Нежить Её Высочества (Нежить-2)

Глава 1

Первая книга тут: https://author.today/reader/490631

Картографы Вселенных

представляют

В Пранберге снова неспокойно!

Пока некромант-цареубийца разгуливает на свободе,

голову поднимает новый внутренний враг. И никто еще не знает,

что эта опасность — наименьшая из всех, нависших над страной.

Кто же придет королевству на помощь?

Конечно же, он!

НЕЖИТЬ ЕЁ ВЫСОЧЕСТВА

Глава 1

Пламя не загорается от холодных пальцев. Оно шипит — как будто смеётся. А Целестин говорит, что я виноват:

— Не дави. Чувствуй жар. Даже мертвец может вспомнить, как это — гореть.

Я попытался вспомнить. Получилось вспомнить утюг на голой руке из прошлой жизни и пару крепких выражений. Огонь не впечатлился. На ладони — только чахлый дымок. Пахло серой, старым воском и чем-то аппетитным, чего в лаборатории точно быть не должно.

— Выдыхай уже, — сказал Целестин ровно. — И не изображай костёр. Искру надо не выдавливать, а вежливо приглашать.

Лаборатория у него была как склад вещей, которые принято хранить отдельно: банки с травами, стекло, железо, сухие корни, чернила (интересно, у какой каракатицы их позаимствовали), три вида песка, четыре вида тишины. По стенам — книжные полки с названиями, от которых у меня слегка сводило скулы: «Теория тонкого пламени», «Регистр безопасных реакций», «Почему всё взрывается». Последняя книга стояла на самом видном месте.

Я снова поднёс ладонь к крохотной чаше с углём. Представил тепло. Кухонный чайник, батарея, плита, лето в электричке. Ноль. Внутри — как в подвале: сухо, пусто и паук в углу. Я послушно выдохнул.

— И? — спросил я у угля.

Уголь тактично промолчал. Двигаться он не умел, но если бы умел — уверен, он бы ухмыльнулся.

— Хорошо, — сказал Целестин. Его «хорошо» всегда означало «живы — уже прогресс». — Еще раз. Без героизма.

Еще раз так еще раз. Меньше силы, больше внимания. Ощущение при этом всякий раз было такое, будто я пытался натянуть на себя одеяло, рассчитанное на гномика. Кожа не отзывалась — ей ведь, строго говоря, уже нечем, и каждый раз, когда я испытывал нечто наподобие осязания, виной тому была только магия, оживившая меня. Она действовала очень избирательно. Впрочем, не вся ли магия такова? За время своих занятий с Целестином Элмартиром я начал подозревать, что так оно и есть.

Где-то между большим и указательным пальцем кольнуло — и едва заметная искорка ткнулась в воздух. Пшик. Всё.

— Пламя любит границы, — негромко прокомментировал Целестин, довольно улыбаясь. Сегодня он был то ли не в духе, то ли просто изо всех сил пытался сдерживать эмоции — играть в строгого ментора. Но тут радость от моего крошечного успеха было не скрыть. — Момент «до». Запомни его.

Момент «до» я знал. Так больно не было, а вот неприятно — очень. Я вспомнил, как когда-то полез в духовку проверить пирог и вышел с красной полосой на руке. Там было именно «до»: мгновение, когда ещё не больно, но уже ясно, что будет.

Искра щёлкнула, подняв тонкую струйку дыма. На секунду мне показалось, что получилось; на две — что я гений; на три — что это был сквозняк.

— Ты считаешься с огнём, — сказал Целестин. — Но не просишь. Это хорошо.

— Так и надо?

— Надо знать, что огонь появится. Как факт.

Он говорил устало и точно, как врач, у которого расписание на полгода вперёд. Никаких «молодец», никаких «ай-ай-ай». Как факт. В исполнении Целестина, обычно эксцентричного старика, это выглядело необычно. С другой стороны, я и сам-то больше факт, чем человек.

Я посмотрел на свои пальцы. Они выглядели прилично: серовато, сухо, аккуратно. Если их приложить к щеке, ощутишь что-то между стеклом и камнем. Я пробовал ночью — ради любопытства. Не рекомендую.

— Ещё раз, — мягко подтолкнул он.

Я прикрыл глаза. Вдох. В идеале — почувствовать, как в венах идёт тепло. В реальности — пустой коридор, по которому гуляет ветер. Но я упёрся. Вспомнил чай, который когда-то был слишком горячим. Полотенце из сушилки. Лето у окна. И то самое «до».

На ладони щёлкнуло и вспыхнуло крошечное, на один вздох. Искра дрогнула, как нервный ребёнок, и погасла.

— Вот, — коротко отметил Целестин. — Это оно.

— Надеюсь, оно не обидчивое, — сказал я. — Вдруг уйдёт к более тёплым людям.

— Оно любит внимание, — ответил он без улыбки. — До людей ему нет дела.

Я кивнул. Внимание у меня было. Тепла — негусто, но если это неважно — может, мы и справимся.

Мы помолчали. В лаборатории тихо шевелились травы. Где-то тикал прибор. Мне захотелось почесать затылок — привычка из жизни — но я терпеливо держал ладонь открытой. По правде говоря, я больше боялся не провала, а того, что получится слишком хорошо. Когда у нежитя что-то получается слишком хорошо, обязательно находятся те, кому это не нравится.

— Почему я? — спросил я внезапно, не меняя позы. — Хватает же одаренной молодежи с пульсом. Иные бы много отдали, чтобы у вас учиться.

— Ты сложный случай, — сказал Целестин, как объявил бы диагноз. — И при том умеешь слушать. Не все слушают. Не мне так говорить, но вельможи, даже юные, терпеть не могут, когда их учат.

— Я думал, вы скажете «потому что у меня слишком много свободного времени», — не удержался я.

— У меня нет свободного времени, — спокойно заметил он. — У меня есть приоритеты.

Я осторожно улыбнулся. Если честно, его честность меня устраивала. Чужие игры я уже наигрался. Огонь, кстати, снова шевельнулся — как кошка на подоконнике. Я не трогал.

— Хватит на сегодня искр, — подвёл он итог, взглянув на песочные часы. — Закрепи ощущение. Пламя — это не сила. Это ответ.

— Кому?

— Тому, кто как следует спрашивает.

Звучало как урок жизни, а не магии. Не буду спорить, иногда это одно и то же.

Я отступил на шаг, встряхнул кисти и только тогда понял, что устал. Забавно: когда ты нежить, усталость — больше идея, чем состояние. Но идеи, как выяснилось, могут иметь вполне физический вес.

На следующий день Целестин был в духе. Это сразу бросалось в глаза, потому что вчера он выглядел как человек, у которого украли весь запас кофе, а сегодня — будто запас вернулся и сразу же резко уменьшился.

— Пора внести разнообразие, — заявил он бодро, вваливаясь в лабораторию. Под мышкой он держал какой-то фолиант, а в другой руке — банку с зеленоватой жидкостью, подозрительно напоминавшей рассол из-под огурцов. — Надо, чтобы ты сразу отличал виды магии. Есть магия огня, магия ветра, магия корня и магия формы. Будем изучать их параллельно, чтобы потом ты случайно не смешал одно с другим. А то захочешь вызвать грозу, а получишь…

— Козу, — закончил я к немалому удивлению Целестина. Где ему заподозрить, что обычная поговорка пранбергских чародеев по чистой случайности известна и в моем мире? — А для колдующего это опасно? Может из меня тоже коза получиться?

— Из тебя уже всё, что можно, получилось, — сказал мой наставник весело. — Но вообще да, может выйти неприятно. Так что… Словом, к делу! С огнем ты уже знаком, так что начнем сегодня с ветра.

Он вытащил откуда-то огромный веер, размером с половину меня, и, похоже, совершенно забыл, что я вообще рядом. Размахивая, он комментировал:

— Воздух — стихия свободная, как и огонь. Не дави! Не приказывай! Просто знай, что будет — и покажи ему, куда!

— Куда что? — не понял я.

— Куда дуть, конечно!

Я попробовал. Сосредоточился на лёгком движении — и с полки сдуло стопку пергаментов. Прямо в котелок с водой. Вода с шипением ушла на пол.

— Прекрасно! — обрадовался Целестин. — Динамика есть! Не точность, правда, но зато как живо!

Дальше пошла магия корня. Мы переместились к длинной грядке, на которой что-то подозрительно шевелилось само по себе.

— Это чувствительные ростки, — объяснил он. — Они откликаются на доброту.

— Уверены, что я подхожу? — скептически прищурился я.

— Уверен, что они не из привередливых, — ответил он. — Попробуй.

Я потянулся к ростку — тот дрогнул, словно хотел убежать, но потом аккуратно обвил мой палец.

— Видишь? Тянется! — радостно воскликнул Целестин. — Значит, ты не безнадёжен.

— Спасибо, — сказал я, — всегда мечтал услышать это от растения.

— Попробуй на большем расстоянии, — сказал Целестин.

Я попробовал. Теперь моя рука висела над ростком на расстоянии сантиметров двадцати. Сперва я решил, что задал травинке слишком трудную задачу — где ей, мелкой, дотянуться! — и хотел опустить руку, но Целестин остановил мое движение. Что ж, решил я, значит, он дотянется. Вот сейчас возьмет и…

И стоило мне это подумать, как росток, чуть поколебавшись, рванул вверх и, увеличившись в пяток раз, схватился за мой палец.

— Отлично! Следующее! — Целестин уже перевернул пару страниц в какой-то тетради. — Магия формы. Иллюзии. Простейшая — изменить цвет.

Он ткнул в меня пером. Я моргнул. Кожа на руках чуть потеплела, и на секунду показалось, что она стала нормальной — живой. Мягкий оттенок, человеческий. Я глянул на него — и тут же услышал:

— Ха! Получилось! Видал? — Целестин смотрел не на меня, а на свое перо, которое теперь сияло розовым. — Кажется, даже переусердствовал.

— Это что, я сделал?

— Вероятно, я. Но ты рядом стоял, значит, участвовал. Молодец! Теперь закрепим, — добавил он и быстро поставил на стол крошечную фигурку — статуэтку из стекла, похожую на птицу. — Иллюзия полёта. Пусть эта штука летит.

— Как?

— Главное — не как, а зачем, — отмахнулся он. — Вот скажи, зачем ты хочешь, чтобы она летала?

Я подумал. Ничего в голову не пришло.

— Чтобы вы перестали на меня смотреть как на фокусника-любителя, — брякнул я в итоге.

— Отлично! — обрадовался Целестин. — Мотивация есть. Делай!

Ну есть так есть. Я сосредоточился, наполняя птичку знанием об аэродинамических принципах. Вспомнился околонаучный анекдот про то, что шмель якобы летает вопреки законам физики. Впрочем, это и не шмель, напомнил я себе.

Тут же фигурка дёрнулась… и полетела. На добрые два метра. Правда, потом врезалась в окно.

— Успех! — подытожил Целестин, когда осколки со звоном осыпались на пол. — Главное пока — не итог, а принцип. — Он рассмеялся и хлопнул меня по плечу. — Процесс идёт! Я бы даже сказал — идёт весело!

Я оглянулся на поломанное окно и кивнул:

— Ещё как весело. Завхоз в восторге будет.

Целестин уже рылся в какой-то куче свитков, что-то насвистывал и бормотал себе под нос. Я смотрел на него и думал, что, пожалуй, мир не так уж и плох, если в нём есть такие люди — немного безумные, с горящими глазами, верящие, что из тебя можно сделать хоть что-то, кроме каменной статуи.

В таком духе прошел и третий день, который решено было посвятить изучению магии ветра. Ее Целестин вообще описывал поэтично — как «искусство не упасть в мир, а пройти сквозь него». При чем тут прохождение — я сперва не понял. А потом…

— Главное — не пытайся управлять, — говорил он, усаживая меня в центр комнаты и развешивая по периметру флажки, чтобы «видеть направление». — Ветер не любит, когда его направляют вручную. Укажи направление и отдайся ему.

— Отдайся? — переспросил я. — Я думал, мы опять будем дуть.

— Теперь дуть будут тебя, — сказал Целестин. — Итак. Представь, что ты пыль.

— Ну, это почти правда, — отозвался я.

— Представь, что у тебя нет ног.

— Отлично, еще сложнее…

Целестин закатил глаза:

— Хватит прибедняться, Стефан. Ты не живой и не мёртвый. Догадываюсь, как… странно ты себя чувствуешь, но сейчас тебе будет легче, чем всем остальным. Не говоря уж о том, какая кровь в тебе… — Он хотел сказать «течет», но не стал грешить против истины. — Так что сосредоточься. Все просто: запланировать шаг туда, куда шагнуть не можешь.

— В смысле «туда, не знаю, куда» или?..

— Просто подальше.

Я вдохнул, представил, что воздух вокруг меня — не преграда, а что-то вроде воды, только без намёка на комфорт. Шагнул вперёд. И мгновенно понял две вещи: во-первых, я действительно куда-то «вошёл», а во-вторых — туда, куда не планировал.

— Целестин, — сказал я глухо из стены. — По-моему, я немного… не здесь.

— Прекрасно! — донеслось из-за камня. — Это именно то, что нужно!

— Замечательно. Можно теперь обратно?

— Конечно, можно. Захоти!

Я захотел. И вывалился прямо на пол, аккуратно зацепив головой один из его флажков и сбив с полки банку с травами. Банка звякнула, выпустив на свободу резкий запах — то ли мятный, то ли ядовитый.

— Отлично! — восторженно заявил мой наставник. — Первый успех!

— Мы с вами, по-моему, разные вещи называем успехом, — пробормотал я, поднимаясь.

— Ты был внутри стены! — не унимался он. — Это не каждому удается!

— Угу. Стена это оценила, я чувствовал.

— Ты в неё буквально вошёл, — сказал Целестин, хлопая меня по спине. — А теперь попробуем осознанно.

— Может, перерыв?

— Перерыв — это для смертных. Давай!

После десятой попытки я научился не входить в стены, а просто смещаться на шаг вбок. Воздух шевелился, предметы оставались на месте, а я — как будто «проскальзывал» мимо них.

— Ветер — твоя стихия, — заключил Целестин уже спокойно. — Ты ведь сам немного между миров. Он примет тебя окончательно, если ты перестанешь притворяться твёрдым.

После урока я чувствовал себя так, будто прожил неделю на курсах выживания. Только вместо «природы» у меня был Целестин, а вместо палатки — стена, в которую я всё ещё время от времени нырял непроизвольно.

— Хорошо, — сказал мой наставник, закрывая дверь лаборатории. — На сегодня хватит. Остальное пусть уложится само. Пойдём, прогуляемся, что ли.

«Прогуляемся» у Целестина означало «пройдемся по дворцу и послушаем, кто о чём сплетничает». Он уверял, что слухи — лучший источник информации, потому что «правда в них хотя бы кого-то волнует».

Коридоры дворца, как всегда, были оживлённы: гонцы носились туда-сюда, словно их подгоняли невидимые начальники. Дамы с бумагами вместо вееров обсуждали благородных мужей, благородные мужи — налоги, налоги никого не обсуждали.

— Говорят, Орден Чистоты снова активизировался, — услышал я краем уха от пары придворных. — В северных деревнях пропадают целители.

— Это всё старик Элмартир их разбуркал, — буркнул кто-то в ответ. — Говорил им, что некромантия — не так уж и страшна. Вот и доигрался.

Я покосился на своего учителя. Он, конечно, всё слышал, но, как обычно, сделал вид, что нет.

— Некромантия, — произнёс он спустя пару шагов, — это не страшно. Страшно, когда некроманты безответственны. Вот Эмер, к примеру…

— Думаете, он еще вернется? — поинтересовался я.

— Не столь важно, — отмахнулся он. — Пока он действовал, никто его не боялся, а зря. А теперь Герольдия Смерти в панике. Они ведь не любят, когда их коллеги убегают в неизвестном направлении, особенно когда у них возникают непомерно большие планы.

— А когда непомерно большие планы возникают у нежитей? Что они думают? — спросил я.

— Ты — особая статья, — сказал Целестин и хлопнул меня по плечу. — С тобой хотя бы весело.

Проходя мимо очередного зала, я заметил, как несколько писцов торопливо закрывают свитки. На столе мелькнул герб южных герцогств. Целестин следом вздохнул.

— Герцоги опять бузят? — спросил я.

— Герцоги всегда бузят. Это их профессиональное заболевание. Но теперь они делают это громче.

— Потому что новый король?

— Потому что новый король жив, — сказал он с намёком. — Это многих расстраивает.

Мы свернули к окнам. Снаружи было серо, но живописно: над крышами поднимался дым от кузниц, фонтаны работали с ленивым достоинством, а внизу на плацу тренировались солдаты.

— Знаете, — сказал я, глядя на них, — это забавно. Я теперь вроде как «советник», но меня всё ещё сторонятся, как чумы.

— Слишком много легенд. Люди любят легенды до тех пор, пока не видят их в столовой, — заметил Целестин. — Не переживай. С течением времени всё устаканится.

— Точно устаканится? Что-то непохоже, чтобы все эти события сделали королевство устойчивее.

Он пожал плечами:

— Это большой вопрос. Главное пока — что все привыкнут. Люди вообще ко всему привыкают. А там — кто знает, не вдохнет ли нежить новую жизнь в этот затхлый замок?

Мы оба усмехнулись.

На выходе из западного крыла нас встретил Калдрарн. Он держал в руке какой-то список и выглядел, как человек, у которого этот список внезапно ожил и убежал.

— А, советник, — сказал он, кивая мне. — И наш… экспериментатор.

— Архимаг, — машинально поправил Целестин. — С уточнением: очень занятой архимаг.

— Вы оба мне нужны, — сказал Калдрарн. — Грегори хочет завтра совет. Слухи о волнения на юге подтвердились, хотя послы и делают вид, что все хорошо. плюс — Орден Чистоты. Надо обсудить меры.

— Отлично, — бодро ответил я. — Мы как раз тренируем меры. Сегодня — ветреные.

Калдрарн на секунду прикрыл глаза, видимо, мысленно посчитав до десяти.

— Совет завтра утром. Не опаздывайте. И пожалуйста, без… экспериментов в зале заседаний.

— Один раз было, — сказал Целестин обиженно. — Один!

Калдрарн вздохнул и ушёл.

Мы остались у окна. Снаружи ветер поднял пыль, тронул знамёна и принёс запах дождя.

— Вам не кажется, что мир снова готовится сойти с ума? — спросил я.

— Мир никогда не сходил, — ответил Целестин. — Просто люди иногда теряют в него веру.

Я кивнул. Где-то за стеной прозвучал гул колокола, в коридоре пробежал гонец с новыми бумагами. Всё снова двигалось — быстро, нервно, по своим орбитам.

А я, как всегда, стоял где-то посередине — между людьми, между стихиями, между жизнью и тем, что после неё. Стабильность, можно сказать. На пранбергский лад.

Целестин ушел по своим делам, а я остался один — подумать о жизни и не-жизни. Коридоры гудели. По ним, как обычно, летали слухи, запах выпечки и усталость придворных. Я уже собирался свернуть к своему кабинету (где мне предстояло делать вид, что я что-то советую), как вдруг увидел её.

Элеонора стояла на балконе, глядя вниз, туда, где стражники на плацу строились в ряд. Солнце подсвечивало её волосы — не золотом, как любят писать в романах, а просто так, по-человечески: чуть теплее, чем всё вокруг.

Я, разумеется, сделал то, что любой здравомыслящий нежить сделал бы на моём месте — спрятался за колонну.

Нет, не из-за романтического томления, а из инстинкта самосохранения. После всего, что мы пережили, я в последнее время понятия не имел, как с ней говорить. Раньше всё было проще: спасаем мир, ругаемся, кто-то кого-то оживляет. А теперь — обычные дни. А обычные дни, поверьте, куда сложнее катастроф.

— Советник, — услышал я позади. Голос — вежливый, с оттенком «а что это вы тут делаете?».

Я медленно повернулся. Лилли, фрейлина принцессы, стояла у меня за спиной с папками в руках и приподнятой бровью.

— Я… проверяю прочность колонн, — сказал я уверенно. — С инженерной точки зрения.

— Разумеется, — ответила она. — А теперь, может быть, проверите и балкон? Принцесса скучает по своим… знакомым.

Вот за это я Лилли и ценил: намёки у неё были такой точности, что ими можно было резать стекло. Я глубоко вдохнул (рефлекторно, не из необходимости) и вышел на балкон.

Элеонора повернулась.

— Стефан, — сказала она, и это прозвучало как нечто среднее между приветствием и «что ты опять натворил».

— Ваше высочество, — ответил я, чуть кивнув.

Мы замолчали. Снизу раздавались выкрики стражников: кто-то орал «по местам!», кто-то — «куда ты с мечом, это же тренировка, а не дуэль!». В воздухе пахло потом, сталью и поздней осенью.

— Уже учишься у Целестина? — спросила она наконец.

— Пытаюсь, — сказал я. — Он говорит, что у меня талант. Но так говорит каждый учитель, когда хочет скрыть, что у него в лаборатории всё горит.

Она улыбнулась уголком губ.

— А у тебя горит?

— Иногда. Но чаще просто дымится.

Молчание снова растянулось. Я не знал, что сказать. О прежнем говорить было нельзя, о будущем — глупо. О настоящем — неинтересно.

— Говорят, Орден снова двигается, — произнесла она, не глядя на меня.

— Говорят, — кивнул я. — Они, похоже, очень переживают, что кто-то вроде меня существует.

— Может, и не без причины.

Я усмехнулся.

— Спасибо, приятно, когда тебе это говорит принцесса.

— Прости. Я не это имела в виду, — тихо сказала она. — Просто… когда смотришь на тебя, иногда забываешь, что ты… другой.

— Отличный комплимент, — сказал я. — Надо запомнить.

Она всё-таки улыбнулась — по-настоящему, чуть растерянно. — Ты не изменился.

— Я пытался, но у меня, как видишь, всё застывает.

Мы оба рассмеялись. Легко, не так, как раньше. И всё же между нами осталась эта тонкая пауза, та самая, где спрятано всё, что не сказано.

— Ты ведь понимаешь, — добавила она уже серьёзнее, — что твоя работа при дворе… опасна. Многие не простили тебе прошлого.

— Если кто-то ещё не простил, пусть встанет в очередь, — сказал я. — Я привык ждать.

— Я серьёзно, Стефан.

— А я тоже. Одно я понял за последние месяцы: если воспринимать жизнь слишком серьёзно, она начинает делать то же самое в ответ.

Она покачала головой, но в глазах мелькнула тень тепла. — Иногда я думаю, ты нарочно превращаешь всё в шутку.

— Не нарочно, — ответил я. — Это уже хроническое.

Мы замолчали. С балкона открывался вид на город: серо-зелёные крыши, дым из труб, шпили храмов. Где-то далеко гудел колокол — не тревожно, просто напоминал, что день продолжается.

— Ты скучаешь по тому, что было? — спросила она вдруг.

— По какому именно моменту? Их было много: погони, сражения, взрывы, подземелья…

— По своим людям, — уточнила она.

Я задумался. Потом пожал плечами.

— Нежити сложно скучать. Но, наверное, да. Иногда. Особенно по тем, кто ещё жив… наверное. Кто знает, как течет время там, откуда я прибыл?

— Кто знает… — Она тихо кивнула, а потом повернулась к выходу. — Береги себя, — сказала она, уходя.

— Стараюсь, — ответил я.

Я снова остался один. Ветер качал занавески, снизу снова кричал инструктор. Всё было как обычно. Только теперь в груди что-то чуть дрогнуло — не боль, не тоска, а скорее память о том, каково это — быть живым.

Я посмотрел вниз, где внизу маршировали стражники, и подумал, что, возможно, у каждого из нас есть своя форма жизни. Моя — просто немного тише.

Вечером я выбрался на балкон своих покоев — если можно так называть комнату, где постоянно кто-то забывает протирать пыль, а камин служит больше декоративной полкой для хлама. На дворе смеркалось. Дворцовые башни тянулись в небо, будто востря уши в попытке услышать голос небес: что-то там наверху шептали звёзды, а они всё равно не слышали. Внизу дежурила стража, лениво постукивая копьями о камень. Всё было спокойно. Подозрительно спокойно, как в первые минуты перед тем, как случается что-то запоминающееся.

Я облокотился на перила и решил повторить упражнения.

Ладонь открыта. Концентрация. Вдох, выдох. Внутри — пусто, как в шкафу после переезда. Снаружи — воздух. Холодный, пахнет дождём и гарью. Воздух меня не касается — фигурально говоря. Никаких ощущений.

— Ладно, — сказал я вслух, — будем считать, что пламя сегодня взяло выходной.

И тут, словно в ответ, на ладони вдруг вспыхнула крошечная искра. Без всякого усилия. Просто взяла и загорелась. Я даже не успел удивиться.

Она не жгла, не светила толком — просто была. Как напоминание. Или как подмигивание из темноты.

— Это уже смешно, — сказал я, щурясь. — Кто-то наверху явно издевается.

Искра чуть дрогнула. Как будто услышала.

На мгновение я почувствовал — нет, не жар, а что-то вроде шевеления под кожей. Тонкое, лёгкое, чужое. Как если бы кто-то ткнул пальцем изнутри.

— Целестин? — спросил я, хотя прекрасно понимал, что архимаг сейчас, скорее всего, спорит с чайником о природе пара.

Ответом было тихое шипение — ни ветра, ни пламени, просто звук, похожий на тот, которым зовут кошку. Я обернулся. Пусто.

— Прекрасно, — сказал я. — Теперь ещё и галлюцинации.

Искра погасла. Но в воздухе что-то осталось — ощущение, что меня только что позвали. Не громко, не настойчиво, но вполне отчётливо. Странно, подумал я.

И ошибся. Настоящим странностям предстояло начаться на следующий день.

Глава 2

Дворцовые советы навевали мысли о некромантии даже без учета моего присутствия. Люди вроде бы живы, но по выражениям лиц не скажешь: сидят, колеблются между «ещё минуту» и «скорей бы умереть».

Сегодняшний не был исключением. Мы обсуждали налогообложение магических трав, которые, по словам казначея, «растут плохо из-за избыточной влажности и недостатка благодарности со стороны населения». Сидящий рядом Целестин шепнул мне:

— Надо бы проверить, не играют ли этим травам на волынке. Иногда помогает.

Я с трудом удержался, чтобы не хмыкнуть вслух.

Король Грегори, как всегда, держался с достоинством человека, который понимает всё, но не уверен, зачем. На самом деле он скорее знал, зачем, но вот собственную компетентность оценивал трезво — на троечку. К моему удивлению, корона благотворно повлияла на здравомыслие Грегори, сделав его как будто серьезнее. Кровообращение в голове наладилось, что ли? Сейчас он перебирал бумаги, бросал взгляды то на Калдрарна, то на меня — в основном на меня, как на объект, от которого можно ожидать чего угодно.

— Советник, — наконец сказал он, устало потирая переносицу. — Каково ваше мнение о целесообразности увеличения сбора на духовую соль?

Я ждал вопроса — и как раз пытался сообразить, на каком варианте остановиться — вежливом «понятия не имею» или более честном, но критичном ответе. И вдруг в голове прозвучало отчётливое, резкое, нетерпеливое требование: «Давай же!»

Я вздрогнул. И прежде чем понял, что это не голос рядом, а где-то внутри, рот сам собой произнёс:

— Плохая идея. Увеличение налога приведёт к росту контрабанды и, как следствие, падению качества продукции.

Тишина. Казначей открыл рот, будто собирался что-то сказать, но передумал. Целестин перестал дышать.

Грегори прищурился.

— Продолжайте.

А рот продолжил — без участия мозга, но с такой уверенностью, будто я репетировал это перед зеркалом:

— Вместо этого нужно ввести надзорную квоту при герольдиях, чтобы торговцы не искали обходных путей, а маги не жаловались, что у них из-под носа уводят материалы.

Я закончил, и в зале повисло молчание. Нет, я правда так полагал — надо же было мне, в конце концов, что-то полагать! Но такой уверенности я от себя не ждал. Кто-то тихо сказал:

— Звучит… разумно.

Калдрарн кивнул, Грегори склонил голову.

— Что ж, — сказал он, — неожиданно трезвый подход. Примем к рассмотрению.

Целестин уткнулся в свои записи и пробормотал:

— Поля действительно шумят. Любопытно…

Я не понял, что он имеет в виду, но заподозрил неладное.

После совета все разошлись: кто — обсуждать решения, кто — жаловаться на судьбу. Я задержался, глядя на стол, за которым только что импровизировал.

«Давай же» всё ещё звучало эхом в голове. Но тихо, как воспоминание, не как приказ. А сперва показалось приказом — как из недалекого прошлого, когда мной помыкал Эмер.

Тревожно, черт побери.

— Вы сегодня были… убедительны, — сказал за спиной Грегори. Я обернулся: он стоял у двери, без короны, усталый, но внимательный. — Спасибо, ваше величество, — ответил я, чуть кивнув. — Я и сам удивлён.

— Да уж, — хмыкнул он. — Иногда вы напоминаете мне бомбу замедленного действия. Никогда не знаешь, когда рванёт — но когда рванёт, эффект гарантирован.

Я улыбнулся.

— Постараюсь рваться только по расписанию.

Грегори усмехнулся и ушёл.

Когда я вышел вслед, в коридоре стоял Целестин, задумчиво глядя на меня.

— Стефан, — произнёс он с тем выражением лица, которое обычно предвещает либо научный прорыв, либо катастрофу. — Скажи… ты не ощущал чего-то странного во время совета?

— Кроме желания вырваться на свободу? Не особенно.

Он прищурился.

— Любопытно. Потому что на мгновение у тебя загорелась аура.

— Загорелась?

— В переносном смысле, — сказал он, но выглядел так, будто не до конца уверен. — Не как у мага, который вызывает пламя. Скорее как у… проводника.

— Чего?

— Энергии. Мысли. Чужой воли, если хочешь.

Я глянул на него.

— Целестин, вы сейчас пытаетесь мне сказать, что у меня в голове кто-то живёт?

Он задумался, почесал бороду.

— Ну… не обязательно живёт. Может, просто зашёл в гости.

— Прекрасно, — сказал я. — Надеюсь, хоть тапочки надел.

Он усмехнулся, но отнюдь не весело, и ушёл, оставив меня стоять в коридоре с этим прекрасным чувством — когда вроде бы всё в порядке, но где-то на задворках сознания зудит мысль: а ведь «давай же» звучало как-то слишком живо.

Я направился к окну, глядя, как на дворе снуют слуги. Люди жили, торговали, ругались, влюблялись. Всё как обычно. А я, нежить и советник при короле, внезапно задумался, не начал ли я понемногу сходить с ума.

