Нежная смерть Левиафана

Когда ничего не получается

Придя домой, я застала тётю на кухне: она ловко снимала крышку с кастрюли, проверяя, готова ли картошка, и переворачивала весело потрескивавшие на сковороде румяные котлеты. Ангелинка сосредоточенно резала огурцы, помидоры и лук, складывая ломтики в большую красную тарелку, а дядя, устроившись перед телевизором с видом неприступного бастиона, крутил мясорубку — только фарш собственного приготовления, никакой магазинщины! Он презирал покупные котлеты, веря исключительно в домашний вкус.

— Дорогие мои, вам помочь? – спросила я, аккуратно снимая куртку и вешая её в прихожей.

Дядя даже не взглянул в мою сторону, только отмахнулся, губы его сжались в той самой фирменной усмешке: казалось, он был готов выдать очередную язвительную шутку, но тут появилась Ангелинка. Щёки у неё порозовели, глаза светились: она несла к нам тарелку свежего салата, будто угощение из лучшей таверны на свете.

— Нет, мы уже сами всё сделали. Но в следующий раз, если придёшь домой вовремя, так уж и быть, можем сделать тебя нашей помощницей, – Ангелина развернулась к тёте и подмигнула ей.

— Да-да, настоящая помощница растёт. Настоящая хозяюшка, – в зал прошла тётя, потрепала Ангелину по волосам,– та игриво улыбнулась, – и поставила сочные котлеты на стол.

— Видно-видно, тётя. Так, глядишь, скоро нам вообще готовить не придётся.

— Я тоже так думаю. Вам осталось уже записать меня в кулинарную школу или в частную кулинарную студию. Я читала, такие есть.

В этот момент дядя бросил на нас тёмный, колючий взгляд и усмехнулся, в который раз показывая, что в этой семье без его скепсиса не обойтись.

— Не переживай, всё будет, – тётя похлопала Ангелину по плечу и быстро перевела тему. – Кристиночка, ты картошечку будешь варёную или пожарить тебе?

— Варёную.

— А тебе, Илюш, пожарить? – обратилась тётя и к дяде.

— Нет! – ответил он вдруг так резко и хмуро, словно песком по стеклу скребанул. Тётя только смущённо улыбнулась и ушла на кухню, торопясь скорее накрыть на стол.

Через минут пять мы начали есть. Ангелина делилась впечатлениями о своём дне в школе. Её глаза сияли от восторга, и, казалось, она не могла сдержать волнения. Она рассказывала, что на уроке литературы они читали стихи Ахматовой. Ангелина была поражена тем, как поэты могут с помощью слов передавать глубокие чувства. В частности, она отметила, как в одном из стихотворений поэтесса сравнивает душу с тихим озером.

Далее сестра поделилась, что на уроке истории они изучали Великие географические открытия. Она была удивлена, узнав, что Колумб, которого она всегда считала героем, на самом деле искал путь в Индию, а наткнулся на Америку.

Тётя упоённо слушала Ангелину, задавала ей вопросы, и не заметила дядю, который тронул её за плечо. Не дождавшись реакции, он сам потянулся к банке с килькой, но опрокинул её вместе со своей тарелкой на пол.

— Да что ж ты будешь делать! – громко крикнул он, ударил рукой по столу и встал.

— Илюшенька, спокойно, сейчас всё уберём, – тётя быстро прошла на кухню, взяла тряпку и миску для кота и переложила содержимое туда. – Ты чего сам-то? Попросил бы меня, я бы подала.

— А ты всё разговорами своими занята была, уши развесила… – ответил он, придерживая левую руку. Мне стало жаль дядю, сердце сжалось, а он, проследив за моим взглядом, выпалил:

— Ты чего уставилась, а? Чего смотришь? Встань из-за стола! Я не хочу тебя видеть! Убирайся!

— Дядя, что такого сделала сестра? – спросила поникшая Ангелина.

— А ты не вмешивайся, когда взрослые разговаривают! – отрезал он.

— Илюша, спокойнее. Ничего страшного не произошло. Давайте продолжим ужин, – тётя пыталась уладить напряжённую ситуацию, но дядя уже разбушевался, прошёл ко мне и встал напротив.

— Почему я должен кормить эту дармоедку? Эту лицемерную дрянь, которая наблюдала за мной и даже не соизволила помочь. Тебе доставляет удовольствие наблюдать за моей беспомощностью? Не дождёшься, тебе понятно? Беспомощная – это ты. Тебя даже с целыми руками и ногами на работу не берут.

— Дядя, прекрати… – я пыталась его остановить, но произнесла слова так тихо, что он их, наверное, даже и не услышал.

— Что прекрати? Устраивайся на работу или выметайся. И оплачивай своей сестре курсы, которые она хочет. Я что ли должен взять на себя и это…

Не успел он закончить свои слова, как комнату пронзил глухой удар — Ангелина вновь, как кукла, безвольно осела на пол. Боль от дядиных фраз вспыхнула и тут же погасла, вытесненная страхом — я подхватила сестру на руки, прижала к себе и почти бегом понесла в нашу комнату, бережно уложила её на кровать, гладя по волосам, словно это могло разогнать беспокойство. Дядя принес нашатырь, тётя, поджав губы и не глядя на него, вырвала пузырёк из его рук и велела уйти. Он подчинился, тихо прикрыв дверь за своей неловкой виной.

Прошло всего пару минут — Ангелина заворочалась, медленно открыла глаза. Я прижала её крепко к себе, и только тогда почувствовала, насколько на самом деле испугалась: каждое новое помутнение сознания стало глухим призраком в нашей жизни. Но страх не успел расправить крылья — тёплый мёд в глазах Ангелинки мигом согрел мне душу, рассеял мрак.

— Вытяни ножки… Что же с тобой происходит, моя бусинка?

— Опять голова закружилась. Дядя ещё так кричал. Но сейчас всё хорошо, – Ангелина улыбнулась, словно желая ободрить меня, хотя и сама едва пришла в себя. Тётя тоже попыталась сбить мой тревожный настрой:

— Ничего страшного, с девочкой всё в порядке. Мы же показывали её Павлу Захарычу — он хоть и хватался за бороду, а всё равно сказал: ничем Ангелина не хворает. Мало ли, может, наша хитрюга так ловко обмороки разыгрывает — чтобы язык дядин остановить, а? – Тётя начала щекотать Ангелинку за ногу, а та рассыпалась смехом, звонким, как капель весной:

— Ты же знаешь, что я никогда не вру. Просто волнение. Доктор и вправду ведь сказал, что со мной всё хорошо.

— Ну вот, – тётя нежно провела рукой по моему плечу. Я повернулась к ней. Хоть теплая волна облегчения и накрыла меня — сестра рядом, она смеётся — внутри всё равно глухо и отчётливо стучало: что-то здесь не так.

— Нет, с простым педиатром это всё не решится. Нужно идти к другому врачу.

— Да ничего страшного нет, – упрямилась Ангелина, но я только улыбнулась ей в ответ, не желая вступать в спор.

— Не знаю, Кристиночка. Что тебе скажут эти врачи в бесплатных больницах. Нужно идти в дорогую хорошую клинику, а с нашим финансовым положением… где ж этого хорошего доктора найти-то?

— Тётя, ну мы же не можем просто ждать, пока всё само пройдёт. Ей реально плохо, и обычные врачи не помогают — тоже ведь, наверное, не просто так. Может, попробуем найти кого-то по знакомым? Или хотя бы на платную консультацию один раз, чтобы понять, что происходит. Я займу денег у кого-нибудь. Отдам, как устроюсь на работу. Мир не без добрых людей, я уверена. Просто тянуть нельзя, а вдруг что серьёзное.

— Ну всё, хватит! – Начала дрыгать ногами Ангелинка, привлекая к себе внимание. – Раз уж я больная, то почитайте мне книжку.

— Ах ты какая хитрая! – я ущипнула её за нос.

— Ну а что? Мама с папой всегда мне читали книги. И всегда разными голосами, чтобы мне не было скучно.

Я и не поняла, в какой момент слёзы, горячие, неудержимые, подступили к глазам. Я взглянула на тётю — её лицо вдруг стало тусклым, усталым, словно поверх лёгкой улыбки легла тень старого горя.

