Ни сном, ни духом... Ритуал.

Глава 1

«Оденем спесивых, обуем гордых, накормим алчных, напоим пьяных, приветим подлых — всех мертвых проводим, туда им и дорога»

Полозья шуршали по наледи укатанной санями. Я тянула санки по пустой улице, деревня уже спала. Избы стояли тёмными глыбами по обе стороны дороги, только в одном окне мерцал тусклый огонёк - будто кто-то забыл задуть свечу или попросту не мог сомкнуть глаз. Луна висела низко, размытая декабрьскими тучами, и снег под ее светом казался синеватым, почти мертвенным. Темнота стояла такая плотная, что её, казалось, можно было потрогать руками. Я шла, верёвка от санок врезалась в ладонь, подошвы валенок ступали по мёрзлому снегу, и мысли крутились по одному и тому же кругу, как заевшая пластинка. Я прокручивала всё произошедшее сегодня снова и снова, но картина не становилась яснее.

Всё началось, вернее продолжилось, с того, что я почувствовала смерть. До тошноты, до скрипа собственных позвонков стало страшно.

Дашка.

Вот вроде бы только что она сидела и спала, прижавшись спиной к холодной церковной стене, но стоило подойти ближе, стало понятно, что из неё будто вытащили стержень и на чем она держится непонятно. Лицо белое, как свежевыпавший снег. Губы с синевой, дыхание поверхностное, едва заметное - грудь поднималась так слабо, что я не сразу поняла: дышит ли вообще. Я кинулась к ней не раздумывая, на одном инстинкте, и упала рядом на коленки.

— Дарья!

Она открыла глаза с трудом. Посмотрела на меня мутно, с таким выражением, которое я называю «синим экраном»: система ещё работает, но уже не понимает, что происходит, и вот-вот рухнет.

— Теть Вась… — голос проскрипел несмазанной дверью, — …плохо… мне…

Я лихорадочно принялась её ощупывать, поворачивать, всматриваться в каждое пятно на одежде. Никаких дырок, никаких видимых повреждений. Врубила на полную мощность свою «узи-диагностику», с перепугу охватила все тело ребенка сразу. Моментально заболела голова.

И ничего.

— Тебя кто-то ударил? Где болит?

Она с видимым усилием мотнула головой. Снова закрыла глаза.

Черт, что происходит? Почему я не могу понять, что с ней?

Паника накрыла с головой, я вскочила, оглянулась вокруг. Ни души! В церкви никого нет, все ушли, растворились, испарились! Даже прислужники свалили.

— Отец Аристахий! — заорала я так, что эхо выстрелило под сводами, заметалось, как птица в ловушке. — Отец Аристахий!

Дверь из притвора распахнулась. В проёме показался священник в тёмной рясе, видимо уже переоделся после богослужения. Взгляд его сразу упал на девочку, глаза сузились. Он почти подбежал к нам, склонился на вялой Дашкой и, как и я, принялся ее осматривать со всех сторон. И вот что интересно - движения неторопливые, точные, уверенные. Приподнял Дашке веко, вгляделся в глаза. Понюхал дыхание. Взял запястье. Помолчал несколько секунд - тяжёлых, как камни.

— Отравление, кажется, — сказал он, наконец. В голосе что-то дрогнуло. — На яд сие похоже. Нешутейный яд.

Нет, я, конечно, все понимаю, но как? Чем? Когда? Кто? И почему священник говорит об этом так уверенно?

Я снова вцепилась в детские плечи.

— Даша, смотри на меня! Смотри. Тебя кто-то чем-то угощал? Конфета, яблоко…

Она разлепила пересохшие губы.

— …пить... хотела…

Я уставилась на неё. Пить. Хотела.

— Тебе… дали воды?

— Да… — прошуршали слова, ― …горькая...

Так. Горькая вода.

— Кто дал тебе воду, Даш?

Она секунд пять молчала, потом еле выдохнула:

— Не помню… сбоку… не видела…

Я огляделась. У серебряного бака с освящённой водой стояли кружки.

«На бледную поганку похоже», — вклинилась Авоська, примотанная платком у меня под тулупом на животе. Именно сейчас она решила высказаться. Спасибо, Авось, очень вовремя. Но её «бледная поганка», похоже, вовсе не сравнение.

Только не может того быть, чтобы кто-то подмешал яд в освященную воду прямо в храме! Это как подсыпать что-то в протеиновый коктейль в фитнес-клубе - нагло, демонстративно и совершенно чудовищно. Или все-таки может? И что делать?

Я кивнула на кружку у серебряного бака.

— Кто-то подмешал дрянь в святую воду, — голос вышел хрипловатым, как будто горло перехватило.

Отец Аристахий посмотрел на кружку, и за пару мгновений лицо его сделалось серым.

— Нет… — выдохнул он, и в этом «нет» было всё сразу: отрицание, ужас, понимание. — Господи… кто ж мог осквернить храм Божий… кто на такое помыслил только…

— Кто угодно, — сказала я резче, чем рассчитывала. Внутри поднимался гнев. — Отец Аристахий, время. Вы же знаете, что делать.

Откуда у меня взялась уверенность, что старик, стоящий передо мной, специалист средневековой врачебной практики без понятия. Но взялась.

Дашка застонала, тело её обмякло ещё больше, голова наклонилась к плечу.

Старик встряхнулся. Что-то в нём переключилось - богослов на секунду отступил, и вперёд вышел кто-то другой, деловой и жёсткий.

— Несём ко мне, — сказал он, поднимаясь, — я кое-что смыслю в таких делах.

— В ядах? — я посмотрела на него внимательнее.

— В лечении, — поправил он негромко, подхватывая Дашку подмышки неожиданно крепко и умело. — За ноги берись! В миру лекарем я был, до пострига. Приходилось с разным иметь дело.

Вот ничуть не сомневалась, что что-то такое за душой у него есть - лекарь, ставший священником. Но удивляться некогда. Я подхватила Дашкины ноги, и мы вдвоём вынесли её из церкви.

На улице тоже не было ни души, народ как испарился. Деревня готовилась к ночи, где-то залаяла собака, где-то замычала корова и вновь стало тихо. Слава богу, дорога к дому отца Аристахия была короткой, но мороз к вечеру усилился, и снег скрипел под ногами неприятно, резко.

Изба священника оказалась небольшой, но ухоженной, с резными наличниками, с высоким крыльцом на пять ступеней, с крепкой дубовой дверью.

— Анютка! Аннушка! — крикнул отец Аристахий, толкая дверь. — Аннушка, поспешай!

Из глубины избы выбежала женщина с небольшой масляной лампой - полная, румяная, с таким лицом, что при одном взгляде на неё хотелось выдохнуть и почувствовать себя маленьким ребенком, чтобы добрая бабушка угостила вкусненьким. Бабушка ахнула, увидев бледное Дашкино лицо.

— Господи помилуй! — запричитала она. — Это ж Дарья! Савельевых, вроде.

— Савельевых. Бабку Хавронью сегодня поминал, внучка ейная. Отраву дали, — отец Аристахий уже укладывал Дашку на лавку. — Воды неси, тряпиц чистых. И не допытывайся покамест, после всё обскажу.

Аннушка засуетилась. Без лишних вопросов принесла воду, чистые льняные полотенца, какую-то берестяную коробку, помогла мне снять с Дашки теплую душегрейку.

Отец Аристахий склонился над девочкой: снова заглянул ей в рот, проверил дыхание, всмотрелся в глаза. Методично, как человек, который делал это много раз.

— Эх, — выпрямился он, наконец, — тащи корешок рвотный сюда. И уголёк еще. Да что ж ты стоишь-то, Анна? Живее!

— Уголь есть, — Аннушка уже лезла в сундук. — А рвотного-то нету… а нет, есть! Завалялся в уголку.

— Не годится. Долго лежал, — священник повернулся ко мне и, как бы между прочим, просто на всякий «а вдруг», поинтересовался. — Мож, купена есть у тебя, Василиса? Али живокость?

Я хлопнула глазами. Спросить меня о травах, да ещё старорусскими названиями, это всё равно что у филолога-лингвиста поинтересоваться ГОСТом на допуски для болтов. Пересечения минимальные. Я отрицательно мотнула головой и предложила единственное, что могла:

— А водой? Много воды, и два пальца в рот?

— Сумеешь?

Пожала плечами, что тут уметь? Только странно, если он бывший лекарь, то должен знать, как делать такие вещи.

— Коли есть рядом жонка знающая, то лучше ей с девкой молодой возиться, — священник словно прочитал мой вопрос. — Раздеть, почитай, до исподнего надо, а молодка стесняться мужика станет.

Ну да, особенно когда эта самая молодка богу душу отдаёт. Прям вот как начнет стесняться, как начнет... Чудится мне, что это сам батюшка совестится - и супружница его рядом, и я пялюсь без всякого пиетета.

Дашка застонала, и я моментально плюнула на все объяснения. Схватила принесённый Аннушкой кувшин, подскочила к девочке.

— Дарья, слушай меня. Сейчас выпьешь весь кувшин, потом наклонишься как можно ниже. Всё поняла?

— Зач… чем?.. — прошептала она.

Вот ведь характер. В двух минутах от последней черты, а всё ей надо знать.

— Пей!

Кувшин литра на два для обессилевшего ребёнка был тяжёл, пришлось держать. И помогать, буквально вливая воду силой. Несколько глотков Дашка сделала сама, потом попыталась отстраниться.

— Пей!! — а что, у меня тоже нервы. И потом: если она ещё в состоянии разговаривать, значит не всё потеряно. По крайней мере, на данный момент. — Выпить нужно всё! Поняла?

— Не могу… — захлёбывалась она.

— Можешь.

Какое счастье, что ни священник, ни его жена ничего мне не говорили. Аристахий наблюдал за моими действиями прищурившись, и явно одобрял, а Аннушка просто молча прижимала ладонь к губам.

— Шайку принесите, — бросила я попадье, и та едва не подпрыгнула, ринувшись выполнять не то просьбу, не то приказ.

Судя по полегчавшему кувшину, в Дашку уже было залито не меньше полулитра, и жидкость закономерно попросилась назад. Девчонка сама, без моего участия, согнулась пополам, едва не свалившись с лавки, и с жутким хрипом вывернула всё в тазик, который Аннушка едва успела подставить.

Полоскало её недолго. Остатки обеда вымылись из желудка вместе с водой, и она выпрямилась. Ей явно стало легче. Но зря она надеялась, что конец экзекуции уже наступил.

— Ещё раз давай, — я снова поднесла кувшин.

— Не-ет… — захныкала она, — мне уже лучше…

— Ага, вижу. Пей!

Наверное, выражение моего лица исключало вариант «откосить», потому что Дарья трясущимися пальцами вцепилась в кувшин. И всё повторилось.

Потом пошёл в ход толчёный уголь. Потом ребёнка затрясло от озноба, и Аннушка заквохтала рядом с ней не хуже наседки, укладывая на мягкую подстилку, накрывая пуховым одеялом, что-то приговаривая тихонько.

— Хорошо сладилось, — сказал Аристахий мне негромко. — Не растерялась ты, не стала жалеть, али пугаться. И выть по-бабьи не стала, страх пряча. Верно о тебе барин наш сказывал, есть в тебе сила лекарская. Рад я, что не ошибся.

Ах, вот оно в чем дело! Выходит, ни фига он не стеснялся. Выходит, знает обо мне больше, чем можно было бы думать, и сплетни до него отлично доходят. Но даже Злобину этот служитель культа до конца не поверил и решил воспользоваться случаем и проверить. И ведь не скажешь ничего, не возмутишься - он честно мне об этом сказал. Тот случай, когда правда обезоруживает. Хотя разозлил, да.

Прошло несколько минут, показавшихся мне длиннее часа. Я сидела на той же лавке, держала мою подопечную за руку и она, наконец, уснула. Цвет ее лица сменился с серо-пепельного на просто бледный, но на то, что яд нейтрализован полностью, надежды никакой.

— Пойдём, — тронул меня за плечо отец Аристахий, — почаёвничаем, Василиса. Небось в доме у тебя не очень сытно, а моя Аннушка шанежек напекла.

Я поднялась и только сейчас поняла, насколько вымоталась. Злость, страх, гнев - всё это куда-то схлынуло, оставив на дне тупое, ватное бессилие.

В доме священника я пробыла недолго, но ночь уже опустила на Уключье тяжелый беззвездный полог. Только мутная луна, которая прорезала тучи с грацией хирурга-неуча - вроде бы светит, вроде бы старается, но толку примерно ноль. И вот теперь я шла, двигала подмерзшими подошвами валенок по серой снежной грязи, тянула за собой санки и пыталась собрать мысли в кучу.

Мысли не собирались.

Мозг, привыкший к расчётам расстояний, к определению точного положения и коррекции ошибок в спутниковой геодезии, сейчас напоминал браузер с сотней открытых вкладок - ни одна не грузится, в каждой крутится бесконечный значок загрузки, а курсор «висит» и просто мигает. Вкладка первая: «кто отравил Дашку?» Вкладка вторая: «зачем?» Вкладка третья, риторическая и потому немедленно закрытая: «Почему я вообще здесь, в тридесятом царстве-государстве, с санками, вместо того чтобы сидеть дома с чашкой кофе и смотреть сериал про чужие преступления, а не участвовать в своих собственных?»

Я прокручивала цепочку событий по третьему кругу и никак не могла найти точку, с которой картина начинает выглядеть логично. В моём будущем отравления оставляли следы в лабораторных отчётах, протоколах токсикологической экспертизы и, при должном стечении обстоятельств, в новостях под заголовком «Жители в шоке». Здесь же всё маскировалось под «волю Божию» или «дурной глаз». Никаких лабораторий. Никаких протоколов. Никакой криминалистики.

Но уж кому, как не ведьме знать, что за любым «дурным глазом» стоит конкретная рука. Конкретный мотив. Конкретная дозировка. Магия и химия - и то, и другое подчиняется своим законам, которые надо знать и их не отменишь ни в шестнадцатом веке, ни в двадцать первом.

Санки зацепились за вмерзшую палку, застряли на повороте. Я дёрнула верёвку.

Что беспокоило меня больше всего? Да элементарное! Дашка обычная девочка, всем понятная, осиротевшая, как говорится, в ноль, без дома и единого гроша в кармане. Но на нее, теперь в этом не усомниться даже последний дурак, ведется охота. Вывод? Либо она видела что-то, чего не должна была видеть, либо что-то знала. Либо… а вот не приходит ничего в голову.

Веревку-то я дернула, но тут же споткнулась о выбоину в дороге. Едва не упала, поймала равновесие в последний момент.

— Отлично, — высказалась я в темноту. — Просто отлично. К списку проблем добавляем переломанный нос на ровном месте.

Темнота не ответила. Темнота вообще была сегодня неразговорчивой.

Моя родная калитка скрипнула так, словно специально ждала, пока я подойду, чтобы высказать всё, что она думает о позднем времени и отсутствии уважения к её петлям. Я протиснулась во двор и сразу почувствовала запах: дым и что-то сладковатое, черничное. Кутиха пекла? Это означало одно из двух: либо она пытается освоить домашнюю выпечку, либо… смотри пункт первый. Зная мою домовиху, с уверенностью можно сказать одно - при любом варианте развития событий, пирожки у нее получатся подгоревшими.

И как в воду глядела: стоило подняться в сенцы, как в нос ударил запах жженого хлеба. Но ругаться за нерациональный расход продуктов уже не было ни сил, ни желания, ибо я и сама далеко не эталон по части выпечки. Так что снимаем тулуп, скидываем надоевшие за сегодня валенки, отматываем с живота Авоську, непривычно молчаливую последние пару часов, и несем ее в спаленку. И только потом заходим в горницу и видим Кутиху.

― Хозяюшка, ― улыбка до ушей, треугольные зубки сверкают, в глазах неприкрытая радость и выдох облегчения. ― Живая.

— А что, были сомнения? — я демонстративно принюхалась. И тут же насторожилась: у домовихи был повод сомневаться, что я вернусь в целости и сохранности? Или она знает о случившемся? Надо бы выяснить, какими мессенджерами пользуется деревенская нечисть для обмена информацией.

― Так темень-то уже вон какая. Ночь на дворе, а вас все нету и нету. Беспокоились мы с Тимофей Еремеичем. А… Дарьюшка где? Я вот, пока вас ожидаючи, пирожков... напекла.

Тимоха, лежавший на лавке и настороженно за мной наблюдавший, правильные выводы уже сделал.

— Что с Дарьей? ― нервно дернул хвостом.

Я помолчала секунду, потом кивнула.

— Отравили, ― голос снова подвел, ответ получился сиплым. — В церкви.

Кутиха ахнула так, что с полки упала глиняная чашка и с сухим треском разлетелась вдребезги. Домовиха уставилась на осколки, потом на меня, потом снова на осколки, явно решая, что сейчас важнее, и достаточно ли я в бешенстве, чтобы вычесть из ее жалования за посуду. Но через секунду посуда была забыта.

— В церкви… — прошептала Кутиха. — Господи милостивый. В святом месте! Кто ж такое… смог?

Слышать о святости от нечисти было странно. Но не до того сейчас разбираться со странностями.

— Вот это я сейчас и буду выяснять, — виски вдруг закололо от внезапной ярости. Это что, опять меня начинает колбасить? Я же вот буквально днем всю, блин, разность потенциалов в церкви скинула.

— Жива? — снова подал голос Тимофей.

— Жива. Откачали. Она сейчас у Аристахия, священника. Слабая еще, чтобы ее домой тащить.

Кот промолчал, кикимора, глядя на меня скисла, и поздний ужин, из вчерашних щей и подгоревших пирожков, прошёл под аккомпанемент треска свечи и тревожного молчания.

Я ела щи, кислые, горячие, с разваренным пшеном, и снова пыталась сопоставить одно с другим, потому как кроме логики ничего не оставалось.

Итак. Кто-то вошёл в церковь. Налил в кружку из бачка с освящённой водой. Подмешал яд и дал Дашке. Никто ничего не заметил, потому что замечать было нечего: ну подносит кто-то воду убитому горем ребёнку, дело обычное, богоугодное даже.

Значит, женщина. На Руси мужчина, который на людях суетится возле чужой заплаканной девки, привлекает внимание, как красный пиксель на белом экране - сразу видно, сразу запоминается. Не принято. Не положено. А вот женщина с кружкой воды картина настолько привычная, настолько вписанная в местный код поведения, что её просто не замечают. Фоновый процесс.

И ещё одно, почти очевидное: она местная. Чужака в деревне чувствуют, как заусенец на гладкой поверхности - постоянно цепляет. По себе сужу, естественно. Стоит появиться кому-то незнакомому, и толпа непроизвольно перестраивается: взгляды чуть холоднее, спины чуть прямее, разговоры тише. Ничего явного, но есть. Я бы почувствовала. Значит, та, которая дала Дашке кружку, своя. Местная. Знакомая. Та, которую не замечают именно потому, что слишком хорошо знают.

Это был почти готовый портрет. Почти.

Оставался вопрос, который чесался в голове, как необработанное исключение: сама она додумалась или выполняла чужой заказ? Одно дело личная инициатива, и совсем другое, если за ней стоит кто-то, кто гораздо выше по архитектуре.

— Щец подлить? — спросила Кутиха, уже занося деревянный ковшик.

— Давай, — я подвинула плошку, — мне сегодня точно понадобятся силы. Для нахождения ответов на несколько принципиальных вопросов.

— Ответы в щах не водятся, — философски заметил Тимофей с лавки, где он занимал ровно треть пространства.

— Очень ценное наблюдение, Еремеич. Запишу в летопись мудрости.

Кот зевнул. Розовая пасть с острыми зубами раскрылась во всю ширину, демонстрируя полное безразличие к иронии. После ранения он еще не восстановился, целыми днями лежал вялый, заторможенный, по больше части сонный или спящий. А то, что хоть иногда разговаривает и самостоятельно подходит к своей миске уже прогресс.

После ужина я отправилась в свою светлицу. Достала из тайника под верхней балкой склянку - "чернила Правды", как мне хочется их называть. Тёмно-красные, густые и, вроде бы, ничем не примечательные. Но пахли иначе: словно бы чем-то металлическим. И да, я решила использовать артефакт, потому что ничего другого в голову не приходило.

Кусок бересты был припасён заранее, врановое перо заточено - осталось сформулировать вопрос. И вот тут я притормозила. Опять нужны правильные формулировки - дьявол, как известно, кроется в деталях.

Особенность моих правдивых чернил была в том, что они не отвечали на вопросы. Они исправляли ложь в утверждениях. Написал неточно - получи поправку. Написал правду - получи тишину, потому что исправлять нечего. Значит, логика простая: пишу утверждение с заведомо неверным именем исполнителя, максимально точно описывая всё остальное. Чернила видят ложь в имени и меняют его на верное.

Думаем вслух. Если написать просто: «Дарью отравила Фроська» чернила не шелохнутся. Где-то когда-то какая-нибудь Фроська действительно отравила какую-нибудь Дарью. Правда? Формально да. Поправить нечего. Поэтому нужна конкретика. Координаты, дата, обстоятельства - всё, кроме имени виновной.

И я вывела на бересте своим чертежным почерком:

«Сегодня в церкви Дарье Савельевой, дочери сгоревшего купца Савельева, из села Уключье, подала кружку… емкость для питья с отравленной водой Евдотья Паскудная из этого же села Уключье, живущая с семьей в избе-пятистенке на левом берегу по течению реки Илимени»

Чернила впитались мгновенно, береста даже не успела намокнуть. Просто поглотила текст, как сухая растрескавшаяся земля в июльскую жару первые капли дождя. Потом поверхность дрогнула.

Я ждала.

Буквы менялись медленно, по одной, извиваясь, как будто кто-то выводил их раскалённым гвоздём по шлифованной фанере. Я наклонилась ближе, щурясь в тусклом свете свечи.

«Сегодня в церкви Дарье Савельевой, дочери сгоревшего купца Савельева, из села Уключье, подала кружку… емкость для питья с отравленной водой Алена-травница из этого же села Уключье, живущая вдовой в срубной избе на правом берегу по течению реки Илимени».

Я выдохнула.

— Вот, значит, как, — сказала я тихо, откидываясь на высокую спинку заморского стула. Холодная ярость начала подниматься к горлу медленно и неотвратимо, как вода в подтапливаемом подвале. Я сжала зубы. Только не сейчас. Энергия, которую я скинула днём в храме, ещё не восстановилась, и это было, пожалуй, хорошо. Злость, не найдя выход, могла натворить дел, которые потом не объяснишь ни логикой, ни раскаянием.

Алёну-травницу в деревне знали все, и мне она тоже была известна. Это она выходила Дашку после первого пожара. Выходила, в том смысле, что девчонка осталась жить. В том смысле, что осталась калекой и год батрачила на неё за этот долг, пока за Дашку не вписалась я. Пока не выкупила «долг» - слово, которое звучало как «пожизненная аренда».

И вот теперь она попыталась Дарью убить.

Я смотрела на бересту и честно старалась найти объяснение. Объяснение чужим действиям. Понять мотивы другого человека. Зачем травить девку сейчас, когда можно было не лечить её год назад? Это явно была не случайность, это была реакция. На что-то, что случилось или изменилось недавно. Уравнение с одним неизвестным? Или с несколькими? И, кажется, я начинаю разговаривать сама с собой. Настораживающий признак, однако.

Рядом тихо зашелестело.

Авоська, судя по звуку, самостоятельно переместилась на столе. Как она это проделала, я не видела и, честно говоря, предпочитала не углубляться. Артефакты с фрагментированным искусственным интеллектом эпохи до Потопа имели свои взгляды на личное пространство. Обложка приоткрылась сама, по комнате прошёлся холодный шелест страниц, текст проявился на странице сам, без запроса, будто книга давно ждала момента и, наконец, решила, что терпеть больше незачем.

«Вопрос идентифицирован. Объект: Алёна, прозвище Знахарка, село Уключье. Вероятность совпадения с источником угрозы: 99,7%. Рекомендация: нейтрализация. Оптимальные методы: магическое устранение с имитацией естественных причин, либо физическое воздействие с минимальным следом. Вероятность обнаружения при соблюдении протокола: менее 3%. Дополнительная рекомендация: обращение к патронной сущности - Богиня Мара - покровительница. Запрос на вмешательство принимается в любое время».

Я уставилась на страницу.

Вот где она этому насобачилась? Корпоративный регламент отдела по устранению нежелательных элементов, версия шестнадцатого века? Или она всё-таки считала что-то из моей памяти пока я её таскала на животе? Потому что «вероятность обнаружения при соблюдении протокола» - это язык человека, который много читал технические инструкции и решил, что они применимы ко всему.

Я посмотрела на книгу. Книга посмотрела на меня. В той мере, в которой книга вообще способна смотреть.

— Авоська, — сказала я терпеливо. — Я не буду обсуждать варианты с «нейтрализацией». Ферштейн?

«Обсуждение является частью протокола эффективного реагирования», — отозвалась книга тоном обиженного алгоритма.

— То, что ты предлагаешь, обыкновенное убийство. В разных упаковках, с разными бантиками, с красивыми процентами вероятности обнаружения. Но под упаковкой всегда одно и то же. Да, убить просто. Но на это нужно иметь право, а мне его никто пока не давал, даже моя покровительница.

«Эмоции и нормативная моральная парадигма снижают эффективность принятия решений в критических ситуациях», — книга явно переходила в режим аргументации.

― Мне нужно знать причину, а мертвые не разговаривают. Да, можно еще раз использовать чернила Правды. Но зачем? Чтобы вместо реальных причин отыскать какую-нибудь банальность типа зависти? Алёна человек. Причем человек в пешей доступности - иди и спроси. Простое правило: если дело можно сделать без магии, иди и делай без магии. У этой Алены наверняка имеются болевые точки, в соприкосновении с которыми она станет говорить. А чернильный артефакт пригодится для более серьезных вопросов.

Я встала, прошлась по светлице. Ощущение, что разговариваю сама с собой, и непонятно в чем саму себя пытаюсь убедить не проходило.

― Я попробую решить задачу через доказательства. Через мотивы. Через то, чтобы человек сам понял, что натворил, как бы мне не хотелось придушить эту сволочь. Понимаешь разницу между «устранить» и «решить»?

«Рецидивизм в данной категории правонарушений составляет до девяноста процентов».

— Авоська.

«Да?»

— Заткнись.

Книга помолчала секунду и захлопнулась с глухим стуком. Тимофей, приковылявший из горницы и уже обосновавшийся на моей подушке с видом законного владельца, приоткрыл один глаз, проверил, не угрожает ли что-либо его покою, и закрыл обратно.

За печкой вздохнула Кутиха.

— Хозяйка, — позвала она тихонько. — Ты точно знаешь, что делаешь?

Ещё одна. Советчики, итишь их налево - весь дом, включая кота и древний артефакт. И каждый старается высказать мне свое супер квалифицированное мнение.

Но я помолчала. Потому что честный ответ был такой: не знаю. Точно я знаю одно, что сейчас, где-то в самой-самой глубине, меня душит гнев и желание стерву прирезать. Только вот когда включаются эмоции, выключается разум. Сначала нужно остыть. Потом подумать. Потом действовать.

Я вернулась к столу. Достала чистый кусок бересты, вытащила свинцовый «караташ» и начала писать.

Что писать? Да ничего особенного. Просто чертить возле имен фигурантов квадратики-треугольнички, цветочки-лепесточки, кракозябры или кораблики. У меня всегда так бывало в прошлой жизни, если ситуация заходила в тупик. Формулируешь проблему, записываешь и сидишь, водишь ручкой по листу, не думая что получится в результате. Своего рода синхронизация действием мелкой моторики и интенсивной работы мозга.

Структура плана проявлялась медленно, как изображение на фотобумаге в проявителе, которое сначала кажется пустым, потом вдруг начинает прорисовываться контурами, деталями, смыслом. Шаг первый. Шаг второй. Развилка. Возможные варианты реакции. Запасной путь, если первый не сработает.

Русь нынешняя - дикое место, без презумпции невиновности и без суда присяжных, но законы причинно-следственных связей работают везде и во все времена. С поправками на местность и обычаи.

Там, за забором, за воротами лежала тёмная притихшая деревня. Где-то далеко заполошно брехала собака. Свеча трещала, пламя дёргалось от всплесков моей нервности, тени ползали по стенам. Слова и предложения ложились на листок криво, старорусские яти перемешивались с функциональной четкостью орфографии будущего. Я чертила стрелки и кружочки. И только когда желание просто пойти и удавить гадюку в её норе окончательно оформилось в план, я отодвинула бересту, потянулась и встала.

— Ладно, Алёна, — прошептала я, обводя кружком ключевой пункт. — Давай разберёмся. По-человечески. Сначала.

Нужно идти. Прямо сейчас, не откладывая до утра. Потому что к утру Алёны может не оказаться дома. Её вообще может не оказаться: ни в деревне, ни в живых, вот в чём штука. Устранение Дашки, это не её инициатива. Так не действуют, когда травят из личной злобы, так действуют, когда выполняют… приказ, заказ, просьбу, что угодно. То, что мы с Дашкой придем в храм, не мог знать никто, а значит, бабенка не могла спланировать сегодняшнюю акцию заранее. Разве что отраву с собой таскала на всякий случай. Случай подвернулся, она воспользовалась моментом. Но. Сделала это бездарно: даже если Дарья не выкарабкается, несложно догадаться, что отраву дали в церкви и каким способом. Потом люди начнут вспоминать кто подходил к ребенку, кто наливал воду, а народ у нас наблюдательный и памятливый. Рано или поздно селяне придут к правильным выводам. А там и до сыскного приказа недалеко. Станут ли в том приказе церемониться с какой-то смердкой, тем более, что преступление совершено в церкви? Смешной вопрос. Да она сама там все выложит при первом же наезде на психику. Значит, заказчику нужно избавиться от глупой бабы раньше, чем начнутся разговоры.

Алёна была уликой. И оставалось ей, возможно несколько дней, а может и часов.

Я влезла в штаны, нашла в сундуке короткую мужскую куртейку, ушанку, перевесила на пояс Пустельгу.

Надо. Отвратительное слово.

Дорогие читатели, спасибо, что следите за развитием событий!

Глава 2

«С бесчестным человеком можно быть уверенным, что он поступит бесчестно, а вот за честным нужно всё время приглядывать, как бы он чего не вытворил»

Мороз стоял такой, что воздух, казалось, звенел при вдохе. Холод стал другим, не просто зимним, а каким-то окончательным, точно мир пересёк нулевой меридиан и теперь двигался в сторону, противоположную теплу. Я двигалась по улице, стараясь ступать аккуратно, но снег под ногами даже не скрипел - пищал. Деревня лежала в плотной темноте. Ни огонька, ни голоса, ни движения. Только луна размазывала по сугробам холодный синеватый свет, от которого тени казались гуще.

Дом Алёны стоял на отшибе.

Как я его нашла отдельная песня, которую мне пел Тимоха, когда я собиралась на рандеву со знахаркой. Сначала отговаривал, ссылаясь на знаменитую кошачью чуйку, мол, живет он долго только благодаря ей. Но потом все-же объяснил, как и куда мне нужно идти. Обяснял на пальцах (когтях) – мою карту он проигнорировал с высокомерием бывалого путешественника. Подозреваю, попросту ничего в ней не понял.

Так вот дом этот, когда-то крепкий, а сейчас ветшающий с усиленной скоростью, стоял на отшибе, прижавшись к частоколу, как нежеланный гость на чужом празднике. В единственном крошечном окошке, затянутом пузырчатой слюдой, горел свет – мигающий, словно кто-то двигался внутри, загораживая свечу. Не спит хозяйка.

Я остановилась у калитки и прислушалась.

Дворовая псина, тощая тень из-под крыльца, одно ухо торчком, второе отвисшее, меня учуяла. Пасть приоткрылась. Раздался не то рык, не то скулеж, я видела, как напряглось горло, как набирается воздух для лая, того самого, который в ночной тишине разлетится на всю улицу и разбудит половину деревни. Подняла руку, растопырив пальцы. Постаралась нащупать в сознании пса то место, где живёт сигнал тревоги, и мягко, без слов, его погасила. Пёс фыркнул. Растерянно мотнул башкой, будто потерял чутье на полувдохе. Зевнул так широко, что в лунном свете стали видны клыки - жёлтые, сточенные, честно послужившие - и уткнул нос в лапы. Лай так и не случился. Да и под крыльцом знамо теплее, зачем вылезать?

А вот калитка, зараза, скрипнула. В морозной безветренной тишине это прозвучало особенно оглушительно. Я поморщилась, остановилась, подождала. Тихо кругом. Скользнула во двор и остановилась на крыльце.

Чуть толкнула дверь. Заперто. Но по звуку засов деревянный, что значительно облегчает задачу – мне не нужно, чтобы меня впустили, я зайду сама. Достала Пустельгу, подсунула лезвие в щель, нащупала щеколду, Дальше элементарная физика: рычаг, точка опоры, минимальное усилие в правильном месте.

Ш-ширх…

Засов двинулся, дверь подалась. В лицо ударило тёплым воздухом, густым, пахнущим сушёной травой, чем-то пряным и чем-то ещё, что я сразу не опознала. А нет, опознала. Так пахнет страх, запах человека, который боится уже давно и успел к этому привыкнуть. А может быть он вовсе не пахнет, это для меня ментально воняет на всю округу.

Шагнула через порог.

Прихожая. Дверь в горницу. Уверенный рывок за деревянную ручку-скобу на себя. Шаг внутрь.

Внутри было именно так, как я представляла - полки вдоль всех стен, заставленные так плотно, что между горшками и туесами не осталось места для воздуха. Пучки трав с потолка, сушёные коренья. Две объемные торбы на полу, одна уже завязанная веревками по рюкзачному типу: связанная горловина и нижние углы мешка для переноски за спиной. На столе ступки, тряпки, кости какие-то мелкие, птичьи, нитки и толстая сальная свеча, которая коптила и роняла воск прямо на стол. Хаос. И остывающая печь почти в центре помещения.

И хозяйка этого хаоса. В правой руке скалка, в левой надколотый глиняный кувшин. Поза человека, который внезапно услышал не запланированный шорох в доме и пытался приготовиться.

Худая, лицо узкое, но довольно правильное. Такая же худая фигура в суконном выцветшем сарафане, в фартуке поверх, с тёмным платком на плечах. Светлые волосы едва собраны в косу, как бывает у человека, который лёг, но не смог заснуть, встал, и уже не заморачивается с расческой.

Она смотрела на меня, и в глазах было что-то странное. Не просто удивление. Не просто настороженность. Что-то плавающее, чуть расфокусированное, как изображение в окуляре прибора, у которого сбита юстировка. Брови чуть приподнялись, оценив мой мужской наряд, и на этом вся реакция.

— Василиса… — женщина выдохнула, и голос почему-то облегченно дрогнул, — разве жь дверь не заперта? Запирала же я… А ты чегось, постучаться не могла? Или кликнуть…

Как интересно. Мы с ней, вроде бы, не знакомы ни разу, а она ко мне, как к давней подружке.

― Вечер в хату… э… добрый, Алёна, ― споткнулась я на уркаганском выражении, означающем "жизнь ворам, процветать и крепнуть". Сама не поняла, с чего это меня на тюремный слэнг потянуло. Обстановка, наверно, навеяла.

Закрыла за собой дверь и прислонилась к косяку спиной, блокируя выход. Демонстративно обвела взглядом окружающий хаос.

— Красивая у тебя коллекция, — похвалила, складывая руки на груди. — Полный каталог местной флоры, только без паспортов образцов и надписей на склянках. И память у тебя, видимо, хорошая, если ты ничего из этого не путаешь.

— Не путаю, — ответила она чуть насмешливо, хотя явно поняла только последние слова из моего комментария. С громким стуком бросила скалку на стол, поставила кувшин. — Так тебе травки какой? Секретной, нашенской бабской, ежели ты в сю пору приковыляла?

Её настороженность исчезла. Появилась, а скорее всего, вернулась нагловатая, покровительственная манера разговаривать с собеседником чуть свысока.

— Собираешься куда? — кивнула я на мешки.

— В гости. К родне пойду, в город. Проведаю.

— Это в ночь-то?

— С утреца сразу.

— Не много ли гостинцев набрала? Тяжко, поди, с таким грузом?

Пустой треп, конечно, и мы обе это понимали.

— Своя ноша не тянет, — судя по ее поведению, угрозы во мне она не видела.

— Так-то да, только далеко до города по такому морозу пешком. Не околеешь?

Мне нужно было вывести ее из себя. Раздраженный человек теряет контроль над словами. Ну, если, конечно, он не супер-агент.

— Чего пришла? — не выдержала она, наконец, и в глазах мелькнуло то самое, провоцируемое мной, раздражение. — Чегось надо?

— Да, в принципе, ничего особенного, — а вот я постаралась выглядеть спокойно, хотя сердце работало в ускоренном режиме, — просто хочется знать, как в освящённую воду в храме попал яд, от которого едва не умер ребенок. И давай пропустим фазу отрицания. Это долго, скучно и ни к чему не ведёт.

Я отлично понимаю, что часть слов из моего лексикона ей попросту незнакомы, но главный посыл до нее дошел.

― Об чем ты? — разумеется, она изо всех сил попыталась сыграть недоумение. А жаль, сэкономила бы и себе, и мне кучу времени.

― Все-таки ты решила пойти по классическому сценарному ряду, ― нарочито тяжело вздохнула я. ― По-хорошему не хочешь, стал быть.

Не знаю, что сорвало планку, незнакомые слова или мое видимое спокойствие, но бабенка взвизгнула:

— Я травами лечу! Кто угодно скажет! А ты пришлая, ты сама ее и потравила!

И тут же осеклась, поняв, насколько нелепы ее вопли. Сработал стандартный рефлекс всех уличённых во лжи – перевести стрелки хоть на кого-нибудь.

— В чаше со «святой» водой, из которой пила Дарья Савельева, было что-то горькое, — я отлипла от косяка, сделала шаг вперёд, — что-то, что угнетает дыхание и нервную деятельность при избыточной дозировке. И ты отлично знаешь, о чём я говорю.

Молчание.

Я смотрела на неё и одновременно пыталась «пролезть» в ментал. Осторожно, как нащупывают слегой почву на болоте, попробовала найти в ней тот же рычаг, что нашла у пса во дворе. Точку, где живёт сигнал тревоги. Если его приглушить, человек расслабляется, становится чуть более открытым, чуть менее готовым защищаться.

И ничего.

Попробовала иначе - сменила «угол атаки».

Снова ничего.

Алёна смотрела на меня, и её взгляд, несмотря на взвинченные эмоции, оставался таким же - чуть плавающим, мутным, ускользающим. Что-то мешало, что-то создавало барьер.

Я скосила взгляд на стол и заметила то, на что не обратила внимание сразу: среди наваленного барахла стояла небольшая глиняная кружка, на треть полная тёмной жидкости. Причем часть этого же зелья явно пролито на столешницу. Она что-то пила из своего знахарского арсенала сразу перед тем, как я пришла. Может быть даже, когда услышала шорох в сенцах. И это что-то делало её нервную систему скользкой и недоступной. Я была далека от мысли, что человек, сумевший дать ребенку отраву будет пить успокоительное. Тогда от чего зелье? От страха? И чего же мы так боимся?

— Алёна, — я сменила тон. Добавила холод, добавила давление. — Я сегодня держала на руках умирающего ребёнка. Считала её пульс. Вливала воду через силу, пока она хныкала и просила остановиться. Она жива. По невероятной случайности.

Знахарка нервно сглотнула, но промолчала. Ни удивления, ни растерянности.

Она знает, что у нее ничего не получилось? Видела? Пряталась в церкви и наблюдала? Где? За каким столбом? Я же никого не заметила.

А ведь могла бы, едрить меня налево, если бы дала себе труд научиться считывать пространство. Хотя бы в радиусе десяти метров. Но мне же некогда! Я ж колбаса деловая.

― Ты все видела, ― я смотрела ей в глаза, не отрываясь. — Ты стояла и смотрела, как девчонка подыхает. И как мы с Аристахием ее несли, ты тоже видела.

Лицо Алены дрогнуло. Мелко, почти незаметно, еле уловимое смещение подбородка, но снова молча.

― Зачем? Зачем ты пыталась отравить Дашку? — похоже, это не она, а я начинаю терять терпение.

А она продолжает молчать, до белизны пальцев сжимая пальцами края старого латаного фартука.

— Тебя использовали, — я решила дать ей подсказку. Вдруг ухватиться за возможность себя обелить. — Дали задание, или заплатили, не объяснив последствий.

Долгое молчание было красноречивым, свеча коптила, тень на стене качалась туда-сюда, как маятник, который ищет вертикаль и никак не может успокоиться.

— Все так, — наконец, прошептала она, и я мысленно выдохнула, ― была плата. Обещались больше дать.

Ну вот, а пыталась доказать, что святее папы римского.

— Сколько? — да, мне было очень интересно, сколько в нынешнем веке стоит человеческая жизнь.

— Два десятка, — Алена безотчетно облизнула губы, — гривенок. Сребро.

Ого! Какая-то сиротка-погорелица и двадцать полновесных серебряных монет.

— И кто ж у нас такой щедрый?

Женщина, стоящая передо мной с каким-то лихорадочным блеском в глазах, этого вопроса, казалось, ждала.

— Ефим, — ответила сразу, без заминки, словно раскрытие подельника доставило ей удовольствие. Даже позволила себе непонятную победную улыбку. — Ефим-меняла. С торговых рядов. Рыжий. Одесная рука короче - под рукавом не видать, но заметно, как монетки держит. Сам ко мне пришёл. Сразу, как хибарка Савельевых погорела. Сказал: дай слабости девчонке. Чтобы слегла. Чтобы все видели, что Василиса черна, а ты нужна. Задаток в три гривны дал.

Голос её сломался на последнем слове. Что было в нем больше: жадности или сожаления, что так мало получила, я не определила. Дальше ее как прорвало, она словно исповедывалась, рассказывая взахлеб.

— Он сам потраву принёс. В склянке.― Алена щепотью показала размер склянки, явно решив пойти по предложенному мной варианту, ― пыль, сухая, белая. Сказал, пироги обсыпать, как маковыми зернами, сверху, а потом угостить на Святках, чтобы Дашка к тебе в избу занесла...

Ее торопливая трескотня настораживала еще больше, чем тупое молчание. Что-то не сходилось в ее словах. Вроде бы всё логично, но цепляет. А я не понимаю что именно.

— И сколько нужно было насыпать?

― Всю склянку, канешна…

Н-да. Не мелочился, гаденыш. В принципе, мое предположение, что алчная бабенка поторопилась с выполнением заявки и решила не дожидаться Святок, подтверждалось. Склянка с порошком маленькая, помещается в ладони, носить с собой необременительно. И, скорее всего, в воде ее содержимое теряет часть свойств, если «употреблять» порошок необходимо в чистом, неизмененном виде. Что тоже вызывает вопрос - почему так сложно? Почему нельзя подмешивать его в тесто, например, или начинку? И самое интересное: квалифицированная травница об этом даже не догадывалась, но и Ефим тоже, получается, не стал объяснять, почему нужно именно "сухое" применение. Значит он тоже не знал, просто передал инструкцию так, как услышал. Значит в этой цепочке есть еще и третий.

И тут у Алены случился прокол.

— Он сказал, что сонное зелье это. Кишкам слабость, и дрисня нападет сильная. Я ему поверила. Дура была, — травница подняла на меня взгляд, печальный, слезливый.

Только вот слишком много драматизма в нем было, как по мне.

Я смотрела на плачущую бабу и отчетливо видела без всякого проникновения в ментал - лжет. Вот именно сейчас она врет, как дышит. Знала она. Отлично всё знала. Просто ей не повезло с химией, хоть и знахарка. И то, что лоханулась с водой, она тоже просекла, придя к тем же выводам что и я. И то, что ей не простят ошибки сообразила.

— Чем же твоему Ефиму Дарья Савельева помешала? Девка и девка. Убогая, кривая. Твоими стараниями, кстати.

Я не сразу почувствовала: воздух в комнате словно стал другим. Не холоднее, не теплее - плотнее. Как будто то, что Алёна пила из кубка, дошло наконец до нужной отметки. Как будто страх, который она держала внутри всё это время, вдруг перестал помещаться в отведённое ему место и начал вытекать через край.

Её глаза изменились.

Быстро, резко. Плавающий, мутный взгляд стал острым, сфокусированным и при этом каким-то пустым. Та часть Алёны, которая разговаривала со мной, вдруг отступила, а на её место вылезло нечто другое. Более жесткое. Более простое. То, что не умеет договариваться.

— Зря ты явилась, — процедила она с кривой ухмылкой, похожей на оскал. И это были уже не её слова. Или её, но из такого слоя, куда нормальный человек обычно никого не пускает.

— Алёна, даже не пытайся… — попыталась я предупредить.

Но мои слова послужили спусковым крючком.

Она в неуловимый миг схватила со стола скалку и швырнула. В меня, разумеется.

Я отшатнулась, подставив локоть, и деревяшка двинула меня по руке, просвистев мимо головы. А Алена уже летела на меня, не как человек, как крыса, которую загнали в угол и терять ей уже нечего. Просто рванула вперёд с хриплым рыком, вырвавшемся из горла - сухим и страшным, как треск тонкого льда под ногами. Единственное, что я успела, перехватить её запястья и сжать так, что она завопила. Но тут же вывернулась, потянула руки вниз с такой силой, что у меня на секунду пропало ощущение верха и низа.

Пальцы разжались.

Крепко ударить её локтем в рёбра у меня получилось, но и только. Её гулкий, сиплый стон перешел в визг. Ярость и боль словно добавили ей сил, она кинулась на меня тараном, и мы вместе рухнули на пол.

Я вцепилась в ее руки, попыталась надавить коленом в живот, но она выгнулась и резко, как заправский уличный боец, врезала головой мне в нос. Вспышка боли, солёный вкус крови, мир сузился до размеров этой комнаты, этого пола и наших тел. Моя хватка рефлекторно ослабла, и мне лицо тут же вцепились скрюченные пальцы.

Бешенство, дикое, всепоглощающее на миг отключило сознание, выдернув из глубины что-то, мне самой неведомое до сих пор. Я рванула от себя её ладони с такой силой, что казалось еще чуть и переломаю тонкие кости к чертям собачьим.

Но Алена оказалась сильнее.

Мы, как две сцепившиеся кошки, катались среди осколков и рассыпанных трав. Грязно, бездумно, с визгом, с жуткими окровавленным лицами, больше похожими на перекошенные хари. Только боль, хрипы и дикий запах пота. И мое понимание, что она уже ничего не боится, и я ничего не сумею сделать. У неё уже нет тормозов, и вцепиться в мое горло, дурея от пролившейся крови, жаждет уже не человек. Эта бывшая женщина утратила человеческое подобие и стала похожа на взбесившегося зверя.

