Ни сном ни духом... Преемница

Пролог

Ничто так не портит жизнь,

как отсутствие боксерской груши, (или ее аналога), в нужный момент.

― На, ― протянула мне платочек Валька, ― и прекрати истерику.

Платочек беленький, с вышивкой по краю. У меня таких сроду не водилось. Не мое это – воланчики, рюшечки, кружавчики. Один раз нацепила на себя воздушное белое гипюровое с фатой и на этом всё. Офисный стиль или «экспедишн» мне больше импонирует - просто и удобно, практически на все случаи жизни. На мне и сейчас был мой любимый брючный костюм серого цвета и строгие черные оксфорды.

Но платок я у подруги взяла, потекшую тушь под глазами вытереть. Накрасилась, на свою голову, навела красоту в кои-то веки. А все почему? А всё потому, что меня кинули. Муженек мой любимый, дорогой. С которым умудрилась двоих наследников заиметь, вырастить, выучить, одного женить, другую замуж выдать. Даже сподобилась обоим по квартирке купить. Однушки, правда, но зато свои, без ипотек всяких. И вот, как в банальном анекдоте, приезжаю я из командировки на день раньше…

Слезы накатили по новой.

― Сволочь, ― распалялась я, пьяно размазывая сопли Валькиным платочком. ― Он, итишь твою за ногу, другую полюбил!

Секретаршу Мариночку, ага. Которая старше нашей Дашки всего на год, и которая ему перешла «по наследству» вместе с отдельным кабинетом от бывшего начальника производства, благополучно сбежавшего на пенсию. А моего спихнули на его место.

Нет, ну хоть бы не так тривиально! Хоть бы какая-нибудь романтическая история, что ли. Типа, мусор выносил и с первого взгляда, бац! Или у нее каблук по гололеду отвалился, ногу сломала, и он вместо скорой поработал. Козел старый!

― А ты, подруга, чего хотела? ― вдруг со слонячим спокойствием вопросила меня Валька, заставив вытаращится на нее, как на новые ворота. ― Ты ж по своим полям командировочным мотаешься полжизни. То месяц, то два. По три раза на год. У твоих детей двое пап, только один из них на большие праздники юбку одевает. Ты даже фитнес себе выбрала не йогу, к примеру. Не-ет, ты на какой-то май-дай записалась.

― Муай-тай, тайский бокс, ― автоматически поправила я подругу.

― Во-во. В твои-то пятьдесят. Вот скажи, зачем?

― Так это... ― заморгала я растерянно, ― командировки-то разные бывают. И люди там разные бывают...

― А кроме тебя, в этих твоих командировках, мужиков нету? Ты ж с целым выводком молодых, здоровых балбесов ездишь. Наставница, едрить!

― Ты совсем-то не передергивай! ― поперло из меня праведное возмущение. ― Я что, на бабу не похожа? А кто тогда Дашке и Сашке шмотки шил? И платьица, и костюмчики, и пуховки. Да они у меня от кутюр ходили! И свитера мной вязанные уже племянники по второму кругу донашивают, и еще просят. И пожрать у нас всегда всё, как из ресторана. Единственный минус - пироги печь не умею, но должны же у меня быть хоть какие-нибудь недостатки! А Николай свет Иванович, разве что посуду помоет. Или доставку закажет, если Дашка не прибежит после работы и его величеству хавчик не приготовит. А засолки с дачи ты сама у меня выпрашиваешь. У тебя с памятью все в порядке? Деменция не донимает?

Разошлась я, конечно, в этой кафешке, куда мы забрели залить мое горе - громко и не стесняясь. На нас уже начали косо поглядывать. Да и пофиг! Меня муж бросил! Подарок на пятидесятилетие сделал. Могу я раз в жизни набухаться до поросячьего визга? Могу! Днюха же, будь она неладна…

Валька вздохнула так горько, что на мгновение ее стало жальче, чем себя.

― Вась, ты хорошая хозяйка, ― попыталась она дать заднюю. ― И мать ты своим детям, мать. Не вопи только, пожалуйста. Я образно выразилась. У тебя характер не чета Николашеньке твоему, за какое дело не вцепишься, как бульдог не отпустишь. Жесткая ты больно. В том и проблема. Кольке твоему слабости захотелось. Твоя кандидатская ему на мозги давит и заставляет выше головы прыгать, а ему надоело. Надоело тебе соответствовать, понимаешь, Вась? Хочется, чтобы на каждую его дурацкую шуточку охали-ахали, в экстазе бились, а не ехидненько улыбались.

Я сидела на шатком пластиковом стуле, как мешком по голове ударенная.

― Выходит, я со своей работой…

― Да при чем тут твоя работа! ― внезапно разозлилась подруга. Даже уши покраснели. У нее всегда так, когда волнуется. ― Не хочет он за тобой тянуться. Не хочет! Он и раньше-то не особо. На тебя спихивал всё, что посерьезней. А ты тянула, и не замечала. Верблюд! Двугорбый. Ну и барабан ему на пузо: своей дорогой иди. А Кольку выкинь из головы. Седина в бороду, бес в ребро! Пусть наслаждается жизнью, может поумнеет.

Н-да. Никогда бы не подумала, что Валька за меня так переживать будет. Сколько лет мы друг друга знаем, а вон как подруга раскрылась-то. Обидно ей за меня.

Только что мне теперь делать? Советы раздавать легко - «своей дорогой иди». А как? Не молоденькая чай, болячки появились, сердце нет-нет да прихватывает, вот прямо, как сейчас. И домой не хочу – нет у меня теперь дома. Меня там пердун мой старый ждет со своей новенькой любовью, хочет поговорить цивилизованно, чинно и обстоятельно. Составить план, как будем совместно нажитое делить, да по каким сторонам разбегаться. А я, вся такая сдержанная, благоразумная и интеллигентная, выпивон с подругой устроила. Лучше бы, конечно, с другом. С каким-нибудь молодым брутальным мачо, у которого подбородок что твой квадрат и бицепсы с трицепсами рубаху рвут. Только нет у меня знойного мачо. В подчиненных парней хватает, специфика работы такая, но вот любовника завести и мысли не возникало. Как же-с! У меня же Коленька. У меня же деточки. Эх, съездить бы по роже моему дорогому, любимому. Зря я тогда в спальне сдержалась. А сейчас поздно. Приплыли.

Я потянулась за бутылкой, там еще осталось на донышке, но тут Валька внезапно шлепнула ладонью по столу.

― Всё! ― поднялась она, накинула ремешок изящной сумочки на плечо. ― Посидели, поныли, хватит небо смешить. Бери свой портфель, пошли ко мне. Выспишься, в себя придешь, а там сама решишь, как тебе дальше жить.

― Ага, ― пьяно согласилась я, тоже вставая.

Шатнуло. Сначала вправо, потом влево. Валька поспешно вцепилась в мой локоть.

― Что-то ты совсем расклеилась, мать. Мы ж выпили всего ничего.

― Не, ― отпихнула я ее руку, ― я норм…ально. Только мне в уб… борную надо. Падаж-жи, да?

Вот так всегда бывает – приспичит в самый ненужный момент. Выпитое за столом срочно попросилось наружу, и посещение комнатки с буквами «эмжо» стало насущной необходимостью. Но пусть меня и пошатывало - до вожделенной двери я добралась сама. Под презрительные взгляды местного барменчика. Ой, плевать! Главное закрыть дверь изнутри, найти унитаз и не поскользнуться на луже, которая накапала с подтекающего рукомойника. Нет, все-таки свиньи! Люди, понимаешь, им деньги платят, а они не могут нормально отремонтировать сантехнику. Хоть бы тряпку кинули что ли. Выйду, попрошу жалобную книгу. Я им всё напишу! Всё, что о них думаю. Я им…

Любимый туфель, такой растоптанный и удобный, все-таки ступил, гад, в лужу. Нога сама собой поехала по скользкому кафелю, подвернулась, рука попыталась схватить гладкий фаянсовый край раковины, но соскользнула.

К лицу стремительно приближался белоснежный обод унитаза.

Чудовищная боль в виске удивила всего лишь на мгновение.

Как глупо…

Как досадно…

Глава 1

"Если вам попалась незнакомая жидкость в незнакомой таре, откройте емкость и движением на себя, осторожно(!), направьте поток воздуха. Постарайтесь сделать концентрацию паров незначительной.

Незнакомый запах сразу же изолируйте, плотно закрыв емкость."

Холод невидимыми цепкими лапами пробирался под одежду, мерзко и кусуче вгрызаясь в кожу. Попытка открыть глаза взорвалась дикой болью в голове, веки показались намертво склеенными, руки, ноги… да всё тело тряслось мелкой дрожью, и остановить озноб волевым усилием не получилось. Где-то в районе груди металось оранжевое пламя, не согревая, лишь опаляя и пугая до одури. А вдруг сгорю изнутри? Как раскаленный уголек, попавший в снег.

Снег? Какой снег, середина мая на дворе!

Надо все-таки открыть глаза, а то спьяну и не такое почудится.

Перетерпев очередной приступ головной боли, кое-как сковыряла с лица непонятную пленку, налипшую на веки.

Глаза тут же ожег яркий свет.

А следом по ушам ударили звуки - шелест ветра в ветвях деревьев, осторожный присвист какой-то пичуги, плеск воды совсем рядом.

Стоп, какая вода, какой ветер? Моя голова встретилась с унитазом! В кафешке возле института!

Или меня куда-то отвезли и выкинули? Да бред. Валька что ли отвезла? У нее и машины-то нет. А может, это муженек мой Коленька, решил по-тихому от тела избавиться. Не, это еще больший бред, с «мокрухой» он точно связываться не станет, он у меня брезгливый и крови боится. Может такую аферу его секретутка провернула? Фу-у…

С трудом, не удержав стон, я повернулась на бок. Пересилив боль, подтянула ноги, встала на четвереньки, почувствовала, как под ладонями проминается и царапает кожу ледяная корка подмерзшей травы.

И правда лес, надо же. И снег, только-только землю присыпал.

А чего это на мне такое одето, что за рубище? Весь подол в крови. Запекшейся, уже начавшей темнеть. Чья кровь-то? А где мой костюм? Обобрали, раздели и вывезли в парковую зону?

Ну, допустим. Тогда зачем надо было переодевать в этот балахон?

Холод, кажется, становился злее. Под коленями щипалась морозцем подтаявшая вода, зубы отстукивали чечетку сами по себе, тело сводило судорогой. Надо подняться на ноги и выйти отсюда. К дороге. Поймать какую-нибудь попутку и в больничку. Срочно. Иначе окоченею.

Опираясь на молоденькую березку, я все-таки поднялась на ноги, и тут выяснилось, что мои оксфорды, (как и костюм, и, кажется, даже белье!), кому-то понравились. Интересно, у грабителей тоже тридцать пятый размер обуви? Конечно, топать босыми ступнями по бурелому так себе перспектива, но куда деваться.

А вокруг действительно самый настоящий бурелом. Журчащий неподалеку ручеек завален стволами деревьев. Трухлявых, заросших мхом и присыпанных снегом, меж которых пробивается мелкая поросль и тянутся ввысь подросшие елки. Смешанный лес, густой. Темную зелень разбавляют кармин и шафран. Осень.

Что?!!

Какая, к лешему, осень? Весна была, май! Я что, тут до осени провалялась?

А-а, поняла! У меня галлюцинации, и я в коме. Головушкой ведь ударилась, и смертушка за мной приперлась, да? Вот теперь мне всё понятно, всё встало на свои места. Только какого чёрта так трясет и ломает? Может, наркотиками накачали?

Значит так. Наркотики там или не наркотики, а мне здесь не нравится. Даже если я в собственном глюке, надо как-то из него выбираться. Куда? Да хоть куда, лишь бы уйти из этого поганого места. Так что хватаем вот эту палку, опираемся на нее и делаем шаг вперед. Правой ногой…

Ох, больно-то, ети... Еще один левой... Правой... Левой...

Наверное, я все-таки здорово головой приложилась. Солнце уже цепляло верхушки елей, а я все делала и делала шаги. Перешагивала, переползала замшелые бревна, не чувствуя земли исцарапанными в кровь ступнями, перестав думать вообще хоть о чем-нибудь, не замечая, как длинная рогожка на мне потихоньку превращается в крупнодраный сарафан, совсем оголяя и без того босые ноги.

Поэтому, когда передо мной появилась изгородь из старых жердей, местами поваленная и разбитая, я просто ее перелезла и продолжила тупо переставлять ноги. Пока не уперлась в бревенчатую стенку. Почерневшую от времени, покрытую сизым мхом. Пару минут таращилась на черную древесину, и только тогда сообразила поднять голову - посмотреть высоко ли придется через эту стенку лезть. Увидела нависшую над собой крышу крытую не то соломой, не то дранкой, в сумерках не разглядела.

Дом? Среди леса? Большая охотничья сторожка?

Хорошо бы...

Слабость накатила внезапно, окунув в бессилие, как в темный бочаг. Колени согнулись, с размаху чавкнули в подмерзшую реденькую травку, захотелось лечь, свернуться полудохлым калачиком и не вставать. Ни холода, ни боли уже не было.

Где-то глубоко на задворках восприятия скользнула мысль, что скоро ночь, и нужно бы, все-таки, попасть в дом. Эта мысль зацепила рыболовным крючком, дернула часть мозга, отвечавшую за автопилот, и, минуя сознание, дала команду рукам и ногам.

Ползи.

Вдоль стеночки добралась до крыльца и даже сумела выругаться, увидев перед собой штук восемь крутых ступенек. Их преодоление показалось восхождением на Анапурну, но потратив последние кусочки силы воли я все-таки оказалась перед вожделенной дверью. Запоздалый страх, что изба окажется запертой был отстраненно проигнорирован, и я, не вставая с четверенек, по-бараньи толкнула дверь головой.

Скрип несмазанных петель оглушил. В панике попыталась вскочить, но вместо этого бестолково ввалилась внутрь, вскрикнув от неожиданности и резкой боли обрушившейся на мою многострадальную тушку.

И замерла, прислушиваясь.

Тихо. Темно. Сухо. Вроде как, на деревянные полы свалилась. Прихожая что ли? Стойкое намерение потерять сознание прямо тут уступило любопытству, и я поползла дальше. Опять уткнулась во что-то башкой, и снова уши резанул всхлип металла. Снова дверь. Все так же ползком втянула себя еще в одно помещение, руки наткнулась на что-то мягкое, кисло вонявшее старой шерстью и пылью.

Да, это же шкура! Не то волчья, не то медвежья. Точно охотничий дом. Завернулась в шкуру с головой, съежилась и, наконец, провалилась в долгожданное забытье.

Наверное, я спала. А может быть нет, не знаю. Вокруг меня пылал огонь, и, казалось, он вот-вот коснется ног. И я сгорю в подбирающемся ко мне пламени. Казалось, я уже плыву в ярко-малиновом мареве, а дом потрескивает от жара и нет от него спасения. Тело корежило, голова словно лопалась изнутри, в грудную клетку, в живот, в низ живота словно кто-то вбивал раскаленные гвозди. Размеренно, неотвратимыми вспышками. Хотелось скинуть с себя проклятую шкуру и одновременно закутаться в нее посильнее, не боясь ослепнуть от огненного, раскаленного сияния.

Но нет, стоило приоткрыть глаза, стало ясно, что в большую не то горницу, не то светелку, сквозь щели прикрытых какими-то тряпками окошек проникали всего лишь тоненькие ручейки света. Они высветляли стены, сложенные толстыми бревнами, плясали возле меня на досках некрашеного пола, на серой протертой меховой подстилке, послужившей мне одеялом.

Дом. Только странный. Печь есть, стол есть, многочисленные полки по стенам, керамические и деревянные кувшины, горшки, всякие плошки-ложки, некоторые валяются разбитыми на полу. Лавочки вдоль стен и даже иконы в «красном» углу. Всё добротное, деревянное, никаких тебе «дсп» или «мдф».

