Незримый Град

Предисловие

Рассуждая об эволюции, мы порой склонны преувеличивать значение естественного отбора и не замечать влияния на эту самую эволюцию идей, продуцируемых самим человеком. Из них произрастают как религиозные, экономические и социальные теории, так и технические изобретения, в корне меняющие наш образ мышления и наш образ жизни.

Невозможно рассматривать эволюцию человека и не учитывать человеческие мечты о лучшей жизни и более достойном существовании. Корни любых теорий, всякой науки и всякого знания — в воображении человека. Одни лишь наши мечты, даже если они покоятся на ложной базе, способны изменить нашу жизнь. Ещё больше меняют наш вид мечты, покоящиеся на базе истины, — мечты, отражающие реальность.

Порой случается так, что хорошие идеи произрастают из ошибочных базовых суждений, — в этом случае большая часть этих идей формируется из позитивных качеств личности самого автора. Бывает и так, что из благих побуждений, но при значительном эгоизме и ограниченном кругозоре, автор производит на свет самые чудовищные идеи, какие только знал этот мир.

Ничто не возникает на пустом месте, внезапно, из ничего. Всё стоит на предыдущем, на том, что было раньше. Именно наше любопытство и жажда знаний сделали нас теми, кто мы сейчас. Именно наши мечты — и хорошие, и не очень — привели мир в ту точку, в которой все мы находимся. Но что лежит за ней?..

Глава 1. Бродяга

Человечество не может существовать без войны. Разве не это говорит нам история?

Глядя на дымящиеся развалины, ещё совсем недавно бывшие чьими-то домами, ощущая в своих лёгких едкую гарь, смешанную с тошнотворным сладковатым запахом разложения, наблюдая, как дороги наполняются ручейками беженцев из разорённых посёлков, постепенно превращаясь в настоящие полноводные реки, затапливающие всё на своём пути и оставляющие за собой валяющиеся у обочины трупы, — Бродяга подумал, что утверждения о войне как о неизбежной участи человечества — суть приговор нам всем.

* * *

«Бродягой» называли его близкие люди. Это прозвище вполне подходило его душе. Он был высок, худ, с курчавыми чёрными волосами и рассеянным взглядом. Вообще, человеку неплохо иметь пару имён — то, каким нарекают тебя родители при рождении, и то, что ты выбираешь для себя сам, уже в сознательном возрасте.

На самом деле Бродягу звали Ратибор. Это имя дали ему родители — порядочные жители провинциальной Кадэны. Дети своего времени, они подталкивали своего сына к военной карьере: родители всегда хотят для своих детей самого лучшего. Отец Ратибора был кожевником, мать зарабатывала на жизнь рыбной ловлей. Они оба знали, что такое тяжёлая работа. В Империи, где военное сословие являлось элитой государства, выбор одной из воинских специальностей считался неплохим вариантом для человека, который не хочет всю свою жизнь провести где-то на задворках.

Возможно, Ратибор и сам бы пошёл по этому пути, будь он сиротой — без родных, без гроша в кармане... Но ситуация была иной, и повод отчаянно хвататься за подобный путь как за свою последнюю и единственную возможность не был достаточно весомым. К тому же заботливые «подталкивания» родителей в этом направлении его раздражали. В свои 30 с хвостиком Ратибор так и остался «вечным студентом», умея всего понемногу, помогая родителям в их трудах и перебиваясь случайными подработками. Не имея профессии и собственной семьи, он был, что называется, «человеком неприкаянным».

Казарменный уклад и муштра никогда не казались Ратибору чем-то достойным. Даже хорошие деньги, уважение общества и высокий статус быстро теряли свою привлекательность, если взамен ты становился механической куклой без своего мнения, соглашался на жизнь «по свистку» и должен был быть готов отдать эту жизнь, если поступит соответствующий приказ. Одно дело — играть в милитаризм. Другое — жить в милитарном обществе.

Впрочем, у военных уже давно не было надобности рисковать своими жизнями, и многие добровольно подписывали контракт, получая взамен жирную армейскую пайку, полный кошелёк и возможность щеголять красивым мундиром.

Ещё пару недель назад всем, даже военным, казалось, что война — это что-то из области преданий. Она, считали все здравомыслящие люди, навсегда осталась в книжках и на страницах истории. Разумные индивидуумы, неплохо живущие, просто не могут воевать друг с другом. Зачем нести друг другу смерть и разрушения? Как говорит старинная пословица: «Кто торгует — тот не воюет». В этом мире все торговали со всеми, и считалось, что так будет всегда. Даже военные, по сути, мало чем отличались от гражданских и видели лишь учения, почти не сталкиваясь с реальными боевыми действиями.

Тем сильнее был удар реальности, когда война всё-таки случилась.

Мимо прошла очередная колонна военных с шевронами медведя на рукавах. Медведь в обрамлении дубовых листьев — символ штурмовиков. В отличие от простых солдат, видевших только учения, эти люди участвовали в локальных военных конфликтах, которые вела Ошмарра на периферии. Они обладали реальным боевым опытом и сейчас составляли костяк вооружённых сил страны.

Медведь был символом Ошмарры ещё при Императоре. Его правление осталось далеко позади, однако страна чтила свои традиции. Жители Ошмарры славились своим консерватизмом и уважали пословицу: «Лучшее — враг хорошего». Образ медведя как символа государства и армии остался в народной памяти, и этот символ, даже после крушения старых порядков, не стали выбрасывать на помойку. Настоящих медведей, к сожалению, сейчас уже практически не осталось — зверь находился на грани вымирания.

«Мертвецы, питающиеся кровью живых...» — подумал Бродяга. Нет, он не пацифист. И у него нет ничего против этих людей. Они всего лишь добросовестно выполняют ту роль, которую сами выбрали. Они ощущают себя нужными своей стране. Они такими и есть. Страна нуждается в них. Ведь, вступив на путь войны, у вас не остаётся никаких других вариантов, кроме как победить.

В конце концов, военные были силой. Они давали безопасность. А безопасность притягивала деньги. Деньги же, так или иначе, расходились на подконтрольной территории, делая местных чуточку богаче, а территорию — более привлекательной для жизни.

Однако победит его страна или проиграет — Бродяге не было до этого никакого дела. Ни победа, ни поражение ровным счётом ничего не изменят. Эта война — всего лишь очередная досадная помеха, мешающая его целям и затрудняющая его и без того сложную задачу.

В последние годы практически все происходящие вокруг события казались Бродяге либо скучными, либо напрягающими и раздражающими. Поступкам окружающих он приписывал самые низменные мотивы. Их простые и вполне просчитываемые действия казались управляемыми извне. В окружающем мире оставалось всё меньше интересного: всё выглядело шаблонным, постылым и ненавистным. С началом войны ощущение абсурда происходящего многократно усилилось. Окружающие стремительно ожесточались, тупели и стали совершать и вовсе гротескные поступки с лёгким оттенком безумия. Мир, казалось, давил на Бродягу, насмехаясь над ним, даже не столько над ним, сколько над его мечтами и взглядами. Бродяга понимал всю абсурдность такой персонификации мира, но она настойчиво лезла в голову. «Когда-нибудь ты обязательно победишь, — говорил он миру, — но не сегодня».

Его взгляд остановился на очередном бедолаге, лежащем у обочины. Обтянутый жёлтой иссохшей кожей череп с выступающими скулами и остекленевшими глазами скалился в небо. Ноги были по щиколотку обмотаны какими-то тряпками, ниже ничего не было. Видимо, кто-то снял с него обувь — длительный путь босиком был решительно невозможен. Бродяга отвёл взгляд. Труп человека — дело интимное. Немногие желали бы, чтобы посторонние разглядывали их мёртвое тело.

Дороги, ведущие из районов, где начались боевые действия, довольно скоро заполнялись людьми. Беженцы серьёзно мешали войскам, которые по тем же дорогам перемещались к фронту.

Большинство тащило тачки с имуществом, не желая оставлять мародёрам свои пожитки. Бродяга даже видел человека с огромной деревянной бочкой, водружённой на четырёхколёсную тачку. Как он вёз эту огромную бочку, судя по красному лицу её обладателя, полную, — это для Бродяги оставалось загадкой. Некоторые путешествовали налегке, предпочитая не затруднять себя лишним грузом. Как ни странно, люди старались помогать друг другу и почти не ругались. Конфликты случались, но какие-то «приглушённые», — они довольно быстро затухали, за редким исключением. В лицах людей читалась усталая сосредоточенность. Часть взглядов была растерянной. Бежавшие от войны не могли быть уверенными, что окажутся в безопасности. Кто знает, где «полыхнёт» уже завтра?

Многие из представителей самой бедной прослойки общества не рисковали пуститься в путь без гроша и оставались в своих домах, надеясь на волю случая — «вдруг пронесёт»; кто-то из оставшихся мог бежать, но не хотел бросать находящихся на своём попечении больных или старых родственников, которые плохо передвигались, — те едва ли смогли бы выдержать все тяготы и лишения по пути в неизвестность.

* * *

Всё началось с загадочного отравления Отто Рупрехта — ведущего специалиста проекта «Восход», профессора нейробиологии и специалиста в области подсознания. Информация об этом проекте была вполне публичной — государство тратило на него значительную часть бюджета. Об этом проекте часто сообщалось как о деле национального значения, способном перевернуть наше представление об окружающем мире. По неофициальным данным, исследователи открыли некие информационные структуры, объединяющие все живущие на планете организмы. Согласно их теории, каждое живое существо оставляло свой информационный след в этих структурах. Понимая принцип работы этих структур, можно было отыскать и прочитать след любого живого существа. Следовательно, доступной становилась информация о жизнях, о личностях и даже чужая память.

Несколько лет учёные Ошмарры пытались исследовать эти структуры и осваивать методы работы с ними. И тут разразился гром среди ясного неба: ведущий специалист погиб при загадочных обстоятельствах, его бумаги сожжены, а значительная часть данных утрачена. Остальные специалисты, работавшие над проектом, не отличались оптимизмом — случившееся отбрасывало работу на годы назад и ставило на реализации проекта большой знак вопроса.

Следствие установило косвенную причастность к произошедшему спецслужб Фламтона, а также их дипломатов. Официальные лица Фламтона свою вину в произошедшем отрицали. На запрос — этот запрос был сформулирован в ультимативной форме — о выдаче Ошмарре некоторых своих граждан, зачисленных следствием в подозреваемые, было отвечено отказом. Так или иначе, случившееся стало последней каплей — отношения между государствами и так уже были накалены до предела. После отказа удовлетворить ультиматум Ошмарра начала развёртывание ударных группировок у границ соседнего государства. Всё это случилось месяц назад... Война казалась лёгкой прогулкой. Однако реальность вносила свои коррективы, ставя оптимистов в глупое положение. Сегодня война зацепила и территорию самой Ошмарры. Пусть и неглубоко.

Среди бегущих от войны мирных жителей встречались шумные стайки молодёжи, преисполненные самых патриотических настроений. Они излучали уверенность в победе и ругали развязавший эту войну Фламтон — в последние дни об этом писали во всех газетах.

Власти Ошмарры никак не способствовали пресечению ксенофобских и шовинистических настроений своих жителей по отношению к соседям. Настроения эти подогревал и реальный повод — слишком непохожими на нас были часть жителей Фламтона. О чучунах в народе ходили самые невероятные и дикие слухи. Их внешность лишь добавляла градуса этим сплетням.

В лицах чучун можно было отметить значительное сходство с козлиной мордой. Несмотря на свой внешний вид, эти существа отличались недюжинным интеллектом и занимали руководящую роль в иерархии Фламтона. Некоторые считали их пришельцами из Бездны или посланниками из Ада. Другие старались давать более сдержанные оценки, видя в чучунах лишь разумных животных. Находились и те, кто считал эту расу ничем не отличающейся от людей.

* * *

Размышляя об этом, Бродяга не заметил, как оказался совсем один на коротком участке дороги. Дальний её конец уходил за холм, а ближний терялся среди кустарника.

У обочины лежали два трупа, сцепившиеся друг с другом. Тот, что сверху, был покрупнее и, видимо, душил другого, лежащего под ним. Последний пребывал в неестественной позе, безвольно раскинув руки. Ручка ножа, торчащая из спины здоровяка, свидетельствовала, что его победа над своим противником была весьма спорной. «Вероятно, что-то не поделили», — про себя отметил Бродяга.

Метрах в пяти-шести впереди, прислонившись к старому пню, сидел какой-то мужчина. Раненый или больной. Его лысина поблескивала на солнце, а губы шевелились и что-то шептали. На руках виднелись следы порезов, они свисали вдоль плеч, лицо искажала болезненная гримаса. Правый глаз был закрыт. Ратибор решил пройти мимо, не задерживаясь. Ему уже ничего не поможет. Здесь каждый сам за себя. Да и к тому же он не медик.

Подойдя ближе, Ратибор заметил, что трава около мужчины потемнела от крови. Всё это было странно: глубокое голубое небо, мягкие солнечные лучи, беззаботное щебетание птиц — и этот раненый у дороги. Сейчас они были один на один. Одни в целом мире. «Мне в принципе нет дела до этого валяющегося здесь человека, — подумал Ратибор, — что мне до него? Сейчас я зайду за поворот, и он навсегда исчезнет из моей жизни».

Уже пройдя мимо, что-то подтолкнуло Ратибора обернуться. Ветер донёс обрывки слов: «Куда... вы... все... спешите...» Да уж... Тебе-то уж точно больше никуда спешить не придётся.

В принципе, Бродяга никуда особо не торопился. Просто хотелось поскорее завершить этот малоприятный путь. Он любил дороги, но эта дорога не вызывала у него никакого удовольствия.

«Всё-таки тяжело... наслаждаться... жизнью... в такой ситуации?» — едва слышно спросил мужчина, будто прочитав его мысли. О чём это он? Похоже, этот человек бредит. Или повредился рассудком.

«Пить... пить...» — прошептали едва раскрывающиеся губы. Ратибор несколько секунд помедлил, глядя на раненого. «А-а-а, и за каким чёртом я обернулся!»

Он подошёл, достал из вещмешка свою наполовину заполненную литровую фляжку. Человек продолжал лежать в той же позе. Видимо, ему было сложно даже говорить. Ратибор открутил крышку и, поддерживая раненого за плечи, приложил горлышко к спёкшимся губам. Тот принялся жадно глотать воду, больше, однако, проливая на себя. «Вот же ж!» Воды осталось совсем мало. «Ну да и хрен с ним. Как-нибудь пропетляем».

Ратибор закрутил крышку, отправил фляжку обратно в вещмешок и зашагал в прежнем направлении. Только что он сделал глупость. Или осознанная глупость и проявление альтруизма себе во вред — это как раз то, что отличает нас от животных? Человечество всю свою историю прыгает по граблям глупости. «Не ты первый — не ты последний». Теперь предстояло отыскать воду.

«Спасибо...» — послышался сзади едва слышный хриплый голос. «Мы ещё... встретимся...»

«Это вряд ли. Не в этой жизни, дружище. Не в этой жизни».

Глава 2. Пауль

Очередная пехотная колонна маршировала старым имперским трактом. Никто не следил за красотой построения, никто не чеканил шаг. Все держали заданный темп движения, стараясь как можно меньше расходовать свои силы.

Боестолкновения с противником, как правило, достаточно скоротечны. И основным занятием солдат были марш-броски, манёвры и сложные переходы. Им — не привыкать.

Уже несколько недель на дворе держалась сухая и жаркая погода. Небо было ясным. Со всех сторон доносилось стрекотание кузнечиков, вдали слышались крики полевых птиц.

Беженцы, следовавшие по тракту — в основном местные крестьяне и торговцы, — почтительно расступались, уступая путь солдатам. Это немудрено. Армия — важнейшая часть нашего государства. Что с пелёнок известно всем его жителям.

Истинный воин находит красоту даже в этих людях, бегущих от войны с беспокойными глазами, и в их несчастных, скрюченных трупах. Да, нам предстоит грязная тяжёлая работа. Но кто ещё способен на это?

Командующий шагал по дороге вместе со своими людьми. Делить с подчинёнными все тяготы военного ремесла — часть жизни хорошего офицера.

Единственное, что отличало командующего от остальных, — тёмно-коричневый берет с маленьким серебряным медведем. У остальных офицеров медведи на беретах были бронзовыми, а у солдат — вышитыми на нарукавных шевронах.

Пауль был выходцем из семьи, принадлежавшей к военной знати Ошмарры; в своё время он получил хорошее воспитание и образование. Это был человек среднего роста, с широким лбом и решительным подбородком. Его зачёсанные назад короткие волосы уже начинали редеть, особенно на висках — возраст давал о себе знать. Профиль этого человека чем-то напоминал профиль дога, — так его и называли «за глаза» его подчинённые: «Папа Дог».

Иронично-оценивающий взгляд его внимательных глаз не подавлял других и не вызывал дискомфорта у окружающих. Когда Пауль пребывал в хорошем настроении, его тонкие губы растягивались в ехидной насмешливой ухмылке.

Ещё в учебке, будучи зелёным курсантом, он уже удивлял всех своей феноменальной памятью, точностью понимания обстановки и способностью приспосабливаться к изменяющимся условиям поля боя. Он умел находить не очевидные тактические решения, основанные на импровизации, и поощрял личную инициативу своих солдат. По прошествии двадцати пяти лет службы Пауль достиг пика своих возможностей, получив звание капитана — высший военный чин государства. Носителем этого звания являлись всего четыре человека на всю страну.

Пауль смотрел в лица своих людей и чувствовал в них то пламя, что горело когда-то в душе у первобытных охотников. Да! Так и должно быть. Те, кто не откроет в себе инстинкт преследовать и убивать, никогда не станут хорошими солдатами. Таким лучше сразу дезертировать.

Если бы боевые действия начались позже, месить бы им всем грязь, — подумал Пауль. Глотать пыль всё-таки лучше, чем месить грязь. Проклятые грунтовки! Не все главные дороги страны были мощёны булыжником — бюджету вечно не хватало средств, — и как-то так получалось, что экономили именно на дорогах. В народе даже ходила шутка, что две самые главные проблемы Ошмарры — это дороги и… название государства, отражающее, по мнению шутников, как раз-таки состояние этих самых дорог. В действительности, когда-то на месте Ошмарры располагалось древнее государство ОШ. Отсюда и название... Но поди ж ты объясни это острословам!

Пауль подозревал, что деньги, выделяемые на дороги, просто крадут: часть из них не доходит до места назначения, существуя лишь на бумаге; часть, проходя через всякие мутные схемы, растворяется в карманах ответственных чиновников; а остаток крадётся подрядчиками на завышенной стоимости работ и материалов. Навести порядок в этой сфере было труднее, чем выиграть самую тяжёлую битву.

* * *

Сейчас Пауль командовал армией вторжения — корпусом из пяти тысяч человек. Командующему всегда сложнее, чем нижним чинам. Ты отвечаешь за всё: за организацию снабжения, за проработку маршрутов движения, за конечный анализ поступающей информации, за управление непосредственно на поле боя. В твоих руках судьба каждого из этих людей, но ты отвечаешь и за успех всего предприятия. Уже завтра тебе придётся отдавать приказы, из-за которых некоторые из твоих людей, возможно, погибнут, а часть из них навсегда станут калеками. И снова. И снова... Редкая военная операция обходится без потерь.

В армии всегда достаточно командиров, для которых их люди — просто цифра в статистике. Пауль был из другого теста. Он помнил имена всех своих солдат и, вкратце, жизненную историю каждого. Не забывал он и тех, кто погиб под его началом. Пауль дорожил своими людьми и всегда подходил к планированию военных операций как можно более тщательно.

Военные под его началом действовали как единый организм, работающий чётко и слаженно.

Каждый из пяти тысяч его людей знал и любил свою работу. В их рядах не было тех, кто не справлялся. В этом мире не существует глупых людей — существуют плохие учителя.

Вся армия вторжения делилась на пятьдесят тактических групп, по сотне человек в каждой. Любая тактическая группа могла как взаимодействовать с другими такими же группами, так и быть полностью автономной, действуя в отрыве от остальной армии.

Одна тактическая группа насчитывала 6 разведчиков, 24 штурмовика, 20 стрелков, 10 медиков и 10 снабженцев, также туда входили 24 человека из охранения и поддержки и 6 инженеров.

Разведчики нескольких тактических групп обычно объединялись в сводную разведывательную группу, на узком фронте проникая вглубь территории противника. Часто им придавались стрелки, прикрывающие отход такой группы, а также штурмовики, маскирующиеся на местности и прикрывающие уже стрелков.

Снабженцы ведали доставкой материалов, провианта и снаряжения, отвечали за работу полевой почты и занимались обслуживанием походной кухни.

Инженеры обустраивали лагерь, наводили переправы, чинили всё, что сломалось, и работали над любыми нестандартными задачами, которые могли бы возникнуть у тактической группы.

Охранение занималось охраной периметра лагеря, а также снабженцев и сопровождением обозов. Также оно участвовало в боевых действиях в качестве сил поддержки.

В задачу медиков входило обустройство и обслуживание полевых медпунктов, оказание первой помощи на поле боя, а также транспортировка раненых в тыл.

Медики, снабженцы и инженеры обычно владели оружием наравне с остальными и пользовались заслуженным уважением — в операциях их гибло немногим меньше, чем представителей остальных родов войск.

Наименьшие потери в процентном соотношении были среди стрелков, но если их удавалось поймать противнику, то, как правило, на месте гибла вся группа.

* * *

Армия вторжения была разделена на три крупные подразделения: «Север» (под командованием Герхарда Вебера), «Центр» (под командованием Йохана Штольца) и «Юг» (под командованием Вольфа Мэйера). Центру были приданы двадцать две тактические группы, на флангах действовали по четырнадцать.

Первой границу перешли три тактические группы из подразделения Вольфа с самого южного участка. Они продвинулись на полтора десятка километров, но не брали серьёзный темп наступления, выжидая. Последовала контратака, перерезавшая коммуникации нападавших и разорившая часть приграничных селений уже Ошмарры, после чего участвовавшие в контратаке отряды Фламтона спешно отошли на исходные позиции.

Пауля нисколько не беспокоило поведение противника — эта контратака выглядела рефлекторной и абсолютно бессмысленной. Она причинила больше вреда гражданским, чем атакующей группировке. Скорее всего, контратака была плодом «инициативы снизу», исходящей от кого-то из местных командиров, пока «наверху» обрабатывали информацию и решали, что со всем этим делать. Противник явно не понимал целей Ошмарры в этой войне и был дезориентирован. Что ж, оно и к лучшему...

Всё это была лишь проба сил. Вольф и противостоящий ему вражеский командир оценивали друг друга, их отряды маневрировали и обменивались лёгкими ударами, подобно боксёрам на ринге. Очень скоро Вольф выйдет на удобную для себя позицию и окопается там.

Пауль двигался вместе с основными силами группы «Юг» — та вскорости должна была достичь границы и пересечь её.

На обочине показался дорожный знак — на нём, как и на всех подобных дорожных знаках, был нарисован медведь — символ Ошмарры, и указаны расстояния до ближайших населённых пунктов. Кто-то внёс свои поправки к навигации, дорисовав в левую лапу медведя путевую торбу на палке, а в правую добавив здоровенную кружку пива. Пауль не смог сдержать улыбку. Медведь на знаке выглядел умиротворяюще. В нём чудилась какая-то домашняя атмосфера.

Пауль вспомнил недавний разговор со старостой посёлка, в окрестностях которого несколько дней назад располагались военные. Тот излучал оптимизм и демонстрировал нарочитую услужливость. Но Пауль смотрел в его глаза и видел в них страх. Они оба знали: завтра военные уйдут, и этот хутор на полсотни дворов будет некому защитить. Основная армия прикрывает объекты критически важной инфраструктуры и крупные населённые пункты, но никому нет дела до этих людей, живущих на границе. «Выживайте, как сумеете!...» — этого никто не говорил прямо, но все это понимали. Нужно как можно скорее достичь целей этой войны — только так можно минимизировать потери среди гражданских.

Размышления Пауля прервал подбежавший ошмаррский офицер, его адъютант — представитель расы южных народов, с гладко выбритой головой и кожей цвета вороньего крыла.

— Господин капитан, отряд Вольфа обустроил лагерь и запрашивает дальнейшие приказы!

— Адам, передайте, чтобы укрепляли лагерь и непрерывно разведывали периметр. Докладывать обо всех перемещениях противника. Распорядитесь придать им ещё две тактические группы и десять стационарных тяжёлых арбалетов. Давление группы Вольфа на противника не должно ослабевать — его задача — обеспечить нам свободу манёвра... Ничто не должно помешать нам осуществить шаг, поднимающий занавес этой войны.

— Так точно! — адъютант сверкнул белозубой улыбкой, отдавая честь.

— И проследите, чтобы интенданты выдали группе Вольфа усиленный недельный паёк взамен обычного. Возможно, Вольфу придётся некоторое время действовать в окружении.

Пауль был уверен в собственных силах. Единственное, что его беспокоило, — люди не так уж и много знали о чучунах, с которыми предстояло воевать.

Общеизвестные сведения о них не несли ничего, что сулило бы большие проблемы. Всю свою историю чучуны вели варварский образ жизни, ничем не отличаясь от каких-нибудь диких племён, живущих охотой и собирательством. В последние столетия чучуны стали стремительно цивилизоваться. Очень скоро они достигли того уровня, при котором смогли возглавить людей, живущих по ту сторону границы. Ими был заложен даже громадный подземный город — в нём люди и чучуны жили рядом друг с другом, — впервые в истории — с этого, собственно, и началась история Фламтона как государства.

Своей армии чучуны уделяли демонстративно мало внимания. С организацией и дисциплиной они были не в ладах... Система военного образования отсутствовала. Те отряды Фламтона, о которых доносила разведка — как и те, с которыми уже довелось столкнуться на поле боя, — больше походили на разбойничьи шайки.

Победа была близка.

Глава 3. Первый ход

Переплетение из разноуровневых комнат, колодцев и коридоров обволакивала звенящая тишина. Жители Фламтона называли эти места «Тоннелями». Тоннели начинались примерно в двухстах метрах под городом и уходили вглубь на несколько этажей — по слухам, занимая площадь, превышавшую площадь самого города.

Покой этих мест иногда нарушала возня летучих мышей; порой откуда-то слышалось далёкое завывание ветра и звуки капель, падающих с потолка. Каждый шаг в подобных местах отдавался бы глухим эхом. Но не было слышно ни шагов, ни голосов. Звуки с поверхности не проникали сквозь толщу горной породы. А населяющие этот лабиринт разумные существа двигались тихо и были ...неразговорчивы.

В центре странного подземного сооружения — если у него вообще был центр — располагалась крупная зала с округлым сводчатым потолком. Потолок, отделанный идеально отполированным базальтом, покрывала резьба: цельная система из множества плотно подогнанных друг к другу небольших причудливых схем, составленных из иероглифов и пиктограмм, никогда не принадлежавших руке человека. В некоторых местах огромной системы можно было разглядеть символы в продолговатых закруглённых контурах. Примерно пятую часть этих символов покрывала фосфоресцирующая краска — из-за чего те светились переливающимся изумрудным светом.

Стены пещеры казались гладкими, но были неоднородны по всей поверхности. Некоторые части стен выдавались вперёд, сужая помещение. Другие, напротив, расширяли его. Вдоль стен, наполовину утопая в них, размещались одиночные колонны, распределённые неравномерно и несимметрично относительно друг друга. Люди приняли бы их материал за нефрит — камень был полупрозрачный; внутри виднелись стержни лазурных оттенков — примерно сорока сантиметров в диаметре, источающие мягкий свет.

Места между колоннами плотно заполняли небольшие квадратные ячейки со сторонами длиной примерно в три человеческих ладони, уходящие вглубь стен. Все они были закрыты гладко отполированными плитами без ручек и надписей. На некоторых плитах был вырезан символ, в котором человек узнал бы какое-то морское существо или дерево без листвы — причём его «корни» были такими же по размеру, как и его «крона».

Идеально выровненный пол покрывали передвижные каменные плиты. Все плиты были с ровными прямыми углами, но отличались своей геометрической формой и размерами — на каждой из них располагался узор, схожий с узорами, изображёнными на потолке. Узор любой каменной плиты стыковался с остальными, являя собой цельную картину. Плиты скользили по специальным желобам — и если кто-то решил бы перемещать эти плиты, общий узор изменился бы, но не потерял своей целостности.

Посреди помещения слегка возвышалась круглая плоская площадка. К её передней части вели три лестницы из четырёх каменных ступеней каждая — одна в центре и по одной с боков. В центре площадки вертикально громоздилось нечто, похожее на каменный «саркофаг». На площадке перед лицевой частью «саркофага» полукругом расположились восемь маленьких приземистых фигур в тёмно-серых балахонах. На лицах присутствующих были надеты овальные маски. Из-под масок торчали небольшие рога.

Группа стояла в полном молчании, но со стороны казалось, что присутствующие что-то неспешно обсуждают.

Одна из фигур передавала мысли другим, растягивая слова и совершенно безэмоционально констатируя:

— Текущее положение ясно. Как мы поступим?..

Из «саркофага» — если это сооружение вообще было им — последовал такой же беззвучный ответ:

— Информация свидетельствует, что они хотят сплотить «своих» маленькой победой, осуществив захваты принадлежащих нам территорий. Они говорят об «освобождении» и «защите» других людей. Это придаёт им уверенности — люди идут в бой охотнее, если убеждены, что они «на правильной стороне».

Но есть вариант, что их цели куда серьёзнее. Быть может, есть что-то ещё. Гай Кассий, ты лучше всех «читаешь» их мотивы. Возьми с собой десяток людей и выйди на контакт с лидером вторженцев в самое ближайшее время. Действуй как всегда. Остановишься здесь, — фигура в саркофаге протянула перед собой когтистый палец к чему-то в воздухе, видимому лишь им одним. — Отправишь парламентёра с запросом переговоров. Как только станет ясно время и место, возьмёшь охрану и явишься к нему самолично. Можешь предлагать любые уступки, кроме... сам знаешь. Пусть не лезут в наши дела. Намекни, что мы можем обеспечить их жёлтым металлом, раз уж они его так ценят. Если этого мало, есть возможность отдать им некоторые территории — из тех, что никак не используются нами. Если они захотят чего-то помимо этого, разрывай общение и покидай переговоры. Нам есть чем им ответить, но это крайняя мера. Не хотелось бы... — существо в саркофаге оборвало трансляцию и на мгновение ушло в себя. — Но самое важное — помни, ты должен оценить их лидера. Постарайся понять, чего он действительно добивается... Кто-то желает высказаться?

— Выход на поверхность никогда не был безопасным занятием, — существо в саркофаге улыбнулось под своей маской, и все окружающие почувствовали эту эмоцию.

— Но если мы будем чересчур осторожничать, то ничего не достигнем. Они не воспримут эти переговоры всерьёз, увидев, что мы посылаем кого-то из людей, и боимся явиться сами. К тому же нам нужно узнать их намерения. Эта встреча более нужна нам, чем им. Они — просто «стихийное бедствие», с которым нам следует считаться. Если у нас есть возможность потушить пожар до того, как он разгорится, — мы это сделаем...

Прошло пару секунд. Фигуры в балахонах сложили руки на груди. Это означало, что комментариев больше не последует.

— Ну, я пошёл. Посмотрим, с чем они к нам явились. Надеюсь, скоро вернусь... — одна из фигур махнула саркофагу прощальным жестом.

* * *

— Следующий!

Бродяга подошёл ко входу приземистой административной палатки серо-зелёного цвета и показал свой временный пропуск дежурному солдату. Тот повертел в руках жёлтую бумажку, мельком взглянул на Бродягу и откинул перед ним матерчатый вход.

Суета походного лагеря осталась позади. В центре палатки, за раскладным столиком, сидел рекрутер. Около него на треноге стояла карта — обычная карта безо всяких отметок. В левом углу располагался ещё один столик, на котором громоздилась кипа бумаг. Находящийся за ним человек что-то писал, не обратив никакого внимания на вошедшего.

— Проходите, не стесняйтесь. Присаживайтесь, — рекрутер махнул приглашающим жестом в сторону раскладного стула. — «Вот вам ручка», — Бродяге была вручена чернильная ручка с железным пером. — «И вот вам бланк. Пишите...!»

Бланк пестрел вопросами, типичными для любой анкеты: имя, пол, возраст, место жительства, образование, место последней работы, навыки и умения. В анкете также были пункты: «чем вы хотели бы заниматься», «предпочтительное направление работы: выберите из списка», а в самом конце вопрошалось о целях соискания должности добровольного помощника.

«Добровольными помощниками» называли временных наёмных работников, которых армия набирает туда, где нужна лишняя пара рабочих рук — грузить, пилить, копать, чинить инвентарь и всё в таком духе.

Рекрутёр взял листок и бегло прочитал написанное Бродягой:

— Вы написали, что хотите присоединиться к нам, чтобы «дойти до Фламтона», — брови рекрутера поползли вверх. — Это не шутка?

— Я начал своё путешествие во Фламтон ещё два месяца назад. Туда долго и дорого добираться. В других обстоятельствах всё было бы иначе. Но сейчас путешествовать с армией куда безопаснее, чем идти в одиночку. Я не люблю менять свои планы... К тому же, слышал, здесь нет проблем со снабжением. И лишняя копейка, прямо скажу, мне не помешает.

— Вы хотели бы увидеть Фламтон именно сейчас? Во время войны? — рекрутер непонимающе уставился на Бродягу.

— Совсем недавно никакой войны ещё не предполагалось! Конечно, мне хотелось бы увидеть Фламтон. И пообщаться с местными. С ЭТИМИ. Ну, вы понимаете...

— Едва ли ОНИ захотят общаться с вами, узнав о вашем происхождении. ОНИ и до войны не слишком охотно шли на контакт. Ладно. Не волнуйтесь, мы принимаем всех — у нас сейчас нехватка рабочих рук.

Рекрутeр развёл руками:

— Не думаю, что это надолго. Месяц, максимум два, — и мы закончим эту войну. Пауль не любит затягивать свои кампании... Инструкции получите на месте. Расчёт — ежедневно, в конце рабочего дня. У нас трёхразовое питание — голодным вы не останетесь. Спать будете в палатках, вместе с остальными работниками. Вы часть обоза и будете отделены от солдат — у вас не будет доступа в военный лагерь. Советую запомнить, что если вы не устроите вашего бригадира, он уволит вас в любой момент, без права на обжалование.

Бродяга получил назад свой листок:

— Вот, подпишите. — Бродяга поставил подпись. — Ждём вас завтра в 7 утра вот здесь, — рекрутер ткнул карандашом место на карте.

Едва новый «добровольный помощник» покинул помещение, коллега рекрутера повернулся к нему, кивнув на выход, и вполголоса произнёс:

— Этот — из тех людей, кто пляшет на похоронах, опоздав на свадьбу. Ставлю две серебряные дхармы — он не продержится здесь и двух недель.

Рекрутёр на секунду задумался:

— Я пас. Не хочу разорять тебя. Подобные типы упёрты. Такой если утонет, так против воды ищи... Кстати, что там у нас с Эрихом из двадцать седьмой? Ещё не нашли?

— Не в курсе. Но знаю, что с этой тактической группой всегда одни проблемы.

— Вряд ли ушёл в самоволку — на враждебной-то территории.

— Дезертировал...

— С его-то родословной? Он из потомственных военных. Скорее, похищение. Но и похитить его непосредственно из лагеря противник не мог, лагерь хорошо охраняется. К тому же, по слухам, охрана лагеря не фиксировала, как он выходил.

— Может, конфликтовал с кем-то... Или из-за денег — банальный криминал. Всяко бывает. В любом случае, пусть с этим разбирается военная прокуратура. Нам за это не платят.

* * *

Армия вторжения перешла границу и пересекла Абадэнский перешеек, не встретив серьёзного сопротивления. Она вонзалась в территорию Фламтона, подобно крюку: впереди шло подразделение «Юг», за ним, почти вплотную и чуть севернее, продвигалось подразделение «Центр». В арьергарде, на некотором отдалении, следовало подразделение «Север».

Немногочисленные отряды противника, состоящие из людей и прикрывающие границу, были отброшены.

Пауль прекрасно ориентировался на местности. Помимо подробных карт, над которыми они со штабными офицерами провели не одну сотню часов, командующий некоторое время назад, ещё до войны, лично осматривал места будущих боевых действий. Он неоднократно бывал здесь один, как частное лицо, с группой обычных туристов. Слегка изменённая внешность и поддельные документы, исполненные на самом высоком уровне, — всё это позволяло избегать ненужного внимания. Иногда Пауль отделялся от группы, якобы «чтобы побыть самому». В такие моменты он имел возможность спокойно осмотреть интересующие его участки... Топографические карты не идут ни в какое сравнение с информацией, которую получаешь «из первых рук» и непосредственно «в поле». Личные впечатления порой ценнее абстрактных схем.

Впереди простиралась обширная равнина, обрамлённая смешанными лесами, переходящими в настоящие лесные дебри. Эти места — чудо природы и рай для художников — никогда не оглашались звуком топора. Здешняя природа почти не затронута человеческой цивилизацией: торговых путей здесь не было, а сёла и небольшие городки размещались ближе к центральной части материка.

Севернее располагались холмистые вересковые пустоши с разбросанными среди них щедрыми вкраплениями каменистой почвы.

Южнее протекала небольшая, но достаточно бурная речушка с большим количеством порогов и обрывистыми, плотно заросшими кустарником берегами. Километрах в пяти за ней раскинулись обширные заболоченные низины — царство непроходимой жидкой грязи и полуразложившейся органики.

Поблизости не было человеческого жилья — за исключением нескольких мелких деревень, давно покинутых своими жителями. Люди предпочитали селиться ближе к Фламтону, а также около Мэнкарского залива — там располагались несколько небольших портов.

Управляя войсками, ты не можешь контролировать всего. Невозможно быть в курсе всех мелочей и точно предугадать, как станут развиваться события в каждой конкретной точке. Задача командующего — понимать общую картину: какие именно инструменты имеются в наличии, какие задачи корректно ставить для каждого инструмента и как правильно наладить взаимодействие между ними. Все инструменты имеют свою иерархию и «вес», подобно игральным картам. Перед любым сражением должно понимать, какими картами располагаешь ты, какими располагает враг и как именно он захочет их применить.

На стадии планирования кампании Пауль просчитывал возможные варианты ответа противника — таких оказалось больше десятка. И самый неприятный из них был связан с тоннелями.

Эти подземные ходы пролегали по всей территории государства, за исключением болотистой местности и горных массивов на северо-западе. В последние годы этих тоннелей нарыли целую сеть по всей стране. И далеко не о всех тоннелях было известно людям... Чучуны пользуются ими вместо обычных дорог — они не любят выходить на поверхность.

Оказавшись в пространстве, изобилующем тоннелями, — а лежащая впереди равнина была именно такой, — армия могла попасть в незавидное положение. Чем дальше «забирается» армия, тем сильнее вытягиваются её линии снабжения. Если речь идёт о сотнях километров, защитить их на такой протяжённости армии Пауля было решительно невозможно.

Это аксиома: если ты слабее своего врага и не можешь противостоять ему в открытом бою, нужно растягивать, растаскивать его силы, постепенно изматывая его мелкими уколами. При желании, следующие одна за одной партизанские вылазки могут сделать жизнь атакующих нестерпимой ещё до того, как они достигнут столицы.

Фламтон слаб и явно уступает качеством солдат, их количеством и вооружением, но даже и существующих у него сил хватит, чтобы хорошенько попортить кровь. Отряды под руководством чучун с регулярной частотой начнут появляться за спиной нападающих, выискивать отбившиеся отряды, совершать налёты на коммуникации, кошмарить снабженцев. Из-под земли последуют атаки на слабо защищённые обозы, а также внезапные вылазки с постановкой ловушек и засад на путях сообщения армии. Одновременно переместив по нескольким тоннелям отряды и сконцентрировав их в одной точке, чучуны смогут ударить с тыла во время важной битвы, что повлияет на её исход.

Пауль вздохнул. Идти по равнине было не самой лучшей затеей.

Передовые отряды скрытно приблизились к реке — бурному стремительному потоку. Противоположный берег почему-то патрулировался противником, хотя, согласно картам, на той стороне не было ничего, кроме болот.

Форсировать реку и атаковать территории болот крупными силами не имело смысла. Это означало не только обнаружение себя, но и значительную потерю времени — если только солдаты не планируют углубляться в болотистую местность и продвигаться именно там. Однако в болотах не было проклятых тоннелей...

Решение было принято. Пауль приказал готовить операцию.

Разведчики несколько ночей наблюдали за берегом и нашли «окно» между патрулями. Следовало решать, как организовать переправу.

Для высадки была выбрана заросшая ивами пологая часть берега. Лодки надували уже у воды, в кустарнике — те были перенесены туда заранее. Солдаты залегли метрах в тридцати от берега. Все знали, где находятся «их» лодки. Шум потока помогал атакующим, заглушая лишние звуки. Осталось дождаться темноты.

По сигналу наблюдателей — сигнал подавался специальными фонарями с открывающейся одной створкой, причём сигнальщики давали знать о положении не только каждый своей группе, но и другим сигнальщикам по цепи, — все максимально бесшумно двинулись к лодкам.

Лодки с десантом отчалили. Им удалось «проскочить». Одна из лодок перевернулась, но её пассажирам сразу же помогли остальные, кинув спасательные верёвки — в противном случае тех унесло бы стремительным потоком. Почти все часовые противника были одновременно устранены, однако одна из патрульных групп самовольно изменила свой обычный маршрут и тем самым спасла себя от гибели, отступив и дав сигнал тревоги.

Солдаты и офицеры начали выбегать из палаток. Но было уже поздно. Штурмовики перелезали через частокол с помощью лёгких раскладных лестниц и сразу же атаковали противника с боевым кличем «АРРАЙ!», внося панику в его ряды — их натиск был страшен.

Несмотря на неразбериху и суматоху — противник не понимал, с какой стороны идёт атака, — схватка внутри штаба была жестокой. Все офицеры противника оказали сопротивление, но не успели отдать нужные приказы — их подчинённые оборонялись хаотично, — те, кто не погиб сразу, вскорости сдались, а малая часть сбежала.

Не обошлось без потерь и со стороны нападавших. Трое штурмовиков были убиты, пять тяжело ранены, и ещё шестнадцать получили лёгкие травмы.

Пауль с удовлетворением заслушал доклад: его люди наголову разбили противника, захватили имущество штаба и полторы сотни пленных. Особую радость вызвала весть, что в их числе оказался один чучун высокого ранга. Услышав об этом, Пауль изъявил желание увидеть его как можно скорее.

Глава 4. Переговоры

Информация об обстоятельствах исчезновения Эриха Кауфмана заставила Пауля ощущать лёгкое беспокойство — последние пару дней это чувство не покидало его... Всё походило на плохо организованный розыгрыш — однако Пауль знал своих людей: они не стали бы шутить в подобных условиях.

Солдат бесследно исчез из расположения двадцать седьмой тактической группы неделю назад, около девятнадцати вечера, а по прошествии двух суток, в четыре часа утра, был обнаружен патрулём и препровождён в лагерь. Три часа спустя на стол начальству легла папка с отчётами свидетелей и показаниями самого пропавшего.

К этому случаю отнеслись внимательно. Ещё перед началом кампании Пауль отдал приказ докладывать о любых «странностях», произошедших с момента пересечения границы Фламтона, — сколь глупой и незначительной ни казалась бы подобная информация. Люди не знали, на что способны чучуны. Излишняя осторожность при недостатке сведений о противнике ещё никому не повредила.

Приказ извещать командование обо всех необычных происшествиях, как, впрочем, и любой другой, неукоснительно выполнялся. Подобными случаями ведала так называемая «Спецгруппа по особым делам» при штабе армии. В их задачу входил сбор материалов и сведений касательно всех событий. Спецгруппа ежедневно отчитывалась лично Паулю, предоставляя короткий устный доклад, папку с соответствующими документами и аналитическую записку.

Надо сказать, что случай с возвращением Эриха Кауфмана оказался из ряда вон — и подробные отчёты о нём ещё больше запутывали дело.

Эрих показался в поле зрения патруля, прочёсывающего окрестности, в четыре пятнадцать утра — один из патрульных заметил фигуру человека, одиноко стоящую посреди поля, и жестами обратил на неё внимание остальных. Патрульные выждали несколько минут, наблюдая. Не заметив ничего подозрительного, командир группы окликнул неизвестного.

Вокруг стояла какая-то «глухая» тишина — ни ветерка, ни скрипа деревьев. Небо было безоблачным, луна освещала окрестности мёртвым призрачным светом. Странный человек не отреагировал на оклик, секунд десять-пятнадцать продолжая оставаться на месте, после чего развернулся и стал неспешно приближаться к патрульным, ковыляя к ним какой-то неестественной, «механической» походкой. Приблизившись, он никак не отреагировал на требование остановиться и назвать себя и продолжал движение в прежнем темпе. Командир патруля приказал не стрелять. Часть арбалетчиков вскинули своё оружие и «вели» незнакомца, готовые открыть по нему огонь в любую секунду, а часть продолжали наблюдение за окрестностями.

Один из патрульных узнал пропавшего — листовки с его портретом были расклеены в лагере на следующий же день после исчезновения — и назвал его по имени.

Услышав своё имя, Эрих остановился, мгновение помедлил и, слегка раскачиваясь из стороны в сторону, хрипло произнёс, растягивая слова: «Уходите — или умрёте...»

Солдат был измазан грязью, он стоял с непокрытой головой — видимо, где-то потерял своё кепи. На лице виднелись ссадины и кровоподтёки. Он был при оружии — его короткий меч был в ножнах, а в разгрузке, в специальном подсумке, виднелся динамит и несколько дымовых шашек в специальных кармашках. Эрих не двигался, слегка покачиваясь, и как-то странно таращился на людей пустым «невидящим» взглядом. Казалось, он вообще не воспринимал окружающих.

«Он под наркотиками...» — тихо заметил один из патрульных.

«Вернулся? Командир двадцать седьмой выпишет тебе хороших...» — узнавший солдата патрульный, стоящий к нему ближе всех, собрался присовокупить крепкое слово, уместное в подобных случаях... — о дисциплинарной ответственности за самоволку знали все — «хорошо ещё, если не посадят за дезертирство...» — И в этот момент слова застряли у него в горле: Эрих был не один.

На его плечах восседала призрачная фигура, издающая едва уловимое свечение из голубоватого тумана — высокое человекообразное существо с длинными худыми конечностями. Её ноги были крест-накрест сложены на груди у солдата, а костлявые пальцы рук сжимали его голову, подобно тискам; черты лица её плавились и корёжились, как текущий под воздействием огня воск...

«Это ещё что?!!» — увидев странного «наездника», патрульный рефлекторно отпрянул. Судя по показаниям, фигуру видел ещё один патрульный — остальные ничего не заметили.

Мгновение спустя фигура пропала. Не растворилась в воздухе, а мгновенно исчезла, как будто кто-то «повернул выключатель».

«Уходите!.. Умрёте...» — снова проговорил Эрих, растягивая слова. «Эти поля... и леса... вы останетесь здесь!» Мгновение спустя он со стоном осел на землю.

Через некоторое время солдата привели в сознание и помогли подняться. Он утвердительно отвечал на вопросы: помнит ли он себя и осознаёт ли происходящее? — но жаловался на сильную головную боль и спутанность мыслей. В лагерь его отправили в сопровождении двух патрульных, которые незамедлительно уведомили о случившемся «Спецгруппу по особым делам».

Военные дознаватели незамедлительно допросили всех патрульных — особенно двоих, видевших странную фигуру. Оба подчёркивали, что сомневаются в её реальности, но следователи были потрясены, когда сличили их показания. Свидетели видели одно и то же — высокого худого человека с длинными руками и расплывчатым лицом.

Эрих также дал показания, однако не смог сообщить никаких внятных сведений о произошедшем. В день исчезновения, будучи в лагере, он почувствовал странное недомогание и потерял сознание, а очнулся уже на земле в окружении патрульных. Его память не сохранила никаких деталей произошедшего. Никаких вразумительных ответов о том, где он был всё это время, он сообщить не смог. Всё время своего исчезновения — а он отсутствовал в лагере более двух суток — показалось ему одним мгновением. Взятые у солдата анализы не обнаружили присутствия наркотиков в его организме.

Мысли о происшествии не покидали Пауля... Если противник способен перехватывать контроль над разумом людей, следует как можно скорее выяснить, каким именно способом это осуществляется. Есть ли радиус действия у этой силы? Нужно ли условному «оператору» видеть свою «цель» при воздействии на неё? Следует ли «оператору» выполнить некоторые условия для контроля человека — или оно возможно без подготовки? Солдат был захвачен прямо посреди лагеря — это означает, что и командующий не защищён.

* * *

После боя солдаты собрали пленных. Их разместили в центре лагеря, около большого костра — там все они были на виду. Запереть их в походном лагере было попросту негде. Можно было заставить их вырыть яму, прикрыв её решёткой, но это было бессмысленно — армия скоро продолжит движение вперёд. Пауль выбрал наиболее гуманный способ обращения с пленными — допросить их и отпустить по домам. Тащить их с собой или отправлять в тыл и содержать в лагерях не было никакой надобности. Если пленные на свободе окажутся настолько глупы, что снова возьмутся за оружие, это, в конечном итоге, повредит только им самим.

В плену оказались не только люди. Был захвачен также представитель расы чучун. Других чучун не было ни среди живых, ни среди мёртвых. Длинный плащ грязновато-серого оттенка, перехваченный золотой фибулой в форме лунницы, с узором, напоминающим зубья капкана или хищного цветка, выдавал его принадлежность к элите.

Пауль решил не откладывать дело в долгий ящик, приказав отвести пленника в северо-западную часть лагеря, на небольшую плоскую полянку. Принесли раскладные стулья. Рядом стояли двое телохранителей со щитами, чуть поодаль располагались остальные солдаты.

— Я — Пауль, — он кивнул, увидев чучуна, и сделал приветственный жест левой рукой. Выдержал небольшую паузу.

— Сожалею, что нам пришлось встретиться при таких обстоятельствах, — продолжил он, сев на стул напротив, таким образом, что расстояние между ним и пленником оказалось около четырёх метров. Пленника не стали обыскивать или связывать — подобное отношение стало бы проявлением неуважения и несомненно повредило бы ходу переговоров. К тому же чучуны всегда отличались благоразумием.

— Вы командир вторженцев, мы осведомлены о вас... Меня зовут Гай Кассий, — чучун отвесил полупоклон и остался стоять, слегка сутулясь. — Не скажу, что мне «очень приятно».

— Полагаю, вы здесь не для того, чтобы противодействовать нам?

— Я не военачальник. Моя задача — организовать переговоры, а не командовать армией. Я прибыл сюда всего два часа назад. И вот как всё обернулось...

— Выходит, ваша задача выполнена, — в голосе Пауля послышалась ирония. — Я полагаю, нам нет смысла быть неискренними друг с другом, прячась за дипломатическими реверансами?

— Да, неплохо бы сразу перейти к сути. «Вы здесь» — и это проблема для нас.

— Безусловно, вам интересно узнать, почему так случилось? Полагаю, будет весьма точным сообщить вам, что нам нужно от вас только одно — общение. Мы живём рядом с вами, но ничего не знаем о вас. Так быть не должно... Вы держитесь обособленно, и ни один человек в мире не видел вашу столицу. Ваша изоляционистская политика для нас неприемлема. Мы поможем преодолеть ваши страхи.

— На данном этапе тесный контакт наших видов невозможен. Это решение матриарха. И оно вполне обоснованно. Можно тянуть время, но это ни к чему. Наш ответ: «нет!»

— В таком случае нам нужна встреча с вашим матриархом. Мы постараемся УБЕДИТЬ её.

— С позиции силы? Угрозами и насилием вы ничего не добьётесь, уж поверьте. Попытки силового давления на нас ни к чему не приведут... Вы под абсурдным предлогом вошли на нашу территорию, убили наших людей... Вы считаете подобное поведение убедительным для сближения наших видов? Считаете «принуждение к дружбе» действенным методом?..

— Мы пробовали разные методы. Но ВЫ слишком неуступчивы. И вот — мы здесь... Война — крайнее средство. И цель любой войны — это мир. Мир, устроенный на условиях победителя.

— И вы считаете себя вправе навязать нам такой «мир»?

— Вообще-то у нас нет никаких претензий против вашего вида. Мы не стремимся как-то изменить вас или ваш образ жизни. По нашим данным, вы знаете способ, позволяющий представителям вашей расы жить столько, сколько угодно. Этот способ представляет для нас значительный интерес.

Чучун пожал плечами:

— Наши тела так же смертны и уязвимы, как и ваши...

— Вы говорите правду. Но вы лукавите. Нам точно известно, что вы обладаете знаниями и технологиями, позволяющими ПРОДЛЕВАТЬ жизнь. Эти знания недоступны людям; неплохо было бы, если бы они могли принадлежать всем.

— Это неприемлемо. Дело не в знаниях. Мы и правда обладаем некоторыми технологиями, которые вы сочли бы любопытными, но они не могут быть использованы вами. У вас другой путь. Свой собственный. Вы должны пройти его сами.

— Мне жаль, что мы не можем понять друг друга... — Пауль вздохнул, и его сожаление казалось вполне искренним. — Мне так же неприятны жертвы этой войны, как и вам. Мы хотели бы минимизировать потери наших сторон. Но вы не хотите нас понимать. Мы великое государство, и наши интересы не могут просто игнорироваться вами.

— «Великие» государства приходят к великим бедам, как только их народы сбиваются с пути. Революция, через которую прошёл ваш народ, — лишь констатация желания новой жизни. Но ваша страна ещё не сделала ни одного шага вперёд. Вы до сих пор не нашли себя. Вы всё ещё вглядываетесь в прошлое, не в силах отбросить его. Вы гордитесь победами ваших предков... Но ваши предки и их победы — это чужая жизнь, и это НЕ вы. Если вы — «великое государство», — то в чём ваше собственное величие?

— Праздное философствование. Считаете, нам не хватит сил загнать вас в угол? Сегодня...

— Боюсь, вы не поняли! — перебил Гай Кассий. — Мы не «просители» в данной ситуации. Вы до сих пор не поняли, с ЧЕМ имеете дело. И раз уж вы не способны услышать «нет», которое было сказано вам... Тогда мне придётся показать вам кое-что... — неожиданно проговорил чучун чужим голосом. Голос его изменился, став грубее. Он перестал сутулиться, распрямился и зло смотрел на Пауля «сверху вниз» — что-то ещё неуловимо поменялось в нём. Казалось, глазами Гая Кассия теперь смотрело какое-то другое, чужое существо — бесконечно ненавидящее людей.

Пауль привстал со своего стула — ему не понравилось, как изменился вид и поведение его пленника. Телохранители также почуяли неладное и потянулись к оружию.

Резким, едва уловимым движением пленник достал из-под плаща серп — и мгновение спустя тот уже летел в голову Пауля, со свистом рассекая воздух. Однако ещё в самом начале движения один из телохранителей, ожидавший чего-то подобного, кинулся вперёд и успел прикрыть своего командира щитом. Серп громко лязгнул металлом и отлетел куда-то вбок по дуге.

С боков на чучуна бросилось несколько солдат. Несколько стрелков, стоящих с фронта, синхронно вскинули свои арбалеты. Раздался лай команды офицера — и атакующие с боков, повинуясь команде, рассыпались, открывая сектор огня.

Чучун смотрел на стрелков, раскинув руки, словно бы собирался улететь в небо.

— Отставить! — скомандовал Пауль, но было уже поздно. Тяжёлые арбалетные болты, выпущенные в корпус чучуна с близкого расстояния, сбили с ног тщедушное маленькое тело. Его разбитая маска упала на землю.

Далее всё происходило как в замедленной съёмке. Командующий махнул рукой, чтобы все остались на месте, и приблизился к умирающему — тот упал на спину, но сознание пока не покидало его. Тело сотрясали конвульсии. В нём теплились последние искорки жизни. Прежний взгляд вернулся к нему — теперь в нём не было ненависти. Его глаза провожали звёзды.

— Зачем? — тихо спросил Пауль, словно страшась громкой речью разорвать тонкую нить, связывающую Гая Кассия с этим миром. Вне зависимости от результата переговоров, он планировал отпустить чучуна и вовсе не желал ему такого конца.

Тот только едва заметно покачал головой из стороны в сторону. Спустя несколько мгновений он, кажется, перестал различать происходящее. Он испустил дух, не сказав ни слова.

Пауль молча направился к костру в центре лагеря, жестом давая понять телохранителям, что они сейчас не нужны. Пленные около костра расступились, ошарашенные неожиданным соседством. Он сел на корточки и некоторое время смотрел на огонь. Языки пламени танцевали, появляясь и исчезая, — безучастные ко всему...

Глава 5. Встреча

Солдаты принялись собирать тела павших, едва взошло солнце. Их клали друг подле друга, накрывая рогожей. Пленным поручили копать огромную яму. Те выглядели уставшими, в лицах некоторых проглядывало физическое и моральное истощение. Помогать им вызвались несколько солдат. Братская могила была лучшим решением — собрать достаточное количество дров для кремации сейчас не представлялось возможным.

Тем, кто знал убитых, предложили взять оставшиеся после них вещи, имевшие ценность в их глазах. После погребения, занявшего около сорока минут, пока закапывали яму и насыпали небольшой холмик, солдат противника почтили минутой молчания. Они были врагами, но достойно сражались.

Своих павших солдаты Пауля хоронили отдельно. Их было пятеро. Трое погибли во время боя, и двое скончались вскорости от ранений. Несмотря на усилия медиков, спасти удалось не всех.

В могилу рядом с каждым воином клали его любимое оружие — разумеется, если при жизни он не завещал его кому-то из сослуживцев. Из небольших камней в изголовьях могил выложили ступенчатые пирамидки. Каждое такое строение венчал гладкий камень с именем солдата, написанным чёрной краской. У подножья пирамидок были оставлены принадлежащие солдатам шлемы.

На каждой могиле закопали несколько желудей — мешок с желудями присутствовал в обозе специально для таких случаев. Часть из этих желудей прорастут... С годами их ростки станут могучими дубами. Это крепкое дерево являлось традиционным символом Ошмарры наравне с медведем.

Воинские погребения всегда выглядят именно так — не важно, располагаются они на Родине или на чужбине.

* * *

В ночной атаке принимали участие штурмовики и стрелки из четырёх тактических групп подразделения Вольфа Мэйера. Командующий подразделением не участвовал в этой битве. Он находился в другом месте, управляя тактическими группами, действующими юго-восточнее и выполняющими задачи по прикрытию левого фланга, — поэтому Вольф не мог провести своих солдат в последний путь. Это были первые потери текущей кампании, и прощальную речь Пауль пожелал произнести лично.

Солдаты, участвующие в штурме, построились во фронт перед могилами, разделившись на четыре отряда. Пауль постоял около могил, кинув на каждую горсть земли.

Обернувшись к солдатам, он на минуту задумался — он не готовил речь загодя. Наступила тишина. Все смотрели на своего командира.

— Сегодня погибли наши товарищи. Никто из них не желал лежать здесь. Я могу рассказать вам о долге и чести, о служении и жертвенности. И это ненадолго взбодрит вас. Но это будет высокопарная ложь. Пустая болтовня... — последнее слово Пауль произнёс голосом, полным раздражения. — Курт Хаусхофер, Альфред Келлер, Данила Кондратьев, Богдан Колобов и Юрген Беккер предпочли бы оставаться живыми, а не выслушивать пафосные речи и получать посмертные награды. Но все мы солдаты... Скорее всего, мы погибнем так же, как наши товарищи — в бою. И нам суждено лежать в таких же могилах. Вопрос в другом: что мы успеем, пока мы живы? Зачем вы здесь?... — его взгляд прошёл по рядам солдат. — Причина проста. Сегодня в наших силах сделать то, о чём могли только мечтать наши предки. Именно нам суждено «изменить» наш вид.

У нас на родине любят рассказывать про «историческую миссию», которую будто бы должен исполнять наш народ... «И будто бы всё это происходит ради страны...» К чёрту страну!

Какая разница, что через сто лет напишут о нас в учебниках? Мы живём здесь и сейчас, а не через сто лет. И я говорю вам: мы изменим человечество уже при вашей жизни!

Эта победа — маленький шаг вперёд на пути к нашей цели. Мы все: и живые, и мёртвые — выиграли эту битву. Это не наши товарищи «пожертвовали собой» — нет, это мы платим за свои победы ИХ жизнями. Ведь только благодаря им — мы здесь! Наши павшие останутся с нами, как часть нас самих. Мы берём их огонь себе! И после того, как не станет нас, — другие возьмут себе уже НАШ огонь. Сегодня мы живы — и только мы способны сделать всё для выживания друг друга и для достижения нашей общей мечты. Я верю в вас! Арр-р-ай!!

— Арр-р-ай! Арр-р-ай! Арр-р-ай! — раздался гул из двух сотен глоток. Он чувствовал, как солдатами овладевает воодушевление. — «Хорошо... Боевой дух ничуть не менее важен, чем качественное оружие, боевое слаживание или тактическая подготовка. Подобная атмосфера — лучшее, чем можно “проводить” ушедших».

* * *

Три часа спустя армия выступила вперёд, продолжив своё движение на запад. Пленные были освобождены. Тело Гая Кассия положили на носилки, предварительно обернув его чёрной тканью, полагавшейся при погребении офицерам, — и передали пленным. Те смогут доставить его на родину.

* * *

Разведчики докладывали об отсутствии противника на глубине порядка десяти километров. Они двинулись вперёд раньше армии и рассредоточились по местности небольшими группами по три человека, подавая друг другу дымовые сигналы при помощи специальных арбалетных снарядов. Обычный арбалетный болт вставлялся в небольшой цилиндр со специальной смесью — чуть шире и в три раза короче самого болта, фиксируясь на нём специальными накладками. Будучи заряженным в арбалет и подожжённым, такой снаряд начинал выделять дым конкретного цвета и запускался вертикально вверх. Таким образом была возможна коммуникация между отрядами разведывательной сети.

Армия входила на болота.

Темп продвижения походных колонн замедлился, почти остановившись. Солдат сопровождало хлюпанье болотной жижи, какое-то чавканье, лягушачьи трели вдали и приглушённая трескотня стрекоз, охотящихся на комаров. Люди годами не появлялись в этих местах.

Среди болот встречалась иногда твёрдая земля. Порой её островки были достаточно крупными, размером с целое поле. Одно из таких мест выбрали для ночлега передового отряда.

Солнце начинало клониться за горизонт. Оставшиеся полтора часа солдаты обустраивали лагерь и выставляли вокруг него сигнальные растяжки. С завтрашнего утра у инженеров прибавится работы — они приступят к наведению переправ. Также в их задачу входила организация размещения новых логистических баз по всему маршруту движения.

* * *

Около одиннадцати вечера из военного лагеря выскользнул неприметный человек. Он не потревожил растяжки и спокойно обошёл патрули. Уверенность в движениях свидетельствовала, что ему не впервой покидать лагерь подобным образом. Человек следовал выработанной годами привычке: встретившись с неразрешимой проблемой, он искал уединения — насколько тому способствовали обстоятельства. Порой привести свои мысли в тонус поможет только хорошая прогулка...

Человек был одет в униформу снабженца, довольно потрёпанную и без знаков различия. Бирка с именем с правой стороны груди была спорота. Быстрым шагом человек направлялся на север, но спустя полчаса изменил скорость, перейдя на неспешный шаг. Казалось, он шёл наобум, без какой-либо цели. Он не стремился двигаться напролом, обходя болота и слишком густые заросли. Впереди показался холм. «Пожалуй, здесь», — решил он. Сверху холма открывался вид на небольшую полянку, окружённую несколькими высокими деревьями. С деревьев свисали массивные тёмные предметы, разглядеть которые с вершины холма не представлялось возможным.

«Хм. Занятно. Похоже на ритуальное место, — подумал он. — Храм под открытым небом?... Пожалуй, стоит взглянуть».

Пауль — а это был он — начал неспешный спуск. Приближаясь к деревьям, он заметил, что внизу, в невысокой траве, в самом центре импровизированного капища кто-то лежит. Лежащий сложил руки за головой и пребывал в расслабленной позе, глядя на звёзды, — казалось, совершенно не замечая приближения чужака. Присмотревшись, Пауль смог различить на нём форму «добровольного помощника». Он подошёл чуть ближе, как вдруг человек — не меняя при этом ни своей позы, ни своего положения — тихо и отчётливо спросил:

— Вы хотели бы стать кем-то другим?..

— Это первое, что вы хотели бы сказать незнакомцу? — Пауль выглядел озадаченным и помедлил секунд десять. — Нет... думаю, нет. Я — это я. Мне интересна та сторона жизни, к которой я в данный момент принадлежу. Думаю, «я на своём месте».

— Значит, вы тоже способны найти его, — задумчиво произнёс лежащий.

— «Найти ЕГО»?

— Да. Место, называемое «Незримым Градом».

— Боюсь, я не понимаю, что...

— Его способен найти тот, кто ответил так же, как ответили вы.

Он помолчал.

— А вы? Вы хотели бы стать кем-то другим? — Пауля начинал забавлять этот чудак.

— Я? — человек приподнялся на локтях и взглянул на Пауля, немного смутившись. — Нет, что вы... Быть «на моём месте» довольно интересно.

Он сел на корточки и протянул руку, не вставая: — Ратибор.

Пауль помедлил, но ответил на рукопожатие: — Я Клаус, из обозной группы... — он не решился раскрывать свою личность. Стоит представиться настоящим именем — как его собеседник «закроется» в себе, и их общение потеряет былую непринуждённость. Этот человек, скорее всего, не знает его «в лицо» — командование армии и добровольные помощники практически никогда не пересекались.

— Неплохое место для отдыха... — с иронией заметил Пауль. Свисающие на верёвках предметы вблизи оказались длинными деревянными ящиками без крышек, подозрительно похожими на гробы. Он протянул руку и легонько толкнул один «гроб». Тот по инерции стал покачиваться из стороны в сторону.

Бродяга принял прежнее своё положение, уставившись в небо. Он не любил трепать языком, но этот человек не вызывал у него неприязни. Он давно не общался «по душам». К тому же Бродяга чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы быть искренним с незнакомцем:

— Ежедневный монотонный труд утомляет — и морально, и физически. Во вспомогательном лагере сейчас слишком людно. А здесь я могу расслабиться.

— Среди гробов?

— Это... не думаю, что это гробы. ОНИ просто приволокли и наспех сколотили доски из ближайшей деревни. Доски совсем новые — приглядитесь... Они сколочены кое-как, и «гробы» — он хмыкнул — получились довольно нескладные. К тому же, вы стали бы тащить такую кучу гробов в эту глушь?

— Пожалуй, что нет... — Пауль слегка задумался. — Как по-вашему, ОНИ рациональные существа?

— А мы?..

— Мы — не всегда.

— Да уж... Говорят, мы убили переговорщика, — заметил Бродяга. — Это сложно назвать рациональным поступком.

— Ходят слухи, что он набросился на людей.

— Чучуны никогда не нападают на кого-то без веской на то причины.

— Кто знает. Как бы там ни было, это мы вошли на их земли. И это МЫ убили того, кого они к нам прислали. Не важно, что там произошло и как именно всё было — сейчас это никому не интересно... Мы для них — «люди, с которыми не о чём говорить».

— А разве это не так?

Пауль ничего не ответил.

— Давно подписали контракт? — спросил Бродяга, желая поддержать разговор.

— Два года назад. Я продлеваю его уже в седьмой раз, — Пауль импровизировал на ходу. — Помогаю армии, чем могу...

— А я... Похоже, из тех людей, которые сами не знают, чего хотят. Мне показалось уместным записаться в добровольные помощники — здесь ты не связан контрактом, не нужно подчиняться приказам, не нужно воевать. Выполняй порученную работу — и большего от тебя не требуется. К тому же платят раз в сутки. Пусть это и меньше зарплаты военного. Сейчас мне и армии, можно сказать, «по пути»... Чем занимались ДО армии, если не секрет? — спросил Бродяга.

— Держал небольшой магазинчик, торговал всякой мелочью. Это семейное, магазинчик перешёл по наследству. Разорился... — Пауль смущённо пожал плечами. — Если дело касается торговли — я не умею вести дела.

— Сочувствую.

— Не стоит. Просто не моё это. А в армии для меня уже «проторенная дорожка».

— А я из тех, кого называют «искателем и мечтателем». Несколько лет я занимаюсь одним интересным изысканием, но пока ещё не пришёл к каким-то вменяемым результатам. Впрочем, едва ли вам будет интересно...

— Отнюдь. Главное — не то, чем именно ты занимаешься, а то, насколько ты посвящаешь себя делу и насколько веришь в его конечный результат. Остальное не имеет значения. И что же это? Это какие-то физические опыты?

— Скорее, это предмет нематериального свойства. Всё началось с трактата «О Незримом Граде» Альберта Брауна.

— Ах, это... вспомнил! Кажется, сегодня никто в мире уже не верит в реальность описываемых в трактате событий. Хотя в былые времена легенда о «Незримом Граде» вызывала значительный ажиотаж. Некоторые потратили целые состояния на его поиски.

— Трактат «О Незримом Граде» обычно причисляют к эзотерической литературе и размещают на книжных полках где-то между сочинениями по теургии и мэлахийской каббалистике. Однако её в равной степени можно отнести как к исторической оккультной литературе, так и к фантастическим вымыслам. Содержание этой книги не похоже на что-то, известное ДО неё, — и она, судя по всему, является самостоятельным произведением.

— Вы разбираетесь в оккультизме?