Не более, чем через минуту, она, навалившись на меня костлявым телом, потянулась к поясу. Моему. К Пустельге, о которой я в пылу драки забыла.

Отпихнуть навалившуюся на меня тварь я не успела. Ее пальцы сомкнулись на рукояти, рванули нож на себя, и всё, что я смогла сделать в следующий миг - схватить ее запястье обеими руками.

Мы замерли. Она сверху давила на нож, а я еле удерживала её руку. Лезвие смотрело вниз, в двух вершках от моего лица. Живая геометрия смерти: угол, расстояние, вектор усилия.

О чем я думаю, черт меня дери!

Она оказалась намного мощнее, чем мне показалось сначала. И крепче. Годы тяжелой крестьянской работы, знание снадобий: чем себя лечить, чем поддержать, и стимулятор, выпитый до моего прихода. Всё это против моей, в сущности, изнеженной тушки, весящей от силы пуда три с полтиной. Страх, животная злоба и зелье - всё вместе давало ей то, от чего я сегодня целенаправленно избавлялась.

Именно в эту секунду я поняла. Не умом. А тем местом, которое гораздо ниже, и в двадцать первом веке почему-то называется интуицией, хотя я предпочитаю слово «задница». Алёна не думает. Она убивает не потому что боится суда, не потому что защищает тайну. Просто то, что сейчас управляло ею изнутри, не знает других вариантов.

Я почувствовала, как острое лезвие медленно и неуклонно движется вниз. А ведь это мой нож! Я его хозяйка!

Клинок в руке нависнувшей надо мной твари дёрнулся, повинуясь моему приказу, чуть отвернул в сторону. Но сил все-равно не хватало. И тогда - не из расчёта, не вопреки решению, принятому час назад в тишине после ужина, а из той части себя, которую я до сих пор старательно не замечала - я отпустила. Не руку. Что-то внутри...

...Алёна отпустила нож.

Не выронила, именно отпустила. Пальцы разжались медленно, один за другим, как разжимаются пальцы человека, который очень устал держать. Острие ножа воткнулось в половицу возле моего уха. Женщина смотрела на меня, и в её глазах что-то менялось. Острое звериное выражение уходило, и под ним обнаруживалось другое. Растерянность. Удивление. Потеря. Необратимая, не требующая подтверждения. Что-то похожее на вопрос, который она уже не успеет задать.

— …ты…

Её тело обмякло. Я едва успела придержать эту массу, не дать свалиться на меня, отпихнула в сторону. Жизни в ней не было. Я знала это точно - научилась за последнее время.

- - - - - - -

Потом, уже дома, на лежанке под одеялом, я пыталась объяснить себе что же это было? Найти точную формулировку, выстроить модель. Не получалось. Это не было умение. Умение, это когда ты знаешь, что делаешь. Это было что-то другое. Это было как отпустить трос натяжения, который слишком долго держишь в руках, и почувствовать, как всё, что ты удерживал, начинает двигаться куда должно. Само. По законам, которые старше тебя.

Темная, черная сила, которая переполнила меня в тот смертельный миг, была холодной, липкой, мерзкой. Она существовала не в пространстве температур, а в пространстве совсем другого рода. Холод абсолютного нуля, который в природе недостижим, в формулах не существует. Предел, от которого стремится уйти всё живое, но достигает так или иначе. Эта выползшая из меня сила не ударила. Она просто пришла.

- - - - - - -

Кое-как, кряхтя, я уселась на полу.

В груди было что-то странное. Не торжество. Даже не облегчение. Что-то тяжёлое, плотное, холодное, как снег, внезапно набившийся в сапог.

Чего я хотела?

Собственно, что хотела, то и получила – возмездие. Красивое слово, конечно, но сломанный нос, отбитые ребра и расцарапанная физиономия как-то не воодушевляют на все эти красивости. Уработала паскуду и на том спасибо.

Что получила?

Вот тут не знаю, радоваться или… Или, в общем. Силу некроманта я не выпрашивала, но вот получите и распишитесь. Прямо день подарков какой-то: электричество и управление смертью, вернее, жизненными функциями биологических систем. Осталось выяснить могу ли я управлять «биологическими системами без жизненных функций», и тогда полный набор «удовольствий» будет в кармане. Еще бы уметь ими пользоваться, без риска быть сожженной на большом веселом костре, где-нибудь на лобном месте. В назидание потомкам. Поневоле вспомнишь спецпредложение скомороха Рябина.

В общем, кое-как поднялась, используя ножку стола, как опору. И колени, между прочим, не дрожали, что было неожиданно. Я ведь ожидала дрожи: адреналин там, все дела. Обморок от слабости. Или отходняка. Но тело, кажется знало то, чего не знали мозги.

Кривясь от ноющей боли во всем теле, поискала в этом бардаке что-нибудь чистое и мягкое, желательно полотенце. Нашла. Промокнула разбитый нос и щеки - кровило до сих пор, что неудивительно. Потом с убийственным спокойствием оглядела горницу, осмотрела полки, травы, горшки с мутной жидкостью. Подошла, понюхала чашу с тем, что валявшийся на полу труп употреблял перед моим приходом. Запах незнакомый, да и не мог он быть мне знакомым. Пнула скалку у ножки стола.

Одно плохо, я так и не выяснила причину такого смертельного внимания к Дашке. Но кандидат на этот вопрос у меня есть: Ефим-меняла, рыжий, правая рука короче левой. Не думаю, что травница соврала - зачем врать тому, кого уже считаешь покойником.

Всё остальное случилось само.

Я еще немного постояла над этим «само», как стоят над ямой, которую не копали, но в которую всё равно провалились, понимая, что оставлять труп здесь нельзя. Потому что труп - это вопросы, а вопросы - это следы. Холодная, практичная мысль. Я была ей благодарна за то, что она вообще пришла, потому как мозги уже пытались войти в режим энергосбережения.

Огниво нашлось у печи. Трут там же, в берестяной коробке, сухой и крепкой. Я чиркнула, высекая искру, поднесла затлевший огонек к пучку сухих веток, изображавших из себя полноценный веник, потыкала в пучки висевших под потолком трав, в тряпки, на деревянных полках. Огонь занимался мгновенно. В воздухе резко запахло горящим сеном.

Вот и славно.

Вышла. Плотно притворила дверь. Пересекла двор. Калитка вновь скрипнула. Пёс даже не поднял головы: моё воздействие всё ещё держалось, или просто устал от этой ночи раньше меня. Жаль его, старый уже. Может быть, прибьется к кому-нибудь.

Бежать необходимости не было, но шла я быстро, радуясь, что в темноте меня можно принять за мальчишку или молодого парня, возвращавшегося из гостей. Держалась теней, снег скрипел под ногами предательски громко, но деревня пока спала, и декабрьская ночь укрывала меня так же равнодушно, как укрывала всё остальное.

Нос ныл. Царапины на щеке горели на морозе. Я машинально считала шаги и остановилась, переводя дух, только возле своих ворот.

И вот тогда, за рекой, у дальнего края раздались крики.

Сначала один голос. Потом второй, третий. Потом уже не голоса - общий тревожный гул, который в любом веке звучит одинаково. И только тогда я обернулась.

На отшибе, над избушкой Алёны, небо стало рыжим. Огонь поднимался уверенно, в полную силу, и отсвет его плясал в низких облаках, окрашивая декабрьскую темноту в цвет, которому здесь не место.

Я смотрела секунду, не больше. Потом толкнула ворота и вошла во двор с ехидной мыслью: как-то подозрительно часто в Уключье начали случаться пожары. Думаю, совсем скоро заполыхает еще один. Возможно, дней через пять. Семь… Пока еще не решила.

Начало книги здесь, если что: https://author.today/work/467306.И спасибо, что вы со мной!

Глава 3

«Дисциплина — это решение делать то, чего очень не хочется делать,

чтобы достичь того, чего очень хочется достичь.»

Утро в шестнадцатом веке не поет цифровой мелодией из смартфона. Оно вползает нагло, без приглашения, через все щели сразу. Сначала добирается до пальцев ног, заставляя поджимать их, потом до носа, ты укрываешься с головой, потом, когда ты уже смирился с первыми двумя потерями, бьёт холодной ладонью в спину, и лежать дальше становится физически невозможно - не потому что проснулся, а потому что замёрз.

И всё оттого, что кто-то, не будем указывать пальцем, не растопил печь в знак протеста.

Таким способом Кутиха выражала свою обиду на то, что я пришла из «гостей» с кровоточащим носом, со следами ногтей на лице и на два часа засела в баньке на «первом» этаже перед зеркалом, с целью привести себя в порядок. В результате, после всех моих "медицинских" манипуляций, (а в основном после сдавленного мата и шипения от боли) щеки я кое-как залечила (день-два и следов не останется), хрящ носовой перегородки вправила, соединила, с удивлением поняв, что костная и хрящевая ткань вполне поддаются сращиванию под моими пальцами. Правда энергии на такое лечение ушло… вся, в общем ушла. До самого донца какая оставалась. И рассудив, что еще пара минут подобной «интенсивной терапии», я останусь ночевать здесь же – сил подняться наверх, в светелку, не останется от слова абсолютно.

Так вот, кикимора вчера стремилась мне помочь, но я ее послала далеко, (мне же нужно набираться опыта, даже если он будет из разряда «на собственной шкуре»), и она, поджав губенки, убралась за печь.

Зато под утро эта самая печь остыла совсем - воздух в доме стоял такой плотный и холодный, что, казалось, его можно было нарезать кусками и складировать в сенях.

Я кое-как открыла один глаз. Второй категорически отказался участвовать в этом мероприятии и остался закрытым.

«Тебя можно поздравить? Твой разбитый нос, наконец, заставил тебя выпустить свою суть. Достижение века!» — высветились ехидные зеленые буковки во внутреннем радиусе зрения.

— Авоська, — сказала я в потолок, даже не пытаясь посчитать, сколько энергии эта пергаментная сволочь вчера из меня выкачала, если даже без контакта взаимодействует с моими родными мозговыми нейронами. — Я сплю.

«Нет, ты лежишь с открытым глазом и думаешь. Это принципиально разные процессы».

— Есть о чем подумать, знаешь ли. А еще лучше кое о чем забыть.

«Тебе снились кошмары? Твоя совесть бунтует? Чувство вины гложет? Тонкая душевная организация не может смириться с произведенным тобой насилием? В то время как организм физиологически совершенно спокойно, даже удовлетворенно, принял в себя чужую смерть? У вас, Василиса Александровна, раздвоение-с?.. Вы бы определились, госпожа – вы ведьма или погулять вышли?»

Какая она разговорчивая с утра. И она опять меня провоцирует.

— Знаешь, Авось, из тебя психиатр, как из меня борец сумо. Но твой посыл понятен. Рефлексия мне может слишком дорого стоить.

«Брависсимо! А сейчас в лес!»

— Не поняла…

Книга лежала на подоконнике, я специально убрала её туда с вечера, подальше от изголовья. Не сработало.

«Тебе что, понравилось, что какая-то худосочная шмыга завалила тебя с одного пинка? Лыжи смазаны. Погода лучше не бывает. Минус двенадцать, безветренно, наст держит. Ты вчера обещала себе выйти рано утром. На зарядку».

— Я много чего себе обещала, — всё-таки пришлось откинуть одеяло. Холод немедленно захватил освобождённую территорию. — Я обещала себе защитить диссертацию до тридцати пяти, выучить итальянский и перестать есть печенье над клавиатурой. И, между прочим, обещания выполнила. Ну, почти. Итальянский я знаю со словарем. Н-да…

«Сейчас ты в мире, где нет ни диссертаций, ни итальянского, ни клавиатур. Зато есть лыжи и свежий воздух».

Зелёный текст в глазах мигнул и погас.

Я сползла с лавки и встала на пол. Холод ударил в ступни, как счёт за коммуналку после января - неожиданно и в полную силу. Накинула рубаху, нашарила подпояску, накинула платок, вставила ноги в валяные тапочки. Оделась, короче. Заглянула в зеркало. Оно, кстати, стояло возле изголовья лежанки – никто, кроме Кутихи, приволочь его из баньки не мог. И я догадываюсь, почему она это сделала. Чтобы мне стало стыдно - в стеклянной серебристой поверхности отражалась опухшая физиономия с черно-фиолетовыми «очками» под глазами и застывшими коричневыми корками крови на носу. А еще ныл затылок и ребра. А ведь я рассчитывала сегодня проведать Дашку.

Нет. Только не с такой физией.

Расчесала по-быстрому спутавшиеся волосы, сложила лодочкой ладони, накрыла ими нос, и направила в него импульс силы – немного, совсем чуть-чуть - заживет быстрее.

Тимоха, развалившийся у меня в ногах на лежанке, лениво открыл зенки, мазнул по моему лицу янтарным взглядом, но высказался совсем на другую тему. Более злободневную.

― Трындец, какой колотун, ― он покосился в сторону кикиморы, сидящей возле печки с видом борца за свободу, идущего на несправедливую казнь. ― Кто-то договор не исполняет. Может тебе, Вась, её на мороз выставить, раз она его так полюбила?

— Пожалуй, выгонять мы ее не будем, — сказала я, не дожидаясь еще какого-нибудь дельного предложения, ― просто я не пущу ее в лабораторию.

У меня давно зрела мысль, предоставить Кутихе доступ в подвал, чтобы свои зелья она перестала готовить там, где готовит еду. Да и удобнее в подвале, есть где развернуться, и хранить всякое-разное можно без опаски. Кикимора не могла сама туда попасть, дом заблокировал это помещение от ее подпространственных прыжков. И правильно сделал, между прочим.

― Ла…тория? ― острый нос нечисти смешно дернулся. Любопытство страшная сила.

― Печь растопи, обиженка, ― приказала я, направляясь в сенцы. Утро для меня всегда начиналось одинаково: ведра, колодец, вода, дрова. Двадцать пять шагов от крыльца туда, двадцать пять обратно, и так раза четыре. Можно больше, если Кутиха решит, что нужна постирушка. Потом охапка дров, тоже раза три туда и обратно. Чем не зарядка. Но Авоська сказала в лес, значит, в лес. Будем считать, что искусственному интеллекту виднее.

И потом, если обращать внимания на тянущую боль в переносице, на периодически подкатывающую тошноту от вчерашнего соприкосновения с внезапно проснувшейся некросилой, жить вообще станет настолько невыносимо, что легче повеситься от замаячивших в будущем «грандиозных» перспектив.

Словом, вскорости вода была в избу доставлена, дрова сгружены в подпечье, легкий голод проигнорирован, полушубок и шапка-ушанка надеты.

Во дворе я присела затянуть крепления лыж, стараясь не смотреть на черного умника, выползшего за мной из дома под предлогом сходить по-маленькому. Но как тут не смотреть, если он чинно уселся напротив, и, не мигая, выпялился на лыжи.

― Еремеич, ― не выдержала я, ― иди в дом. Не возьму я тебя с собой.

Усы возмущенно задрались вверх.

— Тимох, у тебя брюхо только-только пришло в норму. А лес не санаторий с тёплыми полами и компрессами по расписанию.

Кот молчал. Это был тот красноречивый вид молчания, что означают «я тебя слышу, но не согласен и запомню этот разговор».

— Может быть через недельку… две… я тебя с собой возьму, — пошла я на уступку. ― И вообще, в доме теплее. Шел бы ты, а?

— Дома, — сказал Тимоха с интонацией профессора, вынужденного объяснять очевидное нерадивому студенту, — Кутиха затевает большую стирку. Ты же вчера изгваздалась в юшке так, что даже исподнее красно.

Я посмотрела на него. Он посмотрел на меня.

― Нет, ― пусть у меня в доме на одного оскорбленного в лучших чувствах индивидуума станет больше, но… ― Ты остаешься дома. Я всё сказала.

Тем более, я на десять минуточек. Может на полчаса. Туда и обратно. Чтобы Авоська успокоилась.

Небо над деревней умудрилось очиститься от ночных облаков, и стало прозрачным до неприличия. Солнце висело низко, как оно и положено на этой широте в это время года, светило без особого тепла, зато исправно - нормальный источник освещения без претензий на обогрев. Снег вокруг избы лежал нетронутым, ровным, с лёгкой коркой наста, которая поблёскивала в утреннем свете.

Я оттолкнулась палками.

Лыжи сразу пошли мягко, с тем шелестящим звуком, который означал, что скольжение хорошее, что ближайший час будет именно таким, каким должен быть.

Начинавшийся сразу за моим огородом лес все-таки воодушевлял - ели прямые, в обхват, с рыжеватыми стволами, между ними берёзы, голые, с тёмными метками на белой коре, похожие на схему созвездий, которую кто-то нарисовал небрежно и второпях.

Я шла и дышала. В двадцать первом веке это, кажется, называлось «осознанность» и практиковалось под руководство приложения с успокаивающим голосом. Здесь это называлось просто «идти по лесу», и работало, как ни странно, эффективнее. По крайней мере, для меня.

Место для зарядки искать было глупо, здесь везде, куда ни глянь тренажерный зал. Чем тебе сугробы не маты, а низко растущие ветки не перекладины? Самое оно. И через несколько минут интенсивного скольжения по подмороженному снегу я остановилась. Лыжи отстегивать было лень, поэтому попробовала присесть прямо так. На лыжне. Хотя бы согнуть колени под острым углом. Попробовать. После вчерашней схватки, больше похожей на тупое пиналово и кусалово, тело двигалось как на несмазанных шарнирах. И само-собой, колени отреагировали так, будто их обладательница только что нарушила какой-то важный природный закон. Сухой хруст, сдвиг центра тяжести, лыжи немедленно поехали в разные стороны с видом делового сотрудничества, направленного против меня. Я удержалась чудом, интуицией и рефлексом геодезиста, который на автомате ищет вертикаль в любой ситуации.

— Приседания отменяются, — сообщила я окружающим соснам.

Хихикнула над собой – знала ведь, что так будет. Откуда этот дух неоправданного авантюризма?

Может, выпад попробовать? На лыжах, ага...

Какая падла за моим левым плечом науськивала меня на подобную аферу непонятно, но выпад вперед я таки сделала.

И кто бы сомневался - задняя лыжа приняла самостоятельное решение двигаться в направлении, не согласованном с остальными частями тела, я описала в воздухе нечто среднее между взмахом крыльев и жестом отчаяния, и со всей дури плюхнулась боком в сугроб. Снег немедленно забился за воротник, холодный, мокрый и торжествующий.

Я лежала на спине и смотрела в небо. Небо было безупречным. Совершенно, издевательски безупречным: ни облачка, ни птицы, только бледная синева и низкое солнце, которое светило на происходящее внизу с полным равнодушием.

Снег за воротником таял неприятно, но терпимо.

Плюнув на элегантность (кто меня тут видит) я поднялась, отряхнулась, насколько это было возможно, поправила крепления и решила, что зарядка на сегодня закончена - организм получил достаточную встряску без дополнительных усилий. Аве!

Пришло время подумать о хлебе насущном. Вернее, о зайцах. Поэтому еще минут пять я двигалась вглубь леса, потом заметила что-то похожее на звериную тропку у излучины ручья, там, где заячьи следы шли густо - целый перекрёсток заячьих мнений, судя по количеству следов в разных направлениях. Остановилась, прислонила палки к дереву, решив закрепить одну из петель возле тропы, на кустике с алевшими из-под снега ягодами.

Узлы вязались… ну… пойдет. Высота над настом - три пальца. Угол петли - под заячий прыжок. Место - у поваленного дерева, где след идёт по одному пути, не распадаясь. Закрепила, поплевала на всякий случай от сглаза, и с чувством выполненного долга поехала дальше. И так три раза. Четвёртую петлю поставила у старой ели с раздвоенным корнем и тут-то и услышала голоса.

Человеческие. Негромкие, но в зимнем лесу воздух промёрзший и плотный, звук распространяется как на пустом складе, где каждый шорох слышен в трёх углах сразу.

— ...да ставь ты глубже. Вон там, у берёзы. Видишь след?

— Вижу. Верьвь толстовата, Еська.

— Обычная, вяжи.

― А ежели егеря боярские тут вот? Потом подстерегут...

― Какие егеря, дурень. Кто сюда сунется? В энтом лесу токмо Пантелей и дюжил, а нонешние так, шелупонь. Да и то, на кой им зайцы? Им лось нужен да кабан, гордость свою да боярскую потешить. А нам шкурки да мясо. Продадим в Кречевской слободе, купим соли, может, муки ржаной.

Я замерла.

Медленно, без лишних движений, присела за шершавым сосновым стволом.

Трое. В тулупах, залатанных явно не первой, не второй, и даже не третьей латкой поверх. Одна над одной. Лыжи старые, дышащие на ладан. Топорики на поясах, у крайнего два ржавых железных капкана звякают. Лица такие, какими бывают лица людей, которые давно и привычно мёрзнут, голодают и ни на что особенно не рассчитывают. Кстати странно, вроде бы нормальные здоровые мужики, руки-ноги есть, головы на плечах тоже, почему полезли в чащу? Приблудные? Или беглые? Ну, это точно не мое дело.

Тот, что казался поздоровее, тыкал палкой в снег, второй вязал петлю - неплохо, надо признать, с пониманием дела. Третий курил. Я даже глаза потерла от удивления. Дымок тянулся вверх тонкой струйкой - безветренно.

Я смотрела и думала. В двадцать первом веке это называлось «браконьерство» и влекло за собой штраф, административный протокол и, в особо серьёзных случаях, уголовное дело. В шестнадцатом веке у этого явления не было специального слова, но суть не менялась: три мужика с капканами на боярских угодьях, без всякого на то права. Если они наткнутся на какого-нибудь смотрителя, неприятности будут иметь физическое воплощение, быстрое и болезненное. Но егеря здесь не было уже больше двух лет, о чем они, судя по всему, были в курсе. Лес в их картине мира - это не экосистема с балансом и популяционными кривыми, а просто место, где есть еда, если знать где искать. Я понимаю их логику, и… ничем, в сущности, от них не отличаюсь.

В общем, наблюдала, слушала, запоминала. Не специально, просто так работает голова, привыкшая искать и отмечать ориентиры. В данном случае, где именно стоят капканы, какой след мужики оставляют, куда пойдут дальше.

Потом дунул ветер, слабо, но достаточно. Сосна надо мной скрипнула. Один из мужичков, тот, что покрупнее, обернулся, прищурился в мою сторону. Я не двигалась. Он смотрел секунды три, потом махнул рукой - «показалось» - и повернулся обратно.

Ху-ух…

Я выпрямилась только тогда, когда скрип их лыж затих в отдалении, отряхнула снег с тулупа. Постояла секунду, глядя в ту сторону, куда они ушли, подхватила палки, оттолкнулась, и лыжи пошли вперёд - тихо, привычно, с тем же шелестящим звуком. Где-то далеко стукнул дятел - раз, другой, потом ему стало лень.

И все же, в любом веке, при любых обстоятельствах, утро с лыжами в лесу лучше утра без них. Хотя бы потому, что мозг, насильственно депортированный в век без интернета, кофейных автоматов и элементарной возможности загуглить «как не умереть от простуды в 1573 году», требовал тактильной разгрузки. Новый след в снегу. Новый поворот лыжни. Утренние тени между елями. Воздух звенел - сухой, чистый, морозный - будто кто-то выключил все фоновые процессы и оставил только ядро системы: небо, лес, скрип снега и я посередине этого великолепия с сине-фиолетовым носом и видом человека, который пришёл не туда, но намерен сделать вид, что так и задумывалось.

Лес стоял неподвижно. Смотрел. Оценивал мои кривые попытки совместить фитнес-рутину с выживанием, и явно воздерживался от комментариев из вежливости.

И тут лес вздрогнул.

Рычание. Не предупреждение, слишком хрипло, затравленно. Звук доносился откуда-то из нижнего регистра, с металлическим призвуком, будто кто-то тянул наждачкой по ржавой железяке. Шел он справа, из густого ельника, где снег лежал нетронутым и ровным.

Я остановилась. Перевела дыхание. Прислушалась.

Рычание повторилось: короче, слабее, с обрывками скулежа, вклинившегося в него, как помехи в дешёвом динамике. Но в этом звуке было то самое отчаяние, которое не перепутаешь ни с чем и не обоснуешь рационально. Это была не охота. Это была боль. Та её разновидность, от которой не убегают, потому что уже некуда.

Я свернула с лыжни.

Ветки ельника хлестали по тулупу, норовя попасть по лицу, видимо, лес всё-таки решил высказаться. Но я шла на звук. Не потому что хочется, а потому меня сцепило с тонкой, противно звенящей нитью готовой оборваться жизни. Хочу я того или нет, но разговоры о страхе тут уже неуместны, как и о целесообразности моего поведения.

Ели расступились неохотно, как бюрократы перед человеком с правильными бумагами.

Волк. Точнее, нечто среднее между волком и крупной дворнягой неопределённого происхождения. Чёрный, с узкой мордой, рёбрами, чуть ли не торчащими через шкуру, и задними лапами, намертво зажатыми в железных челюстях капкана. Вокруг тёмная корка запёкшейся крови, смешавшейся со снегом в уродливый узор. Зверь лежал на боку, и грудная клетка его ходила ходуном, часто, неровно, как старый вентилятор, который вот-вот выйдет из строя, но пока держится из чистого упрямства.

Увидев меня, он попытался приподняться. Оскалился. Но сил хватило только на хриплый выдох и вздрагивающие губы. Гибрид, отметила я, приседая на корточки. Волкопес. Или псоволк. Кто его разберёт по местной классификации. Неважно. Важно: чужой и странный. И в капкане.

Вопросы посыпались сами собой. Почему здесь? Почему один? Выгнали из стаи за генетическое несоответствие? Не вписался в доминантную иерархию? Или сам ушёл? А может, просто оголодал настолько, что рискнул пойти на запах падали, не учуяв железо под снегом? Такие звери аномалия.

Я вытащила из-за пояса Пустельгу.

Сталь блеснула на холоде, коротко и честно, без красивостей. Убить. Быстро. Гуманно. Зверь мучается, лапы размозжены, инфекция уже наверняка ползёт по венам. Оставить его здесь значит просто растянуть приговор. Убить, значит закрыть собственную обязанность с пометкой «выполнено». И об этом можно не думать, если не смотреть в глаза.

Я подняла нож.

А вот зверь на меня смотрел.

Не на клинок. Не на руки. Глаза в глаза, коричнево-жёлтые, с расширенными от боли зрачками. Без безумия и без страха. В них читалась усталость, глубокая, как зима в этом лесу, и что-то ещё, что я не сразу смогла опознать. Не мольба. Скорее констатация факта: я здесь, ты здесь, что дальше? В этом взгляде не было просьбы. Была проверка. Выдержишь ли ты вес чужой боли?

Я опустила нож. Рука дрожала, блин.

— Ладно, — пробормотала я, убирая Пустельгу обратно в ножны. — Давай попробуем. Только сразу договоримся: если укусишь, я тебя брошу. И совесть меня мучить не будет нисколечки.

Он не рычал. Только следил глазами, как я осторожно подхожу ближе, как склоняюсь над капканом, осматривая механизм. Железо ржавое, стоит тут, наверно, со времен царя Гороха. Но сработало. На излом, зубья вошли в плоть выше скакательного сустава. Кровь уже не текла, ее на снегу было более, чем достаточно.

— Хочешь еще немного пожить, придется терпеть, — предупредила я. Не потому что думала, что он поймёт слова. Но интонацию понимают все. Собаки. Дети. Взрослые, которые притворяются, что не понимают.

Я упёрлась ногой в рычаг капкана, взялась за дугу обеими руками. Металл был холодный и неподатливый. Навалилась всем весом. Суставы в запястьях хрустнули, но капкан дрогнул. Зубья разжались на сантиметр. Зверь завыл, тихо, сдавленно, с присвистом.

— Ещё чуть-чуть, — прошептала я, чувствуя, как пот катится по спине под тулупом, пропитывая рубаху холодной полосой. — Терпи. Или не терпи. Главное не сдохни раньше, чем я закончу. Хотя бы из вежливости.

Ещё рывок. На этот раз я не давила силой, использовала рычаг, смещая центр тяжести. Щелчок. Дуга отошла. Задние лапы освободились, но зверь не дёрнулся, не попытался вскочить. Просто лежал, дыша часто и неровно, и смотрел.

Я достала из сумки кусок льняной тряпки и аккуратно промокнула рану. Зверь дёрнулся, заскулил, оскалился. Но даже не попытался вырваться или укусить. Понял что к чему, выходит.

Раны я перевязала быстро: стянула края тканью, зафиксировала лапы лубками из наломанного тут же орешника, обмотала той же льняной тряпкой, разорвав запасной кусок на полосы. Потом посмотрела на зверя.

И вдруг, медленно, с усилием, он протянул переднюю лапу и положил её мне на валенок. Просто положил. Тёплую, дрожащую.

Я сглотнула. Это уже, извините, ни в какие ворота не лезет.

— Ой, вот давай не будем, — поморщилась я. Не хватало мне тут благодарностей от всяких полудохлых скелетов. — Рано мне спасибо говорить. Хотя бы до тех пор, пока не поправишься. А там посмотрим, что с тобой делать.

Взвалить его на плечи оказалось задачей уровня «перенести северную стройку в южные регионы зимой». Зверь весил килограммов пятнадцать-двадцать, а то и больше - худоба обманчива. Кости, мышцы, инерция боли плюс гравитация, которая ни в каком веке не делает скидок на добрые намерения. Естественно, первая попытка была неудачной. Как и вторая. Третью я делать не стала, в конце-концов вокруг лес с кучей веток, а в моей сумке вполне годный моток веревки. Волокуша и только она, иначе никак.

Что только не лезло мне в голову, пока я тащила полудохлую находку за собой, ухватив веревку и изображая гужевой транспорт на минималках. Сначала вспоминала конструкции «ледянок» для снегоходов из легких композитных материалов, или на худой конец из алюминия. Красивых, похожих на низкие ванны из пластика с ребрами жесткости на днище. Собственно, от снегохода я бы сейчас тоже не отказалась. Но чего нет, того нет, а связка хвои, нарубленная и наломанная мной, и кое-как сплетенная веревкой, оказалась вполне пригодной для задуманной мной авантюры. Ветки обвились друг вокруг друга создав относительно упругую подстилку, куда я с грехом пополам перевалила пса. Или волка? Да по-фиг. Главное, он стоически терпел все мои манипуляции, и меня это устраивало. Он обмяк на мягкой хвое, как мешок с мокрым песком, тяжёлый и безвольный, и не сопротивлялся.

Через полчаса вымораживающего передвижения по едва видимой лыжне, мысли свернули в более приземленную плоскость: переломы я ещё не лечила, разве что собственную переносицу. В принципе, я вообще не особо много лечила. Только вот ортопедия в двадцать первом веке это, рентген, гипс, реабилитация, протоколы, согласования. В шестнадцатом это трава, молитвы, припарки из подорожника, в лучшем случае нога примотанная к доске и надежда на то, что организм сам разберётся. Но если я справлюсь… Если кости срастутся правильно, если инфекция не возьмёт своё, если я найду способ жестко фиксировать суставы и… менять «конструкцию» костей. Тогда это будет не просто спасение зверя. Это будет прецедент. Прототип. Алгоритм.

Если я смогу правильно состыковать кости волкопсу, я… возможно… смогу помочь Дашке. Да, подспудная мыслишка, что зверь послужит учебным пособием не вызвала отторжения, наоборот воодушевила. Только… смогу ли?

Мысль была негромкой, но прицельной. Дашкина хромота - старый вывих, неправильно сросшийся перелом (пока не знаю что). Год боли. Год компенсаторной походки, когда тело работает на износ, перегружая здоровые суставы, пока не начнёт сыпаться позвоночник. Я видела такое.

Если смогу…

— Сумрак, — сказала я вслух, обернувшись посмотреть груз и заодно хоть чуть-чуть передохнуть. — Будешь теперь Сумраком. Как тебе? Нормально?

Пес тихо фыркнул. То ли от боли, то ли вместо согласия, то ли просто потому, что я тихо бубнила что-то, ему непонятное, как сломанный радиоприёмник, а ему уже было всё равно.

― Ладно. У меня нет лицензии на зоопарк, зато есть лицензия на упрямство. Бессрочная. Считай, что тебе повезло.

Лыжи снова поплыли. Солнце поднималось в зенит, погода начала портится, снег внезапно стал липким. Ветер вспомнил о моем существовании и решил, что я достаточно прохлаждалась без него. Лес ожил, пророча метель и заставляя шустрее двигать ногами.

Вскоре он поредел. Впереди показался знакомый поворот к избе, и над трубой поднимался дым: ровный, сизый, домашний. Скорее всего, кикимора не только верхнюю печь протопила, но и нижнюю, в баньке, не забыла. Тимоха наверняка дрыхнет на лавке, или делает вид, и уши повёрнуты к двери, а Авоська засекла время и готовит речь о дисциплине и пунктуальности.

Ждут. И они и дом. Вот теперь я это всё отлично ощущаю. Прогресс, однако.

Дорогие читатели! Буду бесконечно благодарна за лайки, сердечки и комментарии!

Глава 4

«Договор по предоставлению чудес»

1. Исполнитель обязуется сращивать кости ладонями и волей, полностью минуя гипс, рентген и реабилитацию двадцать первого века.

2. Заказчик в лице раненого зверя (наблюдатели: кот, кикимора и коза) принимает риски "паровозного" воя, запаха будущей медицины и гнева соседей сельчан шестнадцатого столетия.

3. Оказанное «добро» не подлежит возврату, обмену или обжалованию и работает строго по схеме: «отработал — вырубился — проснулся героем».

4. Все претензии направлять к старому дубу, где сквозняк ледяной, зато логика ближе к кошачьей природе.

Подпись: Утверждено Василисой, оператором нелицензированного чуда и самовольным целителем двух эпох.

— Ты в своем уме?! Где были твои мозги?! Ты, вообще, нормальная?!

— Нет.

—Это не передаваемо! Ты кого в дом притащила?!

— Тимоха, дай пожрать.

— Вы только посмотрите на нее! Она сидит себе как ни в чем ни бывало, и жует! Каким местом ты думала, когда тащила сюда этого... Из лесу! Дикую тварь!

Я хохотнула про себя. Знай мой кошак произведения Киплинга, он бы так не вопил про «диких тварей из дикого леса».

— Ты, как всегда, чрезвычайно гостеприимен.

— Гостепр-риимство?! — взвился кот. — Я в бешенстве! Если тебе жить надоело, это не значит, что мне моя жизнь не дор-рога! Ты что твориш-ш-шь, ведьма?

— Я творю добро, — отозвалась я. — По крайней мере, сегодня это именно так называется.

— Добро?! — Тимоха подпрыгнул на печи и вдруг зашипел самым натуральным образом, длинно, зло, с таким надрывом, будто в него вселился змеиный хор. — Ш-ш-ш! А если нас твое добро потом по углам да закоулочкам разнесет?

Он соскочил с печи, метнулся по лавке, шарахнулся к окну, снова к печи. Казалось, ещё чуть-чуть, и начнёт выть на луну, хотя луны в горнице, слава богу, не было. А я с удовлетворением следила за его прыжками, констатируя практически стопроцентное выздоровление. Вот что стресс животворящий делает!

— Хватит! — прикрикнуть на хвостатого все же стоило. Иначе не остановится. — Ещё немного, и я решу, что у нас в доме вместо кота паровозный гудок.

— Я предупреждаю! — снова взвыл Тимоха. — Я не желаю, чтоб он тут подох! Или чтоб ожил и всех нас сгрыз!.. А что такое паровозный гудок?

— Очень громкое приспособление, которое изобретут только через триста лет, — я откусила хлебную краюху. — И если сравнивать с громкостью мява, приняв за еденицу одного злого черного кота, то это где-то примерно в тысячу кошачих воплей.

Тимоха открыл пасть, но видимо даже у него контраргументов не нашлось - он поперхнулся собственным возмущением и тише, почти трагически, промямлил:

— Он смотрел на меня, как на закусь. К обеду.

— Не перевирай. Сомневаюсь, что он тебя вообще видел, — парировала я.

Тимоха возмутился было ещё раз.

— Я всё равно не одобряю, — буркнул он, и его хвост заметался из стороны в сторону. — Он зверь! Зверь в избе жить не должен!

― А то, что в этой же избе спокойненько живут и нелюдь, и нечесть это нормально, да? ― спросила я, начиная терять терпение.

― Так это… у него и… и блохи, небось!

— Блох мы обсудим потом, — отрезала я.

Кот издал странный звук, не то кашлянул, не то снова собрался завыть, но я указала на него пальцем.

— Значит так. Если ты ещё раз сочтешь возможным на меня заорать, можешь сразу паковать манатки и кочевать к дубу. Там волков нет, только сквозняк, но тебе он ближе по духу.

— Я не ору, — кот моментально сдал назад. — Я… я выражаю обоснованную тревогу.

— Выражай её молча.

Виновник кошачей истерики лежал внизу, в подклети, в баньке. Там тепло, двери закрыты. Там я постелила ему старую шкуру, на которой валялась сама в самый свой первый день попаданства. Никто, кроме меня туда не войдет (я сумела поставить малую печать-замок), но и волкопес оттуда не выйдет и Пеструху не тронет. Хотя ему сейчас точно не до своенравной козы, которая при виде зверя вовсе не забилась в угол, как можно было ожидать, а издала что-то среднее между "бе-е" и боевым кличем народа маори и долбанула загородку, отделявшую ее от остального хлева. Спасибо скоморохам, сделали стойло на совесть – не развалилось от козлиного пинка. Пришлось усмирять рогатую: ментальная угроза в виде визуальной картинки того, как ее выгоняют на мороз без «выходного пособия», быстро привела хулиганку в чувство и она перешла в режим нейтралитета. Сумрак на всё это не отреагировал никак. Он тогда просто был в полуобморочном состоянии.

Кончено, когда я несколько часов назад со скрипом втянула волокушу в подклеть, мои домашние спустились вниз и… сцена встречи могла бы быть впечатляющей. Но один мой взгляд пресек всяческие комментарии на корню. Кот, правда, недовольно распушил хвост, вздыбил шерсть, обошел зверя по кругу и с оскорбленным видом умотал обратно в горницу, с хорошо читаемым выражением на морде: «Мы еще поговорим».

Зато Кутиха, попыталась запричитать что-то в духе «на кой нам нужна эта головная боль».

— Василисушка, так ведь… сначала этот волк всех перепугает, потом… начнёт выть по ночам, потом… соседи подумают, что мы тут волчье гнездо завели, потом… придут с вилами, потом…

— Стоп, — перебила я. — Всё. Картина большого звездеца понятна. Но мне сейчас плевать на конец света в первую очередь и на ваши с Тимохой страхи во-вторую. Или наоборот… Не суть. Короче! Свечи, полотенца, ножницы, чистые тряпки, кипяченую воду. Всё сюда! Быстро! Мне нужна твоя помощь. Или ты исполняешь договор или двигаешь на все четыре стороны. Прямо сейчас.

— А я вот чую, что скверное будет, — все равно продолжала она, недовольно зыркая на Сумрака, — чую, то ли выть он будет, то ли лапой дёрнет, то ли дух из меня вышибет...

— Не переживай, твой дух я тебе обратно верну, — пообещала я, — с некоторых пор у меня на подобные дела допуск. Правда, я еще ни разу этого не делала, как раз на тебе и потренируюсь.

Кикимора зыркнула на меня исподлобья, но углубляться в тему не стала.

И вскоре банька на первом этаже стала похожа на лекарский притвор. Все свечи, какие есть, были расставлены так, чтобы не оставлять тени. Сумрак, уложенный на две соединенные скамейки, тихо вздыхал иногда, как кузнечный мех, у которого отняли разом и огонь, и работу. А я выстригала вокруг ран шерсть, методично, слой за слоем, обнажая повреждения. Клочья черной, жёсткой, чуть сизой шерсти липли к пальцам и к кусочкам мокрой ткани, которой я оттирала грязь, будто не хотели отпускать тело, к которому приросли. Пес лежал смирно, я бы сказала, с достоинством, если бы не дёргался слегка при каждом прикосновении. Терпел. Смотрел в потолок с видом пациента который поневоле признаёт авторитет врача.

— Умница, — шептала я тихо. — Не двигайся.

Он и не двигался.

А Кутиха внимательно следила за каждым моим движением. Что и говорить, пропала в кикиморе настоящая лекарка, не то что я, и возможность мне помочь в лечении она не упустила. Суетилась рядом с кувшином чего-то терпкого, с резким запахом, куда периодически макала свежую тряпицу и подавала мне.

— Ох, горе-то... ― продолжала она бубнить на пределе слышимости ― ох, хозяйка мне бедовая досталась... Зверя лесного в дом принесла, будто так и надо... А ежели он оклемается да учинит... ой, не хочу и думать...

— Вот и не думай, — вклинилась я в ее бормотание. ― Лучше отвар приготовь какой-нибудь хороший. Из ромашки, из коры ивы. Нам надо пострадавшего напоить. Есть у тебя в загашнике такие травки? Только погуще. И добавь туда листьев чёрной смородины и тысячелистника, сколько есть. Это как антибиотик… э… — я помедлила, подбирая слова, которые имели хоть какой-то смысл в шестнадцатом веке, — это будет щит от порчи ран. Чтоб гнилостный жар не пошёл.

Кутиха кивнула деловито, как медсестра, получившая чёткое назначение, и исчезла. В свое подпространство надо понимать, оно у нее вместо чулана. Тут же словно из ниоткуда появился запах, да такой, что любой аптекарь двадцать первого века упал бы в обморок. От зависти или от аллергии, это уж как повезёт.

— И мне бы пожевать чего, хлебушек с икоркой сооруди что ли, — ей вдогонку крикнула я. Хотя, могла бы и не орать, слух у моей домовихи всем на зависть. — А то я и без завтрака, и без обеда. Есть хочется так, что желудок скручивает.

Раны были хуже, чем я думала там, в лесу. Зубья капкана прошлись наискосок - не просто прокусив шкуру, но и словно прожевав ее. В одном месте я заметила неестественный угол кости, которую не нужно было трогать вообще, но путь на волокуше до избы сделал свое дело – доломал и вывернул. Кожа вокруг уже начинала наливаться темнотой, и это мне категорически не нравилось. А уж запах, сладковатый, тяжёлый, с оттенком железа и разложения, наверное, будет чудиться мне еще долго.

Я опустила ладонь на загривок зверя и закрыла глаза.

Сила пошла не сразу. Сначала под пальцами отозвалась только горячая шкура, потом где-то глубже, под мясом и сухожилиями, проступила неровная боль. Я «увидела» её не глазами, а тем особым внутренним зрением, которое приходило всякий раз, когда надо было просмотреть вслепую. Теперь я видела не кровь, не кожу, а структуру: кость – трещина, слом, смещение, мелкий осколок давит на сосуд. Кость словно повело, как сырую доску от жара и воды. Сустав - отёк, жидкость в сумке. Мышцы - спазм, но волокна целые. Картина складывалась, как трёхмерная модель в инженерной программе.

— Держись, Сумрак, — шепнула я.

Осторожно положила ладони на лапу. Тепло. Не жар, а ровный нагрев, направленный, как луч лазера. Я начала тянуть нити. Кость не кожа, не мышцы - кость, это арматура. Её нельзя просто «склеить» или «зарастить». Её надо выровнять, зафиксировать, дать клеткам команду на регенерацию, обеспечить микроциркуляцию, снять механическое напряжение. Я чувствовала, как моя энергия и сила уходит, будто вода из размороженной батареи. Пот катился по спине, рубаха прилипла к коже, пальцы онемели. Я сжала зубы, торопя обменные процессы силой желания или приказа (поди сейчас разберись чем) потянула «стройматериалы» из волчьего организма, коллагеновые волокна. В моем будущем, в век 3-д принтеров это действие, как ни прискорбно было понимать всю иронию ситуации, занимало месяцы гипса, рентгенов и физиотерапии. Здесь – часы. Но непрерывного, дикого, выматывающего напряжения. Ну и сепсис никто не отменял.

Прошел час. Потом второй. Кажется, уже прошел третий. Мышцы рук дрожали, как провода под пиковой нагрузкой. В голове звенело, перед глазами плавали тёмные пятна, шея ныла, позвоночник задервенел. Я дышала через рот, считала вдохи, как удары метронома. «Ещё два миллиметра вот тут. Выровнять. Зафиксировать. Не дрогнуть». Сила текла густой, тёмной струёй, оставляя в жилах холод и пустоту, выжимая меня, как лимон в стакан с чаем. Я знала цену. Знала, что после такого буду валяться долго. Скорее всего, дня три. Наверное. Но не останавливалась. Потому что отступить, значит признать, что система неремонтопригодна. А я не собиралась это признавать.

Что там за окнами сизый вечер или чернильная ночь, мне было уже все равно. Масленка и свечи догорали и теперь давали дрожащие огоньки, от которых тени поползли по стенам, как ленивые чернильные кляксы. Кутиха за это время успела один раз соорудить мне бутербродики, трижды принести попить воды, дважды меня обругать и один раз расплакаться, увидев, как трясет мои ладони.

— Да что это за дело... — шептала она, прижимая руки к груди. — Не человечье это дело... Ох, Василисушка, ты бы хоть передохнула...

— Потом, — отвечала я. ― Старый тулуп найди где-нибудь. Постели на пол рядом.

Она засуетилась, пропала, снова появилась с какими-то шерстяными огрызками, и тут же опять взялась за свое.

— А если оно не срастётся? — завелась по-новой. — А если пойдёт криво? А если потом гнить начнёт?

— Будем лечить заново, — сказала я сухо. — Ты сейчас лучше соли раствори в кружке. Одну полную ложку. Вода горячая должна быть. Кипяток. Разведи, пусть стынет.

— Разведу, — буркнула она, — вот же напасть на мою голову... И зачем я только в этой избе поселилась?

— Затем, что здесь тепло и кормят, — отозвался Тимоха, оказывается сидевший возле двери и внимательно следивший за процессом.

— А тебе бы только пожрать, — шикнула на него домовиха.

