Нежеланный: Голос в Темноте

Глава 1 Не одинок

Щека пылала, а я стискивал зубы, пытаясь не заплакать. С каждым вдохом становилось чуть легче, но подступившая к горлу слюна выдавала едва сдерживаемый комок. Дышать приходилось тяжело.

Библиотека в замке была одним из немногих мест, где меня оставляли в покое. Лишь раз в неделю сюда заглядывали служанки, чтобы стереть пыль с древних фолиантов, и я был уверен, что они обходили мои излюбленные уголки стороной.

Тяжелый выдох, и эмоции, словно по команде, вновь отступили вглубь души. Нельзя показывать слабость. Занден вновь ударил, оставив на щеке кровавый след от своего кольца. В груди снова закипела ярость – ему за это ничего не будет.

Замок давно шептался о причинах такого отношения ко мне со стороны короля и даже родной матери. Я родился и посмел выжить – мальчиком вместо долгожданной девочки, которая должна была унаследовать престол. Возможно, я бы и получил признание от короля, но я был ребенком от многочисленных измен моей матери. Имя отца я так и не смог узнать, а обратиться к его родне не было никакой возможности, ведь он был из тех, кто ходит меж мирами. И даже если бы отцом был муж матери, обратиться все равно было бы не к кому: его род полностью вымер в течение года после свадьбы, а через пять лет лишился всех земель и состояния.

Мать же, напротив, избегала меня, лишь изредка обмениваясь дежурными фразами. Для слуг я был настоящим кошмаром, ходячим предостережением. Однажды служанка, принадлежавшая моему отцу, осмелилась поднять на меня руку – и не прошло и дня, как вся её семья была отправлена в дальние земли. Мать, каким бы отстраненной она ни была, не терпела подобного.

Мне оставалось лишь учиться, готовясь к судьбе, где я должен был выбрать подходящую дочь из знатных родов. Мое будущее висело на волоске, хотя мне было всего тринадцать лет. Я благодарил учителя Элхана за эту горькую, но простую истину. Он открыл это на одном уроке, но просил не упоминать кто расказ ведь боялся гнева с любой из сторон — Пусть и эта умрет при рождении, — прозвучал в моей голове тихий, спокойный голос. Голос из давнего, жуткого воспоминания, который всегда появлялся, когда я был на грани.

— Кто здесь? — Мой собственный голос предательски дрогнул. Я вновь погрузился в те воспоминания, позволяя эмоциям вырваться наружу.

— Только ты, — послышался ответ. И вдруг, словно в зеркале или в самом воздухе передо мной, появился юноша. Платиновые волосы и зеленые глаза, в точности как у меня. Даже одежда, та же самая, только он был выше и казался старше.

— Нет, я не могу слышать голоса... нет, я не хочу... нет, нет, нет... — С каждым словом мой голос становился все тише, превращаясь в шепот. Я был в отчаянии, боясь окончательно сойти с ума.

Мой внутренний собеседник пролетел, словно призрак, сквозь стену замка в моем сознании, как я и подозревал. Через мгновение он уже вернулся, с довольной улыбкой на лице, и, надменно, словно дама из высшего общества, погрозил мне пальцем, а затем заговорил, не открывая рта, — слова складывались прямо у меня в голове, беззвучно, но так же ясно, как если бы он произнес их вслух.

— Во-первых, не реви. Во-вторых, возьми какую-нибудь книгу и сядь за стол. Лучше по магии, истории, военному делу или сельскому хозяйству. И, в-третьих, самое важное: включи мозги и просто никому не говори о моем существовании. Я слышу твои мысли. — На последней фразе его образ словно воспарил, а черты заострились, приобретая почти нечеловеческую резкость – сила проявилась даже в этом ментальном облике.

Я, безропотно, схватил первую попавшуюся книгу: «Введение в магию растений» Алана Костреса, совмещавшую сельское хозяйство и магию. С этого момента все стало... лучше. Я наконец-то нашел того, кому мог доверять. Того, кто был... мной.

— А теперь пришло время думать, — голос моего двойника, того, что был мною же, метался в моем сознании, едва не кусая губы своего нематериального образа. — Как бы нам ни хотелось, чтобы это дитя родилось мертвым, лучше готовиться к тому, что она появится на свет живой и здоровой. До ее появления у нас еще четыре месяца. На это время к ней дорога для нас невозможна, а правит сейчас наша тетя Эстра. Жаловаться ей на того жалкого подобия мужчины нет смысла, ведь уже завтра его отправляют на войну, чтобы он в очередной раз попытался объединить Метамур под властью Меридиана. Значит, она должна умереть в первые годы жизни. Но так, чтобы ни единой тени подозрения не упало на нас – а это невероятно сложно, ведь мы первые в списке возможных убийц.

— А не лучше, чтобы она выжила? — осмелился я спросить.

— Что?! — В его ментальном голосе звенело столько яростного недовольства и возмущения, что я не слышал подобного даже от главы стражи, когда ему отказали в повышении жалованья.

— Кому будет нужен принц, если есть наследная принцесса? — Я просто озвучил очевидный для меня факт, который он, казалось, упускал.

— Хм, идея интересная, — мой двойник затих на мгновение. — Но ты забыл один важный нюанс: наш статус единственного отпрыска королевы Вейры позволяет нам выбирать и не бояться, что мы скоропостижно скончаемся от кинжала в сердце, от яда, спрятанного в еде, или, в лучшем из худших вариантов, будем выданы женимся на аристократке и отправлены в город вдали от столицы.

На этом разговор в тот день затих. Мы оба погрузились в свои мысли, обдумывая слова друг друга. Хотя новый стиль жизни, с этим всевидящим оком, мне нравился. Он помогал мне избегать ненавистного Зандена, ведь мой двойник, казалось, мог видеть его насквозь и предупреждать о приближении. Но не сильно позже мы узнали одну досадную, даже тревожную вещь: область в десяти метрах от матери оставалась неподвластной ему. Он описывал её как барьер из меда – жидкий, липкий, не позволяющий ни подлететь, ни отдалиться.

Через пару дней тетя Эстра преподнесла мне подарок: в моем недельном расписании появились занятия по магии. Теперь вместо скучных уроков чистописания и чтения унылых мемуаров предков меня ждала интересная и завораживающая магия. Впрочем, стоит поправиться: мемуары предков скучны лишь в спокойные времена, когда каждый день похож на предыдущий. Мои же дни теперь были далеки от покоя.

В моей руке лежал деревянный меч с кожаной оплеткой на рукоятке. Передо мной стоял старик Яроль, глава стражи. Он был одет в потертую коричневую рубаху и такие же штаны, его кожа лишь слегка желтела на фоне моей, а костяные наросты на черепе выглядели как демонические рога. Свой двуручный меч он держал с легкой ленцой, а борода изрядно растрепалась за наш урок фехтования.

— Последняя атака, и на сегодня всё, — сказал он, сосредоточился, и я увидел, как его мышцы напряглись.

Выдох. Я ринулся вперед, расстояние между нами — всего тройка метров. Песок под ногами замедлял, тело уже выдохлось. Я начал замах слева и нанес удар по его деревянному мечу. Секунда сопротивления, и вот моя бренная тушка отлетает назад, а в моей голове раздается звонкий смех Деймоса, как он попросил себя называть. Меч выпал из рук, я тяжело приземлился на песок.

Яроль подошел, протянул мне руку, чтобы помочь подняться. — Ну, ладно, уже лучше… Хотя мог бы и сразу давить всем весом на орудие – больше проку выйдет. А, впрочем, чего это я? Вы ж меня и не слушали, когда я рапиру в качестве орудия предлагал. Да и ладно… Ваше высочество, вам пора. А я тут сам приберусь. — Он недовольно теребил свою бороду.

Я покинул тренировочный полигон. Тело побаливало, но легкий гнев, который обычно вспыхивал после поражения, даже не разгорался в сердце. Рапира. Оружие аристократов. Этот надменный идиот Занден считался мастером этого оружия. Само упоминание его имени вновь подхлестнуло остатки досады.

— Тетя с матерью наблюдали за тобой примерно с середины тренировки, — голос Деймоса звучал неожиданно позитивно, а сам он теперь не просто "ходил" рядом, а предпочитал летать лежа в воздухе, затылком вперед по направлению движения, словно ленивый облачный дух. — Мадам Рих заболела так, что урок манер отменился. У нас есть пробел в расписании, и ты успеешь принять ванну перед первым уроком магии.

Я согласился с его доводами. Через полчаса я лежал в ванне, горячая вода снимала усталость. До обеда оставалось два часа, до начала занятий – три. Я смотрел на своё тело. Деймос, похоже, решил изменить свой облик ещё сильнее. Его ментальное "я" теперь выглядело загорелым, будто у работника полей, а также накачанным на уровне новобранцев. Мои волосы до плеч были заменены на короткую стрижку с выбритыми висками, черты лица заострились, но вот глаза остались прежними, отражая мою собственную, нежную душу.

— Какая была их реакция? И они видели твою попытку помочь мне? — Мне было действительно интересно. Могла ли моя мать видеть Деймоса?

— Ну, реакция была сносная: умеренная похвала от тети и согласие матери, — начал Деймон, его ментальный голос чуть замялся. — А вот на мою помощь реакция была... странной.

— Странной? В каком это плане? — Я почувствовал легкое беспокойство.

— Ну, в глазах тети было удивление, а в матери... странная смесь удивления, радости и злости... конечно, если я правильно понял ее эмоции. Извиняюсь, но в последние дни барьер вокруг твоей матери стал рябить, как воздух над огнем. — Он, казалось, был озадачен.

— Ясно. Лучше не пытаться найти общения с матерью в ближайшую неделю, — заключил я, чувствуя, как этот новый слой сложности добавляется к уже и так запутанной ситуации.

Обед прошёл как обычно, в гнетущем одиночестве. Матери еду приносили прямо в покои – тот же повар, что готовил для неё, впоследствии становился и её дегустатором. Тётя жила по странному, непредсказуемому графику, поэтому, возможно, у неё только недавно закончился завтрак. Король же не возвращался в замок уже две недели, его отсутствие лишь усиливало ощущение пустоты.

Наконец настал тот урок, которого я ждал. Не буду лгать: я ждал его последний год, ведь магию начинали обучать только с двенадцати лет, и то лишь в фамильных родах, прославившихся магическим искусством. Для меня это был настоящий прорыв.

Я вошел в класс, который видел регулярно: старые, потертые шкафы, забитые вещами, нужными для разных, порой весьма странных занятий; пара свернутых карт Меридиана, что стояли в углу; и единственное окно, в которое солнце заглядывало лишь на закате, отчего комната всегда казалась полумрачной.

Меня уже встречал мужчина. Его кожа была глубокого синего цвета, телосложение – тощее, почти изможденное. Пару костяных наростов на подбородке напоминала аккуратную бородку. Сам он был одет в презентабельную, но явно старую и повидавшую многое мантию в пол, выцветшую от времени, черно-бордовых оттенков.

Я подошел и присел за письменный стол, а затем... замер. Я отчетливо видел две пары рук: одна спокойно писала на доске,а вторая, по виду обычная, лежала на столе. Но нет. Та пара рук, что писала, была совсем другой. Мало того, что они росли из спины, да еще и их цвет был угольно-черным, будто сотканы из самой тени.

— Здравствуйте, Ваше Высочество, — раздался его голос, спокойный и глубокий. — Я ваш учитель, Альбер Элрейх. Как погляжу, вас заинтересовало это заклинание. — На его лице появилась улыбка – добродушная, но с легкой, почти незаметной ноткой снисходительности. А следом он щёлкнул пальцами, и черные, теневые руки растворились в легкой дымке, словно их никогда и не было.

— Извиняюсь за мое неуважение, учитель Элрейх, — произнес я, чувствуя, как щеки заливает краска. Мой взгляд был прикован к тому месту, где только что были руки. Это было куда более ошеломляюще, чем я ожидал.

— Ничего страшного, – Альбер Элрейх улыбнулся той же снисходительной улыбкой, что уже вызывала легкое раздражение. – Думаю, стоит приступить к первому вводному занятию.

Он отошел от доски, и я наконец смог рассмотреть рисунок. На доске был схематичный контур человеческого тела, лишенный четких деталей, но пронизанный сетью вен, ведущих к крупному центру в области сердца.

— Начнём с простого объяснения, откуда берётся магия. Вся магия исходит от души. Именно она вырабатывает не ману, заметьте, а жизненную энергию, которую затем наши тела трансформируют в пригодную для использования форму. – Он взял в руку указку и начал указывать на части своего рисунка. – Магические каналы, или, как их еще называют, мана-каналы, формируются в энергетическом теле, повторяя расположение вен в физическом. Существует также атрибут – предрасположенность или сродство к стихии. Суть одна, но разные народы называют это по-своему; я предпочитаю термин 'сродство'. На начальных этапах об этом лучше не думать, но знать нужно. Как только вы пробудите свой источник магии, расположенный в области сердца, вы приступите к изучению 'джентльменского набора' – пяти базовых заклинаний, необходимых для повседневной жизни. — А в голосе так и читалось для аристократа.

— Lux. — В его руке зажглась небольшая, тускловатая сфера света.

— Protege. — По контуру его тела скользнула полупрозрачная, фиолетовая дымка.

— Sanae Esto Vulnera, Venenum Revelare, – произнес он, и я едва успел проговорить про себя заклинание – Первое позволяет закрывать небольшие раны и ускоряет регенерацию, а второе – обнаруживать яд в пище, хотя и не является абсолютно надежным, поскольку его можно обмануть некоторыми методами. —

Его рука скользнула в сторону старых шкафов. — Purga et Restitue. – И в тот же миг они преобразились: засияли чистотой, стали выглядеть как новые, и даже лежавшие в них предметы обрели свежий вид. На лице Элрейха расцвела довольная улыбка, какую часто можно было видеть у низших аристократов, в поколении двадцатом, у которых шла стагнация и именно он смогли чуть улучшить своё положение.

— А как пробудить источник? – Я всеми силами скрывал нетерпение, которое, впрочем, лишь усиливалось из-за Деймона, тоже жаждавшего услышать ответ.

— В теории это несложно, но на практике может быть неочевидным. Вы должны почувствовать, как из вашего сердца исходит сила, и начать вытягивать ее – сначала неспешно, затем все сильнее и сильнее, пока не достигнете своего предела. —

Подгоняемый нарастающим желанием, я закрыл глаза и начал пытаться почувствовать. Сначала меня раздражали шаги и прочие движения учителя. Я погрузился глубже, пытаясь абстрагироваться, и начал слышать, как он дышит. Мой нос улавливал специфичный запах, которым пахли наши егеря, а как оказывается и он. Странный запах мокрой земли, смешанный с травой и кровью. Погрузившись ещё глубже в себя, я начал слышать мысли. Мысли Деймоса – он был клубком гнева, раздраженным своей никчемностью, тем, как что-то ускользало от него... И вновь я ушёл глубже в себя.

Тишина, тьма, отсутствие запаха, и даже вкус пыли ушёл с языка, который всегда присутствовал в замке, за исключением покоев матери, тронного зала, кухни и обеденного зала. Наконец я что-то почувствовал, что-то странное. Я ожидал тепла или света, такого же напряжения, как от молний, что метала мама. Но это было будто я трогал самого себя изнутри.

Вспоминая инструкции, я начал тянуть. Сначала это выходило плохо, будто я пытался вырвать меч у старика Яроля. Потом становилось всё проще и проще, будто сама вода помогала мне достать из себя всё, что мне хочется. Затем я начал чувствовать, как что-то тянет меня, после чего появилось ощущение, будто кто-то кричит прямо в ухо. Но настал момент, когда этот поток стал постоянным.

Резко открыв глаза, я увидел. Альберт был впечатан в стену на месте, где раньше висела доска. Книжные шкафы были опрокинуты, карты порваны, а возле меня появился слой травы, мха и вьюна, быстро сгоравший от того места, где находился Деймос.

Подбежав к мужчине, я потряс его. В его глазах я увидел что-то новое: страх — искренний, неподдельный, направленный именно на меня, а не на мою родню.

— С вами всё в порядке? Мне позвать... —

— Нет! Всё в порядке. Уже почти время ужина, так что прошу, иди. Я сам справлюсь. —

Страх ушёл из его глаз, как и надменность. А на смену им пришло нечто, что я не смог распознать – чувство, которого мне не доводилось видеть, направленное на меня, из-под привычных человеческих масок.

Я выполнил его желание и ушёл, а Деймос будто спутник полетел за мной, по холодным коридорам замка от чего я понял, что прошло никак мне казалась пол часа, а все пять ведь уже настал ужин.

Глава 2 Любовь

Месяцы иллюзорного спокойствия пролетели незаметно. Вот уже более четырёх месяцев я существовал в этом замке незримым призраком. Замковые коридоры хранили мертвую тишину, резко контрастируя с неизменными воплями и лязгом с тренировочной площадки стражи. Постоянный привкус пыли на языке стал привычным, но куда более невыносимой была беспечность прислуги – беспечность, что раз за разом оборачивалась жуткими смертями. Деймос внутри меня скрежетал от негодования: как можно быть настолько слепыми и равнодушными? Он мог смириться с таким отношением к нам, всё же нам нужно разрешение от матери, но когда она сама на последнем сроке решает пройтись, а вывести её из себя может что угодно.

За пару дней до предполагаемой даты родов учитель Элхан назначил мне не обычный урок, а скорее доверительную беседу, призванную раскрыть весьма неудобные истины. Его густые, длинные волосы цвета воронова крыла всегда были аккуратно собраны в тугой хвост – единственная деталь, которой он, казалось, искренне гордился. Сам по себе Элхан был существом невзрачным, почти теряющимся в толпе: худощавый, со светло-зеленой кожей и пронзительными желтыми глазами, его тело в случайных местах уродовали костяные наросты. Выделялись лишь его руки: необычайно тонкие и длинные пальцы, безупречные, без единой мозоли, словно они никогда не касались грубой работы.

Его слова, сказанные в тот день, врезались мне в память куда сильнее, чем любой предыдущий урок. Или, вернее, они врезались в память Деймосу, а мне лишь остались отголоски.

— Здравствуйте, принц Фобос… Меня… меня попросили… э-э… объяснить вам, что иногда дети могут умирать при рождении. —

Я слышал его голос, но слова словно проваливались сквозь меня, оседая где-то в темных уголках сознания. Это Деймос улавливал их суть, фиксировал каждое дрожание интонации, каждый недосказанный намек. Я чувствовал, как его присутствие внутри меня напрягается. Ведь он любил действовать, он привык строить козни, но нам пришлось затаиться.

Его голос мгновенно перешел в доверительный шепот: — Если вы… никому не скажете… —

Мой привычный легкий кивок был ответом – пустой, автоматический жест. Деймос бы вцепился в него, потребовал бы объяснений, но я лишь кивнул.

Учитель продолжил, теперь уже более уверенно: — Вы ведь знаете, что ваша мать… не отличается особой верностью… Так вот, на этот раз ребенок, возможно, окажется вовсе не от мистера Зандена… —

В его голосе не было и грамма уважения к королю. О, Деймос это заметил. Деймос смаковал эту дерзость, это откровенное пренебрежение к тому, кого я привык называть отцом на публике, а в своих мыслях — хряком. Элхан, любимец покойной королевы, моей бабушки, которую я никогда не видел, всегда пользовался особой неприкосновенностью при дворе. Даже мать, не отличавшаяся терпимостью к неповиновению, всегда держала его при себе.

— Лорд Хартрикс… этот огромный бугай, синий от макушки до пят, с роговыми наростами по всему телу – ему и броня не нужна. —

Деймос присвистнул. Он в очередной раз облетел невысокого учителя, а на его лице красовался оскал.

— Так вот, если родится дочка… король может быть смещен. А если сын… его судьба будет. — Он неопределенно покрутил пальцами в воздухе, обрывая фразу. А Деймос… Деймос, я чувствовал, жаждал продолжения. Эта недосказанность была для него пыткой. И тут же, словно ничего необычного и не происходило, учитель перешел к нашему обычному уроку по торговле с другими мирами.

Этот день родов, поначалу, казался обыденным. Это были уже вторые роды на моей памяти, и каждый раз сценарий будто повторялся, разве что лица вокруг менялись. Замок постепенно погружался в гнетущую, настороженную тишину. Лишь из восточных покоев матери, что выходили прямо на заполненную народом замковую площадь, доносились приглушенные стоны и суетливые шаги. На кухне, тем временем, суетились повара, готовя как невероятно жирные и сладкие яства, так и легкие, постные блюда, рассчитанные на любой вкус и случай, предвкушая предстоящий пир или траур.

Но если до этого момента внутри меня жило лишь подсознательное желание держаться подальше от всего этого хаоса и ожидания, то теперь… Теперь всё изменилось.

— На стену, быстро. – Прозвучал его внутренний, всегда чёткий и повелительный голос, лишённый обычного сарказма. Уже со стены замка мы наблюдали неосознанный и неконтролируемый всплеск магии. Молнии, так сильно любимые матерью, гуляли на грани, чтобы не проявиться в физическом мире, и теперь я понимал, почему на прошлых родах чувствовался запах, как во время грозы.

Мать разродилась лишь к глубокому вечеру, когда последние лучи солнца окрасили горизонт в кроваво-красный цвет. А уже наутро, едва рассеялся утренний туман, в закрытом гробу хоронили… что-то. Деймос с ехидством удовлетворил свой интерес, заглянув в гроб; как он выразился, возможно, это фарш или какое-то мясо с кухни. Слухи замка мне достаточно быстро поведали, что случилось с ребенком, ведь лорд Хатрикс уехал на свои земли в ночи. Похоже, в их семье будет новый бастард.

На следующий день после возвращения Зандена в замке устроили бал.

Он вошел в зал, и сразу стало ясно: война его не сломала, лишь закалила. Его лицо, обычно холодное и надменное, сейчас пылало триумфом, и этот жар обжигал всех вокруг. Придворные замерли, будто перед хищником, который еще не решил, кого съест первым.

А мы с Деймосом смотрели за этой хрупкой маской, хотя мне было тошно, ведь, в отличие от второго меня, я не мог нагло смеяться на весь зал. Да и держать лицо нужно было, находясь подле матери, по левую руку.

Глава рода Эль поднял кубок, и в его глазах вспыхнул холодный огонь триумфа. Мужчина с темно-зеленой кожей и белыми глазами со змеиными зрачками. Костяные наросты скрывали его затылок и виски, что еще сильнее уберегло его от получения травм головы, а черные волосы по плечи скрывали его природную защиту. — Позвольте поздравить нашего короля с великой победой! — Его голос, густой, как болотная вода, разлился по залу. — Пять месяцев он вел армию к одной цели — вернуть под нашу корону тех, кто осмелился забыть свое место!

В его словах звенела горькая ирония. Все знали правду: Великаны отступили не из-за военных поражений, а из-за невыносимой для них летней жары. Они просто отошли к своим ледяным пещерам, чтобы вернуться с первыми заморозками.

— Да, сегодня их земли снова под нашим контролем! — Лорд Эль широко раскинул руки, будто обнимая эту иллюзию победы. — Но пусть никто не сомневается: когда осень сменит лето, мы встретим их во всеоружии!

Кубок в его руке дрогнул, выдавая напряжение. Это был тост не столько в честь победы, сколько напоминание: война не закончилась, она лишь сделала передышку. К которой король не причастен, а если бы он не пошел войной, юные воины погибли зря.

В его тосте звенело самодовольство, густое, как болотная жижа. И неспроста: его личные войска только что вернулись с Новой Земли, где наконец-то удалось закрепиться.

Хотя «закрепиться» — громко сказано. Отвоевали пару прибрежных городов, и сейчас там восстанавливают порты. Может, лет через пять вновь начнется экспансия под лозунгом «Вернем же вои земли».

Пять поколений назад Имерия Меридиана перестала быть империей, раздробившись на королевства. Тогда же были подписаны «Соглашения» с Кандракаром — по сути, позорная капитуляция, стоившая стране лучших умов: маги и учёные бежали в другие миры, как предатели или пленники — кто их разберёт.

А потом подняли головы оборотни, захватив целый континент — Новую Землю. Так её и называли, без выдумок, без пафоса, потому что открыли её одновременно все наследники короны ещё в давние времена, и ни один не уступил другому право дать имя. Остров-шахта Трибы был захвачен в тот же год кланом птице-оборотней, и теперь там идёт вечный дождь. А мы всё ещё воюем с Ледяными Великанами, для которых эта война — лишь развлечение. Как мне говорили многочисленные учителя, Меридиан просто перешёл из фазы холодной войны в горячую.

Маска королевского величия на лице Зандена дрогнула, но он поднял кубок. «Ура!» — рявкнул зал, и гул голосов слился в единый рев. А следом музыка залила зал, пока все пили первый кубок вина.

Кубки наполнили снова, и настало время первого танца — пустой формальности перед тем, как аристократы разбредутся по своим гнилым уголкам, чтобы шептаться, плести интриги и делать вид, что ничего не происходит.

А Деймос… Деймос светился. Может, от моего раздражения — когда меня бесит, он становится активнее. Сейчас он носился по залу, как назойливая мошкара, и стоило ему пролететь мимо свечей, как пламя вздымалось выше, отбрасывая на стены уродливые тени. А может, он радовался, ведь барьер, что так долго окутывал мою мать, наконец рухнул.

Первый танец — как и все последующие — могли пропустить лишь избранные. Моё же проклятие заключалось в том, что я был обязан не просто присутствовать, но и участвовать. А утренние слова матери звенели в ушах, словно колокольчик пленного джинна: «После первого танца ты отправишься на занятие к мистеру Альберу».

Ход поистине королевский в своём коварстве. Формально — обычный урок магии. В действительности: час тряской дороги в глухую лесную чащу на карете, которая, кажется, специально находит каждую кочку на пути; как минимум полтора часа занятий — Альбер никогда не отпускает раньше; обратный путь, который займёт ещё час, если лошади не захромают; и полчаса в ванной, чтобы смыть с себя дорожную пыль, пот и запах дыма.

К моему возвращению бал уже перейдёт в ту стадию, когда кубки наполняются чаще, а взгляды становятся откровеннее. Моё появление вызовет волну шепотов, а брезгливые взгляды придворных — приступ ярости. И тогда драки не избежать.

Музыка сменилась. Бравурные аккорды уступили место королевскому вальсу — томному, словно предсмертный вздох раненого зверя. Пожилые и хворые аристократы, имеющие привилегию сидеть, с облегчением опустились на стулья.

Королевская семья могла бы оставаться в стороне, наблюдая за театром абсурда. Но если королева, едва оправившаяся от родов, выходит в круг — принц не смеет оставаться в тени.

Быстро окидываю взглядом зал в поисках партнерши. Выбор невелик: дочери младших аристократов — с безумным блеском в глазах, от вседозволенности, которую нельзя проявлять ни к кому, и с инструкцией найти лучшую партию. Или дочь Самуэля, главы рода Эль. Мираэль, та самая дочь, смотрит на меня, словно на насекомое, которое вот-вот раздавит её любимый отец.

Выбор очевиден. Подхожу к Самуэлю, растягивая губы в безупречной придворной улыбке — той, что отрабатывал перед зеркалами всё детство. Где-то под потолком, раскачиваясь на люстре, хохочет Деймос. Завидую его невесомости, но знаю: его смех не просто так.

Он ощупывает зал, как паук свою паутину. И если кто-то решит, что сегодня подходящий момент ткнуть наследника носом в его унижение, Деймос предупредит.

Подхожу к нужному человеку, с чьим отношением к одному человеку я полностью согласен. Кивнул, едва заметно склонив голову — ровно настолько, чтобы соблюсти формальности, но не более. Его голос звучал ровно, без тени подобострастия:

— Самуэль Эль. Ваша дочь свободна для танца? —

Глава рода напрягся, его костяные наросты на висках слегка побелели от напряжения. Он вынужден был сделать шаг вперед, демонстрируя положенное почтение:

— Ваше высочество… Конечно. Но только один танец. — Последние слова прозвучали скорее как предупреждение, чем просьба.

Фобос позволил себе легкую усмешку в уголках губ. — Естественно. У меня и нет времени на большее. —

Его движение было скорее указанием, чем приглашением — протянутая рука с едва заметным жестом. Девушка приняла её без колебаний, но в её янтарных глазах читался вызов.

Когда пальцы соприкоснулись, мысленно отметил про себя: крепкая хватка, несмотря на изящные перчатки. Взгляд прямой, без привычного для других страха или подобострастия.

— Вы не соответствуете ожиданиям, — Заметил вслух, делая первый шаг в танце. Ведь всё внимание приковано к матери.

— Каким именно, ваше высочество? — Парировала она, легко следуя за его движением.

Их танец превратился в немой диалог: каждый шаг, каждый поворот был одновременно уступкой и вызовом. Фобос, обычно равнодушный к подобным церемониям, неожиданно обнаружил, что уделяет партнерше больше внимания, чем требовалось.

— Это интересно… — Прозвучал голос, мягкий и насмешливый одновременно.

Фобос не отреагировал, сосредоточившись на ритме. Но когда их взгляды встретились вновь, он заметил, что выражение ее глаз изменилось — в них появилось что-то, кроме привычной настороженности. Его взгляд начал рассматривать девушку. Кожа унаследовала болотный оттенок отца, но волосы золотистые, как пшеничное поле; глаза миндалевидные, жёлтые, как янтарь, но без звериной хищности её отца. Платье, пышное и вышитое, не могло скрыть рельеф мускулов под тонким шёлком.

— Это любовь, — Прошептал кто-то у моего уха. Но это был не Деймос. Новый голос, который был принят за мысли вслух старого ариста, оказался новым двойником.

Он парил рядом — длинноволосый, бледный, с округлыми чертами и худым телом, лишённым воинской закалки. Но мне было не до него.

Я улыбнулся девушке по-настоящему. Она ответила так же. И внезапно танец перестал быть борьбой. Мы двигались в унисон, словно две ноты одной мелодии. Даже Деймос, обычно язвительный, молчал, наблюдая с люстры. А новый двойник смеялся тихо, как ручей, бегущий подо льдом.

Пятнадцать минут танца истекли, когда жгучий взгляд матери впился мне в спину. Я мгновенно принял единственно верное решение.

— Прошу прощения, леди. — Мой голос звучал с оттенком сожаления. — Но наш единственный танец, который мне удалось выпросить у вашего отца, подошёл к концу. Как, увы, и моё время.

Лёгкий поклон — ровно настолько почтительный, насколько требовал этикет, но без тени искреннего уважения, хотя и хотелось показать уважение, но меня бы не поняли ещё больше. Уголки губ приподнялись в горьковатой усмешке, будто говорили: "Мы оба знаем, почему это так".

Я растворился в толпе аристократов, спешащих к столам для смены партнёров. Их разгорячённые лица, смех и шуршание платьев стали идеальным прикрытием. Неприметная дверь для слуг приняла меня в свои тёмные объятия, как будто знала, что принцу здесь не место.

