Нежить Его Величества

Глава 1

Картографы Вселенных

представляют

историю о том, как оживший мертвец решит судьбу древнего королевства

НЕЖИТЬ ЕГО ВЕЛИЧЕСТВА

Глава 1

Я стоял на крыше и держал в руках кусок черепицы. Серой, грубой, покрытой пятнами мха. Ветер шевелил край плаща — чужого, неровного, как будто сшитого из лоскутов чьей-то прежней жизни. Под ногами — прогнившие балки, в которых, казалось, живёт память о каждом дожде. Перед лицом — облака, и где-то за ними жизнь. Настоящая. Которую я, как выяснилось, окончательно потерял.

Руки ловко вставляли черепицу в ряд. Спина выгибалась, колени приседали, пальцы подгибались — всё чётко, ловко, слаженно. Я бы даже восхитился собой, если бы делал это сам. Но тело, как верный пёс, следовало чужой команде. В движениях не было нервозности, неуверенности или промаха — только выверенная точность, пугающая своей отстранённостью.

Я мог наблюдать. Мог думать. Мог даже иронизировать. Но не мог перестать делать то, что начал. Оставалось только думать — благо, это умение ко мне недавно вернулось, точно невидимая рука хозяина разжала железную хватку, которой удерживала мой бедный мозг.

Знакомьтесь: я, Стёпа. Точнее, по версии работодателя — Стефан. Еще пару дней назад — простой русский парень город Мытищи, вполне живой и здоровый, а ныне — нежить-помощник по хозяйству.

Хозяина звали Эмер. И хозяйство у него было ничего себе: целый небольшой хутор, в котором никто не жил, кроме него и пары-тройки слуг. Ну, еще был я и парочка таких же, как я, ходячих мертвецов — кажется, Эмер назвал их големами, — но вряд ли мы с ними попадали в категорию жильцов. Скорее уж, не жильцов. Про механику происходящего со мной Эмер ничего не сказал, но похоже было, что сегодня, в отличие от вчерашнего дня, он, по крайней мере, не наблюдает за мной каждую секунду. Вот у меня и появилась возможность подумать.

И больше всего меня интересовал вопрос, какого, собственно, лешего я чиню крыши. Я ж по образованию вроде не… этот, как его… крышедел? крышеснос? крышеватель? Кровельщик, во. Мы так не договаривались.

Или всё-таки да? Может, прежде чем умереть, я подписал какое-нибудь лицензионное соглашение? То самое, который никто не читает, просто нажимая «да».

Вполне возможно, так оно и случилось. Ведь попал я сюда как-раз из-за нехитрой инди-игрушки. Нет, я не угодил в саму игру, как бывает в некоторых книжках. Это очевидно. В противном случае я мог бы играть — а пока играли только мной.

Как все было? Ну, знаете, бывает, приходит на почту странный файл, антивирус молчит, а ты такой: «Ну, окей, посмотрим, что там спряталось». Не сталкивались? Ну а я столкнулся. Эксешник был без названия, без скринов, без ничего. «Инди-рогалик от одинокого разработчика» — заголовок письма звучал, если подумать, подозрительно, как в старом меме про молдавский вирус. Но подумать я забыл. Проверил на трояны — ноль реакции. Ну я и запусти от большого ума.

В принципе, сразу стало ясно, что это я зря. Монитор будто погас, хотя нет — понизу поползла полоска загрузки, медленная, как улитка после банки пива. Вроде как игра. А потом — бах! Вспышка! На долю секунды мне показалось, что из экрана на меня кто-то глянул. Не метафорически — а реально. Глаза. Хищные, не то чтобы даже злобные, а скорее коварные, как у кота, который уже придумал, что сделать с твоим тапком. Сердце екнуло, рука потянулась к мышке, но мышка решила, что она тут не при делах. Alt+F4? Нет. Alt+Tab? Нет.

А потом внутри меня разыгрался настоящий электрический концерт. Боли не было, но чувствовал я себя так, будто меня настраивали на радиоволну. И тогда прямо в голове, а не на экране, возник текст: «Стабильность среды подтверждена. Протокол развёртывания одобрен. Душа захвачена».

Вот тут я реально опешил. Попробовал вскочить — тело не послушалось, а в следующий миг весь мир исчез. Комната, стены, ноутбук — всё, что казалось привычным, просто выключилось. Осталась пустота, как глубокий колодец, в который меня кто-то аккуратно слил.

В колодце со мной происходило черт знает что. Меня резало, распиливало, разбирало на детали — только все еще без боли, будто у меня уже не было тела. Собственно, так и было — остались только фантомные тени его частей: пальцев, рук, лица и всего остального. Все это растащили на части, а потом собрали заново, только получился уже не я. Меня запихнуло в чужую оболочку, грубую, пергаментную, словно кто-то заказал костюм моего тела на алике, и он пришёл «почти как в описании».

Открыв глаза, я увидел потолок — каменный, треснутый, с арками, как рёбра зверя. Воздух пах гарью, металлом и солью. Я попытался встать — и встал. Не потому, что решил, а потому, что тело само так захотело.

В зеркале, что висело на стене, отражалось лицо — вроде бы моё, но бледное, с жёлтыми глазами. Волосы спутанные, кожа — сероватая. Зрачки не сужаются. Я выглядел так, будто пару дней пролежал под снегом.

А потом появился он. Высокий, седовласый, суровый донельзя. Не злодей из комиксов, а скорее строгий врач, который собирается озвучить диагноз. «С новым телом и с новым хозяином, — сказал он. — Теперь ты мой».

Я попытался отступить — ну, даже не думая, просто такой уж у человека рефлекс, когда ему говорят, что он теперь чей-то инструмент. У кого-то, наверное, рефлекс другой — дать в тыкву, — но не у меня. Однако тело предательски шагнуло вперёд. Словно я — пассажир, а за рулём сидит кто-то другой и даже поворотники не включает. Некромант смотрел на меня так, будто проверял качество покупки: не бракованный ли товар попался. А я мог только стоять, чувствуя, как чужая воля туго завязывается в узел на моих нервах. Мысли разрешены, действия — только по команде.

Дальше пошёл рабочий день из кошмара HR-менеджера: таскать кости, мешать зелья, чистить полы, точить ножи. Всё без моего участия — руки работают, голова смотрит. Я — пассажир в собственном теле. Правда, это совершенно не мешало мне уставать с каждым движением все больше, и телом, и мозгом.

Только потом, спустя, кажется, целую вечность, меня отпустило. Я лежал на койке, снова мог думать, но уже понимал, что мёртв. Нежить. И где-то внутри я пообещал себе: я найду способ выбраться.

А пока — работа есть работа.

Тело продолжало класть черепицу, как будто в мире не существовало вопросов. Как будто всё давно решено и утверждено чьим-то перстом.

— Уровень повиновения стабилен, — однажды буркнул Эмер, проходя мимо. — Полезно для тестов.

Тестов, ага. Я ж теперь не человек, а контрольная группа. Лабораторная мышь с функцией самоанализа — еще б он кому-нибудь был нужен, кроме меня. Возможно, где-то в журнале на полке магического института уже записано: «Экземпляр № 7 демонстрирует устойчивую когнитивную активность на фоне тотального подчинения. Рекомендуется к дальнейшей эксплуатации». В голове мелькнуло что-то про товарища Ленина и классовую борьбу — впрочем, какая уж тут борьба, когда сам за себя не отвечаешь?

Хотя прогресс налицо.

Пока я шуровал по склону крыши, у меня было время. Думать, наблюдать. Расчёсывать остатки собственного эго. Я заметил, что мои движения стали чуть «живее» — не такие механические, как в первые дни. Теперь я мог чуть задержать руку перед тем, как положить новый элемент. Мог даже изменить наклон головы, чтобы посмотреть по сторонам. Даже вдохнуть чуть глубже, если нужно. Но это были, как бы сказать… эстетические права. Управлял кто-то другой.

Это как быть куклой с привилегиями. Нажимают тебе на пузико — можно говорить «ма-ма!», как полагается, а можно что-нибудь другое, например, «а ну убрали свои грязные руки от моего чистого пупа!» Но толком помешать не получится. Рук никто не уберет.

Когда я понял это — по-настоящему — мне стало не по себе. Это было как проснуться на заднем сиденье автомобиля, который летит по горной дороге на скорости под двести. Ты вроде и смотришь, и можешь даже сказать: «О, ель!» — но не держишь руль. И водитель не говорит с тобой. Он вообще, возможно, мёртв. Или пьян. Или — может, даже хуже — наслаждается поездкой.

Я вспомнил, как в детстве играл в стратегию, где можно было программировать поведение юнитов. Вот они бегают по карте и кричат «Да, милорд!» каждый раз, когда ты кликаешь мышкой. Тогда это было смешно. Теперь — нет.

— Да, милорд, — пробормотал я в пустоту и ударился головой о крышную балку.

Вот придурок, и как можно было ее не заметить! Но затем, потирая набитую шишку, я задумался: а если я попытаюсь себе навредить? Это остановит процесс?

Минуту спустя я снова укладывал черепицу, уже с двумя шишками на лбу. Ответ был очевиден: нет, так это не работает. Просто больно.

Правда, боль какая-то странная. Она вроде бы есть, но не горящая, не острая — скорее, она гудит. В нет призыва к действию или предупреждения, что так делать не стоит — просто констатация: «ты повредился». Спасибо, внутренняя ОС. Возможно, следующая версия будет с возможностью отключения уведомлений.

Устав, я сел на карниз. Сам. Меня туда никто не ставил. Маленькая победа. Правда, тут же руки продолжили класть черепицу, но сидя. Как будто тело решило: «Ты хочешь сидеть? Ладно, сиди. Мы и так справимся». И справлялось. Элегантная подколка от «внутренней ОС» — вид только у меня, наверное, был не очень элегантный, если смотреть со стороны: сижу на корточках на краю крыши, как будто хочу очень неприятно удивить кого-то из прохожих внизу.

За этой мыслью я не сразу заметил очевидный (и почти что невероятный) факт: впервые на моей памяти мне удалось просидеть на кортах дольше, чем пару секунд. Достижение, однако. При жизни мое тело таких фокусов не позволяло. Я, мягко говоря, не был атлетом — скорее, котлетой на ножках. А тут…

Похоже, сказал я себе, из меня сделали идеального исполнителя заявок. Я почти как нейросеть, только в мышечной оболочке. Нейромонах Стефан, блин.

Я бы сам посмеялся, если бы умел — да, оказалось, разучился. Смех — это ведь больше, чем движение губ. Это ещё и чувство, что ты — свободен. Или хотя бы не под наблюдением.

По двору прошла чья-то тень, и где-то далеко хлопнула дверь. Собаки не залаяли. Может, потому что их тут не было. Может, потому что даже псы знали: на этом участке крыши происходит нечто странное.

А я положил последнюю плитку и услышал в голове: Задание завершено. Переход к следующей задаче.

Тогда я еще не знал, что следующая задача окажется делом не столь возвышенным, как починка крыши, зато куда более… культурно-познавательным.

Глава 2

— Отправляешься в Лирху, — сказал Эмер, не отрывая взгляда от пузырьков с чем-то, что подозрительно напоминало слизь и зубы. — Купишь арканий, маленький корень пупырочника — можно запеченный, всё равно, — листьев золотой руты штук пятнадцать и свежий язык серой лягушки. Только не сушёный — тогда теряется влажность памяти.

Говорил он ровным тоном, как будто перечислял ингредиенты для супа, а не составлял алхимический комплект, от которого у кого-то на другом конце страны может треснуть астральная оболочка. Это, конечно, были мои догадки — я не уточнял, для чего всё это. Не потому, что не хотел знать, — потому что знать означало думать, а думать — переживать. А если переживать — начнёшь сомневаться, а это, как мы знаем, первый шаг к безумию, особенно когда ты… ну, не совсем жив. И так, знаете ли, в группе риска.

Лирха оказалась в получасе хода, и я направился туда пешком. Дорога петляла между лугами, в которых трава росла выше пояса, а среди неё прыгали какие-то нелетающие птицы, вроде фазанов, только с глазами на брюхе — я так и не понял, это у них такое оперение или и правда дополнительная пара зенок. Одна из тварей посмотрела на меня снизу вверх, сверкнув двумя парами зрачков. Не знаю, был ли это знак, но шаг у меня сразу стал быстрее.

И вот я вошёл в Лирху — крошечную деревню, растянувшуюся по склону холма. Дома тут строились из тёмного дерева, почерневшего от времени и копоти, и стояли так близко друг к другу, что казались сросшимися. Каждый двор был огорожен приземистым плетнем, увешанным сушёными пучками трав, костяными оберегами и тряпочными куколками, вероятно, чтобы отпугивать кого-то… ну, вроде меня.

Жители вели себя, как ни странно, вполне сносно. Никто не кидался в меня солью, не кричал «мертвяк!» и не звал стражу. Но и в глаза не смотрели. Некоторые прижимали детей к себе, другие — обходили меня по широкой дуге. Одна женщина, стиравшая бельё в бочке, перестала полоскать и замерла, пока я не прошёл. Потом продолжила, будто нажали «плей».

Это напомнило мне забавную штуку из детства: когда играешь в прятки, и думаешь, что если ты не двигаешься — или, скажем, не видишь ищущего — то и тебя не видно. В Лирхе, видимо, народ плохо играл в прятки.

У прилавка с печёными корнями стояла тётка с уставшим лицом и внушительной русой косой, переброшенной через плечо. Она что-то напевала себе под нос, не отрываясь от мешка с товаром.

— Выбирай, мертвенький, у меня всё честно, — сказала она, даже не взглянув.

— Я, эээ… не совсем мертвенький, — пробормотал я, сам понимая, как это глупо прозвучало.

— Ну так и не совсем живенький, — пожала плечами она. — Пупырочник, значит? Два медяка.

Мои пальцы полезли в карман без запроса от сознания. Монеты легли на ладонь, и я понял, что даже торговаться не могу, даже если бы захотел. Тело автоматически выбирало наименьший путь сопротивления. Эдакий встроенный сценарий: минимизировать социальные взаимодействия, избегать фрустрации, быть удобным.

Не сильно-то и много отличий от моей прежней жизни, если задуматься.

Когда я зашёл в лавку травника, воздух ударил в нос смесью мха, пыли и чего-то сладкого. Помещение было узким и длинным, как гроб, только с полками. На полках — банки, склянки, пучки, клубки и пара странных тряпичных кукол, одна из которых медленно поворачивалась сама по себе.

Я нашел нужные ингредиенты — арканий и листья руты. Травник наблюдал молча, не снисходя до общения с големом — но и, похоже, не имея ничего против моего визита. Всё это казалось настолько повседневным и рутинным, что в какой-то момент я почувствовал… расслабление. Да, вот так: просто выполнять задание, без страха, без эмоций. Как будто я не человек — а операционная система, выполняющая функции.

В этот момент я остро почувствовал абсурдность своего положения. Я делал всё правильно, всё как нужно — и при этом ничего не выбирал сам. Даже дорогу. Даже слова. Нет, я мог вмешаться, если бы счел нужным — я это чувствовал. Но зачем? Всё заранее определено чьей-то волей — как у персонажа в квесте, у которого прописан единственный маршрут и набор реплик.

Странным образом это давало ощущение свободы. Только не от внешнего воздействия, а от того внутреннего червя сомнений, который вечно требует выходить из зоны комфорта — а выйдешь, сразу орет возвращаться и по любому, даже самому мелкому поводу прописывает психологических люлей. Сейчас же этот червь пристыженно молчал — может, вообще помер и не воскрес, в отличие от меня. Что тут сказать? Туда ему и дорога.

Когда я вышел из лавки, ноги сразу меня понесли к последнему пункту маршрута — на поиски лягушачьего языка. Взгляд зацепился за вывеску, которую я раньше не заметил: «Лекарская лавка». Табличка была присобачена криво, но витрина была чистой, и внутри горел свет — уже смеркалось.

Внутри было уютно, тепло и пахло какой-то травой. За стойкой стояла девушка лет двадцати — рыжая, веснушчатая, в переднике. И с чем-то очень живым во взгляде.

Она разговаривала с каким-то мужиком — пьяным, разгорячённым, с неопрятной бородой. Он склонялся к ней через прилавок, тряс кулаком, а она — отступала назад, но держалась.

— Ну не выёживайся, Аннелия, — гундосил он. — Ты мне давно обещала!

— Будет брехать, Брант! — отвечала она дерзко, но голос дрожал. — Чегой-то я тобе обещала?

И тогда что-то во мне щёлкнуло. Тело дернулось, но остановилось в нерешительности. В моей нерешительности. Хотелось что-то предпринять, но я сильно подозревал, что ничего не смогу — «программа» не пустит…

Затем я почувствовал, что «программа» меня вовсе не держит.

Вполне логично, если задуматься. Моя задача была купить ингредиенты и вернуться, так? Ну, я купил — и вернусь: не собираюсь же я убегать! А что случится между этими двумя действиями — это уж дело мое.

Всё произошло довольно быстро — и одновременно слишком медленно.

Я стоял у входа в лавку, как замерший страж в театральной пьесе, только вместо доспехов на мне был темно-серый костюм, который Эмер счёл «подобающим для взаимодействия с простыми слоями населения». Брант продолжал наступать на девушку, нависая над прилавком, как пьяный дирижабль, из которого сочится водород с перегаром — того гляди, рухнет.

— Я ж тебе на ярмарке платил за ромашковую настойку, было? А ты мне: заходи, мол, еще как-нибудь на чай!.. Вот я и зашёл!

— За чаем, — поправила девушка. — За чаем, а не на чай!

Он завонял на всю лавку, и девушка отступила ещё на шаг, прижавшись спиной к полке с пузырьками. Ее рука попыталась нашарить на полке что-нибудь тяжелое — но ничем таким там и не пахло. Ситуация становилась напряженной.

— Довольно, — сказал я.

И сам удивился тому, как это круто прозвучало. Говорил я негромко и без пафоса— просто как будто поставил точку в предложении, — но это-то и впечатляло.

Брант и Аннелия синхронном обернулись с запоздалым выражением недоумения. Видимо, прежде они меня не заметили. Глаза мужика сузились, он качнулся ко мне:

— А ты еще кто, доходяга?

Я почувствовал, как руки сжимаются в кулаки. И не ощутил сопротивления.

Почему я тогда решил, что должен вмешаться? Может, я ничего и не решал, и это тоже был не мой выбор, а общечеловеческий базовый скрипт: защитить. Или потому, что тело привыкло к шаблонам, и конфликт вблизи не распознавался как опасность для миссии. А может… может, потому что в глубине души я всё-таки остался тем, кто когда-то щёлкал «пропустить заставку» и вёл своих персонажей на спасение мира — пусть и с дивана.

— Уходи, — повторил я. Голос прозвучал тише, но тверже. Как камень, катящийся в колодец.

Брант фыркнул и с таким же однозначным намерением, с каким нависал над Аннелией, двинулся на меня.

Зря.

Я не бил — било моё тело. Хватило одного удара — точно в челюсть. Раздался приглушенный хруст, и мужичара рухнул на пол, громыхая как мешок с костями. В сущности, он и был мешок с костями по сравнению со мной, просто не успел это осознать.

Да что там — я и сам удивился своей силе. Сидеть на корточках несколько минут — это одно, а вот вырубить взрослого мужчину одним ударом — это уже из ряда вон. Я с некоторым недоумением посмотрел на руку, нанесшую удар. Вроде рука как рука, не очень и мускулистая. Откуда взяться такой силе? Но с другой стороны, все мои силы — не от мышц, им вообще не положено шевелиться, а от колдовства. А колдовство — штука непредсказуемая. Может, это еще и не самый сильный удар.

Лавка замерла. Где-то брякнула бутылка. Хозяйка лавки стояла с округлившимися глазами, прижав ладони к губам. Я смотрел на поверженного Бранта и думал: а что, если он не очнётся? А если очнётся, и ничего не вспомнит? Впрочем, это и хорошо — а что, если вспомнит? И придёт с вилами и друзьями?

В ответ на эту мысль я рассмеялся про себя. К кому придет — к некроманту, магу и чародею? Законов этого места я не знал, но было вполне очевидно, что к моему хозяину соваться опасно, и народ, явно не впервые увидевший голема, должен это понимать. Нет, никто по мою душу не явится.

А если и явится — то что? Убьют они меня, что ли?

— Добряче ты его! — выдохнула Аннелия.

Я кивнул. Потом зачем-то поправил рукав. Потом сказал:

— Да. Вышло… слегка интенсивно.

Брант застонал и начал шевелиться. Я подхватил его за ворот и, не особенно нежно, выволок за дверь. Странным образом тело не дрожало и не болело, как обычно бывает после драки, даже короткой. В голове мелькнуло: возможно, я нарушаю какие-нибудь статьи, может, местные законы требуют в таких случаях церемоний, может, я наживу проблем хозяину, который забыл оснастить меня знаком «осторожно, злой нежить» — но так или иначе, никто меня не остановил. Только несколько прохожих отвели взгляд.

Когда я вернулся, Аннелия стояла всё в той же позе, будто раздумывая, не превратился ли я в кого похуже, чем Брант.

— Ты в порядке? — спросил я.

Она медленно кивнула.

— Чай, недурно. Он давненько уж… — Она не договорила, но улыбнулась. Неловко. По-человечески.

И в этот момент я, наверное, впервые с момента «воскрешения» почувствовал некое настоящее чувство, простое и светлое. Как будто кто-то постучал изнутри и сказал: «Эй. Тут ещё кто-то жив»

Она поставила передо мной кружку с травяным настоем. Пар поднимался, медленно растворяясь в воздухе лавки, пропитанной запахами сушёных трав, пчелиного воска и сырого дерева. Я провёл пальцем по глиняному ободку.

— Зверобой с мятой, — пояснила Аннелия, садясь напротив, — и хмелешишка. Восстанавливает силы.

— Хорошее сочетание. Силы мне еще пригодятся, — сказал я, отхлебывая глоток. Интересно, успел подумать я, а что вообще будет, если я выпью — мне ведь вроде бы не нужно? Что ж, как минимум я ощутил вкус — тёплый, вяжущий, почти земной, как будто язык на секунду вспомнил, что значит быть живым.

Она склонила голову, изучая меня. Глаза её были цвета меди, с золотинкой. Лицо — спокойное, но живое. Я впервые за долгое время осознал, что любуюсь кем-то не через экран, не сквозь текстовый квест, а вживую. Нет, я еще не забыл, как выглядят живые девушки, но смотреть одной из них в лицо с такого небольшого расстояния, мне не доводилось… короче, давно.

— Ты не тутешний? — спросила она.

Я покачал головой.

— Понаехал, — сказал я. — Буквально. Без багажа, без визы, без идеи, как вернуться.

Она усмехнулась. Легко. Чуть-чуть.

— Гутаришь забавно. Не как тутешние, их-то я ужотко чуток разумею. Ты как из вертепа, — добавила она, задорно хихикнув.

— Возможно. Я, вообще-то, был статистом, а теперь почему-то стал исполнителем главной роли.

— В вертепе?

— В фарсе.

Смеялись мы оба — правда, подозреваю, она просто не понимала половину моих фраз, — но я вдруг заметил, что смеяться мне… приятно. Не привычно, не вынужденно, не «по протоколу». А вот просто так. От вибрации слов, от лёгкости воздуха между двумя людьми, которые пока ещё не поняли, как быстро всё может пойти под откос.

Я поднял взгляд — она наблюдала за мной. Открыто и почти с теплотой.

— А ты, — сказал я, — здесь родилась?

— Не, я ажно из Мерры. Перебралась до тётки, она эту лавку держала, научила меня усему, а потом померла — упокойте боги! Вот сижу, варю капли от поноса и зелья от хандры. Стараюсь токмо не путать.

— Знаешь, — заметил я, — это вообще-то редкое качество — говорить спокойно о таких вещах.

— Эт жизня, — пожала плечами Аннелия. — Сам-то, поди, всякого нагляделся? Не мальчик уж, э?

Это как посмотреть, подумал я, но вслух ничего не сказал. Молчание вдруг оказалось уютным, словно тёплое одеяло в прохладной комнате. Потом я, сам не понимая, как решился, медленно протянул руку, чтобы слегка коснуться её пальцев.

Она не отдёрнулась. Даже наоборот — подалась чуть ближе. На её губах появилась мягкая полуулыбка.

— Ты странный. Но это, знаешь, не всегда плохо, — произнесла она и тоже протянула ладонь.

Наши пальцы соприкоснулись. Её кожа — тёплая, сухая. А моя… Ну, в тот момент я этого не чувствовал, но знал по опыту: она холодная — ни крови, ни жара, одна посмертная тишь. Она неправильная.

