Ни свои, ни чужие

ЧАСТЬ 1 — ПОСТ №3, БЛОК ВОСТОЧНОГО ПЕРИМЕТРА.

ЧАСТЬ 1 — ПОСТ №3, БЛОК ВОСТОЧНОГО ПЕРИМЕТРА.

Я шёл молча. Грязь хлюпала под сапогами, влажная листва цеплялась за штанины. Слева от меня — деревья, как черные молчаливые свидетели. Справа — она.

Я держал её руку за спиной, вывернув вверх, локоть натянут до боли — приём назывался вроде бы "залом руки", не помню точно. Главное — работает. Она не вырывается.

Она пыталась.

— Отпусти, сука! — зашипела она, обернувшись через плечо. — Думаешь, победили? Это временно! Мои найдут тебя, тебя из-под земли достанут!

Я не отвечал. Просто толкнул её вперёд, сильнее, так что она едва не упала, но удержалась на ногах.

Мы шли уже второй час. Лес был вязким, серым, как плохой сон, в котором ты всё время идёшь, но не приближаешься никуда. Сырая листва липла к сапогам, ветки хлестали по лицу. Я шёл с прямой спиной, держа её руку за спиной, локоть вывернут вверх — так, что при малейшем рывке боль простреливала плечо.

Она шла стиснув зубы. Но не молча.

— Думаешь, ты герой? — процедила она. — Думаешь, ты солдат? Ты — собака на поводке. — … — У тебя глаза пустые. Как у тех, кто просто выполняет приказ. Даже не думаешь, да? Не думаешь, что завтра это может быть ты?

Я молчал. Молчал, потому что говорить было не нужно. Не сейчас. Не ей.

Подняла голову, волосы в грязи, лицо в царапинах. Упрямая. Даже сейчас смотрит на меня снизу вверх, будто это она меня ведёт.

— Слышишь, я лейтенант! — почти выкрикнула. — У нас не бросают своих! Тебя повесят, понял?! ПОВЕ-ШАТ!

Снова молчание. Я не из тех, кто спорит. Особенно с врагами. Особенно в лесу.

Когда она начала замедлять шаг, намеренно волоча ноги, я дёрнул её за волосы. — Ай! — вскрикнула. — Скотина... тварь...

Слёзы проступили в глазах — не от боли, от бессилия. В голосе было меньше ярости, больше — отчаяния.

— Я же... я не стреляла в них... ты видел... Я просто сидела в блиндаже... Я медик, слышишь?

Я посмотрел в её сторону впервые за весь путь. Не на лицо — на шеврон. Стерт, нечитаемый. Медик? Она почувствовала, что я задумался, и пошла в наступление.

— У меня брат — такой же, как ты. Такой же молодой. Ему двадцать один. Если бы его взяли, я бы молилась, чтобы он попал к человеку, а не к... — она замолчала, глядя мне в глаза.

Слова застряли у неё в горле, как и у меня — под рёбрами.

Но всё равно я снова дёрнул её вперёд. Без жалости

Мы вышли к роднику. Тонкая струя билa из-под камня, журча сквозь мох и жухлые листья. Вода была чистая, холодная. Я знал это место — когда-то мы тут останавливались с ротой. Сейчас — только мы двое. Я и она.

Она снова затормозила, как будто это был её выбор — остановиться. Рука у неё дрожала, но она не просила отпустить. Только выдохнула сквозь зубы:

— Воды… дай, если ты не зверь…

Я не ответил. Я просто подтолкнул её вперёд — не резко, но настойчиво. Она встала на колени у родника. Я не отпустил её руки, удерживая залом в том же положении, из-за чего она чуть не упала лицом в воду, но удержалась.

Я наклонился, другой рукой зачерпнул воды и плеснул на её шею. Она вздрогнула.

— Пей, — сказал я. Первый раз за весь путь. Голос вышел низким, чужим даже для самого себя.

Она посмотрела на меня снизу вверх, её глаза — злые, усталые, слипшиеся ресницы, в уголке — капля крови. — Ты что, решил поиграть в доброго палача? — усмехнулась она, но голос дрогнул.

Я развернул её и посадил на мох. Осторожно, но жёстко. Я присел напротив — на корточки, почти лицом к лицу. Ее руку взял двумя своими и согнул ее пальцы, чтобы она дергалась. Она зашипела от боли. Дождь не шёл, но воздух был тяжёлый, липкий. Запах мокрой земли, пота, пыли. Лес казался глухим, как будто замер.

— Слушай внимательно, — сказал я, глядя ей в глаза. — Я не твой спаситель. Я не твой брат. И не твой палач. Ты идёшь туда, куда я скажу. Сколько надо — столько пройдёшь. Хочешь — молчи. Хочешь — кричи. Всё равно. Но если ещё хоть раз дёрнешься — я сломаю тебе руку. Не убью. Просто выведу из строя. Чтобы тащить тебя на себе.

Молчание. Я чувствовал, как она дышит — коротко, резко. Она смотрела на меня не так, как раньше. Не как на врага. Не как на зверя. Теперь — как на камень. На то, о что нельзя сломать — только обойти или умереть под ним.

— Поняла? — спросил я.

Она кивнула. Один раз. Медленно. Не покорность — осознание. Так собаки смотрят на огонь: не от страха — от необходимости.

Мы шли дальше.

Лес становился плотнее. Сырой воздух резал горло, ветки хлестали по лицу. Земля под ногами была раскисшей, гнилой — в ней застревали сапоги. Я больше не тянул её силой, только держал руку в том же положении. После той остановки она почти не сопротивлялась. Почти.

Иногда оступалась нарочно, чтобы упасть и задержать нас. Иногда шептала проклятия себе под нос. Один раз, на особенно крутом склоне, она вывернулась всем телом, будто снова пыталась вырваться, но я ловко поставил колено ей в спину. Не со злостью — по привычке. Это был автоматизм. Работа.

— Ты жестокий, — сказала она тихо. — Но не безумный.

Я не стал отвечать.

Она устала. Я видел по её дыханию, по тому, как наклоняла голову, пытаясь спрятать лицо от ветра. В какой-то момент я почти почувствовал... вину. Или жалость. Но быстро откинул это. Не сейчас. Не здесь.

Мы шли молча. Только звук шагов и шум деревьев.

Час прошёл, может два.

И вот, наконец, между стволами замелькало что-то чужое: синяя брезентовая ткань, проволочные колья, копоть на верхушках деревьев.

Лагерь.

Пост №3, блок восточного периметра.

Я выдохнул. Не из облегчения — просто лёгкий сигнал телу, что ещё один этап завершён. Осталось довести.

На нас навели оружие сразу, как мы вышли из леса. — Стой! Пароль! — крик с вышки. Молодой голос. Я поднял левую руку.

— "Сухой корень", — ответил я. — Ответ? — "Горькая почка".

Караульный замер на секунду, затем кивнул кому-то за спиной. — Проходи!

Мы пересекли линию растянутой колючки. Меня сразу окружили трое. Один — сержант Кадровый, знакомое лицо. Двое других — незнакомые, в бронежилетах и с автоматами наизготовку. Глаза у всех — как у волков.

— Кто это? — резко спросил сержант, кивнув на неё. — Пленная. Возможно, медик. Была в укрепрайоне под деревней Черноухово. Сопротивлялась.

— Документы? — Были уничтожены. Пыталась сбежать.

Сержант кивнул. — Разберёмся. Передашь в штаб. Он обернулся к бойцу: — Наручники, осмотреть. Сдать в пункт 2-Б.

Она ничего не сказала. Когда уводили, повернула голову — посмотрела. Долго. Глубоко. Не с ненавистью — с чем-то другим. Как будто спрашивала: «И ты правда вот так всё? Без сомнений?»

А я стоял. Руку ломало от усталости. Ноги гудели от пути. Лес остался за спиной. Я не шелохнулся.

Меня встретил Гриня — невысокий, круглолицый снайпер из нашей части. Всегда смеющийся, даже когда не надо. — О! Алёша! С пополнением, что ли? — он крякнул и подмигнул мне. — Что, невесту привёл?

— Гриня, закрой рот, — прошипел я. — Ладно, ладно, шучу… — Он потянулся и добавил тише: — Но если что, она тебе в спину нож воткнёт. Глаза у неё с чернотой.

Следом подошёл Климов, высокий, сухой, серьзный. Он держался чуть отстранённо, но всегда был рядом, когда начиналось что-то важное. Мы с ним прошли и учёбу, и первую высадку.

— Далеко вёл? — спросил он. — С Черноухова. Одна осталась. — Медик? — Возможно. Но не знаю.

Они переглянулись. — Ладно. Пойдём, поможем с приёмкой.

Когда пленную повели, я остался на месте. Уставший, весь в грязи, с гудящей рукой. Сел на край ящика и просто дышал. Не думал — дышал.

Ко мне подошла Оля Кравцова — санинструктор. Боевая, коротко стриженная, в глазах — не то раздражение, не то тревога. — Это та, о которой говорили по рации? — Да. — Ты с ней как?.. — Как положено, — ответил я. — Понятно, — она кивнула.

В ту ночь я не спал. Долго смотрел в потолок, вспоминая её взгляд у родника. Не испуганный. Не сломленный. Просто живой. Слишком живой для того, кто теперь считается врагом.

***

День был будто размазанный — как жир по армейской миске. Дул ветер, но не спасал от жары. Пыль цеплялась к щекам, к рукам, к векам, кнутом бил по губам. Мы сидели втроём за навесом у оружейного ящика. Я, Климов и Оля.

На коленях у меня лежал СВ-98 — мой. Снайперский. Вчера промок, сегодня сушу и чищу, чтобы не заело в нужный момент. Протираю ствол, разбираю затвор. Всё по кругу. Работа пальцами, не мозгами.

Такую работу любят те, кто не хочет думать. Я и не хотел.

Климов смазывал детали, как всегда — педантично, аккуратно, будто делал подарок. Он редко говорил, но когда говорил — всё было по делу.

Оля же говорила часто. Не много — но часто. И, как всегда, не в лоб, но точно.

— Слушай, Лёш, — начала она, сидя на ящике, нанося масло на ленту. — Ты к ней вчера не жестко отнёсся? — К кому? — К той пленной. Я не сразу ответил. Проверил затвор, протёр подщёчник. Потом взял флягу, сделал глоток. Вода была тёплая, но привычная. Вернул колпачок и сказал, не глядя:

— Нормально отнёсся.

Климов бросил на меня быстрый взгляд, но промолчал. Оля покрутила в пальцах отвертку.

— Лёш, я не про то, что ты изверг. Просто… будь мягче, если можешь. У нас уже хватает тех, кто в упор не видит разницы между пленным и мясом.

Я пожал плечами. — Если начну жалеть каждого, кого веду — сам стану пленным.

— Не жалеть, — сказала она тихо. — Просто видеть. — Я видел, — ответил я. — Она — враг.

И в этой тишине, где щёлкали детали и хрустело масло, больше никто не стал спорить. Даже Оля.

Позже, уже вечером, я проходил мимо командного блока. Там была она — пленный номер один. Соня, как я подслушал у связистов. Фамилию не сказали — или не знали.

Я остановился у окна — не нарочно. Просто остановился. Внутри — допрос. Офицер стоял, держа в руке её жетон. Соня сидела прямо, руки на столе. В глазах — всё то же: не страх, а усталое «что вам от меня надо».

— Кто вы? — спросил офицер. — Медик. — Где были, когда начался бой? — В укрытии. — Почему не сдались сразу? — А вы бы сдались?

Тон у неё был не хамский — живой. Ответственный. Как у человека, который знает, что сказал уже всё. Офицер знал это. Он устал тоже. Закрыл блокнот, выдохнул.

— Хорошо. Еду будешь получать раз в день. Воды — по расписанию. Если будет что-то важное — зовёшь через охрану.

Она кивнула, почти машинально. Я не стал смотреть дальше. Ушёл. Медленно.

Позже, уже перед ночной сменой, я зашёл в продовольственный блок. Взял три порции пайка. — Офицер сказал по одной! — крикнули мне. — Я в наряде. Мне виднее. — Ага, понятно...

И только выйдя наружу, я понял, что беру не просто еду. Я беру выбор.

***

Утро выдалось жёстким. Хрусткий воздух, как стекло, лопался на вдохе. Было тихо, что-то в этой тишине тревожило — как перед тревогой, как перед выстрелом.

Меня поставили на охрану периметра. Не в вышку — просто у боковой калитки. Скука и ожидание. В какой-то момент я услышал шаги. Не спешные, не глухие — размеренные. Обернулся — конвой вёл пленного. Один. Парень. Лет двадцать три, не больше. Волосы коротко острижены, глаза серые, но не тусклые. Руки в стяжках. Выглядел, будто идёт на приём, а не в плен.

— Смотри-ка, — буркнул охранник, который прошёл рядом со мной. — Улыбается ещё.

И правда — у него было что-то вроде полуулыбки. Но не радостной, нет. Скорее… насмешливой. Как у шахматиста, который знает, что фигуры не у него, но он всё равно видит ходы.

— Доброе утро, — сказал он, когда подошёл. Прямо мне. — Ты, я так понимаю, будешь моим смотрителем?

Я ничего не ответил. Только кивнул в сторону казармы, где держали пленных.

— Молчаливый тип. Уважаю, — добавил он, проходя мимо. — Но если захочешь поболтать — я всегда рад интеллектуальному диалогу. Особенно в этих обстоятельствах.

Вечером я снова увидел его — уже в камере. Он сидел на койке, разговаривая с Соней. Она сначала молчала, потом что-то ответила. Он смеялся тихо. Не издевательски — просто как человек, которому скучно, и он развлекается.

Я подошёл к дверям, поставил еду. Три пайка — один для него, один для Калдерии, один про запас. Девушка взяла молча. Парень же, подойдя, сказал:

— Спасибо, командир. Надеюсь, еда у вас не хуже, чем ваша охрана. — Ешь, — ответил я. — Уже бегу. Только скажи, как тебя звать, чтобы молитву правильно читать перед кашей.

Я повернулся и ушёл.

Позже, в лагере, возле костра, Гриня заметил:

— Этот новый… с юга, говорят. Журналистом был, пока не началось. Умный, паскуда.

Климов кивнул. — Такие — опаснее автоматов.

Я ничего не сказал. Смотрел в огонь и думал: они все люди. Но я не имею права забывать, где я и кто они.

***

Их камеры стояли рядом, перегороженные металлической решёткой, на двери — висячие замки. Спартанская обстановка: койка, одеяло, ведро, миска. Снаружи — наш мир. Внутри — чужой.

Я пришёл, как обычно, с пайками. Уже начинало темнеть, но жара всё ещё держалась.

— Ужин, — сказал я. Поставил два пакета на ящик перед дверями.

Изнутри донеслось: — А я думал, у вас доставка подают с улыбкой.

Это был Джереми. Он сидел на койке, откинувшись на стену, говорил с лёгкой ленцой, будто с ним в баре спорили, а не держали под замком на вражеской территории.

— Приятно, что ты снова с нами, Стальной Командир.

Келдерия в это время молча забирала свою еду. Я уже собирался уходить, но остановился. Развернулся и подошёл ближе.

— Слушай внимательно, — сказал я. Голос не был громким, но твёрдым. — Лишнее будешь говорить — лишнее будешь получать. Он поднял бровь. — Это угроза?

Я кивнул. — Это инструкция.

Он на секунду замолчал. Потом, чуть приподняв руки (всё ещё связанные), сказал с усмешкой:

— Я просто стараюсь сохранять человеческое лицо, даже в таких местах. Видимо, тут это уже считается провокацией?

Келдерия, до этого молча сидевшая в углу своей камеры, вдруг заговорила:

— Он просто говорит. Ты же не боишься слов, правда?

Я перевёл взгляд на неё. Её голос был низким, спокойным, без вызова — но в нём был стержень. Я не ответил. Просто развернулся и ушёл.

В столовой я встретил Гриню. Он жевал хлеб, болтая ногой под столом.

— Этот америкос — язык с маслом, да? — усмехнулся он. — Скоро пересохнет, — ответил я. — Ты только не гони сильно, — добавил он тише. — А то потом скажут: мол, наши же и зверствуют. Сейчас за этим следят.

Я пожал плечами. — Я не зверствую. Я просто не играю в дружбу.

Позже, лёжа на койке, я слышал, как Климов точит нож. Ритмично, почти успокаивающе.

— Ты думаешь, они действительно боятся нас? — спросил я. — Нет, — ответил он. — Они боятся не нас. Они боятся стать никем. А здесь — это легко.

ЧАСТЬ 2 — ГРЯЗЬ И ЖЕЛЕЗО

ЧАСТЬ 2 — ГРЯЗЬ И ЖЕЛЕЗО

Я сидел на корточках у скамейки рядом с блоком для пленных. На коленях — ремень от бронежилета. Старый, почти лопнувший. Протирал пряжку, вставлял новые люверсы. Работа простая, но въедливая. От неё даже мысли становятся ровными. Занятыми.

День был сухой. Пыль висела в воздухе, как дым, а солнце жгло плечи сквозь форму. Иногда ветер поднимал мусор, кружа его в замкнутом дворе лагеря. Скука растягивала время, как солдатский суп на десять ртов.

За решёткой сидела Келдерия. Молча. Джереми спал или делал вид — лёжа на спине, с рукой под головой. Я не обращал на них внимания. Или пытался не обращать.

Вдруг:

— Алёша.

Я поднял голову.

— Что?

Она не сразу ответила. Просто смотрела. Её волосы были заплетены в грубую косу, плечи опущены, но в глазах — настойчивость.

— Я не думаю, что ты зверь.

Я промолчал. Протёр пряжку, повертел её в руке. Затем сказал:

— Не надо думать обо мне.

— А ты думаешь обо мне? — её голос был не насмешливым, не жалким. Просто спокойным. В нём не было капли игры. — Нет. — Жаль.

Я встал. Повернулся к ней, поставил ремень на скамейку.

— Я делаю то, что должен. Всё, что за этим — лишнее. — Но ведь ты видишь.

Я посмотрел ей в глаза. Долго. И в этот момент где-то внизу, от ворот, раздался крик:

— Охрана! Она вырвалась!

Я сорвался и побежал.

Когда я прибежал к воротам, уже было поздно — новая пленница, только что доставленная, вывернулась от солдата и побежала в сторону склада. Резкая, грязная, как дикая кошка. Спутанные волосы, худощавая, но быстрая. На лице — злость и отчаяние. На запястьях — следы верёвок.

— Стоять! — закричал кто-то, но она не стояла.

Я прыгнул через ящики, срезая путь. Не думая. Просто знал, куда она побежит — к дыре в заборе, о которой знали только мы.

Я догнал её у кустов. Она повернулась, бросилась на меня с криком. Летела кулаками вперёд, с визгом и хрипом. Я подставил плечо, сбил её, зажал руки, прижал к земле.

— Пустите! Вы все сволочи! — Тише! — крикнул я.

Она плевалась, кусалась. Я держал её, как бешеную. Потом подошёл Климов, дал наручники. Мы заковали её и отвели в камеру, пустую пока.

Она плюнула на пол, посмотрела на нас с яростью. — Сдохнете вы все тут! По одному!

Келдерия молчала, Джереми тихо присвистнул.

— Милая у вас тут компания, — пробормотал он. — Вечер перестаёт быть томным.

Я вышел на улицу, вытер лоб рукавом. Солнце клонилось к закату. На миг всё стихло.

А я подумал: Иногда звери — не те, кто снаружи. А те, кто внутри клетки.

***

После побега Рики лагерь будто сжался. Часовые сменялись чаще, патрули ходили плотнее, а пленным в камеры теперь заглядывали каждые два часа. Ушли даже матрасы. Никто не говорил напрямую, но всё было ясно: больше нас за дураков держать не будут.

Рика сидела молча, но глаза у неё были как у дикого зверя, загнанного в угол. Ни с кем не говорила. Только кусала ногти и что-то шептала себе под нос. Когда я приносил еду, она не взяла — только плюнула в угол и сказала:

— Я не жру вашу гадость.

Келдерия на это ничего не сказала, только смотрела. Не осуждала — оценила. Но позже, когда я шёл по коридору, услышал, как она сказала Рике:

— Если хочешь выжить — молчи. Здесь не терпят глупости.

Я задержался у угла, прислушиваясь. Рика ответила резко: — А ты уже привыкла к клетке, да?

Пауза. Потом шорох. Кто-то сел. Разговор закончился. Но в воздухе осталась холодная тень.

На следующий день я нёс инструменты через центральный двор. Мимо камер.

Келдерия сидела на полу, спиной к стене, и вдруг заговорила. Спокойно, будто между делом:

— Оля говорит, что ты сострадательный.

Я остановился. Молча. Сделал шаг ближе к решётке.

— Разговаривать с пленными… какая тупость, — сказал я. Глухо. Поставил ящик с инструментами на скамью.

— Кажется, мне придётся показать тебе, кто я, — добавил я, глядя ей в глаза. — Чтобы у тебя больше не было надежд, что я тебя отпущу. Или что ты мне важна.

Она не отводила взгляда. Ни капли испуга. Только выдох:

— Я не жду, что ты отпустишь. Я просто хотела понять, где ты кончаешься, и начинается форма на тебе.

Я стоял секунд десять. Потом отвернулся и пошёл дальше.

Вечером, за ужином, Гриня кинул взгляд в мою сторону:

— Что ты всё около камер крутишься? Они тебе сны снятся?

— Они мне не снятся, — ответил я. — Они у меня перед глазами. Всё время. — Может, потому что ты на них похож больше, чем на нас? — вставил Климов без особого выражения.

Я ничего не ответил.

Перед сном я проверил ружьё. Затвор шёл туго, как будто даже железо устало. Вдруг услышал шаги за спиной. Это была Оля.

— Я говорила с Келдерией, — сказала она тихо. — Она не глупая. И она не просто пленный.

— Все не просто, — бросил я. — Пока не начнётся стрельба. Там всё просто.

Она задержалась. — Может быть… Потом ушла.

А я остался — с затвором в руке и ощущением, будто где-то я уже начал проигрывать. Только не знал — кому именно.

***

Они пришли ночью — те, с юга. Мы знали, что патрули исчезали в их сторону. Диверсанты, разведка — кто-то чистил линию. А потом всё случилось резко: тревога, свет, крики, команды, как пули.

Нас подняли в считаные секунды. Я был в третьем отряде, мы шли на подступы. Грузно, без разговоров. Огонь шёл от холма — автоматные очереди, разрывы. Всё как на учениях, только с запахом настоящей крови.

Кто-то из наших завалился рядом. Молодой. Даже имени не знал. Я стрелял, как учили. Как умел. Через прицел. Через хрип. Через онемевшую руку.

Лес ночью другой. Ветви не шелестят — шепчутся. Воздух не движется — давит. Всё тело на пределе, разум собирается в точку. Там, где должен быть страх, только мысль: «Вижу. Двигаюсь. Целюсь.» Контакт на склоне, огонь из зелёнки, короткий бой. Один наш ранен, один их — живой, молодой. У него была та же форма, что и у пленной. Та же нашивка.

Я мог выстрелить. Было проще. Он целился плохо. Я был в позиции. Но вместо этого — крикнул: — Оружие на землю! Он выронил автомат. Я подошёл, связал, повёл. Он трясся. Мне даже не нужно было спрашивать, кто он. Я знал. Он был похож.

К лагерю вернулись под утро. Я был грязный, уставший, но жив. Новый пленный — в наручниках, с перевязанным плечом. Его приняли в тыл, без вопросов. Взамен — двоих наших забрали на лечение.

Лагерь был тихим. Даже Гриня молчал, сидя у костра с бинтом на шее. Климов курил, не глядя в огонь. Мы не говорили. Мы просто были живы.

Я прошёл к складу, откуда раздавался голос — санитар возился с раненым. Прошёл мимо.

Передо мной встал человек из штаба: — Ты видел "двойку"? Он не вернулся. Я кивнул. — Он… нету его больше…

— Понятно…

Я пошёл дальше — сам не зная, зачем. Вышел к камерам.

Там она — Келдерия — уже стояла у решётки, держась за прутья. Глаза усталые, но открытые.

— Алёша, — сказала она. Я остановился.

— Это ведь ты не застрелил моего брата… тогда. Когда мог. Я молчал.

— Он был ранен. Лёжа... Ты был ближе. Она сделала паузу. — Тебя было проще застрелить. Но ты… ты решил, что отправишь его на обмен. Хотя это было ... — Я не знал, что он твой брат, — перебил ее я.

Она кивнула. — Но ты знал, что он — человек. Я посмотрел ей в глаза. Слишком уставший, чтобы лгать. — Я не спас его. Я просто не добил. Это не одно и то же. — А мне не важно, — ответила она. — Главное, что он теперь жив.

Тишина.

Я собирался уйти, но она добавила:

— Ты не зверь, Алёша. Как бы ты ни старался быть им.

Я отвернулся и пошёл прочь. А внутри меня вдруг разошёлся тонкий, почти забытый голос — А может, и правда… я просто устал быть человеком, который чувствует.

***

Тишина в лагере теперь была натянутой. Не спокойной, а опасной — как проволока, по которой идёшь, стараясь не порезаться.

Прошло три дня после вылазки. Пленных проверяли чаще. Связь — только по прямому каналу. Доступ в склад — по пропускам. Но тревожило другое.

Меня вызвали в штаб.

— Садись, — сказал капитан Озеров. Я сел.

Он медленно листал папку, не глядя на меня. Потом сказал: — Ты был рядом, когда прорвались. Верно? — Да. — И за день до этого два раза дежурил у блока с пленными. — Тоже верно.

Он откинулся назад. — Смотри, Вишков. Я не буду ходить вокруг да около. Мы подозреваем, что кто-то в лагере передал информацию. Я напрягся. — Думаете, это я? — Думаю, ты слишком часто там. У камер. У еды. У слов.

Я молчал.

Он кинул взгляд — острый, ледяной. — Это война, Вишков. Здесь не место для сомнений. Ни у кого.

Позже, на складе, я перетягивал ящик. Климов подошёл, взял с другого края. — Говорили с тобой? — Да. — Подозревают? — Молча.

Он кивнул. — Если что, не тяни. Лучше сам скажи. Чем тебя "обнаружат". Я замер. — Ты думаешь, я… Он перебил: — Я думаю, ты хороший человек. А это, к сожалению, сейчас — слабость.

Я снова подошёл к камерам. Просто… проверить. Проверить, что всё под контролем. Келдерия сидела, грея руки над лампой. Рика спала, свернувшись. Джереми, как всегда, наблюдал, молча.

— Алёша, — сказала она. — Что-то случилось?

Я молча смотрел.

— Ты стал… тише. Осторожнее. Она прищурилась. — Они теперь тебя боятся?

Я хотел ответить, но не смог. Просто сказал:

— Замолчи.

— Боятся, что ты на нашей стороне?

Я подошёл вплотную к решётке.

— Я на стороне живых. Пока ещё.

Она кивнула. — Но ты теряешь кого-то. — Кого? — Себя.

Позже, ночью, я сидел у костра. Оля подошла, принесла чай. — Что они на тебя накатили? — спросила. — Думают, что я слаб. Что я слушаю их. Что чувствую. — А ты?

Я посмотрел в кружку. — Иногда… да. Она села рядом. — А ты просто живой, Алёша. Не позволяй им это из тебя выжечь.

***

Они всегда что-то шептали. Когда я проходил мимо камер, слышал короткие слова, полустишья, усмешки. Рика сидела у стены, плела что-то из тряпок. Джереми болтал ни о чём, но тонко. Келдерия молчала — особенно, когда смотрела на меня. Слишком молчала.

В тот день всё было спокойно. Пока я не услышал:

— Вот идёт наш палач, — сказал Джереми, громко, наигранно вежливо. — В парадной тишине. Рика добавила: — Может, поклониться ему? Или бросить пыль в глаза? Может, он тогда улыбнётся?

Они смеялись. Смеялись — в меня.

Я остановился. Развернулся. Открыл дверь.

Заходя, я держал кнут в правой руке. Старый, армейский. Не резиновый. Кожаный. Ни один из них не ожидал, что я действительно зайду.

Я молча подошёл к Джереми. Он поднял бровь — слишком поздно. Раз, два, три, четыре, пять. Хлёстко. Не с яростью — технически.

Он стиснул зубы, но не закричал.

Рика попыталась отскочить, но ей некуда было. Пять ударов — и она уже прижалась к стене, сжав руки, как ребёнок.

Я повернулся к Келдерии.

Она встала. Глаза расширились. Она сжалась, но не отступила. Напряглась. Как будто знала, что я могу — и не верила, что сделаю это.

— Когда ты замолчишь? — спросил я. — Хватит мне бросать свои коды. Свои слова. Свои взгляды.

Она дрожала. Я взмахнул.

Кнут ударил её по боку. Она закричала. Сразу. Сквозь крик — рыдание. Настоящее.

— Алёша… ты же человек… Она осела, как будто с неё сняли доспехи.

— Самый настоящий… — Ты не зверь. Я знаю. — Я знаю, ты не зверь…

Я стоял секунду. Затем развернулся и вышел, не сказав ни слова. Хлопнул тяжёлой железной дверью. Глухо. Навсегда.

Утром лагерь гудел. — Ты слышал, что Вишков сделал? — — Да он, кажется, поехал… — — Хотя, говорят, они его достали… —

Оля встала между мной и командиром, когда тот потребовал отчёт. — Он действовал по уставу, — сказала она. — Офицер имеет право на дисциплину, особенно при публичной провокации. — У нас гуманитарная зона! — заорал заместитель. — У нас здесь враги, а не дети из санатория, — тихо ответил Климов, стоя рядом.

Кто-то молчал. Кто-то шептался. Но никто не пошёл писать рапорт. На следующий день Джереми... ...извиняется.

В своём стиле, конечно: — Командир, я понял. Всё, что выше слов — больно. Принято. И замолчал. Даже Рика молчала. А Келдерия... не говорила вовсе.

Позже я сидел у ручья. Чистил ботинки. Вода текла по камням, как будто уносила всё лишнее. Оля подошла, присела рядом. Долго молчала.

— Знаешь, что странно? — сказала она. — После вчерашнего они… будто начали тебя слушать.

Я пожал плечами. — Лучше бы боялись. — Нет, Лёш. Слушать — хуже. Потому что теперь ты для них стал живым. Не функцией. Не тенью. А кем-то. Слишком настоящим.

Я не ответил. Только посмотрел, как капля воды скатилась с кожи.

***

Дождь стоял в воздухе. Он ещё не падал, но уже пах: мокрой землёй, железом, болотной водой.

Офицер выдал приказ:

«Пленных вывести на хозяйственные работы. Контроль усиленный. Смена — четыре часа. Дать лопаты и форму.»

Оля подошла ко мне: — С ними будешь ты. Я только кивнул.

Трое шли молча: Келдерия, Джереми, Рика. На всех — выцветшая армейская одежда, чужая, чужая до стыка плеч. Джереми волочил лопату, будто это трость. Рика плевалась на землю. Келдерия просто шла.

— Копаем вдоль дороги, — сказал я. — Ровная линия. Никаких шуток. Никаких разговоров.

— А песни можно? — хмыкнул Джереми.

Я посмотрел на него — и он сразу понял, что нет.

Земля была глинистая, мокрая. За пару часов они были по колено в грязи. Рика материлась себе под нос. Джереми время от времени вздыхал: — Приятно быть частью чего-то большего… например, канавы.

Келдерия копала молча. Но каждая её черта — жёсткость рук, ритм — говорили, что в ней ещё много несломленного.

Я наблюдал. И будто не знал, за кого я. Или зачем всё это.

После обеда их повели к бронемашинам. Техник дал ведро с водой и щётки. — Счищайте глину. Даже из-под колёс. Ждать ливня не будем.

Келдерия работала молча. Рика пыталась халтурить, но быстро получила резкий взгляд от Оли. Джереми же… начал петь. Тихо. На английском. Ритм совпадал со скрипом щётки:

Oh my hands are bleeding, my soul’s in chains, But I’ll scrub this iron, till it forgets my name…

(Ох, мои руки кровоточат, моя душа в цепях,

Но я буду тереть это железо, пока оно не забудет моё имя…)

Я подошёл.

— Хочешь поэт? Иди рыть снова. — Есть, командир, — усмехнулся он и пошёл.

Уже ближе к вечеру я сидел на ящике, вытирал лопату. Келдерия подошла. Молча. Взяла кружку воды, отпила. Пауза.

— Я не хотела говорить. Но придётся. Я поднял голову.

— Завтра к рассвету один из новых солдат... он попытается уйти. Не сам. Его ждут снаружи. — Откуда ты знаешь?

Она ответила просто: — Я слушаю. Лучше, чем ты думаешь.

— Почему ты говоришь мне? — спросил я. — Потому что если они уйдут — лагерь сгорит. А тогда не важно, кто в нём был прав.

Я смотрел на неё долго. И не нашёл, что сказать.

***

Ночь. В лагере тихо. Звёзды висят прямо над головой, но мне на них, как и всем остальным, наплевать.

Пыль давно осела. Все либо спят, либо просто притворяются.

Я сижу на старом ящике у входа в склад, кручу в пальцах пустую гильзу. Надо бы встать, но не хочется.

Подошла Оля.

— Ты опять не спишь? — спрашивает она.

— Нет.

— Случилось что-то?

Я медленно смотрю на неё.

— Один из новых. Попытается уйти утром. Снаружи его ждут.

Она хмурится:

— Откуда знаешь?

— Келдерия сказала.

— Ты ей веришь?

— Я верю её мотивам, — говорю я. — Она не хочет, чтобы лагерь сгорел. Ей это не нужно.

— Тогда скажи командиру, — предлагает Оля.

Я качаю головой.

— А вдруг услышат те, кто ждёт его? —

Пауза.

— А если внутри есть те, кто и зовёт его?

Оля не отвечает сразу. Просто смотрит на меня.

Я встаю.

— Лучше я сам. Или с тобой. Только мы.

Она кивает.

— Тогда делаем это тихо.

Мы садимся в засаду в кустах, возле южной части периметра.

Время: 03:19. Темно, как в могиле. Слышны только шорохи, да изредка вспыхивают огоньки сигарет где-то далеко.

И вот она — тень. Движется быстро, скользко. Кто-то в серой форме, без каких-либо опознавательных знаков.

Он идёт вдоль забора, явно знает дорогу.

Я выхожу из тени:

— Стой.

Фигура замирает. Потом разворачивается, но слишком медленно.

— Не стоит. Снаружи — не спасение. Снаружи — конец, говорю я ему.

— Ты не знаешь, кто я, — отвечает он.

— А мне и не нужно. Ты идёшь мимо присяги. Этого достаточно.

Беглец рванулся — и тут же получил прикладом в плечо.

Упал. Завизжал.

Оля быстро связывает ему руки.

— Чисто. Без крови. Всё по уставу, — тихо произносит она.

Утро.

В штабе — разговоры, гнев, шепоты.

— Кто привёл?

— Вишков. С Олей.

— Откуда знал?

Я молчу. Смотрю на офицеров, которые переглядываются.

— Где пленные были в это время?

— В блоке.

Кто-то произносит:

— А может, они и слили?

Тишина.

И тогда — голос. Ровный, уверенный.

— Это я сказала Алёше.

Это Келдерия. Стоит у решётки, прямо. Не прячется.

— Если бы он не пришёл… вы бы были мертвы. Все.

— Почему ты нам помогаешь? — спрашивает один из старших.

Она не отвечает. Просто садится обратно.

Вечером Оля подходит ко мне.

— Тебя начнут уважать, — говорит она.

— Это ненадолго, — отвечаю я. — Пока снова не сделаю что-то «слишком по-человечески».

— Может, в этом и есть твоя сила.

Я молчу.

А потом тихо говорю:

— Знаешь, что страшно?

— Что?

— Что если я уже не понимаю, кто я — человек… или тень между ними.

***

Дождь пришёл утром. Не ливень, а тяжёлый, вязкий — будто изнутри земли. Вода не падала, а как бы стекала с неба, покрывая всё липкой серостью. Земля сразу превратилась в кашу. Канавы, что рыли на днях, едва справлялись. Всё тонуло.

Лагерь дышал хрипло. Люди сидели под тентами, курили молча. Машины глохли. Костры не горели.

Я проверял забор, обходил блок с пленными. Они — молчали. Даже Джереми. Только Рика не выдержала, когда вода пробралась в щель под дверью:

— Мы что, крысы? Или всё же люди?

Я не ответил.

Позже я сидел на ящике в складе. Протирал ремни. Смотрел в стену. Оля вошла. Молча, села рядом.

— Что с тобой не так? — вдруг спросила. — А что со мной? — ответил я, не глядя. — Ты хмуришься каждый раз, когда её видишь. — Правда?

Короткая пауза. Я вздохнул:

— Я не хочу тебя обижать, но ты ведёшь себя как дура…

Она резко выпрямилась. — Что?..

— Зачем ты им про меня рассказываешь? — повернулся я к ней. — Зачем? Ты знаешь, что от этого только вред. Завтра, если — не дай бог — что-то случится, а они про меня всё знать будут.

— Я… я не думала, что…

— Вот именно. Не думала. — Я просто… Я защищаю тебя, Алёша.

— А ты хоть раз подумала, что защищать — это иногда молчать?

Она замерла. Губы дрожали, но не от слёз. От злости.

— Я думала, мы одна команда. — А я думал, ты умнее. — Ты держишь всех на расстоянии. Даже тех, кто рядом!

Я резко поднялся. — Потому что те, кто «рядом», завтра могут смотреть, как меня ведут под трибунал. Или просто не смотреть.

— Я не такая! — крикнула она. — А я не гадалка, чтобы знать, кто кем станет, когда запахнет кровью!

Тишина.

Она встала. Медленно.

— Ты не один, Алёша. Ты просто сам себя в одиночество загнал.

И ушла.

Вечером я снова шёл мимо камер. Келдерия сидела, прислонившись к стене. Грязь стекала вдоль пола, всё было серым, тёмным.

Она подняла на меня взгляд.

Я прошёл мимо. Не останавливаясь.

Она сказала тихо: — Я всё равно вижу, что ты не стал зверем. Пока ещё.

Я не обернулся. Просто шагал дальше, пока за спиной не хлопнула дверь штаба.

Дождь не кончался. Он стал тяжелее, липче. Всё — было в воде: форма, еда, кровати, даже мысли. Лагерь готовился. На южной линии — шевеление. Радио ловило обрывки переговоров. Что-то назревало.

Командиры собирали бойцов.

Я был в списках на «передвижной периметр». Двое суток на границе. Без сна. Без крыши.

Перед выездом кто-то бросил в голос:

— А может, Вишкову и не ехать? Он тут с пленными душой сроднился. Не захочет стрелять, если свои придут.

Тишина. Мгновенно. Я медленно повернулся.

— Повтори? — Ничего… просто шутка.

Но это была не шутка. Я видел. Шепчутся. Думают. Молчат — громко.

Я зашёл в камеру. Рика отпрянула. Джереми поднял бровь, но ничего не сказал. Келдерия стояла — взгляд спокойный, прямой.

Я подошёл. Медленно. Молча.

— Ты слышала, да? — сказал я. — Да. — Думаешь, они правы? — Думаю… ты уже не знаешь, кто ты.

Я сжал пальцы на рукояти кнута. — Ты специально это говоришь, да? — Что?

Я шагнул ближе, в лицо:

— Ты знаешь, что со мной, как поступаешь сейчас? А? — Алёша…

— Ты специально хочешь разрывать моё сердце? — голос сорвался. — Я тебя спрашиваю!

Она не отступила. Только глаза дрогнули — не от страха, от боли. Она прошептала:

— Если у тебя болит — значит, ты ещё жив.

Я вскинул руку — и в этот момент в камеру влетела Оля.

— Всё, всё. Хватит! — она схватила мою руку. Я стоял, дыша тяжело. Кнут в руке — чужой. Не мой.

— Пойдём, Алёша. Ты вне себя. — Я всё знаю, что я делаю, — прорычал я. — Нет, не знаешь. Пойдём. Пожалуйста.

Она отняла у меня кнут. Я не сопротивлялся. Только стоял.

— Пойдём. Просто выйдем, слышишь? Она вывела меня за плечо, как брата. Я не оглянулся.

Дверь захлопнулась за мной с металлическим стоном.

На улице дождь всё так же бил по крыше штаба. Я сел на ящик. Сквозь куртку текла вода. Оля стояла рядом.

— Они не правы, — тихо сказала она. — Ты не слаб. Просто живой.

Я не ответил. Смотрел в землю.

***

Сначала пришёл звук. Не крик. Не команда. А удар. Глухой. Как будто кто-то в небе разорвал ткань.

Потом — вспышка. Сигнальный огонь. Южный периметр.

И началось.

Сразу. Без разгона. Без слов.

— ВСЕ НА РУБЕЖ! — ВСТАВАЙ! — МИНОМЁТ! ПРАВО! — ВИШКОВ! — кто-то схватил меня за плечо. — ТЫ В ГРУППЕ «ДВА»!

Мы бежали в полной темноте. Лишь сполохи. Грязь. Вода. Крики.

Мои ноги вязли. Оружие — холодное. Я ничего не чувствовал. Только зубы стучали от адреналина.

Мы заняли старый окоп.

— СЮДА ПОЛЗУТ! — ВИЖУ! — ПРИКРЫВАЙ!

Я стрелял. Автомат подбрасывало. Впереди — силуэты, тени. Кто-то орал по рации. Кто-то уже не орал. У нас убили Климова. Прямо рядом. Пуля в висок.

Он упал на меня, я оттолкнул тело, не веря.

Ветер ревел. Дождь падал, как битое стекло. Слева — огонь. Склад.

Штабная зона.

Келдерию вытащили из камеры. — ПЕРЕНОСИТЬ С РАНЕНЫХ ВСЁ, ЧТО МОЖЕШЬ! — Почему я?! — в голосе дрожь.

Офицер наклонился к ней: — Ты нужна. Только сейчас. Но если хоть попытаешься что-то выкинуть — — Я поняла, — глухо ответила она.

— Тебя никто не будет слушать. Никто.

Она молча кивнула и пошла.

Рика смотрела вслед, прижавшись к решётке: — Смотри, чтоб тебя не пристрелили свои же, умница…

Джереми только хмыкнул. — Интересно, кому из нас хуже — тем, кто внутри, или тем, кто сейчас снаружи?

Поле. Бой.

Я уже не помнил, как сменил рожки. Просто стрелял. Один из своих начал кашлять кровью — попали в шею. Я попытался его дотащить — не смог. Оставил.

— ПОДКРЕПЛЕНИЕ?! — ПОКА НЕТ! — МЫ САМИ!

И вдруг — вспышка. Что-то рядом. Глухой звон.

Падаю.

Мир будто проваливается. Вода. Земля. Лицо Климова. Молния в голове.

Я очнулся. Не помню когда. Не помню где. Холод. Лес. Трава. Небо — тёмное, без огня. Сердце — гудит.

Я лежал. Оружия нет. Форма мокрая, грязная. Никого. Ни одного звука лагеря.

Я не знал, где я. И как сюда попал.

Только знал: я — не в лагере.

ЧАСТЬ 3 — УТРО НЕ ДЛЯ ВСЕХ

ЧАСТЬ 15 — ВНЕ ПРЕДЕЛОВ

Я не сразу понял, что стою. Ноги дрожали. Пальцы в грязи. Воздух тяжёлый, пах гарью и мокрой землёй.

Бой? Где всё это было? Я вытер лицо рукавом. Слизь. Пот. Или кровь. Не разобрать.

В нескольких шагах от меня — что-то чёрное, длинное. Подошёл ближе. Ружьё.

Своё? Или чужое?

Поднял. Осмотрел. Затвор цел, патроны есть. Знакомое… и нет.

Я пошёл. Просто вперёд.

Следы… Вроде мои. Но дождь смыл почти всё. Почва размякшая, всё развалено. Ориентироваться — как вслепую. Голова стучит. Хочется сесть, закрыть глаза. Но нельзя. Не здесь. Не сейчас.

Я иду.

Через какое-то время вышел к полю. Палящее солнце билось о макушку, как молот. Земля влажная, испаряется, будто дышит. Стало душно. Пот течёт за ворот. Шея прилипла к ткани.

Я встал на пригорке. Снизу — полуразвалившийся домик. Кирпич, крыша перекошена, забор кривой.

Затаился. Осмотрелся. Ни дыма, ни шагов, ни голосов.

Но вдруг… Что, если враги? Что, если я иду в ловушку?

Присел за куст. Смотрел. Долго.

Потом вздохнул. — Или от выстрела, или от жажды, — сказал себе. — Разницы уже нет.

Я спустился.

Дверь была приоткрыта. Скрипнула.

Внутри — пыль. Стены обуглены. И только в углу — движение.

Двое. Девочка лет десяти и мальчик, младше. Оба в рваной одежде, испачканные, но живые. Смотрели на меня, не двигаясь.

— Не бойтесь, — сказал я. Сел на корточки, положив ружьё рядом, чтобы видели.

— Я… не знаю, где я. Я проглотил ком в горле.

— Скажите… тут есть кто-то взрослый?

Они молчали. Девочка только обняла брата крепче. Мальчик смотрел, как на волка.

Я отвёл взгляд. Сел на пол, спиной к стене.

— Тогда ладно… — Я подожду.

Я просидел с ними ещё минут десять. Тишина звенела в ушах. Девочка не плакала, только смотрела на меня, как на загадку. Брат её заснул прямо на коленях.

Я встал. — Я… схожу за водой. Вы тут не бойтесь. Я вернусь.

Они не ответили, но не сбежали. Это уже было чем-то.

Колодец нашёлся за домом. Старый, с шатким навесом и ржавым ведром. Цепь скрипела, как будто пела о чём-то давно забытом. Я набрал воду. Попробовал — немного глиняная на вкус, но не тухлая. Пил жадно. Потом — в ладони. Потом — в лицо.

Набрал ещё, вернулся в дом. — Пейте, — сказал я и поставил ведро. Девочка кивнула, взяла кружку, поднесла брату.

— Что вы едите? — спросил я. Она показала на старый мешочек у стены.

Я подошёл. Сухой хлеб, обломки. Твёрже, чем дерево.

— Вот, — я раскрошил один кусок, отдал им. — Я сейчас поищу… может, что-то заварим.

Кухня. Если это можно было так назвать. Остатки печки, всё в паутине. Но — нашёлся чайник. Грязный, но целый.

Я вышел. Отошёл немного к полю. У оврага — трава. Мать когда-то учила: зверобой, мята, ромашка — всё это не чай, но лучше воды.

Нашёл что-то похожее. Нарвал пучок, встряхнул. Положил в чайник. Залил водой. Разжёг в печке, кое-как. Дым пошёл в сторону, но тяга есть.

Скоро запахло чем-то знакомым. Горьким. Тёплым. Живым.

Я сел обратно у стены. Дети ели хлеб. Не спрашивали ни кто я, ни откуда. И я не спрашивал, где их родители.

Иногда молчание — честнее слов.

***

Я не заметил, как закрыл глаза. Сначала просто опустил голову. Потом — потянулся вдоль стены. Тело стало ватным. Голова гудела. Печь потрескивала.

И всё. Темнота. Без снов. Без мыслей.

Проснулся от света.

Утро. Солнечное. Пугающе спокойное.

Я лежал на полу. Кости ныли, затылок горел. Пахло гарью, железом и чем-то сладким — трава вчерашняя?

Дети сидели в том же углу. Девочка гладила брата по голове. Он всё ещё спал. Я приподнялся.

— Вы… не убежали, — выдавил я. Она посмотрела: — А вы… живы.

Я кивнул. Сел. Медленно.