Карета стала единственным возможным транспортом до лесной поляны, где предстоял тренировочный бой. Лошадь была бы предпочтительнее, но из всех коней в конюшне я уверенно держусь только на Юноне и Плутоне — двух норовистых вороных, чей нрав соответствует их звёздным именам. Сегодня же их отвели на смену подков, а остальные кони буквально шарахаются от меня, как от дыма курильщиков.

Единственный плюс этой тряской поездки в подпрыгивающей на каждой кочке карете — возможность рассмотреть нового «гостя». Эрос, так он назвался через пару минут после появления, в отличие от Деймоса, потратившего неделю на выбор имени, сидел напротив, странно контрастируя с интерьером кареты. Его черты напоминали мои собственные несколько лет назад: мягкие, почти девичьи, обрамлённые блондинистыми волосами, спадающими до пояса. Худощавое телосложение и округлые формы могли бы сойти за женские, если бы не плоская грудь и мои же, только более спокойные, глаза.

Ещё один тревожащий звонок, а вернее, тот, что довёл нас с Деймосом до зубного скрежета. Этот очнулся с пробуждённым источником.

Наша беседа — скорее, взаимное зондирование — прервалась, когда карета резко остановилась. Дверь распахнулась, впуская запах хвои и влажной земли. Альбер ждал нас на поляне, его синяя кожа казалась почти фиолетовой в свете заката. Две дополнительные тенистые руки уже были готовы к бою.

Глава 3 Начало пути

Мы стоим друг напротив друга на вытоптанной до каменистой крошки земле поляны которая уже стала, тренировочной площадкой. В руках – неотесанное с виду, но с угрожающей, непривычной тяжестью деревянное оружие, в сердцевине которого спрятан железный стержень. Моя кожаная броня скрипит и заметно потерта, пахнет потом и пылью; каждый шов – рубец бесчисленных спаррингов. Сапоги, некогда новые, теперь идеально облегают ступню, но их подошвы источены почти до полной негодности и требуют срочной замены. Волосы туго заплетены в три косы – так плотнее сидит шлем, тот плотный шлем, который я редко надеваю.

Едва заметный кивок учителя – сигнал. И я срываюсь с места, словно выпущенная тетива, преодолевая расстояние между нами в несколько стремительных шагов. Клинок взмывает над головой, готовый обрушиться. С моих губ срывается напряженный выдох, почти рычание: — Protego! — Мир на мгновение окрашивается в густой пурпур, словно я смотрю сквозь толщу дымчатого аметиста, когда фиолетовая энергия окутывает меня плотным, пульсирующим коконом. Мой удар, вложенный со всей яростью, сталкивается с непринужденно перекрещенными клинками учителя. Звон! Вибрация отдается в руках. Но в тот же миг из клубящейся тени за его спиной вырываются призрачные руки, хватают меня за корпус, сжимают живот ледяными тисками и швыряют назад, словно тряпичную куклу. Я неуклюже кувыркаюсь по вытоптанной земле, а вокруг меня с шипением рассыпается в воздухе фиолетовый щит, его энергия гаснет, превращаясь в призрачную пыль, разлетающуюся мириадами фиолетовых искр, тая в воздухе как морозный узор на стекле. Тяжелый выдох, полный горечи, вырывается из груди, но едва касаюсь земли, как инстинкт поднимает меня на ноги, и я снова бросаюсь к нему, не давая ему ни секунды передышки.

Внезапно в голове звучит четкий, настойчивый голос Эроса: — Ventus Impulsus!— Не успеваю осмыслить, как мощный воздушный поток, словно невидимая рука, ударяет мне в спину, швыряя вверх и вперед. Вопреки инерции, ловлю равновесие в воздухе, инерция превращается в преимущество, усиливая удар. Клинок взмывает вверх, готовясь обрушиться. На этот раз удар, усиленный падением, направлен вниз. Мой крик — «Protego!» — сливается с движением. Но вместо учителя мой клинок с отвратительным хрустом рассекает клубок теневых рук. Они распадаются с хлопком, взрываясь в снопе черной, дымчатой энергии. Это происходит со всеми низкоуровневыми теневыми конструктами, когда они получают критический урон – эффектно, но лишь отвлекает. И вновь инерция бросает меня наземь. Я неуклюже кувыркаюсь, чувствуя, как фиолетовый щит рассыпается, растворяясь в воздухе призрачной пылью.

Волна обжигающего раздражения захлестывает меня. Это не просто тренировка – это унижение. Я вскакиваю, чувствуя, как каждый мускул ноет от ударов. Учитель же стоит как ни в чем не бывало, его поза – воплощение спокойствия и едва ли не лени. Его голос звучит тихо, почти монотонно, без малейшего намека на усилие: — Umbra, arma mea obvolve. — В тот же миг деревянные клинки в его руках начинают пульсировать. Клубящаяся тень обволакивает их, деформируя, утолщая, придавая зловещий, хищный абрис. Они становятся не просто больше, они становятся подвижными, рассыпающимися и собирающимися вновь на концах, черными, как сама бездна.

Я резко выдыхаю, и этот звук больше похож на заглушенное рычание раненого зверя. Распрямляюсь во весь рост, перехватывая свой клинок одной рукой, пока вторая инстинктивно ныряет в поясную сумку, нащупывая горсть семян. Голоса – Эроса и Деймоса – синхронно звучат в моей голове, их напев сливается в единую мелодию. Я присоединяюсь, чувствуя, как энергия мира отзывается на зов: — Vires Terrae in Semina Fluant Germinatio Accelerata et Roborata! — Выкрикиваю я, бросая семена в сторону учителя. Едва они касаются вытоптанной земли, как она начинает *взрываться* движением! С шипением, словно тысячи змей, из-под земли вырываются толстые, узловатые лозы. Они извиваются, переплетаются с невероятной скоростью, мгновенно создавая плотный, почти непроницаемый купол вокруг учителя, запирая его внутри.

Почти синхронно с формированием лоз, в голове раздается новое указание: —Scutum Aereum, Surge Altius!— Под ногами мгновенно конденсируется сжатый воздух, превращаясь в невидимую опору. Один толчок – и я взмываю вверх, ощущая легкость и полет, чтобы нанести удар сверху. Но долго ждать не приходится. Теневые клинки учителя с чудовищным хрустом начинают прорубать толстые стебли лоз. Из разрывов обильно брызжет зеленоватый сок, оставляя на клинках зловещие разводы.

—Flamma Devora, Herbas Exure! — это уже Деймос, его голос звучит более агрессивно, чем обычно. Едва я поворачиваю руку в указанном жирает* растения с невероятной скоростью, разрастаясь, словно хищный зверь. Мощное, насыщенное магией теневое оружие учителя становится идеальным топливом – огонь мгновенно перекидывается на него, вспыхивая еще яростнее, поглощая даже тень. Вся конструкция превращается в огненный смерч. Теряя воздушную опору, я камнем падаю вниз. Но эта инерция – мой шанс. Перехватив клинок двумя руками, я концентрирую всю силу, весь вес тела в одном, последнем ударе.

Удар. Учитель не кричит, лишь глухой стон боли вырывается из его груди, когда он опускается на одно колено, принимая силу удара. Его броня трещит, но не ломается.

— Хорошо... — Его голос звучит непривычно глухо, но в нем слышится легкая, почти незаметная нотка гордости. Он тяжело выдыхает, этот выдох отдается хрипом. — Теперь тебе нужно перестать использовать заклинания в их полной, разрушительной форме. Научись контролировать их мощь, направлять ее... а мне... — Он отстраняется от меня, приваливаясь к ближайшему дереву. Один глаз, скрытый в тени, смотрит на меня. Другой же закрыт, и я вижу, как из-под прижатой к носу ладони сочится темная кровь. — Sanguinem Claude, Cicatrix Crescat, — произносит он почти шепотом. Кожа на его носу натягивается, и на месте раны проявляется тонкий, белый шрам, почти незаметный на фоне его уставшего лица.

*****

Внутри Королевского Кабинета мрак раннего утра ещё цеплялся за окна, но на массивном столе королевы Вейры уже горела единственная свеча, её дрожащий огонёк боролся с надвигающимся светом дня. Стопки документов, словно хребты поверженных драконов, громоздились вокруг. Отчёты из самых дальних уголков королевства – одни на дорогом пергаменте, другие на грубой бумаге или даже звериной коже – безмолвно кричали о дисбалансе: одни провинции процветали, другие задыхались под тяжестью податей и недостатка ресурсов.

Но все эти дела блекли перед самой насущной проблемой – собственным сыном, Фобосом. Ребёнок, что получил право жить в стенах замка, теперь начинал по-настоящему её пугать. Ослабленный контроль во время поздних сроков беременности обернулся непредсказуемой силой, которую он копил. А её муж, Зандел – давно уже не источник любви, а лишь инструмент власти, отправленный на бессмысленную, по своей сути, войну – не мог быть опорой.

Даже на недавнем балу, где Фобос обычно избегал присутствия, он поразил её не словами, а взглядом – подавленным нежеланием уходить, словно нечто удерживало его, чего она не могла понять. Но допустить его брак с домом Эль было немыслимо. Это не просто дало бы армии, находящейся под их негласным влиянием, легальный предлог для переворота. Роды Хардрикс и Грамштейн, связанные с Эль не только кровными узами, но и древней магией, уже обладали частными гарнизонами, чьи воины, тренированные с детства без различия по полу и затем стратегически скрещиваемые для усиления крови, могли в одиночку бросить вызов королевской власти.

Вейра вызвала Альберта – последнего из череды наставников Фобоса. Элхан и Яроль, что обучали принца первые семь лет, были проверены временем и преданностью: один – любимец её покойной матери, обучивший даже младших сестёр, выданных замуж в другие миры; другой – верный крестьянский сын, натренированный ещё её отцом. Но Альберт был иным. Он появился словно из ниоткуда, выбранный не ею, и Вейра чувствовала – его нельзя судить по прежним меркам. Он мог просто исчезнуть, уйти в другой мир, не оставив следа.

В дверь тихо постучали, и вошёл Альберт. Его фигура была максимально прямой, но в ней читалась привычка к смиренной, согнутой осанке – отпечаток долгой жизни, проведённой не во дворцах.

— Вы вызывали меня, моя Королева? — Его голос был тих и уважителен.

— Да, Альберт, — ответила Вейра, отложив очередной отчёт. — Расскажи, как продвигается обучение моего сына. Не сдерживайся в словах. — Она ценила подобное почтительное расшаркивание, но не сейчас, когда на кону стояла её корона, её жизнь. Даже её муж, Зандел, был лишь марионеткой на коротком поводке, позволявшем ему свободно только дышать. Этот поводок затянулся особенно туго после инцидента с Фобосом и выбранной им прислугой, когда те позволили себе слишком много. До этого ей было всё равно – пусть Зандел возится с ребёнком, даже если он и не его по крови, главное – внешнее сходство сохранялось.

Альберт помедлил, но лишь на миг, скорее для вида, чем из истинной нерешительности.

— Ваше Величество, ваш сын – уже сейчас могущественный маг. Заклинаний в его арсенале пока немного, но проблема в другом: полный контроль над его силой практически невозможен. В день его пробуждения произошёл колоссальный всплеск магии, проявивший сразу два аспекта его души. — Он потёр переносицу, где белел старый шрам. — Я упоминал об этом вашему мужу, но лишь в минимально необходимом объёме. На самом деле, Королева, ваш сын – это монстр. Он ещё не обучен, и с его уровнем выброса энергии контроль будет крайне сложен. Но главная проблема в том, что он произносит заклинания огня, а теперь и ветра, без единого слова, напрямую черпая лишь желанием энергию. Он ещё не осознал этого, считая, что вербальные формулы необходимы, но я видел: в критической ситуации он забудет о них, забудет, что нужно притворяться. Сейчас он метит на место гения, показывая, что умеет считать до двух, для более подозрительных – до трёх, а на самом деле может быть и пяти.

— Этого достаточно, можешь быть свободен, — Вейра резко оборвала его. Альберт быстро удалился, а королева погрузилась в тяжелые раздумья.

Держать его в замке после совершеннолетия — это равносильно смертному приговору. Отправить на новый континент — тот же конец, только с отсрочкой. Это не вопрос воспитания, а вопрос выживания. Единственный выход — один из пяти великих городов, что находятся в дне-трех пути от столицы, под бдительным оком её верных наместников. Но это лишь временная мера. Фобос не должен набрать полную силу под её крылом.

Значит, миссия. К Великанам. С отрядом самых опытных, но не слишком лояльных ей воинов. Пусть получит свои шрамы, пусть навлечет на себя позор, пусть даже лишится части силы — главное, чтобы выжил. Сломанный, но живой, он станет гораздо менее опасным. И более управляемым. План, жестокий и циничный, кристаллизовался в голове Вейры с убийственной ясностью. Осталось лишь привести его в исполнение.

*****

Мом Эредоний считал свою жизнь лучше среднего. Он был третьим сыном кузнеца из Абриза, города в трёх днях пути от столицы. Мом был поздним ребенком, так что старший брат уже начал перенимать и расширять отцовский бизнес. Средний же брат получил приличную сумму денег, купил на них корабль и теперь зарабатывает на рыбе — нам даже на праздники перепадали дорогие морские гады, конечно, с внешними дефектами, но на вкус это никак не влияло. А вот мне не досталось бы ничего ценного. Конечно, я мог бы получить семейный дом, но вечный ремонт из-за его расположения в низине съел бы кучу денег, а продать его, даже братьям, удалось бы лишь за сущие копейки. А они бы и правда раскошелились, ведь считали этот дом семейной крепостью, куда часто приезжали внуки, которые были примерно моего возраста.

Решение пришло в их город само — очередной набор добровольцев в армию. Вступительные испытания, которые, по сути, отсеивали больных или совсем уж непригодных, я прошёл без проблем. Как я узнал позже, уже после подготовки и вступления в регулярную армию, «детей полей» — то есть жителей сельских районов — брали неохотно, ведь это уменьшало рабочую силу, что было невыгодно. С другой стороны, «детей морей» — так называли росших в портовых и прибрежных городах — брали даже немощных, ведь не приходилось тратить годы на обучение ремонту, обслуживанию и управлению кораблями. Ещё, как говорил мой первый капитан, с которым я ездил на вербовку в первый год службы, есть «степные» — зачастую беспризорники с конём или другой ездовой живностью. Их берут в кавалерию по упрощённым экзаменам, но они редки, поскольку куда охотнее выбирают путь тёмной дороги.

Перед отправкой на войну всегда вспоминались годы обучения. Судьба не позволила мне сразу попасть в элиту; хоть я и тренировался не в столице, а в небольшом поселении в паре часов езды от неё. Обучение было сложным. Вернее, из-за моих навыков: езда на лошадях, да и на других ездовых тварях, мне не давалась совершенно, как и стрельба из лука. Так я стал бойцом авангарда с копьём. Тренировки на силу и владение оружием были просты. Дополнительным плюсом стало то, что я умел писать, читать и считать ещё до поступления на службу, что давало мне четыре часа отдыха. Но вот выносливости мне не хватало, как и способности запомнить, что съедобно, а что ядовито. Не знаю, как мне удалось всё сдать. Вспоминались также ночные побеги в столицу с сослуживцами за алкоголем.

Дальше была служба. Первый год прошёл в бесконечных разъездах: то охрана караванов с зерном в столицу, то участие в тестировании добровольцев для армии, то доставка тридцати-пятидесяти новобранцев в телеге до пункта распределения — кого в столицу, кого в военную деревню, кого в Акваторию, город у моря. Следующие годы стали стабильнее, но и опаснее: в среднем пять месяцев военных операций, затем как минимум три месяца работы стражем или перевозчиком зерна вместе с новичками.

Но вот последние три года я, кажется, попал в немилость – понятия не имею, кому умудрился перейти дорогу. Теперь моя жизнь выглядит так: как только королева беременеет, я готовлюсь морально. Завещание написал уже после первой поездки, которая пришлась на беззаботные времена, тогда родился единственный живой отпрыск. На шестом или седьмом месяце она отправляет мужа с армией в три тысячи человек подальше – а подальше это граница с ледяными великанами. Удача, похоже, на моей стороне: я смог пережить две «кровавые бани». Я мог бы лгать себе, как некоторые, говоря, что выжил благодаря опыту, навыкам или силе, но я предпочитаю говорить правду. Хотя, честно говоря, в последнюю очередь мне вспоминаются оборотни – твари, что переключаются между звериным и нормальным обликом, которые хоть и в малом числе, но присоединяются к армии. Они говорят, что их берегут их боги. Честно, не понимаю: ведь и на Меридиане, до того как это название перекочевало к империи, были боги, но первые из рода Эсканоров убили их без жалости. Значит, боги смертны и явно не станут тратить время на защиту смертных.

Вот родился ребёнок. Неделя веселья, кутежа и простого счастья закончилась. Вторая тоже подходила к концу, и я снова начал входить в привычный рабочий ритм: ходить по узким улицам, одним своим видом поддерживая порядок, и стоять на воротах, досматривая въезжающие телеги с товаром или пассажирами. Это была иллюзия начинающейся спокойной жизни. Я даже задумывался о поиске невесты, ведь в скором времени мне светило повышение, и я стану главным вербовщиком, что сулило вечные разъезды и, главное, куда больше звонких монет.

Но планы обломались очень легко: королева решила договориться с великанами, и мы должны были стать отрядом для переговоров. Как нам объяснили высшие чины, это был урок для зарвавшегося принца: он должен выжить и вернуться любой ценой. Для него буквально выделили двести пятьдесят воинов и пятьдесят всадников на ледяных ящерах.

Мне повезло, и я даже смог рассмотреть мальца. Он меня приятно удивил. Вообще, про него я знал лишь по слухам: территорию замка он начал покидать не так давно, и то только с наставником. Их конечным пунктом всегда была поляна в лесу, куда за дровами осмеливались ходить лишь отчаянные. Ведь там в достатке водятся всякие твари, и армия регулярно выходит их истреблять, а отряд капитана Вифелье Элья так и вовсе убивает в принципе всё, что движется. По слухам, парень застенчив и не желает ни с кем общаться, внешность у него специфическая, да и сам он не способен поднять что-то тяжелее книги.

Реальная картина с ним выглядела совершенно по-другому. Он стоял за упряжкой с двумя «бедствиями», которые в его руках вели себя на удивление кротко. Те самые кони, которые, если сбегали, устраивали убийства даже рыцарей, и только два конюха могли их успокоить. Сам он сидел на своей повозке. Повозкой или каретой её назвать было сложно – скорее, какой-то коробейник, хотя и повозкой в общих чертах тоже. Короткая, и, как говорили заглядывавшие внутрь, в ней было место для сна, сундук со сменной одеждой и припасами, а ещё его броня. В отличие от отца, передвигаться он решил с гораздо меньшим пафосом. На внешность – ну, такие вроде девушкам нравятся в последние годы: тело явно накачанное. И когда он начал говорить, было ощущение, что он орал. Вот только мои уши заложило от его крика. Теперь я понял слухи про его робость и нежелание говорить. Ещё одно из моих наблюдений: животные от него шарахались, пытаясь держаться на расстоянии.

Глава 4 Поездка

Ветер играл в моих волосах, а назойливые лучи закатного солнца слепили глаза, заставляя щуриться. Неутомимое ржание Юпитера и Юноны, рвавшихся вперед, звучало почти как издевка. Эти могучие кони, казалось, вообще не знали усталости, но людям требовался отдых: большая часть отряда неделями тряслась в повозках, лишь покорно ожидая конца пути. За две недели бесконечной дорожной тряски я окончательно понял: романтика дальних странствий — не более чем миф, созданный для тех, кто никогда не покидал пределов родных угодий.

Сама по себе езда мне нравилась, но я предпочёл бы более быстрый способ передвижения. Месяц пути только в один конец, без возможности нормально помыться — от одной этой мысли сводило зубы. В этом монотонном марафоне мой разум часто отключался, погружаясь в пучину собственных мыслей. Деймос, конечно, во время привалов пересказывал всё, что пропускал мой отупевший от дороги мозг, но даже ему это путешествие быстро наскучило. Те, кому не довелось управлять упряжкой, большую часть дня просто спали, свернувшись в повозках.

Наконец настало время привала — и это был единственный момент хоть какой-то активности. Мы остановились у небольшой извилистой речки, затерянной в бесконечной степи, где на многие дни пути не встретишь ни единого поселения. Солдаты ловко разводили костры, черпали воду в котлы, и вскоре воздух наполнился аппетитным ароматом: похлёбка из вяленой свинины и подвядших овощей, купленных в последней деревне неделю назад, начинала закипать.

Однообразная еда, несмолкающий, словно эхо в горном ущелье, шёпот Эроса и ленивые, но меткие подколки Деймоса стали уже настолько привычными, что я ел, почти не замечая вкуса, полностью погрузившись в свои мысли. Примерно четыре недели назад я впал в немилость матери, но истинную причину её гнева так и не смог узнать. Эрос как источник информации был, безусловно, полезен, но крайне специфичен. Он любил сравнивать себя с ветром в саду, хотя точнее было бы назвать его ветром в сушильне для белья — месте, где обсуждалась львиная доля дворцовых сплетен: кто кого любит, кто кому изменил, кто на ком женится и, конечно же, бесконечное перемывание костей нашей семье. В этих разговорах я фигурировал редко, а если и упоминался, то обычно в роли "вызывающего страх тихого ужаса из библиотеки". Деймос же в ту роковую неделю, когда решалась моя судьба и было принято решение отправить нас с этой дурацкой дипломатической миссией, нашёл себе куда более увлекательное занятие: он методично доводил Зандела до нервного срыва, то двигая вещи всплесками маны, то нагревая дверные ручки, то заставляя чернила исчезать.

Если мне удастся вернуться живым, я обязательно подарю Яролю что-то очень дорогое. Ведь именно он подсказал, как завоевать расположение солдат. Первоначально мне хотели выделить возничего и пару ездовых птиц, но ледяные ящерицы — отъявленные мясоеды, и один их вид повергает чокобо в панику. Яроль посоветовал взять моих собственных коней, Юпитера и Юнону, хотя они обычно пугают других животных. Признаться, произносить бессмысленные пафосные речи, используя магию для усиления голоса, было непривычно. Обычно моё общение с внешним миром ограничивалось изысканным шёпотом с аристократами, завёрнутым в несколько слоёв намёков и недомолвок.

— Очнись! К тебе подходят! — Резкий, как удар кинжалом, голос Деймоса громыхнул в моей голове, заставив вздрогнуть.

Эрос, словно лёгкий порыв ветра, скользнул мимо приближающегося мужчины с шампурами мяса в руках. В моей голове прозвучало: — Мом Эредоний —. И он продолжил свой путь, растворяясь в вечернем воздухе. Как бы нас с Деймосом это ни бесило, но запоминать такое количество имён, фамилий и связанных с ними историй с той же лёгкостью, что и Эрос, мы были не в состоянии.

— Здравствуйте, ваше высочество. Вижу, вы тут в одиночестве, а мы с ребятами решили мясо пожарить — всё равно скоро испортится, — его добродушная улыбка осветила загорелое лицо, а рука протянула мне один из шампуров с тремя кусками мяса, перемежающимися кольцами лука.

— Спасибо, Мом, — я принял угощение, облокотившись на телегу, и откусил. Резкий запах лука ударил в нос, но само мясо оказалось на удивление сочным и пряным. — Вкусно. Присаживайся, если хочешь.

— Ха! — Деймос явно развлекался. — Он так удивился, что ты помнишь его имя! Видел, как у него в глазах загорелись искорки?

Мом устроился рядом, удобно расположившись у телеги, и тоже принялся за свой шашлык. В отдалении солдаты разминались у костра, скрещивая тренировочные мечи. Над речкой клубился пар: массивные тела ездовых ящериц погрузились в воду для отдыха, и их влажная чешуя мерцала в свете костров. Мои же кони, Юпитер и Юнона, мирно щипали траву поодаль, изредка переходя на лёгкий галоп в поисках более сочных участков. Хорошо, что они не питались цветами, иначе мне пришлось бы объяснять, почему после моих привалов остаются выжженные пятна.

— А вы многих помните по именам, ваше высочество? — Мом окинул взглядом лагерь. В его глазах, как и в мыслях Деймоса, читалось понимание: большинство из этих людей уже мертвы.

— Всех, — коротко ответил я. — Кстати, кто готовил мясо? — Откусив лук, я поморщился: он явно начинал портиться, а подпалины лишь усиливали неприятный привкус. Запивая горечь травяным отваром, помогающим забыться, я ждал ответа.

— Бранн занимался. Ох, кстати... — Мом явно пытался сменить тему, его взгляд метнулся к реке. — Сможете назвать тех двоих у воды, которые кидают мясо для кормления ящериц?

— Колдер и Атти, оба наездники. Сейчас они сменяют друг друга на повозке, — я перевёл взгляд, следуя за невидимой, но ощутимой "указкой" Эроса. — Вон тот синекожий с костными наростами на лице, обладает прозвищем бледный Ватик, сидящий в одиночестве — он уже стал палачом для своих. Рыжий Барбен, будто объятый пламенем, попал сюда за кражу, которую так и не смогли доказать. Нил и Хил — два брата из разорившегося аристократического рода, надеющиеся восстановить честь семьи. А Ермис... его ждут дома жена и двое детей. Рэйтор, тот самый наглец с загнутыми ушами, сейчас спорит с Лотером — оба ветераны, отправленные сюда за потасовку перед новобранцами.

Мом смотрел на меня с нарастающим изумлением, переводя взгляд на каждого названного мной человека, словно проверяя точность моих слов. Тем временем солдаты начали гасить костры, а луна, поднимаясь над горизонтом, заливала степь серебристым светом.

— Спокойной ночи, — пробормотал Мом, поднимаясь и направляясь к своей повозке. Доедая по пути шашлык и кидая шампур в мыльную воду.

Когда все разошлись, я подошёл к реке. Швырнув почти нетронутый шашлык в воду — он шлёпнулся рядом с головами спящих ящериц — я бросил шампур к остальным, чувствуя, как противная горечь лука постепенно сменяется травяным послевкусием отвара. Самый крупный из ящеров лениво открыл пасть и проглотил угощение. Стоило мне пройти рядом как их носы морщились. Одежда некоторых сушилась, а смрад вокруг повозок стоял отвратный. Слегка передернув плечами от холода я пошел в свою повозку.

Не забыв привязать своих коней к повозке, я зашёл внутрь и закрыл её. Открыл сундук, проверяя, сколько осталось чистой одежды, и понял, что на следующем привале, пока рядом есть река, устрою стирку. Бутылки с вином — как подарок для подписания мира с присоединением Айслиндера к Миридиану. Прохлада быстро уходила, и, ложась на пе́рину, накрывшись одеялом, я быстро уснул.

Дни сливались в однообразную череду степных пейзажей и вечерних привалов. Постепенно к нашим посиделкам стали присоединяться другие: сначала Ватик, затем Рейтор и Лотор. Вот мы сидим, склонившись над походной картой, расстеленной на земле, играем в карты и потягиваем мой травяной отвар. Завтра мы покинем знакомые земли королевства, оставив позади степи и леса, и направимся в холодные, негостеприимные горы.

— Может, вина? — Вытягивая вторую карту, я ощутил знакомую тяжесть в руке. Два туза. С лёгкой ухмылкой я бросил в общий котёл пару вестримов — бронзовых монет с изображением дерева. Если память мне не изменяет, именно такой герб носила первая королева Меридиана.

— Вино? Настоящее? Не дешёвая бурда которую в кабаках подают? — Рейтор оживился, почесывая щетинистый подбородок, который упорно отказывался расти гуще уже неделю. Он вытянул карту, хмыкнул и добавил к ставке серебряный тенар с гордым гербом дома Эсканор.

— Я тоже не откажусь. Может, в последний раз доведётся выпить что-то достойное, — Мом криво усмехнулся, вытянул карту и, закусив губу, бросил медный грош.

Ватик, самый молодой и высокий и широкоплечий среди отряда которого мне выдали, за исключением меня по возрасту, молча взял карту. Его огромные ладони с трудом удерживали карты, грозившие рассыпаться в любой момент. Сгорбившись, он добавил серебряник.

— Я хоть и азартен, но вино — для чего-то серьёзнее, чем двадцать одно, — пробурчал Лотор, бросая три серебряника. — Да, я понимаю, что не буду пытаться объяснять правила Ватику, а то в обанк с парой идёт, а когда Королевский квартет тушуется, как крестьянская дочь в первый раз.

— Вскрываемся, господа или кому-то нужно добрать карт? — Все покачали головами. Я раскрыл свои карты, и по лагерю прокатился вопль возмущения. Чужие монеты с приятным звоном перекочевали в мою походную сумку. — Ладно, я за вином, а вы поищите кружки. —

Обеденный привал в тени хвойного леса стал благословением: летнее солнце пекло нещадно, и даже прохладный горный воздух не спасал. Направляясь к своей телеге , я выбрал бутылку с самой свежей печатью — молодое, но уже готовое к употреблению вино. Да и кто кроме меня знает сколько бутылок везётся в подарок.

Тихий обед с вином оказался прекрасным способом переждать полуденный зной. Красное, терпкое вино удивительно хорошо сочеталось с простой походной едой из риса, кукурузы и бобов. Их разговор о наших мечтах был самым спокойным, хоть и далеко не искренним.

— Знаете, а мне вот интересно, какие у вас цели или мечты, — единственный синекожий в нашей компании. — Наверное, мне первому стоит начать, раз я поднял эту тему. Моё желание простое: тихое место при замке, да хоть тюремщиком.

— Скучная у тебя мечта. Хотя и моя мечта не сильно оригинальная. Жениться, получить немного земли в своё владение и титул графа и спокойно жить, — это Мом, всё с той же улыбкой.

Следом, в один голос, сразу двое: — Стать заменой капитана Яроля! Секунда, и два идиота вновь дерутся. Рейтор запрыгнул на Лотера. Пытаясь ударить пока на ком сидели держал кулаки.

— Моя мечта, конечно, понятна: стать королём и прервать женщин на троне, а если быть реалистичным, земли подальше от столицы и править там, — отхлёбываю своё вино.

— Ха-ха-ха, отличные амбиции! — Мы чокнулись с Момом и залпом выпили остатки.

Затем последовал последний бросок к границе и осмотр величественной Стены, изрешеченной сотнями заплаток от валунов – немых свидетелей прошлых битв.

Дорога за Стеной оказалась кошмарной. Каждая кочка, каждый ухаб лишь укрепляли меня в мысли, что те, кого я называю родителями, — редкие мерзавцы. Мои кони, Юпитер и Юнона, стойко переносили и липкую грязь, и хлёсткие снежные заряды, не уступая в скорости ледяным ящерам, тянувшим тяжёлые повозки. Ездовые птицы, которых мне изначально предлагали, сдохли бы ещё на первом подъёме.

Но худшее было впереди. После долгого ожидания на наше предложение о переговорах наконец пришёл положительный ответ, и теперь мы приближались к месту встречи. Впереди высились заснеженные горы с редкими, покрытыми инеем ёлками. Я, облачённый в сверкающую броню с гербами королевского дома, чувствовал тяжесть каждого орла на наплечниках, каждого льва на груди.