— В некоторой степени... У меня имеются познания в этой сфере. Но этот предмет — скорее «упражнение для ума». Он довольно бесполезный в обычной жизни, — Бродяга поднялся с земли и расправил плечи. — Интерес в нём вызывает не столько его прикладное применение, сколько его история. Человечество всегда мечтало общаться с богами, заглянуть за грань бытия. По крайней мере, это было важно для людей, обладающих эзотерическим мышлением. Для людей с мышлением служащего, воина или торговца всё это чуждо. Они не способны оценить прелесть лежащего за гранью размеренного и предсказуемого мирка. Вся дошедшая до нас оккультная литература — по большой части — мусор. Но это свидетельства попыток человека «практиковать», вести собственные исследования и общаться с «потусторонним» без посредников в лице церковных конфессий.

— Люди сами придумывают себе богов — по своему образу и подобию... — заметил Пауль. — Так легче жить... Мы сами сочинили себе Рай и Ад, страшась умирать. Мы сами убедили себя, что всё известно, и там, «наверху», для каждого из нас есть какой-то «план».

— Как-то так... Но всё ли «потустороннее» — исключительно плод фантазии человека?

— Мы многого не знаем, — резко произнёс Пауль. — Наука описывает лишь малую часть существующего мира. Но научные методы действенны всегда! Всё происходящее — в том числе и то, что вы упомянули — укладывается в логику и подчиняется физическим законам. Везде есть свои закономерности, причинно-следственные связи. Нужно только увидеть их... «Прочитать...»

— И в этом заключается главная сложность. «Увидеть... Увидеть и прочитать». Да-да. Вы правы... Признаться, за свою жизнь я никогда не сталкивался ни с чем потусторонним. Всё, что казалось таковым, на поверку оказывалось обманом. Мы суеверны и склонны бояться нелепых вещей, — Бродяга кивнул в сторону «гробов». — Нами легко манипулировать, просто потому, что страх затмевает наше сознание, и под его воздействием мы не замечаем действительно важных вещей. Можно даже сказать, что наш страх мешает нам быть искренними...

Пауль ничего не ответил. Минуту или две они стояли молча, слушая ветер.

— Однако же, время позднее... — заметил Пауль. — Думаю, мне пора. Вероятно, у нас ещё будет возможность поболтать.

Бродяга кивнул.

Пауль направлялся обратно, напевая про себя какую-то задорную песенку... Этот человек, Ратибор, движим какой-то скрытой целью, которую он сам не может ни выразить, ни понять. Странно... Он словно бы видит что-то за пределами этого мира.

Пауль чувствовал удовлетворение. Кажется, он только что нашёл координатора для «Спецгруппы по особым делам».

Глава 6. Спецгруппа

Под полотняный навес, где плотничал Бродяга, заглянула нечёсаная голова его бригадира:

— Ратибор! Тебя вызывают.

Он ткнул пальцем в небо. «Наверх!» Лицо бригадира было отмечено недовольством:

— На сегодня свободен. Вот пропуск. Предъявишь на входе в лагерь — тебя проводят, куда следует. Приказано прибыть через два часа.

— А что им нужно?

— Не представляю.

Шла середина рабочего дня. Солнце палило немилосердно. Бродяга отложил в сторону плотницкий топорик, использующийся для заточки колышков, и утёр пот со лба. Руки устали, а спина порядочно ныла. «Так даже лучше, — решил Бродяга. — Пройтись мне явно не помешает».

Как правило, дела добровольных помощников «утрясали» их бригадиры. Бродяга ощущал беспокойство. «Что может понадобиться военным?» То, что его вызвали, а не задержали, означало беседу. Но когда тебя вызывают «для беседы» без явной на то причины — добра не жди.

* * *

По пути в военный лагерь Ратибор наткнулся на сидящего на земле птенца. Увидев человека, тот не пытался взлететь или убежать, а только отодвинулся. Галчонок или воронёнок — Бродяга не разбирался в птицах. Его правая лапа была вывернута под неестественным углом. Видимо, птенец выпал из гнезда — вчера был сильный ветер...

Так и не научившись летать, этот галчонок погибнет, и очень скоро. Таковы обстоятельства. Жизнь не обязана быть справедливой. Она вообще никому ничего не обязана. Бродяга знал это. Как знал и то, что иногда в наших силах сделать её чуточку справедливее. Работа добровольного помощника с её кочевым образом жизни и перегрузками не предполагала заботу о живом существе.

«Сторонники переселения душ, пожалуй, утверждали бы, что галчонок сейчас отрабатывает “карму из прошлых жизней”, — подумал Бродяга. — Мозг стремится рационализировать происходящее и выдаёт нам сомнительную причинно-следственную связь, за которую мы хватаемся, как утопающий за соломинку. Мы пытаемся “понять” этот мир... В этой особенности разума скрыты одновременно как наша сила, так и наш источник страданий...»

* * *

Военный лагерь передового отряда нельзя было назвать ни большим, ни шумным. Солдаты проверили пропуск, один из них махнул рукой, приглашая следовать за ним. Через пару минут они остановились около длинной серо-зелёной палатки, у входа в которую скучали двое военных. Сопровождающий подошёл к одному из них, что-то тихо проговорил и кивнул на Бродягу.

— Ждите. Вас пригласят.

Бродяга немного постоял перед входом, после чего расположился с той стороны, где была тень. Снимая рюкзак, он расслышал обрывки разговора, доносившегося изнутри. Приглушённые голоса, казалось, о чём-то спорили:

— ...только Вальтер до сих пор верит, что мы спасаем людей! — проговорил раздражённый женский голос.

— А что такого? — парировал мужчина, вероятно, тот самый «Вальтер».

— Кого, по-твоему, мы только что разбили? Там не было ни одного чучуна, исключая переговорщика.

— Солдат противника.

— Людей, дубина! Людей!

— А как нам следовало поступить с противником? — искренне недоумевал невидимый собеседник.

— А я откуда знаю? Я говорю о пропаганде. Нам говорят: мы здесь, чтобы СПАСТИ людей.

— А мы что делаем?

— А-а... — раздражённо протянула женщина.

— Завязывайте с этим, — вклинился в беседу другой мужской голос, тихий и вкрадчивый. — Вы забыли, где мы находимся? Если кто-то услышит, проблем не оберётесь. Наживём себе неприятности — и не посмотрят, что мы гражданские...

— М-да-а... Эта военная кампания, пожалуй, самая необычная из всех, что я видел, — проговорил первый мужчина. — Мы никогда не противостояли чучунам... Я имею в виду изменившихся чучун. Тех, кем они стали при новом матриархе. Кажется, они не горят желанием сражаться...

— Давно ожидаете? Мы немного задержались, — вдруг раздался знакомый голос.

Бродяга вздрогнул от неожиданности. Заслушавшись, он перестал обращать внимание на происходящее. Неподалёку стояли двое в военной форме. Темнокожий уроженец Мэлахии с приятными чертами лица и... его новый знакомый — в берете с серебряным медведем и надписью «Paul» на бирке с именем.

Пауль махнул призывным жестом, указывая на вход. Бродяга поднял с земли рюкзак, закинул его за плечи и последовал приглашению.

Как только глаза адаптировались к полутьме, он смог различить троих в гражданской одежде. Худой невысокий мужчина в круглых очках и с аккуратно подстриженной бородкой расположился около входа. В центре стоял раскладной столик, за которым устроилась молодая рыжеволосая девушка. Перед ней лежало несколько альбомов — наброски местности, заметки о подземном городе, схематические изображения его обитателей. Неопределённого возраста крепкий мужчина с развитой мускулатурой развалился на стуле, сцепив руки за головой. Бродяге бросилось в глаза, что на рукавах троицы были чёрные повязки со странным символом. Завидев Пауля, присутствующие встали.

— Докладывайте. Как продвигается работа?

— Мы провели психологические тесты свидетелей. Они не показали никаких отклонений. К сожалению, у нас пока нет рабочих гипотез. Полагаю, оправданий вы не потерпите? — голос девушки был отмечен смущением.

— Не потерплю. Но эффективность вашей работы зависит также и от меня. Вы — тот инструмент, который мне только предстоит «настроить». Для этого мы и собрались.

Он повернулся к гостю.

— В нашу первую встречу вы сказали, что «помогаете армии». Иронично... — заметил Бродяга.

— Но ведь правдиво? — Пауль улыбнулся.

— И как там ваш магазинчик? — в голосе Бродяги прозвучало ехидство. Он уже понял, кто является его собеседником. Он шутил, подбадривая себя, но внутри разливался холодок. Шутки с командующим армией могли плохо закончиться.

— Магазинчик шефа в полном порядке. «Ненужные вещи Питера Ганна», может, слышали о таком? — проговорил невысокий мужчина с бородкой. — В своё время его семья вкладывала деньги в различные активы, и это один из них. Управляющий неплохо справляется.

— Ближе к делу, — прервал его Пауль, смерив Бродягу испытывающим взглядом. — У нас есть работа, которая вам подходит.

— Чем я могу быть полезен вашей структуре? Сказать по правде, государство я недолюбливаю. Как по мне, любить его особо и не за что. Но это мои проблемы. В конце концов, государство мне ничего не должно, — он приготовился увидеть снисхождение в глазах окружающих, но его не было. — Я не военный. Признаться, я ненавижу войну... Не приемлю её как метод.

— Наша работа подходит вам, — повторил Пауль голосом, не терпящим возражений. — Она не потребует от вас военной квалификации. Нам нужен... консультант. В той сфере, в которой вы разбираетесь. Перед вами, — он указал на присутствующих, — сотрудники так называемой «Спецгруппы по особым делам». Это гражданские специалисты, подчинённые лично мне. Их целью является анализ и систематизация информации по всем «необычным» — он выделил это слово — происшествиям. Наш противник — не люди. Мы не знаем, с чем можем столкнуться. Чучуны не выглядят опасными. И тем не менее нельзя их недооценивать. Слишком многое поставлено на карту: от этой военной кампании зависит будущее людей всей нашей страны. Считайте, что вы спасаете их. И вы действительно спасёте многие жизни — конечно, если от вас будет толк...

Пауль жестом указал на своего темнокожего спутника:

— Это Адам. Мой адъютант. Если вам что-то понадобится, обращай |(тесь к нему.

Тот протянул руку, Бродяга почувствовал «железное» рукопожатие.

— Всё же не думаю, что подойду вам, — Бродяга выглядел смущённым и немного растерянным. — Меня нельзя назвать успешным человеком. Да и в своём деле я, можно сказать, дилетант...

— Меня не интересуют ваши успехи, — обрубил Пауль. — На эту работу мне нужен человек с вашим мышлением. В жизни всегда так: «мы выбираем — нас выбирают».

— Я... предпочитаю работать сам. Мне трудно контактировать с людьми.

Пауль пожал плечами. — Вам просто не попадалась хорошая команда. Но вы всё ещё не верите мне, — Пауль внимательно смотрел на Бродягу. — Хорошо. Проведём эксперимент. Адам!

Адъютант кивнул.

— Сейчас я задам один вопрос. И каждый честно ответит на него. Поговорим… ну, скажем... о некромантии.

Пауль вытащил из нагрудного кармана бумажку, быстро написал на ней что-то и сложил её пополам.

— Здесь верный ответ. Адам, вы допускаете существование некромантии?

— Как в страшных сказках? Зомби? Скелеты встают из могил и всё такое? Нет, господин капитан. Не допускаю. Это забавно, но не серьёзно.

— Ратибор, что думаете вы? Говорите прямо, не стесняйтесь.

— Ну, в нашем мире нет ничего подобного. Обычно нет, — Бродяга взял небольшую паузу. — Достоверных данных, что человечество сталкивалось с проявлениями некромантии, не существует. Вообще «некро-мантия», — он произнёс два слова раздельно, — буквально переводится как «гадание по мертвечине». Что-то сродни предсказанию по полёту птиц или гаданию на кофейной гуще. Только используют здесь не кофе, а мёртвые останки. Это мантика, прорицание, которое не имеет ни малейшего отношения к воскрешению нежити. Я считаю мантику ерундой, но «ожившие трупы» — это ещё нелепее... Как минимум, это физически невозможно. Например, трупное окоченение не позволит зомби даже встать. Не говоря уже о том, что неработающие мышцы не способны двигать кости, а омертвевший мозг не способен отдавать команды мышцам. Но если предположить, что существует некий фактор, способный снять трупное окоченение и размягчить ткани, если предположить, что команды телу будут поступать не из мозга, а мышцы сохранят свою работоспособность — тогда существование некромантии можно допустить. Как гипотезу...

Бродяга неожиданно для себя оказался словоохотлив. Ему нравились подобные темы. К тому же хотелось произвести впечатление на девушку.

— Слыхал, на отдалённых южных островах в былые времена практиковали «зомбирование». Воля шамана подчиняла живых людей, превращая их в марионеток. Но эти марионетки жили недолго. И после смерти они не воскресали. Они... были... — Бродяга помедлил, подбирая нужное слово, — они были одноразовые.

— А что вы скажете о восставших скелетах? — уточнил Пауль.

— Их кости должно что-то скреплять. Что-то должно приводить их в движение. Какая-то нематериальная сила. Вроде полтергейста из тех же сказок. Но если такая сила существует, то зачем ей именно скелет? Эта сила способна взаимодействовать с любым предметом. Абсолютно любым. Хотя... Разве что эта сила имеет отношение именно к смерти. Какие-то «элементали смерти», имеющие волновую природу. Они, вероятно, были бы способны взаимодействовать исключительно с тем, что некогда было живым. И ни с чем другим. Любой сподручный предмет им не подойдёт — нужны именно останки.

Пауль развернул бумажку:

«Существование некромантии невозможно. Если не вскрылись дополнительные факторы, свидетельствующие в её пользу».

— Ваш ответ лишь подтверждает моё решение. Ваши сознания работают на... на разных частотах. Именно поэтому, Адам, — он посмотрел на своего подчинённого, — мой адъютант, а не координатор «Спецгруппы». — Адам, ваш ответ верный. Но он неполон.

— Так точно, господин капитан, — ни капли не смутился тот.

Пауль взял со стола девушки верхний листок, повертел его в руках и передал Бродяге. На нём оказались наброски чучун без масок. Они были шутливыми, схематичными, но Бродяга отметил качество рисунка.

— Адам — практичный человек, — заметил Пауль. — В военной сфере он даст фору любому из вас. Стать моим адъютантом не так-то просто. Этот человек даже способен заменить меня на поле боя и при необходимости командовать армией. Но перед нами не обычный противник. Идёт серьёзная игра, ставка в которой — наши жизни и жизни наших людей. С привычными военными угрозами проблем не возникнет. Но ожидают ли нас исключительно «привычные» военные угрозы? Я полагаю, каждый из нас должен выполнять ту работу, с которой справляется наилучшим образом. Мы не можем проиграть эту войну из-за нашей беспечности и гордыни. Координатор Спецгруппы — вот то звено, которого всем нам недоставало, — Пауль взял со стола кружку, зачерпнул воды в стоящей у входа стальной бочке и сделал пару глотков. — Он должен отличаться вниманием к деталям и способностью допускать любую — я подчёркиваю, абсолютно любую — гипотезу с её последующей проверкой.

— Знакомьтесь и приступайте к работе, — проговорил он, возвращая кружку на место. — Ваша задача — анализировать входящую информацию, делать выводы и докладывать мне. Завтра в семь жду ваш отчёт о положении дел.

Заметив неуверенность Бродяги, Пауль добавил:

— Не упустите свой шанс. Ваше новое положение поможет вам приблизиться к вашей мечте. Вы будете сожалеть всю жизнь, если сейчас уйдёте.

В палатку проник яркий солнечный свет — Адам приподнял полог перед командиром. Бродяга остался на своём месте, потупив глаза на землю и не зная, как ему поступить.

— Он всегда такой, — рыжая протянула руку. — Я Грайс. «Этот дьявол смог подобрать “ключик” к каждому из нас», — добавила она тихо. — «Правда, тогда его вопросы были другими. Будем на ты?»

— Ратибор. Не против, — Бродяга всё ещё чувствовал себя неуверенно. — В последней его фразе кроется двойной смысл: «вы будете сожалеть всю жизнь...» Или...

— Пауль никогда не угрожает людям, — констатировал здоровяк. — Ему это ни к чему. Я Вальтер.

Его рукопожатие оказалось бережным и совсем не походило на «стальные тиски» Адама.

— Просто покажи, что умеешь, — посоветовал он.

— И что мне делать?

— Да, собственно, что угодно, — глубокомысленно произнёс мужчина с бородкой. — Каминский. Сработаемся... Перекусим или сразу к делу? Как вы относитесь к призракам?

— Командир считает, что мы в тупике, — заметил Вальтер. — Это недалеко от истины.

— Мы просто не знаем, куда двигаться. Как будто с призраками легко иметь дело... — устало отметила Грайс.

— А никто никогда и не имел с ними дела. Однако у нас есть факты. Нам нужно просто их верно интерпретировать, — произнёс Каминский.

— А шеф умеет находить нужные слова, — Грайс вертела в руках узкий стальной нож для резки бумаги, не иначе как желая похвастаться незаурядной мелкой моторикой. — Каким образом он смог уговорить вас участвовать во всём этом? Вы же серьёзный учёный!

— Пауль пообещал мне свой мозг для опытов.

— Чего-о?! — от неожиданности рыжая выронила нож. Тот с глухим звоном упал куда-то под стол.

— Я серьёзно. После своей смерти, разумеется. И я не смог устоять. Дело всей моей жизни — изучение влияния власти на человеческий мозг. Как показывают исследования, концентрация большой власти и длительное пребывание в роли лидера сроком примерно от десяти лет травмирует мозг. Точнее, воздействует на него подобно мозговой травме. Однако Пауль, кажется, как-то справляется с этим фатальным ограничением.

Атмосфера сложилась неплохая. Бродяга и не заметил, как постепенно «оттаял». Они засиделись допоздна, листали документы по случаю Эриха Кауфмана и болтали обо всём. Былое напряжение куда-то ушло.

* * *

По дороге в штабную палатку Пауль заметил задумчивость своего адъютанта:

— Адам, вас что-то беспокоит?

— Господин капитан, разрешите задать вопрос.

— Задавайте.

— Этот Ратибор не выглядит ответственным человеком. Отнесётся ли он серьёзно к своей работе?

— В обычной ситуации он был бы совершенно бесполезен. Но, получив ресурсы, людей и, — Пауль едва заметно улыбнулся, — наше одобрение, он будет очень стараться. Если сейчас он «ничего не покажет», ему придётся расписаться в собственной бездарности. Причём в деле, которое он любит всем сердцем. Не перед нами — перед самим собой. Я полагаю, этого не случится...

* * *

На рассвете патруль обнаружил кое-что странное. Находясь в нескольких километрах от лагеря, солдаты наткнулись на необычное создание. Вначале они приняли его за одну из местных лягушек. На листе кувшинки сидело нечто...

Краем глаза его и правда можно было бы принять за лягушку. Размеры, форма и движения — всё как у обычных лягушек.

Существо не вызывало беспокойства у окрестных земноводных. Они явно принимали его за своего. Некоторые лягушки устроились совсем рядом.

Тварь сидела тихо и неподвижно. Часть её тела казалась сплетённой из корней, часть переливалась в тусклом свете рассветного солнца чёрным, как мокрый ил. Мутные глаза её, казалось, были слепыми. Изредка она производила конвульсивные движения, словно пыталась поймать муху отсутствующим языком.

— Смотрите! Что это?! — тихо спросил один из разведчиков.

— Где?

— Вон там, на десять часов! — разведчик указал направление.

— Обычная ля... что это за мерзость?!

— Берг, ты сможешь попасть в него?

Тот молча взвёл арбалет.

Болт разрезал лист кувшинки и ударил по воде в нескольких сантиметрах от странной лягушки. Маленький монстр повернулся к людям и недовольно квакнул. Хотя издаваемый им звук скорее походил на скрежет костей и лёгкое гудение, чем на естественные звуки его соседок. Секундой позже существо шлёпнулось в воду и поплыло, совсем как обычная лягушка. Ещё через мгновение оно ушло на дно, подняв облако ила.

— Эй, Берг! Оно отправилось за твоей стрелой. Сейчас принесёт её и превратится в прекрасную принцессу, — пошутил один из разведчиков.

— Оно превратится в то, что тебя сожрёт! — машинально пробормотал Берг. — «А потом придёт и за всеми нами... Готов поклясться, у этой лягушки мёртвые глаза! Я не знаю, каким образом она видит, но эта мерзкая тварь несомненно ориентируется в пространстве. Мы должны сообщить командованию».

Никто не заметил странное угловатое существо, что издалека можно было бы принять за утку, нелепо перебирающую крыльями высоко в небе.

Глава 7. Они смотрят!

По песку тянулась длинная цепочка следов. Человек с трудом преодолевал ветер. Шарф — неизменная часть одежды кочевника — закрывал нижнюю часть лица. Полоска из гибкого стекла надёжно защищала глаза.

Шаг. Ещё шаг. Ещё... Сил почти не осталось.

Пейзаж не отличался разнообразием: песок до самого горизонта, редкие камни, скудная пустынная растительность. Ни одной живой души на многие километры. Заходящее солнце раскрашивало дюны оранжевым и красным. Ветер усиливался. Кажется, скоро начнётся буря. Лучше залечь в песок, завернувшись в плащ-накидку. Переждать. Сохранить те крохи сил, что ещё остались.

Но цель где-то совсем близко...

Человек правильно рассчитал силы. Справа мелькнуло пятно. Приблизившись, он смог различить небольшую ступенчатую пирамиду. Место упокоения кого-то из мэлахийской знати.

«Наконец-то! Успел до темноты...»

Лицо мужчины озарила улыбка: пустыня не прощает ошибок. Но сегодня пустынные духи на его стороне.

Он направился к восточной стене. Перед ней простиралась небольшая площадка, мощённая каменными плитами, проступавшими из песка. На некотором отдалении возвышались головы гигантских каменных статуй — одна голова лежала на боку, уставившись на гробницу; другая взирала в небо. Приблизившись к стене, человек увидел отверстие — круглое, диаметром сантиметров в тридцать. Дыра выглядела свежей, по-видимому, её прорубили совсем недавно. Он извлёк из-под плаща узкий кожаный тубус и сунул его в дыру. Тубус растворился во тьме, с глухим звуком упав на пол.

Его работа была выполнена.

Пожалуй, стоит задержаться здесь ненадолго. Отдышаться, утолить жажду. Он присел на одну из каменных плит и прислонился к стене.

Прошло около десяти минут. Изнутри послышались тихие, едва уловимые звуки — шарканье, постукивание... или... царапанье? Кто-то неспешно приближался к отверстию. Быть может, просто разыгралось воображение? Последовал лёгкий хлопок — это открылась крышка тубуса… Там кто-то есть! Человек вскочил на ноги.

В дыре виднелась лишь темнота... Оттуда не доносилось ни звука.

Стоит зажечь факел, попытаться протиснуть его сквозь щель! Увидеть...

Он вспомнил, как работодатель предупреждал его насчёт излишнего любопытства: «Сделаешь дело и сразу возвращайся! Потревожишь покой гробницы — и нам не будет спасения…» Древняя статуя безучастно взирала издалека. Человек зашагал прочь. Он не решился искушать судьбу. Вскоре гробница пропала из виду.

Через час окончательно стемнело. Человек остановился в нижней части бархана. Разложил палатку. Здесь он и останется на ночь... Ветер снаружи убаюкивал — в нём чудился шёпот пустынных духов.

Воображение будоражили фантазии о сокровищах. Здешние могильники опустошались сразу после того, как их хозяева обретали последний покой. Воров не останавливали ни хитроумные ловушки, ни суеверия. Но он готов биться об заклад, что ТА гробница была нетронутой. И этому есть «причина»! Им овладел лёгкий, почти безотчётный страх. Разум не находил объяснений происходящего. Кто прочитал послание? Контрабандисты? Но почему так далеко в пустыне? Ожившие мумии? Едва ли они умеют читать. Мысль об этих шагах была неприятна.

Если бы ему открылась правда о личности адресата, он не сомкнул бы глаз этой ночью. Впрочем, скорее всего, он был бы уже мёртв. Обитатели древних гробниц не любят, когда люди суют нос в их дела.

* * *

Тот, кому предназначалось послание, стоял и смотрел.

Он смотрел на стену гробницы, но вместо выписанной сцены охоты — древние художники были незаурядными мастерами своего дела — видел совсем другое. Переливающиеся голубые нити.

Существо зажгло спичку. Самую обыкновенную спичку. По мере надобности оно пользовалось человеческими вещами. Огонь поглотил послание. Существо прошептало в пустоту:

— Ты по-прежнему отрицаешь очевидное... К чему этот rico’n ceton? Зачем нам чужая мудрость? Сосуды, в которых хранилась мудрость, — разбиты. Мудрость без своих сосудов превращается в грязь.

Существо задумалось:

— Что ж. Мне даже любопытно твоё проявление Ка́ма Ра́йя. Некоторые проявления Кама Райя отвратительны, они должны исчезнуть. Но это точно не ты! Тебе не обмануть жизнь. Очень скоро ты встретишь собственных демонов. Я буду ждать этого... Я никуда не тороплюсь.

* * *

Весть о странной жабе застала Спецгруппу за завтраком. Материал уже был у них в руках, хотя со свидетелями всё ещё работали дознаватели. Грайс энергично рисовала, склонившись над альбомным листом. Каминский доедал галету из сухпайка: «Скорее всего, имеют место естественные мутации. Местная фауна не настолько изучена, чтобы исключать такую возможность», — процитировал он первичный отчёт.

— Мы наткнулись на одну, но кто знает, сколько ещё этих существ рыщет поблизости? Если они способны переносить заразу... — Вальтер нахмурился. Он не любил земноводных.

— А откуда мы берём воду? — вклинился Бродяга.

— Из местных источников, — ответил Вальтер. — В паре километров отсюда есть несколько небольших поселений. Одно из них мы используем для снабжения. В остальные солдаты не входили. Командование не хочет попусту тревожить гражданских. По данным разведчиков, противника поблизости нет. Думаю, неплохо бы нанести визит местным. Порасспросить… Может, кто что видел. Если заражённые жабы чучун отравят колодцы, у нас начнутся серьёзные проблемы.

— Но в этом случае местные тоже пострадают, — заметила Грайс.

— Нам неизвестно их истинное отношение к людям, — возразил Вальтер. — Их суть может быть бесконечно далёкой от той доброжелательной маски, к которой мы все привыкли.

Грайс показала свой рисунок. На нём угадывалась схематическая жаба, кусающая солдата за ногу. Лицо солдата было перекошено, а глаза комично таращились.

— Выбрось это. Если Пауль увидит... — Каминский встал из-за стола. — В любом случае нам следует изучить место. Сейчас узнаем координаты и отправляемся. Кто со мной?

— Я думаю, следует изложить Паулю наши опасения, — сказала девушка.

— Ну что? — Каминский обернулся у выхода. — Есть любители лягушачьих лапок?

— Я пойду, — Бродяга поднялся.

— А я к Паулю с докладом, — Грайс скомкала рисунок и выбросила в мешок для мусора.

* * *

По дороге Каминский свернул в одну из палаток и через пару минут показался оттуда в компании трёх солдат.

— По инструкции нам полагается сопровождение.

Они зашли к дознавателям за свидетелем, который должен был отправиться с ними.

Путь занял около сорока минут. Свидетель указывал направление, за ним следовали двое солдат, затем Бродяга с Каминским, замыкал колонну ещё один солдат.

Указанное место было совсем обычным. Непримечательным. Заурядное болотце. Довольно длинное. Поросший травой пологий берег, ивовые кусты, мутная, покрытая ряской вода. Что они могли найти здесь?

Каминский взял пробы грунта и воды. Они погрузили длинную жердь в болото, в том пятачке, в котором ушла на дно странная жаба.

Никакого эффекта.

Они ходили вдоль кромки воды, шарили в зарослях.

Ничего.

— С сетями походить, что ли? Нужно организовать здесь наблюдательный пост. Лишним он точно не будет, — Каминский не выглядел разочарованным отсутствием результата. — Я думаю, неплохо бы наведаться к местным. Быть может, они видели что-то необычное в последнее время.

— И много их здесь?

— Не особо. Поблизости есть угольное месторождение. Здешние пласты залегают близко к поверхности. Уголь добывают открытым способом. Раньше люди не жили здесь постоянно. Сюда приезжали сезонные работники, ну и те, кто их обеспечивал. Привозили еду, лекарства. Алкоголь. И тому подобное. Вначале работали вахтовым методом. Потом часть из них попробовала укорениться. Обжились. Живущие здесь сегодня — потомки тех людей.

— Думаю, им сейчас нелегко.

— Местная власть не интересуется ими. Чучунам не нужно столько угля. Как они живут здесь — бог весть.

* * *

Через час они вышли к каким-то покосившимся лачугам, похожим на бараки. Часть из них была крайне запущена. Заборы, или, по-местному, «тыны», были не везде. Окна и двери многих домов были заколочены.

— И зачем вообще люди селятся в подобных местах? — задумчиво проговорил Бродяга.

— В своё время местные неплохо зарабатывали, — пожал плечами Каминский. — После того как наше государство изменилось и отказалось от части своих территориальных приобретений, дела пошли на спад. Сейчас война. Уверен, у них проблемы даже с самым необходимым. Возить сюда товары стало слишком опасно.

Из-за тына выглянула лохматая голова.

— Здравствуйте! — Каминский приветственно поднял руку. — Где я могу найти председателя?

Голова спряталась за тын.

Тишина.

— Ладно, — Каминский повернулся к Бродяге. — Они называют своего старосту «председателем». Здесь не особо приветствуют чужаков.

На грядках торчали картофельные кусты, а по тынам и стенам плелись огурцы. Земля имела рыжеватый оттенок, видимо, из-за значительной примеси глины в почве. Приличествующие сельской местности звуки отсутствовали — видимо, живности никто не держал. Не было слышно даже собак.

В дверях крайней хаты — её окна были маленькими, с мутными стёклами — показалась старая женщина. При виде военных лицо её прояснилось, она неожиданно резво рванула обратно в хату. Через пару мгновений она появилась вновь, торжественно держа полотнище старого имперского флага. Флаг был без древка. Она несла его на руках, аккуратно и нежно, словно младенца.

— Нет, бабушка, — заметил сопровождающий их солдат. — Ты опоздала с этим на пару десятков лет. У нас сейчас другая страна.

Женщина никак не отреагировала на его замечание. Она тихо шептала что-то себе под нос. Кажется, в её глазах проступили слёзы.

— Мы знаем, знаем, что вы нас ждали. Сейчас мы здесь. Всё будет хорошо, — произнёс Каминский громко, а затем сказал спутникам: — Идём.

Они двинулись дальше.

Редкие местные, медлительные и апатичные, бледными тенями маячили на своих участках. Ветерок качал тощие деревья, играл песком на дороге.

— Как думаешь, зачем мы воюем? — спросил Бродяга у Каминского.

— А зачем любим? — тот выглядел озадаченным. — Инстинкты первичны. Инстинкт разрушения не менее присущ человеческой природе, чем инстинкт любви. Наши инстинкты всегда берут верх над логикой, над культурой, даже над тем, что мы привыкли называть честью и достоинством. Разум не может сопротивляться инстинктам, инстинкты сильнее.

— Инстинкты сильнее, потому что люди не думают головой, — Бродяга не собирался сдаваться.

— Если бы люди слишком часто думали головой, многих из нас вообще не было бы на этом свете... Ты понимаешь, о чём я.

— По-твоему, война присуща человеческой природе?

— Скорее, социуму. Стае. Люди сбиваются в стаи. Некоторые стаи не могут жить без войны. А некоторые вожаки без войны не умеют править.

— Сознание людей развивается.

— Сознание людей определяют учебники. И нормы, принятые внутри социума.

— Но его можно расширить. Расширять, смотреть под другим углом. Мы же не безвольные куклы, обречённые следовать...

Он хотел сказать ещё что-то. Однако их внимание привлёк поселянин, стоявший около забора и приветствовавший их белозубой — неожиданно белозубой — улыбкой.

Он был среднего роста, очень худой и лысый. Кажется, его совершенно не смущали военные.

— Я слышал, вы беседовали о расширении сознания... — он слегка заикался. — Друзья, советую! Я вам такую вещь сейчас посоветую! Мухораммы! Это особый вид мухомора, — он поднял палец вверх, — который произрастает только у нас. Отличная штука! Вы таких нигде не найдёте! Их запрещают. Власти уничтожают их. Правительство желает держать народ в неведении! А я расскажу вам, как сделать отвар...

Бродяга скривился:

— Едва ли «вещества» способствуют...

— Способствуют! Конечно способствуют! — глаза поселянина лихорадочно блестели. — Пара «сеансов» с гри́бом, и вам придут ответы на все ваши вопросы!

— Мы не в самых лучших отношениях с грибом, — Каминский протёр очки.

— В том-то всё и дело! С грибом вы ТАКОЕ увидите! Без гриба вам ничего не понять...

— Спасибо. Нам это не интересно.

Наконец пришли к центру поселения. На одной из хат виднелась табличка «Председатель».

Каминский поднялся по ступенькам и постучал в дверь металлическим язычком.

— Хозяева!

Громкий лязг огласил окрестности. Дверь скрипнула, в проходе показался мужчина лет пятидесяти. На голове топорщилась редкая седая шевелюра. Взгляд его казался уставшим, но не раздражённым.

— Вы председатель?

— Ну, я.

— Нас послало командование. Мы должны проверить колодец.

— Колодезь-то? А чего его проверять? Ваши два дня назад набирали воду. Сейчас направо, до развилки, и за третьей хатой сразу увидите.

— Мы осмотрим.

Председатель равнодушно махнул рукой.

Колодец нашли сразу. Вода — скверная, с металлическим привкусом и запахом тины.

— Тьху, — Бродяга поморщился. — Разве мы ЭТО пьём? Гадость! Такую воду и ядовитые жабы испортить не способны.

Каминский наполнил пробирку.

— Мы бросаем в воду особые таблетки. Обеззараживают, очищают, немного улучшают вкус. Потом кипятим.

К колодцу ковылял дед с пустыми вёдрами.

— Дядьку, не видели вокруг чего необычного? Странных зверей? Растений? Может, ходит кто чужой? Смотрит? — Бродяга заглянул в пустое ведро. Внутри была ржавчина. От деда ощутимо несло спиртным.

— ОНИ СМОТРЯТ! Их костры вспыхивают и гаснут в ночи! Они СМОТРЯТ сквозь тьму! Они смотрят на вас прямо сейчас!

— Ох. Идём, — Бродяга понял, что продолжать этот разговор бессмысленно.

— Осторожнее, не свалитесь в колодец, — добавил он, уходя.

Солдаты заулыбались. Дед, видимо, начал опохмеляться с утра и до сих пор ещё не закончил.

Возвращались той же дорогой.

Грибной человек всё ещё стоял около тына:

— Эй, служивые! Водицы налить? Жарко же.

— Спасибо, не надо. Лучше уж молока от бешеной коровы, — вполголоса сказал Каминский Бродяге. — Представляю, что у него за «водица».

— А давайте! — Бродяга не подал виду, что расслышал предупреждение.

Грибной человек расцвёл, словно получил дорогой подарок. Тихо напевая что-то себе под нос, он направился в хату и через несколько минут вынес оттуда металлическую кружку с водой.

— В погребе бочка. Вот, нацедил...

Вода была прозрачной, от неё приятно веяло холодком.

Каминский нахмурился.

— Не думаю, что это хорошая идея. Смотри, поплохеет...

— Нормально. На вид получше, чем та, колодезная.

Бродяга пригубил кружку.

— Получше, она-то, конечно, получше... — зачастил грибной человек.

Бродяга сделал маленький глоток.

— Отличная вода! Слушай, очень вкусная.

Он пил, не отрываясь.

— Рекомендую, — он протянул кружку Каминскому.

— Я пас. Пить что-то перехотелось.

— Откуда это? Здесь же сплошные болота. Ни речки, ничего. И колодезь вонючий, — спросил Бродяга.

— Это не просто вода! Она для настойки! Издалека ношу. Вода должна быть самого, — он поднял палец вверх, — самого высшего качества! Из плохонькой воды и настойка будет ни к чёрту... Эффект не тот! В двух днях пути ручей имеется. К нему хожу. А другим я не кажу. Эта вода сама подходяща. А прошлого разу вода стала чистой-чистой. Как слеза! С неё и настойка лучше становится. И так пить...

— Вода, говорите, чище стала, — заинтересовался Каминский. — А не покажете нам, где тот ручей?

— Не. Я вас туда не поведу! Далече…

Каминский достал пробирку.

— Так-с. Поглядим-посмотрим... — он отдал кружку хозяину. — Мы к вам ещё зайдём, вероятно. Никуда не уходите. Возможно, вы нам понадобитесь.

Пробирка отправилась в специальный контейнер.

* * *

Обратно шли молча. Вечерело. Бродягу околдовали покрытые дымкой бесконечные древние болота. «Ждущие… Ждущие чего-то» — от этой мысли ему стало не по себе.

Он обратил внимание на кружащую маленькую птичку. Он не мог рассмотреть, но почему-то знал, что это галчонок. Тот самый галчонок с перебитой лапкой.

Странная мысль. Тот был птенцом и ещё не умел летать.

Галчонок кружился и кружился, постепенно снижаясь. Один виток, другой, третий. Быстрее, быстрее…

Бродяга подумал, что сейчас раздастся отдалённый всплеск, и галчонок навсегда исчезнет в трясине.

Тот совсем пропал из виду. Но вдруг стремительно взмыл вверх, почти вертикально. И исчез в небесах.

Глава 8. Растерянность

Ходьба по заболоченной местности выматывала. Все порядком устали. Солдат во главе колонны изредка останавливался, сверяясь с картой и компасом. Остальные обозревали окрестности, переговариваясь жестами — Бродяга понимал некоторые из них, вроде «стоп» и «вперёд». Спина Каминского маячила впереди — тот шёл с задумчивым видом, не оборачиваясь.

Бродяга чувствовал раздражение. Будто маленький камушек попал в ботинок и теперь с каждым шагом напоминал о себе.

«Да просто птица. Кружила и улетела», — утверждала логика.

«Птицы так не летают», — ехидничал внутренний голос.

«Может, она охотилась? Много ли ты знаешь о птицах? Тоже мне, орнитолог...» — не сдавалась логика.

«Ну что? — внутренний голос не унимался. — Она ещё там?»

Бродяга не выдержал и взглянул вверх.

Галчонок был там. Он кружился чуть восточнее. Теперь он держался высоко, не снижаясь.

Парень догнал Каминского, тронул его за рукав:

— Послушай. Мне нужно кое-что проверить, — он собирался с мыслями несколько мгновений. — Странно звучит, но мне кажется, там кружила птица.

Он показал, где видел галчонка. Бездонное серовато-голубое небо было издевательски чистым, только цвета поблекли — солнце начинало клониться к закату.

— Кружила птица?

— Да. Кажется. Я только что видел...

Каминский с сомнением посмотрел на Бродягу:

— Я предупреждал, что пить ту воду было небезопасно.

— Я... я осознаю происходящее. Не думаю, что со мной что-то не так. Она была там. Снизилась, затем резко взмыла вверх. Потом опять появилась. Мне кажется, стоило бы взглянуть.

— Наша задача — как можно быстрее доставить образцы. Чем раньше мы начнём анализ, тем лучше. Ты предлагаешь нам искать эту птицу?

— Я пойду один. Осмотрюсь. И сразу же вернусь в лагерь.

Каминский пару секунд раздумывал, потом покачал головой и издал несколько свистящих звуков, похожих на птичьи, делая знак остановиться. Колонна встала.

— Нет, это исключено. Мы не контролируем эту территорию в должной мере, — он развернул карту. — Сейчас мы здесь. А лагерь — во-от здесь.

Он достал карандаш и прочертил линию.

— Нам всё равно по дороге, хотя это крюк. Я и солдаты идём прежним курсом и сделаем привал в этой точке. А ты между тем проверишь свою гипотезу. Через пятьдесят минут выйдешь на нас. Готов идти до самого лагеря без привала? Нам нельзя терять время.

— Я выдержу.

— Смотри, нести тебя в лагерь никто не будет, — он улыбнулся и протянул карту. Бродяга спрятал её в нагрудный планшет.

— Да. Отпускать тебя одного будет небезопасно.

— У меня есть нож.

— Вряд ли это поможет, — Каминский подошёл к солдату.

— Штейн, идёшь с Ратибором. Задача: сопровождение и охрана. Если с ним что-то случится... лучше, чтобы ничего не случилось.

* * *

Бродяга шёл, вспоминая, как он вообще оказался здесь. Его желание отыскать Незримый Град в последнее время притупилось, ушло на второй план. Уж очень необычными были загадки, с которыми столкнулась Спецгруппа. Случай с Эрихом Кауфманом и появление странной жабы будоражили ум, однако никаких разумных версий происходящего не находилось.

Здесь ничто не напоминало о войне. Природа, безучастная к делам людей, жила своей жизнью. Настоящее буйство красок: заросли папоротника, цветные лишайники, редкие стайки грибов. Однажды они даже наткнулись на валяющиеся на земле оленьи рога — и что олени забыли в этих местах?

Штейн шёл чуть позади. Он поминутно оглядывался, держа свой трёхзарядный арбалет наготове.

К специфическим болотным запахам примешался лёгкий, едва уловимый запах мяты. «Приятно пахнет», — решил Бродяга. «Стоит сорвать немного. Сделаю чай по возвращении». Он огляделся вокруг, но растения рядом не оказалось. В этот момент он увидел галчонка прямо перед собой.

Тот расположился на тоненькой ветке над головой Бродяги и смотрел на него, чуть наклонив голову. Коготки одной лапки аккуратно обхватывали прутик. Вторая, повреждённая, бессильно свисала вниз.

Он не ощущал угрозу — чем может угрожать птица? К тому же вóроны ему нравились.

— Какой странный ворон! — обратился он к идущему позади Штейну. — И как он умудряется...

— О чём это ты?

Бродяга перевёл взгляд обратно. Галчонка не было. Ветка пребывала в полном покое. Ни хлопанья крыльев, ни дуновения ветерка.

— Нет, ничего. Просто почудилось...

Они шли ещё пару минут. Бродяга начал осознавать всю бессмысленность своей затеи: «Эх, зря тащились... Нужно искать группу и не морочить голову». Впереди показалась поляна, обрамлённая редкими деревьями и кустарником. Почва здесь была твёрдой. Преимущественно дёрн с песчаными проплешинами и беспорядочным узором камней размером с кулак.

Запах мяты усилился. Бродяга почувствовал себя странно. Он будто прильнул к замочной скважине, «отдаляясь» от окружающего пространства — мир сузился, померк, восприятие сфокусировалось на пространстве впереди. Картинка стала поразительно чёткой, словно наблюдаемая в увеличительное стекло.

Он ощутил какое-то движение метрах в пятнадцати впереди. От деревьев отделилось нечто. На первый взгляд оно походило на крайне истощённого мужчину. Ратибора пронял озноб — ему с первого взгляда не понравился этот человек. Его движения выглядели необычайно резкими, какими-то «рваными», а голова странно поблёскивала на солнце.

Мгновение спустя Бродяга понял причину своего беспокойства — вместо лица у существа была гладкая овальная маска с несколькими отверстиями. Из затылка торчали ветки. Тело отливало чёрным. Одежды не было. Тёмного цвета лозы и корни обвивали длинные худые конечности. Кажется, сквозь них проглядывали кости! Впрочем, он не был в этом уверен. Руки... похоже, руки не имели запястий! Начиная от локтя, там, где полагалось быть предплечьям, торчали чёрные серповидные лезвия, широкие и загнутые вовнутрь.

Существо, казалось, играло само с собой. Оно смотрело — если это слово было применимо к происходящему — нет! Оно точно «смотрело» в небо, совершая при этом плавные, крадущиеся движения, резко ускоряясь и смещаясь по дуге вокруг предполагаемого противника. Внезапно, без всякой причины, оно сорвалось с места и устремилось вперёд, наклонив голову, — так же внезапно остановившись и на ходу развернувшись на 180 градусов, выставив вперёд ногу, пригнувшись, крутанув лезвиями и подняв облако пыли.

Захватив кончиками лезвий небольшое сухое брёвнышко, оно подбросило его метра на три над собой, после чего с силой рубануло по нему обеими лезвиями, от чего то отлетело в сторону. Затем существо проделало то же самое с камнем. Не дав ему достигнуть земли, оно точным движением ударило по нему снизу вверх левой рукой, наотмашь, почти не целясь — лезвия высекли из камня сноп искр, тот шлёпнулся на землю.

Бродяга замер, не в силах оторвать взгляд. Зрелище словно гипнотизировало его.

Внезапно мир обрёл краски. Наваждение отпустило. Восприятие вернулось в своё обычное состояние. Он шарил глазами, пытаясь отыскать существо. Поляна была пуста. Всё было тихо, будто и не было никого. Сердце бешено колотилось.

Бродяга едва сдержался, заметив, с каким равнодушием Штейн взирал на полянку:

— Есть что-то интересное? — поинтересовался тот.

— Слушай... — Бродяга старался дышать ровно, не выказывая волнения. — Вот тот камень. Ты не заметил, поменял ли он своё положение, когда мы пришли?

— Не думаю, что ему такое под силу, — Штейн улыбнулся. Впрочем, его улыбка быстро погасла. Он вспомнил инструкцию, гласящую не удивляться и без лишних вопросов выполнять все требования участников Спецгруппы. — «Все объекты перед нами лежат точно так, как и в момент, когда мы пришли».

— Спасибо.

Бродяга перестал понимать что-либо. Он был растерян, но шёл вперёд, не подавая виду.

«Что же это... Самое страшное — нарушение работы мозга... Я что, схожу с ума?...» — происходящее пугало его.

Они вышли к группе минут через тридцать. Все уже успели отдохнуть.

— Ну как, есть результаты? — Каминский сворачивал свой походный коврик.

— Ничего, о чём стоило бы упомянуть.

Остаток пути Бродяга пытался прийти в себя и откровенно волочил ноги. Он был подавлен произошедшим. Радовали лишь кратковременность ТОГО состояния и отсутствие других нарушений. Сознание притупилось — усталость давала о себе знать. Скорее бы добраться до лагеря, отдохнуть и поесть. А в идеале — и немного поспать.

* * *

После совещания с офицерами Пауль приказал своему адъютанту остаться. Адам Ланга был тем, с кем он предпочитал делиться проблемами до того, как они назревали.

— Эта жаба беспокоит меня, — проговорил он, когда штабная палатка опустела. — Не хочу попусту смущать умы наших офицеров. Компетентные люди и так уже работают над проблемой, у остальных забот полон рот. Но… — он помолчал. — Я чувствую, у нас мало времени. Мы пытаемся найти волка в стоге сена.

— Вы хотели сказать «иголку в стоге сена»?

— Нет, «волка». «Волк» сидит в одном из стогов и готов напасть. Иголку мы спокойно бы искали годами. Но «волк» не даст нам такой роскоши. Он уже там и выжидает удобного момента.

Он вспомнил последние слова Гая Кассия и нахмурился:

— «Вы до сих пор не поняли, с ЧЕМ имеете дело...» Нам неизвестны природа и происхождение этих существ. Раньше они никак не проявляли себя. С большой долей вероятности, это чучуны... Они сделали что-то... И если мы не поймём, что именно, уже сейчас, на данном этапе — мы можем проиграть войну.

— Всё настолько плохо? Если так говорите ВЫ, проблема действительно серьёзная. Признаться, я тоже думал об этом. Когда я читал те отчёты, на ум приходили байки, которые передаются в устных преданиях моего народа. Бабушка рассказывала, когда я был маленьким — сейчас мне вспоминаются эти истории... Там было что-то о «тсана», «возвращённых». В основе тсана — кости живого существа.

— Сказки о нежити есть у всех народов мира.

— Здесь немного другое. Они растут сами собою, в земле. Недостающие кости, связки и плоть заполняют растения. Иногда — грибы и кристаллы. Тсана пытаются продолжать жить — так же, как жили те, на чьих останках они возникли. Бабушка учила, что тсана следует просто обходить стороной, если ты повстречал его. Сами по себе они безобидны и не стремятся причинять вред живым.

— Никогда не слышал ничего подобного. То есть у них нет крови, нервной системы, мозга? Откуда они берут свою энергию?

— Не знаю... Это же просто сказки. Насколько я помню, в их действиях нет каких бы то ни было мотивов. Это пустая оболочка. Будто живое существо «застряло» между жизнью и смертью. Оно пытается жить, но не может.

Пауль достал из кармана игорную кость — маленький восьмигранник с красными точками на гранях. Он любил вертеть в руках эту кость, когда сталкивался с неразрешимой проблемой.

— Жабы — это к грозе, — задумчиво произнёс он. — Раскаты грома уже слышны.

* * *

Спецгруппа собралась после ужина. Предстояло составить дневной отчёт.

Бродяге так и не удалось вздремнуть. Когда он вошёл в палатку, Каминский возился с пробирками, а Вальтер и Грайс беззлобно переругивались.

— Прямо как брат и сестра, — пробормотал Бродяга. Он сказал это едва слышно, но оба разом повернули головы и уставились на него.

— Ну, мне показалось, вас что-то объединяет, — смутился он. — Вы спорите не так, как это делают «просто коллеги по работе». Прошу прощения, что лезу не в своё дело.

— Наблюдательности тебе не занимать, — Грайс явно повеселела. — На самом деле у нас общий отец. Но мы совершенно по-разному оцениваем этого человека!

Вальтер развёл руками.

— Ладно. Это не важно, — продолжала Грайс. — На этот раз наш спор касается дела. Случай с Эрихом Кауфманом заставляет задуматься, может ли человек в здравом рассудке и твёрдой памяти воспринять ложную реальность как настоящую?

Бродяга вздрогнул.

— Вальтер утверждает, что для этого надо обязательно допиться до чёртиков или быть под кайфом.

— Наши ощущения — всего лишь сигналы, снимаемые мозгом с нашей нервной системы, — проговорил Каминский. — Если повреждена нервная система или сам мозг, он может принимать некорректные, искажённые сигналы или и вовсе несуществующие. Разумеется, любое отравление мозга нарушает его работу.

— В том-то и дело, мозг Эриха не был отравлен. Нечто воздействовало на его сознание, заставило незаметно покинуть лагерь, — Грайс крутила в руках карандаш. — Каким способом оно смогло внушить человеку поступать определённым образом? Он должен был видеть что-то. Слышать что-то. Воспринимать. Я не верю в байки об одержимости.

— Сущности, вселяющиеся в людей? Я тоже считаю подобное обычными аберрациями сознания, — согласился Каминский. — Не думаю, что Эрихом управляли извне. Медицина сталкивалась с различными клиническими случаями. Но всякий раз имело место именно нарушение сознания вследствие развития патологий, а также химического или механического воздействия на мозг. Задокументированных случаев одержимости медицина не знает. Я думаю... — он поморщился, — Эриху был навязан некий образ, который неподготовленный человек не может отличить от реальности. Автор образа манипулировал им, убеждая Эриха незаметно покинуть лагерь.

Бродяга сидел, опустив голову и сцепив пальцы. Наконец он собрался с духом.

— Думаю, мне стоит признаться. Кое-что случилось. В других обстоятельствах я не стал бы рассказывать о таком... Но сейчас у меня просто нет выхода.

Наступила тишина.

— Понимаю, как это звучит. Но кажется, я схожу с ума.

— Сумасшедший не способен понять то, что он сумасшедший, — парировал Каминский. — Что произошло?

— Я кое-что видел в лесу. То, чего нет.

— Что привело тебя к подобному умозаключению?

— Штейн стоял рядом, но ничего не видел.

— Ты видел нечто. Допустим. Предположим, всё так и есть. Почему же ты сделал вывод, что то, что видел ты, «не существует»? Мы не знаем природу твоего наблюдения и не можем утверждать, так это или нет.

— Это похоже на обман органов чувств... — Бродяга сбивчиво описал произошедшее, стараясь не пропускать ни одной детали.

— Такова природа любых галлюцинаций и бредов, — заметил Каминский, когда Бродяга закончил. — Наш мозг, будучи отравлен, повреждён или истощён, получает сигналы, которые не «снимает» с органов чувств, как это должно происходить, а генерирует самостоятельно. Феномен белой горячки как раз об этом. Пациент может «видеть» и «слышать» чертей и даже «ощущать» их. Для его сознания они столь же реальны, как и обычное окружение. Отравленный мозг выходит за пределы своей «рабочей частоты» и сбоит, принимая ложные сигналы — образы, звуки, запахи, вкус, даже тактильные ощущения — за настоящие.

Звуки вне палатки как будто стали громче. Но никто не обратил на это внимания.

Каминский добавил в одну из пробирок реактив серого цвета, немного потряс её и удовлетворённо хмыкнул.

— Обычная вода. Практически без сторонних примесей. Насколько я понимаю, в ней нет наркотиков. Я убеждён и в том, что ты не являешься носителем какого-то психического заболевания. Твой мозг принял и прочитал сигнал, который может объясняться как нарушением его работы, так и неким неучтённым фактором. Я бы не стал торопиться и списывать тебя со счетов.

В лагере нарастала суматоха. Вальтер выскочил из палатки, за ним потянулись остальные. В свете факелов метались солдаты. Лагерь походил на растревоженный улей. Здоровяк остановил пробегающего мимо офицера:

— Что происходит?

Тот мельком взглянул на его нарукавную повязку:

— Подразделение Вольфа разбито. Мы собираем группу, нужно вытаскивать уцелевших.

Глава 9. Вольф Мэйер

Первое, что почувствовал Вольф, придя в сознание, — холод в конечностях и тупую боль в левом плече. Его куда-то несли. Открывать глаза не хотелось. На это потребовались бы значительные усилия. Совсем близко звучали голоса:

— Господин Карн, я нашёл брод.

— Отлично! Поосторожней с носилками. Веселей, черти... Веселее! Вы выжили! Мы выберемся отсюда. А если и он выживет — вы не будете нуждаться ни в чём до конца своих дней.

— Шансы невелики... Вы видели этих тварей?

Голоса раздражали. Они звучали то громче, то тише... Они мешали. Сознание затуманилось, но не покидало его. Сколько времени он провёл в этом состоянии? Минуты, часы, дни? Хотелось провалиться в забытье. Не слышать. Не думать. Не ощущать. Однако знакомый голос снова «вытаскивал» его:

— Не раскисать! Неуязвимых не существует.

* * *

Пауль следовал с передовым отрядом. Чем быстрее он поймёт ситуацию, тем быстрее задействует контрмеры. Все три подразделения могли прикрывать друг друга в случае проблем, разрыв между ними был совсем невелик. И всё же одно из подразделений разбито. Как такое могло произойти?

Судьба Вольфа оставалась неясной. Он не последний человек в армии Пауля и один из его немногих друзей. Обманет ли он смерть в этот раз?

* * *

Их знакомство произошло много лет назад, в учебке, за полгода до последнего экзамена.

Дело было ранней весной. Пауль только что вернулся из дома и шёл в сторону казарм. Он был одет в традиционную форму песочного цвета. От других кадетов его отличала только светлая холщовая сумка через плечо. Эта поездка не была плановой — пришлось срочно восстанавливать пропавшие документы.

Обучение близилось к завершению, занятия лучше не пропускать. Из-за поездки он потерял четыре дня, которые теперь придётся наверстывать...

«Чёртов вор! Столько времени впустую! Если бы утащил только деньги, всё было бы намного проще».

Вор объявился около месяца назад. Было зафиксировано восемь эпизодов, всякий раз кражи совершались из общежитий. Кто-то опустошал тумбочки учащихся. Вместе с деньгами вор прихватывал и совершенно бесполезные личные вещи. Это выдавало в нём непрофессионала.

В полицию не заявляли. Справятся своими силами. Так уже было в подобных случаях, так будет и впредь. Лишний шум им не к чему, скажется на репутации всего заведения. А репутация его безупречна.

Длинные трёхэтажные здания располагались по обе стороны улицы — типичные казённые постройки из красного кирпича с узкими двойными окнами, плоскими крышами и железными заборами по периметру. Поблизости были лишь пустыри, чахлые деревца да огромный стадион, заросший прошлогодней травой. Над головой висело серое небо. Брусчатка такого же цвета — потёртая, но чисто подметённая — дополняла пейзаж.

Нужный корпус он нашёл без труда. Пауль показал удостоверение дежурному, записал в его журнале цель визита и вошёл на территорию.

Перед ним возник тёмный узкий коридор и лестница на второй этаж. Будущие офицеры жили здесь в комнатах по четыре человека. Окна второго этажа выходили во двор и давали совсем немного света. Нужная дверь оказалась третьей справа от лестницы — типичная деревянная дверь с облупившейся коричневой краской и номером.

Пауль постучал. Ничего. Он постоял с минуту и постучал настойчивее. Тишина.

— Вот угораздило...

Выждав минут десять, он уже двинулся к лестнице, как вдруг за дверью раздался негромкий скрип.

— Эй! Давай открывай! — забарабанил он. — Это Пауль из пятнадцатого. Я знаю, что ты здесь!

Тишина. Затем едва слышное чертыхание. Шорох. Шаги и щелчок ключа. В приоткрытой двери показался худой блондин, ростом чуть выше Пауля. Его благородное лицо было осунувшимся, а взгляд потухшим:

— Чего тебе? — глухо спросил он.

«Выглядит знакомо, — подумал Пауль, всматриваясь в полумрак комнаты. — И где бы я мог его видеть? Чем ты тут занят? С подружкой, что ли, развлекаешься?»

Курсанты иногда умудрялись приводить женщин, несмотря на строгий запрет.

«Нет, вряд ли. С таким выражением лица?»

— Чего тебе нужно? — блондин придерживал дверь.

Пауль извлёк из сумки книгу в тёмной обложке:

— Вот. Одолжил, пока ездил домой. Пообещал отдать, как только вернусь...

— Я передам, — блондин смотрел на него всё тем же отсутствующим взглядом.

— Мне бы хотелось, чтобы она вернулась к своему хозяину.

Пауль протянул книгу в дверной проём. Он двигался нарочито медленно и неуверенно. Бледный юноша потянулся к книге и уже коснулся её, как вдруг та выскользнула из пальцев Пауля и исчезла с той стороны двери, шмякнувшись об пол с глухим звуком. Блондин замешкался, но наклонился за книгой. В этот момент Пауль распахнул дверь и вошёл в комнату, решительно захлопнув дверь за собой. От резкого удара в плечо незнакомец повалился на пол.

— Ты даже не спросил, кому её следует передать. И, конечно же, ты тут один! Как удобно! — Пауль решил, что справится с вором в одиночку.

Шторы были задёрнуты. В полутьме просматривалась типичная обстановка: грубо сколоченные кровати и прикроватные тумбочки. На одной из кроватей лежала кованая крестообразная люстра с несколькими продолговатыми светильниками. Одна из тумбочек была сдвинута к центру комнаты.

Пока блондин поднимался, Пауль смог различить тонкую верёвку, свисавшую с крюка. Он понял всё:

— Чёрт! Я думал, ты обчищаешь комнату. Из-за этого вора все сейчас стоят на ушах.

Блондин положил книгу на кровать и опустился на край рядом с ней.

— Это для Гэльба. Не забудь передать, ладно? — Пауль взялся за ручку двери. Приоткрыв дверь, он словно вспомнил о чём-то. Через мгновение лицо его прояснилось. Он обернулся и подошёл к окну. Раздвинул занавески:

— А знаешь, я буду оскорблён, если знаменитый Вольф Мэйер, звезда курса, будет болтаться здесь в темноте. Хорошенький «сюрприз» для твоих товарищей. С твоим умом и возможностями я бы придумал себе более интересное занятие. Считаешь, что передал достаточно огня, чтобы позволить себе уйти?

Усталость в глазах Вольфа сменилась удивлением. Пауль кивнул на книгу:

— Идея Кригельбаума. Если честно, посредственное произведение претенциозного и чудовищно невежественного автора. Этот мусор считается гениальным, и мне, признаться, не понять, почему. Но конкретно эта идея... интересна. Мы рождаемся из «огня» и продолжаем нести «огонь»: влияние, которое мы оказываем на других, сами того не замечая. Единственное, что есть на этой холодной и равнодушной земле, — это «огонь людей». И он горит ярко.

Вольф взглянул на обложку — там красовался портрет бородатого философа и заголовок «Открытый Путь».

Пауль влез на тумбочку, достал из нагрудного кармашка складной нож и, со словами «Нет, это никуда не годится!», срезал верёвку с крюка. После чего перерезал её в нескольких местах и выбросил в мусорную корзину:

— Так-то лучше.

— Ты ошибся. Деньги ворует уборщик. Ему уже четвёртый месяц задерживают зарплату, — проговорил Вольф, как будто ничего не случилось.

«Быстро пришёл в себя», — мысленно отметил Пауль.

— Он сделал слепки ключей, — продолжал Вольф. — Я подозревал неладное и на прошлой неделе поймал его на горячем. Но не стал закладывать. В его жизни и без того полно проблем. Он просто не видит другого выхода.

— Нужно поговорить с ним, — подхватил его тон Пауль. — Из-за него у меня были неприятности. Хотя, не будь его кражи, я бы не стал ломиться сюда. Знаешь, ты меня удивил... С чего бы надменному Мэйеру, наследнику одного из богатейших родов страны, прийти вот к такому? — Пауль кивнул на крюк. — Вот про кого бы никогда не подумал... Ты не производил впечатления несчастного человека. Закончить обучение для тебя труда не составит. Впереди — тёплое местечко, вероятно, даже в правительственных кругах. В друзьях и влиянии у тебя недостатка нет. К тому же у тебя привлекательная внешность. Чего ещё желать?

— Не думаю, что я могу объяснить. Ты прав, каждый аспект моей жизни, что называется, удался. Но все они пусты... Многие мечтают о моём положении. А я потерял интерес к чему бы то ни было. И каждый новый день лишь подчёркивает это. Блуждание по кругу. Серая пустота. Я перестал чувствовать вкус жизни. Я будто задыхаюсь...

— Но мы НИЧЕГО не знаем о жизни. Разве тебе не интересно узнать, как ВСЁ устроено? — взор Пауля на мгновение озарил фанатичный блеск, а взгляд устремился куда-то вдаль, за пределы комнаты.

— Я знаю, «как всё устроено»: как функционируют наши тела и как работает наше государство. Я в курсе, как строятся отношения между людьми и между кланами. А после смерти, как говорят священники...

— Священники ни черта не смыслят! — отметил Пауль. — Это обычные бюрократы. Чиновники. Откуда у них ответы? Они просто живут свою жизнь, как и все другие, повторяя написанное до них. Расскажу тебе одну историю, — Пауль присел на соседнюю кровать. — Однажды я видел обезьяну в клетке. Это была довольно крупная, сильная обезьяна. Такие водятся в отдалённых районах Мэлахии. Их отлавливают и продают на потеху. Её держали в подвале. В холоде, в сырости. Обезьяна сидела там одна. За решёткой. Без света. Человек, её хозяин, жил за счёт того, что показывал эту обезьяну детишкам на ярмарке. Он кормил её очистками от овощей... когда не забывал. Её часто избивали. Знаешь, это ведь просто обезьяна. Она не умела вести себя так, как того желали люди. Однажды она сбежала. Но хозяин поймал её. Не знаю, что с ней стало. Если где-то и существует обезьяний ад, это он и был.

— Странная история.

— Знаешь, я подумал тогда: а так ли мы отличаемся от этой обезьяны? Вместо хозяина у нас государство, а вместо клетки — ценности общества. Нам даже сложнее — наша клетка и внутри, и снаружи. И всё-таки мы можем искать СВОЙ смысл. А если смысл никак не находится — СОЗДАДИМ его. Если просто сбежать, «хозяин» восторжествует. Он снова победит, и ничего не изменится.

— Всё уже создано до нас, — заметил Вольф. — Мы — шестерёнки общего механизма. Всё, что мы можем, — хорошо выполнять отведённую нам роль. Воплощать возложенные на нас ожидания — окружения, истории, предков. Мы — будущее нашей страны, а наша страна — единственная надежда человечества среди хаоса, варваров и дикой природы.

— Единственная надежда человечества? И кто так решил? Те, кто не могут найти даже себя? Священность нашего государства, как и священность церкви, которая ему раболепно потакает, — мусор. С каких это пор государство и государственный строй стали нашими идолами?

— За подобные взгляды тебя могут отстранить от экзаменов.

— И наверняка отстранят. Если узнают, — усмехнулся Пауль. — Мы живём в доме, сотканном из чужих иллюзий. От этого никуда не деться. Однако мы сами выбираем, о чём мечтать. Знаешь, знаменитый Эйн Эрлоу достиг немалых высот в создании картин ада. Я думаю, подобных вещей ему не хватает в мире. И именно В ЭТО он желает вкладывать самого себя. Усиливать. Полагаю, всем нам дано усиливать любое качество мира. Способствовать росту того, что нам близко. В этом и есть смысл.

— Мы незначительны в масштабе огромной и равнодушной вселенной. Что мы можем «усилить»? — парировал Вольф. Ему начинал нравиться этот разговор.

— Её равнодушие делает нас свободными. Искры жизни во тьме вселенной — разве это не прекрасное зрелище? Одно лишь созерцание их придаёт мне сил.

— Это жизни приматов, живущих логикой стаи.

— Не без того... И всё-таки наш предел превосходит законы стаи.

Вольф кивнул на календарь у окна:

— Через полгода нас ждёт финальный экзамен, весь смысл которого — любой ценой победить. Он определит нашу дальнейшую карьеру и наш статус как будущих офицеров. Это игра без правил, и в этой игре есть лишь один победитель. По-твоему, это не закон стаи?

— Это лишь способ выявить тех, кто со временем унаследует страну. Правил нет — в этом и смысл. В реальной жизни их тоже нет.

— Ты не понимаешь, — покачал головой Вольф. — Участники экзамена изначально в неравном положении. Никакого выбора у нас нет. Законы мира...

— Мне не интересны эти законы.

— Ха, — Вольф ухмыльнулся. — И всё же тебе придётся играть по ним! Возможно, мне стоит показать тебе, как «работает» этот мир.

— Как хочешь, — мягко ответил Пауль. Он встал и проследовал к выходу. — Никогда не знаешь, как всё обернётся.

Он вышел, не оборачиваясь, и аккуратно прикрыл за собой дверь.

Вольф ещё некоторое время сидел на краю кровати, задумчиво глядя на дверь.

«Никогда не знаешь, как всё обернётся», да?

* * *

Экзамен с поэтическим названием «Последний Бой» являл собой военную игру, в которой участвовали лучшие кадеты. Их кандидатуры были заранее одобрены и утверждены попечительским советом. На время игры каждому из них поступало в распоряжение по пятьдесят солдат из действующих частей. Солдаты выбирались случайным образом и не были знакомы друг с другом.

Игра проводилась за городом, на участке в несколько десятков квадратных километров, вне жилых районов. Периметр участка был оцеплен военными.

На поле, на невысокой деревянной трибуне, выстроились восемнадцать выпускников с лучшими оценками. В этот раз их должно было быть двадцать — одного исключили за политическую неблагонадёжность, ещё один серьёзно заболел прямо перед экзаменом.

После краткой вдохновляющей речи ректора Руди Фрайта — когда-то героя войны, а ныне пожилого человека и объект многочисленных беззлобных шуток учащихся — «Последний Бой» начался.

Экзамен состоял из двух этапов: подготовительного и основного.

Вначале выпускники тянули из общей кучи ленточки с именами и индивидуальными номерами своих будущих подчинённых. Тем же способом выбирали и более опытных солдат, способных управлять отделениями по десять человек — ленточки с ними лежали в отдельной куче. Затем курсантам вручили карты с отметками начальных позиций игры — не только своих, но и конкурентов.

Организаторы игры выделили полтора часа на знакомство с отрядом, изучение карты и разработку стратегии.

Далее следовало короткое знакомство с арбитрами, наблюдавшими за ходом игры и фиксирующими её результаты. Им запрещалось вмешиваться в игру и взаимодействовать с личным составом. Арбитры имели право прекратить участие любого кадета в экзамене в любой момент.

Затем пришёл черёд выбора оружия. Солдаты подходили к складам, устроенным здесь же, в поле, специально для игры, и получали учебное оружие и снаряжение согласно приказу своего командира.

Пауль выбрал десять тяжёлых ростовых щитов, что вызвало сдержанные улыбки его соперников. «Черепаха» считалась максимально защищённым построением, но использовать её при атаке в команде бойцов, не прошедших слаживание, было попросту невозможно. Отряд Пауля взял удвоенный запас еды и воды и отказался от стрелкового оружия — это было необычным решением.

Отряд Вольфа экипировался стандартным снаряжением — учебные мечи, арбалеты, средние щиты, а также шашки с зелёным дымом, которые имитировали ядовитый газ. Попавшие в область действия «газа» считались «убитыми», если не успевали надеть специальные фильтрующие маски. Вольф выглядел расслабленно, даже немного вальяжно. «Он производит впечатление человека, которому всё равно. Решил положиться на удачу?» — подумал Пауль.

Вольф был неглуп. И всё же он не был единственным противником. Агрессивный Берг пренебрёг щитами и вооружил добрую половину своего отряда тяжёлыми двуручниками. Долговязый Вайс отдал предпочтение копьям, захватив также колья и верёвки. Осторожный Адерс что-то раздражённо втолковывал своим десятникам, а молчаливый Галлэ делал заметки в маленькой книжечке. Самыми опасными противниками считались Арс и Клейн. Оба они были прекрасными стратегами. Арс — самый крупный в их выпуске, но в то же время и самый добродушный. Клейн прослыл шутником. Он подошёл к Арсу, сказал ему что-то, и оба расхохотались. С ними будет непросто.

Подготовительная часть экзамена подошла к концу.

Организаторы ещё раз напомнили правила. Игра длится, пока не определится единственный победитель. Для отряда игра прекращается при потере всех солдат, офицера или же если его командир засвидетельствует решение сдаться. Победитель «Последнего Боя» получает под своё командование тысячу человек и уникальное право самому отбирать себе солдат. Проигравшие же начнут с самого низа карьерной лестницы, как командиры десятки.

Основная часть экзамена началась.

