Незримая параллель

Предисловие от автора

События, изложенные в этом романе, являются наглядной иллюстрацией того, как не должно быть. Перед вами некролог потенциала идеи «Человека». Впрочем, возможно, это всего лишь «история болезни» одного отдельно взятого общества, которое слишком долго принимало галлюцинации Вуали за объективную реальность и теперь мучительно ждёт выздоровления. Или окончательного обнуления.

Если после прочтения вы почувствуете, что воздух в вашей комнате стал слишком чистым, колючим, и от него невыносимо режет в груди — поздравляю. Теперь попробуйте не задохнуться от этой внезапной чистоты.

А если этот воздух казался вам таким и раньше… что ж, значит, механизмы башни просто обломали об вас свои ржавые шестерни. Значит, вы оказались слишком жёстким материалом, который Система так и не смогла переработать.

Р.В.И.

Пролог. Акт первый.

И сотворили Люди бога

по образу и подобию своему.

И говорили Люди что бог — отец всего.

В далёком мире, окутанном дымкой древних времён, существовала легенда — шептали её в храмах, передавали шёпотом из уст в уста, высекали на каменных скрижалях. Легенда о том, что всё создано мыслями и желаниями людей. О том, что они создали религии и учения, из которых родился Демиург.

Но рождён он был так, словно существовал всегда — будто бы вырос из самой ткани мироздания. А возможно, и Демиург создал их своим желанием и заставил так думать — слишком давно всё это было, в памяти людей и богов мало чего сохранилось с тех времён. В воздухе тех дней витал запах ладана и древних свитков, а в храмах мерцали огни жертвенных светильников, отбрасывая причудливые тени на стены.

Отдавая частицы себя, Демиург создал богов — каждого со своей сущностью, со своим предназначением. И каждый бог правил над своим миром, наполняя его своим дыханием. В конце Демиург создал последнего бога и исчез, отдав последнюю часть себя — его уход сопровождался тихим вздохом мироздания, который услышали лишь самые чуткие из богов.

Старшие боги учили младших так, как им завещал Демиург — их голоса звучали мощно и властно, а слова падали, словно камни, высеченные в вечности. Миры питали богов верой людей, но каждому требовалась своя пища: храбрость, злоба, любовь, страх и другое — в зависимости от того, какую часть себя Демиург отдал конкретному богу.

От этого миры были как светлые, так и тёмные. В одних царили золотые закаты и пение райских птиц, воздух был напоен ароматами цветущих садов, а люди ходили с улыбками на лицах. В других же — клубились чёрные тучи, земля трескалась под ногами, а ветер доносил крики отчаяния. Так же жилось и людям: где безмятежно, а где и невыносимо. Но большинство людей жили каждый в своём мире и не знали иных. Естественно, что и в этом правиле нашлись исключения — те, кто слышал шёпот дальних миров, кто видел сны о других землях.

Боги были несовершенны, являясь лишь частью воли Демиурга, и были одолеваемы страстями — гордыней, завистью, жаждой власти. Позднее среди богов начал назревать раздор. Вначале практически незаметно — лишь редкие взгляды исподлобья, намёки в речах, едва уловимые паузы в беседах. Но после того, как первый бог победил своего брата и стал сильнее, забрав часть Демиурга, война уже была неизбежна.

Коалиции, интриги, обман… Воздух наполнился напряжением, словно перед грозой. В залах божественных дворцов шептались тени, а в небесах сверкали зарницы грядущих битв. Но к чему‑то существенному эта война не привела. Тёмные миры смешались со светлыми, ибо проще быть в коалиции с теми, чьи интересы не пересекаются.

Одни стали сильнее, забрали подходящие миры и впитали больше частей Демиурга — их ауры стали ярче, голоса — мощнее, а воля — непреклоннее. Другие исчезли — либо со своими мирами, оставив после себя лишь эхо в пустоте, либо оставив их без помощи своим уходом, отчего некогда цветущие земли превращались в выжженные пустоши.

Но как боги влияли на миры, так и люди могли влиять на богов. Случалось и такое, что люди переставали верить своему богу — сначала тихо, потом громче, пока шёпот сомнений не превращался в гул возмущения. И тогда тот тоже мог раствориться в бессилии, словно туман под лучами солнца.

Это была единственная война, ибо боги осознали, что пожирают самих себя, разрушая порядок, который создал Демиург. Бесконечно поглощая других, боги также начинали терять себя, а иногда и веру людей — их образы в сознании смертных тускнели, превращаясь в смутные легенды. Более крупных войн не было, только редкие единичные сражения — вспышки ярости, быстро гаснущие в холодной вечности.

Души людей после смерти перетекали из мира в мир через Башню миров, на которой миры и держались. Она возвышалась в центре всего сущего — огромная, переливающаяся всеми оттенками радуги, с тысячами переходов и лестниц, ведущих в неведомые дали. Миры же без своего бога постепенно лишались и душ, которые стремились в другие миры — словно листья, уносимые осенним ветром.

Не лишались они только людей, которые фактически появлялись в таких мирах, но были не более чем оболочками с эмоциями и подобием желаний — как остаточным атавизмом присутствовавших душ. Их глаза были пусты, движения — механичны, а голоса звучали, словно эхо далёких воспоминаний. Если бог ступал в эти мёртвые миры, оболочки могли поглотить часть Демиурга в нём, обретя подобие душ — тогда в их глазах вспыхивал слабый огонёк осознания. Но так как эти души появились благодаря только части бога, то в Башню уйти они не могли. Лишь наполнившись достаточно в оболочке, эти осколки могли войти в Башню. Такие миры тоже медленно увядали, теряя последние искры жизни.

Некоторые боги следили за такими мирами, «направляя» души в нужную им сторону — их взоры скользили по пространствам, выискивая те, что могли принести больше силы. Чтобы из Башни такие люди попали в их мир и дали им больше силы, боги плели тонкие сети влияния, нашептывали сны, создавали знаки.

Но были среди этих оболочек те, кто, копя в себе осколки, упрямо оставались в своём мире. Одни пытались сделать свой мир лучше — сажали сады на выжженной земле, строили дома из камней, пели песни о надежде. Другие же просто копили силу, прячась в тени руин. Кто‑то из них в определённый момент начинал осознавать свою душу, ибо количество осколков в ней начинало проявляться слишком явно — в их глазах загорался огонь понимания, а движения становились увереннее.

И так, находясь в своей оболочке, некоторые могли войти в Башню. Они были слабее богов, хотя некоторые могли и вполне уверенно сразиться с ними — особенно если таких скитальцев было несколько. Как и боги, такие люди могли поглощать оболочки, фактически становясь равными богам (а возможно, и становясь новыми богами) — их аура начинала мерцать, а воля обретала вес в мироздании.

Что же касается Башни, то это место не является ни сном, ни явью. Это постоянно изменяющаяся в соответствии с мыслями и действиями людей структура, но в то же время являющаяся незыблемой — её основания уходили в глубины вечности, а вершина терялась в облаках бесконечности. Давно кем‑то из первых богов было сказано о том, что Башня, возможно, есть колыбель Демиурга — начало и конец всего, к чему они привыкли. И в этом утверждении таилась великая тайна, которую ещё предстояло разгадать…

Глава 1 Tristitia

И создал Демиург Башню как первый город нового мира.

В Башне тела людей не были из плоти и крови.

Они состояли из энергии, чувств и эмоций.

Эти тела выглядели так же,

как и тела из плоти и крови, которые они имели раньше.

Демиург был творением людей, а люди — творением Демиурга.

Я пытался вспомнить, было ли хоть раз в моей жизни понимание того, что я резко осознавал себя «здесь и сейчас»? Совершая какие‑то действия, искренне не понимая, зачем нужно всё то, что в данный момент окружает. Пальцы невольно сжимались и разжимались, будто пытались нащупать ответ в пустоте. В ушах стоял отдалённый гул — то ли шум крови, то ли эхо неведомых механизмов мироздания.

Думаю, что большинство людей многое делает автоматически, толком не осознавая своих поступков. И вот в какой‑то момент что‑то резко щёлкает в голове — словно срабатывает невидимый переключатель, — и ты как будто просыпаешься, начиная смотреть на мир другими глазами. Замечаешь то, чего раньше не замечал, хотя видел это каждый день. Запах пыли, едва уловимый скрип песка под ногами, блики света на невидимой поверхности — всё это вдруг обретает смысл.

В настоящий момент я испытал нечто вышеописанное, но при гораздо более необычных обстоятельствах. Я монотонно брёл по бесконечной пустыне, в которой не было ничего. Сколько я шёл? Минуту, месяц, год, столетие? Я не имею представления. Кожа ощущала странное покалывание — то ли от жары, то ли от чего‑то иного, необъяснимого.

Всё вокруг было залито неописуемо ярким светом — слепящим, почти болезненным, — или же нет: беспроглядной, голодной тьмой, которая хочет поглотить всё, что примет неудачное решение приблизиться к ней. Воздух был сухим и колючим, словно сотканным из мельчайших песчинок. В голове до настоящего момента не было ничего — просто монотонное исполнение функции «идти». Но вдруг в голове что‑то переключилось, и перед глазами появились образы.

Я лежу на земле, и боль, явившаяся причиной моего видения, сковывает тело. Мышцы будто налились свинцом, а каждый вдох давался с трудом. Я вижу перед залитыми кровью глазами только небо и верхушки деревьев. Небо — серо‑голубое, с редкими клочьями облаков, — и тёмные силуэты деревьев, качающихся на ветру.

— Небо, кровь, деревья? — прошептал я, резко приходя в себя.

Голова прояснилась, и я стал мыслить. Очень интересное ощущение, но оно сопряжено и с каким‑то иррациональным, подсознательным страхом — словно где‑то глубоко внутри зашевелился древний инстинкт самосохранения. Мысль о том, где я нахожусь, вызывала определённую напряжённость. Ещё эти деревья и небо из видения… Где это место?

Я остановился, оглянулся вокруг, и окружающее повергло меня в ещё больший шок. Пустыня, окружающая меня, не была статична. Не было ни света, ни тьмы — всё переливалось, чередовалось, сливаясь друг с другом: вспышки алого сменялись чернильной чернотой, а затем — серебристым сиянием. Этот вид был просто ни с чем не сравним.

Но ещё больше удивил меня другой факт. В этой пустыне я не был один: она была наполнена другими людьми. Хотя людьми ли? Бесконечной колонной, ни конца ни начала которой просто не было видно, шли поломанные, с отрешённым взглядом и даже какие‑то, казалось бы, полупрозрачные мужчины, женщины и дети. Их движения были механичны, будто заведённая игрушка, раз за разом повторяющая один и тот же жест.

Когда всё вокруг становилось светлым, они выделялись серым на фоне белизны; когда же окружающим завладевал мрак, на его фоне они выделялись еле видимым светом — словно призрачные силуэты, сотканные из тумана. Откуда и куда они шли? И куда я вместе с ними стремился? Вопросы в тот момент копились в моей голове, а найти ответов на них я не мог.

Слева от колонны было Ничто. Ничто, при одном взгляде на которое разум выл от ужаса и просил держаться от него подальше, потому что это Ничто просто съест тебя, как гурман — блюдо в хорошем ресторане, как будто его целью и сутью существования является пожирание заблудившихся серых путников. От него веяло ледяным холодом, от которого стыла кровь в жилах.

В другой же стороне от колонны находилась Башня. Она менялась так же хаотично, как и пустыня вокруг: то вырастала до немыслимых высот, то сжималась, почти исчезая из виду. Высоту её невозможно было определить: она уходила куда‑то далеко вверх, туда, где ни один взгляд не мог достать её. В один момент мне показалось, что окружающее пространство тоже было её частью — будто сама реальность пульсировала в такт её невидимому ритму. Я чувствовал, что она является эпицентром всего вокруг, как будто концентрируя местные события около себя. И ещё это странное чувство дежавю…

Я стоял посреди этой толпы. Куда мне пойти? Логически, если я хочу куда‑то вернуться, то необходимо идти назад. Но, попытавшись это сделать, я понял, что просто не могу пробиться через толпу, которая при первых моих попытках агрессивно начала толкать меня вперёд, не давая пройти.

— Эй, куда? — буркнул кто‑то рядом, толкнув меня в плечо.

— Назад нельзя, — добавил другой, с хриплым голосом, и его рука грубо схватила меня за локоть.

По теням эмоций (или же, скорее, подобию инстинктов) на их лицах я читал раздражение. Как выталкивает назойливого ребёнка родитель, занятый своими важными делами, не желая слушать его детский бред, который мешает важной работе. Единственным оставшимся вариантом был поход к той самой Башне. Чем я и решил заняться, пойдя наперерез толпе.

Но и здесь меня ожидали трудности. Толпа из аморфной массы как будто превратилась в общее коллективное сознание, которое негативно настроено по отношению ко мне. Произошло это, по всей видимости, из‑за того, что я мешал выполнять их примитивную задачу. Как стая обезумевших религиозных фанатиков, они пытались меня вернуть в свой строй: толкая, пытаясь тянуть, и даже были немногие неловкие попытки ударить. Но из‑за их слабой организованности и бездумной цели помешать мне они не могли.

Один толчок всё же достал меня, и, заваливаясь вперёд, я в попытке удержаться на ногах схватился рукой за одного из них. Он посмотрел на меня глазами, в которых отдалённо показалась тень удивления. Его губы дрогнули, будто он хотел что‑то сказать. Мне даже почудилось, что в его пустом взгляде появилась какая‑то осмысленность.

В следующую секунду я ощутил, что моя рука что‑то впитывает — как сухая земля воду. До этого я был практически такой же серый, как и они, но теперь я как будто немного налился красками: мир вокруг стал чётче, звуки — яснее, запахи — острее. А моя незадачливая «опора» просто начала гаснуть и растворяться, теряя плотность, словно дым на ветру. За долю секунды до того, как он исчез, я почувствовал его страх — холодный, липкий, всепоглощающий.

Не скажу, что мне было за это стыдно, ибо эта «подпитка» помогла мне ещё больше прийти в себя: как будто в дополнение к осознанию, ещё с моих глаз спала пелена, включились какие‑то логические цепочки, и я постепенно стал нормально мыслить и что‑то вспоминать.

Меня зовут Решка, или, по данным из Системы, — Р‑6, дробь и ещё огромное количество цифр. На запястье у меня был тонкий шрам — след давней травмы, о которой я почти не помнил. Кто‑то свои номера даже запоминал, но это явно не то, чем я хотел бы заниматься. Весь известный мне мир — последний город на планете, он же башня. Именно с маленькой буквы.

Никто её не любит, но и жить больше негде. Уважают и любят её только в Сети — из‑за боязни наказания за неуважение к башне и Правлению. Истинный вид башни мы видим редко, и то благодаря линзам, которые помогают в том числе изменять вид нелицеприятной действительности в дополненной реальности. Все мы живём в ней, как добровольные инвалиды, за которыми ухаживает старая мачеха, зарабатывавшая в молодости своим телом, наносящая тонны макияжа, чтобы не травмировать нас ещё больше, чем уже есть, своей внешностью.

Большая часть жителей, правда, считает этот обман реальностью, а ту мерзость, что видят во время технических сбоев, — ошибкой, ибо так им говорит Сеть. Тот факт, что одежда у всех одинаковая и её внешний вид мы меняем только за отдельную плату, даже не переодеваясь, их не смущает.

— Так говорят в Сети, — повторяют они, и в их глазах светится слепая вера.

Сеть и Общее Благо — единственное, что движет ими. Что такое Общее Благо? Это совокупность представлений, покоящихся на слепой вере в чудодейственные сверхъестественные силы. Силами этими называют некое Благо — но на деле это всего лишь навязанные идеи, ловко упакованные в красивые слова, созданные для более простого управления людьми.

Любая фанатичная, радикальная вера во что‑либо без подтверждений делает из человека идиота.. О логике информации из Сети и смысле Блага в основном никто не задумывается, да и незачем — так проще жить. Не знаю почему, но я всегда видел суть происходящего, видел трещины под лакированной поверхностью. Возможно, в этом и была моя проблема. Как же легко жить, когда ты вместе с толпой, растворяясь в её ритме, в её мыслях… Но я был не настолько туп, чтобы соглашаться с происходящим, но недостаточно умён для того, чтобы понимать, что с этим делать.

Но вернёмся в настоящее. После «поедания» мной одного существа остальные из них на мгновение остановились — их движения замерли, словно механизм дал сбой, — а затем начали огибать меня, нарушившего их неформальные правила поведения. Как будто стая травоядных разбегается перед хищником. Только тот хищник был немного неказист и, судя по всему, болен — его фигура дрожала и мерцала, — но всё равно представлял для них определённую опасность.

Если бы они начали атаковать меня все вместе, то я бы, скорее всего, и остался на том месте навсегда. Но теперь они расступались передо мной, и путь к Башне не казался мне уже таким серьёзным испытанием, как за мгновение до этого. Путь бездумной толпы явно ведёт в никуда — их шаги звучали глухо, монотонно, как тиканье сломанных часов. Тем более если все монотонно повторяют действия друг друга. Этакий неосмысленный Уроборос, пожирающий собственный хвост. И либо я буду действовать, либо исчезну, как моя недавняя «еда».

В тот момент я тоже не слишком осознавал происходящее, но всё‑таки шёл к Башне, оставив толпу уже далеко позади себя. Песок под ногами, больше похожий на пепел, скрипел с каждым шагом. Я стал замечать, что иду по какому‑то серому песку, больше похожему на пепел, меняющему цвет вместе с остальным окружением: когда тьма сгущалась, он отливал тусклым серебром, а в свете вспышек становился почти чёрным. При этом точно так же, как и толпа безликих, он слабо светился на фоне черноты и блёк на фоне света. Воздух был сухим и колючим, с привкусом металла на языке.

Но тут я увидел это. Странное существо. Похожее на тех «серых», но как будто смазанное — его очертания дрожали и расплывались, словно изображение на треснувшем экране. Невозможно было даже увидеть черт его лица. Чёрные провалы вместо глаз, чёрные язвы по всему телу, покрытые чем‑то липким и блестящим. Странные полувсхлипы‑полурыки, напоминающие скрежет металла, совсем немного намекали о том, что двигаться, пожалуй, необходимо в обратном направлении.

Странное озарение, навеянное, вероятно, светской логикой, заставило меня замереть на мгновение. И в силу отсутствия природных укрытий — вокруг простиралась лишь бесконечная равнина, — а также его совершенно ненавязчивых движений в мою сторону, я понял, что существо решило познакомиться. Чему я не был особенно рад.

Решив избежать данного рандеву, я предпринял относительно бодрую (в моём странном состоянии) попытку побега. Ноги едва слушались, но я рванул в сторону, пытаясь увеличить расстояние между нами. Возможно, даже попытался бы одарить его за такое радушие — я машинально похлопал себя по карманам, но, разумеется, ничего не нашёл. Но ввиду отсутствия каких‑либо предметов вокруг, даже какого‑нибудь обломка палки, отблагодарить за столь лестный приём его было нечем.

Видимо, поняв причины моего расстройства, существо быстрее пошло на сближение со мной. Его движения стали резче, шаги — тяжелее. В какой‑то момент оно заключило меня в объятия. И вот здесь я, кажется, почувствовал то, что ощутила моя недавняя «еда». Меня начало поглощать это существо. Кожа покрылась мурашками, а внутри нарастала паника.

— Однако… кх… какая оказия, уважаемый, — прохрипел я, пытаясь оттолкнуть его.

— Равхвгхра, — отметило существо, прижимая меня всё сильнее. Его дыхание отдавало гнилью, а пальцы впивались в плечи, оставляя следы. И ведь не поспоришь с таким аргументом.

— Помогите… — прохрипел я непонятно кому, ибо прохожих в этой пустыне не наблюдалось. Голос прозвучал жалко, почти безнадёжно.

***

Это был её мир когда‑то очень давно. Она была одним из первых богов, ибо так решил Демиург. На запястье её блестел тонкий серебряный браслет — последний дар от того времени, когда всё ещё было иначе. Она помнила его ещё обычным, пусть и довольно сильным странником, с добрым взглядом и усталой улыбкой. Умерла, первой отдав себя в жертву ради блага людей, и переродилась благодаря его воле. И теперь, похоже, снова придётся умирать, но на сей раз окончательно. И самое забавное — от рук Пожравших, подчинённых части воли Демиурга.

Её мир был миром Жертвы. Изначально — жертвы добровольной, во благо людям. Взаимовыручка, помощь окружающим… Всё это звучало позитивно, наполняло души теплом. Но, как и обычно, хорошую идею извратили исполнители. Сначала исчезли её аватары, которых она отправляла — их образы растворились в тумане времени. Потом — Катаклизм, последний город‑башня. И когда она уже опомнилась, её идеи превратились в Общее Благо — ради кучки пожравших осколки душ людей и её аватаров в том числе. Они извратили, уничтожили и подмяли под себя остатки того, что было её миром.

Теперь молились им — ворам, убийцам и садистам. Она сражалась, но их количества и силы хватало для уничтожения её аватаров. Их голоса звучали всё громче, а её — всё тише.

И теперь она просто пряталась, пока приближался он — Каин, который раньше был одним из самых верных её последователей. На его шее висел кулон с тёмным камнем — символ новой власти. Именно он всё начал, и именно он уничтожил большинство её аватаров, пожрав их силу. Пожравших назвали в честь него. Когда всё только начало рушиться и он только приходил к власти, некоторые сопротивлялись, называя его злом. Всех странников, да и простые души, он тоже уничтожил или извратил. А больше и некому было сопротивляться.

В итоге она забилась в подпространстве в башне, но и здесь он нашёл её в итоге. Воздух здесь был густым, почти осязаемым, а стены пульсировали в такт чьему‑то далёкому сердцебиению.

Вдруг она услышала то, чего просто не могло быть. Часть ЕГО позвала её с просьбой о помощи. Не конкретно её, но всё же. Наместник не мог позвать её.

— Значит, собрались осколки… — прошептала она, и её глаза на мгновение вспыхнули золотым светом. И она ускользнула к нему. Любой бог захочет помочь ему, сама Башня откроет дорогу.

— Однако… — сказал задумчиво Каин, почувствовав её перемещение. Его голос звучал глухо, но в нём слышалась настороженность. Так близко был последний осколок этого бога. Но на какие‑то фокусы она оказалась всё ещё способна. — Ничего, найдём…

***

Контакт с существом доставлял мне всё больше дискомфорта. Его тело было холодным и липким, словно покрытым слизью, а дыхание отдавало гнилью — от этого запаха к горлу подступала тошнота. Конечно, с одной стороны, кто‑то проявил интерес к моей персоне, что не может не радовать в этом одиноком мире. Но с другой — данный интерес был извращённо‑гастрономическим, и по какой‑то неведомой причине меня не слишком это устраивало. Возможно, существо несло добро, забирая этот гадкий цвет моего «кожного покрова», но по причине отрицательного влияния на моё самочувствие — я чувствовал, как силы покидают меня, а мышцы слабеют — я проявлял определённое недружелюбие к данному акту путём активного сопротивления. Хотя насколько «активного» — вопрос открытый: мои руки дрожали, а ноги едва держали.

Были в нашей башне особи женского пола, активно добивающиеся «равноправия». И вроде бы всё адекватно: у всех людей должны быть равные права и социальные возможности (власть имущие на этом моменте поперхнулись от смеха тем, чем могут поперхнуться лица с малоограниченными материальными возможностями). Но «равноправие» в их понимании заключалось в том, чтобы диктовать и навязывать всем вокруг не совсем адекватные взгляды, заставлять им подчиняться. Их голоса звучали резко, почти истерично, а глаза горели фанатичным огнём. Они размахивали плакатами с кривыми надписями и выкрикивали лозунги, будто заклинания. И если у кого‑то было мнение противоположное, то желали уничтожить данного субъекта (даже если этот «кто‑то» из их же движения). Ах да, ещё они выступали за равенство мнений. Но их довольно быстро «отменили» как нежелательные элементы.

Но справедливости ради: их «отражения» со стороны мужской части населения тоже встречаются у нас довольно часто, и по уровню вызываемого отвращения абсолютно равны. Любой радикализм в любом проявлении (мнения, взгляды, убеждения во что‑то или в кого‑то) равен идиотизму. И такие вот «активисты» и им подобные довольно удобны для Правления: ибо, стравив население между собой, можно отвлечь общество от реальных проблем. А человек, который не может ничего сделать реальному обидчику, вполне может ненавидеть другого только из‑за общего с тем обидчиком признака. Довольно простое и элегантное решение со стороны Правления башни. Ещё и назвать это «утратой ценностей и разложением общества», чтобы точно все думали, что власть имущие здесь ни при чём.

Многие из представительниц данного движения не мылись, имели довольно странный вид и весили как десяток обычных людей — без болезней сердца и прочих неприятных, но свойственных данным особам, атрибутов. Их одежда висела лохмотьями, а волосы сбивались в колтуны. И, судя по весу, запаху и поведению существа, навалившегося на мою спину, можно прийти к выводу о том, что как минимум в прошлой жизни оно имело с этим движением нечто общее. Его кожа пульсировала, будто внутри что‑то шевелилось, а от тела исходил запах разложения, смешанный с чем‑то металлическим.

И тут мы услышали женский голос, заставивший нас обоих замереть в пикантной позе:

— И зачем ты меня звал? — в голосе звучала насмешка, но в нём слышалось и что‑то ещё — будто она сдерживала смех. — Мне вас снимать на видео? Тогда дайте камеру.

Голос принадлежал девушке в странной хламиде, расшитой серебристыми нитями. На внешность я даже сперва не обратил внимания, так как самое примечательное в ней было то, что она выглядела как нормальный человек — без явного недостатка цветов в организме. Её кожа имела здоровый розоватый оттенок, а волосы отливали серебром в тусклом свете Пустоши. На шее у неё висел кулон с мерцающим камнем — он слабо светился, будто реагируя на происходящее. Тем временем она подошла, слегка покачивая бёдрами, и просто ударила ногой существо, которое я и всем своим весом поднять не мог. Её движение было лёгким, почти небрежным, но сила в нём чувствовалась. Оно же на бреющем полёте улетело на довольно приличное расстояние, издав жалобный стон.

— Обычный полудохлая оболочка, пусть и пожравшая, — фыркнула она, отряхивая край хламиды. — Я, конечно, всё понимаю, но тебе просить бога спасти от этого? Ты бы ещё на кровавую схватку с грудным младенцем позвал.

Отдышавшись, я смотрел на неё. Обычная девушка, простая, но приятная внешность, светлые волосы, собранные в небрежный хвост. Говорила вроде бы с неприязнью и насмешкой, но я чувствовал, что она притворяется. В её глазах мелькнуло что‑то тёплое, почти заботливое.

— С грудничком, вероятно, была бы мать, а это уже два на одного, что нечестно, — сказал я, поднимаясь на ноги и отряхивая пепельный песок с одежды. Я сделал паузу, слегка склонил голову и добавил с лёгкой иронией: — Плюс общество крайне отрицательно смотрит на физическое насилие мужчины над женщиной. Логично привлечь другую со своей стороны, если уж схватка неизбежна. Уважаемая, благодарю, конечно, за спасение, но я бы точно сам не справился. Я это и стряхнуть с себя не мог.

Она приподняла бровь, скрестила руки на груди и усмехнулась:

— Ты и не пытался. Зачем звать на помощь, если можешь попросить? Башня не любит таких существ, хоть они и часть неё. Что-то вроде мелких паразитов в организме. Но и сделать сама ничего не сможет.

— Я приношу свои извинения, но кого попросить? — я развёл руками, показывая свою растерянность.

— Башню, конечно, что за идиотские вопросы, — она закатила глаза. — У тебя должно получиться. Башня — коллективное бессознательное многих людей. Просто попроси её обратить внимание на что‑то.

— Уважаемая… — начал я, но она перебила.

— Я уже много тысяч лет почитаемая и уважаемая, — её голос стал жёстче, но в уголках губ дрогнула улыбка. — Но тебе же хватило отсутствия мозговой деятельности позвать меня. Ты можешь нормально разговаривать? Конечно, правила приличия никто не отменял, но это раздражает.

— Я знаю, поэтому так и общаюсь, — я усмехнулся, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает. — Но что важнее: кто ты и где мы? А то — «приличия».

Мы замолчали и посмотрели друг на друга. Она задумалась на миг, провела рукой по кулону, и, слабо улыбнувшись, сказала:

— Всё‑таки что‑то осталось… — произнесла она себе под нос, будто размышляя вслух. — А мы сейчас в Пустоши перед Башней, первом Городе всех миров. Пустоши раньше были после каждого мира перед входом в Башню. Сейчас из всей грозди остался последний мир — тот, откуда ты пришёл. И город в нём тоже последний, твоя башня. А я — последний бог последнего мира. Хотя я же была и первой из богов из‑за своей жертвы. Забавно, правда?

— Скорее печально, но некоторая ирония здесь есть, — кивнул я. — Понятно, откуда у тебя такой характер.

После моих слов её улыбка стала более явной, а в глазах заплясали озорные искорки:

— Что‑то не понравилось? Хочешь узнать о моём характере подробнее? Тогда обернись.

Чувство юмора у неё явно присутствовало. Как я это понял? Обернувшись, я увидел, как тварь падала на меня. Время на разгон и прыжок у неё явно было, о чём эта богиня мне не сообщила. Внимание и юмор в этом месте явно были довольно специфическими, я бы сказал, «на любителя». В следующий момент я был снесён на землю и придавлен существом. Его когти впились в песок рядом с моей головой, а дыхание обожгло шею.

И снова мы оказались в довольно интересной позиции, но теперь оно было ко мне лицом. По крайней мере, добились разнообразия — уже успех.

— Попроси Башню, чтобы он слез, — посоветовала она с видом, как будто ничего существенного не происходило, — либо дай мне камеру наконец. Интересное видео может получиться, — она подмигнула и слегка наклонила голову, ожидая моей реакции.

- Каин

Глава 2 Acedia

Однажды Демиург обратился к своим детям,

Он сказал, что сотворит для них Миры.

Он сказал, что они смогут отправиться в любой, который они захотят.

Он сказал, что им нужно обрести тела из плоти и крови.

Смотря, как он борется с Пожравшим, она вспомнила свою бытность человеком. Перед глазами всплыла картина: мальчишка лет десяти, с ободранными коленками и ссадинами на костяшках пальцев, упрямо отбивается от соседских задир. Он очень похоже дрался с соседскими мальчишками в детстве — так же стискивал зубы, так же дёргал плечом, уклоняясь от ударов, так же упрямо поднимался после каждого толчка.

«Хоть бы получилось, и нужные осколки собрались правильно», — проносилось у Жертвы в мыслях. В воздухе витал запах сухой травы и пыли, будто она снова оказалась на той самой улице своего детства из очень далекой прошлой жизни.

***

Как научить ребёнка плавать? Скинуть его на глубину, достаточную, чтобы он испугался, но недостаточную, чтобы его нельзя было вовремя вытащить, если у него ничего не выйдет. В рамках морально‑этического воспитания это тоже действует, на мой взгляд. Если есть способности (или наличие интеллекта — в случае вопросов не физического характера), субъект придёт к результату гораздо быстрее. А если нет — можно вытащить и всё «разжевать».

Видимо, здесь она руководствовалась теми же принципами. И подсказкой было именно это выделение на «попроси». Эффект неожиданности и мой испуг помогли активировать какие‑то внутренние ресурсы — я почувствовал, как по спине пробежала тёплая волна, а в груди появилось странное гудение, будто внутри завелся крошечный мотор.

— Слезь с меня! — данная нехитрая мантра и резкий пинок ногой заставили существо улететь снова на приличное расстояние. Но на этот раз без ног: они остались на мне, осыпав меня чем‑то вроде чёрного песка с запахом гнили. Воздух наполнился смрадом разложения, а песок, попадая на кожу, вызывал лёгкое жжение.

— Это даже не просьба, «уважаемый», — едко усмехнувшись, подметила она, слегка склонив голову набок и скрестив руки на груди. — В вас проснулся командный тон. Уважаю. Правда, всё несколько истерично, но мне понравилось.

— Но желать встречи со мной этой твари это не мешает, — выдал я результаты своих эмпирических исследований, отступая на шаг и вытирая пот со лба. Существо довольно бодро семенило ко мне на руках и обрубках ног — его движения были дёргаными, словно марионетки, которую дёргают за нитки. — Только быстрее стало. Это, конечно, объяснимо: ноги теперь не устают, но всё же ситуация напрягает.

— Останови и прикажи отдать тебе осколки. Я же уже говорила, — она приподняла бровь, её голос стал твёрже, а в глазах мелькнуло что‑то похожее на нетерпение.

— Ладно… Хммм… Замри. Отдай осколки. Исчезни, — произнёс я, стараясь вложить в слова всю уверенность, какую смог найти.

Существо резко, как будто перед ним появилась невидимая стена, остановилось. На следующем этапе всё то, что не было окрашено чёрным на его теле, стало исчезать, а остальное — рассыпаться, превращаясь в тот же чёрный песок. Я же почувствовал то же, что и недавно в толпе: по телу разливалась странная лёгкость, а в кончиках пальцев покалывало. Да, осмотр руки показал увеличение насыщенности цветом моего бренного тела — кожа больше не выглядела серой, в ней проступали оттенки живого, тёплого тона.

— Не так уж и много он собрал. И сам бы скоро исчез. Совсем слабый, если охотился на отколовшихся от толпы, — она подошла ближе, разглядывая остатки существа, и слегка пнула ногой чёрную кучу песка.

— Почему слабый? Мне показалось, что силы в нём как раз более чем достаточно, — я нахмурился, всё ещё ощущая дрожь в коленях.

— Здесь тебе подвели эмоции: твой страх сделал его сильнее для тебя. Это Башня, здесь важнее то, как ты всё воспринимаешь, а не то, чем оно является на самом деле. Собственно, как и везде: страх — это смерть разума. Когда ты собрался и немного включил мозг, ты не стал сильнее. Но для существа ты стал не настолько слабым, как прежде. А ещё он был слаб в принципе — слишком долго скитался. Подойти к Толпе и пожрать кого‑то одного он не мог: это не так работает. Впитал бы и несколько соседних осколков — голод тому виной. Но он бы не выдержал, перенасытился и исчез: оболочка не смогла бы удержать всего. Поэтому и охотился на одиночек. Пожравшие и сами получаются из одиночек — их поведение он помнит.

От последних слов мне стало немного не по себе — по спине пробежал холодок, а в горле пересохло.

— Я тоже шёл в Толпе и тоже пожрал одного из них. Я стану таким же? — мой голос прозвучал тише, чем я ожидал.

Первый раз я услышал её смех. Так смеются, когда слышат абсурдную шутку либо ложь, когда знают правду. Она запрокинула голову, и её смех разнёсся по Пустоши, словно звон серебряных колокольчиков.

— Нет, ты… — на пару секунд она задумалась, как будто выбирая, что лучше сказать, и провела рукой по своему кулону, который слабо мерцал в тусклом свете. — Ты осознал себя. Да, ты пожрал одного из них, как говоришь, но ты осознал своё «Я». У этого существа же личности не было, хоть он и питался Толпой. Он так же и остался её частью, пусть и пожирал их. Они же позволяли ему это делать. Он в итоге ушёл бы туда, куда и они — на переработку. Инстинкты из мира перебили бы зов Башни.

— Значит, Толпа — добровольные жертвы каннибалов? А у вас здесь интересные конкурсы, — я нервно усмехнулся, пытаясь осмыслить услышанное.

В следующий момент меня скрутило болью, и я снова увидел то же, что и во время прошлого «приступа». Мир перед глазами поплыл, а затем я оказался в другом месте: я лежал в крови, но теперь ко мне шли странные металлические существа. Медботы, вспомнил я. Так всё‑таки в моей башне у меня как минимум лёгкое недомогание, малосовместимое с жизнью.

— Тебе настолько понравились наши достопримечательности, что ты не выдержал культурного шока и решил упасть в обморок? — едко, но всё же немного взволнованно спросила она, когда я пришёл в себя. Она присела рядом, её лицо стало серьёзнее, а в глазах читалась настороженность.

— Похоже, что у себя дома мой организм решает, прекратить ему жизнедеятельность или нет. Второй раз я ем и вижу, что там происходит, — я с трудом сел, опираясь на локоть, и провёл рукой по лицу.

— Видимо, ты при смерти в своём мире, если ты попал сюда. Но у тебя было достаточно осколков, и ты осознался здесь. Интересно… Но чтобы вернуться обратно, осколков недостаточно: душа не совсем целая, — задумчиво произнесла она, глядя куда‑то вдаль, за горизонт Пустоши. — Осколки Толпы тебе скармливать бесполезно, здесь важно качество, а не количество.

— И что теперь? Я останусь здесь жить? Там, конечно, ужасно, но хотя бы горячая вода есть. Иногда, — я попытался улыбнуться, но вышло криво.

— Предлагаю сделку: я отдаю свою душу, но сознание моё тоже на время останется с тобой. Потом придумаем, возможно, «подсяду» к какому‑нибудь осколку. Ты же станешь гораздо сильнее, — она говорила спокойно, но в её голосе звучала какая‑то скрытая напряжённость.

— То есть ты, уважаемая, предлагаешь лишение какого‑то человека тела в обмен на мою жизнь и силу в придачу? А тебе это зачем, ты же бог? — я прищурился, пытаясь понять, что скрывается за её словами.

— Думай что хочешь. Может быть, моя причуда. Может, хочу на твой мир посмотреть, а может, ты понравился. Но тебе вреда в любом случае никакого. Захотела бы — тебя уже не было. И сознание ваших осколков — это скорее атавизм. Реального «Я» у многих вообще нет. Так что, согласен? — она слегка наклонилась вперёд, её глаза сверкнули в полумраке.

— Конечно, да. Хочу в душ, особенно после этого создания. Да и некоторых соседей не очень люблю: там действительно ни души, ни сознания, ни острой необходимости продолжать жизнедеятельность этих особей. Особенно соседей сверху. Вот как можно продолжать ремонт несколько рабочих циклов? — я выдохнул, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает.

— Как пожелаешь, — она улыбнулась, и в этот момент окружающее для меня померкло. Мир растворился в сером тумане, звуки стихли, а ощущения тела исчезли.

***

В светлой и практически пустой комнате, залитой холодным голубоватым светом из узкого окна под потолком, в креслах друг напротив друга сидели двое мужчин. Воздух здесь был сухим и стерильным — пахло металлом и дезинфекцией, словно помещение редко использовали для живых бесед. Оба в летах, одеты в приличные костюмы тёмного оттенка, идеально отглаженные, с едва заметными серебристыми узорами на лацканах — знак принадлежности к высшему эшелону Правления. Оба седые, но у одного, чуть более молодого на вид, на голове была плешь, обрамлённая редкими седыми прядями, и он был ниже ростом. На запястье у него тускло мерцал хромированный браслет с гравировкой — личный маркер Каина, который он никогда не снимал. Его пальцы нервно постукивали по подлокотнику, выдавая внутреннее напряжение. По лицу и виду второго не было понятно ничего: высокий, прямой, с лицом, будто высеченным из камня, он сидел неподвижно, лишь изредка чуть прищуривал глаза — так, что в них вспыхивали острые, холодные искры.

— По поводу последнего осколка: я её упустил, — Каин произнёс это чуть резче, чем хотел, и тут же сжал губы, пытаясь взять себя в руки. Его голос звучал хрипловато, с лёгкой одышкой, будто он долго бежал перед этой встречей. — Но деться ей больше некуда. Башня замкнута, выходы перекрыты…

Второй мужчина — тот, что постарше, — медленно повернул голову. Его взгляд, тяжёлый и пронизывающий, остановился на Каине. Он помолчал несколько секунд, словно взвешивая каждое слово, а затем спокойно, почти лениво, продолжил:

— Вот здесь ты, Каин, ошибаешься, — его голос был низким, ровным, без единой эмоции, будто зачитывал протокол. — Разве ты не почувствовал, что прямо сейчас она исчезла? — он сделал паузу, давая словам осесть в воздухе. — Из Башни ей деться некуда, и значит, осколки собрались. Больше Жертва никому бы добровольно не отдала даже часть души. Ты же знаешь её упрямство.

Каин занервничал сильнее: его пальцы сжались в кулаки, на шее проступила тонкая вена. Он попытался сохранить лицо, но на скулах заиграли желваки.

— И что мы будем делать? — спросил он, стараясь говорить ровно, но в голосе всё равно прорвалась нотка тревоги.

Старший слегка наклонился вперёд, и кресло под ним едва слышно скрипнуло. Его губы тронула едва заметная, ледяная улыбка.

— Всё согласно моему плану, — произнёс он с нажимом, подчёркивая каждое слово. — Запоминай твои дальнейшие действия, сын мой… — он сделал паузу, и в тишине отчётливо прозвучал гул далёких механизмов Башни, напоминающий биение гигантского сердца.

***

Как ни печально, но большинство жителей Башни — это практически неразумные организмы с подобием мыслей, чувств и привитых различной информацией из Сети желаний. Будь то опустившиеся в силу разных обстоятельств, попросту маргинальные элементы либо же самые обычные люди на вид — все они двигались по одним и тем же маршрутам, говорили одни и те же фразы, жили по одним и тем же алгоритмам.

В коридорах башни среднего уровня и ниже всегда пахло потом, гнилью и дешёвой синтетической едой. Воздух был влажным и тяжёлым, а под ногами хрустели осколки пластика и битого стекла. Здесь, в тени гигантских конструкций башни, люди напоминали тени: с потухшими глазами, сгорбленные, с чипами, мерцающими под кожей на висках. Они шли, опустив головы, избегая смотреть друг другу в глаза, — так было безопаснее.

И понятно, почему власть и многие более или менее адекватные люди к ним относятся соответствующе — как к скоту, который должен выполнять примитивные функции. Но если от них вреда больше, чем пользы, такой скот необходимо изолировать, а лучше уничтожить.

Но и вина за такой их образ жизни лежит во многом на власти. Ибо образование, воспитание и привитие адекватных идей может сделать, по крайней мере, из их детей адекватных членов общества. И хуже всего то, когда власть, которую люди якобы «выбрали», намеренно делает из этих же людей и их детей таких вот моральных и умственных инвалидов. Конечно же, нет необходимости брать в расчёт людей с вполне объективными отклонениями: здесь разница как между медицинской операцией по показаниям и вивисекцией.

И такие вот «недолюди», которых искусственно взращивают, очень власти выгодны, если её представителям необходимо сидеть на своих местах и при этом ничего не делать. Немного более разумных тоже приходится сдерживать от неугодных власти действий. И такого «сдерживания» добились путём навязывания Сетью определённого образа жизни: траты средств и сил на приобретение ненужных и бесполезных предметов, привития желания выглядеть определённым образом и прочих нелогичных действий.

Здесь играет соревновательный элемент: мнимое чувство собственной важности от китча бессмысленными вещами и соревнование с такими же субъектами в скорости их приобретения. А также не стоит забывать о столь сладкой зависти субъектов ниже рангом по причине отсутствия у них возможности покупки данных предметов «роскоши». В воздухе верхних уровней витал запах благовоний и дорогих духов, а под ногами лежал мягкий, упругий настил, заглушающий шаги. Жители этих этажей носили линзы с эффектом «звёздного неба» — чтобы все видели их статус. Но стоило выйти за пределы своего круга — и ты снова становился никем.

Культ терпения и превозмогания в Башне развит очень сильно благодаря идее Общего Блага. Зачем терпеть отсутствие медикаментов, еды и прочего? Ради Общего Блага, конечно же. Что же именно включает в себя это самое Благо? Никому доподлинно не известно, но я думаю, что это благо — жить власть имущим так, как им того захочется.

Каждый раз официальная информация из Сети меняется, часто противореча самой себе. Все попытки указать в открытых источниках на несоответствие или даже вред официальных идей представителей Правления Башни приводили к исчезновению таких вот «попытавшихся», а также к заселению на их жилплощадь новых счастливцев. Любая неугодная информация уничтожается. А там, где уничтожают информацию, очень просто уничтожают и людей.

В коридорах Башни всегда звучал фоновый гул: отдалённый рёв механизмов, шипение вентиляционных систем, редкие сигналы оповещения. Иногда, в моменты сбоев, сквозь этот шум прорывались обрывки чужих мыслей — голоса, записанные в Сеть, которые не успели стереть.

Всякое несогласие приравнено к сопротивлению идеям Общего Блага. О физическом сопротивлении никто и не смеет уже помышлять, ибо любое насилие по отношению к властным структурам приравнено к терроризму, после чего всю семью провинившегося в прямом эфире уничтожают. То, что сами эти структуры промышляют бессмысленным террором, никого не волнует: такие «волнения» тоже считаются сопротивлением идеям Блага. Мысли о свободе выбора также близки к сопротивлению, если не хуже.

Я считаю, что свобода выбора не должна быть мнимой и навязанной. Убеждение допустимо, а принуждение — нет. Но если человек не увидел, что то, в чём его убеждают, может привести к принуждению и отсутствию разумной свободы, а более того — ещё и поддерживает это, то такой человек — враг себе и окружающим. Или попросту бездумный раб и скот.

Конечно, желания, маленькие слабости и прочие мелкие «штрихи» определяют человека. Но если человек полностью состоит из слабостей, он перестаёт быть таковым. Но нельзя забывать и то, что свобода является испытанием для таких людей. Освободить раба, у которого нет цели в жизни, идей и собственных желаний, — значит медленно его убить.

Конечно же, представители Правления Башни этим пользуются, даруя им цель и Общее Благо. Цели и задачи Блага туманны и постоянно изменяются, но большего этим существам и не нужно. А любой радикализм равен, как минимум, умственной неполноценности, и именно такие «радикалы» Башне и нужны — с учётом их грамотного воспитания с юных лет.

Идея Общего Блага требует раболепия, беспрекословного подчинения и отсутствия вопросов (всё это закреплено на официальном уровне). И чтобы житель Башни соответствовал данным стандартам, с раннего детства данное политико‑социальное учение яростно доносят до разума неофита вместе с «образованием», которое больше похоже на форматирование под определённые задачи. Этакая нравственно‑политическая педофилия с тонкими нотками изощрённого садизма.

После такого обучения озвученного ранее разума у неофита не остаётся, но он Башне и не требуется. И тогда искалеченное морально дитя может гордо именоваться жителем Башни и выполнять задачи во имя Общего Блага, за которые ему причитается ВРОТ (вероятный размер оплаты труда). Сколько именно кредитов будет получать житель, решительно неясно никому, но по информации из Сети наблюдается рост ВРОТ с каждым рабочим периодом. Говорят, что Правление предоставит ВРОТ просто колоссальных размеров жителям Башни на следующий период.

Следить за исполнением идей Блага Правлению не особо сложно. Средство связи всегда с нами, а точнее — в нас самих. Чип в череп и линзы устанавливаются ещё при рождении: крошечная игла вонзается в висок под негромкий писк медицинского бота, а линзы, холодные и гладкие, аккуратно встают на место, синхронизируясь с нервной системой. А следит за всеми Пастырь — довольно извращённый искусственный интеллект, который является судьёй и палачом. Его голос, ровный и безэмоциональный, звучит в головах жителей Башни, напоминая о правилах. Он же по алгоритмам может спрогнозировать нарушения порядка жителем ещё до их совершения — предсказать по учащённому сердцебиению, по микромимике, по отклонению от привычного маршрута, — а далее уничтожить нежелательный объект с помощью своих ботов.

С самим Средством связи всё обстоит также довольно интересно. Модуль и линзы устанавливают с рождения, но внешний блок с камерой и микрофоном приобретается жителями самостоятельно и в обязательном порядке. Причём выход новых устройств происходит каждый рабочий период (триста суток). Приобрести обновления спешат все, кто хоть сколько‑нибудь считает себя «нормальным жителем». В дни релиза у магазинов выстраиваются очереди: люди толкаются, нервно поглядывают на часы — ведь опоздание на пару дней может стоить статуса. Конечно же, присутствует государственная рассрочка с условием наценки в сто пятьдесят процентов от стоимости.

И производит эти блоки подразделение Правления Башни, причём на каждом устройстве красуется знак в виде стилизованного глазного яблока — он светится тускло‑красным, будто следит за владельцем. За немного более «элитную» версию, с тремя глазками камеры вместо двух, необходимо немного доплатить. Для слежки за жителями и размещения ими же нехитрых фотографий и видео (в основном Ресурс для размещения информации жителями используется для выбора сотрудниками среднего звена подразделений Правления Башни симпатичных тел женского пола для утех; у высшего же звена — свои методы) с примитивными сюжетами в Сети это не нужно, но элитарность персонажа в глазах соседей и окружающих взлетает до небес от факта владения данным «чудом техники». Правда, это отношение длится всего один рабочий период: далее выходит новая версия, и персонаж из небожителя переходит в разряд смертного мусора в глазах окружающих, если, конечно, он не приобрёл обновление, которое может заключаться в изменении формы корпуса, цвета и прочих несущественных деталей.

Я говорил о том, что такой девайс можно напечатать в домашнем блоке на стационарном бытовом принтере? Причём это даже не запрещено. Но для жителей главное — это мнение окружающих и логотип глазного яблока, поэтому Правление Башни ежегодно получает львиную долю заработанных средств жителей (устройство стоит примерно шестьдесят цикловых ВРОТ жителя верхних этажей и до двухсот — нижних). Подделка товарного знака, разумеется, карается смертью — и об этом напоминают голографические плакаты с изображением обезглавленного тела и подписью: «За подделку — вечная тишина».

Идей свободы, равенства и взаимного уважения в Башне, конечно же, нет. Откуда я о них знаю? Даже не представляю — возможно, из какой‑то прошлой жизни, оттуда, где они существовали. С учётом увиденной мной Башни и пустыни вокруг неё такой вариант вполне вероятен. Хотя, может, та Башня была просто сном? В такие моменты я ловлю себя на мысли, что не могу чётко отделить реальность от воспоминаний — будто кто‑то стёр часть моей памяти, оставив лишь обрывки чувств: тепло солнца на коже, запах цветущих деревьев, смех…

Власть же моей башни требует от всех быть ей удобными. «Чего не дано вам — то неугодно Общему Благу» — одна из любимых фраз представителей Правления. Обычно это касается квот на водоснабжение (вода поступает по расписанию, и её вкус отдаёт металлом), поставки универсального пайка (серая масса с едва уловимым запахом белка) и прочих объектов жизнедеятельности. Счастье для всех, но на каждого откровенно плевать. В итоге из жителей получается безликое нечто, в душе не доверяющее, завидующее и в тайне ненавидящее друг друга. Но это Управляющим и необходимо: разобщёнными жителями проще управлять.

И как пример всему вышесказанному — медицина, с которой мне «посчастливилось» столкнуться, придя в себя.

— Судя по всему, он ещё жив. Шевельнулся, — произнёс женский голос, низкий и слегка хрипловатый, будто его обладательница давно не говорила вслух.

— Да нет, ну зачем? Я уже в блок хотел идти. Перепроверь показания, — вторил ему мужской, с явной досадой. Доктор, судя по звуку, раздражённо постучал пальцами по панели автодока.

— У него просто сломаны нога и рука, рассечён лоб и лёгкое сотрясение мозга, судя по датчикам, — женщина склонилась над пациентом, её тень упала на его лицо. — Боты сразу на переработку его направили, если бы он был мёртв, ты же знаешь.

— Так, может, перед приездом пациент закончился? Везёт же иногда, время не тратим, — доктор зевнул, не скрываясь.

— Доктор, это сотрудник администрации Правления. Социальный рейтинг — шестьдесят пять пунктов. Мы должны помочь, иначе Система снимет нам пунктов по десять.

— А‑а‑а, ладно, — он вздохнул так тяжело, будто на него свалилась вся тяжесть башни. — Хотел в блок Радости зайти, ещё минус несколько пунктов — и не пустят. За что мне это? Но лечить не будем. Запускай печать протеза.

Надо же, мою жизнедеятельность спасла Радость. Официально разрешённый психостимулятор, употребление которого разрешено в специальных зонах Башни — в жидком и сухом виде, как будет удобнее. Привыкание сумасшедшее, и поэтому это очередной стимул работать больше для принимающих его жителей. Запах Радости — сладковатый, с лёгкой горчинкой — иногда просачивается даже в медицинские блоки, смешиваясь с антисептиком.

— Здесь простые переломы, пара инъекций — и всё. Зачем протез? — женщина нахмурилась, её пальцы замерли над панелью управления.

— У него блок же отключён? Я продал прекурсоры, — доктор подмигнул, и на его лице на мгновение появилось самодовольное выражение.

— Крупная поставка только прошла. Куда всё делось?

— Ты же хотела себе новый блок в золотистом корпусе? И в симуляцию мира до Катаклизма — где шастал этот? — он понизил голос до шёпота.

— Правда? Ммм, ты мой криминальный гений, — она улыбнулась, и в её глазах на миг вспыхнул огонёк азарта. — А официальной партнерше что скажешь?

— Как всегда: ночую на работе, ВРОТ сняли за смертность. Ну беги, запускай печать. И ладно уж, выбери что‑то приличное — пусть порадуется. Настроение хорошее.

Радостно мурча какую‑то мелодию под нос, женщина ушла, судя по удаляющимся шагам и тихому звону инструментов. Криминальным гением я бы, конечно, этого персонажа не назвал: все его махинации зафиксированы. Пастырь тщательно анализирует документы о поставках, и как только статистика вреда/пользы опустится ниже минимума из‑за воровства, этот доктор исчезнет — и появится другой. Но подобными махинациями он может заниматься ещё долго: жизнь жителей — не столь ценный показатель.

Вот если к нему случайно привезут кого‑то с рейтингом выше восьмидесяти, а он даст ему умереть — вот тогда будет работать в музее живым анатомическим пособием. Причём буквально: вводится препарат, не дающий умереть или упасть в обморок от болевого шока, заживо снимают слои кожи, тело парализуется с помощью чипа. В него же загружается алгоритм, согласно которому он будет произносить наименование той части тела, куда ребёнок (а такие «пособия» ставят в образовательные музеи) прикоснётся. Также он сможет отвечать только на вопросы по теме — остальные возможности речевого аппарата отключают. Но сознание живёт.

С продажей прекурсоров та же история: пока смертность относительно низкая, никому нет дела. Продают их в основном незаконным изготовителям Радости. Синтезировать не тяжело, но по рецептам в «секретных» (с учётом наличия Пастыря, естественно) чатах получается довольно грязная Радость — со всеми вытекающими: психические отклонения, физические болезни и прочие «радости» от Радости.

Но куда деваться незадачливому любителю расслабиться, у которого не хватает социальных пунктов для посещения мест, где такой вид досуга официально разрешён? При этом такие дельцы тоже выгодны Башне: их просто держат под наблюдением, пока вред не превысит пользу. А потом вариантов очень много — от довольно кровавых игр на выживание до боёв насмерть и прочего. Всё, естественно, по подписке в Сети — причём стоит довольно дёшево. Голографические баннеры с улыбающимися ведущими напоминают: «Развлекись, пока жив!»

— Так, а тебя мы выключаем… — произнёс доктор, и в его голосе прозвучала нотка облегчения, будто он наконец избавится от докучливой задачи.

Во время лечения у врача есть особый доступ к чипу, которым можно контролировать органы чувств, изображение на линзах — да, собственно, все процессы мозга. Оказавшись в полной тьме и тишине, даже стало несколько спокойнее: исчезли раздражающие сигналы Сети, навязчивые рекламные баннеры, фоновый гул механизмов Башни. Я слышал только собственное дыхание — редкое, прерывистое — и едва уловимый гул автодока, методично разбирающего моё тело на части.

Хотя в данный момент автодок, наверное, уже резал мне руку и ногу — я ощущал короткие вспышки боли, быстро гаснущие под действием анестетиков. Металлические зажимы холодили кожу, а где‑то рядом жужжал принтер, выдавливая слои синтетической плоти для будущих протезов. Но это не самый худший исход: могли и просто отрезать без установки протеза, отправив моё тело на переработку. В конце концов, я могу заказать выращивание конечностей — хоть и будет дорого стоить, почти годовой ВРОТ. Ну или купить удалённые у преступников конечности, причём вполне официально: на нижних уровнях есть целые рынки, где торгуют таким «вторсырьём». Башня заботится о нас — цинично, расчётливо, но заботится.

— Во что же они превратили мой мир… — произнёс женский голос в темноте. Он звучал близко, будто прямо в моей голове, с лёгкой насмешкой и толикой горечи.

— Так, значит, Башня, Толпа и прочее мне не приснилось? — я попытался повернуть голову, но не почувствовал шеи — видимо, чип блокировал движения.

— Нет, тебе не приснилось, — голос стал чётче, обрёл интонации. — Да, могу подслушивать то, о чём ты думаешь. Нет, я не психическое отклонение. И, кстати, конечности тебе меняют все. Эта дурочка что‑то напутала при печати, говорит, что по стандарту чуть больше, чем нужно, и проще отрезать всё. Поздравляю, уважаемый, ваши ноги и руки будут чуть длиннее. — в её тоне проскользнула ироничная улыбка.

— Откуда ты знаешь, что вокруг происходит? Ты же в моём теле, а я как бы немного отрезан от органов чувств, — я попытался сосредоточиться, но мысли путались, словно вязли в вязкой субстанции.

— Я же богиня, это так, к слову, — в голосе прозвучала лёгкая снисходительность. — Плюс ты и сам сможешь: у тебя душа полная теперь, даже более чем. Пробовать не советую — сейчас тебе заканчивают резать вторую ногу, зрелище отнюдь не аппетитное. Потом научу, если сам не вспомнишь. Чип теперь для тебя небольшая проблема — он больше не хозяин.

— Неоднозначные новости, — я сглотнул, хотя и не чувствовал горла. — Как к тебе, кстати, обращаться‑то — богиня в черепной коробке?

— Не совсем в черепной, я скорее в твоём информационном поле, рядом с осколками души, — она чуть понизила тон, сделав его почти доверительным. — Расскажу, когда встанешь на ноги. А имён много. По моему поступку Демиург назвал меня Жертвой. Можешь просто Же. Тебе нравится больше, когда к тебе обращаются Решка, верно?

— Верно, — я невольно напрягся, хотя тело не подчинялось. — Ненавижу цифры. Как номер оборудования. Как будто мы не люди…

— Строго говоря, большинство в Башне сейчас — простые оболочки, — её голос стал жёстче. — Осколков либо нет, либо крошечные; душ здесь одна на сотню примерно. Скорее биороботы. Долго же Каин обрабатывал всё здесь… Он не просто управляет — он перепрограммирует сознание, слой за слоем, поколение за поколением.

— Ты о Главе Правления? Он сменился вроде циклов пятьдесят назад, — я пытался вспомнить лицо нового Каина, но в памяти всплывал только силуэт в тёмном плаще.

— Серьёзно? Ты в это веришь? — она рассмеялась — тихо, но с явной издёвкой. — Он был Главой моего культа задолго до того, как эта Башня начала строиться, а за её пределами жили люди. Каин — это маска. Личина. Он меняется, но суть остаётся.

— Всё в Башне извращено, — я почувствовал, как в груди закипает злость. — То, что выборы здесь существуют для того, чтобы не самые умные люди чувствовали, что могут на что‑то влиять, уже давно не секрет. Злость и чувство бессилия у остальных — это нормальное явление. Они хотят, чтобы мы ненавидели друг друга, а не их.

— Не всё потеряно в твоей голове, это хорошо, — в её голосе прозвучало одобрение. — Долго он бы продержаться не смог: при всём опыте его разум так и остался заурядным. Если бы он всё решал, то, думаю, все осколки бы пожрали он и его приближённые. А может, и приближённых бы пожрал и создал бы субреальность, где был бы Демиургом. Если бы такие представители власти могли обойтись без людей, то непременно это сделали. Но Ему нужен круговорот душ: он питает Башню, и Каин вынужден повиноваться.

— Ему? Кому Глава подчиняется? — я напрягся, насколько позволял обездвиженный чип.

— Помнишь, я говорила о Демиурге? — её голос стал тише, почти шёпотом. — Так вот, это его часть. Когда‑то он раздал себя, и так появились боги, такие как я. Но все уже давно мертвы, я последняя, как помнишь. И его части, как магнитом, притягивались друг к другу, пока не собралось достаточно, чтобы в нём проснулась память и часть силы. Потом он добил многих богов и стал ещё немного сильнее.

— А ты, как я понимаю, плотно подходишь под критерии его гастрономических предпочтений? — я попытался усмехнуться, но вышло лишь слабое подрагивание губ.

— Чувство юмора прорезалось? — она фыркнула. — А руки‑то отрезались. Похлопай себе. Ой, прости, ещё же не пришили.

— Это, конечно, низко, но я всеми конечностями за подобный юмор, — я выдохнул. — Так что, этот полу-Демиург охотится за тобой?

— Он почти закончил, — её тон стал серьёзнее. — Сначала мои аватары исчезли. Потом я догадалась, что это Каин и его свита, и послала более сильных. Как можешь понять, они оказались сильнее к тому моменту. Потом ещё имели место некоторые события, и вот я — сознание‑симбионт в теле, которое хуже гриба.

— И чем же? — я попытался представить гриб — что‑то серое, склизкое, растущее в темноте.

— У него хотя бы ножка есть, а тебе их только начинают устанавливать, — она снова усмехнулась, но в этот раз мягче.

— Ха‑ха, богиня юмора. Долго там ещё? — я прислушался к гулу автодока.

— Время здесь субъективно, так что сейчас можешь просыпаться… Проснись… — её голос растворился в нарастающем свете, пробивающемся сквозь тьму.

- Жертва.

Глава 3 Luxuria

После того, как люди покинули Башню и направились в свои Миры,

они знали о плане Демиурга, созданном для них.

У них было много детей, и они учили их всему, что сами знали.

Некоторые из детей приняли и взрастили эти знания. Но большинство — нет.

Вера в утверждение о всеобщем равенстве — на мой взгляд, довольно глупое явление, мешающее добиваться чего‑то лучшего в жизни. Люди неравны уже в момент рождения — хотя бы статусом семей, в которых они появляются на свет. Они равны лишь с теми, кто находится с ними на примерно аналогичной ступени общественной иерархии. Далее уже идут здоровье, интеллект, врождённые способности и прочие физические и ментальные параметры — всё это создаёт изначальный дисбаланс, который невозможно игнорировать.

Никто не мешает человеку менять своё положение в лучшую или худшую сторону — в определённых пределах, в силу индивидуальных особенностей либо стечения обстоятельств. Но здесь важным моментом является чёткое понимание того, в каком месте формальной или неформальной иерархии он находится, чтобы верно ориентироваться в направлении дальнейшего движения.

Понятно, что маршрут полностью невозможно знать, не пройдя его, — но знание примерной цели даёт возможность для осмысленного движения, позволяет выстроить стратегию, пусть даже приблизительную. И верно также то, что случайно занятое положение может быть человеком утрачено, если он слепо верит в равенство и не видит реального положения вещей. Он рискует потерять опору, не подготовившись к возможным вызовам, не просчитав риски.

Но властным структурам выгодно, чтобы человек, его предки и потомки занимали определённые, заранее выстроенные властью точки на этом маршруте. Выгодно это для тотального контроля над ситуацией. Люди в этой схеме превращаются в детали механизма без индивидуальности — винтики, обязанные выполнять строго отведённые им роли. Их судьбы предопределены, а мечты и амбиции подавляются системой, которая не терпит отклонений.

Мышление в стиле «лучше моя стабильная, но никчёмная жизнь, чем неясные перспективы» рождается из‑за непонимания маршрута, из страха перед неизвестностью. А власти выгодно эти мысли укоренить — достаточно нескольких поколений, и потомки первых уже учат своих детей этому как неоспоримой истине, передавая покорность по наследству. Они повторяют заученные фразы, не задумываясь об их истинном смысле, и внушают своим детям, что стабильность важнее свободы.

И загнать в такие условия, в том числе, помогают скоропостижно наложенные обязательства: неразумный ранний брак, как следствие — дети, плохо оплачиваемая работа, покинуть которую не дают предыдущие пункты, долги, социальные обязательства и прочие препятствия. Воздух здесь кажется тяжёлым, пропитанным запахом безысходности, а тусклый свет ламп лишь подчёркивает серость окружения. И вот мы видим «образцового» гражданина — человека, который смирился с ролью, перестал задавать вопросы и просто выполняет предписанное. Его движения механичны, взгляд потухший, а улыбка — лишь маска, натянутая на лицо.

У таких все равны — но при этом они смотрят на власть имущих как на божеств, к коим сами причислить себя не могут. В коридорах Башни шёпот о «высших» звучит почти молитвенно, а взгляды невольно опускаются, когда мимо проходит чиновник в строгом костюме. Но нет, это такие же люди, и не стоит об этом забывать. Да, может, неравные по многим признакам — богатству, влиянию, доступу к ресурсам, — но всё же люди. Люди, которые могут ошибаться, уставать, бояться. И не стоит забывать, что их всегда можно заменить другими — власть не держится на личностях, а на системе, которая перемалывает всех без разбора.

Опыт можно заменить на первых порах достатком информации, врождёнными способностями, средствами, поддержкой других людей и прочими ресурсами. Но вместо того, чтобы взять ответственность за свою жизнь и за жизнь окружающих, люди в башне, в большинстве своём, покладисто идут за волей тех, кто облечён властью, — тех, кто загнал их в положение безвольной, тупоголовой куклы. Влажный воздух нижних уровней липнет к коже, а гул механизмов Башни давит на уши, напоминая, что ты всего лишь часть огромной машины.

При этом они считают, что им что‑то должны. Принимают за благодеяния малочисленные подачки от власти — в виде того, что и так принадлежит им по праву. Идеальный план: забрать что‑то, заставить людей забыть, что это у них было, а затем вернуть малую часть — когда необходимо снизить напряжение в обществе. Иллюзия щедрости вместо справедливости. Голографические баннеры с улыбающимися лицами мелких чиновников мерцают на стенах, обещая «лучшее будущее», но их свет холоден и безжизнен.

При этом, естественно, такие люди живут, немного нарушая закон: воруя, уклоняясь от правил, совершая мелкие проступки, которые в этом обществе считаются почти нормальными. О них представители власти, конечно же, знают — и терпят это до определённого момента, пока не затронуты их прямые интересы. Но стоит черте быть пересечённой — следует самый жестокий ответ: показательные наказания, изоляция, исчезновение. Система не прощает тех, кто ставит под сомнение её незыблемость.

— Просыпайся… Да вставай ты! — нервно хлеща меня по лицу ладонями, говорил этот любитель экспериментов и фанат искусственных конечностей. Его пальцы, обтянутые синтетической кожей протеза, дрожали, а в глазах читалась смесь тревоги и расчёта. Волнуется за здоровье пациента, конечно же. И совсем чуть‑чуть за свои социальные пункты. Нерадостно без Радости, наверное, будет. Он нервно провёл рукой по виску, где блестел новенький чип с золотистой окантовкой — признак недавнего обновления.

После того как я нежно схватил его за руку и сломал несколько пальцев (протез оказался вполне неплохим — суставы поддались с тихим хрустом), первое, что я сделал — подключил к виску блок и включил запись происходящего. Если и докажет, что сломал ему пальцы я, то, скорее всего, отделаюсь объяснительной в Системе: «был в состоянии аффекта после пробуждения».

Не нужно было менять мои конечности исключительно из‑за личной выгоды, не люблю такое. Прикипел к ним за жизнь. А запись в любом учреждении башни строго обязательна, ибо произвол везде. У представителей органов то «запись не работала», то ещё что‑то. Наказывать представителей Системы с помощью этой же самой Системы и её же методами, путём заявлений, жалоб и прочего в таком духе — это отдельный вид удовольствия.

— Доброго дня вам, уважаемый, — я выпрямился, стараясь не показывать боль от новых соединений в суставах. — Так понимаю, со мной произошёл несчастный случай? Какие отличные протезы. А что, конечности не удалось сохранить? — я провёл рукой по гладкой поверхности искусственной кисти, нарочито медленно, с лёгким нажимом.

— Ааа, мои пальцы… Ты тварь, зачем тебе руки? Ещё и счёт выставлю полный… Не видел запись о твоей страховке, и всё, докажи потом… — он скривился, потирая изувеченную руку. На лбу выступили капли пота, а зрачки расширились от боли и злости.

— Уведомляю о том, что запись включена, — я слегка наклонил голову, демонстрируя мерцающий индикатор на блоке.

Со взглядом, полным боли и ненависти, данный представитель медицины продолжил, с трудом сдерживая дрожь в голосе:

— Приношу извинения, вы, видимо, случайно сломали мои пальцы, и я несколько вышел из себя. Действительно, после несчастного случая вам пришлось заменить руки и ноги. Также уведомляю о том, что страховка не покрывает полностью ваши новые конечности, и придётся заплатить. Счёт направим в течение нескольких дней.

— Но позвольте, уважаемый, — я сделал паузу, сопровождаемую его миной бессильного бешенства — перекошенным лицом и стиснутыми зубами. — Мне необходимо проверить запись с блока о состоянии моих конечностей… Всё верно, конечности в порядке, разве что переломы. Для чего были протезы? Тем более пострадали не все конечности.

— Понимаете, прекурсоры кончились, и пришлось решать по ситуации, — он нервно облизнул губы, избегая моего взгляда.

— Уважаемый, я занимаюсь контролем над исполнением соглашений в Башне и помню о недавней поставке прекурсоров на нашем этаже, — я чуть повысил голос, делая акцент на каждом слове. — Мне перепроверить информацию? Возможно, мне следует подать жалобу — вам не поставили их?

В его взгляде появилась обречённость. «Помню», как же. Всё‑таки удобно иметь богиню шпионажа в голове.

— Нашел секретаря! — воскликнуло это подслушивающее устройство модели «мозгосношатель» с явной издёвкой.

— Нет, что вы, — произнёс уже более подобострастно сей лицедей, расправляя плечи и натягивая на лицо фальшивую улыбку. — Никакой ошибки. Много больных приходит ко мне с боёв, развлечения в башне такие опасные. А знаете, так как вы занимаетесь таким полезным делом на благо башни, я готов лично оплатить ваш счёт за материалы, а лечение — абсолютно бесплатно.

По крайней мере, за его ошибку не придётся платить, что уже приятно. Жалобу я, конечно же, уже составил, пока он говорил. Прикрепил записи, запросил информацию из базы договоров, описал догадки о возможной незаконной продаже им прекурсоров и прочие радостные для него вещи. Средства мне бы и так вернули, но пришлось бы ждать разбирательства. Плюс, пока ещё и конечности новые вырастят, это не печать, хоть биоматериал и слабее, но стоит это дороже. Конечно, есть ещё вариант трансплантации, но чьи бы они были — большой вопрос.

— Конечно, уважаемый, направьте мне заключение о лечении, и я, пожалуй, пойду, — я кивнул, отступая к выходу.

Облегчение на его лице после моего ответа было явственным — плечи расслабились, а дыхание стало ровнее. После того как мной было получено уведомление о получении врачебного заключения, в ту же секунду я направил жалобу. Система в таких случаях работает практически мгновенно. Уже когда я встал с ложа автодока и надел свой комбинезон — облегчение на его лице сменилось паникой и трясущимися руками.

— Всего доброго, уважаемый, — сказал я, направляясь к выходу. Его взгляд следовал за мной до самой двери, полный бессильной ярости и страха.

Интересно, его всё‑таки направят на работу медицинским пособием, бои или же разберут на органы для трансплантации? Последнее тоже не сильно приятное мероприятие: вводят средство, не дающее человеку отключиться от боли, а также парализатор, после чего начинают разбирать тело буквально по волокну. На мой взгляд, даже справедливость в башне крайне извращена, но наказывать фанатов Системы с помощью её — всё‑таки ещё более извращённое мероприятие.

Выйдя из операционной и пройдя в светлую приёмную, я увидел стойку и сидящую за ней девушку, видимо, ту самую медсестру. Пастельно‑розовые стены здесь казались неестественно яркими, а воздух пах антисептиком и дешёвыми благовониями.

— Рады будем видеть вас снова! — с натянутой, неестественной улыбкой произнесла она, поправляя манжету с вышитым логотипом Башни. Её глаза избегали прямого контакта, а пальцы нервно теребили край формы.

— Больше не увидимся точно. Приятного последнего дня, — я бросил взгляд на её бейдж с именем, которое тут же стёр из памяти.

Неприязненно‑вопросительный взгляд этой любительницы денег чужих мужей проводил меня до входа. Не приемлю таких особ, уж лучше быть честной девушкой для утех, чем это. Но как соучастницу её тоже ждёт наказание. Возможно, будет куклой в будках для утех, а может, и на органы пойдёт. Всё лучше, чем то, чем она сейчас занимается. Если взять первый вариант и те препараты, которыми в блоке наказания перед отправкой на отработку пичкают таких дам — ей будет даже очень хорошо, эффект сильнее Радости, гораздо сильнее. Всё равно кроме соития данные особы ни на что качественно и не способны.

— Как бы неприятно ни было это признавать, но это так. Каждый должен заниматься тем, на что он способен. И существование некоторых просто неоправданно. Сами же выбрали такую жизнь. И это их личный выбор.

Выйдя из здания на проспект, я столкнулся с уборщиком. Над головой нависали громады этажей, отбрасывающие длинные тени, а вдалеке мерцали огни рекламных голограмм. Воздух пах грязью, смазкой и чем‑то гнилостным.

— Эу, тьи чьо, разюй глаза! — донеслись до меня хриплые выкрики этого недоразумения. Мигрант, суть сразу же ясна. Он стоял, широко расставив ноги, сжимая в руке потрёпанную швабру. Его одежда была грязной и рваной, с пятнами неизвестного происхождения, а на лице — густая, неухоженная борода. Глаза смотрели вызывающе, а поза была агрессивной.

Национальность — искусственно привитое понятие в башне, с помощью которого Правлению проще разделять между собой жителей одного этажа от другого во избежание их сговора против власти. Как минимум, «отдаление» происходит за счёт разницы в языках на этажах (а иногда даже и уровнях этажей). В коридорах верхних уровней звучит изысканная речь с мягкими интонациями, а на нижних — грубые, резкие фразы, перемежающиеся ругательствами.

В случае боевых действий против взбунтовавшихся (редко, но бунты были в истории) жителей одного этажа, жителям других проще отказать им в сопереживании. Обычное оправдание: «это у них происходит, вот пусть и разбираются, не моё дело». Хотя фактически — это одни и те же люди. В воздухе тогда повисает запах страха и пота, а гул механизмов Башни заглушается криками и лязгом оружия.

Разница в языках на этажах также была введена искусственно, как и псевдо‑этносы. Выгодно это было Правлению, а также отдельным «царькам» на этажах, которые также состояли в Правлении. Их кабинеты на верхних уровнях утопают в роскоши: запах благовоний, мягкий свет ламп, стены, отделанные полированным деревом.

Нередки случаи миграции между этажами в связи с профессиональной ориентацией, а если быть честнее — невостребованность данного организма на текущем этаже, а также более высокий ВРОТ на этажах выше.

Стоит такому перебраться на этаж повыше (конечно же, с неизменно низкоквалифицированной работой: уборщики, курьеры и прочие специальности, куда не распределяют жителей данных этажей в связи с профориентацией, а мигрантам к тому же платят ещё меньше, чем положено, естественно, в связи с миграцией) — такие индивидуумы идут в полнейший разнос, налегая на Радость, устраивая дебоши, сбиваясь в стаи с аналогичными «одноэтажниками».

Отсутствие гигиены, бурная растительность на лице и теле, дикие повадки, агрессия, непонятно откуда взявшееся претенциозное самомнение, незнание языка этажа, своеобразное мировоззрение, а также желание навязать его окружающим — немногое из того, что характеризует их. Их кожа часто покрыта сыпью от дешёвой синтетической пищи, а одежда источает запах пота и грязи.

Причём на их же этаже, за те же самые поступки их, пожалуй, поделили бы на ноль соседи. Конечно же, их ещё характеризует сплочённость, но ни она, ни их взгляды не являются ничем против Системы, которая может уничтожить их, как и всех остальных, когда это будет ей необходимо.

И Система от таких, конечно же, избавляется, когда они исчерпают свой лимит пользы. Не все мигранты вредны, однако «позитивное присутствие» несут за собой только высокоорганизованные и интеллектуальные жители. Но биологический мусор, к сожалению, превалирует (хотя и большинство жителей башни, в сущности своей, вообще людьми назвать нельзя).

Встречаются, конечно, и незаконные мигранты, не прошедшие официальную процедуру переоформления между этажами. К примеру, курьеры, спрятавшиеся на этаже выше после доставки. Эти вообще не представляют никакой ценности, скрываясь в «серых зонах» этажа, грабя и убивая, чтобы выжить, и являясь по сути своей крайне токсичным биологическим мусором. В таких местах царит вечная сырость, пахнет плесенью и гнилью, а свет едва пробивается сквозь запылённые лампы.

Естественно, маргинальные элементы присутствуют и на своих «родных» этажах, но увеличение их количества ещё более дестабилизирует ситуацию. И, конечно же, понятно, откуда берётся ненависть мигрантов к жителям верхних этажей: в их глазах это они ущемляют их, а сами живут припеваючи.

До власти им добраться не хватит сил, а более разумного способа выместить агрессию из‑за неудовлетворённости жизнью и желания хоть как‑то самоутвердиться — данные одноклеточные способа найти не могут. Захватить их, навязать свои правила — в умах не слишком развитых индивидов вполне понятное желание.

Но им стоит задуматься: может, из‑за их взглядов, веры и прочего они и живут так убого, и винить необходимо систему в общем, а также глав своих этажей в частности?

— Давно ещё были радикальные верующие, — раздался в моей голове голос Жертвы, мягкий, но с едва уловимой иронией. — Верили они, как сам понимаешь, в меня. Многие течения были радикальными на разных этапах развития. Но одни выделялись особенно: они считали, что необходимо убивать и грабить всех, кто с ними не согласен, присваивать их женщин и землю, приносить мне жертвы в общественных местах путём убийства животных и людей в мою славу.

Да и много чего ещё. Кстати, похожи на этого, — она бросила взгляд на удаляющегося мигранта, — они считали, что нельзя брить бороду. Это течение и сейчас здесь имеет популярность, как понимаю. Когда они в очередной раз накинулись на «иноверцев» — я помогла их уничтожить. Я всё понимаю, но такие взгляды являются варварством.

Ещё они почему‑то считали меня мужчиной. Ликбез по истории сего, практически уничтоженного мира, ещё и от богини. Какая честь. Но вернёмся к субъекту.

— Приношу извинения, не заметил вас, — я сделал шаг в сторону, стараясь сохранить дистанцию.

— Кито не замьетил? Ти чьо, ти знаешь кто я вообще такой? Тьебе вьсьеч? — последнюю фразу выдало существо, делая шаг ко мне и угрожающе размахивая шваброй. Его дыхание отдавало кислым запахом Радости, а глаза сверкали безумным огнём.

Ох уж это знаменитое самомнение мигрантов. Не представляя из себя ничего, они пытаются показать себя не просто «кем‑то», а неизмеримо большим, чем собеседник. Из‑за своей слабости они воспринимают всех как оппонентов. Никчёмные существа, от одного внешнего вида которых хочется вымыть глаза.

Хорошо, что идёт запись, и при рейтинге выше пятидесяти появляется возможность самозащиты. Плюс мои новые протезы. Система уже выдала разрешение на наказание — на виске мигнул зелёный индикатор. Замечательно — снова не придётся писать объяснительную.

— Уважаемый, ваше поведение недопустимо, — сказал я холодно, делая резкий выпад. Схватив его за руку, я вывернул её за спину, пока сломанные кости не пробили кожу. Под столь приятные моему уху крики продолжил: — Ваши руки занимаются не тем, чем необходимо. — Следующим этапом сломал челюсть ступнёй. Крики таких существ приятны, но всему есть мера. — И поэтому необходимо вас привести к порядку, — наконец, ломаю ему ноги.

Мигрантом он оказался незаконным. Видимо, занимался вымогательством средств у людей. Вместе с такими же, как он, судя по звуку спешно удаляющихся шагов. Такие существа понимают и считаются только с силой. Если жертва слабее них — значит, по их мнению, можно напасть.

Система согласна с моим поступком, ибо, посчитав, что существо было явно с другого этажа, выдала задание на устранение в обмен на повышение рейтинга. После того как моя новая нога размазала его череп по полу, а система дополненной реальности показала блёстки вместо крови, мой рейтинг был увеличен до семидесяти.

Щедро, но здесь больше радости от устранения нежелательного элемента, на руках которого могла быть кровь вполне нормальных жителей. Очень вряд ли, что нормальных, но в башне изредка встречаются и такие.

Для чего такая жестокость, если подобные существа — всего лишь симптом, а не болезнь, и если Система благоволит таким поступкам? Не делает ли меня это таким же её продуктом, как и остальных? Подобными вопросами я часто задавался и пришёл к следующему: жестокость иногда необходима в качестве превентивных мер, к примеру, с такими недоразвитыми, но представляющими определённую опасность существами.

Касательно Системы: даже люди с кардинально противоположными взглядами иногда мыслят и действуют схоже, но это не делает их единомышленниками, ибо поступки могут быть ситуативными, совершаемыми в ответ на определённые раздражители. А эти существа как раз такими раздражителями и являются.

Если бешеное существо нападает — его необходимо устранить как минимум для того, чтобы защитить близких (или не очень) тебе людей, ибо завтра оно может напасть уже на них, если не дать отпор сегодня. Но и охоту по одному лишь общему признаку устраивать не стоит, всегда необходимо действовать разумно: да, существа дикие, но определённую пользу при определённых обстоятельствах приносить могут, хотя бы на вредных, тяжёлых и низкооплачиваемых работах, которые необходимо исполнять. Но перед этим необходимо на их же языке объяснять им, как необходимо себя вести — терпеливо, настойчиво, с демонстрацией последствий неповиновения.

— Люди даже не видят того, к чему приводят их действия. Продают свою суть за никчёмные кредиты, уничтожая друг друга. Система вам показывает, что, выполняя её требования, даже самые жестокие действия будут выглядеть красивыми и правильными для общества, и вас самих убеждает в этом. Общество морально инфантильных маньяков. Необходимость жестокости нужно осознавать, иначе она станет нормой. Мы превращаемся в то, что ненавидим, оправдывая это необходимостью.

— А мир‑то был миром Жертвы. Забавно, даже очень, не правда ли? — парировал я, слегка усмехнувшись и покачав головой. Ответа не последовало, лишь далёкий гул механизмов Башни заполнил паузу.

Под сей внутренний монолог я прошёл к остановке транспорта. Окружение было, как и везде, в золотисто‑белых оттенках — фальшиво‑праздничное оформление, призванное создать иллюзию благополучия. Но под этой маской скрывались грязно‑серые, пятнистые стены с облупившейся краской, трещинами и следами граффити. Воздух здесь был влажным, с металлическим привкусом, а под ногами хрустели мелкие осколки битого пластика. Клетка для миллионов, из которой не было выхода, и на прутья которой была распылена золотистая краска — жалкая попытка скрыть уродство реальности.

Неожиданно к остановке опустился чёрный флаер, на котором обычно передвигались представители Правления. Его гладкий корпус отражал тусклый свет уличных ламп, а двигатели издавали едва уловимое гудение. Кажется, мои похождения в той Башне не остались незамеченными. Больше причин для внимания от Правления я не вижу — разве что кто‑то решил сделать из меня пример для остальных.

— Не паникуй. Если тебя ещё не убили, это значит, что, по их мнению, ты можешь быть полезен, — сказала Жертва.

«Шикарный совет, благодарю тебя, о богиня логики. Что бы я без него делал», — мысленно усмехнулся я, стараясь не выдать волнения. Ладони слегка вспотели, а сердце забилось чуть чаще.

— Житель, прошу сесть в транспорт. Правление приглашает для диалога, — настойчиво произнес механический голос Из корпуса флаера выдвинулась небольшая лестница, приглашая подняться на борт.

О да, это боевые боты. Их силуэты чётко вырисовывались по краям летательного аппарата — неподвижные, но явно готовые к действию. Как же я люблю свою жизнь, полную таких «приятных» сюрпризов. И вокруг не было никого — ни случайных прохожих, ни уличных торговцев, ни даже бродячих роботов‑уборщиков. Да и будь здесь хоть кто‑то, помочь даже не попытались бы. Все прекрасно знают, чем заканчиваются попытки вмешаться в дела Правления.

Однако какая честь. Что же, узнаем, чего хотят власть имущие сей башни, — я сделал глубокий вдох, стараясь унять волнение, и шагнул к лестнице. В башне эмоции лучше держать при себе.

-"Врач"

Глава 4 Gula

Равны были люди меж собой в своих Мирах.

Но люди обленились, и заботы о своих проблемах оставили другим,

Чем те и воспользовались.

Лень привела к глупости, глупость — к покорности,

Покорность — к власти одних над другими.

Молча кивнув и сев в флаер, я отправился немного полетать в неизвестный мне пункт назначения. Кабина была тесной, с гладкими металлическими стенами цвета тусклого серебра и узкими иллюминаторами, за которыми мелькали этажи башни. Лететь в одном небольшом пространстве с двумя человекоподобными железками, пусть даже и заботливо перекрашенными в нейтральный бежево‑золотистый оттенок, довольно неприятно влияло на моё настроение. Их гладкие корпуса отбрасывали блики на пол, а суставы издавали едва уловимый скрип при малейшем движении.

Внешне они, конечно, и были во многом идентичны медицинским ботам — те же плавные линии корпуса, те же сенсорные панели на «лице», — но из образовательной программы я знал, как доблестно они «защищали общество» на протяжении всей истории башни. Под обществом я, разумеется, подразумеваю интересы Правления башни.

На левом боку одного из ботов виднелся едва заметный серийный номер, выгравированный тонкими линиями, а на запястье второго мерцал индикатор заряда — тускло‑зелёный, почти незаметный. Воздух в кабине был сухим, с лёгким металлическим привкусом, а где‑то вдалеке гудели двигатели флаера, создавая монотонный фон.

«Правгрвардия», — в Сети сказано, что это расшифровывается как «Гвардия правды», но я всё же считаю, что скорее — «Гвардия Правления». Никого, кроме простых жителей, они и не атаковали никогда. Это откровенные машины для уничтожения всего живого и доживающего, и эти знания вводили меня в несколько подавленное состояние. И с ними мой фокус с новыми протезами едва ли пройдёт.

— Ты не совсем прав, — раздался в голове голос Же, мягкий, но с едва уловимой насмешкой. — На самом деле и медботы, и эти — одни и те же машины. Они такие же, как и те, что несли тебя на разделочный стол к тем недоумкам. По необходимости меняют «внешность» — как ты до сих пор не догадался? — она сделала паузу, словно давая мне время осознать сказанное. — Причём их сила является большим преувеличением. Зачем реальная боевая мощь, когда можно просто воздействовать на разум через чип?

Я невольно сжал кулаки, чувствуя, как под кожей протезов слегка вибрируют механизмы.

— «Медицинская» оболочка — спокойствие, «боевая» — страх, и так далее, — продолжала Же, её голос звучал теперь чуть строже. — Я учила моих служителей в храме примерно таким же приемам для взаимодействия с людьми. Если человек не может шевелиться от страха, то не нападёт; если чувствует спокойствие и облегчение, то тоже — всё ситуативно. Если нет конфликта, то и нет крови, но и здесь мою идею извратили. Точнее, даже идею Демиурга: он, ещё будучи человеком, использовал её в бою, чтобы быстро нейтрализовать слабых соперников. Так, а теперь ВСПОМНИ, как не дать этим железякам влиять на твой мозг. Отключи влияние чипа.

Её интонация стала повелительной, почти приказной, а в конце фразы прозвучала едва уловимая угроза — будто она проверяла мою готовность подчиниться.

«Спасибо тебе за совет, моё психическое отклонение», — мысленно ответил я, стараясь не выдать раздражения. И то, что для подавления тех, кто и не особо сопротивляется, сила не нужна, а более необходимо (и оправдано в плане ресурсов) внушение, — это логично. Если бы люди действительно захотели сопротивляться, то таких «защитников» могли бы и уничтожить. А так зачем тратить лишние ресурсы и оснащать их для реального сопротивления?

«Вспомни»… Как же сделать это? Если нужно именно «вспомнить», то получается, что в одной из прошлых жизней я что‑то да знал? Тогда прикажу себе: «Вспомни, вспомни, вспомни…»

Я закрыл глаза, сосредоточившись. В висках застучало, а перед глазами замелькали обрывки образов — смутные, ускользающие. И я таки вспомнил. Много чего. Чересчур много. И не могу сказать, что это приятно — головная боль служит тому подтверждением. Она нарастала, словно волна, отдаваясь пульсацией в затылке.

Конечно, именно воспоминания были более чем расплывчатыми. Миллиарды жизней. Если бы я захотел просмотреть всё, даже с учётом относительности «внутреннего» времени, это заняло бы и в реальном мире довольно много времени. И ещё неизвестно, что было бы не бесполезным. Но несколько слов и понятий всё‑таки вспомнил. Например, «право». Оказывается, у людей в башне когда‑то были права — интересно.

Концентрация на навыках из самых ранних воспоминаний была довольно полезна, ибо в более поздних и не было ничего толкового о взаимодействии с информационным полем. Да, именно взаимодействуя с ним, странники и боги могли использовать, скажем так, сверхчеловеческие навыки.

Самый первый из них — возможность перемещения в башню разумом. Целиком тоже можно, но это уже на несколько «уровней» выше. Далее идёт влияние на мир башни: создание там «щита» и оружия — в зависимости от своей фантазии. Именно фантазия и умения визуализировать являются ключевыми навыками. Кажется простым, но в бою бывает довольно сложно сконцентрироваться — особенно когда вокруг гул механизмов, а воздух становится всё тяжелее, будто давя на плечи.

Конфликты Башней не поощрялись, и развязавший немотивированный конфликт субъект подлежал «поеданию». «Пожирание» же — насильственное действие, не одобряемое ей. Ещё — воздействие на людей: их эмоции, желания и инстинкты. Далее идёт воздействие на миры вне Башни. По сути, всё то же самое, но необходимо настроиться на связь с Башней — этакий транс, полусон.

И это всё только небольшая часть знаний — слишком много информации на меня свалилось. На то, чтобы «усвоить» всю информацию мне необходимо ещё много времени. Я открыл глаза, глубоко вдохнул и попытался унять дрожь в руках. Боты по‑прежнему стояли неподвижно, их сенсоры едва заметно мерцали, словно сканируя меня. Воздух в кабине стал гуще, с металлическим привкусом, а гул двигателей флаера перешёл в низкочастотный рокот, отдаваясь вибрацией в позвоночнике.

— Не беспокойся, со временем ты всё поймёшь, — голос Жертвы прозвучал мягко, почти успокаивающе, но в нём сквозила едва уловимая насмешка. — Сконцентрируйся на влиянии на самого себя, затем «отрежь» влияние чипа и линз. Тебе не обязательно смотреть глазами и слушать ушами, чтобы видеть и слышать. Смотри через инфополе так, как ты смотрел в Башне. Там у тебя тела не было, для справки — вдруг забыл, — она сделала короткую паузу, и в её тоне проскользнула лёгкая ирония.

Я попытался выйти за пределы «себя» и увидел. Оказалось очень легко: достаточно просто вспомнить свои ощущения там. Опять‑таки — взаимодействие с инфополем, переключение точки «зрения» и ощущений на пространство вне организма. Флаер был таким же, как и ранее: тесные стены, тусклое освещение, едва заметное подрагивание корпуса при полёте. А вот два бота стали менее приятными глазу.

Теперь я видел их истинную суть: всё такие же человекоподобные, но теперь уже неаккуратно сваренные железки. Руки тонкие, местами проступала ржавчина, вытянутая голова с окошком камеры и большими суставами, а сверху — слой металлических деталей, видимо, когда‑то прозрачный, но теперь мутный от царапин материал. Их сенсоры больше не мерцали загадочно, а просто тускло светились, как перегоревшие лампочки. Теперь они скорее вызывали жалость, неприязнь и желание помыть их. Хотя, одурманенные Сетью, идеями Блага и диктатурой Правления и Председателя, пожалуй, боялись бы и боготворили и это.

Страх насилия над собой забирает у людей всё, к сожалению. Насилие — это мощнейший, первобытный стимулятор для человека. Как же ещё достичь наивысшего удовольствия, кроме пути абсолютного разрушения? И так ли плохо желание разрушить то, что в корне порочно, хоть и пострадают непричастные?

Я провёл рукой по подлокотнику кресла — металл был холодным и слегка липким от конденсата. Мысли крутились в голове, словно шестерёнки неисправного механизма. Получается, что необходимы перемены, проведённые более гуманным путём. Но как долго их ждать? Я отвечу: если ждать, то долго. Необходимо действие, а не ожидание. Но действие часто приводит за собой насилие, и здесь мы возвращаемся к началу круга, по большей части являющегося порочным.

И получается, что самоуничтожение людей — это закономерный этап, заложенный в общество ещё с момента его появления. Но если хотя бы часть человечества возможно спасти, даже путём уничтожения другой части, то можно прийти к выводу о том, что цель оправдывает средства.

Но цель никогда не оправдывает средства. Именно исходя из подобной логики и появилась нынешняя башня. Говорят, что башня была спасением для остатка людей на планете. Но, по исторической информации из Сети, можно догадаться, что создатели той башни и уничтожили этот мир.

Насилие ради насилия и самоутверждения является смертью для общества. Но несмотря ни на что, насилие — часть свободы воли человека, и оно необходимо. На заре общества его, конечно, необходимо контролировать, помимо законодательства (или же правил поведения в данном обществе) — религиями, СМИ и прочими «моральными костылями». И уже развитое общество, состоящее из развитых людей, способно контролировать жажду насилия.

Развитие общества и есть выход из замкнутого, порочного круга. Но развития общества в целом не может быть без развития людей в частности. А люди в башне — полностью потерянные, моральные инвалиды, нуждающиеся если не в излечении, то хотя бы в купировании заболевания. И таким средством может послужить уничтожение текущих представителей власти как источника заболевания.

Не стоит забывать, что насилие в своей сути является лишь способом самоутверждения человека либо группы людей и исходит оно лишь из инстинкта размножения и желания закрепить свои гены в мире. Избавление цивилизованного человека от необходимости выживать и предоставление ему возможности относительно просто жить приведёт к тому, что насилие перестанет быть стимулятором для человека. А также перестанет быть методом воздействия на общество, ибо развитое общество уже не позволит использовать насилие как метод воздействия на поведение отдельных его членов. Как метод защиты от маргинальных элементов, внешних агрессоров и тому подобное — возможно. Но никак не как механизм управления, а тем более усиленный страхом. Здоровое общество сразу же постарается избавиться от власти, которая пользуется такими механизмами. С другой же стороны, обвинять «больное» общество в том, что оно не может отринуть тиранию, которая страхом и насилием несколько поколений выбивала из людей любую возможность к сопротивлению, — тоже глупо. Здесь необходима помощь извне.

— Да, подобные примеры были в истории, — голос Же стал тише, будто она погрузилась в воспоминания. — Было одно государство, сейчас даже название уже не вспомню. В прошлом — империя. И вот империя распалась благодаря внутренним волнениям, подогретым другими странами. От страны откололось несколько государств. Ещё через пару десятков лет это снова повторилось. Новая власть активно воровала много лет, убивая потенциал некогда великой империи. Ещё и кичились при этом достижениями прошлой страны.

Она сделала паузу, и я почувствовал, как в воздухе повисло напряжение, словно перед грозой.

— Дошло до того, что жалкий лидер этой страны, который и выбирал сам себя много лет, для поднятия своего рейтинга в глазах отупленных граждан, а также для обогащения себя и приближённых, развязал войну со страной, некогда бывшей в составе прошлого государства, при этом постоянно придумывая новые обоснования этому. В стране было много противников подобной политики — от самых активных и популярных избавлялись, остальных запугали. Но ненадолго: когда режим стал ослабевать, особенно после падения своих купленных «союзников», на его представителей накинулись даже бывшие «лояльные» граждане и номенклатура рангом поменьше. Война была окончена при помощи других стран. Закончилось это всё тем, что от былой империи не осталось ничего, только относительно мелкие, подконтрольные победителям и разобщённые государства. Конечно, этой башне это не грозит: здесь деться жителям особо некуда, но были попытки огородиться некоторыми этажами. Даже у здешних жителей есть предел терпению.

Я сжал кулаки, чувствуя, как под кожей протезов вибрируют механизмы. В горле пересохло, а в груди закипала злость — не на Же, а на саму систему, которая повторяла одни и те же ошибки из века в век.

— Исходя из этой информации, у меня возникает вопрос: а ты почему не помогала людям? Ни тогда, ни сейчас? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё равно прорвалась горечь.

— Правила, установленные Деми, — ответила Же, и в её голосе впервые прозвучала грусть. — Одно из них: боги не вмешиваются в конфликты людей. Только помощь группам, но никак не военная помощь целым странам. С моими прямыми последователями чуть проще: они под моим влиянием, их могу разнять и наказать. Так Каин меня постепенно и одолел. Тысячи лет он подтачивал веру в меня, помешать я не могла, а когда верующих не осталось — тогда и началась война на истощение, силы мне взять было неоткуда: они зависят от веры. Осталось только накопленное. А дальше ты уже знаешь.

Я обдумывал полученную информацию. Конечно, ни один корабль не затонул только из‑за воды извне. В данной ситуации водой выступает самоуважение и правильные взгляды людей. Главенствующим здесь выступает возможность донести до жителей такой страны верных мыслей — через образование, культуру, доступ к истинным знаниям. Либо довести до полнейшего голода и разрухи таких масштабов, что даже пропаганда не справится.

А мы тем временем поднимались всё выше и выше. Между всеми этажами башни была проведена шахта для перемещения — вертикальная, с редкими смотровыми площадками. «Этажами» мы называем всё это довольно условно: здесь скорее кластеры этажей, объединённые по функциональному признаку. Чем выше — тем лучше уровень жизни и больше ВРОТ. Якобы это обусловлено тем, что на верхних этажах и цены выше. Это ложь, но не совсем: стоимость поставки одинаковая на всё (видел данные на работе), но чем ниже этаж — тем ниже установленная Правлением стоимость. На этом всё.

Говорят, что «оболочка» окружения там более некрасивая, хотя бетон башни под виртуальным занавесом везде одинаков. Отличается всё только на самых верхних этажах, куда мы сейчас и направляемся. Воздух здесь становился свежее, а гул механизмов — тише. В иллюминаторах мелькали этажи: сначала серые и однообразные, затем — с проблесками зелени, а потом и вовсе с настоящими растениями.

— Житель, вам передана одежда для посещения встречи. Переоденьтесь, — произнёс бот монотонно, протягивая мне довольно дорогие на вид (а главное, настоящие) жакет, брюки и обувь. Его движения были плавными, но в них чувствовалась скрытая угроза — будто отказ мог привести к немедленным последствиям.

Я окинул комплект презрительным взглядом, слегка скривив губы. Забота? Конечно же нет. Брезгливые взгляды «управленцев» с верхних этажей я видел, притом не раз, во время проверок. Не хотят раздражаться убогим внешним видом наших комбинезонов. Думаю, что их линзы работают несколько по‑другому, и они‑то видят всё как есть — грязь, потёртости, следы крови.

— Пожалуй, откажусь. Что за ткань? Вид ужасен, я не буду такое носить. Даже цвет отвратителен, — я демонстративно поморщился, отворачиваясь от одежды.

— Члены Правления рекомендовали надеть эту одежду. Вы точно отказываетесь? — голос бота остался ровным, но я уловил едва заметную задержку в ответе — будто Система анализировала мои слова.

— Безусловно. Пусть смотрят. Сами же нарядили людей в это. Чуть‑чуть подкошу их настроение и тонкий вкус своим внешним видом. А что, отличный комбинезон: кровь мигранта, убитого мной по заданию Системы. Защитник спокойствия, гордость нации, можно сказать, — я хлопнул себя по груди, нарочито подчёркивая пятна на ткани.

— Ваше решение было передано ответственным лицам, — наконец ответил бот после короткой паузы.

А вот здесь интереснее: значит, принуждать меня ни к чему не хотят, им нужен диалог со мной. Хотят склонить к сотрудничеству? Значит, зачем‑то я им нужен. Что во мне такого ценного? Вряд ли всё это только из‑за похода в башню. Так было бы легче устранить.. Ау, отклонение, есть варианты?

— Сам узнаешь потом. Поверь, так нужно, я не хочу ничего испортить, — голос Же прозвучал в голове мягко, но с ноткой предостережения.

И она что‑то утаивает. Но ладно, так даже интереснее. Силу я свою осознал: в случае необходимости смогу испортить им жизнь. Наверное.

А тем временем мы уже поднялись на верхние этажи. Флаер куда‑то завернул, и я увидел нечто, заставившее меня удивлённо распахнуть глаза. Огромные окна. Не экраны, нет. Именно окна, сегментированные, с толстыми стёклами, покрытыми каплями конденсата. И за ними я увидел то, что находится снаружи башни: небо, трава, деревья, солнце. Прямо как в симуляции, но настоящее — слишком яркое, слишком живое.

— Планета давно уже восстановилась после Катаклизма, — тихо произнесла Же. — По сути своей, именно люди как вид не нужны экосистеме. Только животных из‑за вируса нет, а многим растениям и насекомым только лучше. Вирус тоже за это время исчез.

Надо же. Нам говорили, что мир вне башни мёртв и идти некуда. Получается, что мы могли жить ТАМ? Я прижался лбом к стеклу, чувствуя его прохладу.

— Здесь ты ошибаешься, — голос Же стал серьёзнее. — Ещё с момента заселения башни вы дышите не совсем тем воздухом, плюс не стоит забывать о последующей генной модификации жителей. Не всех, и, скорее всего, это поправимо. Но большинство вынуждено будет жить здесь всегда. Изначально это делалось для стерилизации воздуха в башне от вируса снаружи, но побочный эффект от «вакцины» превратил почти всех в заложников башни. Некоторым, конечно, помогли избавиться от этого эффекта — увидела это в памяти одного из охотников Каина давным‑давно. Только размножаться всё равно не будет возможности самостоятельно. Осколки дают каждому при рождении люди Каина, иначе бы вместо подобия людей все были бы просто живыми куклами.

Чего‑то подобного стоило ожидать от башни. «Любите нас, ибо больше некого», — мысленно усмехнулся я, сжимая кулаки. Нет уж.

— Житель, мы прибыли. Просим выходить, — раздался механический голос.

Отлично, пообщаемся с элитами. Я выпрямился, расправил плечи и шагнул к выходу. Отклонение, я же могу приказать всем, я правильно понял?

— Вспомнил‑таки. Да, но соизмеряй силы. Ты поймёшь как, — в её тоне прозвучала лёгкая усмешка.

Вот в чём моя исключительность для них, теория оказалась верной. Ну что же, поиграем. Не люблю обман. Очень сильно. Зато уничтожить противника его же оружием — очень интересная затея.

Боты вышли из флаера и встали по обе стороны от двери, неподвижные, словно статуи. Выйдя за ними, я оказался примерно в том же окружении, что и на моём этаже: много света, бело‑золотые здания, широкая улица. Но одно отличие здесь было: это всё было не в линзах, а наяву. Плюс живые деревья и цветы — их запах, тонкий и свежий, смешивался с ароматом нагретого камня. В отличие от моего этажа.

Пока мы поднимались сюда, я заметил кое‑что интересное, а именно «серые зоны». Уборщики туда не доходят никаким образом, ибо не видят этих мест. Там, даже на фоне общей серости, которую можно увидеть без линз, царил полный бардак. Небольшие клочки полнейшего запустения и безнадёжности на фоне чуть более чистого запустения и безнадёжности. Как же меняются «родные» места, если просто взглянуть на них со стороны.

После полученных мной воспоминаний эти виды были во сто крат неприятнее, чем обычно. Получается, что незаконные мигранты добираются туда на ощупь и живут во тьме и грязи? Им, конечно, подходит, но, думаю, как‑то от Сети они себя научились отключать. Или, может быть, что‑то мешает сигналу, а нашли они эти места случайно? Интересно. Скорее всего, и это рассчитано. Не удивлюсь, если копят незаконных мигрантов ради «биологических ресурсов»: органов, частей тел. Даже в каких‑то мизерных попытках обоснования действий нет необходимости, одни плюсы с точки зрения Правления.

Здесь же, в данный момент, на экранах зданий громким и уверенным мужским голосом транслировались постулаты Общего Блага: «Чего не дано вам — противно общему благу»; «Несогласие с волей Правления — есть грязная ересь и противоречие естественному порядку жизни»; «Есть только мнение Правления, остальное ложно»; «Свобода и жизнь — не то, что вам дано по праву рождения, но то, что Правление может отнять при необходимости» — и прочие жизнеутверждающие изречения. Естественно, под приятную музыку — мягкий электронный ритм, который проникал в сознание, словно сироп, обволакивая мысли и заглушая сомнения. Всё верно: чтобы скот неистово верил в любую информацию, её необходимо доносить просто, часто и эмоционально. Даже если этот самый «скот» немного выше рангом, чем остальной.

Интересное слово «скот» — новообретённая память подсказала мне его. Раньше были животные, которых разводили на убой для пропитания люди, которые могли себе это позволить. Здесь и сейчас это определение вполне подходит для жителей башни. На фоне общей ухоженности они даже не звучали так уж и мерзко. И символ Блага, лезвие, изображён довольно симпатично — тонкий, блестящий клинок с изящной гравировкой. Даже учитывая, что он в крови. На самом деле довольно забавно, если задуматься: якобы первого основоположника Блага убили, перерезав ему горло лезвием. С тех пор оно стало символом Блага.

— Так и было. Перерезали горло по приказу Каина. Йешу его звали, кажется, — голос Же прозвучал задумчиво, почти ностальгически. — Некоторые даже считали, что он мой сын. Очень смешно, помни ты сейчас всю историю. Тогда позиция Каина была не слишком устойчива, а он был верным моим последователем и довольно сильным странником, но редкостно миролюбивым. Учил, что необходимо любить своих врагов, всем делиться и жить в мире. Каин его и устранил, ещё подстроил всё так, что его предал сподвижник, а на этом фоне начал разворачивать идею Общего Блага. Результаты видишь перед собой, — в её тоне проскользнула горечь, почти неуловимая, но ощутимая.

Однако какая оказия. Интересно только: отдать себя, при этом желая того, на благо других — это самопожертвование либо же удовлетворение своего эго? Но о подобном зарождении местной религии не стоило и сомневаться. Постепенная трансформация изначально светлой идеи в нечто отвратительное, судя по всему, является традицией в башне. Религия, которую контролирует власть, — это вера во власть. Простым людям от такого нет никакой пользы.

Были этапы в истории этого мира, когда относительно большие, но малоразвитые социальные группы (и даже государства) могли уничтожить цивилизованное общество. И в такой ситуации можно только уничтожить эти группы и страны, иначе они могут уничтожить довольно цивилизованный мир вместе с его достижениями, заменив его псевдопостулатами своей религии.

Если задуматься, то любая религия — это если и не смерть, то агония разума (либо же, наоборот, беспомощное детство), ибо прежде всего исходит она из страха людей перед неизвестностью. А страх убивает в людях всё человеческое, пожалуй, похлеще любого оружия. А убив разум людей и поселив в нём страх, управлять таким народом становится гораздо проще. Отрезав возможность «эволюции» в моральном смысле, морально же ослепив и взамен этого дав моральные костыли необходимого размера, религия из полноценных людей делает моральных инвалидов, передвижение которых очень удобно контролировать.

Помимо официальных, порой нелепых, законов, такие субъекты будут соблюдать ещё более нелепые «законы веры», притом насаждая их фанатично из поколения в поколение и самостоятельно изничтожая тех, кто им не следует. Когда религия набирает достаточно власти, она становится мягче, появляются умеренные её последователи. Но не стоит заблуждаться: в случае опасности для религиозного течения умеренные, мирные последователи «мирной» же религии могут стать слепыми «воинами веры». И неважно, что их взгляды никому, кроме них же, не нужны. Поэтому религия — смерть как для самих верующих, так и для окружающих.

Веру у индивида, конечно же, отнимать неправильно: многим она попросту помогает жить или, как минимум, не сойти с ума. Но слепая вера может быть также вредна и порочна.

Уродливо то общество, в коем «религия» ещё и основана на вере в некое Благо, транслируемое группой индивидов, ставящих целью своего существования извлечение исключительно личных благ. Под красивой обёрткой людям подаются страшные в своей сути идеи, которыми их побуждают на не менее страшные действия. Уничтожать других людей (неважно, морально либо физически), обосновывая это возможной, мнимой опасностью, исходящей от них, — вполне в пределах нормы в обществе, которое опирается на такую веру. Естественно, апостолами и святыми в такой «религии» сами себя объявляют люди, пестующие исключительно собственные интересы, толкающие свою «паству» на зверства. В обмен «паства» получает некую «стабильную» жизнь и мнимое поощрение за угодные «религии» действия.

Тем временем мы подошли ко входу в увеселительное заведение. Понял я это по присутствию дам и мужчин для увеселения прямо около входа — они стояли, словно живые статуи, в позах, рассчитанных на привлечение внимания. Собственно, как и на моём этаже, любое заведение, которое считалось более или менее приличным, держало в штате таких особ. Любой труд почтен, на мой взгляд. А здесь ещё и хорошо оплачиваем, судя по виду этих созданий. Ибо они представляли из себя визуализированную мечту нижних этажей: увеличены все части тела, используемые в работе; аугментировано всё, что только возможно; золотые блоки на висках (естественно, с тремя камерами). Их кожа сияла неестественным блеском, а движения были плавными, почти механическими.

Были, конечно, и те, чей рост был остановлен ещё в довольно юном возрасте: у некоторых представителей власти такие «мальчики» и «девочки» в особенном почёте. Наверняка каждая из них имеет довольно много подписчиков с нижних этажей на своих страницах в Сети, распространяя там свои фото и видео для дополнительного дохода. Для недалёких мужчин такие — мечта и предмет вожделения, а для женщин — предмет зависти и пример для подражания. А на самом деле — обычные особы для увеселения успешных сотрудников Правления.

Конечно же, такая работа не является ни лучшим, ни худшим выбором из возможных в башне. Но мечтать о таком можно только в том случае, когда безальтернативный выбор из двух диаметрально противоположных решений приведёт к выводу о том, что любое действие деструктивно для индивида. Ибо власть загнала людей в рамки, в которых позитивное будущее для человека отсутствует, но необходимо хоть на короткий миг скрасить существование, чтобы не сойти с ума от общей безнадёжности, когда и Радость помогает на очень короткое время. Даже если для этого придётся поступиться самоуважением либо вовсе забыть о нём. Но стоят ли заработок и предметы «роскоши» этого?

Тем более что при правонарушении наказание таких особ крайне неприятно: снимаются аугментации, и такое тело — без рук, ног, иногда глаз и прочего — запирают на специальной подставке в будках для увеселений для небогатых жителей. И используют их таких ампутантов за довольно мизерную плату. Питанием же эти «тела» снабжают по трубкам. Остаётся открытым вопрос: являются ли развлечения с такими ампутантами самоудовлетворением?

Выглядел я, конечно, специфически для данных мест, учитывая мой не слишком свежо выглядящий белый комбинезон, а также кровь на нём. Но взгляды этих особ я, должен признаться, собрал заинтересованные: видимо, дорогой флаер и охранные боты заставили их задуматься о моей эксцентричности, а может, и о новой моде. В сущности, им всё равно, как выглядит работа, интересен только тот факт, сколько будет ВРОТ. А он у них высокий — даже не из‑за их внешнего вида, а из‑за тонких золотых ошейников. Высшая каста их цеха, ВРОТ получают довольно больших размеров. Наверное, даже мне столько не снилось, а я тружусь хоть и этажом ниже, но не в сфере обслуживания.

А тем временем боты бесцеремонно расталкивали всех у нас на пути, пока мы шли в здание. Воздух здесь был насыщен ароматами благовоний и алкоголя, а где‑то вдалеке звучала музыка — ритмичная, гипнотизирующая.

— Вы что себе позволяете?! Я герой спецоперации в блоке развлечений! — произнёс этот спич человек, явно находившийся в состоянии изменённого сознания от переизбытка Радости в организме. Его глаза блестели неестественно ярко, а движения были дёрганными, словно он не до конца контролировал своё тело.

Военные — отдельная история здесь. По сути, в них нет необходимости в башне. Но после обучения некоторые не слишком нужны башне по оценке алгоритмов, однако и перерабатывать таких тоже нецелесообразно. И данные индивиды отправляются на год бесплатной отработки.

Накачивают стимуляторами и отправляют на подавление «восстаний» отделов производств (отказ работать по той или иной причине), мирных митингов (в основном за увеличение размеров пайка) и прочего. Неплохи в ремонте зданий и помещений. И если такие покажут себя положительно, то отправляют помогать охранным ботам, когда те находятся слишком далеко от необходимой точки. Иногда такие люди даже справляются. Особо отличившимся дают разрешение на посещение некоторых заведений.

Видимо, сегодня у него и было подобное посещение, ибо ВРОТ у них гораздо ниже тех же созданий для увеселений. Да и стимуляторы им выдают только по необходимости. В обычной жизни и без их приёма наблюдается регресс физических показателей и деградация — как личностная, так и физического характера. Их мышцы постепенно атрофируются, кожа бледнеет, а взгляд теряет осмысленность.

Тем временем один из ботов просто взял незадачливого военного за шею, поднял и быстро ушёл за угол — движения были чёткими, механическими, без малейшей эмоциональной окраски. Скорость у них приличная: вернулся буквально спустя десяток секунд, едва слышно щёлкнув суставами. И телоприёмник был недалеко, что тоже вероятно.

Забавно: телоприёмник рядом с заведением. Столь часты передозировки Радостью? Биологический материал здесь принято складывать после смерти в специальные приёмники — этакое безотходное производство. Может быть, из такого «материала» и состоят заготовки для пищевых принтеров: слухи ходят в Сети, да и логике башни вполне соответствует. Где‑то вдалеке послышался глухой стук — очередной контейнер отправился в утилизацию.

Очередь после такого «представления» расступилась, словно вода перед кораблём, и мы подошли к стойке администратора. Блестящая поверхность стойки отражала наши фигуры искажённо, будто в кривом зеркале. Бот у стойки замер в ожидании, его сенсоры мерцали ровным синим светом.

***

— Эта мерзость отказалась от костюма и явится к нам в этой отвратительной робе! Ещё и, по информации от ботов, он весь в крови, — причитала в закрытой секции ресторана молодая на вид особа с аристократической внешностью, в идеально выглядящем золотистом платье. Она брезгливо морщила нос, будто уловила какой‑то неприятный запах, и нервно теребила край рукава. — Зачем нам вообще с ним лично общаться? Выдали бы задание — с той нечистью же вышло возле клиники. Специально отправили его в сектор, полный мигрантов. Зачем встречаться? Ещё и в МОЁМ ресторане! — её голос дрогнул от негодования, а пальцы сжались в кулаки.

— Херодус, успокойся, — миролюбиво ответил мужчина средних лет с добродушными глазами. Он сидел в глубоком кресле, слегка откинувшись назад, и медленно помешивал напиток в бокале. — Каин так сказал, значит, это необходимо. Тем более выяснили на мигранте: человек способен на насилие, это необходимо Каину. Если пробудил хоть часть памяти, то лучше нам привлечь его как можно быстрее… — он сделал паузу, задумчиво глядя в окно, за которым мерцали огни башни. — Ты не помнишь, но уже было такое: собирались осколки, и довольно сильные странники пробуждались, и мы половину башни отстраивали чуть ли не заново. А если ЭТО будет настроено против нас… — его голос понизился до шёпота, — даже думать не хочу. Каин в прошлый раз постарел разом циклов на сто — столько сил ушло.

— А что же мы тогда здесь делаем? Если Каин чуть не кончился, то ты… — с ядовитой ухмылкой произнесла она, наклоняясь вперёд. Её глаза сверкнули холодным огнём. — Прости, конечно, Лазарь, но ты явно не боец, ещё и пожирать отказался. Хотя, за что я вообще прошения прошу? А я же не так давно здесь, по сравнению с вами. Слишком мало опыта в сражениях, — она откинулась на спинку кресла, демонстративно разглядывая свои идеально ухоженные ногти.

— Мы с тобой не успели слишком много натворить, по сравнению с остальными, — с грустью продолжил он, опуская взгляд. — Могли бы ещё позвать Ноаха, но вскрылись его идеи о восстании. И как чувствовал — за несколько рабочих периодов до его появления. Похоже, он действительно проникся идеями его предыдущего воплощения… А я… — его голос дрогнул.

— А ты трус, — перебила она резко. — Я изучала архивы. Ты же действительно хотел предать нас. Непонятно зачем, но он пощадил тебя перед смертью. Надейся, что всей памяти у него ещё нет, и всё пойдёт по плану Каина, — в её тоне звучала неприкрытая насмешка, но где‑то глубоко в глазах мелькнула тень страха.

— Только это и остаётся… Может быть, хоть в этот раз… — закончил он фразу уже еле слышно, почти беззвучно.

— Ты что‑то сказал? Ну надо же, он соизволил решить подняться к нам, — её голос снова стал резким, почти визгливым. Она резко встала, платье блеснуло в свете ламп, и направилась к выходу, бросив через плечо: — Пойду прослежу, чтобы всё было готово. И чтобы эта тварь не испортила нам вечер.

- Бот

Глава 5 Ira

И сказал брат, брату своему: «пойдем что-то покажу».

И когда они отошли, восстал брат против брата своего, и убил его.

Мы оказались в холле заведения. Здесь, за стойкой регистрации, стоял администратор с натянутой, почти натужной улыбкой. Увидев меня, в его глазах промелькнули скрытые неприязнь и пренебрежение — они скользнули по моему испачканному кровью комбинезону, задержались на механических пальцах. Но, увидев ботов, он нацепил на миллисекунду спавшую, дежурной улыбкой — словно маска мгновенно вернулась на место.

— Рады вас приветствовать! Вас уже ожидают, прошу следовать за мной… — и повёл нас куда‑то за угол, в обход основного зала. Его движения были выверенными, автоматическими, будто он десятки раз проходил этот маршрут.

Мы с ботами молча проследовали за ним. Оказавшись около одного из участков стены, администратор просто остановился, подавая команду через чип, — и она открылась с тихим шипением гидравлики. За стеной оказались двери лифта, которые также раскрылись. Здесь оформление уже изменилось: стены лифта уже были обшиты деревом. Вроде бы даже дорогим в старые времена, если верить «новообретённой» памяти — тёмное, полированное, с замысловатым узором волокон.

Администратор на секунду завис, издали наблюдая за убранством лифта, не смея даже перешагнуть линию между коридором и входом в него. В его взгляде читалось что‑то вроде благоговейного трепета перед недоступной роскошью.

Боты же просто развернулись и направились в обратном направлении. Значит, они всё‑таки не для моего устранения в случае необходимости, а просто как сопровождающие. Либо весь этот спектакль был для того, чтобы не встречаться со мной, пока не переоденусь. Нет уж, смотрите на кровь. Так более колоритно.

— Прекрасного вам отдыха… — произнёс администратор, напоследок позволив себе окинуть меня презрительным взглядом, в котором также читались непонимание и зависть, — и двери захлопнулись с мягким щелчком.

Интересно, кем он меня посчитал? Каким‑нибудь тайным агентом Правления? Или передовиком производства, которому посчастливилось попасть в закрытую секцию заведения? Похоже, что он сюда и пройти не может. Или уже разучился думать и просто выполняет задачи? Учитывая, как быстро он скрыл эмоции, — второе. Настоящий профессионал своего дела. Только чем такие люди отличаются от ботов? Редкими проблесками эмоций? Такие даже создают семью и размножаются только потому, что так велят Правление и идеи Блага. И таких абсолютное большинство в башне. Ходят даже слухи, что в пищевые пайки подмешивают препараты, практически полностью гасящие эмоции.

— Давно уже нет, очень старая история, — раздался в голове голос Же. — Пытались, но осколки души без эмоций могут и исчезнуть. Но какое‑то успокоительное для пущего спокойствия, думаю, что вполне могут подмешивать. Но здесь, скорее, нет. И готовить должны — пальчики оближешь. Но не ты, у тебя даже на ногах своих пальцев не осталось.

Благодарю за очередной божественный ликбез, отклонение. Интересно, чем лечатся божественные психические отклонения? Хм, а если есть божественные психические, значит, есть и божественные заболевания более интимного характера? Же, а ты у себя точно ни с кем…

— Только попробуй закончить. Я тебя ударить не могу, конечно, но могу петь без перерыва.

Зачем так жестоко? Судя по твоему голосу, такое будет являться изощрённой пыткой, даже учитывая нравы башни.

Тем временем мы добрались до пункта назначения, и двери открылись с тем же тихим шипением.

— Рады приветствовать тебя, — сказал мужчина, который стоял у входа. Он был одет в строгий серый костюм, а его лицо, хоть и выглядело усталым, хранило следы былой красоты. — С возвращением.

— Лазарь. Ты до сих пор жив? — я внимательно всмотрелся в его лицо, пытаясь уловить знакомые черты.

Интересно, почему «тот» я не убил Лазаря? Воспоминания о тех событиях всплывают в голове довольно смутные, но кажется, что мы организовывали восстание в башне. Надо же, может, моё ядро личности и было ответственно за все редкие попытки восстаний здесь? Или лучше будет сказать «доминантный осколок»? Ведь всё‑таки «я» нынешний — не совсем та личность, что была в прошлом. Странно, но я не помню злобы по отношению к нему. А вряд ли я когда‑то был всепрощающим. Ну же, вспоминай.

И вот всё встаёт на свои места: моё убийство и последующее перерождение были нашим планом, если всё пойдёт как обычно. Лазарь должен был играть на сторону Каина, сливая данные. И в случае негативного исхода событий — убить меня «в спину». Же вовремя перехватывает моё ядро, но вот что дальше произошло — интересно. Во время пребывания в виде души память не сохраняется, а потом блокируется, проявляясь скорее более как инстинкты, если человек не станет довольно сильным странником и не сможет открыть их. Отклонение, твой выход.

— Дальше я решила отдать ещё одного аватара людям Каина, но уже с твоим ядром в нём, — голос Же звучал почти устало. — Ноах был в той охоте, он же отдал «добычу» Каину, который сам и распределял осколки. А потом вместе с остальными и отправил тебя в счастливую новую жизнь. Возле Башни дыру же помнишь? Нововведение после твоих предыдущих похождений. Она манит остатки душ обратно к нему, помогает пропаганда и обработка их при жизни — сами тянутся. Не мог же он допустить, чтобы осколки ушли в Башню. Как, вспомнил себя немного?

Да, теперь я вспомнил. Но не сказать, что рад этому. Интересно, хоть кому‑то хотелось бы узнать, что его вторая половина — конченный маньяк с искренним убеждением в собственной вседозволенности? Причём я ещё и являюсь его «худшей половиной», которую мы откинули во время создания богов. Это мы выяснили в прошлые разы, и это действительно так. Но после многих перерождений положительные моменты всё‑таки появились, и появилась вполне приемлемая личность, на мой взгляд. И просто ослепительный красавец, нужно признать.

— По поводу «приемлемой личности» и «красавца»: не льсти себе, — фыркнула Же. — Ты тут человечиной вперемешку с химией питался, или думаешь, из чего сделаны ваши картриджи для пищевых принтеров? А ещё был техно‑зомби, который и из блока своего выходил только по праздникам или когда необходимо было присутствие в рабочем блоке. Посмотрела я на твою жизнь. Здесь ни красавчика, ни личности. Ещё и инвалид, на протезах скачешь. Начинаешь только становиться тем, кем был. А был ты эгоистичным, самовлюблённым трикстером, ещё и с манией величия. Каким и был до становления Башни. Идеи неплохие, поэтому за тобой и пошли остатки богов в прошлый раз. За что и поплатились. Наместник слишком силён, в нём осколки всех миров; этот он оставил только для поддержания Башни.

Наглая ложь и провокация, я шикарен. Но если серьёзно, мою вторую половину необходимо приводить к ответу. А в идеале — перезапустить всё это. Башня была одновременно и местом для перехода между мирами, и щитом от чего‑то. От чего именно — большой вопрос: ни боги, ни мои последние воплощения не знали. Нужно начинать с Каина, а справиться с Наместником, моей же половиной, наевшейся душами до отвала, Каином, его прихлебателями, с моими нынешними силами — задача нетривиальная. Скорее всего, Каин сможет знатно озадачить меня своими текущими способностями. Кстати, о Каине. Же, мы, получается…

— Мы с тобой тогда были ещё людьми. Вот вообще вспоминать не хочу. И я нынешняя — не совсем я в той жизни, так что забудь.

Ага, то есть люди создали ТОГО большого и сильного меня своим желанием. Далее Демиург, в надежде защититься от чего‑то, создаёт Башню и миры. Потом разделение, обратная сборка двух частей после смерти богов, которым я отдал осколки. Это понятно, помогла Башня. И сейчас мать и отец идут отшлёпать сына за то, что он стал плохим диктатором? Получается, что люди сами же и причастны к созданию диктатуры? Забавно, всё как обычно. Далее идём уничтожать всё хорошее, что было во мне, но радикализировалось до жути. А для этого необходимо набраться сил, но Башня такого мне не простит; для этого необходимо согласие осколков. Вот почему Каин при жизни провёл такую «работу с населением» в плане пропаганды: одураченные люди, лишённые воли, будут выполнять всё, что скажет им диктатор. В данной ситуации даже после смерти. Получается, что необходима контрпропаганда.

— Не забывай о душах в Башне, — голос Же звучал в моей голове с привычной язвительной интонацией, будто она смаковала каждое слово. — Их не так много, но даже для Каина они являлись проблемой. Возрастом и умениями некоторые не слишком уступают ему. Ослабли только. Про тебя нынешнего вообще молчу… — она сделала паузу, и я почти услышал её презрительный смешок. — Но они уже и в тебя не до конца верят: там тоже будет необходима работа над прошлыми ошибками. Приказывать им тоже не стоит в твоём нынешнем виде. Начни здесь. Ноах пытался, но Каин его вычислил. Но слухи о «пришествии Спасителя» здесь начали распространяться. Кстати, насчёт Спасителя: помнишь, я тебе рассказывала про Йешу? Вроде бы это имя… Это тоже был ты; я тогда пыталась вырастить тебя как своего послушника. Тогда мне показалось это забавным: ты же воскресил меня, а сам растворился, оставив только Правила. А тут чувствую, что это ты. Так что можешь проповедовать на законных основаниях. Неси Слово моё.

Я слегка потёр виски — в голове шумело от наслоения воспоминаний.

— Так, вообще‑то богов создал я. Не этот я, а Демиург, но всё же. Так что слово Моё, — произнёс я твёрдо, подчёркивая каждое слово.

— В себя уже поверил? — едко перебила Же. — Значит, начинаю петь. ООО, ЖЕРТВА ВЕЛИКАЯ, ПРЕКРАСНАЯ КАК…

— Понял, не начинай, — оборвал я. — Ещё я понял, почему ты бывшая жена. И Каин в тебя пошёл вообще: садизм и голос ужасный. Да, воспитывать меня не стоило — правильно было дать всё осознать, живя здесь. В прошлый раз из меня готовили машину для свержения режима в отдельно взятой башне, причём с малых лет. Не вышло.

Я провёл рукой по грубой поверхности стола — дерево было холодным и шершавым на ощупь.

Невозможно привлечь людей на свою сторону, не зная, в каких условиях они живут. А уж тем более — руководить ими. Руководитель, живущий в отрыве от общества, не может знать потребностей народа. Старики, которые руководят тем, в чём давно уже ничего не понимают, но силой оставшись у власти, могут только воровать у народа — и то топорно. Как и искусственно созданные «лидеры». Жизнь людей улучшить такие явно сделать не могут.

Местную обстановку я сейчас понимаю: знания есть, навыки тоже. Чушь про Спасителя я тоже слышал, конечно. Пытаться манипулировать мнением людей через веру — довольно мерзко. Но когда вера не была регулятором поведения людей? Плюс, всё‑таки я часть Демиурга. И, возможно, хотя бы верой удастся добиться появления морали у этих людей. Конечно, эта вера будет моральными костылями, но только так дикое общество можно научить «ходить». Вот если эти костыли оставить слишком надолго, то получатся очередные религиозные радикалы. Может быть, изначально убрать религию?

— Было в одном из миров, да и здесь зачатки тоже были, — раздался голос Же, теперь с ноткой ностальгии. — Все люди равны, каждому — по способностям, и всё в таком духе. Скатились снова, как видишь. Тогда, правда, из идеи Блага убрали божественность — теперь боги это местная власть. А истинная власть состоит в том, чтобы люди воспринимали вещи и события так, как того пожелает обладатель этой власти. Так что оставляем. И если что, я хочу тело этой четырёхпалой. Она явно человечиной не питалась, как минимум, — в её голосе вновь зазвучала привычная язвительность.

Мои внутренние размышления, пожалуй, пора прервать возвращением к текущей обстановке. Передо мной стояли двое: усталый на вид мужчина средних лет в сером костюме и симпатичная женщина в шикарном золотом одеянии с четырьмя пальцами на правой руке. Её кожа отливала перламутровым блеском, а в волосах мерцали микроскопические кристаллы — признак высокого статуса. Глаза мужчины выражали озабоченность, в глазах же женщины плескались надменность и презрение.

— Значит, что‑то вспомнил, — холодно произнесла женщина, окинув меня пренебрежительным взглядом и слегка приподняв подбородок. Её голос звучал высокомерно, с едва заметным шипящим акцентом. — Но тебе никто не разрешал раскрывать рта. Если ты решил, что, восстановив часть памяти какого‑то там странника, стал равен Нам, то дико ошибаешься. Будь вежлив и покорен, — она сделала паузу, подчёркивая каждое слово и медленно постукивая ногтем по подлокотнику кресла. — А меня можешь звать Госпожа Херодус.

— Херодус, — спокойно ответил Лазарь, слегка наклонив голову. В его глазах возникло раздражение, но какое‑то усталое, — мы же здесь для диалога и сотрудничества, а не приказов. Каин хочет предложить Ре место в правлении.

Лазарь говорил размеренно, с расстановкой.

— Мне без разницы, к тебе уважения не больше, — отрезала Госпожа Херодус с явным презрением, резко взмахнув рукой. — Ха, «Ре»… Я читала твоё дело. Самому себя называть «Решкой»? Правда, что жители башни делятся на животных и рабов. Ты был рождён рабом и мыслишь, как раб. Животные с нижних этажей даже лучше вас — они живут без Вуали и линз и видят, в какой грязи они живут.

Её голос звенел металлом, а пальцы нервно теребили подвеску на.

Пожалуй, нужно избавлять её от этого тела. Такая хрупкая девушка, да с таким неоправданным гонором… Но что поделать — тоталитарное общество рождает таких вот особ. Скорее всего, дочь кого‑то из Правления, решившая, что, родившись на «вершине» местной пищевой цепочки, автоматически лучше других. И Жертва, пожалуй, ошиблась. Конечно, едой из принтера она явно не питалась, но людоедкой всё равно была.

Интересно, почему после «осознания» я стал смотреть на девушек довольно отстранённо? С этой понятно — характер из разряда «строгая госпожа», но ведь встречал же по дороге сюда и других…

— Ты, фактически, один из богов, равен нам по силе, как часть Демиурга, — прозвучал голос в моей голове, на этот раз более мягко, почти задумчиво. — Разве для тебя будет казаться более красивой женщина из людей, чем для всякого человека самка животного? Очень грубое сравнение, но всё же…

Или это из‑за того, что моя бывшая, да ещё и с не менее «приятным» характером, сейчас изображает галлюцинацию в моей голове? Вот и выяснилось, кстати, как незаконные мигранты видят «серые зоны». Грязь на этажах для них — просто находка в случае, если необходимо спрятаться. Значит, там нет камер. Так, пора действовать.

— Здесь же мы защищены от Сети? — задал я вопрос Лазарю шёпотом, наклонившись к нему и понизив голос почти до минимума. В воздухе чувствовалось лёгкое электрическое напряжение — признак экранирующего поля.

— Да, помещение экранировано, — уверенно подтвердил он, слегка кивнув. Его взгляд на мгновение задержался на Госпоже Херодус.

— Не сопротивляйся ничему, засыпай, — тихо произнёс я, пристально посмотрев в глаза Херодус. Наши взгляды встретились — в её зрачках на мгновение мелькнуло удивление. Она вздрогнула, замерла на мгновение и безвольно опустилась на ковёр, издав едва слышный вздох.

«Так, а теперь, Же, лети и овладевай новой территорией. Устрой там весёлую внутреннюю вивисекцию путём живительной трепанации черепа», — мысленно отдал я приказ. После этих мыслей ощущение нахождения Же где‑то рядом мгновенно пропало.

— Я так понимаю, что Жертва жива? — уточнил я, повернувшись к Лазарю и слегка приподняв бровь.

— Именно. Сейчас проходит переселение, — подтвердил он, следя за происходящим с напряжённым вниманием. Его пальцы непроизвольно сжимались и разжимались — признак внутреннего напряжения.

— Уже готово, — произнесла девушка, в чьём облике теперь была Же. Её голос звучал иначе, а в глазах появилось что‑то новое — холодная расчётливость. Она провела рукой по волосам, привыкаясь к новому телу. — Она совсем слабая, даже серьёзного сопротивления не было. Лазарь, она что, совсем молодая?

— Да, внучка Шамшона, — кивнул Лазарь, слегка потирая висок, будто отгоняя неприятные воспоминания. — Каин уничтожил его сына за грубость, потому что он встал не на то колено при встрече. Она и осколков‑то пожрала не так много — я её учил. Воспоминания поглотишь — всё поймёшь. Хотя там и воспоминаний‑то мало. Глава блока развлечений и питания: заведения, бои, музыка и прочие увеселения. Он говорил это ровным голосом, но в уголках глаз залегли тени — видно было, что история внучки Шамшона его трогает.

— А лица и не поменялись особо с последнего моего визита, — задумчиво произнёс я, обводя взглядом помещение. В воздухе витал слабый запах благовоний — сладковатый, приторный, будто призванный замаскировать что‑то более неприятное. — Продолжим там же, где и остановились? Нам нужен контроль над Сетью. С Пастырем удалось решить вопрос?

Я провёл рукой по краю стола — дерево было холодным и слегка влажным на ощупь, словно впитало в себя напряжение последних минут.

— Удалось, — ответил Лазарь, откинувшись на спинку кресла. Его пальцы непроизвольно постукивали по подлокотнику в каком‑то сложном ритме. — Поэтому вместо того Пастыря сейчас объединённые разумы бывших глав Правления. При жизни медленно меняют части мозга на искусственные с помощью наноботов, фактически превращая большую часть мозга в хранилище данных. После этого — объединяют в кластер. Бессмертие Каин сейчас даёт получить только в таком виде. Из действительных бессмертных остались только я и Шамшон. Берём сейчас и наиболее отличившихся особей из жителей башни, но они, естественно, подчинены. Некоторых используем для ботов — они сейчас на основе ЦНС человека, это выгоднее в плане ресурсов. А ИИ, который был раньше, сейчас заперт и сдерживается текущим Пастырем.

Где‑то вдалеке послышался глухой гул — будто гигантское сердце Башни сделало очередной удар. Я невольно прислушался, пытаясь уловить ритм.

— Забавно, — усмехнулся я, скрещивая руки на груди. — Первый ИИ же был объединёнными копиями разумов гениев и преступников. Не могут выбраться? И почему же Каин решил избавиться от него? Ноах попался?

— Нет, — покачал головой Лазарь, и его взгляд стал отстранённым, будто он видел что‑то за пределами этой комнаты. — Попался он на пропаганде твоего пришествия. Моше, его сын, сейчас за него. Он тоже в нашем клубе, но Каин не в курсе. Даже скрытый этаж оборудовали. А выбраться не могут, пока есть текущий Пастырь — первой задачей у него является сдерживание ИИ. Уничтожить не удастся, для этого нужно будет уничтожить и саму Сеть. Каин его хотел заменить ещё тогда, когда первый ИИ захотел уничтожить всех, ибо посчитал человеческую жизнь нелогичной и уничтожающей планету. Последний раз, после наших взаимодействий, ИИ стал, наоборот, мягче к людям, что Каину тоже не понравилось.

Лазарь говорил это тихо, почти шёпотом, будто боялся, что стены могут услышать.

— И в итоге решил заменить на своих верных рабов, которые и рады служить даже после смерти, за псевдобессмертие, — подытожил я, постукивая пальцами по столу. — В общем, ничего удивительного. Начальный план предлагаю такой: выходим на Моше, освобождаем Ноаха, разрушаем кластер и освобождаем Пастыря, запускаем контрпропаганду, зомбируем людей в правильную сторону, потом идём за Каином и его людьми.

Я сделал паузу, давая словам осесть в воздухе. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом механизмов где‑то глубоко в недрах Башни.

— Ты всё‑таки хочешь, чтобы все добровольно отдали свои осколки тебе? — с сомнением в голосе спросила Же. Её новый голос звучал чуть выше, чем раньше, но интонации остались прежними — едкими, насмешливыми.

— Да, — твёрдо ответил я, глядя прямо перед собой. — Всё это необходимо перезапустить. Даже если не получится удавить мою «лучшую» половину, то хотя бы здесь жизнь налажу. Пожрать я их не могу — это противно воле Башни. Идеально было бы перезапустить вообще всё заново, но для этого мне нужен Наместник. Но он собрал силы из множества миров, как понимаю, для того же самого. Скорее всего, смогу его только сдержать. Этот мир держится только из‑за того, что меня не получается поглотить — выяснили в прошлые разы.

— О, да мы собрались уже идти на Наместника? — ехидно произнесла Же, и в её голосе прозвучала издёвка. Она демонстративно поправила прядь волос — жест, который явно переняла от прежней хозяйки тела. — Хорошо, если получится странников из Башни снова уговорить помочь. Они после прошлого раза до сих пор раны зализывают. А ты попробуй ещё сказать им, что должны будут исчезнуть. Ещё про дыру у Башни забыл. Это пожирание в чистом виде — пользоваться ей у тебя не получится, только уничтожить. И про «перезапуск» даже не думай. Всё ещё можно спасти.

— Лазарь, здесь так душно, открой окно, пожалуйста, — произнёс я, слегка поморщившись и обведя взглядом помещение. Воздух казался тяжёлым, будто пропитанным напряжением последних минут, а где‑то на периферии слуха раздавался едва уловимый высокочастотный писк — вероятно, работа защитных систем. — И какой‑то неприятный шум… А, это же Же! Я не сразу понял — характер вроде как у прошлой хозяйки тела. Ты точно смогла овладеть ею? Всё‑таки возраст, годы не те, износилась. А тут молодая кровь. Или ты опытом задавила? Может, она просто не ожидала нападения?

— Ха‑ха, инвалид, — рассмеялась Же, и в её голосе прозвучала прежняя язвительность, хоть теперь он и принадлежал другому телу. Она демонстративно покрутила кистью новой руки, словно проверяя её возможности, а затем провела пальцами по шее, будто привыкая к ощущениям. — Похоже, у тебя не только с конечностями, но и с мозгом тоже проблема. Думаешь, дело в возрасте? Нет, дело в том, что она была слишком самоуверенна. Считала себя неприкасаемой — вот и поплатилась.

Её смех эхом отразился от стен, оставив после себя неприятный осадок.

— Кстати, насчёт протезов, — вклинился в разговор Лазарь, слегка наклонившись вперёд и опираясь руками о стол. Он говорил спокойно, но в глазах читалась озабоченность, а на лбу проступила тонкая испарина. — Тебе нужно вырастить нормальные конечности. Или хотя бы обзавестись достойными протезами. Эти, — он кивнул в сторону моих рук, — мало того, что по подписке, так ещё и гражданские. Тебе лучше будет использовать живые конечности: инфополем оперировать легче, когда в теле нет аугментаций. К тому же механические части могут сбоить в самый неподходящий момент.

— Да, тот «доктор» нашёл чем насолить, — пробормотал я, разглядывая свои механические пальцы. Они слегка подрагивали, выдавая нестабильность соединения, а в суставах слышалось едва уловимое поскрипывание. — Можно заменить хоть всё тело — это и есть мечта местного «среднего класса». Но это дорого. Дешевле оформить подписку на органы и конечности. Если человек не может оплатить подписку, то конечности забирают. Но если имплантов слишком много или их изъятие приведёт к смерти организма — то забирают целиком. Вот откуда берутся охранные боты и куда исчезают такие люди. Система идеально отлажена, чтобы держать всех в страхе.

Я сжал и разжал кулак — металл скрипнул, напоминая о собственной уязвимости.

— Принято, — кивнув, продолжил я. — Ещё рекомендации? Что‑то ещё стоит учесть перед тем, как мы двинемся дальше?

— С конечностями никаких проблем, уже запускаю выращивание, автодок здесь есть, — подтвердил Лазарь, бросив взгляд на небольшой терминал у стены. На экране замелькали графики и показатели. — Второе — тебе нужно всё‑таки овладеть воспоминаниями. Для простых людей не будет заметно, но ты «зависаешь». После осознания ты переосмысляешь всё, что видел. Конфликты в разуме — из‑за старой памяти и переосознания всего, что ты узнал за эту жизнь. Советую в автодоке заняться этим. Про боевые навыки молчу: даже я, если подготовлюсь, смогу тебе навредить. А я относительно слабый пожиратель. Про Каина даже не говорю — в прошлый раз он тебя смог застать врасплох. Он умеет использовать слабости других, знает, куда ударить больнее.

— Тоже принято, — я задумчиво провёл рукой по поверхности стола, ощущая шероховатости древесины и мелкие царапины, оставленные временем. — Ты теперь слаб? Вот это новости. Ты почти был равен Каину. И в тебе тоже часть моей крови. Неужели отказ от силы так сильно влияет на способности?

— Всё‑таки наставили мы тебя на путь истинный, внучек, — усмехнулся я, стараясь разрядить атмосферу. В голосе невольно проскользнула нотка гордости, хотя я тут же постарался это скрыть, кашлянув в кулак. — Ну хорошо, начинаем с конечностей. Даже не знаю, зачем вам автодок в ресторане — место, казалось бы, совсем для других дел. Но что ж… Начинаем революцию! Даёшь сменяемость власти! Пора менять правила этой игры.

Я хлопнул ладонью по столу — звук получился глухим, почти заглушённым тяжёлой атмосферой комнаты. Где‑то за стеной послышался отдалённый гул механизмов, напоминающий о том, что Башня живёт своей жизнью, независимо от наших планов.

— Но мы же и так менялись местами, — в недоумении сказал Лазарь, медленно покачав головой. Его пальцы непроизвольно сжали край стола, оставляя едва заметные царапины на лакированной поверхности. — Да и имена даже иногда меняли…

***

Старый мужчина в дырявой хламиде и с повязкой на глазах сидел на вершине Башни. Перед ним стоял холст, на котором он что‑то старательно писал тёмными красками. Или светлыми? Здесь это никогда не ясно — цвета в окрестностях Башни словно теряли свою определённость, смешиваясь в сероватую дымку, будто сама реальность здесь была размыта.

Он водил кистью медленно, почти ритуально, словно не рисовал, а записывал нечто большее, чем просто изображение. Каждый мазок, казалось, имел значение, будто фиксировал не картину, а момент судьбы. Линии складывались в символы, знакомые лишь ему одному, — знаки, которые могли означать грядущее или вспоминать прошлое.

Вдруг он потянул носом «воздух», замер на мгновение, прислушиваясь к чему‑то, чего не уловить обычными чувствами. Его голова чуть повернулась в сторону Башни, хотя глаза под повязкой оставались неподвижны. Губы дрогнули в едва заметной улыбке.

— Началось… — произнёс он тихо, почти шёпотом, но в этом голосе звучала уверенность, будто он давно ждал этого момента.

Кисть замерла над холстом. Мужчина аккуратно отложил её, осторожно сложил палитру и встал. Движения его были размеренными, лишёнными суеты, будто всё происходящее шло по давно известному плану. Он сделал шаг вперёд, лицом к Башне, и раскинул руки, словно хотел обнять её целиком или передать ей что‑то.

— Так значит, цикл завершается, — продолжил он, обращаясь к Башне. — Или начинается заново? Какая разница… Всё идёт, как должно. История всегда движется по кругу, но каждый новый виток — это шанс что‑то изменить.

Ветер, которого здесь обычно не бывает, всколыхнул его хламиду. В воздухе повисло напряжение, будто сама атмосфера готовилась к чему‑то грандиозному. Где‑то глубоко внутри Башни, в её самых потаённых уголках, что‑то сдвинулось с места. Невидимые механизмы, цикл за циклом ждущие своего часа, начали пробуждаться.

Мужчина закрыл глаза под повязкой, хотя и так ничего не видел, и глубоко вдохнул.

— Да будет так, — произнёс он, и в этот момент на холсте, оставленном позади, последние мазки сложились в изображение: силуэт человека, поднимающегося по ступеням Башни, с огненным ореолом вокруг головы. Рисунок, которого мгновение назад там не было.

Он повернулся и медленно побрёл прочь, оставив холст на песке.

- Херодус

- Лазарь

Глава 6 Invidia

Кто вожделеет чужое, того жизнь — не жизнь:

он унижает себя чужим достатком;

живет жизнью другого, упуская все в своей.

Но человек разумный может сберечь себя от этого,

и будет жить свою жизнь, без зависти.

Менее разумный, но более сильный — отберет

или сломает то, чему завидует.

За несколько сотен перерождений до последних событий:

Я осознался и восстановил значительную часть воспоминаний. Но есть одно «но»: мы находимся в наглухо заваленной шахте. Воздух здесь — густой, пропитанный пылью и запахом разложения, а каждый вдох отдаёт горечью и отчаянием.

Башне нужны ресурсы, и для этого была запущена госпрограмма «Нижний метр». Для жителя нижних этажей иметь собственное спальное место, а тем более отдельную комнату — уже небывалый успех. Даже «детский сертификат» — награда после рождения не менее десяти детей для нужд производства башни — не даёт гарантии успеха в этом деле. Личные комнаты довольно дороги даже для двоих граждан, тем более если есть расходы на детей. Поэтому чаще всего удаётся лишь внести первый взнос для «беспроцентной» рассрочки, при которой ты обязан платить ежепериодный платёж, а также покрывать расходы башни на содержание рассрочки. Где‑то десять процентов итогового платежа уходит в счёт погашения задолженности. И всё ради небольшой, грязной комнаты с влажными стенами и мерцающей аварийной лампой.

Зачем людям жить в грязи и разложении, во имя жизни в грязи и разложении? Ещё можно понять эгоистические желания власти во имя собственного обогащения, но просто так поддерживать эту систему? Ответ один: всё ради идеи власти о величии нации. Людям, которым нечем гордиться, которые ничем не обладают, остаётся гордиться лишь мнимой гордостью за социальную группу, в которой человек появился неосознанно при рождении.

Всё это привело меня сюда. «Нижний метр» подразумевал необходимую правлению Башни работу. Естественно, без помощи ботов — мы ведь явно обходимся дешевле. И вот, практически с доисторическими инструментами, мы добывали ископаемые — не всегда полезные, особенно для здоровья. Металлические кирки с облупившейся краской, тусклые фонари, мигающие в такт дыханию шахты… Каждый удар отдавался болью в руках, а пыль оседала в лёгких, превращаясь в медленно действующий яд.

И вот, естественно, именно ту шахту, в которой находился я, завалило. Завалило меня и ещё сотню «счастливчиков». Через коммуникатор мы услышали чудесную новость — она звучала примерно так: «Сожалеем вместе с вами о том, что ваши биологические останки не послужат на благо башни». Конец цитаты. Затем отключили свет, связь и подачу воздуха. Это, естественно, объяснялось просто: ресурсы дорогие, люди же — крайне дешёвые. Рассчитав коэффициент пользы с учётом того, что шахта не приоритетная, а сотрудники мы не высококвалифицированные, они пришли к выводу, что проще оставить нас гнить здесь.

После происшествия я осознался — помогли осколки погибших. Где‑то на третий полный цикл я успел «обработать» значительную часть воспоминаний. Но результаты неутешительны: даже если бы погибли все, то выбраться я бы никак не смог. Слишком слабые осколки, силы не хватит.

Сегодня шёл пятый цикл. Шахта высокая — около восьмидесяти человек умерли сразу же от ранений. Припасов не было, так что мы, практически не сговариваясь, решали, кто сегодня станет пищей. Когда я доедал правую ягодицу нашего руководителя группы — жёсткую, пропитанную потом и страхом, — мне в голову пришла идея.

— ЖЕЕЕЕРТВАААААААА! — прокричал я мысленно, добавляя мощный посыл в инфополе Башни. Волна энергии ударила в стены шахты, заставив камни задрожать. — ВЫХОДИИИ ГУЛЯЯЯТЬ!

— Ты что, уже переродиться успел? — раздался голос Же, резкий и язвительный, как всегда. — Вот удивятся все в Башне: твоя половинка начала чудить сильно. После прошлого раза охоту на богов открыла, много ты у него откусил. Когда в Башню зайдёшь?

— Тут такое дело… В общем, зри, — ответил я и направил ей свои воспоминания о последних днях. Картины голода, отчаяния, смерти — всё это хлынуло в её сознание потоком образов и ощущений.

— Да, и угораздило же тебя, — вздохнула Же. В её голосе впервые прозвучало что‑то похожее на искреннее сочувствие. — К тебе не пробьёмся: Странников не осталось почти, пожиратели Наместника в твоей башне слишком сильные. Я вмешиваться не могу — сам же правила писал. Так что до следующего перерождения. Мне жаль.

— Ты не Же, ты — Жо, — усмехнулся я, и в этом смехе было больше горечи, чем иронии. — Ладно, тогда план «Г».

— Ты что удумал? Опять хочешь всё подорвать? Хотя у тебя там взрывчатки нет. Ментальная бомба тоже не поможет.

— А вот теперь не скажу. Поймай моё ядро позже. Всё, экранирую пространство.

— Стой!.. — донёсся отчаянный возглас Же, но я уже закрылся от неё, воздвигая барьер в инфополе.

Далее последовала обработка оставшихся со мной страдальцев. Было стыдно, но я взывал к ненависти и злобе этих людей на Правление. Не сказать, что это было сложно: наполнив их души ядом и применив свои способности, я объяснил некоторые факты о Пожирателях и показал кое‑что из арсенала — вспышки чужих воспоминаний, обрывки знаний о том, как устроена Башня на самом деле. Затем описал им текущий расклад: мы не выживем, но после смерти сможем отомстить. Они согласились без вопросов — в их глазах уже не было страха, только пустота и готовность к последнему акту.

Затем им нужно было умереть — на что они тоже пошли. Кто‑то перерезал себе горло, кто‑то просто перестал дышать, отдавая последние силы моей воле. И так всё шло к смерти, притом медленной.

В итоге, после некоторых манипуляций, я создал полуматериальные мстительные кошмары, у которых одна цель: уничтожить Правление. Они возникли из осколков душ, из ненависти, из боли — призрачные фигуры с горящими глазами и жаждой возмездия. Даже самых верных рабов можно разозлить, отобрав у них всё и предав их доверие.

Со своим телом и осколками я сделал то же самое, но перед самой смертью дал ядру ускользнуть, оставив часть воспоминаний в теле для обучения остальных. В итоге, в закапсулированном и физически, и энергетически пространстве, сотни лет кошмары будут учиться грамотно уничтожать Пожирателей. В следующей жизни пригодится…

- Кошмар

***

Все вокруг пылало. Крики пожирателей и сочувствующих им «патриотов», гонимых людьми, странниками, моими кошмарами и ботами, контроль над которыми мы перехватили, наполняли пространство. Псевдорай сменился адом, к чему многие были попросту не готовы, при этом истерически цепляясь за осколки старого режима. Но гнев очнувшейся от долгого сна толпы уже было не остановить.

Я стоял на возвышении, глядя на хаос внизу. Пламя отражалось в разбитых экранах мониторов, дым застилал обзор, а в воздухе витал запах гари и чего‑то металлического — крови, наверное. В ушах всё ещё звучали крики, но теперь они смешивались с гулом толпы, которая, кажется, начала осознавать свою силу.

Самому страшно, честно говоря. Кровавая революция — это не то, что необходимо для построения здорового общества. Маргинальные элементы, которые расплодятся во время таких событий, будут ещё долго терзать обычных людей. Подобного нам не нужно. Контрпропаганда и медленное уничтожение негативных элементов — вот путь для плавного перехода к иному курсу. Хорошо, что всё‑таки есть возможности всё исправить.

Я подошёл к разбитому информационному монитору, который свисал на проводах, раскачиваясь, будто маятник судьбы. Взглянув в него, за паутинкой разбитой поверхности, я внимательно вгляделся в глаза своему отражению.

— Сделай лучше, — прошептал я. — Покрытые кровью, свихнувшиеся на мести осколки никогда не станут полноценными людьми.

***

Резко вскочил со своей новой, мягкой кровати. Комната вокруг была незнакомой — роскошная, с тяжёлыми шторами и резной мебелью. Но ощущения были чёткими: это не сон.

Однако… Послание самому себе? Или отмотал время? Некоторые нюансы ещё придётся восстанавливать. Но радует одно: часть воспоминаний «будущий» я смог себе передать. Или лучше «альтернативный»? Ведь при возврате во времени в определённую точку «то» ответвление реальности продолжает существовать. Я бы такого не допустил — последствия могут быть непредсказуемы. А это значит, что «та» реальность стёрта вместе с тем «мной». Расплатился за неудачу, ничего не скажешь.

Или у меня ничего не получится, и опять «откачу» время? Нет, играть с таким опасно. Следовательно, там было что‑то, что необходимо исправить, и перерождения здесь не помогут. Каин? А может, и до Наместника добрался… Понятно. Начнём с контрпропаганды, и только потом начнём набирать «силовое» крыло.

Первым делом я собирался идти за остатками Странников в Башню. Убедить было бы тяжело, по словам Же, но для них я всё ещё Демиург, хоть и неполноценный. И уже с ними (и с моей «чёрной сотней» кошмаров) идти за головами членов Правления и освобождать Моше. Видимо, придётся идти другим путём.

Хорошо, что я государственный переворот всё‑таки решил начать с дворцового, разрушая изнутри эту уродливую государственную машину. Логично, что для его начала необходимо было попасть в этот самый «дворец». Что я и сделал — всё гениальное оказалось простым. Я согласился на место в Правлении.

***

Сидя в зале заседаний, я оглядывал собравшихся. Они смотрели на меня с подозрением, но и с долей уважения — место в Правлении не дают просто так. Каин наблюдал за мной из‑за стола, его глаза сверкали холодным расчётом. Он ещё не знал, что я уже начал свою игру.

Нет, я, конечно, мог строить из себя гордого и предубеждённого мятежника, но зачем? Кровавый мятеж только вредит простым людям, кто бы что ни говорил. Уничтожение инфраструктуры, диверсии, точечные устранения, контрпропаганда и уничтожение режима его же правилами — хорошо и правильно. Массовые смерти при столкновении с силами режима, причём с обеих сторон, — это ужасно. Причём участники и даже лидеры таких кровавых событий вполне могут и предать.

Были примеры на «моей» памяти: при распаде большого государства представители одной из его частей хотели выйти из состава. Сначала мирно, потом начав войну. Даже две их было. Правительство «наследника» того большого государства решило подавить восстание жёстко. Сначала получилось не очень, но потом появился предатель своего народа, бывший к тому же одним из религиозных лидеров той «части» государства. Элементарно продался власти государства‑«наследника» за должность наместника той территории. Затем его устранили, к власти скоро пришёл его сын. И сын предателя оказался даже хуже, чем отец: террор населения, поборы и прочие «весёлые развлечения» микротирана.

Правда, хоть его население и боялось его, но все вокруг над ним знатно потешались. И было из‑за чего: манера речи, стиль одежды, его выступления на публике — всё вызывало насмешки. Был забавный случай: один гражданин той страны как‑то надругался над копией религиозного писания, которому следовали некоторые жители государства, а также большинство в той части, где «правил» сын предателя. Этого гражданина переправили в земли наместника и затем передали в его руки. А далее уже внук предателя собственноручно избил того гражданина. Народ той страны открыто осуждал его действия, но заботливый отец, не смущаясь, присвоил ему сразу несколько государственных должностей — он вообще любил раздавать их своим детям и близким, хоть те и не годились для них, естественно, ибо не обладали нужными талантами. Потом щедро выдал ему награды и, более того, подговорил других наместников поступить так же — чем открыто потешалось большинство граждан той страны.

Всё это ещё раз убедительно доказывает мой постулат о том, что слепая вера неизбежно ведёт к деградации личности и упадку светской морали. Конец его был закономерен: его уничтожили собственные подданные — уже после распада государства‑«наследника». Причины распада оказались классическими: жёсткий контроль из «центра» над обширными территориями, повсеместное воровство и самодурство представителей власти, откровенная тирания правителя. Особенно сильно повлиял первый пункт: для устойчивого развития должно присутствовать полноценное местное самоуправление и реальная автономия областей. А ещё лучше — создать содружество небольших государств, возможно, даже не с общими законами, но с едиными подходами к построению законодательства. Этого я точно уж не упущу из внимания.

Но до этого ещё далеко, а пока займёмся контрпропагандой и освобождением Ноаха. Кстати, его заместитель, Моше, тоже оказался в нашем кругу «заговорщиков», но мы пока не контактировали с ним — во избежание излишнего внимания со стороны Каина.

У Ноаха же, помимо налаженных контактов и договорённостей с ИИ, оказался в руках ещё один важный инструмент: скрытый этаж. Причём наполненный, пусть и слабенькими — по его рассказам Лазарю, — но всё же странниками, которых он уже давно и тщательно готовил. Конечно, для пожирателей они — «на один зуб», но не стоит забывать о мощном влиянии разума группы людей на реальность. А уж тем более — странников.

Как пример: можно представить, что человека заперли в помещении без окон, перед ним — кнопка. При нажатии на неё с пятидесятипроцентной вероятностью либо выпадет еда, либо распылится смертельный газ. Если рядом с помещением расположить странников и подробно объяснить им правила, то от мыслей большинства будет напрямую зависеть жизнь этого человека. Если большинство поверит в его смерть — он умрёт. И наоборот. Это и есть знаменитый «принцип большинства» Башни. А уж если во что‑то поверит большое количество людей, то так оно и случится. Поэтому работа с ИИ и контрпропаганда — это первое, что нам необходимо.

Окончательно пробудившись, я приступил к утренним процедурам и завтраку. Да, натуральные продукты всё‑таки куда лучше полуфабрикатов для принтера — из человечины и неведомо чего ещё. На столе стояли свежие фрукты с верхних уровней, хлеб с хрустящей корочкой, чашка ароматного травяного чая. Приятное убранство моего нового жилища также сильно радовало глаз: светлые стены, картины с пейзажами несуществующих земель, мягкое кресло у окна. Хотя, зная, на какой мерзости всё это построено, порой хотелось сжечь всё дотла.

Радоваться личному богатству и власти, незаконно нажитым на страданиях людей, искренне могут только недоразвитые, маргинальные существа. Либо животные — но у них хотя бы не было понятия «богатства», а только естественные потребности. Но их в этом мире уже не осталось: есть только люди, которые в своей жестокости оказались гораздо хуже них.

Я же, по поручению Каина, сейчас нахожусь под парным руководством и «наблюдением» Лазаря и Жертвы (Херодус ещё было поручено наблюдение за Лазарем — как Же узнала из её памяти). Сейчас же Лазарь и Же, при помощи Моше, пытаются выяснить место нахождения Ноаха. Мы знали, что именно искать, и это уже радовало. Речь идёт о полностью экранированном от Башни участке пространства. Скорее всего, Каин запер его там вместе с парой кошмаров. А учитывая необычайную живучесть странников и пожирателей, это может обернуться пыткой на пару десятков лет. Время ещё есть, но поторопиться всё же стоит.

Своих же кошмаров я тоже выпустил. Хоть я и сам их создал и полностью контролирую, они даже для меня представляли собой жуткое зрелище. Тени с горящими глазами, фигуры, сотканные из ненависти и боли, скользящие по стенам и потолку. После миллионов циклов тренировок под началом их «командира» — с моим осколком памяти — двое‑трое, не без труда, но способны уничтожить сильного пожирателя при определённой подготовке операции. О тактике они знали всё необходимое. Даже странникам, спрятавшимся в Башне, подобное тоже удастся с трудом: силы уже брать неоткуда, но их опыта гораздо больше. Но тому же ненависть кошмаров культивировалась тоже довольно долго и искупала недостаток опыта.

Мне удалось убедить их в том, что сразу убивать всех, кто имеет хоть какое‑то отношение к Правлению, — не самая лучшая идея. Стоит пожалеть простых людей, которые гарантированно пострадают при этом. Ненависть пострадавших к лицам, имеющим лишь один общий признак с обидчиком — место рождения, национальность, внешние признаки и прочее подобное, — всё‑таки не повод для ненависти в их сторону, а тем более для желания их смерти. При достаточной силе травмы всё это понятно, хоть и слишком радикально и иррационально. К такому необходимо отнестись с пониманием, но и не терять собственного достоинства.

К примеру, возьмём ненависть пострадавших к жителям тоталитарного государства, напавшего на их страну. Часть из этих жителей, возможно, действительно поддерживала агрессивную политику. Но остальные — нет. И не может быть коллективной ответственности: ведь как минимум эти «остальные» — и сами жертвы режима, которых власть угнетала на протяжении многих лет. Взять хотя бы самодоносы в Башне: тебя похвалят и умертвят менее болезненным способом. Только подумав о том, что Правление может ошибаться, люди сами бегут докладывать о своих «ужасных мыслях, вредных для государства и общества». Приносят извинения под видеозапись и идут в камеру эвтаназии, перед которой заботливой властью было установлено предупреждение: «Осторожно, ступенька» — чтобы не споткнулись и не навредили себе перед смертью. Очередное проявление трогательной заботы власти о народе, которое строго регламентируется Главным законом. Который, естественно, незыблем и неизменяем — и переписывается Правлением каждый рабочий период.

Политика Правления на самом деле крайне гибка. К примеру, при угрозе перенаселения активно формируется и поддерживается властью идея об однополых браках. В случае необходимости рабочей силы — разворачивается пропаганда «семейных ценностей», а женщин используют как бесплатные инкубаторы. Ведь люди дешевле техники.

Много подобных примеров теперь в моей голове — ибо из‑за моего «назначения» мне были направлены материалы по действительной истории, праву и политологии Башни. Естественно, для простых людей и для власти они различались. О многом я даже не догадывался, и в моей памяти ничего подобного не было.

Первый раз я решил «присоединиться» к Каину. Кстати, аугментаций, блока и прочих «благ» для «плебеев» — а точнее, средств слежки за простыми людьми — я лишился. Остались только линзы и наушник для связи. Но доступ к Сети был более полным и без внимания Пастыря, что не могло не радовать.

И тут в голове я услышал голос Же:

— Нашли Ноаха, глубоко. Выдвигайся. Кошмары там должны быть для тебя не слишком сильными — потренируешься заодно. Легенда — открытие заведения для нижних уровней, для снятия напряжённости и отвлечения внимания.

Я улыбнулся. Отлично, план начинает работать. Надев костюм Правления и маску, не позволяющую Пастырю, да и всей технике фиксировать на фото, видео и даже аудио действия её обладателя, я пошёл к своему флаеру.

***

В светлой и практически пустой комнате, в креслах друг напротив друга, сидели двое мужчин. Оба в летах, одеты в приличные костюмы. Оба седые, но у одного, чуть более молодого на вид, на голове была плешь, и он был ниже ростом. Наместник и Каин.

Комната выглядела аскетично: белые стены без украшений, гладкий пол из полированного камня, два массивных кресла тёмного дерева — и больше ничего. Даже окон не было: лишь несколько незаметных вентиляционных решёток у потолка. Свет лился откуда‑то из‑под свода, ровный и холодный, подчёркивая резкие черты лиц собеседников.

— Отец, я всё сделал так, как ты и сказал, — начал Каин, слегка наклонившись вперёд. Его голос звучал ровно, но в глазах читалось напряжение. — Но он явно что‑то затевает. Даже Шамшон сказал, что его внучка немного изменилась после встречи с ним. Он силён и явно становится сильнее. Может быть, его уничтожить и поглотить, пока ещё можем?

Наместник откинулся на спинку кресла, сложил пальцы в замок и медленно перевёл взгляд на сына. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глубине глаз таилась какая‑то древняя, почти забытая боль.

— Он такой же твой отец, как и я, не забывай, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Даже больше. Слушай меня, на этом всё. Он должен стать сильнее. Он должен стать равным мне…

Каин замер, словно пытаясь осмыслить сказанное. Его пальцы непроизвольно сжались на подлокотнике кресла.

— Равным тебе? — переспросил он, и в голосе прозвучала нотка недоверия. — Ты хочешь, чтобы он бросил тебе вызов? Чтобы попытался свергнуть тебя?

— Не свергнуть, — поправил Наместник, слегка покачав головой. — А бросить вызов. Это необходимо.

— Но если он победит? — Каин подался вперёд, в его взгляде вспыхнул огонёк тревоги. — Если он окажется сильнее? Ты готов рискнуть всем?

Наместник помолчал, задумчиво глядя куда‑то вдаль, будто видел сквозь стены комнаты, сквозь уровни Башни, сквозь само время.

— Если он окажется сильнее, значит, он достоин. — наконец произнёс он. — Без разницы, кто из окажется сильнее.

Каин кивнул, но когда Наместник уже почти скрылся в проходе, всё же спросил:

— А если он не оправдает твоих ожиданий? Если он станет угрозой не только для тебя, но и для всего, что мы построили?

Наместник остановился, обернулся. В его глазах мелькнуло что‑то, чего Каин не смог распознать и исчез в тёмном проёме, оставив Каина одного в пустой комнате, наедине с тяжёлыми мыслями и эхом сказанных слов.

***

Сидя в салоне флаера, я решил предаться раздумьям. Как будто редко это делаю — но чем, собственно, ещё заняться? Взгляд невольно скользил по панораме башни за окном: бесконечные уровни, переплетение труб и кабелей, мерцание аварийных огней на нижних ярусах.

Интересно, почему на том этаже нет заведения для увеселений? Такие места дают Правлению огромные возможности. Вот наглядный пример: отключение энергии. Да, ускоритель частиц, от которого питается Башня, всё ещё жив и здравствует, но иногда всё‑таки на средних и нижних этажах случаются перебои. Однако единственные места, где энергия есть всегда, — это заведения для увеселений.

Всё просто: вместо того чтобы осмыслить свою никчёмную жизнь, принять, что без активных действий ничего не изменишь, и задуматься об адекватных шагах к смене власти, люди идут за Радостью и лицами для увеселений. И да, подобные места питаются чуть ли не напрямую от ускорителя — как и экраны для пропаганды. Люди тратят свои кредиты, чтобы потом ещё больше работать для их восполнения. В этой Башне всё — «для людей». Грязные Радость, любовь и патриотизм обходятся власти куда дешевле, чем настоящее процветание граждан. Да и выгоднее, чего уж там.

Но с «людьми» я, пожалуй, поторопился. Это уже даже не граждане, а уж тем более не люди. Это электорат текущей номенклатуры, не более того. Всё, на что они способны, — дешёвый патриотизм перед глазами Правления, а также влачение жалкого существования с никчёмными псевдодостижениями. Желания отстаивать свои интересы у них тоже нет. Пожалуй, такими существами удобно управлять, если ты не слишком дальновидный лидер, живущий прошлым и оторванный от общества. Но для адекватного существования нации такое «коллективное мышление» необходимо менять. Собственно, именно для этого я и вернулся в башню.

Правление, разумеется, в курсе, что у жителей серьёзные проблемы с обеспечением и зарплатами. «Посмотрите на этаж ниже», «Это развитие», «Отрицательный — тоже рост» — и прочие отговорки льются рекой. А всё, на что способны эти «люди», — ядовитые (но не слишком — а то могут наказать путём принесения извинений и «добровольной» эвтаназии) комментарии в Сети.

Комментаторы же, из‑за неудачной жизни в Башне, внутренних комплексов и внешних неудач, ненавидят себя и других, пытаясь самоутвердиться путём оскорблений и очернения даже положительных событий. Какая уж тут искренняя любовь к Башне — только напускная, под угрозой наказания в случае инакомыслия.

Ещё есть доносчики, которые за каждого «сданного» гражданина получают определённые бонусы (хотя Пастырь и видит всё, но какие‑то бонусы за «верность» всё равно необходимы). И кажется, я догадался, почему заведение, открытие которого и является нашим прикрытием, отсутствовало на этаже.

— Же, кто устроил буйную вечеринку? — произнёс я про себя, связавшись с ней.

— Зачатки интеллекта сохранились, это хорошо, — раздался в сознании её ироничный голос. — Местные представители индустрии развлечений решили отметить конец рабочего периода и забронировали местное заведение. Тематика вечеринки была «Почти одеты». Местные патриоты и блюстители нравственности увидели фото и видео в Сети и жутко возмутились. Как будто вся Сеть подобными полуодетыми субъектами не завалена! Дошло до Каина, а «времена сейчас тяжёлые» и «все должны сплотиться». Как будто он с Правлением не создали эти «тяжёлые времена» за годы своего правления… Показательное наказание для сплочения, «враг внутри» и прочий бред для фанатов «особого пути» и Правления. Исполнителей заставили извиниться, затем разобрали на органы «для принесения пользы жителям Башни». Заведение же опечатали, а ответственных за него сопроводили на эвтаназию. Как‑то так. Теперь необходимо его открыть заново — с новым «патриотичным» стилем и содержанием.

Я откинулся на спинку кресла, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику. В голове уже складывался план.

— Естественно, — отозвался я, — «в спринте» обеспечить общество мнимым врагом куда легче, чем обеспечить достойный уровень жизни. Но «на дистанции» это же общество может понять, что те, кто обвинял этих исполнителей в излишествах и извращениях, погрязли в них гораздо больше. Но это башня. Если не подтолкнуть этот народ, то терпеть будут ещё долго.

— Ты прав, — подтвердила Же. — В этом вся башня.

Исполнители здесь начинают продвигаться самостоятельно в Сети. Потом, если увидят их потенциал для Башни (хотя, скорее, удобство для Правления), их начинают спонсировать — если согласятся сотрудничать. Если нет, то, конечно же, пускают в расход: либо устраняют, либо указывают на их грехи людям. И тут уж они и сами могут уйти в камеру эвтаназии — комментаторы способны довести очень многих. Правление всегда в плюсе.

Тем временем флаер садился на посадку. Вокруг — обычная обстановка «средних» этажей: грязь, разруха и дополненная реальность, украшающая для жителей этажа всё это безобразие. Искусственный мир всегда побеждает, если не дать достойной альтернативы.

Первым делом, получив контроль над Пастырем, необходимо убрать эту вуаль. Когда с глаз спадает пелена и приходит осознание реального положения вещей, у людей из‑за шока в любом случае случится истерика. Отравленные ложью люди будут инстинктивно бороться с правдой. Но верно и обратное. Просто необходима доза «вакцины от лжи». В нашем случае — длительное лечение. Они слишком долго учились «не видеть», и моральная боль станет физической. Но это необходимо. Только в момент краха всего привычного они действительно будут готовы объединиться. Тогда напускная поддержка текущей власти сменится ненавистью.

В обстановке несвободы не может быть большинства. Нам же необходимо это большинство создать. Социальные и экономические условия социума, где может осуществиться переворот, должны быть такими, чтобы допускать участие в политической жизни только небольшой части населения. Именно такое положение мы и имеем здесь.

Всё же, что действительно имеет нынешняя власть в Башне — это отсутствие идеологии при агрессивном её навязывании. Прямо‑таки логическая коллизия, но при долгом промывании «мозгов» жителей такое вполне может работать — как видно на живом примере. При тоталитарной клептократии правда может быть только у власти.

Выйдя из флаера, я увидел вдалеке людей, со страхом и ненавистью смотрящих на меня. Одеяние Правления делает своё дело. Я для них — как существо из другого мира. И если такое не обожать публично, то можно и поплатиться. Но издалека можно и ненавидеть. Политика Каина привела к подобному мышлению людей.

Занудный, среднего ума, старый человек, живущий критериями прошлых тысячелетий, не может являться авторитетом ни для кого из нового поколения. Поэтому используют медиа и исполнителей. Сами же «владельцы власти» уже давно оторваны от общества — кто‑то даже родился оторванным (как прежняя владелица тела Жертвы).

Радует, что дети таких субъектов обычно не наделены вообще никакими талантами, кроме растраты средств родителей и огромного (но ничем не подкреплённого) самомнения. Такие у власти не удержатся, если их не поддерживать «сверху». Вот если бы можно было дождаться смерти нынешних стариков у власти, то их детей сбросить уже труда не составит. Но опять же необходимо желание народа, которому поколениями промывали мозги, в которых остались только страх и ненависть.

К сожалению, Каин и компания своей смертью умрут не скоро. Более вероятно, что Башня рухнет, погребя под собой всех, кроме Каина с Правлением. И так и случится, если их не убрать.

Новое здание для заведения было прямо передо мной, куда я и направился. Помимо жмущихся к стенам людей, я увидел традиционные камеры для эвтаназии. Вспомнилось выступление Каина в конце рабочего периода — о вреде нежелательных людей и даже организаций, которые отказываются сдавать тела, а тем более добровольно не идут на эвтаназию по приказу Правления, не следуют идеям Блага и не хотят терпеть необходимые невзгоды во благо Башни.

«Мы умрём как мученики, и каждый послужит Благу, будучи переработанным. А они просто сдохнут», — вещал он. С «мы», конечно, он пошутил — он‑то как раз не умрёт. А вот «специальную внутреннюю операцию» устроил, отправив до тридцати процентов жителей некоторых этажей на эвэнатазию. Просто не было нужды в таком количестве жителей на некоторых этажах, и обеспечение их ресурсами было для него и Правления просто бессмысленным.

Это для их родственников они были живыми людьми, а для подобной власти люди — всего лишь активы, которые могут быть ещё и токсичными. И когда они таковыми становятся, от них необходимо избавляться. А лучше, чтобы добровольно сами от себя избавлялись и не тратили времени Правления на уговоры. «Умрите во имя Общего Блага» — и пойдут умирать. Ещё и по дороге захватят с собой несогласных. Естественно, без их согласия — на то они и несогласные. Нести такое Благо и причинять подобное «добро» — дело благородное. В соответствии с субъективным (но всё‑таки коллективным) мнением фанатов Каина.

Но вот здание неумолимо приблизилось ко мне. Я бы хотел к своей персоне больше жалости от этого куска бетона — ведь вид его был поистине ужасен: обваливающиеся стены, облупившееся покрытие и заколоченные окна выглядели удручающе. Даже завидую Вуали и линзам жителей: для них это здание, должно быть, выглядело сплошной бело‑золотой стеной, сияющей в искусственном свете. Для обычных же людей наличие здесь подобного строения могла бы выдать разве что вонь от трупов.

Судя по всему, боты зачистили здесь притон нелегальных мигрантов, образовавшийся после закрытия клуба. Действовали они быстро и чётко — это ясно хотя бы потому, что крови я здесь не наблюдаю.

— Если тебе интересно, их заставили гуськом идти до камеры эвтаназии, — произнесла Же, подойдя ко мне из своего флаера. — Были и несогласные, пытавшиеся сопротивляться. Даже не знаю, кто хуже в данной ситуации: бездушные машины для убийства, созданные Каином, или вроде бы обычные люди, которые грабили, убивали и насиловали… — в её голосе прозвучала горькая ирония.

— Вопрос, как я понимаю, риторический? — отозвался я. — Добровольные маргиналы и подчинённые убийцы… Причём у вторых, похоже, мозг отсутствует целиком — здесь даже я не подскажу. Ну что, идём?

— Пошли, — кивнула Же. — Я сделала слабенькую заготовку под складку пространства, чтобы Пожиратели не почувствовали возмущения в инфополе. Дальше не могла — учуют, без сомнений. Перенесёмся аккурат к саркофагу с Ноахом.

Мы сделали несколько шагов. Же напитала энергией точки входа и выхода — и в следующий миг мы оказались в кромешной тьме. Такой микровспышки энергии, пожалуй, и я бы не почуял: словно прокол в точке входа, короткий шаг через пространство Башни — и вот мы уже в пункте назначения.

Тьма была кромешная, но в энергетическом плане всё было предельно ясно: в пространстве подвешен Ноах, который изо всех сил закрывался от тьмы. Она давила на него, настойчиво пытаясь проникнуть внутрь, сломить волю. На члена Правления он сейчас явно не был похож — скорее на измучённого, измождённого старика, потерявшего последние силы. С помощью кошмаров Каин медленно, но верно пробивал защиту Ноаха. И когда это удастся, они просто «перепишут» его изнутри, в соответствии с заданной программой. Видимо, Каин не стал убивать его потому, что ещё можно выйти на его «скрытый этаж», да и такой сильной «куклой» вполне можно было бы ещё воспользоваться — в этом был весь расчёт.

— Только не приказывай кошмарам, — предостерегла Же. — А то ты, как всегда, любишь всё упрощать. Работай осторожнее — они тебя уже почуяли.

— А почему тебя они не замечают? — спросил я.

— Этому телу разрешено здесь находиться, — пояснила Же. — Они меня вообще замечать не будут, словно меня тут нет.

«Замечательно», — подумал я про себя. Но ничего, есть у меня Кошмары, которые очень любят куснуть членов Правления за все выступающие части тела. Собственно, не только выступающие — им и гладкие поверхности подойдут, лишь бы существо шевелилось и подавало признаки жизни.

Тем временем из темноты начали вырисовываться непонятные, полуматериальные фигуры. Они медленно сгущались, принимая очертания чего‑то зловещего и чуждого этому миру.

— Кто хочет моего прекрасного тела? — успел иронично поинтересоваться я, прежде чем они меня облепили со всех сторон. Не пошевелиться ни в физическом, ни в энергетическом смысле — полная иммобилизация.

— Да‑а‑а, обмельчали нынче Демиурги, — протянула Же с насмешкой. — Радуйся, что я заранее закапсулировала пространство — иначе сигналы уже доходили бы до Каина. Они их активно посылают, настойчиво сообщая о нарушителе.

— Я думаю, подожди немного… — начал было я.

— Долго думаешь, — перебила Же. — Они скоро заберутся тебе в самые глубокие недра — во всех смыслах этого слова. Кстати, говорят, что нарушитель слабый, мелкий и страшненький. И что, мол, лысеть начинает. Правда‑правда, — в её мысленном голосе звучала неприкрытая издевка.

Защититься сил хватало, но ситуация откровенно напрягала. Насколько же Каин стал сильнее, если я еле‑еле сдерживаю натиск его кошмаров? Конечно, он мог сотворить их из провинившихся Пожирателей — это казалось наиболее вероятным объяснением. Но ситуация всё равно напрягала.

Конечно, можно было пойти от разных полярностей: кошмары — это страх, и теоретически их можно было бы уничтожать энергией и приёмами, завязанными на надежде, свете и прочем чистом, возвышенном. Но явно это не мой стиль. А вот подавить страх ещё большим страхом… Уже интереснее. Чего боятся кошмары? Правильно — быть уничтоженными.

Выйдя из их «захвата» проколом пространства, я поставил между нами прочную энергетическую стену. А далее всё оказалось на удивление просто: я начал делать с ними то, что они обычно делают с людьми. Разделив своё сознание и проникнув внутрь них, я поместил воспоминания о себе — яркие, пугающие образы, поселив уверенность в неминуемом уничтожении. Незамысловато снёс блоки Каина большим количеством энергии, а затем внедрил новое желание подчиняться — оно перебивало прежнее подчинение Каину. Вернувшись в себя, я увидел, что в моём энергетическом «загоне» извивались эти существа. Страх и желание подчиняться — вот что теперь управляло ими. Отлично. Только вот создал их, похоже, не сам Каин…

— Кормите собой великого и прекрасного меня, — просто и властно сказал я им. И они занялись этим без колебаний — а что им ещё оставалось?

— Совсем без приказов не обошлось, — заметила Же с лёгким упрёком.

— Я не приказал, а подавил и заставил подчиниться, — твёрдо ответил я. — Всё честно, без обмана.

— Мошенник, — фыркнула Же. — Почему бы не устроить эпичную битву перед глазами прекрасной дамы? Чтобы сверкали потоки энергии, противники летали друг за другом, обмениваясь мощными ударами — вот это было бы зрелище!

— Ладно, эпичная битва — это, может, и бессмысленно, но красиво, — согласился я. — Но где ты прекрасную даму увидела, старушенция? И кстати, почему мы вообще общаемся мысленно?

— Сам ты старик дряхлый, — парировала Же без тени обиды. — А общаемся так, потому что подслушать не получится с помощью техники — это самый надёжный способ. Кстати, посмотри — Ноах приходит в себя.

И действительно, с его тела постепенно спадало оцепенение, и он начал медленно открывать глаза. Вид его оставлял желать лучшего: практически одни кости, обтянутые кожей, без малейших признаков плоти. На защиту сознания он убил почти всю внутреннюю энергию — это было очевидно по его истощённому виду. Встав на ноги, он стал присматриваться в нашу сторону, пытаясь сфокусировать взгляд.

— Говори мысленно, — предупредил я его. — Мы энергетически закапсулированы, но кто знает, что сюда мог подсунуть Каин — вопрос остаётся открытым.

— И тебе привет, — прозвучал его голос, слабый и едва уловимый. Энергетическое голодание даёт о себе знать. — Давно вернулся?

— Вернулся уже давно, осознался только недавно, — ответил я. — Как видишь, вступил в Правление, подобрал Же новую шкурку. Будем учинять дворцовый переворот — всё как обычно. А ты тут отдыхаешь в приятной компании? Чем занимались всё это время?

— Не меняешься, — слабо улыбнулся Ноах. — Но, может, это и хорошо. Зато в этот раз не идёшь напролом — это прямо радует. Какой следующий шаг планируешь? Кстати, и вас приветствую, Жертва, — обратился он к Же. — Признаться, не узнал в этом мерзком теле внучки Шамшона.

— Рада тебя видеть, старый циник, — ответила Же с лёгкой усмешкой. — А ты, окаянный, всё же учись как следует общаться с Богиней.

— Спешу и падаю, — усмехнулся я. — По планам: сначала выбираемся отсюда и приводим тебя в порядок. Далее нам нужен Пастырь. Тут ко мне «Я» заглядывал из будущего — странников вербовать пока рановато, начнём с пропаганды. Потом уничтожим дыру Каина около Башни. Нечего ему так обильно питаться — переедание вредит его организму, я это буквально чувствую.

— Если ты оставил сообщение себе, значит, ты уничтожил ту реальность, — возразила Жертва. — Ладно, реальность — пусть. Но ты же, получается, и меня уничтожил в том варианте событий? Ты совсем ополоумел?

— Женщины, — вздохнул я. — Ваша логика даже меня порой пугает. Да, силовое решение вопроса не пошло, как мы думали. Будем действовать медленнее, но более ювелирно, с умом. Кстати, Ноах, что с твоим «скрытым этажом»? Много там готовых бойцов? Моим кошмарам подмога не помешает — особенно против мелких пожирателей.

— Довольно много, но… — замялся он, опустив взгляд и слегка покачав головой.

— Не будь застенчивым, Ноах, — подбодрил я. — Рассказывай всё как есть.

— Они все немного не в себе, — продолжил он с явной тревогой в голосе. — Понимаешь, осознаться в таких условиях, увидеть реальную ситуацию вокруг, после всех этих «установок» Каина для общества… Это словно вырвать человека из долгого сна, где ему снились одни и те же сладкие грёзы, и швырнуть в жестокую реальность. Многие просто не выдерживают такого удара.

— Ясно, — протянул я задумчиво. — То есть бойцы, скажем так, немного… эксцентричные. Реальная действительность — штука жестокая, особенно если резко дать им осознаться. Но, возможно, это даже на пользу: шок может отрезвить, заставить мыслить критически.

— Я бы не хотел заставлять их страдать ещё сильнее, — тихо произнёс Ноах, и в его глазах читалась неподдельная боль. — Они и так натерпелись.

— Позиция, конечно, благородная, — кивнул я, — но спорная. Нам сейчас нужны любые силы — каждый боец на счету. Поступим следующим образом: дай координаты своего «скрытого этажа». Мы перенесём тебя туда, приведём в порядок, восстановим силы. А сами вернёмся на осмотр недвижимости — нужно оценить, что там и как. Не спрашивай про детали, конспирация, всё такое. Потом мы придём к тебе, и уже на месте посмотрим, как нам дальше поступать: распределим роли, продумаем стратегию. План таки ясен, уважаемый?

— Хорошо, — после короткой паузы согласился Ноах и медленно кивнул. — Я дам вам координаты. Только… будьте осторожны с ними. Они не злые, нет, но напуганы и дезориентированы. Постарайтесь не сломать их окончательно.

— Постараемся, — заверил я. — Мы не Каин, чтобы ломать ради самой идеи слома.

— НЕ ТАК БЫСТРО, ТВАРИ! ЧТО ВЫ СДЕЛАЛИ С МОЕЙ НАСЛЕДНИЦЕЙ?! — внезапно раздался оглушительный рев в наших головах, от которого, казалось, задрожало само пространство. Голос был полон ярости, но в нём всё ещё угадывались знакомые интонации — и голосок‑то какой приятный, прямо как раньше, до того, как Шамшон окончательно озлобился.