Когда-то ледяные великаны были разрозненными кланами, постоянно враждовавшими между собой. Теперь же все они подчинялись одному правителю. Первым сооружением, возведённым после объединения, стал Замок Тысячи Ветров, высеченный прямо в горной толще. Его ворота высотой в пять метров выглядели бы устрашающе для любого человека. Вот только проблема была в том, что пять метров — это средний рост великана. А ныне ими правил Бельгермир — десятиметровый гигант с белоснежной шерстью и кожей цвета полированного камня.

В просторном тронном зале, вырубленном в скале, встретились две "армии". Наши несколько сотен воинов казались букашками рядом с десятками ледяных великанов, ощетинившихся вокруг в предвкушении крови. Зал, небольшой по меркам исполинов, но огромный для нас, был сердцем их владений. В центре находился круглый стол, высеченный прямо в полу. На него подавали яства — в основном волокнистое мясо их ездовых животных. Пол был устлан шкурами, стены завешаны ими же, создавая подобие уюта. Огромный камин, пожиравший целые брёвна, излучал тепло, но даже он не мог полностью прогнать пронизывающий холод, исходивший, казалось, от самих великанов.

— Удивлён, что корона прислала на переговоры щуплого мальчишку, а не того златовласого болвана, чьи трупы до сих пор украшают наши тренировочные дворы, — голос Бельгермира, напоминающий грохот камнепада в горах, звучно разлился по залу. Его пальцы, каждый толщиной с моё предплечье, обхватывали массивную чашу из моржового клыка, в которой плескалось вино, мутное и густое, как кровь. — Угощайся, птенец. Пока ты мой гость — твоя плоть останется на твоих костях.

Я выпрямился во весь рост, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под кольчугой. — Значит, есть шанс, что мои люди уйдут отсюда живыми?

Великан фыркнул, и брызги хмельного напитка обожгли мне лицо, словно град. Его смех потряс зал, заставив дрожать даже массивные дубовые балки перекрытий. — Ха-ха-ха! Ты забавный, червячок! Ты же сам понимаешь: твои слова для меня — капитуляция. А сейчас... — Он наклонился так близко, что я почувствовал запах прогорклого жира и медвежьей шкуры. — Сейчас я уже победитель.

Я медленно отломил кусок мяса с общего блюда — волокнистого, с синеватым оттенком, пахнущего, как старая солонина. Вино, которое я глотнул следом, оказалось настолько терпким, что глаза сами собой зажмурились. — Ожидаемо, — процедил я, стараясь не скривиться. — Но если я не ошибаюсь, у вас всё ещё действует закон Аургельмира…

Великан замер. Его добродушная ухмылка исчезла, словно сдутая ледяным ветром. Глаза, серые, как горная скала, сузились до щёлочек. — Ты... — Он произнёс это слово тихо, но в тишине зала оно прозвучало громче грома. — Неужели думаешь, что сможешь победить меня в честном поединке?

В этот момент камин взревел, выбросив столб искр к потолку. Воздух в зале загудел, словно гигантский рой разъярённых шершней. Под шкурами на полу зашевелился мох, пробиваясь сквозь мех, а в вентиляционных шахтах завыл ветер, будто стая голодных волков.

— Уверен, — ответил я, не отводя взгляда. — Вы лишь кажетесь непобедимым.

Реакция была мгновенной. Ладонь Бельгермира, размером с тележную дверцу, обрушилась на стол. Дубовые доски треснули, как сухие ветки. Кости, блюда и бочонки с вином взлетели в воздух, рассыпаясь дождём из осколков и брызг.

— Тогда не будем терять время, — прошипел он, поднимаясь во весь свой десятиметровый рост. Его тень накрыла меня, как погребальный саван. — Арена ждёт.

Мы шли по узкому коридору, высеченному в толще горы. Стены, покрытые инеем, блестели в свете факелов, словно обсидиан. Воздух становился гуще, тяжелее, пропитанным запахом сырого камня, металла и... чего-то ещё — чего-то древнего, звериного.

Арена оказалась круглой пещерой с высоким потолком, усеянным сталактитами. В центре, воткнутое в каменные плиты, ржавело церемониальное копьё — немой свидетель сотен подобных дуэлей. Железные цепи между колоннами позвякивали, будто кости мертвецов.

Бельгермир шагнул вперёд, и теперь, при ярком свете факелов, я разглядел его тело во всех подробностях. Каждый шрам был историей: длинный белый след на груди — от когтей горного тролля, рваная рана на плече — от атаки боевого мамонта, десятки мелких отметин — следы первых драк за место у костра.

Он обнажил клыки в оскале. — Ты будешь следующим! —

Я сбросил плащ и выхватил меч. Лезвие запело, вычерчивая в воздухе серебристый полумесяц. Где-то за спиной кто-то из моих людей прошептал молитву.

Бельгермир лишь усмехнулся. — Начинаем! —

Глава 5 Бой

Холодный, неумолимый камень арены давил на подошвы моих сапог, а воздух пах озоном и предвкушением крови. В моих руках, непривычно лёгкий, лежал одноручный меч; его клинок тускло отражал серый свет под сводами этого каменного колосса. Напротив меня, живой горой возвышался Бельгрим – десятиметровая глыба мышц, чья шкура, казалось, была высечена из самого гранита, ибо не всякая сталь могла её пробить. Каждый шрам на его теле был выгравированной историей, свидетельством эпосов и страданий. Вдоль его правого глаза проходил глубокий, рваный рубец – метка того дня, когда мой дед почти лишил его зрения. Ниже, на могучей груди, расцвёл крестообразный шрам – память о бегстве, которое спасло его от неминуемой гибели. А сеть тонких, белых нитей на его руке красноречиво говорила о мгновениях, когда он защищал детей своего народа, принимая удары на себя.

Но сейчас на его лице не было ни тени боли, ни груза прошлого. Лишь дикая, первобытная весёлость и неукротимый боевой азарт отражались в его единственном, пронзительном глазу. Массивные лёгкие Бельгрима вздымались в последнем глубоком выдохе, который сотряс арену. И вот, всё началось.

Я рванул на него с мечом наперевес; маленький кинжал удобно лежал на поясе, а семена, мои маленькие союзники, были надёжно спрятаны в каждой потайной полости моей брони. Бельгрим, в свою очередь, принял позу хищника, низко пригнувшись и перейдя на все четыре конечности. Его бег был неистовым, диким, словно у разъярённого зверя, несущегося сквозь буран. Каменный пол вибрировал под его колоссальным весом.

— Protego! — прозвучало моё заклинание, едва я оказался на дистанции удара. Мой меч, направленный точно в цель, лишь легко скользнул по его окаменевшей коже, оставляя едва заметную царапину. В ответ последовал удар его гигантского кулака по арене, промахнувшийся мимо меня лишь на волосок. Но даже порыв ветра от этого сотрясения был достаточен, чтобы отбросить меня от него, бросив, словно куклу, на несколько метров. В полу, там, где приземлился его кулак, зияла огромная, дымящаяся дыра – свидетельство его чудовищной силы.

— Трус! — прорычал Бельгрим. Его голос был глубок, как раскаты грома, и полон ярости, но под ней всё ещё слышались нотки того самого азарта. Он развернулся, не поднимаясь с четверенек, и в три чудовищных прыжка, напоминавших прыжки гигантского хищника, преодолел расстояние, вновь оказавшись передо мной.

— Vires Terrae in Semina Fluant Germinatio Accelerata et Roborata! — выкрикнул я, едва успев поднять руку для заклинания. Но было слишком поздно. Его огромная ладонь, словно каменный пресс, сомкнулась вокруг моей руки, в которой я держал меч. Острая боль пронзила запястье, но быстрый рост семян, наполненных моей магией, уже начался. Плотные, упругие лазы с невероятной скоростью мгновенно опутали руку моего соперника, сковывая его по локоть. Моя правая рука, лишившись и брони, и меча, была свободна, но эти магические растения были моими, и я чувствовал их пульсацию. Сквозь боль я смог отдёрнуть руку и начать отбегать подальше, держа в руке уже кинжал, наблюдая, как Бельгрима оплетают плотные лианы, стремительно превращающиеся в нечто, напоминающее стволы молодых деревьев. Они жадно тянулись к камню арены, пытаясь впиться в него и окончательно обездвижить великана.

Но вот он начал кричать. Это был не крик боли, а первобытный, яростный рёв сопротивления. — Hoc corpus crescat! — его голос был подобен треску льда. Тело Бельгрима начало увеличиваться в размерах, его мышцы бугрились, кожа натягивалась до предела. Он рос! И этот чудовищный рост не давал зелёным растениям впиться в землю и окончательно его сковать. Напротив, лианы, натянутые до предела, издали хруст, и под давлением растущей плоти великана начали впиваться в его кожу, разрывая её, проникая глубоко в плоть. Тёмная кровь заструилась по серым шрамам, смешиваясь с зеленью растений, но даже это не остановило его чудовищное расширение.

— Flamma Devora, Herbas Exure! — Вопль Деймоса, раскатом грома прокатившийся в моей голове, был почти физически ощутим. В нём не было ни страха, ни злости, лишь чистое, первобытное ликование — то самое, что я видел в глазах Бельгрима, что наслаждалось битвой, предвкушало кровь и разрушение. Моё запястье нещадно болело, но, к моему облегчению, я мог им двигать, чувствуя, как адреналин притупляет острую боль. Наконец, огненные змеи, вызванные Деймосом, долетели до опутывающих Бельгрима лоз, и с шипением начали пожирать их, превращая зелёную преграду в клубы дыма и обугленные ошмётки. Пламя, словно хищник, тут же перекинулось на белую шерсть великана, заставляя её тлеть и клубиться дымом.

Следующее, что я увидел, были летящие в меня горящие корни, вырванные Бельгримом из его собственной плоти. Они пронеслись мимо, рассыпаясь прахом, едва коснувшись стены за мной. В этот момент, когда пламя плясало на теле великана, а арена дымилась от моих лоз, мы оба замерли. Медленно, осторожно, мы двинулись, не отрывая друг от друга глаз. В этом взгляде больше не было ни азарта, ни надменности. Теперь каждый из нас понимал: этот бой будет опасным, и смерть – весьма вероятный исход. В наших глазах читалось одно и то же озарение: мы оба думали, что магия доступна только самому себе.

— Calefac hoc quod displicet, usque ad ruinam! — Голос Деймоса снова прозвучал в моей голове, на этот раз сосредоточенно и холодно. Его магическая воля была направлена на золотое копьё, что одиноко возвышалось посреди арены – древний, священный символ их веры, воткнутый глубоко в камень. Его поверхность начала мерцать, словно изнутри разгорался адский жар.

— Ventus aestus deserti, fer mihi quod desidero! — Это был уже Эрос, его голос был сухим и обжигающим, как ветер пустыни. Горячий, невидимый поток ударил мне в спину, и Бельгрим, не успевший оправиться от огня, был буквально сброшен с ног. Его колоссальное тело полетело по инерции прямо на раскалённое копьё. С чудовищным ревом он успел выставить вперёд руку, пытаясь перехватить древко ладонью, а не принять удар всем телом.

— ААААААА! — Крик боли, чистой, первобытной агонии, разорвал воздух арены. Он был настолько мощен, что, казалось, сотряс сами камни. Обжигающее золотое копьё врезалось в его ладонь, и раскалённый металл буквально вплавился в его плоть, оставляя обгоревший, сверкающий золотой слой на его руке, словно чудовищное клеймо.

— Glacies, obruas et congelas! — Неистовый рык вырвался из Бельгрима. От его массивного тела разошёлся внезапный, мощный холод, окутывая арену. Иней мгновенно покрыл камень пола, заставив мои сапоги прилипнуть к скользкой поверхности, а в воздухе повис густой, морозный туман. Глаз великана горел неистовой яростью. — Малец, ты меня раздражаешь! — его голос был глубок, как треск векового ледника, и наполнен яростью, переходящей в злобную решимость.

Секунды тянулись, как ледяные нити, пока я отрывал замерзшие подошвы от скользкого пола арены. Мой противник, король Ледяных Великанов, Бельгрим, переводил дух, его грудь вздымалась, пытаясь оторвать раскаленное золото от обожженной ладони. От этой мучительной боли, или, возможно, от яростного сосредоточения, он даже открыл свой правый глаз. Он был абсолютно кроваво-красным, словно воспаленная рана, а зрачок – мутно-белым, давно ослепшим, но теперь полным жгучего гнева.

— Arbor Toxica, Terrae Umoribus Vescare — Priusquam Solis Lumine Prodias! — Прошептал я заклинание и в то же мгновение бросил себе под ногу семечко веерного клёна. Оно было маленьким, но его потенциал мог изменить ход битвы. Я тут же бросился прочь, зная, что мне понадобятся пара драгоценных минут, чтобы оно проросло и дало свои плоды.

Бельгрим, наконец, вырвал раскаленное копьё из земли. Оно было искривлено и оплавлено в том месте, где он его схватил, но он крепко держал его в своей покалеченной руке. Он двинулся на меня, но уже не как дикое животное на четырех лапах, а как человек – огромный, но расчетливый воин. Первый удар был широким, размашистым. Я легко перепрыгнул через оплавленное острие копья, ощущая жар, исходящий от него. Следующая атака была прямой, рубящей, но копьё, словно издеваясь, изогнулось в его руках и вновь промахнулось. Ярость в его глазах вспыхнула ещё ярче. И вот я увидел, как в меня летит нечто золотое, нечто, весившее, должно быть, под тонну – это было то самое копьё, вырванное из его руки и метнутое с нечеловеческой силой.

— Venti Oceanii Furiosi — Venite Ad Meum Auxilium! — Мелодичный, но мощный голос Деймоса, полный злорадства, раздался из-за моей спины. Я ощутил прилив неведомой силы, и копьё, словно управляемое невидимой рукой, изменило траекторию, развернулось в воздухе и, пролетев мимо меня, ударило прямо в Бельгрима, сбив его с ног. Его колоссальное тело прокатилось пару метров по каменистой арене, но даже это не выбило его из равновесия. Он остался стоять, как несокрушимая скала. С рыком он поднял копьё, его золотая поверхность была покрыта обгоревшими следами, и с неистовой силой воткнул его обратно в землю, словно заявляя, что ничто не сможет сломить его волю.

— Glacies Manus Meas Tegat! — выкрикнул он. Его руки, с которых уже почти сошла белая шерсть, мгновенно покрылись плотным слоем синего, прозрачного льда, превращая их в чудовищные, когтистые кувалды.

— Hoc corpus crescat! — вновь магическое заклинание. Великан, который и так возвышался на десять метров, начал стремительно увеличиваться в размерах, достигая двенадцати, а затем и всех тринадцати метров. Его кожа натягивалась до предела, трещала с каждым шагом, словно старая кора, не выдерживающая напора растущего дерева. Он был теперь настоящим исполином, чьё присутствие давило на весь воздух арены.

Но бой начался вновь, и на этот раз Бельгрим двинулся немедленно. Он прыгнул в мою сторону; его прыжок был подобен падению небольшой горы.

— Ignis, Arma Mea Involve! — Это был Эрос, его голос звенел от предвкушения. Мои кинжалы, что я держал в руках, вспыхнули ярким пламенем, превращаясь в два коротких, но смертоносных огненных меча.

— Vires Terrae in Semina Fluant Germinatio Accelerata et Roborata! — Не теряя ни секунды, я бросил несколько семян лозы себе под ноги. Они проросли с невероятной, неестественной скоростью, и плотные, мощные стебли с рёвом вырвались из земли, мгновенно оплетая летящего великана, сбивая его с траектории. С грохотом он рухнул на спину, прямо туда, где я стоял пару мгновений назад.

— Я попал! — Моё довольство было неподдельным. Из земли, вокруг поверженного короля, с невиданной скоростью стало прорастать ядовитое дерево, чьи стволы, покрытые шипами, быстро оплетали тело ныне падшего великана. Его зеленоватые лианы уже напоминали толстые канаты. Но Бельгрим был не сломлен. С яростным криком он хлопнул ладонями, и в меня полетели сотни ледяных осколков, несущихся с такой скоростью, что никто из нас – ни я, ни голоса в моей голове – не успел среагировать. Моя броня была прошита насквозь, и я почувствовал, как на груди появляются жгучие, открытые раны, из которых хлынула тёплая, алая жидкость, разрушая то, что было его последним оружием, позволяя исполнить цель, ради которой оно и было создано.

— Ignis, Corpus Meum Perambula.

Вновь Деймос, его магия пронизывала меня. По моему телу прошлась волна тепла, и я почувствовал, как ледяные осколки, застрявшие в плоти, мгновенно расплавились, превратившись в пар. Я приложил руки к груди, повторяя заклинание, ставшее моей мантрой:

— Sanae Esto Vulnera, Sanae Esto Vulnera, Sanae Esto Vulnera.

Мои раны закрывались, но не заживали полностью. Я чувствовал облегчение, но не исцеление.

Последняя отчаянная попытка освободиться, и Бельгрим, собрав остатки сил, сломал ствол одного из ядовитых деревьев. В воздух поднялось облако едкого, парализующего яда. Отравление было мгновенным, и великан, наконец, окончательно рухнул на спину. Его конечности дернулись и застыли. Крик ликующей толпы с моей стороны арены эхом разнесся над гневными, разочарованными и полными скорби возгласами Ледяных Великанов.

Я подошел к нему, ступая по ледяным крошкам и обломкам. Присев рядом с его гигантской головой, я прошептал ему на ухо, чтобы мой голос не затерялся в шуме трибун:

— Мне нужен ты со своим народом. Присягни на службу мне, а не короне.

В его единственном, кроваво-красном глазу, под бельмом слепого, промелькнуло удивление. Затем оно сменилось медленным, хищным оскалом, который искривил его изуродованное лицо.

—Я присягну тебе на верность, Фобос, рождённый под змеиной звездой. — Его голос, хотя и ослабленный, был тверд, как лёд. Новый альянс был заключен на окровавленном камне арены.

Заключение этого лживого союза, ставшего последним актом того дня, застало двух лишенных прежней власти: меня, Фобоса, и поверженного, но не сломленного Бельгрима. Следующий пир был странным. Мы оба сидели, обмотанные бинтами, в единственной пригодной для этого случая комнате — приземистом зале, который даже для моих скромных размеров казался мрачным. Вновь на столе дымилось мясо, но на этот раз оно было в виде густой, наваристой похлёбки. И, к моему удивлению, она была вкусной, хотя куски мяса всё равно не поддавались моим зубам, слишком привыкшим к иной, более утончённой пище.

Разговор в тот день начал он. За стенами зала раздавался гомерический хохот и пьяные возгласы: наши две армии, Ледяные Великаны и моя личная гвардия, бухали нещадно, грозясь, что завтра мы точно не сможем выдвинуться в путь.

— Можно узнать, зачем же юному принцу понадобился мой народ? — В голосе Бельгрима больше не было спеси или ярости, лишь усталость и какая-то тяжёлая, обдуманная решимость. Он лениво поднёс к глазу кусок льда, прикладывая его к пульсирующей ране на руке.

Ответ мне на ухо нашептал Деймос. Его голос был холодным и чётким, словно лезвие. — Знаете, королевская семья в последних десяти поколениях матриархальна, — начал я, чуть наклонившись к великану, чтобы мой голос был слышен только ему. — А моя участь, как вы понимаете, явно не пожениться с кем-то не из этого мира и стать правителем соседнего, более мелкого мирка, возможно, чьё сердце Кандракар хранит или чей хранитель сердца регулярно навещает Кандракар. — Я сделал небольшую паузу, позволяя информации улечься. — А с вами, — я снова наклонился, понизив голос до почти неслышного шепота, — держать меня на среднем поводке и с приставленным к спине копьём будет куда сложнее. — В моей голове зазвучала тихая, почти умиротворяющая мелодия, напеваемая Эросом. Он, как всегда, наслаждался тонкостью момента.

Бельгрим слушал, его единственный глаз внимательно изучал меня. Затем он медленно, с ленцой приложил кулак к подбородку, прикрывая свой красный, слепой глаз. — Хах, — сказал он, его голос был низким и хриплым. — Ты и вправду соответствуешь пророчеству.

— Какому ещё пророчеству?! — Этот вопрос вырвался сразу у нас троих, почти хором: у меня, у Деймоса и у Эроса, мгновенно сбросивших свои маски безразличия.

Бельгрим усмехнулся, глядя на моё озадаченное лицо. Он откинулся на грубо сколоченном стуле, который под его весом жалобно скрипнул.

Когда над спящим, ржавым троном

Взойдёт холодная звезда,

Змеёй сверкнувшая над склоном,

Где тлеет кровь королей на века…

Родится дитя — не плоть, а тень,

Заброшенное меж миров и дорог.

Его колыбель — паутинная плеть,

Его первый крик — беззвучный намёк.

Он сломает древний, слепой закон,

Разорвёт цепи у мёртвых дверей.

Дрогнут города, где власть — как сон,

Застынет кинжал в дрожи своей.

Чёрной, неумолимой волной

Покатится горькая плата…

И время, как ворон, сорвёт золотой

Венец с чела поверженного злата.

Но в бездне, где вечный глотает мрак,

Где исчезают последние следы —

Останется трепетный, хрупкий знак:

Дрожащий огонь на краю беды.

И выбор жесток:

Бессмертье в цепях —

Или живое, дрожащее сердце,

Что бьётся в пустой груди у куклы…

— Приблизительно так звучало пророчество, — Бельгрим тяжело вздохнул, его взгляд стал задумчивым. — Но мне довелось услышать её лишь раз, десятилетия назад, когда королева Вейра была ещё принцессой и лишь готовилась к смене статуса, ещё боролась за власть со своими сёстрами.

В тот день всё закончилось. Разговор оборвался, мы просто погрузились в еду, каждый обдумывая свои следующие шаги и детали нашего неожиданного возвращения в мир, который теперь казался лишь ступенькой к чему-то гораздо большему.

Глава 6 Трон, мать и какофония побед

Возвращение в столицу было не просто триумфальным – оно было искупительным, и на моём лице расцвела широкая, искренняя улыбка. Мы въезжали под могучие, гулкие звуки горнов ледяных великанов, напоминающие треск вековых льдин и раскаты далёкого грома, смешанные с ритмичным, низким биением их огромных барабанов. Эту величественную симфонию дополнял сырой, необузданный хор моих солдат – горластое, пусть и абсолютно нестройное, пение моей новой армии. Для моего слуха, привыкшего к иным гармониям, эта какофония была почти физической болью, ведь они пели на свой, непривычный манер, вытягивая звуки, словно старые жернова, перемалывающие камни. Диковинные рога, из которых извлекали эти звуки, были огромны и причудливы, принадлежа, видимо, каким-то монструозным парнокопытным этого сурового края. Но эта мелкая досада меркла перед чистым, почти детским счастьем: мы преодолели путь, который обычно занимает месяцы изнурительной тряски и лишений, всего за две короткие недели.

В памяти мгновенно всплыло лицо Регула Линхора, главы дивизиона защитников границы. Его суровый, выветренный облик и гордый профиль, который тогда так сильно напоминал мне кого-то. Сам герб дивизиона – стилизованный, мощный грифон с расправленными крыльями – был почти идентичен гербу нашего рода, лишь с небольшими отличиями в цветовой гамме, форме крыльев и клюва гордого зверя, да и отсутствовала окантовка из роз. Первоначально я даже наивно полагал, что именно он – мой отец, ведь примерно в тот период мама крутила с ним бурный роман. Лишь за полгода до появления Деймоса я узнал правду, которая расставила все точки над «ё», и эта мысль заставила улыбку на мгновение померкнуть. Хотя "узнал" громко сказано: этот фанатик моей матери, похоже, основатель этого культа. Да и по внешности я не похож на этого грузного мужчину с носом картошкой и короткими чёрными вьющимися волосами.

Город встретил нас с привычной, но оттого не менее угнетающей обыденностью. Небо было затянуто низкими, свинцовыми облаками, гуляющими плотными массами и скрывающими столь ненавистное моей матери солнце. Они не обещали долгожданного ливня, лишь оставляя в воздухе удушливую духоту, предвещающую грозу. Улицы были лишь слегка приукрашены: кое-где висели свежие стяги, а толпа казалась чуть живее обычного, не скандируя приветствия, но внимательно наблюдая. Пару человек ещё спешно оттирали стены магазинов, очищая их от дорожной пыли. Особенно выделялись стайки ребятишек, которые, позабыв свои игры, неслись вдоль нашей процессии, широко распахнув глаза и без стеснения тыча пальцами в нашу сторону, а чаще всего – прямо в меня, словно я был диковинным зверем.

К счастью, больничное крыло замка, как всегда, функционировало с удручающей эффективностью, пахнущей травами и спиртом, и не хотящим полностью выветриваться запахом крови. Шрамы на моём теле – глубокие, рваные отметины недавней схватки – останутся со мной навсегда, если я не решу пользоваться магией исцеления, как и предупредили целители. Но благодаря их качественной помощи ушла эта постоянная, изнуряющая боль при каждом вдохе, словно кто-то выдернул острый шип из лёгких. Больше не открывались старые раны, не нужно было каждые пару часов сменять окровавленные бинты. С лёгкой завистью я наблюдал за Бельгримом. Его исполосованная кожа, казалось, затягивалась прямо на глазах, и уже через два дня пути он вопил песни своего народа – громогласные, хриплые гимны, прославляющие битву и пиры – громче всех нас. Всего двадцать ледяных великанов, не считая их короля, сопровождали нас в этом возвращении – двадцать живых свидетельств с некогда враждебной стороны моей недавней победы и нового союза.

Воздух в Тронном зале был густым от пыльцы живых цветов, вековых ковров, аромата дорогих духов и тихого ропота сотен голосов. Я ощущал его на коже, как ощущал и тяжесть фиолетового гауна с золотыми нитями, что струился вокруг меня, почти касаясь пола. На спине, словно живой, расправлял крылья вышитый золотом грифон – герб моей семьи, напоминание о том, кем я являюсь.

Многие правила были нарушены, и каждое из них ощущалось как легкий вызов, который я бросал не столько собравшимся, сколько самому себе. Под распахнутым воротом гауна виднелась не белоснежная, а иссиня-черная рубашка, призванная скрыть бинты, плотно обтягивавшие предплечья и грудь. Шрамы не украшают, я всегда в это верил, и сегодня не был исключением. Классические брюки, которые, по идее, должны были быть строгими и облегающими, напротив, были свободного кроя, даря почти небрежную легкость каждому шагу. А в волосах, зачесанных назад, будто на женский манер, вились тонкие шнуры фиолетового цвета – слишком яркие, слишком смелые для мужского наряда на подобном балу.

Тронный зал был преображен. Если балы в честь Зандела поражали роскошью, то этот был воплощением бесстыдной, почти кричащей грандиозности. Каждый метр пространства был украшен так, словно сам воздух был соткан из золота и драгоценных камней. Гигантские люстры, мерцающие мириадами свечей, отбрасывали мягкий свет на полированный мрамор, в котором отражались фрески на потолке, изображающие деяния древних королей.

В центре этого великолепия, незыблемая и властная, восседала моя мать. Ее трон, вырезанный из темного камня, инкрустированный перламутром и позолотой, возвышался над всем, излучая ауру неоспоримой власти. Справа от неё, на таком же монументальном, вычурном троне, сидел её муж – фигура внушительная, но всегда немного в тени её величия. А слева, в легком диссонансе с помпезностью центральных сидений, стоял мой собственный трон. Деревянный, гораздо более простой, принесенный специально для сегодняшнего вечера – он лишь подчеркивал моё особое положение, как будто я был одновременно частью этого парада и чем-то отдельным от него.

Среди мелькающих придворных и благородных гостей, одетых в традиционные, порой скучные, наряды, взгляд выхватил Бельгрима. Он был в своей броне, что уже само по себе было вызовом правилам этикета, но на этот раз облачённой в белоснежные ткани и мягкий шерстяной наряд, который смягчал резкие линии металла. Я мог считать истинным счастьем, что он не выбрал свои боевые цвета. Бельгрим стоял на одном колене, склонив голову, и его правый глаз был плотно закрыт – жест, который мог означать глубочайшее почтение или же, при его натуре, нечто совсем иное.

***

Шесть недель. Ровно столько прошло с того дня, как мой сын покинул столицу и ушёл из моего контроля, до его сегодняшнего возвращения. Шесть недель, за которые мне так и не удалось обрести покоя. Зандел, будь он неладен, умудрился незадолго до отъезда Фобоса получить ожоги и угодить в больничное крыло. Только когда он поправился, я смогла, наконец, немного разгрузить свой график, переложив на него рутину: проверку оснований городов, отправку нового флота. Он справлялся, конечно, но не с той дальновидностью, что необходима в делах государства. Но он считает себя в этих делах умелым, хотя его готовили с самого рождения как придаток ко мне и удобную марионетку своего, ныне мёртвого, рода.

И вот теперь, глядя на Фобоса, на его гордую, слегка отстранённую позу, на то, как он носит свой слишком-яркий-для-мужчины наряд, мысли неизбежно возвращались к нему. К Филоту. Мой сын так очевидно похож на своего отца, этого ходящего между мирами. Кандракарцы, конечно, считают их опасными бездомными, и их можно понять: они нигде не задерживаются надолго, привязываясь к миру лишь к концу своей жизни. Хотя всех их приписывают к одному миру – Хаузарду. Миру, куда никто и никогда не решится перейти, кроме них самих да Тонгов. Даже эти животные предпочитают умирать где угодно, но не там. И ведь он предлагал мне жить на той планете – с вечной тектонической активностью, бурями, монотонным стрекотом невидимых сверчков и непредсказуемыми магическими вспышками. Безумец.

Эти мысли, эти тревожные отголоски прошлого, всегда прорываются, когда дела в королевстве идут не лучшим образом. Такие моменты раздражали: это были не плохие времена, когда приходилось полностью погружаться в работу, и не хорошие, которых на Меридиане не бывало. И сейчас они бурлили в моей голове. Восточные земли принесли настолько обильный урожай, что это превзошло все, даже самые оптимистичные прогнозы. Пришлось выбросить на рынок огромное количество зерна, часть которого лежала на складах уже полтора года. Цены, естественно, обвалились. Обычные люди счастливы, конечно. Но этот переизбыток породил и тревожные всходы: начали плодиться закрытые клубы аристократов по интересам, зачатки революционных обществ. Такие вещи желательно давить в зародыше, но не всегда. Иногда они позволяют увеличить количество товара на рынке, а порой даже и не направлены против королевской семьи. Главное — знать, когда позволить им развиться немного, а когда безжалостно обрубить.

Но Кандракар не добавлял спокойствия. Они снова увеличили минимальные объемы поставок дерева, а цена стала такой, что не хватает не только на оплату рабочих – слава Богине, что хотя бы на эти работы можно отправлять заключенных – но даже на закупку высококачественных инструментов в необходимом объеме. Мы на крючке, и они медленно, но верно тянут леску. А спрыгнуть с крючка… Как бы мой не хотел, но с ума я не сошла и голосов в голове у себя не слышу.