Аутентичненько, да.

Всё это меня если и волновало, то краем осознания. Если вчера (а вчера ли?) мое ударенное и поцарапанное тельце трясло от холода, то сейчас, похоже, лихорадило от жара. Немудрено. Босиком по снегу в одной сорочке. И судя по оранжевым кругам в глазах и невозможностью хоть на чем-то сфокусировать взгляд, мой организм сейчас бы поднял ртутный столбик за сорок по Цельсию. А там и до точки свертываемости белка недалеко. Я ж понимаю, что в помещении вовсе не тепло. В лучшем случае градусов на пять выше, чем на улице. Стало быть, моя кончина не за горами. До обморочного бреда, плавно переходящего в терминальную стадию моей жизнедеятельности не более суток.

И что делать, пока я еще в состоянии думать?

Что делать, что делать... Таблетки искать. Жаропонижающие. А лучше антибиотики. Должна же в этом доме быть аптечка.

Расфокусированный взгляд кое-как обежав пространство вокруг, наткнулся на сундук, стоящий вместо лавки у печи – длинный, массивный, обитый узорным кованым орнаментом, стоимостью с пару-тройку моих зарплат, не меньше. На таком и выспаться можно, если матрасик кинуть. Только вот, мне ни капли не интересно зачем его сюда притащили, а вот внутренности этого музейного экспоната заинтересовали.

Понимая, что в полный рост встать мне сейчас не судьба, устремилась к вожделенному ящичку на четвереньках. Главное, в процессе передвижения не окочуриться. Но меня ждал облом. Обломом звался навесной замок с две моих ладони величиной, причем, носил этот облом следы жестокого долбежа, очевидно безуспешного. Будь по-другому, зачем запирать сундук обратно.

Тихонько всхлипнув, оперлась спиной прямо на неподкупное скобяное изделие, мучительно соображая - перешла я уже ту грань отчаяния, за которой можно завыть в голос, жалея себя, или еще нет. А может, просто закрыть глаза, повалиться на пол, и гори она огнем, эта жизнь. Кончусь прямо тут, на полу, авось хозяева заглянут когда-нибудь, найдут косточки, отвезут на опознание. Или просто закопают на огороде, чтоб не возиться. Зато отмучаюсь, так сказать.

Внезапный хруст между лопаток напряг и без того натянутые нервы. Будто замок под моим весом просел, щелкнув механизмом. Или всё уже? Звуковые глюки пошли, пора «Отче наш» читать в отпевание?

Отлипла от сундука, с трудом развернулась и без каких-либо эмоций обнаружила, что дужка замка открыта. О, теперь уже визуальный бред начался! Точно пора молитву вспоминать.

На всякий случай потрогала холодный металл пальцем, покачала зловредное изделие, сняла с петель и попыталась открыть крышку.

А кто сказал, что будет легко? Это современные поделки лепят из картона, они и не весят ничего. Тут дерево путевое – дуб. Да еще и украшенный железными кружевами.

Короче, пока я эту клятую крышку подняла, думала здесь мне и трындец наступит. Не наступил. Поживу, наверное, еще чуть-чуть. Только вот усилия мои пошли псу под одно место – кроме барахла в сундуке ничего не было. Одеяло пуховое, подушка. Скатерть не то льняная, не то конопляная, а может постынь. Все старое какое-то, странно пахнущее хозяйственным мылом. Пара юбок из той же полотняной ткани, кабы не домотканной. Парочка рубах с красно-черной вышивкой на рукавах. Тулуп, да не один. Нарядная стеганая куртка, если не ошибаюсь душегрейкой обзывается. Валенки. И подшиты эти валенки не резиной, а толстой кожей.

Ничего не понимаю. Все такое древнее, но совсем не ветхое. Тут кино что ли снимают? Или косплеят потихоньку? Ни одной современной вещи не нашла. Кстати, шмотье-то женское, что по крою и цвету, что по размеру.

Аптечка где?!!

Когда я наткнулась на странную керамическую бутыль в углу сундука, мне уже ничего не надо было. Ни ног, ни рук я уже не чувствовала, лютый холод напополам с внутренним жаром вымораживал, изображение вокруг двоилось. Поэтому, боясь выронить, взяла объемистый сосуд обеими руками, и побулькав, обратила внимание на залитое воском горлышко. Да как залитое! Наплавили этого воска с палец толщиной. Я и принялась ногтями его расколупывать. А что делать? Если там бухло какое, так хотя бы намажусь, жар собью. Даже если эта бутылка раритет и дорого стоит, мне нужнее. Если успею, конечно. А то перед глазами уже черные снежинки мельтешат.

Очистила кое-как стекло, вытащила зубами кожаную пробку, понюхала.

Нет. Никакого пойла там нет. Даже намека. Приплыли, в общем. А что в бутылке вместо алкоголя, даже думать не хочу. Не могу потомучто. Пахнет, конечно, странно - вишней пополам с тухлой рыбой. И еще чем-то дико тошнотворным. Сомнительно, что это пьют, скорее тараканов отгоняют. Навсегда.

Перед глазами вдруг всё поплыло. Что, уже отхожу?

Длинный мерзкий звон в ушах ударил будто кувалдой по голове, сердце затарахтело в безумном припадке, пытаясь выскочить через горло...

Да, блин, плевать! Выпью! Хоть всю бутылку! Чего мучиться? Может, сдохну быстрее!

Глотнуть получилось всего один раз, больше не полезло, назад попросилось - настолько тошнотворное пойло, что легче дерьмом накидаться.

Буквально через пару секунд потолок и пол поменялись местами, и я закрыла глаза.

Всё. Точно отрава. Цианид, не иначе.

В общем, здравствуйте врата Жемчужные и апостол Петр, пустите, миленькие, меня в рай, пожалуйста - я хорошая, и грехов за мной совсем чуть-чуть. Можно даже сказать, совсем нету.

Глава 2

"Галлюцинация - это восприятие предметов или явлений, которых нет в окружающей действительности: они появляются в сознании без внешних источников информации. При возникновении требует незамедлительной специализированной помощи".

Очнулась я… или проснулась?

Ладно, пусть будет проснулась, от щекотки. Судя по всему, за Жемчужные ворота меня не пустили, потому как запахи вокруг ощущались все те же, и что-то ползло по лицу, будто с опаской, едва касаясь, щекоча нос, губы, щеки. Смахнула неведомую таракашку ладонью, задела что-то мягкое и открыла глаза. Просто вот взяла и открыла, и ничего в глазах не помутилось. За одним исключением. Перед моим лицом, чуть ли не нос в нос, находилась морда. Морда имела огромные желтые глазища, черную шерсть и усы.

― А!.. — резкий подскок с пола не удался, удар головой обо что-то твердое (сундук, кажется) пресек мою истерику на корню, — к-ха..

Нет, я не испугалась, просто когда на тебя пялится усатая кошачья харя, рефлексы срабатывают сами собой.

― От, дур-ра. Котов не видела, что ли?

Мужской голос. Довольно приятный грассирующий тенорок. Молодой.

Не зная радоваться мне или огорчаться, что, наконец, явился домовладелец, интенсивно завертела головой, в надежде отыскать говорящего. Мог бы и подойти, поздороваться, чего с оскорбления-то начинать? Нет чтобы вежливо поинтересоваться, какого лешего я тут забыла.

Но в обозримом пространстве никого не наблюдалось. Почудилось, выходит.

Скрипя зубами и всеми суставами проползла на четвереньках от злополучного сундука к двери, заглянула за печь, вернулась на облюбованное место возле кучи так и валявшегося барахла. Никого.

Это действие выпило у меня все оставшиеся силы, я со вздохом, похожим на спускающую воздух шину, опять привалилась к сундуку.

Кот с места даже не сдвинулся. Сидел, обвив лапы пушистым хвостом, и следил за моими потугами внимательно, не мигая. Может бешеный какой? Или сторожевой. Сейчас как кинется, лицо как расцарапает за то, что я в дом забралась.

Ну, и хрен с ним. Хочет сидеть здесь, пусть сидит. Сил его выгнать у меня все равно нет - от всех этих телодвижений я подозрительно быстро устала, захотела спать, а еще больше пить.

Как ни странно, но давешняя бутыль стояла - а не валялась, как можно было бы предположить - чуть поодаль от моего "спального" места. Да еще и плотно заткнутая той же кожаной пробкой. Хоть убей не помню, когда я запихнула ее обратно в бутыль.

От воспоминания вкуса содержимого раритетной склянки передернуло, но жажда давила на мозг сильнее, и, если я не окочурилась от одного глотка, наверно, не окочурюсь и от второго. Вытащила пробку, опрокинула в рот содержимое, протолкнула в себя дикую смесь этого пойла, и сижу. Жду.

Не накрывает. Так, влегкую голова закружилась и на этом всё.

― Сильна-а девка, ― снова певучий тенорок. ― Не пом-мор-рщилась даже.

На этот раз подпрыгивать я не стала. Вытерла губы тыльной стороной ладони и прохрипела в пространство:

― Глаза разуй, родной! Какая я тебе девка? Некрасиво так вести себя с женщиной предпенсионного возраста. Подошел бы лучше, здравия бы пожелал.

Вот чего не ожидала совсем, так это дикого кошачьего вопля и не менее дикого прыжка вверх-вниз в кошачьем же исполнении. С места чуть не до потолка!

Точно бешеный. Огляделась. Может, где кочерга завалялась? Так, на всякий случай.

― Ты ш-што?! ― кот вдруг распушил хвост, раздулся вдвое, выгнулся дугой, и бочком ко мне, бочком, когтями по половицам поскребывая. ― Ты меня с-слыш-шишь?!!

Вот не напугал ничуть.

― Дожила, старушка, ― констатировала я. ― Голоса в голове. Шизофрения во всем ее чудном проявлении. ― Слышь, кошак! Я хоть и калечная, но только попробуй на меня кинуться, отпинаю.

Правда, как я это сделаю, без понятия.

― Слыш-шит!

Тварюшка встопорщилась еще больше, и вдруг, в каком-то буйном экстазе взвилась черной молнией. Проскочила мимо меня, запрыгнула на печь, с печи сиганула на пол, потом, вопя противным кошачьим мявом, прошлась по стене, оставляя на бревнах зазубрины от когтей.

― Урр-рря!!! ― резонансом зазвенело в горшках, грозясь скинуть их с узких полок.

Через минуту приступ помешательства представителя кошачьего племени сошел на нет, буйный пациент подскочил ко мне и, запыхавшись, спросил:

― Как звать?!

Мои зубы отчетливо клацнули. Оказывается, весь этот кошачий паркур я сидела с отвисшей челюстью.

Говорящий кот.

Кот говорящий.

Бред.

Бред сделал ко мне пару шагов, чинно уселся, поднял переднюю лапу, выставив ее на меня.

― Ну так как звать-величать, ведьма?

Кома. Без вариантов. Полноценный шикарный глюк. Качественный такой. Сначала обозвали девкой, потом ведьмой. Даже как-то в себя приходить не хочется, до чего всё занимательно. Прям, реальная такая шиза. И бутылочка рядом тоже, очень, очень реальная. Вот сейчас как возьму ее, да как зафигачу в такую качественную иллюзию…

― Ты это… погодь, девка, погодь… ― попятилась животинка, — ...брось склянку-то! Разобьешь ненароком, а она ценность великая. Оставь, говорю….

Как не возмутила меня очередная «девка», но здравый смысл возобладал. Получается, кошак видит что я делаю, оценивает, делает логические выводы. Настолько разумен?

― Ты кто? ― бутылку я отставила. Пригодится еще.

Кот мгновенно успокоился.

― Тим-мофей Ер-ремеевич меня нарекли, ― важно пропел он, ― я кот ученый, м-много чего ведаю, и при ведьме состоять м-мне надобно. Бер-ри меня в услужение, не пожалеешь.

Какой интересный глюк, однако. На работу ко мне просились, в друзья набивались, но вот в услужение… ни разу.

― К-хм, ― прочистила я горло, ― и чем же ты мне услуживать собираешься, Тимофей… Еремеевич?

― Как это чем? Советчиком тебе буду, дознатчиком, если понадобится, дозор-рным что в избе, что за ней. Я м-много чего умею и знаю.

― Ага, ― почесала я затылок. Потом еще раз почесала. И вдруг поняла, что волосы-то не мои. Всю жизнь я стриглась коротко, а тут длинные. Кажется, даже в косу вроде заплетены. Спутались только.

О Тимофее свет Еремеевиче я забыла мгновенно. И видимо, изумление на моем лице было настолько показательным, что кот снова встопорщил шерсть.

― Ты чево это? ― с опаской спросил он. ― Вспомнила что ль чево?

― Зеркало, ― прохрипела я, ― есть?

― Зеркало-о… ― протянул кот, со странной жалостью вглядевшись в мое лицо, ― а не рано ли тебе девица-красавица в него смотреться? Ты еще печь не истопила, воды не наносила, избу не пр-рибрала…

― Значит, есть, ― оборвала я этого котейку велеречивого, ― где?

― Знамо где, в спаленке-горенке. Только паутиной оно заросло.

― Где… спаленка?

Кот опять с сомнением посмотрел на меня, но все же вытянул лапу по направлению «где-то там».

Встать у меня получилось. Прошагала на морально-волевых вдоль стеночки, ножками по полу шаркая, ручками на бревнышки опираясь.

В общем, пришлось выйти в прихожую, (да-да, она тут тоже имелась), там и нашлась дверь во вторую комнатку. Прошагала я на самую ее середину, огляделась. Ничего, в сущности, интересного. Шершавая печная стена вместо перегородки. Широкая лавка прямо под окном, еще один сундук, небольшой стол со стулом рядом с ним. Полки опять же. Как и в большой комнате всё деревянное, крепкое, явно тяжелое, для меня сейчас совсем неподъемное. На стене небольшая, сантиметров тридцать, рама, по виду серебряная, чеканная, в ней зеркало сквозь паутину и пыль просвечивает. Сейчас только грязь смахнуть - хоть ладонью, хоть тряпицу оторвать от подола, все равно эту рогожку, что на мне, только на свалку - и глянуть, что там за коса на моей голове. Может, очередная игра воображения.

Долго не думая, отрываю подол, убираю паутину...

И застываю.

Не мое лицо. Совсем. Незнакомое, молодое. Глаза зеленые какие-то, болотные, а у меня всю жизнь серые были.

Не я.

Кожа вокруг носа и правого глаза опухшая, темно-синяя до черноты. Правая сторона лба, щека и висок под коричневой коркой засохшей крови. Мочки ушей разорваны. Губы сухие, бледные, потрескавшиеся, в глубоких царапинах. Шея так же исцарапана, в фиолетово-зеленых пятнах. Сухая трава налипла на кровавый потек на виске. И волосы. Совсем не мои. Темные. Кажется, каштановые, грязные в колтунах. Потянулась их с затылка убрать, но вместо косы в руке оказался куцый огрызок. Словно отхреначили её тем, что под руку попало, кабы не просто ножом.

Осматриваю руки. Всё то же: синяки, царапины.

Как в тумане тяну с себя рубище, еле-еле снимаю, остаюсь нагишом. Гляжу на себя вниз - и ноги не удерживают, подкашиваются. Опускаюсь голым задом прямо на пол.

Грудь, ребра, живот в гематомах, красных, фиолетовых, черных. На ногах порезы едва затянувшиеся. Низ живота, пах, внутренняя сторона бедер, колени, икры – всё в сплошной корке запекшейся крови, кое-где уже отвалившейся и висящей лохмотьями. И нудная, тихая боль где-то внутри тлеет, напоминает. О чем?

― Ох, ты ж... ― просипели сзади, ― разбой-то какой с тобой сотворили...

Поворачиваюсь на голос. В расширенных кошачьих зрачках испуг пополам с удивлением.

― ...как ты жива еще?..