И тут, будто в ответ на мысль, из соседнего сада донёсся чей-то выкрик:

— Давай же!

Я дёрнулся, но это был просто мальчишка, тянущий верёвку от фонтана.

— Отлично, — пробормотал я. — Ещё немного, и начну бояться детей.

Воздух вокруг будто дрогнул. Или показалось. Я сделал вид, что не заметил, и пошёл дальше, стараясь думать о чём угодно, кроме собственных мыслей.

На тот день лимит странностей и сложных разговоров был исчерпан. Калдрарн так и не позвал нас с Целестином совещаться — как оказалось потом, Грегори распорядился не торопиться. Сложный разговор, таким образом, переехал вперед на, как оказалось, недельку.

А вот странности продолжились уже через два дня.

У Целестина была слабость — показывать магию людям, которые совсем к этому не готовы. Конечно, у демонстраций был и практический смысл — напоминание людям непосвященным о магической силе, стоящей за государством/королевской династией/домом Элмартиров/лично Целестином (нужное подчеркнуть). Сегодняшняя публика состояла из трёх послов, двух герцогских сынов и дамы в шляпе, похожей на перевёрнутую сахарницу. Мы стояли в зимнем саду: стеклянный купол, пальмы, фонтан, столики с угощением. И — важная деталь — много хрупкого.

— Господа, — объявил Целестин, входя как фейерверк в комнату для чтения, — сегодня мы слегка поговорим с воздухом!

«Слегка» в его словаре означало «пока ничто не снесло крышу». Он вытащил из кармана латунную рамку с натянутой плёнкой — прибор для визуализации потоков. Приложил к ней ладонь — и по плёнке побежали кружочки, как от капель.

— Воздух — это вежливый сосед, — объяснял он. — Если попросить его помочь, он только рад. Если кричать — он хлопнет дверью. Смотрите.

Порыв лёгкий, почти ласковый, прошёл над столом с фруктами. Виноград встрепенулся, персики вздохнули. Дама в сахарнице ахнула: «Как мило!» Послы согласно кивнули, как люди, у которых есть инструкции «кивать, если ничего не поняли».

Я стоял сбоку, изображая скульптуру «Советник общается с природой». Роль шла мне, признаю.

И тут в голове отчётливо прозвучало: «Ну, блесни!» — с той самой интонацией, какой обычно пользуются тёти, когда предлагают «ну, спой». Я автоматически сделал вид, что не слышал. Голос повторил: «Блесни же!»

— Стефан, покажите что-нибудь маленькое, — подхватил Целестин. — Чисто для сравнения. Крошечный «сдвиг шага». Или бриз.

Я поднял ладонь. План был отличный: чуть-чуть подозвать ветерок, чтобы у дамы колыхнулась вуаль, — и всё. Минимум эффектов, максимум приличий.

«Совсем чуть-чуть, — напомнил я себе. — Капля.»

Ладонь потяжелела, воздух дрогнул… и вместо капли в зимнем саду родилась вполне взрослая струя воздуха. Сначала она вежливо отогнала пар от фонтана, потом решила, что ей нравится свобода, и прошлась по столикам. Скатерти взлетели, как чайки, фрукты бросились в бегство, перья с дамской шляпы взлетели и переехали на посольскую лысину. Один из герцогских сынов, мужественно прикрывая бокал своим телом, отступил назад и сел в фикус. Фикус не пострадал, но, полагаю, обиделся.

— Прекрасно! — искренне воскликнул Целестин. — Живо! Стихийно! Чуть громче, чем надо, зато какой эффект!

— Простите, перестарался! — скромно сказал я залу, одновременно пытаясь «свернуть» поток обратно. Он, к счастью, послушался: шорох затих, перья осели, фрукты нашли покой (в основном на полу). Посол вытащил перо из уха и уважительно на меня посмотрел — а как еще смотрят на человека, который умеет поднимать ветер по требованию?

Дама поправила шляпу и светским тоном сообщила:

— Очаровательно. Отличный способ делать причёску в стиле «заморская дикарка».

— Это была демонстрация разницы между просьбой и приказом, — довольным голосом подвёл итог Целестин. — Наш Стефан показал приказ. Не делайте так дома. И… — он оглянулся на меня. — Молодец.

Я скромно кивнул, стараясь выглядеть как человек, у которого это всё было запланировано. Внутри — лёгкий мандраж. Я не хотел «блеснуть». Я хотел «только чуток». А вышло, как всегда, когда кто-то нажимает невидимую педаль газа.

Грегори возник почти бесшумно, как совесть.

— Советник, — сказал он, отряхивая с рукава одинокий листик, — вы, оказывается, также работаете по интерьеру?

— Исключительно по заявкам, — ответил я. — И исключительно нечасто.

— Рад слышать, — сухо заметил он. — Зимний сад у нас один.

— Зато у нас много энтузиазма, — вставил Целестин и радостно потер руки. — Ваше величество, вы видели, как элегантно сформирован поток? Практически без турбулентности!

Грегори вздохнул тем особым вздохом, который означает: «Вы мне все, конечно, дороги, но…» Он кивнул публике, что-то сказал про «замечательное мастерство» и удалился, явно пообещав себе поговорить со мной позже.

Мы распрощались с послами, сахарница скрылась, фикус пережил стресс, дворец вернулся к обычной жизни. Я уже собирался тихо улизнуть, когда рядом материализовалась Элиза с тем лицом, которым обычно встречают новости о сокращении бюджета.

— Советник, — сказала она ровно. — В последнее время вы… импульсивны.

— Это вы меня недооцениваете, — возразил я. — Я бы сказал — блистателен.

— Ваша блистательность тоже стоит денег, — заметила Элиза. — И репутации. Орден Чистоты уже шепчет, будто во дворце завёлся весёлый мертвец-чародей. Не давайте им повода.

— Учту, — кивнул я. — Буду блистать по расписанию.

— По утверждённому мною, — уточнила она. — Или хотя бы ее высочеством.

Хотя бы, говоришь?

— Предпочту второе. Мы с вами оба будем счастливы хотя бы наполовину, — подвёл итог я.

Она чуть качнула уголком губ — по её меркам это была прямо вот улыбка — и ушла, оставив меня с собственными мыслями.

А мысли были простые: я не хотел устраивать маленькое смерч-шоу. Я хотел тихий бриз и вежливую завесу. Но как только внутри прозвучало «Ну, блесни…» — будто кто-то подложил под ладонь невидимую пружину.

Я поднял руку ещё раз — на всякий случай. Никакого «блеска». Тихо. Спокойно. Воздух вёл себя прилично.

— Вот так и живём, — сказал я полушёпотом. — Веди себя прилично, внутренний голос. И я тоже постараюсь.

Мне никто не ответил. И это, честно говоря, даже обнадёживало.

А зря.

Парой дней спустя, поздно вечером, я шёл по коридору, возвращаясь к себе после ещё одного мозгового штурма с Целестином. Мы обсуждали магию сна — точнее, как заставить тело отдыхать, если ты, строго говоря, давно покойник. И хотя тема сама по себе звучала как анекдот, Целестин говорил о ней с таким энтузиазмом, будто собирался открыть новую главу в физиологии. Я отделался обещанием «обязательно попробовать» и сбежал, пока он не принёс лабораторных мышей в качестве примера.

Дворец ночью — штука особенная. Днём он полон звуков, разговоров, шагов и вечных «где мой отчёт?». А ночью — будто всё то же самое, только без людей. Окна темнеют, канделябры горят для приличия, и даже стражники ходят мягче, как будто охраняют не короля, а тишину.

Коридор был пуст. Лишь где-то за окном журчал дождь, и изредка капля срывалась с водостока на подоконник с тихим тук-тук-тук. Я шёл, думая, что неплохо бы завести табличку «советник не подлежит ночным размышлениям», когда вдруг в голове отчётливо прозвучало:

«Спасайся!»

Без пауз, без интонации — коротко и очень убедительно. Я не успел даже подумать. Ноги сами сделали то, что велел голос.

— Что? — выдохнул я, уже бегом несущийся по коридору.

Плащ полетел назад, задел вазу, ваза с хрустальным стоном превратилась в осколки. За поворотом я подхватил канделябр, опрокинул его, чуть не снёс какого-то слугу с подносом. Тот издал звук, напоминающий чайник, почти достигший высшей точки рабочего цикла, и нырнул в нишу.

«Спасайся! Ааа!» — повторилось снова.

Я ускорился, сам не зная от чего бегу. Сердце колотилось, как кузнечный молот — вероятно, просто подпрыгивало на бегу.

— Да кто?! — рявкнул я, оборачиваясь на ходу. — Да от кого?! От чего?!

Тишина. Только собственное дыхание и далёкое цоканье сапог стражника, наверняка уже бегущего проверить, кто устроил ночную тренировку.

Я свернул за угол — и резко застыл. Прямо передо мной стояла «угроза».

Щенок. Белый, с чёрным ухом и выражением лица «ой, а вы кто?». Он завилял хвостом и с надеждой посмотрел вверх.

Я моргнул.

— Ты… серьёзно? — спросил я, всё ещё тяжело дыша. — Это ты здесь чудище?

Щенок гавкнул, подпрыгнул и попытался лизнуть мне руку.

— Прекрасно, — сказал я. — Значит, в моей голове теперь кошачий инстинкт.

Тут, как назло, из бокового коридора выбежали два стражника, вооружённые до зубов и до паники.

— Советник! — прокричал один. — Что случилось?!

— Нападение, — сказал я мрачно. — Четвероногое. С зубами.

Щенок гавкнул, отчего в их глазах мелькнуло «он шутит или нет?».

— Всё… под контролем, — добавил я, подхватывая зверя на руки. — Враг взят в плен и оказался хорошим мальчиком

Щенок обвил хвостом моё запястье и радостно зевнул. Стражники переглянулись и, видимо, решили, что с нежитью спорить бессмысленно.

Когда они ушли, я поставил щенка на пол. Тот радостно помчался обратно, туда, откуда пришёл — хвостом вперёд, потому что направление ему, похоже, было безразлично.

Я опёрся о стену, вдохнул и выдохнул. Ну, не то чтобы мне был нужен кислород, но привычка осталась.

— Что, интересно, дальше? — пробормотал я. — «Ляг»? «Ползи»? «Купи хлеба»?

И, не оглядываясь больше, пошёл к своим покоям, решив, что если завтра кто-то опять крикнет «спасайся», я сначала проверю, кто это, а уже потом — побегу.

У короля Грегори было редкое умение вызывать человека так, чтобы тот чувствовал себя одновременно почётным гостем и подозреваемым. Его приглашения всегда начинались одинаково вежливо: «Советник, загляните ко мне при случае».

Сегодняшний «случай» настал вечером, когда я уже почти снял камзол и приготовился к заслуженному бездействию. В дверь постучали, и голос Калдрарна сухо сообщил:

— Его Величество ждёт вас в личных покоях. Немедленно.

— Я, кажется, не успел ничего натворить, — пробормотал я. Калдрарн спорить не стал, но и не согласился

Покои короля находились в старом крыле, где воздух пах книгами и свечным воском. Сам Грегори стоял у камина, спиной к двери, в простой рубахе, без короны. Так он выглядел моложе и — что редко для монархов — живее.

— Проходи, Стефан, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты всё ещё умеешь входить тихо.

— Привычка, — ответил я. — В прежние времена это называлось скрытностью, теперь — тактичностью.

Он обернулся, улыбнулся уголком губ.

— Садись.

Я сел в кресло у камина, Грегори налил два бокала вина — мне, разумеется, символически.

— Как самочувствие? — спросил он с тем тоном, который обычно означает «я о другом, но начну издалека».

— Камень не болеет, — ответил я. — А в остальном — бодр и свеж.

— Говорят, — начал он, разглядывая пламя, — ты вчера снова отличился.

— Это про зимний сад или про заседание? — уточнил я, надеясь, что он не знает. Зря надеялся.

— Про чудовище. — Он вздохнул. — Иногда я думаю, что ты в истории Пранберга своего рода стихийное бедствие. Никто не понимает, почему и зачем ты здесь, но все чувствуют последствия.

— Зато это экономит время на объяснения, — пожал я плечами.

Он усмехнулся, но ненадолго.

— Стефан, — сказал уже серьёзно. — Что с тобой происходит?

— В каком смысле?

— Все говорят, будто ты стал… другим. Рассеянным, вспыльчивым. Иногда ведёшь себя, как будто слушаешь не нас, а кого-то другого.

— Лестно знать, что у меня такая богатая личная жизнь, — сказал я. — Но нет, Ваше Величество. Просто многозадачность.

— Многозадачность?

— Думаю сразу о трёх вещах: как не взорвать лабораторию Целестина, как не испортить настроение вам и другим, а еще — как выполнять свои обязанности. Не мне вам говорить, что советником я назначен не за вековую мудрость. Но я стараюсь.

Грегори покачал головой, не улыбаясь.

— А серьёзно?

Я вздохнул.

— Серьёзно… я просто устал, Ваше Величество. От того, что в этом дворце всё время нужно угадывать, кто сегодня твой союзник, а кто просто делает вид. Устал от того, что каждое слово может оказаться ловушкой, а молчание — обвинением.

Он хмыкнул.

— Это называется «служба при дворе».

— Знаю. Думаю, я привыкну. Но иногда кажется, что я все еще среди врагов, просто теперь они в шелке.

Грегори нахмурился.

— Паранойя — плохой спутник, советник.

— Лучше, чем доверчивость, — ответил я. — Она хотя бы не подводит.

На миг между нами повисла тишина — та, в которой обычно звучат невысказанные вещи.

— Понятно. — Он потер виски. — Ладно. Оставим философию. Я вызвал тебя не только из-за слухов. У нас проблема.

Он подался вперёд и, понизив голос, продолжил:

— Орден Чистоты. Слышал о них?

— Кто ж не слышал. Фанатики, у которых на эмблеме костёр?

— Именно. — Он подал мне свиток. — Разведка сообщает, что они снова активны. Сначала — пропавшие целители на севере. Потом — нападения на караваны, перевозившие артефакты. Теперь — письма. С угрозами. В том числе мне лично.

Я развернул свиток. На пергаменте — схематичный рисунок пламени и девиз: «Прах к праху, мрак к мраку».

— Милое послание, — сказал я. — Видно, их пиар-отдел всё ещё на высоте.

— Они работают организованно, — Грегори стукнул пальцем по свитку, не желая выяснять, что такое пиар-отдел. — И слишком уж осведомлены. Некоторые их акции трудно объяснить иначе, чем подсказкой из герольдий. Или не из герольдий.

— Вы думаете, им помогает кто-то из дворца?

— Думаю, — ответил он тихо.

Мы помолчали. За окном прошёл ветер, щёлкнул ставень.

— Я должен что-то предпринять, — сказал он наконец. — Но не хочу поднимать шум. Пока нет доказательств — это будет выглядеть, как охота на ведьм. А если шум поднимется — ордену только на руку.

Он посмотрел на меня.

— Мне нужно твоё мнение. Что бы ты сделал на моём месте?

Я задумался. Слова будто стояли в очереди. И вдруг, как тогда на совете, в голове мелькнул лёгкий, почти незаметный толчок — только теперь он, несомненно, принадлежал моему собственному опыту. «Действовать тихо.»

— Я бы ничего не объявлял, — сказал я. — Просто наблюдал. Поставил своих людей. Внедрился в их круг. Они ждут реакции. Не дайте им ею насладиться — пусть узнают, когда будет уже поздно сопротивляться.

Грегори медленно кивнул.

— Внедриться. Хм. — Он встал, прошёлся по комнате. — Мысль здравая, но легче это сказать, чем сделать. Кого туда пошлёшь? У меня нет никого, кто смог бы туда попасть незамеченным.

Он остановился, глядя на меня с прищуром, и я понял, куда он ведёт.

— Нет, — сказал я сразу. — Даже не думайте.

— Стефан, — спокойно ответил он, — у тебя есть опыт. Ты был в чужих лагерях, в масках, при дворах. Ты умеешь слышать то, что другие пропускают.

— И взрывать то, что другие берегут, — добавил я. — Ваше Величество, с уважением, я нежить. У них на гербе факел, я буду для них мечтой для поджога.

— Зато никто не поверит, что ты пойдёшь туда сам, — сказал он. — Это и есть преимущество.

Мы долго молчали. Пламя в камине потрескивало. В воздухе пахло вином и решением, которое ещё не прозвучало.

— Подумай, — сказал он наконец. — Я не приказываю. Пока.

Я поднялся.

— Вы ведь всё равно уже решили.

Он усмехнулся.

— Ты же знаешь меня. Я люблю, когда мои решения выглядят как советы. Кроме того, я не говорил, что ты должен идти один. Если найдешь надежных людей, готовых рискнуть жизнью — действуй. А пока ступай.

Вернувшись в свои покои, я долго смотрел на пустой лист пергамента. В жизни советника есть два неизбежных занятия: говорить и закреплять сказанное в бумаге. Оказалось, второе неплохо помогает, когда готовишься к первому — да и наоборот. И я стал перебирать варианты вслух, чтобы проверить их на безумность.

А вариантов было немного.

Вариант первый — послать кого-то другого. Плюс: риск для меня минимален, плюс-минус репутация в порядке. Минус: кто попадёт в орден под видом доброго человека? Люди с пульсом не любят притворяться убитыми — у них руки дрожат, глаза плачут, да и испачкать платье при побеге легче. Да и, честно говоря, не так много людей, которым я могу всерьез довериться. Не Калдрарна же или Целестина об этом просить. Про Элеонору я вообще молчу. У нее, правда, есть Лилли, она ей доверяет как себе, но достаточно ли она стойка для таких приключений? Вряд ли мудро это проверять, когда цена ошибки так высока.

Вариант второй — идти самому. Плюс: я знаю, как это делается. Я когда-то уже проникал в закрытые залы, надевал чужие лица, менял письмо и ставил ложные подписи. Минус: я — нежить, против которых и выступает Орден. И природа моя, прямо скажем, хорошо заметна. Конечно, можно замаскироваться, но на маскировке далеко не уедешь.

Я подумал о последствиях: если меня поймают, то орден устроит шоу. Если меня не поймают — возможно, выяснят, кто их финансирует. Если меня подставят — ну, это будет неудобно для всех, и в итоге придётся кого-то утешать роскошными похоронами.

Я набросал план. Небольшой, осторожный, с запасными выходами и обязательным кодовым словом: «фантом». Кодовое слово, чтобы в случае необходимости любой знакомый мог меня выдать и прикинуться понятливым.

Первое: собрать информацию. Не через публичные доклады, а через тех людей, кто живёт по краям: торговцев, носильщиков, людишек, которые любят деньги. У них язык длиннее, чем у придворных, и он, по опыту, правдивее.

Второе: маскировка. Я мог притвориться купцом, торговцем солью или даже проповедником с напускной речью. Последнее удобно тем, что орден, возможно, доверит своего — с религиозной уверенностью они любят слушать тех, кто говорит про пепел и прощение. Но я и против проповедника имел сомнения: у меня недостаточно лицемерия для хорошей канвы. Купец — вариант проще: текстуры, запахи, вес вещей — всего можно подделать.

Третье: прикрытие. У меня не было офицера армии под рукой, который закроет глаза. Но была идея использовать старую услугу — подложить в уездных бумагах приказ о «проверке складов» и проследить, кто среагирует. Это мог бы сделать Калдрарн, но его силы сейчас дрожат от политических волн. Значит, я напишу краткую записку ему прямо сейчас: нейтрально, про «проверку продовольствия на случай засухи». Если он согласится, это даст прикрытие.

Я взял перо и быстро вывел три предложения:

«Калдрарну. Необходима срочная проверка складов на среднем юге. Прикрытие желательно. — С.»

Печать я отложил. Применять кольцо с печатью в таком деле — лишняя двусмысленность; достаточно было подписать сдержанно и по-деловому.

Я дописал ещё пару слов, свернул свиток, опечатал его воском, поставил простой оттиск. Потом, как ритуал, поведал себе: «Если это глупо — сделаю вид, что это был план Б». И потушил свечу, дунув так, будто мог унять и шум в голове.

Глава 3

Сначала всё шло даже слишком гладко. А это, как показывает практика, всегда тревожный признак.

Пункт первый — сбор информации — работал безупречно. Я заплатил трём торговцам солью, двум носильщикам, одному пьянице и одной вдове, которая, кажется, знала о всех тайных встречах в городе просто потому, что у неё окна выходили на рынок. Через два дня у меня было больше слухов, чем у придворных дам за неделю без праздников. Половина — чушь, но полезная чушь: ведь если десять человек врут об одном и том же, значит, не такие уж это и враки.

Один носильщик, например, уверял, что по ночам видел, как «люди в сером» что-то выносят из старой часовни. Другой клялся, что слышал псалмы из-под земли. Третий сообщил, что ему платят серебром с гербом Хармахира — и выглядел удивлённым, когда я пообещал, что, если он расскажет всё как есть, то получит ровно столько же, но без риска быть сожжённым.

Слухи складывались в карту, и эта карта вела к Ордену, как к жирному пятну на чистом столе. Всё совпадало: тайные собрания, пожертвования, странные символы. Я отметил точки, соединил их и получил… паутину. Очень аккуратную. Слишком аккуратную, если честно.

Второй пункт — маскировка — тоже удался. Из меня получился купец средней руки, торгующий солью и свечами. Два товара, которые одинаково хорошо смотрятся на ярмарке и в ритуале. Я даже достал настоящий дорожный счет, где значилось, что я должен «отвезти товар братству, расположившемуся в уединении». Сделано это было настолько официально, что я сам чуть не поверил в свою легенду.

Третий пункт — прикрытие — оказался сложнее, но тоже сработал. Калдрарн, конечно, фыркнул, когда получил мою записку с просьбой о «проверке складов в приграничных уездах». Но, к его чести, подпись поставил — без вопросов. Подозреваю, он догадался, что дело совсем не в складах, но решил не мешать.

Так что, формально, я действовал по королевскому мандату. А на самом деле — все равно больше по наитию. Правда, через неделю слухи начали повторяться. Разные люди — одни и те же истории. Про «очищение земли», про «новое дыхание веры», про то, что «скоро настанет день пламени». Всё это звучало чересчур театрально, чтобы не быть опасным. Стало ясно: ждать больше нельзя. Кто-то там уже зажигает факелы.

Я проверил снаряжение — на всякий случай, хоть и сомневался, что свечной купец должен иметь при себе кинжал и амулет от сглаза, — и оседлал гнедого коня, который мне полагался с того момента, как я стал советником. Коня звали Рубином — пафосно до ужаса, как по мне, но что взять с королевских конюхов! — и, кажется, с момента встречи он меня и презирал. Еще бы, едва ли до того дня на нем ездили мертвецы.

— Ну что, дружище, — сказал я, — едем очищать землю. Возможно, от меня.

Рубин фыркнул, как будто оценил иронию ситуации.

Поздняя осень — время, когда даже воздух кажется уставшим. Деревья стоят в полумраке, словно забыли, для чего вообще держат листья, дороги покрыты кашей из грязи и прошлогодней совести. Самое подходящее время, чтобы изображать честного купца.

Я ехал верхом по тракту, держась уверенно, как человек, у которого в мешках соль, в голове план, а в документах — ложь. На печати приказа о «проверке складов на случай засухи» вряд ли кто-то будет разбираться, если говорить с нужной степенью усталости.

Первым делом нужно было найти разговорчивых людей. Таких, что пьют много, работают мало и знают всё. С другими, как правило, скучно и дорого.

На постоялом дворе, пропахшем пивом и квашеной капустой, я сел у очага и заказал кружку. Время шло, пока в зал не ввалились трое: сборщик налогов, коробейник и тип, который выглядел так, будто торгует всем подряд, включая секретную информацию. Отличная компания.

— Слыхали? — сказал коробейник в какой-то момент после того, как все они уселись рядом и стали ждать горячего. — Опять где-то людей сожгли. В лесу, говорят, нашли лагерь этих Чистых.

Я сделал вид, что удивился ровно настолько, чтобы разговор продолжился.

— Да ну? А за что на этот раз?

— За всё сразу, — буркнул сборщик. — За то, что лечили не теми травами.

— И кто ж им судья?

— Да сами и судьи, — усмехнулся третий, — и палачи. «Чистая душа горит сама», — так говорят.

— Изрядно сказано, — сказал я. — А кто ими командует?

— Есть у них один дедуганчик в сером плаще… Словами жгёт не хуже факела.

Я кивнул. Внутренне отметил: серый плащ — как маяк. Так себе маяк, если честно — мое воображение рисовало в таких плащах всех супостатов. Впрочем, моя дорога становилась чуть более определённой. Уже неплохо

Мы ещё немного поболтали — о налогах, погоде, хозяйстве. Потом я заплатил и ушёл, оставив за столом три довольных лица и одно впечатление о «добродушном торговце, что любит поболтать».

На улице пахло сыростью и дымом — кто-то жёг листву, и этот запах был похож на напоминание: осень скоро перейдёт в зиму, а я — из разведчика в покойника, если всё пойдёт не так.

На конюшне Рубин встретил меня с тем же недовольством, что и утром.

— Не нравится мне, что ты молчишь, — сказал я ему, затягивая подпругу. — Все вокруг что-то шепчут, а ты — нет. Может, поэтому я тебе и доверяю.

Конь согласно взоржал, но ничего более определенного не высказал. Мы тронулись в путь.

К вечеру дорога привела меня в уездный городок — серый, скучный, с башенкой храма, которая выглядела так, будто ей холодно. Я предъявил документ у ворот, и стража, мельком глянув на печать, пропустила без вопросов.

В трактире на площади я нашёл очередной источник информации — женщину, что торговала настойками «для храбрости и против дурных духов». На таких людях держится половина Пранберга.

— Орден? — переспросила она, наливая мне мутный настой. — А чего про них спрашиваешь?

— Да вот, — я изобразил скучающего чиновника, — проверяю слухи. Говорят, они по деревням проповедуют. Может, и здесь были.

Женщина понизила голос:

— Были. Седмицу назад. Трое. Все в сером. Один, кажется, и был главный. Сняли комнату у старого Рюма, пели псалмы, потом исчезли.

— Куда?

— В лес, вроде. Там часовня есть старая.

Я кивнул и подкинул пару монет.

Когда вышел, вечер уже опустился. Ветер нёс листья, мокрые, тяжёлые. Дорога на север темнела, как чернила. Я достал карту, посмотрел направление и усмехнулся:

— Ну что, господа Чистые, пора проверить, насколько грязно у вас под ковриками.

Часовню я нашёл под утро — то есть когда ночь уже не хочет уходить, а день ещё не решился прийти. Место выглядело именно так, как и положено выглядывать из тумана всякому очагу «духовного очищения»: перекошенные идолы, изображающие (и очень неталантливо) многочисленных богов здешнего пантеона, облетевшая штукатурка, вокруг — мокрая листва и запах гари. Если бы у святости был аромат, то он определённо пах бы плесенью и старым воском.

Я спешился, привязал коня к стволу ели и пошёл к двери. Дерево скрипнуло, словно пожаловалось на моё присутствие, и изнутри вышел человек в сером плаще.

— Благословен день, странник, — произнёс он голосом, каким обычно начинают проповеди или приговоры.

— Благословен день, — ответил я, поправив мешок с солью. — Говорят, здесь можно поговорить о душе.

— Душа — великая тайна, — ответил он. — Но не каждому дана.

Прекрасное начало знакомства.

Меня провели внутрь. В часовне горели свечи, запах горелого жира вперемешку с ладаном делал воздух густым, как суп. По углам стояли десятка два людей, все в одинаковых серых плащах. Настоящий серый оркестр, только без нот.

— Кто ты? — спросил старший, сухой мужчина с лицом, на котором, кажется, даже морщины выстроились по линейке.

— Купец. Соль, травы, немного мыла, если кому нужда. Путник. И… — я сделал лёгкий вдох, — человек, ищущий смысл.

Судя по лицам, это была правильная комбинация слов. Несколько кивков, один даже произнёс «аминь». Впрочем, для аминя было еще рановато.

— Мы ищем тех, кто хочет очищения, — сказал старший. — Тех, кто не боится взглянуть в пепел.

— Тогда вы нашли подходящего человека. В пепел мне смотреть доводилось не раз, — сказал я, вспоминая, как выгляжу по утрам в зеркале.

Кто-то из орденцев хмыкнул, но старший не улыбнулся. Он жестом пригласил меня к длинному столу у алтаря. На нём лежали грубые миски, кувшины, куски чёрного хлеба. Всё выглядело так, будто праздник жизни отменили, но буфет остался.

— Разделим хлеб, странник. — Сухой жест в сторону свободного места.

Я сел, как положено — с видом человека, привыкшего к чужим трапезам. Всё вокруг было выверено, как в армейском строю: ровные движения, тихие голоса, почти ритуальная сдержанность. Я слушал и делал вид, что молюсь.

Пока они бормотали свои псалмы о чистоте, я краем глаза заметил карты — на одной из них тонкими линиями обозначены дороги, а другими, потолще, границы стран. С одной стороны от границы виднелась метка: три пересечённых кольца. Символ Хармахира, соседней империи. Интересно, случайно ли карту развернули на этом месте?

Но я не подал виду. Только поправил рукав, чтобы запомнить, где лежит карта.

После псалмов ко мне подошёл человек помоложе — брат Сурен, если я правильно расслышал. Голос у него был такой мягкий, что им можно было бы стелить дорогу.

— Гость, — сказал он, — ты ищешь истину?

— Если найду, обязательно поделюсь, — ответил я.

Он усмехнулся.

— Сегодня вечером разделим настой и слово. Тогда узнаем, кто ты.

«Вот и проверка», — отметил я. У них всё просто: хлеб — доверие, настой — испытание, слово — приговор.

Я кивнул.

— С удовольствием. Только предупреждаю: я не силён в цитатах.

— Не нужно. Главное — искренность.

— С этим у меня проблемы, — честно признался я. — Но попробую.

Сурен, кажется, не понял и снова улыбнулся. Мы пожали руки — его ладонь была тёплой, моя — нет. Он вздрогнул, но быстро оправился.

— Странный ты человек, купец, — сказал он.

— Все мы странные, — ответил я. — Иначе каким был бы мир?

Он ушёл, а я остался один, слушая, как снаружи капает дождь. В этом звуке было что-то настораживающее — как будто сам лес шепчет: «Ты, мертвец, опять решил сыграть в живого. Знаем мы, чем это кончается».

Я знал — и даже вдруг ощутил в теле фантомные боли от давно затянувшейся раны, нанесенной мечом Грегори.