Приблизительную дату прибытия сына я знала примерно за неделю. Но мои расчеты оказались немного ошибочными: он прибыл на полдня раньше. Так что город не успели украсить к его приезду. Зандел не хотел идти на этот бал, но молнии вразумили его.

В честь такого события я оде́лась куда красивее, чем обычно. Я была облачена в пурпурный бархат, расшитый золотыми грифонами. Жесткий корсет с металлическими вставками напоминал доспехи, а роскошное платье со шлейфом из горностая ниспадало по ступеням трона. Вместо женственных кружев широкие рукава украшали воинственные разрезы, обнажающие черный атлас, а на поясе поблескивал церемониальный кинжал. Диадема с острыми шипами и тяжелый перстень с фамильной печаткой довершали образ владычицы, рожденной править.

Наконец, массивные дубовые двери тронного зала распахнулись, и в проёме появился он — Бельгрим. Даже "уменьшенный", как его называл мой сын, он всё равно внушал страх. Его фигура, обычно равная трёхэтажному дому, сейчас была лишь вдвое выше обычного человека, но каждый шаг тяжёлых, окованных льдом сапог отдавался глухим эхом по мраморному полу. Воздух вокруг него заметно охладился, и от него всё ещё веяло морозной мощью, даже несмотря на то, что он сгорбился, словно огромная гора, решившая склониться перед меньшей вершиной.

По залу пронёсся коллективный вздох. Те, кто не видел его раньше, втянули головы в плечи, а знать, уже знакомая с его мощью, замерла, следя за каждым его движением. На миг повисла абсолютная, звенящая тишина, нарушаемая лишь шорохом шлейфа моего платья.

Бельгрим медленно опустился на одно колено перед троном, его взгляд – некогда безжалостный, а теперь лишь холодный и изучающий – устремился мне прямо в глаза. Я не дрогнула. Рядом со мной, чуть позади, сидели мой сын и Зандел. Его лицо было непроницаемо, но я почувствовала лёгкое напряжение в его фигуре – он ждал, как и все.

— Я рад, что наши земли вновь объединены, — произнёс Бельгрим, и его голос, хотя и приглушённый, всё ещё обладал глубоким, раскатистым тембром, от которого слегка дрогнули витражные окна. — Во имя порядка и прекращения кровопролития я, Бельгрим, бывший Король Ледяных Хребтов, склоняю колено. Я присягаю на верность короне королевства Меридиан и её правящей династии. Да будет наша общая воля вести эти земли к процветанию.

По залу прокатился облегчённый, но настороженный ропот. Некоторые аристократы, стоявшие ближе к дверям, обменялись быстрыми взглядами, их лица выражали смесь изумления и недоверия. Это было публичное унижение для Короля Великанов, акт беспрецедентный в истории. Я понимала, что эта клятва — лишь первый шаг, прикрытие. Убрать его одним днём не выйдет: Ледяные великаны взбунтуются, и я до сих пор не могла понять, как сыну удалось подчинить их короля своей воле. Да и я не могла отрицать, что всплеск моей магической силы на эмоциях, будь то от гнева или от отчаянной попытки удержать трон, убьёт многих.

Я позволила тишине повисеть ещё несколько секунд, наблюдая за реакцией толпы, за тем, как их взгляды метались между падшим королём и мной. Мой взгляд задержался на Занделе. Он поймал его и едва заметно, почти неощутимо, кивнул. Это был наш общий ход, его победа, которую теперь предстояло закрепить.

— Я тоже рада, Бельгрим, — мой голос прозвучал властно и чисто, разносясь по залу без всяких усилий. — Я принимаю твою клятву. Отныне ты не пленник и не враг, а подданный Короны Меридиана. И как символ этого нового союза, я нарекаю вас, Бельгрим Аугельмир, князем Ледяных Хребтов. Ваша власть над вашим народом остаётся неприкосновенной, но теперь она служит не только вашей воле, но и воле единого королевства. Да будет мир между нами и процветание нашим объединённым землям.

Мои слова были встречены мощным, нарастающим гулом, который вскоре перерос в сдержанные, но искренние аплодисменты. Придворные и послы из других миров, с членами верховного совета Кандракара, присутствующие здесь, начали обмениваться многозначительными взглядами, их лица выражали смесь изумления, облегчения и новой заинтересованности в союзе с Меридианом. Успех. Тактический, пусть и временный, но успех. Бельгрим едва заметно наклонил голову, принимая новое имя и титул, а затем с достоинством поднялся на ноги. Он оставался стоять на том же месте, не двигаясь, его присутствие всё ещё доминировало в пространстве, несмотря на клятву.

Рядом со мной Зандел наконец расслабил плечи, а в его глазах вспыхнул огонёк триумфа. Он обернулся и перехватил мой взгляд, уголок его губ приподнялся в едва заметной, понимающей улыбке. Это был его первый шаг в большую игру, и пока он был успешен. Но я успела увидеть, как, открыв свой второй глаз, он посмотрел на сына и улыбнулся. Ярко-алый и ослеплённый, но до сих пор двигающийся.

Дальше был бал. Музыка разливалась по залу, смешиваясь со звоном бокалов и приглушённым говором. Придворные в своей лучшей одежде кружились в танцах, создавая иллюзию безмятежного праздника. Но под этой весёлой маской царила напряжённость. Мои нервы, едва унятые крепким вином, всё ещё были натянуты. Я наблюдала за сыном, который находился с ледяным великаном — Бельгримом, обменивавшимся странными, почти уважительными взглядами, и главой рода Эль. А чуть поодаль, в вихре танца, я заметила Мираэль, дочь главы рода Эль, и моего сына, Фобоса. Их влюблённые глаза, что не сводили друг с друга, были почти бальзамом, единственным чистым пятном в этой политической шахматной партии.

Зандел, как всегда, был в своей стихии. Он общался с низшей аристократией, выискивая потенциальных пособников среди тех, кого он называл "идиотами", хотя я видела в них лишь наивных игроков. Он сам дал возможность разделить себя со своим главным и пока единственным верным союзником – тем самым Бельгримом, чья присяга была так хрупка. Новый континент был слишком опасен, и я не рискнула бы отправить туда собственного сына. Но Трибы могли бы обеспечить нас многим без особых затрат, а один клан оборотней, хоть и опасен, если дать Занделу пару месяцев на обучение и отправить с ним не только армии, но и магов, всё может получиться. Это была огромная многоходовочка, и я чувствовала, как каждый нервный узел в моём теле сжимается от напряжения.

Среди этого тщательно выстроенного фасада праздника, сквозь толпу приглашённых, ко мне вдруг приблизился человек. Мой взгляд сразу выхватил его из толпы: он был одет в простой, но безупречно чистый белый балахон, без всяких знаков отличия. Кандракарец. Это была их отличительная черта, и она всегда приводила меня в бешенство — невозможность понять их ранг или положение, кроме того, что они посланники всесильного Кандракара. Я не помнила конкретно этого человека, а из-за их желания ходить в одинаковой одежде понять его положение было невозможно.

Он остановился в нескольких шагах от моего трона, склонил голову в вежливом, но не подобострастном поклоне. Вокруг него словно образовался небольшой островок тишины, несмотря на продолжающийся вокруг шум бала. А затем он заговорил, и его голос, хотя и негромкий, прозвучал с невероятной ясностью, прорезая весь окружающий гомон.

— Ваше Величество, — начал он, и в его голосе не было ни толики сомнения или лести, лишь констатация факта. — У меня для вас сообщение. Мой повелитель, Канцлер Великого Совета, передаёт, что Кандракар не будет вмешиваться в объединение вашего мира.

Словно невидимый груз, давивший на меня годами, свалился с плеч. Кандракар! Эта тень, висевшая над всеми великими планами: их вмешательство, их непредсказуемые указы, их неведомая мощь, способная изменить ход любой войны, любого союза. Я ожидала от них всего: ультиматумов, требований, даже скрытых угроз. Но "не будут вмешиваться"... Эти слова были чистым, незамутнённым счастьем.

По залу, на фоне общей шумной радости, прошёл лёгкий шепот, когда ключевые слова, сказанные достаточно громко, дошли до ушей тех, кто был ближе. Послы соседних королевств, до этого обменивавшиеся лишь дежурными любезностями, вдруг замерли; их лица стали серьёзными, а взгляды – полными удивления и некоторого недоверия. Они-то знали цену невмешательства Кандракара. Это давало Меридиану карт-бланш, свободу действий, о которой можно было только мечтать.

Я ощутила, как напряжение, сковывавшее меня с самого утра – когда сын приехал раньше, с присяги Бельгрима, с каждого политического манёвра, – наконец-то отступает. Это был финал для моих нервов, долгожданная передышка. Я чуть заметно расслабила спину на троне, позволяя себе глубокий, свободный вдох. Да, этот человек был посланником спасения, и теперь мне было всё равно, кто он и откуда. Главное было сказано. И это меняло всё.

Глава 7 Дороро на Трибы: начало

Три месяца – ровно столько драгоценного времени мне было отпущено провести в непривычной, пусть и роскошной, клетке дворца. Моя военная миссия на Трибы еще не началась, но уже дала мне неожиданный, пусть и ограниченный, вкус свободы. Постепенно, словно дверца позолоченной клетки приоткрылась, и я смог наконец ступить на мощеные улицы столицы. Воздух здесь был напоен ароматами пекарен, дыма кузниц и влажной земли из городских садов. Шум голосов, стук копыт по булыжникам и далекий звон колоколов – все это было живым и настоящим, в отличие от стерильной тишины дворцовых коридоров.

Впрочем, я не забыл о подарке для старого Яроля. Ветеран, чье лицо было изрезано морщинами, словно карта бесконечных битв и прожитых лет, готовился к заслуженному отдыху. Через пару лет он собирался уйти на пенсию, оставив за собой не только службу, но и, по моим данным, внушительное потомство: тринадцать сыновей и две дочери от пяти жен. Судьба была жестока к его спутницам – ни одна из них не дожила до старости, уходя из жизни не в родах, а необъяснимо просто во сне. Для него я выбрал нечто практичное, но изысканное: высококачественный набор цирюльника. В нем были остро заточенные ножницы с медными ручками, несколько гребней из полированного рога и классические опасные бритвы. Хотя сейчас в столице стали появляться новые, более безопасные модели, Яроль их неизменно критиковал, заявляя, что его густая, жесткая борода мгновенно затупляла любые "модные" лезвия, а возможности для постоянной заточки в походных условиях у него не было. Скорее, проблема в том, что в его руках спокойно гнутся металлические вилки и ложки, поэтому он пользуется хоть и качественными, но деревянными.

Эти три месяца позволили мне войти в некую, удивительно комфортную колею. Вроде я жил так всю свою жизнь, но за полтора месяца отвык. Мои дни были наполнены не только интенсивными уроками фехтования, оттачивающими каждый выпад и блок, но и углубленными занятиями магией. На занятиях магией я больше заучивал заклинания, а то кидаться семенами не очень эффективно. Помимо этого, я с головой погрузился в изучение экономики и торговли – знания, которые, я чувствовал, будут куда важнее в моем будущем, чем чистая сила. Даже если мне не удастся взойти на трон и я стану князем.

Но главным моим детищем, моим истинным творением за это время стали они — Шепчущие розы. Проект еще далек от совершенства, но уже подавал колоссальные надежды. Я смог превратить обычные садовые розы в живые диктофоны: их нежные, бархатистые лепестки теперь могли улавливать и записывать звуковую информацию вокруг себя, а затем по команде воспроизводить ее. Это был огромный шаг вперед, хотя я прекрасно осознавал, что мой подход был принципиально неверным. В идеале, для создания полноценной системы следовало бы использовать вьющиеся растения, способные оплетать целые помещения, и центральное растение-накопитель, которое собирало бы и хранило все данные. Мои нынешние Шепчущие розы, прекрасные в своей хрупкости, пока могли лишь запоминать десятисекундные отрезки и повторять их, тут же забывая предыдущие записи, словно маленькие, вечно рассеянные птички.

Впрочем, помимо моих личных проектов, я не мог не заметить, как сильно изменилась атмосфера в самом замке. Не столько внешне, сколько внутренне. По воздуху начали витать более тревожные слухи, а шепот прислуги стал опасливее, чем обычно. Изменились даже негласные места, где слухи обычно перемывались, словно сам воздух там стал слишком тяжелым и давящим. Самым же интересным и показательным стало расслоение внутри самой прислуги. Если раньше они делились лишь по своим обязанностям – кухонные работники, уборщицы, садовники, конюхи – то теперь это деление стало куда сложнее и тоньше. Выделились старожилы, чьи семьи служили здесь поколениями, с их надменными взглядами; появились "люди Зандела", в основном молчаливые и угрюмые уборщицы, которых он привел недавно; и, конечно, "люди Мамы" – те, кого набирала сама Королева, отличающиеся особой преданностью и легкой заносчивостью. Воздух в коридорах замка словно загустел от невысказанных подозрений и скрытых интриг.

Пожалуй, единственное, что омрачило эти три месяца, — это то, что мне так и не удалось провести достаточно времени с Мираэль. Ее присутствие всегда успокаивало меня, и наши редкие беседы были глотком свежего воздуха. Но сейчас это уже не имело значения. Словно по щелчку пальцев, моя полусвобода закончилась, и началось дело. Мне были предоставлены два корабля, два стареньких, но надежных галеона с высокими мачтами и потрепанными, но еще крепкими парусами. Первый, названный "Морская Песнь", был старше, его выцветшая древесина помнила тридцать долгих плаваний, включая несколько суровых штормов, оставивших шрамы на борту. Но его команда была закаленной и опытной, способной провести судно сквозь любые невзгоды. Второй галеон, "Сердце Океана", был относительно новым для своей команды. Их прежний бриг, "Обсидиановая Волна", был поглощен чудовищным девятым валом, но, к их чести, весь экипаж сумел выжить и теперь, с новой решимостью, осваивал новый корабль, успев лишь пару раз доставить людей и ресурсы на Новый Континент.

Что касалось личного состава, то он был внушителен, хоть и разделен между двумя судами. Двести пятьдесят воинов, большинство из которых я уже знал по тренировкам и стычкам, — крепкие, широкоплечие бойцы с надежными мечами на поясе. Триста человек матросов и канониров, по полтора человека на орудие, что обеспечивало хорошую скорость перезарядки и высокую живучесть расчетов даже под плотным огнем. И, к моему искреннему удивлению, мне выдали небольшой отряд магов — восемь человек. Учитель Альберт, нахмурившись и поглаживая свою седую бороду, пояснил, что они хоть и не имеют боевого опыта, но "заклинаний знают в достатке". Я почувствовал в его словах скрытое предостережение, но промолчал. Разумное распределение этого не самого огромного, но все же значительного числа людей между двумя галеонами позволило взять на борт колоссальные запасы провианта — от мешков с сухарями и бочек с солониной до свежей воды, — тяжелых ядер, пороха и множества других, не менее полезных припасов, рассчитанных на долгую и, судя по всему, непростую миссию. Корабли были до отказа набиты всем необходимым, словно надутые брюха огромных китов, готовых к дальнему плаванию.

Неделя плавания миновала, и я сидел на самом носу "Морской Песни", откинувшись на жестких канатах и вглядываясь в бескрайнюю синеву. Соленый морской воздух, пронизанный запахом водорослей и свежего дерева, был куда более жесток к моим волосам, чем привычный воздух замковых покоев. Несмотря на то, что я спал в отдельной каюте, они стали заметно жестче, непослушно спутывались, и я методично расчесывал их, наслаждаясь моментом относительного покоя. Впереди простирался лишь однообразный простор океана: редкие, ленивые волны перекатывались по поверхности, изредка нарушаемые всполохами летучих рыб, что стремились уйти подальше от наших кораблей, или пролетающими стайками неведомых птиц, направляющихся куда-то на горизонт. Фоном раздавалось тихое, мелодичное напевание Эроса – слов я не разбирал, но сам звук был приятен.

А вот Деймос… он Страдал. И это не преувеличение. Его гиперактивная натура, жаждущая интриг и новостей, была совершенно не приспособлена к монотонности морского путешествия. Он предпочитал держаться на "Сердце Океана", где, по его словам, "хоть какая-то движуха", но его жалобы во время ужина были неизменны: матросы слишком скучны, разговаривают исключительно о текущих делах, а слухов – ни единого! Для него это было пыткой.

Я сполз с носа, и взгляд мой упал на белые паруса, которые обмякли и повисли безвольными полотнищами. Движение нашего галеона замедлилось, а затем и вовсе остановилось. В сотне метров, на "Сердце Океана", происходило то же самое – их паруса также безжизненно опали, и корабль замер. Причина была очевидна – полный штиль.

Мое внимание привлекли восемь магов, выделенных мне для миссии. Они стояли на палубе, собравшись в некое подобие совещательной группы, и меня забавляли их неизменные тяжелые мантии. Они не снимали их даже в открытом море, словно статус мага требовал постоянного ношения этого театрального одеяния. "Стиль иногда дороже жизни", – подумал я с легкой иронией, вспоминая, как моя собственная семья могла выйти к народу хоть в ночных рубашках, и это тут же стало бы пиком моды. Их имен я пока не запомнил, но верил, что за эти три месяца плавания они прочно осядут в моей памяти. Среди них было два мага огня, пять магов воды, двое из которых, как я успел заметить, могли одинаково хорошо управлять и водой, и льдом, и последний – маг земли. Глядя на него, я не мог отделаться от мысли, что его либо выдернули с плодородных полей, где он занимался удобрением почвы, либо он только что выпустился из академии. Последний вариант мне нравился меньше, ведь ему был уже двадцать один год, что для "только что выпустившегося" мага земли казалось поздновато: обычно они проявляют себя раньше, буквально врастая в землю.

Вдруг пятеро водных магов, словно по команде, собрались в плотный круг. Они подняли руки, и их голоса слились в торжественном низком хоре, читая древнее заклинание: — Per Potestatem Maris Aeterni, Qui Primam Terram Amplexus Es – Evoca Fluctus Ex Abyssis! Vehant, Ferant, Adportent Hoc Quod Anima Mea Cupit. — Эти слова, повторяемые вновь и вновь с нарастающей мощью, заставили океан откликнуться. Вокруг кораблей начали подниматься искусственные беспорядочные волны, толкая галеоны вперед. Казалось бы, прогресс. Вот только если к вечной морской качке я давно привык, то подпрыгивать на этих магических холмах, будто на бешеном скакуне, у меня не было ни малейшего желания. Каждая новая волна сотрясала корабль, заставляя внутренности недовольно сжиматься.

– Ребята, хватит с вашей магией! – Я подошел к штурвалу, откуда раздавались одобряющие и согласные крики матросов. В моем сознании тут же возник образ Эроса, и я обратился к нему в мыслях: – Эрос, не мог бы ты подуть в паруса?—

Его ответ прозвучал с легкой, привычной ленцой и, лучше сказать, заторможенностью понимания: — А кто и про что вообще говорит? — Конечно, могу. Но разве не веселее было бы кататься таким образом? — И, не дожидаясь моего ответа, он выставил руку вперед, и его собственный, мягкий шепот ветра начал складываться в быстрое, но безукоризненно чистое заклинание: — Ventus, Secundum Meum Votum, Impelle. —

Мгновенный порыв невидимого ветра прошелся по палубе. Я щелкнул пальцами, и обмякшие паруса на обоих галеонах в тот же миг расправились, наполнившись, словно их поцеловало само дыхание океана. Корабли послушно заскользили вперед, набирая ход без единого рывка. — Спасибо, Эрос. А что касается такого способа передвижения, он мне не по душе — тихо ответил я ему, бросая взгляд на недовольные лица водных магов. Они стояли в окружении своей стихии, все еще неумело дергая волны, и выглядели крайне нелепо. Возможно, дело было в их неопытности, а может, просто в размере кораблей, которые было тяжело толкать столь грубой силой.

— Ребята, подождите меня, а то мне ску-у-учно! — В этот момент в моей голове раздался пронзительный вопль Деймоса, заставивший мое лицо на секунду скривиться от неожиданности. Едва он, приняв свою призрачную форму, подлетел к нам, как тут же начал вываливать поток жалоб, словно прорвавшийся фонтан: — Из интересного за сегодня: из-за волн на моем корабле все попадали, и пару матросов чуть за борт не смыло! А у смотрящего на мачте упал рог и пробил бочку с мокрыми вещами, которые несли на стирку! Да блядь, почему здесь так скучно?! —

— Потому что наша доблестная армия, к счастью, перестала блевать как пару дней, — ответил Эрос. Его голос звучал так же размеренно и плавно, как сейчас двигались корабли, лишенные грубых толчков магических волн. В его неторопливой речи чувствовалось что-то от самого ветра, его стихии – спокойствие и неизменность.

Я стоял за спиной капитана, наблюдая за двумя моими невидимыми спутниками. Голос Деймоса, фонтанирующий негативом, выливался на единственных существ, кто мог его слышать. А Эрос, в свою очередь, кружил вокруг него, словно неуловимый вихрь вокруг неподвижного центра, подобно Луне неустанно вращающемуся на орбите Метамура. Эта динамика была постоянной: Деймос – сгусток нетерпения и сарказма, Эрос – спокойная, почти философская отстраненность.

Я рассматривал Деймоса. Он выглядел года на два старше меня; его некогда короткая стрижка превратилась в армейского "ёжика", а на челюсти пробивалась жесткая, короткая бородка, подчеркивая заостренные, почти хищные черты лица. Тело его было тренированным, покрытым платиновым загаром – не золотистым, а почти металлическим, говорящим о долгих часах под безжалостным солнцем. Рубашку он носил распахнутой, нарочито выставляя напоказ многочисленные шрамы, серебряными нитями пересекавшие его грудь.

Эрос же, напротив, словно решил скопировать возраст того первого голоса, что зазвучал в моей голове. Он вытянул свое призрачное тело, сделав его почти эфемерно-худощавым. Длинные, струящиеся волосы были заплетены в сотни тончайших косичек, которые казались почти прозрачными, ловя и преломляя свет. Мягкие, округлые черты лица вкупе с бледным, почти аристократическим цветом кожи делали шрамы на его груди почти незаметными, тающими на фоне светлой кожи. Стиль его одежды был легким, почти невесомым, позволявшим воздуху свободно обтекать его фигуру. Но было в нас троих нечто неизменное, то, на что даже они не могли повлиять – наши одинаково пронзительные зеленые глаза, словно метка общей судьбы.

— Юный господин, неужто вам так по нраву картина моря? — Прокуренный, хриплый голос капитана вырвал меня из задумчивости. Он стоял рядом, неспешно раскуривая свою короткую, видавшую виды трубку, из которой вились тонкие струйки сизого дыма.

— Да, море поистине красиво, хоть и однообразно, — ответил я, краем глаза заметив мальчишку, одного из поварят, который, рискуя быть замеченным, проворно карабкался к смотровой площадке, жадно вглядываясь в горизонт, словно надеялся увидеть что-то необыкновенное.

Капитан издал серию хриплых, отрывистых звуков, которые поначалу показались мне кашлем, но потом я понял, что это смех – низкий, похожий на кряхтение старого парового двигателя. — Кха-кха-кха-кха-кха! Это вам так только кажется, юный господин. Мы ведь еще не так долго в пути, да и ветер пока не был нашим истинным союзником. Океан покажет себя во всей красе через пару дней, когда мы войдем в Змеиное Течение. Он был мужчиной с обветренной, загорелой кожей, с рыжими волосами на висках, уже тронутыми благородной сединой, и такой же аккуратной, двухцветной бородкой. В его словах чувствовалось знание моря, знание его прихотей и опасностей.

В этот момент над водой раздался низкий, протяжный гул двух рогов, донесшийся с обоих кораблей, возвещая об обеде. Мою еду, как всегда, должны были принести в каюту. Я направился внутрь, проходя через общую жилую палубу – темноватое, пропахшее солоноватым воздухом и потом помещение, куда свет проникал лишь сквозь щели между рядами пушек и их портами. Сотни гамаков, туго натянутых между балками, покачивались в такт едва заметной зыби – на них спало большинство команды. Лишь немногие предпочитали жесткий пол, хотя это было рискованно: на полу ты мог укатиться куда угодно при малейшей качке. Я махнул рукой четверке приятелей, которые, сгрудившись на ящике, азартно доигрывали партию в карты, их лица были сосредоточены и увлечены.

Моя каюта была маленьким оазисом комфорта. Уютное пространство с полноценным окном, через которое проникал тот же морской воздух, что уже успел мне порядком надоесть, но здесь он хотя бы ощущался менее спертым. Письменный стол, на котором лежали карты и свитки, два шкафа – один для одежды, другой, потайной, для вина, и, конечно, удобная кровать. Под ней был спрятан сундук с самыми необходимыми вещами, а рядом с ним, аккуратно задвинутый, ночной горшок. Но самым необычным и приятным элементом был прекрасный апельсиновый куст, пышно плодоносящий в углу, его листья приятно оттеняли скучный корабельный интерьер. В другом углу ютилась небольшая куча "хлама".

На столе уже ждал горячий обед. Пока еще были свежие овощи, хотя я знал, что их запасы тают и скоро они либо кончатся, либо подгниют и будут добавлены в похлебку для обычных солдат. Но сегодня – сегодня был еще роскошный, отлично прожаренный стейк, последний кусок не вяленого мяса на всем корабле, сочащийся соком. И, конечно, бокал молодого, терпкого вина, призванного скрасить морскую рутину. Я наслаждался каждой крошкой, зная, что такая роскошь скоро станет лишь приятным воспоминанием.

***

Ночное небо опустилось тяжелым, бархатным покрывалом, плотной пеленой облаков поглотив каждую звездочку, что могла бы служить маяком в бескрайнем мраке. Мертвая тишина, этот непроглядный штиль, сковал океан, и два галеона – "Морская Песнь" и "Сердце Океана" – замерли, словно призрачные силуэты, отдав себя воле стихии, что на этот раз диктовала полный покой. Их якоря врезались в морское дно, удерживая корабли в неподвижном объятии вод.

В тусклом, мягком свете каютной лампы, чье тепло едва рассеивало мрак, юный принц Фобос стоял, склонившись над мольбертом. Тонкий, едва уловимый запах масла и свежей краски витал в воздухе, смешиваясь с неизменным ароматом соленого моря. Его голос, низкий и задумчивый, едва слышно напевал мелодию, слова которой, казалось, вытекали из глубин его души:

"Порождённые ветром,

Мчаться готов я сквозь года,

Чувства-братья за спиною —

Такие же, как я, беспощадные."

Эти строки, словно эхо его собственных мыслей, раскрывали не только его магическую связь со стихией, но и ту внутреннюю решимость, а порой и холодную беспощадность, что требовалась от принца, направляющегося на военную миссию. Его кисть плавно скользила по холсту. Под его умелыми движениями медленно проявлялся силуэт одинокого галеона, его паруса были наполнены невидимым ветром, а над ним, в вышине, несмотря на окутавшие небо облака, на картине вставал изящный полумесяц – словно серебряный коготь, прорезающий чернильную завесу ночи. Это было изображение не просто корабля, а символ одинокого пути, предвестник перемен или, быть может, зашифрованное послание о его собственной, ещё не раскрытой судьбе.

Глава 8 Кровь, молнии и память Гронтварда

Это утро началось не с привычного вкуса горячего кофе и пресной каши, не с сочного апельсина, что обычно скрашивал утренние трапезы. Оно началось не с привычной, ноющей боли в спине и шее под просмотр новой картины, вывешенной в каюте — пейзажа, который будто рисовали вихри безумного, вечно меняющего направление ветра. Нет. Оно началось с криков и пронзительных, надсадных звуков боевых рогов, разносившихся по всему кораблю.

Лихорадочно натянув камзол и сапоги, я бросился вниз, в трюм. Там, в полумраке, пропитанном запахом пороха и смолы, матросы и воины, способные держаться на ногах, суетливо заряжали и стреляли из пушек с поразительной скоростью; их лица были покрыты копотью и напряжением. Залпы сотрясали само судно, отзываясь тупой болью в груди.

А после была палуба. Скрежет дерева, звон стали и густой, едкий чёрный дым от пистолей и мушкетов окутывали всё вокруг. Два корабля были намертво сцеплены друг с другом деревянными абордажными досками, превратившись в единую, плавучую крепость. Некоторые матросы, ловкие, как обезьяны, вились по канатам, их сабли сверкали в дымном мареве, отражая редкие блики утреннего света.

Но беда оказалась проста и отвратительно прозаична – Абайя. Огромный угорь, который, по легендам, стоит лишь вылезти с морского дна, как сразу же приносит с собой шторм. Существо длиной в сотню метров и толщиной около десяти, с бледной, почти прозрачной чешуёй, сквозь которую просвечивал жутковатый голубой свет, исходивший изнутри его тела. И сейчас эта исполинская туша крутилась под днищами наших кораблей, изгибаясь и давя, надеясь опрокинуть их. Его тело, хоть и колоссальное, было на удивление гибким и податливым, что позволяло ему обвиваться вокруг килей.

В самом центре палубы, игнорируя хаос битвы, стояла группа магов. Их лица были напряжены, губы беззвучно шевелились, начитывая древние заклинания. Вода вокруг кораблей, обычно податливая и хаотичная, под их воздействием становилась почти твердой, густой, будто вязкий кисель, удерживая наши суда на месте. Паруса были смотаны, а маги огня и единственный маг земли, их фигуры окутаны свечением стихийной силы, колдовали нечто по-настоящему масштабное, ощутимое даже на расстоянии.

Вдруг гул пушек стих на пару секунд, замолкли и выстрелы мушкетов. Только несмолкаемое бормотание магов да вой ветра с дождём нарушали тишину. Громкий, надрывный рёв разорвал воздух из-под воды, и эта туша, словно древний демон, выпрыгнула из морской пучины, создавая колоссальный всплеск. Абайя начала кружить над кораблями, её колоссальное тело, до того тускло-серое, начало переливаться глубокими оттенками синего, будто внутренний свет усилился. В этот же миг заклинание огненных магов завершилось, и в небо взмыл огненный шар, пылающий, как малое солнце, размером с добрый амбар. Но чудовище, с невероятной ловкостью для своей массы, увернулось от атаки, словно дразня нас, лишь едва коснувшись края пламенной сферы.

— FULMEN, FULGUR CELER, CAELESTE TELUM! TU, VOLUNTAS DIVINA, CELERRIMA OMNIUM! AD ME CONFUGIS, AD MEA VERBA PARE! CREA SCUTUM TONITRUI, MURUM FULMINIS DENSUM, QUOD OMNE PRETIOSUM, OMNE CARUM, ABSQUE NOXA SERVET! — Я поднял руки, чувствуя, как по венам бежит знакомая, любимая матерью, сила. Из кончиков пальцев сорвались ослепительные цепи молний, переплетаясь в мерцающий грозовой щит над двумя нашими кораблями. Моя мать, Вейра, была бы горда.