Я почти не слышала их. Вся моя воля ушла в руки, во внутреннее зрение и в непослушную, капризную работу сращивания. Пот стекал по вискам, и вдруг я почувствовала: стало легче. Не резко, не как чудо с небес, а медленно, будто вмёрзший в лёд валун, наконец, стронулся с места. Линии костей сошлись. Не идеально, но достаточно ровно, чтобы тело взяло на себя дальнейшую работу. Трещины и переломы сомкнулись окончательно, кровоток восстановился, отёк начал спадать, ткани расслабились. Я убрала руки. Ладони побелели, пальцы скрючились, в висках стучал дятел – настойчиво и громко. Зато Сумрак дышал ровно, глубоко. Глаза закрыты. Грудь поднималась и опускалась без судорог.

Осторожно, боясь оступиться от слабости, я подхватила, казалось еще сильнее схудавшее тело пса, на последних морально-волевых спустила его на пол, на старые ошметки, которые притащила кикимора.

— Спи, — сказала я, проведя над ним рукой. Голос прозвучал, как эхо в пустом зале, и пес уснул. Сразу, безоговорочно. Устал не меньше, чем я. ― Теперь никаких резких движений. Никаких попыток встать. Только сон. Восстанавливаемся. Оба.

Слова легли и на меня саму, мягкие, как тёплое одеяло. Ноги стали ватными, в глазах потемнело, и мир качнулся. Я опёрлась рукой о лавку, но и это не помогло. Колени задрожали, и я бы точно рухнула на пол, если бы Кутиха не вцепилась мне в локоть и не поддержала.

— А я говорила. Всё геройство твое, — буркнула домовиха с таким видом, будто мной было совершено преступление против законов мироздания. — На вот, попей.

Мне к губам приложили деревянную кружку.

Сделала глоток и почувствовала, как по горлу прокатился самый настоящий компот: кислосладкий, густой, с привкусом лесной малины и ещё какой-то осенней ягоды, названия которой я и не старалась вспомнить. Тепло разлилось по груди.

— Вкусно, Куть, очень, — выхлебала все, что было в кружке.

И вот теперь, наконец, ужин. Ну, как ужин. Каша пшенная, с той же икрой, хлебушек вприкуску.

Тимоха немного успокоился, но с показательно-кислым видом смотрел, как я, аки тот же волк, глотаю куски, и продолжал периодически бурчать.

— Всё равно это безобразие, — мрачно сообщил он в пространство. — Дожили. Здесь теперь страшно жить!

— Тимох, ты не мог бы выйти в сени и страдать там? Аппетит портишь, — сказала я, не отрываясь от поглощения пищи.

Естественно, моя просьба ушла в никуда, кот лишь мученически вздохнул.

— Весь дом псиной провонял, — с надрывом сообщил он потолку.

— Еремеич, помолчи.

— Волк в моем доме, — кот предпочел меня в очередной раз не услышать.

― Это мой дом, — поправила я.

― В моей баньке...

— Это моя баня.

— С моей водой…

— Тимоха!

― Он хищник, ― видимо, для кота это был крайний аргумент. Последний.

— Ты тоже хищник. А он пациент.

Кот фыркнул. Покрутился на лежанке, утаптывая несуществующую траву, как самая настоящая «тварь из дикого леса» и улегся спиной ко всем. Кошачья логика была продемонстрирована во всей красе: не можешь предотвратить катастрофу, ляг поспи, авось все само рассосется. И будь готов в любой момент заявить «я же говорил».

Кикимора помогла мне встать, довела до лежанки в светлице, стянула тапки, укрыла одеялом так ловко и заботливо, будто всю жизнь только этим и занималась. А я уже почти ничего не чувствовала - только тепло, тяжесть в мышцах и сумасшедшую усталость.

— Спи, хозяюшка. Завтра будешь снова всех спасать, а нынче хватит.

Тимоха просочился в спальню за нами следом, улегся мне в ноги, замурлыкал тихо, как сломанный моторчик в старом ноутбуке. А я улеглась поудобнее, положила руки за голову и прикрыла глаза. Хороший день. Настоящий.

Глава 5

«На чужом горбу в рай въехать не проблема, да чужая душа - потёмки»

По знаку барина кормилица положила сыто сопящий сверток в люльку и вышла из светлицы. Злобин сел на лавочку, где только что сидела женщина, и с тоской вгляделся в сморщенное личико дочери. Сейчас, глядя на это мелкое недоразумение, и не поймешь, похоже ли оно на Марфу. Рано еще искать в нём любимые черты, да и надо ли? Да и не выполнил он женину последнюю волю, не нарёк дитя именем той, что буквально вырвала младенца, считай уже не дышавшего, из Маровых лап. Все еще стояло перед глазами развороченное кровавое чрево жены, никак не отпускало. И хоть нет никакой вины за княжной, скорее на нём оно - вовремя не позвал - а вот не лежала душа, лучше пусть в святцах имя найдут.

Осторожный стук в дверь прервал невеселые мысли, заставил собраться, надеть строгую личину.

— Кого принесло там? Заходи, раз невтерпеж обождать.

В дверь гибко проскользнул невысокий парень. Скуластое лицо с хитринкой, внимательные глаза, взгляд с прищуром. Он остановился у входа, явно не зная, стоит ли подходить.

— Лесь, — расслабился боярин, — давно тебя не видать было. Проходи, не стой у дверей. Раз сюда явился, чую, с новостями.

— С новостями, Иван Дмитрич. С плохими, уж не изволь казнить.

Злобин только махнул рукой.

— Сказывай.

— Нашел я кто Семеновских подпоил и пал на деревню пустил.

— Ну, так говори.

Лесь приоткрыл двери, удостоверился, что никого рядом нет, развернулся к боярину.

— Уключьевский. Ефимка-меняла, Весовщиком прозывают. Он аккурат в тот дён к родичу своему приехал, якобы вернуть должок.

— Меняла? — вот уж чему удивляться, так удивляться. — Точно знаешь? Не путаешь? Он же кормится с того, что оброки да подати считает. Чем больше дадут, тем больше ему на кошт упадет. На кой ему зерно жечь?

— Больше некому. Узнал я, это он со свояком деньгу на пропой дал. Мол, праздник у нас, именины, надо чтоб все весело было. Только брагу непонятно где и у кого взяли. А еще страньше, что мужики пили до тех пор, пока пламя им самим зады не подожгло, ничего не замечали. Как нашептал на выпивку кто. Бабы с робятами орут вокруг, с ведрами мечутся, а те сиднем сидят да ржут, как кони. Опомнились, да позд…

— Ты вот что, силикарь, — остановил своего дознатчика Злобин, — ты мне тут картинку не малюй. Я это все разов двадцать слыхал, пока от погорельцев отбивался да распихивал их по пустым избам. От тебя сейчас не единого указания наверняка не услышал. А поклеп я и сам могу на кого хочешь повесить.

Парень недовольно раздул ноздри.

— Так не всё я сказал, Иван Дмитриевич. Уж дослушайте. Ефимка вместе со всеми-то вроде бы и пил, да только удивительно оно. Он же никогда за общий стол с тягловыми не садился. А тут раз тебе и сел. Вместе со свояком они громче всех орали, мол, пламя увидали. Но опосля уже, когда ничего сделать было нельзя.

— А когда именины у Ефимкиного свояка вызнал?

— Тут не подкопаешься, тут правда, были день в день. Только загодя подгадать ничего не стоит.

— Все равно нету видимой вины.

— Оно видимой нету, да. И домишко у свояка, как у всех, сгорел подчистую, — голос Леся стал тише. — Только вот кому пожар в убыток, а ему в прибыток оказался. Как-то так хорошо получилось, что еще головешки не остыли, а его Ефимка приютил. В своем доме. Вместе со всем своячным семейством да со всем его скарбом.

— Так приютил же! — воскликнул Злобин, но тут же осекся, споткнувшись о последнюю фразу, и недоверчиво переспросил. — Со скарбом?

— Агась. А через седьмицу Весовщик в новую хатку перебрался, тесно вишь стало, — Лесь позволил себе тонкую, ехидненькую усмешку, — Избушка евойная у гостевого двора, у перекрёстка торгового, рядом с ямской станцией и амбарами. Срубец с подклетью, двором крытым. Крыша тесовая, окна в волоковых рамах, застёгнутых на ремни. Крепостица, барин, а не избушка.

Злобин задумчиво разглядывал своего дознатчика. Понимал он, что хотел донести ему Лесь. Этот Ефим «Весовщик», наделенный приказной грамотой, меной занимался временно, по годинам да срокам, когда нужно было оброк собирать и ямские повинности отстоять. Со старостой монеты пересчитывал да с Казенным Приказом действовал. Знал Иван Дмитрич, как староста привозит от быдла векши да пулы, да обрезную деньгу, а Ефим пересчитывает, взвешивает, меняет на полновесные серебряные копейки. Выгода для обоих: староста уходит от казённых неустоек за «недовес», Ефим получает доступ к денежному ходу и защиту от проверок. Можно глаза закрыть на их дружбу такую - немного они меж собой поделят, один-два раза в лето, да ярмарок пара. А ему, барину, положенное все одно принесут и не пискнут.

А выходит не так всё. Сруб с тесовой крышей, с волоковыми окнами на ту мзду не поставить. Не того полета птица. Это одно. Но злее другое: ежели правда, что Ефим свояка вместе с добром хозяйственным принял, выходит заранее барахло было собрано.

Злобин упер в своего разведчика тяжелый взгляд.

— Язык на отрез дашь за свои слова? — он как никто понимал, сколь сложно бодаться с Казенным Приказом. И если поджог Семеновки не дело случая, а чужая воля, то воля эта не только против него лично, но и против его дохода, как волостного боярина направлена. А зерно сгоревшее самый главный доход у поместника царского, опричь землю получившего и по наследству передаваемую.

Лесь молчал.

— Так что, ответишь за донос? — спросил барин еще жёстче.

Разведчик гулко сглотнул.

— Отвечу, — голос хоть и захрипел, но не дрогнул.

Злобин усмехнулся довольно.

— Приговор ты ему подписал, Лесь. Не жалко жизнь чужую?

— А я не всё еще рассказал, — вдруг произнес тот и скосил глаза на дверь, — за ним еще дело есть. Такое же, черное, горелое. На Карачун.

Неожиданно малютка в качающейся резной колыбели закряхтела и тут же залилась криком. Через мгновение в сетлицу без стука, без разрешения влетела кормилица, подскочила к ребенку, принявшись споро разматывать пеленки.

Мужчины переглянулись и не сговариваясь двинули на выход.

* * *

День, словно назло, опять начался с административного кризиса. Мой пушистый адьютант с амбициями султана в очередной раз попытался установить свой суверенитет в доме с громким правом собственности на самого себя. Иными словами, внизу, вокруг помывочной, где находился Сумрак, Тимоха начал процедуру деления жизненного пространства. Причем сделал он это громко и чисто по-кошачьи – боевым воплем.

Ответом ему было глухое рычание. Не злоба, не страх – предупреждение. Волкопес явно не собирался либеральничать, но памятуя, что он все-таки гость, на открытый конфликт идти не желал. Это я четко просекла. И вообще, ментальность Сумрака странным образом была для меня гораздо доступнее, чем того же Тимохи. Уж про свою нечисть я промолчу – мозги кикиморы оказались для меня за семью замками.

— Тимофей, — спустилась я с лестницы с двумя пустыми ведрами в руках, — прекрати проверять пациента на стрессоустойчивость. Ты портишь мою работу. Учти, если по твоей милости Сумрак снова сломает лапы, то проводить опыты по сращиванию костей я начну на тебе.

В общем, утро настало, поэтому маршрутизацию менять не будем, одеваем мужскую «капсулу», тащимся во двор, приносим воды и дров, кидаем остатки сена для Пеструхи, сыплем зерна курам, и на лыжи. В лес. А, нет. Сначала достаем Красавино чудодейственное зелье и делаем один основательный глоток.

Признаться, ночью мой нос заявил о себе, и решение использовать драгоценный продукт пришло само-собой. Кутиха появилась рядом стоило лишь откупорить бутылку, повела носом и вздохнула.

— До-оброе снадобье, — прошелестела она, — такое только ведьма и могла сотворить.

— А ты? — я четко уловила затаенную зависть в ее вздохе.

— Ну... подучится бы малость...

Что ж, вот и повод и мотивация для дальнейших наших с ней взаимодействий. Чет, на казенный язык меня потянуло. Нет, срочно в лес, срочно!

Я не стала пробираться далеко вглубь, начала разминку стоило лишь дому скрыться из вида: приседания, выпады, растяжка. И да, лыжи я сняла. Дыхание выровняла ровными порциями, пульс откалибровала до рабочего диапазона. Решила, что теперь каждое утро буду менять маршрут. Не из любви к переменам, а ради картографии. Мозг запоминает рельеф, а я строю мысленную топологию, слой за слоем, как геологические пласты. Здесь нет спутников и дронов, а значит, из инструментов только глаза, ноги и упрямство. Заодно вчерашние петли проверю по-быстрому.

Повернула лыжи по остаткам вчерашней лыжни, выехала на едва заметную тропу. И тут воздух дрогнул.

Кто бы сомневался, что мои экзерсисы не останутся незамеченными.

На тропе появилась персона, которой, в принципе, положено вот так вот появляться. В своей неизменной вязанной шапочке, кургузом тулупчике и при мече. Ага, том самом, который я ему подогнала на Карачун. А ведь хозяева-лешие железо не себе таскать не очень любят. Как и металл вообще.

― Исполать тебе, княжна.

Вот что за характер? Вот зачем орать о моей классовой принадлежности на весь лес?

― И тебе полатями, коли так, ― захотелось немного повыеживаться, покуражиться над лешаком. Тем более, он первый начал.

― Куда путь держишь? ― взгляд, прямой, внимательный и почему-то настороженный.

― За зайцами. Петли вчера поставила, ― согласна, вот так прямо в лоб заявить лешему, что ты в его угодьях охотишься, наглость. Но я еще не забыла, как он за какие-то паршивые мухоморы с меня человеческую жизнь стребовал. А потом еще и меч выцыганил.

Но Лукьян лишь поморщился, машинально тронул ладонью оружие, и снова уставился мне в лицо. А до меня только сейчас дошло, что не было ни в его приветствии, ни в его взгляде ни капли ехидства. И меч он нацепил не для показухи.

― Говори, ― честно сказать, мои наблюдения меня совсем не воодушевили. Какой-то он внутренне взъерошенный. ― Что на твоих тропах стряслось, что ты за железо хватаешься? И перехват на маршруте устроил.

— Знать бы, тропой ли хожу, али уже тропа по мне, ― кисло высказался Лукьян. Он переступил с ноги на ногу, и снег под ним даже не осел. — Люди вчера были. Чужие.

― Видела. Бракон…кхм… голодранцы какие-то. Ставили капканы, петли…

― Не, не голодранцы, тутошных я всех знаю. Эти не охотники, у моровой избы крутились. Четверо, — леший поморщился, будто от дурного запаха. — Говор не здешний. Гортанный, текучий. Я слушал, да не понял ничего.

Моровая изба. Таких изб в лесу не одна и не две. Порталов перемещения и выхода в явь моей благодетельницы довольно много. Сколько последних пристанищ покойников, особенно бедных, а то и вовсе нищих по лесу раскидано только лешак и знает. Какие-то забыты, какие-то сгнили уже, некоторые еще используются. Для живых ничего необычного в тех избах нет, а уж мертвецам и подавно бояться нечего. Только вот Лукьян напуган. И серьезно. А он, между прочим, нечисть из старых, крепких, которые боятся разве что огня да потопа. И топора, если совсем безбашенная артель в чащу забредет. А тут вдруг чужая речь и такой мандраж. Его, гляжу, только от одного воспоминания потряхивает.

— И чего ты хочешь от меня? — спросила прямо. — Ты ж не ради моих зеленых глаз сюда выполз.

Лукьян досадливо цыкнул зубом

― Все ж никакого уважения в тебе нету, Василиса. Я ж к тебе со всем вежеством. Ничего не требоваю, не напоминаю. Даже служницу твою и то вернуть не прошу. Ты ить порядок-то нарушила, да я тебе простил.

― Ты о чем Лукьян? Кого или что я тебе вернуть должна?

― Да кикимору твою. Не место ей в дому человечьем.

Этот психологический прием называется дешевая манипуляция: заставить собеседника почувствовать какую-нибудь вину, неважно по какому поводу, хоть по самому паршивенькому, а потом тихонечко дергать за эту ниточку с выгодой для себя. Так сказать для собственного удовлетворения.

Я обстоятельно сошла с лыжни, прошагала на лыжах как на снегоступах, вокруг стоящего мужичка и бросила как бы мимоходом:

― Кутиха моя у водянника обитала, Лукьян. Ты ей не указ. Ты ей дальний родственник разве что. Так что, засунь свои претензии... куда подальше.

Вернулась на лыжню, толкнулась палками и тут же почувствовала, как воздух сдвинулся с места. Нет, не ветер подул, а будто пространство качнулось.

Та-ак, кажется начались выкрутасы. Кажется, мне сейчас дорогу перекрывают. Из вредности. Между прочим, очень даже зря. За два дня моя персональная электростанция хоть и не вышла на пиковую мощность, но обороты набрала.

Я оглянулась.

― Знаешь, Лукьян, ты, конечно, тут хозяин, но только попробуй мне сейчас лыжню запутать. Я в твоем лесу такой армагеддон устрою, что после него княжий тракт проложить можно будет. Дровосеки не понадобятся.

Поверил ли мне леший или нет мне до фонаря, но буквально через миг он снова оказался впереди, загородив дорогу.

― Погодь, Василиса, погодь, ― зачастил он, ― ну попутал малость, с кем не бывает. Чего ты сразу грозиться-то?

― Давай без прелюдий, дед. Че надо?

Он отвёл взгляд.

― Так я ж о том и калякаю. Говор нездешний, а ты ж грамоте обучена. Послушала бы об чем чужинцы бают.

― И всё?

― Ну так да, ― он смотрел на меня подозрительно честными глазами.

― А давай я тебе сейчас сказочку расскажу, хорошо? ― не понравился мне его взгляд, ой, не понравился. ― Значит, дело было так. Заметил ты в своей епархии людишек. Почуял в них что-то очень нехорошее. Будем говорить прямо, угрозу ты от них почуял. И заметь. Тебе, хозяину этой чащобы, этой глуши, где ты который век силушку набираешь, где ты жизнью зверей да птиц распоряжаешься, где ты пути-дороги путаешь за завтраком, а распутываешь за обедом - тебе стало страшно. Почему? А потому что ничего ты этим чужакам сделать не смог. Вывод: ты о чем-то умолчал, Лукьян? Кто они такие?

― Говорю ж, не знаю! ― голос у лешего сорвался на медвежий рык, и я слегка присела. И правда, обнаглела я что-то последнее время, забыла с кем дело имею. Надо бы потише с ним, поаккуратней. ― Не смог я подойти к ним, за десяток шагов дурной силой шибает. Да такой злой, что ложись, да помирай.

― Так, ― задумалась я, ― а может быть они просто мимо шли, решили передохнуть, а ты панику развел.

― Третий дён приходят! Да все по-тихому. Не горланят. Залезут в избушку, там посидят смирно, с полудня до сумерек, что-то по-своему гыр-гыр, и обратно той же тропой. И всегда с восхода идут. Глянь на них, ведьма. Ты же тут… знающая. Сама понимаешь, негоже безобразию на меже Нави да Яви гнездиться, переходу мешать и души задерживать. А то и вовсе предков наших чернить. Ты же знаешь, эта тропа не под моей властью. Здесь Маровы владения.

Эк, куда вывел, жучара. Мол, ты с богиней вась-вась, тебе и карты в руки. Опять принялся за дешевую словесную эквилибристику. Если чувство вины прикрутить не получилось, попробуем продавить чувство долга.

— Тут твоя повинность, не моя, знашь ли… Должок, — продолжал он наваливать на меня кое-какой субстанции, с каждым словом всё тяжелее, всё весомее.

Классический обходной манёвр. Переложить свою головную боль на кого-нибудь другого. Высший пилотаж при этом, когда «должнику» еще и претензии предъявляют, если он по какой-то случайности не справился.

Я решила не тянуть резину.

— Мне плевать, Лукьян, ― четко обозначила я свою позицию, с удовольствием наблюдая, как челюсть нечисти медленно опускается вниз. ― Никаких прямых указаний от своей попечительницы я не получала, а твой Лес - твоя забота.

И вообще, кто ему сказал, что я сумею понять, о чем эти четверо болтают? Да и зачем? Мало ли чего им в лесу понадобилось. У них свои тараканы, у меня свои.

Леший замер.

— Как же ш… — отчаянье, да такое горькое затопило всю снежную поляну окрест. Мне даже показалось, что вот сейчас мужик схватит себя за волосы и начнет их выдирать, причитая что-нибудь из серии «все пропало, шеф, все пропало». ― Как же ш так, Василиса? Ей богу, плохо будет.

― Кому? ― они с Кутихой сговорились что ли? Чуть что, господа поминают, даром что существа магические.

Но тут в глазах лешего я отчетливо увидела то, к чему, собственно, его и подводила.

― Чего хошь?

Ты смотри, сообразил древний. Только я не стала отвечать, как в прошлый раз, мол, что предложишь. Мне и мухоморов хватило и наруча волшебного, к которому непонятно с какой стороны подходить.

― Волхвы. Ты покажешь мне к ним дорогу. Сам проведешь и представишь.

Если честно, я понятия не имела, водятся ли в данной местности такие представители двуногих, как волхователи. Все-таки, реалии Руси нынешней, куда я попала, оказались совсем не похожими на те исторические описания, которыми я зачитывалась в средней школе. Чего только стоит одна лишь магическая составляющая этого времени. Но, вдруг? Вдруг леший знает таких людей? И где их искать тоже. Хочется мне с ними побеседовать. А если совсем повезет, то и поучиться чему-нибудь основополагающему.

Только вот я не ожидала, что Лукьян отшатнется, будто я предложила ему вырвать зуб у медведя, а потом скривится, став похожим на недовольного мопса.

― Может золотом возьмешь, а? Пещера есть одна, за Чёртовым оврагом. Там, лет сто тому, разбойный люд золотишко припрятал. Монеты, утварь, камни. Я покажу, как пройти.

Ничёсе! Какие такие терки могут быть у лешака с волхвами, что он от удовольствия меня к ним сопроводить золотишком откупается?

― И золото мне тоже нужно, ― уверенно кивнула я.

А никто за язык не тянул.

Лукьян поперхнулся возмущением, и через пару секунд, прокашлявшись, включил режим оскорбленного начальника.

― Наглости в тебе Василиса, как… как в…

― Если я правильно понимаю расклад, ты, Лукьян, мне не всё поведал. Но и так понятно, что ты почему-то не можешь оставить этих чужеземцев в покое. Ты обязан избавиться от их присутствия на своей территории, ― я говорила и отчетливо видела - попала в десятку. Леший, конечно, старался держать покер-фейс, только до мастерства будущих политиков моего мира ему, как до Твери пешком. ― Но вот незадача, Лукьян: чужаки-то, видать, серьезные даже для тебя. Из этого следует вывод: ты подписываешь меня на смертельный блудняк, отлично зная, что ни умений особых ведьмовских, ни теоретической базы у меня нет. По крайней мере, пока. А то, что есть – одна гольная сила и носорожье упрямство. Заметь, ты не сказал, что поможешь в случае чего, ты просто хочешь сделать дело чужими руками и остаться целым и невредимым. Короче. Или дорога к волхвам и пещера с золотом, или разойдемся, как в море корабли. Считаю до трех. Потом поезд уехал. Раз.

Не знаю, насколько понял лешак весь мой спич, но последние слова он осознал однозначно.

― Ладно. Догово…

― И запомни. Я только слушаю, смотрю, делаю выводы. Только это! Больше ничего!

― Хорошо, ― снова скривился Лукьян, ― Потом все обскажешь.

Черт. Как-то слишком быстро он согласился. Опять я влезла во что-то скверно пахнущее?

— Лукьян, а... ― кто бы сомневался, что получив свое, лешак тихо и бесследно растворится в пространстве. ― Лукьян!! Где изба-то находится?!

На снегу возле лыжни появилась стрелка. Ей богу, самая натуральная стрелка, словно кто-то, балуясь, прочертил пальцем линию острием на юго-восток. Ладно, я запомню.

― Ну, хоть за это спасибо, ― высказалась в пространство и повернула проверять петли.

Война войной, а на обед желательно хоть какого-нибудь зайчишку принести. Удивительным образом моя зарядка, вот уже второй день подряд, превращается в полноценный выгул, причем на голодный желудок. Нехорошо. Так ведь недолго и гастрит себе заработать.

Дома меня ждала если не идиллия, то близко к тому – военный нейтралитет.

Тимоха, демонстративно-показательно занимал место на лавке под образами (так сказать, как хозяин в красном углу). Кикимора в «бабском» закутке, на кухне, деловито приняла от меня зайца (к моему великому сожалению, только одного). Волкопес на подстилке в баньке четко выполнял мои вчерашние указания лежать, задними лапами двигать как можно меньше и, судя по всему, своей моральной устойчивостью выигрывал раунд за раундом у Кутихи и кота в терпении. Пеструха...

Пеструху я нашла за домом, возле дровницы. Она невозмутимо жевала березовую кору и смотрела на меня с таким видом, будто только что провела аудит всем имеющимся в наличии активам. С отрицательным сальдо.

Да, она абсолютно права. Ей нужно сено. А Сумраку мясо. И обоим полная изоляция друг от друга, иначе у нее стресс, у него повешенное слюноотделение.

При решении данной задачи с поставками, тут же вступал в силу принцип: «кто, кроме нас», а до ближайшего соседа сто двадцать метров.

Ладно, набираем горсть меди, заматываем физиономию по самые брови, пряча синяк, берем санки и (опять не позавтракав) топаем к вон тому мужику лет пятидесяти, коренастому, с лицом, изрезанным морщинами, с широкой улыбкой и глазами щёлочками, в которых явственно читалась привычка считать не только свои но и чужие гроши.

― Здорово, Василиса! ― голос густой, как патока. – А я все думал, когда же соседушка знакомиться придет? Уж которую неделю живешь, а все никак не поздоровкаемся.

― И тебе не хворать, ― сказала я, останавливаясь у калитки. ― Не знаю, как звать тебя, как величать, а назовешься, с приятностью здоровья пожелаю.

Мужик только крякнул.

― Мудрено говоришь, да чего уж. Кандеем зови. Завьяловы мы.

― Тогда будь здрав, Кандей. По делу я к тебе. Сено нужно. И мясные обрезки, если есть.

― Вот так сразу и по делу, ― он почесал затылок, взгляд скользнул по моей худой, даже в тулупе, фигуре, задержался на лице. – То, конечно, хорошо, да только… солома дорожает, мясо и вовсе на вес серебра. Ты, поди, слышала, посадские закупщики в волость заезжали? Всё скупают. Про зерно я ужо молчу.

Классика. Якорение цены на старте. Ссылка на внешний фактор, чтобы сбить мои ожидания. Я кивнула, делая вид, что совсем не впечатлена.

― Слышала, ― сказала спокойно. ― Только бояре берут партиями. А мне-то и нужно с осьмушку пуда обрезков, которые ты всё равно собакам кидаешь, и охапку сена. Ты же не на базаре, Кандей, а я сама к твоим воротам пришла. Никуда везти не надо.

― Собакам кидаю, ― согласился он. ― Да только сено косили, сушили, складывали. Не воздух же.

― Не воздух, ― согласилась я, ― но и не золото. На медяк другой охапку поменять выгода.

Он хмыкнул, покрутил головой. По его лицу было четко видно, как работает его мозг: считает, взвешивает, прикидывает риски. Микроэкспрессия: сжал губы – сомнение; взгляд в сторону – поиск аргумента; кивок – принятие. Я не торопила.

– Ладно, – сказал он наконец. – Обрезки отдам за три медяка. Сено – за два. И это без торгу.

– Четыре медяка за всё, – парировала я мгновенно. – Обрезки у тебя же не первой свежести замороженные, да и сено небось с подброса дашь, самое нижнее.

Кандей рассмеялся. Громко, от души.

– Давай пяток! А я тебе сено сам подвезу. Хоть и два шага, а тебе, поди, тяжело.

– Договорились, – сказала я, понимая, что хочется мужику глянуть хоть одним глазком, как ведьма устроилась. Ну, да мне без разницы. Сумрака он не увидит, а остальное не секрет.

Он ушёл в сарай, и через пять минут упитанная лошаденка и сани с плотным комом сена и холщовым мешком, пахнущим кровью, стояли передо мной.

– Садись, ведьма. Ух, прокачу!

Я усмехнулась, забралась в сани. Скрип полозьев, мерный взмах лошадиного хвоста... Что ж, живем дальше.

Глава 6

«В реальности нет таких явлений, как страх и паника. И вряд ли появятся. Есть угол зрения. Всё остальное - погрешность восприятия»

Есть такая злободневная пословица – у страха глаза велики. А у лешего, как теперь выясняется, не только глаза. Но не будем об интимном.

Что лукавить, я тоже поддалась панике, выстроила красивую, сложную и страшную логическую цепочку, приготовилась чуть ли не к скрытой оккупации латинянами богатого и жирного куска русской земли, а именно, отдельно взятого села Уключье, раз уж у самого Хозяина Леса поджилки затряслись.

Ох, припомню я это Лукьяну! Ой, припомню! Я из него всю душу выверну!

Но пока выворачивало меня. Да так, что приготовленное Кутихой рагу из зайчатины оказалось на снегу, возле кривой вертикальной балки, выполняющей роль «куриной лапы» моровой избы. Той самой, направление на которую леший нарисовал стрелочкой. И да, я человек ответственный (в некоторых местах), особенно если за такую ответственность платят золотом. Так вот, после обеда ответственная я нацепила лыжи, надела ремень с Пустельгой поверх тулупа и пошагала в лес.

И вот.

Вот моровая избенка, вот я под ней, возле толстой бревенчатой опоры. Блюю. Самозабвенно.

Нет, никаких иностранных магов в избушке не оказалось – они просто сделали свое дело за те три дня, что сюда таскались, и больше здесь не появятся. Я так думаю. Почему я так решила? А всё просто: они лекари. Возможно, будущие, возможно, действующие, возможно, кто-то из них учитель, а кто-то ученик. Отсюда и «иностранная» латынь, которую леший не понял, или действительно иностранцы втихаря притащились. И причина появления здесь специалистов подобного профиля элементарна: учебные пособия. Бесплатные.

Тут ведь вопрос напрашивается сам собой: где и как учиться будущим хирургам в шестнадцатом веке? Да вообще врачам? Это мне повезло – попался адекватный священник, который сам когда-то врачевал. А если традиционно, то нынешняя церковь не очень хорошо относится к лекарям и вскрытиям покойников вообще, и к манипуляциям с ними с целью изучения в частности. Мотивируя тем, что богу богово, кесарю кесарево. Собственно, народец в основной своей массе тоже не спешит спокойно реагировать на препарирование умерших родственников.

Что делать несчастным целителям? Правильно – моровые избы в лесах это готовые безнадзорные морги, где твори чего хочешь, никто сертификат о наличии медобразования не потребует. Ну, подумаешь, кишки у трупов разворочены, печень, сердце и прочий ливер вынуты и у стеночки разложены. Ну и что, что черепушки расколоты и мозги нарезаны тонкими дольками. Может, это зверьё покуражилось. Оно с голодухи внутрь забралось, руки-ноги покойничков оторвало, по углам раскидало, кожу содрало, да так, что не поймешь – где женские конечности, где мужские. Заодно позвонки друг от друга отделило, спинной мозг вытянуло и на верхней балке развесило. А то, что зимой это дело происходит, так, а когда еще-то? Летом трупы стараются закопать, или они тухнут быстро, запах стоит такой, что без противогаза не подойти. А в мороз милое дело. Правда, сильные морозы делают мертвецов каменными, но если я правильно поняла, именно в эту лесную покойницкую приходили люди непростые. Магией одаренные. И силушкой волшебной, скорее всего, обделены не были, так как трупы частично отмораживали. Для удобства препарирования, так сказать. К лету весь этот ужас, который они оставили, потихоньку оплывет – оттепели сделают свое дело – и никто уже не докопается, что данное непотребство было творением рук человеческих.

То, что Лукьян не смог к «страшным» патологоанатомам подойти, объясняется еще проще. Среди них был кто-то знакомый с техникой ментального воздействия в качестве страховки на тот случай, если какого-нибудь залетного разбойничка или егеря, или охотника в эти дебри занесет.

Одно плохо. Работу, на которую подписывалась, я объективно не выполнила.

— И чаво ты там углядела?

Кто бы сомневался, что за мной следили. Глазки лешего не отрывались от моего многострадального носа.

Я набрала в ладонь снега, обтерла перепачканное лицо и выдохнула.

— Где ж твое «исполать», дед Лукьян? — то, что ничего серьезного я не нашла, дедок уже понял. И соответственно, осмелел.

— Здоровкались седни, — самоуверенность из него так и перла. — Гляжу, обсмотрела ты Марово пристанище. Чаво нашла?

— А ты загляни сам, — усмехнулась я, — сие складское помещение на твоих угодьях располагается, вот и проверь. Учет проведи. Ты же знаешь, что никто из тех четверых сегодня не пришел, значит бояться нечего.

— Нету мне хода внутрь, ехидна ты! Знаешь ведь. Только и кружить могу около.

Я не знала. Но так-то логично, что лешему в людские поселения хода нет, не может он ни в гости нагрянуть, ни в хату, ни в сарай, ни в хлев. А покойницкая посреди леса считается последним пристанищем, а значит домом.

Он, видя мою неприкрытую насмешку, самоуверенность слегка подрастерял и уже совсем другим тоном поинтересовался:

— Вытворили чегось, изверги?

— Ну, как тебе сказать, — протянула я, — на твоем месте, я бы послала внутрь сего пристанища особо голодное зверьё, чтобы оно подчистило там всё. До косточки. Иначе впечатлительные граждане, буде каких занесет в эту избу, могут там и остаться. От нахлынувших чувств богу душу отдать. Кромсали там мертвяков, как хотели. Ни одной жилки не пропустили, даже глаза вынули и уши вырезали.

То, что Лукьян после моих слов остался спокоен, как удав, не удивительно, он за свою «жизнь» видел всякое. И то, что какой-нибудь путник может испугаться до смерти, его волновало мало. Одним больше, один меньше, какая разница. Насторожился он совсем по другому поводу.

— Кромсали? Колдуны? Порчу наводили? — он сурово свел кустистые брови в одну линию. Ну-ну, какие мы сейчас смелые да грозные. Только вот глазки у нас забегали отчего-то. — Нешто выжить меня хотели?

О, как! А что, так можно было? Э… в смысле, есть такие ритуалы, после которых Лес останется без Хозяина? Спрашивать о таком, конечно, глупо - леший ничего не ответит. Побоится. Но запомнить, что и на него управа имеется, стоит. Будет чем шантажировать шантажиста при случае.

— Не трясись, дед. Не было там никакой порчи. Учились люди. Скальпелем работали. Науку Анатомию изучали, — а самой подумалось, что это у меня книга есть, а другим приходится вот так, по моровым избам на Карачун шляться, трупы искать, чтобы живых лечить. Или не лечить, тут как пойдет.

— Науку? — дедок сузил глаза, — Это что ж за наука, коли за три на десять шагов не подойти, с ног сшибает? От чего ж тады таятся?

— Помнится, поутру было только десять шагов, а не тридцать. Или я ошибаюсь? Н-да-а, Лукьян, древний ты, — не упустила я возможность надавить на больную мозоль, — столько лет под небом ходишь, а не понял, что это предосторожность такая. От дураков, называется. Отпугивали эти ученые люди гостей непрошенных. Хотя, как по мне, так свеженький трупец разделать тоже было бы неплохо.

— Ага, — вернул мне насмешку леший, окончательно успокаиваясь, — то-то, гляжу, тебе так «неплохо», что наизнанку вывернулась и лицом вся зеленая стала. Еще чуток под зенками незабудкового цвета и цыплячьего с краев. Как есть, чашка ты расписная.

Уел, да. Но мы ж не привыкли отступать. Нужно хотя бы попробовать древнюю нечисть на "понт" взять, пальцы веером растопырить, вдруг прокатит.

— Ты тут комплиментами не раскидывайся, Лукьян. Ты мне плату обещал, помнишь? Я пришла, всё выяснила, всё сделала, должок за тобой.

— Ча-аво?!

Не прокатило…

— Слушай, леший, я по чьей просьбе в мороз сюда моталась? По твоей, — включила я режим менеджера низшего звена по выбиванию долгов по микрозайму. — Я свое личное время тратила? Тратила. Я узнала причину, по которой ты три дня дрожал, аки заяц под кустом…

— Дерзишь, Василиса! — рыкнул он, и голос у него пошёл с хвойным эхом. — Уговор был послушать, об чём чужаки лясы точат. А сёдня даже следа ихого не было! Ты мне пустую котомку всучить хочешь?!

— А ты хочешь сказать, что я зря время потратила?! Хочешь сказать, что я на вывернутые зеленые кишки из любви к искусству смотрела?! Хочешь сказать, что я посмертных духов за просто так вызывала?!

Я тоже повысила голос – геодезисты не сдаются!

— Кого вызывала? — леший смешно захлопал белесыми ресницами.

— Тех самых, чьи потроха на балке сушились.

А я и правда это сделала.

Как только подъехала к избе, залезла внутрь и увидела живописный натюрморт, мне, конечно, стало плохо. Но вовсе не до степени выворачивания желудка наизнанку. Когда картинка статична, тем более подморожена и крови как таковой нет, оно воспринимается терпимо. Во всяком случае, мои мозги не отключились, и думать я не перестала. Вспомнила Авоськины лекции и сообразила, что пока тело не исчезло, не сгнило, не трансформировалось в гумус – в его останках, как в разбитой пластинке или на повреждённом жёстком диске, остаётся биоэлектрический отпечаток. Резонанс памяти в клеточной структуре, так сказать. Эмоционально-сенсорные всплески, запечатанные в момент сильной физической или магической стимуляции.

Вот я и попыталась «призвать посмертного духа», а попросту говоря, уловить-считать данные с трупов. Некромант я или где? Вдруг получится?

Получилось, да. Я сняла перчатку, коснулась ледяного пола рядом с расчленёнкой и «настроила» свой внутренний приемник. Сначала идёт "белый" шум, потом фокус налаживается: обрывки зрительных образов, обрывки фраз на латыни, чёткое ощущение металлического лезвия, разводящего ткани, щелчки зажимов, шёпот инструкций. Данные считываются фрагментарно, но достаточно чётко, чтобы восстановить последовательность действий и понять, кто работал: рука уверенная, движения отточенные, без паники. Не колдуны. Не сектанты. Книжные мужи. Именно от этой перегрузки нервных окончаний, когда мозг пытается одновременно переварить тактильную память мертвеца и собственные ощущения, меня и выбило пробкой из избы на свежий воздух. Зато поняла, с кем имею дело. И знаете, у меня даже какое-то уважение к ним появилось. Это ж надо настолько жаждать знаний, что не побояться мороза, долгой дороги, риска быть пойманными и прочее прочее.

— А как, по-твоему, я узнала, кто эти четверо на самом деле? Духи мне и сказали. Так что должен ты мне, Лукьян. Если бы не твой страх, сидела бы я спокойно дома, карту чертила. Значит, так. Дорогу к волхвам я с тебя пока не требую, но пещеру Али-Бабы вынь да положь.

— Какой бабы? Никакую бабу не знаю.

— Пещера с сокровищами.

— С какими?

— Разозлюсь.

— Напугала ежа голой…

— Хочешь без этой поляны остаться?

— Да ты здеся супротив меня букашка наво…

— Стоп! — выставила я ладонь. — Продолжать не советую.

— А то что?

Нет, это какой-то детский сад.

— Лукьян. Ты обещал плату. За разведку. Я ее провела. Договор. Баста.

— Какая такая разведка! Для тебя это, как пустой орех разгрызть!

Ш-шш-арах!!!

Я сама чуть не подпрыгнула от неожиданности. До того чёткую и красивую молнию пульнула. Ма-аленькую, аккуратненькую, искристую такую. Правда, слишком громко получилось. Ну, ничего, это только начало. Вот освоюсь со своим электричеством, буду чуть потише грохотать. Зато Лукьян даже испугаться не успел. Только глаза вылупил, сначала на меня, потом обернулся.

На берёзу. Старую и корявую. Расколотую надвое. Я специально в сухую целилась, надеялась, что полыхнёт как-нибудь эффектно. Не полыхнула, но и так неплохо вышло. Заодно скинула начавшееся было опять своё силовое напряжение.

— Ты чаво это творишь, ведьма!!!

Ой, кажется, я точно такие же слова слышала совсем недавно. Буквально вчера. Однако симптом тревожный. Может быть, и в самом деле что-то не то творю? И как это ни странно, напугать Лукьяна не получилось. Наоборот, он… начал расти. Быстро, яростно, меняя человеческий облик на какой-то деревянный.

Через пять секунд надо мной возвышался… ну, не сказать, что великан. Скорее, очень грозный и очень суковатый дуб-горбун, которого кто-то изрядно сплющил с боков. Высотой метра два, не больше, но в плечах - в три обхвата. Кожа Лукьяна мгновенно потрескалась, обратившись в серо-бурую кору, испещрённую глубокими трещинами, пальцы вытянулись в узловатые сучья, унизанные древесными наростами, а ноги, тяжко ухнув, ушли в снег, обернувшись толстыми, переплетёнными корнями. Лицо сохранило отдалённое, до жути знакомое сходство с дедом, но глаза стали тёмными, в них засветился тусклый, тревожный зелёный свет, рот превратился в кривую щель, а вместо бороды свисали клочья седого мха и лишайника. И несло от него хвоей, прелой землёй и еще чем-то древним, отчего у меня по спине побежали крупные такие мурашки.

Меня впечатлило, да. Древняя, неподдельная мощь и до смешного приземистый: кривоногий, с лысой, обглоданной ветрами макушкой, одним плечом заметно выше другого. Настоящий российский энт из наших, родных, где деревья веками гнутся под ветром на болотах, ломаются, срастаются и всё равно стоят - кривые, корявые, но несокрушимые.

— Мой Лес!! — взревело чудище и двинуло ко мне. — Растопчу-у!!!

То, что мне стало страшно, не сказать ничего. Мне… стало страшно.

Но отступать было некуда, слишком близкое расстояние - пока повернусь, пока дам дёру... Остается только одно: целенаправленно и очень быстро раскачать себя на злость, собрать в руках всю энергию, какая есть, и огненной вспышкой поджечь это шагающее дерево. Хотя бы крону. Она как раз сейчас была без листьев, должна сразу загореться. И попытка у меня будет только одна.

Как на ладонях появились две потрескивающие сферы, я не увидела – почувствовала. Адская боль гвоздями впилась в пальцы, и держать эти «мячики» оказалось невыносимо. Судя по всему, тормозить, когда создаёшь что-то подобное, нельзя, нужно сразу пускать «снаряды» в дело. А я сотворила и держу. И боюсь швырнуть. Отчего-то жалко мне стало этого старого придурка. Где другого такого найдешь? Но ещё чуть-чуть, и я сама себя спалю – надо скидывать шарики. Срочно!

Ну и скинула… Вниз, в снег…

А это сухое полено сделало шаг вперёд и получилось, что молнии вкатились точно ему под корешки.

Ну, всё. Хана мне. Сейчас завоет так, что вся живность на поляну сбежится спасать идиота, и меня на кусочки разберёт.

Закрыла глаза, попрощалась с Марой и с солнышком, приготовилась затыкать уши обожженными ладонями, как услышала тихий такой, лёгкий смешок. Потом громче, потом ещё громче, потом вообще хохот. Истеричный и нервный.

Не поняла…

Приоткрыла один глаз и застыла.

По поляне, подпрыгивая, ругаясь и сдавленно хихикая, носился Лукьян в нормальном человечьем обличье, а его старые валенки светились голубым светом, то и дело вспыхивая белыми искрами.

— Василиса! Да что ж ты… ить… ать… стоишь?! Убери… ля… это.. ство!! Убери, тя… прошу… От… на… мою голову! Да чтоб… ма… деется-то?!!

Я стояла, открыв рот, и наблюдала за рваными скачками древней нечисти в телогрейке, пытаясь понять, что, собственно, происходит. Выглядел он сейчас как перепуганный аист на электростанции: ноги дёргаются, колени бьются друг о друга, а с подошв летят синие зайчики, заставляющие деда подпрыгивать на добрый аршин. Он попытался сделать шаг – его подбросило. Попытался присесть – искры щёлкнули по снегу, словно хлопушки на масленицу, и его снова швырнуло в сторону.

— Ох, батюшки-светы! Ой, держите меня семеро! — вопил он, пытаясь поймать равновесие и при этом старательно не касаться земли обеими ногами сразу. — Василиса! Ты чаво удумала?! Я ж Хозяин! Брось изгаляться! Понял я всё! Понял ужо!!!

— Лукьян! — тут же радостно завопила я, наконец догадавшись, — да скинь ты эти валенки! Они заземления не дают! Войлок статический заряд копил, как аккумулятор! А я добавила! Скидай обувку, говорю!!!

Леший затравленно глянул на меня, судорожно дёрнулся, чуть не клюнул носом в сугроб и, балансируя на одной ноге как цапля, с остервенением принялся стаскивать правый валенок. Тот не поддавался, лишь искрил и подбрасывал хозяина вверх, заставляя того выделывать немыслимые па.

— Да отстань, окаянный! Не лезет! — взвыл он, прыгая на одной ноге и одновременно тряся другой, словно пытался стряхнуть не валенок, а привязавшуюся к нему пиявку. — Ой, щекотно! Ой, жжётся! Ой, да чтоб тебе пусто было, ведьма!

Я стояла и хохотала. Взахлеб! Такого представления даже в цирке не увидишь!

Наконец, с глухим хлопком и залпом синих искр, вредный "онуч" слетел. Лукьян тут же опустил босую ногу в снег, но левая мгновенно подбросила его опять, заставив совершить непроизвольный сальто-мортале. Он плюхнулся в снег, перевернулся на спину и, задрав ноги к небу, с остервенением стянул второй валенок.

П-ш-ш-ш!

Дедок устало повалился на спину, а старые латаные-перелатанные валенки, треснув напоследок электрическим разрядом, затихли в паре шагов от хозяина.

Нет, день определенно прошел не зря.

Дорогие читатели! Если вдруг захочется поставить сердечко, написать комментарий - не сдерживайте себя! Буду очень рада вашей несдержанности!

Глава 7

«Хочешь узнать человека - посмотри, с чем он приходит к ведьме в полночь».

Домой я приползла в сумерках. Еле видимое сквозь туманное марево зимнее солнце скрылось за верхушками елей, лес стоял притихший, село за мостом и вовсе начинало засыпать. Печные дымы поднимались над крышами прямыми столбами - верный знак, что мороз к ночи только крепчает.

