Нежить. Поединок

Пролог. Глава 1. МЕРТВЕЦ ПРОПАЛ

Часть вторая.

ПОЕДИНОК

«Все живое противоборствует друг с другом».

Пролог

***

Где-то в доме отчаянно плакал ребенок. Саша вышла из комнаты и кинулась по лестнице вниз, чтобы отыскать его, но, спустившись на два пролета, с удивлением обнаружила, что лестница гораздо длиннее, чем была еще днем. Она уходила куда-то глубоко под землю, эта лестница, и там, в дальнем ее конце, на последних ступеньках клубилось черное облако, похожее на тень громадного живого существа. Или, может быть, само это облако и было живым существом? При одном взгляде на него Сашу пробрал озноб. Идти вниз совсем не хотелось. Вот только как быть с ребенком? Малыш надрывался, заходясь в плаче где-то там, внизу. Нельзя же бросить его без помощи, одного… Ах, если бы чуточку света сюда! Хотя бы один лучик! Саша остановилась, вытянула шею, привстав на цыпочки в попытках разглядеть что-нибудь в кромешной тьме. Ребенок заплакал, всхлипывая. Но вдруг умолк.

- Эй, ты где? – прошептала Саша. Покачнулась и, оступившись, рухнула во тьму…

Глава 1. МЕРТВЕЦ ПРОПАЛ

На подъезде к селу Большому Горелому лошади дернули и встали.

Вздрогнув от внезапного толчка, двое господ путешественников, дремлющих внутри крытой повозки, проснулись, выглянули наружу. За серой пеленой дождя они увидели толпу крестьян, перегородивших дорогу возле храма, двери которого были распахнуты настежь.

Внутри, захлебываясь, голосили бабы, плакали дети. Мужики, сгрудившись у церковной ограды, беспокойно переговаривались.

- Что такое? Хоронят кого-то? – спросил, потирая заспанные глаза один из путешественников – полноватый юноша с милыми чертами лица и вишнево-карими оленьими глазами.

Второй путешественник - постарше первого лет на 10-15, жгучий брюнет с сухим аристократическим лицом и ярко-синими глазами, стукнул в стену возка, призывая кучера, и негромко приказал:

- Гони их, Архип. Мы торопимся.

- Эй вы, а ну, дорогу! Расступись! – возница махнул кнутом, но ближайший к нему плечистый рыжебородый мужик обернулся и перехватил плеть.

- Ты потише, мил-человек, - с угрозой сказал он. – Зашибешь кого – на себя пенять будешь… Тут, вишь, и без вас не сладко.

- Дак а что ж? Баре торопятся, проехать надобно, - растерялся возница.

Рыжебородый угрюмо кивнул.

- Эй, мужики! Пропустите-ка! – взяв под узцы коренного, он пошел вперед, выводя повозку за пределы толпы. Люди, оглядываясь и ворча, расступались.

- Что творится у вас? – спросил возница, с опаской поглядывая на могучие плечищи рыжебородого. – Помер кто?

- Во многом знании – многая печали, - проворчал мужик. - Тебе-то что?

- Экой ты грамотный. А я любопытный! – ответил возница.

- Не скрытничай, дядя, скажи. Ежели интересное – полушку дам, - посулил, зевая, черноглазый юноша. Глядя из окна повозки, он слышал их разговор.

Мужик оглянулся на барина и нехотя ответил.

- Пастуха нашего волки задрали. Уж с месяц будет, как эта серая братия житья деревне не дает – коров из стада таскают, собак на части рвут… Пастух Силантий от них палашом отбивался. А надысь нашли мы его с перерванным горлом.

- Так значит, пастуха новопреставленного хороните? – спросил возница и перекрестился.

- В том-то и беда, - сказал мужик, оглядываясь тревожно. – Некого хоронить! Мертвец из церкви пропал. Гроб разоренный стоит, а покойника нету.

Он снова перекрестился, оставил лощадь, и, подойдя к возку почти вплотную, объяснил угрюмо:

- Народишко опасается, что пастух наш… сам ушел.