Рядом со мной, видимые только мне, призрачные фигуры Деймоса и Эроса уже начали нашептывать свои заклинания. Деймос — мрачный и сосредоточенный, с его вечно хмурым взглядом; Эрос — лёгкий и почти невесомый, с еле заметной улыбкой на губах. Мои бестелесные братья, мои вечные спутники. Пару секунд люди переводили пушки вверх, готовясь к новому залпу, а я чувствовал, как сила нарастает.

И тут же, словно отвечая на мой призыв, концентрированный удар чистой энергии, которую я сам мог лишь немного усилить, вонзился в мою грозовую завесу. Она разбухла, стала толще, непроницаемее. Из моих лёгких вырвался воздух с шипящим звуком, а волосы на моей голове, да и у всех вокруг, встали дыбом, заряженные статической искрой. Залпы пушек, направленные теперь в небо, взрывались, не достигая своей цели, лишь оставляя в воздухе чёрные разорванные клубы дыма. Абайя, казалось, начала снижаться, переставая извергать из себя разрушительную энергию.

Вот Эрос заканчивает читать заклинание. Его голос – почти неслышный шепот, но каждое слово вибрирует силой:— VENTE, SPIRITUS INCONSTANS, MUTABILIS OMNIUM! EX ABYSSIS CAELI, EX LIMINE MUNDI, COALESCE! CONIUNGE VIRES, ET MIHI DA TURBINEM VALIDUM, QUI FRATRIS OPERA, TERRAM SOLIDAM, IN PULVEREM VERTAT! — Огромный смерч, словно пробуждённый к жизни, возник прямо там, где крутился угорь-переросток, начиная засасывать его внутрь. Эрос, казалось, парил в самом сердце смерча; его полупрозрачная фигура мерцала на фоне бушующей стихии, и я видел, как он, невидимыми нитями, контролировал каждое движение вихря, не давая ему подойти вблизи кораблей. Две стихии – ветер и вода – сливались в безумном танце, грозя поглотить всё на своём пути.

Тридцать секунд спустя, и вот Деймос. Его голос стал глубоким, почти рычащим: — IGNIS, FLAMMA PURA, ARDE ET CRESCE! EX CORDE TELLURIS, EX ASTRO SOLIS, VIRES COEANT! FRATER POTENTISSIME, ADESTO FAMULO TUO, FLAMMASQUE DIRIGE! — И вот уже вихрь ветра, насыщенный водой, вспыхнул яростным пламенем, изгоняя влагу, становясь огненным столбом.

Покалывание в руках и теле усиливалось. Я направил излишки энергии в воду, делая её вокруг нас ещё более неспокойной, словно сотни электрических угрей проносились сквозь неё. Водные маги, уже измотанные, зашатались; некоторые опустились на колени, пытаясь удержать контроль над теперь уже бушующей стихией. Я облизывал сухие губы таким же сухим языком, в ожидании неизбежного, отвратительного момента. И вот он настал: огненный смерч, словно пронзённый невидимым копьём, взорвался, распавшись в пылающий град искр, и гигантская туша Абайи, обожжённая и изуродованная, полетела прямо на нас.

Крик боли вырвался из моего горла, когда энергия, словно кипящая лава, вновь ударила по моему щиту, пронзая меня насквозь. Секундой позже я услышал предсмертный крик мага земли – наша опора дрогнула. Корабли тряхнуло, они перестали качаться, замерли, а затем раздался оглушительный, сотрясающий удар.

Все вокруг упали. На палубе воцарилась гробовая тишина, такая плотная, такая давящая, что казалось, она заполнила весь мир, душила каждый вдох. И эту удушающую тишину разорвал знакомый, почти невозмутимый голос, полный самодовольства.

— Этот Морской гад умер, мы устроим пирушку? — Я поднял глаза и увидел Мома, нашего воина, который получил звание сержанта и вечного шутника. Он раскачивался на одном из уцелевших канатов, его копьё с отполированным наконечником покоилось на плече. Несмотря на весь хаос, он выглядел так, будто только что проснулся.

Очнулся я не сразу, но и недолго оставался в забытьи, если сравнивать с теми, кто был рядом. Хотя, наверное, некорректно так говорить, я очнулся в своей каюте на следующий день, а не в трюме, как большинство. Тело ныло, каждый мускул отзывался тупой болью, но не такой изнуряющей, как у других. Волны электричества, хоть и ослабленные, всё ещё пробегали по моим венам, оставляя после себя ощутимое жжение. Где-то в глубине сознания Деймос и Эрос, мои невидимые спутники, тоже приходили в себя, их призрачные формы покачивались, словно колеблемые незримым ветром. Большинство магов, за исключением огненных, так и остались без сознания, их лица были бледны, а тела держались на чистом упрямстве, но активно шли на поправку.

Лишь Гронтвард Грундрик, маг земли, имя которого я запомнил навсегда, ибо он был сущим безумцем, каким-то чудом держался. Он сумел поднять с морского дна колоссальный пласт земли, чтобы удержать два наших галеона, словно пригвоздив их к месту посреди бушующего моря. Но цена была высока: кровь стекала по его лицу из носа, ушей и даже уголков глаз, а его густые русые волосы, до того ни разу не тронутые временем, теперь были испещрены первыми прядями седины, словно иней лёг на них в один миг. Непостижимая сила, требующая таких жертв.

В каюте капитана "Морской Песни", Даррена Вейлгарда, где мы собрались за массивным дубовым столом, витал густой запах табака, морской соли и усталости. Полумрак, рассеиваемый лишь мерцанием корабельного фонаря, придавал лицам присутствующих загадочные тени. Атмосфера была странной, смесью облегчения и предвкушения новых опасностей.

Даррен, сам седобородый ветеран с глубокими морщинами вокруг усталых, но проницательных глаз, задумчиво попыхивал своей резной трубкой, выпуская кольца сизого дыма. Да, после сражения эта рыжая полоска на его бороде казалась незаметной и совсем тонкой. Маркан Дрифтвуд, капитан "Сердца Океана", высокий блондин с короткими вьющимися волосами и пронзительными тёмно-карими глазами, бесшумно опустошал кожаный бурдюк, из которого доносился острый запах крепкого рома, хотя, как мне говорил Деймо, бутыль вина покидает его руки изредка. Его руки и предплечья были испещрены бесчисленными шрамами – картой прошедших битв, каждый рубец, казалось, рассказывал свою историю, хотя большая часть была свежа и рассказывала историю про его удачу и спасение из-под волн. Мом, как всегда, поедал угриное мясо в каком-то остром, жгучем соусе с такой скоростью, будто его вкусовые рецепторы были абсолютно нечувствительны к остаточному привкусу молнии, который я сам ещё ощущал на кончике языка. Я же, сидя в моих перчатках, чтобы скрыть, как теперь выглядят мои руки, медленно и размеренно жевал свой кусок, стараясь вникнуть в ход разговора.

— А можно, в следующий раз не собираться так рано? Повара уже готовят, чтобы накормить эту ораву, а мы могли ещё поспать, а не устраивать завтрак при свечах.

— Это заявил Мом, единственный, кто за всё время атаки не получил ни одного удара, тот самый парень, который встаёт в это время каждый день и шутит анекдоты с рулевым и смотрящим.

— Ремонт кораблей завершен, — произнес Маркан, его голос был чуть хриплым от выпитого, — и если принц сможет спустить их обратно на воду, мы сможем отчалить уже в течение пары часов.

Даррен выпустил густое облако дыма, которое медленно растворилось перед лицом Мома. — Хм, если я правильно понял, где мы находимся, а ошибиться я не могу, ведь стоим мы уже два дня, да ещё и на полном ходу, — он задумчиво почесал бороду, — то до Змеиного Течения нам один день пути, и это лишь при очень сильном ветре.

Мом, проглотив очередной кусок серого угриного мяса, запил его обжигающим кофе, разбавленным ромом.

— А в этом потоке тоже водятся такие гады? — Он показал на остатки своей порции.

Даррен выдохнул дым прямо в лицо Мома, самого здорового человека в комнате. — Нет, юнец, в Змеином Течении вообще мало кто водится. Обитатели там предпочитают жить на глубине, не показываясь на свет солнца. Зато вкусные рыбные котлеты из нашего рациона пропадут, увы. Основная опасность, которая нас там ждёт, — это не существа, а скорее небольшие, коварные островки и местные племена, которые, судя по всему, сейчас переживают отвратительную погоду.

Маркан добавил, допивая свой ром: — И не забудь упомянуть про само течение, Даррен. Оно настолько быстрое, что большую часть парусов лучше сразу снять, чтобы их не разорвало, а от штурвала отходить вообще нельзя ни на секунду. И остановиться где-либо не выйдет, ведь дно там настолько глубоко, что даже наши самые длинные цепи его не достанут. Это не просто течение, это ревущий поток, который не прощает ошибок.

Даррен усмехнулся. Его улыбка бывалого морского волка была настолько заразительно позитивна, что даже Мом поперхнулся.

— Это всё мелочи, с которыми мы справимся, ведь про них мы знаем. —

Я повернулся к Мому, который только что доел свою порцию и осушил свою кружку. — Мом, а как там солдаты? — спросил я приятеля, с которым планировал сыграть в карты позже в своей каюте.

Он махнул на меня рукой, словно отмахиваясь от пустяка. — Как говорят матросы, балласт он и на Новом Континенте балласт. А если серьёзно, количество страдающих морской болезнью уменьшилось вполовину, а может, и ещё больше – многие из них уже не встанут на ноги. Тех, кто спокойно переносил путешествие и тренировался, тоже поубавилось. Но больше всего сейчас тех, кто получил травмы: ожоги от пламени и молний, нервные подрагивания и вечная дрожь в конечностях от прошедшей через них электрической силы. —

***

Гронтвард мог назвать это состояние сном, но это был не отдых, а изнуряющее погружение в глубины собственной памяти. Этот сон был отвратителен, ибо состоял из обрывков его собственных воспоминаний, жутких и неотступных. И вот, эта блаженная, пусть и кратковременная, тишина с окутывающей темнотой ушла, рассеялась, уступая место новому, неизбежному кругу воспоминаний.

Детство. Десятый год от рождения, если быть точным. Он – крестьянский сын, трудящийся на полях под палящим солнцем, собирающий уже поспевшую, золотистую пшеницу. В нескольких десятках метров от него вся семья занимается тем же, склонившись над колосьями. Не видно только отца и старшего брата. Брат, скорее всего, пасёт быка, что приносит им каждый год по осени приличную сумму, да их единственную корову.

Воспоминание прервалось, словно кто-то оборвал нить. И вот просторное, залитое солнцем поле сменилось тесной, душной избушкой. За окном мерцает половина луны, её бледный свет едва пробивается сквозь грязное оконце. Пьяный в стельку отец, его лицо распухло от браги, размахивает раскалённой докрасна кочергой, язычки пламени пляшут на металле. Он пытается ударить его сестру, но мать, без тени страха, встаёт на её защиту. Следует глухой удар, мать падает замертво, недалеко от него, её глаза смотрят в пустоту. Доли мгновения – и мир вокруг замирает. Он бросается на отца, и в тот же миг его маленькие кулаки окутывает вибрирующий песок, поднятый с земляного пола. Он начинает бить. Бьёт по его лицу, с каждым ударом ощущая, как песок на руках становится всё плотнее, острее, трансформируясь в крошечные, колючие камни. Огромный мужик пытается столкнуть его с себя, но не может. Тело, охваченное безудержной силой, не слушается. И вот голова отца превращается в кусок кровавого месива. А на его, залитом слезами лице, проявляется… улыбка. Страшная, искривлённая улыбка облегчения.

Воспоминания вновь меняются, как рябь на воде. Брат провожает его в Академию, где его обучат пользоваться магией, где он научится контролировать то, что проявилось в тот ужасный вечер. Брат, ссутулившись, скажет, что теперь он – глава семьи. Он входит в повозку, и картинка дрожит, расплывается, перенося его в следующее мгновение. Замок Академии, величественный и древний, где вечно кипит жизнь, где каждый уголок наполнен гомоном голосов и шумом шагов. Он в новенькой форме, выданной ему, в комнате с пятью соседями – большинство из них, как минимум, из городских жителей, а то и дворян. Смех, незнакомые, но вкусные блюда в столовой и занятия, где их учили контролировать магию, читать, писать. Нагрузки были, но даже тогда, мальчишке, они казались какими-то слишком минимальными, не способными раскрыть его истинный потенциал.

Он входит в уборную. Тело изменяется, становясь старше на год, и вот его избивают. Дети аристократов, на два курса старше, их лица искажены надменной жестокостью. Их слова, сыплющиеся как камни: "Мы покажем тебе твоё место, деревенщина!" Его крик боли. И снова, как тогда, на руках начинает проявляться его сила. Острые камни прилипают к коже, образуя что-то вроде грубых кастетов. Он, словно дикий зверь, загнанный в угол, бросается на них, бьёт, ломая им кости, буквально ломая им жизни, их надменность. Затем, истекая кровью, он бежит прочь, оставляя за собой на полу кровавые следы и острые куски камня – остатки его самодельной "брони".

Выпускной. Распределение. Его отправляют помогать на поля – парадоксально, но для него, мага земли, это было естественным. Спокойные два года. И его первая возможность навестить семью. Понимание, что он пропустил многое: сёстры вышли замуж, некоторые уже родили племянников, его брат женился на девушке, до ужаса напоминающей их мать. Он помогает деревне, используя свою магию, увеличивая урожайность полей. Попытка женить его на дочери старосты, которой лишь недавно исполнилось двенадцать, и его искреннее удивление, когда он обнаруживает у неё, совсем юной, столь мощный дар.

Снова родной город. Звенящий мешочек с монетами – награда за помощь в поисках детей с даром. Красивая девушка, дочь местного кузнеца, её смех – как звон колокольчика. Его ухаживания, долгие и неловкие, но искренние. Подготовка к свадьбе, дни, полные предвкушения счастья. Вот он входит в дом её отца, чтобы обсудить последние детали, и воспоминание вновь смещается, перенося его в тот злополучный день. Торнадо. Гигантский, ревущий вихрь, уносящий всё на своём пути, стирающий целую главу его жизни, уничтожающий всё, что ему было дорого. Ничего не осталось.

Вот он снова в пункте распределения. Его взгляд – взгляд убитой мухи, пустой и потерянный. Предложение отправиться с принцем на Трибы – на край света, в самое пекло. Деньги, что он отправил брату, чтобы хоть как-то помочь. Старые знакомые по Академии, их лица мелькают мимо, но он не узнаёт никого. Пронизывающий взгляд принца Фобоса, в котором читается нечто неясное, неопределённое отношение к нему: любопытство, настороженность или что-то ещё? И бой. Бой, который длился всего десять минут, но в нём было достигнуто его величайшее, безумное достижение: достать со дна морского саму твердь земную, удерживая ею два корабля. Последнее воспоминание, прежде чем его сознание, наконец, отпустит.

Глава 9 Дороги на Трибы: Саван для павших

Тела мертвецов, зашитые в грубую парусину, лежали на влажном камне. Семнадцать саванов. Почти все — моряки, застигнутые врасплох внезапной, сокрушительной атакой. Уже сейчас сквозь плотное переплетение ткани проступали расплывчатые багровые пятна, превращая некогда белую парусину в кровавый саван. Очертания внутри мешков лишь отдаленно напоминали человеческие формы – скорее, это были бесформенные, жуткие узлы.

Сами тела этих несчастных храбрецов можно было условно разделить на четыре типа, каждый из которых по-своему вызывал содрогание. Были останки, изувеченные гигантским угрем, который, казалось, проглотил их кусками в своем первом, яростном прыжке. Затем — кровавое месиво, смешанное с обломками корабля: дерево, железо, плоть – всё в неразличимой каше. Третий тип – те, кто умерли в поту и лихорадке, цепляясь за жизнь до последнего вздоха, но так и не сумев удержаться. От них исходил смрад страха и боли, который, казалось, пропитал даже ткань. И, наконец, четвертый – обугленные, поджаренные заживо. Эти были наихудшими.

Из всех видов смерти эти были, пожалуй, самыми отвратительными для меня, Принца. Есть один мерзкий, навязчивый факт, который отныне лишил меня возможности наслаждаться любимым десертом Зандела – ванильным мороженым. Запах жженого или разлагающегося мозга, к моему ужасу, оказался до боли похож на сладковатый, приторный аромат ванили.

Морской воздух, обычно свежий и соленый, сегодня насквозь пропитался отвратительным смрадом смерти, бьющим в лицо каждому, кто имел несчастье присутствовать на этом мрачном, но необходимом торжестве. Солнце лишь начинало робко заявлять о своих правах, отвоевывая небесный престол у убывающей Луны. Темнота еще цепко держалась за горизонт, и моряки, стоящие на влажном каменном плато, а также те, что оставались на палубе корабля, держали в руках тускло горящие фонари, их свет дрожал в предрассветной мгле.

Капитан Даррен, непривычно молчаливый и лишенный своей неизменной трубки, стоял впереди. Прочистив горло, он начал зачитывать то, что, кажется, называлось молитвой. Его голос, обычно громогласный, сейчас звучал низко и торжественно.

О, Амфитрита, Матерь всех океанов,

Великая Хозяйка бездн и течений!

Упокой души тех, кто пал в пучине бездонной,

Кто не вернулся с нами из злой непогоды.

Укутай их измученные тела в пену морскую,

В тот саван, что ты сама им соткала.

Отнеси к сыну своему, Эвмолпу,

Что китом заточен в вечных глубинах.

О, Эвмолп, Страж ночных глубин,

Тихий поводырь в царстве забвения!

Возьми их в тёмные воды свои,

Где не властны ни бури, ни штормы.

Проведи сквозь звёздные течения,

Мимо рифов, острых как боль,

Донеси до лучшей из обителей,

Где нет ни терзающих бездн, ни голода, ни страха,

Лишь вечный покой в ласковом лоне волн.

Да будут их имена вписаны в коралловые скрижали,

Пусть эхо их голосов слышат русалы в далёких морях.

А мы, оставшиеся, помянем их в звоне раковин,

В прощальном шёпоте прибоя у опустевших берегов.

Пусть волны станут им вечным саваном,

А ветер — заупокойной песней, что никогда не смолкнет,

До той поры, пока и наш черёд не настанет,

И мы не вернёмся в твои безбрежные объятия,

О Великая Матерь…

Закончив свою, на мой взгляд, излишне витиеватую молитву, Даррен подошел к первому мешку. За ним следовали двое матросов. Они крепко обвязывали каждый саван посредине тяжелой веревкой, к которой уже был привязан балласт. Затем капитан Даррен особым ритуальным жестом протыкал эту веревку – нет, не сами мешки – ритуальными крюками: сначала золотым, затем серебряным и, наконец, медным. Лишь после этого, с глухим всплеском, мешок скользил в холодную бездну.

Как только последний матрос поднялся на борт, мне подали сигнал – скорее даже не приказ, а почтительную просьбу – начинать наше плавание. Мои лианы, подчиняясь бессловесному приказу, начали поднимать корабль, плавно перенося его с каменного плато обратно в водную стихию. Пока судно опускалось, я рассеял над островом пригоршню апельсиновых семян, чтобы на этом скорбном месте проросла новая жизнь, чтобы оно не осталось совсем уж опустошенным.

Когда я поднимался по толстым, упругим лианам на борт «Морской Песни», прямо из воды ко мне приблизился Деймос. — Ну и что? Мертвые тела так и останутся плавать в воде, – его голос прямо в моей голове, ехидно и безразлично. – Никакой кит их не заберет. Может, конечно, он и возьмет их ночью, но мне кажется, это все полный бред. Просто корм для рыб. —

Я ступил на палубу, и тут же до меня донесся спокойный, но властный голос Даррена. Из его вновь зажженной трубки потянулся густой, ароматный дым, который ветер понес прямо в мою сторону, словно приглашая разделить с ним момент.

— Не нужно сегодня ветров, Принц, — произнес он, слегка склонив голову. — Пусть наша скорость будет волею самой Природы. Сегодняшний день принадлежит ей. —

Мы с Ватиком и Момом сидели в моей каюте, тесной, но уютной, пропитанной запахом старого дерева, соли и слабым, сладковатым ароматом свежих апельсинов, которые я выращивал на небольшом деревце, что без конца плодоносит. Мягкий, желтоватый свет единственной керосиновой лампы бросал причудливые тени на стены, подрагивая в такт легкому покачиванию «Морской Песни». Наконец-то наступил относительный покой. В воздухе все еще висел привкус недавней трагедии, но облегчение от того, что большая часть команды и выжившие солдаты армии пришли в себя, ощущалось почти физически. Их друзья и знакомые, те, кто разделил с ними эту страшную судьбу, теперь ухаживали друг за другом, залечивая раны не только на теле, но и на душе.

Мы раскинули видавшую виды, но все еще крепкую колоду игральных карт на походном столике и играли в какую-то незамысловатую игру, призванную хоть на время отвлечься от мрачных мыслей. Мом, склонившись над картами, с азартом хлопнул семёркой червей, перекрывая её восьмёркой той же масти. При этом он ловко, одним движением, очищал очередной сочный апельсин, щедро угощаясь плодами, выращенными моей силой.

— Слушай, Фобос, — Мом облизнул пальцы, вытирая их о край штанины. — Я вот задумался… на кой черт была эта вся церемония? Вы, ваша правящая семья, говорят, знаете, что случается после смерти.

Я выложил свои карты в бито, слушая в фоновом режиме ехидный шепот Деймоса: — Да что ты вообще знаешь о смерти? Мы не проливали кровь в боях, не плели интриги с целью казни кого-либо! —

Вот Эрос плывет сквозь корабль, напевая что-то странное про гончих в виде порывов ветра. — Мы даже не охотились и не убивали животных. —

— Честно говоря, Мом, я никогда особо об этом не задумывался. Смерти я ожидаю, лет с пяти, и она для меня скорее концепция, чем страх. Но если я не ошибаюсь, самые ценные или верные разумные после смерти попадают на Кандракар. А вот что происходит с остальными – хороший вопрос. Знаю лишь, что истинные маги, достигшие пика своего мастерства, могут полностью раствориться, стать частью вселенской энергии, переродиться в потоках силы.

Ватик, с его необычайно синими руками, которые сейчас почти дрожали от нетерпения, бросил мне валета, а затем поднял взгляд на нас с Момом, словно мы были двумя прокаженными еретиками. Его голос был негромким, но в нем звенела скрытая ярость. — Я еще могу понять, почему Принц так… беспечен. Его род, возможно, и впрямь ждет иное посмертие, отличающееся от участи простого смертного. Но ты, Мом? Ты же вырос среди обычных людей!

Мом небрежно сплюнул апельсиновые косточки прямо в брошенную кожуру на столе, затем демонстративно отбил карты и откинулся на спинку табурета, а затем и вовсе облокотился на обшивку каюты, расслабив плечи. — Ну, была у нас в городе церквушка, — протянул Мом, пожимая плечами. — Но я туда и носа не казал. Да и моя семья считала, что все эти жрецы – просто жадные вымогатели, а их россказни – полный бред для дураков.

— Как так?! — Голос Ватика, хоть и был приглушенным, прозвучал с такой мощью, будто он кричал. Его синие пальцы сжались на картах, костяшки побелели. — Неверие – это страшный грех! Как можно так пренебрегать священными истинами?

Мом, в ответ, лишь ехидно усмехнулся и демонстративно встряхнул своими рыжеватыми волосами, словно нахохлившийся петух. — Чего ты так орешь-то? Лучше расскажи, раз такой верующий, какого черта капитан драгоценные металлы в воду кидал? Вот это мне теперь по-настоящему интересно стало.

— Ладно, но вдаваться в подробности смысла не вижу и пройдусь только по трём главным богам, — начал Ватик. — Богиня всех вод нашего мира – Амфитрита. Она покровительница моряков. Своих храмов у неё нет, но в порту обычно ей ставят одну статую – ту женщину, что стояла на верху арки при въезде. Взгляд Ватика говорил, что он объясняет детям прописные истины.

— А на кой в море кидали, на мой профессиональный взгляд, грамм по пятьдесят каждого материала на одно тело? — спросил один из спутников.

— Я не уверен, всё же я молюсь не ей, но могу предположить, что это цена за провоз. Дальше идёт самый большой по количеству последователей бог солнца Гелиос, который живёт на небесах. Что касается посмертия, то утром он собирает души своих последователей, и они отправляются в место, где царит вечный день.

— Фобос, а скажи, ты знаешь, сколько храмов на территории Меридиана? А то мне всё кажется, с таким странным отношением к посмертию у нас религия и загнётся, — заметил Мом.

— Что-то в районе тысячи, как помню. Кто-то из прошлых поколений моей семьи выдал небольшие кусочки земли на этом материке без обложения налогов. —

— Ну, извините, я молюсь Летуму, и поэтому только про него знаю. Всё чётко. — Мужчина показал кусок ткани, закрученный вокруг руки несколько раз. — Храмов у него нет, но именно его статуя стоит на каждом кладбище. Он правитель подземного мира, и после смерти, когда тела предаются земле, они отправляются на суд, по решению которого выносятся два приговора: муки или вечный сон. —

Мом посмотрел на это, собирая карты и начиная их мешать. — Ну что сказать... Пока я не пожалел, что не верил ни на грамм. Может, это ты плохой рассказчик, Ватик. А так для меня это выглядит как искренний бред.— И вот началась новая раздача карт.

Я сидел на носу корабля с чашкой кофе в руках. Утреннее солнце только появлялось, изо рта шёл пар. Я видел, как голубые воды становились бирюзовыми, как в них появлялись и исчезали сотни маленьких волн. Стоило кораблю только войти в эти бурные волны, как сразу произошёл резкий рывок, и часть моего напитка пролилась за борт.

— Эти виды мне нравятся гораздо больше, чем прошлые, — сказал Эрос, усевшись возле меня прямо в воздухе. По другую руку сел Деймос, его образ был более прозрачным, чем обычно.

— Нет, Эрос, тебе и прошлые нравились больше, чем виды степей и полей. Пару дней пути — и этот вид наскучит из-за своего однообразия, — парировал Деймос.

В их полемику я вступать не стал, направившись к капитану, который выглядел хмурее обычного, попыхивая трубкой. — Можно узнать примерно, через сколько мы доберёмся до Триб? — спросил я.

Повернув трубку в мою сторону, он сделал затяжку. Стоило мне лишь вдохнуть первый клуб дыма, как я закашлялся. — Если всё будет идти хорошо и нам не придётся останавливаться, то примерно неделя плавания — и будем на месте.

Вот из трюма выходят люди, а точнее, маги в полном составе. Два мага огня, чьи имена я так и не запомнил, но если они мне понадобятся, как и с большинством, подскажет Эрос: первый – зеленокожий, с костяным наростом в центре лба; второй – идиот со шрамами вместо лица. Как оказалось, после того огненного залпа он вырубился, и его снесло; то ли перилами стукнуло, то ли кто-то упал неудачно. Пять магов воды – уважение к ним у меня присутствует, но теперь двое из них хромают и ходят с тросточками, один перевязал свои глаза повязкой, ведь ослеп и теперь ориентируется, используя ману; ну, а двое выглядят здорово. Последним вышел Гронтвурд. Его белки глаз стали красными, но карие глаза так и остались; его руки были исполосованы шрамами, ведь он буквально призывал к себе весь песок. Хотя теперь у этих магов было то, что их всех объединило – седина в волосах: у кого-то одна прядь, кто-то поседел наполовину, а маг земли стал седым полностью.

Трибы – легендарный остров, не иначе как гигантская, изъеденная язвами шахта, чьи чёрные недра поглощали свет и надежду. Его мрачный силуэт уже маячил на горизонте, но небо над ним уже было поглощено предвестниками бури – чудовищными, свинцовыми тучами, словно шрамами на лике мироздания. Волны, вздымаясь исполинскими хребтами, швыряли корабли из стороны в сторону, а капитаны, стиснув зубы, цеплялись за штурвалы, пытаясь удержать суда на лезвии бездны. Этот прибрежный ад был усеян острыми, как клыки чудовища, рифами и скалами, готовыми разорвать любое судно в клочья.

Едва наш флот приблизился к проклятому берегу, как из клубящегося, свинцового неба на "Сердце Океана" обрушились они – не просто оборотни, но кровавый клан, захвативший этот остров и сделавший его своим осквернённым домом: Алые Вороны. Обычно эти твари, еретики от самого понятия "человек", предпочитали скрывать свою истинную сущность под личиной смертных, но здесь, в объятиях бури, они явили себя во всём чудовищном величии. Их глаза горели нечестивым, хищным жёлтым огнём, а лица были обрамлены вороньими перьями, переходя в заострённые, жестокие клювы. Если повезёт, клювы были иссиня-чёрными, как бездна, но чаще – мерзко-бледными, словно выделанными из разложившейся человеческой кожи. Их ноги, толстые и жилистые, несли по три острых, как бритва, когтя – не птичьи лапы, но оперённые культи, способные рвать плоть. Руки, лишённые одного пальца, были извращённо тонки и остры, как клинки, но истинный ужас крылся в их плечах: там, где некогда были мощные крылья, теперь бугрились уродливые наросты из хрящей, едва прикрытые редкими перьями – свидетельство их проклятия, которое они пытались скрыть под лохмотьями. Лишь из спин вырывались истинные, оперённые крылья – единственная красота в этом жутком уродстве, несущие их смертоносную грацию в небесах.

Внезапно колоссальный вал воды обрушился на наш корабль, поглощая его в своей бездонной утробе, а за ним — ещё один и ещё. Маги воды, бледные и обессиленные, с трудом сдерживали ярость стихии, пытаясь удержать "Сердце Океана" на плаву. Тем временем я в ужасе наблюдал за галеоном, что шёл рядом с нами. Эти чудовищные вороны, вихрь перьев и злобы, разрывали моряков своими острыми, как бритва, клювами и рвущими когтями; их крики были симфонией смерти. Даже когда наши солдаты, отчаянная волна стали, ринулись вперёд, сокрушая одного гротескного предводителя за другим, ход битвы изменился. Вороны с леденящей, скоординированной яростью начали таранить и толкать истерзанное судно. Пушечный огонь разрывал их ряды, и их сородичи падали, сломленные и истекающие кровью, но их число казалось бесконечным, их ярость — неукротимой. С последним, тошнотворным стоном измученных брёвен галеон накренился, затем опрокинулся, увлечённый в клокочущую пасть моря. Десяток этих омерзительных тварей, гогоча со зловещей радостью, взмыли прочь, растворяясь в сердце охваченного бурей острова; их победа была абсолютна. Внизу я в безмолвном ужасе наблюдал, как закованные в латы воины, чьи доспехи превратились в их водную гробницу, тонули в пучине, неспособные бороться с волнами. Изуродованные трупы моряков и даже самих жалких оборотней лежали, разбросанные по острым скалам, свидетельство жестокого обмена. Некогда синий океан теперь был пульсирующим холстом багрянца, запятнанным кровью павших. Мы хромали, вползая в узкую расщелину в теле горы, в эту отчаянную, зияющую рану в земле, ища спасения от неумолимого преследования крылатых ужасов. Не успев достигнуть проклятых берегов Трибов, мы уже потеряли половину нашего отряда.