— Вчера вы говорили, что одни. — Мы всегда одни, — сказала она. — Папа ушёл… очень давно. Он был военный. Мама пошла в поле, там снаряд. Она не вернулась.

Я ничего не сказал. Что тут скажешь?

Она добавила: — Мы думали, что вы с той стороны… где всё сжигают. Но вы разожгли печь. И дали воду.

Я отвёл взгляд.

— Что у вас ещё есть? Еда? Инструменты?

Она вдруг сказала:

— Папа оставил ящик. Сказал: "Откроешь, если придёт человек в форме, но без знака".

Я замер. — Где он?

Она встала, подвела меня к шкафу. Отодвинула заднюю стенку — за ней была ниша.

Там — железный ящик. На крышке — царапины. Ржавчина. Буквы: "№9" и старый герб.

Я потянул за ручку. Скрип. Внутри — кожаный свёрток, бинокль, небольшая карта и… револьвер.

Заряжен.

Рядом — записка. Слова выцвели, но читались:

«Если ты читаешь это — значит, всё пошло не по плану. Ты нашёл моих детей. Береги их. И если можешь — доведи до "Дороги Севера". Остальное — неважно.

Я сделал, что мог.»

Я долго смотрел на бумагу. А потом — на карту.

На ней — линии, точки, один путь обведён углём: "Север. Переправа. Связь".

Я свернул карту, убрал в карман.

— Дорога есть, — сказал я. — Но она не близко. Девочка смотрела на меня, не моргая.

— А вы уйдёте?

Я не ответил сразу.

Потом встал. Взял флягу. Зарядил револьвер. Вышел за порог.

На горизонте — небо снова темнело.

***

Я сидел на крыльце и смотрел на карту.

Дорога на север — линия карандаша, убегающая в леса. Но я узнал рядом ориентир. Холм, изгиб реки… Это был наш район. Наш лагерь. Всего в трёх-пяти километрах.

— Значит, я не так уж и далеко ушёл… — пробормотал я. В голове стучало, рука ныла.

Я зашёл обратно в дом и присел у стены. Скинул рубашку. На спине — ссадины, кровь, что-то запеклось. Ожог от горячего металла?

Я пытался рассмотреть в осколке стекла, но толку было мало. Вдруг — тихие шаги.

Повернулся. Девочка вышла. Брат за ней.

Она молча подошла. Положила на стол подорожник, грязный, но свежий.

Я не успел ничего сказать. Она разорвала полоску ткани и, не глядя мне в глаза, аккуратно приложила листья к ране.

Я стиснул зубы.

— Спасибо, — выдавил.

Она кивнула, как взрослая.

К полудню ветер изменился. Небо прочистилось, стало дышать легче. Даже воздух был каким-то другим.

Я сел у стены и, сам не заметив, снова провалился.

Ночь. Я проснулся от звука. Шорох. Дверь.

Я вскочил. Мгновенно. Без сознания — только инстинкты.

Шаги. Тихие. Внутри дома.

Я подкрался. Сердце билось где-то в шее. За углом — тень.

Я бросился.

— АА!.. — женский вскрик.

Я заломал руку. Толкнул к стене. — Стоять! Руки назад! — сдавленно прошипел.

— Это я!

— Рика?..

Да. Она. Грязная, промокшая, как будто шла долго. Глаза — полные ярости.

— Что ты тут устроил, герой? Прятки?

Я сжал её руку сильнее. — Не говори со мной так. Не при детях.

— Ты… — она посмотрела в угол. Дети проснулись. Девочка держала брата. Смотрели. Молча. Без звука.

— Я тебя предупреждаю, — сказал я. — Одно лишнее слово. Одно движение. Ты не знаешь, через что я прошёл.

Она попыталась вывернуться. Я дёрнул сильнее. Она застонала.

— Сядешь. Тихо. Здесь.

Я быстро осмотрел комнату, нашёл верёвку — привязал её к стойке, по центру комнаты. Не больно. Но крепко.

На поясе в сумке — наручники. Остались ещё от лагеря.

— Не вынуждай. Пока дети здесь — ты останешься как есть. — Ты думаешь, ты в праве?! — Я не думаю. Я делаю.

Я сел спиной к двери. Ружьё у колен. Дети — снова в углу, укрывшись одеялом. Рика — посреди комнаты, связанная, тяжело дышит, злобно смотрит.

В доме снова стало тихо.

Но внутри меня — только гул.

***

Я сидел у стены, ружьё — на коленях, глаза — на ней.

Рика. Связанная, но смотрит исподлобья, как будто я — грязь на сапоге. А может, просто устала.

— Слышь, — бросил я детям. — Если она начнёт дёргаться — сразу будите. Не жди ни секунды.

Девочка молча кивнула. Мальчишка прижался к ней. Они уже всё понимали, но молчали по-взрослому.

Я хотел не спать. Не могу себе позволить.

Но…

Тепло. Тишина. Усталость как будто проникла в кости.

Я провалился.

Проснулся резко.

Солнце пробивалось через щели. Комната — светлее, чем вчера. Печь потухла. Дети спали в углу, свернувшись рядом.

Я сел. Потянулся. Голова тяжёлая. Затылок гудит.

Посмотрел на центр комнаты. Рика…

Спит.

На боку. Как-то вывернулась, даже умудрилась лечь, не разорвав верёвки. Лицо напряжённое, губы сухие.

Я встал. Подошёл ближе.

Ничего не сказала.

Стоял, смотрел сверху. Долго.

Что теперь?

Допрос? Соврёт. Или укусит. Или выждет. Она такая.

В лагерь тащить? Слишком далеко. Да и кто её там ждать будет? Сбежала сама. Пусть сама и живёт.

Плевать.

Или… почти плевать.

Я отошёл. Взял немного воды, хлеба. Подумал. Взял кружку.

Поставил рядом с ней. Без слов.

Пусть пьёт. Если выживет — значит, так и надо.

Я вышел за дверь. Воздух был свежий. Но в голове уже витал вопрос.

***

Я разложил карту на полу. Солнце било сквозь разбитое окно, свет лег ровно на бумагу.

Изгиб реки, холм, полоса леса… Да. Узнаю. Я здесь был.

И вот эта метка… старая ферма, через овраг — там у нас был пост.

Я провёл пальцем от дома до той точки. Три с половиной километра. С детьми — может, пять часов.

— Отвезу их туда, — сказал вслух. — А там… может, получится отправить вглубь. Подальше от линии. Пусть живут.

Рика — всё ещё в доме. Молчит. С тех пор, как я дал ей воду — ни слова. Сидит, не дергается. Смотрит.

Я собрал немного еды в сумку. Флягу. Карту свернул и убрал за пазуху.

Повернулся к двери. И тут — голос. Тихий, но ровный:

— Меня вы здесь оставите?

Я посмотрел на неё. Не ответил.

Медленно подошёл к двери. Открыл.

И так же молча — захлопнул её за собой.

Мы вышли втроём.

Девочка шла рядом, братик — чуть позади. Он был серьёзен, как будто понял всё больше, чем должен был в свои годы.

Перед нами — овраг. Ветер нёс лёгкий запах сырой земли. За оврагом — лес, глубокий, зелёный, как начало чего-то нового.

Я обернулся на секунду. Дом — маленький, покосившийся. Как будто его не было никогда.

— Пошли, — сказал я.

И мы пошли.

ЧАСТЬ 4 — ГРАНИЦА МЕЖДУ ЖИЗНЬЮ И СМЕРТЬЮ

Лес был плотным. Влажным. Воздух — как мокрое покрывало, тяжёлый и липкий.

Мы шли вдоль оврага. Я прислушивался к каждому шороху, каждому птичьему крику. Братик шёл молча. Девочка — тоже. Иногда вздыхала. Но не жаловалась.

Я не знал, как долго мы уже шли. Может, час. Может, два.

И вдруг — я остановился.

На земле, под деревом — тело. Женщина. Форма… вражеская. Глаза закрыты. Щека ссадина. Губы — разбиты. На боку — кровавая дыра. Пуля. Уже не свежая.

Я сжал зубы.

Сердце хотело просто пройти мимо.

— Пошли, — бросил я, но… не сдвинулся. Что-то в груди дернуло. Я подошёл.

Присел. Прислонил два пальца к шее. Ожидание.

Тук-Тук.

Жива.

Я закрыл глаза. Застрелить? Сейчас? В спину судьбе?

Я встал. Обернулся.

— Стойте здесь, — сказал детям. — Через сто метров — ручей. Я слышал, как он шумит.

Я пошёл быстрым шагом. Нашёл воду. Прямо среди камней, она журчала между корней. Холодная. Чистая. Наполнил флягу. Намочил тряпицу. Вернулся.

Я сел рядом с солдаткой. Приподнял край рубашки. Пуля вошла чуть выше бедра, ближе к боку. Кровь уже не текла — запеклась. Но грязь, мошки...

Нужно промыть. И наложить хотя бы повязку.

Я услышал, как девочка подошла ближе. Молча смотрела.

И вдруг спросила тихо: — Что будем делать… пап?

Я замер.

Папа?

Я посмотрел на неё. Она смотрела серьёзно. По-настоящему.

Я отвёл взгляд. Сделал вид, что не услышал.

— Если сможем — поможем, — сказал я глухо. — Это всё, что можно сделать.

Я намочил платок. Потом снова. И снова.

Но толку — мало. Сухость во рту у умирающего — это почти крик.

Я посмотрел на неё. Лицо грязное, бледное. Дыхание неглубокое. Лоб влажный от жары, но не от жара.

Я взял флягу. Осторожно. Поднёс к её губам. Чуть приподнял голову, чтобы не захлебнулась. Одной рукой — за шею, другой — медленно, по капле.

Именно так и делают. Не вливают, а дают вкус воды, пока глотательный рефлекс не включится сам. Иначе — смерть.

Её губы чуть дрогнули.

— Давай... — шепнул я. — Пей, если хочешь жить.

Она сглотнула.

Снова. Медленно.

Я замер. Потом почувствовал — её шея напряглась. Она попыталась открыть глаза.

Тихо застонала. Приподнялась чуть — и увидела меня.

Взгляд — сначала мутный, потом яркий. Испуг.

Она дёрнулась.

— Тише, — сказал я. — Не стреляю в раненых. Пока.

Она смотрела на меня, тяжело дыша.

Я выпрямился. Осмотрел её ремень. Оружие — пистолет, нож. Всё снял. Быстро. Убрал в сумку.

— Попробуй сесть, если сможешь.

Она пошевелилась, но не смогла подняться. Застонала. Лицо перекосило от боли.

Я молча посидел рядом пару минут. Просто так. Потом оглянулся на детей.

— Пошли.

Взял девочку за руку. Мальчишка сам схватился за мою рубашку сзади. Ружьё — за спиной.

И мы пошли.

Лес впереди редел. Я знал — мы близко.

У опушки — лагерь. Палатки. Флажки. И два человека бегут навстречу.

Оля. И… Костя. Друг детства. Тоже в форме.

Я остановился. Сделал шаг вперёд. И вдруг почувствовал: я вернулся.

ЧАСТЬ 5 — НИКТО НЕ ОБЯЗАН ЖДАТЬ

Я едва успел сделать пару шагов, как Оля бросилась ко мне.

— Алёша!

Я не успел ничего сказать. Она уже прижалась ко мне, с такой силой, будто боялась, что исчезну снова. Я почувствовал, как её пальцы вцепились в спину. Тело дрожало.

Я застыл. Потом — аккуратно, через секунду — взял её за плечи и отодвинул.

— Не надо, — сказал я тихо. — Извини… — Оля опустила взгляд, быстро вытерла глаза рукавом.

Костя подошёл следом, улыбаясь с облегчением.

— Ты живой… мать твою… — Он рассмеялся, но в голосе что-то дрогнуло. — Мы думали всё, сгорел или в плену.

— Не сгорел, — ответил я. — Просто выбросило не туда.

Костя посмотрел на детей.

— А это кто? — Нашёл в доме. Дети. Одни. Я решил привести сюда, отсюда их можно будет отправить дальше.

Он нахмурился. — Они хоть кто? Наши?

Я кивнул. — Судя по всему — местные. Отец оставил карту, оружие, пару слов. Верил, что кто-то их найдёт.

Костя кивнул. — Правильно сделал.

— И это не всё, — сказал я, поднимая взгляд. — В лесу… была женщина. Солдатка. Живая, но ранена. В форме врага. С раной в боку.

Костя мгновенно напрягся. — Ты её взял?

— Нет. Оставил у ручья. Очухалась. Я забрал оружие. Пусть лежит. Если выживем — вернёмся.

Я немного помолчал и добавил:

— И что вы мне Рику отправили?

— Рику? — спросила Оля.

— Что, поймал?! — удивился Костя.

— В том же доме. Я её связал. Не убивал. Словно выследила меня. Не знаю, что хотела.

Костя присвистнул. — Это ты зря. Та может в спину всадить.

— Может, — кивнул я. — Пусть пробует.

Он хмыкнул. — Ты изменился, Лёш. Стал… как бы это сказать… холоднее.

— В лесу не до чувств, — ответил я. — И у нас на это времени нет.

Я снова посмотрел на детей. Они стояли рядом, вцепившись друг в друга. Молча. Мальчик устал. Девочка — всё так же смотрела, будто поняла больше, чем говорила.

Я опустился на корточки. — Всё хорошо. Мы пришли.

Она тихо сказала: — Спасибо… папа.

Оля вздрогнула.

Я ничего не ответил.

Мы с Олей и Костей прошли мимо караульного. Слева — камеры. Узкие, со стальными прутьями, тусклыми лампами, пыльным полом.

Я бросил взгляд в сторону решёток и сразу отвёл глаза. Они были там. Калдерия — сидела, спиной к стене, руки на коленях, глаза — прямо на меня. Джереми — в углу, сжавшись, будто бы спал, но, я знал, не спит.

— Надо было их перевезти вглубь, — пробормотал я, будто сам себе.

— Что? — спросила Оля.

— Говорю… я не хочу, чтобы они видели.

— Кто? — вмешался Костя. — Калдерия. Джереми. Эти двое. — Я кивнул в их сторону. — Не хочу, чтобы они видели, как я… возюсь с детьми.

Оля смотрела внимательно. — Ты думаешь, это слабость?

Я пожал плечами. — Наверное. Хотя… может, просто не хочу, чтобы видели, какой я на самом деле. Даже если уже нет смысла скрывать.

Костя хмыкнул. — Ты с ума не сходи. С виду ты всё ещё тот же каменный тип.

— В этом и проблема, — буркнул я.

Мы остановились возле двери, ведущей в хозблок. Там временно устроили место для детей — старый медпункт, теперь уже почти пустой. Девочка крепко держала меня за руку. Я почувствовал — она всё поняла.

Перед тем как войти, я снова посмотрел в сторону камеры. Калдерия всё ещё смотрела на меня.

Спокойно. Без упрёка. Словно… что-то знала.

Я опустил взгляд и повёл детей внутрь.

Меня вызвали через два часа. Офицер — майор Сивцев, старый лис. Умный, выспренный, с тенью усмешки, даже когда говорит о расстрелах.

— Вишков. Говорят, ты воскрес. — Он уселся за стол, не отрывая взгляда. Я стоял по стойке. Молчал.

— Сядь. Я сел. Стул скрипнул.

— Ты исчез. Потом вернулся. С детьми. С пленной. С раненой вражеской солдаткой, которую… бросил? Он заглянул в бумагу. — А, да. "Оставил у ручья". Прямо как сказка.

Я скривился. — Я сделал всё, что мог. И привёл тех, кого мог спасти.

— Ты знаешь, как у нас это называется? — спросил он. — "Избирательная жалость". Очень заразная вещь. Переходит от солдата к солдату, как хрип в окопах. Он откинулся на спинку. — Ладно. Будет комиссия. Будет проверка. Пока сиди тихо. И… — он поднял бровь — …не бегай снова в лес без приказа.

— Есть, — ответил я.

Я вышел в коридор. Прошёл мимо камеры.

И снова она — Калдерия. На этот раз — стояла у решётки. Тихо, спокойно.

Я ускорил шаг.

И тут — она сказала:

— Ты же вернулся.

Я остановился, не поворачиваясь.

— Я знаю, что ты никогда не бросишь хоть кого просто умирать. Даже если весь мир говорит, что ты другой.

Я сжал кулак.

— Ты не знаешь, кто я.

— Не знаю, — сказала она. — Но хочу знать. Поэтому и говорю.

Я ушёл, не ответив.

На следующее утро меня вызвали снова.

— Разрешаем, — сказал Сивцев, даже не глядя. — Но без глупостей. Возьмёшь одного бойца. Проверите, на месте ли она. Если жива — привезти. Если нет — зафиксировать.

Я кивнул.

Костя подошёл сам. — Я с тобой. Всё равно нечем заняться. Ну и... — он усмехнулся — …ты один всё равно бы пошёл.

Мы взяли рюкзак, аптечку и оружие. Вышли за периметр лагеря ближе к полудню. Погода была серой, ветреной, но путь мы знали — я запомнил поворот ручья, низину и тот склон с дубом.

Когда подошли — она была там.

Лежала в тени, под корягой. Без сознания. Дыхание — есть, слабое. Жар. Костя молча кивнул. Мы сделали носилки из веток, аккуратно перенесли её, завернув в плащ.

— Живучая, — пробормотал он. — Как крыса. Только злее.

Я не ответил.

Вернулись к вечеру.

Солдаты уже выстроились у ворот — привезли Рику.

Связанную, грязную, злобную.

Она вышла из кузова машины, спрыгнула тяжело. Её волосы слиплись, лицо — в ссадинах. Но взгляд...

Огонь. Холодный, острый. Прямо в меня.

Она ничего не сказала.

Но я видел, что бы она сделала, если бы ей дали секунду и лезвие.

Оля подошла сбоку. — Ты в порядке?

Я кивнул.

— Она смотрит, как будто ты её предал.

— Может, так и есть, — сказал я. — Только она сама выбрала этот путь.

Когда мы вернулись, майор не стал тратить слов.

— Врага спасать не будем. Отдайте её своим. Пусть решают, что с ней делать. Медикаментов не жалко — но врачей не отвлекать. У нас тут свои живые.

И он кивнул на чемоданчик с красным крестом.

Я молча взял его и отнёс в зону пленных. Дверь камеры была уже открыта.

Калдерия стояла в углу. Джереми рядом. Рика — на своей скамье, руки на коленях, лицо мрачное, но внимательное.

Я поставил чемодан у порога. — Выживет — будет допрос. Сдохнет — считайте, что сами её добили.

Обернулся и уже собирался уйти, когда Калдерия тихо сказала:

— Я знаю её. Её звали Майя. Мы учились в одном училище.

Я не обернулся.

— Значит, тем более справишься. — И вышел.

Часа через два я услышал гул машины. К лагерю подъехал транспорт с другим отрядом. Командир быстро сверился с бумагами. Потом поднял голос:

— Половина остаётся, вторая — уходит с нами. Нужно подкрепление на юго-западе. Две роты.

Солдаты зашевелились. Сбор, сортировка, напряжённые голоса.

Я стоял сбоку, смотрел. С меня не спросили. Пока. Я остаюсь.

Перед вечерней проверкой я вернулся в зону пленных. Камеры — открыто с трёх сторон, временная конструкция. Майя лежала на полу. Форма на ней была почти спаяна с телом от крови и грязи.

Калдерия — уже помогала. Молча, с точными движениями. Джереми держал фонарь.

Снимать с неё одежду при всех — было неудобно. Почти унизительно. Но выбора не было. Кто-то из бойцов шепнул: — Пора бы и ширму… Кто-то фыркнул: — Ширму? Для них?

Я молчал. И не вмешался.

Калдерия подняла взгляд на меня. — Спасибо за аптечку.

— Это не тебе, — ответил я.

Она кивнула. — Но ты же всё равно принёс.

Я не ответил.

Когда я снова проходил мимо камеры — остановился.

Свет фонаря отбрасывал длинные тени. Калдерия закончила перевязку. Майя, кажется, была в сознании, но слаба. Джереми что-то тихо ей говорил — утешал или просто успокаивал.

И тут Рика заговорила. Тихо, ровно, с ядом.

— Ты ведь знаешь, Калдерия, он делает это не ради нас. Не ради спасения. Это всё для спектакля. Чтобы там, — она мотнула подбородком в сторону лагеря, — подумали, что он добрый.

Калдерия ничего не сказала, только затянула бинт чуть крепче.

— С тобой он жесток, с Майей — будто бы заботлив. А ты не думаешь, зачем он приносит помощь… тем, кого сам же бил?

Джереми поднял голову. — Хватит, Рика. У нас нет времени на твои игры.

— А ты уверен, Джереми, что не будешь следующим? — усмехнулась она. — Он не забывает. Он только делает вид. А потом — кнут. Опять. И опять.

Калдерия ничего не ответила.

Я отвернулся и пошёл прочь.

Но недалеко. На пороге хозблока сидела девочка. Смотрела в сторону лагеря. Увидела меня — поднялась, подошла.

— Ты завтра уйдёшь с теми дядями? — спросила она.

Я присел рядом. — Не знаю.

Она посмотрела мне прямо в глаза. — Но… ты же с нами, папа?

Тишина. Сбоку кто-то остановился. Оля. Костя. Может, оба. Слышали.

Я не знал, что ответить. Смотрел на неё. Маленькая. Упрямая. Такая… живая.

— Я постараюсь, — сказал я. — Постараюсь быть рядом.

Она кивнула. И просто положила голову мне на плечо.

К ночи дождь разошёлся, как будто небо решило смыть всё — и кровь, и страх, и следы, которые мы оставляли друг на друге.

Я проходил вдоль камер, оттачивая в уме бесполезные ответы на вопросы, которые всё равно рано или поздно прозвучат.

И вдруг — топот босых ног.

— Пап! — девочка. Мальчишка за ней. — А мы куда идём?

Голос звонкий, чистый. И, конечно, они услышали.

Пленники. Калдерия — сидела в полутени, но я чувствовал её взгляд. Рика — усмехнулась. Джереми — замер.

Я не стал ничего объяснять. — Пообедаем, — ответил и пошёл дальше, будто ничего не случилось.

За длинным полевым столом, под навесом, уже сидели бойцы. Густой суп, пар от котелков, запах тушёнки. Дети по правую руку от меня, ели молча, осторожно. Девочка всё время поглядывала на меня.

Кто-то из парней пробурчал:

— Хорошие новости, Алёш. Завтра вертолёт из тыла. Можно будет этих отправить в безопасное место.

Я кивнул. Но в животе скрутило. Почему — сам не понял.

В это время, в камере...

Рика снова начала своё.

— Ты правда веришь, что он нас пощадит? — обратилась к Джереми. — Думаешь, он что, герой?

Джереми молчал.

— Он играет в хорошего только до тех пор, пока у него есть свидетели. А потом... — она провела рукой по запястью — …вы помните, что он сделал?

Калдерия резко сказала:

— Мы это уже слышали.

— Не перебивай. Ты думаешь, он тебе помогает? Потому что ты ему интересна? Нет. Потому что ты — напоминание. О чём-то, чего он боится. Поэтому он и бесится. Поэтому... и смотрит на тебя, как на рану.

Тишина.

Позже, ближе к полуночи, Майя очнулась.

Калдерия сидела рядом, поправляла бинты.

— Кэл... — прошептала она. — Это ты?..

— Да. Всё в порядке. Я здесь.

Майя с трудом улыбнулась.

— А парень, который меня нашёл... Он был с тобой?

Калдерия помолчала.

— Нет. Он... другой. Он привёл нас сюда.

— Он спас меня, да?

— Да.

Майя прикрыла глаза. — Он тогда не выстрелил. Я думала — всё. А он просто... отошёл. Словно пожалел.

Калдерия не ответила. Но внутри что-то щёлкнуло.

Рано утром ко мне подошёл связной.

— Вишков. Завтра выдвижение. Ты в списке. Подготовка через сутки.

Я кивнул. И остался стоять, глядя в серое небо, где за облаками уже где-то гудел вертолёт.

ЧАСТЬ 6 — ПЕРЕД УХОДОМ

Вертолёт гудел, словно рвал воздух на куски. Пыль, крики техников, разгрузка ящиков. Где-то спорили офицеры — кого именно грузить первым, что отправлять: больных или детей.

Я стоял рядом с двумя парами детских глаз.

Мальчишка жевал хлеб. Притворялся спокойным. Она — напротив. Смотрела вниз, на ботинки. На грязь под ногами. Я знал — вот-вот сорвётся.

— Слушай, — сказал я, наклоняясь, — когда прилетишь туда… ну, туда, куда вас отвезут… там будет медпункт. И кашу дают каждый день. Даже с маслом. Она молчала.

— А ещё тебе дадут книжки. Те, что с картинками. Помнишь, ты говорила, что любишь сказки?

Она подняла глаза. Красные. Мокрые. Плакала — и старалась это спрятать. Губы дрожали.

— А если тебя не будет? — спросила она тихо.

— Я… — я замялся. Улыбнулся — но получилось криво. — Я ведь тоже не вечный. Тут у нас... забот полно. Плохих дядь отогнать, ружья смазать. Понимаешь?

— Но ты ведь сможешь потом приехать, да? — спросила она. Не вслух. В глаза. Прямо. Как взрослая.

Я вздохнул. — Я найду вас. Обещаю.

Она подошла ближе и взялась за пальцы моей руки. — Братик боится. Но я ему говорю, что ты не оставишь нас. Он верит.

Я молча кивнул. И лишь в тот момент осознал как мы уже давно стали семьёй.

За спиной хлопнули ящики. Кто-то крикнул, что готовы.

Я поднялся, обернулся — Калдерия стояла за оградой. Смотрела. Не говорила ни слова. Но смотрела так, будто что-то поняла. И потеряла одновременно.

Я взял пустой лист и чернильный карандаш. На нём — ничего военного. Только имена, возраст, приметы. Куда должны прилететь. С кем будут. Сверху — маленький крестик: "Найти".

Не для отчёта. Не для командира. Для себя. Если выживу. Если будет куда возвращаться.

Я свернул лист, вложил между страниц старого блокнота и убрал глубже в вещмешок. Теперь я знал, что сделать, если останусь один.

Когда я возвращался от склада, она стояла у забора. Опять.

— Ты ведь их любишь, — сказала она.

Я остановился. Слова прозвучали тихо, не враждебно. Почти по-доброму.

— Нет, — сказал я. — Я просто не хочу, чтобы кто-то ещё умер по глупости.

— Это не ответ, — сказала она. — Но ты всё равно уже ответил.

Я ничего не сказал. Пошёл дальше. А она смотрела мне вслед.

Днём. Палатка штаба.

Оля поймала меня между инструктажем и патрулём.

— Ты серьёзно пойдёшь завтра? — спросила.

Я кивнул.

— И что, даже не попрощаешься?

— Попрощаюсь. Когда будет пора.

— Ты стал другим, Алёша. Я не знаю — в хорошую или плохую сторону. Но... раньше ты хотя бы не прятался от живых.

Я ничего не ответил.

Утром стояло душное, тёплое. Ветер еле шевелил пыль. Вертолёт уже сидел на плешивом участке земли за палатками. Гул моторов, запах керосина.

Я отвёл детей за палатку, где было тише.

— Арин, ты крепче держи брата за руку, слышишь? — сказал я. — Тимур будет волноваться, но ты старшая, ты всё понимаешь.

Девочка кивнула. Губы плотно сжаты. Тимур молча прижался ко мне плечом.

— Там вас встретят, скажут, где спать, что есть. Никому не верьте просто так. Если кто-то скажет, что я погиб — не слушайте. Я обещал, значит найду.

Арин посмотрела в глаза:

— Я верю. Но мне страшно.

— Мне тоже, — признался я. — Но бояться — это нормально. Главное — делать, что нужно, даже когда страшно.

Тимур всё ещё молчал. Я взъерошил ему волосы.

— А ты — герой. Даже если молчаливый.

Когда подошли бойцы, чтоб забрать их, Арин вдруг обняла меня. Сильно. Почти яростно.

— Ты ведь папа, правда?

Я замер.

Потом кивнул. — Пока не докажут обратного.

Когда я вернулся к штабу, Костя ждал у палатки.

— Всё?

— Всё.

Я достал из кармана сложенный лист — тот, где имена, приметы, куда прилетят. Вручил ему.

— Если меня не будет — ты знаешь, что делать.

Он взял. Молча. Слишком многое было сказано без слов.

В камере, в это утро, Калдерия одна перетирала бинты. Майя спала. Рика молчала, но не дремала. Смотрела искоса.

— Ты всё ближе к ним, — проговорила Рика. — Ты даже не замечаешь. — Это плохо?

— Это... опасно. Чувства не дают выжить. Особенно с такими, как он.

Калдерия поднялась. — С такими, как он... мы ещё живы.

Рика усмехнулась. — Пока.

Я готовил снаряжение. Натягивал ремни, проверял замки.

Когда над лагерем прогремел вертолёт — я поднял голову.

Пора.

ЧАСТЬ 7 — НЕ ТЕМ ЛЕСОМ

Мы вышли чуть раньше рассвета.

Четверо. Я — замыкающий. Командир сказал: "Проверьте южную гряду, обойдите через развалины, не лезьте в низины. Там шумно."

Привычный маршрут. Я знал его. Почти наизусть. Но что-то сразу шло не так.

Лес глушил звуки. Слишком сильно. Птицы молчали. Воздух был тяжёлый, как перед грозой, но небо — чистое. Шаги казались громче обычного. Как в склепе.

— Не нравится мне это, — бросил вперёд Гринько. — Тихо как в могиле.

— Значит, идём правильно, — буркнул командир.

Но я знал: если природа прячется — значит, кто-то охотится.

На развалинах нашли следы. Сырые, ещё не осевшие. Неправильные. Слишком чёткие. Слишком прямые.

Как будто кто-то хотел, чтобы мы их увидели.

— Засада? — спросил один.

Я присел, коснулся земли. Пыль осела слишком ровно. Следы не утоплены, а наложены. Подделка.

— Обходим, — сказал я. — Через бугор, по старому склону.

Командир посмотрел на меня, как на врага. — Не берём на себя решения, Вишков. Я старший.

Я стиснул зубы. — Тогда идите. Я прикрою.

Он плюнул в траву. — Назначен наблюдать — наблюдай.

И ушёл первым.

Когда до меня донёсся первый короткий выстрел, я не удивился. Не испугался.

Я просто поднялся и пошёл в их сторону. Без крика. Без спешки. Как будто знал: это ещё не конец. Это только первый ход.

Первый выстрел — с холма, откуда командир пошёл первым. Звук сухой, как щелчок камня.

Я присел. Потом — ещё два. И уже очень близко.

— В укрытие! — крикнул я, и Гринько завалился за брошенный ящик.

Я побежал в сторону отряда, но на полпути понял — если пойду напрямик, лягу первым. Свернул в кусты, зашёл с фланга.

Тела не было. Были вспышки. Был дым.

Я встал на колено, поднял ружьё. Цель — контур за поваленным деревом. Не думал. Просто выстрел.

Тело дёрнулось — попал.

Гринько орал, прижимая плечо. Кровь сочилась меж пальцев.

— Живой? — крикнул я.

— Плечо! Твою мать! Только плечо!

Слева кто-то крикнул: — Один уходит! Лесом! На юг!

Я вышел из кустов, бросил взгляд — вижу. Бежит. Глупо. Рывками. Ткань формы — чужая. Пятнистая. Яркая.

Я прицелился.

Выстрел.

Он рухнул, как мешок. Дёрнулся, затих.

Я стоял с ружьём на плече. Не чувствовал ни гордости, ни отвращения.

Он убегал. А я — не позволил.

Мы лежали молча, притаившись за камнями. Хрип с поляны становился слабее, но не исчезал.

— Что делаем? — снова спросил один из бойцов.

Я поднял ладонь: — Ждём. Минуту.

Гринько, с перевязанным плечом, сидел привалившись к дереву. Пока держался. Командир теребил сухую ветку, но молчал.

Я выдохнул. — Вариантов два. Или он тянет время, или действительно умирает. Всё равно — подходить прямо нельзя.

Я показал рукой: — Обход слева. Через кустарник. Выйду за холм, обойду с фланга. Вы остаётесь здесь. Прикройте.

Один боец хотел возразить, но я не дал.

— Один иду. Меньше шума — меньше целей. Если не вернусь через пять минут — отходите к второй точке.

Командир кивнул. — Делай.

Я пошёл полукругом, почти не дыша, прижимаясь к стволам и земле. Каждые три шага — остановка. Прислушался. Смотрел на верхушки деревьев — нет ли сигналов. Птицы по-прежнему молчали.

Когда вышел на уровень трупа — остановился. Он лежал на боку. Дышал. Очень тихо, рвано.

Я заметил — рядом вылетевший из рук радиопередатчик. Треснутый. Возможно — успел что-то передать. Возможно — нет.

Я поднял ружьё. — Ни с места, — сказал я спокойно, хотя тот едва мог слышать. — Ни одного слова.

Он не ответил. Только дёрнул пальцами.

Я обошёл его полукругом, не приближаясь вплотную, и кинул дымовую — чёрную, короткую. Если кто наблюдал сдалека — теперь не увидит.

Подошёл. Осмотрел его с тыла. Без ловушек. Без жилета смертника. Только кровь под боком — тяжёлая рана, но не смертельная, если помочь.

Вынул нож, отрезал ремни от его снаряжения. Радио вытащил — и забрал. Оружия рядом не было. Видимо, выронил при падении.

— Слышь меня? — спросил я.

Он повернул голову. Молодой. Лицо грязное. Губы растрескались. Глаза мутные, но в них — страх и злость одновременно.

— Кто ты?

Он с трудом выдохнул:

— Лучше бы ты не знал.

Я кивнул.

— Может, и так. Но ты с нами пойдёшь.

Я махнул в сторону наших. Подошли только после моего сигнала.

Когда оттащили его к укрытию, он отключился. Но жил.

Теперь — вопрос, что он успел передать.

Командир вышел из укрытия, поднял антенну и связался по рации. Голос — тихий, сдержанный. Говорил кодами, коротко.

— …отделение-2-юг, приём… Да, подтвердили контакт. Один трёхсотый, один двести. Один пленный… Да, живой, без оружия… Понял.

Он обернулся, убрал рацию за пазуху.

— Слушайте сюда. — Голос был уже твёрже. — Гринькова и пленного оставляем здесь. Сюда направят техников с носилками, заберут обоих.

— А мы? — спросил один из бойцов.

— Мы — втроём. Идём на север. Нас будет ждать бронемашина на точке "Гвоздь". Там передадут новые координаты.

— Зачем именно втроём?

— Так приказано. Мы разведка, не штурм. Нас трое — этого достаточно, чтобы двигаться быстро. А Гриньков с дырой в плече далеко не уйдёт.

Гриньков усмехнулся, стиснув зубы: — А я уж собрался в отпуск…

Командир кивнул на пленного: — Этот тоже не подарок. Если его потащим с собой, можем подставить всех.

Я молчал. Смотрел на того парня, который лежал у дерева с затуманенными глазами. Он всё ещё дышал. И выглядел так, будто всё это было частью какого-то большего плана.

— Вы уверены, что это не отвлекающий манёвр? — спросил я. — Что нас не ведут куда-то?

Командир глянул на меня.

— Нет. Не уверен. Именно поэтому ты идёшь со мной.

ЧАСТЬ 8 — БАЗА, ГДЕ НЕ СТРЕЛЯЮТ

Мы шли без разговоров. Командир впереди, я замыкал. Вдоль левого склона — старые деревья, корни наружу, земля ещё влажная после недавней грозы.

Воздух был тяжёлый, как перед бурей, но небо оставалось ясным. Это напрягало.

— У тебя такое чувство… — начал один из бойцов, — …будто за нами кто-то идёт?

Я ничего не ответил. Но да — было. Как будто слева кто-то идёт вровень, но чуть глубже в лесу, и всегда на расстоянии.

Командир сказал: — Игнорировать. Ни к чему не притрагиваться. Всё, что не отмечено в карте — не трогаем, не обходим, не проверяем.

Так мы и шли. Час. Второй.

Когда холмы начали редеть и вместо деревьев пошли жухлые кустарники, я услышал гул.

— Слышите?

— Броня, — сказал командир. — Мы близко.

Гул приближался. Ветки шевелились. Земля вибрировала. Мы поднялись по склону — и увидели её: зелёная, запылённая, с белыми знаками на броне. Машина стояла ровно на точке "Гвоздь", как по карте.

Механик выглянул из люка, махнул рукой:

— Подходите! Всё чисто.

Мы подошли. Командир сверил номер, позывной, экипаж.

— Всё сходится, — сказал он. — Три места свободны. Докладываю, что прибыли.

Машина загудела. Дверь открыта. Я закинул рюкзак и влез следом.

Внутри было тесно, пахло соляркой и пылью. Один из нас уже пристёгивался. Командир что-то говорил механику. Всё — как обычно.

Но я всё равно смотрел на люк. И на лица экипажа.

Слишком обычные. Слишком правильные.

"Вроде всё нормально", — подумал я. И всё же не убрал палец с предохранителя.

Броня шумела, но не трясла. Двигатель работал ровно, будто шёл не по ухабам, а по рельсам. Сиденья были жёсткие, но после суток в грязи и рюкзаке — почти как в кресле.

Я прислонился затылком к броне. Из боковых щелей дул ветер.

Свежий. С запахом цветов и нагретой травы.

Я забыл, как пахнет настоящий воздух, не гарь, не плоть, не закрытое помещение. Просто воздух.

Командир переговаривался с кем-то из экипажа — как будто знал давно. Я особо не слушал. Но услышал:

— Как она управляется?

— Как зверь, — ответил голос сверху. — Только тронь не так — и нос откусит.

Женский голос.

Я приподнялся, выглянул к люку.

В кабине, за рулём, сидела она — в лётном шлеме, с узким шрамом через скулу, короткие волосы, цепкий взгляд.

Она заметила, что я смотрю, и кивнула: — Нормально трясёт?

— Пока жив, — сказал я.

Она усмехнулась. — Хороший ответ. Потом добавила: — Я Ая. С тыла. Ты из каких?

— Пехота. Разведка. Был на южной линии.

Она не удивилась. — Там говорят, весело.

— Смотря кому, — буркнул я.

Пейзаж за щелями менялся.

То — сухие, треснутые поля с выгоревшей травой, то — зелёные холмы с редкими деревьями, то — мелкие деревни, давно покинутые.

Дома — без крыш, окна заколочены, но где-то были цветы у двери. Я заметил. Только я.

Ая тоже молчала какое-то время. Потом бросила:

— Детей ты сам вытащил?

Я удивился, но не показал.

— Да.

— Я видела запись. С воздуха. Там был дрон. Тепловизор. Ты шёл с ними, держал за руки. Это выглядело… — она замолчала. Потом выдохнула. — Живо выглядело.

Я не ответил. Но внутри что-то дернулось.

Впереди снова пыльная равнина. На горизонте — низкое солнце. Земля мягко переливалась, как под огнём. А в воздухе — молчание.

И всё это было почти похоже на покой. Если бы не форма на мне. И не то, что жгло в груди.

Броня свернула вправо, спустилась с холма и покатила по твердому настилу. Шины громко заскрипели.

Слева и справа показались ровные модули, серые будки с антеннами, складной забор с камерами и флагами, затянутыми пылью.

Я бы не сказал, что это была база. Скорее — привал на краю чего-то важного. Слишком много техники. Слишком мало лиц.

Ая вылезла первой, сняла шлем и крикнула наверх: — Прибыл транспорт. Двое разведки и один командир.

Я спрыгнул следом. Пыль ударила в глаза. Ветер был сухой, острый.

Нас встретил офицер в чистой форме, даже ворот не сбился. На шее — жетон, на лице — холод.

— Вишков, Теслер, Поляков. — Он сверился со списком. — Командир со мной. Остальные — в четвёртую палатку. Отбой до брифинга в 20:00. Мы вас не держим.

Внутри палатки пахло хлоркой и пересушенными матрасами. Я бросил рюкзак в угол, сел. Рядом на койке кто-то уже спал, накрывшись с головой.

Я не чувствовал усталости. Только тугой ком в груди.

Стал осматриваться. На стене — обрывок карты, местность узнаваемая, юг, центр, река. На тумбочке — мятая фотография.

Я подошёл. Один офицер, женщина с ребёнком, и…

Я напрягся. Мужчина — в гражданском, но с тонким шрамом над губой. Я видел его раньше. Где-то. Не вспомнил. Но что-то кольнуло.

Я взял фото, хотел перевернуть — услышал голос за спиной:

— Ты чего здесь роешься?

Я обернулся. Ая стояла в дверях, без шлема, с флягой воды. Она зашла, глянула на фотографию, на меня.

— Знаком кто-то?

— Не знаю. Может, показалось.

— Или не показалось, — сказала она тихо. — Здесь многое кажется. Особенно когда ты между фронтами.

Она подошла ближе.

— Мне сказали, что ты с юга. — Да.

— Значит, скоро снова туда. Она задержала взгляд. — А пока можешь выдохнуть. Здесь не стреляют. По крайней мере, пока.

Я вышел из палатки, сел у стены. Над головой — небо. Не рёв, не выстрелы, не команды.

Только ветер. И чьи-то шаги далеко. Слишком далеко, чтобы определить — свои или не очень.

ЧАСТЬ 9 — ШЕСТЬ КИЛОМЕТРОВ ПО ПРЯМОЙ

Я сидел у палатки, слушал, как в генераторе шумит топливо. Небо тёмное, но звёзды не такие, как дома. Здесь всё чужое. Даже небо.

Ая появилась, будто из воздуха. Села рядом, молча. Потом кинула мне металлическую чашку — вода, тёплая, горчит.

— Трава с горы, — сказала она. — Успокаивает.

Я отпил. Вкус терпкий, почти едкий.

— Ты когда последний раз спал спокойно?

— Не помню, — сказал я. — А ты?

Она усмехнулась. — Я? Два года назад. Перед тем, как ушла сюда. Тогда казалось, что мир ещё можно подчинить себе.

Я посмотрел на неё. — Ты ушла добровольно?

— Ага. До этого — инструктор на юге. Потом один случай — и мне показали, где двери. Вот и вышла… через броню.

— Здесь все с историями, — сказал я.

— Да. И у всех они пахнут гарью, потом или кровью. А у тебя чем?

Я хотел что-то ответить, но не смог.

Она поняла. Помолчали.

— Слушай, — сказала она чуть позже. — Я знаю, что ты думаешь, что тебя гонят сюда и туда, как собаку. И, может, это правда. Но если ты выжил, значит, у кого-то были на это планы.

Я кивнул. Не соглашаясь — просто признавая, что всё не просто так.

Следующее утро

Командир разбудил нас ещё до рассвета. Дал карту, координаты.

— Вот точка. Шесть километров к северо-западу. По прямой. И назад. Разведка по поверхности. Ничего сложного. Без контактов.

Я сразу напрягся. — Это не зона врага?

— Пока нет. Но была неделя назад. Так что — смотрите в оба.

Дима, тот самый Теслер, подтянулся, зевая:

— Шесть километров туда, шесть обратно? Серьёзно? Это ж прогулка.

Я смотрел на командира.

— Это «просто так»?

— Ничего не просто так, — сказал он. — Но пока вы — глаза. Не герои. Глаза и ноги.

Мы выдвинулись через полчаса. Небо светлело. Земля влажная. Трава парила. Пахло цветами. И смертью.

Я шёл первым. Дима сзади болтал что-то про старую базу, где чай был из пакетов с надписью «трофей».

Я слушал — только половину. В голове крутилась только одна мысль:

Шесть километров по прямой — не всегда значит, что ты вернёшься.

Мы шли по карте. Ориентиры — редкие деревья, столбы с порванными кабелями, два сгоревших хозблока.

Первые три километра — ровно, по пустой равнине. Трава высокая, но не плотная. Солнце уже било в спину. Ветер — резкий, сухой.

— Всё равно странно, — буркнул Дима, поправляя лямку. — У нас броня, авиация, техника. А мы с тобой, два паренька, топаем как курьеры с посылкой.

— Кто-то должен, — ответил я.

— А если мы "пропадём"? — Дима усмехнулся, но глаза у него уже были не весёлые. — Ну… типа, как знать, что нас не отправили просто проверить, не мёртвая ли зона?

Я промолчал. Он уже начал понимать.

На пятом километре мы нашли разорванную каску. Старая, но в ней были свежие пятна крови. Не неделя назад — день-два.

Дима присел. Посмотрел внутрь. — Чёрт…

— Не трогай, — сказал я. — Может быть заминировано. — Понял.

Мы шли тише. Справа показался бетонный остов, наполовину зарытый в землю. То ли старая точка связи, то ли вентиляционный выход подземки.

Я достал бинокль. Тишина. Никого.

— Осталось километр с хвостиком, — сказал я.

— Но кто-то здесь был… недавно.

Дима посмотрел на меня.

— Ты думаешь, мы действительно разведка?.. Или — как мясо, если вдруг…

Я не ответил. Но мы оба уже шли как в бою, не как на «прогулке».

На шестом километре была прямая точка с картой: плоская платформа, четыре антенны, всё брошено. Но следы. На земле — чьи-то следы, одни тяжёлые, другие мелкие. Свежие.

— Это не наши, — сказал Дима. — Нет. Наши бы зачистили. Здесь кто-то ещё есть.

Он глубоко выдохнул. — Ладно. Всё. Хватит балагана. Считаем — точка не пуста. Возвращаемся.

— Быстро. И не по прямой.

Обратно мы шли не тем же путём. Я вел через небольшой овраг, там глуше. За спиной — только ветер. Но и в нём слышался шаг.

Темнело.

Воздух стал плотным, будто тьма не падала сверху — а поднималась от земли. Мы почти прошли два километра.

И тогда — выстрел. Пуля прошла где-то рядом, с глухим свистом, и я сразу лёг.

Дима — тоже.

— Чёрт! — услышал я сзади. — Чёрт, Алёша! Ты жив?!

Я повернул голову — цел, не ранен

— Ложись! — прохрипел я.

Рядом с ним хрустнула трава.

— Началось, — прошептал он. — Что делать, чёрт возьми?

Я вытащил карту, прижал к земле.

Рядом рация — уже в руке.

Сказал чётко, без эмоций: — Связной, это Вишков. Нападение. Район 72-З, сектор 2. Два бойца, продвигаемся к оврагу. Нужна поддержка, но, возможно, она не успеет. Повторяю — не успеет.

И пока говорил — Диме:

Палец на карту, жест — влево, овраг на западе.

Он понял. Кивнул.

— Ползём?

Ползли.

Медленно.

Трава высокая, но не прячет полностью.

Ещё один выстрел — левее. Потом второй — ближе. Секунда — мы соскользнули в овраг и бросились бежать.

Я слышал, как пули прошивали воздух за спиной. Мы влетели в рощу. Но там стало хуже.

Листва колыхалась, пули начали сыпаться с обеих сторон.

Я видел силуэты — враги были ближе, чем казалось.

Внезапно — резкий хлопок, свист и вспышка сбоку. Пуля прошла в десяти сантиметрах от моего уха, и в ту же секунду что-то взорвалось у меня на плече. Металлический хруст — это моя рация разлетелась на куски.

Я даже не сразу понял, что она больше не работает.

Наушник, провод — всё повисло, дрожа.

На бегу Дима схватил меня за плечо. — Я ложусь.

— Что?

— Я отвлеку. Ты беги.

— Нет…

Он не слушал. Уже нырнул влево, в заросли.

Через пару секунд — очередь из его автомата.

Я хотел крикнуть — и не стал. Бежал.