- Какой пастух? Который покойник? – усмехнулся юноша и с улыбкой толкнул в бок своего спутника. Возница на облучке, услыхав слова мужика, перекрестился.

Синеглазый брюнет нахмурился.

- Что за дичь ты тут врешь?! – сказал он.

Мужик склонил голову.

- Не гневайтесь, барин. Мы люди простые…

– Погоди, Алексей! Тут интересное. На-ка тебе монетку, приятель, расскажи еще… Почему же, ты думаешь, у вас покойники ходят? – юноша протянул мужику обещанную монетку. Тот поклонился, сунул денежку за щеку, и выложил, что было у него на уме.

- Оборотень в здешних лесах завелся.

- Чего?!

- Оборотень – вот чего! В соседнем селе утопленника хоронили – так от его могилы на другой же день ничего не осталось: разворошил… Сами подумайте: какой же зверь станет глыбокую могилу ворошить? Да еще летом! Нет, баре, как хочете судите, но ходит, ходит по нашим краям черт… Резвится. За все наши грехи!

Широко омахнув себя крест-накрест перстами, рыжебородый трижды плюнул через левое плечо и вдруг бросился от повозки наутек - обратно, к церкви.

Путешественники и возница, озадаченные, смотрели ему вслед.

- Давай-ка, трогай, - сказал, наконец, брюнет. По его красивому лицу пробежала нервная судорога. – Ночевать, что ли, тут собрался?

- Да уж что и говорить, барин, - откликнулся возница, очнувшись от ступора. - Не охота бы тут застрять. Нарассказал страстей проклятый мужик, да еще на ночь глядя. Только ведь дорогу-то от дождя развезло, уж не знаю, как доберемся?

Щелкнув над головами лошадей кнутом, он прикрикнул на них:

– Ну, пошла! Ну, мертвые!

Лошади тронулись, оскальзываясь на бурой, жирно блестящей глине. Путешественники внутри повозки взглянули друг на друга.

- Что думаешь, Алексей? – сказал юноша. – Вот она, русская дикость, верно? Все же без просвещения российского народа…

- Ох, Владимир! – поморщился синеглазый Алексей. - Неграмотный мужик всюду одинаков. Давно ли в Европе ведьм жечь перестали? Всюду ведь одно и то же: бабьи сплетни да мужицкое пьянство. Никогда я этого не мог понять - на что мужику просвещение? Дурацкие затеи.

- Циник ты, Алексей! - усмехнулся юноша. – Как же без просвещения?!

- А вот так. Мужик землю пашет, и пусть себе. Да не хочу я тобой снова спорить! - отмахнулся Алексей, глядя в окно на темнеющие поля.

- А все же любопытная история. Как думаешь, куда их покойник делся?

- Ты ж сам слышал: ушел. Какая нам разница – куда?

Владимир хихикнул. А его друг, во избежание новых вопросов и предположений, спросил сам.

- Расскажи лучше, чем думаешь наперво заняться теперь, после университета?

Юный Владимир вспыхнул от удовольствия и начал рассказывать о своих планах и прожектах – обширных, но довольно туманных. Из всего, что он говорил, понять можно было лишь одно: молодой человек уверен, что будущность его ждет непременно счастливая и блестящая.

Алексей слушал приятеля с улыбкой, пока тот, укачавшись, вдруг не начал зевать, и, словно усталый ребенок, не заснул на полуслове.

Алексей заснуть на мог. С нетерпеливым и мрачным выражением смотрел он в окно на дальние поля, укрытые дождем, на черный лес и лиловые тучи, тянущиеся с востока. По лицу его то и дело пробегали тени – отражения беспокойных мыслей.

***

«Если кто-то из ваших домочадцев поранился, не допускайте, чтобы кровь ваших близких могла быть собрана кем-либо, к кому вы не испытываете доверия. Ибо кровь человеческая, будучи использована в колдовских обрядах…» - Саша опустила перо и книгу, из которой переписывала любопытные сведения в свою тетрадь, прислушалась. Да нет, все тихо в доме.

Успокоившись, Саша вернулась к своим заметкам.