Но последней фразой, добившей меня, стал прокуренный голос капитана корабля: — Амфитрита спасёт ваши души, а океан забрал своё сердце. —

Глава 10 Дверь в Белое Безумие

Ливень не просто хлестал – он хлестал с яростью, обрушиваясь на землю, будто само небо пыталось сокрушить нас, смыть с лица этой проклятой суши. Штормовой ветер завывал тысячами голосов, неистово рвал воздух, а каждый раскат грома бил по черепу, отдаваясь где-то в самой глубине груди, заставляя внутренности дрожать от первобытного страха. Молнии, яркие и безжалостные, рвали ткань кромешной тьмы, выхватывая на миг мокрый, черный камень скал, что вздымались отвесно из бушующего, пенящегося моря, словно клыки чудовища. Наш корабль, "Песня Моря", казался крохотной скорлупкой, брошенной в хаос. Он остался в невидимой для стихии бухте, глубоко спрятанной в лабиринте извилистых пещер, со всей командой на борту, запертой в ожидании. Моряки – повелители волн, чьи ноги тверды на палубе, – здесь, на суше, казались нелепыми и потерянными. Они пошатывались с каждым порывом ветра, словно их крепкие конечности забыли, что такое твердая земля, и инстинктивно искали опору, которой не было в этом зыбком хаосе.

Знал ли я, куда иду? Ни единая нить уверенности не вела меня в этом кошмаре. Каждая нервная клеточка моего тела кричала о бессмысленности, о безумии этого предприятия. Шанс на победу над кланом оборотней с сотней измотанных воинов и лишь восемью магами? Его не было. То немногое, что осталось от надежды, испарилось, захлебнувшись в прибрежных волнах вместе с половиной нашей живой силы, так и не ступившей на эту проклятую землю. Я до сих пор слышал их последние крики, смешанные с ревом моря, чувствовал холодную, липкую хватку волн, утаскивающих их в бездну. Отступление? Невозможно. Шторм гнал нас к берегу, как щепки, а наше общее с магами предчувствие резало нутро, словно острый нож: это не просто стихия. Это было дыхание чужой, древней, чудовищной воли. Магия, до примитивности сильная, как удар исполинской кувалды – нехитрый, но абсолютно сокрушительный. Она давила на разум, проникала в кости, обещая скорую и неизбежную гибель.

Пока мы, спотыкаясь, пробирались сквозь липкую грязь и сломанный бурелом, который шторм разметал по берегу, я пытался понять, как эти твари так быстро нас выследили. Неужели их пернатые разведчики так проворны? Или их «сигнальные огни» горели слишком ярко, а мы были слишком слепы? А может, просто проклятое стечение обстоятельств, загнавшее нас в этот ад?

Образы смерти – холодные, липкие, навязчивые – вспыхивали в сознании, как молнии: искаженные ужасом лица, предсмертные хрипы, разорванные в клочья тела. Скрип дерева, стоны агонии, запах крови, смешанный с запахом соленой воды и ледяного страха, преследовал меня.

— Дальше, брат мой. Не останавливаться, — прозвучал голос Деймоса. Его призрачная, мерцающая фигура возникла рядом, его алые глаза горели в полумраке, а слова были холодны, как лед, но пронзительны, как кинжал, проникающий в самые кости. Он был моим огнем, моим беспощадным проводником. Я лишь бросил короткую, отрывистую команду, и мы, без лишних слов, устремились в спасительный, но теперь уже зловещий мрак пещер, оставляя за спиной воющий хаос и предчувствие еще больших ужасов впереди.

Маги, идущие в авангарде, бросали впереди себя шары света – мерцающие, ненадежные сгустки маны, что отбрасывали призрачные, танцующие тени. Они заставляли бесконечные, лабиринтообразные туннели шахт, пронзающие каждую пядь этих Триб, казаться живыми, извивающимися, полными скрытых угроз. Воздух здесь был не просто тяжел и сыр; он был густым, влажным, словно мы дышали разбавленной водой, и пропитан земляным, затхлым запахом гнили и отчаяния. Мох, жирный и скользкий, обволакивал стены, казалось, дышал вместе с нами, а под ногами хлюпала слякоть, просачиваясь сквозь толстые подошвы сапог, оставляя ощущение липкого, пронизывающего холода. Каждый воин, закованный в тяжелую, влажную от пота и дождевой сырости броню, сжимая древко копья или рукоять меча, чувствовал на своей спине невыносимую тяжесть походного ранца, словно на нём висел груз всех наших надежд и всех наших потерь. Неделя – ровно столько времени мы дали себе на поиски. Не больше. У каждого в сознании эта цифра звенела как приговор.

Основная цель, которую мне навязало Королевство – вернуть Трибы под его протекторат. Но мое личное желание – не просто обрести союзников. Нет. Этих оборотней я возьму только в качестве рабов. Сильные твари, да, они будут полезны. В долгих днях пути, проведенных в душном, качающемся корабле, я достаточно осмыслил свою судьбу, свою клетку. Пока моя мать, Светочь и Сердце Меридиана, молода и полна сил, мне не жить в полной свободе, не вздохнуть полной грудью без её тени, падающей на каждый мой шаг. Придется ждать рождения сестры – это единственная надежда на истинное освобождение.

— Не пытайся забить голову этими мыслями, Фобос, — прозвучал шепот Эроса, удивительно мягкий, но пронзительно честный, как холодный ветер, пробирающийся под одежду. Его призрачная форма, едва различимая в мерцающем свете, казалось, скользила рядом. — Это всё равно не поможет тебе сбежать от той единственной, неумолимой правды: Трибы будут пылать в огне, если хоть что-то пойдет не так. — Его слова были не угрозой, а констатацией неизбежного.

Тоннели, казалось, уводили нас не просто в глубь земли, а в самую утробу неведомого чудовища. Чем глубже мы погружались, тем гуще, темнее и агрессивнее становился мох, ползущий по стенам, превращая камень в нечто живое и мерзко-скользкое на ощупь. С потолка капала вода, монотонно отсчитывая мгновения нашего пути. Деревянные опоры шахт – почерневшие от времени, расщепленные, стонущие под невидимой тяжестью породы, словно древние, умирающие деревья – держались на чистом, непостижимом чуде, казалось, в любой момент готовые рухнуть. Но это никого не волновало. Мы были слишком усталы, слишком опустошены. Нашими единственными спутниками были давящая тишина, такая плотная, что, казалось, её можно потрогать, и лишь изредка нарушаемая глухим стуком наших шагов по вязкой грязи да нервным потрескиванием магического огня, что освещал путь, отбрасывая причудливые, искаженные тени. Они танцевали на стенах, словно сотни призрачных, немигающих глаз наблюдали за нами из темноты.

Четыре часа двенадцать минут – именно столько прошло с момента, как мы покинули палубу "Песни Моря", нырнув в шторм и неизвестность. Почти на полчаса меньше мы блуждали по этим каменным кишкам, когда наконец вышли к первому привалу – обширному сплетению тоннелей, раскинувшемуся на такой глубине, что оно давно превратилось в зловонное, хлюпающее болото. Воздух здесь был не просто тяжелым, он был вязким, почти твердым, сбивающим с ног, пропитанным едким, тошнотворным запахом разлагающейся органики, стоячей воды и старого, гнилого металла. Каждый наш шаг по этой отвратительной жиже поднимал на поверхность пузыри газа, которые лопались с тихим чпоканьем, источая новую волну миазмов, и казалось, сама земля здесь дышала разложением.

— Мерзость, — прошипел Деймос, его голос был едва слышен, но в нём звучало отвращение. — Я бы сжёг всё это дотла.

Его призрачное тело вспыхнуло на миг алым, будто язычок пламени. Я лишь кивнул. Мы были на дне. И здесь, в этой гнили, начинался наш новый ад.

— Не дыши так глубоко, Фобос. Здесь нет ничего, кроме гнили, — тихо, почти индифферентно прошептал Деймос в моей голове. Его голос был холодным, как дыхание сквозняка, а призрачная фигура, сотканная из алого пламени, казалось, колебалась отвратительно. Даже он, воплощение разрушения, брезговал этим местом. Я лишь стиснул зубы, вдыхая через рот, стараясь не ощущать мерзкий смрад, поднимавшийся от зловонной жижи, в которой мы стояли по колено.

Мы выбирались из этого тошнотворного болота, проталкиваясь сквозь липкую грязь, и каждый шаг давался с трудом. Шесть часов беспрерывного, изнурительного движения, пробираясь по узким, низким проходам, где приходилось ползти, и по скользким, отвесным спускам, где один неверный шаг мог стоить жизни. Когда ноги уже не слушались, а лёгкие горели от тяжёлого воздуха, мы наконец вышли к настоящему привалу – огромной, естественно образованной пещере, чьи своды терялись где-то в непроглядной вышине, словно мы оказались в пасти гигантского зверя. Здесь воздух был чище, дышать стало легче, хотя всё ещё отдавал сыростью и запахом влажного, древнего камня.

Мы рухнули, где стояли, жадно хватая воздух. Потом, тяжело дыша, начали жевать жёсткое, пересоленное говяжье мясо, которое скрипело на зубах, словно подошвы по гравию. Вкуса не было, только необходимость закинуть хоть что-то в опустошённый желудок. У каждого воина был бурдюк – терпкое вино, что обжигало горло, или обжигающий ром, притупляющий боль и страх. Пока они пили, пытаясь отогнать мрак, я опустился на колени. Сконцентрировался. Призвал магию растений, свою собственную, природную силу.

Мои пальцы погрузились в сырую, рыхлую землю пещеры. Я почувствовал, как энергия потекла по венам, как она откликнулась в самом камне. И, подчиняясь моей воле, из земли, пробиваясь сквозь мрак и сырость, начали расти. Неспешно, но неумолимо. Сначала тонкие, бледные стебли, затем маленькие, морщинистые листья, потом – крохотные, едва заметные бутоны, которые прямо на глазах наливались силой и цветом.

Два молодых апельсиновых дерева, сияющие жизнью, с ярко-зеленой листвой и крупными, сочными плодами, выступили из камня, казалось, насмехаясь над окружающей их мертвой сыростью. Аромат свежих цитрусов – тонкий, пронзительный, до невозможности чуждый этому подземелью – разнесся по пещере, заставляя воинов оторваться от своих бурдюков. Их глаза расширились от удивления и какой-то первобытной, детской радости.

Я сорвал плоды, раздавая их воинам. Золотистые шары, полные солнца и жизни, в их грязных, мозолистых руках казались неземными. И так началась наша тихая, горькая поминальная процессия. Никто не произнес ни слова – слова были не нужны. Мы просто молча склонили головы, медленно очищая апельсины. Их сок стекал по пальцам, и, вдыхая этот аромат, мы вспоминали тех, кого поглотило бушующее море. Тех, кто так и не дождался этого запаха свежести. Это был мой способ, крохотный ритуал надежды, отчаянно пробивающийся сквозь толщу отчаяния и гибели.

— Даже здесь ты находишь жизнь, — прошептал Эрос. Его голос был мягким, как дуновение ветра, но в нем звучало одобрение. — Это твоя сила, Фобос. Помни о ней.

Конец первого дня наступил, и каждый ощущал его не как спасительное завершение, а как тихий, назойливый гул в голове – не то от всепоглощающей усталости, не то от постоянной сырости и удушающего давления глубины, не то от звенящей пустоты между мыслями. Ноги гудели свинцом, спины ломило так, будто каждый позвонок стал отдельной пыткой, а каждый мускул ныл, предрекая мучительную ночь.

Нашим временным убежищем стала зияющая пасть в земной толще – природная шахта среднего размера, достаточно обширная, чтобы вместить нас, но недостаточно уютная, чтобы дарить покой. В её недрах, словно кости древнего чудовища, торчали покосившиеся рельсы, ведущие в бездну, а рядом, покорно съежившись, стояла расшатанная вагонетка – безмолвный свидетель давно забытых времён. Некоторые воины, обессиленные до предела, бездумно сбрасывали тяжёлые части брони на холодный, влажный камень пола; металлический звон эхом разносился по сводам, прежде чем заглохнуть в глухом, подавляющем пространстве. Другие лишь скинули шлемы, предпочитая оставить нагрудники – хрупкую защиту от невидимой, но осязаемой угрозы, что, казалось, дышала нам в затылок.

Сон навалился на всех мгновенно, как тяжёлое, пропитанное влагой одеяло. Я был почти единственным, кто не спал на полу, хотя назвать это место "холодным" было бы ложью; здесь царил постоянный, удушающий зной, исходящий откуда-то из раскалённых недр земли, заставляющий кожу липнуть к телу. Лежа в гамаке, который я ловко и бесшумно создал из уже родных семян – они приятно таились в броне, согревая мою душу жизненной силой, – я наблюдал за единственным, кто проявил хоть какое-то подобие креативности: Мом накидал сначала мягких вещей в покосившуюся вагонетку, а после, скинув свою одежду, свернулся калачиком, совсем как кот, и погрузился в безмятежный сон.

Возвращение Деймоса с первыми, едва уловимыми признаками утра принесло мне не просто облегчение, а скорее тихую, жгучую надежду, пробивающуюся сквозь толщу усталости, как росток через камень.

Влажный воздух вокруг меня замерцал, затем сгустился, и из этого марева проявился Деймос – полупрозрачный, словно сотворённый из клубов дыма и тлеющих углей. Его глаза, обычно полыхающие яростью, горели сейчас необычайно холодным, сосредоточенным огнём.

— Я нашел его. Или, по крайней мере, место, куда я не могу заглянуть, — прозвучал его голос. Он был взволнован, но его обычный грубый, кровожадный тон, всегда звучавший как треск пламени, теперь был наполнен ледяным спокойствием, которое заражало и меня. Это было нехорошее спокойствие, несущее в себе скрытую мощь и предвещающее неизбежность. — Это место закрыто для меня, брат. Значит, оно магическое. И значит, оно – наша цель.

Цель была ясна, как лезвие меча: добраться до этого магического помещения. Только так у нас появится возможность выбраться отсюда, уплыть, оставив эти Трибы, этот проклятый подземный мир, позади. А дальше… дальше всё станет намного проще.

Одиннадцать магов. Каждый – мощная сила, способная сокрушать скалы и вызывать бури. Если их объединить одной целью, они способны сотворить немыслимые вещи, призвать истинное разрушение. Именно это мы и задумали. Старый, потертый гримуар с исписанными магическими символами, страницами, пожелтевшими от времени и прикосновений десятков рук, передавался из рук в руки, от мага к магу. Мы рассчитывали. Мы планировали. Каждое уравнение, каждая руна, нарисованная на странице, приближала нас к единственному, ужасающему исходу: заклинанию погибели острова. Ценой спасения должна была стать его смерть.

— Запомни, Фобос, — прошептал Эрос, его голос, обычно легкий, как дуновение ветра, теперь звучал с отчетливой сталью, пронзающей тишину моей головы. Его полупрозрачная фигура, сотканная из воздуха, едва заметно мерцала рядом. — Нет пути назад, когда начинается разрушение. Оно требует жертв. И оно всегда оставляет следы, брат. Не забывай об этом.

Мы шли вперед. Каждый шаг отдавался тупой, ноющей болью в ногах, как будто я тащил за собой неподъемные камни. Голова казалась набитой ватой, тяжелой и пустой одновременно, а сознание то и дело ускользало в мутную дремоту, грозя поглотить меня целиком. И все же, странным образом, время пролетало незаметно в этой кромешной тьме. Три дня. Три дня непрерывного спуска в бездну, и вот мы достигли самой глубины, туда, где воздух стал густым и тяжелым, пропитанным запахом влажной земли, металла и чего-то еще, более древнего и зловещего.

Картина, представшая перед нами, была жуткой, словно кошмар, оживший в свете магических факелов. Трупы шахтеров, давным-давно умерших, лежали в неестественных позах, раскиданные среди сверкающих россыпей драгоценных камней и груд железной руды. Их кости обесцвечены, одежда истлела, но остатки лиц, застывших в безмолвном крике, красноречиво говорили о внезапном, ужасающем конце. Стало ясно: это место покинуло всё живое одномоментно, в панике, будто само дыхание жизни было вырвано из него невидимой рукой. От этого безмолвия и застывшей агонии по спине пробежал холодок, несмотря на постоянный зной подземелья.

Перед нами выросла глухая металлическая дверь, массивная, грозная, словно пасть древнего чудовища, выплюнутая самой землей. Ее поверхность была испещрена рунами – не элегантными, изящными знаками, которым меня терпеливо начинал обучать Альберт, мой придворный маг, а грубыми, высеченными с жестокой силой, будто каждая линия была вырвана из камня с мучительным стоном. Они напоминали те, что я видел в замке Ледяных великанов, но были более ровными и вытянутыми, словно нарисованные исполинской, дрожащей рукой, от которой исходило первобытное, неконтролируемое бешенство. От них веяло древней, первобытной мощью, которая не просто защищала, но подавляла, заставляя воздух вокруг дрожать и гудеть.

Гронтвар, наш самый могущественный маг земли, чьи руки были такими же мозолистыми, как у шахтера, стоял рядом со мной. Его взгляд скользил по каждой линии, по каждому изгибу рун, будто он читал невидимую книгу боли. Остальные маги, их лица сосредоточены и напряжены, почти не дышали, их взгляды были прикованы к двери, словно они пытались прожечь в ней дыру силой мысли. А воины… воины, казалось, предпочли отстраниться от этого тайного колдовства. Их грубые шутки и громкие разговоры, приглушенные, доносились издалека. Они были заняты отдыхом и приемом пищи, предпочитая оставаться в мире, где сталь и физическая сила решали проблемы, в деле, в котором они ничего не понимали. После долгого, мучительного молчания, что повисло в воздухе, словно молот, наш вердикт прозвучал.

— Заперто, — произнес маг земли, его голос был тих, но абсолютно уверен, словно монолитный камень, который он держал в руке. Его интонация не оставляла места для сомнений. Его слова, казалось, лишь подтверждали то, что мы уже чувствовали – непроницаемую, древнюю преграду, пульсирующую собственной, чуждой магией.

Со спины послышались тихие, подавляемые смешки. Рыжий балагур Мом, мой верный телохранитель, не смог удержаться и решил подслушать наши разговоры. Он приложил свое лицо к вещевому мешку, пытаясь скрыть улыбку, но его широкие плечи мелко дрожали, выдавая веселье.

Я обернулся к магам, мой взгляд был холоден, как утренний ветер в горах, но в нем звучала непреклонность, нерушимая, как скала.

— Говори более развернуто, Гронтвар. Я чувствую это. По рунам, которые видны здесь, можно сделать два предположения. Эта защита создана не для того, чтобы никто не вошел, а чтобы тот, кто сидит внутри, не вышел. — Мой голос стал тише, почти шепотом, но каждое слово, казалось, наливалось весом.

— А еще… — Я прищурился, чувствуя тяжесть в воздухе, давившую на грудь, как невидимая рука. — Оно тянет ману со всего острова. Это не просто замок, это якорь, поглощающий силу. Значит, будем вскрывать. Грубо и надежно. И будьте готовы к тому, что будет внутри.

Маги отошли подальше, их лица приняли выражение глубокой сосредоточенности, на которых проступили тени древнего знания и готовности к невероятному. Воздух вокруг них словно сгустился, заряженный невысказанной энергией. Воины же, подчиняясь инстинкту, моментально встали в боевую готовность, их копья поднялись острым лесом, мечи обнажились, оглашая воздух тонким звоном, образуя живой, ощетинившийся щит между нами и невидимой угрозой за дверью. Их глаза, привыкшие к мгновенным решениям, теперь были полны мрачного предвкушения. И тогда, в этом древнем, погребенном зале, окутанном вечным полумраком, начался настоящий танец стихий, танец смерти.

Эрос, Деймос и я – три аспекта одной силы, одной воли, одной нерушимой цели – начали читать заклинания одновременно. Наши голоса сплетались, становились единым мощным потоком, сотрясающим пыльный, тяжелый воздух, заставляя его вибрировать от подножия до самых сводов. Я чувствовал, как сила моих спутников перетекает в меня, наполняя, раздувая, превращая в сосуд для чистого разрушения.

— Ventus, esto vinculum! Duos germanos unias, ut commune exitium perficiant! — голос Эроса был как шепот самой бури: легкий, но несущий в себе всю её неистовую мощь, заставляющий волосы на затылке вставать дыбом, предвещая грядущий шторм.

— Ex puro exitii desiderio nate, cum fratribus tuis conjungere, et quod opto, redige in nihilum! — Деймос звучал как нарастающий, утробный гул подземного обвала; голос его был груб и требователен, каждое слово – удар молота о наковальню.

— O Fulmen, mihi opus es ad mutandum quod odi! Perde quod volo, furore fratrum tuorum utere! — мой голос был клинком, прорезающим тяжелую тишину, каждое слово – искра, предвещающая удар.

Три стихии сплелись в нечто ужасающее, нечто противоестественное и пугающе прекрасное. Бурлящий, живой алый огонь Деймоса, жаждущий уничтожения, соединился с ослепительной, белоснежной молнией – моей собственной яростью, способной испепелять. А затем – с вихрем неистового ветра Эроса, который подхватил древнюю пыль и грязь этого погребенного места, окрашивая сияющую, пульсирующую смесь в зловещий, серый оттенок, словно сама смерть готовилась к броску. Энергия росла, пульсировала, концентрировалась в единую точку перед дверью, превращаясь в чистый, концентрированный удар. Воздух вокруг нас раскалился, стал осязаемым, тяжелым, как расплавленный металл. И вот, с оглушительным, раздирающим пространство треском, что, казалось, расколол саму реальность, эта чудовищная сила обрушилась на массивные металлические ворота.

Взрыв!

Камень задрожал под ногами, сотрясая весь тоннель до самого основания. Ударная волна вытолкнула воздух из легких, заставив грудь сжаться, а в ушах зазвенело так пронзительно, что, казалось, барабанные перепонки вот-вот лопнут. Дверь, которую мы считали нерушимой, выгнулась с душераздирающим скрежетом, застывшим стоном металла, плавясь под неистовым жаром, а затем с чудовищным грохотом рухнула внутрь, поднимая облако едкой пыли и шипящего пара, пропитанного озоном и гарью.

И сквозь этот поднимающийся туман, сквозь мерцающий жар и остатки электрических разрядов, что плясали в воздухе, словно призрачные змеи, я увидел его. Он был огромен, колоссален, в своей птичьей форме — чисто белый ворон, чьи перья казались высеченными из инея, морозно-хрупкие и совершенные, но с алыми, как кровь, глазами, пылающими не просто яростью, а первобытной, неистовой болью, что могла бы разорвать душу. Его крылья были жестоко и беспощадно обрезаны, превращены в окровавленные обрубки, лишая его возможности взлететь, но даже в этой искалеченной форме он сохранял надменный, величественный вид, будто вызов бросал самой своей агонией. На его голове покоилось нечто, напоминающее корону, но искаженное до нельзя, уродливое, выкованное из черного, матового железа, впивающееся в плоть. А самое страшное: в его огромное, ослепительно белое тело были вбиты многочисленные, темные трубы и кабели, толстые, черные, словно пиявки, которые безжалостно высасывали, откачивали, истощали ману из его могущественного тела, превращая его в живой источник, прикованный к этой темнице. Он был не просто плененным — он был опустошаемым, и его пронзительный, раздирающий крик, сотрясающий теперь весь тоннель до самых глубин, был криком бесконечной агонии и чистого, невыносимого, всепоглощающего гнева, что обещал лишь разрушение для тех, кто осмелился нарушить его мучения.

Глава 11 Когда Небо Стало Черным

Тихий и одновременно сухой, почти неслышный голос, казалось, вырвался из самых глубин земли, просачиваясь сквозь пласты камня и вековые тайны, и едва слышно прошептал: — Помоги.— Это был не просто звук, не простой шепот — это был стон агонии, пропитанный отчаянием настолько густым, что он обволок мой разум, как саван. Он пронзил меня до самых костей, заставляя каждую жилку в теле сжаться в болезненный узел, а грудь сдавило, словно невидимым прессом. Тем не менее инстинкт, древнее, неумолимое чувство долга, впитанное с молоком матери и кровью клана, не оставило мне выбора.

Я рисковал, ступая в это мрачное помещение, где сама магия перестала быть абстракцией. Она вилась в воздухе, густая и осязаемая, словно холодная, липкая паутина или клубы едкого дыма над раскалённой печью. Эта магия искажала свет от наших факелов, заставляя его мерцать, словно умирающее сердце, отбрасывая зловещие, пляшущие тени, которые вытягивались и корчились на стенах, повторяя формы наших искажённых страхом лиц. Даже Мом, чья рыжая борода обычно пылала дерзостью, казалось, на мгновение сник, а Ватик, мой обычно невозмутимый компаньон с синей кожей, был тих, как надгробие.

Тюрьма была не просто изрезана рунами — её стены были испещрены глубокими, будто кровоточащими ранами, грубыми, уродливыми знаками, высеченными с дикой, первобытной яростью. Они слабо пульсировали болезненным фиолетовым светом, словно гниющие язвы на теле древнего зверя. Эти символы, казалось, были не просто нарисованы, а выпиты из самой сущности мира, и теперь они жадно поглощали каждую заблудшую искру маны, что осмеливалась появиться в их владениях, вытягивая её с ненасытной, вампирской жадностью.

Но больше всего меня испугала не эта зловещая, гнетущая аура, не мерцание света и не давящая тяжесть стен, а внезапная, абсолютная тишина, что обрушилась на мою голову, словно каменный обвал. Фоновый шум, ставший мне родным, неотъемлемой частью моего сознания, исчез. Я больше не слышал случайных обрывков мыслей Деймоса, их грубое, обжигающее прикосновение, подобное языкам пламени, привычно горящим на задворках моего разума. Не было больше мимолётных напевов Эроса, меняющихся так же часто, как он менял свой взгляд на окружающий мир, этих лёгких, воздушных касаний, что напоминали о его присутствии. Это была не просто тишина — это была давящая пустота, словно из моего разума вырвали часть, оставив после себя лишь холодную, пугающую, кровоточащую брешь. Это было страшнее любого крика, любой физической боли, страшнее самой смерти, ибо она означала одиночество в собственном, опустевшем сознании.

Чем ближе я подходил к распростертому оборотню, тем тяжелее становилось идти, словно каждая клетка моего тела сопротивлялась, утопая в невидимом болоте. Воздух вокруг густел, становился вязким и липким, и я ощущал, как что-то невидимое высасывает из меня силы, тянет к себе мою жизненную энергию, опустошая меня. Моя магия, моя молния, мои растения – они казались далекими, чужими, подавленными. Я даже не помышлял о том, чтобы воспользоваться магией; гнетущая аура рун, словно живое существо, давала понять: любая попытка будет не просто бесполезной, она будет самоубийственной. Моя драгоценная мана моментально впитается в эти кровожадные стены, лишь усиливая пытку существа и делая меня беспомощным.

Наконец, я подошел к нему, к этому колоссальному, некогда величественному существу, ныне лишь изувеченной груде плоти и перьев. И тогда начался ужасный процесс: я стал выдирать из его огромного тела черные, зазубренные металлические штыри. Каждый из них был глубоко вбит в ослепительно белую, почти сияющую плоть, словно грубые гвозди, вбитые в святыню. И с каждым болезненным, мучительным рывком, который рвал плоть и ломал кости, от него отделялись не только окровавленные куски мяса, но и приглушенный, утробный стон вырывался из его груди, смешанный с тошнотворным металлическим скрежетом и моим собственным скрежетом зубов.

Наконец, с последним, отчаянным усилием, последний штырь поддался, вырванный из плоти с хлюпающим звуком. Обессиленное тело, судорожно дрогнув, начало необратимо меняться. Огромные белые перья, словно тающий снег, исчезали, уступая место бледной, изрезанной шрамами коже. Мощные лапы, способные сокрушать камень, превращались в тонкие, изможденные человеческие конечности. И вот уже не гигантский ворон, а седой, изможденный мужчина, чьи глаза были закрыты, свалился на каменный пол. Я подхватил его, ощутив в своих руках его удивительную легкость и хрупкость, будто он мог рассыпаться в прах от малейшего прикосновения, будто сама жизнь едва теплилась в этой опустошенной оболочке.

— Выходим! — хрипло выдохнул я, и каждое слово, казалось, царапало моё горло, измученное пережитым напряжением. Моя собственная грудь сжималась не только от физического усилия, но и от давящего груза только что пережитого. Мы отступили в главный тоннель, подальше от осквернённого помещения, где сама атмосфера была пропитана болью и безысходностью, где каждый камень, казалось, шептал о мучениях. Я бережно, с неожиданной осторожностью, передал измученного, теперь по-человечески хрупкого мужчину на руки Мому. Рыжий воин, обычно такой жизнерадостный, с искрой дерзости в глазах, на этот раз был предельно серьёзен. Его лицо, обычно открытое и бесхитростное, застыло в мрачной сосредоточенности, когда он принял его трепещущий, почти невесомый вес, словно держал на руках осколок хрупкой надежды.

Мой голос, теперь твёрдый и отчётливый, прорезал напряжённую, гнетущую тишину, окутавшую нас. – Ватик, перевяжи его! И быстро! – приказ прозвучал резко, не допуская возражений. Могучий синекожий воин Ватик, чьё молчание обычно говорило о его сосредоточенности, беззвучно кивнул. Его большие мозолистые руки, испещрённые костяными наростами, потянулись к походной сумке; его движения были уверенными и отточенными, несмотря на общую атмосферу упадка.

И тут же, словно прорвавшаяся плотина, сдерживавшая яростный поток, в моём разуме раздался звонкий, почти ликующий голос Эроса. Он был ярким, как солнечный блик в кромешной тьме, мощным, как порыв бури. — Раваам, создай пресной воды туда! – это было не просто эхо, не далёкий отголосок; это был настоящий громогласный, триумфальный зов, прозвучавший не в моих ушах, а прямо в голове, разрывая гнетущую, ледяную тишину, так недавно окутавшую меня. Это было возвращение. Его присутствие, живое и мощное, подобное порыву свежего ветра, принесло волну ошеломляющего облегчения, смывая остатки паники и опустошения, словно грязь с моего сознания. Связь восстановилась. Мой разум больше не был пустым колодцем: его вновь наполнили два голоса, две тени, две части меня.

— И ты вспомнишь, что такое боль, если будешь так вопить, Эрос, — прошипел Деймос; его голос был словно треск горящих углей, его присутствие — обжигающим, но таким привычным. Едва уловимое пламя вспыхнуло на периферии моего внутреннего зрения, подтверждая его слова. Мне стало почти смешно от такого внезапного возвращения к "нормальности" – к их вечным перебранкам.

— Раваам, создавай пресную воду для нашего нового спутника, пусть напьётся, — скорректировал я, прислушиваясь к советам призрачных спутников. Мои собственные руки, направляемые вернувшейся ясностью мысли и инстинктивным стремлением к исцелению, двигались сами собой. Я вытащил из поясного мешочка одно-единственное, живое семя самой стойкой лианы, которое я годами лелеял, хранил и наполнял своей собственной магией, питая его силой земли и неба. С быстрым, уверенным движением я вонзил его в грубый, шершавый камень прямо рядом с тем местом, где Ватик, его огромные руки с костяными наростами, уже начинал перевязывать израненного человека.