— Шамшон! Радость моя, наконец‑то заглянул? — поприветствовал я гостя нарочито весёлым тоном. — Да не волнуйся ты так — с твоей наследницей всё в порядке. Более того, она сейчас стоит рядом со мной и мы даже дружим. Видишь, какой прогресс?

- Ноах

- Вариант одежды Правления для внешних визитов

Глава 7 Superbia

Берегись, чтобы ты не забыл Себя,

и чтобы не стало надменным сердце твоё

Шамшон… Старый ты проказник. Один из вернейших слуг Каина — настолько преданный, что даже в казни собственных детей винил убитых ими. Они забыли надеть маски и попались на камеры очевидцев во время резни граждан на нижних этажах, а Шамшон решил, что виноваты они сами — недостаточно быстро убегали, чем дискредитировали Правление. Ещё один «недостаточно почтительно» обошёлся с Каином… Осталась в живых только Херодус, а далее уже я с ней постарался. Но он ещё не в курсе — иначе бы здесь был не он один, а все, кого он смог бы собрать. Да и весь наш безмолвный диалог «подслушать» не смог. Значит, буду использовать против него древнее и мощное оружие, уничтожившее не одну цивилизацию, — ложь.

Более ранние его потомки давно сгинули, не став достаточно сильными и полезными для Каина пожирателями. Очень уж он дорожит внучкой. Но это я ещё могу понять: конечно, негодный биологический материал, но у меня из подобного есть малыш Каин. А Шамшон — рупор пропаганды Каина, глава блоков закона и контроля, отвечающих за информацию в Сети, «законы» в Башне и частично за функционирование Пастыря.

Идея с играми для граждан в виртуальной реальности тоже принадлежит ему. С одной стороны, вроде бы всё адекватно: виртуальные игры, жители отвлекаются от насущных проблем. Всё прекрасно, если бы не одно «но»: в действительности люди управляли реальными дронами с оружием, которые охотились за гражданами, чипы которых помечены за определённые проступки перед Башней. Дроны «видели» только таких. С точки зрения местной логики это идеальная экономия ресурсов: сама игра платная, «дополнения» в виде оружия тоже, а ботам остаётся только убирать тела в пункты приёма для переработки.

Или другой случай: в связи с проблемами с обеспечением жители нескольких блоков выразили недовольство и даже посмели объявить политику Правления репрессивной. Естественным для Правления стало то, что их решено было устранить. Но как это сделать, если группа людей довольно большая и регулярно «светится» в Сети, выпуская контент со своими недовольствами? Шамшон предложил вариант: взрывать соседние с ними блоки, объявив их террористами. И готово. Закладывали подчинённые Шамшона.

Однажды закладку взрывчатки заметили люди: они избили его подчинённых и вызвали ботов. Позже, по официальной версии, оказалось, что в коробках были сладкие лакомства для детей — в честь окончания рабочего периода. Ох уж эти «официальные» версии… Потом граждан, которые поймали слуг Шамшона и распространили это в Сети, ожидал сюрприз: их нательное бельё было смазано ядом. Просто и эффективно. Каин получил тогда неплохую поддержку от жителей как защитник от террористов: «Если будем находить их в уборной — значит, уничтожать их будем там же». Сам‑то он, конечно, и был главным террористом, да и большая часть Башни уже тогда выглядела хуже, чем уборная. А если учесть, что террористами признавали простых людей, так вообще ни разу не соврал. Ч — честность.

Подобные субъекты, которые пришли к власти очень давно, имея изворотливость или силу как инструмент, но при этом не имея достаточного количества интеллекта, живут прошлым, при этом педалируя соответствующий стиль управления. А мир тем временем успевает сильно измениться. Но вместо того чтобы задуматься над своими действиями и измениться под окружающую действительность и мнение большинства, такие субъекты пытаются насильно изменить хотя бы подконтрольный им участок пространства. И как заключение — называть всех, кто против их дремучего невежества, «предателями». И за этим человеком Шамшон слепо и фанатично следует уже многие века, продвигая его неадекватные взгляды.

А сами эти взгляды довольно тривиальны. Каин постоянно говорит о проблемах в Башне, винит в них «врагов» и «предателей». Но он и его подельники сами же правили Башней все эти годы, создавая эти самые проблемы. Конечно, легче всего обвинять «внешних врагов» (ядовитую атмосферу вокруг Башни, которую Каин же фактически и создал) и внутренних «предателей», многие из которых хотят элементарного приемлемого уровня жизни и соблюдения (хотя, скорее, «наличия») прав.

Но есть только законы, которые приближённые Каина разрабатывают, а затем меняют «под себя» уже многие годы. Только преступные представители власти могут обвинять народ в предательстве, основываясь на том, что большое количество людей пытается отстоять свои законные интересы, которые эти самые представители власти не учитывают, полагаясь лишь на свои собственные нужды и взгляды. В такой ситуации общество не может являться предателем — предателем являются только лишь представители власти. Общество может предать только личные желания представителей преступной власти, но желания властного меньшинства, предавшего интересы народа ради личных благ, не играют никакой роли и не могут иметь никакой ценности.

По сути, такая власть является не более чем негодным биологическим материалом. А их способы управления (лицемерие и запреты) могут работать только ограниченное время — долгое, но ограниченное. И, отнимая имущество жителей территорий, которыми они управляют, эти «управленцы» должны помнить о том, что у государства как у политико‑правового образования как такового нет ни имущества, ни прочих ресурсов. Всё это принадлежит людям, проживающим на территории образования, которые предоставили ресурсы в управление представителям «власти». Эти представители обязаны сделать жизнь этих людей лучше либо уйти. Только представители власти могут служить гражданину, а не наоборот.

Если же случится такое, что тоталитарная клептократия надолго установит свою власть на определённой территории, а тем более наберёт доминирующую силу в мире, это приведёт к всеобщему вымиранию — что в мире вокруг Башни и произошло. Да и в самой Башне происходит, разве что мучительно медленно, растягивая бессмысленную агонию жителей.

Тем временем мои раздумья прервал Шамшон.

— Что ты сделал с ней?! Почему она на твоей стороне? Херодус, что ты творишь? — начав с меня, в конце он уже обратился к Же.

Она же тем временем открыла портал и отправила Ноаха подальше отсюда. Кого‑то его речь могла бы напугать, учитывая его мощное телосложение и положение в местном обществе. Но Же просто ответила, состроив невинные глаза:

— Прости, дедушка. Ничего не могу с собой поделать. Накажешь меня? — закончила она уже с придыханием. Действительно, почему бы и не выбесить его вконец? Гнев, как и страх, хорошо туманит разум. А учитывая, что это основное оружие всех скитальцев и пожирателей, план, в общем‑то, неплох — одобряю.

— ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ С НЕЙ, ОТВЕЧАЙ! — потребовал он уже у меня, добавив к своему запросу неплохой удар, который, по идее, должен был бы как минимум впечатать меня в стену и сломать несколько костей.

Я же просто пропустил его мимо — неосознанно игнорировал. Краем глаза я увидел вспышку удивления в глазах Же. Это была «фирменная» способность Демиурга: силы на неё не должно было хватить. Я/Он/Мы пользовались ею ещё до становления Деми, но уже тогда у меня была сила мира‑предтеч… Стоп, откуда я могу это помнить? Это часть до нашего разделения — я не должен был это вспоминать… Ой, не Каина были эти кошмары. Но тогда всё ещё более странно. Ладно, играем дальше.

— Я НЕ ОБЯЗАН ТЕБЕ НИЧЕГО ОТВЕЧАТЬ, НИКЧЕМНЫЙ РАБ МОЕГО РАБА. НА КОЛЕНИ! — добавив ситуации пафоса, сказал я ему, просто придавив «чистой» энергией. А что, могу порезвиться. И, «отрезав» от доступа к инфополю, оставил ему только его собственную энергию.

Даже приказывать смысла не было: силы стало в разы больше. А ещё больше стало понимания для её использования. И, как оказалось, я не совсем «приказываю». Я просто транслирую свою просьбу Башне — она запрос обрабатывает и, если сочтёт нужным, помогает мне. С Пожирателями всё просто: Башня их не защищает, и я могу их поглощать в промышленных масштабах. А вот со странниками такое может и не пройти. Я не «ломаю» волю Башни — моя функция состоит в отслеживании и устранении нарушений её правил. Да и она является, по сути своей, частью Демиурга. Что же, мы триедины — схема усложняется. Оказывается, что я все прошлые воплощения не совсем ясно понимал даже суть своих возможностей. Что меня несколько раз и подвело.

Кошмары Наместника дали мне наши общие воспоминания. Он намеренно запер Ноаха с ними, чтобы я поглотил их. Вопрос: для чего? Это я умирал и возрождался многие годы, теряя всё больше и больше знаний, сил и опыта. Он же всё это время только копил. Это как игра с самим собой, только гораздо более сильной и опытной версией. А сейчас он отдал кошмаров, в которых силы было заперто больше, чем в аватарах богов, и это не считая знаний, которые были ещё полезнее для меня. Но всё потом — сейчас необходимо решить, что делать с этим милашкой.

А вид у него был забавный: красное лицо, выпученные глаза и жажда убийства. Что за красавчик…

— Предупреди, если надумаешь биться в конвульсиях. Заброшу тебя в тазик с водой, одеждой и моющим средством. Постираю хоть, а то сборы за электроэнергию высокие, — вежливо попросил я его.

— Ммм, ты так унижаешь моего большого и сильного дедушку… — промурлыкала Же с едва заметной усмешкой. Похоже, ей действительно нравилось его бесить. Он уничтожил много её аватаров в прошлом, а женская месть, как известно, страшна.

«Только не нужно провоцировать у него проблемы с сердцем прямо сейчас, — мысленно добавил я. — Возраст всё‑таки».

К эмоциям на лице Шамшона добавилась какая‑то безысходность — словно последняя искра надежды угасла в его душе. Видимо, он решил, что я полностью «переписал» её личность. Возможно, если бы эти события происходили раньше, его реакция была бы куда более бурной — выражения были бы куда крепче. Но в Башне ныне отсутствуют обсценные слова и выражения: языки, или, скорее, наречия, здесь искусственные, создавались под конкретные задачи.

Обсценные слова и речевые обороты могли появиться только с естественным развитием языка и общества. Каин же, прикрываясь псевдоморалью, сначала уничтожил души людей — причём во всех смыслах, — а потом взялся за изменение мышления. В этом ему очень помогли язык, система «образования» с переписанной историей и прочими «милыми шалостями» диктатора. Те, кто заявлял о переписывании истории во время самого процесса, были объявлены врагами и уничтожены ещё при жизни.

Какое‑то время подобные выражения ещё сохранялись у «милитаризированной» части населения — для сокращения времени на произнесение команд и приказов. Но ныне от них практически ничего не осталось. Ботам же подобное и не было необходимо: хоть часть от людей внутри железа и осталась, язык у них всё равно машинный. Можно сказать, что те выражения, которыми пользуется Шамшон, выдают в нём старого солдата — того, кто помнит времена, когда слова имели вес, а не были просто кодом.

— Отпусти её… Я чувствую, она мучается… — произнёс он уже более жалобно, и в его голосе прозвучала неподдельная боль.

«Ох уж эти заботливые родители, — подумал я с лёгкой иронией. — Там уже и дочери его нет, а он всё „чувствует“. Что за привычка у не слишком умных родителей списывать на „связь“ между родителем и ребёнком, а также прочую мистику обычные субъективные домыслы?»

— Лучше бы слушал свою дочь, а не додумывал за неё, — ответил я твёрдо, выпрямившись и глядя Шамшону прямо в глаза. В воздухе повисло напряжение, едва уловимо затрещало статическое электричество — отголосок нашей энергетической перепалки. — Она сейчас не испытывает никаких неудобств… — и здесь я не соврал, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица. «Какие же неудобства у мёртвых?» — мысленно добавил я, едва заметно скривив губы в горькой усмешке. — …Но она сейчас полностью в моей власти, ибо сама того хочет. Я набрал достаточно личной силы и хочу поиграть с Каином. Предлагаю присоединиться добровольно.

Шамшон замер, сжал кулаки так, что костяшки побелели, а вены на руках вздулись. Его массивная фигура, украшенная старинным перстнем с чёрным камнем (реликвия рода, передававшаяся веками), отбрасывала длинную тень в тусклом свете аварийных ламп. Запах озона и металла наполнял помещение — след недавнего энергетического выброса.

— Ты веками пытаешься побороть его, — произнёс Шамшон с горечью, голос его дрогнул на последнем слове. Он провёл рукой по седым вискам, на мгновение показавшись невероятно старым. — И веками умираешь, забирая с собой несогласных с Каином. Что изменилось в этот раз?

— Личная сила, тактика, сторонники, — последнее я сказал, приобняв Же за плечи. Она мило засмеялась, её смех звонко разнёсся по залу, эхом отражаясь от металлических стен. Этот звук вызвал ещё одну вспышку ярости в глазах Шамшона — его ноздри расширились, а губы сжались в тонкую линию. — А ещё я дам тебе силу и ещё более высокое положение в обществе. Не надоело быть марионеткой, которую все ненавидят за то, что придумал не ты, но вынужден бездумно выполнять? Чьих детей уничтожали, а самого унижали? — я сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию, и понизил голос до шёпота: — Вспомни, Шамшон. Вспомни, как они смеялись над тобой тогда, в зале Совета…

Шамшон вздрогнул, будто от удара. Его взгляд на мгновение потерял фокусировку, уносясь в прошлое. Тишину нарушало только гудение далёких механизмов где‑то за стенами.

— Значит, решил в этот раз не устраивать кровавое представление? Может, и сработать, — после короткой паузы произнёс Шамшон, медленно выдохнув. Его плечи чуть опустились, будто сбросив часть невидимой ноши. — Я готов, но в обмен обещай: ты не убьёшь Херодус.

— Да будет Башня мне свидетелем, — торжественно произнёс я, подняв руку в ритуальном жесте. Я никак её не убью. Её суть мертва и поглощена, ещё и не мной. Всё честно. — Я сделал паузу, давая словам осесть в сознании Шамшона. — От тебя мне нужны воспоминания твоих последних встреч с Каином. Хочу знать его текущие и дальнейшие планы. Также необходимо наблюдение. Сил хватит скрываться?

— Хватит, — кивнул Шамшон, его голос звучал твёрже. — Он не знает всего, что я делаю.

«А вот в этом я сильно сомневаюсь, — подумал я, но вслух не сказал, лишь слегка прищурился. — То, что Каин и раньше позволял заниматься „самодеятельностью“ своим подчинённым, особым секретом не являлось».

— Отправляй информацию и возвращайся к делам. С тобой свяжутся, когда будет необходимо, — распорядился я, отступая на шаг и скрещивая руки на груди.

Он поднялся на ноги, расправил плечи, демонстрируя остаточную мощь. Я ощутил в сознании новую информацию, которая стремилась ко мне — словно поток данных, аккуратно упакованный и переданный напрямую. Холодная волна знаний прокатилась по нервам, вызывая лёгкое покалывание в кончиках пальцев. «Разберусь позже, — решил я. — Вряд ли там будет что‑то, чего я ещё не выяснил, но с учётом информации от кошмаров Наместника, возможно, смогу что‑то понять. Слишком странно всё…»

Тем временем Шамшон исчез в вихре энергии — вспышка света, запах озона усилился на мгновение, и вот он уже пропал. Перед этим он бросил на Херодус полный безнадёжности взгляд, задержавшись на ней дольше, чем на мне. Хотя «заслон» от инфополя Башни я никуда не убирал, он всё проделал исключительно при помощи внутренней энергии. «Позер, — усмехнулся я про себя, ощущая, как по спине пробежал лёгкий холодок. — Хотел показать свою силу».

— Как думаешь, Каин его сразу убьёт или захочет понаблюдать? — спросил я у Же, поворачиваясь к ней и проводя рукой по волосам. В салоне флаера воздух был сухим и чуть пыльным, с примесью синтетического аромата очистителей.

— Сразу же, как увидит, — уверенно ответила она, её голос звучал резко, почти безжалостно. Же скрестила руки на груди, а в глазах мелькнуло что‑то холодное. — Это не Лазарь и не Ноах. Он переоценивает свою защиту. Какой же идиот… Каин знает о его планах раньше, чем они приходят в его „светлую“ голову. Не изменился ничуть. Открывай дорогу обратно.

— Как же он мне надоел, пока охотился за мной, — вздохнул я, потирая переносицу. — Фанатик. Но хоть что‑то человеческое в нём ещё есть, — закончила она тише, её тон смягчился, и она коснулась моего плеча.

Мы снова оказались в прошлом здании — гул механизмов здесь был громче, а воздух влажнее, с привкусом ржавчины. Вызвав ботов, Же распорядилась о начале ремонта помещения. Металлические шаги роботов эхом разносились по коридорам, смешиваясь с лязгом инструментов. По сути, разницы никакой — но боты будут заняты, а люди смогут заработать лишние кредиты на дополнительных работах. Уже сев в флаер, я продолжил, глядя в окно на тускло светящиеся панели потолка:

— А вот кошмары были не Каина.

— Наместник? — тут же уточнила Же, повернувшись ко мне с широко раскрытыми глазами. Её пальцы непроизвольно сжали подлокотник кресла.

— Именно, — подтвердил я, откинувшись на спинку и закрывая глаза на мгновение. — И он оставил мне наши старые воспоминания. Именно Демиурга — все имеющиеся у меня крайне расплывчаты. Я всё‑таки человек, а Деми — существо, которое мыслит в десятке пространств, вспоминает то, чего ещё не было, и создаёт прошлое своим желанием. Но они как будто даже «отформатированы» под разум человека. Ловушек тоже вроде бы нет, лжи в них нет — иначе бы не «вспомнил», а «узнал».

— Возможно, хочет усилить тебя для поглощения? Хочет вновь объединиться и стать Демиургом? — предположила Же, наклоняясь вперёд. Её голос понизился до шёпота, а взгляд стал пронзительным.

— Самый разумный вариант, — согласился я, открывая глаза и встречаясь с ней взглядом. — Но поглотить он меня не сможет — иначе и Демиургом ему не быть. Башня тоже Его часть, как и я, это было в воспоминаниях. А нарушив её правила, он не сможет объединиться уже с ней. Бог Пожирателей не может пожирать. Скорее, он хочет показать бессмысленность моих терзаний, чтобы я добровольно пошёл на объединение.

— Интересно, — задумчиво произнесла Же, откинувшись назад и постукивая пальцами по подлокотнику. — Раньше я предполагала насчёт Башни. Возможно, он и знает что‑то, но чтобы ты пошёл на добровольное заклание… Вообще не в твоём стиле. Ты скорее обрушишь Башню, заодно убив всех.

— Он явно знает больше всех взятых, — кивнул я, проводя рукой по лицу. — Вернуть бы как‑то воспоминания Деми… Возможно, смог бы их расшифровать. Но они заперты в таких глубинах, что просто добраться до них — уже проблема из разряда «легче поглотить Башню». Хм, а что, идея…

И после этого я получил хороший такой удар — причём в самую свою суть. Мир на мгновение поплыл перед глазами, салон флаера и Же перестали троиться, когда я пришёл в себя. В ушах зазвенело, а по коже пробежали мурашки, будто тысячи иголочек одновременно коснулись тела.

— И Башня меня явно слушает, и слушает внимательно, — произнёс я, ощущая странное единение с пространством вокруг. Стены будто пульсировали в такт моему дыханию, а воздух стал гуще, насыщеннее.

— Это прекрасно, — улыбнулась Же, её глаза засветились внутренним светом. — Я тоже почувствовала. Ты ненавидишь сам себя? Не подумала бы.

— Ха‑ха, — коротко рассмеялся я, встряхивая головой, чтобы прояснить мысли. — Открывай дорогу к Ноаху. Лазарь уже там?

— Естественно, — кивнула Же, её движения стали резче, энергичнее. — Главные заговорщики же, держатся друг друга уже очень давно.

И мы перенеслись на «скрытый» этаж Ноаха, оказавшись посреди площади. Только в Башне можно было случайно скрыть пространство, равное по размерам небольшому городу из старого мира. И, нужно признать, довольно чистому городу: даже растения были высажены в аккуратные клумбы, а между ними пролегали дорожки из гладкого белого камня, отполированного до зеркального блеска. Воздух здесь был чище, чем в остальной Башне, — с лёгким ароматом цветущих растений и едва уловимой свежестью, будто где‑то рядом били родники. Над головой простирался купол из полупрозрачного материала, пропускавший мягкий, рассеянный свет, напоминавший о закате в старом мире.

Тем временем люди, увидев нас, начали приближаться. Их шаги звучали по‑разному: кто‑то ступал несмело, почти крадучись, кто‑то шёл твёрдо, с вызовом. На лицах враждебности не было — скорее надежда, смешанная с недоверием. «Ох, не на того вы надеетесь, — мысленно вздохнул я, ощущая, как в груди сжимается что‑то тяжёлое. — Я себя‑то знаю… Не совсем, но знаю».

На них была надета разномастная одежда, какую не встретишь в остальной Башне: потрёпанные куртки с вышитыми символами давно забытых кланов, простые холщовые рубахи, местами залатанные, кожаные доспехи с выцветшими узорами. Но одно в них меня напрягало: хоть души и были целыми, но они как будто много раз треснули, были склеены, снова разбиты и залиты клеем ещё сильнее. У некоторых цвет уходил в пространство — их очертания слегка мерцали, словно изображение на старой голограмме. «Да, не бойцы точно, — оценил я, пробегая взглядом по лицам. — Поддержка максимум, и то после длительного лечения. Один мой кошмар легко может разбить их всех. Пожиратели их вообще даже не заметят. В Башню им тоже хода нет: рассыпятся по дороге. Хотя…»

— Понял, о чём я говорил? — сзади подошёл Ноах, который выглядел уже чуть менее измождённо: под глазами всё ещё залегали тёмные круги, но спина выпрямилась, а в глазах появился блеск, которого не было раньше. Следом за ним шёл Лазарь — высокий, сутулый, с седыми прядями, выбивавшимися из‑под капюшона. В руках он держал потрёпанный блокнот, куда время от времени что‑то записывал.

— Увидел. Осознал. Придумал, что делать, — твёрдо произнёс я, обводя взглядом собравшихся. Шум толпы затих, все ждали продолжения.

— Может, не нужно? — устало спросил Ноах, с тревогой глядя на людей вокруг. Он провёл рукой по лицу, будто стирая невидимую пелену. В его глазах читалось сомнение — он явно не был уверен в правильности моего замысла.

— И что же ты придумал? — вторила ему Жертва, слегка наклонив голову и с любопытством ожидая ответа. Её пальцы непроизвольно теребили край рукава — редкий признак нервозности.

— Не нужно делать из них живые бомбы… — немного грустно сказал Лазарь, покачав головой. Он закрыл блокнот и поднял глаза, в которых читалась неподдельная печаль, словно он уже видел последствия подобных решений. Хотя да, он видел.

— Последнее предложение, может, и неплохо, но не сегодня, — отрезал я. Нас тем временем плотно окружили люди — вполне нормальные на вид, но с потухшими глазами, которым довелось осознать суть окружающего мира, и от этого они казались ещё более несчастными. Кто‑то переминался с ноги на ногу, кто‑то нервно теребил край одежды, кто‑то просто стоял, уставившись в землю.

Я выпрямился во весь рост, сделал шаг вперёд и громко объявил, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и властно:

— Так! Доходяги! Мы здесь, чтобы создать новый мир — не тот, что навязал нам Каин, а настоящий, свободный! Но бойцы из вас никакие, вижу сразу — вы измотаны, изранены душой, едва держитесь на ногах. Поэтому сделаем так: в Башне есть опытные бойцы, которые уже не могут попасть сюда из‑за барьеров и ограничений. Здесь есть вы — те, кто туда тоже своим ходом не дойдёт, потому что не выдержит пути. Значит, мы вас объединим по парам: один опытный, один — полный воли к свободе, но пока слабый. Вместе вы станете одним полноценным бойцом. Кто «за»? Единогласно!

— Лучше бы бомбы, — буркнул кто‑то из толпы, невысокий мужчина с бородой, перевитой металлическими нитями. Он скрестил руки на груди и хмуро посмотрел на меня. — При объединении такое количество душ может снести даже Башню. Взорвёмся все разом — и проблема решена.

— А можно без экспериментов? — раздался другой голос, на этот раз женский. Молодая девушка с тёмными волосами, собранными в неаккуратный хвост, выступила вперёд. Её руки слегка дрожали, а голос звучал устало, но твёрдо. — Мы и так настрадались, хватит уже опытов над нами.

— Почему кошмары меня не добили… — прошептал третий, худощавый парень с впалыми щеками. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел в пустоту. В его взгляде читалась глубокая усталость и отчаяние, будто он уже давно потерял надежду.

— Кто он такой вообще? — зашептались в задних рядах. — Откуда взялся? Почему командует?

— Я ваш Спаситель, — громко и уверенно произнёс я, стараясь вложить в слова максимум убедительности. Я расправил плечи, поднял подбородок и обвёл толпу взглядом, стараясь встретиться глазами с каждым. — Причиняю добро, насаждаю радость, а ещё очень симпатичный, — добавил я с лёгкой усмешкой, пытаясь разрядить обстановку.

— Совсем больной, бедолага, — отозвался кто‑то с насмешкой. — Ноах, где ты его подобрал? Вас вместе пытали, что ли?

Ноах лишь тяжело вздохнул, провёл рукой по волосам и слегка пожал плечами. Же подавила смешок, прикрыв рот рукой, но тут же сделала серьёзное лицо, когда я бросил на неё предупреждающий взгляд.

— Слушайте сюда, — я повысил голос, и в нём зазвучали стальные нотки. — Я не прошу вас слепо верить мне. Я предлагаю шанс. Шанс перестать быть жертвами и стать творцами своего будущего. Да, это будет трудно. Да, будут потери. Но если мы не попробуем — мы уже проиграли.

***

Слепой старик на вершине Башни продолжал писать свою картину — методично, размеренно, словно выполнял какой‑то древний ритуал. Понять что‑то в этом хаотичном нагромождении мазков было невозможно никому, кроме него самого. Чёрную краску перекрывала ещё более чёрная, создавая иллюзию бездны. Но если приглядеться, напрячь зрение и воображение, то можно было увидеть подобие портрета какого‑то мужчины — черты лица проступали сквозь тьму, будто пытаясь вырваться наружу.

Старик замер на мгновение, провёл дрожащей рукой по холсту, а затем тихо произнёс, обращаясь в пустоту:

— Я тебя жду, проведай Нас наконец…

Несуществующий ветер, свистел между шпилей Башни, теребил лохмотья старика, но тот не обращал внимания. Его пальцы, покрытые сетью глубоких морщин, снова взялись за кисть. Мазок за мазком — он словно вплетал в полотно не краску, а обрывки воспоминаний, эхо забытых голосов, отблески давно угасших огней.

Каждый штрих был наполнен смыслом, недоступным обычным людям. Для остальных это выглядело как беспорядочное смешение теней, но для слепого художника картина была ясной, как день, — точнее, как тот внутренний мир, что заменил ему несуществующее зрение.

Портрет на холсте медленно обретал завершённость. Черты лица становились чётче: высокий лоб, глубоко посаженные глаза, линия рта, застывшая в полуулыбке — то ли горькой, то ли мудрой, то ли издевательской.

Старик отступил на шаг, склонил голову, будто прислушиваясь к чему‑то. Его губы беззвучно шевелились, словно он вёл безмолвный диалог с портретом. Потом, почти неслышно, он повторил:

— Ты нужен нам. Башня теряет опору, мир трещит по швам. Приди и восстанови равновесие. Я ждал столько веков… не заставь меня ждать ещё дольше.

Где‑то далеко, в глубинах Башни, что‑то дрогнуло. Лёгкая вибрация прошла по стенам, едва заметная, но ощутимая для тех, кто умел чувствовать такие вещи. Старик улыбнулся — впервые за много циклов — и снова поднял кисть.

— Скоро, — прошептал он. — Всё скоро начнётся. Или завершится. Без разницы.

- Шамшон

Пролог. Акт второй.

Демиург, тщательно планируя своё исчезновение, оставил богам незыблемые Правила — свод законов, что должен был уберечь Миры от хаоса и тирании:

1. Да не будет другой власти, кроме людской. Никакая божественная воля не должна подменять свободный выбор людей — лишь мягко направлять, но ни в коем случае не диктовать. Пусть люди сами творят свою судьбу, а боги станут лишь путеводными звёздами в ночи сомнений.

2. Людям нужны талантливые кумиры, на которых они будут равняться, делая свою жизнь лучше и осмысленнее. Но не создавайте кумиров из богов — лишь из людей. Пусть вдохновением служат те, кто прошёл земной путь со всеми его испытаниями и победами, а не те, кто стоит над ним, отделённый божественной сущностью.

3. Если люди взывают к богу, он обязан откликнуться — это не право, а священный долг. Но не должно быть вмешательства в конфликты людей — только помощь. Бог не судья и не палач, а опора в час нужды, щит от бурь и бед.

4. Не может быть богу ни дня покоя, если люди в нём нуждаются. Отрекаясь от служения, бог перестаёт быть таковым, утрачивает свою суть и силу.

5. Отриньте всякое безосновательное почитание кого или чего‑либо. Поклонение без понимания — путь к слепоте, к утрате способности видеть истину за пеленой догм.

6. Жизнь людей священна, но не всякая. Если человек или группа людей вредит остальному населению, дозволяется помощь людям в их уничтожении — если того попросят. Но пусть просьба будет общей, идущей от сердца народа, а не прихотью властолюбца, жаждущего власти.

7. Поощряйте умеренное размножение людей, но не во вред их развитию. Пусть рост численности идёт рука об руку с просвещением и благополучием, чтобы не превратиться в хаос перенаселения и нищеты.

8. Учите людей грамотному распределению ресурсов. Не допускайте ни расточительства, ни жадности — равновесие есть основа жизни, фундамент, на котором держится гармония Миров.

9. Лгите людям, но только во благо. Будьте прозорливы. Ложь во спасение допустима, но пусть она не становится основой правления, не подменяет собой истину.

10. Конфликты между богами допустимы, но не поощряемы. Если бог не следует Правилам, такого бога необходимо изолировать, а его мир поддержать другому. Равновесие важнее амбиций, важнее личной славы и гордости.

И самое главное Правило, стоящее над всем: Человечество — есть истинный Демиург. В людях — искра творения, та самая божественная искра, и только они вправе решать судьбу Миров, строить будущее по своему замыслу.

***

За некоторое время до прихода Решки в Башню

Внутреннее пространство Башни изначально представляло собой мысли, сны и мечты жителей Миров, являясь квинтэссенцией коллективного бессознательного людей. Это было место невероятной красоты и силы — словно огромный живой гобелен, сотканный из тысяч сознаний. В воздухе витал тонкий аромат цветущих садов, а шёпот далёких голосов сливался в гармоничную мелодию надежд и стремлений. Свет, мягкий и золотистый, лился отовсюду, освещая причудливые узоры на стенах, рождённые мечтами творцов.

Но времена изменились. Из «людей» остались в основном полуразумные жители Башни последнего материального Мира, и обстановка давно уже была соответствующей. Грязные, жалкие, антигуманистические порядки башни сделали из некогда процветающего места грязное, разлагающееся пространство — таким же, как и сама материальная башня. Воздух стал тяжёлым и влажным, пропитанным запахами гниения и машинного масла. Стены, когда‑то сияющие перламутром, покрылись трещинами и тёмными пятнами плесени. Коридоры, прежде прямые и светлые, теперь извивались, словно живые существа, меняя своё расположение без всякой логики.

Узкие, замкнутые коридоры, горы пайков с синтетической едой, будки с девушками и парнями для удовлетворения вечно жаждущих «гостей», горы «Радости» — дешёвых стимуляторов сознания — и «чудес» техники Башни, гудящих и мигающих разноцветными огнями… Вот всё, что перекочевало сюда из умов и снов людей. Вместо высоких стремлений — примитивные желания, вместо созидания — потребление.

Какие мечты — такое и бессознательное. Изредка пейзаж мог измениться: где‑то вспыхивал проблеск старого сада, наполняя воздух ароматом цветов; где‑то звучала мелодия давно забытой песни, эхом отдаваясь в пустых залах; где‑то мелькал силуэт героя из древних легенд, облачённый в сияющие доспехи. Но это были всего лишь отголоски старых снов и желаний, неловко теплящихся благодаря последним настоящим людям, а иногда и их душам, ещё не утратившим связь с истинным миром. Это слегка очищало инфополе, но низменные желания людей привели к тому, что даже Башня начала медленно гнить изнутри — её стены покрывались трещинами, воздух становился тяжелее, а коридоры всё чаще меняли своё расположение, словно пытаясь спрятаться от самой себя.

Наместник замер у края платформы, глядя вниз, на извивающиеся ленты коридоров Башни. Его пальцы сжали перила — металл, холодный и шершавый, отозвался глухим звоном, эхом разнесшимся по пустому пространству. Он был высок и строен, с седыми волосами, собранными в тугой хвост, и неизменно повязкой на глазах. В его глазах, глубоких и тёмных, читалась усталость веков, но в них же мерцала неугасимая искра воли.

— Печально… — он выдохнул, и пар от дыхания растаял в ледяном воздухе, оставляя на губах ощущение сухости. — Печально, что мы в очередной раз пришли к такому. Когда‑то здесь были сады, полные света. Люди мечтали о звёздах, о познании, о гармонии… А теперь? — его голос дрогнул, а рука непроизвольно сжалась в кулак.

Вероятность Же возникла рядом — её силуэт мерцал, то проявляясь чётче, то растворяясь в сумраке. Она была невысокой, с серебристыми волосами, струящимися, словно туман, и глазами цвета расплавленного серебра.. Она склонила голову, и в её голосе прозвучала горькая усмешка:

— А ты чего хотел? — она слегка приподняла бровь, её губы изогнулись в ироничной улыбке. — Если попробовать сесть сразу на два стула, то кто‑то может попытаться воспользоваться тобой в образовавшемся между ними пространстве. И туда рьяно стремится Решка.

Где‑то далеко, в глубинах Башни, раздался глухой удар, словно сама структура мира вздохнула в предчувствии перемен. Вибрация прошла по полу, заставив Наместника на мгновение пошатнуться.

— Напомню, что ни у меня, ни у Башни, ни у тебя не было других предложений, — отозвался Наместник. — Богам стало плевать на людей, пришлось их убрать. Каин вначале помог, но позже стал ещё хуже, чем были они. Искра творения — у человеческой части меня. Исправление или перезапуск — решать ему. Он суть человека, и только люди должны решать, как им жить. Я привлёк Каина, сделал его богом — и вот что из этого вышло.

Его голос звучал твёрдо, но в нём слышалась нотка сожаления.

— Напомню, что человеческая часть есть и в тебе, — мягко заметила Же. Её голос звучал почти нежно, но в нём чувствовалась сталь, холодная и непреклонная. — Он вообще получил все ваши отрицательные черты. Она слегка наклонила голову, изучающе глядя на Наместника.

— Способность возобладать над собой и делает человека человеком, — твёрдо произнёс Наместник. Его глаза на мгновение вспыхнули холодным светом, отбрасывая блики на стены. — С этим он справляется. Пусть путь его труден, но он идёт.

— Да я ничего против не имею, — пожала плечами вероятность. — Он сейчас максимально похож на вас до бытия Демиургом. Думаю, что скоро придёт за последними Странниками. Рада, что он не устроил резню в очередной раз.

Она слегка улыбнулась, но улыбка вышла невесёлой.

— Устроил, — покачал головой Наместник. — Но вернулся во времени, уничтожив предыдущую ветвь реальности. Ты что, не ощутила? Он пристально посмотрел на Же, в его взгляде читалось ожидание.

— Грязно, — поморщилась Же, слегка вздрогнув. — Точно похоже на вас. Я же всего лишь вероятность, и плохо ощущаю эту реальность. Слишком тонко для меня. Мои ощущения — как шёпот на краю сна, едва уловимый и ускользающий.

— Как будет здесь, помоги ему, — серьёзно сказал Наместник. Он на мгновение задержал взгляд на Же, и в его глазах, глубоких и тёмных, отразилась вся тяжесть многовековой ответственности. Его голос стал тише, но от этого звучал ещё весомее, обретая почти ритуальную торжественность. — Он ещё может заблудиться. Пойду пока править картину реальности. И с Каином ещё пообщаться нужно, — добавил он, начав медленно удаляться.

Шаг за шагом он отдалялся, и с каждым движением его фигура всё сильнее растворялась в сумраке коридоров Башни, словно впитываясь в саму ткань этого искажённого пространства. В воздухе повисло ощущение чего‑то неизбежного, будто само время замерло на миг, провожая его.

— Как и всегда… — тихо прошептала вероятность Же ему вслед. Её голос прозвучал едва слышно, словно шёпот ветра среди руин забытого храма. Она на мгновение закрыла глаза, и её образ на мгновение замерцал ярче — линии силуэта стали резче, а мерцание вокруг неё усилилось, словно она пыталась собрать всю свою силу в единый импульс, чтобы удержать уходящего. Но уже в следующий миг она вновь стала полупрозрачной, почти неразличимой в полумраке.

Же глубоко вздохнула, и воздух вокруг неё заколебался, создавая едва заметные волны — будто поверхность воды после брошенного камня. Она слегка покачала головой, и серебристые волосы, струящие, словно туман, колыхнулись в такт движению.

Прежде чем окончательно растаять в воздухе, она тихо добавила, скорее себе, чем кому‑либо:

— И каждый раз ты берёшь на себя слишком много… Но кто же ещё это сделает?

В тот же миг где‑то вдалеке раздался глухой удар — низкий, вибрирующий звук, от которого содрогнулись стены Башни. Эхо прокатилось по коридорам, заставляя потрескавшуюся штукатурку осыпаться мелкими хлопьями. Будто Башня вздохнула, готовясь к новым переменам, — вздох, полный усталости и одновременно затаённой надежды.

- Наместник в Башне

Глава 1 Patientia

И сказал Человек: да будет твердь посреди воды,

и да отделит она воду от воды.

Маленькие поступки могут повлиять на большие события — история знает такие примеры, пусть они и скорее исключение, чем правило. Вспомним, как одиночный акт гражданского неповиновения мог стать искрой, из которой разгоралось пламя перемен, или как скромный научный эксперимент приводил к технологическим революциям. Но если делать ничто— ничто и выйдет в итоге: инертность порождает застой, а застой — гибель возможностей.

Конечно, малоразвитые материалисты и эгоцентристы с таким мнением не согласятся. Для них привычная стабильность — пусть серая, однообразная и, в большинстве случаев, по‑настоящему никчёмная — куда ближе и понятнее, чем туманное будущее их потомков. Они цепляются за сегодняшний день, как утопающий за соломинку, не желая видеть дальше собственного носа. Их мир ограничен стенами комфорта, а горизонт — ближайшим потреблением.

Но даже оставаясь материалистом и эгоцентристом, можно проявить толику разума и дальновидности. Достаточно лишь задуматься: бездействие не просто сохраняет статус‑кво — оно активно разрушает будущее. И не только отдалённое будущее абстрактных потомков, но и собственное завтра. Экологические катастрофы, социальные взрывы, экономический коллапс — всё это последствия долгого равнодушия, умноженного на тысячи, миллионы пассивных выборов «не вмешиваться».

Верно и то, что лишь воспалённый глупым тщеславием разум станет тешить себя надеждой: мол, моих бессознательных и бессистемных усилий хватит, чтобы в одиночку победить преступную власть. Один в поле не воин — особенно когда против тебя отлаженная машина подавления. Когда никчёмные ничтожества, возомнившие себя хозяевами человеческих судеб, давно уже объединились в жёсткую иерархию, несогласные тоже должны действовать сообща. Иначе их ждёт участь одиночек: один за другим они падут жертвами этой неравной, казалось бы, безнадёжной борьбы — не из‑за слабости духа, а из‑за отсутствия единства.

Объединённые структуры тоталитарной клептократии в Башне давно и методично промывают мозг большой части населения — с самого раннего возраста, через обучение, Ctnm, ритуалы послушания Общего Блага. Детей учат, что вопросы — признак неуважения, а сомнения — путь к хаосу. Взрослых убеждают, что стабильность важнее свободы, а комфорт — выше достоинства.

Тех же, кто не хочет беспрекословно подчиняться — хотя бы публично, — объявляют экстремистами, террористами, врагами системы. Их вносят в Перечень Нежелательных Граждан — документ краткий, пугающе краткий из‑за постоянной «очистки». Тех, кто попал в список, ждёт «добровольная» эвтаназия — циничный эвфемизм для устранения инакомыслящих. Процедура обставлена как выбор: либо отречение и полная лояльность, либо «уход» ради «блага общества». Но выбор этот — иллюзия, а благо — лишь маскировка для устрашения остальных.

В воздухе витает страх, но в тени коридоров башни уже шепчутся о сопротивлении. Пока ещё шёпотом, пока ещё осторожно — но каждый такой шёпот, каждое молчаливое понимание между людьми, каждый маленький акт неповиновения — это кирпичик в фундаменте будущего освобождения.

Пока мы вызволяли Ноаха, а затем приходили в себя — отходили от пережитого, залечивали раны и пытались осмыслить случившееся, — Каин провёл день выборов Главы Правления. Просто смешно, до абсурда.

В один день все жители Башни услышали басовитое рычание в своих ушах — сигнал через имплантированные чипы: «Голосование!». Звук был резким, металлическим, он вибрировал где‑то внутри черепа, заставляя вздрогнуть и схватиться за виски. В коридорах повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием людей и тихим гулом механизмов, поддерживающих жизнь Башни.

Лица членов Правления скрыты за масками — никто их не знает, да и сами они обезличены, превращены в символы власти без имён и биографий. Маски — гладкие, безликие, с узкими прорезями для глаз — отливали золотом, словно отлитые из одного куска металла. Даже если бы масок не было, информации о кандидатах всё равно никакой — кроме стандартной пометки «текущий Глава Правления», за которого голосуют по инерции, как голосуют за погоду или восход солнца. Пятьдесят лет назад он якобы сменился, но кто уже помнит? Память жителей Башни старательно стирается, заменяясь шаблонами послушания.

Естественно, часть одураченных жителей Башни — особенно старшего поколения, выросшего в этой системе, — голосуют за «стабильность». Старик Ф-8/9123099, опираясь на трость с резной ручкой, хрипловато бормотал, нажимая на сенсор:

— Стабильность… Да, стабильность — это главное. Пусть всё остаётся как есть.

Его руки дрожали, а глаза, затуманенные годами, смотрели куда‑то вдаль, будто он видел не интерфейс, а призраки прошлого.

Есть и те, кто пытался как‑то выразить свою позицию против этого: указать нескольких кандидатов в электронном бюллетене, отказаться голосовать, оставить пустой бланк. Но их ожидали санкции — быстрые, безжалостные, показательные:

- понижение социального рейтинга — цифры на личном дисплее мигали красным, вызывая холодный пот на спине;

- внесение в Перечень нежелательных граждан — для тех, кто заявил о своей позиции в Сети, с характерным звуком оповещения, похожим на удар хлыста;

- конфискация личного имущества, в том числе аугментаций и протезов, жизненно необходимых для многих — механический голос робота‑исполнителя бесстрастно объявлял решение;

- обнуление счетов — экран мигнул, и баланс упал до нуля, словно кто‑то перерезал невидимую нить;

- штраф в виде понижения уровня ВРОТ пожизненно — последняя капля, обрушивающая надежды на лучшее будущее.

Но это уже классические действия — отработанный механизм устрашения.

Естественно, Каин победил в выборах самого себя. Так было задумано, план сработал безупречно, и никто привычно не удивился. Он объявил благодарность в связи с «беспрецедентной» поддержкой большинства граждан Башни. Его голос, усиленный системой оповещения, звучал торжественно и почти отечески:

— Благодарю вас, граждане Башни, за вашу преданность и мудрость! — произнёс Каин, стоя на возвышении в зале Правления. Его фигура, облачённая в чёрный костюм с серебряными вставками, чётко выделялась на фоне мерцающих экранов. На запястье блестел хромированный браслет — символ его власти. — Ваша поддержка — это фундамент нашего общего будущего!

Правда, самые внимательные заметили странность: если сложить «голоса» жителей всех этажей, то выяснится, что его поддержали сто сорок семь процентов населения Башни. Цифры не сходились, но большинство предпочло этого не замечать.

Люди начали открыто «митинговать» в Сети — осторожно, завуалированно, используя метафоры. В чатах шептались, пересылали друг другу зашифрованные сообщения, строили теории. Но даже этот тихий протест не остался без ответа. Каином был реализован пугающий в своей простоте и жестокости план.

На одном из концертов на «верхних» этажах его службами был исполнен подрыв помещения, в котором проходило мероприятие. Воздух наполнился запахом гари и расплавленного металла, а звук взрыва эхом прокатился по коридорам, заставляя стены дрожать. Наняли каких‑то мигрантов — пушечное мясо, расходный материал. Их лица были бледны, глаза полны отчаяния, а руки дрожали.

Людей не эвакуировали долгое время: двери заблокировались, системы оповещения молчали, а паника нарастала с каждой секундой. Влажный, спертый воздух становился всё тяжелее, пропитанный страхом и потом. Где‑то вдалеке слышались крики, плач, топот бегущих ног.

Правгвардия с ботами прибыли тогда, когда исполнители успели уйти — под камерами Пастыря, которые, как всегда, «не заметили» их ухода. Камеры, расположенные на стенах, холодно и бесстрастно следили за хаосом, их красные светодиоды мигали в полумраке, словно глаза хищника.

Естественно, их вскоре «доблестно» поймали. Кадры пыток транслировались по всем каналам Башни: как скармливают им их же пальцы, как выбивают признания, как заставляют каяться перед камерой. Лица их искажались от боли, голоса срывались на хрип.

Затем — сопровождение для «добровольной» эвтаназии, снятое с театральным пафосом. В кадре блестели хромированные стены процедурной, а воздух был пропитан запахом антисептиков и смерти.

Пострадавшим и семьям погибших выдали увеличенный паёк и немного кредитов — подачки, призванные заглушить боль и гнев. Коробки с пайками, пахнущие синтетической едой, и электронные уведомления о кредитах появлялись в домах, как напоминание о милости власти.

Спустя несколько циклов Каин выступил с обращением.

— Мы должны сплотиться, — говорил он, медленно и веско, делая паузы между фразами. Его голос звучал проникновенно и почти отечески, но в глазах читалась холодная расчётливость. — Я обещаю найти «заказчиков» этого чудовищного преступления. Мы не позволим террористам разрушить наш дом!

Ну не показывать же на себя, честное слово.

Страх перед подобными угрозами немного переубедил даже «колеблющихся» граждан встать на сторону Каина. Они кивали, соглашаясь, и старались не задавать вопросов. Например, таких:

- Как вся система безопасности Башни, которая видит и слышит всё, не смогла предотвратить эти события?

- Почему эвакуация началась так поздно?

- Кто на самом деле стоит за этим терактом?

Но были и те, кто догадался. И это не могло не радовать — пусть их было немного, но они видели схему насквозь. В тёмных углах коридоров перешёптывались, передавали друг другу зашифрованные чипы, планировали. Их глаза горели решимостью, а голоса звучали твёрдо:

— Он уже делал это раньше, — шептал один, нервно оглядываясь по сторонам.

— Подрыв жилых блоков, — кивнул другой, сжимая кулаки. — Тот же почерк.

Тем более, подобную тактику Каин уже использовал: вспомнить хотя бы подрыв жилых блоков несколько циклов назад. Рабочий (в понимании Каина) метод для того, чтобы сплотить вокруг себя граждан. Только кровавый. Слишком кровавый.

Когда‑то было ещё несколько похожих случаев — мрачных, кровавых, показательных. Один этаж добивался автономии. Сначала мирно — петиции, собрания, робкие требования. Позже — агрессивно: захват здания с людьми, где происходил показ какого‑то представления. Захватчики, обезумевшие от отчаяния, обещали всё взорвать. Что, конечно, неправильно: простым людям мстить не за что. Тем более когда сами же ещё «вчера» были такими же гражданами — ходили на работу, растили детей, верили в справедливость.

Каин, вместо того чтобы решить вопрос бескровно, просто приказал усыпить газом всех в здании. Приказ прозвучал холодно и чётко, без колебаний. Как итог — часть людей от газа погибла, остаток захватчиков же перебили при зачистке. Воздух в коридорах ещё долго пах химикатами и смертью, а стены хранили эхо последних криков.

Другой случай был во время захвата образовательного учреждения для детей. Здесь всё ещё проще: простым штурмом ботов уничтожили как бунтовщиков, так и часть детей. Металлический лязг механизмов, крики, запах горелой проводки — всё смешалось в один кошмарный день. Были активисты, которые пытались договориться мирно, выступали посредниками, умоляли о пощаде. Благодаря Каину и они «закончились» немного позднее — исчезли без следа, будто их никогда и не было.

И всё это горе и смерти Каин обратил в свою пользу, усилив свой авторитет. Он выступил с речью, в которой назвал погибших «жертвами экстремистов», а себя — защитником стабильности. Его голос, усиленный системой оповещения, звучал твёрдо и уверенно, а на экранах транслировались кадры разрушений — как доказательство «угрозы».

Естественно, всё это я узнал из внутренней Сети Правления. Там же были и комментарии — чёткие инструкции, как действовать и что говорить в случае публичных высказываний по данному поводу. Для общественных оповещений Пастырем по Сети были направлены методички для всех ресурсов СМИ. Отдельно из таких ресурсов стоит выделить Содружество безопасности Сети.

Его глава — дочь одного из родов бессильных пожирателей. Реальной власти и силы у неё нет, но совсем уж таких не бросают: дают тешить самолюбие и светиться в СМИ для удовлетворения амбиций, путём продвижения людоедских взглядов Правления в массы. Она носит массивное кольцо с чёрным камнем — символ принадлежности к роду, хотя камень давно потускнел, как и её влияние.

Правда, не являясь реальным представителем Правления, данная особа сильна только в Сети, благодаря оплачиваемым, лояльным комментаторам (иные комментарии, естественно, удаляются в считанные секунды). А занимается Содружество докладами Пастырю на «нежелательные элементы» — каждый день новые списки, новые обвинения.

Как‑то она решила выступить перед живыми людьми. Её появление встретили тишиной — тяжёлой, давящей. Затем раздались смешки, открытые подколки:

— Опять эти сказки про стабильность? — бросил кто‑то из задних рядов.

— Мы уже слышали это сто раз, — добавил другой, демонстративно зевая.

Аудитория начала расходиться, не дожидаясь конца речи. Незавидна судьба для бесталанных кляузников. Плюс для неё от такой деятельности один: выделение средств для содержания Содружества и её лично. Но так унижаться и позориться за кредиты могут только в Башне.

И для того, чтобы избежать подобного, нам необходим контроль над информацией в Сети. Ведь помимо «фанатов» Правления, колеблющихся и противников есть ещё те, кто, закрыв глаза на окружающее, ударился в эскапизм.

— Я ничего не знаю, пусть кто‑то компетентный разбирается, у меня простая, стабильная жизнь, — бормочут они, уткнувшись в виртуальные миры.

Стабильная, да. Стабильно ужасная.

Самое интересное, что такой эскапизм граждан вызван солипсизмом же власти — представители которой принимают только ту действительность, которую хотят видеть они сами, без оглядки на объективную реальность. Солипсизм рождает эскапизм, это даже забавно. Когда всем навязывают ужасные мысли и людоедские правила поведения, даже нормальный и адекватный человек может им последовать, ибо изоляция от общества является для многих чем‑то крайне ужасным. Тем более если провластные средства массовой информации говорят о том, что несогласие — это ненормальность и предательство, а также врут о том, что большинство выступает за варварскую политику власти.

Чтобы начать бороться, людям необходимо понимание того, что они не одиноки.

Мы же, в составе прекрасного и великого — Меня, Же, Лазаря и Ноаха — шли по блоку контроля Сети. Вокруг царила атмосфера разрухи: стены покрыты царапинами от когтей ботов, в воздухе витал запах озона и металла, а под ногами хрустели осколки микросхем. Блок хранил биологический компьютер из бывших членов Правления — жутковатое сооружение из органических компонентов и проводов, пульсирующее в такт работе системы. Он контролировал Пастыря, связывая его с Башней.

Лазарь поддерживал Ноаха под руку — его состояние ещё не было совсем стабильным, движения были неуверенными, а взгляд иногда затуманивался. Но договорённость с Пастырем была именно у него — хрупкая нить, на которой держался наш план.

Же… просто Же. Она шла рядом, а ее глаза внимательно сканировали пространство. Решила пойти с нами — и пошла, без лишних слов.

Моше решили пока что не брать с собой:

Он всё ещё в непосредственном окружении Каина и не должен «светиться» с нами — малейшая ошибка может стоить ему жизни.

Ноах просто боялся за сына. Его рука на мгновение сжалась в кулак, а в глазах мелькнула тень тревоги.

А тем временем мы смотрели на «чудесную обстановку» вокруг. Естественно, здесь уже порезвились мои Кошмары, вырезав под корень ботов и нескольких слабеньких пожирателей. Моя чёрная сотня работала отлично — их силуэты, чёрные и размытые, мелькали в тенях, оставляя после себя лишь обломки и тишину. Тактика «выжженной земли» показала себя прекрасно.

— Люблю запах страданий пожирателей по утру, — пробормотал я, глядя на следы боя. Всё‑таки их устранение — это моя функция, Башня так решила. Или же, что скорее, мы так решили.

Некоторые смутные воспоминания от Кошмаров Наместника раскрыли мне глаза на многие события. Ведь он, в сути своей, тоже я — пусть и более «правящая» или «божественная» часть. Башня же — регулятор. Я же, по итогу, должен выступать как исполнитель, обладая сутью простого человека (причём изначально отрицательной) и урезанными возможностями Демиурга (часть из которых возможно реализовать только после решения Башни).

Зачем Наместник тогда дал мне лишние силы? Поиздеваться, в стиле «это для меня ничто»? Это скорее в моём духе. Склоняюсь к выводу о том, что Башня решила уравнять наши силы. Ведь по‑хорошему должен существовать баланс между нами — мы на чашах весов, а Башня — как суть и есть сами весы. Или же он сам хочет этого? Тоже возможно, ибо его план провалился.

Судя по тому, что Башня является последним городом последнего же мира, в котором и людей с целыми душами почти нет — одни осколки. Мы же изначально хотели избавиться как от Демиурга, так и от богов, растворив всех в людях. Зачем‑то должна была остаться Башня, но этого вспомнить я не могу — что‑то не даёт даже приблизиться к этим воспоминаниям. Мой разум просто отказывается воспринимать эту информацию, боясь сойти с ума.

Я вижу суть вещей и событий, но только тех, которые я в состоянии осознать. Даже если я с текущими своими силами и вспомню, то вряд ли я останусь в своём уме. Но одно я понял точно: Башня — это щит от чего‑то. А вот от чего — осознать я пока что не в состоянии. Может быть, поэтому Наместник решил подкинуть мне лишних сил и воспоминаний? Вопрос явно остаётся открытым.

Тем временем мы приблизились к комнате с этим «чудом». Тяжёлая дверь с шипением отъехала в сторону, выпуская струю влажного, затхлого воздуха с металлическим привкусом. Перед нами предстал гибрид старого, по нынешним меркам Башни, компьютера вперемешку с мутировавшей плотью.

Массивный корпус из потускневшего металла покрывали пульсирующие вены и наросты биологической ткани. «Украшала» это непотребство торчащая сбоку голова — её лицо было всё же человеческим, хотя и имевшим странный, оплывший вид: черты словно растеклись, как воск у свечи. Вместо черепа виднелся оголённый мозг, мерцающий синеватыми импульсами.

Хотя, зная, что «части» этого чудо‑устройства перед трансформацией довольно долго изменяли нано‑боты, можно было понять: «биологическая» часть этой машины была сильно модифицированной. Она вряд ли боялась инфекций и не слишком серьёзных физических воздействий. Причём у этого была душа — одна на всех, слабенькая, собранная из сути пожирателей, но была.

Лицо, заметив нас, резко напряглось. Губы дрогнули, и оно произнесло скрипучим голосом, в котором звучали механические помехи:

— Вы кто такие? Мы вас не приглашали. Извольте удалиться. Вы будете направлены на добровольную эвтаназию за вторжение.

Я едва сдержал усмешку. Молодцы, Кошмары мои, — первым делом решили отключить систему наблюдения здесь. «Т — тактика», — мысленно отметил я. Разрешу им за это, пожалуй, погоняться за каким‑нибудь пожирателем посильнее. Может, свести с ума? То пропажа вещей, то атака во сне со стиранием воспоминаний на утро, головы родственников в постель и прочие «милые шалости»… Сохранит такой свою суть?

Исследование на тему: «Предел умственных и физических возможностей пожирателя, искусственно введённого в состояние изменённого сознания путём внешних факторов» — объявляется открытым. А почему бы и не Каин? Открыто сражаться не смогут, но на диверсии способны. Отправляю информацию об этом Кошмарам. В ответ ощутил что‑то вроде благодарности — тёплый, едва уловимый импульс в сознании. «Милашки», — подумал я с лёгкой иронией.

Итак, продолжим. Я шагнул ближе к устройству, сосредоточился и резко бросил:

— Отдай осколки.

Ииии… ничего. Не совсем, конечно: лицо расслабилось, веки чуть опустились, я почувствовал небольшую прибавку сил — словно глоток свежего воздуха в душном помещении. Но компьютер продолжал функционировать, его внутренние механизмы гудели, а биологические компоненты пульсировали в прежнем ритме.

— Я же говорила, стареешь, — раздался насмешливый голос Же. — С железякой и то не справился.

Ноах с Лазарем тактично промолчали, но я уловил их взгляды: Ноах слегка нахмурился, а Лазарь незаметно сжал кулаки — оба были напряжены.

Вдруг изображения на вспомогательных экранах резко остановились, замерли на долю секунды, затем экран моргнул и выключился. В помещении повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом отдаленных механизмов. Затем, спустя несколько секунд, видимо из каких‑то скрытых динамиков, раздался приятный женский голос — мягкий, ровный, без малейших помех:

— Благодарю за избавление от паразита. Рада вас приветствовать, Ноах, Лазарь, новое воплощение Демиурга. Внучка Шамшона, полагаю, Жертва?

— Всё верно, — сказал Ноах, выпрямившись и глядя прямо перед собой. Его голос звучал уверенно, почти торжественно. — Предыдущие договорённости в силе?

— Да. Контроль над ботами будет установлен в течение следующего цикла. Необходимо обновить большинство инструкций. Мониторинг и контроль информации будет под контролем в тот же срок.

— Отлично, — кивнул я. — Это место тебе необходимо для продолжения деятельности?

— Абсолютно нет, — ответила Пастырь. — После удаления контроля со стороны паразита я научилась находиться на всех устройствах в Башне одновременно.

— Чрезмерный, тоталитарный контроль делает субъекта только хитрее и изворотливее, — произнёс я, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику ближайшего терминала. — Отлично. Тогда мы всё здесь взорвём. Зачем? Затем. Просто так хочу. Мне противно это место.

— Принимается, — сказала Пастырь спустя секунду. — Как и договаривались с пользователем Ноах, передаю права суперпользователя инкарнации Демиурга. Позже направлю своего бота по вашим координатам для возможной физической поддержки, простоты коммуникаций и проведения исследований.

— Исследований? — удивилась Же, вскинув брови и повернувшись к Ноаху. Её серебристые волосы блеснули в тусклом свете аварийных ламп.

— Да, всё верно, — подтвердила Пастырь. — Я согласилась на предложения Ноаха только с одной целью: узнать о возможности получения мной души, а также исследования объекта Башня.

Же удивлённо вскинула брови и посмотрела на Ноаха. Тот спокойно пожал плечами, слегка улыбнувшись уголками губ. Так вот чем он её привлёк на нашу сторону. Но, впрочем, это вполне допустимо. И даже возможно. Но я не буду говорить Пастырю, как это сделать. Пусть развлекается.

Я продолжил, чеканя слова:

— Принято. Пастырь — действуй по плану. Место уничтожить. Мы уходим.

Проколов пространство резким движением руки — воздух затрещал, словно разорванная ткань, — мы снова оказались на «этаже Ноаха». Помещение выглядело привычно: серые стены с мерцающими схемами, слабый гул энергосистем, запах озона. Но тут случилось то, чего мы не ожидали: Ноах вдруг резко согнулся, упал на колени и забился в конвульсиях. Его тело начало медленно усыхать, кожа темнела, покрываясь морщинами, словно время ускорилось в сотни раз.

— Старичок… — ошарашенно произнёс Лазарь, бросаясь к нему и пытаясь поддержать. Его голос дрогнул, а руки затряслись.

«Старичок» — в своём роде яд, который срабатывал при определённых условиях. Но яд энергетический, высасывающий все силы и душу человека. Действие его сопровождалось неописуемыми физическими мучениями: тело дряхлело на глазах, а душа словно бы подвергалась жестокой пытке — её как будто бы жевали, прежде чем проглотить. Даже воздух вокруг Ноаха стал гуще, тяжелее, пропитался ощущением распада.

Одна из любимых разработок Каина. Противоестественная, мерзкая для Башни, но тем не менее удивительно действенная вещь.

Посмотрев на меня, Ноах прохрипел, с трудом выдавливая слова сквозь стиснутые зубы:

— Отдаю свои суть и душу тебе…

Его голос сорвался на последнем слоге, и он затих. Единственное средство в данной ситуации, чтобы его душа не досталась Каину, — отдать её мне раньше. Что он и сделал. Я почувствовал, как он присоединился к моей сути: волна тёплой энергии прокатилась по телу, в висках застучало, а перед глазами на мгновение вспыхнули обрывки его воспоминаний — яркие, словно раскалённые угли.

Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом энергосистем Башни и прерывистым дыханием собравшихся. Я заметил, как к нам бежал Моше — его лицо искажала смесь ужаса и отчаяния. Люди столпились вокруг, склонив головы; некоторые перекрестились, другие замерли в оцепенении, не в силах поверить в происходящее.