И Аннелия вздрогнула. Не резко. Но достаточно, чтобы я понял — всё изменилось.

— Ты… — начала она, и в глазах у неё промелькнуло нечто похожее на ужас. — Погодь. Погодь-ка! Ты чего…

Она выпрямилась. Глаза ее расширились, и рука отдёрнулась так движением, будто её обожгли.

— Ты… ты чего, мертвяк?

Голос дрогнул. Лёгкий треск. Брызги осколков — так звучала её симпатия, разбиваясь о каменную истину. Я не ответил — не мог. Тело уже вставало, понимая, что потерпело поражение. Спокойно. Без паники. Сеанс завершён, до свидания — ничего тут не поделаешь.

— Уходи, — сказала она тихо. Не гнев и не страх звучали в ее голосе, но отвращение — пусть она и пыталась его скрыть то ли из вежливости, то ли из симпатии к своему спасителю.

Я вышел.

За дверью уже полил дождь, промозглый и мокрый. Словно мир решил отреагировать на случившееся не драмой, не громом, а медленной, унылой серостью, от которой не укрыться даже в собственном черепе. Я шел назад, словно на автопилоте, и хотел присоединиться к дождю в его унылом слезоизлиянии — но, похоже, мое холодное тело не умело плакать.

Глава 3

Дорога обратно лежала через ручей и заброшенный караульный пост. Я шагал по ней как заведённый — и, надо признать, это не метафора. Команда была дана. Маршрут определён. Отклонений не предусмотрено.

Я пытался идти медленно. Потом быстро. Потом пробовал сделать шаг вбок, будто просто захотел понюхать цветок. Без толку. Каждое движение ощущалось, как трос, натянутый откуда-то сверху: дернись — и почувствуешь сопротивление, словно танцуешь под нитями в лапах кукловода. Марионетка с доступом к собственным мыслям — вот моя новая прошивка.

— Эй! — кто-то окликнул меня сбоку. — Чего такой мрачный? Как будто живой!

Я замер. Прямо вот как вкопанный, даже не подумав. Это, видимо, разрешено, если не противоречит основному маршруту. Всё по инструкции.

На повороте, в тени старой осины, сидел он. Рослый, плотный, с телом, будто высеченным из гнилого бука — если судить по лицу, запястьям и лодыжкам, выступающим из-под тёмно-зелёного балахона. На его лице растянулась ухмылка, которая выглядела так, будто её вырезали стамеской по коре.

— Ну, чего как не родной? Садись, — сказал он, хлопнув по поваленному стволу рядом. — У нас нечасто новенькие бывают, да ещё чтоб не гнилые.

— А ты кто? — спросил я.

— Грэтч. Когда-то — делопроизводитель. Теперь — учебный материал. Живой посмертный дневник. Можешь листать. Бесплатно.

— Степ… Стефан, — выговорил я, чуть запнувшись. Стёпа залип где-то там, на другой стороне реальности. Здесь — только Стефан. — Новый… экземпляр. Бета-версия.

Он рассмеялся, и изо рта у него вылетел комочек чего-то серого. Пыль? Пепел? Остатки чувств?

— Хорошо сказано. Экземпляр. Без обновлений, без поддержки. Но пашем, брат.

Я опустился рядом. Ствол был сырой, но тело не жаловалось. Впрочем, оно вообще ни на что не жаловалось. Даже когда я пару дней назад поцарапал локоть о гвоздь — крови не было. Просто звук, будто кто-то бьёт по мокрому камню.

— Давно ты… такой? — спросил я.

— Лет восемьдесят…, а может, девяносто. Сбился со счёта. Мой хозяин — некромант-теоретик. Интересуется динамикой распада личности при сохранении двигательной функции. Я у него — как лабораторная крыса. Только больше, злее и непослушнее.

— Ты его видел? — Ну еще бы он не видел: я только хотел узнать, не тот ли это некромант, что оживил меня. Но ответ удивил:

— Последний раз — лет десять назад. Через зеркало. Он улыбался еще. Я, видно, что-то смешное сделал — теперь уж не помню. Некроманты эти — странный народец, скажи?

— Что есть, то есть, — согласился я. — Мой весь какой-то отстраненный. Я у него на побегушках, конечно…

— Да ну? — хмыкнул он. — Голем — и на побегушках?

— Это необычно? — поинтересовался я.

— Ну, если только ты у него недавно. Ага, вижу, так и есть! Ну, ты на этот счет не расстраивайся. Голема сделать трудно, так что едва ли он тебя навсегда припашет по воду ходить да полы мести. Не для такой вы работы. Правда, все с этого начинают, а уж там… Я вот вишь до чего дослужился — сижу себе, ворон считаю. Почти как вольную получил, выходит.

Делопроизводитель, говоришь? — подумал я про себя. Мелкий клерк, получается? Ну, вашему брату не привыкать ворон считать. Уж по меркам моего мира…

Кстати.

— Тебя не удивили слова «бета-версия», — заметил я.

— А чего бы? — удивился Грэтч. — Помню, было такое словечко в моей прошлой жизни. Чего-то с компьютерами связанное, вроде — я тогда уж не первой молодости был, но припоминаю. С ума поехал, а память остается — была еще такая песня.

Строки показались мне смутно знакомыми.

— Так ты, выходит, с Земли? — спросил я. — В смысле… не знаю, это тоже Земля, но другая, или какой-то совсем иной мир… но…

— Понял я, понял, — утихомирил меня Грэтч. — Не с Земли я, нет. Не с той, с которой ты. Это уже по тому ясно, что нет у нас никаких Стефанов, а у вас, поди, никаких Грэтчей. — Тут он был прав, это меня и озадачило. — Да и про «бета-версию» ты не думай — она у нас по-другому зовется. Просто здешний язык отчего-то всем понятен, откуда бы кто ни прибыл — не иначе, для удобства. А песни… ну, нот всего двенадцать, знаешь ли, да и букв не на порядок больше.

Мы помолчали. Ветер гнал пыль по дороге. Трава не шевелилась. Ни птиц, ни насекомых — будто место под замедленным заклятием. Или просто — под нами кто-то поставил паузу.

— Знаешь, мы ведь не умираем, — снова заговорил Грэтч. — Мы зависли. Между «был» и «нет». Как старый долг в бухгалтерской книге. Стереть жалко, но и списать нельзя.

Я молчал. Было что-то неприятно правдивое в этих словах. От них пахло затхлым подвалом, где хранят поломанные игрушки.

— Думаешь, у нас ещё есть душа? — спросил я.

— О-о, философия попёрла. — Он зевнул так широко, что у него отщёлкнулась челюсть — пришлось поправлять рукой. — Душа, брат, это как пароль от старого ящика. Вроде знаешь, что был, но не помнишь. Вроде всё ещё там, но зайти не можешь. А главное — уже ничего важного там нет, одна ностальгия. И вроде бы можно пароль восстановить — только кто ж тебе его даст? Хозяин? Ну нет…

— А если хозяин исчезнет?

Он посмотрел пристальнее. Один глаз его немного дёргался.

— Тогда, может, начнётся… что-то. Не назову это жизнью. Но свободой — возможно. Только поздно уже. Мы ведь муляжи себя прежних, макеты живых.

Я хотел было спросить что-то еще, но против воли встал.

— Команда? — спросил он.

— Ага. Прямо.

— Ну-ну. Шагай. Только смотри — если всё время идёшь прямо, однажды упираешься в стену. Или обрыв.

Я пошёл. Но мысль осталась — впилась, как заноза, требуя к себе внимания. Если выхода нет, его надо вырезать. Хоть в самой ткани мира, хоть в себе, хоть… в другом.

В различных поручениях прошло несколько дней. Если, конечно, это вообще можно назвать днями. В основном я работал в доме некроманта, а в этих мрачных стенах свет если и менялся, то не по солнцу, а по странным ритмам внутреннего освещения — будто кто-то наверху крутил ручку яркости, играясь со всеми, кто внизу. Иногда было светло, иногда не очень. Но время шло.

А я никуда не шел. Только думал, что делать.

Эмера не было. Он исчез — не иначе, удалился по делам. Меня это одновременно радовало и пугало. Радовало — потому что его голос, его гладкая речь и то, как он смотрел сквозь меня, словно сквозь пятно на линзе, бесили больше любого приказа. А пугало — потому что когда такой тип исчезает, он, как правило, что-то готовит. Или уже приготовил и делает. При чем тут я? — спрашивал я свои опасения, и опасения отвечали: а при том, что тебе явно уготована какая-то роль в его темных (ну а каких же еще?) делишках. Ты фигура на его шахматной доске — угадай с одной попытки, какая.

Тем временем я занимался своими новыми обязанностями. Кто бы мог подумать: мертвяк на подряде. Сначала — отправить письмо вороньей почтой, для чего требовалось задряпаться аж на пятый этаж одинокой башни, увенчивающей край дома. Потом — принести банку с мухами, которые не мухи, а какие-то шумящие шарики. Затем — подмести пол в коридоре, где пауки, судя по всему, платят аренду — иначе неясно, почему мой хозяин их еще не вывел к чертовой матери. И всё это без тени протеста. Мои ноги шли, куда нужно, руки делали, что велено, лицо сохраняло ровное выражение с лёгкой тенью безразличия. Отличный сотрудник. Почти эталон.

Но внутри что-то шевелилось.

Я начал замечать… нестыковки. Вот, например: я не хотел идти в кладовку с ядовитыми гусеницами. Я даже сформулировал это — «не хочу!» Но шёл. И не просто шёл — ещё и бубнил себе под нос какие-то извинения, как будто сам себе доказывал, что это нормально. Или вот: мне давали задание, и я делал его, понимая, что оно бессмысленно, или по крайней мере странно, но не мог остановиться. Как будто где-то в фоновом режиме запущена программа: «исполняй и не думай».

И всё чаще в голове возникал вопрос: а какого, извините, рожна?

Не в смысле «почему именно я», с этим давно разобрались: умер, попался, воскресили — изволь отрабатывать. Буквально жизнью ведь обязан, хотя жизнь выходит так себе. А в смысле — почему я продолжаю? Почему я, обладающий, казалось бы, полноценным мышлением, не могу сказать: «нет, не хочу» и так и сделать? Почему, черт возьми, я не могу лечь и просто… полежать?

Ночью (опять же, условно ночью) я лежал на каменной койке в своей крошечной комнате — спать-то я не спал, но глазки прикрывал — и слушал, как за стеной гудит что-то магическое. Иногда казалось, что это голос. Иногда — что кто-то считает секунды. Иногда — что это просто я сам, изнутри. И перед глазами возникали… пиксели.

Мелкие. Гудящие. Мерцающие. Как будто загрузка зависла. Чёрный экран, потом вспышка. Потом опять тьма. Иногда мелькало лицо Эмера. Иногда — моё. Но всегда — это был не сон. Это было что-то… между.

В такие моменты я понимал, что мне нужна цель. Цель, кроме «принеси баночку», «разотри слизь», «пересчитай черепа в хранилище № 7». Что-то настоящее. Что-то, на что я смогу решиться.

И однажды я сел посреди комнаты и произнёс:

— А что, если попробовать его убить?

Голос прозвучал глухо, как будто слова стукнулись о камень и осыпались пылью. Я чуть не зажал рот рукой, испугавшись, что кто-то услышит, но мысль осталась. И не ушла, наоборот — укоренилась и запульсировала в голове.

Попробовать. Да, попробовать. Я и не думал, что получится — но невозможно же бесконечно делать вид, что всё в порядке. Что ты просто… приложение, работающее в фоновом режиме. Пора уже нажать «остановить процесс».

Смерть, решил я, — штука не то чтобы сложная. Главное — правильно спланировать. Так, по крайней мере, в теории. Практика… ну, практика у меня пока была скудна. Я ж никогда никого не убивал. Комаров разве что — хотя тоже без особого остервенения: хотят пить — пусть пьют, мелкие вампиры, хоть кому-то от меня будет польза.

Но теперь я не просто человек. Я проект, эксперимент, который забыли спросить, хочет ли он, чтобы его ставили. Инструмент — что ж, пускай так. Но не обижайтесь: если уж меня собрались использовать — я хотя бы попытаюсь преподнести сюрпризы.

Я решил действовать в духе классики. Кровища, кинжалы в горло? Лишний антураж — надо поступить тише, аккуратно. Несчастный случай. Люстра, к примеру. Старая добрая люстра, очень тяжелая.

В доме Эмера таких хватало. Некоторые — такие, что в них можно было усадить целую деревенскую семью с обедом, да ещё б место осталось. В других — свечей хватало, чтобы осветить путь в загробный мир. (Интересно, подумалось мне, есть ли он здесь — не все же тут мертвецы?) Я выбрал ту, что висела в галерее южного крыла — Эмер не сидел там постоянно, но периодически захаживал. Да и на моем пути это крыло попадалось частенько, и я мог туда заглядывать, не вызывая подозрений.

Люстра там была железная, с коваными рожками, цепями и пузатыми стеклянными шарами. Судя по скрипу и порыкиванию цепей, она уже давно мечтала рухнуть вниз, сокрушив под собой кого-нибудь стоящего.

Идеально.

Я несколько дней под разными предлогами ходил туда. Подметал. Осматривал конструкции. Протирал пыль, которой там было как на складе вековых проклятий. Никто, ни Эмер, ни его живые слуги, не обращал внимания. Кто вообще обращает внимание на мертвяка с тряпкой? Да и выглядел я всё ещё как бы… занятым. Ох, если бы они знали, чем именно.

Я подобрал орудие — ржавый крюк, который когда-то был частью замка. Подпилил одно из звеньев цепи. Чуть-чуть. Настолько, чтобы оно держалось, но по щелчку, по удару, по резком движении — развалилось. Люстра рухнет, если всё пойдет по плану. Рухнет прямо в тот момент, когда он окажется под ней.

Символично, нет? Освещение, ниспосланное с небес. Божественное возмездие, в чистом, кованом металле.

Я даже пару раз отрепетировал. Подошёл. Встал. Поднял палку. Вжух! — треск, грохот, конец… ну, до конца я не доходил. В голове слышалась драматическая музыка — вроде из «Звёздных войн». Хотя больше бы тут подошел «Король и шут». Но люстра сорвалась в пропасть… да нет, какая ж тут пропасть?..

Словом, я рассчитал все — время, угол удара, каждый шаг. Я чувствовал себя уже не неписем, а вполне-таки играбельным персонажем. А то, пожалуй, и сценаристом.

И вот однажды утром Эмер действительно вошёл в галерею. Шёл он не спеша, внимательно рассматривая что-то в окне, как будто ему было важно, как там отражается солнце в старом витраже. Остановился под люстрой — ровно в нужном месте. Как будто сам выбрал точку смерти. На миг я даже забеспокоился — не знает ли он, не решил ли испытать мою человечность? — но поспешно отогнал мысль. И сжал в руке импровизированный крюк.

Сердце — или что-то на его месте — заныло. Сейчас, сейчас, гад ползучий — вот я тебя!..

Я занес руку.

Сжал пальцы.

И — ничего не сделал. Вообще.

Рука замерла, как будто она и не моя. Плечо онемело. Пальцы прилипли к металлу. Воздух стал вязким, словно из воздуха выдули кислород, а вдохнули вязкую патоку. В голове — пустота. Я попытался вложить в движение всю силу воли. Кричал внутри, давил, молил, проклинал: ну двигайся же! Вот же он, там! Один щелчок — и всё!

Но рука не сдвинулась.

А потом началась боль.

Не физическая. Хуже. Ощущение, будто кто-то прокручивает внутри позвоночника крючок, вытягивая за него всю сущность. В голове — гудение, как на пустой радиочастоте. Перед глазами — белый свет, в ушах — з-з-з-з-звон, всё тело трясет, словно в центрифуге. Хотя откуда я знаю — не космонавт ведь.

Я отшатнулся. Пот — как иллюзия — стекал по лбу. Сердце билось, как будто издевалось.

Эмер, казалось, не заметил. «Казалось» — потому что я и теперь не мог отделаться от мысли, что он все знал и предотвратил. Но в глубине души я уже понимал: дело не в его злой воле, а в ограничениях, которые он уже наложил. Так или иначе, он прошёл дальше, остановился у угла, что-то осмотрел — и ушёл.

Я остался стоять под люстрой, слабый, пустой, униженный.

Моё тело отказалось мне подчиниться. Оно подчинилось кому-то другому. И даже не дало мне узнать, насколько далеко я мог зайти. Контракт, прошептал кто-то в глубине головы, возможно, даже я сам. Ты присягнул. Твоей волей больше не ты распоряжаешься.

Пожалуй, пора было поискать другие варианты.

Существует миф — теперь-то я понимаю, что это миф — будто магия есть физическая сила, просто приложенная против всех остальных законов физики. Кроме одного: сила, мол, всегда преодолима — хитростью, подкупом, отвёрткой. В моём случае всё оказалось наоборот: магия — это тупик, гладкий, заколдованный, обитый изнутри бархатом, чтобы ты не сразу понял, что оказался в клетке.

Я решил идти окольным путём. Если ударить напрямую нельзя, а командовать собой невозможно — может, стоит использовать чужие руки?

Надо было найти кого-то глупого. Или наивного. Или оба в одном. И главное — достаточно живого, чтобы Эмер не встроил в него те же запреты.

Сначала я попробовал с кухаркой.

Чего смеетесь? Не так попробовал, как с аптекаршей — только подговорить попытался. Звали её Синдрия, и лицом она напоминала буханку хлеба, который в хлебнице обижали нахальные булочки. Она даже толком не говорила — только сопела. Я даже начал сомневаться, не мертвячка ли она — но её движения были чуть резче, чем у остальных, а еще она бессловно жаловалась на спину, что наводило на мысль, что позвоночник у неё всё ещё собственный.

Я начал с простого.

— Синдрия, — сказал я, влезая на табуретку рядом с разделочным столом. — А ты когда-нибудь видела люстру?

Синдрия сопнула.

— А когда-нибудь думала, как она там держится?

Сопение усилилось. Она рубила коренья с таким видом, будто у нее с ними были старые счёты.

— Ну… если бы кто-то, допустим, захотел заменить крюк, на котором она висит, — продолжал я. — Или слегка… повредить цепь. Чисто случайно. В порядке уборки. Ты бы как это восприняла?

Тишина. Синдрия отложила нож, развернулась, посмотрела на меня. Долго.

— Хош шоб я почынила? — вдруг прошамкала она низко и скрипуче.

— Починила — это сильно сказано. Скорее, проверила, не падает ли она. А то мало ли. Люди там ходят. Эмер, например…

Слова застряли в горле. Я почувствовал, как язык будто бы связался узлом, как будто в глотке появилось что-то холодное, нажимающее изнутри. Я попытался продолжить — но вместо этого выдавил только:

— …важная персона. Не хотелось бы… травм…

Синдрия кивнула с видом абсолютного непонимания.

— Ну ладно. Погляжу.

И ушла.

Еще несколько минут я сидел на табуретке, прокручивая случившееся и машинально шинкуя корешки. Я же почти ничего не сказал — а язык всё равно среагировал! Странно. Как будто кто-то внедрил в мой речевой модуль антивирус, причем ужасно параноидальный.

Следующим был мальчишка-слуга. Звали его Петрель, он был из тех, кто одновременно и услужлив, и болтает без умолку.

— А я вот думаю, — начал я с ним как-то раз, когда мне поручили помочь ему с разбором кладовки, — где наши души хранятся? Ну, тех, кого некромант воскрешает?

Заход был из категории «пальцем в небо» — я ведь понятия не имел, хранятся ли наши души вообще. Но попал я в точку: пацан присвистнул.

— Говорят, есть такие якоря душ. В них они… ну, не то чтобы заперты, скорее, к ним прикованы.

Я вздрогнул. Вот это уже интересно!

— Во как! А на что ж они похожи?

— Вроде камней или амулетов, а может, еще чего этакого… Даже кости самих мерт… эээ… воскрешенных иногда прокатывают

— Кости, говоришь? — хмыкнул я. — Это ж они прямо в теле и остаются тогда. Уверен?

— Вчера случайно подслушал. — Петрель недоверчиво огляделся по сторонам и продолжил: — Господин Эмер кого-то оживил, и тот заорал, что у него чешется спина. Смекаешь, что это значит?

— Не смекаю, — признался я.

— Ему туда амулет вставили! Чтобы подчинялся. Представляешь?

Я представил. И передёрнулся.

— А если, допустим, — осторожно начал я, — кому-то дать задание… ну, вынуть этот амулет…

— Это ж кощунство! — Петрель вытаращил глаза. — За такое не сносить головы!

— Кому? — уточнил я. — Мертвяку или…

— Обоим, конечно! Мастер Эмер такого не простит. Не думай даже! — добавил он страшным шепотом.

Больше мы на эту тему не говорили. И уж тем более я не стал предлагать Петрелю поучаствовать в покушении на Эмера — того гляди, сдаст, чтобы потом не загреметь за соучастие.

С каждым шагом мои идеи становились всё менее работоспособными. Магия не просто запрещала прямое действие — она душила даже мысль. Она делала невозможным саму идею неподчинения.

Я попытался написать записку, чтобы показать ее кому-нибудь. Мысли были мутны, но пальцы, дрожа, выводили строку за строкой. Но едва я добрался до глагола на букву «у», бумага вспыхнула и сгорела, обжигая пальцы. Я выругался — не столько от боли, сколько от обиды на бумагу. Даже она тут за Эмера!

Совсем отчаявшись, я заговорил с вороном.

— Ты ведь меня понимаешь, да? — спросил я его, глядя, как он чинно сидит на окне, пока я чищу его клетку.

Он склонил голову набок и серьезно сказал:

— Кар-р.

— Мне надо, чтобы кто-то кое-что… уронил. С высоты. На одного господина. Ты ведь можешь? С меня причитается.

Ворон как будто подумал, пристально глядя на меня блестящими глазками, и ответил:

— Кар-р-р!

— Ну и отлично. Тогда…

Не успел я догооворить, как он взлетел — и от души справил нужду мне на плечо.

Вот тебе и магический союзник.

Я шёл обратно к себе в комнату, вытирая с плеча оригинальное птичье чувство юмора, и думал: всё. Нельзя. Не получится. Ни трюков, ни друзей, ни намёков. Всё заблокировано.

Похоже, осталась последняя возможность — сломать не систему, а самого себя. Перегреть процессор. Сделать что-то настолько отчаянное, чтобы магия не успела среагировать. Инстинкт, рефлекс. Движение без команды.

Я не знал, сработает ли. Но был готов попробовать.

Если бы у меня был блокнот, я бы записал туда: «Найти слабое место. Разозлить. Спровоцировать. Ударить. Выжить.» Впрочем, блокнота не было. А в голове — только обрывки фраз и стук, стук, стук, будто кто-то молотком долбил изнутри по черепу: «Попробуй. Попробуй. Попробуй…»

Я выбрал утро. Эмер всегда приходил по утрам, когда всё вокруг ещё только просыпалось, а слуги ещё не притворялись, будто не видят, как кто-то из их числа не дышит. Конечно, я понимал, что пытаться грубить некроманту, который только что вытащил тебя из небытия, — примерно то же самое, что шутить про плохо подстриженную бороду у палача, пока он примеряет на тебя петлю. Но внутри зудело. Этакая смертная заноза в каменном теле. Хотелось проверить. А ещё больше — хотелось сорваться.

Поэтому, когда Эмер снова соизволил появиться — спокойный, с видом человека, который не только знает будущее, но ещё и заранее заказал к нему пирожные, — я не удержался.

— О, — сказал я. — Мой спаситель. Вернее, арендодатель моего посмертия. Как ваши успехи в рабовладении? Нежить не жалуется? Или всё ещё ставит вам плохие оценки за обслуживание?

Он скользнул по мне взглядом таким холодным, как будто его глаза состояли из жидкого азота.

— Ты, — сказал он довольно спокойно, — всё ещё учишься держать язык за зубами.

— У меня они хоть есть, — усмехнулся я. — А ты свои совсем затупил. Сколько магии, сколько слов, а всё ради того, чтобы никто не заметил, что внутри ты уже сам умер. Эмер — умер, ха! Что, страшно признать, что вся твоя сила держится на чужих костях?

Я специально сказал последнее с вызовом, с нажимом. Хотел зацепить. Хотел, чтобы он, наконец, перестал быть этой ледяной глыбой, а взорвался, показал хоть эмоцию.

И он взорвался.

Эмер шагнул ко мне так резко, что воздух дрогнул. Оказался совсем близко, в пределах удара. Близко настолько, что я почувствовал на коже лёгкое покалывание — будто его взгляд был кислотой.

И я — рефлекторно, по-человечески, даже не подумав — взмахнул рукой.

Хотел ударить. Врезать. Пусть даже знание кричало: «Ты идиот!»