— Virgulta, crescite et contorqueamini! Spissitudinem facite! — Мой голос, хоть и не такой громкий, как триумфальный зов Эроса, был наполнен неоспоримой силой создания, ощутимой, пульсирующей мощью. Это был приказ самой природе, вырвавшийся из глубин моей сущности. Семя вспыхнуло изумрудным, почти неземным светом, отбрасывая короткие тени на стены, и в считанные мгновения толстые, мясистые лозы, словно пробудившиеся змеи, вырвались из камня. Они стремительно извивались, сплетаясь вверх, их жилы пульсировали невидимой энергией. Лозы образовали собой живой, органический сосуд, их листья развернулись, образуя плотную, чашеобразную структуру, напоминающую изумрудный цветок. И из самого сердца этого растущего растения чистая, искрящаяся вода начала сочиться, кристально прозрачная и прохладная, живительный поток в этом удушающем жаре подземелья, в этой атмосфере гниющей надежды.

Превращенный мужчина, который еще недавно был величественным Вороном, а теперь был лишь воплощением отчаяния и измождения, с животной, почти первобытной яростью набросился на чудесным образом появившуюся воду. Он пил не как человек, а как голодный зверь, измученный многолетней жаждой, всем телом сотрясаясь от судорожных, рваных, захлебывающихся глотков. Ему было все равно, что она лилась по его лицу, замачивая седые, прилипшие к коже волосы; он лихорадочно вылизывал влажные стенки растения, его жажда была настолько всепоглощающей, что он, казалось, готов был поглотить сам источник влаги, высосать жизнь из самого камня. Его глаза, даже сейчас, горели тем же сырым, неукротимым алым огнем, который я видел на острове, огнем безумия и непокорности. Это было одновременно ужасающее и глубоко трогательное зрелище чистого, первобытного выживания, зрелище существа, доведенного до грани, цепляющегося за малейшую искру жизни.

Сотни глаз, полных настороженности, недоверия, а порой и неприкрытой, кипящей ненависти, смотрели на оборотня в человеческом обличии. Каждый взгляд был клинком, направленным на него. Еще всего три дня назад такие же монстры, как он – оборотни, лишенные человечности и рассудка, одержимые дикой яростью – убили чьих-то друзей, знакомых, братьев, оставляя за собой лишь кровавый след и горечь, что ничем нельзя было смыть. Их лица, их искаженные болью и яростью гримасы, до сих пор стояли перед глазами у моих воинов. Но сейчас, в этой мрачной глубине проклятой шахты, этот измученный пленник, истощенный и почти сломленный, должен был стать нашим союзником. Он был ключом, тем самым ключом, который мог помочь найти логово своих, найти дорогу к нашей собственной, такой желанной, свободе. Мом, его лицо, обычно такое открытое, сейчас было сведено в жесткую, напряженную гримасу, а Ватик, хоть и молчал, сжимал свои огромные кулаки.

По его изможденному лицу, серому от боли и долгого заточения, по напряженным линиям рта и тяжелому, прерывистому дыханию было видно, что лишение крыльев, помимо физической боли, нанесло ему глубокую, нестерпимую душевную рану. Это было больше, чем просто потеря конечностей – это было лишение части самого себя, части его сущности, его свободы. Я присел рядом, на холодный, влажный камень, стараясь говорить спокойно, чтобы не спугнуть его, не нарушить хрупкий баланс между агонией и возвращающимся, едва мерцающим сознанием.

— Кто это с тобой сделал, да и как тебя зовут? — Мой голос был тих, но в нем звучал приказ. Он был подобен холодной стали, не оставляющей места для сопротивления, приказ, к которому привыкли подчиняться, приказ, что должен был пробить пелену его мучений.

Он медленно поднял на меня свои алые глаза – глаза, в которых горела первобытная, почти дикая ярость, словно два тлеющих угля в непроглядной ночи. Но в то же время, сквозь эту ярость, просвечивал удивительно осмысленный, острый взгляд, которого никак не ожидаешь от существа, прошедшего через годы, быть может, десятилетия непрерывной боли и заточения. Его взгляд впился в меня, словно когти хищной птицы, пытаясь прочесть каждую мысль, каждую крупицу сомнения, скрытую в глубине моих глаз.

— Сизив, — прорычал он, и каждое слово было выплюнуто с отвращением, словно яд, обжигающий его собственный язык. — Этот жалкий, никчёмный, мелкий отродье, которое я по наивности принял в клан, заточил меня! А эти… эти слепые, алчные отродья поддержали его!

Ярость, давно сдерживаемая, выплеснулась наружу — чистая, бурлящая энергия. Его человеческий облик начал слегка колебаться, словно мираж в раскалённом воздухе, словно он не мог больше удерживать эту маску. Губы растягивались, рот начинал трансформироваться в жёсткий, острый клюв, а по телу пробегала гусиная кожа, предвещая появление жёстких, морозных перьев. В воздухе, уже пропитанном запахом сырости и пыли, теперь отчётливо запахло озоном и жжёным мясом — запах приближающейся трансформации, запах необузданной, дикой силы.

— Я Танатос, второй правитель клана алых воронов! — Голос его стал глубже, словно рокот грозы, в нём проявилась затаённая гордость, пробивающаяся сквозь толщу боли и унижения.

Мой следующий вопрос, и его ответ, решал не только его судьбу, но и нашу. Приговор мог быть вынесен мгновенно: убьём ли мы его на месте, закончив его мучения и наши проблемы с потенциально опасным оборотнем, или он станет тем союзником, которого я, возможно, приму на равных, а не в качестве раба или орудия. Мои действия должны были быть предельно точными, каждое слово выверено, иначе хрупкий мир, что мы так старательно поддерживали, мог обратиться в хаос.

— Что ты хочешь сделать со своим кланом? — Я наклонился к нему, приблизив своё лицо к его, мой взгляд был прямым, ища в его глазах не просто жажду мести, а отголоски истинной, всепоглощающей ярости, ярости, способной крушить горы.

На его человеческом лице, искажённом болью и измождением, появился оскал — жуткий, хищный, который я видел всего два раза в своей жизни, и оба раза на лице Деймоса. Это были те моменты, когда на кону стояли наши жизни, когда он готов был разорвать врага на части голыми руками, когда он сжигал всё на своём пути. Этот оскал Танатоса был оскалом чистого, первобытного желания уничтожить, желания, что было мне до боли знакомо.

— Ха-ха! Да! Вот это мне нравится! Неужели я слышу некую гармонию в его душе? Скучаю по таким моментам! – раздался в моей голове обжигающий, торжествующий голос Деймоса, и я почувствовал, как волна пламени пробежала по моим венам, вторя его эмоциям. Эрос, наоборот, был тих; его обычно легкомысленный нрав, казалось, притих, наблюдая за этой мрачной картиной.

— Предателям и их семье судьба одна, — прорычал Танатос, и каждое слово было выковано из стали, звенело холодной, безжалостной решимостью. — Смерть! Медленная. Мучительная. Чтобы каждый из них познал боль, что я терпел. Чтобы их крики стали музыкой, а их страдания – моим возмездием.

— Ну, что же, — сказал я, и на моем лице, несмотря на мрак подземелья, появилась улыбка – холодная, но искренняя. Она несла в себе не радость, а жуткое удовлетворение, ибо я получил именно то, что хотел. За этим выражением моего лица скрывался страшный замысел, безумная идея, что только что творилась в моей голове, обретая форму. Я собирался воззвать к чистому Хаосу, из которого, согласно древним мифам, произошло всё сущее, и которого в прямом воплощении в нашем мире не существовало, ибо его сила могла разорвать реальность на части, стереть все грани. Это был риск, которого я никогда прежде не брал, риск, который мог погубить нас всех, но и принести невероятную мощь. И я чувствовал, что Деймос уже ликует, предвкушая это безумие.

Тишина, густая и влажная, обволакивала нас, точно саван, пропитанный отчаянием. В полумраке подземелья, где воздух был тяжел от запаха сырости, древних камней и запекшейся крови, мои губы медленно разомкнулись. Каждое слово заклинания, произнесенное на древнем языке, было не просто звуком, но вибрацией, что сотрясала воздух, проникала в кости, отдаваясь где-то глубоко в груди. Это был шепот, несущий в себе вес тысяч лет, эхо самой бездны, к которой я обращался.

— O Fulmen caelestis, te invoco! Veram faciem tuam revela – Chaos purum, leges mundi frangens! Per me iter tibi patefacio, ut in hunc mundum irruas et, iura naturae vertens, meum obscurum desiderium in veritatem transformes!

— Хаос, чистый хаос, — прошептал Деймос у меня в голове. Его голос был сухим, как пепел, но обжигающе горячим. — Вот она, истинная сила.

Эрос, напротив, звучал спокойно, почти ласково, словно легкий ветерок: — Дай им почувствовать, Фобос. Пусть ощутят, что значит столкнуться с тем, чего они боялись больше всего.

С моей руки, поднятой над измученной грудью Танатоса, сорвалась молния. Не обычный разряд, нет. Это была неистовая, пульсирующая воля самой бездны, живое воплощение первобытного Хаоса, стремящееся нарушить всякие законы, рвущееся из моих ладоней. Она не вспыхнула ослепительным светом, ударив в изуродованное тело моего нового союзника. Вместо этого она раскрылась, словно цветок из иного измерения, разворачиваясь в спиралевидный узор, напоминающий глубины космоса — мерцающие туманности, звездную пыль, открывшееся окно в немыслимую реальность.

Грохот, словно сам мир застонал от этой трансгрессии. Воздух наполнился запахом озона, жжёного мяса и раскалённого металла. На глазах у всех его кровь, тонкой струйкой сочившаяся из незаживших ран, и грудное железо, в которое он был вбит, не просто смешались — они слились, перетекая друг в друга, преображаясь в чудовищном акте алхимии. Плоть и металл стали единым целым, единой пульсирующей массой. Раны стягивались, рубцы исчезали, словно их никогда и не было. А на месте изуродованных обрубков крыльев, где ещё секунду назад торчали штыри, начали расти новые, чёрные, матовые, но при этом отливающие алым, как древняя запекшаяся кровь, железом. Они разворачивались, словно перья ужаса, становясь всё больше, всё совершеннее в своей жуткой красоте.

— Идеально, — протянул Эрос, и я почувствовал его незримое прикосновение к своему плечу, словно прохладный порыв ветра. — Теперь он наш.

— Теперь ты Танат Железнокрылый! — провозгласил я, и в моём голосе звенел не просто триумф, а эхо той самой бездны, которую я только что призвал. Это был голос победителя, хозяина судьбы, вершащего её здесь и сейчас.

Он невольно, не контролируя себя, трансформировался – не в гигантского ворона, а в белого антропоморфного ворона. Его рост вдвое превышал человеческий, но черты его стали более утонченными, хищными. На спине расправились новые, могучие железные крылья, которые, в отличие от искалеченных обрубков его сородичей, не имели изъянов и были совершенны в своей чудовищной, мрачной красоте. Алые глаза Таната горели новой, безумной силой. В них читалась не только ярость, что была с ним всегда, но и невероятное удивление, смешанное с эйфорией от обретенной мощи.

Наконец, Железнокрылый Ворон приблизился к своей бывшей темнице, к каменному сердцу, что так долго пыталось удержать его тьму. Его когти, словно заточенные обсидиановые клинки, скользнули по холодной, изрезанной рунами поверхности. Медленная, хищная улыбка, полная мрачного торжества, расцвела на его лице, освещенном тусклым светом факелов.

— Они любят дождь, — пророкотал он, и его голос, казалось, был усилен нарастающим штормом, что уже сотрясал стены подземелья.

Я чувствовал это. Слышал отдаленный рокот. За пределами крепости небеса уже разверзлись, исторгая не дождь, а потоки льда и гнева, обрушивая их на остров. Гигантские волны с сокрушительным грохотом бились о берег, разнося брызги соли и пены.

— Так пусть же волны и ливни затопят остров, отрезав все пути к отступлению, – продолжил Танат, и в его голосе звенел металл. – Этой бури не хватит надолго, но у нас будет четыре дня. Четыре дня чистого, незамутненного ужаса для тех трусов, что попытались сбежать, как только почувствовали, что цепи пали, и я свободен. Идем. Я проведу по древнему туннелю, по его скользким, темным недрам, что выведет нас прямо в их единственное, ничего не подозревающее поселение.

— Да, Фобос, четыре дня. Достаточно, чтобы посеять урожай ужаса, – прошептал Деймос, и в его голосе сквозило предвкушение пламени. Я ощущал, как мои собственные корни, скрытые глубоко под кожей, предвкушают этот кровавый пир.

***

Сизив восседал в своем доме. Это было не столько уютное убежище, сколько мрачная, давящая крепость, выстроенная на костях – как мертвая плоть на скелете, что так и не упокоился. Его обитель – единственная, кто уцелел среди руин, возвышаясь над пеплом и забвением, что остались от всех прочих Трибов. Стены, казалось, впитали в себя стоны умирающих, а воздух был пропитан запахом тления и металлической горечи. Воспоминания о горящих поселениях, о воплях тех, кого мы поглощали, были не просто фоном, но привычным, удушающим аккомпанементом к вечной сырости, пропитавшей каждый камень, каждый вздох на этом проклятом острове. Земли Трибов лежали в руинах, пустые и безмолвные, словно огромная могила, кроме этого клочка отчаяния, где лишь сильнейшие, самые безжалостные, могли цепляться за призрак выживания.

Хищная стая, вернувшаяся с истерзанных Земель Оборотней, откуда веяло смрадом чужой крови и обреченностью, принесла свои жалкие трофеи. Для остальных, для низших, — обглоданные кости, на которых еще виднелись бурые пятна, и заплесневелые, липкие овощи. Для высших слоев — еще не сгнившие корнеплоды, чья земляная горечь лишь подчеркивала скудость бытия. Но для него, для Сизива, они выложили свой лучший улов, словно подношение злому божеству: вино, терпкое, как предвкушение мести, обжигающее горло; сыр, пахнущий затхлостью склепов и сырых погребов; и несколько окровавленных кусков отборной говядины, еще хранящих тепло недавней жизни, чья сырая пульсация отзывалась на кончиках его пальцев. Эти дары были лишь каплями в океане его ненасытных, бездонных амбиций, лишь мимолетным отголоском того, чего жаждала его черная душа.

Мысли Сизива, темные и вязкие, как болотная трясина, неизбежно погружались в прошлое, словно в бездну, откуда не было выхода. Гнилые годы его юности, когда его еще слабые, недоразвитые крылья трепетали под гнетом чужой власти, под чужим сапогом, давящим на горло. Уже тогда он видел слепоту Ханара, его фатальную ошибку, обрекавшую клан на медленное, мучительное угасание, на медленную смерть, замаскированную под жизнь. Мы не должны были жить как остальные жалкие, пресмыкающиеся оборотни, возжелавшие призрачной свободы на этом проклятом, давно уже не "Новом Континенте", чье имя звучало издёвкой, словно древнее проклятие, преследовавшее их предков еще до рождения прадеда, проникая в их кости.

И главной ошибкой Ханара, его непростительным, богомерзким грехом, стало то, что он отвернулся от истинной силы, выбрав своим преемником не Сизива, а собственного отпрыска. Да, сын был сильнее: его мускулы громоздились горами, словно бесформенная груда плоти, а старшее поколение, ослепленное древними, гнилыми догмами, шептало о его недюжинном уме. Да, ему была подвластна магия, но это была лишь грубая, разрушительная сила, слепая и неотесанная, как удар кувалдой. Сизив же владел куда более тонким и острым оружием: он чувствовал других – их страхи, их слабости, их потаенные, темные желания. И он знал, как использовать это, как вбивать клинья раздора, выжигать надежду и насаждать парализующий ужас, подобно чуме.

Разведка новой территории – так они назвали это, прикрывая истинную, отвратительную цель: позорный поиск убежища от их собственной, гниющей трусости. На этот проклятый остров, окутанный туманом и древними, удушающими тайнами, они прилетели. Именно здесь Сизив попытался заявить о своих правах, попытался разорвать оковы, что сдавливали его. Но тот белоснежный урод, чье имя было ядом на его языке, легко, почти играючи, сокрушил его, будто хрупкую кость. Вместо смерти он подарил Сизиву клеймо, вырвал правый глаз, оставив лишь пустую, ноющую глазницу, чья фантомная боль пульсировала даже сейчас, подобно гниющему нарыву, напоминая о его унижении, о поражении, которое нельзя было забыть: его плоть и душа были прокляты этим воспоминанием.

Но Сизив был хитрее. Его разум – лабиринт извилин и коварства, темный и изворотливый, как змея в склепе. Когда они, словно слепые, алчные кроты, обследовали гнилые, сырые шахты, ища жалких тварей, что могли бы там затаиться, Сизив со своими верными псами совершил свой переворот. Они загнали его, того, кого теперь даже называть не хотелось, в самую глубину, к месту, где когда-то стояла мерзкая, семиконечная штука, источающая чуждый, мертвящий холод, словно дыхание смерти. Ее они поспешили вышвырнуть прочь, в морскую пучину, словно нечистую скверну. И пока его люди держали зверя, Сизив, с каждой проведенной по камню линией, с каждой каплей собственной крови, вплетал в руны свою ненависть, свою боль, свою извращенную жажду мести. Руны, багровые от его крови, горящей на камне, запечатали темницу, и с тех пор небеса над островом плакали непрерывным дождем – вечным проклятием, призванным держать в плену всех слабых духом, чья воля была сломлена страхом. Никто из них не посмел бы сбежать, не посмел бы донести весть до Старых Воронов, до тех, кто сидел на континенте, не ведая, какая тьма рождалась здесь, на этом проклятом, гиблом острове, в самом сердце его мрачных земель.

Мрачное уединение Сизива, окутанное едким, почти осязаемым дымом его ядовитого самодовольства, было разорвано, словно гнилая ткань. В комнату ворвался, словно поток ледяного ужаса, страж печати – бледный, как призрак, трясущийся, словно лист на ветру, идиот, чье лицо было искажено маской животного, первобытного ужаса, отпечатавшегося на его костлявых чертах. Его слова были разорванным, удушающим хрипом, словно у тонущего: – Глава! Глава! Он… он сбежал! Тот… зверь! И… вокруг острова… водяной смерч… Он поднимается! Гигантская, вращающаяся пасть, пожирающая небо! Весь океан… он вздымается, словно живое, разъяренное чудовище! Что нам делать!?–

Последние слова он уже не произносил, а выл, срываясь на визг, словно дикий зверь, загнанный в угол перед неминуемой расправой. А за окном, словно вторя его панике, предвестник Апокалипсиса, раздался нарастающий, утробный гул, который не просто предвещал – он был концом. Небо почернело до угольно-черного, бездонного мрака, поглотив последние, угасающие отблески надежды. И даже сквозь толстые, казалось бы, незыблемые стены крепости, что так долго стояла на костях и отчаянии, доносился яростный, нечеловеческий рев разбуженной стихии, леденящий душу предвестник того, что их хрупкий, выстроенный на лжи мир не просто рушился – он был разорван в клочья, поглощен бездной, и теперь наступал лишь полный, беспросветный коллапс.

Глава 12 Песня Ярости и Стали

Узкие туннели, словно каменные артерии, стискивали лёгкие, ведя сквозь задыхающееся чрево земли. Воздух здесь был не просто спертым – он был густым, влажным, пропитанным едким запахом гнили, плесени и давно застоявшейся смерти, въедавшимся в самые кости. По стенам, покрытым мерцающей, ядовито-зелёной плесенью и странными, бледными грибами, извивались склизкие, пульсирующие нити, будто вены древнего, больного существа. Деревянные подпорки, казалось, держались лишь на честном слове; их почерневшая, изъеденная трухлявость была усыпана теми же нездоровыми наростами, угрожающе скрипя и стоная при каждом нашем шаге, грозя рассыпаться в любой момент.

Нас вёл Танатос, чьи острые, вороньи глаза оборотня, должно быть, видели эти лабиринты не более десятка раз. Но другого выбора у нас не было – лишь его чутьё и хищная интуиция могли проложить путь. Деймос и Эрос пытались летать сквозь стены, но обвалы случались так часто, будто сверху что-то творится, и нам приходилось думать в моменте, надеясь, что удача и судьба на нашей стороне. Местные жители, эти несчастные души, были почти все мертвы, и никто из тех немногих, кому посчастливилось сбежать на кораблях, не собирался возвращаться в эту проклятую тьму. Молодые парни и девушки, начавшие новую жизнь на поверхности, и не помышляли о возвращении к шахтёрскому аду, где каждый вдох мог стать последним.

— Признаю, даже у здешних куриц есть некий извращённый интеллект, хотя, скорее, это чистая, звериная удача, – прозвучал голос Деймоса в моей голове, едкий и надменный, но в его словах была горькая правда. Старые проходы обваливались за нашей спиной с оглушительным грохотом, поднимая клубы пыли, которая оседала на лице тяжёлым, могильным слоем. Деревянные опоры крошились от одного лишь взгляда, а новые разломы в земле появлялись совершенно непредсказуемо, словно сама земля играла с нами в смертельные прятки. Мы блуждали по этим лабиринтам уже не меньше шести часов, каждый шаг отзывался тупой, ноющей болью в натруженных ногах, отзывался в каждом суставе. Мысли путались, усталость наваливалась липким, удушающим одеялом, но вот, наконец, впереди показался просвет – вход в шахту.

Последняя, зловещая преграда, отделявшая нас от свободы или кровавой бойни – я ещё не знал, что ждёт нас там, за ней. Массивная железная пластина, тёмная и холодная, как сама смерть, наглухо перекрывала проход. Её поверхность была испещрена древними рунами, вытравленными кислотой, и от неё исходил едва уловимый, но отчётливый, пульсирующий гул магии, словно затаившееся сердце, бьющееся в глубинах горы. Она была не просто прочной – она была зачарована, создана, чтобы поглощать кинетическую энергию, чтобы не дать пленнику быстро выбраться, чтобы задержать его, дать время для точного, смертоносного удара.

Мы сделали короткий привал. Солдаты, их лица, покрытые грязью и усталостью, были похожи на изваяния. Они безмолвно, словно в ритуале, доедали остатки скоропортящихся припасов – зачерствевший хлеб, смоченный разбавленным вином, и солёное свиное мясо, которое едва можно было прожевать. Никто не разговаривал. Каждый был погружен в свои мрачные мысли, и тяжёлое предчувствие, гуще, чем пыль в пещере, висело в воздухе, давило на грудь. Мом, рыжий воин, стоял неподвижно, его взгляд, острый и сосредоточенный, был прикован к стальной плите, словно он пытался прожечь в ней дыру силой одной лишь воли. Ватик, огромный, синекожий парень, тихонько поскрёбывал коготь о камень, издавая едва слышимый, но жутковатый звук, ожидая команды.

— Даже ветер здесь замер, Фобос, — почти неслышно шепнул Эрос в моей голове, его голос был непривычно серьёзен. — Он ждёт.

Настало время. Гронтвард, его седые волосы, казавшиеся почти белыми в тусклом свете факелов, а красные белки глаз горевшие странным, потусторонним огнём, подошёл к самой высокой точке каменной стены. Каждый его шаг был тяжёл и уверен. Его руки, казалось, без труда растворились в твёрдой породе, как вода в песке, словно камень был лишь продолжением его плоти.

— Per viscera Terrae Matris invoco potentiam! Saxum et humus, surgite! Et, iuxta ius sanguinis, Scutum et bastionem pro nepote vestro fidelī formate! — древние слова вырвались из его уст, наполняя воздух тяжёлой, первобытной мощью, от которой затрещали жилы. Голос Гронтварда был не просто звуком – это был голос самой земли, глубокий и рокочущий.

Земля застонала глубоко, от самых своих недр, и вокруг нас, защищённых её магией, лишь завибрировал пол. Сама скала, прилегающая к пластине, начала медленно, неотвратимо давить. Гигантские пласты камня двигались, сокрушая всё на своём пути. Железная преграда застонала в ответ: низкий гул магии превратился в пронзительный, раздирающий вой металла, от которого ломило в зубах. Она выгибалась, корчилась, трещала по швам и, наконец, с оглушительным, раздирающим душу рёвом, который, казалось, разорвал саму тишину подземелья, пластина взорвалась, разлетевшись на тысячи осколков. Стальные шрапнели, словно свистящие лезвия, с безумной скоростью взлетели вверх, исчезая в проёме, оставляя за собой лишь эхо и резкий запах расплавленного металла. Путь был открыт.

— O Liana, ex humo crescas, et ad caelum me vehas! — прошептал я, бросая сотни светящихся семян под ноги. Мгновенно, с невероятной, почти взрывной силой, из растрескавшейся земли вырвались толстые, жилистые лианы. Они сплетались и завивались с бешеной скоростью, образуя плотный, почти непробиваемый купол, словно зелёный, пульсирующий щит. Он сомкнулся над нами в последний, критический момент, ограждая от лавины падающих обломков и потока ледяной воды, хлынувшего сверху, когда гора вокруг нас затряслась, словно гигантский зверь. Лишь Танатос, чья хищная чуткость оборотня позволяла ему действовать с молниеносной, опережающей мысль скоростью, успел обратиться. Его антропоморфное тело белого ворона мелькнуло, железные крылья резко расправились с металлическим лязгом, и он, подхваченный мощным вихрем, взмыл в небо, исчезая в бушующей стихии. Нас же встретил хаос: нескончаемый ливень, хлещущий по лианам, сверкающие молнии, разрывавшие тьму над головой, и оглушительный грохот грома, заглушающий все остальные звуки – предвестник начинающейся бойни, от которой кровь стыла в жилах.

Едва мы миновали пролом, обнаживший вопящую бездну под ливневыми потоками, как сотня наших воинов словно по команде выстроилась плотным, ощетинившимся щитами коконом. Они образовали живой бастион, ограждая нас, магов и командиров. Из-за стальных пластин угрожающе торчали острия копий и мечей, образуя смертоносный частокол. Отдельно от этого живого бастиона, неподвижный и монументальный, стоял Ватик – грозный силуэт с синей кожей и костяными наростами на скулах, что делали его лицо ещё более суровым. В его массивных руках покоился топор, настолько огромный, что обычный человек едва ли смог бы его поднять, не то что пустить в бой. Этот топор был прославлен, как и его владелец, своей безжалостностью, способной отсекать головы не только врагам, но и тем союзникам, кому Зандел выносил смертный приговор. В воздухе висело напряжение, густое как туман, и каждый удар грома казался раскатом, предвещающим неминуемую расправу.

Первый удар обрушился на нас мгновенно после того, как защитный купол из лиан опустился, открыв обзор на ад снаружи. Он был сокрушительным, словно таран, обрушившийся на хрупкую преграду. Невидимая сила, наполненная голодным отчаянием, врезалась в наш строй. Щитовой панцирь не продержался и секунды, треснув с хрустом и грохотом, отдавшимся в зубах. Передовые ряды воинов отбросило назад, внося мгновенное смятение и ломая линии. Нас атаковали оборотни-вороны – существа, лишь отдалённо напоминавшие разумных. Измождённые, оголодавшие тела, обтянутые кожей и острыми, торчащими костями, двигались дёргано и хищно, их глаза горели безумием. Только их перья оставались глубокого, непроглядного чёрного цвета, и те были порваны, растрепаны или просто вырваны, единственным мрачным отголоском былой гордости их древнего клана "Алых воронов". Они были живыми трупами, одержимыми лишь жаждой крови.

В тусклом, колеблющемся свете, пробивающемся сквозь потоки дождя сверху, кружилась элита врага – более крупные, более ловкие вороны, чьи чёрные, как сама бездна, крылья издавали пронзительный, режущий свист. Они нацелились на Танатоса, но он был воплощением скорости, ярости и безжалостности. Его белые, антропоморфные формы вихрем метались в воздухе, словно молния. Железные крылья рассекали плоть с хрустом ломающихся костей, оставляя за собой кровавые росчерки. Он не щадил никого, отвечая на каждую атаку смертельным выпадом; каждый взмах его железных крыльев был ударом секиры. Один против сотни, а то и более, Танатос удерживал небеса над нами, словно белый демон бури, пока внизу на нас надвигалась тысяча, а может, и больше этих чудовищ. Тела его поверженных противников, разорванные и сломанные, градом падали с небес, врезаясь в землю с отвратительным хлюпаньем. А внизу, среди безумной толпы, раздавались чавкающие звуки. Пена клочьями летела из их клювов, когда они набрасывались на своих собратьев, кто прыгнул первым и был сбит, вцепляясь друг в друга мёртвой хваткой. Они пожирали своих, их глаза были пусты, полны лишь голода.

— Бешенство. Да не успокоятся души их, кому бы они ни молились, — прозвучал голос Деймоса в моей голове, и я почувствовал, как по его призрачному телу пробегает огненная искра ликования. Он был счастлив, предвкушая бойню, словно его нутро пылало в предвкушении огня и крови. Эрос же хранил молчание, его фантомный силуэт был неподвижен, пока он, казалось, изучал местность, привыкая к значительно возросшим силам и возможностям, которые дала нам эта открытая арена; его взгляд был сосредоточен, словно он читал невидимые потоки ветра.

Несколько секунд натянутой тишины, прерываемой лишь звуками пожирания и неистового клёкота, пока падальщики, окружившие нас плотным кольцом, доедали своих собратьев, попутно раня друг друга в слепой, животной жадности. Мы были в ловушке, на арене, окружённые безумием. Маги вокруг меня только начинали свои заклинания, на мгновение отвлекаясь от ужаса происходящего; их лица были бледны.

Вдруг сверху раздались два пронзительных, раздирающих вопля – то был Танатос, чьи железные крылья с утроенной силой обрушились на новую волну элитных воронов, и бой вспыхнул с новой, беспощадной силой. Живая, пульсирующая туша летающих массивных тел, сотни когтистых лап и острых клювов врезались в полторы сотни наших рыцарей, вооружённых одноручными мечами и копьями. Удар был настолько силён, что земля под ногами вздрогнула. Острые, как бритвы, когти царапали тяжёлые доспехи, оставляя глубокие, уродливые борозды на полированной стали, скрежеща и искрясь. Оборотни, потерявшие всякий разум, продолжали безудержно атаковать, рваться вперёд слепой, жаждущей крови толпой, не обращая внимания на полученные раны и на убийство собственных собратьев, тела которых уже лежали грудами у наших ног. Битва превратилась в кровавый водоворот.

Голос Эроса, кристально ясный, прорезал бурю в моей голове, отбивая ритм, который, казалось, сам подчинял себе бушующие ветры над нами. Он был спокоен, но его спокойствие было предвестником чудовищной силы.