Никаких подкреплений. Никто не шёл. Я бежал дальше, зигзагами, как учили.

Сердце в горле. Ноги горят. И вдруг — яма.

Промеж кустов, заросшая.

Я провалился — глубоко по пояс, но не сильно ударился. Сразу вскочил.

Плечо болело, но дышать можно. Навёл ружьё. Пауза. Тишина. Ничего. Но я ещё пару минут стоял, будто замороженный.

— Дима, — тихо прошептал я. — Зачем?..

Небо было уже совсем чёрным.

Лишь одинокие звёзды мигали где-то над головой.

ЧАСТЬ 10 — НЕИЗВЕСТНАЯ В ЛЕСУ

Я сидел, спиной к стенке ямы, пытаясь не уснуть.

Глаза жгло, виски стучали.

Нельзя засыпать — слишком легко соскользнуть туда, откуда не выберешься.

Но я всё-таки заснул.

Ненадолго.

Проснулся от шороха.

Где-то справа. Ветка треснула. Шаг?

Я напрягся.

Прислушался.

Шаги удалялись. Быстро. Как будто кто-то передумал.

Я так и остался сидеть. С ружьём.

Не двигаясь.

Потом — опять тьма.

Утро пришло без предупреждения.

Холодное, влажное.

Мои мышцы слиплись, одежда жёсткая от пота и земли.

Я открыл рюкзак.

Нащупал флягу.

Пил мелко, по капле. Чтобы хватило.

Вода чуть тёплая, с привкусом железа.

Потом захотел посмотреть карту.

Не нашёл.

Рывок.

Я вытащил всё: бинты, нож, сухой паёк, пачку спичек, карабин — карты нет.

Проверил карманы. Под бронёй. Даже внутри подсумка.

Исчезла.

Пульс участился.

Где? Выпала в яме? В рощах ночью?

Или её унёс кто-то в темноте?

Я поднялся.

Головокружение.

Пошёл по следам — они вели к востоку.

Вроде я помню, там была роща, а потом — степь.

Но через тридцать минут впереди показался лес.

Я остановился.

Леса здесь не должно быть.

Не на памяти, не по ориентирам, не по карте.

Может, я всё путаю?

Но деревья стояли.

Старые, серые, скукоженные.

В них было что-то неправильное — будто они выросли не отсюда.

Тонкие, кривые, но плотные, как стена.

Я подошёл ближе.

Поставил ногу на сырую землю.

Пахло мхом.

И… чем-то ещё. Как будто зверем, давно мёртвым.

Сквозь ветви ничего не видно. Только тень и гниль.

Тропа неровная, но есть.

Человеческие следы — старые, но чёткие.

Я глубоко вдохнул.

— Ну что, Вишков… — сказал я себе. — Или назад — никуда. Или вперёд — туда, где хоть что-то есть.

Я шагнул в лес.

В лесу было…

Не то чтобы темно.

Скорее — глухо.

Как будто звуки снаружи не проходили сквозь эту чащу.

Первые шаги дались легко.

Потом — земля начала проваливаться.

Мох тянул сапоги, корни путались под ногами.

Птиц — не было.

Вообще ни одного звука.

Я отошёл на метров сто.

Повернулся.

Выхода не было видно.

Ветки сцепились за спиной, как будто лес сомкнулся.

«Панику не разводить», — сказал я себе.

Через полчаса я набрёл на дерево с меткой.

Тонкая насечка, как ножом.

Символ, похожий на букву «Г» с крюком.

Под ним — вплавленный кусок металла, старый и облупленный.

Я провёл пальцем.

Заржавел.

Но свежие следы рядом — кто-то недавно касался ствола.

Чуть дальше — обломки ящика, возможно, армейского.

И пустая банка.

Сухая.

Вроде бы тушёнка.

Кто-то здесь был. Недавно.

Шаги.

Я резко обернулся.

Пусто.

Но теперь я точно знал, что за мной кто-то идёт.

Я не знал, сколько прошло времени.

Солнце не видно. Только свет сквозь листву — глухой, зелёный.

Где-то впереди — шум.

Неясный.

Как будто голоса, идущие сквозь воду.

Я остановился.

Прислушался.

— ...ёша...

— ...слышишь?..

Может, ветер.

Или... не ветер.

Я двинулся вперёд.

С каждым шагом было сложнее дышать.

Лёгкие будто сжимались.

Влажность поднималась из земли.

Сапоги скользили.

И тут я вышел к поляне.

В центре — маленький кострище, уже затушенное.

Рядом — следы от сапог.

Некоторые маленькие.

Детские.

Я медленно присел.

Потрогал пепел.

Он был… ещё тёплым.

Кто-то был здесь. Не больше часа назад.

Я сжал ружьё.

Повернулся к лесу.

И вдруг…

Щелчок.

Позади.

Я обернулся —

и никого.

Лес становился всё плотнее.

Корни под ногами, как пальцы, хватали за ступни.

Сапоги скользили.

Мох пружинил.

Я шёл уже больше часа.

И с каждым шагом казалось, что меня здесь кто-то ждёт.

Вдруг — звук.

Тихий.

Словно приглушенное всхлипывание.

Прерывистое. Настоящее.

Я резко остановился.

Кто-то плакал.

Я обернулся. Пусто.

Но звук был ближе.

Перешёл на шаги без пятки, как учили на выживании.

Ветки не должны трещать.

Дышать — через нос.

Плач стал громче.

Сквозь деревья, у поваленного дуба — человеческая фигура.

Сидит на корнях, уткнув лицо в колени.

Плечи вздрагивают.

Палец на спусковом крючке.

Я приближался медленно, шаг за шагом.

Подошёл почти вплотную.

Рывок.

Я хватом сзади перехватил её за запястья, резко отдёрнул —

она вскрикнула и попыталась вырваться,

тело гибкое, ловкое —

но я уже вырвал оружие у неё из-за спины — лёгкий пистолет.

— Тихо! — бросил я резко.

Она дёргалась, пока не увидела ствол у лица.

Застыла.

Теперь я мог её рассмотреть.

Девушка. Армейская форма. Не наша.

Лицо грязное, исцарапанное.

Глаза раскосые. Чёрные.

Лицо — азиатское: японка? китайка?

Трудно сказать.

Но точно не из моих.

Дышала часто, громко.

Потом подняла взгляд.

Ни слова. Только страх.

Я убрал пистолет к себе за ремень.

Но ствол не опустил.

— Кто ты такая?

Молчание.

Она смотрела мне прямо в глаза.

И снова — слёзы. Без звука.

Я молчал.

Мы смотрели друг на друга, будто пытаясь прочесть мысли.

Она сидела, опустив голову, руки на коленях. Трава липла к одежде, волосы — к щекам. Глаза больше не плакали. Просто… смотрели в землю.

Я опустил ружьё. На землю, стволом вниз, но в руках. Сел напротив — на безопасном расстоянии. Минуту мы молчали. В лесу было тихо.

— Кто ты? — спросил я наконец.

Она медленно подняла глаза. Не ответила.

— Имя? — ...

— Твоя часть? Где база? — ...

— Понимаешь русский?

Она слегка качнула головой. Вбок, неуверенно.

— Английский?

Снова пауза. Потом — так же неуверенно: — Литтл… бит...

"Чуть-чуть". Упрощённо, но понятно.

Я медленно выдохнул. — Имя?

Она прижала кулак к груди. — Са... Саори.

Я кивнул. — Саори, ты была одна? Она нахмурилась, не поняла.

Я показал один палец. — Ю? Ван? Соло?

Она покачала головой. Медленно. Значит — не одна была.

Я показал жестами: где другие? где база?

Она закрыла глаза, будто вспоминая, потом тихо: — Эвак… эвакуация… ч—час назад… — Ушли? Она кивнула.

Молчание.

Я взглянул на небо. Пасмурно. Ветра нет. До ночи — пара часов. Ближайшее место, где могут быть свои — в двух километрах. Наверное. Но тащить её туда? Или оставить?

Яопять посмотрел на нее. Она смотрела на меня. И тихо, едва слышно сказала:

— Шут… ми?

Застрели меня?

ЧАСТЬ 11— ЖЕСТ, КОТОРОГО НЕ ДОЛЖНО БЫЛО БЫТЬ

— Шут… ми?

Эти слова будто ударили мне в грудь.

Не громкие, не жалобные.

Но слишком настоящие.

Я отвернулся.

Смотрел в землю, где под ногами уже скопилась капля влаги — не то от сырости, не то от утреннего тумана.

Пальцы на цевье ружья дрожали — не от страха, а от... переизбытка всего.

Усталости.

Недосказанности.

Равнодушия, которое уже не клеится.

Я ведь не хотел ничего из этого.

Просто вернуться.

Просто выжить.

Просто остаться собой.

Медленно, почти машинально я снова повернулся к ней.

Саори всё ещё сидела, как будто её вопрос был не к кому-то, а к небу.

Губы тронула еле заметная дрожь.

Но глаза — не просили.

Они просто ждали ответа.

Я шагнул ближе.

Без слов.

Сначала убрал ружьё за спину.

Потом —

протянул руку.

Долго.

Медленно.

Словно и сам не знал, зачем.

Она посмотрела на мою ладонь, потом — на меня.

И — не сразу — осторожно вложила в неё свою.

Пальцы были тёплые, мягкие, как у кого-то, кто совсем недавно ещё держал оружие, а теперь — сдаётся.

Я приподнял её.

Её колени подогнулись, и она почти упала мне на грудь.

Тело лёгкое, словно безжизненное.

Но в какой-то момент —

она обняла меня.

Неуверенно.

Нерешительно.

Но — по-настоящему.

И я тоже прижал её к себе.

Неплотно.

Будто боялся, что она рассыплется.

На мгновение лес вокруг исчез.

Шум в ушах утих.

Не было войны.

Не было лагерей, допросов, боли, ночных криков и кнута.

Была она.

И был я.

Просто два человека.

Где-то в памяти мелькнуло лицо девочки.

Потом — Оли.

Потом — Рики, кричащей в темноте.

Командир.

Дима.

Всё сразу.

И я сжал Саори крепче, пока не стал снова дышать.

Я не знал, что делать.

Довериться ей? Снова? После всего?

Бросить? Пусть догнивает под деревьями — ведь это не я её оставил.

Или… убить? Пока не поздно. Пока не привязался. Пока она — ещё не человек, а просто «вражеский элемент».

Или себя? Закрыть всё. Нажать курок. Забвение. И не нужно будет делать выбор.

Я развернулся. Без слов. Без взгляда. Пошёл прочь.

Деревья тянулись вверх, сжались над головой.

Каждый шаг — будто по лезвию.

Спина сжалась, будто под прицелом.

Пусть не идёт.

Пусть останется там.

Я не могу быть сильным больше.

— Слышишь? — сказал я почти шёпотом, не оборачиваясь. — Я не обязан тебя спасать.

Лес молчал.

— Я не святой. Я не герой. Я вообще никто. — почти выкрикнул я. Но вышло одновременно хрипло…

Шёл.

С каждым шагом — будто тяжелее становился рюкзак, будто земля под ногами сама говорила:

Ты всё испортил!

Опять…

Но вдруг —

пальцы на моём рукаве.

Мягкие.

Лёгкие.

Тихо тронувшие — не дёрнувшие.

Я остановился.

Медленно обернулся.

Саори стояла там.

Уже не плакала.

Просто смотрела.

В глазах — не мольба.

Принятие.

Решимость.

Она опустила взгляд.

Медленно достала что-то из внутреннего кармана.

Наручники.

Без слов.

Без жестов.

Протянула мне.

Смотрела в лицо.

Ни дрожи. Ни страха.

Лишь этот один, единственный жест:

«Делай, что хочешь.

Только не оставляй меня.

Я — твоя.

Я доверяю».

Я не двигался.

Пальцы онемели.

Сердце било, как у мальчишки.

И вдруг… я понял, что мне страшно.

Страшно — не потому что я могу ей навредить.

А потому что могу… не навредить.

Я смотрел на неё.

На эти тонкие пальцы,

на металл в её ладонях,

на лицо, где не осталось ни капли страха.

И просто… взял наручники.

Медленно.

Как будто мне вручили решение, которое я обязан принять.

Она не сопротивлялась.

Лишь слегка опустила голову.

Я шагнул за неё,

осторожно развернул её к себе спиной.

Положил её руки за спину.

Щелчок.

Раз.

Щелчок.

Два.

Они замкнулись.

Тугие.

Металлические.

Закон. Контроль. Страх.

Я стоял так сзади…

И увидел, как она повела плечами —

не по-женски, по-человечески.

Больно. Неудобно.

Саори чуть повернулась, с трудом, и посмотрела через плечо.

Ничего не сказала.

Но я понял.

Я медленно расстегнул наручники.

Вздохнул.

— Вперёд, — сказал я.

Она снова повернулась.

Я взял её руки —

на этот раз вперёд.

Снова защёлкнул.

Теперь она шла, склонив голову чуть ниже.

Но уже без скованности.

Тихо.

Внутри — буря.

А снаружи — только шаги по лесу.

Мы двинулись вперёд.

Без слов.

Без взглядов.

Без уверенности, куда вообще идём.

Ни я,

ни она

не знали —

что будет завтра.

Кто мы друг другу.

И зачем мы вообще выжили.

Но мы шли.

Двое.

В лесу.

Молчание — как броня.

Тишина — как последняя истина.

ЧАСТЬ 12 — КОГДА ГОВОРИТ СЕРДЦЕ

Мы шли в поветь.

Сырая трава липла к ботинкам, влажная листва хлестала по лицу.

Саори старалась не отставать, наоборот — шла почти рядом, как будто пыталась быть ближе, чем позволено.

Я чувствовал это.

И мне было не по себе.

Я краем глаза видел, как её руки, скованные спереди, еле сдерживают дрожь — то ли от холода, то ли от усталости.

Шаг был неровный. Иногда она спотыкалась, но не жаловалась.

Когда мы вышли к оврагу, она чуть оступилась на скользком склоне.

И я — рефлекторно, без раздумий — схватил её за талию.

Её тело было тёплым.

Лёгким.

Сердце билось быстро.

Мы замерли. На миг.

Потом я отпустил.

— Осторожно, — буркнул.

Она кивнула.

И снова пошла рядом, будто боялась потерять шаг.

А в голове — мысли, одна тяжелее другой.

Зачем я веду её?

Что будет, когда мы придём?

Спросят, кто она?

Арестуют?

Казнят?

Закроют в камере?

И что я тогда скажу?

Что «она сдалась»?

Что «я не мог иначе»?

А если её призовут к допросу, как ту… Рики?

А если я услышу, как она кричит, а мне придётся стоять за дверью и ничего не делать?..

Я сжал челюсти.

Руки затекли от напряжения.

А может, всё проще?

Может, в лесу тогда надо было нажать на курок и всё?

Сейчас бы шёл один.

Без этой тени.

Без этого чувства.

А может, и себя тоже.

Всё закончить.

Без объяснений. Без оправданий.

Но…

Перед глазами — снова их лица.

Девочка и мальчик.

Дети, что когда-то прижались ко мне, назвали папой.

Их ладошки, когда я посадил их в вертолёт.

И обещание.

Тихое, не вслух:

"Я вернусь."

И вот оно.

Тянет назад.

Держит.

Как канат, намотанный на сердце.

Я не могу исчезнуть.

Не могу сломаться.

Пока кто-то ещё верит, что я — есть.

Ночь подкралась незаметно.

Саори замедлила шаг.

Уже не от усталости — от холода.

Нам нужен был привал.

Я огляделся.

У подножия склона, в плотных кустах, нашёл место, где можно было укрыться от ветра.

— Сюда, — сказал я.

Она кивнула.

Села у корней.

Сгорбилась.

Без слов.

Я разжёг крошечный огонёк, больше — чтобы отпугнуть насекомых.

Никакого костра. Только дыхание. Только звуки леса.

Саори поджала колени к груди.

Я молчал.

Потом снял куртку.

Положил рядом.

Она не взяла.

Я не настаивал.

Мы сидели рядом.

В молчании, от которого кружилась голова.

Каждый думал своё.

Но — сидели рядом.

Как пленник и солдат.

Как люди, которым некуда больше идти.

Огонёк тлел в тени корней, давая лишь слабое свечение.

Саори сидела, укутавшись руками.

Иногда её пальцы касались цепочки наручников — не дёргала, не пыталась снять… просто касалась, будто реальность проверяла.

Я опирался спиной о ствол.

Смотрел на неё.

Она — на меня.

Тишина не была глухой.

Просто… полной.

Каждый из нас будто боялся, что звук разрушит всё, что удалось сохранить.

Саори первая отвела взгляд.

А потом вдруг подняла голову:

— You… name? (Твоё... имя?)

Я чуть поднял бровь.

Пауза.

Она постучала себя по груди:

— Saori. (Саори.)

Я кивнул.

— Алёша.

— A…Le…sha? (А…Ле…ша?) — с трудом повторила.

Я чуть усмехнулся.

— Почти.

Она опустила голову.

Потом снова посмотрела — на этот раз в глаза.

— No bad. You… no bad. (Неплохой. Ты… неплохой.)

Я не ответил.

Просто смотрел.

Сердце — будто застряло в горле.

Я хотел сказать:

"Ты ничего обо мне не знаешь."

"Ты видела меня в худшие дни."

"Я надевал кнут и броню, чтобы не развалиться самому."

Но вместо этого сказал:

— Ты… не первая.

(она не поняла)

Я постучал в грудь.

Потом — пальцем показал в сторону, будто на кого-то.

Потом приложил ладонь к сердцу.

— Others. Before. (Другие. До.)

Она наклонила голову, напряглась, но, кажется, поняла.

Потом она постучала себя по виску.

— You… think too much. (Ты… слишком много думаешь.)

Я засмеялся.

С тихим вздохом.

Настояще.

Она вдруг слегка придвинулась ближе.

На полшага.

Не нарушая границ.

— I… cold, — шепнула. (Мне… холодно.)

— I know, — ответил я. (Я знаю.)

Я взял куртку, что лежала рядом,

и молча положил ей на плечи.

— Thank… you. (Спасибо… тебе.)

Она не улыбалась — просто произнесла это… иначе.

Мягко.

Человечески.

Мы снова замолчали.

Но теперь — не из страха.

Просто…

всё было сказано жестами.

Она — рядом.

Я — рядом.

И, может, именно эта простота и делала всё возможным.

Костёр почти угас.

Угли светились слабо, будто дышали в такт ночи.

Всё вокруг затихло, как будто и лес, и трава, и звёзды — ждали, когда мы скажем последнее слово перед сном.

Мы сидели рядом.

Я немного подвинулся ближе, медленно, без намерения, просто… ближе.

Она это почувствовала.

И тоже сдвинулась.

Молча.

Теперь мы сидели плечом к плечу,

руки у неё всё ещё были в наручниках —

но будто уже не между нами, а просто… часть обстоятельств.

Саори посмотрела на огонь,

и вдруг — совсем тихо, почти шёпотом —

начала петь.

На своём.

Я не понимал ни слова.

Но не надо было.

Голос — нежный, тонкий, как дыхание дождя,

вливался в звуки ночи:

щелчки дров,

далёкие цикады,

ветер в листве.

Словно она звала к себе кого-то,

кого давно нет.

Или — просто лечила ту боль, что не может уйти.

Когда она закончила,

наступила тишина.

Не пустая — полная.

Она посмотрела на меня, слабо улыбнулась и сказала:

— About… us. (О… нас.)

Я чуть нахмурился.

Потом кивнул.

Наклонился ближе и сказал:

— Maybe. Maybe I don't understand. But… my heart understands. (Возможно. Возможно, я не понимаю. Но… моё сердце понимает.)

Она долго смотрела на меня.

Без слов.

И кивнула.

Очень медленно.

Потом опустила голову мне на плечо.

И больше ничего не было.

Только дыхание.

Огонь.

И сердце, которое наконец-то не хотело ни бежать, ни защищаться.

Мы заснули так.

Плечом к плечу.

В лесу.

Под открытым небом.

Всё ещё чужие.

Но, может, уже и не совсем.

ЧАСТЬ 13 — ТЕНЬ В ЛЕСУ;

Я проснулся от того, что солнце касалось лица, скользя сквозь ветви.

Голова немного кружилась, спина затекла.

Но что-то мягкое, тёплое всё ещё прижималось ко мне сбоку.

Саори.

Она спала, положив голову мне на плечо,

а руки — связанные, но не жёстко — лежали на коленях.

Я почти не дышал.

Не хотел шевелиться.

Не хотел разрушать.

Её дыхание было ровным.

Губы чуть приоткрыты.

Волосы сползли на мою куртку, пахли дымом, лесом… и чем-то своим.

Домашним.

Через минуту я осторожно поднялся,

уложив её голову на свернутую куртку.

Она не проснулась. Или сделала вид, что не проснулась.

Я осмотрелся.

Ночь прошла спокойно.

Но еда… её не было.

Я взял ружьё, сделал круг вдоль кромки леса,

медленно, не спеша.

И мне повезло.

На прогалине, у ствола, копошился сурок.

Я затаился.

Навёлся.

Выстрел.

Когда вернулся, Саори уже проснулась.

Она сидела, растирая запястья.

Я кинул тушку на землю.

— Завтрак, — сказал и выдохнул.

Она немного приподняла брови, усмехнулась.

Я достал нож.

Начал разделывать.

Она молча смотрела.

Потом сделала жест:

«Дай помочь».

Я задумался.

Потом — достал ключ.

Щёлк.

Наручники упали ей на колени.

— Только пока, — строго сказал я.

Она кивнула.

Без слов.

У нас не было соли.

Не было посуды.

Ни сковороды, ни котелка.

Я подумал — если завернуть мясо в кору или листья,

можно запечь на углях.

Саори пошла собирать сухие ветки и кору.

Я — разжёг огонь, раздвинул тлеющие угли.

Мы обмотали несколько кусков мяса — кое-как, но надёжно —

и положили прямо в жар.

Запах пошёл не сразу.

Но когда пошёл — он наполнил лес.

Саори тихо засмеялась.

— Like… barbeque. (Как… барбекю.)

Я фыркнул:

— More like… primitive survival. (Больше похоже на… примитивное выживание.)

Когда мясо немного остыло, мы попробовали.

Жёстко.

Без соли.

Без соуса.

Но… по-настоящему.

Каждый кусок — как трофей.

Каждое жевание — как победа.

Мы ели молча.

Иногда вглядывались.

Иногда улыбались.

Но слов было не нужно.

Впервые за долгое время я почувствовал…

что всё не так уж и плохо.

После еды мы долго сидели,

разглядывая ту самую карту.

Ту, что я нашёл у неё в рюкзаке.

Ту, где всё было стёрто временем, влагой и судьбой.

Остались только обрывки линий, пятна, какие-то пометки.

Они ни о чём не говорили,

но я ткнул пальцем в участок на юго-западе —

где на моей памяти должны быть возвышенности и река.

— Пойдём туда, — тихо сказал я.

Саори ничего не ответила.

Только кивнула.

Я поднялся, сунул карту в карман.

Потом достал наручники.

Саори опустила глаза, подставила руки.

Но в последний момент я замер.

Что-то внутри дрогнуло.

Я посмотрел на неё.

Она не смотрела в ответ.

Просто… ждала.

И тогда — медленно, почти не веря себе —

я захлопнул наручники, но сразу отщёлкнул их назад.

— Свободна… пока, — пробормотал.

Саори приподняла взгляд.

Удивление в глазах.

Но ничего не сказала.

Мы пошли.

Лес постепенно редел.

Кроны становились светлее,

ветер — ощутимей.

Ощущение: где-то рядом открытое пространство.

Саори шла рядом.

Не сзади.

Не в стороне.

Она слегка держалась за меня.

Точнее — пальцы её правой руки едва касались моей левой руки,

но не всей ладони, а где-то с внутренней стороны локтя.

Как будто боялась упасть.

Или — как будто не хотела, чтобы я исчез.

Мы свернули по тропке, поросшей травой,

и вдруг из кустов с левого склона послышался шорох.

Я резко вскинул ружьё —

но в следующее мгновение кто-то вскинул руки вверх и зашептал сквозь зевоту:

— Да не стреляй ты, чёрт тебя побери!..

Ууууух… ты меня чуть не… АЛЁША?!

— Дима?.. — я не верил глазам.

Он приподнялся на локтях, потом вскочил.

— Вот так встреча! — он обнял меня быстро и с силой.

— Живой, ты живой! Я думал… всё.

И вдруг замер, глядя на Саори

— А это… это что за красавица, тебя за руку держит?

глаза блеснули лукавостью, голос был с усмешкой

Я обернулся.

Саори не отодвинулась.

Её пальцы по-прежнему были на моём локте,

только теперь — крепче.

Её взгляд был направлен на Диму.

Не враждебно. Но настороженно.

Я кашлянул.

— Это… длинная история.

Дима хмыкнул.

— Что ж… надеюсь, хотя бы с хорошим концом.

Я посмотрел на Саори.

Она — на меня.

— Пока — живой, значит уже хороший, — сказал я тихо.

— Как ты тут вообще оказался? — спросил я, когда мы чуть отошли от места встречи и выровняли шаг.

— После той мясорубки, — начал Дима, — когда я сказал, что отвлеку, сам еле выбрался. Метров пятьдесят по кустам, потом ползком по оврагу. Он вытер лоб.

— Сутки шёл вслепую, потом спрятался тут — ждал, кто придёт. А пришёл ты… с ней.

Он кивнул на Саори.

Я промолчал.

Саори шла чуть позади нас.

Сначала напряжённо.

Потом — свободней.

Но взгляд её периодически цеплялся за Диму, как будто она всё ещё ждала… выстрела в спину.

Дима вёл себя открыто, но я знал: он всегда приглядывается.

— Она кто? — спросил он негромко, пока Саори собирала воду в флягу у ручья.

— Не знаю. В лесу нашёл. Не стреляла. Помогала.

— Твоя?

— Пока — человек.

— Хм.

К вечеру мы нашли ложбину.

Старый обвал, кусты, сухая трава — место сойдёт.

Развели костёр.

Саори снова сидела ближе ко мне,

а Дима — напротив.

Он подкладывал ветки в огонь, бросал взгляды на нас и ухмылялся.

— Ишь ты, — сказал он, — кто бы мог подумать: Вишков и… роман на выезде.

Я зевнул:

— Съязви ещё — получишь дежурство ночью.

— Ой, всё.

Саори тихо улыбнулась, не до конца понимая, но, кажется, уловила тон.

Дима бросил на неё взгляд, потом на меня.

— Ты ей доверяешь?

Я помедлил.

Посмотрел на её руки — наручники были в кармане.

— Я дал ей нож. Когда жарили мясо. Она его вернула.

— Ага, — буркнул Дима. — Значит, пока не зарезала. Уже неплохо.

Ночь сгустилась.

Звёзды застыли над нами.

Мы втроём сидели в круге огня.

Слов было всё меньше.

Но тишина была… не глухая, а принимающая.

Саори вдруг наклонилась ко мне и что-то прошептала — коротко.

На своём.

Я не понял.

Но суть… почувствовал.

Может, о дороге.

Может, о нас.

Может, просто: "Я рядом."

Я кивнул.

Дима поднялся.

— Ладно, часок покараулю. Потом разбужу.

Он взял ружьё и ушёл в тень деревьев.

Саори посмотрела ему вслед.

Потом — на меня.

— Trust? (Доверяешь?)

— Maybe, — сказал я. — But I still sleep with one eye open. (Может быть. Но я всё ещё сплю с одним открытым глазом.)

Она усмехнулась.

Молча.

Тихо.

И села ближе.

ЧАСТЬ 56 — ТЕНЬ В ЛЕСУ

Когда я поднялся, Саори спала, облокотившись на согнутую руку,

но я всё равно…

надел на неё наручники.

Тихо, осторожно, чтобы не разбудить.

— Дима, — сказал я, — это чтобы ты не беспокоился.

Он глянул, кивнул:

— Спасибо.

Я вышел за пределы света костра, в лес.

Холодный воздух бодрил,

но в затылке всё равно стучало —

что-то вокруг нас было не так.

Когда я ушёл, Дима долго не шевелился.

Смотрел на огонь,

на девушку в полусне,

на её руки, сомкнутые в металлической скобе,

и, наконец, выдохнул.

Потёр шею.

Потом придвинулся чуть ближе и тихо сказал:

— Are you… Saori? (Ты… Саори?)

Она вздрогнула.

Проснулась.

Глаза навстречу его.

И тут же — отвела взгляд.

— I'm sorry, (Мне жаль) — произнёс Дима,

протянув руку к наручникам.

Не касаясь, просто…

жест сожаления.

Саори взглянула на него снова.

В её глазах не было страха,

но и доверия тоже не было.

Костёр треснул, уголь упал.

Огонь затих.

Остался только багровый отблеск.

И вдруг — шаги.

Тихие.

Торопливые.

Знакомые.

Саори напряглась.

Дима встал.

Из темноты появился я.

Дышал часто.

Пальцы сжимали ружьё.

— В лесу кто-то есть, — выдохнул я.

— Я… видел. Или… почувствовал. Но точно не зверь. Человеческий шаг.

— Ты уверен?

Я кивнул.

— Нас трое. Кто-то — четвёртый.

Мы замерли.

Огонь почти потух.

Тишина легла над лесом,

но что-то двигалось в темноте, где не было ни света, ни ясности, ни слов.

ЧАСТЬ 14 — НОЧНОЕ НАПРЯЖЕНИЕ

Мы втроём замерли.

Костёр почти погас,

но и тишина теперь стала живой —

она дышала.

В ней была угроза.

Я медленно повернулся к ребятам:

— Не суетитесь. Сидим. Ни звука.

Дима склонился ближе к земле, прижал к ноге ружьё.

Саори замерла, глаза её ловили каждый шорох,

и впервые за всё время она казалась не просто напуганной,

а настроенной к бою — как будто снова была солдатом.

Шаги продолжались…

далеко…

туда-сюда.

Потом стали удаляться.

Ветки больше не трещали.

И всё снова замерло.

Я ждал.

Считал до ста.

Дважды.

Шорохов больше не было.

— Кажется… ушёл, — прошептал Дима.

— Или сделал вид, — ответил я.

Мы так и сидели ещё минут десять.

— Смысла бежать нет, — продолжил я. — Если хочет — найдёт.

Но если просто шёл мимо — уйдёт.

Засада в лесу не держится на одном месте в такую глухую ночь.

— Что делаем? — спросил Дима.

Я глянул на небо.

Звёзды сместились.

Скоро рассвет.

— Сохраняем позиции. До рассвета не выходим.

Утром — попробуем найти его след.

Может, просто путник. Может… нечто большее.

Дима кивнул.

Саори перевела взгляд с меня на него, потом снова на меня.

Поняла.

— Я на дежурство, — сказал я.

— Может, я?

— Нет. Мне всё равно уже не уснуть.

Я сел у края лагеря, под раскидистым кустом.

Ружьё на коленях.

Спина к дереву.

Глаза — в темноту,

куда ушли шаги.

Дима лёг. Саори…

медленно улеглась рядом с ним,

на другом краю кострища.

Повернулась ко мне.

Не спала.

Но не мешала.

Я остался один с этой ночью.

С ней,

и с кем-то…

кто ещё мог быть рядом.

Я не сомкнул глаз до самого рассвета.

Сидел у края кустов,

и в голове, как по кругу,

шли одни и те же мысли.

Саори.

Что с ней делать, когда вернёмся?

Сказать, что держал под контролем?

Что она — пленный враг,

или человек, которого нельзя было бросить?

Дима.

Он хороший. Верный.

Но если что — не будет колебаться.

И правильно сделает.

Дети.

Где они сейчас?

Уже в тылу?

Уже в безопасности?..

Командир.

Что скажет, если увидит Саори рядом?

Отдаст приказ?

Обычный, сухой.

"Разберёмся позже",

или, хуже,

"Свести счёты прямо на месте".

А я?..

Я что, промолчу?

Солнце взошло.

Воздух стал теплее.

Цикады замолкли.

Костёр погас полностью.

Я зевнул, не скрываясь.

— Дима, — позвал я. — Я лягу. На часок. Разбудишь, если что.

Он кивнул:

— Давай. Только не храпи.

Я улёгся, положив ружьё рядом.

Саори смотрела, не отводя глаз,

и… впервые…

в её взгляде было что-то вроде заботы.

Тихой. Неуверенной.

Но… живой.

Когда я уснул,

Дима и Саори переглянулись.

Сначала молча.

— Надо бы… что-то поесть, — пробормотал он. — Только шаг вправо — и хруст,

а Алёша проснётся с криком.

Саори тихо усмехнулась.

Показала рукой на рощицу рядом.

Он кивнул.

Вместе, почти не говоря,

они углубились в лес.

Там, в тени,

под осинками и елями,

нашли несколько боровиков,

пару лисичек

и ещё грибов, которые Саори распознала и одобрила.

— These, yes. (Эти, да.)

— Poison? (Яд?)

— No. (Нет.)

Когда вернулись, я ещё спал.

Дима развёл новый костёр.

Саори порезала грибы острым камнем,

завернула в широкие листья

и вместе с Димой закопала в угли.

Такое грибное печёное "жаркое",

если делать всё правильно,

может стать не хуже супа.

К тому времени, как я проснулся,

дым от костра приятно щекотал нос.

— Утро, поварята, — сказал я, садясь.

— Мы выследим того, кто был ночью, — добавил Дима. — Пройдём по следам. Они остались, я проверял.

— Еда остынет, — кивнула Саори,

а потом, улыбнувшись, добавила:

— Maybe… trust? (Может быть… доверие?)

Я посмотрел на них обоих,

потом — на тлеющие листья с грибами,

и сказал:

— Ладно. Выводок разведчиков. Пойдём по следу.

Но ружья держим наготове.

Мы выдвинулись, когда солнце поднялось чуть выше деревьев.

Саори шла между нами с Димой.

Наручники всё ещё были в моём рюкзаке —

после вчерашнего жеста я пока не решался надевать их снова.

Дима нашёл след первым.

Ломаный куст.

Три вмятины в траве.

След кроссовка, не армейского.

— Лёгкий шаг. Без груза, — сказал он.

— Возможно, одиночка, — добавил я. — Или разведчик.

Мы шли, стараясь не шуметь.

След уводил в сторону холма,

потом резко поворачивал вниз к ручью.

Вдоль русла была тропинка,

потом — снова земля,

и на ней…

— Это… бинт? — Дима наклонился. — Или отрез?

Белая ткань, чуть окровавленная.

Свежая.

Я взял в руку. Пахло потом и кровью.

Капли вели дальше.

— Может, он ранен, — сказал я.

Саори молчала.

Но шла уже ближе ко мне.

Глаза щурились — она вглядывалась в каждый куст.

Дальше мы нашли что-то ещё.

Увал из сухой земли и…

груда еловых лап, уложенных странно ровно.

— Тут кто-то ночевал, — прошептал Дима.

— И спал не один раз. Видно по слою травы, — добавил я.

— Но сейчас его тут нет, — сказал он.

Я осмотрелся.

Заметил странную деталь.

— Смотри.

На ближайшем дереве — царапина от ножа.

Крестик. Почти незаметный.

— Метка?

— Возможно. Кто-то оставил знак.

Саори вдруг остановилась и…

взяла меня за локоть.

Тихо показала рукой вдаль.

Через деревья, чуть ниже — двигалась тень.

Один.

Высокий.

Может, с оружием.

Мы замерли.

— Не стреляем, — сказал я. — Сначала поймём, кто это.

Дима поднял ружьё, но держал его ниже плеча.

Я шепнул:

— Обходим. Слева.

Постепенно. Без шума.

Мы сделали крюк.

Пошли по холму, чтобы выйти сверху.

Когда спустились вниз —

силуэт исчез.

На месте, где он был,

лежала маленькая металлическая коробка,

запылённая и обмотанная изолентой.

Дима нагнулся:

— Флешка?.. Или ловушка?

— Не трогай.

Саори сжалась.

Я вгляделся в даль.

Никого.

Но…

Всё это было слишком аккуратно.

Как будто приглашение.

Или испытание.

— Уходим, — сказал я. — Возвращаемся к лагерю. Пока не ясно, с кем играем.

Саори ещё раз оглянулась.

И я почувствовал —

кто-то смотрит в спину.

Когда мы шли обратно,

каждый шаг был настороженным.

Дима постоянно озирался.

Саори тоже.

А я…

Я просто ждал.

Когда выстрел.

Когда голос.

Когда тень из леса.

Но ничего не случилось.

Только птицы над головой.

Да потрескивание веток под ногами.

Коробку мы не взяли.

Я чувствовал — пока рано.

До лагеря добрались уже под вечер.

Никто за это время не проронил ни слова.

У костра я сел и снял рюкзак.

Взял в руки её пистолет.

Они оба смотрели.

Саори — спокойно.

Дима — удивлённо.

Я не смотрел в глаза ни тому, ни другой.

— Тебе, — сказал я коротко,

протягивая Саори оружие. — Без патронов. Пока.

Она не дрогнула.

Медленно взяла.

Положила рядом.

Даже не спрятала.

Будто хотела сказать:

я это ценю. Я поняла.

— Ты серьёзно? — тихо спросил Дима.

— Я серьёзен настолько, насколько позволяет эта война, — ответил я. — Иногда людям нужно доверять. Хоть каплю.

Позже, за ужином,

в лагерь заглянул ветер,

и вместе с ним — чувство, что это только начало.

Что за нами идут.

Что на нас смотрят.

Я отложил кружку с чаем и спросил:

— Завтра, если я останусь один — кто мне прикроет спину?

Саори смотрела прямо в глаза.

Ничего не сказала.

Только кивнула.

И этого было достаточно.

Я долго держал этот маленький свёрток в руке.

Слишком долго.

Патроны.

Пять штук.

Немного.

Но достаточно, чтобы сделать выбор.

Саори стояла у дерева, чистила нож.

Без лишних движений. Спокойно.

Я подошёл.

Она подняла взгляд.

Я не стал говорить.

Просто протянул руку.

Открытую ладонь.

На ней — патроны от её пистолета.

Саори посмотрела в мои глаза.

Медленно взяла их.

И, не отводя взгляда,

один за другим вставила в обойму.

Щёлк.

Щёлк.

Щёлк…

Я кивнул.

— Всё равно ты не дура. Если что — ты будешь знать, куда стрелять.

Мы решили идти.

На юг.

В ту сторону, где, по слухам, могли быть наши.

Собрались быстро.

Лес становился менее густым,

но воздух был тёплый, плотный, и казалось, сам застывает вокруг.

И вдруг —

шорох.

Сначала лёгкий.

Потом снова.

Мы остановились.

Молча.

Саори сняла пистолет с предохранителя.

Я сделал шаг вперёд, присел.

Прислушался.

Ничего.

Тишина.

Но…

что-то было.

— Может показалось, — шепнул Дима.

— Может, — сказал я.

Он взглянул на меня:

— Давай покончим с этим. Мне надоело.

Я взглянул на него.

Ничего не ответил, только кивнул.

Мы пошли через еловую рощу,

обходя мхи и поваленные стволы.

Осторожно.

Медленно.

Каждый лист под ногой — будто гром.

И тут —

движение между деревьями.

Я успел увидеть —

человек в серой форме, с автоматом.

— Там!

Дима выстрелил.

Мимо.

Я рванул вперёд,

сгибаясь, уходя за дерево.

Саори обошла с другой стороны.

Раздался хрип.

Потом одиночный выстрел.

Мы подошли…

враг лежал на боку, глаза ещё были открыты, но уже не моргали.

Всё закончилось.

Я смотрел на него.

Ничего не чувствовал.

Ни злости.

Ни радости.

Только усталость.

— Мы сделали это, — тихо сказал Дима.

Я не ответил.

Просто подумал:

ещё один. И всё равно — ничего не меняется.

Саори молчала.

Потом подошла ко мне.

Медленно положила руку на моё плечо.

Я закрыл глаза.

Ветер прошёлся по деревьям.

ЧАСТЬ 15 — ВОДА, КОТОРОЙ НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ

Мы подошли к телу.

Он лежал на боку, будто собирался встать.

Но не успел.

Я опустился рядом.

В правой руке — всё ещё крепко зажат автомат.

В кармане груди — рация.

— Это плохо, — тихо сказал Дима, глядя через плечо.

— Почему?

— Потому что он не был один.

— Думаешь, успел передать?

Дима пожал плечами.

— Даже если нет, его ждут на связи. А он молчит. Через десять минут сюда ринутся.

Мы начали обыскивать.

Методично, молча.

Я залез в рюкзак.

Пусто. Только старая консервная банка и немного сырого риса в тряпочке.

— Ничего, — сказал я. — Ни карты, ни записей.

— У него вот, — Дима подал мне горсть патронов, — и всё. Наверное, разведчик. Один, лёгкий, быстрый.

— Возможно.

Но от этого только хуже.

Если разведка — за ним могут быть следом.

Саори стояла в стороне.

Смотрела в лес.

— Уходим, — сказал я. — Немедленно.

Я забрал патроны, ружьё — нет. Было лишним.

Рацию взял, но отключил.

Мы быстро пошли обратно —

через мхи, корни, ломаные ветки,

словно лес сам сдерживал нас.

Я не оглядывался.

Кажется, впервые за долгое время

мне было по-настоящему страшно.

Мы шли быстро.

Не бежали — шли.

Но каждый шаг был на пределе.

Саори держалась ближе,

Дима поглядывал назад.

А я…

Я просто искал, куда поставить ногу.

Каждую следующую.

Ветер становился прохладнее.

Пахло солью. Или… влагой?

Я думал — почудилось.

Но потом вышли на холм,

и открылась панорама.

Вода.

Широкая.

Серая.

Немая.

— Озеро? — спросил Дима.

— Или море, — пробормотал я. — Его не было на карте…

Мы стояли в полном ошеломлении.

Склон уходил вниз к берегу.

Длинная полоса воды тянулась в обе стороны.

На горизонте — ничего. Ни лодок, ни строений, ни дыма.

Саори сделала шаг вперёд.

Смотрела на воду, как будто не верила.

— Это ловушка? — спросил Дима.

— Или спасение?

Я не ответил.

Пальцами нащупал карту.

Почти пустую.

Стертую.

На ней — ничего похожего не было.

Пятна, тени, линии, которые когда-то были путями.

— Что теперь? — спросил Дима.

Я опустился на камень.

— Теперь... думаем.

Я чувствовал, как вода впитывает напряжение.

Будто что-то там — с другой стороны — уже знает о нас.

И всё же…

Мы были у воды.

И это было лучше, чем снова идти в пустоту.

Вода казалась чужой.

Слишком гладкой. Слишком спокойной.

Как будто знала — мы не местные.

— Пойду пройду вдоль берега, — сказал я. — Может, найду что-нибудь… и следы замну.

Саори слегка прикоснулась к моей руке.

Не сказала ни слова,

но я почувствовал —

ей тоже страшно.

И почему-то — со мной легче.

Дима обернулся:

— Слушай, а давай останемся тут. Отдохнём. Всё тело уже липнет к одежде, я как будто варюсь в собственном поту.

— И что предлагаешь? — спросил я, не останавливаясь.

— Искупаться, — ответил он. — И пусть все думают, что нас тут не было. Заодно и вещи полощем. А на рассвете — я порыбачу.

— Порыбачишь? — я обернулся. — Ты серьёзно?

— Я знаю как, — ответил он с кривой ухмылкой. — Я в детстве умел. У нас речка была, пруд, всё такое…

Я кивнул.

Пожалуй, это был самый мирный план за последние недели.

Мы разделись и вошли в воду.

Прохладная. Но не ледяная.

Тело сразу отозвалось облегчением.

Саори тоже зашла — осторожно, в белье.

Я отвернулся, из уважения.

Но всё равно слышал, как она тихо вздохнула,

словно весь груз с плеч упал на несколько минут.

Мы шли по мелководью,

потом нырнули с головой.

Тело тянуло к дну, но я удержался, вынырнул и увидел, как Саори тоже выпрямилась.

На лице — редкая легкость.

Та, которая бывает у детей, играющих под дождём.

— У меня песок вместо мыла, — сказал я, вытирая шею ладонями.

Саори сделала то же самое — взяла пригоршню песка и начала тереть плечо. Мы смеялись, не говоря ни слова.

Ночь не спешила сменяться. Цикады пели свой ритм, костёр не горел — мы не хотели выдавать себя. Звёзды лежали над нами, как покрывало.

Мы вышли на берег. После — выжали рубашки.

Развесили на ветки.

— Костёр не будем, — сказал я. — Рискованно. Вечер тёплый, переживём.

Мы сидели в тени — каждый немного в себе.

Солнце медленно опускалось за край воды,

всё было в серо-золотом свете.

Я повернулся к Саори.

Рядом лежала её сухая куртка.

Она сидела, обняв колени, и смотрела в никуда.

Я сел рядом.

— Do you have a family? (У тебя есть семья?)

Она взглянула на меня.

— Yes… Little brother. And sister. They are younger. Very noisy. (Да… Младший брат. И сестра. Они младше. Очень шумные.)

Я улыбнулся.

— Sounds like... my old neighbors. (Звучит как... мои старые соседи.)

Она чуть-чуть усмехнулась.

— I used to read for them at night. Before they sleep. (Я читала им по ночам. Перед сном.)

Она вдруг замолчала.

Медленно опустила глаза.

Я почувствовал, как она чуть сдвинулась ближе. Совсем чуть-чуть. И снова — молчание. Не неловкое. Просто глубокое.

Даже дыхание не изменилось,

но по щеке — одна капля,

а за ней ещё.

— Hey… (Эй...) — я не знал, что сказать. — Why?.. (Почему?)

— I don’t know… (Я не знаю...) — прошептала она.

Она покачала головой.

— I don’t know why. I just… I feel… too much. (Я не знаю, почему. Я просто… Я чувствую… слишком много.)

Голос её дрогнул.

Она снова опустила взгляд.

Плакала молча.

Словно то, что внутри, вырвалось —

и она не знала, как с этим справиться.

Я молча подвинулся ближе.

Протянул руки.

Обнял её.

Осторожно, но крепко.

Саори прижалась ко мне, как будто искала в моём теле берег,

на который наконец-то можно вынырнуть.

Я поцеловал её в лоб.

Тепло её кожи,

солёный вкус воздуха,

тишина между нашими телами —

всё слилось в один момент, бесконечный и правдивый.

Она вздохнула.

Сильнее прижалась ко мне.

Как будто только сейчас позволила себе быть уязвимой.

Живой.

И в этот момент я понял:

я всё сделал правильно.

Это был не выбор.

Это было…

что-то настоящее.

— Maybe… (Может быть...) — прошептал я. — Maybe I don't understand everything… but my heart understands you. (Может быть, я не понимаю всего… но моё сердце тебя понимает.)

Она не ответила,

но я чувствовал:

она это услышала.

И вдруг — голос сзади:

— Ну и ну… — сказал Дима, почесывая затылок. — А я думал, я романтик.

Я не ответил.

Саори тихо усмехнулась и вытерла глаза.

Вечер продолжал пахнуть солью и надеждой.

Костёр почти угас. Угли светились слабо, будто дышали в такт ночи. Саори, завернувшись в сухую рубашку, лежала рядом, голова на свёрнутом плаще. Её дыхание стало ровным, почти незаметным.

А я...

Я лежал, глядя в небо. Иногда, когда ты слишком долго живёшь под снарядами и командами, ты забываешь, как спокойствие может пугать. Но звёзды... они не пугали. Они были. И всё.

— Ты тоже думаешь об этом? — вдруг прошептал Дима, присаживаясь с другой стороны костра.

Я повернулся к нему, не отрывая взгляда от неба.

— О чём?

Он усмехнулся.