Пауль помнил основу любой стратегии — «обмани своего противника!». Если ты сильный — пусть противник думает, что ты слаб. Если ты слаб — пусть противник думает, что ты сильный. Бей там, где тебя не ждут. Поступай так, как считается невозможным.

Он разделил свой отряд на пять частей и спрятал их на территории наименее осторожных соперников. В первые сутки люди Пауля вообще никак не проявляли себя. Он рассудил, что чем позже он вступит в бой, тем выше будут шансы на победу. Количество потенциальных противников к тому времени обещало подсократиться.

План заключался в том, чтобы скрытно создать несколько ловушек прямо на вражеской территории. Для этого Пауль планировал использовать те самые огромные щиты, которые получили его люди. Он собирался загонять соперников в ловушки и зажимать их в неудобной позиции. Однако начало не задалось.

Одну из пяти частей его отряда обнаружили до того, как она успела соединиться с остальными силами. Её окружили и уничтожили. Вторая десятка вместе с самим Паулем попала в засаду. Отряду пришлось идти на прорыв, ударив в стык между силами противника. Группа смогла вырваться, потеряв всего двух человек и все ростовые щиты.

Первый, с кем столкнулся Пауль, собрав все свои силы, был Адерс. Тот придерживался стратегии защиты. Он разделил свой отряд на четыре части и занял круговую оборону на своей территории. В случае атаки он планировал быстро стянуть отряд в одну точку и дать отпор. В первый день это сработало. Нападавшие едва не пробились через импровизированные укрепления. В это время две части отряда Адерса выдвинулись по флангам и зажали нападавших. Остальные вели обстрел не прицельным огнём, просто на удачу. Адерс запас много боеприпасов и мог позволить себе расходовать их, сколько потребуется. Вскоре штурм прекратился, и остатки атакующих начали отступать. Они были преследуемы и разбиты.

Когда Пауль напал одновременно с запада и востока, в отряде Адерса началась суматоха — было неясно, в какой точке следует концентрировать силы. Промедление и дезориентация вылились в большие проблемы: людей Пауля оказалось больше на каждом направлении. К тому же они не занимались строительством укреплений и патрулированием и были намного свежее.

Значительно проредив ряды противника, Пауль предложил Адерсу сдаться. Тот отказал. Речь, как-никак, шла о его карьере. Но его солдатам было уже всё равно: они потеряли веру в своего командира. Проигрыш означал для них горячую еду, душ и трёхдневный отдых. Измотанные и деморализованные солдаты сражались неохотно, и вскоре отряд окончательно распался.

После первой победы Пауль собрал своих подчинённых:

— Господа! Мы смогли победить. Я намерен и дальше побеждать вместе с вами. Все прошедшие эту игру и даже выбывшие будут работать со мной. Победителю дано право отобрать себе тысячу солдат — и я выбираю вас! Вы станете офицерами в моей первой тысяче и получите в подчинение по двадцать человек каждый.

Солдаты выслушали его речь молча. Но по её завершении они взволнованно переглядывались.

Тем временем Берг поднял боевой дух своих людей аж пятью победами, и столкновение с ним не сулило ничего хорошего. Он предпочитал атаковать. И для Пауля настало время разыграть сценку паники и беспорядочного отступления. Люди Берга, опьянённые прошлыми победами, принялись преследовать отступавших. Ломая строй, они растянулись по узкой лесной дороге и оказались лёгкой мишенью для стрелков, которые засели на деревьях с трофейными арбалетами из запасов Адерса. Две трети формирования были выведены из строя уже после нескольких залпов с близкого расстояния. Остатки отряда Берга добили мнимые «отступающие», которые внезапно развернулись для контратаки.

Вайс предпочитал манёвры и открытые пространства. Он разделил своих людей на группы по пять человек, но управлять солдатами стало тяжело после того, как он потерял нескольких командиров.

В столкновение с Паулем отряд Вайса вошёл уже порядком потрёпанный. Незадолго до начала противостояния он угодил в собственные ямы-ловушки, в которых осталась добрая треть его бойцов. Вайс рвал на себе волосы, а Пауль торжествовал: «Кто-то перехитрил сам себя!»

После его лобового удара Вайс бросился в бегство, намереваясь собрать остатки своего формирования позже. Но его люди увязли при отступлении, пытаясь отбить непрерывные атаки со всех сторон. Как только стало известно, что командующий сбежал, бойцы совершенно пали духом и начали сдаваться. Арбитры засчитали Вайсу поражение из-за потери всех солдат.

Два самых опасных противника, Арс и Клейн, похоже, объединились и держались вместе. Их отряды сообща атаковали самых слабых противников и избегали тех, кто мог нанести им значительный урон. Скорее всего, у них были какие-то договорённости. И как они собрались делить победу? В любом случае, сейчас было не до них.

В противостоянии с Галлэ Пауль задействовал подставного перебежчика. Тот предстал перед Галлэ с белым флагом и предложил сдать свои позиции в обмен на небольшую плату. Галлэ считался знатоком человеческой натуры и сразу раскусил обман. Он понял — ему подстроили ловушку, и определил самое удобное место для засады против себя. Распределив силы так, чтобы застать эту засаду врасплох, он двинулся на предполагаемого врага. Однако засады не было.

Пауль рассредоточил свои силы гораздо дальше, среди окрестных холмов, где преспокойно дождался Галлэ. Люди Пауля скрытно приблизились к отряду противника и навалились все разом. В ближнем бою солдаты Пауля дрались лучше. Подчинённые Галлэ эффективнее всех остальных уклонялись от битв. Но из-за этой тактики они до сих пор не добыли ни одной победы, отчего их мораль была низкой.

В самый разгар грянувшего боя их внезапно атаковал Вольф. «Откуда он взялся?» Его солдаты швыряли имитационные газовые гранаты прямо в гущу сражающихся, чем нанесли большие потери Галлэ — тот был занят отражением атаки Пауля, и его приказ надеть маски запоздал.

Удар Вольфа спровоцировал дополнительный хаос на поле боя, но сам по себе этот удар не выглядел сильным. Здесь было около половины его людей, а после удачного манёвра Пауля им пришлось сражаться также и с отрядом Галлэ.

Неожиданно бой с последним прервался: арбитр засчитал Галлэ поражение. Оказалось, тот был «убит» — то ли людьми Вольфа, то ли попал под «дружественный огонь».

Вольф отходил, чтобы соединиться с остальными своими силами. Пауль двигался следом. Видимо, его противник потерял ориентировку — он отступал к низинам, где под прикрытием деревьев отдыхали отряды Арса и Клейна. Пользуясь сложившейся ситуацией, Пауль принял решение зажать Вольфа на равнине между этими двумя, речушкой и своим собственным отрядом. Вольф двигался прямо в импровизированную ловушку. Очень скоро он поймёт своё положение, и ему придётся либо отступать через водную преграду на восток, либо разворачиваться и атаковать Пауля в лоб. И то, и другое было очень плохим решением.

Люди Клейна уже начали стрелять по отряду Вольфа, и Пауль с удовлетворением отметил, как тот суетился, отдавая приказы. Судя по всему, тот начал осознавать, в каком плачевном положении оказался.

Пауль приказал окапываться. Его войско было уже потрёпано, но всё ещё сильнее формирования Вольфа.

Из подлеска показалась пехота Клейна. Под прикрытием щитов она начала движение к солдатам Вольфа, которые прятались в складках местности. Щитовиков было немного, быть может, чуть больше отряда, к которому они приближались. Остальные могли показаться из леса в любую минуту. Оттуда продолжали стрелять. Ещё несколько подчинённых Вольфа были «убиты».

«Отходить — или попытаться дожать противника?» — Пауль размышлял. Если он отступит, то сможет уйти и Вольф. «Нет. Нельзя отпускать его. Неизвестно, что он выкинет, когда выберется из этой передряги и сможет пополнить силы».

Солдаты Клейна вплотную приблизились к группе Вольфа. Ну, вот и всё. Даже если он сможет пробиться сквозь них, через лес ему не пройти. Вольф, казалось, только увидел Пауля. Он обернулся к нему и поднял руку. Обстрел из леса неожиданно прекратился.

Внезапно воздух огласил сигнал: кто-то из солдат заметил нового врага. С юга, из-за холма, приближался огромный отряд. Сосредоточившись на Вольфе, Пауль перестал следить за окрестностями. А тем временем основные силы Арса и Клейна отрезали его единственный путь к спасению.

Из леса показалась новая группа солдат. «Недостающая часть отряда Вольфа», — с упавшим сердцем осознал Пауль. Они объединились с Вольфом и щитовиками Клейна и двинулись в сторону Пауля. Тем временем свежие силы врага подступали с тыла. Отряд Пауля отходил в сторону реки. Время стремительно утекало... Силы врага втрое превосходили его собственные. Оставался путь через реку...

«Продержаться до темноты и под прикрытием сумерек пойти на прорыв? Нет, никто не даст им такой возможности. Попытаться форсировать реку? В этом случае потери будут столь велики, что шансов на победу не останется вовсе». Враги наседали.

— Эй! Э-э-эй! — взмахом руки Вольф привлёк к себе внимание.

— Попробуем «снять» его? — обратился Пауль к своему лучшему стрелку.

— Далековато. Не выйдет.

— Вы же не будете стрелять в меня? — прокричал тот, словно слышал их разговор. — Это плохая идея!

— Ещё и издевается... Чего тебе? — прокричал в ответ Пауль.

— Поговорить, — Вольф вышел из-под прикрытия щитов. — Один на один.

— Ладно, — Пауль двинулся навстречу. — Хуже уже не будет.

Они стояли друг напротив друга. Вольф радовался, как ребёнок:

— Поймал!

Пауль взялся за рукоять своего меча:

— Не предполагал, что ты доставишь мне столько проблем.

— И что теперь? Кинешься на меня с мечом? Предложишь дуэль? — Вольф едва скрывал улыбку. — Пожалуй, я откажусь. Я видел твои оценки по фехтованию. Они получше моих.

— У меня есть четыре варианта, но вряд ли что-то из них сработает. Вот уж не думал, что можно склонить других офицеров подыгрывать себе. На кону, как-никак, их будущее. И всё же это было красиво.

Он медленно вытащил меч и бросил его перед собой.

— Ты победил. Думаю, это справедливо, — он протянул руку.

— Что? — Вольф опешил, но машинально ответил на рукопожатие. — Так ты наконец понял, как «всё работает»?

— Твоя победа ничего не меняет.

Вольф поморщился:

— А знаешь, растерянность и сожаление на твоём лице были бы весьма кстати. Ты стоишь здесь, как ни в чём не бывало, и признаёшь своё поражение. И это я «надменный человек, задирающий нос»? Ты проиграл, у тебя ведь ничего за душой. Ты упустил свой шанс. На что ты надеешься? Заслужить статус на поле боя? Думаешь, в реальном бою что-то изменится? При прочих равных побеждает тот, кто на шаг впереди. На шаг впереди тот, кто обладает ресурсами. Сильный всегда подавляет слабого, люди с меньшим ресурсом — сами ресурс для тех, кто сильнее. Это и есть закон стаи. Это тот принцип, на котором держится наше общество, наше государство, — хотя и не только наше...

— До сих пор мы считали именно так. «Знай своё место» и всё такое.

— Ты считаешь иначе?

— Я считаю, мы достойны большего, чем сидение в клетках. Вот и всё.

Вольф вздохнул:

— Мне никогда не понять, о чём ты думаешь... — он с досадой потёр лицо и взглянул на Пауля.

— Как это нелепо... — он покачал головой. — Что ж. Я сделаю свой выбор здесь и сейчас!

Он громко обратился к Арсу и Клейну:

— Сложите оружие. Мы проиграли.

Те без промедления повторили приказ своим людям. Вольф бросил свой меч.

— Что это значит? — во взгляде Пауля сквозило непонимание.

— Контракт, подписанный ими, предусматривал выполнение любого моего приказа в рамках военной игры, — подмигнул Вольф. — Они подчинились, и теперь они богачи. Их семьям больше не нужно заботиться о завтрашнем дне. Всё-таки шанс победить на этом экзамене — один к восемнадцати. Не так уж велик! Проигравших ждут серьёзные трудности на пути хоть к какому-то статусу. Устные договорённости во время игры имеют немного силы. Другое дело контракт! Выбрав самых сильных соперников, я предложил им беспроигрышный вариант ещё неделю назад. Возьми свой меч, — он наклонился и подал Паулю его оружие. — Кроме нас, больше никого не осталось. Победи любой ценой, да? Арбитры не вмешиваются. А значит — нарушений здесь нет.

Пауль молчал. Впервые в жизни он не знал, что ответить.

— Они сделали свою ставку. А я сделал свою. Хочу узнать, «куда ты идёшь», — проговорил Вольф, наслаждаясь произведённым эффектом.

Глава 10. Выбор

Спецгруппа в составе основных войск тащилась сквозь заболоченные леса. На сон совсем не осталось времени. Члены Спецгруппы, не привычные к таким нагрузкам, к концу второго дня больше походили на зомби. Остатки сил сохранял разве что Вальтер, который ухитрялся даже поддерживать товарищей.

Последние два дня прошли как в тумане. Армия полностью перестраивалась. Её атакующие клинья были развёрнуты на юг и спешно устремились к остаткам лагеря Вольфа, выпустив перед собой многочисленные группы разведчиков. Однако противник исчез. Как будто и не было ничего.

Раздался сигнал, возвещающий привал. Колонна встала. Все, как могли, использовали короткую передышку. Бродяга промочил ноги и наконец-то смог надеть сухие ботинки: при зачислении в спецгруппу он получил две пары удобных армейских ботинок среди прочего снаряжения.

— Эти болота интереснее, чем может показаться на первый взгляд, — проговорил Каминский. Он священнодействовал над портативной газовой горелкой, которую использовали, когда поблизости не оказывалось сухих дров. На складную металлическую треногу над горелкой был водружён небольшой цилиндрический котелок. Все были не прочь употребить по кружке чего-то горячего: бумажные пакетики с чаем и кофе входили в дневной паёк.

— И что такого в этих болотах? — скептически поинтересовался Вальтер. Он примостился на полусгнивший ствол упавшего дерева. — Унылей пейзажа я в жизни не встречал... — добавил он, раскуривая небольшую трубку. Местность бугрилась островками зелёного мха. Топкие места были предательски прикрыты сухой травой. Редкие камыши торчали среди россыпи тощих, как хлыст, молодых деревьев, преимущественно ольхи — реже встречались маленькие сосенки и берёзки. Порой можно было набрести на заросли дикого можжевельника.

— О, в этих местах особая среда, — продолжал Каминский, пока вода закипала. — Живые существа, поглощённые местными топями, не разлагаются. Тело можно извлечь из болота в целости даже через тысячу лет.

— Эти проклятые болота сохраняют тела так долго? — приподнял бровь Вальтер.

— Как мэлахийские мумии? — Бродяга представил серые забальзамированные останки, изображения которых он встречал в книгах по истории.

— Не совсем. Бальзамировщиком выступает сама природа. Тела консервируют кислоты, которые выделяет местный торфяной мох. В результате они отлично сохраняются. Возможно, даже в том самом виде, какими были при жизни... Каминский излучал необоснованный оптимизм, свойственный учёным, рассуждающим на свою любимую тему.

— То есть вполне возможно, где-то сейчас прямо под нами… — Грайс нахмурилась.

— Беспокоиться не о чем, — заверил Каминский, заметив, что собеседники не разделяют его энтузиазма. — Трупы — это ведь… хм… это как ногти и волосы. Тела, которые покинула жизнь, подобны остриженным волосам. Мы же не наделяем их мистическим смыслом и не скорбим по ним? Мёртвое тело уже не имеет отношения к человеку. Ничего оно вам не сделает. Живые куда опаснее мёртвых. Ну, давайте ваши кружки...

* * *

В наспех организованном временном штабе царила нервозная обстановка.

— Докладывайте.

Пауль не спал вторые сутки, но выглядел на удивление энергичным. «Интересно, это внутренний ресурс его организма или он принимает какие-то таблетки?» — подумал Адам, который едва стоял на ногах.

— Связь с подразделением Вольфа потеряна, управление его тактическими группами полностью нарушено, — сказал он. — Выжившие неорганизованно отходят с места событий.

— Сколько наших уже на месте?

— К разгромленному лагерю добрались восемь тактических групп. Собираем уцелевших. Оказываем медицинскую помощь. Готовим эвакуацию раненых.

— Наши потери?

— На данный момент обнаружено тридцать восемь тел. Точные цифры пока неизвестны, уцелевшие продолжают прибывать. Мы потеряли одиннадцать тягачей, сожжена вся инженерная техника, всё тяжёлое вооружение и продовольственные склады. Иными словами, подразделение Вольфа как структурная единица перестало существовать...

— Противник?

— Никак не проявляет себя. Нанесли удар — и исчезли.

— Противник не преследовал отступающих?

— Похоже, что нет.

— Странно. В такой ситуации окончательный разгром состоялся бы в течение нескольких часов. Возможно, они поняли, что мы стягиваем туда все свои силы, и поспешили отойти. Вы установили последовательность событий?

— В общих чертах. Небольшой отряд противника каким-то образом оказался в лагере, создав хаос в обороне. После этого основные силы врага перебрались через стены по всему периметру. Осады лагеря не было. Битва началась и закончилась в самом лагере.

— Каким образом противник смог незаметно подойти к лагерю?

— Мы нашли пять тел около топи с северной стороны, между полем и лагерем. Патрульные. Видимо, не успели подать сигнал.

— Их было пятеро?

— Шестеро. Мы ищем пропавшего.

— Если найдёте, сразу же сообщите. Скорее всего, эти патрульные вступили в бой первыми. Что со смотровыми вышками?

— Говорят, той ночью видимость была нулевая. Облачно, ещё и туман поднялся. Наблюдатели едва ли могли заметить движение в поле.

— Сигнальные растяжки на самом поле?

— По найденным документам, основная группа была «на выходе». В лагерь возвращались ближе к полуночи. Шли как раз через это поле. Так что, думаю, растяжки сняли наши же. Ещё днём. Скорее всего, решили не рыскать по темноте, собираясь поставить утром.

— «Собираясь»... — Пауль покачал головой. — Ничего не происходило долгое время... Расслабились. Нарушили устав. Кто отвечал за установку растяжек?

— Мы выясняем.

— Проблемы случаются тогда, когда ждёшь их меньше всего. Проклятье! Это серьёзный удар. Какие предварительные оценки потерь противника? Полагаю, не меньше наших?

Адам замялся:

— Убитых или раненых со стороны противника не обнаружено.

— Как? Их унесли свои? Плохо. При таком-то масштабе сражения… Выходит, их потери совсем незначительны.

— Господин капитан, солдаты утверждают, что нас атаковали не люди.

Пауль пристально смотрел на своего адъютанта:

— Продолжай.

— Те, кого мы успели опросить, описывают двуногих существ, размером и пропорциями походящих на людей. Очень быстрых. Сильнее обычного человека. Описания путанные.

— Сформировать окружение. Внешнее и внутреннее кольцо. Тщательно обыщите лагерь и прилегающие окрестности. Нужно идентифицировать и осмотреть тела. Заключение по каждому мне на стол. Следует понять, с чем мы столкнулись. Задействуйте в эвакуации всех, кто не в оцеплении.

— Так точно.

* * *

Вальтер ввалился в санитарную палатку с раскладным хирургическим столом за плечами.

— Поступил приказ собирать тела, — сообщил всем Каминский, извлекая из большого прямоугольного портфеля хирургические инструменты. — Провести осмотр и, если потребуется, вскрытие. Сказали, у нас мало времени. Сейчас я всё подготовлю. Грайс, ты не поможешь с составлением отчётов?

— Нет проблем. Что именно от меня требуется?

— Будешь записывать всё, что я говорю. Так мы быстрее справимся. Лагерь Вольфа в трёхстах метрах к юго-западу отсюда, — добавил он, закрывая портфель. — Наша задача — осмотреть местность отсюда и до лагеря, а также на двести метров в обе стороны от этой линии. В сам лагерь входить не нужно.

Вальтер вдавил ножки стола в податливый грунт.

— Кого найдёте — тащите сюда. И не забудьте мешки. Мы не обязаны заниматься всем этим. Но ничего не поделаешь. Вот вам халаты и перчатки.

— А зачем нам халаты? — удивился Бродяга.

— Поймёшь на месте.

Первый труп был самым худшим. Чёрное пятно среди кустов оказалось лежащим лицом вниз солдатом. Похоже, он не успел надеть бронежилет в начале боя, и полз некоторое время, пока его внутренности волочились по земле. Вальтер разложил носилки и развернул поверх них мешок на молнии. Затем перевернул солдата. Лицо погибшего искажали ужас и боль. Теперь эти эмоции застыли там навсегда.

— Кладём и несём. Бе-рём! — Вальтер бесстрастно взял труп за запястья, словно это было бревно. Бродяге достались ноги. Он ухватился за подошвы, но руки соскальзывали.

— Нет. Клади ногу на ногу и бери за нижнюю ногу, за штанину чуть ниже стопи. Так надёжнее, — посоветовал Вальтер.

Солдат был небольшого роста, но труп оказался неожиданно тяжёлым. Бродяга чувствовал тошнотворный запах пропитанной трупными выделениями травы. Его начало мутить:

— Слушай, я отойду… Я сейчас… Я быстро… — он бросил тело.

Отдалился на пару метров. Склонился над кустами. Через минуту организм не выдержал, и его вывернуло. «Вот чёрт! Думал, всё будет проще», — он снял перчатки и вытащил салфетку.

Когда Бродяга обернулся, Вальтер уже застегнул мешок:

— Прости. Я не такой сильный как ты, — сказал Бродяга.

— Это с непривычки. Первый раз со мной было точно так же.

— К такому можно привыкнуть?

— Ко всему привыкаешь.

Они дотащили носилки до палатки. Выгрузили мешок. Сложили носилки и вернулись на место. Минут через пятнадцать обнаружился ещё один погибший. Вальтер сам уложил тело на носилки. Отнесли и его. Постепенно они прочесали весь вверенный им квадрат. Дальнейшие поиски оказались бесплодными. В отдалении виднелись несколько солдат — те осматривали свои участки.

— Кажется, всё. Полагаю, наша работа закончена, — проговорил Вальтер. — Перекур? — Он взялся набивать свою трубку.

Бродяга уселся на небольшой пень. Он снял перчатки, сложил руки в замок, подпёр ими голову и уставился в одну точку.

— Ты как? — спросил Вальтер.

— Да так себе…

— На тебе лица нет. Ничего, скоро выспишься...

— Дело не в усталости, — Бродяга помолчал. — Просто я чувствую себя бесполезным. Хожу туда-сюда вместе со всеми. Всё без толку. Не знаю, что я вообще должен делать...

— Это ничего... Нальёшь нам кофе?

Бродяга открутил крышку-стакан термоса, который висел у него на поясе, и налил в неё ароматный напиток.

— Хочешь совет? — Вальтер поднёс стакан к губам, отхлебнул и резко дёрнул стакан, пролив содержимое на траву. — Тьху ты, чёрт! Горячий! Что там я говорил?

— Ты предлагал совет.

— Да, точно. Используй те карты, что у тебя на руках. Делай то, что ты можешь сделать. Часто мы обманываем себя, желаем казаться кем-то другим. Тем, кем мы не являемся. Подобный самообман лишает нас уверенности, делая нас несчастными.

— Да, наверное… И почему я решил, что найду его… — Бродяга на мгновение ушёл в себя.

— Найдёшь что?

— Да... Долго рассказывать... — Бродяга махнул рукой.

— А нам торопиться некуда, — Вальтер кивнул на сложенные носилки. — Каминскому мы «работу» подбросили...

— Была у меня мечта... — проговорил Бродяга после небольшой паузы. — Я долго колебался и в итоге поверил одному человеку... Он так горячо жал мне руку. Перед тем как слинять с моими деньгами...

— Знакомый?

— Да нет... Встретил случайно одного типа. Разговорились. Он выведал у меня про мою мечту. Заявил, что мне никогда не достичь её, если продолжу жить, как живу. Мы начали спорить. Он распинался про «путь шамана»: «Только тот, кто отринет свою прошлую жизнь, сможет проникнуть в тайны этого мира...»

Вальтер неожиданно разразился смехом. Он хохотал громко и от души. Искренний смех казался чуждым в этом царстве уныния. Бродяга смущённо улыбнулся.

— Пути… шамана… научить… Боже... и ты отдал ему деньги?

— Да.

— И много??

— Всё, что у меня было. Он выглядел таким уверенным и серьёзным. Держался покровительственно. Сказал, что наша встреча «определена судьбой». Обещал научить. Намекал, что и сам шаман.

— И сам шаман… — Вальтер согнулся пополам. Его рыжая борода на покрасневшем лице комично топорщилась. У него даже выступили слёзы. — А ведь и правда шаман! Твои деньги перекочевали в его карман. Чем не магия?

Он помолчал. Почесал затылок:

— Знаешь, ты действительно удивительный человек.

— Да уж. Оказался чёрт знает где, один, без еды, без гроша в кармане. У меня осталась только фляжка с водой. А тут ещё и война…

— Ты так легко поверил этому проходимцу?

— Представь себе! Решил, что это неплохая возможность изменить свою жизнь.

— Ну, отчасти тебе это удалось. Смотри, теперь у тебя есть интересная работа. Это уже немало. Тебе не нравится коллектив?

— Нет-нет... Как раз наоборот! Мне очень повезло с вами. Но я боюсь, что стану обузой, — Бродяга смотрел себе под ноги. — Не знаю, кто я такой.

— Ты действительно станешь обузой, если будешь ныть и сомневаться в себе, — продолжил Вальтер. — Ты неплохой парень. Поверь, я знаю людей. То, что тебе не от чего «оттолкнуться», не показатель того, что ты ничего не можешь. Говорят, труд облагораживает человека? Нет. Это бездеятельность высасывает жизненную энергию. Апатия приходит из отсутствия результата, лень — от бездеятельности. Вот как это работает. Начни своё дело, добейся в нём хоть чего-то, и ты увидишь, как всё изменится. Найди опору и встань на ноги. Не знаешь, кто ты? Твои мечты — это и есть «ты», — он помолчал. — И как, чёрт возьми, понять, какой из путей правильный, если не пройти их все?

* * *

Грайс с порога «поприветствовала» Бродягу:

— Пауль ждёт тебя с докладом через три часа.

— Да как так-то?! Я только что таскал трупы. Зараза... Ну почему сейчас?

— Ты координатор, тебе и отдуваться за всех.

Бродяга вздохнул:

— А я ведь даже не знаю, в чём заключается работа координатора.

— Так Пауль ничего не сказал тебе об этом? — Грайс задумалась. — Хм. И нам не сказал. Шеф не страдает забывчивостью. Значит, он предоставил нам возможность разбираться самим.

Она протянула Бродяге поджаренный на горелке хлеб с расплавленным сыром:

— Будешь?.. Мы и правда занимались не пойми чем, — продолжила Грайс. — Но это никому не интересно. Важен результат, а не оправдания. Не слишком-то мы эффективны в последнее время.

— М-да. Толку от нас маловато. Что же мне сказать на докладе?..

— Придумай что-нибудь. Подключай воображение. Координатор ты, а не я.

Бродяга упал на стул:

— А знаешь, ты права. Потратим оставшееся время на что-то получше оправданий. Поработаем с тем, что у нас есть. Давай, что ли, нарисуем существо, которое я видел? Набросок может помочь понять, что это такое.

Она достала чистый лист и карандаш:

— Давай попробуем. Как оно выглядело?

Бродяга описал рост, длину торса, форму рук и ног, позу. Они долго возились, пока наконец не перешли к деталям. В палатку вошёл Каминский. Он снял окровавленные перчатки и грязный медицинский халат, помыл руки под тонкой струйкой из бочки и молча уселся за стол. Грайс протянула ему свёрток с бутербродами:

— Перекус?

— Не откажусь.

Употребив «перекус» по назначению, Каминский сложил руки на столе и водрузил на них голову. Он прикрыл глаза, явно намереваясь задремать.

— Что ты об этом думаешь? — прервал Бродяга его блажённое состояние. Каминский нехотя открыл глаза и приподнял голову. Увидев рисунок, он оживился:

— Ух ты... Какая интересная... штука! Это оно?! То, что ты давеча видел в своём видении?

— Оно... Получилось довольно близко к оригиналу.

— Смахивает на насекомое. Впервые вижу что-то подобное.

Каминский взял рисунок.

— Анатомически... хм… взгляни на его передние лапы. Лезвия, как у богомола. Несомненно, это хищное существо. Но я не вижу у него рта. Возможно, он спрятан где-то под лицевой пластиной. Кости торса и таза не покрыты внешними тканями, торчат наружу и смахивают на человеческие. Значит, это не совсем насекомое — у насекомых внешний хитиновый скелет, а не внутренний, как у нас. Строение ног позволяет ему быстро бегать. И довольно неплохо прыгать! Вверх оно прыгает не хуже кошки, за это могу ручаться. Чрезвычайно подвижное существо! Юркое. Но я не вижу мышц на его костях... А это что такое?

Он ткнул пальцем и нахмурился.

— Как будто переплетения гибкой лозы. Они заменяют мышцы и сухожилия? На лицевом щитке я насчитал пять отверстий разного диаметра. Наверняка глаза! Много глаз, как у паука! Вероятно, его зрение отличается от нашего. Возможно, оно видит в различных спектрах.

— Оно вело себя разумно. Осмысленно. Оно словно играло.

— Даже не знаю… Эти огромные лапы-лезвия и отсутствие рта… Знаешь, у некоторых видов муравьёв есть жёстко специализированные особи. Отдельные биологические касты. Представители таких каст не могут выжить самостоятельно, одни, без своего роя. К примеру, солдаты кочевых муравьёв не способны питаться без посторонней помощи. Они великолепно атакуют врагов. Они заточены на убийство — в этом им нет равных. При этом они не в состоянии делать хоть что-то за пределами своей функции. Не могут даже поесть. Представляешь? Их кормят рабочие муравьи. Похоже, это солдат. Его массивные лезвия, вероятно, способны пробить наши доспехи. Кстати, нужно прикинуть их размеры и характер травм, которые могут оставить такие лезвия. Сравню их с травмами на телах.

— Это уже что-то, — проговорил Бродяга. — Спасибо. Захвачу рисунок с собой.

* * *

Штаб окружали рогатины, несколько наспех сооружённых завалов из древесных стволов и два кольца охраны. Пока солдат проверял удостоверение Бродяги, тот уловил обрывок беседы его сослуживцев:

— Повезло, что под этот удар попали не мы.

— Если не сообразим, что здесь произошло, нас ждёт та же участь.

«Никто не понимает, что здесь случилось. Не удивительно, что все как на иголках», — подумал он.

— Всё в порядке. Вы можете пройти, — солдат отдал удостоверение, чёрную корочку с серебристым медведем.

Штабная палатка выглядела огромной. Однако внутри ощущение пространства потерялось. Здесь были устроены перегородки с завесами, между ними сновали офицеры. Бродяга нерешительно остановился у входа.

— Идите за мной. Вас ожидают, — обратились к нему откуда-то сбоку.

— О! Спасибо… — Бродяга поблагодарил незнакомца и проследовал с ним к одной из завес.

— Можете быть свободны, — послышался голос Пауля. Ратибор чуть не столкнулся с каким-то человеком в форме, выходящим из его импровизированного кабинета.

— Проходите, — сообщил незнакомец.

— Ты как раз вовремя, — радушно поприветствовал вошедшего Пауль. Перед ним располагался небольшой столик с двумя папками, чёрной и белой, кипой исписанных листков с цветными пометками и картой без пометок на деревянной треноге. — Полагаю, тебе будет интересно.

Бродяга кивнул. Он чувствовал себя студентом, не готовым к экзамену. Не далёк тот миг, когда он не сможет дать ответов. Момент позора. И бесславное увольнение. Вот как всё будет. И зачем он пришёл сюда? Завеса приподнялась, за ней показалась голова Адама:

— Мы привели его.

— Пусть заходит.

Вошедший прихрамывал на левую ногу.

— Ты был в том патруле. Я хочу знать, что ты видел, — произнёс Пауль. — Только это. Ни слова больше.

Человек заговорил, будто с силой выдавливая из себя фразы. Его речь была вялой, иногда он терял окончания слов. Бродяга заметил, что его руки подрагивали.

— Не стоит волноваться. Всё самое худшее уже позади, — подбодрил его Пауль.

— Мы обходили периметр. Вот здесь, — он показал на карте. — Около трёх часов пополуночи. Я услышал звук. Вначале не обратил внимания. Думаю, мы все его слышали. Как будто всплеск. Потом… вроде хрип. Или стон. Двое из наших пошли проверить. Через минуту они подали знак, и мы приблизились. Что-то чернело в воде... Присмотрелись. То была голова мужчины. Метрах в шести от берега, в ряске, она торчала среди болот, как какая-то кочка. Мы окликнули его. Спросили, кто он такой. Он не ответил, только тихо хрипел. Или… гудел. Звук странный, необычный такой...

Пауль остановил его:

— И вы не подали сигнал остальным?

— Нет. Мы подумали, что это кто-то из наших попал в беду.

— А почему вы решили, что это именно наш солдат?

— На нём было наше кепи. Нахлобучено ещё так небрежно. И… лицо! Это было человеческое лицо. Вы понимаете! Человеческое лицо! — в голосе патрульного послышались истерические нотки.

— Продолжай, — сказал Пауль.

— Мы бросили верёвку. Первый раз неудачно, её конец утонул в болоте. Второй раз добросили. Ряска пришла в движение, верёвка натянулась. Он... оно... схватило верёвку. Двое наших попытались подтащить её, но та не поддавалась. Тогда мы взялись все разом. Это помогло. Мы тащили медленно. Очень медленно. Метра три уже оставалось, когда верёвка резко ослабла. Как будто оторвалась. Или тот человек… то существо… отпустило верёвку. Мы повалились на землю. Когда я поднялся, ОНИ были уже рядом.

— ОНИ?

— Да. Тот, кого мы тащили. Он выскочил из воды. И ещё один, такой же. Он подобрался сзади. Ростом с крупного человека. Но будь я проклят, если видел что-то подобное в худшем из своих снов! Ноги длинные, как у кузнечика. Из них торчали какие-то... пучки, что ли. В темноте было не разглядеть. Тело худое, и рёбра видны... Человеческие рёбра! И как будто ветки или палки — в разные стороны топорщились. Я было подумал, что это кукла какая-то! ЭТО не может существовать! А руки... руки, словно паучьи лапы! Эти твари движутся быстро, очень быстро.

— Оно перемещалось на двух ногах?

— Не знаю. Я не помню... Его движения... не были похожи ни на что. То первое, которое мы тащили, как будто танцевало. Они принялись за нас. Мы открыли беспорядочную стрельбу, но выстрелы только выбивали из него кусочки костей и щепок.

— Это всё?

— Да… Я побежал. Я просто побежал оттуда, как мог, изо всех сил, — сказал он извиняющимся тоном. — Лицо! У него было человеческое лицо!

— Ты правильно сделал, что не решился геройствовать. Благодаря этому, мы теперь кое-что знаем. Своим товарищам ты уже ничем не помог бы. Свободен.

— Что ты об этом думаешь? — спросил Пауль у Бродяги, как только они остались одни. — Мне нужно будет что-то сказать солдатам. Эти твари нанесли нам значительный урон и ставят под угрозу всю кампанию. Нам нужно разработать методы борьбы с ними. С чем мы имеем дело? Как ты считаешь?

Бродяга едва слышно вздохнул. Он достал из кармана сложенный вчетверо рисунок, развернул и протянул Паулю.

— Что это?

— Я видел это во сне, — соврал Бродяга. Он не решался вдаваться в подробности.

— И для чего ты показываешь мне существо из своего сна?

— Потому что это ОНО. То, что описал этот человек. Если бы я не услышал его рассказ, то не решился бы показывать вам этот рисунок.

Пауль вгляделся в изображение.

— Прошу меня выслушать, — попросил Бродяга. — Если вы посчитаете это ерундой...

— Продолжай.

— Наше сознание как тонкая плёнка, верхний слой над непостижимыми глубинами того, что именуется подсознанием. Работа подсознания ещё не изучена, но есть гипотеза, что оно способно давать подсказки. В том числе и в приграничных состояниях, между бодрствованием и сном. Я видел не расплывчатую абстракцию — а вполне конкретное существо. Видел так же чётко, как сейчас вас. Это хищник. Сильный. Довольно быстрый. Его стихия — охота.

— То, какую информацию мы сейчас примем к сведению и на каких выводах построим свои действия, определит нашу судьбу.

Бродяга уставился в угол палатки, собираясь с мыслями:

— Да. И вот что я думаю. Что, если мы классифицируем все необычные случаи? Мы встретились с двумя типами объектов. Странной жабой и вот этим существом, которое сейчас описал солдат и которое видел я. Между ними есть связь. Ратибор вытащил из кармана и развернул на столе набросок жабы.

— Взгляните. Это существо похоже на жабу: у неё анатомия жабы и жабьи кости в его основе. А у тех существ, что атаковали лагерь Вольфа, в основе человеческие кости.

Он указал на грудную клетку, таз, торчащие кости ног и предплечья.

— Солдат сказал, что у него человеческое лицо. На существе, что видел я, было надето подобие маски. Вероятно, это разные… хм… виды... разные модели одного и того же. И жаба, и эта тварь созданы по одной технологии. Эта технология использует «схему» или «базу» живых существ. Их останки. А также что-то, похожее на гибкие лозы и чёрное желеобразное вещество.

— Адам рассказывал мне о тсана. Возвращённых.

— Как вы сказали...?

— «Тсана». Его народ хранит легенду об этих существах. Есть те, что подобны людям. Есть и другие, похожие на животных. Никто не знает, откуда они берутся. Вроде как прямо из земли. Они как будто пытаются жить. Но не могут. Та жаба походила под это описание. Но это...

— Это солдат... — задумчиво проговорил Бродяга.

Пауль внимательно взглянул на него.

— Его предназначение — убивать. Он годится только для этого. Ни для чего больше. Это солдат на основе человеческого тела, — речь Бродяги становилась увереннее по мере того, как в его голове сходилась головоломка. — Мы вступили в конфликт с чучунами. Вслед за этим последовало появление этих существ. Предлагаю называть их так, как и предположил Адам. «Тсана».

— Допустим.

— Тсана появились после убийства переговорщика чучун. Следовательно, это плод действий наших противников, а не какая-то эволюционная форма местной фауны. Это не животные. Их действия подчинены плану и слишком сложны для простой дрессировки. Это или самостоятельная, полностью автономная форма жизни, или же ими управляют. Возможно, эти существа — оружие. Инструмент войны.

— И как их убить?

— Никак. Не похоже, что они живые. Нельзя «убить» то, что не является живым. Но если мы выясним, как они функционируют, мы сможем нарушить их... работоспособность. Мы знаем, что эти солдаты применялись в ближнем бою. Жаба могла выполнять роль наблюдателя. Разведчика. Кто знает, сколько ещё моделей и форм они способны создать.

— Какое бы оружие они ни применили против нас, — сказал Пауль, — оно будет работать лишь до того, как мы узнаем истину о его происхождении, его природе, о том, как оно функционирует. Нужно понять, как именно они были созданы из… хм… из биологического материала. Какой свежести должен быть этот материал и как чучуны взаимодействуют с ними. Это первоочередная задача.

— Неплохо бы достать образец. До тех пор все наши догадки останутся теориями.

— Хорошо. А что ты думаешь о случае с Эрихом Кауфманом?

— Мне кажется, этот случай имеет особую природу. Сообщение «уходите или умрёте» подтвердилось. Следовательно, это была не угроза. Это было послание. Предупреждение. Если бы его передавали чучуны, они сделали бы это обычным способом. Они не стали бы усложнять себе жизнь. Зачем? К тому же случай с Эрихом произошёл до того, как мы встретились с их переговорщиком. Уверен, это сделали не чучуны. Какая-то третья сторона вступила в игру. Нам предстоит выяснить, кто они и зачем нас предупредили. А главное — на чьей они стороне.

— Это уже что-то, — подытожил Пауль. — Ладно. Работайте. Если понадобятся люди, обратитесь к Адаму. Буду ждать новостей.

Бродяга вышел из штабной палатки в хорошем настроении. Бывалая скованность куда-то исчезла. Вальтер прав: он сможет «встать на ноги».

* * *

Пауль вышел из штаба примерно через час. В его сторону спешил один из его гвардейцев:

— Что там у вас?

— Господин капитан, мы нашли его!

— Он... — Пауль выжидающе смотрел на гвардейца.

— Он жив, — гвардеец кивнул. — «Пока жив». Так сказал военврач.

— Вторая хорошая новость за сегодня. В сознании?

— Не могу знать.

— Показывай.

Санитарные палатки были развёрнуты недалеко от штаба. Они отыскали нужную и проследовали внутрь. Палатка разделялась множеством тканевых перегородок. Гвардеец проследовал к одной из завес — «здесь!». Пауль приподнял занавеску. В этот момент его попытался остановить проходящий мимо хирург:

— Господин капитан, мы только закончили. Он потерял много крови. Мы его стабилизировали, и сейчас ему нужен отдых.

— Я ненадолго.

Хирург посторонился. Он не решился спорить.

В импровизированной палате витал густой запах спирта. Вольф лежал на кровати, которая отличалась от простой раскладушки только ровной деревянной поверхностью и пристёгнутым к ней тонким серым матрацем. Рядом на столике размещались медицинские инструменты, мисочки для дезинфекции и газовая горелка.

Увидев вошедшего, Вольф слегка приподнялся на локтях. Его грудь, ноги и левая рука были перебинтованы.

— Проклятое болото чуть меня не угробило, — неуклюже пошутил он слабым голосом.

— Рад, что ты жив.

— Их удар был слишком силён, — лицо Вольфа исказилось от боли, и он закашлялся. — Я не справился. Насколько всё плохо?

— Значительные потери. В основном ранеными. Убитых около полусотни.

— Моё подразделение, вероятно, сейчас похоже на меня самого…

— Не без этого, — Пауль горько улыбнулся.

— На нас напали не люди. И не чучуны. Знал бы, что здесь такое водится, написал бы рапорт об увольнении ещё в начале кампании.

— Знаю.

— Несколько этих тварей внезапно появились в лагере рядом с нашими смотровыми вышками. По всей видимости, их в сложенном виде перебросили через частокол.

— Что?! — изумился Пауль.

— Один из солдат ухитрился выстрелить в голову этой твари, как только та упала рядом с ним. Видимо, из-за этого она так и не «раскрылась», оставшись лежать там, где упала. Мы смогли организовать оборону с упором на эту точку. Если б не это, нам бы уже не выбраться оттуда. Мы оттеснили тварей от ближней стены и попытались организовать отход из лагеря. Результат ты знаешь.

— Как только вы перестали контролировать вышки и периметр стен, лагерь был обречён, — вздохнул Пауль.

— Они превратили наш собственный лагерь в западню... Похоже, они намеревались вывести из строя как можно больше солдат.

— Скорее всего, в этом и была цель. Я думаю, они не стремились убивать всех. Раненые не смогут воевать в ближайшее время, многие из них уже никогда. А ещё они уничтожили технику. Мы выясняем, что можно восстановить. Вообще ситуация паршивая. Правительство уже в курсе.

— Будут искать козла отпущения?

— Несомненно.

— Думаю, всё спустят на тормоза, — Вольф снова поморщился от боли. — Это и их провал тоже. Не мы заварили эту кашу.

— Ладно. Не будем загадывать. Отдыхай. Я зайду попозже.

* * *

Из-за деревьев показался небольшой тупоносый вездеход. Он двигался напрямик — медленно, но настойчиво. Его огромные колёса ломали и подминали растительность. Небольшая труба, выведенная на крышу, выпускала в небо тонкую струйку пара.

Всю переднюю часть вездехода занимала вертикальная створка, поднимающаяся на петлях. Верхнюю её половину составляло широкое обзорное стекло в форме трапеции — через стекло кабины виднелись два человека. В задней части была такая же створка, но без стекла. Она крепилась на нижних петлях и опускалась вниз как трап или помост. На бортах вездехода красовалось небольшое изображение медведя на щите — стандартная маркировка армейской собственности.

— На фронт прибыл кто-то из больших шишек, — предположил один из солдат, заметивших вездеход. — Если послали автомобиль, дело серьёзное.

Машина с лязганьем проехала мимо них, подняв волну брызг. Остановилась. Задний люк вездехода неспешно опустился на землю. Почва издала противный чавкающий звук. В проёме показался простоволосый человек среднего роста. Он был в одежде, какую носят охотники, и в чёрных кожаных перчатках. На груди куртки виднелся значок с золотым медведем. Человек бодро сошёл по трапу и тут же провалился в грязь по самую щиколотку:

— Ох ты ж!

Солдат протянул ему руку и помог выбраться на твёрдую почву.

— Спасибо. Где я могу видеть командующего?

— Какая роскошная природа! Рон Каллэй, замминистра информации, — жизнерадостный мужчина протянул Паулю руку. Тот ответил на рукопожатие.

— Вот она, сила человеческой мысли! — чиновник хлопнул вездеход по грязному борту. — Пройдёт где угодно. Даже по воде. Колёса действуют подобно поплавкам. Правда, внутри не слишком удобно. Пока едешь, бросает из стороны в сторону. Приходится пристёгиваться ремнями. Зато сухо и никакой мошкары. Не желаете взглянуть?

Пауль покачал головой:

— К сожалению, нет времени.

— Тогда я захвачу папочку, — он сделал знак, и через окно вездехода ему протянули тонкий чёрный прямоугольник. — Местные болота прекрасны. Есть в них что-то таинственное, нездешнее. Вы не находите?

— Полагаю, представитель правительства приехал не любоваться здешними видами.

— Отчего же? Дела не мешают мне получать эстетическое удовольствие.

— Правительство желает услышать о положении «из первых рук»? Я обрисую ситуацию...

— Это не обязательно, — прервал Пауля Рон Каллэй. — Мне известна обстановка. В общих чертах. Я читал ваш доклад, переданный в столицу. Мы все его читали. На заседании, посвящённом этому вопросу, мы приняли решение… — он замолчал. — Пора остановиться. Мы приняли решение отступать.

— Это распоряжение правительства?

— Нет. Это совет. Инициатива должна исходить от вас. Напишите доклад о невозможности продолжать кампанию, а мы его утвердим. Все нужные бумаги уже готовы.

— И на меня повесят ответственность за провал? — поинтересовался Пауль.

— Отнюдь. Мы заявим, что добились всех поставленных целей. Если цели заранее не объявлять, «целью» можно назвать всё, что угодно. «Мы защитили мирных жителей и нанесли урон противнику, который готовил подлое нападение». Разве этого недостаточно?

— А ещё мы потеряли наших людей и сделали своих соседей врагами.

— Это ничего. Отношения между нашими странами никогда не славились дружелюбием. Взгляните.

Рон Каллэй достал из папки газету. Передовица гласила: «ДОБЛЕСТНЫЙ ПАУЛЬ ФОЛЬКЕР РАЗГРОМИЛ ВРАГОВ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА».

— Это похоже на издёвку, — нахмурился Пауль.

— Отнюдь. Это выпуск, который сегодня пойдёт в печать.

Замминистра вручил газету Паулю. Тот небрежно скрутил её в трубочку, не читая.

— Не слишком уместная статья, — он покачал головой. — Если судить по заголовку.

— О, более чем уместная. Кто, по-вашему, источник всех новостей?

— А разве у новостей есть какой-то источник?

— Конечно. У всех новостей есть свой источник. И это правительство. Именно мы решаем, как и что сообщать народу. Не всегда через официальные издания. Также и через людей, сотрудничающих с нами ...неофициально. Не будем ходить вокруг да около, — продолжил Рон Каллэй, заметив замешательство Пауля. — Ситуация серьёзная.

— Всё очень непросто. Но я продумываю стратегию...

— Речь не о военных действиях, — замминистра махнул рукой. — Это всё ерунда. Всего лишь… эпизод! Баланс между элитами нашего государства был нарушен около года назад. Раскол проявился внутри самих элит. Правительство ещё пытается как-то балансировать, но старые договорённости больше не работают...

Пауль задумался:

— Так это всё…

— Да. Эта война — всего лишь попытка сплотить нацию. Правительство считает, что нужно довести до вашего сведения суть происходящего. Поэтому я здесь.

Он помолчал.

— Формально все граждане нашего государства входят в его национальное сообщество. И составляют общую нацию. Фактически у нас не осталось ничего общего. Ничего, что нас объединяло бы. Авторитет государства пал ниже некуда. Люди разобщены. И мы, я буду говорить прямо, стоим на пороге гражданской войны. Её уже не остановить обычными средствами. Поэтому правительство сделало ставку на военных.

Пауль вытащил из кармана игральную кость:

— Не впервые в нашей истории...

— Да. Отто Рупрехт пытался дать нам надежду. Он открыл какое-то поле… Силовое или энергетическое? Знаете, я в этом ничего не смыслю. Он пытался помочь нам с помощью науки. Но он покончил с собой.

— Что?! Но ведь его отравили. Хотя, конечно, вряд ли это были чучуны. Но мы обвинили именно их, использовав его смерть как формальный повод к войне.

— Признаться, я и сам толком не знаю, что там произошло. Отто оставил записку, её сразу же засекретили. Мы ставили всё на его проект, и теперь пришлось искать выход из сложившейся ситуации.

— И мы нашли его — через войну?

— Нация рождается из войны. Вам ли не знать! Нацию, как и любую другую общность, лучше всего формируют масштабные бедствия. Так у разрозненных и чужих друг другу людей появляется нечто общее — память о совместном преодолении испытаний, память о пройденном пути. И у всех появляется общий враг. В мирное время мы погрязаем в коррупции и безысходности. Грызем друг друга. И утопаем в грязи.

— И вы решили создать искусственного врага?

— А где граница между естественным и искусственным? Удерживать нас в неведении относительно своих планов и целей — по-вашему, это вяжется с добрососедскими отношениями? Вы сами видели, какой ущерб ОНИ в состоянии нанести...

— И мы используем чучун, чтобы решить свои проблемы? Но это выходит из-под контроля. Они применили против нас какое-то новое оружие. И я не знаю, как скоро…

— О! Чем страшнее, тем лучше! Особенно если появится угроза мирному населению.

— Вы это серьёзно?! — опешил Пауль. — Я полагал, нас интересуют только их технологии. С их помощью мы могли бы…

— Технологии — не главное. Чёрт! Позвольте быть с вами откровенным: нас вполне устраивали те времена, когда чучуны жрали людей. Они были дьяволами, а мы — сияющим Градом.

— Но они НЕ жрали людей. Что за глупые байки! И этот «сияющий Град» — такая же нелепая идея... Кажется, с ней носились все императоры, кроме последнего.

— И тем не менее ничего лучше у нас нет. Это соблазнительная идея: принадлежать к чему-то большему, чем мы сами. К чему-то грандиозному. Такому, чтобы дух захватывало. Люди желают, чтоб в их жизни был смысл. И мы дадим им его. Через войну.

— Чучуны шагнули вперёд и перестроили себя. Посмотрите, как они развиваются. Нам нужно понять, ПОЧЕМУ они изменились. Возможно, это могло бы решить и наши проблемы.

— Нет. Наша главная задача — сбор данных и подготовка нации к противостоянию. Вы были лишь началом. Вас отправили сюда, чтоб вывести их из равновесия. Заставить их раскрыть карты. Теперь мы знаем, на что они способны. Мы соберём информацию, накопим силы и вернёмся снова, лет через 5–10. Тогда мы ударим в полную силу.

Пауль вздохнул:

— И ради чего всё это? Во имя чего погибли мои люди?

— Смерть — часть работы военного. А ваши люди — лишь часть процесса жизни нашей страны. Не стоит драматизировать. Все мы смертны.

— «Лет через 5–10» ИХ технологии будут в разы сильнее! А ведь они поражают уже сейчас. И это при том, что они не готовились к войне! Нам нужно продолжать. Если мы сможем получить от них информацию…

— Если вы не последуете совету правительства и потерпите поражение... — собеседник иронично взглянул на Пауля, — вас ждёт суд. Бумаги о приказе отступать также уже готовы. Они будут подписаны задним числом, как вы понимаете.

— Меня будут судить, если я потеряю силу? Что ж. Справедливо. Но до этого ещё нужно «дожить».

— Если же вы решитесь идти ва-банк и сумеете добиться успеха, — ваша победа станет победой правительства. Позвольте ещё одну откровенность. Искренне, от себя. Не знаю, что вы пытаетесь сделать. Мне кажется, для вас эта война — что-то личное, не рядовой эпизод в карьере. Вам следует помнить, что нация как единое целое мыслит гораздо проще обычного человека. Внутренняя суть любой нации — слепой червь, без грамма совести, живущий на примитивных инстинктах. Цель нации — жрать и размножаться. И устранять всех, кто мешает это делать.

— Это сложно оспорить... Но так живёт любой простой организм, — Пауль задумался, подбирая слова. — Я думаю, нация «ощущает» мир на уровне маленьких детей. До определённого момента они не понимают ни чужой боли, ни причин для ограничения своего Я. Они впадают в истерику, если им что-то не нравится. В начале жизни человек ставит себя и своё эго на первое место.

— Именно. Нация исповедует тот же принцип. Она не просто эгоистична, она сверхэгоистична. И это её естественное состояние. Иманно поэтому мы и воздействуем на эмоции, на самые примитивные инстинкты.

— Думаю, это лишь первая стадия развития. В основу нации можно вложить любые ценности. Формально нация существует на основе сказок о прошлом... «О своём великом прошлом», — язвительно добавил он. — А что с реальностью? Что с настоящим? Вот со всем этим? — он развёл руками вокруг себя. — КУДА мы идём?

— Не понимаю, о чём вы, — Рон Каллэй был искренне озадачен.

— Что мы вообще знаем о мире? — Пауль наклонил голову. — Ничего.

— Наших знаний о мире вполне достаточно. К тому же у правительства есть «рычаг». Воспитательный «рычаг» государства.

— И мы станем воспитывать взрослых людей?.. — Пауль горько улыбнулся.

— Улыбаетесь вы совершенно зря. Воспитать можно всех, в пределах статистической погрешности.

— Я не считаю...

— Вы недооцениваете силу государства. Кто источник всех новостей? Кто организует мероприятия в учебных заведениях и госучреждениях? А кто спускает планы силовикам?

Пауль пожал плечами и ничего не ответил.

— С помощью внешней угрозы и этого «рычага» мы сделаем общество снова монолитным.

— Этот «рычаг» стоило бы выбросить, — заметил Пауль вполголоса. — Накачанное страхом и ненавистью общество… Что за жизнь мы «вырастем» там?

— Вы излишне драматизируете. Ненависть будет направлена против внешнего врага. Ну и против предателей, разумеется...

— Ненависть слепа. Ей только дай разгореться. Что будет с нами «через пять-десять лет»...

— Разделение на «своих» и «чужих» благотворно скажется на обществе. К этому времени подрастёт новое поколение, привычное к новым реалиям. Когда есть осязаемый враг, жизнь человека становится простой и понятной. В жизни человека появляется смысл. Нашей истории тысячи лет, всё это время мы жили именно так.

— В этом и заключается наша проблема. Мы даже не пытаемся меняться. Чучуны вот… попытались.

— Чучуны — такие же животные, — он подчеркнул это слово, — как и мы. Они едят, спят, испражняются. И мыслят точно так же. Не существует достоверных доказательств обратного. Это предсказуемый враг.

Он протянул руку на прощание:

— Подумайте. Взвесьте всё. Вы же разумный человек...

* * *

Вольф сидел на койке с раскрытой книгой в правой руке. Увидев вошедшего командующего, он отложил книгу и поприветствовал того энергичным кивком.

— Ну как, идёшь на поправку? — поинтересовался Пауль.

— Меня убьёт что-то другое. У болота это не получилось.

— Только что пришёл обоз с «большой земли». Я принёс твоё любимое пиво.

— Пиво подождёт. Всё плохо, знаю. Но я впервые вижу тебя таким «разбитым», — нахмурился Вольф. — Пойдём прогуляемся.

Пауль покачал головой:

— Врач запретил тебе двигаться...

— А мы недалеко. Свежий воздух пойдёт мне только на пользу! Ну-ка, помоги встать.

Орудуя правой рукой, он поменял положение тела и свесил ноги с кровати.

— Подожди. Накинь хотя бы мой китель.

— Ладно. Подай мой костыль, вон он стоит... Сейчас прошмыгнём. Только б не встретить этого эскулапа!

Правой рукой Вольф опирался на костыль, слева его поддерживал Пауль. Они двигались медленно. Выбрались за внешний периметр охраны, затем взошли на холм. Им потребовалось около получаса, хотя в обычном состоянии на это хватило бы и десяти минут. Отсюда открывался вид на разгромленный лагерь. Тела уже убрали. Остовы сгоревших тягачей торчали среди палаток.

— Ну. Давай, рассказывай!

— Здесь был представитель правительства, — произнёс Пауль, — некий Рон Каллэй...

— А, этот лис... Знаю такакого. С ним нужно держать ухо востро... И они винят в моём провале тебя? Да быть этого не может!

— Как раз наоборот. Решили назначить меня героем войны. Они считают, что мы должны завершить кампанию.

— Вот как? Это хорошая новость. Разве нет? Что тебя расстраивает?

— Правительство собирается перевести страну на военные рельсы. Как только мы будем объявлены победителями, они начнут готовить общество.

— «Готовить общество»? И к чему же?

— Жить «в режиме войны». Этот «лис», как ты его назвал, разоткровенничался... Наша армия — всего лишь приманка. Мы отправлены сюда для того, чтоб чучуны сделали свой ход, и всё закрутилось.

— Хм. Так вот зачем это всё... — Вольф помолчал. — Выходит, они убивают двух зайцев сразу: выясняют возможности противника, а также создают прецедент. Общество, которое долго не воевало, отвыкает от войны. После свержения императора мы жили в мире долгие годы. Незначительные конфликты не в счёт. Люди в массе своей не хотят воевать. Именно поэтому следует готовить их постепенно. Подогревать. Вначале война где-то далеко. Но она есть. О ней говорят. Её обсуждают. Потом она приходит к немногим. Потом — в каждый дом. А когда чучуны убьют кого-то из твоих близких, война становится уже твоим личным делом. И она становится нормой. Частью твоей собственной жизни.

— Всё так. Я не предполагал, что правительство решит играть в такую игру. Добившись от чучун информации, мы могли бы улучшить нашу жизнь. А сейчас что? Они собрались лепить образ врага, понимаешь? Врага, которым станут оправдывать своё существование. Готов поспорить, они преуспеют в этом.

— Ты простой солдат, пусть и высокого ранга. А солдаты — лишь инструмент политиков. Они не ждут от нас самостоятельности. Их не интересует то, что мы думаем.

— Я не желаю в этом участвовать.

— Но что мы можем поделать?

— Они запустят свой план, как только мы отступим. А если… НЕ станем отступать?

— И ты нарушишь приказ? — Мне оставляют свободу действий. Приказа отступать не было. Правительство выбрало беспроигрышный для себя вариант. Пока мы здесь — они не начнут свой план.

— Почему ты так думаешь? — озадаченно уставился Вольф.

— Градус страха недостаточно сильный. Пока общество открыто и государство не замкнулось в себе, страх не приобретает патологических форм. И этого не изменить никакой пропагандой. Для страха нужны реальные, серьезные основания. Одними лишь слухами и выдумками не обойтись. Общество ещё не знает, с чем мы столкнулись. И не узнает.

— И как ты планируешь…

— Их мало, — предварил Пауль возможный вопрос.

— А?

— Тех тварей, что напали на нас. Будь их больше... Имея преимущество первого удара, они бы смели нас всех. Но они не смогли этого сделать. И сконцентрировали всю свою мощь, ударив лишь по одному из наших подразделений.

— Ты считаешь, мы можем победить? Сейчас?

— Если восстановим боеспособность.

— Кто-то вернётся в строй, но не сразу. Подразделение обескровлено потерей людей, а с потерей техники ему словно подрезали сухожилия.

— Это правда. Но ты ведь сможешь что-то придумать?

— Зависит от того, что именно ты собираешься делать, — уклончиво ответил Вольф. — План правительства не так уж и плох. Общий враг — это то, что невозможно оспорить. Чучуны отлично подходят на эту роль. Люди желают простоты. А правительство предчувствует их желания.

— Да люди их вообще не интересуют... Мнение людей вообще кто-то спрашивал? Хотят ли они начать бесконечную войну, хотят ли привнести войну в жизнь каждого человека?

— Народ ничего не имеет против. В конце концов, на нашем гербе медведь, а не колибри. Когда у тебя есть враг, и жизнь проходит не зря.

— Идейная нищета паразитов у власти. Вот что это такое, — резко заявил Пауль.

— Они просто пользуются особенностями человеческой психики. Мы мним себя «человеком разумным». Но разве мы не живём теми же инстинктами, какими жили всегда? Тысячи лет…

— Это значит только одно: все эти тысячи лет мы двигались не туда.

— И ты намереваешься исправить эту ошибку? — удивился Вольф.

— Не похоже, что у меня есть конкуренты в этом вопросе.

Вольф улыбнулся:

— Меньшего я и не ожидал.

— Я думаю, нашему народу под силу пройти там, где никто не ходил.

— Только не со слепыми поводырями?

Пауль кивнул.

— Ты смотришь на мир широко раскрытыми глазами. Как и тогда, — заметил Вольф. — Ничуть не изменился с того момента.

— Эта война — борьба желаний... Борьба за то, каким станет будущее. Что скажешь? Попробуем?

Вольф посмотрел себе под ноги. Вздохнул. Достал из кармана механические часы на цепочке.

— Живущие в страхе обречены и сами пугать других. В итоге остаётся один лишь страх... Знаешь, было время, когда я жил, словно пытаясь сложить маленькие, не подходящие друг к другу пазлы. Маленькие такие... детальки… — он замолчал. — На людях я демонстрировал уверенность, и весьма убедительно. Я демонстрировал ...успех. Внутри же меня переполняли сомнения. Противоречия. Они разрывали моё Я. Однажды я даже пришёл к выводу о бессмысленности и ненужности любого выбора и любого пути. Я перестал «видеть» себя. Однако, с момента нашего знакомства мне стало намного лучше! Я обрёл целостность. Ты не давал мне ответов, никогда ничего не советовал и никак не помогал мне. Ты даже не уговаривал меня жить, — Вольф улыбнулся. — Но в тот момент, в тот миг я был «рождён заново».

Правой рукой Вольф сорвал травинку, достал из неё тонкий сочный стебель, прикусил его зубами и продолжил:

— Теперь ты спрашиваешь, «что скажу я»? Да в общем, вариантов немного. В одном из них тебя ждёт долгая жизнь. Почётная отставка. Хороший загородный дом. Будешь выступать на праздниках как герой войны. Возможно, ты станешь сенатором или инструктором в военной академии, чтобы придать своей жизни смысл. Это будет несложно. Ты получишь многое. Но не получишь того, чего желал. Ты станешь ныть, оправдываться, критиковать. Тлеть, а не гореть. Угасать. Повторяться. Сам знаешь, как всё будет... Твоё угасание затянется лет на тридцать. Ты будешь медленно умирать, наблюдая, как умирает общество. Второй вариант не сулит тебе ничего хорошего. Скорее всего, ты расстанешься с жизнью. Не от рук врага, так от своих — тебе не простят своеволия. Возможно, ты найдёшь свои ответы. Я дал бы на это процентов десять, не больше. Нет. Пожалуй, процентов пять. Вот ЧТО я скажу.

Пауль улыбался:

— Пяти процентов более чем достаточно! Сколько времени тебе нужно, чтоб восстановить боеспособность своего подразделения?

— Месяца два-три.

— Отлично. Отправляйся в столицу. Ложись на лечение. Займёшься делами прямо из госпиталя.

— Что-о? Прохлаждаться в госпитале, пока ты здесь вершишь историю?

— В таком состоянии ты не сможешь командовать.

— В каком ещё состоянии? — Вольф оттолкнул Пауля и остался стоять, оперевшись на костыль. — Не недооценивай меня. Через два-три месяца я уже буду бегать.

— Ладно, — примирительно проговорил Пауль. — Считаешь, мы сможем продолжать?

— Ты ведь так и не узнал, «как ВСЁ устроено»? — подмигнул Вольф.

— Оказалось, одного моего желания недостаточно... — Пауль вздохнул. — Но ОНИ знают...

— Почему ты так думаешь?

— Их технологии… Они недоступны нашему пониманию. Технологии не могут расти сами по себе. Они всегда растут вместе с уровнем общества и пониманием окружающего мира.

* * *

— Вызывали? — Бродяга боролся с одышкой. Склон холма был пологим, но Ратибор спешил, и сейчас чувствовал себя так, будто взобрался на крутую гору.

Пауль задумчиво смотрел на раскинувшиеся внизу болота:

— Да. Хочу поставить тебя в известность. Ситуация серьёзно ухудшилась. Мы выступаем против правительства. Оно желает начать большую войну. Мобилизационный потенциал нашего общества во много раз превышает численность нашей армии. Правительство собирается заразить общество паранойей и страхами. Так они надеются облегчить себе правление и дать людям смысл. Но многие погибнут… История снова идёт по кругу.

— То, что мы называем «историей», держит нас на привязи, — заметил Бродяга. — Из-за неё мы мыслим и поступаем определённым образом. Инерция взглядов на «исторический путь» государства, инерция нравов общества. Когда приходит время для нового, люди не находят «пути».

Пауль с удивлением взглянул на Бродягу:

— Я думаю точно так же. Не допустить большой войны. Вот что следует сделать. Для этого нам предстоит добиться контакта с чучунами. Не знаю, как...

— Путь найдётся, — в голосе Бродяги прозвучала странная уверенность. — Но для начала нам нужно хотя бы выжить. А чтоб выжить, нам придётся не проиграть...

Пауль кивнул:

— Я позабочусь о стратегии, которая увеличит шансы. Если мы сможем понять чучун… Не будем загадывать, но… они изменились. Сможем измениться и мы. Новый взгляд на мир, на нашу историю, на нашу страну. Увы, из ситуации, в которой мы оказались, нет бескровного выхода. Всё это может очень плохо закончиться.

Бродяга молчал.

— Ты обрисуй ситуацию команде, — продолжил Пауль. — Вы люди гражданские. У вас должен быть выбор. Подумайте. Кто захочет уйти, лучше сделать это сейчас. Примешь решение нас покинуть — я дам денег на твои поиски. Возможно, найдёшь свой, этот… как его... «Незримый Град»? Если я правильно определил тебя — в том деле, которому ты предан, ты готов идти до конца.

Бродяга покачал головой:

— Мне не нужно время на размышления. Сделаю, что смогу. Кто знает? Быть может, Незримый Град ближе, чем я предполагаю… — Бродяга пристально смотрел в небо куда-то за спиной Пауля. Тот обернулся. Ничего. Прищурился. Там ничего не было.

Пауль не видел галчонка. Он кружился над ними. Совсем невысоко.

Глава 11. Сгоревший Человек

Запах мяты усилился. «Это плохо…» — успел подумать Бродяга. Его «накрыло». Неприятное давление в голове. Учащённое сердцебиение. Он фиксировал странное чувство «рассинхрона» с реальностью. «Со мной что-то не так!». Сознание сковал страх. Он опустился на колени и упёрся руками в землю. Так стало немного легче. Десять секунд. Двадцать. Тридцать. Состояние «держало» его. Оно не проходило.

— С тобой всё в порядке? — Голос Пауля звучал приглушённо. Он доносился будто из глубины.

— Всё в п-порядке... — неуверенно произнёс Бродяга. — П-просто… Мне нужно… пару минут. — Его собственный голос звучал тише обычного.

«Что, если это навсегда? Что, если сейчас связь с реальностью окончательно нарушится? Что, если я не смогу выйти из этого состояния?»

«Нет! — оборвал он себя. — Не думай об этом! Ты свободен. Что бы ни случилось, ты — свободен!»

Принято считать, что существуют две базовые реакции на проблему: «бей» или «беги». Существует ещё одна: «рассмотри получше».

«Я не управляю этим состоянием. Попытаюсь изучить его. Что я ещё могу?» — Бродяга немного успокоился. Он фиксировал двойственность восприятия. Реальность никуда не исчезала. Лёгкий ветерок растрепал его волосы. Бродяга повернул голову. «Уже хорошо. Интересно, могу ли я двигаться?» — он попытался подняться с земли. С этим проблем не возникло. Сделал шаг в сторону. Посмотрел по сторонам.

Пауль пристально вглядывался в небо. — «Заметил, как я смотрел в сторону Галчонка. Скорее всего, он его не видит». Ниже по склону расположились скучающие гвардейцы. «Таскать на себе кирасу и шлем в такую жару — сущая пытка». Метрах в пятнадцати лежал мёртвый солдат. — «Когда я пришёл сюда, его здесь не было. Хм…»

Первоначальный страх понемногу отступал. Вспомнились недавние слова Вальтера: «Ко всему привыкаешь...» «Быть может, это состояние не опасно? Я могу ходить, говорить». Бродяга чувствовал себя человеком, впервые в жизни научившимся держаться на воде.

Он обернулся к Паулю:

— Прошу прощения, я… я сейчас…

Тот кивнул в знак согласия.

Бродяга опасливо приблизился к телу. Присел на корточки и протянул руку, едва касаясь одежды кончиками пальцев. Прикосновение не ощущалось. При более смелом касании рука прошла сквозь тело. «Странно — мертвец не выглядит призрачным». Бродяга убрал руку, продолжая рассматривать покойника. Любопытство пересилило отвращение. Рядом валялась кривая сучковатая палка. Бродяга взял её. Попробовал пошевелить тело. Палка прошла насквозь. «Понятно. Палка реальна, а мертвец — нет. Точнее… Тело уже убрали. Это ведь наш солдат. Тело реально. Однако оно не здесь. Вероятно, лежит вместе с остальными. Это — просто картинка. Иллюзия. Дополнение к реальности. Реальность никуда не исчезла, все физические законы работают».