Но ладонь… застыла в воздухе.

Остановилась в нескольких сантиметрах от его лица, как будто её поймала невидимая хватка. Внутри тела что-то хрустнуло — будто тысяча игл одновременно вонзились в каждую жилку, в каждую каменную мышцу. Я охнул. Рука дрожала, зубы стиснулись сами собой.

И боль. О, боль. Она прошла сквозь меня волной, как молот по хрустальной вазе. Всё зазвенело, затуманилось, и я рухнул во тьму, даже не успев подумать: «Ну вот, умер второй раз».

…Очнулся я на полу. Холодный камень впивался в щёку, а сверху — спокойный, как статуя на кладбище, — смотрел Эмер.

— Ты пытался, — сказал он, констатируя это так, будто отмечал в журнале посещаемость. — Видишь ли, сам факт того, что я воскресил тебя, был контрактом. Но не на бумаге, а на самой ткани мира.

Он говорил ровно, будто читал лекцию. Это меня ужасно раздражало, но теперь уже проявлять недовольство как-то… не хотелось.

— По этому контракту ты обязан служить мне. Но не только. Ты не можешь ни покуситься на мою жизнь, ни подговорить кого-то на это, ни попытаться навредить, ни вообще поднять на меня руку. Она не подымется. Слово твоё не достигнет чужого уха. Замысел — рассыплется. Так устроен мир, когда играешь с его самыми чёрными нитями.

Я молчал. Сил хватало только на то, чтобы шевелить ресницами.

— Но, — продолжил он, слегка склонив голову, — я бы удивился, если бы ты не попробовал. Поэтому я оставил тебе это. Наивность. Возможность думать, что можешь. Чтобы ты сам убедился. Чтобы усвоил.

Он посмотрел на меня с тем самым холодным любопытством, с каким учёный смотрит на крысу, которая только что наступила на рычаг мышеловки. А потом, не дождавшись моего ответа (да и какой тут мог быть ответ?), развернулся и ушёл.

Шаги растворились в коридоре.

Я остался на полу, в компании боли, унижения и странного вывода: иногда хуже всего не то, что ты связан невидимыми цепями. Хуже то, что тебе позволяют надеяться, что их нет.

Глава 4

Утром ко мне заявился безымянный нежить. Новенький, решил я, глядя на его шкуру гнилостного цвета и слегка удивленное лицо — видимо, у меня поначалу тоже такое было. Не говоря ни слова, он уронил у моей койки стопку вещей и ушел. Я, преодолевая нежелание вставать, сел на кровати (что ж — я и не встал, получается) и осмотрел стопку. Оказалось, мне выдали плащ цвета мышиного недоразумения, лук (которым я, мягко говоря, не владел) и колчан со стрелами. А еще короткий, но острый нож.

А потом пришёл Эмер.

— Пойдешь охотиться на туманного волка, — сказал он, как будто что-то само собой разумеющееся. — Это опасный зверь, но ходит в одиночку. Найдешь его в лесу.

И всё. Очень, блин, полезная информация — «в лесу». А где еще волка ловить — в озере, на хлебушек? Ни зачем, ни почему, ни с какой целью, Эмер, конечно, тоже не объясгнил. Только добавил, уже уходя:

— Шерсть принеси. Желательно со шкурой. И чтоб кусок цельный был, не заляпанный кровью. Это важно.

Сказав «это важно» с таким видом, будто я должен был расшаркаться и немедленно пуститься в путь с удалой песней, он исчез.

Впрочем, выбора у меня всё равно не было. Пункт «приговор к прогулке в один конец» явно уже был вшит в мой личный сценарий. Так что я пошёл, не слишком сомневаясь в том, как этот поход для меня кончится. Плохо. При жизни я и при виде крупной бездомной собаки чувствовал, как неприятно нагревается таз. А тут — волк, да еще опасный, да еще туманный, прям как инструкции моего хозяина.

Лес начинался почти сразу за рвом, окружавшим усадьбу некроманта. Первые шаги по утоптанной дороге дали ощущение — нет, не свободы, скорее командированной изоляции. Как отпуск, в который тебя отправили, чтобы не мешался. Наверное, подумалось мне, так себя чувствует кот, гуляющий по перилам балкона: воздух свежий, но шаг влево — и здравствуй, гравитация. Кот, правда, умеет приземляться на лапы. А я?

Сначала прогулка была даже приятной. Протоптанная тропинка, деревья, на которых кое-где даже пели птички. Хотя мне казалось, что птичьи трели слишком чёткие, будто они записаны и проигрываются на повторе. Буквально: чирик, пауза, чирик, пауза — и каждый раз с идеальным интервалом.

К тому же у меня возникло ощущение, что воздух в лесу чем-то пропитан. Не дымом, не влагой — чем-то странным. Он был как будто плотнее обычного. Когда я дышал, казалось, будто легкие делают двойную работу, а дыхание исчезало прямо на уровне носа. Ни пара, ни следа.

«Вот и начинается», — подумал я. Или сказал. Иногда трудно засечь разницу.

Я заметил, что звук шагов пропадает. Ни скрипа снега (снег? Да ведь полчаса назад было лето! — только и подумал я, но снег под ногами от этого не пропал), ни хруста веток, ни шарканья, будто я шел по пустоте. Только в голове что-то отстукивает, как метроном.

Там, где деревья становились гуще, я почувствовал, как меня… разглядывают. И не с одной точки. Сразу со всех сторон. Причём не глазами — чем-то ещё. Вроде слуха, но наоборот, когда не ты слышишь, а тебя «слушают».

Очень, блин, приятное чувство.

Спустя час ходьбы — или три, чёрт его знает, — я вдруг понял, что слышу собственные мысли в стерео. Где-то в лесу явно кто-то ждал. Но не нападал — просто поглядывал на меня неведомыми органами чувств.

Нет, ты — не охотник, — подумал я, — ты наживка. Поздравляю, Стёпа. Самый бесполезный кусок наживки в истории наживок. Тебя послали мочить эндер-дракона киркой.»

Странно, но при этой мысли мне стало немного легче. Даже забавно. Скоро, я знал, будет хуже, но пока — тишина, плотная, как хлеб, который когда-то пекла мама (эх, маманя, видела бы ты, куда твоего никчемного сынишку занесло!), забыв про дрожжи. Тишина, в которой внутренний голос звучал, как объявление в аэропорту: «Добро пожаловать в дремучий лес. Вас тут преследует даже туман. Приятной мучительной смерти».

Я брел и брел, пока не заметил с некоторым удивлением, что мучительная смерть никак не наступает.

В лесу стало еще тише, чем было. А было — тише некуда. Я не сразу понял, что это не просто погода. Воздух будто изменил агрегатное состояние: стал совсем уж густым, маслянистым, и предметы через него казались тусклее. Мир выцвел. Тени расплылись, а шаги вдруг стали звучать громко — настолько, что я сам вздрагивал от них. Они были… слишком отчётливыми, как в подземке, как будто звук не расходился, а падал обратно на землю, оглушая меня же.

В какой-то момент снег стал рыхлым. И чуть сероватым. В нем попадались щепки, угольки. Пахло копотью, старой золой — и почему-то железом. Я огляделся.

Это был лагерь. Точнее — то, что от него осталось.

Три палки, некогда служивших основанием палатки — одна сломана, и на них, словно потрепанное знамя неудавшейся революции, реет кусок брезента, изъеденный ветром. Обугленный котел, наполовину утопленный в промерзлой земле: края в сажевых подтеках, будто кто-то пытался сварить в нём не суп, а свою совесть. Пара ржавых ножей, вросших в пень.

Я присел, протянул руку к котлу. Касаться не хотелось. Всё выглядело как что-то, что помнит, и погружаться в его воспоминания мне не хотелось.

За спиной треснула ветка.

Я резко повернулся. Никого.

Ну конечно. Я уже понял, что в этом лесу у веток свои правила приличия: если ты слышишь хруст, значит, он не для тебя.

А вот брезентом определенно обо что-то шуршал. Я осторожно приподнял его край. Там, наполовину уйдя в снег, лежала книга.

Точнее — дневник, как я понял, как только его открыл. Кожаный переплёт, вмятый и потрескавшийся, с пятном, подозрительно напоминающим оттиск чьей-то ладони. Страницы — поредевшие, как нервы автора: многие вырваны, оставшиеся — помяты, кое-где с размытыми буквами. Даже не кое-где, а много где. Но одно место сохранилось хорошо:

«Ночью он снова приходил. Мы не видели его, но слышали дыхание. Ветви гнулись. В глазах стоял пепел».

Я бы сказал, что это — плод чьего-то воспалённого воображения (пепел в глазах? Может, у автора?), если бы не заметил то, что было вокруг.

Ветви деревьев — ближайшие к лагерю — и правда были изогнуты. Не надломлены, не оторваны — изогнуты, как будто что-то давило на них сверху. Что-то большое. И тяжёлое. И проходило оно очень близко.

Я инстинктивно прижался к дереву. Тело решило, что так надёжнее, чем просто стоять. Я с ним не спорил: оно тут вообще лучше себя чувствует, чем я.

Тишина разрослась. Внутри неё я начал слышать странные… фрагменты. Шорохи. Вздохи. Обрывки речи. Как будто кто-то пытался что-то сказать, но каждый раз забывал слова, прежде чем успевал выговорить первую букву.

А потом — смех. Он пронёсся сквозь воздух, как порыв. Не громко, не резко. Просто… неуместно. Как смех на похоронах — или на поминках после них, когда выясняется, что завещание — не на тебя.

Я замер.

Деревья качнулись. Один раз. Будто кивая.

Я выпрямился — вернее, тело выпрямилось — и пошёл дальше. Но теперь уже не знал, куда и зачем. Всё начало расплываться. Тропы не было. Снег снова стал плотным. Потом — жидким. Потом — опять твёрдым. Мне казалось, что я иду уже третий день.

А потом началась ночь, хотя солнце вроде бы не садилось. Я понял, что заблудился. Не в пространстве — во времени. Что-то здесь искривляло не только тропы, но и течение моментов. Как будто всё существовало одновременно: и рассвет, и полдень, и вечер, и воспоминание обо всех прошедших временах.

Я присел — под раскидистым деревом, с сучьями в форме когтей. Просто чтобы отдышаться. Хотя я и не дышал.

Тут, видимо, я и задремал.

Во сне передо мной стоял волк. Серый. Глаза — дымчатые, как будто в них стоял пепел. И он говорил — человеческим голосом.

— Ты не должен быть здесь, — сказал он. — Но раз пришёл — запомни: здесь нельзя быть просто охотником.

Я хотел спросить: «А кем тогда быть?» — но не успел. Проснулся.

Или я не спал?

Ведь в этот же момент я заметил его вновь. Только не глазами — он ещё не появился в поле зрения. Сначала я ощутил вибрацию в костях, будто земля подо мной тихо вздохнула. Затем — в воздухе, в его текстуре, в том, как изменилась тишина — она перестала быть пассивной и стала… ждущей, что ли. Не просто затишьем, а паузой между фразами в разговоре с кем-то гораздо более важным, чем ты. Как зрительный зал в театре, когда гаснет свет и все замирают в ожидании первого слова актёра, который вот-вот выйдет на сцену, и в этот момент ты понимаешь: то, что будет дальше, уже давно написано.

Тогда он вышел. Хотя нет, не вышел, не шагнул, не прыгнул — вытек, как дым из старого очага. Как неизбежность, как ошибка в коде, которую ты заметил слишком поздно, когда уже всё сломалось. Волк…

Нет, ВОЛК. Даже с прописной буквы его имя написать было бы оскорблением. ВОЛК казался не просто существом, а символом, как молот в руках палача. Он был огромен — с медведя или лошадь, — но еще внушительнее было ощущение, которое он излучал. Давление. Тревога, принявшая форму. Он занимал пространство не столько телом, сколько своей природой, словно вокруг него сгущалась сама суть леса. Трудно было даже сказать, где начинается он, а где заканчивается лес. Двигался он плавно, но в движениях не было кошачьей грации — только целеустремленность. Серо-чёрная шерсть, будто впитавшая в себя дым костров и чужие страхи, каждая прядь — как ожог. Лапы — длинные, с неестественно вытянутыми пальцами. А глаза…

Боже, эти глаза.

Они были пусты. Нет, радужки и зрачки были на месте — но в них не было жизни. Пепел? Разве что пепел жизней, которые он забрал. Как окна в доме, который давно заброшен, но внутри кто-то всё ещё шевелится — так он смотрел на меня из тумана.

Я напрягся. Пальцы легли на оперение стрелы. Дерево казалось тёплым, как будто чувствовало мой страх. Спина выгнулась по-кошачьи — не моим решением, телу казалось, что оно знает, что делать. Знает, но не говорит.

Я шагнул вперёд, поднимая лук и укладывая стрелу на тетиву. Уверенности я не чувствовал — скорее, действовал по протоколу, как функция, сработавшая автоматически. Оказалось (и меня это даже не удивило), что тело знает, как пользоваться луком — я больше удивился тому, как именно держал стрелу: в кино это кажется немного иначе.

ВОЛК не сдвинулся, только слегка наклонил голову — как будто изучал меня.

Я выстрелил. Вкладывая всю силу в движение руки, оттянул тетиву и так же резко отпустил, после чего инстинктивно двинул руку обратно к колчану.

Мимо. Или… Нет!

Стрела прошла сквозь него, как сквозь пар.

Но и тогда ВОЛК не напал — просто отступил назад: шаг, второй, третий. Как будто терял интерес. Его лапы не оставляли следов, снег под ними даже не таял. А потом он остановился и… понюхал воздух. Как будто запоминал случившееся.

Завороженный, я не мог пошевелиться, пока ВОЛК не ушел куда-то в туман. Растворился, как будто никогда и не было — осталась только дрожь в воздухе.

Я все стоял, прокручивая сцену в голове. Он мог убить меня. Легко. Но не хотел. И даже от этого становилось жутко — ведь если тебя не убивают, значит, ты ещё нужен. Кому? ВОЛКУ? Лесу?

Никогда не думал, что стану завидовать тем, на кого напала и съела огроменная зубастая зверюга.

Я сделал несколько шагов. Направления не выбирал — они все были одинаково бессмысленны. Лес глядел с ветвей, сквозь туман, с каждой иголки. Я чувствовал себя непрошенным, но желанным гостем — которого к тому же никто не спрашивал, не хочет ли он зайти на огонек.

Где-то в стороне хрустнула ветка. ВОЛК? Я не обернулся. Пусть. Пусть он идёт. Пусть следит, делает пометки. Он же не просто зверь. Он — вопрос, на который никто не знает ответа. Некоторые вот поплатились жизнью за попытку его найти. А может, они-то как раз и не пробовали? Может, их ВОЛК потому и сожрал, что они считали его просто большой и редкой псиной? За что боролись…

А мне придётся его искать. У меня — задание. И пока оно не выполнено — я здесь.

Я вернулся к лагерю — к той его пародии, которая дожила до этого дня. Обугленные брёвна, ржавая кастрюля, разметанные следы вокруг. Тут, казалось, прошло не время, а сама смерть. Не волк — нечто пострашнее. Пустота, полная намёков. Я пробирался меж обломков, словно гость в доме, где всё ещё пахнет прошлым.

Среди опрокинутых ящиков, костяных ложек, забившихся в щели бинтов и волокон одежды я нашёл мешок. На вид неприметный — холщовый, испачканный, туго перевязанный бечёвкой, которую давно стоило заменить. Он не выглядел важным. Но внутри было нечто странное — серый порошок, похожий на золу. И кусочек пергамента, свернувшийся от сырости.

На нём аккуратным каллиграфическим почерком: «Сыпать на туман при приближении цели. Не вдыхать. Не пугаться голосов». Снизу — некий символ, вроде бы герб: щит, на нем горн — или как там эта труба называется, — а ниже пучок пламени. Я вспомнил, что видел такой же на многих предметах в доме хозяина — хотя нет, не такой же, там вместо пламени был череп. Видимо, прежние охотники тоже были не совсем обычными людьми.

Я долго держал порошок в ладони, чувствуя, как от него веет… несогласием. Словно он существовал в отрицании привычного. Лес, туман, ВОЛК — все они были частью этой экосистемы искажённой реальности, и порошок был здесь чужаком. Может, потому он и сработает?

Я не стал терять времени. Дождался, пока лес вновь опустеет до той особенной тишины. Развёл тонкий костёр — не для тепла, а чтобы устроить ловушку, создать точку, в которую захочется вернуться. ВОЛК явно не просто хищник. Он наблюдатель. Может, даже сторожем. А сторожам нравится возвращаться к местам, где нарушены их правила.

Когда туман начал стелиться гуще, я сделал круг. Обозначил границу, в которую сыпал порошок. Он ложился на воздух, не на землю — как будто ложился на саму ткань пространства. Я шагнул внутрь — и стал ждать.

Туман изменился. Он стал плотнее, не по виду, а по ощущению. Казалось, будто ты стоишь внутри аквариума, а стекло сжимается. Лес вокруг потерял глубину, как будто каждый предмет теперь — декорация. Как будто я в театре, где вот-вот начнётся сцена, и актёр уже прячется за кулисами.

И он пришёл.

На этот раз — не видением, не тенью. Появился сразу и полностью, и я понял: он почувствовал ловушку. Но всё равно пришёл.

Глаза — такие же бездонные, но теперь в них появилось узнавание — и даже какая-то скука. Он шагал мягко, почти вальяжно, но лапы скользили по границе круга с неохотой. Он понял: здесь его ждали.

Я выждал момент — и кинулся на него.

А он кинулся на меня — не как зверь, а как змея, как тень, как нечто, что не подчиняется траекториям. Один миг — и он оказался рядом. Когти, зубы, дыхание, больше похожее на гарь, чем на воздух.

Я сделал шаг вбок, подставляя левую руку — тело само выбрало путь наименьшего ущерба. Когти прочертили борозду, но не прорвали кожу — лишь рассекли одежду.

Я попытался ударить ножом — но понял, что даже с магией этот зверь неуязвим в лобовой атаке. Он отскакивал до удара, предугадывал движение, предчувствовал намерение. Словно жил не в этом времени, а на полшага вперёд. Мне казалось, я сражаюсь не с хищником, а с самим моментом, с тканью секунды.

В следующем рывке я замер — не ударил. Просто посмотрел. И увидел. Когда ВОЛК уходил в сторону, на мгновение его задняя лапа пересекла границу круга. И туман там… задрожал. Как будто магия искажалась. Он не просто боялся порошка — он избегал именно этой точки.

Я отступил, заманивая его. ВОЛК ждал момента для броска, и я дал ему этот момент — специально промахнулся, выставив спину. Он прыгнул. И тут я нырнул вниз, под него, прокатился по снегу и, вынырнув с другой стороны, метнул в него второй мешочек порошка — прямо в грудь.

Раздался то ли рык, то ли вой. ВОЛК действительно вскрикнул — человеческим голосом. И тогда — я нанес удар ножом, даже толком не целясь, просто разрезал воздух перед собой.

Лезвие скользнуло по загривку — и я понял, что не убью. Да и не должен. Эмер ничего не говорил насчет убийства. Он сказал: принеси шерсть. И шерсть — вот она, на лезвии, рваный клок, не окровавленный, но слипшийся от аномальной влажности воздуха. Этого достаточно.

А ВОЛК всё выл, уже, казалось, не от боли, а от обиды. Будто признавал поражение — хотя на деле он не проиграл, скорее, сыграл вничью. Бросив последний взгляд на меня, уже стоящего в круге магии, он исчез — на этот раз по-настоящему. Без театра, без дыма.

Еще долго я стоял в круге, не двигаясь. А потом, не говоря ни слова даже мысленно, побрел назад. Меня ждали.

Вернулся я под вечер. Или под утро — сложно сказать, потому что в этом лесу не было времени, только сумерки. А усадьба показалась из тумана, как старый мираж, как будто она тоже не до конца верила, что я всё-таки иду обратно. Не бегу. Не волочусь, еле живой. Просто иду.

У ворот меня никто не ждал. Стражники в доспехах, как из театральной постановки, лишь кивнули, будто впуская кого-то давно списанного с баланса. На ботинках — грязь и кровь, в руках — зачехлённое лезвие и свёрток: клочок шерсти. В голове — гул, как будто там только что закрыли портал. Или оставили его открытым.

Эмер стоял в том же зале, где я когда-то впервые увидел его силуэт. Никаких встречных речей, приветствий, даже не поднял взгляда сразу. Только когда я положил на стол обрывок шкуры — тогда он оторвался от книг.

Он посмотрел. Долго. Прищурился. Кивнул.

— Достаточно, — сказал он, и это прозвучало как: «ты справился, но и не сделал ничего особенного».

Он не спросил, как всё прошло. Не интересовался, ранен ли я. Не предложил отдохнуть. Просто взял свёрток, аккуратно завернул и спрятал в деревянную шкатулку.

На мгновение мне захотелось спросить: «Зачем ты меня туда послал? Ты знал, что он… не обычный?» Но язык будто прирос к нёбу. Не магией. Бессмысленностью.

Он поднял на меня глаза — спокойные, прозрачные, как лёд под тонким слоем воды.

— Всё, что ты должен был сделать — ты сделал. Но важнее другое: ты сделал это сам. Ты готов.

И ушёл.

А я остался стоять в зале, будто часть мебели, и переваривать услышанное. И правда — все это время, охотясь на волка, я чувствовал — но не замечал — одиночество. Пустоту. И все это была подготовка.

Знать бы только, к чему…

Глава 5

Ночью меня мучали мрачные мысли. Когда в следующий раз дверь открылась — без скрипа, как будто сама сдалась, — я уже успел перебрать в голове десяток способов самоубийства, ни один из которых, разумеется, не работал. Я ведь нежить, программа, exe-файл в плотском обрамлении. Закончить этот процесс можно было только через диспетчер задач, а он, похоже, сидел за дверью.

У меня даже был фаворит в этом списке: броситься в печь, но, во-первых, как выяснилось, я не горю. Во-вторых, Эмер готовил в этой печи обед, и быть частью его обеда — даже метафорически — казалось мне обидным. В-третьих, даже если бы я сжёг своё тело дотла, я подозревал, что он бы просто собрал меня обратно, как конструктор, и дал новое задание.

Вошёл Эмер. Без эффектных теней, без громов, молний и прочего реквизита для недооценённых злодеев. Просто вошёл. В его руках покоился широкий свёрток ткани. Он остановился на пороге, как будто размышляя, не выдать ли мне эту ткань и не велеть драить пол. Я мысленно сжался.

— У тебя новое задание, — сказал он так, словно речь шла о том, чтобы вынести мусор. Я кивнул. Вернее, моё тело кивнуло. Моё сознание в это время уже напрягалось, подозревая, что речь пойдет о чем-то совершенно, но нет.

— Ты должен отправиться в Пранберг. К королевскому двору.

Никогда не понимал, что означает «засосало под ложечкой», но, видимо, это чувство меня и посетило — хотя едва ли в моем нынешнем теле имелась какая-то ложечка. Я — и королевский двор? Да я ж там буду как корова в оперном театре! Причем на сцене. Там надо говорить элегантно, соловьем заливаться, а я двух слов не свяжу — «му» да «му».

— Там готовится покушение на принцессу Элеонору, — продолжал он, разворачивая ткань. — Ты должен спасти её — и остаться рядом. Быть её другом.

Пауза. Я ожидал ехидной усмешки, театрального взгляда. Но ничего. Только эта бесконечно усталая деловитость, будто он говорил не с големом, а с очередной папкой на рабочем столе.

— Откуда… — я попытался заговорить, но вместо слов вышло горловое «кх-х-х». Видимо, хозяин был совсем не в настроении болтать — или не хотел отвечать именно на этот вопрос: откуда он узнал о покушении? У него такие связи — или просто всюду свои агенты?

Он протянул мне два предмета: потёртый, но крепкий дорожный плащ цвета засохшей крови и меч, похожий на металлическую каплю, с округлой стороны дополненную рукоятью из тёмного янтаря. Он мерцал на утреннем свету, мрачно и даже зловеще.

— Это тебе пригодится, — сказал Эмер. — Враги принцессы могущественны, а у их людей есть мечи. Они не постесняются пустить их в ход — не стесняйся и ты. Да и вообще.

Я не спросил, что именно он имеет в виду под «да и вообще». Да и не смог бы, даже если бы захотел. В последние дни (а может, недели? месяцы?) я перестал различать грань между «понял» и «принял». Приказы были как реклама на ютубе: ты её не заказывал, но она идёт. И ты ничего не можешь с этим сделать, кроме как позволить ей течь.

Он развернулся и вышел, как банковский клерк, завершивший скучную встречу.