— Саори.

Пауза.

— И вообще… будто больше ни о чём волноваться не нужно.

Я кивнул.

— Саори… да.

— Знаешь, — добавил он, — если бы всё было по-другому… может, она была бы кем-то ещё.

— Может, — сказал я. — А может, всё и должно быть вот так. Странно. Жёстко. Но по-настоящему.

Он хмыкнул.

— Ладно, философ, ты уж определись. Что завтра делать будем?

Я повертел камушек в пальцах.

— Не знаю. Но ты, Димон… вот что: накорми нас своей рыбой.

Я усмехнулся.

— А заодно, пока будешь сидеть на берегу с палкой в руках, подумай разные варианты. У тебя с этим лучше.

— Рыбацкое вдохновение, значит? — улыбнулся он.

— Именно.

Мы оба замолчали. Только цикады и тихий плеск волн.

И вдруг...

Что-то тёплое коснулось моей ладони.

Саори.

Она, не открывая глаз, мягко провела пальцами по моей руке. Потом её ладошка легла сверху моей — легко, будто спрашивая, можно ли.

Я повернулся к ней.

Её лицо — спокойно. Но уголки губ дрожали, будто во сне она что-то чувствовала — слишком остро.

Я сжал её ладонь.

Медленно.

Уверенно.

Она открыла глаза.

В темноте их было не видно, но я знал — она смотрит прямо на меня.

Я улыбнулся.

И она тоже. Чуть-чуть.

Но в этом движении было больше смысла, чем в любых словах.

ЧАСТЬ 16 — ТОЧКА НЕВОЗВРАТА.

Я проснулся от запаха дыма и жареной рыбы.

Солнце ещё не поднялось высоко, но воздух уже начинал прогреваться. Море шептало у самого берега, лениво перебирая гальку. Саори всё ещё спала, повернувшись ко мне спиной, тихо дышала, прижимаясь к своей куртке как к подушке.

А Дима, сидя в присевшей позе у костра, крутил на прутике две небольшие рыбёшки — не крупные, но вполне съедобные.

Он повернул голову, заметив, что я сел.

— Ну, проснулся, рыбный генерал? — усмехнулся он. — Подходи, завтрак готов.

Я зевнул, потянулся, подошёл к костру, сел на корточки рядом.

— Ха, я думал ты, Дима, нам по десять штук принесёшь, а ты всего…

— Две. — Он поднял палец. — Две роскошные представительницы подводного мира. Всё для тебя, командир.

— Тебя, Лёха, нужно в офицеры посвятить, — ухмыльнулся он, протягивая мне одну рыбу. — Ты даже шутить стал как командир.

Я откусил с корочки — горячее, солоноватое. Не хватало только хлеба. Или соли. Или... да хоть чего. Но всё равно вкусно.

Мы ели молча пару минут, пока не проснулась Саори. Она потянулась, села, потерла глаза и посмотрела на нас.

Увидев рыбу — кивнула.

Я отдал ей свою половину.

Она не стала отказываться — только немного поклонилась, как бы говоря «спасибо».

Дима допил воду из фляги и вытер губы.

— Ну что. Тогда решили?

— Что именно? — я посмотрел на него.

— Двигаемся на север. До какого-нибудь порта.

Он вытянул палку, начал рисовать на песке.

— Если повезёт, найдём лодку, карту... или людей. Наших. Или хотя бы не вражеских.

Я кивнул.

— Согласен.

Море — это шанс. И дорога. И, возможно, выход.

Мы встали, разбили костёр, закопали следы. Саори внимательно наблюдала, молча помогая.

— Пора, — сказал я. — Путь предстоит не ближний.

— Ну что ж, вперёд, товарищи. — Дима хлопнул меня по плечу. — Офицер, командуй.

Я усмехнулся.

— Идём.

Солнце стояло ещё низко, когда мы покинули берег. Волны неслись по камням, словно прощаясь, но никто из нас не обернулся. Мы шли молча — я впереди, Саори за мной, Дима немного поодаль, оглядываясь через плечо.

На рассвете берег был прекрасен. Чайки уже вышли на охоту, вскрикивая над волнами. Но внутри у меня было неспокойно. Всё чаще я ловил себя на мысли: а не наблюдают ли за нами?

Берег тянулся гладкой линией, похожей на заброшенную дорогу. Галька похрустывала под ногами ровно и чисто — почти как асфальт. Но когда мы увидели вдалеке следы — чёткие, с глубокой пяткой, — стало ясно, что мы не первые здесь за последние часы.

— Идём через лес? — спросил Дима, склонившись над отпечатками.

— Чтобы нас не заметили на пляже? — переспросил я.

— Да. — Дима кивнул. — Лес глуше, меньше обзора с воздуха.

Я посмотрел на гальку и снова на лес, тёмный и сырой.

— Не совсем приятно среди коряг и деревьев, когда пляж с галькой как асфальт ровный… но придётся.

Мы свернули в лес.

Там пахло гниющим мхом, сыростью, грибами. Саори то и дело зацеплялась за корни. Я придерживал ветки, иногда брал её за локоть, когда под ногами начинался спуск. Один раз она оступилась, и я схватил её за талию — мягко, но быстро. Она взглянула на меня снизу вверх и чуть-чуть улыбнулась. Я не ответил. Не до улыбок.

На одной поляне мы нашли старый костёр. Ему было не больше суток. Кто-то отдыхал здесь ночью. Остатки скорлупы, жёваный клочок тряпья. Я замер, Дима — тоже.

— Наши? — прошептал он.

— Не факт. Не трогай. Пошли дальше. Быстро.

К обеду мы вышли на край опушки, и перед нами оказался брошенный посёлок. Всего три дома — скорее даже сарая, чем жилых строений. Один завален землёй, другой обвалился внутрь, а третий стоял наискось, словно хотел рухнуть, но передумал.

Мы подошли к нему — Саори осталась позади. Я приоткрыл дверь прикладом. Скрип. Тишина.

Внутри пахло пылью и глиной. В углу — раздавленный ведро и металлическая кружка. Я наклонился. В кружке была высохшая кровь.

— Неделю назад, может меньше, — пробормотал Дима.

— Тише. Посмотри, есть ли кто в амбаре сзади.

Он ушёл, я остался. Саори зашла внутрь, взгляд у неё был напряжённый, но не испуганный. Она подошла к одному из столов, на котором лежал свернутый кусок старой карты.

Я хотел было сказать, чтобы не трогала, но она уже развернула.

Карта была почти нечитаемой — размытая, пожелтевшая. Но в её взгляде что-то изменилось. Она пальцем провела по одной линии — вверх, потом налево. Потом встала и, не говоря ни слова, вышла на солнце. Я поспешил за ней.

На бревне у входа она аккуратно разложила карту и смотрела на неё. Я присел рядом.

— What do you see? (Что ты видишь?)

Она показала участок — почти незаметный изгиб у побережья, где будто бы был мост. Я напрягся.

— Ты знаешь это место?

Она кивнула.

— Safer... maybe. (Безопаснее... может быть.) — сказала с неуверенностью.

Вышел Дима, вытирая руки о штаны.

— Никого. Только крысы. И пара пустых банок. — Он посмотрел на нас. — Что с картой?

Я взглянул на него.

— Саори узнала какой-то мост. Говорит, безопасней.

— Идти туда?

— Вопрос только...

— Только?

Я замолчал. Молчала и Саори. Мы все трое смотрели на карту, а между строк читались вопросы, которые никто не решался задать.

Провожать её — или к своим?

Рисковать — или выполнять приказ?

Вернуться — или идти дальше?

Я почувствовал, как рука Саори снова коснулась моего локтя. Неуверенно. Осторожно. Она ждала.

Дима смотрел на нас, потом отвернулся, будто давая мне пространство.

— Нам надо решить, — сказал я.

— Согласен. — тихо сказал Дима. — Только давай без геройства. Нам бы выжить сначала.

И на мгновение всё снова стало тихо — лишь гудел ветер, и где-то вдалеке потрескивали ветки, как будто кто-то снова наблюдал за нами из леса.

Мы сидели у костра. Огонь выдыхался — как и я, наверное. Ветер тянул за угол карты, лежащей на плоском камне, будто хотел унести её к чёрту. Саори стояла чуть поодаль. Спиной. Не мешала. Или наоборот — ждала, когда я приму решение.

Дима молча водил пальцем по карте.

— Смотри. Вот тут мы. До лагеря километров тридцать. День хода — если без дураков. Там всё: связь, рапорт, свои. А вот это... — он ткнул туда, куда указывала Саори, — это фиг его знает что. Мост, говоришь? А если его уже давно нет?

Я промолчал. Он был прав. Конечно, был. Но…

— А если всё-таки шанс? — выдохнул я, даже не понимая сам, что именно имею в виду.

— Шанс чего? — Дима усмехнулся, но спокойно. — Что мы тут поселяемся всей этой толпой и строим дом у моря? Серьёзно, Лёш. Ты же не дурак. Ты не просто парень с ружьём — ты солдат. Ответственный. За себя. За тех детей. За меня, в конце концов. Или я один это помню?

Я чувствовал, как слова врезаются в меня — не больно, а глубоко. Смотрел в костёр, будто там был ответ. Саори не двигалась. Стояла, будто не слышала. Но я знал — слышала. Я мельком взглянул на неё. Она как будто вздрогнула от этого взгляда.

— Лёш, — Дима говорил мягче. — Я тебя понимаю. Она не враг. Наверное. Но если хочешь, чтобы у неё был шанс, мы должны вернуться. Мы нужны там. Ты нужен там. Только оттуда ты сможешь что-то изменить. Здесь — только смерть или бегство.

Я опустил голову, упёрся локтями в колени. Всё вертелось в голове. Словно застряло между "надо" и "не могу".

— Ты хочешь, чтобы я её бросил?

— Нет, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты перестал всё тащить один. Пусть она идёт с нами. Но решение теперь — не только твоё. Это не твоя личная война, Лёша. Это наша.

Я сидел и молчал. Он встал.

— Ладно, — выдохнул он. — Хочешь, я за тебя решу эту проблему?

Я посмотрел на него. В первый раз за долгое время по-настоящему посмотрел. А потом выдохнул. Медленно. Словно вместе с воздухом уходило всё то, что я не мог сдвинуть с места в себе.

— Давай, — сказал я.

— Стой, — сказал я, прежде чем Дима успел сделать и шагу. Он обернулся. — Что ты скажешь ей?

Он пожал плечами.

— Пусть идёт с нами. Если не хочет — пусть идёт одна. Я не буду её тащить. Ты тоже не обязан.

Я не ответил. Просто смотрел. Он кивнул, не дожидаясь моего разрешения, и двинулся вперёд. Я остался на месте.

Саори стояла у воды, спиной к нам. Волны еле касались её ботинок. Пальцы рук сцеплены за спиной, будто она ждала казни. Или наоборот — прощения.

Дима подошёл к ней и осторожно положил руку ей на плечо. Я не слышал, что он говорил. Только видел. Он говорил с ней спокойно, чуть наклонившись. Саори медленно обернулась. Лицо её было спокойным, почти безмолвным. Она слушала.

Иногда кивала. Иногда, кажется, хотела что-то сказать, но останавливала себя. Потом — он показал рукой в сторону, где лежала наша карта, наши рюкзаки. Домой. Саори долго смотрела в ту сторону.

Я заметил, как она машинально прижала пальцы к груди, будто держала что-то невидимое. Что-то важное. Может, надежду. Может, боль.

Она бросила короткий взгляд через плечо — на меня. Я всё это время стоял как вкопанный. Не подходил. Не вмешивался. Не знал, как должен был.

И когда она медленно пошла назад, к нам, в сторону костра, я тоже сделал шаг. Навстречу.

Дима вернулся первым.

— Пойдёт, — сказал он, тихо. — Молча. Но пойдёт.

Я кивнул. Только сейчас понял, что сжал кулаки до побелевших костяшек. Разжал. Выдохнул.

— Спасибо, — сказал я.

Он махнул рукой.

— Ты бы всё равно пошёл за ней, если бы она отказалась. Я просто сэкономил нам время.

Я усмехнулся. Наверное, он прав.

Саори подошла ближе. Мы встретились глазами. Она не улыбалась, но в её взгляде было что-то… тёплое. Принятое. Смирившееся. Возможно — даже верящее.

— Let’s go. (Пойдёмте.), — тихо сказал я.

Она кивнула.

Так мы пошли. Втроём. Домой.

Сидели над этой жалкой картой, как над сокровищем. Мятая, полустёртая, с размытыми линиями и пятнами, будто её промывали дождями и солью. Саори разложила её на ровном камне. Дима присел рядом, я стоял чуть в стороне. Лес шумел, море шептало что-то своё.

— Значит, сюда, — Дима обвёл пальцем участок, где, по его словам, должен быть просёлок, ведущий к линии снабжения. — И потом вверх, к перевалу. Если повезёт, встретим патруль.

— А если не повезёт? — спросил я, не отрывая глаз от карты.

— Тогда обойдём. Главное — не светиться. Не идти открыто. — Он постучал по карте. — Вот тут нам будет тяжело. Открытое поле, но другого пути нет.

Саори прислушивалась. Потом вытащила карандаш и, не говоря ни слова, нарисовала ещё один маршрут. Боковой, обходной. Дима нахмурился.

— Дольше, — сказал он. — На день. Может, два.

Я посмотрел на неё. Она смотрела прямо на меня. Взгляд — без давления. Просто: Выбор за тобой.

— Лучше дольше, чем в могилу, — сказал я.

Дима выдохнул.

— Вот именно это меня в тебе раздражает, Лёха. Ты всё превращаешь в драму. Ладно. Пусть будет так. Пойдём Саориным путём.

Я медленно кивнул.

— Утром выходим.

Он кивнул. Саори тоже. И в её глазах было… облегчение. Может, потому что я выбрал её маршрут. А может, просто потому что мы были вместе. До сих пор вместе.

Собрались быстро. Каждое движение — точное, отработанное. Я помог Саори надеть рюкзак. Она что-то прошептала, наверное «спасибо» на своём языке. Я ничего не сказал. Просто чуть сжал её плечо.

— Ну что, — сказал Дима, — дорога будет не лёгкая, но, по крайней мере, ты с нами. — Он кивнул Саори, и даже улыбнулся. — Только давайте пообещаем: если вдруг начнётся — не геройствовать. Двигаемся молча, быстро, по сигналу.

— По сигналу, — повторил я.

— Саори? — Он показал рукой условный жест — ладонь вниз, резко вперёд.

Саори повторила. Без слов.

— Ну вот, — сказал Дима. — Теперь мы почти настоящая команда.

Мы вышли с первыми лучами солнца. Шли молча. Саори рядом, иногда ближе, чем я ожидал. Пару раз, когда спускались по осыпи, я подхватывал её за локоть, а она — будто ждала этого. Один раз споткнулась, и я поймал её за талию. На миг её волосы коснулись моего лица, и я забыл, что где-то есть война.

Но я помнил, что у меня есть цель.

Что у нас есть путь.

Два дня. Казалось, вечность. Мы шли, как будто сама земля не хотела нас отпускать — сыпала то дождём, то солнцем в глаза. Комары липли к шее и рукам, будто кровь у нас с Димой и Саори — последняя сладость на этом участке земли. Но идти надо было. Без жалоб. Без остановок.

Первое утро выдалось душным, и к полудню пар стоял над травой как дым. Я выжал рукав рубахи, когда мы подошли к ручью — мелкому, но бурному. Пришлось снимать ботинки и переходить босиком. Камни — острые, холодные. Саори шла последней, придерживаясь за моё плечо. Я чувствовал, как она дрожит, но не от страха — от того, что тело не привыкло к такой воде. Я помог ей выбраться на берег, и она взглянула на меня… так, будто не верила, что мы всё ещё живы.

Дима, конечно, не удержался:

— Ух ты, у вас прямо взгляд на миллион. Может, мне уже и отойти?

Я хмыкнул:

— Поговори ещё, я тебя обратно в ручей сброшу.

Он засмеялся, стряхивая воду с волос. И только шепнул мне:

— Она смотрит на тебя, как на родину, Лёха. Как на тех, кто за ней придёт.

Я молча пожал плечами, но слова его врезались. Занозой.

Днём дорога пошла в горку. То жарило солнце, то опять моросило. Сменка — ноль. Тела пахли потом, ноги гудели. Однажды я увидел, как Саори, идя позади, чуть приподняла голову и смотрела на меня. Долго. А потом опустила глаза. Дима, не оборачиваясь, всё равно заметил:

— Всё, Лёха. Влюблена. Сто процентов. Хоть вы не из одной армии, но это не остановит. — Он усмехнулся. — Ты только сердце ей не разбей.

— Заткнись, — ответил я с улыбкой, но внутри что-то защемило. Не от злости. От чего-то… другого.

На привале я осмотрел нашу обувь. Моей паре оставалось жить день-два. У Саори — порвалась боковина, через которую влезала грязь и вода. Я вздохнул:

— Так. Надо искать хоть что-то.

И тут, будто в насмешку, мы набрели на тело. Вражеский солдат. Недавно убитый — видно, в перестрелке. Винтовка рядом, патронов немного, зато сапоги — почти новые. Я посмотрел на Диму. Он кивнул:

— Она их наденет. Идти дальше в рванье — хуже.

Я медленно подошёл. Снял сапоги. Саори стояла в стороне. Я указал на них:

— For you. (Для тебя.)

Она кивнула, тихо. Надела. Они ей были чуть велики, но зато держались лучше прежних.

— Thank you. (Спасибо.), — прошептала она.

— Пожалуйста, — сказал я на русском. И добавил: — Дима приказал.

— Эй! — возмутился тот. — Не перекладывай на меня! Это ты у нас кавалер.

На второй день стало легче. Погода — ясная, без ветра. Мы шли вдоль старой дороги, покрытой травой. На одном участке нашли оставленную тележку — без колес. Там ничего не нашли.

После обеда, который мы пропустили мы шли молча. Саори теперь шла рядом со мной. Иногда цеплялась за мой локоть, когда местность была особенно скользкой. Один раз, на спуске, она подскользнулась, и я подхватил её за талию. Она замерла, и не сразу вырвалась. Не от страха. А потому что, кажется, ей было… спокойно. Со мной.

А мне было страшно. Не за себя — за неё. Что будет, когда мы вернёмся? Камера? Допрос? Или… передышка? И вдруг я поймал себя на мысли — а не хочу я её отпускать. Никуда.

К вечеру добрались до брошенного посёлка. Дома — без стёкол. Доски — серые, как старая соль. Но крыша в одном из них держалась. Переночуем. Там я впервые увидел, как Саори заснула у стены, положив голову на моё плечо. Я сидел, смотрел в пустоту, а в груди что-то тихо горело. Не от боли. От присутствия.

— Лёха, — шепнул Дима. — Держись за неё. Если что — будем бежать все вместе.

Я кивнул. И ничего не ответил.

Утро встретило нас холодным туманом. Сырость вползла в спальники и одежду, будто стараясь выдавить из нас остатки тепла. Я поднялся первым, проверил всё — тишина. Саори ещё спала, свернувшись клубком возле стены, а Дима, сидя с прищуром у окна, уже потягивался.

— Вот сегодня вечером, может, наедимся и уснём крепким сном, — сказал он, не оборачиваясь.

— Не спеши. Мы ещё не уверены, что идём правильно, — ответил я, натягивая ремень на поясе.

— А тебе, к сожалению, вообще мало чему радоваться, — пробормотал Дима, зевая.

Я бросил на него взгляд и коротко бросил:

— Заткнись, Дима...

— Ты, наверное, обрадуешься, если окажется, что надо идти дальше.

Я не ответил. Он знал, куда давить — в самую суть. В глубину, где уже давно копошились мысли: «А что потом?», «А куда с ней?», «А можно ли так, как я хочу?»

Мы выдвинулись после короткого перекуса. Овсянка из старого армейского пакета, сухая, как бумага, но желудок был благодарен. Дорога пролегала вдоль старого леса — вязкого, поросшего густыми зарослями и кустами с липкими ветками. Местами казалось, будто кто-то недавно прошёл — примятая трава, сломанная ветка.

Саори шла молча, но ближе, чем раньше. Иногда касалась моей руки, когда пересекали корни или кочки. В её движениях было что-то тревожное, будто она чувствовала, что день принесёт перемены.

К полудню вышли на старую просёлочную дорогу, разбитую и затоптанную, но всё же — тропу. И тогда я услышал — шаги. Лёгкие, но чёткие. Мы замерли.

— Дима, лес, левее, — шепнул я.

Он кивнул, и мы втроём осторожно сошли с дороги. Показались два силуэта. Патруль. Свои. Но... кто знает?

— Может, подождём? — прошептал Дима.

Я качнул головой. Нет. Выходить надо. Ждать — хуже.

Я поднялся первым. Дул ветер. Шагнул вперёд, держа руку на поясе. Второй патрульный сразу вскинул винтовку:

— Руки вверх! Немедленно!

Я замер, подняв руки. Дима — следом. Саори встала чуть позади, испуганно смотря в сторону.

— Мы свои! — крикнул я. — Третий фронтовой, разведка!

— Документы? —

— Потеряли. Мы двое — русские. Она — японская плена.

Пауза. Один подошёл ближе, всматриваясь.

— Свои... Точно. Чёрт. Убери оружие, Ваня, они не угроза.

Всё расслабилось в миг. Мы опустили руки. Саори же... будто всё это время сдерживала себя. Она бросилась ко мне — не со страхом, а как будто защищалась от всего этого мира. Обняла, прижавшись всем телом, тесно, как никогда прежде. Я чуть опешил. Молча положил руки ей на плечи. Мы стояли посреди дороги, окружённые лесом, мокрой травой и запахом войны, и в тот момент она прижималась не к солдату. К человеку.

— Это кто она тебе? — спросил один из патруля.

— Долгая история, — сказал я.

— Понятно… пойдём к нашему, он по рации передаст. Может, найдём вам путь к своим.

Я кивнул. И пока мы шли, Саори не отпускала моей руки.

И я... не пытался вырваться.

Мы шли за патрульными, ступая по влажной земле. Где-то между деревьями щебетали птицы, а в воздухе висел прелый запах хвои и мокрых корней. Саори шла рядом, не отрываясь. Лёгкая, почти невидимая дрожь в её пальцах, сжавших мою руку, выдавала тревогу. Но она молчала. А я — старался быть спокоен. Хотя знал, что это не конец.

Один из бойцов, постарше, с усталым, но проницательным лицом, обернулся и посмотрел мне прямо в глаза.

— Как тебя звать?

— Алексей, — сказал я тихо, не сбавляя шаг.

— Я понимаю тебя, Алексей. Может, у тебя там своя история... — он окинул взглядом Саори, потом перевёл глаза снова на меня, — но пленников нужно как положено: руки на спину, наручники, без оружия. Ты же сам понимаешь, я не совсем про неё, я про то, что если нас увидят…

Я остановился, задержал дыхание, посмотрел в сторону Саори. Она услышала всё, и в её взгляде мелькнула тень понимания. Медленная боль — но не удивление.

— Нет, — сказал я спокойно. — Она не против. Положено, так положено. Я всё сделаю.

Я аккуратно разжал её пальцы с моей руки.

— Саори… — сказал я по-русски, потом добавил по-английски: — No fear. Just… necessary. (Не бойся. Просто… необходимо.)

Она медленно кивнула. Без слов.

Я снял с её пояса пистолет — тот самый, что отдал ей ещё на берегу. Она не сопротивлялась. Наоборот, слегка подала вперёд запястья. Я достал наручники и осторожно надел их — спереди, как тогда. Она слегка моргнула, но не отстранилась.

— Я сам всё контролирую, — сказал я патрульному, отдавая ему оружие Саори. — Остальное я понесу сам, если вы не против.

— Не против. Мы тебя поняли, Алексей. Только держи себя в руках, а там посмотрим, что и как. Свои тоже должны понимать правила.

Он развернулся и пошёл дальше. А мы — за ним. В тишине. Только шаги по грязной тропе и тугой узел в груди. Саори не смотрела на меня. Но не отходила ни на шаг.

— А что это он ей только что сказал? — спросил моложе из патрульных, поправляя автомат за спиной и бросив взгляд через плечо на меня и Саори.

— “Не бойся. Просто необходимо…” — пробормотал другой, чуть старше, с ухмылкой, в которой не было ни насмешки, ни злобы. — Похоже, он не так уж и против этих “необходимостей”.

Они не стали обсуждать дальше. Путь был утомительным — не из-за расстояния, а из-за взглядов, тишины, множества невысказанных вопросов. Саори шагала чуть сзади меня. На камнях поскальзывалась, но не просила ни о чём. Наручники на её запястьях звенели тихо при каждом движении, и мне казалось, что каждый звук звучит как укор.

Когда показались палатки лагеря и вышка, я вдохнул глубже. Домой? Нет… пока не знал, можно ли это место назвать домом. Но здесь были свои.

— Свеженькие идут, — сказал часовой, небрежно глядя в бинокль, а потом крикнул вниз. — Лейтенант, приём!

У входа в лагерь нас встретили трое — старший по званию, женщина в форме связи и солдат с повязкой на шее, словно он недавно вернулся с задания. Первый — офицер с крепкой осанкой — глянул на патрульных:

— Кто?

— Два бойца, один из них — Алексей Вишков. Наш. С ними пленница. Документов нет, но сами расскажут.

Он кивнул. Я выпрямился.

— Алексей Вишков. Возвращаюсь с задания. По пути с товарищем Дмитрием подобрали пленную, отряд был разбит. Это, — я кивнул на Саори, — пехота противника. Сдалась добровольно. Вела себя корректно.

Офицер молча посмотрел на Саори, на наручники, на моё лицо. Потом снова на Саори. Она держалась уверенно, но глаза её выдавали — она всё понимала.

— Наручники сними, — сказал он. — Пока. Тут лагерь, не фронт. Если что, отдадим в изолятор. Связистка, проведи к медикам. Проверьте на ранения, паразитов, следы насилия. Всё, как положено.

Я снял наручники. Саори ничего не сказала. Лишь слегка потёрла запястья. Она понимала — я делал, что должен, но её глаза просили тишины.

Мы с Димой остались в стороне.

— Знаешь, Алексей, — сказал он тихо, — похоже, не только ты за неё переживал. Она тоже за тебя держалась… странно всё это.

Я ничего не ответил. Только проводил взглядом Саори, когда её повели вглубь лагеря.

— Иди сюда, — сказал санитар, протягивая мне ботинки. — У тебя подошва держится на соплях, вот. Обновись. Там в ящике ещё чистая рубашка и штаны. Переоденься. И ты, Дима, тоже.

Мы сменили одежду в палатке, вытирая пот и пыль. Материя была грубая, но сухая. Смена обуви ощущалась почти как праздник.

— Ну вот, теперь ты выглядишь почти как человек, — усмехнулся Дима, рассматривая свои новые ботинки. — Может, теперь к нам снова будут относиться как к людям.

Я пожал плечами.

— Посмотрим. Война пока не закончилась.

Он вышел, а я остался на секунду один. Небо на улице было — серое, тяжёлое, как и всё, что было впереди. Я сидел, я продолжал чувствовать, что кто-то ещё шагает рядом. Пусть даже в другой форме. И словно я не сижу, а иду и иду, и иду...

ЧАСТЬ 17 — 親愛なるアレクセイへ;

Я сидел на скамейке у кухни, доедая варёный картофель с тушёнкой — самый сытный ужин за последние недели. Слышал, как ветер хлопал брезентовыми стенками штабной палатки. Там, за ними, шёл допрос.

— Имя? First name? — спросил кто-то чётко, строго.

— Саори.

— Фамилия? Last name?

— Такахара.

— Звание?

— Нет… я… санитарный батальон. Я была при госпитале.

— Где ваш отряд?

— Э-ва-куа-ция.

— Как попали к этим двоим?

Тишина. Потом её голос, почти шёпотом:

— Я… не могла идти одна. Он… Алексей… он help (помог). Я доверилась ему.

Меня будто ударило в грудь. Она произнесла моё имя. И сразу же кто-то из офицеров со смешком сказал:

— Она его обняла. Ты видел…

— Да ладно, пусть продолжает…

Дальше я не расслышал.

Я не видел их лиц, но по голосу понял — ухмыляются, но пока без злобы. Просто солдаты, которые слишком многое видели, чтобы оставаться наивными.

Я опустил глаза в кружку с недопитым чаем. Сердце глухо стучало.

Позже, когда солнце ушло за горизонт и над лагерем сгустились тени, она появилась. Шла медленно, спокойно. На ней была чистая форма — чужая, чуть великая, но сухая. Волосы ещё влажные, заплетённые в один тонкий узел.

Она села рядом, не спрашивая. Просто рядом.

Я перевёл взгляд на неё. В лагере всё ещё были взгляды, но уже не колкие, не как на чужака. Её допустили к общему костру, дали еду. Значит… доверяют?

Я ничего не сказал, только чуть сдвинул свою кружку ближе к ней. Саори медленно выдохнула — и так, что это был не просто выдох, а будто сброшенный груз. А потом, словно на автомате, коснулась локтем моего — не сильно, просто… чтобы я знал: она рядом.

Я знал.

Она сидела рядом, чуть ближе, чем нужно, но и не слишком. Я чувствовал, как тихо дрожат её пальцы и я уловил металлический звон. Наручники. Она держала их, не сжимая, будто просто напоминание.

— Всё в порядке, — сказал я шёпотом, почти не глядя.

Она не ответила. Но я заметил, как её плечи чуть опустились. Она слышала.

Я тоже слышал.

Из палатки штаба вышел лейтенант в тёмной шинели. Протянул кому-то пачку бумаг и обернулся:

— Есть сведения, что она, возможно, из китайского вспомогательного отряда. Медики. Наши союзники. Сравним документы — если подтвердится, всё упростится.

Я почти не дышал. Саори тоже, казалось, затаила дыхание. Неожиданно офицер глянул на нас и добавил:

— Если это подтвердится — никаких камер, наблюдение только для отчёта. Ты, Алексей, останься на связи. На всякий случай.

Я кивнул, не вставая.

Когда он ушёл, Саори посмотрела на меня. Глаза её были уставшими, но не пустыми. В них читалась осторожная надежда. Я хотел что-то сказать, но слова не шли.

И в этот момент я понял — эта тишина, которая между нами — уже не как между пленником и охранником. А как между теми, кто прошёл через страх. И выбрал доверие.

Саори сидела рядом — спокойно, почти непринуждённо. Только один раз глянула на меня, когда в костре что-то хрустнуло — как будто искра внутри неё тоже вздрогнула.

И тут за спиной раздался голос:

— Алексей.

Я обернулся. Это был Дима.

Он присел напротив и посмотрел на Саори с лёгкой, но не издевательской усмешкой.

— Ну что, — начал он негромко, — ты правда ей веришь?

Я молчал секунду. Потом выдохнул:

— Уже не в этом вопрос.

— А в чём?

Я посмотрел на огонь.

— В том, что если бы я не поверил… она бы осталась в том лесу. Или умерла. Или стала как все — чужой, страшной, ненужной. А сейчас... Сейчас она здесь. И, кажется, впервые за всё это время — не боится.

Дима кивнул. Не спорил. Только добавил:

— Тогда я рад, что это была твоя история. Потому что, если бы я пошёл один — я бы вряд ли так сделал.

Саори посмотрела на нас обоих.

Потом чуть-чуть, почти невесомо, улыбнулась.

И этой улыбки было достаточно, чтобы мы оба замолчали.

Ночь опускалась мягко. Кто-то менялся на посту, кто-то тихо возился с оружием.

Я поднялся, чтобы пройтись. Саори тоже встала.

— Подожди, — сказал я и оглянулся. — Хочешь, пройдёмся?

Она кивнула. Без слов. Как будто знала, что я это скажу.

Мы ушли в темноту лагеря, а за спиной кто-то из бойцов шепнул другому:

— Слушай, ты видел, как она его обняла?

— Да, — отозвался второй. — Видимо, у него своя война была.

Мы шли вдоль ограды, вдоль редкого плетения колючей проволоки, за которой начиналась темнота. Вдали мерцали фонари, доносились голоса. В лагере кипела привычная жизнь — кто-то готовился к ночному дежурству, кто-то курил и смеялся глухо. А мы шли медленно, будто каждый шаг пытались запомнить.

Саори держалась чуть позади, но рядом. Ветер почти стих, и в этой тишине её дыхание звучало особенно ясно. Мне хотелось сказать ей что-то нужное, важное. Не то чтобы утешить — просто быть честным.

Я остановился и повернулся к ней. Она остановилась тоже, заглянув мне в глаза. Я не знал, как подобрать слова на её языке, но попробовал:

— There… waiting for you, your people. I know. (Там… ждут тебя, твои люди. Я знаю.)

Она медленно кивнула.

— And for me too… (И меня тоже...) — я посмотрел в сторону казарм. — My family. Friends. They wait. (Моя семья. Друзья. Они ждут.)

Молчание. В её взгляде мелькнула тень — будто что-то сжалось внутри.

— Do you have… child? Women… marry? (У тебя есть… дети? Женщина… жена?) — спросила она тихо, осторожно, будто на грани дозволенного.

Я качнул головой.

— No. (Нет.)

Ответ вышел почти шепотом. Она кивнула, но не сразу, как будто взвешивала мой ответ.

— I… (Я...) — она сделала паузу, подыскивая слова, — I don’t want… forget. (Я не хочу… забыть.)

Я понял, что она говорит. Я тоже не хотел забыть.

Мы стояли в полумраке. Ветер еле-еле колыхал её волосы. Я поднял руку и убрал прядь с её щеки. Потом опустил ладонь — не на плечо, не на руку — просто дал ей знак: я рядом. На миг она наклонилась ближе, будто бы искала ответ в моих глазах, а потом снова выпрямилась.

— Don’t worry, (Не волнуйся.) — сказал я. — Whatever happens… we both lived. Not just survived. Lived. (Что бы ни случилось… мы оба живы. Не просто выжили. Живые.)

Она чуть прижалась плечом, не говоря больше ни слова. Мы стояли молча. И в этом молчании слышалась речь сердца.

Утро началось с гула голосов и лязга металла — в лагере просыпалась армейская суета. Кто-то чистил оружие, кто-то грузил ящики в грузовики, мимо сновали связные с бумагами и радиостанциями. Воздух был свежий, с лёгкой прохладой, но с запада уже поднималось солнце, обещая тёплый день.

Я сидел на ящике, закусывая сухим пайком. Саори стояла неподалёку — с утра она молчала, но её взгляд был спокойным, почти ясным. Она тихо поднесла к губам жестяную кружку с чаем, а я украдкой смотрел, как тонкие пальцы обнимают металл. Всё внутри говорило, что времени почти не осталось.

Вдруг послышался окрик:

— Вишков! Теслер! Ко мне!

Я поднялся. Дима, вытирая руки о штаны, бросил:

— Ну, понеслась. — И вместе мы направились к шатру штаба.

Офицер, высокий, сухой, в поношенной форме, ждал нас у карты. Он не смотрел в глаза — только в дело:

— Вы пойдёте с ними. Отряд на восток, через старую железную линию. Есть подозрения, что враг засел в районе перевала. Задача — разведка. Будет тяжело. Времени мало.

— Принято, — кивнул я.

Мы уже собирались уходить, когда подошёл ещё один офицер — лейтенант, с папкой в руке. Он подал знак и сказал, почти улыбаясь:

— Алексей… хорошие новости. Документы подтверждены. Саори — действительно из наших союзников. Китайский отряд, официальный союз.

Я словно на мгновение забыл, как дышать.

— Спасибо… — выдохнул я. Не знал, что сказать больше.

Дима хлопнул меня по плечу:

— Ну что, Лёха… теперь можешь дышать полной грудью.

Я едва улыбнулся. Внутри все было напряжено, как перед прыжком — не от страха, от чего-то другого. Тёплого, важного.

Саори стояла у стены. Я поймал её взгляд. Она поняла. Всё поняла без слов.

У ворот лагеря, когда мы уже шли к строю, прозвучал окрик:

— Вишков!

Я обернулся. Это был капитан Воронов, с планшетом подмышкой.

— Получишь повышение, когда вернёшься. Оформим через штаб. Поговорено.

Я даже не успел ответить, как Дима уже фыркнул, косясь на меня:

— Ага… за то, что спас красавицу. Японскую принцессу, да? Вот мне так не везёт.

— Может, у тебя ещё всё впереди, — пробормотал я.

Сзади кто-то из бойцов, — кажется, один из пулемётчиков, — вставил:

— Его повышают не дураки. Если парень добрался сюда живым с такой компанией — значит, уже где-то себя показал. И начальство запомнило.

— Эй, слышал новость? — вдруг сказал другой, перехватывая ремень рюкзака на плече. — С нами танки пойдут!

— Танки? — переспросил Дима, приподняв бровь.

— Не-е, не сразу, — покачал головой связной, стоявший чуть поодаль. — Может, если зачистку начнут, тогда подтянут. А пока только лёгкая техника.

Состав отряда и вооружение

Мы шли в составе разведывательной группы из 12 человек, включая нас с Димой. Это было две тройки разведчиков, один радист, двое сапёров и двое бойцов сопровождения с РПК — лёгкими пулемётами. Офицер группы — лейтенант Мельников, сухой и молчаливый, с обветренным лицом. Он шел впереди.

Из вооружения у нас было:

Автоматы АК-12 с глушителями (у всех);Пара подствольников (у старшего и сапёра);Один ручной пулемёт РПК-16;Пистолеты Ярыгина у всех, кроме радиста и сапёров;Лёгкие бронежилеты и каски;У сапёров — мины, сигнальные растяжки, детекторы;Рация с длинной антенной;Небольшой квадрокоптер (его заряжали от генератора);Карта и координаты на планшете, защищённом от влаги.Транспорт — один УАЗ с тентом, на нём ехало основное снаряжение. Пешком шли только боевые единицы, чтобы не привлекать внимания. Саори не шла с нами — она осталась в лагере, но пообещала ждать. Дима заметил, когда мы отошли уже на полкилометра: — Лёха, не знаю, как ты будешь в бою думать, если у тебя вся душа в лагере осталась. — Буду, — ответил я.

Мы шли по безымянной просеке, вытоптанной, будто здесь уже проходили. Сперва всё было будто прогулкой — ни следов, ни признаков движения. Мельников почти не говорил, только изредка останавливался, прислушивался, проверял рацию с радистом. Лес редел, начинались заросли кустов и валежника, всё чаще попадались следы кабанов, а потом — человеческие.

Точнее, берцы. Двое. Не больше суток назад.

— Не нравится мне это, — прошептал Дима, переглянувшись со мной.

К ночи мы вышли к полуразрушенному посту связи. Плоское бетонное здание, стены покрыты копотью и лозой, внутри — разбитое оборудование, пустые гильзы, в углу — сломанная рация.

Но главное: обертка от армейского пайка, свежая.

— Нас опережают, — тихо сказал один из сапёров. — Или ждут.

На рассвете второй день стал серьёзнее. Мельников приказал поднять квадрокоптер. Через экран мы увидели дым на горизонте, километрах в 4 от нас. Там должна была быть деревня — точка, где могли быть либо свои, либо противник.

Мы свернули, чтобы выйти сбоку — в режиме скрытого подхода.

По дороге было всё — и тёплый туман, что стелился по низине, и гудящие комары, которых не брали даже армейские мази. Саори бы точно покрылась с ног до головы одеждой, представил я… и вспомнил, как она молча утирала слёзы в ту ночь у моря.

Дима видел, как я отвлекся:

— Сосредоточься, офицер, — шепнул он. — Потом письма напишешь.

Я кивнул.

Операция: перехватНа второй вечер, в 18:23, поступила команда с базы:

"Переходите к активной фазе. Обнаружен караван техники. Предположительно: тыловое снабжение противника. Возможность захвата — по ситуации."

Мельников вбил координаты. Мы стали готовиться.

В 20:10 мы устроили засаду на склоне, с видом на проселочную дорогу. Сумерки сгущались, превращая мир в сизые, размытые силуэты. Воздух остывал, и над дорогой начал стелиться холодный туман. Мы вросли в землю, став частью ландшафта — неподвижными тенями среди валежника и молодой поросли. Слышно было только мерное, приглушенное дыхание бойцов и далекую перекличку сов.

Прошло 30 минут… Потом, наконец — жёлтые, расплывчатые глаза фар в тумане. Глухой рокот дизелей, лязг железа по ухабам. Два грузовика, один легковой в сопровождении. Они ехали быстро, без особой осторожности — чувствовали себя в своей глубинке в безопасности.

Мельников, не отрывая бинокля, скомандовал по рации едва слышным, стальным шёпотом:

— Подтверждение — флаг чужой. Готовность номер один. Ждать моего сигнала.

Сердце заколотилось где-то в горле, сухость во рту. Я прильнул к прицелу, поймав в перекрестье грузную фигуру водителя первого грузовика. Мир сузился до щели прицела и грохота моторов. Бойцы рядом замерли, дышали как камни.

Один из водителей вылез — закурить. Спичка чиркнула, на мгновение осветив усталое, небритое лицо. Он затянулся, и алое пятно сигареты стало идеальной точкой прицеливания.

— Огонь, — голос Мельникова в наушниках был спокоен, как будто он говорил о погоде.

НАЧАЛАСЬ ОПЕРАЦИЯТишину разорвал не крик, а сухой, короткий хлопок — выстрел из глушителя снайпера. Стекло кабины грузовика покрылось паутиной трещин с аккуратным отверстием по центру. Окурок описал в воздухе дугу и угас в грязи.

И тут же мир взорвался.

Свист, ослепительно-белая вспышка ослепляющей гранаты прямо перед кабиной. Она не убивала, но вырывала из реальности — оглушающая волна, превращающая ночь в сплошной белый шум и дезориентацию. Тени у машин замерли в столбняке, кто-то закричал, но крик утонул в звоне в ушах.

Всё завертелось.

Из кустов, словно демоны из-под земли, поднялись наши фигуры в размытых маскхалатах. Один из наших сапёров, низко пригнувшись, метнулся к колесу головного грузовика. Раздался ещё один, на этот раз сухой и пластиковый хлопок подрывного патрона — и переднее колесо осело с шипящим стоном, навсегда хорония надежду на бегство.

Дима, не вставая во весь рост, двумя чёткими очередями сразил одного из бегущих к кустам — тот с криком схватился за бедро и рухнул в высокую траву.

Ко мне уже бежал второй, слепой от гранаты, стреляя на звук длинными, беспорядочными очередями. Пули с визгом рвали ветки над головой. Адреналин ударил в виски, тело среагировало само: короткая очередь по ногам. Он споткнулся, его автомат взметнулся вверх и выскользнул из ослабевших пальцев, упав в грязь. Я был уже рядом, пригвоздив его прикладом к земле.

Мельников тем временем рывком открыл дверцу легковушки. За рулём оказалась женщина-связист, она не сопротивлялась, лишь смотрела на нас огромными, полными животного ужаса глазами, зарывшись пальцами в сиденье. Живая, не раненая, просто напуганная до оцепенения.

Через 4 минуты всё было кончено. Резкая, оглушительная какофония сменилась давящей, звенящей тишиной, нарушаемой лишь шипением пробитого радиатора, прерывистым дыханием раненого и нашими низкими, сдавленными командами. Трое врагов взяты живыми. Один погиб — тот, кто выбрался из грузовика с оружием в руках. Остальные двое сбежали в лес — по ним открыли предупредительный огонь, трассирующие пули прочертили в темноте огненные линии, но не догоняли. Лес их поглотил.

Мы нашли ценные документы, карты и маршрут снабжения;

ящик с медикаментами и батареями;

Мельников, уже без шёпота, голос сорванный от напряжения, но твёрдый:

— Всё, что нужно, есть. Грузим технику, раненых берём, отходим на северо-западную точку. Связь с базой держим каждые 20 минут. Быстро!

Я стоял, переводя дух, и смотрел на всю эту картину: дымящийся грузовик, расплывающееся в тумане тёмное пятно у обочины, наша группа, уставшая, перепачканная глиной и пороховой гарью, но целая. В ноздрях стояла едкая смесь гари, пыли и сладковатого, тошнотворного запаха крови. Рука сама потянулась к маске, но я остановил её. Нужно было чувствовать. Помнить.

И я понял, что это ещё не конец. Это только середина пути.

Я почувствовал неладное слишком поздно.

Всё шло по плану: техника осмотрена, документы собраны, пленных связали. И вдруг — будто внутри что-то щёлкнуло. Интуиция. Или, может, тот странный звон в ушах, как перед бедой.

Я резко развернулся, подбежал к Мельникову и почти закричал:

— Нужно всё бросить. Хоть на время!

— Ты что несёшь?

— Я не знаю, что именно, но что-то не так. Уводи всех в укрытие. Сейчас.

— ...

Он посмотрел на меня с секунду, как будто хотел осадить, потом хрипло выдохнул:

— Ты прав. Всё бросить. Все по укрытиям! Позвать подкрепление!

Дима рядом, уже хватал за плечо радиста:

— Это что, ловушка?!

Я глянул на него, не мигая:

— Может быть.

Мы не успели.

Щелчок. Свист. Удар.

Меня отбросило назад, будто кто-то резко дёрнул за ногу.

Я даже не понял сначала. Лежал, смотрел на серое небо — и вдруг почувствовал: нога горит.

Потом — кровь. Много. Пуля задела бедро, рванула мышцу.

— Лёха! — закричал Дима и прыгнул ко мне.

— Назад! Укрытие! Я не мёртв... ещё, чёрт.

Из-за деревьев пошёл шквальный огонь. Засада. Нас ждали.

Кто-то из врагов стрелял с возвышения, один пулемёт перекрывал дорогу к технике.

Наши ложились. Орали. Отвечали огнём.

Я приподнялся, сжав зубы. Всё тело трясло, но я увидел, как один из наших пехотинцев упал рядом — кровь из шеи, но жив. Мы встретились глазами.

— ПОЛЗИ! — заорал я ему. — Ползи ко мне!

Он пополз.

Тем временем Дима отбивал атаку справа, а снайпер с обрыва убрал одного из пулемётчиков.

Офицер Мельников прижал рацию к уху:

— Нужна артподдержка. Срочно. Координаты 23.11.45. Сектор B. Засада. Повторяю — засада. Потери есть. Повторите!

Всё пылало. Шёл настоящий бой.

А я лежал, сжимая рану, стиснув зубы до скрежета.

И думал:

Если отсюда выберемся… я не хочу больше отпускать её руку. Ни разу.

Я не знаю, сколько прошло минут. Может, пять. Может, вечность.

Казалось, мы застряли между небом и землёй — под шквальным огнём, на кусочке прижатой земли. Крики, короткие команды, грохот автоматов. Всё слилось в одно: гудящее давление войны, от которого глохнут уши и начинает звенеть в висках.

Я зажимал рану, лёжа боком в неглубокой ложбине. Под пальцами — мокро, липко. Становилось трудно дышать.

— Лёха, держись! — Дима стиснул мне плечо и снова выстрелил вслепую по кустам. — Они лезут, но скоро наши будут!

Танк. Где-то вдали я услышал характерный гул. Поначалу не поверил. Но потом — ударная волна и резкий сдвиг воздуха. Слева разорвался снаряд. Пыль, ветки, куски земли взметнулись вверх.

— Это свои! — закричал кто-то из ребят. — НАШИ ПРИШЛИ!

Я попытался приподняться, но рука задрожала, и я снова завалился в траву. Над головой прошли ещё три танка. БТР вывернул к нам прямо по полю, задняя дверь распахнута, оттуда кричали:

— Раненых на борту! Давай, давай, живо!