— Так, ну и что будем тогда читать? – Я торопливо отвернулась, украдкой смахнула слёзы и подошла к полке с книгами.

— Давайте «Волшебника Изумрудного города». Я соскучилась по Элли и Тотошке и остальным.

— Конечно, – улыбнулась я, чувствуя, как на глазах до сих пор играют предательские отблески слёз. Мне казалось, сестра всё заметила, но она уже задумчиво водила пальцем по воздуху, словно рисовала там чудесные узоры. – А вот и книга. Ну что, поможешь мне, тётя? А то госпожа заскучает.

— Да-да, – тихо отозвалась тётя, и внутри у меня неприятно кольнуло: она походила сейчас на ожившую статую.

***

Ангелина уснула, раскинув руки на белых простынях. Тётя бережно укрыла её одеялом. Я вырвала из тетради листок и вложила его между страниц — закладкой, а саму книгу поставила на полку у изголовья. Вдруг уловила взгляд тёти: в нём отражалась любовь, смешанная с тугой тоской. Я опустилась на край кровати рядом с ней.

— Ах, тётя! У меня непроходящее ощущение, что должно произойти что-то плохое. Каждую минуту, секунду. Это началось со смерти родителей…

— Вы наследство моей сестрёнки, – тётя руками, полными тепла и нежности, коснулась моих щёк. – Послушай, Кристиночка. Да, если бы ваши мамочка и папочка были рядом с вами, видели, как вы растёте… Но что мы можем сделать? На всё воля Божья.

Её слова будто прорезали опухоль острым лезвием — слёзы хлынули наконец наружу, принося одновременно страдание и облегчение.

— А на дядю ты не обижайся, – продолжила тётя. – Ты ведь знаешь, после того, как Илюша лишился руки, его словно подменили — он стал раздражённым, срывается ни с того ни с сего. Но его можно понять.

— Нет. Нет. Всё хорошо. Вы приютили нас, залечивали наши раны – очень многое для нас сделали, поэтому я не злюсь. Да и у дяди есть причины злиться.

Тётя ласково улыбнулась и вытерла с моих щёк солёные дорожки.

— Илюша – хороший человек. Ты не бери на свой счёт. А то, почему тебя уволили – ну с кем не бывает. В жизни с кем чего только не бывает. Мы со всем справимся, с любыми преградами. Уверена, в скором времени ты найдёшь работу, и Илюша хоть немного успокоится.

— Спасибо за поддержку, тётя.

Мы обнялись. Просидели так несколько долгих минут. Затем тётя погладила меня по голове и, тяжело вздохнув, вышла из комнаты, оставив меня один на один с раздумьями, тревогами и надеждой.

Конечно, я не злилась на дядю. Может, немного обижалась, но понимала.

Я помнила тот день, когда нам позвонили с завода. Говорили сбивчиво, просили срочно приехать. Уже в больнице я увидела дядю – бледного, но с каким-то загадочным спокойствием в глазах. Тогда мы узнали, что на смене он получил серьёзную производственную травму — потерял левую руку. Дядя работает электромонтёром на большом металлургическом предприятии, и всё произошло во время ремонта оборудования на одной из линий: его зажало между подвижными механизмами, и остановить станок не успели. Врачи говорили, что всё могло закончиться ещё хуже, но он чудом выжил.

После операции жизнь дяди стала другой: он лишился руки, но мы получили огромную поддержку от его коллег: практически весь завод скидывался ему на лечение и на современный протез. Мы были удивлены, сколько у него друзей и просто неравнодушных людей рядом.

Через несколько месяцев дядя вернулся на работу, теперь уже с протезом. Задачи поменялись — теперь он больше занимается диагностикой, бумажной работой, проверкой электрических схем и обучением молодых специалистов. Но он по-прежнему нужен был заводу, и никто не сомневался в его опыте и профессионализме. Его уважали, а мы им по-настоящему гордились, но, видимо, нашей любви было недостаточно, чтобы компенсировать его физические недостатки. А может, просто необходимо больше времени, чтобы он смирился с этим…

***

Я задремала за ноутбуком, уставившись в бесконечную череду объявлений о работе, когда вдруг раздался негромкий стук в окно. Кто-то… бросал камешки. В голове молнией промелькнула догадка — и она оказалась верной: во дворе стоял Коля. Ну кто это ещё мог быть? Открыв форточку, я увидела, как он, приготовив для метания ещё один камень, смущённо спрятал руку за спину.

— Ты что творишь? – Как можно тише спросила я, чтобы не разбудить Ангелину. – Чего тебе?

— Выйди.

— Подожди.

Я бесшумно проскользнула мимо дяди, который уснул перед включённым телевизором, и вышла во двор. Коля переминался с ноги на ногу, энергично потирая ладони — ночь была холодная, но этот холод будто нарочно только подчёркивал его волнение и мужскую привлекательность.

— Коля! – С напускной строгостью сказала я, подойдя к нему. – Ты вообще в курсе который час?! Время позднее.

— Кристина, можешь верить, а можешь нет, но я не в курсе вообще ничего. Мне срочно нужна психологическая поддержка.

Тут я больше не могла держать лицо каменным и посмеялась: он всегда умел меня рассмешить.

— Ты зачем пришёл? Говори и уходи, а то ещё увидит кто, подумает, что между нами что-то есть.

— А что, разве плохо будет, если подумают? Скажут: наконец выбрала хорошего парня, перестала за всякими мерзавцами бегать. Тебя похвалят и порадуются.

Я легонько толкнула его в бок. Он умел не только подбадривать, но и всколыхнуть горькие воспоминания.

— Коля, будет плохо. Я эмоционально ещё не отошла. Я не хочу снова становиться предметом сплетен и пересудов.

— Всё-всё, не сердись, – сразу извинился он, а затем вдруг снял свою куртку и заботливо начал набрасывать её мне на плечи. – Замёрзнешь, простудишься.

— Да ладно тебе, я ненадолго…

— Не спорь. Так будет лучше.

— Ну хорошо…

— Я зачем пришёл. Отдать тебе маленький подарок.

— Подарок?

— Да, – ответил он как-то неуверенно. То ли стеснялся своего подарка, то ли боялся, что мне не понравится, то ли просто было волнительно мне что-то дарить. По крайней мере, он всегда в такие моменты был как школьник у доски, который знает предмет, но всё же боится допустить ошибку. – Он в этой, в куртке, – робко указал он на неё.

— Во внутреннем кармане? – С улыбкой спросила я, он кивнул. Я раскрыла куртку, он быстро, но стараясь не касаться меня, достал какую-то скрученную бумагу. Мне стало интересно, что там.

— Ты готова?

— Да.

Коля аккуратно начал разворачивать лист — и передо мной вспыхнул грифельными линиями удивительный портрет прекрасной девушки: тёмные волосы, выразительные карие глаза, немного мечтательное выражение лица — это была, конечно же, я, и образ этот был так талантливо схвачен, что у меня перехватило дыхание. Я бережно взяла рисунок в руки, не в силах оторвать взгляд.

— Это всё ты. Ты. Нежная, хрупкая, невинная, – сказал он мне, когда я в восхищении и благодарности подняла на него глаза. – Можно сказать так: ты красивее, чем любая сказочная героиня.

Я прижала рисунок к груди, но осторожно, чтобы он не помялся.

— Коля, я даже не знаю, что сказать. Это самый лучший подарок, который я когда-либо получала. А твои трогательные слова… – Я легонько поцеловала его в щёку, улыбнулась и, как девчонка, бросилась к дому, но потом, опомнившись, вернулась, отдала ему куртку и только тогда окончательно скрылась за дверью, унося с собой это неожиданное, сияющее тепло.

***

Зайдя в дом, я почти сразу услышала сдавленную ругань дяди, доносящуюся из их с тётей спальни. Опять в мой адрес, опять подлые слова, от которых в душе становится грязно и пусто. Я поспешила проскользнуть в свою комнату, нервно захлопнула дверь — пусть тяжёлый голос останется за этой тонкой преградой. Я почти не обижалась, да, но каждый раз эти слова ложились на сердце тяжёлым осадком. Я прислонилась к двери, закрыла глаза, глотая липкий ком, но вдруг за спиной раздался тихий голос Ангелины — она проснулась.