Я остался наедине с плащом, амулетом и зашевелившимся внутри неприятным ощущением, которое обычно предшествовало пониманию, что меня опять ждет какая-то подстава. Но тут оно шло вперемешку с другим — еле уловимым, но настойчивым чувством: любопытством. Странным, почти детским. Такое, наверное, бывает, когда уговорил девушку на первое свидание. Я-то еще ни одну не уговорил. Впрочем, меня ждало даже кое-что поинтереснее.

Королевский двор.

Принцесса.

Покушение.

Друг.

Даже мой сарказм чуть споткнулся, не найдя, с чего начать. Я чувствовал, как нечто двигается в самой сердцевине моей не-жизни. Странный, ледяной импульс в грудной клетке. И, что хуже всего — с каждой секундой я всё меньше был уверен, что этот импульс принадлежит Эмеру.

Возможно, он просыпался во мне. Или во что бы там меня превратили.

Дорога оказалась не просто пыльной и долгой — она оказалась слишком прямой. Так прямой, что у меня начали закрадываться сомнения: не проклята ли она. Ни тебе развилок, ни уклонов, даже камни — и те лежали с подозрительной симметрией. Я шагал по ней, словно по встроенному в мозг тротуару: без права выбора, но с иллюзией направления.

По обе стороны — редкие деревья с кривыми ветвями, будто неудачные каракули ребёнка-гения, решившего, что листья — это банально и их можно не рисовать. Земля — серая, как промокший пепел, в ней что-то лениво копошилось, но я предпочитал не вглядываться. Один раз вгляделся — увидел глаз. Он моргнул. Я отвечать ему не стал.

Погода держалась такой, какой ей положено быть на пути мрачного голема в замок: уныло-пасмурной, склоняющей к философским раздумиям. Воздух пах болотной сыростью, ржавчиной и, как говорят поэты, бренностью бытия.

Я размышлял, причём интенсивнее обычного — даже слегка забеспокоился. Раньше мои мысли текли ровно, как системный лог: без эмоций, без ветвлений. А тут вдруг — подозрения, сомнения, почти эмоции. Эмер велел спасти принцессу. Звучит благородно. Даже благороднее, чем следовало ожидать от некроманта в мантии чёрного бархата. А может, это ловушка? Или часть некоего грандиозного эксперимента? Впрочем, мне тут беспокоиться не о чем: в ловушку я уже попался, в эксперименте то ли уже участвую, то ли, если даже нет, никак не могу от него отказаться. К тому же, как показал пример Грэтча, не все эксперименты так уж неприятны.

И всё же это странно. Спаси принцессу, будь её другом… А потом? Что дальше? Обнимемся и будем варить варенье из воспоминаний?

— Начинаешь думать как NPC второго уровня, — пробормотал я вслух. Или, добавил я мысленно, как ребенок, научившийся говорить и ходить. Мало того, что я умею — так еще Эмер немного убедился в моей понятливости и разрешил мне действовать более-менее самостоятельно. Хотя, может быть, всё проще и у него просто нет времени контролировать каждый мой шаг.

Я вздохнул. Точнее, попытался. Вместо вдоха вышел звук, похожий на взрыв пыльцы. Местный воздух не баловал плотностью, что меня совсем не огорчало — я чувствовал это лишь постольку-поскольку, как и многими днями ранее — вкус напитка, которым меня угостила Аннелия. Напиток, видимо, усвоился и профильтровался, потому что по дороге назад в тот день мне впервые в не-жизни захотелось отлить.

Зато по пути начали попадаться люди — редкие, угрюмые, но с признаками жизни. Встретил я, к примеру, одного монаха на ослике, лицо его имело выражение обиженного булыжника. Он бросил на меня взгляд, в котором читались тревога, осторожность и неуверенность, будто он не мог понять, кто перед ним: то ли бродячий рыцарь, то ли прокаженный, то ли мертвяк — а может, просто парень, который давно не был на солнышке. Я попытался кивнуть. Он — нет. Осёл — тем более.

Проходя мимо путевого столба, я заметил гравировку: «До Пранберга — 19 лиг. Если доберёшься — не забудь вернуться». Ниже кто-то приписал мелом: «ни рикамендую».

Скоро вдоль дороги появились флажки. Сначала мне они напомнили сигнальные флажки, какие вешают на кораблях, но чем дальше, тем больше становилось ясно: это просто украшения. Причём праздничные.

Вдалеке затанцевали звуки. Флейты, барабаны, звонкий смех, в котором было что-то нелепое и слегка тревожное — как у жонглёра с ножами, потерявшего один палец. Из-за поворота вынырнула процессия: люди в масках, женщины с корзинами цветов, ребятишки с головами животных на палках — меня сперва передернуло от этого зрелища, пока не дошло, что бошки искусственные. Это карнавал — или что-то вроде.

Я остановился — сам, сделал шаг в сторону и не почувствовал сопротивления. Второй — всё ещё ничего. Я шёл в толпу. И не ощущал того жуткого внутреннего подёргивания, которое обычно возникало, когда я пытался сбиться с маршрута.

Это значило только одно: карнавал — тоже часть маршрута. Или, что хуже, часть плана. Но меня и это не остановило.

Толпа втянула меня, как пылесос с поломанной регулировкой — медленно, но неотвратимо. Улицы — теперь уже не просто дорога, а улицы, вдоль которых тянулись домики с черепичными крышами — сужались, звуки усиливались, краски будто лились густыми слоями на все предметы, людей, воздух. Всё становилось ярче, шумнее, насыщеннее, будто кто-то включил во вдруг выросшем вокруг меня городке «режим праздника». Гирлянды свисали с балконов, дети визжали от восторга, мужчины хохотали, женщины улыбались, а я — я просто шёл.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что не идти я тоже не мог. Я попробовал свернуть в переулок — не получилось. Как будто воздух стал чуть плотнее именно там, где была потенциальная свобода. Что ж, я ведь на задании. А вот моя побочная (ли?) миссия: участвовать. Или хотя бы наблюдать. Или хотя бы быть там.

На площади разыгрывали сценку. Вертеп, вспомнилось мне словечко, брошенное Аннелией. Действо творилось прямо под открытым небом, на деревянном помосте, запах которого напоминал мне одновременно и морской пирс, и старую урну. Ряженые, загримированные и очень самоуверенные, изображали древнюю легенду о воскрешённом герое, спасшем королеву от чумы, змея и бюрократии. Причём, похоже, именно в таком порядке. В роли королевы выступала пухлая дама в парике и с таким количеством косметики, что один её поворот головы мог запылить полк. «Змей» был похож на гусеницу из дурного сна и шевелился с грацией поддутого мешка для зерна.

— А вот и наш спаситель! — провозгласил один из актёров, указывая на меня.

На меня.

Толпа оглянулась. В ней — сотни лиц. Кто-то замер с пирожком у рта, кто-то повернулся, полуопрокинув кружку. Ребёнок с леденцом с любопытством ткнул в меня пальцем, словно проверяя, не голограмма ли я — или, скорее, не призрак ли. То, что я нежить, его, очевидно, не смутило, если он вообще понял.

Я попытался выйти из круга внимания. Но ноги остались, руки — замерли. А потом — аплодисменты. Меня втолкнули на сцену, сунули в руки картонный меч и шлем, усыпанный блёстками.

Я мог отказаться, но почему-то не стал. То ли было интересно, то ли что-то внутри шептало: «Давай, попробуй. Всё равно хуже уже не будет».

Роль была проста: выйти, сказать «Стой, чудовище!», а потом условно победить кривоногого парня в костюме змея-гусеницы, пока местная «королева» (объёмом талии она могла бы потягаться с самим драконом) падала в обморок, швыряясь искусственными розами.

Я встал, вытянулся, поднял меч с максимально надменным видом — и произнёс:

— Стой, чудовище!

Голос звучал глухо, но с каким-то глубинным резонансом. Публика ахнула. Один старик даже осенил себя неким знамением, аналогом креста.

«Змей» зашипел, подпрыгнул, сделал сальто, запутался в собственном хвосте и рухнул с таким грохотом, какого сценарий, вероятно, не предусматривал. Толпа ревела. Кто-то забил в бубен, будто празднуя победу над здравым смыслом. Я машинально ткнул «мечом» в сторону противника. Он затрепетал, захрипел и обмяк.

— Ура! — крикнул кто-то. — Да здравствует герой! — подхватил другой.

Меня подняли на трон. Вернее, на пустой пивной бочонок, что было гораздо менее устойчиво. Под звуки фанфар (горна и пары кастрюль) мне вручили приз: небольшую коробочку с печатью, на которой красовалась птичка наподобие павлина.

— Сувенир! — сказал толстяк в маске барана. — Внутри — тайна!

Я поблагодарил, несколько удивлённо. Сперва мне вдруг подумалось, что это может быть ловушка. Потом — что, наоборот, это подарок судьбы. А потом понял: мне не важно. Главное, что никто не тянет меня за шиворот обратно. В свете последних событий это уже было редким счастьем.

Я стал пятиться к краю сцены, чувствуя себя смесью ложного спасителя, случайного прохожего и очень уставшей марионетки. Мне впервые аплодировали по собственной воле. Почти трогательно.

Почти. Трогательный момент был еще впереди. Подошла некая женщина из числа актёров, игравших в пантомиме. На ней всё ещё был фальшивый шёлк и венок из бумажных цветов. Она скинула капюшон, и под ним оказались тёмные, выразительные глаза и удивительно светлая кожа — видно, чуть припудренная для сцены.

— Ты… ты нас спас, — голос у неё был сбивчивый, как будто она только что сошла со сцены и ещё не отучилась играть. — От чумы и дракона. Как насчет поучаствовать в борьбе с бюрократией?

Я покосился на толпу — она ещё аплодировала, но уже с меньшим энтузиазмом. Акт закончился. Ждали нового — или иной развязки.

— Не за что, — сказал я, пожимая плечами, решив напрямую не отвечать. — Таково ведь мое предназначение — спасать принцесс и королев.

Она улыбнулась, не уловив иронию — да и откуда бы? Потом взгляд у неё стал более внимательным.

— У тебя, кстати, классная подача. Ты прямо… живой.

Я приподнял бровь. Ну да. Живой.

— Это редкость, — продолжала она, делая шаг ближе. — Трудно сыграть нежитя, а ты прямо вжился.

— Вжился, ага, — буркнул я. Слишком много игры слов с реальностью.

— Постой, — спохватилась она, — ты же правда не дышишь, да?

— Что? — спросил я так буднично, как только мог.

— Ну… — Она нахмурилась, словно всматриваясь. — Не дышишь. Совсем. Ни разу. Даже когда дракон на тебя скакнул.

Я понял, что дело идет не туда. Совсем не туда.

— Может, я просто… актёр до мозга костей? — предположил я.

— А кости у тебя не холодные случаем?

Она потянулась к моей руке. Не резко, скорее с долей кокетства, будто в танце, но я знал, что сейчас произойдёт. И не смог остановить.

Её пальцы скользнули по моей коже. И вздрогнули. На её лице в одну секунду — вся гамма чувств: от легкого удивления до ледяного отвращения.

— Ты… что, мертвяк?

Голос её был уже другим — громче, чётче, наигранно испуганным. Но испуг был не фальшивый. Он просто пришёл на подмогу.

— Не мертвяк, а нежить! — гордо огрызнулся я. Не помогло. Толпа, которая только что расступалась перед нами, как зрители перед финалом пьесы, теперь дрогнула — как от удара ветра.

— Мертвяк! Настоящий!

— Это не грим!

— Он не живой!

— Колдовство!

— У него даже дыхания нет!

— Да ладно вам, я просто нервничаю, — попробовал я отшутиться.

Но уже было поздно. Кто-то отшатнулся, кто-то закричал. Одна женщина уронила пирог. В воздухе завибрировала паника.

— Эй, эй, спокойно! — сказал я, вскидывая руки. — У нас же праздник!

— Он не дышит!

— Он говорит! — с ещё большим ужасом.

— Ещё бы, — пробормотал я. — Ещё и танцую, если попросить.

— У него глаза мёртвые!

— ТИШИНА!

Хриплый голос разрезал воздух, как нож — праздничный пирог. Все обернулись, словно загипнотизированные. Из-за ряда факелов, сопровождаемый двумя помощниками в странных шляпах с подвесками из бусин, вышел старейшина. Он шёл, опираясь на посох, больше похожий на черенок от лопаты с дверной ручкой на вершине, чем на магический артефакт.

— В этом году праздник удался! — заявил он тоном, не терпящим возражений.

Толпа возражать и не стала. Старик приблизился ко мне, наклонился, разглядывая.

— Какой эффект. Какая подача. — Он хихикнул. — Такой живой мертвец! Прямо дух захватывает.

Он повернулся к толпе.

— Друзья, разве не для этого мы собираемся каждый год? Чтобы помнить, как тонка грань между жизнью и смертью! Ну вот же она — стоит прямо перед вами, машет рукой. И не разлагается! Чего же вы испугались?

Старейшина повернулся ко мне.

— А это тебе. Сердце Мглы. Подойдет как нельзя лучше.

Он протянул кулон — полупрозрачный камень, что пульсировал внутри ледяным темным светом.

— Теперь тебе пора. Пока не начали просить расписаться.

Я кивнул, надел амулет — тот отозвался холодком в груди, но поскольку в ней и так царил могильный холод, стало даже теплее — и пошёл прочь, под одобрительные, но всё ещё неловкие взгляды.

И только когда шаги унесли меня за поворот улицы, я позволил себе шепнуть:

— И ведь это ещё не самое странное, что со мной случалось.

Улица вела в тень — туда, где карнавал выдыхался, словно пройдя марафон: меньше музыки, меньше огней, меньше людей. Только бумажные фонари, развешанные через каждые десять шагов, тускло покачивались, как усталые глаза.

Я брёл наугад. Относительный триумф, завершившийся потенциальной массовой экзекуцией, слегка испортил настроение. «Но хоть амулет дали», — подумал я, поглаживая пальцами холодное Сердце Мглы. Оно отзывалось лёгким гулом где-то в груди — будто напоминало: ты, Стёпочка, всё-таки не совсем человек, с тобой будет трудно.

Трудно что?

Посмотрим, решил я. Не будем спешить с выводами и лишний раз гадать — пищи для размышлений и так по горло. Лучше, если представится возможность, узнаем наверняка.

Возможность вскоре представилась. На углу я заметил небольшой магазинчик, что стоял между лавкой с пряным вином и карикатурным гробом, из которого выглядывал кукольный скелет. Над входом облезло болталась вывеска: «Слово и Прах». Судя по виду, сюда заглядывали нечасто: не иначе, потому, что покупателям не нравилось возвращаться домой с прахом, даже если он шёл бонусом к слову.

Внутри сидел человек, похожий на взлохмаченный рулон пергамента: сухой, изогнутый, в очках, с пером в волосах — зачем-то. Перед ним — груда книг, свитков, связок записей.

— Книги? — спросил он, не глядя. — Настоящие. Бумага. Без чар, без иллюзий. Всё — как в былые времена. Никаких магических проекций. Читаешь — шевелишь глазами, а не пальцем.

Я ответил не сразу. Вместо этого достал из кармана медальон, добытый в недавнем спектакле, и положил на прилавок.

— А про это вы что-нибудь знаете?

Он наконец посмотрел на меня. Взгляд скользнул по металлу, как по засохшей корке хлеба.

— Медальон, — констатировал он.

— Прекрасная наблюдательность, — усмехнулся я. Но всё-таки — что он значит? Откуда? Его называют «Сердцем мглы», если что.

Букинист пожал плечами, как будто я спросил его рецепт кислой капусты.

— Знать я не знаю. Но вижу — вещь старая, опасная, не для карманного украшения. У тебя она откуда?

— Скажем так, выдали. Без инструкции.

— Хм, — он прищурился. — А ты сам кто такой, если не секрет?

Я усмехнулся.

— Вот именно, что не знаю. Самому бы неплохо выяснить. Если честно — половину из того, что со мной творится, я вообще не понимаю. Ни кто, ни зачем, ни что дальше.

На это он заметно оживился. Сунул руку в стопку книг, покопался, и вытащил узкий том в кожаной, видавшей жизнь обложке. Книга выглядела так, будто могла самостоятельно подать голос и пожаловаться на тяжёлую судьбу.

— Тогда держи, — сказал он. — Со скидкой. Минус пятьдесят процентов за признание в собственной растерянности. Это, знаешь ли, редкая честность.

— Нет, спасибо, я не покупаю загадки на вес, — отмахнулся я.

— Загадки покупают тебя, — усмехнулся он и слегка подтолкнул книгу ко мне. — Берёшь или нет, всё равно придёшь за ней потом. Так зачем ждать?

Я уставился на переплёт. Книга была узкой, с длинным тёмным корешком, будто её собирали не для чтения, а для удара по голове. Кожа переплёта трескалась, словно давно пересохшая земля, а по краям шли мелкие царапины — как если бы её когда-то держали когтями, а не пальцами. На обложке не было ни названия, ни знака, только пятно, которое приглядевшись можно было принять то ли за кляксу, то ли за старый засохший отпечаток ладони.

Не знаю, что именно во мне шевельнулось — может, привычка хватать лишние неприятности, может, странный холодок, будто книга уже лежала у меня дома на полке.

— Ладно, — сказал я. — Уговорили.

Я сунул том подмышку. Бумага хрустнула, как будто выдохнула от облегчения.

— Удачи, — сказал торговец. — Она тебе понадобится.

Я вышел, не оглядываясь. Амулет пульсировал. Книга молчала. И у меня было неприятное чувство, что ни то, ни другое — не подарок, а долговая расписка.

Глава 6

К окрестностям дворца я прибыл через пару дней под утро. Ночью лил дождь, и я был промокший в грязных сапогах и продрогшей душой — тело, благо, не мерзло. Хотя насчёт души я не был до конца уверен. После перезагрузки в теле нежити сложно отследить, что у тебя осталось от прежнего комплекта. Если душа и остается, то, скорее всего, как дополнительная опция — по подписке. А подписку продает только некромант — но и цена неясна, и до него самого без ВПН не достучаться.

Дворец Пранберга вырастал из утреннего тумана, как будто его только что выгрузили из памяти мира. Он казался одновременно и частью пейзажа, и чем-то чуждым, насильно в него встроенным. Башни — как пальцы старика, причем с артритом — так покосилась одна из них. Камень стен впитал столько тумана, что казался влажным даже на расстоянии. Из труб лениво тянулся дым, будто сам не верил, что у него сегодня рабочий день.

Ворон и воронов тут было подозрительно много. Они кружили над башнями, кричали в морозное утро как истеричные дикторы. Один — особенно толстый — уселся на ветку, глянул на меня и каркнул так, будто смеялся. Я ответил ему взглядом, который в прежней жизни выразил бы: «Пошёл к чёрту». Не уверен я был, имеется ли тут черт. После инцидента с вороном Эмера я этим черным птичкам не доверял.

Путь к южным угодьям вёл через деревню Кальмер — крошечное поселение с десятком домов, ободранной колоколенкой и лужами, где отражались кривые фасады и небеса, полные грусти и гусей. Из дымоходов шёл дым, из дворов не шел никто. Собаки смотрели исподлобья, куры встревоженно шептались о том, куд-куда это я собрался.

Я свернул к лавке, надеясь на информацию. Там стояла пожилая женщина с лицом, как у отъевшегося шершня, и продавала вяленую рыбу и яблоки.

— Ты кто такой? — спросила она, прищурив один глаз. — На пилигрима не похож.

— Путник я, — сказал я веско, будто это все объясняло. — Ищу охотничьи угодья. Не знаешь ли, откуда рога слышны?

Женщина приподняла бровь.

— Бывают. Иногда герольды трубят, если высокие гости балуются с кабаном. Вчера вроде слышали. Значит, и сегодня, может, пойдут. Тебе на что?

Я мог бы сказать: «Да так, посмотреть». Мог бы сказать: «Люблю побаловаться с кабаном», что бы это ни значило. Но вместо этого кивнул и ушёл. Кажется, вшитый модуль общения не поддерживал иронических ответов в диалогах с пожилыми деревенскими торговками.

От Кальмера к лесу вела ухабистая дорога, по которой время от времени проезжали повозки. Земля была плотной, с редкими участками жижи. Вокруг — лес, медленно просыпающийся в предрассветной тишине. Он был не злым, не пугающим, но… настороженным. Как будто сам знал, что скоро здесь произойдёт что-то нехорошее.

Деревья стояли в два ряда, как молчаливые гвардейцы. Ель сменялась дубом, дуб — вязом. Между корней — мох, как старая ткань.

Время от времени я останавливался и прислушивался. Лес шумел неохотно — как человек, которого разбудили слишком рано. Где-то в глубине слышался редкий стук дятла. Но ещё слышались рога. Глухо, с перерывами. Как сигналы. Охотники уже в угодьях.

Я обошёл просеку, вынырнул к холму и спустился к охотничьей поляне. Всё было как на картинке: изукрашенные шатры, повозки с гербами, лошади в попонах. У огня грелись охотники. Стража в синих плащах патрулировала периметр. Кто-то подавал сигналы горном.

Я нырнул в заросли. Туман начинал спадать, лес просыпался. Я чувствовал: момент близко. То, что должно случиться, случится.

Потому что никто — кроме меня — не знал, что на этой охоте кто-то из охотников должен был стать дичью.

С охотничьей тропы, будто бы играючи, свернула чья-то фигура — её золотистый плащ мелькнул среди деревьев, как опавший осенний лист, не желающий ложиться на землю. С ней (определенно, с ней — даже я, не очень насмотренный, понял, что походка женская) шли двое: молчаливый паж с подносом, на котором тряслись бутыльки, и более мрачный тип в плаще, из-под которого выглядывало что-то, подозрительно напоминающее арбалет.

Я сидел в чаще, изображая… ну, видимо, чащу. В позе куста, как я это называл. Прятался хорошо — не потому, что был обучен, а потому, что моё тело, в отличие от меня, знало, как надо. Мышцы застыли без дрожи. Спина не заныла. Даже веточка, прилипшая к плечу, не мешала — как будто была частью плана.

А я всё ждал.

Жди, — прошептал голос. Не ухо — мозг. Холодный и бесстрастный, как предупреждение от техподдержки: «Вы превысили лимит доступа.» Эмер. Конечно же, Эмер. Его команда звучала в голове, как скрежет по стеклу: безэмоциональная и неотменяемая.

Принцесса (догадливый я, да? Конечно, это была принцесса, кто же еще?) шла медленно, вглядываясь в заросли. Я видел, как она присела у родника — один из тех чистых, до слез прозрачных, где вода течёт не по законам физики, а по правилам сказки. Она черпнула её ладонью, приложила к губам, и в этот миг что-то изменилось.

Лес замолк.

Не просто плавно затих — он словно бы перестал существовать. Звук умер — с хрустом, без вскрика. Ни пения птиц, ни треска веток, ни шороха листвы. Даже ветер остановился, повиснув в воздухе тяжёлым дыханием неведомой твари.

Из-под земли начал подниматься пар. Он не был похож на утренний туман, лёгкий и почти нежный. Это было нечто плотное, мясистое. Как пар из кастрюли, где варили нечто, о чём потом не говорят. Он вылезал из травы, обволакивал камни, лизал стволы деревьев и не уходил — только сгущался. Я ощущал его вкус — и, несмотря на отсутствие языка, едва не скривился. Сладкий, как трупный запах, солёный, как страх.

И вот тогда — появилась лапа.

Сначала одна. Потом вторая. Громоздкая, шершавая, покрытая болотной щетиной и стекающим по ней паром. Затем — туша. Огромная. Неправильная. Как будто кто-то слепил из зверей одного, но не додумал. Ноги от лося, тело — от заплесневелого дивана. Морда — то ли волчья, то ли акулья. Клыки торчали наружу, как копья из тумана.

И не сказать, чтобы он скалился. Просто шёл, безмолвно и неотвратимо.

Шаги были беззвучны — будто он и не касался земли. Только в траве оставались следы, чёрные и чуть подёрнутые инеем, хотя было далеко не утро и далеко не ноябрь.

Принцесса замерла. Её руки сжались, щеки побледнели. Один из сопровождающих — тот, что с арбалетом, — бросился вперёд, но запнулся и упал на колени. Другой — исчез где-то за деревом, не оглянувшись.

А я…

Я не хотел двигаться.

Не потому что испугался — мне это было недоступно в привычной форме. Просто в каждом закоулке сознания звучало: не лезь. Я и не лез.

Но то был голос сознания. Моего сознания. А вот Эмер молчал — ему просто не требовалось говорить.

И ноги встали сами. И руки отодвинули ветви. Я вышел на поляну с такой грацией, что будь я котом, все кошки тут же разлеглись бы передо мной, что называется, штабелями. В реальности же принцесса уставилась на меня, как на недопечённый пирог, который внезапно запел.