Дима почти тащил меня:

— Извини, брат. Ты тяжёлый, как собака с миномётом.

Меня закинули внутрь, кто-то тут же вжал бинт в рану, кто-то уколол. Уши ещё звенели, но я услышал:

— Очистили левый фланг. Остатки врага отступают. Связь восстановлена.

Подкрепление пришло вовремя. И, чёрт возьми, мы остались живы.

Внутри бронемашины было душно и темно. Я лежал на спине, привалившись к борту. Один из бойцов держал мою ногу, а второй пытался связаться с лагерем:

— Раненый — младший сержант Вишков. Потеря крови, но сознание ясное. Отправляем обратно.

И я снова подумал о Саори. Где она сейчас? Знает ли, что я жив? Или думает, что осталась одна?

Прошло три дня. Или четыре. Я сбился со счёта.

Сначала было жарко. Потом начались ливни. Потом снова солнце и ветер. Мне повезло — пуля не задела кость, только мясо. Но нога опухла, и каждый шаг отзывался глухой болью. Даже просто лежать было невыносимо, если я знал, что могу чем-то быть полезен.

Палатка медиков стояла у самой кромки леса. Там было тихо, когда не взвывал кто-нибудь от шва или перевязки. Я больше молчал, чем говорил, и когда кто-то спрашивал, как дела — просто кивал.

Из лагеря уходили отряды. Один за другим. Кто на восток, кто к побережью. Я сидел на ящике, с щеткой в руке, и чистил оружие, хоть мне это никто не поручал. Иногда помогал бинтовать другим руки. Просто — чтобы не чувствовать себя обузой.

Димы не было. Но я знал, что он жив. Последний раз я видел его в бронемашине, он улыбнулся мне и поднял кулак, прежде чем мы свернули в разные стороны.

«Вернусь за тобой», — кажется, он это сказал. Или показалось?

Саори...

Она почти не отходила от меня первое время. Потом её начали вызывать к переводам, потом — к штабу. А потом, на рассвете пятого дня, я увидел, как к ней подошёл офицер с бумагой.

Я понял всё по её лицу.

Она стояла молча, потом медленно кивнула. В её глазах не было страха — там была только тревога. Не за себя. За кого-то другого. За нас?

Я хотел встать, но нога подкосилась, и я лишь привалился к стенке госпитальной палатки.

Она подошла.

— I go. (Я ухожу.) — произнесла она тихо, словно прощение просила.

Я кивнул.

— I know. You do what you must. (Я знаю. Ты делаешь то, что должна.)

Она чуть-чуть склонилась ко мне, прикоснулась лбом к моему.

— Will you wait? (Будешь ждать?) — прошептала она.

— Always. (Всегда.)

Она ушла, не оглядываясь. Сжала в руках винтовку, которую я отдал ей обратно два дня назад. У неё был свой путь, своя доля. И я не имел права удерживать её.

Я остался сидеть на ящике.

Смотрел, как пустеет лагерь. Как исчезают лица. Как вечернее солнце красит в алый всё вокруг. И только в глубине себя надеялся, что все пути ещё не закончены.

Прошло десять дней.

Я уже мог ходить. Не бегать, не прыгать — просто ходить, не опираясь на стены. Это было чертовски приятно. Даже боль в ноге казалась терпимой. Главное — не чувствовать себя пленником палатки.

В тот день я впервые вышел сам, без сопровождения. Подышать. Посмотреть на лес, за которым начинались снова неизвестности. Внутри всё было странно пусто, и когда я вернулся, на моей койке лежало письмо.

Тонкий, кремовый лист, покрытый плотными, красивыми иероглифами — снизу вверх, как в старинных книгах. Почерк — аккуратный, будто у школьницы. И лишь пара слов —kindness (доброта), protection (защита), forever (навсегда) — были на английском.

Я долго смотрел на него, словно пытался прочитать…сердцем… ?!... Потом нашёл в лагере переводчика — парень с юга, что-то понимал в японском, не знаю как хорошо. Он прочитал письмо вслух, построчно, с мягким акцентом:

親愛なるアレクセイへ (Дорогой Алексей)

私の部隊は壊滅しました。私は逃げ延びて、今は別の部隊の医療班にいます。 (Моё подразделение было уничтожено. Мне удалось сбежать, и теперь я в составе медицинской бригады другого подразделения.)

私たちは南部セクターに避難されました。 (Нас эвакуировали в Западный сектор 3.)

あなたの kindness を忘れません。(Я никогда не забуду твою доброту.)

あなたの protection に感謝しています。 (Я благодарна тебе за защиту.)

あなたは forever 私の心の中にいます。 (Ты навсегда останешься в моём сердце.)

生きていることを願っています。(Надеюсь, ты ещё жив.)

さようなら。(Прощай.)

— サオリ (Саори)

Слово "прощай" будто вонзилось.

Я вышел на улицу, сел на край деревянной лестницы, глядя в никуда.

Чем дальше, тем лучше, — сказал я себе. — Теперь я не должен ни думать, ни волноваться.

Но внутри что-то не соглашалось. Не принимало. Не отпускало.

И в этот момент у входа показалась фигура.

— Ну как ты тут, брат? — Дима. В бинтах. Улыбка — искренняя, чуть хромая походка.

Я встал как мог, он бросил:

— Сиди, не геройствуй.

Он сел рядом. Рука перебинтована, видно — одного пальца на левой нет, правая тоже в повязке.

— Зацепило? — спросил я.

Он кивнул:

— Палец — всё, отстрелили. Правая — кость, но собрали. Выживу. У тебя как?

— Живу. Только, знаешь… — Я протянул ему письмо.

Он мельком взглянул.

— Саори...

— Да.

— Ушла?

— Ушла. Навсегда, похоже.

— Ну, не знаю... — Он криво улыбнулся, уставившись в горизонт. — Кажется, мы с тобой судьбой неразлучные. Кто знает — может, и Саори тоже с нами по одной нити связана.

Я ничего не ответил. Просто сидел рядом. Впервые за много дней я чувствовал себя одиноким.

ЧАСТЬ 18 — ПРАВДА? ЛЮБИЛ?!

На следующий день мы с Димой с утра возились с машиной. Старая армейская "кишка" — её то дергало на кочках, то глохла без причины. Один из механиков сказал, что ей "нужна ласка", а мы, как видно, были самыми нежными добровольцами.

Я лежал под днищем, откручивая ржавый болт. Грязь сыпалась в лицо, руки в мазуте.

— Эй, Лёха, — Дима присел рядом, держа гаечный ключ в зубах, — если бы не война, где бы ты сейчас был?

— Хм… — я вытер лоб предплечьем. — Может, в лесу. С отцом. Дрова пилили бы. Или в городе. На стройке.

— А может, с детьми. Помнишь тех? Братик с сестрой. Они точно тебя не забудут.

— Я тоже, — тихо сказал я. — А ты?

— Я? — Он засмеялся. — Да мне бы лавочку с пивом и домик у речки. И чтоб меня никто не будил до восьми. Только жена и запах кофе.

Я хмыкнул:

— У тебя, Димон, мечты как у старика. Но звучит неплохо.

Мы вылезли из-под машины, отряхиваясь. В этот момент мимо прошла группа пленных — человек десять, их вели с юга, конвоиры строго следили за строем. Кто-то был с повязками, кто-то с опущенной головой. Среди них шла девушка, высокая, светловолосая. Видно, американка. Глаза прямые, как будто насквозь смотрели.

— Вон та, — Дима тихо подмигнул мне. — Тебе бы подошла. Смена имиджа, так сказать. Японка, американка… Прямо как в кино.

— Замолчи, — я фыркнул, закручивая последнюю гайку. — Надо бы тебе бензином рот промыть, а не шутить.

— Эй, я не шучу. Тебя хоть кто-то должен развлечь. А то совсем в себя ушёл.

Я вздохнул и, прикрыв капот, посмотрел на небо. Над лагерем снова собирались облака.

— После войны, Димон… — сказал я. — Если выберемся. Надо будет навестить всех. И детей. И...

— И Саори, — добавил он, уже без усмешки.

Я молча кивнул.

Мы сидели за длинным деревянным столом в тыловой зоне лагеря, где ужин раздавали раньше остальных. Суп был пересоленным, но тёплым — это главное. Над нами гудели провода, пахло гарью и остывающим железом. Я доедал последнюю ложку и посмотрел на Диму.

— Так ты мне про фронт ничего не рассказал, — сказал я, ковыряя хлебом в пустой миске.

— А, ну да, — Дима хмыкнул, откинувшись назад. — После того, как тебя подстрелили, убили ещё пятерых. Из нашего отделения шесть в живых остались, включая меня. Пришла подмога — выстояли. Потом перебросили меня в другой отряд, ближе к линии наступления. Мы как бы шли вперёд... а потом, не знаю. Меня дернули снова, перевели. Там и руку мне зацепило, — он показал перевязанный сустав. — И палец... — тихо добавил он, сжав левую ладонь, как будто снова всё почувствовал.

Я кивнул, не сразу зная, что сказать.

— А Саори? — спросил я наконец, не глядя на него. — Видел?

— В том госпитале, где я лежал. Буквально на пару часов. Я не уверен, видела ли она меня. Была загружена. На лице — как сказать... напряжение, тревога. Но вроде цела. Вроде нормальная, — он посмотрел на меня внимательно. — Ты скучаешь?

Я промолчал.

Вечер опускался тихо. Где-то трещала рация, кто-то стучал по бочкам с водой. Мы остались почти одни. Дима ковырял ножом дерево.

— Лёха, — сказал он спустя паузу. — О чём задумался?

— Да так… ни о чём, — буркнул я.

— Не ври. Мы же друзья. Говори.

Я выдохнул и уставился в пустую миску:

— Надеюсь, Саори найдёт хорошего парня. Честного. И когда-нибудь приедет со своим мужем... познакомит меня с ним. Ну, не знаю... наверное, это лучший исход.

Дима усмехнулся, качнув головой.

— Ха… А ты романтик, брат. Только, знаешь, жизнь редко идёт по сценарию. Особенно лучший. Может, не она кого-то найдёт. Может, она тебя ещё найдёт.

Я улыбнулся краешком губ.

— Ты как всегда всё переворачиваешь, Димон.

— Зато правда. А теперь ложись. Завтра может быть весело.

Он был прав. Только тогда мы ещё не знали, что утром нас вызовут к командиру, и скажут:

— Вы возвращаетесь туда, откуда всё началось.

Утро началось не с бодрости, а с неопределённости. В штабе шептались, по лагерю передавались обрывки слов: «подкрепление», «ротация», «восточный периметр». Я не знал точно, что происходит, но чувствовалось — сегодня начнётся движение.

К обеду всё подтвердилось. Нас вызвали на плац — человек двадцать, знакомых и не очень. Я стоял сбоку, с опорой на карабин. Нога ещё побаливала, но хромота стала меньше. Дима был рядом — с перевязанной рукой и своей характерной ухмылкой, будто он уже знал, что будет говорить.

Выступил капитан:

— Бойцы. Вышестоящее командование приняло решение усилить гарнизон на посту №3, блок восточного периметра. Пост действующий, но последние недели ребята там сидят на осадном положении — сил не хватает, линия растянута. Мы отправляемся для ротации части старого состава и укрепления позиций.

Он сделал паузу и провёл взглядом по строю. Его глаза остановились на мне.

— Вишков, ты же знаешь этот участок?

— Так точно, товарищ капитан. Я вёл там разведку. Знаю проходы.

— Отлично. Тогда ты — в группе Дрозда. Поможешь с ориентированием.

Дима не удержался:

— А меня возьмёте, чтобы он по старой памяти не заблудился?

Капитан бросил взгляд на его повязку, потом на лицо.

— Возьмём. Но если посреди дороги упадёшь, сам себя назад потащишь.

— Да куда ж я теперь без Лёхи, — буркнул Дима и хлопнул меня по плечу.

В течение следующего часа лагерь наполнился звуками сборов: лязг металла, раздача сухпайков, проверка автоматов. Я проверял затвор, стараясь не думать о прошлый раз.

— Что дают по снаряжению? — спросил Дима, переворачивая каску в руках.

— Стандартный комплект. Три магазина, сапёрка, аптечка. Плюс — груз для поста: патроны ящиком и гранаты, — ответил кто-то из оружейников.

— О, Лёх, значит, нам тащить не только себя, но и ящики, — усмехнулся Дима.

— Мне бы ногу понадежнее, — пробормотал я в ответ.

Нам чётко приказали проверить рации и сверить частоты с гарнизоном поста. Значит, идём не в пустоту, а к своим.

— Ну что, идём, — сказал Дрозд, наш командир. — Шаг средний. Пара остановок. Через 4–5 часов будем на месте. Связь с постом есть, нас ждут. Но расслабляться рано — маршрут небезопасный.

Лес не изменился. Он был тем же, каким я его помнил — тяжёлые ветки, сырой воздух, мох под ногами. Только теперь я шёл не один и не с пленной, а с товарищами. С Димой, с командиром и ещё четырнадцатью молчаливыми солдатами.

В какой-то момент один из новичков спросил, почти шёпотом:

— Вишков, а правда, ты оттуда пленных привёл?

— Правда, — ответил я коротко.

— Как оно было? — не отставал тот.

— Мокро, глухо и тяжело.

Дима вмешался:

— А потом она в него влюбилась, а он ей — кнутом. Всё как в романах.

— Заткнись, Дима, — сказал кто-то, но без злобы. Просто устали.

Мы шли молча. Колонна двигалась медленно — не потому что тяжело, просто никуда не спешили. Возвращение — это не штурм и не побег. Это… ожидание встречи с тем, что осталось. Если осталось.

Я шёл впереди. Рядом — Дима, с перевязанной рукой, с потерянным пальцем и всё той же улыбкой, будто потерял не палец, а мелочь из кармана.

Под ногами снова хлюпала грязь. Всё так же тянулись деревья, воздух был липкий, и по коже ползли предчувствия. Но где-то внутри — не тревога. Что-то похожее на… тишину. Как будто лес принял нас назад.

— Видишь дым? — шепнул Дима, кивнув вперёд. — Вижу, — ответил я. — Похоже, пост ещё жив.

Запах костра бил по памяти. Те же ветки, та же дорога, как тогда — когда я вёл её. Келдерию. Когда ещё не знал, как всё закрутится.

Теперь мы шли к тем же палаткам, но уже другими.

Вышка показалась первой. Потом — растянутая колючка, брезентовые укрытия, шевеление в дозоре. Один из бойцов вскинул автомат, но тут же узнал нас.

— Свои! — крикнул я, поднимая руку. — Отряд Вишкова, возврат на пост!

— Принято, проходите! — голос с вышки был хриплым, но не враждебным.

Я шагнул через край колючки. И сразу — как будто удар в грудь. Не пуля. Лицо. Знакомое.

— Алёша! — вынырнул из палатки Гриня, вечно улыбающийся, немного опухший от недосыпа. — Да ладно! Это ты?! Живой?! — Он хлопнул меня по плечу так, будто встряхивал прошлое.

— Живой, — подтвердил я. — И обратно притащился.

— Ты смотри… И пальцы на месте. Хотя у друга твоего, — он кивнул на Диму, — вижу, не все.

— Да чепуха, — усмехнулся Дима. — Теперь быстрее считаю до девяти.

Слева подошла Оля. Тихо. В её глазах было всё то же — тревога, сосредоточенность, мягкость за фасадом бойца.

— Вишков, — сказала она просто. — Оля, — кивнул я. — Всё тут… по-старому?

— Почти, — она слегка улыбнулась. — Только без тебя было скучнее.

Я не ответил. Вдохнул дым, смотрел на палатки. Всё было до боли знакомо — и незнакомо сразу. Как будто мы вернулись в воспоминание, которое решило жить своей жизнью.

Дальше — лагерьМы устроились. Пост был жив. Шумел, кипел, пах гарью и мазутом. Парни бегали с ящиками, кто-то нёс рацию, кто-то — воду. Кухня работала, связь проверялась, палатки стояли крепко. Мы не на руинах — мы на линии жизни. Пока.

Я сидел у ящика, сушил автомат. Рядом — Дима, что-то подкручивал в своём рюкзаке, не переставая разговаривать.

— Так что, здесь тебя в погонах не ждут? — Вряд ли, — сказал я. — Тут и без меня хватает командиров.

Он крякнул, будто соглашаясь.

— Но хоть никто не встречал как врага. Уже радует, да?

Оля подошла позже, принесла две тарелки. Горячая еда — редкость, когда идёшь вглубь фронта.

— Кушайте, герои. Пока есть время, — сказала она. — А что, будет хуже? — спросил Дима, приподнимая бровь. — Будет война, — ответила она и ушла.

Мы ели молча. Я смотрел на дым, на проволоку, на людей, снующих по лагерю. И чувствовал, как внутри всё уплотняется — будто жизнь снова возвращается в кожу, кости, руки.

Мы вернулись. Но теперь я знал, что назад — дороги уже не будет.

Вечер был тихий. Не мёртвый — просто уставший. Солнце садилось за спины палаток, освещая горизонт кровавым светом, будто там, вдалеке, всё ещё шёл бой. Но здесь — звуки становились мягче, лица — спокойнее. Кто-то ел, кто-то чистил оружие, кто-то спал прямо на ящике с проволокой. А мы сидели втроём — я, Дима и Оля — у костра.

Огонь потрескивал. Дым поднимался прямо в небо, не рассеиваясь — как будто знал, что здесь его не прогонят.

Я поковырял в тарелке алюминиевой ложкой и вдруг спросил, стараясь, чтобы это звучало как между делом:

— А что стало с… — я замялся. — С пленными. С теми, кто у нас сидел тогда. Джереми, Рика… Келдерия.

Оля подняла на меня взгляд. Несколько секунд молчала, потом отвела глаза в сторону огня. Ответил Дима.

— Обменяли их. Недели три назад. Были наши ребята в той же зоне, в плену. Решили вытащить своих — отдали троих, взяли пятерых.

Я кивнул, будто это было обычное дело. Хотя внутри что-то шевельнулось.

— Все трое? — уточнил я. — Все, — подтвердил Дима. — Джереми вроде ещё успел напоследок что-то ляпнуть офицеру. Типа «если ещё встретимся — не стреляй первым». А Рика… ну, она была злая. Плевалась. Но ушла.

— А она? — спросил я тише, чем хотел. — Келдерия? — переспросила Оля. — Да… она тоже ушла. Спокойно. Только глянула в сторону лагеря на прощание. Как будто что-то оставила. Или забыла.

Я не ответил. Ложка остановилась в руке. В голове — тишина. Не мысли, не эмоции — просто пустота, как после взрыва.

— А ты хотел бы, чтобы осталась? — усмехнулась Оля. Но мягко, без укора.

— Глупый вопрос, — сказал я, но внутри, что-то было нятянуто.

Дима фыркнул. — Знал бы ты, сколько в лагерях таких историй начинается. Один смотрит, другая молчит, потом оба исчезают — и всем всё ясно, кроме них.

Я слабо усмехнулся. — У нас было не так.

— У всех «не так», — сказал он. — Пока не слишком поздно.

Огонь потрескивал. Вокруг нас сгущалась ночь.

Где-то далеко лаяла собака, чей-то голос звал по рации. Но в этом круге света всё оставалось неподвижным. Оля поднялась, отнесла пустую тарелку. Я остался с Димой.

— Жалеешь? — спросил он. — Не знаю, — снова сказал я. Пауза. — Но кажется, что-то ушло вместе с ними.

Он кивнул. Не стал говорить "пройдёт". Не стал лезть в душу. Просто кивнул — как человек, который тоже потерял больше, чем говорит.

А потом мы сидели в тишине. Просто сидели. В этот вечер всё было понятно и непонятно сразу.

Как и тогда, в самом начале. Как и всегда на войне.

Дима усмехнулся, подбросил в костёр ветку и, не глядя на меня, сказал:

— А вам, Лёха, ничего не рассказывал про японку?

Оля подняла бровь. Гриня тоже оживился: — Неет. А что это за японка такая?

Я мотнул головой: — Хватит ерунду болтать, Дима.

— Да ладно тебе, — отмахнулся он и, как будто игнорируя мою реакцию, продолжил в сказочном тоне: — Жила-была японка. Девятнадцать лет. Как-то она вышла на разведку — вроде как медика сопровождала, а может, сама была медиком — и, как водится, заблудилась в наших краях. И вот, кто бы вы думали, её нашёл? Наш герой — Алексей, в грязи, с бинтами в рюкзаке и пулей в ноге.

Гриня прыснул от смеха: — И что, прямо вот так, в грязи и с пулей — и японка? Красиво, чертяка!

— Не мешай, дай послушать, — сказала Оля, прищурившись. — Дальше, Дим, давай.

Дима продолжил, раскатывая слова с ленивым удовлетворением: — Нашёл, значит, японку. А она не то чтобы влюбилась, но как-то зацепилась душой. Помогала ему. Бинтовала, кормила — может, даже стирала носки. А он... ну, он как всегда — молчаливый, мрачный. Только вот сердце его что-то почувствовало. Только сказать не смог. Или не захотел. Или слишком боялся, что всё это — временно, как дым над лагерем.

Я вздохнул и бросил в костёр щепку. — Ты, может, хочешь дневник за меня написать?

— Да ладно тебе, Лёш, — добродушно сказал Гриня. — Не похоже, чтобы ты просто так на японку запал. Видать, была особенной.

— Она была... настоящей, — тихо сказала Оля.

— Она спасала людей, и плевать ей было, с какой они стороны. Однажды вытащила меня из-под завала. Не знала, кто я — свой, чужой — просто вытащила. А потом молча ушла.

Повисла пауза. Костёр потрескивал. Ночь подползала ближе.

Дима вытянул ноги к огню, вздохнул с показной важностью и продолжил:

— Так вот... японка, говорю вам, не простая была. Саори её звали.

Гриня приподнял брови: — Саори?! Красивое имячко... мягкое такое... Оля — нахмурилась: — Ты серьёзно, Дим?

— А то! — кивнул он с жаром. — Мы тогда облуждали уже целую неделю, как проклятые. Я с раненой рукой, он — с пулей в ноге. А он всё — «Саори, Саори...» Прямо как заклинание. Я ему тогда сказал: если мы ещё немного поблуждаем, тебе, глядишь, больше понравится, чем если найдём своих и опять в казарму — мёрзнуть да строиться.

Гриня хмыкнул: — Романтика, говоришь? А она хоть понимала, куда попала?

— Понимала. — Дима стал серьёзнее, — Знаешь, что она сказала однажды, когда поняла, что мы точно в тылу, и что, если что, её обратно уже не отпустят?

Он повернулся к Алёше, будто передаёт слово: — Как там, Лёха? Она тебе... просила?

Я чуть помолчал. Потом кивнул:

— Просила. «Shoot me», — сказала. Шёпотом. Оля выдохнула: — Боже...

— А он, — Дима снова перехватил нить, — не то чтобы растерялся, но... обнял её. Прямо посреди ночи, в темноте, где ни черта не видно, только дыхание слышно. Я думал, то чтобы утешить... а может, потому что не выдержал — глядеть на солдата, который плачет. А она тогда совсем как девчонка стала. Маленькая. Хрупкая.

Гриня покачал головой: — Вот это поворот...

— Потом, — продолжал Дима, — когда мы, наконец, нашли своих, Саори вдруг испугалась. Я ж думал — скажет хоть спасибо, а она — как прижалась к Лёхе, как вцепилась! Патруль к нам подбегает, автоматы наготове, а она — ему под ребра, крепко-крепко. Те рты пооткрывали, смотрят: мол, а она тебе кто?

Гриня захохотал: — Да ты гляди, прям кино какое!

Оля смотрела на меня, чуть смягчившись: — А ты чего молчал всё это время, Алёша?

Я пожал плечами, опуская взгляд в костёр: — Потому что это было по-настоящему.

— Ого... — пробормотал Гриня.

Дима подмигнул собравшимся, а мне бросил такой взгляд, что у меня ёкнуло внутри.

— А он ведь ещё её поцеловал, когда думал, что я сплю…

— Серьёзно?! — аж подпрыгнула на месте Оля.

Я поморщился и тихо буркнул, глядя в пол:

— Нет, конечно. Просто в лобик…

— Чтобы не плакала! — быстро, с довольной рожей, вставил Дима, словно это он был главным рассказчиком моей же истории.

Гриня с интересом посмотрел на меня:

— И где она теперь? Тоже обмена пленными ждёт?

— Ооо! Знаете, какую я новость принёс, что Алексей запрыгал на своей хромой ноге? — Дима размашисто махнул рукой, полностью перехватывая инициативу.

Я вздохнул, чувствуя, как тепло приливает к щекам.

— Дима, не болтай ерунду. Тем более не ты мне сказал, что она из отряда союзников…

— Союзников?! — удивилась Оля, и её глаза стали круглыми.

— Да! — важно провозгласил Дима, надув щёки. — Оказалось, она из китайского отряда. Спецподразделение, какое-то. Так что официально — не враг, а, можно сказать, потерянная подруга.

Гриня с притворной задумчивостью поинтересовался, подмигивая мне:

— И как вы с ней попрощались, а?

— Алексей весь в слезах, — театральным шёпотом начал Дима, — высморкался в носовой платок и машет ею, как флажком на прощание!

Я шлёпнул себя по лбу, прикрыв глаза ладонью. Господи, да когда же это закончится.

— Дима… не дури.

Но он уже нёсся дальше, не обращая на меня внимания:

— А она ему — письмо. Настоящее. На бумаге. Почему сразу не сказала: «Я тебя люблю» — не знаю. Может, скромная. Но я-то читал… Там половина страницы в иероглифах с сердечками.

— Вот это она точно не писала, — фыркнул я, но уже беззлобно. Противостоять его вранью было всё равно что пытаться остановить лавину.

Дима сделано оскорблённо взглянул на меня, прижав руку к груди.

— Это… в кратком содержании! Я же не буду всё зачитывать — сколько иероглифов «любовь» и «вспоминать при луне» она нарисовала!

— Хотя здесь это не было бы лишним… — не удержался я от колкости.

— Ну как хочешь! — раскинул руки Дима. — Только ты тогда сам вспоминай, как бегал от штаба к штабу — на своей хромой ноге — пока не нашёл переводчика.

Оля с хитрой улыбкой повернулась ко мне:

— А чё, правда иероглифы? Она не могла на английском, например?

— Не могла, — бодро влез Дима, не дав мне и рта раскрыть. — Они с трудом между собой общались. На пальцах, на взглядах… на уровне душ!

— Какая трагедия… прям «Унесённые ветром», — с лёгким смешком проворчал Гриня.

— Да-да! — подхватил Дима, его глаза загорелись. — Она на ночь ему пела. На своём, японском, конечно. Он не понимал ни слова.

— Ужас… — протянула Оля, но по её лицу было видно, что ей нравится эта история.

Дима откашлялся, принял слегка драматичную позу.

— Но сказал: «Моё сердце… сердце понимает тебя. Может, лучше, чем я…»

— Можно роман написать! — воодушевлённо воскликнул Гриня. — Например… эээ… «Душа Японии в русском сапоге!»

Оля подначивающе ткнула меня локтем:

— А он её в наручниках не вёл, а? Или сразу… как там… сердцу поверил?

Дима сиял, как шар на ёлке.

— Она сама наручники ему вручила — лишь бы он её с собой взял! Не хотела оставаться — особенно после того, как он вытер ей слёзы…

Я покачал головой, но с губ сорвалась улыбка. Чёртов Дима. Он всегда доводил всё до абсурда, но в его словах всегда была какая-то своя, исковерканная, но правда.

— Ты, Дима, как всегда: всё переврёшь… но с душой.

Он кивнул, и его довольная физиономия расплылась в улыбке.

— А как же. Всё, что с душой — то и правда.

Оля и Гриня остались у огня, когда Дима ушёл по своим делам — за чаем, как он сказал. Вокруг уже стемнело. Тишина, потрескивание углей, редкие щелчки насекомых в траве.

Оля посмотрела на меня внимательно, не как сослуживица, а как старый друг: — Слушай… а Димка не врёт?

Я помолчал. Потом сказал, не глядя: — Врёт. Но не про главное.

Она чуть улыбнулась, но взгляд не отводила: — А письмо… было?

Я кивнул. Молча потянулся к внутреннему карману и достал сложенный вчетверо лист. Пожёлтый, с потёртыми краями. Отдал ей.

Она взяла осторожно, как будто это было что-то очень личное — и так и было. Развернула. На листе — аккуратные строчки иероглифов, с тремя английскими словами:

親愛なるアレクセイへ私の部隊は壊滅しました。私は逃げ延びて、今は別の部隊の医療班にいます。 私たちは南部セクターに避難されました。

あなたの kindness を忘れません。 あなたの protection に感謝しています。 あなたは forever 私の心の中にいます。

生きていることを願っています。

さようなら。 — サオリ

Оля вглядывалась, щурясь, потом фыркнула: — Красиво… и абсолютно непонятно. Что здесь написано?

Я не сразу ответил. Потом достал второй листок — обычный армейский обрывок, карандашом. Там был мой собственный, корявый перевод. Протянул ей.

Она прочитала вслух, тихо, почти шёпотом:

"...наш отряд был уничтожен, я смогла бежать и теперь служу в медчасти другого подразделения. Нас эвакуировали в южный сектор. Благодарю тебя за доброту. За защиту. Ты в моём сердце. Надеюсь, ты жив. Прощай."

Оля чуть дрогнув повторила:

— …прощай.

Она долго смотрела на листок. Потом на меня. — Она… действительно была важна для тебя?

Я пожал плечами, глядя в угли. — Просто человек. Который оказался рядом… в тот момент, когда все остальные ушли.

Гриня с мягкой усмешкой: — Угу. Просто человек. С письмом, с песнями, с наручниками. Не знаю, Лёха, ты роман сочиняешь или жизнь живёшь.

Я не ответил. Только вздохнул. Оля бережно сложила письмо обратно и отдала мне.

— Храни. Не всем выпадает встретить того, кто пишет с иероглифами... о сердце.

Гриня вздохнул:

— Вот так. Без выстрелов. Без фанфар. Просто… человек и человек.

Я кивнул и спрятал лист обратно в карман. А потом снова посмотрел в огонь. Он плясал, как и всегда — без слов, но как будто знал.

Я еще долго сидел молча, глядя на горящий край письма в свете костра — будто она всё ещё говорит со мной. Или поёт. На своём.

И — моё сердце... всё равно понимает.

ЧАСТЬ 19 — ОБЕЩАЛ

Утро пахло металлом и гарью. День только начинался, а я уже третий раз менял масло в затворе — всё не нравилось, как ложится. Руки в мазуте, пальцы пахнут железом. Работа не срочная, но нужная: лучше оружие, чем мысли.

Оля рядом возилась с мешками, проверяя пайки. Мы сидели под навесом у склада, вокруг — движение, переклички, голоса. Но здесь было спокойно.

— Как нога? — спросила она между делом. — Как обычно. Не отвалилась. — Ты упрямый. Уже бегать начнёшь — и снова по лесам. Я хмыкнул: — Уже было.

Оля закатила глаза, но усмехнулась. Потом, откладывая один мешок, вдруг глянула на меня исподлобья: — Слушай... а ты ждёшь её?

— Кого?

— Ну… Саори.

Я молчал пару секунд, протирая пружину. Потом сказал:

— Я надеюсь, что встречу её после войны. Может быть… познакомлюсь с её мужем. Или увижу её детей. Пауза. — А может, она даже не вспомнит меня. — Ты в это веришь? — спросила Оля тихо. — Нет. Но это не мешает надеяться.

Она больше не стала расспрашивать.

Я сложил детали обратно в ружьё, зафиксировал замок. Потом вспомнил — как вспышкой: — Слушай… те дети. Девочка и её брат, которых я привёл из развалин. Их тогда в тыл отправили?

Лицо Оли изменилось. Мгновенно.

Она побледнела, будто вспомнила что-то важное, и сдавленно выдохнула: — Прости, прости… Я совсем забыла.

Она вскочила, убежала к медблоку и через минуту вернулась с конвертом, замятом по краям.

— Это пришло месяц назад. Через доставку с севера. Я должна была тебе передать…

Я осторожно взял письмо. Бумага старая, плотная. Развернул. Внутри — неровный, детский почерк:

"Мы тебя любим, папа!"

(подчеркнуто криво, но с усилием)

"Я с братиком, ждём тебя." Твои Арин и Тимур.

Рядом — рисунок. Акварель, как выцветшая. Мужчина в форме, с небольшой бородой, винтовка за спиной. По бокам — девочка и мальчик, держатся за руки. Все трое улыбаются.

Я усмехнулся. Медленно. По-настоящему.

Потом прочитал снова. И снова.

В горле застряло что-то неровное, будто заноза, но не от боли. — Нарисовала она, — тихо сказала Оля, глядя через плечо. — Сама. — Помнит, — сказал я.

Пальцы чуть дрожали. Я сложил письмо обратно. А потом аккуратно, как ценность, убрал его во внутренний карман. Туда же, где было письмо от Саори.

И сказал: — Я ещё дойду до них. Обещал ведь.

День клонился к жаркому пику. Столовая гудела от голосов, запахи тушёнки и перекиси вперемешку наполняли воздух. Офицеры за соседним столом в полголоса обсуждали, кого отправить в точку Р-14, что на границе старого кордона. Говорили: «слишком рискованно», «надо снарядить тех, кто уже был в том районе», «опыт важнее звания».

Я сидел с друзьями за длинным деревянным столом, ел медленно — не чувствуя вкуса. В голове шумело. Ложка стучала по алюминиевой миске с кашей, но я давно не смотрел, что ем.

Дима заметил это первым. — Эй, командир, ты чего такой... отлетевший? Он поднёс ко рту хлеб, не дождавшись ответа, проговорил с набитым ртом: — Или ты влюбился опять, а мы не в курсе?

Я вздохнул. Поставил ложку. — Мне кажется, я соврал. Или… могу соврать.

Все замолчали.

Гриня нахмурился: — О чём ты это?

Я чуть сжал кулак на столе. — Арине и Тимуру. Я им обещал, что вернусь.

Пауза. Я чувствовал взгляды, но не поднимал глаз.

— А если не вернусь…

Оля, сидевшая напротив, отложила кружку, посмотрела серьёзно:

— Ты им дал не обещание. Ты им дал надежду. Это не одно и то же. — Но если не сдержу? — тихо. — Тогда кто-то другой её подхватит. Так работает жизнь, Алёша. — Это не снимает с меня вины, — сказал я. — Даже если никто не осудит.

Дима шумно выдохнул, как будто хотел разрядить воздух: — Слушай, Лёш… я вот считаю, что ты уже наполовину выполнил обещание. Ты дал им шанс. Вытащил из развалин. Они теперь живы. И это уже больше, чем делают половина отцов на этой войне.

Оля чуть улыбнулась. — А вторую половину ты ещё выполнишь. Просто… не торопись с выводами. Ты пока с нами. И пока ты с нами — ты идёшь домой.

Гриня молча кивнул. — Мы проследим, чтоб ты дошёл, понял?

Я усмехнулся. — Проследите, ага… особенно ты, Гриня. Ты же вечно последний приходишь.

— Зато самый красивый, — хмыкнул он. — Если что, донесу тебя на себе. Ну, до половины. Потом кину и скажу: «Он сказал, что сам дойдёт».

Все немного засмеялись.

Но я всё ещё держал кулак. И знал — если будет выбор между домом и долгом, я снова могу потерять направление. Но пока… пока я ещё вернусь.

Деревянные стены звенели от гудящих голосов и стуков ложек. Мы сидели за длинным столом — я, Оля, Дима, Гриня, Климов. На блюде стоял хлеб, рядом миски с кашей, термосы, кружки. Обычный обед.

Офицер Озеров зашёл неожиданно. Не стал ждать тишины — просто подошёл к нашему столу. — Вишков.

Я поднял голову, приподнялся. — Слушаю. — Поздравляю. Старший сержант.

Сказал это так, будто даёт кусок хлеба. Без фанфар, но твёрдо. Я замер. Остальные тоже.

— Приказ уже подписан, в штабе поднимешь. И передай, что заслужил. — Он хлопнул меня по плечу и ушёл, как будто ничего особенного не произошло.

— Старший сержант?! — переспросила Оля, обернувшись ко мне. — Поздравляю! — буркнул Гриня, притянув к себе кружку. — Теперь ты нас официально можешь строить.

— А был бы нормальный день, тебе бы хотя бы кто-то значок в грудь воткнул, — усмехнулся Дима. — Или в плечо. Или в ухо. Как пойдёт.

Я кивнул сдержанно. — Спасибо. Ну… хотя бы каша в этот раз солёная — праздник.

Тут снаружи раздался гудок машины.

— О, гости, — сказал кто-то с другого стола.

Мы высыпали на улицу. Подъехал военный УАЗ, гудя и кренясь на левой подвеске. В кузове — человек шесть. Уставшие, грязные. Один — с обмотанной головой, в поношенной шинели, спрыгнул с заднего борта и остановился, привалившись к кузову.

Я не сразу узнал. Но когда он вскинул глаза и ухмыльнулся криво — всё стало ясно.

— Костя?! — я шагнул вперёд.

— Здорово, Алёша, — голос хриплый, но живой. — Ну ты поседел с лица, дружище.

Я подошёл, обнял его быстро — аккуратно, не касаясь бинтов. — Где ты пропадал, чёрт?

— Да так, за линией. Нас накрыло… двое остались. Я — третий. Полголовы оставил в чужих землях, но память ещё держится.

Оля принесла воды. Костя:

— Слушай, ты теперь кто? Не в строю уже?

Я усмехнулся. — Сегодня выдали. Старший сержант. Без салюта.

— Ага… — Костя сел на ящик. — А я, выходит, старший по шраму. Обменялись.

Мы молчали. Потом он взглянул на меня, чуть потеплевшим взглядом: — Рад видеть тебя целым, Лёша. Честно.

Я кивнул. — А я рад, что ты вернулся. Даже полголовы — лучше, чем никакой.

Мы рассмеялись. Негромко. Но от сердца.

Хлопки, голоса, топот. Двери открываются, фонари слепят глаза. Штаб гудит, будто улей.

Мы с Гриней и Олей спали вповалку в комнате дежурных, когда вбежал Дима — на нём даже берца не было. — Алёша, вставай, срочно. Всех поднимают. Война, мать её…

Через пять минут на плацу стояли уже почти все. Кто в броне, кто в форме поверх термобелья. Несколько машин уже гудели, погрузка шла, как будто у нас время до рассвета — и не больше.

Офицер Озеров стоял с планшетом.

— Ситуация такая. Враг вышел на рубежи к северо-востоку. Ближайшие подразделения — на пределе. Нам нужен резерв. Мы. Весь пост.

Я краем глаза заметил, как напрягся Костя. Оля чуть сжала кулаки.

— Пост №3 эвакуируется. Машины подъедут через 15 минут. Везём раненых и всех, кто на ногах. Работы на передовой — больше, чем людей.

Он глянул на меня. — Старший сержант Вишков. Штаб передал распоряжение. С этого момента ты в составе оперативного резерва фронта. Командируешь отделением. И ещё…

Озеров порылся в планшете. — За сдерживание в районе южной балки, за эвакуацию пленных и выполнение задач выше ранга — тебе присваивается звание старшего сержанта. Поздравляю, лейтенант Вишков.

Оля хлопнула ладонью по моему плечу. — Вот и дождался. Костя с усмешкой кивнул: — Теперь ты и на бумаге командир. Будем слушаться.

Дима, сжав автомат, фыркнул: — Надо было сразу тебя в лейтенанты. Может, раньше бы уже на передовой были. — Не скучай, Дим, — сказал я, — сейчас всё будет.

Машины въехали, фар не включали. Кто-то уже грузил носилки. Я заметил, как Оля помогает подняться раненому сержанту, с которым мы толком и не познакомились.

Я подошёл к Озерову: — Какие указания?

— Едете к узлу «Третий мост». Там вступаете в зону действия 18-й роты. Подчиняетесь майору Горскому. Ваша задача — удержать лесополосу, пока не подойдут танки. У них день, два максимум.

— Сколько нас?

— В твоём отделении — 9 человек. Некоторые новички. Но двое с опытом.

Я кивнул. В небе к востоку уже начиналась заря. И дым. Или облака — не разобрать.

Я оглянулся. Мы садились в машины. Рядом были все — Оля, Гриня, Дима, даже Костя с повязкой на голове. Мы уезжали вместе.

ПЕРЕДОВАЯ. "ТРЕТИЙ МОСТ".Мы ехали молча. На подступах к узлу дороги тряслись, как гусеницы танка на морозе. В кузове сидели плечом к плечу. У Оли руки были в бинтах, но она не жаловалась. Дима на ходу дремал, прислонившись ко мне. Гриня жевал сухарь, будто завтра еды не будет. Костя молчал, смотрел куда-то вдаль.

Машина остановилась резко. — Выгружаемся! — крикнул водитель.

Света почти не было. Всё укрыто дымкой. Лесополоса. Река справа. Старый железный мост, за ним — позиция врага, день пути от нас.

К нам подошёл офицер в пыльной форме. — Лейтенант Вишков? — Я. — Майор Горский велел вас ожидать. Команду получаете от меня до его прибытия. Задача — зачистить южный склон и удерживать опушку. Через шесть часов туда может выйти вражеская разведка.

— Есть карта? — У тебя теперь своя, лейтенант.

Я кивнул. Команда из девяти человек — за мной. Гриня и Оля — на фланг, Костя — наблюдение, Дима и трое новобранцев — основа обороны.

— Если не удержим склон, они обойдут узел через реку, — сказал офицер. — Понял.

Пошли. Без слов. Только шаги по мокрой траве. Тревожно молчала река. Грязь под ногами тянулась, как чужие руки. Было ощущение, будто мы — щепка, выброшенная на берег бури.

НА ПОЗИЦИИ. ЧАС СПУСТЯ.Мы окопались. Оля вырыла себе ячейку быстрее всех, как будто родилась с лопатой в руке. Дима что-то бурчал, зарываясь в землю рядом со мной. — Слушай, командир… Не обижайся, но я до сих пор не верю, что ты теперь офицер. — Я сам до конца не верю.

Костя передал по рации: — Замечены силуэты на горизонте. Далеко. Но двигаются. — Тревога? — Пока нет. Но лучше не зевать.

Я достал бинокль. Контуры. Низкие, скользкие, как волки по снегу. Не разведка. Предвестники.

Я глянул на своих. Лица напряжённые. Новичок по имени Сенька дрожал. — Всё хорошо, Сенька. Если что — держим фланг, не даём подняться на холм.

— Они пойдут? — спросил Гриня. — Пойдут. Но мы их встретим.

КОРОТКИЙ ПЕРЕРЫВ ПЕРЕД БУРЕЙ.Оля присела рядом, отряхивая грязные перчатки. — Слушай… Ты ведь всё ещё ждёшь ту японку? Саори?

Я усмехнулся, не поднимая взгляда. — Надеюсь встретить.

Она чуть улыбнулась. — А ты странный.

Я ничего не ответил. Только достал из внутреннего кармана письмо от Арин и Тимура. Перечитал. "Мы тебя любим, папа". И рисунок — бородатый солдат с ружьём и дети по бокам. Они не знали, что он — не совсем папа. Или знали?

— Красивые, — сказала Оля, взглянув на рисунок. — Очень. — Ты ведь вернёшься к ним?

— Обещал. Но… — Но?

Я не договорил. В этот момент по рации прошёл сигнал. Готовность номер один. Подъём врага с южного склона. Вишков, твой участок.

Я поднялся.

— Костя, ты на снайперской. Оля, прикрой фланг. Гриня, слева за пулемётом. Дима, ко мне.

Мы заняли позиции. Всё было быстро. Внутри дрожь, но руки уверенные.

— Вишков, ты готов? — спросил кто-то по рации.

Я прижал кнопку.

— Всегда готов. Начинаем.

БОЙ. НА ЮЖНОМ СКЛОНЕ.

Ночь уже не была чёрной — она начинала светлеть. Лёгкая мгла расходилась по небу, как след от горящей бумаги.

Именно в это полусонное, зыбкое время они и выехали.

— Тихо! — передал Костя. — Слышу… двигатель.

Мы затаились. В траве, в грязи, в сырой земле. Казалось, само сердце земли замирало с нами.

Из-за поворота, прямо на узкую тропу у подножия, выехал открытый армейский вражеский грузовик.

Тот самый тип, на который мы вечно матерились — прочный, крепкий, без брони.

На нём — минимум дюжина солдат, полураздетых, уставших, но с оружием наготове.

Я уже собрался дать команду «Огонь!», но…

— Щелчок. Один. Второй.

БАХ! БАХ-УХ! БАХ!

Земля под колёсами вспухла как живая, осыпая всех кусками глины.

Грузовик будто встал на дыбы и рванулся в небо, разлетаясь надвое.

Люди в нём даже не успели выстрелить.

Кто-то закричал. Кто-то не успел.

Тела разметало на склоне, как тряпки.

— Наши растяжки! — крикнул Гриня, не веря. — Сработали!

Я выдохнул. Только сейчас заметил, что пальцы мои свело на спусковом крючке.

— Нельзя расслабляться, — сказал Костя по рации. — Эти — только разведка. Основная группа может быть за ними.

— Занять позиции! — крикнул я.

И тут же услышал, как по ту сторону леса зашуршала новая цепь шагов.

АТАКА. СКЛОН ПОД ПЕРИМЕТРОМ. ПЕРВАЯ ВОЛНА.

— Они идут! — крикнул дозорный с западной стороны.

Не успел он договорить — в небе взвыло.

Первый снаряд врезался в склон выше нас, разорвался в воздухе, осыпая нас пеплом и камнями.

Потом второй. И третий — уже ближе.

— Окопы! Быстро!

Я вместе с Олей и Костей бросился в укрытие.

Над нашими головами проползла очередь — автоматная, тяжёлая, будто шила землю насквозь.

Гриня оттащил раненого связиста в укрытие, заорал:

— У них миномёты! Где наши?!

— Наши заняты севером! — прокричал кто-то из фланга.

— Мы сами!

Я вытащил винтовку.

Смотрел вниз. По тропе ползли, будто ручей, человеческие фигуры. Десятки. Потом больше. Каски, автоматы, броня.

— Ближние дистанции. Не расходуем патроны зря! По моей команде.

Я выдохнул. Подождал.

Дождался, когда первая линия приблизилась.

— ОГОНЬ!

Гремели винтовки, автоматы.

Земля вздрагивала от каждого выстрела.

Враг валился, скользил, орал, но шёл.

Они прятались за телами павших. Лезли дальше.

Кто-то прорвался к восточному флангу.

Где был склад с боезапасом.

— Там кто?! — крикнул я. — КТО НА ВОСТОКЕ?!

Никто не ответил.

Я махнул Оле:

— Со мной. Живо!

Мы побежали вдоль окопов. Пули шипели в воздухе.

Пыль. Кровь. Крики. Пламя.

Взрыв ослепил нас на миг, потом мы увидели:

— Враг у склада!

Они уже выломали дверь. Один из них держал факел — поджечь?!

Я выстрелил первым. Он рухнул назад.

Оля добила второго.

Третьего сразил Гриня, подоспевший в прыжке.

— НЕ ДАТЬ ИМ ПРОЙТИ! — заорал я в рацию. — ЗАПАДНЫЙ ФЛАНГ, ПРИКРЫТИЕ!

И тут всё пошло вразнос.

Миномётный удар по нашим позициям.

Потеря связи.

Прорвавшийся вражеский отряд на северной балке.

Костя — ранен в плечо.

Оля — патроны на исходе.

У нас в живых только шестеро из двадцати трёх.

И всё это — до рассвета.