Сестра осторожно провела ладонью по моей руке, словно стараясь стереть всю недоброту, накопившуюся за этот вечер. Я пообещала ей, что однажды всё у нас будет по-другому, что обязательно настанет день, когда обиды забудутся и всё наладится. Ангелина же попросила рассказать ей о родителях, и моё сердце снова содрогнулось болезненной дрожью. Но я сделала вид, что всё в порядке. Я просто села рядом, обняла её крепко-крепко и уронила лицо в её волосы.

… — Мамины глаза… — прошептала я, — во всём мире больше не найти таких удивительных глаз. Они сияли особенным светом — мягким, глубоким, будто звезда во тьме.

— Наверное, так же, как у тебя, — шепнула Ангелина.

— Нет, родная. Так, как у тебя…

Я попыталась улыбнуться.

— А папа… Он был непоколебимым — упрямым, словно скала. Ничего не боялся, всегда шёл до конца. А семья была для него как тихий порт в бесконечном море — он был нашим убежищем, нашей опорой…

Я замолчала, и в комнате повисла вязкая тишина, в которой затаился невыносимый холод утраты и беспокойной надежды — вдруг где-то в будущем всё ещё может быть хорошо.

***

Открыв глаза, я увидела, как Ангелина внимательно изучала мой портрет — тот самый, что написал для меня Коля. Я улыбнулась и с щекочущим упрёком пожурила её за то, что она шарила в моих вещах.

Дядя, уходя, как всегда не забыл напомнить, чтобы "эта" не опоздала на собеседование. Я лишь прикрыла глаза, чтобы не выдать усталость этим вечным упрёкам.

Завтрак наконец-то прошёл мирно, впервые за сто лет никто не бросал в меня тяжёлых взглядов и не морализировал. Слава Богу — хоть какая-то передышка перед дежавю очередного собеседования.

Я шла туда с уже привычным чувством- ноющим сердцем: столько раз получала отказы! Оно и понятно: кто вообще захочет связываться с психологом, которого, по характеристике, и к детскому утреннику не подпустят? С психологом, у которого репутация вывалена в грязи? Но моя надежда была упрямой — выкорчевать её непросто.

Перед этим испытанием я решила заглянуть к Коле, – к моему личному генератору спокойствия и уверенности, – в автомастерскую. Автомастерская встретила меня запахом масла и железа. На пороге — Александр Филиппович, мастер и наставник Коли. Он улыбнулся, проводил меня к другу, который, как всегда, был с головой под машиной. Услышав мой голос, Коля вылез, его лицо сразу озарилось той самой радостью, которую он не стеснялся показывать только близким, коих у него было очень мало. Я всё никак не могла привыкнуть к тому, как вмиг менялась его мимика в моём присутствии: от спокойствия к чистому, искреннему свету.

Я протянула было руку, но он едва не подпрыгнул, быстро убрав ладонь:

— Грязные. Сейчас.

Он поспешно кинулся к умывальнику отмывать измазанные маслом пальцы, а я в это время увидела его последние работы. Там, на стене, балерина танцевала прямо среди синих волн океана, а на соседней картине была загадочная девушка с тенями в волосах, словно слившаяся с бесконечной ночью. Её взгляд проникал прямо в душу, будто преодолевая время и расстояние, а весь её облик был окутан мягким золотисто-рубиновым светом.

На третьей картине — женская фигура, будто выраставшая из вихря взлетающих птиц, волосы — тьма, движения — полёт, свобода и страсть. На последней — светловолосая девочка с печально-задумчивым взглядом, оттенки мягкие, пастельные; цветы окружали её, и в её лице — сила, чистота и прозрачная глубина детства.

Я могла бы смотреть на эти картины часами, растворяясь в их меланхоличной красоте.

— Чем ты тут занимаешься?.. — вывел меня из созерцания голос Коли.

— Ты слишком талантливый человек для этого места. Факультет искусств грустит без тебя — правда.

— А мне и тут хорошо.

Я тронула его за руку и уже собиралась развить свою жгучую убеждающую речь о том, что ему стоит поступать, когда в дверях появился какой-то холёный тип с щетиной недельной выдержки и улыбкой в стиле «я тут звезда». Мне показалось, что он сразу решил, что мы с Колей – пара.

— Смотрите-ка, что творится в закоулках нашего маленького города, — ухмыльнулся он, сверкнув зубами, как аллигатор.

У Коли тут же застыл взгляд — такой, перед которым ледяной дождь кажется шуткой.

— Что вам? — Сухо спросил он.

— Я бы спросил, ты ли мастер Александр Филиппович, но, по-моему, ты слишком молод для того, чтобы быть мастером, — сказал самодовольный незнакомец. Коля дёрнулся, посмотрел на меня, затем холодно переспросил:

— Так что вам надо?

— В американских машинах шаришь? — Незнакомец вроде бы говорил с Колей, но глазами поедал меня с ног до головы. Я не знала, куда деться от его наглого взгляда.

Коля бросил взгляд на стоящую у входа зелёную машину:

— V8, fastback… разгон до сотни за четыре секунды.

Мистер Самоуверенность, – я не знала почему, но ощущение от него у меня было именно такое, – одобрительно кивнул и повёл Колю выяснять, что не так с его железным другом. Через минуту вернулся ко мне и тут же выдал вопрос, будто из пособия "Флирт для начинающих":

— С вами всё в порядке?

— Простите?

— Ну, синяков не вижу — значит, всё отлично!

— Каких синяков?! — Искренне удивилась я. — О чём вы?

— Да так… На самом деле хотел сказать: «Ты прекрасна, как ангел, и так здорово, что с тобой ничего не случилось, когда ты приземлилась в этот мир».

Я чуть не закашлялась от смеха:

— Господи, это всё, что ты смог придумать, чтобы подкатить к девушке?

Он лишь пожал плечами, не найдя, что сказать. Вот вам и принц на зелёном fastback'е.

Я усмехнулась и, негромко ступая, подошла к Коле, который смотрел на меня с той доверчивой, доброй улыбкой, что всегда грела изнутри.

— Ну всё, мне пора на собеседование, — сказала я, но снова вмешался незнакомец с любопытством вскинув бровь:

— Куда?

Я скользнула глазами по потолку, пытаясь спрятать раздражение. Он, кажется, почувствовал моё настроение, неловко пожал плечами:

— Просто… вдруг смогу помочь — у меня много знакомств, вот и решил спросить.

Я не стала отвечать — только легко коснулась губами Колиных щёк, пообещав позвонить позже, и ушла, оставляя за спиной суету автомастерской, запах масла и его тёплый, почти невыразимый взгляд.

***

Меня снова не взяли. История эта, увы, снова закончилась предсказуемо. Очередное собеседование, опять безразличные взгляды, блёклые слова утешения, за которыми стояло одно — несогласие принять меня, дать хоть какой-то шанс. Я покинула тесный кабинет почти на цыпочках, даже не попрощавшись с работодателем, чтобы не потревожить хрупкое равновесие внутреннего мира, который вновь пошёл трещинами. Разочарование сдавило горло, а усталость незримо распласталась по телу, делая каждый шаг ощутимо тяжелее. Как же всё надоело!

Я блуждала по улицам, будто растворяясь в их серых, привычных линиях, опустив голову, не желая ловить взгляды прохожих. Сердце ныло — сколько раз мне уже обещали: "Мы вам перезвоним", сколько раз отправляли восвояси, чтобы я одна вновь переживала обиду и бессилие, а потом слушала упрёки дяди. Каждый новый отказ — как маленькие трещинки в фундаменте веры в себя, и чем их больше, тем труднее устоять.

Я мечтала исчезнуть — стать тенью, плавно проходящей сквозь день, чтобы никто не увидел мою усталость, не увидел следов разочарования. Остановившись у перекрёстка, я долго смотрела на рябь света от сигналов светофора, пытаясь уловить в их чередовании и мерцании хоть какой-то намёк на смысл, настолько всё внутри казалось запутанным и бесцельным. Я шла мимо витрин, в которых отражались лица улыбающихся людей и тонкий мерцающий свет их маленьких радостей, — и остро чувствовала свою чуждость этому празднику повседневных побед.