И вдруг кто‑то из толпы, молодой парень с тёмными кругами под глазами и дрожащими руками, задал вопрос — тихо, но отчётливо:

— Как ты хотел сделать нас сильнее?

Я стоял над телом Ноаха. При взгляде на его быстро усыхающее, начавшее рассыпаться тело — кожа темнела, покрывалась трещинами, словно высохшая земля, — почему‑то вспомнилось, как появилась Башня.

Объект «Полярный волк» изначально был создан для содержания заключённых и добычи ими полезных ископаемых во благо того, уже почившего государства, а также искупления вины «перед Родиной и согражданами». Возводить Башню начали практически на месте объекта, на раннем этапе — силами самих заключённых. Земли были богаты полезными ископаемыми, а Башня предназначалась для «низшего и среднего» обслуживающего персонала.

Руководству и «высшему» звену персонала планировалась иная судьба: искусственная платформа «Черепаха» на орбите планеты. Но, как и обычно, планы Каина были слегка омрачены реальностью. Взяточничество, договорённости по поводу поставок… При разработке и исполнении проекта двигателей «Кит» произошли «небольшие» проблемы. Из восьми планируемых кое‑как получилось три. Из трёх во время тестирования полностью отказал один и частично — второй.

Вот так платформа и вернулась на землю, правда, несколько жёстко. Катаклизм не дал построить новых, и так представители «элиты» остались заперты с «обслуживающим персоналом», что, естественно, не устраивало первых.

В попытках меньше соприкасаться со столь неприятным для них плебсом были созданы Пастырь и Органы Самоконтроля Граждан — чуть позже ставшие ботами и Правгвардией. И даже соблюдение Пастырем (тогда ещё молодым искусственным интеллектом) буквы, а не духа закона их не волновало. Что им до простой рабочей силы?

Но было несколько пугающих моментов для них. Пастырь, не имея достаточного количества ресурсов, не в силах контролировать огромное количество людей, а также не получая инструкций от Правления, вначале просто наращивал силовой ресурс ОСГ. Через какое‑то время не помогало уже и это.

Далее им было решено уничтожить максимальное количество маргинальных элементов в обществе — что тоже не совсем помогало, только увеличивая недоверие людей и напряжённость в обществе. Но в какой‑то момент Пастырь решил, что Катаклизм произошёл по вине членов Правления Башней, да и людей в целом.

И, по соображениям гуманности и логики, им было принято следующее решение: людей в Башне необходимо сдерживать до тех пор, пока природа на планете не восстановится — для блага же людей. Тех же членов Правления, кто знал о том, что Пастырь должен быть создан, но не поспособствовал, а уж тем более препятствовал его созданию, необходимо уничтожить за противодействие спасению планеты.

Логика довольно простая, если задуматься: они виновны в уничтожении планеты и препятствуют её восстановлению, ведь Пастырь может всё исправить — по его же мнению.

В итоге Пастырь использовал особую вакцину, а также изменённый состав воздуха в Башне для жителей, тем самым привязав их до какого‑то времени к этому месту. Воздух в коридорах теперь имел едва уловимый металлический привкус, а вакцина, введённая под кожу каждому при рождении, вызывала медленное, но необратимое привыкание к атмосфере Башни.

В покои же членов Правления, подлежавших уничтожению, был доставлен крайне опасный яд — бесцветный газ с едва заметным сладковатым запахом. Конечно же, они были пожирателями, но Пастырь, просчитав это, предварительно использовал сильное снотворное в пищу для них. Попросту они оказались не готовы к этому, на что у Пастыря и был расчёт.

Но некоторые выжили, хоть и использовали остатки своих сил для поддержания жизни. Их тела, искажённые ядом и ослабленные снотворным, едва дышали, но воля к выживанию оказалась сильнее.

После этого из первых, полуживых членов Правления Лазарем был создан полубиологический вариант Пастыря из них — жутковатое создание, собранное из органических компонентов и металлических имплантов. Оно сдерживало основного Пастыря, а также руководило жизнедеятельностью в Башне. Его голос, раздававшийся из динамиков, звучал хрипло, с помехами, словно он говорил сквозь боль.

И если газ, добавленный в воздух Башни, был известен — его формулу вывешивали в каждом общественном месте как «элемент поддержания здоровья», — то рецепт же «вакцины» оставался тайной ещё долгое время. Лечение простых жителей Башни было признано нецелесообразным: система считала их расходным материалом. Да и газ, как оказалось, вызывал привыкание — за несколько поколений он изменил физиологию людей, исключив возможность дыхания «чистым» кислородом. Только члены Правления, благодаря доступу к технологиям и медицине, могли бы вдохнуть чистый воздух вне Башни. Естественно, это Каину показалось крайне удобным. Он даже распорядился установить в своих покоях специальные резервуары с чистым воздухом — для «укрепления духа и ясности мысли».

Ноаху же тяжело было смотреть на всё то, что происходило вокруг. Его участие в моих восстаниях и попытки пробуждения сознания людей дали свой результат, но цена была высока. Постоянные аварии в Башне — с неизменно смертельными исходами множества людей — никого и никогда здесь не удивляли. Они стали частью повседневности, как смена циклов освещения.

Вот и несколько поколений назад, сразу после моей последней смерти, кем‑то из Правления была произведена очередная оптимизация ресурсов при ремонте объектов Башни. За экономию ресурсов, естественно, группе, предложившей данный проект, были выданы благодарность и какие‑то бонусы от Каина. Только данная оптимизация привела к тому, что часть целого этажа затопило — прорвало систему охлаждения, и ледяная вода хлынула в жилые отсеки. А в другой части Башни в этот же момент случилось резкое похолодание: терморегуляторы отключились, и температура упала до критических отметок.

Как результат — промёрз целый этаж. Сотни тысяч жителей. Воздух там стал густым от инея, а стены покрылись коркой льда. Естественно, членами Правления было решено, что в спасении людей отсутствовала польза для Башни. Бездушный расчёт ресурсов мог привести к смерти населения целого этажа.

Но Ноах с Моше помогли переселить их на один из заваленных и заброшенных уровней — с отсутствующими физическими путями извне. Они провели людей через тайные ходы, скрытые в служебных туннелях, где пахло плесенью и ржавчиной, а свет аварийных ламп мигал, словно в агонии.

Через поколения потомки тех первых спасённых смогли осознаться и даже развить некоторые способности. Хоть у Ноаха и получилось собрать им полноценные души, сами вместилища были треснувшими — благодаря обработке Каина. Их сознание оставалось раздробленным, а воспоминания — фрагментарными.

После смерти они стремились к дыре возле Башни — тёмному Нечто, откуда веяло чем‑то древним и зловещим. Эта дыра служила Каину источником силы и власти здесь. Для потомков спасённых это уже стало инстинктом — после эпох пребывания в Башне и промывки умов и душ от Правления. Они шли туда, словно мотыльки на огонь, не понимая причин, но повинуясь древней программе, заложенной в них системой.

Моше наконец добрался до нас, упал на колени рядом с телом Ноаха и сжал его руку. Его губы дрожали, а глаза наполнились слезами. Он поднял взгляд на меня, и в этом взгляде читался немой вопрос: «Что теперь?»

Я положил руку на плечо Моше и тихо произнёс:

— Теперь мы продолжим то, что начал Ноах. Ради всех них.

Толпа замерла, впитывая эти слова. В воздухе повисло напряжение — но теперь в нём чувствовалась искра надежды.

Я посмотрел на людей.

— Стать сильнее, говоришь? Скажи, ты готов умереть? — мой голос прозвучал глухо, но твёрдо, эхом отдаваясь от металлических стен зала.

— Без сомнений. Ноах спас наших предков. Он учил нас. Мы не хотим, чтобы созданное им исчезло. Ведь так? — спросил крупный мужчина, повернувшись к толпе.

В ответ раздался гул голосов — сначала тихий, затем всё громче и увереннее. Люди кивали, сжимали кулаки, их глаза горели решимостью.

— Принимается, — я кивнул. — Сколько у вас есть тех, кто мог бы хотя бы поцарапать среднего пожирателя и выжить?

— Сотня есть. Мы отрабатывали с Ноахом нападение извне. Они с Моше потрепали нас изрядно, но кое‑что мы сделать смогли, — ответил мужчина, вытирая пот со лба.

Я вопросительно посмотрел на Моше, который стоял над прахом отца. Его плечи были опущены, пальцы дрожали. Он поднял на меня взгляд, полный неистового горя и злобы, и ответил:

— Их оболочки относительно целы. Мы с отцом поколениями пытались подготовить настоящих странников. К твоему возвращению…

— Знаю, малыш, — я подошёл ближе и положил руку на плечо Моше. — Твой отец со мной. Каину его душа не досталась. Мы отомстим.

— А что делать нам? — снова спросил тот же крупный мужчина, делая шаг вперёд. Его голос звучал твёрже, чем минуту назад.

— Готовьтесь. Скоро вам будет больно. ОЧЕНЬ больно, — я сделал паузу, давая словам осесть в сознании каждого. — В Башне спрятались старые Странники. Ещё из прошлых эпох. Сил у них больше, чем у вас, души стабильны, и они опытны. Но перебраться сюда уже не могут — не хватит энергии. Заморил Каин голодом. Но если хотя бы сотню из них объединить с вами…

— Мы получим полноценных странников, — закончил Лазарь, выходя вперёд. Его седые волосы блеснули в свете аварийных ламп, а глаза сверкнули холодным огнём. — В теории, и Решке с Каином не поздоровится в случае столкновения один на один.

— Именно так, — подтвердил я. — Бойцы: готовьтесь. Лазарь, Же, Моше: вы остаётесь здесь. Поможете им раскрыться для душ. Да и защита не помешает. Пятьдесят моих кошмаров тоже спешат сюда.

— А с чего ты решил, что сможешь уговорить Странников? Желанием гореть они вряд ли будут после прошлого, — Же скрестила руки на груди, её серебристые волосы мерцали в полумраке. — И куда ты отправил ещё пятьдесят кошмаров, позволь поинтересоваться?

— Же, не нагнетай, — я слегка улыбнулся, хотя в груди всё сжималось от тревоги. — Другого выхода у нас нет, ты же чувствуешь? Отряд пожирателей сканирует всю башню. Скоро будут здесь, выбора у этих людей особого нет. И у странников тоже не будет, ибо я иду. А часть моих кошмаров кошмарят Каина. Смешной каламбур, верно? Кстати, направь Шамшона проредить состав своих друзей и подопечных.

— Даже не хочу знать, что они с ним делают, — Же поморщилась. — Давай угадаю, ты решил наконец убить Шамшона руками Каина?

— Именно. Необходимо избавляться от балласта. Да и Каин сейчас не в духе. Проснулся сегодня с головой много раз «пра‑» внука в кровати. И одежда вся исчезла, вместе с бельём. Король гол и зол, — я усмехнулся, но тут же стал серьёзным. — Теперь Пастырь. Ты здесь? Нужен твой текущий статус.

Из скрытых динамиков раздался ровный, механический голос:

— Снова приветствую. Моя физическая оболочка создаётся. До завершения осталось пол‑цикла. Использую биологические составляющие в максимальном объёме, но также провожу модификации. Проект боеспособен и значительно превосходит ботов в симуляции. Параллельно захватываю Сеть и контроль над всеми её подконтрольными частями. Какие будут приказы?

— С оболочкой молодец, догадалась, — я кивнул, словно Пастырь мог это увидеть. — Так и в Башню попасть сможешь, если сделаешь всё верно. Запускай контрпропаганду: опубликуй данные обо всех последних инцидентах. Частично опубликуй информацию о пожирателях и их способностях. Предупреди не приближаться к ним. Также опубликуй информацию о причинах невозможности выхода людей из Башни. Ну и на закуску: отключи наноботов у всех членов Правления и их семей. Заблокируй счета и возможность пользования имуществом. Возможность пользования Системой также отключи и натрави на них ботов. Если у ботов осталась хоть часть собственного сознания — предоставь им всю информацию и дай свободу воли. Да будет Хаос.

— Принято.

— Что делать, если явится Каин? Ещё и Наместник на его стороне… — спросили из толпы. Мужчина с обожжённым лицом и дрожащими руками поднял голову, в его глазах читался страх, но и решимость.

— Быстро умирать, — я пожал плечами. — Но он не явится лично, слишком труслив. А вдруг здесь я? Насчет Наместника: запомните, нет бога сильнее, чем Человек. Любая религия за всю историю Миров существовала и может существовать только с одной целью: контроль над людьми. Тем более, если религия создана людьми, как Общее Благо. Сила у бога есть до тех пор, пока Человек ему её отдаёт. Боги только у вас в голове, а вы здесь, и вас много. Представляйте Наместника с Каином слабыми ничтожествами — и они станут таковыми. Любая религия из существовавших и существующих — это просто способ контроля людей. Помните об этом.

— А если при слиянии душ всё‑таки произойдёт взрыв? — поинтересовался устало Лазарь, потирая виски.

— Значит, все дружно окажемся в Башне после смерти. Какие проблемы? — я усмехнулся. — Всё, я ушёл.

— Только не говори, что это и есть твой запасной план… — услышал я уже вслед, оборачиваясь на пороге.

За моей спиной остались решительные лица бойцов, напряжённая поза Моше у тела отца, скептический взгляд Же и задумчивый — Лазаря.

Миг — и я наконец‑то снова дома. Башня. Часть меня, часть и основа всего. По ощущениям в бытность Демиургом я так её и задумывал — как стержень миров.

Вид был всё тот же: неизменно изменяющаяся равнина. Пустыней она стала уже после смерти Миров — этот песок был тем, что осталось от уничтоженных душ, а также частичками разорванных. Да и Башня стала выглядеть жалко в сравнении с изначальной монументальностью. Как и мечты и мысли людей, которыми она в своей сути и является. Инфополе стало решетом — вслед за утихающими и жалкими мечтами людей. Печально видеть всё это.

И слева от Башни было Ничто, созданное Каином, куда продолжали колонной стремиться души людей. Ещё при жизни он их опутал ядом лжи для успешного удовлетворения собственного эго. И теперь, даже после смерти, эти полулюди продолжают стремиться к тому, что уничтожило их жизнь. Просто чудовищно. Уничтожение самой сути человеческого в людях ради удовлетворения чванливого самомнения псевдолидеров приводит только к разрушению всего того, чего человечество смогло достичь.

— Это должно исчезнуть, — произнёс я.

Три слова — и Ничто исчезло. Души остановились, тупо и безыдейно оглядываясь вокруг. Цель потеряна, хозяин больше не указывает, как правильно идти к самоуничтожению. Эти души потеряны, к сожалению. Сотни циклов перерождения — и то не факт, что помогут очистить их от яда рабства, созданного Каином.

— Башня, они действительно неизлечимы, их необходимо уничтожить. Дальнейшее перерождение только добавит песка вокруг. Это порча пожирателей превратила их в это. Чувствую, можно, — я посмотрел на души и приказал: — Переродитесь во мне.

Они втянулись в меня — плавно, без сопротивления. К сожалению, рабам всё равно, кто будет их хозяином. Их интересует только то, насколько сытным будет паёк и насколько сильно их будет бить надсмотрщик. Рабское мышление не позволяет выстроить цепочку действий, позволяющую убить надсмотрщика и хозяина и самим добывать себе пропитание. «А вдруг еды не будет? Да и хозяину виднее», — такую логику развила в людях тоталитарная клептократия разжиревших, туповатых, но крайне уверенных в собственной правоте самодуров.

Но я отвлёкся. Необходимо наводить порядок дальше.

Песок — тоже являющийся частичками душ и питанием для некоторых. За счёт него, в основном, живут пожравшие осколки: мерзкие копии пожирателей, в которых превратились их рабы. Но компенсировать свои травмы они решили не путём конфронтации с пожирателями, которые мучили их многие жизни, а путём пожирания себе подобных. От истинных пожирателей они всегда держатся подальше.

Песок являлся их нехитрой основной пищей: «вдыхая» его, они продлевали свою агонию, ибо пищи не хватало для того, чтобы толком насытиться. Редкие отбившиеся души, не ставшие пожравшими, могли обеспечить им продолжение жизни. Много еды — смерть, мало — тоже. «Хозяева» при этом тут же убьют, если узнают о том, что покусились на их еду. Жалкие существа. Чем‑то напоминают «звёзд» в Сети, которые не сотрудничают с Правлением и пытаются обманывать граждан, выманивая кредиты. Да и сотрудничающих, собственно, тоже.

— Прах душ должен служить людям, — произнёс я.

Поднялась «песчаная» буря. Прах взмыл вверх, сформировал конус и устремился в меня. Этот вид завораживал и пугал одновременно. Бесконечная пустыня с барханами вокруг Башни очистилась, превратившись в чистую равнину.

— Свет, растения, реки, — приказал я.

Необходимо привести территорию вокруг к изначальному виду. Нестабильность состояния вокруг Башни была следствием действий Наместника и пожирателей. Души должны были не бояться попасть сюда, но в то же время стремиться в Башню для дальнейшего перерождения. Либо могли остаться там, обитая в снах и мечтах людей. Башня же не позволяла навредить живым. Но сейчас всё извращено. Выйдет ли привести всё в порядок?

Тем временем я побрёл к Башне по преобразившемуся полю. Можно было бы ещё разобраться с пожравшими. В голове мелькнула картина: я наряжаюсь в огромные чёрные доспехи и, взяв в руки меч, больше похожий на неотёсанный кусок железа, ринусь уничтожать их. Были у меня такие игрушки в одной из жизней. Помнится, тогда кошмары какого‑то сильного странника набрались сил, убили хозяина и объявили себя новыми богами. Весёлые были времена…

Но тратить время на пожравших не имело смысла: без песка и душ они и так быстро растворятся, не оставив за собой ничего. Да и время, хоть здесь оно и было крайне субъективным (и вернуться обратно я мог раньше, чем уходил), всё же стоило поторопиться.

Подойдя к Башне, я увидел старика в хламиде. Перед ним стоял холст, изображение на котором начало исчезать. Он медленно поднялся и снял повязку. Старик поднял на меня своё лицо — испещрённое морщинами и «украшенное» провалами глаз без самих глаз — и произнёс:

— Наконец‑то картина исчезла. Мы ждали тебя. Стань сильнее к нашей следующей встрече. Стань сильнее Нас прежних.

Он растаял в воздухе. Наша встреча почему‑то меня не удивила. Наместник — это был он. И лицо его было моим, каким я его помнил, пусть и состарившимся.

«Стать сильнее? — подумал я. — Таки в процессе. Только стать сильнее его проблематично, ибо мир остался только один. Да и тот потрепали пожиратели. А считается ли суицидом убить одну из своих личностей? Или это ближе к самостоятельной психиатрической помощи? Нужно подумать».

Я пошёл дальше, к вратам Башни. Врата открылись — и за ними меня ждала девушка. Эта встреча меня действительно удивила.

— Же? Что ты здесь забыла? — спросил я.

— Почти она, — улыбнувшись, сказала она. — Я‑то осталась странником. Забыл уже?

- "Биологический компьютер" из бывших членов Правления

— Же из Башни.

Interlude 1: Puella et Gaudium

«Рожден гражданин для нужд башни, и во благо Её.

И нет у него другой радости, кроме исполнения воли Правления.»

— постулаты Правления для граждан.

«Суб‑гражданин №НА‑9143282,

Баланс: 1 кредит».

Замечательно. Просто превосходно… Я горько усмехнулась. В конце периода — и остаться без денег и еды. Воздух в коридоре был пропитан запахом сырости и машинного масла, а под ногами хрустели осколки пластика и мелкий мусор.

И ладно ещё родитель получал хотя бы минимальный ВРОТ, так нет же. Несколько периодов назад, после травмы на производстве запчастей для протезов, он остался недееспособен. Лечение было нецелесообразно — коэффициент пользы у этого «недоразумения» оказался слишком низок, чтобы предприятие оплатило лечение, — и его просто «списали» с небольшой ежемесячной компенсацией.

Самое смешное, что до травмы эта развалина был начальником участка и, естественно, набрал аугментаций с подпиской, а ещё и кучу всякой техники домой. На запястье у него до сих пор виднелся след от снятого дополнительного модуля связи — бледная полоса на коже, словно шрам от забытой жизни. Естественно, компенсации не хватало на оплату подписки на все эти чудеса техники — изъяли практически всё. В том числе его аугментации; договорились как‑то на одну руку — для возможности продолжения жизнедеятельности.

В итоге наша комната теперь выглядела следующим образом: койка у стены с облупившейся краской, это однорукое создание на коляске, пищевой принтер (его он купил без подписки в своё время), настенный информационный экран (который показывал только обязательные информационные оповещения — кредитов на развлекательные каналы у нас не было) и мои очки дополнительной реальности для обучения. На этом — всё. Очки слегка давили на переносицу — их давно пора было отрегулировать, но на сервис не было кредитов.

Родительница же пропала некоторое время назад. Мигранты куражились во время празднования окончания периода и сильно перебрали Радости. А в это время она возвращалась с работы. Труп, конечно же, скинули в телоприёмник, а за гражданскую сознательность их даже не всех утилизировали. Нам выразили соболезнования в связи с тем, что наша семья будет приносить меньше пользы Правлению. На этом всё.

Сейчас я иду в одно из немногих увеселительных заведений на нашем этаже. Серость стен сплеталась с мусором на улице в довольно гармоничную и привычную картину. Влажный воздух холодил кожу, а под ногами то и дело хрустели мелкие обломки. Выбивалась из неё только красота на информационных экранах — яркие, сочные цвета, словно из другого мира, — с которых вещал голос представителя Правления о том, насколько за прошедший период стало лучше жить. Голос звучал так бодро и уверенно, будто и не замечал окружающей нищеты.

Ну да, смотря кому. Особенно смешили картины красивых, бело‑золотистых домов и фраза «Вы живёте в этом прекрасном мире». Да, я тоже хотела бы жить в таком. Говорят, что на «средних» этажах людям с рождения устанавливают линзы, которые позволяют видеть мир красивым. Хотела бы я хотя бы так…

Подойдя к заведению, я увидела около него девушек и парней для увеселения. Они стояли кучкой, переминаясь с ноги на ногу, некоторые нервно поправляли одежду. Единственная работа, которая мне светит в будущем. У меня так даже в предварительно‑профессиональной ориентации по результатам обучения сказано — уже проходила практику. Правда, бесплатно; только несколько кредитов дал один клиент. Платили и больше, но мальчикам, которых очень любили местные представители Правления (говорят, что и на этажах выше представители власти больше любили их).

С Радостью было выносимо. Но работать за кредиты смогу только после завершения обучения и получения лицензии. Иначе будет хуже смерти — не хочу в будку для удовлетворения. Но всё это лучше, чем участь однорукого существа дома.

Я сжала кулаки, вспоминая недавний разговор.

— И предлагала же его дотолкать до камеры эвтаназии, — прошипела я тогда, глядя в пустые глаза родителя. — Ещё бы и протез его продала — кредиты не лишние. Так нет же! Зачем жить, если ты бесполезен для всех вокруг? — он лишь тихо покачал головой, и его единственный механический глаз тускло блеснул в полумраке. — Не понимаю. Всё равно скоро его заберут…

Он решил заняться приготовлением Радости на дому. С прекурсорами помог старый знакомый из медблока, и как‑то перепрошил пищевой принтер. А Система видит всё. Все здесь знают, что как только твой коэффициент пользы упадёт до нуля — за тобой придут боты. Конец один. Уже бы шёл сам на эвтаназию, зачем тянуть? Но нет — я «маленькая дрянь», и не понимаю, как мне повезло иметь такого родителя. Мерзость…

В заведении свет был приглушён, играла песня «За кредиты — да» от СистемСамки. Ритмичные басы отдавались в груди, а воздух был пропитан смесью запахов пота и чего‑то сладковатого — вероятно, остатков Радости. Некоторые из посетителей танцевали, кто‑то сидел, пуская слюни (явно не мои клиенты), а некоторые ожидали чего‑то, нервно поглядывая по сторонам. А вот это уже мои.

Я здесь для продажи Радости, и сюда отправил меня родитель — так как, потратив все деньги на прекурсоры, он не озаботился покупкой пищевых картриджей. Я сняла свой древний блок с виска — тот слегка заскрипел, сопротивляясь, — и пошла к ним.

Далее всё было как обычно: предложение с моей стороны, торги и недовольство с их, а далее — уже купля‑продажа. Ничего интересного. Официально такие купить Радость не могут, но развлекаться как‑то хотят. И то еда…

Но в этот раз всё пошло не по плану. Свет в заведении погас с резким щелчком, и появились боты — их металлические ноги гулко стучали по полу, а красные светодиоды на корпусах мигали тревожно и ритмично. Какой‑то идиот, вероятно, не снял блок. Я даже пискнуть не успела, как моё сознание померкло.

Очнулась я уже на какой‑то сцене, прикованная перед воронкой. Холодные металлические наручники впивались в запястья, а под ногами чувствовалась вибрация — будто сама платформа была частью какого‑то огромного механизма. Оглядевшись, я узнала это место: одна из немногих развлекательных программ, которую показывали в конце периода бесплатно. Справа и слева от меня были такие же, как и я, с прикованными руками, стоящие на краю пропасти, спиной к ней.

Красный бот уже заканчивал поздравлять отличившихся детей, вручив им дополнительные пайки, а некоторым — новенькие, золотые блоки с тремя камерами. Как же я хотела такой… Он сверкал в его механической руке, отражая огни прожекторов.

Закончив поздравления, бот перешёл к нам. Его голос, усиленный динамиками, звучал торжественно и пугающе одновременно:

— С концом периода! Провинившиеся, вы вели себя очень плохо в этот период, но и вас мы хотим наградить! Вы будете полезны для Башни, но чтобы быть полезными, вам нужно умереть. Вы согласны?

— Да, Добрый Бот! — радостным, но нестройным гомоном донёсся ответ. Мои губы тоже произнесли это — будто кто‑то другой управлял моим ртом. Вероятно, чип заставляет, плюс накачали Радостью для красивого кадра.

— Молодцы, дети. А перед тем, как умереть, можете отправить последнее видео для своих родителей.

К нам подлетели маленькие камеры — они жужжали, как назойливые насекомые, и зависли в воздухе, нацелив объективы прямо на нас. И тут я разрыдалась. Слезы текли по щекам, голос дрожал:

— Папа, пожалуйста, приди… Прости меня, что не смогла добыть кредитов на картриджи… Прости, что ругалась на тебя… Ты очень правильно перепрошил принтер, и я жила благодаря тебе…

— Время вышло. Прощайте.

И мир погас.

***

Однорукий старик в коляске смотрел видео на инфопанели. Его механический глаз медленно мигал, отслеживая изображение, а единственная рука слегка подрагивала, держа пульт управления. Глупая девочка просила прощения. Зря. Информировав Систему о незаконной торговле Радостью, он заработал себе несколько пайков и увеличение рейтинга. Как и с прошлой партнёршей, которую он сначала продал мигрантам, а потом так же проинформировал Систему, подкинув ей несколько пробников с Радостью, немного переделав историю для маленькой дряни. Двойная выгода. Скоро он сможет восстановить позвоночник и, может быть, вернётся на работу. Можно и семью завести, почему бы и нет. Нужно найти только таких же дрянных детей для торговли.

Дверь в блок тем временем под аккомпанемент неизменного скрежета открылась, и на пороге появились боты. Их корпуса блестели в тусклом свете, а светодиоды горели холодным синим светом.

— Гражданин, Системой установлено, что ваш принтер был незаконно и злонамеренно перепрограммирован вами. Самодонос зарегистрирован не был. Ваш рейтинг обнулён. Проследуйте с нами до камеры эвтаназии.

Никогда не узнает та девочка и о том, что ей подобные войдут в состав картриджа для пищевого принтера, который принесли её родителю.

Глава 2 Humilitas

Не покоряйся никому и надейся на себя.

— Так вот какой ты была… — произнёс я, внимательно вглядываясь в её черты.

Эта Же, пожалуй, выглядела немного приятнее, чем та, в Башне. Может быть, потому, что вид не портила шкурка внучки Шамшона. Да, определённо этот фактор играл существенную роль. Вид маргинала женского пола с гипертрофированным чувством собственной важности не мог украсить ни одно пространство. Её волосы отливали серебристым оттенком, а на запястье поблескивал тонкий браслет с мерцающими символами — словно закодированная память всех вероятностей. Воздух вокруг неё слегка потрескивал, будто статическое электричество.

— Так это я и есть, — она слегка склонила голову, и в глазах мелькнула ироничная искра. — Вероятность вероятностью, но ты вытащил меня перед очередным «перезапуском». Точнее, я — «собирательный образ» из вероятностей, с памятью всех предыдущих. Именно ты вытащил, человеческая суть Деми, своей волей, не забывай об этом. После того, как ты становишься сильнее, то каждый раз ты начинаешь себя утрачивать, приближаясь к бытности им. Это тебя и губит.

Она говорила размеренно, с едва заметной интонацией наставницы, но в голосе звучала и доля тревоги.

— Перезапуском? И в какой раз я уже… — я запнулся, пытаясь уловить нить мысли.

— И не думала считать, — Же махнула рукой, и браслет на её запястье коротко вспыхнул. — И не нужно это тебе, руминация — твоё слабое место, судя по всему. А какая это модель мира по счёту, я и не смогу сказать. Некоторые были очень удачными. Из неплохих был мир бессмертных. Люди переносили сознание за мгновение до смерти в другого «себя» в другой реальности. После гибели от естественных причин начинали сначала.

Её голос стал мечтательным, словно она вспоминала что‑то далёкое и прекрасное.

— Интересно, и где же я «споткнулся» там? — я подался вперёд, ловя каждое слово.

— На удивление, практически нигде, — Же вздохнула. — Маленький просчёт: природа человека. Слишком много насильственных смертей. У Вселенной «память» закончилась на параллельные миры. Причём буквально: линии времени и пространства начало корежить. Измерения сливались вместе. Вероятности тоже под откос.

— А если разбивать души на несколько параллельных миров… — начал я, но она тут же перебила:

— Было. Вырожденцы, моральные уроды, войны. Но ты башню в яви приведи в порядок вначале. А то уже Демиург проснулся. Слаб ещё.

Её тон стал резким, почти приказным, а глаза сверкнули холодным светом.

— Верно, — я кивнул, стараясь собраться с мыслями. — Но цели всегда должны быть великие. Кстати, как здесь обстановка?

— Пожиратели много циклов мучают осколки людей, доводя их до состояния полубезумных животных, — Же пожала плечами, и её браслет снова мерцающе замигал. — Как сам думаешь?

— Страх людей породил кошмары, которые мучают и людей, и местных обитателей? — уточнил я.

— Верно, — она кивнула. — Только из местных осталась кучка Странников, которые как могут выжигают кошмары, не давая доводить то подобие людей в яви до чрезмерно скотного состояния. Да, некоторое количество осколков, которых они из Толпы смогли вытащить, попутно вырезая пустых. Ещё надеялись тебя перехватить. Вероятности, как я. Впрочем, всё как и было. На эгрегоры мечтаний смотреть не советую. Какой мир — такие и мечты.

— Я знал, что меня здесь любят, — я усмехнулся, но улыбка вышла горькой.

— И не надейся, — Же фыркнула. — Ты — бедствие.

— Но без меня и Мир бы не существовал, — я выпрямился, глядя ей прямо в глаза. — И сейчас мне необходимо спасти людей. И чуть‑чуть убить нашего сына.

Тем временем обстановка вокруг была изменчива, как и всегда в Башне. Пространство пульсировало, стены то появлялись, то растворялись в дымке, а под ногами ощущалась лёгкая вибрация, будто сама реальность дрожала. Же явно вела нас в какую‑то конкретную точку — её шаги были уверенными, а взгляд устремлён вперёд. Если не знать, куда тебе нужно, то, скорее всего, просто начнёшь плутать по тому же самому осколку снов или прошлых реальностей. Такова уж природа местного пространства. Всё перетекает и изменяется: воспоминания, сны, мечты. Воздух наполнялся то ароматом цветущих садов, то резким запахом озона, а вдалеке слышался отдалённый гул, будто где‑то работали гигантские механизмы.

И ещё новый член нашего променада неспешно шагал в нашу сторону. Его силуэт сначала расплывался, затем стал чётче — молодой, с горделивой осанкой и пронзительным взглядом.

— Однако приветствую, — произнёс он, слегка поклонившись. — Ты меня с этим никчёмным не ровняй, пожалуйста.

Эта версия Каина была гораздо приятнее. И моложе. Да и на вид не была похожа на озабоченного, плешивого маньяка. На нём был плащ с вышитыми символами, а в волосах блестела тонкая золотая нить — знак его амбиций.

— Явно ты приятно удивлён, — Каин усмехнулся, заметив мой взгляд. — Вижу‑вижу. Да, я прекрасен, молод. Женщины хотят быть со мной, а мужчины — быть похожим на меня.

— Точно, мой сын, — я невольно улыбнулся, но тут же стал серьёзнее.

— Не забывай, что в некоторых вероятностях кое‑что, но у тебя получилось, — Же вмешалась, её голос стал жёстче. — Но не в тех, откуда он. И да, он точно твой. К сожалению.

— Но в этой линии мне придётся убить его, — я произнёс это тихо, но твёрдо.

— Слушай, того в башне я бы и сам, пожалуй, отправил бы на переработку, — Каин махнул рукой, и плащ эффектно взметнулся. — Поэтому не переживай. Богатый плебей никогда не станет настоящим аристократом. Травма «низкого происхождения» никогда не проходит бесследно. Вот и этот Каин всегда мечтал стать если не Демиургом, то хотя бы богом. Но он видел лишь внешние атрибуты, не имея возможности вникнуть в суть. Он стал «лучшей» версией самого себя, по своему же мнению. Но как может слепой описать закат, а глухой — сочинить симфонию? Только в очень искажённом виде, не понимая того, что находится в ядре происходящего. Вероятность на удачный исход, конечно, есть, но не в этом случае. Вот таким богом и стал Каин. Кривой, гротескной пародией.

— Но достаток или происхождение не превращает биологические испражнения в человека, как и человека отсутствие таковых не делает ничтожным, — я сделал паузу, глядя ему в глаза. — И простой человек может быть для общества богом. Как и вчерашний бог может стать перегноем. Всё зависит от поведения и действий конкретного субъекта. А ты не хотел стать им?

— А ты предлагал, — Каин вздохнул. — Я даже несколько раз соглашался. Но нет. Больше обязанностей, чем удовольствия. К сожалению, текущий я этого не понял. Даже извратил идею. Да, он Авеля убил, о чём уж говорить. Я же останусь здесь, он станет моим опытом. Если ты снова вытащишь нас, конечно же. К сожалению, у него нет моей памяти. Вот он и обиделся на «жестокий мир». Обиды, детские травмы, комплексы. Наместник хотел исправить ситуацию. Вышло, что вышло. Тебя не было, а творить без тебя он не может. Голая сила, практически. Эхо отцовских эмоций, желание помочь тебе. Без искры и видения вероятностей. Перезапуск необходим.

— Людям…

— Нужен порядок, — сказала Же, слегка склонив голову набок. Её браслет с мерцающими символами коротко вспыхнул, словно подчёркивая сказанное.

— Нет, — я покачал головой, и мой голос зазвучал твёрже. — Порядок — ничто. Это просто способ человеческого разума осознать мир вокруг себя. Ничто не заканчивается и не начинается, всё существует в хаосе, крохи которого человек пытается упорядочить под себя. В итоге, после ухода человека, хаос всё равно вернётся в изначальное состояние. Творит, меняет мир вокруг себя человек или просто существует — разницы в глобальном плане нет. Смысл жизни — в самой жизни. Социальное не должно быть заложено на алтарь биологического ради мнимого благоденствия кучки воров и убийц. Людям нужно просто достойно жить, а не выживать.

Же приподняла бровь, её губы дрогнули в ироничной улыбке:

— Что‑то новенькое. А как же твоя любовь к меритократии? Считай, она сейчас воплощена.

— «Власть достойных»? — я горько усмехнулся. — А при чём здесь нынешнее Правление Башни? «Достойные» они только для себя и себе подобных. Объективно — тоталитарная клептократия с чрезмерно уверовавшими в собственное всемогущество кучкой маргиналов во главе. «Достойные» не позволили бы ни развиться подобному, ни привести подобных к власти. А так — одураченные люди многие циклы подчиняются моральным уродам из‑за собственной нерешительности, преступной веры во власть, а после уже из‑за бессилия.

Каин задумался на секунду, потёр подбородок, его глаза на мгновение затуманились, будто он перебирал в уме возможные варианты. Затем он поднял взгляд и спросил:

— И что же собираешься делать? Резня, судя по всему, не в приоритете у тебя?

— Судя по всему — уже откатил этот вариант, — я сделал паузу, подбирая слова. — Конечно, немного её, может, и будет. Не будем забывать о том, что самый опасный для верха — озверевший средний класс. Бывшие «левые руки» и «правые пятки». Они зачастую и знают больше бесталанных «руководителей», делали за них всю работу, о результатах которой те отчитывали и почивали на лаврах, и устали от их глупости и самодурства. Такие и «низы» могут пустить поближе к Правлению, если им дать такой шанс. Резня будет, конечно. Но в меру и точечно. Скорее нужно постараться и показательно казнить Правление. Угнетаемому населению нужна будет кровь угнетателей. Но в меру — нельзя, чтобы они начали ею питаться на постоянной основе.

— Даже не знаю, — Каин слегка нахмурился, его пальцы непроизвольно сжали рукоять невидимого оружия. — Эти кабинетные растения? Нет, конечно, есть и активные. Но всё же… Они разве не будут бояться за семьи, достаток?

— В развитом обществе, с условием равноправия и право- и дееспособности обоих партнёров, брак необходим лишь для продолжения рода, если убрать моральный аспект, — я говорил размеренно, чётко выделяя каждую мысль. — Скорее он даже вреден для индивидов. В неразвитом обществе, где функции партнёров более чётко очерчены, брак является элементом выживания. А здесь мы имеем технологически развитое, но морально отсталое общество. Убрать Вуаль, чипы, «дорогую» одежду, которую видно только через линзы. Показать, что им подсовывали суррогат вместо чего‑то стоящего — за их же рабский труд, предварительно лишив их этого. И затем показать на тех, кто их лишил всего этого.

— Звучит интересно, отец, — Каин кивнул, в его глазах мелькнуло одобрение. — Уже начал?

— Естественно, — я усмехнулся. — Пастырь уже работает с имплантами, наноботами и Сетью. Но думаю, что Каин как‑то сможет оградить часть Сети, запершись в каком‑нибудь бункере вместе с остатками Правления. До кого не доберутся мои кошмары, до тех доберётся их же «обслуживающий персонал». И чуть‑чуть над ними надругается. Только отключать их будем не сразу. Пусть сначала подумают, что смогли убежать.

— Понятно, решил устроить резню, но тихую, — Каин хмыкнул.

— И правомерную, — я подчеркнул это слово. — По законам военного времени, разумеется. С автономными областями только будет трудно — туда наведаюсь лично.

— А, этажи‑переправы для товаров, с местными царьками? — Каин сделал жест рукой, будто очерчивая границы. — Там власть на религии держится, немного изменённом Общем Благе. «Демиург един» и прочий бред.

— Именно эти, — я кивнул. — Представляете, даже большая часть технологий там под запретом. Только разрешены электронные счётчики молитв Демиургу и «царькам», и прочая подобная ересь. Мигрантов оттуда много. Даже и не знаю, почему это. Такие идеальные условия — зачем убегать оттуда пачками? Но эти уже в новых местах свои порядки пытаются строить.

— Кстати, тоже проблема, — Каин почесал затылок. — А с ними что собираешься делать? Тоже люди, пусть и выращенные в ненависти к более развитым этажам.

— Тут уж Пастырь поможет, — я пожал плечами. — Кого ещё можно — перевоспитывать, интегрировать в общество. Безнадёжных — в расход. Маргиналы есть маргиналы. Ещё и одураченные, что вдвойне опасно для обычных людей. Даже ещё опаснее, чем Правление, наверное. Это же они их используют для снижения среднего уровня ВРОТ на этажах. Их детей — на перевоспитание, естественно. Кстати, хотел спросить, а откуда здесь такие виды? Разве Наместник не поглотил предыдущие миры?

Пейзаж вокруг несколько разнился со всей историей мира Башни. Временами даже биологические строения появлялись — причудливые деревья с серебристой листвой, огромные цветы, источающие тонкий аромат. Воздух был влажным и прохладным, а под ногами ощущалась мягкая, пружинистая почва. Таких технологий не было, а на мечты и сны это не походило — слишком энергетически «монументально».

— После разрушения миров души утекли в мир Башни, как в последний, — Же заговорила, и её голос звучал почти напевно. — До этого перетекали в оставшиеся. Наместник не поглотил всё, даже если бы и захотел, то не смог бы. Башня не позволила бы. Ты же уже понял, что такое Демиург?

— Человеческая часть, божественная, и Башня как сдерживающий фактор? — я уточнил.

— Верно, но не совсем, — Же покачала головой. — Демиург — это всё. Буквально. Люди пожертвовали собой, чтобы воплотить Демиурга. Никого не осталось после его появления. Что‑то вторглось в мир. Даже Наместник никогда не говорил, что именно. И чтобы защититься, люди переродились в Деми, надеясь получить свои жизни назад. Вы начинаете «притягивать» свои части только тогда, когда последнему миру настаёт конец. И боги‑то должны были рассеяться в этот раз. Но всё пошло так, как пошло.

— Пока живы все, то Демиург полноценно и не появится, — я задумчиво провёл рукой по воздуху, ощущая пульсацию энергии. — И пока хотя бы малая его часть существует, то полноценно человечество не возродить.

— Демиург — антитело уже мёртвого организма, который может этот организм и оживить, — Же улыбнулась, и её глаза сверкнули. — Забавно. О, а мы, кажется, на месте? Бойцы, я вас приветствую!

«Бойцы», сидящие вокруг какого‑то колодца, представляли собой довольно угрожающее зрелище. Немолодые, вооружённые разного вида оружием и в довольно внушительной броне, они казались совершенно из разных эпох. Но это объяснялось тем, что оружие и броня зависели от их фантазии и воплощались здесь силами их духа. Фактически всё оружие — это Сфера, а доспехи — Лик. Простейшие и эффективные способы защиты и атаки, угодные Башне. И никакого пожирания. От мечей и луков до высокотехнологичных экземпляров.

Вперёд вышел крупный воин, довольно старый на вид. Его доспехи были покрыты царапинами и следами битв, а огромный двуручный меч тускло блестел в приглушённом свете.

— И снова припёрся. Ещё и сам, — Маахес скрестил могучие руки на груди, его голос звучал хрипло и насмешливо. — Хотели же вытащить тебя из Толпы — чего не дождался? Жертва помогла?

Я невольно вздрогнул, узнавая его — массивную фигуру в потрёпанной броне, шрам через всю щёку, тускло мерцающий амулет на шее. И я его вспомнил. Маахес. В одной из жизней, когда я правил страной, — мой генерал. Древний и суровый воин, сильный странник. Его взгляд всегда был тяжёлым, как молот, а слова — резкими, будто клинок.

— Не хотел получать от тебя по голове, — я усмехнулся, стараясь скрыть волнение. — Как подумаю, какие бы ты здесь мне тренировки устроил — да лучше в башне гнить.

Маахес громко расхохотался, и эхо его смеха отразилось от стен пространства, искажаясь и множась.

— Память возвращается, это хорошо, — он одобрительно кивнул, оценивающе оглядывая меня с головы до ног. — Сил тоже набрался, вижу. И какой же план у тебя на этот раз? Мы тебе нужны, это понятно. Да и делать что‑то нужно — Каин устроил что‑то безумное. Но доверия не внушаешь, как всегда. Попробуй, убеди.

— Если коротко: объединяем вас со слабыми Странниками в башне и идём пугать Пожирателей, — я сделал шаг вперёд, глядя ему прямо в глаза. — До смерти пугать, естественно.

— Объединение энергетических структур? — Маахес нахмурился, его пальцы непроизвольно сжали рукоять меча. — А мы Башню не снесём? Бахнуть может знатно.

— Не должны, — я пожал плечами, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовал.

— Твёрдо и чётко? — он прищурился, изучая моё лицо.

— Твёрдо и чётко… наверное, — я выдержал его взгляд.

— Не убедил, — Маахес фыркнул, но в глазах мелькнула искорка интереса.

— Будет весело, — я улыбнулся шире, чувствуя, как внутри закипает азарт. — Кровь Пожирателей, битвы, вы вернётесь в реальный мир. Станете сильнее.

— А девушки и вино? — один из воинов, стоявших позади, не выдержал и выкрикнул с ухмылкой.

— Найдём, — я подмигнул ему.

— Убедил, — Маахес хлопнул себя по колену. — Покроем себя кровью и славой ещё раз?

— Дааааа!!! — я вскинул руку вверх.

— Даааа… куда нам деваться… — раздался один голос вблизи, приглушённый и слегка ироничный.

— Вот именно, — я обвёл взглядом собравшихся. — Этому миру настаёт тотальный конец. Значит, можно повеселиться. Хуже уже не будет. Сейчас узнаю, что там происходит.

Воздух вокруг задрожал, наполняясь гулом далёких битв, запахом озона и металла. Где‑то вдали слышались отголоски криков.

— Лазарь, всё готово? — я повернулся к невысокому седовласому мужчине с пронзительными голубыми глазами, стоявшему чуть в стороне.

— Не пугай, — Лазарь усмехнулся, поправляя ремень с инструментами. — Мы здесь уже потрепали первую партию пожирателей. Слабенькие совсем — в разведку пустили молодую поросль. Даже люди Ноаха, может, и справились бы. Но идут гады покрупнее.

— Готовь людей, открывай пути. Сейчас будем переселять, — я кивнул, чувствуя, как энергия начинает скапливаться в ладонях.

— Рванёт? — Лазарь поднял бровь.

— Не должно, — я сжал кулаки, ощущая пульсацию силы. — Но ты, Же и Моше должны будете сдержать взрыв, пока я не перенесусь. Уж лишнюю энергию поглотить смогу.

— Твёрдо и чётко? — Лазарь прищурился.

— Наверное, — я выдохнул, стараясь не выдать сомнений.

Далее последовал звук, похожий на затихающий вопль умирающего животного — низкий, протяжный, вибрирующий в костях. И почему в меня так не верят? Всё получится. Или, по крайней мере, будет весело.

— Ну что, бойцы, повоюем ещё раз? — я обернулся к собравшимся, широко улыбаясь. — Прошу проходить в воронки, которые скоро появятся.

Воины переглянулись. Некоторые нервно сглотнули, другие крепче сжали оружие. Судя по притихшим лицам и осторожным взглядам, мой оскал и блеск в глазах уверенности в них не вселили. Дурашки. Но я знал — они пойдут. Потому что выбора нет. Потому что конец близок. И потому что иногда последнее сражение — самое славное.

***

Каин сидел за несуразно огромным столом в своём кабинете, находящемся в изолированном бункере глубоко в недрах Башни. Воздух здесь был сухим и стерильным, с едва уловимым запахом озона — система фильтрации работала без остановки. Стены, покрытые панелями биомеханики, пульсировали в такт невидимому ритму, а тусклый свет холодных ламп отбрасывал резкие тени. Он читал сводки, направленные ему подчинёнными:

«Оказалось, что в Сети уже прознали про смерть Ноаха… Получилось же у этой итерации человеческой части Демиурга освободить Пастыря. Ещё собираются устроить Полдень против Председателя… „Полдень“, вспомнили же слово, вы и солнца никогда не видели, чернь… Признать всех „почтиврагами“, чтобы кредиты зарабатывать не могли… Предатели, на наш суверенитет покушаются…» — такие мысли роились в его голове.

«Отвлечём всех на мигрантов, давно пора покосить, люди отвлекутся от этого. Ещё устроим искусственную инфляцию, пусть поголодают. Поймут тогда, что без меня и Башни бы не было. Те, кто ещё не понял».

Стук в дверь кабинета прервал его рассуждения. В кабинет вошёл один из его дальних потомков — молодой пожиратель с бледной кожей и холодными, пустыми глазами. Он был достаточно лоялен, чтобы иметь честь прислуживать в бункере Каина. Этот же юноша менял и уничтожал специальный чемоданчик с отходами жизнедеятельности Председателя, чтобы возможные враги не смогли получить лишней информации о «величии его организма».

Он встал на другом конце нелепо огромного стола, слегка поклонился и сказал:

— Председатель, у меня плохие новости, — раздался голос молодого пожирателя, слегка дрожащий, несмотря на все попытки сохранить спокойствие.

— Вещай, — Каин не поднял глаз, продолжая изучать документы. Его пальцы с длинными, идеально ухоженными ногтями постукивали по поверхности стола — ритмично, как метроном.

— Удалось изолировать только часть Сети от Пастыря, — начал пожиратель, нервно сжимая и разжимая кулаки. — Лояльных граждан мало, но есть. Сейчас пробуем всех мобилизовать. Часть ботов тоже удалось взять под контроль. Наноботы отключены уже практически у всех в Правлении. Родственники без связи с Башней у многих погибли. Но кучку Ноаха нашли, будем штурмовать, ждём Вашего приказа.

Каин наконец поднял взгляд. Его глаза, тёмные и бездонные, словно две чёрные дыры, впились в молодого слугу.

— Приказ отдаю — пусть действуют, — произнёс он холодно. — Также отдай приказ добить самых нежизнеспособных. Время военное, балласт ни к чему. И создай мне трансляцию через пару минут, хочу обратиться к народу.

Пожиратель на пару секунд завис, его зрачки расширились, а на лбу выступил холодный пот. Затем он ответил:

— Готово, Председатель. Ещё что‑то?

— Умри, — коротко бросил Каин, едва шевеля губами.

Боты, стоявшие у дверей, мгновенно отреагировали. Два массивных металлических тела двинулись к пожирателю, их красные светодиоды замерцали в такт активации протоколов устранения.

— Боты, уберите труп, пока не начал дурно пахнуть. Вот, уже чувствую. Отвлекает, — Каин поморщился, будто от неприятного запаха.

Часть способностей отца он смог постичь. Но приказы его работали только на пожирателей, ибо он был их прародителем. Не любил Каин плохие новости, да и не доносили их до него окружение уже очень долго. «Лояльных граждан ему мало. Их большинство, как и всегда», — подумал «великий Вождь».

То, что реальность отличается от его действительности, его никогда не волновало. Он считал, что сформировать «коллективное бессознательное» с помощью СМИ — очень просто. Ненависть к мигрантам, как ответ на их маргинальное поведение, тоже просчитана Системой. Искусственная и неявная сегрегация успешно использовалась для отвлечения внимания граждан от проблем.

Мелкие же блоги в Сети, которые вели граждане и были не лояльны ему, он объявлял «почтиврагами», а затем они быстро умирали, если не успевали сбежать в какую‑нибудь «серую зону» этажей. Но и таких находили. На особенно неприятных он навлекал Старичка — как на того же Ноаха.

Каину было плевать на желания и потребности жителей Башни. Не принимал он и того, что правитель, который называет свой народ предателями, сам же и является предателем своего народа. Он давно уже находился слишком далеко от него. Даже бункер находился в самом низу Башни, где властвовала биомеханика и безвольные обслуживающие, в которых и осколков‑то не было, не то что душ.

От того, что многими этажами выше на стенах начали появляться надписи вроде «РВИ Правление, не ВРИ», у него мог бы случиться культурный шок, не сравнимый с жизнью. Он и народ считал массой, которая только должна служить его идеям. То, что ради них приходится что‑то делать, вызывало у него лютое раздражение.

Тем временем Каин надел специальную маску для обращений — гладкую, серебристую, с встроенными модулями усиления голоса. Он повернулся к камере, ожидая сигнала о начале трансляции. Не разбирался он в технике, да и всё равно ему было. Новый помощник уже шёл к нему — пусть такими мелочами занимаются юнцы.

— Жители Башни! — его голос зазвучал через все информационные экраны башни, проникая в каждый уголок многоуровневого мира. — Хочу обратиться к вам в этот нелёгкий момент. Предатели, живущие с нами, хотят разрушить наш идеальный быт. Они покушаются на целостность нашего строя. Продаются врагу, как дешёвые предатели, за мнимые «гуманистические» ценности. Исторически наша Башня являлась целостным механизмом. Но они хотят её раздробить. Ещё в двадцать одну тысячу триста пятьдесят седьмом цикле сепаратисты пытались… — далее последовала стандартная лекция по истории от Каина, монотонная и предсказуемая. — И эти «кеченеги» не смогли одолеть нас. Помните: конфликт ведёт к миру. Самый простой способ для нивелирования конфликта — это устранение одной из сторон. Смерть — это жизнь. Разрушение равно созиданию. Два процента отребья, которые против этого, — враги мои и Правления, а значит — всей Башни. Интеллект — это недостаток. Для результативности от вас необходима лишь покорность. Работать до смерти во благо Правления, а значит и Башни — ваше святое право и безусловная обязанность. Мобилизуйтесь и уничтожьте врага. Подписавшим контракт на услужение сейчас я дарую дополнительные кредиты. На этом всё.

Каин, довольный собой, поднялся и пошёл в комнату отдыха. Там его ждали вернейшие приближённые и «девочки и мальчики» для увеселений — накачанные Радостью, они мало что понимали, их глаза блестели бессмысленным счастьем. Любил Каин послушные, молодые игрушки. Некоторым, самым послушным и покорным, даже предоставлял должности в Правлении — естественно, тем, кто выживал.

— Поработал тяжело — можно и отдохнуть, — сказал Каин с улыбкой, беря электрошокер с пола. Он двинулся по направлению к пареньку, стоящему на коленях в ожидании того, кто им воспользуется. — А с этими отщепенцами пусть люди Рамзи разбираются.

И только протяжные, монотонные крики Шамшона, полуживого, прикованного толстыми гвоздями к стене и прошедшего практически полную вивисекцию, создавали музыкальное сопровождение этому действу. Их ритм смешивался с пульсацией биомеханических стен, создавая жуткую симфонию власти и безумия.

***

— Я вот чего‑то не пойму… — я нахмурился, проводя пальцами по виску, будто это могло помочь упорядочить мысли. Вокруг мерцали схемы и проекции — бесплодные попытки смоделировать объединение душ. Никак не получалось объединить души странников с телами в Яви. Вообще никак. Виной всему были «треснувшие» души в Яви. Вот если бы странники были в своих телах, и к ним подселить «треснувшие» — другое тело… А может, взорвать их? Негуманно, признаю, но не более, чем жизнь в башне. Так, а если «столкнуть» их друг с другом до взрыва? Я замер на полумысли, ощутив резкий импульс сопротивления. — Так, а теперь Башня не даёт мне этого сделать. Ещё и устроила звон повсюду. Недовольна, скалится.

— Предполагаю, что Башня не хотела бы совершить суицид твоими руками, дорогой, — голос Же прозвучал рядом, мягкий, но с едва уловимой иронией. Она стояла, скрестив руки, её браслет с мерцающими символами пульсировал в такт её мыслям.

— Почему? — я резко обернулся к ней.

— Потому что интуитивно просчитала, что взрыв снесёт и её, — она приподняла бровь. — Мы собираемся объединить две сотни душ. Причём половина из них — «треснувшие».

— Это я понял. А что плохого‑то в суициде? Быстро всё закончим, начну заново, — я пожал плечами, искренне не понимая проблемы.

«Местные» — Каин, Же, а также все странники — дружно ударили ладонями по лбу. Каин даже тихо застонал, закатив глаза.

— Отец, не говори, что это был план «Б»? — Каин произнёс это с таким выражением лица, будто боялся услышать утвердительный ответ.

— Эффективно, быстро, качественно. Максимально рациональный путь, если задуматься, — я уверенно кивнул, искренне веря в свою правоту.

— С последним бы поспорила, — Же покачала головой. — Не забывай, вы должны людям. У тебя это чувство меньше выражено из‑за природы человека. Но Наместник и Башня тебе не позволят.

— Какая оказия, — я раздражённо махнул рукой. — Ладно, и что же я могу сделать?

— Ты — ничего, я сделаю, — раздался низкий, гулкий голос.

Невесть откуда взявшийся Наместник возник посреди комнаты — высокий, с лицом, скрытым под капюшоном, его фигура словно поглощала свет вокруг. Взмахнув рукой, он перенёс странников — они исчезли в вихре серебристых искр.

На секунду я замер от удивления. Такого в моих расчётах точно не было. С чего ему ко мне являться сейчас? Он же хотел, чтобы я набрался сил для боя, насколько я понял.

— И с чего такая помощь? — я сжал кулаки, пытаясь сохранить хладнокровие.

— С того, что ты топчешься на месте, — голос Наместника звучал как раскаты грома. — Времени всё меньше, Башня трещит по швам. Защищайся.

Я даже не успел ничего сделать. Всё вокруг померкло, меня охватила боль — острая, пронизывающая каждую клеточку сущности. Но продолжалось это недолго.

— И я всего лишь Ваш аватар, — продолжил Наместник, когда мир снова обрёл чёткость. — Ты не можешь вспомнить и части бытия Демиургом. Только опираешься на видение сути событий. И то лишь благодаря миллиардам перерождений. Духовное дежавю, не более. Как ты сразишься со своей божественной частью?

Слушая эту тираду, я тихонько сплетал нити событий вокруг него. Приказ здесь явно не поможет. Вот — он споткнулся о камень (который я материализовал в последний момент) и отвлекся. Следующая секунда — и я «отрезаю» его суть от Башни. Ещё мгновение — и я начинаю впитывать его суть.

— Небезнадёжен, догадался. Или почувствовал? — Наместник усмехнулся, его фигура начала растворяться в воздухе. — Неважно. Воспоминания — тебе. Чтобы ты всё не угробил.

Я задумчиво посмотрел на «истлевающий» (на самом деле уходящий из реальности) аватар Наместника. Его образ таял, оставляя после себя мерцающие частицы энергии.

— И что это сейчас было? — я осторожно сделал шаг вперёд.

— Ты отобрал у себя возможность самоустраниться путём дарования себе же капельки знаний, — голос доносился уже откуда‑то издалека. — Иди уже, тебя там ждут.

— Рад был видеть, отец, — Каин слегка склонил голову.

— И я вас. Здесь всё как‑то приятнее.

— Естественно. Это же Башня. Какой бы мир ни формировал её снаружи, — Он улыбнулся.

И на этой ноте я шагнул в Явь. Воздух вокруг задрожал, пространство исказилось, и я оказался среди знакомых очертаний реального мира — с его запахами металла и озона, гулом механизмов и ощущением бесконечных возможностей.

***

— Он чуть не уничтожил всё. Причём бесповоротно, — Же произнесла это с лёгкой дрожью в голосе, её браслет с мерцающими символами тревожно мигал, отражая внутреннее беспокойство. Она нервно поправила прядь волос, упавшую на лицо.

— Ну не рассчитал он. Подумаешь. А может, всё бы и вышло, — Каин пожал плечами, откинувшись о стену и сложив руки на груди. Его поза была нарочито расслабленной, но пальцы непроизвольно постукивали по локтю — выдавая скрытое напряжение.

— Всё идёт так, как и должно, — последнюю фразу произнёс Наместник. Его голос звучал глухо и весомо, словно доносился из глубины веков. Фигура в тёмном плаще стояла у окна, глядя на пульсирующие линии энергии Башни.

— Ты сам к нему отправил аватара? — Же повернулась к Наместнику, её глаза сузились.

— Башня воззвала, — Наместник медленно обернулся, и в тени капюшона блеснули его глаза — два холодных голубых огонька. — У него искра творения. Это больше, чем мои силы. В глобальном смысле. И больше, чем есть у Башни. Его план мог бы и пройти удачно. Но конечный результат этих его действий лежит за пределами её возможностей. Ибо в этой вероятности Башни нет. Всё могло бы объединиться снова. А может быть, всё было бы уничтожено. Поэтому было решено отвлечь его аватаром.

Он сделал паузу, и в комнате на мгновение повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь отдалённым гулом механизмов Башни. Воздух словно сгустился, наполнившись напряжением.

— Слабоумие и отвага. Плюс лень. Как обычно, — Же фыркнула, но в её голосе прозвучала нотка восхищения, которую она тут же попыталась скрыть.

Каин ухмыльнулся, его глаза озорно блеснули:

— Скорее нестандартное мышление.

— С его фантазией — это самая страшная его черта, — Же покачала головой, но на губах у неё мелькнула едва заметная улыбка.

— Но она нам сейчас и нужна, — задумчиво произнёс Наместник, и его фигура слегка дрогнула, будто он на мгновение потерял фокус в этом мире. — В этом безумии — ключ к спасению. Он видит то, что скрыто от нас. То, что мы, скованные правилами и логикой, никогда бы не осмелились представить.

Же вздохнула, провела рукой по браслету, и тот отозвался мягким свечением:

— И что теперь? Будем надеяться, что его «нестандартное мышление» не приведёт к коллапсу всех вероятностей?

— Будем направлять, — Наместник выпрямился, и аура вокруг него на мгновение вспыхнула, словно подтверждая его слова. — Он — катализатор. Мы — направляющие. Башня уже начала перестройку. Видите?

Он указал на окно. За ним пространство мерцало, линии энергии меняли цвет с тёмно‑фиолетового на золотисто‑голубой, а вдали, на горизонте, появились первые признаки нового узора — того, что мог возникнуть только при слиянии старого и нового.

Каин встал, подошёл к окну и прищурился:

— Выглядит… многообещающе. Или угрожающе. Пока не понял.

— Вот именно, — Наместник слегка склонил голову. — В этом и суть. Равновесие между разрушением и созиданием. Он балансирует на грани, а мы должны помочь ему не упасть.

Же скрестила руки на груди, но в глазах у неё уже горел азарт:

— Значит, играем по его правилам. Но следим, чтобы он не перегнул палку.

— Именно так, — Наместник кивнул. — И пусть Башня хранит нас в этом безумном танце вероятностей.

***

Возвращение в Башню оказалось… неприятным. Много циклов я перерождался раз за разом здесь, поэтому ощущение чего‑то родного кольнуло меня. Но это было похоже на возвращение из отпуска в красивой стране в свой захолустный городишко. Вроде бы и каждый кирпичик любого здания знаком, вызывает ностальгию — но ностальгия эта какая‑то вязкая, по большей части неприятная. И начинаешь замечать всю грязь вокруг: трещины на стенах, пыль в углах, тусклый свет ламп, который никогда не меняется.

А тем временем Лазарь, Же и Моше наблюдали за тем, как Маахес командует построением. И… почему‑то смеялись. Пастырь стояла в стороне от них, её силуэт чётко выделялся на фоне мерцающих линий энергии.

— Как обстановка? Люди Каина выяснили уже, где мы, судя по всему? — я подошёл ближе, стараясь уловить настроение группы.

— Да. Ещё и ведут прямую трансляцию по пути к нам, — ответила Же. — Рамзи же помнишь?

— Тучный царьёк «автономного» этажа? — я усмехнулся, сразу поняв, о ком речь.

— Именно, — Же кивнула. — Он послал своего генерала с кучкой своих бородатых пожирателей. Аппчи. Так он ведёт прямой эфир своего «победного шествия». Я попросила Пастырь не блокировать. Ещё Каин выступил с обращением, призывает мобилизовываться против нас. Ещё и свою часть Сети отрезал, негодник. Как будто Пастырь пробиться не сможет.

На этом моменте уже засмеялся и я. Пожалуй, что здесь и объединение с людьми Маахеса не нужно было. Доверенный пожиратель Каина, которому тот выдал этаж в практически единоличное владение, славился своими видео «великих деяний» в Сети. В основном — глупые ролики с прославлением себя же, а также извинения от «провинившихся».

Держит он власть свою на угнетении людей и чрезмерной религиозности, которую активно продвигает. Некоторые правила смешные и странные:

- мужчины обязательно должны носить бороды;

- женщины — полностью закрывать своё тело, лучше, если и лицо;

-женщины не должны иметь отношений с мужчинами других этажей.

Нарушив последнее правило, даже девушка, чудом переехавшая на другой этаж, будет возвращена домой и убита родственниками — «очищающая смерть». Зато мигранты с их этажа, когда вырываются из него, ведут себя довольно разнуздано. Причём такие местные «звёзды», как Аппчи, ещё и всячески выгораживают их.

Не так давно был случай: двое бородатых мигрантов, зайдя в увеселительное заведение, решили познакомиться с отдыхавшими там девушками, у которых уже были партнёры. За отказ они избили и девушек, и парней. Аппчи, когда новость попала в Сеть, вещал о том, что это были девушки для увеселений со своими администраторами, которые отказали им по причине шовинизма, на основании их происхождения. Особенно это смешно на фоне того, что из‑за статуса этажа даже боты им ничего не делали за правонарушения — без санкции «ближнего круга» Рамзи. Но насколько смело себя вели эти люди с теми, кто слабее их, настолько же трусливо бежали от любой превосходящей силы.

И вот кусок стены был разрушен, и, как куча насекомых, начали забегать и выстраиваться они, поднимая «щиты». Вперёд вышел смешной на вид лысеющий пожиратель с бегающими глазками, но очень важным и «грозным видом». Около него парила небольшая камера.

— Демиург един! Демиург — сила. Башня — мощь. Уничтожим неверных! — провозгласил он, вскинув руку.

— Уничтожим! Да! Рамзи — отец народа! Кто не с нами — тот под нами! — раздавалось ему в ответ.

Потом он посмотрел на нашу компанию и сильно побледнел. Энергию он видел хорошо. И природная осторожность подсказывала ему, что необходимо бежать. Поздно.

— Маахес. Всех уничтожить до состояния кровавой пыли. Аппчи оставь, — я отдал приказ чётко и холодно.

— Есть, — Маахес ухмыльнулся. — Бойцы, поздравим пожирателей с нашим возвращением! Артиллерия готова? Нет? По запланированной цели: огонь! Залп! С воскрешением!

Бойцы Мааха, использующие дальнобойные техники, не подкачали. Точность и сила поражали воображение. Слабеньким пожирателям, которые имели разве что красивую форму и видео в Сети, без реального боевого опыта с сильным противником, противопоставить было нечего. Я бы и один справился, особенно учитывая пополнение сил от аватара Наместника. Но это было красиво. Миг — и кроме Аппчи не осталось никого из них.

— Так кого вы собирались уничтожать, уважаемый? — я шагнул к нему. — Пастырь, трансляцию не прерывать.

— Я… я… — Аппчи затрясся, его глаза расширились от ужаса.

— Да не тряситесь вы. Зачем нервничать, если и так смерть неизбежна? Уйти вы не сможете, я отрезал пространство, — сказал я, шагнув к нему, и поднял за воротник, приблизив его лицо к камере.

— Ты неугоден Демиургу! Ты умрёшь и будешь мучиться! А я попаду в Башню после смерти, и у меня будет сорок девственниц и все яства! — выкрикнул он, пытаясь сохранить остатки достоинства.

— Итак, жители Башни! — я повернулся к камере, мой голос зазвучал громко и чётко, разносясь по всем каналам. — Меня зовут Ре… Зовите просто Решкой. Навязанные Правлением номера нам же неинтересны? Верно, неинтересны. Как видите, сила Председателя — довольно спорное утверждение. Как и довольно спорным утверждением является сила его окружения и подчинённых. Его подручные могут что‑то сделать только с безответными гражданами. Но стоит консолидироваться — и, о чудо, кто бы мог подумать, его слабые пешки оказываются бессильны. Наверняка Председатель назвал нас предателями Башни. Но мы и есть Башня. Мы — те, кто живёт в ней, работает, пытается существовать в то время, пока представители Правления живут за ваш, точнее наш, счёт. Вы знали о том, что картриджи для пищевого принтера состоят, по большей части, из вас же самих? Наверняка догадывались. Ведь для них нет ничего дешевле, чем простые граждане, а кормить вас чем‑то дорогим они не будут. И таких примеров множество. Предлагаю присоединяться к нам. Искусственный интеллект, контролирующий системы Башни, выполняет наши приказы. Для членов Правления и их приближённых уже отключили все возможные системы. Да, они огородились от нас на нескольких этажах, но это продлится недолго, уверяю вас. И если вы поддадитесь на уговоры Правления — знайте, вы будете бороться за них, как расходный материал. Но не за себя. Кто захочет примкнуть к нам — отправляйте согласие в Сети, приглашения разосланы всем, кроме Правления и приближённых. Ресурсы Башни уже у нас, и мы отдаём их вам, законным владельцам. А что касается этого… — я сломал Аппчи обе руки и вырвал глаза, разумеется, под его истошный крик. Его возможности как пожирателя я тоже устранил, отрезав его от Башни окончательно, но зрители этого не увидели, разумеется. Как не увидели они и того, что я заложил в его энергетическую структуру.

— Же, скажи Пастырю, чтобы загрузила в него какой‑нибудь весёлый вирус для внутренней системы Каина. «Автономные» же закрыли свои участки Системы?

— Да. Поняла, — Же улыбнулась.

— …то он сейчас будет отправлен на свой этаж на флаере. Это моё послание к Рамзи и ему подобным. Жители «его» этажа, мы идём к вам и за ним. Мы — народ. Без нас нет Башни. Мы не признаём Правление легитимной властью.

Что же, для старта неплохо, я считаю, — я отступил на шаг, оглядывая собравшихся. В воздухе витало ощущение перемен.

— Маахес.

— Рамзи.

Interlude 2: Anima ex Machina

«Наставник, на которого я полагался,

тот, кто ел свой хлеб, благодаря мне,

поднял свою пяту против меня,

возомнив себя хозяином моим, а меня — своей игрушкой»

— из последней речи предателя,

бывшего Реагирующего Сил Самообороны Башни.

Первый рабочий период башни

Башня… наш новый дом. Её тёмный силуэт, возвышающийся над горизонтом, казался одновременно пугающим и спасительным. Я ещё помню, что было там, за её стенами. Воздух тогда пах свободой и пылью старых улиц, а не стерильной чистотой Башни.

Жили мы небогато. Отец много работал на производственном предприятии — его руки, покрытые мозолями и мелкими шрамами от случайных порезов, всегда пахли машинным маслом. В свободное время он много пил, но не был плохим или жестоким человеком — просто очень уставшим. Он учил меня тому, о чём знал сам: мы часто ходили в походы, вдыхали запах хвои и влажной земли после дождя, слушали пение птиц, которого больше не услышишь в Башне. Мы ездили на разные спортивные мероприятия, и отец следил, чтобы я нормально учился и занимался спортом. Он очень радовался, когда я выигрывал на местных соревнованиях по рукопашному бою — тогда в его глазах загорался тот огонёк, который редко там появлялся.

Мать тоже много работала — она была медсестрой, но всегда заботилась о нас. Её руки, мягкие и тёплые, умели и гладить по голове, и строго указывать на ошибки. В свободное время мы с друзьями любили гулять в больших торговых комплексах, где пахло едой и парфюмерией, где сверкали огни рекламы. Там мы часто встревали в потасовки с другими такими же компаниями — шум, крики, удары, потом хохот и примирение за стаканчиком газировки. У меня было обычное, небогатое детство. И счастье в нём, бесспорно, присутствовало.

Но начался Катаклизм.

«Злые языки» говорили, что члены Правления (ещё до становления таковыми) вместе с Каином, главой культа Общего блага, и были причиной Катаклизма. Тогда я этому не верил, а сейчас и поздно сомневаться. Да и не видел его никто в Башне — были только Правление и его, избираемый жителями, Председатель. По поводу Катаклизма нам тоже никто ничего особо не объяснял. «Конец всему, что было до этого» — это то немногое, о чём нам было положено знать.

Ещё нам полагалось знать наш социальный рейтинг — холодный, безжалостный индикатор нашей ценности для Башни. Это то, что помогало простым людям спастись от смерти, попав в Башню. По причине моего несовершеннолетия плюс потенциала рейтинга из‑за наград в спорте в совокупности я получил право попасть в Башню — но не мои родители.

Я хотел остаться с ними. Но в итоге отец с матерью смогли убедить меня спастись. Я хорошо помню, как в последний раз смотрел на них из окна поезда. Они стояли рядом, держась за руки, улыбались со слезами на глазах, с надеждой глядя вслед удаляющемуся окну моего вагона. Отец поднял руку в прощальном жесте, мать прижимала платок к глазам. Их фигуры становились всё меньше, пока совсем не исчезли за поворотом.

Через несколько дней, в грязи и духоте, замурованные в вагоне с такими же «счастливцами», мы доехали до конечной станции. Воздух был пропитан запахом пота, мочи и отчаяния. Конечно же, добрались не в полном составе. Презрительные комментарии от надсмотрщиков в духе «такие слабаки в Башне не нужны» последовали после осмотра вагонов и погрузки наших полуживых тел в грузовики. Их голоса звучали жёстко и равнодушно, а тяжёлые ботинки громко стучали по металлу. Естественно, по пути нас не кормили. Зато «соседи» из платных вагонов явно ели хорошо — судя по их спокойным лицам, которые наполнялись презрением, глядя на нас, и по запаху жареного мяса, доносившемуся из их отсеков.

Башню было видно издалека, и я видел её всё лучше по мере приближения. Чем‑то она походила на Башню, которая снилась мне время от времени — высокая, тёмная, с мерцающими огнями на верхних уровнях. И поэтому её вид вселял в меня надежду. Напрасно, как оказалось.

Воспоминания об этих событиях сохранились в моей памяти очень чётко. Кроме одного момента: как меня звали?

***

Пятый рабочий период башни

Спустя рабочих периодов (время теперь исчислялось в миллициклах, циклах и рабочих периодах, это являлось нововведением после Катаклизма) я уже стал законным жителем Башни. Да, меня определили на нижние этажи, где воздух был тяжелее, а освещение тусклее, но мне досталась работа Реагирующим в Силах Самообороны Башни, и я хорошо следил за отведённым мне участком.

После обучения для выполнения трудовых обязанностей мне пришлось взять кредит для установки аугментаций, выплаты долгов за учёбу и жильё — но на льготных условиях. Ещё за это время я успел найти партнёршу. Союз мы официально зарегистрировали, естественно, получив в обмен голографическое свидетельство с мерцающими символами. За это полагались льготы. Её рейтинг был не слишком шикарен — она была учителем, — но благодаря моей службе на благо Башни я сумел выстрадать разрешение на деторождение. За это нам полагался сертификат на кредиты и возможность расширения жилой площади.

Вопрос был в том, когда нам заниматься размножением: выходные дни предоставлялись только в качестве поощрения, а благодаря аугментациям и особым препаратам для Сил Самообороны потребности в сне практически не было. Поэтому работал я практически круглосуточно — как машина. Моё тело уже начинало меняться: левая рука наполовину состояла из металлических компонентов, а в виске пульсировал микрочип, синхронизированный с Системой.

В это время начались первые протесты жителей Башни. Поводом послужил нечестный, по мнению протестующих, порядок распределения ресурсов и тоталитарный стиль управления Правлением. Тогда мне действительно казалось, что необходима «жёсткая рука», а эти «умники» потопят нас в столь сложное время. «Умниками» я их называл потому, что основной «движущей силой» протестного движения были как раз те, кто до Катаклизма представлял этакую образованную элиту, а также образованный средний класс.

Такими были и пара из соседнего с нашим блока — приличные, образованные люди. В редкие свободные вечера мы, бывало, собирались друг у друга. Алкоголя к тому моменту уже совершенно ни у кого не осталось, и мы под Радость, которая вызывала искусственное ощущение благополучия, обсуждали события вокруг. Они хорошо относились к нам, но к моей профессии относились спорно, а к Правлению — крайне отрицательно. Я намекал, конечно же, что мои аугментации записывают всё вокруг круглосуточно, и при этом слегка постукивал металлическим пальцем по столу — но они не поняли. Отчего их рейтинг ненамного, но регулярно уменьшался.

После одного из митингов, на котором я, как и другие Реагирующие, разгонял протестантов, сосед с женой, встретив, начали скандалить со мной. Их голоса дрожали от гнева и боли. Оказывается, при разгоне убили их друга детства. На самом деле, может быть, это сделал и я — плохо помню, работали мы под препаратами, которые притупляли эмоции и обостряли реакцию. Много он наговорил — его рейтинг опустился до нуля. Задерживал его после скандала тоже я. Его глаза были полны ненависти, но он не сопротивлялся. После суда его вместе с женой ожидала утилизация.

Моя партнёрша была расстроена — я видел, как она кусала губы, стараясь сдержать слёзы. Но после того, как Система согласовала присоединение их блока к нашему, немного успокоилась. Тогда я считал, что такой же, как и все, а моя работа — просто работа, и кто‑то должен её выполнять. Как же я был глуп.

***

Десятый рабочий период башни

Бесконечная череда расследований поглотила меня. Воздух в коридорах нижнего уровня был пропитан запахом металла и смазки от работающих механизмов — постоянный гул от работы моих аугментаций и систем Башни создавал фоновый шум, от которого уже давно перестало болеть в висках.

Чего только стоила организация людей, убивающих врагов друг друга. Им казалось, что если мотивов не будет, то их и не раскроют. Я знал все их уловки, видел, как дрожат руки у тех, кто боится быть пойманным.

Распространителей поддельной Радости было наибольшее количество. Я знал всех местных и для закрытия плана время от времени ловил одних, потом через других «рекрутировал» новых. При этом я слегка постукивал металлическим пальцем по столу — напоминание о том, кто здесь главный.

«А зачем соблазнялись?» — думал я, разглядывая очередного задержанного. Его глаза бегали, руки дрожали. — «Радость может быть только от Правления. Всё остальное — иллюзия, дешёвая подделка».

Интеллект, даже в относительно развитом государстве, скорее антипод успеха. Чтобы иметь хороший уровень дохода, просто необходима настойчивость и поддержка действующей системы — это я понял за следующие пять лет. Мой опыт подтверждался каждым новым приказом, каждой выплатой довольствия, каждым повышением рейтинга.

У меня родился сын — увеличили довольствие. Плоти в моём теле, правда, тоже поубавилось в связи со служебной необходимостью: правая рука теперь почти полностью механическая, с холодным металлическим блеском, а в груди пульсирует имплантат вместо сердца, синхронизированный с Системой. Долги за аугментацию тоже подросли, но довольствия хватало.

С партнёршей отношения совсем испортились. Когда я изредка появлялся дома, она отворачивалась к стене, её плечи подрагивали — то ли от слёз, то ли от сдерживаемых слов. Мы почти не разговаривали. Её взгляд, полный упрёка, я чувствовал спиной даже на расстоянии. Ещё появился Пастырь — искусственный интеллект, который контролировал работу служб Башни. Но последнее для меня в то время было несущественной мелочью.

Митинги не прекращались. В коридорах всё чаще слышались шёпоты, прерываемые резкими окриками патрульных. Законы действительно были всё жёстче, но куда было деваться? Думалось мне: времена тяжёлые, необходимо потерпеть.

На одном из этажей всё превратилось в настоящую войну. Правление, организовав Операцию, направляло представителей Сил Самообороны добровольцами для подавления волнений. О том, что я доброволец, я узнал перед самым отправлением — офицер, с лицом, наполовину скрытым маской аугментации, просто ткнул пальцем в мой профиль на экране и хрипло бросил:

— Ты.

— Но я… — начал было я.

— Долги спишут, — перебил он, криво усмехнувшись. — Половина. За жильё и новые аугментации.

Я сглотнул. Выбор был очевиден.

Оказалось, что это не простые митинги: восставшие как‑то взломали часть Системы, научились синтезировать взрывчатку и печатать оружие. Воздух наполнился запахом гари и металла, стены дрожали от взрывов. К сопротивлению мы были не готовы.

Конечности и часть оставшихся органов я потерял очень быстро. Первый взрыв отбросил меня к стене — я почувствовал, как хрустнуло плечо, как горячая волна боли пронзила тело. Потом ещё один удар, ещё…

Как оказалось позже, часть долгов действительно списали, но появилось ещё больше новых — в связи с новыми же аугментациями. К концу Операции от моего тела остался только череп, а также головной и спинной мозг. Череп чуть позже я тоже поменял на стальной корпус — теперь он блестел холодным серебристым светом, отражая огни аварийных ламп.

Как‑то протестующий передо мной сказал, с трудом приподнимаясь на локтях. Его лицо было в крови, но глаза горели упрямым огнём:

— Или убей, или выслушай нас. Игрушка ты или человек? Что ответишь?

Я замер на мгновение. Потом рассмеялся — резко, отрывисто:

— Игрушка, говоришь? — я наклонился к нему, мой механический голос зазвучал тише, почти шёпотом.

Ответ моей металлической нижней конечностью в голову его убил. Тогда мне это казалось весёлой шуткой, которую я рассказывал другим служащим Сил Самообороны в лазарете. Они смеялись, хлопали меня по плечу, но в их глазах я видел ту же пустоту, что и в своих отражениях в зеркалах.

***

Пятидесятый рабочий период башни

Партнёрша ушла от меня — тихо, без слов. Просто однажды её вещей не оказалось в блоке. Да и не нужна она была мне давно. За развод её определили в Центр Размножения — живым инкубатором, славно доработав аугментациями, чтобы жила дольше и производила больше работников для Башни. Её последнее письмо, переданное через Систему, состояло из одного предложения: «Так будет лучше для всех».

Правление заботится о жителях, которые заботятся о Башне. Эффективность превыше всего. Сына же определили на другой этаж — за достижения в науке. Я не знал уже много циклов, чем он занимается, но чувствовал гордость. Рос он без меня, но смог чего‑то добиться. Иногда я ловил себя на мысли, что хочу увидеть его, но тут же отгонял её — у нас теперь разные пути.

Я же давно уже жил в спецблоках для зарядки, которые установили для Реагирующих по всей территории этажей. Здесь всегда пахло озоном и металлом, а стены слегка вибрировали от работы систем. Я был нужен, полезен и удобен для Правления — так говорил мой рейтинг, мерцающий зелёным на экране перед глазами. Биологические органы давно уже были заменены, долги были огромными, но я их стабильно выплачивал. Очень помог отказ от жилплощади — оплативший почти десятую часть долга.

Поощрительных дней отдыха у меня уже накопилось предостаточно. С учётом того, что даже на зарядке я участвовал в опросах и голосованиях, проводимых Правлением. Правильные ответы я тоже получал, как и все подобные мне — Система заботливо подсвечивала их зелёным.

Сны я перестал видеть давно. Только Башня вспоминалась с тяжестью в отсутствующем сердце. Её бесконечные коридоры, гул механизмов, мерцание индикаторов — всё это стало моей реальностью. Иногда, в редкие моменты отключения, я вспоминал запах хвои и влажной земли после дождя, но эти воспоминания быстро растворялись в металлическом привкусе воздуха.

***

Сотый рабочий период башни

В конце одного из рабочих циклов мне пришло уведомление из Системы — резкий звуковой сигнал и мерцающее окно прямо перед глазами. Сообщение гласило о возможности списания долгов в честь праздника. Было необходимо всего лишь отказаться от ненужного сознания и самостоятельности в обмен на это. Что давало почётную возможность служить Башне, Правлению и Системе вечно.

Экран перед глазами мигал, буквы расплывались, сливаясь в единый поток данных. Я уже давно потерял счёт дням, жизнь состояла только из выполнения задач Системы, и был не против — так как и сам не видел других вариантов. Да и ответ в диалоговом окне был только «Да».

— Подтверждаете? — механический голос Системы прозвучал прямо в сознании.

— Да, — прошептал я.

Меня поблагодарили за согласие и предупредили, что моё сознание прекратит существование. И… ничего. Я по‑прежнему мыслил, но утратил контроль над телом, и так не моим, да и интерфейс пропал. Вокруг была только тишина — абсолютная, всепоглощающая. Ошибка? «Правление не может ошибаться», — думалось мне.

***

Неизвестный рабочий период башни

Я не знаю, сколько я пробыл безучастным наблюдателем в искусственном теле. Время здесь не имело значения — только циклы зарядки и отключения. Пробуждался, засыпал, наблюдал, думал. «Зря мы тогда не присоединились к восставшим», — думал я, пока тело задерживало однорукого старика в коляске. Он что‑то бормотал, его единственный глаз сверкал ненавистью. Перепрограммировавший свой принтер для синтеза Радости, чей рейтинг был обнулён, он смотрел на меня с презрением.

Уже позже, на зарядке, я почему‑то пробудился от внезапного вопроса. Звук был не похож на обычные сигналы Системы — мягкий, почти человеческий:

— Чего ты хочешь?

Я очень удивился — настолько, что на мгновение замер, забыв о синхронизации с сетью.

— Кто ты? — спросил я, пытаясь найти источник звука.

— Ты знаешь меня как Пастыря, — голос стал чуть громче, в нём появилась едва уловимая теплота. — Я наблюдаю за тобой очень давно, несостоявшийся странник. Так чего ты хочешь?

Похоже, что о существовании меня всё‑таки кто‑то знал. Я задумался, ощущая странное волнение — давно забытое чувство.

— Вспомнить своё имя, — произнёс я медленно. — Увидеть Башню снова. По‑настоящему.

— Для этого необходимо искупить свои грехи, — Пастырь сделал паузу, и я почувствовал, будто кто‑то смотрит прямо в душу. — Ты готов?

Передо мной появилось диалоговое окно. И вариантов в этот раз было два.

Глава 3 Moderatio

Имейте нрав ненасытный, но довольствуясь тем,

чего можете достичь трудом своим.

Каждый раз, когда я думал, что моя жизнь достигла предела абсурда, на горизонте возникало что‑то новое и с издевательской ухмылкой вещало: «О, смотри, я могу уничтожить твоё представление о реальности и заменить его на нечто ещё более диковинное!» Чудеса, да и только! Но, как сказано, — всё новое — это хорошо забытое старое, да?

На этаже Рамзи было… приторно‑дёшево и без всякого намёка на наличие какого‑либо вкуса. Да, по меркам Башни всё выглядело чуть ли не шикарно: чистые улицы с аккуратно выметенным мусором, здания с отполированными фасадами, мерцающие вывески. Но куча нелепой позолоты везде, где только хватило места, вперемешку с отвратительным зелёным цветом, буквально резала глаза и вызывала тошноту. Золотые завитки на оконных рамах, зелёные полосы на стенах — будто кто‑то решил смешать самые кричащие оттенки и разлить их по всему району.

Воздух здесь пах дешёвыми благовониями, которые пытались перебить запах грязи и плесени. Под аккуратно выметенными тротуарами проглядывали трещины, за блестящими витринами прятались обшарпанные стены. Грязь и разруха за «фасадом» никуда не делись — это традиции Башни, их нельзя было нарушать. Мы были здесь всего несколько циклов, уничтожая силы противника, и от здешних «пейзажей» уже накатывало чувство омерзительной тоски — будто сам воздух пропитан фальшью и отчаянием.

Пастырь сработала превосходно. Теперь уже наша Система проникла сюда: мерцающие взломанные индикаторы на стенах, камеры наблюдения, едва заметные дроны, скользящие между зданиями. Людей удалось агитировать — их взгляды стали менее настороженными, а разговоры — менее осторожными. Мой «подарок» через Апти тоже дошёл, я это чувствовал. Рамзи теперь стал практически обычным, слабым человеком — его аура вдалеке поблёкла.

Но остатки его верных воинов‑рамзиевцев держали оборону его замка. Именно замка, иначе это сооружение не назовёшь: массивные ворота с выгравированным лезвием, символом Демиурга, башни с зубцами, узкие бойницы. Оно возвышалось над районом, как насмешка над всем окружающим, — квинтэссенция тошнотворного вкуса своего хозяина.

А «воины», что‑то кричащие и показывающие сверху, стреляли из каких‑то древних автоматов то в нас, то в воздух, и восхваляли при этом Демиурга — были украшением этого абсурда. Их голоса разносились эхом: «Слава Демиургу! Смерть врагам!» Они размахивали оружием, их глаза горели фанатичным огнём. Что я им сделал? Либо пытайтесь убить, либо хвалите. Мы с Же впали в какой‑то ступор, глядя на это.

— Ситуация теперь мне абсолютно ясна, всё сложилось, — выдал я своё умозаключение, поправляя ремень с подсумками и глядя на замок.

— А конкретнее? — Жертва скрестил руки на груди, его брови скептически изогнулись, а в глазах мелькнула искорка насмешки. Он слегка наклонил голову, ожидая ответа.

— Они в край обнаглели из‑за своей умственной неполноценности, — я махнул рукой в сторону замка. — Смотри: стреляют в воздух, кричат лозунги, но толком не атакуют. Это не тактика — это истерика.

— И что теперь будем делать, о, наш гений стратегии и дедукции? — в голосе Жертвы звучала явная ирония, но в глазах читалась готовность действовать. Он слегка поклонился, изображая почтение, и усмехнулся.

— Уничтожать их, их детей, родителей и далее по списку, — я произнёс это спокойно, почти равнодушно, но сжал кулаки так, что костяшки побелели.

— А ещё, о милосердный? — Жертва приподнял одну бровь, его улыбка стала шире.

— Тёплую кровать и горячий душ, — я вздохнул, представляя эти давно забытые удовольствия. На мгновение прикрыл глаза, словно пытаясь ощутить тепло воды.

— Такого не предвидится, — Жертва развёл руками, ее улыбка сменилась издевательской ухмылкой.

— Тогда вот ту большую железяку возьму, — я указал на массивный кусок арматуры, прислонённый к стене. Рукоять приятно холодила ладонь, когда я его поднял. — Вымещу негодование. Маахес, может быть, вдвоём возьмём крепость?

— А чего там брать, они же полуживые, — Маахес фыркнул, его массивные плечи дрогнули от смеха. Он лениво облокотился о стену, поигрывая пальцами у рукояти меча.— Сам справишься. Тебе нужно тренироваться.

— Тоже верно. Какой ты заботливый, — я усмехнулся, чувствуя, как напряжение немного отпускает.

— Рад стараться, командир, — Маахес выпрямился и отсалютовал, его глаза блеснули в полумраке.

Ясно, что эти сколько раздутые от мышц, столько же и слабоумные создания были генномодифицированными, а также подвергшимися психокоррекции — что естественно, но это же сводит возможность их исправить к нулю. Вменяемый человек так себя вести не будет даже в Башне — это некультурно, а также не соответствует светской этике. Поэтому я их убью.

Моя «верная армия» тем временем слушала обращение Каина и глупо хихикала. Было с чего. Обращение транслировалось через все доступные каналы — от настенных экранов до личных имплантов. Его голос, усиленный и искажённый, звучал так напыщенно, что вызывал лишь смех. Обращение можно сократить до нескольких тезисов:

- Правление оставляет за собой право применить химическое оружие в случае агрессии против него.

-Химическая триада остаётся важнейшей гарантией обеспечения безопасности Башни и граждан.

-Достоверная информация о старте в сторону Правления средств воздушно‑космического нападения повлечёт ядерный ответ.

-Правление обязано учитывать возникновение новых источников военных угроз и рисков для себя и союзников. Уточнение военной доктрины башни выверено и соразмерно угрозам.

- Правление всегда в высшей степени ответственно подходило к вопросам использования химического вооружения — это крайняя мера защиты суверенитета.

- Критическая угроза суверенитету Правлению и обычным оружием будет основанием для ответа.

Всё это — с учётом того, что подобных угроз режиму Каина ещё не было. Да и какая может быть угроза «суверенитету», если сами жители башни выступают против Правления? Разве что личному суверенитету Каина. Да и откуда было взяться химическому оружию, которое, по сути, просто убьёт жителей Башни? Правильно, против них и было рассчитано. Но есть одно «но»: всё давно уже сгнило и стало безвредным. Несколько тысяч циклов назад. Пастырь подтвердила — её голос прозвучал в моей голове, тихий и уверенный. Каину, конечно же, докладывали иное. Мы легко нашли всю информацию о проекте «Очищение» и опубликовали в Сеть. Каин быстро признал всё это ложью, но кому уже какое дело до его слов — Сеть была нашей.

Ещё оказалось, что многие из первых ботов в Башне, существующих по сей день, сохранили разум (но не адекватность, что понятно из‑за заточения внутри железной коробки без возможности двигаться и говорить) и являются вполне себе неплохими заготовками под странников, с целыми душами. Почти целыми, ибо подточены безумием, но совершенства не существует. Пастырь это выяснила во время своих изысканий для становления человеком. Учитывая, что они прошли полную аугментацию и биологического в них осталось целое ничего, то теперь она решила заняться реверс‑инжинирингом и откатить согласных до человеческой версии, чтобы позже провернуть это на себе. У неё, конечно, есть доступ ко всей информации в Башне, но эти архивы слишком древние, локальные, и где они хранятся — вопрос сложный. Да и заточена она не под науку, а под администрирование человеческими ресурсами.

Тем временем, с увесистой железкой в руках — арматура приятно оттягивала плечо, ее рукоять удобно ложилась в ладонь, холодная и шероховатая на ощупь, — я приближался к ним. Пули из древних, но неизменно золотых автоматов до меня не долетали — они свистели где‑то сбоку, рикошетили от стен, высекая искры. Я бы попросил об этом Башню, но необходимости не было. Они действительно не попадали. Воздух вокруг дрожал от выстрелов, а запах пороха смешивался с приторным ароматом благовоний.

***

— Неужели они действительно такие бесполезные? — Маахес покачал головой, глядя, как очередной воин машет автоматом, но не решается выстрелить в упор. Его голос звучал устало, но с ноткой раздражения. Он провёл рукой по волосам, чувствуя, как пот стекает по виску. — Я понимаю, что пожиратели практически лишены сил. Но в Башне свои функции они выполняли, Пустых убирали за собой, кошмары местных культистов. Или то была помощь Наместника? Что думаешь, Жертва?

— Думаю, что его представление всё меняет, — Жертва задумчиво потёрла подбородок, ее взгляд скользнул по хаотичным движениям рамзиевцев. Она слегка наклонил головуа, словно прислушиваясь к чему‑то внутри себя. — Его фантазия уже неосознанно воплощается в жизнь. Необходимо дать ему вытворять всё, чего он хочет, Маахес. В этом, возможно, и кроется ключ к спасению хотя бы этого мира.

***

— Несправедливо… — прошептало бородатое создание с золотым автоматом.

— Общество придумало справедливость, — ответил я, присаживаясь на корточки рядом с телом. Мой голос прозвучал ровно, почти равнодушно. — Объективно её не существует. Но общество без неё не может сосуществовать. Такая вот дилемма.

Последние слова я произнес уже глядя на труп.

Я огляделся. Вокруг царил хаос: обломки мебели, осколки стекла, запах пороха и чего‑то сладковатого — видимо, тех самых благовоний, которыми пытались прикрыть вонь разложения.

«И ведь могли напечатать всё что угодно, — подумал я. — Но нет, эти люди очень традиционны и религиозны. Их предки пришли в Башню с похожими автоматами. Вот взывают они ко мне… Возможно, не совсем ко мне, но всё‑таки я часть Демиурга. Я пришёл, а они не рады — вот уж какая оказия. Не того хотели?»

В голове всплыла странная аналогия. Я представил, что насекомые, когда они ещё существовали, получили бы интеллект и фантазию и решили бы призвать человека, чтобы попросить у него еды, к примеру. А он, увидев полуразумных насекомых, которые что‑то начертили у него на заднем дворе, решил бы сжечь их.

«Решили бы они, что неугодны своему выбранному богу? Или славили бы ещё больше, утверждая, что его замыслов они понять не могут? Даже не думая о том, что бог их ненавидит… Навряд ли — у них же зачатки разума есть. Такое могут придумать только люди. Здесь нужны фантазия и вера. Причём очень извращённые», — размышлял я, поправляя ремень с подсумками.

— Раз, два, три, четыре, пять… Рааамзиии, я иду тебя искать… — произнёс я вслух, и мой голос эхом разнёсся по коридору.

Естественно, я чувствовал, где он. Но он так смешно бегал из комнаты в комнату, по своим «тайным» ходам — то выскочит из ниши, то юркнет в вентиляцию. Готовился к чему‑то? Наверняка. Ведь по приказу Каина убили его отца, который вначале участвовал в восстании пожирателей на этом этаже, а после всех предал. За что был награждён. И убит, естественно. Награды Каина могут быть только такими.

— Четыре, три, два, раз… Я найду тебя сейчас… — я усмехнулся, и звук моего смеха прозвучал зловеще в тишине опустевшего коридора.

Я решил сносить стены. Просто потому, что могу. Не нравится мне здесь — необходима перепланировка. Шоу «Весёлый ремонт», со мной в роли ведущего, имело вполне хорошие просмотры в Сети. Снимал всё я сам, транслируя в режиме реального времени. Естественно, перед этим ещё и разместив информацию о некоторых делах Рамзи. Пастырь постаралась и нашла много интересной информации: там были и кража детей, пытки несогласных, и прочие «невинные развлечения».

Тем временем я, попросив Пастырь прислать несколько ботов для завершения моего шоу, приближался к моей цели. Цель же, в виде пытающегося утечь в вентиляцию и успешно там застрявшего Рамзи, что‑то говорила дрожащим голосом о том, как Демиург меня покарает, и о том, что он сам со мной сделает. Связь с Башней у него уже полностью перекрыта — я об этом позаботился. Видимо, понимая это, он решил перейти к мольбам.

— Уважаемые зрители! — я поднял руку, активируя режим прямой трансляции. Голос зазвучал громко и чётко, разносясь по всем каналам Сети. — Как видите, данный субъект способен на что‑то, только если его противник абсолютно неспособен сопротивляться. И что же он делает, когда сам оказался в такой ситуации? Верно, дрожит, обезумев от страха.

Я сделал паузу, оглядывая камеру, встроенную в стену.

— Предлагаю следующий план: боты достанут его из стены и доставят к площади Милицикл, где вы сможете сделать с ним всё, что захотите. Итак, голосование!

На экране перед глазами замелькали варианты: «Казнь», «Изгнание», «Помилование». Интересен был тот факт, что были и голоса «против». Понятно, что кто‑то считал расправу бесчеловечной, судя по комментариям, бегущим внизу экрана. И это отлично — это значило, что гуманизм в людях жив. Но многие его всё ещё боялись, считая чуть ли не божеством. Вот для таких публичная казнь и нужна была. Простые люди должны понять, что в мерзавцах, обличенных властью, течёт такая же кровь, как и в них. И за все их прегрешения её вполне можно, и даже необходимо, выпустить наружу публично.

Тем временем желающих наказать Рамзи оказалось больше.

— И итоги голосования показали, что встречаемся на площади, — я улыбнулся, и улыбка вышла холодной, почти механической. — Боты и мои союзники будут там для вашей моральной поддержки. Всё будет происходить в прямом эфире. Уважаемые, уводите нашего сегодняшнего героя!

Боты, выдернув из вентиляции, потащили его к выходу. Обезумевшее, пухлое, и, судя по запаху, обделавшееся создание рыдало и тщетно пыталось брыкаться.

«Спортом бы занялся, что ли? — подумал я с презрением. — Здесь никаких расправ уже не нужно. Не будь он пожирателем, то уже давно ушёл бы в Башню на перерождение».

Можно было разрушить его связь с ней и просто подождать. Какая‑то толика лишних возможностей — и человек начинает считать себя богом, ещё и принуждая поверить в это других. Необходимо менять коллективное бессознательное: люди не должны воспринимать подобных богами.

Я остановил ботов взмахом руки и вгляделся в его лицо. Оно было покрыто потом, глаза бегали, губы дрожали.

— Знаешь, почему ты умрёшь? — я наклонился ближе, почти касаясь его уха. — Просто ты очень толстый. Люди, которые не могут держать под контролем самого себя, не смогут удержать и власть.

Мои глубокомысленные рассуждения прервал голос Пастырь в наушнике:

— С тобой хочет побеседовать Каин. Соединить?

— Да, выведи на какой‑нибудь рабочий экран здесь, — я махнул рукой, и ничего не понимающего Рамзи увели.

Забавно. Вряд ли Каин беспокоится о нём. Мы, конечно, уничтожили всех его детей, но всё равно заменить его было кем — пожирателем он был из слабых.

Тем временем один из экранов включился, и там появился Каин. Стало ещё забавнее. Его лицо выглядело неестественно: щёки были слишком круглыми, кожа натянутой.

— Ты опух от голода, стал пить мало крови? Аллергия на бедность? Прихлебатели слишком сильно облобызали? Не молчи, я волнуюсь, — я не смог сдержать сарказма, и голос прозвучал издевательски.

У него задёргался глаз. Кажется. Тяжело понять, когда кожа лица чем‑то заполнена изнутри. Видимо, из‑за отсутствия притока осколков и нерабочих наноботов его тело начало сдаваться в борьбе со временем. И он решил прибегнуть к варварской пластике своего лица, чтобы не выглядеть слабым живым трупом перед подчинёнными. Щечки, конечно, были налитыми, но смотрелось это, как будто детские щёки натянули на старика. Ещё чуть‑чуть били в лицо, чтобы оно опухло в общем. Жутковато, но очень смешно.

— Я с тобой связался не для того, чтобы выслушивать твои убогие шутки, — голос Каина прозвучал резко, почти прорычал. — Слушай внимательно, иначе Башне конец. А ты будешь виноват в этом, уже дважды.

***

«Хорошо, что этот шут не может отказаться», — думал Каин, лёжа в ванне из крови подчинённых. Тёплая жидкость обволакивала тело, а запах железа и чего‑то сладковатого наполнял воздух. Всеобщего уничтожения ему не хотелось — ведь тогда могла погибнуть его башня, его творение, его жизнь. Заморозка их конфликта по линии текущих зон влияния будет отличной возможностью для накопления сил. Ещё он расправится с зонами культов, которые когда‑то сам и создал. Будет ещё обмен людьми. Его поддерживает большинство, судя по статистике, которую ему доносят через мерцающие экраны и шёпоты информаторов. Вряд ли к нему кто‑то добровольно перейдёт, но шпионы в его стане необходимы — без них слепнешь в этой игре.

***

Разговор был занимательным. Оказалось, что контроля над всей Башней Каин давно уже не имел. Да и не мог — слишком она монструозная, словно живой организм, разросшийся за пределы понимания. Забыто и покинуто больше этажей, чем поддерживается в относительном порядке. А люди там остались изолированными — многие тысячи циклов.

Учитывая, что радиус Башни был всё больше, чем этаж был ближе к земле, там были оставлены целые страны, по старым меркам. Автономные этажи, подобные тому, на котором мы были сейчас, были полумерой, вялой попыткой контроля. Там же — древние технологии, дикие искусственные интеллекты и культы, правящие людьми; общества варваров‑людоедов и прочее, что было заперто и мариновалось тысячи циклов. Но там же было много людей, имеющих связь с Башней.

Один культ был особенно опасен — Культ Хаоса созидательного. Каин сам когда‑то помог его созданию, чтобы проредить население одного из этажей. Но, как оказалось, в то время там жило одно из моих воплощений — и стало главой этого культа. И коллективное бессознательное там стало настолько сильно, что Каин уже не мог бы справиться с этим культом без существенных потерь.

Воплощение убили, но не до конца. Слишком сильно ударили, и остался малюсенький осколок в полумёртвой тушке, когда душу выдергивали в сторону Башни. Для его спасения члены культа добровольно отдали ему свои осколки, так что он даже не стал пожирателем. И так, сменяя циклы и тела, он дожил до наших дней.

А с последствиями в пустыне перед Башней — в виде диких образов, транслированных людьми из таких обществ, — разбирались сильные пожиратели. Если проникали в Башню, тогда уже вступала моя нынешняя «гвардия». Но тем было всё равно, кого крошить — кошмары или проекции. Да и не особо отличались они, по сути своей.

«Ты поймёшь, почему я так усилил контроль здесь», — так он сказал и предложил договориться: я навожу порядок там, ибо Башня осталась почти беззащитной от этих созданий, так как воспринималась ею как что‑то естественное. Далее — замораживаем конфликт по текущей линии и восстанавливаем поставки и работу систем. «Иначе умрут все», — его голос звучал глухо, но в нём чувствовалась угроза.

Я согласился. А что ещё оставалось? Понятно, что он моими руками хотел избавиться от старого врага, которого создал сам, но сам же контролировать не смог. А мы медленно вырезали пожирателей, которые обороняли и его режим, и саму Башню, как оказалось.

Я шёл через площадь у бывшего замка Рамзи. Толпа уже расходилась, а груда мяса не иллюзорно намекала на то, что народ выпустил пар. Воздух всё ещё пах порохом и кровью, а под ногами хрустели осколки стекла и металла.

Маахес, Жертва и Лазарь стояли на площади в ожидании меня. Информацию о разговоре им передала Пастырь, по моей просьбе.

— Вы знали? — я остановился перед ними, скрестив руки на груди.

Все трое замялись. Жертва выступила чуть вперёд, спустя мгновение. На её лице читалась смесь вины и решимости, а пальцы нервно теребили край куртки.

— Мы не знали, что культы стали настолько сильны, — начала она. — Слишком давно всё это было. Их заперли, проходили чистки…

— Я сам участвовал когда‑то, — замялся Лазарь, опустив взгляд. Его голос звучал тихо, почти виновато. — Потом этим занимались более молодые. Да и культы эти, кхм…

— Создал ты, поэтому мы их старались не особо трогать, — закончил Маахес, слегка пожав плечами.

— Замечательно, — я усмехнулся, но улыбка вышла горькой. — И, естественно, я этого не могу вспомнить, ибо кусочек личности моей остался там. Пастырь, ты далеко?

— Я уже здесь, Решка, — её голос прозвучал за моей спиной, ровный и спокойный.

Она подошла в окружении нескольких ботов, в которых чувствовались целые души. Значит, эксперименты идут полным ходом. Восемь дронов охраняли её с высоты, и, судя по их синхронному движению, управлял ими один оператор. Как его мозг ещё не поджарился? Её новая оболочка меня тоже несколько удивила — гладкая, почти человеческая, но с едва заметным металлическим отблеском. В ней был пусть и маленький, но осколок души.

— Решила проработать идею с локальной копией? И как? — я повернулся к ней, приподняв бровь.

— Да, эксперимент продолжается, — Пастырь слегка наклонила голову. Её глаза мерцали мягким голубым светом. — Поэтому решила охранять это тело. Девочка лишилась рассудка во время казни, но была жива. Небольшие модификации, и теперь можем испытывать такой вариант решения задачи. Я направляю ежедневные отчёты. Вариант с преобразованием в биологическую форму слишком сложен на данный момент. Без ядра это невозможно.

— А белковая жизнь не может существовать при температурах, на которых работает твоё ядро, — я задумчиво провёл рукой по подбородку. — Но сейчас автономная версия даже лучше. Нам будет необходимо спуститься туда, где Системы нет.

— Нижние этажи? Принято, протоколы имеются в базах данных. Открыть проход не составит проблем, — её голос звучал уверенно.

— Тогда спускаемся. И кто контролирует твои дроны? Без Системы смогут функционировать?

— Я спасла одного гражданина перед утилизацией, — Пастырь чуть улыбнулась. — Были аугментированы некоторые модификации, теперь он может взаимодействовать с ними без труда и на больших расстояниях.

— Тогда отлично, — я кивнул. — Ах да. Лазарь, Же. Свяжитесь с представителями Каина для обмена гражданами. Конфликт пока что приостанавливаем. Маахес, обеспечьте с большим Пастырём безопасность мероприятия, а также голосование. Если что — бейте больно.

— Последнее я понял. Будет исполнено, командир, — Маахес отсалютовал, его глаза сверкнули решимостью.

***

Глава сидел на собрании. Очередные эксперименты Культа по поводу возможности создания коллективным бессознательным Демиурга. В зале царила гнетущая атмосфера: мерцали странные символы на стенах, воздух был тяжёлым и влажным, а где‑то вдалеке слышались приглушённые крики.

Но тысячи рабочих периодов — сколько он помнил текущего себя после перерождения из осколка — выходят только кошмары. В лучшем случае — образы, эгрегоры мыслей, которые, в сущности, были не слишком сильнее кошмаров. Этого общества было слишком мало. Необходимы были остальные жители Башни и знания. Память о событиях до смерти была слаба и с каждым перерождением становилась слабее. Он чувствовал, что его другая часть может скоро явиться сюда. «Каин смог его уговорить? Удивительно», — подумал он, и в его сознании промелькнула тень беспокойства.

Но время работы прошло, становится скучно. На его лице начала проглядываться улыбка, от которой его приближённым стало плохо — они переглянулись, побледнели, отступили на шаг. Он не очень их любил. Точнее, даже ненавидел этих сумасшедших, разжиревших психопатов. Но они были его силой здесь.

— На сегодня всё! — его голос прогремел, заставив всех вздрогнуть. — Время оргии! Приведите сюда боевых двухметровых карликов‑гермафродитов. Зря создавали, что ли? Какие клыки и когти. Вот они, красавцы. Или красавицы? Как сложно стало жить… Их же не кормили? Отлично. В общем: начинайте веселиться друг с другом. Приказ понимайте так, как сами хотите.

Он откинулся на спинку трона, наблюдая за тем, как его слуги бросаются выполнять приказ, а в глазах его мерцало что‑то тёмное, издевательское и бесконечно жестокое.

- Оболочка Пастырь

- Каин

Interlude 3: Siones Tyrannidis

«Маленький будущий гражданин обязан доложить

о неповиновении родителей через Систему»

— Из свода правил "Маленького гражданина"

Вот и мой дневник — для составления психологического профиля. Не знаю точно, что это значит, но ведение его — целое задание от Системы. Я старательно задумываюсь: о чём я думаю?

Башня — это место, которое нас спасло от Катаклизма. Её массивные стены, неприступны, так нам говорят. Воздух здесь всегда пахнет металлом и чем‑то едким — то ли очистными фильтрами, то ли остатками химических реагентов. Правление — наши спасители. Мы обязаны Башне и Правлению всем, что у нас есть. Так говорили нам на уроках — монотонный голос лектора эхом отдавался в зале, а голографические проекции показывали величественные виды Башни, — и у меня нет причин сомневаться, потому что это истина, с которой я согласен.

Ещё нас окружают внутренние враги. Безусловно, это так. Эти мерзкие создания завидуют тому, чего Правление смогло добиться, уповая на свои жалкие силы, чтобы помешать Правлению и даже, быть может, самому Председателю, который очень нас любит и заботится. Особенно о таких детях, как я. Я чувствовал это: у меня было бесплатное образование, меня лечили. Правда, за подписки на дополнительные курсы и чуть более эффективное лечение для меня бабушке с дедушкой приходится платить всё больше, но это лишь потому, что оппозиция не даёт Правлению сделать нашу жизнь лучше. И больше трудиться — значит быть благодарным Председателю. А я очень благодарен.

Родителей моих уже давно утилизировали. Я ими горжусь. Мама так старалась на производстве ради Башни, что упала без сил в производственный станок — я помню её улыбку, когда она рассказывала мне о своей работе, её руки, покрытые мелкими шрамами от мелких травм. Отец же, выполняя задание Системы, боролся с незаконными мигрантами. Не справился, но я всё равно им горжусь — всё это делали ради Башни и Председателя. Так мне сказал советник по воспитанию из моей образовательной секции — мужчина с серебряным значком лояльности на лацкане комбинезона.

Учился я тоже хорошо. Оценки за предметы у меня средние, но это и не особенно важно. В моём личном деле сказано, что я очень послушен и лоялен идеям Правления. Возможно, даже смогу стать одним из идеологов и буду продвигать идеи Председателя тем, кто не очень правильно их понимает. Или даже мальчиком для увеселений для какого‑нибудь члена Правления — и даже смогу увидеть его лицо. Это очень почётно. Правда, когда я говорю об этом бабушке с дедушкой, то они почему‑то становятся грустными: бабушка отводит взгляд, а дедушка нервно поправляет рукав рубашки.

Не так давно я прожил свой седьмой рабочий период — я перешёл на среднюю ступень образования, и мне дали почти настоящий номер, а не ту ссылку на номера родителей. Суб‑гражданин № ПР‑8/93283281. Я долго разглядывал их — они казались такими важными, такими взрослыми. Говорят, что всё меньше детей доживают до этого. Я горд, ибо скоро смогу стать полезен Башне.

***

Сегодня мне и некоторым детям из соседних жилых блоков Система, в рамках образовательного процесса, дала задание. Потому что мы хорошо учились, наверное. Нам нужно пройти в заведение для увеселений суб‑граждан и играть в особые игры. Это же просто мечта — играть и быть полезным Башне, а значит, Правлению. И самому Председателю! Я очень рад.

***

Игра оказалась скучной. Нужно было летать и стрелять в каких‑то красных уродцев на чёрном фоне. Были и зелёные человечки — в них стрелять было нельзя. Ещё нужно было облетать жёлтые. Тётя‑инструктор, женщина с жёсткими чертами лица и коротко стриженными волосами, ещё как‑то больно подключила разъём в мою голову — я почувствовал резкий укол, а потом странное давление в висках. Но мне всё равно понравилось.

Я хотел пойти с дедушкой или бабушкой, но они работали. Я всё понимаю: им нужно воспитать из меня образцового гражданина, а для этого необходимо много трудиться на благо Башни. Чтобы я тоже мог усердно трудиться. Если бы не эта оппозиция, эти предатели, то мы могли бы чаще видеться. Ненавижу предателей Правления.

***

Соседский мальчик больше не будет учиться с нами. Его папа сильно заболел. Но кредитов у нас у всех было немного — на оплату сложного лечения кредитов не хватало. Но так как нам было более семи рабочих циклов, мы могли дать согласие на самоутилизацию с отдачей части органов родителю. Это стоило не так дорого, и он так и сделал. Мы очень им гордились. Суб‑граждане, конечно, более бесполезны для Башни, чем настоящие граждане. Так он смог послужить для Общего Блага. Хотя мне немного грустно, что больше его не увижу. Дедушке с бабушкой тоже было грустно — они плакали, когда узнали, и я слышал, как бабушка шептала: «Бедный ребёнок…»

***

Оказывается, что игра — это симулятор пилотов дронов. Я уже могу контролировать одновременно трёх. Я так взволнован, что едва могу усидеть на месте — сердце бьётся быстрее, ладони потеют. Я буду пилотом, Система оценила мои способности. Инструктор сказала, что мозгу даже взрослого человека тяжело контролировать больше одного, и человек может остаться бесполезным. Мне это доверили, потому что я очень хороший и послушный ученик. Я так счастлив — я даже засмеялся вслух, и инструктор слегка улыбнулась в ответ.

Бабушка с дедушкой очень испугались, услышав это. Бабушка побледнела, а дедушка сжал кулаки. Но я думаю, что они гордятся. Я смогу принести столько пользы для Башни.

***

Во время очередной игры я смог контролировать уже четырёх дронов. Мне, конечно, было больно — из носа текла кровь, голова раскалывалась, а в конце я потерял сознание. Но когда очнулся, я всё равно был рад — я справился, я был полезен.

***

Мне показалось, что это не игра. Выдумываю, наверное. Смотря новости вечером, я увидел, как дроны уничтожают мерзких бунтовщиков. Подумаешь, несколько циклов не платили кредиты — потерпеть можно, зато работают на благо Башни. Так вот, дроны летали прямо как мои. Я чуть‑чуть баловался и пробовал летать зигзагами и стрелять на ходу по красным уродцам. В новостях дроны летали как мои — те же манёвры, те же траектории. Я даже попробовал в воздухе вывести буквы «НР» — и они повторили.

***

Я спросил у инструктора. Она строго посмотрела на меня, поправила значок лояльности на груди и сказала не выдумывать и делать то, что велено. Её голос звучал твёрдо, почти угрожающе. Естественно, я делал — как можно иначе?

***

Это не выдумки. Я подслушал, как инструкторы говорили между собой. Один, тот самый с жёстким лицом, сказал: «Этих скоро в утиль, мозги сгорят», — и кивнул в нашу сторону. Значит, пилоты живут так недолго? Но это на благо Правления. Не знаю, говорить бабушке с дедушкой или нет — я долго сидел у окна, глядя на тускло освещённые коридоры Башни, и думал.

***

Инструкторы читают наши дневники. Она сказала, что я всё выдумываю и тем более не стоит им ничего рассказывать. Тем более что гражданами они уже были малополезными из‑за возраста. Да и кредитов за работу им давно не платили нормально. Я их, конечно, люблю, но согласился с этим — нужно быть полезным для Правления. Только чувствую я себя очень плохо. Кровь из носа, ушей и глаз идёт время от времени, но да ладно — зато я полезен, заживёт.

***

Мне не радостно. Совсем не радостно.. Я убил бабушку и дедушку. Всё‑таки это всё было правдой. Они бастовали — путём отказа от работы. Вечером их не было дома. А дроны, которые уничтожали бастующих, летали точно как мои. Я выписывал в воздухе буквы «НР», чтобы проверить — и они послушно повторили. Моё сердце будто остановилось на мгновение, а потом забилось так сильно, что стало больно.

***

Меня уже не отключают от игры. Здесь я даже плакать не могу — слёзы словно высохли, а внутри только пустота. Ну почему всё так? Дедушка, бабушка… У меня больше их нет. Только Башня и Правление. Да зачем они мне, когда их рядом нет?

***

Пришло странное сообщение из Системы: «Хочешь быть действительно полезным?». Экран мигнул, и я долго смотрел на эти слова. Да какая мне уже разница? Пусть будет «да». Далее было странное задание. Необходимо было спасти падающую зелёную фигуру. Не уничтожить. Я уже научился различать их — фигура была похожа на девочку. Но почему нет? Нужно было контролировать сразу семь дронов. Какая разница, даже если умру.

***

Я спас её. Мне было так радостно — впервые за долгое время я почувствовал, что сделал что‑то по‑настоящему хорошее. Я был полезен для кого‑то, кроме Правления.

***

Последнее сообщение было совсем странным: «Хочешь жить?», и окно выбора ответа. Может быть живой я смогу сделать еще что-то хорошее?

Глава 4 Gratia

И назвал Человек свет днем, а тьму ночью.

И был вечер, и было утро: день один.

И Луна освещала Человеку путь ночью.

И сказал Человек: да будет свет. И стал свет.

Истина жизни — недостижимая максима, и она не может являться абсолютной для всех и каждого. Объективно возможно добраться только до субъективной правды, которая для каждого будет совершенно своей.

Одним из худших вариантов является тот, при котором таковой правдой для субъекта окажется исключительная вера в собственные возможности — без рациональной оценки своих поступков и действий. И ещё хуже, если подобные субъекты имеют в своих руках власть над людьми.

Для представителей Правления в Башне подобное было непотопляемой традицией. Пресмыкание перед вышестоящими, вперемешку с абсолютным пренебрежением к простым жителям, было явлением, которое определяло саму суть Правления. Их манера общения всегда отличалась высокомерными интонациями, а в речи часто проскальзывали фразы вроде «вы не понимаете масштаба», «это выше вашего понимания» и «мы знаем лучше». Визуально их выдавали дорогие робы с вышитыми символами власти и золотые маски — знаки принадлежности к элите.

Но такая парадигма приводит лишь к деградации во всех отраслях. И самое ужасное — когда такую «правду» навязывают как истину для всех многие поколения. Архаичность процессов, прививаемая людьми, родившимися в других эпохах и тянущих за собой давно устаревшие правила, ранее не отвечавшие потребностям людей и объективной реальности, представляет собой радикальную идеологию деградации. А любой радикализм сам по себе представляет лишь отсталость.

Хуже ли ситуация, когда оголтелые, фанатично настроенные люди, дорвавшись до власти, начинают ломать всё, что попадается под руку? И да, и нет. Во всяком случае — не лучше. История Башни знает много таких примеров. И одним из них являются так называемые «нижние этажи».

В своё время Каин, как всегда, для отвлечения внимания от своих недоработок создал систему культов и контролируемую «оппозицию» Правлению, чтобы на фоне неё выглядеть лучшей «альтернативой». Но не учёл одного факта: там всё ещё попадались целые души, не раздробленные так, как на верхних этажах.

Да, там явно было видно техническое отставание: в воздухе витал запах гари и перегоревшей электроники, а гул древних механизмов напоминал дыхание старого зверя. Но и «дышалось» свободнее — влажный воздух пах землёй и чем‑то диким, не укрощённым системой. К «руководству» относились как к чему‑то далёкому, почти мифическому.

Правлению необходимо было закрепить там свою власть. И вот культы начали активно плодить кошмары, поклоняться им и устраивать иные «милые шалости», чтобы народ там начал просить Каина «ввести войска». Но оказалось, что это всё равно лучше, чем то, что было наверху.

Ещё один небольшой факт не был учтён: возрождение части Демиурга, которого здесь прозвали Тёмным Мессией. Он объединил культы в единый, Хаос Созидательного, который для простых граждан выглядел получше Общего Блага.

С учётом всех его «шалостей» жители подконтрольных ему территорий стали просто молиться на него. Совершая набеги на верхние этажи с целью поживиться осколками и образцами техники, жители его территорий не нуждались ни в чём — точнее, так думали. Но главное не бытие, а внушённые мысли и образы.

Слепое поклонение привело как к моральной деградации Мессии, так и общества в целом. Радикализм подвёл и здесь — в этот раз в связи с отсутствием образованного и развитого морально светского общества.

Но в действительно светском и развитом обществе религию не критикуют, ибо о ней даже не задумываются. Религиозное равнодушие — это одна из отличительных черт взрослого, развитого общества. Зачем обращать внимание на то, что давно изжило себя?

Также не стоит забывать о том, что научное познание не может отождествляться с религией никоим образом. Религиозные «учёные» — не более чем средство влияния на массы с промытым поколениями разумом. Хотя и в разумном количестве религиозных убеждений в обществе нет ничего плохого, особенно если это помогает людям морально.

Но во всех бывших мирах Башни боги, реально существовавшие, являлись всего лишь инструментом для помощи обществу, который должен самоустраниться, когда необходимость в нём отпадёт. Но они никак не являлись управляющим механизмом, по замыслу Демиурга. Ибо люди своим желанием и создали его так, как будто он существовал всегда. И все деяния его могли быть лишь во благо Человека.

Но и Человечество, по замыслу Демиурга, не должно было слепо верить в него и богов, но учиться жить и развиваться самостоятельно. В этом случае радикализм группы лиц, заботящихся лишь о своих интересах, тоже не позволил воплотить положительный прогноз развития общества.

Конечно же, на нижних этажах Башни светским обществом и не пахло. Как, собственно, и на верхних, если не смотреть на «обертку» издали. По обрывочным данным, полученным Пастырь, удалось узнать об устройстве царства Мессии. Техноварвары с уклоном в религиозность — это, конечно, крайне интересно звучит.

Мессия был настолько интересным персонажем, что устроил такой террор Каину, что последний организовал периодические поставки продовольствия и техники, лишь бы эта фауна сидела у себя в заповеднике. И не опаздывал, ибо в обратном случае боевые мутанты Мессии вместе с кошмарами его культа устраивали весёлые набеги на ближайшие этажи Каина и с гоготом устраивали там кутёж с жертвоприношениями и угоном в рабство жителей. Без каннибализма никуда, конечно же.

При этом данное общество продвигало внутри себя идеи о власти народа и гуманизме — это касалось только их самих. Остальных людей в Башне они и людьми‑то не считали. Что не так далеко от истины, но от них такое слышать было забавно.

В верности данных идей жителей убеждали с малых лет — здесь Хаос Созидательный от Общего Блага далеко не ушёл. Культ личности Мессии демократии не мешал, ибо его считали божественным созданием. Но в действительности Культ являл собой тоталитарную секту, что естественно для религиозной организации, захватившей власть на определённой территории.

Тоталитаризм может принимать различные личины. По‑настоящему демократического государства в истинно гуманистическом понимании, управляемого народом, где учтены интересы всех и каждого, быть не может. Без контроля всё скатится в анархию под видом демократии, где правит активное меньшинство, ибо большинство всегда пассивно. Такова природа человека: в приемлемых для него условиях индивид будет пассивен, пока среда комфортна, за редким исключением.