В голове щёлкнуло:

Боевой протокол. Первая фаза.

— Ну ёшкин воск, — пробормотал я, пытаясь повернуть обратно. — А можно хотя бы… договориться?

Нельзя.

Тело шагало, ведомое Эмером, не понимающим шуток. Осанка — на пятёрочку. Поза — героическая. Подошвы стучали по земле с уверенностью маршала на параде. Где-то в рукаве пальцы сжимали рукоять меча. Где-то в груди тикала… ненависть? Протест? Или просто пустое место, где когда-то билось сердце?

Зверь повернул голову. Его глаза были без зрачков — белые как молоко. Он посмотрел — и сделал шаг навстречу.

А я — к нему.

Это не была драка. Не бой. Даже не охота. Это было… столкновение. Как если бы два актера первого плана по ошибке вышли на одну сцену, каждый думая, что сегодня его сольный вечер.

Чудище рванулось вперёд. Пластичная туша, словно скроенная из разваренного мяса и обрывков легенд. Его движение не сопровождалось рычанием или воплем — оно молчало, как лезвие, пока не ударит.

Я шагнул навстречу. Сам? Да нет же. Моё тело снова решило, что оно умнее меня.

Меч — холодный, прямой — выскользнул из ножен, будто сам знал, что делать. Воздух вокруг затвердел — я ощущал каждую пылинку, каждый изгиб ветки в поле зрения, даже то, как падает снег (опять снег?! Да откуда он берется?) на клинок, и как он тут же тает, не оставляя следа.

Первый удар зверя — сбоку, клыками. Я уклонился. Не я — тело. Я мысленно визжал, как чайник на плите, а ноги уже отталкивались, делая подсечку.

Меч вошёл в бок твари. Легко. Почти бесшумно.

Из раны не полилась кровь — выдохнулся пар. Смрадный, тяжёлый, как будто зверь был не живым существом, а сосудом для какого-то старого проклятия.

Он взвыл — и тут началось.

Туман — он сгустился. Не как в сказке, где всё бело и таинственно. А как в подвале с затопленной канализацией, когда ты не видишь, где пол, а где уже ты сам. Сквозь него промелькнули клыки — я заслонился. В ответ — рубанул по лапе. Снова туман. Снова прыжок. Мы кружили, как вальс с топором: он — зверь, я — полутруп с мечом и включённым режимом героя поневоле.

В какой-то момент я попытался перехватить инициативу. Подумал: «Если я сейчас выверну запястье, могу ударить по шее!» — но… ничего. Запястье осталась в своей программе. Я — в своей.

Тварь прыгнула — прямо на меня. Вес — тонна с чем-то. Мы покатились по земле. Когти задели щеку. Кожа не лопнула — треснул воздух. Я рубанул в ответ — навылет. Меч звякнул о кость, не оставив следа, как ложка по черепушке.

И тут, впервые за бой, я почувствовал не приказ, а… злость. От себя. Чистую. Густую. На то, что я — инструмент. Что даже в этот момент, когда меня пытаются сожрать, я не могу кричать «Нет!» — могу только «Да, хозяин!»

Я ухватил клинок обеими руками. Не потому, что это было очень уж эффективно — потому что так злее. И вонзил его в грудь твари, туда, где у обычного зверя было бы сердце.

Что-то хрустнуло.

Чудище взвизгнуло — на этот раз голосом. Почти человеческим. Противным. Ломающимся, как голос подростка, которого не позвали на вписку — поверьте, я знаю, о чем говорю.

Оно отпрянуло. На снег упала капля. Тёмная. Вязкая. Как нефть, перемешанная с пеплом. Тварь рухнула и вмиг затихла — ни одна часть тела, ни одна волосинка на ее шкуре больше не шевелилась.

Я остался стоять. Меч дрожал в руке — оттого, что рука дрожала. Или я дрожал — изнутри, тем самым, чего вроде бы уже не должно было быть.

— Зачёт, — пробормотал я, глядя на свою тень, растянувшуюся на снегу. — Хотя я, кажется, вообще-то не зачислен.

В тумане кто-то зааплодировал.

Принцесса лежала, как выброшенная на берег русалка, только не с таким изяществом. Платье в грязи, щёки исцарапаны, золотые волосы растрепались так, будто в них вился сам шторм. Она дышала неровно, широко распахнутые глаза будто всё ещё искали чудище, с которым я уже разделался.

Я стоял рядом. Не знал, что делать. Ни в одном из инструктажей Эмера не было пункта «оказание помощи царственным особам после боя с магическим лосем-людоедом».

— Живая? — спросил я и сам удивился, что голос у меня звучит… мягко. Не по-големски.

Принцесса медленно села. В глазах — ошеломлённое осознание: всё закончилось. Или, может, только начинается. Её губы дрогнули. Она посмотрела на меня, чуть прищурилась, словно пыталась сфокусироваться.

— Ты… кто?

Это было бы отличное место для эффектного представления. Можно было бы назвать себя Тенью-Из-Пепла, Стражем-Без-Воли или попросту Возрожденным-Героем. Но вместо этого я просто молчал. Даже имя — вымышленное, чужое, «Стефан» — застряло где-то в горле, как слишком вежливый комплимент.

Я опустил голову и вежливо поклонился. Как мог. Одной рукой прижал грудь, другой слегка отмахнул плащ — жест старомодный, а потому уместный. А потом отступил на шаг в сторону. И ещё на один.

Свита подоспела через мгновение — шумно, суетливо, с оружием и криками. Кто-то уже кричал, что надо звать лекаря, кто-то пытался рассмотреть следы чудище в траве. Один из охотников ткнул в мою сторону пальцем, но ничего не сказал. Ни один не осмелился подойти ближе. Я чувствовал на себе взгляды — смесь страха, недоверия и чего-то ещё… как будто я был не спасителем, а ходячей загадкой, решать которую никому не хотелось.

А я стоял. В полушаге от них. В тени.

И чувствовал нечто странное.

Гордость. Глупую, несвоевременную, неуместную гордость. Я только что спас принцессу. Я сделал что-то важное. Я — безымянный, воскресший, полуавтоматический — спас живого человека, уже не от пьяницы и не от выдуманного дракона, а от смерти. Не по своей воле, правда. Но и не вопреки себе.

И вместе с тем — стыд. За то, что мне это нравится. За то, что я рад их взглядам. За то, что где-то внутри я подумал: может, теперь они не будут меня бояться?

Ничего подобного.

Я чувствовал, как внутри меня начинает перекашиваться план. Всё, что казалось схемой — «внедрись, сыграй роль, плети интриги» — начало плавиться. Потому что теперь я был не просто слугой. Я был тем, кому династия обязана жизнью.

И это могло означать всё, что угодно.

Топот копыт вырезал из тишины леса грозный, размеренный ритм, и на просеке появились всадники, словно явились из другого мира. Их было не менее двадцати, и они рассредоточились по краям поляны, как охранный круг. Лошади, выдрессированные до неприличия, ступали бесшумно, и от этого вся сцена казалась сном, в котором звук придавлен ватой. Королевская гвардия. Позолоченные кирасы, багряные накидки, знамёна с серебряным солнцем — всё сверкает, как на параде, хотя вокруг — ни трибуны, ни фанфар, только кровь, туман и поваленная трава.

Я вдруг ощутил себя не участником происходящего, а куском странной живой декорации. Как будто меня втиснули в парадный портрет, забыв предупредить.

Кто-то из всадников бросил взгляд на тушу чудища — и тут же отвернулся, словно боялся, что она сейчас дёрнется. Затем остальные всадники остановились и расступились пропуская того, кто ехал в центре кавалькады.

Король.

Старик в возрасте «неуместно жив», седой до прозрачности, с лицом, высеченным как надгробие — ни морщин, ни мягкости. Только линии. Как на карте: границы, утраты, рубежи. Была в нём какая-то величественная обречённость: человек, который не выбирал ни времени, ни страны, ни себя. Седло под ним будто само расправлялось, подстраиваясь под его тяжесть. Трон без трона. Во взгляде, которым он смерил павшего монстра, не было удивления. Не было страха. Не было даже радости, что дочь жива. Только усталость. Старая, знакомая, впитавшаяся в кожу, как вино в дубовую бочку. Этот взгляд знал больше, чем хотел бы. И видел больше, чем положено.

Он спешился без помощи. Подошёл к принцессе. И — погладил по щеке, не столько нежно, сколько будто проверяя, что она ещё теплая, ещё с ним. Затем он обернулся к туше чудовища — и только тогда заметил меня.

Он смотрел, не моргая.

Секунду он просто смотрел, не моргая, словно ждал, что я сам исчезну, если подождать достаточно долго. Как смотрят на что-то, что давно подозревали, но не хотели видеть.

Я не двигался. Хотя очень хотелось — хотя бы сделать шаг в тень.

— Так вот кому я обязан, — тихо произнёс он. Голос — как песок по стеклу.

Я снова поклонился. Молча. Вокруг — насторожённая тишина. Кто-то всхрапнул. Кто-то прочистил горло. Воздух натянулся, как тетива. Король перевёл взгляд на принцессу. Она уже поднялась и стояла поодаль, чуть в стороне, будто не принадлежала ни к нему, ни ко мне.

— Ты не ранена, Элеонора?

Она помотала головой, слишком быстро, слишком резко, как движется голова птицы.

— Благодаря ему?

Она кивнула снова, но взгляд её упал в сторону. Я почувствовал, как внутри поднимается что-то вроде вины, хотя я точно не знал, что сделал не так.

Тогда он поднял голову, и заговорил уже громче — так, чтобы все слышали:

— Ты спас ту, кто унаследует Пранберг. А значит — и сам должен быть под крылом трона. Таков наш закон. Закон долга.

Слова, будто удар колокола. Далёкий, торжественный, и в то же время — зловещий. Я ощутил, что это — не честь. Это приговор, только вежливо оформленный.

Среди знати, стоявшей позади, прошёл лёгкий ропот. Некоторые лица — как карикатуры на благородство. Кто-то отступил на шаг. Кто-то сжал рукоять шпаги. Кто-то пытался изобразить одобрение, но вышла гримаса, будто укусили за лодыжку. Удручённые лица, каменные маски, искривлённые гримасами, которые, возможно, задумывались как улыбки.

Я ощутил, как чуждость вновь окутывает меня с ног до головы. Только на этот раз — не чуждость изгоя, а чуждость незваного, непрошенного, опасного героя. Я словно был наделен даром — только от такого дара хотелось бы избавиться. Но нельзя.

Элеонора посмотрела мимо меня, будто старалась не встречаться взглядом. Будто боялась, что если это сделать — я останусь.

А потом — в голове раздался голос, холодный, как чья-то чужая память:

Вот и началось.

Эмер.

И я понял, что всё, что было раньше — предисловие. А теперь начинается книга.

Глава 7

Когда тебя впервые приглашают отужинать с королём, ты, как правило, начинаешь паниковать. Если ты живой. А если ты, как я, — живое приложение на неживом теле, — всё гораздо хуже. Ты не можешь даже взмокнуть от волнения. Можешь только идти, или стоять, или, как я в тот момент, замереть между витражной галереей и нарядом стражи, косясь на вырезанную из чёрного дерева дверь.

Я не знал, что хуже — войти слишком рано или запоздать. Пока решал, дверь сама распахнулась. Не магически, увы — просто кто-то изнутри просто потянул за позолоченную ручку. Видимо, хватит уже мне торчать на месте.

Я делаю шаг вперёд. Почти что шаг, почти что делаю — движение принадлежит мне только наполовину. Остальное решает внутренний автопилот, встроенный в меня кое-кем весьма и весьма зловещим. За дверью — свет, тканевые портьеры, колонны, длинный стол, и десятки глаз, оглядывающих меня поверх фужеров. Один из них принадлежит человеку с венцом на голове. Он, правда, не сразу меня замечает — или делает вид, что не замечает. Поворачивает голову лишь тогда, когда все остальные взгляды уже пронзают меня, как шпаги.

— Это он? — спрашивает кто-то, негромко, но достаточно ясно, чтобы услышали все.

Я бы уточнил, кто именно произнёс эту реплику, но звук словно соскользнул со стены — мужской голос, с нажимом. И в нём совсем не было восторга.

Я кланяюсь. Медленно, чуть изломанно — тело всё ещё не до конца моё, и выходит не столько поклон, сколько покос какой-то. Ну да ладно. Пусть думают, что так задумано.

— Так кто же ты? — спрашивает король. Голос сухой, чуть хрипловатый, но не лишённый силы.

Я выпрямляюсь. Перед такими людьми нельзя запинаться. Но я, естественно, запинаюсь.

— Меня зовут… Стефан. Точнее, Степан, но это неважно… Я был… помощником у одного некроманта.

Слово некромант прокатывается по залу, как случайно выпущенный смешок на похоронах. Несколько лиц заметно дергаются.

— Он… мёртв, — добавляю я после паузы. — С тех пор я скитался, и вот…

Молчание. Как будто все дружно решают, что делать с этой информацией. Я успеваю почувствовать, как кто-то за моей спиной чуть подаётся вперёд. Послышался скрежет — то ли столового прибора по фарфору, то ли зубов.

— Ты спас мою дочь, — наконец говорит король, глядя не на меня, а на кого-то сбоку, — и теперь, по обычаю, мы даем тебе право остаться при нас. Точнее, при ней. Если она не возражает.

Слова, произнесённые с почти вялым величием, тем не менее вызывают эффект. В зале кто-то тяжело выдыхает. Один из мужчин в тёмной мантии хмыкает, будто подавился собственными мыслями.

Я поворачиваюсь к принцессе. Она сидит чуть в стороне, будто случайно оказалась в этом королевском мире, но пока не придумала, как выбраться. В её лице нет удивления. Есть что-то другое — усталость и, возможно, любопытство. Она смотрит мне прямо в глаза, и я почему-то чувствую, как будто это я сейчас сдаю экзамен, а она — ректор академии магии и приличий. Наконец она молча кивает.

— Значит, паж, — подводит итог король. И этим словом меня как бы присваивают. На правах оживлённой собственности.

Место мне отвели в дальней части стола, ближе к двери в кухню — это я понял по особенно густым запахам. Почётный гость, но без права подавать реплики. Меня посадили между двумя рыцарями, оба — в возрасте, с лицами, словно вырезанными из древесины. Один ел без звука. Второй вообще не ел. Только наливал вино, поглядывал на меня искоса — и молчал.

Я тоже не ел, не потому, конечно, что боялся отравления — просто рецепторы молчали, не требуя пищи. Так что я попытался компенсировать это наблюдением за людьми.

Справа сидела женщина с заострённым профилем, её волосы были уложены в конструкцию, которая явно требовала архитектурного образования для того, кто ее укладывал. Она разговаривала с кем-то через кресло — а нет, через два. В голосе слышалась сталь. Чуть дальше — мужчина с прищуром, пальцы сложены перед грудью. Он тоже не ел, только улыбался, как будто это был его частный театр, и он наслаждался представлением, довольный актерами. Время от времени он поднимал бокал, но, кажется, не делая глотка. Слева от короля кто-то тёр висок — лицо было строгое, с выражением, как бы говорящим «в гробу я вас видал, а могу и еще раз повидать». С ним никто не спорил. Еще мне запомнилась женщина в тёмном платье — ни сверкающих украшений, ни румян, ни изысканной прически, — которая сидела очень ровно и не смотрела на меня прямо, но и не отворачивалась. Как будто я был пустым местом. Это оказалось даже приятно.

На какое-то мгновение я почувствовал себя как в детстве — когда взрослые решают, можно ли тебе играть с их детьми. Вот только сейчас я и есть этот взрослый, и этот ребёнок, и игрушка — всё одновременно.

После ужина, когда стол наконец «рассосался», ко мне подошёл распорядитель — лысый, с бляшкой на шее в форме солнечного диска. Он, не глядя, протянул мне свернутый пергамент и негромко проговорил:

— Вот карта замка. Выучи как следует, с ней чтоб не шастал. Твою спальню отметил точкой. Принцесса встает за час до полудня.

— Понял, — сказал я. Хотя понял мало что — особенно про «час до полудня». У них тут нет слова «одиннадцать», что ли?

На следующее утро — очевидно, далеко не в одиннадцать, а много раньше — меня разбудил юноша, чья причёска напоминала давно не стриженный куст сирени, а голос — поломанный колокольчик. Он ввалился в мою маленькую комнату с такой решимостью, как будто хотел опрокинуть не только меня, но и саму структуру этого дворца.

— Эй! Подъем! Ты теперь паж! Нечего тут изображать труп, не положено!

Я хотел ответить: а что, если это не изображение?, но решил, что на первый рабочий день шутки про смерть лучше приберечь. Просто кивнул и встал — с такой легкостью, какой при жизни не знал с детства.

Мне выдали бело-серую форму с брошью в виде скрещённых перьев. Вещи, надо сказать, оказались приятными: ткань мягкая, крой сдержанный, но удобный. Только ворот давил. Или это моя шея решила обидеться на то, что она вообще есть.

Паж, оказывается, — это не совсем «принеси-подай». Это церемониальный компаньон, слегка охранник, немного стенографист и капельку психолог. Но при этом твоя главная обязанность — быть. Просто присутствовать, быть вежливым, молчаливым — уместным. И очень внимательным. Если кто-то обратился к принцессе, а она сделала движение плечом влево — ты должен уже знать, значит ли это «я замерзла, подай шаль» или «голову ему с плеч!» Снимать головы с плеч, конечно, в мои обязанности не входило, но знать требовалось наверняка.

Сперва я подумал, что не справлюсь. Но оказалось — мне почти ничего и не надо делать. Я шёл за ней, стоял у стены, протягивал стакан (но чаще бокал) воды. А заодно, повинуясь неясным инстинктам, следил за ней — за тем, как она листает книги, что пишет, кого игнорирует, кому улыбается. Неслышный приказ некроманта, подсказывала некая часть сознания. Да нет, говорила другая, просто ты давно не видел таких красивых и грациозных девушек.

Что верно, то верно. С первого взгляда я не разглядел ее роскошных золотых локонов, проницательных зеленых глаз и изящного аристократического носа — всё это было в тот момент заляпано землей и искажено ужасом от встречи с чудовищной лосе-вепре-росомахой. Но дело было не только в ее чертах. Элеонора вообще производила странно целостное впечатление, как будто была идеально соткана из трудносочетаемых черт. Молчалива, как будто, несмотря на молодость, всё в мире уже поняла и теперь просто ждёт, когда остальные тоже дойдут. Не заносчива, но отрешена. От неё веяло чем-то утренним — не духами, нет, просто свежестью.

Она говорила со мной редко. Иногда — «оставь», иногда — «помоги», однажды даже — «не дыши на окно». Тогда я чуть не прикусил щеку от радости. Потом, конечно, я холодно напомнил себе, что это никакой не знак внимания — просто хозяйка не хочет, чтобы стекло запотело. Внимания как раз в этом было мало: дышать-то я и не дышал — могла бы и заметить.

Я начал подмечать, как сдержанно она обращается с окружающими. Никого не осаживает, но и не льстит. Даже ко мне — к живому недоразумению — относилась так, словно я был мебелью, но дорогой, винтажной, с историей.

Несколько раз я ловил себя на мысли, что хочу сделать что-то, что заставило бы её сказать что-нибудь без повода. Но всякий раз, когда я мысленно тянулся к какому-то смелому жесту, моё тело вспоминало, кто здесь главный — и просто продолжало стоять у стены, как будто вросло в неё. Видимо, подобные вещи могли бы все испортить.

Время шло. Я выполнял простые дела: подал свиток, отодвинул табурет, донёс коробку с изящными золотыми шнурками (не спрашивайте, зачем — сам без понятия). Каждый раз — без осечек. Почти каждый. Один раз, правда, уронил кувшин с водой. Он не разбился — но брызги дошли до подола её платья. Я приготовился к казни — интересно, подумалось мне тогда, смертной ли? — но она лишь слегка скосила глаза вниз, потом на меня и не сказала ни слова. Я воспринял это как пощаду.

Иногда, когда день завершался, я задавал себе вопрос: Что я здесь делаю? Как это получилось? Почему меня здесь принимают, почему она не боится? И ответа не находил. Только странное, щемящее чувство в груди — будто кто-то вставил туда маленькую искру. И теперь она ждёт момента, чтобы вспыхнуть.

***

— Голову повыше, глаза в пол… да не так низко! Руки перед собой. И не чеши затылок — здесь не деревенская ярмарка, — шепнул мне Фомас, уже знакомый паж, пока мы стояли у стены тронного зала.

— Так как это: глаза в пол, а голову вверх? — не понял я.

— Вот так, — он продемонстрировал, глядя на меня снизу вверх с наигранной торжественностью. — Вся соль — в достоинстве. Ты теперь не просто гость, ты… украшение. Представь, что ты… не знаю, ваза, например.

Это был мой первый настоящий приём. В тронный зал стекались придворные, знатные гости, посланники и те, кто надеялся выпросить у трона хоть каплю внимания. Просторное помещение с высокими окнами, расшитыми занавесями и мозаичным полом напоминало одновременно храм, театр и суд. Все в нём сияло — и всё казалось опасным.

— Смотри, вон тот, с бровями, как две летучих мыши, — это архимаг Целестин Элмартир, — продолжал Фомас, перешептываясь со мной, будто мы были шпионы. — Напыщенный такой, да? Всегда в белом, всегда как будто говорит «я выше вас всех» даже, когда молчит. Говорят, он может убить взглядом. А ещё — что у него есть третья бровь, но она проявляется только во сне.

Я перевёл взгляд. Архимаг действительно был в белом, как призрак, только с синими вставками по рукавам. Его глаза — почти прозрачные, как лёд на тонком пруду. Он стоял, будто опирался на воздух. Я сразу понял: уж этот-то точно знает, что я не жив.

— Вон та, в изумрудном платье, что смотрит на всех, как будто они не прошли ревизию, — это Элиза Талвирет. Казначей. Странная женщина. Говорят, она считает монеты даже во сне. Один раз подслушал, как она шептала под нос: «Семь, восемь, девять…» — и улыбалась.

Она мне уже попадалась на ужине. Тогда я запомнил только её прямую спину и то, как у неё побелели костяшки пальцев, когда я вошёл. Теперь же видел больше: тонкие губы, прижатые к лицу, как запечатанный кошель. Глаза — как весы, всегда ищут нестыковку в чьем-то балансе. И взгляд, скользящий по окружающим, как нож по маргарину. Она, похоже, запомнила меня, но не как личность, а как статью расходов. Главное, чтобы самого не решила в расход отправить.

— Рядом с ней — её братец, Эдвард. Купец. Самый богатый человек в этой части крыле королевства. У него монополия на… всё. — Фомас криво усмехнулся. — Только вот что-то в нём всегда кажется мне… слишком приглаженным. Как будто он сделан из воска, да ещё и слегка подтаял.

Эдвард действительно выглядел прилизанно. Слишком аккуратная бородка, слишком ровный пробор. Но руки — руки были у него настоящие. Толстые, мозолистые, с перстнями, как кандалы. Он говорил мало, но каждое слово было, как чеканная монета: круглое, тяжёлое и куда-то летело.

— А вон тот, что льнет к принцессе, как кошка к тёплой печке, — это Филипп Талвирет. Сын Эдварда. Он считает себя её женихом. Ну… наши отцы уже договорились, — передразнил он с усмешкой. — Он вчера шептал это на ушко какой-то фрейлине. Одно другому не мешает, видать. Думает, что принцесса его боится. А на самом деле… — он не договорил, но пожал плечами так, будто дописал фразу в воздухе.

Филипп был мне знаком — именно он награждал меня высокомерным взглядом за ужином. Сейчас он стоял у колонны, перекидываясь словами с каким-то визгливым министром, но всё время смотрел на Принцессу. Глаза — как у куклы: взгляд пронзительный, но интеллектом не нагруженный. Пальцы — длинные, нервные, будто что-то считают. На костяшках — маленькие ссадины: видно, парень с характером.

— А видишь того, кто смеётся сам с собой? — продолжил Фомас. — Это Лоран Мелескан. Брат леди Маргарет. Поэт, дипломат, болтун и пижон. Но говорят, он умеет делать так, чтобы тебе стало неловко — даже если ты ничего не сделал. И все время вот так посмеивается, даже во время казней. Особенно во время казней.

Лоран действительно смеялся. Тихо, но искренне. Словно только что придумал, как при помощи шёлковой перчатки и удачного эпитета склонить к капитуляции вражескую делегацию — интересно, правда, чью. На нём был камзол, несший сочетание таких цветов, каких не бывает в радуге, и тяжелый бархатный плащ, сшитый будто из театрального занавеса. При этом он держался очень уверенно — в позе читался оттенок безумия. Но в этом безумии явно был стиль.