Но сразу в дом я не пошла. Доковыляла к сараю, нашарила в темноте щеколду, потянула тяжёлую дверь. Забрала одну порцию требухи и пошла к Сумраку - мы с Кутихой вчера основательно поработали: перебрали обрезки мяса, купленного мной у соседа Кандея, разложили на чистой рогоже, разделили на порции и я убрала всё в деревянный ларь в углу сарая. Чем не морозильная камера?

Сумрак угощение оценил, принялся хрустеть мороженым субпродуктом с таким воодушевлением, будто это был не требушиный обрезок, а как минимум молочный поросёнок. А я на остатках энергии и упрямства, устроившись на полу в баньке прямо на охапке сена, «сканировала» его задние лапы. Медленно, сантиметр за сантиметром, складывая для себя объёмную картинку собранной мной по кусочкам конструкции - как будто пытаешься восстановить разбитый горшок, не зная, сколько у него было черепков изначально. Оценила собственную работу где-то между «хорошо» и «средней паршивости», но я вообще очень самокритичный и скромный по самое немогу индивидуум, поэтому, несмотря на ноющие ладони, решила всё-таки потратить немного энергии на снятие воспаления вокруг ран. А воспаление таки было. Придётся, наверное, и пса напоить Красавиным зельем. Тимоха, конечно, выскажется по этому поводу, у него на любое моё решение найдётся особое мнение, но гангрена мне тут совсем не нужна.

И только после вышеуказанных мероприятий поднялась в горницу.

Тут было тепло, даже жарко. Пахло тушёным мясом, прелой берёзовой корой от поленьев у печи и немного кошачьей шерстью, что зимой стало неотъемлемой частью домашнего аромата. Тимоха дремал на припечке (или делал вид - с этим котом никогда не поймёшь), кикимора что-то пыталась шить, непонятно где раздобыв «цыганскую» иглу, а мне хотелось прилечь. И ещё бы чего пожевать. А потом помазать Красавиным зельем вспухшие ладони, заодно принять глоток снадобья внутрь, чтобы к завтрашнему дню с лица сошёл синяк.

Но пришлось всё делать в обратном порядке: глотнуть дикого по вкусу пойла, обработать с помощью ворчащей кикиморы ладони, обмотать их чистыми тряпицами, чтоб грязь не попала, поужинать вместе с пришатавшимся спросонья к своей миске котом - тот покосился на забинтованные руки с видом санитарного инспектора, явившегося с внеплановой проверкой, но вслух ничего не сказал. И только после этого сесть за стол и записать на бересте описание дороги к «золотой» пещере.

Леший, как профессиональный землемер, дал чёткие ориентиры и направления, и мне предстояло перевести его непонятно какого столетия термины и названия в удобоваримый для себя формат. На память я, конечно, не жалуюсь, но все эти маховые сажени, все эти разлоги, журавцы и выро, оголец и корчёк в качестве ориентиров в пути-дороге, а ещё подлужье и прилужье хотелось бы не перепутать и не забрести бог знает куда. Я-то выберусь однозначно, но плутать по зимнему лесу двое суток удовольствие такое себе. И да, судя по наводке Лукьяна, пещерка находилась верстах в пятнадцати от края леса, где стоит мой дом. Причём за рекой. Оно, конечно, понятно, что зимой по льду добраться к обещанному разбойничьему схрону было гораздо проще, но я не потомственный охотник-промысловик, чтобы отмотать за день тридцатку кэмэ в зимней чаще и не запыхаться. Придётся в той пещере заночевать. Словом, попахивало откровенной авантюрой, но... любопытство, что б его.

Боялась ли я, что лешак меня обманет? Нисколько. Я же вернусь. Я же предъяву кину, и горелыми валенками ушлая нечисть уже не отделается. Да и смысла для него в обмане нет. Даже если я сгину, на меже Леса, то есть в моём доме, так или иначе должен кто-то жить. Не я, так другая ведьма. А кто знает, какой окажется та, что придёт вместо меня? Может быть, ещё хуже.

В общем, сидела я, царапала свинцовым «караташом» бересту, намереваясь в скором времени лечь баиньки, но, как говорится, не тут-то было.

Изба, как старый натренированный сейсмограф, первой уловила чужие шаги ещё на подходе, «передала» картинку смутно знакомого силуэта, что заставило меня быстренько черкануть ещё пару строк описания завтрашнего маршрута и закруглиться.

Стук в ворота раздался тяжёлый, чёткий. Я высунулась в приотворенную дверь из сеней, проорала «открыто» и убралась обратно в горницу. Уже было ясно, что в такую пору принесло Тихона, оборотня-медвежонка плотницкого семейства Медведевых, и я грешным делом запаниковала. Вдруг что-то с Серафимой. Но оказалось, что помощь нужна ему самому. Левая кисть обмотана окровавленной тряпкой, лицо виноватое и смущённое - примерно такое же, с каким провинившийся кот смотрит на разбитый горшок.

— Разматывай! — велела я после того, как этот умник начал извиняться, что пришёл из-за такой ерунды, и «если б не мамка»…

Так вот «мамка» оказалась права, что чуть ли не дрыном погнала отпрыска ко мне, а муженьку Михаилу Агаповичу ещё и разнос устроила за то, что парень, оказывается, ходил с пораненой рукой полдня в надежде: мол, само срастётся.

— Лесина зацепила, — бормотал он, не поднимая взгляда. — Сорвалась, а я не уследил. Тятька ругался, неумехой назвал. И то правда ведь.

Размотал тряпку. Рваная рана с краями, уже подёрнутыми мутной плёнкой. Классика жанра: плотницкий инструмент плюс неосторожность, плюс «само заживёт».

— Ты решил, что твои кости прочнее железа, а кожа прочнее дубовой коры? — вздохнула я, доставая с полки горшочек с вчерашней настойкой чистотела. — Знач так. Сейчас будет… ну, щипать, наверно. Как крапива по голой руке, только глубже и дольше. Потерпишь, в общем. Потом я тебе эту гадость срощу, но работать рукой ни сегодня, ни завтра, ни три дня вообще не смей. Понял?

Парень молча кивнул, и я принялась за дело.

Дело было несложным, разве что над сухожилиями пришлось повозиться - не хотели срастаться. Причин тому масса, но скорее всего я просто устала. А может быть, у оборотней несколько другая физиология, гораздо жёстче и крепче. Надо будет полистать «Анатомию» на досуге - всё равно лежит без дела. Но так или иначе, вскоре ладонь приняла более-менее нормальный вид с коркой засохшей крови на свежем шраме.

— Ты запомнил, да? Не мочить хотя бы день-другой. Топор не брать в руки три дня. И не только топор! И скажи отцу, чтобы смазывал инструмент не салом, а конопляным маслом. Оно хоть и дороже, но не тухнет и не портится. Если и поранится кто, то хотя бы без последствий.

Не знаю, понял он или нет, о каких последствиях идёт речь, но кивнул. Ещё бледный, виноватый, но уже улыбающийся - видимо, когда пришёл, болело сильнее, чем хотел показать.

— Что с меня за твоё врачевание?

— Три медьки. И обещание не обращаться с руками, как с дровами для растопки.

Железное правило оказания услуг гласило чётко: ничего даром. Равновесие - закон. Возьми за работу хоть монетку, хоть моток пряжи, или кусок сала, или соли, или… ну вы поняли. Баш на баш. Иначе Вселенная заберёт своё, причём тем, чем ей заблагорассудится. Я опустила медяки в глиняный кувшинчик. Они дзынькнули, как мелкие колокольчики.

Парень неловко поклонился, помялся и вдруг спросил:

— Василиса… а ты сама себя врачевать не можешь разве?

Было бы странно, если б не спросил.

— Могу, — я не забыла, что свечусь сиреневым фонарём на физиономии. Только думается, замотайся я по самые брови, парень всё равно углядел бы разбитый нос. Света в доме хватает, аж три свечи на столе. — Скоро пройдёт.

— Где ж ты так?

— Слушай, Тихон, я бы, конечно, послала тебя очень далеко и надолго. Надеюсь, ты понимаешь, что это не твоё с… м… дело, — говорила я с насмешкой, и парень опустил глаза. — Но тебе поведаю. Это я ночью, в лесу, на сучок напоролась. Едва без глаза не осталась. Я же в темноте вижу плохо, не то что некоторые.

Намёк на звериную природу Тихон уловил мгновенно, покраснел, скомканно попрощался и удрал - только ступени крыльца простонали под тяжёлыми шагами.

Но едва щеколда на калитке за ним звякнула, дом снова показал мне картинку: от ближней к мосту берёзы отделилась круглая тень. К гадалке не ходи, кого-то ещё несёт в глубоких сумерках к моим воротам.

На этот раз ко мне пожаловала Миланья Овчарова, толстенькая полукупчиха, что в первые дни гнала меня от своего дома, а узнав, что живу я в Красавиной избе, трясущимися руками презентовала довольно приличный узелок снеди.

Сейчас, укутанная в соболий полушубок, который наверняка стоил дороже всей моей утвари и мебели вместе взятой, она краснела и бледнела в сенях, и не могла сказать ни слова - так её «штырило». Пришлось брать дамочку за руку, вести в горницу, снимать с неё полушубок, усаживать на лавку и втискивать в судорожно скрюченные пальцы кружку с водой.

— Василиса, — прошептала она, одним глотком опрокинув жидкость в себя, — задержка у меня.

Я не сразу сообразила, о чём речь, сидела напротив и ждала продолжения. И оно, блин, воспоследовало.

— Три недели как крови нету, — прошептала женщина, — а я не девица уже.

Вот теперь всё стало ясно. Но от этого «ясно» меня словно в ледяную воду окунуло. Причём очень чётко так проморозило, дав понять, в какую сторону вести разговор. И недвусмысленный сигнал посылала мне вовсе не Мара. Что-что, а свою попечительницу я ни с кем не перепутаю. Здесь был кто-то другой, не менее могущественный, и совсем не доброжелательный. Учтем, куда ж деваться.

А пухлые щёки Овчаровой уже прочертили мокрые дорожки слёз.

— Ты ж знаешь, — потерянно шептала она. — Марфа-то… барыня. Уж ты-то видела, как она преставилась. И значится я тоже не смогу… Я не вынесу… не выношу… Я…

Дальше она не могла произнести ни слова, сидела, пытаясь не разреветься. Воздух сгустился, стал вязким, как смола, а я почувствовала вес невысказанной просьбы - моральное болото, средневековую реальность, где женское тело это одновременно и дар, и проклятье. Моя дилемма была не в том, смогу ли я сварить отвар из пижмы и душицы. Такого вопроса вообще не стояло. Но что делать-то?

— Ты можешь… — руки её дрожали, щёчки дрожали, голос дрожал, — …помочь?

В этом вопросе было всё: и доверие, и страх, и понимание, что над природой никто не властен, и то, что она не винила меня в чужой смерти. Да, это дорогого стоило. А ещё она не замечала моего синего носа и зелёно-жёлтых кругов под глазами. Страх полностью затопил её восприятие реальности.

— Для начала надо понять, что с тобой, Миланья. Вдруг это просто… задержка. Испуг и тяжёлая работа задерживают цикл… э… приход крови так же верно, как мороз задерживает оттепель, — сказала и тут же с усмешкой подумала: какая, на фиг, тяжёлая работа у купчихи? У неё работников, как у меня мышей в подклети. Хотя может, стараниями Тимохи их уже гораздо меньше. Надо бы посчитать. — Ложись на лавку, гляну я, что у тебя там.

Овчарова послушно завалилась пышными телесами на мою узенькую лавку, еле поместилась, но даже не пискнула, что ей неудобно.

Определить, что баба не зря дёргается, было делом двух минут. Новенькая жизнь только зародилась и, судя по всему, чувствовала себя… кайфово.

Я убрала руки от живота, почесала затылок, посмотрела купчихе в глаза.

— Я дам тебе травы, но только для успокоения. Если ты просишь меня открыть дверь, которую открывать нельзя… Миланья, я ведьма, а не мясник. Есть корни, что будят матку. Да. Но они не различают семя или камень. Они рвут. И иногда забирают мать вместе с плодом. Ты хочешь жить? А вот я хочу, чтобы ты жила. Поэтому мы ждём. Мы отдыхаем. Считаем дни. Если не суждено, природа сама тебя очистит. Если суждено, у тебя будет время подготовиться.

Она смотрела на меня круглыми глазами, пытаясь сообразить, что я таким витиеватым способом ей отказала. Сообразила - и опять из глаз потекло.

— Четверо… — хлюпнула носом. Я дала ей тряпицу, она уцепилась в неё, как в последний шанс. — Четверых я выносила. Одного за другим. Как не сдохла, то богу ведомо. И глянь, какая я стала. Кабаниха!

Ого! А мы, оказывается, себя очень даже реально оцениваем. И ни капли себе не льстим. Это что-то новенькое. Мне почему-то казалось, что полноту в этот исторический период соотносили с добрым здоровьем. И вот те на те. Не всё оказывается так однозначно. Кабаниха. И не поспоришь.

— Муженёк-то худосочных люби-и-ит, — сорвалась она в откровенный вой. — А я кубышка!

Н-да. Голосок у неё и без того громкий, разошёлся в иерихонские трубы так, что брёвна моей избы срезонировали. Даже Тимоха соскочил с лавки, Кутиха, наплевав на конспирацию, выглянула из-за печки, а в баньке тревожно завозился Сумрак.

Похоже, пора проявить строгость.

— Дура ты, Миланья.

Вой оборвался на самой высокой ноте. Глазки купчихи обескураженно захлопали, но через миг купеческое нутро попыталось показать себя во всей красе.

— Чаво ты сказала? — в глазах уже готов был заполыхать гнев.

— Да то и сказала, — усмехнулась я и напористо продолжила, чтобы не дать пожару высокомерия разгореться. — Дура ты и есть. Ты что жрёшь? Одну сдобу, небось? Варенье и печенье сальцем закусываешь, да? По глазам вижу, что да. И в доме за тебя всё девки делают? Стряпают, убирают, стирают?

Она захлопнула уже открывшийся для ругани рот и выпялилась на меня не моргая, явно забыв о цели своего визита.

— Перестань есть хлеб, Миланья. В любом виде. Вообще. И каши поменьше, и солёного. Соль воду в теле держит, как бочка рассол. На капустку налегай, на яблочки, огурчики, ягоду мороженую. Мясцо не забывай, конечно, но не усердствуй. Творожок, который посуше, потребляй. Ходи, двигайся, не сиди сиднем. И работу по дому кое-какую с себя не сбрасывай. Только тяжёлого не таскай. Тебе и самой станет легче, и пятого родишь, как по маслу. И схудеешь заодно. Три медяка с тебя, — без перехода закруглилась я, давая понять, что приём в средневековой женской консультации окончен.

Что-что, а дурой (как я её обозвала) Миланья не была. Поняла меня сразу. И даже мою короткую лекцию прослушала очень внимательно. И к её чести, опускаться до трёх медяшек не стала, сунула полтинник и принялась одеваться.

— И ещё, — тихо сказала я, провожая её до дверей. — Не вздумай к травницам идти. За маточным средством. Дитё твоё сама Жива благословила, уж поверь. Избавишься от ребёнка, себя потом проклянёшь и семью свою. Поняла?

Миланья отшатнулась от меня, как от моровой язвы, но тут же опомнилась.

— Странная ты всё ж, Василиса. Навроде бы и не ведьма.

— Это почему?

— Так ведьме ж дитятко заморить радость великая, а ты…

— Ты поэтому ко мне пришла? — перебила я её, сузив глаза. — Думала, я на себя безгрешную жизнь возьму и не поморщусь?

Купчиха побледнела, глаза забегали.

— Иди, Миланья. Зла я на тебя держать не стану, ты меня от голода спасла. Но советую впредь головой думать, а не жо… Короче. Хочешь родить нормально, перетерпи, не жри много.

Провожать я её не пошла. Много чести. Да и устала, как собака.

Только зря я надеялась, что посещения на сегодня закончились.

Минут через десять ступени крыльца проскрипели под тяжестью торопливых шагов, и в горницу ввалился Матвей - широкоплечий, заснеженный, с охапкой тулупа и валенок на руках, из которой доносился надрывный кашель. Снаружи у крыльца я краем глаза заметила брошенные санки. Значит, волок сынишку через всё село, но в горницу занёс уже на руках, чтоб не студить лишний раз.

— Второй дён! — рявкнул он, без церемоний усаживая мальчишку на лавку. Глаза мужика горели паникой. — Поначалу соплёй исходил, а теперь нутрец не перестаёт. И ночью харкает и харкает. И огнём горит! Чем я его не поил только. И кору ивовую давал, и ромашку запаривал, и липовым мёдом кормил. Ничего не берёт лихоманку эту!

Я встала на колени перед ребёнком, глаза которого закрывались сами собой от слабости, прижала тыльную сторону ладони ко лбу. Жар. И сильный. И кашель звучит перегруженно, как мех у кузнеца, в котором дырка. Хрипов сухих, вроде бы пока нет, но надо включать своё «узи» и смотреть. А сил не осталось совершенно. Уже без всяких шуток есть очень большая вероятность прилечь рядышком с пацаном в бессознанке.

— Продуло? — спросила я, направляясь к печи. — Сквозняк? Мокрая рубаха? Как заболел?

Матвей вдруг стушевался.

— У оврага мы с ним. Там сухостой хороший, только ветер резал, как ножом через сермягу.

Слава тебе господи - не коклюш и не чума. Простуда. Но и от неё радости мало.

— И ты, гений, потащил туда мальца? В мороз? — я поставила чугунок с водой греться, сердито лязгнув крышкой. — Да ладно бы ты с придурью, а женка твоя куда смотрела?

То, что произошло дальше, я предвидеть не могла никак. Матвей резко отвернулся, а мальчишка вскинул на меня васильковые глаза и удивлённо просипел:

— Так нету у нас мамки.

Итить меня разэтак… То-то меня резанула странность, что Матвей сам с сыном возился. И то, что пришёл сам, я списала на деревенский обычай: мужское дело, мужик и идёт. А оно вона как...

— Кх-м… — почему-то извиняться показалось худшим решением из возможных. Очень захотелось смыться от скрипнувшего зубами Матвея и на пару минут взять тайм-аут. — Я сейчас. Мне… это… в спальне кое-что взять надобно.

И помчалась в спаленку. За травами - Кутиха, наверняка, уже приготовила смесь, стоило только Матвею войти с улицы. Или я не знаю свою домовиху.

Следующие действия я проделывала в полной тишине. Мальчишке в моём доме почему-то стало заметно лучше - кашлять он перестал, сидел спокойно, моргал сонно, как котёнок у тёплой печки. А я щедро бросила в котелок ивовую кору, липовый цвет, чабрец, щепотку солодкового корня. Пока заварка томилась, в воздухе поплыл густой, чуть горьковатый запах - тот самый, который в детстве означает «мама рядом и всё будет хорошо». Горячий отвар процедила через тряпицу, размешала ложку мёда, подержала кружку в ладонях, вливая в жидкость остатки сил, и дала мальцу.

— Ты, Матвей, домой иди, — пока ребёнок пил, я придерживала кружку. — Кузьма у меня останется. Нечего его по морозу катать. Завтра придёшь, к полудню.

Отец и сын переглянулись, глаза у обоих расширились - синхронно, будто одним зеркалом отражённые.

— Но как же… — начал заикаться Матвей. — Он тебя… это… стеснит.

Я демонстративно оглянулась вокруг. Горница, правда, не сильно велика, но и не чулан же.

— Да вроде места у меня навалом…

Лесоруб отвёл глаза. Пальцы его, привыкшие к топорищу, мяли шапку с видом человека, которому есть что сказать, но он не уверен, стоит ли.

— Так ты и сама вон… болезная. Ещё и с Кузькой тебе возиться.

Про то, что беззастенчиво свечу фиолетово-синим носом, я забыла. Не до того, знаете ли.

— Вот потому и иди отсель!

Моё терпение явно пыталось пробить нулевую отметку и уйти в минус. Оно, безусловно, добродетель, но когда весь день в лесу решаешь чужие проблемы с применением сугубо личного «огнестрельного» оружия и тратишь вовсе не бесконечный запас сил, то вышеуказанная добродетель отодвигается на задний план. Очень сильно отодвигается.

Но Матвей неожиданно упёрся.

— Без Кузьки не уйду.

Нет, так-то я его понимаю. Страшно ему сына оставлять, привык, что мальчишка всё время с ним, а тут ещё и заболел. Но тащить больного ребёнка по морозу я не позволю. Хотела уже взорваться и высказаться по существу, как внезапно прямо в ухо зашептали:

— Хозяюшка, пусть этот увалень остаётся. Усыпим.

Фраза прозвучала настолько двусмысленно, что я сдавленно хрюкнула, еле сдержав рвавшийся наружу смешок. Но да, кикимора предложила неплохой вариант.

— Ладно, — выдох у меня получился длинный, сквозь зубы, — оставайся. Только постелю тебе в сенях, на полу, не обессудь. А пока сядь вон в углу и сиди так, чтобы я забыла о твоём существовании. И с мальчишки глаз не спускай.

Это последнее уточнение Матвей оценил. Плечи опустились, напряжение сошло с лица, как снег с крыши в оттепель. Уселся в угол на табурет, сложил руки на коленях и действительно затих. Только следил, как я хлопочу над Кузькой, и иногда сжимал челюсти.

Ну я и понеслась: застелила для Кузьмы Дашкину постель, раздела его до портков, уложила. Мальчишка не сопротивлялся: уже клевал носом, пока я возилась с одеялом. Теперь дело за малым - «исследовать» грудную клетку.

Только моё исследование накрылось медным тазом в тот самый момент, когда я поднесла ладони к коже мальчика. Попытка направить энергетическое усилие в пальцы закончилась тем, что перед глазами всё поплыло, комната качнулась, как лодка на волне, и я бы, пожалуй, осела прямо на пол, не среагируй Матвей. Он не сидел тихо, он следил, как я и велела, и успел подхватить меня под локоть раньше, чем я приложилась бы о лавку.

— Стоишь? — тихо спросил он.

— Стою, — буркнула я, не вполне уверенная в правдивости этого утверждения.

Но о диагностике речи уже не шло. Буду ждать, пока немного не отдохну. Один плюс от всей этой суеты всё же был - маленький Кузька уснул. Видимо, настолько его замучил кашель, что полчаса тепла и спокойствия сморили дитё окончательно. Спал тихо, ровно, личико порозовело - уже хорошо.

Я быстренько кинула старый соломенный матрас в тёмный угол сеней, туда же подушку, найденную в сундуке среди старого барахла, сверху суконное одеяло, которое не жалко. Матвей принял постель без комментариев, лёг не раздеваясь, только чуни снял и поставил у стены. А там уже Кутихина забота насылать на него сон, уж что-что а это она умеет лучше, чем я.

За всеми этими побегушками опять захотелось жрать. Жрать с большой буквы. Зверски, немедленно и много. Но кто сказал, что жизнь легка?

Ложка уже тянулась к плошке с кислыми щами - Кутиха с утра поставила томиться в печи, капуста упрела до мягкости, и запах стоял такой, что хоть хлеб им намазывай, - когда в ворота в очередной раз постучали.

Нет, это просто Смольный какой-то!

— Всё! — не выдержала кикимора. Её шёпот кипел возмущением. — Прорвало у бобров плотину! Завтра у всей деревни заболят зубы и поясница, и начнётся выпадение волос. Вот увидишь. А ноги ни у кого не заболят! Они все сюда припрутся.

Слышать это от вечно стесняющейся нечисти было интересно, но…

— Цыц, — прекратила я любые словоизлияния.

А «любые» потому, что Тимоха тоже был солидарен с домовихой и смотрел на меня с немым укором ветеринарного инспектора, обнаружившего нарушения в каждой из двенадцати проверяемых позиций. Сумрак в баньке, внизу, словно почуяв общее напряжение на нашем втором этаже, недовольно завозился и фыркнул. Не сильно ошибусь, если предположу, что выражение морды Пеструхи в этот момент недвусмысленно намекало: а не пора ли написать на воротах график работы и часы посещения.

— Ладно, — пробормотала я. — Если кто-то постучит с оторванной конечностью, возьму двойной тариф.

Я сползла со скамейки, еле доковыляла к двери, вцепилась в косяк. Потом доплелась до недавно отремонтированной входной двери, высунулась, привычно крикнула «открыто», и услышала, как скрипнула калитка. Двинула назад в тепло. Ноги ватные, голова гудит, в глазах двоится. Но лицо-то держать надо - имидж наше всё.

Только вот Кандею, у которого я купила давеча сено и мясные обрезки, на мой имидж было плевать. Он зашёл в сени, сориентировался в темноте без лишних вопросов - видимо, бывал здесь при Красаве и знал, куда идти - безошибочно направился к двери в горницу и открыл её. А тут я. И мужик сразу увидел то, что в предыдущую нашу встречу скрывал мой платок - мою синюю носопырку.

Сцена получилась достойной «Ревизора» - немой. И делать вежливую моську, как бы не замечая очевидного, сосед не стал.

— Хосподя… — ахнул он, — это кто же тебя так?

— В лесу, — отмахнулась я, пуская в ход отработанную версию, — на сучок нарвалась.

Кандей недоверчиво прищурился, но комментировать не стал. Снял шапку, поискал глазами икону в красном углу, размашисто перекрестился и наткнулся взглядом на спящего мальчишку.

— О как, — реакция была стандартной: жгучее любопытство пополам с тревогой, — это ж у тебя тут Кузька Матвеевский?

Я кивнула, мысленно похвалив себя за то, что лесоруб спит в сенцах, а не в горнице. Иначе завтра от сплетен всё бы Уключье гудело. Страсти завертелись бы просто Шекспировские.

— Матвей и принёс. Приболел малой вот, а я у себя оставила, пока не поправится. Негоже болезному мальчонке в такую пору морозом дышать.

— Это да, — согласился Кандей. Потом, как и все сегодняшние гости, прошёл к лавке, не снимая обуви. А я про себя отметила: сейчас везде лежит снег, подошвы чистые. Весной, (если доживу до весны с таким темпом пациентопотока), когда грязь зачавкает под ногами, надо будет продумать выносной пункт приёма граждан. С рогожей и щеткой в ведре с водой у входа.

— Рассказывай, — уселась я за стол с видом лекаря, повидавшего на своём веку всякое. — Какая нужда тебя привела в ведьмин дом?

Кандей на «ведьмин дом» не отреагировал никак. Его глаза бегали по моему лицу - он явно понял, что «сучок» в лесу если и был, то целился в мой нос с редкой точностью и нешуточным умыслом.

— Плохо ты, Василиса, выглядишь-то… будто жерновом тя перемололи и обратно склеили.

Вот спасибо на добром слове. А то кто бы мне об том честно сказал. Сама же я никак не догадалась бы.

Ирония иронией, но почему он не хочет переходить к причине визита, я не поняла. Но и торопить мужика не стала. Может быть, вопрос настолько деликатный, что без предисловия никак.

— Тяжко одной, Кандей, — отозвалась я, делая вид, что поправляю рукава. Они у меня длинные, обмотанных тряпками ладоней не видно. — Устала, знаешь ли.

— То да, бабе одной не мёд, — хмыкнул он, принимая объяснение, и чуток расслабляясь.

Напряжение в его плечах спало, и потёк между нами неспешный разговор, как вода по гладкому камню. Про соседей, про погоду, про то, что зима в этом году лютая, как тёща на свадьбе. Я подыгрывала, кивала, вставляла реплики, старательно изображая «просто усталую деваху». Прикидываться ветошью - искусство. Когда выглядишь безобидно, люди расслабляются. А когда расслабляются - выкладывают всё как на духу. Я слегка сутулилась, позволяя плечам казаться уже, голосу тише, а движениям замедленнее. В моём прошлом мире это называлось тактическим занижением профиля. Здесь просто «не отпугивай мужика умом».

И вот, когда языки развязались, а в избе воцарилась та самая атмосфера доверия, Кандей помялся и выдохнул:

— Вась… то есть, Василиса. Дело у меня… деликатное. Магическое, считай.

Я подняла бровь. Услышать такую формулировку от деревенского мужика, истово крестившегося на красный угол двадцать минут назад, было несколько неожиданно.

— Слушаю.

— Надо, чтобы оно… того… всегда стояло. И не падало, — Кандей заискивающе понизил голос. — Ну, с бабами. Вот.

Повисла тишина. Густая, звенящая, как натянутая тетива. Я смотрела на него, он смотрел в пол. Тимоха зевнул - демонстративно, с чувством, показав все зубы. Кикимора за печкой едва слышно хмыкнула, а у меня под рёбрами вдруг предательски защекотало, и в горле застряло сдавленное хихиканье, которое я с трудом конвертировала в лёгкое покашливание.

Выходит, не ошиблась - деликатнее проблемы ещё поди поищи. Тут же одёрнула сама себя: человек пришёл к ведьме с запросом, который в моём прошлом мире если и решался походом в аптеку за «синими» таблетками, то ненадолго и не всегда без последствий. А что здесь? Делать отвар из родиолы, молоть в порошок аир болотный, добавить дягиля и любистка - это реально. Женьшень или красный корень в зимнем лесу, конечно, не раздобудешь, но и без экзотики есть чем помочь. Вот только Кутиху придётся опять напрягать.

— Понятно, — наконец сказала я, тщательно выверяя интонацию. — Запрос на повышение эксплуатационных характеристик… кхм… главного органа. С гарантией стабильной работы под нагрузкой.

— Ага, — обрадованно кивнул Кандей, даже не попытавшись уловить смысл технического жаргона, — грамоте ты, Василиса, обучена, я гляжу. Знающая. А то в последние месяцы… ну, сама понимаешь, то встанет, то ляжет… А мне-то всего сорок шестое лето минуло!

— Сорок шесть не старость, да, — согласилась я. — Это у тебя усталость. И Недосып. И еще сало с брагой на ночь. По глазам вижу.

Кандей потупился с видом школьника, которого застали за списыванием.

— Давай так, — сказала я. — Три дня без жирной пищи и без хмельного. Спать ложишься засветло, спишь сколько влезет...

— Так ить коровы же! — тут же вскинулся Кандей. — Как же сколько влезет! Покормить, почистить!

— Тебе нужен турбо-наддув или нет?!

Он раскрыл рот, в диком усилии понять, что я только что выдала, и, как я уже говорила, у людей шестнадцатого века с практической логикой всё в порядке.

— Нужон.

— Значит, выполнишь. Коров обиходь пораньше, да снова ляг, вот и поспишь своё. А сейчас иди домой. Буду готовить тебе лекарство. Через три дня явишься за ним.

Он просиял, открыл было рот, но оформить мысль я ему не дала.

— И ещё, — добавила, поднимаясь с лавки. Ноги дрогнули, но я упёрлась ладонью в стол, кое-как сохраняя вертикаль. — Цена: два мешка овса и мешок ржаной муки. И чтобы ни слова деревенским. Магия любит тишину. А сплетни её убивают вернее ножа.

— Всё будет! — Кандей вскочил с энтузиазмом человека, которому только что пообещали вторую молодость, раскланялся чуть ли не до пояса и понёсся к выходу, споткнувшись в спешке о порог.

Я проводила его взглядом, прислушиваясь, как тяжёлые шаги заставляют скрипеть ступеньки и затихают в темноте. Закрыла дверь на засов. Облокотилась о косяк. И только тогда позволила себе выдохнуть.

Вот так и живём. От расчленёнки в моровых избах до соседских проблем с эрекцией. Широк диапазон. Воздух медленно очищался от мужского пота и эха моего собственного тщательно сдерживаемого смеха. Горница вздохнула, словно механизм, только что выдержавший внеплановую нагрузку.

Тимоха, который до этого момента изображал из себя плюшевую мебельную накладку на припечке, вдруг поднял голову. Его хвост дрогнул, уши развернулись в мою сторону стоило только прикрыть за собой дверь.

— Василиса, — произнёс он голосом, в котором сквозила интонация заведующего кафедрой на защите диссертации. — А из чего, собственно, сей эликсир? Тот, что для… кхм… соседского гидравлического агрегата?

Мои брови пораженно поползли вверх. Это в какой момент нашего совместного проживания кошак настолько качественно пополнил словарный запас техническими терминами? Но вопрос этот риторический, а отказываться от игры было бы непрофессионально. Я опустила плечи, сделала лицо чуть простоватее, позволила голосу приобрести лёгкую деревенскую тягучесть.

— Да что там, пушистый. Корешки да травки. Чаго в лесу под ногами валяется, то и в ступку. Дягиль, любисток, аир болотный, вот тебе основа. Да мёду капеля, чтоб горечь не кусала. Работает агрегат, говорят, как кузнечный мех - равномерно и без перебоев. Только поддувать надо регулярно, иначе огонь гаснет.

Из-за печи раздалось фырканье, достойное паровоза на подъёме. Кутиха высунула свой тонкий нос, поправила передник, на котором отпечатались пятна от чего-то, не поддающегося химическому анализу.

— Не дягиль там главный и не любисток, — крякнула домовиха, выбираясь к столу. — Настоящая сила в заговоре, что на восход шепчут, да в том, чтобы мужик сам поверил, будто его пест из железа. Тут хоть суй корень куда надо, хоть не суй, а он всё одно работать не будет, ежели душа не лежит.

Тимоха медленно перевёл на неё янтарный взгляд.

— Уважаемая Кутиховна, ваши сравнения, безусловно, поэтичны, но физиологически несостоятельны. Эректильная дисфункция - вопрос периферического кровотока, оксида азота и нервной проводимости, а не бочковой герметичности. Заговор здесь работает не как заклинание, а как когнитивный триггер. Плацебо-эффект в чистом виде, только с добавлением ароматерапии и ритуального антуража.

Признаться, я опустилась на лавку в полном ах… изумлении. Кажется, кто-то очень ловко и без моего ведома спелся с Авоськой. Причем, качественно так спелся.

Я внимательно посмотрела на кота и спросила ровно, намеренно используя институтский сленг:

— Еремеич, а ты, собственно, с какой целью интересуешься? Планируешь вести учёт ингредиентов, писать монографию или просто коллекционируешь рецепты для зимних вечеров?

Кот медленно моргнул. Уши слегка дернулись. Он задумчиво посмотрел на меня, потом на Кутиху, потом на затухающие отсветы от углей в печи.

— Сухой скоро, — произнёс он загадочно, словно цитируя забытый календарь.

Понятно. Сухой - старое, забытое название марта. Месяц, когда снег тает, дороги раскисают, а земля просыпается. В старинных святцах его так и писали: Сухий. Месяц перехода. Месяц, когда всё старое отмирает, а новое ещё не набрало силу. Время, когда спешно заключаются договора на полевые работы, геодезисты пакуют вешки и тахеометры, и готовят высокопроходимую колесную технику.

Кутиха, заметив, что я зависла в воспоминаниях, поставила на стол деревянную кружку с густым, тёмным отваром.

— Пей, хозяюшка. Да спать иди. Утро вечера мудренее.

Нда... Прямо классика. Моя домовиха медленно и уверенно превращается в полноценную Бабу-Ягу.

Дорогие читатели, большая вам от меня признательность, что еще не бросили читать. Помните - я очень стараюсь))))

Глава 8

«Врачу, исцелися сам».(Лук. 4:23)

Пробовала. Мешают.

Утро началось с того, что моя голова решила притвориться колоколом. Причём колоколом большим и праздничным. В том смысле, что долбят в него как на праздник – звонко и с наслаждением.

Я лежала в своей спаленке, на своей лавке, под своим одеялом, не открывая глаз, и методично вспоминала вчерашний день. Моровая изба. Леший в горящих валенках. Тихон с рваной рукой. Миланья с её деликатной задержкой. Матвей с Кузькой. Кандей с его ещё более деликатным запросом на «стабильную работу под нагрузкой». Да. Голова болела заслуженно. Вот когда и как тут восстанавливаться? Когда, я вас спрашиваю? Хоть бери палатку и двигай куда-нибудь на дальний юг, чтобы отоспаться. Но где юг, а где я. И где палатка, в конце-концов.

— Хозяюшка, — раздался над самым ухом шёпот Кутихи, — петухи давно прокричали.

— Передай петухам, что я им перья повыдергаю, — прохрипела я в подушку и тут же спохватилась. — Стой! Какие петухи? У нас же только куры. Две штуки. Откуда?

— Так за речкой же, — искренне удивилась домовиха. — А наши рябушки уже позавтракали. Впервее всех. Я им, лапушкам, зернышек насыпала.

Любовь кикиморы к пернатым была из серии очевидное-невероятное. Но в моем доме у каждого свои тараканы в голове, и Кутихины лично мне пока не мешают.

— А еще я печь растопила, мальчишке питье приготовила, на стол гречу с маслицем топленым поставила.

Судя по всему, моей домовихе очень понравилось вот так шептать мне чуть ли не в ухо из подпространства. Ну, или откуда она там вещает.

— Кутиха.

— Ась?

— Ты у меня золотце, я тебя очень уважаю и ценю, но не могла бы ты хоть немного отодвинуться? А лучше использовать традиционный способ передачи информации.

— Так гости же у нас. Таким, как я показываться на людях нельзя.

— Ну и не показывайся. Делай всё молча.

А ведь нечисть поняла незнакомый термин и переспрашивать меня не стала, отметила я про себя. Интересненько.

За печкой обиженно зашуршало, и наступила тишина.

Я насладилась ею ровно тридцать секунд, после чего всё равно встала, потому что голова болела в горизонтальном положении ничуть не меньше, чем болела бы в вертикальном, а лежать без толку было обидно вдвойне.

В сенцах похрапывал Матвей. В горнице Тимоха свернулся на лавке в плотный чёрный пушистый бублик так, что непонятно было, где у него голова, а где хвост. На Дашкиной постели сопел Кузьма. И то, что сопел это хорошо. Вчера хрипел, сегодня сопит - прогресс налицо. Личико у него было нормального цвета, одеяло сбилось набок. Значит, не пластом лежал, ворочался ночью.

Я накинула тулуп прямо на исподнее, сунула ноги в валенки и вышла во двор - как хорошо, что у меня есть официально-уважительная причина не пилить на лыжах с утра пораньше в лес.

Но мороз встретил меня с радушием хозяина, которого незваный гость разбудил в пять утра - без малейшего снисхождения.

— Ну и хорошо, — сказала я вслух. А всё потому, что это единственный способ убедить себя, что ты не помираешь от звона в башке, а занимаешься оздоровительными процедурами. — Ну и подумаешь. Ну и что, что пар изо рта кристаллизуется на ходу. Тоже мне, напугал.

Но все равно, взбодрило меня так, что зубы через минут десять выразили своё мнение дробью. Тем не менее: десять приседаний, махи руками, махи ногами. Правда голова возмутилась при первом же наклоне, но я её возмущение проигнорировала.

Пеструха в хлеву явно услышала мои телодвижения и громким меканьем высказала всё, что думает о людях, которые топчутся по двору в утренних сумерках вместо того, чтобы нести ей сено. Коза, доставшаяся мне в нагрузку к Дашке, оказалась существом всегда имеющим собственное мнение, и доносящим это мнение до окружающего мира безапелляционно и твердо. И да, кормление трехцветной животины, как и уборка продуктов ее жизнедеятельности, были на мне - кикимора даже не стала пытаться наладить с рогатой взаимовыгодные отношения.

— Уже иду, — вздохнула я, но Пеструха не поверила и высказалась ещё раз, на октаву выше.

Я зашла в подклеть, кинула ей охапку сена, почесала между рогами и пошла за водой, краем уха услышав, как в баньке тихо подскулил Сумрак. У него ничего не болело, просто он так тихонько здоровался и интересовался все ли в порядке у меня. Как объяснить тот факт, что мы отлично понимаем друг друга без слов, понятия не имею, но волкопес радовал меня всё больше и больше своим сообразительным и покладистым характером. Это говорило только об одном - опыт общения с человеком у него имеется.

В общем, утро, как утро: колодец, ведра, ступени. Дрова… И о чудо, голова перестала гудеть, в теле появилась бодрость.

Матвей в сенях, на соломенном матрасе, продолжал спать в позе человека, который лёг на пять минут и немедленно провалился в сон глубиной с колодец. Большой, бородатый - он занимал ровно всё выделенное ему в углу пространство и ещё немного сверх того.

Я потыкала пальцем его плечо.

Матвей не отреагировал.

Я потыкала ещё раз.

— М-м-м, — сказал Матвей.

— Доброе утро, — попыталась я придать голосу нейтральное выражение. Получилось не очень, ехидство так и сквозило. Надо бы поработать над постановкой голоса. Чувствую пригодится.

— А?

— Вставай. Кузьму смотреть буду. Твое присутствие необходимо.

Врала, конечно. Просто не хотела, чтобы они в моем доме задержались дольше, чем рассвет окончательно перейдет в день.

Он открыл один глаз. Потом второй. Лежал, таращился в потолок и, судя по виду, тихо удивлялся незнакомым стропилам над головой, несколько секунд изучал меня с видом человека, который честно пытается понять, где он находится.

— Василиса?

— Она самая. Поднимайся.

Матвей сел. Провёл ладонью по лицу. Огляделся. Потом, наконец, окончательно вспомнил «что, где, когда» - это было видно по тому, как изменился взгляд - и вскочил с проворством, которого от такой комплекции не ожидаешь.

— Кузька?

— Нормально всё Кузькой, — усмехнулась я и, как оказалось, была права.

Мальчишка уже не спал. Он сидел на лавке и гладил черного пушистого хитрована, воспользовавшегося ситуацией и забравшегося к ребенку на колени.

— Привет, — сказала я, садясь рядом. — Как спал?

— Хорошо. Только голова кружится немного, — признался он.

— Ты знаешь, в этом мы с тобой одинаковы, — прокомментировала я его слова, кладя руки ему на грудь - аккуратно, ладонями - и сосредоточилась.

Нет, всё-таки вчера я правильно сделала, что не полезла без сил. Потому что даже сейчас, немного отдохнув, картинка давалась не мгновенно - разворачивалась медленно, слой за слоем, как старая карта, которую осторожно разглаживаешь на столе. Лёгкие. Вот они, чуть воспалённые, с каким-то «туманом» снизу - в нижних долях, как сказала бы моя участковый терапевт Козлова Ольга Ивановна. Вроде бы, не критично. Бронхи не забиты, что откровенно радует. И отвар с толикой «волшебства» помог, и молодой организм своё взял.

Я аккуратно «надавила» на воспаление силой - осторожно, без рывков, боясь пережать, и почувствовала, как оно начинает отступать. Кузьма шмыгнул носом, поерзал на постели.

— Щекотно. В нутрях, — сообщил он.

— Зато не больно. Терпи.

Ребенок был в совершенно другом состоянии, чем вчера. И почему-то меня не покидала уверенность, что дело не только в лечебном отваре. Тут, судя по остаточным ощущениям, мой дом тоже постарался. Я бы даже сказала, что пацаненок ему понравился. Что-то в мальчишке есть такое, отчего пространство испытывало… умиротворение, что ли. Или какую-то упорядоченность. Надо будет присмотреться к этому Кузьме Матвеевичу. Уж не ведьмак ли растет?

А мелкий «ведьмак» расширил и без того огромные синие глазищи.

— Это волхование, да?

М-м… И вот что ему ответить?

— Это врачевание, — попыталась я выкрутиться.

— А какая разница?

Я подумала и решила признаться честно.

— Да почти никакой.

Мальчишка смотрел на меня с тем открытым, безбоязненным любопытством, которое бывает только у детей и у очень умных взрослых. Волосы вихром, под глазами ещё мнутся болезненные тени, но они уже начали съезжать с места, как квартиранты, заплатившие всего за пару дней.

— Готово, — сказала я, убирая ладони и серьезно, как взрослому наказала. — Значит, так. Седьмица без сквозняков и без улицы. Сиди дома, спи, или учись кашеварить - пригодится. Будешь сам заваривать кипятком травы: липа, ромашка, тысячелистник, кора ивы, мед. По щепотке каждой травы и ложка меда на стакан… кхм... на кружку. Остудить и пить утром, в полдень и на вечерю. И в следующий раз, когда твой тятька потащит тебя в овраг в мороз и ветер, я лично приду и объясню ему разницу между сухостоем и здравым смыслом.

Кузьма хихикнул. Матвей за спиной виновато кашлянул. Я поднялась с лавки и начала собирать на стол. Кутиха явно расстаралась на всю нашу честную компанию - гречка в чугунке не вываливалась наружу только по причине плотно закрытой крышки.

— Садитесь, — пригласила я этих двоих, разложила вокруг мисок деревянные ложки, но гости почему-то не спешили. — Эй! Я два раза не повторяю. И нечего друг с другом в гляделки играть. Абы кого я за стол не приглашаю, так что рысью подхватились и завтракаем.

Некогда мне. По расписанию на сегодня еще Сумрак в баньке, а потом и собой надо заняться, подлечиться, отдохнуть, над картой посидеть. Ах, да, Кандею зелье сварить. И Дарью бы проведать, (синяк на носу сегодня попробую снять, должно получиться). А то скинула девчонку на священника, и ни разу с того дня не сподобилась прийти. Наверняка, у Аристахия вопросы уже появились. А оно мне надо? Вопрос риторический.

Короче, едим. Гречневую кашу сдобренную маслом, чуть подсоленую, разваристую, тающую крупинками на языке. Молодец кикимора, учится, старается. Все-таки презентую я ей грошик. Заслужила.

Матвей ел молча, сосредоточенно, как едят люди, которые работают физически и относятся к еде не как к удовольствию, а как к топливу. Потом обстоятельно облизал ложку, отложил.

— Благодарствую, Василиса, — сейчас он совсем не был похож на того весельчака, что привез мне дрова. Смотрел серьезно, как-то даже настороженно. — Сказывай, чего я тебе задолжал?

— Три медьки.

Готовый ответ слетел с языка. Я решила, что будет у меня именно такая такса. Стандартная, одна на любое действие. Пока. А то, что приютила мужика на ночь, так ему совсем не обязательно знать, что послужил учебным пособием. Для отработки навыков насылания сна одной замечательной нечистью.

Матвей нахмурился - было видно, что цена не устраивала его принципиально. Сообразил, что если за хорошую работу берут дешево, значит, либо работа не так хороша, либо взяли чем-то другим. Или возьмут.

— Не по делу плата.

Вот. О чем я и говорю. Пришлось на ходу придумывать ему занятие.

— Сходи во двор, наколи мне полешек на щепу с десяток-другой. На растопку. Да в сарай сложи. А то каждый раз ножом строгать приходится, — предложила я. — Там у поленницы чурбаки лежат.

Лесоруб просиял с видом человека, которому вернули душевное равновесие.

— Это мы мигом.

— Тятя! — вскочил Кузьма. — Я тоже могу…

— Сидеть, — мой приказ заставил мальчишку опуститься обратно на скамью.

— Но я уже…

Матвей строго посмотрел на сына и молча потопал из горницы. А я проникновенным, тихим голосом, от которого мои нерадивые оболтусы-коллеги бывало слегка бледнели, высказалась:

— Кузьма Матвеевич! Что я сказала двадцать мину… перед завтраком? Здоровым будешь только через семь дней. Считать умеешь? Хотя бы до семи? Никаких работ на морозе! Сидишь в тепле, пьёшь отвар, ешь, спишь. А сейчас, если совсем скучно, попроси кота, он тебе сказку расскажет.

Я повернулась набрать воды в пустой чугунок, согреть в печи для мытья ложек. Да и просто вскипятить воду не помешает.

— Теть Вась, ты такая смешная, — вдруг выдал Кузька.

— О, как... С чего бы?

— Коты не разговаривают.

Я мысленно хлопнула себя по лбу.

— Э… ты понимаешь, Кузьма, если очень сильно постараться, то можно понять, что они говорят. Я тебе даже по секрету скажу, что конкретно вот этот вот пушистый умник вообще болтает без умолку. Когда надо и когда не надо. И я его отлично понимаю.

— Ой, не сказал бы, — тут же влез «умник». — Между прочим, беседовать со мной, это привилегия. Немногие удостаиваются такой чести. Меня даже леший баюном называет, не то что некоторые. Некоторые не ценят меня, принижают мою значимость. А у меня, может, тонкая душевная организация. И вообще…

— Так он и, правда, говорящий! — то, что Кузьма никак не мог услышать членораздельные слова в этом протяжном мурлыканье, я ни секунды не сомневалась. Но дети – существа с большой фантазией и талантами. Поэтому играем дальше.

— Говорящий, — с самым серьезным видом подтвердила я, — и этим очень злоупотребляет.

Кузьма немедленно сполз с лавки, опустился на пол и уставился в кошачью морду с расстояния примерно в два пальца. Тимоха не отшатнулся - он вообще редко делал что-либо, что могло бы быть истолковано как слабость, - напротив, принял позу сфинкса.

— Скажи что-нибудь, — шёпотом попросил Кузьма.

Тимоха молчал. Долго. С достоинством.

— Ну пожалуйста.

— Мрм-рм, — произнёс тот.

Мальчишка обернулся ко мне с горящими глазами.

— Что он сказал?

— Что ты задаёшь правильные вопросы, — не моргнув глазом ответила я. — И что каша у тебя в миске ещё не доедена.

Кузьма немедленно вернулся за стол. Тимоха проводил его взглядом, в котором при желании можно было прочесть глубокое удовлетворение развитием дальнейших судеб человечества.

— Ты его понимаешь? — не унимался мальчишка, уже с ложкой в руке. — По взаправде?

— Угу, — промычала я.

Тимоха зевнул — медленно, с чувством, явив миру всю коллекцию зубов.

— А что он баит сейчас?

— Что каша остывает, — перевела я. — И это его расстраивает. Почти так же сильно, как праздные вопросы.

Кузьма посмотрел на кота. Кот посмотрел на кашу. Логическая цепочка выстроилась сама собой, и мальчишка принялся есть с таким усердием, что я за его спиной улыбнулась.

Мальчишка шустро доел гречку, посмотрел на Тимоху и засмеялся. Тихо, осторожно, придерживая грудь рукой по привычке болеющего человека. Потом удивился, что смех не перешёл в кашель, засмеялся увереннее и выслушал мурчание-лекцию Тимохи о природе кошачьего интеллекта с видом человека внимающего откровению свыше.

Потом ему пришлось допить подлитый мной в его кружку отвар, и уже вместе с отцом, выполнившем задание по колке дров за каких-то двадцать минут, стоял у ворот, отрывая глаз от вышедшего его проводить кота.

Матвей стоял и мял шапку. С тем же упорством, с каким вчера мял свой головной убор Кандей. Видимо, шапкомятие было универсальным местным способом выражения сложных чувств.

— Василиса, — сказал он, наконец. — Ты это… если что надо. По хозяйству. Или там, поправить чего. Крыша, забор, или как… Ты только скажи.

— Скажу, — пообещала я.

— Я сурьёзно.

— Я тем более.

Он кивнул. Потом они пошли. И Кузьма махал мне и Тимохе ладошкой, а я махала в ответ. В последний момент шикнула на кошака, уже начавшего поднимать переднюю конечность для ответного махания.

— Лапу на место поставь!

Тимоха опомнился, сделал вид что перетаптывается, дернул хвостом и отвернулся.

А я постояла еще немного, глядя, как большая фигура везет маленькую на салазках по заснеженной улице.

— Еремеич, — позвала я, — дуй в избу, пусть Кутиха ставит воду и достает свои уникальные травки. Будем делать зелье для Кандея. Через часик.

— Часик? Тебя опять кудысь понесет?

Отвечать, что попросту намереваюсь вздремнуть, я не стала, вместо этого потрогала нос. Свой, разумеется.

— Тимоха, — скосила я оба глаза в попытке разглядеть цвет выступающей части моего лица. Успеха не добилась, но решила, что синяк уже перешел стадию зелёного с претензией на жёлтый. — Как я выгляжу?

Пауза. Длинная.

— Неоднозначно, — сообщил он, наконец, и, задрав хвост, направился к крыльцу.

— Ну, хоть кто-то честен, — удовлетворилась я ответом, и поплелась следом.

Светило зимнее солнце - низкое, бледное, в морозном тумане. И мне совершенно не хотелось думать о том, что по логике вещей, если я завалюсь спать, то по пробуждению придется снова делать зарядку.

Глава 9

Сыскной Приказ достославного городка Иванов Бор помещался в низком каменном здании о двух ярусах, с узкими окошками-бойницами и крыльцом, вечно скользким от натоптанного снега. Поговаривали, что здесь даже стены умели выспрашивать так, что и самый честный человек отыскал бы червоточину в собственной совести.

Малая горница для допросов - не застеночная, но и не гостевая, нечто среднее - несмотря на жарко натопленную изразцовую печь, казалась зябкой. Воздух стоял тяжелый, пропитанный запахом дешевых сальных свечей, чернил, прелого пергамента и застарелого страха. На стене образ Спаса Нерукотворного, под образом стол, чернильница, чашка с перьями, стопка серой самодельной бумаги, песочница. За столом, на массивных табуретах двое.

Дьяк да писарь. Первый, дядечка лет пятидесяти, плотный, основательный, как дубовый пень, с широкой седеющей бородой и глазами цвета застоявшейся воды. Смотрел словно бы краем, едва тебя касаясь, боком, странно уводя свой взгляд в сторону. Представился он Федотом Крюковым, Семеновым по отцу. Второй молодой, но уже успевший обзавестись плешью, невысокий и худой, но худоба явно обманчива, жилиста. Пальцы во въевшихся чернильных пятнах, все время что-то пишут, быстро и ловко скрипя пером по бумаге. Этот никак перед десятником не представился. Хотя должен был.

— Значит, Мерек Истомин ты, — произнёс дьяк. Не спросил, утвердил. — Десятник конной волостной дружины. Сам пришёл, без зову. Добро. И с чем пришел?

— Люди пропали, — скрипнул зубами Мерек, почувствовав намек на какую-то его личную и пока непонятную в чем вину. — Мои люди.

— Сколько?

— Трое…— он споткнулся на слове и поправился, — двое. Третий… нашёлся.

— Пропали, — повторил за ним писарь тихо, обмакивая перо в чернильницу.

Крюков чуть шевельнул бровью.

— Сказывай. С самого началу. По порядку. Кто таковы, когда видел крайний раз, в каком естестве были.

Ясное дело, что Мерек всё рассказал, за тем сюда и шел. Четко, по делу, без лишних слов. Как из его десятки люди, трое Игнатьевских: Сыч, Юрята да Наум - напросились на Карачун в деревеньку. Сыч - гридень опытный, в ратниках давненько, как бы не с дюжину лет. Юрята молчун, ухарь хваткий, умелый, в драке за троих шел. И Наумка молодой, взят в дружину три месяца как, по слезному уговору евойного отца с сотником. Держался с этими двумя, потому как вроде бы Сычу свояком приходится.

— А давай сызнова, — голос дьяка, был тихим, скрипучим, как несмазанные колеса в старой телеге, — дабы в записях под отчет, значит, расхождений не вышло. Твои гридни отлучились в ночь на Карачун. Отпросились у тебя к родне, а вернулся один. Но его же родичи говорят, что не был он дома. Так? Да ты садись, мил человек, садись вон на прилавочек. И армяк свой скидай, жарко у нас тут.

Добродушный скрипучий говорок сыскного Мерека не насторожил, но и поддаваться ему у него ни причин, ни резона не имелось. И все ж теплый служебный армяк он с себя снял, оставшись в коротком суконном кафтане, кинул на указанную лавку, сел прямо, не горбясь, хотя спина ныла после бессонной, проведенной верхом, ночи.

— Да, все так. Двое не вернулись, только Наумка и нашелся, — согласился Мерек.

— А чегось не сразу кинулся искать их, десятник? С длинной ночи уж сколько времени прошло.

— Кинулся. В тот же день, как не явились. И до сего дня по всем дворам, где они могли быть, ездили. С двумя ратными, из тех, кто хоть малую дружбу с ними водил. По селам окрестным ездили. Нету. Не видел их никто.

— Не видел, — повторил за ним писарь, проскрипев пером по бумаге.

— А Наум? Он-то чего баит? Живой-здоровый хоть?

Мерек поморщился.

— Телом-то он живой, разумом не весь. Много чего он баит. Трясется от страха. Про бесов, про волков с горящими шкурами и синими глазами. Про метель. Про женку какую-то.

— Какую женку? — немедленно зацепился за слово Крюков.

— Не разобрал. Не то «упокойница», не то «ведьма». Толком не могу сказать, — Мерек отлично помнил, что еще и о какой-то «княжне» шла речь, но отчего-то язык не повернулся упомянуть об том. Сам себя остановил, хоть и незачем, вроде. — Наумка сейчас у священника. Зосимы. Тот на попечение его взял. Говорит, блажь на молодца нашла, молитвой лечит.

Крюков и писарь коротко переглянулись. Что-то прошло меж этими двумя, понятное только им. Писарь снова уткнулся в бумагу, прочеркал пером, не поднимая головы.

— Зосима, значит, — старший дьяк перевел глаза на сидящего прямо, словно кол проглотившего, десятника. — И ты, Мерек Истомин, пришёл с этим делом к нам, а не к воеводе? Чай у вас-то самих оказий поболе нашего будет.

Вопрос был с подвохом: мол, знает ли начальство, что дружинник под попечительством церкви находится, и что, вообще, кто-то из ратников пропал. Но Мерек лишь усмехнулся про себя.

— Был я у воеводы. Доложил. Потап Игнатович велел мне не мешкать и не прятать дело под спуд. Велел к вам идти. С вами всё сподручнее такие дела разбирать. И помощь вам, ежели потребуется он сулил.

— Хорошо, коли так, от помощи мы никогда не отказываемся, — согласился дьяк. — А скажи-ка мне, Мерек Истомин, ты своих людей добре знал? Нрав их, обычай, с кем водились, чем дышали?

И тут вдруг, словно подхватывая разговор, влез с вопросом писарь.

— Не притворяется ли твой Наум, дабы от ответу уйти? — он вперился глазами в десятника, следя за каждым его движением. — Иль, может, ты сам его таким сделал, дабы скрыть, что твои люди в татьбу или в душегубство ввязались?

Мерек медленно повернул голову к этому плешивенькому - во взгляде было лишь ледяное, давящее спокойствие.

— А ты мил человек, кто таков, чтобы мне вопросы задавать? Вот Федот Семенович представился чин по чину. Ты кто будешь?

Взгляд княжеского десятника был жестким. Таким он не раз заставлял нерадивых гридней гулко сглатывать и виновато опускать головы. Но писарь только мягко улыбнулся.

— Подьячий я. Горемыкин Лука, Саввич по батюшке. Но можно просто Лука.

Дьяк да подьячий. Два ходока, два дознавателя – второй просто чином пожиже, а вовсе не писарь. Тут уж Мерек сам смутился, но вида не показал и на вопрос ответил:

— Знаю каждого в своем дозоре, Лука. Наумка - трус и пентюх, но лжец он плохой. Его страх не придуманный. А что до остальных двоих… Сыч – волк тертый. Хитрый. Он скорее умрет, но свое возьмет. Себе на уме. Вроде с дружиной, а как до дела, то сам по себе. Просто так он не пропадёт, нет. Юрята – лихой, сильный, но без Сыча шагу ступить не может. Или не хочет.

— Просто так не пропадет, — медленно повторил Крюков. — А не просто так?

А за «не просто так» Мерек сюда и пришел. Глупый вопрос, как по нему, и отвечать на него стоит ли?

Пауза растянулась. Дьяк смотрел мимо, чуть левее, куда-то в угол, вроде как ни к кому не обращаясь и не особо интересуясь.

— Говори, Истомин. Сам-то что удумал? Что с людьми твоими? Ты сюда пришел своими ногами. Здесь дознание, считай что исповедь. Слова твои записываются. Пока не против тебя.

— Пока, — усмехнулся Мерек без особой весёлости. — Благодарствую за прямоту. А думаю… — он помолчал ещё мгновение, — думаю, закусились они где-то с кем-то. В ночь на Карачун дури у многих воз и тележка малая. И брага для храбрости рекой льется. Не столько тьму гонят, сколько удаль показать стараются. Вот они и нарвались на таких же дурных, как сами.

— Нарвались, — деловито повторил за ним подьячий.

— А расскажи-ка ты, мил человек обстоятельней, как твой Наумка в острожку вернулся, каков обличьем был, об чем языком трепал, какие сказки сказывал? Слово в слово, коли помнишь.

То, что сыскарь попросит пересказать бредни сумасшедшего парня, Мерека не удивило, но опять проскользнула в мыслях опаска. А стоит ли так уж все до слова говорить?

— Сказывает, Юряту некая «упокойница» развязала и тем бесам отдала, — десятник пожал плечами. — Получается он связанный был. Кем, почему, непонятно. И тут же болтает, что Юрята сам к этим бесам пошёл, А бесы те, мол, волки здоровенные, с глазами синими, да метелью вослед. Поди пойми, где тут правда, где кривда.

Подьячий Лука снова взялся скрипеть пером.

— Про Сыча бредит, что он в какой-то дом зашёл, а она, то бишь «упокойница» из этого дома вышла.

— Вышла, значит, — произнёс дьяк, задумчиво побарабанил пальцами по столу, чем заработал недовольный взгляд черкавшего бумагу Луки, — жива, стало быть, осталась… Что еще скажешь, что вспомнишь про него?

— Да больше и нечего, наверное. Разве что раненый он был. В ногу. Не сильно. Стрела или самострел. Чуть зацепила, крови пустила, да и только. И грязный. В глине, с соломой в волосах.

— Глина? — удивился Крюков. — Зимой?

— Я також подивился. Но, думаю, в хлеве он был, или в сарае теплом. Со снегом вошел, тот подтаял.

Дъяк кивнул, соглашаясь.

— Еще бежал он долго, как мне показалось. Твердил, что сначала через какой-то мост, потом мимо церкви с голубыми куполами и дальше по тракту хоженому.

— Купола голубые, — старательно черкал подьячий Лука.

— Бирюзовые, — поправил его Мерек, — именно такое слово Наумка сказал. Бирюза.

Лука глянул на него с укором и снова что-то записал.

— А с деньгой как они? — вновь скрипуче поинтересовался старший. — Жадные ли, щедрые. Кому относили, где гуляли, с кем?

Вопросы эти дьяк задавал для порядка. Он и сам прекрасно понимал, что служилый люд если и тратил монету, то в кабаках, да гульбищах. Редко кто собирал на старость, которая могла и вовсе не прийти за междоусобными княжьими да царскими сварами. Но Мерек неожиданно вспомнил.

— Серебро у них появилось сверх жалования. Вроде и не хвалились они тем, да я заметил, что сорить деньгой начали, — десятник задумался. — Может где-то с месяц-другой тому, или того чуть больше. Замечал я им, спрашивал, откуда бы лишку у них появиться? Отмахнулись, в зернь, мол, выиграли, в косточки кабацкие.

— Серебро, — повторил подьячий Горемыкин тихо, как эхо, перо вновь полетело выводить буквы на бумаге.

— Так может, отлучались они куда-нибудь перед тем? — Крюков явно заинтересовался сим происшествием, даже взгляд не увел, смотрел в глаза.

И Мерек кивнул.

— Отлучались. С месяц-другой тому, или чуть больше. Выпросили у сотника праздные дни, как раз в то время. Свадьба у сестры Юряты была, так он сказал. Трех ден им на все про все хватило. Допускаю я, что где-то службу кому-нибудь сослужили и заплатили им. Недозволительно сие, конечно. Я и сам в тот выигрыш не верю, не того посолу Сыч и Юрята, другой у них азарт, ражий, боевой. Но не доказано, а значит, не было.

— А чего у сотника, а не у тебя просились? — писарь оторвался от черканья бумаги.

— Меня в дружине не было в то самое время.

— А где был?

Мерек запнулся на пару мгновений, свел брови в линию, желваки по скулам покатал.

— Матушку хоронил.

Ни дьяк, ни подьячий не произнесли ни слова. Сочувствие тоже не выказали, промолчали. Они многое слышали в этой горнице. Что им чужая смерть или рождение. Что им свадьбы, пожары, наводнения или мор?

— А батюшка твой жив ли?

Мерек мотнул головой, вспоминая былое. Интерес подьячего показался назойливым, но куда деваться, здесь не дружина – рот писарю не заткнешь.

— А сестры, братья, дядья?

Вот же пристал, репей.

— Нет у меня никого больше, — голос поневоле налился железом. — В чем важность для сыска, осталась ли у меня родня или нет? Это чем-то поможет найти моих людей?

На губах плешивенького подьячего снова появилась мягкая улыбка.

— Имя твое интерес вызывает для сыска, — добрый голос, ласковый. — Нет такого в святцах, братец. Часом, не из басурман ли ты?

Взвиться с лавки и ухватиться за меч Мерек смог бы в полмига. И была очень уважительная причина. Но делать он этого не стал, просто потому, что понимал - сыскные люди на службе. Они никаких способов не чураются, чтобы сведения добыть. Покой душевный раскачивают, на злость и гнев выводят.

Ерунда. Терпения у него, десятника дружинного, на троих хватит.

— С полудня мы, — спокойно, размеренно, словно отчитывался, ответил Мерек. — От туретчины бежали, с приграничья. Ночью весь хутор наш кипчаки на ножи подняли. Кого зарезали, кого в полон угнали. Уцелели я, сестры младшие, да матушка наша. В плавнях схоронились. Потом сюда шли. Когда пёхом, когда кто на телеге подвезет. Сестры в пути померли, я выжил. А здесь у нас, в Семеновской деревеньке, дальняя родня обитала. Только когда мы с матерью добрались, их самих трое старых осталось. Лихоманка всех остальных взяла. Потому я в гридни с малолетства и подался. Себя накормить, да мать. Благодарствую воеводе по гроб жизни, что уму-разуму научил и как щенка не погнал. А на счет имени моего… Как отец назвал, так и зовусь. Всё я вам обсказал, или еще чего знать желаете?

— Нет, — как ни в чем не бывало, ответил писарь, — премного благодарен.

И ведь по-серьезному так, с лаской, с чистыми глазами. Как есть волк серый под овчинкой беленькой. Но судя, по тому, что дьяк ни словом, ни взглядом не остановил молодого, все у них обговорено заранее было. Так они дознание ведут. И ничего не скажешь, они свое дело делают.

Дьяк Крюков снова побарабанил пальцами по столу. Потом неожиданно громко хлопнул ладонью, не обратив внимания на возмущенный кашель подьячего, успевшего в последний момент поймать подскочившую чернильницу.

— А не думалось ли тебе, десятник, — голос дьяка стал тяжелее, как жернов, медленно набирающий ход, — что не мороз да тьму гонять на Карачун твои кметы шли? Не плясать вокруг костров. Могли они сами кого умыслить порешить, али напугать до смерти? На чужой заказ. За то самое серебро?

То, что по столу дланью хлопнул, то это он зря. Не проняло Мерека, не на того напал. А вот на счет "порешить" кого, так тут даже гадать не надобно. Были такие предположения у Мерека, были. Но предположения на стол не положишь и воеводе не покажешь. Мало ли, кому какие домыслы в голову лезут.

Наверное, эти рассуждения явственно пробежались по его лицу, потому что дьяк подался вперед.

— Слушай, Истомин, что тебе скажу, — заговорил тихо, но внятно, выговаривая каждое слово. — В ночь на Карачун нечисть не только по лесам гуляет, она и в людские поселения стремится. А колдуны да ведуньи требы ей подносят, кровь льют, чтобы морозы укротить или силу получить. Так вот. Как мне думается, твои люди под сокрытием этой черной ночи сами на чужую кровь зарились. На лихо они шли, на душегубство. Только вышло всё шиворот-навыворот, если, конечно, бред твоего гридня за правду считать. Не они кого-то порешили, а их в жертву принесли. «Упокойница» и принесла.

Бровь на лице десятника поползла вверх, отчетливо показав, как он относится к подобному заключению.

— Жертву? — Мерек все-таки начал заводиться. — И что с того поменялось? Не об том разговор: куда они шли и что делали. Людей надобно найти! Что я воеводе доложу? Так и передать ему, мол, какая-то неизвестная баба…

— Погодь… — попытался остановить его дьяк.

— Я прошу начать сыск, — твердо сказал Мерек, глядя дьяку прямо в глаза. — Они мои люди. Оступились они или нет, плохи ли, хороши ли, но они княжью одежду носят. И если попали под силу недобрую, должно это узнать. А уж потом другой суд решать будет, надо ли их к ответу призвать.

Дьяк пристально глядел на Мерека, словно взвешивая каждое его слово. Видел - не выгораживает своих людей десятник, не врет, но и домыслами кидаться не позволяет .

— Верно мыслишь, Мерек Истомин, — наконец произнес он, и голос его словно обрел вес государевой печати. — Оставить сие без внимания нельзя. Княжьи люди не смерды безродные. Искать надобно, и искать будем.

Мерек выдохнул, чувствуя, как напряжение чуть отступает.

— Благодарствую, — расслабил он плечи. — Ежели что понадоб…

— Понадобится. Ты с нами поедешь. Завтра с утречка верхом сюда и приезжай.

Вот те раз. Нет, Мерек вовсе не отказывается помогать. Гридней пришлет, сани даст. Но от него-то что еще надо? И по сёлам да по посаду он тоже ездил. У него так-то своих дел по горло, за этими поисками в дружине совсем не бывал. Хотел было все и высказать сразу, но тут заметил, как подьячий-писарь Горемыкин настороженно глядит на старшего.

— Сами неужто поедем? — спросил тот странно.

Мерек его вопроса не понял, переводил взгляд с одного сыскаря на другого.

— Нет, конечно. Сами мы не разберемся, то как божий день ясно. Стана звать надобно.

Лука вдруг отложил перо и скривился, что выглядело донельзя необычно. Особенно после его подчеркнуто благостных улыбок.

— Не нравится мне это, Федот Семёнович.

— Можно подумать, мне прям по душе.

— Кто таков Стан? — десятник решил, что если уж приказные хотят, чтобы он вместе с ними поиском занимался, то спросить, кого и зачем они к этому делу позовут, он обязан.

— Человек, — ответил Крюков с интонацией, которая давала понять, что «человек» здесь слово не совсем точное. — Знающий. Мы его зовём, когда сразу понятно, что обычное дознание толку не даст, завязнет, как телега в грязи. По самую ступицу. Карачунова ночь, волки стихийные, кметы пропавшие, то его дело. Он может узнать, где живой человек сгинул своей охотой, где чужой силой взят, а где сам виновен, что взяли.

— Колдун, — с досадой утвердил Мерек. А чего ходить вокруг да около? Скажи прямо, не витийствуй.

— Зови как хочешь, — не стал спорить Крюков. — Стан сам по себе. Ни с нами, ни против нас. Бога чтёт и ладно. Но дело знает. Особливо такое.

— И что он сделает? — волхование Мерек недолюбливал. Колдунов тем паче. С опаской относился к разного рода кликушам, ведуньям и прочему бесовскому народцу.

— Поищет следы. Не ногами топтанные, а иные, — дьяк смотрел на Мерека. — Ежели там просто бабий подвох, тогда мы эту бабу так скрутим, что она все грехи сама на себя возьмет, да и на тех двоих, коли живы еще, укажет. Или не живы.

— Да где ж он те следы искать будет?! В каком месте? — не удержался десятник, выплеснул раздражение. — Я ж с седла не слезал, по всем весям окрест шерстил! Вы не слушали меня, что ль?

Крюков рассмеялся. Обидно так. Но до ответа снизошел, глядя, как хмурится дружинник:

— Ты не кипятись, десятник. Есть у меня догадка, — хитро глянул он. — Знаю я, где та церквушка с бирюзой на куполах. Верстах в десяти от Иванова Бора она. Старая, еще прадед нашего Федора Иоановича ставил. Место красивое ему там понравилось проездом. Уключье село называется. Возле ключей с серебряной водой стоит. Вот туда с завтрего утречка и поедем.

Он встал, давая понять, что разговор закончен.

— Ты пришёл сам, Мерек Истомин, без понуждения. Это добре. Оттого с собой и берем. Не гневись, тебе на пользу то пойдет, вот увидишь. Сначала к старосте заглянем, спросим, посмотрим, чем под ним село дышит, а уж потом, как пойдет. Но все же чую, ведьму искать надо. Простая баба двух вооружённых кметов не одолеет.

— Все же думаешь, мои к ведьме пошли? — спросил Мерек. Голос у него слегка сел, видать бессонные ночи дали о себе знать. — Ума не приложу, на кой им она.

— Это и есть главный вопрос, — ответил Крюков. — Может, решили поживиться, или прознали про нее чего. В Карачунову ночь к ведьме идут только самые отпетые. Либо за смертью, либо за силой. Третьего не бывает.

— А она?

— А что она? Судя по всему, старуха с характером оказалась, раз выжила, — произнёс дьяк почти сочувственно.

Помолчали.

Мерек поднялся. Поклонился образу.

— Благодарствую. Пора мне. Еще к Потапу Игнатовичу успеть бы. Не знаю, что и доложить ему, — он и, правда, не знал, что будет говорить воеводе.

— А ничего, — вдруг посоветовал Крюков.

Десятник сузил глаза, не принимая ответ и не понимая причину такого сокрытия. Дьяк ответил на невысказанный вопрос сам.

— Надобно вызнать, каков хозяин у Сычового серебра. Пока мы не знаем, кто он, лучше трепать языком поменьше. Уши везде есть, даже у этих стен они имеются.

Мерек молча взял с лавки армяк и вышел из горницы.

Подьячий Лука Горемыкин дождался, пока шаги в коридоре затихнут, повернулся к замершему посреди допросной старшему.

— Федот Семёнович…

— Слышу, Лука, — тот не дал ему договорить, — слышу я тебя.

— Игнатовские да Зосима...

— Слышу.

— Серебро...

— И много, Лука.

— Дело-то, Федот Семёнович, не простое, — Горемыкин сложил исписанные листы аккуратной стопкой.

— Я тебе больше скажу, — ответил Крюков, глядя на дверь, за которой скрылся десятник. — Чует моя старая битая шкура, ниточка сия такое потянет, что мы с тобой без голов можем остаться.

— Так может… ну его?..

Дьяк насмешливо глянул в сторону молодого.

— Влезли уж. Теперь токмо тянуть.

За крошечным, но стеклянным окном, над достославным городком Иванов Бор серело зимнее небо, равнодушное и угрюмое. Снег шёл тихо, ложась пуховым ковром на улицы и дороги, на леса, на поля, накрывая белым саваном людские беды и радости.

Глава 10

«Учить нечисть грамоте - дело рискованное. Сначала она учится читать, потом начинает сама читать тебе лекции о правильном хранении зелий, а потом и вовсе требует составления письменного договора с обязательным соцпакетом».

Народная мудрость

Проснулась я сама. Без толчков, без кошмаров. Тело, наконец, взяло своё, выспалось на совесть и теперь лежало довольное, завёрнутое в тёплое одеяло, как сосиска в тесте. Кхм, сравнение конечно, так себе, но если трактовать «по Фрейду» то мне просто хочется есть.

Я поморгала в потолок.

В маленькое окно заглядывало солнце. Оно лежало на полу спаленки косым прямоугольником. Не рассветным, робким, размытым, а уверенным, дневным, зашедшим по-хозяйски и явно не собиравшимся извиняться.

Ближе к полудню, стало быть.

— О, — раздалось с лежанки, когда я полусонная вползла из спальни в горницу — явление Василисы народу.

Тимоха сидел там с таким видом, словно ждал давно, устал и теперь намерен сполна воспользоваться ситуацией.

— Доброе утро, — буркнула я, еще не определившись до конца со временем суток.

— Утро давно кончилось, — с удовольствием поправил кот. — Солнце, если ты не заметила, почитай что и в зените.

— Хорошо.

— Хорошо?! — он возмутился почти искренне. — Вася, там снаружи жизнь идёт! Там, между прочим, вещи происходят. Важные. А ты тут спишь.

— Интересно, что там снаружи такого важного? Ни тебе театров, ни тебе музеев, ни тебе флэшмобов. Даже интернетов нет никаких. И в чем важность? Одна сплошная борьба за выживание, как по мне.

Кот задумался, явно переваривая информацию, и решил продолжить возмущаться.

— Как это в чем?! — фыркнул он, презрительно дернув ухом. — Флэшмобов, говоришь нету? А ты бы поглядела, как гусь Кандеевский гонял по двору пса Шарика – чем тебе не перформанс, да тут драма шекспировского размаха! Вороны на заборе, между прочим, государственный переворот затеяли, а я, твой верный страж и хранитель очага, вынужден был в одиночку держать оборону крыльца от нашествия этих наглых крылатых! И вообще, мой второй завтрак непозволительным запаздывает. Это, Вася, прямое нарушение космической гармонии. А ты спишь!

Н-да… Тлетворное влияние искусственного интеллекта под названием «Авоська» налицо. Точнее, наморду.

— А я восстанавливалась, — потянулась я до хруста в плечах, радуясь, что никто не пристает с зарядкой.

— Восстанавливалась она, — кот шмыгнул с лежанки на пол, прошёлся туда-сюда с видом крайней озабоченности. — А между тем приходил Матвей. Я сам открыл. Ты не слышала ничего. Богатырский сон, что тут скажешь.

— Матвей приходил? — я не стала удивляться, что кот сумел открыть дверь, он это умудрялся делать два года подряд, пока дом пустовал. Она, собственно, и не заперта была. Поэтому, если и предъявлять претензии, то только себе. — Зачем?

— Принёс большую крынку молока и половину каравая. Я поблагодарил.

— Ты поблагодарил?

— Ну а кто ещё? Ты спала.

Я побрела к рукомойнику, проворчав мимоходом, что было бы интересно послушать это выражение благодарности. Вряд ли Матвей хоть что-то понял. Хотя, за то, что дрыхла и не встретила лесоруба сама было немного стыдно.

— А я, м-между пр-рочим, новую сказку пр-ридумал.

Тимоха внезапно изменил тональность, что для него было абсолютно типично. Причем, сказано это было именно как бы между-прочим. С французским прононсом, с явным ожиданием моего вопроса.

— Интересная хоть? — плеснула я водичку в лицо, стянула с крючка рушник, промокнула опять разболевшуюся переносицу.

— Других не держим, — кот гордо растопырил усы.

— Ну, так осчастливь, сказочник.

Тимоха, уселся на лавке напротив, принял вид бывалого сказителя и, размеренно покачивая пушистым хвостом, начал вещать нараспев с истинно былинной торжественностью:

— Ой, да послушайте, люди добрые, да внемлите слову верному! Как жила-была девица-ведунья молодая! Девица не простая, а разумом богатая, красотою невиданною наделенная! Очи у ней - что изумруды самоцветные, светлые, как звёзды ясные в полуночи; носик - точёный, словно резцом искусным выточен; щёчки - румяные, наливные, будто яблочки садовые в пору спелую…

— Кхм… — многозначительно кашлянула я, чувствуя, как начинает дергаться правый глаз.

Тимоха, не сбиваясь с ритма и даже не моргнув, продолжал:

— Да только приключилась с ней беда-невзгода в ночь глухую! Случилась потеха нешуточная, сеча лютая, яростью палимая да в навь скорая! Да не будем мы о том сказывать покудова. А как взошло солнышко красное, взглянула девица в зеркальце серебряное, в стекло заветное, да и ахнула в голос…

— Тимоха… — предупреждающе протянула я, машинально скручивая полотенце.

— …ибо левый глаз её ясный ныне цветом дивным, невиданным расцвёл! — возвысил голос кот, по кроличьи сев на задницу и разведя лапы в стороны. — От синевы грозной к зелени болотной переливается око, да с шафраном по краям, точь-в-точь как небеса хмурые над трясиною топкой перед бурей великой!

— Тимоха! — зарычала я уже громче.

— …А носик-то, прежде прямой да точеный, — невозмутимо продолжал он, игнорируя мои угрозы, — приобрёл вдруг очарование особое, кривизной нежданной обзавелся, асимметрией диковинной…

— Еремеич! — взвыла я, не в силах больше терпеть этот издевательский эпос.

— …и ныне намекает на то, — с важностью закончил кот-баюн, прищурив янтарные глаза, — что сотворила хозяйка его глупость великую, да к тому ж леностью своей прослыла, невзирая на красоту писаную. Такова мораль сей былины сказовой: коли в сече побывала да кости помяла, не ленись, девица, раны свои целебным зельем залечивать. Ибо кто ты есть: ведунья могучая, али так, баба простецкая?

Он замолчал, глядя на меня выжидательно. Наверное, ждал аплодисментов.

Медленно, очень медленно, я расправила полотенце. Выдохнула, понимая, что сейчас либо шваркну его этим самым полотенцем, либо лопну от смеха и неловкости одновременно.

За печкой недовольно засопела домовиха, а я хмыкнула.

Ничего не могла с собой поделать - хмыкнула. Потому что, если честно, про «ленность» кошак выдал точно. Оно и правда, надо было давно заняться лечением себя самой по-настоящему. С применением всего своего ведьмачьего арсенала. Глядишь, и вопросов вчерашних не было бы.

— Ты прям художник-реалист, — оценила я труды "сказочника".

Тимоха скромно прикрыл глаза.

От печи донеслось легкое шарканье. Через мгновение, бочком, держа в обеих когтистых ладошках горшочек исходящий паром, у стола появилась Кутиха.

— Не слушай его, хозяюшка, — Кутиха покосилась на кота ем особым взглядом, каким смотрят на того, кто много говорит и мало делает. Тимоха сделал вид, что крайне заинтересован происходящим за окном. — Вот. Садись, поешь. А носик твой распрекрасный, мы нынче же вылечим, подправим.

— Доброе утро, Кутиха, — вырвалось у меня машинально, а кикимора поставила горшок на стол, ложку положила с аккуратностью существа, которое изо всех сил старается все сделать правильно.

— День уж, утро давно прошло.

И эта туда же…

— Молочко-то я в печке стомила. Матвей принёс свежее, а ты, помнится, все кипятить любишь. Вот я сметанки добавила, да в печь. Еремеич уже спробовал, — продолжила домовиха с хитрецой. — Сказал, проверит, не отравлено ли.

Я покосилась на кота, внезапно принявшегося вилизываться, но промолчала. Друг он мне или не друг, в конце-концов? Соратник и советчик. Так что пару ложек томленого молока от меня не убудут.

Села за стол, придвинула к себе горшочек с кашей и почувствовала, как внутри, где-то в том месте, которое отвечает за простое человеческое «сейчас всё нормально» - что-то слегка расправилось. Тепло от печи, запах гречки и свежей ряженки в крынке, яркий зимний свет в оконце, воркотня Кутихи за спиной и молчащий с достоинством кот на лежанке.

Живая. Выспалась. Что еще нужно для счастья?

------

Утро над Ивановым Бором стояло белое, морозное, с небом цвета застиранного холста - ни синевы, ни туч, просто ровная, безразличная бледность от края до края.

Мерек приехал первым. Он вообще привык приезжать первым - дружинная привычка, от которой не избавишься, даже если захочешь. Спешился у коновязи, привязал Буяна, похлопал по шее. Гнедой, широкогрудый, с густой гривой и характером «всё равно куда идти, лишь бы кормили справно и в грязь не гнали без нужды» фыркнул. Под попоной суконной, подбитой овчиной, он дышал ровно, пар шёл из ноздрей белыми облачками.

Сам Мерек выглядел, как человек, которому ехать далеко и незачем мёрзнуть по дороге. Одетый без затей, в тёмно-серый армяк на меху, крытый сукном, в шапке лисьей, надвинутой на лоб, в высоких меховых сапогах без украс, скинул теплые рукавицы, взявшись поправлять амуницию - меч на поясе, нож за голенищем. Всё подогнано, ничего лишнего.

Крюков и Горемыкин появились вместе, из боковых дворовых ворот Приказа - оба уже верхами, будто специально так рассчитали, чтобы не стоять на морозе ни минуты лишней.

Дьяк сидел на крупном вороном мерине с проседью в гриве - конь такой же основательный, как хозяин. Сам Крюков поверх обычного кафтана накинул тяжёлый суконный охабень, подбитый волчьим мехом, с широким воротом, поднятым до ушей. Шапка высокая, из бобра, с суконным верхом. Рукавицы на длинных отворотах. Никаких украшений, никаких лент - государев человек при деле, не на смотрины едет.

Горемыкин на своём некрупном, но живом и нервном кауром жеребчике смотрелся чуть легче: кафтан синего сукна, крытый заячьим мехом тулуп, шапка беличья, чуть великоватая, отчего плешь пряталась полностью и подьячий выглядел почти внушительно. На поясе у него, помимо ножа, болталась объёмная кожаная сума - там, по всей видимости, обитали бумага, перо и чернильница, готовые записывать что угодно в любых условиях.

Только все равно немного подождать пришлось. Четвертого.

— Едет уже, — оповестил всех Горемыкин, глядя в сторону угла трехярусного бревенчатого дома.

— Угу, — буркнул Крюков. — Слыхать.

Мерек тоже услышал, но не сразу понял, что именно. Звук был странный: в общий скрип снега и бряцание сбруи вплетался тихий, негромкий перезвон. Не бубенец под дугой, что-то другое, многоголосое и негромкое, как будто кто-то нёс с собой небольшой ветер с монетами.

Четвертый показался из-за угла дома, и Мерек невольно задержал взгляд.

Лошадь колдуна была масти необычной - светло-серой, почти белой, с тёмными ногами и такой же тёмной, почти чёрной гривой. Некрупная, поджарая, с узкой головой и глазами живыми, быстрыми. Шла она чуть боком, приплясывая по снегу и поглядывая по сторонам с нескрываемым интересом ко всему происходящему.

Сам колдун был одет так, что Мерек сперва не понял, это всё один человек или несколько, наложенных друг на друга.

Кожух короткий, рыжевато-коричневый, поверх него меховая безрукавка, а через плечо широкая перевязь из тёмной кожи, к которой было прицеплено такое количество разнообразных предметов, что при каждом движении они негромко переговаривались между собой. Небольшие мешочки, завязанные по-разному, костяная пластинка с резными знаками, медный кружок на цепочке – не то крест, не то оберег какого-то непривычного вида. На другой цепочке, потоньше, висел клык - зверя крупного, судя по размеру. Ещё что-то круглое, стеклянное, поймавшее зимний свет и подержавшее его секунду, прежде чем отпустить.

Шапка на колдуне была какая-то куцая, из тёмного меха, надета небрежно. Из-под неё на лоб выбивалась прядь волос цвета прошлогоднего сена. Рукавиц не было вовсе: руки в тонких варежках с разрезами на костяшках - непонятно зачем, но явно намеренно. На поясе поверх всего одеяния, нож в простых ножнах и ещё один маленький, почти игрушечный, с костяной рукояткой.

Сам же колдун оказался молодым, вряд ли за два десятка зим, глаза весёлые, лёгкие, с тем выражением человека, который с утра уже нашёл в предстоящем дне что-то приятное и теперь просто ждёт, когда остальные это тоже поймут.

— Доброго утречка, Федот Семёнович, — он придержал лошадь у коновязи, ловко спешился, потрепал по морде. Лошадка ткнулась в него лбом с видом существа, которое хорошо знает хозяина и давно с этим смирилось.

— И тебе, — без лишних слов откликнулся дьяк.

Странный парень повернулся к Мереку. Бесцеремонно оглядел с ног до головы, оценивая рост и плечи. Взгляд проскользил быстро, но десятник почему-то почувствовал себя так, словно его только что прочли. Не всего, но часть ухватили, будто самое ценное, как читают донесение: пропуская подробности, выхватывая суть.

— Мерек Истомин, — представил их друг другу дьяк, — а это Стан.

— Ага, — подтвердил тот, и улыбнулся — легко, без усилия, как человек, которому улыбаться привычно и незатруднительно. — Это твоих двое пропали, а один в келье у Зосимы? Наслышан, ага.

Мерек чуть поморщился.

— Откель бы, — он даже не пытался скрыть иронию в голосе, и колдун чуть вздернул брови в искреннем удивлении.

— Конек у тебя добрый, — скользнул взглядом и по Буяну. — Смирный.

— Смирный, — согласился десятник.

— А моя нет, — сообщил Стан с каким-то сожалением, — но мы уже свыклись. А то по-первой брыкалась до пены.

Буян покосился на белую лошадку, белая покосилась в ответ с явным ощущением собственного превосходства.

Крюков кашлянул.

— Хватит пустозвонить, — его скрипучий голос мгновенно вернул всем ощущение приказной субординации. — В путь. До Уключья верст с десяток, а день короткий.

Стан одним движением оказался в седле - мягко, без видимых усилий, как человек, который большую часть жизни провёл именно там. Белая лошадка тронула с места, снова приплясывая. Перевязь с побрякушками тихо звякнула.

Мерек пару мгновений смотрел на весь этот странный набор непонятных предметов, поймал взгляд Горемыкина, который едва заметно развёл руками, мол - да, вот такой он, ничего не поделаешь - и забрался в седло. Уселся там основательно, как впрочем все, что делал.

Дьяк уже выезжал на улицу, и они поехали следом.

-----

Ела я молча, без спешки, слушала, как потрескивают дрова, как Кутиха шаркает по горнице, переставляя что-то с места на место по одной ей понятной логике.

Тимоха снова дремал на лежанке. Или делал вид.

— Значит, нос, — отодвинула я пустую плошку, готовясь к неизбежному.

— Нос, — подтвердила Кутиха и потёрла когтистые ладошки с видом мастера, которому, наконец-то, дали нормальное задание.

— Я ж вроде выпрямляла косточки? — почему-то стало боязно вверять свое лицо нечисти, пусть и связанной со мной договором.

Кикимора помолчала, что само по себе уже было ответом.

— Кривенький чуток, — все же сказала она с той бережной деликатностью, с которой говорят о покойнике что-то не очень лестное. — Но это мы поправим, хозяюшка. Садись к свету, садись.

Кутиха засуетилась, вытаскивая словно бы из воздуха глиняную миску, в которой бурлила зеленая, дурманяще пахнущая жижа.

— Ты что же, это все заранее состряпала? — я пересела на лавку у окна, а домовиха принесла и поставила на стол плошку с тёплой водой, в которой плавали щепотки каких-то листьев - я не стала спрашивать каких, все равно не запомню - потом достала с верхней полки узкий берестяной туес, открыла, понюхала, кивнула сама себе. Следом пододвинула ближе ту самую дурманящую кашицу.

— Это будет щипать, — предупредила она. — Может быть.

— Нашла чем испугать, — уж, сколько я на себя в свое время йоду перевела, смазывая ссадины и порезы, не сосчитать!

Первое, что сделала кикимора - осторожно, двумя пальцами, ощупала мою переносицу. Я зашипела сквозь зубы. Она покачала головой с выражением врача, подтверждающего собственный диагноз.

— Чуток недодвинула ты, потому и не хочет твой нос заживать, — постановила она. — Вот сразу бы мне дозволила посмотреть...

— На что там было смотреть? — не признаваться же собственной нечисти, что я попросту трушу. — Я в таком раздрае домой приползла, что…

Хрусть!

А вот это было больно

— Итить иво… Налево!!!

У меня перехватило дыхание - показалось, что мне в мою носопырку заново долбанули. Неужели я настолько промахнулась, когда сама себе хрящи вправляла? Или на себе не так хорошо видно, как на других? А может, я просто сама себя пожалела?

— Готово, — невозмутимо доложила Кутиха.

— Не могла предупредить, когда дергать будешь?

— Зачем?

А и правда, зачем? Подумаешь, пациент в обморок грохнется от болевого шока, так это его проблемы. Зато, раз и дело сделано.

С лежанки донеслось сдавленное хихиканье. Я сурово посмотрела на кота, Тимоха тут же поспешил принять невинное выражение и закрыл глаза.

— Теперь мазь, — сказала Кутиха, — и заговор. Ты не мешай, сиди смирно.

Она осторожно обтерла мое лицо водичкой с листьями, вытерла чистым рушником, обмакнула корявый палец в тёмную жижку, начала наносить ее осторожными движениями поперёк переносицы, под глазом, по скуле. Пахло чем-то еловым, немного горьким, немного сладким - так пахнет лес в оттепель… А потом Кутиха начала петь.

Нет, не петь. Это было что-то другое. Скорее, она начала мурлыкать себе под нос, очень тихо, на грани слышимого. Приговаривая что-то невнятное, начала выписывать узкой ладошкой вокруг моей головы замысловатые пируэты. Со стороны это выглядело как смесь камлания и приступа эпилепсии: она слегка приседала, вскидывала руки, щелкала пальцами и при этом умудрялась не расплескать содержимое миски.

— Кутиха, ты уверена, что это лечебный танец, а не призыв духов плодородия? — не выдержала я, наблюдая, как она делает резкий выпад в сторону печного угла.

Вообще-то, в этом во всем был ритм, и была структура, и я чувствовала, как что-то откликается - не в голове, а где-то глубже, в том месте, которое я для себя называю «рабочим слоем».

Знаете, с некоторых пор я сама себя называю ведьмой. Но как работает бытовая магия, я понятия не имею. И это не гром и молния, не разрывы пространства и не призыв тёмных сил. Это тихое убеждение материи вести себя чуть иначе, чем она собирается. Клетки, сосуды, кровь - всё это слушается, если попросить правильно.

Судя по всему, Кутиха умела просить правильно.

— Потечи, кровушка, в берега свои, — бормотала она, водя пальцем, — уйди, опухоль, как вода в песок, как туман с лугов поутру, как гость незваный со двора. Кость к кости, жила к жиле, красота к красоте…

Я почувствовала тепло. Очень лёгкое, почти незаметное, как будто кто-то поднёс ладонь к лицу, не касаясь.

— Кутиха, — сказала я тихо.

— Не мешай.

— Просто хочу добавить.

Она помолчала секунду, потом кивнула.

Я прикрыла глаза и нашла ритм. Он был простой, почти колыбельный. Я наложила поверх него свой - не словом, слова здесь лишние, а образом. Симметрия. Идеальная, математическая, как зеркало, как ось, как перпендикуляр, опущенный точно в центр. Левое должно отражать правое, правое должно отражать левое, и всё, что сдвинулось, возвращается к исходной точке. Потом, сама не понимая зачем, позвала дом, и дом ответил. Я это почувствовала сразу - слегка дрогнул воздух у правой стены. Дом «понял» нас обеих и добавил своё.

Получился маленький, аккуратный треугольник силы.

Что ж. Вот теперь все хорошо. И достаточно.

— Ой! — Кутиха вплеснула ручками.

— Что?

— Пляши.

Она была серьёзна, как никогда, и я осторожно поинтересовалась:

— Зачем?

— Для закрепления. Кровь разгонять. Это у нас так испокон.

Я открыла рот. Закрыла. Лицо нечисти было абсолютно невозмутимо.

— Точно надо?

— Надо, Василиса, — строго сказала Кутиха. — Испокон у нас так. Три притопа, два прихлопа, повернись посолонь. Кровь пойдёт правильно.

Я посмотрела на неё долгим взглядом. Потом встала.

Три притопа. Два прихлопа. Поворот. Я сделала это с максимально возможным достоинством, то есть с таким видом, будто это была вполне обычная медицинская процедура, ничем не отличающаяся от приёма порошка.

— Ещё раз, — потребовала Кутиха.

— Кутиха…

С лежанки донёсся осторожный звук. Там происходило что-то похожее на сдавленный хохот.

— Еремеич! — на всякий случай предупредила я.

— А я что, я ничего... — промурлыкал он, делая вид, что усердно умывается, хотя усы предательски дергались. — Я просто диву даюсь. Хозяйка у нас прямо плясунья писаная. Ты уж притопывай, не сбивайся, а то, не ровен час, вся твоя могучая магия от недостатка грации сбежит куда-нибудь.

— Ещё разок спляшешь? — поинтересовалась домовиха как ни с чем не бывало.

— Да вы издеваетесь! — догадалась я на …который там раз… — Хватит!

Кутиха даже не попыталась смутиться, вгляделась в моё лицо, наклонила голову набок.

— Вот, — она так и светилась радостью от хорошо выполненной работы и бесплатного концерта от хозяйки. — Синева почти ушла. Нос ровный. Красавица опять.

Я пошла к зеркалу. Посмотрела. Нос, еще утром бывший сиренево-зеленоватым, сейчас совсем чуть-чуть отливал желтизной. Асимметрия, если и была, исчезла - теперь нос имел идеальную, прямую геометрию. Легкая синева под левым глазом выдавала недавнюю травму, но это уже была скорее «утомлённая женщина», нежели «последствия боксёрского матча». Терпимо. При соответствующем освещении вполне прилично.

— Благодарствую, — искренне сказала я Кутихе.

Та довольно засопела и принялась убирать свои горшочки. В подпространство, само-собой. А я подошла к стене и поклонилась.

— И тебе, избушка, спасибо. Если чего хочешь, дай знать. Смогу – сделаю.

Воздух в горнице явственно дрогнул, Тимоха резво соскочил с лавки, пялясь на бревна, кикимора расширила глаза, но промолчала, лишь покачав головой в духе: «бывает же…».

Да, бывает. Только что я за руководитель моей маленькой рабочей группы, если не внесу свое веское последнее слово.

— Расслабляться рано, — провозгласила я. — Нам с тобой, Кутинья, нужно спуститься вниз в лабораторию. Кандей ждет своего эликсира. Заодно, освоишься там и сможешь варить свои зелья сама, без моего присутствия. Только записывай что делаешь.

То, что и кот, и нечисть вдруг замерли на месте я заметила не сразу – была занята исконно женским делом, рассматриванием себя в зеркало.

— Вы чего это? — обернулась я.

— Вась, ты сейчас серьезно? — голосок у Тимохи был вкрадчивым, настороженным. — Как ты себе представляешь процесс?

— Ты о чем?

— О записях.

Кутиха неожиданно начала всхлипывать. Причем с подвыванием.

—Васили-исушка, хозя-а-юшка, не губи-и. Не умею я-а-а… У-у…

Я заморгала, потом сообразила, о чем речь, и отмахнулась.

— Научишься, — чем ввела кикимору в еще больший ступор. — Дашка вернется, займется твоим обучением. В грамоте ничего сложного нет, главное стараться.

На раззявленные от офигевания рты обоих моих служек я смотрела с ехидным удовлетворением. Будут знать, как заставлять плясать умудренную опытом старую… ладно, молодую женщину - месть, даже такая мелкая, штука вкусная. И потом. Я решила, что нечисть, умеющая читать и писать, мне нравится гораздо больше, чем безграмотная. Значит, так тому и быть.

И уже через полчаса мы - я и невероятно серьезная и сосредоточенная кикимора - спустились в подпол.

--------

Пахом Лукич был из тех хозяев, которые кормят гостей не из щедрости душевной, а из соображений более практических: сытый человек мягче, разговорчивее и склонен забывать половину неудобных вопросов. Поэтому, когда четверо верховых въехали на его двор, староста вышел навстречу с таким видом, будто именно их и ждал к обеду. Может, и ждал - в том смысле, что ждал кого-нибудь рано или поздно, и вот дождался.

— Дорогие гости! — он развёл руки, круглый, красномордый, брови белесые домиком, с бородой ухоженной и взглядом, который Мерек про себя немедленно охарактеризовал как «слишком приветливый и слишком подобострастный». — С дороги, с морозца милости прошу, милости прошу! Наська! — рявкнул он куда-то за плечо. — Накрывай!

Мерек поймал взгляд Горемыкина. Подьячий едва заметно пожал плечами: ну и ладно, пообедаем.

Стан уже спешился и смотрел на двор с видом человека, которого всё вокруг искренне интересует: и поленница, и пёс у конуры, и девица лет семнадцати, мелькнувшая в дверях с любопытным взглядом и тут же исчезнувшая.

Изба у старосты оказалась большой, тёплой, с половиками ткаными на полу и образами в красном углу под расшитыми рушниками. На столе появлялось последовательно: сначала хлеб и квашеная капуста с клюквой, потом щи наваристые, не постные, с говядиной, потом каша гречневая с луком и шкварками, потом пироги с грибами. Всё это сопровождалось кувшином сбитня и молчаливой, но эффективной деятельностью той самой Настасьи - дочери, как выяснилось - которая носила, ставила, убирала и при этом умудрялась ни разу не встретиться взглядом ни с кем, кроме Стана, которому улыбнулась один раз так, что подьячий Горемыкин подавился капустой.

Стан на улыбку ответил вежливо и сразу уткнулся в щи.

Пахом Лукич, с лоснящимся от пота лицом, суетился вокруг широкого дубового стола, словно боялся, что гости сбегут, не отведав угощения. Потом все же уселся и разговор потёк, вроде бы, сам собой.

— Урожай нынче, слава богу, не обидел, — сообщил Пахом Лукич с удовольствием. — Рожь добрая вышла. Овёс тот похуже, зато гречки взяли вдоволь. Я уж и сам не чаял, лето-то стояло капризное - то льёт, то сушь, то опять льёт. А вышло справно.

— Сборы прошли без затруднений?

Крюков ел методично, вроде бы без удовольствия, аккуратно срезая ножом куски мяса с большого мосла. Ломал кус хлеба, жевал неторопливо, слушал вполуха. Подьячий, напротив, уплетал за обе щеки, умудряясь при этом держать рядом на столе развернутый свиток, время от времени макая перо в дорожную чернильницу, чтобы зафиксировать «важные ведомости о сытости старосты», как едко подумал Мерек.

— Без затруднений, без затруднений. Ефим Прокопьич у нас мытарь дай бог каждому селу такого. Строгий, да справедливый. Лишнего не берёт, — Пахом Лукич замолчал на мгновение, которое показалось Мереку красноречивей слов, — недоимок почти нет. Две семьи задержали, так там хворь была, куда деваться. Договорились.

— Амбары, поди ломятся? — задумчиво, в никуда, поинтересовался дъяк.

— Э… агась. Полны амбары, да.

— Хорошо, — согласился Крюков. — А Ефимка твой каков?

— Ефим-то? Человек государев он, — продолжал Пахом, явно согревшись темой. — Вот намедни Сенька-гончар попробовал ему горшки вместо монеты сунуть. Так Ефим ему такое сказал, что Сенька горшки свои сам же и побил от огорчения. Хе-хе.

— Государев, — повторил по слогам Горемыкин, и от этого тихого голоса староста непроизвольно дернулся.

— А на Карачун у вас как? — спросил Стан, не поднимая глаз от пирога. — Шумно было?

Пахом Лукич оживился немедленно.

— Ох, шумно! — он прихлопнул ладонью по столу, будто вспоминая веселье. — Скоморохи в этот год народ подняли. Плясали до утра самого, с козлом, с балалайками да рожами! Ватага хоть и одна пришла, зато крепкая умелая! Людишки-то довольны, конечно, костры жгли, песни орали, в ряженых ходили. Один, говорят, медведя изображал так, что баба Прасковья со страху упала в сугроб и сидела там, пока её не вытащили. Живая, здоровая, только сердитая очень.

Стан уже откинулся на спинку скамейки, и теперь жевал пряник. Его амулеты, которые он не снял даже тогда, когда избавлялся от трех своих одежек, при каждом движении тихо позвякивали.

Горемыкин записывал. Непонятно зачем, но добросовестно.

— Дрались на праздник? — решил уточнить Мерек, чем нарвался на недовольный взгляд дъяка, что влез с расспросами без дозволения, но обращать внимания не стал.

— А как без того? — староста развёл руками с видом человека, принимающего неизбежное. — На кулачках за рекой.

— Да я не о стенке на стенку спрашиваю. Простая драчка, на дурней. Было?

— Так то завсегда у нас бывает. Морды побили, помирились, вместе брагу допили. Обычное дело.

— А из чужих кто в село приходил? Может с кем из поместных сволочились?— спросил Крюков. — В ту ночь или накануне?

Пахом Лукич на секунду замедлил жевание. Совсем чуть-чуть. Потом снова заработал челюстями, запил сбитнем.

— Да разные всё ходят. Карачун же. Гуляют молодцы. Из Борков трое приходили, из Малиновки… кто их считал.

— Понятно, — сказал Крюков без нажима и вернулся к щам.

Тишина. Негромкое позвякивание посуды. Настасья принесла новый пирог, на этот раз с яблоками, и снова глянула на Стана. Тот не поднял глаз, девица с явным неудовольствием перекинула косу на спину и ушла.

Мерек отметил про себя, что дьяк умеет молчать именно так, что молчание само тянет собеседника на разговор. Пахом Лукич это молчание не выдержал примерно через минуту.

— Боярин Злобин намедни беду перенёс, — сказал он, понизив голос, как говорят о том, что одновременно горестно и интересно. — Жена его, Марфа Ярославовна, при родах преставилась.

— Слышали, — коротко откликнулся Крюков.

— Слышали? — Пахом, кажется, был слегка разочарован. Это была хорошая новость, заслуживающая более живой реакции. — Ну, страшное дело. Не молодка-то уже была. Третьи роды, и вот…

— Ребёнок жив? — спросил Горемыкин.

— Жив, жив. Девчушка. Здоровенькая сказывают. Только сам боярин теперь… — Пахом Лукич покачал головой, — горе у человека. Сидит у себя, никого не принимает. Говорят, в три дня постарел.

— Лекарь был?

— Лекарь был, — Пахом помялся, — ну и… помимо лекаря тоже.

Крюков поднял взгляд. Медленно, без спешки.

— Помимо лекаря это как?

Пахом Лукич взял кружку, покрутил в руках.

— Ну, Злобин-то сам послал. Как роды затягиваться стали, как бабки повитухи руками развёли, он и послал. За ведьмой, — староста произнёс это слово осторожно, примерно так, как произносят что-то, что может оказаться опасным в зависимости от того, кто слушает. — За знахаркой, то есть.

— За кем именно? — в голосе Крюкова не было ничего - ни осуждения, ни интереса. Просто вопрос. Но Горемыкин тут же склонился над свитком, готовый записывать каждое слово.

— Да тут у нас… есть одна, господин дьяк, — торопливо и с каким-то неудовольствием заговорил Пахом. — Появилась недавно. Осенью еще. Поселилась у старого моста, в избе, что пустовала. Боярин Злобин сам ее и кликал, когда Марфе пришло время. Поговаривают, что она-то и зарезала Марфу Ярославну, чтобы дитятко вынуть.

— А после родов боярыни что с ведьмой стало? — Крюков по виду, даже ухом не повел на последние старостины слова. Словно бы и не заметил.

— То мне неведомо, — разочарование Пахома Лукича было отчетливым.

— Жива?

— А чего ей сделается? Наглая уж больно.

— Выходит, если ведьма та жива после кончины барыни осталась, значит вранье, что зарезала, — снова влез Мерек. — Вряд ли боярин стерпел бы такое.

Пахом Лукич заерзал на лавке

— Ну... может и врут...

— Не слыхал ли ты, староста, чтобы она с кем-то из городских зналась? Может, гости к ней захаживали? Ратные люди, али еще кто? За зельями или еще за чем?

— То не слыхал. И на счет зелий не знаю. Не варит она их, кажись. На то у нас Алена-травница имеется... э... была, — староста посмурнел непритворно. — Сгорела вот на неделе в дому своем. Уж не знаю, что и думать.

Пока староста жалился, Стан смотрел на него почти не моргая. Его пальцы двигались словно сами по себе, бережно перебирая костяные пластинки на ожерельях.

— Имя? — неожиданно спросил подьячий, замерев пером над бумажкой.

Староста вздрогнул.

— Так это, Пахом Лукич я. Кабановы мы, — удивился он вопросу и Горемыкин поморщился.

— Твое мне без надобности. Старухи той, что у боярина была.

— Старухи?

— Ну, ведьмы…

— А-а… Так Василиса. Как по батюшке не знаю. Не говорит, — Пахом явно начал взвешивать каждое слово. — Без мужа. Вдовая или нет, непонятно.

— И всё?

— И всё, — подтвердил Пахом чуть быстрее, чем следовало бы.

Стан, молчавший весь разговор, встрепенулся. Он посмотрел на Пахома коротко, с таким выражением, как будто именно сейчас вспомнил что-то невероятно важное.

— А сама она говоришь как, — произнёс он задумчиво. — Мирная? Тихая?

— Так… э… нет, не говорю, — замотал головой Пахом Лукич. — Не знаю, то есть.

— А народ к ней ходит?

— Ну… так чтобы охотно, не слыхал.

— А на Карачун? — вклинился в эту странную беседу Горемыкин, не отрывая взгляда от своего листка.

— Чего на Карачун?

— Где была? Что делала?

Пахом перевёл взгляд с дьяка на подьячего, с подьячего на Мерека, с Мерека на Стана. Стан смотрел на него с рассеянным интересом человека, которому пока не скучно, но заскучать он уже готов.

— Откуда ж мне знать, где она была, — сказал он с лёгкой обидой. — Я за ней не слежу... А погодите-ка. На пожарище она была! Тут у нас еще одни погорельцы случились. Савельевы опять горели. Старая Хавронья да внучка ее Дашка, девка. Старуха-то выбраться из избы не смогла, а Дашка смогла. Так вот Дашку эту ведьмачка и забрала.

— Это как? — подьячий даже от писанины оторвался.

— К себе. В дом, на житье-бытье. Подай-принеси. Девчонка-то калечная, хромая, да лицом страшная, кому такая нужна, кроме ведьмы?

— Савельевы... — протянул Крюков. — Знакомое что-то... Ну, да бог с ними. Еще что вспомнишь?

Короткая пауза, и староста мотнул головой.

— Да, пожалуй, что и нечего.

Ещё пауза.

— А где живёт? — спросил дьяк.

Пахом Лукич поставил кружку на стол. Очень аккуратно. Посмотрел в неё. Потом поднял взгляд.

— За мостом, — сказал он. — По улице посередь села идти, потом направо через мост, к лесу. Там изба на взгорке. Увидите, не перепутаете, у неё ворота одни, а ограды нету почти, и яблоня старая во дворе.

Крюков кивнул. Встал из-за стола, поклонился хозяину.

— Благодарствуем за хлеб за соль, Пахом Лукич. Хороший у тебя стол, да пора нам.

Пахом Лукич засуетился, начал говорить что-то про «всегда рады», про «заезжайте ещё», про «Настасьюшка подаст пирогов в дорогу», но взгляд его при этом был совсем другой. Взгляд человека, который сделал что-то, что уже не переделать, и теперь остаётся только ждать.

Стан последним встал из-за стола. Обернулся в дверях.

— Хозяин, — спросил он задумчиво, — а ты сам-то к ней ходил? К Василисе этой?

Пахом открыл рот.

Закрыл.

— Ну… по-соседски, — сказал он наконец. — Познакомиться. Как водится.

— И как она тебе?

Пауза. Долгая.

— С характером, — сказал Пахом осторожно.

Стан кивнул, серьёзно, как будто это было очень важное и полезное сведение. И вышел.

---------

Лаз в лабораторию находился в подклети, как раз под куриными насестами. Ни за что не догадаешься, если не знать.

Памятуя, что освещение внизу, вроде бы, есть, я на всякий случай все же взяла свечу. Кутиха взяла две, на тот же случай. И ведро с водой. Авоська находилась у меня под мышкой и была недовольна. Пергаментный фолиант поскрипывал и кряхтел, как двухсотлетняя старуха пытающаяся слезть с печки.

— Не прикидывайся рухлядью, — прокомментировала я ее спектакль, кладя на длинный, похожий на высокую лавку пристеночный стол. — Энергии ты от меня получила достаточно, чтобы сейчас тут характер показывать. Поработаешь немного на благо… на моё, в общем, благо.

Книга в ответ сама собой открылась на странице с рецептом маринованных грибов. Лисичек.

— Мы не за грибами.

Открылась снова. На тех же грибах. Но жареных.

— Авоська, от тебя сегодня требуется только записывать. То, что мы будем делать. Просто записывать, запоминать. Подробно. Никаких рецептов, советов и нотаций. Даже твои пословицы сегодня не нужны.

Тихий шорох, и книга, пошелестев страницами, захлопнулась. Видимо, обиделась. И флаг в руки - пусть только попробует не выполнить требование.

Подпол был сухой и холодный, но не настолько, чтобы моя нечисть уснула, как морозе.

А она поставила свечи на стол и замерла. На морщинистом, серо-желтом лице читалось такое выражение, что я невольно улыбнулась. Восторг. Чистый, незамутнённый, как у ребёнка в магазине с кучей игрушек.

Она обходила помещение медленно, почти торжественно. Трогала все поверхности когтистым пальцем, нюхала, и если бы не стеснялась меня, наверняка бы еще и лизнула. Горшочки глиняные, туеса берестяные, плошки дубовые, липовые, буковые. Каменные ступки: большие, средние, совсем маленькие. Весы с костяными чашами. Жернова из серого гранита. Очаг с вытяжной трубой и парой чугунных котелков. Правда, на счет очага я погорячилась. Открытый огонь моя кикимора побаивалась до сих пор - свои зелья, как я поняла, она просто настаивала. Долго и терпеливо. Ну... тоже методика.

— Кутиха, — позвала я.

— М? — она не сразу оторвалась от полки с берестяными туесами.

— Кандеевский запрос помнишь?

— Мужская сила, — немедленно ответила она. Потом подумала и добавила деловито. — Которой нет.

— Именно. Касатик, дудник, крапива семенная. Ещё зверобой и аир, если найдёшь. Короче, ты знаешь, что с этим делать лучше меня.

Кутиха обернулась. Посмотрела на меня с тем выражением, которое у неё появляется, когда она не понимает - а не розыгрыш ли это.

— Я? — переспросила она осторожно. — Здесь?

— Ты, — подтвердила я. — Я у тебя на подхвате. Командуй.

Что-то в ней изменилось. Не сразу, не резко, как будто кто-то постепенно выкручивал тумблер и, в конце концов, докрутил на полную мощность: сутулые плечи расправились, голова поднялась, глаза сменили выражение беспомощности и сделались сосредоточенными, острыми.

Она подошла к полкам и начала… работать. Именно так. С удовольствием от собственных действий. Не суетилась. Не спрашивала. Двигалась быстро и точно. Вытаскивала, словно из воздуха пучки трав, нюхала, откладывала нужное в длинный рядочек на столе. Морщинистые сухие ладошки с когтистыми пальцами знали своё дело так же уверенно, как мои руки знают карандаш и линейку, или клавиатуру в полной темноте. Это была не бытовая возня, это стопроцентно была работа специалиста.

— Дудника три щепоти, — сказала она, не оборачиваясь. — Подай ступку. Не большую не маленькую.

— Среднюю?

— Ее.

Я подала.

— Крапиву растолочь сначала, потом к дуднику. Вот этот пучечек не трогай, там болотный аир, его в самом конце потолкешь.

— Хорошо.

— Зверобой еще, — она сняла с полки небольшой горшок, засунула тута сухие золотистые цветочки, протянула мне. — Только немного. Щепоть.

— Кандей нервный у нас, — напомнила я.

— Видела, — Кутиха направилась к очагу. — Он и к тебе-то через третьи руки пришел: боялся. Три передачи, чтобы дойти, пока домовой тамошний по-тихому не надоумил хозяина. А потом мне передал. Беспокойный, да.

Ага, вот теперь понятно, каким образом моя домовиха узнает все сельские новости. У них с домовыми, кажись, беспроволочный телеграф.

Я промолчала. Крапива в ступке под пестиком давала резкий, чуть горьковатый запах.

Кутиха и сама толкла и смешивала. Я подавала мешочек в нужный момент, ступку когда она кивала, весы поближе, воду в котелок столько, сколько показала пальцем. Молча, без лишних слов. Как ни странно, мы понимали друг друга без объяснений.

Авоська на столе периодически шуршала. Один раз открылась, показала страницу с пометкой «аир в самом конце, иначе горчить будет». Кутиха покосилась на книгу, покосилась на меня.

— Умная книга.

— Когда хочет, — согласилась я.

Котелок с водой поставили на огонь, когда все компоненты были отмерены и сложены в правильном порядке. Кутиха стояла над ним маленькая, сухонькая, но прямая, собранная, с видом чел… существа, который сделал свою часть работы хорошо и знает это.

— Вот теперь твоё, — сказала она мне.

Это был момент передачи.

Я понимала, что она имеет в виду. Зелье - это материя. Кутиха знает материю: какую траву с какой смешать, сколько варить, в какой последовательности закладывать. Это её мастерство, и оно настоящее.

А вот намерение - это другое. Намерение требует человека. Точнее, ведьмы.

Я встала к котелку.

Знаете, как работает заговор на травяной состав?

Это не слова ради слов. Это программирование намерения. Суггестия через ритуальный контекст, только направленная не на человека, а на вещество. Ты говоришь ему, что оно должно делать. Медленно. Ясно. С пониманием механизма передачи. Образ того, что ты хочешь получить в результате.

Я закрыла глаза.

Образ: не лицо Кандея, не его голос - система. Сеть сосудов, нервных волокон, гормональных цепочек. Топографическая карта тела немолодого мужчины, который пришёл ко мне через три пары чужих уст, потому что ему нужен был толчок. Пинок, если быть совсем точной. И в том месте, где у него должна быть активность, рельеф просел. Не катастрофа: возраст плюс тревога, плюс то, что в психологии называется выученной беспомощностью. Человек несколько раз не смог, решил, что больше не сможет, и тело согласилось с этим решением. Возраст не победить, но можно обойти другим маршрутом. Именно здесь граница, которую провёл он сам. Не природа, не болезнь. Собственное убеждение, ставшее физическим ограничением. Это поддаётся.

— Иди, кровь, иди тепло, — начала я тихо, поглядывая на страницу Авоски, которая вытащила из своих закромов древний текст. Он, в принципе, был не так уж и нужен, но звук голоса помогал, — иди в нужное место, ложись по нужным руслам. Где стояла преграда - уйди преграда. Где было забвение - вернись сила. Нет стены там, где ты сам её поставил - уйди стена, рассыпься порог. Воля есть - и путь есть. Сила есть - и дело есть. Да будет так.

Кутиха за спиной не говорила ничего, только дышала ровно, в ритм, и этот ритм был частью работы. Очаг гудел тихо. Вода постепенно нагревалась.

Авоська внезапно прошелестела страницами. Книга явно добавляла что-то своё. Что-то от прежней хозяйки, от всех, кто работал здесь до меня. Слои памяти места, наложенные один на другой, как осадочные породы, как годовые кольца на срезе дерева. Я не видела - но почувствовала.

Воздух под ладонями над котелком потеплел. Запах изменился, стал резче и живее, с привкусом горьковатым и бодрящим одновременно.

Правильный запах.

Кутиха за спиной рассмеялась, тихо, одобрительно.

— Готово? — спросила я.

— Готово, — подтвердила она.

Я отступила на шаг. Посмотрела на котелок.

Зелье на глазах меняло цвет и прозрачность - становилось изумрудным.

— Два дня настаиваться, — сказала я.

— Конечно, — подтвердила кикимора.

Я взяла кусок бересты - на Авоську надейся, а сам не плошай.

— Напишем дату и время. И название, чтобы самим не запутаться потом. Диктуй состав.

Кутиха моргнула, но сообразила быстро и с ходу, без запинки перечислила мне все что мы добавляли.

Авоська тихо зашуршала.

«Могу перевести в табличную форму, создать систему хранения данных»

Я взглянула на домовиху, на ее растерянный взгляд при виде черненьких буковок.

— Спасибо, конечно, Авось, за инициативу, но сначала мы освоим грамоту. А потом уже перейдем к дифференциальным уравнениям.

Горшочки, по которым было разлито зелье, мы обвязали холстом. Узелок тройной: для сохранения, для направления, для того, чтобы Кандей не перепутал с обычной травой или чаем. Последнее не лишнее. В одном поселке моего родного двадцать первого травили байку-не-байку: рассказывали про таблетки для хозяина и лекарство для коровы, которые перепутали. Корова потом неделю вела себя на пастбище очень уверенно. А хозяин мычал. Уж не знаю, права, нет ли…

Мы поднялись из подпола когда солнце уже намылилось покинуть небосвод. В лаборатории, понятное дело, не было окон, время шло своим ходом и ни о чём не предупреждало. Но в горнице первое, что я увидела - окно, в котором небо из белёсого стало серо-розовым.

— Хорошо сделали, — сказала Кутиха с удовлетворением специалиста, который знает цену своей работе.

— Хорошо, — согласилась я. И добавила искренне: — Ты молодец.

Она засопела в сторону, смущённо и довольно одновременно.

— И нос ровный, — сказала она, покосившись на меня.

— И нос ровный, — улыбнулась я.

С лежанки донеслось:

— И пляска тоже была незабываемая. Три притопа, два прихлопа, поворот. Особенно хороши были притопы.

Я посмотрела на кота.

— Тимоха, лучше помолчи. Целее будешь.

— Я для истории сохраняю.

Можно было бы поспорить что именно нужно хранить для истории, но у меня на сегодня еще одно дело запланировано. Практически неотложное. Поэтому хватаем тулуп, влезаем в него почти на ходу, затягиваем пояс. Варежки, шапка, валенки. Все на месте.

— К Дарье? — тяжело вздохнула кикимора.

— К Аристахию. К Дашке. Тут пятнадцать минут ходу. В смысле, я быстро.

— Чует мое сердце…

— Кутиха, — я остановилась и посмотрела на неё. — Я ведьма. Грозовая, между прочим. Отдохнувшая к тому же.

— Именно поэтому и говорю.

— Я тебя умоляю, — отмахнулась я от Кутихиной паранойи. — Дорога известная, места знакомые. Я пошла. Тимоха, на тебе дом.

— Принял, — ответил он и свернулся поплотнее с видом существа, которое несёт службу по принципу солдат спит и так далее. — Возвращайся с хорошими новостями.

— Постараюсь.

Слетела с крыльца так быстро, насколько позволяли валенки, отворила калитку в воротах…

Четверо верховых ехали по расчищенной дороге со стороны моста, неторопливо, вальяжно. Трое в добротных служилых армяках - государевы люди. Стопроцентно. Четвертый в рыжеватом кожухе, с чем-то позвякивающим при каждом шаге коня. А нет, лошади. Беленькой такой лошадки, с черной гривой и бабками.

Я остановилась у ворот.

Они тоже замедлили ход.

Мы смотрели друг на друга. Они на меня, я на них.

Почему-то показалось... да какое там показалось. По мою душу эта четверка, однозначно. Добрел-таки сбрендивший парниша до людей, не сгинул по дороге, не замерз, едрить.

Челюсти у меня свело только от одного воспоминания той Карачуновской ночи. Ознобом пробрало так, словно духи зимние вновь пришли и стоят за спиной.

Видимо, я снова сегодня к Дашке не попаду.

Что ж. Подъезжайте гости дорогие. Покалякаем.

Глава 11

"Когда государство само едет к тебе верхом — спокойствие есть лучший ответ на все незаданные вопросы. На заданные, впрочем, тоже."

Изба на взгорке обнаружилась именно там, где сказал Пахом: за мостом, к лесу близко. Старая яблоня во дворе, ворота без ограды, всё сходилось. Крюков чуть замедлил вороного, остальные подтянулись следом.

— Здесь, кажись, — дьяк огляделся.

Мерек тоже глянул. Изба как изба - ладная, не боярская, но и не захудалая.

А у ворот стояла девка.

Молодая, в тулупе, в валенках, в сером платке. Стояла и смотрела на них. Просто смотрела - не убегала, не кланялась, не пряталась за воротный столб, как сделала бы нормальная девица при виде четырёх верховых государевых людей. Стояла и смотрела с таким видом, будто давно их ждала и сейчас прикидывает, радоваться или нет.

— Занятная, — негромко произнёс Горемыкин.

— Глазеет стоит, — отозвался Крюков, безотчетно погладив вороного по шее. — Соседка? Выскочила поглядеть?

— Далеко тут до соседей, — Мерек повертел головой. — Изба на взгорке одна, а до ближайшей от нее с четверть версты, не меньше..

— Ну, знать, работница, — не стал спорить дьяк, — у старухи не побегушках.

Подьячий тоже вглядывался в девку тем самым профессиональным прищуром, что бывал у него, когда руки зудели достать чернила.

— А зачем она у самых ворот стала? — спросил он задумчиво. — Ни вперед, ни назад. Столбом стоит. Чудно.

— Может, за водой шла, — предположил Мерек.

— Без ведра? — удивился Крюков, и десятник смутился. И правда, не увидеть очевидного. — Скорее, ученица.

Крюков зачем-то поправил ворот охабеня, а Горемыкин с сомнением проворчал:

— Молода для ученицы-то. И хороша собой уж больно. Таковой женихов ждать, а не ведьме прислуживать. Не ведмина служка она, никак.

— А ты много видел ведьминых служек? — без особого интереса спросил Мерек.

— Да уж доводилось, — ничуть не смутился подьячий. — Они по обычаю либо тусклы, как мышь серая, либо, напротив, что павы расписные. А эта... породистая, будто жеребчик чистых кровей. Глядит, правда, чудно.

И правда, девка смотрела на них странно. Не испуганно, не любопытно, с каким-то оценивающим вниманием, какое бывает у человека, который прикидывает, с какой стороны подойти к неприятному, но неизбежному делу. Мерек это выражение знал. Сам такое носил, когда шёл с докладом к воеводе о чём-то нехорошем.

— Может, за зельем приходила, — сказал Крюков рассудительно. — Мало ли. Молодки ко всяким знахаркам часто бегают. Кому от сглаза, кому присушку навести, кому, наоборот, отворот. Дело обычное.

— Присушку?

Горемыкин оживился и оглянулся на Стана, едущего позади всех.

— Это у колдуна нашего спросить надобно, может, скажет как это делается… — подьячий наткнулся на тяжелый начальничий взгляд и переобулся мгновенно. — Я чего интересуюсь, для расследования важно понимать методу.

Ни дъяк, ни десятник ему не ответили. Стан так и вовсе словно язык проглотил – не слышно его от самого моста.

Девка у ворот тоже молчала. Она явно слышала весь этот разговор - верховые подъехали достаточно близко, а мороз звук хорошо разносит - однако даже не шелохнулась. Только пару раз выражение лица мимолетно менялось. Мерек не успел понять на что откликнулось.

— Потешная всё ж, — Горемыкин снизил голос ровно настолько, насколько требовали приличия. — Оно как смотрит. Небось, думает: кто такие да зачем пожаловали.

— А мы и сами ещё не знаем, зачем, — заметил Мерек тихо.

— Мы-то знаем, — возразил дьяк.

— Мы предполагаем, — не замедлил уточнить дьяк.

До ворот оставалось всего ничего, и говорить дальше было неразумно. Хотя Горемыкин, судя по виду, неловкости не испытывал никакой.

Мерек покосился на Стана.

Тот всю дорогу от развилки ехал чуть поотстав, молчал и смотрел по сторонам с обычным своим рассеянным вниманием ко всему сразу - к снегу, к деревьям, к следам на дороге. Но сейчас взгляд его был конкретен.

Он смотрел на девку.

Внимательно, с тем выражением, которое появляется у человека, когда он что-то узнал, но ещё не сказал об этом вслух. Белая лошадка под ним перестала приплясывать и тоже шла смирно. Крюков это заметил.

— Стан, — позвал он настороженно.

Тот не ответил сразу. Мгновение потянул, потом перевёл взгляд на дьяка.

— Ага.

Горемыкин и Крюков переглянулись.

— Что значит «ага»?

Стан снова посмотрел на девицу - та изучала его в ответ с совершенно невозмутимым видом.

— Это она, — сказал Стан просто.

Горемыкин вытянул шею. Мерек непонятно зачем потянулся к ножнам и отдернул ладонь.

— Кто "она"? — не понял Крюков.

— Та, которую мы ищем, — Стан слез с лошади. Без спешки, как человек, который уже приехал и никуда больше спешить не намерен. Отдал повод Горемыкину, который принял его с видом человека, не вполне понимающего, как это произошло. — Василиса. Ведьма.

Тишина стояла секунду, не больше.

— Эта? — брови подьячего поползли вверх, — это же просто…

Но колдун уже неторопливо шагал к стоящей у ворот молодке. Остановился, улыбнулся. Легко, без усилия.

— Ну, здравствуй, что ли.

Я стояла у ворот и с интересом слушала, как трое верховых вслух и без малейшего смущения обсуждают мою личность, предполагаемые цели визита к самой себе и мои матримониальные перспективы. Последнее было особенно трогательно. Мороз отличный акустический волновод, а голоса у них были поставленные, громкие. Едут, болтают и разглядывают меня, как матрешку на прилавке.

Я их, понятное дело, тоже разглядывала. Грех было не воспользоваться случаем и не разглядеть в солидном, в тулупчике на волчьем меху, с седеющей бородой и тяжелым взглядом верхнее звено иерархической пирамиды. Нашальника! Чиновника с полномочиями аудитора. Весомый во всех смыслах. Конь под ним тяжеловоз, явно рассчитанный на то, чтобы вывозить своего хозяина и его амбиции. Но умен, чего не отнять, да. Не конь, разумеется.

Молодой, тощий, с сумой через плечо смотрит живо, крутит головой, успевает заметить всё. Не писарь, нет, младший аналитик. Человек-протокол. У него перо чешется не от вдохновения, а от синдрома отличника, которому срочно нужно внести данные в реестр. Глаза бегают, собирают статистику. На присушку отреагировал живо. Интересно, что он пишет в графе «личная жизнь»?

На третьем мой взгляд сам собой задержался. Темноволосый, особо ничем не выделяется, в явно казенном армяке. Сидит в седле так, будто родился верхом. Лицо спокойное, как осенняя озерная вода. Говорит мало. Смотрит правильно. Не на меня, а на всё сразу. Полевой командир, как пить дать. Тактик. Из тех, кто умеет не только мечом махать, но и считать дистанции, углы и вероятности. Неприятный тип в смысле проблем. С такими всегда сложнее - они не верят эмоциям, они верят только фактам.

Четвёртый ехал чуть позади и молчал. Молодой. И вот этот набор на перевязи: мешочки, пластины, клык какого-то зверя, что-то стеклянное, что-то костяное.

Интере-есно…

Побрякушки у него были нефункциональные с точки зрения обывателя. Но от одного взгляда на них по коже, словно иголками прошлись. Сначала на лице, потом по всему телу, словно я по глупости сунула палец в розетку. Волосы на руках встали дыбом. Перед глазами мелькнули серые пятна. Ощущение такое, будто ты краем зацепил мощное электромагнитное поле и умудрился выскочить из него за мгновение до потери сознания. Нда… Мне до такого уровня, как до Твери… даже до Москвы, наверно.

Колдун. Или ведьмак. Свой брат, в общем. Только, кажется, по другую сторону забора - белый. И не спрашивайте меня, откуда я это знаю. Чую.

Именно поэтому он и молчал, пока остальные рассуждали про присушки. Он смотрел. Неприятное ощущение. Не плохое - просто неожиданное. Нарушение привычной изоляции. И считал меня этот молодчик, можно сказать, моментально. А ведь я уже научилась держать защиту не думая. Это кто ж такой по мою душу явился? Дед Рябин, скоморох, рядом с ним и близко не стоял.

Они подъехали почти вплотную, остановились. Ведьмак слез с лошади легко, привычно, отдал повод мелкому. Потом посмотрел на меня.

— Ну, здравствуй, что ли.

Вот так просто, без предисловий, как будто мы давно знакомы и вот только что разминулись у калитки.

Я моргнула.

Нет, приветствие как таковое вопросов не вызвало. Вопросы вызвала интонация. Она была именно такая - «что ли». С этим лёгким хмыком, с этой небрежностью человека, который здоровается не потому что положено, а потому что в самом деле рад. Или по меньшей мере не удивлён. Как будто он знал, что встретит именно меня. Именно здесь. Именно сейчас.

Я покосилась на его перевязь ещё раз. Внутренне передернулась. В голове отозвалось не к месту ехидное: «Пеленг сняли, координаты вычислили, вышли на точку. Довольны собой, едрить».

Ну и ладно. Делать вид, что не заметила бессмысленно, делать вид, что растерялась недостойно. Остаётся одно. Сменить тактику и перейти в наступление.

— И тебе здравствовать, — сказала ровно, глядя прямо в льдисто-серые глаза. — И всем здравствовать, хоть и не знаю, кто вы, откель, и куда путь держите.

— К тебе мы, Василиса, мимо тебя не пройдешь, — ответ последовал тут же. Штоб не было двоякого прочтения, судя по всему.

От этого молодца, увешанного разнообразным мусором, шло такое… воодушевление, что хотелось брякнуть в духе Жванецкого: «Как хорошо, что мы сюда приехали! Потому что если бы мы сюда не приехали, нам бы пришлось ехать куда-то ещё. А так приехали. И стоим».

Но взяла себя в руки. Их четверо. Мужички профессионалы, и бонусом к этому мое полное незнание местного «административного» и «уголовного» кодексов. А плеточкой по мордасам я однажды чуть не получила. И то что научилась швыряться молниями в ракурсе присутствия магического специалиста сейчас только в минус. Помолчала секунду, ровно столько, чтобы обозначить: я никуда не тороплюсь и нисколько не тревожусь.

— Ах, какая незадача, — воскликнула я, с самым невинным видом. — Гостей-то я не зазывала, а на соседушек моих вы не похожи. Так за каким надом… снадобьем вас к моей калитке принесло, господа хорошие? У меня, может, и запасов таких нет, чтобы четверым служивым сразу чегось и приготовить.

Колдун улыбнулся еще шире. В глазах заплясали чертики, и мне показалось, что он не просто слушает мои слова, а читает субтитры к моим мыслям.

— Снадобья у тебя, Василиса, найдутся, — легко отозвался он. — Те снадобья ответами зовутся.

— Ответами? — я изобразила легкое недоумение, слегка приподняв бровь.

Тут вперед выдвинулся «полевой командир». Русоволосый, кареглазый, спокойный, как удав. Он не повысил голос, не стукнул кулаком по столбу ворот, но в его движении было столько безусловной власти, что Стан автоматически сделал полшага назад, уступая инициативу.

— Уважаемая Василиса, — произнес тактик ровным голосом. — Мы из Сыскного Приказа. И у нас к тебе дело, касающееся государевой службы. На дворе мороз, ветер, а мы не разбойники, чтобы стоять у ворот, как просители.

Он смотрел на меня прямо, без злобы, но и без улыбки. Я мгновенно просчитала варианты.

Вариант первый: послать их. Итог: они могут запросто применить силу. Вариант второй: сделать вид, что я напугана, и пустить их, заискивая. Поздно, характер я уже показала. Вариант третий: пустить их в дом. Итог: я перехожу на свою территорию. Мой дом, моя печь, мои углы. Здесь я диктую правила. К тому же, арестовать человека, который только что налил тебе чаю… бывает, но несколько затруднительно морально.

Я вздохнула, изображая усталую женщину, которую оторвали от домашних дел ради бюрократических проволочек.

— Из Приказа, значит, — протянула я, окидывая всех четверых взглядом, полным сочувствия к их тяжелой доле. — Ох, тяжкая у вас служба. Мерзнете сами, ваши кони мерзнут и в дождь, и в снег, и в жару, ваша служба и опасна и трудна, и на первый взгляд…

Так, меня понесло. Нервничаю. Я распахнула калитку, скрипнувшую на морозе, отступила на шаг.

— Заезжайте, — развернулась и пошла к крыльцу.

За спиной секундная тишина, потом скрип снега под копытами и сапогами.

— Лошадей в подклеть ставьте, — бросила я через плечо, не оборачиваясь. — Там тепло, сено есть.

— Благодарствуем, — тут же отозвался старший.

— Только предупреждаю, — я всё-таки обернулась, — там у меня сейчас волк лежит. Раненый. Если боитесь, оставьте лошадей на морозе, мне не жалко. Ваше право, ваше дело.

Пауза была короткой.

— Волк, — произнёс «начальник» без какого-либо выражения. Именно так: не вопросительно, не удивлённо. Просто взял слово, покрутил и положил обратно. — В подклети.

— В подклети, — подтвердила я любезно. — Раненый. Смирный. В принципе, он закрыт в помывочной, и вы его даже не увидите, но лошадки могут испугаться запаха. А так, он не кусается, если не трогать.

— А если трогать?

— А зачем?

«Начальник» посмотрел на меня. Я посмотрела на «начальника».

Дядечка, я сейчас вижу, как у тебя в голове крутятся колёсики. «Волк. В доме. У ведьмы. А чокнутый парниша что-то там бормотал про волков». Самое смешное, что писарь уже потянулся к сумке - я краем глаза отследила движение.

Служивый не сказал ничего, но я почувствовала, как он подобрался. Не испугался, нет, этот не из пугливых, но взял на заметку, перераспределил внимание. Рука, как бы невзначай, оказалась чуть ближе к поясу. Военный рефлекс. Уважаю, но расслабься ты, ради бога.

— Идёмте, — сказала я и пошла к двери в подклеть показывать.

Колдун вёл свою белую красавицу на поводу и молчал. Но молчал как-то… весело. Я не видела его лица, но готова была поспорить на запасы Авоськиных рецептов, что он улыбается. Писарь где-то потерялся между коновязью и воротами, потом нагнал, запыхавшись и придерживая суму.

В подклети было тепло, темновато, пахло сеном, деревом и немного зверем.

Сумрак лежал в дальнем углу помывочной, на охапке соломы, грудная клетка поднималась и опускалась ровно, глаза закрыты.

Служивый остановился в дверях.

— Это, — сказал он после паузы, — большой волк.

— Бывают и больше, — не согласилась я.

— Откуда он?

— Из леса, — я пожала плечами. — Откуда ещё волкам браться?

Каверзный вопрос номер один: засчитан, ответ получен, можете записывать.

— Как он здесь оказался? — служивый не двигался с места, но смотрел на волка с выражением человека, который фиксирует улику. Вообще, странно, что вопросы задает он, а не этот... "нашальник".

— Принесла.

— Сама?

— Ага.

— Как?

— На волокуше.

— Зачем? — это уже тот, старшой.

Я посмотрела на него с искренним недоумением. Хотя, это был каверзный вопрос номер два. Но засчитываю как попытку: ответ предусматривается слишком простой, чтобы там было что записывать.

— Он попал в капкан и подыхал, — сказала я терпеливо, как объясняют очевидное, — а я знахарка, если что. Я лечу, как бы. Ранен – капкан, знахарка – лечение, сложное - простое, господин…э… как вас по батюшке?

— Не господин я, — спокойствие в голосе фундаментальное, несмотря на мое подспудное издевательство. — Старший дъяк сыскного Приказа, Федот Семенов по отцу. Крюков.

Писарь всё-таки пристроил свиток на сумку, достал перо, куда-то там макнул и что-то черкнул. Что он там пишет, интересно? «Волк. Раненый. Знахарка приволокла из леса. Проверить волокуши»?

Лошади, надо отдать им должное, к волку отнеслись философски. Гнедой служивого покосился в дальний угол, раздул ноздри, но решил, что раз хозяин стоит спокойно, то и ему можно. Белая колдунская ткнулась мордой в пустые ясли с таким видом, будто волки в подклети совершенно обычное дело и её это совершенно не касается. А вот пожрать хотелось бы. Умная лошадь. Мне нравится.

— Он кусал кого-нибудь? — не унимался Крюков.

— Понятия не имею, — ответила я абсолютно честно.

Пауза стала заметно плотнее.

— А тебя? — вновь докопался дьяк.

— Пытался. Но я ему сказала, что брошу по дороге, если укусит. Видимо, он понял и извинился.

После моих слов воцарилось молчание.

И правильно, молчите дальше. Колдун за спиной издал звук, который при большом желании можно было принять за кашель. При очень большом. Крюков смотрел на меня долго, с тем выражением человека, который пытается понять: это она сейчас шутит, или это у неё так принято?

— Волки не извиняются, — сказал он, наконец.

— Этот извинился, — я снова пожала плечами. — Может, воспитанный попался.

Развернулась и пошла к выходу из подклети, кивнув на лестницу.

— В дом, господа хорошие. Там теплее, и разговаривать удобнее. Или вы предпочитаете допрашивать меня в компании раненого волка?

— Беседовать, — поправил Крюков, двигаясь следом.

— Конечно, конечно, — согласилась я с самым покладистым видом. — Беседовать.

Разница принципиальная, да. Особенно если у одного из беседующих при себе перо и чернильница.

Ведьмак звякнул своими побрякушками, первым двинув наверх по лесенке. Писарь тут же нырнул за ним, явно предвкушая возможность записать всё, что увидит внутри. Крюков кивнул с легким одобрением, мол, умница, понимаешь, с кем говоришь. Замыкал процессию «командир». Он задержался на долю секунды, и я поймала его взгляд. Он оценивал. Не дом, меня.

Ню-ню…

В сенцах они разделись деловито, без лишних слов - армяки и тулупы на крючки у двери, шапки туда же. Обувь, я заметила, никто снимать не собирался. Ну и ладно, не в гости пришли, при деле люди.

Крюков первым шагнул в горницу, увидел икону в красном углу, перекрестился степенно, привычно, без показухи, как делают каждый день. За ним писарь-аналитик - торопливо, но старательно. Служивый коротко, по-военному, без лишних движений.

Ведьмак задержался у порога дольше остальных. Вошел, словно споткнулся, но перекрестился. Быстро, едва успела заметит как, но успела. Он неправильно сложил пальцы, как-то… по-своему. Как человек, у которого с богом свои, отдельные договорённости, в которые он никого не посвящает.

Я остановилась у стола, сложила руки.

Четверо государевых людей стояли посреди моей горницы, оглядывались каждый по-своему. Крюков цепко, методично, слева направо. «Аналитик» с жадностью коллекционера. Служивый быстро и без особого интереса.

Ведьмак же первым делом уставился на Тимоху. Но мой кот, демонстративно отвернувшись к стене, начал с удвоенной тщательностью вылизывать лапу, излучая абсолютное, кристальное безразличие. Но я-то видела, как у него дернулся кончик хвоста.

— Присаживайтесь, — можно сказать велела я и, как настоящая Баба-Яга, констатировала. — Чай пить будем, разговаривать будем.

Дорогие читатели, буду очень, очень рада комментариям, сердечкам и вообще, вашему хорошему настроению от моей работы.

Глава 12

«Слово — не воробей. Молчание — не улика. Коза — не свидетель»

— Коза!

Я остановилась посреди горницы с туеском меда в руке, который только что взяла с полки. Четыре пары глаз уставились на меня.

— Что коза? — осторожно спросил служивый.

Пеструха! Дашкина Пеструха. Я про неё забыла, а ее в хлеву не было! Она, конечно, мадам с гонором, ее даже волк не напугал, что ей какие-то чужие мужики. Но как эта зараза смогла удрать? А главное – куда? Дашка мне голову оторвёт, когда вернётся.

Я поставила мед на стол и помчалась к двери.

— Прошу прощения, — выпалила я. — Дело исключительной важности. Срочное. Сейчас вернусь.

И не дожидаясь их реакции, рванула в сени.

За спиной осталась недоуменная тишина. Я, накинув тулуп, выскочила на крыльцо, хлопнула дверью, скатилась по ступеням, едва не вывихнув лодыжку. Обежала угол дома, цепляясь взглядом за каждый сугроб, и двинула к дровнику.

— Пеструха! — заорала я, оглядываясь.

Тишина. Только ветер шуршит в верхушках елей за огородом.

— Пеструха, собака ты рогатая! А ну вылазь! Замерзнешь же, дура!

Я сделала несколько шагов и замерла. Коза стояла за поленницей: торчали рога, блестел один хитрый глаз в щели между берёзовыми чурками.

— Ага, — выдохнула я, и продолжила общаться с копытной, чтобы она слышала мой голос и не взялась играть в догонялки. — Как ты дверь открыла, я еще могу понять. Но как ты ее за собой закрыла было бы интересно поглядеть? Не покажешь?

Понятно дело, вопросы задавались риторические, и Пеструха даже не мекнула в ответ. Лишь покосилась в сторону конюшни и осталась стоять. Всё понятно.

— Не понравились тебе они, да? Я с тобой солидарна, мне они тоже как-то не очень.

Сказала и тут же поняла, что сзади как-то подозрительно тихо. Будто даже ветер притих.

Медленно обернулась, уже понимая что увижу.

На крыльце моего дома стояла вся «оперативная группа». Видимо, мой внезапный побег нарушил их стройные планы на допрос, и они решили последовать за мной. На всякий случай.

Служивый стоял на нижней ступени, рука его лежала на рукояти меча. Дьяк и помощник замерли чуть выше и выглядели так, будто мой побег стал их личным оскорблением. А колдун...

Этот засунул ладони в рукава и смотрел на меня и на козу с тем удивленным любопытством, с каким дети разглядывают муравейник.

— Послушайте, — я постаралась придать своему лицу максимально строгое выражение, и погладила Пеструху по шее. — Если вы намерены ходить за мной хвостом по всему двору, делайте это хотя бы по очереди, а не всем кагалом. График там разбейте, дежурство установите…

Крюков нахмурился, явно не понимая половины из моего монолога. Его густые брови сошлись на переносице, он уже открыл было рот, но писарь его опередил.

— Да кто ж тебя знает, сбежишь поди. Ищи тебя потом по селам и весям.

Он нарочно или специально?

— У тебя что, мозги шиворот-навыворот работают, как тебя там звать? Ты хоть мало-мальски представляешь, как и куда можно сбежать в такой мороз? Это во-первых. А во-вторых, с какого перепугу мне куда-то бежать? Чего я такого сделала, по-вашему? — странно они все-таки реагируют на меня. — Идите-ка вы, господа хорошие, в дом. Чай стынет. А я пока заведу эту барышню в хлев, а то не, приведи господи, заболеет сдуру-то.

Никто не двинулся с места. Пеструха покосилась на крыльцо, потом на меня, потом громко и с достоинством чихнула - будто поставила точку в разговоре.

Колдун первым развернулся, остальные потянулись следом, и только «аналитик» остановился на пороге с таким видом, словно хотел высказаться, но хорошо подумал и с высказыванием не полез.

Я завела Пеструху в ее загородку, завязала дверцу веревкой и вернулась в горницу из подклети, плотно прикрыв за собой дверь. За столом словно бы ничего и не поменялось: четверо мужчин сидели на тех же местах, с теми же кружками, а Тимоха с лежанки наблюдал за ними с видом пожилого домового, которому давно всё надоело, но уйти некуда.

— Коза существо нервное, — отодвинутый мной табурет слегка скрипнул, и я уселась напротив этой четверки с самым радушным видом, на какой была способна, — а вы, судари, своим видом любого зверя до инфаркта доведете. Вот она и удрала.

Кипяток в моей кружке остыл, но аромат иван-чая, смешанный с запахом меда, на мгновение приподнял мне настроение. Правда, лишь на мгновение. Глядя на эти хмурые физиономии, хотелось… включить режим «клиент далеко не всегда прав» и послать их в пешее эротическое путешествие.

— Ну, так я вас внимательно слушаю, Федот Семенович, — пришлось все же изображать добропорядочность. Люди-то казенные. С полномочиями.

Крюков обхватил кружку обеими ладонями.

— Василиса... — он сделал многозначительную паузу, — отечество назовешь ли?

— …э… Александровна.

Надеюсь, моя заминка осталась незамеченной - мало ли, сколько нас с таким отчеством по Руси ходит, правильно?

— А прозванье родовое имеется?

Вот так вот сразу с места в карьер. Я понимаю, стандартный протокол, то-сё, но фамилию Васьки Шаховской называть мне нельзя ни в коем разе.

— Красавина.

Плешивенький уже царапал гусиным пером по бумаге, громко шепча себе под нос:

— Так и запишем, Красавина…

Крюков покосился на него, но замечания делать не стал.

— Давно что ли здесь живешь?

— В этом доме недавно, — на такой вопрос врать смысла не было. Я демонстративно взяла кружку и отхлебнула чай.

— И уже хозяйством обзавелась, как я посмотрю. Коза вот есть.

— Не моя. Дашкина. У нас тут пожар был на Карачун, девчонка-погорелица осталась сиротой круглой. Вот я ее к себе и забрала. Вместе с козой.

— С козой, — эхом отозвался писарь, не поднимая глаз от серого листа бумаги.

— А что, больше никто, кроме тебя ее приютить не смог?

Крюков спрашивал о Дашке, но упустить момент я не могла никак. Из принципа.

— Да как же ж! — даже руками всплеснула. — Только и разговору было на пожарище, кому она достанется. Бабы чуть зенки друг другу не выцарапали. Да вы и сами видели какая она красавица. Умная, смелая, характер нордический, рога, как у хорошего козла. Ни один волк не позарится, побоится в рыло получить.

Колдун поперхнулся чаем, писарь в изумлении оторвал взгляд от бумаги, не заметив, как большая капля чернил шлепнулась на текст.

Но Крюков лишь слегка приподнял брови.

— Умная, значит, — и пойми, о козе он сейчас или… о ком-то еще. — А поведай мне, Василиса Лександровна, ежели что случается... необычное в селе…. К кому идут? За советом, за вспоможением?

Я посмотрела на него с искренним недоумением.

— К старосте, конечно. К кому же ещё.

— А ежели старосты на месте нет?

— К Аристахию. Батюшке, в смысле. В храм.

— К батюшке, — повторил за мной плешивенький, не отрывая взгляда от бумаги.

Колдун уже допил свой чай, сидел молча, смотрел на меня с той же смесью любопытства и концентрированного внимания. «Командир» цедил напиток еле-еле с таким видом, словно мучительно пытался найти арктангенс числа Пи в уме, без таблиц и без какой-либо надежды на успех.

— А сама ты, Василиса Лександровна, — продолжал Крюков, — ничего такого не замечала? Странного? Необычного?

— В каком смысле? — куда он выводит разговор, я понимала, но упорно делала вид «лихой и придурковатый».

— Ну, — он подбирал слова, — людей незнакомых. Передвижений каких-нибудь. По ночам. Может, что слыхала?

— У нас тут по ночам тихо, — ответила я. — Поселение здесь правильное, селяне добропорядочные, по ночам не шастают. Да и я имею привычку спать по ночам.

— Одна? — Крюков спросил это так спокойненько, словно бы речь шла о чем-то само-собой разумеющемся. И это в шестнадцатом-то веке.

— Нет, конечно! — тут же возмутилась я. — С козой.

Подьячий что-то резко зачеркнул. Колдун смотрел в кружку и, судя по всему, давился смехом. «Командир», кажется меня даже не слушал. Он чуть прикрыл глаза - то ли задремал, то ли думал о своём.

— Василиса Лександровна, — сказал Крюков с терпением человека, привыкшего к долгим допросам, — я спрашиваю не о козе.

— Да? — изобразила я удивление. — А о ком?

— О людях. Мужеского полу. Часто ли к тебе, в этот глухой угол, мужики забредают? — его голос ни на йоту не изменился. — Не бабы с причитаниями да сглазами, а именно мужики? Вооруженные, с деньгой?

Ну, вот и начался танец с бубном. Первый раунд. И можно было бы оскорбиться, но роль простоватой дурочки надо доигрывать.

— Ой, да вы что, Федот Семенович! — я отмахнулась. — Какие в нашем лесу вооруженные мужики? Разве что медведь с дубиной забредет. А из мужиков... вот Матвей приходил дрова рубить. С топором. Топор за вооружение считается?

Но мое мелкое фиглярство действия не возымело.

Подьячий, который до этого старательно делал вид, что разглядывает муху в чернильнице, вдруг подался вперед. Перо в его руке задрожало над развернутым свитком, он буквально вцепился в меня взглядом.

— А в ночь на Карачун? К тебе никто не стучал? Трое, например?

О! Младший из Приказа решил форсировать события. Но не будем ломать рисунок беседы.

— В ночь на Карачун только нечисть по лесу шастает, — я вздохнула, глядя на него с легкой жалостью. — А нечисть обычно…

Вот тут моя фантазия отказала.

— Нечисть, обычно, в дверь не стучит, она в щели лезет, — подсказал ведьмак, не переставая улыбаться.

— Спасибо, — вежливо поблагодарила я за подсказку. — Так вот. Окна в моем доме хорошие, конопаченные, да и дверь на входе дубовая. Так что, если трое мужиков и ходили по лесу, то мимо. Я в ту ночь рано спать легла. Ничего не видела, ничего не слышала.

— Странно, — протянул старший дьяк. — Дверь на входе у тебя дубовая, да только ее недавно с петель сорвали. Места, где косяки крепятся, с мясом выдраны. Кто твою дверь выбил, Василиса Лександровна?

Мне показалось или он, правда, в иронию полез. Признаться, задолбал он со своей Лександровной! И надо было все-таки оборотней просить заняться дверью, а не скоморохов подряжать. Теперь сиди и выкручивайся, как фокусник, у которого кролик сбежал, а из шляпы теперь достают повестку в военкомат.

Я вздохнула с видом человека, которого жизнь бьёт давно и методично, и развела руками.

— Медведь.

В горнице на мгновение стало очень тихо.

Подьячий поднял глаза и завис с пером.

— Чего? — не понял Крюков.

— Медведь-шатун, — повторила я терпеливо, решив идти до конца в своей абсурдной легенде. — В начале зимы приходил. Голодный, злой. Ломился прямо в дверь. Я метлой замахнулась, он и ушёл, но петли выворотил напрочь. Пришлось чинить.

— Медведь, — произнёс Крюков тоном человека, который слышал в своей жизни много придумок, но такой… тяжеловесной, пожалуй, никогда. — В ночь на Карачун. Метлой.

— А что? — я посмотрела на него с лёгкой обидой. — Лес рядом. Бывает.

— Бывает, — согласился он неожиданно спокойно. И так же спокойно, не меняя тона, добавил: — А следов от медвежьих когтей ни на крыльце, ни на ступенях нету. Я глядел.

Пауза получилась нехорошая.

— Ну, — не сдавалась я, — может, и не медведь. Может, лось.

— Лось, — эхом повторил он.

— Они тоже бывают злые с голоду, — в наш диалог вдруг вмешался колдун. С совершенно серьёзной физиономией. — В период гона так вообще...

— Гон у лосей осенью, — мрачно сообщил подьячий.

— Нервный был лось, — не сдавалась я, — вне графика.

Тимоха приоткрыл один глаз, оценил обстановку и снова закрыл.

— Василиса Лександровна, — произнёс дьяк очень тихо и очень отчётливо, — аз есмь человек терпеливый. Зело терпеливый. Но и терпение моё не бочка бездонная. Говорю прямо: двое ратников князевых, городской дружины, сгинули в ночь на Карачун в сих местах. Третий умом двинулся, но село с церквой и тебя помнит. А у тебя дверь выломана и починена наспех. И ты сама - баба одинокая, в доме чужом, без роду-племени, явившаяся невесть откуда, ни сном ни духом. Глаза у тебя честные, и лось… нер... нервный. Только вот дверь, Василиса Лександровна, лгать не умеет. В отличие от иных.

Вот теперь пауза была совсем нехорошая.

Тимоха открыл оба глаза, гибко потянулся и сел.

Я отставила кружку медленно, аккуратно, и посмотрела на Крюкова с самым задумчивым видом, на какой была способна.

— Федот Семенович, а ты мёду в чай кладёшь? Очень хорошо думать помогает.

Внезапно глухой стук мгновенно погасил все звуки.

А это у нас службист резко поставил кружку на стол.

Плешивенький подьячий вздрогнул и прижал перо к груди, Крюков закрыл рот, покосившись на десятника, ведьмак с интересом перевел взгляд на источник звука.

В глазах "командира" больше не было той спокойной осенней воды.

Там был шторм, блин!

— Хватит прятаться за словами, — он подался чуть вперед. В голосе никаких игр, никаких дипломатических реверансов. — Я не дьяк, чтобы в бумажках копаться, и не волхв, чтобы загадки разгадывать. Куда ты дела моих ратников?

Он смотрел на меня тяжёлым, немигающим взглядом, в котором не было ни гнева, ни угрозы.

— Моих ратников, — повторил он, кладя, как камень на стол, каждое слово. — Сыча. Юряту. Наума. Трое. В ночь на Карачун они пришли к твоему дому. И двое уже не ушли. Куда они делись, Василиса?

Наезд чистой воды! На понт решил взять, мусор.

Я медленно выдохнула. Этот служивый не Крюков - он не станет ловить меня на словах. Он будет смотреть, как я дышу, когда скажу неправду. В этот момент внутри меня что-то щёлкнуло. Что-то во мне переменилось. Не резко, не демонстративно. Позвоночник словно распрямился так, как он умел распрямляться в чьей-то другой жизни. Плечи легли иначе. Голос, когда я заговорила, стал чуть тише и оттого весомее.

— А с чего ты решил, что они ко мне пришли? — спросила я ровно, глядя ему прямо в глаза.

— Один из троих от тебя сбежал и всё рассказал, — он опять выдавал желаемое за действительное.

— Подробнее, — откуда-то появилась властность и непреклонность, — кто и что тебе рассказал?

Усталая, саркастичная деревенская знахарка, которая пыталась отшутиться и юлить, вдруг отступила на задний план. На её место, выпрямив спину и подняв подбородок, вышла княжна Василиса Шаховская. Еще совсем пацанка, но инстинкты этого тела слились воедино, формируя ту самую холодную, безупречную аристократическую надменность, которая не терпит грязи и глупости.

Служивый чуть сбился с дыхания, явно почувствовав эту перемену. И ответил. Так как я потребовала. Сухо, но довольно подробно описал, как заполошный гридень примчался в казарму и какую околесицу там нёс. Самое интересное, что эта «околесица» была правдой, но об этом, естественно, никому знать не нужно. Во избежание.

Я даже не моргнула. Я просто смотрела на него холодно и чуть отстраненно.

— Судари, — мой голос изменился. Исчезла деревенская мягкость, появилась та самая звонкая, чеканная нота. — Вы пришли ко мне, опираясь на показания человека, который сейчас сидит в келье у попа Зосимы и бормочет про синих волков и упокойниц. Вы всерьёз намерены строить обвинение на бреднях сумасшедшего?

Писарь-подьячий отчетливо сглотнул.

— В любом суде, даже в самом глухом из ваших Приказов, слова безумца не имеют веса. Это закон, — я обвела их всех спокойным взглядом. — Но даже если отбросить его безумие... Что он сказал, по сути? Что я их убила? Именно я? Есть мое описание? Где тела, господин дьяк? Где кровь? Вы видите на моих полах следы борьбы? Вы видите на мне царапины от клинков?

Подьячий опомнился, схватил новый лист и продолжил что-то черкать. Крюков покосился на него с явным одобрением.

— Вы зацепились за дверь, — я позволила себе легкую усмешку. — Она у меня всю осень перекошенной висела, за порог не заходила. В сильный мороз ее совсем повело, и она встала намертво. Я ее сама топором выдрала из петель, потому что иначе из дома было не выйти. И не только эта дверь, в подклети вообще примерзла к полу. Новые петли мне поставили скоморохи. Они были в Уключье на Карачун и заходили сюда.

— Скоморохи… — пробормотал подьячий, поглощенный «стенографией».

— Но даже если предположить, что трое вооружённых, здоровых мужиков вышибли дубовую створку, почему они не вошли внутрь? Почему в моей горнице всё цело? Нигде ничего не поломано.

Спина прямая, руки на коленях, подбородок строго вперед. Поза была безупречной. И служивый это отлично видел.

— У вас нет ни тел, ни одежды, ни оружия. Есть только бред обезумевшего от страха мальчишки и сломанная дверь. Больше ничего. Но вы уже нацепили на меня ярлык обвинения.

— Мои люди пропали, — упрямо и мрачно повторил «командир», но на меня он уже не смотрел. Отвел взгляд в сторону.

— Прискорбно.

А вот я на него смотрела, пытаясь понять, почему он так впрягся за этих мудаков.

— Но вместо того, чтобы искать настоящую причину, которая заставила твоих ратников исчезнуть, ты пришел по чужому навету к деревенской бабе, потому что так проще.

— Деревенской? — голос у ведьмака был мелодичным, глубоким, мягким. Явно тренированным. И его вопрос чуть не выбил меня из роли.

Еле удержалась, чтобы не начать панически искать глазами, куда бы сбечь.

— Ты где-то здесь город видишь? — докрутила я свою холодность на полную. — Здесь деревня, село, если ты не заметил. Ищите своих потеряшек в другом месте. Может, они заблудились. Может, замёрзли. Может, нашли своё возле кабака под снегом и по весне найдутся. Это трагедия. Но не преступление. И уж точно не моё.

Колдун смотрел на меня с тем же внимательным, немного отстранённым любопытством. Только теперь в нём появилось что-то такое, чего с ходу не определить.

— Если у вас на этом всё, — закруглила я, — то прошу прощения, у меня дела, и я не намерена более отвечать на вопросы, основанные на домыслах.

Крюков молчал долго. Потом медленно поднялся и двинулся к вещам на выход. За ним подьячий-писарь, потом служивый. Колдун снова шел последним, и снова споткнулся в дверях.

— Красавина, значит, — сказал он негромко, без интонации, будто попробовал слово на вкус.

Я промолчала. Слишком много вранья на сегодня. Ну, а кому сейчас легко?

- - - -

Ночь сомкнулась над Уключьем, густая и непроглядная. Луна пряталась за рваными облаками, и узкие улицы превратились в чёрные коридоры между заснеженными избами. Изредка в каком-нибудь окне мелькал огонёк лучины, но люди уже спали, и только собаки лениво провожали лаем четверых всадников, спешащих к выезду из села.

Горемыкин не выдержал первым. Он дёрнул поводья, поравнявшись с дьяком, и его возмущенный голос разрезал ночную тишину:

— Нет, ну ты слышал? — говорил он Крюкову с интонацией человека, которого несправедливость мира давно достала, но он всё равно удивляется каждый раз. — Слышал, как она с нами? Как с холопами! Вот прямо, как с холопами на торгу. «Если у вас нечего предъявить более, то я не намерена…» — передразнил он. — Нам, дьякам Сыскного Приказа!

— Не блажи, Лука, — ровный, слегка скрипучий голос Крюкова остановил поток негодования, — чернила прольешь.

Вороной шел под седлом размеренно, флегматично. Сам старший дьяк плотнее запахнул тулуп, что делал его похожим на медведя, на которого сегодня пытались свалить все преступления.

— Но мы же ничего не отыскали! — Горемыкин в отчаянии махнул рукой, едва не задев Крюкова по плечу. — Она же нас за дураков держит!

— Она держит нас за тех, кто пришёл без доказательств, — поправил Крюков. — Да ты не тушуйся, Лука, мы все равно свое нашли.

— Нашли? — слегка притих Горемыкин. — И чего?

— А нашли мы с тобой умную, сильную, с норовом…

— Козу, — хохотнули позади, и подьячий резко развернулся в седле.

— А тебе всё хиханьки, волхв! — Горемыки нашел-таки на ком сорвать раздражение. — Зачем мы тебя с собой взяли? Чтобы ты молчал да ухмылялся. Что твои погремушки тебе там сказали? Или твой нос ничего не чуял, кроме иван-чая с мёдом? Говори: она тех мужиков сгубила иль не она? Стан! Чего опять воды в рот набрал?

Мерек ехал впереди всех, хмуро слушая перепалку. Он молчал всю дорогу от дома за мостом, с досадой понимая, что в очередной раз поиски закончились ничем. Он гонял мысли туда-сюда, и чем дальше, тем они становились всё непригляднее. Опять ничего. Опять приехали, поговорили, уехали. Попытка лихим наскоком надавить на девку в залатанном сарафане закончилась тем, что он увидел перед собой далеко не знахарку. В то мгновение, когда её спина распрямилась, а лицо стало холодным и строгим, он узнал этот взгляд. Забитые селяне так не смотрят. Ни знахарки, ни купцы, ни мастеровые, ни даже воевода не глядел с такой холодностью на людей. Бред Наумки о какой-то «княжне» сейчас назойливо вертелся в голове. И это сбивало его с толку сильнее, чем любое колдовство. Две недели как исчезли его люди. Двое. А у него лишь ощущение, что его аккуратно и непреклонно выставили за дверь.

Стан не ответил Горемыкину. Он даже не глянул в его сторону. Вместо этого он тронул поводья, и его белая кобыла, гарцуя, поравнялась с гнедым Мерека.

Колдун смотрел прямо перед собой, его светло-серые глаза в темноте казались почти белыми.

— А ведь она тебе сказала, — произнёс он негромко. — Не нам, тебе. Помнишь, что она тебе сказала?

Десятник поднял глаза на молодого парня, скулы на лице заиграли.

— Нет. Запамятовал.

— Она сказала: ищи истину. Ту, которая заставила твоих людей исчезнуть.

Мерек молчал.

— Теперь о ней, — снова заговорил Стан, и снова он обращался только к десятнику, будто приказные дьяки простое сопровождение. — Красавина. Прозвище у неё, как платье с чужого плеча. Носит аккуратно, но не свое.

Мерек отчаянно пытался рассмотреть лицо молодого парня в темноте, но оно словно бы растворялось в двух шагах.

— Кто она?

— Этого я тебе не скажу, — ответил Стан спокойно и оглянулся на двоих приказных. — Но хочу предупредить. Не лезьте к ней. Не себе хуже сделаете. Всем.

Горемыкин снова не выдержал.

— Ой, ты, прости господи, баламут! Говорил я тебе, Федот Семенович, не надобно брать этого шарлатана. Толку никакого, одна морока.

Крюков молчал. А Стан, казалось, даже не услышал такое нелестное о себе прозвище. Он снова повернулся к Мереку.

— И вот еще, — голос его изменился. — Ты плохой командир, десятник.

Слова позвучали тяжело, словно припечатали. Приказные дьяки замерли, воздух будто заискрил от напряжения.

— Да не тяни ты железо из ножен, я всё одно быстрее тебя.

Парень не страшился воина ни на грош.

— Ты не знаешь, чем занимаются твои люди, — говорил ровно, без злобы, без жалости. Именно так, как говорят правду, которую давно пора было сказать. — Ты думаешь, что знаешь. Ты думаешь, дозор, служба, всё как положено. А на тех твоих ратных кровь. Много крови. Безвинной.

Десятник лишь сильнее сжал рукоять меча. Конь под ним переступил, скрипнул снег.

— Даже... — Стан явно раздумывал, говорить ли дальше, но все же произнёс, — даже та, о которой ты молчишь.

Мерек вздрогнул. Пар от его ноздрей повис в воздухе густым облаком.

Горемыкин больше не открывал рта, Крюков смотрел прямо перед собой с тем каменным выражением, какое бывает у опытного приказного дьяка, когда он внезапно понимает, что рядовое дело о пропаже ратников обернулось... Да не пойми чем оно обернулось.

Стан дернул уздечку, разворачивая кобылу в сторону, прочь от дороги - туда, откуда они только что выехали. Назад. В сторону села.

— Больше я ничего не скажу, — бросил он через плечо. — Пишите в своём свитке что хотите. А ты, Мерек, думай. Правду ищи. Время у тебя есть, но его не так много, как тебе кажется.

Белая лошадка зашагала в темноту, тихо звякнули амулеты, и через мгновение Стан растворился в ночи, словно его и не было.

Горемыкин недовольно глядел ему в спину. Крюков тяжело выдохнул.

— Поехали, — сказал он хмуро. — Нам ещё до города восемь верст.

Трое всадников двинули по темному укатанному тракту, а в тёплой горнице ведьма слушала ехидные комментарии кота и допивала остывший чай.

Глава 13

«Пророчество — это как счет в трактире: неважно, кто и при каких обстоятельствах его тебе зачитал, оплачивать его всё равно придется тебе. И обычно — в двойном размере».

По тому воплю, каким встретила меня Дашка, можно было смело ставить диагноз: здорова. Полностью. Только похудевшая, то есть совсем худая. Что немудрено.

Но укутанная в шаль, она выглядела на удивление бодро. Щёки горят румянцем, глаза блестят.

— Тётка Василиса! — девчонка рванула ко мне ещё когда я снимала тулуп в сенях. Довольно шустро дохромала, кинулась обниматься. — А мы всё ждём-ждём, а тебя нету. Уж и не знали что думать.

В доме самого священника не было, он ещё не вернулся с утренней службы, но меня тут же усадили за стол. Гостеприимство на Руси это отдельный вид магии, от которой невозможно отказаться, не обидев хозяина до глубины души. Пухленькая Аннушка, раскрасневшаяся лицом, с полотенцем в руках, видимо только отошла от печи, с улыбкой смотрела на нашу встречу.

— Теть Вась, а как там у нас дома? А как Пеструха? Доится ещё? А чем ты её кормишь? Я знаю, у кого морквы много, за векшу-другую, мне сказали, отдадут полмешка! Сходим?

Вот это «у нас дома» меня и накрыло. Тихо так накрыло, без предупреждения, как бывает, когда что-то важное доходит не сразу. Ребёнок сказал «у нас дома» и всё, и некуда деваться от того, что это правда. Её дом сгорел. Мой стал её. Я без разрешения уселась на ближайший табурет.

— Сходим, конечно. Морковки много не бывает.

Так или иначе, а рассказать этому ребёнку, что в моём (нашем) доме обосновался ещё один жилец, придётся. Причём нагло обосновался, без приглашения, с видом человека, которому именно здесь и место. Как кот. Только крупнее и разговорчивее. Что, если вдуматься, вдвойне раздражает.

Вчера, где-то через часик после отъезда приснопамятного сыскного отряда, Тимоха почуял путника, остановившегося у ворот "нашего" дома, а следом и я "узнала" полуночника. Колдун деловито слезал с лошади и открывал воротину. Подумалось, что зря я не вышла провожать сыскарей, закрыла бы ворота и дело с концом. Хотя при желании мои ворота можно преспокойно обойти огородом, или просто перепрыгнуть мою недоделанную изгородь.

Так вот. Вернулся «коллега». Правда, коняшку свою он оставил во дворе, и у меня где-то глубоко внутри затеплилась надежда, что задержится он ненадолго. Надежда, как показали последующие события, не оправдалась.

Мы с котом встретили белобрысого на входе, как раз тогда, когда он невозмутимо поднялся по ступеням и уверенно постучался в ту самую дубовую дверь. Кулаком.

Я открыла и некоторое время просто смотрела на то, что стояло на пороге.

Да, тот самый ведьмак. Снег на плечах, мелкое позвякивающее барахло на шее, мешок через плечо, белая кобылка у крыльца. Выражение лица безмятежное, с той особенной уверенностью человека, который заранее знает, что его впустят.

— Нет! — сходу выдала я.

Колдун приподнял бровь.

— Я ещё ничего не сказал.

— Ты вернулся. Зря. Ни о чём разговаривать я с тобой не буду. Поэтому сразу - нет!

Кот уселся рядом со мной и прокомментировал:

— Интересное начало. Хотя предсказуемое. Как первая страница любой сказки: богатырь у камня, три дороги и все плохие.

Колдун не отреагировал. Он вообще не смотрел на кота. Мявкает кто-то под ногами и пусть себе мявкает.

— Меня Стан прозывают. Волхв я, — и улыбка до ушей. Надо сказать, хорошая улыбка. Честная. Словно перед тобой скалится волк, который искренне считает себя домашним песиком.

Во-олхв…

Как-то не так я представляла себе волхвов. По крайней мере, не настолько молодых и не настолько наглых. Это называется - о чём думаешь, то и случается. Хотела ты, Василиса Александровна, к волхвам попасть? Бойтесь своих желаний. Пожалуйста, получите и распишитесь: стоит на пороге, снегом присыпан, во плоти, да...

— Рада за тебя, что ты волхв, но повторю ещё раз для особо одарённых. Нам с тобой разговаривать не о чём.

То, что плохие люди просто не могут так улыбаться это понятно, но я ж дитя своего будущего времени. Самые подлые дела обычно начинаются с таких вот улыбок. И потом. Он с кем первый раз приехал? С дознавателями. Этим всё сказано. Точка.

— А может, я не поговорить. Может, я заблудился и на ночлег прошусь…

— …тем более.

— …мороз крепчает…

— Сочувствую.

— Белка устала. Лошадь моя.

— Ей и сочувствую. Тебе под вопросом.

Сзади меня послышалось ехидное:

— Правильно, Василисушка. Лошадь пускай остаётся, в хлеву места много, в хозяйстве пригодится. А этого нам не надобно. Сгубит он нас всех, аки мор скотский.

Гляньте-ка, моя домовиха осмелела. Выглядывает из горницы. Когда сыскная четвёрка сидела, чаи за столом гоняла, от неё даже шороху слышно не было. А тут советы раздавать начала, словно главный стратег в избе.

— У тебя в домовых кикимора? — удивился парень, но как-то не особенно натурально, без огонька. Скорее с профессиональным интересом сапера, нашедшего чужую мину.

— Это запрещено?

— Если справляешься, то нет. Главное, чтобы в ежовых рукавицах держала, чтобы нечисть зла не натворила. Тебе же потом боком и вылезет.

Кутиха недовольно засопела. Могу поспорить, колдун сейчас крупно проиграл в очках рейтинга у моей нечисти.

— О, а он разбирается в теме, — моментально согласился Тимоха таким тоном, каким обычно говорят «а я предупреждал».

Честно говоря, замечания пушистого умника начали меня потихоньку раздражать, поэтому потребовала я довольно резко:

— Помолчи, а.

В глазах колдуна мелькнула искра неподдельного веселья. Пришлось объясняться.

— Это я не тебе, это я коту.

— Ты его понимаешь? Кот говорит? — теперь удивление было весомее, но всё равно не настолько сильное, чтобы я поверила в его искренность.

— Кот всегда что-то говорит. Не стоит обращать внимание.

Тимоха не мог не встрять.

— Пусть обращает. Это поучительно. Я, между прочим, единственный здесь, кто сохраняет объективность. Остальные либо хотят войти, либо не хотят пускать. Я же нахожусь в позиции беспристрастного наблюдателя.

— Кажется, кот слишком много говорит, — усмехнулся парень, и Тимоха, только что ему симпатизировавший, недовольно дёрнул хвостом. А я ещё и злорадно добавила:

— Ты угадал. Это его личная особенность.

Всё, кота можно смело вычёркивать из списков сочувствующих этому волхву. Ну, и мне заодно. Потому что Тимоха высоко задрав усы прошествовал в горницу. Причём кикимора захлопнула за ним дверь. С той стороны. Демонстративно. И я осталась на пороге один на один с незваным гостем.

— А твоя личная особенность в чем? — вдруг спросил Стан. — В том, что на тебе две смерти висят?

Слова прозвучали так обыденно, так буднично, как если бы он сказал «а у тебя петля на воротах разболталась». Среагировать на них правильно и быстро я не смогла. Я попросту растерялась. По-настоящему, до звенящей паузы в голове, когда умные слова куда-то деваются и остаётся только смотреть на человека и пытаться понять, он это серьёзно сказал или у него такой своеобразный способ знакомиться. А колдун еще и продолжил, глядя мне прямо в глаза и не меняя тона:

— Смерти тебе навязанные, не тобой выбранные. Это видно. Но почему ты их не сбросишь? Не умеешь? Хочешь научу?

Вот тут меня затрясло. По-настоящему. Мелко, противно. Так, что пришлось сжать пальцы, чтобы не было заметно. Потому что он попал. Точно попал, как попадают случайным словом в то, о чём ты сам себе не признаёшься. Двое. Двое мертвы. Моей силой, моими руками. И каждый раз, когда я об этом вспоминаю, в животе что-то сжимается и хочется заорать. Остается одно - не смотреть внутрь себя. А он вот посмотрел. Спокойно так, между делом. Злость поднялась следом за страхом, почти сразу - такая особенная, неудобная злость, которая бывает, когда чужой человек называет вслух то, что ты прячешь не только от всех, но и от себя.

— А если не хочу?

— Теть Вась, — кто-то дёрнул меня за рукав, и я очнулась от воспоминаний вчерашнего вечера.

— Ешьте, девоньки, — Аннушка поставила перед нами свежие, только из печи, пирожки. В воздухе разлился божественный дух печёного теста с начинкой из сушёных груш. Уж этот запах я ни с каким не перепутаю. — Вам обеим силы нужны, и отъестся бы не помешало, оно какие худющие.

Мы с Дашкой переглянулись и, не сговариваясь, потянулись к угощению.

— А Тимоха… как он? — спросила девчонка, глядя на меня.

— Тимоха в порядке. Спит, ест за троих, ругается на холод. Живее всех живых, — успокоила я.

— А… — она запнулась, бросив быстрый взгляд на фигуру хлопочущей у печи женщины. — А Кутиха?

Я поняла её колебание. Упоминание кикиморы в доме священнослужителя это как пригласить нечисть на чай к бабушке-прихожанке. Деликатная, мягко говоря, тема.

— Кутиха тоже в порядке, — ответила я шёпотом, наклоняясь ближе. — Воспитывает Тимоху и осваивает кашеварное дело. Вчера ряженку сделала. Тимоха съел и не умер, что считаю большим достижением для всех участников.

Дашка хихикнула, и вдруг смех замер.

Да так странно и резко, что даже Аннушка обернулась на внезапно возникшую тишину. Обернулась и застыла с половником в руке.

Детское лицо исказилось. Не от боли — иначе. Как будто что-то изнутри потянуло черты в стороны, перекроило их под чужую нужду. Пирожок выпал из пальцев, глухо стукнулся о половицу. Глаза закатились - медленно, страшно - обнажая белки, словно кто-то выкрутил их изнутри против воли. Тело выгнулось дугой, напряглось до предела, слышно было, как хрустнули суставы.

— Дарья! — я бросилась к ней, хватая за плечи.

Она не реагировала. Совсем. Ни на руки, ни на голос, ни на то, что я трясла её. Осторожно, но трясла. Её тело было напряжённым и одновременно каким-то не своим, точно внутри сидел кто-то другой и пользовался им по собственному усмотрению.

За один миг настроилась на восприятие ментала девочки - быстро, в один выдох, так, как уже умею делать не задумываясь. И отшатнулась, словно схватившись за оголенный провод. Внутри Дашки бушевала слепящая, ревущая воронка из чужих мыслей, образов и ледяного ужаса. Я ничего не увидела, кроме мелькающих теней, запаха гари и чужой, нечеловеческой боли. Паника, липкая и холодная, поползла по позвоночнику: я не могла до нее достучаться, мой разум просто соскальзывал с этой невидимой стены.

Я попыталась потянуться глубже.

Тишина. Пустота. Дашки нет. Есть только напряжённое тело в моих руках и ощущение чего-то огромного, что прошло сквозь неё, как прожектор сквозь стекло, не разбив, но высветив что-то такое, чего обычно не видно.

Я почти запаниковала по-настоящему.

И тут девочка заговорила.

Голос, срывавшийся с её губ, изменился. Стал глубоким, незнакомым, вибрирующим, как будто говорили через неё, используя горло как инструмент, не особенно заботясь о том, удобно ли это самому инструменту.

— Конь… — прохрипела она. — Конь без узды… Чёрный, как ночь без звёзд… Он придёт, когда тени станут короткими… Двоих поломает, двоих отбросит, двоих обойдёт… Василиса!

Моё имя она произнесла иначе - чётко, почти требовательно, как будто то, что говорило через неё, знало, к кому обращается.

Она забилась в моих руках, как птица, которую держат и которая не понимает этого и рвётся всем телом, всеми косточками разом. В уголках губ появилась пена.

Аннушка стояла с полотенцем в руках белее этого самого полотенца, открывала рот, но звука не было, как в дурном сне.

— Берегись! Берегись копыт… Конь чёрный. Без узды… Плата! За жизнь!

Последнее слово вышло криком... и оборвалось.

По комнате пробежал сквозняк. Кто-то открыл входную дверь.

Отец Аристахий, увидев нас, столбом остановился на входе. На его лице промелькнуло что-то такое - не удивление, нет, хуже - узнавание. Как будто он боялся именно этого и именно сейчас.

Дашка обмякла разом, как тряпичная кукла, из которой вытащили набивку. Начала сползать со скамьи. Я не смогла удержать, не успела перехватить, и мы обе грохнулись на пол. Получилось шумно, неловко и больно. Затылком я приложилась о ножку скамьи, в глазах на секунду потемнело.

Глаза Дашки закрылись. Дыхание выровнялось - ровное, глубокое, как у спящего ребёнка. Но лицо осталось напряжённым, брови чуть сведены, уголки губ опущены. Словно даже во сне она продолжала видеть то, что показали ей, и оно ей не нравилось.

Я сидела на полу, держала её голову, потирала затылок и думала о том, что жизнь у меня в последнее время богата на события.

Зато отмерла Аннушка.

Полотенце она перехватила как следует, двумя руками, с той деловитой решимостью, с какой опытная хозяйка берётся за любое дело, требующее немедленного исполнения. И хлестнула меня по голове. Смачно, с оттяжкой, так что в ушах зазвенело.

— Ты что с дитем сотворила?! А?!

Я рефлекторно пригнула голову. Поздно, второй удар всё равно достал по плечу.

— Погоди ты с полотенцем! — попыталась я вклинится в эту расправу.

— Живо отвечай, идолица!! — Аннушка замахнулась снова, и на этот раз я успела закрыться локтем. Полотенце было льняное, плотное, явно из хорошей ткани, а хозяйка своё дело знала. — Привела ты её в дом, накликала, теперь вот на полу валяется! Живая ли?!

— Да живая! Успокойся говорю!

— Не успокоюсь!! — полотенце свистнуло над ухом. Я отодвинулась вместе с Дашкой насколько возможно, что было, честно говоря, не очень далеко, потому что пол и стена ограничивали манёвр. — Вот я тебя сейчас! Вот я тебе покажу, как к честным людям в дом ходить да дитё малое в корчи вводить!

Аннушка метнула взгляд по кухоньке, явно в поисках чего-то потяжелее. На ухвате задержалась взглядом с нехорошей задумчивостью. Я уже прикидывала расстояние до двери.

— Стой! — выкрикнул Аристахий, наконец обретя дар речи и полностью входя в помещение. Голос у него был такой, каким, наверное, останавливают бурю. Не громкий, но весомый. — Не её то вина!

Аннушка опустила полотенце нехотя, с видом человека, которого прервали на самом важном месте.

— Господи помилуй! — перекрестился Аристахий дрожащими руками, переведя взгляд на лежащую на полу Дашку. Крестился он несколько раз подряд, торопливо, как будто пытался наверстать упущенное. — Этого нам только не хватало…

Священник подошёл ко мне, его руки всё ещё дрожали.

— Отпусти её, пусть полежит здесь. Полы тут тёплые, не простудится. А ты... Пойдём со мной, чадо, — тихо проговорил он, кивая на дверь. — Перемолвиться нам надобно. Ибо слова сии неспроста сказаны.

Я кряхтя поднялась с пола, покосилась на всё ещё нахмуренную Аннушку — та смотрела на меня с полотенцем наперевес, как боец, которому объявили перемирие, но он не вполне согласен — и мы со священником вышли на крыльцо.

Мороз кусал щёки, нос, ладони, но внутри меня всё горело. Священник вновь перекрестился на кресты куполов, видимых сквозь голые ветви деревьев, и повернулся ко мне. Его голос, обычно мягкий, теперь звучал твёрдо и… безысходно.

— Послушай меня, Василиса, — начал он, заглядывая мне в глаза. — Не ведаю, что за духи водят с тобой чин, но скажу тебе одно: в крови Дарьи течёт не простая жижа крестьянская. Бабка её, Хавронья, что сгорела в ту ночь лютую, была родом не из простых. Она из боярского племени вышла, из тех, что при дворе ещё при деде нынешнего государя служили. И в роду том, сказывают люди старые, рождались провидцы. Те, кто зрением внутренним грядущее зрит.

Он помолчал, поежившись не то от мороза, не то от тревоги.

— Дарья-то, вишь, смерть близко видела. Душа её на краю ходила. Ино, когда человек за грань ступает да обратно возвращается, дар сей пробуждается, аки семя в земле. Хавронья, я знаю, вещей не была, а внучка… — старик потемнел лицом, — обрела дар, выходит. Глас её был гласом пророчицы, не бредом горячки.

Я слушала, и холод снаружи стремительно пробирался внутрь меня. Боярский род. Предсказатели.

— Э… отче, — медленно проговорила я, — получается, что этот дар стал той причиной, по которой семью Дашки сожгли?

Аристахий вздохнул.

— Кто ж ведает? Разное шепчут. Кому-то земля их по нраву пришлась, кому-то богатство приглянулось. А кто знает. Нынче время такое, Василиса: всякое чудо либо от Бога, либо от лукавого. Третьего не дано. А ежели от лукавого… То и расправа коротка. Власть предержащая не любит тех, кто видит то, что ей самой не показано.

Он посмотрел на меня с тревогой.

— Ты, девка умная, Василиса. Пойми: ежели слух о том, что дарование Дарьи проснулось, до ушей нужных дойдёт, не сдобровать ей. И тебе, ежели ты при ней останешься. Дар сей, как меч обоюдоострый. Им и защитить можно, и голову снести.

Я кивнула, чувствуя, как мысли в голове начинают выстраиваться в новую, пугающую схему. Предложение скомороха Рябина вдруг заиграло иными красками. Если у Дарьи действительно есть дар предсказания, то она актив, который может заинтересовать не только местных бандитов, но и саму государственную машину. Перейти на сторону древнерусского КГБ, сиречь тайной канцелярии государевой, заманчиво. Гарантии безопасности, доступ к редким компонентам, крыша над головой от любых местных феодалов. Но цена… Сотрудничество с такими структурами обычно заканчивается либо пулей в затылок, (ножом в спину), когда ты становишься неудобным, либо пожизненным заключением в собственной лояльности. В моём времени за такими талантами охотились бы спецслужбы, либо шустро паковали их под белые халаты. Здесь выбор примерно такой же, только декорации другие. И очень настораживающе выглядят познания в этих вопросах самого Аристахия - слишком подробные, слишком уверенные для человека, который просто слышал краем уха.

— Спасибо, отче, — сказала я тихо. — Я подумаю.

— Молись, чадо, — ответил он, возвращаясь в дом. — Ибо молитва- щит крепчайший против неведомого.

Я осталась на крыльце одна не чувствуя холода.

Ветер усилился, гоняя снежную пыль.

Чёрный конь. Двоих поломает, двоих отбросит. Плата за жизнь. Метафоры пророчества переплетались с моими мыслями о Рябине, о Стане, о своей «чёрной» сути. И если целую семью, далеко не из простых сожгли только из-за страха перед их даром, то что ждёт нас теперь? Меня. Дарью.

Шила, ведь, как известно, в мешке не утаишь.

Я смотрела на зимнее село, на речку внизу, на свой дом, заметный отсюда, и видела огромную шахматную доску, где фигуры уже начали двигаться. Кто я такая? Игрок - или просто фишка, которая только что осознала, что на доске есть правила, о которых её не предупредили?

Дорогие друзья, спасибо, что читаете и ставите плюсики))) А за комментарии отдельная благодарность!

Глава 14

«Высший пилотаж в магии — это не призвать дракона и не открыть врата ада.

Высший пилотаж — это удержать шаровую молнию в руке, когда к тебе за мазью от радикулита пришел местный житель, и сделать вид, что так и было задумано».

— Какого чёрта!

Стан только улыбнулся. Той самой улыбкой, которая у меня уже третий час вызывала острое желание запустить в неё чем-нибудь тяжёлым. Поленом, например.

— Уймись, — сказал он спокойно, даже не собираясь убирать ладони с моих плеч. — Я направление даю. Чтобы вразнос не пошла. Иначе к утру от твоих хоромов лишь воронка останется, а от тебя - дух бесплотный.

— А от тебя сейчас останется силуэт на бревнах, если руки не уберешь! — пообещала я, делая попытку сбросить его руки и одновременно удержать расползающуюся в стороны магическую конструкцию из клубящихся тонких нитей. Ну, как видятся они мне. И, возможно, этому тоже видятся. Боевому волхву, итить его налево.

Но моя угроза колдуна предсказуемо не впечатлила. Как я понимаю, он знать не знает, что у меня за специализация, потому такой борзый. Изначально увидел только сияние моей ауры (синее-пресинее, синее не бывает), увидел на ней два серо-белых пятна, которые означали отнятую жизнь, и на этом построил со мной взаимодействие. Пригрозил, что де если я не буду его слушаться, он пойдет и всё обскажет обо мне, и ему поверят - как внештатному сотруднику-консультанту следственного отдела. Словом, открытый голимый шантаж.

— Еще раз пробуй. Ты четыре удара сердца ее держала. Это уже не пустое, но мало всё одно.

Я решила с местью за облапывание моих плеч подождать, выдохнула, встряхнула кисти. Пальцы гудели - глубоко, изнутри, как после долгой работы с тахеометром на морозе. Уставилась в небо. Небо было низким, сплошь покрытым сизыми тучами и никаких подсказок не давало.

Чтобы понять, как я докатилась до жизни такой и позволила этому белобрысому нахалу лезть в мою только-только начавшую устаканиваться жизнь, нужно отмотать время на три часа назад.

Домой мы с Дашкой возвращались молча.

Молчание было тяжёлое, как мокрый тулуп - и бросить нельзя, и тащить невмочь. Дашка шла рядом, закутанная в шаль поверх душегрейки, и смотрела под ноги. Я смотрела вперёд и думала о том, что отец Аристахий человек, в общем, неплохой. Умный, начитанный, образованный. Даже где-то, в чем-то… лекарь, да. Почти понимаю его.

Сказал он нам об этом на крыльце. Тихо, виновато, не глядя в глаза. Так говорят, когда слова вроде бы правильные, а на душе от них всё равно муторно. Сказал, что не может. Что боится. Что прости, Василиса.

Я простила. А мне оставалось что-то другое?

Аннушка плакала. Стояла в дверях, вытирала глаза передником. Просто плакала, по-бабьи, горько, искренне, сунув нам узелок с пирожками. Дашка обернулась на неё уже с дороги. Один раз, быстро, и отвернулась. На лице было выражение рано повзрослевшего ребёнка, который давно привык, что быть там, где хочется ему, не по судьбе.

Я смотрела на Дашкин изувеченный профиль и думала об одном: лишь бы не повторилось. Лишь бы не сейчас, не здесь, на дороге, в мороз. Что делать, если повторится, я не знала. И это незнание сидело во мне тихим, холодным страхом, который я старательно не показывала.

Тимоха встречал нас на крыльце, наверху. Сидел и смотрел на нас с выражением вахтера на проходной, который стоически переносит все тяготы службы.

Именно сидел. Не лежал, не умывался, а сидел ровно, передние лапы вместе, хвост обёрнут вокруг. Увидев нас, не двинулся с места, только сощурился и коротко мявкнул что-то вроде «живые, и то хорошо». И на этом все приветствие. Настроения у него не было.

А вот в доме было непривычно.

Над дверьми висели пучки трав, перевязанные красной нитью, щепки с резьбой. Над оконцами тоже. На столе стоял горшок, накрытый крышкой, и лежал хлеб, явно не из моих запасов. Стан сидел у стола и чинил упряжь. Поднял голову, когда мы вошли. Кивнул спокойно, улыбчиво, будто так и надо. Кутиха смотрела на него из-за печи с той особенной враждебностью, в которой нет ни слова, но всё сказано. Если бы взгляды прожигали, от Стана осталась бы только фигурная медная пряжка на поясе.

А еще посреди горницы, на той самой шкуре, на которой я валялась полутрупом в первые дни этой жизни, лежал Сумрак.

Не в помывочной, где он должен был быть, не в уголочке под лавкой - прямо посреди горницы, вытянувшись во весь свой немаленький рост и положив тяжёлую голову на передние лапы. Когда мы с Дашкой вошли, он поднял голову и вперился в меня немигающим взглядом. Этот мохнатый, шрамированный и по всем медицинским понятиям совершенно не здоровый полуволк, выглядел так, словно это он тут хозяин, пока меня нет.

Дашка за мной пискнула от неожиданности и попятилась. Уж не знаю, что ее напугало больше: лежащий на полу зверь или сидящий за столом парень.

— Та-ак, — высказалась я, сбрасывая с плеч "дубленку". — И чего ты тут делаешь? А главное, как ты сюда попал?

Вопрос предназначался Сумраку, а потому ответа, разумеется, не последовало. Зато за печью послышалось короткое сопение - такое, каким обычно сопровождаются вещи, не требующие объяснений. Я покосилась на Кутиху. Та смотрела в сторону с таким независимым видом, что всё стало понятно. Это она открыла дверь из помывочной и, судя по всему, ни капли не раскаивалась.

— Сговорились, значит, — констатировала я.

Сумрак положил голову обратно на лапы и закрыл глаза с видом зверя, который своё дело сделал и теперь отдыхает. Но ухо - одно - осталось повёрнуто в сторону Стана.

Не обращая внимания на насмешливое колдунское хмыканье, я опустилась на колени рядом с мохнатым полупсом и начала ощупывать его задние лапы. Пальцы привычно и быстро пробежались по суставам.

— Почему ты меня не слушаешься? — тихо зашипела я, тыкая указательным пальцем в худой мохнатый бок. — Я говорила лежать смирно и беречь лапы! Я что, зря тебя по клочкам собирала? Вот разойдется все к идрической матери, опять тебя собирать? Классика жанра: пациент всегда уверен, что врач перестраховывается!

Сумрак лишь тяжело выдохнул, коротко на меня глянул и даже не попытался оправдаться. Зато он исподлобья покосился на Стана. И вот этот взгляд был уже совсем другим: тяжёлым, изучающим. Волчьим.

— Ты должен лежать, — сказала я негромко. — Не бегать, не таскаться по дому, не...

Что-то пришло ко мне не словами, просто пониманием, которое возникло в голове тихо и сразу целиком. Так бывает, когда смотришь на задачу и вдруг видишь решение: мой найденыш колдуну не доверяет совсем. Абсолютно. Не пустил бы вообще, да тот уже внутри. Теперь вот охраняет.

— Ладно, охранник хренов, — я вернулась к лапам. Ругалась тихо, почти неслышно, скорее, по привычке. Суставы были целы, без трещин, мышцы сцепились крепко, отек спал. Что ж, вполне функциональные конечности. И да, на них уже можно наступать. Мне можно гордиться собой. — Только в следующий раз, когда Кутиха будет открывать тебе двери из баньки…впрочем, ладно. Всё равно не поможет.

Дашка, видя, что никто никого кусать не собирается, осмелела, выглянула из-за моей спины.

— Теть Вась, а это кто?

— Ты о ком, конкретно? — я поднялась и подошла к рукомойнику.

— Вот об этом, — она, ни мало не смущаясь, выставила указательный палец на колдуна.

— Ах, этот… — блин, у нас, оказывается, мыло заканчивается. А народу в этом доме прибывает с такой прогрессией, что скоро придётся учиться еще и мыло варить. — Гость.

Но Дарья девочка въедливая, до всего дотошная - купеческая дочь, что уж тут говорить.

— Он будет здесь жить?

— Временно.

— А зачем он здесь?

— Временно, — повторила я с нажимом.

Дашка смотрела на колдуна долго, с той детской оценивающей серьёзностью, которая честнее любого взрослого суждения. Стан выдержал взгляд без улыбки, без попытки понравиться. Просто смотрел в ответ - ровно, спокойно. А то, что мы его только что обсудили как предмет интерьера, его, судя по всему, нисколько не задело. И это, кажется, было правильным решением, потому что Дашка чуть расслабила плечи.

— Я есть хочу, — сообщила она мне и тут же деловито похромала к столу. Поставила корзинку с пирожками, стараясь даже не смотреть на следящего за ней парня.

— Меня зовут Стан, — он решил взять инициативу в свои руки. — А тебя как?

— Если ты скоро уйдешь, зачем тебе мое имя? — Дашка явно нарывалась. Целенаправленно. Со странной уверенностью, что ничего ей за это не будет. — Твое имя мне тоже ни к чему. И твои запасы нам тоже не надобны. Ешь сам.

Что с ней происходит, я приблизительно догадывалась. Ревность она такая. Но не детская, не из-за того, что кто-то съел последний кусок пирога. Это страх сироты, у которой только-только появился свой угол, своя печка и своя «тётя Вася». Любой чужак за столом - угроза. Вдруг прогонят? Вдруг места не хватит? Вдруг опять по миру идти? Девочка цеплялась за меня, за этот дом, как утопающий за соломинку, и готова была царапаться до крови, лишь бы соломинку не отобрали.

Но конфронтация мне в моем доме не нужна, а значит, надо девчонку урезонивать.

— Садись, — мое недовольство ее поведением она просекла мгновенно, но и то, что замечания от меня все же не последовало, сообразила. Поэтому уселась строго напротив Стана. Взяла ложку, уже было сунулась во вкусно пахнущий горшочек, и замерла.

— Отравленное?

Так-то я ее понимаю. Сейчас она ни капли не издевалась, не пыталась уколоть, слово вырвалось неконтролируемое. Но мое вмешательство не потребовалось, выдержка у колдуна оказалась стальной.

— Смешно, — он улыбнулся. Светло, легко. Тоже взял ложку и запустил ее в тот же горшок. Вытащил, сунул в рот, прожевал, проглотил.

Дашка подумала. Логику оценила.

Ели мы молча. Будущая провидица время от времени бросала на Стана взгляды - быстрые, колючие. Он делал вид, что не замечает. Я делала вид, что не замечаю, что он делает вид. Тимоха запрыгнул на лавку рядом с Дашкой - это у него называется моральная поддержка. Кутиха возле печи сопела так громко, что было слышно на весь дом. Сумрак стоически исполнял обязанности самопровозглашенного стража: лежал, положив тяжелую морду мне на тапок, и каждые три минуты издавал тихое, утробное рычание, стоило Стану потянуться за хлебом. В подклети возилась коза и стучала копытами белая лошадка. А я следила за Дашкой. Незаметно, краем глаза. Как она держит ложку, как смотрит, не мутнеет ли взгляд.

Ничего. Обычная усталая девочка, которая хочет спать, и недовольна чужим человеком в доме. Тихо выдохнула.

Когда моя упрямая подопечная начала клевать носом, я взяла её за руку. Подняла с лавки, отвела к себе в спаленку, уложила на свою лежанку, укрыла, поправила одеяло. Она поймала мою руку.

— Теть Вась…

— Я рядом. Никуда не денусь, не переживай.

Постояла над ней ещё немного. Просто смотрела, как дышит. Ровно. Спокойно. Хорошо.

Стан явно ждал, пока я вернусь к столу. Убрал всю посуду, и к тому моменту, когда я зашла в горницу, раскладывал на столе пергамент.

— Кот твой, Тимоха, — без предисловий начал он, — болтает, что сила твоя бунтует.

Тимоха, сидящий на печи, удивленно обернулся.

— Вранье, Вась. Я ничего не болтал. Тем более, что этот затейник меня не понимает. И врет, как сивый мерин. Я просто подумал очевидные вещи, вроде того, что хозяйка паникует, ибо в управлении своей силой разбирается, как свинья в апельсинах. А Авоська теоретик: знает много, а показать шиш.

— Кот очень красноречиво думает, — усмехнулся Стан, расправляя пергамент широкой ладонью, и у меня, как у бывшего геодезиста, (а почему бывшего, собственно), перехватило дыхание. Вот! Карта была старая, очень старая. Линии нанесены от руки, неровные, но уверенные: видно, что чертил не дилетант. Старая школа: реки синим, леса значками-ёлочками, дороги пунктиром. Масштаб угадывался интуитивно - не по цифрам, а по чутью, просто промеренные шаги или версты, отмеченные вдоль края. Легенда в углу - мелко, но есть. Я почти физически ощутила, как чешутся пальцы провести по этим линиям, и с трудом удержалась, чтобы пергамент не понюхать. Стан же не в курсе, с кем имеет дело, вот и послушаем, что рассказывать будет.

— Сия карта волховская, — пояснил он, водя пальцем по линиям. — Гляди: вот это видишь лес, бор сосновый, а вот так поле, нива. Видишь, линиями прошито? Это не просто межа. Вот тут, — он ткнул в извилистую синюю жилку, — речка Смородинка, а рядом перелаза, брод. А вот здесь, — палец лег на коричневые крапинки, — овраг Крутой, а за ним болотная руда, железо. Худое, но его много. Тут песок сыпучий, зыбун. А вон, у черной метки, соль каменная выходит, либо рассол соленый. Поняла хоть что-то?

О, я поняла! Поняла, что постоялец у меня порядочный. Не стал лазить по сусекам, выискивать на меня компромат и рыться в моем белье. Не видел он мою собственную карту. Это о многом говорит. Хотя, у меня тут соглядатаев до фига.

— А вот здесь, в борах дремучих, скит, — продолжил он после моего кивка. — Там наставники мои живут. В отшельниках. Об чем я толкую сейчас? Сила твоя, Василиса, словно река без берегов с кручи бежит. Снесет она тебя, не успеешь и охнуть. Наставники же опору дадут, как дубовый остов ушкую в шторм, чтоб не перевернуло да на камни не бросило. Понимаешь?

Я слушала без привычного внутреннего скептицизма, без поиска подвоха. Потому что это было именно то. То, о чём я думала в редкие честные минуты, когда переставала делать вид, что справляюсь. И молчала. Впервые мой внутренний циник заткнулся. Структура. Понимание. Правила. Школа. Не тот хаос, в котором я болтаюсь с самого первого дня попадания сюда, и учусь методом тыка, а система.

Но спросила совершенно другое:

— А ты? — прищурилась я. — Чем не учитель?

Волхв почесал затылок.

— Научу, что смогу и вижу. Но так-то я больше по боевой части. По следам, по розыску.

Разведчик он, стал быть. Лазутчик. Ла-адно...

— Хочешь сказать, что мне туда надо? — тыкнула пальцем.

Ой, я тоже кокетничать умею. Может, мне тоже нравится, когда меня уговаривают, а я вся такая… сомневающаяся в себе. Что-то из серии "хвалите меня, хвалите, кружите меня, кружите".

— Надо, Вася. Надо.

Я чуть не поперхнулась. Еле сдержалась, чтобы не захохотать в голос. Хорошо, что меня не Федя зовут.

Так-то я и без всяких светлоглазых колдунов знаю, что мне туда надо. Очень надо. Прав этот белобрысый, рано или поздно разнесет меня, как тот ядерный взрыв. И если бы только меня. После памятного сброса напряжения в лесу, возле моровой избы, во мне опять начал копиться этот проклятый "электрический" заряд. Снова я под завязку набралась молний, кончики пальцев нет-нет, да и блымкнут голубым, и воздух озоном пахнет, а девать их некуда. В церковь идти опять, чтоб от моего фона лампады сами собой вспыхивали? Или снова погонять лешего по полянам, используя его в качестве громоотвода?

— А примут? — что-то со мной явно не то. С каких это пор меня, как первокурстницу, начали одолевать сомнения.

Зато Стан сомнений не испытывал.

— Знамо примут. Редкость такую, — ответил он просто. — Такая сила одна в поколение, наверное, рождается.

Как я понимаю, Стан чувствовал во мне лишь колоссальный объем неструктурированной энергии. О том, что я черная ведьма, и что внутри меня дремлет не только «грозовая» стихия, но и куда более темная, смертоносная сила, способная выжигать жизнь по одному моему желанию, он не знал. И я не собиралась ему это рассказывать. Что-то тормозило мои порывы откровенничать. Сама не знаю почему.

— Ладно, — сказала я. — Куда путь держать, клубочек ты наш перекати-поле?

— Скит, — он указал на одну из трех точек на пергаменте, в центре самого лесистого участка. — Три дня пути отсель, коли дорога держится.

Я смотрела на карту и молчала.

Два человека мертвы. Моими руками. А ведь они далеко не последние в списке будущих жертв, если я правильно поняла расклад происходящего со мной. И происходящего с Дашкой. Не брошу я девчонку. Не по-человечески это будет.

Мне нужна опора, земля под ногами. Мне нужны четкие, понятные знания и навыки, отточенные до рефлексов. Где их точить, как не у волхвов?

И вот это вот всё было три часа назад. Сейчас же…

— Какого чёрта!

Стан только улыбнулся.

— Ещё раз, — сказал он.

Мы стояли посреди двора. Я злая, как собака, колдун с видом человека, у которого всё идёт по плану, что раздражало меня отдельно и особо.

Он попросил сделать простую вещь: почувствовать силу и не использовать её. Просто держать. Как держат воду в ладонях.

Звучало несложно. Сделать было труднее.

— Зажимаешь, — повторил он в третий раз за этот вечер. — Не держишь, зажимаешь. Как пальцы сжимаешь, а она сквозь них течет. Не сожмешь воду! И дар свой не сожмешь. Разница тут велика. Слышишь ли?

— Слышу, — процедила я сквозь зубы.

— Слышишь, ан делаешь то же самое.

Я открыла рот. Закрыла. Он был прав. И это было отвратительно.

— Растолкуй.

Стан встал передо мной.

— Вот ты думаешь так, будто ты начальный человек, — сказал он вдруг. — Будто ты барыня.

Я замерла.

— Что? — не может быть, чтобы он знал, кем я была в прошлой (будущей) жизни. Или Тимоха брякнул? Да, не, не может.

— Ну, как будто ты старшая в своем доме, знаешь, где что стоит, куда идёт.

Стан говорил спокойно, без насмешки, без скрытых подтекстов, не понимая, что бьет в десятку.

— И силу свою в тот же ряд пытаешься поставить, командовать ею так же. Повеление дать, и чтоб слушалась.

Я молчала.

— С такой силой сие не работает, — продолжил он. — Она не дружина твоя. Она река. Рекой не командуют. С рекой плывут.

— Красиво говоришь, — психанула я. — А что с этим делать?

— Руки за спину убери.

Убрала. Странно было стоять вот так, открыто.

— Теперь вспомни, как твоя сила приходит. Не когда зовёшь, а когда сама приходит. Ощути ее без повелений, без зову. Вспомни.

Вспомнила. Темнота под рёбрами. Не холод и не жар - темнота. Плотная, тихая, живая, как зверь, что спит, но чует, когда к нему приближаются. Так всегда. И сразу возле нее что-то другое, резче, острее, как разряд перед грозой. Два зверя. И оба здесь. Дышат, любопытствуют.

— Есть, — сказала я коротко.

— Не трогай. Просто гляди. Сама знаешь куда глядеть.

Я знала. В этом и была проблема. Посмотрела внутрь этой силы лишь однажды, когда забрала жизнь у Алены-травницы. Тогда я сразу отвернулась. Как от яркого света, инстинктивно, не думая. В этот раз я не отвернусь.

Темнота под рёбрами шевельнулась, почуяла внимание. Подошла ближе, как собака на зов, только непонятно чья и непонятно зачем. Стало немного не по себе.

Видимо, Стан что-то почувствовал или увидел, как меняются в пространстве туманные линии вокруг моих рук, вокруг меня.

— Скажи ей, что ты не враг.

Я дышала через раз. Там, внутри, было очень тихо. Не пустота, тишина, какая бывает после. После чего - я старалась не додумывать. Странное ощущение, будто смотришь на что-то, чему ты пока не нужна. Пока. Темнота поднялась выше медленно, осторожно. Дошла до горла. Остановилась.

— Добро, — сказал Стан тихо. — Не держи и не отпускай. Смотри и доверяй.

Темнота рванулась вверх, к макушке, словно пытаясь затопить меня собой.

— А-а! — перехватила я ее рефлекторно. Сжала, отшвырнула… Не могу.

— Вот, — сказал Стан без осуждения. — Видишь? Ты опять загнала силу в конуру, как цепного пса. Почему ты ее боишься?

Ну уж нет, родной. Рассказывать тебе, что моя сила - это подарок Мары я не стану.

— Перестань трусить. Сила такова, какова есть. Не худо и не добро. Попробуй ещё. Как рванётся - не хватай. Дай пройти сквозь себя.

От представившихся перспектив, когда предполагается, что сила Смерти должна пройти «навылет», затрясло. Еле сумела взять себя в руки, чтобы не показать насколько мне страшно.

Но этот колдун снова был прав. Пока не пропущу через себя, не пойму - и это снова было отвратительно.

— Ладно, — выдохнула я.

Позвала «зверя», раскрылась, отпустила.

Темнота прошла насквозь. Сразу. Резко. Снизу вверх, по рукам, по пальцам, вышла в воздух и рассеялась. Не взорвалась, не рванулась, не натворила ничего. Просто прошла мерзким холодом. Как мутная волна проходит сквозь открытую ладонь.

Я стояла молча.

— Четыре удара, — сказал Стан. — Я почуял, как ты поменялась. И опять стала собой.

— Это... типа, хорошо?

Признаться, мне от этого «хорошо» было слегка не по себе.

— Это называется добрый почин.

О, нет парень. Ты даже не догадываешься насколько он не добрый. Но Стан все-же был волхвом. Что-то изменилось в его поведении. Что-то он почуял, и теперь хотел понять, с чем имеет дело.

Мороз стоял крепкий, чистый. Снег во дворе лежал нетронутый, синеватый в тени забора. Тимоха вышел следом за нами и теперь смотрел на нас, поочерёдно поджимая лапы: то ли жалея, что вышел, то ли ожидая, когда это всё закончится.

— Покажи силу свою, — вдруг попросил Стан. Даже не так, потребовал. — Пусть она выйдет? Опусти совсем, выпусти наружу. Какова она?

— Просто так и наружу? — я смотрела на этого торопыгу и уже сомневалась в его адекватности. Я же покажу. Я же так покажу... — Без цели, без направления?

— Да куда бог пошлет! — волхв разве что не плясал от нетерпения.

Но тут встрял Тимоха. Он сидел на перильцах вверху, тупо мерз, но за нашими экзерсисами наблюдал пристально. И влез совершенно вовремя.

— Ишь, любопытный какой? А свою силу он чего не покажет? Тебя подзуживает, а сам?

Упс. А ведь правда. Я скрестила руки на груди и уставилась на волхва. Мяч был явно на его половине поля.

— Слышь, профессор, — ехидства во мне было много, и оно, наконец, нашло выход за эти тяжелые три часа. — А покажи кто ты, мил человек. Свое умение. Чем богатеешь, волхв?

Зря я думала, что мое требование этого пройдоху смутит. Да ничуть! Он снова начал давить лыбу, чем разозлил меня еще больше. А потом и вовсе взбесил. Знаете почему? А он взял и поднял в воздух всю мою поленницу дров. Не сходя с места. Дровишки взмыли в верх, покувыркались на свободе и деревянным градом посыпались на снег. Стан стоял с совершенно довольным видом. Руки в карманах, хоть бы что. Телекинетик! Едрить иво!

— А ты ничего другого поднять не мог?! — совсем некуртуазно взвизгнула я. — Кто теперь собирать это все будет? Тетя Фрося?!

Но этот придурок только рассмеялся.

— Да соберу я всё, тоже мне прынцесса! Показывай, давай свое умение!

Ну что ж, сам напросился.

Я выдохнула. Сейчас оно пришло само. Быстро, охотно, как будто только и ждало, что его позовут. В голове, привыкшей к хаотичным всплескам интуитивной магии, начало выстраиваться нечто новое. Я представила не поток, а координатную сетку. Три оси: икс, игрек, зет. Пространство. «Репер». Мысленно вбила в «дно» своего сознания тяжелый, несокрушимый геодезический репер - точку с абсолютно нулевым потенциалом.

И уже от этой точки начала натягивать сетку. Нашла темноту под рёбрами - она была там, как всегда, привычная, тяжёлая. Трогать свою темную, смертоносную суть сейчас нельзя.

Но рядом с ней второе. То, что острее. То, что я про себя давно называла грозой: разряд, напряжение и ощущение, что кожа слишком мала для того, что внутри.

Снег дрогнул у самых ног - и пошёл. Сначала робко, потом шире, быстрее, выше. Завертелся, поднялся, охватил меня со всех сторон живым белым вихрем. Волосы встали дыбом. Воздух натянулся, как струна перед тем, как лопнуть.

А между ладонями медленно, неохотно, а потом вдруг разом, родилось что-то круглое, светящееся, сине-белое. Небольшое, с кулак. Гудело еле слышно. Плавало между ладонями и не падало, не рвалось никуда, просто существовало, живое и страшное.

Шаровая молния.

Она пульсировала, испуская тонкие, острые игры разрядов. Снежный вихрь вокруг неё плавился, превращаясь в пар.

Я стояла посреди двора, освещая заснеженный огород мертвенно-голубым, пульсирующим светом, и держала в руке кусок небесной стихии, словно это был теннисный мячик. Вернее, он висел в паре сантиметров от моей ладони.

Четыре удара сердца. Восемь. Двенадцать. Спокойно. Не жгло, не кололо, только чуток давило тяжестью и хотелось руку опустить.

Волхв замер. Уверенная улыбка куда-то уползла, сменившись выражением абсолютного, первобытного шока. Он смотрел на меня, на молнию, снова на меня, словно пытаясь понять, не померещилось ли ему от мороза.

— Господи ты боже мой... — выдохнул он, и голос его предательски дрогнул. — Молния в руце... да еще и укрощенная... Ты... ты что же такое, Василиса?

Я хотела ответить какой-нибудь колкостью, но тут со стороны калитки раздалось что-то невнятное - не слово, не крик, просто звук, который бывает, когда человек открывает рот и не находит там ничего подходящего. Мы со Станом обернулись.

У ворот стоял Кандей. Стоял он так, как стоят люди, которые шли по своему делу, а потом что-то увидели и забыли, зачем шли. Мешок у него съехал с плеча и висел на согнутом локте. Рот был открыт. Он смотрел на светящуюся сине-белую смерть, вокруг которой танцевал снежный смерч, выпучив глаза. Потом перевел взгляд на не менее ошарашенного волхва. Мешок бессильно выскользнул из его пальцев и с глухим стуком упал в сугроб. Тимоха, который все еще сидел на перилах и трясся от холода, громко, по-кошачьи хохотнул, а я аккуратно загасила сферу, позволяя снегу упасть на землю.

— Закрой рот, Кандей, — устало сказала я. — Простуду схватишь. И мешок подними. Я так понимаю, ты за зельем пришел? Заходи. Сейчас все будет.

Стан продолжал молчать, но уже задумчиво, серьезно.

— Скит, — напомнила я ему, — Это всё ещё актуально? Если ты не передумал, конечно.

Он медленно перевёл взгляд с ворот на меня. Похлопал белесыми ресницами.

— Не передумал, — сказал он, наконец. И в голосе его было что-то совсем не определяемое. — Не передумал, Василиса.

Дорогие друзья, очень надеюсь, что эта глава заслуживает ваших сердечек и комментариев!

Глава 15

"Есть люди, которых невозможно вывести из себя. Это не добродетель. Это оружие"

Утро началось с того, что тело ломило так, словно вчера я пробежала минимум трешку. Километров, в смысле. По пересеченной местности. По сугробам. С рюкзаком за спиной. Всю ночь снилась мне дорога к волхвам, скит с бревенчатым частоколом то отдалялся, то приближался, и я все никак не могла туда зайти.

Короче, проснулась, кое-как сползла с лежанки, стараясь не разбудить Дашку, сопящую возле стенки, напялила на себя домашнюю одежонку, носочки тепленькие, и поковыляла из спаленки в горницу.

Утро началось. Дрова. Вода. Коза. Куры. Кормежка. Сумраку лапы смотреть, мясные обрезки давать. Снег с крыльца чистить. Список бесконечный, а утро короткое. И зарядка, да...

Вошла в горницу и вдруг обнаружила.

Дрова в подпечье принесены. Вёдра, которые я вчера с вечера оставила пустыми у двери, стояли полные, покрытые тонкой ледяной плёнкой сверху (значит, принесли не так давно). На столе чугунок с чем-то вкусным - пахло щами и перловкой, и желудок мой, скотина неблагодарная, немедленно отозвался.

И молчаливая, сидящая возле печки, на сундуке, Кутиха. Ручки с корявыми ладошками на коленках, как у прилежной ученицы. Латаный фартучек расправлен, губки поджаты, глаза прикрыты. В медитации моя домовиха, не иначе.

Я остановилась, глядя на всё это хозяйство, и почувствовала знакомое раздражение.

Знакомое потому что уже было такое. Не с этим конкретным белобрысым, но с этим конкретным ощущением. Когда кто-то делает что-то хорошее, нужное, правильное, а ты стоишь посреди этого «хорошего и нужного» и злишься. На себя. За то, что злишься. Замкнутый круг, называется.

Моя изба. Моё хозяйство. Мои дрова, моя вода, мой чугунок. Я здесь хозяйка, и я сама справляюсь. Всегда справлялась, с первого дня.

Раздражало всё. И то, что его постель сложена ровно, и то, что вёдра полные, а не наполовину. И то, что в чугунке не пустая каша, а щи с перловкой - то есть он открыл крышку, понюхал, решил, что так правильно, и сделал. Не спросил. Не предупредил. Просто сделал и сидит теперь с кружкой, с видом человека, у которого всё в порядке и совесть чиста.

Я такое уже видела. Называлось «благодетель». Заканчивалось, как правило, счётом.

Якобы спящий Тимоха на лавке открыл один глаз, загадочно блымкнул янтарем, снова закрыл.

Стан сидел за столом и прихлебывал из моей кружки… травяной чай, наверно. Пахло какой-то травой, мне неизвестной. И с моим медом, между прочим. Из того самого туеска, который стоял на полке. С таким видом, будто ничего особенного не происходит. Просто проснулся. Просто аккуратно сложил постель на лавке. Просто сходил за дровами, за водой. Просто приготовил завтрак. Просто сделал. На меня смотрел с неподражаемой улыбкой, от которой сводило зубы. Видимо, ждал благодарностей.

— Пеструха, — сказала я.

— Что Пеструха?

Удивились оба – и колдун, и кикимора. С одинаковым выражением на мордахах. Но вопрос задал только Стан - домовиха поджала губы еще больше. В тоненькую линию.

— Пеструха накормлена? — хозяйка я тут или вместо мебели? — Курам внизу зерно насыпано? Сумраку мясо дадено? Твоя Белка меня не интересует - твоя кобыла, твои проблемы.

Кутиха коротко и злорадно зыркнула на колдуна и опять прикрыла веки.

— А-а! Так ты о козе…

Невозмутимость этого белобрысого может взбесить кого угодно. А я ведь намеренно пытаюсь вывести его из себя. Пытаюсь добраться до границы его самообладания. Точки кипения, так сказать.

— Да, — колдун кивнул, — коза с сеном, куры с зерном, волк с обрезками. Обрезки в сарае нашел. Правильно?

— Ты еще и по сараям шаришься?

Колдун неторопливо отхлебнул из кружки. Моей.

— И не только по ним. Я еще и по монастырям, бывает, езжу. По женским.

Что он имеет в виду, я поняла мгновенно. Что-то внутри меня дёрнулось - не ведьма, нет. Ведьма стояла ровно, дышала ровно, смотрела ровно. Дёрнулась княжна Шаховская и я вместе с ней. "Вот сейчас заберут, разоблачат, посадят в темницу, а еще ведьмой признают и казнят" - истерила она, пока ведьмина часть хладнокровно прикидывала, насколько глубоко придется копать, чтобы этот красавчик замолчал навсегда.

А ведь позавчера вечером, он говорил только о двух смертях, что висят на мне. Так и сказал: «Двое на тебе, Василиса, тобой убитых. Хоть и защищалась, да как ни верти: ты жива, а они нет. Не пустишь переночевать – поеду и обскажу об том Крюкову. В Приказе тебе уже другие вопросы задавать будут». И всё с обаятельной улыбочкой, с эпическим спокойствием. Потом, правда, заявил, что ни к какому Крюкову не пошел бы - я ему, вишь, по душе пришлась. Оно как! От силы полдня (полвечера) меня знает и уже "по душе". Он вообще, кажется, ничего не стесняется. Ни чужого мёда на чужой полке, ни чужого сарая, ни чужой козы, ни собственной наглости.

Позавчера я думала: выгнать. Выгнать немедленно! Или завтра же, едва рассветёт, пусть едет куда хочет со своими знаниями про моих покойников. Не в первый раз меня пугали и точно не в последний. Справлюсь.

Потом подумала ещё раз и не выгнала. Врагов, как и друзей лучше держать рядом. Понимать, что знает и чего не знает. Нащупать, где у него предел, и что за этим пределом. Вот только он, похоже, думал ровно то же самое про меня. Но это позавчера. Вчера о том, что знает, откуда я притащилась в этот дом молчал весь день, даже не намекнул, и я наивно решила, что обошлось хоть с этим.

А сегодня выясняется - по монастырям он ездит.

Я резко развернулась, подошла к умывальнику, схватила тоненький обмылок. Просто чтобы руки были заняты. А чтобы промолчать умываемся. Долго и со вкусом, пока вода в подвешенном на веревку глиняном кувшине не закончится. А потом наливаем в этот же кувшин из ведра… Время тянем.

За спиной была тишина — почти. Дашка на моей лежанке за стеной ещё сопела. Тимоха на лавке не шевелился, Кутиха, судя по отсутствию звуков, продолжала медитировать. И Стан молчал.

Большинство людей не умеют молчать. Они ёрзают, кашляют, постукивают пальцами по столу, отхлёбывают из кружки чаще, чем нужно - лишь бы заполнить паузу чем-нибудь. Потому что пауза давит. Потому что в тишине слишком много места для мыслей, и не всегда своих.

Этот умел. Сидел себе и ждал. Умный, зараза.

Вытерла рушником лицо, расчесала начавшую уже отрастать шевелюру, повязала по-новой косынку. Повернулась.

Стан наблюдал за мной с тем же самым выбешивающим любопытством. Интересно, кто кого в этом доме провоцирует. Кто из нас двоих пытается нащупать границы дозволенного. Может, и правда, «обнулить» коллегу? Насовсем. Опыт у меня уже имеется.

Ладно, выкрутимся с Маровой помощью.

— Не удивил, — постаралась я усмехнуться как можно пренебрежительней. — Где ж еще вам, кобелям, пар спускать? В монастырях самое оно. Там бабы до мужской ласки голодные, ни за мошну, ни за совместное проживание не цепляются, в любовь до гроба не играют. Грех опять же замолить недалеко. Лучшего блудилища и не придумать.

Ну вот, наконец-то улыбка в этих серо-льдистых глаз растаяла. Зато голос стал мягким, мелодичным, каким-то обволакивающим.

— Из монастыря одного, недалече отсюда, с дюжину верст будет, послушница пропала, — начал он, прям, как Тимоха, когда сказку заводит. Кошак тоже это учуял, заинтересованно поднял голову, гибко потянулся, зевнул, выставился желтыми зенками на рассказчика. — Мать-настоятельница позвала приказных дьяков из Иванов Бора. Крюкова как раз. Мол, девка вышла за ворота, отнесть бельишко в поселок трудников при монастыре, и словно в воду канула. Думали, сбежала с кем-нибудь, да только видели, как девка та в пустую баньку заходила. У овражка, на краю деревеньки. А как обратно шла, не углядели. На другий день сунулись в ту баньку, а там, полоки кровью измазаны. Крик подняли. Вот до Приказа дело и дошло.

Я стояла молча. Что в ту ночь было, уже не грызло меня по ночам. Отгорело. Отпустило. Не потому что забыла, а потому что, видимо, внутри что-то закрылось. Обидчики мои наказаны, нечего их вспоминать. Не стоят они того. Только вот телу не прикажешь, по телу озноб прокатился. Придавила озноб. Не сразу, но придавила. Выдохнула медленно.

Стан рассказывал ровно, без нажима, без жалости, без того противного сочувствия, которое хуже любого обвинения. Просто излагал факты, будто читал протокол. Будто это всё не про меня, просто случай. Один из многих.

— Дальше баять?

Лед в светло-серых глазах примораживал к полу. Вот тебе и светлый маг, вот тебе белый и пушистый. Тонкий лёд под снегом тоже не виден, пока не провалишься. И ведь тянул этот белобрысый резину, молчал два дня, чтобы… А чтобы что?

Не услышав от меня ответа, Стан опять завел.

— Ничего не нашли дьяки, как не выспрашивали всех. Сгинула девка. Только лошадиные копыта, подкованные, да сапоги возле того места отпечатались на земле. В овражке. Три лошади, три пары сапог. Пошли мы по следам, да бестолку. Затерялось всё в лесочке. Развеялось.

На вот это «мы» я, конечно же, внимание обратила. Выходит, колдун был непосредственным участником событий. ну надо же.

А он спокойненько так продолжал.

— То, что в той бане было, я высмотрел, — с подчеркнутым безразличием тянул Стан. — про всё дьякам поведал. Что девку снасильничали двое. Третий на стреме стоял, а потом бездыханную в лесок свез. За кромку та девка уже уходила, в Навь со всех ног спешила.

Тимоха сел на лавке, прикипел глазами к колдуну и даже не моргал. Шерсть на его загривке медленно поднималась, уши плотно прижимались к голове. Кикимора смотрела на Стана, ощерившись мелкими, частыми, как у щуки, зубами. Сумрака тут, к сожалению, не было, я его в помывочной оставила. Вероятнее всего, и полупес начал бы скалить клыки на рассказчика, чуя мое состояние.

Только вот, рассказчику хоть бы хны. Не замечает или делает вид, но мне по фиг, если честно.

Я продолжала молчать, и Стан, как репей в овечью шерсть, вцепился в меня взглядом.

— Ты же ведаешь, что любая вещь, хоть тряпка, хоть тяпка, образ оставляет в подспудном, память оставляет? Что камень, что людь, всё едино. Человек самый четкий отпечаток имеет, потому что мыслит. Самый сильный разум у человека, в сравнении с той же лошадью. Но одинаковых отпечатков душ в яви нет. Одинаковых следов не бывает. А я эти отпечатки вижу.

Кажется, что-то такое он вчера говорил. Специализация у него - следы искать. Только вопрос на миллион: мне это зачем?

— Твой образ в той бане был, твое подобие, — ответ на мой невысказанный вопрос прозвучал четко и твердо. — Я запомнил. Слепки с душ тех троих тоже запомнил и одного потом встретил. Случайно. Он к Зосиме, батюшке из храма в городище, приходил. Оберег у него брал. Только обереги эти я же и делал. Увидел я кмета, пошел за ним. Дошел до детинца княжьей дружины, походил день-другой рядом. Там и остальных двоих опознал.

Плохие ты обереги делаешь, белый колдун Стан. Не уберегли они кмета.

Только рассказчик мой, оказывается, еще не всё сказал, и мое молчание его нисколько не трогало.

— Знаешь, отчего не пошел я в Приказ, как тех ратничков вызнал? — он вдруг опустил глаза. Что само по себе было неожиданно, и я насторожилась. — Дьяк в тот день, как приехали мы по вызову в обитель, с игуменьей Ариной беседу вел.

Хорошо, что колдун смотрел сейчас в кружку, потому что мой попаданский организм мне изменил – дыхание сбилось, ноздри раздулись, с пальцев сорвалась парочка голубых искр. Н-да… Хомячок злой, подвид электрический… А ведь передо мной боевой волхв сидит. Обученный.

— Я с ним рядом был, слушал игуменью, — Стан снова поднял глаза. К этому моменту я успела взять себя в руки, и моей гнев он, надеюсь, не увидел. — Боялась матушка-настоятельница. По ней видать было. И уж так нахваливала пропавшую послушницу, так птичкой певчей заливалась, что даже Крюков ее остановил, попросил показать келью пропавшей. Матушка Арина повела нас сама, даже на монашек прикрикнула, что б не лезли не в свое дело. А в той келье…

Стан снова вцепился взглядом в мое лицо.

— ...гашник нашелся. Спрятанный.

Я замерла. Пояс. Единственная вещь из дома, которую утаила Васька Шаховская, когда ее в монастыре в черное переодевали, а домашнее выкидывали. Не носила она дорогую для себя вещицу, понятное дело. Прятала в келье, внутри выщербленной деревянной створки маленького оконца. На том поясе были вышиты буквы: «В» и «Ш». А с учетом того, что каждая вещь имеет «память»…

Нашли. Не могли не найти...

— Поясок простецкий. Тонкий, что лента. Вышивка да бисер мелкий. Только игуменья, как увидала, лицом с белёной стенкой сравнялась. А спросили ее, чей поясок, сказала: не было, мол, у той послушницы ничего такого. Сиротинкой пришла в обитель. Где уж нищенке бисер да заморские шелковые нитки взять? Только соврала игуменья.

Стан сузил глаза.

— Вещичка та из гнезда высокого была. Княжьего, не ниже. И об том я Крюкову не поведал. Не захотел. Думал, после скажу, как всё обсмотрим да облазим.

Что ж. Спасибо, коли не врешь, Стан. Но бальзамом мне по сердцу не твое молчание, а то что Арина белее мела стала. Понятно, отчего. Одно дело сбежавшая девка простолюдинка, и совсем другой коленкор сбежавшая княжна. Чья голова покатится, если выяснится, кого в монастыре прятали? Кого не углядели? Или наоборот, куда подевали.

Кажется колдун всё сказал. Сидит, на меня уже не смотрит. Чего ждет не знаю, но, кажется, пора валить парнишу. Ой, пора. Каким образом не знаю, но у меня есть целый кот-баюн, домовиха-кикимора, и еще по-быстрому надо бы выпустить Сумрака. У него клыки мощные и крепкие. Авось, вчетвером сладим с этим идиотом. А разве не идиот?

Вот скажите, зачем понадобилось на мою голову всё это вываливать? Цель?

— Теть Вас, а об чем он тут... молвит? — раздалось за спиной.

Дашка проснулась, выбралась в горницу и всё, разумеется слышала. А может быть, сначала услышала, а всё остальное потом. В принципе, не важно.

— Сказку сказывает, — я к ней не обернулась, смотрела на Стана и мрачнела с каждой секундой. — Наш гость слишком много книжек прочел. Оттого у него воображение богатое, путает явь со сном. Если ты его попросишь, он тебе еще и не такую историю сочинит.

Я уже говорила, что у этого ведуна выдержка железная? Так вот она у него не железная, она у него вольфрамовая.

Стан поднял свою кружку, заглянул в нее, судя по всему, ничего там не обнаружил, поставил обратно. Посмотрел на Дашку тепло, приветливо, как на горячо любимую младшую сестренку.

— Интересная сказка, да? — и подмигнул девчонке, будто они были заодно и придумали ее вместе. — Только у хороших сказок, Дарья, конец всегда нежданный. Даже для тех, кто решил, что знает, чем кончится.

Встал, потопал мимо нас к дверям, нацепил кожух и шапку. На меня даже не взглянул.

— Пойду Белку выгуляю. Застоялась, поди, — сказал уже от двери. — Раз уж я по сараям шарюсь, то и по селу не зазорно.

И пошел. Умотал с таким видом, будто сказал всё что нужно, расставил всё по местам, и теперь его совесть чиста. А моя, собственно, нет, и это обсуждению не подлежит.

Я почувствовала, как внутри начинает закипать - медленно, но верно. Злость. Нормальная, человеческая, без всяких искр и ведьминских штучек. Значит, приехал, переночевал, поел моей каши с моим мёдом, порылся в моём сарае, и (заодно!) рассказал мне историю про баньку. Спокойно так рассказал, обстоятельно, с подробностями. Со значением. С этим своим голосом Олега Анофриева, который хочется одновременно и слушать, и заткнуть уши. И опять вопрос: чтобы что?

Вот что это было? Не угроза, нет, угроза была позавчера, прямая и понятная. Средневековье, век шестнадцатый. А теперь? Мультфильм! Следствие ведут колобки. А я, между прочим, защищалась. Между прочим, выбора у меня особого не было. Никто Ваську Шаховскую не спрашивал, хочет ли она оказаться в той баньке. Никто не интересовался, удобно ли ей умирать. И тут приходит какой-то лось: "Двое на тебе, Василиса, тобой убитых". Как будто я с утра встала и решила, пойду-ка прикончу кого-нибудь. А самое смешное, что не знает он, кто на самом деле убит. О травнице-отравительнице он даже не заикнулся. Манипулятор хренов!

Кутиха хлопала глазами, она не могла не видеть, как меня трясет от злости. Тимоха задумчиво чесал передней лапой пушистый затылок, не замечая Дашкиного удивленного взгляда. А я стояла и пыталась вспомнить температуру плавления вольфрама. Кажется, три тысячи градусов.

Интересно, а в шаровой молнии сколько? Ну, так, для расширения кругозора.

Друзья! Жду, просто с нетерпением, ваших замечаний. Если они есть, конечно:))