Мы отбивались, как звери.

Я уже не чувствовал рук. Только палец — на спусковом крючке.

И сердца — бьющееся, живое, упрямое.

За Арину. За Тимура. За Саори.

За Костю. За Гриню. За всех.

Когда наконец небо начало сереть,

и мы поняли, что вторая волна остановлена,

в воздухе ещё стоял запах гари, пороха и крови.

И тогда кто-то прохрипел:

— Мы выстояли…

И я прошептал:

— Пока что.

Мы слишком рано расслабились. Тишина перед рассветом казалась почти тёплой, как дыхание живого. Но этот покой — он был не наш.

Всё началось с сухого хлопка. Потом — будто разорвали небо. Грохот, визг, крик. Земля дрожала. Я встал рывком, ещё не понимая — что, где, кто. Никого не видно. Пыль, дым, что-то горело слева.

— Оля! — я закричал, но услышал в ответ только хлопки выстрелов. Она была в каких-то двадцати шагах, что-то мне кричала, но я не слышал ни слова. Как будто весь звук выбросило из головы.

— Где Дима? Где Костя?! — орал я, крутясь, но в ответ — только треск рации.

Голос в ней хрипел:

— Сколько вас осталось?

Я прижал кнопку и не думая ляпнул:

— Меньше шести...

И в тот же миг пожалел — зачем я это сказал? «Меньше». Слово слабых.

— Отступайте! — грохнул голос в динамике. — Срочно!

Я рванул с места, не глядя под ноги — прямо через тела. Будто они могли услышать мой бег, мой призыв. Будто я мог их разбудить, вытянуть.

Слева мелькнула Ольга — бледная, в пыли, глаза дикие. Я схватил её за локоть, потянул вперёд. Кто-то ещё бежал за нами, но в дыму и панике я не мог разобрать — свои ли. Даже одежда не помогала. Даже лица. Бегущие тени.

Из-за деревьев — вдруг, как будто вырвало наружу — мы выскочили на опушку. Пространство перед нами — открытое, опасное. Я потащил Ольгу в сторону — за кусты. Над головами завыли ракеты. Полетели в сторону врага.

— Наши?! — крикнула Ольга, но голос её сорвался.

Я посмотрел в небо. Горящие хвосты ракет исчезали в сером мареве.

— Или не наши… — пробормотал я.

Я крикнул:

— Я прикрою! Бегите!

Она замерла на миг. Потом, будто кто-то вытолкнул, побежала. За ней — ещё двое, может трое. Я залез в кусты, прижал автомат к плечу. Пропустил кого-то… того ли, кого ждал? Или врага? И выстрелил. Один, потом ещё. Перекатился — выстрелил снова. Они шли цепью, я слышал их шаги, видел силуэты. Один упал. Второй.

Я наткнулся на чьё-то тело. Кровь. Ужасное ощущение — руки в чужой крови, но патроны нужны. Забрал, перекатился в сторону. Песок в зубах. Каска сбилась.

И тут — вспышка.

Ослепительно. Оглушающе. Меня подбросило в воздух, будто ураган схватил за грудь. Я вылетел вверх — или мне так показалось? А потом было только… белое. Гул в ушах. Ни звуков, ни боли. Только ощущение, что я лечу.

А может, падаю.

ЧАСТЬ 20 — ПОТОМУ ЧТО НЕ СМОГ ДОБИТЬ…

Я очнулся от звука воды. Кап… кап… кап… — глухо, как будто издалека. Я не сразу понял, где нахожусь. Всё тело будто налито тяжёлым свинцом. Я попытался пошевелиться — острая боль пронзила грудь, и сразу захотелось застонать, но даже воздуха не хватило, чтобы вдохнуть.

Ткань хрустнула, когда я пошевелил рукой. Повязки. Много. На груди, на боку, даже на шее, кажется. Я понял — жив. Это уже удивительно. Но как?

Тусклый свет, серая штукатурка. Камера? Под потолком скрежетнул вентилятор. Да, это плен. Я узнал запах — не наш. Химия, дезинфекция, но что-то чужое.

— Наконец-то, — услышал я.

Голос. Женский. Знакомый.

Повернуть голову я не мог, но через силу вывел: — Калдерия?..

Она подошла в поле зрения. Усталая, но спокойная. Светлые волосы убраны, халат измазан йодом.

— Ты упрямый, — вздохнула она, присаживаясь рядом. — Мы чуть не потеряли тебя.

Я моргнул, словно сон не отпускал.

— Вы… кто это — вы?

— Я и Майя. Мы тебя вытащили. И перебинтовали. И уговорили оставить в живых.

Я молчал. Всё ещё не верил.

— Зачем? — прошептал я. — Зачем вы это сделали?

Она смотрела спокойно. Но не без напряжения. Потом сказала:

— Это за Маю. И за моего брата.

Я слабо нахмурился, сил не было удивляться.

Она объяснила, ровно:

— Ты не убил их, Алексей. Тогда. Хотя мог. Просто развернулся и ушёл. И потом вернулся. Это был выбор. Мы с Майей сказали об этом офицерам. Уверили, что ты не враг, не зверь. Что тебя можно обменять, а не пытать.

Я закрыл глаза.

— А если они не поверят?

— Надеюсь, поверят. Пока ты под нашей защитой. Но ты... — она чуть смягчилась, — …ты должен понимать, что отныне всё — на волоске. Ты в камере, ты пленник. И только то, что ты сделал, позволяет мне сейчас сидеть здесь.

Я отвернулся. Голова гудела.

— Я не чувствую ног.

— Тебе повезло, что ты вообще их сохранил. Ещё немного, и шрапнель дошла бы до позвоночника. Перемещаться ты не сможешь — пока. Даже встать. Несколько недель — минимум.

Я глянул на неё. Усталость в её лице была настоящей.

— Калдерия, — сказал я, — ты мне должна была желать смерти.

Она слабо улыбнулась:

— Может, когда-то. Сейчас... не знаю. Мы все хотим, чтобы это закончилось.

Я не знал, что ответить. Только прошептал:

— Спасибо.

Она кивнула и встала.

— Майя скоро придёт. Она почти не спала, ждала, когда ты откроешь глаза.

Я смотрел в потолок. Где-то внутри было тепло. И больно. Смешно, да. Я остался жив только потому, что однажды не смог добить.

Я услышал лёгкие шаги. В дверь тихо постучали — как будто я мог ответить. Она всё равно вошла.

Майя. Та самая, что лежала без сознания, когда я впервые её увидел. Сейчас — живая, целая. Только взгляд стал другим. Тише, взрослей. Она подошла и, не сказав ни слова, села рядом. Осторожно взяла мою руку.

— Спасибо, — прошептала она.

Мне стало смешно, но смеяться было больно — рвануло где-то под рёбрами, и я едва не застонал.

— За что, Майя? — выдавил я, морщась. — За то, что мы тебя еле дотащили или за то, что я едва не оставил тебя умирать?

Она покачала головой:

— За те дни. — Я теперь должен тебе больше, чем ты мне, — сказал я, уставившись в её пальцы, всё ещё сомкнутые на моей ладони. — Не надо, — мягко ответила она. — Мне всегда хотелось отблагодарить тебя. По-настоящему. Не просто словами.

Я сглотнул.

— Прости… я был груб с вами обеими. Жесток даже.

— Это неважно, — покачала она головой. — Ты бы иначе и не мог. Не в той форме, не в том месте.

Я помолчал, собираясь с духом.

— Можно тебя попросить об одном?.. Хотя ты уже сделала больше, чем достаточно.

— О чём? — спросила она чуть тише.

— Можешь сказать… от сердца… что простила меня?

Она смотрела прямо. Ни капли колебания.

— Я прощаю тебя, Алексей. От всего сердца. И правда, я не держала обиды на тебя. Ни тогда, ни потом.

Наступила тишина. Только гул вентилятора над головой. Я перевёл взгляд на потолок, будто там мог быть какой-то смысл.

— Ты что-то хочешь сказать? — спросила Майя.

— Ты ведь знаешь, — прошептал я, — если мы когда-нибудь встретимся в бою… я буду стрелять первым.

Ответила не она, а Калдерия, которая стояла у двери. Я даже не услышал, когда она вернулась.

— Сейчас это не имеет значения, Алексей, — сказала она спокойно. — Не стоит беспокоиться по этому поводу.

И впервые за долгое время — я поверил. Хотя бы на пару минут.

Прошла неделя. Или чуть больше. Считать дни было сложно — света почти не было, окна выходили куда-то в узкий двор, и только по шагам за дверью и смене еды я понимал, что наступило «утро» или «вечер».

Я лежал почти всё время. Переворачиваться помогала Калдерия, иногда — Майя. Врачей ко мне не пускали, но Кэл знала своё дело. Боль притуплялась. Нервная дрожь в ногах и онемение в плечах не ушли до конца, но однажды я смог приподняться и сесть, хоть и через боль.

Это было как первый шаг во взрослую жизнь. Смешно, но тогда я почти расплакался. Просто от того, что смог.

— Не спеши, — сказала Калдерия, подложив под спину свернутую шинель. — Ты ещё не в строю. Но это уже что-то.

Она ушла, оставив еду и чай. А вскоре пришла Майя. Тихо, без формы. С коротко подстриженными волосами, в рубашке, которая, наверное, принадлежала кому-то из местных.

Она присела на табурет рядом и, заметив, что я сижу, удивлённо вскинула брови.

— Уже?

Я кивнул. — Не уверен, надолго ли. Но сидеть — лучше, чем валяться как кусок мяса.

Майя улыбнулась, как-то по-доброму, без привычной усталости.

— Мне рассказали, что ты спрашивал обо мне. О нас. О Кэл.

— Ну да, — я повернул к ней голову. — Хотя странно — я почти не знал тебя. Ты — враг. Формально. Но когда человек умирает у тебя на руках… всё меняется.

Она молчала. Потом наклонилась вперёд, локти на колени. — Я не знаю, кто был твоим другом. Или кем ты был мне. Но когда мы тебя вытащили с поля, я видела твоё лицо. Ты не был чужим.

Я кивнул. Потом немного помолчал и, сам не зная зачем, спросил:

— Ты не слышала… ничего про одну девушку… Саори? Японка. Служила в одном из союзных отрядов.

Майя покачала головой. — Нет. Ни в рапортах, ни по слухам. Прости. Она была тебе… важна?

— Не знаю, — сказал я. — Просто… иногда лицо человека остаётся внутри. Даже если вы едва говорили. Даже если вы, вроде как, враги.

Она прищурилась. — Ты помнишь её как голос… или как тепло?

— Как молчание, — ответил я. — Знаешь, то молчание, которое говорит больше слов.

Майя какое-то время ничего не говорила. А потом:

— У меня был брат. Мы тоже редко говорили. Но молчали как-то правильно. Похоже на то, что ты описал. С Саори.

Я вдруг вспомнил, как держал Майю за плечи, тогда, в лесу. Как она едва шевелилась и смотрела на меня снизу вверх, не умоляя, не плача — просто ожидая. Ни крика, ни злобы. Только желание — быть живой. А я не смог добить.

И теперь она сидела рядом. Говорила со мной. Спасибо сказала. И руку держала.

Иногда жизнь выглядит как бред. Но внутри неё — правда. Просто она редко звучит вслух. Чаще всего её несёт молчание. Или взгляд.

Через день зашёл другой солдат. Я его раньше не видел. Молодой, плечистый, с карими глазами.

— Ты Алексей? — спросил он, не называя фамилию. Я кивнул. — Я был в том отряде, где служила Майя. Она рассказала, кто ты. Мы все считали, что враг — зверь. А ты нас сбил с толку. Спасибо, что не убил её.

Он оставил какой-то пакет — еду и бинты — и ушёл. Я остался в тишине. Только сердце глухо гудело.

День был пасмурным. Я уже мог сам присаживаться и даже дотянуться до подоконника. В камере пахло йодом и чем-то хлебным — наверное, свежей лепёшкой, которую Майя принесла утром.

Вошла Калдерия. Она выглядела уставшей, но спокойной. Присела на край кровати, посмотрела на мою ногу — под бинтом уже почти не болело.

— Есть новости, — сказала она. Я напрягся, но виду не подал.

— Какие?

— Наши… ну, их штаб… рассматривает обмен. Несколько человек на вашей стороне тоже ранены, но живы. Возможно, через пару дней… тебя включат в список.

Я молчал. Даже не знал, что чувствовать. Радость? Сомнение? Тревогу?

— То есть… я смогу вернуться?

— Возможно. Я ходила к ним, лично. Майя тоже. Мы сказали, что ты сохранил нам жизнь. Они слушают. Не всегда, но… сейчас слушают. Пауза.

— Ты не против?

Калдерия тихо усмехнулась. — Алексей… я рада, если ты уйдёшь отсюда живым. Просто… останься человеком и там.

Я кивнул. В горле защемило.

— Спасибо, Кэл. За всё. Она сжала мою руку. — Береги себя. И… если вдруг увидишь моего брата… просто передай, что я жива. Он на вашей стороне.

Они пришли вечером. Два офицера в серо-зелёных плащах. Один читал список. Второй молча разглядывал меня — в бинтах, в рубахе, присевшего у стены.

— Алексей Вишков? — хриплый голос, будто через пыль. — Я.

— Подготовьтесь. Через сутки вас выводят. Обмен.

— Точно?

— Да.

Они ушли.

Через минуту прибежала Майя. Глаза блестели, как будто она пыталась не плакать.

— Ты… ты правда уходишь?

Я посмотрел на неё. — Похоже, да.

— Это хорошо. Правда. Я… рада.

— Ты врёшь.

Она усмехнулась и опустила взгляд. — Немного. Просто… я не думала, что будет так больно отпускать.

Я медленно дотянулся до её руки. — Ты спасла меня. И не один раз.

— Ты спас меня раньше. Мы квиты. Пауза.

— Майя… если мы встретимся в бою —

— Не говори. — Она покачала головой. — Лучше не думать об этом. Лучше — помнить только то, что было.

Мы молчали. Снаружи кто-то закричал, затих. Где-то лаяли собаки. Но внутри камеры было по-настоящему тихо.

И тепло.

Я всё смотрел на Майю. В её глазах не было слёз, но в уголках рта дрожала невидимая линия, как будто она крепко сжала губы, чтобы не сорваться.

Я опёрся на локоть, тяжело дыша от усилия, и сказал:

— Мне… мне не менее грустно расставаться. Помолчал. — Но мы рады друг за друга. Не так ли?

Майя кивнула, быстро, почти незаметно.

— Да. Конечно, рады. — Она сделала шаг ближе, села рядом на табурет. — Рады, потому что живы. Потому что ты вернёшься к своим. А я останусь — и, может, тоже когда-нибудь… выйду на свободу. Она посмотрела на дверь, будто там была её дорога. Потом снова на меня.

— Иногда я думаю… может, всё было не зря.

— Не зря, — ответил я. — Это всё... как бы сказать… оставит след.

Она засмеялась тихо, коротко. — А у тебя, Алексей, следов на теле уже достаточно. Хватит с тебя?

Я чуть улыбнулся. — Не жалуюсь. Смотрю — ты начала шутить, как Дима.

— Это не шутка. Это защита.

Мы помолчали. Она не убирала руки с моей.

Потом она вдруг заговорила иначе — тише, медленнее:

— Я надеюсь, что ты… вернёшься не только телом, но и сердцем. Что тебя там не разорвёт на куски. Эти письма, дети, Оля, всё это — не забывай.

— Не забуду, — сказал я. — И тебя не забуду.

Майя вздохнула, опустила голову и легко коснулась лбом моего плеча.

— Уходи живым. Просто уходи.

Утро было блеклым, будто само не хотело начинаться. Свет едва пробивался сквозь пыльное окно. Я уже знал, что сегодня нас вернут. Ждал. Сидел, вытянув больные ноги на узкой койке, прижимая ладонью одеяло, будто оно могло за что-то удержать.

Она вошла почти неслышно — как всегда. Просто подошла и села рядом, не говоря ни слова. Вздохнула — тяжело, словно вынесла на плечах не одну ночь, а целый год.

Молчание. Тёплое, густое, как пар в утреннем воздухе.

— Ты хотела что-то сказать? — тихо спросил я, не глядя прямо.

Она медленно кивнула. Глаза опущены, пальцы сцеплены в замок.

— Тогда скажи.

Она снова молчала. Лишь чуть заметное дрожание губ.

— Ты хочешь меня обнять?

— Да… — прошептала она. — Можно?

— Конечно, — сказал я и слегка развёл руки.

Я сидел, вытянув ноги, почти не в силах пошевелиться. Она аккуратно, очень бережно наклонилась ко мне и обняла — неловко, но искренне. Я почувствовал, как её плечо коснулось моего, как она затаила дыхание.

Я наклонился вперёд и легко, почти незаметно почувствовал, как по щеке её скатилась одна-единственная слезинка. Быстро. Как будто сама испугалась, что выдала её.

Мы сидели так долго. Минуты, может, вечность. Никто не мешал. Мир вокруг будто притих.

Наконец она отстранилась.

— Спасибо, — сказала она.

Я кивнул и ответил с тихой, сдержанной теплотой:

— И тебе спасибо…

И больше слов не было. Они и не нужны были.

ОбменНосилки слегка покачивались на руках двух солдат, когда меня выносили из корпуса. Небо было серое, влажное, как будто даже оно не хотело прощаться. Калдерия шла рядом, чуть прищурившись от утреннего света, Майя — немного позади, молча, с опущенными плечами.

— А может, ему просто надо было всё тогда закончить? — сказала Калдерия, усмехаясь и глядя на Майю.

— Как? — нахмурилась та.

— Пристрелил бы. И всё. — Калдерия развела руками. — Он бы не лежал неделями здесь, не гнил бы там, не мучился бы... Нам не пришлось бы вот так, — она указала на меня, — вот так провожать его с носилками. Со слезами, — добавила она, бросив на Майю быстрый взгляд и улыбнувшись.

Майя ничего не сказала. Она задумалась, глядя в землю. Что-то, может быть, хотела возразить, но не нашла слов.

Я повернул к ним голову, насколько мог, хотел что-то сказать, но лишь выдавил:

— Вот это настоящее горе - расстаться с врагом.

И все мы засмеялись.

Мы остановились у машины, которая должна была доставить нас к линии обмена. Шофёр что-то буркнул, но я не слушал — всё внимание было на них.

— Может, мы уже и не враги, — тихо сказала Майя. — Враги — это государства. Их решения. Их войны.

Я кивнул.

— А мы просто люди, — добавил я.

— Если всё это закончится… — Майя слегка улыбнулась. — Встретимся как друзья?

— Обязательно, — сказал я. — Только давай не в госпитале, ладно?

Она засмеялась — тихо, искренне, с тем особенным звучанием, которое запоминается.

— Я постараюсь.

Калдерия подмигнула:

— А если всё-таки в госпитале — только с хорошими новостями. И без носилок.

— Договорились, — улыбнулся я.

Дверца машины захлопнулась. Они остались стоять на дороге, две фигуры в полутумане. Я смотрел на них до последнего момента, пока машина не свернула за угол.

И уже уехав, я всё ещё чувствовал на себе их взгляды.

Машина качалась на ухабах, и каждое сотрясение отзывалось болью в теле. Но боль уже стала привычной. Я думал, что буду чувствовать радость, когда увижу своих. Но чем ближе становился лагерь, тем тяжелее становилось внутри.

У ворот стояли двое. Один из них – на костылях. Я прищурился — и сердце кольнуло. Дима.

Он заметил меня ещё до того, как машину остановили, и медленно подошёл, тяжело перенося вес с ноги на ногу.

Когда меня выгрузили на носилках, он смотрел на меня молча, потом усмехнулся:

— Ну, теперь у нас с тобой новая команда инвалидов. Добро пожаловать.

— Ты... — я не знал, что сказать. — Ты жив.

— Почти, — кивнул он. — Без пол-ноги, но ничего. Хожу. Больно — значит живой.

Он опустился на ящик рядом, и впервые я увидел, насколько он постарел. Всё в нём — лицо, осанка — изменилось.

— А остальные? — выдохнул я.

Он помолчал, отвёл глаза.

— Нет их больше, — сказал он тихо. — Ни Грини… Ни Кости.

Я закрыл глаза. Голова слегка закружилась, как будто меня снова отбросило взрывом.

— А… Оля? — прошептал я.

Он долго не отвечал. Потом всё же заговорил, почти не глядя на меня:

— Насчёт неё ничего определённого. Просто пропала. Может, найдётся.

— Пропала... — Я повторил это слово, как будто от него могло измениться значение.

— Бывает, что… люди теряются. Не всегда насмерть. Иногда их просто уносит волной войны. Потом находишь. Иногда через недели. Иногда через месяцы.

Он снова взглянул на меня, на мои бинты, мою ногу, лицо.

— Главное, ты жив. Мы все думали, тебя нет.

— Иногда мне тоже так казалось, — сказал я.

Молчали. Ветер шумел где-то над палатками, пыль играла под ногами. Рядом шли по делам другие солдаты, что-то кричали, смеялись, ругались. Жизнь в лагере не прекращалась. А у нас с Димой — как будто всё застыло на этом ящике, среди тишины и утрат.

— Я вернулся, Дим. И я всё ещё не знаю — зачем.

— Потому что есть те, кто ждут, — сказал он. — Или будут ждать. Даже если их нет рядом. Ради них и живём.

Я сжал кулак.

— Ради них.

ЧАСТЬ 21 — ОНА ВЕРНУЛАСЬ

Прошло пару недель. Я всё ещё не мог стоять — одна нога, вторая перебинтована, ребра срастаются медленно. Но руки были целы. Я сидел на своей койке, опираясь на подушку, и возился с тем, что подносили: чистил автоматы, проверял затворы, смазывал механизмы. Всё, что мог делать руками, не вставая. Это было лучше, чем просто лежать и слушать шаги за окном.

— Вишков, хоть на что-то годен, — буркнул однажды Озеров, проходя мимо. Он остановился, кивнул на разобранный автомат у меня на коленях. — Будешь на рембазе для рук. Не до блеска, но стрелять будет. Молодец.

Я не ответил. Просто чуть кивнул. Это было похоже на похвалу. Уж для него — точно.

Однажды заглянула медсестра, новая. Молодая, рыжеватая, с веснушками. — Ну, как живёт наш герой? — спросила она, поправляя мне подушку. — Да тихо, только автомат зовёт. — Ага, вот бы ему тоже конфету… — усмехнулась она, кивая на винтовку.— Как швы? Не тянут? — Уже нет, — ответил я, отворачивая глаза. — Значит, скоро на перевязки реже, — сказала она с добрым акцентом. Может, с юга.

Позже в палатку зашёл солдат — в тельняшке, с простреленной рукой на перевязи. Подошёл ближе, глянул на автомат у меня в руках. — Слышь, можешь мой глянуть? Он клинит, сука, как мокрая спичка. Я взял, кивнул. Он сел рядом, тяжело выдохнув. — Говорят, тебя из пекла вытащили. — Случилось, — сказал я и принялся разбирать его автомат.

— Это правда, что вас в плену спасли вражеские солдатки? Я не ответил. Он решил, что перегнул, и тихо вышел.

Ближе к вечеру пришёл Дима. Шёл на костылях — правая нога теперь была у него короче. Он притих в этот день, но всё равно попытался улыбнуться.

— Я слышал, ты тут уже почти начальник по чистке, — сказал он, присаживаясь на соседнюю койку. — Могу и тебя записать в очередь. Он фыркнул. Помолчал, потом глянул мне прямо в глаза: — Кто за тобой ухаживал? Таких, как ты, обычно бросают. Не из злобы — просто без шансов. Я смотрел мимо него, в шершавую ткань палатки.

— Кэл и Мая. Помнишь тех самых? — Та медичка? — Да. Они вдвоём... уговорили своих не трогать меня. Сказали, я спас их когда-то. — Ну ты даёшь... — Дима выдохнул. — Я бы всё равно с тобой в разведку пошёл. Даже на костылях.

Мы оба засмеялись.

Ночью я ещё долго не мог уснуть. В памяти всплывали не только Мая и Калдерия, но и лица тех, кого больше нет. И голос Оли. Я надеялся, что она жива. Хоть кто-то должен был быть жив.

Утро было ярким, почти весенним. Сквозь тонкую занавеску в палату заглядывал мягкий свет. Я сидел, привалившись к подушке, и лениво пил чай из жестяной кружки. Напротив, за столом Дима ковырялся в бумажках, притворяясь, будто составляет список необходимых вещей в дорогу. На самом деле — больше мечтал, чем планировал. Я знал этот взгляд.

Дверь скрипнула. – Доброе утро, бойцы, – услышал я знакомый бодрый голос Алины. Она зашла, деловая, как всегда, но глаза у неё были… живые. Сразу понял — с вестями. Я поставил кружку.

– Ну что, – сказала она, открывая папку, – через пару дней вы оба едете домой. Решение утверждено. Отдышитесь, восстановитесь. Там всё подписали.

Я сжал пальцы. Словно и рад, и нет. Рад — значит живой. Нет — потому что не все рядом. А кто остался, не все вернутся.

– И ещё, – сказала Алина, глядя прямо на меня. – Оля вернулась. Целая. Без ран. Всё в порядке.

Я выдохнул. А потом услышал, как Дима дернулся и выдохнул: – Что?.. Правда?..

Он встал, прошёлся по палате, потом вдруг рассмеялся. – Вернулась, вернулась… Ты прикинь, Лёха… живучая, как танк…

Хотел было пошутить, но заметил, как Дима отвернулся к окну. Я лишь бросил в его сторону, уже тише:

— Она тебе нравится?

— Да ты брось, — отмахнулся Дима. Но потом с усмешкой добавил: — А тебе бы не нравилась? Только не вздумай её об этом спрашивать. Не хочу, чтобы она мне в лоб дала.

Вечером мы втроём — я, Дима и Оля — сидели у меня в палате. Они на стульях, я — как всегда, на своей койке, вытянув ноги. Перед нами миски с супом. Ели молча, потом потихоньку разговорились. Дима спрашивал Олю, как она выбралась, а она отвечала сдержанно, будто не хотела ворошить.

Я просто слушал. Мой голос ей сегодня был не нужен. Достаточно было слушать, как она говорит — и понимать: она тут. Снова с нами.

В какой-то момент дверь позади меня слегка скрипнула. Я не обернулся — подумал, медсестра.

– Сейчас не до уколов, – пробормотал я и продолжил мешать суп.

И тут чьи-то руки — мягкие, тёплые — прикрыли мне глаза.

Я застыл.

– Марина?.. – спросил я первым, бездумно. Потом сердце кольнуло.

– …Саори?..

Тогда ладонь убралась, и я обернулся.

Саори.

Саори стояла прямо передо мной. Всё та же — и другая. Чуть постаревшая, чуть тоньше в лице, в одежде союзников, но с теми самыми глазами — внимательными, теплыми, живыми. И с такой улыбкой, будто ничего между нами не было — ни войны, ни расстояния, ни боли. Только она и я.

Я открыл рот, но не смог сказать ни слова. Внутри всё перевернулось — будто весь мой организм решил сначала выдохнуть, а потом затихнуть, чтобы не спугнуть это чудо.

Дима охнул. – Саори?! – воскликнула Оля. – Это что... та самая?!

Я попытался встать, но боль в боку напомнила, что геройствовать ещё рано. Саори сделала шаг вперёд, слегка прижав к себе правую руку. Только сейчас я заметил — она что-то прячет. И чуть позже понял — кисти у неё нет. Пустой рукав скрывал обрубок.

– Саори… – выдохнул я, глядя на неё. – Ты жива…

Она улыбнулась чуть печальнее. – А ты тоже… – ответила. – Мы ведь договаривались.

Я не выдержал — потянулся к ней. Она подошла ближе, обняла меня осторожно, всем телом, всем дыханием. Я обнял её в ответ, чувствуя, как хрупка она стала… и как крепко держит.

Потом она отстранилась, но осталась рядом — на краю койки. – Можно? – спросила. Я только кивнул.

Она наклонилась и легко поцеловала меня в щеку. – Спасибо, – сказала. Я даже не знал, за что. За то, что остались живы? За то, что нашли друг друга среди всего этого?

– Ооой, – протянул Дима, – да вы тут всё без нас решили!

Оля засмеялась, но глаза у неё блестели. – А я-то думала, ты выдумал её… А она вот, настоящая. Даже красивее, чем ты описывал.

– Как ты меня нашла? – спросил я, глядя на Саори, которая теперь сидела рядом на краю кровати, опираясь на свою единственную ладонь. Я... спрашивала, – сказала она, подбирая слова. – Один солдат... сказал про тебя. Your name (Твоё имя) – Алексей. I remember. (Я помню.) I... look for you. (Я... ищу тебя.)

– И нашла! – вмешался Дима, поднимая ложку с супом. – Ну надо же. А я вот с кем-то даже в домино не могу встретиться второй раз!

– Она прямо через половину фронта к тебе шла? – спросила Оля, с любопытством глядя на Саори.

– Нет, – тихо ответила Саори, стараясь подобрать русские слова. – Меня отправили... в госпиталь, север. Потом... меня отправили сюда. Я слышала: здесь ранен Алексей. Я думала – вдруг это он... мой.

Я опустил глаза. Сердце стучало как-то по-другому.

– Ты теперь герой, Лёха, – хмыкнул Дима. – Тебя даже японки ищут.

Саори не поняла, но, уловив его интонацию, чуть улыбнулась.

– Я учу... немного русский. But... very slow, (Но... очень медленно), – она покачала головой.

– Тебе не обязательно, – сказал я. – Главное, что ты здесь.

Мы немного помолчали. Потом я спросил:

– Ты возвращаешься домой?

Она посмотрела прямо в мои глаза.

– Я думаю… я вернусь к тебе.

У меня сжалось всё внутри. Но я не сразу нашёл, что ответить.

– У тебя же младшие. Братик и сестрёнка.

– I come... them, (Я приду... к ним), – сказала она, кивая. – Потом. But... I don’t want... goodbye. Not again. (Но... я не хочу... прощаться. Не снова.)

Оля и Дима переглянулись.

– Вы слышали? – прошептала Оля. – Она всерьёз.

– Это даже я понял, – сказал Дима, приглушённо. – И теперь, если он скажет ей "до свидания" — я его стукну костылём.

Саори с трудом поняла, что они шепчут.

– Что?.. Что?.. Funny? (Забавно?)

– Всё хорошо, – сказал я ей, коснувшись её плеча. – Просто они... радуются.

– Радуются? – переспросила она, будто пробуя слово на вкус. – Это хорошо?

– Очень, – сказал я, и впервые за много недель ощутил, что улыбка может быть по-настоящему тёплой.

Саори повернулась к Оле:

– Вы… вы – друг? Алексей?

– Угу, – улыбнулась Оля. – Мы вместе служили. Он мне жизнь спас, и не один раз.

– Он… много людей спас?

– Да, – подтвердила она. – Но сам он об этом не расскажет. Скромный.

– Да, – кивнула Саори, улыбаясь. – Он был… always quiet. But strong. Always strong. (всегда тихим. Но сильным. Всегда сильным.)

Я молча слушал. Было странно слышать, как они говорят обо мне – рядом со мной. Как будто я стал частью чьей-то общей памяти, не только своей.

– А ты как попала к нам, в наши отряды? – спросил Дима. – Я думал, вы все ушли на юг.

– Я была в медчасти, – объяснила Саори. – Потом… перевод. Новый госпиталь. Там… раненые русские. Я ухаживала. Женщина… доктор… научила немного… говорить.

– Ты говоришь хорошо, – сказал я. – Понимаю почти всё.

– Я старалась. Я не хотела потерять… тебя. Твои слова.

Она чуть замялась.

– Ты говорил тогда: «сердце понимает лучше слов». Я запомнила.

Я опустил взгляд.

Оля тоже отвела глаза. А Дима стиснул костыль.

– Я выжил, – сказал я. – Ты тоже. А значит… может, не зря.

Саори кивнула.

– Можно я задам глупый вопрос? – спросил я. – Ты ведь не просто так искала меня. Почему? Зачем?

Она задумалась.

– Потому что… ты не солдат для меня. Не враг. Ты – человек. Ты… остался в моём сердце. С того дня.

– Мы ведь могли и не встретиться снова, – сказал я.

– Но встретились, – сказала она. – Maybe lucky. Maybe fate. (Может, удача. Может, судьба.)

Дима хлопнул меня по плечу.

– Ты счастливчик, Лёха. Если после войны поженитесь — обязательно позови.

Я рассмеялся. Больно, но тепло. Саори покраснела.

– Это не так просто, – сказал я. – У неё есть семья, у меня – тоже. Брат, сестра – младшие.

Саори посмотрела серьёзно.

– I understand. (Я понимаю.) Но… когда ты вернёшься… я буду ждать. Я приеду.

– Promise? (Обещаешь?) – спросил я.

– Promise, (Обещаю), – кивнула она. – Я… вернусь к тебе.

Я оглянулся по сторонам — ночь была уже глубокой, но в палате было светло и тепло. Оля сидела рядом, откинулась на спинку стула, сонно щурилась. Дима, наоборот, будто оживился — разговор с Саори его заметно зарядил. Она сидела ближе ко мне, на краешке кровати, глядя с чуть склонённой головой, будто всё ещё не верила, что мы снова вместе.

Я вдруг подумал — мы сидим, как друзья, как семья… А вдруг завтра нас разбросает?

– Знаете, – сказал я, – нам надо записать друг друга. Адреса, телефоны, хоть что-то.

Оля приподняла бровь:

– Ты серьёзно?

– Абсолютно. Я не хочу потом проклинать себя, если мы потеряемся.

– Дай-ка, Оля, подай мне мой блокнот. Вон там, видишь? Под кружкой.

Она поднялась, достала потрёпанную записную книжку.

Я раскрыл её на чистом листе и протянул Саори:

– Начнём с тебя. Адрес, имя, страна — всё, что сможешь написать.

Саори взяла ручку неуверенно, написала иероглифами, потом медленно, аккуратно латиницей.

Я кивнул.

– Хорошо. Твоя очередь, Оля.

– Я-то зачем? – фыркнула она.

– А если мы снова рассыпемся по госпиталям и блокпостам? Ты сама говорила — такие как Саори появляются, а потом снова исчезают.

– Ладно, убедил.

Она черканула свой адрес. Потом Дима — быстро, небрежно, как всегда.

– Теперь ты, Лёха, – сказал он.

– У меня адрес не меняется с детства, – пробормотал я и записал.

Саори вдруг посмотрела на меня чуть серьёзнее:

– А ты… говорил мне про детей.

– Ты помнишь?

Она кивнула:

– Ты tell me about it... small boy and girl. Timur and Arin? (рассказал мне об этом... маленьком мальчике и девочке. Тимур и Арин?)

Я улыбнулся.

– Да. Мальчик Тимур и девочка Арин. Им семь и десять. Я нашёл их без родителей. Я дал им обещание.

– Ты стал их отцом?

– Ну… официально не совсем. Но они зовут меня папой. И я… не могу иначе.

– Ты хороший человек, Алексей.

Я покачал головой.

– Нет. Просто так сложилось. Они спасли меня ничуть не меньше, чем я их.

Саори опустила взгляд.

– Ты знаешь… когда я была в госпитале, я ухаживала за девочкой. Русская. Она не говорила. Была молчаливая. Я подумала – может, у неё не осталось семьи. И мне стало страшно. Я подумала, если бы ты не вернулся… я бы тоже молчала.

Мы помолчали.

– Мы все где-то... спасаем друг друга, – сказал Дима неожиданно.

– Это звучит как название песни, – добавила Оля.

– Или книги, – подмигнул я.

Саори вдруг спросила:

– Ты хочешь... чтобы я познакомилась с Тимуром и Арин?

– Конечно. Но только если ты сама этого хочешь.

– I want. (Я хочу.)

Я не знал, что ответить. Просто взял её за руку. Она не отняла.

– Алёш, – сказала Оля, привстав со стула, – наверное, ты устал?

– И правда, – кивнул Дима, потянувшись. – Пора бы и нам спать, а то что мы как школьники у костра.

– Ага, – фыркнул я, – только костра нет, и вместо marshmallow (зефира) — больничный суп.

Оля сложила руки на груди:

– Димка, ты тоже ложись.

– Ох, ты нас как детей… Как его там?..

– Как командир отделения.

– Вот-вот. А потом на перекличке опять скажет: "Дмитрий, спал в носках и с ложкой в руке!"

Мы посмеялись. Саори смотрела с лёгкой улыбкой, немного усталая, но счастливая.

– Оля права, – сказала она, подбирая русские слова, – вам… отдыхать.

– Ну вот, даже Саори теперь на стороне порядка, – подмигнул Дима. – Всё, конец анархии.

Я посмотрел на них всех, на эту маленькую палату, на белые стены, на пустые кружки.

– Да, – сказал я, – надо отдыхать. Таким, как я, с тобой… ну, ночь — самое время для восстановления.

Оля повернулась к Саори:

– Пойдём, Саори. Я покажу тебе место, где можно лечь. Завтра ещё успеете пообщаться.

Саори кивнула. Перед тем как выйти, она ещё раз посмотрела на меня.

Я не знал, что именно было в этом взгляде — он был долгим, глубоким. Почти как прикосновение.

Я чуть улыбнулся.

Она тоже.

И пошла за Олей, тихо, почти неслышно ступая.

Когда дверь закрылась, я всё ещё смотрел на неё, будто мог сквозь стены увидеть её силуэт.

Дима зевнул:

– Ты выглядишь так, как будто готов сидеть до утра.

– Наверное, – сказал я тихо. – Но пусть ночь делает свою работу. Может, вылечит то, что не под силу бинтам.

Он уже не ответил — устроился на своей койке, отвернувшись к стене.

Я остался наедине с тишиной, с лёгкой болью в боку и странной надеждой внутри.

ЧАСТЬ 22 — ВОЙНА ЗАКОНЧИЛАСЬ

Едва я открыл глаза, сердце будто споткнулось — я вспомнил о Саори. Её взгляд перед сном, тихий… почти прощальный. Я надеялся, что она придёт на завтрак — как вчера, как тогда в палатке, когда всё вокруг было чужим, но её лицо казалось чем-то близким.

Но время шло, а она не появлялась.

– Что задумался? – спросил Дима, ковыряя хлеб. – Саори, да?

Я просто кивнул. Он понимающе усмехнулся, не дожидаясь слов.

После завтрака Дима встал, отряхнулся и потянулся: – Я её проведаю, если ты не против. – Спасибо, брат. – Да не за что. А ты давай, свои автоматы ремонтируй. Разгреби уже этот металлолом.

Я кивнул и отвёл взгляд. Прошло какое-то время, но то, как она вчера посмотрела на меня, не уходило из головы. Будто хотела что-то сказать… но не решилась.

Дима вернулся ближе к полудню. – Не обижайся, – сказал он, входя с тихим вздохом. – Она занята. – Сильно? – Раненых привезли. Сильно. Кажется, она даже не завтракала ещё.

Я кивнул, хотя внутри что-то кольнуло.

В полдень дверь наконец приоткрылась, и она вошла. На руках – поднос с обедом. Она расставила тарелки аккуратно, привычными движениями.

Я поднял взгляд, и наши глаза встретились.

– Спасибо, – сказал я тихо. – Это… не сложно, – ответила она, немного запинаясь. – Сегодня… много работы. – Я слышал. Дима говорил.

Она чуть наклонила голову. – Извини, что не… пришла утром. – Всё в порядке, – я попытался улыбнуться. – Главное, что ты пришла.

Она взяла пустой поднос, будто уже собиралась уходить, но я спросил:

– А где Оля? Ты не видела её?

Саори на секунду замерла, потом отвела взгляд: – Она… не здесь. Не знаю точно.

Я хотел уточнить, но она уже шагнула к двери. – Мне надо идти, – сказала она быстро. – Прости.

И вышла. Слишком поспешно. Словно сбегала.

Я сидел на койке, перебирая детали для разбора автомата, когда услышал шаги. Дверь скрипнула, и в комнату заглянула Оля, за ней — Дима, а между ними, катя что-то громоздкое, — Саори. Она осторожно вела инвалидную коляску.

— Что это вы... — начал я, но Дима уже усмехнулся:

— Принцессе нужен свежий воздух. Так что сегодня ты у нас на выезде, товарищ Вишков.

— Ты не против? — тихо добавила Саори, приблизившись. В голосе была робкая надежда. Я лишь улыбнулся и покачал головой.

— Давно пора.

Меня подхватили под руки. Сначала Дима — мощно, как бревно поднимает. Потом Саори с Олей помогли сесть в кресло. Неловко, немного больно — но терпимо. Я впервые за долгое время оказался не на койке. Даже это ощущалось как победа.

Мы выехали на улицу — точнее, на клочок земли перед зданием, усыпанный пылью, обломками кирпичей и сухой травой. Воздух пах гарью, железом и июльским солнцем.

— Мы оставим вас, — сказала Оля, подмигнув. — Только не закатывайте роман, пока мы рядом.

Саори даже не поняла шутки, а я фыркнул:

— Роман и я — сейчас на разной высоте боеспособности.

Дима хмыкнул и обернулся к Саори:

— Только ты его назад не катай до полуночи, ладно?

— Я... не буду, — ответила она серьёзно, не до конца поняв шутку.

Когда они ушли, Саори села на деревянную лавку рядом. Минуту мы просто молчали, глядя вдаль.

— Ты хорошо выглядишь, — сказала она вдруг. — Но… всё же. Почему столько травм?

Я кивнул. Вопрос не был неожиданным. Просто тяжёлым.

— Мы тогда отступали. Враг прорвался слишком близко. Я прикрывал отход. До конца не понял, как подорвался. Помню только вспышку, крики... Потом темнота.

— Это было... — она замялась. — Ужасно. Но ты выжил.

— Благодаря двум женщинам, которых я когда-то должен был убить, — сказал я тихо, глядя прямо перед собой. — Калдерия. Медсестра. И Майя... солдатка, которую я нашёл тяжело раненой, тогда, на южном периметре. Я не стал добивать. Просто дал воды. Потом пришёл с носилками.

Саори слушала внимательно, не перебивая.

— Они оказались рядом, когда мне было хуже всего. Они вытащили меня из ада. Вот так.

— И ты... простил их?

— Думаю, да, — кивнул я. — А они простили меня. Это самое странное.

Она долго молчала. Потом тихо сказала:

— Это не странно. Это по-настоящему.

Я повернулся к ней. Ветер качнул её волосы. Тёплое солнце падало на её лицо, и в этот момент я подумал, что несмотря на всё, мне невероятно повезло.

— Спасибо, что вытащили меня тогда. Снова.

Она не ответила, но её пальцы чуть коснулись моей руки.

Потом положила ладонь — ту, что осталась — на мою руку. Я не отнял. И пусть вечер становился прохладнее, я чувствовал, что это — самый тёплый момент за весь долгий путь.

Саори сидела рядом, чуть опустив плечи. Я медленно протянул руку, обнял её за плечи и осторожно притянул ближе. Она не сопротивлялась — напротив, положила голову мне на плечо, чуть склонив её, как будто и сама ждала этого. Я поцеловал её в лоб — так тихо и бережно, словно боялся расплескать этот момент.

— I часто remember... (Я часто вспоминаю...), — проговорила она полушёпотом, — how you... (как ты...) утешал меня... когда я cried... and you (плакала... и ты) вытер tears. (слёзы.)

Я молчал. Просто слушал, чувствуя её тепло у себя на плече. Хотелось, чтобы этот вечер длился бесконечно.

— А как будет на японском «ты мне нравишься»? — спросил я вдруг.

Она чуть улыбнулась, но не подняла головы.

— 私はあなたが好きです

Anata ga suki desu.

— А если просто «нравишься»?

— Suki…

Тогда она медленно повернулась ко мне лицом, словно боялась, что я исчезну, если сделать это слишком резко... и мягко поцеловала в щёку.

Я закрыл глаза. Несколько секунд. Всего. Но этого хватило.

— А у тебя... были друзья? — спросил я после долгой паузы.

— Yes... I had. (Да... Были.) Некоторые остались в Китае... some — die (некоторые — умерли) на войне...

— Умерли... — тихо повторил я. — У меня тоже... Костя, Климов и Гриня. Трое. Ну, а Олю и Диму ты знаешь... Ещё были Кэл и Мая.

— They help you? (Они помогли тебе?)

— Да. Очень. Может, даже больше, чем я сам себе помог. И как странно — ведь они были по другую сторону. Но в тот момент… это не имело значения.

Она не ответила. Просто дышала рядом.

Я достал сложенный лист бумаги. Один, потом второй. На первом — рисунок: я в форме, с ружьём за спиной, с двух сторон держу за руки двух детей. Подпись — каракулями: Мы тебя любим, папа. Ниже аккуратно: Я с братиком ждём тебя.

На втором — письмо, уже слегка помятое от времени. Тонкая, узнаваемая строчка.

Саори взглянула и тихо спросила:

— Что это?..

— Your letter, (Твоё письмо), — сказал я. — Твоё письмо.

Она резко повернулась ко мне, глаза широко распахнулись:

— You save it?! (Ты сохранил его?!)

Я кивнул.

— Да. It's very dear… important to me. (Оно очень дорогое... важное для меня.) Тогда… в те дни, это письмо держало меня живым.

Саори опустила взгляд. Кажется, она хотела что-то сказать, но лишь кивнула — и медленно провела пальцами по краю бумаги. А потом, не отводя глаз от письма, прошептала:

— Thank you… Alexei. For saving me… for remembering me. (Спасибо... Алексей. За то, что спас меня... за то, что помнил обо мне.)

Я взял её за ладонь — за ту, что осталась. Она сжала мою в ответ. И мы сидели так ещё долго. Закат почти исчез, тени стали длиннее, а за спиной слышались голоса дежурных и скрип медпунктовских окон. Но всё это было далеко.

Тихий вечер. Двое уставших людей. И память, которую никто не сможет отобрать.

Мы всё ещё сидели рядом, когда сзади раздался голос:

— Ага! Нашёл, значит, себе место поуютнее, да ещё и с кем! — Это был Дима.

Я обернулся, чуть не улыбаясь. Саори, не отпуская мою руку, тоже посмотрела в сторону. Из дверей корпуса вышли Дима, Оля и Алина. Все с чашками в руках и по-хорошему сонные, как будто тоже только недавно отдохнули.

— Ну, как там у вас… романтика под луной? — добавила Оля, усевшись рядом на лавку и отхлёбывая чай.

— Осторожно, — сказала Алина с добродушной усмешкой. — У наших раненых сердца не так быстро восстанавливаются, как ноги.

— Да ничего, сердце у него крепкое, — вставил Дима. — Особенно когда речь о японках.

Саори смутилась, но засмеялась. Она уже привыкла к Диминым шуткам, и даже научилась их понимать — интонацией, если не словами.

— I not understand all… but maybe you joke too much! (Я не все понимаю… но, может быть, ты слишком много шутишь!) — сказала она, ткнув пальцем Диме в плечо.

— Вот это да! Она уже говорит как местная! — восхитился он. — Алексей, у тебя тут конкуренция.

— Дима, — вмешалась Оля, — у тебя, по-моему, конкуренция. Или ты забыл, как радовался, когда я вернулась?

— Радовался? — Дима сделал вид, что не понял. — Я просто… ну… это... радовался как другу. Коллеге. Гражданину.

— Ага, конечно, — протянула Алина, — особенно когда ты аж скаканул с койки, забыв про костыли.

Все засмеялись.

Я тоже улыбнулся, глядя на них. Вот он — этот кусочек тыла, кусочек простого мира, где мы не стреляем и не прячемся, а просто говорим друг с другом. Саори всё ещё держала меня за руку. Она не говорила много, но и не надо было — её взгляд был полон спокойствия.