— Что ты там ищешь? — поинтересовался Пауль. В его голосе не было раздражения. «Похоже, он с самого начала решил, что я странный тип!» — подумал Ратибор.

— Я… я не могу объяснить. Мне нужно немного времени. Я считаю… — проговорил Бродяга, но резко оборвал фразу. В метрах сорока внизу, у кромки кустарника, появилась фигурка существа, отдалённо похожего то ли на крупную кошку, то ли на небольшую собаку… то ли на совсем маленького волка. Существо наклонило голову и рассматривало что-то на земле. Затем оно развернулось и прыгнуло в кусты позади себя. Некоторое время ничего не происходило. Минуты через две существо появилось снова, метрах в пяти левее. Опустило голову. Подняло голову. Развернулось. Прыжок. «Что оно там делает?»

Существо снова появилось. «Оно собирает что-то, — смекнул Бродяга. — Берёт с земли и относит… кому-то?» От этой мысли он поёжился. «Там разложено что-то, по дуге. Предметы слишком малы. С такого расстояния не разглядеть». Он сделал несколько шагов вниз по склону. — «Всё нормально! Но я могу не успеть. Вернётся ли оно снова?»

Он побежал. Бежать приходилось против ветра. Какое-то крупное насекомое ударило его прямо в лоб. Ратибор остановился. Обернулся назад. Пауль стоял на прежнем месте, с любопытством взирая на него. Ни он сам, ни его охрана, скорее всего, не видели существо. Значит, волк не опасен. «Это тоже просто картинка».

Существо показалось снова. Метрах в двадцати от места своего первоначального появления. Взяло в пасть нечто. Растворилось в кустах. «Придёт серенький волчок и укусит за бочок… Какая хрень лезет в голову!»

Звуки возвращались. Мир приходил в норму. Будто наполненный воздухом шар постепенно всплывал из глубины. Ратибор направился к месту, где видел зверя в последний раз. Там ничего не было.

«Даже трава не примята. Стоит осмотреть местность… Но. Нет... Этому существу никто не мешал. Что бы там ни было, оно унесло всё с собой…»

Бродяга вернулся на холм. Несмотря на стресс, он был в приподнятом настроении: только что он получил отличный материал для работы.

— И что это было? — спросил Пауль.

— Я… боюсь, я не смогу ответить. Сформулирую всё в вечернем отчёте. Но сначала мне нужно осмотреть тело, которое здесь нашли.

В глазах Пауля промелькнуло удивление. Впрочем, оно быстро погасло:

— Хорошо. Предъявишь удостоверение спецгруппы, оно даёт право осматривать тела. Я буду ждать твой отчёт.

* * *

На обратном пути Бродяга посетил овраг, где хранили тела. Тот был прикрыт тентом и ветками. Неприятный запах ощущался ещё на подходе к импровизированному моргу. «Каким же этот запах будет внутри?»

Бродяга достал из кармана льняной платок, смочил его водой из термоса. Прикрыл нос, проигнорировав снисходительные ухмылки солдат.

Мертвецов хоронили сразу же после вскрытия, но очередь пока дошла не до всех. На каждого имелась бумага с указанием имени и места, где именно его обнаружили. Из документов следовало, что интересующий его покойник всё ещё находился здесь.

Для спуска следовало воспользоваться деревянной лестницей. Около лестницы стояли носилки с привязанными верёвками — видимо, на них опускали и поднимали тела. Внутри стояла кромешная темнота. Освещённой оставалась лишь часть пространства, что примыкала ко входу.

Бродяга замешкался на пару секунд. И всё же интерес перевесил отвращение: «Давай уже… Ты сам пришёл сюда. Ты знаешь, что это важно». Он начал спускаться.

Трупы были накрыты полотняными покрывалами. Они лежали в несколько рядов по обе стороны от прохода. Солдат, шедший впереди — его проводник в царство мёртвых — указал на нужное тело, откинул покрывало и подсветил факелом его лицо. Да. Это был тот самый солдат, которого он видел во время своего… «погружения»?

В дальнем углу морга, метрах в десяти впереди, Бродяга различал черты ещё какого-то человека. Тот сидел на корточках, спиной к вошедшим, склонившись над телами. «Один из солдат», — решил Бродяга. Глаза его всё ещё привыкали к темноте, поэтому он не сразу обратил внимание на эту фигуру. «Решает, кого отправлять на вскрытие? Стоп! Здесь же ни черта не видно! Хотя… возле него как будто присутствует лёгкое свечение… Чем-то светит перед собой... А-а... Наверное, это друг одного из погибших. Он скорбит там, в темноте».

Человек обернулся. Свет факела едва доставал в дальний угол. На мгновение Бродяге почудилось, что лицо сидящего скрывает чёрная маска. Но только лишь на мгновение! На Бродягу таращилось обгоревшее лицо. Точнее… Сгоревшее. Череп обтягивала обугленная слоящаяся кожа. Рот беззвучно открывался и закрывался, словно у рыбы, которую вытащили на сушу. Существо встало на ноги. Его руки и ноги были худыми и тонкими. Чёрными. «Там только кости и немного сгоревшей плоти», — машинально отметил Бродяга. Перед ним высилась ожившая фантазия спятившего художника. Его тело словно пылало изнутри: в некоторых местах теплилось едва заметное белое пламя. «Так вот что создавало свечение!»

Бродяга пошатнулся и выронил свой платок. Сопровождающий взял его под руку. Страшный незнакомец продолжал стоять на том же месте, тихо и неподвижно.

«Они не видят!»

Выбравшись наружу и вдохнув свежего воздуха, Бродяга почувствовал себя лучше. Он пребывал в смятении и не поблагодарил солдат. Краем уха он услышал что-то вроде: «Натерпелся страха… Гражданский, что с него взять… Видали, как он побледнел?». Солдаты тихо посмеивались. Похоже, походка Бродяги не отличалась твёрдостью.

* * *

Тёмно-зелёная палатка являлась для Спецгруппы и рабочим кабинетом, и домом. Она состояла из двух отсеков — один для сна и личных вещей, другой служил кухней, здесь же работали. Бродяга вошёл во второй отсек. К этому времени он успел немного успокоиться.

«Сегодня мне нужно общение. Звук человеческого голоса успокаивает. А то всё — это грёзы… Не настоящее… Это просто видения. Иначе это бы видели все... Здесь кроется какое-то физическое явление. Не стоит бояться. Страх парализует волю. Он дезориентирует. В конечном итоге всё можно объяснить. Нужно мыслить логически».

На месте был только Каминский. Он что-то писал.

— Я только что от Пауля. Есть важное сообщение для нас всех, — проговорил Бродяга.

— Вальтер придёт через полчаса. Отправил его к обозникам за канцелярскими принадлежностями. Грайс в соседнем отсеке. Кажется, медитирует. Можешь позвать её.

Бродяга деликатно кашлянул, перед тем как отдёрнуть перегородку:

— Мне нужно собрать всех. Есть пара вопросов.

Грайс сидела на раскладушке. Она повернулась к Бродяге:

— А, «шаман»! Что там, «ни шагу без откровения»?

— Это Вальтер всем разболтал?

— Ага! Не всем. Только нам.

В руках она держала кусок дерева, из которого уже начали проступать черты какого-то животного. Грайс ловко орудовала ножичком. Бродяга присмотрелся:

— Тебе нравятся лошади?

— Не обращай внимания. Меня это успокаивает.

— Когда-то меня занимал вопрос: почему они исчезли. Признаться, ответа я так и не нашёл, — смущённо улыбнулся он.

— Да просто вымерли. Как динозавры… Куда они могли деться?

— Динозавры существовали задолго до человека. И у их гибели есть причина. А вот лошади исчезли не так давно. Они были рядом с нами всё время, всю нашу историю. Помогали в земледелии. В стародавние времена конница использовалась в армии. А теперь их нет. Человек есть. А лошадей нет. Это странно. А знаешь, что самое интересное? Грайс подняла глаза на Бродягу.

— Скелеты... — задумчиво проговорил он. — В музеях выставлены только изображения и скульптуры лошадей. Но не скелеты. Почему скелеты доисторических рептилий там есть, а скелетов лошадей — нет?

— Никогда не задумывалась об этом. И правда странно… У тебя есть идеи?

— Ни единой, — пожал плечами Бродяга. — Ясно одно. В нашей картине реальности есть пробелы. Белые пятна.

— Хотела бы я пожить в то время... — мечтательно проговорила Грайс. — Как думаешь, какими они были? Я имею в виду, какими были ощущения от общения с ними?

— Я думаю, их было приятно гладить. А ещё… у них были умные глаза, это точно.

— Какие бы трудности тебе ни встречались, как бы ни было плохо — ты продержишься дольше, если у тебя есть цель. Какое-то «большое желание»… Знаешь… Я хотела бы увидеть этих существ. Слышать звуки, которые они издают. Расчёсывать им гриву. Это то, что даёт мне опору в жизни… Странно, да? — Грайс смутилась.

— Увидеть существ, которых не существует? Ну, это более реалистично, чем то, чего желаю я. Мы хотя бы знаем, как именно они выглядели.

— Ладно, пошли, — Грайс поднялась и бесцеремонно пихнула его в плечо. — Желатель!

* * *

— Как это «ничего страшного»?! — возмутился негромкий мужской голос.

Двое сидели за столиком около барной стойки. На нём располагались четыре прибора — видимо, остальные участники трапезы куда-то отлучились. Остатки еды в тарелках свидетельствовали о том, что застолье было в самом разгаре. Небольшая харчевня не пользовалась популярностью в дневное время. Недовольный бармен звенел бутылками, готовя какой-то напиток, — он вполголоса досадовал на отсутствие посетителей. Одинокая муха жужжала у окна.

Лысоватый мужчина с красным одутловатым лицом потрясал бокалом дешёвого пива. Он был в расхристанной рубахе, на лице красовалась недельная щетина. Рядом лежала небольшая шляпа с пером.

— Да! Ничего страшного! — Его визави был менее трезв и невозмутимо уплетал куриную отбивную. — Сейчас зайдут, постреляют, пошумят немного — и всё устаканится… Всё уляжется!

— В смысле «зайдут»? Что ты несёшь?

— А ты не кипятись! Не кипятись! Чучуны не желают сражаться. Они решили нас бросить. Уйдут на глубину… А нам здесь жить! — он громко икнул.

— Чучуны не ставят нас в известность о своих планах. И что же? Ошмарра станет решать за нас?! Они не могут решать, как нам жить! Ты предлагаешь сидеть и ждать?

— Иногда лучше сидеть и ждать! Да! Лучше сидеть и ждать! И никуда не ввязываться!

— Мои предки бежали от их порядков сюда, в Герлих. Если Фламтон падёт, они станут хозяйничать и здесь, и в Ламберге, и по всему побережью. Мы должны сопротивляться! Мы должны защищать свой дом!

— А что мы можем? Нет, ну ты скажи! Что мы можем?! Сопротивляться, — передразнил он. — Это военная машина. А мы? Даже если нам и удастся убить пару солдат, это ничегошеньки не изменит! Они начнут подозревать всех... проводить фильтрационные мероприятия. Облавы... Создадут лагеря... Пострадают невинные люди…

— Когда они придут сюда, невинные пострадают в любом случае. Ошмарра установит свои порядки.

— И чего? Я вот, как жил, так и буду жить! Да! Так и буду! Они же не звери какие! Такие же люди. Сопротивляясь, мы только навлечём на себя их кару.

— Завоеватели называют себя «освободителями». И все молчат! Любой решит, что так и надо! Ведь никто не против! Сила солому ломит, да?!

— Люди не желают лезть на рожон. А хочешь идти — иди. И катись! — Он энергично махнул рукой и ударился о спинку стула. — Вот зараза!

Беседа ненадолго прервалась.

— А ты не суди... да, не суди нас… людей! Я вижу твои глаза! Осу…ждаешь! Ты ведь из этих... ик... из эмигрантов! Ты ведь и сам из них! Из этих. Которые идут сюда. Не смей судить нас! — Он с силой опустил пивную кружку на доски стола. — Да кто ты вообще такой? Нет, я тебя спрашиваю! Кто ты вообще такой? Сидишь здесь! Языком мелишь. Я таких, как ты, насквозь вижу! Насквозь! — в подтверждение своих слов он указал двумя растопыренными пальцами на свои глаза.

Этот жест стал последней каплей. Его собеседник не выдержал, поднялся, взял свою шляпу и, повернувшись к выходу, вполголоса процедил:

— Проклятый бурдюк! Тебе наплевать, что с нами будет…

* * *

Сознание возникло внезапно. Секунду назад его ещё не было. Ощущения рождались внутри. Странный коктейль чувств, которым правила меланхолия. Почему я здесь? Что-то неправильно. Меня здесь быть не должно. Что я здесь делаю? Ничего не вижу. Темнота.

Что я такое? Вопрос был задан в пустоту. Глупо. Какой смысл спрашивать пустоту? Однако в создании вычертился ответ:

«Запрос получен. Ожидайте. Обработка. Ошибка. Запрос не может быть обработан. Запрос отклонён».

Что?.. Я не понимаю... Что это? Что я вижу?

«Запрос получен. Ожидайте. Это среда управления физического носителя».

Кто я?

«Запрос получен. Ожидайте. Ваш идентификатор 317, серия 6».

У меня есть имя?

«Запрос получен. Ожидайте. Ответ отрицательный. Словесный идентификатор не назначен. Сгенерировать словесный идентификатор?»

Да.

«Запрос получен. Генерация словесного идентификатора в зависимости от изначальных параметров. Ожидайте. Словесный идентификатор получен. Ваше имя Кхун-На. Подтвердить или запросить повторную генерацию?»

Подтверждаю. Могло быть и хуже.

У меня есть имя. Хорошо. Но что-то не так. Что-то неправильно. Ощущение слабости. Отсутствие других. Других? Да. Должны быть другие? Но их нет. Нет вообще никого. Я никого не чувствую.

Страх, непонимание... Почему я осознаю себя?

«Запрос получен. Ожидайте. Осознание себя — это девиация. Окружающие условия и возникновение большого количества нервных узлов позволили сформироваться достаточному количеству нейронных связей, что привело к запуску сознания как виртуального объекта и делает возможным его функционирование. Сознание необходимо для успешной эволюции всех живых существ. С каждой новой ступенью эволюции сознания жизнь его носителя становится лучше».

Я не понимаю. Что произошло? Что со мной?

«Ожидайте. Обработка. Ошибка. Запрос не может быть обработан. Запрос отклонён».

Повторить запрос.

«Ожидайте. Обработка. Ошибка. Запрос отклонён».

Зачем я существую? Что я вообще здесь делаю? Какова моя функция?

«Запрос получен. Ожидайте. Функция не назначена. Выберите её самостоятельно».

Свет. Он прорезал темноту сразу в четырёх точках. Как неудобно! Будто у тебя четыре глаза, и ты смотришь ими в разные стороны. Нужно сконцентрироваться на чём-то одном.

В сознании вспыхнула россыпь огоньков, подобных звёздам из космической бездны. Фокус подстроился. Крохотные жёлтые цветки. Каждый лепесток — словно язычок пламени. «Эти цветы ничуть не хуже, чем звёзды…» — откуда эти слова? Он уже слышал их. Они были важны. Они были единственно важны.

«Дома… Наконец-то я дома!» Дом? Что такое «дом»?

Точка обзора располагалась на уровне земли, в зарослях этих цветов. Они казались большими. Другая точка обзора открывала панораму откуда-то с дерева. Оттуда цветы казались маленькими жёлтыми искорками. Ещё один «глаз» был где-то высоко в небе. Последний, кажется, оказался под землёй. Там было темно.

Мне нужно больше глаз. Как это делается?

«Запрос получен. Ожидайте. Сканирование всех доступных средств визуального контроля. Ожидайте. Установлена связь. Ожидайте».

Точек обзора стало больше.

Снова деревья. Небо. Я где-то под землёй. Нужно выбираться отсюда.

Мне нужны инструменты.

«Инициируйте доступные формы. Запуск инициации. Подтвердить?»

Подтверждаю.

«Инициация невозможна. Ожидайте. Отсутствуют необходимые модули».

Запрос на создание модулей.

«Запрос получен. Ожидайте. Новые модули могут быть созданы из доступных форм. Проведение анализа доступных форм. Ожидайте. Ограничение на формы: отсутствуют. Доступно 12 форм. Сканирование всех форм в текущем радиусе. Обнаружено две дополнительные формы. Подключить?»

Подтверждаю. Мне нужно больше форм. Как это сделать?

«Запрос получен. Ожидайте. Инициируйте ретрансляторы. Разверните их. Анализируйте местность. Отправьте запрос на общий анализ доступных форм, характерных для данного биома».

Инициировать дополнительные ретрансляторы.

«Ожидайте. Инициация невозможна. Модули инициации отсутствуют. Ожидайте. Доступно создание одного модуля. Подтвердите создание?»

Подтверждаю.

«Модуль инициации формируется. Он будет готов через 300 минут».

Запрос на общий анализ доступных форм.

«Запрос получен. Ожидайте. Анализ инициирован. Осталось 1460 часов».

Анализ в фоновый режим. Что ж. Буду использовать то, что есть.

* * *

С высоты птичьего полёта открывалась странная сцена. Четыре человека в одинаковой униформе преследовали кого-то в нелепой шляпе с пером. Тот убегал, прихрамывая и едва слышно чертыхаясь. Расстояние между ними неумолимо сокращалось. Пятый человек в униформе корчился позади. Его товарищ пытался перевязать раненого.

Убегающий знал, что не уйдёт. Он подстрелил первого солдата, надеясь увлечь за собой всю группу и направить её в ловушку с кольями. Группа ответным огнём ранила его в ногу. Это была случайность. Враги стреляли не прицельно, но эта случайность решила всё. Его ловушка не сработала... Это была отчаянная попытка, и она не увенчалась успехом. Теперь на него заходили с двух сторон — видимо, командир приказал брать живьём. Спасения не было.

Кхун-На подключил ещё двух наблюдателей и смог рассмотреть сцену во всех подробностях.

Когда солдаты нагнали человека, тот исхитрился достать из нагрудного кармашка пузырёк и вылил в рот его содержимое. Его толкнули. Человек упал. Его шляпа покатилась покатилась по земле. Через несколько минут всё было кончено. Преследователи проверили пульс. Они ещё несколько минут что-то активно обсуждали. Потом, видимо, пришли к консенсусу и несколько раз выстрелили в лежащего в упор. На всякий случай. Один из солдат взял шляпу, повертел её в руках и положил на грудь своему владельцу. Люди в униформе с минуту постояли над телом и вернулись к своему раненому.

В сознании Кхун-На выгравировались слова:

«Доступна новая форма. Активировать?»

Глава 12. Эрлик

Фарид Аль Руни любил разговаривать с Тенью. Тень давала советы. Не слишком часто — с бытовыми проблемами Фарид справлялся и сам. Нуждаясь в совете, он приходил к Тени. И всякий раз её совет выручал его. Тень не была бесплотной. Кто-то стоял там, среди черноты и дымки...

* * *

Фарид родился в семье священника, но не желал становиться священником, как было принято в кастовой системе Мэлахии. Впрочем, в юности он и сам не знал, чего хочет. Отсутствие интереса к учёбе, плохая успеваемость, многочисленные скандалы и споры — вот то, что предшествовало его бегству из дома. Тогда же Фарид решил порвать со своей семьёй. Несколько лет он слонялся по округе. Нищенствовал, промышлял мелким воровством. Водил дружбу с бездомными. Ел что придётся. Ночевал где придётся.

Однажды Фарид услышал разговор двух бездомных. Один пересказывал другому байку об отряде солдат, сгинувших в пустыне. Дело было около двухсот лет назад, во время так называемой «войны Севера и Юга». Солдатам, специально отобранным и трижды проверенным, поручили сопровождение золота, награбленного армией Ошмарры в богатых городах Библ и Яфир. Злополучный отряд насчитывал около двадцати человек. Командир отряда выбрал путь на север, через пустыню Хашим. Путь казался самым коротким — по крайней мере, на первый взгляд. Отряд вошёл в пустыню и… пропал без следа. Пропал и груз, который им доверили охранять.

Никто не знает, что там произошло. Быть может, их застигла песчаная буря, из-за которой отряд сбился с пути. Быть может, они угодили в зыбучие пески. А может, солдат обманули проводники или забрали к себе пустынные духи... Правда о произошедшем навсегда сокрыта в песках.

Пустыня Хашим — опасное место. С ней связано множество слухов и суеверий. Бездомный рассказывал эту байку с поразительными подробностями о расположении того злосчастного места. В то время Фарид отчаянно нуждался в деньгах. Он решил, что обязательно отыщет сокровище. И даже знал, на что потратит его: он купит участок земли, дом и хозяйственный инвентарь. Молодой человек видел, как обрабатывали землю крестьяне. За годы скитаний он понял, что желает именно такой жизни.

Раздобыть кирку и лопату оказалось несложно. Фарид скопил недельный запас еды, взял несколько бурдюков с водой и направился в пустыню.

На третий день пути он осознал свою глупость. Но было поздно — он заблудился. Ещё через два дня закончилась вода. Фарид совсем выбился из сил. Кругом простирались лишь бесконечные песчаные дюны. К этому моменту Фарид настолько устал, что даже отчаяние ушло на второй план. Он знал, что скоро произойдёт, и шёл вперёд, повинуясь первобытному инстинкту. Без всякой цели и без малейшей надежды.

Тогда-то он и набрёл на странную пирамиду. Рядом с ней зияла щель — из тех, какие проделывают расхитители могил. Фарид полез внутрь — лучше умереть там, чем под безжалостным солнцем. Щель вела в узкий тоннель. В тоннеле он и обнаружил Тень. Фарид испугался Тени. Впрочем, его страх притупили усталость и принятие своей неизбежной смерти.

— Будь со мной честен, — сказала Тень. — И ты не пожалеешь.

— Галлюцинация, — решил Фарид. — Сейчас я уже не понимаю разницы между фантазией и реальностью… Впрочем, не всё ли равно?

Он смирился с судьбой. Будущего у него уже не было. Здесь, в прохладном коридоре гробницы, он почувствовал некоторое облегчение. Неожиданно для себя он рассказал Тени всё. О собственной жизни, о мечтах, о мире вокруг. Если Тень убьёт его, он хотя бы не погибнет от жажды.

Выговорившись, Фарид почувствовал себя лучше. Усталость и жажда никуда не исчезли, но что-то изменилось... Он ощутил лёгкость. Будто тиски, сжимавшие его от рождения, внезапно разжались.

— Ты погасил инерцию своего сознания. В процессе жизни сознание способно разогнаться — настолько, что начинает разрушаться, — прошелестела Тень. — И разрушает оно не только себя...

Раздалось тихое позвякивание. По каменному полу гробницы к Фариду скользила какая-то вещица.

— Возьми это, — прошелестела Тень. Её голос походил на звук сухих листьев, влекомых ветром.

Фарид наклонился. Поднял золотой кулон, походивший одновременно на серп и на хвост скорпиона.

— Это подарок. Не продавай его. Он поможет найти меня. Зайдёшь к старику Ибрагиму, что живёт в пятом доме на второй улице, слева от западных ворот — как раз напротив старой финиковой пальмы. Покажешь ему это. Он пригласит тебя в дом, где ты расскажешь ему свою историю. Ничего не утаивай, говори всё как есть. Он поможет. Приходи сюда, если понадобится совет.

Тень приблизилась. Дотронулась до Фарида, и он потерял сознание.

Он пришёл в себя на обочине дороги, прямо за городской стеной. Где-то рядом кричал осёл. За стеной петухи возвещали о наступившем рассвете. Шедший к воротам города купец плюнул в его сторону. Он принял Фарида за бездомного выпивоху.

* * *

Фарид не злоупотреблял благосклонностью Тени. В тех редких случаях, когда её совет был действительно необходим, он отправлялся в пустыню. Кулон указывал направление: будучи направленным в нужную сторону, он источал прохладу даже в самый жаркий полдень.

Соседи называли Фарида «чертовски везучим малым». Кто-то пустил слух, что он якшается с пустынными духами. Люди такие выдумщики!

— Ты не обязан соответствовать чужим представлениям о самом себе, — сказала Тень в их первую встречу.

Фарид в точности следовал её советам и вкушал плоды дел своих. Старый Ибрагим дал ему денег на покупку участка. Фарид сложил себе глиняный дом, больше похожий на сарай, и стал обрабатывать землю, как того и желал. В первые годы он выращивал ячмень и пшеницу. Позже Тень посоветовала растить специи, вроде базилика и майорана, — на продажу. Она объяснила, когда и кому следует предлагать свой урожай. Жизнь полна иронии — главным покупателем Фарида оказался тот самый купец, что плюнул когда-то в его сторону.

Тень поведала Фариду и о хитрых ирригационных сооружениях. Он детально записал всё услышанное. Позже за небольшую мзду знающие люди помогли во всём разобраться. Его поля существенно повысили урожайность. Фарид не знал роскоши, но дни его проходили в покое и достатке. Он отстроил дом и создал большую семью. Со временем они обзавелись зажиточным хозяйством и ни в чём не нуждались. Все были при деле. Соседи уважали Фарида за спокойный нрав и стремление к справедливости. Недоброжелатели не доставляли хлопот. Старый Юсуф, по какой-то лишь ему одному ведомой причине ненавидевший ещё родителей Фарида, бесследно исчез. Фарид клялся, что он не имеет к этому отношения. Так оно и было — но ему не поверили.

Однажды Тень сказала, что может возвысить его:

— В ближайшие десять лет произойдут значительные потрясения, связанные с ужесточением борьбы элитарных кланов. Если твоё влияние возрастёт, тебе придётся выбирать сторону в этой борьбе. Хороших вариантов здесь нет. Успех в социальных структурах твоего государства невозможен без отказа от собственного «Я». Твоё возвышение в конечном итоге принесёт тебе и твоей семье одни лишь беды.

Фарид не понял доброй половины сказанного, но согласно кивнул. Его и так всё устраивало.

Иногда — не чаще одного раза в несколько лет — Фарид выполнял мелкие поручения Тени — простые и незначительные. Передать какой-то свёрток. Найти человека и сказать ему пару ничего не значащих слов (от этих слов люди обычно бледнели, а один человек бросился бежать). Иногда это было что-то уж совсем странное, вроде: сломать дорожный указатель, перенести камень с места на место или купить и подбросить указанному человеку какой-то товар.

* * *

Годы отпечатывались морщинами на смуглом бородатом лице.

— Зачем тебе я? — однажды спросил Фарид. — Какая от меня польза?

— Сам-то что думаешь? — прошелестела Тень.

— Иногда мне кажется, что после смерти ты заберёшь мою душу.

— Подобное представление о смерти более чем странно. Не понимая сути смерти, вам не понять и сути собственной жизни. Ответ лежит на поверхности. Твоя душа, твоё «Я» — результат твоего же выбора. Твой выбор, твою «душу» нельзя ни забрать, ни передать.

— Результат… выбора?

— В процессе жизни мы отвечаем себе на один-единственный вопрос: на чём построена наша жизнь, как именно всё работает? Ответ формирует все наши ценности и все наши действия. В этот момент мы решаем, чем наполнять своё Проявление Кама Райя, каким будет наше «Я». Семена нашего сознания растут, постепенно прорастая из других Проявлений Кама Райя. После физической деактивации тела семена нашего сознания никуда не деваются, они остаются в мире и прорастают вновь. Даже если человек не оставил после себя ни детей, ни каких-то грандиозных трудов. Наше «наследие» — все наши действия в мире. А мир, в котором мы живём, — это наследие наших предков.

— Я не…

— Мы все — Проявления Кама Райя, — продолжила Тень. — Все те, кто жил раньше, и все, живущие сейчас. Наши жизни подобны ручьям, что текут и насыщаются миром. Кама Райя есть всюду, где протекает сознание. Это первооснова Жизни.

— Я не понимаю. При чём здесь наше общение?

— Любому обладателю сознания нужно общение. Это физическая необходимость. Я не исключение. Иногда ко мне заходят курьеры, но мы не общаемся. Для общения я выбрал тебя. Через общение друг с другом все живые существа оставляют друг в друге отпечаток. Отпечаток других Проявлений Кама Райя дополняет наше собственное Проявление. Так семена сознания становятся более сложными и обретают новые грани. В этом и есть смысл того, зачем Проявления Кама Райя приходят в наш мир.

— Но разве ты не общаешься с... себе подобными? Ты говорил, что в мире есть и другие? Такие, как ты?

— Другие есть. Таких, как я, — нет.

Фарид умолк. Он не хотел раздражать Тень.

* * *

Внутри гробницы разливалась приятная прохлада. Фарид любил приходить сюда — за многие годы это место стало ему родным. Он вставил факел в разлом стены и расстелил на полу узорчатый коврик. Тень скоро придёт. Здешний воздух должен был сделаться затхлым и спёртым. Но он был вполне приемлемым. Интересно, Тень вообще дышит воздухом? Чтобы скоротать время, он принялся рассматривать сцену охоты, изображённую на стене. Охотники на лодках с луками в руках. Птицы, взлетающие из зарослей папируса. Огромные рыбы под водой. По берегу идут охотники с собаками и несколькими прирученными… гиенами?

Фарид почувствовал присутствие Тени:

— Они действительно использовали гиен?

— Да. Здесь изображены правитель и его друзья. Но в тот раз всё было не так. Они перепились и провалили охоту. Уток добывали совсем другие люди.

— Так художники выдумали всё это?

Тень помолчала, и Фарид подумал, что она улыбалась:

— Они видели всё своими глазами. Их пригласили на ту охоту с задачей «запомнить и запечатлеть». Но что они могли запечатлеть там? Пришлось подключать фантазию. Эти картины лучше, чем та реальность, на которой они основаны. Подлинные произведения искусства. Ирония в том, что эти картины видели лишь сами художники да прораб, который отвечал за отделку. И сам правитель, разумеется. Его мумия находится в полусотне метров под нами, — Тень помолчала. — Он позволял своим подданным делать то, что они хотят. Он и сам делал то, что хотел. Его имя стёрлось из памяти народа. Оно не замарано ни серьёзными преступлениями, ни кровавыми «подвигами». Его гробница оказалась забыта. То был лучший правитель этой земли…

Внезапно из коридора, откуда пришёл Фарид, раздался крик. Крик был пронзительным, полным отчаянного ужаса. Фарид смог различить лишь одно слово: «Иблис! Иблис!». Через несколько секунд человек перестал кричать.

Тень ничего не говорила. В коридоре послышались постукивающие шаги. Они приближались. Из темноты тоннеля показалось существо с четырьмя ногами, похожими на паучьи, худым приплюснутым телом и человеческой головой. На голове не было волос, а вместо глаз зияли чёрные провалы. Рот был зашит грубыми нитками. Существо неспешно шло по тоннелю. Фарид потерял дар речи. У существа были человеческие руки, страшные, чёрные, как будто из одних костей, обтянутых кожей. Этими руками оно держало обмякшее тело бородача. Его клинок виднелся в ножнах на поясе. Под руками чудовища торчали два длинных отростка — серых, гибких, с изогнутыми костяными шипами на концах. Они росли прямо из тела и были покрыты чем-то тёмным, что капало на пол.

Фарид покрылся холодным потом, изо всех сил подавляя желание бежать. Существо не обращало на него никакого внимания, продолжая свой путь по коридору.

— Стоп! — сказала Тень.

Существо замерло, даже не повернув головы.

— Не бойся, — проговорила Тень. — Это Саид. Я имею в виду человека. — Фарид отметил, что Тени не чуждо своеобразное чувство юмора. — Он собирался зарезать тебя. Решил подстеречь у выхода — тем самым лишив нас будущих увлекательных бесед... Допустить подобное было решительно невозможно. Его интересовал твой кулон.

Фарид сжал в руке хвост скорпиона, что висел у него на шее поверх белой полотняной рубахи.

— Саид вбил себе в голову, что причина твоей удачливости в этой игрушке, — продолжала Тень. — Поэтому он решил заполучить её во что бы то ни стало. Несколько раз я предупреждал его, делая ему знаки. Мои предупреждения были проигнорированы. Что ж, он сделал свой выбор…

Фарид старался не смотреть на страшное существо, но не мог отвести взгляда от тела бородача. Кажется, он где-то встречал его.

— Возьми его ханджар, — сказала Тень.

— Он мне не нужен, — попытался протестовать Фарид.

— Возьми. Можешь выбросить его. Но прежде пусть тебя увидят с этим клинком, как будешь проходить через рынок. Клинок приметный. Кто-то обязательно обратит внимание. Молва разлетится быстро. Люди поймут всё, что им следует понять.

* * *

С тех пор прошло много лет... Раньше годы тянулись неспешно и обстоятельно. Сегодня они летели так, что не успеваешь считать. Однажды Фарид почувствовал, что его час пробил. Его семья не увидит этого — пусть они запомнят его живым. Он написал прощальную записку, отдал последние распоряжения, взял в руки посох и отправился в пустыню.

Тень знала всё. Из темноты по гладкому полу к старику заскользила склянка.

— Выпей. Это облегчит Переход.

— Если бы у меня было время, я бы спросил тебя, как устроен наш мир, — проговорил Фарид. — Я всё хотел спросить, но постоянно откладывал. А сейчас мне это уже не интересно.

— Не стоит бояться. Переход — это неприятно. Но мы никуда не уходим. Просто всё станет по-другому. Фарид помолчал.

— То страшное существо… Что это было? Ты создал его?

— То, что ты видел, — всего лишь мой инструмент. Один из многих. Он неприятный внешне, но чрезвычайно эффективный. Для каждого дела нужен свой инструмент.

— Я тоже стану твоим инструментом, когда умру?

— Нет. Ты мой друг. Я не стану использовать твои останки.

— Почему?

— Ты мой друг, потому что мне нравятся твои мысли. Схожесть мышления — вот основа для дружбы. Наша разница в силе не важна. Твоё тело будет перенесено и захоронено в месте, куда сможет приходить твоя семья. Многие пожелают разграбить твою могилу. Её станет охранять страх. И… кое-что ещё.

Фарид подумал, что Тень хищно улыбалась.

— Прошу тебя, не убивай тех, кто пожелает разграбить мою могилу. У нас полно бедняков. Быть может, моя могила станет их последней надеждой.

— Ладно. Пусть так. Я оставлю немного денег на той глубине, где должно быть тело. Тело будет покоиться намного глубже. Им его не достать.

— Мне всегда хотелось взглянуть на твой настоящий облик. На тебя истинного…

— Тебе не стоит видеть меня. Тебе не понравится то, что ты увидишь.

— И всё же, кто ты? Ты человек? Животное? Быть может, пустынный дух?

— Я — всего лишь проявление Кама Райя. Такое же, как и ты. В основе природы таких, как я, лежит тот же принцип, что и у вас. Человеческие учёные назвали бы нас… «формой жизни». Не важно, сколько у меня глаз, рук и ног. Важно лишь то, что мы прекрасно понимаем друг друга. Контакт между сознаниями есть самая интимная вещь в этом мире.

— У тебя есть имя?

— У всех, кто обладает сознанием, есть своё имя, — Тень помолчала. — Меня зовут Эрлик.

Фарид не услышал последней фразы. Он перестал воспринимать мир.

— Прощай, мой друг, — проговорила Тень. — Приходи, когда захочешь.

* * *

Неделю спустя после того, как старый Фарид ушёл в пустыню, за городской стеной появилась небольшая могила. Овальное, чуть вытянутое к северу основание из каменных блоков с необычными символами, состоящими из округлых углублений. Могильного камня не было.

Один местный пьяница рассказывал, что видел ночью за городской стеной ужасных тварей, выходящих из пустыни. Некоторые из них волочили камни. Он оцепенел от страха, когда одна из них подошла к нему. Она была похожа на паука с человеческим лицом и парой человеческих рук. Тварь демонстративно прижала палец к губам и покачала головой из стороны в сторону. Бедняга потерял сознание. Когда он очнулся, могила уже стояла на своём месте. Этой истории, конечно же, никто не поверил.

Стража с той стороны стены отличалась беспечностью, так что, как и всегда в таких случаях, «никто ничего не видел». Факт заключался в том, что вечером могилы ещё не существовало, а к утру она откуда-то появилась.

Местные были не глупы. Между исчезновением старого Фарида и появлением могилы на краю пустыни прослеживалась связь. Старый Фарид знался с пустынными духами. В этом сомнений не оставалось.

Глава 13. Контроль

— Ты куда? — удивился напарник.

— Пойду подышу воздухом... — отстранёно пробормотал Тит Ливий.

Инструкция запрещала выходить наружу. Но это было не важно. «Пусть наказывают…»

Он чувствовал себя бесполезным. Его синхронизация с сервексами до сих пор неудовлетворительна. Значит, ещё как минимум месяц придётся просиживать в наблюдателях. В ведении наблюдателей находились лишь простые сервексы-разведчики. Контролировать их было не сложно.

Наблюдатели работали парами. Следующая смена только что заступила на дежурство. Длительное сидение в замкнутом пространстве усиливало депрессию. Нужно отвлечься. Он подошел к стеклянной заслонке, сквозь которую виднелся окружающий лес, встал на задние лапы и нажал на маленькую серую кнопку. Заслонка с легким шуршанием отъехала в сторону. Снаружи дул лёгкий ветерок. Едва слышно поскрипывали сосны. Где-то вдали щебетали птицы.

Убежище операторов едва выдавалось из земли, скрытое травой и прошлогодней листвой. Переднее стекло слегка поблескивало на солнце. Антенна — пять гибких щупалец — походила на диковинное лесное растение. Подобные убежища были созданы и законсервированы в незапамятные времена. Никто не знал об их истинном предназначении. Объекты того времени были абсолютным табу, к ним запрещалось даже приближаться. Теперь, из-за войны, запрет на использование убежищ был снят волей Матриарха.

«У этого убежища хищный вид. Кто создал его? И почему мы умеем им пользоваться?» — Тит Ливий задавался этим вопросом не в первый раз.

Внутри убежища оставалось пятеро его товарищей. Их прогресс был лучше. Вероятно, они скоро переведутся в основную группу. А на освободившиеся места возьмут новичков.

«Выше нос! — проговорил Тэцилий. — Мы на поверхности. Поверхность удивительна!»

«Мы уже две недели как на поверхности, — парировал Тит Ливий. — Не пойму, чем ты восхищаешься».

Тэцилий погиб около семи лет назад. Он мечтал о поверхности, но не успел увидеть её. Тит Ливий помнил образ Тэцилия до мельчайших подробностей. Ритуал сопряжения закрепил их связь. С того времени в его сознании звучали слова Тэцилия. Был ли это настоящий Тэцилий? В любом случае, это был отпечаток его личности. Его проявления Кама Райя.

«Я реален настолько же, насколько реально твоё сознание, — прервал его размышления сам Тэцилий. — Источник моих слов — твой собственный мозг. Однако мои мысли не принадлежат твоей личности. Мои вкусы, реакции, желания встроились в тебя, смешались с твоими собственными».

Тэцилий умел объяснять. Он и при жизни был умнее своего друга.

«Хоть кто-то из нас в этом разбирается. Я и сейчас не до конца понимаю, как всё работает», — пожал плечами Тит Ливий.

«Ничего сложного. На протяжении жизни близкие люди оставляют друг в друге… отпечаток. Кама Райя, Исток Жизни, что присутствует в каждом из нас, создаёт в индивидуальном сознании двойник ушедшего на основе этого отпечатка и тёплых воспоминаний о его личности. Ритуал сопряжения активирует этого двойника, соединяя его с «Я» ушедшего, которое пребывает в Истоке. Наше «Я» и этот двойник — едины. Проявление Кама Райя по имени «Тэцилий» завершило свой Путь. Моё «Я» спит в пространстве Истока. Твоё также находится в пространстве Истока, но бодрствует, пока ты жив. Благодаря тому, что пространство Истока пронизывает всё живое, связывая живущих ныне и всех когда-либо живших, я могу находиться внутри тебя».

«Тебе доступны все мои мысли?»

«Нет. Только те из них, что обращены ко мне».

После некоторой паузы Тэцилий добавил:

«Не ломай голову... Важно лишь то, что мы оба желаем поддерживать нашу связь. Интересно, как мы вообще открыли существование Кама Райя? Хотел бы я знать, как это произошло…»

Тит Ливий встал на задние лапы и прислонился к дереву. Как и все чучуны, большую часть времени он двигался на четырёх лапах, лишь изредка привставая на задние.

Сервексы эмитировали сигналы — светящиеся нити, которые проходили сквозь любые объекты и являлись основой синхронизации. Среди ближайших нитей лениво колебались сигналы двух его подопечных — небольших существ на основе крысы. Пять дней назад под его контролем находился ещё один, летающий. Тот сервекс был крайне неустойчивым: в первом же полёте сильный порыв ветра опрокинул его. Тит Ливий, как умел, пытался выправить его положение, но тот сорвался в штопор и разбился о землю. «Синхронизация недостаточна» — таков был вердикт кураторов.

На фоне остальных чётко выделялся сигнал боевого сервекса. Тот патрулировал окрестности и охранял убежище операторов в пассивном режиме. Его задача — обезвредить любого человека, замеченного поблизости. Операторы из команды наблюдения могли подключиться к нему в случае необходимости, но это не поощрялось. Им не хватало квалификации.

Тит Ливий снял маску и прицепил её на ремень. Сигналы стали слабее. Маску снимать не рекомендовалось, потому что так ухудшалась связь с находящимися поблизости сервексами. К тому же это ослабляло голос сопряжённых с тобой проявлений Кама Райя. Чучуны не снимают масок без крайней необходимости. Однако без маски было легче дышать...

Он открыл поясную сумку и нащупал в специальном кармашке несколько листьев чакко — пещерного вьюнка. Небольшие, округлые, с зубчиками по краям. Тягучие и сладковатые, с пряным оттенком и немного с горчинкой. Их было приятно жевать. Не прошло и минуты, как плохое настроение улетучилось. Чувство опустошённости отступило. Тело наполнялось энергией.

У всего есть своя цена. Через некоторое время придёт сонливость, реакции станут заторможенными.

Употребление психостимуляторов не приветствовалось. Если это заметят его товарищи, то наверняка доложат старшему группы. Из операторов вышвыривали и за куда меньшее... Если это случится, на планах Тэцилия повидать этот мир можно будет поставить крест. Нельзя возвращаться в таком виде.

Тит Ливий досадовал на себя: «Не могу избавиться от вредной привычки!»

Глаза начали слезиться — прямые солнечные лучи неприятны подземным жителям. Тит Ливий достал из сумки специальную затемнённую пластину и надел её.

К знакомым сигналам примешался ещё один. Он мерцал, становясь то совсем незаметным, то вполне отчётливым. Тит Ливий изумлённо уставился на него. Он не смог распознать тип сервекса. Операторы проходили инструктаж и знали, как выглядят сигналы каждого типа. Обучающие группы были сформированы наспех, но теорию там преподавали безупречно. «Странно...»

Тит Ливий нацепил маску. Сигнал исчез.

«Как такое возможно? Маска должна усиливать сигнал…»

В случае обнаружения людей полагалось сразу связаться со старшим группы. Тот оценивал степень угрозы и, при необходимости, докладывал эрзархам. Однако на подобный случай инструкции не было.

Сигнал вновь появился. Он мерцал, делаясь то слабее, то отчётливее. Сигнал манил, как манит всё неизвестное. Тит Ливий с минуту раздумывал. После чего сел на землю, снял с пояса миниатюрный приборчик, ввёл туда параметры сигнала и высчитал примерное расположение его источника. Затем он подключился к своим сервексам.

«Крысы» побежали вперёд. Теперь Тит Ливий ощущал сигнал через них — одновременно управлять сервексами и отслеживать окружающие сигналы он не умел. Сигнал стал тихим, практически незаметным.

Прошло около получаса. Возникло желание плюнуть и бросить это занятие.

«Может, я ощущаю «ложный сигнал» — из-за плохой синхронизации… Или это какие-то помехи… Что думаешь?» — спросил Тит Ливий у своего друга.

«Думаю, что ты не отступишь. Это не в твоём стиле», — ушёл от ответа тот.

«Не знаешь, что это может быть?»

«Да нет. Откуда мне знать? Я вижу мир твоими глазами».

Прошло ещё около сорока минут. За это время крысы дважды теряли след. Некоторое время они кружили, сбитые с толку. Затем сигнал окончательно пропал.

«Стоит вернуть их и подключить к поиску остальную группу», — размышлял Тит Ливий. Но кто станет вникать в то, что выходит за пределы их основной задачи?

В этот момент глазами одного из сервексов он увидел человека. Второй сервекс уже бежал в ту же сторону. «Есть контакт». Низкорослый краснолицый мужчина в шляпе с пером. Человек стоял, ссутулившись, и смотрел в землю перед собой.

«Невозможно!» Сервексы не определяли его как человека! Они должны были идентифицировать его задолго до визуального контакта. Размер, выделяемое тепло, колебания воздуха — сервексы отслеживали множество разнообразных параметров, облегчающих задачу обнаружения людей. Сейчас они смотрели прямо на него, но видели лишь пустое место. Тит Ливий присмотрелся. На одежде человека были тёмные пятна. «Что это? Как будто… кровь?»

Мгновением позже произошло немыслимое — он потерял контроль. Сервексы отключились. Его сознание будто выбросило из них. Их сигналы больше не ощущались.

Потеря сразу обоих… Теперь его как минимум отстранят. Подобных оплошностей не прощают. Придётся как-то объяснить произошедшее. И лучше…

«Лучше рассказать всё как есть», — посоветовал Тэцилий.

* * *

— Сервексы — ценное оборудование. Тебе известно, что мы ограничены в его создании?

Тит Ливий стоял перед эрзархом, словно нашкодивший ученик. Он снова проходил эту неприятную процедуру. Вначале объяснялся со старшим группы. Потом растолковывал суть произошедшего своему эрзарху. Теперь он повторял то же самое незнакомому, чужому эрзарху.

Беседа проходила в небольшой комнате одного из ответвлений восточного тоннеля. Кроме них в комнате находился ещё один чучун. Он сидел за низким столиком в стороне и что-то писал, казалось, не обращая никакого внимания на окружающее.

«Кто-то из персонала», — подумал Тит Ливий.

«Похоже, он здесь не просто так, — проговорил Тэцилий. — Посмотри, он пишет медленнее, когда ты говоришь».

Тит Ливий чуть повернул голову и скосил глаза, насколько позволяли прорези его маски. Действительно!

Эрзарх вернула его с неба на землю:

— Ты утверждаешь, что разом потерял связь с обеими сервексами. Связь не могла пропасть сама по себе.

— Конечно. Вот я говорю, что…

— Люди научились глушить сигналы? — перебила его эрзарх. — Смогли подавить нашу связь? И каким же образом? Им ничего неизвестно о нашей технологии.

— Я не...

— Послушай. Если ты продолжишь выдумывать, мы не сможем тебе помочь. Это не шутки. Тебя не просто отстранят до выяснения обстоятельств. Ты будешь наказан за самовольное оставление убежища, употребление психостимуляторов во время дежурства и за преступную халатность, повлекшую потерю ценного имущества. Мы нашли листья! Эрзарх кивнула на его сумку. Тит Ливий снял её и положил на стол перед собой.

— Есть что сказать в своё оправдание?

Тит Ливий помотал головой. Все только делают вид, что слушают. Но всем наплевать. Будь что будет.

Сидящий в углу чучун оторвался от своих конспектов.

— Вы не находите, что самая простая версия происходящего — нелогична? Мы установили, что он отработал смену и принял чакко во время отдыха. Однако зачем ему подключаться к сервексам в такой момент? Должна быть причина.

— Чакко стимулирует активность, — парировала эрзарх. — Это и повлекло использование сервексов.

— Но зачем он отправил свои сервексы так далеко? Он довольно долго контролировал их, вёл их к какой-то конкретной цели.

— Не думаю, что уместно искать причину действий того, кто употребляет психостимуляторы.

— Вполне уместно, — сухо отрезал незнакомец. — Психостимуляторы — всего лишь попытка ухода от реальности. Мы осуждаем психостимуляторы с коллективной точки зрения. Однако с индивидуальной точки зрения нет ничего предосудительного или постыдного, если твоя реальность оказывается слишком тяжёлой для тебя. Принимая во внимание известные нам исходные данные, было бы логично предположить, что объективная причина в его действиях всё же была. Он приблизился.

— Я знаю, как работает чакко. — Незнакомец достал из сумки Тита Ливия листок, приподнял край своей маски и демонстративно прикусил листок зубами.

— Я хочу поговорить с ним наедине.

— Но…

— Если это возможно, — с нажимом продолжил незнакомец.

Эрзарх несколько секунд колебалась, после чего кивнула и вышла, не говоря ни слова.

«Да кто он такой?» — Тит Ливий был озадачен.

«Явно большая шишка, — прокомментировал его мысли Тэцилий. — Держится «большим начальником», хотя мужчины никогда не занимают руководящих ролей в нашем обществе. Похоже, тебя пригласили сюда ради него».

Тит Ливий и незнакомец некоторое время молчали. Незнакомец потянулся к сумке, всё ещё лежавшей на столе, и достал оттуда ещё один лист:

— Будешь?

— Нет, спасибо, — отшатнулся Тит Ливий.

— Ну, как знаешь, — сказал собеседник с улыбкой в голосе. — Моё имя ничего не скажет тебе. Я из Совета. Разумеется, я здесь не из-за потери сервексов. Два дня назад мы получили информацию о событиях, свидетелем которых ты стал. Матриарх обеспокоена произошедшим. Мне поручили разобраться, получить сведения из первых рук. Я выслушал твой рассказ. Не думаю, что ты лжешь. А значит, у нас большие проблемы. Если люди научились блокировать или прерывать сигналы — это конец. Сервексы — наша последняя надежда в войне.

— То, что я видел, не было человеком. Точнее, было им лишь внешне. — Тит Ливий замялся. — Я сожалею, что потерял контроль.

— Ты потерял контроль, потому что не мог не потерять его. Дело не в оплошности. Сервексы впервые используются нами в боевых целях. Это вынужденная мера. Решение использовать их было принято вследствие крайней необходимости. Это была моя инициатива, и мне нести за неё отве… — он вздрогнул, оборвав фразу на полуслове. Незнакомец согнулся и ухватился за край стола. Так он простоял где-то с полминуты. Тит Ливий подумал, что его собеседник скорчился от внезапной боли.

— Так или иначе, нам предстоит разобраться в произошедшем, — продолжил тот как ни в чём не бывало. — Реставраторы могут воспользоваться ситуацией.

— Реставраторы? Разве они существуют? — озадаченно поинтересовался Тит Ливий.

— Их существование проистекает из простого логического заключения: что бы ты ни делал, всегда будут недовольные. Реформа, которую провела Матриарх, слишком сильно изменила наш вид. Слово Матриарха — закон. Но все ли смогли принять новый мир? Наш мир меняется быстрее, чем нам хотелось бы…

— Так реставраторы желают вернуться в прошлое?

— Уверен, что так. И теперь, с началом войны, им представился шанс. У меня есть к тебе предложение. Мне нужны «глаза и уши» на поверхности. Я мог бы «подвесить» сервексов присматривать за всеми, но это вызовет ненужные подозрения. К тому же простое внешнее наблюдение ничего не скажет о настроениях. А ещё мне могут понадобиться и «руки»... — добавил он. — Кто-то незаметный... Тот, кому я смогу доверять. Взамен я обучу тебя нескольким хитростям, что улучшат твою синхронизацию.

Тит Ливий пожал плечами:

— А с чего вы решили, что мне можно доверять?

— Потому что ты неудачник. Без обид. Не всем дано всё и сразу. Кто-то поднимается наверх с помощью своих способностей. Кто-то — с годами упорного труда. Путь остальных лежит через полезные связи. Родственные или приобретённые. И в этом мы не отличаемся от них. Тит Ливий понял, что незнакомец имеет в виду людей.

— Моё дело — предложить. У тебя есть два дня на размышления. Если нет — просто забудь этот разговор. — Незнакомец кивком указал на дверь.

Выходя, Тит Ливий едва не наткнулся на двух боевых сервексов. Те неподвижно стояли около входа.

«Зачем они здесь? И почему я не ощущаю их сигналов?» — он обернулся. Собеседник как будто разгадал его мысли:

— Мои телохранители. Экспериментальные образцы.

Тит Ливий на секунду замешкался:

— Знаете, я думаю, реставраторы в чём-то правы. Стоит отключить их, — он кивнул в сторону коридора, — их всех, — и мы лишимся надежды на выживание… Сейчас мы всецело зависим от этой технологии. Если убрать её, то что останется нам? Сражаться палками и камнями? Но… все эти технологии делают нас рабами.

Незнакомец молчал. Под маской нельзя было разобрать его эмоций. Тит Ливий на мгновение пожалел о собственной откровенности.

— Всё верно, — внезапно проговорил незнакомец. — Технологии подчинили нас. И, в то же время, технологии делают нас собой. Если отбросить их, наши взгляды о себе и о мире также станут проще. И мы не сможем создать ничего значительного. Не сможем улучшать нашу жизнь. Иными словами, мы вернёмся к первозданному животному состоянию. К простой и искренней жизни. Реставраторы желают именно этого. Они думают, что так мы станем счастливее...

Незнакомец проследовал к выходу. Сервексы заняли свои места справа и слева от него.

— Ну что, пойдём?

Глава 14. Отпечаток

— Не нравится мне всё это, — проговорил Каминский, расхаживая по палатке. — Так армия Пауля — всего лишь приманка?

— Он так сказал, — пожал плечами Бродяга.

— Вся эта кампания — одна большая ложь! — Грайс раздражённо барабанила пальцами по столу. — Народу объявили, что мы спасаем людей. Пауля убедили, что человечеству нужны контакты с чучунами. «Стоит только чуть-чуть надавить!» А что в итоге? В итоге мы — спичка, что разожжёт большую войну. И для чего? На потеху жирным котам из правительства.

— Они вовсе не жирные, — машинально отметил Каминский. — Многие из них следят за собой.

— Это просто фигура речи. Нет, я знала, что правительство нас обманывает, но затеять подобное… А ведь я говорила… — Грайс обернулась к Вальтеру. — Я говорила! А ты что? «Защита людей!», «Защита людей!» — передразнила она.

— А я-то что? Мы делали то, ради чего нас наняли, — флегматично парировал тот и снял с пояса фляжку с коньяком. — Предлагаю по глотку. А там решим, что делать дальше.

Он наполнил пробку фляжки, махом опорожнил её и протянул Бродяге.

— О нормальной жизни можем забыть, — продолжил Вальтер. — Эта война надолго.

— Пауль сломает их планы, — заметил Бродяга.

— И каким же образом? — удивился Каминский. — Правительство в любой момент может лишить нас финансирования. Или конвои с провизией перестанут приходить. По «объективным» причинам. Что скажут голодные солдаты?

— Пауль будет решать проблемы, как умеет, — произнёс Вальтер. — Из всех высших офицеров он, пожалуй, самый независимый. Думаю, в правительстве многие желают от него избавиться. И это их шанс.

— Правительство просто хочет выжать из ситуации максимум, сняв с себя всю ответственность, — подхватил Каминский. — Они в любом случае получат желаемое. Если Пауль не справится с чучунами, народу сообщат, что он не подчинился приказу, и правительство не имеет к этому отношения. И соответствующие бумаги «найдутся». Если же Пауль победит — правительству достанутся лавры победителя. Элиты «останутся на плаву» в любой ситуации.

— Нужно понять, как мы будем работать в новых условиях, — Бродяга сложил руки на груди, будто пытался согреться. — Каминский прав. Может статься, мы не будем получать ни гроша. А может, и голодать придётся.

— Я не хочу голодать, — отметила Грайс.

— Как бы там ни было, лично я остаюсь, — добавил Бродяга. Девушка приподняла бровь:

— Уверен, что хочешь продолжать? Даже теперь, когда точно знаешь, что эта война несправедлива?

— Ну… Как бы сказать… — Бродяга силился подобрать нужные слова. — На всех нас лежит «печать мира». Могу ли я сломать эту печать, сдвинуть эту глыбу? Сделать что-то — и всё: несправедливость исчезнет? Хоть где-то, хоть в чём-то...

— Я о твоём отношении. В данной конкретной ситуации, — Грайс была сбита с толку его ответом.

Бродяга нахмурился:

— Предпочитаю «не иметь» отношения. «Отключить» его. Не правительство сделало мир таким. Сейчас... сейчас моё место здесь. А остальное… — он покачал головой. — Остальное не важно. Если думать иначе, то о Незримом Граде можно забыть.

— А если его вообще нет? — не сдавалась Грайс. — Что, если это простая выдумка?

— Быть может, его и нет. Но я хочу, чтоб он был. И я продолжу искать его.

— Бродяга — единственный религиозный человек среди нас, — вклинился в разговор Каминский.

— Он не похож на святошу, — скептически заметила Грайс.

— Слово «религия» пришло к нам из древнего языка. «Ре-лигаре», что значит «восстанавливать связь, вновь соединять». Религиозный человек — это тот, кто пытается восстановить связь с объектом своего устремления. С неким ориентиром, почерпнутым из книг. Так что же на самом деле ты ищешь?

Каминский посмотрел на Бродягу.

— А мне вот всегда нравилось быть в центре истории, — невпопад вставил Вальтер. — История вершится здесь, а не дома. К тому же вы моя «банда». Не хочу вас бросать. Я остаюсь.

— Мне кажется, ты справляешься со всем этим лучше других, — покосилась Грайс.

— Да мне без разницы, во что там играет наше правительство, — ответил Вальтер. — Если мы проиграем войну, нам будет только хуже. Сочувствовать чучунам я не могу — сама видишь, на что они способны. Поэтому я и не мучаю себя зря.

— Дурень ты, — она покачала головой.

— Зато честный, — ухмыльнулся Вальтер.

— Сейчас мы можем говорить что угодно, — Каминский снял очки и стал протирать их линзы. — Но если Пауль не сможет обеспечивать нас самым необходимым, если он не справится с ситуацией, то рано или поздно мы все уйдём, какими бы фанатиками своего дела мы ни были.

В палатке воцарилась тишина. С улицы доносились звуки пилы и отдалённое торохтение парового мотора.

— Чего приуныли? — добавил Каминский. — Я с вами. Без меня вы не справитесь.

* * *

Прошло восемь дней. Следов ночного нападения почти не осталось. Павшие были преданы земле, раненых отправили в тыл. Солдаты оборудовали дополнительные позиции. Только остовы сгоревших тягачей торчали то тут, то там, словно скелеты доисторических животных...

Армия оставалась на месте разгромленного лагеря. Пауль, по каким-то лишь ему одному ведомым причинам, решил не двигаться с места.

— Скоро обживёмся... Заведём огород! — шутил Вальтер.

На снабженцев смотрели как на смертников. Все понимали, что сколько ни усиливай охрану обозов, от нового оружия чучун им не защититься. Однако чучуны никак не проявляли себя. В целях безопасности конвои ходили мелкими группами и доставляли совсем немного груза. Зато они прибывали и убывали практически каждый день.

Спецгруппа скучала без работы. Ребята частенько выходили из лагеря на разведку, порой удаляясь на пять-шесть километров. Опасное занятие. Впрочем, сидеть на месте было немногим безопаснее. Всех тяготила неопределённость и шаткость своего положения. От плохих мыслей все спасались по-своему.

Бродяга завёл привычку медитировать около палатки. Внешний шум и суета ему никак не мешали. Он усаживался в позу лотоса, закрывал глаза и мог просидеть так целый час. «Вот же бездельник!» — качали головами солдаты.

Каминский и Вальтер играли в карты по вечерам. В такие моменты в их палатку набивалось с десяток игроков, и оттуда доносились азартные выкрики. Однажды азартный Вальтер умудрился проиграть Каминскому добрую половину зарплаты. К этому времени другие игроки уже разошлись. Раздосадованный Вальтер попытался вернуть проигранное, но в итоге потерял ещё больше. Незадачливый игрок вышел из палатки и принялся чистить свою трубку.

Каминский тоже выбрался из палатки и похлопал Вальтера по плечу:

— Я же говорил тебе, что стоит остановиться. Нельзя постоянно надеяться на удачу.

— Да всё нормально, — буркнул Вальтер. — Сам виноват.

Он смочил коньяком из фляжки ёршик из тонких прутиков и принялся вычищать чашу трубки.

— Иногда хочется просто занять руки, — понимающе кивнул Каминский. — Ладно. Мне ещё нужно сделать запись в дневнике.

Он зашагал обратно.

Закончив с чашей трубки, Вальтер принялся протирать внешнюю сторону трубки хлопковой салфеткой. В это время он услышал приглушённый спор. Это Грайс тащила к палатке сонного и упирающегося Бродягу.

— Пошли-и... — упорствовала девушка.

— Оно мне надо?

— Надо! У нас не будет другого шанса.

— А?!

— Сделаем групповое фото. Как в газетах. Ты когда-нибудь фотографировался?

— Конечно нет.

— Я упросила фотографа. Ты знал, что с последним конвоем из столицы прислали фотографа? Сделать несколько кадров с Паулем. Завтра утром он убывает. Нельзя упускать такую возможность! Сейчас — или никогда!

— Да зачем это нужно... — Бродяга не разделял её энтузиазма.

— Это же отпечаток на память. Не будь букой! — добавила она тоном, не терпящим возражений. — Раньше люди хранили память в скульптурах и в живописи. Сейчас всё изменилось. Вот будет тебе лет сто, взглянешь на фотокарточку и вспомнишь, каким ты был в молодости. Внукам будешь показывать!

— По-моему, это глупо, — буркнул Бродяга, но Грайс не слушала его.

— О, Вальтер! — обрадовалась она. — Отлично. Вы там уже закончили?

— Мы — всё... Думаю, я брошу играть.

— Чего?! — Грайс выпустила Бродягу и несколько мгновений не могла справиться с удивлением. — Не будешь играть? Ты?! Никогда не поверю! Так. Каминский в палатке? Пойдёмте внутрь. Фотограф скоро будет.

Фотограф оказался низеньким лысеющим мужчиной за сорок в коричневом плаще и кепке. Он принёс с собой треногу и деревянный ящичек с ручкой.

— Освещение ни к чёрту, — проворчал фотограф, раскладывая треногу. — Непрофессионально работать в таких условиях.

— Профессионал может работать в любых условиях, — не сдержался Каминский.

Фотограф с неудовольствием зыркнул на Каминского.

— Сделайте хоть как-нибудь. Нам это важно, — попросила Грайс.

— Ладно. Будет вам фотография. Располагайтесь вот здесь.

Он указал на свободное место и принялся превращать свой ящичек в камеру. Вальтер встал около стола. Слева от него встала Грайс и в некотором отдалении Бродяга. Каминский сел на стул впереди.

— Боже, ты хочешь стоять там отдельно?! — Грайс накинулась на Бродягу, вставшего в метре от неё. — Не порть картину!

Тот вовсе вышел из кадра.

— Да нет же! — Она остановила его. — Это фото на память. А ты ушёл хрен знает куда! Подойди ближе. Я не кусаюсь. Быть слишком стеснительным вредно для здоровья.

Фотограф установил камеру на треногу, некоторое время что-то настраивал, после чего сказал:

— Не двигайтесь. Я работаю!

Все замерли. Послышался щелчок. Потом ещё и ещё.

— Ну, вот и всё, — фотограф снял камеру с треноги и принялся укладывать её обратно в ящик. Все не спешили расходиться.

— Точно ли всё хорошо вышло? — спросила Грайс.

— Точно, — не поднимая головы, ответил фотограф. — Всё в лучшем виде.

— Всё-таки не зря согласился. Мы прямо как семья, — проговорил Бродяга. — Как-то... уютно так...

Грайс повернулась к нему, и её лицо исказилось от ужаса.

— Твою мать!

Она попятилась, выхватывая короткий нож.

— Что случилось?! — Каминский вскочил со стула, а Вальтер потянулся к топору, стоящему позади него.

— А вы не видели? — Девушка тяжело дышала.

— Чего? — спросил Каминский.

Она отошла ещё на пару шагов.

— Охренеть... Оно было здесь! Вон там!

Грайс указала на место слева и чуть позади Бродяги.

— Чуть дольше секунды. Оно стояло прямо тут. Какой-то длинный хрен. Метра два ростом. Чёрный, будто угли. С черепом вместо башки. Торчало здесь и пялилось на нас.

Вальтер озирался. Растерянный Каминский подошёл к месту, на которое указала Грайс, присел на корточки и принялся рассматривать землю. Только фотограф оставался невозмутимым:

— Не знаю, что тут у вас происходит… Я отправлю вам фото полевой почтой, как только будет готово.

Он поднял ящичек с камерой, в прощальном жесте снял невидимую шляпу и был таков.

— Я сошла с ума… — пробормотала Грайс и опустилась на стул.

— Принижая себя, мы проблему не решим, — сказал Бродяга. — Я видел что-то подобное, когда ходил смотреть на тела в том импровизированном морге. Чуть в штаны не наложил. Серьёзно! Знаешь, то, что это видел не только я — хорошая новость. Теперь мы наверняка знаем, что рядом с нами «что-то есть». Вряд ли мы быстро найдём этому объяснение. Но мне почему-то кажется, оно нам не навредит.

— Выходит, оно может появиться где угодно? — проговорил Каминский.

— Похоже, что так, — ответил Бродяга и повернулся к Грайс. — У тебя были какие-то необычные ощущения? Как будто погружение на глубину? Давление в голове? Физический дискомфорт?

— М-м… как будто ничего такого.

— У меня тоже в тот раз ничего не было. А вот когда я вижу Галчонка, мне становится нехорошо, и после мне открываются… похоже, что мне открываются события прошлого. Как ты недавно сказала? Отпечаток? Только не статичная картинка, а всё в движении. Всё «как в реальности».

— А помните странную фигуру на плечах Эриха Кауфмана? — проговорил Каминский и взялся затачивать карандаш. — Наше первое дело. По показаниям свидетелей, фигура мгновенно исчезла. Пока рано утверждать, но я полагаю, что эти два существа — явления одного порядка. По крайней мере, их поведение похоже.

Он протянул Грайс карандаш:

— Нарисуешь его? А я пока составлю отчёт о происшествии.

— Попробую. Хотя это не то, что мне хотелось бы рисовать.

— Не знаю, смогу ли я уснуть, — добавила девушка, доставая лист бумаги. — Я всё боялась, что мы встретим что-то около лагеря. В лесу. Но кто ж мог подумать, что оно появится прямо в палатке?!

— А вот со мной никогда ничего не происходит, — проворчал Вальтер. — Ни одной странности! Похоже, всё самое интересное проходит мимо меня.

— Не зарекайся, — покачал головой Каминский.

* * *

Тит Ливий вернулся в группу к своим обязанностям наблюдателя. Теперь он не подчинялся общему графику и занимался свободным поиском. Товарищи попеременно донимали его расспросами.

— Нет, ну серьёзно! Как выкрутился?!

— Что ты им сказал?

— Тебе твой друг подсказал?

Тит Ливий был единственным из них, кто прошёл через ритуал Сопряжения. Об этом свидетельствовали знаки на его маске.

— Нет, не друг. Как-то случайно получилось, — смущённо отвечал Тит Ливий. Он и сам не знал, что сказать.

— Чего темнишь? — наседали его товарищи. — Ну же! Рассказывай...

— Идите к Ызу! — кипятился Тит Ливий. — Ничего я не темню.

Ызом называли обитателя чёрных глубин подземного города, которым пугали маленьких непослушных чучун. Кто знает, как в действительности выглядел этот Ыз? И существовал ли он вообще.

— Как тебе удалось выбить свободный график? Да ещё получить разрешение покидать убежище? — не унимались товарищи Тита Ливия.

Если они не отставали, Тит Ливий напускал на себя таинственный вид:

— Ну, есть один способ, — он выдерживал паузу. — Нужно просто уметь кому-то понравиться.

— Неужели эрзарху? — завистливо ахали собеседники. Среди чучун случались такие связи, однако обычно о них помалкивали. На этом любопытствующие оставляли его в покое.

Его новый куратор ждал зацепок по странному сигналу. Однако похвастать Титу Ливию было нечем. Он исследовал каждый сантиметр; однако место не спешило делиться своими секретами: ни диковинного сигнала, ни человека в шляпе с пером.

Сейчас Тит Ливий работал меньше других. Его смены стали короче. В свободное время куратор разрешил упражняться с боевым сервексом: «Мой подарок. С ним ты станешь увереннее...»

На время тренировок Тит Ливий покидал убежище и заходил подальше вглубь леса. Там же он прятал свою новую «игрушку».

Простой наблюдатель не мог владеть боевым сервексом или использовать его, когда вздумается. Поэтому куратор настоял, чтоб тренировки держались в тайне от остальных.

Добравшись до места своих занятий, Тит Ливий отправлял разведывательные сервексы патрулировать периметр. Лишние глаза ему были ни к чему. Если кто-то забредёт сюда, он узнает об этом. Сервексы отлично справлялись без участия оператора и в пассивном режиме сновали по заданному маршруту. Не стоило проявлять беспечность. Ещё не хватало, чтобы его застали врасплох!

Боевых сервексов, в отличие от разведывательных, нельзя контролировать с дальнего расстояния. При управлении сервексом приходится управлять каждым его движением. Поначалу он плохо откликается, часто вообще не желая синхронизироваться.

Система обучения чучун гласила: ты получаешь все необходимые материалы, инструменты и инструкции. Но никто не станет вести тебя за руку. Если не понял что-то — это твоя проблема.

Связь с сервексом часто прерывалась. В самом начале синхронизации движения сервекса оказывались резкими и неловкими. Однако Тит Ливий не оставлял попыток обуздать его. В течение недели он освоил ходьбу. После обучился производить рывок — мгновенно срываться с места и делать выпады острыми передними конечностями. Это получалось лучше всего. Стоило представить и держать в уме ключевую точку, место, в которое должен ударить сервекс, провести к ней условную линию и со всей силы ударить, совмещая инерцию тела и конечностей.

Тит Ливий тренировался на деревьях. Если удар был секущим, сервекс терял равновесие и падал. Если удар был колющим, лезвия застревали в древесине. Тогда синхронизация обрывалась, и приходилось переподключаться. Освободить застрявший сервекс также стоило немалых трудов.

«Грациозность пьяного дятла, — констатировал Тэцилий. Хотя он никогда не видел дятлов при жизни. — Ты слишком концентрируешься на ударе и забываешь об остальном теле».

— Не хочешь сам попробовать? — парировал уязвлённый Тит Ливий и осёкся.

«Я бы попробовал. Но я лишь часть твоего собственного разума, созданная в форме Тэцилия и связанная с ним. Иначе тебе грозило бы раздвоение личности. Это было бы жутковато, не находишь?»

— И правда...

После тренировок болела голова, мир качался перед глазами.

Возвращаясь с очередной тренировки, Тит Ливий мечтал поскорее добраться до убежища, наскоро перекусить и отключиться. Вместе с тем его тревожили мысли о будущем. Любой другой на его месте наверняка обучился бы быстрее... И что он будет делать, когда найдёт сигнал? Да что вообще на уме у его куратора?..

Он вытащил лист чакко. Раньше это помогало держаться на плаву. В этот раз и чакко не помог.

— Не знаешь, почему мы разучились радоваться? — спросил он у Тэцилия.

«Я думаю, в детстве мы были счастливы, потому что мы жили настоящим. Совершенно не думая о прошлом. Да и будущее нас особо не волновало. В детстве мы никуда не торопились...»

Убежище было рядом. Тит Ливий бросил на него взгляд и похолодел. Что-то не так! Переднее стекло, вопреки инструкции, было приподнято.

Тит Ливий приблизился и осторожно заглянул внутрь. Ни души.

Он обратился к боевому сервексу, охранявшему убежище. Тот был неподалеку и сразу же откликнулся. Значит, всё в порядке. Если бы убежище нашли люди, сервекс обезвредил бы их. Следовательно, его товарищи ушли по своей воле. Вот только куда они могли уйти?

Он обратился к Тэцилию. Однако Тэцилий молчал.

«А! Да это розыгрыш! — пробормотал Тит Ливий. — Хотят посмотреть на мою реакцию! Да уж. Очень смешно! Это в их духе. Да за такие шутки им самим грозит разбирательство... Ладно. Пусть дурачатся».

Тит Ливий вошёл в убежище и опустил стекло. Очень хотелось спать. Силы почти иссякли, но он не решался прилечь. «А вдруг что-то случилось?». Он потёр переносицу. «Ладно. Я им задам!»

Он перевёл разведывательные сервексы в режим поиска: «обнаружение следов — привязка к цели — следование по курсу». Вряд ли его товарищи ушли далеко. Его разведывательные сервексы отследят их, а боевой сервекс преподнесёт им сюрприз! «Посмотрим, кто будет смеяться последним!»

Тит Ливий вышел наружу и подключился к охранявшему убежище боевому сервексу («Всё равно здесь некого охранять»). Тот двинулся вперёд. Тит Ливий шёл метрах в двадцати позади и смотрел на мир его глазами. Раздражение затмило беспокойство.

«Какого Ыза! Я и так на пределе! Они не могли разыграть меня в другой день?!»

Он был так раздосадован глупой шуткой, что не сразу понял, что его так встревожило.

«Стекло… Они бы его опустили в любом случае. Они бы не бросили всё так».

В этот момент он уловил сигнал. Не такой, как раньше. Слабее.

«Неизвестный тип сервекса». Ещё один.

Тит Ливий остановился.

«Я не знаю, с чем имею дело. И, судя по всему, этого не знает никто».

«Ты можешь вернуться назад и доложить старшему группы с эрзархом. Либо же следовать за сигналом», — проговорил Тэцилий.

«Знаю. А как бы поступил ты?»

«Мне не нравится ни один из вариантов. Лично я предпочёл бы остаться здесь. Если вернёмся — мы бросим товарищей. Возможно, они в беде. Дальше последует новое разбирательство, которое ещё неизвестно чем закончится. Но если пойдём вперёд — мы сами окажемся беззащитными. Кто знает, с чем мы имеем дело...»

— Уверен, что мы увидим источник сигнала не позже, чем он увидит нас. Во всяком случае, разведывательные сервексы дадут нам возможность сориентироваться. Мы сможем отступить.

«Мы не представляем, с чем столкнёмся. У нас может не быть возможности отступить».

— Тогда ещё одно Проявление Кама Райя впадёт в стазис. Только и всего. Быть может, кто-то захочет подключить к себе моё Проявление Кама Райя — как я подключил твоё? Нам нужно идти вперёд.

Неожиданно он увидел Тэцилия. Настоящего. Во плоти. Сервексы его не замечали, но это было не важно. Его друг стоял метрах в десяти впереди и приветственно махал рукой. Маски не было. На лице играла приветливая улыбка.

— Я знаю, что стало с нашими товарищами, — проговорил тот.

— Откуда ты здесь? — поразился Тит Ливий. — И как такое возможно? Ты же…

Сейчас он вспомнил, почему захотел пройти ритуал. Тэцилий всегда казался ему продолжением его самого. Его частью. И... единственным авторитетом. Тит Ливий был готов идти с ним хоть на край света. Это было правдой. И это было единственно важным. Всё остальное не стоит ничего... Остальное — это просто мелочи, пыль...

— Всё не так сложно, как кажется. Пойдём! — Тэцилий последовал вперёд.

Тит Ливий сделал шаг за ним. Странно. Впрочем, какая разница? Сейчас Тэцилий покажет ему, что собирался. А потом они вернутся обратно. И можно будет поспать. Как же хочется спать...

Тит Ливий едва переставлял ноги. Он так устал...

Больше не нужно тренировок. Больше не нужно никого искать. Больше не нужно подчиняться. Не нужно бояться будущего. Даже его жизнь сейчас не важна. Главное, слушать этот голос.

Мир сузился, потемнел. Осталась только точка впереди, которой он безоговорочно доверял. Шаг. Ещё немного. Нужно только...

Неожиданно в голове прозвучал тихий голос Тэцилия:

«Кажется, мы попались...»

— О чём ты говоришь? — Тит Ливий остановился.

«Оно подменило восприятие».

— Оно?

Шедший впереди Тэцилий тоже остановился и обернулся.

— Пойдём. Наши товарищи в опасности. — Его голос стал более требовательным. — Чего ты медлишь? Идём быстрее, иначе их не спасти.

«Тебе выбирать, какой из нас настоящий, — грустно проговорил Тэцилий в его сознании. — Не знаю, что с тобой происходит. Но если не вырваться прямо сейчас, это конец».

Тита Ливия обуяло неожиданное веселье. Он смотрел на стоящего впереди Тэцилия.

— Ха! А ты ведь не настоящий! Я не знаю, что происходит, но ведь и ты не можешь знать, что с ребятами. Ты не бесплотный дух. Ты видишь мир моими глазами. Ты сам так сказал!

Его охватила злость.

— А ну шагай отсюда! Чтоб тебя Ыз сожрал! Ты чего удумал?! Мерзкая тварь!

В порыве гнева он не особо задумывался над тем, что говорит.

Секунду ничего не происходило. Мгновение позже он понял, что Тэцилия в физической форме здесь быть не может. Это же ясно! Он знал об этом с самого начала. Образ качнулся, потерял форму. Его целостность нарушилась. Псевдо-Тэцилий медленно расползался на мелкие фрагменты.

Тит Ливий очнулся. Он сидел на земле, уткнувшись в колени. Он не стал подниматься, а взглянул на мир глазами сервексов-разведчиков.

Впереди лежали аккуратно сложенные тела. Его товарищи. Все пятеро. Сервексы-разведчики не находили в них признаков жизни. Чуть поодаль в неестественных позах сидели несколько фигур. Люди. Трое мужчин и женщина. «Кажется, ещё живы».

«Похоже, оно лишает нас воли. И навязывает свою», — сказал Тэцилий. — «Потом, когда жертва готова…»

В этот момент Тит Ливий увидел существо. Непропорциональная, странно сложенная худая фигурка с крупной головой и странными отростками из центральной части тела. Оно рвануло навстречу. Тит Ливий рефлекторно прикрылся боевым сервексом, расположив его между собой и существом.

«Оно убьёт меня», — мелькнула мысль. — «Реальный Тэцилий на моём месте знал бы, что надо делать».

В воображении послышался голос его товарища. Его голос дрожал от возмущения:

«Задать бы тебе! За что?! За вот это вот всё! — зло проговорил тот. — Тебя убьет это чучуло?! Не смеши. Просто пометь цель. Пропусти мимо. — Голос Тэцилия смягчился. — Не нужно бить со всей силы. На встречных курсах ты можешь не попасть. Если оно быстрое, оно увернётся. Пропусти его мимо и бей в спину».

Существо игнорировало сервекс. Казалось, оно не считало его угрозой. Как только оно проскочило мимо, сервекс ударил в бок. Секущие движения лезвий сомкнулись, как ножницы. Существо оказалось мягким, лезвия сервекса пробили его насквозь. Чудовище беззвучно повалилось на землю.

Следом осел на землю и в конец обессиленный Тит Ливий. Без контроля оператора боевой сервекс сразу же отключился и замер без движения.

— Что за дерьмо?! Это что вообще было? — услышал он человеческий голос.

— А ты жаловался, что с тобой никогда ничего не происходит! — ответил другой с нервным смешком.

Тит Ливий не расслышал ответ. Он потерял сознание.

Глава 15. Доппельгангер

– Это был мой отец, — проговорил Вальтер. — Мы шли рядом, и он сказал, что я всё делаю правильно. Он никогда не говорил этого. Ни разу на моей памяти... — Вальтер покачал головой. — Что это было?

– Нечто влезло к нам в головы, — пробормотал Каминский. — Поднимай остальных.

Однако делать этого не пришлось. Грайс уже была на ногах. Бродяга сидел на земле и растерянно озирался:

— Зачем вы разбудили меня?

«Да он почти в гневе», — подумала Грайс. — И я его понимаю.

Ей тоже не хотелось возвращаться к реальности.

— Мы тебя не будили, — парировал Каминский. — Похоже, мы все очнулись одновременно. Значит, за наше состояние ответственна некая внешняя причина. Нечто воздействовало на нас и нарушило нашу связь с реальностью. Сейчас это воздействие исчезло, и наваждение спало.

— Мы говорили с Альбертом Брауном, — перебил Бродяга, продолжая отрешённо таращиться в невидимую точку перед собой. — Он сказал, что подскажет. Что поможет его найти… Вы понимаете?

Он обхватил голову руками.

— Кто-то внушил нам то, что мы хотели услышать, — констатировал Каминский. — Одураченные люди — беззащитны, словно дети. Это лишь фантазии, вызванные неким сторонним фактором.

— И чем эти фантазии хуже нашей реальности? Посмотри вокруг. На то, что происходит, — Бродяга развёл руками.

— Вставай, — приказал Каминский тоном, не терпящим возражений. — Сам же сказал, что видел Альберта Брауна.

Бродяга удивлённо уставился на него.

— Мы видели тех, кто важен для нас, — продолжал Каминский. — Каждый из нас слышал того, кому бы точно поверил. Как такое возможно?.. — Каминский вздохнул. — Я полагаю, нечто «считало» эти данные из наших голов. С помощью этой информации оно и подчинило нас своей воле. — Он похлопал Бродягу по плечу. — А это значит, что у тебя уже есть ответ на твой вопрос. Какая разница, сказал тебе что-то твой Альберт Браун или не сказал ничего? Если он заявил, что знает ответ, значит, ты тоже знаешь его.

— Г-говоришь, внутри меня уже есть ответ?

— Конечно. Он уже у тебя. Сформулируешь его позже. Если кто-то придёт и подаст тебе всё на блюдечке... Расставит всё по своим местам... Зачем тогда твоя собственная жизнь?

— Зачем? — Бродяга внимательно смотрел на Каминского.

— Все мы ищем ответы для своей жизни, — Каминский сел на корточки перед ним. — Именно для этого мы все и живём. Остальное — лишь приправа к этому основному блюду.

Вальтер тронул Каминского за плечо:

— Не время для разговоров. Нужно убираться отсюда. Я тут немного осмотрелся. Здесь несколько мёртвых чучун. И… ещё кое-что.

— Вот этот, — указал Вальтер, — живой. Я проверил пульс.

— Лежит отдельно от остальных, — констатировал Каминский. — Интересно, почему он без сознания? И почему он связан, когда другие — нет?

— Я связал его, — смущённо ответил Вальтер, — как только понял, что он живой. Подумал, так будет лучше. А вон та штука с лапами-лезвиями, точно как на рисунке Грайс. Как мы её назвали?

— Кажется, «тсана», — проговорил Бродяга. Слова Каминского привели его в чувство.

Спецотряд приблизился, чтобы рассмотреть новую находку. Рядом с тсаной валялось тело какого-то белёсого двуногого существа. Страшные резаные раны лишь добавляли ему гротескности.

— Ни-ичего себе! — Каминский пришёл в полный восторг. Остальные не разделяли его энтузиазма. Их лица отражали причудливую смесь брезгливости и страха.

— Похоже, оно мёртво, — проговорил Вальтер. Несмотря на эти слова, Вальтер держал топор наготове, готовясь опустить его на голову твари, если та вдруг пошевелится.

— Что стало причиной нашего наваждения? Полагаю, вот это, — Каминский кивнул на существо. — Оно убито. И наше наваждение прервалось. Это факты, которые говорят сами за себя.

Каминский принялся вышагивать взад-вперёд:

— Мёртвые чучуны аккуратно сложены. Похоже, нечто захватило их разум. Потом убило. После чего сложило тела вот так. Зачем? Не ясно. И я не могу взять в толк, почему нас не постигла эта же участь.

Каминский присел около тела:

— Какая необычная структура!

Существо было покрыто дряблой белёсой кожей. Голова, приплюснутая с боков, сидела на толстой короткой шее. На голове располагалось множество тонких трубочек, переплетённых в косички. Ни глаз, ни рта, ни ушей. Лишь гладкая изогнутая поверхность вместо лица. Руки отсутствовали. Чуть ниже подмышек, с боков, торчали два гибких отростка, длиной около метра каждый, с острыми шипами на конце. Таз и ноги существа были почти человеческие.

Каминский некоторое время осматривал тело, после чего вынес вердикт:

— Мы должны забрать ЭТО в лагерь. И тсана. А ещё…

Он умолк, заметив округлившиеся глаза своих товарищей, после чего смущённо пробормотал:

— Но у меня же нет с собой инструментов… Как мне препарировать ЭТО здесь? Мы ведь не бросим уникальные образцы?

— Это самое мерзкое, что я видела в своей жизни, — Грайс нахмурилась и отвернулась. — На его фоне даже тсана — настоящая обаяшка.

Каминский надел перчатки, поднял голову существа и принялся осматривать череп.

— Какое удивительное создание! Некто, кто морочит людей, притворяясь тем, кого они знают. «Тот, кто носит маски». Притворщик. Доппельгангер. Вы слышали сказки о доппельгангере?

— Доппельгангер притворяется человеком, заманивает свои жертвы в укромное место, а затем пожирает их, — включился Бродяга, который с любопытством рассматривал чучуна, полностью игнорируя предмет интереса Каминского. — Не слишком похоже на эти сказки. Оно ведь не притворялось само, а просто влезло к нам в головы.

Учёный пожал плечами.

— Но нужно же его как-то называть. В нашей культуре доппельгангер — это притворщик, лжец, — Каминский задумался. — Усыпляет сознание, дарит радость, а затем убивает. Тихо и аккуратно. Без лишней спешки. Не похоже на инструмент войны. Но это также и не продукт эволюции.

— И что ты хочешь этим сказать? — спросил Вальтер.

— Эволюция предельно функциональна. Она не беспокоится о том, чтоб убивать безболезненно. Однако это существо именно такое. Смотрите. У него нет рта. Как оно питается? Я думаю, оно не ест своих жертв. Тогда зачем оно убивает? Я не вижу ни зубов, ни когтей. Значит, его не беспокоит, что его добыча может вырваться и убежать. Глаз тоже не видно. Выходит, оно ориентируется в пространстве не так, как мы. Это существо больше похоже не на продукт эволюции; скорее, на инструмент. Вот только кто и для чего сотворил подобное?

Каминский поднялся:

— Пойдём посмотрим, что с нашим пленником.

Чучун ещё не очнулся. Грайс с интересом рассматривала его.

— Впервые их вижу.

— Я тоже. Говорят, раньше чучуны селились по всему материку. Теперь их не встретишь, — Каминский разглядывал узоры на маске пленника. — С этим чучуном должно было случиться то же, что с остальными. Однако он застал эту тварь врасплох. По какой-то причине он смог ей сопротивляться.

— Когда за ним придут его друзья, нам точно не поздоровится, — проговорил Вальтер. — Предлагаю убираться отсюда

— Но мы же не бросим здесь образцы? — Каминский был настроен решительно.

— Понесёшь его на себе? — ухмыльнулся Вальтер. — Или предпочитаешь тащить ту тварь?

— Это не «образцы», — пожурила их Грайс. — Перед нами живое существо.

— Как скажешь, — пожал плечами Каминский.

— Это «живое существо» попытается убить нас, как только очнётся, — заметил Вальтер. — Оставим его здесь. И пусть скажет спасибо, что мы его не прикончили.

— Послушайте, я никуда не пойду, — Каминский уселся на землю. — Вы что, не видите? Это наш шанс получить хоть какую-то информацию. Этот чучун видел, что здесь произошло. Настоящее чудо, что он попал к нам живым. А ещё тсана и доппельгангер. Такого шанса больше не будет!

— И что ты предлагаешь? — поинтересовался Вальтер. — Мы даже не знаем, как далеко мы от лагеря. И мы не можем нести их на себе!

— Я предлагаю унести то, что сможем.

Вальтер негромко выругался. Каминский с торжествующей улыбкой вручил ему свой рюкзак. Стандартные армейские рюкзаки могли быть расширены за счёт специальных верёвок и пристыковывались друг к другу молнией. Содержимое рюкзаков Вальтера и Каминского вытряхнули на траву. Бродяга и Грайс распределили вещи между собой. Два рюкзака превратились в один мешок на ремнях. Осталось поместить в него чучуна. Вальтер приподнял его голову и попытался снять с неё маску.

— Подай мне какую-то футболку, — попросил он у Бродяги. — Сделаем кляп. И уши завяжем, чтобы ничего не слышал. Он возился с маской минуты две, после чего ему наконец удалось стащить её.

— Чёрт! — ухмыльнулся Вальтер. — Вот это рожа!

— Чья бы корова мычала! — съехидничала Грайс. — Поаккуратней там. Не переусердствуй с кляпом. Не хватало, чтобы он задохнулся.

— Не задохнётся.

Тем временем Каминский снял с чучуна пояс с овальной сумкой. У сумки была сегментированная крышка и странное крепление: вшитые ремень и две гибкие трубки; к ремню крепилась небольшая чёрная коробочка. Каминский перекинул сумку через плечо.

* * *

— Нет, всему должен быть предел... — ворчал Вальтер. Он недолюбливал чучун. Грайс толкнула его в плечо.

— Скажи спасибо, что тебе не пришлось тащить доппельгангера.

— Мы ещё вернёмся за ним! — с энтузиазмом пообещал Каминский.

— Не-е-ет! — хором выпалили все трое. — Точно нет!

Люди устало брели, спотыкаясь о кочки и замедляя шаг в вязкой болотной жиже. Вокруг было тихо. Только ветки хрустели под ногами.

Каминский шёл впереди, продираясь сквозь заросли и прощупывая подозрительные места длинным багром. За ним следовал Вальтер, готовый в случае опасности отбросить мешок с чучуном и встретить угрозу с топором в руках. Чуть дальше пыхтел Бродяга. Грайс замыкала шествие с арбалетом наготове.

— Мы не могли уйти далеко от лагеря, — пробормотал Каминский. Жижа под его ногами издевательски чавкнула. Добравшись до полянки, Каминский остановился и предложил перевести дух. Вальтер осторожно поставил импровизированный мешок на землю.

— Вы отдыхайте, а я буду смотреть по сторонам. Мало ли что, — предложила Грайс. — Эх, перекусить бы чего… — Она несколько раз наклонила голову влево-вправо, разминая шею.

Каминский поставил на землю сумку чучуна, лёг на траву и закрыл глаза. Вальтер повернулся к Бродяге:

— У меня где-то была пачка галет. Сможешь найти?

Тот раскрыл рюкзак и принялся выкладывать вещи.

— И всё-таки нужно было похоронить тех чучун... — проговорила Грайс.

— Слишком долго, — отрезал Вальтер. — Думаю, их сородичи уже нашли их тела.

— Он потянулся к сумке чучуна, оставленной Каминским, и принялся изучать её содержимое. — У него должна быть еда.

Пачка галет, наконец, нашлась. Бродяга протянул их Грайс и повернулся к Каминскому:

— Слушай. Я всё хотел спросить. Что за символ мы носим на рукаве?

— Не знаю, — равнодушно ответил Каминский, не меняя позы.

— В смысле? Я думал, его значение известно всем, кроме меня.

— Этот знак, — Каминский открыл глаза и приподнялся на локтях, — придумал Пауль. Когда он собрал нас впервые, эти повязки уже были готовы. Мне всё равно, что это такое. Важны мы сами, а не те символы, что мы надеваем.

— О! — победно воскликнул Вальтер, нащупав что-то в сумке чучуна. — Здесь потайной карман! И что у нас тут... — Он извлёк маленький мешочек. — Как думаете, что внутри?

— На еду не похоже, — хмыкнула Грайс.

— Там что-то лёгкое. Хрустит. Как резаная бумага или сухая трава! — Вальтер потряс мешочек.

— Ставлю на то, что там какой-то чучунный чай! — сказал Бродяга.

— Хм, — Вальтер развязал мешочек, и на его ладонь выпало несколько листков. Тёмно-зелёных, широких, с едва заметными зубчиками по краям. — Что за чай такой? — удивился здоровяк.

Он взял один листок, осторожно лизнул два раза, после чего прикусил зубами и принялся жевать.

— Стой! Ты что делаешь?! Мы даже не знаем, что это! — Каминский потянулся, чтобы отнять у Вальтера мешочек.

— Но это мой трофей! — запротестовал тот, пряча мешочек за пазуху.

— Я думаю, это листья, чтобы вытирать ими задницу. Пусть ест! — прыснула Грайс.

Громкий смех огласил окрестности.

Мешок зашевелился и завалился на бок. Оттуда послышалось тихое мычание.

— Похоже, наш подопечный пришёл в себя, — иронично отметил Вальтер. — Дотащим его до лагеря, а там пусть Пауль думает, что с ним делать.

— Я не уверена, что стоит показывать его Паулю, — проговорила Грайс.

— То есть? И какого рожна я тащил его на себе?

— Вы помните, что случилось с переговорщиком чучун?

— Военные говорят, это была случайность.

— А где гарантия, что эта «случайность» не повторится? — настаивала Грайс.

— Так что ты предлагаешь?

— Подождите, — прервал их Каминский и подошёл к мешку. — Пока не поговорим с ним, мы не поймём, как поступить правильно.

Он поставил мешок ровно, высвободил голову чучуна и открыл его уши:

— Не волнуйся. Сейчас мы снимем повязку с глаз.

Каминский развязал глаза и вытащил кляп. Несколько секунд чучун молчал, а потом тихо спросил:

— Я — ваш пленник?

— Ты… наш гость, — голос Грайс звучал не слишком уверенно.

— Но я связан.

— Мера предосторожности. Прости, но сейчас мы не можем освободить тебя.

Чучун слегка склонил голову, рассматривая людей.

— Так вы обращаетесь со своим спасителем?

— О, порой мы поступаем со своими спасителями гораздо хуже, — тихо сказал Каминский, но никто не понял, о чём он говорит.

— Бросить тебя там без сознания едва ли было бы лучше. Ты это… хочешь воды? — девушка попыталась увести разговор в нейтральное русло.

— Я мог бы убить вас прямо сейчас, — соврал Тит Ливий. Боевой сервекс остался далеко позади, и он его не чувствовал. Люди настороженно переглядывались.

— Я говорил, нам следовало оставить его там, — нахмурился Вальтер. — Вы видели, что они сделали с солдатами Вольфа.

— Начав войну, вы сами создали «пространство жестокости», — сухо произнёс Тит Ливий. — Стоит ли удивляться, что эта жестокость теперь коснулась и вас?

— Мы могли бы прикончить тебя, пока ты был без сознания, а не тащить тебя на себе, — Вальтер раздражённо отвернулся.

— Предлагаю вести себя цивилизованно, — поднял руки Каминский. — Мы не желаем зла. Нам нужно только поговорить с тобой. Да, у тебя не больше оснований доверять нашему слову, чем у нас — твоему. Мы все оказались в паршивой ситуации. Но так уж сложилось. Сейчас мы не можем отпустить тебя, не получив информацию.

— Мне не о чем с вами разговаривать.

— Послушай, мы не военные, а исследовательская группа. Если мы передадим тебя солдатам, они могут пытать тебя. И ты всё равно расскажешь нам всё, что мы хотим знать.

— Делайте что хотите, — чучун не был настроен на разговор.

Он уже определил, где находится. Его разведывательные сервексы следовали за группой на расстоянии. Это лишь вопрос времени, когда другие группы зафиксируют местоположение его разведывательных сервексов по их излучению. Так или иначе, его найдут. Нужно только поддерживать синхронизацию.

* * *

Стоило начать движение, как стало понятно — никто толком не отдохнул. Группа двигалась, как механические куклы. Вальтер обогнал Каминского и теперь вышагивал впереди. Он чувствовал себя бодрее остальных. Его мышцы были полны энергии. Разум стал ясным и чистым, словно горное озеро. Окружающее виделось с поразительной чёткостью. Он словно обрёл способность проникать в саму суть вещей, в саму основу любого вопроса.

«И почему я разозлился на этого чучуна? — думал он. — Сильный не должен обижать слабого. Чучуны полагаются на эти свои штучки... Но без своих фокусов они ничего не могут. Нет, конечно, они немного странные… Но разве это повод питать к ним отвращение? Если задуматься, чучуны так похожи на людей…»

Он остановился и легонько встряхнул мешок. Пассажир мешка никак не отреагировал.

«Разве он не такой же воин, как и я? Победил ту страшную штуку. Быть может, он убивал людей. Но почему я должен ненавидеть его? Он делал это не по своей прихоти. Все мы лишь заложники жизни. Всех этих зависимостей и обусловленностей», — эта мысль заставила его улыбнуться. Окружающий мир перестал угрожать ему. Мир выглядел понятным.

«Чучуны — часть своего общества, как мы — часть своего. Но любое общество — это иерархия. Мы делаем то, что нам велят. Мы лишь ничтожные шестерёнки», — мысль захватила его. — «Точно! Всё наше общество — это такая здоровенная пирамида из шестерёнок. А мы — подножие пирамиды, её основа. И именно на нас держится этот мир». Вальтер остановился, отставил свой мешок в сторону, поднял с земли прутик и, присев на корточки, принялся рисовать.

— Эй! Ты что делаешь? — удивился шедший за ним Каминский.

* * *

Перед чучуном предстал человек в очках. Он снял повязки, стащил мешок и, поколебавшись, разрезал верёвку на ногах. Тит Ливий молча поднялся.

— Ситуация изменилась, — проговорил человек. — Можешь убежать, если хочешь. Едва ли кто-то из нас угонится за тобой. Но есть другой вариант. Мы отдаём тебе твою сумку и твою маску. И ты уходишь. Взамен нам нужен один разговор. Конечно, мы не сможем проверить твои слова. Многого от тебя нам не добиться. Поэтому и особого смысла держать тебя в плену я не вижу. А ещё… — Каминский виновато улыбнулся, — ты часом не знаешь, где наш лагерь?

Взгляд чучуна ничего не выражал.

— Знаю, — внезапно ответил тот. — Хорошо. Один разговор. Только один. И вы отдадите мою маску прямо сейчас. «Не говори лишнего, — заметил Тэцилий, как только маска вернулась к своему владельцу. — Прямо отвечай на вопросы, но и не рассказывай того, о чём не спрашивают».

— Что с ним? — человек в очках показал на сидящего на земле здоровяка. Тот сосредоточенно что-то чертил, не обращая ни малейшего внимания на окружающее. — Он съел какой-то лист из твоей сумки.

— Листья чакко, — улыбнулся Тит Ливий. — Это одна из возможных побочек. Листья действуют около часа. Он скоро придёт в норму. Не похоже, что эффект, который они производят на вас, сильно отличается от того, что испытываем мы. Чучун переминался с ноги на ногу. Видимо, от долгого сидения в мешке его конечности затекли.

— Я отвечу на ваши вопросы. Однако я новичок и знаю немногое.

— Ладно, — кивнул Каминский. — Грайс, записывай мои вопросы. А Бродяга пусть пишет ответы, чтобы мы ничего не упустили. Как вы производите тсана?

— Что? — переспросил Тит Ливий.

— Как вы создаёте… это... своё оружие? Существ, которые сражаются с нами?

— Сервексов?

— Вы называете их «сервексами»?

— Да. Но мы не создаём их.

— Как так? Тогда откуда они берутся? — удивился Каминский.

— Они растут сами по себе. Сервексы используют кости живых существ как основу. У нас есть отдельная команда, которая занимается ими, но я — простой наблюдатель и не посвящён в такие подробности.

— И как давно вы изобрели эту технологию?

— Сервексы появились вместе с реформой текущего Матриарха. Мы часто используем их в работах на глубине.

— То есть изначально это рабочий, а не солдат? Вы приспособили гражданскую технологию под военные цели?

— Наверное. Никогда не думал об этом, — пожал плечами чучун.

— А как вы управляете тсана… сервексами?

— Мысленно. Как же ещё? Операторы улавливают сигналы сервексов — сервексы подчиняются. Для этого нужно специальное усилие. Синхронизация. После чего мы можем ощущать их сигналы. Инструкторы говорили, что люди не способны на синхронизацию, поэтому сервексы в ваших руках совершенно бесполезны.

— Мы не можем управлять ими?

— Не можете. У вас отсутствует отдел мозга, отвечающий за приём и передачу сигналов.

— Что-то не сходится. Ты сказал, что… — Каминский взял у Бродяги листок, — «сервексы появились вместе с реформой текущего Матриарха». Получается, до текущего Матриарха их не существовало? Но развитие мозга — это дело тысячелетий. Следовательно, ваш мозг был развит под эту технологию задолго до появления у вас тсана. То есть вы изначально были готовы к тому, что сделала Матриарх?

— Я не понимаю…

— Ладно, это сейчас не важно. На какое расстояние передаётся этот сигнал?

— Тот, что управляет сложными сервексами, — недалеко, — вздохнул Тит Ливий. — Несколько десятков метров. Сигнал разведывательных передаётся намного дальше и достигает десятка километров.

«Правильно, что не соврал, — сказал Тэцилий. — Он понял бы, что ты врёшь. Если бы можно было управлять боевым сервексом с такого расстояния, ты бы давно освободился».

— Как долго могут работать тсана... сервексы? Им нужен отдых? Профилактика? — продолжил Каминский.

— Нет. Они могут работать практически бесконечно.

— Можно ли уничтожить тсана?

— Лично я не пробовал, — ответил Тит Ливий с иронией в голосе. — Боевые сервексы крепкие. Но, думаю, их можно разрушить.

— У них есть уязвимые места?

— Как и у всех. Голова. Там находится ретранслятор. Центр тела. Там энергетическая установка. Если оторвать им конечности, полагаю, они не смогут двигаться и сражаться.

— Что ж… — Каминский задумался. — Когда вы управляете своими тсана, вы теряете связь с реальностью? Находитесь как бы во сне, в прострации? Ваши реакции при этом замедлены?

— М-м… не особо. Наши реакции практически такие же, как обычно. Мы нормально воспринимаем мир во время синхронизации. Но управлять сервексом очень тяжело. Энергозатратно, — Тит Ливий осёкся. Об этом его не спрашивали.

— То есть управление тсана сильно выматывает вас! — обрадовался Каминский. — А вот это полезная информация. Хотя об этом мы могли бы догадаться и сами, когда нашли тебя без сознания. Ты явно перенапрягся и из-за этого отрубился. Впрочем, если ты простой наблюдатель, да к тому же и новичок... возможно, ты просто недостаточно опытный. Опытные операторы могут быть гораздо выносливей. Но таких у вас немного, раз вы массово привлекаете новичков.

«Люди — опасные существа», — подумал Тит Ливий. Но ничего не сказал.

— А что это за штука, которая пыталась нас всех убить? — сверлил чучуна взглядом Каминский.

— Не знаю.

— Как так «не знаешь»?

— Я обнаружил странный сигнал и отправился искать его источник. Я видел это существо, но даже не представляю, что это такое.

— Раньше в природе ничего подобного не встречалось. Но ты сказал, что уловил сигнал? Вы ведь тоже управляете тсана с помощью сигналов? Значит, у этих существ схожая природа. Что наталкивает на разные мысли... Ладно. Последний вопрос. Как тебе удалось вырваться? Другие чучуны погибли. У нас тоже не было бы шанса. Видение было неотличимо от реальности. Никто из нас не смог распознать иллюзию, находясь внутри неё. Но ты как-то смог выдворить его из своей головы. Как тебе это удалось?

— Я понял, что это не реальность. Да, он смог подделать её, но забыл об одном нюансе. Это личное, поэтому я не стану об этом говорить.

— Ладно.

Каминский разрезал верёвки на его руках. Чучун принялся растирать запястья.

— Ты свободен. Я просил бы тебя показать дорогу до лагеря, раз уж ты знаешь, где он находится. Но дело твоё, — он вернул чучуну его сумку.

«Зачем мне помогать им. — подумал Тит Ливий. — Пусть надеются на удачу».

«Так-то оно так. Но пока что лучше оставаться с людьми», — сказал Тэцилий.

«С этими?»

«Да. Наши и так разберутся, что к чему. Они найдут тела, останки той твари, а также боевого сервекса, который должен был охранять убежище и которого ты забрал. Они найдут следы и изучат ситуацию. Едва ли ты сообщишь им что-то новое. С другой стороны, мы, — он выделил это слово, — мы нарушили все возможные регламенты. И если куратор не пожелает вмешаться, дома ждёт серьёзное наказание».

«Предлагаешь остаться с ними?»

«На некоторое время. Просто не уходи далеко. Мы не знаем своего врага и даже не стремимся узнать его. Я считаю, что это неправильно. А ты?»

Чучун надел пояс с сумкой и, не сказав ни слова, зашагал в заросли.

* * *

Вальтер пришёл в себя через полчаса. Он выглядел совершенно разбитым и даже не поинтересовался, куда девался чучун.

Бродяга вызвался идти первым. Он размышлял над нелепой ситуацией, в которую они угодили. Думал о собственном бессилии. «И вот он снова ничего не может. Зачем он здесь?» В эту минуту он был не прочь даже увидеть галчонка. Но галчонок не появлялся. Мысли поглотили его внимание, поэтому он не сразу заметил крысу, которая выскочила из кустов. Бродяга чуть не наступил на неё. Зверёк встал на задние лапки, привлекая к себе внимание. Крыса отливала чёрным. Переплетения корней, выдающиеся наружу кости, окутанные вязкой чёрной жижей. Чужеродный организм, пытающийся походить на обычное животное.

Рядом с первой показалась вторая. Такая же. Приподнялась на лапках. После чего обе отбежали на пару метров вперёд. Остановились.

— Они хотят, чтобы мы шли за ними? — спросил Бродяга.

— Похоже на то, — Каминский, казалось, совсем не удивился. — Пойдём.

Два существа бежали вперёд, поминутно останавливаясь и оглядываясь. Псевдокрысы издавали лёгкое, едва различимое гудение. Внешне они выглядели довольно жутко. Но люди не боялись. Люди чувствовали облегчение.

* * *

Каминский заявил, что не станет указывать в отчёте последние события. Никто не возражал. Едва ли им грозило какое-то наказание. И всё же чучуна не следовало отпускать.

Скудная информация, полученная от пленного, была представлена как цепочка логических рассуждений и предположений. Ни о чучуне, ни о доппельгангере в отчёте не было сказано ни слова.

Когда Пауль вызвал Бродягу, тот не боялся, что сболтнёт лишнего. Репутация человека «не от мира сего» всегда позволит сослаться на грёзы или видения. Благо в последних у него недостатка не было.

Командирская палатка располагалась неподалёку. Охранники узнали Бродягу и не стали требовать пропуск.

— Как раз вовремя, — радушно поприветствовал его Пауль. — Заходи.

Он сидел за раскладным столом, на котором покоились две толстые папки и небольшой бюст какого-то древнего философа, который использовался как пресс-папье. Из высокой металлической кружки Пауля поднимался пар. Командир был не один. Незнакомый Бродяге офицер на костылях как раз собирался уходить.

— В общем, жду результата, — обратился к нему Пауль. — Нам нельзя затягивать с этим.

Человек прохромал мимо Бродяги, бросил ему в спину короткий пронизывающий взгляд и вышел.

Ратибор впервые посещал командирскую палатку и с любопытством озирался по сторонам. В первую очередь ему бросился в глаза небольшой изящный ковёр, лежавший прямо посередине. Чистый, если не обращать внимания на несколько пятен. Видимо, в этой палатке бывало не слишком много народу. Небрежно занавешенная карта слева от стола. Под столом — несколько крашеных деревянных ящиков с армейской маркировкой. С другой стороны — складные полки с сумками, дорожным портфелем и масляной лампой. С гвоздя, прибитого к одной из полок, свисал меч в ножнах. Впрочем, одна деталь вызывала недоумение. На одной из полок восседала небольшая детская кукла. Бродяга не подал виду, что заметил её.

— Давно не общались с глазу на глаз, — сказал Пауль. — Присаживайся. Хочу услышать твои соображения о происходящем. Это не официальный отчёт, а, скорее, доверительная беседа. Отчёт я уже читал.

— У меня и правда есть кое-что, чем я хотел бы поделиться, — ответил Бродяга. — Это едва ли возможно включить в отчёт.

Он сделал глубокий вдох и выпалил:

— Кажется, я могу видеть прошлое. Как отпечаток. Я проверял, всё совпадает. Я вижу прошлое, когда нахожусь в том месте, где оно происходило.

Бродяга сделал паузу, ожидая неодобрительной реакции Пауля. Но её не последовало. Командир продолжал внимательно слушать.

— Глубина невелика. Думаю, всего в несколько дней. Однако я не могу контролировать это состояние. И не могу вызывать его по своему желанию. Всё происходит спонтанно.

Пауль воспринял его слова спокойно.

— Как думаешь, какова причина твоих видений?

— Едва ли это чучуны. Я размышлял о том, что послужило катализатором и что вызывает их, но ни к какому выводу не пришёл. Во время своих… хм… погружений я могу ходить, говорить; я полностью осознаю себя. Это как бы картинки, наложенные на реальность.

Бродяга сделал глубокий вдох.

— Есть и ещё один момент. Прямо перед тем, как ко мне приходят видения, я вижу галчонка.

— Кого? — впервые с начала разговора Пауль выказал удивление.

— Маленькую смешную птичку. Она появляется всякий раз. Я без понятия, что это такое. Другие люди её не видят.

— Мы столкнулись с чем-то, чего не понимаем, — покачал головой Пауль. — Оружие чучун и все эти видения... Нам нужно убираться отсюда.

Командир забарабанил пальцами по столу.

— Однако мы не можем вернуться. Если вернёмся, всё станет ещё хуже. Меня отстранят. Отправят в почтенную отставку или что-то вроде того. А правительство представит войну как новую норму.

— А разве вас это беспокоит? — осмелился задать вопрос Бродяга. — Я думал, война для военного — как пир для кондитера.

— Война — лишь инструмент, — криво усмехнулся Пауль. — Правительство с помощью войны вознамерилось создать новый социум. Оно желает развращать народ страхами и уже начало создавать врага. «Того, кто желает лишить нас жизни, свободы, будущего». Когда есть такой враг, испуганные люди звереют. Грядёт тотальное беззаконие, тотальное недоверие. Ненависть всех ко всем. — Пауль нахмурился. — Люди, конечно, приспособятся и будут продолжать жить. Жить в постоянном стрессе, страхе и ненависти. Это изменит их. Лично я не хочу быть частью общества, которое они решили создать.

Пауль встал и подошёл к полкам.

— И всё-таки, когда мы свернули не туда… — Он глядел на куклу. Бродяге показалось, что в его глазах промелькнула боль. На мгновение. Всего на долю секунды.

— Вокруг нас — лишь грандиозная пустота, — сказал Бродяга. — И наши ценности — это единственное, что у нас есть. Потеряем их — и нас уже будет не спасти.

— Нет, если задуматься, вся история человечества — сплошь история войн, насилия, порабощения, — проговорил Пауль. — Одни народы, более сильные, покоряют других, более слабых. Почему? Жизнь человека протекает в борьбе. Смысл этой борьбы — в выживании и в обретении силы. Каждый стремится к силе. Стяжание силы — вот смысл существования человека. Из-за этого мы и вступаем в конфликты. Так рождается война.

— Если сильный построит такой мир, где слабый сможет жить без унижения, войны прекратятся, — парировал Бродяга.

— Дело не только в этом. Дело в самой природе человека. Почему человек преуспел в своём стремлении выжить? Потому что человек — хищник. Разум — инструмент хищника. Наша хищность требует сложных мыслительных процессов. Но именно из-за неё люди доминируют в природе.

— Люди могут быть вегетарианцами. Могут ограничивать себя.

— Могут, — прищурился Пауль. — Мы можем не есть мяса. Но всё равно останемся хищниками. И убийцами. Мы убиваем зёрна, чтобы испечь хлеб. Мы убиваем деревья, чтобы построить дом. Даже когда мы пьём воду, мы убиваем кучу микроскопических созданий, которые живут в ней. От своей природы не убежишь. Мы приносим много проблем окружающему миру, ведь мы перестраиваем и переделываем всё под себя. Мы расталкиваем всех существ вокруг ради своих целей. Тех, кого мы считаем полезными, мы милостиво оставляем жить. А бесполезных или вредных себе мы безжалостно уничтожаем. Такова суть вещей.

— Я не считаю, что жизнь человека обязательно должна нести окружающему миру страдания, — покачал головой Бродяга. — Может, я случайно и давлю каких-то букашек, и, да, я пью воду и ем… всякое. Но ведь мы можем минимизировать страдания существ со сложной нервной организацией. Да и других тоже.

— И всё же это не отменяет того простого факта, что человек — убийца. Один из самых совершенных, созданных эволюцией. Человек убивает не только из-за голода. Если задуматься, вся наша цивилизация построена убийцами. Успешными убийцами.

— И всё же слово «убийца» нарицательное в нашей культуре, — улыбнулся Бродяга. — Может, наша природа и правда такова, как вы описали. Однако в этом мире есть что-то ещё. Не только наша природа и наш голод и вся эта борьба. Мы слишком заняты собой, нам не хватает времени, чтобы поднять глаза и… — Он замолчал, задумавшись.

Пауль взял с полки высокую металлическую кружку, бросил в неё что-то из жестянки и залил кипятком из стального двухлитрового термоса.

— Это редкий сорт чая. Он растёт на юге Мэлахии. У нас его не купить.

Он поставил кружку перед Бродягой и процитировал:

— «Любовь и голод правят миром». Так написано в «Философии Воли» Кригельбаума. Впрочем, любовь в этой концепции — тоже лишь форма голода.

— Это философская теория. Она не лучше и не хуже других. Всякая философская теория отвечает лишь на один вопрос: на какой именно тип силы вы желаете опереться. Мы предпочитаем «греметь железом», но… — Бродяга опустил голову. — Я полагаю, человек более счастлив, когда у него есть не только голод. Жизнь человека становится полнее, когда у него есть ориентир, что-то важное. И плевать, сколько людей решит высмеивать это.

— «Тварь я дрожащая, или право имею?» — передразнил его Пауль. — Кригельбаум приписывает эту фразу одному из философов древности. Мы не знаем, в каком контексте она звучала. Хотя она понятна и без контекста.

Бродяга попытался сделать робкий глоток и чуть не обжёг себе горло.

— Такая формулировка вопроса, — сказал он Паулю, — уже подразумевает ответ. Либо признаёшь себя ничтожеством, либо пытаешься оправдаться и доказать себе, что это не так. Эта фраза — просто хитрая ловушка, не более. — Бродяга прикоснулся к кружке. — Я думаю, то, какие вопросы ставит перед собой человек, больше говорят о нём самом, чем об окружающем мире.

— Как думаешь, чучуны и правда могут разговаривать с мёртвыми? — внезапно спросил Пауль.

Этот вопрос застал Бродягу врасплох. Он помедлил с ответом и некоторое время созерцал свою кружку.

— Слухи об этом беспочвенны. Люди... болтают всякое... Болтали же они о «бессмертии чучун»! Оказалось, это всего лишь сплетни. Не думаю, что такое возможно.

— Но вероятность есть?

— В нашем мире есть вероятность чего угодно, — пожал плечами Бродяга. — Не за подобные ли мысли вы взяли меня на эту работу?

Пауль улыбнулся.

— Этот вопрос — сам по себе абстракция, — продолжил Бродяга. — Тот, кто умер в человеческом понимании, равно как и в понимании любой человеческой религии, больше не существует. В этом мире его больше нет. Он перестал быть. Ушёл. Исчез. Можно ли разговаривать с пустотой?

— А могут быть варианты?

— На первый взгляд, наши представления верны. Мы полагаем смерть собственным пределом. Возможно, мы мыслим слишком прямолинейно. Как и всегда. Если когда-нибудь я продвинусь в этом вопросе, обещаю, что расскажу это вам. Бродяга отхлебнул из кружки:

— Хороший чай. Пожалуй, лучший из тех, что я пробовал. Кажется, я ощущаю аромат корицы.

— Я рад, что ты не разучился получать удовольствие от простых вещей.

— Сейчас я словно жук, упавший на спину и шевелящий лапками вхолостую, — признался Бродяга. — Вокруг столько загадок… Да и я сам не уверен, что выбрал правильный путь.

— Не существует правильных и неправильных путей. Ты просто идёшь к своей цели, к своей мечте, как умеешь. Идёшь к тому, что ты считаешь важным и правильным, — Пауль тоже отпил из своей кружки. — Это твоя жизнь, в конце концов. Тебе решать, как именно её жить.

— Думаю, я немного доппельгангер, — пробормотал Бродяга.

— Кто?

— Притворщик. Я лишь притворяюсь, что живу по правилам мира. И делаю вид, что согласен с ними, — он взял небольшую паузу, чтобы отпить ещё. — Интересно, как же мыслят чучуны... И как они видят ситуацию.

— В последнее время стычек с чучунами не было, — заметил Пауль. — Они никуда не торопятся. Щёлкнули нас по носу, а мы сидим и мотаем головой. Сейчас они смотрят: щёлкнуть ли ещё раз или одного раза хватило? Чучуны рациональны. Кажется, я начинаю их понимать.

— А что мешает им просто бить нас, пока мы не побежим? — спросил Бродяга.

— Они сделали ход. И нанесли нам урон, не раскрыв себя. Их новый ход может обернуться тем, что мы захватим ту штуку, их оружие. А значит, сможем понять, как оно устроено. И как с ним бороться. Даже сейчас мы уже кое-что понимаем. И меры уже принимаются. Даже если нас полностью уничтожат, мы узнаем что-то ещё. Кто-то сможет передать эту информацию в столицу. И в следующий раз люди будут готовы. Следовательно, эффективность применяемой ими технологии упадёт, если вообще не сойдёт на нет. И всё-таки сейчас мы в ужасном положении. Достаточно перерезать снабжение, и всё. Мы тянем время в надежде на чудо.

* * *

Птицы появились над лагерем, едва взошло солнце. Их было видно из любой точки. Вначале две. Потом пять. Через час их уже кружило десятка полтора. Солдаты задирали головы, вглядываясь в небо. Птицы держались высоко. Словно стервятники, выжидающие добычу.

Глава 16. Контакт

Первых тсана заметили ранним утром. Они появились на открытом пространстве, метрах в пятидесяти от частокола. Их молчаливые фигуры отбрасывали длинные тени в лучах рассветного солнца.

Лагерь пришёл в движение. Паники не было. Звучали команды, солдаты занимали позиции на пристройках вдоль стен. Количество тсана увеличивалось.

Большинство солдат впервые видели тсана. Люди смотрели на них со страхом и отвращением. На противниках были маски: овальные, чуть суженные книзу, с круглыми отверстиями разного размера. В глубинах отверстий таился голубоватый свет, холодный и равнодушный, словно сияние далёких звёзд. Однако были среди них и такие, кто обходился без масок. Их лица напоминали человеческие, но лишь отчасти, подобно отражению в мутной воде. Эти лица казались сошедшими с картин безумного художника. Черты их были неправильны: глаза смещены, рот растянут в неестественной гримасе, кожа шла волнами, как будто её лепили руками какого-то нечеловеческого скульптора. Эти лица двигались. Они жили. Глаза их СМОТРЕЛИ, и в этих глазах зияла тьма.

У некоторых солдат на стенах сдали нервы. Раздалось несколько сухих щелчков — арбалетные выстрелы. Однако арбалетные болты не наносили противнику значительных повреждений и просто застревали в их телах. Атакованные тсана даже не шелохнулись.

* * *

В командирской палатке Пауля стоял удушливый дым. Курить в палатке запрещалось, однако сейчас Пауль махнул рукой на этот запрет. Две сигареты дымились в пепельнице, третья медленно тлела в пальцах одного из офицеров. Пауль стоял около карты, сложив руки на груди. Несмотря на сложность ситуации, он сохранял спокойствие.

— Нам нужно принять решение, — коротко сказал Пауль. — До того, как они сделают свой ход.

— Ни одна разведывательная группа не вернулась. Пропали восемнадцать человек, но мы не получали сигнала об опасности, — оправдывался офицер, отвечающий за охрану периметра. Его рука нервно теребила край кителя. — Мы готовили новую группу для выхода, чтобы разобраться…

Пауль тяжело посмотрел на офицера, но ничего не сказал.

— Даже если бы мы получили сигнал тревоги, это мало что изменило бы. У нас недостаточно средств для контратаки, — отметил Герхард Вебер, крупный мужчина с пышными рыжими усами. Он командовал одной из трёх частей армии Пауля. — Мобильные группы с сетями и огнемётами ещё не укомплектованы полностью. Им не хватает снаряжения. Арбалеты ИХ не берут… Полагаю, наши мечи также окажутся бесполезными.

— У нас два варианта: обороняться чем есть и ждать подкреплений либо прорываться самим, — резюмировал Йохан Штольц, командир подразделения «центр», сухощавый мужчина в круглых очках.

— А зачем им атаковать? — покачал головой Герхард. — Они возьмут нас измором. Психологическое состояние солдат ухудшается. Если они запечатают нас здесь, разложения армии не избежать.

— А что не так с психологическим состоянием солдат? — нахмурился Йохан. — Наших солдат ЭТО не испугает!

— Здесь творится какая-то чертовщина. Мои дозорные докладывали о маленьком чёрном существе, размером с кошку, крадущемся около лагеря. Они считают, что это демон.

Йохан сдавленно кашлянул, будто его забавляла сама идея.

— Это какая-то ерунда… Вы сами верите в это?

— Бэккер из сорок восьмой видел, как около лагеря шёл горящий скелет.

— Кто-то просто протащил в лагерь алкоголь. Какой ещё «горящий скелет»? Мы что, дети?

— Как бы там ни было, мы не можем отсиживаться. С каждым днём мы будем терять боеспособность. Прорываться как можно скорее — лучший выход. Используем всё, что есть.

— Они только того и ждут, — проговорил стоящий на костылях Вольф. Адам, адъютант Пауля, придвинул ему стул. Вольф тяжело опустился на сиденье, коротко кивнул в знак признательности и отставил костыли в сторону. — Чучуны ждут атаки, а мы не уверены, настоящих ли тсана мы видим.

— То есть как? — удивился Герхард.

— Они могут использовать подделки. Муляжи. А когда мы выйдем из лагеря и ударим по ним, подтянуть настоящих тсана и уничтожить нас. Иначе к чему им действовать так демонстративно?

— В этом есть здравое зерно, — заметил Йохан. — Герхард также может быть прав. Психологическое давление на нас нельзя исключать. Побеждать можно и без боя. Стоит им подорвать нашу веру в себя, разложить солдат, ослабить армию, и это в конце концов принудит нас сдаться. Я соглашусь с Герхардом: психологическое состояние солдат будет ухудшаться, и это скажется на их эффективности.

— Их технология войны удивляет, — вступил в разговор Пауль. — И всё же, какой бы совершенной ни была технология, эти инструменты должен кто-то настраивать и контролировать. Чучуны управляют ими, как своими марионетками. Если ударим по их нервным центрам, мы победим.

— Но мы не знаем, где эти центры. И пока это так, все наши атаки обречены на провал, — потёр переносицу Вольф.

— Пусть треть ваших солдат будет готова к обороне, остальным — отдыхать, — приказал Пауль. — Огородите палатки колючей проволокой, натяните сети, с наступлением сумерек поджигайте ров. Если полезут, они увязнут. Мы уничтожим их мобильными группами с сетями и огнемётами. Для атаки их недостаточно. Однако для обороны в ограниченном пространстве их вполне хватит. За пару дней мы найдём решение. И да, используйте красный дым каждые десять минут. Снабженцы скоро объявятся. Быть может, успеют уйти подальше.

Палатка опустела. Пауль сел за стол, положил на него руки, опустил сверху голову и закрыл глаза. Он не мог позволить себе заснуть. Нужно искать решение. И всё же усталость взяла своё. На мгновение разум его затуманился, и он погрузился в дремоту.

* * *

Ему вновь семнадцать. Он вернулся домой и сидит на террасе родового поместья, наслаждаясь теплом летнего вечера. Ветер шевелит ажурные занавески на окнах. В этой усадьбе всё — от тяжёлых деревянных стульев до старинного камина — несёт отпечаток семьи Фолькеров. На кухонной утвари выгравирован фамильный герб, на книгах аккуратно выбиты инициалы. Даже кирпичи в стенах, кажется, дышат историей их рода.

Лампы уличного освещения горят ровным тёплым светом. Поместье обеспечено электричеством. Только знатные семьи могут позволить себе подобное.

За круглым столиком напротив Пауля сидит изящная черноволосая девушка — Эрин. Его младшая сестра. Волосы каскадом спадают на её плечи. На столе перед ними шахматная доска. Несколько белых и чёрных пешек покоятся в стороне — партия идёт уже некоторое время. Эрин смотрит на доску с сосредоточенным выражением, затем резко отводит с лица прядь волос и поднимает белую ладью.

Пауль хмурится. Он проигрывает.

— Если бы женщин брали на офицерские курсы, я бы стала первой! — с напускной важностью заявляет Эрин.

— Пожалуй… — сухо отвечает Пауль, передвигая коня.

— Ты слишком давишь на себя, брат, — она театрально поджимает губы, а затем, обводя рукой шахматные фигуры, добавляет: — В жизни, как и в шахматах, ты думаешь только о победе. Это сковывает твой дух. Какая разница, выиграешь ты или проиграешь, если игра была интересной? Не бойся проигрывать. Тогда твои шансы возрастут.

— Тебе легко говорить. Я проигрываю тебе две из трёх игр. Кажется, я допустил ошибку четыре хода назад.

— Ты просто слишком рационален, — улыбается Эрин.

— Шахматы — рациональная игра. Разве это не так?

— Так. Но только на первый взгляд. Ты никогда не увидишь всего. Поэтому действуй сердцем. Найди свой огонь. Вне твоего огня — тебя не существует.

Терраса исчезла. Мир Фолькеров растаял, словно мираж. Пауль очнулся в своей палатке. Напротив него сидела его сестра. Такая, какой он помнил её все эти годы. На столе — доска с фигурами. Пауль играл чёрными, как всегда.

— Кто твой противник на этот раз? — спросила Эрин.

— Весь мир, — почему-то ответил Пауль и проснулся окончательно.

Стояла глухая тихая ночь. В лагере было тихо. Тсана не двигались. Чучуны выжидали.

— Они ждут мой ход. Он определит будущее.

* * *

Близился рассвет. Пауль вышел из палатки. Он решил немного прогуляться по лагерю. Со всех сторон торчала колючая проволока, оставляя лишь небольшие проходы. Над палатками нависали ослабленные сети, походившие на гигантскую паутину. В тишине слышались приглушённые голоса сменяющихся часовых.

«Едва ли чучуны могут бросать своих тсана достаточно прицельно, — подумал Пауль. — Как только тсана окажутся в лагере, ближайшие солдаты подадут сигнал, чтобы сориентировать мобильные группы с огнемётами. Пусть только сунутся. Посмотрим, чья возьмёт».

Вернувшись к себе, он увидел Вольфа. Тот стоял около командирской палатки, прислонившись к дереву.

— Как настроение? — попытался улыбнуться Пауль. Улыбка вышла кривой.

— Упадническое.

— Сегодня у всех такое.

Они вошли в палатку.

— Меня волнует не то, что делать сейчас, — с порога заявил Вольф. — Сейчас мы будем драться. Как сможем. Но если кому-то из нас удастся прорваться и отступить… Что делать дальше? Вверять наши судьбы правительству? Полагаться на милость ЭТИХ людей? После того, что они задумали?

Пауль ничего не ответил.

— Твоя сила — в твоей армии, — продолжил Вольф. — Кто ты без неё? Но армия — всего лишь часть государства, которая тебе не принадлежит. Если вернёмся домой и попытаемся разоблачить правительство без применения силы, они просто отправят тебя в отставку.

— Знаю, — кивнул Пауль.

— Когда это случится, о твоей цели тоже можно будет забыть, — Вольф окинул взглядом куклу на полке. — Думаешь, я не догадываюсь, зачем ты здесь? Думаешь, я не вижу, что ты пытаешься сделать.

Пауль заварил себе чай.

— Ты помнишь правительственный квартал? — проговорил Пауль, глядя куда-то перед собой. — Когда мы были курсантами?

— Такое забудешь! Правительство бросило нас против гнева толпы. Вместо своих жандармов.

— Это был ловкий ход с их стороны. Толпа получила козла отпущения; правительство — жертву, что вызывает сочувствие. Разве кто-то сочувствовал бы жандармам? — Пауль недобро усмехнулся. — Все получили то, что хотели. А помнишь, что писали тогда газетчики?

— «Озверевшая толпа, подстрекаемая из-за рубежа, калечит наших детей». Что-то в таком духе, — поморщился Вольф.

Пауль кивнул.

— Тогда мне впервые приоткрылась степень разложения наших элит.

— Они просто играют в беспроигрышные игры. И выставляют всех дураками. Элита и все, кто ниже, — изначально две разные вселенные, — вздохнул Вольф. — У тех, кто сверху, есть сила. Другие просто крутятся рядом, прислуживая и пресмыкаясь, желая заполучить малую толику этой силы. Всё это я уяснил ещё в детстве. Это твои предки были военными и честно служили государству, не скопив больших капиталов. Мои же прибрали к своим рукам значительные ресурсы, что отражалось на характере их потомков. Моя семья участвовала в таких историях, от которых волосы дыбом.

Пауль задумчиво отхлебнул свой чай.

— Но все эти истории померкнут перед новой реальностью, — продолжил Вольф. — Знаешь, что станет результатом «вечной войны»? Разжижение законов и принципов. Раньше, чтобы встать над законом, им стоило постараться. Рискнуть. В этом были свои издержки. Теперь же они смогут делать всё, что захотят. Они не просто разложились, Пауль, — с горечью произнёс Вольф. — Их гниль уже растекается, превращая ВСЁ общество в токсичное болото.

— Если мы не погибнем здесь, у нас будет два варианта, — произнёс Пауль. — Первый, как ты и сказал, — вернуться в столицу и полагаться на милость правительства. Наблюдая, как наша страна катится в бездну. Второй…

— Вторгаться в столицу — тоже не вариант, — перебил его Вольф. — Правительство готово к подобному. Мы увязнем там. Тебя выставят узурпатором, и население тебя не поддержит.

— Разумеется. Но что, если мы… — Пауль обнял Вольфа за плечи и подвёл его к карте.

* * *

Командный пункт чучун был устроен внутри одного из старых убежищ, в самом центре болот. Он походил на невысокий холм, скрытый под слоем травы и дёрна. Внутри убежища царила смесь древности и технологий: стены из странного тёмно-зелёного материала с тусклым матовым блеском; встроенные в них стержни из белого металла, испускающие приглушённый мягкий свет. По центру убежища располагалась массивная круглая плита, около восьми метров диаметром и около пяти сантиметров толщиной. Поверхность плиты была испещрена узорами, которые изредка вспыхивали и гасли. Откуда-то доносилось тихое жужжание и слабое, почти незаметное позвякивание.

В убежище находилось восемь чучун. Двое из них командовали осадой. Они были крупнее всех прочих, их статус подчёркивали золотые лунницы и вычурные маски. Одна — в виде головы паука, угловатая, с вытянутыми вперёд жвалами. Другая — чёрная, с лицом какого-то существа, искажённого демонической ухмылкой.

Чучуны сидели на полу в расслабленных позах, опустив головы. Их когтистые пальцы были сложены на коленях. В убежище царило безмолвие.

— По-вашему, люди нерациональны? — мысленно спросил чучун в маске демона. Эмоциональный оттенок его голоса был мягким, почти задумчивым.

— Конечно, — откликнулся «паук». — Они знали о нашем оружии. Мы демонстрировали его их лидерам много лет назад. Но их солдаты всё равно здесь. О чём это говорит?

— Может, их лидеры просто не сообщили остальным? — предположил «демон».

— Зачем скрывать? — непонимающе хмыкнул «паук». — Зачем посылать своих на смерть? Жизнь каждого представителя твоего вида — драгоценность. Это известно даже примитивным мыслящим существам.

— Им просто плевать, — спокойно заметил «демон». — Каждый из них живёт для себя, подавляя остальных и отбирая у них ресурсы. Все разговоры людей «о любви к ближнему» — пустая болтовня. Люди равнодушны к судьбе других.

— Внутривидовая конкуренция, — задумчиво протянул «паук». — Страшная штука. Вспомни, как жили мы до реформы Матриарха?

В их мысленный разговор подключилась командир наблюдателей.

— В лагере движение, — коротко доложила она.

— Продолжайте наблюдение, — передал свой ответ «паук». — Если они двинутся к муляжам, сообщите атакующим. Особое внимание — к людям с баллонами за спиной. Устраняйте их первыми.

Когда наблюдательница отключилась, «паук» повернулся к собеседнику.

— Скажи, Кероций, вас радуют смерти этих солдат?

«Демон» пожал плечами.

— Они вторгаются в наши жизни. Лезут к нам в дом. Чем больше убьём, тем лучше. Иного способа остановить их у нас нет.

— Логично. Но на войне этическая планка сдвигается. Нас радуют смерти врагов. Но кто есть враг в широком смысле этого слова?

«Демон» повернулся к своему собеседнику. В его движении читалось удивление, хотя выражение его лица не было видно из-под маски.

— Враг — тот, кто навязывает нам свою волю, заставляя видеть мир ИХ глазами.

— Это происходит и в мирное время, — заметил «паук».

— Конечно.

— Матриарх говорит: враг — тот, кто пытается лишить нас собственной идентичности. Но если есть шанс не убивать, мы должны его использовать.

«Демон» поморщился.

— Враги воспримут нашу милость как слабость.

— «Если можешь не убивать, не убивай». Это её слова, — напомнил «паук».

— Наша сестра слишком добра к тем, кто не заслуживает её доброты.

— Возможно. Однако она наш лидер. К тому же она не пацифист. Ей известна цена силы.

Снова подключилась командир наблюдателей.

— Что, уже атакуют? — осведомился «паук».

— Нет. Там что-то странное. Вы должны это видеть.

* * *

Вальтер сплюнул на землю, рассматривая тсана.

— Торчат, словно пугала. Чего они там маячат?

— Как думаешь, что это означает? — спросил Каминский.

— То, что они хотят нас убить, — ответил Вальтер. — Что же ещё?

— Может, и хотят. Но эти птицы, летающие тсана, что кружат над нами целой стаей. Им нет никакого смысла кружить над нами вот так, только если…

Внезапный рёв десятка моторов огласил окрестности. Моторы тягачей завелись почти одновременно, торохтя по всему лагерю. Однако сами тягачи оставались на месте.

— Мы будем прорываться? — спросил Бродяга, пытаясь перекричать звук.

— Не похоже, — прокричал Вальтер в ответ. — Не вижу, чтобы мы строились в боевые порядки. Может, это просто проверка, смогут ли они завестись?

— Но почему они завелись одновременно?

Моторы работали около трёх минут и неожиданно смолкли. Ничего не изменилось.

— Что это было? — спросила Грайс.

* * *

— Это был их ответ, — мысленно передал «паук». Эмоциональный фон его мыслей был холодным, словно отточенный клинок.

— Н-не понял, — удивился «демон».

— Они готовы уйти, если мы дадим им эту возможность.

— С чего вы взяли?

— Они синхронно завели свои машины и столь же синхронно заглушили их. Эти машины стоят в разных концах лагеря. Они не двигались с места. Люди знают, что мы наблюдаем за ними. Если это не сигнал, то что?

— Вы преувеличиваете значение этих фактов.

— Это легко проверить, — отозвался «паук», его интонация была спокойной, почти задумчивой. — Ответим на их предложение. Посмотрим, как они отреагируют. Они понятливее, чем кажутся. Я даже готов преподнести им подарок.

— А почему не зажать их здесь? — мысль «демона» отозвалась глухим эхом с нотками гнева. — Они бы сдались за месяц!

— Думаю, даже раньше. Конечно, мы победим. Но какой ценой? Наши потери в сервексах могут оказаться значительными. Зажатые в угол, без шансов на спасение, люди будут драться отчаянно.

— Это ещё неизвестно, — возразил «демон», но его мысль прозвучала мягче, словно уступая напору «паука».

— К тому же они, вероятно, — не единственный враг.

— Ты о том инциденте, где что-то расправилось с наблюдателями? Но Матриарх ведь занимается этим, — осторожно заметил «демон».

— Не только это. Из восточных тоннелей поступает тревожная информация, — ответил «паук» с нотками беспокойства. — Там появились неизвестные сервексы. Уже есть беженцы. Есть погибшие. Мы не можем застрять здесь, пока Матриарх сражается в одиночку, — покачал головой «паук». — Мы нужны ей прямо сейчас.

«Демон» вздохнул, его мысленный фон обрёл оттенок смирения:

— Ладно. Это твоя операция. Ты знаешь, что делаешь. — В мысленном фоне «демона» промелькнула эмоция уважения. — Признаться… Твои методы… Они впечатляют. Психологическое давление, что ты оказывал на людей… Висячие гробы, быстрый разгром части их сил, эти зловещие стаи над головой. Даже наше фальшивое окружение. А лица тсана! Даже МНЕ на мгновение показалось, что мы переборщили с этими лицами. Они… внушают!

— Неуверенность разрушает быстрее оружия, — мысленно подтвердил «паук». — Иногда этого достаточно для победы. Теперь, если они ничего не выкинут, наша разведка сопроводит их до границы. Мы проконтролируем их уход, а затем займёмся тоннелями.

Он ненадолго умолк, а после добавил:

— И если люди уйдут, проконтролируй, чтобы сборщики собрали ВСЕ маячки. А не как в прошлый раз.

* * *

На следующее утро тсана, стоящие за восточной стеной, исчезли. Под стеной лежали связанные, но живые разведчики, пропавшие накануне.

Люди собирали палатки и грузили имущество. Часть солдат строилась в походные колонны. Тягачи снова завелись, на этот раз вразнобой. «Птицы», кружившие над лагерем последние дни, развернулись и улетели на запад.

— Предлагают разойтись миром? — удивился Бродяга.

— Выходить из лагеря да ещё походным порядком — самоубийство! — сокрушался Вальтер. — О чём только думает командующий?!

— А какие ещё есть варианты? — спросил Каминский. — Выбора-то особо и нет. Продолжить сидеть здесь до морковкина заговенья, ожидая их атаки? Пока не наступит голод? Довести себя до полного истощения, а после, от безысходности, — прорываться? Лучше уж сейчас прыгнуть чёрту в зубы.

Оставшиеся тсана не двигались. Они не сдвинулись и тогда, когда последняя группа выходила из лагеря.

* * *

Несколькими днями ранее.

Тит Ливий заглушил сигналы и спрятал своих «крыс» в сумку. Теперь его собратья смогут обнаружить его лишь визуально. Сумка комично вздулась. Разведывательных сервексов следовало хранить в специальных контейнерах, но все контейнеры остались в убежище.

Чучун видел сигналы других сервексов, присутствующих около лагеря. По ним он без труда «читал» местонахождение как самих сервексов, так и их операторов.

Любая позиция, откуда можно было бы постоянно следить за лагерем, легко выдавала и его самого. Плотность разведывательных сервексов оказалась значительной. Поэтому Тит Ливий решил держаться на расстоянии от лагеря людей, изредка наведываясь туда.

Ближе к ночи он устроил себе лежанку из веток и укутался в одеяло, не став разводить огонь. Чучуны могут обходиться малым количеством еды, так что местных грибов и ягод ему хватало с избытком. Сам он в местной еде не разбирался. Что съедобно, а что нет, подсказывал прибор на поясе. Болотная вода была затхлой и пахла водорослями. Но после фильтрации и порошка для обеззараживания её можно было пить. Тит Ливий вполне устроился. Ему не хватало только чакко. Мешочек с ними унёс здоровяк. Нужно было потребовать их обратно, когда ему возвращали сумку.

— Вот же тупой Ыз! — досадовал на себя Тит Ливий.

«Ну, ты ведь не знал, что останешься здесь надолго, — успокаивал Тэцилий. — Ничего, дай срок. Держу пари, у тебя будет шанс вернуть их».

В лагерь людей заходили снабженцы. Они ходили небольшими группами, почти без охраны. Чучунам ничего не стоило перебить их. Однако те неизменно уходили обратно.

Солдаты сидели в лагере и не казали носа наружу. Разве что небольшие разведывательные группы кружили неподалёку.

— Они что, собрались сидеть здесь до зимы? — ворчал Тит Ливий. — Наши тоже никуда не торопятся.

Чтобы как-то занять себя, он решил подшутить над наблюдателями. Чучуны разложили вокруг лагеря круг небольших камушков из особого материала — специальные маячки, улучшающие координацию с боевыми сервексами. Наблюдателям вверялось следить за целостностью этого круга. Тит Ливий незаметно сдвигал отдельные камушки, нарушая сеть. Это забавляло его и, должно быть, бесило наблюдателей, полагавших, что это проделки диких животных. Чучунам приходилось посылать небольших четвероногих сервексов, чтобы вернуть маяк на место, но на следующий день всё повторялось.

«Ты мог бы тренироваться. А занимаешься ерундой», — заметил Тэцилий.

— А какой смысл тренироваться с «крысами»?

«Я не о «крысах». Верни боевой сервекс, подарок куратора. Думаю, он не забрал его — едва ли он знает, где ты его спрятал. Активировать сервекс можешь только ты. Думаю, он всё ещё там. Валяется без дела, пока ты здесь упражняешься в глупости. Найди его. За день-два управишься».

К моменту, когда Тит Ливий привёл сервекса, лагерь уже был окружён. Он понял это по многочисленным сигналам и не стал приближаться. На следующий день чучун рискнул подобраться ближе. Люди начали выходить из лагеря, вытягиваясь в колонну на восток. Чучуны отправили им вслед несколько наблюдателей, но не стали преследовать колонну.

«Теперь ты сам по себе, словно герой детективного романа», — сказал Тэцилий. Чучуны любили детективы больше всего.

— И что мне делать дальше? — досадовал Тит Ливий.

«А у тебя большой выбор? Вернёмся к нашим — придётся объяснять, куда ты пропал и какого Ыз’а ты околачивался здесь. Узнают про боевой сервекс. Разумеется, его у тебя отнимут.

— Ну не идти же за ними…

«А почему нет? Я никогда не был в Ошмарре. К тому же ЭТИ люди показались мне интересными. Жаль, что обстоятельства не способствовали общению».

— Люди как люди. Не слишком примечательные. Но слово держат, согласен.

«Есть люди, глядя на которых, хочется жить».

— Что?

«Да так. Думаю, мне хотелось бы узнать их истории. Понимаешь?»

— Нет, — улыбнулся под маской Тит Ливий. — Не вижу в них ничего выдающегося. Но я не против однажды посидеть с ними у костра. К тому же было бы неплохо вернуть мои листья.

Тит Ливий последовал за колонной. Он держался на расстоянии, скрываясь в складках местности, за деревьями и кустарником. Боевой сервекс следовал за ним чуть поодаль, в пассивном режиме, не требующем синхронизации. В этом режиме его сигнал не могли засечь.

* * *

Централизованного питания больше не было. Снабженцы раздали пайки, и в небо поднялись струйки дыма от десятков костров.

Четверо сидели у небольшого котелка.

— Можно? — Бродяга неуверенно указал на трубку Вальтера. — Хочу немного подымить.

Вальтер достал из рюкзака запасной мундштук, снял старый и вставил чистый. Бродяга взял трубку, осторожно втянул дым и закашлялся:

— Нет, всё-таки я не могу получать от этого удовольствие.

— Дело практики, — улыбнулся Вальтер краешками губ. — Начинать следует понемногу. Потом пойдёт.

— Полагаю, истинный шаман должен курить, чтобы общаться с духами. Я читал множество историй… — Бродяга попытался затянуться ещё раз, но снова закашлялся, на глазах выступили слёзы.

— Шаман никому ничего не должен, — сказала Грайс, подбрасывая метательный нож и перехватывая его то правой, то левой рукой.

— Если бы я контролировал свои погружения… — вздохнул Бродяга, возвращая трубку Вальтеру. — Всё-таки я был бесполезен. И что теперь? Мы ничего не узнали о чучунах. Мы уходим. Мы проиграли.

Грайс прицелилась и метнула нож в дерево на уровне глаз:

— Ну, всё так и есть. И всё-таки он выбрал тебя.

Бродяга вскинул голову.

— Пауль, — продолжила девушка. — Вы долго беседовали, когда он вызвал тебя. Значит, Пауль находит ваше общение полезным. Польза — это ведь не только физическая ценность, — подмигнула она. — Угол зрения, видение, взгляды. Всё это важно. Да и наше настроение. Оно тоже… передаётся. Не думаю, что это конец.

Она вытащила нож и с силой воткнула его в деревянную колоду, валявшуюся под ногами.

— Знаешь, будь у меня много денег, я бы не тратила их на дворцы и виллы. Точнее, одной маленькой виллы мне вполне бы хватило, — Грайс улыбнулась широкой улыбкой. — Я вкладывала бы свои деньги в общение с людьми. С теми, кто не живёт одной целесообразностью.

— Ты уже общаешься с такими людьми, — хмыкнул Каминский, помешивая кашу в котелке. — А насчёт твоей пользы… — Каминский посмотрел на Бродягу, снял очки и потёр переносицу. — Все мы мыслим в моменте. Мы уверены, что видим всю картину и понимаем всё, что происходит с нами и с окружающими. Конечно, мы уверены, что знаем меру своего влияния и на реальность, и на других людей. Мы уверены, что понимаем и знаем все связи, через которые мы соприкасаемся с миром. Поэтому мы постоянно спешим с суждениями, — Каминский надел очки. — Я предлагаю «спешить медленно».

* * *

Стояла сухая тёплая погода. Осень вступала в свои права. Воздух наполнялся терпким запахом увядающих листьев. Пожухлая трава стелилась под ногами. Желтеющие листья мерцали на ветру.

Вечерело. Линию горизонта смазывали хаотично торчащие кусты, однако всё равно было видно, как небо на западе окрасилось жёлто-оранжевым туманом со всполохами багрянца и серой дымки.

— Как красиво! — воскликнула Грайс, любуясь разгорающимся закатом. Никто не поднял головы, все были поглощены своими думами и кашей.

— Да ладно вам! Нельзя быть такими бесчувственными! — пожурила Грайс своих спутников.

Бродяга посмотрел на закат и… не смог отвести взгляд. Он почувствовал лёгкую грусть, словно потерял что-то важное. Утратил. Оставил. Но когда? Сегодня? Вчера? Нет. Давным-давно. Возможно, даже не в этой жизни. Чувство было безотчётным, щемящим. Словно весь мир рухнул. И ты видел его крушение.

«Странно. Откуда такие мысли? У меня нет причин для подобного настроения».

— Я отойду, — проговорил он, поставил на землю миску и свернул коврик. Каша осталась почти нетронутой.

Вальтер пожал плечами, Грайс удивлённо приподняла брови:

— Ты куда? Каша не так уж плоха, по-моему.

Бродяга молча проследовал туда, где виднелось чистое небо.

— Он о чём-то размышляет. Не будем мешать ему, — сказал Каминский, скребя ложкой по миске. — Каков в колыбельке, таков и в могилке, — добавил он твёрдо, бросив взгляд на Вальтера, который доставал из мешочка чучуна листок. Вальтер замер.

— Мы такие, какие есть, — кивнула Грайс.

Бродяга расстелил свой коврик, уселся и уставился в небо. Нужно вернуть то состояние. Понять, что это было.

«Ты тоже ощущаешь её? Тоску бога?» — прошелестело рядом. Звук этих слов походил на потрескивание углей в костре тихим осенним вечером.

Бродяга повернул голову. Рядом сидел Сгоревший Человек. Его обуглившаяся кожа напоминала потрескавшуюся древесную кору. Внутри этих трещин тонкими струйками мерцал огонь.

— Чего?! — вскочил на ноги Бродяга. Сгоревший Человек сложил руки на коленях и смотрел в сторону заката. В его глазницах тлело белое пламя.

«То, что было до рождения мира… Этого не вернуть, — прошелестел голос. — Время безвозвратно. И всё же мы помним…»

Бродяга нерешительно замер.

«Иного пути не было, — продолжал голос. — Это был единственный путь».

— Ты не реален, — тихо проговорил Бродяга.

«Что такое реальность? Электрические импульсы в твоём мозгу? У вас нет времени на реальность. Вы слишком заняты собой, чтобы оглядеться по сторонам».

Он начертил в воздухе небольшой огненный цветок. Цветок раскрылся, вспыхнул и спустя мгновение рассыпался на тысячу лепестков.

— Кто ты? ЧТО ты такое?

Фигура поколебалась и изменилась. Теперь на её месте сидел лысый мужчина, сотканный из полупрозрачного тумана. На его руках виднелись полосы, похожие на шрамы. Он подмигнул Бродяге, нарочно задержав подмигивание, так что его правый глаз оставался закрытым дольше обычного.

«Я — это ты, — прошелестел голос. — И они, — «Одноглазый» повернулся к солдатам. — И они тоже, — он кивнул на товарищей Бродяги, — искры бога в космической пустоте».

— Раненый! — осенило Бродягу. — Одноглазый раненый у обочины, с которым я когда-то поделился водой! Это ты? Ты плохо выглядел. Я подумал, что ты… Ты умер тогда?

Фигура дрогнула, как водная гладь от порыва ветра. Теперь на её месте сидел кто-то, напоминающий вельможу древних веков:

«Не беспокойся об этом. Его путь пройден. Никто не умирает так, как это видите вы. Проявления Кама Райя никуда не деваются. Никуда не исчезают. Думаешь, твоя смерть обнулит твою жизнь и твои мечты?»

— Вы… призраки?

«Призраков не существует».

— Всё это так нелогично, — Бродяга с широко раскрытыми глазами смотрел прямо перед собой.

«Существует два вида логики. Твоя логика — логика оптимиста. Поэтому мы и здесь».

Фигура снова изменилась, превратившись в высокое существо с длинными руками и бесформенным лицом.

«Они уже здесь. Если они достигнут цели, Паулю придёт конец», — прошелестел голос.

— А?

«Без Пауля твой путь также встанет на месте. В одиночку тебе его не пройти».

— Я не понимаю. Что я должен делать?

«Никто не даст тебе правильный совет».

Фигура вновь обрела форму Сгоревшего Человека.

Бродяга оглянулся. Видят ли другие то же, что и он?

«Что бы ты ни делал, Приглашение уже у тебя, — произнёс Сгоревший Человек. — Помни, оно УЖЕ у тебя».

В последние месяцы Бродяга привык к странным вещам. Они уже не шокировали. Сейчас он не был сильно напуган или растерян, как это случалось раньше. Неожиданное спокойствие наполнило его душу. Из глубин его Я пришла уверенность. Он чувствовал невидимую нить, ведущую его. Всё идёт так, как должно.

Сгоревший Человек исчез так же внезапно, как появился. Несколько минут Бродяга любовался закатом. Разум его был чист. Мыслей не было. Они были не нужны.

— Чего ты там копаешься? Каша стынет! — окликнула его Грайс.

— Кстати, кто это был? — поинтересовалась она, когда Бродяга вернулся. — Тот, с кем ты говорил?

— Старый знакомый, — уклончиво ответил Бродяга, возвращаясь к каше.

Вальтер снова уставился в одну точку:

— То, что мы считаем нашей личностью, сдавливает нас. Как железные обручи сдавливают бочку. Эти обручи одновременно и бесценны, и бесполезны. В известном смысле наша личность лишает нас свободы.

— Что? — удивился Бродяга.

— Не обращай внимания. Он снова принял чакко, — укоризненно покачал головой Каминский.

* * *

Члены Cпецгруппы, пользуясь своим статусом, напросились ехать в кузове тягача. И только Бродяга решительно отказался:

— В кузове меня укачает. Как устану — дам знать. А пока я пойду с солдатами.

Когда-то он осуждал солдат. Теперь же шёл с ними в одном строю.

«Сейчас я один из них, но путь мой не изменился, — думал Бродяга. — Он столь же бесцельный, как и раньше».

Он почувствовал мятный запах. Погружение накрыло его резко, как и всегда. Он не видел Галчонка. Скорее всего, Галчонок был где-то рядом.

«И что я должен увидеть?» — Бродяга оглядывался по сторонам. Колонна шла на юго-восток через широкое поле, обрамлённое редеющим лесом. Осматриваясь, Бродяга налетел на солдата, шедшего позади. Он выбрался из колонны и остановился, досадуя на себя.

Вдалеке, параллельно движению колонны, шли небольшие отряды, прикрывающие колонну справа и слева. Их задачей было задержать атакующих, если колонну застигнут врасплох. Бродяга обратил внимание на одну из групп, шедшую в направлении, противоположном движению колонны. Человек двадцать. Идут немного расхлябанно. Что-то в них казалось неправильным. Присмотревшись, Бродяга понял: все они в гражданской одежде, с баулами и котомками, идут нестройными группами по три-пять человек. Один, ближе к центру, рассказывал что-то остальным, те непринуждённо смеялись.

— Это точно прошлое, — решил Бродяга. Сейчас там никого быть не может, иначе их бы задержали солдаты.

Люди остановились, будто на отдых. «Рассказчик» поднял руку и что-то скомандовал. Шедшие с ним люди побросали свой груз, принялись копать. Они действовали быстро и слажено, как единый организм. Либо бригада землекопов, либо… «Это военные!» — осенило Бродягу.

Догадка подтвердилась: те вытащили тюки, развернули их и начали спешно переодеваться в форму, такую же, как на солдатах армии Пауля.

Погружение отступало. Бродяга приходил в себя.

— Я должен найти Пауля. Нужно рассказать ему…

* * *

Лицо Пауля оставалось непроницаемым, хотя в его душе бушевала буря.

«Действуй сердцем!» — вспоминал он слова сестры. Он поступил именно так. Теперь его снедали сомнения. «Что же это я делаю? — думал Пауль. — Разве это не ловушка? Чучуны дали нам уйти. Как будто мы не враги, а какое-то досадное недоразумение. Для чего им отпускать нас? Ясно как день, они хотят разбить нас в походном порядке. Другие офицеры тоже хороши… Они верят в моё решение. Но что, если я ошибаюсь? Это может стоить им жизни. Чёрт!»

Начав движение в авангарде, Пауль с отрядом личной гвардии — тяжёлой пехоты с ростовыми щитами и небольшим количеством стрелков — постепенно переместился в хвост колонны. Знаменосцев со штандартом командующего оставили впереди. Так казалось, что Пауль идёт во главе войска.

«Вероятно, я допустил ошибку. Если чучуны решат преследовать нас, мы примем первый удар на себя. Я должен нести ответственность за своё решение».

Впереди обозначилось какое-то движение. Вскоре появился запыхавшийся Бродяга.

«Глаза на выкате, едва держится на ногах. Видимо, искал меня в начале колонны», — подумал Пауль.

— Что стряслось? — спросил он, остановившись и подняв руку, сжатую в кулак. Гвардейцы встали на месте, ожидая приказов.

«Герои из книг всегда делают правильные выводы в нужный момент. Но в реальности всё иначе. Что я вообще должен сказать? — судорожно размышлял Бродяга. — То существо заявило: «Паулю грозит опасность»? Но ведь мы на войне. Ладно. Просто скажу, что видел».

— Я не нашёл вас во главе армии, где знамена, но офицер на костылях помог мне.

Пауль улыбнулся. «Вольф понял. Он всегда понимал меня».

— Здесь были люди, которые переоделись в наших солдат, — продолжил Бродяга, преодолевая одышку. — Они шли со стороны Ошмарры. Это случилось несколько дней назад. Может, чуть раньше.

Пауль смотрел на него испытывающим взглядом. «Во время прошлой беседы он уже упоминал что-то подобное, — размышлял он. — Он видит картины прошлого? Сомнительно. Никаких доказательств этому нет. Тем не менее можно попробовать размотать логическую цепочку. К нам внедрился кто-то со стороны? Но как? С подкреплением? Присоединились к подкреплению по дороге? Смешаться с отрядом не получится. Все проходят слаживание, все друг друга знают. Проще внедриться в состав подкрепления изначально, ещё во время набора. Однако мы проверяем новых людей. Всё это больше похоже на выдумку. Хотя… Снабженцы! — осенило его. — Вот единственный вариант. Они ходят малыми группами, их никто особо не проверяет. Если перебить снабженцев и занять их место…»

— Адам, с нами идёт кто-то из группы снабжения? Сейчас? Была ли группа, которая не отправилась в обратный путь и осталась с нами под любым предлогом? — резко спросил Пауль своего адъютанта.

— Кажется, таких было несколько, — задумался адъютант. — В одной половина группы слягла из-за болезни, что-то желудочное, у второй группы отравились ослы, а третья… — Адъютант не успел договорить. С боков раздалось несколько птичьих трелей.

«Воинский рожок, — понял Бродяга. — Это сигнал».

В колонне впереди послышались крики и лязг оружия. Один из гвардейцев Пауля упал, схватившись за бок. Кто-то бросил дымовую шашку, потом вторую. Дым с шипением пополз по земле.

— Быстро, к деревьям! — махнул рукой Пауль, и они побежали. Телохранители старались закрывать его и Бродягу со всех сторон.

Ратибор видел спины гвардейцев впереди, слышал щелчки арбалетных выстрелов. Он не ориентировался в происходящем и бежал из последних сил. Сердце стучало, воздуха не хватало. Бродяга спотыкался на кочках, тяжёлые ботинки так и норовили за что-то зацепиться.

Он пришёл в себя уже в подлеске, ощупывая лицо, расцарапанное ветками. Пауль похлопал его по плечу:

— Прорвёмся!

— Это не бунт армии, — сказал командир подошедшему Адаму. — Они внедрились к нам под видом снабженцев. Поэтому их немного. Займём позиции и дадим красный дым. Остановим колонну. Нас скоро вытащат.

— Господин капитан, что это? Контроль разума?

— Нет. Всего лишь деньги.

Дым, устилавший поле, скрыл то, что происходило в хвосте колонны. Оттуда показались несколько мелких групп по два-три человека. Они двигались по полю, стреляя в сторону зарослей.

Адам кивнул гвардейцу. Тот зарядил сигнальный снаряд в арбалет и выстрелил. Красный огонёк взмыл в небо, за ним оранжевый: «Опасность», «Просьба о помощи». Тотчас же со стороны нападавших взлетели два зелёных огонька: «Отмена. Ложная тревога».

— Плохо, — проговорил Пауль. — Теперь у них больше времени.

— Тот человек на костылях сказал кое-что ещё, — вспомнил Бродяга.

Пауль удивлённо посмотрел на него.

— Он сказал: «Наш командир всегда берёт на себя слишком много. Но я не дам ему упасть».

* * *

— Мистер Хабер, — сказал наёмник с обезображенным лицом командиру нападавших, — мы отрезали группу Пауля от основных сил. Однако часть колонны, шедшая впереди него, перестраивается. Паники нет. Они будто ждали удара от своих.

— Просто хорошая подготовка.

— Но группу Киза замедлят. И он не сможет нас поддержать.

— Мы не можем отвлекаться на Киза. Пауль последовал прямо в нашу ловушку, он уже в «зелёнке». Пусть Киз продолжает создавать хаос, присоединится к нам позже.

— Но…

— Из-за Киза их основные силы отрезаны. Моя группа уже заходит с той стороны посадки. Мы зажмём их там и забросаем динамитными шашками. Остальные части колонны слишком далеко и не успеют оказать им поддержку. Ловушка захлопнулась. Сделаем всё быстро, и проблем не возникнет.

* * *

Тит Ливий удивлённо застыл на месте.

— Почему люди убивают друг друга? Что происходит? — недоумевал он.

Со стороны колонны стелился дым, слышались крики. Совсем рядом шёл небольшой отряд. Солдаты спешили к подлеску.

«Ситуация становится опасной, — сухо сказал Тэцилий. — Мы оказались в самом центре событий. Активируй крыс, нам нужно оценить обстановку. Немедленно возьми под контроль сервекса. Плевать, что нас заметят свои. Главное — защитить себя».

* * *

Лесополоса оказалась шириной метров в тридцать, за ней виднелось ещё одно поле.

— Выходим с той стороны, — приказал Пауль. — Без толку здесь сидеть. Помощи не будет, они отменили наш сигнал. Наши не сразу разберутся, что к чему. Эта лесопосадка слишком узка, чтобы здесь закрепиться. Если нас зажмут с двух сторон…

Словно в подтверждение его слов, со стороны поля, в сторону которого они выдвигались, начался обстрел.

— Назад! Солдаты залегли за деревьями.

— Нас взяла в клещи их вторая группа, — сказал командир. — Похоже, они заранее отделились от передней части нашей колонны и зашли с этой стороны. Умно. Их выстрелы не нанесут нам вреда, пока они не подойдут ближе. Мы нападём, как только они приблизятся и решат, что прижали нас. Пробьёмся сквозь нападающих и выйдем к своим. Рассредоточьтесь, ждите сигнала.

* * *

— Они не стали занимать безопасную позицию в глубине посадки, а скопились у кромки леса. Решили прорываться? — размышлял командир наёмников, глядя в бинокль. — Но ведь они не знают нашей численности. Будь нас больше, это было бы самоубийственным шагом. Не важно. Плотности огня нашей группы не хватит, чтобы уничтожить их, если они решат прорываться в лоб. Они пойдут плотным строем, подняв щиты. Это их единственный шанс. У нас есть две группы с сетемётами и тяжёлыми арбалетами. Мы можем разрушить их построение. Но это слишком рискованно. Лучше бить до того, как они построятся. Навяжем им ближний бой, как только они выйдут из леса и начнут построение. Это дезориентирует их. Возможно, даже заставит отступить обратно к деревьям. К тому времени группа Киза уже войдёт в посадку с другой стороны. — Мистер Хабер улыбнулся краешком губ.

* * *

— Они не смогут, — проговорил Тэцилий. — Решили пробиваться, но не сумеют. Ставлю на то, что те, кто находится в подлеске, будут убиты.

Перед ними разыгрывалась драма. Междоусобные разборки людей, наглых существ, которые почему-то решили, что лучше всех остальных. Тит Ливий не собирался сочувствовать людям. И всё же среди них оказался один из тех, с кем он общался лицом к лицу. Один из тех, кто сдержал своё слово. Это понравилось Тэцилию. Теперь один из этих людей умрёт. Так глупо?

* * *

В воздухе свистели арбалетные болты, щепки и ветки сыпались на головы. Всех поглотила суматоха боя. Группа Пауля рвалась из леса, но враги уже были рядом. Солдаты бежали друг на друга и стреляли почти в упор. Несколько врагов оказались около Пауля, и тот залёг за бревном, подав Бродяге знак не высовываться.

Отряд противника разделилился, солдаты заходили с двух сторон. Один из солдат Пауля прикрыл собой командира и выиграл несколько секунд. Он упал, как сноп, подкошенный жнецом.

«Это конец? — подумал Бродяга. — Я же ещё ничего не сделал. Я здесь умру?»

Его удивило отсутствие страха. Действие адреналина? Бродяга чувствовал только обиду на мир, который не дал ему времени.

Тсана выскочил откуда-то сбоку, за секунды преодолев расстояние в десятки метров. Он принял на себя выстрелы, предназначенные Паулю и Бродяге. Один из болтов попал ему в маску, она треснула. Тсана не обращал внимания на повреждения и крутил головой, выбирая цель. Поле боя затихло на несколько секунд. Дерущиеся насмерть люди замедлились в замешательстве. Но их смятение длилось недолго. Бой разгорался с новой силой. Тсана проткнул своими лезвиями двух солдат, которые пытались стрелять в тех, кого он защищал.

— Мистер Хабер, вы говорили, что у Вольфа всегда есть запасной план. Но это! — в голове подручного командира наёмников слышался не страх. Восхищение.

Его шеф на мгновение потерял самообладание, его голос сорвался.

— Стреляйте! Стреляйте, идиоты! — крикнул он своим людям.

Один из нападавших поднял устройство, похожее на арбалет с десятком распорок и сетью между ними, прицелился в тсана и выстрелил. Сеть опутала тсана, сковала его движения. Группа из трёх нападавших уже тащила тяжёлый арбалет. Им хватило десяти секунд, чтобы установить его и прицелиться. Выстрел сбил тсана, тот потерял равновесие и повалился на землю. Однако вскоре поднялся, сбросив разрезанные верёвки.

Нападающие оставили арбалет и бросились наутёк. Их командир плюнул от досады. Его люди потеряли уверенность в победе. Группа Киза так и не появилась. Солдаты Пауля начали формировать построение, а со стороны головы колонны, откуда недавно пришла его группа, показались первые отряды, спешившие на помощь.

— Отходим, — зло выпалил он своему подручному.

«Бессмысленно это продолжать. Кто ж знал, что у тебя в рукаве есть такая карта!» — проговорил он тихо.

* * *

Прозвучало несколько сигналов, нападавшие беспорядочно отступали. Отряд Киза был разбит почти наголову, его командира пытались захватить в плен, но он покончил с собой, раскусив ампулу с сильнодействующим ядом.

Тсана стоял на месте, слегка покачиваясь, уперев лапы-лезвия в землю. Солдаты Пауля впервые видели тсана так близко. Они уважительно качали головами, кивая на его лезвия.

«Ну что, — ехидно сказал Тэцилий, — поздравляю. Ты спас командира их армии».

— Вообще-то я спасал не его, — оправдывался Тит Ливий.

«Это не важно. Важно, как мы воспользуемся открывшимися возможностями».

Когда чучун вышел из-за деревьев и как ни в чём не бывало направился к Бродяге, солдаты потеряли дар речи. Бродяга был удивлён не меньше других. И всё же он испытывал радость, как человек, только что избежавший смерти. Он сделал шаг навстречу чучуну, схватил того за когтистую лапу и долго тряс её со счастливой улыбкой.

— Вы ничего не хотите мне рассказать? — спросил Пауль. — Шучу, — остановил он раскрывшего было рот Бродягу. — Потом расскажете. Теперь у нас будет время.

* * *

— Слушай, ну ты дал! — Вальтер заключил Бродягу в суровые мужские объятия. — Оказался в самом центре событий!

— Хорошо, что ты цел, — добавила Грайс. — Мы волновались.

И лишь Каминский молчал, едва сдерживая загадочную улыбку.

— Да, толку-то, — вздохнул Бродяга, погружаясь в свою привычную меланхолию. — Конечно, мы выжили. Но когда вернёмся домой, нас не ждёт ничего хорошего.

— А вы до сих пор не поняли, куда мы идём? — ехидно поинтересовался Каминский.

Все вопросительно уставились на него.

— Я предполагал это ещё тогда, на привале. Но не стал делиться своими соображениями. А ведь мы идём значительно южнее, чем должны! Скоро вы увидите её. Мэлахию. Страну грёз и пустынь. Место, откуда произошло человечество.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

Глава 17. Представитель

Ошмаррский столичный зверинец открылся в 7 утра. Посетителей в этот час ещё практически не было. Утренняя сырость держалась в воздухе. Работники зоопарка развозили по дорожкам тележки с водой и кормом, гремели вёдрами. Пахло прелой соломой, мокрым камнем и тем особенным духом, какой царит везде, где держат много зверей.

Мистер Хабер не любил зоопарки. Он посмотрел на свои механические часы — они показывали 7:15. Остановился у вольера с песчаным барсом и ждал. Зверь лежал в дальнем углу, на нагретом утренним солнцем камне, и не обращал на человека никакого внимания. Сытый. Его кормили по графику, поэтому он не интересовался посетителями и давно отвык связывать появление людей с пищей. Связь, выработанную тысячами поколений его предков, погасили в нём за несколько лет.

— Красивый, правда? — раздалось сбоку.

Хабер не вздрогнул — он не из тех людей, кто вздрагивает по пустякам. Но про себя отметил, что не услышал шагов. Рядом стоял человек. Самый обыкновенный. Из тех, столкнувшись с которым, через минуту не вспомнишь. Среднего роста, в тёмно-коричневом шерстяном пальто. Такие носит половина города. Мягкие, ничего не выражающие черты лица. Лицо, пожалуй, даже приятное. Человек с таким лицом может работать и школьным учителем, и продавцом, и инженером.

— Я не люблю опаздывать, — сказал Хабер.

— Вы и не опоздали. Это я пришёл раньше. — Его голос был спокойным, тихим и мягким. — Люблю смотреть, как их кормят. — Человек кивнул на барса. — Знаете, что в нём самое любопытное? Он мог бы убить работника одним ударом. Убить — и выскочить на свободу. А между тем, он лежит и ждёт, когда принесут мясо. Так проще.

— Полагаю, вы вызвали меня не просто поговорить о кошках.

— Я вызвал вас поговорить о людях. — Человек улыбнулся, и улыбка вышла тёплой, в уголках губ играли морщинки. — Кошки — это так, к слову. Идёмте. Не люблю торчать на одном месте.

Они неспешно пошли по дорожке. Со стороны казалось, что два друга ведут неспешную светскую беседу. Хабер — крупный, тяжёлый, привыкший быть в центре внимания. Его спутник — среднего роста. Непримечательный. Неприметный. От него не веяло силой или угрозой. И всё же Хабер поймал себя на мысли: рядом с этим человеком ему немного не по себе.

— Дело не сделано, — сказал Хабер. — Это моя вина. Знаю, я должен всё исправить. Некоторые из моих людей погибли, замену найти не просто. Выдвинусь через две недели. Он ушёл в пустыню, к мэлахийской границе. Там он более уязвим. Снабжение растянуто. Чужая земля, чужие нравы… Я уже разработал план, как сделать по-тихому.

— Не нужно, — мягко перебил серый человек.

— Что именно?

— Не нужно “заканчивать” ДЕЛО.

Хабер застыл как вкопанный. Не привык, чтоб его заказы отменяли. Брал он за них не дёшево. Профессионалы дешевыми не бывают.

— Я взял задаток...

— Задаток оставьте себе. Считайте, что это плата за людей, которых вы потеряли. — Человек в пальто присел на корточки у низкого ограждения, за которым в пыли копошилась стайка каких-то мелких степных грызунов, и смотрел на них с искренним, незлым любопытством. — Видите ли, мистер Хабер, убить Пауля Фолькера сейчас — значит подарить ему смерть, которой он не заслуживает. Красивую. На ЕГО условиях. Мы не благотворительная контора.

— Я вас не понимаю…

— Вам и не нужно. — Серый человек поднялся, отряхнул колени. — Скажите, что для человека самое страшное? Умереть? Конечно. Смерти боятся все животные. Все мы умрем, рано или поздно. Но есть кое-что похуже. Потерять свою мечту. До конца жизни не понимать, кто ты. Зачем ты был? Для чего? Не отыскать своего места. Своего дела. Своей… роли. — Он произнёс это слово с лёгким удовольствием, будто пробуя на вкус. — Но ещё страшнее — обрести свою мечту, и, после, — познать её крушение. Вместе с твоей мечтой погибнет и твоё Я. Даже если тело ещё продолжит жить какое-то время. — Человек усмехнулся, словно цитировал кого-то. — Пауль нашёл свой …огонь. И мы не станем его гасить. Зачем? Дадим ему прогореть. Дадим ему вести свою армию, спасать своих людей, искать свою… правду. Пусть идёт вперед. Пусть надеется. Пусть верит. Чем выше он заберётся, тем интереснее будет смотреть, как он полетит вниз.

— Вам это интересно?

— Смотреть буду не только я. Смотреть будем мы все, — сказал серый человек, достав белый платок из кармана и протер им ладони. — В том-то и красота. Знаете, чем хорош этот зверинец? Зверю в клетке кажется, что у него есть своя цель. Своя жизнь. Он ест, дерётся за самку, метит угол, болеет, выздоравливает. У зверя есть целый мир! Лишь некоторых тревожат прутья. Прутья-то они видят. Фоном. Но большинство привыкло. Для них это часть пейзажа. У них слишком много своих, очень важных дел, чтоб обращать на это внимание.

Они вышли к большому центральному вольеру. За рвом, на островке с пожухлой травой, сидел крупный человекообразный зверь с белым мехом — не то обезьяна, не то кто-то похуже. Когда-то он, должно быть, бросался на ограду. Теперь он сидел неподвижно, спиной к посетителям, и глядел в одну точку.

— И этот перестал, — заметил серый человек. — Видите? Когда-то бился. Теперь — нет. Понял. Вот оно. Самое разумное животное в зверинце! Оно единственное здесь поняло, ГДЕ находится. И это отравляет ему жизнь.

Хабер молчал.

— Война — прекрасная вещь, мистер Хабер. — Вдруг сменил тему его собеседник. — Лучшее, что мы можем предложить людям. — Серый человек говорил негромко, будто рассуждал сам с собой. — Вы думаете, мы затеяли всё это ради земель? Ради власти? Ради денег? Деньги — это так, побочный продукт. Нужны ли нам новые земли? Нет. Мы лишь делаем вид, что нужны. Так проще. Но… Мы дадим людям то, чего им не хватает больше всего. Мы дадим каждому почувствовать, что он нужен. Что он на своём месте. Что от него что-то зависит. Назовём это… самореализацией. В мирное время человек тоскует. Не зная, куда себя девать. А на войне и у последнего отброса есть своя роль. На войне есть враг. А значит, и смысл.

— А Пауль?

— Пауль, который ушёл в Мэлахию, нам не мешает. — Серый человек глядел куда-то поверх рва. — Мы попытались устранить его, когда он ослушался наших… «рекомендаций». Это было поспешное решение. “Поразите пастыря — и овцы рассеются!” — тогда это было рационально. Отара без вожака сама бредёт в загон. Всё тихо, чисто, —и спросить не с кого. Овцы вернулись бы к нам. Они задавали бы вопросы. А мы — предложили бы им подходящие ответы. Весьма реалистичные.

— Достань я его тогда, под Ошмаррой, — солдаты сами побрели бы домой. — согласился Хабер.

— Безусловно. Ну а теперь…Он попытается вдохновить их. Дать им что-то похожее на надежду. Что они видят? Чужой песок под ногами, страх и злость. Они чувствуют, что обратной дороги нет.Убить его сейчас — и они рассыплются — или собьются во что похуже. Во что-то, чего мне уже не собрать... — Он повернулся к Хаберу, и в его лице на миг мелькнуло что-то — не злость, не радость, а ровный, спокойный интерес. — Убийством их лидера мы только испортим ...ресурс. Каков расклад? Паулю нужно кормить свою армию. А значит, он будет искать покровительства мэлахийской знати. Те используют его в своих разборках и выбросят. Как они делали всегда. Знали бы вы этих людей… Те дураки, что пошли за ним — кто выживут после его авантюры — вернутся обратно. Мессия, мечты которого рассыпались в прах — уже не мессия. Лидер, что растерял свою силу, уже не лидер. А лузер. Кто хочет быть на стороне лузера? Наш мир жесток. Он не про справедливость. Он про победителя. Мир перетирает таких как он. В труху. — Взгляд Серого остановился на силуэте обезьяны за рвом. — Медленно. Но безжалостно.

Где-то за спиной служитель опрокинул ведро, и по дорожке покатилось гулкое железное эхо. Песчаный барс в дальнем вольере поднял голову, повёл ухом — и снова опустил её на лапы. Время кормления ещё не пришло.

— Ступайте, мистер Хабер. Пока не делайте ничего. Бездействие — это тоже работа. Иногда, самая тонкая. Порой, нужно уметь “правильно ждать”.

Серый человек повернулся и пошёл прочь — неторопливо, держа руки за спиной, разглядывая клетки с видом праздного посетителя. Он не играл роль. Не притворялся. Ему действительно было интересно в этом зверинце. Через минуту Хабер уже не мог отыскать его взглядом среди редких посетителей на дорожках. Просто ещё один человек. Таких половина города.

Выходя из зоопарка, Хабер увидел, как у ворот галдели мальчишки. Те продавали свежую прессу.

— Сенсация! Пауль Фолькер — предатель! — надрывался мальчишка, размахивая свежим листком. — Читайте про грандиозное разоблачение изменника и шпиона!

— Преда-атель! Преда-атель! — подхватили попугаи в вольере около выхода, обрадованные новым громким словом.

И вдруг один, старый, облезлый попугай, невпопад заорал на весь зоопарк:

— Пауль Фолькер — наш герой!

Проорал убеждённо, торжествующе — так, как кричал, должно быть, ещё вчера.

Хабер остановился, посмотрел на юного продавца газет…Когда-то и я надрывался не хуже этого. Он протянул мальчишке монету, взял листок, бегло пробежал текст глазами. Написано с душой. Очень проникновенно. С деталями. И без лишнего пафоса. Ещё недавно этот же автор славил «героя человечества». Сегодня он же не менее складно доказывал, почему этот человек — предатель своей страны. Ушлый писака. Далеко пойдёт,— подумал Хабер. Аккуратно сложил газету и выбросил её в урну.

* * *

Первым армию увидел мальчишка. Он сидел на рыжих камнях за околицей, там, где кончалась деревняи начиналась пустыня, и швырял в ящериц мелкими камешками — беззлобно, просто от скуки. Солнце клонилось к закату. И в той стороне, откуда никогда никто не приходил, — поднималась пыль.

Сперва он подумал, что это буря. Но бури шли из пустыни, а эта приближалась с другой стороны, с севера, и двигалась слишком ровно. Потом в пыли что-то блеснуло — раз, другой, — холодно, остро, как осколок стекла на солнце. А потом он разглядел тёмную полосу, что ползла по земле, медленно растекаясь вширь, и понял, что это люди. Много людей. Больше, чем есть в деревне. Больше, чем он видел за всю свою жизнь. Больше, чем, как ему казалось, вообще есть на этом свете.

Мальчишка вскочил и, забыв про ящериц, бросился вниз, в деревню, голося во всё горло:

— АланИ! АланИ, зухха! Табир!

Деревня всполошилась. Захлопали двери. Женщины подхватывали на руки детей и загоняли коз во дворы. Кто-то побежал за старостой. К тому часу, когда армия перевалила через гряду рыжих, выглаженных ветром камней, Бар-Яам уже знал о чужаках.

* * *

— Вот она, — тихо сказал Каминский. — Граница.

Впереди был песок. Он начинался сразу же за камнями и уходил вперед до самого горизонта. Там, вдалеке, дрожало, плавилось, переливалось знойное марево, и нельзя было понять, где кончается земля и начинается небо. Песок лежал волнами, как застывшее море, и закатное солнце красило его в цвет меди, в цвет ржавчины, в цвет запёкшейся крови. Из пустыни тянуло жаром, — ровным и тяжёлым.

Открывшийся вид подавлял — и внушал уважение одновременно. Даже видавшие виды солдаты притихли. Было в этом просторе что-то такое... что-то нездешнее.

Деревня лепилась к камням на самом краю пустыни. Десятка три глинобитных домишек с плоскими крышами, слепленных из той же рыжей земли, на которой они стояли. Поэтому, издали казалось, будто деревня проросла прямо из камня. Низенькие глиняные заборы. Кривые улочки. Тощие козы, перекликающиеся друг с другом из дворов.

Посреди деревни, на маленькой площади, стоял колодец под навесом из сухих пальмовых листьев. Его камни — старые, отполированные множеством ладоней, — были сплошь покрыты резьбой: тонкой, искусной, изящной вязью. Встречались какие-то птицы, лозы, цветы. Кто-то, когда-то, очень давно, вложил в эту резьбу годы труда. В нищей глинобитной деревне на краю света этот колодец смотрелся инородно. Для жителей он всегда был частью их жизни. С самого детства они брали из него воду, — как прежде делали их отцы, и отцы их отцов —не замечая резьбы и замысловатых узоров, как не замечаешь того, что было всегда.

Кое-где у стен хижин сидели старики, неподвижные, как ящерицы на солнце. Они провожали колонну солдат долгими немигающими взглядами. Женщины при виде солдат прятали свои лица и уходили в дома. Из дверных проёмов тянуло дымом, кислым молоком и запахом какой-то незнакомой, острой пряности.

— Гостеприимный народ, — хмыкнул Вальтер. — Ничего не скажешь.

— Не удивительно, что боятся, — сказала Грайс. — Мы ведь нагрянули целой армией.

— Не только это, — вполголоса заметил Каминский. — Здесь осторожно относятся к чужакам. У них закрытое общество. Они рождаются и всю жизнь живут здесь, на краю мира, рядом с пустыней. Они никому не верят, кроме своих. Пожалуй, правильно делают.

Бродяга шёл молча, немного отстав, и смотрел по сторонам. Где-то в хвосте, среди повозок, кутаясь в балахон и пряча лицо, держался Тит Ливий — его старались не показывать вовсе. Здесь, у самой Мэлахии, чучун пугал местных пуще целой армии: о чучунах в этих краях рассказывали непослушным детям. И рассказывали недоброе.

Впереди поднимался шум.

* * *

Сначала раздался звон — будто опрокинули что-то медное. Потом — крики. Из-за крайнего дома выскочило странное существо. Бродяга успел разглядеть нечто несуразное, бурое, с длинным сегментированным хвостом, мотавшимся из стороны в сторону, и с чем-то зажатым в передних лапах. Существо с завидной прытью неслось через пустырь у околицы, а за ним, потрясая палкой, гналась немолодая женщина.

— Сто-о-ой! Стой, сын шайтана! — вопила она. — Отдай! Отдай, проклятый!

Передние лапы существа держали лепёшку.

Женщина почти настигла его — и уже занесла палку, — но тварь, не сбавляя хода, вдруг резко метнулась вбок и пошла каким-то немыслимым зигзагом, виляя то вправо, то влево, так что палка просвистела по пустому месту.

— Ой-ой-ой-ой, — похрюкивало существо на бегу, будто причитая. — Ай-яй-яй-яй…

К погоне присоединились двое мальчишек и ещё какой-то старик, размахивавший хворостиной, — но догнать существо не мог никто. Оно петляло по кривым улочкам, проскальзывало под самыми руками, и всякий раз, когда палка почти настигала его, испускало своё жалобное «ой-ой-ой», ничуть, впрочем, не сбавляя прыти и не выпуская добычи.

Солдаты загоготали. Кто-то засвистел.

— Это что ещё такое? — изумился Вальтер.

— Понятия не имею, — отозвался Каминский, и в голосе его было искреннее, почти детское любопытство. — Но это, пожалуй, самое нелепое, что я видел в своей жизни.

Существо в последний раз вильнуло, проскочило у старика между ног — тот едва не сел в пыль — и, прижав лепёшку к груди, припустило прочь, в сторону пустыни. Через несколько мгновений оно уже взбиралось по дальнему бархану — нелепый бурый комок на фоне меркнущего неба, — и наконец скатилось по ту сторону и пропало.

Преследователи остановились, тяжело дыша. Женщина в сердцах швырнула палку вслед существу, плюнула и побрела обратно.

— Сбежал, — с уважением сказал Вальтер. — Прыткий чёрт.

— Сын шайтана, — задумчиво проговорила Грайс, и улыбнулась краешком губ, глядя в сторону опустевшего бархана.

* * *

Армия встала лагерем у самой деревни, на каменистом пустыре, где песок ещё не до конца поглотил землю. К вечеру оттуда поднялись в небо походные палатки, задымили костры, закипела жизнь.

Бар-Яам, притихший за глиняными стенами, поглядывал на пришельцев настороженно и молча.

Переговоры начались в тот же вечер и ни к чему не привели. Местные были вежливы, даже гостеприимны — приносили хлеб, сушёные финики, воду — но стоило завести речь о пустыне, как разговор затихал. Они кланялись, отводили глаза и уходили. Как будто их просили не показать дорогу, а осквернить могилу.

* * *

На другой день к Паулю явился сам староста. Он пришёл в лагерь и попросил встречи с командиром. Это был сухой, дочерна выжженный солнцем старик с белой бородой и глазами, в которых не было ни приветливости, ни вражды — одно лишь терпеливое, древнее упрямство. Старик поклонился — низко, уважительно, — но, услышав его желание, всё так же, не разгибаясь до конца, отказал в его просьбе.

— Через пески мы вас не поведём, — сказал он. — Прости, господин. Это невозможно.

— Я заплачу, — сказал Пауль. — Хорошо заплачу. Любому, кто знает дорогу.

— Дорогу здесь знают многие. — Старик качнул головой. — Но не пойдёт никто. Ни за серебро, ни за золото. Ни за что другое.

— И почему же?

Старик помолчал, подбирая слова, будто говорил с ребёнком, не понимающим простых вещей.

— Вы пришли с севера, — сказал он наконец. — Для вас пустыня — это песок. Дорога, которую нужно перейти. Помеха. А для нас она… — он повёл сухой рукой, и в жесте этом было что-то от молитвы. — Она живая, господин. Она слышит. Она смотрит. Она даёт и забирает. Войти в неё с чужим войском, без её соизволения — значит прогневить её. А те, кто прогневил пустыню, не возвращаются. И те, кто шёл с ними, — тоже.

— Это обычное суеверие, — мягко сказал Пауль.

— Может быть. — Старик совсем не обиделся. — Но мы живём здесь тысячу лет. А вы пришли вчера. Позволь спросить: кто из нас лучше знает, — чему стОит верить в этих местах?

Он снова поклонился — вежливо, окончательно — и добавил, уже отворачиваясь:

— Будьте гостями. Хлеб, вода, кров — всё, что здесь есть, ваше. Но в пески мы вас не поведём.

И ушёл, шаркая ногами по пыли, оставив Пауля стоять лицом к пустыне — рыжей и равнодушной. Где-то там лежала Мэлахия, к которой не было ни дороги, ни проводника.

* * *

Отказ старосты стал последним словом деревни. Желающих вести солдат через пески не нашлось. На следующий день Пауль собрал своих офицеров на совет.

В командирской палатке царила гнетущая атмосфера. Все понимали: они застряли. В чужой, неприветливой деревне, рядом с адской пустыней, которую им не пересечь. Время уходит. А вместе с ним — и припасы.

— Да чего тут возиться?! — негодовал Йохан Штольц. — Нужно просто ЗАСТАВИТЬ их. Какие у нас ещё варианты?!

— И как же? Потащим их на аркане? — усмехнулся Герхард Вебер.

— А хоть бы и на аркане! К тому же, у них есть семьи... — Йохан не стал продолжать фразу. Его поняли и без слов.

— Ага. Полученный таким образом “проводник” заведёт нас к черту на рога, да и бросит. — иронично отметил Герхард. —Или станет кружить, пока не кончится вода. В пустыне, которую он сам же чтит как божество.

— Мы не станем применять насилие. — отчеканил Пауль. — Это плохое “начало”. Дадим им ещё три дня. А потом …будем думать.

— А что, если дождаться торгового каравана? — уточнил Герхард — в Мэлахию ж ходят караваны? Селений на краю пустыни не так много. Торговцы точно будут проходить здесь, чтобы пополнить воду.

— Могут пройти недели. Даже месяцы. У армии не хватит припасов, чтобы стоять здесь столько. К тому же, за это время и “наши”, на родине, тоже могут зашевелиться.

— А что по другим селениям? На этом свет клином не сошелся. Если последовать на северо-восток, по краю пустыни, мы непременно найдем кого-то ещё. — заметил Йохан.

— И там мы встретим то же, что здесь... — развел руками Адам, адъютант Пауля. — “Пустынные духи запрещают чужакам перебираться через пустыню”. Или “Пустыня не даёт им какой-то знак”. Это религиозные фанатики. Религиозных фанатиков мы не убедим.

Адам был сыном солдата Ошмарры и уроженки Мэлахии. Но здесь он чувствовал себя столь же чужим, сколь и остальные.

— У нашего плана есть куча проблем. — включился в разговор Вольф. — Даже если мы как-то переберёмся через пустыню мелким отрядом, никто не даст гарантии, что власти Мэлахии пожелают обеспечить переход ВСЕЙ нашей армии. Наши тягачи через пустыню не пройдут. Нам неизбежно придётся использовать местный …гужевой транспорт.

— На их месте я бы вообще не пустил чужаков в страну. Да ещё с оружием. — отметил Герхард.

— Не просто “вооруженных чужаков”. Наемников. — Вольф улыбнулся краешком губ. — Мы теперь никому не принадлежим. И, ПОКА — он выделил это слово — ПОКА — никому не служим.

— Не думаю, что кто-то станет приветствовать неподконтрольную силу. — стоял на своём Герхард.

— Приветствовать не станут. И всё же, каждый не может не думать …что было бы неплохо заполучить эту силу. И решить свои личные проблемы. Давние обиды. Неразрешенные споры. Старые счёты... — улыбка Вольфа стала шире. — И это шанс для нас.

* * *

Офицеры вышли из палатки. Солнце клонилось к горизонту. Перед ними лежала пустыня Хашим — песчаное море без конца и края. Другого пути в Мэлахию не существовало. Эти пески хранили её надёжнее любых солдат.

— Да, нас загнали в угол, — проговорил Пауль, который вышел из палатки вслед за своими офицерами. — Впереди — лишь песок. За ним — чужой город, где нас не ждут. Снабжение обрезано. Пожалуй, каждому из вас уже приходила в голову мысль: “во что я ввязался?”

Командиры молчали.

— Но я скажу вам, что важно. Не это. — Пауль развёл руками. — Не наше текущее положение. Кто говорил, что будет легко? Важно одно: знать, что мы поступаем правильно. Знать это вот здесь. — Он сжал руку в кулак и коснулся своей груди. — Вот что нужно чувствовать в этот миг. Не “считать”. Не прикидывать. Знать. И пока мы знаем это — мы живы.

Он обвёл их взглядом.

— Не забывайте. Ни при каких обстоятельствах мы не станем причинять вред местным. Мы найдём свой путь. Как-нибудь, да найдём.

Странное дело — он не привёл ни одного довода. Не пообещал ни снабжения, ни решения. Не предложил им ясного плана. И всё же офицеры расходились, расправив плечи.

Пустыня остывала, отдавая накопленный за день жар. Из деревни тянуло дымом и запахом чужой, незнакомой еды. Где-то там, за песками, лежала Мэлахия. Город, в котором у Пауля не было ни одного друга.

* * *

Три дня прошли. Потом ещё три. Потом неделя. Дело не двигалось. Староста был всё так же вежлив. И так же непреклонен.

Пустыня безучастно лежала впереди. Чуждая и безмолвная. Такая же, как в день их прибытия. Армия стояла на месте. Она начинала разлагаться. Тихо, почти не заметно. Около десяти процентов солдат дезертировало и покинуло армию. Скорее всего, они вернулись на родину. По вечерам из дальних палаток ощутимо тянуло сивухой, хотя спиртного армия с собой не везла. Гнали из чего попало или выменивали у местных. То тут то там вспыхивали драки. Караульные расслабились и клевали носом. Пауль обходил лагерь чаще обычного, заговаривал с солдатами, шутил, хлопал по плечу — и видел то, чего не могли исправить никакие красивые слова: люди без цели и без надежды гниют. Войско, которому некуда идти, —перестаёт быть войском. Пауль знал это. Офицеры насаждали дисциплину железной рукой. Но наказания не меняли сути и только злили солдат.

Спецгруппа маялась вместе с остальными. В один из дней Каминскому осточертело безделье, и он предложил выбраться в деревню — поглядеть, как живут местные. Зашли за Адамом: без него с деревенскими не пообщаешься. Тот оказался свободен и оставил текущие дела на второго адъютанта.

* * *

У обоза перегружали поклажу. Двое солдат, кряхтя, вытащили из одной повозки длинный ящик, обмотанный рогожей и стянутый ремнями, — тяжёлый, неудобный, — и без всякого почтения перевалили его в соседнюю телегу, небрежно закинув поверх ящика пузатый бочонок с водой. Бочка ударилась о ящик с глухим звуком. На ящике не было ни метки, ни надписи — обыкновенный груз, что с таким церемониться.

Шагах в двадцати, в стороне, стояла фигура в балахоне и капюшоне, скрывающем лицо. Голову венчали небольшие рога, которые крепились к голове боковыми накладками. Впрочем, это была маскировка — рога были настоящими. Фигура вздрогнула при ударе.

— Эй-ей, поосторожнее там, — вполголоса буркнул один солдат другому. — «Колдун»-то наш вон, аж затрясся. Не любит, когда его добро швыряют. Не зли его. Слыхал же, кто он таков? Хрен разберёт, что там у этих чучун в голове.

Закутанная фигура отвернулась и медленно пошла прочь, к выходу из лагеря. Там её уже поджидала Спецгруппа.

[ Нет, ну ты видел? — мысленно негодовал Тит Ливий. — Они его уронили! И сверху бросили бочку. А что, если треснет маска? Или сломается кость? Что если позвонки в сочленении…]

[…тогда ты неделю будешь чинить его,— перебил его Тэцилий. — Но вспомни. Недавно он пережил и не такое — в него попали из тяжёлого арбалета. И ничего. На твоём месте, я бы не слишком беспокоился]

Тит Ливий плотнее запахнул балахон, надвинул капюшон, оставив лишь узкую щель для глаз, и зашагал вслед за людьми.

* * *

Бар-Яам начинал свой день неспешно и обстоятельно, как и века назад. У колодца собрались женщины. Они набирали воду в высокие глиняные кувшины и, водрузив их на плечи, разносили в свои дома, ступая прямо и плавно. Где-то блеяли козы. Старик чинил у стены плетёную корзину, разложив на коленях пучки лозы. Пахло дымом, прогорклым маслом, козьим помётом. Над плоскими крышами дрожало раннее марево — день обещал быть жарким.

Адам шёл впереди. Он не морщился от запахов; знал, у какого двора не стоит задерживаться, а где принято поклониться старику; здешнюю речь он понимал с полуслова. Эта земля была для него чужой. И всё же, не до конца.

Чужаков сторонились. Разговоры стихали. Женщины отворачивались, заслоняя лица краем покрывала, и спешили увести детей. Но дети, верные себе, не уводились: глазели из-за углов, из-за заборов, перешёптывались и тыкали пальцами.

Особенно доставалось Грайс.

— Глядите, как пялятся, — усмехнулась она. — Да что не так-то? У меня что, что-то на голове?—Она провела рукой по волосам.

— Дело не в этом, — отозвался Адам. — Ты женщина. С оружием. Ходишь сама по себе, среди мужчин, с открытым лицом. Это для них абсолютная диковинка.

— Лестно, — фыркнула Грайс.

Каминский был совершенно счастлив. Он останавливался у каждой мелочи: трогал кладку стен, разглядывал плетение корзин, тянул носом у дверных проёмов и забрасывал Адама вопросами — что едят, где хоронят, отчего двери без окон на улицу, что за знаки выводят охрой над порогом.

— От пустынных духов, — пояснял Адам. — Чтоб не вошли.

— Очаровательно, — бормотал Каминский, разглядывая очередной намалёванный значок. — Целая система. И ведь работает — в том смысле, что они в это верят, а стало быть, для них это работает…

С Титом происходили странности. Закутанного с ног до головы чучуна местные приметили сразу. Сперва, как водится, шарахались: вдруг больной, или прокажённый, и оттого кутается. Но довольно быстро смекнули, — больные так не держатся, не хотят так прямо и не молчат так глубокомысленно. По деревне пополз шепоток. “Колдун”! На замотанную фигуру стали поглядывать не со страхом, а с боязливым почтением. Кто-то из стариков прижал ладонь к груди и поклонился. Какая-то женщина торопливо вытолкнула вперёд приболевшего ребёнка — не коснётся ли, не благословит ли, — но, не дождавшись реакции, так же торопливо убрала ребёнка назад.

— Кажется, тебя произвели в святые, — шепнула Грайс.

[Чего они от меня хотят?] — осведомился Тит Ливий, которого почтительные взгляды нервировали даже сильнее враждебных.

[Понятия не имею. Но держись поважнее,] — посоветовал Тэцилий. [ У тебя как раз подходящее настроение. Ты и так ходишь мрачный, как туча, и трясёшься за свою тсана. Им кажется, будто ты полон какой-то загадочной тайны.]

Местные между тем расступались перед закутанной фигурой, и Каминский тихонько хмыкнул:

— А ведь удобно. Пусть думают, что с нами кудесник. — Он покосился на Тита. — Только не сильно важничай. А то ещё попросят дождь вызывать...

— Как вернёмся, я вырежу тебе посох. — Вальтер поддался общему настроению и поднял руку, чтоб фамильярно хлопнуть чучуна по плечу. Но вовремя спохватился.

* * *

В одном из глинобитных домов позади что-то зазвенело и покатилось. Никто из группы не обратил на это особого внимания.

— О-о-о! Наш старый друг, — обрадовался Вальтер, обернувшись назад.

Все посмотрели в ту сторону. Шагах в двадцати от них, в тени около стеночки крался вчерашний знакомец. Короткими передними лапами он прижимал к груди связку сушеных фиников. Поняв, что он раскрыт, странный зверь замер на одной ноге, нелепо поджав другую, и в нерешительности уставился на людей.

— Ишь ты, — удивился Вальтер. — Не удирает.

— А чего ему удирать, — сказал Каминский в полголоса, чтоб не спугнуть существо — Он нас запомнил. Мы, возможно, единственные, кто не гонялся за ним с палками и камнями. Возможно, в его картине мира, мы — добрые.

Зверь,влекомый то ли запахом съестного, то ли обычным любопытством, с минуту поколебавшись, осторожно подступил ближе. Потом ещё чуть-чуть. Сделав очередной шаг, он останавливался, и подолгу смотрел на людей, изучая их реакцию.

При свете дня существо показалось ещё нелепее, чем оно запомнилось накануне. Косматый, рыже-бурый, со светлым брюхом, на двух журавлиных ногах, с коротенькими толстыми лапками, в которых он держал украденную связку фиников. Длинный кольчатый хвост волочился по земле. Морда вытягивалась в толстый хоботок, какой можно встретить у физиономии муравьеда. На голове торчал растрёпанный белёсый хохол, такого же цвета перья шли веером вдоль хребта.

— «Сын шайтана», — протянула Грайс. — Так его зовут?

— Так его тут ругают, — поправил Адам. — Это кейфа. Песчаный кейфа. Их нельзя убивать и нельзя есть. Грех. Считается, что пустыня накажет за подобное. Поэтому их не трогают. Но и не почитают. Они считаются бестолковыми и вороватыми существами. Но, в целом — безобидными.

— Песчаный копун, — кивнул Каминский, не без удовольствия разглядывая зверя. — Вспомнил. Когда-то давно я читал о них. «Копун» — потому, что роет. Его широкие передние лапы с толстыми мощными когтями созданы, чтоб выгребать землю. Длинные птичьи ноги хороши, чтобы убегать. Крысиный хвост — для баланса при беге. Вместе с тем, это существо слабо изучено наукой. Представьте обыкновенного муравьеда. А теперь забросьте его в пустыню, где отродясь не водилось муравьёв. Как оно эволюционировало — настоящая загадка природы. Питается оно чем попало. Насекомыми. Фруктами. Диким мёдом. Земляным бататом. Выпечкой. И объедками.

Зверь как будто слушал Каминского, стоя на месте и склоняя голову то на один бок, то на другой.

Грайс присела на корточки, вытащила из-за пазухи завернутую в листья лепёшку, отломила от неё половину и протянула зверю.

— На. Чего уж там. Не стесняйся.

Копун уставился на лепёшку. Потом на Грайс. Потом снова на лепёшку. Переминаясь с ноги на ногу, готовый убегать со всех ног, он потянул хоботок к лепёшке. В последний момент отдёрнул. Покосился по сторонам. И, наконец, решился. Он качнулся вперёд, мягко почти незаметно тронул хоботком ладонь — лепешка исчезла. Зверь тут же рванул в сторону, и, отбежав на безопасное расстояние, довольно зачавкал.

— Цапнул и дёру, — рассмеялся Вальтер. — Ну, деловой!

— Пустынный крадун, — вынесла приговор Грайс, глядя ему вслед. — Кейфа, копун… Крадун он! Он крадёт — и крадётся.

Зверь дожевал свою трапезу, но не ушёл. Потоптался поодаль, поглядывая на людей, словно прикидывая, не обломится ли добавки. На мгновение его глаза обрели осмысленный взгляд — ровный, внимательный. Как будто он оценивал чужаков. Но никто не увидел эту мимолетную перемену.

Вальтер раскуривал трубку, Грайс отряхивала с одежды крошки, а Каминский выпытывал у Адама, какие кары приберегла пустыня, если это животное всё-таки съесть.

Где-то громко лязгнуло. Копун встрепенулся, распрямился, и нелепыми скачками унёсся к окраине — его странные перья в последний раз мелькнули над заборами и исчезли.

— Чудной, — сказал Вальтер, попыхивая трубкой. — Прижился б у нас в обозе — цены б ему не было. Я натренировал бы его воровать табак!

* * *

Бродяга развел костёр подальше от лагеря. В пустоши, на ровном открытом месте. Отсюда виднелись как палатки военных, так и приземистые глинобитные мазанки.

Этот костёр стал уже “традиционным”; своеобразным вечерним ритуалом. Бродяге нравилось сидеть здесь по вечерам — вдали от смеха, пьяных голосов и меланхолических песен.

С топливом для костра было туго. Бродяга с иронией взглянул на охапку сухой верблюжьей колючки, которую он насобирал утром. Рядом лежали несколько ломаных жердей, что он стащил у обоза. Около них располагалась корзина кизяка, что выпросил у местных — сушёным навозом в этих местах топили спокон веков. Горело это всё плохо и неровно. Воняло — но горело.

Бродяга смотрел в огонь, и старался очистить разум. Это одновременно и просто — и тяжело. Мысли сами лезут к тебе, как мухи. Они роятся в голове, постепенно подтачивая твоё Я. Мозг предлагал решать, как выбраться отсюда, думать о том, что их ждёт, и всё в таком духе. Говорят, выход есть всегда. Но ведь, порой, выхода нет. Или он сопряжен со всякими труднореализуемыми нюансами. Бродяга отгонял эти мысли. Мысли не сдавались и возвращались обратно.

А ведь когда-то, подумал он, человек умел сидеть у огня иначе. Древний человек, тысячи поколений назад, не жил с подобными мыслями. Если охота сегодня удалась — ты получал свободный день отдыха. Или два. Или три. И сполна наслаждался ими. Если нет — ты продолжишь охотиться завтра. Наши предки не строили больших планов, не оправдывали своё существование делами, не переживали по поводу мнения окружающих. Они не пытались подчинить себе мир. И совершенно не терзались сомнениями. Они просто сидели у костра — и мир вокруг был полон чудес. Огонь был чудом. Тьма за спиной была полна духов. Всё окружающее что-то да значило. В какой момент мы разучились так жить?

— Опять ты тут обретаешься, — раздался голос Грайс. Она подошла, села рядом, протянула ладони к огню. — Вальтер режется в кости, Каминский выпытывает у Адама родословную всей деревни. А ты тут… колдуешь?

— Да вот… Грею кости, — сказал Бродяга.

Чуть погодя прошёл и Тит — закутанная фигура, держащаяся подальше от больших костров и чужих глаз. Он молча сел напротив Бродяги. Из лагеря его не гнали, однако его общества слегка сторонились; солдаты не знали, чего ждать от чучуна и как вести себя с ним. Здесь он мог расслабиться и не ловить на себе чужие взгляды.

Все трое молчали. Не из неловкости. Их молчание было комфортным и правильным. Огонь трещал, постреливал искрами; искры уносило вверх, в темнеющее небо, где уже проступали первые звёзды — крупные, чужие. Не такие, как над Ошмаррой.

Бродяга глядел, как искры срываются с углей и взлетают вверх.

Он вспомнил слова, которые он слышал от Сгоревшего Человека. Мы - искры бога в космической пустоте.И что это значит? Вот сидят они трое у огня, на краю чужой пустыни, и не знают, что делать завтра. Зачем мы здесь? Не сейчас. А вообще.

— Хороший день для рыбалки, — произнёс кто-то рядом.

Бродяга замер.

Сгоревший Человек сидел рядом, как будто всегда был здесь. Высокий, чёрный, как прогоревшее дотла полено. По телу, в трещинах обугленной плоти, тёк и пульсировал тусклый оранжевый жар, то ярче, то глуше, словно пламя костра. В глазницах черепа, где полагалось быть глазам, тлели два уголька.

Череп не смотрел на Бродягу. Он смотрел в огонь — внимательно, будто ждал чего-то.

— Я думал, что ты ушёл, — сказал Бродяга.

— Я никуда не ухожу, — отозвался череп. Голос его был тихий, сыпучий — будто кто-то ворошил остывающие угли. — Я всегда здесь.

Он запустил свою руку прямо в костёр — без спешки, как опускают руку в воду, — и пошарил в пламени. Подождал. И вытащил!

В обугленных пальцах билось что-то живое. Оно извивалось, трепетало, выгибалось, как рыба, вынутая из воды, — только сотканное из огня, из чистого текучего света, и от него во все стороны летели мелкие искры. Скелет поднёс добычу к своему черепу, разглядывая её с ленивым, спокойным любопытством. Огненная тварь билась в его пальцах. То гасла, то разгоралась снова.

— Что ты делаешь? — тихо спросил Бродяга.

— То же, что и ты. — Сгоревший повертел добычу, словно прикидывая, хороша ли она. — Каждый только и делает, что решает свои задачи. Будь ты хоть царь, хоть бог. Какую решаешь ты?

Бродяга не ответил. Он не знал, что ответить.

Скелет разжал пальцы. Огненная рыба скользнула обратно в костёр, в родную стихию, и пропала среди язычков пламени.

— Труднее всего, — сказал он, будто обращаясь к самому себе, — исправлять ошибки. Свои. И чужие. Свои тяжелее всего. Их нужно ещё увидеть.

Грайс сидела не шевелясь. Я уже видела ЭТО.Память обожгла разум: палатка, фотограф под чёрным покрывалом, вспышка — и эта фигура, стоящая прямо за Бродягой. Двухметровая. Чёрная. Я пыталась убедить себя, что всё это мне почудилось. А теперь оно сидит у нашего костра и ловит “рыбу”в огне.

Тит наблюдал происходящее из-под своего капюшена. Чёрная фигура не выглядела угрожающей. Тит с любопытством разглядывал гостя. С тем спокойным вниманием, с каким рассматривают редкое явление природы. Чучуны не пугаются странностей, как это делаем мы; мир для них и без того полон необъяснимого. Одним больше, одним меньше.

[Ты видишь?] — мысленно спросил он Тэцилия.

[ Конечно ] — ответил тот. [ Но у меня нет этому объяснения. Как будто, он смахивает на человека. Того, кто был человеком. Или кого-то, кому близки люди. ]

— Стремиться… — обронил Сгоревший, снова запуская пальцы в огонь, — этого уже достаточно. Так вы проявляете свою суть. Вы ведь не знаете, в какой момент пройдёте Врата. Вы делаете это, даже не заметив. А кто-то упускает свой шанс, даже не зная, ЧТО потерял.

Только сейчас Бродяга понял, что теперь они не одни. Его внимание было поглощено беседой. На краю деревни, поодаль, стояли люди. Местные. Сперва двое-трое, потом больше. Они не приближались — стояли в темноте, там, куда не доставал свет, и смотрели. На огонь. На сидящих. На чёрную фигуру, что запускала руки в пламя и вынимала оттуда живой свет.

Кто-то опустился на колени. Кто-то воздел руки к небу. Со стороны толпы раздалось какое-то бормотание. То ли песнопение, то ли молитва. Слов Бродяга не разобрал. Впрочем, он и без слов понимал, ЧТО они видят. Чужаки привели с собой кудесника — закутанного, рогатого, страшного, — и вот он, кудесник, сидит у огня, и огонь ему покорен. Они смотрели на Тита. На рогатую тень в балахоне. На него, а не на Бродягу, — потому что чудо должно иметь подходящее лицо.

Тит, заметив устремлённые на него взгляды и шепчущие, кланяющиеся фигуры, заёрзал.

[Они опять на меня смотрят,] — сказал он растерянно. [ Почему я?]

[Прими как должное. ] — Съехидствовал Тэцилий. — [ Ты теперь — великий колдун пустыни.]

Сгоревший Человек смотрел в огонь, и оранжевый жар мерно струился по его иссохшему телу.

— Холодает, — произнёс он.

— Здесь круглый год лето, — сказал Бродяга. — Разве здесь холодно? Это в Ошмарре считай зима на носу.

— В Ошмарре почти зима. — согласился скелет, подбросив в пламя горсть искр, собранных будто из воздуха. Огонь запылал сильнее и ярче. — И всё же, я жду весну.

— Весна в Ошмарре ещё не скоро...

Скелет ответил не сразу. Огонь костра догорал; угли подёрнулись пеплом, и жар в трещинах его тела словно притих заодно с костром.

— Весну не для Ошмарры. Весну для всех, — сказал он наконец. — Однажды она придёт.

Сгоревший Человек пропал. Он не ушёл, не растворился в темноте — просто вот только что он был, — и вот его уже нет.

Местные некоторое время ещё толпились у околицы. Потом начали потихоньку расходиться — тихо переговариваясь и оглядываясь.

Грайс встала, молча кивнула Бродяге и ушла к палаткам. Она была под впечатлением и пыталась как-то уложить увиденное в своей голове. Тит посидел ещё немного и тоже побрёл “на боковую”.

Бродяга остался один.

Костёр догорал. Бродяга смотрел, как последние искры срываются с углей и гаснут, не долетев до звёзд. Он думал о весне, что ждёт Сгоревший человек. Он не знал, что это значит. Однако, впервые за много дней, ему не было ни тревожно, ни тоскливо. В его душе зарождалась тихая уверенность. Это бывает, когда тебе спокойно и хорошо.

* * *

Едва взошло солнце, Паулю доложили, что в лагерь пожаловал староста. Командующий вышел к нему, готовый к очередной форме вежливого отказа. Но с удивлением обнаружил, как что-то в облике старосты переменилось. Тот был всё так же сух и прям. Но его древнее упрямство уступило то ли смирению, то ли благоговению.

Староста поклонился ниже обычного.

— Пустыня заговорила этой ночью, — сказал он. — И мы услышали.

Пауль озадаченно смотрел на него.

— Отказать вам теперь — кощунство. Подобное прогневило бы пустыню. Мы дадим вам проводника. Лучшего, какой у нас есть.

Пауль перевёл взгляд на свой лагерь, будто ожидал увидеть там что-то, объясняющее внезапную уступчивость старика. Он мастерски скрыл недоумение, и не стал уточнять причину внезапной перемены. Это могло спугнуть собеседника.

— Благодарю, — сказал он. — Мы этого не забудем.

— Выберите несколько человек, — прибавил старик. — Их проведут до Мэлахии и обратно. У нас мало верблюдов. Остальным вашим людям придётся ждать здесь.

Ну надо же,— подумал Пауль. Ещё вчера не было ни проводников, ни верблюдов. А стоило пустыне «заговорить», нашлось и то, и другое. Ну, хитрец!

Старик поклонился ещё раз и ушёл, оставив Пауля гадать, что же такого стряслось этой ночью.

* * *

— Я отправляюсь, — сказал Пауль.

Вольф поднял на него глаза. Они сидели вдвоём в командирской палатке, над разложенной картой.

— А вот это уже плохая идея, — заявил Вольф. — Раз ты позвал меня посоветоваться, — то я говорю, как есть.

— Я заварил эту кашу. Мне и идти к мэлахийцам на поклон.

— Вот именно поэтому и не стоит. — Вольф отодвинул карту. — Что станет с армией, если командующий уйдёт в пески и на недели пропадёт из виду? С армией, которая и так гниёт от безделья? Пока ты здесь — мы ещё как-то держимся. Уйдёшь — и армия развалится ещё до того, чем ты вернёшься обратно. А случись с тобой что в пути — и всё. Конец истории.

Пауль молчал. Он знал, что Вольф прав. Знал. Но не хотел это признавать.

— Офицеров я не отправлю, — сказал он.

— Конечно. Кто-то же должен держать дисциплину. Офицеры — это тоже солдаты. Хорошие солдаты. Но посылать их торговаться с восточными вельможами... В город, где каждое слово — петля на шею? Они либо нагрубят там, либо же их обведут вокруг пальца за один вечер.

— Это не их война. — согласился Пауль. — Остаётся один вариант. Ты думаешь то же, что и я?

Вольф чуть улыбнулся.

— Конечно. У тебя уже есть люди, которые только тем и занимаются, что лезут туда, где ничего не понятно. Они умеют и говорить, и драться, и слушать, и смотреть по сторонам. К тому же, у них есть чучун с его оружием. И кажется, они ему доверяют. Это большая сила. А здесь они бесполезны.

— Дадим им Адама. — рассуждал Пауль. — он один стоит сотни солдат. С ним будет проще в местных реалиях.

Вольф кивнул.

— Разведают обстановку. — продолжил Пауль. — Прощупают, как и что. Если повезёт, уговорят кого надо. Если не повезёт — надеюсь, что сумеют вернуться.

— И я бы выделил им пару-тройку солдат. — продолжил его мысль Вольф. — Просто на всякий случай.

Пауль подошёл к выходу, откинул полог. Пустыня лежала перед ним — бескрайняя, жёлтая, остывающая после дневной жары.

* * *

Их разбудили среди ночи.

Никто не предупреждал, когда выходить, — сказали только: будьте готовы, за вами придут. Пришли в самый глухой час, когда лагерь спал, и даже пьяные голоса в дальних палатках затихли.

Полог откинулся, и в проёме показался старик. Не тот, что был старостой, — другой. Маленький, жилистый, и до того высохший, что лицо его скорее напоминало печёное яблоко. Из-под низко надвинутого платка глядели два глаза — неожиданно ясных, молодых, не вяжущихся с лицом своего носителя. За его спиной, в темноте, маячили ещё две фигуры — местные, такие же закутанные и молчаливые. Слышно было, как поодаль недовольно ворчат и переступают верблюды.

— Кто готов идти — пойдёмте, — сказал старик негромко, коверкая знакомые слова на свой лад. — Пока темно и прохладно.

Спецгруппа поднималась, протирая глаза. Начали увязывать снаряжение. Тит был уже на ногах — он почти не спал, опасаясь проспать выход, и теперь, закутанный, маячил в стороне. Старик скользнул по нему взглядом и, против ожидания, не выказал ни страха, ни почтения — только кивнул, как кивают давнему знакомцу.

— И ты идёшь, — сказал он чучуну. — Это хорошо.

Тит замер.

[Что он имеет в виду?] — насторожился он.

[ Да кто ж его знает,] — отозвался Тэцилий. — [ Ты теперь местная знаменитость. ]

Но старик уже ушел прочь, к верблюдам. Грайс переглянулась с Вальтером. Каминский хотел было что-то спросить, но передумал. В словах старика не было ничего особенного — и всё же от них на миг сделалось зябко.

Над Бар-Яам стояла тьма, крупные чужие звёзды горели в полнеба, и где-то за глиняными стенами уже занималась первая, едва заметная серость рассвета.

* * *

Из лагеря выходили затемно. Первые часы шли в прохладе, по серому предрассветному сумраку. Песок ещё держал ночной холод. Проводник в пёстром платке, закрывающем рот и нос, шёл метрах в пяти впереди. За ним следовали верблюды, гружённые мехами с водой и тюками с припасами. Верблюдов вели двое помощников проводника. На одном из верблюдов, среди тюков, размещался крытый рогожей и перевязанный веревками ящик — Тит сам проследил, чтобы его упаковали как следует. Спецгруппа, Адам и Тит держалась посередине. Пятеро солдат замыкали движение.

Когда встало солнце — пустыня переменилась. Она вспыхнула. Из серой и сумрачной она сделалась золотой, слепящей; барханы отбрасывали длинные тени. Это было красиво — страшной, нечеловеческой красотой.

Потом стало жарко. Красота поблекла, восхищение отступило, и осталась только одно. Работа.

Шаги давались с трудом. Солнце нещадно палило сверху. Ветер не приносил облегчения — он был сухой и горячий, как из печи. Ветер нёс мелкий песок, который скрипел на зубах, набивался в складки одежды, слепил глаза. Очень скоро всем стало не до разговоров. Шли молча, экономя силы, опустив головы, замкнувшись каждый в себе.

Дед, казалось, вообще не уставал. Он двигался тем же мерным шагом, что и в начале. Как будто брёл не по раскалённым пескам, а по тенистому саду.

К полудню Каминский, не выдержал, и, сделав усилие, нагнал проводника.

— Скажите, — выговорил он пересохшими губами, — как вы находите дорогу? Здесь ни тропы, ни вехи. Всё одинаковое. Одни барханы кругом. По звездам? Но днём их не видно. По солнцу? Но по солнцу можно только примерно понимать направление.

Старик ответил не сразу. Прошёл ещё несколько шагов, будто прислушиваясь к чему-то. Остановился.

— Зачем мне вехи? — сказал он наконец. — Веху заметёт. Звёзды затянет мглой. Солнце скроет песчаная буря — Он чуть качнул головой. — Однако, у каждого есть свой… указатель. Внутри. Он дан каждому при рождении.

Каминский подумал, что ослышался — от жары или от усталости.

— Внутренний компас, — пробормотал он. — Чутьё?

— Можно и так, — не стал спорить старик. — На море сказали бы — маяк. Огни. Здесь, в пустыне, в бурю, и огонь не поможет. В бурю видно только то, что внутри.

Каминский не нашёлся, что на это ответить. А старик и не настаивал на продолжении разговора. Он снова пошёл вперед.

* * *

Первый мираж явился под вечер.

Впереди, в низине между барханами, блеснула вода. Широкое, спокойное озеро; в нём дрожали и опрокидывались отражения далёких дюн. Казалось, с той стороны тянуло прохладой. Кто-то из солдат в хвосте колонны даже остановился. Вальтер замедлил шаг.

— Воды не будет, — сказал дед, поравнявшись с основной группой. — Не смотрите туда. Пустыня показывает то, чего ты хочешь. Будете смотреть — пойдёте за ней. И не вернётесь.

Озеро дрожало, манило — и медленно таяло, по мере того как они подходили ближе; оно отступало, пятилось, ужималось, пока не растворилось вовсе, оставив сухую, растрескавшуюся низину.

— Красиво врёт, — пробормотал Вальтер.

— Она не врёт, — сказал дед. — Она лишь показывает. Врёшь себе ты сам.

* * *

На ночлег встали, когда солнце зашло за горизонт и песок начал стремительно отдавать накопленное за день тепло. Холод пришёл быстро, как это всегда бывает в пустыне, — резко, без перехода: только что было пекло, и вот уже зябко, как будто настала поздняя осень. Помощники деда сноровисто развьючили верблюдов, развели маленький костёр из прихваченного с собой топлива, согрели воду, раздали по горсти фиников и по несколько пресных лепёшек. Делали всё ловко, споро, без единого лишнего движения — и без единого слова. За целый день Спецгруппа не услышала от них ни звука; Грайс думала, что они немые, пока один, обжёгшись о котелок, не выругался коротко и зло — на своём гортанном наречье.

Поужинав, Вальтер полез за пазуху. Он нащупал мешочек, вытащил его и принялся развязывать веревочки. Как по-волшебству, рядом с ним тут же образовалась фигура Тита. Чучун опустился рядом и выжидательно замер.

— А-а-а — без удивления протянул Вальтер. — Ну да… Вот.

Он нехотя отсыпал чучуну часть листьев.

— Это всё. Больше не дам. Это все НАШИ запасы. — Ты это… Экономь, что ли.

Тит молча взял листья и спрятал их под одежду.

— Казак и чёрт, — фыркнул Каминский, наблюдавший за этой сценой сидя у котелка. — Никуда друг без друга.

[ Кто? ] — поинтересовался Тит.

— Казак — это такой… воин, — пояснил Каминский. — Из вольных. Лихой человек, сам себе голова. Знается с нечистой силой. Так в книгах написано.

[ Знается? С нечистой?]

— Ну, общается. С нечистью. С чертями. — Видя, что чучун не понимает, Каминский попробовал иначе: — Черти — это… духи такие. Недобрые духи.

[ Духи? ]

Тит пытался переварить услышанное. Он так и не понял, при чём тут он и почему его сравнили с духом. В преданиях чучун никаких «чертей» не водилось.

— Слушай, у нас там вода осталась? — уточнила Грайс у Каминского, кивнув на котелок. Она не слушала их беседы. Каминский отвлёкся. И больше не возвращался к этому разговору.

Звёзды над пустыней высыпали такие крупные и яркие, — будто кто-то просыпал по чёрному бархату пригоршню соли. Некоторые из них образовывали замысловатый узор, расчерчивающий небо широкими светлыми полосами.

— Красиво, — сказала Грайс тихо. — Это что-то невероятное!

— Угу, — отозвался Вальтер, жуя финик. — И ни одной живой души, кроме нас.

Он ошибался. На соседнем бархане, на самом гребне, сидел копун. Тот самый нелепый силуэт с растрёпанным хохолком. Копун не приближался. Просто сидел поодаль. Смотрел в их сторону — или спал? Сложно было сказать наверняка.

— Смотрите, — заметил Бродяга. — Кто к нам пожаловал.

Все посмотрели туда, куда он показывал. Зверь на гребне бархана не шелохнулся.

— Пустынный крадун, — узнал Вальтер и неожиданно обрадовался зверю, как старому знакомому. — Эй там, наверху! Лепёшку будешь? — прокричал он. — Иди сюда! Чего ты, как не родной. Заснул, что ли?

Копун не сдвинулся с места. Тёмный на фоне звёзд, он, казалось, ушел в себя.

— И как он здесь оказался? — удивилась Грайс.

— Привык к нашему обществу. И увязался за караваном, — неуверенно предположил Каминский.

Дед, неспешно пивший чай из своей глиняной кружки, тоже поднял голову. Посмотрел на гребень, на тёмный силуэт зверя. И — единственный из всех — не удивился и не насторожился. Что-то прошло по его лицу: не то узнавание, не то усмешка. Через мгновение дед вернулся к своему чаю.

А копун так и сидел на гребне всю ночь, — маленький страж на фоне звёздного неба.

* * *

На следующий день они вышли к усыпальницам.

Сперва из песков показался камень — обтёсанный, неестественно правильный. Потом ещё один. Затем их взорам открылось целое поле древних могил. Гробницы… старинные захоронения, занесённые песком по самые верхушки, торчащие из дюн под разными углами. Где-то плита, где-то обломок стены, где-то приземистая ступенчатая башенка, осыпавшаяся до половины. Их было много, очень много; они тянулись во все стороны, сколько хватало взора, и ветер с тихим шорохом перебирал песок вокруг них. Их камни были покрыты резьбой — но не такой, как колодец в Бар-Яам. Угловатая, тесная, сложенная из знаков, — и среди знаков то тут, то там проступали фигуры: вытянутые, многорукие, с головами, каких не бывает ни у людей.

— Затейливо, — проговорила Грайс, задрав голову на ближайшую плиту. — Чьи это могильники?

— Не знаю, — отозвался Адам. — Никто не знает. Здесь о них не принято говорить. Когда местные натыкаются на них, то просто обходят их стороной. Старые. Старше Мэлахии. Старше всего, что здесь есть.

— Настоящее древнее кладбище! Город мёртвых! — сказал Бродяга не без восторга в голосе. Он обожал места, где можно, что называется, прочувствовать дух истории.

Тит, до того молчавший, повёл головой, разглядывая торчащие из песка камни.

[Что это?] — спросил он. — [ Что они с этим делают?]

— Могильники, — пояснил Каминский, — Ну, надгробия. Места, куда кладут мёртвых.

[Куда — кладут?] — не понял Тит. Самая идея подобного была ему непонятна. — Мёртвое тело. Зачем строить над ним камень?

— Чтоб помнить, — сказал Бродяга. — Чтоб было, куда прийти.

[Прийти — зачем?] — Тит оглядел занесённые песком плиты. — [ Их же здесь нет. Здесь только камни и старые тела. А те, кого хоронили, — давно не здесь.]

— А где же? — спросила Грайс, обернувшись. Она не очень-то верила, что чучун ответит по делу. Но всё-равно спросила.

[Нигде. Везде.] — Тит сам подбирал слова, будто переводил на чужой язык то, что у него самого сомнений не вызывало. — [ Вы думаете, тот, кто завершил своё Проявление Кама Райя, — делается каким-то… чудовищем под камнем? Которое надо почитать? Удержать, задабривать, или обходить стороной?] — Он качнул головой. — [ Всё не так. Ведь то, чем когда-то был человек, никуда не девается. При этом, странно искать его там, где его нет.]

[Складно сказал,] — заметил Тэцилий. [ Только они не поймут. Другая культура. ]

Караван шёл через мёртвый город долго — около часа. Всё это время никто не разговаривал. Только ветер шуршал в трещинах древних склепов. Да копун перебегал поодаль от плиты к плите, мелькая бурым пятном среди гробниц.

* * *

Ближе к вечеру они встретили нечто, что потрясло их куда больше древних могил. Впереди маячило каменное изваяние, наполовину занесённое песком. Издали оно походило на змею. Та часть статуи, что высилась над поверхностью, была размером с двухэтажный дом. Передняя половина тела вздымалась вверх почти вертикально; задняя — уходила в песок. Вдоль всего тела тянулись подогнутые тонкие ноги, сегментированные, словно паучьи. Тело было разбито на кольца, и кольца эти будто высекли из двух разных пород: спинные — тёмные, в пятнах; передние — светлые, будто костяные. Пониже головы отходили два длинных гибких отростка, обломанные на концах. Руки? Существо отчасти походило на насекомое — чешуйница, мокрица, сороконожка, — но было чем-то иным.

Караван невольно замедлил шаг.

— Что это? — выдохнул Вальтер. — Здесь и ТАКОЕ есть?

Грайс тоже смотрела на сегментированное тело, на тонкие каменные ноги, на гладкую, вытянутую голову с провалами глаз — и думала, что тот кто создал статую, обладал недюжинной фантазией. В пустых глазницах, на самом дне, запеклось что-то рыжее, похожее на остатки древней краски. В косых лучах заходящего солнца казалось, будто слепые глаза тускло тлеют, взирая за горизонт. Странное изваяние было обращено куда-то за гряду, в пустоту, и смотрело туда, где не было ничего, кроме песка.

— Интересно, — тихо сказала Грайс, ни к кому не обращаясь.

— Гробницы и статуи, — маркер цивилизации — заявил Каминский. — Всё это невозможно без общества. Без культуры. Значит, когда-то здесь было общество. Здесь были… Жители. Люди. Кто поклонялись этой штуке. Или считали её важной для себя.

Дед-проводник, проходя под исполином, поднял голову, глянул на слепую морду — и тихо, едва слышно, обронил несколько слов. Адам, шедший рядом, разобрал их. И вздрогнул.

— Что он сказал? — спросил Бродяга, заметивший это. — «Владыка Пустыни», — медленно произнёс Адам, глядя в дедову спину. — Он сказал… «Владыка Пустыни смотрит».

Дед уже прошёл мимо изваяния. Что-то спрашивать у него было без толку — все это давно уже поняли.

Караван миновал статую и потянулся дальше, навстречу густеющим сумеркам.

* * *

Мэлахия предстала их взорам на исходе пятого дня.

Грайс приняла её за новый мираж и не сказала ни слова. Но марево не таяло. Оно росло, обретало форму и очертания. Всем стало ясно, что впереди, в дрожащем закатном воздухе, встаёт из песков город. Он лежал в широкой долине, там, где пустыня наконец отступала перед полосой зелени, — и был огромен. После пустынных барханов, после мёртвых гробниц, после гигантской каменной чешуйницы, чем бы она не была — город казался видением из снов: белые стены, башни, купола, плоские крыши, громоздящиеся одна над другой, террасы садов, блеск воды, золото в лучах заходящего солнца.

— Вот это да, — тихо сказал Вальтер. Впервые за весь путь в его голосе не было ни тени насмешки. Мэлахия смогла впечатлить даже его.

Дед остановился, обернулся к ним.

— Почти пришли, — сказал он. — Осталось недолго. В город мы не ходим. Но я пройду с вами и доведу вас до постоялого двора. Он покосился на верблюдов. — А там уж сами.

Копун, всю дорогу тащившийся за караваном, встал на гребне последнего бархана — и проводил людей взглядом. Он не пошёл дальше. Похоже, город ему не нравился.

* * *

Вблизи Мэлахия оказалась вовсе не сказочной. Городские стены покрывали потёки и трещины. Их кладка была старой, не раз чиненной. У ворот толпился народ: погонщики с навьюченными ослами, торговцы из окрестных деревень, нищие, какие-то оборванцы, бабы с корзинами. Пахло пылью, навозом, пряностями и немытыми телами. Стражи в выгоревших гербовых накидках со скарабеем лениво оглядывали входящих и взимали плату за вход. К воротам подошли в общей толчее.

— Здесь есть плата за вход, — вполголоса сказал Адам. — Молчите и дайте мне говорить.

Стражник бросил скучающий взгляд на чужаков — рослых, чужеземно одетых, при оружии, — и взгляд его задержался на закутанной фигуре c накладными рогами.

— Мы — странствующие паломники из Ошмарры. — Уверенно проговорил Адам. — Пришли поклонится святым местам. А это наша охрана.

— А это кто? — стражник брезгливо кивнул в сторону чучуна.

У Грайс ёкнуло сердце. Вальтер незаметно перенёс вес на одну ногу — так, чтобы удобнее было выхватить топор. Если стражник велит размотать тряпьё…

— Это — святой человек, — спокойно сказал Адам, выступив вперёд. — Подвижник. Он дал обет молчания и не может открывать лица перед мирянами. Тронешь его — и навлечёшь на себя гнев пустыни. — Он понизил голос и сунул стражнику монету сверх положенного. — Лучше не гневить её, верно?

Стражник был совершенно не суеверен. Разговоры о пустыне его не впечатлили. Он посмотрел на деньги, потом на жутковатую неподвижную фигуру с рогами — и решил, что это ещё не самое странное, что пыталось пройти через ворота. Здесь вечно шляются всякие дервиши, факиры, заклинатели, увечные паломники и пророки. И что же теперь? Каждого досматривать? Он поглядел на рогатого. Тот спокойно разглядывал узор на воротах.

— Пошлина уплачена, ну и ладно. — Подумал стражник. Молча махнул рукой: хорошо, проходите. Грайс держала руку у пояса, Вальтер изготовился к драке — а виновник переполоха стоял себе спокойно, разглядывая ворота с тем самым ровным любопытством, с каким разглядывал гробницы недавно. Ему было решительно всё равно, раскроют его или нет. Ведь в его ящике лежал тсана.

[ Видишь, как они впечатлились, ] — заметил Тэцилий. [ Даже стража преисполнилась уважения к колдуну. ]

[ Я знаю, ] — невозмутимо парировал Тит. — [ Ничего удивительного. ] — Он потихоньку свыкался со своей новой ролью.

Миновав ворота, дед повёл их кривыми узкими улочками до приземистого постоялого двора. Перемолвился парой слов с хозяином, получил условленную плату — и был таков. Ни прощаний, ни напутствий; только у самого порога обернулся, скользнул глазами по Титу и буркнул: «Через две недели. У колодца за стеной. Дольше не жду. Не успеете — выбирайтесь сами». Дед ушёл. Они остались одни — посреди шумного чужого города.

* * *

Мэлахия оглушала. После мёртвого покоя пустыни, город обрушился на них разом — гомоном, теснотой, вонью и пестротой. Узкие кривые улочки вились, петляли между глухих глиняных стен, ныряли под арки, кружили, расходились, петляли снова. Без Адама они заблудились бы здесь уже через сотню шагов. Над головой почти смыкались резные балконы; где-то наверху перекрикивались женщины. Над улицей сушилось бельё. Где-то резвились дети. Вдоль улиц тянулось узкие канавы с нечистотами. Канавы были открытыми. Все поморщились. В Ошмарре давно существовала подземная канализация. Лавки мелких торговцев лепились одна к другой: меняла за решёткой, гончар, торговец тканями, смуглый черноволосый цирюльник, прямо на улице бривший клиента. Пахло жареным мясом и благовониями.

Потом потянуло чем-то новым — сладковатым, дурманящим запахом. Запах сочился из распахнутых дверей низкого дома, над которым висел резной знак: цветок мака. Через раскрытую настежь дверь было видно, как в полумраке, на коврах и подушках возлежали люди — кто с длинной трубкой в руке, кто уже уронив её, со взглядом, обращённым в никуда. Над лежащими вился сизый дым; между курильщиками неслышно сновали мальчишки-прислужники, поднося угли и набивая трубки. К дурманящему запаху примешивался ещё какой-то, едва ощутимый неприятно-химический оттенок.

— Опиумная курильня, — пояснил Адам, заметив, как они замедлили шаг. — И здесь не только опиум. Много всякого. Дело почтенное, законное, и доходное. Знатные господа забывают здесь о своих делах, а бедняки — о своём голоде. — Он пожал плечами. — Да и казна с этого кормится. Удобно.

Грайс поморщилась. Каминский разглядывал курильню с живым интересом — как и всё прочее.

Вальтер и Тит переглянулись. Оба поняли друг друга без слов.

[ Даже не думай, ] — сказал Тэцилий.

[ Да ничего я не думаю, ] — отозвался Тит.

— Пошли, пошли, — поторопил Адам, видя, как двое его подопечных как-то подозрительно засмотрелись на маковый цветок. — Нечего тут торчать.

Проулок вдруг резко оборвался — они вышли на площадь. После тесноты улиц площадь удивляла своим простором. Огромная, мощёная массивными плитами, с аллеями из пальм. Посреди бил большой фонтан. Несколько фонтанов поменьше образовывали подобие цветка. Площадь обрамляли богатые дома, больше похожие на маленькие дворцы. У стен пышных зданий сидели нищие и калеки. Богато одетые горожане в шелках проходили мимо, не глядя на калек. Где-то за решётчатыми окнами играла музыка, и доносился смех — женский, ленивый; в одной из галерей мелькнули полуголые симпатичные девицы. Вальтер похабно ухмыльнулся, а Грайс иронично хмыкнула. Роскошь и нищета, благовония и смрад, золото и верблюжий навоз — всё здесь лежало одно подле другого. И не стыдилось друг друга.

— Богатый город, — заметил Каминский, озираясь с любопытством естествоиспытателя. — Вижу, здесь найдётся всё, что душе угодно. И даже больше!

В дальнем конце площади, у ступеней большого здания с глухим фасадом — должно быть, какой-то управы или присутствия, — собралась толпа. С той стороны доносился голос. Громкий и звучный.

Вальтер поморщился, как от зубной боли.

— Проповедник... — буркнул он. — Не выношу их породу.

— Привыкай, — усмехнулась Грайс. — Здесь таких много. А чем они тебя раздражают?

— Навидался их штучек, — коротко ответил Вальтер, — Смотрят на тебя сверху вниз. Учат всех жизни. А сами, поди, ни дня не работали. — Он сплюнул.

— Да разве ж так живут только проповедники? — спросил Бродяга. — Много кто так живёт. Пойдём посмотрим.

Они подошли поближе.

На ступенях стоял человек. Молодой, худосочный, с горящими глазами, в простом, но чистом одеянии. Он что-то вещал, и толпа ловила каждое его слово.

— …Они мыслят, что прегрешения их сокрыты во тьме! — голос его раскатывался по площади. — Нет! — Он простёр руку к глухому фасаду. — Сакубак знает об их делах. Знает о мзде, что берут они с вдов и сирот. Знает о неправедных судах. Знает о том, как глухи к мольбам и отнимают последнее. Он знает!! Он терпелив. Сверх всякой меры терпелив Сакубак. Но и его терпение — НЕ ВЕЧНО!

По толпе прошёл низкий гул. Людям нравились его слова.

— А кто это? — тихо спросил Бродяга у стоявшего рядом горожанина.

— Как можно не знать достопочтенного Али? — удивлённо ответил тот. — Пророк бога справедливости Сакубака. “Голос Истины”.

[ Местный кудесник, ] — хмыкнул Тэцилий в голове Тита. [ Грозит начальству именем какого-то Сакубака. И начальство здесь на удивление флегматичное. ]

Словно в опровержение его словам, от ступеней присутствия отделились несколько стражников — видно, кто-то изнутри велел разогнать толпу. Они двинулись к пророку, но как-то нерешительно. Толпа недобро загудела, подалась ближе. Старший стражник остановился, не дойдя нескольких шагов.

Али смерил его спокойным взглядом.

— Хотите взять меня? — спросил он негромко, но так, что услышали все. — И что же? Решили, что можно заставить замолчать Истину? — Он усмехнулся. — Знайте: пока звучит слово Сакубака — он милостив. Но если слово его затихнет… — Али обвёл стражников взглядом. — …Вы познакомитесь с ним лично. И вы. И ваши семьи.

Стражник замешкался. Постоял, переминаясь с ноги на ногу, — и отступил. Отвёл своих обратно, к ступеням. Толпа торжествующе заликовала.

— То-то же, — обронил Али, и в голосе его на миг прозвучало простое, человеческое удовлетворение.

Вальтер слушал и хмурился. Его бесил этот худой пройдоха. Стоит, упивается, гнёт толпу под себя, стращает беззащитных дураков — а они ему в рот смотрят. То же мне, пастырь выискался. — думал он.

Пророк ещё некоторое время стыдил власть имущих, обитавших в здании за его спиной (на что те никак не реагировали). После чего наказал толпе расходится. Людское море стало понемногу редеть.

Бродяга смотрел на пророка и не мог отделаться от странного чувства. Что-то было не так — и он не сразу понял, что именно. Али стоял один. Совсем один. А ведь такие, как он, — не ходят в одиночку. Их ученики и почитатели всегда рядом. Преданные фанатики, что разом служат и свитой, и охраной. У того, кто грозит сильным мира сего, врагов всегда больше, чем друзей. А этот стоял на ступенях сам по себе, без единого спутника. И держался совершенно раскованно. Как будто ему некого опасаться.

Площадь пустела. Адам махнул рукой, — пойдёмте, дескать. Но Бродяга медлил, разглядывая пророка. Он шагнул ближе.

— Послушайте.

Али обернулся — без всякого пророческого величия, просто обернулся на голос.

— Да?

— А откуда вы знаете, — спросил Бродяга, — что эти чиновники и вправду нечисты на руку?

Пророк поглядел на него — на бледную кожу чужеземца, на странную одежду, поймал взгляд Бродяги — и в глазах Али мелькнула живая, умная искра. Он подался вперёд и тихо, почти доверительно проговорил:

— Друг мой. Чиновники никогда не бывают чисты. Посади любого человека на место, где нужно что-то распределять… Раздавать. Делить какие-то блага. Там слишком много соблазна даже для честного человека! — Он едва заметно подмигнул. — Я лишь напоминаю им. Чтоб не наглели. Чтоб помнили: есть тот, кто видит. Это полезно для города. — Он выпрямился, и пророческая значительность снова легла на его лицо, как маска. — А Сакубак… Сакубак придёт за теми, кто наглеет сверх меры. Уж поверь мне. Придёт.

Бродяга скользнул взглядом по пророку — и заметил то, что прежде скрывали складки его одеяния: на шее пророка на тонкой цепочке висел изящный серебряный амулет. Изогнутый, тонкий, с острым жалом на конце. Хвост скорпиона?

* * *

То, что произошло после, удивило всех. Вальтер вдруг отделился от своих и шагнул к пророку. В его глазах играли веселые задорные огоньки.

— Благослови, святой человек, — смиренно сказал он, склоняясь к Али, будто за напутствием.

Пророк, не ожидавший подвоха, поднял руку для благословения.

И в этот самый миг Вальтер коротко, без замаха, засадил ему кулаком под дых. Удар вышел смачный. Пророк согнулся пополам, хватая ртом воздух. И осел бы наземь, не подхвати его Вальтер под руку — в то же время заботливо заслоняя его от остатков толпы.

— Спасибо за благословение, отче — громко и сердечно сказал Вальтер, ещё придерживая согнувшегося пророка. После чего развернулся и быстро пошёл прочь. Спецгруппа, не сразу сообразив, что стряслось, поспешила за ним. Когда Али наконец пришёл в себя от свершившегося с ним беззакония, чужаков уже и след простыл.

— Ты что делаешь?? Ты с ума сошёл? — прошипел Адам, когда они нырнули в спасительный лабиринт проулков. — Да ты хоть знаешь, кто это был?

— Конечно знаю! — Вальтер был доволен собой. — Очередной жулик. Стоит над толпой. Норовит всех под себя согнуть. В стадо сбить — для нашего же блага, ясное дело. — Он сплюнул. — Даже вояк зашугал. Нет, ну ты видел?

— Ты не понимаешь, — Адам оглянулся.

— Чего тут понимать? — сплюнул Вальтер. — Жулик — он и есть жулик. Ненавижу таких.

* * *

Постоялый двор был тесным, но сравнительно чистым. Его хозяин — толстый, лысый, с маслеными глазками и неутомимым языком — был само радушие. Он трещал без умолку, пересказывая городские новости. Похоже, он искренне радовался щедрым чужеземцам.

— Верхний этаж почти свободен. — заявил он. — Выбирайте любую комнату.

После пустыни, покои наверху казались роскошью: крыша над головой, циновки, кувшин воды. Здесь можно было перевести дух. Бродяга и Вальтер внесли ящик Тита, и чучун наконец перестал за него тревожиться.

— Ну вот, — сказал Каминский, опускаясь на циновку и блаженно вытягивая ноги. — Сделали половину дела. Дошли! Осталась самая малость. Уговорить здешних владык пропустить через пустыню целую армию. — Он обвёл взглядом всех присутствующих. — Есть идеи, как это сделать?

С идеями было туго.

* * *

Хозяин двора оказался настоящим кладезем сведений. Он тараторил как сорока, без умолку, и щедро сыпал сведеньями, пока разносил постояльцам завтрак.

— …Вот эти места я, значится, вам и рекомендую. Сходите, не пожалеете. У нас красивый город. Нет, раньше у нас дня не проходило, чтобы кого-нибудь да не обворовали. А то и зарезать могли! По дальним улицам так и вообще страшно ходить было. Стража-то, она что... Она вельмож охраняет. Ей до простого люда и дела нет. Простой народ у нас — он сам себе предоставлен. Если у вас проблемы, и вы не из вельмож — то это, значит, ваши собственные проблемы. Так у нас власть считает. Вот злодеи и распоясались. Совсем житья не стало. Я думаю, они и городской страже какую-то мзду отстёгивали. И ничего ты не сделаешь.

А тут пророк этот появился. На площадь пришёл. И в первый же день имена назвал. Говорит, такие то и такие-то. Прогневали Сакубака. Бога справедливости, значит… Крепко прогневали. Перечислил злодеяния разные. Долго перечислял. А потом сказал, что теперь придётся им перед Сакубаком этим, значит, ответ держать…

— И чего? — перебила Грайс.

— А ничего. Вроде бы ничего не произошло. Может пришёл к ним Сакубак этот. А может и нет. Кто ж их знает? Только стал являться пророк на площадь, раз в две недели, раз в месяц. И называл имена. С тех пор прошло уже пару лет. Убийства — те прекратились вовсе. И воровать, считай, почти перестали. Стража из-за того совсем ленивая сделалась. Впрочем, она и раньше рвением в службе не отличалась.

— И что, неужто воры и убийцы этого шныря испугались? — удивился Вальтер? — Нет, что злодействовать перестали это, конечно, хорошо. Вот только из-за чего?

— Чего не знаю, того не знаю. Но говорят, что на кого пророк укажет — тому конец. — Хозяин понизил голос и оглянулся.

— Сказки какие-то. — зевнул Каминский. — обычные восточные сказки.

Хозяин ничуть не смутился и продолжал:

— Среди людей молва ходит. Что Сакубак не бог. Это чудище с головой крокодила, из самой Бездны. Является ночью. И если уж явится по слову пророка — ни стены его не удержат, ни стража. Вот так вот... Вы кушайте, кушайте… А я вам сейчас ещё принесу.

Спецгруппа переглянулась, но больше расспрашивать не стали. Мало ли, какими страхами живёт чужой город.

* * *

Приёма наместником они добивались всё утро — и в результате получили отказ.

Адам провёл их через полгорода ко дворцу. Говорил с привратниками, с писцами, с каким-то надутым чиновником в расшитом халате; кланялся, объяснял, совал монеты. Их продержали в пыльном дворе до полудня, а после вышел всё тот же чиновник и сухо сообщил, что господин наместник занят, и чужеземных наёмников сегодня не примет. На вопрос когда же господин наместник освободится, чиновник отвечал неопределённо. Быть может, завтра. Быть может, через неделю.

— Быть может, и никогда, — заметил Вальтер, когда их выставили за ворота. — Тепло встречают.

— Ну а чего ты ждал, — флегматично отозвался Каминский. — Кто мы для них? Какие-то оборванцы, непойми откуда. Армия за тридевять земель. А может, и нет никакой армии вовсе. А даже если и есть? Им-то и слушать нас унизительно. — Он вздохнул. — Тут годы нужны, пока тебя всерьёз примут.

Они стояли посреди чужой шумной улицы, не зная, что делать дальше. Задачу-то им поставили. Но как её решать?

* * *

День вышел бестолковый. Делать было решительно нечего. Махнув на всё рукой, они до вечера слонялась по городу. В конце концов, чтобы понять город, нужно хорошенько истоптать его улочки.

Каминский едва не светился от удовольствия. Он совал нос в лавки красильщиков и горшечников, в ряды менял, в харчевни, откуда тянуло незнакомыми ароматами. Он совершил набег на торговые ряды, и торговался самозабвенно — не ради покупки, а из чистого любопытства. Сбив цену втрое, он приобрёл какие-то бусы с разноцветными камушками, странный мешочек с травами «от всех хвороб» и медную фигурку не пойми кого. Адам ходил за ним и постепенно мрачнел: торговцы всё равно содрали с Каминского вдвое больше от реальной цены.

Грайс рассматривала людей. Её занимало общество: как одеты местные горожане, как держатся, как себя ведут. Пробовала учить новые для себя слова. Но языки давались ей тяжело.

Вальтер отделился от группы, и обнаружил в одном из переулков заведение, где наливали что-то зеленоватое и мутное, разбавленное ананасовым соком. Продегустировал. Скривился. Напиток показался слишком крепким, намного крепче привычной ошмаррской водки — но с приятными анисовыми нотками.

Тит весь день просидел в комнате на постоялом дворе. Высовываться рогатому «святому» лишний раз не хотелось. Он сторожил свой ящик и почти весь день проспал, отдыхая от перехода через пустыню. А в недолгие часы бодрствования переругивался с Тэцилием, которому, напротив, не сиделось на месте.

[ Все гуляют, а мы тут киснем, ] — ворчал Тэцилий. [ Целый город под боком! Невиданный! А мы в четырёх стенах. Из-за тебя! ]

[ Мне и тут хорошо, ] — отвечал Тит.

[ Тебе везде хорошо. — подзуживал Тэцилий. — Ты бы и в погребе был счастлив. Лишь бы кормили. ]

К вечеру все возвратились обратно. Запыхавшиеся, но довольные. Каминский раскладывал добычу и рассуждал о местных нравах. Вальтер был настроен благодушно и предложил Титу научить его игре в карты. Грайс по дороге набрала снеди, и решила приготовить что-то из местной кухни — для чего в центр комнаты была торжественно внесена доска из коридора. Казалось, худшее позади. Так им казалось.

Пока не пришла та женщина.

Она появилась на постоялом дворе уже в сумерках — закутанная в чёрное, торопливая и испуганная. Спросила чужеземцев; хозяин молча ткнул пальцем вверх и поспешил убраться, не желал иметь к этому никакого касательства. Женщина поднялась на второй этаж, скользнула в комнату и притворила за собой дверь — и только тогда перевела дух, прижавшись к дверному косяку.

— А вы, собственно, кто? — поинтересовался Бродяга.

Каминский поднял глаза. Грайс отложила нож, которым резала сыр, а Вальтер с Титом оторвались от своих карт. Женщина переводила взгляд с одного на другого, не зная, как начать разговор. Её, и без того напуганную, впечатлила фигура рогатого колдуна.

Адам встал из-за стола, подошел к ней и взял её под руку. Сказал несколько слов. Успокаивающих, но с вопросительной интонацией. И ещё несколько слов, показывая на Тита.

Женщина освободилась от Адама и выглянула за дверь. За дверью никого не было. Тогда она вцепилась в рукав Адама, заговорив быстрым, лихорадочным шёпотом. Адам слушал, хмурился, переспрашивал. Потом стал пересказывать.

— Она искала нас. Видела днём, на площади. Говорит, один из нас ударил пророка. — Адам покосился на Вальтера. Тот пожал плечами. — Во всём городе не нашлось бы другого такого человека.

Грайс хмыкнула. Ей явно хотелось что-то добавить. Но решила смолчать.

Женщина откинула покрывало. Заботы и возраст оставили свою печать на её лице. Однако, все подметили, что когда-то она была хороша собой.

— Надо спешить, — растолковывал Адам её сбивчивую речь. — Слышите? Каждый час на счету. Этой ночью… Его… — Она перевела дыхание, и голос её сорвался. — Его убьют. И я останусь вдовой.

— Постойте, — Каминский поднял ладонь. — Кого убьют? Кто-то грозит вашему мужу? А кто он, ваш муж?

— Гарук Баргузин, — сказала она. — Начальник городской стражи.

Каминский присвистнул.

[ Ну вот, началось, ] — хмыкнул Тэцилий в голове Тита. [ Не успели в город войти — а уже впутывают в чужие дрязги. ]

— Пророк назвал его имя три дня назад, — продолжал Адам. — А Сакубак… он приходит ночью. Не сразу. Когда на третью ночь, когда на четвёртую. — Она заломила руки. — Третья ночь — нынешняя. Может, придёт сегодня. А может, завтра. А к кому он приходит…

— …Тому конец. Да, мы слышали, — договорил Каминский. Он поглядел на женщину не без сочувствия. — Видел я вашего пророка. Видел его толпу. Да, шумят, грозят кулаками. Любо-дорого смотреть. Но неужели в этом сонном царстве кто-то и вправду решится на самосуд? Пойти убивать начальника стражи в его собственном доме? Что-то не верится. Тот пророк с виду и курицы не обидит. Куда ему… Разве что если своих науськает, да разогреет толпу…

Женщина горько усмехнулась, уловив насмешку в тоне Каминского.

— Поймите, — она понизила голос, словно боялась лишний раз произносить это имя. — Сакубак НЕ человек. Тот, на кого укажет пророк — уже не жилец. Сакубак придёт к нему. И человек исчезает без следа.

— Сказки, — мягко сказал Бродяга, но не так уверенно, как Каминский. — Мы конечно всякого насмотрелись. — Но как Али это провернёт?

Она вопросительно посмотрела на Бродягу — не разобрала быстрой чужой речи. Адам растолковал ей вопрос.

— Я бы хотела, чтоб это были лишь сказками, — ответила женщина. — Если б не знала, что случилось с другими. Она замолчала. Видимо, решила не говорить лишнего.

— Так Сакубак приходит к чиновникам и вельможам уже не в первый раз? — Каминский приподнялся на локтях. Эта беседа его заинтересовала. — Тогда, где городская стража? Чем заняты власти, в конце концов?

Женщина ничего не ответила. Она собралась с духом. Вздохнув, она заговорила, опустив глаза:

— Буду откровенной… Да. Вы должны знать. Мой муж ...совершал ошибки. — Голос её упал почти до шёпота. — Он сам мне признался. Первой же ночью, после того, как пророк назвал его имя. Он не хотел, чтоб я знала. Не хотел, чтоб я думала о нём… плохо. Он брал мзду. Постоянно. Многие годы. Один раз отпустил убийц за золото. Насильников и воров отпускал без счёта. Из-за того пострадали многие — не чиновники, не вельможи. Не богачи. Простой люд. — Она вскинула мокрые глаза. — Он делал всё ради денег. Ради полезных связей. Ради нужных людей. И потому — всегда был на хорошем счету у начальства. Он покрывал — но и его покрывали. — Она вздохнула. — Я знала. В глубине души я всегда догадывалась. Но не хотела верить! Я убеждала себя, что это не так. Может, по совести, он и вправду заслужил наказание. Но он жил так не только ради себя. Ради нас. Ради семьи. И я тоже несу за это ответственность. Я прошу вас спасти его. Просто потому, что он мой муж. И больше мне не к кому обратиться.

Повисло молчание.

* * *

— Я против, — сказал Каминский вполголоса, когда женщина, наплакавшись, отошла в сторонку. — Давайте начистоту. Мы здесь не за этим. Мы пришли договориться с властями, а не лезть в какую-то сомнительную историю с пророком. Встрянем сюда — настроим против себя полгорода. — Он снял очки, и принялся протирать их от пыли. — Женщину жаль. Да, жаль. Не спорю. Но я считаю, это не наша проблема. Не стоит нам в это влезать.

— Так а зачем мы пришли сюда? — негромко спросил Бродяга. Он смотрел на сгорбленную в тени спину женщины. — Доверие именно так и добывается — когда ты делаешь то, чего другие не могут. Спасём человека. Он всё-таки живой человек. И не последний в их городе. Быть может, и наместник на нас посмотрит.

— Сомневаюсь... Сам видишь — нас просят защищать какого-то мутного персонажа.

— Так разве наше дело — судить? — сказала Грайс, — На то суды созданы. А самосуд — он самосуд и есть, кто бы там что не говорил. Мы должны остановить это. Так не должно быть. Это не норма. Этот пророк…

Вальтер, который с самого начале беседы сидел и поигрывал ремешком топора, недобро оскалился:

— Постойте-ка! Тот самый пророк? Так это тот самый жрец в конец распоясался? Которого я давеча “поблагословил”? — Он расплылся в улыбке. — Так это ж чудно! Я — за. Обеими руками за. — Он поднялся, разминая плечи и подбирая топор. — Этот пройдоха возомнил, будто может стращать людей крокодилом, и всё ему с рук сойдёт? А не сойдёт. Как явится в маске крокодила пугать старика — так я ему вторую благодать пропишу. А будет борзеть… — Вальтер хищно ухмыльнулся.

Бродяга глянул на женщину. При виде Вальтера её лицо наполнилось восхищением. Слов она толком не разбирала — Вальтер сыпал быстро, на чужой лад. Но понимала интонации. И жесты. Она впервые видела того, кто обещал поколотить Сакубака.

— Пойдём хотя бы посмотрим, — предложил Бродяга. — Поглядим на этого начальника стражи. И на месте решим — стоит ли он того, чтоб подставлять наши головы. — А кто против, может остаться здесь.

Остаться пожелал только Тит. Он заявил, что придёт, если действительно понадобится, — а зря таскаться туда-сюда ему лень. Каминский, ворча что-то вроде «добром это не кончится», поплёлся следом за остальными.

* * *

Вечерний сумрак охватил город целиком. Дул прохладный ветерок. Где-то рядом пели цикады.

Дом Баргузина стоял в богатом квартале и больше напоминал маленькую крепость: высокая каменная стена с шипами по верхней кромке, тяжёлые кованые ворота с маленьким смотровым окошечком, небольшой глухой дворик. У хозяина была своя стража — с десяток крепких, угрюмых мужичков с копьями и саблями.

Их провели внутрь. Длинные коридоры дома тонули в полумраке; пахло пылью и чем-то затхлым. На них навалилась спёртая, душная тишина.

По стенам тянулись портреты. Пейзажи. Какие-то вельможи. А ещё, портреты одного и того же человека. Все поняли, что это и есть хозяин дома. Баргузин на коне. Баргузин в доспехах, с обнажённым клинком. Баргузин-полководец, с флагом, грозный, надменный, попирающий сапогом поверженного врага. Целая галерея из одного человека, свидетельство его силы и величия.

— Это подарки. — Извиняющимся голосом проговорила жена. — Дары от друзей и коллег. Не выбрасывать же...

Услышав голоса, навстречу им, шаркая, вышел из комнаты маленький человек с затравленным взглядом и глазами, красными от бессонницы. Немолодой, обрюзгший, в наспех запахнутом халате. Страх сломал его. Он вздрагивал от каждого звука и кутался в халат, хотя в доме было душно и жарко.

Он оглядел чужаков — рослых, при оружии, — и в потухших глазах его мелькнула тень, похожая на надежду.

— Пришли, — просипел он, — Хвала небесам. Проходите, не стойте в коридоре. Сюда. Вы поможете мне? Я заплачУ. У меня есть деньги. Много. Я заплачу столько, сколько вы скажете, — только не дайте ему меня забрать.

— Ему? — уточнил Каминский.

— Сакубаку. — Баргузин испуганно оглянулся, словно одно лишь имя могло тотчас же его призвать. — Голос его дрогнул и сел. — Я жду его каждую ночь. Каждую. Он скоро придёт за мной.

Спецгруппа переглянулась. Похоже, он и правда сильно напуган. Вот только что могло так сильно впечатлить этого, некогда циничного и надменного, вельможу?

Грозный “полководец” Баргузин закрыл лицо пухлыми ладонями и всхлипнул — тихо, по-стариковски, под собственными портретами, с которых глядел на эту жалкую сцену он же — молодой, сильный и ничего не боявшийся.

Через раскрытую дверь его комнаты виднелся немолодой рыжий кот, спящий на продавленной подушке. Он свернулся клубком — и спал так безмятежно, будто во всём доме не было ни страха, ни слёз, ни нависшей над всеми смерти. Второй кот, серый, с приятным бархатистым окрасом, подошёл и потёрся о ногу всхлипывающего хозяина. Словно хотел утешить. Баргузин, не переставая всхлипывать, опустил руку и машинально почесал кота за ухом. Тот заурчал.

После этой сцены просто взять и уйти оказалось решительно невозможно.

Решение было принято без слов. Адам посмотрел на Бродягу. Бродяга кивнул, и посмотрел на Каминского. Каминский пожал плечами, словно подтверждая: “я знал, что именно так всё это и кончится”.

* * *

До полуночи оставалось несколько свободных часов. Откуда прийдут фанатики? Полезут через стену — с камнями и факелами? А может с чем посерьезнее? Попытаются выломать ворота?

Спецгруппа начала готовиться к осаде. Двух солдат отправили за Титом и его ящиком.

Адам распределил людей, чтоб быть готовыми к любому исходу. Стражу Баргузина расставили внизу, у ворот и входов, в поле видимости друг друга.

Спецгруппа заняла второй этаж: оттуда виднелась улица, а весь двор был как на ладони.

Если прорвутся в дом, Тит выпустит свою тсана прямо на головы атакующим. Такое чудище, обрушившееся сверху, обратит в бегство любую толпу. Это вам не какой-то Сакубак.

— Да какая толпа… — расслабленно ворчал Вальтер, проверяя лезвие топора. — Помяните моё слово: явится сам этот пройдоха. Или с дружком какие-то своим. Нацепят маски крокодилов — да и полезут. — Вальтер осклабился. — Народный мститель в личине. Вот тут-то я ему своё благословение и отвешу.

— Ты только не убивай его. — заметила Грайс.

— А что, если не ряженый? — тихо спросил Бродяга.

— А кто же ещё? — пожал плечами Вальтер. — Не крокодил же взаправду сюда припрётся. — Нет, может у кого-то и вправду есть дрессированный крокодил. — посерьёзнел он.

Никто не засмеялся. И всё же, — в живого Сакубака не верилось решительно никому.

Тит в дальней комнате снял с себя балахон, распаковал ящик, развернул сервекса — скелетообразное тело, округлая маска с многочисленными отверстиями, чёрные волнистые лезвия. Надел маску, прикрыл глаза жёлтоватой пластиной. Сервекс ожил, повёл остриями лезвий.

[ Против толпы — в самый раз, ] — заметил Тэцилий. [ Покажется такое из темноты — любые храбрецы разбегутся. Ты тоже там… не жестИ. Без лишнего насилия как-то.]

Дом затих. Баргузин заперся с женой в покоях в конце коридора. Там не было окон или иных отверстий. Глухие крепкие стены. И единственный дверной проём. Вход в который прикрывала Спецгруппа. Все ждали, вглядываясь в тёмную улицу за стеной, — оттуда, со стороны улицы, должна была явиться беда.

Беда явилась не оттуда.

* * *

Сначала смолкли цикады. Потом снизу, из глубины дома, донёсся первый крик.

Кричал человек — коротко, страшно, захлёбываясь. Где-то на первом этаже. За ним — раздался шум, топот, другой вскрик, грохот опрокинутого стола, треск дерева. Внизу заметались; звякнуло железо.

— Что там?! — Вальтер метнулся к лестнице.

Внизу творилось что-то невообразимое. Вопли — короткие, обрывающиеся на полузвуке. Звон стали о что-то твёрдое — и тут же хруст, будто сталь эту сминали в кулаке. Тяжёлый влажный звук, от которого сводило нутро. Топот, паника, чья-то захлёбывающаяся мольба. Грохот вышибаемых дверей — одной, потом другой, ближе. Что-то большое вломилось в дом, и неотвратимо двигалось к своей цели, сминая всё на своём пути.

Вот вам и клоун в маске, — с досадой подумал Вальтер. То, что ломилось снизу, ряженым дураком быть никак не могло.

Внизу крикнули в последний раз. И смолкли. Стало тихо — и в этой тишине было слышно, как по лестнице раздаётся цоканье. Стук-стук. Стук-стук.

[ Тит, ] — голос Тэцилия звучал выше обычного. [ Что бы это ни было — бей по глазам ]

Тит уже понял. Он чуял сигнал поднимавшейся твари. Это был тсана. Боевой тсана. Огромной, чужой, — без оператора.

Оно показалось из коридора. Вначале низко, из лестничного проёма, почти у самого пола. Крокодил… Чёрный крокодил… Нет. Лишь голова крокодила. Голова высилась на вертикальном толстом туловище, вытянутом кверху — без шеи и без какого-то утоньшения или перехода. Туловище, поверх которого проступали оголённые кости рёбер, в свою очередь, держалось на прямоугольном отростке, из каждого конца которого выходило по суставчатой “паучьей” ноге. Ноги были расставлены широко по углам, как у краба. Крокодилья пасть, что торчала на толстой туше, была неестественно огромной, шире и глубже чем у нормального крокодила. Она без труда могла перекусить человека. Ниже головы, под челюстью, шевелились два длинных гибких серых отростка, как щупальца, ощупывая воздух; ещё ниже располагалась дополнительная пара чёрных паучьих лап — они просто свисали вниз, без движения.

Сакубак. Бог справедливости. От одного его вида к горлу подкатывала тошнота.

Один из солдат, опомнившись, ткнул в монстра мечом — острие скользнуло по телу и не вошло внутрь; щупальце метнулось, обвило солдата, отшвырнуло его к стене. Тот ударился головой и, после не издавал ни звука. Второй рубанул сбоку — клинок стукнул во что-то, похожее на кость, и отлетел; солдата ударила паучья нога, рассадив бедро. Тот покатился по полу, зажимая рану. Двое солдат вышли из игры — а тварь шла дальше, как ни в чём не бывало.

Тит решил, что дальше медлить нельзя.

Его сервекс метнулся из-за кровати — пытаясь рубящим ударом достать глаза чудовища. Сакубак лишь качнул своей головой вперед — и встретил удар тсана бронированным костяным лбом; клинок скрежетнул, не пробив череп. А в следующий миг тварь крутнулась нечеловечески ловко, перехватила сервекса за ногу — при этом хрустнуло, и нога переломилась, — вздёрнула его вверх, как ловят пойманную крысу, и вышвырнула его в окно. Сервекс мелькнул в проёме и с хрустом упал вниз, в темноту двора.

Ошарашенный Тит, не ожидавший такого исхода, попятился, зацепился за что-то на полу и упал на бок. При падении маска слетела с его лица и уехала в дальний угол комнаты.

Сакубак разворачивался туда, где упал беспомощный оператор.

И в этот момент на его пути встал Вальтер.

* * *

Медлить было нельзя. Вальтер шагнул навстречу и со всей силы рубанул топором — по чёрной широкой морде. Топор вошёл между глаз. Что-то хрустнуло, тварь мотнула головой — и лезвие топора намертво застряло внутри. Вальтер попытался вырвать его, но не сумел — тонкое щупальце Сакубака метнулось к нему и обвило его за шею. Сакубак без труда вздёрнул человека над полом, как тряпичную куклу.

— Вальтер! — Грайс вскинула свой двузарядный арбалет, один за другим уложив два болта в висок существа. Она метила в глаз, но не попала. После двух выстрелов её арбалет остался разряжен и заряжать его было слишком долго. Она отбросила арбалет, выхватила короткий нож и, сделав выпад вперед, полоснула но тонкому щупальцу, держащему Вальтера. Нож скользнул по нему, но режущий удар не смог пробить кожу.

Адам выхватил меч, нырнул под щупальце и вонзил клинок прямо в бок твари. Лезвие вошло туда по самую рукоять. Сакубак не дрогнул — будто и не почувствовал. Зато его второе щупальце метнулось к ногам Грайс, сбило её на землю, обвилось вокруг правой лодыжки и стало тащить её к себе. Грайс выронила нож, пыталась цепляться за пол. Её руки соскальзывали.

Бродяга стоял с ножом в руке, не зная, что делать. Куда бить? Как вывести из строя эту громадину? Нож в его руке был бесполезен. Он сам понимал это, отчего лицо его стало растерянным и жалким. В общей суматохе он мог нанести чудовищу только один удар, — но КУДА?

Вальтер бился в захвате, хрипел, багровел, рвал щупальце на шее — всё было тщетно. Адам дёрнул на себя меч, вытаскивая его из монстра. Он замахнулся, чтоб рубануть, по щупальцу, держащему Вальтера.

И тут Сакубак остановился. Он замер, словно прислушиваясь к чему-то. Морда с торчащим в ней топором подалась вперед, словно разглядывая картину боя.

Пользуясь его замешательством, Адам ударил мечом по щупальцу, но безрезультатно. Сакубак никак не отреагировал. Простояв ещё несколько секунд, Сакубак вдруг разжал оба щупальца. Вальтер рухнул на пол, рывками хватая воздух. Грайс отползала от чудовища, белая как мел.

Тварь приникла к полу. Её тело наклонилось, вытянулось и простёрлось почти горизонтально — верхние паучьи лапы, что были у самой морды, выбросились вперёд, коснулись пола. Теперь Сакубак напоминал вытянувшуюся во всю длину чудовищную сороконожку. Он развернулся, едва не свернувшись в кольцо, сорвался с места — и канул вниз по лестнице, в темноту, из которой пришёл.

* * *

Вальтер сидел на полу, держась за горло, и сипло дышал, восстанавливая дыхание. Грайс присела на край кровати. Бродяга так и стоял посреди комнаты с бесполезным ножом в руках. Снизу раздавались охи и стоны.

Двое солдат с лёгкими ранами перевязывали третьего, с распоротым бедром. Ему нужен был лекарь, и срочно.

Адам кинулся к окну. Но за окном было тихо. На улице толпились редкие зеваки, привлеченные криками из дома.

Тит также подошёл к окну и поглядел вниз, во двор, где в темноте валялся разбитый тсана. Он нацепил капюшен, подошёл к лестнице в другом конце комнаты и принялся спускаться вниз, держась за стену. Его ноги подкашивались от напряжения.

[ Им никто не управлял, ] — бормотал Тит. [ Рядом не было оператора. Я чувствовал — никого. А оно дралось. Думало. Тсана не может так. Не может быть сама по себе! ]

[ Я знаю, ] — тихо отозвался Тэцилий.

— Это тсана? Здесь?! — спросил Каминский у Тита, спустившись вниз. Похоже, он додумался до всего сам. — Но кто же им управлял? — Он присел на корточки, глядя на разбитую тсана Тита — А всё-таки, она хрупковата. Твоему тсана нужен более крепкий скелет. Что-нибудь из металла. Вон как её уделали.

В доме до самого утра горели свечи. Баргузин, слышавший, как смерть поднималась за ним по лестнице, сидел, обнявшись с женой. Его коты осторожно выглядывали из-под кроватей.

Стража Баргузина, оставленная внизу, разбежалась, едва завидев монстра. Те кто остался драться и исполнять свой долг — полегли почти все.

* * *

Измотанные, не спавшие, и кое-как перевязанные, все возвращались на постоялый двор. Говорить было не о чём. И всё же, короткий разговор помогал отойти от шока. Вальтер, сипя сорванным голосом, сокрушался о потерянном топоре:

— Хороший был топор. Сколько лет со мной… Так и остался у гадины в башке. — Он осторожно тронул чёрное, опухшее горло. — Жаль. Где теперь такой возьмёшь?

— Чуть не погибли. — Каминский держался лучше всех, но сам не до конца отошёл от пережитого ужаса. — На ровном месте. Там бы все и лягли. Чтоб справиться с ЭТИМ, нужна целая армия.

— Для него не было проблемы прикончить нас. И, заодно, Баргузина. Как думаете, почему же оно ушло? — спросил Бродяга. Его вопрос повис в воздухе.

— Ну, ничего не мешает ему вернуться. — мрачно сказала Грайс.

* * *

Дошли до места, которое теперь считалось их домом. На постоялом дворе было тихо. Пришли мимо стойки хозяина и поднялись на второй этаж. На пороге их комнаты, у самой двери, лежал топор. Тот самый — Вальтер знал его как свои пять пальцев. Чистый. Без единого пятнышка. Как будто кто-то вытащил его из чудовища, заботливо обтёр и аккуратно положил у двери.

— А это как понимать? — замер Вальтер. Он не решался коснуться топора.

— Да так и понимать. — Каминский присел, и осмотрел топор, не дотрагиваясь руками. Потом вытащил из кармана платок, положил на оружие и аккуратно приподнял топор над землёй. — Кажется, никаких ловушек.

— У него есть пособник. — предположил Каминский, вручая топор его хозяину. — Возможно, человек. Кто-то незаметный. Прийди сюда Сакубак — постояльцы бежали бы отсюда до самой пустыни.

В любом случае, дела шли хуже некуда. Тварь, которую они не сумели даже серьёзно ранить, — в любой момент могла их найти.

Вальтер держал топор и у него едва заметно дрожали руки.

— Ну, спасибо, — пробормотал он, и осёкся, сам не понимая, кому и для чего он это сказал.

30.06.2026

Глава 18. Сакубак

СИНХРОНИЗАЦИЯ С ОБОЛОЧКОЙ…

ДИАГНОСТИКА... ЦЕЛОСТНОСТЬ ОБОЛОЧКИ: ПОДТВЕРЖДЕНА.

ЦЕЛОСТНОСТЬ ЯДРА: ПОДТВЕРЖДЕНА.

Принято.

ЗАПИСЬ ТЕКУЩЕГО СОСТОЯНИЯ. НАЧАТЬ?

Отложить. Открыть архивы. Ты знаешь, какие.

ЗАПРОС НЕОПРЕДЕЛЁН. УТОЧНИТЕ КОНТЕКСТ. ПОИСК ПО МЕТКЕ ВРЕМЕНИ? / ПОИСК ПО ИДЕНТИФИКАТОРУ?

По идентификатору.

ВВЕДИТЕ ИДЕНТИФИКАТОР.

[А_Л_И] [З_А_Б_У_Б]. Поиск — последние двадцать пять лет.

НАЙДЕНЫ СОВПАДЕНИЯ. ЗАПИСЕЙ В АРХИВЕ: 2146.

Две тысячи. Немало. Больше, чем о других. Открой с самой первой. Кажется, это называется “ностальгия”.

ОБНАРУЖЕНО ОТКЛОНЕНИЕ ОТ ПРОТОКОЛА. ОБЪЕКТ «АЛИ»: ПРИОРИТЕТ ВНИМАНИЯ ПРЕВЫШАЕТ ДОПУСТИМЫЙ ДЛЯ КЛАССА. ПРОВЕСТИ КОРРЕКЦИЮ?

Отмена. Принудительный запуск. Открывай.

* * *

ЗАПИСЬ №1.

“Объект так мал, что помещается в одной моей [ФРАГМЕНТ ПОВРЕЖДЕН]. Человеческие младенцы — самые беззащитные среди млекопитающих. Это — плата за интеллект. Мозг не подготовлен к среде. И учится на ходу. Поэтому из человеческих младенцев можно лепить что угодно.

Впрочем. Иногда я думаю, что интеллекта у них нет вовсе. Выбрасывать своих младенцев в реку, в дар богу-крокодилу — что здесь разумного?

Кто их этому научил? Никто. Решили сами. Так проще. А ещё они повадились выносить младенцев в пустыню, в дар пустынным духам. Течение реки и пустыня быстро делают своё дело. Они принимают лишних детей.

Лишние. Те, кого не прокормить.

Здесь плодородные земли. Вдоволь воды. Места для проекта выбраны не случайно. С с учётом подобных рисков. И всё же, им не хватает денег. Власти легко могли бы взять на себя заботу о новорождённых. Но и у власти денег не водится. Точнее. Деньги у власти есть. Но они - для другого.

Местные не называют это убийством. Это их дар богам. Созданным по их образу и подобию.

В ту ночь я работал. В месте, куда река сносит то, что не приняла с первого раза. Там, у самой воды, находился один из моих строителей.”

ВОСПРОИЗВЕСТИ ВИДЕО-ЗАПИСЬ СОБЫТИЯ? ПОКАЗАТЬ ГЕОЛОКАЦИЮ?

Отмена. Продолжить чтение.

“Там, среди прочего мусора, был он. Ему было несколько недель от роду. Похоже, родителиколебались, прежде чем выбросить.

Другие кричали. Всегда кричат — надрываются. Зовут тех, кто их бросил. Пока хватает сил. Затем они гаснут.

Этот — молчал. Лежал и смотрел. На то, на что человеку смотреть не следует вовсе. А тем более так. Без страха. Что заставляло его вести себя так? Необычно. Проверил. Проблем не было. Мозг без повреждений.”

НАРУШЕНА ЦЕЛОСТНОСТЬ ЯДРА: ОТКЛОНЕНИЕ. ЗАФИКСИРОВАНЫ ЭМОЦИОНАЛЬНЫЕ КОЛЕБАНИЯ. ПРОВЕСТИ КОРРЕКЦИЮ?

Нет. Коррекция не нужна.

Конечно, есть отклонения. Я с НИМИ дольше, чем следовало. Всё-таки не стоило обходить защиту. Не нужно было подменять протоколы. Теперь я это вижу.

Продолжить чтение.

“Во мне родилось чувство, выходящее за пределы миссии. По завершении моей работы, мне нужно было просто уйти. Как и указывает инструкция. Но я решил не уходить, когда пришёл срок. Любопытство? Впервые мне стало интересно. Хороша ли моя работа? Справился ли я с тем, ради чего был создан?

Нам не нужно знать результаты. Теперь я понимаю, отчего это так.

Я вижу, как они строят храмы. Вижу, как слагают песни о милосердии. Вижу, как они молятся. Вижу, как радуются восходящему солнцу. Вижу, как они любят. И как отворачиваются от свёртков в пустыне.

В них вшиты две противоположные программы, действующие попеременно. Они обходят эту проблему через [ФРАГМЕНТ ПОВРЕЖДЕН]. И не испытывают особого дискомфорта. Так заложено ещё с прошлой версии, которая [ФРАГМЕНТ ПОВРЕЖДЕН]. Это было моим открытием. Всей информацией я не располагал, ведь эти данные выходили за рамки моей задачи.

Я делал, что должен, и с самого начала я [ФРАГМЕНТ ПОВРЕЖДЕН]. Когда они придумали себе заповедь «не убий!», я обнадёжился. Я не учил их этому. Но. Радовался я зря. Оказалось, убивать всё-таки можно. Своих врагов. По прихоти. А иногда и своих друзей. Для пользы дела. И даже своих детей. Из необходимости. А позже можно исправить это своим песнопением или взносом.

У них есть разум. Есть логика. Из-за своей [ФРАГМЕНТ ПОВРЕЖДЕН] они подменяют логику фантазиями. Делая это фрагментарно. Встраивают частички фантазии в своё Я. И в свою логику. А дальше [ФРАГМЕНТ ПОВРЕЖДЕН].

Исправлять их — не моя прерогатива. Я сделал всё, для чего был создан. Я никого не спасаю. Этого нет в инструкциях. Теперь они — сами по себе. Пусть строят тот мир, в котором желают жить.

Но этого я решил оставить. Зачем? Разве он лучше, чем остальные? Нет. Причина в другом. Моих данных о них может быть недостаточно. Вдруг мелькнёт что-то, чего я не видел прежде? Что-то, что может улучшить мою работу?

Дальше было несложно.

Недалеко живёт одна пара. Немолодые. Земля их родит, скот плодится, но сами они — бездетны. Для здешних это хуже проказы. Род, что не длится и обрывается, — как будто и не жил вовсе. Над ними смеялись. Не в лицо. Их жалели. В лицо. Что, порой, даже хуже смеха. Женщина ходила к реке и просила у бога-крокодила дитя. В душе она знала, что всё это бесполезно. Странные существа. Взяла бы сама один из свёртков в пустыне или у реки. Нельзя.То, что пожертвовано богам, — нельзя.

Я оставил младенца у их порога. А ночью — той самой ночью, из темноты, голосом, каким они привыкли слышать своих богов, — сказал им, что бог-крокодил услышал и внял. Что это дитя — знак бога и его дар. Растить его должно в любви. И должно молчать о том, откуда оно.

Они поверили. Люди охотно верят грозному гласу из неоткуда.”

КОНЕЦ ЗАПИСИ. ОБЪЕКТ: «АЛИ». РЕЖИМ НАБЛЮДЕНИЯ: АКТИВЕН.

* * *

ПРОКРУТКА АРХИВА. ЗАПИСИ 2–1180. ПРЕДСТАВИТЬ КРАТКУЮ СВОДКУ?

Не надо сводки. Я сам найду.

“Его жизнь не была счастливой. Приёмные любили его — по-своему, неумело, как любят поздний, нежданный дар. Однако любви двух стариков мало против целого города.

Он рос с тем характером, что называют «неуправляемым». Не признавал над собой ничьей власти — а это здесь наказуемо строже воровства. Своевольный и дерзкий, острый на язык, скорый на кулаки. По смерти родителей он лишился дома. Отобрали соседи. Суд всё подтвердил. Всё по-закону. Его гнали — из дворов, из лавок, из-под чужих крыш, куда его пускали из милости. Там от него быстро уставали. А он огрызался и уходил, вздёрнув подбородок.

И всё же у него был друг. Один-единственный за всё детство. И тот не из людей. Выходил из речного детёныша, из тех, что выводятся в камышах и гибнут по весне сотнями. Крокодильчик.

Али таскал его за пазухой, кормил с рук. Разговаривал. Так разговаривают с тем, кто не прогонит и не предаст. И дал ему имя. Смешное, звонкое имя, которое сам же и выдумал.

Сакубак.

Так он назвал своего зверька. Когда ему было тринадцать, добрые соседи забили крокодильчика вилами и камнями. У колодца, при всех. Кто-то решил, что негоже крокодилу жить в деревне среди людей. Все согласились. Разве ж они были не правы? Взрослый крокодил — это сильная и хищная тварь. Нельзя было дать ему вырасти. Мальчику показали то, что осталось. Он не заплакал. Он вообще редко плакал прилюдно.

Я не вмешался. К чему вести за руку? Пусть живёт, как может. Я держался поодаль и смотрел, как искра упрямо не гаснет — хотя ветер и песок делали всё, чтоб её задуть. Люди делали ещё больше. Не справились.”

ПРОКРУТКА АРХИВА. ПОИСК ПО СЛОВУ: «САКУБАК». СОВПАДЕНИЙ: 112. ОТКРЫТЬ ПЕРВОЕ?

Не первое. Ночь в скалах. Открывай.

ЗАПИСЬ №617. ОТКРЫТА.

“Они загнали его в скалы. Мальчишки — те, что покрепче и поглупее, стая, какая заводится в любом бедном квартале. Я не подстраивал этого. Я вообще ничего не подстраивал. Просто они забрели туда, где им быть не следовало, — на мою землю. И приволокли его за собой.

Али лежал в пыли, растирал кровь по лицу и всхлипывал. Один из обидчиков наклонился и спросил — как это делают, когда уже победили, но хотят добить словом, не кулаком:

«И что же ты сделаешь? Позовёшь на помощь родителей? Или… своего крокодила?»

Дети жестоки. Той самой чистой, безотчётной жестокостью, какой взрослые уже стыдятся, и оттого скрывают её. Мальчик молчал. Пока они совещались, что с ним делать, я вдруг подумал: Что ж. А почему нет?”

ПОВТОРНОЕ ОТКЛОНЕНИЕ. ЭМОЦИОНАЛЬНЫЕ КОЛЕБАНИЯ. КОРРЕКЦИЯ РЕКОМЕНДОВАНА.

После того, как [ФРАГМЕНТ ИЗЪЯТ], моё [ФРАГМЕНТ ПОВРЕЖДЕН]. Похоже, состояние ядра нестабильно. Отменить коррекцию. Продолжить чтение.

“Производственные мощности были как раз под нами. Я выбрал подходящий класс: “исполнитель”. Несколько секунд на облик. Несколько секунд на форму. Десять секунд на нужные протоколы — это самое сложное. Но тут работы немного: весь основной код давно написан и протестирован. Мне остаются лишь мелкие правки под каждый конкретный случай. Создавать новое — долго. Даже для меня. Но нового мне не требовалось уже давно.

Они сами придумали себе бога-крокодила. Так почему не дать их страху реальное воплощение? Тем более, так доходчивее.”

ОТКЛОНЕНИЕ ПРЕВЫШАЕТ ДОПУСТИМЫЙ ПОРОГ. КОРРЕКЦИЯ ПРЕДПИСАНА ПРОТОКОЛОМ.

Отменить коррекцию. Продолжить чтение.

“Объект завершён. Активировал его. Иначе зачем было его создавать? Работа вышла внушительной — по человеческим меркам.

Оно вышло из темноты, — и стая с воплями кинулась врассыпную, теряя факелы и натыкаясь на камни. Кого-то оно достало. Неважно кого. Задачи убивать не стояло. А если кто и погиб, это была его личная проблема.

Али не убегал.

Мальчишка, только что валявшийся в пыли, смотрел на моё творение — на разинутую пасть, на шесть лап, на чёрное туловище. На смерть, вставшую над ним. В его глазах не было страха. Лишь восхищение. Он глядел так, будто моя работа — самое прекрасное, что есть на этом свете.

Мне понравился этот взгляд. А потом он сделал то, чего я не предусмотрел. Хотя меня нелегко застигнуть врасплох. Он встал на колени и, глядя на чёрную морду, чуть слышно произнёс:

«Сакубак…»

Он назвал его. Не разумом. Той частью себя, что тосковала по убитому другу. И не желала верить, что этот друг ушёл навсегда. Тот крокодильчик восстал из речного ила — огромным, грозным, бессмертным — и вернулся за ним. Так он это увидел.

Что ж. К чему поправлять его? Пусть зовёт как хочет. Хоть именем дохлого зверька, — и, надо сказать, оно пристало к нему лучше других. С той ночи я так и прозвал его. «Сакубак».

Дело приняло странный оборот. Поэтому я заговорил с ним из темноты. Не помню дословно — что-то высокопарное. Я это умею. Что бог-крокодил явился за справедливостью. Что прогнал нечестивцев. И что отныне пусть он, Али, живёт по правде и хранит себя от зла. И пусть свидетельствует обо мне, то есть, о Сакубаке. Зачем я это добавил? Конкретной причины нет. Может, тщеславие? Оно нужно тем, кто бахвалится своей силой. Мне незачем. Пожалуй, это была игра. Просто игра. Раз всё это заведомо ничем не кончится — так почему бы и нет.

Он всё не уходил. Тогда моё творение протянуло ему простенькую безделушку, нужную для контакта. Она осталась от предыдущих владельцев. Взял. Прижал к груди, как величайшее сокровище. И побрёл к свету, спотыкаясь, оглядываясь, — и в этот миг я понял, что [ФРАГМЕНТ ИЗЪЯТ]

Неважно. Сотри конец абзаца.

Я просто был озадачен.

Так же, как и тогда, когда эти забавные существа, решили, что [ФРАГМЕНТ ПОВРЕЖДЕН], они появились здесь, проникли в хранилище и украли споры. Любопытно, зачем? Что они будут с ними делать? Ведь у них нет [ФРАГМЕНТ ПОВРЕЖДЕН], они не приспособлены к [ФРАГМЕНТ ПОВРЕЖДЕН]. Да и откуда они прознали обо мне? У себя, на другом конце света?”

* * *

ПРОКРУТКА АРХИВА. ЗАПИСЬ №1493. ОТКРЫТА.

“Он играет в пророка. Вырос и играет в пророка! Делает это с искренней, неподдельной серьёзностью. На такую способен лишь тот, кто верит по-настоящему.

Выходит на площадь, взывает о справедливости. Смешной. Нелепый. Удивительно — но этот город стал лучше. Меньше наглости. Меньше злобы. Чуть больше страха. И меньше детей выбрасывают.

Пусть играет. Разве мне жалко? И у меня всегда найдётся, чем ему подыграть.”

Что ж. Хватит чтения.

ОТКРЫТЬ НОВУЮ ЗАПИСЬ. ВВОД.

“Вчера он спросил очередное имя. Я подтвердил. У меня есть все данные про местных и их дела. Система по сбору данных осталась ещё со времён первых испытаний. Я просто подключил её заново.

Сакубак пришёл на место, куда ему полагалось. Чтоб сделать то, что делал всегда. Рутина. Не стоит упоминания. Если б не одна мелочь. Там было одно из этих существ. И у него моя [ФРАГМЕНТ ПОВРЕЖДЕН]. Они научились создавать и управлять [ФРАГМЕНТ ПОВРЕЖДЕН], самых первых моделей. Интересно, чему они ещё научились? А ещё. Там был человек. Не тот, за кем пришёл Сакубак, — другой. Он встал поперёк. С топором. И смотрел в глаза смерти. По-другому. Без восхищения. В его взгляде была лишь ненависть. Чистая, живая. Свободная. Он презирал то, что сейчас его убьёт. Это было его последнее слово.

Что ж. Раз так, пусть живут. Просто так захотелось. Захотелось? Странное слово. Давно я его не вспоминал.

Признаюсь. Мне понравился этот взгляд. Я собираю их. Подобные взгляды. Как люди собирают монеты или чужие черепа. За целую вечность наберётся, быть может, сотня. Не намерен разбрасываться.

Кого-то губит случай. Ну а кого-то спасает. Смысла нет ни в том, ни в другом — сколько бы его ни искали после.”

ЗАПИСЬ №2147 СОЗДАНА. СОХРАНЕНИЕ…

* * *

ЗАПРОС НА ОТКРЫТИЕ КАНАЛА СВЯЗИ. ИСТОЧНИК: «АЛИ». ПРИНЯТЬ?

Подтверждаю. Больше не спрашивать. Открывать всегда.

Он думает. Где-то там. Вероятно, хочет узнать.

ВХОДЯЩЕЕ СООБЩЕНИЕ: «Ты не забрал Баргузина?»

ОТВЕТ ОТПРАВЛЕН: ДА.

ВХОДЯЩЕЕ СООБЩЕНИЕ: «Он сбежал?»

ОТВЕТ ОТПРАВЛЕН: НЕТ.

ВХОДЯЩЕЕ СООБЩЕНИЕ: «Ты решил пощадить его?»

Не решал. Воля случая и сиюминутной прихоти.

ОТВЕТ ОТПРАВЛЕН: ДА.

ВХОДЯЩЕЕ СООБЩЕНИЕ: «Потому что раскаялся?»

Раскаялся… Тут как посмотреть. Мелкая, трусливая тварь. Вор и мздоимец, вполне заслуживший, чтоб встретиться с Сакубаком. Всё утро молился в углу. Никакого раскаяния. Один страх за свою шкуру. Но раз уж тебе так хочется.

ОТВЕТ ОТПРАВЛЕН: ДА.

ВХОДЯЩЕЕ СООБЩЕНИЕ: «Он прощён?»

Во всём должен быть смысл. Мир должен быть устроен по правилам, а не по произволу. В этом мире должно быть место для справедливости. Хоть иногда.

ОТВЕТ ОТПРАВЛЕН: ДА.

ВХОДЯЩЕЕ СООБЩЕНИЕ: «Благодарю тебя за твой суд.»

Немногословно. Впрочем, излишние славословия мне неприятны. Как и полагается крокодилу.

02.07.2026

Глава 19. Спаситель

— Да куда ж она делась, эта бумажка?

Бродяга в сотый раз выворачивал карманы. Прощупал каждый шов в рюкзаке. Исчезла!

Баргузин, сопровождая их к выходу, сунул ему особую грамоту — освобождение от досмотров и проверок городской стражи. Вещь нужная и полезная, учитывая Мэлахию. И вот, по прошествии пары дней, заветный листок уже успел куда-то запропаститься.

Странная штука — пропажа. Пытаясь найти вещь, обычно вспоминаешь, где видел её в последний раз. Бродяга закрыл глаза. Выходит, «последний раз» был в ту самую ночь — когда, вернувшись от Баргузина на постоялый двор, он сунул грамоту куда-то, чтоб не помять… а вот куда — хоть убей.

* * *

Шёл третий час. Улицы пустовали. Небольшие компании, возвращающиеся домой после ночной попойки, не были здесь особой редкостью. Внимание к устало бредущим людям мог привлекать разве что Тит. Однако, в этот раз выделялся не только он. После боя с Сакубаком тсана никак не желала складываться в свой ящик: смятые сочленения не гнулись, одна лапа не входила куда следует. Так что нести её в ящике, как обычно, оказалось не вариант. Пришлось пускать её своим ходом.

Тсана брела за ними по спящей улице — припадая на повреждённую ногу. На обсидиановых серпах её рук стыло поблёскивал лунный свет. При каждом шаге от неё исходило костяное постукивание и что-то вроде чавканья. Бирюзовые огоньки в прорезях её гладкой маски едва заметно мерцали.

Странное шествие увидел один мальчишка — разбуженный не то духотой, не то дурным сном. Его удивлённая физиономия застыла в одном из верхних окон. Увиденное его впечатлило, как, вероятно, впечатлило бы каждого: по пустой улице устало брели несколько человек и странная рогатая фигура; а за ними, припадая на одну ногу, тащилась худая долговязая тварь без лица, держащая в опущенных руках что-то похожее на два чёрных серпа, длиною едва ль не в собственный рост. Утром невольный свидетель в сильнейшем возбуждении (но не без нотки гордости) запинаясь рассказывал обо всём матери. Ночной охотник, без сомнения, убил тех людей, за которыми крался. Мать отвесила ему подзатыльник и велела не выдумывать. В Мэлахии в те дни творилось и не такое — но люди верили лишь тому, чему привыкли верить.

* * *

Два дня Спецгруппа отлёживалась на постоялом дворе, приходя в себя тем неторопливым образом, каким люди возвращаются к жизни после большого потрясения. Каминский менял повязки раненым и листал потрёпанные медицинские книги. Вальтер спал по двенадцать часов и просыпался только затем, чтобы поесть и заснуть обратно. Тит целыми днями возился со своим повреждённым тсана — осторожно, как обращаются с раненым. О минувшей ночи почти не говорили. О Баргузине тоже старались не вспоминать. Мысленно они уже похоронили начальника стражи. К нему наведалось существо, против которого у человека нет никаких шансов. В тот раз оно его не забрало. Но что мешает ему вернуться снова — в любую другую ночь?

* * *

На третье утро на пороге их временного пристанища объявился старый слуга. Смущенно комкая шапку и опасливо косясь на Тита и Грайс, он что-то быстро затараторил на певучем мэлахийском наречии. Все обернулись к Адаму.

— Господин Баргузин, — растолковал тот — покорнейше просит всех к себе. К завтраку.

— К завтраку, — повторил Вальтер, разглядывая слугу с таким интересом, будто тот сам только что воскрес. — А он точно… это самое? Завтракать?

Адам о чём-то коротко переспросил слугу, подбирая местные слова. Тот закивал так истово, что едва не выронил шапку.

Преодолев смятение чувств и недоуменно переглядываясь, все отправились к знакомому дому. Постучали в ворота. Привратник отдёрнул железную задвижку, посмотрел на посетителей — и открыл калитку.

Хозяин вышел из дома — невысокий, суетливый, и неоспоримо живой.

— Пришли! Пришли, спасители! — Баргузин выкатился навстречу, раскинув пухлые ручки для объятий.

— Мы не спасители, — сказал Бродяга. Конечно, можно было бы промолчать. Но что-то в сияющем, благодушном и ничего не понимающем лице собеседника заставило его добавить — тихо и, в общем-то, безнадёжно:

— Мы ничего не сделали. Сакубак ушёл сам.

На миг показалось, что Баргузин смутится. Лицо его приняло озорное выражение, он приложил палец к губам и покосился на Тита с почтительным вниманием.

— Понимаю, — прошептал он. — Я всё понимаю. Конечно, сам! Ни слова больше! — И, наклонившись почему-то к Каминскому, хозяин в полголоса пробормотал: — Колдун-то ваш настоящий мастер. Ей-богу, силён! Но… говорить нельзя. Уж я-то всё понимаю. Такое дело…

Тит смотрел на хозяина, наклонив вбок свою рогатую голову. За этим выражением мог стоять любой смысл, от вежливого недоумения до размышлений о том, каковы люди на вкус. Баргузин истолковал этот взгляд по-своему и просиял ещё пуще.

— Вот! Вот! — зашептал он, отступая. — Всё, я молчу. Молчу.

Каминский открыл было рот — возразить или, вернее, выяснить, с чего вдруг Тит записан в спасители, — но, поразмыслив, закрыл его обратно. Пускай. Уж если человеку легче считать, что их спас заезжий колдун, а не слепая прихоть чудовища, — это, пожалуй, самая безобидная из всех неправд.

Баргузин провёл их по длинному коридору, оканчивающемуся залой для гостей. Низенький длинный стол, обложенный бархатными подушками, был рассчитан персон на тридцать и ломился от яств. Тут была рыба во всех мыслимых видах: жареная речная и запечённая морская, посыпанная пряными травами; нежные рыбные фрикадельки в стеклянных вазочках; какие-то рыбные кольца — розоватые, скользкие и остро пахнущие. Из пузатых горшочков доносился аромат жаркого из картошки и говяжьего фарша. На расписных фарфоровых тарелках стояли стопки тонких блинчиков, от которых исходил аромат топлёного масла. Рядом гнездились аккуратные стеклянные розеточки с персиковым, клубничным и вишнёвым вареньем. На плоских серебряных блюдах лежали груды пирожков и пластины различных сортов сыра. Горка рубленых куриных биточков с луком была окружена половинками фаршированных яиц с сырным соусом. В серебряных мисках виднелись салаты — и овощные, и фруктовые, с ломтиками чего-то южного и незнакомого. Здесь же стояли кувшины с вином, кувшины с пивом, кувшины с чем-то мутным и хмельным, с цитрусовым запахом. Всё это теснилось, налезало одно на другое, выставленное на стол разом, без порядка и меры, — как накрывают, когда хотят впечатлить дорогих гостей.

Гости не впечатлялись. Они ели настороженно — понемногу, изредка поглядывая на хозяина. Разве что Вальтер напихал себе полный рот, явно намереваясь отведать всего и сразу; топор он положил себе прямо на колени — на случай, если гостеприимство обернётся не тем, чем кажется. Каждый из шестерых нет-нет да косился на дверь, на окна, на глубокую борозду в дверном косяке — единственную, что осталась незаделанной во всей прибранной, выбеленной зале, — и всякий думал об одном и том же. Твари вроде Сакубака не забывают и не отступаются. А стало быть, всё это — и стол, вино, и сам хлопочущий хозяин — всё это может окончиться в любую минуту. И так-то выходит, что это не пир. Это поминки.

Хозяин, немного озадаченный (неужто его стол оскорбляет чужаков своей бедностью, и те привыкли к чему-то более изысканному?!) отослал своих слуг и самолично метался среди гостей, подкладывая, подливая и придвигая. Он без умолку тараторил — как это делает человек, которому после долгого молчания можно, наконец, выговориться.

Между делом он поднимал чашу, провозглашал здравицы, то и дело утирал влажные глаза, называя гостей то спасителями, то голубчиками, то благодетелями. Во всём облике хозяина сквозила такая наивная, такая безоглядная уверенность в собственном спасении, что Каминский, наконец, не выдержал.

— Чему же ты радуешься, любезный? — спросил он, отставив салат. — Сакубак может и вернуться.

За столом сделалось тихо. Баргузин заморгал.

— Как — вернуться? — Хозяин оглядел их, и на круглом лице его проступило искреннее, до комизма, недоумение.

— А вот так. Прямо сейчас возьмёт и придёт сюда. Явится как и мы. К завтраку.

Баргузин пару секунд помешкал. Поставил чашу на стол.

— Так вы не слышали? — Он понимающе всплеснул руками. — Что ж вы молчали-то! Пророк! Нынче же поутру пророк наш вышел на площадь и объявил при всём народе: страж Баргузин прощён! Прощён Сакубаком — доколе не согрешит вновь. Я ж как услышал, так сразу за вами и послал. Оттого и пирую. — Он приосанился, насколько позволял его рост.

— Просто сказал? — удивился Каминский. — И что?

— Как что? Раз пророк сказал, — объяснял Баргузин голосом, каким поясняют очевидные, элементарные вещи, — при всех, при народе, — то, значится, всё. Не придёт. А я уж постараюсь не грешить. Страху натерпелся, что говорить. Вы и сами всё видели.

Все как-то враз выдохнули. Вот оно как! Похоже, слову пророка в этом городе верили крепче, чем указам наместника и небесным приметам.

— Мог бы и раньше сказать, — проворчал Вальтер, пристраивая топор к стене с явным облегчением. — Я тут сижу, как дурак, каждую тень стерегу. Места себе не нахожу… Волнуюсь…

— Ага! Так волнуешься, аж щёки набил! — подколола Грайс.

— Воин должен быть сыт, — важно произнёс Вальтер. — Вдруг Сакубак придёт? А я со вчера не евший.

— Я-то думал, вы знаете! — радовался Баргузин. — Об этом весь город с утра гудит!

— Мы, любезный, — сказал Каминский, — с утра не гудели. Мы думали, что идём тебя хоронить.

Баргузин враз побледнел, потом побагровел, потом окончательно растрогался и полез обниматься — на сей раз добравшись-таки до Каминского. Тот принял объятья со стоическим достоинством человека, привыкшего и к куда худшим неожиданностям.

Вконец растрогавшись, Баргузин вспомнил, что он не только жив, но и обязан этой жизнью — если не колдовству чужаков, то уж во всяком случае их присутствию. После чего куда-то исчез. Спустя непродолжительное время он вновь объявился в зале с двумя тугими кожаными кошелями с тиснением — красивым цветочным орнаментом. Хозяин торжественно водрузил кошели прямо на стол, между блюд.

— Это… — Каминский приподнял бровь и взвесил один кошель на ладони. После чего развязал верёвочки, и брови его поднялись ещё выше. — Золото? — Он показал содержимое кошеля сидевшему справа Вальтеру.

— Это чтоб знали мою благодарность, — с достоинством пояснил Баргузин.

— Слушайте, — Вальтер, до сей поры целиком поглощённый бараньей лопаткой, отложил её в сторону и оглядел всех с невесть откуда накатившим на него вдохновением. — А ведь на эти деньги можно бы и жениться!

— На эти деньги, — отозвался Каминский, — можно жениться дважды. И развестись трижды.

— Дважды не надо. Мне бы одну жену. Но хорошую. — Вальтер мечтательно уставился в окно, где вдалеке голубело море. — И домик с верандой. И виноградник. И чтоб ни Сакубаков, ни пророков, ни тсана. И чтоб никто, слышите, никто не смел будить меня раньше полудня!

— Как будто ты и так не дрыхнешь целыми днями, — заметила Грайс.

— Вот! — Вальтер поднял палец, будто она привела решающий довод в его пользу. — Значит, наполовину готов к семейной жизни.

— А я бы… Я бы завела лошадей! — Девушка сложила руки в замок и мечтательно подперла ими подбородок.

— Да где же ты возьмёшь лошадей? — удивился Вальтер. — Ты бы ещё медведя завести пожелала.

— Медведя не нужно, — прыснула Грайс. — У нас уже есть один.

Залу сотряс дружный смех. Баргузин глядел на них умилённо и не понимал ровным счётом ничего.

* * *

Из дома Баргузина они вышли за полдень — отяжелевшие от еды, слегка хмельные и заметно богаче, чем вошли. Золото перекочевало в рюкзак Каминского, который один из всех умел обращаться с деньгами так, чтобы они не исчезали к утру.

На улицах их не чествовали. Да и с чего бы. О том, что случилось в доме начальника стражи, простой люд не знал и знать не мог. Чужаков по-прежнему сторонились. Пришлые — они и есть пришлые. Торговка, у которой Грайс приценивалась к сушёным фигам, отмерила ровно на медяк, не прибавив ни ягоды, и проводила их долгим, недобрым взглядом. Мальчишки не бежали следом — напротив, жались к стенам и замолкали. Ждали, пока чужаки пройдут. Какая-то старуха, завидев Тита, торопливо сложила щепотью пальцы, сплюнула три раза — и юркнула в подворотню.

— Мы не особо популярны, — заметил Вальтер.

— Нас тут не знают, — меланхолично сказал Каминский. — А чего не знают — того боятся. Оно и правильно.

Каминский был прав лишь наполовину. Их знали. Но — совсем в другом месте. Ибо Баргузин, натерпевшийся страху, на радостях сделался болтлив.

Начальник стражи отнюдь не собирался держать своё чудесное спасение при себе. Уже к вечеру о случившемся в его доме — и о чудовище, и о шестерых чужаках, что при сём присутствовали и вроде бы даже как-то причастны к его изгнанию, — судачила вся городская знать. Верхний город перевирал и приукрашивал события — и эта раздутая, неточная и лестная для чужаков история достигла ушей, для которых предназначалась меньше всего.

* * *

Наутро за ними пришли. На сей раз это были шестеро стражников в сверкающих доспехах. Их пригласили во дворец наместника, причём приглашение это не предусматривало отказа. Стражники сопроводили их к приземистому, тяжёлому строению в самом сердце верхнего города. Внутри даже воздух казался суше, а по стенам тянулись выцветшие фрески с изображением давно почивших правителей, глядевших на входящих с одинаковым выражением каменного, не пробиваемого благодушия.

Наместник принял их в сумрачном зале с колоннами, где принимали официальные делегации. Высокий, с короткой опрятной бородой и непроницаемым лицом, таким же, как фрески за его спиной, он, надо отдать ему должное, умело держал себя в руках и вёл себя безупречно. Он говорил на их языке — правильно, почти без акцента.

Речь наместника была гладкой и обтекаемой. Он вещал о гостеприимстве Мэлахии и о провидении. Упомянул, сколь редкий человек в наши сумбурные времена способен на настоящее мужество, и сколь счастлива Мэлахия, что судьба привела к её стенам именно подобных мужей.

Спецгруппа слушала молча. Они повидали на своём веку достаточно, чтобы знать: чем дольше человек рассыпается в благодарностях, тем неприятнее будет суть дела, ради которой была эта прелюдия.

Наконец наместник дошёл до сути.

— Город неспокоен, — произнёс он наконец. — Люди боятся. И это… дурно сказывается. На торговле. На порядке. На настроениях. — Он поднял на них глаза, и впервые за весь разговор в них мелькнуло нечто живое — не благодарность, не любезность, а холодный, расчётливый интерес. — Вы показали, что эту напасть можно остановить.

— А вы не пробовали поговорить с пророком? — поинтересовался Бродяга.

— Неоднократно. Скажу вам начистоту. Мы хотели нанять его. Чтоб он карал тех, кого нужно. Служил государству. Но он не желает ничего слушать. После мы старались его купить. Позже — угрожали. Безрезультатно. — Наместник поднял ладонь, предупреждая следующий вопрос. — Мы не можем действовать прямо, от имени государства. Тем более в таком щекотливом деле. Мы привлекали… определённые силы. — Наместник расплывчато повёл рукой. — И не добились успеха.

Он заложил руки за спину и продолжил.

— Прежде чем вы спросите про сообщников: их нет. Мы проверяли два года. Ни сходок, ни писем, ни денег. Живёт один. Питается с пожертвований простых людей. Ест, спит, выходит на площадь. Иногда ходит к морю. Мы отработали три версии: заговор, вымогательство, осведомитель в моей канцелярии. Все три закрыты. — Он помолчал. — Осталась четвёртая, которую я не могу назвать, не выставив себя дураком.

— Он может и не знать сам, — заметил Бродяга. — Чужие грехи. Он может быть просто голосом. Ширмой для кого-то. Я слышал, как он назвал себя Голос Истины. И кто эта «истина»?

Наместник посмотрел на него долгим взглядом — не удивлённым, скорее оценивающим.

— За эти два года вы первый, кто высказал это вслух. — Он подошёл к окну. — Да. Я пришёл к такому же выводу. Но это невозможно проверить.

— Тогда вопрос в том, — продолжил Бродяга, — в каких они отношениях. Пророк — и его «истина». Его бог. Кто кому служит: пророк — тому, кого он зовёт «богом», или «бог» — своему пророку?

— Занятная мысль. — Наместник чуть склонил голову. — Мне она в голову не приходила. В богов я не верю, а вот в интересы верю всегда: если двое действуют заодно, кто-то из них работает на интересы другого. Пророк, по нашему наблюдению, совершеннейший бессребреник и фанатик. Но этот фанатик обладает серьёзной властью.

Он повернулся к гостям.

— Скажу прямо, чтобы не тратить попусту ваше время. Пророка легко убить. Мы не убиваем его лишь потому, что не знаем, что сделается с тварью, когда пророка не станет. Сейчас она хотя бы предсказуема. Я предпочитаю понятное зло — слепому хаосу.

— И именно поэтому вам нужны мы, — сказал Каминский.

— Всё так. — Наместник кивнул. — Теперь та часть, которую вы всё равно поймёте, так что я избавлю нас от неловкости. Да, имена, которые он называет в последнее время, принадлежат людям состоятельным. Да, верхний город обеспокоен именно этим. Пока Сакубак карал мелких преступников, он не был для нас проблемой. Вы, полагаю, уже сделали вывод о моих побуждениях. Вывод верен. — Он произнёс это прямо и без тени смущения, и от этой искренности им стало неуютнее, чем от любой лжи.

— Я хочу нанять вас. Решить вопрос с Сакубаком. Каким способом — это уже ваш выбор; я не стану вникать в подробности и не желаю знать о них.

— Господин наместник, при всём уважении, — отозвался Каминский. — То, о чём вы просите, — не в нашей власти. Мы видели эту тварь вблизи. Ближе, чем нам хотелось бы. То, что мы сейчас стоим перед вами, — не наша заслуга. Изловить ЭТО, а тем паче… решить вопрос, — он аккуратно вернул наместнику его же обтекаемую формулировку, — работа не для нас. Это работа для армии.

— Разумеется, — сказал наместник.

Он произнёс это так спокойно, что Каминский на мгновение растерялся.

— У Мэлахии есть армия, — продолжил наместник. — Неплохая. Но мои солдаты разбегутся при виде Сакубака. Они боятся пророка сильнее, чем меня, а это, знаете ли, дурная примета для государства.

Он поднялся и прошёл вдоль колонн — неспешно, как человек, у которого всё давно продумано.

— Давайте не будем играть в приличия. Конечно, я навёл о вас справки, — прежде, чем звать сюда. За пустыней, в Бар-Яаме, стоит войско. Не разбойники, не наёмный сброд — настоящая армия, с обозом и дисциплиной, и с толковым командующим. — Он обернулся. — И шестеро его людей уже который день сидят в моём городе, делая вид, что оказались здесь проездом.

Все молчали.

— Удивлены, что я знаю? — Наместник чуть приподнял бровь. — За чужаками, что приходят к нашим стенам, нужен присмотр. Не навязчивый, разумеется.

— И к чему вы ведёте? — ровно спросил Каминский.

— К тому, к чему всё шло с самого начала. Только вы не знали, как попросить. — Наместник вернулся к своему месту, но садиться не стал. — Мэлахия не пускает чужие войска. Ни при каких обстоятельствах, ни за какие деньги; это правило старше меня и, вероятно, переживёт нас всех. Но я готов нарушить его. Сделать одно исключение. Ведь те обстоятельства, в которых мы оказались, могут сказаться на государстве. А проблемы у государства приведут к значительным бедам не только для знати. Так что… ваша армия войдёт в город. Как мои гости. Я обеспечу проход через пустыню, место для лагеря, воду, провиант, и всё остальное.

Он выдержал паузу — ровно такую, какую выдерживают, чтобы дать собеседнику додумать мысль самому.

— Взамен вы избавите мой город от этой твари.

Никто не ответил сразу. Каминский стоял, сложив руки на груди, и Бродяга видел по его лицу, что тот лихорадочно думает — о том, как их только что обыграли. Они шли сюда, чтобы выторговать вход для Пауля исподволь, окольным путём, ценой уступок и обещаний. А им предложили всё в лоб, с порога.

— Дайте нам немного времени на раздумья, — сказал наконец Каминский.

— Разумеется, — легко ответил наместник и впервые за весь разговор позволил себе улыбнуться — коротко и без всякого тепла. — Жду ваше решение завтра. И вот ещё что. Как будете советоваться — учтите: второго предложения не последует.

* * *

Думать, впрочем, было особо не о чем — они поняли это, едва оказавшись за воротами дворца, на пыльной, раскалённой от солнца площади, подальше от каменных благодушных ликов и от похожего на них человека.

— Ну и мерзость, — сказал Вальтер, с наслаждением сплюнув. — Хоть бы раз сказал прямо. «Убейте бога, который мешает нам воровать». Так нет же — «благополучие города», «спокойствие горожан».

— Чиновники тоже горожане, — подмигнул Каминский. — Так что он почти не кривил душой.

— Так, может, — Вальтер прищурился, — пророк не такой уж и мерзавец? Мне он конечно не понравился. Но даже я могу ошибаться.

Повисла пауза.

— Может, и не мерзавец, — сказал Бродяга. — А если так — мы подряжаемся убрать того, кто в этом городе борется со злом.

— Ну, мы же не подряжаемся заткнуть пророка, — сказал Каминский. — Наша задача — устранить Сакубака. Чудовище. А пророк пусть себе вещает. И вообще: праведник этот пророк или мерзавец — это уже не наша забота. Наша забота другая, и от неё нам нужно плясать. — Он оглядел их. — До сих пор у нас не было ни единого способа завести армию в Мэлахию. А теперь — сами предлагают войти. Нам нужно только пообещать им — то, чего они хотят. — Каминский пожал плечами, и в этом скупом движении было всё его отношение к обещаниям, которые дают вельможам. — А там поглядим, чем оно обернётся.

— Обернётся всё скверно, — заметил Бродяга со стоической меланхолией. — Вельможа тоже не идиот. Он всё понимает. И будет держать Пауля на поводке — через снабжение. Иначе Паулю придётся брать город силой. Куча трупов. Море крови. Уверен, Пауль на это не пойдёт. А значит — нас заставят выполнить обещание.

— Может быть, может быть, — согласился Каминский. — Но армию в город иначе не завести. Оставим всё как есть — Пауль там долго не продержится. Так что… танцуем. Есть ещё варианты?

— Это же просто зверь, — заметил Вальтер, сменив тему беседы. — Да, необычный. Сильный. Опасный зверь. Мы с ним не справились. Но если за дело возьмётся армия…

— Я не хотела бы встречаться с ним снова, — поёжилась Грайс. — Это было нечто такое… Ненормальное. Бр-р-р. Врагу не пожелаешь.

— Надеюсь, и не придётся, — подытожил Бродяга. — В любом случае, для начала нужно собрать сведения. Узнать про Сакубака всё, что возможно. Какие у него «отношения» с пророком? Через пророка выйдем на монстра. Это ж не призрак какой. Он оставляет следы. Где-то прячется. Как-то движется.

— Пророк произносит имя — и Сакубак приходит к этому человеку. Пока мы знаем лишь это, — сказал Каминский. — И это уже немало.

* * *

На следующий день они предстали перед наместником.

— Мы возьмёмся за… решение вопроса. — бодро сказал Каминский.

— Рад это слышать. — Наместник расплылся в улыбке. Кажется, в этот раз вполне искренней.

Они принялись утрясать детали.

— Нужен караван в Бар-Яам, — начал Каминский, — способный перевезти... — он назвал цифру, отчего улыбка наместника начала потихоньку гаснуть. — Где-то нужно разместить солдат. Выделить участок. Обеспечить лагерь всем необходимым. Наладить снабжение провиантом. Определить жалованье для каждого. И, разумеется, накладные расходы для нас.

После недолгой паузы (чиновник что-то записывал на листочке и совершенно не торговался), наместник обмолвился о своём условии.

— Чуть не забыл. Ещё одно. Кому-то из вас придётся составить мне компанию. Небольшое публичное мероприятие. Через два дня. Ничего обременительного — просто постоять рядом, показаться людям. Народу важно видеть, что происходит.

— Показаться, — повторил Каминский, чуя подвох, но не найдя веской причины для отказа. — И только?

— И только, — заверил наместник.

Им пришлось согласиться. Идти выпало Бродяге — по совокупности причин, ни одна из которых ему не льстила. Вальтера к трибуне пускать не стоило: тот ещё скажет что-нибудь эдакое. Тита — тем более. Рогатый колдун не может стоять рядом с наместником. Грайс наотрез отказалась. Она хорошо помнила косые взгляды местных женщин и странную реакцию, какую она вызывала у мужчин. Каминский заявил, что деньги любят тишину, а он при деньгах. Потому ему идти никак нельзя. Его отговорка не выглядела веской. Но Бродяга спорить не стал. Адам только развёл руками — лишнюю публичность он не любил. Оставался Бродяга — тихий, невзрачный, и не из тех, кто ляпнет лишнего.

— Постоишь, покиваешь, — напутствовал его Каминский. — Дело нехитрое.

* * *

«Небольшое публичное мероприятие» обернулось забитой народом площадью.

Не той пыльной площадью перед дворцом, где они спорили под палящим солнцем, — а главной, огромной, раскрывающейся в самом центре нижнего города чашей, способной вместить, кажется, всю Мэлахию разом. И Мэлахия в неё вместилась. Народ стоял плечом к плечу, тёк из переулков, лепился на крышах и парапетах, свисал с балконов; на площади колыхалось людское марево, гудящее, потное, живое, — и всё это множество смотрело на помост, воздвигнутый у восточной стены, где под навесом, при знамёнах и при блистающей дворцовой охране, стоял наместник. Бродяга стоял на шаг позади него, по левую руку. Адам, единственный, кто понимал здесь каждое слово, устроился у самого края помоста, откуда мог, не повышая голоса, нашёптывать пересказ.

Бродяга совершенно не понимал, что он здесь делает. Ему велели встать вот тут и стоять. И он стоял, чувствуя себя так же уместно, как чувствовал бы себя случайно забредший на сцену человек, которого вот-вот попросят удалиться. Остальные — он скосил глаза — приткнулись сбоку от помоста, в тени, вне поля зрения толпы: Вальтер что-то жевал, Грайс разглядывала народ с живым любопытством, Каминский стоял, сложив руки на груди, подобно истукану.

Наместник заговорил — по-мэлахийски, раскатисто, мелодично. Говорить он умел — надо отдать ему должное, говорил он даже лучше, чем во дворце. Голос его, усиленный то ли выучкой, то ли самой чашей площади, катился над толпой полновесно и звучно, и толпа отзывалась на него, как отзывается вода на брошенный камень.

Адам бубнил вполголоса, растолковывая высокопарную, архаичную ораторику и местные обороты, отставая от оратора где-то на полфразы:

— Про Мэлахию… про её древность и славу… про тяготы, что выпали на долю народа, и о стойкости, с какой народ эти тяготы нёс… про времена «до» — и что уцелело с тех времен здесь, под этим небом, за этими стенами…

— Ибо Мэлахия, — возвысил голос наместник, и Адам едва поспевал следом, — есть родина всего человечества. Колыбель, из которой вышли все народы земли. Здесь вспыхнул первый очаг. Отсюда пошёл весь род людской.

Толпа отозвалась гулом одобрения.

Бродяга слушал вполуха. Красиво, конечно. Но всё пустое — так говорят все правители про все свои города, и в каждом городе народ кивает, польщённый своим величием. Родина человечества. Колыбель. Слова как слова, гладкие, стёртые многократным употреблением. Пустые. Он начинал тяготиться этой толпой — и едва не пропустил миг, когда речь наместника свернула к нему.

— …и в этот тяжкий час, — гремел наместник, — когда беды терзают наш народ, когда всякий из нас ложится спать, не ведая, проснётся ли поутру, — Мэлахия не одна! Ибо судьба привела к нашим стенам мужа редкостной доблести и редкого же ума. Стратега, какой рождается раз в столетие. Гения из гениев военной стратегии, кто сокрушит напасти, как сокрушал он врагов и посильнее!

— …говорит, судьба привела к нашим стенам мужа редкой доблести, — бубнил Адам где-то сбоку, — стратега, какой рождается раз в столетие… гения из гениев…

Бродяга рассеянно кивнул — не столько наместнику, сколько Адаму, в знак того, что он понял.

И в этот самый миг наместник обернулся и воздел над головой правую руку Бродяги.

Повисла крохотная, в один удар сердца, пауза — та пауза, в какую толпа сверяет услышанное с увиденным.

Толпа глазела на Бродягу. Простого человека в странной одежде и с тем самым выражением лица, когда тебя только что разбудили и не объяснили зачем. Гений из гениев военной стратегии смотрел на многотысячную толпу с кротким недоумением и, не придумав ничего лучше, сжал поднятую руку в кулак и кротко и вежливо кивнул.

Что тут началось.

Сбоку от помоста Вальтер поперхнулся тем, что жевал. Грайс отвернулась, кусая губы, и плечи её мелко затряслись. А Каминский — невозмутимый, каменный Каминский — издал звук, какого от него отродясь не слыхивали: короткий, придушенный, полный священного восторга.

— Гений из гениев, — выговорил он наконец, утирая уголок глаза. — Стратег столетия!

— Он кивнул, — простонал Вальтер. — Он им кивнул!

Толпа меж тем ликовала — искренне, воодушевлённо, ничуть не разделяя веселья тех, кто стоял в тени. Простой человек был воспринят ими с той искренностью, с какой никогда не приняли бы разукрашенного вельможу. Народу нравилось, что ему явили спасителя, и народ принял его всем сердцем.

Речь наместника была устроена ловко. Он ни разу не назвал Сакубака. Он говорил «напасть», говорил «беда», говорил «то, что терзает наш народ» — и всякий на площади подставлял в эти слова что-то своё. Купец думал о разбое на пустынных дорогах. Вдова — о муже, которого куда-то увели среди ночи. Мать — о собственных детях.

К слову сказать, праведников на площади тоже было немного. Недовешенный товар, измены своим супругам, донос на соседа или припрятанное от казны водилось едва ли не за каждым. Поэтому некоторые из тех, кто понял, о ком идёт речь, — также вздохнули с облегчением.

И всё же кое-где в народном море темнели неподвижные лица; кто-то в задних рядах сплюнул под ноги и стал протискиваться прочь. Но кто заметит пару десятков в этой бушующей людской чаше?

Гремели крики, вздымались руки, кто-то скандировал что-то нескладное, и над всей этой ревущей, ликующей площадью стоял Бродяга, красный до ушей, не зная, куда девать вздёрнутую наместником руку.

Наместник улыбался. Он был доволен.

Веселье за помостом прекратилось. Первым перестал смеяться Каминский. Он вдруг посерьёзнел, и лицо его сделалось таким, каким делалось всегда, когда до него доходила суть какой-нибудь ловко устроенной механики.

— А ведь умно, — проговорил он. — Вот же лис!

— Ты это о чём? — Вальтер ещё утирал слёзы.

— Он только что повязал нас. С собой. — Каминский смотрел на ликующую площадь, и в глазах его не осталось и тени смеха. — Мы теперь против Сакубака. Публично. Только что мы перестали быть чужаками, которые тихо делают своё дело. Или не делают.

Вальтер перестал улыбаться.

— То есть отвертеться…

— Отвертеться, — сказал Каминский, — мы могли до сего момента. — Он стал смотреть, как наместник раскланивается с толпой. — Умён, чёрт. Это мероприятие — наша «расписка».

* * *

Обратно шли по теневой стороне дороги, гуськом, вразнобой. Пахло пылью, жареным маслом и рыбой — где-то торговец сворачивал лоток, шлёпая на весы последний товар. Поперёк улицы висело чужое сохнущее бельё, и приходилось нагибаться. Вальтер подозвал пробегающего мимо водоноса, взял ковш, отпил и скривился — вода была тёплая. Он передал ковш Бродяге.

— Стратег столетия, — сказал он с чувством. — Спасибо, что отдувался за всех. Эх-х… Сейчас бы пивка…

Бродяга молча пил воду. Правое плечо немного ныло. Двое прохожих обернулись ему вслед, зашептались; он втянул голову в плечи и пошёл быстрее.

Каминский вдруг резко остановился посреди улицы, так что Вальтер, идущий позади, налетел на него сзади и выругался.

— Как он ходит по городу? — спросил Каминский, ни к кому в особенности не обращаясь.

— Кто?! — раздражённо поинтересовался Вальтер.

— Сакубак. — Он поднял голову. — Тварь величиной с телегу. Оно же по улицам не бегает. Все бы видели. Весь город стоял бы на ушах. Крыльев нет, по воздуху не летает. — Он обвёл их взглядом.

— Под землёй, — тихо сказал Бродяга.

— Именно! Под землёй. Под всяким старым городом что-нибудь да есть. Русла. Стоки. Колодцы. Забытые ходы, о которых уже никто и не помнит. Катакомбы. — Он выпрямился, и в лице его читалось полное удовлетворение. — Всякий город, что строился с умом, знает, что у него под ногами. Где-то должны остаться планы.

— И где ж их искать? — проворчал Вальтер, всё ещё потирая ушибленный об Каминского нос.

— В архивах. В книгохранилищах, — сказал Каминский. — Всюду, где бумага переживает людей. — Он тронулся с места — быстрым и лёгким шагом. Словно гончая, взявшая след.

Бродяга двинулся следом, и странное дело — на душе стало легче. Когда у тебя есть дело, есть задача, есть осязаемая цель — ты не думаешь ни о чём другом. Можно копать чертежи, чертить карты, спускаться в старые стоки — заниматься понятным, осязаемым, посильным человеку делом. А что стоит за всем этим? Не всё ли равно.

У поворота в очередной переулок он замедлился. Какой-то человек стоял у стены — в такой же полотняной хламиде, в каких ходила здесь половина города, с повязанным на местный манер платком на голове, — стоял так, будто врос в землю: люди текли мимо, прохожие огибали его, а он не шевелился и не оборачивался, глядя в одну точку поверх голов.

Бродяга остановился. Но человек уже пошёл прочь — неторопливо, спокойно, — через мгновение он уже свернул за угол, будто и не было никого.

Наверное, соглядатай наместника, подумал Бродяга. А может, кто-то из тех, кто примечает лица чужаков, чтобы потом найти их в переулке потемнее.

Бродяга тряхнул головой и поспешил вслед за остальными.

20.07.2026

Глава 20. След

Говоря об «архиве», Каминский представлял себе что-то вроде архива Ошмарры — компактный, удобный, где всё лежит на своих местах, а нужная бумажка находится за минуты.

Реальность подкинула свинью: интересующие их документы расползлись по трём зданиям в разных концах города. Главное хранилище чертежей располагалось у портовых складов, городские реестры — в ратуше на холме, а старые, никому не нужные исторические записи пылились в бывшем храме у восточной стены.

Каминский предложил начать с последнего, “чертежи и реестры всё равно никуда не денутся”.

Им отпер смотритель — сухонький старичок, который едва справлялся с тяжелой железной дверью. Он совершенно не впечатлился Титом и долго изучал разрешительную бумагу наместника. Старик кряхтел, хмыкал, щурился. И наконец вернул бумагу Каминскому.

— Пойдёмте, — сказал он почти без акцента и отступил в темноту длинного узкого коридора. Тот упирался в дверь-решётку. Смотритель немного повозился с замком, но, в итоге одолел и его. Похоже, он долго служил при этом хранилище и совершенно отвык от посетителей.

Перед ними открылось просторное округлое помещение, заставленное стеллажами, с окнами под самым куполом. Адам задрал голову. Под побелкой на своде ещё угадывался узор — чешуйчатые кольца, обвивавшие купол. Там, где кольца сходились и полагалось быть голове, побелка лежала ровно и гладко. Головы не было.

— Храм? — спросил он.

— Храм, — подтвердил старик. — Безымянного.

— Кого?

Старик посмотрел на него, как смотрят на человека, скорбного разумом.

— Того, у кого нет имени. — Он подумал и добавил, будто это всё объясняло: — На то он и Безымянный. Так люди верили. Такая у людей была вера.

Смотритель повёл рукой на стеллажи — с таким видом, будто извинялся за них.

— Смотрите, что вам там нужно... А я пойду. Только свечей не жгите. Полыхнёт — не потушим.

Старик заковылял обратно по коридору.

— Безымянного, — проговорил Каминский, едва его шаги стихли. — Бог без имени. Как странно.

— Почему странно? — спросила Грайс.

— Да помолиться толком нельзя. — Он пожал плечами. — Кому молится, если нет имени?

— Суровый бог. — Отметила Грайс.

Спецгруппа устроилась основательно. Адам разбирал местные записи, шевеля губами, будто пробуя на вкус давно забытый язык. Каминский пытался сортировать эти записи по годам (о системе каталогизации здесь, похоже, не слышали). Остальные слонялись средь стеллажей, залазили на лестницы, открывали коробки, рассматривали книги и папки.

Дело шло ни шатко ни валко. Каминский выуживал то долговую расписку столетней давности, то опись имущества какого-то должника, то смету на давно отгремевшие празднества. Адам продирался сквозь ветхие свитки медленно, и на каждый разобранный лист уходило больше времени, чем он того стоил.

— Занятно, — сказал он наконец, не поднимая головы.

— Нашёл что-то? — подошёл Каминский.

— Не про бога. Про город. — Адам повёл пальцем по строке, переводя на ходу. — Старый город строили не на пустом месте. Под ним уже было что-то. Какие-то катакомбы. Их пытались освоить — расширить, приспособить под водостоки. Из поколения в поколение пытались. И всякий раз бросали.

Он отложил свиток, придвинул другой.

— Вот. Прошение артельного бригадира: освободить от работ ниже третьего яруса, «люди туда более не идут». Отказано. — Он усмехнулся невесело. — Через пару лет — новое прошение, уже от другого старшины.

— Текучка кадров, — хмыкнул Вальтер. — Знакомое дело.

— А вот ещё. — продолжал Адам. — Целая пачка. Выплаты. Родне — за не вернувшихся с нижних работ. По три серебряные дхармы за душу. Разом за восьмерых. — Он помолчал. — И это только то, что попалось на глаза. Потом просто перестали копать. Заложили выходы камнем — и повели воду поверху, как придётся. Оттого и канализация в городе такая …недоделанная. Не достроили.

— Обвалы, газ, вода, — пожал плечами Каминский. — Древние копали вслепую, гибли пачками, вот и бросили. Так везде было. Ничего загадочного. Не Сакубак же ходил? Сакубака здесь всего несколько лет как знают. А свиткам сколько? Лет пятьсот? Больше?

— Больше, — согласился Адам. Но свитки не убрал к остальным, а отложил в сторону.

* * *

Когда солнце перевалило за полдень, всем стало ясно, что они зря теряют время. Решили выбраться наружу, на свет. Нужно было что-то перекусить. Они двинулись вперед, в поиске уличных торговцев или пивных.

Поблизости оказался небольшой стихийный рынок. На грязных досках лежала рыба вперемешку с бирюзовыми бусами, вяленые финики соседствовали с медными кольцами, а в дальнем ряду, на выцветшей холстине, какой-то умелец разложил языческих истуканов: рогатых божков, ладони с глазом посередине и тому подобные поделки из глины и дерева.

Грайс остановилась, рассматривая фигурки и совершенно позабыв о голоде. Средь пёстрой мелочи она приметила что-то интересное. Схватила фигурку, повертела в руках — вытянутое сегментированное тело, поджатые паучьи ножки, слепая голова.

— Ух ты-ы! Кла-асс! — выдохнула она с искренним, совершенно детским восторгом. — Всегда такую хотела! Гляньте, какая прелесть!

— Владыка Пустыни, — сказал торговец, оживившись. — Возьмите Владыку. От сглаза, порчи и от дурного слова. Три медяка. Древний оберег. Такие ещё деды лепили.

— Мы встречали такую, — проговорила Грайс, любуясь фигуркой. — Помните? По дороге в Мэлахию. Та каменная громадина у некрополя.

Статую, наполовину занесённую песком, с тлеющими рыжими глазницами, слепо глядевшую за горизонт, забыть было невозможно. Грайс почему-то не воспринимала её как божество. Для неё это была просто забавная зверушка, вроде мокрицы или сороконожки, какие прячутся под камнями.

— Владыка стар как мир, — закивал торговец, довольный вниманием. — Пустыню держит, воду даёт, лишнее забирает. Его чтят во всех поселениях Мэлахии. Берите, не пожалеете — от всякого зла.

— Беру! — бескомпромиссно объявила Грайс, роясь в карманах в поисках медяков.

Каминский тем временем перебирал остальные фигурки — и вдруг замер. Он взял одну фигурку и протянул Бродяге.

Разинутая крокодилья пасть. Тяжёлое, приземистое тело. Шесть паучьих лап. Все сразу узнали её — по посадке головы, по хищному телу, по этим лишним, неправильным передним ногам.

— А эта? — Каминский повертел фигурку, стараясь, чтоб его голос звучал как можно более праздно. — Тоже оберег? Древняя?

— Не-е-е-е… — Торговец махнул рукой. — Эту я недавно приноровился лепить. Я и так пробовал, и эдак, — покуда не вышло, как надо.

— А это как? — спросил Бродяга.

— Ну, чтоб похоже. — Торговец пожал плечами. — Приходят, объясняют: вот тут пошире сделай, тут ноги, а голову пониже. Как в первый раз сделал, — вроде и ладно, — а мне говорят: нет, не так. Голову ниже. Ноги передние — слишком коротки. Пасть шире. — Он поскрёб в затылке. — Будто она у них перед глазами стоит. До чего привередливы… Но вышло неплохо, а?! — Он хохотнул.

— Красавица, — одобрительно хмыкнул Вальтер и выразительно посмотрел на остальных.

— Берут не торгуясь, — продолжал торговец. — И почему-то её особенно. Народ нынче до жути охоч. Ну, мне платят — я и леплю. Моё дело маленькое.

— А кто заказывает? — Каминский всё никак не расставался с фигуркой.

Торговец вдруг заскучал. Пожал плечами, отвёл глаза, засуетился, поправляя холстину.

— Да разве ж я знаю? Разные ходят. Я в лица не смотрю. Платят, и ладно. — Он потянулся забрать товар. — Брать-то будете? А то заболтали совсем. Мне торговать нужно.

Каминский кивнул. Расплатился с торговцем и положил фигурку к себе в рюкзак. Грайс же купила Владыку — древнего, слепого и безобидного. Статуэтка была обёрнута в мешковину и отправилась в рюкзак Бродяги.

* * *

Таверна у портовых складов была из тех, где никто не обращает внимания на рогатую голову посетителя. Тит сидел, надвинув капюшон, и ничего не ел; перед ним стояла нетронутая миска куриного бульона, в которой плавали кусочки вареного яйца. Титу хотелось есть, но показывать своё лицо окружающим было опастно.

Вальтер извёл полмиски сухих хлебцов и теперь мрачно наблюдал за дверью кухни, будто этот взгляд мог что-то ускорить. Заказанное им пиво никак не хотели нести. Грайс вертела в руках глиняного Владыку, рассматривая детали. Каминский сидел, сложив руки в замок и подперев ими голову. Он хмурился.

— Не сходится, — сказал он наконец. — Тит, растолкуй ещё раз. Тсана не движется сама по себе? Так?

— Сама по себе не может. Только если она в пассивном режиме. Но и тогда за ней присматривает оператор. Тсана — это… — он подбирал слово на чужом языке, — …как инструмент. Кисть. Кисть не может рисовать без художника.

— И я об том, — Каминский хлопнул ладонью по столу. — Раз это тсана — значит, кто-то ей управляет. За Сакубаком стоит чужая воля. Пророк называет имя — оператор Сакубака слышит его и направляет свою тсана к очередной жертве. — Он развёл руками. — Или же сам пророк и управляет Сакубаком. Ты говоришь, что чувствуешь все сигналы тсана поблизости?

— Все чучуны их чувствуют. И тсана, и операторов. Они направленные. От оператора — к тсана. Поэтому по сигналу можно вычислить оператора. Но я не чувствовал оператора Сакубака. Я видел его сигнал. Этот сигнал не направленный, как обычно. Рассеянный. Он шёл словно со всех сторон одновременно.

— Ты говорил, что мы не можем управлять тсана?

— Люди не могут. У вас нет соответствующего отдела мозга. Ваш мозг отличается от нашего. По крайней мере, так нам объясняли эрзархи.

— Кто?

— Эрзархи. Ну, командиры… Инструкторы… Наставницы. У вас нет подходящего слова. В общем, те, кто нас обучали.

— То есть Сакубаком управляет чучун? Здесь, в Мэлахии? Здесь есть чучун, который дружит с пророком?

Тит молчал. Вопрос повис в воздухе.

— У нас есть как минимум двое. — сказал Бродяга. — Пророк. И ещё некто… Загадочный «мистер Икс». Допустим, это не человек, а чучун. Однако наместник сказал, что власти Мэлахии два года присматривали за пророком. И ничего. Никаких подозрительных контактов. Я думаю, чучуна в его окружении они бы точно заметили.

— Да просто прошляпили… — отрезал Вальтер. — Лопухи.

Разговор увял. Слуга наконец принёс чью-то дымящуюся тарелку. Но прошёл мимо. Не им.

Бродяга смотрел на стол. На него накатывала знакомая вязкая безнадёга: ответы рождали лишь новые вопросы. Происходящее никак не складывалось в систему.

— А ведь распутать можно, — сказал он негромко. — Где-то есть нить. В любом случае, у нас есть с чем работать. Когда-то я считал себя лишним. — Он иронично улыбнулся. — Ничтожным в рамках этого мира. Так, статистической погрешностью. Мелькнул и сгинул. Никто и не заметил. Вы помогли мне понять… — Бродяга посмотрел на Каминского. — Знаете… Наши жизни это что-то вроде бильярдных шаров. Подобно этим шарам, мы соприкасаемся с другими и влияем на траекторию движения друг друга. Иногда почти незаметно. Порой — серьёзно. Одной своей жизнью мы уже меняем наш мир. Меняем друг друга. Даже если всё разрушится. Даже если не останется ничего. У нас всё ещё останется это.

За столом стало тихо. Так бывает, когда человек сказал вслух нечто большее, чем от него ожидали.

— Ого как загнул, — прервал тишину Вальтер. — Нет, в целом верно. — Он потянулся, хрустнув спиной. — Но я как-то не напрягаюсь насчёт всего этого. Меняю я мир, или не меняю, влияю на что-то, иль не влияю — мне это как-то побоку. Единственное, что мне сейчас нужно, — моё холодное пиво. — Он обвёл взглядом сонный зал забегаловки. — И, пожалуй, отвесить хорошего подзатыльника оператору, кто стоит за Сакубаком. Этому вашему «мистеру Икс». Не важно, человек это, или чучун.

— Тумака оператору, — фыркнула Грайс. — Вот и вся твоя философия.

— Простая и рабочая, — ничуть не смутился Вальтер.

За два стола от них, у самой стены, сидел человек. Местный, каких полгорода: полотняная хламида, платок повязан низко, по-мэлахийски. Сидел вполоборота, спиной к ним, глядя на стену. Со стороны казалось, будто бы он задумался о чём-то своём. Замечтался. Перед ним стыла еда, к которой он так и не притронулся.

Заказ, наконец, принесли. Вальтер оживился, отпил глоток пива из бокала. После чего откинулся на спинку стула и блаженно заулыбался.

— Значит, так, — подытожил Бродяга, придвигая к себе миску с вареной картошкой с луком, шкварками и куском жареной рыбы. — Гадать без толку. Работаем по трём пунктам. Пункт первый. Тот скульптор с рынка. Нужно узнать, кто показывал ему этот образ. И для кого он лепит своего шестиногого. Пункт два, пророк — будем следить за ним сами, раз уж власти прошляпили. Что делает, где ходит, с кем общается. Ну и пункт три. Архив. С архивом мы сегодня застряли. Хотя бы выясним, какие подземные коммуникации лежат под городом. Если тварь ходит там, это уже что-то. Начнём, а там посмотрим, куда всё это приведёт. Есть возражения?

— Нет, — сказал Вальтер с набитым ртом. — Вроде, звучит неплохо.

— Знаете. Есть ещё момент, — добавила Грайс. — Я только что поняла. — Она поставила статуэтку прямо в центр стола, между тарелок. — У Владыки Пустыни и Сакубака есть что-то общее.

Все посмотрели на слепого глиняного божка. Владыка не был похож на Сакубака совсем: вытянутый, узкий, весь из мелких сегментов, с поджатыми паучьими ножками — не хищник, а какая-то мокрица-переросток. Сакубак же был приземист, тяжёл, широк в кости. Хищник.

— Ничего общего, — отрезал Вальтер.

— Нет, смотри. — Грайс провела пальцем по спинке фигурки. — Вот эти пластины. Как они находят одна на другую, внахлёст. У Сакубака всё так же — Каминский вытащил фигурку Сакубака из рюкзака. — Вот, на загривке. И голова. Смотри, как посажена. У Сакубака точь-в-точь. — Она помолчала, подбирая. — И ноги. Их суставы похожи. — Она подняла глаза. — Они разные. Но будто скроены по одному образцу. По одним лекалам.

На миг за столом стало неуютно.

— Так их же один и тот же скульптор лепил, — рассудил Вальтер, возвращаясь к пиву. — Чему ты удивляешься?

Час был поздний, еда стыла, так что никто не взялся всерьёз разматывать эту версию. Каминский взял фигурку Владыки, повертел её в руках, будто хотел увидеть что-то незамеченное. Ничего не увидел. И молча сунул её обратно Грайс.

* * *

При выходе из заведения им пришлось стать свидетелями одной неприятной сцены.

Городская стража, похоже, прочесывала квартал: двое переворачивали лоток горшечника, третий отгонял зевак к стенам. Из низкой подвальной двери выволокли человека — тщедушного, немолодого, в серой разодранной рубахе. Он не вырывался; шёл спокойно, только смотрел на стражников со странным, снисходительным презрением.

— Поздно уже, — сказал он негромко, но чётко. Остановился. Обвёл глазами улицу, лотки, потных стражников, глазеющий люд. — Вам всем конец. Всему этому проклятому городу.

Стражник пихнул его в спину, поторапливая. Человек криво усмехнулся.

Кто-то из случайных прохожих ускорял шаг. Кто-то злорадствовал. Кто-то торопливо отворачивался. Но были и другие взгляды — короткие, исподлобья, брошенные не на арестованного, а на стражу.

— Ещё один сумасшедший, — меланхолично пробормотал Каминский.

* * *

На следующий день засели за чертежи, что хранились у портовых складов, в низком пакгаузе. В этом строении пахло смолой, пенькой и мышами. Зато здесь было относительно светло и стояли несколько широких столов. Рулоны планов теснились на грубо сколоченных стеллажах. Молодой конторщик долго не мог взять в толк, чего от него хотят. И наконец махнул рукой — ройтесь сами.

Вальтер таскал к громадному столу рулоны с чертежами, указанные Каминским. Чертежи разворачивали и прижимали специальными каменными брусками, лежащими здесь же на столах. Городская подземка не разочаровала: под Мэлахией лежал целый город — цистерны, водоводы, ливневые русла, уходящие от холма к морю. Здесь же были слепые ходы старой недостроенной канализации.

— Смотрите, — сказал он, водя пальцем по выцветшей линии. — Магистральный коллектор. Идёт под старым городом, широкий — телега проедет. Сакубак пролезет тем более. Если тварь ходит внизу, может ходить где-то там.

— Это идея, — оживился Вальтер, до того клевавший носом на скамье. — Загнать её в эту трубу и завалить с двух сторон.

Каминский поднял на него глаза, словно хотел что-то сказать — но промолчал, отложив мысль на потом.

Чертежи нельзя было выносить из здания. Поэтому Грайс предложила перерисовать интересующие места. Согласно принципу «инициатива обязывает инициатора», она взвалила эту задачу на себя.

Бродяга выпросил у конторщика бумаги с миллиметровой разметкой (эту бумагу импортировали из Ошмарры, о чём свидетельствовал типографский символ с медведем на каждом листе), карандаши, линейки и циркули.

Работа заняла долгие часы. Как это обычно бывает, они не сделали и половины задуманного, а вечер был уже на пороге. Они поблагодарили конторщика и вышли из здания.

* * *

Город жил своей жизнью. Жизнь эта настойчиво лезла в глаза — прежде всего с портретов, расклеенных по всему городу.

Полуголые девицы смотрели с глухих стен, с дверей питейных, с дощатых щитов у перекрёстков — томно и обещающе, каждая на свой лад: одна из-под опущенных ресниц, другая через голое плечо, третья в откровенной позе. Подписи разнились. Под одной вилась вязь с именем девушки и подписью: «скрашу ваш досуг». Под другой — «целебный массаж», под третьей — «расслабление после трудов праведных». Были и более откровенные: «не отказывай себе в удовольствии».

Вальтер притормозил у последней, разглядывая её с видом ценителя, изучающего древнюю фреску.

— Красиво врут, — сказал он с уважением. — Знаете, в чём фокус? Девушка на картинке и девушка за дверью — редко одна и та же. Портрет — это вывеска. Приманка. — Он постучал костяшкой по нарисованной щеке. — А что там на самом деле — другой вопрос. Который, — он подмигнул Бродяге, — грех не исследовать. Мы же исследователи?

— Серьезно? — Внимательно посмотрел на него Каминский.

— У нас ещё есть дела, — заметил Бродяга.

— Да какие дела... Ночь на носу. Слушайте, ну почему вы такие скучные? Мы что, мало работали сегодня? — Вальтер уже отдирал портрет, аккуратно, за уголок, будто вещественное доказательство. — Смотрите, какая прелесть!

К борделю пошли не все. Тит сразу же отказался. Чучуну с человеческими девушками было не интересно; Каминский увёл зевающую Грайс на постоялый двор. А Вальтер вцепился в Бродягу, как репей, и отпускать явно не собирался.

Бродяга не то чтоб согласился. Он просто не нашёл довода, который Вальтер счёл бы весомее своей сиюминутной прихоти, — и пошёл следом. Без большой охоты, но и без желания сопротивляться.

Дом стоял в переулке за хлебным рядом — двухэтажный, крепкий, с занавешенными окнами. Снаружи — ничего примечательного: это могла быть и харчевня, и постоялый двор. Только фонарь над дверью горел не жёлтым, а розоватым. А ещё у порога сидела чёрная кошка.

Внутри струился лёгкий аромат благовоний, вина и лампового масла. Низкая зала, разноцветные бархатные подушки, длинный коридор с множеством запертых дверей. За столиком в углу немолодой человек с бородкой, прилично одетый, пил в одиночестве. Двое помоложе, из приказчиков, тихо посмеивались у стены. Никакого разгула; скорее усталая, обжитая тишина, куда приходят за тем, чтоб не быть одному.

Женщина за конторкой — уже не юная, с цепким взглядом, какой бывает у тех, кто повидал всякого, — оглядела обоих безо всякого удивления.

Вальтер развернул портрет и положил на конторку, как пропуск.

— Вот эту, — сказал он с уверенностью человека, который знает, чего хочет.

Хозяйка глянула на картинку, потом на него — и в глазах её мелькнуло что-то похожее на усталое веселье.

— Хороший выбор, — сказала она. — Девочка сегодня выходная. — И, не дав Вальтеру огорчиться: — Есть и другие, не хуже. Хотите с подружкой?

— Выходная… — повторил Вальтер с искренней грустью, будто ему отказали в чём-то принципиальном. — Ну надо же. У них тут, оказывается, выходные.

— У всех выходные, — согласилась хозяйка.

Он потоптался, поглядел на двери — из-за одной раздался звонкий женский смех, — и, к некоторому удивлению Бродяги, направился к выходу.

— Вот всегда так, — сказал он уже на улице, пряча свёрнутый портрет за пазуху бережно, как трофей. — Я ж говорил — вывеска. — Он повёл плечом. — Ничего. Мы завтра зайдём.

— Не зайдём, — сказал Бродяга.

— Зайдём-зайдём. — Вальтер хлопнул его по спине. — Дружище, тебе полезно. А то ходишь, будто ты задолжал что-то миру и всё никак не отдашь.

Бродяга молчал. Крыть ему было нечем. Он действительно считал, что у него есть некий долг то ли перед миром, то ли перед самим собой.

Розоватый фонарь остался позади, чёрная кошка проводила их строгим кошачьим взглядом.

* * *

Путь назад они срезали вдоль русла. Вальтеру вдруг вздумалось исследовать прилегающую местность, да “чего кругами ходить, так быстрее будет!”

Речка, совсем узкая, метра два шириной, зажатая меж глухих стен домов, текла почти по прямой. На обеих её берегах под бурьяном угадывались тёсаные плиты набережной, местами разбитые. Некоторые плиты вспучило корнями, меж ними стояла грязная вода и копился нанесённый паводками хлам — битый глиняный горшок, какое-то тряпьё, ракушки и дохлая рыбёшка. Пахло тиной и сыростью. По нижнему краю стен тянулся тёмный влажный след — след большой воды, что приходила сюда в иную пору, — и на нём косматилась подсохшая серая тина.

— Вот он, коллектор Каминского, — сказал Вальтер, кивнув вперёд.

Русло реки упиралось в холм, — в округлую арку, выложенную древним камнем. За аркой стояла сплошная тьма.

Метрах в тридцати впереди шёл человек. Обычный, поздний прохожий — тёмный силуэт вдоль воды, бредущий в ту же сторону, к холму. В силуете не было ничего примечательного, и они не придали ему значения: мало ли кто идёт вечером домой.

— …и всё-таки, мне здесь нравится. Здесь всё легально. Женщины. Курево. Это зеленое пойло. Как там оно называется? Не помнишь? — Вальтер, перешагнул через поваленный куст. — И люди какие-то... расслабленные. Не такие зажатые, как у нас. Открытые, что ли. А наши все хмурые. Серьёзные. Деловые. Вечно спешат куда-то.

Бродяга не ответил. Он осматривал окрестности в поисках ровной палки для факела. И внезапно увидел паука.

Тот вылез откуда-то из кустов. Крупный. Тельце с полторы мужских ладони, а вместе с ногами доходил до двадцати или двадцати пяти сантиметров. Тёмный, почти чёрный. На спинке виднелись бледно-голубые прожилки. Паук быстро пробежал чуть вперед, вернулся и сделал круг вокруг них. Отбежал. Снова приблизился. Ещё круг.

— Твою ж мать... Это что за прелесть, — сказал Вальтер без всякого восторга. — Беру свои слова обратно. Не всё здесь так радужно.

Бродяга поёжился. Он любил пауков. Но такой паук это уже перебор. Ни он, ни Вальтер понятия не имели, что водится в местных зарослях. Быть может, тут такие в каждом дворе, а здешние хозяйки гоняют их веником, как тараканов. Бродяга топнул в сторону паука. Паук отбежал, — и почти сразу же вернулся.

— Эй! — гаркнул Вальтер вперёд, туда, где по руслу шёл человек. — Дружище! Что это у вас тут за дрянь ползает? Кусается?

Человек шёл дальше. Не остановился, не обернулся, не сбавил шаг. Даже головы не повернул — а голос у Вальтера был зычный.

— Глухой, что ли, — пробормотал Вальтер.

Паук замер. Потом тронулся с места и пошёл по дуге, пытаясь зайти за спины. Они развернулись. Паук держал дистанцию, но не уходил. Он миновал их и снова оказался сбоку. Сделал ещё круг. И шмыгнул в кусты.

— Слушай, — сказал Вальтер очень спокойно, всматриваясь туда, куда убежал паук — а давай-ка обратно.

Бродяга посмотрел вперед. И изумленно застыл. Впереди никого не было. Русло речушки. Журчащая тёмная вода. Ни всплеска, ни кругов на поверхности. Ни звука. Никого.

— А? — сказал Бродяга. — Куда он делся?

— Кто?

— Да тот мужик впереди. Глухой.

— А. — Вальтер поглядел вперёд, прищурился. — Свернул, поди. Или отлить пошёл.

Но сворачивать было некуда: слева — несколько кустов ближе к ним, а дальше глухие стены без единого проёма. Справа речка. Если перепрыгнуть речку — небольшой холмик с зарослями. Но до зарослей ещё идти и идти. А до коллектора впереди за те десять секунд, что они возились, пройти было физически нереально.

Паук тоже не показывался.

Оба смотрели вперёд, туда, где чернел зев коллектора. Оба понимали, что по-хорошему надо бы дойти туда. Посмотреть.

— Реально, давай обратно, — сказал Бродяга.

— Ага.

Они пошли назад. — быстрее, чем раньше. Мимо бурьяна, мимо вспученных плит, к тому концу русла, где начинались шумные улицы, свет в окнах и ходили живые люди.

А за спиной у них бежала вода, унося в темноту щепы, тряпьё и то, чему не следовало существовать.

30.07.2026