Она вела их в особой заветной тетради, занося туда все необычное, загадочное и страшное, что происходило в ее жизни (увы, почти ничего) или удавалось где-то услышать или прочитать (а вот этого было в достатке благодаря горничной, Лизавете - неиссякаемому источнику слухов, баек и сплетен).

Лизавета была единственной, кто разделял Сашин интерес ко всему жуткому и потустороннему. А вот старшая сестра Саши - Ольга - часто над этим насмехалась. Она же уверяла, что сходство Сашиных и Лизаветиных взглядов объясняется отнюдь не любознательностью горничной, а ее чудовищной ленью. Дескать, чем убирать постели и комнаты, Лизавете проще чесать языком да пугать барышню деревенскими выдумками.

Книга, из которой Саша выписывала теперь про магические свойства крови, была «Чудеса натуры», сочинение Сиго де ла Фона, изданное в Москве переводом с немецкого. Саша отыскала этот старинный томик в библиотеке. Его основательно погрызенный мышами переплет от дряхлости почти развалился, страницы отсырели и слиплись, покрылись разноцветными пятнами плесени.

Матушка, увидав его, пришла в ужас и велела тотчас уничтожить «Натуру». Она даже кликнула Лизавету, чтоб та отнесла книгу к печке и сожгла немедленно, но Саша упросила повременить, пообещав, что сама сожжет книгу, когда выпишет из нее все нужное. Вообще-то она надеялась, что матушка о книге забудет, и тогда «Натуру» можно будет оставить у себя.

Какой-то тонкий звук примешался к шуршанию дождя за окном. Саша прислушалась. Да нет, показалось. Чего только не примерещится в ночную пору! В спящем доме царила глухая, ватная тишина. Свечное пламя качнулось от Сашиного дыхания, по стенам комнаты побежали тени.

Недавно Лизавета рассказала Саше новую сплетню - о чудовищном оборотне, появившемся в здешних лесах.

- Говорят, является он в ночи, невидимый, и плачет – тоненько, как кутенок или младенец грудной… Пищит, пищит. А если кто выглянет в тот час из дверей – взрослого до смерти забьет, а ребенка в лес утащит. И уж детей по деревням пропало – ужасти сколько! Говорят…

- Кто говорит? – сладко замирая от ужаса и бегущих по спине мурашек, спросила Саша.

- Марьюшка сказывала.

- Кто это - Марьюшка?

- Черница-калика из Старицкого монастыря.

- Калика? А она не врет? – спросила Саша.

- Да где ж ей врать?! Она ж невеста Христова, монашка, им лгать не положено! – возмутилась Лизавета. – Ну, слушайте дальше…

Но она не успела ничего рассказать. Из-за двери до них донеслось тоненькое, жалобное хныканье и писк.

- Что это, а?! Что это, Лиза?! – взволновалась Саша.

- Не знаю, - сказала Лизавета. - Должно быть, коты… Они, когда дерутся, дурниной орут.

- Да ты что, Лиза? Откуда у нас коты в доме?!

Глупо тараща глаза, Лизавета пожала круглыми плечами. Толку от нее не было никакого.

Саша открыла дверь и вышла из комнаты. Ступив на лестницу, она осторожно перегнулась через перила, глянула вниз и заметила, что там, на последних ступеньках воздух как-то странно колышется. Дым? Но ведь ни гарью не пахнет, ни отсветов и языков пламени не видать.

Хныканье послышалось вновь. Оно доносилось оттуда – из кромешной темноты, как будто где-то там плакал ребенок.

И тут Саша вспомнила: этот сон уже снился ей. Сейчас внизу появится облако.

И облако появилось. Оно двигалось, словно тень громадного живого существа. Или, может быть, само это облако - живое?

Саша застыла. Ей хотелось убежать, но она была не в силах пошевелиться, ноги словно прилипли к ступенькам лестницы. И при этом мало-помалу она все-таки сползала вниз. Потому что лестница двигалась!

Она гнулась и складывалась, будто карточный домик.