Трапеза началась под вечер — та самая, что, по словам Брата Сурена, должна была «очистить души и укрепить сердца». Выглядело это, правда, скорее как коллективное самоубийство от скуки: серые стены, серые лица, серый хлеб и серый настой в чашах, от которого поднимался пар с лёгким ароматом болотной тоски.

— Пей, брат, — сказал Сурен, улыбаясь так, будто собирался отдать мне долг. — Пусть чистота коснётся тебя.

Я поднял чашу, чуть покачал — густая жидкость лениво шевельнулась внутри, и я невольно подумал, что если чистота имеет вкус, то он явно не должен быть настолько похож на прогорклое масло.

Я сделал глоток.

В тот же миг — вспышка в голове, резкий, недовольный окрик, будто кто-то ударил ложкой по стенке моего сознания:

«Фу, отрава!»

Я едва не пролил напиток. Горечь обожгла горло, глаза сами собой прищурились. Всё тело напряглось — старые инстинкты сработали быстрее разума.

Яд.

Мысль пришла ясная, как удар в грудь. Секунда паники — короткая, резкая, но холодная. Потом рассудок вернулся на место. Яд… хорошо. Только вот какая жалость — я уже умер. Вряд ли меня удастся отравить вторично.

Я тихо поставил чашу, чувствуя, как внутри рождается план. Простенький, как ржавый гвоздь, но надёжный.

— Что-то не так, брат? — спросил Сурен, прищурившись.

— Всё в порядке, — ответил я и добавил мысленно: почти.

Потом позволил руке дрогнуть. Словно между запястьями внезапно прорезалась слабость. Краем глаза я увидел, как несколько голов повернулись в мою сторону.

Отлично. Пора давать представление.

Схватился за горло, захрипел. Чашка выпала из рук, ударилась о пол, и настой растёкся липкой тьмой.

— Брат! — услышал я чей-то крик. — Что с ним?

Я сделал последний судорожный вдох — чисто ради убедительности — и рухнул лицом на стол.

Пауза.

Шёпот.

Шорох одежд.

— Что случилось?

— Яд, что ли?

— Мы же не… не травили его! Ведь нет?

— Что ты такое говоришь, брат?! Конечно, нет!

— Может, сердце? Он такой бледный был…

«Да неужели? — подумал я, сохраняя неподвижность. — Спасибо, очень ценное наблюдение».

Тишина снова опустилась на зал, словно кто-то накрыл её крышкой.

Потом голос Сурена, торжественный, чуть гнусавый:

— Его душа не выдержала испытания. Господь отвернулся от него. Пусть тело его будет предано земле, чтобы не смущало чистых.

Кто-то осторожно взял меня под руки. Меня тащили куда-то, ступая неровно; голова безвольно покачивалась, в нос бил запах мокрой земли и железа.

— Осторожно, — сказал один. — Не зацепи его лицо.

— А чего его жалеть? — ответил другой. — Всё равно погибший.

— Не погибший, а очищенный, — поправил Сурен. — И пусть пример его послужит тем, кто сомневается.

Меня бросили на солому, как мешок с чем-то уже не особенно нужным. Дверь хлопнула, засов скрипнул, шаги отдалились. В келье стало тихо — настолько, что я слышал собственное ничего: ни дыхания, ни сердцебиения. Иногда это даже удобно: когда тебе нечего биться, никто не услышит, что ты жив.

Я полежал немного, давая себе время убедиться, что кроме меня здесь нет никого, даже тараканов — те, видимо, тоже предпочитали жить подальше от святости.

«Когда тебя снова приняли за покойника, чувствуешь странное дежавю», — подумал я и осторожно приоткрыл глаза.

Келья, куда меня принесли, была пуста — не считая тюка соломы подо мной. Для чего она предназначалась, сказать было трудно: то ли в качестве темницы, то ли для хранения этого самого тюка соломы, очень, видимо, важного. Я медленно сел. Солома предательски зашуршала, но никто не услышал.

Ладно. Допустим, тут ничего нет. Но где-то же что-то есть, верно?

Осторожно выбравшись обратно в коридор, я тихо, как призрак мыши, покрался вдоль мрачных дверей, осторожно заглядывая за каждую — сперва через щели, благо, в них не было недостатка, а затем, если там ничья фигура не просматривалась, и как следует, отворив дверь и засунув внутрь голову. Если меня кто-то встретит, решил я, скажу, что мне стало лучше. Меня же, как выясняется, все-таки не травили! Или травили, просто не все об этом знают? Непонятно. К чему тогда этот голос в голове?

Впрочем, к голосу у меня всегда были вопросы. В этот раз он, как и в предыдущие, прозвучал как приказ — только направленный не на тело, а на разум. Отрава. Ты, Степа, мог не знать, но это отрава — вот теперь так и думай, такова объективная истина. Или субъективная. Неважно. Выходит, я только сам в это поверил — а на деле…

Мысли мои прервало осознание, что я наконец нашел нужную комнату.

Комната была размером с королевский чулан — если чулан спроектировал бы человек, ненавидящий радость. Узкое окно под потолком, через которое тянуло холодом, стол, табурет, стопка бумаг и глиняная лампа, коптившая с усердием фанатика.

На столе действительно лежали бумаги. Верхняя — со списком имён и дат. Я провёл пальцем — чернила свежие, подписи ровные. Внизу — печать.

Не монастырская, не орденская. Государственная. Три кольца, пересечённые косым крестом.

Хармахир.

Я тихо присвистнул — беззвучно, разумеется. Вот тебе и чистота духа! Видно, для этих ребят сотрудничество с врагом — лучшее средство для очищения совести.

Я осторожно перелистал ещё пару листов. В одном — указ о «снабжении братьев чистоты средствами для проповедей». В скобках приписка: «через доверенных лиц». Ниже — подпись торговца из прибрежного города, которого я еще в бытность пажом встречал при дворе в компании, что характерно, Лорана Мелескана: жуликоватого типа с хорошей памятью на взятки. Надо будет с ними обоими поболтать, если только старину Лорана за время моего отсутствия не четвертуют.

Картина складывалась слишком чётко. Слишком. Даже для моих вкусов.

Я поднялся, подошёл к двери, прислушался. Тишина. Только редкие капли дождя за окном — медленные, настырные.

Тогда я вернулся к столу и начал быстро, но аккуратно перебирать бумаги, сворачивая нужные в свиток. Они могли многое объяснить — и, что важнее, стоить мне головы. Только теперь заметил, что за печатью Хармахира на последней странице стояла ещё одна — полустёртая, будто кто-то пытался её стереть ножом. Символ пламени, вписанный в круг.

«Орден Чистоты и Хармахир. Сочетание дня и ночи. Или, скорее, грязи и помады», — мелькнула мысль.

Я сунул свиток за пазуху и устало опёрся о стену. Ну дела! Впрочем, осмыслить и позже можно, главное теперь — выбраться и донести сведения куда надо…

Снаружи ветер усилился, качнул дверь. Она скрипнула так, словно предупредила: долго ты тут не протянешь, друг.

— Спорим? — пробормотал я.

И проспорил.

Едва я тронулся к выходу из комнаты, как в коридоре загалдели возбужденные голоса. Что они кричат, я услышал не сразу, но догадаться было нетрудно:

— Его нет! Он ожил!

— Он и не умирал! Нежить! Нечистый!

— Найти его, немедленно!

«Ага, — успел подумать я. — Вот теперь похоже на правду. А то как-то слишком легко было.»

Глава 4

Дверь распахнулась так резко, что лампа на столе качнулась от порыва ветра и расплескала горячее масло. В проёме стояли трое — двое с факелами, третий с лицом человека, который мечтает поймать чудовище, но готов довольствоваться и чем похуже.

— Он жив! — рявкнул первый, указывая на меня. — Я же говорил, шевелился!

Я внутренне вздохнул. Прекрасно, а я ведь только решил пошевеливаться!

— Это не человек, — произнёс второй, бледнея. — Это он… нежить! Он шпион!

Слово нежить повисло в воздухе, как запах серы.

Третий, судя по всему старший, шагнул вперёд и перекрестился.

— На костёр его, братья. Пусть очищение будет полным.

— Минутку, — сказал я, поднимая руки. — Может, обойдёмся без пламени? У меня к нему… сложные отношения.

— Он говорит! — крикнул кто-то, явно впечатлившись.

— Да, бывает, — ответил я. — Особенно когда меня собираются поджечь.

Факел дернулся, блеснул. Я понял, что разговор окончен.

Рефлекс сработал быстрее мысли. Ладонь дернулась — и по воздуху пронеслось заклинание, лёгкое, как вздох. Ветер взвился, погасил свечи и факелы. Пламя взвизгнуло и умерло, оставив после себя густой дым.

— Дьявольщина! — раздалось из темноты. — Он колдун!

— А вы что, и колдунов не любите? — уточнил я.

Естественно, сопротивляться я, если что, планировал не иронией, а заклятиями и коротким мечом, спрятанным под плащом. Но возникло две проблемы. Во-первых, меч у меня отобрали еще на этапе переноски на солому, а сопротивляться в тот момент было… как-то неуместно, что ли. Во-вторых, заклинания я тогда еще знал плохо, да и в разряд боевых они не входили.

В общем, продержался я недолго. Кто-то сбоку ткнул меня чем-то тяжёлым, возможно, табуретом. Я пошатнулся, потерял равновесие, и уже через секунду меня прижали к полу.

— Держи его!

— Крепче! Он холодный, как селедка!

— Сейчас подогреем! На костёр, на костёр!

Я пытался выворачиваться, пинаться, просто бить морды — и получалось вначале неплохо, но вскоре выяснилось, что врагов слишком много. Один из них намотал мне на руки ремень, другой — петлю на шею, намереваясь придушить. Затея была тщетная, но на нервы действовала ужасно.

Запах пота, дыма и страха смешался в один удушливый коктейль. Я успел заметить, как старший брат Сурен подошёл ближе, глядя сверху вниз.

— Я знал, что в тебе нет чистоты, — сказал он спокойно. — Только тьма, притворившаяся человеком.

— Ну, знаете, — прохрипел я, — я встречал и похуже маскировки. Например, у вас.

Он не ответил. Только сделал знак — и мне на голову накинули мешок.

Воздух стал глухим, мир — маленьким. Меня куда-то потащили, спотыкаясь, ругаясь, и я вдруг понял, что сопротивляться бессмысленно. Пока. В груди — никакого страха. Только холодная, чёткая мысль: я вляпался, и основательно.

Насколько основательно, стало ясно, когда где-то вдалеке послышались шум, голоса и треск огня. Они действительно готовили костёр.

Некоторое время спустя меня достали из мешка с тем же почтением, с каким достают картошку. Ночной воздух ударил в лицо — холодный, сырой, густой. Над головой — небо, тёмное, затянутое тучами, как мокрым одеялом. Я моргнул, глаза заслезились от ветра, в котором пахло дымом, ладаном и человеческим фанатизмом.

Я моргнул снова — и понял, где мы.

Лес. Не тот, что живёт возле дорог, а древний, как чужое воспоминание. Деревья стояли тесно, стволы поросли лишайником, будто обугленные кости. Между корней — туман, как пар от дыхания чего-то большого и недоброго. Нечто подобное я ощущал, сражаясь с волком вскоре после воскрешения, а затем в роще пепельного оленя. Не простое это место.

Поляна впереди напоминала круглый ожог. Трава там не росла — только голая, тёмная земля, блестящая от влаги. Всё вокруг пахло старой золой, будто здесь уже не раз кого-то «очищали». В центре — дерево, сухое, мёртвое, словно вырезанное из тени. Под ним уже складывали костёр. Треск огня, благо, слышался не от него, а от факелов в руках Чистых.

Благо? Вот уж огромное благо: меня сожгут, но не прямо сейчас, а через минуту. И что делать?

— Сюда, — сказал один из орденцев, с интонацией человека, которому наконец дали возможность проявить инициативу. Голос торжественный, в глазах благородная жестокость.

Шесть или семь культистов под руки подтащили меня к дереву, прижали спиной к шероховатому стволу. Кора хрустнула, оставив на спине занозы — я их почувствовал, хотя и подозревал, что скоро это будет наименьшая из моих проблем.

Верёвки легли поверх рук, грубые, с запахом пота и ладана.

— Туже, — велел старший, тот, что выглядел как человек, который не знает слова «сомнение». — Чтобы не вырвался.

Я мысленно отметил, что у них талант к лишним деталям. Вырываться я, конечно, планировал, но пока не получалось даже при всей моей энергии. Может, удастся порвать веревки?

Когда я убедился, что не удастся, костёр под моими ногами уже выглядел вполне представительно: толстые поленья, сухие ветки, аккуратно нарезанные щепки. Кто-то заботливо подложил мох, чтоб горело ровнее. Настоящее искусство причинения окончательной смерти оживленным мертвецам.

— Готово, — сообщил младший брат с гордостью.

Сурен вышел вперёд, поднял руки к небу, как дирижёр перед началом хора, и возвестил:

— Братья! Мы собрались здесь, в месте силы, где некогда Свет победил Тьму!

Я внутренне скривился. Опять пафос в чистом виде. Вот бы им кто-нибудь объяснил, что «место силы» — это не повод устраивать барбекю.

— Здесь, где земля ещё помнит шаги праведных, вновь восстала скверна! — продолжал он, не давая никому вставить слово. — И вот она стоит перед нами, в теле мертвеца, оскверняя дыханием своим этот чистый лес!

«Чистый», ага. Загадили его пеплом нежитей и радуются, как семиклашки какие, ей-богу.

— Но мы очистим её, братья! — продолжал он, будто перед ним собралась театральная публика. — Пламенем истины!

— Пламенем истины! — дружно отозвались остальные, и в этот момент я понял, что спорить бесполезно — они действительно верят в то, что делают.

— Братья, принесите свет! — торжественно возгласил предводитель, и толпа орденцев зашевелилась, как единое существо с множеством фанатичных рук.

Пламя факелов качнулось, отблески заскользили по лицам. Всё — как в спектакле, где актёры выучили роли, но ни один не понимает, о чём пьеса. Только я, как назло, не в том амплуа — роль у меня без реплик и без антрактов.

Один подошёл ко мне и зажёг новый факел. Пламя дрогнуло в ночи, тени отозвались таким же движением. Свет качнулся, выхватив из мрака их лица: восхищённые, сосредоточенные, пустоглазые.

Я вдохнул — скорее по привычке, чем по необходимости. Воздух был сухой, колючий, пах гарью и ветром. В груди что-то тяжело сжалось, и на секунду показалось, что я снова живой. Неприятное ощущение, если знать, что все может резко измениться.

Факел держали наготове, но пока не подносили — нужно же сначала произнести положенное количество речей. Сурен всё ещё вещал, а его голос набирал силу, словно паровой котёл:

— Мы стоим на земле, где когда-то решалась судьба нашего края! — гремел он. — Здесь пролилась кровь праведников, здесь был дарован завет, и ныне мы завершим начатое. Мы сожжём скверну, и лес вздохнёт свободно!

Толпа ответила эхом:

— И лес вздохнёт!

До поджога оставалось, может, полминуты.

Мне оставалось ещё немного времени — секунды, которые можно было потратить на то, чтобы придумать остроумную отговорку, на то, чтобы попытаться рассмешить толпу (плохая идея), или на то, чтобы в последний раз оценить, насколько ловко они сделали узлы.

Я покачал головой, смотря на своих палачей. Кто-то дрожал от благоговения, кто-то улыбался — будто собирался зажечь костёр не подо мной, а под собственной скукой.

Я поднял глаза, позволил себе усмешку — чисто для себя.

«Ну, Степа, — подумал я, — тебя снова собрались убить. Скучно же жить без этого, правда?»

— Господа, — сказал я. — Простите, а можно уточнить… У вас точно правильный кандидат на сожжение? Просто я уже был мёртв. В смысле, недавно. Возможно, стоит дать шанс кому-то, кто ещё не пользовался услугами вашего ритуала?

Несколько человек переглянулись. Один хмыкнул. Второй осенил себя странным круглым знамением, аналогичным крестному. Третий злобно прошипел:

— Нечистый кощунствует! Смотрите, даже в последний миг не кается!

— О, каюсь, каюсь, — поспешно ответил я. — Что родился не там и не тогда. И, пожалуй, что не умею ценить жаркое в прямом смысле слова.

Предводитель решил не отвечать по существу, а вместо этого поднял руки к небу — будто собирался поймать молнию.

— Пусть огонь очистит плоть от скверны! Пусть дух освободится от мрака! Пусть это место вновь станет чистым, как в день сотворения!

Толпа откликнулась гулом. Один из младших братьев шагнул вперёд, поднёс факел к хворосту. Дым пошёл сразу, густой и жирный, запахнул лицо с головокружительной скоростью.

Чуда не случилось.

Хотя… одно чудо в запасе еще оставалось. Возможно.

«Ну, мой невидимый советник, — подумал я, — ты ведь любишь вмешиваться не к месту. Самое время. Что теперь?»

Ответа не было.

Лишь треск, гул, крики фанатиков. Огонь уже лениво облизывал нижние ветки, сжирая мох. Жар становился ощутимее, и, что удивительно, тело действительно реагировало. Где-то глубоко внутри, под камнем и прахом, просыпались старые воспоминания о боли.

«Алё! — мысленно кричал я. — Ну где ты ходишь, когда так нужен?! Что нам делать?»

Я уже собрался мысленно обозвать самого себя за идиотскую надежду — и тут, из ниоткуда, в голове раздался хриплый, недовольный голос:

Опять ты.

Я моргнул.

«Извини… мы знакомы?»

Это ты меня спрашиваешь?! Кто ты вообще?

«Давай потом объясню, а? Мне тут помощь нужна маленько! Жгут меня заживо! Ну как заживо… »

Короткая пауза. Шорох, словно кто-то перетряхивал мысли.

Мешаешь. Громкий. Уйди.

«Рад бы, но я к дереву примотан и сейчас окончательно помру! Ну что делать, а?»

Ответ прозвучал резко, раздражённо, будто собеседник отмахнулся:

Отвяжись!

В тот же миг тело сработало быстрее разума. Мышцы — вернее, то, что их заменяло — дёрнулись, будто кто-то знал точный ритм узлов. Верёвки натянулись, скрипнули, и… ослабли. Один рывок — и я почувствовал, как правая рука выходит из петли.

Огонь под ногами полыхнул, пытаясь лизнуть безжизненную плоть. Только тут в голове у меня мелькнуло, что, возможно, я ко всему прочему еще и горю плохо. Впрочем, проверять мне не хотелось.

— Держите его! — крикнул кто-то. — Он шевелится!

— Ага, давайте, прям в костер прыгайте, — буркнул я, дёргая вторую руку.

Узлы поддались, словно сами устали держаться. Секунда — и свобода.

Я рванулся в сторону, прыгнул через край костра, чуть не зацепив подолом горящее полено, и приземлился в пепел, сбивая жар ладонями.

Факелы закружились, голоса загудели:

— Он развязался! Мерзкий колдун! Не дайте ему уйти!

Мысль была дельная, если смотреть с их точки зрения, но никто и теперь на меня не бросился — все остолбенели от изумления. Я поднялся, посмотрел на них поверх дыма.

— Простите, господа, но я человек занятой. В другой раз сожжёте, ладно?

И рванул в лес.

Лес принял меня неохотно — как гостя, который пришёл без приглашения и сразу пролил вино на скатерть. Я рвался в темноту, не разбирая дороги. Под ногами хрустели ветки, хворост цеплялся за одежду, ветви били по лицу. Воздух был густым и мокрым, пах перегоревшей смолой и железом, будто мир только что проглотил собственный костёр.

Позади — крики.

— Он бежит! Хватайте его!

— Заклинатель! Нечистый!

— За Свет и Истину!

Ну конечно, подумал я, светлые люди бегут за мертвецом ночью через проклятый лес. Что может пойти не так?

Крики перекатывались между деревьями, отскакивали от стволов и возвращались эхом, будто сам лес издевался, повторяя их слова. Ощущение было, что не они гонятся за мной, а тьма толкает меня вперёд, подталкивая в спину холодным дыханием.

Я петлял между деревьями, пригибаясь, когда рядом проносился факел. Пламя мелькало между стволов — пятна огня в море мрака. Тени двигались, как живые: длинные руки, чьи пальцы тянулись за мной. В какой-то момент под ногой хрустнула сухая ветка — слишком громко.

— Там! — крикнул кто-то совсем близко.

И сразу же позади свистнула стрела. Я нырнул за поваленный ствол — стрела вонзилась в мох прямо перед лицом.

Отлично. Теперь они ещё и меткость тренируют на покойниках.

Я затаился, прислушиваясь. Шаги приближались. Голоса стали громче.

— Сюда! Он не мог далеко уйти!

— Осторожно, братья, не упустите демона!

Я выдохнул, поднял взгляд к небу — сквозь ветви проглядывал кусок лунного света, и на мгновение стало видно всё: деревья, как застывшие призраки, клубы пара, и узкую тропу, уходящую вглубь чащи.

Тропа манила, как обещание. Или как ошибка, на которую уже поздно пожалеть.

Туда, решил я. Хуже уже не будет.

Прыгнул через бревно — и тут же споткнулся.

Нога запуталась во что-то мягкое, гибкое. Я рухнул на землю, ободрал ладони — земля была холодной, влажной, и от прикосновения к ней по коже пробежал холодок, будто я прикоснулся к живому существу.

Оборачиваюсь — трава. Нет, не просто трава. Она шевелилась, как живая, тонкие стебли обвились вокруг сапога, холодные, как змеи.

— Ну вот, — прошипел я, чувствуя, как ком в груди сменяется раздражением. — И флора против меня.

Я дёрнулся — бесполезно. Трава держала крепко, и чем сильнее я рвался, тем плотнее становились стебли. Казалось, они знали, как распределить усилие, как действует сустав, где больнее давить.

Позади снова крики. Всё ближе. Факелы трепетали, отблески скользили по деревьям, и я впервые за долгое время почувствовал — не страх, нет, — нетерпение.

Хотелось вырваться, выскочить, двинуться. Даже если в пропасть.

Я рванул сильнее — и вдруг услышал шёпот, тихий, как дыхание под землёй. На знакомые слова и звуки местного наречия от не дробился — нет, в нем звучал просто смысл, будто чужая мысль проскользнула сквозь мою.

Стоишь… зачем… шумишь…

Я замер.

— Что?

Шёпот снова прошёл по земле, едва ощутимый, но отчётливо живой.

Бежишь… куда… зачем… мешаешь…

— Прекрасно, — пробормотал я, чувствуя, как кожа под воротом покрывается инеем. — Сначала фанатики, теперь ботанический хор. Чего дальше — мох будет читать лекции?

Я снова дёрнулся, но стебли только сильнее сжались, и на мгновение мне показалось, что они дышат.

Сзади уже слышались шаги — совсем близко.

— Послушай, зелёное чудо, — процедил я, — мне нужно отсюда уйти. Срочно. Поняла? Уйти!

Шёпот стал резче, гулче. И вдруг… удар. Не физический — как будто весь мир на миг дёрнулся, провалился внутрь себя. Воздух сжался, как при вдохе, и выплюнул меня обратно — в другое место.

Мгновение — и всё исчезло.

Ни костра, ни криков, ни огня. Только туман, влажный воздух и запах свежей земли. Я стоял на коленях посреди совершенно другой поляны — тихой, как утро после шторма. Туман двигался медленно, как дыхание спящего зверя. Листья дрожали, но ветра не было. Где-то далеко капала вода, и каждый кап — отчётливо, громко, будто во сне.

Я огляделся. Те же деревья, но другие: ниже, толще, с зелёным налётом на стволах. Воздух здесь был странно плотный, будто наполнен древним эхом.

Я медленно поднялся.

— Либо я сошёл с ума, либо кто-то решил поиграть со мной в телепортацию без предупреждения.

Пальцы дрожали, ладони липли от сока травы. Когда я машинально стряхнул грязь, по ноге что-то скользнуло. Смотрю вниз — и замечаю: от сапога вверх тянется тонкая, почти светящаяся прядь зелени, живая, дышащая. Она не двигалась, просто была. Молча, упрямо, как факт.

— Ну… хоть не пиявка, — сказал я, глядя на неё. — Будем считать, что теперь у меня есть личный стилист.

Сквозь деревья показалась старая часовня — чёрная, перекошенная, с выбитым окном. Возле неё скучал мой конь, переминаясь с ноги на ногу.

Я подошёл ближе. Рубин вскинул голову, всматриваясь в меня с выражением: «Опять ты».

— Прости, дружище, — вздохнул я. — Я сам не в восторге. Опять влип. Залез, загорелся, убежал. Классика жанра.

Я запрыгнул в седло. Пальцы всё ещё чувствовали шершавость верёвок, которых уже не было.

— Ладно, поехали домой, — сказал я. — Пока меня снова не сожгли заживо.

Конь фыркнул и рванул с места. Лес растворялся за спиной, тихо и настороженно, будто наблюдал — не из ненависти, а из любопытства. И где-то глубоко под землёй, казалось, что-то ответило этому бегству лёгким шорохом.

Глава 5

Когда я понял, что костёр остался где-то позади, а дым давно перестал преследовать меня даже в мыслях, дорога уже тянулась серой лентой через лес и холмы. Рубин шел ровным шагом, тяжело фыркая — уставший, но упрямый, как все, кто пережил ночь в компании фанатиков.

Я сидел в седле и, клянусь, впервые за последние сутки позволил себе просто думать.

Всё было слишком странно. Орденцы, пламя, этот голос в голове, и потом — тьма, шорох, вспышка света, и я вдруг оказался за десятки шагов от костра. А теперь ещё и это…

Я опустил взгляд — и убедился, что не показалось. На правой ноге, чуть выше сапога, вился зелёный стебель. Не просто зацепился, нет — он будто прижился. Тонкий, гибкий, с мягким светом на поверхности, будто изнутри в нём тлел отблеск луны.

— Так, — сказал я вслух. — Это уже чересчур.

Конь пряднул ухом, но комментариев не последовало.

— Значит, — продолжил я, глядя на свою ногу, — ты решил поехать со мной? Без билета? Прекрасно. Теперь у меня есть домашнее растение. Горшок тебе не нужен?

Стебелёк едва заметно дрогнул.

Я прищурился.

— Ты сейчас ответил?

Ответа, разумеется, не было. Только лёгкое покачивание — ветер ли, магия ли, а может, просто совпадение.

Но я всё равно почувствовал себя так, будто меня кто-то слушает.

Дорога петляла между старыми деревьями, и тени шли следом, длинные, как сомнения. Где-то над кроной кричала птица, и в этом крике было больше здравого смысла, чем во всём, что происходило со мной.

— Ладно, будем считать, что ты молчаливый попутчик, — сказал я. — Имя тебе нужно. «Зелёная пакость» звучит слишком обидно. «Ползучий ужас» — пафосно. Может, «Путник»? Вроде иронично, и уместно: ты меня, в конце концов, перенёс.

Никакой реакции.

— Прекрасно, — пробормотал я. — Молчаливое одобрение. Идеальный напарник.

Конь замедлил шаг, мы поднялись на холм. С вершины открывался вид на равнину: редкие огни деревень, полосы дорог, далекий дым от кузни. Вдалеке темнел Пранберг — город, который я, кажется, не успевал покидать настолько быстро, насколько хотелось судьбе.

Солнце уже клонилось к закату. Воздух стал плотным, влажным, пахло опавшей листвой и болотом — отголоском того, откуда я выбрался.

Время от времени я ощущал, как растение на ноге едва шевелится, будто прислушиваясь к земле, через которую проходили копыта.

— Ты чувствуешь что-то, да? — спросил я. — Корни, магию, пульс мира, вот это всё. А я чувствую седло, жёсткое, как совесть Калдрарна. Завидую.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь. Абсурдно, конечно. Вчера я горел на костре, а сегодня обсуждаю метафизику с растением. Но в этом абсурде было что-то правильное. Живое.

Дорога шла вдоль ручья, потом сворачивала к равнине. Вода журчала, ветер гнал сухие листья, и всё это звучало как какой-то древний язык, который я забыл, но всё ещё понимал на уровне интонаций.

Путник — да, пусть будет так — шевелился всё чаще. Иногда лёгкий толчок, будто он выбирает направление. Иногда наоборот — замирал, когда я делал поворот.

— Что, ведёшь меня куда-то? — спросил я. — Или просто проверяешь, насколько я терпеливый?

Молчание. Только шум ветра.

— Ладно, счёт такой: ты молчишь, я говорю. Это честная сделка.

Я посмотрел на дорогу — узкая, скользкая, но прямая. Из-за туч пробился кусок солнца, осветил всё вокруг: мокрую траву, кору деревьев, мою собственную руку. Кожа чуть блеснула — не кровь, не пот, просто свет.

Я вдруг понял, что не ощущаю холода. Ни усталости. Ни боли. Только странное, тихое тепло в ноге, где сидел Путник.

— Если это ты, — сказал я, — то спасибо. Не знаю, зачем, но… спасибо.

Он не ответил, но мне показалось, что на секунду стебель стал чуть ярче.

Иногда, когда дорога шла через пустоши, я разговаривал. Не о чём-то конкретном — просто, чтобы не молчать. Рассуждал о политике, о глупости людей, о том, как странно быть советником, если половина совета предпочла бы видеть тебя на костре. О том, что Грегори, возможно, не такой уж ребёнок — просто учится быть королём в мире, где трон стоит на тонком льду. И о том, что, пожалуй, не так уж плохо было бы остаться в лесу. Там, по крайней мере, всё честнее: если тебя хотят сожрать — говорят об этом прямо. Пожрания зверями я и не боюсь — все быстро понимают, что я невкусный. Вот с людьми дело другое…

Путник молчал, но я чувствовал, как он шевелится — едва ощутимо, будто следит за тем, что я говорю. Может, он просто чувствовал вибрации голоса. А может — понимал.

Когда солнце окончательно ушло, я наконец увидел огни столицы. Далёкие, колючие, тёплые. Как будто мир снова принял меня обратно — без радости, но и без отторжения.

— Домой, — сказал я. — Опять домой.

Конь ускорил шаг. А стебелёк, словно в ответ, чуть затрепетал.

Во дворец я въехал под вечер — усталый, грязный и, пожалуй, подозрительно живой для человека, которого три дня назад собирались сжечь. Стража у ворот на секунду замерла, потом синхронно выпрямилась, будто всё в порядке: ну мало ли, кто у нас нынче возвращается из мёртвых — обыденность.

— Советник, вы ведь… — начал один из стражников.

— Да, — перебил я. — Вернулся. Опять. Не радуйтесь слишком громко, суеверные услышат.

Он промолчал. Я спешился, потрепал по холке коня — тот, кажется, тоже радовался возвращению цивилизации — и направился прямиком к королю.