— А вот, — продолжил Фомас, заметив ещё одно появление, — смотри туда. Видишь? С чёрным наплечником, будто покрытым гарью?

Я повернул голову. В противоположной нише, в полутени, стоял человек, который не нуждался в свету. Он поглощал его. Высокий, худой, с руками, как паучьи лапы. Одет во всё чёрное, с кольцом, в которое можно было бы спрятать яд для целой армии. Его лицо не выражало ничего, но глаза… глаза были такими, будто уже знали ответ на вопрос, который ты ещё не задал.

— Верховный жрец Молчаливых, Саймон Верталис, — прошептал Фомас, эхом повторяя мои мысли. — Некоторые думают, что он всё о тебе знает, даже то, что ты ещё сам не понял.

Саймон ни с кем не говорил. Он присутствовал. Даже теперь, когда он просто стоял, казалось, что он что-то вычитывает — из тени, из складок мантии, из глубин чужих сознаний. Я подумал, что, будь он библиотекой, в ней не было бы ни одной пустой страницы — только закрытые, но живые тома.

— Говорят, в его храме стены шепчут. А если долго молчать — начинаешь слышать, как они шепчут о тебе.

Я сглотнул. Фомас вдруг замолчал и только кивнул в сторону, где стояла женщина с компактно уложенными черными волосами и очень спокойным лицом.

— Это Маргарет, — сказал он тихо. — Она… всегда такая. Ровная, тихая, всё знает, но мало говорит. Все уважают её — или боятся. Или и то, и другое.

Я уже видел её за ужином. Её нейтральность немного пугала. Сейчас она напоминала статую разума, глядя на всё происходящее так, будто внутри неё — шахматная доска, и она просто ждёт, когда очередная фигура сделает ошибку. Во взгляде ее серых как сталь глаз не было ни злобы, ни симпатии, только внимательность.

— А она чем занимается? — поинтересовался я.

— Она церемониймейстресса, — протараторил Фомас, выдохнул, будто только что отбежал круг по плацу, держась за бок, и на всякий случай расшифровал: — Организует приемы, пиры и прочее.

— Понятно, — сказал я вполголоса, уже ощущая, как зал притихает в ожидании главного лица. — А где же король?

— Король?.. Ну, его-то ты уж точно не пропустишь. Когда он входит, это отдельное событие. Вот, смотри.

В дверях, как по нотам, появился он. Вернее, они.

Первым шёл сам король — высокий, сухощавый, корона лежала на его седых волосах, точно на подушке инея. Он шёл медленно, как тот, кто уже видел слишком много, чтобы спешить. Лицо у него было не властное, не грозное — скорее, уставшее, но не ослабевшее. Лицо человека, чья власть держится не на крике, а на том, что он уже пережил худшее.

За ним шагал пожилой, седовласый человек в сверкающих доспехах. Он выглядел, как бы выглядело слово «меч», если бы у него вдруг выросли ноги. Шрам от виска до подбородка, плащ цвета мокрой стали, шаги как удары молота — без торопливости, но с тяжестью приговора. Его бронированная фигура будто сдерживала сам воздух вокруг, заставляя окружающих невольно выпрямляться.

— Это Брандон Калдрарн, — прошептал Фомас, будто нарушал запрет. — Командор. Лучше с ним не шутить. Он ровно так грозен, каким кажется — не блефует. Думаю, он и не знает, как это делается.

Я заметил, как взгляд Калдрарна скользнул по мне — мимолётно, но с точностью хирурга. Ни страха, ни отвращения, ни любопытства. Только оценка. Будто он видел не меня, а отчёт о моих характеристиках.

— Говорят, он однажды остановил мятеж одним шагом. Просто вошёл в зал, посмотрел на заговорщиков — и все сели, как дети, которым велели молчать.

Король, едва кивнув собравшимся, двинулся дальше. Приветствий не было — не требовалось. Его присутствие было само по себе парадом. Даже старые, уже уставшие придворные приосанились.

Фигуры в зале уже заняли свои места, словно по невидимому рисунку. Посланники — ближе к трону, дамы — в изящной дуге у колонн, советники — в строгом порядке у стен. Все — свои роли. Свои маски. А в центре — король, неподвижный, как стержень всей конструкции.

— Скажи, Фомас, — наклонился я к нему, — а мы тут кто?

— А мы? — Он усмехнулся, стараясь не двигать губами. — Мы — младшие фигуры. Пешки. Может, слоны — в хорошую погоду. Но иногда и пешка делает вилку, а?

Я фыркнул. Смех был неуместен — и всё же уместен. В этих стенах всё было двойным. Взгляды — как клинки, слова — как щиты. И я уже был частью этого. Пусть даже пешкой, которая ходит только прямо и против законов природы.

— Только помни, — добавил Фомас уже шёпотом. — В шахматах исход решает отнюдь не король.

После приема я хотел было отправиться за Элеонорой, при которой мне и положено быть — но она сразу растворилась в толпе придворных, и больше ее было не видать. В поисках принцессы я забрел во внутренний сад. Там было подозрительно тихо. Ни придворных, ни пажей, ни даже стражников, только мраморные статуи и вьющаяся глициния на сводах. Воздух стоял неподвижно, как в музее, где любое движение кажется преступлением. И два голоса — один звучал уверенно, с приторной вкрадчивостью, второй молчал.

— Ты упрямишься зря, Элеонора, — произнёс первый. Голос был бархатный, выверенный, словно отрепетированный. — Отцы уже всё уладили. Дело — формальность, договор скреплён. Чего же ты тогда сторонишься? Ты ведь умная девочка. Понимаешь, на что приходится идти ради будущего короны.

Я остановился в арке, где виноградные тени падали на пол, как сеть. Шагов своих не скрывал — и всё же они не услышали. Или делали вид, что не слышат — во имя приличий, у которых руки всегда по локоть в компромиссах. Филипп — вот, кто это говорил — стоял близко к принцессе, чуть наклонившись, будто что-то шептал, но достаточно громко, чтобы это не выглядело по-настоящему интимно. Может, и зря — но он, видно, хотел вести сея демонстративно, на публику, даже если зрителей нет.

Изящный, в шелках цвета сливочного вина, с кольцом, что стоило больше, чем все мои воспоминания, он был воплощением придворной самоуверенности. Его прическа держалась так, будто ее поддерживал весь могущественный род. Лицо — безупречно глянцевое, но не без изъяна: в уголках рта уже залегли тени, указывающие, где вскоре появятся резкие, жестокие черты.

Элеонора стояла прямо, подбородок чуть приподнят, плечи напряжены. В её взгляде не было испуга — только усталость и что-то ледяное, плоское. Как вода в колодце, в который никто давно не заглядывал.

— Мы будем хорошей парой, — продолжал он, не замечая ни её взгляда, ни меня в проходе. — Ты — венец рода, я — наследник самого влиятельного из родов. Глупо бегать от того, что уже решено. Так что…

Он потянулся, чтобы коснуться её руки. Не резко, скорее театрально, будто ставил финальную точку в заявлении о правах. Жест был выверенный, учтивый — но в нём было что-то от механизма, нажимающего на рычаг: так делали всегда, значит, так надо.

Потом его ладонь, миновав ее руку, потянулась куда-то дальше. Лицо Элеоноры дрогнуло, излучая омерзение — но что с ним делать, она еще, похоже, не решила. Зато решил я.

И для начала учтиво кашлянул.

— Ваше высочество! Отец вас ищет. Прошу…

— А это ещё что за мертвяк в кустах? — рявкнул Филипп.

Я даже не сразу понял, что он про меня. Просто шагнул вперёд, медленно и с достоинством. Никаких угрожающих жестов — просто подошёл ближе и уставился на него, уже без особого почтения.

— Ты глухой, или тебя не учили хорошим манерам? — оскалился Филипп. Его усмешка треснула, как лоскут пергамента. — Вас, оживлёнок, вообще ведь ничему не учат, только подай-принеси?

Я продолжал смотреть — то на его лицо, в котором сочетались гладкость кожи и вкрадчивая жестокость, то на зубы, слишком желтые, как для прекрасного принца, то на руку, которая всё ещё висела слишком близко к подолу платья Элеоноры.

— Видишь, дорогая, — проговорил он едко, — тебе подсунули слабоумного нежитя. Так бывает, когда при жизни человек был сыном портовой шлю…

Договорить ему не дал глухой удар, будто кто-то резко закрыл толстую книгу. Филипп отшатнулся, изумленно глядя на мой кулак, впечатавшийся в челюсть. К его чести, он не закричал, не проклял — просто резко выдохнул, как человек, которому неожиданно напомнили, что воздух — конечный ресурс. На лице у него отразилось не удивление, а скорее обида. Как у избалованного кота, которому отказали в третьем куске мяса.

Затем он запоздало схватился за челюсть, пошатнулся, еще раз взглянул на меня — и… молча ушёл, растворившись в зелени сада. Прическа его от удара не дрогнула, а вот гордость — похоже, да.

Я остался стоять, ожидая, что вскоре услышу крики гнева, проклятия, требования меня арестовать, изгнать, посадить на кол — возможно, все сразу и в обратном порядке. Но ничего не произошло. Только шелест листьев где-то вдали стали эхом удара — да еще, может быть, дрожь в кулаке, который всё ещё не разжал пальцы.

Элеонора внимательно и долго посмотрела на меня. Без слов — они тут не требовались. В ее взгляде отражалось и «Я никому не скажу», и «Спасибо», и «Какой же ты дурак, Стефан». Затем она всё-таки спросила:

— Так мы идем к отцу, паж?

— Вам решать, куда идти, миледи, — ответил я, чуть поклонившись.

Она кивнула, и на этот раз я увидел, как ее губы тронула улыбка.

Глава 8

Жизнь при дворе, вопреки ожиданиям, оказалась не таким уж и скучным занятием. Особенно если ты — оживлённый слуга с ограниченной свободой воли, живущий по приказу некроманта, которому, по всей видимости, вдруг наскучило нажимать на рычажки издалека. Словно я был программой, которую запустили на фоне и забыли закрыть.

Мои обязанности были не то чтобы унизительными, но… своеобразными. К примеру, я быстро выяснил, что понятие «принеси-отнеси» охватывает гораздо больше задач, чем можно было ожидать от человека с формально отсутствующей жизнедеятельностью. С утра — сопровождение принцессы Элеоноры до утреннего приёма. Надо сказать, сопровождать кого-то, кто ходит с грацией, а ты — с походкой глиняного жука, ещё то унижение, но я утешал себя тем, что едва ли кто-то (в частности, Элеонора) и правда пытался меня выставить в неприглядном свете. Днём — стояние рядом на церемониях, мелкие поручения, участие в естественном фоне королевского величия. Отдельное удовольствие — притворяться, что ты живой, в то время как за тобой внимательно наблюдают по очереди: то жрецы, то охранники, то какая-нибудь старуха-казначей с глазами, как у совы в новолуние.

Вечером — если повезёт — дежурство у покоев, а если не повезёт — очистка какой-нибудь декоративной лестницы, по которой никто не ходил последние сто лет, но которая должна блистать. Такое поручение мне регулярно давал кто-то из камергеров, иногда даже сама церемере… церемониймон… в общем, леди Маргарет. Ее выученная нейтральность распространялась и на меня, и мне даже стало казаться, что не такая уж она и выученная, а вполне искренняя.

Иногда я всерьёз задумывался: если воскрешённый труп может получить диплом по дисциплине «пажеское ремесло», то я точно уже где-то между бакалавром и магистром. Возможно, даже с отличием, если учесть, что за последние две недели я научился ходить с подносом так, чтобы не скрежетать зубами от напряжения.

Элеонора почти не говорила со мной. Почти — потому что всё же бывало. Одно-два слова. Кивок. Полувзгляд. Моих взглядов она не избегала, но и не искала их. Это делало каждый случайный перекрёст наших глаз чем-то вроде маленького ритуала: почти что мифический обмен сигналами, в котором я читал что угодно — тревогу, смущение, неловкость, усталость. Или, быть может, просто скуку. Но даже скука из её глаз казалась мне поэтичной.

В один из дней мне даже показалось, что она… улыбнулась. Не совсем, конечно. Просто уголок губ дрогнул. Но для меня это была почти грёза. Этот дрожащий намёк на теплоту я потом мысленно перематывал, как старое видео, снова и снова, чтобы удостовериться: не привиделось. Не мираж.

В такие моменты я ощущал странное. Как будто тело слушается — да, но мысли мои бегут по собственным маршрутам. Они больше не в цепи. Мозг, пусть и слегка вяловатый, работает. А если мозг работает — значит, я жив. Почти. И, видимо, какие-то останки бессмертной души в моем посмертном теле тоже остались.

«Её волосы пахнут жасмином,» — думал я однажды, стоя за спиной, когда она рассматривала гобелен с изображением легендарной битвы. — «Хотя какой там жасмин? Может, просто модный шампунь? Если у них тут в средневековье есть шампуни — я-то простым мылом моюсь. Но даже если так… хорошо же пахнет». Я мог бы целую оду сочинить про это, если бы не знал, что оды, написанные мертвецами, все равно никто не станет читать — мало ли что.

Я начинал мечтать. Это было нелепо, даже неприлично. Я — нежить, марионетка, голем, пусть в последнее время и стильно приодетый. Но каждый взгляд, каждое неосторожное движение её руки в мою сторону заставляло меня вести внутренние монологи уровня «шекспировской» трагедии (в кавычках, потому что, наверное, так бы выглядела трагедия Шекспира, если бы Шекспиром был я):

— О чудо! Посмотрела мимолетно!

— Да нет же, нет… глядела она мимо!

— Но вдруг стесненье мучает ее?

Вдруг глянуть не решается, коль скоро

Со мною быть ей близко не позволит

Общественный порядок и приличья?

— Мечтатель! Лик твой мертвый безобразен

И плоть хладна, как в феврале надгробье.

А если б и не так — затем ли послан

Ты ко двору жестоким некромантом?

Оставь надежду, жалкий раб ЭмЕра,

Угомонись — и делай то, что должно!

Разумеется, я угомониться не мог. Даже когда пытался переключиться на другие мысли, возвращался к ней, словно к заезженной мелодии. А потом начинал ругать себя за глупость — в третьем лице, чтобы хоть как-то дистанцироваться от происходящего.

Меня даже перестала раздражать рутина. Точнее, раздражала, но уже по-человечески. А это — опасный симптом, подсказывал мне внутренний голос. Как только мёртвец начинает раздражаться по-человечески, жди беды. Значит, он не просто думает — он уже хочет. А если ты хочешь, то скоро начнёшь страдать. А дальше — капец гробовому спокойствию.

Впрочем, все это не мешало мне «делать то, что должно» — и, похоже, программа Эмера, работающая в фоновом режиме, считала, что должно мне разбираться в хитросплетениях придворной политики.

Понять ее, не имея ни родословной, ни влияния — задача, скажем так, не из лёгких. Держать руку на пульсе — тем более, когда у самого у тебя пульса нет. А если у тебя, ко всему прочему, отсутствует право голоса, если ты юридически неодушевлённая единица, по повадкам больше похожая на наглядное пособие из медицинского, чем на себя живого, — то шансы понять хоть что-то стремятся к отрицательным величинам.

Первое время я просто наблюдал. Сидел, стоял, ждал, подносил — в зависимости от ситуации. Стоял рядом с принцессой во время заседаний, аудиенций и приёмов, притворяясь мебелью с глазами. Иногда мне казалось, что я стал живой статуей. Или полуживой, если быть точным. Даже картина, висевшая в зале аудиенций, и та имела больше инициативы, чем я.

Зато глаза у меня работали хорошо. Иногда даже слишком. Я видел, как улыбка на лице леди Элизы превращается в оскал, когда к ней подходит очередной проситель. Я замечал, как Калдрарн прищуривается, если в речи кого-то из собеседников появляется слово «завоевать» — даже когда речь о завоевании доверия. И чем больше я смотрел, тем сильнее становилось чувство, что дело пахнет жареным троном. Причём пахнет настойчиво, как плохо затушенный факел на чердаке.

Самым показательным случаем стала, пожалуй, та «незаметная» сцена в кабинете правительства, куда я сопровождал принцессу. Присутствовали почти все: казначейша леди Элиза, купец Эдвард, архимаг Целестин, Маргарет Мелескан, командор Калдрарн — и ещё пара лиц, которых я пока не успел заархивировать в мозге. Их лица были мне ещё не знакомы, но выражения — одинаково усталые, подозрительные и изящно надменные. Короля не было, но это никого не смущало. Видимо, так было принято. Разговор шёл о финансах: обсуждали распределение налогов на южные округа, которые, как я понял, обладали в королевстве некой автономией. Или, если быть точнее, делили пирог из меда, масла и обещаний.

— Разумеется, решение окончательное, — сказала Элиза. — И уже утверждено в монетарной палате.

— Король ещё не подписывал указа, — осторожно заметил Калдрарн. Голос у него был словно скала из песчаника: твёрдый, но шуршащий от тяжести лет.

— Формально — да, — улыбнулась она, — но его величество доверяет нашему суду. А если бы не доверял — не существовало бы самой палаты.

— Или самого короля, — пробормотал кто-то сбоку. Лоран — как всегда, улыбчивый до безобразия. Тут же он добавил, как бы отметая непроизнесенный намек: — Князей Юга лучше не злить, можете мне поверить.

Сидя в тени, я мысленно аплодировал. Отличная партия: спокойная, вежливая, и полностью лишающая монарха права голоса. Какой смысл в троне, если он только украшает зал заседаний? Декорация с короной. Молчаливая, как чучело оленя, только без рогов — королева давно почила в бозе, наставлять рога монарху уже некому.

Элеонора, пока дело не дошло до рассмотрения ее вопроса — в частности, бюджета на содержание королевской семьи, — сидела тихо, с лицом, на котором отражалось не столько возмущение, сколько терпеливая скука. Это был тот редкий тип скуки, который означает: «я всё понимаю, но у меня нет инструментов, чтобы вас всех спалить к чертям собачьим». Её взгляд блуждал по комнате, словно она искала хоть один элемент здравомыслия, за который можно зацепиться. Но, увы, крючков не нашлось.

А я… я чувствовал себя статистом в трагикомедии. Действие второе: «Король, которого не слышат». Роль Стёпы — безмолвный телохранитель, редкий экспонат с мумифицированной совестью. Приятно. И страшно. Потому что всё, что я видел, указывало на одну простую истину: власть в этом дворце — не у короля. Она распылена между несколькими парами рук, и каждая тянет одеяло на себя, пока королевская кровать не превратилась в лоскутный балахон без подкладки. А под одеялом — пусто. Ни тепла, ни опоры. Только сквозняк, на котором колышется труп суицидальной мыши.

Второй тревожный эпизод случился во время подготовки к визиту северного герцога — какого-то важного союзника, без которого, по слухам, сыпалась бы третья часть экономики королевства. Или, по крайней мере, та её часть, что занималась драгоценностями, редкими металлами и прочими «излишествами», без которых двор терял бы блеск и чувство собственного величия.

Леди Маргарет немедленно заявила, что нужен парад — подчеркнуть, что мы, при всем уважении к соседям, тоже зубастые. Целестин Элмартир — архимаг и главный по всему, что фиолетовое и искрится, — предложил сделать его магическим. Не просто парад, а настоящее мистериальное действо: полёты, иллюзии, возможно, даже один-два контролируемых метеорита. Я бы не удивился, если бы в придачу он вызвал фантомное привидение их общего прошлого. Или, например, дракона, стреляющего фейерверками.

— Чтобы подчеркнуть величие Пранберга и показать, что мы не отстаём от южных кругов, — сказал он, двигая пальцами в воздухе, как дирижёр, которому скучно слушать оркестр. Его мантия колыхалась без ветра, и я даже удивился тому, как он, похоже, любит всякие понты.

— А кто это будет оплачивать? — тут же вмешалась леди Элиза. — Вы полагаете, что мне достаточно просто взмахнуть пером, как вам — посохом?

— Думаю, у вас получится. Это значительно проще, — парировал Целестин с ленивой усмешкой.

— Приму это как комплимент, — холодно отозвалась Элиза. — От вас это редкая ценность.

— Ценней комплиментов в этом дворце только одобрение казначейства.

Я мысленно поставил им обоим баллы. Вербальное фехтование в зале заседаний — отдельный вид искусства

— Всё уже одобрено Советом Сферы Мистерий, — добавил он тем же тоном, каким обычно Элиза заявляла, что ее ведомство уже все решило.

— У вас, наверное, и цифры уже есть? — подняла бровь Элиза.

— Леди Элиза, — Целестин растянул ухмылку шире, — нюансы обсуждаемы. Вы ведь знаете.

Тут я даже перестал моргать. Если бы мои глаза были способны сохнуть, они бы зашуршали. Настолько откровенные намеки на распил бюджета редко случаются в присутствии принцесс и оживлённых пажей. То есть, я так думаю. Но никто не возразил. Даже Эдвард Талвирет, купец с лицом постоянно недовольного броненосца, выглядел довольным — похоже, прекрасно знал, кому достанутся заказы на метеориты и фейерверки. Принцесса делала вид, будто ничего не подозревает, Калдрарн супился, готовясь потребовать дополнительных выплат участникам парада, лицо Маргарет ничего не выражало, Лоран улыбался, как пресловутый лодочник из песни.

Я стоял в стороне, как обычно, и чувствовал, как под рёбрами пульсирует нечто странное. Не сердце, конечно. Там давно ничего не билось. Но то, что случалось в такие моменты — это почти злость. Сухая, стерильная, безэмоциональная, но всё же злость. Вид воспоминания о гневе, заархивированного в костях.

«Неладно дело в Датском государстве,» — подумал я, цитируя уже настоящую трагедию.

Король на заседании, как и нередко, отсутствовал. Ему, как сказали, стало дурно — очередной приступ. Я бы не удивился, если бы однажды на его место посадили статую мыслителя, увенчав ее короной. Реже, чем он, на заседаниях присутствовали только его старший и единственный сын — принц Грегори, в основном проводивший время на охоте и в объятиях фрейлин — да пятый член кабинета министров, Селестин Элмартир, считавший себя в первую очередь служителем богов, а уж потом чиновником. Возможно, он просто считал, что лишь богам под силу решить проблемы королевства.

Понятие власти в этом мире оказалось таким же призрачным, как моя собственная воля: существовать она вроде бы существовала, но кому принадлежала на деле — было неоднозначно. Она была подобна цепи, связывающей номинального властителя с темной тенью в еще более темном углу дворца — и она, как всякая цепь, тихо звенела на ветру, предвещая недоброе.

После одного из приемов — не то чтобы особенно пышного, но с избытком тускло мерцающих свечей и многозначительных взглядов, — я вышел в сад. Тело как бы знало маршрут, как будто откуда-то подгрузилось знание, что сейчас уместно остаться наедине с мыслями. Прогулка по сценарию мелодрамы. Но я шел. Потому что мог.

Свет от фонарей расплывался на влажных плитах. Вокруг — цветы, какие-то слишком ухоженные, как будто их поливали не водой, а дрессированными облаками. Из глубины сада сочился звук — может, фонтан, может, магическая установка, маскирующаяся под фонтан. Я шел, и впервые за долгое время внутри было… не пусто.

Я думал об Элеоноре. Принцессе с таким задумчивым выражением лица, будто она постоянно решает уравнение с шестью неизвестными, а один из них — ты.

«Я не могу быть здесь только из-за приказа, — подумал я. — Здесь есть кто-то ещё. Она». Фраза прозвучала слишком пафосно, чтобы я сказал её вслух, но в голове она осела, воткнувшись в разум, как надоедливое перо в подушке.

Однажды я читал, что нежить лишена желаний. А я вот хотел. Не прям большой и светлой любви — не глупи, Стёпа. Не поцелуев на закате. Просто… чтобы она могла смотреть меня и не отводить глаз. Это всё. Всё, что я мог позволить себе хотеть.

Когда я свернул с основного сада на аллею, ведущую к дальним зарослям, где даже дворцовые садовники, судя по всему, стригли кусты по карте звёздного неба, я не знал, чего именно ищу. Просто хотелось тишины, которая не будет звенеть в ушах из-за мыслей. Но тишина оказалась занята. Я ошибся.

Сначала была только тень — вытянутая, чёткая, как если бы туман сам решил превратиться в силуэт. Потом из неё вырос Эмер. Живой. Настоящий. И при этом абсолютно неуместный, как трон в кладовке.

— Ты вышел подышать? — спросил он, без приветствия. — Забавно.

— Очень, — буркнул я. — А ты-то что здесь делаешь.