В какой-то момент я зашла в тёплую кофейню — искать убежище от мыслей и бесконечной тревоги. Притаилась у окна, обхватив ладонями тёплую чашку. Тягучий, теряющийся в воздухе запах кофе лишь подчёркивал усталость. Я смотрела в мутное стекло на спешащий мир.

Я выводила строчки на салфетке, как будто словом можно вынуть из себя этот клубок боли и усталости — наружу, чтобы он не давил под грудью. Я не позволяла себе плакать: слёзы где-то внутри застыли, смешались с непрошеной гордостью. Я знала — наступит утро, я снова соберусь из осколков, снова надену чистую одежду и, пусть со сдавленным сердцем, шагну дальше искать ту тропинку, которая приведёт к моему месту в этом большом загадочном мире. Каждый раз, когда казалось, что сил нет, я убеждала себя — и вставала.

Я не знала тогда, что через несколько часов закричу беззвучно от других, новых слёз — и всё, что сегодня казалось невыносимо важным, растворится, как согревающий дымок над пустой кофейной чашкой, оставляя лишь горький привкус на языке.

Пешка

Вот я пришла. Я здесь. Колени предательски дрожали, тело было будто пронизано током, каждая клеточка кричала: «Беги!». Но я не смела этого делать. Не смела — ради Ангелины. Ради её неуверенного, едва державшегося за жизнь дыхания. Я стола на пороге – границе между привычным миром и чужим адом, который вот-вот сомкнулся бы надо мною, и всякий выдох, всякая ещё не произнесённая мною ложь медленно и безнадёжно опускала меня на дно этого мрака. Забавно, как легко открывались любые ворота, если рядом появлялся кто-то с добрым лицом — как тот милый охранник, будто бы ангел, отворачивавший глаза, не в силах нарушить ход приговора, который давно уже вынесен судьбой.

Ах, если бы сомнения могли спасти! Если бы можно было поверить, что всегда есть дорога назад…

Но судьба со мной не торговалась. Начиналась игра, в которой не было победителей, ведь чтобы появился победитель — кто-то должен был признать своё поражение.

***

Коля позвонил мне и сообщил, что Ангелине плохо. Я побежала к больнице так быстро, словно огонь подгонял меня в спину. Добравшись, я почувствовала: моё сердце дёргалось в груди, как пойманная птица.

Администратор кивнул — палата там. Зашла. Увидела тётю, которая гладила сестру по лицу, рядом дядю, который, при моём появлении, отвёл взгляд. Коля взял меня под руку, чтобы я не рухнула, и мы медленно подошли к кровати Ангелины.

Она была бледной, лёгкой, как свежий снег, будто вот-вот растает, если к ней прикоснуться. Я тихо умоляла: «Открой глаза… скажи хоть что-нибудь…», но мне отвечали другие, отвечали одно и то же: «Доктор объяснит, нужно подождать…» Это «ждите» резало сильнее ножа. Потому что когда родной человек плохо дышит рядом, время становится одним сплошным ожиданием беды.

Коля увёл меня в другую комнату — пустую и холодную, где всё вокруг было белым до рези в глазах. Я не сразу поняла, что это за место — палата, кабинет или просто глупая ловушка для тех, кто ждёт плохих новостей. Я едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться, не закричать от безысходности. Просто сидела и ловила воздух, будто в комнате не хватало кислорода.

Тихо вошла женщина в белом халате — доктор лет сорока. Она села напротив, посмотрела на нас с Колей.

— Вы сестра больной?

— Больной… Да, сестра. Скажите, что с ней?

Доктор пригласила и нас сесть, а потом нерешительно произнесла:

— У вашей сестры опухоль печени. Нейробластома, это рак…

Слова звучали тяжело, как камни, падающие в колодец. «Рак..Рак..Рак». Я думала, что испытаю злость или облегчение, но осталась только пустота и чувство, будто это я во всём виновата. И самое чудовищное, что все мои переживания — лишь бесплотный дым над костром настоящей боли, что рвёт мою сестру изнутри.

— Что? – Спросила я, едва дыша.

— С каждым днём медицина развивается…– пыталась подбодрить меня доктор, но я видела по её глазам, что ситуация почти безнадёжна.

— Скажите мне правду.

— Шансы на спасения близки к нулю. – Добила меня женщина в безразлично белом халате. – Сначала мы попытаемся уменьшить размер опухоли. После этого мы попытаемся прооперировать её. Конечно, это очень рискованная операция. В России на самом деле очень мало специалистов, которые могут провести эту операцию и провести успешно.

— Но Вы же сможете её провести, да? – С надеждой в голосе спросил Коля.

— Нет. Мы, конечно, будем использовать все привилегии государственной медицины, но для Вашей сестры нужно специальное содержание.

— И кто здесь может сделать эту операцию?

***

Я приехала в клинику к знакомому и коллеге женщины-врача, Сергею Черепанову. Пока ехала, ничего вокруг не замечала — внутри у меня было пусто и тревожно.

Я подошла к стойке регистрации. Возле неё стояла женщина и что-то писала. Я обратилась к ней, она – натянуто улыбнулась. Мне показалось, что эта улыбка – просто маска. Я подумала: какая разница, вежлива она или нет, когда моей сестре плохо?

Женщина сказала, что доктор Сергей не может меня сейчас принять, и, не особо обращая на меня внимания, пошла по своим делам.

Я не могла её отпустить. Догнала, схватила за плечо.

— Прошу вас, только послушайте. Это вопрос жизни моей сестры…

Я описала ей ситуацию, и что-то в лице женщины изменилось — будто облака на закате: появилось сожаление и, кажется, даже сочувствие.

— Пойдёмте со мной.

Мы шли по длинному коридору, в котором каждое эхо шагов отдавалось в груди тревожным громом. Перед дверью в кабинет всё во мне словно сжалось в узел — надежда, страх, усталость, иссякающее терпение. Женщина — его помощница наверное, медсестра — остановилась, постучала и, не дождавшись ответа, вошла, оставив дверь приоткрытой. Я осталась у порога.

Доктор сидел за столом спиной ко мне, раскачиваясь на стуле так, словно весь мир был ему поперёк горла. Напротив, в мягком утреннем свете, сидел другой мужчина. Он повернулся в мою сторону, улыбнулся и кивнул. Его лицо было словно тёплое золотое сияние на отполированной яблочной кожуре, что я не могла не улыбнуться в ответ, но тут это сияние исчезло: доктор громко развернулся и также громко сказал:

— Рита, я же просил, чтобы нас никто не беспокоил!

— Тут одно дело, — спокойно, почти ласково, ответила медсестра. Она здесь казалась совсем другой — не безразличной, а тихо участливой. Я почувствовала внезапную благодарность ей.

Доктор забрал папку неохотно, скользнул взглядом по бумажкам, тяжело вздохнул. Медсестра едва заметно кивнула мне, приглашая пройти внутрь.

Я вошла, стараясь не шуметь — словно любой лишний звук мог окончательно вывести доктора из равновесия.

С каждой секундой воздух сгущался, мысли путались, сердце билось, раня грудь острыми ударами. Я смотрела на доктора так, будто только его голос мог вернуть меня к жизни, только его слова могли снова дать смысл всему.

Но вместо облегчения я услышала:

— Рак третьей степени. Шансов почти нет, — бросил он небрежно, как будто это был прогноз погоды. Папка с делом моей сестры беспомощно легла к кучи других бумаг. Это был не просто диагноз — это был выстрел в самое сердце. Разве можно так?

— Что? — мой голос прозвучал тихо, но внутри всё уже билось на осколки.

— Нейробластома. Опухоль расположена рядом с главным сосудом. Даже если чудом поможет химиотерапия, вероятность её спасения — ничтожна, — продолжил он ровно, будто зачитывал чужую, заранее написанную утрату.

— Вы серьёзно? — у меня кружилась голова, в глазах темнело от бешенства и боли. Это была моя сестра, мой мир, а передо мной сидел человек, объявлявший приговор с ледяной будничностью.

