ни одной живой души в это ночное время кроме нас четверых.

— А почему улицы такие узкие, места же хватает? — не сдержала я любопытства.

Ответил Фарук, по своему обыкновению, сопроводив ответ глубоким вздохом:

— Днём от домов падает животворная тень.

— Ах для тени, — поняла я.

Ахмед вёл нас закоулками, а сам путь очень походил на лабиринт, окажись в котором я одна, ни за чтобы не нашла выхода. Глиняные дома без окон походили один на другой как братья-близнецы.

— А почему нет окон? — поинтересовалась я.

На этот раз ответила Ариба, но с каким-то неуловимым подтекстом:

— Чтобы воры не позарились на твоё добро.

Хм, странная логика.

— Пришли! — Ахмед ибн ал-Хасан остановился возле одного из домов.

— Как ты его вычислил? — подивилась я.

Бывший главный визирь протянул руку и указал на крестик, намалёванный красной краской у основания стены дома.

— Хитро! — похвалила сообразительность Ахмеда.

Фарук шагнул вперёд и трижды громко постучал кулаком в дверь. Шорох. Шаги. Скрип открывающейся двери. На пороге возник худой старец в длинных чёрных одеждах.

— Это он, — шепнул Фарук.

— Пожалуйте, закон гостеприимства требует принять дорогих гостей со всеми почестями, — с поклоном произнёс незнакомец, но в голосе его проскользнули опасные нотки, а на тонких губах заиграла змеиная улыбка.

Первым вошёл в дом султан, за ним – Ахмед, следом – Ариба, а я шагнула последней. Дверь прикрылась сама по себе. Вздрогнула от резкого звука.

— Чары, — прошептала одними губами Ариба.

— Я знаю кто ты и что сотворил! Повелеваю верни мне мой истинный облик! — грозно воскликнул султан.

Предусмотрительно потянула его к себе за рукав, вдруг колдун разозлится и испортит мою милую тушку.

— Ну раз мы заговорили об истинном облике… — промурлыкал старец и завращался юлой тс такой неимоверной скоростью, что стал походить на смерч размером в человеческий рост.

Мы все четверо отпрянули назад, а хозяин дома перестал вращаться. Вот только это был уже не старец. Синий. Грудь колесом. На запястьях – золотые браслеты с цветочным узором. Вместо ног синеватый вихрь. Джинн показал себя.

— Марид, — одними губами прошептал султан, а потом громогласно обратился к джинну. — Чью злую волю ты исполнил, поместив мою душу в это тело?

— Мою, брат, — раздался голос из тёмного угла и под тусклый свет масляной лампы к нам шагнул высокий поджарый мужчина средних лет в богатых одеждах, в котором я сразу признала Мурада ар-Рашида, младшего брата Фарука.

[1] В арабских странах садовник выполнял функции палача