— Aer, minimus fratrum, ostende virtutem tuam et gravitatem! Infunde timorem! — Затем последовал его громогласный, властный приказ, усиленный магией: — CAELI SPLIT! — И небеса раскололись. Воздушные потоки, доселе лишь свистящие и завывающие, обрели чудовищную, сжимающую силу. Это был не просто ветер – это был невидимый кулак, который не просто сбивал, а швырял массивных оборотней, словно тряпичные куклы, в стороны, крутил их в смертельном, ломающем кости танце, сталкивая друг с другом с оглушительным треском. Целые стаи с хрустом рушились на землю, разбиваясь о камень, их чёрные перья разлетались кровавыми хлопьями по воздуху.

Практически одновременно, с почти пугающей синхронностью, с магом земли Гронтвардом я дочитал своё заклинание. Его голос, глухой и мощный, голос самой земли, слился с моим, образуя единый громоподобный клич. Красные белки его глаз горели неистовым огнём.

— Terra Mater, te imploro! De saxo tuo, spinae acutae excita! — раздался его призыв, сотрясая камни до самых глубин.

И тут же, без промедления, вторя его магии: — Virgulta et lianae, germinate, roboramini et dirumpite! —

Земля вокруг нас вздыбилась с глухим рёвом. Непреклонный камень, поглощённый магией Гронтварда, разверзся, изрыгая острые, как пики, чёрные колья. Они появлялись не хаотично, а точечно, словно хищные зубы там, куда потоки ветра Эроса уже сбивали обезумевших оборотней. В тот же миг мои семена, щедро разбросанные, мгновенно проросли. Мощные зелёные лианы и толстые жилистые стебли деревьев с чудовищной, неестественной скоростью выросли из камня, оплетая и хлеща врагов, сбитых ветром и раненных шипами. Некоторые из них насаживались на новые кровавые шипы, крича от боли, другие запутывались в зелёных путах, их тела рвались под давлением живой, растущей плоти. Запах крови и свежей зелени смешался в воздухе.

Я набрал полную грудь воздуха, собирая всю волю и магическую энергию, что жглась в груди, чтобы мой голос прорезал гвалт боя, грохот грома и хруст ломающихся костей.

— Per magiam, vox mea clarescat — Strepitum omnium victrix! — прокричал я, и мой голос, усиленный магией, эхом, словно раскат далёкого грома, разнёсся по всему пространству, пронзая хаос. — Все перемещаемся к подъёму, где не будет столько воды! Двигайтесь! —

Едва прозвучала первая часть моей команды, как над нами, с жуткой синхронностью, завершилось заклинание водных магов противника. Не сбавляя шага, мы немедленно двинулись к подъёму, что спиралью вился вдоль скользких мокрых стен, его изгибы терялись в полумраке. Но за нами, словно предвестник неотвратимой гибели, раздался леденящий душу хор заклинания, на этот раз на неизвестном мне наречии, от которого волосы встали дыбом.

— O Aqua, soror elementorum maxima, Te suppliciter imploramus! Pluviam in hastarum formam converte, Et, ex nostra vi mutuata, Gelu perfringe et congela, Ut imber gladius glaciales fiat! —

Из бушующего дождя, пробивающегося сквозь отверстие шахты, с шипением начали формироваться плотные острые водяные копья. Они неслись вперёд, пронзая всё на своём пути, сбивая и калеча оборотней, которые не успевали увернуться, а затем, словно по мгновению ока, превращались в ледяные клинки, хрустящие и смертоносные. Этот дождь-клинок нёс гибель в наш тыл, угрожая пронзить каждого, кто замешкается. Ледяной холод пробирал до костей, предвещая жестокую смерть.

***

Тихий свист разрезанного воздуха перешёл в оглушительный рёв. Хруст камня под напором мощных крыльев – Танатос не терял ни мгновения. Едва приняв антропоморфную форму белого ворона, он взмыл ввысь, осыпая землю каменной крошкой, оставляя за собой свежие борозды на истерзанной породе пещеры, словно расчёсанной когтями. Первое, что бросилось ему в глаза в хаосе битвы, – это Сисиф, который с остервенением пихал окровавленные ошмётки в раззявленную пасть одному из своих приспешников-предателей. Тот выглядел жалко: его тело дёргалось, словно у облезлого, никчёмного пса, поражённого гнилью. Некоторые из его чёрных перьев выпали, обнажив туго обтянутые кожей рёбра. Едва мерзкий кусок провалился в глотку, как из его клюва потекла густая, ядовитая пена, а в глазах погасли последние искры разума, оставив лишь животную пустоту. Он превратился в бездумное, обезумевшее животное, готовое растерзать всё вокруг.

— ГДЕ СИЗИФ?! – Ярость, жгучая, как молния, пронзила меня до костей, и мой крик, усиленный этой яростью, пронзил грохот боя, словно клинок. Сисиф дёрнулся, как пойманный зверь, и начал спешно набирать высоту. В отличие от остальных, сохранивших остатки разума, он не надел стальную броню, полагаясь, как и прежде, на свои руны и кожаные доспехи, что говорило о его высокомерии. Мой взгляд, пронзая бурлящее месиво боя, мгновенно выхватил Сизифа: он прятался в самом центре своей элитной свиты, словно трусливый король в окружении умирающих подданных.

Вырвавшись из-под зелёного купола, я встретил потоки ледяного дождя, которые, казалось, не просто омывали, а сдирали с меня грязь пещер, очищая от зловония и отчаяния. Мои перья, доселе слипшиеся и серые от пыли и сырости, теперь расправились, становясь ослепительно белыми, словно свежевыпавший снег, и отражали каждое мерцание далёких молний, превращая меня в живой блик в шторме. Я взлетал всё выше, пронзая небеса, туда, где электрические разряды проносились совсем рядом. Их мощь, казалось, вливалась в мои жилы, сливаясь со мной в едином, смертоносном танце. Я смотрел на них, ища в их глазах хоть что-то, кроме презрения, и, к моей дикой радости, в моём сердце разгорался гнев – чистый, обжигающий, дарящий силу, питающий каждый мускул и каждую кость.

— Танат, может, договоримся? Ты сможешь улететь, а всех остальных мы пустим на еду, — голос Сизифа, скрипучий и полный лжи, с трудом пробивался сквозь грохот грома и шум битвы. В нём вибрировал животный страх, но ещё сильнее – отчаянная, болезненная надежда, которую так хотелось растоптать, как гнилой плод.

— Говорить с мертвецами – значит приблизить себя к смерти, — из моего клюва вырвался низкий, гортанный, каркающий смех, предвестник неминуемой расплаты, от которого даже гром, казалось, померк.

Как и ожидалось, Сизиф оказался трусом. Сквозь толпу я видел, как он толкнул вперёд первых своих приспешников, обрекая их на мои когти с таким же безразличием, с каким выбрасывают мусор. Первый, чья внешность уже стёрлась из моей памяти, а имя было совершенно неинтересно, бросился на меня с безумным клёкотом. Мои когти, острые, как закалённые клинки, взмахнули и просто снесли ему голову, как спелый плод. Его тело, ещё не успевшее коснуться земли, уже было разорвано следующими. Он и его товарищи были одеты в грубо перекованную человеческую броню, которая лязгала и гремела, лишь замедляя их и превращая в лёгкую мишень. Стая, что ещё мгновение назад окружила меня плотным, удушающим куполом, после первой смерти мгновенно дрогнула, линии рассыпались, превращаясь в панический поток.

И тогда началась моя кровавая резня – не просто бой, а акт искупления, смывание греха предательства чистой кровью. Каждый удар крыла, каждый взмах когтя был молитвой мести. Я летел, мои железные крылья не просто разрезали воздух, а рубили его, и каждый их удар прорезал хлипкую, громыхающую броню врагов, которая лишь мешала им развить полную скорость, делая их медлительными и беспомощными. Да, сама погода была против нашего вида, отнимая последние силы у тех, кто привык к теплу и сухости подземелий, густым лесам, жаркому климату. Но эти поднятые воды вокруг острова, эти хлещущие потоки дождя, только разжигали мою душу, наполняя её нечестивой яростью и наслаждением.

Они больше не сражались – они спасались. Теперь они просто бежали, толкаясь и давя друг друга, пытаясь отдалиться от меня как можно дальше, словно от воплощённой смерти. Кровь летела на меня горячими брызгами, ослепляя, но я слышал сквозь оглушительный рёв бури звук разрываемого тела, хруст ломающихся костей и последние, предсмертные крики боли, которые тонули в грохоте грома, как в бездонной пропасти.

И вот, в самый пик моей ярости, это случилось. В паническом бегстве свои же приспешники толкнули Сисифа прямо на меня, как жертвенного агнца. Мои когти, уже привыкшие к боли и сопротивлению, что-то неожиданно остановило. Они заныли, словно встретили невидимую стену, когда руны Сисифа, вспыхнувшие кроваво-красным светом, смогли поглотить и остановить мой смертоносный удар. Лишь на мгновение, но этого было достаточно, чтобы я почувствовал удивление. Я невольно издал тихое, но хищное, каркающее рычание – предупреждение. Мои железные крылья задрожали, издавая лязгающие звуки, словно тысячи ржавых цепей, скованных вместе, предвещая новую волну ярости. Все мои враги замерли, их безумие на мгновение отступило перед чистым, первобытным страхом. Некоторые пытались сжаться, стать меньше, раствориться в хаосе, другие же, напротив, инстинктивно распушили свои облезлые перья, стараясь выглядеть больше и внушительнее, словно это могло остановить хищника, который уже видел их насквозь.

— Да как ты смеешь?! Всех нас не убьёшь! — Хор яростного карканья взвился со всех сторон, пронзая грохот боя. И прежде чем их вызов стих, ярость, копившаяся во мне веками, выплеснулась наружу, разрывая воздух вспышками молний. Настоящий, яростный бой начался.

Я был в самой гуще, вихрем смерти. В ход пошло всё: мои когти, острые как клинки, рубили плоть и кость, отправляя головы врагов в последний полёт. Мои крылья, каждый взмах которых поднимал ураган, хлестали врагов по глазам, ослепляя, дезориентируя, не давая им сосредоточиться. Взрывы молний рвали воздух вокруг меня, выжигая землю и плоть, а по земле ползли ядовитые лозы, вспучиваясь из-под камней, чтобы сковать и задушить тех, кто осмеливался подойти слишком близко.

Но сквозь этот кровавый хаос я видел, как два темных силуэта, два предателя, чьи имена я проклял бы, если бы не боялся осквернить ими воздух, рвались прочь. Сисиф и тот, чье имя я не желал произносить вслух, отчаянно цеплялись за жизнь, используя каждый порыв ветра, каждую брешь в моей ярости, чтобы медленно, но верно улетать.

Ярость кипела. Я поднял руку, и небо, уже начавшее ронять холодные капли, отозвалось моим гневом. Дождь, едва начавшийся, мгновенно сгустился, превращаясь в град смертоносных ледяных осколков, каждый из которых нес в себе удар молнии. Словно тысячи хрустальных копий, они обрушились на предателей. С пронзительным криком их крылья, разорванные в клочья, подломились под натиском. Раненые, они начали падать.

И вот тогда случилось мое "счастье" – их крылья были пробиты. Но даже тогда, даже с рваными ранами, эти чертовы ублюдки... И у Сизифа, и у второго предателя хватило сил или магии, чтобы, несмотря на боль, превратиться из падающих камней в сломанных птиц, медленно планирующих вниз, цепляясь за каждую секунду отсрочки.

Я отбросил в сторону очередного врага, чьи кишки повисли на моих когтях, и рванул вперед. Не сокол, а падающая комета — вот кто я был в тот миг, устремившись за Сизифом. Со стремительностью, от которой воздух свистел в моих крыльях, я настиг его, схватил за горло и начал сжимать.

Я смотрел в его единственный, слезящийся от боли и ужаса глаз. В нем плясали отблески страха и предсмертного отчаяния, и я не мог сдержаться.

— Мне стоило убить тебя ещё в юности! — прошипел я, сильнее сжимая его глотку, чувствуя, как под пальцами лопаются хрящи. Его когтистые пальцы отчаянно заскребли по моей руке, пытаясь сорвать хватку, но я был воплощением неукротимой ярости. Бесполезно.

— Мне не стоило тебя щадить во время твоего права на оспаривание моего титула, мне стоило не забрать твой глаз, а забрать твою жизнь! — Хруст. Сухой, отвратительный, но самый желанный звук. Его тело обмякло, глаз остекленел. И в тот миг, когда жизнь покинула Сизифа, я ощутил не просто радость, а безумный, первобытный прилив сил. Будто я поглотил его последние мгновения. Моя цель теперь была одна. Я резко сменил курс, пикируя сквозь клочья туч к тому, кто еще дышал, кто еще смел существовать, разжигая во мне жгучий, неутихающий гнев.

***

Мы прорвались наверх, где ущелье внезапно распахнулось в широкую поляну, усыпанную оборотнями и их неуклюжими домами. Над всем этим хаосом, на фоне хмурого неба, парил Танатос. В его когтях, будто грязная тряпка, болталось безжизненное тело – одноглазое, изувеченное, но безошибочно узнаваемое.

Пленитель Танатоса – его проклятый враг. Тот, кого он так жаждал разорвать собственными когтями, лежал мертвым. Горькое разочарование смешалось с дикой, хищной радостью. Даже призрачный Деймос, обычно незамолкающий и говорящий едкую правду, ощутимо вздрогнул рядом с мёртвым телом в руках белого ворона, а Эрос, чей ветер всегда шептал слова предостережения, затих.

Чудовище небрежно швырнуло мертвеца к толпе уцелевших воинов-воронов, которых, казалось, насчитывалось не меньше тысячи. И тут же, словно по сигналу, до наших ушей донесся леденящий душу каркающий шепот, складывающийся в древние, проклятые слова:

— Deus Meus, obscure et immense, Hanc tibi hostiam offero: fratres meos. Sanguinem et animam eorum accipe, Et mihi vim eorum tribue! Sive furore correpti, sive morbo debiles, Seu fortes, seu infirmi fuerint — Omnes in aequam potentiam redige, Ut vis eorum in me uno fluat et crescat!

Вокруг Сисифа, облаченного в черную кожу и сталь, десятки его собратьев в тяжелых доспехах сомкнули кольцо, начиная ритуал. Из-под его крыльев начала пульсировать отвратительная аура – густая, кроваво-черная, она казалась почти осязаемой, словно сама тьма вытекала из него. Резким, расчетливым движением, без малейших колебаний, он начал сносить головы своим собственным защитникам. Каждое тело падало, и с каждым падением крики агонии поглощались, а их жизненная сила, их духи, фонтаном темной энергии вливались в него, искажая его облик. Он рос. Его силуэт раздувался, кости трещали, перья ломались, становясь шипами. Сисиф мутировал, превращаясь в нечто более страшное, чем просто оборотень.

Но ждать мы не собирались. "Огонь!" – прорычал Деймос в моей голове и сам вспыхнул призрачным пламенем. В тот же миг мощное, совместное заклинание трех магов огня, включая моего призрачного спутника, вырвалось из наших рядов, сотрясая воздух.

— O Flamma ultrix! Iram tuam effunde in inimicos meos, ut cinis et nihilum fiant!

Обжигающий, ревущий поток пламени устремился вперед, а затем рухнул на землю, сжигая тех воронов, что не успели оторваться от земли, превращая их в пылающие факелы. Но остальные, словно по невидимой команде, взмыли в воздух и рассеяли свои собственные струи пламени, разорвав наш удар на части. Огонь потерял свою мощь, стал бледнее, рассеиваясь в воздухе, словно дымка.

Из пасти чудовища вырвался крик. Не просто крик, а первобытный зов, пронзающий до костей, эхом разносящийся по полю битвы, призывающий всю оставшуюся стаю к себе, к этому убийце себе подобных. Он продолжал поглощать их, втягивая последних, кто осмелился подойти, их души в свои раздувающиеся недра. Человеческий облик давно исчез. Перед нами стоял колоссальный, агрессивный ворон, сотканный из сгустков тьмы и пролитой крови, его глаза – две горящие угли в бездне.

Его следующий крик был столь чудовищен, столь полон первобытного ужаса, что воины, стоявшие слишком близко, не выдержали. Они упали замертво, а из их глазниц и ноздрей хлынула черная, вязкая кровь, будто сама смерть просочилась сквозь их тела.

— В АТАКУ, БРАТЬЯ! НЕ СДЕЛАЕМ ЖЕ СМЕРТИ НАШИХ ТОВАРИЩЕЙ БЕССМЫСЛЕННЫМИ! УМРЁМ, НО ОСТАНОВИМ ТВАРЬ, КОТОРАЯ НЕ ДОЛЖНА БЫЛА СУЩЕСТВОВАТЬ! — Оглушительный, пронзительный клич Мома, нашего рыжеволосого воина, разорвал воздух, заглушая крики и грохот.

И в ответ на его зов я почувствовал, как наши маги – десятки голосов, сплетающихся в единую, мощную песнь разрушения – начали свой танец. Громовые раскаты заклинаний, всполохи света, вихри ветра и шипы, рвущиеся из земли. Мы не дадим этому чудовищу ни единого шанса. Ни единого.

O Aeternae Vires, quae mundum regitis, audite clamorem meum! Contra Deum Falsum consurgite et iudicium vestrum effundite!

Природа застонала, словно сама земля разрывалась от боли. Под нашими ногами земля заходила ходуном, грохоча и дрожа. Дождь, еще минуту назад просто сильный, превратился в непроглядную стену воды, сквозь которую невозможно было что-либо разглядеть. Гром стал непрерывным, всепоглощающим ревом, заглушающим не только слова, но и мысли. Молнии, ослепительные и частые, били так яростно, что открыть глаза стало невыносимой пыткой.

Terra, os tuum aperi — hunc devora! Aqua, profunda abyssi eum submerga! Gelu, venenum tuum in corde eius congele, ut sanguis eius in glaciem vertatur!

Земля, верная своему призыву, вздыбилась, мгновенно сковав гигантские, когтистые лапы чудовища, удерживая его в смертельной хватке. Дождь, повинуясь воле магов, превратился в бурлящие вихри, обвив огромные крылья монстра, замедляя его каждое движение, пытаясь оторвать перья. Но даже в этой ловушке монстр оставался смертоносен. За секунду, пока наши воины пытались сократить дистанцию, его исполинский клюв проглотил десятки солдат, их крики утонули в грохоте. Его перья, теперь плотнее металла, оказались непробиваемы для наших орудий, отбрасывая искры при каждом ударе.

Ignis, animam eius impiam adura — ut cinis eius per ventos feratur! Fulmen, superbia eius fulmina et frange, ictu tuo caelum et terra contremiscant!

Из-под растрескавшейся, дымящейся почвы начала выбиваться бурлящая лава, растекаясь огненными реками. Сотни разрядов молний, сливаясь в единый, ослепляющий луч, били в одну и ту же точку на чудовище. Монстр корчился от боли, его крики теперь были наполнены яростной агонией, но каждый удар молнии забирал жизни и наших солдат. Тех, кто стоял слишком близко к монстру, чьи тела сгорали заживо, потому что даже в этом плену птица могла вырваться в любой момент, сокрушая все на своем пути.

Ventus, quasi pulverem eum dispelle — in nihilum redigas! Viridia, de carne eius flores mortis germina, ut ipsum vitae opus damnatur!

Искажение самого мира стало невыносимым. Воздух звенел, напряжение элементарной магии достигло критического предела, само пространство вокруг нас начало трещать, словно хрусталь. Воины, не выдерживая ужаса и нечеловеческого давления, стали бежать, их ряды распадались в панике. Но внезапно, словно живая, разлилась черная, липкая тьма, удерживая их на месте, парализуя.

В этот хаос, в который уже невозможно было вместить что-то еще, ворвался Ватик. С невиданной решимостью, огромный, обычно тихий парень, одним чудовищным ударом своего массивного оружия отрубил руку Мома. Истекая кровью, оба они, Мом и Ватик, бросились прочь, исчезая в дождевой пелене. Рейтор и Лотер, отделившись, побежали в другую сторону, их фигуры растворились в мельтешении молний.

Затем последовала искажающая волна энергии. Пространство вокруг нас не просто треснуло, оно разорвалось, изгибаясь и ломаясь, как картон, брошенный в огонь. В этот водоворот разрушения и вторжения, посреди грохота и огня, в моей голове раздался тихий, но кристально чистый голос Эроса, заглушающий даже рев стихий: "Я спасаю живых." В следующее мгновение мир вокруг нас вспыхнул ослепительным белым светом, а затем... Уже родимая мною тьма, в которую я погружаюсь после каждого серьёзного боя, окутывала моё тело тёплым ветром.

Глава 13 Шепот роз и звон разбитых бутылок

Ласковое покачивание корабля стало для меня колыбелью, а бескрайний, мерцающий простор моря, словно жидкое небо, простирался вокруг нас. Мягкий, солоноватый бриз ласкал палубу, неся с собой едва уловимый скрип дерева и далёкие, умиротворяющие крики чаек. Солнце щедро разливало своё тепло, отражаясь тысячами бликов на спокойной водной глади. Даже вокруг нашего корабля выпрыгивали летающие рыбы, их синевато-зелёная чешуя блестела на солнце.

— Какой покой, мой маленький принц, — прошелестел Эрос, его полупрозрачная фигура, словно клубящийся на ветру утренний туман, незримая для всех, кроме меня. — И всё же, эта глубокая тишина, окутывающая столько душ, кажется почти... осязаемой. —

Большинство уцелевших нашли убежище на прогретой солнцем палубе, где теплое дерево и компания других спасённых предлагали такое необходимое утешение после пережитой бури событий и магии. Постаревший на годы Гронтвард, маг земли, чьё имя я запомнил благодаря поразительному безумию, которое до сих пор плясало в его глазах, сидел, сгорбившись. Его мозолистые пальцы задумчиво очерчивали невидимые узоры на деревянном настиле, словно он пытался понять саму суть корабля. Рядом слепой маг воды Абисс, казалось, слушал невидимый ритм волн, его лицо было безмятежным, а взгляд — незрячим, но полным внутреннего покоя. Сах, маг льда, излучал едва заметный холодок даже под щедрым солнцем, его взгляд был далёким, устремлённым куда-то за горизонт, словно он видел нечто большее, чем просто морскую гладь.

Среди них, сбившись в небольшие группы, сидели и лежали десятки удачливых солдат, тех, кто, казалось, обманул саму Смерть в её последней жатве. Они разделяли тихое, но крепкое товарищество, рождённое в огне испытаний. Четверо из тех, кого я теперь мог назвать своими приятелями, сидели, скрестив ноги, и мерное пощёлкивание простых костяных игральных костей служило мягким акцентом в бесконечном ропоте океана. Мом, с его огненно-рыжими волосами, словно вспышка пламени, руководил их игрой. Его спокойная бдительность, присущая прирождённому воину, чувствовалась даже в этой расслабленной атмосфере. Ватик, тихий гигант с кожей цвета глубоких сумерек и костяными наростами, словно древними письменами, на его лице, лишь наблюдал, его неподвижное присутствие было успокаивающим якорем. Матросы же, словно привычные тени, бесшумно скользили по палубе, выполняя свои обычные дела, не нарушая общего покоя.

Дальше, на самом носу корабля, словно древний страж, восседал Танатас. Его облик антропоморфного белого ворона с железными перьями, ловившими солнце при каждом покачивании, излучал жутковатое, но притягательное спокойствие. Неподвижность его была почти невыносимой, но я не мог отвести взгляда от едва уловимых, мимолётных лиц, искажавшихся в самой структуре этих металлических крыльев – призрачных ликов тех, кого он забрал в последней битве. Это были лица погибших, и их безмолвный призыв эхом отдавался в моей душе. Мом тоже видел их, я знал; это было нашим общим, невысказанным бременем, незримой связью между нами.

Я наблюдал за ними, за этими выжившими, этими случайными попутчиками, что нашли свой временный покой на палубе.

— Они так беззаботны теперь, после всего, что случилось, — пророкотал Деймос, его огненное присутствие ощущалось как глубокое, умиротворяющее тепло рядом со мной, контрастируя с лёгкими, воздушными шепотами Эроса.

— Глупо, возможно, но разве в этой простоте нет своей особой мудрости? —

Я обнаружил, что медленно киваю, соглашаясь с его вечными парадоксами. Мне было странно думать о них как о "юнцах" или "несмышлёных", несмотря на их раны и усталость, ведь меня самого ещё считали ребёнком, едва переступившим порог отрочества. Но на моих плечах уже лежали тени будущих "серьёзных игр", как называли мои наставники мои грядущие обязанности. В пятнадцать лет я должен был начать свой путь, а к шестнадцатому дню рождения – отправиться в изменчивые земли оборотней, на континент шифтеров, чтобы ковать новые, жизненно важные союзы. Мой покой был лишь временной передышкой перед грядущим.

И всё же, видеть, как старые шрамы на лицах, многие из которых ещё были перевязаны бинтами, расцветали улыбками, а лёгкий смех, подхваченный морским бризом, уносился в небеса – это было истинным, тихим чудом. Совсем недавно эта самая палуба дышала скорбью, не более недели назад здесь ещё оплакивали павших в кровавых стычках. Всего лишь несколько дней назад мы разбирали обломки нашего прошлого, сжигали старые долговые расписки, подсчитывая каждого выжившего. Им не достанутся пышные титулы или почести, этим храбрым душам. Но, возможно, небольшая прибавка к жалованию или тихое повышение, хоть какое-то признание за само упрямое чудо их выживания, станет для них утешением.

***

Короткая стрижка, оставшаяся от морских приключений и едва успевшая отрасти, хранила в себе память о солёном ветре и суровом быте. Отсутствие нормальных уходовых средств и постоянное пребывание под палящим солнцем оставили свой неизгладимый след: волосы были жёсткими на ощупь, слегка выгоревшими, а кожа приобрела глубокий, бронзовый оттенок, говорящий о долгих месяцах, проведённых под открытым небом.

Но вот время, когда я мог сбросить с себя груз титула, говорить без оглядки и быть просто собой, подошло к концу. Сегодняшний вечер требовал иного, возвращая меня в мир дворцовых церемоний. Элегантный фрак из тёмного шёлка идеально сидел по фигуре, подчёркивая каждую линию. Под ним – мягкая, почти невесомая рубашка, а такие же приталенные брюки завершали образ, словно напоминая о необходимости вновь облачиться в роль принца.

Церемония посвящения рыцарей, отложенная на пару дней, сегодня не способна была хоть сколько-нибудь меня потревожить. — Пусть волнуются другие, – прошелестел Эрос, его голос, как лёгкий бриз, касался сознания, рассеивая последние остатки забот. Сегодня весь мир сузился до Миры. Удивительно, но она оказалась ниже меня, хотя ещё полгода назад мы были наравне: то ли она замедлила свой рост, то ли я так стремительно вытянулся. Несколько часов мы кружили в вихре танцев, где её лёгкость и моя неуклюжесть странным образом дополняли друг друга. Затем – шумное застолье, где многие быстро потеряли свой напускной лоск, и облик их стал гораздо более непосредственным. Повод и впрямь был грандиозный, чтобы не поддаться искушению всеобщей радости и беззаботности.

Скользя по тайным коридорам замка, через лабиринт узких проходов, мы наконец выбрались в тихий, залитый сумерками сад. Воздух здесь был напоен терпкими ароматами ночных цветов, влажной земли и далёкого, солёного моря, приносимого лёгким бризом. На вечернем небе, словно бриллиантовая россыпь, одна за другой начинали проступать самые яркие звёзды, обещая глубокую, спокойную ночь. Наконец, наступила почти полная тишина, лишь лёгкий шёпот Эроса вился в мыслях, напоминая о его незримом присутствии. — Насладись этим мгновением, мой принц, – пронеслось в голове, словно дуновение летнего ветра, лаская слух. Кажется, я приобрёл странную, почти неосознанную привычку: всегда держать при себе горсть семян. И сейчас мои пальцы нежно перебирали их в кармане, чувствуя их гладкую твёрдость, словно маленькие обещания будущей жизни.

Я вышел на освещённую лунным светом поляну, выбирая место, где свет падал особенно мягко. Мягкое покалывание силы, струящейся сквозь кончики пальцев, отозвалось в земле, словно она ждала моего прикосновения.

— O semina, per magiam vitæ, Rosas formosas et spinas creāte, — тихо произнёс я, и слова, словно невидимые нити, потянулись к почве, сплетаясь с энергией земли. Из земли, повинуясь моей воле, начали пробиваться тонкие стебли, мгновенно разворачиваясь, словно в ускоренной съёмке, в нежные, сочные бутоны. В считанные мгновения они расцвели, источая густой, пьянящий аромат. Пятнадцать алых роз, ещё влажных от ночной росы, идеально сплелись в прекрасный, завершённый букет, который я протянул к Мире.

Тишина сада растворилась в страстном, неуклюжем, но таком искреннем поцелуе. Первом, неловком, но глубоком.

— Учись, мой брат, учись на своих ошибках, — усмехнулся Деймос, его голос звучал как далёкий, довольный треск костра. Я ещё не знал, как правильно, и это было моё первое, но, безусловно, ценное испытание, которому я отдался целиком. Мира отстранилась, её глаза блестели озорным огнём, отражая лунный свет. Затем, с неожиданной лёгкостью, она стянула с себя пышное бальное платье, которое, словно опавший лепесток, скользнуло к её ногам. Под ним, к моему удивлению, оказались прочные, практичные штаны, излюбленные армейцами за свою надёжность, пара кинжалов, скрытых на поясе, и рубашка, столь похожая на мою собственную. Её макияж, свидетельство светского вечера, был грубо стёрт о внутреннюю сторону отброшенного платья, оставляя полосы на ткани. От образа изящной леди не осталось и следа. Я лишь скинул фрак, повинуясь инстинкту, чувствуя, что пара должна соответствовать друг другу в этом внезапном, восхитительном преображении.

Началась наша прогулка по спящему городу. Его улицы, освещённые лишь редкими фонарями и серебристым светом луны, погрузились в глубокую тишину, которую изредка нарушали лишь далёкий смех или пьяные выкрики, доносящиеся из ярко освещённых кабаков – единственных островков бурлящей ночной жизни. Мы направились в один из таких, далеко не самый приличных, что кричаще выделялся красным светом и громкой бранью. Здесь воздух был не просто тяжёлым, а густым и маслянистым, пропитанным едким запахом пролитого спирта, немытых тел и дешёвого табака. Основные посетители – грубые чернорабочие, чья сила превосходила их ум, сидели, сгорбившись за обшарпанными столами, их лица были грубыми, а движения – медленными и размашистыми.

Всего три минуты. Ровно столько прошло с момента, как мы переступили порог, и до начала неминуемого, предвкушение которого вибрировало в душном воздухе. Мираэль получила ощутимый шлепок по пятой точке от какого-то здоровяка, который, судя по его глупой ухмылке, посчитал это безобидной шуткой. И в то же мгновение, прежде чем я успел среагировать, обидчик получил мощный, хлёсткий удар ногой в зубы. Он рухнул, как мешок с камнями, а я почувствовал рядом с собой волну огненного восторга Деймоса. — Ха! