Ни сном ни духом... Карачун

Глава 1

"Сколько нужно психиатров, чтобы поменять лампочку. Один. Но лампочка должна хотеть поменяться."

― Случилось, что ль, чего, Вась? ― завертелся под ногами Тимоха, едва я закрыла за собой калитку. ― На тебе лица нет.

Я лишь повела плечом. Тоже мне, физиономист самовыученный. И вообще, что за глупое выражение «лица нет»? Лицо у меня есть, никуда оно не делось. А вот то, что по нему запросто читалось мое душевное состояние, это плохо. Да, я не в настроении, даже в смятении, можно сказать. Морда моего несостоявшегося убийцы до сих пор перед глазами стоит. Даже обратная дорога в компании Дашки Савельевой на саночках до самого моста через Илимень, где мой дом на пригорке стоит, не вывела меня из душевного раздрая. Двойного причем - какого-то животного, физиологического ужаса моего нового тельца, суммируемого с потрясением от всплывших осколков чужой памяти и осознанных мной, попаданкой из будущего двадцать первого. О как закрутила. Плюс оторопь от того всплеска ярости, который внезапно трансформировался на физическом уровне в снежный смерч. Барский яблоневый сад не даст соврать. Хорошо, что длилось это буйство несколько мгновений, по словам Дашки.

Короче, полный хаос в голове и эмоциях.

Даже крохотный березовый коробочек с солью, полученный на халяву в «Мелочной лавке купца И. В. Гадалова», не вернул мне душевное равновесие.

Заскочили мы туда только потому, что девчонка заныла — мол, в доме соль закончилась. Ну, и мне, конечно, тоже надо. Хотя, как мне кажется, ей просто хотелось меня растормошить. Лавочник, местный модник с идеальным пробором на прилизанных волосах, пыхтел над привозом нового товара, стоя посреди горы мешков и ящиков, и нас встретил очень недружелюбно. Но как ни странно, услышав наши хотелки, молча сунул мне и Дашке по небольшой коробочке и чуть ли не взашей вытолкал из лавки. На мою деньгу, вытащенную из кошеля дрожащими пальцами, он интенсивно замахал руками, словно отгоняя несчастье, и мне стало жутко любопытно, с чего вдруг такой аттракцион невиданной щедрости? И с чего это представитель самого сквалыжного сословия такой психованный?

Но едва мы вышли на улицу, на открытое, не защищенное стенами пространство, как тихая паника, отступившая в "магазине" вернулась. В голове снова закружились те же безумные картинки, как заезженная пластинка на одном и том же треке. Я прочно застряла в этом состоянии, возвращаясь мыслями к одному и тому же: к лицам собственных убийц, к лесу, к боли, к страху.

Наверное, и «дед» Ванята, заметив мое состояние, махнул рукой на вопрос об оплате аренды его гужевого транспорта и быстренько увел Рыжулю в теплый хлев. И с Дарьей мы попрощались не помню как. И дорогу через мост к дому на пригорке я тоже не заметила: ноги шли сами, взгляд был пуст, а в голове только навязчивый, неотступный образ.

­― Вась, а Вась, ты чево? ― продолжал растерянно муркать Тимоха, забегая вперед и заглядывая в глаза.

Я остановилась. И вдруг - вспышка. Яркая, отчётливая, почти осязаемая. Белые стены. Арочные своды. Образа в киотах. Дорожки ухоженные, подметённые. Сирень и смородина вдоль них, яблони и хмель у ограды каменной. И небо синее вокруг золоченых крестов.

― Монастырь! ― оглушило меня откровение.

― Ва-а-ась… ― с опаской протянул кошак, ― ты чаво это удумала?

Кот вздыбил шерсть и потешно засеменил лапами, взметая недавно выпавший снег.

― Оно тебе надо, Вась? На кого нас бросаешь, а?.. Ты погодь, Вась, не надо туда...

― Ты о чем? ― очнулась я от вновь накативших видений.

― Так… монастырь же.

Пришлось помотать головой, чтобы избавиться от чужих образов и сообразить, о чем речь.

― А-а… Нет. Я, судя по всему, оттуда.

Моя заторможенность мне не понравилась. Похоже, придется целенаправленно заставить себя вспомнить, что со мной произошло, и каким бесом я в «застенках целомудрия и чистоты» оказалась. Пусть и аукнется такой психотерапевтический сеанс новой головной болью. Не впервой.

― Заболела-а!! ― вдруг завыл кошак на весь двор и рванул по ступеням вверх. Врезался в дверь, приоткрывая ее, и скользнул внутрь. ― Зеленая! Быстро готовь…

Что должна была быстро приготовить кикимора я не расслышала, кот уже скрылся в доме. Но симптом, однако. Он прав, пора переключать эту испорченную пластинку мыслей на что-нибудь более рациональное, иначе и впрямь недолго «заболеть» - кукухой двинуться. Кстати, где там мои мухоморы презентованные? В какую крынку я их засунула? Пора прекращать сомневаться и хапнуть, наконец, отравы на ночь. Пройти квест под названием «Вспомнить всё» или откинуть копыта раз и навсегда.

Вымотала меня эта дорога к барину. Вроде ничего физически не делала, всего лишь посидела в санках, подышала свежим морозным воздухом, и поболтала с представителем местной аристократии. Ну, узнала обидчика своего - это ж не работа. А поди ты – все суставы ломит, выворачивает прямо. На погоду что ли? Или мне обраточка пришла за яблонеповал в барском саду.

Еле вползла по ступеням, кое-как скинула в сенцах тулупчик и валенки, и едва открыла дверь в горницу, как ко мне подскочила Домовиха. Чуть ли не в нос сунула кружку с чем-то коричневым и подозрительно пахнущим.

― Вот! ― посудину она держала обеими руками. Её корявые ладошки тряслись, и она испуганными глазами косилась на кота, вертевшегося рядом.

Я принюхалась. От кружки пахло прелыми грибами и… химией.

― Пей Вась! ― взвыл Тимоха. Похоже, у него не было ни капли сомнений, что вот это коричневое и воняющее мне надо выпить.

А у меня сомнения были.

― Это что? ― нет, я догадываюсь, чем может напоить зеленая нечисть, но хотелось бы конкретики.

― …б-болотный с-сбор, ― на Кутиху напало внезапное заикание. Она как-то даже косить стала больше, ― ус-спокои-ик-тельный.

Очень интересно. Особенно, если знать, или хотя бы догадываться, что является "покоем" по мнению лесной нечисти.

Я пристально уставилась на кота, пытаясь идентифицировать степень его внезапной неадекватности.

― Так это… ― тут же заюлил Тимоха под моим взглядом. ― Ты ж ведьма, что с тобой будет? Зато печаль-кручина уйдет. Ты ж вон какая пришла, будто смерть свою встретила. И в монастырь собралась…

― Ага, ― потянулась я за кочергой. ― И вы решили меня антидепрессантами опоить? Или галлюциногенами? С болота. Непроверенными.

Кикимора тряслась уже вся, но кружку не опускала. Так на вытянутых руках и держала, будто защищаясь не пойми отчего.

― П-почему н-не п-проверенными, ― неожиданно оскорбилась она, ― грибочки это, и не с-саные вовсе, ч-чистые! Сама собирала!

― Да что ты менжуешься, Вась?! Ее племя который век этим пойлом заплутавших потчу... ­― кинулся Тимоха на защиту домовихи, но заткнулся на полуслове. Дошло до него, что заплутать на болоте и выйти из него один шанс из ста.

Кружка с «грибочками» исчезла. Кутиха медленно развернулась к коту и зло прошипела.

― С-с панталыку меня сбиваеш-шь? На ш-што подбить удумал?

― Ты, зеленая, не шебурши, ― кот попятился, ― ну, не подумал я. С кем не бывает… Ты зубы-то спрячь…

― Давай сюда свою отраву, ― остановила я домовиху, ― попробую, что за дрянь.

Кутиха посмотрела настороженно, но кружка с коричневой жижей снова появилась. В воздухе, прямо передо мной. А что, удобный навык, прятать предметы в где-то в подпространстве. В походах самое оно - всегда с собой, и груз на спину не давит. Наверное. Надо будет расспросить, как такой навык отрабатывается и что для этого нужно. Может и я так смогу.

На вкус «сонное зелье», как обозвала его Кутиха, оказалось совсем не таким противным, как на вид. Даже приятным где-то, с кислинкой, с горчинкой. Почти как классический квас. Тут же захотелось выпить жидкость до дна, но я поняла сразу - это чары кикиморины так действуют. Так что отхлебнула самую малость. Дикие картинки из чужой памяти почти сразу подернулись туманом, ощущение боли и потери потускнело, я и правда немного подуспокоилась, приняв всё, что произошло со мной нынешней как данность.

А если бы допила это зелье кикиморино? Забила бы на всё и пошла песни орать по переулакам? Н-нда… Ладненько, не до рефлексий сейчас, живем дальше.

Все же интересная мне попалась нечисть. Покладистая, бесхитростная, совестливая. Да, кухарка из нее так себе. И все остальное по дому за ней доделывать порой приходится. От огнива она вообще шарахалась первое время. Но если моя домовиха в состоянии состряпать подобное пойло, можно спокойно закрыть глаза на ее криворукость и дать возможность делать то, что она умеет лучше всего. Уж постирать да полы помыть я и сама могу. Пусть учит меня местной алхимии. Ее опыт да моя теоретическая база двадцать первого века - это... многообещающе, да. Потому что одно дело записи Красавы, в которых я понимаю с третьего на десятое, и совсем другое - живой «специалист» под боком. Понятно, что применять зелья этого специалиста нужно как можно реже, а лучше совсем без них обходиться. Понятно, что лучшим способом что-то забыть, всегда было действие. Погружаешься в работу, или цепляешь кроссовки и идешь бегать в парк. Или готовишь новенькое блюдо. А еще лучше парочку пододеяльников стираешь вручную - о-очень продуктивно выходит, все ненужные мысли мигом из башки выветриваются. Но, как в том анекдоте, «случаи бывают разные». Мало ли кому может понадобиться болотный "антидепрессант". Или "наркоз". Опиума в Красавином флакончике осталось всего ничего, на донышке.

Кстати, а ведь сегодня нужно заглянуть к оборотням – я обещала наведаться. Проверить, как там пациентка моя, Серафима. С людьми поболтать, (почти с людьми), в «социум» выйти, так сказать - и возникшие проблемы сразу покажутся не такими страшными. Заодно, поужинаю чем-нибудь вкусненьким. Кутиха, конечно, судя по запаху, щей, наварила, (даже думать не хочу, какое «сырьё» вместо капусты, картошки и прочего нашинковала). Но пустые щи хлебать чёт не хочется. Мяса-то у нас нет, зайчика мы съели. А курей я не дам, пусть яйца несут. Им, правда, для яйцетворчества свет нужен, да где ж его взять. Свечу поставить? Или лампадку зажечь?

Знаю! Нужно в срочном порядке докопаться до Авоськи и освоить схему безлампочного освещения подвала. Если кто-то смог до меня, то и я смогу. И вообще, пора серьезно поговорить с книгой. На тему стремительной адаптации меня к возникшим реалиям. Что-то последнее время у меня слишком много «надо» накопилось. Хоть бы с одним из всех этих «надо» разобраться.

* * *

Марфа уже скинула с себя поневу, развязала платок, расплела косу. Выпустила на свободу золотистый водопад, что хлынул с ее головы до самых колен, как всегда заставив сердце боярина замереть в восхищении. Пара седых прядей, блеснувших в шелковистых волнах, ничуть их не портили — напротив, добавляли в золото серебра. Драгоценности. Сокровища.

Женщина тяжело опустилась рядом на перину, улеглась поудобнее, осторожно погладив округлившийся в тягости живот.

Третьего понесла, нежданно-негаданно в ее-то годы, с тревогой за супругу думал боярин. Не молодка, а вон как вышло. Вскорости разродиться должна.

― Что у меня из головы никак не идет, Ванюша, знаешь? ― тихо спросила Марфа.

Тот, привычный к таким вопросам, смешок не сдержал.

— Видать, что-то большое, раз смогло зацепиться в твоей головушке.

Марфа, совсем как в молодости, надула пухлые губы.

— Вот насмехаешься ты, Вань, а напоминает мне эта девка кого-то. Ну, та, что нынче приходила с сестрой младшей, или кто она там ей. Сразу я не вспомнила, но знакома она мне.

Злобин повернулся к жене, погладил струящийся шелк волос.

— Оно тебе надо вспоминать? Об дочке думай. Сядь вон за прялку, нить ей спряди длинную, легкую. Жизнь такую наворожи.

Марфа глянула хитро.

— А ежели сын народится? Что ж ты все дочка, да дочка...

— Девка будет. Вот посмотришь.

Иван Злобин и сам не знал, почему так хочется ему девчонку. Да что б вся в Марфушу пошла - статной волоокой красавицей выросла. Чтобы парнями, как веретеном вертела, а с возлюбленным, как и мать, жить стала. Сладко да сытно.

— Покоя мне не дает смердка эта, Ванечка, — Марфа вернула мужа из грез. — Тревожно как-то. И не понять отчего.

Боярин внимательно посмотрел в озадаченные глаза жены.

― Ты никому о своей тревоге-то не болтала? ― увидел с каким негодованием взметнулись длинные ресницы и приглушил голос. ― Она один в один лицом с матерью своей, Натальей. Только схудала сильно. Шаховская она. Василиса.

Женщина испуганно встрепенулась.

― Ох ты ж… ― закрыла ладонью губы, приподнимаясь с подушки. ― Похо-ожа… И как же теперь?.. Нам-то как?

― Сейчас никак, ― он аккуратно прикрыл одеялом её располневший живот.

Брови на лице Марфы сошлись в одну линию.

― Погоди, ― глянула недоверчиво, ― ежели девка дочь княжеская, а не ублюдком родилась, отчего я ее до сего дня не видела? И знать о ней не знаю?

― Не ты одна, — Злобин поморщился. Не ко времени этот разговор. — Помнишь, когда Наталья преставилась, говаривали, что лихоманкой она изошла. Так она родовой лихоманкой и изошла: после шести мальцов девчонкой разродилась. Только девчонка эта слабосилком вышла. Повитуха вещала, что следом за матерью отойдет, вот князь и посулил в горячах: коли выживет, в черницы отдаст, в невесты Христовы.

― И отдал?

― Отдал. Мало кто знал о том. А кто знал помалкивал - девку-то растили как нянькину приблуду. И до семнадцати зим Александр Всеславич тянул. Жалко ему дочь было. А потом словно почуял близкую опалу, в эту весну отвез к монахиням.

― И куда?

― Вот то мне неизвестно. Но вестимо, в Гарницкую Слободу, в десятке верст отсюда. Там много родовитых боярынь век доживали, сама знаешь.

― А к нам ее какая оказия привела? ― недовольство так и сквозило в словах немолодой женщины. ― Пусть бы и сидела в той Слободе. Что ей у нас надобно? Да и врёт поди. Не показалась она мне монашкой. Погляд уж больно острый да нахальный. Может, спутал ты? Мало ли на обличье люда похожего.

― Не спутал, ― вздохнул боярин.

Понимал он жену, как никто понимал. Казнь всего княжеского рода была страшной. Старого князя и пятерых сынов на колья насадили, потом на кострах сожгли дотла и прах по ветру развеяли. Остальных, баб с малыми да родню двоюродную, просто удавили и в общую яму кинули. Оно и понятно: заговорщикам что собакам, собачья смерть. Их владения, что похуже, по указу царскому в разорение пошли, да к соседям прилепились, а основная земля и имение старинное двум боярским родам перешли - тем, кто заговор раскрыл и престолу всё доложил. Тогда все ближники князевы в пыточных побывали. Кто вернулся, а кто и нет. Злобиных сия участь лишь по милости божией миновала, не иначе. Одного только не нашли губные дьяки - младшего княжича. Не прознали, где он схоронился. А может, прознали, да тихо прикопали, или в омут кинули, чтобы поменьше шуму было. Чернь-то, что у Шаховских в имуществе была, новых хозяев на вилы поднимать стала. В бега подалась, в леса кинулась.

― Не я один знал о младшей княжне, ― после затяжного молчания все-таки начал рассказывать боярин. ― Нашли ее. Снасильничали и в чащу свезли. Хоть могли бы просто порешить, и дело с концом, зачем глумиться-то. А она вон, вдругорядь выжила. Только, кроме имени, не помнит ничего. И заговаривается, словно речи не знает. Вроде понятно глаголы складывает, а как будто не по-нашему.

― Ваня, не нужна она тут! ― Марфины глаза заблестели, щеки раскраснелись. ― Гони ты ее! Гнев царский на нас не накликай!

Взгляд боярина заледенел.

― Не накликай, говоришь? ― с едкой насмешкой глянул на жену. ― А чей гнев тебе более страшен? Царский или ведовской?

Марфа захлопала ресницами, но в следующий миг испуганно перекрестилась. Положила ладони на живот, словно защищая и себя, и еще не родившуюся жизнь.

— Ведьма… — выдохнула еле слышно.

Злобин мрачно кивнул.

— От царской немилости откупиться можно. Мол, знать не знали, что у старого князя еще и дочь была. А от ведьмы, да не простой, ты чем откупишься, коли злобу затаит? И прибить колдунов не так-то легко. Погибель они чуют, что псы охотничьи. А помирать будут, такого нашлют, три века не расхлебаешь.

― А с чьих слов ведьма она? Россказни небось? Слухи? ― Марфа всё никак не могла поверить в эдакую новость.

― Не твоего ума, кто мне эти россказни поставил! ― излишне резко ответит Злобин. ― Есть прознатчики, не чета твоим товаркам-сплетницам. А кто, тебе знать не надобно.

Марфа беспокойно трепала кончик длинного золотистого локона.

— Не она, — снова завелась боярыня, — не было у Шаховских чародеев. А у Талагуевых, вотчинников новгородских, откуда Наташку замуж брали, и подавно.

— Теперь есть, — Злобин спорить не стал. Что мужику с бабой спорить? Пальцами затушил свечу, чадившую на изголовном столике. — И вот еще что. Кабы не узнала ты в этой девке Наталью, я бы тебе, как и Борьке с Илюшкой, ничего не сказывал. Грамоту, куда прозвище княжны по отечеству вписано, кроме меня никто не видел, а девка по роду-племени вслух не назвалась. Будто и не ее это имя вовсе. Потому меж тобой и мной всё остаться должно. Покамест. Поняла? Думать буду, что делать.

Приветствую, дорогие читатели! Как говорится, с почином!

Глава 2

"Женская истерика - это отличный повод развлечься".

Пришла я от Медведевых поздненько. В домах ставни уже позакрывали, ворота заперли, живность, какая еще гуляла, в хлева позагоняли, собаки в по конурам попрятались. После снежной хмари, небеса очистились, обнажив круглую голую луну.

В полном раздрае пришла.

С «пациенткой» моей все было замечательно. Серафима повеселела, глаза жизнью наполнились, поверила мне, что рано ей на тот свет собираться. Выслушала мои наказы, подивилась, что я велела трижды в день поклоны бить у икон. Глубоких, а то и вовсе на колени вставать и лбом пола касаться. Разов по десять пятнадцать. Воды побольше пить, отваров ягодных и просто кипяток охлажденный до приемлемых температур. Жирного, сладкого, соленого поменьше, и жить так до самой весны. Пока почки на деревьях не распустятся и соловьи не запоют. Она слушала и хихикала надо мной - ведьма, а заставляет по-церковному кланяться. Не объяснять же ей, что такие упражнения самые простые и действенные для нормального оттока желчи. Но она обещала, что будет выполнять всё, что я ей говорю.

Зато на кухне, за столом, уставленном свежей выпечкой, я поперхнулась и закашлялась. Даже не так, я подавилась. Основательно, с кашлем, соплями и выступившими слезами. Потому что на свой осторожный вопрос, знают ли перевертыши такую фамилию как Шаховские, неожиданно услышала, что это изведенный под корень княжеский род изменщиков и бунтовщиков. В конце лета (этого лета!) их всех казнили за то, что покушались на царскую власть. Их владения, где-то под Новогородом, уже другие хозяева заняли, и рода больше нет. Вычеркнут из списков «Бархатной книги».

Фатально, однако. Что называется, влипла так влипла…

Я, конечно, не была знакома с княжеским семейством и правомочно ли их замочили ничего сказать не могу… Но слезы еле-еле удержала. Оно и понятно, память потихоньку возвращается, и кроме удивления суровыми порядками в нынешней Руси, из-под заледеневшей корки моей ненависти пробилась печаль. Моя-не-моя уже не разобрать. Конечно, мне до настоящей княжны, как пешком до Твери, но душу внезапно сдавила такая тоска, что хоть вой.

А показывать, насколько зацепила меня новость нельзя. Так что, зубы сжали, морду кирпичом, «улыбаемся и машем».

На вопрос, почему я не знаю о совсем недавних событиях, ведь глашатаи по деревням и весям трубили, в церквах анафему смутьянам ниспосылали, заупокойные читали, я сказала, что была далеко. И ни словом ведь не соврала.

Огорошили меня медведи, что тут скажешь. Оглушили даже.

Вот что мне мешало озаботиться выяснением подноготной своей фамилии раньше, а? Раньше хотя бы на денек. Почему я включила режим самоуверенной дурочки из двадцать первого века, считающей, что уж с ней-то, красивой, ничего случиться не может, а жизнь - это сказка со счастливым концом. Месяц назад мне пару концов уже показали, счастьем они и не пахли. Воняли они, скажем прямо. Правду говорят, задним умом мы все крепкие. Задай я потапычам эти вопросы хотя бы вчера, никакого свитка - дарственной на дом - боярин Злобин не увидел бы.

Но и бывший опричник повел себя странно, когда прочитал кто я такая. И узнал меня, как я теперь понимаю. Стопроцентно узнал. И промолчал! Даже денег подкинул, хотя по всем статьям должен был в подвал меня засунуть, а после в надежные ручки заплечных дел мастеров передать.

А может, он по-тихому решил от меня избавится? Зачем ему свои хоромы моими кишками пачкать, зачем куда-то докладывать? Чтобы потом и его вместе со мной в пыточную поволокли? Типа, а чего это княжна Шаховская до сих пор по земле ходит. Для боярина гораздо проще подослать пару лазутчиков. Темно, тихо, дом мой на окраине, да еще и возле речки. Подстерегли в огороде, тюкнули по темечку (еще раз) и концы в воду. Буквально.

Что делать – вот извечный вопрос всех загнанных в угол.

Его я Авоське и задала. Не потому, что спать расхотелось - да меня просто рубило на ходу, и глаза сами закрывались! А потому, что характер такой - неизвестность и неопределенность не переношу. Мне в обязательном порядке нужно прийти хоть к каким-нибудь, пусть промежуточным, выводам и принять хоть какое-то решение. Шаловливые ручки зачесались взять волшебные чернила и все-все разузнать. Остановилась в полшаге от тайничка с артефактом, потому что поняла - конкретной информации у меня недостаточно, и я глупо переведу уникальную вещь.

Ох, длинный день сегодня, длинный.

Авоська, стоило мне сесть за стол в спаленке, захотела получить информацию напрямую, потребовала положить ладонь на лист, на светящийся контур. И как только я убрала руку с рисунка, она написала:

— Попроси нечисть помочь тебе зелье сварить. Чтобы ночью, в темноте видеть.

Странный ответ, как по мне.

— Зачем? — озадачилась я. С какого боку зелье темноты к моей проблеме? Никакой связи с ситуацией не прослеживается. Кстати, неужели такую микстуру реально можно сделать? Почему-то мне казалось, что подобные извороты только в компьютерных играх практикуются.

— Придут за тобой, тут без вариантов.

— Америку открыла, — буркнула я. — Ясное дело придут. Только кто? Злобин? Или убивец мой? Или оба?

— Боярин, пока всё о тебе не узнает, остережется связываться. А вот мокрушник недоделанный будет тебя искать. Ты его косяк, значит, он тебя найдет. Вопрос в другом: ссученный он или свободный художник?

— Э... — жаргонные словечки в исполнении старинной книги это, конечно, забавно. Только вот, в том, какие она делает выводы ничего забавного нет. — Хочешь сказать, что если дятел ссуч... в смысле, преступник работает на федеральную службу исполнения наказаний это одно, а если пошел на поводу у собственной похоти это другое?

— Да. И первое гораздо стрёмнее.

Интересно, она в моей голове вот это "стремное" нашла? В принципе, не удивлюсь - чего только там только нет.

— Это как раз очевидно, стопроцентно меня заказали. И думаю, что гаденыш о своем косяке даже рассказывать никому не станет, побоится. Особенно, если ему хорошо заплатили. Иначе сам на кол сядет. Ты мне лучше скажи, при чем тут зелье от темноты?

— А как ты своего обидчика в темноте увидишь? Или свечку зажгешь, что б ему сподручнее было?

Пару секунд я соображала, о чем речь.

— Предполагаешь, что он ко мне домой притащится? Ночью?

Покупаем замок. Срочно! Много замков. На все двери! На ворота, на калитку, на входную, в горницу, в сарай, в сортир… Остапа понесло…

— А ему деваться некуда. Судя по одежке, он в воеводской дружине ходит, днем у него служба. Следить за тобой, куда ты пойдешь, ему не с руки. Да и заметный он, если неподалеку будет маячить. Легче всего к тебе в избу пробраться.

— Так может, он местный, — чувствую, как меня от этих разговоров потихоньку начинает трясти.

— Местных в дружину не берут. Чтобы они не своячничали.

Ого, у них тут порядки! Хотя, с другой стороны правильно. Вдруг придется морду кому-нибудь набить, а он твоим соседом окажется. Или какого-нибудь воришку кнутом отходить, а он твой троюродный племянник по бабушкиной родне. Или поступит приказ демонстрацию, например, разогнать, транспаранты отобрать, митингующих в черный воронок заволочь... Остапа продолжает нести... Это нервное, похоже.

— Слушай, а как он сюда зайдет, если двери будут закрыты? Я же не только на щеколду закроюсь, я замки повешу. Схожу к скобарю, куплю самые большие замки, что у него есть и повешу. Не полезет же гаденыш через окно. Туда и Тимоха еле поместится.

— А ты не будешь закрывать двери.

Каюсь. С полминуты я честно пыталась понять принцип построения логической схемы, которой руководствовалась эта… как бы так ее обозвать, чтоб сильно обидно не было. И пришла к неутешительному выводу: у кого-то из нас двоих процессор заглючил. Прям вразнос пошел.

— Обоснуй, — единственное цензурное слово, что вертелось у меня на языке.

— Можно мыть глину на берегу реки в поисках золотых песчинок, а можно зайти на стремнину, где течение само всё сделало, и просто достать самородок с баранью голову.

Начало-ось! Пошли метафоры и аллегории. Сказочница, итить, сочинительница!

Но, как ни покажется странным, я ее поняла. Потом поняла еще раз. А потом у меня аж дыхание сперло, от такого понимания. Если и был из нас двух кто-то безбашенным наглухо, то точно не я.

— А ничего что на стремнине можно и не удержаться? Собьет на фиг!

— Можно и не удержаться. Только глупо не нырнуть, если золото само перед глазами маячит.

Шок это по-нашему, да.

Не, так-то предложение Авоськи не лишено смысла. Да что там «не лишено»! По сути, она предложила самый лучший вариант из возможных, хоть и самый опасный.

Да и на счет вариантов, выбор-то небогатый. Можно попросить оборотней устроить у меня в доме засаду и скрутить душегуба. Особенно, когда есть вероятность, что придет он не один, а с подельником. Можно к Матвею сходить, пожаловаться на долю женскую. И в обоих случаях, придется выложить свою предысторию. Но, во-первых, неизвестно когда утырок сюда заявится. Может завтра, может через месяц. Во-вторых, свою подноготную я в открытый доступ выложу, на блюдце с голубой каемочкой, а вот захотят ли после этого мне помочь не факт. Поэтому громко возмущаюсь:

― Ты понимаешь, что предложила? Вероятность победить в схватке с обученным бойцом у меня хорошо если одна десятая процента? Чем противостоять будем? Котом, кикиморой и добрым словом? ― задаю самый тревожащий меня вопрос.

Страшно мне до белых чертиков в глазах, до бесконтрольной дрожи в коленях. Меня вообще плющит от одной только мысли о необходимости драки. Не на спортивных площадках, где есть тренер, врач, и куча правил с ограничениями, а всерьез, на выживание.

― Я такого бугая даже не свалю! ― безотчетно повышаю громкость. ― Даже если буду каждый день грушу… мешок с песком колотить! Трижды в день. Я его даже с разбега не собью, мне банально массы не хватит!

― А ты на что надеешься, на вес или на ум?

― …ять! Какой ум, к едрической маме?! ― срываюсь на крик. ― Он уже убивал! И знает как это делать! Ему трех секунд хватит, чтобы мной пыль с порога вытереть!

― От дура! ― Авоська сердито зашуршала страницами. ― Ей о Фоме, она о Ереме. У тебя что, посттравматический стресс затянулся? Для климакса вроде рановато. Или синдром жертвы активировался? Прекрати истерику! И начинай думать головой, а не задницей.

Я замерла с открытым ртом, едва прочитав написанное. Это что, наезд?

Так. Похоже, достал-таки меня этот длинный день. Надо взять себя в руки и для начала успокоиться.

Начнем по пунктам. Что советует Авоська - замочить несостоявшегося убийцу собственноручно. Причем сделать это я могу только тогда, когда он явится с целью завершить начатое. Так, и никак иначе. Потому что именно в этот момент у меня появится право отнять чужую жизнь, защищая свою. Заодно, представится редкая возможность понять, что чувствует черная ведьма, когда убивает человека. Что мне за это будет и что потом? Да фиг его знает! Ключевое слово всех этих рассуждений – «могу». А ведь могу и не «могу» - прирежет меня разбойничек, и кончатся мои переживания.

― Шум-мно тут у вас, ― в спальню просочился Тимоха. Запрыгнул на лежанку и принялся тщательно обтирать лапой уши.

Интересно, кого он мне сейчас в гости намывает. Уж не предмет ли нашего с книжулей спора.

― Хорошо, ― выдохнула я, беря эмоции под контроль. Действительно, не по делу я разоралась. ― Что предлагаешь? В натур… хм… по-настоящему Тимоху с Кутихой припрячь? Они помощнее меня будут, у них клыки есть и когти тоже.

― Ты опять на физкультуре зациклилась?! Ты чего прицепилась к мордобою? Пацанского фэнтези обчиталась? Это только там, чем крупнее бицепс, тем дороже ценник. Ты же ведьма! Ты же огонь без огнива разжигаешь! Коня на скаку... хм... почти...

Пробегаю глазами припадочно появляющиеся буквы и признаю, что да.

Дура.

― Об чем речь? ― тут же вклинился кот.

Пришлось ему пересказывать содержание нашей "беседы". Кратко и по существу. Звук собственного голоса, размеренный и старательно отстраненный, вернул мне потерянное было самообладание, и уже к окончанию рассказа я сообразила как можно, и видимо, нужно поступить. И что предстоит сделать, чтобы бездарно не профукать второй шанс на дарованную жизнь.

― Мы за тебя, Вась, кому хочешь глаз на жопу натянем! ― Тимохин боевой дух и без моего пересказа был только в путь, а после, вообще, взлетел на недосягаемую высоту. ― Знаю! Знаю, что сделать. Надобно над дверью залечь! Под самыми бревнышками. А когда тать к нам сунется, на голову ему шасть! Х-хр-ха! И коготочки об морду евойную! Н-н-на! И кровища во все стороны! А зеленую за печкой с кочергой посадим, она ему железяку в ноги швыр-рь! А потом поленом по хребту хряс-сь! ― кошак разве что приемы джиу-джитсу не показывал, так воинственно прыгал по лавке сразу на всех четырех.

― Я лучше ему эти ноги перегрызу, ― нарисовалась в комнатенке домовиха. Не иначе за печкой сидела, слушала, ― он и шагу ступить не успеет. А потом его ножичком по горлышку легонечко так, и нету обидчика хозяюшки нашей.

― Так и позволил он себе по горлышку, ― фыркнул Тимоха. ― Драть его надо! На лоскуты!

― А прибирать эти лоскуты хто будет? Ты чтоль? ― резонно поинтересовалась кикимора. ― Акор… как это… ак-куратно надо. Чтобы потом не возиться. Ножичек востренько наточить и…

Она корявым пальцем с желтоватым ногтем осторожно провела себе под подбородком, и я не выдержала.

Приступ смеха был таким, что нелюдь и нечисть вытаращились на меня в полном офигевании. Но я хохотала и не могла остановиться. Складывалась пополам, всхлипывала сквозь смех, вытирала слезы, катившиеся по лицу. Будто выплескивала из себя всё накопившееся за время моего житья-бытья здесь. Весь страх, всю боль, всю тоску по своему, насквозь технологичному, миру, по обычным разговорам без древнерусского слэнга, по унитазу, будь он трижды неладен. Смех, громкий, безудержный, почти истеричный. Я смеялась над корявым пальцем нечисти, смеялась над кровожадным оскалом кота, смеялась над собой, над тем, что до сих пор жива. Смеялась над абсурдностью этого мира, где нечисть готовит щи для ведьмы, а хвостатая нелюдь умеет слагать сказки.

Эти двое растерянно молчали, переглядывались, а потом девочка-старушка осторожно протянула мне носовой платок. Из переплетенных волокон какой-то травы и пахнущий тиной.

И только сейчас, громко высморкавшись, я, наконец, окончательно приняла в себя этот непонятный, жесткий и удивительный мир.

Поборемся еще! Выживем, куда мы денемся.

Еще часа два, с безудержной зевотой и слипающимися ресницами, я «обсуждала» с книгой и двумя своими подопечными тактику применения моих умений. Пусть еще мне самой непонятных, но которые есть и глупо было бы ими не воспользоваться. Утихомирила кота, растолковав, что его помощь нужна будет обязательно, а в тандеме с домовихой станет в два раза эффективней. Потом закрыла уставшую от большой траты драгоценной энергии Авоську, залпом опрокинула в себя настой мухомора, который заварила еще днем, расстелила постель, и впервые уснула мгновенно. Без тревоги за завтрашний день, без прокручивания событий в голове, без надежды, что проснусь завтра и окажется, что рассвет уже давно заглядывает в большие, прозрачные пластиковые окна.

Лишь успела почувствовать, как запрыгнул мне в ноги Тимоха, и провалилась в темное мягкое ничто.

Дорогие читатели! Спасибо, что не забываете меня и читаете.

Но если вдруг, по каким-то причинам, вам станет очень скучно, или невмоготу ждать, то вот https://author.today/work/276200. Книга совсем в другом формате, с другим героем, но надеюсь, не менее интересным.

Глава 3

"Если ты лягушка, то назовись хоть царевной - к болоту, рано или поздно, ты прискачешь!"

Сплю я или нет, не знаю. Вроде все вижу и слышу. Слышу, как тихо скрипят от мороза бревенчатые стены моей избы, как потрескивают угли, затухающие в печи, как ложатся снежинки на крышу, на подоконники, на крыльцо. Плыву в полудреме, словно попавшая в мед букашка, и время тянется медленной патокой.

Тело чужое, его нет совсем. Вокруг молчание. Почти забвение. Разум расплывается подобно озеру под серым небом. По его поверхности скользят образы — неясные, размытые, как отголоски чужих снов или воспоминаний о жизни, которой ты никогда не жил.

Подо мной мир. Я, расправив невесомые крылья медленно парю в вышине. Мысли больше не движутся по прямой: они падают куда-то вниз, их невозможно удержать. Я зритель на границе между сном и явью, где реальность — лишь мое воображение. Или наваждение.

Пространство начинает дышать. Я смотрю глазами того, кто видел этот мир до меня, этот лес, эту реку, этот каменный дом с высоким фундаментом у озера. Тысячу раз. Радость встречи со своим прошлым ребенка - непонятная, необъяснимая мне, прошедшей целую жизнь. Кажется, я вернулась туда, в начало начал, к истоку, где всё значимо для меня и всё взаимосвязано. Это чувство хрупко, как паутина на утренней росе. Эмоции тепла и уюта приходят и уходят, как волны, и я вдруг вижу отца у конюшни - он подковывает лошадь. Я маленькая удивляюсь – он такой сильный, такой красивый, такой властный, - почему кует сам? А он улыбается. А в улыбке грусть и странная скорбь.

Вот братья перекидывают меня с рук на руки, и я смеюсь ничуточки не страшась, что уронят. Вот Мирослав важно рисует тонкой веточкой треугольник на речном песке и что-то мне объясняет, тыкая в каждую из вершин. А мне скучно. Я, обвязав голову темными косами, хохоча прыгаю в воду, и волна смывает рисунок на песке. Мирослав сердится, но глянув на меня начитает смеяться тоже.

Вот пара дорожных сундуков на тропинке, вытоптанной тысячами ног. Отец, хмурый и отстраненный, поворачивается спиной и взбирается в седло. А я стою возле тяжелых ворот, возле высокой стены, за которой виднеются синие-пресиние купола, и смотрю, как поднимается пыль за пустой кибиткой, в которой меня сюда привезли…

Один резкий звук, одна тревожная мысль — и видение рассыпается, оставляя после себя лишь холод и пустоту. Оставляя лишь тревожное замешательство – со мной ли это всё, когда это всё, зачем это всё…

Княжна Шаховская (версия Нейросети)

Петухи.

Запели где-то, очень-очень далеко петухи. Да правда ли запели? Морозы ведь лютуют. Или это моя глухая тоска будит меня, расталкивает.

― Ну, ты и спать, ведьма, ― кошак бесцеремонно топтался по моему животу. ― Петли пора идти ставить, договорились же, а ты дрыхнешь... Эй… Ты ревела что ли?

Это он мою опухшую физиономию увидел.

Стираю ладонями с лица соленую влагу. Хоть убей, не помню, когда я успела вот так облиться слезами. И вовсе не я тут рыдала в три ручья. Василиса это.

Стоп. Мы обе Василисы. Или все-таки… это я? Одна-единственная и неповторимая.

И мне скоро восемнадцать? Аккурат под новый год. Правда его сейчас не празднуют. Но вроде бы, я родилась в конце декабря...

Нет, так дело не пойдет. Либо я, либо она. А может… она и есть я?

Шиза.

А оно мне надо? Не надо.

Поэтому принимаем симбиоз: я - это она, она - это я. Всё! Баста, карапузики. Беру в свое пользование биографию бывшей княжны Шаховской и бывшей монастырской послушницы Василисы, но, уж извиняйте, жизненный опыт и принципы оставляю свои собственные. Без них - конец. Непротивление злу насилием не прокатит. Не получится молитвой и кротостью уработать тренированного и не брезгующего убийством молодчика.

И вообще. Мести хочу.

Не только ему. Еще хочу игуменьюшке, матушке Арине, отдельную «благодарность» вернуть. Собственноручно голову открутить. После пришедшей вести о казни отца с братьями, после приступа, когда я дней десять на ноги подняться не могла, а потом слепой полуночницей по монастырю бродила, она ни с того, ни с сего послала меня простыни в баньку отнести. За стену, для трудников монастырских. Знала, паскуда, что меня там ждет. А я, доверчивая и открытая, как форточка на сквозняке, была не в состоянии простой вопрос себе задать - почему трудники не могут сами за бельем подойти? К ней или к Устинье-ключнице.