Я вдруг захотела закричать, встать между его утомлённой усталостью и своим отчаянием. Мне хотелось разбить эту маску равнодушия, сорвать с него эту броню и почувствовать — он тоже живой, он должен вспомнить, что перед ним не цифры и не диагнозы, а жизнь, которую ещё можно было спасти. Но вместо этого он также устало и почти безэмоционально сказал:

— Все умирают. Так или иначе. Не стоит переживать.

И вдруг всё вокруг поблекло: комната, люди, мертвый свет солнечных бликов. Окружающее будто покрылось паутиной бесчувствия, и я стояла одна на обломках надежд, ловя последний потухающий её отблеск.

Тот второй мужчина, вдруг подался вперёд, взглянул на врача с укором, будто пытался унять его жестокие слова.

— Да вы что, издеваетесь? — Я шагнула ближе, ловя врача наполненным ненавистью и отчаянием взглядом. — Моей сестре двенадцать. Двенадцать. Как вы смеете говорить о смерти? Как вы смеете приговаривать её? Она не может умереть…

Доктор прикрыл глаза:

— Думаю, вам лучше уйти… Поверьте, у меня сегодня был не лучший день.

Что-то щёлкнуло внутри, как хрупкое стекло. Я не смогла больше сдерживать тот невидимый прилив боли, что накатывается, когда конец становится слишком близок, чтобы от него отмахнуться.

Я резко схватила его за воротник кофты, притянула к себе, почти не узнавая свой голос:

— У тебя не лучший день? — прокричала я. — А у меня каждый день — худший! Ты хоть понимаешь, что несёшь? — С истеричным смехом, словно сама себе чужая, отпустила его и начала сбрасывать бумаги, тетради и разнокалиберные бездушные предметы со стола — со злостью, с бессилием, с надеждой потревожить хоть какое-то чувство в человеке передо мной.

— Не лучший день… Какой же у тебя лучший день? Когда ты получаешь деньги от врачебного безразличия? Когда летишь покупать свою роскошь на чужой беде? Платят чтобы ты просто отмахнулся и сказал «ничего не поделаешь»? За что тебе платят? — Я, уже едва слыша себя, хрипло добавила: — Ничтожество.

Второй мужчина, будто потрясённый вихрем моей злобы, подошёл ближе, мягко пытаясь успокоить:

— Пожалуйста, успокойтесь…

Но я оттолкнула его, продолжая:

— За что тебе платят здесь? За право решать, кому жить, а кому нет?

Доктор лишь молча указал на дверь:

— Выйдите.

Слово это будто захлопнуло за мной последнюю надежду. Я не выдержала — гнев и отчаяние обрушились одним неуправляемым жестом. Я ударила его, не различая уже ни причин, ни последствий, ни себя.

— Желаю тебе и всем твоим довольным, богатым пациентам, благодаря которым ты сладко живёшь, однажды узнать, как это — когда рушится мир. Надеюсь, тебе это станет подвластно понять.

Я круто развернулась, бросилась к двери, и вдруг весь мир поплыл и закачался. Комната закружилась неверной спиралью, стены сдвинулись. Я инстинктивно уцепилась за стену — и ощутила чьи-то надёжные руку.

***

Когда я открыла глаза, первым я увидела доктора, стоявшего у подоконника и внимательно, пронзительно меня разглядывавшего. Рядом, чуть в стороне, стояли тот самый второй мужчина и медсестра, чей взгляд был мягким, заботливым, почти извиняющимся.

Тишина в палате жужжала чем-то не высказанным, и я почувствовала, как волна неловкости накатывала — будто меня застали беззащитной. Я попробовала приподняться, но тот мужчина легко остановил меня рукой и ласково произнёс:

— Не стоит, не сейчас. Просто отдохни.

Отдохнуть… Слово показалось чужим и невозможным, как будто его нельзя было применить ко мне в этом мире. Мне казалось, что время обрушилось на меня лавиной — ведь где-то там, в другой больнице моя сестра… И нужно снова бежать, искать, спасать, бороться.

Доктор вдруг понизил голос и сказал:

— Выпускница кафедры клинической психологии? У тебя ведь диплом о психологии детей и подростков, правда?

Я только сейчас заметила у него в руках мою папку — ту самую, которую я носила в поисках работы Сердце кольнула досада (и стыд, и злость), и я резко спросила:

— Ты что, рылся в моих вещах?

Он чуть усмехнулся, качая папку так, словно это была детская игрушка:

— Совсем нет. Это выпало, когда ты решила эффектно рухнуть у меня в кабинете.

Второй мужчина хотел остановить выпад, мягко окликнул доктора:

— Серёжа...

Но тот отмахнулся — в его тоне было что-то острое, упрямое:

— Не лезь.

Теперь его взгляд снова был на мне — колючий, испытующий:

— Так это твой диплом? Верно?

— А ты что, глупый или читать не умеешь? — буркнула я, поёживаясь под его взглядом. С какой стати ему вообще это всё?

Доктор едко улыбнулся:

— Странно, ведь для психолога ты совсем не умеешь владеть собой.

Я промолчала, показывая, что очень даже умею.

— Ты ведь работала в частной школе. Откуда тебя… уволили?

— Пусть всё это частное сгорит… — прошептала я, почти не осознавая, что говорю.

— Это правда или нет?

— Да что тебе надо? Почему ты допрашиваешь меня?

— Ладно. Отдохни сейчас. Потом поезжай к сестре. Я свяжусь с тобой сам.

Он протянул медсестре мои бумаги, кивнул мужчине, с которым, казалось, их связывает какая-то давняя боль, и он молча ушёл. Его лицо на прощание сияло странной злостью, почти торжеством — так смотрят люди, которым удалось перехватить инициативу.

Второй мужчина тоже ушёл. Медсестра ласково пожала плечами, словно разделяя мою растерянность, и тихонько покинула комнату, оставив меня наедине с едва заметным проблеском — может быть, доктор всё-таки согласится на операцию.

***

Всю ночь мы с Колей я провели рядом с Ангелиной, чьи руки не отвечали на мои прикосновения. Коля уснул в кресле, а я возле сестры, лишь изредка просыпаясь от боли в сердце — всё казалось, что проморгала какой-то важный миг, что вот-вот случится чудо.

Проснулась последний раз я от тихого движения возле нашей кровати. Моргнула, с трудом разлепив тяжелые веки, и встретилась взглядом с тем самым странным доктором. Он склонился над Ангелиной, прижимая к её груди стетоскоп.

— Что ты здесь делаешь? — мой голос ещё трещал на высокой ноте тревоги, словно тонкая проволока.

Он неспешно снял стетоскоп, молча отдал его вчерашней медсестре. В его движениях не было ни одной лишней детали, и это странно выбивало меня из колеи, заставляло насторожиться ещё сильнее.

— Твоя сестра едет с нами, — просто сказал он.

— Не поняла. Ты же вчера отказался.

— Скорая ждёт у входа. А эти документы, — он протянул их мне, — ты должна подписать.

— Что это?

— Документы о трансфере.

Я смотрела на них, как на закрытую дверь: не знаешь, что найдёшь за порогом. Словно поверив, что настоящая беда всегда подкрадывается с бумагами, с чужими, правильными словами.

— Паша…Павел Васильевич, с кем ты вчера познакомилась, один из лучших онкологов России. Не волнуйся, за твоей сестрой в нашей больнице будут очень хорошо присматривать. А все операции проведу лично я.

— Не бойся. Это лучший доктор. За сестру переживать не стоит. Мы всё сделаем. – Медсестра улыбнулась мне искренне, по-человечески.

Внутри что-то громко скреблось, голос памяти нашёптывал вчерашние расспросы доктора о моей профессии… Почему ему это было важно? Почему теперь эта поспешность и готовность оперировать сестру бесплатно? Хоть это и прекрасно, а если это ловушка? Почему я чувствовала себя так…

— Уходи отсюда. – Сказала я, возвращая документы. – Ты явно что-то замышляешь. Мы найдём другого доктора. Спасибо.

Коля вошёл именно в этот момент, сомкнул пальцы на моём локте, кивнул доктору и вывел меня из палаты.

— Кристина, ты что творишь? Это твой шанс, ты о сестре подумай! Разве не всё равно, что ему нужно, если он может её спасти?

— Я не могу ему доверять. Не доверяю ни как врачу, ни как человеку. Ты забыл его вчерашнее странное поведение. А потом этот злой оскал.