Он склонил голову чуть вбок — сдержанная насмешка в движении, как у учителя, заметившего, что ученик наконец понял шутку из предыдущего урока.

— Рад, что ты начал думать. Настоящее мышление — не в сомнениях, а в том, чтобы задавать верные вопросы.

— И каков ответ?

— Я здесь, потому что ты готов меня услышать, — сказал он. — Настало время разъяснить тебе твою миссию.

— Так и знал, что дело не только в принцессе, — догадался я. Эмер ухмыльнулся.

— Кое о чем ты, видимо, не подумал. О том, откуда я узнал о покушении.

На самом деле я даже об этом, но каждый раз мозг удовлетворялся кратким и общим ответом вроде «у Эмера наверняка есть сеть связных». Но по тому, как он сейчас это произнес, я понял, что дело в другом.

— Ты!.. — проговорил я. Только сейчас я сообразил, что обращаюсь к господину на «ты» — но его это, похоже, не волновало.

— Я, — охотно подтвердил он. — Лосекабра довольно легко дрессируется — не пришлось даже умерщвлять ее и воскрешать обратно. Впрочем, принцесса бы не пострадала. Я ведь знал, что ты ее спасешь.

— И проникну ко двору. Стану ей другом, — повторил я слова его приказа. — В этом я пока не преуспел.

— Успеешь, — ровно ответил Эмер. — Сейчас важнее другое. Время для наблюдения заканчивается. Пора ломать гнилые доски.

— Доски? — Я скрестил руки на груди. Эмер вздохнул: учитель снова разочаровывался в ученике.

— Систему. Ты же сам увидел, что творится. Бюрократия, мздоимство, подковерная грызня внутри, низкопоклонство перед прежними вассалами снаружи. Не за горами день, когда эта страна рухнет сама.

— А мы должны это ускорить? — уточнил я неохотно.

— Да нет же! — воскликнул он уже с раздражением — я даже удивился. — Ты спас носительницу короны, теперь пора спасать саму корону.

Я задумался.

— Сдается мне, ты чего-то недоговариваешь. В прошлый раз ты сам создал проблему. А теперь… — Тут я запнулся, не зная, как сказать, но он тут же продолжил за меня.

— А теперь я иду против системы, в которую вхожу. Да, ты правильно понял. Герольдия некромантии действует под крылом Элмартиров — и отчасти Верталисов, — а я в ней человек не последний. Но если бы ты знал, какой цирк творится там теперь. Вместо того, чтобы покровительствовать магии, они облагают нас инструкциями и поборами. Вместо того, чтобы санкционировать воскрешения ради знаний, они преследуют тех, кто это делают. Вместо того, чтобы дать магам защитить страну, они запрещают боевую магию — не дай бог, переворот. Если бы ты знал… — повторил он, — если бы ты знал, чем была эта страна когда-то…

— Чем? — автоматически спросил я.

— О, это была величайшая из империй, — проговорил он мечтательно. — Меньше она не стала, но все величие утрачено. Империи нужен император — а нынешний король… Сам видишь, как он жалок. И ведь даже не обвинишь его. Вся власть — у кабинета, а точнее, у семей, что им заправляют уже десятки лет. Поначалу они хотя бы пытались что-то делать, но теперь… Знаешь пословицу: «У семи нянек дитя без глазу»? Вот что происходит, когда каждый участник Совета Сфер преследует лишь выгоду своей семьи, своего рода, когда страна на грани раскола, а король только и может, что сохранять видимость порядка.

Я молчал. Потому что это всё я уже видел. И потому что, чёрт побери, он был прав.

— Так что ты хочешь? Разгромить Совет? — выдавил я.

— Не сразу. Это вызовет хаос, а хаос — валюта дорогая, но краткосрочная. Нам нужно подточить доверие. Обнажить гниль. И ты — инструмент, которым я буду это делать. Срывать маски.

— С кого?

— С лорда Саймона Верталиса. Его ритуалы не так уж молчаливы, как он говорит. С Талвиретов — за их сделки с южными кланами и махинации с казной. Особенно с Элизы — она завязла в долгах, которые прячет лучше, чем документы. И с Лорана — он использует свою дипломатическую неприкосновенность, чтобы пересылать заколдованные книги своим агентам.

— А Целестин Элмартир? — спросил я. — И Маргарет?

— С этим надо действовать иначе, — сказал Эмер. — С архимагом шутки плохи: насолишь — мокрого места не останется. Но об этом пока не думай. Может, я даже придумаю, как сделать его полезным. То же касается старика Калдрарна — забавно, что ты о нем даже не спросил. Верно мыслишь: он старый вояка, верный короне, он поймет. А Маргарет… Маргарет — никто без влияния Лорана. Возьмем за шею его — получим ее в подарок.

Я не сразу нашёл, что сказать. Вариантов было несколько: «Ты хочешь, чтобы я подставился?», «Ты уверен, что принцесса и король не в курсе?», «И много вас таких, некромантов-идеалистов?».

Но я выбрал другой:

— И что потом? Если я сорву маски, разрушу их интриги — кто встанет на их место?

— Те, кто готов служить короне, а не собственному брюху. А наденет ее кто-то, кто достоин ее носить. Нынешнему королю придется подвинуться, да и принц едва ли подойдет. — Эмер посмотрел на меня так, будто мерил не мою душу, а длину тени от неё. — Удивлён?

— Это мягко сказано.

— Ты же видишь, что способен на большее. Ты чувствуешь, как нечто в тебе растёт. Это не просто остатки памяти, не жалкая душа, которую я выдернул из кода. Это нечто древнее — то, ради чего я и выбрал тебя. Это сила, которая пробуждается в тебе. И я намерен помочь тебе использовать ее.

— Древняя сила? — приподнял бровь я.

— Объяснять рано, — отрезал он.

— Что ж, — пожал плечами я, как будто мы обсуждали меню в таверне, а не государственный переворот, — отказаться я всё равно не могу.

— Ты не откажешься. Потому что, несмотря на всю иронию, ты хочешь перемен. Ты видишь, как корни подгнили, как лоск сыпется. И ты не из тех, кто уйдёт в тень, если может ударить в центр.

Молчание было долгим. Даже фонари как будто стали тусклее.

— Хорошо, — сказал я. — Обличать, значит обличать. Но если ты лжешь…

Эмер усмехнулся.

— Что же тогда?

И исчез. Просто растворился. А в груди у меня — где вроде бы ничего не должно быть — пульсировало ощущение. Смесь тревоги, надежды и… нет, не энтузиазма. Голод. Жажда действия.

Я должен был чувствовать ужас. Паническое: «Куда я влез?», «Какой кошмар!», «Да кто я такой, чтобы?..» Но ничего этого я не чувствовал. Вместо этого — ясность. Как будто впервые за долгое время мой разум вынырнул из тумана.

Я не просто соглашался — я понимал. И даже не то чтобы поддерживал, но… черт возьми, в этом был смысл. Не абстрактный, не этический. Просто — логичный.

Здесь, среди ночных цветов, готовясь предать огню потрескавшуюся опору древнего царства, я неожиданно почувствовал, как внутри и правда поднимается нечто. Почувствовал себя как никогда живым. Парадокс, конечно. Но что в этом мире не парадокс?

Глава 9

Через недельку после инцидента с Филиппом я начал подозревать, что становлюсь не просто странным, а технологически непредсказуемым. Как будто мой мозг — больше не центр управления, а всего лишь отдел по согласованию решений, принятых где-то выше, в другом департаменте. Или в другом измерении.

Всё чаще я ловил себя на действиях, которые инициировал не я. Тело само выпрямлялось, когда мимо проходила Элеонора. Руки поправляли ей плащ, едва она начинала мёрзнуть, причём ещё до того, как я замечал холод. Язык выдавал фразы — уместные, точные, даже остроумные — и я не мог вспомнить, хотел ли я вообще их сказать.

Как будто я стал антизеркалом: всё происходило не в отражении, а ещё до взгляда.

Разумеется, я пытался рационализировать. «Наверное, Эмер вшил какой-нибудь автоматизм. Программа. Скрипт. Я теперь такой — умный автомат с опцией „сарказм и эмпатия“». Но с каждым днём эта мысль казалась мне всё более глупой. Особенно когда я начал думать её вслух.

Показательным стал эпизод на вечернем собрании при дворе, где обсуждали стройку караульных башен. Один лорд утверждал, что проект задерживается, другой — что ничего ещё и не начиналось. Я вдруг услышал собственный голос:

— Но ведь леса-то уже срублены.

Тишина. Все повернулись. Даже какой-то стражник на галерее приподнял бровь.

— Устами нежитя иногда глаголет истина, — заметила Элеонора, иронично усмехнувшись. Я, фигурально выражаясь, выдохнул: ее одобрение спасло ситуацию.

Слова врезались в память. Не потому что я жаждал похвалы (хотя не буду врать — это приятно), а потому что… ну вот в чём дело: она, кажется, и сама не поняла, почему это было к месту. А я — тем более.

Получалось, что не только действия, но и смысл в них подсовывался откуда-то извне. Я был как плеер, который не выбирает музыку, а просто воспроизводит трек, записанный кем-то мудрым, но не особенно скромным.

С каждым днём накапливалось ощущение, что я — не субъект, а интерфейс. Не воля, а оформление. Как будто я — финальный слой лака на каком-то большом проекте, о котором я, разумеется, ничего не знаю.

Сквозь всё это, в моем понимании, должен был регулярно, как по расписанию, проглядывать бдительный глаз Эмера. Но этого не случалось. И это, пожалуй, напрягало больше всего. Я даже начинал злиться на себя: Стёпа, ну что это такое? Когда меня используют — раздражает. Когда не используют — тревожит.

А когда дают иллюзию выбора — тогда начинается настоящее веселье.

Вот в таком настроении — наполовину тревожном, наполовину саркастическом — я и решил, что пора бы разобраться, куда ведёт всё это молчаливое управление.

А может, хотя бы выяснить, кто держит пульт.

Утро в Пранберге начиналось, как и в любом приличном королевстве: звон колоколов, шелест платьев, запах пудры и муки из пекарни. Всё чинно, всё привычно. Но меня в те дни интересовала, как ни странно, не мука и не платья, а колокола, доносившиеся из дворцового храма.

Местный культ назывался Культом Молчаливых. В народе он имел немалую популярность, но не при дворе — тут к ним относились со снисходительным уважением, как к главе семейства, который однажды пришёл на бал в одной ночной рубахе, но с орденом. Очевидно, сильные государства сего не разделяли мнения верховного жреца, Саймона Верталиса, что боги им чем-то помогут — или будут полезны, если так на это смотреть.

Верховный жрец был высок, костляв, с лицом, словно вырезанным из пережаренной репы. Говорил он редко, смотрел всегда. Складывалось впечатление, что в голове у него не мысли, а длинная череда взвешиваний, причём всё он взвешивал: слова, грехи, и даже температуру воздуха.

Настало время взвесить и его.

Верталис — не просто имя с гербом, это один из великих домов, постоянных участников Совета Сфер. Из записей в библиотеке я с удивлением узнал, что этот дом исторически покровительствует не только религии, но и самой презираемой области магии — некромантии. Верталисы предпочитали этого не афишировать, а многие, включая Саймона, публично клеймили некромантию, но все (как минимум, при дворе), знали, что они и воскрешение мёртвых дружны с давних пор. Давным-давно они сами себе выписали своего рода индульгенцию на подобные практики, после чего некроманты из других семейств стройными рядами отправились на костёр. Забавно, прокомментировал мой внутренний голос, они могли спасать от смерти других, а себя не сумели.

А теперь смотришь — и перед тобой этот вот Саймон, ревнитель Молчаливых, борец с «осквернением тлена». Тёмные архивы, старые семейные лаборатории, финансирование «неафишируемых» школ… всё это аккуратно сложено в тени. Странно? Очень. Но что прямо подозрительно странно — так это то, что никто как будто не замечает этого парадокса. Может, правда думают, что он чист? Или он и есть чист?

На задворках сознания проскользнула мысль, что Эмер, если так, должен быть тоже из Верталисов — хотя, наверное, и далеко не самым знатным в роду. Не семейные ли разборки на самом деле лежат в основе его игры?

Однажды я наблюдал за службой. Не из интереса к духовному — скорее, из привычки к наблюдению. Стоит мне расслабиться — и вдруг ловлю себя на том, что считываю повадки, движения, лица. Это, видимо, одно из встроенных улучшений после воскрешения.

И вот, стою я у колонны, изображаю занятость, поглядываю. Всё чинно: свечи, мелодичный шепот, ладан, масляные лампы. Но служки… вот с ними было что-то не так. Во-первых, двигались они синхронно, как если бы их всех синхронизировали по какому-то внутреннему метроному. Во-вторых, лица — отсутствующие. Даже не спокойные, а просто… пустые. Взгляд в никуда, зрачки суженные, кожа как пергамент, который слишком долго сушили. И главное — ни звука, ни одного! Даже если кто-то зацепился за скамью или оступился на ступеньке — всё бесшумно. Неестественно бесшумно. Молчаливо.

Меня аж передёрнуло. Я таких уже видел — только не в храме, а в лаборатории Эмера. Когда он обучал трупы «базовому этикету», чтобы потом распродать зажиточным крестьянам в качестве рабов. Там был один — по имени, кажется, Дролл — так вот, тот тоже не моргал, не кашлял и делал всё с пугающей точностью. Тогда я впервые понял: лишённое воли тело — это не самое страшное. Страшно — когда оно этого даже не осознаёт.

И вот теперь я наблюдал таких же в священной рясе.

На этом фоне особенно объемно (во всех смыслах) смотрелся главный живой жрец храма — пухлый, круглолицый, с щеками, как у печёной груши. Добродушный, чуть суетливый, он единственный из служителей выглядел по-настоящему живым, особенно когда хромал, тихо сопел или бормотал себе под нос. Звали его отец Норб. Его задача была простая: на утренних службах он торжественно выносил свиток, с которого зачитывал первую молитву. Причём не сам писал, а просто читал то, что ему готовили заранее.

Позже, в тот же день, я всё ещё думал о тех, кто ходит по храму как по шнуру. И вдруг щёлкнуло. Повадки. Походка. Способ реагировать. Ужасное, холодное озарение: они как нежити. Те самые, что стоят без команды, пока им не скажешь «двигай». Как мои товарищи по несчастью — не как я.

Но я ведь тоже таким был!

Нежить. Я должен был выглядеть как один из них. Сначала мысль показалась мне идиотской: нежить маскируется под нежитя, чтобы в нем не узнали нежитя. Но чем дольше я об этом размышлял, тем логичнее она казалась.

И однажды вечером я снял своё более-менее приличное придворное одеяние, вымазался золой и подсушил кожу серой пудрой, которую нашёл в магическом хранилище. Сделал себе лоскутную накидку из старой холстины и добавил немного гнилостного запаха — благо, в конюшне нашёлся подходящий материал. Отрепетировал походку перед зеркалом. Получилось пугающе неплохо.

Оставалось дождаться смены. Храм был на удивление активен до поздней ночи — служки перемещались по двору, носили лампы, воду, книги. Но в какой-то момент всё стихло. Как по команде. Я выждал ещё с полчаса — и пошёл. Нет, не пошёл — поплёлся. С выражением пустого терпения на лице, с лёгкой неуверенностью в каждом шаге. Даже глаза старался не поворачивать в стороны. Только вперёд. Только вниз.

Сторож у входа даже не посмотрел на меня. Он слегка качнулся в мою сторону — и отвернулся. Видимо, был не единственным, кто привык к странным ходячим объектам по ночам. Я спустился.

Подземелье храма оказалось шире, чем я ожидал. Это был не просто подвал — целый уровень, скорее напоминающий архив, чем склеп. Каменные арки, тени от светильников на масле. Я брёл между ними, прислушиваясь. Иногда вдалеке раздавался шум воды — или дыхания? — или ветра? Но всё это было глухо, как через несколько стен.

Миновал зал с колоннами, в котором стояли на коленях пятеро послушников. Их позы были идеально одинаковы. Пальцы скрючены одинаково. Движений — никаких. Один из них, кажется, даже не дышал. Или просто умел это скрывать. Присмотревшись, я заметил: у него за ушами тонкие белёсые шрамы. Впрочем, остальные вселили в меня сомнение: они всё-таки дышали, да и гнилью от них не несло — выходит, зря я шел на такие жертвы. Сомнения можно было бы развеять одним прикосновением — но я не стал: вдруг выйдут из транса и поднимут гам?

Я продвигался вперёд медленно, ступая так, чтобы не раздавалось ни единого звука. Даже воздух здесь казался плотнее — будто я пробирался сквозь вату. Запах менялся: сначала пыльный, сухой, как в хранилищах давно забытых книг, затем — резкий, сладковатый, с металлической ноткой. Как в склепах Эмера, только… свежее. Недавнее. Это настораживало больше всего.

Прошёл мимо двух стеллажей с сосудами — они были подписаны торжественным готическим шрифтом, вряд ли предназначенные для простого взгляда. На одном из них значилось: «Испытание молчанием». Внутри — тёмно-зелёная жидкость с бледным, едва заметным сгустком в центре. Другой сосуд содержал что-то похожее на человеческий глаз, подвешенный на тонкой паутинке сосудов. Он следил за мной. Я это знал, даже если не хотел признавать.

На отдельном столе — бронзовые маски, явно предназначенные не для ритуалов, а чтобы скрыть что-то. Я поднял одну: изнутри она была выстлана чем-то, напоминающим свинец. Тяжёлая, удушающая. Надень такую — и забудешь, как дышать. Или кто ты.

Рядом — чехлы с инструментами. Ножи с изогнутыми лезвиями. Щипцы, больше похожие на ювелирные. И всё это — вымыто, вычищено. Словно их только что использовали и тут же убрали. Кто-то здесь работает регулярно.

Я уже почти повернул назад, когда в дальнем углу, за занавеской из тяжёлой материи, увидел проход. Он казался частью стены, но приглядевшись, я различил тень отступающего потока воздуха. Там было хранилище.

И вот тогда я и увидел их — банки. Сотни. Один из сосудов, ближайший ко мне, был подписан: «Реконструктивный отложенный. Ид.У-304». Научненько.

Я открыл один из шкафов — за ним оказался список. Огромная таблица, столбцы с именами, датами, номерами сосудов и лаконичными комментариями: «Изъятие — успешно», «Внедрение — отложено», «Восстановление — одобрено Советом». Напротив некоторых — пометка «Задержка по духовной стабилизации». А напротив других — ничего. Просто пустая клетка.

Вот оно. Не догадка, не теория. Подтверждение. Здесь не лечили души. Здесь их откладывали в сторону, пока тело не станет покорным. Что — в банки?

Вдали лязгнула дверь. Я спрятал лист в плащ: нужно было уходить. Но, уже поворачивая тело к выходу, я все же задержался взглядом на полках, надеясь разглядеть, как же выглядит душа в банке. И когда мой взгляд упал на угловой шкаф, стоявший ближе ко мне, меня едва не вывернуло на месте. Всё оказалось куда проще.

В банках, в полупрозрачной жидкости, медленно вращались человеческие мозги.

Не в силах оторваться от отвратительного зрелища, я споткнулся — и только когда, споткнувшись, упал, тупая боль в челюсти напомнила мне, что пора шевелиться. Очень вовремя: вдали уже послышались глухие шаги и приказ: «Эй! Замри, повелеваю!»

На меня это не действовало. Я бросился бежать. Отвращение от увиденного еще кружило мне голову — в том числе и в физическом смысле: не знал, что мертвеца тоже может тошнить. Но мозг — о, как я надеялся, что у меня он по-прежнему есть! — уже привычно работал над решением вопроса: что же с этой информацией делать?

И не успел я покинуть подземелье, как уже знал, что сделаю.

***

Утро в храме начиналось с запаха мирры и томлением арф. Эти звуки не играли мелодию — они будто вырисовывали невидимую спираль, втягивающую сознание куда-то вглубь. Колонны, уходящие в потолок, были оплетены белыми лентами, а воздух — густой от дыма курильниц, создающего иллюзию иной реальности. Он полз по мозаичному полу, тянулся щупальцами к скамьям, обволакивал ноги, заставляя их дрожать будто от холода. Свет сквозь витражи танцевал, будто не решался задержаться на чём-то конкретном. Каждый его перелив менял цвет лиц, и невозможно было сказать, чьё выражение — искреннее, а чьё — просто игра света. Придворные рассаживались чинно, степенно, будто всё это было чем-то большим, чем просто утренний ритуал. Хотя, может, и было. Здесь вся форма была содержанием.

Среди них я заметил немало знакомых лиц: лорд Калдрарн в парадной броне, будто только что спешился у самых врат, Селестин в мантии, чьи рукава волочились по мрамору, словно облака. Эдвард Талвирет, как всегда скучающий, будто у него на повестке дня важнее вещи, чем приобщение к высшему. Он даже не пытался делать вид — просто сидел, рассматривал ногти. И, конечно, Саймон — сам Верховный, стоявший у алтаря неподвижно, словно вырезанный из солёного камня. Даже при том, что он был ниже многих из присутствующих, в нём ощущалась неумолимая вертикаль власти. Он был воплощением дисциплины. Или страха. Или обоих чувств сразу.

Рядом с ним — мой старичок Норб. Сегодня он казался собраннее, хоть и непонятно зачем теребил себя за ворот рясы. Его лысина поблёскивала в луче света, а ряса была на размер больше, чем нужно, отчего он выглядел как человек, случайно оказавшийся в одежде пророка.

Всё шло по протоколу. Кадило. Возвышенные, не до конца ясные фразы. Колени преклонённые. Шепот толпы стих, даже дым кадил замер — в воздухе зависла сцена, где каждый знал свою роль. Я ждал, когда начнётся основное представление.

Старичок делает шаг вперёд, торжественно разворачивает свиток — как было заведено — и начинает читать:

— В прошлом месяце умственных сосудов удалено: семнадцать. Возвращено: по первой категории (причина невозврата: недостойны) — четыре, из них по категории один-А (уровень ментальной стабильности признан низким, потенциал — недостаточен) — четыре. Восстановлению не подлежат — три носителя…

На этом отец Норб осекся, осознав, что говорит. Но этого хватило.

В зале повисла гробовая тишина. Литературная — нет, настоящая. Резкая, звенящая. Я слышал, как кто-то уронил перстень — и он прокатился по мрамору с оглушительным звоном. Кто-то охнул. Кто-то — фыркнул. Несколько голов медленно повернулись к Саймону. Были и те, кто продолжал сидеть с лицом, как у бюста, — будто ничего не произошло.

Старичок замер. Он моргнул. Посмотрел на свиток, словно видел его впервые. Потом вновь — на Саймона. Его губы шевельнулись, но слова не последовали. Он явно не понимал, что именно сейчас прочитал. Или не хотел понимать.

Саймон молчал, как и подобает жрецу, но в его взгляде была гроза, свернувшаяся кольцами. Он шагнул вперёд. Все вокруг будто отступили, хотя никто не двигался.

— Печальная шутка, — сказал он ровно. Голос его был как шелест чешуи по стеклу. — Кто-то, видать, перегрелся в благовониях. Или враждебная рука подложила. Бывает, — добавил он, повернувшись спиной. — Примем меры.

И ушёл. Просто так. Не оправдываясь. Не объясняя. Будто это и правда было ничто. И все… все сделали вид, что так и есть.

А я сидел и думал: а ведь, наверное, так и делают жрецы, когда «носитель восстановлению не подлежит» — вытаскивают мозг или еще что-нибудь, кидают в урну, завязывают мешок, и делают вид, что его не было.

После утреннего ритуала день потянулся вялой лентой, как бывает после больших потрясений, когда никто не хочет говорить об очевидном, потому что это было бы признанием волнения. Я бродил по галереям, словно между стеклянных теней — в отражениях все еще отпечатывались лица придворных, их сдержанная паника, их покаянное безразличие.

Никто не искал виноватого. Никто не требовал расследования. Ни один голос не прозвучал громче дозволенного. Даже старичок — мой импровизированный глашатай — исчез, будто и не существовал вовсе. Его место в ритуале на другое утро занял кто-то другой, без запинок, с мантией по размеру и голосом как под копирку. Придворные не обсуждали случившееся, они вытесняли это. Искусство игнорирования оказалось доведено во дворце до уровня национального спорта.

А я — я не чувствовал победы.

Я стоял под аркой у внутреннего двора, вглядываясь в статую без лица. В голове пульсировало: «Семнадцать — четыре». Как будто это были не числа, а счет в матче, причем в чью пользу он кончился, я понять не мог.

Позднее, когда я зашёл в библиотеку, притворившись, будто ищу трактат о небесной механике (в действительности — просто пытался не думать), за соседним столом сидели двое вельмож. Один из них лениво перелистывал газету с литографией охоты на титульной странице, другой — потягивал бокал вина. И вдруг сказал:

— Саймон опять переиграл. Мог бы хоть для приличия осудить. А то теперь слухи пойдут.

— Ну… — протянул второй. — Так-то оно так, но… какие слухи? Я вот вообще не знаю, что и думать. Это же всё было известно. Просто вслух не говорилось. А теперь кому-то понадобилось озвучить. Не иначе, кто-то что-то задумал.

— Конечно, кто-то что-то задумал, — отозвался его собеседник ехидно. — Вопрос, кто и что?

И тем не менее — они не шептали. Даже не понижали голос. Просто обсуждали будничное. Будто говорили о новых башмаках или цене на грушу. Я сидел за своей книгой и чувствовал, как невидимая пыль оседает на мою душу.

Всё было известно.

Но теперь оно было произнесено. Вслух.

И где-то в глубине — не знаю, в каком слое сознания — я почувствовал шевеление. Как если бы кто-то постучал изнутри черепа. Не страх. Не злость. А понимание, что это только начало. И что в следующий раз — тишина не спасёт.

Глава 10

С самого утра у меня было на лице то выражение, что бывает у кота, которому только что решили сменить подстилку. Коту, к слову, может быть и всё равно, но он чувствует, что за этим последует что-то странное, например — купание. Я пробирался по дворцу, как тень в дешёвом триллере — все лица знакомые, все знают, что я теперь «мертвяк при дворе», и всех раздирают смешанные чувства между любопытством и страхом. Даже стража при виде меня невольно выпрямляется, будто проверяя, на месте ли у них горло — мало ли, чего от меня ждать!

Зашёл в приёмную принцессы — Элеонора ждала с ангельским терпением. Взгляд у неё был спокойный, как у человека, давно привыкшего не ждать ничего хорошего от происходящего. Я сел на табуретку, которую мне приготовили, и вскинул брови: в руке у принцессы была сложена географическая карта с какими-то пометками поверх нее — стрелками, крестиками, кружочками.

— Стефан, — тихо сказала она, — сегодня ты отправляешься с лордом-командором Калдраарном. В рейд. Соблюдай протокол — я тебя не посылаю на экзамен, но… будь рядом, наблюдай. Формально — ты там мой представитель.

Её интонация намекала: кто я там буду фактически — мне лучше не спрашивать. Не исключено, что ей самой это неясно. Не исключено, что об этом просил Калдрарн — или кто-то еще — а она не могла отказать.

— С готовностью повинуюсь, — ответил я куртуазно, едва пряча ощущение, что кто-то только что нажал на кнопку «выпустить кракена, да побольше». Есть ли план у Элеоноры — я не знал. Если да, то я в этом плане — наблюдатель. А если нет…

Хоть у меня и было чувство, что дело пахнет керосином, внутренний монолог милостиво включился с утешениями. Так… интересно. Элеонора. Бой. Это может быть… полезно. Или хотя бы свидетельствовать о том, что ты ценен для нее. Кроме того, Эмер говорил, что Калдрарн нам пригодится. Это может быть шанс показать ему, чего ты стоишь.

Калдрарн встретил нас в форте у ворот. Закованный в броню, он выглядел грозно, но особенно устрашающий вид имел его взгляд. Эти глаза можно было бы использовать как отдельный вид оружия.

— Так и знал, — сказал он, как только увидел меня. — Так и знал, что принцесса пошлет мер… кхм… пажа. Впрочем, паж — значит, паж. Как, говоришь, тебя звать?

— Стефан, милорд, — напомнил я.

— Слушай внимательно, Стефан, — сказал он грозно. — На охоте тебе повезло, но тут сейчас другая песня пойдет. Это война, а не охота. Тебе по пути скажут, что всё не так, что болотники нам на один зуб. Не слушай. С ними шутки плохи. Поэтому во-первых — не лезь на рожон без приказа. Во-вторых — ничего вообще не делай без приказа. А в-третьих, если приказ будет — выполняй сразу и в точности. Не то умрешь, причем без моей помощи.

— Понял, милорд, — сухо отозвался я.

— Ладно. — Он немного смягчился. — Заодно проверим, какой из тебя боец.

Он это произнёс с такой интонацией, будто собирался вскоре проверить, можно ли меня использовать как дубинку.

И всё. Итак, я — технический наблюдатель под прикрытием, сопровождающий в рейд войско, в котором, небось, все думают: зачем это нежить на поле боя? Как амулет от сглаза, что ли?

Колонна двинулась в сторону близлежащего леса. Я оглянулся на дворец, его башни, сонные окна вдоль винтовых лестниц. И чувствовал, что ухожу в полную неизвестность. И дело не в том, что лес мне совершенно незнаком — а в том, что неуловимо, но уверенно отдаляется сама система координат, в которой я жил. А впереди — болото, которое пахнет гнилью и страхом, словно предупреждение: здесь тебе не охота, сынок. И не дворец.

Страх в чем-то был прав: идти было неохота.

С другой стороны, интересно было — страх как. Например, меня сразу заинтересовал вопрос, почему я вообще единственный в воинстве нежить. Я ведь такой практичный: не устаю (а я правда не уставал физически — только умственно), не ем, отхожее место мне не нужно. Казалось бы — мечта полевого офицера. Но вот доблестный Калдрарн смотрел он на меня уже иначе — как на потенциальный козырь, а не привычное орудие. И при этом — не как на угрозу.

При этом, судя по его реакции, Калдрарн не ждал, что принцесса пошлет именно меня. А она послала. Зачем? Что-то узнать?

Что ж, если так — я буду смотреть и слушать в оба.

Ночь мы провели в форте, что расположился в болотисто-лесистой местности — на стыке между (как ни странно) лесом и теми самыми болотами, что были нашей целью. Остановиться там, зная, что наши противники — на болотах (иначе почему их зовут болотниками, верно?), мне казалось не слишком мудрым, но советовать Калдрарну я не рискнул. Может, это тактическая хитрость. Может, мы все — наживка, которая проглотит рыбу.

Я спал, как человек, который знает: завтра как наживку вполне могут использовать его. То есть тревожно. Под утро, под завывания ветра и топот чьих-то ног по настилу, я выполз на двор и понял, что мои суставы скрипят от сырости, хотя я вообще-то уже не человек, чтобы ими скрипеть.

Калдрарн жевал что-то, похожее на кожаный ремень, только пахнувшее мясом. Утренний инструктаж его оказался короток:

— Двигаемся вглубь. Болото — не друг. Болотники — враг. Кто не знает, как они выглядят — запомните просто правило: всё, что крупнее жабы — болотник, его надо рубить мечом. И вообще: увидишь, что-то шевелится — бей первым. Не паниковать. И — не шуметь.

Я кивнул. Примерно в этот момент ко мне подошёл сержант — седой, щербатый, с лицом, будто его вырезали из древесины топором.

— Ты ведь с нами первый раз, а, нежить? — сказал он с деланой бодростью, — Знаешь, кто такие болотники?

Я мотнул головой, аккуратно, чтобы не выглядеть слишком заинтересованным.

— А вот зря. Болотники — это вроде как местные. Или бывшие местные. Утопли в трясине — и с концами. Ну, почти с концами, выходит. Теперь они не совсем люди. Некоторые говорят иначе — мол, магия болота. Другие — что это их древняя зараза так потрепала. Но одно ясно: скользкие они твари, вроде людей, только гибче, мерзее и злее. И главное — всех их не перебить. Убьёшь одного — завтра появится новый. Словно болото их рожает.

— Неприятно, — пробормотал я, — А чего им от нас-то надо?

— Не сказать, чтоб и чего надо, — нахмурился он. — Просто людей они не любят ужасно. А чем больше они плодятся, тем их больше в лесах заводится — болото, чай, не бесконечное. А в лесах они никого за ровню не признают. Идет мимо путник — бросаются и… И не знаю, что. Одни говорят, съедают, другие — что в болоте топят, чтоб их еще больше становилось.

— Жуть, — признал я. — И ничего не помогает?

— Помогает-не помогает, — сурово сказал сержант, — а жечь их надо. Иначе никак.

Дальше было меньше разговоров и больше кочек. Болото встречало нас запахом гнили, мягкой податливой земли и комаров размером с небольшую птицу. Только тут я порадовался, что у меня больше нет крови. Всё вокруг казалось липким, неестественно влажным, и даже воздух сопротивлялся вдоху. Я ощущал, что даже мои мертвые лёгкие недовольны ситуацией.

Поход в болотников плавно превращался в поход против болота, и болото пока играло вничью. Колонна растянулась, в сапогах чавкало, лошади фыркали. Калдрарн шёл первым, как буревестник из стали, не сворачивая даже тогда, когда у нормального человека сработал бы инстинкт самосохранения. У меня этот инстинкт притупился — видно, остался в старой жизни, в одной коробке с пиццей и соцсетями, — но все равно было жутковато.

К обеду мы остановились у полузатопленного хижинного каркаса, видимо, бывшего поста. Было очевидно, что кто-то здесь до нас уже побывал, причем недавно. По грязи тянулись следы, вытянутые, средние между птичьими и жабьими. Ветер принёс странный хрип. Я вгляделся в болото — и не смог отделаться от ощущения, что оно глядит в ответ.

— Не нравится мне это место, — буркнул кто-то позади.

— Мне вообще мало что нравится, — ответил другой.

Я к обсуждениям философского клуба не подключился, но внутренне был согласен. Усталость и тревога уравнивают всех — и живых, и не очень.

Разбив на вторую ночь лагерь, мы зажгли скудный огонь из какого-то пахучего мха, удивительно горючего. Ели вяленое мясо, солёное и сухое — я отказываться не стал, и даже не возражал, что солдаты вокруг с усмешками пялятся, как нежить ест. Не пригодился я пока в бою — что ж, буду поднимать боевой дух. К концу вечера мы уже были на дружеской ноге, хотя пить со мной на брудершафт никто не захотел.

Болотники не появлялись, но слышались. Шорохи, плеск, глухие всплески, будто кто-то медленно и обдуманно идёт по воде рядом, не торопясь. Как будто знал, что время работает на него.

В этот раз я совсем не мог уснуть. И не потому, что был наполовину оживлённой программой, а потому, что в голове крутилась одна мысль: А если они такие же, как я? Только без Эмера. Без приказов. Без шанса выбраться обратно? Возможно, болотники — это те, с кем однажды судьба пошла на компромисс… Только вот рады ли они этому?

В ту ночь я впервые понял, почему Калдрарн так хмур. Болото было не просто опасным — нет, никого страшней лягушки нам пока и правда не встретилось, и даже комары оказались не кусачими. Оно было терпеливым. А это пугало больше всего.

Всё началось с тумана.

Не привычного тумана, лёгкого, прохладного, утреннего, с запахом романтики. А жирного, тяжёлого и пахнущего прелой тряпкой, тумана, который полз по земле, заползал в сапоги и за шиворот. Он появился внезапно, как будто болото решило вдохнуть — и выдохнуть нас обратно.

— Внимание, — глухо сказал Калдрарн, поднимая руку. Его броня почти не звенела — как будто даже металл здесь учился вести себя тихо.

Все замерли. Пальцы легли на рукояти. Я затаил дыхание — точнее, совсем его отключил: мог себе позволить. Неподалёку кто-то уронил арбалетный болт, и звук — лёгкий щелчок — разнёсся, как удар колокола. Тишина после него стала плотной, как ил.

А потом… вода.

Она вспучилась сразу в трёх местах. Сначала мы подумали — болотные пузыри. Но пузыри не визжат.

Не визжат голосами, отдаленно похожими на человеческие.

Из воды вылезло первое существо — вытянутое, как недоваренный угорь. Его лицо выглядело так, будто наполовину разложилось, но все же было живым, а взгляд — человеческим. За ним — ещё трое. Потом ещё. Они шли молча, выстраиваясь дугой, обтекая нас, как скоординированные щупальца единого разума.

— Готовься, — сказал кто-то рядом. Я кивнул, хотя уже готовился — моя рука уже сжимла меч, а мысли — наоборот, рассыпались. Послышались щелчки болтов о ложи арбалетов, скрип тетив и звонкий шорох мечей, извлекаемых из ножен.

Один из болотников шагнул ближе. Кажется, он был когда-то женщиной — или просто носил длинные волосы, обладая при этом исключительно грудастой и попастой фигурой. Его (её?) рот открылся, но слов не было. Вместо этого — крик, шедший будто не из горла, а из самого болота. Голос трясины. Голос сырости и боли.

И началось.

Первым ударил Калдрарн. Взмах его меча был прям и тяжёл, как удар гильотины. Болотник, которому не повезло оказаться рядом, распался на две половинки, и обе зашевелились. Один из наших крикнул — и больше уже не кричал, потому что на него налетел второй. Я двинулся вперёд, ощущая, как без предупреждения включается «боевой режим».

Моё тело взяло всё на себя. Руки двигались по траекториям, которые я не планировал. Я чувствовал силу в суставах, которую не просил. Я, пожалуй, был бы напуган… если бы успевал пугаться. Я бил. И меня били, но мне, голему, когти болотников были как слону дробина. Один болотник попытался вцепиться мне в шею — я ударил его в челюсть, и череп хрустнул, как мокрая тыква. Но существо продолжало двигаться. Я ткнул его мечом в грудь — и с ужасом обнаружил, что сердца там нет. Только мрак.

Кто-то заорал: «Сзади!» — и я, не оглядываясь, развернулся с размаху. Попал. Раздался звук — не плоти, а мешка, наполненного илом. Болотник упал, но не умер. Они не умирали. Они просто… уходили назад, утопали в болоте. Оно принимало их с ласковым бульканьем, будто мать, жалеющая ребенка, которому в песочнице заехали лопаткой в глаз.

Мы отбивались не минуту. Не две. Это был танец, длинный, вязкий, бессмысленный, как повторяющийся сон. Земля под ногами дышала. Болото смеялось и плакало, воздух дрожал от его испарений, поднимающихся пузырями. Один из наших погиб на моих глазах — болотник утащил его за ногу, как щука зазевавшегося утенка. Крик оборвался в трясине.

Я бился рядом с Калдрарном, и только в этот момент понял, почему он вызывает страх даже у тех, кто должен быть бесстрашен. Он бился не как человек, а как воплощённая решимость. Ни страха, ни ярости. Только ледяное «надо».

А потом… они ушли.

Не были побеждены. Не отступили в панике. Просто — растворились. Как будто пришли только ради того, чтобы напомнить: «Мы есть».

Мы остались стоять в мёртвой тишине, окружённые туманом, телами и собственным дыханием. Кроме меня — я по-прежнему не дышал. И только тогда понял: мне впервые за долгое время было по-настоящему страшно.

Но тишина не продержалась и минуты.

Слева, там, где болото казалось особенно густым, раздался хлюпающий звук — будто кто-то рвал мокрую плоть. Из грязи, будто выдавливая себя из мира мёртвых, поднялось нечто новое.

Оно было крупнее остальных. Длиннее. Обмотано гнилыми тряпками, в которых угадывались куски старинного знамени. Его лицо казалось знакомым — или должно было быть, но глаз не было, только два тёмных провала, как кривые воронки в грязи.

— Знаменосец, — прошептал кто-то рядом. — Старший!

Это «Старший» он сказал как будто с большой буквы — я интуитивно понял, что это обозначение особого рода болотников. Особо опасного рода.

— Ещё лучше, — отозвался Калдрарн и крикнул, зычно и гулко: — Они настроились серьезно. Арбалеты к бою!

Знаменосец не шёл, а полз. Не ногами и руками, а всем телом, будто каждая складка его пуза работала ложноножками. И всё, к чему он прикасался, начинало двигаться. Болото оживало. Вода колыхалась, ил пульсировал. Камни под ногами заскрежетали. Даже пиявки полезли из воды, пытаясь ухватить бойцов за ботинки.

Первая волна была разведкой. А теперь начнётся настоящее.

Кто-то — кажется, арбалетчик с перевязанным глазом — не выдержал и выстрелил первым. Болт вонзился в грудь Знаменосца, но тот даже не сбился. Только разинул пасть шире — и завыл. Волна вони ударила в лицо. А за ней — вторая волна врагов.

Они шли медленно и неумолимо, подобно волне сгнивших тел, переплетённых между собой, как единое целое. Видеть их было больно — не физически, уж точно не мне, но морально. Видеть — значило чувствовать, что тебя засасывают в беспамятство, в которое упала сама смерть.

Я рванул вперёд.

Не потому, что был героем. А потому что моё тело уже приняло решение. Сбоку я заметил Калдрарна — он тоже двинулся, молча, будто для него это был очередной день в вечной мясорубке.

Я ударил первого. Потом второго. Меч мой вибрировал от каждого удара, как будто сам боролся с тем, что не должен разрубать такое. Один болотник вцепился мне в плечо, другой — в ногу. Я сбросил их, просто швырнув в разные стороны. Один влетел в дерево и шлепнулся об него со смешным (в иной ситуации) звуком, другой, получив жестокий порез на груди, рухнул в воду, потянув за собой ещё троих.

Но эти трое, вместо того, чтобы встать и снова идти в атаку, вцепились в раненого — точнее, в рану. Когда их когти вошли в нее — казалось, по локоть — они зашипели, и… начали срастаться.

— Не дай им соединиться! — крикнул Калдрарн, разрубая свежую массу.

Я понял, что это теперь их цель: соединяться, собираться, становиться чем-то большим. Они — не солдаты. Они — глина, мечтающая снова стать… Человеком? Богом? Болотом? Я бы сказал — големом, раз уж они из глины, но голем тут я — позиция не вакантная. А из остального уже было и неясно, что страшнее.

Разрубив троицу на шесть частей (на всякий случай), я полез дальше, в самую гущу болотников. Инстинкт подсказывал мне в ответ на опасения разума, что так я внесу в порядки болотников хаос, а ран могу не бояться. Надо ли говорить, что за тремя болотниками оказались еще трое, уже по отдельности, а за ними еще и еще. Я рубил, и рубил, и рубил, снося головы одну за другой, пока туман не стал красным от кровавых испарений, а оружие не начало липнуть к ладоням. В какой-то миг я осознал, что моё тело трясётся — не от страха, от перегрузки.

А потом передо мной возникла внезапная голова мерзкого исполина-Знаменосца. И я, не успев даже удивиться, снес и ее.

И стало тихо.

Знаменосец исчез. Его облик распался на кучку болотных водорослей и трухлявую ткань — сначала упавшая в воду голова, затем шея, торс и руки. Одна из них рассыпалась в пыль прямо на шее Калдрарна, заставив его рухнуть в воду навзничь.

Не успел я подоспеть к нему на помощь и протянуть руку, как Калдрарн поднялся сам. Но позволил себе удержать взгляд на мне на мгновение дольше, чем это было нужно. А потом кивнул — коротко, но остро, и в этом кивке было больше благодарности, чем в любом «спасибо». Я ответил тем же, и мы вместе обернулись к полю боя.

Оно выглядело… странно. Обрывки кровавого тумана, редкие пузыри на воде, мокрые тряпки, которые ещё минуту назад пытались нас убить. И ощущение, что эта тишина не настоящая — просто затянутая пауза, прежде чем зазвучит следующая партия. Остальные болотники, как оказалось, исчезли — слились с туманом, как будто и не было.

— Это не победа, — сказал Калдрарн, устало. — Это отсрочка.

Я кивнул. Слова были лишними. Слишком много всего осталось несказанным — между нами, между тем, что мы увидели, и тем, кем теперь стали.

Потом я посмотрел на свои руки. Они были в слизи, в крови, и ещё в чём-то — болотном. Но самое странное — они дрожали. Не от ужаса. А от желания снова… двигаться.

Вернулись мы, как и подобает героям, — на повозке с поломанной осью, гружённой уставшими, побитыми, но довольными — за исключением пары желторотых юнцов (ох, мне ли это говорить?), впавших в полную прострацию от шока. Калдрарн, разумеется, шёл пешком впереди, как вожак стаи. Его щит треснул, с меча так и не стерлись пятнах крови, но походкой он шел идеально ровной, как образец могущества. Ни один шрам не изменил её геометрии.

Я ковылял рядом. Мой статус пажа при дворе от этого зрелища сильно страдал, но, с другой стороны, я и не особенно им дорожил.

— Ты откуда вообще взялся? — спросил меня один офицер. — Не похоже, чтобы ты прошёл академию. А бьешься как следует, даже лучше.

— Меня обучил один воин-самоучка. — ответил я.

— Ага. Видно. Ничего академического в тебе нет. Только злость и выдержка. И ещё это жуткое выражение лица. Как у кузнеца, которому заказали подковать жабу. Поверь, мой батька был кузнецом у безумного графа Поулера — я знаю, о чем говорю!

Когда добрались до лагеря, я уселся на ящик с солониной и стал разглядывать небо. Оно было мутное, без формы — как внутренности болотника, только наверху. И видеть его было куда как приятнее.

Подошёл Калдрарн.

— Стефан.

Запомнил имя. Это уже о чем-то говорит.

— Да?

Он присел напротив. Просто так — никакого эпического героизма в его позе больше не было.

— Ты сегодня не струсил.

— Я, кажется, не умею, — сказал я.

— Брось. Страх есть у всех. Вопрос в том, что ты с ним делаешь.

Он замолчал. Взгляд был испытующим. Словно проверял, стоит ли продолжать. Потом кивнул сам себе и заговорил снова:

— У нас полно мечников, которые режут быстро, а потом долго лежат в лазарете. Полно лучников, которые метко стреляют, пока не промокнет порох. А вот людей, которые двигаются, когда надо — мало. Ты один из них.

— Я не совсем человек, — буркнул я.

— Всё равно. На поле боя главное не то, живой ты или нет. Главное — что ты на стороне живых. Это редкое качество. Не теряй.

Я молча кивнул. Не знал, что сказать. Это был, пожалуй, самый человечный момент за долгое время — и не из тех, что прописаны в инструкциях некромантов.

Калдрарн встал.

— Завтра тебя ждут в городе. Снова дворец, шелка, клинки — но уже за спиной. Я должен бы сейчас благодарить тебя за то, что спас мне жизнь — и благодарю — но еще важнее то, что ты сделал прежде. Думаю, без тебя мы бы не победили. Так что учти: если когда-нибудь я соберу тех, кто действительно может держать строй — я позову тебя.

— Даже если я буду распадаться на кости? — пошутил я.

Он усмехнулся.

— Едва ли это случится раньше, чем распадусь я. Кроме того, у нас есть гвозди.

И ушёл.

А я остался сидеть на солонине, глядя на небо, и вдруг понял: теперь-то я понял, что мне показали — что такое быть нужным. И это было… страшно приятно.

Во дворец я вернулся пешком, как ни странно, не ощущая усталости. То ли выветрился трупный хмель, то ли местное болото накачано не только гнилью, но и каким-то живительным отчаянием. Входя в зал ожидания перед покоями Элеоноры, я выпрямился. Чуть пригладил волосы. Проверил, цела ли пуговица на вороте. Нет, я не тщеславен. Просто… было бы неплохо, если бы она заметила, что я вообще жив. Ну, в некотором смысле.

Меня впустили без лишних вопросов. Странно — как будто знали, что я приду. Или… ждали?

Она стояла у окна, спиной ко мне, свет от свечей мягко скользил по её волосам. Я замер на пороге, словно идиот в легенде о замке призраков. Чего я ждал? Улыбки? Благодарности? Одобрения? Одного слова?

— Ваше высочество, — сказал я, — я вновь к вашим услугам.

Она повернулась — и молчала. Не насмешливо, не холодно, просто — внимательно, как ботаник смотрит на редкий гриб.

Я все ждал, потупив взгляд. Может, она скажет, что я молодец или хотя бы «неплохо справился». Я ведь не только голову не потерял — я кого-то даже спас. Но ничего.

Молчание длилось секунд десять, но было гуще, чем болотный туман.

Я сделал шаг назад. Поклонился. Собрался уходить. И тогда — почти шёпотом, не мне, а в пространство — она сказала:

— Рыцарь Калдрарн сказал, ты спас ему жизнь.

Я остановился. Но не повернулся. Он это сказал и ей!

И в этот момент во мне словно защёлкнулся тумблер. Не обаяние, не гордость — что-то иное. Ощущение, что меня заметили. Что я — не просто чей-то инструмент. Что я участвую. Что они начинают видеть.

Только вот… что именно?

— Полагаю, что так, ваше высочество, — ответил я скромно.

Мне отчего-то хотелось уйти прочь от этой комнаты, от испытующего взгляда — но встроенная программа не давала нарушить этикет.

Но тут она улыбнулась — робко, будто это ей полагалось меня стесняться, — и сказала:

— Зайди ко мне после обеда. Есть разговор.