А ребенок все хныкал, всхлипывал и выл, заходился в беспомощном надрывном плаче. Нельзя бросить кроху одного, без помощи… Вцепившись в перила лестницы, чтоб не провалиться, Саша привстала на цыпочки и вытянула шею, пытаясь рассмотреть что-нибудь во мраке, который царил внизу. Эх, хотя бы лучик света сюда…

Грянул громовой раскат над домом, железной бочкой прокатился по крыше, все вокруг залило белым сиянием. От неожиданности Саша покачнулась, и, ослепленная вспышкой, полетела вниз, во тьму…

Очнулась, конечно, у себя в комнате. Она лежала на кровати, а книга – драгоценные "Чудеса натуры", сочинение Сиго де ла Фона, и ее заветная тетрадь – все валялось на полу, раскрытое, переплетами вверх, со смятыми страницами.

У кровати стояла сестрица Ольга и укоризненно качала головой.

- Опять всю ночь свою ерунду писала? Ох, Сашка, и когда ты повзрослеешь, наконец!

- Ты слышала? В доме ребенок плакал.

- Когда?

- Ночью.

- Ничего не слышала.

- Значит, точно приснилось, - Саша провела рукой по вспотевшему, в испарине, лбу. Сон! Но сердце до сих пор колотится и руки влажные. – Второй раз уже. В соннике говорится, что если маленький ребенок приснился – то это не к добру.

- Ой, да не снилось тебе ничего! – Ольга усмехнулась и присев на постель, обняла сестру. - Ты просто, видимо, сквозь сон услыхала маменькин и папенькин разговор. Они тут на лестнице стояли, возле твоей двери. Нынче ночью Павлушка заболел.

Павлушка был маленький сынок кухарки Настасьи – веселый трехлетний бутуз, постоянно смешивший весь дом, всеобщий любимец.

- Заболел? Сильно? – встревожилась Саша. – А за отцом Феофаном уже послали?

- Еще утром. Вставай скорей. Маменька ждет. Как ты долго спишь! Уж обед скоро.

***

Спустившись вниз, сестры услышали, как слуги гремят посудой, накрывая на стол. Возле распахнутых дверей гостиной их маменька - хозяйка имения «Ключи», Лидия Владиславовна Сухенич – разговаривала с игуменом - отцом Феофаном, настоятелем Старицкого мужского монастыря.

Когда-то в молодости отец Феофан служил военным хирургом, и теперь, содержа при монастыре благотворительную лекарню для крестьян, считался лучшим в округе целителем.

- Так что, батюшка Феофан? Поправится мальчик? – заглядывая могучему старику снизу вверх в глаза, спрашивала Лидия Владиславовна.

- Поправится. Коли натура и бог помогут, - прогудел отец Феофан. Лидия Владиславовна радостно вспыхнула.

- Дай бог, дай бог! – увидав сестер, она подозвала их подойти ближе. - Девочки, примите благословление.

Сестры почтительно склонились перед стариком. Феофан коснулся лба каждой перстами, девушки поцеловали ему руку.

- Ах, теперь я буду спокойна! – суетливо и беспокойно, вопреки собственным словам, причитала Лидия Владиславовна. Розовые уютные щечки ее тряслись, маленький ротик дрожал.

- Проходите же, отец Феофан! Прошу. Девочки, к столу, к столу! Вы знаете, батюшка… - провожая гостя в столовую продолжала она причитать, - Мальчик, хоть и кухаркин сынок, а мы любим его, как родного. Такой забавник. Как начнет плясать – все хохочут. И до чего славное, ласковое дитя, просто ангелочек. Неделю назад прибежал ко мне: «На, говорит, матушка, малинки!» Девки его с собой в лес брали, так он там нарочно для меня малинки собрал. И всегда матушкой зовет. Его и муж обожает, он ведь крестник его.

- Да, забавный мальчонка, - выходя навстречу гостю, сказал хозяин дома – гвардии полковник в отставке, высокородный дворянин Павел Степанович Сухенич.

Лидия Владиславовна запнулась. Даже на третьем десятке лет своего замужества она все еще опасалась совершить оплошность в том, что касалось светского "bon ton".