Слуги в коридорах делали вид, что не замечают, но глаза у всех одинаково округлые: мол, «а мы думали, вас уже не будет». Я отвечал им мысленно: «А я думал, вы уже привыкли». Едва ли они правда рассчитывали, что я совсем исчезну — но учитывая, что о моем отъезде знало человека три-четыре, многие, видимо, успели проникнуться надеждой, что ситуация с нежитем при дворе развеется сама собой, словно дурной сон. Что ж, дудки.

Грегори я нашел в его кабинете: сидя у чрезвычайно теплого камина, он листал бумаги. Когда я вошёл, он не сразу поднял взгляд.

— Советник, — сказал он наконец, ровно, почти официально. — Я рад, что вы живы.

— Я тоже, ваше величество, — ответил я с лёгким поклоном. — Хотя это слово не совсем ко мне подходит.

Он отложил перо и посмотрел внимательнее.

— Ты в порядке?

— Относительно. Как для человека, которого пытались поджарить по религиозным соображениям.

Король чуть качнул головой — не улыбка, не осуждение, просто жест, говорящий «я понял».

— Калдрарн перед твоим отбытием доложил, что ты нашел Орден.

— Нашёл, — подтвердил я. — И он чуть не нашёл меня в ответ.

Я кратко пересказал всё, что произошло — без красок, без лишних подробностей, только факты. Часовня, фанатики, ритуал, побег. Про траву и внутренние голоса — ни слова. Пусть это останется между мной и моей ногой.

Грегори слушал внимательно, не перебивая. Иногда хмурился, иногда водил пальцем по подлокотнику — старый жест, который я заметил еще у его отца, хотя мы с ним и были знакомы недолго. Когда я закончил, он откинулся на спинку трона и тихо выдохнул.

— Мы обязаны тебе, — сказал он наконец. — Я… не ожидал, что всё зайдёт так далеко.

— В том-то и проблема, ваше величество, — ответил я спокойно. — Никто никогда не ожидает. До тех пор, пока не пахнет жареным. В моём случае — буквально.

Он отвёл взгляд, затем снова посмотрел на меня.

— Я не хотел, чтобы ты рисковали. Это было поручение разведки, не личное испытание.

— Ваши разведчики, к сожалению, смертны, — заметил я. — А я — удобная аномалия. К тому же мне скучно.

Грегори тихо усмехнулся, но почти сразу вернул себе королевское выражение лица.

— Шутить изволишь, — сказал он.

— А что остаётся? — пожал я плечами. — Юмор дешевле лекарств.

Он встал, прошёлся вдоль зала. Тишина была почти осязаемой.

— Я не знаю, кому это выгодно, — произнёс он наконец. — Но кто-то явно играет против нас. Орден, возможно, только инструмент. Уверен, что они упоминали Хармахир?

— Лучше, — сказал я. — У них были символы, документы, печати. Всё указывает на связь. Слишком чёткую, чтобы быть случайной.

Король нахмурился.

— Значит, Хармахир вмешивается напрямую.

Он замолчал, потом добавил уже тише:

— И все-таки ты не должен был идти туда один.

— Я редко делаю то, что «должен», — ответил я. — Иначе бы не дожил до этой беседы.

— В дальнейшем, — будто не услышал Грегори, — следи за своей безопасностью получше, ладно? Ты нужен живым… или, по крайней мере, не совсем мертвым.

Между нами повисла короткая пауза. Я вдруг понял, что он не просто раздражён или встревожен — в его голосе была тревога. Не за государство. За меня.

— Что ж, — сказал я, чтобы нарушить тишину. — Я бы сказал, что заслужил отдых, но не то, чтобы я в нем нуждался. Что прикажете делать дальше?

На мгновение в его глазах мелькнула тень улыбки.

— Ты всё такой же, — сказал он тихо.

— Это вы о чём? — уточнил я.

— Опрокидываешь любую серьёзность. Даже смерть не справилась.

Я чуть склонил голову.

— Не в первый раз она пыталась.

Он снова сел в кресло, уже собранный — прямо король. Иногда, в этой отчасти неформальной обстановке, легко было забыть, что он тут главнее всех.

— Хорошо. Полагаю, письменный отчет не требуется. Я прикажу расследовать связи Ордена. Но Стефан, — он глянул на меня прямо, без церемоний, — не пытайся больше играть в одиночку.

— А если не смогу по-другому?

— Тогда хотя бы не гори на публике, — сказал он сухо. — Слухи разрастаются быстрее, чем дипломатические скандалы.

— Постараюсь, — кивнул я. — Хотя это, как показывает практика, труднее, чем кажется.

Вышел я в странном настроении. Не потому, что король проявил участие — а потому, что я ему, похоже, начал нравиться. А это, как показывает история, не всегда хорошо заканчивается. Обязанностей у самого доверенного советника быстро становится больше, а вот его судьба, когда дело запахнет керосином, не обязательно улучшается от нового статуса. Лоран Мелескан тоже всем нравился — и где теперь Лоран Мелескан?

Собственно, с учетом кое-чего услышанного мне как раз предстояло проверить, на прежнем ли он месте.

Подземелье дворца пахло так, как и положено пахнуть подземелью: холодом, известкой и воспоминаниями. Воспоминаниями старых криков, пота, влажного камня — всего того, что не уходит, даже если стены отбелить до блеска.

Каждый шаг отзывался эхом, и мне всё время чудилось, что где-то рядом идёт кто-то ещё — может, прежний я, тот, который когда-то считал, что в этой жизни уже ничто не удивит. Ошибался, как всегда.

— Советник, — протянул тюремщик, узнав меня. У него были руки, похожие на связки ключей — сухие, звенящие при каждом движении. — Мы… не ожидали вас видеть.

— Никто меня не ожидает, — сказал я. — В том и секрет моего успеха.

Он быстро отвёл глаза и поспешил вперёд, освещая путь дрожащим фонарём. Пламя било о стенки стекла и шипело, словно тоже не хотело спускаться ниже. Даже огонь, кажется, имел чувство самосохранения — в отличие от некоторых присутствующих.

Камеры тянулись цепочкой, каждая — со своей симфонией звуков: кашель, шаги, шепот, кто-то что-то насвистывал фальшиво и упорно.

Иногда между звуками проскальзывало чужое дыхание — и я ловил себя на мысли, что в этом подземелье всё живое звучит одинаково виновато.

А потом — тишина.

И за ней — голоса, знакомые до неприятной ясности.

— Маргарет Мелескан, — произнёс тюремщик, останавливаясь. — И… Лоран Мелескан.

Дверь открылась с неприятным скрежетом — таким, от которого даже мёртвые зубы сводит.

Внутри — два человека, которые некогда считали себя будущими правителями, а теперь сидели на лавке, как печальные студенты, провалившие экзамен по предмету «Организация госпереворотов».

Маргарет выглядела, как всегда, безупречно — насколько это возможно в условиях сырости и отсутствия зеркал. Даже волосы были уложены, словно она ожидала гостей. Лоран — бледный, под глазами тень усталости, но всё с тем же лукавым прищуром и артистической выправкой. Только уже без хитрой улыбки. Кажется, в день ареста он потерял ее навсегда.

— Господин советник, — сказал он первым, с лёгким поклоном, будто мы встретились на приёме, а не между заплесневелыми стенами. — Как приятно видеть знакомое лицо.

— Приятнее, чем знакомый костёр, — парировал я. — Вижу, вы всё ещё умеете держать удар.

— А вы — возвращаться из ада, — заметила Маргарет. — Скажите, как там нынче, тепло?

— Местами, — ответил я. — Особенно под ногами.

Тюремщик кашлянул, явно не желая быть свидетелем светской беседы подземного пошиба, и поспешил удалиться. Дверь за ним захлопнулась. Сразу стало ощутимо тише, будто звук вместе с ним ушёл.

— Вы знаете, зачем я здесь, — сказал я, присаживаясь на край скамьи. Камень подо мной был холодным и влажным, как старый упрёк. — Так что давайте без реверансов. Мне нужна информация.

— Ах, информация, — протянул Лоран, сцепив пальцы. — То, чем мы теперь можем торговать, не выходя из камеры. Приятно осознать, что мы всё ещё при деле.

— Не преувеличивайте, — сказал я. — Торговля подразумевает, что товар кому-то нужен.

Маргарет тихо усмехнулась. Её губы дрогнули, но глаза остались холодными, как замёрзшее озеро.

— А вам, значит, не так уж нужен?

— Нужен, — признался я. — Возможно, даже жизненно.

— Для вас это звучит забавно, — заметил Лоран.

Тут — о чудо! — на его губах снова появилась знакомая улыбка. Некогда она была острым ножом, но теперь он не резал — только блестел. Несомненно, Лоран понимал, что я предложу за информацию. Тем не менее, стоило это пояснить для особо одаренных.

— Я к тому, что с вами, насколько мне известно, всем все понятно. Никто другой не станет покупать у вас сведения. Кроме меня. А учитывая, что заплатить вам сейчас можно только одним способом… считайте, что к вам пришел полумертвый ангел спасения.

— Что же тебе нужно, о ангел? — приподнял брови Лоран.

— Скажите, кто из хармахирцев был с вами в сговоре.

Он чуть приподнял брови.

— Прямо в лоб? Без изящных заходов, без «как дела»? Вы меня удивляете, Стефан.

— Сюрпризов во мне бесконечно много, — ответил я. — А терпения — нет.

Он хмыкнул, откинулся к стене, постучал пальцами по камню — звук глухой, как признание.

— Можете мне не поверить, — сказал он наконец, — но вы ошибаетесь. У нас не было сговора. Они приходили, да. Намекали, предлагали, пели сладкие песни о «взаимной выгоде» и «свободе от королевских уз». Но… мы не идиоты. Хармахир — это не партнёр, это удавка с хорошими манерами.

Я кивнул, хотя это было скорее рефлекс, чем согласие.

— А кто приходил? — уточнил я. — Имя?

Он пожал плечами, театрально, будто вспоминал меню прошлогоднего бала.

— Посол Мирас Глан. Я полагаю, вы его знаете — человек, который улыбается только тогда, когда считает чьи-то кости.

— Не то что некоторые, — заметил я. — И?

— И больше ничего, — ответил Лоран. — Мы отказали. Раз, другой, а после этого разговоров не было. Но, — он наклонился вперёд, голос стал ниже, — я уверен, что они нашли кого-то другого. Слишком быстро после нашего «нет» появились слухи о пожертвованиях храмам, о новых учениях, о деньгах, которые текут через руки невидимых посредников.

— То есть вы предполагаете, что кто-то при дворе?

Он усмехнулся.

— Не предположил бы, будь я на свободе. Но здесь у меня слишком много времени думать.

— Вот и думайте дальше, — сказал я, поднимаясь. — Если вспомните что-то конкретное — имена, документы, встречи — передадите через стражу, что желаете поделиться.

— И что я получу за это? — все же спросил он, с тенью старого лукавства. Даже в цепях Лоран умудрялся звучать, как игрок, делающий ставку. Что ж, раз хочешь посмотреть в мои карты — держи, там фулл хаус.

— Меньше влаги на потолке, — ответил я. — И, возможно, шанс дожить до суда.

Маргарет вскинула голову. В её голосе было больше стали, чем во всех решётках вокруг.

— Красивый потолок в камере смертников? Ценный дар. Как насчет смягчения приговора?

— В зависимости от того, насколько вы оба щедры на правду, — сказал я. — Но учтите: с мёртвыми мне легче договариваться, чем с живыми.

Она усмехнулась — коротко, холодно.

— Вы не меняетесь.

— Потому что уже не могу, — ответил я. — Приятно было вспомнить старые времена. Не очень приятные сами по себе, но всё же.

Я постучал по двери, и тюремщик вновь показался в проёме.

Перед тем как уйти, я обернулся.

— Мирас Глан, говорите?

— Именно, — подтвердил Лоран. — Если он и правда остался в Пранберге, то это не к добру. У него привычка оставлять за собой пепел.

— Спасибо, — сказал я. — С пеплом мы сработаемся.

И вышел.

Коридор встретил меня всё тем же холодом. Но теперь, когда я поднимался по лестнице, внутри зудело странное ощущение — будто в этой игре наконец появился видимый контур. И этот контур, как всегда, вёл не к свету. Наверху, где заканчивались тени, я ощутил, как Путник на ноге чуть дрогнул — едва ощутимо, словно согласился.

Глава 6

Слежка — дело тонкое. Особенно если ты нежить, и любой шаг по гравию звучит, как крик совести. И особенно, если у тебя этой совести формально нет, но звук всё равно есть — какая-то издёвка законов природы.

Я стоял под навесом напротив хармахирского посольства, прячась в тени, и чувствовал, как утро сочится влагой. Туман висел между домами, мокрый, как мокрая тряпка (простите за сравнение, но по-другому не скажешь). Каменные мостовые поблёскивали от дождя, и город выглядел так, будто весь Пранберг только что вымыл лицо и теперь не знал, куда деть воду. Капли медленно стекали по водостокам, пахло сыростью, углём и конским потом — запах столицы в плохом настроении.

Я терпеливо ждал. Мокнуть мне не страшно, но есть такая мелкая деталь: мокрый плащ блестит. Блестящий плащ привлекает внимание. А привлечение внимания — это прямо противоположно слову «слежка». Поэтому я стоял под карнизом, как серая складка стены, и делал вид, что меня тут вообще нет.

Мирас Глан появился ровно в то время, когда должен был появиться: ни раньше, ни позже. Как будто у него внутри встроен колокол, и он никогда не опаздывает даже самому себе. Сухой, аккуратный, с лицом, на котором улыбка будто выгравирована, а не выражена. Тот тип людей, кто благодарит за услугу ровно в той интонации, в какой другие говорят «я вас уничтожу». Волосы идеально приглажены, воротник гладкий, сапоги вычищены так, будто он не ходит по улице, а улица переползает под его ногами в нужную сторону.

Он вышел из посольства с небольшим кожаным портфелем, перекинул плащ через плечо и неспешно направился в сторону дворцовой площади. Идеальный темп — ни одного лишнего шага, ни одной случайной остановки. Не оглянулся. Ни разу. И это как раз настораживало. Люди, которые не оглядываются, обычно знают, кто у них за спиной, ещё до того, как это случилось.

Я смотрел на него и думал, что если бы предательство пахло, оно пахло бы так — свежей кожей, бумагой и дождём. Такой мягкий, вежливый запах. Такой цивилизованный.

Я двинулся следом, стараясь держаться на расстоянии.

Использовал всё, чему учил Целестин: лёгкий призыв ветра, чтобы глушить шаги, крошечный иллюзорный туман, который будто всегда немного впереди. Это выглядело так, словно влажный воздух просто чуть плотнее в нужных местах, а мне повезло стоять именно там. Ничего выдающегося — но сработало. По крайней мере, я надеялся, что сработало.

Уголком сознания ощущал эту магию так же, как ощущаешь натянутую струну: тронешь — зазвенит, перетянешь — оборвётся.

Пранберг просыпался: продавцы выкрикивали цены, мальчишки таскали дрова, под арками скрипели телеги. У одного дома спорили двое — судя по всему, о цене рыбы, только таким тоном, как будто делили наследство. Где-то уже варили похлёбку, и запах лука бил в нос даже мне. А я — мимо, как призрак. Если кто-то и замечал, то потом уверял бы, что просто тень. Тень с худшим чувством вкуса в одежде, но тень.

Мирас свернул к набережной. У воды ветер становился злее, и падал не сверху, а прямо в лицо. Запахи — резче: солёная влага, рыбный дым, мокрая шерсть, прелый канат. Где-то неподалёку сушили сети, и от них несло йодом и тухлым илом сразу. Вдалеке звонил колокол, но глуше, чем должен — как будто сам город старался не привлекать внимания. Как будто Пранберг сегодня шёпотом разговаривает с самим собой.

Я замедлил шаг, когда дипломат остановился у лавки старьёвщика. На первый взгляд — обычная встреча: пара фраз, обмен любезностями. У старьёвщика, кстати, прилавок был завален такой откровенной ерундой, что это само по себе выглядело подозрительно: сломанный подсвечник, рваный плащ, две перчатки от разных людей, чёрт знает чей кинжал без рукояти. Место, где покупают не вещи, а тишину.

Я сделал вид, что изучаю связку ржавых ключей на гвозде. Очень полезная покупка для советника короля.

Но потом появился он — мужчина в гвардейском плаще. Не офицер, но и не простой страж. По походке, по выправке — человек, привыкший отдавать приказы, а не выполнять. Вид из тех, кто умеет стоять, просто стоять, и от этого всем вокруг неловко. Лицо не запомнишь, но манеру запомнишь навсегда.

Глан пожал ему руку — коротко, уверенно, как будто это не встреча, а проверка пароля. Не болтовня. Не знакомство. Контакт. Два движения, чётко отрепетированных. Ни тебе «как здоровье», ни «как дети». Чистая механика.

Я прищурился. Если бы рядом был Целестин, он бы сейчас наверняка пробормотал: «Интересное наблюдение, дорогой мой, стоит проверить в лаборатории», — а потом уже на бегу начал бы что-нибудь чертить в воздухе, пока я, вопя, уговаривал его не поджечь полгорода.

Но лаборатория, к сожалению, была на другом конце города, а я — здесь. И без ассистентов. И без права на ошибку.

Они отошли за угол. Я дождался пару мгновений и тихо скользнул следом, прижимаясь к стене. Камень холодный, мокрый, как ладонь покойника — не то чтобы это меня когда-то останавливало. Я постарался стать частью фасада, просто ещё одной тёмной полосой, к которой глаз не цепляется.

И вовремя: дипломат передал гвардейцу небольшой конверт. Тот сунул его под перчатку, будто просто поправил рукав. Движение было настолько будничным, что любой посторонний глаз его бы пропустил. Но я не посторонний глаз. Я профессионально подозрительный.

— Так, — пробормотал я себе под нос, — значит, у нас теперь и переписка пошла. И наверняка не о погоде.

Бумага выглядела тонкой, хорошего качества, не дешёвый уездный мусор. Это было не «передай записку», это было «передай документ». А документы — это уже почти преступление, если их передают не тем людям и не в том месте.

Они разошлись без лишних слов: Глан — к реке, лёгкой неспешной походкой человека, у которого нет вины ни на одном листе бумаги, ни в одной складке одежды; гвардеец — вверх по улице, к военным казармам. По походке было видно, что он знает, куда идти, и не сомневается, что дойдёт. В таких людях удобно прятать приказы: они их носят уверенно.

Я стоял между ними, не зная, за кем из них идти.

Выбор, как всегда, не из простых: один хранит секреты, другой их передаёт.

И оба, кажется, уверены, что никто за ними не следит. Это вообще, кстати, очень неприятное чувство: ты понимаешь, что играешь в чью-то игру, но не знаешь, на каком ты месте в списке участников — ты охотник, ты добыча или ты декорация.

«Слишком гладко, ” — подумал я.

Слишком открыто. Слишком на виду. Как будто эти двое делают вид, что прячутся, только для того, чтобы я это «заметил». И как показывает практика, когда всё идёт гладко — это значит, что ты просто ещё не услышал треск.

Я решился — за гвардейцем.

Глан был дипломат, значит, прикрыт с головы до пят: у него и бумажки, и иммунитет, и три разных способа сказать «я всё отрицаю» на трёх языках. А вот этот — более уязвим. Его плащ — не дипломатический саквояж.

Я шагнул из тени и двинулся следом, чувствуя, как город постепенно оживает. Кое-где уже ставили уличные жаровни, пахло хлебом и дымом. Где-то жарили каштаны, и сладковатый запах прилипал к языку. Воздух был холодный, но не злой — такой, что пальцы должны бы зябнуть. Я посмотрел на свои пальцы и поймал себя на том, что они, как всегда, идеальной неприятной температуры. Преимущества состояния «официально мёртв».

Всё казалось привычным, нормальным, но что-то внутри подсказывало — под этой нормальностью уже кто-то роет. И этот кто-то чертовски хорош в копании. Такое умение тихо копать — это уже не просто заговор, это почти ремесло. Я ускорил шаг, не давая гвардейцу уйти за поворот.

Гвардеец шёл быстро, но не подозрительно. Прямая спина, ритмичный шаг, будто он не идёт, а считает камни под ногами. Я держался на расстоянии, перестраиваясь между повозками и прохожими, и уже мысленно прикидывал, где можно будет перехватить его, когда началось.

Сначала — как будто просто чужая мысль, случайная, не своя.

«Не туда.»

Я машинально повернул голову — и, конечно, в тот момент потерял его из виду. Гвардеец свернул в боковую улочку, а я остался посреди улицы, как ученик, который внезапно забыл, зачем пришёл в школу.

— Отлично, — пробормотал я. — Уже начинаем командовать.

Я шагнул за ним в переулок, но там — пусто. Только мокрые следы на камнях и чей-то потерянный плащ, облитый дождём.

И тут же в голове — новый, гораздо более настойчивый приказ:

«Скорей же! Скорей!»

Не спрашивайте, почему я послушался. Возможно, инстинкт. Возможно, условный рефлекс. Возможно, просто рефлекторная глупость, доведённая до автоматизма.

Я рванул вперёд.

И через секунду врезался в телегу с овощами.

Капуста, редька, репа и я — четыре героя короткого, но зрелищного столкновения.

Тележник взвыл, схватился за голову, я извинился, как мог, и попытался выбраться из кучки зелени, пахнущей смертью сельским хозяйством.

— Эй, смотри, куда прёшь! — крикнул он мне в спину.

— Работа такая! — ответил я, вытирая с лица что-то подозрительно похожее на морковь. Обернулся — гвардейца и след простыл.

Конечно. Почему бы и нет.

Толпа вокруг уже начала шептаться: кто-то видел, как я бегу, кто-то — как я разговариваю сам с собой. Впрочем, в столице к странным людям привыкли, но нежить с выражением «я сейчас кого-то найду и спасу» всё-таки привлекает внимание.

Я встал, отряхнулся и отошёл в сторону, чтобы прийти в себя. Ветер раздувал полы плаща, и я поймал себя на том, что всё ещё жду следующей команды.

Ничего. Тишина.

— Ну хоть это хорошо, — пробормотал я. — Один шаг без «ценных указаний».

Я попробовал восстановить цепочку. Гвардеец свернул на Рыбный проезд, потом направо к старой кузнице… если идти в обход, можно ещё успеть. Но надеждами все ограничилось. Пять минут спустя я обнаружил, что гвардеец, конечно же, исчез окончательно. Улица пустая, только дым от жаровен и гул воды под мостом.

Я стоял посреди этой сцены собственного позора и чувствовал, как раздражение поднимается где-то в груди — не столько от неудачи, сколько от того, что кто-то явно играет со мной, и, судя по всему, делает это не впервые.

Я глубоко вдохнул — рефлекторно, хотя толку от этого ноль — и сказал себе:

— Всё. Хватит. Либо я сошёл с ума, либо в этом есть закономерность. И если я сошёл с ума — что ж, хоть буду знать наверняка.

Я поднял воротник и направился к единственному человеку, который способен объяснить хоть что-то. А именно — к Целестину Элмартиру. Человеку, который может превратить случайный кашель в демонологическое открытие и при этом не видит в этом ничего странного. И если уж кто-то и мог понять, почему мёртвый советник слышит голоса в голове, то только он. Ну, или хотя бы записать это в журнал наблюдений.

Лаборатория Целестина Элмартира — это не просто место. Это архитектурное предупреждение. Каждый, кто поднимается по её винтовой лестнице, уже на третьем пролёте начинает задумываться, не ошибся ли он зданием. На четвёртом — жизнью. На пятом — всерьёз обдумывает прыжок вниз, потому что так быстрее.

К моменту, когда я дошёл до двери, у меня в голове звенело от эха собственных шагов и злости.

Я толкнул дверь — она, как обычно, не поддалась.

— Целестин! — крикнул я.

Ответом было только ленивое «ж-жж-жж…», где-то из глубины. Пахнуло палёным сахаром и озоном.

Я постучал сильнее.

— Я горю! — соврал я.

— Что?! — раздался голос изнутри. — Только не здесь, я всё записываю!

Щёлкнул замок, дверь распахнулась — и на меня вывалилась волна дыма, пахнущая мёдом и чем-то подозрительно металлическим.

Сам Целестин стоял посреди комнаты, с волосами, которые вились во все стороны, как после удачного удара молнией, и с выражением человека, который то ли спас мир, то ли случайно изобрёл новый вид смерти.

— А, советник! — воскликнул он, увидев меня. — Вы не могли бы наступить вот сюда? Только осторожно, не на линию — она, кажется, всё ещё дышит.

— Я… можно просто поговорим?

— Конечно, конечно! Только не двигайтесь быстро, я тут кое-что стабилизирую.

Он махнул рукой — и на пол рухнула колба, из которой вырвался зелёный пар. Целестин подхватил её носком сапога и аккуратно задвинул под стол.

— Так, теперь можно, — удовлетворённо произнёс он. — Что-то случилось?

— У меня… — я понизил голос, — …в голове кто-то живёт.

— Так, — оживился он, мгновенно выпрямляясь. — Интересно! Человеческий, бестелесный или случайный побочный эффект некромантии?

— Надеюсь, последнее. Но звучит не очень.

— Всё звучит не очень, пока не получить должную выборку! — бодро сказал он и схватил перо. — Опишите симптомы.

— Симптом один: голос. Появляется, даёт советы, портит операции. Иногда орёт.

Целестин кивнул.

— Значит, психомагический паразит. Или эхо души. Или… — он вдруг прищурился. — Не может быть.

— Что?

— Зуб.

— …какой зуб?

Он закусил губу, сделал вид, что ищет что-то на полке.

— Э-э, тот самый. Золотой. Старинный.

— Который вы обещали запереть в своём архиве, потому что «никакой опасности он больше не представляет»? Тот самый?

— Возможно.

Я скрестил руки.

— Целестин.

— Ладно, он пропал, — сдался он. — Пропал из башни три дня назад.

— Из запертой башни.

— Магически запертой, — уточнил он, явно гордясь.

— Вы хоть замок-то проверили?

— Проверил! Работает идеально. Не против всех, конечно…

— А поконкретнее?

— Ну… я-то могу его открыть!

Я закрыл глаза и посчитал до трёх.

— То есть вы хотите сказать, что кто-то пролез к вам через стену?

— Через окно, скорее всего. Правда, у меня тут высоковато… да и стена отвесная. И все-таки он исчез. Я точно помню, что оставил его на столе, потом вернулся — а его нет. И окно, кстати, было открыто. Сам, наверное, забыл закрыть — у меня тут зелье перекипело…

Я молчал. Всё вставало на свои места: голоса, нелепые «приказы», привычка влезать туда, куда не надо. Очевидно, все просто, банально и смешно: зуб утащила птица. И теперь я слышу ее мысли.

— Целестин, — медленно произнёс я, — скажите честно. Может ли быть, что этот зуб… эм, связался с кем-то?

Он поднял взгляд, и в нём мелькнуло то самое выражение, которое у него бывало, когда он впервые увидел, как я держу в руках фаербол. Смесь ужаса и восторга.

— Может, — признался он. — Если рядом была живая душа. Особенно… животная. Их сознание не имеет защиты.

Я вздохнул.

— Великолепно. Значит, теперь меня контролирует, возможно, воробей.

— Ну почему воробей… Может, мышь? Их тут полно.

— Ну спасибо! Мышь, конечно, гораздо лучше.

Целестин задумчиво почесал подбородок.

— Но знаешь, в этом есть и плюсы. Вы — первый случай перекрёстной связи нежити, некромантского артефакта и животного сознания.

— Потрясающе, — мрачно сказал я. — Когда умру третий раз, обязательно попрошу, чтобы на надгробии это написали.

Он улыбнулся, не заметив сарказма.

— Я бы с радостью занялся исследованием, но у меня как раз в процессе кое-что важное. Видишь? — он указал на массивную стеклянную колбу, внутри которой медленно вращалась синяя жидкость.

— Да, вижу.

— Вот! Так вот, я не знаю, что это.

Я выдохнул.

— Целестин, я пошёл.

— Возьми с собой амулет! — крикнул он мне вслед. — На случай внезапной телепатии!

Я спустился по лестнице, вдыхая запах пыли и серы, и сказал себе:

— Отлично. Зуб живёт своей жизнью. Голос в голове — птица. А я — советник короля. Как бы чего не насоветовать.

Теперь осталось только рассказать об этом принцессе так, чтобы она не вызвала лекарей.

Принцесса Элеонора сидела у окна в своём кабинете — без короны, без пышностей. В руках — письмо, рядом — чашка с остывшим чаем. Когда я вошёл, она подняла глаза и улыбнулась — не по-придворному, а чуть устало, как человек, который уже привык к любым новостям.

— Стефан, — сказала она, отложив письмо. — Ты вернулся. И, судя по твоему лицу, не с победой.

— С победой у нас пока напряжённо, — ответил я. — Зато с открытиями — прямо расцвет.

— Хорошо хоть не с ожогами. — Она чуть наклонила голову. — Ну? Что случилось?

Я коротко рассказал: про Глана, про гвардейца, про странные провалы. Без упоминания голосов — к этому я ещё не был готов.

Элеонора слушала внимательно, как всегда, не перебивая. Только в какой-то момент отставила чашку и сцепила пальцы в замок.

— Значит, ты подозреваешь, что орден связан с Хармахиром напрямую, — подвела она итог.

— Уже не подозреваю, — поправил я. — Почти уверен.

Она встала, подошла к карте на стене, усыпанной разноцветными флажками. Красные — границы, жёлтые — посольства, чёрные — тревожные зоны.

— Если они и правда нашли поддержку в Хармахире, то у нас большие неприятности.

— У нас — да, — согласился я. — Но есть шанс, что у них ещё больше. Если мы поймём, кто их кормит изнутри.

Элеонора обернулась.

— И ты хочешь рассказать об этом Калдрарну?

— Разумеется. Это его епархия.

Она нахмурилась.

— Степа, не стоит.

Я удивился.

— Почему?

— Потому что Калдрарн верен, но прямолинеен. Он полезет с обыском, кого-нибудь прижмёт, и всё — след оборвётся. Если действительно есть человек при дворе, кто связан с Орденом, он спрячется раньше, чем ты успеешь сказать «святое пламя».

— То есть ты предлагаешь…

— Не спешить. Найти способ тихо разузнать. У тебя ведь есть связи в гвардии?

— Не такие, чтобы копаться в собственных коллегах.

Она задумалась на миг и вдруг сказала:

— А вот у Лилли есть.

Я приподнял бровь.

— У твоей фрейлины?

— У неё брат служит в королевской гвардии. Не в верхах, но… ухо к земле имеет.