― А я и не жива, Тимофей.

Ясное до прозрачности понимание долбануло, как дефибриллятором, по мозгам. Не в коме я лежу. И не видения у меня наркотические. Тут хоть плачь, хоть смейся, а вот оно, гребаное попаданство. Вторую жизнь мне подогнали. Не то в награду, не то в наказание. За каким надом только?

— Померла я, Еремеевич.

― Помер-рла? ― удивился кот, и тут же возмутился. ― Брешешь! Живая ты. Что я, по-твоему, нежить от живы не отличу? И Изба тебя приняла. Так что чепуху не мели.

― Приняла? Изба? ― тупо разглядываю свои (теперь уже мои) изуродованные ноги. Ступни изрезаны, пальцы сбиты до кровавых ошметков.

― Не зашла бы ты сюда. Она нежить не пустила бы. И вообще, чужаков она не любит.

― Изба. Нежить. Не любит, ― вяло повторяю. Похоже, моя психика впала в ступор и, честно говоря, мне совсем не хочется из него выходить. ― А когда хозяева сюда придут?

Ну да, вспомнила о насущном. Мало того, что я, оказывается, попаданка, так еще и непонятно, в какую глушь меня занесло. Очень не хочется, знаете ли, чтобы домовладельцы с топором гонялись, завидев меня такую красивую.

Кот ответил на мой вопрос не сразу.

― Раз изба тебя приняла, ты и есть хозяйка.

Ой, темнит что-то котофей, ой недоговаривает что-то. Но вот захотелось ему поверить - должен же и у меня быть хоть какой-нибудь завалящий рояль в кустах.

― Значит, недвижимостью обзавелась, ― задумалась я. ― Хорошо, если так. Верится, конечно, с трудом, но пока примем как данность. Теперь еще бы узнать какой нынче год на дворе и счастью моему не будет предела.

Кот покосился на меня с недоумением, но уточнять ничего не стал.

― Семи тысяч шестьдесятков осьмой год от м-мира сотворения.

― Мира… чего?

Какие семь тысяч, какое сотворенье? Озадаченность на Тимофеевской физиономии натолкнула еще на один вопрос.

― А страна? В смысле территория. Э… в смысле государство. Как бы… Мы же с тобой по-русски разговариваем? Нет?

Кот заморгал. Зрелище непередаваемое.

― Царство Российское при Божиею милостию, Государе и Великом Князе Федоре Иоановиче всея Руси, Владимирский, Московский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, ца…

― Все-все, поняла, дальше не надо.

Царство?

― Это что, времена Грозного что ли? То есть сына его Федора, которого папаша, якобы, в висок долбанул прям до смерти? Живехонек Иоанович, выходит?

― Ш-шш... ― вдруг зашипел Тимофей, сев по беличьи на задницу и замахав на меня передними лапами. ― Упаси тя светлые боги молвить такое налюдях! Сей же дён в губном Приказе окажесся. На дыбу подвешаная. Не знаю, чево за такие грозные времена ты помянула, но детки у царя преставившегося ныне, сиречь Тит-Смарагд-Иоанн Васильевича Рюрика, все живехоньки. Поняла! Я говорю поняла?!

Я только глазами хлопала, глядя на раздухарившуюся тварюшку.

― Мне хозяйку второй черед терять не с руки, ― пробурчал кот, успокаиваясь.

Едрическая сила! Куда ж ты меня закинула?! Вот попала, так попала! Русь древняя и совсем не та, которую в наших исторических опусах описывают. Понятно, что электричества нет, водопровода нет, газа нет, смартфонов нет, унитазов нет… хотя, в свете последних событий на это достижение цивилизации у меня аллергия... Сюда, даже репрессии за "слово" добрались! А собственно, когда по-другому было? Фильтровать базар во все времена надо, хоть в хорошие, хоть в плохие.

И что мы теперь имеем в активе, так сказать? А имеем мы старую избу, пару сундуков, кучку барахла и кота. Говорящего. (Черт! Это какая-то совсем другая Русь, если коты здесь разговаривают!)

А еще мы имеем слабое калечное тельце, женское, без роду-племени, которое, судя по всему, изнасиловали, стукнули по башке и отволокли подальше в бурелом, чтобы вездесущая и голодная лесная живность навсегда его похоронила. В своих желудках. Точный, выверенный расчет. Вопрос «за шо» на данный момент не стоит, так как ничего не помню, ничего не знаю, ничего никому не скаж… так, это из другой оперы.

Вопрос «кто виноват» сейчас не интересен, а вот вопрос «что делать» актуален, как никогда. И в избе холодно.

Кое-как поднялась с пола, поинтересовалась у «советчика»:

― Дрова-то в доме предусмотрены? Или нужно тащиться в лес за хворостом, ― спросила, заранее готовясь к худшему варианту.

― Само собой, ― гордо ответствовал Тимофей Еремеевич. ― И топор-р, и кр-ремень с кр-ресалом перд... предусмотрены. Во дворе поленница, под навесом.

Я задумалась.

― А скажи-ка ты мне, советчик, сколько этот дом без хозяев простоял? ― закрались кое-какие мысли в мою ударенную головушку. ― Если включить дедукцию и индукцию, а также логику и интуицию, то не может сколько-нибудь путевое строение с такими сокровищами как зеркало в серебряной оправе не быть разграбленным сразу же, как только останется бесхозным. Ну не поверю я в высокие духовные скрепы средневековых крестьян, видящих лежащее на дороге ничейное добро. В принципе, в эти самые скрепы крестьян двадцать первого века я тоже не особо верю.

Широко распахнутая розовая пасть моего «служащего» говорила о многом.

― Э… ― наконец отмер мой собеседник, ― я кот, в общем-то, ученый, и понимание имею, но правильно ли я тебя понял, что тебе интересно, чего дом ентот не разграбили и не…

― Тимофей, давай договоримся. Ты будешь отвечать четко и по делу.

― Хорошо, ― подозрительно покладисто согласился тот. ― Мяу. Мяу-ую, мря-а.

И так это невинно на меня смотрит. Ладно, поняла, как тут не понять, когда тебя открытым текстом послали.

― Значит так. Меня зовут Василиса, ― сказала я, пытаясь абстрагироваться от назойливой мысли о происходящем абсурде. ― Обойдемся без отчества и без фамилии, потому как ни того, ни другого у меня в этом времени, похоже, нет. Я беру тебя в услужение, Тимофей Еремеевич, служи честно, по совести. От обязанностей, какие я тебе найду по твоим силам, не отлынивай, не ленись и не гордись. Будешь так служить, и я добром отвечу. Правильно всё сказала?

Котофей явно был доволен моими словами и важно кивнул.

― Договор?

― Договор. Рассказывай.

Рассказывать, как оказалось, было нечего. Почти. Дом, который меня приютил, стоял на краю большого села, за речкой. Стоял у самого моста на небольшом пригорке, но лес, скорее бор, подступал прямо к огородам. Ведьмин дом - так его называли в селе, располагавшемся по сути на дальних выселках, верстах в десяти от настоящих городских подворьев, что за кремлевской стеной. Две зимы после исчезновения хозяйки (не то померла, не то просто ушла с концами) простоял дом пустым. Конечно, поначалу соседи не раз и не два пытались поживиться оставшимся добром. Только вот беда на их голову - если внутрь с грехом пополам и заходили, то выйти с какой-нибудь понравившейся вещицей не могли, начинали с людишками теми происходить совсем уж пакостные дела. То ногу себе сломают внезапно, то ослепнут в одно мгновение. А если еще и порушат в доме что-нибудь со злости, то лай да раздор в этих семьях начнётся, а то и вовсе сам дебошир в речке утопнет. Все безобразия прекращались сразу, стоило вернуть на место взятую вещь, и с поклоном убраться подобру поздорову. Так и учились соседушки не зариться на чужое добро. Понятно, что просторная и еще крепкая изба вызывала нешутейный интерес. Пару раз ее даже поджигали. Не по злобе или зависти, а исключительно из-за рачительности деревенской по принципу: ни себе, ни людям. Да не разгорался огонь, тух, стоило лишь головешку поднести. А вот домишки самих поджигателей быстро разваливались или того хуже сгорали дотла. Случайно, разумеется. Слава о том пошла недобрая, но пустая, и со временем заросла тропка к ведьминой избе, разве что детвора нет-нет заигрывалась на задворках, да лазила за яблоками.

— А ты, значит, приглядываешь тут за всем, — копалась я в куче одёжки, выискивая что бы на себя надеть, во двор выйти. Нужду малую справить, и дрова отыскать. Вечереет, морозцем прижимает, к ночи надо дом прогреть.

— Живу я тут, как холода наступают. Летом у старого дуба обретаюсь, а зимой сюда.

— Так прибился бы ко двору какому-нибудь, к людям. И сытый, и в тепле. Неужели никто бы такого красавца не приютил?

«Красавцу» мои слова явно пришлись по душе, но он так выразительно скривил морду, что я невольно хохотнула, тут же схватившись за дернувшие болью ребра.

— Половина села видят, как я в этот дом заныриваю, — он дернул хвостом, — не примут, могут и на вилы насадить. Оно конечно, голодно зимой, только жизнь дороже.

— Ты у старой хозяйки тоже на подхвате был?

Нацепила я на себя длинную рубаху с вышитыми петухами по подолу, тулуп, влезла босыми ступнями в валенки и поплелась из избы на свежий воздух.

— Не был, — вдруг с затаенной обидой буркнул кот, подстраиваясь к моим шагам. — Не слышала она меня, не понимала. Какое уж тут служение. Так, когда-никогда прогладит, да косточек куриных подкинет с простоквашей. А я, может, еще с младенчества такой.

Какой «такой» спрашивать не стала, вышла на крыльцо и… задохнулась.

От восторга.

От простора, открывшегося передо мной.

От воздуха бодрящего, вкусного, будто хрустящего чистотой.

Река внизу. Темная, переливающаяся синими да вишневыми волнами речная гладь под взгорком, куда тропка от моего дома бежит. Избы на той стороне, все бревенчатые, добротные, почти все двухэтажные, а то и трех этажей, с трубами куренными, кое-где даже каменными. Подворья большие. Сады и огороды уже облетевшие, уже убранные, но еще пылающие кое-где охрой и темным золотом. Улочки частью широкие в две телеги, а частью конный едва проедет, но словно не заметно то - везде раздолье и ширь. На пригорке за мостом купола церквушки отливают синью да бирюзой, кресты золотые над ними блестят в сумерках вечерних. И небо надо всем закатное, сизое, с алыми подсветами у дальних лесистых холмов, куда река свой путь держит. Тихая благодать кругом - ни пёс не тявкнет, ни дверь не хлопнет, ни колодезный вертлюг не скрипнет. Видать, все по избам разошлись, от дневных забот отдохнуть да поужинать. Огромное село. Богатое. Степенное.

Славное место. Красивое. Еще бы и мне здесь прижиться. Понятно, что вернуться назад - к деткам, к любимой работе, к смартфонам, к метро, к ресторанчику напротив института - не выйдет. Значит, стоит выяснить: для какой надобности мне второй шанс подогнали.

Глава 3

«При внезапном самовозгорании ни в коем случае не поддавайтесь панике!

Постарайтесь успокоиться, найти ближайшую лужу или водоем и погрузитесь туда полностью. При отсутствии оных, найдите хлопчатобумажную ткань большой площади, желательно брезент, или иной подходящий материал, и быстро укутайтесь полностью, включая голову. Упадите и начните кататься по земле (полу), стараясь сбить пламя.

В случае невозможности выполнить вышеперечисленные рекомендации дождитесь сторонней помощи»

Крыльцо оказалось "балконом" с лестницей. Причем "балконом" с крышей по всей длине. Ничего удивительного, так строились прочти все зажиточные дома в северной части Русской равнины, или как сейчас... э... в будущем она станет называться Восточно-Европейской. Оттого мне с высоты второго этажа и представился воодушевляющий обзор местности. Но спускалась я с высокого крыльца кое-как, за перила держалась обеими руками и болезненно морщилась при каждом шаге. Да и боязно, тут десять ступеней, (я посчитала), навернешься как нечего делать. Это по ним я совершала восхождение дня два назад.

Спустилась. Огляделась уже по-хозяйски.

Хороший мне домишко достался, крепенький. С крышей двускатной, крытой дранкой в несколько слоев. Стены из бревен дубовых черных, один к одному, кабы не морёных. Отчего я с минуту простояла в некотором оцепенении - в ценах двадцать первого века, на стоимость такого количества подобного дерева можно было бы построить металлургический завод. Небольшой. Да и по нынешним временам не хилая такая изба получилась, метров восемь-на-восемь, с пристроечкой сарайной у задней стены. Двухэтажный пятистенок. На первом этаже - называется "подклеть", как объяснил мне Тимоха - судя по малому количеству узких окошек, находилась хозчасть. С отдельным входом в виде ворот и низкой дверцей под крыльцом-балконом. Тут тебе и хлев, и чулан, и погреб – всё в одном доме, под одной крышей. Неплохо, в принципе, не надо мотаться во дворе по морозу в разные постройки. Баню только не заметила. Ну да мне тут жить-поживать, еще осмотрюсь.

Строение для экстренных нужд отыскалось быстро, посредине просторного огорода. Почему посредине, стало ясно, когда подошла ближе. Уборная оказалась переносной. По принципу: наполнилась яма, переставили на другое место, а содержимое закидали землей. Только вот пока я нужду малую справляла, думала здесь (опять в сортире!) навеки и останусь - кишки словно ножами резали. Ох, и досталось же этому тельцу, врагу не пожелаешь.

Зато все мои горести тут же забылись, стоило увидеть колодец. Как только обогнула «заднюю» бревенчатую стену, так его и обнаружила - каменное строение мне по пояс высотой. Тщательная кладка из черного сланца, каждый камень обтесан, пригнан. Вместо цемента между слоев известковая белая глина, уже слежавшаяся, затвердевшая. И площадка вокруг вымощена обломками песчаника. По всем правилась сооружение сделано, надежно, крепко.

Почему я так обрадовалась? Так это ж какая экономя сил! Не нужно с ведрами на речку таскаться, или к общему, деревенскому колодцу. Разве что вертлюг и деревянные опоры на земле валяются, вместе с ведром. Долбленым и рассохшимся до крупных продольных трещин. В такое если и зачерпнешь воды, наверх от силы с четверть подымешь. Но мне напиться и этого хватит. Хоть глоток воды сделать. От сухости во рту язык как по наждаку елозит, того и гляди сотрется.

Только ни цепи у ведра, ни веревки не нашлось. Хотя, какая уж тут цепь - железо в «грозные» времена дорого стоило, легче веревку скрутить из пеньки. А заглянув внутрь колодца, мне совсем кисло стало - до воды метров десять. И что делать?

Наверно сглотнула я так громко и расстроенно, что мой новоявленный служка сорвался в места и помчался к дому. Шмыгнул куда-то под крыльцо, там заскрипело, завизжало и сразу же затихло. Потом громыхнуло, и через минуту мне предстала картина упирающегося со всех лап кота, тянущего за собой что-то длинное. Он мне что… бечевку нашел? Вот - не животинка, а золотце просто.

Опасение, что бечева окажется короткой или ветхой не оправдались. Конопляные или пеньковые волокна вообще очень крепкие, повезло. Привязала прохудившуюся бадейку, спустила осторожно в воду, побулькала, еле подняла наверх и тут же трясущимися руками поднесла к губам. Воды в ней осталось еще меньше, чем я рассчитывала, но несколько студеных, невероятно вкусных глотков я сделала. Да с таким наслаждением, что вызвала своими неприкрытыми эмоциями насмешливый кошачий хмык. Ну, и пусть завидует.