Дед Лидии Владиславовны, урожденной Мякушиной, происходил из купцов. Дворянство он купил для себя и жены на миллионные доходы от торговли лесом, и, хотя все многочисленное потомство одарил не только богатым наследством, но и весьма недурным домашним образованием, Лидия Владиславовна все еще краснела и считала нужным постоянно оглядываться на мужа.

А Павел Степанович, смолоду больше воюя и просаживая деньги за карточным столом у себя в полку и на бегах, отнюдь не являлся знатоком светского этикета. И вместо того, чтобы помочь супруге в ее затруднениях, обыкновенно хмурился, сосал пустую незажженную трубку и вообще строил из себя дикаря и мизантропа. А иной раз и весьма удачно прикидывался контуженным.

- Выздровеет наш Павлушка? – спросил игумена и Павел Степанович.

- С божьей помощью справимся с лихоманкой, - кивнув кудлатой седой головой, ответил отец Феофан. - Отвару липового давать почаще, меду… От жара укусом обтирать. И молиться. Обойдется!

Хозяева и гость прошли к столу.

***

Однако начатую было трапезу прервали в самом начале. Когда слуги уже разносили блюда, в «Ключах» объявился еще один гость. Его немедленно провели в столовую.

Сестры при виде его заулыбались: пятнадцатилетняя Саша – весело и дружески, а белокурая семнадцатилетняя красотка Оля - кокетливо.

Лидия Владиславовна, запинаясь, отрекомендовала новоприбывшего:

- Отец Феофан, э-э-э… Вы знакомы? Белкин Иван Петрович. Литератор… э-э-э… Известный, - И она с беспокойством оглянулась на мужа: все ли правильно сделала? Но Павла Степановича больше занимал суп из карасей, собственноручно им выловленных в пруду нынче утром.

- Сладкие карасики, - причмокивая, невпопад сказал он.

- Наслышан, наслышан. Но какими же судьбами вы внезапно в наших Палестинах, господин Белкин? - густым голосом проговорил отец Феофан. – Вы ведь столичный житель, и, кажется, вот уж с десяток лет носу не казали в родные пенаты?

- А я теперь здесь в ссылке, - бодро объявил Иван Петрович – невысокий и некрасивый чернявый молодой человек, похожий на ярмарочную обезьянку в своем щегольском сюртуке. Впрочем, неудачную внешность литератора совершенно искупали живой, смешливый взгляд и открытое выражение умного лица. Усаживаясь за стол, он с преувеличенным почтением кивнул Ольге и по-свойски подмигнул Саше.

И продолжил, обращаясь к отцу Феофану:

– Батюшка наш, господин император выразили неудовольствие недостойными виршами моими. Разгневавшись, отослали меня в родительское имение. Со строгим наказом отбывать ссылку вплоть до особого распоряжения. Я здесь - личный узник императора, - с деланной грустью сказал Белкин.

- Узник? – усмехнулся в бороду отец Феофан. - Вижу, однако, вы тут не сильно скучаете?

- Нет-с! Как можно? – Иван Петрович подвинулся, чтобы дать прислуге поставить перед ним прибор. И кинув взгляд на Ольгу, прибавил двусмысленно:

– Здесь так… красиво.

Простодушная Ольга намека не поняла, а Саша фыркнула и чуть не подавилась супом. Иван Петрович подмигнул ей и обратился к отцу Феофану с вопросом.

- Скажите, добрейший отец Феофан, нет ли в уезде эпидемии? Слышал я давеча как в Старице на базаре мужики судачили о каком-то море. Будто бы в селе Горелом полдеревни в болезни полегло…

- Ой, божечки! – всполошилась Лидия Владиславовна. – Неужто взаправду?!

- Так я слышал, – пожал плечами Белкин и взял ложку, чтобы есть принесенный ему суп. – Не угодить бы в карантин! Я все еще надеюсь получить помилование от императора. Не хотелось бы тут застрять, как это было со мной при холере в Молдавии.

Лидия Владиславовна тревожно посмотрела на старца. Поэтому он ответил сперва ей.

- Вряд ли, милейшая Лидия Владиславовна, стоит нам беспокоиться! – прогудел он. И, повернувшись к Белкину, добавил:

– То Молдавия. А мы тут чрезвычайно далеки от всяческой заразы. Местность у нас здоровая. В реках и озерах - чистейшая вода…

- И рыба! А в лесах зверья видимо-невидимо… Медведи, волки, лоси встречаются! Этого добра хватает! – оторвавшись от еды, похвастался невпопад Павел Степанович, заядлый охотник. - То и дело слышно – то медведь мужика заломает, то волки на одинокого путника зимой набросятся, лошадь сожрут. Да и на людей нападают, если бескормица в лесу. Дикая местность, не тронутая цивилизованностью.

Все замолчали, не зная, что ответить на такое неожиданное выступление. А Павел Степанович, видя, что его слушают, воодушевился, отложил ложку и с энтузиазмом продолжил свои рассуждения.

- Да и народ здешний и дик, и темен. Лечат их бабки-знахарки заговорами и притираниями, зубы кузнец дерет… Да вот еще - утешение! – добавил Павел Степанович со смешком, - блаженная Марьюшка, калика перехожая, черница - время от времени бесов из баб трусит святой водой и молитвами.

- Помогает? – с ухмылкой спросил литератор Белкин.

- Что именно?

- Ну, вот… Марьюшка-то эта?

Павел Степанович пожал плечами.

- Да если б точно знать, что они там были, эти бесы, - рассудительно пробасил он. - А так – кто ж нам и скажет?

Оля с Сашей переглянулись, и тихо прыснули в ладошки. А Павел Степанович, довольный, продолжил:

- Вправду, рассудите-ка, господа, сами: ведь ревизских сказок на наличие в бабах бесов никто не писал…

Феофан хмыкнул, Белкин рассмеялся. Павел Степанович просиял победной улыбкой. Лидия Владиславовна вздохнула.

- Да. Чего нет, того нет. Ревизских сказок о бесах никто здесь покамест не составлял, - поддержал хозяина дома литератор Белкин. - А зря, не правда ли? Всех русских бесов переписать – оно бы для пользы дела, несомненно, кстати пришлось! Особенно в здешних местах. Верно, батюшка?

- Ничего особенного нету в наших местах. А что есть – так разве суеверия пустые, - сказал Феофан.

- А какие суеверия? – вмешалась в разговор Саша. Почуяв, что наконец-то разговор коснулся по-настоящему интересных для нее вещей, она попросила:

- Расскажите!

- В наших местах довольно странные попадаются обычаи, - сказал Белкин, с улыбкой глядя на Феофана. - Вы ведь, как здешний духовный пастырь, всю подноготную местных жителей знаете?

- Да обычаи, как и везде в России. Ничем особенным не отличаются…

- Не скажите, отец Феофан, - вкрадчиво проговорил Белкин. – К примеру, пару недель назад был я в Судожи – отпевали сына местного уездного стряпчего. Молодой человек выпил на день ангела лишнего и решил искупаться в ключе, у плотины на речушке местной – Тьме. И утонул.

Утопленника провожали всем городком – везли на повозке, и каждый, кто видел похоронную процессию, кидал от себя на дорогу за покойником горсточку дорожной пыли, а распорядитель с повозки швырял под колеса катафалка еловые ветки – иголками непременно назад. И все это ради того, чтобы, буде восстанет утопленник злым упырем, не вернулся в родной дом, из которого вышел. Иголками чтобы укололся. И по пути никуда в чужое место не свернул – для того и пыль ему в глаза. Чтоб дорога ему одна – обратно на кладбище.

- А почему утопленник должен восстать? – спросила Саша.

- А в здешних местах все утопленники считаются нечистыми покойниками, - ответил, посмеиваясь, Белкин. - Из тех, что могут и вернуться… Упыри-с. Их и хоронят на особом месте – за оградой кладбища. Верно, отец Феофан? И обычай этот непоколебим. Уж на что почтенный человек стряпчий, и все семейство его на хорошем счету в городе. А вот подишь ты – сынок утонул, и как ни просил отец, как ни плакали сестра и мать, но против общества даже такой уважаемый духовный пастырь, как отец Феофан – и тот ничего не мог поделать!