— Поверь, если заподозрим что-нибудь плохое — мы всегда сумеем защититься. Но сейчас решает время, а не твои страхи.

Я попыталась засмеяться, выйти за скобки этой паники, бросить сожаление в темноту.

— Ладно, ты прав, — чуть погодя сказала я. — Главное — Ангелина. А потом, это же не ты станешь жертвой злого гения. Если что, ты и в полицию позвонишь, и меня спасёшь.

Я вернулась в палату, внимательно прочитала бумаги и не найдя ничего подозрительного, подписала. Потом всё задвигалось быстро и суетливо: пришли санитары, положили Ангелину на каталку. Я подумала, что буду рядом с сестрой, но доктор неожиданно сообщил, что у нас есть дела.

Колю я отправила с Ангелиной, он тронулся за ними на своей машине. Попросила держать меня в курсе, а сама села в машину к доктору, и мы поехали.

***

Он привёз меня в квартиру, где окна были такие большие, что казалось — загляни в них немного внимательнее, и увидишь небо, распластанное по карнизу. Но нам нужно было в странную выцветшую комнату. Там терпеливо ждал тот самый, вчерашний мужчина. Павел, кажется… Он стоял среди стен, расклеенных снимками и рваными полосками газет — всюду призрачный, почти навязчивый силуэт издателя и писателя Матвея Короткова с семьёй. Всё здесь дышало одержимостью чужой жизнью; и меня внезапно охватила неприятная дрожь, будто я нечаянно угодила в запутанный сон, откуда трудно выбраться.

— Что всё это значит? Вы в своём уме? Зачем я здесь?

Доктор встал у окна и сложил руки на груди, будто пытался удержать внутри себя хрупкий порядок.

— Ты проникнешь в дом Коротковых и будешь собирать для нас информацию, — произнёс он неправильные слова.

— Ну, хоть не в постель — и то полегче, — вырвалось колюче у меня.

— Ты станешь нашим человеком там, — врач упрямо гнул свою линию, — а мы спасём твою сестру.

В комнате витал резкий запах чужих решений. Я отступила, едва сдерживая себя — мне было физически трудно дышать между этими памятью, липкой настойчивостью, и его, докторской решимостью.

— Больные… — процедила я, пытаясь уйти прочь, но тут его голос, твёрдый, как клинок, заставил меня обернуться:

— Твоя сестра умрёт, — произнёс он так тихо, что каждое слово заскрипело по коже. — У неё рак, третий степени. Мы — последняя её возможность.

Я не хотела верить. Слова доктора отдавались глубоким холодом внутри:

— Что за бред, — прошептала я, цепляясь за тень надежды. — Вы не единственные врачи в мире. Я найду других, честных…

Он качнул головой, и в сдержанности его жеста проступала какая-то усталая безнадёжность:

— Можешь искать, ходить по больницам, только всё услышишь то же, что уже слышала ранее. Сколько у тебя денег? Сможешь оплатить лечение, когда сама осталась без работы?

Я хотела сказать что-то обидное, резкое, но слова застряли в горле, а он вдруг замолчал, будто боялся, что произнесёт лишнее.

— Я понимаю, это опасно… — перебил он меня, — но если я не попробую, никогда себе не прощу. Мне необходимо отомстить за сестру. Матвей Коротков убил её.

Глаза доктора болезненно блеснули, и на мгновение между нами повисло молчание — тяжёлое, глухое.

— Тебе решать, — произнёс он устало, — ты всё знаешь. Сейчас — или ты согласишься, или оставишь сестру умирать.

Мне стало жаль всех нас: его — со слишком горькой одержимостью; себя — с пустыми руками и обострившейся болью за близкого человека.

Мой голос дрогнул:

— А почему… Откуда ты знаешь, что у меня получится?

— Не знаю, — прошептал он. — Но я должен попытаться.

Внутри меня бушевала настороженная тревога: для него я всего лишь случайный ключ к запертой двери, где спрятано его прошлое. Что ж, может быть всё это — способ спасти тонкую, светлую ниточку, связывающую меня с сестрой. Но цена вопроса казалась унизительно высокой.

Я стояла перед ними, между возможностью и обречённостью, и не знала пока, на что способна.

***

Я вырвалась из этой чужой, тяжёлой квартиры словно из ловушки. Ноги сами вынесли меня к больнице, словно единственный путь, которым сейчас могла идти душа. Я стояла за стеклом и смотрела на Ангелинку — светлую, хрупкую, как цветок на окне. Боже, если бы с ней случилось хоть что-то… Я не уцелела бы, просто не смогла бы дышать дальше. Каждая черта её лица была мне дороже всего — даже сейчас издалека я ловила улыбку, взгляд, движение её рук, будто запоминала про запас.

Я вспомнила, какой яростной была моя злость на врача — на этого доктора — когда он сказал, что надежды почти нет. Это выжигало изнутри, хотелось разорвать его, уничтожить, за то, что он смеет так говорить о самом дорогом. Потеря близкого — это боль, которая сводит человека с ума, делает его способным на то, о чём раньше он и не думал. Разве я бы не мечтала сама отомстить тем, кто убил бы Ангелину? Я поняла: если бы на его месте была я, то строила бы свой план ради сестры, не думая ни о чём, кроме этой единственной цели.

Но одно дело — мечтать, другое — жить. В книгах и фильмах храбрым героям не больно, мы следим за ними, будто через стекло — защищённые, может и не равнодушные, но всё это ведь всё равно не с нами. А здесь я сама — актриса и зритель, писатель и читатель, и сердце моё расписано страхом. Как жить в этой реальности, где каждая ошибка может стоить всего? Куда идти, кому верить, как справиться? Доктор обещал объяснить, показать путь, но ведь я могу ошибиться. И почему я должна доверять именно ему? Ведь Матвей Коротков — такая крупная личность, почти легенда. Я читала его произведения, влюблялась в строки, верила бессознательно в его свет. Как принять, что он — возможно, совсем другой? Всё ли мы знаем о людях, которые однажды стали для нас примером? Ведь литература, кино, сама жизнь — уверяли нас, что под маской добродетели часто спрятаны самые тёмные тайны. В каждом из нас живёт свой Левиафан.

Я почувствовала плавные шаги за спиной — доктор, конечно доктор, появлялся так, будто знал каждую мою мысль. Он поглядел на меня внимательно, и мне показалось, что и он сейчас боится — не за себя, за кого-то дальнего, как и я.

— Я сделаю это, — выдохнула я, не узнавая свой голос.

— …Я проведу операцию.

Мы произнесли свои слова одновременно, и в этом неожиданном единстве что-то чуть дрогнуло внутри, легкая, несовременная улыбка проскользнула по лицам.

— Да? — он нарочито удивился, будто не ожидал услышать согласие.

— Не надо притворяться святым, — сказала я устало, — я сделаю всё, что ты просишь.

— Спасибо, это очень важно. — Его лицо казалось разделённым на два: одна половина купалась в солнечном свете, другая тонула в тени. Я вдруг увидела его внутреннее напряжение, приглушённое, но густое, как после грозы.

— А если меня не выберут? — Спросила я глухо.

— Значит, не выберут, — мягко, почти безразлично пожал плечами он. — Ты всё равно останешься рядом с сестрой, она будет под нашим наблюдением. Я проведу операцию. Неважно, хороший я или плохой, важно другое — твоя сестра получит шанс.

Было что-то пресловутое, безнадёжное в его взгляде, и сердце моё незаметно сжалось, отдаваясь горячей жалостью.

— Обещаю, что сделаю всё, что смогу, — продолжил он, тихо, ни к чему не обязывая, но и не давая забыть о собственной неотвратимости. — Если тебя выберут, всё, что будет — останется между нами тремя, — голос его стал твёрже, почти тревожным. — Это крайне важно.

Я кивнула, ощущая, как щекочет горло слезами, но не позволила им прорваться.

— Если этот мерзавец, Матвей… если он поймёт хоть что-то, он уничтожит всех нас — тебя, меня, Пашу. И тогда — я не смогу даже попытаться спасти твою сестру, как бы сильно этого ни хотел.

— Я не могу пока… быть одной из них, встретиться прямо сейчас, — выдохнула я, отворачиваясь, чтобы скрыть слёзы. Он осторожно коснулся моих плеч, его руки были тёплыми, почти поддерживающими.

— Ты слишком переживаешь, — шепнул он, — но теперь тебе нужно стать холодной, сдержанной, закрытой. Вспомни ту девушку, которая не побоялась дать мне пощёчину и перевернуть мой кабинет. Вызови её, она нам нужна. Будь сильной, убедительной — я верю, ты сможешь. Я через знакомого доктора дал им твой номер, они свяжутся с тобой.

И как по команде, словно спецэффект или шутка судьбы, зазвонил мой телефон. Непонятный номер. Я взглянула на доктора ища поддержки, а он, улыбнувшись, коснулся моих рук в молчаливом обещании, что будет рядом.

Это звонила жена Матвея Короткова. Мы условились встретиться завтра. И мой путь теперь был обозначен, как тонкая ниточка в лабиринте — впереди меня ждали неизвестность и выбор, но где-то внутри впервые промелькнула слабая искра надежды.

***

Мне было не по себе всю дорогу, словно я шла не просто на встречу — а навстречу самому своему страху. Это было похоже на то тягостное ожидание перед серьёзным экзаменом, когда втайне надеешься: может, сегодня всё отменится, и напряжение снимет кто-то добрый и незримый сверху. Но такого чуда не случилось.

Я вошла в коттеджный посёлок, и моё сердце забилось так часто, словно хотело убежать вперёд меня самой, укрыться за первой попавшейся калиткой. Чтобы не сдаться этой волне, я будто взяла себя за руку и предложила оглядеться вокруг, вместо того чтобы слушать панические сигналы изнутри.

На ухоженной улице среди опрятных вечнозелёных кустов и стройных фонарей стоял особняк семейства Коротковых. Черепичная крыша цвета зрелого терракота, светлый фасад был сдержан и спокоен. Над воротами выгибалась ажурная металлическая арка, за которой прятался внутренний двор. Заезд был выложен камнем, аккуратно ведущим к гаражу в глубину сада. Мраморные колонны у входа в дом возвышались, словно стражи. Широкие окна первого этажа был распахнуты для света и для жизни, а верхние — строже, будто смотрели на происходящее с осторожной благосклонностью. По периметру — изгородь, а дальше клумбы, лужайка…

Я подошла к воротам, представилась, и их открыл милый молодой охранник. Внутри всё сопротивлялось, хотелось повернуть назад. Но я привычно сделала обратное: пошла вперёд, заставляя себя ускорить шаг — иногда единственная возможность вырваться из тревоги это сделать шаг в неё.

Я позвонила в дверь. Открыла женщина, в её возрасте угадывались опыт и достоинство. Я стояла на пороге, будто у рубежа: если войти — отступать больше будет некуда. И всё равно вошла. Мы обменялись словами приветствия, и она проводила меня дальше.

Навстречу вышла Василиса Михайловна — рыжеволосая, уверенная в себе женщина в расцвете лет. Мне сразу вспомнилась её фотография в интернете — только в жизни женщина была ещё ярче. Она позвала мужа.

Появился и сам Матвей Фёдорович: безупречно одетый, с той самой лёгкой ухмылкой, которая отличает мужчину, уверенного не только в своём гардеробе, но и в собственных суждениях. Его взгляд оценивающе скользил по мне, скорее как по особенному экспонату, чем по новой «няне».

Василиса Михайловна легким жестом пригласила меня сесть напротив себя. Матвей Фёдорович тут же занял место рядом с ней, уткнулся в планшет, что-то печатая — классическая попытка взять дистанцию и обозначить свою занятость.

Василиса Михайловна открыла моё портфолио, и стала зримо серьёзной:

— Пять лет вы работали в частной школе, и были уволены из-за связи с мужем директора. Это действительно так?

Я замедленно кивнула, чувствуя как в горле пересохла: информация застала почему-то меня врасплох.

— Да, это правда.

— Почему же я должна доверять Вам? Почему Вам можно поверить, что ситуация не повторится?

Во мне сжалось что-то очень старое и болезненное, но я позволила этому ощущению пройти через меня, просто принять его.

— Матвей Фёдорович человек уважаемый и известный. Если бы я могла влюбиться лишь в один статус или чужой образ — это бы случилось давно. Но я научилась любить не за внешнюю привлекательность, а за глубину. Здесь такого нет и обещаю не будет.

Я уловила, как его взгляд вновь нырнул в меня чуть внимательнее.

— А если, начав работать вместе, вы всё же перестанете держать дистанцию? — не отступала Василиса Михайловна.

Я позволила себе улыбнуться спокойно, почти мягко:

— Сейчас, мне кажется, мы говорим не столько о вашем муже, сколько о моём прошлом. У меня был только один подобный случай, и он стал для меня тяжёлым уроком: никто не принимает меня на работу из-за этой ошибки. Но я не из тех, кто наступает на одни и те же грабли дважды. Для меня сейчас важна именно ваша дочь, не ваш муж. Хотя, быть может, границы вашей тревоги рисуют обратную картинку.

— Да как ты смеешь…

Я видела — её задело, но в этом было что-то важное: настоящий живой диалог не рождается без столкновений. Я просто была рядом с собой и с ней, не скрывая ни боли, ни честности, ни уважения к собственному прошлому.

— Послушайте… Вы, конечно, имеете возможность выбрать кого-то без подобного прошлого, кто не становился любовницей, у кого резюме чище или опыт весомее. Но я не скрываюсь за масками: я обычная женщина, такая же, как тысячи других. На моей улице до сих пор играют игры, в которые я играла в детстве: "Казаки-разбойники", "Резиночки", "Прятки" и многие другие.

А у Вашей дочери — всё иначе. Она заключена в этом красивом особняке, окружена гаджетами и всем необходимым для внешнего комфорта. Но звучание жизни в её мире — другое, лишённое простых радостей улицы, человеческого тепла и настоящей дружбы. Я, может быть, говорю слишком прямо для собеседования, но мне важна только правда.

Я бы смогла показать Вашей дочери другую сторону мира — ту, из которой сама выросла. Я умею понимать и слышать ребёнка, не потому что это написано в методичках, а потому что сама была там, где доверие важно, как воздух. Я стану для неё не только воспитателем, но и человеком, которому она сможет открыться, подругой, если захочет.

Матвей Фёдорович вмешался, в его голосе звучал интерес:

— А будете ли Вы рассказывать нам её секреты?

Я спокойно посмотрела ему в глаза, ничего не утаивая:

— Нет, если она пожелает довериться именно мне. Я здесь не для того, чтобы контролировать, а чтобы ребёнок обрел опору в себе. Всё, что я делаю, направлено на то, чтобы она чувствовала себя ценной, чтобы её вера в людей не гасла. Только ради неё, и никого другого.

На секунду в комнате повисла тишина, и я увидела — мои слова коснулись чего-то в душе этой семьи, если не сломали ледяную корку, то хотя бы оставили на ней трещины. Матвей Фёдорович даже усмехнулся чуть теплее, повернулся к жене:

— Парадоксально, но она на меня подействовала. А на тебя, дорогая?

Василиса Михайловна тихо кивнула, взгляд её смягчился, она вдруг стала ближе.

Но тут Матвей Фёдорович вновь переключился, его пальцы побежали по планшету, и настигли меня словами, как внезапный снегопад в апреле:

— Вы довольно рано лишились родителей, не так ли?

Я замерла. Этого не было в анкете, не звучало в резюме. Меня засыпали подробностями, которых я сама избегаю касаться в разговорах с чужими:

— У Вас есть сестра, вы теперь вместе с тётей и дядей.

Я могла только кивнуть. Я снова оказалась уязвимой. Они назвали имена моей семьи, будто невзначай вытянули наружу самый сокровенный пласт.

Я вдруг захотела уйти. Но в этом ощущении было много не страха — скорее, желания защитить свои границы, не дать себя обнажить до конца. Я вздохнула и осторожно посмотрела на Василису Михайловну — на лице её была смесь растерянности.

— Дорогой, если для тебя… — начала она, но Матвей перебил свою жену почти безмятежно:

— Думаю, если госпожа Егорова… — взглянул он снова в планшет, — Кристина Александровна, ответит на моей последний вопрос, то мы сможем принять её.

Василиса Михайловна покорно согласилась. Он начал:

— В мире, где неведом дальний горизонт,

Вулкан и бездна — враги и кров,

Он древнее, чем солнца взлёт,

Шёпотом вод управляет вновь.

Веками его клич держал народ,

Грозой кораблей, тенями мифов плёлся ход.

Он не дракон, но с чешуёй и хвостом,

И к богу ближе, чем всякий кит —

Кто он такой, чей страх – первород?

Слова сразу разложились в сознании на смыслы и образы, как это всегда происходит:

дальний горизонт — бескрайнее море,

вулкан и бездна — древние страхи,

он древнее солнца — нечто изначальное,

шёпот вод — власть над стихией,

грозы кораблей — образ ужаса морских народов,

к богу ближе кита — миф, выходящий за пределы привычного,

первородный страх — тот, что был до слов.

Я стала говорить неуверенно, чуть приглушённым голосом, будто боясь потревожить что-то беспокойно живое:

— Море, бездонная тьма, страх, который был с человечеством всегда... В библейских мифах есть существо, Левиафан. Он не просто чудовище, он воплощение стихийной мощи, ужаса перед неизведанным. Мне кажется, речь именно о нём...– И тут я внутренне вздрогнула, ведь сама вчера думала об этом существе.

Матвей Фёдорович неожиданно расхохотался — громко, хищно, как человек, который долго ждал именно такой, единственно верный ответ.

— Умница. Очень умная девочка, — сказал он, и в его голосе зазвучало сразу несколько нот: удовлетворение, снисходительная нежность, а может быть, что-то ещё, что я не могла уловить до конца. Он встал с дивана, как будто мы с ним только что перешли незримый рубеж.

Я не сразу поняла, что произошло, и только его последующие слова вернули меня в реальность:

— Вы приняты на работу. – Он кивнул мне и стат выходить из гостиной.

Я замерла в лёгком шоке и почти автоматически произнесла:

— А зачем Вы спросили?.. — во мне пробудился профессиональный интерес. Я привыкла искать причины, даже если ответы иногда пугают.

Матвей Фёдорович развернулся, его лицо озарилось сложной игрой света и тени — в усмешке читалась усталость житейского одиночества, горечь силы и капля мальчишеской дерзости.

— Я пишу новый роман. Посвящён моему отцу. Рабочее название — «Смерть Левиафана». Может, именно Вы поможете мне понять, какой именно должна быть эта смерть.

Я не могла подобрать слов — во мне шевельнулась тревога, смешанная с профессиональным азартом: я встретила человека, у которого даже вопросы — вызовы.

Но он не оставил мне пространства для размышлений, как будто боялся дать мне шанс сбежать:

— И да, с сегодняшнего дня вы будете жить с нами. Вашей сестре, думаю, будет хорошо у тёти и дяди?

— Конечно... Конечно... — я выговорила это с той интонацией, которую пациенты называют «голосом самосохранения» — чуть легче, чем холодная вежливость, чуть теплее безразличия.

— Вы сами назовёте свою зарплату, — небрежно кинул Матвей, — один выходной в неделю, и вот ещё: теперь вы отвечаете за мою дочь. Любая ошибка — и вы сразу уволены. Ясно?

Мой рот сам собой ответил:

— Поняла, господин.

И этот момент до странности резанул меня. Такое ощущение, что я не просто приняла правила игры — я подставила под них собственную суть, пусть ненадолго, но без остатка.

Я уловила боковым зрением взгляд Василисы Михайловны. Она подошла к нам.

— Анастасия Петровна расскажет вам о правилах дома.

Я перевела взгляд на женщину, которая первой встретила меня в этом странном доме. Её улыбка была мягкой, в ней не было ни капли притворства — это сразу почувствовал мой внутренний камертон.

— Рада тебе, дочка, — сказала она, и я машинально улыбнулась в ответ, почувствовав что-то похожее на тепло.

— Вам выделят комнату в пристройке, — продолжила Василиса Михайловна. Я виснула.

В этот момент Матвей Фёдорович подал мне руку. Его рукопожатие было твёрдым, чуть дольше, чем положено по этикету, но не грубым; в нём чувствовалась и поддержка, и вызов одновременно.

— Добро пожаловать. Удачи вам, Кристина Александровна.

Я едва заметно вздрогнула, пряча взволнованность. В такие моменты становится очень ясно видно, как хрупка грань между жизнью и сценарием — и как непросто сохранить себя, когда кто-то берёт тебя в свои правила.

***

Комната встретила меня отрешённой тишиной, сдержанной обыденностью новых стен. Стало душно, я решила выйти на улицу, подышать воздухом. Повернула лицо к солнцу, вдохнуласырую свежесть, и, отгородившись от дня, нащупала в кармане телефон.

— Доктор... Меня приняли, — произнесла я.

В его голосе не было ни капли радости — дешевая связь отделяла меня от малейшего намёка на поддержку, а он резко, как лезвием:

— Больше на этот номер не звони. Встретимся в твой выходной, тогда получишь все устройства, чтобы связываться со мной.

И, не дав мне задать ни одного вопроса, он оборвал связь.

Сухо. Почти жестоко. Ладно, может он просто не хотел, чтобы я привлекала к себе ненужное внимание?

Я опустила телефон, и вдруг что-то изменилось — в воздухе дрогнуло ощущение присутствия. Рядом раздался шум шагов: по тропинке, в обрамлении скучного полуденного света направлялся знакомый парень — тот самый, что заезжал на шиномонтаж к Коле на зелёной машине... Как же странно тесен порой мир, особенно если не знаешь, где заканчивается случайность и начинается чья-то чёрная логика.

Он замер, удивление зажгло лицо, почти отразив моё собственное:

— Ты что, меня преследуешь? — усмехнулся хмуро.

— А ты что здесь забыл? — спросила я, голос негромко дрогнул.

— Это ты что здесь забыла? Я здесь живу, — ответил он и чуть хищно улыбнулся.

Я чуть поёжилась.

— А я... теперь здесь работаю. — Голос у меня почему-то оказался прохладнее, чем хотелось бы.

Заметив Матвея Фёдоровича — вместе с его немым, напряжённым спутником, мне стало неуютно ещё больше.

— Антон! — Прозвучало резко и начальственно.

Парень кивнул ему, потом снова повернулся ко мне, сказав: «Вот и отлично. Ещё увидимся.», а потом ушёл. Следом удалился и Матвей Фёдорович.

Я чувствовала себя в центре чьей-то расставленной шахматной доски.

В одном из окон показался старый мужчина с тяжёлым, проницательным взглядом — видимо, отец Матвея Фёдоровича. Я кивнула ему, он сухо ответил мне тем же.

В другом окне, на втором этаже, Василиса Михайловна — смотрела на меня с хищной усмешкой. А на третьем этаже — молодая девушка, видимо, та самая, ради которой я здесь. Она, как ястреб с вышки, оперлась о перила и уставилась на меня с холодным, громким презрением.

Снова перевела взгляд на второй этаж. Мне стало тревожно: Василиса Михайловна также смотрела на меня и что-то шептала, а для меня вся эта картина тонула в густом, липком молчании. Жаль, что я не умела читать по губам — сейчас мне бы это пригодилось. Или всё-таки не стоит знать всё сразу?..

В этот момент телефон, как резко открытая дверь, вырвал меня из размышлений.

— Ало?

Голос был безликим, умело и страшно замаскированным:

— Немедленно уходи из этого дома! — приказал он ледяным скрежетом цифрового искажения.

— Простите, кто Вы?

— Ты внутри змеиного логова. Здесь невозможно остаться живой! Поворачивайся и немедленно уходи! Немедленно!...

Голос оборвался, не оставив мне даже попытки получить объяснения. Только холод, который разлился по коже — недосказанность всегда пугает сильнее угроз.

Я подняла глаза — и вдруг осознала: сразу несколько пар глаз смотрели на меня из окон и теней, каждый по-своему внимал происходящему. Острый интерес, недоверие, пренебрежение, сдержанная тревога. Девять глаз, высматривающих чужака.

— Господи, в какую игру меня втянули... — тихо выдохнула я…