Я замялся.

— Ты уверена, что ей можно доверять?

Элеонора улыбнулась уголком губ.

— Я не уверена ни в ком. Но пока у меня нет причин ей не доверять.

Мы помолчали. Нам давно уже не было неловко молчать в присутствии друг друга, но в тот момент на душе у меня было тревожно. И у нее, я чувствовал, тоже.

— Не знаю, почему, — сказал я, — но у меня ощущение, что эта история начинает сама себя писать.

— Только не говори, что с плохим концом, — ответила Элеонора.

— Нет, — усмехнулся я. — Просто с непредсказуемым.

Мы помолчали.

За окном плыл вечерний туман — тот самый, осенний, в котором прячутся разговоры, интриги и птицы, уносящие чужие тайны.

Глава 7

Оранжерея при дворце в это время года больше напоминала убежище для тех, кто категорически отказывался признавать смену сезонов. Снаружи ветер уже гнал по двору опавшие листья и норовил проникнуть в каждую щель, а тут — вечная весна: влажный воздух пах землёй, воском, цитрусами и чем-то сладким, тягучим — то ли лилиями, то ли недовыплаченными обещаниями.

Я стоял у фонтана, слушал, как вода бормочет в мраморную чашу, и думал, что если где-то и можно спрятать тайну, то именно среди этих зелёных зарослей. Всё кажется естественным, но чуть прислушайся — и понимаешь, что каждое дыхание здесь регулирует чья-то воля, каждая капля — под надзором садовника с магической лицензией.

— Вы меня искали, советник? — раздался за спиной лёгкий, почти певучий голос.

Я обернулся. Лилли шла по дорожке между апельсиновыми деревьями, и тёплое отражение солнечного света на стеклянной крыше превращало её волосы в янтарь. Двигалась она легко — но с той выверенной лёгкостью, которая всегда настораживает: человек, привыкший привлекать внимание и знать, как его дозировать.

— Да, — сказал я. — Есть одно дело. Небольшое, но… щепетильное.

— Щепетильное? — переспросила она, приподняв бровь. — Звучит интригующе.

— Что есть то есть, — ответил я. — Речь о гвардии. О некоторых… странностях.

Она подошла ближе, и от её плаща пахнуло прелыми листьями и лавандой — странная, но приятная смесь.

— Вы подозреваете кого-то?

— Я подозреваю всех, включая себя, — сказал я. — Но начинаю с тех, у кого есть брат в карауле и любопытный ум.

Лилли усмехнулась.

— Льстите, советник. Или решили меня… как это говорится… завербовать?

— И то, и другое, — признался я. — Мне нужно, чтобы вы поговорили с братом. Узнайте, не было ли у кого-то из его сослуживцев или подчиненных дел, не совпадающих с расписанием. Особенно — возле посольства Хармахира.

Она на мгновение замолчала, глядя куда-то сквозь стеклянный купол, где ветер разгуливал по облакам. Когда заговорила снова, голос стал тише.

— Это опасная просьба. Если кто-то узнает, что я спрашиваю…

— Узнают — скажите, что это по поручению советника, — отозвался я. — Пусть попробуют поспорить.

— А если спросят, зачем советнику лезть в караул?

— Я ведь не обязан перед вами отчитываться, — сказал я. — И все это знают.

Она фыркнула, но глаза оставались настороженными.

— Хорошо, — наконец кивнула. — Я узнаю. Но если брат попадёт в неприятности — винить буду вас.

— И будете правы, — ответил я. — Но вы ведь умеете быть осторожной, иначе не оказались бы там, где вы есть. Так мы договорились?

— Договорились. Я найду вас, когда что-то узнаю. Есть место, где можно поговорить без ушей.

Она поклонилась, чуть слишком церемонно, и ушла, оставив за собой лёгкий след запаха лаванды и шелест подола. Я остался стоять, наблюдая, как на листьях апельсина дрожат капли воды. И почему-то подумал, что что-то в её голосе было неуверенным. Или мне просто хочется видеть подозрительных там, где их нет.

Вторая встреча произошла через два дня — посреди галереи, в самый оживлённый час. Сад шумел: кто-то спорил о налогах, кто-то о моде, кто-то о том, что первый мороз в этом году обещает быть особенно злобным. Я стоял у перил, изображая скучающего чиновника, когда услышал знакомое:

— Советник!

Я повернулся. Лилли появилась из-за колонны, как обычно — безупречная. На этот раз она улыбалась чуть шире обычного, но взгляд у неё был беспокойный, как у человека, который уже пожалел о принятом решении.

— Кажется, я кое-что выяснила, — сказала она, будто между делом, глядя мимо. — Но не здесь. Слишком много любопытных.

— Где и когда?

— Сегодня вечером. Старый флигель у сада, — она понизила голос. — Там тихо. Никто не ходит.

— Безопасно? — уточнил я.

— Ну… относительно, — ответила она и, не дав мне возразить, добавила громко: — А розы нынче ужасно капризные, не находите?

Я быстро уловил тон и поддержал игру:

— Попробуйте добавить золы, помогает, если корни гниют.

Она усмехнулась, кивнула и пошла прочь, а я остался, глядя ей вслед.

На фоне золотых листьев её фигура казалась слишком лёгкой, почти прозрачной. Может, просто осенний свет так падал. А может, что-то действительно шло не так.

Как бы там ни было, вечер обещал быть интересным. А я, как обычно, не умел отличать «интересный» от «потенциально смертельно опасный».

Флигель, который указала Лилли, стоял на краю сада — из тех построек, что вроде бы принадлежат дворцу, но давно перестали быть ему нужны. Когда-то здесь, наверное, хранили садовый инвентарь или держали стражу в непогоду. Теперь же в воздухе стоял запах старого дерева, прелых листьев и чуть влажного камня — как у любого места, где давно никто не говорит вслух.

Я толкнул дверь — она подалась с лёгким стоном, словно протестуя. Внутри было сумрачно, но уютно: узкие окна пропускали тёплый закатный свет, рассеянный пыльной позолотой. В углу — груда дров, у стены — бочка, связка верёвок и прислонённый топор. Самый обыкновенный, не церемониальный и не магический. Просто топор. Пахло железом и смолой.

— Вы пришли, — сказала Лилли, обернувшись.

Она стояла у окна, свет ложился на неё мягкими бликами, подчеркивая линию шеи. На этот раз без плаща — в простом платье цвета молодой травы, которое странно выбивалось из общего настроения осени. В руках она держала кружку — кажется, чай, потому что пахло травами.

— Не мог же я пропустить приглашение в столь романтичное место, — ответил я, оглядываясь. — Особенно с таким ассортиментом декора.

— О, это старый садовничий домик, — объяснила она. — Здесь иногда прячутся влюблённые. Или шпионы.

— Надеюсь, вы различаете эти две категории.

— Иногда, — улыбнулась она. — Но, по правде говоря, одно от другого отличается не всегда.

Она показала рукой на скамью, и я сел, чувствуя, как доски подо мной хрустят.

— Так что вы выяснили?

— Мой брат сказал, что несколько ночей подряд на смену выходили люди, которых никто не видел в карауле раньше. Не новобранцы, не заменённые. Просто… «другие». И никто не знает, кто их назначил.

— Удобно, — пробормотал я. — И очень знакомо.

— Кроме того, — продолжила она, — посольские возницы часто ездят к северным воротам без охраны. Говорят, чтобы забирать почту, но мешки… слишком большие для писем.

— И вы решили, что это может быть связано?

— А разве нет? — Она чуть склонила голову, глядя испытующе.

Я кивнул.

— Вы молодец. Если бы не королевская служба, из вас вышел бы неплохой сыщик.

— Или преступница, — сказала она легко. — Иногда разница в инструментах, а не в намерениях.

Я усмехнулся.

— Вот уж не ожидал услышать это от фрейлины принцессы.

— Мы тоже умеем думать, — ответила она, мягко присаживаясь рядом. От неё пахло травами и чем-то сладким — может быть, тем самым чаем, а может, духами.

— Вы много времени проводите среди мужчин власти, — продолжила она. — Король, архимаг, советники. А вам не кажется, что все они… одинаковые?

— Только внешне, — сказал я. — Внутри у каждого своя катастрофа.

— А у вас?

Я взглянул на неё.

— А я — катастрофа ходячая.

Она рассмеялась. Смех у неё был тихий, как плеск воды, — тот, что заставляет людей чувствовать себя чуть теплее.

— Вы всё время шутите.

— А вы всё время спрашиваете.

— Как вы верно заметили, без это я не оказалась бы там, где есть. И потом, мне интересно, что скрывается за вашими словами.

— Больше, чем кажется, и меньше, чем стоит искать, — ответил я.

Ненадолго воцарилась тишина. Где-то в углу капала вода — редкие, почти медитативные капли. Снаружи ветер зашуршал в листве, и с потолка посыпалась пыль.

— А вы не боитесь? — спросила она вдруг.

— Чего именно?

— Что однажды, играя с огнём, сожжёте самого себя?

— Поздно, — сказал я. — Меня уже пытались сжечь.

Лилли не засмеялась. Только чуть сжала кружку, и я услышал, как хрустнуло тонкое стекло. Она опустила глаза, и на миг мне показалось, что в её взгляде мелькнуло нечто вроде жалости. Или решимости.

— Страшная штука — быть тем, кого боятся, — тихо произнесла она. — Иногда проще самому стать тем, кто нападает первым.

— Это философия или предупреждение?

— Может, то и другое.

Она снова улыбалась, мягко, почти рассеянно.

— Не принимайте близко к сердцу, советник. Я просто устала от интриг. Хотелось поговорить по-человечески.

— Со мной? — уточнил я. — С мертвецом?

— А вы не самый мертвецкий из всех, кого я знаю.

Я хмыкнул.

— Комплимент столетия.

Она рассмеялась снова — легко, но как-то натянуто.

Снаружи ветер усилился, и по стеклу прошёлся первый дождь. Кажется, этот вечер собирался стать куда более интересным, чем я рассчитывал. Что ж, я не против.

Дождь за окном стучал ровно, упрямо, как будто хотел доказать, что способен выдержать больше, чем все участники этой сцены. Капли сбегали по стеклу, собирались в нити и скатывались вниз — прямо на подоконник, где лежали засохшие листья и какой-то забытый садовый нож. В воздухе стоял запах сырости и чуть ощутимого дыма — видно, где-то неподалёку жгли прошлогодние ветки.

Лилли некоторое время молчала. Её пальцы скользили по краю разбитой кружки, в которой уже остыла трава. Она сидела рядом — чуть ближе, чем это требовалось для светской беседы, но не настолько, чтобы можно было обвинить её в вольности. Её плечо почти касалось моего локтя, и я чувствовал слабый запах меда и полевых трав.

— Вы так смотрите, будто хотите что-то сказать, — нарушил я тишину.

— Просто думаю, — ответила она, не отводя взгляда. — Когда вы рядом, я иногда забываю, что вы… не живой. В вас есть что-то… тёплое. Несмотря на всё.

Она чуть подалась вперёд, и её волосы коснулись моего плеча. Пальцы легли на рукав моего камзола — осторожно, почти как извинение.

— Я ведь правда хотела помочь, — сказала она. — Просто… не думала, что всё так запутается.

— С запутанным я знаком, — ответил я. — Сложно удивить человека, который уже пару раз умирал.

Она усмехнулась, но в смехе не было веселья. Скорее — сдержанная нервозность.

— Тогда, может, вы и не против немного… отвлечься?

Я почувствовал, как её рука скользнула выше, остановилась у горла. Лёгкое прикосновение — вроде бы невинное, но почему-то по спине пробежал холодок.

— Знаете, — сказал я, стараясь не шевелиться, — если вы попытаетесь пощекотать меня, я, боюсь, не отреагирую. У мертвецов с рефлексами беда.

Она стояла так близко, что я чувствовал тепло её дыхания — редкое ощущение для того, у кого собственное тело давно не производит ни жара, ни холода. Воздух между нами будто стал гуще, тянулся, как паутина, и каждый её вдох отдавался у меня под кожей.

— Знаете, — произнесла она чуть тише, чем нужно, — иногда вы слишком много думаете.

Слова, может, и были шуткой, но взгляд — нет. В нём было что-то настойчивое, почти голодное.

Она сделала шаг ближе. Её пальцы всё ещё лежали у моего горла, чуть надавили, словно проверяя, жив ли я хоть немного.

Я не отстранился.

— Опасное обвинение, — ответил я. — Мыслить — единственное, что мне осталось.

Она усмехнулась краешком губ — быстро, нервно. Тишина снова повисла. Её глаза блестели — не от света, а от чего-то, что пряталось глубже, чем просто желание. Я видел в них тревогу, растерянность, и что-то, что можно было бы принять за вызов.

Она чуть наклонила голову — движение едва заметное, но я почувствовал, как мышцы на её шее напряглись.

Между нами не осталось воздуха.

Я слышал, как где-то в углу потрескивает свеча, как за окном прошелестел ветер, как по стеклу скользнула капля дождя — и это всё звучало громче, чем наш разговор.

Лилли медленно потянулась вперёд. Не спеша, будто сама до конца не знала, зачем. Её волосы коснулись моего лица, пахли полевыми травами и чем-то горьким — может, настойкой, может, страхом. Что почувствует мёртвое сердце, если его согреть?

Ответ оказался неожиданным: тёплая, почти живая тяжесть внутри груди. Я не сразу понял, что задержал дыхание. Её губы были совсем рядом, когда я заметил — рука, всё ещё у моего горла, сжалась чуть сильнее. Не угрожающе, но с какой-то странной решимостью.

Время будто замерло на вдохе. Я почувствовал, как тишина в комнате стала плотной, как ткань — такой, что её можно было потрогать.

И в этот момент внутри, в самом глубоком углу сознания, раздалось раздражённое ворчание:

«Да вали ты уже отсюда!»

Я вздрогнул. От неожиданности — и от знакомого тона. Голос был тот же.

«Что?» — мысленно рявкнул я.

Но ответа не последовало. Только неприятное ощущение, будто кто-то толкает меня изнутри, заставляя сделать шаг.

— Всё в порядке? — спросила Лилли.

— Кажется, да, — ответил я и против воли отошел на шаг. — Простите, я вдруг вспомнил… одно важное дело.

Она растерянно моргнула.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас, — сказал я. — Поверьте, если я не уйду, потом может быть… неудобно.

Я уже повернулся к двери, когда краем глаза заметил, как она резко потянулась к топору. Движение короткое, почти инстинктивное. Она поняла, что я вижу, и тут же отдёрнула руку, прижимая её к груди.

— Я… просто хотела убрать, чтобы не мешал, — быстро сказала она.

— Разумеется, — кивнул я. — Порядок прежде всего.

Мы смотрели друг на друга пару секунд. Я шаг за шагом крался к двери, изо всех сил пытаясь не торопиться, а она всё ещё улыбалась — губами, не глазами.

Я шагнул к двери, открыл её и сказал, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— Спасибо за информацию, Лилли. И вообще…

На этом моя рука закрыла за мной дверь, и заканчивать предложение не пришлось. К счастью.

Снаружи хлестал дождь. Воздух был свежий, влажный, и я вдруг почувствовал, как в груди поднимается что-то вроде смеха — усталого, почти истерического. отому что в моей жизни всё возвращалось к одному и тому же: стоит кому-то улыбнуться, как тут же находится топор.

— Ну и вечер, — пробормотал я. — Любовь, интриги, топоры… Осталось только, чтобы меня переехала телега с сеном, и день можно считать завершённым.

Влажный воздух хлестнул по лицу, пахло землёй, мокрой листвой и дымом от далёких очагов. Я двинулся по тропинке к дворцу. Лужи отражали дрожащий свет фонарей, и каждый шаг отзывался тяжёлым плеском. Где-то вдалеке гремел гром — не угрожающе, а устало, будто небо тоже хотело спать.

Только на полпути к дворцу я почувствовал, что слова, прозвучавшие в голове приказом, отпускают меня. Теперь я мог идти куда захочу. Правда, вернуться было уже не вариантом.

Оставалось выяснить, что происходит.

«Эй, ты, птица или рыба! — напряженно подумал я, пытаясь достучаться до источника голоса. Один раз мне это удалось, и я очень надеялся, что для второго успеха не придется опять себя поджигать или что-то в этом духе. — Выплюнь зуб, немедленно! Он ядовитый!»

И в ответ в голове раздалось:

«Да сколько можно! Отстань от меня!»

Я остановился.

«Что?»

«Отвяжись, слышишь?! Отвяжись, противный!»

Голос был… странный. Резкий, высокий, с раздражением — как у кого-то, кому мешают делать важное дело. Только я, кажется, ничего не делал.

«Я бы рад, — сказал я мысленно, — но не могу, пока у тебя зуб. Все дело в нем, честно…»

«Ох, опять это! Да чтоб тебя клюнуло!»

«Клюнуло? — переспросил я. — То есть… ты птица?»

Ответа не последовало. Только неразборчивое щебетание — словно кто-то спорил сам с собой, а потом добавил раздражённо:

«А кто еще? Вот дурень!»

«Если так, — начал я, — может, ты прилетишь ко дворцу и…»

«Ой, да иди ты в болото!»

Я хотел возразить, что в болото я точно не собираюсь, но тело, видимо, решило иначе.

Сначала ноги просто дёрнулись вперёд. Потом сделали шаг. Ещё один.

— Эй! — воскликнул я вслух. — Нет, подожди. Я не…

Шаги ускорились. Ветер ударил в лицо, и я понял, что действительно иду — нет, марширую — прочь от дворца.

— Отлично, — процедил я. — Внутренние голоса обычно советуют саморазвитие, а мой — турпоходы по болотам.

Голос исчез, связь будто оборвалась.

Остался только я, дождь и запах сырости.

— Замечательно, — пробормотал я. — Уж послали так послали.

Между тем, я уже вступил в лес, и туман начал клубиться между деревьями. Воздух стал тяжелее, пах болотом — густо, вязко, с привкусом гнили и железа. Я попробовал повернуться, остановиться. Безуспешно.

— Ну ладно, болото, — сказал я наконец. — Раз уж судьба решила, что сегодня я турист, давай без эксцессов.

И шагнул дальше, туда, где земля под ногами начала дышать.

Глава 8

Если бы мне кто-нибудь сказал, что я проведу вечер, утопая в болоте, я бы ответил, что у меня уже есть планы — например, не утопать. Но, как оказалось, судьба — женщина настырная, и болота у неё — часть приданого.

Лес вокруг выглядел почти безобидно. На первый взгляд — обычные деревья, чуть кривые от ветра, кое-где облезлые, но живые. На второй — слишком уж много тумана. Тот стелился низко, лип к одежде и пах… старой водой, плесенью и чем-то металлическим, будто кто-то расплескал ржавчину.

Воздух был густой, вязкий — такой, что им можно было бы намазать бутерброд. Где-то вдалеке крикнула цапля, и звук растянулся, как смех пьяницы в храме.

Я остановился и огляделся. Всё спокойно. И всё не так. Туман между стволов двигался, будто дышал.

— Чудно, — сказал я, — болото с лёгкими. Не хватает только печени.

Пару шагов — и почва под сапогами поддалась. Не осела, а именно подалась, как тесто под рукой. Я проверил палкой — провалилась по рукоять. Отлично. Местность обещала приключения.

— Ну что ж, — сказал я вслух, — хотя бы никто не скажет, что я не иду навстречу судьбе.

Первый шаг — мягко. Второй — уже с предательским чавканьем, как будто сама земля вздохнула. На третьем сапог остался в грязи, как память о прошлой жизни.

Я задумчиво посмотрел на освободившуюся ногу и вздохнул:

— Так, половину гардероба болото уже съело. Осталось дождаться, когда оно решит перейти на основное блюдо.

Через минуту я понял, что «по колено в проблемах» — это не метафора, а географическое описание моего текущего состояния.

Вода тянула вниз, холодная, тяжёлая, с запахом тухлых корней и старой рыбы. На языке остался привкус глины, будто я случайно попробовал землю на соль. Из-под коряг выползали ленивые пузыри — нечасто, но с подозрительным постоянством, как будто кто-то под поверхностью вздыхал от скуки. Комары вокруг роились размером с виноградину. Один особенно наглый сел прямо на щеку и попытался укусить — мне, конечно, это было все равно, но желание впечатляло.

— Ну, по крайней мере, я уже мёртв, — утешил я себя. — Так что утонуть второй раз будет сложно.

Слова прозвучали бодро, но внутри что-то неприятно шевельнулось. Мозг, похоже, не успевал за логикой тела: тело знало, что дышать не нужно, а мозг паниковал оттого, что не дышит. Компромисс вышел странный: я перестал дышать, но продолжал нервничать.

Где-то за спиной хлюпнула вода. Я обернулся — никого. Только круги расходились по поверхности, как будто кто-то бросил камень.

«Может, лягушка», — подумал я.

«А может, не лягушка», — ответила интуиция, которая всегда появляется, когда поздно.

Я сделал ещё шаг — и ушёл по грудь. Земля под ногами исчезла. Вода оказалась не водой, а вязкой субстанцией, которая липла к коже и не отпускала. Как и заклинание, приведшее меня сюда.

Лишь спустя несколько секунд я снова почувствовал, что свободен. Но теперь — только в магическом смысле. Попытался вытащить ногу — бесполезно. Попытался пошевелиться — засасывало сильнее.

Болото держало крепко, будто радовалось встрече.

— Великолепно, — сказал я. — Природа решила меня обнять. И задушить.

Вокруг начали подниматься пузырьки. Большие, тяжёлые, лопались с мокрым звуком, выпуская вонь разложения. Где-то вдалеке, за деревьями, хрустнула ветка. Потом ещё одна. Вроде бы кто-то шёл. Или полз.

Наконец болото вздохнуло, как живое, и без особого энтузиазма — скорее, как человек, который ест нелюбимую кашу просто из соображений пользы, — поглотило меня.

Плотная тьма сомкнулась над головой, прохладная и вязкая. Я ожидал тишины — а услышал гул. Тихий, размеренный, будто кто-то стучал в каменную дверь под ногами. И чем глубже я опускался, тем отчётливее этот стук становился.

«Прекрасно, — подумал я. — Даже тут мне не дают покоя. Интересно, что это — очередь на тот свет?»

Логичнее, конечно, было подумать на болотников, но в этом болоте, знал я, болотники не водятся. По крайней мере, их давно не встречали. Когда-то, как рассказывал Калдрарн, именно отсюда они чаще всего и вылезали, терроризируя окраины столицы, но после нескольких рейдов гвардии как будто отступили, перебравшись на дальние и более обширные топи — где мы с Калдрарном их и крушили несколькими неделями ранее.

Пузырь воздуха вырвался вверх и лопнул. Гул усилился, сливаясь с биением моего несуществующего сердца. Мир вокруг стал жидким и вязким. Всё исчезло — даже привычное ощущение направления. Я не знал, где верх, где низ, где я. Только тьма, и звук — тот самый, стучащий из-под земли.

Я пытался оттолкнуться, но движения напоминали борьбу с тестом: чем сильнее дергаешься, тем глубже вязнешь. Руки не слушались. Глаза… хотя, честно говоря, какой от них толк во мраке.

И вдруг — вспышка. Не яркая, скорее тусклая, зеленоватая, будто кто-то зажёг свечу из болотного газа.

Сначала я подумал, что галлюцинация. Но свет не исчезал. Он лился изнизу, из какого-то пролома в темноте.

«Похоже, у болота есть подвал, ” — мелькнула мысль.

Я потянулся — и неожиданно провалился вниз, как в прорывшийся мешок. Ил расступился, и меня выкинуло в свободное падение.

Падение длилось несколько секунд — достаточно, чтобы успеть подумать:

«Надо бы что-то сказать на случай, если встречу создателя. Например: ‘Сюрприз! ’»

Я рухнул на что-то твёрдое, но мягкое — как если бы камень решил притвориться мясом. Удар не был болезненным.

Открыл глаза — и увидел потолок. Каменный, с висящими корнями, сквозь которые сочилась болотная жижа. Они блестели, будто стеклянные нити, и с них медленно капала мутная вода.

Свет шёл откуда-то сбоку — ровный, зеленоватый, как от огромного светляка.

Я поднялся. Под ногами — грязь, вода, каменные плиты. Воздух — тяжёлый, сладковатый, с примесью гнили и трав.

Не просто болото. Можно и догадаться было — у болот обычно не бывает двойного дна. Алхимия.

Так пахнет магия, когда ей плохо.

Я сделал пару шагов. Стены пещеры были исписаны чем-то вроде рун — не магических, а алхимических: формулы, символы, странные геометрические линии, напоминающие карту звёздного неба, только в грязи.

На одной из стен виднелся металлический крюк. На нём висела цепь. Длинная, ржавая, с засохшими кусками чего-то, что лучше не рассматривать внимательно.

— Отлично, — сказал я. — Значит, кто-то не только тонул, но и хозяйничал здесь. Надо полагать, не для украшения интерьера.

Под ногами что-то хрустнуло. Я посмотрел вниз — кость. Тонкая, человеческая. Рядом ещё одна. Некоторые были чисто выбелены, другие обросли мхом, словно успели побыть частью ландшафта.

«Может, я попал в музей анатомии?» — мелькнуло в голове.

Я подошёл ближе к источнику света. Им оказалась тонкая трещина в полу, из которой сочился фосфоресцирующий туман. Он шевелился, будто живой. Я наклонился и осторожно дотронулся пальцем. Туман откатился, как кошка, которую тронули за хвост, и под ним открылась щель — узкий ход вниз. Из него веяло жаром и чем-то сладко-гнилым, как будто кто-то решил сварить компот из старых тел и духов.

Секунда — и я понял, что нахожусь над чем-то.

Подо мной гудел звук — тот самый стук, теперь уже громкий, почти ритмичный. И если раньше он казался далёким, то теперь звучал так, будто кто-то бил по огромному котлу. Или мешал ложкой.

Я выпрямился и тихо сказал:

— Вот ведь, и рецепт нашли, и кухню. Осталось только повара увидеть.

Пахло серой, металлом и старым потом. Где-то за стеной прошелестел звук — словно кто-то пробежал или проскользнул. Я медленно обернулся. Тень мелькнула за каменным выступом, и свет чуть дрогнул.

— Эй, — сказал я, — если ты местный экскурсовод, то мне бы не помешала помощь.

Ответа не последовало. Только снова — гул. На этот раз с вибрацией, от которой задрожала земля под ногами. Я глотнул воздуха по привычке, хотя и не нужно было, и почувствовал, как запах усилился. Сладость сменилась тяжёлым, удушливым ароматом — чем-то травянистым, как когда варят зелье, но с нотками животного запаха. Или даже… человеческого?

Я шёл по коридору осторожно, стараясь не наступать на кости. Хотя, если подумать, какой в этом смысл — кто меня тут осудит? Кости лежали тут явно не первый десяток лет, и вряд ли собирались жаловаться.

Коридор заканчивался арочным проёмом. За ним — зал. Огромный, как подземный храм, только вместо алтаря в центре стоял чан. Не просто чан — чудище из железа и камня, вросшее в землю так, будто само болото вырастило его из своих кишок.

Пар поднимался изнутри, тяжёлый и вязкий, с запахом серы и разложения. Слышалось тихое шлёп-шлёп, будто кто-то внизу лениво мешал ложкой содержимое. Впрочем, видно никого не было.

Я подошёл ближе. Жидкость в чане — если это вообще можно было назвать жидкостью — была густой, цвета старой крови. Что-то булькало, переворачивалось, изредка поднималось к поверхности.

И — о, радость — это «что-то» имело руки. И глаза. Иногда оба сразу.

А самое интересное — эти все части тела мне были отлично знакомы. Они принадлежали болотникам.

— Чудесно, — пробормотал я. — Варево из кошмаров. С перцем и лавровым листом.

На секунду мне даже показалось, что из глубины на меня смотрят. Прямо. Не глазами, а мыслью. Холодной, бесстрастной и очень старой. Я отшатнулся — инстинктивно. Но не ушёл. Любопытство — двигатель прогресса, а заодно и хороший способ попасть в неприятности.

Вокруг чана стояли столы. На них — инструменты: колбы, амулеты, куски кости, засохшие растения. Всё расставлено небрежно, но с какой-то системой. На одном столе лежала пергаментная карта. Я наклонился — и понял, что это схема. Сеть подземных тоннелей, тянущихся от болот на север. Линии шли далеко, вплоть до гор, где начиналась граница с Хармахиром.

В углу чернела печать с гербом — расплывшаяся, но узнаваемая: три змеи, сплетённые в кольцо.

— Хармахир, — тихо сказал я. — Ну конечно.

Пахло химией и страхом. Воздух вибрировал — от слабого остаточного заклинания. Я почувствовал его кожей, как слабый ток.

Кто-то приходил сюда недавно. И, судя по магическому следу, очень сильный кто-то.

Я провёл пальцами по краю чана. Металл был тёплый, почти живой. Снизу донёсся звук — тихий, как вздох. Потом — другой, похожий на стон. Я отдёрнул руку.

— Прекрасно, — пробормотал я. — Ещё чуть-чуть — и кто-нибудь из них попросит соли по вкусу.

Вдоль стен висели цепи — не для украшения. На одной из них болталась чья-то рука, мумифицированная, но с кольцом на пальце. Я всмотрелся. Герб на кольце был пранбергский. Не иначе, дворянин. Интересно, что его привело в это болото?

— Отлично, — выдохнул я. — Импортозамещение налажено. Жаль, не там, где надо.

С потолка свисали стеклянные сосуды. Внутри — светящиеся споры. Некоторые пульсировали, будто дышали. Другие — наоборот, мерцали и затухали. Я двинулся дальше, вдоль стены, стараясь не шуметь.

И вдруг — услышал голос.

Нет, не тот, что прежде, не птичий. Он вообще звучал не словами, а только вибрировал в голове. Но я понял смысл.

«Ты… не должен быть здесь.»

Воздух в зале стал плотным, словно в нём что-то проснулось. Свет в сосудах вспыхнул — разом. Жидкость в чане поднялась, как живая, и на её поверхности образовалось нечто, похожее на лицо. Не человеческое. Старше. Холоднее. Глаза — две воронки тьмы.

«Кто тронул моих детей?» — прогремело внутри черепа, не в ушах.

Я отступил, сжимая руку. Магия вспыхнула сама, инстинктивно — слабый барьер, больше похожий на жест «не трогайте». И неспроста. Ведь из жижи тянулись руки — длинные, как корни. Они искали меня. Одна почти схватила плащ — я отрезал её импульсом ветра, и кусок плоти шлёпнулся обратно в чан.

Гул усилился. Плиты под ногами дрожали. Я понял, что сейчас не время для археологических изысканий. Пора уходить — быстро.

Я повернулся к выходу — или туда, где, как мне казалось, был выход. Болото над головой будто слушало. Оно всегда слушает — с болота вообще редко что уходит бесследно. Но не я первый. И точно не я главный.

Шаг. Ещё шаг. За спиной — тихое шипение, как когда масло капает на раскалённое железо. Я обернулся — и понял, что чан кипит. Пар оттуда поднимался вязкий, густой, тёмный, сначала зелёный, потом чёрный, как нефть. Пахло серой, горелым мясом и… чем-то, что не имело названия. Пахло древней магией, голодом и памятью.

Если бы смерть имела аромат, он был бы таким.

Когда я уже был на краю зала, из чана поднялись волны, каждая — с бледными лицами, человеческими, но неправдоподобно вытянутыми. Они глядели на меня глазами, в которых не было ни жизни, ни света.

Я отступил. Вязкая жидкость в чане поднялась на ладонь выше, как будто сам сосуд решил вдохнуть.

«Кто?» — гул усиливался, входил под кожу.

— Мимо проходил, — выдавил я. — Случайно завернул. Думал, тут горячие источники, грязевые маски… реклама не уточняла, что они живые!

Тьма будто шевельнулась. Я почувствовал давление — не на тело, на сознание. Как если бы кто-то огромный пытался войти в голову, как в незапертую дверь. Я стиснул зубы. Магия ветра вспыхнула едва слышно, как дыхание сквозняка.

— Не лезь, — сказал я сквозь сжатые зубы. — Тут занято.

На мгновение всё стихло.

А потом в голове прозвучал тихий, насмешливый смешок — низкий, старческий, но в нём было слишком много силы.

«Интересно. Каменное тело, чужая душа… не моя работа. Но чужая. Очень чужая.»

Слова отзывались внутри, будто кто-то тихо ударял по струнам. Каждое — вибрация, холодная и точная.

Вдруг на стенах зажглись голубоватые сполохи. Магические символы вспыхнули и погасли, как дыхание больного. За ними, точно по сигналу, из чана поднялась волна — прямая, как язык огня, только цвета гнили. Я успел отскочить, и жидкость шлёпнулась рядом, оставив в камне чёрное пятно. Оно шипело, как змея, и пар поднимался клубами, щекоча кожу.

«Уходи, чужой камень. Пока я не посмотрел ближе.»

Внутри черепа стало больно. Не физически, а так, будто мозг вспомнил, как это — быть живым.

— Уже ухожу, — кивнул я. — Всего наилучшего в ваших тёмных делах.

Я пятился, чувствуя, как взгляд тянется за мной, словно липкая паутина. Но с каждым шагом прочь становилось легче двигаться, с каждым — слабее шум в голове. Правда, спина чесалась, будто на неё кто-то смотрел изнутри мира. Да и в ушах еще звенело, когда я добрался до арки на другом конце зала. Она уводила прочь, в долгий (по крайней мере, конца его я не видел) туннель.

Последнее, что я услышал, было уже почти шёпотом, но отчётливо:

«Ты понесёшь мою метку, даже не зная об этом.»

На мгновение всё вокруг замерло. Воздух сгустился, и мне показалось, что кто-то нарисовал невидимую линию между мной и чёрной массой в чане. Тонкую, как волос, но прочную, как обещание.

— Да чтоб тебя, — выдохнул я. — Опять.

Я шагнул за порог. Воздух стал холоднее, зато нормальный. За спиной — гул, будто кто-то огромный глубоко вдохнул. Я пошёл прочь, не оглядываясь.

Туннель тянулся вперёд — узкий, влажный, и пахнущий так, будто тут целый век прятали страхи. Стены блестели, на них проступал зелёный налёт, а под ногами хлюпала жижа, которая наверняка когда-то была чем-то живым.

Свод низкий, капли падают прямо за шиворот, — мелочь, а раздражает. Я шёл пригнувшись, держась ближе к стене, где грязь хотя бы не хлюпает так громко. Позади ещё слышался гул — отголосок того самого голоса, что оставил след в голове. Но чем дальше я уходил, тем гул слабел, превращаясь в простое эхо капель. Хотелось верить, что это просто капли. Хотя с моим везением это могли быть и чьи-то слюни.

Пахло уже не алхимией, а болотом — живым, свежим, настоящим. Значит, выход где-то рядом. Я уже почти выдохнул с облегчением, когда впереди послышалось хриплое дыхание.

Сначала одно. Потом — второе. Потом ещё.

— Прекрасно, — пробормотал я. — Экскурсия с продолжением.

Нащупав взглядом ближайший стол, я схватил первый попавшийся предмет — железный прут, ржавый, тяжёлый, с крюком на конце. На ощупь липкий, как будто им только что кого-то мешали.

Шагнул дальше — и увидел их.

Из тьмы выползали болотники.

Глава 9

С нашей предыдущей встречи болотники мало изменились. Они так же состояли из жижи, только теперь выглядели какими-то… более собранными, что ли, словно кто-то забыл их выключить после смены. Кожа серо-зелёная, глаза молочные, пустые, как у испорченных статуй. Они двигались медленно, но уверенно, будто знали, что спешить некуда: добыча сама никуда не денется.

Первый поднял голову, и изо рта у него вырвался звук — не рык, не крик, а нечто вроде стона болотного газа.

— М-да, приятели, — сказал я, поднимая прут. — Лучше бы вы были галлюцинацией.

Они галлюцинацией не были. Просто шли стеной.

Я ударил первого — прут вошёл в плечо с влажным чмоканьем. Тварь даже не вскрикнула, только пошатнулась, как ленивый официант, которому всё надоело. Второй попытался схватить меня за горло — пальцы, липкие, как водоросли, заскользили по коже. Я оттолкнул его импульсом ветра — лёгким, едва контролируемым, но сработало: воздух хлестнул, и его отбросило в стену. Камни дрогнули, и сверху осыпалась горсть земли — похоже, потолок был не в восторге от происходящего.

Пламя вспыхнуло в ладони — крошечный шар, не фаербол, конечно, а так, огненная искра на троечку по десятибалльной.

— Ну хоть что-то, Целестин, — процедил я. — Не зря мучил.

Огненный шар шлёпнулся в грудь ближайшему болотнику. Тот загорелся не сразу, а с удивлением, будто обиделся на само понятие тепла. Потом рухнул, и запах пошёл такой, что даже я, мёртвый, инстинктивно задержал дыхание. Серьёзно, если бы у меня были лёгкие, я бы их сейчас проветрил.

Я двинулся вперёд, прорываясь сквозь их ряды. Вода, грязь, шипение — всё слилось в один нескончаемый шум. Первый десяток шагов — сплошная вязкая борьба. Один из тварей схватил меня за ногу — я всадил прут ему в глазницу. Другой налетел сзади — оттолкнул его тем же ветром, и на потолке задрожали корни. Один из них сорвался, упал прямо на голову болотнику и — о, чудо — пришиб его. Природа решила помочь, спасибо ей.

Каждый удар отзывался эхом в груди — не болью, а яростью. Где-то глубоко внутри что-то пульсировало — то ли остаток магии, то ли инстинкт выживания, который у мёртвых, как выяснилось, всё ещё есть.

Постепенно, прорубаясь сквозь гнойно-зеленые ряды, я начал видеть свет — тусклый, серый, но настоящий, дневной. Выход! Я бросился к нему, чувствуя, как воздух становится суше.

За спиной ещё слышались шлепающие шаги, но уже далеко. У самого выхода один болотник оказался особенно упорным. Он выскочил из темноты и вцепился мне в плечо. Зубы — как осколки ракушек — вонзились в плоть. Я заорал, хотя и не от боли — просто от ярости. Магия сработала сама — вспышка ветра, всполох огня, и тварь отлетела, пылая, в глубину. Запахло жжёной рыбой и отчаянием.

Я вылетел наружу, захлебнувшись светом.

Небо над голове висело серое, мокрое, но живое. Воздух — тяжёлый, с запахом дождя, травы и свободы. Я рухнул на колени и рассмеялся. Смех вышел сиплый, но настоящий.

— Ну что, Стефан, — выдохнул я, — опять воскрес. Сколько раз там уже? Четвёртый? Пора считать и вести статистику.

На сапоге чавкнула грязь. Из тьмы пещеры донёсся последний звук — не крик, не рычание, а что-то вроде шёпота:

Ты всё равно мой…

Я обернулся, но никого не увидел. Только лёгкий пар, поднимавшийся из входа, как дыхание спящего зверя.

— Да пошёл ты, — сказал я устало и поднялся. — Мне хватит одного голоса в голове.

И зашагал прочь, по грязи, к свету, оставляя за спиной подземелье, где даже мрак, кажется, вздохнул с облегчением, что я наконец ушёл.

Возвращаться во дворец после болот — это как сменить аромат тухлой жабы на запах политической гнили. Формально лучше, но по ощущениям — на любителя. Дворец выглядел подозрительно мирно: ровные стены, вычищенные до блеска ворота, скучающая стража. Настолько скучающая, что, кажется, они даже не заметили, как к ним пришлепал изможденный, грязный и, в целом, мёртвый советник.

— Советник Стефан! — окликнул один из них, чуть запоздало. — Вы… вернулись?

— Судя по всему, да, — отозвался я. — Хотя не уверен, рад ли этому я или окружающие.

Меня пропустили без особых расспросов. Наверное, решили, что если бы я хотел захватывать власть, то сделал бы это менее эффектно, чем в костюме болотного чудовища.

О, если бы я знал.

Коридоры, обычно оживлённые, теперь были странно пусты. Из-за углов выглядывали служанки — одни делали вид, что идут по делу, другие просто наблюдали. Первым, кого я встретил, был конюший. Он увидел меня и сразу перекрестился.

— Слава богам, вы живы, милорд! — выпалил он. — Говорили, вы пропали…

— Ну, технически, я пропадал, — ответил я. — Что тут случилось? Почему у всех такой вид, будто кто-то умер? Мне-то это уже не светит.

Конюший замялся, потом пробормотал:

— Лучше спросите у господина Калдрарна. Или у лорда Элмартира.

Тон намекал, что он не хочет быть между молотом и гробовой плитой. Я пожал плечами и пошёл дальше.

На лестницах толкались охранники, на площадках шептались фрейлины, в коридорах проскальзывали гонцы. Все выглядели одинаково: встревоженные, усталые и немного виноватые.

Я поймал за рукав одного писца.

— Что происходит?

Тот сглотнул.

— Её Высочество… Принцесса… — он осёкся, глядя на меня так, будто я держу в руках мешок с её телом. — Её нет, милорд. Исчезла.

Я почувствовал, как воздух в груди будто стал плотнее.

— Исчезла? Это как — взяла и испарилась?

— Никто не знает. Охрана покоев говорит, она не спустилась к ужину. Дверь была закрыта изнутри, но когда вошли — пусто. Только плащ на кресле.

— Прекрасно, — выдохнул я. — Стоило мне отлучиться на пару часов, и уже кто-то теряет принцессу. Где Целестин?

— У короля. Все у короля.

Я отпустил писца и пошёл к покоям Элеоноры.

Коридор перед дверью выглядел так, будто здесь недавно прошло небольшое сражение: перевёрнутый стул, разлитое масло в лампе, отпечатки грязных ботинок. Охранники у двери переглянулись, когда я подошёл.

— Советник, — сказал один, — по приказу его величества вход закрыт.

— А если я скажу, что могу помочь её найти?

— Тогда, — нахмурился второй, — мы вас проводим к его величеству.

Тон у него был странный. Не просто официальный, а настороженный. Слишком настороженный.

Я взглянул на них — оба держались жёстко, рука на рукояти меча.

— Понял, — кивнул я. — Знаете, иногда мне кажется, что вы, ребята, больше боитесь меня, чем самой смерти.

— Возможно, милорд, — ответил один с тяжёлым выдохом.

На секунду даже стало неловко. Я отступил, повернулся к окну — стекло отражало меня: мрачного, в грязи, с глазами, которые не моргают.

«Ну да, — подумал я. — Пугало королевства. Красота.»

И где-то глубоко внутри, среди раздражения и усталости, начало зарождаться то самое чувство, которое я ненавидел — предчувствие. Что всё опять пошло под откос.

По дворцу ходили слухи быстрее, чем по коридорам — казалось, воздух сам передаёт их шёпотом. Пока я добрался до галереи фрейлин, мне навстречу попалось человек десять, и все делали одно и то же: отводили глаза. Вот уж не знаю, что хуже — когда на тебя смотрят как на чудовище или когда делают вид, будто тебя не существует.

Я нашёл комнату Лилли.

Пусто. Постель не застелена, платье через спинку стула, на подоконнике — чашка с засохшим отваром мяты. Обычный беспорядок, только странно… слишком обычный. Если человек исчезает, обычно остаются следы спешки: брошенные вещи, распахнутый шкаф, след на ковре. А тут — всё на месте, но как будто в комнате давно никого не было.

Готовилась к отбытию. Причем давно. Я прошёлся по комнате, провёл пальцем по зеркалу. Пыль. Не свежая. Лилли не ночевала здесь уже несколько дней.

— Отлично, — пробормотал я. — Один день во дворце — и всё рассыпается. Кто бы сомневался.

На выходе столкнулся с одной из служанок, круглой, как медный котёл. Она чуть не выронила поднос, увидев меня.

— Эй, подожди, — остановил я. — Лилли Тарн, фрейлина принцессы. Ты её видела?

— Д-да, милорд, — пискнула она, глядя на мои руки, будто ожидала, что я сейчас превращу её в жабу. — Пару часов назад.

— Так-так. И где?

— В западном саду вместе с ее высочеством. Больше не видела.

— В западном саду, — повторил я. — Прекрасно. Значит, след у нас есть.

В западном саду, разумеется, не было ни принцесс, ни фрейлин, ни даже следов их прогулки — только разбросанные листья и ощущение, что туманный воздух здесь слишком тихий.

Я обошёл дорожки, заглянул под арку беседки — пусто. Зато у ограды, в тени кустов, заметил полоску ткани, зацепившуюся за изломанные шипы колючих кустов.

Тонкая голубая лента. Такие в последнее время носила Элеонора.

Я поднял её и сжал в ладони. Сердце, конечно, не билось — но внутри будто кольнуло.

— И снова всё по кругу, — сказал я вслух. — Заговор, тайна, пропавшая принцесса. Осталось дождаться, когда мне снова кто-то прикажет умереть ради общего блага.

Из-за угла донёсся шелест шагов. Я резко обернулся — но там была только Элиза, министр финансов, в своём неизменном сером платье.

— Советник, — произнесла она сухо. — Я бы на вашем месте держался подальше от людных мест. Люди нервничают.

— А я, значит, должен тихо сидеть, пока кто-то похищает дочь короля?

Она задержала на мне взгляд.

— Вы ведь понимаете, что именно вас в этом обвинят.

— Ещё до того, как найдут хоть одно доказательство?

— О, — чуть улыбнулась Элиза, — во дворце доказательства обычно приходят после обвинений.

Она прошла мимо, оставив за собой тонкий аромат лаванды и неприятное предчувствие. Я посмотрел ей вслед, потом снова на ленту в ладони, потом на кусты. Несомненно, следы борьбы. Если Лилли была с Элеонорой — а потом исчезла вместе с ней, — значит, кто-то им помогал. Точнее, помогал Лилли — принцесса-то явно на это не подписывалась. И не исключено, что помощь была извне.

«Хармахир, ” — подумал я, и холод пробежал по спине.

Тронный зал был слишком светел для того, чтобы говорить в нём о предательстве. Солнечные лучи били сквозь витражи, раскрашивая мрамор полутрупными оттенками — зелёным, красным, синим. Я вошёл, и сразу понял, что запах ладана сегодня тут нужен не для благочестия, а для маскировки. Чтобы не чувствовалось, как в воздухе пахнет страхом.

Грегори сидел не на троне — на ступенях перед ним, локти на коленях, пальцы переплетены. Когда он поднял взгляд на вошедшего меня, я понял: этот разговор будет коротким.

— Стефан, — произнёс он тихо.

— Ваше Величество, — ответил я, стараясь не подчеркнуть иронию.

— Где она?

Без приветствий. Без «рад видеть». Просто — «где она?». Я даже не сразу понял, что он говорит о принцессе.

— Если бы я знал, — сказал я, — то не стоял бы здесь, а вёл её обратно за руку.

Он не ответил. Только посмотрел как-то… устало. Не с ненавистью, не с гневом — а будто ему больно, что он опять вынужден сомневаться.

— Ты ушёл без предупреждения.

— Прошу прощения, это произошло… — тут мне трудно было подобрать слова, — не по моей вине.

— Отличное оправдание. Кажется, я ничего тебе не приказывал.

— В последний раз приказ чуть не привел меня ко второй смерти, ваше величество. Я решил разнообразить методы.

Тон вышел острее, чем я рассчитывал. Грегори прищурился, но не вскипел.

— Не язви, — сказал он. — Сейчас не время. Принцесса пропала. И знаешь, кто был ближе всех к ней в последние дни?

— Лилли. Её фрейлина.

— А ещё?

Я молчал.

— Ещё ты, — продолжил он. — Ты, кто уже однажды привёл сюда разруху и хаос. Ты, кто носит внутри себя магию, которую сам до конца не понимает.

— Я не при чём, — тихо сказал я.

— Ты всегда не при чём, — отрезал он. — Но следом за тобой всегда приходит беда.

Я шагнул вперёд.

— Я спас вашу корону.

— И едва не разрушил королевство.

— Я помог вам стать королём.

— А теперь, похоже, хочешь лишить меня сестры.

Эти слова ударили сильнее, чем я ожидал. Я видел — он не просто говорит. Он верит. Может быть, не до конца, может, внутренне спорит с собой — но верит достаточно, чтобы бояться.

— Послушайте, — сказал я. — Я был в тех болотах не ради себя. Я нашёл… нечто. Доказательство, что Хармахир снова плетёт интриги. Что всё это — спланировано.

— И, конечно, доказательства у тебя нет?

— Я могу показать, где они. Под болотом есть пещера…

— Покажешь, — холодно перебил он. — Под конвоем.

Я сжал кулаки.

— Вы не слышите меня!

Беда заключалась именно в этом. Я не возражал против демонстрации доказательств даже под конвоем. Вот только правда ли они убедят короля? В случае, когда этот король — Грегори, убитый горем, я бы в этом уверен не был.

— Я слышу слишком хорошо, — поднялся Грегори. — Слишком часто я слушал твои объяснения, Стефан. Теперь слушать будут другие.

Он повернулся к стражникам у дверей.

— Схватить его.

Я даже не сразу понял, что он сказал это вслух. Стража рванулась, мечи угрожающе блеснули в воздухе.

Я сделал шаг назад.

— Государь, — сказал я, и голос мой прозвучал тише, чем я хотел, — вы совершаете ошибку.

— Может быть, — ответил он, — но, по крайней мере, на этот раз не я один за неё заплачу.

Я больше не пытался объяснять. Иногда слова становятся бесполезны, как лопата в болоте.

Я ударил ладонью по воздуху — заклинание ветра сорвало факелы со стен, погасило пламя, и зал погрузился в полумрак. Раздались крики, шум, звон, но в их источниках я разбираться не стал. Вместо этого я развернулся и побежал.

Стража метнулась вперёд — неуклюже, но с рвением, как люди, которым приказали не думать. Первого я просто оттолкнул — ладонь, каменная, как дубина, ударила его в грудь, и он полетел на колонну. Второй успел вскинуть меч, но лезвие скользнуло по плечу с неприятным скрежетом, словно по броне.

— Извини, — бросил я мимоходом. — Не я выбирал материал.

Дальше началась привычная картина паники. Крики «Стражу!», звон шагов по мрамору, гул тревожного колокола, который разнёсся по дворцу, будто гигантское сердце забилось в панике.

Я петлял между коридорами, стараясь не думать, куда бегу. Главное — подальше от тронного зала. Мимо мелькали лица — одни крестились, другие хватались за кинжалы. Кто-то крикнул мне вслед «Чудовище!», и я впервые за долгое время не возразил.

На лестнице наверху показался Целестин.

— Что ты натворил?! — рявкнул он, но в его голосе слышалась не злость, а скорее… изумление.

— Долгая история! — выкрикнул я, перепрыгивая через ступени. — Расскажу, если выживу! Проверьте болото!

Он только закатил глаза и отступил в сторону, чтобы не мешать. Иногда лучшие друзья — те, кто умеет вовремя не задавать вопросов.

Во дворе уже стояли солдаты — перекрывали ворота, с факелами и арбалетами.

— Отлично, — буркнул я. — Дежавю с факелами продолжается.

Они выстроились полукругом. Я остановился на секунду, поднял руки.

— Господа, давайте без глупостей. Я просто слегка не в духе.

— По приказу короля, — начал кто-то, — вы арестованы за…

— Знаю, — перебил я. — Опять.

Порыв ветра сорвал с меня плащ и ударил в факелы. Пламя, словно по команде, выстрелило вверх, ослепив всех на секунду. Я воспользовался моментом: рывок, скольжение, удар ногой по колену ближайшего, разворот, прыжок — и уже лечу через подворье к конюшням.

Конюхи, к счастью, знали меня и не успели сообразить, что происходит. Я сдёрнул седло, вскочил на ближайшего коня. Он заржал, не желая соглашаться на авантюру, но я хлопнул по гриве:

— Потерпи, друг, мы уже в этом мастера.

Позади гремели шаги, слышались крики: «Стрелы готовь!», но я уже врезался в ворота. Доски разлетелись с треском, как сухие ветки.

На секунду показалось, что даже сама ночь удивилась моему появлению. Холодный воздух ударил в лицо. Город под ногами блестел лужами, над крышами стоял дым от факелов. Колокол всё ещё бил, будто отмеряя пульс столицы.

— Ну, держись, Пранберг, — пробормотал я, — твой нежить снова вне закона.

Конь понёсся по мостовой. За спиной — крики, свет, погоня. Впереди — только тьма. Мы рванули дальше, прочь из столицы, в ночь, где снова начиналась новая глава неприятностей.

Глава 10

Дорога уходила в серое ничто, и ничто, как обычно, побеждало.

Третий день я шёл без цели, просто чтобы не стоять. За спиной — пепел. Впереди — туман. В груди — ничего, кроме хруста, когда дует встречный ветер. Иногда я думал, что даже если бы умер во второй раз, разницы никто бы не заметил: от мёртвого камня к мёртвому миру — разница в оттенках серого. С каждым шагом казалось, что мир вокруг не движется вовсе — будто я шёл по огромной картине, где краски поблекли, а художник бросил кисть где-то посреди мазка.

А ветер всё норовил выдуть из головы хоть какие-то мысли, оставив только шелест в ушах и сухой привкус железа во рту.

На рассвете я добрался до обгорелой деревни. Здесь ещё недавно жили люди — можно было понять по остову колодца и детской игрушке, застрявшей в грязи. Теперь — только дым и запах металла. Я подобрал солдатский шлем: на боку — герб Пранберга, сверху — след от копыта. Идеальная метафора последних событий.

Шлем я повертел в руках — тяжёлый, с оплавленным краем, внутри запёкшаяся грязь. Наверное, кто-то пытался им прикрыться, но удар пришёл сверху. Я вернул шлем на место, потому что память мёртвых — не моя работа, я с этим уже сталкивался.

Дальше, у тракта, стояли трое беглецов — старик, женщина и мальчишка. Они жались друг к другу, как птицы под ветром, и у всех троих был одинаковый взгляд — усталость без конца и начала.

Я спросил, что случилось. Старик плюнул в пыль, словно хотел вычеркнуть ответ из памяти, но всё-таки сказал:

— Война. Хармахирцы перешли границу. С севера.

— Быстро же, — пробормотал я. — Ещё вчера граница стояла. Неужели они уже сюда добрались?

— Они только начали, — ответила женщина. — Но с ними охотники на мертвяков. Орден Чистоты или как бишь его. Они теперь все вместе. «Чистят землю», говорят.

Мальчик добавил тихо, почти с интересом, как будто рассказывает легенду:

— А ещё болотники пришли. Они с теми.

Голос его был тонкий, и от этого слова звучали страшнее.

Я посмотрел на него и не удержался:

— С болотниками, значит. Великолепно. Осталось только, чтобы драконы проснулись — для коллекции.

Старик только покачал головой — не осуждая, а как будто сочувствуя. Мол, шутить — это ещё роскошь живых. Я отсыпал им немного серебра на первое время и пошёл дальше, а их фигуры остались позади — как тени, которых не заботит, куда идёт солнце.

С каждым шагом я чувствовал, как между нами растёт не расстояние, а тишина. Такая, из которой рождаются новые войны.

По дороге попадались и другие: беженцы, обозы, солдаты без знаков отличия. Все говорили одно и то же: Хармахир идёт, Орден за ним, болота встают. Один мужик рассказал, что в соседнем уезде деревню «очистили» до последнего ребёнка, другой клялся, что видел, как по ночам кто-то таскает тела в болота.

Я слушал, кивал и думал, что, пожалуй, даже после смерти можно устать слушать про смерть. Но черт возьми, сколько же ее вдруг стало вокруг! Словно кто-то разом перевернул доску с фигурами — и теперь никто не помнит, на чьей стороне играет. Если игра вообще ещё идёт.

К вечеру я остановился на опушке. Земля была холодной, но сухой. Ветер шуршал в мёртвых листьях, словно кто-то шептал за спиной. Я сел у старого камня, снял сапог — посмотреть на ногу. Зелёные прожилки, оплетавшие щиколотку, едва светились в сумерках, будто тлели.

— Ну что, приятель, — сказал я вслух, — ты хоть понимаешь, куда мы идём?

Ответа, разумеется, не последовало. Только где-то далеко каркнула ворона, как будто посмеялась.

Я хмыкнул.

— Да-да, смешно. Мертвец разговаривает с травой. Ещё немного — и я начну ей петь.

Ночь опустилась быстро. Я развёл крошечный костёр — просто ради вида. Тепла мне не нужно, но огонь напоминает, что кто-то когда-то был по-настоящему жив.

Пламя потрескивало, будто комментируя мои мысли, и я поймал себя на том, что всматриваюсь в языки огня, как в глаза. Интересно, чувствует ли он себя так же одиноко, когда всё вокруг — мрак?

Сидя в его тусклом свете, я слушал звуки. Где-то трещал сучок, где-то ухнула сова. Но за всем этим — тянулось ощущение, что мир стал другим. Как будто невидимая рука сорвала с него последний покров и теперь всё живое оголено, хрупко, на грани исчезновения. Что в воздухе теперь есть трещина, и из неё вот-вот полезет что-то большее, чем война.

К полудню я успел пройти ещё пару миль и убедиться, что окружающий пейзаж окончательно исчерпал фантазию природы. Серые камни, серые деревья, серые мысли. Даже небо казалось выцветшей копией самого себя. Иногда хотелось постучать по горизонту — вдруг там кто-то сменит декорации.

Я остановился у небольшого холма, присел и снова стал рассматривать ногу. Дитя Лесов заметно окрепло. Тонкие побеги уже не просто висели вяло, а будто дышали. От каждого шла лёгкая, едва уловимая пульсация — словно растение слушало что-то, недоступное мне.

— Ну, — пробормотал я, — ты, смотрю, в форме.

В ответ — еле слышное шуршание, похожее на дыхание ветра.

— Хм, уже лучше. Осталось научить тебя разговаривать.

Я вздохнул и откинулся к камню. Молчание тянулось долго. Только птицы перекликались где-то вверху — редкие, усталые звуки.

Потом я решил, что, может, просто стоит начать.

— Слушай, зелёный друг, — сказал я. — Мы с тобой прошли через многое. Верёвки, костры, побеги из болот — классическая основа для долгой дружбы.

Никакой реакции.

— Ладно, — продолжил я. — Я понимаю, ты не из болтливых. Но мне бы хотелось хотя бы понять, что ты от меня хочешь.

Я ткнул пальцем в стебель.

— Ведь хочешь чего-то, верно? Не просто на ноге кататься.

Побеги слегка зашевелились. Один из них потянулся вверх, будто пробуя воздух. Потом раздался звук — тихий, почти стон, но со словами.

— Жить…

Я чуть не подпрыгнул.

— Вот это поворот, — пробормотал я. — Значит, ты всё-таки не декоративный элемент.

— Жить… — повторило оно, чуть яснее. — Нужно… в место… силы.

— Место силы? — уточнил я. — Что, тебя зарядить нужно? Как артефакт?

Растение не ответило, но я отчётливо почувствовал импульс, похожий на кивок.

— Ну вот, теперь я говорю с ботаникой, — вздохнул я. — Вполне логичный конец для нежити. Осталось только, чтобы трава начала читать мне морали.

Трава действительно что-то шепнула — отрывисто, будто выдавливая из себя слова.

— Там… Тот-Кто-Знает.

Я нахмурился.

— Кто?

— Тот… Кто-Знает. Каждое слово давалось существу как шаг по битому стеклу. — Он… поможет. Мне. Тебе. Всем.

— А, — сказал я, — ещё один всезнайка вроде Целестина. Отлично. Целая философская школа.

— Иди… туда.

— Куда — туда?

Ответа не последовало. Только лёгкое покалывание в ноге — будто кто-то вежливо толкает изнутри: встань, мол, иди сам, поймёшь по дороге.

Я поднялся, размял плечи.

— Знаешь, приятель, ты странное существо. И это я говорю, будучи ходячим трупом.

С этими словами я огляделся — вокруг тянулась узкая тропа, ведущая куда-то между холмов. С северной стороны ветер нес запах влаги и хвои, там начинался лес.

Пока шёл, я размышлял.

«Тот-Кто-Знает»… Такое имя звучит одновременно слишком громко и слишком расплывчато. Как будто кто-то нарочно не хочет, чтобы его называли по-настоящему.

— Ну, хоть не «Тот-Кто-Не-Отвечает», — пробормотал я, спускаясь в лощину. — Уже прогресс.

Путь становился всё круче, камни под ногами скользили. Несколько раз я едва не упал, и каждый раз Дитя чуть сжималось на ноге, будто пыталось удержать равновесие за меня.

— Осторожнее, — сказал я вслух. — Мне бы не хотелось, чтобы из нас двоих кто-то опять тонул.

Иногда я ловил себя на мысли, что в этом безумии — какая-то странная гармония. Я, бывший человек, ставший големом, шагаю сквозь мёртвый мир с растением на ноге, которое говорит загадками. Если бы кто-то описал это в хрониках, ему бы не поверили. Но всё происходило на удивление естественно — как будто так и должно быть.

Когда солнце начало клониться к закату, я остановился перевести дух. На горизонте, между деревьев, вдалеке что-то светилось — не огонь и не звезда, а ровное, приглушённое сияние.

Дитя на ноге среагировало сразу: побеги напряглись, будто вдыхая воздух глубже.

— Ну вот, значит, туда, — сказал я. — Тот-Кто-Знает ждёт гостей.

И добавил, уже себе под нос:

— Или обед.

Уже к вечеру, еще издали, я заметил их. Пятерых всадников в плащах серого цвета, таких же, как небо над лесом. На груди — символ Ордена Чистоты: солнце, пронзающее тень. Парадоксальное украшение для тех, кто только и делает, что множит тьму. Двигались они медленно, осторожно, как люди, знающие цену засаде. В тот момент, правда, они планировали не засаду, а привал — на это намекал запах печеной картошки. Тем не менее, трапеза их была мрачна. Кони нервничали, мотали головами, ловили запахи. Даже звери понимали, что здесь — не место для света.

Неслышно подобравшись ближе, я пригнулся за деревом и прислушался. Голоса доносились глухие, хриплые, будто разговаривали они не между собой, а с ветром.

— Тропа идёт к ущелью, — сказал один. — Там его видели.

— Его? — переспросил другой, будто не веря ушам.

— Его. Демона.

— Значит, сегодня закончим.

Тон был уверенный, но под этой уверенностью пряталось то самое знакомое ощущение — страх, подкрашенный фанатизмом.

Когда они снялись с места и немного отошли, я услышал голос зеленого пассажира:

— Ущелье… Там же обитает и… Тот…

— Тот-Кто-Знает? — закончил я. — А этот их демон не может ему навредить?

— Вряд ли… — прошептало Дитя Лесов. — Но надо… спешить…

Я прикусил губу и подумал, что у судьбы, похоже, странное чувство юмора. Месяц назад я пытался убежать от этих людей, а теперь — иду за ними. Пожалуй, это и есть круговорот мертвецов в природе.

Я двинулся следом, держа дистанцию.

Лес постепенно менялся: стволы становились толще, ветви — тяжелее, воздух густел, будто насыщался влагой. Иногда мне казалось, что кто-то дышит за спиной. Но оборачивался — пусто. Только капли, падающие с ветвей, и шорох листвы под сапогами. Орденцы шли уверенно, но слишком прямолинейно.

Пока я наблюдал, Дитя Лесов тихо зашевелилось. Побеги чуть дрогнули, словно почуяв неладное.

— Что? — прошептал я. — Что ты чувствуешь?

— Смерть, — прошелестел едва различимый ответ. — Много. Старая.

Я нахмурился.

— Отлично. Прямо мой любимый жанр.

С каждым шагом запах гнили становился сильнее. Не той, привычной — болотной, влажной, а другой: тяжёлой, землистой, словно из самой глубины леса. Там, где мёртвые не покоятся, а просто ждут, когда их снова позовут.

Я видел, как охотники остановились еще раз, у поваленного дуба. Один из них — старший, судя по поведению, — достал карту.

— Здесь, — сказал он. — Ущелье близко. После заката поднимется туман, и он выйдет.

— Точно? — спросил другой. — Не хотелось бы лезть к нему в логово самим.

— Не понадобится. Он всегда выходит на кровь.

— Не нашу ведь?

— А ты думал, мы все вернемся, брат?

Главарь охотников рассмеялся, но по тону нельзя было понять, пошутил он или нет.

Они помолились — быстро, машинально, словно ставя подписи под чьим-то приговором. Я наблюдал из-за деревьев и пытался вспомнить, зачем всё это мне. Вмешаться — значит снова попасть под меч. Не вмешаться — позволить очередным фанатикам пролить кровь…

…демона?

Да мало ли, кто у них по документам демон. За демона и я бы сошел, особенно когда не высплюсь. Может, этот их демон приличный человек. Ну то есть не человек, а…

— Вот ведь дилемма, — пробормотал я. — Когда тебя называют чудовищем, а чудовища — люди, начинаешь терять веру в классификацию.

Солнце уже садилось, и лес медленно темнел.

Охотники снялись с места, уходя всё глубже в чащу. Я последовал за ними, стараясь держаться на краю видимости. Иногда сквозь ветви мелькали их факелы — как огненные глаза в мраке. Дитя на ноге тихо теплилось, будто реагируя на невидимую волну.

— Не нравится тебе здесь, да? — шепнул я.

— Тьма… Кругом тьма…

— Спасибо, кэп.

Шли мы так, пока не показались первые скалы. Ущелье начиналось внезапно — как разрез в земле. Оттуда поднимался пар, густой, вязкий, пахнущий серой и чем-то древним. В этом запахе было что-то первобытное, что-то вроде памяти — будто сама земля помнила, что здесь когда-то что-то умерло и никак не хочет забыть.

А внизу, за туманом, слышалось низкое, гулкое дыхание. Слишком гулкое, чтобы принадлежать человеку.

Орденцы спешились. Один достал амулет из серебра, другой — мешочек с солью. Классический набор от страха. Да чего тут шутить: и у меня в груди — то ли сердце, то ли его привычка — что-то гулко стукнуло.

Я затаился за валуном и наблюдал, как орденцы готовятся. Их факелы бросали рыжие круги света, превращая лица в гротескные маски. Один развязывал свёрток с мелом и рисовал на земле знаки, другой расставлял миски с маслом — по три с каждой стороны. «Интересные методы охоты на чудовище», — подумал я. Только вот чудовище, если оно умнее обычного, всегда подождёт, пока ловушка не станет замкнутой, а потом закроет её снаружи.

— Здесь, — шепнул один, указывая вниз. — Видите движение?

Все перегнулись через край. Я тоже посмотрел.

Туман под ущельем шевелился, будто его снизу мешали огромной ложкой. В клубах пара мелькнуло что-то — вроде бы крыло, или хвост, или просто моё воображение решило помочь атмосфере.

— Готовьтесь, — скомандовал старший. — Помните: страх — от лукавого.

— А эта штука, — не удержался кто-то, — не от него же?

Я не удержался от тихого смешка — и, к своему удивлению, почувствовал, как в груди шевельнулось нечто вроде жалости. Они ведь действительно верят. Верят, что воюют за свет. Что их факелы способны осветить бездну. Проблема в том, что бездна обычно отвечает взаимностью.

И ответила.

Из тумана донёсся низкий, хриплый звук, как будто кто-то дышал сквозь разбитый орган. Потом воздух разорвался ревом. Туман поднялся, словно ожил, и из него вышло нечто.

Я видел его не сразу — сначала только тень. Потом, когда пламя факелов качнулось, увидел глаза. Они не горели — светились изнутри, ровным зеленовато-белым светом, как у рыбы, выброшенной на берег. Контуры смещались, будто существо не решило, кем быть: то ли зверем, то ли человеком. Кожа переливалась, превращаясь то в чешую, то в туман.

— Демон! — крикнул кто-то.

Дальше всё пошло очень быстро.

Копья метнулись в воздух, факелы полетели вниз, заклинания смешались с молитвами. Один из охотников рванулся вперёд, но его отбросило невидимой волной. Земля под ними содрогнулась, и из расселины вырвался жар, сухой и хищный. Запах гари ударил в нос — не плоти, а самой земли, как будто плавится реальность.

Я не собирался вмешиваться. Честно. Думал — пережду, потом посмотрю, кто останется жив.

Но в какой-то момент одно из созданий метнулось прямо на юношу, что стоял сзади, и тот застыл, не успев поднять меч.

— Ну вот, — сказал я себе. — Опять.

Я сорвался с места, как будто чья-то воля толкнула изнутри. Камни летели из-под ног, сапоги вязли в грязи. Ветер хлестал лицо, и в голове мелькнула мысль: «Опять я спасаю тех, кто потом первым предложит меня сжечь».

Я подскочил к юноше, оттолкнул его в сторону, поднял с земли первый попавшийся обломок копья — и бросил. Лезвие пролетело через туман и вонзилось в тело твари. Та завизжала, и от звука задребезжали факелы.

— Отступайте! — крикнул я охотникам. — Это не демон! Это… что-то другое!

Меня, естественно, никто не послушал. Когда над ухом свистнуло заклинание очищения, я понял, что теперь в списке врагов у меня и чудовище, и охотники.

Я сделал шаг назад, поднял руку — и позвал ветер.

Заклинание, выученное под присмотром Целестина, сработало, хоть и не идеально. Поток воздуха ударил в бок тумана, рассеивая его, а пламя факелов мигом вырвалось в стороны. В этом хаосе я на мгновение увидел, как «демон» отшатнулся — и исчез, будто растворился в дыму.

— Он уходит! — выкрикнул кто-то. — За ним!

Но никто не решился двинуться. Все стояли, тяжело дыша, с глазами, в которых отражался страх, перемешанный с изумлением. Я тоже замер. Только Дитя на ноге шевельнулось и прошептало:

— Иллюзия…

— Что? — спросил я, опуская руку.

— Иллюзия. Он… не здесь.

Я посмотрел на ущелье. Туман постепенно оседал, и под ним не было ничего — ни тел, ни следов. Только влажная земля, будто что-то действительно стояло, но растворилось, оставив после себя холод.

— Прекрасно, — сказал я. — У нас теперь и призраки с воображением.

Охотники всё ещё переговаривались, спорили, стоит ли проверять ущелье. Я воспользовался моментом и тихо ускользнул в тень, решив, что Тот-Кто-Знает, если он действительно тут, только что дал спектакль с приглашением.

И как назло, ветер донёс до меня странный звук — вроде шепота, вроде смешка:

Поздно уходить, мертвец.

Глава 11

Ущелье оказалось глубже, чем я ожидал.

Туман здесь был не просто густым — он казался живым, как будто кто-то каждую секунду выдыхал его из-под земли. Я шел медленно, с трудом разбирая путь, и всякий раз, когда нога ступала в воду, гулкое эхо откликалось где-то внизу.

«Если я сейчас провалюсь в очередное подземелье, — подумал я, — то, клянусь, начну требовать за это плату».

Дитя Лесов, обвившееся вокруг моей ноги, тихо шелестело, будто подбадривало.

— Ну что, — спросил я шепотом, — это и есть твое «место силы»?

Ответа не последовало. Только листья дрогнули, и по телу пробежала лёгкая вибрация — то ли согласие, то ли предупреждение.

Стенки ущелья сжимались. Камень был гладкий, словно стекло, с прожилками зелёного света, который бежал под поверхностью, как медленные молнии. Я шёл, чувствуя, что каждая трещина, каждый звук здесь не случаен. Мир словно следил, оценивая, стою ли я того, чтобы идти дальше.

Я шагнул за очередной поворот — и воздух изменился. Он стал тяжелее, насыщеннее, как в замкнутой лаборатории, где магия стоит столбом. Запах — мха, пыли, и чего-то вроде… памяти. Словно место само помнило всех, кто когда-то сюда приходил, и тихо добавляло меня в список.

А потом я увидел его.

На первый взгляд — просто силуэт среди корней, сплетённых в подобие трона. Лицо скрыто под накидкой, руки покоятся на коленях, будто человек уснул во время вечности. Но стоило мне сделать шаг — и он поднял голову.

Два очага света вспыхнули из-под капюшона. Не глаза, не огонь — нечто между.

И голос, который не звучал, а происходил — как если бы сама пещера решила заговорить, — сказал:

— Ты слишком громко думаешь, чтобы я тебя не услышал.

Я замер.

— Прошу прощения, — сказал я вежливо. — Обычно я стараюсь думать тише. Иногда даже успешно.

Он не шевелился. Только свет в глубине его капюшона слегка дрогнул, как будто от смеха.

— Мертвец, ищущий живое, — произнёс он. — Редкий вид. Почти вымерший.

— Стараюсь поддерживать разнообразие, — ответил я. — Не люблю, когда виды исчезают.

— Ты несёшь семя, — сказал он, чуть склонив голову. — Я чувствую его корни.

Я посмотрел на свою ногу.

— Да, знакомьтесь. Мой попутчик. Иногда разговаривает, иногда кусается. В целом, как любой сосед.

— Не оно следует за тобой, — продолжил Тот-Кто-Знает. — Это ты следуешь за ним. Оно — корень мира, ты — ошибка мира. Вместе вы временно уравновешены.

— Замечательно, — пробормотал я. — Теперь я официально симбиоз. Ещё немного — и в травник запишут.

Он, похоже, улыбнулся.

— Почему ты пришёл?

— У меня кончились другие варианты.

— Обычно так и бывает.

Он медленно поднялся. Силуэт вытянулся, мантия скользнула по камням. Казалось, он не идёт — просто перемещается вместе с пространством. Вокруг него воздух вихрился, как туман вокруг свечи.

— Ты ищешь не ответ, а направление.

— Именно, — сказал я. — А если найдете попутно потерянную принцессу, я вообще буду счастлив.

Тишина повисла, густая и тёплая.

— Принцесса, — повторил он. — Я чувствую… след. Холод, железо, восток. Но прежде — шум, приближение.

— Шум?

— Люди с факелами. Они идут.

Я резко обернулся — и вдалеке, за изгибом ущелья, вспыхнул огонь. Факелы. Голоса.

— Охотники, — сказал я. — Как всегда вовремя.

Тот-Кто-Знает не пошевелился. Только наклонил голову.

— Время проверяет всех. Ты — не исключение.

Я вздохнул и обернулся к проходу.

— Проверяет, так проверяет. Хотя, честно говоря, я думал, что тестирование закончится после смерти.

Но, видимо, у судьбы своя система сертификации.

Факелы приближались быстро. Свет прыгал между камней, отбрасывая длинные тени, будто сами скалы решили послушать, что будет дальше. Охотники двигались цепью — пятеро, может, шестеро. Впереди — тот, что громче всех молился, позади — тот, кто наверняка первым побежит, когда молитва не сработает.

— Они идут за тобой, — произнёс Тот-Кто-Знает спокойно, словно констатировал погоду.

— Как вариант, за вами, — уточнил я. — Но вы, я смотрю, не особенно волнуетесь.

— Меня нельзя убить, — ответил он просто. — Я слишком давно перестал быть живым.

— Тогда у нас много общего, — вздохнул я. — Но в отличие от вас, я предпочёл бы сохранить целостность. Времени на сбор осколков уже нет в графике.

Тени уже ложились на стены пещеры. Послышался первый крик:

— Там! Свет! Он в глубине!

Я встал перед Тем-Кто-Знает и вынул из ножен короткий меч. Камень под ногами был влажный, скользкий, как мыльная доска, и я мысленно приготовился в любой момент потерять равновесие — по опыту, это всегда происходило в самый драматичный момент.

— Советник Стефан, защитник древних старцев и случайных аномалий, — пробормотал я. — И почему мне кажется, что эта должность временная?..

Первый охотник ворвался в пещеру, подняв факел. Лицо его было напряжено, глаза горели фанатичным светом. Плащ сшит из серого сукна, с вышитым знаком солнца — символ Ордена. Он выглядел бы внушительно, если бы не дрожал от страха.

— Чудовище! Отступи! — выкрикнул он.

— Поздно, я уже в штате, — ответил я. — Кстати, вы уверены, что хотите размахивать открытым пламенем в помещении, где всё пропитано туманом и магией?

Он не понял. Никто никогда не понимает, пока не поздно.

Следующие четверо ворвались почти одновременно. Их сапоги гулко ударяли по камню, факелы шипели, и от дыма глаза начали слезиться. Тот-Кто-Знает даже не шевелился — но воздух вокруг него сгустился, стал вязким, как мёд. Шагнувшие вперёд охотники остановились, будто их обвили невидимые лозы.

— Ведьмовство! — закричал кто-то. — Жги!

Факел полетел в сторону старца, но я успел выставить руку. Вспомнил урок Целестина, вдохнул — и выкрикнул:

— Щит ветра!

Воздух послушался. Неохотно, но всё-таки — закрутился спиралью, отбросив пламя в сторону. Поток прошёлся по пещере, как удар крыла огромной птицы: факелы погасли, пыль закружилась, а мне в лицо прилетел каменный осколок.

Правда, вместе с пламенем отбросило и часть потолка, и я получил по плечу каменным куском.

— Вот почему я терпеть не могу боевую магию, — буркнул я, потирая ушиб. — Она всегда слишком буквальна.

Один из охотников на мгновение оторопел — потом бросился вперёд, замахнувшись мечом. Я едва успел пригнуться — лезвие прошипело над головой и звякнуло о камень. Искры посыпались, ударяя в пол.

Рубить врага мечом было несподручно, так что я оттолкнул его локтем. Охотник споткнулся о своего товарища, и на мгновение вся сцена превратилась в неуклюжую свалку.

— Они не остановятся, — сказал Тот-Кто-Знает тихо. — Они не умеют.

— Знаю, — ответил я. — Тогда попробуем остановить всё остальное.

Я поднял вторую руку — пальцы сами вспыхнули легким огнём. Искра. Самое простое из заклинаний, но иногда простое — самое эффектное.

Проблема лишь в том, что я не вполне живой. А значит, не всегда контролирую, где заканчивается «искра» и начинается «взрыв».

Мир взорвался светом. Туман вспыхнул не как пламя, а как мгновенный отблеск — без дыма, без жара, только яркость, ослепившая всех. Воздух содрогнулся, будто сам удивился, что способен на такую силу. Факелы вылетели из рук, и огонь рассыпался искрами. Я на секунду ослеп — и даже через закрытые веки видел, как стены светятся зелёным.

Крики! Один, другой, третий. Кто-то орал от боли, кто-то визжал от ужаса, кто-то молился. Затем всё стихло, только пар медленно поднимался от пола, и где-то капала вода.

Когда зрение вернулось, охотников уже не было. Остались только обгоревшие следы на полу, пара брошенных мечей и лёгкий, едва уловимый запах смолы.

Я обернулся. Тот-Кто-Знает стоял там же, будто всё это его не касалось. Лишь из-под его мантии по камням стекала тонкая струйка света.

— Ты умеешь обращаться со стихиями, — сказал он.

— Слишком громкое слово, — ответил я. — Я скорее уговариваю их не убивать меня.

Он слегка кивнул.

— И всё же — ты сделал выбор. Не за себя. Это редко.

Я посмотрел на него.

— Это прозвучало как начало пророчества.

— Возможно, — ответил он. — Но не спеши радоваться. Большинство пророчеств заканчиваются печально.

Я устало выдохнул.

— Отлично. Значит, я хотя бы на правильной дороге.

Когда воздух снова стал прозрачным, я ощутил странное — будто не только сражение закончилось, но и само пространство решило выдохнуть. Пыль медленно оседала на камни, как снег, которому надоело быть бурей. Где-то в глубине шептала вода, сбегая в трещины, а капли звенели о камень, будто кто-то невидимый отсчитывал секунды. Вода в щелях дрожала, как зеркало, в которое кто-то только что заглянул и испугался увидеть ответ.

Тот-Кто-Знает стоял посреди этого молчания, неподвижный, как часть скалы, но не холодный. От него исходило нечто вроде тепла — не телесного, а… внутреннего, будто рядом с костром, который горит внутри мыслей. Свет, что струился из-под его капюшона, стал мягче — не грозный, а почти домашний.

Я облокотился на стену, чувствуя, как магия отзывается слабым гулом в пальцах. Камень под рукой был шероховат, и где-то под поверхностью пульсировала жизнь — древняя, густая, почти растительная.

— Ну, — сказал я, — теперь, когда всех фанатиков, кажется, унесло куда подальше, может, поговорим спокойно?

— Мы уже говорим, — ответил он.

— Я имел в виду — без взрывов.

— Это зависит не от меня, — произнёс он с лёгкой улыбкой в голосе. — Мир любит громких учеников.

Он прошёл чуть вглубь пещеры, и я впервые заметил, что пространство там не просто расширяется, а как будто… меняется. Воздух стал плотнее, почти вязким, и тишина приобрела собственное эхо. Камень становился гладким, будто отполированным изнутри, и в центре тянулась выемка, заполненная водой. Не обычной — светящейся, чуть дрожащей, словно в ней отражалось не то, что снаружи, а то, что внутри. Поверхность воды то собиралась в ровное зеркало, то сама собой рябила, будто кто-то невидимый касался её из глубины.

— Подойди, — сказал он. — Здесь нет лжи.

Я подошёл. Под ногами захлюпала влага, воздух стал прохладнее.

— Не бойся, — добавил он.

— Я давно перестал, — сказал я, но на всякий случай отступил на полшага. На самом деле — не от страха. Просто, если опыт меня чему-то научил, то это тому, что, когда кто-то говорит «не бойся», самое время быть настороже.

Он опустил руки в воду, и по ней побежали круги — как будто кто-то позвонил в невидимый колокол. Вибрация пошла вверх по стенам, прошла по полу и эхом отозвалась где-то у меня в груди.

— Ты ищешь не ответ, а направление, — повторил он. — Но дорога не знает, кто по ней идёт.

Я усмехнулся.

— А я ищу человека, — сказал я. — Принцессу. Элеонору. Её похитили, и если верить тому, что я вижу, всё становится только хуже.

Тот-Кто-Знает не ответил. Только чуть глубже опустил руки в воду, и она вспыхнула мягким светом — сначала серебристым, потом золотистым, потом — синим, как ночное небо, когда в нём уже есть утро, но ещё нет солнца. Я всмотрелся — и в отражении начали проступать образы.

Сначала просто линии — стены, цепи, решётка. Потом — фрагменты лица. Девушка, бледная, но живая, сидит на холодном камне. Волосы спутаны, но глаза всё ещё ясные, полные упрямства. В углу — факелы, и над её головой — герб: золотое солнце на чёрном фоне. От факелов пахло смолой даже здесь, через видение.

— Хармахир, — сказал я тихо. — Конечно.

Тот-Кто-Знает кивнул.

— В городе, где все окна смотрят на восток, — произнёс он. — В доме из белого камня, где нет теней.

— Темница, — подтвердил я. — Я так и думал.

— Не просто темница, — добавил он. — Узилище, где заключают не тела, а решения.

Я нахмурился.

— Это сейчас было предсказание или метафора?

— Иногда это одно и то же, — сказал он. — Но помни: дверь, что держит её, откроется не ключом из железа, а ключом из доверия. И этот ключ уже у тебя.

Я перевёл взгляд на ногу, где шевельнулись зелёные листья Дитяти Лесов. Они чуть дрожали, как будто понимали, что речь идёт и о них.

— Ах вот оно что, — пробормотал я. — Значит, в итоге всё сводится к растениям. Я знал, что не зря избегал садоводов.

— Мир живёт через то, что растёт, — сказал Тот-Кто-Знает. — Даже смерть — лишь удобрение.

Он поднял глаза, и на миг мне показалось, что я вижу в его взгляде бесконечность — не ту, что пугает, а ту, что устала. Там было столько спокойствия, что я впервые за долгое время почувствовал: мёртвые могут быть куда живее живых.

— Но дорога, — продолжил он, — ещё длинна. Война уже дышит тебе в спину, и каждая её тень ищет твоё имя.

Я вздохнул.

— Спасибо за обнадёживающий прогноз, — кивнул я.

Он сперва не ответил, но лёгкое движение воздуха напомнило смех — сухой, тихий, как шелест бумаги.

— Возьми это, — сказал он, и протянул мне маленький обломок кристалла, едва тёплый. На мгновение мне показалось, что он дышит. — Когда сомневаешься в направлении, просто держи. Он помнит дорогу, даже если ты забудешь.

Я взял. Камень чуть дрожал — как сердце, которое давно не должно биться.

И в этой дрожи, в этом крошечном движении, было что-то пугающе живое — напоминание о том, что даже то, что кажется мёртвым, иногда просто ждёт сигнала.

— Скажите мне хотя бы, — произнёс я, — кто вы, на самом деле?

Он посмотрел на меня спокойно.

— Я тот, кто помнит, чтобы другие могли забыть. И теперь ты знаешь слишком много, чтобы не идти.

Мы вышли из глубины пещеры к самому её краю, где воздух уже пах не древней пылью, а рассветом. Свет снаружи сочился тонкой полосой, пробиваясь сквозь сырой туман. Там, наверху, начинался день. А внизу, у ног, — ещё ночь, теплая и вязкая, как забвение.

Тот-Кто-Знает остановился у последнего уступа. Его силуэт растворялся в утреннем мареве, и казалось, будто он становится частью камня, из которого вышел.

— Дальше я не пойду, — сказал он, и его голос прозвучал мягко, но с той уверенностью, которая не терпит возражений. — Здесь моя тропа заканчивается.

— А моя — начинается, — ответил я, чувствуя, как в груди шевельнулось нечто вроде решимости.

Он чуть наклонил голову.

— Не спеши. Пути не терпят тех, кто идёт ради спешки. Иди ради того, что ещё не успело погибнуть.

Я кивнул. Что тут скажешь? Каждое его слово звучало как надпись на старом монументе — вроде бы понятно, но с таким налётом вечности, что смысла вдвое больше, чем нужно.

Мы стояли молча. Где-то из глубины пещеры донёсся лёгкий звук — будто вода упала в воду. Дитя Лесов, закрепившееся у меня на ноге, дрогнуло листьями. Потом — тихий шорох, похожий на вздох:

— Здесь — не моё место. Но я чувствую другие корни. Пойду с тобой.

Голос его звучал едва различимо, как дыхание ветра, пробивающегося сквозь листву.

— Вот и славно, — сказал я. — Надеюсь, ты не требовательный попутчик.

— Я не требую. Я расту, — ответило оно, и листочки на голени чуть шевельнулись, будто улыбнулись.

Тот-Кто-Знает, не поднимая взгляда, сказал:

— Место силы не выбирают. Оно выбирает само. Если это — не твоё, значит, твоё ещё ждёт.

Слова его будто осели в воздухе, как пыль, и не спешили исчезнуть.

Я шагнул ближе к выходу, туда, где свет уже ложился полосой на камень.

— А путь в Хармахир? — спросил я. — Есть ли дорога, по которой не придётся умирать каждые два километра?

— Есть, — ответил он, и в голосе мелькнуло нечто вроде улыбки. — Иди за холодом. Где лес шепчет сталью, там найдёшь тропу.

Я покачал головой.

— Прекрасно. Ещё одна загадка в коллекцию. У меня скоро диплом будет — «Лучший собиратель туманных указаний».

Он не ответил. Лишь протянул руку, и на мгновение я почувствовал, как кожа — мертвая, каменная — становится теплее. Не от жара, не от магии — от присутствия.

— Мы ещё встретимся, — сказал он.

— Надеюсь, при менее драматичных обстоятельствах.

Я шагнул из пещеры. Свет ударил в глаза — серый, осенний, с привкусом дождя. Сверху сползала полоска облаков, лес под склоном шумел едва слышно, словно о чём-то предупреждал.

Я вдохнул полной грудью — привычка бесполезная, но приятно притвориться живым.

Путь лежал на северо-восток. Туда, где начиналась земля врага. Туда, где — если верить старцу — меня уже ждали.

Я оглянулся. Пещера была пуста. Только на стене, где раньше стоял Тот-Кто-Знает, мерцала едва заметная зелёная полоска, похожая на отблеск рассвета, застывшего в камне. Я хотел сказать что-то вроде «спасибо», но слова растворились. Да и кому?

Мир молчал, но я вдруг понял: это молчание — тоже ответ. Я подтянул плащ, поправил седло и двинулся вперёд, пока солнце не решило передумать восходить. Холод встречал меня, как старый знакомый. А где-то вдалеке лес уже начинал шептать — тихо, настороженно, будто вспоминая то самое слово: сталь.

Глава 12

В какой-то момент я понял, что дорога на Хармахир выглядит подозрительно мало похожей на дорогу. То есть в карте она явно присутствовала, в моём воображении — тоже, но вот под копытами безымянной лошади, которую мне удалось надыбать на одном постоялом дворе, её определённо не было. Под копытами была грязь. И корни. И кусты, которые, кажется, пытались вырвать у меня штаны на память.

— Прекрасно, — пробормотал я, уворачиваясь от очередной ветки. — Еду спасать принцессу, спасаю ботинки.

Лошадь выразила солидарность громким фырканьем, которое, видимо, означало примерно: «Я тоже совсем не об этом мечтала».

И всё же, поглядывая на тянущиеся вдоль «дороги» заросли, я все равно был уверен: иду правильно.

По крайней мере, до тех пор, пока в голове не прозвучало:

«Дальше! Дальше, куда глаза глядят! Домой! Нужен дом!»

Я чуть не свалился с седла.

— Так, — сказал я вслух. — Нет. Нет-нет-нет. Мы это уже проходили. Ты — кто бы ты ни была — не можешь командовать мне маршрутом. Я иду в Хармахир. Это важно. Жизненно важно.

Ответа не последовало, что меня слегка успокоило. Что меня совсем не успокоило , так это то, что лошадь вдруг рванула в сторону сама. В ту самую сторону, куда, черт побери, глядели мои глаза - к счастью, глядели они не прямо в ближайший дуб, а на туманную тропку, ведшую в мрачного вида заросли.

— Эй! — я дёрнул поводья. — Ты что, тоже её слышишь?

Лошадь не ответила. Но продолжила идти вперёд — с такой решительностью, будто там раздавали морковь.

А потом я понял: дело не в лошади. Дело во мне.

Какая-то часть моего мёртвого тела откликнулась на приказ точно так же, как на «отвяжись» или «уйди отсюда». Какая-то глубинная моторика, не моя, не осмысленная — но встроенная. И пока я пытался протестовать, доказывать себе, что могу сопротивляться, что я не послушный нежить-автомат - руки мои все равно крепко сжимали поводья, держа курс на тропу не туда, а ноги моей лошади, соответственно, несли нас во мрак.

И я замолчал. Что тут говорить? С магией не поспоришь.

Не знаю, сколько мы ехали - нечеловеческая целеустремленность, поселившаяся у меня в голове, притупляла чувство времени. Лес вокруг был столь густ, что я не мог сказать, не стемнело ли наверху и не рассвело ли опять. Так или иначе, время суток было светлое, когда тропинка стала уходить вниз, уводя нас в лощину.

Лощина была невероятная. Место, где осень, кажется, решила поселиться навечно: туман стелился мягко, густо, будто его можно было черпать ладонями, деревья по краям стояли кривые, как будто их гнули специально, а свет проникал сквозь серое марево так, словно кто-то рисовал пейзаж акварелью, но забыл положить белила.

И тишина. Такая, что хотелось дышать потише. И не потому, что страшно — а чтобы не спугнуть что-то важное.

— Вот оно что… — прошептал я. — «Домой», значит. Неожиданный выбор недвижимости, но ладно.

Лошадь остановилась сама. Даже слегка нагнула голову, будто прислушивалась. И я тоже. Организм по-прежнему норовил двинуться вперед, но в этот момент что-то сдерживало его

Туман шелохнулся. Не ветер был тому причиной, и не зверь, скорее просто… чье-то присутствие. Кто-то — или что-то — двигалось в белёсой завесе, но так плавно, так естественно, будто это и было его стихией.

Я стиснул поводья.

— Ладно, — сказал я тихо. — Надеюсь, это ты имела в виду под словом «дом». Потому что если здесь жильё, то я боюсь представить ванную.

И вошёл.

Туман сразу обнял меня — холодно, но не злобно. Как младшая сестра стихий, которой дали слишком мало тепла и слишком много фантазии. Лошадь шла осторожно, копыта тонули в мягкой сырой почве, и каждый шаг отдавался в воздухе приглушённым эхом.

Поначалу мне казалось, что я просто заблудился в белом молоке. Но постепенно стали вырисовываться тени. Высокие, неровные. Некоторые двигались.

Это были люди.

Причем именно что были. Когда-то.

Фигуры в тумане — сгорбленные, разной высоты, с неровными движениями и мертвенно-бледной кожей — вызывали у меня смутное узнавание. Примерно секунду. После этого узнавание стало совсем не смутным. Нежити! Конечно, нежити. Только что они здесь делают в таком количестве? Одичали они, что ли?

Когда они увидели меня — туман словно вздохнул. Первая фигура шагнула ближе: высокий мужчина с отсутствующей половиной лица, одетый в рваную кожаную куртку. Но глаза — тёплые. Настороженные, но не злые.

— Брат? — спросил он. Голос хриплый, но удивительно живой.

— Ну… в некотором смысле, — ответил я.

Он кивнул. В тумане сразу зашевелились другие.

— Домой пришёл, — сказала вторая фигура — женская, с длинными спутанными волосами со вплетенным в них мхом (его было столько, что лучше было бы сказать «с волосами, вплетенными в мох»). — Добро пожаловать.

Лошадь фыркнула, но не шарахнулась. И это означало, что страхом здесь не пахнет.

Я слез с седла и впервые за долгое (видимо) время почувствовал, как внутри что-то ослабло. Как будто нерв, натянутый после дворцового бегства, наконец перестал звенеть.

«Домой», говорил голос. Что ж, кажется, я дома. Вопрос в том, у кого.

— Ну, — вздохнул я, — ладно. Если я уже пришёл — давайте знакомиться.

Тени ожили. Кивнули. Шевельнулись. Туман сгустился, будто от удовольствия.

Лощина оказалась гораздо больше, чем выглядела снаружи. Когда туман чуть расступился, я понял, что передо мной — целая низина, окружённая обрывами, густыми зарослями и старыми стволами, похожими на пальцы гиганта, который когда-то попытался ухватить землю, но передумал.

Дикие нежити шли рядом — не толпой, но как будто сопровождая. Я заметил странное: шаги большинства из них были почти бесшумны. От этого их присутствие ощущалось не как угроза, а как… ну, как приглашение. Вели они меня к центру лощины, где туман был тоньше.

Там стояли камни.

Не надгробья — хотя вид у них был соответствующий. Скорее, древние, выщербленные временем столбы, каждый с вырезанными знаками. Некоторые знаки я узнал: руны природы, старые символы корня, ещё до Герольдии. Другие были слишком искажены временем, но даже они будто светились изнутри. Лощина была не просто убежищем — она была местом силы. Небольшим, тихим, но настоящим.

— Красиво, — признался я. — Уютно. В меру мрачно. Отличное место, чтобы забыть, что ты — социально активный нежить.

Пара фигур хрипло засмеялась. И я понял: да, они понимают шутки. По крайней мере, такие.

Одна из нежитей подошла ближе. Девушка — едва ли старше Элеоноры при жизни — но мёртвых лет на ней было явно больше, чем прожитых. Глаза мутные, но отзывчивые.

— Ты… другой, — сказала она, разглядывая меня, как редкий камень. — От тебя нет запаха хозяина.

— Это потому, что хозяина у меня нет, — объяснил я. — И техпаспорта тоже.

— Значит, свобода, — тихо произнёс высокий.

— Ну… условно, — сказал я. — Меня вообще-то сейчас ищут люди, слуги короля и половины дворца. Но если вы про внутреннюю свободу — да, с этим у меня порядок. Наверное.

— Тогда ты наш, — сказала девушка.

Полуликий указал на камень, гладкий, как чаша.

— Сядь. Отдохни.

Я сел. Камень подо мной был холодный, но неожиданно удобный.

Кто-то поднёс мне миску. Я заглянул внутрь. Там была жидкость — густая, сероватая, похожая на травяной отвар, если бы травы собирал некромант без вкуса.

— Это безопасно? — спросил я.

— Для живых — нет, — честно ответили. — Для нас — хорошо.

— Отлично, — сказал я, и отпил.

Вкус был… странный. Смесь влажной земли, горького корня и чего-то лёгкого, воздушного, почти успокаивающего. Странным образом напиток напоминал ощущение, когда магия ветра скользит по коже — легкий холодок и щекочущее послевкусие.

— Это помогает, — сказала девушка. — Восстанавливает. Мы все пили, когда… когда были только что освобождены.

— Освобождены? — повторил я.

Высокий сел напротив.

— Все мы лишились хозяев. Большинство их просто умерло от старости, не передав нас потомкам. Некоторые умерли раньше, чем успели привязать нас окончательно - мы просыпались сами, не пробужденные создателями. Кто-то… сумел освободиться.

Он говорил спокойно, без драматизма. Как рассказывают историю, которая уже отболела. Я отлично понимал, что значит это его «сумел освободиться». Убийство. Что ж, мне ли их осуждать?

— И вы… живёте здесь? — я оглядел лощину. — Все вместе?

— Да, — ответил высокий. — Потому что здесь не охотятся. Не командуют. Не подчиняют. Здесь легче.

Я хотел спросить, что значит «легче», но замолчал. Ответ был виден и так. Они двигались иначе. Никто их не тянул нитями воли, не заставлял держать строй, не командовал. Каждый был собой. Пусть покосившимся, странным, делать бы с ними что-то пришлось — но собой.

Правда, казалось, что он немного недоговаривает.

Я невольно улыбнулся.

— Ну что ж. У вас здесь неплохо. Даже по меркам живых.

— Мы рады гостю, который не боится, — сказала девушка.

— Я боюсь, — честно ответил я. — Но поздно что-то с этим делать.

Это вызвало у них приблизительный аналог смеха: шорох, глухое бульканье, тихий треск — разные голоса, разные состояния.

Потом высокий спросил:

— Ты идёшь далеко?

— Далеко, — сказал я. — И… важно.

— Важно бывает разное, — заметил другой нежить, молодой парень с разорванной грудью, сквозь которую виднелась земля. — Важно спасти. Важно отомстить. Важно найти. Что у тебя за важно?

— Спасти, — сказал я.

Туман слегка дрогнул вокруг нас — будто лощина прислушивалась.

Девушка наклонила голову.

— Тогда почему ты пришёл сюда?

— Я… — я остановился. — Если честно? Не собирался.

— Тогда тебя привели, — сказала она. — Лощина не притягивает тех, кому тут не место.

Я хотел спросить: «И какое же моё место?» — но в этот момент туман вокруг слегка чиркнул серебром. Дитя Лесов на моей голени шевельнулось, будто пытаясь уловить запах или вибрацию.

Высокий заметил:

— У тебя на ноге… живое.

— Долгая история.

— Мы любим долгие истории, — сказал он спокойно.

— Обязательно расскажу, — пообещал я. — Но чуть позже.

Мне впервые за долгое время было… спокойно. Не полностью, конечно — я всё ещё был разыскиваемым нежитью, у которого украли принцессу, а война приближалась с двух направлений сразу. Но внутри появился тот хрупкий кусочек тишины, который обычно появляется только между ударами судьбы — маленький отдых.

И лощина приняла это.

Туман стал теплее. Нежити расселись вокруг, кто-то что-то точил, кто-то перекладывал камни на каменной плите в странный узор.

Они не требовали. Не расспрашивали. Не давили. Просто были рядом. Это было… странно приятно.

Я поймал себя на мысли: если бы тишина имела форму, то выглядела бы именно так — как этот круг, как этот туман, как эти тихие, уставшие существа.

И, наверное, поэтому, когда девушка сказала:

— Останься на ночь. Здесь безопасно.

…я не стал спорить.

Потому что впервые за многие недели я действительно почувствовал: здесь на меня никто не хочет набросить цепь.

Пока что.

Если бы меня когда-то спросили, что делают дикие нежити по вечерам, я бы предположил что-то мрачное: сидят, молчат, грызут кости, обсуждают погоду на кладбищах. Оказалось — всё чуть сложнее. Намного сложнее, и, что удивительно, куда живее, чем делали многие из тех, кого я знал в замке.

Они жили. По-своему.

Кто-то точил осколки старых мечей, пытаясь придать им хоть подобие прежней формы — лезвие скрежетало по камню, будто вспоминало давние бои. Кто-то перебирал камни на плоской плите — выкладывал символы, которые напоминали древние руны; камни звенели, как будто между ними проскальзывала слабая искра. Несколько нежитей тихо дули на мёртвый костёр — камни в центре лощины начинали дрожать, будто под ними шла теплая вода, а над ними поднимался пар — слабый, призрачный, словно память о настоящем огне. Ритуал? Медитация? Или просто способ напомнить себе, что даже холод может быть привычным?

Полуликий объяснил, чуть пригнувшись ко мне, будто боялся напугать:

— Это помогает не рассыпаться.

— В прямом смысле? — уточнил я, хотя ответ был почти очевиден.

— И в прямом, и в другом.

Он поднёс свои руки ближе — пальцы у него, казалось, держались только на честном слове, и я понял, что «не рассыпаться» звучит куда менее метафорично, чем хотелось бы.

Они делали всё аккуратно, медленно, будто опасались потревожить сам воздух. И воздух, кстати, относился к ним так же — туман словно сгущался над ними, защищал, обвивал, как старый плащ.

Лощина к этому часу успела стать почти уютной. Странно говорить «уютной» о месте, где каждый третий собеседник держится за голову только потому, что она норовит скатиться, но… у них была своя атмосфера. Они сидели вокруг меня, кто на пнях, кто прямо в сырой земле, и рассказывали, как живут — точнее, не-живут — уже десятки лет. Или сотни. Время здесь текло не вдоль, а вокруг.

Потом начались истории. Каждый говорил так, будто достаёт из груди сердце, воспоминание, хрупкое, как уголь, который стоит чуть тронуть — и он рассыплется.

— А я при жизни капитан стражи был, — хрипел один, у которого от шеи остался один позвоночник, но голос звучал уверенно. — Служил при дворе Лиссолена, пока в бою мне голову не… попытались срубить. Генерал меня жаловал и приказал воскресить в порядке исключения. Когда маг-то мой умер, думал, и мне крышка. Ан нет — забрел аж вон куда тут. Сам не знаю, что занесло.

Интересно, задумался я, почему бы всем здешним армиям не использовать нежитей? Можно ли найти лучших солдат?

— А я сама пришла, — говорила тонкая, почти прозрачная девушка, будто вырезанная из тумана. — Живым надо жить, мёртвым — не мешать. Я так решила. Правда… — она посмотрела вниз, где некогда были ноги. — Правда, выйти мне всё равно нельзя.

Третий — похожий на ворох перепутанных корней, но с чётко выраженной челюстью — кивал:

— Нельзя. Не отпускает.

— Я был столяром, — сказал нежить, у которого половины грудной клетки не хватало, зато руки были удивительно ловкие, — умел делать колыбели. Последнюю сделал для сына. Не успел посмотреть, как он в ней спит. Меня забрали в ополчение.

Он вздохнул — тихо, так тихо, будто это был скорее звук ветра, чем легких.

— Я была ученицей зелёного мага, — сказала хромая на обе ноги девушка; её голос дрожал, но не от страха — от старой, давно прожитой мечты. — Меня подняли в спешке, чтобы я успела донести письмо. Письмо потерялось, а я просто не смогла доковылять обратно. Так и бродила по лесу, пока хозяин не отдал богам душу.

Она улыбнулась краешком губ, и улыбка эта была такой человеческой, что на миг я почти забыл, что передо мной стоит мёртвая.

— Меня закопали по ошибке, — признался один, слегка стыдясь, будто рассказывает нелепый случай на рыбалке. — Лекарь был пьян.

— Меня — специально, — хрипло сказал другой. — Хозяин боялся, что я дам показания. Не рассчитал, что мертвеца уже не убить.

Некоторые хмыкнули. Смех у нежитей, если они не големы вроде меня, — странный звук: смесь щелчков, треска и хриплого эха. И всё же — это был смех.

Потом они замолчали, и все взгляды — кто глазами, кто пустыми ямами, кто трещинами — повернулись ко мне.

— Твоя очередь, — мягко сказала девушка, чуть наклонив голову, словно давая понять, что слушать — это всё, что им осталось.

Пришлось рассказывать. Чуть-чуть. Осторожно. Но честно. О том, как проснулся. О том, как пытался понять, кто он теперь — и что должен делать. О дворце, где каждый второй считает своим долгом ткнуть тебя в то, что ты слегка мёртв. О магии, которую я, по мнению Целестина, постигал «чудесно для человека, у которого отсутствуют половина необходимых чувств» (о, если б он знал). О теле, которое не всегда слушается и не все умеет, но то, что умеет, делает превосходно. Даже иногда слишком.

И, конечно, об Элеоноре. Когда я произнёс её имя, лощина будто стала тише. Даже туман перестал шевелиться, будто прислушался. Пара нежитей чуть наклонились вперёд — жест не угрожающий, скорее внимательный. Видимо, они умерли достаточно недавно, чтобы знать, кто она такая.

Я рассказал коротко, без лишних подробностей. Что она — жива. Что её похитили. Что враги ведут войну. И что мне нужно её найти, пока не поздно.

Когда закончил, повисла тишина. Нежити смотрели на меня. В их взглядах — в каждом — появилось что-то, чего раньше не было. Уважение. И… будто бы что-то ещё. Тонкая, почти невесомая нить ожидания. Как будто они чего-то хотели от меня. Или ждали. Не слова, не приказа — но чего-то важного, что мог бы сделать только я.

Глава 13

— Принцессу… — повторила наконец девушка-туман. — Это… большое дело.

Она произнесла это так, будто слово «принцесса» было чем-то слишком светлым для её расплывающегося голоса, будто от него поднимался слабый серебристый пар.

— Ты один? — спросил кто-то справа. Голос звучал так, словно его сперва нужно было вычистить из ржавчины.

— Был бы не один — не сидел бы у вас на огоньке, — вздохнул я. — Король меня ненавидит, Орден — преследует, а та, кто должна была помочь… — я вспомнил Лилли, и внутри всё неприятно шевельнулось, как если бы кто-то сжал невидимый нерв. — Скажем, планы у нее поменялись.

Некоторые нежити тихо охнули — не от жалости, скорее от солидарности: предательство они, похоже, понимали лучше, чем любые живые. Затем они переглянулись. Переглядывались они забавно: каждый вертел ту часть тела, что лучше всего держалась. У одного крутилась челюсть, у другого вращалась целая голова, у третьего — только глаз, который лениво катался по орбитe, как забытый шарик.

— Тогда слушай, живой-мёртвый, — сказал глиняный. — Ты нам нравишься.

Он сказал это серьёзно, словно ставил печать.

— Точнее, ты нам не гадишь, — уточнил бесшейный капитан и хлопнул себя в грудь. Та издала звук, похожий на удар по пустому бочонку.

— А это многое значит, — добавил кто-то из глубины кустов. Голос там был тонкий, почти детский, но в нём чувствовались десятилетия.

Я улыбнулся. Да, тут определённо могли приписать меня к «своим». И это — странным образом — даже не пугало.

— Раз вы так честно о себе, — ответил я, — давайте и вы скажете, чего хотите. А то я чувствую… вы ведь не просто истории рассказываете, так? Вы ждёте.

Корнеподобный подкрался ближе. Его движения были скрипучими, но в них чувствовалась сила. Кажется, от удара его узловатыми конечностями треснул бы даже камень.

— Мы ждём. Потому что ты можешь то, чего мы не можем. Идем. Мы покажем тебе кое-что.

Он повёл меня в глубину лощины — туда, где деревья стояли гуще, а земля под ногами была мягкой, словно набрякла от чьего-то дыхания. Воздух здесь дрожал, как перед грозой. Туман уплотнялся вокруг нас, и мне казалось, что даже ветер старается не шуметь в этих местах.

— Вот, — сказал корнеподобный, и остальные застыли вокруг, будто боялись подойти ближе. — Узел.

Слово прозвучало, как имя древнего зверя. Я увидел его: камень, оплетенный корнями. Формой он был похож на череп лося, только вместо глазниц — сплетения корней, а через них текли тонкие нити света: то ярче, то тусклее, будто оно дышит. Ощущение было странным — смесь почтения, опасности и чего-то… древнего. От Узла пахло старой магией — той, что не используют, а слушают.

— Это и держит вас тут? — спросил я.

Я говорил чуть тише, чем собирался — будто боялся потревожить камень.

— Это держит всех, кто остался без хозяина, — прошептал капитан. — Хунул велел так миру быть.

Имя он произнёс так, будто оно всё ещё имеет вес.

— Хунул? — переспросил я. Имя ничего мне не говорило, но звучало… масштабно. Как имя человека, который решал судьбы.

— Он старше болот, — сказала девушка-туман. — Говорят, был мудр. Говорят, был страшен. Он умел повелевать мертвецами и сделал так, чтобы они не ходили бесконечно, если умрут их хозяева. Он привязал нас сюда. Чтобы мы… не мешали.

Последние слова она произнесла почти с нежностью. Казалось, что говорила она не о наказании, а о заботе.

— Но с тех пор его нет долго, — добавил глиняный. — И Узел слабнет. Мы чувствуем. Что-то… пьёт нас.

Он сказал это шёпотом, будто боялся, что «что-то» услышит его.

— Мало осталось сил, — сказал полуликий. — Раньше здесь было неплохо, но сейчас мы бы с радостью ушли… если бы могли.

Его голос дрогнул — не от страха, а от желания наконец обрести покой. Он поднял голову и посмотрел на меня. И остальные тоже. Их взгляды — дырявые, туманные, мерцающие — вдруг стали удивительно ясными.

— Ты — свободный, — сказал полуликий. — И в тебе течет иная магия, кроме той, что тебя создала. Только такие, как ты, не связаны Законом Хунула. Ты единственный, кто может разорвать Узел и отпустить нас.

Фраза прозвучала так, будто они репетировали её десятилетиями, не зная, к кому с ней обратиться. Я стоял молча. Не потому, что сомневался — а потому что не ожидал такой просьбы. Это было не «помоги нам» в стиле живых. Это было тихое, почти смиренное: «сделай то, что нам недоступно». И — самое странное — я хотел помочь.

— Ладно, — сказал я тихо. — Разберёмся. Что нужно сделать?

Они не улыбнулись — у многих просто не было такой функции. Но вокруг меня встала тёплая, почтенная тишина. Тишина благодарности.

Они подвели меня ещё ближе, почти вплотную к камню. Теперь, когда я стоял к нему в двух шагах, становилось ясно: это не статуя, не артефакт, и уж точно не «камушек с магией», как иногда говорят придворные умники, когда хотят казаться эрудированными.

Передо мной было… нечто, созданное не рукой, а миром.

Или — кем-то, кто умел заставить мир слушаться.

Узел был больше, чем казался: массивный, тяжёлый, сросшийся с землёй не корнями, а магией. По поверхности медленно ползли бледные огоньки, похожие на тёплые всполохи крови под кожей. А внутри…

…внутри слышалось эхо. Слабое, тонкое — будто там, в глубине камня, кто-то шептал слова, но не мог их договорить.

Я сделал шаг вперёд, и в груди возникло ощущение тяжести, тёплой, но чужой, будто меня обняли сразу сотни рук, которые раньше принадлежали живым людям, а теперь — только памяти о них.

Я присел перед Узлом, протянув руку, но не касаясь камня.

— И всё это держится одной штукой? — пробормотал я. — Эдакий магический… страховочный механизм.

— Да, — ответили мне сразу три голоса.

Тут на голени мягко шевельнулось Дитя Лесов. Я почувствовал его как лёгкое потягивание, словно корешок выбирается из тени на свет.

«Корень», — прошелестело оно без слов, видимо, на своем травянистом языке, но я понял.

— Корень? — переспросил я шёпотом.

Оно едва заметно дрогнуло, листья слабо вздохнули. Для него Узел был не артефактом, а трухлявым пнем, в который забилось слишком много боли и остановленной магии.

«Прорвётся… если дать ему сил», — донёсся новый шорох.

— Дать ему сил, значит? — Я посмотрел на Узел и понял, насколько идея безумная. — Вот так просто?

Вместо Дитяти Лесов отозвался полуликий:

— Твой зеленый друг может быть прав, что бы он ни говорил. Едва ли тебе это должно быть трудно. Узел создавался так, чтобы мы его не открыли. Но ты — дело другое.

Что ж, подумал я, если так, почему бы не попробовать? Попытка не пытка.

Я поднял ладони и сосредоточился на магии трав, основы которой с горем пополам успел мне преподать Целестин. Ее нетрудно было ощутить в корнях могучего дерева, которому не давал прохода камень. Дерево — это, конечно, труднее, чем хилые травинки, с которыми мне приходилось иметь дело раньше. Впрочем, у него и сил больше, а принцип не меняется. Не говори, что делать — позволь этому случится.

Тонкие нити силы вокруг Узла вспыхнули в моём восприятии. Потянулись. И — слегка дрогнули.

— Нашёл, — произнёс я тихо. — Вот оно… слабое место.

Я тянул их не силой, а вниманием, словно предоставлял пространство. Какое-то время ничего не происходило, но затем я почувствовал под руками пульсацию долго спавшей жизни. Она становилась сильнее и сильнее, и наконец…

Внутри Узла что-то хрустнуло.

— Держитесь, — успел сказать я.

Узел треснул. Не слишком эффектно — как ломается старое, давно перенапряжённое дерево: глухо, тяжело, с выдохом. Камень раскололся надвое. Свет в корнях угас, эхо внутри замолкло, но это не выглядело как смерть — я все еще чувствовал пульс жизни в пространстве, только уже более спокойный и ровный.

А затем…

— Свобода… — прошептал кто-то.

Девушка-туман тихо рассмеялась — смех у неё вышел как серебряный звон. Глиняный опустился на одно колено, положив ладони на землю — будто благодарил. Капитан вздохнул так глубоко, будто впервые за сто лет вдохнул воздух (хотя мы оба знали, что ничего он не вдыхал). Один нежить просто рухнул в траву и начал рыдать. Не слезами — их у него не могло быть — а телом, которое дрожало как у человека, пережившего невозможное.

— Ну что, — сказал я, выпрямляясь, — хоть кто-то сегодня стал свободнее.

Глиняный поднял взгляд.

— Ты сделал то, о чём мы не смели просить.

А Дитя Лесов тихо шевельнулось на ноге, словно говоря:

«Хорошо. Правильно».

Правда, после этого тишина в лощине продлилась меньше, чем вдох.

Земля под моими ногами дрогнула — едва-едва, словно кто-то огромный повернулся во сне. Глиняный замер. Девушка-туман скукожилась, как пламя под порывом ветра. Капитан жестом остановил тех, кто уже хотел подойти ко мне ближе.

— Началось, — прошептал он.

Я моргнул.

— А можно… конкретнее что именно?

— Он проснулся, — ответил кто-то справа. — Тот, кто пьёт нас.

Земля дрогнула снова. Глубже. С ощутимой, голодной тяжестью, будто под корнями кто-то огромный вдохнул. Дитя Лесов на моей ноге вспыхнуло мгновенным спазмом — как растение, которое увидело тень хищника.

«Беги», — прошелестело оно.

— Это не обсуждается, — добавил капитан уже вслух. — Беги, Стефан!

— А вы? — спросил я.

— Мы… теперь свободны, — сказал глиняный. — Мы не будем ему пищей. Он нас больше не держит.

— Но он… злой, — тихо добавила девушка-туман, будто боялась обидеть существо, которое не имело ушей. — Злой от голода. Сотни лет он питался Узлом. Теперь — нет.

Под ногами что-то хлопнуло, как если бы гигантская ладонь шлёпнула по нижней стороне лощины. Я попятился.

— Ладно, — сказал я. — А что конкретно я должен…

По земле, как молния, прошла трещина, разрезав почву между мной и Узлом. Из неё пахнуло сыростью, старым камнем и чем-то тягучим, липким даже на запах, напоминающим больные грибы.

Нежити бросились врассыпную.

— Отвлеки!.. — выдохнул глиняный на бегу. — На себя!..

— Пока он думает, что ты — главный, он не тронет нас, — добавила девушка-туман. — Мы… слабы. У нас совсем нет сил!

— А я, значит, главный? — уточнил я довольно зло.

— Ты живой, — сказал капитан. — Этого достаточно.

Тут мне и самому стало ясно, что пора делать ноги. Ведь из трещины вытянулось… что-то.

Сначала просто щупальце тени. Потом край тела — полосатый, как у дерева, но мягкий, как у мяса. Наконец — раздвинулись слои земли, и из-под них выглянул глаз. Точнее… его упрощённая версия. Громадный, без века, с мутной желтоватой радужкой и отражением меня посередине. И он вдохнул.

Воздух потянуло внутрь разлома, как в пасть. Туман закрутился спиралью. Листья на деревьях прижались к веткам. А я едва удержался на ногах.

— Отлично, — пробормотал я. — Ему понравился мой аромат.

— Беги!!! — зашипело Дитя Лесов вслух, так резко, что я чуть не подпрыгнул.

Ну что ж. Спорить тут не стоит. Я развернулся — и рванул прочь.

Лес принял меня глухим, вязким светом. Под ногами хлюпала земля, ветки били по плечам, а деревья, казалось, становились ближе друг к другу, не желая отпускать. Позади раздавалось ревущее хлюпанье — смесь треска корней и утробного рёва существа, которому только что отменили бронь столика в ресторане.

Я ускорился. Позади метались тени, что-то било по земле так, что меня подбрасывало над почвой. И каждый удар раздавался ближе. Я не оглядывался, отчасти из боязни остолбенеть от ужаса, отчасти — из здравого смысла: все-таки удобнее смотреть вперед, когда бежишь от страшной смерти.

— Давай, давай, давай… — бормотал я, перепрыгивая через корни. — Вот же момент, когда пригодилось бы тело попроворнее…

В целом, жаловаться было грех: ноги мои свистели над землей с такой прытью, какой я от себя никак не ждал. Но надеяться надо было на другое — что мне хватит выносливости удирать от твари до тех пор, пока она не выдохнется. Какие тут шансы у мертвеца против того, кто никогда и не был живым, я представлял смутно.

Что ж, сейчас узнаем.

Я несся через лощину, как человек, который впервые в жизни понял, что на самом деле любит кардионагрузки. Лощина постепенно поднималась, деревья становились гуще, корни — толще, ветви — острее. Но главное — тварь позади продолжала идти. Каждый шаг чудовища был как удар гигантского молота, который лениво, но уверенно догоняет тебя, даже если ты мчишься со скоростью панического вихря.

Я врезался плечом в сосну, оттолкнулся и свернул в сторону. Позади — хрусь! — дерево, с помощью которого я только что отманеврировал, лопнуло внизу, перевернулось, рухнуло. Существо не обходило стволы — оно шло сквозь них, как ребёнок через высокую траву. Это его чуть замедляло, давая мне пару секунд форы каждые полминуты.

В какой-то момент я решил использовать часть этих секунды, чтобы… посмотреть. Да, я только что сам определился, что это глупо. Но когда за тобой охотится непонятно что, иногда приходится удостовериться, что оно действительно настолько кошмарно, как кажется. Так что я оглянулся.

И немедленно об этом пожалел.

Тварь была размером с небольшой дом… если дом находится в процессе плавления. Форма — рыхлая, неправильная, будто из перепревших корней и болотного мяса кто-то попытался слепить человека, но в середине передумал и бросил. Из трещин текла вязкая серая жижа, как будто его сосуды работали на грязной воде. Головы у него не было — или была, но где-то внутри массы. Вместо морды — овальное отверстие, окружённое кольцами трепещущих волокон, которые то сжимались, то раскрывались, словно цветок, которому срочно требуется кровь в горшок. И из этой пасти шли странные звуки — не рёв, а многоголосый стон, словно всё, что оно когда-либо поглощало, пыталось сказать «помогите».

И всё же самым страшным были глаза. Вернее — глазницы. Пустые. Огромное количество пустых глазниц по всей поверхности существа, словно оно носило с собой коллекцию чужих взглядов.

— Прекрасно, — выдохнул я. — Как будто мне мало было сюжетов для кошмаров.

Чудище ускорилось. Я рванул дальше.

Лес вокруг становился плотнее, ветви били по лицу, мох мешал ставить ноги. Но чудовище неслось за мной ровно так же, как я бегал в детстве от собак — только собаки, в отличие от этого исчадия преисподней, хотя бы не рушили деревья ради удобства. Очередной удар — трах-тарарах! — и ствол впереди меня рухнул вбок, заставив изменить направление. Я свернул так резко, что чуть не впечатался в валун.

Дитя на ноге возмущённо шелестнуло. Похоже, оно не знало, что я делаю. Я, в сущности, тоже не знал — и убедился в этом, когда лес внезапно оборвался, и я вылетел на широкую, пустую поляну.

Большая ошибка! Открытая местность — лучший друг того, кто догоняет, и злейший враг того, кто пытается убежать. Я сделал едва ли с три десятка шагов по высокой траве, когда земля за спиной взорвалась. Чудище вывалилось на поляну со скоростью катящегося обвала. Тварь завалилась на бок, поднимая фонтан грязи, потом поднялась — и уже на полной скорости неслась ко мне.

Паника пришла мгновенно, толкая меня в спину с истошным воплем. Возможно, этот вопль издавал я. Что остается, когда тебе уже наверняка кранты?

Нет, бежать я пытался, но в считанные секунды грохот за спиной и тени над головой подсказали мне, что существо уже было почти рядом. Еще пара шагов — неважно, моих или его — и оно меня достанет. А тогда…

И тут лес напротив меня изогнулся.

Сначала я подумал, что от страха у меня начались галлюцинации. Но нет — из чащи сделал шаг силуэт. Тяжёлый, высокий, серо-зелёный, как утренний камень. Там, где у обычных людей светятся глаза — у него отражалось звёздное небо, будто кто-то спрятал галактику в черепе.

И я узнал его. Хотя никогда не встречал.