Игумен нахмурился:

- Вы откуда знаете?

- С отцом утопленника лично знаком. Своими глазами видел: вырыли бедолаге могилку на пустыре за погостом. Разве что святой крест в ногах поставили хороший. Не из осины.

- Не из осины? – переспросила Саша.

- Нет. Из сосны, - сказал Иван Петрович. – Из осины только совсем плохим мертвецам ставят. Ненадежным.

- А разве бывали такие случаи, чтоб покойники возвращались? – спросила Саша, замирая.

Белкин сделал таинственное лицо и пожал плечами. Отец Феофан смотрел на его ужимки с подозрением. Уж не подсмеивается ли этот столичный хлыщ над авторитетом церкви? В наше время от молодых людей всякого можно ожидать.

Наступила тишина. Стало слышно, как сладко посапывает прикорнувший в своих креслах Павел Степанович.

- Расскажите еще, Иван Петрович, - попросила Саша.

Белкин немедленно откликнулся.

- Да вот хотя бы Волчий Хутор! Знаете ли, отчего многие местные за семь верст тамошнее имение обходят?

- Нет, - покачали головой девушки.

- А это интересно. Виной всему местная байка о Белом Отроке. Вы ведь ее тоже слыхали, отец Феофан?

Старик хотел было ответить чем-нибудь колким, да не успел: литератор опередил его и начал рассказ.

- Когда-то в незапамятные времена, - со вкусом проговорил Белкин, - стоял на том месте скит. Жили в скиту иноки.

Жили отшельниками, на полном своем обеспечении: подаянием и собственным трудом. Разводили пчел, пасеку держали, брагу варили. Кельи для себя копали они, по обету, в земле. Там, под землей, и молельня у них была, и склады для бочек с хмельным. Когда этим монахам приходила пора умирать – ложились они в своих подземных келейках да читали молитвы, пока хватало сил. А как отойдет такой монашек – другие монахи его отпоют, да и обвалят потолок его келейки – вот мертвому и могила. А из монастыря новый отшельник придет, новую себе келейку выроет – таков был порядок.

Поскольку обратно в мир никто из монахов не возвращался, так за многие годы этим инокам уже и счет потеряли – сколько их там, живых ли, мертвых ли? Никто и не знал. Один только и был знак людям, что монахи в том скиту еще живы: если холм гудит – значит, молитвы под холмом читают. И это слышали все издалека.

Но вот однажды холм замолчал. Пришли тогда люди из соседнего села: кликали монахов, искали… Никого не нашли. Обвалилась земля в скиту и всех похоронила разом.

А почему обвалилась? Шептались люди, что среди иноков сам дьявол затесался – вылез из земли и начал с отшельниками шутки всякие вытворять, соблазняя на грех. Которые-то из монахов и не устояли! А за то, что соблазнились они – господь и весь их оскверненный скит наказал погибелью.

Белкин сделал паузу, чтобы осмотреть лица слушателей. Саша смотрела на гостя, раскрыв рот, и даже отец Феофан, хоть и сердился, но тоже слушал как будто с интересом.

- И вот, - убедившись, что ему внимают, сказал Белкин, - с тех самых пор на месте бывшего скита является людям Белый Отрок. Немой мальчик, лицом светлый, тоненький как былинка, одет в лохмотья, но чистенький, а лицо грустное. Говорят, что Белый Отрок – это тот единственный инок, который не согрешил вместе со всеми и принесен был Богом в жертву аки агнец невинный во спасение всей братии. Чистая душа его мается неприкаянной в ожидании того дня, когда монахи в Преисподней заслужат-таки прощение от Бога. И если встретишь Белого Отрока - все, что нужно сделать, это помолиться с ним вместе за грешные души погибших отшельников.

- Не трудное дело, - заметила Лидия Владиславовна, крестясь.