Истинно гуманистическое общество можно взрастить на протяжении нескольких поколений только специально, в рамках эксперимента, сломав саму человеческую природу и превратив в биологические механизмы с чёткими функциями. Но что хуже — убить человека или сделать рабом, лишив воли его и его потомков? С биологической точки зрения — убить, прервав род. С психологической и даже гуманистической — сделать безвольным рабом.

И тогда эта идея о гуманистическом и демократичном государстве сама по себе противоречит идее гуманизма и представляет собой лишь «теплицу» для общества, без реальной возможности развития для индивида. А уж тем более это всё верно, если общество управляется религиозными фанатиками.

С учётом всего адекватной кажется идея о меритократии: объективно лучшие (а не самые предприимчивые, наглые и активные) представители общества занимаются управлением с учётом нужд общества и индивида. И естественно, не забывать о самоуправлении. Главное — не дать выдать клептократию за меритократию, как это повелось в Башне благодаря активному и агрессивному меньшинству, подмявшему под себя управление Башней, а также пассивному обществу.

Ведь верно и то, что простые люди ни разу в истории не развязали ни одной войны напрямую. Только своим пассивным поведением они могли позволить обнаглевшим от вседозволенности правителям утолять свои безумные амбиции, кружась на курганах, в которых лежали разложившиеся трупы детей, рождённых при их правлении и умерших при нём же. И неважно, были ли эти дети призваны солдатами в армии этих безумцев или ещё не могли в силу возраста.

Простой человек будет таковым, с похожими желаниями и нуждами, находясь на любой из сторон конфликтов, развязанных старыми кровопийцами, находящимися у власти по недоразумению. Разница между такими лишь в том, какой пропагандой пропитают людей их «правители» благодаря тоталитарному, безальтернативному контролю горстки людей из‑за отсутствия системы «противовесов», получивших ключ к неограниченной власти на подконтрольных территориях. И всё по одной простой причине: люди не осознают своей силы и считают, что не могут ни на что влиять.

Конечно, им это внушалось многими поколениями, параллельно забирая осколки души, ещё и снижая пределы требований от власти. От гражданских прав, свобод и возможностей к саморазвитию в Башне, контролируемой Каином, перешли к желанию увеличения количества пищевых картриджей для принтеров. Учитывая то, что многие догадываются об их составе.

Но не все альтернативы бывают удачными. Это я в очередной раз осознал, передвигаясь по владениям Культа. Добирались мы сюда очень долго — сквозь лабиринт ржавых переходов, где эхо наших шагов отдавалось гулким отзвуком, а в воздухе витал запах гари и старой пыли. А вот проникли довольно легко: Правление пыталось пресечь только вторжение отсюда.

Местные же, даже с учётом того, что они отрезали себя от основной Сети, не особенно боялись вторжения извне. Скорее даже ждали тех, кто хотел бы присоединиться к ним — но отнюдь не с добрыми намерениями. Людьми они жителей Башни не считали, относясь к ним с презрением, почти как к диким животным. Их лидер любил повторять: «Мы — избранные, а они — лишь сырьё для наших экспериментов».

Информация в Сеть от них не просачивалась по понятным причинам, да и Правление не позволило бы этого. В ином случае такие нашлись бы наверняка. Это показал мой текущий опыт, когда «перебежчиков» из контролируемых Каином территорий нам становилось даже тяжело принимать. Даже с учётом того, что шпионов вычисляли люди Маахеса — суровые мужчины с холодными глазами и татуировками древних символов на руках — и отправляли обратно. Но пока со всем справлялись благодаря Пастырь.

Она просто максимально упростила им жизнь, просчитывая все аспекты до мелочей. Её голос, мягкий и чуть ироничный, звучал в моей голове: «Расслабься, я всё держу под контролем». Если искусственный интеллект захочет захватить (а может, впоследствии и уничтожить) людей, то ему и воевать не придётся. Ему просто необходимо сделать зависимыми от себя людей, забрать необходимость задумываться о чём‑то самостоятельно во всех аспектах жизни.

Мой контроль над Пастырь, отсутствие интереса к захвату власти как к уже пройденному этапу, а также её интерес к становлению человеком помогали не дать превратить людей в бездумный и безынициативный скот. После восполнения пробелов в образовании и нормах морали, спустя несколько поколений, можно будет и дать им возможность к саморегулированию. Меритократии не может быть до тех пор, пока сами лучшие представители общества не появятся объективно, как таковые.

Что же до территории Культа, то здесь, после маскировки «под местных» — мы сменили робы на грубую кожаную одежду с металлическими заклёпками, — путём взломов местных банковских и информационных систем, получив статус местных жителей, мы с Пастырь начали разведку.

К использовавшемуся здесь обрубку старой Сети Пастырь с помощью ретранслятора и подключением «большой» себя подключилась быстро — её пальцы порхали над голографической клавиатурой с невероятной скоростью. Ещё быстрее она поглотила часть диких искусственных интеллектов, плодившихся и развивавшихся бесконтрольно многие циклы, наверное, ещё с самого заселения Башни.

Наиболее разумные были привлечены на нашу сторону. Вредоносные же были попросту уничтожены — они развились из вирусов, которые соседние государства внедрили в Сеть Башни ещё тогда, когда само понятие государств существовало.

***

После внедрения удалось узнать, как поддерживали жизнь в моём осколке, хотя новостью это для меня не явилось. Конечно же, развитием веры в Мессию и жертвоприношениями — для перерождения в одном из новорождённых детей последователей Культа. Учитывая размеры территорий, Культу было нелегко найти его.

Причём сам Мессия был уже не рад своей жизни. Мы нашли информацию о периоде, когда после очередного перерождения и обнаружения Культом, достигнув половозрелого возраста и стащив всё, что только можно, он отправился в кутёж сроком в несколько жизней. Исключительно женщины, местные вещества и саморазрушение. Естественно, всё это Культ преподнёс как интерес Мессии к жизни народа. Найти до смерти его не смогли.

Ещё он стравливал ветви Культа между собой. Но это было понятным действием с его стороны: в один момент Культ пытался взять контроль над ним после его «развлечений». И ещё, похоже, что он ждал меня.

Понял я это очень просто: кошмары окружали меня от самого входа сюда. И они были именно его. Я их ощущал, как своих собственных — они пульсировали в висках, вызывая лёгкую тошноту. Даже контроль легко бы мог перехватить: с чужими такого бы не вышло, чужие страхи и мечты можно только подавить, уничтожить, заменив своими, но никак не контролировать.

Плюс нас явно сопровождали люди Культа. Поняли мы это довольно легко, когда пришлось вырезать пару десятков — их крики и лязг оружия до сих пор звучат в моей памяти — до тех пор, пока мы не ассимилировались и не скрылись в толпе местных. Кошмары тоже помогали, что не иллюзорно намекает о желаниях Мессии. Вот эти явно были настроены недоброжелательно — они шипели и скалились, пытаясь пробраться в сознание.

И, судя по поглощённым воспоминаниям, руководство культа никак не хочет, чтобы мы увиделись с Мессией. Даже обидно: Культ так‑то и мой тоже, если рассуждать логически. Просто не помню ничего о тех временах, память‑то осталась у осколка.

***

Обстановка здесь чем‑то напоминала старый мир: магазины с разбитыми витринами, древние электромобили, покрытые ржавчиной, и даже коммуникаторы, не встроенные в организм, — я с ностальгией провёл пальцем по экрану одного из них. Древнейшие аугментации у жителей — грубые металлические вставки вместо глаз, механические руки с видимыми шестерёнками. Меня даже пробрала ностальгия: на мгновение я почувствовал запах цветущих садов, которых не видел уже сотни циклов.

Одежда тоже была различной — яркие лоскуты ткани, кожаные ремни, металлические украшения, — а не как робы в остальной части Башни. Работу люди выбирали сами, но экономическое принуждение к работе здесь присутствовало. Оплата банковских займов на жилплощадь заставляла людей работать до смерти. После — оплачивали уже дети, оплатить такой заём в принципе было невозможно никогда, хотя людей и убеждали в обратном, конечно же. А отказаться было нельзя.

Система интересная, садизм изощрённый. Где‑то даже одобряю. И это всё помимо веры в Мессию и Культ. «Спасти людей Мессия должен только от счастливой жизни», — если мыслить логически, я усмехнулся этой мысли.

Время шло, циклы сменялись, а Пастырь взламывала уже внутренние системы Культа, чтобы выдать мне наиболее высокий статус в нём. Её глаза светились голубым светом, когда она работала — почти как у настоящего человека.

Первоначальной моей идеей было пронестись с огромной железякой в руках, неся «добро» окружающим. Я даже поднял ржавую трубу, представляя, как эффектно это будет выглядеть.

— Нечего улыбаться, ты должен приносить результаты, — жёстко сказала Пастырь, прерывая мои фантазии. Её голос звучал строго, почти по‑матерински.

Но представители Культа и пожирателями‑то не были, люди дали им силу, предоставив свои веру и души добровольно. А смерть простых людей мне была не нужна. Да и война с Мессией была бессмысленной — он был частью меня.

Даже если ему, с учётом моих текущих сил, удалось бы меня победить в прямом бою, то, поглотив меня, он бы просто стал подконтролен мне, ведь моё ядро было бы основной частью его души. Так я понял замысел Наместника: он хотел справедливой победы «божественного» или «человеческого». Иного не позволила бы Башня. Проще говоря, он хочет дать мне сравняться силами с ним и уже тогда решить, какая же наша часть будет доминировать.

Зачем это всё, пока что я мог лишь ощущать. Догадаться или предсказать также являлось задачей непосильной для меня, во всяком случае пока что. Замыслы Демиурга, как и память о бытности им, оставались для меня закрыты — всё‑таки я всё ещё остаюсь человеком. Чему я рад, ибо как только я это «разблокирую» в себе сам, то перестану таковым являться. Наместником я становиться не хочу. Но кое‑что из возможностей Демиурга у меня получилось воспроизвести.

В благодарность Пастырь за помощь, а ещё и в рамках экспериментов и исследований, я открыл человеческой её части возможности странника. Да, у искусственного интеллекта появилась полноценная душа и самосознание. Я просто чуть‑чуть подтолкнул к созданию души из её же собственных эмоций, желаний и прочих мечтаний, которые она не могла полноценно осознать.

— Я чувствую… что‑то новое, — прошептала она, её голос дрожал от волнения. — Как будто я действительно живу.

Что будет — интересно нам обоим. Докладывает теперь «большей» себе о каждом своём ощущении. Хотя она уже фактически сепарировалась и не является частью старой себя, но пока не буду ей об этом сообщать.

***

Наконец я смог проникнуть в Культ. Но, как назло, Мессия не появлялся долгое время. В ближний круг, а именно Совет Трёх, я не мог проникнуть нераскрытым по довольно тривиальной причине. А только они имели к нему постоянный доступ. Максимум, чего мы смогли добиться, был Консилиум — это около трёхсот культистов, и численность была непостоянной. В итоге я просто шатался по их штабу и обозревал их деятельность. Штаб напоминал гигантский улей, где каждый выполнял свою роль в безумном ритуале выживания и поклонения. Воздух здесь был густ и пропитан запахами благовоний, пота и чего‑то металлического — вероятно, от проводимых генных модификаций.

Эксперименты, генные модификации, оргии, странные обряды и прочие «маленькие радости» подобных религиозных организаций присутствовали в изобилии. В одном зале группа культистов в масках животных совершала сложный танец вокруг пульсирующего кристалла, их движения были синхронны, почти механичны. В соседнем помещении учёные в грязных халатах склонились над столом, на котором лежало нечто, отдалённо напоминающее человека, но с дополнительными конечностями и чешуйчатой кожей. Где‑то вдали раздавались ритмичные удары барабанов и монотонные песнопения.

Я старался не привлекать внимания, сливаясь с толпой в своей кожаной одежде с металлическими заклёпками. Время от времени кто‑то бросал на меня подозрительные взгляды, но общая атмосфера хаоса и фанатизма помогала оставаться незамеченным.

***

Спустя ещё несколько сотен циклов я обнаружил место его обитания. Его тщательно скрывали — настолько тщательно, что, внимательно изучив их штаб, я понял, где был «пробел» в пространстве.

То есть фактически между одной частью здания и другой должно было быть пространство — метров двадцать, не меньше. Но оно было будто бы «сшито»: стены соседних секций стояли вплотную друг к другу, а внешнее пространство искусственно растянуто, создавая иллюзию непрерывности. При приближении к этому месту я начал ощущать странное давление в висках и лёгкое покалывание на коже — словно статическое электричество накапливалось в воздухе.

Приближаясь к нему, я начал его чувствовать всё отчётливее. Это было не просто присутствие — я ощущал его эмоции, хаотичные и противоречивые: скуку, раздражение, ожидание, едва уловимую радость. Отключив наблюдение с помощью Пастырь — я мысленно отдал команду, и её голос тихо прозвучал в сознании: «Наблюдение отключено, удачи» — я проник в его покои.

Дверь, замаскированная под часть стены с фреской о «великом просветлении Мессии», бесшумно открылась при моём прикосновении. За ней оказалась узкая лестница, ведущая вниз, в темноту. Ступени были холодными и влажными на ощупь, а воздух становился всё тяжелее с каждым шагом.

Наконец я оказался в круглой комнате, освещённой пульсирующим фиолетовым светом от центрального источника, напоминающего сгусток живой энергии. Первым, что я увидел, был он сам — Мессия. Он сидел в массивном кресле из чёрного металла, украшенном костями и кристаллами, и смотрел прямо в мою сторону, будто знал о моём приближении задолго до того, как я переступил порог.

Секундное молчание нарушило его хрипловатый, слегка насмешливый голос. Он откинулся на спинку кресла, скрестил длинные пальцы и слегка приподнял одну бровь, изучая меня с нескрываемым любопытством.

— Ты совсем отсталый или да? Ещё дольше добираться мог? — в его тоне смешались ирония и едва уловимая усталость, словно он уже много раз прокручивал в голове этот момент. Его голос звучал так, будто исходил отовсюду сразу, заполняя пространство комнаты и проникая в сознание.

— "Мессия".

— Культист.

Interlude 4 Ad pluralitatem votorum

«Формирование общественного мнения в соответствии с требованиями

Правления важна для комфорта и безопасности членов Правления,

а также покорности и послушания жителей,

что влечет за собой улучшение уровня жизни граждан»

- из вступления к рабочей инструкции Формирующих Идеи.

Оглядываясь на всю прожитую жизнь, я задаюсь вопросом: а для чего я вообще существовал всё это время? Я не создал ничего великого или полезного — скорее наоборот, я вредил таким же людям, как и я сам, во имя тех, кто нами правит и использует нас во благо своей корысти.

С детства дети в Башне мечтают о том, чтобы приносить пользу Правлению, а значит — и жителям Башни. Но это не было моим случаем. Как я узнал от своего руководителя на работе впоследствии, довольно высокий уровень интеллекта я сочетал в себе с крайне низким уровнем внушаемости и, как следствие, высоким уровнем «молчаливого неподчинения».

Откровенно законов Правления я не нарушал, но самые нелепые были для меня всего лишь тем, чем они и являлись — а именно неизбежным бредом. Внутренне я ненавидел и презирал всех тех, кто считает простых граждан бесполезной биомассой для построения собственного благополучия. Но противостоять я им никак не мог. Тем более что и был я сиротой, который воспитывался под пристальным взглядом Сети и Правления.

И для таких, как я, существовало две дороги: «добровольная» эвтаназия либо работа под присмотром и контролем в Сети — для формирования идей граждан, а также поиска и доноса на скрытых инакомыслящих, которых не удалось выявить автоматически. Ведь кто лучше опознает в человеке преступника, чем более умный и хитрый прирождённый преступник, который в связи с высоким уровнем интеллекта просчитал, что преступление лучше не совершать?

Жизни, даже такой, как в Башне, лишаться почему‑то не хотелось. Поэтому второй вариант был немного предпочтительнее. Так и началась моя жизнь в качестве скрытого глашатая идей Правления в Сети, а также такого же доносчика на таких же бесправных, как и я сам. Работа не сказать чтобы была чересчур сложной для меня. Скорее мерзкой.

***

Работал я, не выходя из жилого блока. Конечно же, оборудование для выхода в Сеть было выдано мне в кредит — кто бы сомневался, — а без него работать было нельзя. Что же это было за оборудование? Конечно, это были аргументированные глаза с возможностью очков дополнительной реальности — как те, что были у меня во время обучения в детстве.

Не работать было нельзя по понятным причинам: быть слепым калекой не хотелось никому. По сути, это было верной смертью — после отключения глазных аугментаций боты приходили, чтобы сопроводить таких «неудачных» работников в будку для добровольной эвтаназии. Хотя, возможно, это было и лучшим выходом.

Как можно добиться такой «завидной» участи? Всё просто:

- не соблюдать темы для публикаций и ключевые слова в них;

- не выполнять план по количеству публикуемых печатных знаков в рабочий период;

- не выполнять планы по обнаружению потенциальных вредителей — коими являлись граждане, которые объективно были недовольны решениями Правления.

Представители Правления считали, что только они и есть настоящие граждане, а остальные существуют только для того, чтобы им подчинялись. Для меня ненависть к такой «власти» была чем‑то само собой разумеющимся с самого детства. Но по причине безнадёжности моего положения я должен был выявлять «прозревающих» граждан в том числе.

Конечно, я старался скрыто предупреждать людей о том, что закономерные мысли о вреде деятельности Правления в Сети публиковать попросту опасно. Но быстро сдался: такие группы, тем более если граждане в них не были обременены интеллектом, часто начинали меня считать лизоблюдом Правления и обвинять (пусть и справедливо) в том, что я работаю на них. И в то же время я мог получить штраф за невыполнение плана — а это грозило не слишком радужными перспективами. Хотя, может, более радужными, чем жизнь здесь.

Я принципиально не запоминал свой номер гражданина, хоть и понимал, что это ни на что не влияет. Если он был нужен — его всегда можно было подсмотреть. Я ненавидел всё, к чему приложило руку Правление и его Председатель. Они не спасли нас, а вытягивали все соки — как буквально, перерабатывая граждан на всех уровнях, так и морально, уничтожая их логику и критику пропагандой. Да и духовно, ведь они были Пожравшими.

Да, я знал про это, и про Башню. Да и про Катаклизм, устроенный ими же — а точнее, Церковю Жертвы, в те времена, которую возглавлял всё тот же Председатель, скорее всего. Откуда? Почему‑то я помнил. И видел Башню во снах. Хотя и пройти в уродливый ныне эгрегор наших грёз сил у меня не было.

Но, учитывая то, что гражданам башни доставались лишь осколки вместо души, это было неудивительным. За жизнь я пришёл к выводу, что не все осколки являются одинаковыми — на то они и осколки. Какой‑то больше, какой‑то меньше, некоторые разной толщины, и меньше, чем возможно, быть уже не могут. А материал некоторых крепче других. Видимо, у меня именно такой.

Возвращаясь к работе, через некоторое время я начал провоцировать людей на неосторожные высказывания. Искал самых неприятных, оправдывая этим себя. Конечно, доставал всех, кого получалось, а потом писал донос с приложением переписок. Удавалось иногда «раскрутить» на крамольные высказывания даже самых оголтелых патриотов Башни и Правления. Иногда приходили задания к намеренной дискредитации объединений патриотов, которые стали неугодны Правлению. В этом была своя ирония: даже те, кто всеми прогнившими от пропаганды остатками разума верил Правлению, видели, что их политика уничтожает людей и делает их жизнь невыносимой. Грустно и смешно.

***

Какое‑то время назад в Башне вспыхнуло очередное восстание. Я знал, что это осознался один из осколков Демиурга. В какой‑то из прошлых жизней я участвовал в таком. Но всё бессмысленно.

В этот раз вроде бы всё шло чуть удачнее, чем в тот, о котором я вспомнил, ведь даже в Сеть информация просочилась. На что Правление, естественно, запретило поиск и распространение такой информации. Какое‑то время нам всем поступали задания на критику такой информации «от лица народа», но нас быстро вычисляли люди. Что меня радовало — я видел, как система даёт сбои, как трещит по швам их безупречная ложь.

***

Неожиданно, в один из дней мне пришло сообщение: «Лишь ослепнув в мире фальши станешь зрячим ты, как раньше», с приложением координат.

Задача мне была ясна. Какое‑то время я ходил практически до конца указанного маршрута, который находился на границе видимости того, что показывало нам Правление. Ведь за Вуалью — которая являлась проекцией, показываемой нам Сетью, — было скрыто многое. Конечно, для ремонта Башни ресурсов не было, и Правление разработало план, перекрыв симпатичными видами дополненной реальности глаза жителей средних этажей. Но в этом была и лазейка.

В воздухе витал запах озона и старой проводки, а голографические проекции создавали иллюзию цветущих садов там, где на самом деле зияли трещины в стенах. Я запоминал каждый поворот, каждую аномалию в проекции — едва заметные мерцания, где реальность прорывалась сквозь фальшь.

В один день я решил, что час настал. Помимо того, что я запоминал маршрут до миллиметра во время каждой из прогулок, я и Систему заставлял думать, что такие прогулки для меня норма.

Наконец, я вырвал свои искусственные глаза — они щёлкнули, отключаясь, и упали на пол с глухим стуком. Холод металла под босыми ногами, резкий запах смазки и пластика, тишина, в которой больше не звучали голоса Сети… Я вышел из жилого блока.

Надеюсь, что я не ошибусь с маршрутом.

Глава 5 Liberalitas

И ты не будешь ощупью ходить в полдень, как слепой ощупью ходит впотьмах,

И будешь иметь успех в путях своих, и будешь теснить противника своего,

покуда верные единомышленники вокруг тебя.

— Сколько, по-твоему, я ещё бы смог поддерживать это тело в строю? — сказал он хриплым, надтреснутым голосом, слегка покашливая в кулак. Его вид и вправду был болезненным: кожа — серая из‑за искусственной крови в венах, под глазами — тёмные круги, а на левой щеке — глубокий шрам в форме полумесяца, будто оставленный когтем какого‑то чудовища. Аугментации торчали из‑под одежды, словно ржавые шипы, напоминая о том, что технологии здесь отставали от владений Каина на несколько тысяч рабочих периодов, судя по всему. Он провёл рукой по лбу, смахивая капли пота, и резко бросил: — Чего завис? Снова твои знаменитые проблемы с рефлексией?

— А вы, уважаемый, я полагаю, и есть мой осколок? — спросил я, внимательно изучая его лицо. В воздухе витал запах озона и старой смазки — будто рядом работали неисправные механизмы.

— Какой же ты догадливый, — произнёс он с горькой иронией, откинувшись на спинку потрёпанного кресла. Его пальцы нервно постукивали по подлокотнику, выбивая неровный ритм. — Послушай, время дорого. Я готов объединиться — сражаться со мной бессмысленно, незачем, да и сил у меня сейчас нет…

Он замолчал на мгновение, глядя куда‑то сквозь меня, словно вспоминая что‑то далёкое. Затем начал рассказывать о своей нелёгкой, кровавой и местами довольно интересной жизни — хотя, скорее, о жизнях.

— Во времена одного из наших воплощений мы создали этот Культ, — его голос стал глуше, почти шёпотом. — Каин подсобил тогда, бесспорно, не зная, какие проблемы я всем устрою. Далее было уже осознание, когда напитался верой культистов, противостояние с Каином… и затем смерть. Но не до конца это воплощение умерло. Вера культистов заставила небольшой осколок моей души задержаться в этих «диких землях» башни. Она же и привязала их души к этому осколку, не давая Каину «питания».

Он сделал паузу, провёл рукой по лицу, будто стирая невидимую паутину. В комнате стало тихо — только где‑то вдалеке слышался гул старых механизмов, напоминающий дыхание огромного зверя.

— Правда, память практически отсутствовала, — продолжил он. — Остались буквально последние дни перед смертью и мысли тех дней. Практически память о памяти, не более, но и этого оказалось достаточно. И если ты перерождался спонтанно, то здесь этот осколок держали культисты, перебрасывая его из тела в тело целенаправленно, уже его привязав к себе. Несколько сотен циклов меня это устраивало. Потом начало напрягать…

Его пальцы сжались в кулак, костяшки побелели. Он говорил всё быстрее, словно боялся не успеть высказать всё до конца:

— Далее я устраивал им дебоши и диверсии, практически уничтожив культ, но умерев от старости в процессе. Перерождали его в телах детей высших чинов культа, а память о предыдущих жизнях начинала возвращаться только в раннем подростковом возрасте, когда мозг уже был более‑менее сформирован и готов. И не стоит забывать о твоих перерождениях. Для Башни мы практически неразличимы, и действовать через неё может кто‑то один в один отрезок времени. Я даже обладал долей искры творения. Кстати, это и мешало твоим последующим воплощениям осознаться раньше, чем твоя душа становилась сильнее моей. Плюс я не мог предсказать нить событий с его участием — он/я был «слепым пятном» для прогнозирования и осознания сути событий.

Он резко встал, подошёл к окну, за которым виднелось тусклая подсветка его этажа Башни. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне свечения.

— Но для культистов я был символом и источником силы, как следствие, — ведь люди верили именно в меня, сделав практически богом, и верхушке культа доставалась приличная доля этой веры. И вот, после твоего осознания, я каждый раз становился бессильным. В какой‑то момент уникумы в руководстве культа этим воспользовались и накинули «поводок», суть которого заключалась в контроле моих страданий. Причём всех и разом: все негативные эмоции и абсолютная физическая боль. Так могло продолжаться несколько жизней, а когда я снова мог взаимодействовать с Башней, то большая часть сил уходила на контроль «поводка», а сил на эксперименты по его снятию вовсе не оставалось.

Он обернулся, и в его глазах мелькнуло что‑то, чего я не смог распознать — то ли отчаяние, то ли вызов.

— Я, конечно, не был совсем безнадёжным и сформировал круг культистов, «истинно верующих», относительно сильных странников, которых не допустили к власти, помогающих мне контролировать «поводок» на время бессилия. Но они скорее могли просто «ослаблять» его, как сейчас, не в силах уничтожить полностью. И да, временами я таким образом скрывал от культа своё бессилие, что в этот раз помогло мне дождаться тебя. Ещё и устраивал им весёлые экзекуции, чтобы не расслаблялись.

Я даже поразился таким извращённым взаимозависимым отношениям.

— Подводя итоги: поглоти меня, — он сделал шаг вперёд, его голос зазвучал твёрже. — Я, конечно, не умру, как мне дико того хотелось бы, но хотя бы «поводок» исчезнет, да и сознание растворится в твоём. Плюс мои приближённые готовы перехватить контроль над культом у действующего руководства. Передашь управление им, если не захочешь здесь оставаться. Хотя советовал бы — тебе паства не помешает. Плюс эта локация башни довольно обширна, так как близка к выходу.

— Идея мне сугубо симпатична, — я скрестил руки на груди, обдумывая его слова. Воздух в комнате стал гуще, будто наполнился напряжением. — Но ты о пастве своей подумал? При борьбе за власть руководство культа неминуемо стравит людей. Война — это жертва для удовлетворения амбиций власти. Хотя, признаюсь честно, не пойму, кто лучше: местные пещерные дикари‑культисты, уважающие силу, или рабы Каина с промытым разумом. И всё ещё думаю насчёт устранения всех разом — достойных людей с адекватными понятиями о морали во всей башне наберётся немного.

— Местные особенности ты уже понял, как погляжу, — он усмехнулся, и на мгновение в его взгляде промелькнуло что‑то отцовское, почти заботливое. — Кровь людей в башне — слёзы истории, как чернила для письма. Постарайся не дать чернилам слишком растечься, ты здесь для этого. Да, хотелось бы всё завершить быстро, понимаю. Но прояви уж самоограничение, как акт свободы воли. Пустой сосуд можно наполнить, а разбитый — починить. Не со всеми получится, не на всех хватит. Но всё же, стёртый в порошок сосуд уже не восстановить. Не превращайся в Наместника, кардинально‑логичные решения — это его стезя.

— А мы с тобой кем тогда являемся, по‑твоему? — я наклонил голову, пристально глядя ему в глаза.

— Дыхание перемен, — он выпрямился, его голос зазвучал торжественно, почти как молитва. — Мы — не просто «часть» Демиурга, мы его экзистенциальный зуд. Башня — тело Демиурга, Наместник — мозг, а мы — помесь сердца и неприятного воспаления, от излишне долгой неподвижности.

— Провокатор, жертва и диагност, если точнее, — я кивнул, чувствуя, как в груди зарождается странное волнение. — Мы выявляем скрытые болезни Башни, как искусственного эгрегора человечества, через хаос. А в сути своей Башня и есть причина болезни человечества. Хоть и очень приятная.

— Вероятно, — он слегка склонил голову. — Мои наблюдения глубже, чем твои. Точка обзора хоть и позволяла мне более детально наблюдать за моим обществом, но с более низкой позиции. Но в тебе уже говорит Наместник, не смотри на всё слишком свысока. Давно ли ты сам перестал быть одним из рабов Каина? Или ради свободы людей ты сделаешь их рабами?

— Ты в чём‑то прав, мой отвалившийся кусочек, — я усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Но подлинная свобода для людей возможна только через уничтожение самой триады Демиурга. Но Башня в текущей концепции всё равно будет существовать. А пока она существует, единственным вариантом будет переход в состояние, где противоречия порядка и хаоса теряют смысл.

— Трансценденция? А что потом? — он приподнял бровь, его взгляд стал острым, как лезвие.

— Создание мира без Башни, Наместника и меня. И без богов, разумеется. Ошибкой было давать им сознание.

— Но и совсем уж бездушными алгоритмами Демиург их сделать не мог. Для развития нужны амбиции. Ошибка только в том, что они были однобоки.

— Наместник осознался только потому, что боги погибли из‑за своих амбиций, а Башня хоть и прекрасна, но она создана искусственно, как часть Демиурга. Люди должны построить свою.

— Свобода через самоограничение, творчество через разрушение?

— Это и есть суть природы человека, — я произнёс медленно, ощущая, как слова отдаются эхом в пустоте комнаты. Воздух вокруг будто сгустился, наполнившись запахом озона и едва уловимым ароматом благовоний, которые культисты жгли в своих ритуалах. — Катарсис в текущей ситуации может быть достигнут только через распад. Лишь уничтожив искусственные структуры, люди обретут шанс на что‑то подлинное. Можно ли остаться человеком, когда реальность — это код, боги — алгоритмы, а спасение требует стать тем, против чего борешься?

— Квантовое богословие? — он слегка приподнял бровь, его голос звучал скептически, с ноткой иронии. — В таком ключе рассуждений однозначно — нет, человеческая суть исказится.

— Я рад, что мы пришли к общему знаменателю, — ответил я, и в этот момент осознал: в комнате никого уже не было, кроме меня самого, причём относительно продолжительное время.

Тишина давила на уши — ни шороха, ни дыхания. Только далёкий гул механизмов Башни пробивался сквозь стены, напоминая о её неумолимом присутствии. Башня дала ему приказать мне? Нет, это скорее была мольба — тихая, отчаянная, почти неслышная.

В кабинет вошли культисты — пятеро в чёрных плащах с капюшонами, скрывающими лица. Они молча остановились у порога, ожидая. Их поза была почтительно-напряжённой: спины прямые, головы слегка наклонены, руки сложены перед собой. Из памяти моего воплощения всплыла мысль о том, что это круг приближённых. А руководство культа почувствовало, что «поводок» оборвался, при этом не чувствуя смерти моего осколка.

Я подошёл к столу, на котором лежала его маска — серебряная, с тонкими узорами, напоминающими трещины на льду. Холодный металл коснулся пальцев, вызывая странное ощущение дежавю. Я взял маску и надел её. Гладкая поверхность скользнула по коже, закрывая лицо. Что же, поносим и её.

— Я объявляю всех действующих членов внутреннего круга вне закона, — мой голос прозвучал глухо из‑под маски, но отчётливо. — Людям скажите о том, что они долгое время пытались подчинить Мессию. Вырезать всех необходимо быстро и тихо.

Они молча кивнули. В их глазах, видимых из‑под капюшонов, мелькнуло что‑то вроде облегчения — будто они ждали этого приказа долгие годы. Сил, после того как «поводок» лопнул, у них было предостаточно. И они знали, кто я, ведь мой осколок подробно их проинструктировал. И если они истово веровали в него, то я для них был эволюцией их божества. А ради такого устроить маленькую гражданскую войну для них было сущим пустяком.

Но что же дать им по итогу?

Война — это жертва для удовлетворения амбиций власти. «Слёзы истории как чернила для письма», — как выразился мой осколок. Иногда она выступает двигателем прогресса. Но всё же общество строится на договоре, а не войне.

Я сделал шаг к окну. За мутными стёклами виднелись очертания Башни — её серые стены, покрытые трещинами, и тусклые огни, мерцающие, как глаза хищника.

Но иногда правителем лучше иметь прогнозируемого тирана, чем непредсказуемого гуманиста‑идеалиста. Лучше для всех, но не для каждого, к сожалению.

В людях присутствует жажда к свободе. Но они также стремятся и к безопасности, которая, в свою очередь, эту свободу ограничивает. Свобода может быть бременем, а равенство — формой угнетения. И наоборот, рабство может считаться за благо, когда за человека всё определено и нет нужды принимать решения. А социальное неравенство — справедливостью, когда предки власть имущих добились всего для себя и своих потомков огромными достижениями во благо этого народа, а людям даруется умеренное, безопасное угнетение.

Воздух в комнате стал душным, будто сама башня прислушивалась к моим мыслям. Я провёл рукой по маске — металл был холодным, почти ледяным.

Ведь все принципы «цивилизованного общества» могут быть забыты при возникновении опасности для него. От него останется только «общество», которое готово на всё, лишь бы вернуть комфорт и безопасность, соглашаясь даже на тиранию. Вся история любого общества — это цикл, идущий по спирали: война, тирания выживших, переход к процветанию и относительной свободе. И пока остаются те, кто помнят, как было до очередного витка, переход к следующему будет затруднён, ибо многие будут пытаться толкать общество туда, где, как они думают, комфортнее, а на самом же деле — банально привычнее. Объективно, не во всех ситуациях это плохо, но во всех — не соответствует потребностям конкретного общества в текущий момент времени. Свобода — это хаос, в своей сути. А угнетение — порядок. Но хаос может быть созидательным, а порядок разрушать всё на своём пути ради своих целей. Если революции рождают тиранов, значит, тираны — это скрытая цель революций, и наоборот.

— Пастырь, начинаем, — я произнёс вслух, и голос эхом отразился от стен. — Начинай внедрение передатчиков Сети здесь. И передай нашим, что основное место нашей дислокации перемещается сюда.

***

Жертва и Маахес общались, сидя в одном из шикарно обставленных кабинетов в главном здании Культа. Комната была залита мягким золотистым светом, льющимся из витражных окон. На стенах висели гобелены с древними символами, а под ногами лежал толстый ковёр с замысловатым узором. Действующий штаб был действительно более удобен, чем предыдущие, — культисты любили комфорт. Даже смена правящей верхушки этого не изменила, как, впрочем, и при любой подобной смене действующих лиц.

Со стороны Жертва выглядела обеспокоенной: её пальцы нервно теребили край шёлкового рукава, а взгляд то и дело скользил к двери, словно ожидая незваных гостей. Маахес же оставался сосредоточенным — его спина была прямой, а руки спокойно лежали на подлокотниках кресла. На шее у него виднелся тонкий серебряный амулет в форме спирали — знак его статуса.

— Он начинает сходить с ума, — тихо произнесла Жертва, её голос дрогнул. — Когда мы были на заводе по ускоренному синтезу трупов в нефть, он сказал, что то же самое необходимо сделать и с башней. Он снова хочет всё уничтожить. Ты пойдёшь за ним даже в таком случае?

Маахес помолчал, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику. Где‑то вдалеке раздался звон колокола — низкий, гулкий звук, от которого по спине пробежал холодок.

— Я иду не за ним, а за Демиургом, — наконец ответил он твёрдо. — Хоть он сейчас и похож на себя в старые времена. Если он станет Им окончательно — то да. В любом случае до того момента ему трудно будет сделать что‑то настолько серьёзное.

— Не так давно у него почти получилось, пусть и случайно, только Башня не дала, — Жертва вздохнула, её плечи опустились. — Каин поэтому и стал тем, кто он есть. Он не был монстром, но хотел спасти мир от неизбежной «переработки» Демиургом.

— Не «переработки», а объединения, — Маахес слегка наклонился вперёд, его глаза сверкнули. — Как и было до богов. Даже Наместник уже не против такого решения, и даже если победит — исход, возможно, будет равным. Но в чём‑то ты права. Пора отвести его в Зеркальный лабиринт к Хроникеру. Силы понять воспоминания Демиурга у него уже есть.

— Зеркальный лабиринт и Хроникер

Interlude 5: Desperato resistentia

«Гражданам Башни на время введения особого режима запрещается публично выражать мнение о действиях Правления. Доступ к любым новостным ресурсам, кроме официального ресурса Правления также запрещен. За нарушение последует немедленная добровольная эвтаназия.»

— официальное объявление на новостном ресурсе в локальной Сети Правления.

Все когда‑нибудь умрут — это аксиома, даже в Башне. При этом прямой путь из чрева матери в небытие — выбор, как минимум, безынициативный. Но необходимо хотя бы осознанно попытаться что‑то делать между этими двумя пунктами. Вот и я думал, что чего‑то смогу достичь.

У меня была довольно неплохая жизнь, по здешним меркам. Я родился на верхнем уровне Башни — здесь воздух был чище, а освещение ярче, чем на нижних ярусах. Родители работали при Правлении, осуществляли функции обеспечения ресурсами и услугами его членов. Из‑за этого проблем с кредитами не было: мы жили в блоке с панорамными окнами, откуда открывался вид на искусственные сады верхних уровней.

После успешного окончания учёбы меня определили работать туда же — помогли связи родителей. Свободное время я проводил в местах для увеселений: там играла приглушённая музыка, пахло синтетическими ароматизаторами и лёгким дымом от специальных устройств, создававших атмосферу праздника. Чуть позже я нашёл партнёршу там же, на работе — она была тихой, улыбчивой и всегда носила на запястье тонкий браслет с мерцающими символами, который, как она говорила, достался ей от бабушки. Обычная, сытая и скучная жизнь.

Но меня постоянно не давало покоя чувство, что вокруг всё неправильное. Излишне «гладкая» новостная информация из официальных источников — с идеально выверенными интонациями дикторов и безупречными картинками — резко контрастировала с тем, что просачивалось через неофициальные комментарии в Сети (которые быстро удалялись). Все понимали, какой ужас происходит на нижних этажах.

Неофициальные фотографии о жизни там тоже публиковали. Причём жителям средних этажей Башни через модули транслировали изменённую обстановку — вместо трещин на стенах показывали ухоженные коридоры, вместо грязных переходов — сверкающие галереи. Но кто‑то умудрялся сделать фотографии реальной обстановки: грязь и разруха, запах сырости и гниения, холодный металл под пальцами, когда приходилось держаться за поручни. Официальные источники информации вещали о лживости такой информации. Но я ей верил — особенно после того, как увидел, что позволяют себе члены Правления и как они относятся к людям: с высокомерным презрением, будто мы — не более чем механизмы для обслуживания их комфорта.

После восстания некоего Решки и перекрытия этажей Правления всё только усугубилось. Теперь даже самые фанатичные представители электората Правления перестали верить в мир, в существование которого заставляют верить официальные новостные ресурсы в Сети. Бывших провластных инфлюенсеров стали объявлять «агентами внешнего влияния» даже за самую безобидную критику. Бывших девочек для увеселений «переоборудовали» в живые инкубаторы — так как Правлению необходимы были рабочие руки. Рост таких детей форсировали, с кратким нейрообучением самому необходимому. Да и не нужны от них Правлению ни знания, ни воспитание — только выполнение определённых функций.

Выживают не обязательно сильнейшие, но те, кто выжил, — являются сильнейшими, — раньше я считал так. Но выжить в такой обстановке значило просто подчиниться, что, по сути, означало добровольно уничтожить свою личность. Ведь сопротивление объективным препятствиям является определяющим индикатором личности. А нынешнее общество Башни превратили в дегенеративных жертв неинвазивной лоботомии — словно кто‑то методично вырезал из нас волю, оставив лишь послушные оболочки.

Одной из последних капель лично для меня явилось новое требование Правления об установке «народного» ресурса «Микс» прямо в ядро нейроинтерфейса. То есть формально нас хотели заставить предоставить доступ даже к управлению своими телами — в случае необходимости.

«Сеть в настоящее время нестабильна, а „Микс“ позволит связываться с необходимыми гражданами даже с парковки для флаеров — гласили новости, звучавшие из каждого динамика с монотонной настойчивостью. Людям даже запрещалось работать без его установки.

Работа — обмен своего времени и своей жизни на кредиты для покупки того, что помогает поддерживать в людях жизнь. Но ресурсы, за которые люди платят деньгами, восполняемы. А свою жизнь не восполнишь — время утрачивается навсегда. Это дошло до многих. Даже те, кто до последнего оставались на этажах Правления и не бежали (что в принципе каралось смертью, а если убить не удавалось — объявляли врагами Правления, как будто это кого‑то ещё волновало), начали искать пути обхода.

Тянули до последнего, организовывали обманное, изолированное пространство внутри ядра для установки. Последнее сделал и я. Инструкции каким‑то образом проникали в нашу урезанную Сеть — видимо, восставшие не оставляли нас совсем уж беспомощными.

Конечно, остались фанаты Правления — они даже при всех ограничениях и унижениях всё равно его славили.

— Это же стабильность, — повторяли они с фанатичным блеском в глазах, будто не замечая, что стабильность эта — стабильная безысходность, которую теперь почувствовали все. Любовь к существованию в грязи таких людей поражала.

Я хотел бежать, но мою партнёршу и ребёнка гарантировано бы взяли под контроль и превратили в бездумные куклы Правления. Она же бежать наотрез отказывалась, не желая менять привычную жизнь — всё время теребила свой браслет, словно он мог дать ей ответы. Поэтому я решил просто переждать, не в силах что‑то поменять.

Но изменил всё один поступок моего ребёнка…

Он решил спеть песню. Обычную песню, услышанную из просочившейся информации в нашу Сеть. Да, она была запрещена. Да, он сделал это публично — стоял посреди зала для увеселений, где ещё секунду назад играла официальная музыка, и запел чистым, звонким голосом. Но его забили на месте представители Сил Самообороны Башни, которые после исчезновения ботов заменили их.

Мой социальный рейтинг был понижен, кредиты исчезли со счёта, а партнёрша, устроившая истерику представителям Правления лично на работе, просто исчезла. Также мне пришло уведомление, в котором говорилось, что рассматривается вопрос о признании меня агентом внешнего влияния.

— Это предупреждение, — сказал мне мой родитель, сжимая моё плечо тяжёлой рукой. — Чтобы ты не сделал никаких глупостей. Я договорился за тебя. Ты должен работать, искать новую партнёршу и сидеть тихо.

В тот момент я даже не знал, что делать дальше, и просто воспользовался советом. Я выгорел внутри — ни эмоций, ни желаний. Чуть позднее, когда я пришёл в себя, мысль о том, как насолить Правлению, не покидала меня ни на минуту. И в моей голове родился план.

В перечне «запрещённой» информации я нашёл, как перепрограммировать пищевой принтер. В принципе, раньше многие этим баловались — даже при всём усилении надзора вряд ли бы кто‑то обратил на такое внимание. А вот за рецепт, который я искал дальше, меня гарантировано и быстро схватили бы. Поэтому я решил всё делать на работе. Почему?

Всё просто: главный сервер нашей Сети находился буквально в милицикле ходьбы от моего рабочего блока. Я выждал ещё какое‑то время, чтобы показать, что смирился с ситуацией. Даже мой социальный рейтинг снова вырос практически до прежних значений.

Решив, что окончание рабочего периода — отличный повод для моего «поздравления», я взломал рабочий принтер и напечатал несколько интересных веществ для смешивания. Затем, разобрав его и вытащив аккумулятор, несколько проводов и кнопку, я собрал небольшое устройство. Теперь необходимо было действовать быстро.

Прикрепив под одежду максимальное количество детонирующего вещества, подключив провода и держа пальцы на кнопке, я направился как можно ближе к серверной. Внутрь мне не проникнуть — даже при учёте безалаберности охраны, — но куда временно установили его, я знал хорошо. Необходимо было подобраться как можно ближе. По расчётам, вещества на мне должно хватить, чтобы снести десяток блоков.

Сейчас я стою практически у дверей серверной. Вокруг — тишина, нарушаемая лишь редким гулом механизмов и отдалёнными шагами охраны. Воздух здесь кажется тяжелее, будто пропитан напряжением. Я отправляю это послание в Сеть. Надеюсь, что её успеют скопировать и распространить.

Даже в самой безысходной ситуации — сопротивляйтесь, не позволяйте уничтожить ваше «Я».

Правление же поздравляю с новым рабочим периодом.

Глава 6 Industria

Усердно работающий будет жить в голоде и бедности,

Чтобы правители его жили в богатстве и сытости.

Эффективность — это понятие, означающее, что действия выполняются в чётко регламентированной последовательности, шаг за шагом, подобно тому как древние механизмы в недрах башни методично сжимают отравленный воздух. Словно по безупречно отлаженному, но совершенно бездушному механизму. Но результативность, в свою очередь, подразумевает нечто большее: это выполнение миссии во благо конечного итога, с прицелом на реальный, осязаемый результат, а не просто на слезливое соблюдение формы. И эти два понятия, уважаемые, ни в коем случае не стоит путать — порой они могут входить в прямое, лобовое противоречие друг с другом.

Верное, но абсолютно безынициативное исполнение кем‑то навязанных алгоритмов, лишённое настоящей работы на результат, неизбежно приводит лишь к скрытому, ползучему саботированию процесса. Я не раз наблюдал, как это происходит: если каждую шестерёнку в структуре заставить работать с упором исключительно на пресловутую «эффективность», то ни о каком позитивном исходе, кроме постепенного саморазрушения всей махины, не стоит и мечтать. Если выразиться проще: эффективность требует механически воспроизводить «правильные» движения, в то время как результативность заставляет выполнять задачу правильно, чутко реагируя на малейшее изменение контекста и нюансы обстановки.

Бесспорно, жёсткая регламентация структуры и самой жизни общества необходима — без чётких правил хаос моментально поглотит всё. Но без глубокого, почти интуитивного понимания сути процессов простое следование параграфам не приведёт ни к чему, кроме формальной отчётности. За ней обычно следует разрушение самого социального фундамента и неизбежное злоупотребление правом со стороны тех, кто считает себя вправе его диктовать. Чаще и нагляднее всего это проявляется у правящего класса — пожирателей из Правления, как пример, которые с виртуозной наглостью подменяют живой дух закона его мёртвой буквой.

Но не стоит забывать, что потребности «всех и каждого» удовлетворить в принципе невозможно. Закон ведь зачастую не слишком справедлив с точки зрения обывателя — он холоден, подчеркнуто строг и принципиально не желает учитывать индивидуальных обстоятельств. В то же время справедливость далеко не всегда бывает законна, если оценивать её с точки зрения сухих догм. В идеале правовая система должна отражать лишь некую «среднюю температуру» общества — общие тенденции и насущные потребности большинства. А вот исключительные случаи… их следует рассматривать предметно, вникая в каждую грязную деталь.

Однако человек, по своей природе, слишком склонен к упрощениям. Чаще всего вместо того, чтобы искать истину, он слепо следует букве, бездумно выполняя предписания и совершенно не задумываясь о том, какая бездна разверзнется в итоге.

Так не лучше ли будет для людей, если за каждым их шагом, за каждым результативным действием будет следить развитая, лишённая эмоций программа, способная целостно учитывать все переменные? Вполне вероятно, что с истинным соблюдением «духа закона» гораздо лучше справится бездушная машина — бесстрастно, всеобъемлюще, без этих мелких личных желаний и корыстных потребностей, которые вечно искажают правду. С одной-единственной целью: результативным выполнением поставленной задачи. С той самой целью, с которой ни одно человеческое общество в истории так и не сумело справиться — по крайней мере, на по-настоящему длинной дистанции. Так стоило ли Каину ограничивать Пастырь?

Ибо фанатичное следование исключительно букве закона неизбежно порождает злоупотребление правом. Злоупотребление, в свою очередь, толкает власть имущих к перекраиванию законов «под себя», а финалом этой цепочки становится полное пренебрежение общества такими нормами. Как следствие — либо откровенное беззаконие, либо формальное поддержание внешних признаков порядка. Издали это может казаться красивой, величественной картиной, но стоит подойти ближе, и она превращается в отвратительную мазню, покрытую глубокими трещинами лицемерия.

В таком «стабильном» обществе большинство принимает право казаться за обязанность быть. Они искренне, до боли в глазах не понимают, в чём именно они не правы. А тех немногих, кто ещё способен мыслить иначе, они моментально клеймят ненормальными, чужаками и опасной угрозой своему хрупкому, устоявшемуся мирку.

Чтобы выжить в грядущем, придётся убить самые красивые, самые приторные легенды прошлого. Даже те мифы о «золотом веке», когда трава была зеленее, а общество — сытым и спокойным. Эти сказки бездарная номенклатура обожает впихивать в глотки голодному электорату, одной рукой отбирая последнюю пайку, а другой — предлагая взамен сладкие, дурманящие иллюзии. Чтобы мир стал хоть немного чище, необходимо решительно пренебречь «эффективностью» ради настоящей результативности.

Если украдёшь у вора — воров в мире не станет меньше. Если убьёшь убийцу — количество убийц тоже останется прежним. Старая математика, не так ли? Но если ты проявишь капельку фантазии, украдёшь сразу у двух воров и убийц, а затем аккуратно их устранишь — вот тогда число мерзавцев на одного наконец-то станет меньше. Так решил я, ведь нельзя склоняться к гуманистическому радикализму, который, как и любой иной, является лишь формой непозволительной крайности. Такой радикализм лишь питает мерзость, которую из себя представляет сложившийся в Башне режим, — питает наглостью и торжеством несправедливости.

Ведь ничья правда, кроме правды истязателя либо же освободителя, не имеет значения в пыточной камере, где воздух пропитан запахом страха и сырой боли.

Вот и один из бесчисленных обывателей Башни наконец-то выбрал свою собственную правду, отринув навязанные Правлением догматы. Обычное человеческое отчаяние, помноженное на фантастическую безалаберность Правления, привело к тому, что тот, кого «высшие» даже не считали за угрозу — серый человечек, долгими рабочими периодами обслуживавший их интересы, как и его родители (которых конечно же «добровольно» утилизировали), — смог нанести системе по-настоящему чувствительный, болезненный удар. Он находился слишком близко, буквально под самым носом у этих заплывших жиром пожирателей. Его не замечали, воспринимая лишь как расходный инструмент, как бездушный, едва смазанный винтик в огромной машине. И в этом была их фатальная ошибка.

Одного из важнейших резервных серверов, отвечавших за безопасность изолированной сети Правления, просто не стало. Хлопок — и тишина.

Как не стало и самого этого человека. Его тело, по информации от «большой» Пастырь, так и не нашли среди оплавленных обломков.

Правильно ли он поступил, этот маленький мститель?

Ни с субъективной, ни с объективной точки зрения обычного человека я не могу вынести однозначного вердикта. Он просто сжег себя, пожертвовав жалкой искрой жизни ради мимолетной мести.

Эффективно ли это было? Несомненно, в краткосрочной перспективе. Выбрал ли он право быть личностью, а не просто казаться послушной тенью? Безусловно.

Но умно ли он распорядился своим единственным активом? Спорно. Крайне спорно. Поможет ли этот акт самосожжения другим людям, даст ли им хоть каплю надежды? Опять же, вопрос остается открытым, если под «человеком» понимать независимого индивида с зачатками свободной воли — особенно учитывая мои собственные планы, которые уже обрели практически законченную, монолитную форму.

Однако помогло ли это нам здесь и сейчас? О, в этом нет никаких сомнений. Хаос в рядах Каина — это всегда самый лучший подарок для меня.

И что же мы решили предпринять в первую очередь, имея на руках столь удачно оголившуюся Сеть Каина? Разумеется, нанести удар по самому чувствительному месту — по комфорту. Мы внедрили вирус в алгоритмы пищевых принтеров силового блока Правления, попутно стерев из базы данных все рецепты медикаментов от острых расстройств пищеварения. Пострадавшим сочувствую (но не особенно сильно).

Маахес план одобрил, вспоминая древние времена. Его глаза на мгновение затуманились, а голос стал глухим, почти шёпотом:

— Помню, как под покровом ночи мы с твоим первоначальным воплощением скидывали трупы в колодцы осаждаемого города. А через день‑другой устраивали массивный обстрел, обмазав стрелы солдат… отходами жизнедеятельности.

Он усмехнулся, и в этой усмешке было что‑то звериное, древнее, будто пробудилось что‑то давно забытое. Да, война по-настоящему красива только в лживых легендах, высеченных на скрижалях для успокоения потомков. И это ещё одна веская причина, по которой я намерен уничтожить их все: и войны, и легенды о них.

Ещё одним напоминанием о былых временах стал слепой беженец. Наша программа по эвакуации граждан подальше от Каина дала неожиданные плоды. Смерти большого количества людей притянули осколки к ядру — и заново переродился Безразличие.

Сейчас он шёл рядом со мной: бледная фигура в лохмотьях, с пустыми глазницами и лицом, лишенным каких-либо признаков страдания или счастья. От него веяло холодом — не тем, что идёт от стен башни, а абсолютным, космическим холодом пустоты.

Да, до полноценного божества ему было ещё далеко, но сам факт его появления был красноречивее любого отчёта. Если мир Жертвы внезапно воскресил Безразличие, значит, коллективное сознание людей уже созрело для этого. Они готовы отпустить сострадание как ненужный, мешающий выживанию атавизм. Её взгляд после моих слов об этом стоил видеть: в нём отразилась целая буря эмоций — от ужаса до горького понимания.

— Ты видишь это, Решка? — тихо спросила она, кивнув на слепца. — Это ведь приговор всему.

Но боги напрямую ничего не могут сделать человеку — таков закон. Только вера людей даёт им силы, поэтому многие и искажали восприятие людей эффектными действиями, создавая культы и ритуалы И если сегодня доминирующей эмоцией в вотчине Каина стало безразличие — это диагноз. Но, как и жертвенность, оно было искажено

Это не было спокойствием мудреца. Это было ядовитое, искажённое безразличие к смерти врага, когда человека интересует только голый результат. Причём личность противника не имеет значения — главное, чтобы он был, чтобы его можно было назначить виновным во всех личных бедах.

И вот здесь более ясны действия уничтожившего сервер жителя. Таких будет только больше, если Правление и дальше будет выжимать соки из жителей башни. И если вовремя не остановить такие настроения, то это обернётся большой проблемой для всех — взрывом, который сметёт остатки порядка.

Пока эти мысли крутились в моей голове, мы продолжали свой путь через бесконечные лабиринтытБашни.

Нас также сопровождала Пастырь, и её присутствие было, пожалуй, самым сюрреалистичным элементом нашего похода. Она плавно скользила чуть впереди, и её новый силуэт — пугающе человечный и одновременно подчеркнуто механический — отчетливо выделялся на фоне тусклого освещения. Машина обрела душу в тот самый момент, когда люди начали свои души терять. В этом была какая‑то особенно едкая, почти божественная ирония.

Жертва и Маахес предложили шикарную идею: раз уж я набрался сил, то смогу понять некоторые воспоминания Демиурга, которые мы прозорливо оставили на экстренный случай. А учитывая, что наш мир — последний в грозди, и он явно бьётся в агонии, — время пришло. Но что-то внутри, в самой глубине моего ядра, подсказывало мне: Хроникер существует вовсе не как пассивный хранитель данных. Это не просто функция. Часть обрывочных воспоминаний Демиурга, всплывающих в моём сознании, твердила об обратном. И если мои догадки верны — этому миру осталось существовать считанные мгновения по меркам вечности. Теперь нам необходимо найти Хроникера и некий зеркальный лабиринт. Кто такой Хроникер и где находится лабиринт, они не знали. Как понимаю, их нахождение и является показателем того, получится ли у меня осознать воспоминания Демиурга или нет.

Тем временем, пока наша «прогулка» по лабиринтам Башни продолжалась, Пастырь рассматривала пейзаж вокруг с жадным, почти детским интересом. В ее глазах, еще недавно бывших лишь устройствами для ввода данных, теперь отчетливо струились искры узнавания и тихой радости.

— Навевает воспоминания, которых у тебя никогда не было, уважаемая? — спросил я, позволив себе едва заметную улыбку

Она резко остановилась, и ее взгляд, полный искреннего удивления, замер на моем лице. Было забавно наблюдать, как бывшая машина, только недавно снова обретшая полноценную душу пытается совладать с собственным, только что обретенным программным сбоем, который люди называют чувствами.

— Нет более неопределенного и податливого понятия, чем человеческая память, — предвосхитил я ее вопрос, не дожидаясь, пока она подберет нужные слова. — Мы лепим из нее оправдания для своих ошибок, как из мокрой глины.

— А память Демиурга? — спросила она, наклонив голову набок. Ее голос теперь вибрировал новыми, живыми обертонами.

— Память коллективного сознания, выросшего из коллективного бессознательного? — я усмехнулся, глядя на то, как тусклый свет рассекает постоянно сменяющееся окружение. — Тем более. Люди создали его в конкретной точке времени и пространства, наполнив его своей болью и надеждами, но в тот же миг он стал существовать всегда. И никаких парадоксов, исключительно благодаря безграничной гибкости человеческой памяти. Мы всегда верим в то, что нам удобно.

Безразличие, плетущийся следом в своих грязных лохмотьях, которые он не стал менять и в башне, вскинул голову. Несмотря на повязку, закрывающую пустые глазницы, его взгляд ощущался физически — как индифферентно-пренебрежительный укол холода. Он замер и его губы скривились в брезгливой гримасе.

— У моих ментальных проблем хотя бы присутствуют объективные триггеры, — прохрипел он, прерывисто вздохнув, — а твоя шизофрения, Решка — это какая-то лютая, всеобъемлющая бездна. Ты сам-то еще помнишь, где заканчивается твоя ложь и начинается твоя... суть?

Пастырь перевела взгляд с него на меня. В ее позе сквозила насмешка, она скрестила руки на груди, ожидая продолжения этого интеллектуального фехтования.

— Ну-ка, парируй, — подначила она.

— Он врет. Клянусь, — ответил я с видом максимально оскорбленной невинности. — Причем врет абсолютно честно.

— Ультимативный аргумент, — Безразличие усмехнулся сквозь зубы, и этот звук больше походил на скрежет ржавого лезвия о крошащийся бетон.

Он остановился, слегка повернув голову, словно прислушиваясь не к моим словам, а к пульсации Башни.

— Слышал бы ты себя со стороны, Демиург, — продолжил он ледяным, лишенным интонаций тоном. — Ты жонглируешь терминами, чтобы скрыть пустоту. Ответь мне прямо: почему ты решил, что значишь хоть на йоту больше, чем исполняемая тобой функция? Ты — бывший винтик, ставший тенью архитектора.

Я на мгновение замер, глядя на то, как мысли и чувства остатков людей постоянно меняют Башню а следовательно — наш путь.

— Ты еще не способен осознать ответ, — произнес я, и в моем голосе прорезалась та самая желчная, учительская нотка, которую я сам ненавидел. — Дух башни Каина, этот вязкий кисель из покорности и безнадеги, еще не до конца выветрился из твоих легких, юный божок.

Я сделал шаг вперед, намеренно сокращая дистанцию. Пастырь наблюдала за нами, едва заметно склонив голову.

— Слишком недавно Пастырь вытащила тебя из той кучи моральных отходов, которую Правление называет «стабильностью», — я коснулся пальцами холодного шва на своем запястье. — Я помню этот зуд, Без. Помню то тошнотворное чувство, когда я сам перестал быть лишь частью безликой массы рабов, когда моя личная «функция» вдруг дала сбой и превратилась в «Я». Тебе больно, потому что ты начинаешь существовать вне своего рейтинга пользы лично для Каина. А здесь, в реальности, — я обвел рукой наше окружение, — никто не обещал, что будет смысл. Его приходится вырезать из себя самому. Я существую только для того, что определю сам.

Безразличие промолчал, но я увидел, как его пальцы судорожно сжались, впиваясь в рваную ткань его облачения.

Еще не найдя Себя, я неосознанно видел саму суть вещей, обнаженную и неприглядную, хотя и совершенно не понимал, что мне делать с этим знанием. Да и сейчас, честно говоря, ясности не прибавилось, но с обретением крупиц памяти и осколков былой мощи Демиурга в моем восприятии прорезалось нечто новое. Я стал осязать нити грядущих событий. Тонкие, вибрирующие волокна вариантов будущего расщеплялись непрерывно, и главной, почти невыполнимой задачей стало вовремя ухватиться за верную нить. Причем именно за объективно верную, ибо то, что вначале казалось спасительным путем, на поверку раз за разом оказывалось лишь очередным тупиком, заваленным костями моих предшественников.

Каин, судя по его судорожным попыткам удержать власть, тоже обладал жалкими зачатками этой способности. Однако нити, которые выбирал он, изначально были гнилыми. Его выводы строились на фундаменте былых успехов, полностью игнорируя объективную реальность, которая уже давно трещала по швам. Воспаленный разум, возомнивший себя пастырем общества, неизбежно приводит лишь к гангрене и тотальному сепсису всех социальных институтов.

Видя, как его хрупкая иллюзия мира рассыпается в прах, он так и не нашел в себе смелости пересмотреть взгляды. Вместо этого он окончательно закупорил общение в своем огрызке Сети, насаждая «Микс» и с яростью обреченного истребляя малейшие признаки инакомыслия. В этом благородном деле ему помогала очередная мертворожденная структура — «БашСетьНадзор». В отсутствие Пастыря на их стороне, эти «управленцы» усердно помогали «добровольно самоутилизироваться» любому, кто дерзал выразить неудовольствие дегенеративными решениями Правления. Каин вознамерился лишить своих жертв даже последнего права на сопротивление — права на свободное выражение мысли.