― А который час? ― муть в голове еще шумит.

Тимоха таращит свои буркалки.

― Часа не знаю, а светает уже. Самое оно в лес идти.

Так-то да, вчера договорились спозаранку петли на зайцев поставить. И мясо нужно было, и кишочки заячьи должны были сыграть в защите меня и моего дома не последнюю роль. Можно, конечно, сходить на базар, прикупить требухи (помимо всего прочего), но пока решили не тратиться и деньгами не сорить.

Поднялась с лежанки со скрипом - не то доски, не то моя спина хрустнула. Заправила постельку и потащилась к рукомойнику, отмечая про себя, что Кутинья услышала, как я встала, и уже тарахтит крынками, на стол накрывает. Хотя, что у нас на столе может быть? Кашка перловая, сухарики, мед, да иван-чай, что Дашка притащила. А, еще пяток вареных яиц. Вчера медвежата Серафимины мне их тайком в торбу сунули.

К «крашенкам» я потянулась в первую очередь, еще даже не присев за стол, и мысленно поблагодарила оборотней за этот деликатес. Не к месту вспомнилось, как в «Пятерочке» одна дорого-богато одетая деваха с дрожащим терьерчиком на руках брезгливо рассматривала полки, доверху заставленные коробками с яйцами. Кривила губы, ковыряя картон длинным лилово-синим ногтем, принюхивалась и морщилась. Она так и не выбрала ничего, отошла, поклацала маникюром по экрану смартфона и по громкой связи сообщила кому-то, что в этом фуфловом магазине такое фуфло, что лучше заплатить за доставку из элитного продуктового бутика, чем она в этот фуфлятник еще раз зайдет. А самое смешное, что я тоже не стала брать товар, мне он показался мелким. Как быстро может поменяться отношение к самым, казалось бы, привычным вещам.

— Чего задумалась? — Тимоха уже топтался у двери.

― Да так… о прошлом, о яйцах, — задумчиво катала я по столу два белых, хрустящих скорлупой шарика.

Тимоха как-то странно на меня глянул, но только и сказал:

— Ешь быстрее, зайцы ждать не будут.

― Раскомандовался, ― буркнула я. ― Не надейся, Лукьян не станет нам помогать. Кормить нас он не нанимался.

Но кошак прав, мелкая охота нынче единственное, что может бесплатно снабдить нас белком, а он сейчас жизненно необходим. Силы надо набирать, и побыстрее. И вес заодно, а то ветром с лыж сносит.

Минут через пятнадцать, уже одетая в тулуп и валенки, я помогла домовихе растопить печь, вернее зажгла без огнива сухую труху, приготовленную для розжига, и мы с Еремеичем вышли на крыльцо.

Рассвет.

Ни ветра, ни шороха. Ни птичьего крика, ни гомона проснувшегося села. Тишина. Такая, что слышно, как дышит снег. Воздух чистый, словно только что сотворённый, заполнил легкие всклянь – захотелось подняться в вышину воздушным шариком и улететь в ленивом потоке облаков далеко-далеко.

— Ну, пошли, что ли, — сказал Тимоха, деловито запрыгивая мне на плечо.

― Кому пошли, ― хмыкнула я, оценив двусмысленность момента, ― а кому поехали. Диалектика, однако.

Петли мы в этот раз поставили, забравшись довольно далеко, в самую гущу леса. А всё потому, что не я одна такая умная. В поселении хватало тех, кто жил охотой. Охотой, травничеством, лесорубством, железодобычей и прочее прочее. На мой вопрос, кто сейчас вместо Пантелея за егеря, Тимоха в обычной своей манере фыркнул и высказался в духе «была бы шея, а хомут найдется». Из чего я сделала, казалось бы парадоксальный, вывод, что никого. Логика простая: как заявил тот же Тимоха, селяне последние два года шибко оборзели в плане добывания ценного пушного зверя не только в зимний период или по осени, но и весной, и летом. Боярину Злобину это, наверняка, известно, но дело тут еще и в личности будущего «лесного сторожа». Вернее, в его способностях. Стрелять, ставить силки и капканы, знать весь подведомственный ландшафт и тайные звериные тропы могут многие, но далеко не все имеют несгибаемый характер и… как бы так попроще выразиться… «чувствуют» зверя. Судя по рассказу, Пантелей тоже был своего рода ведьмаком. Знал не только повадки четвероногих обитателей леса, но был в состоянии подчинить себе и успокоить даже медведицу, находящуюся в приступе материнского гнева, не говоря уже о такой наглой мелочи, как соболь или вороны. А еще он буквально чувствовал подконтрольную территорию и мог в любой момент сказать что на ней происходит. Сколько бобров строят запруду, с кем они начали разборки, кому из волчьей стаи лось надавал копытами по ребрам, кто из односельчан шлепает к болоту в поисках… развесистой клюквы, да. В лесу его невозможно было ни найти, ни застать врасплох, если он не хотел этого сам. Жадных до крови он гонял из чащи хорошо если не пинками. И с лешим он водил если не дружбу, то взаимоуважение. Потому и дичи здесь было как в царских угодьях, и всем хватало, если по уму.

Но, видимо, кому-то все же не хватило. Мешал кому-то егерь Пантелей. И наверняка, местные знают или догадываются кому, если нового сторожа Злобин до сих пор не нашел. "Колхоз" ведь дело добровольное.

Я устало передвигала широкие лыжи по еле заметной лыжне, вчерашний снег хрустел под ногами, торба с завернутым куском хлеба с солью хлопала по спине, намекая на перекус.

— Ты куда меня завёл, Еремеич? — проворчала я, чуть скосив глаза на занятое хвостатым плечо. — Дорогу назад найдешь?

Конечно, это была голимая провокация. Я и сама прекрасно помнила дорожку, а уж Тимоха здесь каждый куст знал. И, естественно, он тут же подпрыгнул на моем плече, вынуждая качнуться в сторону. Весил котяра прилично, и не сгоняла я его с теплого местечка только по одной причине. Въевшаяся с молодости привычка ходить с грузом за спиной в этом времени и в этой жизни дала сбой. Не умела княжна Василиса таскать тяжести. Понятно, что учиться ей было негде и незачем, потому пришлось хоть таким способом попытаться привести организм к приемлемым характеристикам.

― Вот сейчас обидела, Вась, ― распушился кот, ― это чернолесье я с младенчества вдоль и поперек обошел. До Татьвы дорогу показать могу. А ты меня так…

― Татьва это речка такая? ― усмехнулась я его реакции на подначку.

― Какая тебе речка, ― буркнул Тимоха, ― Река! Шесть таких Илименей, как наша вместить можно.

― И далеко отсюда? ― топограф в мне мгновенно сделал стойку. Я ж про карту свою не забыла, я ж ее все равно сделаю. Рано или поздно. ― В какую сторону идти, и сколько шагов… э… дней ты добирался?

― Ну-у, дня три, может. И я не все время шел, я спал и охотился. Жрать-то что-то надо было, ― с готовностью ответил Тимоха, уловив с моем голосе заинтересованность.

― А что ты там забыл, на той Татьве? Зачем туда ходил? ― мне ведь интересно. Делать-то все равно нечего, так почему бы не поболтать с умным и эрудированным собеседником. То есть со мной.

― Не туда, а оттуда. Я тамошний. Меня в той реке топили.

― В смысле? ― я даже лыжи начала переставлять медленнее.

― В прямом. Котенком. Нас шестеро было. От мамки забрали и в реку. Ты будто не знаешь, как это делается.

Я почесала варежкой нос.

― Получается, тебя не смогли утопить?

― Да кто зна смогли или нет. Меня течением на берег выкинуло. Потом лягух ловил, червей ел. Выжил.

― А сюда чего ушел.

Кот нервно дернул хвостом.

― Че ушел, че ушел… ― пробурчал недовольно. ― Там таких как я, бесхозяйных, целая стая была. Все охотничьи угодья заняла. Чужаков на куски дербанила, если не хотели под ихнего вожака прогибаться. Потому и ушел.

Надо же, прям всё, как у людей – разбой, рэкет, резня. И хорошо, что мой словоохотливый кошак удрал, иначе с кем бы я сейчас лясы точила?

Я задумалась. Если учесть, что кошки могут запросто пройти километров пять-семь в день, то где-то в десяти верстах отсюда есть большая река. И наверняка она судоходная. А это значит…

Лыжи словно въехали в воду, провалившись подо мной в рыхлый снег. Еловые ветви сомкнулись над головой, образуя снежный туннель, редкие в зимнем лесу звуки внезапно исчезли совсем.

Кошак ойкнул, и осторожно сполз с моего плеча.

― Ты это, Вась… ― утопая в снегу по брюхо, он, медленно и аккуратно высвобождая лапы, пошел назад, ― ты иди, я тебя тут подожду.

Внезапная смена поведения самоуверенного индивидуума насторожила.

― Куда?

― Так оно понятно же куда… Вперед.

― Спрашиваю, куда собрался?

Мне если честно, от такого кошачьего экзерсиса стало не по себе. Кидаловом запахло.

― Вась, ты иди. Поглядишь там что к чему, коль оказия случилась, и сразу назад двигай, ― кот остановился в паре метров от меня, утоптал себе площадку и сел, обернувшись пушистым хвостом. ― Не бойся.

Ага, не думай о белом слоне. Не думай ни в коем случае!

Мне показалось или Тимоху действительно слегка потряхивает? Он что, боится?

Озадаченная и настороженная, я с сомнением сунулась под нависшие над головой ветки. Тяжелые комья снега грозились обрушиться прямо на голову, пришлось согнуться, даже присесть, и протиснуться вглубь.

Гнетущее чувство безысходности и утраты вдруг обволокло клейким туманом, стало трудно дышать, захотелось зарыться в снег до скончания времен. Что происходит?

Запоздалая мысль, зачем мне соваться в неизвестную нору, от которой даже Тимоху пробирает дрожь, путалась в валенках, тянула назад за воротник, но ощущение, чьего-то требования, чьего-то приказа на моё присутствие «там» переставляло ноги словно независимо от моего желания.

Через десяток шагов скрючившись до боли в пояснице, я оказалась на поляне, окруженной вековыми елями. Огромными, уходившими острыми верхушками в сумрачную высь, почти касавшимися друг друга мощными стволами.

Я разогнула спину и замерла.

― Ити-ишь вашу нале-ево… ― голос рефлекторно опустился до шепота.

Чтобы не рвануть назад, мгновенную панику пришлось душить в зачатии.

Передо мной стояла изба. Слегка покосившаяся, почерневшая от времени, но еще крепкая. Стояла на ошкуренных бревнах с меня высотой в простонародье именуемых "куриными". Без окон и дверей. А нет, дверь одна была, в месте, где нестроганые корявые доски, торчащие из «основания» избы образовывали довольно широкую площадку. На коньке крыши торчал козлиный череп, по свесам были привязаны полуистлевшие веревочки, пара длинных корявых палок с грубо прибитыми короткими поперечными, изображавших лестницу, прислонилась к одной из «курьих» ног.

― Божий дом, значит, ― все так же шепотом констатировала я.

Подойдя на три шага ближе, заметила в основании избушки небольшую дыру: обшарпанную, местами выщербленную, будто веками ее кто-то царапал и драл. Пахнуло падалью, едва ощутимо засвербело в носу, к горлу подкатил тошнотворный ком. Страх тут же заметался внутри тела, но застрял на уровне солнечного сплетения, утрамбованный моим несколько нервным и неуместным возле этой обители скорби смешком.

Откуда-то сверху неодобрительно каркнуло, зацокало-заскребло, захлопало.

Огромный ворон перелетел с крыши моровой избы на ближайшую ветку, уселся, обрушив снег, и блеснул на меня серыми агатами глаз. Нахохлился, словно не доставивший послание вестник.

― И нечего меня тут п-пугать, ― сказала я ему громко, лишь бы услышать хоть какой-нибудь посторонний звук, а то зубы уже стучат. ― Кого мне бояться? П-покойничков что ли? Или тебя?

Ворон резко взмахнул крыльями, сорвался с места и пролетел надо мной, едва не зацепив когтями платок. И взметнулся ввысь, исчезая высоко в пасмурном небе. Прямо на рукав шлепнулся комок желто-серой жижи.

Не поняла.

Меня… обосрали?!!

Вот так видит Василису и Тимофея нейросеть.

Дорогие читатели, спасибо, что добрались до конца главы) Надеюсь мои старания заслужили маленького сердечка и плюсиков в комментариях. С большим уважением в вам!

На всякий случай вот ссылка на мой приключенческий роман о магах, оборотнях, драконах и, конечно, людях! https://author.today/work/28827

Глава 4

"Фулл-хаус платежом красен".

Я сосчитала до десяти и выдохнула.

Потянулась за горстью снега стереть птичий привет, но подумала, что только размажу эту вонючую субстанцию. Лучше дождусь пока высохнет. Но вот что интересно – страх исчез. Может не до конца, но иррациональная дрожь прекратилась.

Значит, действуем дальше, приставляем лестницу и лезем наверх. Раз уж я сюда забрела, то не глянуть, как внутри баба-йошкиной избы всё устроено будет верхом глупости. Мне так кажется.

Ведь правда, кого тут бояться? Ну, складывают здесь умерших, и что? Чем после смерти отличаются люди от дерева, травы, снега или камня? Да ничем. Разве что удивление вызывают: вот только сейчас двигался человек, дышал, и вдруг раз - и бревно бревном. Странная метаморфоза, непонятная. Куда делся тот движитель, который управлял ручками, ножками? Глазенками в удивлении хлопал, ноздри в гневе раздувал? Ничего ведь не изменилось, те же руки, те же ноги. Понятно, что если мотор изношен, качать бензин он не может, и машина никуда не поедет. Но когда всё в порядке – есть и бензин, и масло залито, и аккумулятор еще не сдох – почему без водителя, который повернет ключ в замке зажигания, механизм не работает? Куда уходит «водитель», когда тело умирает? А главное почему он не может вернуться, или «пересесть» в другую «машину»?

― Может, ― раздался мелодичный голос за моей спиной. ― Ты же вернулась.

Резко дернувшись, я мало того, что больно ударилась головой о дощатый пол-потолок, я еще и лестницу эту корявую уронила себе на ногу. Чуть не взвыла. Хорошо, валенок хоть чуть-чуть самортизировал удар.

Позади меня стояла женщина. Правильное лицо, темные брови, льдисто-голубые глаза, розовые губы, светлые волосы, распущенные по плечам. Гибкая. Высокая. Выше меня на голову. Она даже улыбалась. Самая обычная, среднестатистическая симпатичная внешность. Если бы не одно но. На женщине была лишь тонкая выбеленная рубаха, такая длинная, что складками ложилась у ступней.

И туманное марево, словно застывший морозный пар, колыхалось вокруг ее тонкой фигуры.

― Здра… ― перехватило у меня дыхание. Нужно быть совсем тупой, чтобы не понять кто по мою душу явился, ― …сте…

Она рассмеялась, словно рассыпав в воздухе ледяные колокольца.

― Догадалась, я смотрю, ― шагнула ко мне. ― Ну, поздорову тебе, крестница. Долгонько ты ко мне собиралась.

Я еле проглотила поднявшийся к горлу ком. Оказывается страх никуда не девался, он только притаился в засаде и сейчас высунул нос из укрытия.

― Прости, Мара, ― почему-то стало стыдно. За свое праздное любопытство. Какие алгоритмические цепочки моего мозга потянули ассоциацию, что передо мной именно славянская богиня смерти понятия не имею. Может, это знания реципиентки?

― Не за что тебе прощения просить, ― женщина внимательно меня разглядывала, ― мне по нраву что ты делаешь. Мое тебе на то дозволение и поддержка. В своем праве ты сюда приходить, коль надобность есть.

― Да как бы... нет этой самой надобности, ― проблеяла я. На морозе сложно покраснеть, но я же способная, я сумела. Отчего смутилась окончательно. Половозрелая женщина с полтинником за плечами, с двумя взрослыми детьми и мужем-козлом в придачу, а веду себя как первокурсница на зимней сессии. ― Я случайно сюда забрела, думала, посмотрю, как тут предки без бульдозеров похоронный обряд совершали.

Чего языком мелю? От замешательства, наверное.

― Так посмотри, ― богиня потускнела, через пару секунд вовсе растворившись в морозном мареве, — в избе поговорим, ― раздалось откуда-то из воздуха.

Вот теперь никуда лезть не хотелось. Хотелось быстренько унести отсюда ноги. Как всегда, мое позднее зажигание подсказало, что трупный яд один из самых опасных природных ядов, а от каких болячек померли находящиеся в этой божедомке и какие патогены витают в воздухе никто не знает. Спрашивается, какого чура я здесь забыла.

Только, сами понимаете, с богами так себя не ведут - с древними, изначальными, еще не потерявшими своей силы. Тем более с той, кто эту силу и не потеряет никогда. Быть может, она в будущем назовется по-другому, но так и останется всесильной на этой земле.

Внутри моровой избы было сумрачно, свет едва-едва просачивался сквозь щели тонкими золотистыми нитями, словно тьма неохотно впускала крупицы дня. Воздух был густым и затхлым, пропитанным запахом тлена и чего-то древнего, чему не было названия. Вдоль темных, изъеденных жучками бревенчатых стен, стояли две… я бы не стала называть их ни гробами, ни домовинами – корзины. Длинные корзины, плотно сплетённые из ивовых прутьев, без дна и крышки — сплошняком. Судя по размерам, лежали в них мужчины. Ну, или высокие крупные женщины. Собственно, мне было без разницы, кто в них находится, мне любопытно было впервые увидеть такие «корзны». Хотя, что тут удивительного? На какие средства считающим каждую копейку селянам долбить деревянное корыто или сбивать строганные доски? Типа отдам последнюю рубаху, оставлю голодными на полгода семерых по лавкам, но шикарную долбленку родственнику сделаю? Да перекреститесь! Тем более, что еще были свежи в памяти основной "народной массы" погребальные обряды предков, когда тело умершего сжигалось. Благо лесов и сухостоя вокруг полно.

На одной из этих корзин и сидела «женщина в белом», спокойно ожидая, пока я перестану оглядываться по сторонам. Её одеяние изменилось, оно словно выцвело и чуть колыхалось словно живое. Стоило мне остановить на ней взгляд, как богиня похлопала ладонью по «корзине» рядом с собой.

― Присаживайся.

Ой, нет.

― Спасибо, я пешком… кхм… А-а, можно я тут...

Холодно возле неё. Смертельно. Кажется что в жилах вместо крови ледяная вода. Да и нет у меня привычки сидеть на гробах — даже если они плетёные, даже если внутри какая-нибудь «редиска» лежит. Вдруг редиска обидится? Или того хуже, встанет, начнет отношения выяснять. Это Маре можно, она тут хозяйка, а я так, сбоку припеку.

― Как знаешь. Хочешь стоять, стой, ― понятливо улыбнулась Мара.

По полу завихрился сизый туман. Доски на стенах и потолке покрылись изморозью, даже в воздухе повисли крошечные ледяные иглы. Под ногами заскрипели бревна-опоры - не от сырости, от напряжения. Словно сама изба сжалась от страха. Сердце моё заколотилось и тут же словно замерло-замерзло, остановив дыхание. Стужа сковала меня. Разве только моргнуть я и могла.

― Начала ты правильно, крестница. Не ошиблась я, тебя сюда вызволив. Правда, медленно ты силу набираешь. Поторопись, возьмись за ум, помощников да советчиков у тебя хватает.

Вот уж не подумала бы, что богам свойственны нравоучения. Хотя, её одобрение было приятно.

― И вот еще что, ― улыбка исчезла с бледного лица. Голос моей покровительницы стал глухим, тяжёлым, доносился словно сквозь вату. ― В долг ты живешь. А я долгов не жалую. В моём царстве всё по счёту, всё в прибытке. И сколько в моей книге записано, столько и должно быть в наличии.

Это она к чему? Что у нее какая-то книга учета есть? Или из-за меня недостача образовалась?

Блин, не Смерть, а бухгалтер из моего института. Инесса Карловна. У той тоже пунктик был, любила складские помещения инспектировать. До слез кладовщиц доводила. Придиралась до диких мелочей. Ковыряла до последнего куска ветоши или рулона туалетной бумаги.

Мара приподняла соболиную бровь и посмотрела на меня с интересом, словно прочитала не только мои мысли, но определила и то, что я сегодня на завтрак ела. Кстати, щи кикиморины, хоть и постные были, и крапивка вместо капусты, но ничего, мы с котом смолотили утром всё, что оказалось в чугунке.

― Это она хорошо придумала. Мне бы тоже кладовщицы не помешали, ― Мара тяжело вздохнула и вдруг пожаловалась, как дряхлая сварливая бабка. ― Я ж все сама да сама. На мне ж не только вы, люди. Мне еще животин неразумных учитывать надо. Фауна, флора всякая. Учетчики бы мне, ой как, не помешали.

Опять она мои мысли читает. Даже неспортивно как-то. Я же её мысли прочитать не могу. И в завхозы меня что-то не тянет. Не моё это - трупы распределять: умерших отдельно, убитых отдельно, утопленников — в третью кучку, ведьм и колдунов в особый сундук под замок. Только кто меня спрашивать будет?

― Ошибаешься, ― усмехнулась моя собеседница, ― никого не принуждаю. Но на тебя у меня другие задумки, не о том разговор.

От её слов ещё больше пробрало холодом. И, если я сейчас на грани обморока от пристального к себе внимания Богини Смерти, то свалиться без чувств мне только мороз мешает. Я тут, как ледяной истуканчик посредине избушки на курьих ножках стою.

― Работа у меня хлопотная, сразу везде не поспеваю, вот и мучаются те, кто давно уж разлагаться должен, ― продолжала сетовать богиня, словно не замечая, что если она меня не "разморозит" в ближайшие две минуты, то свой жизненный долг я ей верну. ― И обманывают, бывает, не без того.

Хотела бы я посмотреть на того обманщика. Но богиня опять меня «подслушала».

― Есть такие, есть, ― она рассеянно разглядывала угол, где тени сплетались в причудливый узор, ― сроки запутывают, время чужое отбирают, чужую жизнь на свою кончину меняют. В основном, твое племя этим грешит, ведьмачье. Вот тут ты мне и нужна. Но то после. Вначале долг верни.

Последние слова колокольным звоном отдались в моём оцепеневшем тельце. Не громко, не раскатисто, но всё равно по ушам жахнуло так, будто колокол у меня в голове дзенькнул.

― Правило у меня главное: жизнь за жизнь, ― объяснила Мара и ручкой легонько так махнула.

Меня мгновенно «разморозило». И будто с плеч ледяная шуба упала, едва удержалась, чтобы не рухнуть на пол. Вернулись звуки и запахи — плесень, прелая трава и что-то сладковато-гнилостное, заставив рефлекторно прикрыть нос холодной ладонью.

Если я правильно понимаю, от меня ждут вопроса. Но после морозной "прокачки" язык во рту ворочался с трудом.

― Шейтва нушна? ― а чего, тут все свои.

Мара, с потемневшим лицом, с морщинами вокруг глаз и седыми косами, уложенными вокруг головы, усмехнулась.

― Пусть будет так. Жертва.

Я поежилась.

― Ладно, ― надо, так надо, кто спорит, ― но у меня только две курицы.

В первый момент она запнулась. Потом расхохоталась, и от этого смеха, вначале легкого, звонкого, а под конец перешедшего в звериный рык, захотелось сигануть куда-нибудь подальше. Хоть под потолок, хоть в корзинь к покойничку - до того жутью придавило.

― Насмешила, ― успокаиваясь, проворчала старуха в подгнившем саване. Обтянутый кожей череп с длинными клоками волос если и претендовал на звание мисс «Вселенная», то в самом конце списка. ― Охота за тобой идет. Вот мне охотничка и отдай.

Да они с Авоськой сговорились! Не удивлюсь если они еще и Лешего к этой авантюре подключили.

― И как я это сделаю?

Как ни странно, Мара не стала вдаваться в подробности, не стала погружаться в заумь, объяснила всё кратко, словно выписала рецепт.

― Тебе нужен нож. Тот, что носишь за пазухой не годится. Не твой он, не под тебя кован, не под тебя заточен. Лучше в прорубь брось, вода его почистит и заберет. Иди к ковалю, пусть сделает тебе клинок. Денег не жалей. Этим клинком своего обидчика и заколешь, ― ее глубоко посаженные в череп глаза тускло блеснули. ― Трижды. Но так, чтобы он испустил дух только после третьего раза.

Воображение у меня хорошее. От красочного представления этой сюжетно-ролевой мизансцены со мной в главной роли задергалось веко, а кровожадность моей опекунши вызвала вопросы.

― Спрашивай, ― хрипнула мумия, сидящая на «гробе», в очередной раз прочитав мои мысли.

― Зачем… ― в горле у меня пересохло, ― зачем, так много. Одного раза не хватит?

До меня только сейчас начало доходить, что я реально должна убить человека. Не просто стрельнуть там, по башке вдарить, с лестницы спустить. Не-е. Лично. Ручками. Собственными.

― Первый пробудит железо. Второй отдаст тебе жизненную силу. Третий, последний, станет моей платой.

― Всего лишь? ― проснулся во мне мелкий, ехидный бес противоречия.

― Нет, конечно, ― мумия растянула челюсти в жуткой лыбе. ― Скажешь над убиенным пару слов.

― Типа, ритуал такой?

Мумия кивнула, громко щелкнув челюстью.

― Запоминай. Тебе железо, служи мне верно. Тебе, мой дар, будь присно. Тебе Мара, прими за меня.

― Э... Ну, ниче так. Простенько и со вкусом, ― наверное, хамское поведение моего говорливого кота заразно. Или это меня замерзший внутри ужас на «подвиги» толкает?

Сидящий на «домовине» скелет чихать хотел на мои комментарии. Он скрипнул рёбрами, с противным хрустом оторвал сам себе кисть правой руки и, стукнув костяшками, бросил мне. Но вместо косточек к моим валенкам подкатился округлый мерцающий голубым светом кристалл.

― Карачун скоро, ― непонятно скрежетнул череп, глядя на меня пустыми глазницами, ― но ты не готова. Возьми это. Спрячешься от слуг трояновых. Твой прислужник знает как.

И вдруг изба задрожала, словно очнулась. Свет в щелях стал ярче, туман начал рассеиваться, а Мара — растворяться в воздухе, как дым над костром.

Через несколько мгновений, в моровой избе вокруг меня остались только тишина, покойники в «корзнах», холод и кристалл у ног, пульсирующий в такт моему «размороженному» сердцу.

Тимоха терпеливо ждал у «тоннеля» — того самого, где деревья сжимались в узкое горло. Вернее он забрался на ветку, тонкую, хлипкую для его упитанного тельца, но зато находившуюся прямо над тропой, где мы с ним разделились.

— Ты знал? — остановилась я так, чтобы ему было неудобно спрыгивать, если он, по обыкновению, намеревается занять мое плечо.

— О чем ты, Вась? — янтарные глаза расширились, искренность в них была чистой, незамутненной. Ветка под ним опасно закачалась, но он держался цепко: когтями в древесину, взглядом в моё лицо, будто боялся, что я исчезну, если он моргнёт.

— Я о том, что мы с тобой договор заключили. Ты мой советчик, вроде бы. Ты зачем меня сюда привел, Сусанин?

— Вась, ну ты чего? Какой такой Сусанин? — оскорбился он так, словно я затронула честь всего кошачьего рода. — И не заводил я тебя никуда, ты сама, шла-шла и…

— Пришла, — сухо отрезала я. — На рандеву.

— Поклеп, Вась! Я только в самый последний момент понял, куда ты лыжи направила! Вот те крест!

Все-таки он свалился. Потерял равновесие при неуклюжей попытке перекреститься лапой (левой!) и усвистел вниз, скинув мне под ноги целый сугроб. В него же и приземлился, утонув по самые уши. Пришлось вытаскивать. За шкирку. Помотать в воздухе и похлопать по шкуре, якобы отряхивая. Хорошо так похлопать, с душой, с комментариями (не будем уточнять с какими), заодно выместить на этой честной черной морде пережитое в похоронной избе.

Тимоха выдержал экзекуцию стойко. Висел смирным шерстяным комком, и попыток возбухнуть не делал. Но через минуту, уже сидя на моем плече, высказался.

— Вот ты осерчала, Вась, но зато теперь дорогу знаешь. Правда, если в покойницкой никого не будет, твоя покровительница не отзовется. Ей для воплощения в яви мертвяки требуются. Свежеумершие. А лучше свежеубиенные. Чтобы, значит, душа еще не ушла, а возле тела крутилась и ярой была. Обиженной. Там, внутри, как раз такие лежат. Двое зарезанных. Душами неспокойными оттуда прямо несет. И кровью. Мужик и баба. Им после смерти еще сорока дней нету. В общую божедомку таких не кладут - в самую дальнюю отнесли, где даже вороны не каркают.

Я с сомнением покосилась на испачканный рукав. Судя по совсем недавнему опыту, еще как каркают. И серуть, да.

— Весной кто-нибудь из родни этих двоих придет да здесь и закопает, — уверенно продолжал кошак. — На этой поляне захоронок много, просто сейчас под снегом не видать.

— А ты, Тимох, получается, тоже через смерть прошел, когда в речке тонул. Может, потому ты меня и слышишь, и такие вот кладбища чуешь.

Кот нахохлился.

— Да уж не от сладкой жизни, ― проворчал тихонько.

Н-да, нашли мы с ним друг друга. Два оборвыша и приблудыша. Чего только в мире не случается. Не только воскресшие попаданки с чужой памятью по миру бродят, но и возродившиеся коты, которые знают, как пахнет душа.

Лыжня была моя, мной проложенная. Можно было бы, конечно, проторить новую, сразу к дому - направление я прекрасно помнила, - но делать этого не хотелось. Я устала, да и разговор с богиней - был ли он на самом деле или только привиделся, как сон на границе между мирами - вымотал меня так, словно душу вычерпал.

— И часто тут у вас… режут? — Тимохин рассказ заинтересовал. — Я про тех, кто в плетеных гробах лежит.

— Как часто не знаю, но бывает, — вот как он умудряется еще и умываться по дороге? На моем плече, между прочим. — Разбойнички купеческое сословие сильно любят. По дорогам лесным засады делают. Особенно, когда купчишка молодой, да неопытный, или только-только в дело вошел, и охрану нанять ему еще не на что. Лихих людей хватает, особливо зимой. Делать-то нечего. Летом работы много, некогда разбоем заниматься. А в холода мужички, кто порисковее, играются. Рожи из кожи воловьей делают, чтоб не узнали, и по дорогам сидят. Это если убивать не хотят. Иные купцы знают, кто шалит, заранее об откупе договариваются. А то и нанимают, чтобы от соперника избавится.

— А полиц… дружина? Они чем заняты?

— И всем, и ничем. Если надо, они этих варнаков из-под земли достанут, а не надо – глаза отведут, мол не было никого. Они и подати вместе с мытарями собирают. Еще кабацкие драки разнимают, бунты усмиряют. По-всякому. У-ни-вер-са-лы, — кот тщательно выговорил слово и презрительно фыркнул.

― Универсалы, ― согласилась я. С двумя, такими универсалами меня судьба и свела. Вернее, княжну Шаховскую.

На всякий случай, раз уж возвращались мы проторенной лыжней, я проверила несколько петелек, и ожидаемо в них никто не попался. Наверное, леший на меня в обиде за то, что никакого презента не принесла. Но, честно сказать, меня жаба душит что-то ему дарить. Такая вот я - жабистая.

Почти всю оставшуюся дорогу обратно мы молчали - я дыхание берегла, не очень-то на морозе поговоришь, а кошак то на моем плече едет, то спрыгивает и сам бежит, если лыжня утоптана. Лапы разминает. Прям, как сейчас.

― Тимох, ― я вдруг вспомнила, о чем хотела спросить сразу, как выбралась из баба-йошкиной избы, да забыла, кошачьим воспитанием занявшись. ― Слуги трояновы, это что за звери такие?

Кот, пользуясь случаем, тут же сиганул мне на плечо,

― Ты, Вась, точно не из мира сего, ― потоптался он, умащиваясь, заставив меня скривиться. Надо какую-нибудь подушечку придумать к плечу цеплять, а то скоро там синяки появятся. ― Скоморохи же! Это они Трояновыми дорогами ходят. Дорогами скрытыми, запретными, путанными, за пределы яви в навь и обратно. Ищут тайны судьбы, жизни и смерти.

Я даже остановилась. В моей голове слова «скоморох» и «тайна» не сочетались ни с какого боку.

― Кто ищет? ― остановилась я. ― Плясуны, певцы и фигляры?!

День откровений сегодня, не иначе.

― Это для всех остальных они шутейники. А меж собой у них порядок крепкий. Не пахари они, не ратники, не купцы, особое воинство. Они всегда в масках. Что снаружи, что внутри. Многое замечают, многое умеют, многое знают. Им по-другому не выжить и дело свое не сделать, ― кошак почесал лапой нос. ― А в чем, собсно, проблема?

― Поздорову ли тебе девица? Поздорову ли тебе красная?

Ехидные интонации раздавшегося вопроса двусмысленности не оставляли. Собственной персоной его превосходительство Лукьян, в своей стеганой фуфаечке, высоких чунях и вязаной шапочке стоял метрах в пяти от меня и тянул губы в кривой улыбке.

Помяни, блин, лешего, он и появится.

― Коли и правда о моем здравии интересуешься, то благодарствую, дед Лукьян. Пока не жалуюсь. Чего и тебе желаю.

Пусть теперь озадачивается: здравствовать я ему желаю, или не жаловаться.

Столкнула кота с плеча, чтобы не сопел в ухо и не мешал разговору, подъехала ближе, поклонилась, не слишком низко, но уважительно - леший мне хоть и не начальник, а территория здесь его, он тут заведующий.

― Охотишься, значит, ― дедок, после моего поклона, немного расслабился, взгляд чуть потеплел. ― Ну и ладно. Дело не запретное, да и много ты не возьмешь, нет в тебе чуйки охотничьей. И зверье тебе жалко.

― Дед Лукьян, давай вокруг да около не ходить.

Устала я. Ноги гудели, спина ныла, мысли путались, желудок пел унылые песни.

― Если я что нарушила, скажи. Научи, как должно быть, правила растолкуй, а то я ж темная, необученная, сотворю что-нибудь в незнании, не расхлебаешь потом, ― угрожать я не собиралась, просто намекнула. На толстые обстоятельства. Яблонеповал в барском саду меня хоть и не обрадовал, но воодушевил.

И намек леший понял правильно.

― Твоя правда, ― нахмурился он, ― потом не расхлебаешь. Но учить тебя нечему, сама сообразишь. У тебя вон, целый баюн в помощниках.

Он посмотрел на меня сузив и без того небольшие глазки, спрятавшиеся под лохматыми бровями.

― Ты, Василиса, никого не выслеживаешь, зато на тебя следопыты имеются. Прям звероловы, ― он пожамкал губами.

И тишина. Стоим, друг на друга глаза таращим. Естественно, я не выдержала первой.

― Ниче не поняла. Какой зверолов, какие следопыты?

Лукьян явно ждал именно этого вопроса.

― Вчерась, уже смеркалось считай, в тот валежник, где тебя на звериную расправу оставили, ― начал он повествовать неторопливо, со значением, ― добрый молодец явился. Всё там обсмотрел, снег раскидал, валежник перевернул, листьями пошуршал, в каждый угол заглянул.

Внутри у меня все оборвалось. Но покер фейс я сумела удержать.

― Не тяни, дед Лукьян, мне домой надобно.

― Ишь, ― леший недовольно дернул щекой, ― Торопыга. Торопится она куда-то. Ладно. Как я разумею, искал тот добрый молодец косточки твои, если остались. Рванье тряпошное. Зверь же он как, мясцо обглодает дочиста, мелкие косточки утянуть может. Но черепушку иль седалище ему далеко не утащить. В общем, не нашел молодчик ничего. Злой ушел. Поводил я его по лесу, конечно, но уж больно лютый он был. К ночи выбрался. И еще больше осерчал.

― Так, ― мои глаза сами собой прищурились. ― За новость благодарствую. Но ты ж не для этого ко мне вышел. Тебе от меня что надо?

― Дык… Молодчика мне того приведи.

― Приведи? ― кажется я туплю. ― Как это? Тебе-то этот утырок на хрена?

Ну, да. У меня иногда срывается с языка неподобающее смирной бабе словцо. Профдеформация, так сказать. Рабочий контингент в полевых условиях разный попадается, с иными по-великосветски изъясняться, что с крокодилом на суахили договариваться. Ты ему «будьте любезны», а он тебе в ответ «моя твоя нихт ферштейн». В лучшем случае.

― То тебя не касается, ― дед Лукьян пытался выглядеть строго. Откровенно говоря, получалось плохо. ― Подношение мне сделаешь. Жертву.

На пару секунд я зависла.

Я старалась понять, честно. Поняла.

― Чего?!!

Снег с ближайших веток от моего вопля осыпался. Какая-то пестренькая птичка с возмущенным цоканьем улетела подальше. Тимоха, сидя в сугробе, и вовсе прижал уши. Лукьян слегка присел и зачем-то оглянулся.

― Жертву? ― звук я все-таки приглушила. Знал бы мой обидчик сколько на него, бедолагу, желающих, за километр бы меня обошел. ― Да еще и живого? За ручку его взять? Сказать, идем, дорогой, тебя в лесу старая нечисть ждет-не-дождется?

― Как хочешь, так и веди, ― кажется, Лукьян обиделся. ― Ты мне плату обещала? Обещала. Вот слугам моим варнака и приведешь.

― Пого-одь, ― остатки уважения к лесному аферисту стремительно таяли. ― Это какую такую плату? У тебя память отшибло? Ты же сам от оплаты отказался, а теперь взад коленками? Или ты чужую жизнь в три мухомора оценил? Ты габариты не попутал, сухостой березовый?

Взгляд лешего забегал, но губы упрямо сжались.

― Грибочки взяла, ведьма? Взяла. Попользовала? Попользовала. А какая услуга будет, об том речи не было. Человек мне надобен.

― А папа римский тебе не надобен?! ― не выдержала я. ― Тебе бы в кредитном отделе работать. Микрозаймы под триста процентов выдавать, мелким шрифтом договоры подписывать. Кстати, вы бы между собой договорились как-нибудь. А то Маре дохлого, тебе живого. Это, на секундочку, взаимоисключающие понятия!

― Маре? ― леший напрягся. Но тут же в глазках засветилось понимание. ― А, ты ж черная… Ну, мне без разницы, какого варнака ты приведешь. Этого иль другого. Такая у меня к тебе… просьба. Исполни.

И исчез. Падла.

― Ты сначала слово свое сдержи! ― заорала я вдогонку и лес ответил мне переливчатым эхом. ― Еще ничего не сделал, а туда же ­- принеси-подай.

― Вот потому Красава с ним на ножах и была, ― выбрался кот из сугроба, уселся на мои лыжи, принимаясь вылизывать подмокшую шерстку. Но в следующий миг сделал охотничью стойку.