- Не трудное. Только некоторые говорят, что Белый Отрок – никакой не инок, а тот самый дьявол, который монахов сгубил. Ходит на прежнем месте, радуется своей победе и продолжает соблазнять людей. И если кто совершит такую глупость, что помолится вместе с ним, или хотя б пятачок ему в милостыньку подаст – тут же он и душу его себе заберет. Поминай, как звали!

- Господи, Царица Небесная! – охнула Лидия Владиславовна. Да так громко, что разбудила прикорнувшего супруга.

- Что такое?! – встрепенулся Павел Степанович. – Покойники? Чьи?

- Ах, Пауль, ты все невпопад, - с досадой махнула рукой Лидия Владиславовна.

- Какая чепуха! – буркнул отец Феофан.

Девушки, впечатленные рассказом, закидали Белкина вопросами:

- А кто видел этого Белого Отрока?

- Неужели все это всерьез? Экие страсти!

- Да какие же факты?! – сердито спросил Феофан.

Белкин, довольный произведенным эффектом (этого-то он и добивался - внимания к себе) улыбнулся. И пожал плечами.

- Факты? Факты такие: владельцы имения, дабы освятить нечистое место, построили над бывшими кельями монахов часовенку. Она и пяти лет не простояла – сгорела. Говорят, из нее был когда-то ход под землю. Точно никто не знает, но по какой-то причине часовню так и не взялись восстанавливать. А нынешней весной, когда поправляли садовую беседку неподалеку, мужик один провалился в дыру, ногу сломал. Да так перепугался – боялся, что это ему ход в проклятое подземелье открылся… Все местные ребятишки, как один, верят, что в сгоревшей часовне на берегу озера является оборотень-отрок.

- Откуда вы это все знаете? – сердито спросил Феофан. – Вы же недавно в наших краях!

Белкин пожал плечами.

- Любознательный я! А люди, знаете, какие болтливые? Сами столько рассказывают. Да к тому же нянюшка моя старая, Анна Кузьминишна, она в этой местности родилась… Все про всех знает и про всякого.

– Ох, Иван Петрович! - Лидия Владиславовна поежилась. - Аж озноб меня пробрал.

- А все ж таки, Иван Петрович… Белый Отрок этот – несчастная погибшая душа или дьявол? – спросила Саша.

- Об этом лучше отца Феофана спросите. Я в таком деле не судья! – развел руками Белкин. Отец Феофан аж поперхнулся от столь наглой инсинуации. Но Саша приняла слова литератора за чистую монету. Глаза ее горели восторгом.

- Отец Феофан, как вы думаете? – спросила она старика.

- Я думаю – единственный способ это узнать: сходить вам, молодой человек, да и спросить у него самого! У этого вашего Отрока! – сердито откликнулся Феофан, глядя на Белкина.

– И вправду! – сказала Саша. - Волчий Хутор… Это ведь не далеко отсюда? Почему бы не проверить?

Ольга улыбнулась: она чего-то подобного ожидала от сестры. Белкин беззаботно расхохотался. А Лидия Владиславовна испуганно замахала на дочь рукой.

- Ты что?! И думать не смей!

- Ох вы, сочинители! – укоризненно качая головой, загудел на Белкина отец Феофан – Забиваете юные головы несуразными байками…

- Да я что ж?! Зашел разговор о местных обычаях и порядках, вот я и… - изобразил невинность тот. Но отца Феофана это не смягчило. Он сердито погрозил литератору пальцем:

- Ох, смотрите, проказник!

Встревоженная Лидия Владиславовна тоже сочла необходимым пригрозить дочери:

- Смотри, Саша! Ежели с тобой что-нибудь случится… Я тогда тебя и на порог не пущу!

- Да что ж вы, маменька, со мной так-то? Как с ходячим покойником…

Лидия Владиславовна ахнула, а Саша рассмеялась и, сделав книксен гостям, сбежала из-за стола.

Замечательная мысль посетила ее: отправиться в заброшенную часовню, отыскать там Белого Отрока и разгадать его тайну.

Саша прекрасно понимала, что подобный план наверняка не придется по вкусу матери, да и отцу тоже. Тем более увлекательной казалась ей вся затея. Уж точно будет, что записать в заветную тетрадку.