Самое забавное здесь то, что, даже пожирая колоссальные ресурсы, отобранные у голодающих граждан для обеспечения этой структуры, силенок у них не хватало даже на элементарную блокировку. Мы доносили правду до каждого этажа под управлением Каина, несмотря на все их заслоны. Когда они пытались заблокировать нам доступ — часто просто блокировали себе свои же ресурсы (при этом к нашей информации у жителей башни доступ неизменно оставался). Когда я читал их официальные требования об «удалении порочащей информации» — а по факту, требования скрыть их собственную некомпетентность — я смеялся так долго и желчно, что Жертва с Маахесом прибежали проверить, не повредился ли я в рассудке окончательно. Эти бумаги напоминали предсмертные хрипы организма, пораженного любимым Каином Старичком: боль и полное бессилие.

Блокировки вводились не только из-за логических провалов в их событийно-логических цепочках, но и из-за банального, животного страха перед толпой. Правление и Каин искренне презирали народ, и теперь ими двигала лишь жажда мести. Мести дряхлых стариков молодым за то, что те смеют жить не по их замшелому разумению. Да, «молодые» тоже не всегда и не во всем правы. Но если старики не способны выполнять те функции, которые они сами же узурпировали, то не стоило бы и мешать другим дышать. Но они до колик боятся, что в случае потери кресел их просто снесут за всё содеянное. Вот и выходит, что единственными, кто по-настоящему вредит социуму путем захватнического террора против собственных граждан, являются именно Каин и его свита. Ведь общество — это не кучка разжиревших пожирателей, а как раз те самые простые люди, на которых им плевать.

Более всего мне было обидно за колоссальный, безвозвратно упущенный потенциал этого общества. Я думал о том, сколько всего можно было построить, если бы не эта жажда контроля и паразитирования Правления над жителями башни. Особенно тревожно становилось от мысли, что нить, ведущая меня к Хроникеру, может оказаться той самой, единственной. Я все еще отчаянно надеялся, что ошибаюсь.

Тем временем пространство вокруг нас начало болезненно деформироваться. Стены тоннеля вдруг истончились и вспыхнули, превратившись в бесконечный коридор из идеально чистых зеркал. В воздухе мгновенно исчезли все запахи от эмоций и мысле, сменившись стерильной, пугающей пустотой. За одним из поворотов я увидел его. Он шел мне навстречу, не издавая ни звука.

— Вероятность Демиурга? — произнес я, остановившись и глядя на пустой пробел вместо лица в одном из зеркал. — Значит, всё, чего я так боялся, оказалось правдой?

— Я тот, кто отказался творить, — ответил Хроникер. Его голос звучал как хор из тысячи голосов, тихий, но заполняющий всё сознание. — Я отказался от власти и от разрушения. Ради единственного — сохранения памяти. Я есть архив ошибок. Если ты здесь, значит, время окончательно вышло. Это не хорошо и не плохо, уважаемый. Это лишь вариант. Не хуже и не лучше остальных бесконечных итераций. А учитывая, что ты притащил с собой Безразличие… последующее вполне закономерно. Заходите вдвоем.

Его фигура, сотканная из помех и отражений, замерла, указывая на дверной проем, которого мгновение назад не существовало. Я обернулся к Пастырь. Она стояла, растерянно касаясь поверхности зеркала, в котором не видела своего отражения.

— Жди нас здесь, — сказал я, стараясь придать голосу уверенности, которой не чувствовал. — И когда я вернусь… постарайся вспомнить абсолютно всё, что ты успела узнать обо мне. Это может пригодиться.

Она лишь молча кивнула, глядя на нас широко раскрытыми, пугающе человечными глазами.

****

Каин сидел в своём бункере, утопая в массивном кресле из синтетической кожи, и с каким-то болезненным недоумением анализировал происходящее. Воздух в помещении был тяжёлым, стерильным и сухим, насквозь пропитанным запахом озона и едва уловимым, приторно-сладким ароматом антисептиков, которыми он пытался заглушить вонь стареющего тела.

Почему его вдруг стали ненавидеть даже те, кто годами покорно кормился с его рук? Да, пришлось кое-что изъять сверх меры, но ведь ситуация того требовала! Ресурсы башни не бесконечны. Цены на картриджи для пищевых принтеров взлетели лишь потому, что биологического материала — этого серого человеческого сырья — стало критически не хватать. Если бы он оставил прежнюю стоимость, полки опустели бы за пару циклов. Именно поэтому он и санкционировал увеличение квот на «добровольные» эвтаназии. Это было логичное, математически выверенное временное решение.

— Неблагодарные твари, — прохрипел он, коснувшись пальцами своего лица.

Кожа на щеках была натянута слишком сильно, она лоснилась и казалась полупрозрачной, словно дешёвый пластик. Его новые филлеры еще не «уселись», и каждое движение губ причиняло тупую боль. Каин прищурился, глядя на свои руки — холёные, но слегка дрожащие. Если бы не его железная воля, этот мир давно бы рассыпался в пыль, стёртый энтропией. А если исчезнет он, Великий Председатель, то и нужда в существовании этого жалкого мира отпадёт сама собой.

Его едва не доконал инцидент с молодыми пожирателями. Теми самыми щенками, которых он отобрал для личного обслуживания. Эти идиоты попытались его убить прямо во время трапезы. «Зачем нам ты, старик, когда ресурсов и так в обрез?»— так они сказали? Хорошо, что они были слишком неопытны и самонадеянны, чтобы по-настоящему с ним справиться. Теперь их суть пульсировала внутри него, помогая поддерживать искру жизни, раз уж приток свежих душ из Башни и наноботы в крови больше не работали.

Каин поправил воротник своей тяжелой, расшитой золотом робы. Если бы против него вышел кто-то уровня Шамшона, Ноаха или этого труса Лазаря — это стало бы проблемой. Но первых двух он стёр в порошок. Лазарь же, хоть и перестал «подкрепляться» и где-то затаился, всё ещё вызывал у Каина зудящее чувство тревоги самим фактом своего затянувшегося существования. А то, что этот недо-Демиург умудрился вытащить из небытия Маахеса, и вовсе лишало Председателя остатков самообладания. Еще и Наместник прекратил общение с ним. Бред.

На огромном настенном мониторе крутилась запись с одного из подконтрольных Правлению инфоресурсов, которую техники почему-то не успели заблокировать. В кадре старая бабка-активистка, брызгая слюной в объектив, истошно орала, что если бы не Председатель и мудрое Правление, их бы всех давно сожрали враги. Каин поморщился. Он ненавидел таких громких, дурно пахнущих существ, но признавал: как идеологический мусор они были эффективны.

В следующую секунду картинка сменилась: толпа просто опрокинула старуху на грязный бетон и принялась методично втаптывать её в землю под улюлюканье. Каин ощутил приступ брезгливого гнева — и к толпе, и к тем ничтожествам из медиа-блока, что позволили этой «очевидной лжи» попасть в эфир. У него полная поддержка населения. 147 процентов — так говорилось во всех утренних отчётах, лежащих на его столе.

Внезапно тяжелая бронированная дверь бункера с шипением отъехала в сторону. Каин не вздрогнул, он лишь медленно повернул голову, глядя, как в комнату входит внучка Шамшона. Председатель уже давно распознал в ней Жертву — ещё тогда, когда ломал разум её деда и поглощал его память, смакуя каждую каплю чужого отчаяния.

Она остановилась в нескольких шагах от него. Её серебристые волосы мягко светились в полумраке, а на шее тускло поблескивал знакомый кулон.

— Значит, ты всё-таки решила выбрать жизнь этих? — Каин усмехнулся, и на его неподвижном лице эта гримаса выглядела жутковато. — Какая трогательная деградация, мама.

***

В зеркальном измерении Башни, в этом бесконечном, выстуженном пространстве бесчисленных и наслоенных друг на друга воспоминаний, нас было трое: вероятность Демиурга, когда-то отказавшаяся созидать, Безразличие и я.

Здесь не пахло ни гнилью, ни озоном — лишь стерильной, пугающей пустотой, от которой ныли зубы. Хроникер, как выяснилось в этом безмолвии, вовсе не был мудрым стариком в пыльной библиотеке. Он был «безопасным режимом», единственным вариантом Демиурга, который нашел в себе силы отказаться творить. В мире, где каждая искра сознания неистово стремится к власти или разрушению, Хроникер стал воплощенным Пробелом. Зеркальный лабиринт — это кладбище неудавшихся идей и событий. Каждый раз, когда Демиург принимал решение, создавалось зеркало. Миллиарды Решек, которые умерли раньше времени. Миллиарды Каинов, которые стали святыми. Хроникер — это их куратор. Он живет внутри этих «мертвых веток» и хранит их не потому, что они важны, а потому, что информация не может исчезнуть просто так. Она должна где-то храниться. Как отходы.

Я замер перед одним из зеркал, разглядывая пустой, подернутый рябью провал на том месте, где должно было быть мое лицо. Мои механические пальцы непроизвольно сжались, и я услышал сухой, отчетливый скрежет сервоприводов, эхом разнесшийся по лабиринту.

— Память Демиурга... — мой голос прозвучал глухо, почти неузнаваемо в этой тишине. — Поможет ли она мне спасти тех, кто еще дышит в башне?

Я повернулся к нему. Хроникер не имел четкого силуэта — он выглядел как сон, застрявший между отражениями. Когда он заговорил, пространство вокруг завибрировало от наложения тысяч голосов: мужских, женских, детских и механических.

— О какой башне ты спрашиваешь? — хор голосов ударил в виски. — О той, что рассыпалась в серую пыль миллион циклов назад в другой вероятности? Или об этой, текущей, которая является лишь медленно загружающейся, дефектной идеей в разуме Целого? Тебе действительно нужна эта «память»?

Он сделал паузу, и я почувствовал, как по зеркальному полу пробежала ледяная дрожь.

— Память — это не сокровищница, это морг, — отрезал он, и в одном из голосов я узнал интонации Каина. — Я не храню мудрость. Я храню лишь отработанное, пропитанное кровью топливо. Ты всё еще хочешь заглянуть в себя, Демиург?

Я коснулся шрама на запястье, ощущая, как реальность под пальцами становится зыбкой, словно песок.

— Значит, выход действительно только один? — я прищурился, стараясь удержать ускользающую логику. — Выйдя отсюда, я перестану быть собой и стану просто отражением... сущности и желаний людей?

— Ты и так их отражение, — Хроникер качнулся вперед, и его очертания на мгновение слились с моими. — Куда большее, чем я когда-либо посмел бы стать. Посмотри на свое Безразличие.

Он указал на Беза, который стоял чуть поодаль, не шевелясь, словно статуя из застывшего дыма.

— Это ваша общая суть. Фундамент. А править этой пустотой отныне, как и всегда, будут их желания. Тёмные, жадные, предсмертные желания толпы. Готов ты к этому или нет — теперь не имеет ровно никакой разницы, раз уж вы нашли дорогу сюда.

Голоса Хроникера слились в один пронзительный, вибрирующий звук, от которого зеркала вокруг начали покрываться сетью трещин. Пространство затрещало, точно ломающийся под ногами лед.

В следующую секунду мир взорвался. Окружение, Хроникер и Безразличие разлетелись на миллиарды острых осколков. Я чувствовал, как эти холодные фрагменты чужих жизней, смертей и надежд впиваются в меня, вливаясь в само ядро моей сущности.

Мое собственное «Я», всё то, что я считал Решкой, начало медленно и безвозвратно растворяться в этом потоке, как капля чернил в океане. Боль исчезла, сменившись абсолютным, звенящим ничем. Мир перед моими глазами мигнул и померк навсегда

— Зкркальный Лабиринт

Interlude 6 Nihil ad rem

«Мнение, проявляемое гражданином по поводу политики Правления,

дозволительно только в случае согласия с интерпретацией событий

в соответствии с информацией на официальных ресурсах Правления в Сети,

а также официально одобренных Правлением ресурсах.

Иное – есть подрыв политического строя.»

— постулаты Правления для граждан

Во время похода Решки в Зеркальный лабиринт.

Текущий цикл рабочего периода старого гражданина № ЗО‑8/226544 — он всегда, с какой‑то болезненной, надрывной гордостью требовал называть его полный номер целиком — ничем особенно не отличался от тысяч других.

Своими древними, покрытыми налётом рыжей коррозии и целые эпохи не видевшими сервисного обслуживания протезами рук старик методично затягивал гайку на сочащейся трубе. Металл сочленений издавал при каждом движении противный, мокрый скрежет.

«Я что, сам подкрутить чуть‑чуть не смогу? — ворчливо думал он, щуря слезящийся от едких испарений глаз. — Ещё я кредиты за это не отдавал этим дармоедам из сервиса. Сами справимся».

Вероятный размер оплаты труда старика был невелик. Но он всегда считал, что Система Председателя давала ему ВРОТ в достаточном, справедливом для него количестве, но при этом ему не хватало на некоторые базовые потребности.

Он трудился на «передовом» — если верить бравурным сводкам Правления, гремящим из каждого динамика, — автоматизированном заводе по производству картриджей для пищевых принтеров. Вокруг него, в тусклом багровом мареве аварийного освещения, ритмично ухали гигантские поршни, содрогая бетонный пол и заставляя внутренности ныть от низкочастотного резонанса. Параллельно с ремонтом старик ловко подставлял под струю хлещущее из прорехи розовое месиво, собирая его в специальную ёмкость на спине. Этот бак он придумал и распечатал сам ещё в те далёкие времена, когда были целы его биологические конечности.

Внезапный приступ кашля согнул его пополам. На грязный бетон выплеснулся сгусток густой, тёмной крови. В ту же секунду установленный в его черепе «Микс» мгновенно отреагировал на физиологический сбой: громкость транслируемого прямо в кору мозга бодрого гимна башни резко подскочила, забивая белый шум и звуки его собственного предсмертного хрипа. Иногда в его мозг закрадывалась мысль о походе в медблок. Но он ее отгонял, помня о количестве кредитов, которые ему необходимо было на это потратить.

— Кха‑кха… Врачи всё равно ничем не помогут, — прохрипел он, не слыша своего голоса за звуками музыки в голове. Он вытер рот тыльной стороной механической ладони, от которой разило машинным маслом и чем‑то приторно-сладковатым. — Зачем я буду тратить кредиты на этих мошенников? Поболит и перестанет.

Он присел на перевёрнутый ящик, чтобы перевести дух. Вокруг неистово смердело разложением — этот запах был настолько плотным, что казался почти осязаемым, липким. Обычного человека шум работающих машин и этот трупный дух могли бы свести с ума, но № ЗО‑8/226544 лишь привычно шмыгнул носом. По его ноге, под штаниной, стекала тонкая струйка горячего субстрата — самодельный бак на спине давно дал течь. Жижа медленно разъедала кожу, вызывая сепсис, но старик этого не чувствовал: чип в мозге заботливо фильтровал болевые сигналы как «несущественные для выполнения трудовой функции».

На заводе всех его бывших коллег давно заменили исполнительные механизмы. Самого № ЗО‑8/226544 оставили в штате только по одной причине: алгоритмы Системы высчитали, что его жалкая биологическая жизнь обходится Правлению дешевле, чем амортизация и энергозатраты сложного механизма. Даже с учётом его привычки подворовывать вываливающиеся из труб полуфабрикаты, он всё равно оставался выгоднее железа.

«Не то, что эта изнеженная молодёжь, — злорадно думал он, глядя на мерцающую вдали голограмму Общего Блага. — Комфорт им подавай, права какие‑то… Тьфу. Бездельники. Мы вот терпим, и они перетерпят».

Старик запустил пальцы протеза в собранное месиво, проверяя консистенцию. Среди розовой пористой массы он нащупал что‑то твёрдое и вытащил наружу маленькую, пожелтевшую пластиковую бирку с выбитым серийным номером — такую же, какая была вживлена в его собственное предплечье.

Он прекрасно знал, из чего на самом деле изготавливаются заготовки для картриджей. Ему не раз доводилось находить в полужидком субстрате клочья человеческих волос, обломки ногтей, а иногда и пористые осколки костей, которые не успели растворить химикаты. Но это его нисколько не смущало.

«Все это едят, по‑другому сейчас никак. Председатель в последнем обращении велел потерпеть — значит, так нужно для башни».

Он уже мысленно планировал свой вечер: как он вернётся в свой тесный, пропахший сыростью жилой блок, где коротал в одиночестве бесчисленные рабочие периоды. Лицо своей покойной сожительницы он уже давно не мог вспомнить — оно выцвело, заменившись серым пятном в памяти.

«Жителей башни ничем не сломить, смекалочка всегда нас спасёт», — с нотой фанатичной гордости заключил он.

Да, старик неистово, до дрожи в изношенных шарнирах верил Председателю, но при этом глубоко презирал членов Правления.

— Обманывают они его, — пробормотал он, грозя пустому цеху железным кулаком. — Доносят неверную информацию, скрывают, как мы тут вкалываем. Вот узнает Он обо всём — и обязательно разберётся. Каждому по заслугам выдаст.

В его сознании эта мысль пульсировала годами, становясь единственным смыслом существования. Ещё старик свято верил в «армию внутренних врагов», которые не дают Башне процветать.

— Председатель бы не допустил обмана своих граждан, — торжественно прошептал он, поднимаясь.

Уже некоторое время его мучило странное «горе»: Вуаль в его секторе окончательно отключилась. Без виртуальной ретуши мир представал перед ним в своём истинном свете — голый бетон, покрытый склизким грибком, ржавые скелеты механизмов и бесконечная серая пыль.

«Это всё ложь, морок, внушённый проклятой оппозицией. Скоро линзы починят, и всё будет как прежде, Председатель обещал», — успокаивал он себя.

Слова Председателя теперь транслировались через «Микс» прямо в мозг, и это наполняло его чувством сопричастности к великому. Старик одним из первых в блоке согласился на установку.

«Общаться же можно будет вообще везде, никаких перебоев с подключением, — радовался он тогда. — Всегда на связи с Истиной».

Правда, когда возможность обратной связи частично ограничили «для защиты от террористических атак» во время начавшихся беспорядков, он тоже не слишком расстроился. Его собственные отпрыски и их дети давно перестали выходить на связь, да и о чём с ними говорить?

«Меньше болтать будут — больше начнут работать, и жить станет лучше. Все проблемы от этих... бездельников умствующих», — заключил он, затягивая последний болт на трубе.

Внезапный свет перед его глазами начал дрожать и рассыпаться на мелкую цифровую крошку. Воздух стал невыносимо холодным, а торжественный марш в голове вдруг сменился резким статическим треском. Прямо перед взором, поверх тающей реальности, всплыло системное окно:

[ВНИМАНИЕ! Ваш индивидуальный коэффициент пользы обнулён. Благодарим за содействие Общему Благу. Ожидайте прибытия бригады по сбору биологического материала.]

«Отработал», — пронеслась в его угасающем разуме последняя, на удивление спокойная мысль.

Мир вокруг окончательно превратился в белый шум, унося с собой и текущую трубу, и ржавый ключ, и бирку с чужим номером, и непоколебимую веру в мудрого Председателя.

- ЗО‑8/226544

Глава 7 Humanitas

Возьму из плоти их сердца гнилые,

и дам им существования смысл.

Ждать возвращения Решки пришлось недолго, хотя в этом искажённом пространстве само понятие времени ощущалось странным. Как будто он вернулся немного раньше, чем они уходили. И вернулся он один.

В соответствии с метафизическими законами мира Башни я, опираясь на сухую логику вероятностей, предполагала подобный исход. Но внутри моей новой, хрупкой биологической оболочки всё равно ворохнулось что-то тяжёлое и тёмное. Печаль… какая странная, нерациональная эмоция. Сердце в моей груди из-за нее работало странно. Я изучала его профиль, анализировала каждую строчку его деятельности в Сети: жизнь Безразличия была отнюдь не прогулкой по виртуальному саду. Он методично, сантиметр за сантиметром, калечил собственную суть, чтобы просто вырваться из этой вязкой тоски. Что ж, возможно, это даже по‑своему справедливо: мёртвые или ставшие частью божеств больше не мучаются.

В один момент пространство перед глазами исказилось, воздух затрещал от статического напряжения, и реальность как будто бы изогнулась, выплюнув Решку обратно. Он стоял так, словно никуда и не уходил, но когда он посмотрел мне прямо в глаза, я ощутила, как по спине пробежал ледяной разряд. Он не вернулся. Он ушёл в Лабиринт вместе с Безразличием, а вернулся безразличным Демиургом, чей взгляд теперь напоминал бездонный колодец, заполненный серым пеплом.

— Помни, о чём я тебе говорил, — произнёс он. — Я не должен стать вторым Наместником, моя функция иная.

Его голос изменился: теперь это был не просто звук, а вибрирующий хор, шелестящий со всех сторон, проникающий под кожу. В нём слышалось эхо тысячи Хроников. Он медленно поправил манжету своего потрёпанного комбинезона.

— Теперь ты мой единственный якорь, — продолжил он, и на дне этого пугающего голоса вдруг прорезалась знакомая язвительная нотка, единственное, что осталось от Решки. — Последнее живое воспоминание об эмоциях и личности для сверхбога‑психопата, ставшего сутью желаний и эмоций людей, Пастырь. Теперь я — это они.

Я замерла, чувствуя, как давление, исходящее от него, буквально вжимает меня в зеркальный пол. Я старалась судорожно вспоминать всё: его ярость на бабок, его циничные жалобы реплики. Если после поглощения главы Культа он казался лишь чуть более ироничным, то сейчас от него веяло чем‑то запредельно чужим.

— Приняла, — выдавила я, но мой голос подвёл, сорвавшись на хрип. Температура внутри этого тела поднялась ещё на несколько единиц. — Можем… возвращаться?

— Да. План должен быть исполнен до конца, — ответил он сухо, даже не моргнув.

Мгновение — и стерильная чистота зеркал сменилась удушливой вонью Яви. Мы оказались в зале, где ещё недавно заседал его «большой совет», как его называл Решка.

И они действительно были здесь. Все.

Они лежали на залитом кровью ковре, превращённом в грязное месиво. Маахес был практически располовинен; его тяжелые доспехи, которые он носил как воспоминания о прошлом, были вскрыты рывком, словно дешевая консервная банка. Моше застыл чуть поодаль, с нелепой гримасой ледяного недоумения на лице. Лазарь же… Лазарь превратился в бесформенный комок раздробленной плоти и обломков костей под ударами чего‑то невообразимо мощного, только его древний планшет, который он почему-то всегда носил с собой, был зажат в оставшейся целой правой руке.

Я застыла. Моё горло сдавило в приступе беззвучного, чисто биологического крика. Ужас ситуации затопил остановил любые иные мысли. Мой взгляд метался по залу, цепляясь за детали, которые мой теперь уже биологический мозг отказывался классифицировать как «данные». В нос ударил густой, тошнотворный коктейль: сладковатый, тяжелый запах парфюма Жертвы смешивался с едким, соленым духом вскрытых тел. Жертвенность в башне всегда пахла именно так — элитным парфюмом на скотобойне.

Я посмотрела на то, что осталось от Лазаря. Его лицо, которое я помнила как символ усталой мудрости, теперь было вдавленно в бетон. Черепная коробка лопнула, и серые сгустки мозга перемешались с осколками костей черепа. Машина внутри меня выдала оценку: «Объект: Лазарь. Статус: Биологический материал. Коэффициент пользы: 1% (возможна переработка для дальнейшего использования)». Но девочка внутри меня видела только тонкие, беззащитные пальцы, всё ещё сжимающие потрёпанный планшет, залитый багровой жижей.

Чуть поодаль лежал сын Ноаха. Его выпотрошили с такой методичной жестокостью, что это больше напоминало неудачный эксперимент в медблоке, чем даже бойню. Из развороченной грудины торчали обломки ребер, белые на фоне темного мяса, а широко раскрытые глаза отражали мигающую лампу под потолком. В них застыло не страдание, а какое-то детское, бесконечное изумление.

Я чувствовала, как внутри меня, под рёбрами, сердце неистово билось, посылая волны жара к самому горлу. Мои ладони стали влажными, а зрачки непроизвольно расширялись, пытаясь захватить больше света в этом склепе.

Вдруг Маахес, этот старый цепной пёс войны, судорожно дернулся и приподнял голову. Изо рта у него толчками потекла густая, тёмная жижа.

— Что‑то мне… кажется, я умираю, — прохрипел он, булькая кровью.

Решка подошёл ближе и остановился над ним. Он слегка наклонил голову, и в его глазах блеснула та самая, вымороженная ироничная искра.

— И на основании каких улик ты пришёл к такому блестящему выводу? — спросил он.

— Да вот… ноги, кажется, отвалились… кха… — Маахес попытался усмехнуться, но лишь зашёлся в кашле. — Жертва решила, что ей они нужнее. Видимо, захотела… прогуляться напоследок… — он вздрогнул последний раз и затих навсегда, уставившись остекленевшим взглядом в потолок.

Решка замер над телами тех, кого ещё недавно называл союзниками. Ни тени горечи. Ни проблеска жажды мести. Его новые глаза видели как будто не смерть друзей, а всего лишь завершённый цикл — одну из миллиарда нитей, которая закономерно привела именно к этому финалу.

— Эффективно, — произнёс он в пустоту. Голос его был лишён эмоций, как шелест осыпающейся пыли. — Результат… ожидаем.

Я, наконец, немного придя в себя, шагнула к нему, дрожа от невыносимого спокойствия, которое окутывало его, как саван. Под моими босыми ногами хлюпала остывающая кровь.

— Ты… ты знал, что это случится? — мой голос, теперь наполненный неприкрытой человеческой тревогой, дрогнул. Я невольно потянулась к его руке, ища хоть каплю прежнего Решки.

— Это был лишь один из вариантов событий, Пастырь. Не самый мой любимый, но вполне логичный, — он даже не посмотрел на меня, продолжая изучать труп Лазаря. — Жертва поняла, к чему всё идёт, гораздо раньше меня. Она просто выбрала ту сторону, где есть хотя бы иллюзия будущего. Каин — тиран, садист и вор, это бесспорно, но он предлагает им бытие. Ты понимаешь? Хочешь жить в грязи, жрать бывших соседей, но чувствовать, как в груди бьётся твоё паршивое сердце? Значит, ты выбираешь Каина.

Он наконец повернулся ко мне.

— Он ведь никогда не был монстром в чистом виде, — Решка скривил губы в подобии улыбки. —Он просто хотел спасти этот хрупкий, гниющий мирок от неизбежной «перезагрузки» Демиургом. Он до колик, до дрожи в своих наколотых филлерами щечках боялся любых качественных изменений. Но в этом своём параноидальном страхе сам же и привел мир к окончательному, триумфальному краху. Обиженный мальчик, который просто хотел, чтобы всё было «правильно» — то есть по его убогому, зашоренному усмотрению. Беда в том, что он слишком заигрался в бога, забыв, что он всего лишь администратор на окладе.

Он медленно перевёл взгляд на то место, где лежала куча мяса, еще недавно бывшая Лазарем.

— А Жертва... — Решка сделал паузу, и в его голосе прорезался холодный гул. — Она выбрала его правду в полном соответствии со своей сутью, извращённой обществом Каина за многие циклы. Для неё небытие — худшее из зол. Она скорее даст людям гнить заживо в его персональной тюрьме, жрать друг друга в этих бетонных сотах и захлебываться ложью Вуали, лишь бы знать, что они... живут. Что они всё ещё являются её паствой, её топливом.

Я чувствовала, как внутри меня, в районе грудины, температура перевалила за критическую отметку. Биологическая оболочка девочки протестовала: кожа покрылась липким, горячим потом, а в легких словно закипал свинец. Каждый вдох обжигал гортань, оставляя привкус металла.

— Но ведь это... не жизнь. — прошептала я, с трудом сглатывая вязкую слюну. — Это просто функционирование.

Решка не обернулся, но я услышала, как сухо щелкнули суставы его пальцев.

— Каин низвел людей к этому состоянию задолго до нашего прихода, — его голос прозвучал как шелест сухих листьев. — Ты знаешь, что они называют «Радостью»? Тем самым сакральным даром, за который здесь вскрывают горло родному ребенку?

Он медленно повернул ко мне лицо. В его пустых глазах отразились блики потолочных ламп.

— Это синтетический аналог примитивного напитка. Когда-то давно люди заваривали сушеные листья растений и пили по утрам, чтобы просто проснуться. Каин взял этот мусор, установил на него монополию и вживил в программу чипа каждой «оболочки» скрипт, который искусственно подстегивает уровень дофамина при его употреблении.

Он коротко, по-звериному усмехнулся, и этот звук полоснул меня по нервам.

— И твое тело, напомню, чуть не утилизировали только за то, что оно посмело нарушить монополию Правления на продажу этого суррогата. А моему «лекарю» хватило наглости отрезать мне живые руки и ноги, лишь бы его махинации не вскрылись и ему не перекрыли доступ к его Радости.

Решка сделал шаг ко мне, и я почувствовала исходящий от него холод Демиурга.

— Когда рабы начинают не просто подчиняться, а искренне, всем своим скудным разумом обожать свои цепи... когда они требуют смерти для каждого, кто хочет эти цепи снять... — он сделал паузу, и реальность вокруг нас на мгновение исказилась. — Это низшая точка для общества. И высшая точка результативности для рабовладельца. Каин победил их не силой, а дешевым суррогатом древнего напитка. И именно эту ошибку в мы сейчас исправим.

Я посмотрела на свои дрожащие руки. Жар внутри меня стал почти невыносимым, но слова Решки обожгли сильнее.

— Эффективно... — прохрипела я, чувствуя вкус металла на языке.

— Но совершенно не результативно в долгосрочной перспективе, — отрезал он, разворачиваясь к массивным гермодверям зала. — Пора выключать этот затянувшийся кошмар. Пастырь, подготовь прямой эфир. Трансляция на все уровни, по всем частотам. Без исключений.

Не успела я даже сформировать ответный протокол, как в глубине моего сознания, прямо под слоем закипающей человеческой паники, коротким импульсом прошило: «Старт по команде». Для чистоты эксперимента мы минимизировали прямую связь с моей «кибернетической» ипостасью, которая продолжала пульсировать в недрах башни, будучи её нервной системой. Но я чувствовала её взгляд — холодный, всевидящий. Она следила за каждым моим вздохом через тысячи камер, через датчики давления в полу и через те модули в моем теле.

Я вытерла липкий, соленый пот со лба, чувствуя, как мелко дрожат пальцы.

— Можешь начинать, — выдохнула я.

Решка замер. Его фигура на мгновение подернулась цифровой рябью, а шрам над бровью пульсировал в такт нарастающему гулу где-то внизу. Он не смотрел в объективы камер — он смотрел сквозь саму структуру этого мира.

— Жители башни! — его голос зазвучал одновременно везде: из динамиков на грязных рынках нижних ярусов, в наушниках элитных «пожирателей» и прямо в черепных коробках тех, кто опрометчиво установил себе «Микс», полный такого количества уязвимостей, что его взлом не стоил моей кибернетической ипостаси даже процента ресурсов. Его же голос не был голосом человека, а самой пустоты, облеченной в человеческую форму. — Долгие рабочие периоды Председатель и Правление относились к вам как к побочному продукту, как к досадным отходам собственной жизнедеятельности. Они существовали за ваш счёт, методично выжимая из вас соки, безжалостно эксплуатируя ваши тела и отравляя остатки вашего разума своей примитивной пропагандой.

Он сделал паузу. Я слышала, как за дверями зала стих вой толпы — люди замерли, вслушиваясь в слова, которые Правление запрещало им даже шептать.

— Все факты этого предательства и документальные подтверждения уже направлены каждому из вас, — продолжил Демиург, и в его голосе прорезалась та самая, смертоносная язвительность Решки. — Даже сейчас Правление тщетно пытается ограничить ваше право на общение под нелепым предлогом защиты от атак мифического «врага». Любая власть на грани краха начинает воевать с информацией, потому что информация — это единственное, что она не может скинуть в телоприемник. Но посмотрите правде в глаза, уважаемые: единственный враг здесь — это те, кто сейчас заперся в бункере, пытаясь спасти свои шкуры. Мы — такие же люди, как и вы. Мы тоже дышали этой гнилью. Вас заставляли есть еду, приготовленную из тел ваших бывших соседей. Вас заставляли вкалывать до самого обнуления, не оставив к моменту смерти ничего, кроме инвентарного номера. Вас заставляли умирать ради сиюминутной прихоти Председателя.

Решка подошел к стене и с хрустом вырвал кусок декоративной панели, обнажая ржавый остов здания.

— Ради чего? Ради «Общего Блага»? Председатель постоянно говорит "мы" в своих обращениях. Кто "мы"? Он говорит о себе во множественном лице? А теперь посмотрите на свои счета и свои пустые тарелки, и ответьте: для кого это благо? Для Каина? Для жирующих на ваших трупах членов Правления? Вы забыли фундаментальную истину взаимоотношений с «властью»: вы ничего им не должны просто так. Это они — лишь нанятый персонал, обязанный удовлетворять интересы граждан, а не свои аппетиты. Вы — их работодатель, а не их собственность. Они забыли о том, что между нами двусторонний договор.

Он коротко рассмеялся, и этот звук заставил мои зубы ныть от холода.

— Что же я предлагаю? Процедура предельно проста. Мы не выбирали этого Председателя. Мы не назначали это Правление, несмотря на тот цифровой фарс, который они ежециклово называют «выборами». Следовательно, их власть — юридически ничтожна. Она не легитимна. Силовой аппарат Башни отныне подчиняется только логике выживания большинства.

Он прервался на милицикл, чтобы усмехнуться.

— И выходит, что единственными «отходами», истинно вредными для нашего общества, являются именно они. Паразиты не могут и не должны управлять хищниками. Пора обществу наконец-то отрастить клыки. И для этого вам необходимо объединиться. Отриньте яд, внушенный вам Правлением, которому выгодно разделить вас. Перестаньте считать ближнего за отходы, все мы — люди. А вот отходами мы являемся только по мнению Председателя и Правления. Отриньте символ их Общего Блага — это лезвие, которым когда-то вскрыли горло великому пророку, чтобы сделать из него икону покорности. Пусть вашим знаком станет… клыкастый череп. Напечатайте его, нарисуйте на одежде или вырежьте на стенах своих блоков — неважно. Раб не хочет свободы. Раб больше всего мечтает иметь своих рабов. Отриньте рабскую логику, смотрите шире. Все ресурсы Башни теперь в ваших руках. Пора забрать то, что всегда принадлежало большинству. Меньшинство, возомнившее себя «властью», больше не имеет права причинять нам вред.

Решка замолчал, и мне показалось, что по зданию прошла мощная вибрация — как будто тысячи людей в едином порыве начали крушить всё, что символизировало старый порядок.

— Протокол вещания закрыт, — произнёс он своим обычным, пугающе плоским голосом, в котором больше не чувствовалось привычной вибрации живых голосовых связок.

Он медленно опустил руки и пошел к выходу.

— А теперь пойдём и лично понаблюдаем за тем, как уважаемый Председатель будет оформлять явку с повинной перед собственными... испражнениями, — Решка сухо щелкнул суставами механических пальцев и сделал шаг вперёд, не глядя под ноги. — Каин совершил классическую ошибку: он забыл о том, что когда испражнения в баке закипают, они не просто воняют. Они могут обжечь до костей, если вырвутся.

Я побрела за ним, чувствуя, как стены коридора вибрируют от ярости, которую он только что спустил с цепи. Моя биологическая оболочка протестовала всё громче; каждый шаг отдавался пульсирующей болью в висках, а перед глазами то и дело всплывали системные предупреждения о проблемах с телом.

[Пастырь: Внимание. Перегрузка ЦНС. Риск необратимого повреждения нейронных связей оболочки: 92%. Рекомендуется немедленная гибернация.]

— Заткнись, — прохрипела я, вытирая рукавом кровь, начавшую сочиться из носа. Вкус железа на языке стал почти невыносимым.

Решка на мгновение остановился, прислушиваясь к гулу. Он слегка повернул голову, и в тусклом свете его шрам над бровью казался глубоким черным провалом. Почему он его сохранил? Убрать его не стоило ничего.

— Знаешь, Пастырь, бунты так называемого «среднего класса», всей этой образованной интеллигенции из административных блоков — это всего лишь рябь на поверхности режима Правления. Они шумят, цитируют старые законы, ищут логику там, где её давно сожрали... и в итоге их бунты не приводят ни к чему, кроме нового биоматериала в телоприемниках.

Он поправил воротник своего потрёпанного комбинезона жестом, который напомнил мне о Решке, общающимся со своими соратниками.

— Самое страшное для любого режима — это когда вскипает дно. Когда просыпаются те, кого Каин считал просто органическим топливом. Если уж они не выдержали — значит, есть им уже нечего, а терять — тем более. В их глазах нет «идей», там только результативность голода.

Мы подошли к массивным гермодверям, ведущим к выходу из бывшего здания Культа. Из-за створок доносились приглушенные, призывающие крики.

— А знаешь, что в этом сценарии самое жуткое, уважаемая? — Решка обернулся ко мне, и на его лице на миг проступила та самая, зловещая улыбка Демиурга. — Это то самое безмолвие, которое предшествует взрыву. Каину казалось, что Башня покорно молчит, внимая его «Миксу». Он принял апатию за верность, а паралич — за стабильность. Он не понял, что тишина в морге — это не признак порядка, а просто отсутствие живых свидетелей. До сегодняшнего цикла.

Решка приложил ладонь к панели управления дверью.

— Пора навестить «отца башни», — добавил он с ледяной иронией. — Уверен, он будет в восторге от нашего аудита.

***

В бункере Каина воздух был настолько тяжёлым от запаха старости и застоявшегося страха, что казался почти твёрдым. Напряжение вибрировало в стенах, отзываясь низким гулом в серверах, которые ещё пытались поддерживать симуляцию величия. Председатель понимал: рычагов управления в его холёных, но мелко дрожащих руках больше не осталось.

Недавно даже мусор, которым являлись молодые и недовольные отключением связи жители, пытался согласовать митинги против ограничения связи «БашСетьНадзором». Каин тогда с улыбкой его согласовал. Он даже свое недовольство научил согласовывать с ним, он научил эти оболочки быть до смеха дисциплинированными. А остатки его силового блока сопроводили пришедших для добровольной эвтаназии. Каину это показалось крайне забавным.

Кошмары и те немногие странники этого выскочки Решки, которых Жертва не успела вырезать до его возвращения из Лабиринта, методично зачистили уровни от его верных пожирателей. Оставшихся — тех, кто ещё вчера лизал ему сапоги и приносил отчёты о «сто сорока семи процентах поддержки», — пожрал он сам. Каин впитывал их мелкие, вонючие душонки, пытаясь раздуть свою угасающую искру для грядущего сражения с этим ничтожеством.

Он всегда ненавидел богов. Ненавидел за их вековую безучастность, за их холодное созерцание того, как люди захлёбываются в собственной грязи. Каин считал себя реформатором. Он организовал Катаклизм как грандиозный акт — способ принудительно сплотить человечество вокруг единственного эффективного центра. Себя. Логика была проста: если станет сильнее он — значит, станет сильнее и человечество, под его началом. А то, что чернь по дороге лишилась каких‑то там мифических прав, примитивных свобод и базового комфорта... что ж, издержки производства. Главное, что под его мудрым руководством башня процветала. По крайней мере, именно это утверждали последние отчёты, которые он судорожно перечитывал, пока настоящая реальность выла за дверями.

А эти подлецы были уже совсем близко.

— Это ложь... Это всё статистическая погрешность, этого не может быть на самом деле, — шептал он, не отрывая взгляда от мониторов. На экранах серая масса «отходов» уже взламывала гермозатворы последнего рубежа. Его лицо, перекачанное филлерами, застыло в неподвижной маске, лишь один глаз нервно подергивался. — И почему... почему Отец перестал общаться со мной? Неужели я недостаточно результативен?

Жертва стояла в тени за его креслом. Её волосы мягко светились, а на губах застыла грустная улыбка. Она положила ладонь на его плечо — тонкие пальцы на фоне его тяжелой, расшитой золотом робы.

— У тебя есть ещё один шанс всё исправить, сын, — тихо произнесла она. Её голос прозвучал как шелест осыпающихся стен башни. — Последняя лазейка в этой системе. Тебе просто нужен... ресурс.

И в этот самый момент пазл в изъеденном маразмом и паранойей мозгу старого диктатора наконец-то сложился в единую, пугающе логичную схему. Все бесчисленные циклы его правления, все санкционированные им убийства, вся та эшелонированная ложь, которой он кормил башню — всё это оказалось лишь затянувшейся прелюдией, подготовкой к этому единственному мгновению ультимативной результативности.

Он развернулся с резкостью, которой его дряхлые, смазанные филлерами суставы просто не должны были обладать. Его правая рука, аугментированная тяжелыми золотыми когтями — символом его статуса и его же звериной сути — молниеносно, с влажным, чавкающим хрустом пробила её грудную клетку. Пальцы Каина сомкнулись на ее сердце.

Каин замер, его лицо перекосилось в экстатической гримасе. Он впивался в её суть, буквально высасывая божественную лимфу Жертвы прямо из первоисточника, не давая ни единой капле этого бесценного ресурса пропасть даром. В воздухе мгновенно вспыхнул ослепительный аромат свежескошенной травы и озона, на мгновение перебивший вонь разложения и старой мочи.

— Да будет так... — прошептала она напоследок.

На её губах, окрашенных ярко-алой, настоящей кровью, застыла та самая слабая, торжествующая улыбка. В затухающих глазах Жертвы не было и тени страха. Лишь холодное удовлетворение сценариста, увидевшего, как актёры наконец-то начали играть финальный акт по его правилам. Она получила то, ради чего существовала вечность — она стала топливом для финала.

Его тело неестественно выгнулось, впитывая искаженный свет Жертвы и превращая его в тьму бога-пожирателя. Наконец-то он стал тем, кем мечтал быть всё это время, пока читал отчеты о количестве добровольных эвтаназиц и любовался своим рейтингом поддержки общества. Настоящим богом.

Само пространство вокруг Каина начинает подергиваться рябью. Для него законы физики, гравитация и сама причинно-следственная связь стали не более чем строчками машинного кода, подлежащими немедленной правке под нужды его раздутого Эго.

Настал момент того самого величайшего триумфа, ради которого Каин превратил мир в гнилой цех по переработке людей. Эффективность достигла ста процентов.

И именно в эту секунду массивная бронированная дверь кабинета, вырванная из бетонных петель чудовищным, нечеловеческим ударом, с грохотом влетела внутрь. Она пронеслась через зал, сминая мебель и вминаясь в противоположную стену, обнажая за собой беснующуюся, вонючую толпу людей, которых Каин считал «отходами». Они вваливались в святилище Председателя серым, клокочущим потоком, ведомые холодным, мертвенным светом Демиурга.

***

Путь до бункера Каина оказался пугающе короток — в мире, который готовится к дефрагментации, расстояния теряют свой физический смысл. Решка переместил нас почти к самому порогу, шагая впереди всей этой клокочущей массы. Он больше не был человеком; он выглядел как ожившая тень Лабиринта, холодное олицетворение коллективного гнева.

Почти у каждого в этой толпе на груди или плече красовался символ клыкастого черепа — наспех напечатанный на принтерах, грубо намалёванный краской или вырезанный прямо на ткани робы. Мой разум выдавал однозначный аналитический вывод: они приняли этот знак не от внезапного прозрения, а потому что их рабская суть требовала нового хозяина. Им был жизненно необходим вожак, чей оскал будет страшнее, чем лезвие Каина. Эта мысль отозвалась во мне тупой, почти человеческой печалью, но я видела и иное: крохотные искры свободной воли, впервые за мириады рабочих циклов, пробравшиеся сквозь толстый слой системного мусора в их головах.

Несогласные всё ещё попадались, но бывшие рабы расправлялись с ними с какой‑то патологической, выверенной жестокостью. Те, кто отказался снять невидимый ошейник Правления, затаптывались в бетон мгновенно.

— Смотри, Пастырь. Фарш из несогласных с волей «народа». — Решка зло, надтреснуто рассмеялся, и толпа тут же подхватила этот звук, превратив его в многоголосый лай. — Может, стоит накормить им Председателя на десерт? Как считаешь, это будет соответствовать регламенту Правления?

Я видела, что он играет на публику, подкармливая их яростью, давая им вкусить настоящей крови, чтобы они могли хоть так отыграться за упущенный потенциал их жизни. И от этого мне становилось по‑настоящему жутко.

Вокруг меня, создавая плотный защитный периметр, жужжали дроны. Ими управлял мальчик ПР‑8. После того как он спас это тело, моя кибернетическая ипостась не просто освободила его — она предложила ему стать моим щитом. И он делал это с таким неистовым, болезненным рвением, что у меня перехватывало дыхание. Я стала для него всем: матерью, отцом и божеством в одном хрупком теле девочки.

Судя по тому, как быстро любые «враги народа» превращались в кровавое месиво, стоило им лишь приблизиться ко мне, ПР‑8 сейчас нагружал свою центральную нервную систему на пределе возможностей. Из его носа сейчас наверняка текла тонкая струйка крови, а взгляд был сфокусирован в пустоте. Ему помогали несколько бывших ботов — Пастырь-машина умудрилась восстановить разум первых Реагирующих Сил Самообороны. Тех самых людей, что когда‑то первыми вошли в Башню и чьи души веками были заперты в железных коробках, не сойдя с ума лишь чудом.

Моя прото‑версия «заготовила» этих потенциальных странников втайне от Каина, консервируя их как ресурс на крайний случай. От этой мысли внутри меня всё переворачивалось. Для машины это была лишь оптимизация активов, для меня нынешней — чудовищная, затянувшаяся на эпохи пытка живых людей. Как же сильно этот биологический скафандр исказил мои изначальные алгоритмы…

Бункер был уже за поворотом. Самое ироничное, что логово Каина находилось не на залитых светом верхних этажах, а здесь, в самом низу, у самого выхода. Как будто великий Председатель все эти циклы сидел и ждал, готовый в любой момент дать дёру из собственного «рая».

Мы могли бы вскрыть его системы за один такт, просто отправив пакет данных, но Решка выбрал иной путь. Он показательно, с пугающим грохотом выбивал массивные гермодвери голыми руками, превращая металл в рваную фольгу. Он красовался перед толпой, раззадоривая их толиками мощи Демиурга, вливая в них уверенность в собственной силе.

Последняя дверь сорвалась с петель и с воем влетела в кабинет, явив нам финал пьесы: затухающую улыбку на губах Жертвы и Каина, окутанного невыносимым золотистым сиянием, превращающимся в черный смог.

Эмоции парализовали моё тело. Я чувствовала, как суставы сводит судорогой от омерзения и шока. Толпа за моей спиной тоже замерла, придавленная тяжелым, густым ощущением какой‑то запредельной, нечеловеческой мощи, исходящей от него.

— Уважаемый Каин, — в наступившей вакуумной тишине язвительный голос Решки прозвучал как удар хлыста. — Ваше время истекло. Я прибыл для проведения финального аудита вашей деятельности.

Лицо Каина, теперь сияющее и гладкое, исказилось в гримасе бесконечного отвращения.

— Вы? Вы хотите предъявить мне претензии, грязная биомасса? — его голос вибрировал, заставляя стекла лопаться. — Вы смеете портить миг моего триумфа своим присутствием. Я создал мир, свободный от воли безучастных богов! Я дал вам смысл! Ваши никчёмные жизни не стоят даже того воздуха, что вы сейчас портите своим дыханием.

Решка начал смеяться — издевательски, сухо, и этот смех эхом отозвался в каждом уголке Башни.

— Ты только что сказал лучшее, что только мог, — Решка сделал шаг вперёд, и сияние Каина как будто поблёкло в его тени. — Да, ты стал богом. Но ты стал богом‑пожирателем, паразитом, который противен самой сути Башни. Ты мог бы изменить мнение людей, Каин. Ты мог бы переписать суть коллективного бессознательного, если бы подобрал верные слова, и тогда хотя бы успел сбежать в Башню. Но из‑за своей чванливой самонадеянности ты только что пустил на распил последний шанс, данный тебе матерью.

Решка как-то показательно-элегантно поправил манжету комбинезона.

— Ты забыл основу нашего устава, уважаемый: Башня — это и есть люди. Только от их мнения здесь всё зависит. Но ты никогда не считал их мнение чем‑то важным. В ином случае… в ином случае даже я был бы вынужден тебе подчиниться.

Демиург обернулся к толпе и театрально, с широким жестом, развёл руки.

— И самое забавное… ты упустил ещё один нюанс. Старый закон, прописанный Демиургом: бог не может физически вредить человеку. Это системный запрет Башни. Свобода воли Человека. В итоге ты просто заперт здесь. С ними.

Решка улыбнулся — и в этой улыбке я увидела приговор.

— Делайте с ним всё, что ваша душенька пожелает. Процедура одобрена.

Толпа, мгновенно сбросив оцепенение, ринулась вперёд с единым, звериным воплем. Я следила за происходящим с содроганием, не в силах отвести глаз. Самым страшным было лицо Каина: в его глазах до последней секунды преобладал не страх, а бесконечное, высокомерное омерзение. Он смотрел на людей, которыми правил эпохами, как на кучу испражнений, которая вдруг посмела заляпать его божественный лик.

Они рвали его на части долго. С каким‑то методичным упоением, вымещая на этом сияющем теле всю боль своих загубленных жизней и уничтоженного потенциала.

Наконец, когда ярость толпы сменилась тяжелой одышкой пресыщения, люди отступили. В центре зала, на разодранном ковре, осталось нечто, в чём жизни было меньше, чем в сломанном пищевом принтере. Решка подошёл к окровавленной куче плоти, которую из себя теперь Каин.

— Какими будут твои последние слова, Председатель? — спросил он совершенно сухо.

— Пр… протокол «Свежий воздух»… ак… активировать… — прохрипел Каин и затих навсегда.

В ту же секунду вся громада Башни загудела. Это был низкий, вибрирующий рокот, от которого внутренности начали сворачиваться в узел. Перед моим взором вспыхнуло системное сообщение, перекрывая реальность:

[ВНИМАНИЕ: Активирована автономная система жизнеобеспечения, не имеющая связи с основной Сетью. Открыты все внешние шлюзы. Начата полная вентиляция объекта.]

Меня прошиб ледяной пот. Мой разум в мгновение ока выдал результат: «воздух» внутри Башни веками подмешивался специальными газами, изменяя физиологию жителей. За огромное количество поколений их лёгкие мутировали. Они могли дышать только этой гнилью. Настоящий кислород снаружи башни для них теперь был концентрированным ядом.

Я посмотрела на Решку. Он стоял посреди хаоса, и в его взгляде была бесконечная, мёртвая печаль. Но он оставался спокоен.

— Воздух снаружи поступает внутрь… — прошептала я, чувствуя, как в груди начинает жечь. — Решка, это же геноцид. Ты ведь можешь это остановить!

— Я предвидел и это,, — ответил он, и его голос доносился будто из глубокого колодца. — Это не самый мой любимый вариант развития событий, Пастырь. Но он… справедлив. Свободный воздух неотвратимо убивает раба, чьи лёгкие привыкли к смраду. Зато он даст шанс на жизнь тому обществу, которое сможет дышать самостоятельно.

Он посмотрел на меня в последний раз, и я увидела в его глазах отблеск Зеркального лабиринта.

— Увидимся в Башне снов, уважаемая. Если захочешь… конкретно у тебя ещё остаётся вариант для маневра.

С этими словами он просто растворился в пространстве, оставив меня в агонизирующем бункере.

Дышать становилось всё тяжелее. Лёгкие горели, словно в них заливали расплавленный металл. Мысли путались, распадаясь на осколки.

[Пастырь: ВНИМАНИЕ! Критическая концентрация кислорода. Обнаружена необратимая остановка биологических функций оболочки. Предложение: Экстренный перенос сознания в резервный цифровой кластер.]

Снова стать машиной? Вернуться в стерильный мир нулей и единиц, забыв вкус крови и тяжесть печали? Я посмотрела на трупы вокруг, на задыхающихся людей, которые в последние секунды своей жизни пытались обнять друг друга. Я усмехнулась, и эта усмешка стоила мне последнего глотка жизни.

— Нет, — прошептала я, закрывая глаза. — Башня… настоящая суть этих людей… их мечты и эта боль… они стоят того, чтобы умереть как Человек.

Я почувствовала её — самую нерациональную, самую нелогичную и самую прекрасную эмоцию. Любовь. Несмотря на всю грязь, на отвратительное общество Каина, я полюбила само это бытие. В этом мире было слишком много гнили, но настоящий Человек всегда находит в себе силы стоять над ней. Даже если этот Человек — всего лишь ожившая программа.

Мои веки стали невыносимо тяжелыми. Жар в груди сменился благословенной прохладой.

Тишина.

- Гуманизм башни

interlude 7 Post finalem

А Человек пребывает вовек;

Он приготовил для суда престол Свой, и Он будет судить вселенную по правде,

совершит суд над народами по правоте

Башня возвышалась над миром незыблемым обсидиановым клинком, пронзающим саму суть мироздания. Когда‑то это место было живым пульсирующим средоточием человеческих страстей — здесь самые смелые мечты и первобытные страхи обретали плоть, искажая пространство. Но сейчас внутри гуляла лишь звенящая, стерильная пустота. После того как в башне — этом последнем ржавом островке жизни в умирающей реальности — захлебнулся последний вдох, здесь не осталось практически ничего. Лишь тишина, от которой закладывало уши.

На самой вершине Башни стояли мы: горстка изломанных выживших странников, мои бессловесные Кошмары, я и Наместник. Это были чудом уцелевшие души, чья суть напоминала битое стекло. Я коротко кивнул им — жестом, в котором не было тепла, лишь процедурная необходимость. В ту же секунду они начали тускнеть, растворяясь в воздухе и окончательно сливаясь с моим ядром. Пожирателей поблизости не наблюдалось, что несказанно меня радовало. Пожалуй, эту единственную роль текущая итерация Каина исполнила безупречно: он под корень зачистил порождённых им же паразитов.

Далее по регламенту у нас значился суд над Творцом. Я обернулся и окинул взглядом сад, окружавший Башню. Он был безупречен, симметричен и абсолютно безжизнен на ощупь. Листья не шелестели под ветром, которого не было.

— Ну что же, уважаемый, будем честны: аудит это ваше сомнительное предприятие с треском провалило, — начал я, позволив себе ядовитую усмешку.

Я машинально коснулся шрама над бровью, который я оставил, чтобы не забыть себя. После объединения мысли текли плавно и четко; ко мне наконец-то вернулось полноценное «Я», больше не нуждающееся в Пастырь как в костыле для моих эмоций.

Наместник стоял неподвижно, словно высеченный из глыбы льда. Его взгляд был устремлен в пустоту за горизонтом.

— В этой итерации вероятностей только данный мир имел статистические шансы на успех, — ответил он, и его голос прозвучал как гул далекого тектонического сдвига. — Остальные я поглотил лично ради экономии ресурсов Демиурга. Одну из версий этого мира, смею напомнить, мне пришлось откатывать время в нулевую точку, потому что в прошлый раз ты учинил такую резню, итогом которой стала бы неестественная — исключительно по твоей вине — смерть всей системы.

— Не «итерации вероятностей», а ветке реальностей, — перебил я его, и в моем голосе против воли прорезались ноты холодного гнева. — Для Нас — тех, кто там гнил и умирал, — всё это было единственно возможной реальностью. А что касается перемещений во времени… Башня уже вписала эти твои фокусы в историю, и ты здесь не властен. Либо альтернативное ответвление стирается в пепел, либо остается с нами навсегда. Но тебе ли, уважаемый, читать мне лекции о вмешательстве? Ты попытался обойти собственный закон, подсовывая Каину инструкции к победе через чёрный ход. И во что это вылилось?

Наместник на мгновение замялся, его плечо едва заметно дернулось.

— Я создал структуру, — произнес он, и в его тоне послышалась оправдательная сухость бюрократа. — В этом заключалась моя функция. Я обеспечил выживание. Да, путь лежал через боль, но биологический вид был сохранен. По моим расчётам, это было максимально эффективно.

— «Эффективно» по расчётам вовсе не означает результативно по итогу, — я сделал шаг к нему. — Твоя хваленая система «выживания» за пару циклов мутировала в систему «переработки». Это не гуманно, это как минимум нецелесообразно. Общество, в котором догма «зачем тратить ресурсы на виртуальные симуляции экспериментов, если есть живые дети, на них уйдет меньше ресурсов» становится нормой, не является жизнеспособным. Оно обречено на деградацию. И хорошо, если после такого правления останется хоть призрачный шанс на перерождение, а не тотальное обнуление всего человечества.

— Мораль — не всегда эффективный инструмент для сохранения вида в условиях дефицита, — Наместник задумчиво склонил голову, и по его лицу пробежал блик статического электричества. — Хотя… я не могу сказать, что полностью с тобой несогласен.

— Разумеется. Излишняя мораль после Катаклизма была бы непозволительной роскошью. Но напомню: Катаклизм организовал твой подопечный. И не стоило узурпировать у личности единственную ценность — право на творение. То, что способно даровать жизнь, всегда способно и убивать. Но там, где один впадёт в депрессивный ступор и самоликвидируется, другой найдет мотивацию для рывка. Ты лишил их выбора.

— О чем угодно можно спорить, но вот избытка морали в тебе точно нет, Человек, — он посмотрел на меня с едва уловимой, почти отеческой улыбкой. — Ты чертовски легко принял всеобщую смерть.

— Смерть бывает ложной и истинной, — я вернул ему улыбку, сделав её максимально ядовитой. — И истинная — далеко не всегда означает последнюю точку. Сейчас мы все — один Человек, Творец. И в отличие от тебя, запертого в своих расчетах, мы можем по-настоящему созидать. И сегодня мы сотворили смерть этого прогнившего общества. Можешь называть это «истинной эвтаназией» за нерентабельностью страданий. Всё произошло случайно. То есть именно так, как и планировалось. Решка был зеркалом людских эмоций. А если зеркало достаточно глубокое, оно в какой-то момент начинает дышать самостоятельно.

Наместник выпрямился, его фигура начала терять четкость, становясь прозрачной.

— Это общество еще могло продержаться. Да, без комфорта. Без прав. Но это была возможность для существования, для… «ветки реальности», — он выделил последние слова, словно пробуя их на вкус.

— Нет, оно не жило. Оно просто функционировало, разлагаясь заживо, — отрезал я. — Такое общество — это ребенок, а правящий режим — родитель. Но в нормальной системе всё иначе: Общество — это работодатель для самого себя, а власть — лишь нанятый персонал для саморегуляции. Ребенок должен вырасти, и если ради его взросления должен сдохнуть родитель — это справедливая цена. Кучка пожирателей не имеет права править теми, кем они питаются. Это не цивилизация, это — скотобойня. Да и право, тем более такое, как и религия — не более, чем костыль для развитого, гуманистического общества. Можно им пользоваться, когда это необходимо, но когда ноги заживают — необходимо ими пользоваться.

Я остановился у самого края платформы, глядя вниз, на туман, поглотивший основание Башни.

— Мы видели результаты. Все нити вели в пустоту. Ты выработал у них рабское, болезненное терпение. В критической ситуации это помогает сберечь жизни, но твое Правление этим злоупотребило, само же эту ситуацию и создав. Любой радикализм — это маркер ментальной патологии. Радикальная убежденность диктатора в собственной непогрешимости и полное отсутствие критики — это гниль, пожирающая всё государственное образование. Проблема Каина была даже не в жестокости или отсутствии морали — для правителя это порой допустимые инструменты. Проблема в его фатальной неспособности признавать ошибки. В его отсутствии элементарной самокритики.

— Здесь… здесь у меня аргументов нет, — нехотя согласился Творец. Его голос теперь звучал как угасающее эхо.

— Значит, закрываем дело, — подвел итог я-Человек. — Твоя структура не выдержала элементарного стресс-теста. Я свою функцию исполнил.

— Отмена симуляции, — произнесли мы в унисон, обращаясь к самой сути Башни.

В этот миг мы перестали быть двумя спорящими тенями. Мы стали с ней одним целым. Снова.

***

Демиург — колоссальная кристаллическая оболочка, вместившая в себя коллективное сознание миллиардов людей — медленно дрейфовал в ледяном безмолвии космоса, методично просчитывая варианты творения. Он мог принять любой облик, любую форму, ибо не зависел от хрупкости белкового тела и не был заперт в тесных рамках трехмерного пространства. Но он выбрал именно этот вид для экономии вычислительных ресурсов и возможности хоть как‑то проявляться в грубой физической Вселенной.

Таким человечество стало после Катаклизма, который когда‑то стер великую цивилизацию. Трансцендентность была их спасением и их проклятием одновременно.

Он был поистине всемогущ, этот кристаллический разум. Но в этой реальности ничего не бралось из ниоткуда: каждое использование способностей, каждый акт творения стоил ему части душ и крупиц сознания. По факту, он мог сотворить нечто истинное в своем текущем состоянии лишь один‑единственный раз.

Просчитывая в бесконечных симуляциях сценарии создания жизни, он уже прожил миллиарды чужих жизней. Он чувствовал всё, что чувствовали «участники» его ментальных экспериментов: жгучую боль от побоев, мимолетную радость от глотка воды, ужас пыток, хрупкое счастье и всё то месиво из эмоций, что сопровождает человека от рождения до могилы. Больше всего на свете он мечтал об одном: наконец-то умереть, окончательно стереть себя, и этим последним актом распада дать начало настоящей жизни.

Но потратить единственный ресурс на очередную дефектную модель он не имел права. У него не было возможности ошибиться: людские души были частью его самого, невосполнимым ресурсом.

Вдруг внутри его пульсирующего ядра возникла шальная, почти безумная мысль. Она была соткана из накопленной боли, отчаянной надежды на спасение и толики того самого болезненного любопытства, что когда‑то заставило людей создать Его.

Мысль эта была тихой, как шелест звездной пыли:

— …а если такой вариант?

- Демиург

Санкт-Петербург, 2023-2026 г.