— Я тут подумал, — сказал я, глядя на своих друзей, — может, мы все как-нибудь… останемся друзьями? После войны.

— А кто ж тебя бросит, коллега, — сказал Дима. — Я, если что, в свидетели пойду. У меня тут всё записано: как держался, как письма хранил, как в щёку целуют…

— Дима! — хором сказали Оля и Алина.

— Всё, молчу! — засмеялся он.

Саори посмотрела на меня, потом на них — и сказала чуть тише:

— Мне нравится быть с вами.

— Нам тоже, Саори, — ответила Оля. — Очень.

Над нами уже почти совсем стемнело. Звёзды начали показываться из-за рваных облаков. Я сжал ладонь Саори чуть крепче. И впервые за долгое время не чувствовал страха перед будущим. Мы были здесь. Вместе.

Меня осторожно везли по коридору на коляске. Колёса тихо поскрипывали, а тусклый свет ламп бросал длинные тени по полу. Я держал руки на подлокотниках — теперь уже почти без боли, но всё ещё без прежней силы. Оля шла рядом, время от времени подправляя плед на коленях. Алина шла позади, придерживая ручки коляски. Дима болтал что-то, но я почти не слушал — мне было хорошо просто молчать рядом с ними.

— Thank you, — сказала она тихо. — For tea. For friends. For this night. (Спасибо. За чай. За друзей. За эту ночь)

— И тебе спасибо, Саори, — ответил я. — За всё.

Когда мы добрались до палаты, Оля первой открыла дверь. Внутри пахло свежим бельём и слегка — лекарствами. Меня подкатили к кровати.

— Ну что, на счёт три? — весело, но осторожно спросила Оля. — Один… два…

Они аккуратно подхватили меня — Дима за спину, Саори с Алиной под локти — и помогли пересесть на кровать. Я сдержал стон: пересадка всё ещё давалась нелегко. Но теперь я лежал. Дома.

— Всё, командир, ты дома, — сказал Дима, плюхаясь на соседнюю койку и закидывая руки за голову. — Завтра тебе только остаться выспаться и прощальный концерт нам сыграть.

— Я лучше дам тебе выспаться. Впервые за неделю ты не храпел в голос, — подколол я его.

Оля и Алина, перекинувшись парой слов, попрощались:

— Ладно, мальчики. Спокойной ночи. Не шумите.

Они вышли, дверь мягко захлопнулась. Остались мы втроём — я, Дима и Саори.

Саори стояла чуть сбоку, не спеша уходить. Свет ночника мягко освещал её лицо.

Она сделала шаг ближе.

— おやすみなさい。 Oyasuminasai. Good night. Спокойной ночи.

— おやすみなさい, Саори, — повторил я, стараясь проговорить чётко, с тем мягким акцентом, каким говорил она. — Спасибо за день. Он был... тёплым.

Она чуть улыбнулась, и уже собиралась выйти, но вдруг остановилась и повернулась ко мне:

— Алексей...

— Да?

— Если бы не война... — Она замолчала, покачала головой, будто передумала. — Спи хорошо.

Она подошла, склонилась и едва коснулась губами моей щеки. Очень осторожно, будто боялась разбудить не меня, а что-то в моей душе.

Я не удержался, взял её за руку и шепнул:

— Спасибо, Саори.

— Не за что, — ответила она почти беззвучно и вышла.

Дверь закрылась.

— Ну ты даёшь, брат, — проворчал Дима с соседней койки, — теперь я точно не засну. Завидую молча.

Я только усмехнулся в темноту. И позволил себе уснуть.

— Лёха!!! — дверь распахнулась, и в комнату, стуча костылями, влетел Дима с такой скоростью, что я подумал — пожар.

— Что?! Что так кричишь?.. — я приподнялся на локтях, сердце застучало быстрее, чем хотелось бы в такое раннее утро.

— Война! Кажется... всё, — задыхаясь, сообщил он. — Начались переговоры… или почти начались!

Я на мгновение замер, пытаясь осмыслить эти слова.

— Интересно… — выдохнул я. — Кто победил?

— Да какая разница!? Главное — чтобы перестали стрелять, — Дима опустился на край своей койки, улыбаясь, как мальчишка.

— Может, ещё рано радоваться? Переговоры — не конец…

— Ну, может… — он махнул рукой. — Но лица у наших светятся. Генералы утром такие… как будто груз в тонну сбросили с плеч.

— Надеюсь, это не просто слухи, — сказал я. — Всё это слишком долго продолжается…

Мы на минуту замолчали, оба глядя в потолок.

— Ты Саори расскажи, а то она как обычно всё проспит, — подмигнул Дима. — Её это точно обрадует.

Я улыбнулся.

— Хотя, может, ей уже Оля или Алина рассказали. Они же с утра куда-то вышли вместе.

— Всё равно скажи сам, — настаивал Дима. — Это же… это тот случай, когда хочется первым сказать, понимаешь?

Я кивнул.

— Да. Ей стоит это услышать от меня.

В этот момент в окно заглянул солнечный луч, и что-то в груди стало легче. Я вдруг почувствовал, как много всего накопилось — тревога, страх, усталость… и надежда. Та самая, тихая, будто сонная, но живая.

— Если это правда, — сказал я, — то, может быть, в следующий раз мы встретимся уже в другой стране. Без формы, без оружия. Просто как люди.

— Да хоть на пляже! — усмехнулся Дима. — Я лично первым делом в воду — и пускай меня волной сносит.

— А я… — я задумался, — наверное, детей обниму. Арин и Тимура. Мне иногда кажется, что я их помню лучше, чем себя.

— Ты — отец, ты должен.

В этот момент в коридоре послышались лёгкие шаги. Мы оба повернулись к двери.

— Саори? — тихо сказал я.

— Вот и узнаем, — ответил Дима и хитро ухмыльнулся. — Давай, командир. Новости — в бой.

Дверь приоткрылась, и в проёме появилась Саори — с аккуратно убранными волосами, в лёгкой куртке поверх медицинского халата. Она смотрела на нас немного настороженно, будто чувствовала, что вошла в важный момент.

Я улыбнулся и приподнялся на локтях, жестом позвав её ближе:

— Заходи, Саори. У нас новости.

— Новости? — она присела на край моей кровати, удивлённо моргнув. — You tell me? (Ты расскажешь мне?)

Дима театрально вздохнул и покачал головой:

— Вот что значит человек, который не слушает утреннее радио.

— Переговоры, — сказал я мягко, глядя ей в глаза. — Кажется, война заканчивается.

Она застыла. Улыбнулась так медленно, что я почувствовал, как у меня подкатывает к горлу. Потом взяла мою руку — неуверенно, чуть дрожащими пальцами.

— War finish? (Война заканчивается?)

— Почти, — подтвердил я. — Только начались разговоры. Но надежда есть.

— Надежда... — повторила она и кивнула. — Then... maybe I can live normal. (Тогда... может, я смогу жить нормально.)

— Мы все сможем, — добавил Дима и подтолкнул локтем меня. — Ну скажи ты уже, что пообещал ей увести её в цирк или на японское море.

Мы рассмеялись. Легко, по-настоящему.

Саори всё ещё сидела рядом со мной, её пальцы легонько касались моей руки. Мы только-только говорили о переговорах, о надежде, когда дверь вновь отворилась.

Вошла Оля — не торопливо, но с тем выражением лица, по которому сразу было ясно: принесла новости.

— Политика, политика… — пробормотала она с порога, закрывая за собой дверь. — Нам бы просто пожить спокойно, а они снова переговариваются через зубы.

— Что случилось? — спросил Дима, выпрямляясь.

— Да всё как обычно, — Оля вздохнула, села на стул у окна. — Только начали говорить о мире, как Китай решил показать зубы. Заняли один важный сектор, который, вроде как, должен был быть нейтральным. Теперь выдвигают новые условия. Всё снова подвисло.

— Так они хотят торговаться, — нахмурился я. — Как на базаре.

— Ага. Европа с Америкой пытаются через дипломатию надавить, наши пока молчат. Но если так пойдёт дальше, всё может сорваться.

Саори внимательно смотрела на Олю, улавливая только суть. Когда стало понятно, что речь снова идёт о войне, она тихо спросила:

— Finish... postponed? (Заканчивается... отложено?)

— Not over yet, (Ещё не конец), — ответил я ей. — Но не всё потеряно.

Саори слегка сжала мою руку, потом тихо сказала:

— Я хотела домой... but maybe… not yet. (но может... ещё нет.)

— Главное, что ты здесь, — сказал я. — И мы тоже. Пока держимся.

Дима хмыкнул:

— Слушай, а ты так это сказал, как будто и вправду всё под контролем. Хотя по радио уже спорят, кто выиграл, а кто просто выжил.

— Главное — выжил, — сказала Оля. — А победу пусть генералы делят.

Мы все на мгновение замолчали. В комнате было спокойно, только лёгкий ветерок из приоткрытого окна шевелил занавеску.

— Что ж… — протянул Дима. — А теперь кто-нибудь пусть скажет, что сегодня не было повода для чая.

Саори улыбнулась и тихо добавила:

— And together is victory. (И вместе — это победа.) Да?

Я кивнул:

— Да. Вместе — и в этом победа.

В палату зашла Алина — спокойная, но с видом человека, принесшего важные новости. Оля обернулась к ней от окна, где стояла, и даже Дима перестал ковыряться в бумажке, что изображала корабль.

— Новости, — сказала Алина, глядя на них. — Саори, ты готова? Тебя, возможно, отправят домой уже сегодня вечером.

Саори удивлённо вскинула брови, потом растерянно посмотрела на меня.

— Алексея и Диму — завтра утром, — добавила Алина.

— О, так быстро?! — Дима даже сел ровнее. — Завтра?! Лёха, слышал?

Я кивнул и перевёл взгляд на Саори. Она всё ещё не сводила с меня глаз — будто не знала, радоваться ли или грустить.

Я поднял руку и начал жестикулировать, будто подталкивая её вперёд, в сторону двери, и с улыбкой сказал:

— Faster go... faster come, (Быстрее уходи... быстрее возвращайся), понятно? — и кивнул ей, при этом пальцем начертил в воздухе «круг».

Саори засмеялась и тоже показала руками, как будто бегущего человечка, кивнув в ответ:

— Faster come... Alexei waiting, yes? (Быстрее возвращайся... Алексей ждёт, да?)

— Всегда, — ответил я. — Ждать — это я умею.

— Ну всё, романтики, — подала голос Оля с мягкой улыбкой. — Мы с Алиной пошли, а то вы тут скоро всю палату в цветущую вишню превратите.

— Да-да, оставим вас, — подмигнула Алина. — Саори, если что — в коридоре найдёшь нас.

Они ушли, и в палате повисло мягкое молчание.

Мы сидели рядом, почти не двигаясь. Саори слегка откинулась назад, прижавшись плечом ко мне. Я посмотрел на неё сбоку и, чуть улыбнувшись, спросил:

— А как ты приедешь ко мне со своим братом и сестрой?

Она пожала плечами, устало, но без уныния:

— Деньги. Maybe... I fly. (Может... я полечу.)

— Деньги нужны? У меня… — я замешкался, глядя на неё искоса.

— Не надо, — тихо перебила она, но твёрдо. — Я сама заработаю. I can. (Я смогу.)

— А, ну... я помогу, если что, — буркнул я, будто оправдываясь. — Могу послать...

— Конечно, конечно, — пробормотал Дима с койки, лениво поворачиваясь на бок. — Уже представляю, как ты со своей хромотой в банк заходишь: "деньги — на любовь!"

Я фыркнул, не выдержав:

— А ты, кривоногий, давай не завидуй.

— Я не завидую, — с пафосом сказал он. — Я наслаждаюсь чужим счастьем. Пока оно ещё тут, а не в Японии...

Саори улыбнулась, бросила взгляд на него и, чуть наигранно сурово сказала:

— Ты… too much talk. (слишком много говоришь.)

— Это он всегда, — подтвердил я. — С этим ничего не сделаешь.

— Но ты правда приедешь? — продолжил я тише, почти шёпотом. — С ними?

Саори кивнула.

— I promise. Maybe (Я обещаю. Может) через месяц, maybe... three. (может... три.) But I find way. We will see each other. (Но я найду способ. Мы увидимся.)

Она подняла руку, коснулась кончиками пальцев моей щеки, а потом тихо добавила:

— I miss you, Alexey. (Я скучаю по тебе, Алексей.)

Я прижал её руку к своей груди.

— Я уже скучаю.

Дима тихо выдохнул на своей койке:

— Ну вы даёте...

Она смутилась, опустила взгляд… потом потянулась и накрыла мою руку своей. Молчали несколько секунд.

— Я думала, — тихо произнесла она, — после войны всё будет иначе. Холодно. Пусто. А теперь... мне не хочется уезжать.

— Знаешь, — я сказал, глядя на неё, — самое тёплое в этом холоде — ты. Не уходи с ним.

Саори улыбнулась, и в её глазах мелькнула грусть.

— Я вернусь. I promise. (Я обещаю.)

Саори немного помолчала, будто что-то решала про себя. Затем потянулась к своей сумке, которая стояла у стенки рядом с дверью. Открыла её, достала плоский бумажный конверт и передала мне.

— Это тебе, — сказала она, немного смутившись.

Я взял конверт, открыл — и увидел фотографию. Чёрно-белую, слегка выцветшую. На ней Саори — в лёгком пальто, с распущенными волосами, стоит где-то у дерева. Наверное, парк, наверное, ещё до войны. Она смотрит в сторону камеры, но не прямо — словно в размышлениях, или в ожидании чего-то.

Я не знал, что сказать. Просто посмотрел на неё, потом снова на фото, потом снова на неё.

— Ты красивая, — выдохнул я, и голос у меня немного дрогнул.

Саори чуть покраснела, опустила глаза и еле слышно ответила:

— Я хочу, чтобы ты не забыл. Если будет грустно — смотри.

— Я не забуду. Никогда.

Я аккуратно спрятал фотографию в нагрудный карман рубашки.

Дима усмехнулся с койки:

— Ну всё. Теперь у тебя, Лёха, официально есть талисман. Живой и влюблённый.

— А у тебя, Димка, — заметила Саори, — остался только чай и язвительность.

— Чай — дело надёжное, — ответил он с серьёзным видом. — Его не увозят в Китай.

Мы все рассмеялись. Но в глубине смеха чувствовалось уже что-то другое — приближение прощания.

ЧАСТЬ 23 — ПРОЩАЙ, САОРИ

Саори стояла напротив нас. Позади нее — военный грузовик, мотор уже гудел, готовый тронуться. На ней — её форма, поверх — лёгкая куртка, которую ей подарили местные медики. Лицо спокойное, но глаза всё выдают — они блестят. Пытается не показывать, что тяжело.

Я сидел в инвалидной коляске, Дима — рядом, опираясь на костыли. Мы оба, как на параде, собраны. Готовимся отпустить человека, к которому привыкли… слишком сильно.

— Ну что, Саори… — начал я, глядя на неё снизу вверх. — Пора, да?

Она кивнула, почти незаметно.

— Я не забуду, — тихо сказала она. — Никогда.

— Я тоже.

Потом она шагнула к Диме и слегка хлопнула его по плечу.

— Эй! — возмутился он, качнувшись. — Бьёшь — значит, любишь?

Саори обернулась ко мне, в глазах — искренний интерес:

— Что он сказал?

— «Бить — любить». Русская шутка.

Она скрестила руки, покачала головой и легко отмахнулась рукой:

— Crazy… (Безумный...)

— Всё, всё, — проворчал Дима, — щас ещё по второму плечу получу.

— Спасибо, Алексей, — сказала она мягко. — За всё.

Я хотел ответить — но просто кивнул. В горле стоял ком. Она наклонилась, поцеловала меня в щеку, задержавшись на секунду дольше, чем нужно было для прощания.

— Faster go, faster come, (Быстрее уходи, быстрее возвращайся), — сказал я, улыбаясь, показывая пальцами круг, словно самолёт и обратный путь. — Понятно?

— Понятно. Very понятна, (Очень понятно), — ответила она, тоже улыбаясь.

Потом она медленно отступила на шаг, будто собираясь уходить. Уже развернулась, когда я, почти инстинктивно, протянул руку и легко поймал её за руку. Ту самую. За запястье — то, что осталось.

Она застыла, словно от неожиданности. Посмотрела вниз — на свою руку в моей. Потом — на меня. Глаза её дрогнули, но она не отняла руку. Только кивнула — еле заметно.

— Ты не обидишься, если я кое-что скажу? — прошептал я.

Она снова кивнула. Очень медленно. Глаза её словно углубились, стали внимательнее, тревожнее, ближе.

Я сглотнул, посмотрел ей прямо в лицо и произнёс:

— Я люблю тебя. Aishitemasu. (愛してます)

Мой голос дрогнул, но я не остановился:

— Что бы ни случилось. Какая бы ни была война, сколько бы боли мы не пережили… ты для меня — не тело. Не то, что у тебя есть или чего нет. Ты — это ты. Я жду тебя. Жду, если будет возможность. И если даже не будет — я всё равно буду ждать. Потому что твоя рука… она может быть не цела… но ты цела. Для меня. Всей душой. Понимаешь?

Она смотрела на меня долго. Ни слова. Потом резко выдохнула — и почти засмеялась. Тихо, через слёзы.

— I… worry about it… (Я… переживаю из-за этого…) — прошептала она. — But now… (Но сейчас…) мне спокойнее. Ты… спасибо.

Её голос дрожал. Но она не отвела взгляд. А потом… осторожно подняла мою ладонь и, медленно, как будто боялась сделать это слишком быстро, коснулась её своим запястьем. Там, где кончалась её рука.

— I remember… how you hold me that night, in forest… (Я помню… как ты держал меня в ту ночь, в лесу…) — сказала она. — I was afraid. But your hands… not just hands. Your words too. (Я боялась. Но твои руки… не просто руки. Твои слова тоже.)

Я улыбнулся, хоть в груди будто что-то ломалось от нежности.

— Можешь быть уверена… — сказал я. — Я тебя не забуду. И жду. Сколько надо.

Она кивнула. Потом быстро-быстро наклонилась, прижалась ко мне щекой. Мы молчали.

А потом она выпрямилась, и, не оборачиваясь больше, пошла к машине.

Я смотрел ей вслед, пока она не села внутрь, и кабина не захлопнулась.

Мотор взревел и машина вздрогнула, загудела — и поехала прочь. Я не отрывал взгляда, пока пыль не скрыла её за поворотом. Только тогда выдохнул — глубоко, почти со стоном. Плечи поникли сами собой.

Мы молчали.

Дима вздохнул:

— Ладно, Лёха, теперь у тебя две фотки и куча поводов для стихов.

— Лучше бы мир, — пробормотал я.

— Да. А с миром — и встречи.

— Алексей? — позади раздался голос.

Я обернулся. Ко мне подошла незнакомая девушка — хрупкая, с короткой светлой стрижкой и усталым, но доброжелательным лицом.

— Меня зовут Карина, — сказала она, мягко улыбнувшись. — Меня попросили отвезти вас обратно в палату. Медсестра сейчас занята с эвакуацией.

Я кивнул.

Дима молча стоял сбоку, опершись на костыли. Он только кивнул Карине и пошёл рядом, но было видно — мыслями он где-то далеко. Его лицо было хмурым, будто он что-то вспоминал или сравнивал — и боялся сделать вывод.

Мы двигались медленно. Колёса катились по гравию, мягко скрипя. Карина осторожно вела меня, придерживая спинку кресла, словно боялась причинить боль. За поворотом ветер донёс знакомый запах дымка от походной кухни и далёкие голоса — но всё это ощущалось, как будто через ватную пелену. Я слышал, но не слушал.

Мы свернули в сторону госпитального блока. Солнце садилось, золотя крыши и стены. Тени удлинялись. Карина сказала что-то по дороге — вроде бы про то, что постель мне уже заправили и еда осталась на тумбочке, но я почти не слышал.

Я всё ещё держал внутри голос Саори, её глаза, её дрожащие слова.

Anata ga suki desu (Ты мне нравишься)...

I worry about it… but now… (Я беспокоюсь об этом... но теперь...) мне спокойнее.

Не могу объяснить, что со мной творилось. То ли это было счастье, то ли тоска, то ли смесь всего сразу. Только одно я знал точно — это не была пустота. Я чувствовал.

Когда нас привезли в палату, Карина с лёгкостью помогла мне перебраться на кровать. Я поблагодарил её. Она кивнула и ушла.

Дима молча присел напротив, на свою койку, снял один ботинок и потер затёкшую ступню.

— Ну, что, — хрипло сказал он наконец. — Всё сказали?

Я посмотрел на него, выдохнул и вдруг тихо усмехнулся.

— Всё, что мог. И всё, что не знал, что могу сказать.

Он кивнул. Подумал и добавил:

— Она хорошая. Я рад за вас.

— И я, — ответил я.

А потом мы оба замолчали. Потому что, кажется, всё было сказано и не сказано одновременно.

В палате было почти темно. Только с улицы пробивался мягкий свет дежурного фонаря, ложась длинными полосами на стены и пол. Электрический свет включать не хотелось — казалось, он разрушит ту хрупкую тишину, что повисла между нами.

Дима вздохнул, поёрзал на койке, скрипнув матрасом.

— Тебе грустно, Лёха?

— Да и нет одновременно...

— Нет, тебе должно быть весело.

— Почему мне должно быть весело?

— Сам подумай, разве это не чудо, что она вдруг оказалась рядом?

Я замолчал. Потом тихо сказал:

— Это... чудо из чудес.

— Вот видишь! И тебе так повезло с ней!

Я знал ответ. Но всё равно спросил:

— Почему?

— Ну... у тебя теперь будет столько связей в Японии...

— Она из Китая...

— Ну тогда и в Китае тоже. Наверное, у неё есть родственники в Японии... хотя бы далёкие...

Я усмехнулся — тихо, в полголоса.

— Да... а знаешь, Дим...

— Что?

— Ты скучаешь по своей ноге?

Он замолчал. Я уже пожалел, что спросил, но он ответил — спокойно, без обиды:

— Да ладно, что там нога. Ходить-то могу...

— Нет, если серьёзно...

— Ну... да, скучаю. Только я не знаю, где она валяется. Если бы нашёл — хоть бы похоронил.

— Цветы бы посадил?

— Ага. И табличку бы поставил. "Нога Дмитрия. Погибла геройски. Служила верой и правдой".

Я усмехнулся.

Где-то за стеной хрустнула доска — или это ветер тронул окно.

— Помнишь, как мы вдвоём бежали через лес? Среди пуль?

Дима усмехнулся — еле слышно.

— Ага. Я тогда подумал, что если мы выживем — ты мне должен ящик консервов и бутылку самого лучшего чего-нибудь.

— И ящик сгорел, и бутылки не было...

— А мы выжили.

Он перевёл дух, потом добавил:

— Знаешь, может, с ногой и хуже. Но зато теперь я понимаю, что значит жить. Не бежать, не воевать. А просто — жить. Дышать. Пить воду. Улыбаться.

Я кивнул, глядя в потолок.

— И держать кого-то за руку, — сказал я и замолчал.

Дима повернулся на другой бок, опираясь на здоровую руку, и после короткой паузы усмехнулся. Я спросил:

— А ты... если бы ты мог вернуть свою ногу на место... Ты бы снова побежал через тот чёртов лес?

— Не знаю... — он почесал затылок. — Боюсь, в этот раз потеряю руку... ха-ха... или голову… Хотя если ради ноги — может, ещё десять раз бы пробежал. Хоть бы и на костылях, если бы рядом ты орал, как в тот раз: «Беги, Димка, беги!»

Я усмехнулся, медленно потёр переносицу, устало, но с теплом.

— Знаешь, Дим... тебе повезло.

— Возможно... — голос его стал чуть тише. — Не сразу понял, но, может, ты и прав.

— Если я всё же когда-нибудь поеду в Китай... или Японию... — я повернул голову к нему. — Я тебя захвачу с собой.

— Правда?! — оживился он. — А за билет оплатишь?

— Нет, сам плати, — спокойно ответил я, сдерживая ухмылку.

— Жаль... — пробормотал он, фыркнув. — Но всё равно спасибо. Хоть и без билета, а приятно.

— Только одно условие.

— Условие? — насторожился Дима. — Ну давай, выкладывай.

— Время от времени... просто тихо сиди, хорошо? Молча. Иногда мне нужно покоя. Не всё время болтай.

— Ха! — хмыкнул он. — Хорошо, хорошо. Главное — ты меня забрал. А сидеть я могу. Хоть каменно.

Мы оба чуть посмеялись.

— А когда у вас с Олей свадьба?

— С Олей?! — он будто подавился. — Да ну брось... Разве я ей нужен?

— Она поглядывает на тебя. Ты не притворяйся. Ты же всё видишь.

— Да она так, просто... дружит. Я... я уеду домой, Лёха. А она будет здесь. Пока война не закончится. А может, и после.

Я на секунду задумался, уставившись в потолок, где тонко дрожала тень от лампочки за окном.

— Ты не слушал последние новости?

— Нет, а ты?

— Нет…

Молчание. Пауза повисла будто в тумане. Где-то за стеной кто-то кашлянул, и снова тишина.

— Ты с Саори, кажется, так и не наболтался, — вдруг мягко сказал Дима, не глядя на меня.

— Кажется, за вечность не наговорюсь... — я опустил голову на подушку и вздохнул. — Как встану на ноги — отправлю ей денег. Она одна с младшими, им ведь всё нужно — и жильё, и еда, и школа...

— У тебя дети. Не забывай. — голос Димы стал вдруг серьёзнее.

— Нет, не забуду, — сказал я почти шёпотом. — Только вот как до них добраться? Или меня к ним сразу отправят?

— Может, и отправят. Может, всё наладится. Главное — жив. Главное — ты вернулся.

Я молчал. В темноте я видел только очертания Димы — силуэт, тень, друга.

— Спасибо тебе, Дим.

— И тебе, Лёха.

Ночь шла, как солдат на карауле — не торопясь, но уверенно, и с каждой секундой приближая утро.

ЧАСТЬ 24 — АНЖЕЛИКА

Утро наступило быстро, будто ночь не закончилась, а просто свернулась где-то в углу палаты и оставила вместо себя блеклый, холодный свет.

В дверь постучали — негромко, но уверенно.

— Подъём, бойцы, — сказал молодой солдат в полусердечной шинели. — Готовьтесь к отправке. Машина будет через полчаса.

Я приподнялся в постели, оглядел палату. Дима зевнул, он уже сидел на краю своей койки и натягивал ботинок, всё ещё не веря, что это утро — настоящее.

— Ну что, Лёха, походу всё, — сказал он, потирая лицо. — Домой.

Я кивнул. Глубоко вдохнул и потянулся к своей сумке. Письма. Первое — письмо от Саори, аккуратно свернутое, почти тонкое, как сама её рука. Второе — каракули Арин и Тимура, “Мы тебя любим, папа” и картинка, где я, с бородой, держу их за руки. И последнее — фотография Саори. Простая, чёрно-белая, но на ней она смотрит в объектив, будто знает: я буду держать её в кармане всю дорогу. Всё на месте.

Когда я был готов, подошла санитарка с коляской. Меня аккуратно усадили, подложили подушку под спину. Я зажал письма и фото в ладони, как будто боялся, что если отпущу — они исчезнут.

— Дим, ты где там?

— Я рядом, рядом, — отозвался он, захлопнув сумку. Шёл, опираясь на костыли, но бодро, с той самой смесью раздражённости и бодрости, которая делала его собой.

У выхода нас уже ждали двое бойцов, один из них — та самая Карина, что в прошлый раз катала мою коляску.

— Ну что, герои, поехали? — сказала она с лёгкой усмешкой.

Я кивнул, и она толкнула коляску вперёд. Мы поехали по коридору, следом стучали костыли Димы.

— Так значит, вот кто такая Саори, — сказала Карина, почти весело, но с долей уважения.

Я повернул голову:

— Тебе Оля рассказала?

— Она мне многое рассказала, — подтвердила Карина. — И про наручники, которые Саори сама просила одеть, чтобы только не оставить её в той роще… И что вы её тогда успокаивали. Утешали. Сначала как врага, потом уже как... нечто большее.

Я слегка улыбнулся, не отвечая сразу. Мне даже не нужно было ничего говорить — всё было и так ясно.

— Хорошая она, — тихо добавила Карина. — Удивительно... как на войне иногда появляются такие люди. Не враги. Просто люди.

— Именно, — сказал я. — Просто люди. И это... много значит.

Карина больше не спрашивала. Колёса катились по полу, за окнами мелькал военный двор, и всё в этом утре было будто вписано в один большой прощальный момент.

У крыльца, когда уже было слышно, как прогревается мотор машины, вышла Оля. На ней была простая серая куртка и собранные волосы — будто всё как обычно, но в глазах что-то дрожало. Она подошла быстро, решительно, но без спешки. Взгляд её был прикован к Диме.

— Эй, — тихо сказала она и обняла его.

Дима застыл. Он не ожидал. Деревянно держал костыли, не зная, что делать с руками. Потом медленно одной рукой всё же обнял её в ответ, крепко, почти неловко.

— Ты… это… берегись там, ладно? — выдохнула Оля, всё ещё не отпуская.

— Я… — Дима сглотнул. — Обещаю. И ты тоже. Не геройствуй.

Оля кивнула. Они разжали объятие, и она едва заметно улыбнулась, как будто позволила себе что-то большее, чем обычно. Он смотрел ей вслед, пока та не отошла к Карине.

Меня подняли в машину прямо в коляске. Я чуть подался вперёд, чтобы не задеть спиной дверной проём, и почувствовал, как ремни слегка врезаются в плечи. Внутри было прохладно, пахло металлом и чем-то резиновым. Дима медленно подошёл, и Карина с Олей помогли ему забраться следом. Он сел напротив, устало, но с какой-то лёгкой улыбкой на лице.

Я глянул на него:

— Ну что, готов?

Он кивнул, и ответил просто:

— Да, брат. Теперь точно — домой.

Мотор загудел, в кузове что-то лязгнуло, и мы оба переглянулись — сейчас. Ещё минута — и поедем. А пока — она, Оля, стояла рядом, слегка обхватив руками плечи, словно сама себя согревала, и говорила громко, пытаясь перекричать рев мотора:

— По радио говорят, что завтра, скорее всего, подпишут мирный договор. Если всё пройдёт гладко…

— То всех отпустят домой? — перебил Дима с надеждой в голосе.

Оля кивнула, но не сразу ответила:

— Да. Только бы не сорвалось… У нас ведь… всех уже на грани.

Дима немного подумал и, будто нехотя, сказал:

— Слушай… ты… отправь письмо, когда вернёшься. Ну, чтоб я знал, где тебя искать. Я тебя найду, правда.

Оля сдержанно улыбнулась и чуть отвела глаза:

— Обязательно. А ты тоже не теряйся.

Дверца захлопнулась. Машина дёрнулась, потом плавно покатила. Через заднее стекло я видел, как Оля медленно помахала рукой и осталась стоять на обочине, всё меньше и меньше, пока не исчезла совсем.

— Ты знаешь… — сказал Дима, подаваясь ко мне вперёд. — Я на карте смотрел. Между твоим посёлком и моим — двести километров. Это недалеко. Один день на электричке, максимум два, если со стыковкой.

— Серьёзно? — Произнес я. — Значит, навещать друг друга можно будет легко. Ты ко мне, я к тебе. Поживём, может, недельку-другую…

— Только чай крепкий завари, — усмехнулся Дима, — и чтоб пирожки!

— Будут. Только ногу свою с собой не забудь, — ответил я со смешком.

— Не напомнишь — оставлю.

Мы оба рассмеялись. Но через пару минут снова затихли, глядя в окно, где медленно проносились серые, полуразрушенные постройки и почерневшие деревья.

— Интересно, — сказал я, — скоро ли я увижу Саори...

Дима посмотрел на меня, чуть прищурившись:

— А ты, брат, с Олей надолго не разлучен, скорее всего. Она теперь с тыла не уедет — сама говорила. Скоро встретитесь.

Я кивнул:

— А до города, где живёт Саори?

— Пять тысяч километров, — ответил он почти сразу. — Там сложно, конечно. Говорит, город маленький, поездов не так много. И собрать деньги после всего этого развала будет нелегко…

— Я смогу. Я уверен. Она… она того стоит.

Дима посмотрел в окно, прикусил губу и тихо сказал:

— Да. Думаю… стоит.

На пересадочном вокзале было шумно и ветрено. Пахло копотью, пылью и варёными сосисками, которые продавали у входа в здание. На фоне низкого гудения толпы периодически раздавались сигналы диспетчерской — глухие, искажённые, как из другого мира. Мы с Димой ехали бок о бок: я — в коляске, он — на костылях, и сзади шли двое солдат — по инструкции сопровождать нас до посадки в вагон.

— Вот и вокзал... — пробормотал Дима, оглядываясь по сторонам. — Глянь, сколько народу. Как будто всё население фронта сюда согнали.

— Похоже, не только нас отправляют домой, — отозвался я, придерживая пальцами ремень. — Это, наверное, первая партия, а за ней потянется целая волна.

— Угу. Глянь туда. Видишь? Вот и наш вагон.

Поезд стоял чуть в стороне от основного состава — серо-зелёный, с облупившейся краской и пыльными окнами. На платформе военные разного ранга переговаривались вполголоса, кто-то курил, кто-то просто сидел на вещмешках. Нас подвели ближе. Один из сопровождающих солдат что-то коротко сказал дежурному, тот кивнул и махнул рукой:

— Эти двое — во второй вагон. Отправление через пятнадцать минут.

Мы молча кивнули и двинулись дальше. Дима иногда постукивал костылём, чуть прихрамывая, я гремел колёсами по плитке, стараясь не думать о неровностях под ногами. Перед самым входом в вагон девушка в форме с медицинской повязкой на плече остановила нас.

— Вы с ранениями? — строго посмотрела. — Вам места уже выделили, в самом конце вагона. Помогу занести. У вас всё с собой?

— Почти, — отозвался Дима. — Только если можно, друга аккуратнее… — Он кивнул в мою сторону.

— Поможем, — сказала она и поманила кого-то из дежурных. Меня с коляской подняли аккуратно, прямо по пандусу. Внутри пахло железом и пылью, но сиденья были мягкие. Дима уселся рядом, вздохнул и растёр плечо.

— Вот мы и вместе, снова в дороге, — сказал он, улыбаясь. — Слушай, Лёх, может, это знак?

— Какой? Что нам суждено кататься по стране и искать потерянные конечности?

— Нет. Что уцелели. Что ещё живы. Что у нас впереди — дом.

Я кивнул. Громкий голос по станции объявил:

— Поезд отправляется через десять минут. Просьба пассажирам занять свои места.

За окном мелькнула фигура — кто-то провожал знакомого, кто-то махал рукой издалека. Люди расходились, и поезд медленно начинал дрожать — словно сам готовился к дороге.

— Знаешь, Дим… — сказал я тихо, вытаскивая письмо Саори и смотря на её аккуратный почерк. — Я не знаю, когда её увижу, но это уже не так страшно. Мы едем домой.

— И пусть весь остальной мир подождёт, — отозвался Дима. — Сначала — домой.

Поезд дёрнулся. Механически, словно колёсами отстукивая что-то своё, он тронулся в путь.

Поезд гремел по рельсам, а за окном сменялись серые поля, редкие деревья и полуразрушенные станции, словно вытянутые временем. В вагоне было тепло, приглушённый свет ламп мягко падал на лица пассажиров. Мы с Димой устроились у окна, и теперь просто ехали, позволяя колёсам стучать за нас всё, что не говорилось вслух.

— Тебя сестра ждёт, как ты говорил, да? — спросил Дима, слегка поворачивая голову ко мне.

Я кивнул, устало, но с теплотой.

— А тебя мама?

— Угу… Наверное, уже сто раз у калитки побывала, глядит в каждую почтовую машину. — Он усмехнулся, но в голосе слышалась щемящая нотка. — Ты как думаешь, у твоей сестры муж вернулся?

— Не знаю, — сказал я после паузы. — После того, как его часть пропала с радаров, ни слуху, ни духу. Я ей не говорил, конечно, но думаю… думаю, она уже знает.

Мы замолчали. Колёса отстукивали по рельсам ритм, похожий на старую песню, которую давно забыли.

— А ты… чем будешь заниматься? — спросил я, повернув голову к нему.

— Не знаю, — пожал плечами он. — Если работы не найдётся, пиво варить, наверное.

Я хмыкнул.

— Ты знаешь, что я от алкоголя далёкий человек… — сказал я, глядя в окно. — Может, курей держать, овец? Посмотрим. Может, комбайн водить буду.

— О, комбайн… — Дима закивал. — Вот если бы кто-нибудь придумал приспособление для хромых, чтобы тоже можно было водить технику… Я бы первым пошёл.

— Придумать можно. Только главное — не лениться. И не спиться, — добавил я с усмешкой.

— Не-не. Я теперь серьёзный человек, — фыркнул он. — У меня уже список дел в голове: работать, отдохнуть, маме помочь, и… может, Оле письмо написать.

Я посмотрел на него, прищурился.

— Может?

— Ну, — Дима пожал плечами. — Напишу. А вдруг ответит.

Мы ещё долго сидели молча, слушая поезд — будто сам Бог говорит с нами на языке железа и дороги.

Электричка резко дернулась, остановилась, и двери с шипением открылись. Сквозь них в вагон хлынул прохладный воздух, пропитанный запахом пыли, влажной земли и старого железа. Станция была маленькой, полуразрушенной, с облупленным навесом и деревянной скамейкой, на которой кто-то спал, укрывшись армейской курткой.

Дима встал, перехватил сумку через плечо, поправил костыли. Вздохнул и посмотрел на меня с кривой усмешкой:

— Ну всё, Лёха. А мне теперь делать ноги… — он хмыкнул и добавил: — Во всех смыслах.

— А тебя никто не встретит?

Он пожал плечами:

— Не знаю. Может, найду попутку. Может, телегу… Хотя, если честно — я сейчас готов пешком пойти. Десять километров — не повод останавливаться. Главное — домой.

Я кивнул. Грудь сдавило от странного чувства — будто мы снова на прощании. Снова разъезжаемся по разным фронтам, только теперь — мирным.

— Береги себя, брат, — сказал я.

— А ты своих найди, понял? Саори, детей… всех. А потом пиши мне. Или приезжай. Говорят почта работает — по расписанию, как сто лет назад.

Он кивнул, ухмыльнулся и с лёгким хлопком обнял меня, насколько позволяли костыли.

— Не скучай, инвалид, — подмигнул он и шагнул к двери.

Я смотрел, как он выходит на перрон, как его спина постепенно удаляется, чуть покачиваясь от костылей. Он оглянулся один раз, махнул рукой — и пошёл, неторопливо, с упрямым шагом, в сторону заросшей дорожки за станцией.

Вагон снова наполнился тишиной, электричка дёрнулась, продолжив путь.

Я остался один — с рюкзаком, фотографией Саори, письмами, и дрожащими пальцами на коленях. Но впервые за долгое время одиночество не пугало. Оно просто… было. И впереди, где-то за горизонтом, кто-то ждал.

На маленькой полустанции, куда прибыла электричка, не было суеты. Платформа старая, выщербленная временем, поросшая мхом, тишина нарушалась только чириканьем воробьёв и редким гудением далёкого трактора.

Вагон остановился. Двое мужчин — попутчики из соседнего отсека, крепкие, с загрубевшими руками — помогли мне аккуратно выбраться. Один придерживал коляску, другой приподнял рюкзак. Я поблагодарил:

— Спасибо вам, мужики. Дальше справлюсь.

— Держись, брат, — махнул один. — Главное — ты дома.

На краю платформы уже стоял, опершись на палку, знакомый человек в потёртой ватной куртке и кепке, с седой бородкой и тёплыми глазами. Дядя Валера. Сосед. Под 70, а всё ещё подвижный, с голосом, будто пилил дерево целую жизнь.

— О-о-о, Алёшка... Ты посмотри-ка на себя... — он шагнул ближе, по-мужски пожал мне руку. — Валер… живой ещё?

— А как же! Постой тут… Сейчас телегу подгоню. Потом как-нибудь перелезешь. Или кого-нибудь молодого крикнем. Главное — ты доехал. Ты — дома, сынок.

Через несколько минут Валера привёл из-за сарая телегу. Простая, деревенская, с сиденьем и подстилкой. В упряжке старая, но бодрая лошадёнка. С помощью дяди Валеры и двух мужиков с платформы Алексея аккуратно пересадили, уложили удобно. Коляску, сложив, привязали к боку телеги.

— Ну, всё, поехали, — сказал Валера, щёлкнув поводьями. — Осталось 12 километров и целая жизнь впереди. Держись, солдат.

Я только кивнул. На глаза навернулись слёзы. Всё казалось каким-то нереальным — телега, станция, родная земля.

Минут через пять он уже гнал старую, скрипучую телегу с лошадью, пахнущей потом и сеном.

— Всё, запрыгивай. Ну или как у вас там теперь — «занимай позицию», — усмехнулся он, придерживая уздечку.

С его помощью, кое-как опираясь на подножку и под руку, я перебрался с коляски в сено, устало вытянул ноги. Валера сел рядом, кивнул лошади, и она тронулась, неспешно, знакомой дорогой к поселку. Ветер шевелил верхушки берёз, небо начинало тускнеть, и первые ласточки мелькнули над полем.

— Ну что, как там было, а? — спросил Валера после долгой паузы.

— Как в аду… только иногда — с окнами, — ответил я, глядя вдаль.

Он кивнул, сжал губы.

— Ты-то как, Валер?

— Живём помаленьку. Воды не хватает — насос сломался. Молока бычок не даёт, потому что бычок. Ха! — рассмеялся. — А в остальном... Дом твой стоит, не развалился. Сестра твоя звонила, приезжала к дому, ждёт. Всё спрашивала — когда ты приедешь. А теперь вон ты — рядом сидишь.

Я молчал. Ветер шуршал в сене. Сердце будто снова обретало корни.

Дядя Валера остановил лошадь у знакомого двора с покосившимся, но родным забором. Калитка скрипнула, словно вздохнула от старости и радости одновременно. Двор всё такой же, как в детстве: неровные доски, поваленные заборчики, клумба, где когда-то росли бархатцы. Сейчас там торчали только сухие стебли да крапива. Дом покосился, но стоял — упрямо, будто дожидался. И возле порога — она. Сестра.

Анжелика выбежала на крыльцо, прижав к себе старый фартук, а следом за ней — два ребёнка, мальчик лет восьми и девочка постарше, может десяти. Сначала она застыла на месте, будто не веря глазам, потом бросилась навстречу. Я едва успел сдержаться, чтобы не разрыдаться: она обняла меня, прижалась, будто всё, что было — исчезло, и остался только этот миг.

— Алёшенька... — прошептала она. — Боже... Алёшка… — её голос дрожал, в нём было всё: слёзы, радость, боль, память. — Ты вернулся…

— Вернулся, Желька, — прохрипел я, обнимая её одной рукой, а второй придерживая поручень. — Почти весь.

— Целый ты, целый… живой! — Она осмотрела меня, заметила коляску, губы дрогнули. — Живой, Лёш… Главное — живой…

— А мы тебя ждали! — сказала девочка, прижавшись ко мне с другого бока.

— Мама говорит, ты герой, — добавил мальчик с серьёзным взглядом, глядя снизу вверх. — И теперь ты у нас будешь жить.

— Герой, — усмехнулся я. — Жить — это точно. А вот герой… не знаю.

Анжелика повела меня в дом. В комнате было прохладно, пахло пылью и сушёной полынью. На столе — эмалированная миска с вяленой рыбой, стеклянная баночка с мутным травяным чаем, черствый край хлеба, натёртый чесноком. Сахара не было — да и откуда?

— С хлебом туго… — виновато сказала Анжелика, пока ставила кружку передо мной. — Да и с сахаром… Но чай я с мятой заварила, помнишь, как ты любил?

— Лучше не придумаешь, — сказал я, обхватив горячую кружку. — Вкусно. Как в детстве.

Она села рядом, с трудом отводя глаза от моих рук, от коляски.

— Теперь ты будешь нашей опорой, наверное… — сказала она вдруг, не глядя в лицо.

Я не ответил сразу. Только кивнул, медленно, как человек, которого что-то придавило, но он не сломался. Просто знал, что теперь — да, он здесь. Он дома.

— Постараюсь. Как смогу. Только сначала ноги верну. А там уж — и хлеб, и работа, и всё будет.

Я сел за старый кухонный стол, с трудом пересаженный с коляски. Пол скрипнул под ногами.

Я посмотрел на стол — сушёная рыба, натёртая чесноком, тёплый травяной пар… Глаза снова защипало, но я сделал вид, что от чеснока.

— Какая вкусная рыба… — сказал я, смакуя первый кусочек. — Это Мария поймала?

Девочка гордо расправила плечи:

— Да, мы с Максимом каждый день рыбачим! Утром и вечером. Сначала на удочку, теперь даже сеть нашли!

— Молодцы какие, — усмехнулся я. — Настоящие труженики.

— Ещё и огород весь пропололи, — добавила Анжелика, накрывая на стол. — Дома полы моют, всё по-хозяйски. Правда, Максим?

Мальчик скромно улыбнулся:

— Ещё мы очень хорошо учимся. Учительница сказала, что у нас «боевой дух».

Я рассмеялся:

— Боевой дух — это хорошо. Очень хорошо… Пусть держится за вас.

Мы поели в молчании, с тем уважением, с каким ест человек, переживший голод. Потом сестра подняла глаза:

— Алёш… а там, на войне… было хоть что-то хорошее? Или только боль, страх и горе?

Я опустил взгляд в кружку. Трава в заварке легонько кружилась, как будто там, в глубине, можно было поймать воспоминание. Вдохнул. Медленно, почти неохотно потянулся к своему вещмешку, расстегнул молнию и достал аккуратно сложенный листок. Он был между двумя тонкими прозрачными пластинами — я сам так придумал, чтобы не измялся и не промок. Развернул.

— Вот, — сказал я, показывая.

Анжелика, сидевшая напротив, придвинулась ближе. Мария тоже заглянула через плечо, а Максим отложил кусок рыбы.

— Это кто? — спросила сестра.

— Арин и Тимур, — ответил я. — Нашёл их на границе, километрах в десяти от города… Сейчас они, кажется, где-то в районе бывшей Чехословакии, в тылу. Их тогда сёстры забрали, отправили вместе с другими. Обещали, что устроят.

— Нашёл? — удивилась она. — В смысле?

Я глубоко вдохнул.

— Их родителей не было. Как я понял. То, что мать умерла они сами сказали. Отец оставил письмо. Прочитав его, я оставил свое - написал свой адрес и “Я забрал твоих детей. Они в безопасности”. Потом вернулся в пост. Уговорил командование. Доставили их в безопасный район, в городок под Чехословакией. Сейчас они там… в безопасности, я надеюсь. Их зовут Арин и Тимур.

Анжелика шепотом прочитала текст, написанный по-детски кривенько: «Мы тебя любим, папа. Я с братиком ждём тебя. Твои Арин и Тимур.»

— И ты их как бы... усыновил? — спросила она мягко, с легкой улыбкой.

— Наверное, да. Я им пообещал, что вернусь. Что найду их. — Я выдохнул. — Они мне письмо прислали… с рисунком. Я его храню.

Мария удивлённо посмотрела на меня:

— Ты что, теперь папа?

Я кивнул, смеясь сквозь горечь:

— Похоже на то.

Анжелика положила мне руку на плечо:

— Ты хороший человек, Лёша. Не забывай об этом.

Максим поднял голову:

— А ты их ещё увидишь?

Я крепко сжал кулак:

— Увижу. Найду способ. Пусть хоть мир наизнанку вывернется — я найду их.

Анжелика тихо сказала:

— Ты вернулся с огнём в груди. Это чувствуется.

Я посмотрел на неё. В её глазах было что-то материнское. Что-то, чего мне долго не хватало.

— Просто я знаю, кого и зачем ждать, — ответил я. — И это делает меня сильнее.

Я только молча кивнул. Слёзы не шли — будто за годы войны они все внутри иссякли. Но внутри что-то крепко сжалось. Я знал: сделаю всё, чтобы найти их снова. И чтобы они знали — я не забыл.

По утрам я вставал рано, чтобы не застал зной. Поначалу выходил на улицу с палкой, потом без. У ворот стояли старые чурбаки — я неспешно, по два-три в день, раскалывал их топором. Это стало чем-то вроде утреннего ритуала. Сначала ради пользы, потом — ради звука. Глухой удар и чистый треск дерева — будто мир подтверждает, что ты жив.

Навещали соседи. Кто-то приносил сушёную рыбу, кто-то — старый самодельный сыр. Дядя Валера приходил чаще других — мы сидели на лавке, смотрели, как Мария с Максимом поливают грядки. Он рассказывал, кто ещё не вернулся, кто уже дома, кто в списках «без вести». И ни разу не спросил, что было у меня. Просто сидел рядом. Иногда — это всё, что нужно.

Приходили и старые знакомые, особенно одноклассницы. Инна, та самая рыжая, что раньше таскала меня за рюкзак, теперь приносила тёплый пирог и тихо говорила: — Главное, что ты вернулся.

С одной я даже сходил в лес по ягоды — просто пройтись, поговорить. Но разговоры получались неглубокими. Не потому что не хотелось, а потому что внутри не находилось слов — как будто часть меня осталась там, за линией фронта.

Я начал ходить в соседнюю деревню — там было несколько мужчин, что тоже вернулись. Мы собирались раз в неделю, обсуждали, как жить дальше. Кто-то занялся плотницким делом, кто-то открыл мастерскую по ремонту техники. Я присматривался, думал — может, и сам найду себя в этом новом мире.

Сестра часто говорила: — Ты стал тише, но крепче. Как дерево, что выстояло бурю.

А я просто жил. Шаг за шагом. День за днём. Потому что был смысл. Арин и Тимур. Саори. Обещания. И собственная жизнь — которую больше нельзя было просто отдать. Света ещё не было. Мир давно знал, что война окончилась. Но мне казалось, что в сердце Анжелики она всё ещё продолжалась — тихая, затянутая ожиданием. Я видел, как она каждый вечер, не спеша, подходила к калитке, будто просто проветриться. Но я знал — она ждала. Егора. Хороший был человек. Мне и самому не верилось, что он мог не вернуться. Или... не захотеть?

Письмо пришло в один из тех ясных, тёплых дней, когда воздух пах уже не только сырой землёй, но и началом чего-то нового. Я собирался в сарай, но у ворот остановился почтальон. В руках у него — конверт с иероглифами. Моё сердце сжалось.

— Алексей Вишков? — спросил он.

— Да.

Я чуть не выронил письмо, когда увидел китайскую марку. Адрес. Почерк. Саори.

Руки дрожали, когда я разрезал край бумаги. Сначала выпали фотографии. На первой — Саори, и по бокам — мальчик и девочка. Вероятно, брат и сестра. Фотография явно сделана ещё до войны: у всех улыбки светлые, одежда — аккуратная, и в их взглядах ещё нет того, что навсегда остаётся после бойни.

Вторая — уже другая. Саори в окружении мужчин. Взрослые лица, какие-то знакомые черты. Я не стал долго вглядываться. Не потому, что неинтересно — просто спешил к письму.

Я сел на лавку у дома. Прямо под солнцем. Чуть сбоку — дядя Валера, орудуя пилой, бросил взгляд, но не стал отвлекать. А я прочёл:

Любимый Алексей! Я очень скучаю по тебе. Надеюсь, у тебя всё хорошо и ты вернулся домой. Я дома, с братом и сестрой. Мои друзья очень рады, что я вернулась. Мы хорошо помогаем друг другу. Сейчас работаю на заводе по 12 часов. Денег хватает. Едим сытно, одеваемся тепло. Пока не могу к тебе приехать. Но надеюсь, скоро это станет реальным. Когда — пока не могу сказать.

А дальше — строчка на японском, которую я уже узнавал: 愛してます。-

"Я тебя люблю."

Я перевёл взгляд на оборот — и там почерк уже другой. По-русски. Мужской. Чёткий. Родной.

Привет Анжелика, Алексей, Максим и Мария! Я цел и здоров, хотя, может, вы уже или почти уже потеряли надежду, что я вернусь. Меня и нескольких моих товарищей захватили в плен американцы и увезли с собой. Но когда закончилась война, китайцы помогли нам выбраться и привезли в Китай. Дальше — сами, сказали они нам. Я и мои братья по оружию начали работать и искать пути передать вам письмо. К счастью, мы смогли найти девушку Саори самым чудесным образом через слухи. Мы с ней организовали эту доставку и я надеюсь, ты рада её прочитать. Мы с Саори через три-пять месяцев приедем домой. Не могу обещать, но стараюсь изо всех сил. Берегите себя и молитесь за нас. Твой Егор. С любовью.

Я медленно опустил лист, а внутри всё горело. Надежда, как огонь подо льдом, вдруг прорвалась наружу. Он жив. Он жив. И она — пишет мне, называет меня любимым.

Я поднялся. Медленно. Как будто боялся разрушить это хрупкое чувство.

— Анжелика! — позвал я, заходя в дом. Она вышла с полотенцем в руках.

— Что? — лицо её было настороженным, словно снова ждали плохого.

Я протянул ей письмо. — Егор... жив.

Она читала молча. Потом села на край скамьи. Закрыла глаза. И... заплакала. Но впервые — не от страха, не от боли. От надежды.

Анжелика развернула фото, где Саори стояла рядом с группой мужчин. Она долго вглядывалась, щурясь, словно хотела заглянуть внутрь снимка.

— Это папа, да? — спросил Максим, заглянув через плечо.

Я не успел ответить.

— Да… — прошептала Анжелика. — Папка жив…

Мария подошла ближе. — Он постарел, но… улыбается, мама. Значит, он счастлив?

Анжелика молчала, но её подбородок дрожал. Я смотрел, как она пальцами обвела лицо Егора — осторожно, как будто могла его случайно ранить.

Но тут она вдруг застыла. Глаза расширились. — Это что… — она ткнула пальцем в мужчину справа. — Это же... СЕРГЕЙ?!

Я пригляделся. Сосед через улицу. Мы раньше с ним на рыбалку ходили. Пропал два года назад. Мне рассказывали, как его жена Рая неделями бродила с его вещами, будто он мог вернуться за ними…

Анжелика вскочила. — Я... я сейчас! — крикнула. — Надо бежать к Рае! Она должна знать!

— НО письмо и фотографии возьми, — сказал я, потянувшись к столу. — В конце Егор написал имена. Развернул лист, почти на автомате: «Кайрат Кульдегинов, Олег Всемьянко, Александр Железнов, Сергей Доброе — все живы. Расскажите их семьям или хотя бы предпримите меры, чтобы они узнали, что они живы.»

Анжелика забрала листок, только кивнула и почти бегом вылетела из дома, держа фотографию прижатой к груди. Я слышал, как хлопнула калитка. Потом тишина.

Я остался с детьми. Максим уставился на дверь, потом на меня:

— А ты знал, что дядя Сергей был с папой?

— Нет, Макс... Никто не знал.

Мария села рядом, всё ещё сжимая второе фото Саори.

— А она красивая... — сказала она вдруг. — Правда?

Я улыбнулся, усталой, тихой улыбкой:

— Самая красивая.

Анжелика вернулась ближе к вечеру. Лицо её пылало и было одновременно встревоженным и счастливым — редкая смесь, которую я видел в ней впервые с тех пор, как вернулся.

— А ты... — начал я, но она не дала договорить.

— Неважно, — выдохнула она, — главное, что Рая теперь знает. Она плакала, а потом смеялась. Сказала, что будет ждать, хоть ещё пять лет. Только бы был живой.

Я кивнул, присел на табурет у печки, устало потирая лоб.

— Но мы ведь должны им помочь вернуться, понимаешь? — сказала Анжелика, уже ходя по комнате туда-сюда, как по штабу. — Егор, Сергей... все они... без нас не выберутся.

— Да, — согласился я. — Но как?

— Может, продадим сушёную рыбу? У нас немало...

— Не-не, — покачал я головой. — Зима близко. Детей голодными не оставим. Им тепло нужно и суп с рыбой, не голая каша.

Анжелика опустилась на лавку.

— Ну и что тогда?

— Я уже немного подлечился, — сказал я, распрямляясь. — Машину водить могу, руки слушаются. Или ремонтировать, я умею. Нашёл пару мест, обещали взять.

— Думаешь, потянем?

— Потянем, если ты тоже что-то подберёшь. Хоть немного — вместе проще. Только по чуть-чуть, не сорвись, а то ты и так вся на нервах.

Она кивнула, устало, но с верой.

— А пока — дай мне листок. Я его в администрацию отнесу.

— Какой?

— Где Егор просит сообщить о тех, кто с ним. Кайрат, Олег, Александр, Сергей... Мы не имеем права держать это при себе. Вдруг там тоже дети ждут. Или родители.

Она молча достала письмо и аккуратно передала мне. Я свернул лист вчетверо и положил в нагрудный карман.

— Надо начать с малого, — добавил я. — С одной двери. Одного стука.

— А там, глядишь, и целый караван соберём, чтобы их домой тащить, — улыбнулась Анжелика.

Я тихо усмехнулся:

— Караван добра. Только бы не опоздали.

Прошёл месяц. Я чувствовал, как тело постепенно возвращает себе силу, пусть не прежнюю — другую, но свою. Жизнь вокруг не торопилась — как будто замирала, когда я прислушивался, и снова начиналась, стоило мне сделать шаг.

ЧАСТЬ 25 — ЦЕНА СЛОВУ “ОТЕЦ”

Как-то, через недельку после этого, ранним утром я сидел во дворе, чистил небольшую кучку картошки. Осень пахла дымом, и утренний туман ещё не успел рассеяться. Я не сразу понял, что происходит, когда с дороги донёсся гул тяжёлого мотора, а потом — облако пыли и здоровенный КАМАЗ, запылив всю улицу, вклинился в поворот и остановился прямо у нашего дома.

Дверца открылась — и я чуть не выронил нож.

— Лёха!!! — крикнул кто-то сверху. — Ты бы видел своё лицо!

— Да ты что?! — засмеялся я, вставая. — Димка!

Он, как и раньше, был на костылях, но уже уверенно прыгал. И спрыгнул с кабины с каким-то упрямым ловким движением. Ветер растрепал его волосы, а в руках он держал какой-то кулёк.

— А ты как тут? — он хлопнул меня по плечу. — Я ж рядом зерно везу, думаю — заеду, а вдруг ты тут в тоске с ума сходишь.

— Да ну, тоскую... только если по людям. А так — дышу, работаю, картошку вот вяжу, — показал ему ведро.

Мы пошли во двор, он присел на старый ящик, а я снова опустился к ведру. Болтали о чём попало: как урожай, сколько машин зерна, какие цены в районе.

Потом, между прочим, как бы мимоходом, он сказал, словно про погоду:

— А знаешь, я женюсь.

Я поднял голову.

— Да ну?!

— Да. Через неделю. На Оле.

— Серьёзно?

— Ага. Переписывались всё это время. А потом я приехал к ней. Спрашиваю — согласна ли. Говорит — подожду, пока обе ноги отрастут. Я сказал — не дождёшься, замуж выходи пока вторую не потерял, — хохотнул он.

— Вот так новость... — выдохнул я. — Рад за тебя, Дим.

Он вдруг посерьёзнел:

— А у тебя что?

Я встал, вытер руки об фартук, зашёл в дом. Вернулся с письмом и протянутым снимком.

— Саори. Письмо. Неделю назад пришло. И... угадай, кто помог его передать?

Он взял в руки фото, потом письмо, глаза его скользнули по строкам, и вдруг остановились.

— Подожди. Тут написано... Егор?!

— Ага. Живой. Они с Саори встретились в Китае. Представляешь?

Он уставился в письмо, будто хотел провалиться сквозь чернила.

— Его ж давно считали пропавшим...

— Да. А он жив. И ещё четверо с ним. Просили передать их семьям.

— И ты передал?

— Конечно. Анжелика помогла. Уже кое-кто знает. Надеемся, что смогут вернуться.

Димка долго молчал. Потом встал, по-стариковски тяжело вздохнув.

— Слушай... жизнь всё же странная штука.

— Угу.

— И красивая, по-своему. Если всё это пережить — то уже не страшно почти ничего.

— Почти.

Мы помолчали. Потом он хлопнул меня по плечу:

— Ладно, я поехал. Зерно не ждет. А ты выбирай костюм. На свадьбу-то звать будем!

— Обязательно. Хоть и в коляске — приеду.

— Главное — не в гробу. Всё остальное — ерунда, — и, засмеявшись, он снова забрался в кабину.

КАМАЗ заурчал и покатился по пыльной дороге, оставив за собой облако и запах бензина. А я остался во дворе, с письмом в руке и каким-то странным, теплым чувством внутри.

Вечером в доме царила редкая тишина. За окнами мелькал огонёк луны, а в комнате светила только старая керосиновая лампа — электричество снова отключили. Анжелика разложила на столе бумагу, обрезанную ровно по линейке, и аккуратно положила рядом карандаш.

— Ну что, будем писать? — спросила она, посмотрев на меня.

— Будем. Только по очереди, ладно? Ты первая, у тебя получится мягко, по-семейному.

— Хорошо, — кивнула она и начала выводить: "Дорогой Егор! Мы все были в изумлении и счастье, когда получили твоё письмо. Максим, Мария, и я — мы сразу заплакали, увидев твоё фото с Саори и теми, кто рядом. Мы очень рады, что ты жив и надеемся, что скоро сможем увидеть тебя дома..."

Пока она писала, я достал из старой шкатулки небольшое чёрно-белое фото, где были мы с Анжеликой и детьми. Ещё до войны. Смеющаяся Мария держала в руках ведро с рыбой, а Максим весь в земле — копал картошку. Я положил его рядом с письмом.

— Это пойдёт, как думаешь?

— Конечно. Пусть знает, что у нас всё не стоит на месте, дети растут. А ты… ты что-нибудь Саори напишешь?

Я кивнул и сел к столу. Написал свое письмо и сказал:

— И еще лучше, если я ей фото вложу. У меня ведь тоже есть одно, в гимнастёрке, ещё довоенное.

Я достал снимок, где я стою на фоне берёзы, с аккуратной прической и серьёзным лицом. В те дни всё казалось другим.

Анжелика посмотрела и улыбнулась:

— Подойдёт. Пусть увидит, каким ты был до всего этого кошмара.

Мы аккуратно уложили оба снимка в конверт и закончили письмо: "Мы также передали информацию в местную администрацию. Теперь знают, что вы живы — ты и твои товарищи: Кайрат Кульдегинов, Олег Всемьянко, Александр Железнов и Сергей Доброе. Надеемся, что это поможет вам добраться домой. Мы постараемся собрать денег и чем сможем помочь. Ждём вестей и верим, что совсем скоро вы вернётесь. С любовью и молитвами — Анжелика и Алексей."

Когда всё было написано и аккуратно вложено в конверт, мы переглянулись. Усталость за день накатала, но в сердце было тепло.

— Утром я отнесу его на почту, — сказал я, потушив лампу.

На следующий день я впервые вышел по-настоящему работать. Утренний туман ещё не рассеялся, а я уже был возле склада. Там меня ждали: старенький, но крепкий комбайн с замасленным капотом и два мужика из соседнего посёлка. Пожали руку, перекинулись парой слов, помогли мне забраться — и я почувствовал, как мотор подо мной глухо загудел.

Солнце вставало, медленно и уверенно, над полями. Я тронул рычаг — и покатил вперёд, вспоминая, как пахнет земля и как звучит труд, который, наконец-то, снова был мирным.

Прошла первая неделя на работе. Жизнь, казалось, начала принимать какой-то распорядок — пусть скромный, трудный, но всё же настоящий, мирный.

Анжелика вставала рано, помогала на складе, где нужно было всё — от учёта мешков до уборки. Ей платили не деньгами, а мукой и банкой сгущёнки раз в три дня. Но она не жаловалась.

Мария с Максимом всё чаще бегали к реке. Рыбачили вдвоём, молча, как взрослые. Иногда приносили три-четыре рыбки, иногда ничего. Я им всегда говорил: — Учёба — это тоже удочка. Папа обрадуется, когда увидит, что вы хорошо учитесь.

Я сам крутился у комбайна с утра до позднего вечера, успевал и подремонтировать что-то в деревне. Как-то вечером я написал письмо — Арине и Тимуру, моим детям и отправил по почте.

Прошло еще 10 дней, ответа всё не было. Я уже начал волноваться. Проверял ящик трижды в день. Даже в день свадьбы Димы — где я честно пытался радоваться, как положено — думал о письме.

Дима, сжав мою ладонь после тоста, вдруг спросил: — А ты всё пишешь своей Саори? — Пишу.И детям… — спросил я в ответ. Он кивнул, серьёзно: — Дети — самое главное. Саори сама это поймёт.

А потом… я вернулся вечером с поля. Был усталый, в пыли, хотел только умыться и лечь. Но, проходя мимо калитки, по привычке сунул руку в почтовый ящик. И нащупал.

Сердце дернулось. Я разорвал край и открыл.

"Папа, мы скучаем по тебе. Когда ты вернёшься? Нам так грустно без тебя. Я очень рада, что ты жив и здоров. Мы хорошо учимся, но и очень скучаем..." Буквы были неровные — детская рука. Это Арина. Я видел, как её лицо словно оживает перед глазами.

А внизу — приписка другим почерком, ровным и официальным: "Сейчас ваши дети находятся в интернате №42, г. Лангенберг, север Чехославии. Если вы желаете забрать их, пожалуйста, свяжитесь с администрацией по адресу..."

Я сел на порог, не замечая, как колени подогнулись. Держал письмо обеими руками, будто боялся, что ветер его унесёт.

— Папа едет, дети мои, — прошептал я. — Папа найдёт способ.

Так прошли ещё три недели. Деревня жила как могла. Комбайн мой стонал, но не подводил. Анжелика приносила домой всё, что можно было достать. Дети — молодцы, трудились и учились. Но письма... письма не приходили.

Ни от Егора, ни от Саори.

Анжелика начала переживать. Как-то готовила скромный ужин — тушёную картошку без лука — и будто невзначай спросила:

— Ты думаешь, они вообще вернутся?

Я пожал плечами, но голос держал уверенный:

— Конечно. Просто им, может, нужны деньги. Ты представь, путь долгий, еды надо, одежда. Они мужики. У них, может, и лучше чем у нас складывается. Саори, может, даже вместе с ними приедет — она сильная, она поможет.

Анжелика кивнула, но лицо у неё оставалось встревоженным.

— Лучше бы они заранее предупредили, что затишье будет. Мы ведь… ждём.

— Знаю, — сказал я тихо, глядя в окно. — Я тоже жду.

К концу первого месяца моей работы на комбайне я уже знал, что делать дальше. Решение зрело давно, но теперь оно встало в полный рост.

Вечером, когда дети уже легли, я сел за стол, протёр ладонью шею и сказал:

— Анжелика, я решил.

— Что?

— Заберу Арин и Тимура.

Она оторвалась от вязания:

— Ты уверен, Алёша? Путь неблизкий. Бумаги, деньги...

— Уверен. Я всё обдумал. Я больше не могу сидеть и ждать. Дети мои, и если они плачут по мне, я должен быть рядом. Я уже собрал часть денег. Остальное — добуду. Хоть буду землю копать, но поеду.

Анжелика посмотрела на меня как-то особенно. Не как сестра, а как женщина, которая знает цену слову «отец».

— Я помогу, — сказала она. — Сушёную рыбу продадим. Я на складе попрошу лишние смены. Найдём способ.

Я кивнул. Мы оба знали — это было правильно. И с этого вечера ожидание стало другим — ожиданием пути.

Спустя несколько дней, я отпросился от работы. Сказал бригадиру, что дело срочное, семейное — никто не возразил. Все и так знали: дети есть, письмо пришло, в интернате они, ждут отца. Путь предстоял длинный. ⠀ Я собрал самое нужное — документы, хлеб, сушёную рыбу, пару банок тушёнки, немного денег. Анжелика положила в рюкзак вязаный шарф для Арины, и ещё — две конфеты, завернутые в старую открытку. Путь предстоял на пятнадцать дней - туда и обратно. Электрички, автобусы, пешие переходы — всё уже было просчитано, деньги собраны в плотный конверт, привязанный к телу под рубашкой.

Перед самым уходом я попрощался. ⠀ Анжелика крепко меня обняла: — Береги себя, Алёша. И детей. — Берегу. Всех вас. ⠀ Максим подошёл, будто взрослый: — Передай привет Арине и Тимуру. И скажи им, что у нас рыбалка отличная. ⠀ Мария заглянула из-за двери: — Ты им расскажи, как я рыбу ловлю. Пусть знают!

Я усмехнулся, но в груди сжалось — гордость вперемешку с болью. ⠀ На дворе стоял сосед, дядя Валера. Уже в телеге запряжонную в туже лошадь, что и когда встретил меня на станции. — Ну что, сынок, поехали? Пока светло.

Рюкзак за спину, документы на место, в руках — список адресов и расписание пересадок. И шаг за шагом — путь, на который сердце шло вперёд ног.

Отдаляясь последний раз глянул на дом, где остались мои, и сел в телегу. Колёса скрипнули, и мы тронулись. ⠀ Впереди — дорога. И двое, ждущих меня в чужом интернате. Мои дети. Арин и Тимур. Я еду за ними.

Путь был долгим и утомительным.

Сначала — два дня в телеге с дядей Валерой до нужной станции. Пыльная дорога, ветер в лицо, ночевка в сарае у знакомого тракториста, который пустил переночевать без слов. Потом — электричка, потом пересадка, и ещё одна. Где-то меня подсадили до следующей точки на грузовике — мужики везли доски и не возражали, чтоб я устроился поверх груза. Где-то шёл пешком, опираясь на палку, чувствуя, как гудят суставы после каждого перехода.

Я почти не ел — берег припасы. Иногда угощали хлебом, где-то поделились сушками, где-то водой из колодца.

На восьмой день я увидел указатель:

Интернат №42.

Пыльная дорога вывела меня на окраину небольшого городка. Здание стояло серое, двухэтажное, с облупленными стенами и высоким забором. Ворота были приоткрыты, на входе — табличка выцвела под солнцем, но цифры были различимы.

Я остановился перед ними.

Глаза сами собой задержались на окнах — были ли они там, Арин и Тимур?

Стояли ли у подоконника, смотрели ли, как чужой человек идёт с рюкзаком за плечами, и думают ли: папа?

Я сделал шаг вперёд, постучал по калитке.

Изнутри вышла женщина в форме — видимо, дежурная воспитательница.

— Добрый день. Вы к кому?

— Я... отец. Арин и Тимур. Фамилия Вишков. Я приехал за ними.

Голос у меня чуть дрогнул, но я держался.

Женщина кивнула, словно ждала таких.

— Подождите здесь. Сейчас заведующая выйдет.

И я остался один, стоя у ворот. С серым рюкзаком за спиной, в выцветшей куртке.

Перед зданием, где ждали мои дети.

Минуты тянулись, как резина. Я стоял, будто вкопанный, чувствуя, как внутри всё сжимается — то от волнения, то от страха: а вдруг они меня не вспомнят? Вдруг они на меня обиделись?

Наконец дверь снова открылась. На этот раз вышла женщина постарше, в очках, в темном халате — заведующая. Суровая, но не злая.

— Алексей Вишков? — Да, я. — Дети вас ждали. Арин даже каждый вечер спрашивал — «папа придёт?»… Проходите. Они сейчас в столовой, я их позову.

Я шагнул через ворота, и будто камень свалился с плеч. Асфальт потрескавшийся, клумбы неухоженные, но всё родное — это было место, где они жили и, слава Богу, были живы.

Женщина повела меня через холл, по коридору — стены выкрашены голубым, кое-где детские рисунки. Сердце билось всё чаще.

— Папа? — услышал я вдруг.

Я обернулся — в коридоре стояли двое. Мальчик, вытянувшийся, чуть худоватый — это Тимур. И девочка, с большими глазами, сдерживающая слёзы, — Арин.

— Папа! — повторила она и побежала.

Я даже не помню, как опустился на колено и как они оба врезались в меня. Обняли так крепко, будто боялись, что я исчезну. Я почувствовал, как они дрожат, и сам не заметил, как заплакал.

— Прости, что долго… Я теперь здесь. Я вас больше не оставлю.

Они не говорили ничего. Просто держались. Потом Арин тихо спросила:

— Ты нас точно заберёшь? — Обязательно.

— У тёти Анжелики будем жить, с твоими братом и сестрой. У тебя теперь двое двоюродных — Мария и Максим. Дом не богатый, но там вас ждут.

Мы вышли на улицу и сели втроём на лавке у стены, и какое-то странное спокойствие разлилось в груди. Впервые за долгое время всё стало на свои места.

Дорога обратно была та же: электрички, автобусы, пешие переходы, но тише, чем я ожидал. Арин прижималась ко мне, когда мы сидели в транспорте, уставшая, но не спавшая — просто молчала, держась за мой рукав. Тимур сидел ближе к окну, глядел вдаль. За окнами проносились поля, покосившиеся заборы, ржавые вышки. Всё как в детстве, и как будто за сто лет ничего не изменилось, кроме того, что теперь я ехал не один.

— Пап, — Арин шепнула, — ты точно нас не оставишь?

Я посмотрел в её глаза — в них было столько детского страха и мудрости одновременно. — Никогда, — ответил я. — Даже если настанет новый конец света.

Она кивнула и положила голову мне на плечо.

Прошло еще неделька и вот добрались до районного центра, но уже вечерело. До посёлка — ещё два часа. Я вышел на одной из станций, нашел телефонную будку — нужно было сообщить Анжелике: «Едем втроем. Встречайте. Алексей».

На последнем участке пути нас подобрал знакомый тракторист на прицепе, обтянутом брезентом. Тимур вцепился в мой рукав, Арин прижалась к рюкзаку. Я чувствовал, как в груди копится какое-то новое, тихое счастье.

Когда с холма показались крыши деревни, Арин ахнула: — Это наш дом? — Да. Вон тот, с кривым забором. Там тётя Анжелика и твои двоюродные брат и сестра. И рыба, которую они ловят каждый день, — улыбнулся я.

Они стояли у ворот — Анжелика, Мария и Максим. Сначала молча. Потом Анжелика вдруг закрыла рот рукой и побежала навстречу. Арин немного испугалась, но я мягко подтолкнул её вперёд. — Это она. — прошептал я.

Анжелика обняла девочку так, будто она была родной. Потом Тимура. — Господи... какие вы маленькие. Алексей, они крошки...

Максим подошёл и, немного застеснявшись, сказал: — Привет. Я Максим. Пошли, покажу кроликов!

Мария схватила Арин за руку: — А я тебе покажу наше озеро! Только после ужина.

А я стоял посреди двора, не веря, что всё это действительно происходит.

Анжелика положила руку мне на плечо: — Теперь мы настоящая семья, брат. И если Саори приедет — и её примем. А пока — входи. Чай готов, рыба есть. Только хлеба мало…— опять она это сказала, словно оправдываясь.

— Рыба лучше хлеба, — ответил я.

И впервые за всё это время, мне захотелось остаться.

Я едва успел умыться, как Анжелика, поставив на стол кружку с едва тёплым чаем, села напротив, глядя с таким лицом, будто пыталась сдержать улыбку. — Знаешь, пришло письмо. От Егора. Я отложил ложку, в которой уже успел раствориться последний грамм сахара. — Правда? И что он пишет? — Пойдём, покажу. Оно у меня под иконой лежит. Спрятала — как будто амулет, — сказала она, уже направляясь к окну.

Я прошёл за ней, и через минуту в моих руках оказался конверт. Бумага ещё пахла дальними краями, чем-то дымным и немного чужим, но знакомым. Я сел у окна и начал читать:

Дорогая Анжелика!

У нас наконец-то хорошие новости. Все эти недели мы работали, не покладая рук — днём на стройке, ночью в подсобках. Иногда даже засыпали прямо на мешках с цементом. Бывало, что спали прямо у станков, на полу. Но мы были вместе — и это помогало.

За все эти недели нам удалось собрать небольшую сумму, и мы уже начали думать, как двигаться дальше. Мы учим китайский — по пару предложений в день.

Саори всё время рядом с нами. Она переводит, помогает договариваться с местными, находит, где дешевле купить еду, где подработать. Без неё мы бы долго плутали. И хоть она не профессиональный переводчик, но, по правде говоря, она стала нашей нитью к жизни.

И вот — чудо: неожиданное письмо от государственной администрации: они готовы оплатить наш проезд домой. Мы уезжаем через 13–15 дней. Сами не верим, но готовимся изо всех сил. Подали документы, подписали бумаги. Билеты, говорят, уже оформляют.

Я не знаю всех подробностей, как Алексей спас Саори, но я видел, как она на него смотрит. И я видел, как она сражается, чтобы мы не потерялись здесь. Благодаря ей — и, значит, благодаря вам — мы почти дома.

Обнимаю вас. Скоро увидимся. Ваш папа, Егор.

Я замер, вглядываясь в подпись. Егор... возвращается. Анжелика молча протянула второй лист — другое письмо. — И от Саори. Ты, наверное, это ждал больше, — сказала она мягко.

Мой Алексей,

Как же я скучаю. Твоё фото у меня всегда с собой. Я часто смотрю на него перед сном, и каждый раз — улыбаюсь. Улыбка у тебя тёплая. Такая, как в день, когда ты взял меня за руку в госпитале.

Мне очень повезло, что рядом оказались Егор и его друзья. Я боялась, что за время разлуки забуду русский, но они много говорили со мной, и я училась снова. Теперь говорю даже лучше, чем раньше. Они мне помогли с этим письмом. Они его оплатили, нашли переводчика. У них доброе сердце.

Я стараюсь копить деньги, чтобы приехать к тебе. Не знаю, когда именно смогу, но не отступлюсь. Мне не страшно. Здесь есть работа, жильё, тепло, и брат с сестрой рядом. Мы справляемся.

Как Арин и Тимур? Не забывай о них. Они важнее, чем я. Позаботься о них.

Ты милый на той фотографии, что прислал. Спасибо за письмо. Я его перечитывала много раз.

Вспоминай меня, иногда.

Спасибо за твоё письмо. И за то, что ты жив. С любовью, Саори.

Я сжал письмо в руках, чувствуя, как в груди сдавило. Значит, приедет только Егор. А Саори... позже. Если сможет. — Ну что, — произнесла Анжелика тихо, садясь рядом. — Расстроился?

— Нет... — сказал я и попытался улыбнуться. — Она там не одна. Всё хорошо.

— Лёш... — она посмотрела на меня чуть укоризненно. — Хотя бы мне не ври. Я же вижу — тебе хочется, чтобы она приехала.

Я кивнул, не находя слов.

— Слушай, ты и так её дождался. Она верит в тебя — и значит, приедет. Просто не сразу. Сейчас главное — что вы живы. А остальное... — Анжелика положила руку мне на плечо. — Остальное — наладим.

Я посмотрел в окно. На улице серели сумерки, над домами вспыхивали первые фонари на солнечных батареях. — Да... наладим. Спасибо тебе, сестричка.

— Спасибо, что вернулся, Лёш. А теперь... надо к встрече Егора готовиться. Хоть что-то приготовим — не с пустыми же руками.

Я остался сидеть с письмами в руках. Сердце било ровно, но почему-то глубоко внутри я знал — Саори приедет. Когда-нибудь. И мы снова будем вместе.

ЧАСТЬ 26 — ЗАКАТ

После того письма от Саори и Егора что-то во мне перевернулось. Я будто заново родился — с новой целью, с новым огнём внутри. Работал я усерднее прежнего: по утрам первым выходил, вечером последним возвращался, и даже когда глаза слипались от усталости, не позволял себе останавливаться. Хотел как можно быстрее собрать достаточно — на билет Саори, на встречу, на новую жизнь. Но это начало выматывать.

Анжелика быстро заметила, как я бледнею, как у меня под глазами темнеют круги. И вот однажды, когда я собирался выйти на работу в воскресенье, она тихо, но строго встала в дверях и сказала: — Лёша... не давай работе поглотить тебя. Мы с Марией сегодня сами всё по дому сделаем, а ты останься. Побудь с детьми. Им нужно твоё тепло, твоя рука, твой голос. Деньги — это важно, но не ценой тебя самого.

Я хотел возразить, но она посмотрела так, как когда-то мама — твёрдо и с любовью. — Мы тебе поможем. Обязательно поможем. И Егор, когда вернётся, не останется в стороне. Мы теперь все одна семья.

Я остался. И понял, что не пожалел.

Дети сдружились удивительно быстро. Арин и Тимур будто влились в наш дом, как недостающее звено. Каждый день Мария и Максим вместе с ними ходили в школу — вчетвером, весёлой гурьбой, переговариваясь и смеясь по дороге. По вечерам Арин и Мария возились с ведрами, удочками, иногда приходили с добычей — пара окуней, сорожка. Тимур и Максим устраивали «мужские разговоры» у костра, сочиняли байки, спорили, кто лучше метает шишки в банку.

Однажды, когда мы сидели под навесом во дворе вместе, и вечер клонился к ночи, Арин вдруг заговорила: — У нас раньше было много лошадей. Целое табу́н. Папа их знал по именам. Мама учила нас гладить их правильно — от шеи вниз, чтобы не пугались.

— А ты каталась? — спросила Мария, севшая рядом.

Арин кивнула. В глазах у неё блеснуло что-то светлое, но грустное: — Да. Папа сначала вёл, а потом — сама. Тимур боялся сначала, но потом не хотел слезать. У нас была любимая — Рыжуха. Самая быстрая, самая добрая...

Я слушал, и вспоминал: как в тот день мы с Арин и Тимуром жили в на посте, и как она тогда впервые за месяц улыбнулась — когда я показал ей рисунок лошади на стене. Мария слушала с раскрытым ртом. — А можно я когда-нибудь тоже на лошади покатаюсь?

— Если у нас будут лошади, — сказал я, — то сначала научишься ухаживать. А потом уже — кататься.

— Договорились! — весело сказала Мария.

Мы посмеялись. А в груди у меня потеплело: как же это хорошо — просто сидеть с детьми и говорить. Никакой войны, никакой разлуки. Только вечер, запах свежего хлеба из печки и детские голоса. И ради этого стоило работать до изнеможения. Ради этого стоило жить.

Время шло. Мне выделили старенький, но рабочий ЗИЛ — я начал развозил зерно, муку, уголь по окрестным сёлам. Работа была не такая тяжелая, но нужная. Порой, колесами по бездорожью, а порой в мороз — но не жаловался. Удерживала цель. Я знал, ради чего тружусь.

С Димой мы стали чаще видеться на дорогах. Вглядывались в фары, в номера встречных машин — иногда казалось, что ищем друг друга в потоке машин, как старые бойцы в строю.

В одну из таких встреч, остановившись на обочине у просёлка, он, немного помолчав, сказал:

— Слушай, Лёха… я тут узнал про одну девушку. Из соседнего села, через два перевала. Родители у неё старенькие, совсем одни живут, и она их тянет как может. Одежда у неё — совсем простая, пальто чуть не до ниток истёрто. Сам недавно о ней услышал. Говорят, тихая, гордая, никому в тягость быть не хочет. Я подумал... может, поможем?

Я кивнул. Слов было не нужно. Мы оба знали, каково это — быть никому не нужным. И я — несмотря на то, как дорожил каждой копейкой, что откладывал для Саори, — заставил себя открыть мешочек сбережений. Всё равно знал: Саори бы меня поняла.

В городе, в день выдачи груза, я свернул к рынку. Купил простое, но красивое синее платье, несколько рубашек. Зашёл в лавку — взял тёплый платок. Потом зашёл к Анжелике. Рассказал. Она, не раздумывая, собрала банку грибов, сушёной рыбы. Дима скинулся на муку и мешок угля. В сумме получилось достойно.

Бригадир, узнав про это, махнул рукой:

— Проезжай, заодно проверишь, как дорога через Рощевку.

Так я оказался в их селе. Подъехал к ветхому дому на окраине, и из-за двери сразу же выглянула девушка. Невысокая, русоволосая, в старом, выцветшем пальто. Босоногая, хотя на дворе было прохладно — видно, выскочила на сырую землю, заслышав мотор.

Я открыл задний борт машины, стал выгружать мешок муки, банку рыбы, ящик с разными припасами. Она вышла на крыльцо и молча смотрела, подобрав босые ноги и кутаясь в пальто.

— Это... вам, — сказал я, поднимая первый мешок. — От нас с другом. Возьмите, пожалуйста.

Она казалась растерянной.

— Я… я вас не знаю… — прошептала она. — Зачем?..

Я опустил глаза, поправил груз в руках.

— Потому что когда-то и нам помогли. Значит, теперь — наша очередь.

Она продолжала стоять у порога — в старом сером платке, с потрескавшимися, натруженными руками. Глаза у неё были карие, огромные, и в них читалось то ли недоверие, то ли страх, будто она не верила, что это не сон.

— Это вам, — повторил я, ставя у крыльца мешок с мукой и банку с грибами. — Тут ещё кое-что из одежды... и еды. Давайте, я занесу, а то неудобно тут на земле всё оставлять.

Она молча отступила, пропуская меня в сени. Дом внутри пахло травой, печным дымом и старой древесиной. Я занёс несколько ящиков, сложил их аккуратно в углу. Она всё так же молчала, и только когда я положил сверху аккуратно сложенное светло-синее платье, её губы дрогнули.

Из горницы вышла пожилая женщина — её мать. Она взяла дочь за плечи, глядя на меня влажными глазами:

— Ну, что ж ты, Алина... Гостя на пороге держишь. Скажи хоть спасибо доброму человеку...

— Спасибо... — тихо выдохнула девушка, будто её голос застрял где-то глубоко внутри.

Я смутился, покашлял.

— Это не только от меня. Там, в кабине, ещё немного денег от моего друга. Он вас не знает, но… сказал, что хочет помочь.

Поздоровавшись со старушкой, помог затащить оставшиеся мешки. Они звали на чай, суетились, но мне надо было ехать. Я оставил на столе свой адрес и сказал, что если что — пусть пишут. Или передадут.

— У нас... никто никогда… — голос девушки снова дрогнул, и она резко отвернулась, утирая ладонью щёку.

Я не стал давить. Не люблю слёз.

— Всё хорошо. Мы просто люди, Алина. Люди должны помогать друг другу. Особенно сейчас.

Девушка, наконец, сделала шаг вперёд.

— Вы… правда? Никто раньше… я даже не знаю, как вас зовут…

Я улыбнулся:

— Алексей. Друг Димы. Мы вместе воевали, а теперь вот — живём.

Я повернулся, чтобы уходить, но мать девушки подошла ближе и, дрожащими руками, сунула мне в ладонь маленький кулёчек из ситца.

— Возьми, сынок. Сушёные яблочки, от души.

Я кивнул, сжал тёплый узелок.

— Спасибо. Пусть слава Богу будет. Берегите себя.

Я сел за руль, завёл мотор. В зеркале заднего вида видел, как они стоят вдвоём на крыльце, и Алина машет рукой, пока грузовик не скрылся за поворотом.

И внутри у меня стало спокойно и тихо.

Я знал, что Саори поймёт. Что часть сбережений пошла на чью-то веру в добро. А значит — не зря.

Я вернулся поздно. Дороги после дождя были вязкие, колеса буксовали, но на душе было легче. Усталость исчезла. А в голове всё звучал голос Анжелики, сказанный мне утром:

— Когда ты помогаешь другим, Лёша, ты сам себе помогаешь. И даже Саори, я думаю, была бы тобой горда.

Так мы и начали помогать. Соседи, дядя Валера, кто кого — сирот, вдов, стариков… Вроде никто не объявлял: «давайте делать добро», просто само пошло. Кто деньгами скинется, кто банку варенья принесёт, кто крышу соседке починит, кто детям сапоги отдаст, что сын перерос.

Я честно… сначала скупился. Внутри всё ещё держал каждый рубль — на Саори, на поездку, на детей. Иногда даже ловил себя на том, что даю — а в душе думаю: «не наигранно ли это?.. не показуха?..»

Но в один из таких дней — утром, когда солнце ещё только просачивалось сквозь щели окна, я проснулся и сел на кровати. Что-то дёрнуло меня — открыть коробку с деньгами. Не сразу понял, зачем. Просто достал и начал пересчитывать.

И я… удивился. Почти полпути к Саори я уже скопил. Даже больше. Не роскошь, но доберусь. И сразу подумал: «зарплата через пару дней, ещё кое-что в конверте будет — я смогу отправить ей. Пусть хоть немного — но почувствует: я рядом».

Я нашёл Анжелику на кухне. Она месила тесто, дети копались во дворе.

— Анжелика, — сказал я, присев рядом, — похоже, скоро смогу послать Саори деньги. Полпути уже есть.

Она подняла на меня глаза и… улыбнулась. По-доброму, так, как только она умела.

— Господь тебя благословляет, Лёша. Ты помогаешь другим — и тебе возвращается.

Потом добавила, почти как между прочим:

— А ещё… сегодня или завтра должен Егор приехать. Ты же помнишь?

Я хлопнул себя по лбу:

— Совсем забыл! И ведь у меня сегодня смена. На мельницу уголь повезу…

— Ничего, — сказала она, вытирая руки о фартук, — я встречу. У Валеры лошадь с телегой возьму. Сама доеду, Марийку возьму, может. Ты только не волнуйся — езжай спокойно. Работа — это тоже молитва.

Я кивнул. Потом тихо посмотрел в окно. Там, за скрипучей калиткой, уже начинался новый день — и казалось, будто он несёт что-то особенное.

По дороге я то и дело представлял себе, как Анжелика встретит Егора. Как она сначала остолбенеет, потом кинется к нему, крепко обнимет… наверняка без слов, без крика, просто — прижмётся, и будет стоять, зарывшись в его грудь, будто боится, что снова отнимут.

А ЗИЛ ехал дальше. Солнце било по лобовому стеклу, дорога казалась длиннее обычного, всё будто растянулось. Подъехал к складу. Начали грузить уголь. Я смотрел на всё это, будто сквозь стекло — как из сна. Слышал лязг лопаты, шорох угля, голоса, но не был с ними. Мыслями я был совсем в другом месте.

Саори…

Я представлял, как передаю в руки конверт с деньгами на почте. Как она получает его. Как удивлённо улыбается. Как зажигаются её глаза.

"Я приеду к тебе" — вспомнил я её слова. И подумал: приедет. Обязательно. Я сделаю всё, чтобы она приехала. Чтобы снова села рядом, положила голову на плечо, взяла за руку… даже если у неё теперь ладони нет — я всё равно чувствую это прикосновение.

Вспомнились и Кэл, и Мая. Где они сейчас? Наверное, в Америке. Может, у них мужья, дети… Я найду их. Познакомлюсь. Посмотрю в глаза тем, кто рядом с ними — и просто кивну, по-мужски, без лишних слов. Мы прошли вместе такую бездну — что теперь уже и океан не страшен.

Теперь нет войны, — подумал я, поправляя воротник. Есть дружба. Есть память. Есть дорога вперёд.

И угольный пыль в воздухе пахла будущим.

Я вернулся домой раньше обычного. Даже сам не понял, что накатило — будто тянуло силой за грудки. С утра всё валилось из рук, мотор капризничал, тормоза сцепились не сразу. А потом как отпустило — и я поехал. Быстро, почти лихо, будто кто-то шептал мне на ухо: торопись, Алёша, не задерживайся. И вот, колёса скрипнули у родного крыльца.

Сошёл, поднялся по ступенькам, сердце — гулкое, как у загнанной птицы. Взялся за ручку двери.

Открыл.

И… замер.

Саори.

Саори?!

Она стояла посреди комнаты, в том самом углу, где раньше сушили травы. Свет от окна падал ей на плечи. Она не двинулась с места. Только смотрела. Не моргала. Не улыбалась. Губы дрожали, как будто и она не верила, что я настоящий.

Я шагнул.

Она — тоже.

— Саори… — выдохнул я, и в это мгновение всё внутри рухнуло. Все месяцы разлуки, все сомнения, усталость, пыль дорог, недосып — всё исчезло.

Я забыл про Арин и Тимура, не заметил Егора, который, кажется, только что был у печки. Даже Мария с Максимом — будто расступились перед этим чудом.

Она обняла меня.

Мягко, крепко, как будто боялась, что я снова исчезну. Я прижал её к себе, прижался щекой к её волосам — она пахла травами, дорогой, домом, надеждой.

— Ты… правда приехала? — выдохнул я, уже зная ответ.

— Я... здесь, Алексей, — прошептала она. — Теперь… рядом.

И всё. Мне не нужно было больше слов. Мы стояли посреди комнаты, как будто мир снова обрел смысл.

Я обнял её сильнее. Плотнее. Почувствовал, как её тело дрожит — тонкое, хрупкое, как будто сделанное из бумаги. Она всё такая же — немного прохладная на ощупь, с запахом дороги и тех дальних мест, где я её потерял… и где, кажется, нашёл по-настоящему.

Она всхлипнула. Слёзы скользнули по щеке — я почувствовал их на своей коже, но не стал говорить ни слова. Мне не хотелось её отпускать. Только не сейчас. Только не сегодня.

Мы стояли в центре комнаты, будто вокруг нас остановилось время. Я медленно оглянулся, не разжимая рук.

Егор стоял у печки, опершись на столешницу одной рукой. Его лицо — напряжённое, суровое, как у солдата, который всё видел. Но глаза… глаза смотрели с мягкой улыбкой и тихим одобрением. Он чуть склонил голову — вроде как:, держи её крепко.

Анжелика — у стены, рядом с занавеской. Она будто замерла, пальцы сцеплены перед грудью. Улыбка чуть дрожала, и в её взгляде было всё: и счастье, и воспоминание о своём собственном долгом ожидании, и тёплая благодарность за то, что мой путь тоже завершился.

Мария, с зажатой в руках кружкой, смотрела широко раскрытыми глазами, будто всё это происходило в сказке. Губы чуть приоткрыты, дыхание затаено — словно боялась потревожить момент.

Арин — рядом с ней, взяла за руку Тимура. Они стояли молча. Арин будто взрослее выглядела — лицо сосредоточенное, серьёзное, как будто понимала цену тому, что сейчас происходит. Тимур смотрел на меня и Саори с выражением надежды — как будто думал: а вдруг и у нас однажды так будет — навсегда вместе?

Максим возился у печки, но теперь застыл, крепко прижимая к груди свою деревянную игрушку. Он посмотрел на нас с тихим интересом, немного зависти даже — такой, детской, честной.

А младшие брат и сестра Саори — те самые, с фотографии — стояли ближе всех, чуть за спиной своей старшей сестры. Девочка держала за рукав брата, её глаза блестели от слёз, а он прижимал к себе сложенный кусочек ткани — может, подарок, может, платок. Они смотрели на нас, как будто только что увидели, что родина — это не дом, а человек, который тебя ждал.

КОНЕЦ