Жизнь заиграла радужными красками, тем более, что и поленницу вскоре я нашла. Находилась она под навесом из неоструганных досок и, судя по размерам приподнятого над землей настила, дров тут должно было быть кубов семь, не меньше. Но должно быть не значит есть - из этих виртуальных семи хорошо если один реальный наберется. И то, по большей части мелкие кривые коряжки остались. Некондиция, одним словом. Все-таки поживились граждане селяне в пустующем хозяйстве. Хоть что-нибудь да утащили.

Отковыряла я из этой свалки поленца более-менее похожие на дрова, набрала в охапку и потащилась обратно, под недовольное сопение кошака.

― Че пыхтишь, Еремеич? ― остановилась отдышаться. Руки того и гляди бессильно опустятся и собирай потом рассыпавшиеся коряги.

― Слаба ты, Василиса, ― отвернулся кошак, ― какая из тебя сейчас ведьма? Тебе бы отлежаться с недельку, считай с того света вылезла. Кабы не снадобье Красавино, точно богу душу бы отдала. Повезло, конечно - успела найти зелье. Но селюки скоро прознают, что у дома хозяйка появилась.

Несколько сумбурное высказывание шерстяного умника тут же вызвало вопросы.

― Во-первых, с какого перепуга ты решил, что мне надо быть ведьмой? Знать не знаю что это за профессия, и в каком учебном заведении ее преподают. Да и чушь это всё, колдуны, ведьмы, гадалки. Обман и опиум для народа. Во-вторых, что за Красавино снадобье, и в третьих, чем опасно для меня скорое прознание селюков?

Подкинула охапку дров поудобнее и начала восхождение по ступеням.

― А то не ясно, что старую хозяйку Красавой звали, и снадобье она делала? — кот недовольно замотал хвостом. — За него ей, между прочим, гривенками серебряными по весу платили, а ты прямо из горла хапнула.

― А как надо было?

Он замялся.

― Ну… не знаю, может по каплям. Оно силу, ух, какую имеет! Живая вода!

Меня передернуло от воспоминания вкуса этой «живой воды», но кот, не заметив, воодушевленно продолжал:

― Не каждому она его давала, с понятием была баба, себя никогда не обделяла. И правильно, я считаю, не всякий достоин.

― Ага, только тот, у кого… как ты там сказал, гривенки есть?

― А хоть бы и так.

Восхождение по лестнице закончилось благополучно, и кот, как заправский джентльмен поднялся на задние лапы, толкнув дверь передо мной. Крупный он все-таки. Если вытянется в полный рост, запросто головой мне до пупка дотянется. Или это я такая мелкая?

Сгрузив на пол дровишки, принялась складывать их на шесток. Уж что-что, а русскую печку я топить умею. По каким только деревням не носило меня в командировках. Чуть ли не в землянках бывало кантовались всей группой. Бывало, и по-черному избы топили. Чего только за жизнь не случалось. А сложности в растопке на самом деле нет, просто не надо торопиться. Все делать аккуратно, обстоятельно, помня о противопожарной безопасности. Ноль-один здесь не наберешь, и до создания полноценной пожарной службы на Руси еще как минимум лет сто. В общем, убираем задвижку, складываем дровишки клеточкой, (крест-накрест), проталкиваем в горнило всю «постройку», суем побольше сухой бересты между деревяшек и открываем вьюшку, (отверстие дымохода).

С самой печью, можно сказать, повезло несказанно – была она из крепкого обожжённого кирпича, что для "древней" Руси как бы редкость, и известью выбелена тщательно, даром, что два года бесхозная простояла. Труба, подпечье, печурки и самоварник - всё при ней. Лежанка в метре от потолка, небольшая, но уютная. А еще встроенная дополнительная топка и варочная чугунная плита над ней с одним накладным "блином". Для ежедневного кашеварения. Топка хоть маленькая и узенькая, но для нынешнего времени настоящий технологический прорыв, прямо-таки ноу-хау. Не пожалела, видать, деньжат бывшая хозяйка, спасибочки ей. Лишь бы в самой трубе затора не случилось. Птички дохлые там, злобные происки соседей, кинувших внутрь какую-нибудь тряпку. Ну, будем наедятся тяга есть и все чистенько.

― Тимофей, ты там огниво обещал, ― окликнула я кота, следившего за моими действиями с интересом питона Каа.

― А? ― опомнился он. ― В подпечье глянь, там и мох должен остаться.

Глянула. В маленьком кожаном мешочке, высохшем чуть ли не в картон, был и кремень, и кресало. Кремень, правда, слабенький, хороших сколов на нем раз-два и обчелся. Зато кресало финтибоберное: изящная запятая с «березовым» листочком на конце. Кузнецу за такую штучку тоже нужно было денежку немалую отвалить. Но если с Красавой гривнами расплачивались, то что ей тот листочек березовый. А вот трута не было. И упомянутого мха тоже. Ладно, попытаемся без него бересту поджечь.

С первого раза не получилось.

Со второго тоже.

Как не получилось с третьего и четвертого. Поторопилась я хвастаться, что печь мне растопить, что поздороваться. Поторопилась.

После пятого, сдув упавшую на лицо прядь волос, и удивившись такому своему умению, пятый и шестой раз чуть не вывернула палец. А еще я, между прочим, в позе буквы "зю" стою, шесток мне гораздо ниже пояса будет. И голова моя от усердия кружиться начинает. И все бы ничего, но услышала возле ног ехидное мурканье:

― Не поним-маю я людей, которые даром-м своим не пользуются, а так и норовят сами себе жизнь испортить. Они так удовольствие получа-ают.

Выпрямилась. Резко. От полыхнувшей по всему телу боли пришлось срочно прислониться к холодной печной стене.

― Не поняла, ― прищурилась я, ― это ты о чем? Ты какой-то способ лучше знаешь, но по-партизански молчишь?

Котофей моментально уловил в моем голосе угрозу, и на всякий случай отскочил. Правильно сделал, между прочим - зла я. Я очень зла.

― Зачем тебе огниво, ведьма? Шепни пару слов, огонек и затлеет, ― заюлил этот Еремеевич.

Чем окончательно вывел меня из себя.

― Ага, дерни за веревочку, дверь и откроется! Достал ты со своей ведьмой-не-ведьмой! Может, тебе леща по ушам выписать, чтоб не морочил голову? У меня имя есть, вот его и используй!

Кот ничего не ответил, обиженно запрыгнул на лавку, покрутился и улегся, прикрыв морду хвостом. Спиной ко мне.

Я снова скособочилась над кусочком бересты, со всей дури долбанула камнем об кресало.

Ну, что сказать. Палец я себе сбила, да.

Опустилась на пол перед своенравной белёной красавицей и смежила веки. Надо успокоиться. Не получилось семь раз, еще семь попробуем, торопиться некуда. А может, и правда, пошептать? Смеха ради.

Встала на коленки, чтобы лицо как раз напротив кусочка березовой коры оказалось. Что бы такое сказать в тему?

― Гори, гори ясно, чтобы не погасло...

Нет, господа - законы физики, это законы физики. Хоть обшепчись, а только из искры возгорится пламя.

― Так надо ж замыслить, как огонек загорается! Тепло почуять, свет увидеть, дым унюхать! ― раздалось возмущенное с лавки.

― Ага, ветер дует, огонь горит, ― огрызнулась я, но задумалась.

Ведь и правда, никто не мешает мне взять себя в руки и успокоиться. А для этого просто подышать глубоко и размеренно. Такая тактика мне не раз помогала на совещаниях у ректора, главное не переусердствовать и не уснуть. И ладно бы уснуть, я с открытыми глазами могу спать. Я, бывает, всхрапываю во сне, а это на планерках не приветствуется.

Так, отвлеклись. Отвлекаться, как я понимаю, нельзя, нужно сосредоточиться и представить, как эта клятая береста разгорается. Забываем обо всем, кроме этой маленькой белой, почти прозрачной "кудрявой" деревяшки. Представляем, как она начинает обугливаться по краям, всматриваемся в это действо пристально и спокойно. Видим, как растекается прозрачная синева по бело-черной поверхности, как вспыхивает она веселыми оранжевыми язычками. Вслушиваемся, как едва потрескивает воздух вокруг пламени, и легкое тепло касается щек. Тянется сладковатый дымок, щекоча ноздри, слезя глаза...

Дымок. Дымок? Дымок!

Заработало!!!

Магия, не иначе!

Только ноги внезапно задрожали от слабости, пришлось опереться о шесток локтями.

А чего я хотела? Физика, она и в шестнадцатом веке физика. Закон сохранения энергии: если куда-то прибыло, значит откуда-то убыло. В данном случае убыло моей силы непосредственно. Это что же, выходит, котофей не зря мне плешь проедает? У меня какие-то интересные способности есть? Ладно, буду думать об этом завтра, сейчас не до магии.

Не дыша пододвинула горящую растопку внутрь, к сложенным дровам, понаблюдала как жадно схватил огонь подношение, и прикрыла заслонкой устье. Значит тяга в печи есть, теперь бы воды нагреть, да попить, иначе от обезвоживания я точно лапти откину. Кстати о лаптях. Кажется, такая обувка была в сундуке. Но сначала к колодцу. Набрать воды про запас. Во что только?

Пошарила взглядом вокруг, ни одного ведра не обнаружила. Придется в какой-нибудь горшок наливать, благо их тут полно.

― Вёдра в сенцах найдешь. Берестой обшитые. На скамейке у дальней стены, перед шкапом, ― кот приоткрыл один глаз и снова закрыл, ― только воду потом на крыльце оставь, пусть ведра распухнут.

Н-да. Хороший у меня служивый, чуткий, заботливый, и даже разговаривать умеет.

Просто советую почитать: https://author.today/work/276200 Мотоцикл в хлам, мотоциклист тоже, но... время на исправление "содеянного" есть, а договор об этом с канцелярией. Только не небесной.

Глава 4

"Одиночество приводит к глубокой депрессии, апатии, деградации личности. Рутина может привести к повышению артериального давления, инсульту, а риск возникновения сахарного диабета и развития деменции может вырасти вдвое. Как следствие, риск умереть на 83% выше, чем у социально активных индивидуумов"

― Там за морями буйным-мя, за окиянами глыбоким-мя… кхм… Там за м-морями-окиянами буйнымя да глыбоким-мя… Не то… За морями-окиянами, буйнымя да глыбокимя, остров Буян стоит… лежит… Ш-шс-сс!

Заунывный кошачий прононс проникал сквозь сон, где прозрачные морские волны, шурша набегали на желтый песок. Что может быть лучше отпуска на побережье, белоснежного парео вокруг бедер, широкой соломенной шляпы и ласкового утреннего солнышка, только что выглянувшего из-за гор. И кофе на столике у шезлонга…

То, что я теперь в полноценном и бессрочном отпуске валяюсь на лавке в дремучей, бревенчатой избе вспомнила только секунд через десять. Но больше всего было жаль недопитого кофе.

Вчера, уже в потемках, при оранжевых отсветах из горевшей печи, нагрела я в керамическом горшке воды, шипя от боли оттерла кое-как грязь и кровь стареньким рушником и, глотнув Красавиного зелья, соорудила из найденного в сундуке барахла себе постель. На лавке. Волчья шкура вместо матраца это, конечно, стильно, но жестко. Лучше уж на чем-нибудь пуховом, мягеньком, в тепленьком уголке. Благо печка к тому времени нагрелась, стало даже жарко, и назойливые мысли о будущем перестали сильно давить на мозги. Утро вечера мудренее, решила я, проваливаясь в сон.

И мудрое утро преподнесло сюрприз. Вернее, преподнес его кошак, но сначала я не поняла, откуда посреди горницы труп. В перьях. Маленькая голова, длинный клюв и крупная тушка. Вальдшнеп, если не ошибаюсь.

― Проснулась, Василисушка? ― и такое неприкрытое ехидство в голосочке кошачьем, что захотелось пульнуть подушкой в наглую морду. ― Ты спишь, а я вот с раннего утречка весь в делах, в заботах. Пропитание нам добываю, тружусь.

― Ага, ― откинула я одеяло и спустила избитые ступни на холодный пол. Сегодня же надо лапти найти, может, где завалялись. Печь еще не остыла, но босыми ногами на полу было холодно. Половички бы сюда не помешали. ― Ты эту дохлятину где взял, добытчик? Где спер монстра?

Если бы он притащил курицу, то однозначно получил бы ею же по морде, и не только по ней. Ненавижу воров.

— У болота, — оскорбился кот, — час назад еще бегала! О тебе же тревожусь. Варево тебе сейчас похлебать надо. Снадобье снадобьем, а мяско здорово на ноги поднимает.

Тут он прав. Трое суток (а может и больше) без еды и почти без воды. Изувеченный организм без строительного материала – белков, жиров и пресловутых углеводов - не восстановится. О витаминах я пока помолчу.

Что ж, день наступил, нужно приниматься за дело. Снова печь топить, птичку общипать, выпотрошить. В чугунке (нашла на запечной лавке, и даже с крышкой!) бульон сварить, а пока суд да дело с домом познакомиться. Хозяйство принять, так сказать. Видела я в сенцах лестницу с перильцами. И не какую-нибудь, а двойную: один пролёт ведет вниз, в подклеть, а другой, крутой и узенький, наверх, на чердак. Или подволок, как поправил меня Тимоха. Удобно, что ни говори, прямо из дома в хозчасть, а надо и на крышу залезть можно, не боясь поскользнуться на мокрых или обледеневших ступенях.

― Не боишься к болоту ходить? И вообще по лесу, ― поинтересовалась я, осторожно плеснув воду на лицо из оставленного на ночь корытца. Хоть и больно дотрагиваться до щеки, но гигиена наше всё.

― А чего мне бояться? Я все тропки окрест знаю и слышу хорошо. Чуть что, я на ветку. Там меня никто не достанет, даже если увидит. А с какой целью интересуешься, Василисушка?

Промокнула я лицо вчерашним рушником и посмотрела на себя в зеркало. Сей предмет меблировки я с гвоздя сняла (там не гвоздь, а целый железнодорожный костыль) и в горницу притащила. Пусть пока здесь побудет, над «раковиной».

Отражение в зеркале порадовало – вместо сине фиолетовой боевой раскраски, сегодня на лице цвела зеленовато-желтая побежалость. Такими темпами за неделю и следа от гематомы не останется. Разве что запекшаяся корка на виске еще долго будет напоминать о марш-броске по бурелому. Шрам останется наверняка. Ну, да я замуж не собираюсь, (тьфу-тьфу, Коленька родимый перед глазами встал, иудушка), мне красота без надобности. Кстати, надо бы завязывать с этими суффиксами.

― Тимофей Еремеевич! ― повернулась я к кошаку. ― Ты меня так не зови. Василиса я, без всяких там уменьшительно-ласкательных. На худой конец, можешь Васей звать.

Кот страдальчески закатил глаза.

― Так велик и могуч язык русский, пошто бы и не побаловаться?

― Как сказала, так и делай. Кстати, чем это ты с утра занимался? Песни что ли пел?

― Это не песни, а сказ, ― кот гордо задрал усы кверху. ― Сказы я сочиняю. Поэмы, всякие, баллады там.

Надо же, какие мы слова знаем.

Сказы… Это сказки что ли? И тут, что называется, меня озарило.

― Подожди, ― я даже на сундук присела от внезапной догадки, ― как ты там говорил, у какого-то дуба летом шарахаешься?

― Что значит, шарахаешься? Там дупло есть большое, в нем и живу. Жил.

Все-таки удивительная у этого кота мимика. Совсем не кошачья.

― А ты, случайно, ― осторожненько спрашиваю, ― по цепи не гуляешь? Направо, налево?

― По цепи? ― задумался кот. ― Не, не видал. Дуб тот огроменный, конечно, но цепи нету.

Н-да, не свезло. Я-то уже губенки раскатала на древнее золото. Отпилила бы хоть кусочек на первое время, а тут мимо. Хотя, чем бы я то золото пилила? Но все равно обидно. Я ж прекрасно понимаю - без денег будет моя жизнь здесь очень и очень незавидной. Где и на что я буду продукты брать? И не только продукты. Дрова те же. «Пятерочек» при царе Иване Васильевиче, как при сыне его Федоре Ивановиче, не было, зато крестьянский быт подразумевал свой курятник, как минимум. А также хлев со скотиной и надел земли, где пшеничку сеяли, растили, жали, а потом на мельнице мололи, как очень желанный максимум. Значит, семьи старались заводить большие, да и легче выжить многолюдной честной компанией. А я тут одна. И бартера у меня нет. А зима близка. Золотишко бы мне не помешало. Да что там золото, я бы и меди обрадовалась.

Посидела, не думая ни о чем, натолкнулась взглядом на закрытые рогожей оконца - небольшие, сантиметров сорок-пятьдесят в квадрате - до сих пор не удосужилась эти тряпки поснимать. Захотелось мне, чтобы солнышко в избу, чтобы веселее жить стало. Подошла к одному окошку, заранее готовясь лицезреть коричневатые слюдяные пластины или плёночку бычьего пузыря. Ну, как в школе учили. Отодвинула тряпку в сторону.

Если очень захочется получить самый настоящий когнитивный диссонанс, то пожалте в деревенскую избу шестнадцатого века. Я даже зажмурилась, и головой помотала. Но нет, обманом зрения здесь и не пахнет.

Стекло!

Да, пусть оно и в рамочке-оконнице, из геометрически соединенных тонких жестяных пластин. Да, пусть кусочки довольно мелкие, местами коричневые, местами зеленоватые. Да, пусть мутные. Но стекло! И таких окошек целых пять штук - три на одной стенке, два на соседней.

Я не поленилась, сходила в спаленку. Там окошко одно, но тоже стеклянное. Это что же получается, стекольные заводы (ладно, ремесленные мастерские) уже были?

А, собственно, чему я удивляюсь? Битва при Молодях случилась как раз во времена четвертого Ивана прозванного потомками Грозный. Наши доблестные штурмовики… пардон, древние стрельцы, помимо всяких копий и луков, какое оружие использовали? Пушки и пищали. Если историки не врут, конечно. А это, между прочим, добыча руд, металлургия, точная обработка металла. На чём вытачивали длинные дула для огнестрела, если данное действие и для моего родного двадцать первого века задача непростая? И ведь не одно-два! Этих пушек и пищалей столько наклепали, что продавали за бугор, в Данию, Голландию и разные Англии. А там, где есть металлургия, стекло хоть сбоку-припеку, хоть плохонькое, но варят. Получается, ой, дурють нашего брата, ой дурють. Нестыковочка, однако, с лапотной да посконной Русью получается. Или попала я совсем в другую Русь.

Но удивление удивлением, а никто за меня печь не растопит, вальдшнепа не ощиплет, не сварит, помои не вынесет… Короче. Делом надо заниматься, если выжить хочется.

Время пролетело быстрокрылой ласточкой в элементарных хозяйственных заботах до полудня. Только и смогла, пока бульончик из дичи кипел, спуститься в подклеть посмотреть на парочку стойл. Для коров, наверное. Рядом огороженный угол для курятника с насестами, широкие лавки для бочонков и разных коробов, корзин и мешков. Всё добротное и пустое. Разве что в одной корзине, подвешенной на поперечную балку, (от мышей, судя по всему), нашелся кувшин с растительным маслом, (каким, понятия не имею, но пахнет семечками), несколько плотных тканевых котомок с мукой, (кажется, ржаной), крупой, похожей на пшеничную, перловкой, гречкой. Всего по чуть-чуть, может по кило или два. Такое ощущение, что притащили эту корзину с припасами лишь бы отдариться. Видать, стырили чегось из моего дома, (уже моего!), да страшно стало.

Кусок сала, замотанный в несколько слоев холста и прогоркло воняющий, выкидывать не стала, не знаю почему - чуйка сказала авось пригодится. Берестяной туесок с солью, крупномолотой, с розовым оттенком­ обрадовал - где бы я ее сейчас взяла, даже такую горьковатую. Естественно, я ее лизнула, чтобы утвердиться в своей догадке. Калийная. На этом, пожалуй, и все припасы. И сухая трава по всему полу разбросана.

Пол, кстати, вовсе не земляной, а мощеный булыжником. Зато там, где должна обитать скотинка, сделан деревянный настил. Ровно посередине всего хозяйственного помещения четыре кирпичные стеновые опоры с арочными сводами как раз под печью, что на верхнем, жилом этаже. Промежутки между арками закрыты белёными известью глинобитными стенками. Этакая комната посередине подклетного пространства. Зачем она тут стало понятно, когда я открыла дверцу и заглянула внутрь.

Банька!

Правда, баней ее можно было назвать с натяжкой, скорее помывочной: маленькая каморка со скамейкой и шайками на ней, деревянный настил с широкими щелями, небольшая печурка с встроенным в одну из стен дымоотводом. Если я правильно понимаю, то вся подклеть этой печуркой прекрасно отапливается, только возникает закономерный вопрос: сколько же дров понадобится на зиму для двух печей – «верхней» большой и «нижней» маленькой, и где я их возьму?

Но эти мысли были вытеснены одним восхитительным словом из четырех букв. Обед!

Так прошел день, прошла ночь.

Потом еще день и еще ночь.

Дни сменялись ночами и летели один другого короче, одинаковые, незаметные за бытовыми хлопотами и привыканием к жизни без водопровода, газа, электричества и горячей воды из крана.

Бесконечный бег по кругу слился в один сплошной день сурка: поднимаемся на рассвете, топим печь, готовим пожрать, носим воду, греем, кое-как стираем отстоявшейся зольной водой старые тряпки, ходим в лечебно-разведывательных целях по заросшему мелким кустарником саду, бродим вокруг довольно большого «земельного надела» и вспоминаем родные шесть дачных соток, где всё было посажено с любовью и по правилам высокого сельскохозяйственного искусства. Потом вечеряем остатками обеда, и валимся от усталости на ставшую родной лежанку.

Но так или иначе, всему приходит конец.

В одно погожее утро, после того как я быстренько выскочила во двор ради посещения уборной и открывания наружных оконных ставен – одинарных, тяжелых, до которых нужно было дотягиваться забираясь на высокую завалинку – Тимофей Еремеевич вдруг заявил, что сегодня «Введение Во Храм Пресвятой Богородицы». Вот именно с большой буквы и провозгласил. И все свободные от неотложных дел граждане, кроме больных и сильно увечных, должны идти в церковь. С самого утра, где-то через час как рассветет и пропоют третьи петухи, надобно собираться на церковную службу.

Это он, типа, намекнул, что солнышко уже встало и петухи отпелись по расписанию.

— И как ты себе это представляешь? — остановилась я в замешательстве.

— Ну, тебе же Красавины юбки впору? И сапоги её почти новые ты нашла. Душегрейку тоже. Платок повяжи и иди.

То, что в сундуках оказалось довольно много приличной одежды, конечно, неплохо. Не только женской, кстати. И синяки на моем лице практически исчезли, разве что висок все еще был покрыт коростой. Но его действительно можно прикрыть платком.

А может, проканаю за сильно больную и увечную? Зачем мне в эту церковь идти, никого я там не знаю... Ладно, согласна, отмазка так себе. Просто боюсь. Очень уж неожиданно прозвучал кошачий совет.

— Туда обязательно идти? — уныло поинтересовалась я. Вроде как в древней Руси посещение церкви для широких масс не регламентировалось.

Кот деловито лизнул переднюю лапу.

— У тебя муки сколько осталось? — и смотрит на меня эдак сочувствующе. — А крупы? Я, конечно, добуду в лесу еще кого-нибудь, но скоро большой снег ляжет, трудно будет. Мне-то ничего, мыши в дом полезут, голодным не останусь, а ты, Вась?

Он давно так панибратствует. Стоило только супчиком и кашкой с ним поделиться, так Васькой и стала. Мол, общий хлеб преломили - почти родственники.

— А что делать? — от печали в моем голосе самой всплакнуть захотелось.

— Вот в храм сходишь, примелькаешься, по селу пройдешься. Тебя приметят, запомнят, если к кому потом подойдешь, гнать не станут. Ты ремеслу какому-нибудь обучена?

— Ремеслу?

— Ну, ткать, прясть, вязать, умеешь?

— Ткать… прясть? — окончательно растерялась я.

— Я чего спрашиваю. Ты здесь уже с десяток денечков обретаешься, а ни разу за прялку не взялась. Кросно в чулане стоит, ты на него даже не взглянула, лучину ни разу не зажгла. Не хочешь?

В доме есть чулан?!

М-да. Штирлиц провалил всё, что только мог. Какой наблюдательный кошак у меня, оказывается.

— Не умею, — я посмотрела Тимохе в глаза. Надо признаваться. Одно дело, что мое "нетрадиционное" поведение заметил кот, другое заметит не только кот. — Я не знаю, что такое кросно? Не отсюда я, Еремеич, из другого мира я. Так что не суди. Связать носки из готовой пряжи еще смогу, пошить из готовой ткани пошью, но там, где я раньше жила, всё машины делали. Механизмы, если ты понимаешь что это такое.

— Так я и думал, — мое признание кота почему-то не удивило, и, глядя на его реакцию, можно было решить, что попаданцев здесь, как собак нерезаных. — Очень уж ты заумно изъясняешься. Я и слов-то таких не знаю, какие ты, бывает, сказываешь. Поначалу думал блаженная, заговаривается. Но присмотрелся – нет, вроде, нормальная. А чем ты там, в своем другом мире занималась? Чем себе на пропитание зарабатывала?

Надо же, психотерапевт хвостатый.

И вот как, скажите на милость, объяснить средневековому говорящему коту, что такое геодезия и картография, спутниковое позиционирование, взаимодействие сложных технических систем с системами счисления пути. А самое интересное, на фига козе баян? Что из вышеперечисленного жизненно необходимо для элементарного выживания в деревне шестнадцатого столетия. Здесь, наверное, даже компас в диковинку. По крайней мере, в этой конкретной местности.

Мое молчание Тимофей расценил по-своему.

― Ничем, значить, ― сделал он, в общем-то, правильный вывод. ― Потому я и говорю. Походи, поспрашивай, может, кому чего постирать надо или там, коровник убрать. За пару другую яишек, или курочку захудалую. Или полбы отсыпят в суму, тоже дело.

― Подрядный наем предлагаешь?

Куда ни посмотри, прав мой служивый, других вариантов пока нет. Так или иначе, а придется подряжаться к кому-нибудь на работу. Времечко-то тикает.

Что ж, на всякие церковные службы я никогда не ходила, человек я, скажем так, маловерующий, в церкви если и захаживала, то только поглазеть или за компанию. Но надо так надо, Тимофей Еремеевич плохого не посоветует. Надеюсь.

Если очень трудно ждать))) следующей главы, то можно почитать вот это -https://author.today/work/74370. Законченный цикл из четырех книг. Приключения, магия и настоящая дружба. Ничего лишнего, одним словом.

Глава 5

"Говорят, если не знаешь, что делать, делай шаг вперед. Некоторые советуют стоять на месте. Кое-кто тихо отошел бы в сторону. А если вперед страшно, на месте глупо, в сторону поздно?"

Как я к той церкви добиралась рассказывать не рассказать. Держала ориентир на голубенькие купола, петляя по проулкам и улицам после того, как прошагала через мост. Мост мне понравился – на бревенчатых быках-опорах, бревна с меня охватом, настил плотно обшит толстыми досками, и ширина метра три - телега или еще какая повозка запросто проедет. Даже перильца есть. А вот тротуары не понравились совсем. Вернее, их полное отсутствие.

Не я одна топала сейчас вдоль заборов. Тетки друг перед другом, видимо, хвастаясь, щеголяли в нарядных душегреях, мехом и бисером обшитых, в юбках красного, канареечного, а то и синего цвета, платках расписных цветастых или белых поверх высоких шапочек, тоже разукрашенных. Красиво, конечно. Наверняка подоставали бабоньки такие сокровища из загашников для «выхода в свет». Дядьки да парни тоже себя не обделили, нацепили тулупчики да полушубки поновее, попонтовее, сапоги сафьяновые до колен, на головах мурмолки с узорами петушиными лихо сбитые на затылок. Все солидное, теплое, хоть морозец по утру не сильный давил. Где-то градусов пять. По Цельсию, разумеется.

Только рановато я порадовалась зажиточности местных селян. Ближе к церкви, начали встречаться люди попроще. Прям, как я. Не такие яркие юбки, не такие качественные тулупы, шапки старенькие, платочки просто повязаны поверх головы без этих выпендрежных кокошников. А кое-кто притащился в латаном рванье да в лаптях, подвязанных кожаными поршнями. От таких юродивых большинство сторонилось, как от чумных.

Пару раз меня обогнали легкие таратайки, пришлось отскочить чуть ли не вплотную к забору, а мужички на этом, по всем признакам расточительном транспорте чуть шеи себе не свернули. Ну, как же! Новая физиономия по селу идет. Бабская.

Меня же от такой неприкрытой любопытствующей простоты бросило в озноб. Вдруг узнает кто, еще здороваться полезет, или чего похуже. Тимохины уверения, что моя физиономия совсем не подходит под местный типаж, что в этом селе меня точно никто не знает, и что могут даже за половчанку принять, не утешали. Конечно, с учетом того в каком состоянии и сколько времени я тащила свое избитое тельце от злополучного места в лесу, до Красавиной избы километров шесть. Плюс минус. "Всесведующий" кот сказал, что не знает этого места, наверно, оно за пределами досягаемости его любопытной натуры. Не могли же мои несостоявшиеся убийцы переть мою тушку так далеко, да еще и через бурелом. По крайней мере, точно не из этого села. Но все равно, нервишки от любопытных взглядов трепыхаются, знаете ли.

А немало народу пришло к церкви. Может сотни три или того больше. С детьми, со старухами и стариками. Часть приехала на телегах и кибитках, видимо, с дальних деревень, и «парковала» своих лошадок на площади возле храма ­– монументального, с высоченными белыми стенами под медными куполами. "Чешуйки" старой меди, тронутой коррозией, издалека казались покрытыми бирюзой да синью, раскрашивая маковки с крестами в небесные цвета.

И вот вся эта толпа - говорливая, молчаливая, улыбчивая, высокомерная, растерянная, хитрая, простодушная… всякая - стремится попасть внутрь. Проповедь и песнопение послушать, новомодную свечку из воска поставить. Словом, себя показать, на других посмотреть. Да тут народу, считай, уже не село, тут уже целый посад – маленький городок-пригород!

Свечку мне купить было не на что, проповедь священника, что речитативом заливался у иконостаса, слушать не интересно, все равно понимала только отдельные слова, а смотреть на коренастого белобрысого боярина стоявшего с парой молодых откормленных молодцев по бокам и женщиной с гордо поднятой головой чуть позади него, скучно. Краем уха подслушала уважительно-боязливые шепотки, что, мол, не побрезговал посадник царский, «боярский сын первой статьи» Злобин Иван со всем посадским людом моление отстоять. Да еще и с семьей приехал. От, ведь какой душка.

Мне надоело, и я покинула сборище. Физиономия моя засветилась, косые взгляды я на себе поймала - не раз и не два - считай первая часть задания выполнена. Возвращаемся назад. А это, если судить по моим подсчетам, чуть больше двух километров. Верст. Две версты. Надо привыкать к старой метрической системе. Иначе брякну что-нибудь где-нибудь ненароком и выйдет оно мне боком. Ух, стихам заговорила. Конечно, четыре версты в день для молодого организма не расстояние, но мои потрепанные внутренности в норму еще не пришли, поэтому надо сваливать отсюда побыстрее.

Обратную дорогу я шла другими улицами. И нет, топографическим кретинизмом я не страдаю, могу определить короткий путь и выйти в нужную точку где угодно и когда угодно. Но. У меня же есть цель - найти работу! Значит, следует обойти как можно больше дворов, а учитывая собственное состояние - слишком долго ходить тоже не резон. Не получится с подработкой, так хоть разведку местности проведу.

Первым местом, где я решила попытать счастья, было довольно зажиточное по виду подворье с открытыми воротами, где упитанный мужичок характерного купеческого поведения топтался у телеги, доверху груженной мешками. Точнее, он что-то выговаривал возившемуся с этими мешками работнику, с невозмутимостью шкафа не обращавшему внимания на хозяина.

Я подергала воротину, стукнула в нее кулаком пару раз.

— День добрый, гражд… э… православные! — вякнула я, чем тут же удостоилась недоверчивых взглядов. — Можно с вами поговорить?

Они переглянулись, а я сообразила, что обратилась на «вы». Вот они и решили, что к обоим.

— Чего тебе? — «купчишка» просто фонтанировал недовольством.

— Работы не найдется? За малую… мзду, — об этой «мзде» вспомнила в последний момент и, кажется, к месту. Мужик осмотрел меня с ног до головы, но просьбе поговорить внял.

— А ты проходящая что ли? — крякнул он, потянувшись широкой ладонью к затылку, и направился ко мне. — Клянчишь чегось?

Наверное, слово «клянчишь» в шестнадцатом веке было расхожим, и я решила не обижаться.

— Я работу ищу. Полы там помыть, постирать, в хлеву прибрать.

— В хлеву говоришь? — задумался он, вглядываясь в мое лицо. — Не видал я тебя раньше-то. Откель будешь? Не Семеновских ли погорельцев? Они, что твои тараканы ужо расползлися.

А вот и первая проблема. Ожидаемая, но не проработанная. Ведь понятно же было, чем станут интересоваться в первую очередь. Почему бы заранее не продумать ответ? Эх, задним умом все мы крепкие.

Но придумывать мне ничего не пришлось, не успела.

— Это с кем ты там лясы точишь?!

Громкий и визгливый голос заставил «купчишку» забегать глазками, а от крыльца, с неумолимостью пушечного ядра, к нам уже катился колобок в юбках.

— Кто такая?! — обладательница луженой глотки оказалась прямо передо мной, уперев руки в боки, но ответ мой слушать не стала, развернулась к мужичку. — Ты что ж это кобель блудящий, до чего дошел! Уже каждую побирушку привечаешь?

Вот вам и мужское доминирование и всякие «домострои» в былые времена. Тут тебе, не сходя с места, и «пасть порвут» и «моргалы выколют» пухленькими пальчиками. Но неожиданно «купчишка» осмелился за меня заступиться. Заметил, наверно, мою насмешку, хоть я и постаралась ее скрыть.

— Мила, не ори. Девка, вот, прибраться в хлеву просится. За хлеб, за чешуйку.

— Не нуждаемся! — пышка чуть ли не плюнула мне в лицо. — Сопрешь еще чегось, и догоняй тебя не знамо где. Иди отседова, нищенка!

— Я, кажись, ее за мостом видал, — вдруг негромко вклинился в нашу интеллектуальную беседу подошедший работник. — В Красавином доме приютилась. Намедни дымом оттуда несло.

А вот и очевидец нарисовался. Не зря Тимоха говорил, что вскоре все узнают, что в «ведьминой» избе кто-то живет. Только каким боком мне это выйдет?

Но расстраиваться, кажется, рано. Моя оппонентка на несколько секунд остолбенела, и я впервые в жизни увидела, как может яркое, розовощекое лицо мгновенно побледнеть. Точнее, стать просто белым. До голубизны.

— …а… — губы у крикливой бабенки затряслись, и вдруг скривились так жутко, будто пытались изобразить улыбку, но от страха не получалось. ― Дашка!!!

От ее вопля мы все трое присели.

Дал же бог голосочек. Прямо-таки ангельский. Трубный.

― П-погоди ч-чуток, я с… с-соберу, ― пролепетала она, обращаясь ко мне со странной смесью угодливости и испуга, и гоночным болидом рванула к дому. На крыльце оглянулась, зачем-то присела в неловком «книксене», смяв пышные юбки, и скрылась за дверью.

Это сейчас чего такое было?

― Так ты… ― сглотнул не менее бледный «купец», ― давно живешь… чтоль?

И правда, сколько же мне годочков, если прикинуть?

― Да лет двадцать по свету хожу? ― ответила я, припомнив отражение в зеркале.

Видимо, «купчишка» совсем не этого ответа ждал, но докапываться до моего житья-бытья не стал, только заморгал ресничками. А работник, бородатый молодой парняга, за его спиной неожиданно мне подмигнул.

Хм, и как это понимать?

― Имечко свое не назовешь? Меня вот Феофаном звать. Агаповичем по батюшке. Овчаровы мы, ― представился мужичек и зачем-то добавил. ― Торгуем… помаленьку.

Неплохо, если дело до имен дошло. Наверно, крутая была дамочка старая хозяйка моего дома, если одно ее упоминание вызывает неконтролируемый перепуг на ровном месте? Не у всех, правда. Разобраться бы с этим надо, Еремеича на информацию потрясти.

― Василиса я, ― ответила спокойно.

― А по батюшке?

― Обойдусь.

Хлопнула дверь, и к нам на четвертой повышенной подлетела раскрасневшаяся «купчиха». Эк, ее развезло-то на эмоциях! Была белая, стала красная. Так и давление подскочить может. А нитроглицерин еще не придумали.

― Вот! ― запыхалась она, протягивая мне небольшую корзинку, накрытую неотбеленным полотенцем. И противно залебезила. ― Прими подношение, не побрезгуй, соседушка. Зла не держи только. Век благодарить буду.

Она резко толкнула мужа локтем в бок.

― Да-да, Василисушка, век будем того...

И этот туда же - «Василисушка». Мода у них, что ли, на всякие «сушки»? Однако на подарки я не напрашивалась.

― Я бы отработала… ― начала открещиваться от подношения.

Просто слово «нищенка» хлестануло по самомнению, почему-то захотелось доказать обратное. Давно перестала кому-то что-то доказывать, а тут зацепило. Но эти двое не на шутку перепугались и чуть ли не в один голос затараторили:

― Почто обижаешь… От чистого сердца... То малость такая… И не надо нам, у нас вон работников полно, ― «купчишка» отвесил уже откровенно давившему лыбу парню увесистую затрещину. ― Чего бы не помочь соседям-то… Ты вон как отощала… Ой, нет… В теле ты, но с кем не бывает!

Мне от их дифирамбов натурально захотелось сплюнуть. Взяла корзинку, поблагодарила, даже поклонилась (не очень низко) и пошла. Ну их к лешему, голова от их фальшивых улыбок разболелась.

Дальнейшее мое передвижение по заречной стороне (так звалась эта часть села) настроения не добавило. Дома хоть и стояли все ладные и основательные, и земельные наделы под них большие - что называется, сколько захотел, столько и отмерил - большинство хозяев ушли в церковь или просто не открывали незнакомой прохожей. А стоять и слушать собачий брех, да пока меня разглядят из-подворотни, желания не было. Вот и тащилась я с корзинкой по улочке, спускавшейся вниз, к мосту, и вертела головой по сторонам, разглядывая спускающиеся за заборы ветки яблонь и вишен, калиновые да сиреневые кусты, облетевшие и прикрытые легким снежным пушком. Снега за время моего короткого обитания в этом теле выпало мало, голая земля еще проглядывала в колеях, благо хоть подмерзла и не чавкала под ногами.

Характерный металлический перезвон я услышала за пару огородов до моста. Неужели, кузня? Кузнец работает в праздник?!

А молотили так яростно и звонко, что, плюнув на гудящие ноги, я пошла на звук. Любопытство, говорят, кошку сгубило, но ковальный сарайчик с пристройкой я высмотрела. Как и положено, одна стена большой плавильной печи снаружи, фундамент на крупных булыганах, остальное кирпич - старый, потрескавшийся. Сама «мастерская» обшита узкими досками, грубо обмазана глиной, а из трубы валит серо-бурый дым.

Не айс обстановочка, если честно. Бедненько для коварного повелителя огня и металла.

Стукнула пару раз в покосившиеся ворота, особо ни на что не надеясь. Уж если мастер сам себе ворота починить не в состоянии, то фиговый это мас…

― Чево надо!?

Кудлатая, бородатая голова выглянула из приоткрытого дверного проема.

― Мне бы работу, ― пискнула я. И скорее всего, обрадовалась бы, прогони меня эта голова прочь. Но кузнец вылез из дверей весь: поверх драных штанов и кафтана замызганный кожаный фартук в саже и опилках, на ногах чуни.

― Какую?

Похоже, я ошиблась. Лицом повелитель кувалды оказался молодым, с хмуро сведенным бровями и непонятной обреченностью в глазах.

― Ну… ― попятилась я, ― …постирать там, убрать…

― Постирать? ― кузнец смотрел мимо меня, словно мучительно пытаясь что-то вспомнить. И вдруг, махнул рукой в сторону избы, находившейся в десятке метров от мастерской. ― Идем.

Не дожидаясь, пока я самолично оттащу воротину, (калитку не нашла), и войду во двор, он решительно двинулся к крыльцу. Причем, не оглядываясь. Открыл дверь и скрылся внутри.

Назвался груздем, полезай в кузов, так кажется? Я с опаской, стараясь сильно не топать, поднялась по крылечку и вошла в дом. И поняла, что стараюсь абсолютно зря. Плач, даже не плач, а натуральный рев младенца ударил по ушам. Где-то сбоку что-то упало, раздалась сдавленная ругань и в полутемной прихожей моему взору предстала картина большого корыта и охапки чего-то холщового в руках кузнеца.

― Вот, ― сообщил он мне. Поставил корыто на скамейку, свалил в него тряпки. ― Вода тут, в ведрах. Мыло сейчас достану.

Полез куда-то в темный угол.

Мыло?

― На, ― сунули мне в руки темно-коричневый кубик.

Честное слово, натуральное хозяйственное мыло, практически родные «семьдесят два процента». И пахнет соответствующе. Только размером слегка поменьше. Кажется, я много чего не знаю о шестнадцатом веке в Русском Царстве.

Я залипла, глядя на этот кусок. И видимо, пялилась на него слишком долго, чем привлекла ненужное внимание.

― Не по нраву чегось? ― кузнец еще больше сдвинул и без того нахмуренные брови.

― Нет… то есть по нраву, да, ― опомнилась я, и чтобы отвлечь его от моего удивления, улыбнулась, пытаясь перевести разговор в другую плоскость. ― А чем это дите обижено, что так плачет?

Честное слово, не имела в виду ничего плохого. Но желваки на скулах мужика заиграли, глаза расширились и заблестели от влаги.

Не поняла, он что, всплакнуть пытается?

Бабе зареветь, как воды напиться. Но если плачет мужчина, да еще и вот так... Для меня всегда было жутко смотреть на подобные вещи. Какая уж тут стирка.

― Что случилось? ― отложила я коричневый кусок в корыто.

Не знаю, может, ему действительно было настолько хреново, может, мой вопрос зацепил последнее, на чем держалось его самообладание, но он крепко зажмурился и прошептал:

― Третий… ― кадык заходил на горле, ― …третий… сын… помирает.

Помирает? В смысле?

Ешкины коты, да в прямом! Шестнадцатый век - детская смертность без педиатров, антибиотиков, машин скорой помощи и телефонов, наверняка, процентов под пятьдесят!

Первым моим намерением было заорать на лохматого верзилу, чтобы срочно набирал ноль-три, ну, на худой конец «сто-три». В следующую секунду опомнилась - какие, к бесам, «сто-три», какое набирать?!

― Что с ребенком? ― спросила резко, требовательно, даже зло, но кузнец этого не заметил.

― Дрищет третий дён, ― нервно поджал губы.

― Сколько ему? Э… родился когда?

― На Ильин день.

Если бы мне это о чем-то говорило. Но, кажется, такой церковный праздник в конце лета.

— Какашки коричневые?

Он неуверенно кивнул.

— А живот большой?

Снова кивок.

Вообще-то, спрашивала я не просто так. Уж больно симптомы классические для «младенческой» медицины. Плавали, знаем. Все-таки двоих вырастила.

Кузнец посмотрел на меня пристально и вдруг схватил за плечо.

― Ты можешь? ― черт, больно, между прочим. Пальцы у него из железа что ли. ― Выходить можешь? Помоги! Богом прошу.

А меня как по башке стукнуло. Ты что творишь, Васька? Ты не врач! И даже не медсестра. Он ведь теперь не отстанет, того и гляди на колени бухнется. Дите ведь так и продолжает орать, пока мы тут лясы точим.

И точно, у мужика коленки начали подкашиваться, еле успела поймать его за подмышки.

― К врач… к знахарке ходили? ― пыталась я найти пути отступления. ― Есть же в селе бабка?

Он кивнул так быстро, что лохмы вверх взметнулись.

― Они Любаве сначала говорили, кормишь плохо. А после первенца твердят, что порча на ней. И идти к нам не хотят. За кузнеца, говорят, вышла, пусть теперь мается.

Естественно, куда ж без порчи. Без нее никуда.

― Они? У вас их что, много? Знахарок, в смысле.

Но, видимо, в его голове мой вопрос не был значимым, он его просто проигнорировал и снова взмолился:

― Хоть глянь. Хуже… не будет. Христом…

― Пошли, ― плюнула я. ― Где руки вымыть? И телогрейку снять.

Молодая женщина, тихо всхлипывающая у подвешенной к потолку колыбели, кинулась на меня кошкой, стоило только попросить вынуть ребенка и распеленать на скамейке. Жар, так звали кузнеца, еле успел ее поймать и оттащить, схватив за пояс.

― Тише, Любавушка, ― гладил он ее по голове, ― некуда нам идти, пусть она посмотрит Ждана. Пусть.

Похоже, он не сколько её, сколько себя успокаивал. Только мне их милования были до лампочки. Распеленала я тряпки, в которых дите орало не переставая, обратила внимание, что лежит пацан, по сути, в дерьме, но ругаться за нерадивость на молодую мамашу не спешила. Желто-коричневая слизь была совсем свежей, значит, ее еще не успели увидеть. Живот младенца вспух и, судя по звукам, газообразование там шло реактивное, но кожа, слава богу, была пусть и бледной, но не желтушной. Зато температура у него, однозначно. Не сильная, но ощутимая

Кишечная инфекция, элементарное и страшное в этом веке заболевание. Особенно для маленьких детей.

Осторожно пощупала правое подвздошье малыша, реакции не последовало, пацан даже притих. Поводила ладонью по пузу, чуть надавила – тишина. Ладно, смотрим дальше. Пробежалась пальцами под ребрами, погладила место желчного пузыря – молчание. Пупок – молчание. Кряхтит и пялится на меня невероятно синими глазами. А мне удивительно стало. Я как-будто почувствовала внутренности человечка. Будто увидела их. Так интересно, где какая кишочка сузилась, где какая петелька надулась. Я почувствовала, как захлебывается кислотой маленький желудочек и как по тонюсеньким сосудам толчками бьется кровь. А малыш молодец, сопротивляется болячке изо всех сил.

Обвела взглядом горницу, какую-то захламленную, неприбранную.

― Кипяченая вода есть?

Любава, отпихнув мужа, сорвалась с места к печке, схватила кувшин и подскочила, протягивая всю посудину.

― Да не мне, ― отметила про себя такое рвение, ― чашку кипятком ополощи и налей туда. Надо мальца чистой водой напоить. Поможешь?

Что-что, а соображалка когда надо у мамочек работает не хуже компьютера. Молодка умудрилась сделать все, что я сказала за считанные секунды. Вместе мы влили мальчишке две ложки теплой жидкости. Я снова погладила его живот, чуть массируя и чувствуя, как под моими пальцами стихает жар и воспаление. Странные ощущения. Вроде ничего особенного, но словно что-то вытягивается из моих рук. Вообще из меня. Что-то мне самой очень нужное и этого нужного мне самой мало. Неприятненько как-то.

― Вот что, уважаемые, ― я прямо почувствовала себя Антониной Сергеевной, педиатром моих оболтусов, которая гоняла меня из-за них, как сидорову козу, ― слушайте и запоминайте. Кипяченую воду сегодня давать по ложке каждые полчаса. Само-собой ложка должна быть чистой, в кипятке мытой. До вечера совсем не кормить пацана…э… Ждана, только водой поить. К вечеру взять кору дуба, покрошить, немного подсушить на противне, насыпать одну полную ложку в… вот в такой кувшин. Залить крутым кипятком, остудить и уже давать вместо воды всю ночь и весь следующий день. Титьку дать вечером можно. Кашами его кормишь уже?

Любава похлопала глазами, потом поняла, что этот вопрос я задала ей и мотнула головой, мол, кормлю, (ну да, ей же сказали, что она ребенка плохо кормит).

― Со своего рта? В смысле, жвачку даешь?

― А как по другому-то?

― Растолки в чистой ступке, но сама не жуй. Но пока, день-другой кашей не корми. Поняла? Дальше. Смотри, как надо ему животик массир… гладить. По часовой стрелке от пупка по спирали…

Говорю и замечаю, что оба глядят на меня как на говорящего попугая, открыв рот.

― Иди сюда. Ладони давай. Вот так вот положи на живот. Пальчиками вот так нажми, вот так проведи. Ели кряхтит, пусть кряхтит, он сам понимает, где и как ему нужно потерпеть. Всё поняла?

Любава закивала как умная лошадь молча, видимо, не в силах справится с эмоциями.

― Яблоки в доме есть? Зеленые? Запеки. Как сын немного поправится, будешь давать по одному печеному яблочку в день. И почаще выноси мальца из дома, путь свежим воздухом дышит. Замотай до носа потеплее и выноси. Повторить сможешь, что я сказала?

Она повторила. Почти дословно. А чего я удивляюсь, в этом времени грамоте мало кто обучен, читать, а уж писать и подавно не умеют. Поэтому память у людей цепкая, глубокая, они с лету стараются всё запомнить, ведь «дважды обедню не служат».

Я со скрипом встала со скамейки.

― И еще. Как соберешься кормить молоком, титьку мой. С мылом. И вообще, вычисти дом со щелоком, полы, лавки, стол, да всё что сумеешь, а то смотреть на ваш бардак противно. Руки тоже мой с мылом. Всегда! И вообще, мойтесь почаще, граждане родители. Хоть в тазике. А тебе Жар не мешало бы подстричься.

Устала я, раз во мне воспитатель проснулся. Забыла, где нахожусь. Да и вроде ничего не делала, а как будто пресловутый «вагон» разгрузила. Аж, пошатывало. Нет, к лешему подработку эту, пойду-ка я домой.

Развернулась на выход, оделась никем не останавливаемая… Остановимая… Остан… Короче, взяла корзинку и пошла.

Кузнец догнал меня у ворот. Перегородил дорогу и поклонился до земли. Я чуть не подпрыгнула от неожиданности.

— Благодарствую, — выпрямился, губы задрожали, — мы тебе теперь должны по гроб…

— Так, стоп, — пришлось его перебить. — Никто ничего мне не должен. Ясно? Пусть твой сын сначала поправится, потом будешь словами раскидываться.

Ох, уж этот шестнадцатый век.

— Ты всё равно скажи, чем… заплатить, — смутился он.

Об оплате я как-то не подумала. Забыла. А собственно, почему нет? Работу я выполнила, правда не ту, на которую подряжалась. Да и кузнецу с женой спокойнее будет, если они хоть что-то мне дадут.

— А мыла у вас много?

— Мыла? — Жар удивленно почесал бороду — Мыло есть, как не быть. Я вчерась на целый ансырь сварил.

— Дай мне половину? И будем считать, что за работу ты мне заплатил. Ага?

Он озадаченно поморгал, потом сорвался с места и понесся в дом.

Ладно, подожду. Передохну, а то что-то слабенько мне. Ножки подкашиваются, пальчики трясутся и... хочется «на ручки и шоколадку». Хихикнула сама себе - где наша не пропадала? Выживу.

Кузнец отдал мне всё куски мыла, какие у него были. Сказал, что завтра сварит еще, потому что теперь надо мыться каждый день. Вот и славненько.

А я, обрадованная внезапно свалившемся на меня богатстве в виде шести характерно пахнущих брусочков, в предвкушении помывки заспешила домой. Как мало человеку надо для счастья.

Граждане читатели! Не стесняемся, жмем на сердечки, пишем комментарии и, вообще, спасибо вам за то, что прочли главу!

Глава 6

"Голограмма - это оптический клон реально существующего объекта"

Тимофей встретил меня на крыльце. Корзинка в моей руке сразу же вызвала нешутейный кошачий интерес, и до того момента, пока я снимала в сенцах сапоги и душегрейку, пока дочапала до стола и, наконец, поставила на него свою ношу, кот вертелся рядом так, что у меня закрались подозрения, а не положила ли мне «купчиха» флакон валерьянки. Но нет, в корзине лежало шесть штук яиц, скорее всего вареных, небольшой шмат сала, завернутый в чистую тряпицу, крынка сметаны и три пирожка с мужскую ладонь каждый. Правда, с какой они начинкой не поняла.

Кот вертелся, оттаптывая мне ноги, и не замолкал ни на секунду.

— Вот видишь, я правильно посоветовал! А за что тебе такое богатство отвалили? М-м, рыбкой пахнет. Дашь попробовать? А у кого ты всё это добро заработала? А когда? А деньгу просила? А…

Честное слово, лучше бы просто мявкал.

Я отломила половину презентованного пирожка, положила кусок в персональную кошачью плошку, и взялась растапливать печь. С позавчера не топилась. Дом держал тепло хорошо, да и сама «барыня-печка» остывала долго. Видимо из-за этого к ней и была пристроена дополнительная топка для кухонных надобностей – что-то отдельно разогреть да вскипятить.

Когда дрова хорошо разошлись огнем, прикрыла заслонку, сняла платок с головы и подошла к зеркалу. Ну что сказать, повезло, что платок не съехал и не развязался пока я по селу шлялась. Сукровица из-под корки на виске едва не промочила ткань. А это плохо. Мало ли как на пропитавшийся кровью платок отреагировали бы все те, с кем я общалась. Неизвестная девка с раной на голове, это же очень подозрительно. А то, что неизвестная - факт. Купцы Овчаровы меня не опознали, а уж кому как не торгашам знать всех живущих в селе. Вывод простой – бывшая хозяйка этого тела не местная, как и утверждал Тимоха.

Промокнула рану все тем же платком, зачерпнула в кружку кипяченой воды из чугунка, отломила от пирожка кусочек, и, почти не чувствуя вкуса, сижу, жую. Поглядываю на бутыль с Красавиным зельем.

Пить я его перестала на пятый день. Жидкости там осталось еще половина, но я все равно решила сэкономить. И кажется, зря. Судя по всему, здешняя медицина ограничивается сглазом, порчей и прочей ерундой. Может, и есть люди знающие всякие травки-муравки, но где мне их сейчас искать? Да и платить за работу нечем, а изничтожить свою немощь надо.

В общем, сложила я остатки еды обратно в корзину, накрыла холстинкой и вынесла в прохладные сенцы. Глаза слипались. Какая уж тут помывка, еле ноги волочу. И ноги сами, практически без моего на то согласия, повернули к лавке. Завтра помоюсь. Кое-как скинула с себя одежонку и уснула, кажется, даже не донеся голову до подушки.

Не знаю, что меня разбудило посреди ночи, не то ветер, разыгравшийся на улице, не то треск поленьев в печи, но открыла я глаза и решила, что продолжаю спать. Потому что в центре горницы плавал еле светящийся синим светом силуэт.

От легкого голубоватого дымка вокруг женской фигуры шел холод, и я, поплотнее укутываясь в одеяло, отвернулась к стенке. Закрыла глаза - ну, хочется этому глюку плавать, пусть плавает, лишь бы хату не выстудил.

― Вот невежа! ― раздался едва слышимый недовольный шепот. ― Я к тебе пришла, пошто задом повернулась? В моем доме живешь, а вежество не выказываешь.

Глаза открылись моментально.

В доме кто-то шарится? Ворье? Грабители? Или меня все-таки выследили мои несостоявшиеся убийцы и пришли в ночь закончить дело?

Я развернулась с такой скоростью, что чуть с лавки не грохнулась. А единственный нож, полуржавый и сточенный до состояния плоского шила, лежит преспокойненько на полке.

Прислушалась. Вроде, нигде, никого, ничего. Только марево призрачной фигуры в воздухе замерцало ярче.

Очень качественная три-де проекция полупрозрачной женщины необыкновенной красоты, пусть даже в годах, с косами, обернутыми вокруг головы, одетая в длинный сарафан, висела привидением в двадцати сантиметрах от пола. И грозно сводила брови.

Призрак? Настоящий? Нет, призраков я не боюсь. Потому что я их ни разу в жизни не встречала. И, наверно, надо начинать трястись от страха, а не вылупляться с открытым ртом на странную гостью, но вот не трясется ничуть. Уж не хозяйка ли дома, Красава, сюда пожаловала? Но почему в таком виде? Хотела ты Василиса, познакомиться с владельцами «усадьбы»? Как говорится, бойтесь ваших желаний.

А женщина с не меньшим интересом разглядывала меня.

― Как есть дурында, ― сделала она неожиданный вывод и разочарованно цыкнула. ― Не будет толку. Видать, только и может, что зенки лупить да рыбьими губешками хлопать.

Не поняла, это она про меня что ли? Это у меня-то губешки рыбьи? Дамочка берега совсем попутала?

― На себя посмотри, старая, ― возмутилась я, — ни кожи, ни рожи, один дым.

Думала, что эта ночная голограмма зашипит от злости, но женщина внезапно рассмеялась.

― Слава те боги, огрызается, — зашуршал ее смех по углам. — Может и получится что-нибудь путное. Как звать-то тебя, нахалка? Имя-то у тебя имеется?

Вот не хотелось ей отвечать, спесивой такой, но интересно стало, что ей от меня понадобилось?

― Василиса меня зовут. И никак иначе. Только, вы бы представились как положено. Честь по чести, ― не удержалась я от шпильки, ― невежливо с вашей стороны первой вопросы задавать. Не я к вам, а вы ко мне пришли.

― Василиса, значит, ― мою «шпильку» она даже не заметила, ― царственная стал быть… Ладно, пойдет.

Что и куда пойдет я не поняла, но уточнять не стала, а призрак несколько мгновений молчал, с какой-то тоской оглядывая комнату, печь, двери, ведра у печной лавки, Тимофея, дрыхнущего на сундуке, иконы в «красном» углу…

Я наблюдала за фантомом с возрастающим интересом. Это в самом деле привидение? Привидение от слова "привидеться", а значит я все-таки продолжаю спать, или как?

― Ну, слушай тогда, — вперился призрак в меня прозрачными глазами. — Меня здесь все Красавой зовут. Звали. И изба эта моя. Была. Но раз уж она тебе открылась, значит, тебе тут и жить. Место это особое, здесь межа проходит, а изба - застава. Тебе ее теперь держать. Будешь стараться - она тебе сама помогать станет. А мне уходить пора. Как только сгину совсем, все мои печати спадут. Свои поставишь. Иначе долго здесь не проживешь, сожгут.

― Печати? А…

― Не перебивай!

Может все-таки сплю? Разве бывают орущие фантомы?

― Моё время выходит, тяжко болтать тут с тобой. Сила в тебе, как я гляжу, проснулась, да пока не больно её много. Придется умом брать, коли он у тебя имеется, конечно, ― она вздохнула и спросила с легким презрением в голосе. ― Грамоте хоть обучена?

Я нарочито широко улыбнулась и снова подпустила ехидцы в голос.

― Диплома государственного университета достаточно?

― Речи мне твои непонятны, но, если насмешку себе позволила, значит обучена, — Красава удовлетворенно кивнула. — В подклети, под настилом, найдешь лестницу в подполье. Спустишься, всё сама увидишь. Там многое тебе пригодится. Но за просто так не оставляю, дело сделаешь… ― ее глаза полыхнули зеленью. ― Поклянись, что мои косточки в лесу найдешь, сожжешь и по ветру над рекой развеешь!

Свечение фигуры начало затухать, истаивать в воздухе.

― Эй-эй, ― замахала я руками. ― За информацию благодарствую, но не давите мне на совесть! При всём уважении, где эти ваши косточки искать?! Лес-то огромный, ешкин кот!

― Вот у него и спросишь.

― У кота?

― У леса!

― …э…

― Не бекай! Клянись!

Вот же узурпаторша на мою раненую голову.

― Ну, клянусь, если вам так хо…

Всё. Исчезла. Что называется «вы приехали, ваш путь окончен».

Нда-а… Мало мне было своих проблем, на тебе, Василиса, добавки, и постарайся не обляпаться. Защити дом, или место под домом... печати, опять же, какие-то. Потом найди то, не знаю что, не знаю где, и не сдохни в процессе… Интересно, а почему, имеющий такой хороший слух, (по его уверению), кошак даже ухом не дернул, пока я тут клятвы раздавала? Похоже, и правда сон, иначе Тимоха обязательно бы проснулся. Видно, переоценила я свои силы сегодня, моя тушка к подобным забегам по сельской местности еще не готова. Зарядку что ли по утрам начать делать.

Утро принесло непогоду. Завьюжил, завыл по-волчьи ветер, неся хлопья снега, засыпая дороги и тропинки, бросаясь пригоршнями в закрытые ставни, и они слегка похлопывали о бревенчатую стену. Сумрак в горнице навевал тоску, наверно поэтому спала я долго и поднялась разбитой. Организм явно не отдохнул нормально, опять пошла сукровица из раны на виске, заставив плюнуть на экономию и хлебнуть Красавиного зелья – кроме меня, некому здесь ни воды принести, ни дров, а значит болеть мне никак нельзя.

Тимоха, судя по звукам гонял мышей в подклети, и я не стала его дожидаться. Кое-как умылась, позавтракала вчерашней кашей, запила кипячёной водой единственный оставшийся в корзинке пирожок. Куски мыла, лежащие на припечье, разделила, положила один рядом с «умывальником», остальные сгребла в торбу и поплелась из горницы в прохладные сенцы – хочу спуститься в помывочную и оставить мыло там.

За привычными действиями ночной визит забылся, утратил значимость и был признан попросту сном. Но червячок любопытства все же грыз мозг, и вытащить его можно было лишь убедившись собственными глазами, что разговор с привидением - плод моего богатого воображения.

Спустилась по лестнице в густой сумрак подклети, положила на одну из многочисленных полок торбу с мылом, огляделась. И где тот настил, который надо поднять и найти вход в погреб.

— Забыла чего? — кошак чертиком из табакерки выскочил передо мной.

— Подполье ищу, — заторможено откликнулась я. — Он, вроде бы, должен быть под настилом. Под каким непонятно.

— А с чего вдруг ты озаботилась?

— Да не пойму, вроде, Красава приходила, сказала...

— Пр-риходила Кр-рас-сава?!! — кот вдруг вздыбил шерсть, став похожим на пушистого ежика.

И чего он так возбудился?

— Ага, — села я на скамейку. Ничего не хочется делать. Вот совсем. Дорого мне дался этот поход на всеобщий праздник, — она мне сегодня ночью приснилась.

― Фр-фу-у… ― выдохнул Тимофей, становясь менее раздутым и запрыгивая на скамью рядом, ― я уж было подумал, что нежить сюда забралась.

Размышлять над тем, почему кот решил, что Красава обязательно должна быть нежитью, а не вернулась живая-здоровая, мне было лениво и я отмахнулась.

― Не бери в голову, сон к непогоде.

— Тогда какой погреб ты ищешь?

— Подполье, — въедливо уточнила я. — Твоя бывшая хозяйка умудрилась даже во сне взять с меня клятву, что найду я ее косточки, сожгу и развею. Над рекой.

Кот молчал несколько мгновений.

— Все-таки прав я был, преставилась Ульяна, Степана дочь, — посмотрел на меня и решил уточнить, — Это Красаву на самом деле так звали. Пришла, значит, передать тебе свое хозяйство.

— Думаешь, не сон это? — покосилась я на взгрустнувшего совсем по-человечьи четырехлапого.

— Ясное дело не сон, разве во сне клятвы раздают?

— Чего только в жизни не бывает, знаешь ли, — я почесала макушку, тут же вспомнив о своем желании вымыться как следует. Надо по-быстрому отыскать этот погреб и устроить себе банный праздник. — Так ты знаешь, где...

— Знаю, конечно, ― перебил меня хвостатый. ― Чего его искать? Вон в том углу твой настил, под насестами для кур.

Ага, курятник, значит. Подошла, открыла дверцу в ограждении из сплетенных по корзинной технологии прутьев, внимательно вгляделась. Дощатый настил был только здесь, но я все равно ничего не углядела.

― В самом углу под окошком!

Это он прямоугольное отверстие закрытое задвижкой имеет в виду? Кажется, такие "окна" в стене называют волоковыми. Как по мне, так простая вентиляционная прорезь.

Нашла это оконце, потопталась возле стены. Да, доски немного пружинят и «шевелятся». Опустилась на корточки, смела остатки сухой травы из-под ног, пригляделась. Заметила поперечные выпилы, которые здесь ни к селу, ни к городу. Что ж, попробуем поднять за пропиленный край. Опаньки. И правда, щит. Довольно тяжелый, еле подняла и прислонила к стене. А в том месте стены как раз махонький такой крючок предусмотрен - это чтобы щит не упал.

И там же обнаружился люк. Уже из хорошо пригнанных, обструганных досок, который поддался неожиданно легко. А причиной тому были нормальные железные дверные петли и удобная ручка из толстой кожи. Если так разобраться, Красава была очень, ну очень зажиточной дамочкой, раз могла себе позволить подобные излишества.

И это я еще не спустилась вниз по каменным ступенькам и не открыла полноценную дверь в погреб. Да какой погреб? Подвал! Самый настоящий. Помещение четыре на четыре, стены сложены крупными сланцевыми плитками, потолок бревенчатый, в одном из углов каменный очаг с вытяжной трубой и несколькими чугунными котелками, собранными матрешкой один в один. Рядом, на полу, мельничные жернова на дубовой опоре со сковороду величиной. Несколько крохотных жерновов из серого гранита и разнокалиберных ступок выстроились рядком на высокой лавке вдоль стены, больше похожей на разделочный стол. Пара табуреток. Над столом прямо в стену вбиты железные крючки и стержни – где короткие, где длинные, на концах закрученные. Вдоль другой стены, сплошные полки снизу доверху. И куча посуды на них, глиняной, деревянной, даже железной и латунной, разной по размерам и формам. Да такие затейливые встречаются – у одних горлышки длинные, у других голышки утицей, у третьих просто дырки в боку, или тупым пятачком, есть двугорлышковые, а то и трех. Волнистые, круглые, квадратные прямоугольные, плоские, пузатые. Названия таким я даже не придумаю, не то что вспомню. Половина из этого добра маленькие горшочки, миллилитров на двести, не больше. В самом низу ящики и ящички, корзины и ведра с крышками, причем большая часть пустая. По крайней мере та, куда я заглянула.

А теперь вопрос. Зачем вот это всё? Ради пустых горшков копать нехилую такую яму, делать вытяжку, обкладывать камнем, да не просто так, а качественно, чтобы не обвалилась, чтобы долго простояла. На века, по сути.

― Мр-р… ― потерся кот об мою ногу и насмешливо спросил. ― С-сон в р-руку?

― В неё, ― поежилась я. Прохладно здесь, кофтёнку бы на себя накинуть. ― И что мне со всем этим добром делать? Продать что ли?

― Продай, ― Тимофей начал наводить порядок на своей шерстке, усиленно вылизываясь, ― ты же зелья варить не умеешь?

― …э… вроде нет, ― что-то я последнее время в себе сомневаться начала. Может, реципиентка моя так на мои мозги влияет. Кто знает, чем мое новенькое, но потрепанное тельце по жизни занималось. И главное, чужая память мне никаких подсказок не дает. А я, вообще-то надеялась. Начиталась, ага, разного фентези.

Секундочку! Да здесь светло!

Где-то установлена лампа дневного света? Причем, её не видно нигде, а свет проникает отовсюду. Кроме, разве что, пола. Кстати деревянного. И доски на нем положены плохо, со щелями в сантиметр. Хотя, подождите, здесь уклон к одной стенке. Неужели и тут слив обустроен, как в помывочной? Чем дальше, тем страньше и страньше.

На что это похоже? Правильно, на лабораторию. Древнюю. А если мыслить еще более логически и вспомнить Красавин вопрос о грамотности, то осталось найти журналы, записи или дневники. И если я их найду, то тогда по всем статьям получится, что хозяйка дома передала мне самое ценное – способ выжить в этом мире.

Вот теперь я послала свою невыспатость подальше, и принялась перетряхивать всё без разбора, начиная с корзин, заканчивая стограммовыми горшочками.

И нашла! Чуть не запищала от радости, но вспомнила, что я не девчонка какая-нибудь, а вполне себе взрослая матрона и поставила небольшой и довольно тяжелый ящик, больше похожий на шкатулку, на ту самую высокую лавку-столешницу. Подтянула табурет, уселась, смотрю. Замок на данном изделии был предусмотрен, но под моими пальцами услужливо щелкнул, и крышка открылась.

Итак.

Свиток.

В изящном берестяном тубусе.

Дарственная на землю от владетеля окрестных земель боярина Тихомира Злобина, сына Перяславина.

Участок аккурат под этим домом в размере… ну будем считать соток двадцать, если я не ошиблась в переводе на понятную мне систему измерения, предоставлена Ульяне, по отцу Степановне рода Завьяловых, в вечное пользование. Дата, печать, еще печать, еще одна печать с мизинец, (видимо, личная, перстневая), три росписи. Самого боярина Злобина, какого-то воеводы и писаря. Все чинно, благородно.

А вот тут интересно - я что, действительно "грамоте обучена"? Буковки-то старославянские. Делопроизводственные формулировки с ятями, итями, фетями и всем таким прочим мне оказались понятны, а значит уровень знаний той, в чьем тельце я оказалась, вовсе не начально-церковно-приходской...

Только вот имя одаряемой еле видно. Да что там еле видно - запись "фамилии-имени-отчества" прямо на моих глазах исчезает! Это типа чернила выцвели или опять магия какая-нибудь? Это мне теперь нужно свое имя вписать?

Ладно, потом разберемся. Едем дальше.

Книга. Заботливо обернутая в льняную ткань, чтобы влажность, буде таковая, не покоробила и деревянный переплет, и пергаментные листы. И оказалась она тем самым журналом учета, который я надеялась найти.

«Одна мера семян льна, пол меры жира кабаньего. Растолочь в ступке, чтоб до сметаны, добавить щепоть корыжи луговой, ждать ден-ночь. Мазать гбежи с рассветом, к обеду, к вечеру. Семь дён».

― Еремеич, ― позвала я, и кот важно зевнул, поднимая голову. Пока я тут шмон наводила, он успел уснуть на столе. ― Ты же у нас ученый? Ты мне скажи, сказочник-затейник, что такое гбежи?

Кот почесал ухо задней лапой.

― Гбежи? Ну, вот где одна кость с другой соединяется, там и гбежь.

― Ага, ясно. Суставы, значит. А корыжь луговая?

― Так белокрыльник же!

Я так сразу всё и поняла. Еще узнать бы, что из себя этот крыльник представляет.

М-да, легко не будет.

Вторя книга была также завернута в ткань. Тяжелая, объемистая, в полтора, а то и в два раза больше первой. Обложка из толстой кожи, тисненой какими-то непонятными узорами - руны-не-руны, иероглифы-не-иероглифы, арабская вязь-не-вязь – впечатлял переплёт, в общем. И разглядывая хаотичные переплетения, я предположила, что на этот раз моих знаний прочитать то, что внутри не хватит. Но стоило раскрыть сей фолиант, всё стало ясно.

Анатомия!

Пергаментные листы, тонюсенькие настолько, что прикасаться к ним было боязно, но чем-то пропитанные, потому гибкие и практически белые.

Рисунки на них выполнены разноцветными чернилами - черными, коричневыми, красными, даже голубыми. Стрелочки, линии, сноски, объяснения. И снова рисунки. Тут тебе и большой, и малый круги кровообращения, тут тебе разветвленное древо нервной системы. Лимфатическая опять же. Нарисовано, конечно, не очень красиво и не совсем пропорционально, (будем честными), но подробно и тщательно. Названия странноватые, гбежи те же. Но в общем и целом…

Потом почему-то пошли рисунки внутренностей собак, медведей, рысей...

А это что?

Картинка человека ...м ... мужчины.

С хвостом.

Рыбьим.

На следующей странице описание хвоста в разрезе. Их общий, (с хвостом) скелет и круги. Да-да, кровообращения. И ладони с перепонками.

Мама дорогая!

Листаю дальше, гадая, на что еще я могу наткнуться.

И натыкаюсь. Птица с женской головой. Серьезно? И снова: скелет, мышцы, внутренние органы, кровь, нервы…

Куда я попала? В какое время, в какую страну?

Ладно, принимаем к сведению и продолжаем осторожно перелистывать страницы.

Когда добралась до этого существа, руки у меня задрожали.

Не от страха, от возмущения - я-то думала, что у меня в руках реальная анатомия! Пусть с ветеринарным уклоном, пусть с учетом воздействия радиоактивной местности, (может быть здесь есть такие области). Но это...

Длинная клыкастая морда, вытянутое тело, три пары конечностей: четыре мощные лапы с когтями и два кожистых крыла. У неизвестного художника нервы были стальные - с той же скрупулёзностью он обрисовал все внутренности этого дракона, дал подробные пояснения, и по количеству страниц описание получилось едва ли не большее, чем у человека. Ага, даже указал железу между легкими и диафрагмой, которая отвечает за выработку горючего вещества.

— Тимоха, — на всякий случай решила я докопаться до кота, — а ты драконов видел?

Почему-то захотелось, чтобы «сказочник» высказался в духе «не-знаю, не-ведаю». Ну, не могут реально существовать подобные монстры. Вот не могут!

— Драконов? — кошак открыл один глаз, — это что за зверь?

Я облегченно выдохнула.

— Забей, это сказочные чудища с крыльями.

— Горынычы, что ли? — именно так и сказал, пренебрежительно-презрительно. — Да прилетают иногда. По одному. Раз в дюжину лет.

— И... что? — у меня перехватило дыхание.

— Та ничего. Поплюются, поорут, пару другую домов сожгут, развалят и обратно. Они так на крыло встают. Молодняк.

― Сам видел?

― По малолетству моему прилетал один. Молодой совсем, дурной, голова всего одна, серый с черными подпалинами.

― И?.. ― перед моим взором разворачивалась невероятная сказка, о которой буднично вещал самый обыкновенный говорящий кот.

― Что «и»? Говорю же, полетал, поджег на той стороне две избы и удрал, когда в него стрелы пускать начали.

Развеселая у них тут обстановочка.

— А... где они обитают?

— Живут что ли где? Точно не скажу, наверно, где-то за Рипейскими горами. Они всегда с восхода летят.

Жуть стала лучше, жуть стала веселее. А это точно Русь шестнадцатого века? Это явно другое измерение. Хотя… что я в действительности знаю о той Руси?

Третья книга показалась мне совсем тонкой. Страниц на двадцать, не больше. Не блещущий оригинальностью переплет из толстой кожи, без всяких тиснений, украшательств и надписей. Ни одной записи, пергамент хороший, но совсем серый, почти черный. Подумала сначала, что это записная книжка. Что-то наподобие блокнота. Но. На первой странице красными чернилами была нарисована ладонь. Правая. Как если бы я взяла карандаш и обвела свою руку. И ни буковки, ни крестика.

Подумалось, если следовать логике происходящего, нужно вот на эту фигуру положить свою правую лапку. Непонятно, правда, зачем, и что потом воспоследует, но в свете появившейся информации о водяных и драконах, гадать просто глупо. Еще глупее не воспользоваться шансом, поэтому кладем лапку в контур, и будь что будет.

Просидела я так минут десять.

Как приклеенная. Даже без "как". Ни встать с табурета, ни оторвать руку от страницы.

Появилось неприятное щекотание в пальцах. Оно становилось всё сильней, и я уже подумывала над тем, как половчее скинуть присосавшуюся брошюрку на пол. Но всё резко прекратилось, мою руку словно оттолкнуло от вещицы и... ничего. Тот же серый пергамент, тот же рисунок ладони. Пожала плечами и уже потянулась закрыть непонятный предмет, как на темном фоне появилась надпись. Черными чернилами.

«Невелик кулик, а все же птица».

Опять? На этот раз говорящая книга? Гарри Поттер какой-то, ей богу. И как-то я сразу поняла, что откровение про птичку обо мне.

― Ты о чем? ― уточнить все-таки не помешает.

«Мал золотник да дорог»

― Ничего не поняла.

Всё я поняла. Просто захотелось посмотреть, как книжуля будет выкручиваться. Нетрудно догадаться, что она о «силе» гово… пишет. Красава тоже о чем-то таком вещала, мол, немного у меня вот этой самой силы.

«Летами ушла, да умом не дошла».

Итишь твою налево! Одна голограмма чуть ли не дурой обзывает, вторая, сущь книжная, такой же ценник на меня повесила!

Я остановилась. А что я сейчас делаю? Что вообще, происходит? Я на полном серьезе разговариваю с каким-то блокнотом, что автоматически означает принятие мной всего того, что еще две недели назад считала, в лучшем случае, вымыслом. С кем я тут беседы веду? С котом, призраком и книгой.

А-абалде-еть.

Но не в моих правилах оставлять без ответа всякие пакости по отношению к себе любимой.

― Знаешь, у меня береста закончилась, а дрова сейчас снегом замело. Тебя как раз на пару растопок хватит.

«Не грози щуке морем!»

― Ух ты-ж! Огня не боишься? А как насчет поплавать? Где-нибудь в болоте?

Я захлопнула любительницу пословиц, откинула в сторону - не хватало собачиться с неодушевленным предметом. Тем более, что я еще не всё в ящике-шкатулке посмотрела.

Но книжица раскрылась сама.

«Всякая ссора миром красна».

― О, как заговорила.

«Без уговору работать - на пустом столе хлеб собирать».

― И ты туда же, ― покосилась я на совершенно спокойно дрыхнувшего Тимоху. ― Тебе-то какой договор от меня нужен?

«На солнышке цветов много, а впотьмах только один».

― Правильно ли я поняла, что тебе в этой яме надоело?

Книга ничего не ответила, стало быть сочтем молчание за согласие.

― А мне с того какая польза, если я тебя отсюда унесу?

«Авоська парень добрый, или выручит или выучит».

― Не поняла? ― прищурилась я, заподозрив подначку, и надпись быстренько поменялась.

«Поводырь слепому, что дитю матушка с батюшкой!»

― Ты меня учить собралась что ли? ― даже интересно стало, какой такой премудростью эта «Авоська» может меня осчастливить?

Рисунок ладони на странице вдруг замерцал зеленоватыми искрами.

Ого, она и так умеет? Еще раз прилипнуть предлагает?

Подумала я, подумала, и положила руку на светящиеся контур. Есть у меня такой недостаток - любопытство. Наверное, все мои беды от него.