А меня неожиданно повело, обозначая чью-то смерть неподалеку. Точь в точь, как после прошлой моей встречи с Лукьяном, когда заяц в петлю попал, и меня по этому поводу вывернуло желчью. Сегодня, к моему глубокому удовлетворению, содержимое моего желудка осталось при мне. Хотя, может, потому и осталось, что пустой?

― Там же ловушки наши, ― Тимоха азартно дернул хвостом. ― Смотри-ка! Усовестила ты лешака, Вась. Видать опять расщедрился на добычу.

Разглядывая своего пушистого служку, я в очередной раз удостоверилась, что не простая в моем подчинении нелюдь. А то, что Тимоха нелюдь спорить бессмысленно. И если бывают черные ведьмы, почему бы не быть "черным" котам?

Дорогие читатели, дико извиняюсь за задержку!

Глава 5

"Все не то, чем кажется и не наоборот"

Ночь на удивление прошла спокойно.

Тимоха, умаявшись в лесу, дрых без задних лап, Кутиха за печью пребывала в блаженном состоянии духа и тихонько возилась со снятой заячьей шкуркой, я спала. Без снов, без кошмаров, без воспоминаний. Голубой кристалл, оставленный с вечера на столе, переливался едва заметными сполохами, испуская легкое сияние и вызывая подспудное желание поместить его под потолком "первого" этажа. Вместо люстры. Тем самым кардинально решить вопрос освещения курятника.

А вот утро, причем раннее - восток только-только разогнал синие сумерки, едва окрасив горизонт в розовое - началось с веселого девчачьего крика за воротами.

― Тетка Василиса!

Нет, ей определенно надо заняться вокалом. Аж стеклышки в окошке задребезжали.

Кот мгновенно подлетел к двери, требовательно поточив когти о косяк и красноречиво оглядываясь на домовиху. Та, наученная горьким опытом, глянула на меня.

― Ой, да выпусти его, ― проворчала я. Со вчерашнего дня двери мы стали закрывать основательно, и Тимоха при всем желании не смог бы их открыть сам. ― А то еще напудит посреди горницы.

Кот оскорбленно дернулся, но кикимора уже отодвигала засов, и хвостатый проскользнул в сенцы. И я его понимаю. Дарья его и гладила, и за ушками чесала, какой нормальный кот оставил бы такое без внимания? Тем более, что хозяйка не особо балует в плане потискать, пообнимать. А мне, честно говоря, было неудобно. Не воспринимала я усатого и хвостатого как кота. В моем видении он скорее походил на молодого паренька. Хулиганистого, своенравного, держащего в своей пушистой голове невероятную кучу всевозможной информации. И как мне после этого ему за ушами чесать?

Пока Дашка на улице обнималась с Тимохой, пока самовольно хозяйничала во дворе, распахивая ставни, а потом ковыляла по лестнице, я успела, накинуть рушник на мерцающий кристалл, нацепить на себя рубаху и поневу, успела даже умыться и причесаться. Что тут скажешь? Здоровому ребенку тринадцати лет хватило бы двух минут на подобные действия. Она же добиралась в горницу не меньше десяти. Причем, торопилась, судя по запыхавшемуся дыханию. И, кажется, двигаться она стала гораздо хуже. Видимо ей больно, только она не показывает этого. Или настолько привыкла к такому положению вещей, что уже не обращает внимания. Разве что старается поменьше опираться на изувеченную конечность.

― Теть Вась, я вам м-молока принесла! Бабушка с-сказала, что наша коза тебе по гроб жизни обязана. Так хоть м-молочком пусть п-поделится.

Вместе с Дашкой в дом залетела морозная свежесть, нетерпеливый жизненный настрой и неуемное любопытство.

― А тебя вчерась д-дома не было. В лес ходила?

― Откуда знаешь? ― я последнее время очень подозрительно отношусь к интересу к своей персоне. ― Кто еще осведомлен о том, что меня не было дома?

Дашка захлопала глазами, уловив напряжение в моем голосе.

― Т-так я и приходила, ― начав снимать платок, она замерла на полдороге, ― я н-никому не сказывала.

― Вот и молодец, ― забрала я у нее корзинку. Бесцеремонно выковыряла оттуда литровый кувшин, поставила его на стол, отодвинув чугунок с заячьим жаркое. ― Сейчас позавтракаем и пойдем. Одно дело нужно сделать.

― Какое? ― она с видимым облегчением присела на лавку.

― Помнишь ты мне карандаш принесла? Ты сказала, что у какого-то дядьки Горана выпросила?

― Олово?

― Свинец, ― автоматически поправила я, и Дашка моментально уцепилась.

― Сви… что? ― захихикала в ладошку. ― С-свинский караташ?

А я, наконец, выудила из памяти, что свинец на Руси долго не был известен. Вернее, его считали порченным серебром, а чаще разновидностью олова. Но не суть.

― Кто такой дядька Горан? ― вернула я хохотушку к моим насущным проблемам. Если у этого дядьки есть свинец, и он в состоянии просто так отдать кусочек, то человек этот явно имеет дело с металлом, не бедный и не жлоб. И было бы вообще замечательно, окажись он кузнецом, а не купцом, занимающимся привозом вторчерцветмета.

― Кузнец он, ― почему-то шепотом ответила Дашка. С придыханием. Даже заикаться перестала. ― Отец евойный тож кузнецом был, и дед. Говорят, они самим князьям Шуйским доспех ковали. Они слово огненное ведают. Так говорят.

О, это я удачно попала, Дашкино боязливое уважение о многом говорит. Значит, это именно тот приятель, который мне и нужен.

― Ты же меня с ним познакомишь?

Ответа ждать смысла не было, Дарья успела запихнуть в рот полную ложку мясного рагу. Но интенсивное кивание показало ее полное согласие, и я пошла в спаленку. За монетами и куском бересты, где вчера, тем же «краташом», я начертила чертеж нужного мне клинка. В натуральную, так сказать, величину. Посмотрим, что там за коваль такой коварный, слово огненное ведающий. Может, посмотрит на мой рисунок и откажется. Я ж не сдерживалась, я же не ножик, я монстра начертила. Монстрёнка. Не очень длинное лезвие, трехгранное с кровостоком на одной грани, (а как же! Фанат ножей я или погулять вышла?), удобная рукоять с выпуклым брюшком, упором-гардой, чуть выгнутой наружу и граненым конусным навершием. Этакая мизерикордия с выпендрежем. А что, надо соответствовать.

Мы с Дашкой вышли из избы когда солнце уже показало яркий край. Мороз мгновенно уцепился за нос и щеки, но когда я отказывалась от выполнения планов, если ноги в толстых носках и валенках, если под тулупом еще и короткая душегрейка, а на голове два платка? И день, обещающий быть солнечным и тихим. Когда я отказывалась пройтись по новым улочкам, вызвать злобный брех дворовым псин, искренне поулыбаться их хозяевам, босиком выскакивавшим на крыльцо и даже помахать ручкой... Матвею. Вот где он, оказывается, живет, возле самой речки, на взгорочке. Домик у него небольшой, поменьше моего будет, но добротный, ухоженный. Следит за своим жилищем мой приятель, хорошо следит.

Кузня «дядьки» Горана, как и положено настоящему производству, стояла на самом краю Уключья. Там, где заканчивается длинная безымянная улица, идущая вдоль берега, и начинается, пусть и нахоженная, тропа в лес, к болотам.

Но в саму мастерскую «дядьки» Горана мы попали не сразу.

Сначала стояли возле массивной калитки и орали, вызывая хозяев. Потом со всей дури долбили ее кулачками. Потом виновато улыбались молодой, узколицей и слегка косоглазой девахе, которая выскочила на наши вопли с вилами в руках. Потом шли за ней по тщательно выметенной брусчатой дорожке и, после грозного повеления, остались стоять у порога большого двухэтажного сруба.

Как я понимаю, если бы не Дарья, меня бы точно прогнали прочь. Хорошо что эта недовольная нашими криками Горановская работница, признав девчонку, не стала своевольничать, пустила нас во двор. Но ее подозрительный взгляд прошил меня с напористостью швейной машинки компании "Зингер". Да и по фиг. Я любознательно вертела головой – интересно же посмотреть на прообраз будущего величия России. На ее основную мощь, позволившую выиграть не одну войну, на предка многочисленных сталелитейных и металлургических заводов. И посмотреть было на что.

Это даже не кузня была, а целое мастеровое подворье, где поодаль от жилой избы располагались три штуки крепких построек, похожих скорее на миниатюрные цеха. С бутовыми фундаментами, стенами, сложенными из толстых бревен, с низкими крышами, и высокими воротами в каждом из них. А может, даже склады.

А ничего так развернулся кузнец Горан.

Белесый дым из трубы шёл только их одного цеха. Шел ровно, столбом, обозначая крепкий мороз и безветрие. Все это хозяйство огибал довольно высокий частокол, поставленный из сосновых стволов, заостренных сверху. Не жилье, а самая настоящая крепость, которая спокойно выдержит и стремительный вражий натиск, и не очень длительную осаду. Как раз до тех пор, пока не придет помощь. Наверняка, есть что так старательно защищать кузнецу Горану - денег и сил во все это капитальное строительство, наверняка, было вложено немало.

Из повети-пристройки, что примыкала ко второму этажу большой избы и нависала над двором мощным карнизом, отворилась тяжелая дверь и по лестнице с высокого крыльца к нам спустилась женщина. В душегрее, в накинутом на плечи пуховом платке, крепкая, статная, лицом строгая, даже суровая. Дамочка остановилась на ступеньках, оказавшись выше нас.

Беря пример со своей маленькой провожатой, я поклонилась – левая рука к груди, поясница согнута, голова опущена.

― Кого это ты Дарья сюда привела? ― поинтересовалась хозяйка подворья.

Взгляд сверху, слова через губу. Столбовая боярыня, да и только. Ни "зрастье" вам, ни "досвиданье", наш поклон в полном игноре, с места в карьер: «кто такая». Хотя, судя по вопросу, Дашку здесь прекрасно знали и принимали благосклонно. А вот моя персона, вызвала отчетливое недоверие, которое даже не собирались скрывать.

― Василиса меня зовут, ― не стала я дожидаться Дашкиного заикающегося ответа. Дала понять, кто в этой сцене актер первой роли. ― Ведьма я. Живу в доме Красавы. К мужу твоему пришла, по кузнечной надобности.

Ну, а че? Не в барский дом зашли чай, расшаркиваться не будем. В барском доме, кстати, нас приняли с гораздо меньшим презрением. А после моего представительского спича, презрение этой мадам я почувствовала так ярко, что в первый момент перепутала со своим. Но нет, к этой бабенке, специально остановившейся как бы над нами и изо всех сил старавшейся показать свой «статус ква», никакого презрения я не испытывала. Почему-то ее стало жалко, и это было странно. Не склонна я испытывать подобное чувство без оснований.

― Даська! ― вдруг раздался радостный детский вопль, и сверху из дома по ступеням скатились два белобрысых шкодника. Конечно шкодники! Какие правильные дети, где-то семи лет от роду, выбегут на мороз босиком, в одних беленых рубашонках?

Вот и мы, все трое, ахнули. Но повели себя по-разному. Дарья, поморщившись от боли, присела и обхватила прильнувших к ней близняшек на манер заботливой квочки. Хозяйка в первую очередь бросила гневный взгляд наверх, откуда уже летела узколицая деваха с паникой в глазах. Я же с восторгом разглядывала сияние. Над мальчишками едва заметно мерцал желтоватый отсвет. Это что, то самое свечение силы? Мальчишки одаренные? И я это вижу? Круто. Не соврал Еремеич, потихоньку и моя способность замечать чужие ауры начала проявляться.

Суета вокруг близнят поломала весь выстроенный хозяйкой дома спектакль. Не скрывая насмешки, я слушала, как она отчитывала няньку и бросала на меня досадливые взгляды. Судя по поведению, в дела мужа ей лезть не дозволено, но захотелось показать себя во всей красе. А тут такой конфуз. Когда же неслухов все-таки оторвали от Дашкиного подола и утащили в дом, она, упрямо отыгрывая роль зажиточной дуры, бросила мне как бы мимоходом.

― Муж в ковальной. Раз тебе надо, сама и иди.

Отлично. Было б сказано, уж я-то дорогу найду.

Над дверью в основательный сарай, который и сараем-то назвать было бы обидно, висела подкова, трижды перекрученная, с серебряной каплей в центре. Я усмехнулась: просто кузнец, говорите?

— Зайдёшь? — спросила Дашку, почему-то отставшую от меня на шаг. — Там, по крайней мере, тепло.

Девочка молча кивнула и опустила глаза. Интересное поведение, обычно она смотрит прямо, иногда даже не моргая. Особенно когда удивляется.

Я толкнула дверь, не став вдаваться в подробности и тепло сразу же ударило в лицо.

Внутри было жарко. От гудевшей печи, от раскаленного железа, от мерного, какого-то даже ритмичного музыкального перестука молоточков долбивших ярко-оранжевую заготовку на массивной наковальне. Пахло каленым железом, угольной пылью и крепким потом. Я отметила про себя, что на улице не слышно ни единого звука и сделала вывод, что стены либо настолько толстые, либо их зачаровали. И хотя помещение изнутри было обшито дранкой и обмазано глиной, второе мне показалось реалистичней.

Горан - высокий, плечистый селянин, с лицом, изрезанным тонкими белесыми шрамами, словно он когда-то давно сцепился со свирепой кошкой, с мощными руками и ногами, и двое пареньков Дашкиного возраста радом с ним, похожих на отца и друг на друга составляли живописно освещенную огнем композицию "семейство на работе". И что удивило, золотистое свечение я увидела только над кузнецом. И то, еле заметное. У подростков его не было совсем. Кстати, это что, еще парочка близняшек? А, нет, один заметно постарше. Этот "постарше" увидев Дарью, сбился с ритма и почему-то разулыбался, чем заслужил несильную оплеуху от отца. Позатыльник парнишку не впечатлил, стучать он бросил, заставив папаню обернуться и тоже растянуть губы в улыбке. А Дашка, так и не подняв глаз и явно стараясь хромать поменьше, остановилась рядом со мной и аккуратно сложила ладошки впереди себя. Ой, а чего это мы такие скромные?

И вот что… занимательно. На меня ноль интереса. А ведь я как бы тоже тут стою. И решаю насущный вопрос: кланяться или не стоит? Дашка отчего-то это действие пропустила, а я в одну харю спину гнуть не собираюсь. Но зря я решила, что стала прозрачной.

― Кого это ты Дарья сюда привела? ― правду говорят - муж и жена одна сатана. Кузнец слово в слово повторил «приветствие» женушки. С тем отличием, что барина строить из себя не стал, и взгляд у него был весёлый, с интересом. ― Неужто ведьма наша новая?

Положил молот на верстак неподалеку и, вытирая ладони о почти черную от копоти рубаху подошел к нам.

— Доброго денечка, — нежным голоском пропела Дарья. И это при том, что в состоянии так драть глотку, что все петухи в округе удавятся от зависти. ― Да, дядь Горан. Привела я к тебе тетку Василису. Дело у нее к тебе, ― и стрельнула глазками в сторону паренька.

Тот моментально зацвел лицом и явно не от жары. Ах, ты ж божечки мои! Симпатии тут у нас, оказывается. И никакой шрам на щеке этой симпатии, похоже, не мешает.

― Дело, значит, ― кузнец сузил глаза. Карие, чуть раскосые, наверняка кто-то из монголоидов по его родословной потоптался. Глянул на меня внимательно, цепко. ― Ведьма к ковалю пришла.

Обернулся на мальчишек.

― Лунька, Степка, идите-ка в избу. Путь мамка на стол соберет, обедать скоро приду, ― голос спокойный, негромкий, но подростки моментально кинулись складывать инструмент, снимать с себя перчатки и большие, ниже колен, кожаные фартуки, ― Дарья, ты с ними иди. Илюшка и Митька тебе, чай, обрадуются.

А умеет дядечка в управление.

Пацаны, накинув старенькие полушубки на плечи, прошагали друг за другом на выход, и девчонка послушно развернулась за ними, не удостоив меня и взглядом. Вот так, Василиса, в табели о рангах этой малявки ты далеко не на первом месте. Ну, и ладненько. Мне ведь тоже не улыбается разговаривать о будущем заказе при свидетелях.

Я проводила подростков взглядом, повернулась к кузнецу и... уперлась носом в грудь. Мужскую. Подняла глаза, встретившись с насмешливым взглядом.

Как он так быстро оказался возле меня удивиться я не успела. Мое тело покалеченной молодой девчонки отреагировало паникой и желанием удрать подальше; приобретенные за полвека рефлексы начальницы полевой партии накрыли волной гнева и намерением врезать в солнышко; рассудок из трех базовых реакций «бей, беги, замри» выбрал последнюю и подвис в критическом стазисе. В результате, я осталась стоять на месте, вперилась (снизу-вверх) бешенным взглядом в глаза наглеца, изо всех сил пытаясь удержаться от козлиного прыжка в сторону.

Это что, я на мужчин так реагирую? Или на конкретно этого индивидуума? Не хватало!

А он стоял, весело скаля зубы и с любопытством наклонив голову. В карих глазах черти плясали кадриль, и от всей его монолитной фигуры несло непрошибаемым духом силы. Мужской.

Едрить его налево! А кузнец-то у нас ходок. То-то, женушка евойная на всех баб с прищуром смотрит. Есть основания, выходит, есть. Нда…

Наконец, после полноценного десятка секунд возле пышущего внутренним жаром властителя огня и железа, мой прокаченный алгоритмами будущего мозг решил, что отступление, это еще не поражение в войне. Я сделала два шага назад, и очень… очень захотела, чтобы «дядка» Горан остался там, где стоял. И если он таким способом меня проверял, то проверку я стопудово прошла – ни рукой дернуть, ни ногой шагнуть, ни голову повернуть кузнец бы сейчас не смог.

― Хм… ― почесал он затылок.

Упс. Извиняйте. Ошибочка вышла. И дернул, и шагнул, и голову наклонил, разглядывая меня как диковинную зверушку. На него мои ментальные экзерсисы не подействовали. Жаль. Все-таки придется в солнышко. Ясное дело, что классический апперкот этому кабанчику я не пробью, но попытаться-то можно. Особенно, если вложить в кулачек толику своего ведьмаческого дара и постараться не сломать руку об мощные Горановские телеса.

― Сильна-а, ― вдруг прогудел он довольно, ― токмо зеленая ищо. Лады. Рассказывай, что за дело у тебя, раз уж самолично сюда явилась.

И взглядом мою фигуру ласково так огладил. Интересно, что он там смог увидеть? В тулупе-то.

Зато после его слов и вот этой вот демонстрации любвеобильности характера я прикрикнула на внутреннее напряжение бывшей хозяйки своего тела, скинула дубленую тяжесть на ближайшую лавочку, стянула с головы платки, намеренно поворачиваясь к свету изуродованным виском и короткой «стрижкой» - ты меня проверяешь, я тебя. Вот и посмотрим сейчас, какое у тебя нутро: с гнильцой али без.

Испачканная сажей физия Горана помрачнела. Теперь он смотрел без всяких игривых ужимок, но и взгляд отвести не пытался. Наоборот, внимательно разглядывал вавку.

― Это кто ж тебя так? ― ни намека на презрение или испуг. Просто вопрос.

― Брезгуешь? ― ничего рассказывать я не собиралась. Только спросила с подковыркой, ― …или боишься?

На слабо его взять не получилось.

― Ты, Василиса, языком поменьше мели, ― насмешку он мне вернул, ― чего я брезгую и чего боюсь не твово ума забота. А раз не хочешь об том говорить, давай о деле. Зачем пришла?

Ну слава вам яйца, начался предметный разговор. А то все хиханьки да хаханьки.

― За ножом, ― полезла я за пазуху, там у меня грелся берестяной чертежик. ― Нож мне нужен специальный. Из хорошей стали, можно слоистой. С чернением. Такой вот.

Кузнец взял протянутый кусок коры с моим рисунком, посмотрел, потянулся ладонью к затылку, коротко и оценивающе на меня глянул, повертел чертеж так и эдак…

― Кто тебе черты клал?

На пару секунд я зависла, пытаясь понять, чего ему от меня надо, и кто куда чего клал. Потом дошло – буквы на Руси резали на бересте или выводили черным угольком. Знаменитые черты и резы.

Мое замешательство Горан срисовал моментально и снова, как большая лопоухая собака, смешно наклонил голову.

― Неужто сама?

― Тебя это напрягает? ― решила, что разговаривать с этим экземпляром буду без реверансов и попыток сойти за свою. Чувствую, он меня насквозь видит. Благо, что еще ничего не понял. Как не понял и мой вопрос. Но догадался.

― Чудно ты слова складываешь, девка. Навроде и понятно, да не так. И грамоте обучена землемерной. Не из простых видать, ― он в очередной раз потянулся широкой ладонью к затылку. ― Из чего сказываешь тебе этот нож делать?

А я замерла, свесив челюсть. Как? Как он догадался, что я самый, что ни на есть настоящий землемер? И только в памяти Васеньки Шаховской промелькнуло - так на Руси науку геометрию величали.

Фух, выдохнула. О чем там Горан меня спросил? А, материал.

― Сказываю… ― тьфу, начинаю копировать чужие идеомы, ― ...говорю, из стали. Сталь, это такой сплав железа и угля…

― Ох, грехи мои тяжкие! ― Горан бесцеремонно оборвал мое пояснение, придурковато состроив лицо кающегося грешника. ― Девка меня ремеслу учит. Дожил на старости-то лет.

― Короче! ― разозлилась я. ― Ты точно кузнец? А то больно на скомороха смахиваешь. Разве что, не поешь и не пляшешь.

― Хм, ― Горан мгновенно растерял всю свою дурашливость. ― Ладно, ведьма. Всерьез, так всерьез. Хочешь струмент булатный, придется заплатить. Есть у тебя чем? Хотя зряшный вопрос, конечно есть, не пришла бы сюда. Только совет хочу дать. Послушаешь, не погнушаешься?

― Да говори уже, ― кажется, со скоморохом я угадала. Тыкнула пальцем в небо, а попала в десяточку. Интересно, а тайные скоморошьи резиденты бывают? Надо будет у Еремеича спросить.

― Другой резак тебе нужен, ― заявил Горан, ― этот слишком заметный. Кто глянет, сразу прислужницу Марову в тебе опознает. Оно тебе надо?

У меня что, на лбу написано, через какое колено мою жизнь ломали и кому я ею обязана? Точно скоморох. Бога Трояна жрец, не иначе. Кое-что Еремеич мне о трояновых служивых рассказал после того, как мы лешего спровадили и зайца из петли вынули. Вернусь домой, займусь голубым кристаллом под чутким руководством Авоськи и Тимохи. Не дело, чтобы каждый, кто с бубенчиками душу разглядывал, а тем более в нее лез.

― Тебе же не мертвое железо, тебе оберег надобен, ― кузнец разговаривал со мной так, будто знает обо мне не только всю подноготную, но и всю подносочную, и еще подваленочную. ― Тебе силу свою в нем копить и пользовать надобно. Так не один ли х… кхм… черт, каков клинок видом будет. Лишь бы удобен да крепок. Ну, и остроту держал. Твои же дела какие? Тайные, тихие. Обманка тебе нужна, невзрачная, с виду плохонькая. По тебе.

От, паршивец. Догадайся, мол, сама, комплимент тебе отвесили или в коричневую субстанцию макнули. Легонечно так. Но хорошо подумав (секунд пять), я не стала корчить святую невинность и с Гораном согласилась.

― Будь по-твоему. Делай на свое усмотрение, ― все-таки лезет из меня официоз двадцать первого века.

― Ишь ты, ― кузнец усмехнулся, ― на моё. В соумышленники берешь? Чтобы порукой связать?

Достал.

Я вырвала бересту из его рук, свернула в рулончик.

― Не хочешь, так и скажи. Развел тут… Упрашивать не собираюсь. Не один ты в Уключье молотом машешь. А то, что наговорил про меня с три короба, так то твои личные фантазии. Сказки. Понятно? Будь здоров.

― Стой!

Я уже подхватила тулуп с твердым намерении откланяться, но мои ножки-ручки вдруг... закоченели. И все моё остальное тоже.

Ити-ить твою налево! Этот ведьмо-кузнец промышляет моими же приемчиками? Типа на скаку лошадь… в смысле, человека остановит? А ведь неприятненькое состояние. Дрянненькое, прямо скажем. Беспомощное. Бросающее в неконтролируемую панику, психоз, паранойю, помешательство... Нет, так не пойдет. Будет меня какой-то ведьмак силой своей останавливать. Если он как-то смог от моего воздействия уйти, то и я сумею. Надо только найти, где стопор стоит.

Я по-шустрому скользнула в сосредоточение, внутренней силой прошлась по телу от ног к макушке, отыскала в середине позвоночника затык, и мысленно выдохнула, набираясь гневом. Да, держалась я на самом краю истерики, куда в любой момент грозился свалиться мой дорогой организм. Но я отлично помнила, что именно гнев и возмущение стали тригером для включения «столбняка», и, если мне знакома «механика» прямого воздействия, значит я могу сыграть в обратную. Самой себе приказать, саму себя растормозить.

И-и-и, делай раз…

Два не понадобилось.

Горан покачнулся, мелко-мелко заморгал, потом стер ладонью под носом, где выкатились две большие кровавые сопли, и с удивлением воззрился на мою ехидную физию. Да, я не отказала себе в удовольствии состроить оную. А чего? Думал все обо мне знает, и всё у него под контролем? Меня, правда, тоже нехило так в обратку долбануло – в глазах потемнело, в ушах зазвенело. Но хоть юшка ниоткуда не потекла.

― Ладно, ― тягуче сплюнув, прохрипел Горан, ― сделаем мы твой ножичек. Только уговор: вместе ковать будем.

И добавил непонятно:

― Науку тебе, черная, выкажу, а то пол села изувечишь, и сама не поймешь как.

Вот тут я растерялась.

― Так это… Как вместе?.. Че, прям, с тобой?.. Молотком долбить?

Горан кивнул.

― К ночи, как луна над головой засветит, придешь сюда. Мои уже все спать улягутся… да не трясись ты, не нужна мне твоя гузка! Было б там чего щупать. Принесешь серебро… ― замялся, посмотрел на меня и уточнил, ― а лучше бы злато, хоть крупицу. Всё иди домой. По полудни спать ложись, что бы ты мне тут носом не клевала. Чую, всю ночь промудохаемся с даром твоим... Эх ма, видать задолжал я Маре. Отрабатывать надо.

Последние слова Горан бормотал уже себе под нос, потеряв ко мне интерес и принявшись копаться в куче металлолома, зачем-то выложенного на большой верстак. Я конечно, не поняла, кому он там задолжал, да и знать мне об этом не особо хотелось. Тихой мышью, на цыпочках, облачилась в тулуп, повязала платки и убралась восвояси, попутно решая трудную задачу: а надо ли приходить сюда во второй раз. Мож, ну его. Без ножа обойдемся?

Глава 6

"Разве кто-то что-то прячет? Нет, просто никто не хочет видеть"

Дашку я дожидаться не стала, она тут, похоже, пользуется некоторым признанием самой молодой части Горановского семейства и ничуть от этого не страдает. Пока, во всяком случае. Так что опекунство над ней я брать погожу. Мне другой вопрос не давал покоя - реакция кузнеца на предположение о его скоморошьей природе. Помня наказ моей покровительницы, что данное шутовское племя стоит обходить десятой дорогой, я шла по сельским проулками домой и ломала мозги всё сильнее и сильнее, пока я не вспомнила о чернилах. Зуд любопытства перевесил жадность и желание сэкономить артефакт для более серьезных вопросов, и я решила спросить у неведомых мне сил напрямую - что есть мистер Горан. Дома, перекусив затирухой без мяса смастряченной Кутиньей на скорую руку, я тщательно заточила врановое перо и на том самом, забракованном, куске бересты с чертежом вознамерилась вывести такую надпись: «Кузнец Горан из села Уключье, которое находится возле реки Илимень, второй жрец бога Трояна в селе, сегодня ночью меня обманет». Почему второй а не первый? А кто знает сколько их в Уключье? Вот и узнаю количество оных таким нехитрым способом. почему сразу обманет? Очень, знаете ли захотелось узнать, как он будет действовать вообще. В последний момент сообразила, что "чернила" оперируют только конкретными свершившимися понятиями и утверждениями, а значит, формулировка наше всё. Поэтому изменила запрос на слова: «захотел обмануть княжну Шаховскую Василису». От состряпанного предложения за версту несло канцелярщиной, а куда деваться. Пока скрипела пером, извелась под квакание внутренней жабы, чтобы не дай боже посадить кляксу, но сумела написать чисто. Перевела дыхание, поставила точку, и стала ждать. И все равно не уловила момент, когда буквы изменились. Моргнула и вот была одна надпись, а вот стала другая.

«Кузнец Горан из села Уключье, что близ реки Илимень, единственный жрец бога Сварога в селе, сегодня ночью принужден показать вспоможение княжне Шаховской Василисе».

Ну, да. Вопросов стало еще больше: кем или чем «принужден» и почему не «оказать», а «показать»? И слово-то какое дикое нашлось - «вспоможение».

Тимоха, услышав вопрос, безапелляционно заявил, что пойдет со мной и будет присутствовать при «показе». А что эти слова означают объяснить он не смог, но дал философский совет истинно мужской особи – не бери в голову. Потом, правда, спохватился, высказался в духе «утро вечера мудренее». Снова сообразил, что в ситуативный контекст все равно не попал, и выдал совсем дебильное – ляг поспи и всё пройдет.

Но я легла. И даже уснула. И даже проснулась выспавшейся, хотя дневной сон терпеть не могу. Потому что просыпаешься через пару часов разбитой и потом полночи не знаешь куда себя деть. В этот раз удивилась, что прекрасно себя чувствую.

― Так ночь твое время, ― кот, присев возле своей миски, увлеченно жевал остатки заячьих потрохов, видимо, приготовленных домовихой именно для него. Для меня же на столе стояла плошка с дымящейся, только что сваренной похлебкой и призывно пахла. На вкус тоже оказалась терпимой, так что выхлебала я это варево за полминуты.

Довольный и умывающийся Тимоха снова выдал сентенцию:

― Сегодня луна в полную силу войдет, а на небе ни облачка.

― Хочешь сказать, ― облизала я ложку, ― что на улицах белым-бело и меня будет видно лучше, чем днем?

― Гар-рантир-рованно, ― промурчал кот, выкусывая что-то невидимое на своей ухоженной шерстке.

― Че предлагаешь?

― Через мост не переходить. Вдоль леса, вдоль берега, пойти на лыжах по нашей заречной стороне. Там как раз ночная тень от деревов. А напротив Горановского подворья ступить на реку и по льду.

― Еремеич, вот ты вроде бы умный, но ерунду же порешь. На реке меня точно вся округа узрит. И потом, зачем прятаться?

― В том месте, где реку надо переходить, раньше мост стоял, лет шесть тому его половодьем смыло, но кое-какие опоры торчат. Там сугробы каждую зиму наметает такие, что повозка скроется, не то что человек. А прятаться… Может и незачем, только где в эту ночь твой обидчик будет отираться бог весть. Вдруг увидит тебя?

Как-то за всеми своими хлопотами я слегка подзабыла о топорике, подвисшем надо мной, и Тимохины слова бросили в дрожь. Дело котофей советует, надо доставать лыжи и отправляться прямо сейчас. Двигаться потихоньку, чтобы и силы поберечь, (наверняка, кошак опять пристроится на моем загривке), и прийти как раз ко времени.

Времени полнолуния.

***

У Горановского подворья никто меня не встречал. А калитка в бревенчатом частоколе была приоткрыта. Вот так вот просто и незатейливо. Хочешь заходи, не хочешь проходи мимо. Ночью. Прям как в песне: светит месяц, светит ясный, светит полна луна, осветила путь дорожку мне до милого двора.

Начитавшись и насмотревшись в свое время детективов разной художественной ценности и степени наивности, в голове мгновенно выстроилась схема. Захожу это я, крадучись, внутрь, стараясь не оставлять отпечатки пальцев, а там пара трупов на кухне в луже крови. И орудие убийства на линолеуме валяется… Какой только бред в голову не придет морозной ночью в средневековом селе. Нда.

Но во двор я заходила с опаской. Днем-то никаких собак у Горана заметно не было, но кто мешает ему или его женушке выпустить на ночь каких-нибудь зверюг, чтобы от меня точно ни кусочка не осталось. Злобные оскаленные клыкастые морды русских волкодавов мне начали мерещиться на каждом шагу. Открытая калитка опять же…

Воображение у меня нареканий никогда не вызывало, поэтому от калитки до кузнечного «цеха» я мчалась наперегонки с Тимохой и финишировала первой. Но кошак не будь дураком, догнав меня вскочил на плечо и вот такой экзотической экспозицией мы и предстали перед неожиданно распахнувшим дверь Гораном.

В крепких домотканых штанах, в кожаном жилете на голое тело, он, приподняв левую бровь и прищурив правый глаз, только и сумел высказаться:

― Однако, ― и тут же торопливо отступил, опасаясь, видимо, как бы я его с дороги не снесла.

Уже в тепле, повесив на гвоздь мой скинутый тулупчик и наблюдая, как я, зачерпнув ковшиком из деревянного ведерка, глотаю теплую воду, поинтересовался:

― За тобой волки гнались?

― Аха, ― удовлетворенно выдохнула я и положила посудину на место. А на меня и правда кто-то такой у кромки леса зелеными огоньками блымкал. Тимоха, правда, остался к этому безучастным, поэтому форсировать речку в ускоренном темпе я не стала. Зато здесь пробежалась. ― А ты что, собак в хозяйстве не держишь?

― Держу, ― пожал Горан плечами, и мы с Тимохой переглянулись, ― седня тебя ждал, не стал выпускать на ночь. Ты рассупонивайся давай. До рубахи. Бери вон передник, надевай, да завязывайся хорошенько, чтобы одежку не пожечь. Смотрю она у тебя тонкотканная. Не могла чего похуже надеть, тут форсить не перед кем.

Кажется, он не в духе. Иначе как объяснить, что его дневная фривольность исчезла без следа. Вместо нее появилась странная угрюмость и вот этот вот прозвучавший вопрос. Я чуть было не высказалась в духе, где он увидел «тонкотканность», и, вообще - не его это дело. В чем хочу, в том и прихожу. Но прикусила язык. Батистовая или эксельсиоровая блузочки из моего бывшего (будущего) гардероба сейчас бы вызвали культурный шок, так как по меркам нынешних производственных возможностей сегодняшняя моя льняная рубаха верх крутизны.

― Ты на мою одежку поменьше смотри, ты работать начинай. Или что ты там принужден делать? Учить меня ? Вот и учи.

Тимоха, услышав мои слова, почему-то прижал уши и мышью сквозанул в самый темный угол, пристроившись там на какой-то ветоши.

― Принужден? ― кузнец нахмурился, глядя на меня с подозрением, и я во второй раз прикусила язык, лихорадочно соображая, как вырулить из этой засады.

― Ой, тут какие-то ремешочки. А как их завязать? ― как могла состроила няшную физию и принялась усиленно возится с кожаной шнуровкой фартука.

Горан скептически хмыкнув, помогать мне с завязочками не стал. Подошел к столу и махнул рукой, подзывая к себе.

― Болванки вот приготовил. Выбирай, какую в работу пустим.

О, да мне только скажи. Выбирать я люблю. И как любая нормальная женщина делаю это долго и со вкусом. Только волю дай, я такого навыбираю! Но из четырех стальных заготовок достойной выглядела всего одна. Ее мелкозернистая поверхность напоминала серый шлифованный песчаник с еле заметными искрами в зернах. Рисунок остальных походил на дамасск, разве что узоры различные, где просто волнами, где ячеистыми гнездами. Все линии четко выраженные, толстые и глубокие. Выглядит красиво, но я отлично знала, что это просто пафос – количество слоев «мягкой» и «твердой» стали здесь небольшое, а значит, заготовки качеством не отличаются. Естественно я тут же схватила «песчаник». Никогда не видела настоящий булат, но спутать этот металл с каким-то другим надо постараться.

— Вот из этого! — мой возглас не скрыл от кузнеца явного предвкушения, но он сделал вид, что мой выбор ему не интересен. Только глазки удивленно блеснули, я заметила.

— Бери себе молоток по руке, — кивнул он на небольшую стойку с инструментами, — и стань вон у наковальни. Сейчас болванку нагрею, будь готова молотить по моему знаку.

Надел видавшие виды кожаные рукавицы, прихватил клещи, сгреб брусочек «песчаника» и потопал к огню. Горн под большой железной вытяжкой гудел сыто и тихо, словно сам по себе. Мехи, конечно, присутствовали, но создалось впечатление, что они тут для отвода глаз. Ладно, чужие секреты нужно уважать, не буду лезть с вопросами.

— Злато принесла? — вдруг спросил кузнец, стоя ко мне спиной.

Спросил как бы между прочим, но напряжение в вопросе сквозило отчетливо.

— Нет, конечно, — усмехнулась я. Он что, действительно рассчитывал на золото? — Не мой металл. Мне солнечный свет ни к чему.

Так-то золотишко я уважаю, особенно если на него можно купить что-то нужное и дорогое. И, судя по радостному отклику моего сердечка, княжна Василиса, тоже неплохо разбиралась в вопросе. Но нынче я за нее, а в колдовских делах, как объяснила мне Авоська, серебро гораздо эффективнее.

Горан на мою реплику даже не повернулся, орудовал клещами над огнем. Кроваво-красные отсветы танцевали на коже мощных, жилистых рук.

— Тогда готовь серебро, — все так же спиной прогудел он. — Как только скажу, положишь на заготовку.

А чего его готовить, оно в мешочке, на моем поясе-гашнике, в любой момент могу достать. Другой вопрос, как его на раскаленный металл класть. Не пальцами же.

Огляделась, заметила на верстаке маленькие клещи, взяла. Прищепила ими серебрушку и стою. Держу. Жду. И ничего не понимаю. Где обещанная наука?

Кузнец словно почувствовал мое недоумение. А заодно, каким-то неведомым способом увидел что я делаю.

— Монету в ладонь возьми, — опять не поворачиваясь, потребовал он. — Чекань на серебре память имеет, тебе ее стереть надобно.

— …э… где память?

— Сказал же, чекань! — на этот раз Горан обернулся и посмотрел на меня удивленно. — Узор да буквицы писанные. То и есть память,

— А как ее стереть, молотком что ли долбануть?

— Ну, хошь молотком, — я снова увидела его спину. — Однако, словом-то надежнее.

— Словом?

Интересное кино. Спешите видеть: только сегодня и только у нас, фокус в духе Коперфильда - словами стираем шагающую бабу на аверсе серебряного доллара и меняем на мужика с копьем. А что, патриотичненько, особенно если учесть, что Штатов на данный момент еще не существует.

— Мне что, пошептать над монетой чего-нибудь?

— Ну, хошь пошепчи, — разрешил Горан, не отрываясь от священнодействия над заготовкой.

— Какой добрый, епрст, все разрешает… — буркнула я себе под нос и громко поинтересовалась. — И что, надпись с монеты сотрется? Прям совсем?

Видимо к этому вопросу кузнец готов не был. Он дернулся, зашипел от стрельнувшего в огне и попавшего на предплечье раскаленного уголька и всем телом развернулся ко мне.

— Это не монета сотрется! Это, кажись, ты темная. Ты что совсем ничего не знаешь?

Я аккуратно положила клещики на наковальню и неторопливо встала в позицию «руки в боки».

— Слушай, уважаемый. То, что знаю я, тебе даже присниться не может. И меня это совершенно не удивляет. Почему удивляешься ты, что я абсолютный ноль в твоем ремесле? Я на ковку не напрашивалась, мог бы и сам всё сделать. Мне так-то просто ножик нужен и всё. Чего тебя зацепило?

Вероятно, на старорусском мой спич звучал бы иначе, и Горан несколько мгновений сосредоточенно переваривал незнакомые слова. Судя по всему, общий смысл до него дошел, и он отложил почти накалившийся брусок в сторону. На ходу скинул рукавицы, шагнул к верстаку, взял гвоздь. Вернее, костыль. Гвоздем этот двадцатисантиметровый кол можно было назвать с трудом.

— Смотри, — он зажал металл в кулаке, — это железо было куском руды. Из куска руды я сделал сплав, но он помнит, что был рудой. Из сплава я выковал вещь, но она помнит, что была сплавом и рудой. Потом я сделал ее так, как придумал в своей голове. Сначала придумал, а потом сделал. Никак не наоборот. В ней образ того, что я придумал. Я дал ей новую память. Но також в ней осталось всё то, что я делал - калил, стучал, менял облик, пел, ругал дурня Степку, сбившего мизинец. Все здесь!

Горан потряс железякой перед моим лицом, заставив отпрянуть.

Он что, таким нехитрым способом преобразование материала мне впаривает? Основы физики, химии и материаловедения? Пытается донести, что любой предмет, как губка, впитывает и сохраняет в себе информацию?

Кузнец, прищурив и без того "монгольские" глаза, наблюдал за мной с вниманием питона, гипнотизирующего добычу.

— Всё поняла? А если я захочу из гвоздя крючок, чего мне надобно сделать?

И что мне ему ответить, если я пока ни бельмеса не понимаю?

— Ну-у, сначала нагреть, наверное… потом…

— Придумать! — Горан рубанул воздух костылем, как шашкой. — Сначала думать! Облик вещи появляется в голове! Я смотрю на штуковину и вижу, как ее изменить. Я ее меняю здесь.

Он стукнул этим же костылем себе по лбу. И как только до крови не разбил? То-то у него вся моська в шрамах.

— Сначала здесь! Поняла? В голове! Только потом молот и огонь. А если очень сильно захочешь, то изменишь ее сразу. Без огня, без молота, без напильника. Одной своей силой.

Он вперился взглядом в зажатый в кулаке гвоздь, сцепил зубы. Лицо побелело, потом покраснело, вся его фигура словно налилась каменным монолитом.

Медленно, очень медленно металл согнулся в трясущейся от напряжения руке. Совсем чуть-чуть, но заметно. Гвоздь изменился по-настоящему. Реально!

Горан тяжело и сипло выдохнул, стер с побледневшего лба выступивший пот и с отвращением швырнул испорченный предмет на верстак.

— Я поменял только меру гвоздя. Его обличье. Вся остальная его память: руда, сплав, ковка, остались. Они изначальные. Но и их можно поменять, если у тебя достаточно силы. Когда ты держишь в руке монету и думаешь, как бы ее переделать, ты ее уже переделываешь. Думаешь о ноже, значит, уже создаешь его. Огонь и молот лишь помогают. На самом деле, ножик куют не они. И даже не твои руки. Нож кует твой разум, твоя душа, твоя сила, твой дар. Всё, что ты в этот нож вложишь, будет его памятью. Ясно?

Ноги почему-то ослабли, и я быстренько присела на табурет, очень удачно оказавшийся неподалеку.

Мне, циничному и избалованному всевозможной информацией жителю двадцать первого века, продемонстрировали сейчас просто запредельную мощь разума. А главное, на пальцах объяснили фундаментальный (не побоюсь этого слова) закон мироздания. Большинство из нас о нем слышали, а некоторые даже сами читали в главном бестселлере всей земной истории, но не придают значение.

Звучит он просто: вначале было Слово. А если быть совсем точной, перевод с греческого написания «логос» означает «ум», «разумение», «мера», «смысл». И сейчас средневековый кузнец просто взял и показал, что это выражение означает. Не языком сболтнул, не тупую философию развел, а продемонстрировал, так сказать, воочию.

— Получается, — в горле пересохло, и голос охрип, — таким способом можно свине... олово превратить в… м… ртуть?

Дебильный вопрос, согласна, кто про что, а рыба про зонтик. Но Горан неожиданно кивнул.

— Оно так. Сила нужна. Или можно взять и многожды превратить серебро. Ну, там с щелоком соединить, потом еще с чем-нибудь, и так по многу раз. А сразу не каждый могёт, понятно.

— И что, есть такие, кто... могёт? — затаила я дыхание.

— Не встречал. Но старики сказывали, были люди. Чуди, если уж меж нами сказать. Волхвы теж.

Естественно, мое потрясение от Горана не укрылось, да я и не скрывала его, собственно. Он уже с улыбкой разглядывал мое вытянувшееся лицо и явно был доволен произведенным эффектом.

— А… я?

Не поймите меня неправильно, но кто бы на моем месте отказался от такой силищи. Филосовский камень не даст соврать.

Горан обидно рассмеялся.

— Не. Твоя власть над живым. Там твое дело.

— Тогда зачем ты меня заставляешь монету…

— Так то каждый человек и даже баба сумеет. Кто лучше, кто хуже. Думаешь, зачем знахарки наши над питьем, да над тряпкой какой шепчут? Память меняют. Ту, которая по верхам. Разные вещи по-разному сопротивляются. Вода, положим, не сопротивляется совсем, на нее что хошь заговаривай. Камень же только умением и можно поменять.

— А серебро? — спросила я, благоразумно не заметив "даже быбы".

— Сребро сильное и податливое. В него даже больше чем в воду напихать можно. Но вода быстрая, изменчивая, а серебряная вещь память долго держит.

— Дольше золота? — вопрос я задала с расчетом выведать, зачем Горан меня попросил его принести.

Мою хитрость Горан разгадал мгновенно и посуровел.

— Я просил принесть злато не для себя. Оно хоть и хуже серебра, медленнее, но оно бы твой дар гасило. Как огонь притушивают, не дают ему ярко пылать. С серебром твой нож наберет от твоего дара много больше, чем злато. Легко возьмет и легко потом отдаст. Может отдать все сразу и скоро. Только… опасно это.

— Для кого? — улыбаюсь я в открытую. Напугал ежа, ага.

— Для людей, — Горан хмурится, видя на мою довольную физиономию. — Гляжу тебе по нраву то, да?

— Нет, мастер, не по нраву, не надо меня злыдней делать, — у нас тут, кажется, пошел серьезный разговор. — Ты, мастер, мужик, не баба. Занимаешься тем, чем и твои предки занимались. И дом твой, наверняка, еще с дедовских времен стоит. И кузня опять же, им построена. И амбары все. Ты не только частоколом бревенчатым, ты именами предков прикрыт, и секретами ремесла. Мальцов у тебя аж четверо, смена твоя растет, защита. Тебя попробуй кто обмани, дорого встанет. С твоей колокольни можно за людей переживать, за всех вместе взятых. За дураков, за ушлых, за подлых, за всех. А мне кроме себя, да вон кота, опереться не на кого. Мне много силы никогда не помешает. А то, что я опасна кому-то… так везде опасно, куда ни плюнь. По улице идешь, можешь ногу подвернуть и головой об забор хряснуться. Через речку двинешь, а вдруг под ногами лёд треснет? В кабак заглянешь, там тебя и разуют и разденут, и на морозе оставят. А в лесу, вообще, снег башка попадет…

Так. Увлеклась, похоже.

— Короче, кузнец. Я тебя поняла, займусь сейчас монетой. А о том, опасна я или нет, не тебе переживать. Ты когда оружие князьям куешь, не спрашиваешь, кого они твоими клинками резать будут? Вот и со мной так же.

Следующие четверть часа, мы пыхтели каждый над своим. Горан опять разогревал заготовку моего ножа, а я, стиснув в кулаке серебрушку, старалась собрать с нее информацию. Почему я ее не "отформатировала" сразу? Так интересно же, смогу я почувствовать какие-нибудь данные, накопленные за много лет обращения денежки в миру, или не смогу.

Честно говоря, только и поняла, что кусок серебра пролежал в подвале у Красавы лет семь, пока дело дошло до моих рук. И на этом распознавание данных закончилось. Не густо, прямо скажем. Но навык появился. Другой вопрос, зачем. Пока, конечно, мне незачем историю вещей определять, забот и без того полно. Так что «чистим» монетку от «памяти» и…

— Готово, — вдруг тихо и серьезно оповестил Горан.

Развернулся ко мне с раскаленным до желто-оранжевого сияния куском металла в руках.

— Слушай теперь, ведьма, чутко. Смотри, ведьма, зорко. Что говорить буду, что делать буду, всё выполняй, всё за мной повторяй в точности. Не кухарский резак молотим, а клинок куем, что, может быть, жизнь твою спасет не раз.

От спокойного голоса, от жесткого взгляда, от жара полыхнувшего вокруг и заметно искривившего пространства, меня слегка так затрясло. Помимо воли. Уж больно разительные перемены произошли с Гораном за мгновения. Он будто раздался в плечах еще шире, стал скалой посреди кузни, затвердел лицом.

В красных отсветах горна, разогнав черные тени по углам, стоял жрец. Золотом льющийся чистый огонь ластился к его рукам и плечам. Синими искрами потрескивал воздух вокруг. И почудилось мне, над раскаленным металлом будущего клинка скачут крохотные фигурки - крылатые псы. Огненные, яркие, полыхающие веселой и злой силой.

— Сварожичи пришли, — прошептал кузнец восхищенно, будто боясь спугнуть, — семарглы. Ну, ведьма, откель же ты свалилась на наши головы?

Не почудилось, значит.

Глава 7

"Каждый подчиненный имеет такого начальника, какого заслуживает". Сижу и думаю, что же я такого натворила...

Спала я до обеда.

Ну, как спала. Бывает, вроде, спишь, тело уже отключилось, а мозги сигнализируют тебе, что ты всё еще там. В том огненном мире, где нет границ, где в лепестках пламени исчезают крылатые псы, где все плывет в раскаленном мираже, где взгляду невозможно зацепиться ни за что другое, лишь за пылающий сгусток энергии, призванный стать твоим продолжением и отчаянно этому сопротивляющийся.

Вроде, вот он результат ночной работы, под подушкой лежит. Небольшой узкий клинок, с заточкой по скошенному обуху и выточкой на лезвии. Дубовая рукоять маленькая, под мою ладонь, с «грибочком» на наконечнике. Без упора-гарды, но зато с мощным основанием клинка. Обычная финка. Примитив на первый взгляд. Кожаный чехольчик чуть больше необходимого, но Горан заверил, что ножны потихоньку приладятся сами.

Только дался мне мой булатный помощничек ох тяжко. Думала там, в кузне, и помру. В очередной раз.

Даже не хочу представлять, что бы со мной стало, заставь меня Горан не только равнять молоточком заготовку, после его ударов, а еще и кувалдой махать. И при этом дышать в ритм и не думать о том, что ноги еле держат, что руки еле поднимаются, что мозоли сорваны и что голова кружится от нехватки кислорода. Не думать, не чувствовать, а вкладывать в каждый удар себя - свою память, свой дар, свой нрав. По капле, по крупице. А потом, почти засыпая на табуретке возле верстака, еще и тесать, тесать, тесать дубовый брусок, насаженный на хвостовик ножа. Доводить деревянную рукоять до нужной толщины, не обращая внимания на кровавые отпечатки на дереве от собственных ладоней.

Поэтому я выползла из дверей кузни рано утром чуть ли не на четвереньках. Даже Тимоха всю дорогу, через речку вдоль леса, к дому молчаливо тащился позади, старясь не попасть под мои разъезжающиеся в разные стороны лыжи.

Единственное, что я помню отчетливо уже в своей избе - как закрывала двери на все засовы.

А, да. Под сурдинку выцыганила у такого же, в ноль вымотанного, кузнеца замок. Амбарный. С ключом в две моих ладони. И с упрямством двугорбого верблюда сумела допереть это скобяное чудо до места назначения. Там в сенцах и скинула, грохнув торбой и напугав Кутиху.

Кстати о Кутихе.

Я же не завтракала. Как пришла, успела скинуть с себя тулупчик и валенки, доковылять до лавки и заснуть уже в падении. Зато проснуться и понять, что платков на мне нет, что подушка под головой, что ладони забинтованы чистыми тряпочками, а нож под подушкой. Хотя я точно помню, что был он в торбе с замком. Выходит, торбу домовиха разобрала и сунула под подушку мою Пустельгу. Я так эту булатную малютку окрестила. Как оказалось, я спокойно ее ощущаю на расстоянии в два метра, не меньше. Потому и почуяла нож через кучу тряпья под головой.

Ну так вот, о Кутихе.

Постанывая от боли, кажется, во всех мышцах, я кое-как привела себя в порядок. Умылась, расчесалась, повязалась свежим платочком, села за стол, положила рядом финку в ножнах, взялась за ложку, отхлебнула вчерашней затирухи, за пару минут всё съела, поглядела на печку, где стоял чугунок, в надежде на добавку…

Так о чем это я. Да, Кутиха.

Стоит эта тихоня возле меня, нос в пол, глаза смотрят в разные стороны.

— Хозяй…. Василиса, дозволь сказать ― и платочек в ладошках мнет. Тот самый, из из какой-то болотной травы и пахнущий тиной. ― … я тут… сделала… из пузыря заячьего, ну… помнишь ты говорила… не то чтобы …для защиты… если вдруг кто-то… нехороший.

Вы бы что-нибудь поняли? Вот и я не очень. Естественно, Тимоха не мог не влезть с комментариями.

― У нашей фросеньки опять язык за зубками застрял.

Домовиха оскорбилась моментально и эти самые зубки коту продемонстрировала. Треугольненькие. Бр-р.

― Еремеич, помолчи, хорошо? Кутинь, соберись и объясни, чего ты хочешь?

Был бы у меня смартфон, я бы в тик-токе на зрелище краснеющей от смущения кикиморы нехило так заработала. Зелено-желтый цвет морщинистых щечек вдруг стал коричневым, сделав нечисть похожей на загорелую даму азиатской наружности с круглыми желтыми глазами.

― Ну… ты же в лес ходила? — она все-таки пересилила себя. — Зайчишку принесла? Так я… пузырики-то сделала.

― Пузырики?

― Ты забыла? Тать придет, а ему пузыриком в мордасы, ― немного оживилась кикимора, возвращая себе нормальный зеленый цвет. ― Пузырик лопнет, тать вдыхнет и всё.

― «И всё» это что? ― осторожно поинтересовалась я, начиная догадываться, что домовиха по моей просьбе сумела воплотить в жизнь прообраз газового баллончика.

― Так упадет же. Или замрёт, тут его тепленьким и… ― она не договорила, но легкая кровожадность сверкнувшая в глазах сказала сама за себя.

― О, я знаю! Ты сушеную мухоловку в кишку напихала, — тут же показал свою осведомленность кошак. — Вещь! Полный столбняк. Говнюк ни шага сделать не сможет, даже моргнуть не сможет. Будет стоять до первых петухов.

― Нет, ― почему-то смутилась моя домработница, хотя кошачья поддержка ей явно польстила, ― быстрее оклемается, я мало сделала. Но зелье все равно хорошее, на кошачьей моче выпаренное.

Я поперхнулась, едва не заржав в голос и надеясь, что до Тимохи не дойдет. Зря надеялась.

― На чем ты ее?.. ― тут же вскинулся кошак, вздыбив шерсть, ― было бы интересно узнать, где и когда ты эту... субстанцию добыла.

― Можно подумать, здеся других котов нету, — открестилась домовиха. — К нашему ко двору кого только не приносит. Ползабора, нам обсыкали. Чтоб они все охрипли по весне!

Услышав пожелание кикиморы, Тимоха заметно вздрогнул, но промолчал. Видимо представил, каково это в марте лишиться голоса, потому выяснять подробности у девочки-старушки не стал.

Зато меня эти подробности заинтересовали, хоть я и давилась смехом, глядя на кота.

— И каким образом ты собрала… кхм… анализы?

— Так я одного подкараулила. За шею схватила, он от страха и… того, прямо в крынку.

Какая изобретательная у меня нечисть. Только крынки надо бы проверить на предмет запаха.

— Ну, хорошо, — я старалась не смотреть на Тимоху, обалдело таращившего на кикимору янтарные буркалы, — как нам самим столбиками не встать? Если твой порошок рассыплется, нам же тоже достанется? — перехожу я в практическую плоскость.

— Ты намочишь платочек и закроешь нос. А мне ничего не будет. Пяток ударов сердца и пыль силу потеряет.

— А я? — Тимоха был зол. — Тоже платочек на морду?

— А ты не нюхай.

— Понятно, — остановила я начинающуюся склоку, — оружие кратковременного действия. Главное, попасть в лицо. Хорошо. Принимается. Я так понимаю, ты еще что-то сотворила?

Желтоватые глаза кикиморы гордо блеснули.

— Мазь. На жире… — она покосилась на кота, — заячьем. Намазать на ручку двери, или туда, где можно рукой тронуть… Коснётся, и рука занемеет, потом одна сторона тела как лёд станет. Без боли. Просто холод. Двигать не сможет.

— Неплохо. Замедление. Только, конечно, степень вероятности попадания этой мази на кожу противника маленькая. Он может не коснуться намазанных поверхностей, он может быть в перчатках.... э... рукавицах. Но как вариант принимается. Еще есть что-нибудь?

Да, я, как типичный представитель авторитарного стиля руководства, всегда недовольна сделанным. Даже если подчиненный переплюнул сам себя. Ну, такая у нас "руководителей" принципиальная позиция.

Кутиха развела руками и опустила голову.

— Прости хозяйка… Василиса, то есть.

Нет, совесть у меня бывает просыпается. Иногда.

— Перестань извиняться. Ты большая молодец. Считай за сутки… м… в смысле, за один день столько сделала. Просто, нужно еще что-нибудь, этого мало. Лук со стрелой в сарае я сооружу, и крыльцо водой оболью, но надо придумать что-то еще. Защиты много не бывает.

— Да чего думать-то! — кошачья гордость не могла позволить такому красивому и умному, но обойденному вниманием и похвалой, индивидууму промолчать. — Ушат с кипятком над дверью, и все дела.

— Долго ли кипяток в том ушате будет? — ехидно поинтересовалась домовиха. — Выстынет скоро и толку никакого. Разозлишь убивца и всё. Так еще и дашь знать, что его здесь ждут.

Я задумалась.

— А если эту мазь в ушате воды размешать?

— Я ее «Капля Зимы» назвала, — скромно уточнила кикимора, — я ее сама придумала.

А нечисть-то у меня, оказывается, не просто изобретательная. Она еще и романтичная, творческая, разносторонняя личность. И эта личность ткнула меня носом в... физику.

— Нет, не получится. Жир в воде не растворится.

Теперь настала моя очередь краснеть - могла бы и сама вспомнить, что жир и вода антагонисты.

— Тогда нужно чтобы варево было вязким как кисель, — предложила я, пытаясь реабилитироваться перед "неграмотной" средневековой нечистью, — Можно так сделать?

— Овес сварить? — удивляется Кутиха.

Я слегка зависла. Кисель и овес в моем понимании два несочетающихся понятия. Может, я чего не догоняю, и сейчас его варят из овса? Представляю, как удивится наемничек, если ему на голову целое ведро каши свалится.

— Э… нужно сделать как смолу, только жидкую. Чтобы вылилась на лицо и закрыла обзор. И проблематично было бы стереть.

— Клей, — Тимоха недовольно вылизывался.

— Да, — согласилась домовиха, — клей можно. Все косточки пособирать, кожу какую-никакую. Разбить, порезать и долго варить.

— Когда загустеет уголька насыпать, — добавил кот, — чтобы черная непрозрачность была.

— Только мало у нас костей-то, — кикимора задумалась, — можно из леса притащить, я знаю, где много. Только копать надо.

— Ну уж, нет, — догадываюсь я чьи кости в лесу могут валяться, особенно там, где их много. Да и варить надо начинать уже сейчас и варить долго, а дрова жалко. — Не пойдет.

А если...

— Еремеич! в доме сетка есть?

— Какая?

— Да блин, Тимоха. Любая. Рыболовная или еще какая. Пантелей рыбу ловил? Ловушки в лесу ставил?

— Что за блин? Вкусный?

— Синоним выражения "итить вашу налево", так понятно? — терпеть не могу, когда отвечают вопросом на вопрос. Сама грешна, знаю, но не люблю.

— Имя какое-то странное. "Синоним". Греческое?

— Я сейчас кочергу возьму

— Пантелей не рыбачил. Не любил он это дело. А ловушки ему ставить было ни к чему.

— Так есть в доме сеть или нет? — терпение я теряю не так чтобы часто, но еще чуть-чуть и...

— Так ты ж хозяйка.

Всё. Потеряла. Потянулась за кочергой.

— Нету! — торопливо мякнул кот, поняв, что с демонстрацией недовольства он явно переборщил.

— Тогда я на базар. Или в лавку. Сеть куплю. Или добуду где-нибудь. Мы сетку... как там... "Каплей Зимы" намажем и ловушку в сенцах соорудим, так что пошла я. Надеюсь, средь бела дня меня никто не тронет. Знать бы еще, когда долгожданный гость пожалует.

Последние слова я бормотала скорее для себя, но домовиха услышала.

— На Карачун.

— Что? — обернулась я.

— На Карачун, говорю, явится. В ночь. Все плясать будут, песни петь и с огнями по селу ходить. Тулупы вывернут, черепа понаденут. Много народу будет.

А ведь точно! Проще всего затеряться в толпе - шумно, людно. И темно. Разве что факела зажгут и костры. Тем более толпа будет пьяной и веселой. Маски на лицах, рога и шкуры на головах, никто никого не узнаёт. Карачун. Лучше не придумаешь. Самое удобное время.

***

Городской кабак в достославном граде Иванов Бор, что за десяток верст по реке Илимень находится, был полон. Густой чад от сальных свечей. Запах грязного пота, лука и кислой браги. Пьяные песни, матерная ругань, визгливый ор попрошаек. В полутёмном кабацком углу за грубо сколоченным столом трое ратных, более похожих на холопов боевых из поместной десятни. В кафтанах зеленых, новых, с сабельками да ножичками на поясах. Чарки перед ними пусты, но ендова не опустошена до дна, плещется винцо еще в ней.

— Говори дело, Наумка, — коренастый, широколицый парень щурит ледяные глаза, — чего блажишь зря? А нет, так помалкивай сиди.

Названный Наумкой, самый молодой и самый суетливый из этой троицы, вскинулся, но злой взгляд сотоварища будто пригвоздил к месту. Молодой шумно втянул носом воздух, но глаза опустил.

— То-то, — потянулся за чаркой коренастый и недовольно ее отпихнул. Пустая. А налить еще, только зря вино переводить. Не берет хмель, не тот разговор. — Твоя промашка, Наум. Тебе что наказано было? Покромсать, чтоб юшки побольше, чтоб зверье приманила. А ты? Ручки запачкать побоялся?

— Да на кой, Юрята?! На кой?! Она ж и так вся в руде красная была! Уж вы-то постарались.

— Не ори, тетеря тупая, — зашипел на него коренастый, оглянулся по сторонам, — мало того, что скуреха выжила, так ты пойди всем растрепи.

— Не живая она была! — чуть ли не всхлипнул молодой. — После такого-то…

Юрята схватил его за шею и резко пригнул, впечатав лбом в стол.

— Ты хоть один мосол отыскал, щень? — прошипел чуть ли не в ухо. — Я сам ее в барском доме видал. Чуешь? Сам. Живехонькую.

Молодой, извиваясь, как червяк под сапогом, просипел:

— Обо… обознал… ся… ты…

— Обознался? — коренастый еще сильнее прижал его голову к столу. — В Уключье новая ведьма появилась, не слыхал? А я вот услыхал. Да пошел проверил. Покойница это твоя.

Ему надоело держать сопротивляющегося Наумку, он с силой отпихнул его, разжав пальцы.

— А чево моя-то? — парень схватился за шею, — То не я ее ухайдо…

Звонкая оплеуха оборвала его на полуслове, губы мгновенно налились красным. Третий варначина невозмутимо разглядывал испуганного Наумку.

— Цыть. Язык бы тебе подрезать, дурачку, да свояк, вроде, — и тут же с холодным равнодушием добавил. — Еще раз пикнешь о том, отрежу. С головой вместе.

Наумка побледнел, но когда это ослиная упёртость дружила с мозгами?

— Не может она ведьмой быть. Обознались вы. Не было ведунов средь Шахов…

Крепкий удар без замаха в момент свалил его с лавки.

Падая, он зацепился за ножку стола, посуда полетела вниз, расплескивая вино и обливая потерявшего сознание парня. Но на грохот в дальнем углу обратил внимание только кабатчик. Посмотрел на распростертое под столом тело и отвернулся.

— Кончать это трепло надо, Сыч, — стряхнул рукой Юрята. В ледяных глазах плескалась ярость, — он всех нас до губного приказа доведет. У тамошних дъяков нюх, как у легавых. Не за девку, за самоволие нас вздернут.

Сыч молчал. Он пристально наблюдал за тощей крысой, которая возилась возле бочки с водой, пытаясь пропихнуть хлебную корку в щель между половицами.

— Сперва ведьма, — он обстоятельно проверил оружную перевязь: не болтается ли где, не скрипит ли. — Надо десятнику чего-нибудь наплесть, чтоб поверил и отпустил, когда пойдем.

— Всех троих? Наумку тоже с собой?

Сыч кивнул.

— Если оставим сдать может.

— Мерек троих не пустит. Он и так за нами пасет, как пёс пастуший. Вынюхивает. Передали мне, не верит он, что в поместную дружину мы от Игнатьевых пришли.

— То его дело во что он верит, иль не верит. Всё одно ничего не накопает, не трясись, — Юрята поджал губы, уж кого-кого, только не его в трусости обличать. Но Сыч недовольство подельника даже не заметил. — В ночь на Карачун пойдем. Проситься будем навроде как на гульбище, к бабам. Добить эту ведьму надо. Рублики да гривенки ты небось стратил уже? Назад не вернешь? И я о том. За свое серебро князья Бешметовы нас всех по лесам закопают. А то и по болотам раскидают. Руки-ноги в одно болото, головы в другое, в этом они мастера славные. Палачи наследные, одно слово.

Юрята опасливо пробежался глазами по кабаку - пьянь, да рвань одна. Да приказчиков двое знакомых, пройдошных. Никого из тех, кто на слухачей похож, не заметил.

— Так чего ж они сами за девку не взялись, если каты отменные да лютые?

— Монашка, — этот короткий ответ заставил Юряту вздрогнуть, побелеть снегом, и Сыч усмехнулся. — Ой ли ты не догадался?

Юрята сглотнул.

— Так за стеной же… Говорено же было, что простая насельница она…

— Кто бы тебя сейчас увидал, диву бы дался. Душегубец боженьку боится и молитвы чтет, — продолжал насмешничать Сыч, — Не ссысь, она постриг не приняла еще. А теперь, вообще, ведьма. Чуешь? Дело-то теперь святое. Ну, всё, посидели, пошли в дружину. Мерек поди ищет. Давай, малого на закорки и потащили. Ходко, ходко!

Дорогие читатели, рекомендую: магический мир, молодость, дружба, предательство и преданность. Цикл из четырех книг: https://author.today/work/28827

Глава 8

"Внимание! Кормить страхи строго запрещено!"

Полуденное солнце слепило глаза, отражаясь от белых искрящихся сугробов, наметенных вдоль дорог. Снег, будто прикрыл село теплым одеялом, но на площади перед церковью — ни следа зимней спячки.

Базар, как много в этом слове…

Вот купчик с бородой до пояса, в тёмном кафтане и шапке-ушанке выставил на снег целую кучу самоваров и самоварчиков, чайников и чайничков. Латунные, керамические, даже деревянные сувенирные. Он не торгует, он держит в руках самовар, словно святыню. А чуть поодаль, лежат шайки дубовые и липовые, хомуты простые и расписные. Вон кузнец Горан с двумя старшими мальчишками скобянку притащил, хрипло торгуется со старостой Кабановым. Писчик Переплюй рядышком суетится, рыбка-прилипала. Овчаровы здесь же: у них на большой подводе мешки. И Матвей с ними со скучающим выражением лица. Даже перевертыши не побрезговали прийти, притащили в берестяных туесах мед. Стоят степенно, отрешенно, с незыблемой уверенностью, что их товар лучший.

Лавки большие и скамейки маленькие, основательные и сколоченные наспех, и тряпки, просто брошенные на снег подстелить под товар. Чего только здесь нет. Пряники, кувшинчики с топленым маслом, высокие караваи, сушки-баранки... И люди. Селяне. Бабоньки в расписных платках, с полными корзинами, накрытыми холстиной, закупились уже многие. Мужички бородатые да парни еще безбородые весело скалят зубы, как жеребчики, и зыркают по сторонам.

Шум, веселый гогот, азартные крики торга, беканье, меканье, ржание, мычание. Такого оживления в полусонном селе я что-то не припомню. Хотя сколько я там в нем прожила?

Заметила я и ажиотаж возле церкви. И, кажется, в ней самой тоже.

Любопытство, говорят, кошку сгубило, но не выяснить с какого перепугу случилась эта суета, оказалось выше моих сил. Вернее, сил Васьки Шаховской. Девица во мне все больше и больше брала верх, «отогревалась» душой и начала проявлять несвойственное мне, умудренной жизненным опытом матроне, поведение. То снегиря на ветке замечу и застыну в странном благоговении. И удивлюсь - что я снегирей не видела что ли? То мимоходом сосульку с крыши отломаю и в рот суну. А потом стою, в недоумении пялюсь на кусочек льда. То по скользкой тропинке прокачусь с разгона. Валенки-то толстой кожей обшиты – не сотрутся! Ну, вот какая из нее (меня!) черная ведьма. Я вас умоляю. Смешнее всего, что мне (да-да, той самой умудренной) это чрезвычайно импонировало. А попросту, радовала меня моя новенькая жизнь. По крайней мене, вот сейчас, вот сию минуту.

И вот именно в этот идиллический момент резко нагрелась моя Пустельга. Да, я ее перед уходом за пазуху сунула, так что тепло почувствовала сразу. И тут же, совсем рядом, может в двух шагах от себя, услышала удивленный негромкий речитатив.

― Ходит девка, ходит малка

Склонена головушка.

Что у девки под платком

Ворон аль воробушек? ―

В первое мгновение даже не обратила внимание на частушку, мало ли кто что сочиняет. Но тут же поняла - мне это. Точно про меня. Просто так моя финка-соколиха не нагрелась бы. А еще хуже, что тот, кто сейчас стишком баловался, однозначно одарен силой.

Внутренне каменею, мгновенно цепляю на себя покер-фейс под названием «я не я и лошадь не моя» и топаю дальше. Но психика разгоняется с пол оборота, начинает принимать сигналы в радиусе триста шестьдесят и улавливает не просто повышенное внимание, а жгучий, просто охотничий интерес. И эти же сигналы высвечивают самого «охотника», силуэт которого я успела заметить краем глаза.

Скуластый парняга с носом кнопкой, в полосатых сине-зеленых штанцах, в короткой стеганой душегрейке, шитой из больших цветастых лоскутов и мурмолка красного бархата с рыжей лисьей опушкой. И валенки. Белые! С росписью - красные кони с черными гривами да хвостами.

Вот это вот и есть скоморох?

И не один. Второй молодец нарисовался тут же, мне навстречу шлепает. Семечки щелкает. Одет, правда, не в такой петушиный наряд, как у первого, зато рожа разрисована – морковные щеки, свекольный нос, брови-домики угольком начерчены. На меня не смотрит, загляделся на двух молодок, хихикающих у длинного стола с побрякушками: стеклянными бусами, сережками, свистульками, поясами и всякой мелочной галантереей.

Едрить твою налево, хотела же разобраться с кристаллом, который Мара от щедрот своих мне презентовала, как раз для предотвращения подобных ситуаций. Да все откладывала. То дел по горло, то от усталости падаю… ага, то понос, то золотуха… Дотянула резину, а ведь предупреждали меня бестолковую – учись ставить защиту, прячь ауру.

Мурашки по телу побежали, сердце застучало, в ознобе передернуло. Страх. Рефлекторный страх тела он такой - мерзопакостный. А главное, думать мешает. Одно радует: ненавистью не скрутило, гневом глаза не застило. Бесконтрольный выброс силы, всякие порывы шквального ветра и поломанные деревья мне сейчас совсем не нужны.

Но шаг я ускорила и буквально влетела в церковные двери. Проскочила притвор, остановилась в средней части, и... открыла рот. Буквально.

В зале затевалось что-то совершенно непонятное, но не менее интересное. Не знаю как называются церковные работники, но несколько дюжих молодцев в подрясниках организованно отодвигали в сторону центральные ящики. Те, которые накрывают скатертями с крестами и на которых икона Вседержителя находится. Кажется, амвон или аналой. А может и то, и другое. Так вот. Это всё в сторону, и на их место… как бы так объяснить. Конструкция из дерева, похожая на низкий камин с тремя камерами. Раскрашена так, будто внутри пламя горит. В лубочном стиле, естественно, «рафаэлем» здесь и не пахнет, но похоже. В общем, печь какая-то. На ней плоские, барельефные фигуры юношей держат круг из брусочков, на который поставлены доски. На досках какие-то старцы в рамках и изображения херувимов над ними. Все резное, лакированное, кое-где даже позолота блестит, переливается.

Не поняла, это декорации что ли? Здесь, в храме, будут представления давать? Типа, спектакль?

Н-да, темная я, как есть темная. А ведь на незнании главных церковных праздников и спалиться недолго. Тимоху-информатора с собой везде таскать не будешь, чай не смартфон.

Честно сказать, народу в храме скопилось не так уж и мало. Таких любопытных, как я, по большей части молодух, подростков и совсем малявок десятка два в срединном зале отиралось. Мы явно мешали «сценическим работникам», и пожилой священник, выйдя из бокового помещения, замахал на нас руками, словно отгоняя гусей и заодно размашисто крестя воздух перед собой. «Отец Аристахий!» ― глухо прошелестело по помещению, и вся толпа принялась кланяться. И пятиться задом.

― Идите! Идите, чада! Завтра всё. Всё завтра. И обряд и празднество. На действие сие и приходите, ― громко и устало увещевал старик, как видно не в первый раз. ― Да поменьше на горке скоморошьей балуйтесь. То поганое для верного христианина, хохотать да насмехаться. Видел я! Видел, прибыли уже язычники. Явились зубоскалы.

Судя по всему, храм закрывать было нельзя, иначе как объяснить, что прихожан приходиться уговаривать не путаться под ногами?

― Так в церкву же придешь, ни тебе поплясать, ни посмеяться! ― звонко выкрикнул бойкий белобрысый мальчуган, чем заслужил от старшей девчонки увесистую затрещину. ― Че дерешьси? Че неправда?

Отец Аристахий демонстративно схватился за сердце. Но пацан, получив люлей, все равно не успокоился, продолжал тихо возмущаться, отстаивая свою точку зрения, и к выходу он добрался красный от насмешливых подковырок дружков.

Как бы мне ухитриться и затеряться в этой толпе? Чтобы «слугам Трояновым» повторно не попасться на глаза. Дернуло же меня в церковь заскочить. Каким местом, спрашивается, думала, когда сюда неслась? Остается надеяться, что ждать меня возле входа они не станут.

Но надежды прошмыгнуть вместе с ребятней не оправдались. Меня караулили. Те самые, двое. И физии обоих были очень предвкушающие. Спрашивается, чего сиять-то как начищенные сапоги? Я вам что, золотая рыбка? Придется включать режим глухонемого носорога, пробиваться сквозь толпу под защиту к кому-нибудь из знакомых. Например, к Матвею. Или к Медведевым.

Похоже, накрылась моя сегодняшняя покупка.

А если выйти отсюда другим способом?

— Отец Аристахий, отец Аристахий! — заблажила я, рванув обратно.

Уже скрывающийся в дверях какой-то подсобки старик оглянулся и подслеповато сощурился.

— Отец Ааристахий… — подлетела я и брякнула первое, что пришло в голову, — …благословите!

Не долго думая, бухнулась на колени, (с меня не убудет), и молитвенно сложила ладони перед собой. Правильно сделала или нет, фиг с ним, лишь бы не погнал.

От моего напора старик явно растерялся, но привычка великая вещь. Он машинально меня перекрестил и сунул под нос сухонькую ладошку с серебряным перстнем в виде креста.

Теперь опешила я. Мне эту лапку для поцелуя протянули? Бли-ин. Негигиенично же…

Зато появился шанс!

Хватаюсь обеими руками за старческую ладонь, тыкаюсь в нее лбом, изображая почтение и не отпускаю.

— Христа ради, батюшка, — шепчу с подвсхлипами, — проведите меня другим выходом. Век молиться буду.

А я и буду. Как любой нормальной ведьме, мне теперь молиться не перемолиться. Тем более, что хороший заговор практически ничем от той же молитвы не отличается.

Он ошарашен, пытается вытащить руку из моих цепких пальцев, а я изо всех сил строю несчастную физию и даже пытаюсь заплакать. Не получается. Но в церкви полумрак, и я очень надеюсь, что подслеповатый старик не распознает моих кривляний.

— Ну… — неуверенно тянет он. Какого рожна мне это надо, он не спрашивает, но ситуацией проникается. А может просто, желает побыстрее отделаться от вцепившейся в него, как клещ, странной девки, — …идем дщерь моя, коли так надо... Выведу.

Я шустро поднимаюсь с колен и, чуть не подпрыгивая от нетерпения, двигаюсь за священником по узенькому коридорчику. Потом мы проходим через полутемную аскетичного вида комнатку, потом снова коридорчик, и вот она дверь. Хорошо, что в храме таких дверей должно быть не меньше двух. Пожарная безопасность это очень серьезно даже для шестнадцатого века.

Выскакиваю на улицу.

Свет мгновенно слепит глаза, я поворачиваюсь, низко кланяюсь, крестясь, и сваливаю.

Крадусь вдоль каменной кладбищенской ограды...

Бестолку.

Меня эта парочка замечает практически сразу и рвет наперерез.

Вот ведь упертые. Чего им от меня понадобилось не знаю, знать не хочу, дела никакого с ними иметь не собираюсь, и вообще - паника меня обуяла. Чисто физически они мне ничего не сделают, не та у них специализация. А вот моему дару, способностям черной ведьмы могут запросто навредить. Тимоха говорил, что они в состоянии вообще мне его заблокировать. Не конкретно эти чудики - слишком молодые для таких дел - а настоящие жрецы Трояновы.

К скромному столику оборотня я двигалась, включив четвертую повышенную и не тормозя на поворотах между торговыми рядами. Разве что на откровенный бег не срывалась. И все равно умудрилась своим торопливым передвижением вызывать удивленные взгляды лотошников и зевак. Успела сказать медведю «здрасте», юркнуть за его широкую спину, как мои преследователи, запыхавшись, остановились напротив.

— Поздорову тебе купчина! — весело выдохнул молодчик в красной шапке, отфыркиваясь, как возбужденный лось в период гона, — подобру ли тебе торг?

Естественно, Михаил Агапыч понял, что ребятки не за мёдом прибежали.

— Чего надо? — и вот от этого «чего надо» я бы постаралась убраться побыстрее и подальше. Но это я.

Один из Медведевских близнецов, не то Митяй, не то Тихон, болтавший с соседом по лоточку и меня пока еще не видевший, почувствовал напряжение и обернулся. И мгновенно оказался рядом с отцом. Похоже, понял, с кем батя разговор ведет.

— Пичуга в твой скворешник залетела. Девица-краса. Дозволь, купец, с ней словом обмолвиться. По нраву пришлась, а как звать не знаю. Дозволь с лебедушкой покалякать, имечко выведать. Не с пустыми руками я к ней, с подарочком, — лось в петушином прикиде, словно заправский фокусник непонятно откуда выудил бусы. Кстати, неплохие. Короткая нить, с крупными кусочками шлифованного сердолика замерцала на солнышке мягким оранжевым светом. — Нешто я без понятия, что к такой крале без подношения ни в коем разе нельзя?

Он для пущей убедительности, а может ему казалось для большего соблазнения, потряс украшением. Как сороку к блестящему приманивает, ей богу. Мне, понятное дело, побрякушки до лампочки, а Васька Шаховская внутри меня даже оскорбилась слегка. Ей, да такую дешевку?!

Не знаю, на что этот молодец надеялся, но Агапыч лишь сурово пригнулся.

— Не по тебе птица, песельник. Ходи своими дорогами.

Ох, как это прозвучало. Будто оборотень не просто советовал, а слово тайное произнес. Да так, что меня от макушки до копчика пробрало. И видимо, не только меня. Жаль, хлопчик оказался не из пугливых.

Он шагнул к Агапычу, наплевав на предупреждающий рык медвежонка.

— С каких это времён, берендеи ведьму привечают? — попрекнул едва слышно, но оборотень вздрогнул. — Неужто задолжали ей чем, косолапые?

По тому, как напряглась спина моего защитника, я поняла – дело дрянь. Поломают дурака языкатого. Хотя… Не факт. Как-то уж слишком самоуверенно парниша себя ведет. Чего ж вам, собакам сутулым, от нас надо? Очень знаете ли, драки не хочется.

И тут на меня словно ведро холодной воды вылили. Что я творю? Я сейчас тупо подставляю медведей. С какого рожна я неслась к ним, как степной сайгак? Куда подевалась умная, находчивая женщина, которую уважали за смелость и твердость характера? За свою драгоценную шкурку испугалась? Так ведь, чему быть, того не миновать.

Проскользнула между медведями, встав перед молодчиком. Набрала в легкие побольше воздуха, крепко толкнула лосяру в плечо, и громко, насмешливо, с расчетом привлечь как можно больше зрителей завела.

— Гори, гори ясно.

Было лето красно.

Нынче снега по окошко,

Забрехался пёс на кошку —

И притопнула, выставляя ногу вперед.

Вызов!

Ну, что ребятки? Принимаете? Тут полбазара видело, как вы за мной неслись, и с какой незамутненной наглостью к плотнику прицепились.

Честно говоря, я и сама не до конца понимала, зачем оно мне надо. Но меня, что называется, несло.

Парень, на голову меня выше, такого явно не ожидал, но соображал быстро. Хлопнул в ладоши, барабанной дробью прошелся по груди и коленям, шлепнул голенище белого валенка и пропел:

— Как в Уключье во селе,

Сидит кошка на метле.

Полетать старается -

Да метла сломается! —

Вот как, значит. Намекаешь на то, что я ведьма, к тому же зеленая, потому что спрятаться не смогла? С этим не спорю, но мне как-то пофиг на твое мнение. Складываю руки на груди, растягиваю ухмылку во весь рот и начинаю приплясывать.

— Ветер дует, речка льется,

Рак над щукою… смеётся.

Куда кошка села,

Не собачье дело! —

Несовместимые это категории рак и щука. Неконтактные. Разные у них пищевые пристрастия и уровни обитания. Так что идите вы... направо, а я пойду налево - верной дорогой, товарисчи.

Разрисованный напарник лосяры стоит, хлопая глазами, люди вокруг хихикают, хотя явно не очень понимают смысла нашей перепалки. Но люду по большому счету все равно над кем смеяться, а тут такой шанс выпал: девка скомороха зацепила.

Парняга усмехается, и начинает круг возле меня.

― Тили-тили, трали-вали,

Галки воробья поймали.

Пух и перья, говорят,

за околицу летят, ―

Ах ты ж, сученыш! Угрожать начал?

― Псы у проруби хвалились -

Караси на хрен ловились.

Просидели дотемна,

Нет ни рыбы, ни хрена.

Какой-то мужичок гоготнул басом, одобряя мой посыл. Кто-то за моей спиной заинтересованно прокомментировал: «вот тебе и кошечка». Даже неулыбчивый Агапыч сверкнул глубоко посаженными глазками, не говоря уже о Матвее, оказавшемся неподалеку. А две старухи в дорогих душегрейках, глядя на меня сурово и надменно, поджали губы. Ой, вот на кого мне чихать, так это на вас. Но пора заканчивать пляски.

Я подшагнула к парню, оказавшись совсем близко, чуть ли не уперлась ему в грудь, подняла глаза и, не переставая улыбаться, шепнула?

— Слюни подберите, псы Трояновы, да хвосты подожмите. Воробушек вороном станет, косточек не соберете.

От теперь, давануть силой не помешает. Заодно, есть на кого злость выплеснуть. Так что...

Н-на! Не поднимая рук, чистой силой жахнула в грудь. Не сильно, шутник всего лишь покачнулся и на ногах устоять сумел. Зато зрачки вон как расширились. Прям, как у Еремеича, когда он сметану выпрашивает. Выкусил, шут гороховый?

— Тетка Василиса! — звонко и заполошно раздалось за нашими спинами.

Итить, твою налево!

Лось победно заулыбался, а спустя пару секунд Дашка собственной персоной хватала меня за рукав. И ей было по фиг кто находится рядом, и что происходит вокруг.

— Идем с-скорее, там Степка! — она таращила на меня глазенки и пыталась что-то объяснить, торопливо проглатывая слова. — Худо ему, х-худо…

Дорогие читатели, мне будет чрезвычайно приятно, если вы просто нажмете на сердечко. Ну, и ваш комментарий тоже не останется без внимания.

Глава 9

"Можно ли в полевых условиях сделать трепанацию черепа? Конечно, можно. Ледорубом" - из серии «не пытайтесь повторить».

Все было плохо.

Я стояла посреди чистой, светлой горницы, пытаясь разглядеть за слюдяными пластинами сельский полуденный пейзаж, и тоскливо материлась. Про себя. Понесла же меня нелегкая на базар. Нет бы просидеть дома весь день, нормально выспаться после кузнечных дел, искупаться, а не просто вымыть лицо, приготовить вместе с Кутихой что-нибудь вкусное. С учетом возможностей, естественно. Но нет. Нелегкая она такая, несет, когда не надо.

Хотя, совсем не исключаю, что Дашка притащилась бы ко мне домой. Прихромала бы. А может быть не успела, и приходить было бы поздно. Что, наверное, было бы лучше.

Тот, кого я сейчас лицезрею жить будет, ну может, еще денек. Не больше. Смертью здесь не просто пахнет, здесь она скоро станет полноправной хозяйкой. И никакого значения не имеет трясет ли меня от ее неслышных шагов или нет.

В осунувшееся лицо немолодой женщины, сидящей у стены, я не смотрю. Я смотрю на Дашку, и хочется мне ее придушить. С особой жестокостью. Потому что мальчик, вернее уже юноша, лежащий на лавке на куче мягкого тряпья уже ничего не соображает от боли. На его бледном лице испарина, дыхание у него тяжелое, редкое, проверенный мной пульс частит, подреберье слева немного вздуто.

А всё просто. Селезенка. Внутренний разрыв и кровотечение в брюшину. Я проверила. Ручками поводила, да.

Причина? О-о! Овеянный выдуманными легендами и с придыханием вспоминаемый моими современниками кулачный бой. Тупой и беспощадный. Оказывается, вчера, на пологом берегу Илимени, за селом, состоялся этот праздник незамутненного олигофренизма под названием «стенка на стенку», да простят меня его ярые поклонники.

Нет, я всё понимаю. Некоторым особо агрессивным особям мужского полу необходимо сбрасывать пар. Я все понимаю, имитация боевых условий и отработка взаимодействия в команде. Для тех, кто хоть что-то умеет. Но. Мальчишке пятнадцать. Да, он высокий, довольно крепкий, но, по сбивчивому повествованию матери, к мордобою никакой охоты не имел. Он лучше соорудит какую-нибудь самопрялку, или вертлюг финтибоберный, чем пойдет рожи бить. Да и не умеет. Причина, по которой его понесло на разгульный пятачок, стара, как сотворение из обезьяны человека – дружеские насмешки и суровый папаша, заявивший, что тот, кто кулаками не машет настоящим мужиком не станет. Он де, сам в первых рядах был, морды бил, значит, и сынку положено.

Теперь единственный сынок подыхает, а настоящий мужик за стенкой сидит, на лавочке. Я его выгнала из горенки с глаз долой. Но точно знаю – сидит. Трясется от еле сдерживаемых слез.

Я тоже села. Сижу. Мы все сидим. Молча.

А Дашку бы задушила. Потому что помочь здесь ничем не могу. Потому что смотреть, как умирает молодой красивый парень…

― Т-т-теть Вась… ― всхлипывает девчонка, и я не выдерживаю.

― Пошла прочь, ― цежу сквозь зубы, боюсь действительно пришибить бесконтрольным выбросом силы. Меня и так подташнивает от холодной, неотвратимой поступи моей благодетельницы, еще и хромоножка эта глазенки в испуге таращит.

Она сообразила, что панибратство на данный момент себе дороже и шустро проковыляла за дверь в сенцы. Там и затихла мышью.

Мать Степки, как зовут пацана, проводила Дарью безучастным взглядом и куда-то в пространство сказала:

― Говорила ей, ― прозвучало тихо и отрешенно, ― не нужно тебя искать. Заряна, травница, сказала не поможет ничего. Сказала порвалось у сыночка что-то внутри, батюшку звать надо. А Дарья, душенька добрая, всех жалеет, всем помочь хочет.

Женщина выдохнула, вдохнула и вдруг… завыла. Тоненько, тихо, будто потерявшийся волчонок неокрепшим голоском мать зовет.

Пробрало меня до костей. А она, кажется, уже ничего не видит перед собой, и ничего с собой поделать не может. Не плачет, не кричит, в обморок не хлопается, просто сидит.

И воет.

В комнату влетел папашка, двухметровый детинушка в бороде. Борода трясется, губы дрожат, на щеках мокрые дорожки…

― Звать? ― сипит от испуга.

― Кого?

Честно говоря, я не здесь. Я с благодетельницей общаюсь. Ну, как общаюсь. Вопрос задала, мысленно само-собой, и сижу, жду ответа. Может занавеска колыхнется, может меня саму колыхнет или затошнит, чего уж. Может слово какое в голову придёт, не моё, разумеется.

А вопрос простой: стоит мне пробовать вытащить парня из-за грани или всё – он уже чужая добыча? Не перейду ли я дорожку, не будет ли мне потом предъява за самоуправство? А то опять жертву какую-нибудь затребует и думай потом, ищи кандидата.

― Как кого… ― давится словами настоящий мужик и еле проталкивает из себя, ― батюшку. Соборовать надобно.

В этот момент по лицу моему, по щекам, по лбу прошлось тепло. Словно ладошкой погладило.

Ясно. Значит, рано еще пацану к Маре, не нужен ей пока. А раз так…

― Вот что, уважаемые. Помочь вашему Степану можно,― начинаю объяснять, ― но нужно ваше согласие. Скажу сразу, получится или нет, не знаю. Тут пятьдесят на пятьдесят.

Смотрю и вижу в глазах мужика пустоту. Он меня не понимает вообще. Словно я не на русском, а на койсанском губами щелкаю. Но тут принцип: сказала А, сделай так, чтобы услышали и поняли Б.

― Есть… э… надежда, что я его вылечу. Очень-очень маленькая, ручательства я вам никакого не дам. Либо выживет, либо помр...

― А ежели не будет согласия нашего? Уйдешь? ― кажется, ее зовут Варя.

Стоит возле меня, глаза два блюдца. Как вскочила с места, как подошла я даже не заметила.

― На нет и суда нет. Без вашего разрешения ничего делать не стану, потому как не знаю получиться ли. Но Степан ваш уже обеими ногами в могиле. В лучшем случае дотянет до следующего утра.

Тяжелый рваный выдох рядом. Бородач сутуло сунулся в низенький дверной проем.

― Пошел я. В церкву.

Да, на мужика смотреть было больно. Но я сама себя одергивала, повторяя, как мантру, что не мои это проблемы. Каждого не пожалеешь. Да и не каждый эту жалость примет, между нами девочками говоря.

Встала, потянулась за платком и вдруг почувствовала на локте пальцы. И больно так! Варя вцепилась в мою руку волчьей хваткой, видимо не совсем понимая, что делает.

― Чего хочешь?

А вот этого не надо. Не тот случай, чтобы с обязательствами связываться. Фиг знает, какие будут последствия у моей инициативы. Говорят, она очень часто наказуема. Я ни разу не хирург, да просто не врач. Знаю только, что в радиусе, как минимум, двадцати километров кроме меня никто ничего сделать не в состоянии. Да и я на свой страх и риск возьмусь. А то, что возьмусь сомнений не возникает, потому как женщина готова на всё. Она свою жизнь отдаст, захоти я.

― Ничего, ― еле выдрала руку из ее пальцев, чем, похоже испугала, ― сначала пусть ваш сын выживет. Потом стребую, что хочу. Но уговор: сейчас мне помогаете. Делаете всё, что скажу. В точности. Без разговоров, без истерик, без вопросов.

― Варь? ― мужик растерянно переводил взгляд с жены на меня, пытаясь хоть что-то понять из нашего диалога. ― Это чегось, а?

― Демьянушка, ― подскочила она к мужу с лихорадочным блеском в глазах, ― скажи, что помогать будешь. Скажи! И что молчать будешь!

― Ну… ― до него, как до жирафа, но начало доходить, ― я все, что хочешь… Делать-то что?

Ну вот. Теперь можно прыгать в холодную воду. В смысле, прекратить мандраж и задавить страх в зародыше. Бояться поздно - фарш назад не прокрутишь.

― Нужен очень-очень острый нож, шило и несколько трубочек… соломинок. Соломинки должны быть крепкими, целыми и пустыми внутри. Вскипятить кувшин воды. Чистой. Нож и шило наточить, до блеска, чтоб ни капли ржавчины не было. Потом кинуть в кипящую воду, пусть… варятся, пока я не попрошу. Соломинки промыть сначала водой, потом кипяченой водой с солью. Запомнил?

Мужик неуверенно кивнул, но почапал выполнять. А Варвару я остановила.

― Не спеши. Здесь будешь нужна.

― Как? ― женщина белеет лицом.

Вот что у них за манера такая? Как что-то начинаешь требовать, сразу же в панику. Будто не она стояла сейчас, золотые горы обещала. Ну, не золотые, ладно. Но пыталась.

― У тебя уши заткнуты были? ― я тоже пытаюсь скрыть неуверенность за грубостью. Мне можно, я на себя сумасшедшую ответственность беру. ― Молча! Вставай рядом, следи за руками сына. Возможно, ему будет больно, и он начнет ими махать. А ты держи, чтобы мне не мешал. Всё ясно?

Я очень редко, всего раза два в той, прошлой, жизни видела, как человека трясет от страха. В буквальном смысле трясет. Вот ее не то, чтобы трясло, ее долбило. Но сюсюкаться и работать психотерапевтом у меня нет ни времени, ни желания.

Так что, поехали.

***

Селезенку я эту срастила. Вспомнила как сращивала сосуды и мышцы кузнеца Жара и повторила метод. Зачем придумывать что-то новое, правда?

Трудность состояла в том, чтобы сделать сращение через кожу. Плюс внутрибрюшинное пространство в крови плавает, и «вижу» я сквозь него еле-еле. В странном серо-зеленом цвете орган не порван - слава тебе господи - а надорван. И каким-то невероятно везучим образом отмирание еще не началось, уж это бы я почувствовала. И артерии целые. Натекло, в подбрюшье, в основном, из мелочовки, из разных там капилярчиков, венок, потому, пацан и протянул так долго. Но венки, какие побольше, мы подтянем первым делом, а остальные сами закроются, стоит им только энергию получить. Организм человеческий та еще магия. Никем до конца не понятая даже в мой просвещенный двадцать первый век.

Как получилось с Серафимой, так получилось и здесь - «пальцами» сумела подтянуть две надорванные половинки селезенки, сжала их и «склеила». Срослось сразу, все-таки не мышцы, а нежная ткань. Лишь бы не переборщить - нужно чтобы орган после моей склейки начал хотя бы функционировать. Та еще задача. И вроде, всё получилось. Пульсация по этому желейному кусочку прошла, а значит, тихим сапом всё само собой восстановится – молодой же организм, сильный, здоровый, все такое…

Пацан, кстати, очнулся. Увидел мать, меня, приподнял голову, глянул на свой голый живот, мои ладони на нем, но либо ему уже было уже все равно, либо мозги у него нормально не соображали. Потому как, скандал – чужого мужика непонятная девка лапает. Он лишь разлепил сухие губы.

― Попить бы…

― Назад! ― мой надсадный окрик дернувшуюся было женщину остановил. И не только он. Сама того не желая, я приморозила ее к полу. Хорошо, успела снять действие до того, как Варвара хоть что-то поняла. ― Я тебя, итить, о чем просила?! Держать! Стой и держи. Нельзя ему сейчас пить.

А вот мне бы сейчас водички не помешало, я тут не знамо сколько сижу и уже еле живая. Удерживаю сознание на последнем рубеже. Хотя, сил моих с той памятной даты посещения Жаровского дома явно прибавилось.

В дверной проем сунулась лохматая, бородатая голова, уставилась сначала на замершую Варю, потом на меня, и звеневшее в пространстве напряжение разбил громкий шопот.

― Сделал, что просила. Ножик, шило наточил. В чугунке варятся. Солому нашел.

― Сначала принеси сюда шайку воды и мыло. Мне руки вымыть надо. Чистых тряпок побольше. И свечи, или лампадки. Тащите всё, что найдете. Да, чуть не забыла, брага в доме есть?

Муж и жена переглянулись, синхронно захлопав зенками, из чего я сделала вывод, что спиртное у них имеется.

― …э … для чегось? ― хмуро поинтересовался папашка.

Ну, да, продукт в некотором смысле дефицитный. Во времена Иоанна четвертого, то бишь Грозного, была введена госмонополия на изготовление и сбыт горячительных напитков. Производили и торговали ими внутри страны лишь немногие кабатчики из особо ушлых и под контролем «надзорных органов». Селяне если и делали «хмельное вино», то редко, для себя и весной. Как правило, из березового сока. Но это при Грозном, нынче время другое.

― Пить не буду, не боись. Мне чуток надо, чекушку, ― между прочим, я бы тяпнула. Грамм двадцать - ручки не то от холода, не то от напряжения подрагивают. Но низя. Мне сейчас пацана резать, а хирургия не мое божественное призвание, чтобы после стопарика скальпель как влитой в руке держался. Я, в основном, по теории спец.

― Немногось имеется, ― отвел глаза мужик.

― Чистое вино, хоть?

― Как слеза, ― а вот сейчас вселенская обида на мое недоверие.

― Неси.

Всё время пока я выпрашивала алкоголь, моя ладонь лежала у мальчишки на животе. Не совсем как бы лежала, скорее просто накрывала поврежденное место - я на автомате делилась энергией. Отдавала по чуть-чуть, понемногу, но голова уже начинала гудеть.

Вдруг мою руку накрыло что-то холодное. В первое мгновение подумалось, что на тыльную сторону ладони лягушка прыгнула. От неожиданности я вздрогнула и повернула голову.

― Хватит, ― прошелестело еле-еле. Парнишка смотрел мне в глаза, и пытался покраснеть. Бледные щеки тронул едва заметный румянец. Ой, ты ж божечки, какие мы стеснительные. ― Не болит уже.

Вот сейчас не поняла, он что, чувствует, как я пытаюсь убрать у него длительный болевой синдром?

― Врешь, ― тут же включила я режим Ивана Силантьевича, препода в моем институте, который общался с окружающими с прямой, как черенок от лопаты, беспардонностью, ― если не болит, значит ты уже помер. Ты помер?

Как не был мальчишка опустошен болью, он озадаченно хлопнул ресницами и на пару секунд задумался.

― Н-нет, кажись…

― И я о том же. Так что лежи и не дергайся. А вы чего стоите, чего рты расхлябили? Где всё то, что просила?

Мужчина и женщина кинулись вон из горницы. Оба. Оно и правильно – то, что я потребовала в две руки за раз не принесешь, а поторопиться стоило. Зато их отсутствие дало мне возможность переговорить с болезным.

― Слушай сюда, Степа, ― приглушила я голос до заговорщицкого шепота, ― мне нужна твоя помощь. Без нее я ничего сделать не смогу. Слышишь ли?

― …слышу, ― он разлепил сухие губы, ― а что надо? Потерпеть?

Не ошиблась я, пацан добрый, отзывчивый и умный. Видимо, он услышал, что именно я попросила у родителей и даже в полуобморочном состоянии сопоставил одно с другим. В панику не ушел, а наоборот, идет на контакт.

― Да, Степан, потерпеть, ― говорю, а саму от своих же слов начинает колбасить. ― У тебя в животе скопилась кровь. Если она там останется, то начнет… гнить. Сам понимаешь, это плохо. Ее надо оттуда вы… выцедить.

― …резать… будешь?

Говорю же, не дурак. Кажется, он понял, что стесняться меня глупо - я сейчас для него не молодая девка, а человек, который может вытащить его с того света. А то, что он на пороге – парень не сомневается, по нему видно. Но как ни странно, после моего объяснения он успокоился.

Зато я на взводе, хоть изо всех сил стараюсь этого не показывать.

― Буду резать, да. И буду делать это медленно. Понимаешь для чего?

― Чтобы… нужное… не задеть…

― Умничка.

В этот момент в горницу буквально ввалились его родичи с кучей барахла на руках. Как они умудрились принести все сразу, я не поняла, но мне это глубоко безразлично. Главное принесли. Недолго думая, они свалили всё принесенное на стол и вместе со столом пододвинули близко к лежанке. Вот и прекрасно.

― Свечи зажечь, поставить рядом с лавкой! Чтобы мне живот хорошо видно было, ― тут же скомандовала я, подхватившись и сунув руки в шайку с чистой водой. Намылила, пошкребла коричневый мыльный брусок ногтями (как-никак вчера… нет, сегодня я в кузнице этими руками всякую всячину хватала), а то что ссадины на ладонях от щелочи запекло, неважно. Продолжаю командовать. ― Рушники порвать на лоскуты! Их тоже к лежанке, чтоб у меня под рукой были! Брагу в широкую плошку налить, тоже под руку.

Выхватила из воды в горячем чугунке принесенный нож – маленькая рукоять, лезвие короткое, широкое, тонкое - проверила остроту. А неплохо заточен. Я бы даже сказала здорово, до бритвенной остроты. И острие прям игольчатое. Может, и без шила обойдемся, но на всякий случай проверила и его. Еще раз сунула инструменты в кипяток, затем выложила на чистую тряпицу. Пусть подсохнут.

А вот соломки не впечатлили. Они конечно, все были полые, хоть свисти, как я и просила. Но толще и тверже, чем нужно бы. Только силиконовых трубок для так называемого дренажа брюшины в этом времени нет, значит, деваться некуда - за неимением гербовой, пишем на папирусе. Поэтому суем соломинки в миску с прозрачной «как слеза» брагой, пусть стерилизуются.

Тем временем свечи были зажжены и расставлены, зеленая стеклянная (стеклянная!) бутылка самогона откупорена и ее содержимое перелилось в широкую миску, белёное полотенце разодрано на мелкие кусочки.

Пока я возилась у стола, успела немного передохнуть. Голова уже не кружится, руки не дрожат, звездочки в глазах не пляшут. Не иначе моя Пустельга поделилась силушкой. Хоть малой, да вовремя.

Взгляд упал на икону в красном углу. Лик богоматери над лампадкой еле-еле заметен, образ старый, темный. Но глаза видны, грустные, всё понимающие, всё прощающие. Остановилась я. Застыла, творя молитву, безмолвную, бессловесную. Другой богини надо мной власть, а здесь… Матушку свою вспомнила, давно ушедшую. Обеих. И ту, прожившую прекрасную жизнь в будущем, и здесь мною сразу потерянную. У кого, как не у матерей просить помощи…

Оглянулась. Все трое: Варвара, Степка и… Демьян следили за моими действиями, как рыбаки за танцующим поплавком, отчего я напомнила себе.

Время, Василиса, время.

Собралась, вдохнула-выдохнула, выкинула мусор неуверенности и страха из головы. Работаем.

Устраиваюсь на лавке поудобнее, возле Степкиных ног. Обмакиваю тряпицу в самогон, протираю кожу левого подреберья, да пообширней, чтоб мало не показалось. Потом тщательно тру ножик. Еще тру.

― Так, ― смотрю на паренька, ― Готов, Степан?

Горло у него хрипит, он понимает, что не может сказать ни слова и кивает.

― Демьян! ― говорю строго, жестко. ― Держи сына за плечи. Будешь прижимать к подушке. И не дай тебе боже, если он под ножом дернется! Я лично в тебе дырок насверлю!

Мужик ничего не отвечает, только кладет широкие ладони на плечи сына.

― У-у-у!!! ― вдруг раздается тоненький вопль.

Едрить ее налево! Варвара не выдерживает напряжения, начинает скулить. Вот еще этого мне не хватало. Как, блин, не вовремя! У меня уже нож в руке, я уже примерилась, так сказать.

Но тут неожиданно приходит на помощь Демьян.

― Цыц, баба!! ― а голосок-то у него оказывается охохохушки! Певчий дьяк да и только. ― Потом повоешь! Подь сюды, руки держать будешь. Сказали те, не перечь!

Ну, надо же! Настоящий мужик проснулся. Давно бы так. А вообще, как я погляжу, эти двое друг друга стоят.

Но… Начали.

Я словно ныряю в вязкую и теплую субстанцию. Звуки вокруг исчезают, время останавливается, пространство сужается до одного маленького пятна. Вспухший островок под кожей, на которым сейчас висит моя рука с ножом.

В этой тишине, в дрожащем пламени свечей, в патоке безвременья я жду. Когда будет сделан вдох. Лезвие ножа холодное, для меня почти невесомое, соприкасается с поверхностью тела. Вдох. Надрез. Короткий, тонкий, как нить. Кожа расступается без сопротивления, под ней что-то похожее мышцу. Да это мышца и есть. Кровь проступает по капилярам, сочится, оставляет след. Степан вздрагивает, живот дергается, дыхание парня становится чаще, но он молчит. Я осторожно промакиваю ранку сухой тряпочкой.

― Терпи, ― тихо говорю я, не отпуская взгляда от ранки. ― Дыши ровно. Спокойно. Живот не напрягай. Нужно еще раз надрезать.

Конечно, нужно. Я не виртуоз-профессионал, который с одного взмаха добирается до пленки, выстилающей брюшину. Я вообще здесь впервые, если что.

Парень старается изо всех сил, но пульс частит так, что меня оглушает. Что странно. Абстрагируюсь от назойливого стука, разбор полетов проведу потом. Всё потом.

Снова надрез. На это раз Степан стонет, дергается сильнее, Варвара опять начинает подвывать, но Демьян зло зыркает на нее, и пацана держит крепко. И сопит, потеет, дышит едва ли не чаше сына, но молчит. Да, я это всё вижу своим непонятным «десятым» зрением. И слышу, ясное дело.

Кажется, добралась. Вот и синюшность, и наполнение, как пузырь – тронь и, кажется, лопнет. А трогать надо. Даже проткнуть надо. Легонечко, осторожненько, аккуратненько. Шилом, да. Потому что, если надрезать ножом, растянет рану и хлынет. А так, может быть успею вставить соломинку. Плохо только что кровь из мышцы сочится интенсивнее. Но деваться некуда - пульс у парня, наверное, за сто двадцать скачет, а из всей анестезии сейчас только кувалдой по башке. Не наш метод.

Степан делает вдох. Протыкаю…

И ничего.

Меня обдает холодом, перехватывает дыхание от страха.

Неужели кровь свернулась? Это последнее и самое паршивое, что может сейчас произойти. В этом случае надо разрезать брюшину нормально и чистить всё межпленочное пространство. А я этого делать не буду. Не смогу. Тупо. Просто. Не. Смогу.

Таращусь пустым взглядом в ранку.

Делать нечего. Нужно ковырять дальше. Лишь бы пацан выдержал. Вернее, выдержали его родичи. Он-то может и стиснет зубы, а вот папаша с мамашей меня порвут.

Короче. Снова беру шило, беру соломку. Ковыряю старую ранку и не дыша протискиваю тупой конец соломинки. Опять ничего. Опять…

Соломка торчит из брюха, я сижу и медленно, но верно скатываюсь в панику.

Может пальцами посмотреть, чего я там наделала?

Черт. Черт! Это надо было сразу делать! Одной рукой ковыряться, другой «смотреть». УЗИ, блин! Способность моя скособоченная!

Торопливо «смотрю» и вижу, что я полная дура. От страха я ничего не проткнула, надо глубже, как минимум на полсанта.

Делаю. Без раздумий. Время, оно никого не ждёт. Даже если Степка уже хрипит от боли.

Вот теперь кровь пошла. Да, не брызнула. Да густая, как кисель. Но хоть что-то. Да, пальцы скользят в жидкости цвета темной вишни, их надо обтереть.

Охнула рядом Варвара, но запястья сына не выпустила. Молодец, собралась бабенка.

Беру соломинку где-то миллиметра четыре в сечении, осторожно вставляю в рану. «Смотрю» не переборщила ли? Нет, всё нормально. Учитывая, что общая длина соломенного обрезка сантиметров десять-двенадцать и он никуда пока не уперся, это очень хороший результат.

Некоторое время наблюдаю, как кровь каплями стекает на пол, поднимаю глаза посмотреть, как там мой подопечный. А он в отрубе. Ну и хорошо. Пульс есть, мышцы расслабились, теперь спокойно залечиваем ранку. Пусть самодельный троакар остается в животе, пусть вся гадость, скопившаяся при кровоизлиянии, утекает через него. Вот как раз подставим шайку с водичкой, заодно и руки сполоснем. То, что Демьян смотрит исподлобья плевать. То, что Варвара на грани обморока тоже. Вообще на всё плевать. Сейчас протру самогоночкой ладошки и начну швейные работы. Буду сращивать ткани. Тяжело мне будет? Разумеется. Силы на самом донышке. А кому сейчас легко?

Уже на автомате кладу ладонь на Степкино пузо и понимаю, что в моих возможностях просто выдавить скопившуюся кровь. Дырка есть, через которую она потечет? Есть. Вперед. Нет, давить непосредственно на живот я не собираюсь, просто направлю жидкость туда, куда мне надо. Наружу. Что и делаю. Делаю, делаю…дела…ю… де…ла…

Дорогие читатели, спасибо, что дочитали главу. Очень непростая для меня она оказалась. И да, сердечки и комментарии приветствуются.)))

Глава 10

«Лучшее средство индивидуальной защиты - это средство индивидуального нападения»

Очнулась я сама, никто меня не трогал. Не тормошил, не причитал рядом, не бухтел неприязненно, что мол разлеглась тут, понимаешь. Медленно-медленно туман в голове заменялся спокойной ясностью, организм отвечал тихим удовлетворением, словно после полноценного сна, только слабость никуда не делась, и я с трудом вспомнила, где нахожусь. И тут же почувствовала всю прелесть лежания на голых досках.

Да, я валялась на полу, в позе морской звезды возле лавки с моим недавним пациентом. И, кажется, пациент благополучно спал. Даже посапывал во сне.

А над ним склонилась… э… бабушка… наверное. Я ее рассмотрела сквозь ресницы, благо у Васьки Шаховской они были длинные, пушистые. Как раз для вот таких интересных случаев, да.

И я сильно пойду против истины, если скажу, что бабушка была плотненькой, маленькой, с приятным и чистым лицом, с носом картошечкой и пухленькими ручками - то есть, соответствующей классическому образу милой старушки. С точностью до наоборот. Эдакий гренадер в старых тряпках с лошадиным лицом и согнутой годами спиной. Сколько тех годов в ее активе натикало так сразу и не определишь, может, пятьдесят, а может, все девяносто. Одной рукой она опиралась на кривую клюку, второй водила над Степкиным животом, как раз в том месте, где торчала моя соломинка, и сосредоточенно плямкала толстыми губами.

О, кажется, еще один рентгенолог нарисовался. Мою работу проверяет. Задумчиво трет массивный подбородок, разглядывает Степкино лицо, поворачивается и куда-то мне за спину каркает недовольным басом.

— Пошто девку не подняли? В дому лавок мало? Лишней подухи не нашлось?

Кажется, это она за меня Демьяну с Варькой вставляет. И правда, жестковато тут лежать, не на ковер персидский упала. И скознячком из щелей тянет.

— Так испужались, Зарянушка, — виноватый шепот Варвары, — она, сердешная, как сидела, так и повалилась. А мы не знаем, мож, повредилась как-то.

Кстати, правильно они поступили. Если бы я и правда «повредилась», то лучше дождаться бригады скорой помощи, а не трогать бездыханное тело на полу. Вот «бригада» в лице этой старухи и прибыла.

— Всё с ней хорошо. Перетрудилась и только. Помогите ей подняться, очухалась она давно.

Надо же какая глазастая, заметила, что я за ней наблюдаю.

В четыре руки меня подняли, довели до ближайшей лавки, сунули старенькую подушку под спину, облокотив о бревенчатую стену. Бабка, прошеркав за нами, встала напротив, оперлась обеими руками о клюку, опустила на них же подбородок, видимо, так ей легче стоять, и молча выпялилась на меня.

А я что, я ничего. Я тоже сижу, ее разглядываю.

С минуту, может больше, мы молча играли в гляделки.

— Звать как? — вдруг прошамкала старуха.

— А тебя? — неприятная слабость всё никак не проходила, и мне было глубоко по фиг на вежливость. И вообще, я давно переросла формулу, что старость надо уважать. Кому надо, тот пусть и уважает всех подряд. А я людей оцениваю по действиям. Не по одежке, не по словам и не потому, что так «принято».

— Ершистая, смотри, — с непонятным выражением сказала она. — Ну, коли так... Заряной меня кличут. Травница я. А вот ты кто?

— А я ведьма Василиса. Еще вопросы?

Как ни странно, бабка Заряна, усмехнулась.

— Ве-едьма, — протянула она, — далёко тебе ищо до нее. Но к тому идешь, это так. Вот что, ведьма, коли оправилась, вытаскивай солому из Степкиного брюха. Не нужна она там боле.

— С чего бы это? — прищурила я глаза. Нашлась тут указивка на мою голову.

— Так говорю же, без надобности. Вся плохая кровь стекла. Закрывай дырку, раз уж тебе эта сила подчиняется, — бабка заинтересованно наклонила голову и вдруг неожиданно спросила. — Кто научил?

Моя чуйка заскреблась коготочками, и я решила как-нибудь замять эту тему и ничего не придумывать. Но и промолчать ведь нельзя.

— Тебе зачем? — я помню, отвечать вопросом на вопрос плохая тактика, но мне можно.

— Не хочешь говорить, дело твое. Вставай. Степке ты всё правильно сделала, как по писанному, но коли начала работу, до конца исполни.

Ох, не проста ты, бабка Заряна. Где это ты «писанное» могла видеть, а тем более прочитать? Подобные операции даже в мой будущий просвещенный век редкость. В большинстве случаев селезенку врачи выкидывают. Но что-то мне подсказывает, что способность стоящей передо мной ветоши сканировать внутренние органы посерьезней моей будет. Да и опыта, наверняка, побольше. Но она права, дело надо закончить. Раз уж сказала, что у парня всё хорошо, грех ее не послушать.

Кое-как поднялась с лавки под сочувствующие взгляды Демьяна и Вари, заметила в дверях виновато-любопытную мордаху Дашки и поплелась к спящему парню. Снова присела рядом, потянула за покрывшийся засохшей коростой самопальный дренаж, уже еле сочившийся сукровицей, готовясь к тому, что Степка дернется и надо будет его придержать. Но пацан, видимо, вымотался так, что лишь застонал, когда я вытащила соломинку из тела, но не проснулся. Вот и хорошо. Теперь сращиваем все дырки, благо тут совсем чуть-чуть.

Вот и всё. Правда, меня опять повело от приложенного усилия, все-таки не фунт изюма кишки и кожу срастить одной лишь силой. Но в обморок не хряпнулась и то хлеб. Теперь домой. А то вечер уже луной в оконце светит, и сил здесь торчать не осталось совсем.

Встала, потянулась к своему тулупу с припрятанным в нагрудном кармашке ножом.

— Василиса, — вцепилась в мою руку Варя. На этот раз в левую руку. Нет, сколько можно? От её душевных порывов у меня синяки на коже останутся, честное слово. — Чего хочешь? Заряна сказала, что выжил Степка только твоими стараниями. Долг за нами, стало быть.

А, она опять об оплате. Что бы такое…

— Сетка есть?

— Сетка? — и глазами удивленно луп-луп. — Какая, рыбацкая?

Я ее прекрасно понимаю - зачем бабе рыболовная сеть? Да еще зимой.

— Она самая. Есть или нет?

Женщина растерянно оглянулась на мужа, но тот выглядел не менее удивленным.

— Так это, — потер лоб Демьян, — есть само-собой. Рыбари мы. Потомственные как-никак. У нас и лодки есть, и снасти. Токмо… тебе-то зачем? Я тебе лучше рыбы дам. И соленой, и копченой. Икорка севрюжья також есть. Хочешь?

Рыба? Соленая? Копченая?! Икорка?!!

Слюни мгновенно заполнили рот. Пришлось сглотнуть, прежде чем согласиться вслух. Но сначала интенсивно закивать. Вот просто быстро-быстро-быстро закивать, чтоб не сомневались. Надо. Дайте! Две!

— Да! — говорю громко, Варька даже слегка отшатывается. — И рыбу тоже! Но сетку сначала. Только санки я не взяла, везти не на чем.

Это я прозрачно намекаю, что парой килограммов они не отделаются – с десяток, не меньше! Каждого наименования! Ну, кроме сети.

Кстати, да. Торопилась я на этот базар, будь он неладен, а самое главное, на чем везти покупку, забыла. Теперь придется тащить всё в руках. Или как вариант завязать в мешок и на веревке за собой волоком по утрамбованному снегу. Правда, это если торбу подходящую дадут.

— У меня есть! — тут же вылезла из закутка Дашка. — Санки есть. Я помогу. И домой доведу, а то… ты не обижайся теть Вась, но ты… краше в гроб кладут.

И смотрит на меня с притворным покаянием. Мол, вот какая я полезная. Осталось только хмыкнуть, наблюдая подобное рвение. Отказаться от такого щедрого предложения было бы глупо, тем более, провожатый мне сейчас не помешает. От слабости ноги подкашиваются и не факт, что я по дороге не навернусь где-нибудь на скользкой тропинке.

Пока родители спящего Степки метались по дому да по сараям, собирая мне оплату, я сидела, облокотившись на ту самую подушку и закрыв глаза. Дарья, почуяв, что опала прошла, пристроилась рядышком и смирненько положила ладошки на коленки. Заряна, словно забыв обо всем, сосредоточенно молилась перед ликом Богородицы в красном углу. Отчего такая набожность на нее вдруг напала, не мое дело - хочет человек бормотать что-то там про себя, пусть бормочет. Лишь бы не мешал.

― Все, Василиса. Собрали, ― ввалился в горницу Демьян. Он хоть и старался говорить тихо, его появление показалось не к месту шумным. ― В мешок сложили. И балык, и икра, и мелочь сухая для развлечения. А то если распотрошишь ее да замочишь, и ушицу сварить можно. Сеть не положил, их все чинить надо. Дал невод малый новый, крепкий. Вот. И еще браги. Чекушку. Вдруг понадобится.

Я одобрительно кивнула и, скрипя всеми суставами, оделась. Дашка, даром, что хромая, уже нетерпеливо приплясывала в сенцах. Варвара, то и дело прикладывая ладони к груди, повторяла:

― Не суди нас, Василиса, не суди, а?

Странные какие-то у нее мысли в голове крутятся.

― С чего бы мне вас судить? Не хватало.

― Ну так как же! Мужик-то мой, ― она зло глянула на Демьяна, ― сам Степку послал на кулачки, и ты вона как его. В своем доме взашей погнала. Как по мне, так и дубиной ево отходить мало.

Ах, во-он оно что, граждане присяжные заседатели. Это она мне мое самоуправство вспомнила, что я при хозяине дома распоряжаться стала. Нда… А ведь нельзя было так делать, не в праве я была, патриархат в шестнадцатом веке вещь незыблемая. Разве что, вдовам можно вести себя как полноправным хозяйкам, да и то не каждой. Но гляди-ка, приняли как должное, еще и извиняются. Может быть, это у княжны Васьки аура такая, представительская.

― Просьбишка у нас к тебе, ― Варя смотрела на меня собачьими глазами. ― Ну… вдруг мне не по здорову станется, или Демьяну, или Степке… Можно к тебе с надобностью прийти?

Я чертыхнулась про себя. Вот ведь манипуляторша доморощенная. И слово-то какое нашла «просьбишка». Ага, ерундовая. Они, естественно, прибегут и без моего разрешения, но карт-бланш им выдавать и становиться семейным доктором… такое себе. А отказать напрямую, злыдней прослывешь. Хотя, что мне до той молвы. Уже собралась как-нибудь повежливее отказаться от сомнительной перспективы, как меня выручила Заряна.

Ну как, выручила…

― Ты у нее лучше зелье проси. Которое еще Красава делала, ― с тщательно скрытой завистью посоветовала травница, глядя на меня. ― Она ж в ее доме теперича живет, вдруг нашла. Степану Красавино зелье самое оно хлебнуть.

Поменяла, называется, шило на мыло. От сомнительно чести стать участковым врачом она меня сейчас отмазала, зато решила вызнать много ли интересного я отыскала в Красавиной избе.

― Зелье? ― удивилась я, краем глаза замечая, как Варвара не хуже охотничьей борзой стойку сделала.

Актриса из меня никудышная, но, надеюсь, недоумение сыграть получилось.

― Ой ли не знаешь? ― теперь травница насмешку щурила. ― Красава по серебряной деньге за один только глоточек требовала. Да не зря, сильное снадобье, вода живая.

А вот теперь бабка просчиталась. Думала, заинтересуют Варьку ее слова, но получилось наоборот. Стоило вспомнить о серебре, как женщина помрачнела. Видать, слишком дорогая цена для их хозяйства. Самое смешное, что она обернулась к Заряне.

― А твои составы разве хужее?

В десятку! Не рой яму другому, далее по тексту. И хватит мне здесь околачиваться, пошла я. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить. Пусть теперь старуха отдувается, может, на ушицу себе заработает. Судя по всему, она тут недалеко живет, ей и флаг в руки мальчишку дальше выхаживать. Она это явно умеет лучше меня.

― Погодь, девка, ― травница, стуча клюкой по половицам, двинула в мою сторону. Остановилась близко, посмотрела в глаза. Потом ее взгляд прошелся по моему раненому виску, зацепился за шрамы на мочках ушей... ― Ежели тяжко станет, аль обижать кто надумает, не чинись. Зови. Помогу. Мне помирать скоро, не жалко, а тебе жить да жить. И сделать тебе еще многое придется. Ой, много.

С тем отвернулась, снова выпялившись на икону в углу.

***

В густых сумерках село еще гудело разноголосицей, но уже скрипели закрываемые сараи и цепные псы перегавкивались ради проформы, желая друг другу спокойной ночи.

Пока шли с Дарьей к ее избушке, девчонка заговорщицким шепотом рассказывала мне историю травницы Заряны. То что знала, естественно. А знала она, по большей части слухи, что не местная эта бабка, пришла, как и я. В селе живет давненько, лет с пять десятков будет. Что самой ей наверное, лет сто с гаком, и что была у нее дочь, и внучка была. И умерли обе в одночасье, а Заряна ничем помочь не смогла. С тех пор окривела, согнулась, но силы в ней еще много. Кабы еще сто лет не прожила.

За разговором доковыляли мы до Дашкиной избушки, и я не терпящим возражений тоном старой училки заставила ее остаться дома. Сказала, что санки верну завтра к обеду. Не захочет ждать, пусть приходит сама, но только утром. Была у меня мысль, что девочка надеется на некоторый бонус в виде рыбки, но копаться в мешке мне было в ломы, да и недовольство ее манерой быть в каждой бочке затычкой еще зудело где-то внутри. Я понимаю, что это ее способ выживания. Но какая неугомонная девка все-таки! Будь у нее здоровые ноги, она бы, наверное, всё село на уши поставила. Так что, пусть идет к Хавронье, всё ей рассказывает, а заодно и люлей получает - бабка хоть и слепая, но жизненного опыта у нее на троих.

Словом, тащила я сейчас груженые добычей санки, впереди уже показались перильца моста, как внезапно дорогу мне заступила тень.

Большая такая тень, кряжистая, на белом снегу да под лунным светом хорошо заметная. Я же глаз с дороги не поднимала, вот сначала только тень и увидела. Подняла глаза - стоит передо мной ее представитель. Пустельга за пазухой, конечно же, потеплела, намекая на толстые обстоятельства, но поздно.

И вот ведь какая пакость. Справа забор бревенчатый, слева забор бревенчатый, позади узкий проулок и темень сгустилась. Засада, одним словом.

Скажу сразу, испугаться я не успела. Видимо, сказалась усталость и пофигистское настроение. Вроде бы, где-то глубоко внутри что-то ёкнуло, тюкнуло, икнуло и на этом испуг остановился. Потому что молодец, перегородивший мне дорогу, был одет в цветастую куртейку (как в моем двадцать первом сказали бы: выполненную в лоскутной технике) и белые валенки с конями.

Молодец ухмылялся так радостно, что я грешным делом пошарила взглядом у себя под ногами. А вдруг я тоже найду золотой и тоже буду радостно ухмыляться.

― Вечерочек добрый, девица-красавица, куда путь держишь?

Выследил, значит.

― Ну вот чё те надо, опоссум? ― остановилась я.

Приближаться к половозрелому представителю человекообразных не хотелось. Это я на базаре, где народу не протолкнуться, смелая была. Здесь, тет-а-тет, мой сумасбродный запал тихо издох.

Парень заморгал, потом неожиданно улыбнулся.

― Осум это что?

Ну, да. Именно сейчас и именно здесь лекция по зоологии будет в тему. Под звездным средневековым небом, на улице без единого фонаря.

― Крыса, ― отвечаю злорадно, ― сумчатая.

― Сумчатая?

Ты смотри, на крысу не обиделся. Может, и найдем общий язык.

― Да. У нее на брюхе есть кожаная складка, похожая на мешок.

Он осмотрел себя с подчеркнутой внимательностью.

― Забавно я в твоих глазах кажусь, ― дурачась, скосил глаза к носу и развел руки в стороны. ― Нету сумки. Покажи где?

― Она виртуальная.

Гулять, так гулять! Чем больше непонятных словей, тем больше у меня возможности спокойно добраться к дому. Заболтаю. Обойду потихоньку этого скоморошьего гада, вырвусь на оперативный простор, проскочу мост, а там меня Еремеич встретит. И навязчивому попутчику зад надерет. Может быть.

Хороший план, но невыполнимый. Не сумею я от этого чудика удрать, он сильнее меня раз в десять.

― Давай помогу что ли, ― вдруг предлагает он, даже не пытаясь выяснить значение прозвучавшего необычного слова. Он его попросту игнорирует. А я-то надеялась. ― Нагрузили тебе, я смотрю. Не поскупились ведьме.

― Тебе что, больше нечем заняться, кроме как за мной следить? ― стараюсь возмутиться как можно правдивей, хотя ни фига не возмущена. Чего-то подобного я и ожидала. Раз уж эти поклонники языческого Бога Дорог за меня вцепились, по доброй воле не отпустят.

― А ты как хотела? ― он тоже возмущен. И тоже притворно. ― Ты ж у нас кто? Ведьма и есть. Не травница, не знахарка, или хоть бы шептунья. Они скверну в себе не носят, они доброе делают. А твое племя только и может, что людей губить.

Что-то мне его речь напоминает, очень знакомое по прошлой жизни.

― Скверну? Интересненько. А поподробнее.

И он завел. Как на партсобрании.

― Ведьма баба нечистая, что от светлых богов отступила и бесовскому наваждению волю дала. Травы небесные во зло употребляет, сны лукавые наводит, скотину портит, молоко у коровы вяжет, а детям испуг напускает. И бывает, иной раз и добрая на вид, и словом не обидит, а душа её тёмна, ибо силою владеет от лукавого. А коли у кого в доме беда, или в житнице моль завелась, или жена молода при родах издохла - гляди в окошко: не мелькнула ли та, что сама по себе живёт. Та и есть ведьма. И не надобно ей ни суда, ни следствия.

Ну, всё. Кажется, я сейчас от кого-то, слишком умом зашоренного, мокрого места не оставлю.

― У тебя имя есть?

Наверное, было что-то такое в моем вопросе, что молодец споткнулся стоя на месте.

― Трофимом зови, ― парень явно почувствовал мою злость, но лишь сузил глаза.

― Трофим, значит, ― не спеша покатала имя на языке. ― А скажи мне, Трофим. Если светлая травница, которую ведьмой никто не считает, берется лечить изуродованного, бессознательного, потерявшего семью ребенка только потому, что хочет вызнать, где его родичи деньгу хранили. Это скверна или нет? Дети, они ж какие, если к ним по доброму да с ласкою - все тебе расскажут, да? А потом можно и отравить потихоньку, ага?

Он склонил голову, внимательно меня разглядывая.

― А скажи мне, Трофим. Если добрая травница снадобье замужней бабе дала, чтобы та от беремени освободилась и живую душу убила. Просто потому, что детей у той бабы мал мала меньше и кормить их нечем. Хорошо это или плохо? Или может надо у её мужика хер оторвать? У кого из них скверны больше, а?

Он молчал.

― А скажи мне, Трофим, поборник справедливости. Если добрый молодец, косая сажень в плечах, девку, которую ни разу доселе не видел, ничего о ней не слышал, ничего о ней не знает и знать не желает, но пытается ее тропку жизненную перегородить, пути-дороги перекрыть. Умный тот добрый молодец или дурак?

О, как нас штырит! Губы сжаты, бровки сведены. Ну-ну.

― Кособокая у тебя мера, Трофим. Где настоящая скверна не видишь, но мою ау… мой свет углядел и, как гончая, на след встал. А сам ты кто? Уж не ведьмак ли?

Это надо было видеть. Таких шрокораспахнутых в настоящем потрясении глаз я не видела давно.

― Да ты!.. ― огорошенный шепот. ― Да я!.. Ты не можешь ничего углядеть!

― Что углядеть? Как ты горишь синим пламенем?

А что, я тоже шуточки шутить умею. Не всегда по-доброму, правда, но кого это волнует.

― Успокойся. Не вижу я никакого света. Пока что. Это называется элементарная логика. Человек без способностей не сможет ничего увидеть. А раз ты сумел, значит тоже… ведьмак, ха-ха три раза, ― ну, да, мне стало весело. Почти. ― А теперь скажи-ка мне, ведьмак. На кой ляд я тебе сдалась? Заблок… кхм… закрыть свой дар я никому из ваших не позволю...

― Будто тебя спрашивать кто будет… ― успокаиваясь, пробурчал Трофим.

― …работать на вас, царских ищеек, я тоже не стану…

― А это откель... ― поперхнулся словами скоморох.

― …и бога вашего себе оставьте. Под его покровительство не пойду, мне своей хватает. Уж кто-кто, а Мара та еще затейница.

Ух, как в глазках-то полыхнуло, стоило мою благодетельницу упомянуть! Парень даже чутка попятился. Но опомнился. Румянец залил скуластое лицо так, что даже в сумраке стало заметно.

― Чего сразу не сказала? ― и такая обида в голосе. Песня!

― Нафига? ― Трофим если и не понял новое словечко, то догадался. ― Я к вам не цеплялась. Это вы спокойно жить не умеете.

Он долго чесал затылок, сбив красную мурмолку на лоб, но, наконец, выдохнул.

― Ладно, давай свою поклажу. Провожу.

Спасибо огромное, дорогие читатели, за внимание к моей работе. Буду рада, если и дальше будем сотрудничать!!!

Глава 11

"Ожидание - это время, в течение которого мы меняемся. Навсегда."

— Я, между прочим, замерз, как собака, — возмущение кота было насквозь пропитано таким ехидством, что веры его словам, как и чувства вины, у меня не появилось. Открыла калитку, затащила санки во двор, нашла тяжелый воротный засов и тщательно заложила его в металлические пазы. Паранойя она такая.

— Тимох, у нас дом деревянный, когти в дерево хорошо входят, — усталость навалилась как-то сразу, стоило лишь зайти во двор. А ведь у меня на сегодня еще много планов. И откладывать их уже нельзя.

— Это ты об чем, Вась? — кот спрыгнул с воротного столба, где он меня встречал, и забыл обо всём, стоило ему повернуть нос в сторону поклажи.

— Это я об том, что Кутинья сегодня печь топила, — усмехнулась я, видя как кошак принялся топтаться возле мешка с рыбой, — а значит, труба на нашей крыше теплая. Ни за что не поверю, что ты не догадался туда залезть. Не удивлюсь даже, если ты видел, как меня один особо ушлый молодец провожал. Практически до самых ворот. Даже в дом напрашивался, но я мужественно выдержала его наглые поползновения и отправила восвояси.

— Ну, провожал и провожал. Хорошо, что отправила, — интерес к моей персоне у кота испарился. Его теперь всецело занимал интерес гастрономический. — А рыбки ты много принесла? Там только рыбка или еще что-то вкусное?

— Там много чего вкусного, то тебе этого нельзя, — ответила я, предвкушая кошачьи вопли о вселенской несправедливости.

И они-таки последовали.

— Нельзя?! Это еще почему?! Это кто такое сказал?!

— В мешке всё соленое. А вам, котам, соль запрещена категорически, у вас почки слабые. И, между прочим, провожал меня не абы кто, а самый настоящий плясун и певец, то бишь, скоморох. Их ватага на днях в село прибыла. Как мне было сказано, пришли они, чтобы правильно зиму встретить и темное время отогнать. Правда, я так и не поняла, что значит правильно. Ты не в курсе случайно?

Тимоха демонстративно нехотя забыл о вкусностях, начав рассказывать мне, необразованной, что еще во времена царя Гороха существовал целый ритуал, причем, обязательный для исполнения всеми живущими на данной территории, по встрече такого сурового времени, как зимнее Солнцестояние. И волхвы или, по нынешнему, жрецы разных богов в этом деле играли не последнюю роль. Можно даже сказать первую. Знали они, какие слова говорить, какие песни петь, что делать и в какой последовательности, как на улицах, так и в домах. Что нельзя делать ни в коем случае они тоже знали и следили за этим. Но пришла другая религия, теперь все по-другому. Теперь церкви и храмы стараются заменить древнее действо всякими службами и даже спектаклями, дабы отучить народ от ереси языческой.

— Безуспешно, как я понимаю? В том смысле, что отучить безуспешно пытаются, — подниматься на верхнее крыльцо я не стала. Пока Тимоха меня просвещал, я отряхнула валенки от снега, заволокла вкусно пахнущую поклажу в подклеть. Впотьмах, наощупь, подвесила мешок на крюк, свисающий с матицы – верхней поперечной балки, и, кое-как успокоив всполошившихся от моих передвижений курочек, потопала по лесенке наверх, в сенцы.

— Да как сказать… — Тимофей мягко ступал впереди меня. — Вроде, ничего в том плохого нету, что о благочестии людям рассказывают. Только, вода камень точит, а здесь каждый день тебе о другой вере напоминают. Тихим сапом подчинение внушают, никуда от этого народец не денется. Но и поплясать, и поорать людишки не прочь, церковники это понимают лучше других. Потому шутейников - артели скоморошьи, никто не гонит. По крайней мере, пока старики не вымерли, которые в иных богов еще верят. Сейчас шутам воля - пусть веселят людей, злость или недовольство сбивают. Наорутся люди, напляшутся, глядишь, добрее будут.

Что-что, а таких познаний и выводов от кота я не ожидала. Ему бы прям «психологию толпы» преподавать где-нибудь в Гарварде. Шучу, не подумайте чего.

— Но всегда есть «но», да, Еремеич?

— Вась, ты ж ведьма. Ты эту силу, как никто должна чуять. А уж завтрешней ночкой кто ее только не почует.

— А попроще?

— Дык куда проще! Народец традициями живет, единым духом, общей правдой. В том и сила. Она собирается, копится и землю держит. Она везде - в небесах, в лесах, в реках и озерах, в людях. Такие, как ты ее чуют и пользуют. Вот это вот всё - традиции обычаи, уклад, покон - и надобно убрать, если властвовать желаешь. Уберешь и сразу расползется опора под ногами, как гнилое сукно. Приходи, бери чего хочешь, занимай жирное место и хозяйничай. Выгоняй да убивай тех, кто эти традиции знает - плясунов тех же самых. А потом новые традиции создавай, нужные тебе.

Эх, знал бы Тимофей Еремеич, кот-баюн, что станут его слова пророчеством. Пройдет совсем немного времени, может, лет пятьдесят, и не нужны окажутся власть предержащим бродячие актеры и их способы собирать информацию. Опасным покажутся. Обвинят весёлое балалаечное войско во всех грехах: разбой, грабеж, мошенничество - кроме них, ведь, некому. И заполыхают костры, и дыбам работы будет невпроворот, и висеть будут трояновы слуги вдоль дорог на деревьях развешенные - самые сильные, самые стойкие, и что хуже всего, самые знающие.

Кутиха ждала нас у двери в горницу. В руках — деревянная миска с ложкой, глаза предвкушающе блестят, зеленоватые щёки разрумянились, что в ее случае выглядело как коричнево-серые пятна на коже.

— Хозяйка! — она бросилась ко мне, чуть не выронив миску. — Можно? Можно взять немного, хозяюшка?

— Зеленая! — моментально вздыбился кот. — Смотри куда летишь! Все лапы оттоптала!

— Хозя… Василиса! Я же блинцов испекла. И получилось! Сейчас маслицем их намажу, икорку сверху положу – знатная тебе вечеря получится, здоровье быстро наберешь, а тебе ведь и надобно побыстрее. Дозволь взять икорку-то, а?

Откуда такая прыть я не поняла, но обоняние у нечисти получше кошачьего будет. Наверняка, унюхала моя домовиха рыбный дух еще в горнице.

— Ну, если, на блины икорку... то бери. Сама-то достанешь или помогать? — это я уже ей вдогонку орала. Но она летела по лестнице так быстро, что мои слова наверняка не услышала. — Что это с ней?

Тимоха нервно лизнул бочок.

— Так она же болотная. Ей рыба-то за счастье, а уж икра – царский пир.

— Ты же говорил, что нечисть человеческую пищу не ест.

— Все-таки темная ты, Вась. Для нечисти, конечно, людские чувства самое сытное блюдо. И наша зеленая у тебя не голодает, уж поверь. Но в болоте человечьи переживания редкость. Пару раз за год забредет в трясину какая-нибудь дура или дурак, наорется и утопнет, на этом всё лакомство и закончится. А жрать-то каждый день хочется. Вот и кушает нечисть то, что может взять.

— Поняла, — я остановилась у перильц, прислушиваясь к тарахтению и шебуршанию внизу, — Судя по зубам, наша Кутиха мелкий хищник, и её основная пища мошки, лягушки, комары. Птица, какая зазевается. Рыбы тоже. А так как в болоте, по большей части, рыбка не водится, то это считай деликатес.

— Ага, — кот задумчиво проводил глазами уже поднявшуюся по ступенькам и торжественно открывшую нам дверь домовиху, и со всей серьезностью сообщил. — Если мне не перепадет икорка с блинами, я на тебя, Вась, надолго обижусь. Я с тобой целый день разговаривать не буду. Так и знай.

И задрав хвост, прошествовал мимо улыбающейся во весь рот кикиморы.

***

После ужина, разомлев от сытости и тепла, от ненужности никуда бежать и кого-то спасать, я, сидя за столом буквально клевала носом. Но сумела вспомнить, что еще большая куча дел висит над головой, как дамоклов меч, и встрепенулась. Тут же захотелось, знаете ли, запричитать вслух, посетовать на судьбу, заявить (неважно кому) претензию по типу: этот день закончится когда-нибудь, черт возьми, или нет? Я же устала. Я же сла-абенькая и бе-едненькая. Я же еле ноги переставляю-у. И никто меня такую хорошую не пожале-е-ет, и никто меня такую пригожую не приголуби-ит… мн… так... вот этого не надо, это из другой оперы…

А вот ноги я, действительно, переставляла с трудом. Добраться до берестяной корзинки, где лежал подарок Мары, стоило мне просто титанических волевых усилий. Но вот в чем фишка, сегодняшний забег по базару и взаимодействие с конкурирующей фирмой острословов повторять мне совсем не хотелось, поэтому руки в ноги… Или наоборот?

В общем, кристалл вот он, на столе, я сонно пялюсь на голубое сияние, кошак умывает морду после выпрошенной-таки икры, а домовиха зачем-то забралась на печку, хотя до этого момента подобным не страдала. Правда, она вытащила из привезенного мной мешка невод и, тихонько напевая что-то монотонное себе под нос, перебирала узелки. Выяснять мотивы странного поведения моей домашней нечисти не хотелось, я была в том состоянии, когда начни она декламировать сонеты Шекспира, поинтересовалась бы чей перевод использует.

Но тут Тимоха деловито запрыгнул на стол, чем взбодрил меня и напомнил о насущном. Итак. Имеем. В ладонях тускло сияющий камушек, в голове пустота, рядом кот-советчик. Все на своих местах.

— Тимох, делать-то чего?

— Плохо свет руками закрыла, — он осмотрел кристалл со всех сторон, — сожми пальцы так, чтобы ни лучика не прошло.

Легко сказать. Я еле-еле обхватываю этот камень, а он, между прочим, ледяной, пальцы стынут. Тем не менее, я пытаюсь сделать так, как сказал «эксперт».

Ожидаемо ничего не получается, свет сочится сквозь пальцы.

— Да сожми ты эту каменюку! — а я всегда говорила, что Тимохе терпения хватает только на мышей. — Как следует жми! Чего ты с ним нянькаешься?

Спрашивается, с какого перепуга психовать? Это же у меня не получается, а не у него.

— Ты когда-нибудь пробовал сжать камень? — тоже начинаю нервничать, глядя на советчика. — Холодный к тому же. У меня уже пальцы отваливаются.

— Они у тебя скоро по локти отвалятся, коли ушами хлопать будешь. Жми!

Я реально начинаю паниковать. А ну как и правда без рук останусь? Кто ее, эту богиню знает, прикололась надо мной и хихикает сейчас где-нибудь, пока ее никто не видит.

— Не могу, едрить!

— Сжимай, говорю!! — кот орет резаным кошачьи мявом. — Не камень это!!

— А что?!!

— Гольная сила, вот что! Неужто сама не допёрла?! Ежели ты в себя ее не затянешь, она тебя досуха высосет! — он утыкается черным носом прямо в мои пальцы. — Ты глянь, мож, каменюка подросла уже, раз ты закрыть ее не можешь?

Умеет мой верный служка поддержать добрым словом и умным советом в трудную минуту. После такого заявления я без долгих раздумий размахиваюсь с четким намерением отправить ледышку в полет, подальше от себя.

И вот тут меня накрывает уже серьезно. Кристалл прилип. Даже не прилип, он въелся в ладони, и руки развести я не могу. Мне реально становится плохо. Гораздо хуже, чем сегодня в доме у семейства рыбаков. Еще чуть-чуть и приплыву я прямиком в заботливые ручки моей сумрачной благодетельницы. Окончательно.

Нет, да сколько ж можно?! Как меня это всё задолбало! Да я всю свою прошлую жизнь столько раз сознание не теряла, сколько здесь за один только месяц. Достало, ей богу: чуть напряглась - в бессознанку, попыталась как следует сосредоточиться - в горизонтальную позицию. Да итить иво налево!

Сцепив зубы, сжимаю пальцы на полыхающем камне так, что чуть не ору, соскальзываю в свое собственное запределье и вижу, как внутри меня светятся тонкие нити. Они тянутся отовсюду, собираются в маленькую сияющую сферу в солнечном сплетении, затем длинным толстым комком текут вверх по грудине, по горлу и вспыхивают во второй сфере где-то в голове, в проекции лба. Но там начинают гаснуть или поворачивать к ладоням, создавая стремительный хаотичный поток к пальцам, к кристаллу.

Это что же, я собственные нервы вижу. Или не нервы. Как это называется? Энергоструктуры? Как в новомодных китайских книженциях обо всяких каналах организма?

Тем временем Тимоха, глядя на мои потуги, вдруг прикрывает желтые буркалы, поворачивается ко мне задом и начинает завывать.

— Пом-мрё-о-от! Ой, помре-от! — он по-волчьи поднимает морду к потолку. — Отм-мучила-ась, ду-урра! И ту м-малость, какая у нее была, про-оср-рёт, а м-меня опять никто слыш-шать не будет. У-у-у… С-судьби-инуш-шка ты моя забубённая-а-а…

И такая тоска в пространстве разлилась, что даже кикимора всхлипнула наверху. А у меня так и вовсе слезы потекли. От радости.

Пока кот давил на жалость, я в злой безысходности дернула светящийся поток на себя и он остановился.

Вот! Гнев и злость. Тригеры! Дикая энергия, которую глупо не использовать. Глупо не направить ее туда, куда нужно мне, а не какой-то холодной стекляшке.

Вскоре от голубой субстанции в моих ладонях остались только искры, заплясавшие по локтям и по плечам, а мое состояние после перетекания «субстанции» в две мои сферы стало каким-то непонятным. Не то прибыло во мне что-то мощное, не то было так раньше, просто основные сверкающие нити раздулись, и даже самые тоненькие стали четко ощутимы. Ой, потом разберусь, главное дело на сегодня сделано.

Выныривала я из этого режима фокусировки на себе любимой как из холодной проруби в жаркую баню. Разве что паром ниоткуда не обдало. Тимоха, даром что минуту назад выл как по покойнику, тут же принялся ловить лапой остатки голубых искр, лишний раз напомнив, что кот он всегда, везде, в любые времена остается котом.

Дальнейшие события внезапно поломали установившиеся традиции - в обморок я не грохнулась, даже не попыталась. Правда, чувствовала я себя передутым воздушным шариком, что вот-вот лопнет от натяжения. Хорошо хоть сумела не потерять контроль и не заскакать по горнице в приступе безудержной радости, пересела от стола на лавку и заставила себя прилечь Просто лечь на доски. Ну, и Кутинья, поняв мое состояние, успела сунуть мне под голову подушку. Славная, все-таки, у меня нечисть, даже лапти домашние сняла и одеяльцем прикрыла.

Так я и пролежала на лавке всю ночь недвижимо, не то спала, не то бодрствовала, не то глюки ловила. Словом, отдыхала по-полной, а утром…

— Тетка Василиса!!!

Или уже не утро?

***

— Откуда ты такая взмыленная?

Дашка сидела за столом, запихивала в рот скрученный блинчик с икрой и весело болтала ногами.

— С горки!

Я поставила перед ней кружку с шиповниковым взваром. Пусть хлебнет, а то чего доброго заворот кишок себе заработает от такого количества проглоченной пищи. Мне не жалко, но то, что подобными изысками они с Хавроньей не избалованы факт. Вдруг, и правда, сплохеет ребенку, возись с ней потом.

— П-пришлые б-балаганщики горку залили на площади. К-карусель поставили, да к-качельки для деток! Весело! — Дашка не глядя схватила кружку, отхлебнула еле теплый взвар. — Помостки с-строят, к обеду п-представленье про Петрушку играть будут. С м-мишкой да козлом!

Кстати, да, обед еще даже не начинался. Дашку принесло часам к девяти утра. Естественно, она виртуозно «забыла», что я наказывала ей прийти за санками позже. Но не в ее правилах откладывать на обед то, что можно съесть на завтрак.

— С медведем?

Вопрос про медведя и козла в нашей вчерашней милой беседе с Трофимом не поднимался. Парень всё больше заливался соловьем о том, какой он умелый да хваткий, соблазнял вольной дорогой, сетовал о нехватке хорошего лекаря в их сплоченном бродячем коллективе, ненавязчиво намекал на запретные знания, которые де могут передаваться особо нужным сотрудникам. Короче, вел "тонкую" вербовочную работу, не оставив попыток вызнать обо мне побольше, и найти точки возможного давления. Как есть шпион шестнадцатого века. Впечатлил, конечно, но разве что хорошо подвешенным языком.

— Ага, — очередной блинчик отправился в рот, — Фофом фешни феть фудут!

— Песни петь будут? — не улыбнуться, глядя на радостно сияющую мордаху было невозможно.

— Ага, — похоже, девчонка куски не жуя заглатывает, — знаешь, к-как они п-поют? Теть Вась, тебе их п-послушать надобно, п-правда. Потом они в хороводы всех з-затянут, в к-круг. В три! В четыре круга могут! Все село п-плясать будет. Пойдем!

— Знаешь, Дарья, — вот как ей объяснить, что мне сейчас не до веселья. Конечно, теперь, когда я поняла, как прикрывать свое «ауральное свечение», никакой ушлый полуведьмак не определит меня, как ведьму. По крайней мере, сейчас я ничем от обычного жителя села Уключье отличаться не должна. — Я бы с радостью пошла, но некогда мне. Мне кучу дел до Карачуна нужно сделать.

Девчонка замерла с блинчиком возле рта.

— Так с-седня последняя ночь Карачуна. Уж седьмица прошла по его времени, — её взгляд был насторожен.

— Седьмица? — резко заныло в груди. Холодная морось прошлась по позвоночнику, но показывать растерянность и испуг нельзя ни в коем случае.

— К-карачун седьмицу, а то и д-десятницу идет. Его в-время тихое, люди в д-домах прибирают, старое выкидывают… у кого есть, — Дарья шмыгнула носом, — д-даже купцы, и те новые уговоры да подряды не берут, д-доделывают начатые.

Ну, да, кому как не купеческой дочке такие тонкости знать. А вот для меня всё ею сказанное оказалось ударом – и то, что Карачун, оказывается, не однодневный праздник, и то, что сегодня его последняя ночь в году. Это называется, шляпа ты, Василиса свет Игоревна. То есть Александровна. Как можно было не поинтересоваться подробностями всех раскладов? Я легкомысленно решила, что у меня еще ого-го сколько времени, а ведь Тимоха вчера прямо сказал - «завтрашняя ночь». Почему и он, и кикимора мне об этом не напомнили? Как я понимаю, они даже мысли не допускают, что я могу не знать элементарных вещей, того, что известно здесь любому ребенку и даже нечисти.

— Ты же помнишь, Даш, издалека я, не знаю многого. Говоришь сегодня…

Она кивнула.

— Н-ночь придет самая т-темная, самая стылая, потому и в к-круг всех собирают, — Дарья отодвинула от себя плошку с блинами, — чтобы в-всем миром солнышко п-проводить. После к-круга малые и старые по домам разойдутся, д-двери запрут до завтрего утра, а молодые п-парни да мужики, кто в силе, костры жечь будут, б-брагу пить, гулять-охранять. И потешники-скоморошники с ними. Они п-первыми плясать вкруг огня пойдут, криком да рожами на с-себя надетыми отгонять злое от села, от людской долюшки. А ты д-делами заняться хочешь. Не запоздала ли?

Запоздала. Еще как, видимо.

Стоит ли говорить, что Дарью я по-быстрому спровадила, вручив двух больших копченых лещей и горсть сушеной плотвы, и, задавив внутренний мандраж, принялась воплощать ранее намеченный план по защите моего логова. Вместе с домочадцами, куда же без их шибко квалифицированной помощи и беспрецедентно дельных советов.

— Зачем ты так низко мостишь? Выше надо. Вот куда твоя стрела попадет? Хорошо если в ногу, а если мимо?

— В ногу, Тимоха, в ногу. Лучше всего в бедро. Чтобы ранить, а не убить. Ты же помнишь, мне бандюгана трижды заколоть надо.

Вот это вот «трижды заколоть» меня и напрягает. То тошноты. Как представлю, что в человека нож воткнуть придется, как в свинью, так не только руки, ноги опускаются.

Под чутким руководством кота, я устроила в сарае из лука самострел по принципу: зайдет злодей проверить, нет ли здесь кого, два-три шага сделает, веревочку заденет и получит острое железо в организм. Стелу выбрала самую крепкую, наконечник смазала Кутихиным зельем, растяжку из второй тетивы натянула так, что звенит. Дважды проверила, как стрела из моей конструкции втыкается в двери, решила что ворох зимней одежды на разбойнике она проткнуть должна, а там достаточно царапины. Если верить Кутихе, для нервно-паралитической мази с романтическим названием "капля зимы" царапины хватит. На вопрос Тимохи, почему сарай, а не двор, или на крайняк крыльцо, напомнила, что лунный свет тоже свет и заметить самострел опытному бойцу как не фиг делать. А чтобы стопроцентно заинтересовать татя, нужно в сарае громко пошуршать.

— Хочешь сказать, что это я буду тут сидеть и шуршать? На морозе? Ну, ты ваще меня не ценишь, Василиса!

— А кто, кроме тебя, Еремеич? Кутиха? Еще скажи, что ты не в курсе, что на холоде она, как лягушка, засыпает.

Тимоха недовольно дернул хвостом, но промолчал - крыть-то нечем.

— Заодно, понаблюдаешь, что произойдет. Вдруг гость дорогой сумеет от стрелы увернуться. Или начнет орать не по делу. Ты тогда бегом домой, через подклеть, и мне о том сообщишь. Логично?

— Лучше бы все-таки во дворе, а то и в сенцах самострел поставить, — не сдавался кот, но слушать я его не стала. В доме есть очень большая вероятность, что вместо вражины стрелу поймает кто-нибудь из нас.

— В сенцах сеть подвесим. Там и зацепить есть за что, и на потолке не сразу заметишь. В темноте-то.

— Это да, — согласился кошак, семеня за мной по дорожке к колодцу. — Повезло нам, что зеленая в травах соображает.

Я кинула корчагу в колодец, вытянула её полную студеной воды, перелила в ведро и направилась к лестнице. Предстояло как следует облить крыльцо. До скользкого состояния. Чтобы бандюган поскользнулся и что-нибудь себе сломал. Или на худой конец, ушибся - ушибленный и злой он начнет дергаться и спешить. А если сумеет пройти без членовредительства, то и в этом случае, еще одну ловушку приготовила кикимора. Она тщательно смазала невод той же ядовитой мазью, а я подвесила его к потолку в сенцах. Сидящая в засаде домовиха должна будет дернуть веревку когда тать зайдет в дом, а дальше он сам себя измажет. И опять сработает "капля зимы". Большего я, увы, сделать не успею. Даже печати от огня не поставлю, хотя уже понимаю, как это сделать. А потому, вздумай кто меня сжечь вместе с домом, противопоставить мне нечего. Будем надеяться, что леший выполнит уговор, и все-таки выделит мне защиту. Теперь отодвигаем задвижку на воротах и идем в дом, оставив недовольно ворчащего Тимоху в сарае. И ждем, потушив лампадку и положив поближе Пустельгу.

Звезды уже высыпали на небо, луна фонарем осветила сугробы, мороз заскрипел старыми елями. За речкой запылали костры. То тут, то там раздалось длинное переливчатое гудение пищалок и глухие, резонирующие звуки бубнов. Крики людей, веселые и злые, пьяные, будоражащие вопли - не то просто гневный ор, не то ярость заклинаний. И росчерки огненных искр, взлетающих ввысь...

Ночь пришла.

Дорогие читатели! Поздравляю вас (и себя заодно) с наступающим Новым Годом! Пусть ваши желания сбудутся, пусть здоровье будет крепким, пусть небо над головой будет чистым. Мир нам!!!

Глава 12

" Все, что нас не убивает..."

Три уродливо-гротескных тени двигались вдоль берега, по дороге укатанной санями, то и дело сливаясь с вытянутыми синими проплешинами ельника, подступавшего к обочине. В лунном свете они казались непонятными чудовищами с рогами на головах, но ни одна собака не зашлась в брёхе, так тихо, крадучись, двигались они.

Справа крутой берег реки тонул в сугробах, виднелся мост, чуть поодаль от моста, на небольшом взгорке у подступавшего леса стоял дом с закрытыми ставнями - темный, почти черный. Двускатная крыша, обшитая дранкой, высокое крыльцо с карнизом, подклеть. Ворота добротные, крепкие, зато забор не то чтобы хлиповат, а так, для скотины непроходимый, для человека же перепрыгнуть раз плюнуть.

— Пришли, — кряжистая тень остановилась под укрытием разлапистой ели, что росла, считай у самого перекрестка, повела плечами, скинула драную тряпку, что моталась поверх короткого армяка, стянула с лица рогатую рожу, грубо сшитую из остатков меха, бросила ее в сугроб у обочины. — Наумка, с Юрятой пойдешь, поможешь.

— А че я-то? — всполошился молодой парнишечка, с явным облегчением снявший с головы кургузый кожаный колпак с прорезями для глаз.

— А то и ты, — старший на него не смотрел. Он внимательно оглядывал улицу. — Исправляй что не доделал. Юрята поможет.

Третий из припозднившихся на перекрестке путников, уже выкинувший в снег страшную маску-харю и мешковину, служившую ему плащом, молча проверял короткий клинок в ножнах и хмуро поглядывал в сторону темного дома.

— Я тут постою, Сыч, — заскулил молодой, — если что, сразу свистну. Вы всяко лучше меня управитесь.

— Делай, что говорено! — тихо рявкнул первый. — По твоей милости сюда притащились.

— Так это… может петуха пустить, а? Подпалим избу и вся недолга, а?

— Дело сделаем и подпалим.

— А чего не сщас? Давай, а? — засуетился молодой, — Юрята, хоть ты ему скажи. Чегось мы в дом пойдем, ежели можно огнем управиться?

Третий подельник с холодными глазами лишь презрительно скривил губы, но промолчал. Вместо него опять высказался матерый Сыч.

— Нашел от чего ссыться. Как тебя только в гридни взяли, ежели бабу зашибить не можешь?

— Зато вы умельцы, — тихонько взвизгнул молодой, за что получил тяжелый тычок в затылок.

— Охолонь! — старший явно начал терять терпение. — Надобно чтобы девка точно сдохла. Совсем! Ужо потом огоньку подкинем, никто не подкопается.

Но парнишечка никак не успокаивался.

— А ежели она учудит чего? Ведьма же.

— От, пентюх! — разозлился Сыч. — Какая она, к бесам, ведьма? Пол-да-полная луна еще не прошла, как ты ее дохлую в лес отвез. Она еле ходит еще, куда ей ворожить. Пшел уже! Надоело тут торчать, не лето.

— Ведьма же… — Наумка завелся по-новой, но старший вдруг протянул ему дырявый камешек, висевший к вощеной нитке.

— Одень вот. Как знал, что запоешь, для тебя взял.

— Оберег? — тут же потянулся молодой к вещице, не заметив, что двое его подельников переглянулись.

— От всякого колдовства. Свой даю, еще бабка моя заговаривала.

— А Юрята? Без оберега пойдет?

— Есть у меня, — тот недовольно дернул щекой, — у Зосимы взял.

— Покаж! — не унимался молодой, накидываю подвеску прямо так, на армяк сверху.

Юрята поморщился. Вытащил из-под ворота деревянный крест с мужскую ладонь величиной, заработав насмешливый прищур Сыча, но молча запихнул деревяшку обратно, не став нарываться на подначку. С этого бугая станется попенять ему за такую набожность, только дай повод.

— Наумка, первым пойдешь. Оно дыру в загороде видишь? Туда и шуруй.

И парнишка без обычного для себя нытья деловито перебежал дорогу, даже не оглядевшись по сторонам.

— У кого курного божка взял? — покосился Юрята на ухмыльнувшегося вслед Науму подельника. — Дрянь же несусветная. Кабы разумом не двинулся.

— Тебе оно надо? Покуда эта дрянь на шее, ему море по колено, а ты указывай да сам смотри. А когда дело сладится, безделицу с шеи снимешь, спрячешь, да покажешь чего он сотворил. Пусть, как и мы, в крови измажется. Понял ли?

Юрята чуть замешкался с ответом, кивнул и скользнул к ограде темного дома. Но эта заминка от Сыча не укрылась. Он еще внимательней оглядел перекрестье дорог, мост, освещенный скудным лунным светом, прислушался к замершему за спиной ельнику и настороженно сжал в ладони рукоять клинка, торчавшего из ножен. Пора от обоих избавляться. От Юряты так точно пора. Хоть малый и ухарь, каких поискать, да как бы не пошел церковникам в грехах каяться. Зосиме тому же. И случай подвернулся - лучше не придумаешь.

***

Как разбойничек перепрыгнул через забор, вместо того, чтобы попробовать открыта ли калитка, я «увидела». Сердце зашлось моментально, а от наглости, с которой налетчик проделал прыжок, и ноги стали ватными. Вот какой из меня сейчас боец? Да никакой! Даже злость не помогает. Ну, попыталась я вспомнить, чему нас тридцать лет назад учили в плане рукопашки, и что дальше? Что у меня в активе? С пару месяцев практических занятий по молодости и штук пять по тайскому боксу за неделю до кончины возле унитаза. Зашибись, как много. В командировках под рукой всегда был травмат, а иногда и неучтенный контрабандный огнестрел, но и он применялся разве только по уткам. В остальном же я полагалась на начальничий авторитет и лояльную грубую мужскую силу справа и слева. Сейчас же… Остается лишь горестно вздохнуть.

Потянулась к Пустельге, судорожно сжала аккуратную рукоять, вроде полегчало. То ли оружие уверенности придало, то ли и правда энергия в клинке под меня подстроилась.

— Хозяюшка, — тихо проскрипела от печки Кутиха, — пришел варнак. Через огород чешет.

— Знаю, — грустно усмехнулась про себя новому слэнгу кикиморы. Это называется с кем поведешься - дома-то я себя в словах не ограничиваю. — Сейчас Тимоха должен его отвлечь.

— Я тебе мокрую косынку приготовила. На столе вон лежит. А пузырики сама кину, как только войдет.

— Пока не скажу, не кидай, — домовихе я была благодарна хотя бы за ее уверенность в своих зельях. — Попробуем сеткой обойтись, если, конечно, в сарае гость дорогой не застрянет.

Как ни странно, разговор с домовихой немного успокоил. Понимание, что в случае драки мне обязательно помогут, дорогого стоит. Стоп… А это что такое?

— Еще один! — тихонько ахнула нечисть. И не только она. Я тоже ахнула и руки у меня задрожали. Ошиблась я, выходит - эти двое решили сообща меня достать.

Второй двигался куда осторожней первого, и эмоциями фонтанировал так, что через стенку дошло. Странные, кстати, эмоции. Будто через себя переступает и злится на себя же. Только сейчас сообразила, что первого я не почувствовала, что он для меня, как пустой мешок показался - ничего не ощущаю. Оба остановились у старой вишни о чем-то договариваясь. Эх, услышать бы сволочей, но тихо, слишком тихо. Мне лишь картинка из окружающего пространства передается, расфокусированная и зыбкая.

Ну, наконец-то. Тимоха сообразил и обозначил себя в сарае.

Э-э... Да что же он делает?!

Я невольно хлопнула себя по лбу – заставь дурного богу молиться! Ему же только пошуршать надо было, а он, кажется, что-то свалил. Показалось, что грохот аж досюда докатился. Хотя… нет, это у меня после поглощения кристалла восприятие обострилось до предела, не привыкла еще.

Среагировали! Один в сарай направился, другой остановился и ждет. А вот это плохо. Если они сразу вдвоем сюда попрутся, хреново мне будет. Одного мы с кикиморой, конечно, сумеем с ног сбить. С трудом, но справимся. А вот обоих… Будем надеяться, что Кутихины пузырики и сетка сработают.

Из сарая донесся сдавленный вопль, теперь уж точно что-то загрохотало, воинственный кошачий вопль резанул пространство и второй налетчик мгновенно туда рванул. Что странно, кстати. Я бы на его месте со двора побежала, от греха подальше. Он же не побоялся, вломился внутрь, и на мою обострившуюся чувствительность вылился просто ушат брезгливости.

Какой эмоциональный товарищ попался. Так и фонтанирует душевными порывами, хоть фольгу на голову одевай. О, а вот теперь к брезгливости добавилась досада. И решимость закончить это всё к едреней матери побыстрее! Как я с ним согласна! Только страшно до ужаса.

Похоже, первого наглеца самострел все-таки достал. Иначе зачем, второму выскакивать из сараюшки и нестись к крыльцу так быстро, что в первые секунды я просто дивилась эдакой бесбашенности. Судя по всему, он понял, что его тут ждут, (вернее их), но решил подельничка не спасать, а разобраться со мной самостоятельно? Совсем инстинкт самосохранения у человека отсутствует! А вдруг здесь настоящая засада?

Но в следующее мгновение до меня дошло, что события разворачиваются как-то слишком стремительно. Никаких тебе подкрадываний, никаких тебе пряток-жмурок, никаких разведок боем! Всё предельно открыто и показательно. Единственное, что заставило гаденыша притормозить, это гладкая ледяная поверхность ступеней, тускло отражавшая звезды. Мой душегуб увидел лед и вспыхнул насмешливой яростью мгновенно, как зажигалка. Но зашагал по лестнице аккуратно, неторопливо, словно издеваясь.

А меня... меня затопил иррациональный, истеричный, сметающий все наработанные рефлексы страх.

Доставшееся тело перестало принадлежать мне, сознание раздвоилось. Я снова была в той бане. Одна, голая, слабая, трясущаяся. Две скалящиеся рожи выплыли из памяти, зависли перед глазами, и всё остальное перестало существовать. Я забыла всё что придумала, что намеревалась сделать, как настраивала саму себя на эту драку. Глаза застил серый туман, я в панике заметалась и рванула из горницы в сенцы. Весь мой мир заполнило единственное желание по-тихому выскользнуть в подклеть, а там во двор и бежать, бежать, бежать…

Легкое касание зеленой ладошки в лоб показалось ударом кувалды.

Меня опрокинуло назад, я крепко приложилась затылком о доски пола и замерла. Кто-то торопливо завозился возле меня, едва заметный в темноте, и я только через пару мгновений опознала свою нечисть. Она пыталась надеть на мои ладони кожаные рукавицы.

— Надевай, Василиса... Быстрее… — прошелестело рядом.

— Ага… — пробормотала я, садясь на полу и таращась на свои руки.

— Я через стену сейчас пройду. А как только тать в дом шагнет, невод дерну. Ты же помнишь, как мы решили? Помнишь? Ты уж не зевай, Василиса. Пока он будет барахтаться, не подходи, а как затихнет, вяжи сразу. Только, смотри, голыми руками сеточку-то не трогай.

Как ни странно, шепот домовихи привел в себя.

— …д-да… Да, я помню. Я в порядке. Я сейчас.

Грохот стукнувшейся о стенку и, кажется, сорванной с петель входной двери оглушил.

Этот козел что, не стал даже пробовать нормально открыть дверь? Сразу ногой врезал? Вот дебил, ей богу!

Нечисть тут же растворилась словно ее и не было. Чужие образы и ощущения хлынули на меня нескончаемым потоком - грязным, как сель, идущий через свалку. От количества и «качества» информации затошнило, и именно это неожиданно прочистило мозги.

Какого хера расселась! Жить надоело? Тебя убивать пришли, а не дорогу в библиотеку спрашивать!

Встала!

Если бы я сказала, что все наши последующие действия прошли как по маслу, я бы сильно погрешила против истины. Налетчик, явно проникшись самострелом, сооруженным в сарае, был готов к чему-то подобному и в избе. Иначе бы он не отпрыгнул в сторону, стоило двери распахнуться. И даже удостоверившись, что ловушки на входе нет, он не стал переть буром. Сделал пару шагов и остановился. Еще два аккуратных шага вперед, короткий тесак из ножен в руку, движения экономные, настороженные. Явно обучен действовать в темноте. Хотя какая уж тут темнота – луна в образовавшемся проеме, словно огромный светодиодный светильник. Разве что тени от этого светильника длинные, гибкие, так и стелются за душегубцем. Не впервой ему, видать, ночным разбоем заниматься. И наверняка бы он от нашей сетки уклонился, если бы не кот.

Тимоха черным вихрем беззвучно влетел с улицы в дверной проем и прыгнул налетчику на загривок. Свалить не свалил, тать невероятным образом угрозу почувствовал, успел шарахнутся в сторону. Но ухо ему Тимоха располосовал, чем заставил вскрикнуть, сделать еще шаг вперед, и тут уже кикимора - железная у нее выдержка все-таки! - дернула за веревочку. Сеть рухнула сверху, накрыв гада с головой.

Дальше все произошло так, как мы рассчитали. Говнюк в первые мгновения усиленно матерился, размахивал острым железом, и даже сумел выпутаться, распознав, какая конструкция свалилась ему на голову. Но Кутихина мазь на личико ему попала и свое нервно-паралитические действие показать не замедлила. А я выскочила из горницы, как раз в тот момент, когда товарищ, громко воплощая в жизнь поговорку о большом шкафе, со всего маху долбанулся носом об доски. Разбил, естественно, до крови, но ни заорать, ни даже сдвинуться уже не мог. Только и сумел скрипнуть зубами, увидев мою перекошенную физиономию. Конечно, перекошенную - мне ж одновременно и страшно, и хочется вцепиться в ублюдка ногтями и всю его помойную рожу расцарапать. Да-да, Васька Шаховская, наконец-то, взбеленилась всерьез. Даже лаптем по ребрам супостату заехала. А я, наоборот, успокоилась до состояния отстраненного равнодушия.

Н-да… Раздвоение личности, оно такое. Шиза-с накатила-с…

Пока мы с кикиморой оттаскивали вглубь сеней загородившего проход парализованного утырка, пока связывали его заранее приготовленными ремешками, пока обыскивали и освобождали от оружия, Тимоха, захлебываясь, вещал о своем героическом сарайном подвиге.

— Он только дверь отворил, и тут - вжух! Стрела в ноге, я на голове! — кот возбужденно ходил туда-суда по перильцам лестницы, ведущей в подклеть. — Хрясь ему по морде! Хрясь! Тыдыщь лопатой по хребту! Он брык и лежит!

— Это ты-то лопатой? — кикимора периодически вставляла свои пять копеек в эмоциональный и начисто лишенный каких-либо объективных подробностей рассказ.

Но кошак лихо игнорировал все ее замечания, не считая их чем-то серьезным.

— А кто ж еще-то! Тебя там не было. И тут еще один забегает! А я как вздыблюсь, да как ему нашим боевым кличем в хавальник заору! Он так и попятился, так и попятился! А потом как побежит!

— Лучше скажи, в каком состоянии ты раненого недотырка оставил? — я осторожно складывала невод, стараясь касаться его только рукавицами. — Подействовало зелье?

— Конечно подействовало! Не сомневайся даже. Валяется гопничек, как бревно.

Кхм, и здесь мой словарный запас нашел благодарного ученика.

— Точно?

— Точнее не бывает. Я ж проверил. Я ж ему харю-то подправил, — кошачьего самодовольства хватило бы на троих, но тут он неожиданно он прекратил бахвалиться. — Повезло тебе, Вась. Обоих живыми взяли. Грузим на санки и по одному в лес. Ты которого лешаку отдашь?

Вот тут я села. На низенькую лавку, что стояла в сенцах для обуви. Мало того, что меня и так потряхивало от переизбытка ощущений, еще и холод из пустого дверного проема лился. И луна безмятежно освещала мост, краешек которого виднелся с моего места.

Прав Тимоха, кого-то надо отдать Лукьяну, а кого-то… прирезать. Трижды.

И так тоскливо мне стало, не передать.

— Кого-нибудь, — ответила через силу. Вроде бы радоваться надо, от обоих избавлюсь, да только не убийца я ни разу. — А может быть второго тоже в лесу оставить, а, Тимох?

Не знаю, что слышал и что понял варнак, которому я крепко перетянула конечности, да еще и связала между собой на всякий случай, но мои слова он услышал. Ни двигаться, ни разговаривать он не мог, а вот надежда именно на такой исход внутри него заполыхала. Он что, в лесу замерзнуть хочет? На дворе минус двадцать, не меньше. Что-то здесь не то.

Домовиха глянула на меня сонно - морозец в незапертых сенцах по-хозяйски студил всё вокруг, и она засыпала на ходу. Кот спрыгнул с перил, подошел к связанному налетчику, понюхал испачканное в крови и зеленом жире лицо.

— Ну, одного Лукьян сам заберет, — он уселся напротив меня, принявшись вылизывать растрепавшуюся шерстку, — а со вторым тебе Мара четкую инструкцию дала.

И вдруг насторожился. А следом и я «увидела». И вскочила.

Третий.

Мы замерли, как застуканные врасплох мыши.

Третий не стал ломиться по ледяным ступеням. Он не поленился проверить нижние двери, а они были приоткрыты для Тимохи, и тихо зашел в подклеть. Спокойно, даже деловито, прислушиваясь к моему разговору, к мяуканью кота. И никто из нас его не почуял – успокоились, расслабились, заболтались. Итить нашу налево…

Пленник тоже услышал шаги и полыхнул злорадством. То-то обрадовался, отморозок, когда о лесе разговор зашел.

Мягкая, уверенная поступь слышалась уже рядом. Третий поднимался по лестнице, на перилах которой только что сидел Тимоха, неторопливо, с пугающей неотвратимостью, и я отчетливо поняла, что бежать-то некуда. Да, двери открыты. Да, путь свободен. А дальше? Куда бежать, что и кому говорить? И не убегу я далеко, нагонит.

Тимоха свечкой взвился с места и прыгнул вниз, на душегуба.

Как в замедленной съемке сверкнул росчерк металла, и черный пушистый комок отлетел к стене.

Глухой стук падающего тельца и пренебрежительный смешок вывели меня из ступора. Попыталась найти на поясе нож, но тщетно. Пустельга осталась в горнице.

— Что ж ты, девка, так плохо знакомцев встречаешь? — тать насмешливо покосился на связанного подельника, ничком валяющегося в углу.

Едкая и хищная улыбка на покрытой тонкими шрамами морде приморозила меня к полу. Выходит, зря я решила, что именно этого битюга, снившегося мне чуть ли не каждую ночь и заставлявшего просыпаться в холодном поту, пришибло в сарае.

В сенях, и без того вымороженных пустым дверным проемом, стало словно еще холодней. Трясущимися губами выдавила из себя:

— Какие знакомцы, такая и встреча, — надо заскочить в горницу, добраться до клинка. На кикимору надеяться, только время терять. Она уже сейчас ни на что не реагирует, глазами вон, сонными хлопает. Еще минуту-другую на таком морозе и заснет окончательно.

— Нешто тебе не понравилось? — зверь в человечьем обличье сузил глаза, следя за каждым моим движением. — Не распробовала, небось. Так повторить можно, ежели такое дело.

Отвечать смысла не было. Сделав, как мне показалось, едва заметный шаг в сторону, я резко толкнула спиной дверь, нырнула в горницу, но попытка захлопнуть дверь за собой окончилась тем, что варнак просто пнул ее ногой. От удара я кубарем полетела к стене, крепко приложилась головой, сознание на мгновение померкло. Но тать не спешил. Свет едва горевшей под образами лампадки позволил увидеть, как мой убийца с вальяжной самоуверенностью шагнул в горницу.

Как бы не двоилось у меня в глазах, но не заметить, что пространство непостижимым образом колыхнулось, будто стены сдвинуло с места, выгнуло и вернуло назад, я не могла. И галлюцинацией здесь даже не пахло. Древностью здесь запахло, невообразимой. Словно ожили образа в красном углу, глянув сурово, неумолимо. И вновь застыли расписными деревянными досками.

Но тать ничего не заметил. Огляделся, явно давая мне возможность подняться. Играется подонок!

Чужое похотливое предвкушение потехи, мерзкое до блевотины и липкое, как лента для мух, ворвалось в сознание, вызвав рвотный позыв. Еле утихомирила начавшуюся панику - стоит только ей поддаться и хана мне.

Что делать? Где, к такой матери, Кутихины «пузырики»? Стрельнула глазами вокруг – нету. Разве что Пустельга на краю стола так и лежит, но до нее шага три. Рвануть за клинком? Не успею. Перехватит. А заметит нож, точно ничего сделать не сумею. Остается силу выплеснуть, может, хоть так остановлю.

Собрала сгусток энергии в пальцы, выставила их перед собой. Н-на, сволочь!! Ляжешь сейчас!

Но сволочь лишь хохотнула.

— Ой, страшно-то! Персты тоненькие, коготочки махонькие, цыпленочек да и только.

Я даже глаза вытаращила. На него не действует? Или еще один ведьмак на мою голову нашелся?

— Зря стараешься, голуба, пущее тебя чародеи имеются. За сребро каких только оберегов не сотворят.

Готовился, выродок, значит. Знал к кому идет, до мелочей всё продумал. А если подыграть? Смогу ли?

Отлипаю от стены, безвольно опускаю руки и начинаю всхлипывать. Да блин, не начинаю. Натурально реву! Слезы льются сами собой, зубы стучат, тело лихорадочно трясется. Кто бы мне сказал, что сейчас происходит? То самое раздвоение, когда одна уже помирать собралась и жалеет себя до икотки, а вторая пытается чего-то там анализировать, упуская драгоценное время?

Зато мудаку в кайф. От гнилой усмешечки на толстых губах меня передергивает, но заставляю себя стоять на месте. Мол, сломалась и никакого сопротивления уже не окажу. И реву взахлеб! Скажи кому, что так можно - не поверит!

— Чево же ты, ясынька, наделала? — а голос такой добродушный, ласковый. — Зачем из лесу-то выбралась? К барину поехала, взбаламутила.

— …так… это… барин вас послал?.. — не могу удержаться от вопроса.

Между ним и мной метр-полтора, не больше. От зловонного дыхания хочется сморщить нос, и я потихоньку пячусь назад, к столу.

— А то. Барин, барин, знамо, — он все-таки настороже. До конца мне не поверил и ладонь с рукояти короткого клинка, не убирает. — И честь по чести серебром расплатился. Мешала ты ему, как и всё ваше семейство. Очень просил нас посодействовать.

Гаденькая ухмылочка расплылась на мордатом лице, обдало чужой злобой, застарелой, въевшейся в поры, гасящей любое здравомыслие. Меня ненавидели. Люто. За само существование, за княжеский титул, за господскую кровь.

— … а… вы и рады… стараться…

— Дык, кто бы отказался княжескую дочку покрыть? — окидывает меня скользким взглядом, от которого становится не по себе. — Токмо костлява оказалась, что твоя щука. Чево ж мясца не набрала у монашек-то? Иль голодом морили?

Сдвигаюсь еще немного и упираюсь задницей в стол. Всё. Дальше отступать некуда. Хорошо, что в комнате полумрак, не заметно, как я шарю ладонями в поиске ножа. Нашла! Правда, схватить его получилось левой рукой, зато сжала в ладони как последний шанс.

А кабан этот совсем близко. Еще немного, и окажется ко мне впритык. Тогда я точно ничего сделать не сумею, он просто скрутит мне руки.

Выпластываю нож и со всей дури бью наискось по ухмыляющейся роже. Стараюсь по глазам, но там уж как повезет.

Не повезло. Едва рассекла бровь и переносицу. От такого не умирают, даже не сильно напрягаются. А, судя по шрамам, варнаку не впервой.

— Ах, ты… — он рефлекторно хватается за морду. Кровь проступает, течет между пальцев, пара капель срывается и падет, ляпнувшись на пол.

И опять пространство вокруг потекло, словно замедляя время.

Но этой заминки, для того чтобы удрать, мне все равно не хватило. Этот висельник, без замаха, локтем двинул мне в скулу, на ногах я не устояла, грохнулась об острое ребро сундука. Боль взорвала спину, сознание поплыло, тело сначала выгнуло, потом скрючило, и я уткнулась носом в колени, пытаясь вдохнуть.

— Урюпа мелкая! — ругнулся тать, но как-то-то вяло, нехотя, будто напился вусмерть браги и сейчас еле двигается. — Зубки прорезались?

Небрежный, ленивый удар ногой по ребрам тем не менее окончательно выбил воздух из легких, выкидывая в кратковременное забытье. Меня схватили за шкирку, беспомощным щенком подняли в воздух и бухнули об пол коленями. Сдавили горло, зачем-то попытались шарить у меня за пазухой, а я висела безвольной куклой, безуспешно стараясь сделать хоть один вдох. В глазах замельтешили черные пятна, мутнеющий взгляд опустился на руки.

Как я удержала Пустельгу в ладони не знаю, видимо, в падении цеплялась хоть за что-нибудь.

Не осознавая, что делаю, сжала клинок из последних сил. Гаснущее сознание собрала в одну сверкающую точку, передала импульс в металл, в самое его острие, и махнула. Снизу-вверх. С последним желанием разделить держащую меня руку надвое. Натрое! Разорвать в клочья!

Дикого, звериного вопля я не услышала. Я в него провалилась. Собственная боль показалась легким тычком, в сравнении с чужим всепоглощающим ужасом. Насильник, отпустив меня, согнулся пополам и осел, скрутившись червем.

Он лежал на полу и орал. Жутко, захлебываясь слюной и кровью, текущей по лицу из рассеченной брови. Штаны в промежности медленно пропитывались темно-красным, а я сидела рядом и тупо пялилась на кусок воющего мяса, что секунду назад пыталось меня убить.

Как я в этот момент умудрилась вспомнить ритуальные слова не знаю.

— …т-тебе железо, — прохрипела пересохшим горлом, клинок в моих руках едва заметно замерцал изумрудными отсветами, — …служи мне верно…

Кровь, оставшаяся на лезвии, впиталась в металл, как в сухую тряпку. Наверное, выглядело это удивительно, но я лишь заторможено разглядывала исчезающие красные капли, сжимая липкими пальцами скользкую от крови рукоять. Потом подползла к тихо воющему наемнику со спины, чтобы этот боров на последнем издыхании не утащил за собой. Мне ведь еще надо как-то ухитриться дважды его кольнуть. Пока окончательно не издох.

Жалости не было. Просто мутило от обострившегося ощущения подступающей смерти, и от необходимости ее умножить. Но деваться некуда. Начала - закончи.

Обеими руками сжимаю нож. Снова наполняю силой, той, что пробивает кости, что превращает внутренности в ливер и сбивает с ног, поднимаю высоко над стонущим и ничего не замечающим человеком. Примериваюсь к правому боку, там, где печень, закрываю глаза, готовлюсь к еще одной вспышке сверхновой в собственное голове.

Лезвие вошло в тело, как в плотный картон, пробив толстое сукно армяка. А меня перекорежило вместе с телом.

Наемник не заорал. Он просто отшвырнул меня, как пустую корзину. Сел, уставился вперед пустыми зенками на мертвенно-белом лице, медленно перевел взгляд на торчавший из бочины клинок. Растянул окровавленные губы в жуткой ухмылке, заставив окоченеть от ужаса. Это что, болевой шок так на него действует?

Конец мне.

Но в сознании всплывают слова, и я шепчу, глядя умирающему прямо в зрачки:

— …тебе, мой дар… будь присно…

Какой к чертям умирающий?!! Зомби, ля! Он встал! Грузно, по-медвежьи. Глухо застонав, выпрямился.

Я засучила ногами, отползая. Уперлась затылком в лежанку, повозила руками в обреченной попытке найти хоть какой-нибудь предмет.

Варнак едва стоял, дышал тяжело, но рыпнись я хоть в какую сторону – сломает. Терять ему нечего, веселье не задалось, а подыхать один он, явно, не намерен. И вот эта туша двигает ногу вперед в попытке сделать шаг, а я перестаю думать. Просто, мозг взял и выключился.

Наверное, в прошлом воплощении, или в каком-то из, я была кошкой. Недаром с Тимохой на одном языке говорим. Мое тщедушное, избитое тельце подбрасывает меня вперед, на бугая, заставляет нырнуть под разведенные в стороны лапы. Моя рука сама выдергивает торчащий из его бока нож, ноги пружинят, и я, в кувырке, улетаю под стол. Все хорошо. За одним исключением. Бугай падает, но успевает схватить меня за ногу, дернув на себя. Голень словно разрывает медвежьими когтями, и резкая боль в лодыжке снова выключает разум.

Изворачиваюсь червяком на крючке и тыкаю ножом. Наугад. Хоть куда-нибудь. Еще раз. И еще...

…попала?... В горло, кажется…

Тишина показалась неестественной. Как сквозь вату услышала глухое бульканье, ногу залило что-то горячее, пахнущее кислым железом. Попыталась вытащить свою конечность из-под навалившейся туши. Безуспешно.

Торопливо пытаюсь вспомнить слова, которые надо сказать последними.

—… тебе… тебе Мара… дальше как?.. Черт… — тут же почувствовала мелкую тряску чужого тела. Агония. Блин, не хватало, чтобы этот битюг окочурился, пока я вспоминаю. — А, вот… Тебе Мара, прими за меня.

Только произнесла, из меня словно хребет вынули. Распласталась на полу, игнорируя и труп придавивший ногу, и ноющую в ней боль. Сумела. Выжила.

Размылся перед глазами тусклый свет лампадки, веки смежились сами собой, тьма накрыла словно одеялом, опуская в мягкую бездну.

***

Конечно, сколько провалялась я не помню, но очнулась от странного ощущения легкости.

Ногу ничего не давило, кроме тряпья, лежащего поверх - одежка оприходованного мной бугая есть, самого бугая нет. Запоздалый приступ паники сдулся, стоило присмотреться к барахлу. Оно оказалось в полном комплекте, даже изогнутый клинок, похожий на короткую шашку валялся здесь же. А тела не было. И натекшей крови тоже было как-то маловато – я же ему всю шею располосовала.

Слава богу, лампадка еще горела, что позволило мне присмотреться к половицам внимательней. И задумчиво почесать маковку: темно-красные пятна медленно исчезали в древесине без следа. Это мой дом так умеет? Да нет, не мог он всю тушу, валявшуюся здесь в себя втянуть. Хотя... почему не мог? То, что мой дом мне помогал, я ни секунды не сомневаюсь. Это, наверняка, он замедлял мерзавца. Или это не дом, а ритуал так действует? А в принципе, мне лично по фиг - нет тела, нет дела, не в том я состоянии, чтобы привередничать. Глянула на ладони. На тыльной стороне густая коричнево-красная корка, манжеты рукавов топорщатся от темных разводов, и запоздалое понимание сотворенного тошнотой опускается в желудок.

Я. Убила. Человека.

Вот этими руками.

И тут накатило. Еле успела перевернуться на живот, чтобы не захлебнуться желчью пополам с остатками ужина. Меня, как пустой бурдюк, вывернуло наизнанку. Не один раз. Далеко не один. Господи всевышний, избави наперёд от таких ритуалов, не хочу больше.

Тут же обреченно выдохнула – а кто меня спрашивать будет. Понадобится, повторить – повторю. Жить захочешь, не так раскорячишься, да.

Скрипя всеми суставами, поднялась, охнула от стрельнувшей боли в ноге, но некогда сейчас собой заниматься. Ничего еще не закончилось. Еще два тела надо куда-то пристроить. Живых причем. Тут же вспомнила о Тимохе, побрела на выход, и, стоило открыть дверь, мороз шибанул в лицо. Вот еще приоритетное дело, как-то закрыть прореху. Подтащить выбитую дверь и приколотить чем-нибудь что ли. Остановилась у самопальной вешалки, поморщилась, когда задела скулу, повязывая платок, накинула душегрейку, влезла в валенки.

— Развяжи…

Каким чудом я сумела отпрыгнуть назад к двери в горницу, не знаю. Видать, еще не все силы истратила. Вгляделась в сумрак. Пленник валялся там же, где мы его с Кутихой оставили, и в том же положении. Ремни были целыми, разве что кисти разбойничка заметно побелели. Оно и понятно, сосуды-то я ему пережала. А вот действие кикимориного зелья, видимо, заканчивается.

— …порешила ты Сыча… выходит… — голос слабый, язык едва ворочается, слов почти не разобрать. А самое интересное, что ничего, кроме дикой усталости я от него не чувствую. Или это не его, а моя усталость? — Юшкой… от тебя… воняет. И сама вся… изгваздалась.

М-мать! Какой поборник чистоты.

— Развяжи… не трону…

От внезапной ярости свело зубы. Пьяный гогот в той бане снова зазвенел в ушах, снова вперились в меня глаза, мутные от животной, бешеной похоти.

— Зато я тебя трону.

Пообещала тихо, стараясь не сорваться на крик, но «чистюля» аж дернулся. Понял, что рука у меня сейчас ни на дюйм не дрогнет. Не будь нужды спуститься за Тимохой и глянуть, жив ли, я бы этого чистоплюйчика прямо тут уработала. Его же тесаком. Хватило бы и сил, и ненависти.

— ...скажу, кто… твой род… под топор подвел.

О, последний козырь достал? Но от этих слов, тело Васьки Шаховской как об стену ударило. И гравитация увеличилась раз в пять, к полу придавила.

— Говори, — каково это, держать на плечах пару мешков цемента я теперь знаю.

— Развяжи…

Повела плечами, еле стряхивая невидимый груз и силой воли останавливая саму себя от ненужной сейчас ярости. Торгуется он. Похромала мимо по лестнице в подклеть.

Темное пятно на нижней ступеньке лежало неподвижно. Если Тимоха мертв, я оставшихся двоих лешему не отдам. Пусть потом обижается, но я сама их по частям разберу. Как анатомические пособия.

Кажется им повезло. Пока. Косой порез на кошачьем животе был довольно глубоким, и пол башки в кровавой корке, но зверь дышал. Полная бессознанка, сотрясение кошачьего мозга и потеря крови. Спрашивается, на кой ляд нужен был этот самоубийственный прыжок? Но такое не забывается. Чего бы мне не стоило, а Тимоху я вытащу. Правда, придется заняться им чуть позже, а пока просто стяну кровоточащую рану.

Осторожно подняла Еремеича на руки, понесла в горницу. Постелила одеяло, опустила на него своего служку, пошла за Кутихой.

Эта скрючилась застывшим эмбрионом в темном углу сеней, и фиг бы я ее нашла, кабы не мороз. Ставшее каким-то полупрозрачным, сморщенное тельце припорошило изморосью, словно мукой, только поэтому ее и нашла. Подхватила легкую, как сухое бревнышко, домовиху, подтащила к теплой печке. Оттает, надеюсь.

Теперь связанный. Прежде чем к нему подойти, оглядела со всех сторон, но нет, не развязался и, похоже, даже не пытался. Сама себя похвалила за предусмотрительность и тщательность исполнения узлов, обеими руками взялась за ворот его тулупа и потянула к выходу. Хрен там плавал! В нем, как минимум, семьдесят кило, а я вымоталась безмерно. Пупок надорву. Он же еще, падла, и сопротивляться пытается.

Остановилась, врезала ему валенком по ребрам от безнадеги. А он опять.

— Развяжи… ноги хотя бы…

Ну, уж нет. Я тебя, дорогой, хоть тушкой, хоть чучелком, но на крыльцо допинаю. А там по ступеням спущу, головой вниз, скользить по ним сейчас одно удовольствие. Для тебя.

И откуда только силы взялись, допинала ведь. И спустила. Правда боком, но мужик все ступени пересчитал качественно. Прихрамывая, поплелась за санками, они у меня на первом «этаже» стоят, потянула транспорт за собой, вырулила во двор, сначала не поняв, отчего так внезапно, даже молниеносно, опустилась температура. Пока ковыляла к валявшемуся поодаль пленнику, замерзла так, словно нахожусь не в центральной полосе северного полушария, а минимум во льдах Антарктиды. Но стоило завернуть за угол и увидеть причину непонятной аномалии, проморозило вообще насквозь. До пустых кишок. Кровь стынет в жилах, оказывается, вовсе и не метафора.

Чуть поодаль старой, корявой вишни, едва различимые в морозном мираже, стояли два зверя.

Ледяной и снежный.

Стужа-Лютая да Сиверко-Буран.

Волки.

Прислал-таки помощничков лешак.

Изменчивые силуэты танцевали над сугробами, то увеличиваясь, то уменьшаясь, и не было ни единой возможности понять, каковы они на самом деле. Мерцали алмазами, хрустели, раздвигаясь от стылого дыхания, ледяные бока Стужи. Снежные вихри, играли белым мехом Сиверко, окутывая зверя искристой мглой. Синим огнем полыхали глаза, белесые носы тянули низовый запах, скалились прозрачные клыки, и лапы пружиня, вгоняли вершковые когти в закаменевший под лапами снег. Дух захватывало от первозданной, стихийной мощи! Пришло понимание, что только так и могут выглядит древние боги. Первые, вечные!

Ну, что ж. Вот и свиделись Карачуновы слуги. Еще бы мне вас удержать как–то.

— …развяжи… — едва слышно выдохнули где-то в ногах.

Я и забыла совсем, что этот чудик здесь валяется.

— С ними пойду… развяжи…

Если бы не взгляд, каким этот несчастный сейчас смотрел на волков, я бы обязательно съязвила. Так смотрит путник в конце длинной дороги, когда на горизонте уже маячит дом. Смотрит с необъяснимой надеждой, что ждут его там, что не забыли, как забыл он, скитаясь по чужим дворам.

Интересно, чего такого могло произойти в сенцах, пока я с его подельником дралась. Отчего это молодой, плевавший на всё душегубчик, внезапно свою злость растерял?

А волки приблизились невесомыми шагами, внимательно наблюдая. Не за мной, за ним.

Хорошо, что Пустельгу я прихватила с собой. Не мешкая, дрожащими от холода руками срезала с пленника ремешки, отошла. Желание умирающего закон, да, но помогать ему встать я не собираюсь. Да он, судя по всему и не ждал помощи. Бывший мой пленник завозился, каким-то чудом встал сначала на колени, потом, пошатываясь, поднялся во весь рост, неустойчиво шагнул вперед и упал бы, не подставь ему «снежный» бок Сиверко, показавшийся мне едва ли не одного с парнем роста. Рядом встала «ледяная», и всех троих окутала метель. Взвыла, закружила, завьюжила, разметав снежную крупу в стылом воздухе.

Н-да, мое понимание жертвы, оказывается, не так однозначно.

Сразу стало легче дышать. И показалось, даже морозец смягчился, словно сжалился, не так цепляясь за щеки.

— Бешме...ето…вы... — растяжно и едва слышно донеслось из ледяной хрустящей тьмы.

Ну, хоть так. Может быть, ему и зачтется.

— Бесы! — коротко, по-собачьи взвизгнули сзади. И вдруг сорвались в отчаянный, безумный вой. — Бесы-и-и! И-и-и…

На голых инстинктах прыгаю под защиту старого дерева, больная ступня подворачивается, и я с мышиным писком окунаюсь в снег.

Это же тот, из сарая! Очухался!

Совсем молодой парень в довольно богатом кафтане и меховой шапке, вытаращив от ужаса глаза, тыкал вытянутой рукой туда, где метель только что унесла его подельника.

— Бесы-и!!! А-а-а! Не хочу! Не хочу!!! Сами идите! — он ошалелой курицей заметался по двору, то и дело останавливаясь, всхлипывая, и бормоча что-то непонятное. — Юрята... Не хочу, не хочу, не хочу... Не пойду!!!

Мне стало не по себе. Неужели на дурачка Кутихино зелье так подействовало? Да быть не может. Второй-то, который Юрята, вообще вымазался в этой гадости и ничего, рассудок не потерял. Наверное. Надо вылезать из сугроба и как-то отлавливать придурка. Или не надо? Едет у него крыша, и пусть себе едет. Никто психу не поверит, а подельников его, если и будут искать, не найдут. Некого уже.

Старясь не опираться на поврежденную лодыжку, выбираюсь из снега, отряхиваю полы душегрейки и... нос к носу сталкиваюсь с добрым молодцем.

— Ты, — выдыхает придурок в кафтане.

— Я, — а что мне еще остается?

— Упокойница? — с надеждой интересуется он.

— Она самая, — уверенно киваю.

— Н-не п-похожа... вроде.

Понимаю всю абсурдность ситуации, но поворачиваюсь к нему в профиль.

— А так?

Он замолкает, пятится, падает, вскакивает и несется.

— А-а-а! — по огороду, не разбирая куда, проламывает не глядя хлипкий забор, и через минуту его переполошные вопли слышаться уже где-то за мостом. Спринтер, едрить.

Я подняла глаза вверх. Звезды бриллиантами сияли на синем бархате неба, равнодушные, далекие.

Выдохнула я в обжигающе холодный воздух белое облако, смежила веки. Из-под ресниц потекли капельки, прочертили дорожки на щеках, упали уже кристаллами под ноги. Неужели эта длинная, эта жуткая ночь... прошла.

Дорогие читатели! Буду безумно рада вашим сердечкам и комментариям!

Глава 13

""В случае ощущения положительного завершения некоего гастрономического события, рекомендуется провести инспекцию холодильной камеры. Наличие самоубийцы-грызуна, висящего на веревке от колбасы в абсолютно пустом пространстве, является официальным основанием для инициации процедуры «всё сначала»."

Кое-как впихнув тяжелую, сорванную с петель дверь в пустой проем, и подоткнув образовавшиеся щели старыми тряпками, я устало зашла в горницу, обнаружив возле Тимохи, живую кикимору. В смысле, оттаявшую, с лицом нормального зеленовато-желтого цвета. Стоящую на коленях. Слезы текли по морщинистым щекам, и кривые пальцы, едва касаясь, гладили потускневшую шерстку кота, превратившуюся из блестяще-черной в грязно-серую. Увидев меня, домовиха, как была на коленках, так и застыла столбиком, глядя прямо в глаза, тоскливо и молча.

Сердце замерло.

— Что случилось? — первая мысль стукнула молотком по голове: с Тимохой беда! Я сделала что-то неправильно и...

— Хозяйка... — гулко сглотнула кикимора, не отрывая взгляда от моего лица, — …выгонишь теперь?

— Чего выгонишь? Кого? — не поняла я, лихорадочно пытаясь вспомнить, что именно не так я сделала с кошаком. Запросто могла в темноте "первого этажа" не разобраться, и в запале присобачить ему по-быстрому надорванное ухо в другую сторону.

— Меня…

— Зачем? — понятней не стало.

— Я же… я же не сумела… из-за меня всё…

Фу-ух... У нас тут, оказывается, просто клиент с неадаптивным комплексом вины. Вот что-что, а проводить когнитивно-поведенческую терапию для кикиморы мне еще не приходилось. И не придется. Мой подход к психиатрии простой, как монета в четыре копейки – «самообслуживание».

— Сопли вытерла! У нас работы вагон, а она тут болото развозит, — я стянула с себя верхнюю рубаху и юбку выпачканные в чужой крови, кинула на ворох одежды, оставшейся от бандюгана. — Спускайся вниз, берись за стирку. Вода есть во всех ведрах, должно хватить. Заодно проверишь куриц, не околели они там, пока мы гостей выпроваживали?

Домовиха, посветлев лицом, (ну, насколько это было возможно), резво подскочила на ноги, схватила было в охапку барахло и тут же остановилась.

— Хозяйка, а как с сапогами? И армяк тот же? И ножичек еще.

Я хлопнула себя по лбу. Да, голова после драки не соображает совсем. От половины вещей нужно избавляться. Желательно прямо сейчас. Только вот как это сделать? Бельё, понятно, Кутиха отстирает и на тряпки переведет - не в том столетии мы живем, чтобы хорошую холстину выкидывать. А оружие куда? Обувку и верхнюю одежу?

— Ой, тут… гадость! — домовиха, как дохлую мышь за хвост, держала в руке подвеску. Небольшой кулон, состряпанный, судя по всему, из глины. Причем, необожженной, без затей скатанной в шарик и высушенной до трещин. От поделки просто смердело… гадостью. Первая мысль была - кинуть в печь. Вторая разбудила любопытство: надо разобраться с действием «гадости», ну так, на всякий случай.

— Давай сюда, посмотрю, что за агрегат. У Авоськи спрошу, может, сумеет распознать конструкцию. Знания еще никому никогда не мешали.

— Хозяйка... — кимимора опять принялась топтаться на месте и виновато морщит нос, — а вагон это... сколько?

— По-разному, — и выдаю на автомате, — думпкар вмещает до ста восьмидесяти тонн.

Та-ак, мне срочно нужно баиньки, а то я еще и не такого наговорю.

Брови домовихи удивленно поползли вверх, она растеряно оглянулась по сторонам, но видимо уловила в моем взгляде что-то такое, отчего шустро поскакала вниз, в нашу помывочную полубаньку. А я кинула подвеску на стол и поплелась к рукомойнику тщательно отмывать от крови лицо и руки. Заодно расчесалась, приведя в порядок растрепавшуюся шевелюру, и через минуту, скрипя зубами от боли в ноющей щиколотке, сидела возле Тимохи и водила рукой вдоль кошачьего хребта.

Ну, что сказать? Жить кот будет. Правда, где-то на месяц ему придется забыть об охоте. Потому как ходить он станет пошатываясь и периодически падая. Голова - она такая штука, чуть-чуть настройки сбил, и можешь забыть об акробатических этюдах. Ладно. Сейчас возьму ножницы, состригу вокруг пореза шерсть, чтобы при окончательном срастании она не оказалась внутри тела, и займусь ветеринарией основательно. С выправлением вывихнутого кошачьего плеча, которое, кстати, самортизировало при ударе, тем самым спасло кошаку голову. И непосредственно головой. Просканирую внутри аккуратно, осторожно, едва-едва – не столько посылая импульс и ожидая ответа, сколько просто фиксируя пальцами естественные сигналы. Может быть, сумею понять, как мою собственную голову в порядок привести.

***

Через час, сообразив, что легче всего разобраться с повреждениями Тимохиной бестолковки - это аккуратно обхватить ее ладонями, я слегка подправила положение сдвинутого с места маленького мозга, убрала начавшееся воспаление в месте удара, зарастила рваную рану на виске возле правого уха (прям как у меня), поделилась толикой силы и в полном изнеможении прислонилась к стене. Опасность для кота миновала, период кошачьей бессознанки плавно перешел в сон. Теперь мой служка просто крепко спал, вызывая во мне жгучую зависть.

Все-таки не зря говорят, что у котов девять жизней. Одну сегодня Тимоха разменял. Или вторую, если его историю вспомнить.

— Я портки и рубаху мужицкую сразу порвала. Так и постирала шоболами. И внизу на веревках развесила, — запыхавшись, отчиталась Кутиха, едва открыв дверь и переступая порог горницы. И с каким-то умилением добавила. — Квочки живые, оне на печку забрались, когда холод низом пошел. Смышленые.

Канешна, смышленые! Жить захочешь, не только на печку заберешься.

— Хорошо, — выдохнула я, — одной проблемой меньше. Куда бы теперь остальное шмотье деть?

— Так это. В прорубь, — посоветовала Кутиха, но сама же с сомнением качнула головой. — Токмо, одёжа не потонет. Мож, в печи пожечь?

Сидя босиком в одной тонкой рубахе на полу, я начала подмерзать. Печь мы топили еще позавчера, и надо бы заняться отоплением, помочь Кутихе, да руки от слабости плетьми висят. Эта ночь из меня, наверное, не только все силы выкачала, она еще и жирок, начавший было откладываться в положенных нормальной женщине местах, сожгла. Так что зябко мне как-то не по делу.

— Рубить лед сейчас нельзя, да и не смогу я. А пойду к общей проруби, обязательно кто-нибудь увидит, вопросы появятся. В печи сжечь… Нет, не вариант. Мы в печи хлеб ставим, закоптим горнило всякой дрянью, чистить придется. Да и запах будет, хоть вешайся. В лес надо идти. И прямо сейчас, пока темно и никто этих бравых вояк не хватился. Третий-то, подранок, где-то бегает. У него, конечно, кукуха поехала, но кто поумнее, обязательно над его воплями задумается. В общем, пошла я.

Сказала - надо делать.

Морщась от боли в ноге и отбитых ребрах, оделась в чистое, связала чужие вещички в узел, наказала кикиморе протопить обе печки, верхнюю большую и нижнюю в полубаньке, и покатила на стареньких лыжах в ночной лес. Далеко забираться не стану - видела небольшой овражек в километре от дома, вот туда компромат и сброшу. Снегом присыплю. А по весне, когда ручьи потекут, эти тряпки размокнут, клинок заржавеет - никто их и в глаза не узнает. А то, что ночь на дворе и в чаще темно и страшно… Так ведь деваться некуда. Чует моя филейная часть, будут искать придурков. Третий, сбежавший, рано или поздно, ищеек ко мне приведет. Значит, нужно подготовиться, уничтожить все следы и сделать это быстро.

Так, рассуждая сама с собой о превратностях моего существования в новом теле и вспоминая действительность двадцать первого века, где, считай, на каждом углу торчали видеокамеры, я вяло переставляла лыжи. Торопиться не хотелось, да и не моглось, а то что впереди маячит низенькая, коренастенькая фигура, так это ее личное дело внезапно появляться на дороге и начать маячить. Правда ведь? Я-то тут причем?

— Исполать тебе, Василиса-княжна!

Дела-а! Утром точно снег пойдет, а то и метель разыграется, если дед Лукьян с похвалы да за здравие начал? В три часа ночи.

— Как здоровьице драгоценное? Что ж ты свои ноженьки не бережешь, в такую темь да мороз бьешь? Каку таку тяготу на себя взвалила?

Ох, уж эти старославянские словесные выкрутасы. Вот вроде бы честь по чести ко мне обратился, вежливо, о здоровье озаботясь, да насмешкой от его предупредительности несет так, что хочется сплюнуть.

— Слушай, дед Лукьян, — я с облегчением остановилась, обрадовавшись передышке. — Мужика я твоим волкам привела? Привела. Они его с большим удовольствием увели? Увели. Живого? Живого. Чего тебе не хватает? А то, что я в твой лес ночью иду, так ни на каком столбе не написано, что этого делать нельзя.

— Вот ведь языкатая да дерзкая, — леший даже вроде как обиделся. — Ни поздоровкаться вежественно, ни про житье-бытье поспрашать. Я мабуть, забочусь о тебе, помочь хочу, а ты?

— Ой, не трынди! — нет у мен ни сил, ни настроения в любезности играть, — Ты без выгоды и сра… ветку не переломишь. Не мешай, ладно? Я тихонько вот это добро скину в овраге и назад. Твоя помощь мне не требуется, сама справлюсь.

— Сор в мой лес несёшь? — Лукьян, состроил суровую моську, но голос его выдал – ему было крайне, крайне любопытно.

— Брось ерундой страдать. Я, чай, не пластмассу тащу, и не химические отходы, а шмотье садиста и душегуба. Его барахло под корнями сгниет, перегноем станет. Или твои же зверюшки его растащат для потомства, чтоб помягче в норе было.

— А железо? Я в твоем мешке железо чую. Неужто, меч воинский?

— Тебе нужен? — в голосе лесного хозяина послышались алчные нотки, и я не преминула этим воспользоваться. — Могу отдать, если скажешь зачем он тебе.

Лукьян помялся.

— Ну-у... клад я собираю. Там как раз меч к месту.

Вранье, да вот такое, впопыхах сляпанное, я научилась определять еще дома, в двадцать первом. И, в принципе, мне нет дела до его секретов, свои бы разгадать. Только есть одно ма-аленькое "но".

— А не получится ли так, дед Лукьян, что игрушку эту остренькую кто-нибудь на тропке найдет и хозяина вспомнит? Мне ведь такое не улыбается. Я бы эту железяку вообще переплавила, если б могла.

— Не сторожись, припрячу я твой меч, ни одна живая душа не сыщет.

— Так в чем проблема? Я выкину, а ты потом подберешь, — закинула я удочку, и попытка выведать у лешака хоть какую-нибудь информацию увенчалась успехом.

— Что наземь упало, то ничь… — начал было Лукьян и понял, что на крючок он все-таки попался: судя по всему, вещь ему нужно именно от меня, от ведьмы. Увидев мою ехидную ухмылку, он недовольно буркнул. — Ты этот меч с бою взяла, стал быть он твой. Мне такой и нужон.

Если я правильно понимаю, спрашивать зачем "нужон" бестолку - больше, чем сказал, этот хитрован не скажет. Но и не отвяжется. А мне с ним ссорится не с руки. Надо отдавать, пока берут.

— Чем расплачиваться будешь?

Ой, кажется, кто-то решил, что ему вещица даром перепадет. По дружбе, так сказать. Нет, уж. Он живого человека за три мухомора затребовал, а тут полкило железа как минимум. Не прокатит.

— Э-э… А че хошь?

Я бы попросила. Только нет у него подходящего портала, чтобы мне отсюда смотаться куда-нибудь в будущее. Желательно в Питер-град, к дому поближе. Да и Васька Шаховская во мне уже основательно устроилась, назад не вернёшь. Поэтому пожала плечами.

— Тупой разговор, Лукьяныч. Есть что предложить, предлагай. Нет, пойду я, холодно на морозе лясы точить.

Леший почесал бороденку, пожамкал губами, и, наконец, проворчал:

— Лет триста тому, ведун на озере утоп, а я с водянником тогда еще дружбу водил. Он мне по случаю вещицу одну подкинул, что с утопленника снял. Что за вещь не знаю, но силой она до сих пор полыхает. Возьмешь?

Ну, да, леший в своем репертуаре. Отдать то, не знаю, что.

― Я смотрю, ты со всеми рассорился. С Красавой, с водяным…

― И чаво? ― тут же вскинулся леший. ― С тобой-то мы в ладах.

― Пока, ― намекнула я на толстые обстоятельства. ― Ладно, тащи свою оплату.

Скинула узел на снег. Развязала, вытащила ножны, заляпанные кровью.

Лукьян уже держал в руке непонятного назначения предмет: дубленая кожа, толстая, не меньше пяти-семи миллиметров, рифленая вся, с какими-то полуистлевшими шнурочками-крючочками. И да, от штукенции прямо фонило. Красным спектром в свете моего вновь проснувшегося аурного зрения. И еще чем-то агрессивным и горячим.

— Что за штука? — взяла вещицу, одновременно передавая лешаку ножны. — Ты сказал с тела снято.

— Наруч.

— Типа на запястье? Или предплечье? — уточнила я, пытаясь в лунном свете разглядеть внимательней, что за безделицу мне всучили. Но ответа не услышала, подняла глаза.

На лыжне я стояла одна, вокруг звенела первозданная тишина.

― Кто бы сомневался, ― скривилась я, ― вот ведь мутный типаж.

Повертела деталь воинского гардероба и так, и эдак, спрятала за пазуху – размерчик явно не мой, большеват. И носить некуда, чтобы закосплеить где-нибудь. Закину в подпол, в лабораторию, пусть валяется, пока время не придет.

Суть да дело, добралась я к овражку беспрепятственно, можно даже сказать идиллически. Ни одна елка на меня снег не скинула, ни один кустик за подол не зацепился. Никто на меня из темноты не рыкнул, не гавкнул, не пискнул - одним словом, обошлось. Так же спокойно вытряхнула из платка чужое барахло, развернулась и покатила обратно, принявшись с бесстрашной наглостью и безбожно фальшивя, распевать во все горло великий шлягер всех времен «А нам все равно!».

Понятно, что от моего ора лес замер в ошеломлении. Где-то сбоку, за кустами, послышалось скользящее шуршание, над головой неодобрительно угукнул филин, два зеленых огонька блеснули прямо по курсу, и тут же убрались от ненормальной ведьмы, воющей что-то несусветное по зайцев посреди морозной тьмы. И вот что странно, напряжение этих дней, этих недель, когда выворачивало наизнанку от безысходности, от непонимания свалившегося на мою голову, проходило, сменяясь только-только начавшей осознаваться уверенностью – выживу, еще как выживу! И буду жить дальше. Здесь, сейчас и потом.

Мост показался за ельником, как обещание конца долгой ночи.

И удивил оранжевыми ответами на заснеженных бревнах, на деревянных перилах, на каменных опорах. Воздух резко пахнул дымом. Пламя играло тенями в наметённых береговых сугробах, и не увидеть зарево пожара, поднимавшегося столбом за рекой, мог только слепой, как и не услышать крики тоже мог только глухой.

Ни тем, ни другим я, спасибо Маре, не была - я и увидела, и услышала. А не понять, что это вовсе не костры горят - тут без комментариев. Но, наверное, вымоталась я так, что, отстранённо оценив риск распространения огня к моему дому как нулевой - даже если сгорит половина села - преспокойно взялась за скобу в калитке и провернула, надеясь, что кикимора потратила на стирку не всю воду, и печурка нагрела банное помещение до приемлемой температуры. Вытряхнула валенки из лыж, шагнула во двор.

Впереди меня ждал пар, тепло, чистая рубаха и, возможно, чашка травяного настоя, который я собиралась заварить вчера с условием "если доживу до утра". Дожила, утро едва начинало светлеть на востоке.

Что-то дернуло сознание и прошло мимо, зацепив несоответствием. Неправильностью. Угрозой. Это что-то назойливо звенело в голове, пытаясь вынырнуть из глубин.

Я снова посмотрела на дымный столб огня на заречной стороне. Что там может гореть? Там есть только одна старая бедняцкая лачужка…

Дашка.

Ничто так не радует писателя, даже самого маленького, как признание его работы. И ничего не вдохновляете его больше, чем количество прочитанных глав. Спасибо, что вы со мной!

Глава 14

«Даже в бурю совесть компас, а доброта флаг. Оставайся человеком, и путь найдётся сам.»

Лыжи оказались на ногах раньше, чем я вообще поняла, что делаю. Они словно сами по себе заскользили по промерзшей дороге, словно невидимая и жесткая сила толкала их вперёд без моего на то согласия. Сердце в груди заколотилось пожарным насосом, внезапно поднявшийся ветер хлестнул по щекам, забился под платок, распахнул полы душегрейки, но холода я не почувствовала. Только туда. Туда, где огонь, дым и вопли. Туда, где ребёнок и старуха, ставшие для меня… а кем?

Зачем я бегу? Там и без меня народу хватает, что-что, а на пожар все село несется с ведрами. И дело тут не в альтруизме, тут интерес шкурный - страх, что огонь перекинется на твой дом. Тем более от меня сейчас толку ноль, как справляются с пожарами в этом веке я даже приблизительно не знаю, и мое появление там, может быть расценено неоднозначно, мягко скажем.

Но какое-то десятое чувство гнало вперед, и сопротивляться ему было невозможно.

Как ни пыталась я двигаться быстрее, все равно к тому моменту, когда из-за поворота возникло то, что осталось от Дашкиной избы, большое пламя уже сошло на нет, обессилев от собственного разгула. Оно и понятно, домишко махонький, низенький. Остались только черные стены, которые огонь лизал лениво. Дымились стропила обрушившейся внутрь крыши, да клубы пара, вихрились над обломками. Воняло гарью, грязным снегом и еще чем-то неуловимо тошнотворным. Вокруг суетились мужики с баграми, бабы с ведрами - лица замотаны платками до бровей - ни страха, ни суеты, только деловая угрюмая сосредоточенность в движениях. Кое-кто, поняв, что опасность миновала уже уходил, все же ночь еще не прошла – да не простая ночь.

Дашка, криво подогнув под себя больную ногу, сидела чуть в стороне, на пятачке земли, оттаявшей от жара, в огромном, выпачканном в саже бурнусе, наспех накинутом поверх ночной рубахи. Платок с головы сполз, волосы растрепались, красные волдыри вспухли на босых ступнях. Ни слёз, ни крика. Взгляд пустой, остановившийся, он словно уперся во что-то твердое. Я проследила его направление и увидела у сгоревшего крыльца, под еще дымившейся балкой, какой-то куль. И невольно вздрогнула, присмотревшись. Скрюченная, обугленная рука, подтянутые к животу колени, обгоревшая тряпка на спине и почерневшая лопнувшая кожа, обнажившая позвонки. И грязный, с кровавыми ошметками седых волос череп.

Тошнота подкатила к горлу.

Не я одна старательно отворачивалась от человеческих останков, многие старательно отводили взгляды, но истерик или паники на лицах я не увидела. Собственно, к такого рода зрелищам народ здесь привычный - зима долгая, а печи не у всех надежные. Да и некому среди этой толпы бабку оплакивать - старая, одинокая, чужая. Сгорела? Бывает.

В нескольких шагах, чуть поодаль от всех, у самой кромки пепелища, стояли трое мужиков. Все с подпаленными бородами, в копоти, у одного прожженная дыра на штанах. Мокрые до пояса, на лицах усталость и облегчение справившихся с пожаром людей.

— Ладно хоть, не дали огню перекинуться на Федотову избу, — выдохнул один, опираясь на обугленный черенок деревянной лопаты, — а то бы всё, пол села бы полыхало. Там ить, у перекатов за старым мостом, избы друг от дружки на воробьиный скок стоят.

— Ага, — кивнул второй, вытирая лоб тыльной стороной ладони, чем еще больше размазал осевшую на лицо сажу, — ветер-то знамо поднимается. Еще б чуток протянули, и в наши дворы пал бы пошел. У Степаниды сарай-то занялся уже, да она баба не промах, залила. Знать бы, с чего полымя поднялось?

— Чего тут знать? Хавронья, поди, сама печь топила, — сплюнул третий, ― сослепу недоглядела, уголек на пол ссыпала, да пошла дрыхнуть, кочерга старая.

Я, прислушиваясь к разговорам, изучающе рассматривала едва горящие бревна, останки глиняной печи, опрокинутые балки крыши. Конечно я не пожарно-технический эксперт, но версия с печкой мне показалась несколько преждевременной. Не обгорела печь до такой степени, чтобы однозначно сказать - с нее пожар и пошел.

— А я вот чего думаю, земели, — понизил голос бородач, и все трое к нему тут же пригнулись — Во-вторых горят, Савельевы-то… Неспроста.

Все трое воровато оглянулись, и громко принялись обсуждать сколько воды вылили, кто первый заметил зарево и стоит ли завтра копать под завалами - «вдруг что ценное осталось от паршивой-то овцы» - совершенно не обращая внимания на труп у порога.

Рядом, за остатками забора, (видимо растащили от огня подальше), топтались две бабы. Одна в старой длинной душегрейке и таком же старом платке, другая одета побогаче: короткая заячья шубейка, подвязанная под подбородком цветастая шаль. Говорили вроде бы шепотом, но слышно было на всю округу.

— Хавронья-то, царствие ей небесное, так в избе и осталась, — неспешно, будто отгоняя мух, перекрестилась богатая. — Не успела убечь. Может, заспала?

— Заспала!? — фыркнула вторая. — Кто ж тогда козу из дома выпустил? Я сама видала, бегает их Пеструха возле берега. Надоть словить, пока волки не утащили.

Первая аккуратно поправила цветастую шаль и насмешливо поинтересовалась:

— Волки? Ну-ну... Разве только о двух лапах.

— А хоть бы! ― ничуть не смутилась ее товарка. ― У девчонки-то теперича ни кола, ни двора, где скотину держать? Кто её кормить будет? Можно подумать, ты б отказалась рогатую в свой хлев пристроить, да такую справную!

— Ну так-то да… только девка вот…

― А чего девка? В работницы кто-нить возьмет, в няньки. Возраст подходящий.

― В работницы? ― богачка оценивающе осмотрела безучастно сидящую на земле Дарью и задумчиво прищурилась. ― С хромой-то не шибко работу спросишь. Да и дитё не доверишь, уронит. Разве только прясть да ткать.

Они согласно покивали друг другу, будто только что решили судьбу старого горшка - треснул, ну и ладно, не больно нужен.

Рядом со мной захрустел под чьими-то торопливыми шагами снег. Подбежали двое — один в яркой цветной душегрейке и, почему-то, с бубном за спиной, другой, низенький, вроде невзрачненький, юркий, в кожаном жилете поверх овчинного бекеша и с ножевой перевязью на поясе. Трофима я узнала сразу, а вот его напарник был незнаком. Но, да мало ли сколько скоморохов сейчас в Уключье шляется. Оба запыхались, ресницы в инее, в усах и бородах талые льдинки.

— Опоздали, бес его дери! — выругался Трофим, оглядывая пепелище. — Увидали зарево ещё за речкой да сразу и побёгли. Эх, кабы лыжи! Кто ж знал.

Низенький сотоварищ Трофима молча кивнул, но тут заметил Дашку. Подошёл, присел на корточки, не слишком близко, но так, чтобы она увидела - он смотрит на неё, а не мимо.

— Дарья… — позвал тихо, осторожно, — а бабка-то твоя где?

Дарья не ответила. Только плечи едва заметно дрогнули. Скоморох покрутил головой, наткнулся глазами на обугленное тело, встал. Обвел притихшую толпу хмурым взглядом, набычился, будто готовясь к драке, что при его комплекции смотрелось несколько нелепо.

— Пошто девчонка в исподнем на земле сидит? ― а вот голос у мужичка оказался командирский. Попробуй такому не ответь. — Липень ждёте? У кого приют есть? Отогреть, отмыть, накоримть.

Несколько тягучих секунд толпа соображала. Но тут из-за спин стоящих у поломанного забора селян раздался визгливый голос:

— У меня! — выпрыгнула баба в таком замызганном тулупчике, что невольно подумалось о свалке. Левая сторона ее лица была перекошена, нос кривой, явно не один раз на кулак натыкавшийся. — Мне надо! Мне!

— Че мне? — не понял ее скоморох. — Я сказал девчонку отогреть, приютить!

— Дак, я и говорю... приют у меня!

— Да перекрестись, Фиска! — возмутилась та, что сильно беспокоилась о козе. — У тебя свои выкидыши от бескормицы дохнут! Я возьму!

— Ах ты, ворона старая! — взвилась кривоносая. — Сама за медяк удавишься, а на людей клевещешь. Так и скажи, что девку в холопки берешь?

― А ты не в холопки? ― упрямо пождала губы беспокойная.

Огнеборцы с ведрами и топорами, уже было собравшиеся разойтись по домам, остановились - бабья драка завсегда мужику интересна.

— Эко, девка, радуйся, вона как в цене поднялась, — с неуместным смешком посмотрел на безучастную Дашку один из них, ― за тебя, как за курицу на рынке. Кто больше предложит.

― Так чего сам не предлагаешь? ― тут же поинтересовались с подковыркой, поддержав веселье. ― Не надоть? А то гляди товар какой справный!

Сбоку послышались ехидные советы.

― Жонкой бери, не сумлевайся! Оно приданое какое осталось, глянь!

Трофим сплюнул себе под ноги, шагнул к словно замороженной Дашке, помог подняться, потянув за руку. Поправил бурнус, съехавший с детских плеч, но от тепла, что еще горячими волнами расходилось вокруг пожарища, уводить не стал, остался рядом.

— А ну разойдись!

Раздвинул толпу зычный окрик кузнеца Горана. Видимо, он и двое его старших сыновей с ломом и топориками в руках, только сейчас подошли. Да, далековато от них бежать, как ни крути.

Кузнец окинул глазами пепелище, увидел горелые останки Хавроньи, отвел глаза.

— Нашли, когда торжище устраивать, старуха вон не остыла еще. Закопайте, а уж потом галдите. А Дарья… ― он скользнул взглядом по Дашкиному безучастному лицу. ― Предками нашими заповедано было: сиротам да убогим в подаянии не отказывать. Забыли что ли, родства не помнящие? Она теперь сирота круглая, калечная к тому ж, да ума не великого. Нечего тут рядиться? Ко мне пойдет, у меня места хватит. Я по правде живу.

Смятение повисло над пепелищем, густое, тяжёлое. Все же сильна была еще память о прошлых богах.

Только я заметила другое. Стоило Горану упомянуть о сирых да убогих, взгляд Дашки отмер. Медленно, с какой-то странной мукой в глазах, она повернула голову в его сторону. Ее немигающий взгляд упал на Степана с ломиком в руках, скользнул к его брату, впился в лицо сильного, уверенного в себе кузнеца так, словно не узнала она его, словно в первый раз увидела и хотела запомнить надолго.

Бабы переглянулись, мужики замолчали. Даже Трофим, открывший было рот для спора, быстренько его захлопнул.

― Да к старосте девку! ― не пожелала упускать дармовой шанс заиметь бесплатную прислугу кривоносая. ― Пущай решает, кому челядь на побегушках нужна большее.

Это да, это называется «так не доставайся же ты никому». Отчего-то я ни секунды не сомневалась, что при такой постановке вопроса, у старосты Дашка и останется. В принципе, не совсем плохой вариант. Меня как-то даже успокоивший. Чуть-чуть.

— Лишь бы не ведьме отдали, — буркнул бородач, зыркнув исподлобья в мою сторону.

О, как. А я думала, меня еще мало кто знает. Оказывается, местное Би-би-си - бабка бабке сказала - работает исправно. Что же, плохая реклама, тоже реклама.

Горан, не слушая никого, подошел было к девочке, но та со странным испугом от него вдруг отшатнулась. Неловко отступила босыми ногами прямо в снег и остановилась Медленно обвела внимательным, враз повзрослевшим, взглядом толпу - баб с их торгашеской жадностью, мужиков с их похабным равнодушием, скоморохов, с их добротой, что не успела вовремя.

В глазах мутных от боли, мелькнуло… презрение. Тихое и острое, как щепка под ногтем.

Качнувшись, сделала шаг. Казалось, каждая ее косточка протестовала против этого переломанного движения. Бешмет распахнулся - она не заметила, платок сполз окончательно и упал под ноги - она не увидела. Шагала, хромая, по снегу. Не к бабам, не к кузнецу, не к скоморохам.

Шаг. Ещё шаг. Тяжело, будто вытаскивая ноги из трясины. Остановилась в паре локтей от меня. Подняла голову, посмотрела снизу-вверх.

― А ты?

Все замолчали. Даже ветер, казалось, притих, перестал играть сполохами на углях пожарища. Но молчание продлилось недолго.

― Не подходи к ней! — взвизгнула кривоносая. — Она ж ведьма, дуреха! Она тебя приманила, а ты не видишь! Она же младенчиков в болоте топит! А потом в печь сажает!

Н-да. Классическая женская логика с поправками на "просвещенный" шестнадцатый век.

— Истинная правда! — подхватила богачка в цветастой шали. ― Ни крова, ни куска хлеба она тебе не даст, если к ней пойдёшь!

— А может, — вставил кто-то из мужиков, — ведьма избу и подожгла? Чтоб девку себе прибрать…

Я улыбнулась. Про себя, разумеется. Что я, ненормальная, толпу дразнить? Идти против бытового изуверства и дремучей глупости чрезвычайно рискованно. И часто бесполезно. Даже пытаться не буду.

Говорят, чемпионами невозмутимости считаются кошки. Серьёзно. Ни один актёр не сравнится с котом, который, сидя на руках у визжащего ребёнка, смотрит в камеру с выражением «Это временно. Я - вечность». Вот такую невозмутимость я и изобразила.

— Хочешь ко мне? ― спросила я Дашку, внимательно вглядываясь в глаза. ― Ты разве не слышала? Я ведьма. Я тебя в болоте утоплю. И в печь посажу.

Спросила очень серьезно. И очень тихо. Но мои слова услышали все. Ощущение жгучего, болезненного, какого-то извращенного любопытства затопило всё вокруг.

― Вранье!! ― детский голосок, чистый, звонкий, злой разбил эту липкую тишину. Толпа ахнула, будто из нее разом выпустили воздух. ― Они врут!! Они всё врут!!

Кривоносая аж поперхнулась.

— Не по закону! — подскочила она ко мне, сжав кулаки.

И тут, под сереющим небом морозного утра, из-за поворота, между грязными проплешинами на снегу, показалась коза. Трехцветная, с искривлёнными рогами, с высокомерной мордой. Шла не бегом, не в панике, а величаво, гордо, будто возвращалась с обычного выпаса. Она подошла прямо к Дашке, ткнулась мордой в её колено и тихо, жалобно замекала.

Дашка, обняла козу за шею, прижалась щекой к хитрой морде, посмотрела на меня и, наконец, задрожала. По-настоящему. От холода, от горя, от страха.

— А ее? Заберешь?

― Ой, да пошли уже! ― честно говоря, я еле держалась на ногах. Происходящее вокруг начало казаться затянувшимся сериалом в виртуальном кинотеатре с десятью "Д". Со мной в главной роли. ― Можно подумать, мне есть куда деваться. Только кормить эту королеву будешь сама, у меня дел по горло и без нее.

И мы пошли. Я с лыжами в охапку, Дашка у незнакомого скомороха на руках, Трофим и коза за нами. Спокойно и уверенно. Мимо остолбеневших баб, мимо мужиков с пустыми вёдрами, мимо Горана, который не произнес ни слова, и его Степана, опустившего голову. Никто нас не остановил. Никто не крикнул какую-нибудь гадость вслед. Даже драчливая бабенка лишь прошептала:

— Ну и пусть… Туда им и дорога.

Лично я была с ней полностью согласна. Да, нам дорога туда, куда мы захотим. Еще бы ногу Дашке выправить. Но, тут уж как судьба.

*******

В пустой гридне стоял запах сухого дерева, пота и давно не стиранных тряпок. Смесью, которую тепло от печи преумножало еще сильней. Ночь подходила к концу, и скоро здесь будет шумно. Вернутся из городских дозоров кметы, улягутся отсыпаться после бессонной, шебутной ночи, усталые и злые. Это завтра он половину из них отпустит проведать семьи, сходить в храмы, налакаться браги после баньки. А сегодня лавки вдоль стен заправлены, сундуки под лавки сдвинуты, соломенные матрацы прикрыты пестрыми одеялами по принципу кто во что горазд.

Да уж, не простой «десяток» ему достался. В котором совсем не десять душ, а дважды по десять. И все от разных бояр, дальних, к тому ж не особо зажиточных. Такое хуже всего. Когда по кучкам мужики расползаются, друг за друга не держатся, местничают - тяжело их в узде держать. В таком разе можно и в лобешник кому заехать, чтобы послушание выучили.

И вот те нате.

Двое, из Игнатьевских, которые христом богом просились на Крачун в свою деревеньку, назад не пришли. А третий…

Молодой гридень сидел на своей лавке, то горбясь, как старик, то выпрямляясь испуганно. На лбу глубокая рваная царапина, костяшки на пальцах сбиты, одна щека явно подморожена. Нарядная рубаха выпачкана, штаны на бедре в пятнах засохшей крови и… глине. Не грязи, не сажи. Глины. Где он только ее нашел зимой? Глаза мечутся по углам, цепляясь за тени, руки то и дело хватаются за пустые ножны, губы бормочут что-то невнятное, обрывками. Уже битых полчаса.

Прислонившись к центральному столбу и сложив руки на груди, Мерек, разглядывал небольшой камушек с дыркой посередине, болтающийся на шее гридня. Нехорошим попахивало от камушка, уж в этом десятник разбирался.

— …а она головой так, вот эдак повернулась, — внезапно выдохнул Наумка, нелепо выворачивая голову, впервые за весь монолог произнося что-то связное. — Я это, говорит. Она самая!

― А ты ей? ― тут же вклинился в этот нелепый монолог десятник.

― Я? ― удивился парень, ― я побёг!

― Куда?

― За околицу.

― Почему, Наум?

― Так бесы, ― искреннее недоумение и обида в голосе, ― чтобы они меня, как Юряту забрали? Не-е, не надоть! Я побёг.

― И долго бёг?

― …за мост, за трактир…

― Сколько верст?

― …церковь красивая, купола что бирюза…

― Сколько бежал, Наум? ― скорее всего долго, если успел лицо поморозить.

― …звезды повернули…

Наверное, за десять лет службы можно научиться терпеливо задавать вопросы. А можно научиться внимательно слушать ответы. Любые. Даже безумные.

― Какие бесы Юряту забрали?

― Волки… ― настороженно оглянувшись по сторонам, прошептал Наумка. ― Глаза синие, сияют, шкуры сияют, и метель за ними. Раз и нету. А она Юряту развязала… Отдала… А он и пошел…

― Отдала Юряту? Кому отдала?

― Бесам.

― Давай сначала, Наум. Кто отдал Юряту бесам?

Парень будто не услышал. Замолчал, бездумно уставившись в одну точку.

― Наум, ― надо молодчика выводить из этого состояния, ― ты меня слышишь, Наум? Кто Юряту бесам отдал?

― Упокойница. Послушница монастырская.

Час от часу не легче. Хотя, в такую ночь, чего только не привидится. Ладно, спросим еще про одного из этой мутной троицы. Сыч тоже должен был вернуться сюда к утру.

― А где сейчас Сыч, Наум? ― Мерек сузил глаза.

Если Юряту, отправили к «бесам», было бы интересно узнать куда отправили другого.

― Сыч?― парень оживился, лихорадочно захлопал по своей груди. ― Он спас. Дал оберег, сказал не боись. А я не боюсь, я только в сарай, а там никого и стрела. Вот сюда попала, и ничего. Спас меня.

Неужели парень нарвался на самострел? Похоже, кстати. И кровавое пятно на ноге, куда тыкал пальцем бормотун, уже подсохло. Повезло. Заживает все, как на собаке. А вот в то, что матерый и хитросделанный Сыч кого-то спас, верилось с трудом. Наособицу был этот кмет. Бывалый, пожженный. Вроде и с дружиной, а как до дела, так себе на уме.

― Где Сыч, Наум?

Парень внезапно захихикал – коротко, нервно.

― В дом зашел, через подклеть, я видел. Да не вышел. А она вышла. И Юряту… ― теперь он, неуловимо поменявшись в лице, пригорюнился. Следом заплакал. По-детски шумно, вытирая сопли рукавом, испачканным в чём-то тёмном.

― Я не хоте-ел! Не хотел-ел! Это они ее… А мне вези… А чево, вези-то?! Она же синяя вся! Ее руками брать противно! Это не я, это они княжну… Вдвое-ом…

Мерек даже не дрогнул. Только острый, хищный взгляд впился в плачущего парня.

― Вдвоем… упокойницу? ― Наум закивал. Да так иссупленно, что для поправки его душевного здоровья захотелось наградить оплеухой. ― Или… княжну?

― А? ― испуганно вскинулся молодчик. ― Я ничего! Я никому…

Десятник отлип от столба, присел на корточки перед таращившем на него глаза гриднем.

― Оберег, который тебе Сыч дал, где?

― Так вот же, ― снова удивленное недоумение и пальцы дергают дырявую подвеску.

― Посмотреть дашь?

Наумка без возражений снял камушек, но передать десятнику не смог. Выронил, скрючиваясь в жуткой судороге и сползая на земляной пол.

Десятник поднялся с корточек. Больше спрашивать было нечего. Двинувшийся разумом гридень уже ничего сказать не сможет, хорошо если живой останется. Лекарь его, конечно, посмотрит, да толку. Придется запереть в холодный подпол, да подождать, пока родня за ним приедет. Правду старики говорили: Карачун свое возьмет. Одна незадача, в сыскной приказ все равно придется идти - двоих из «десятки» надо искать. И искать крепко. Нельзя, чтобы княжьи люди пропадали безнаказанно. Это не ушкуйники без роду племени, не вольница разбойная, своих защищать надобно. Даже если они не сильно от самих душегубов и отличаются.

Дорогие друзья, следующая глава будет платной. Прошу понять и простить)))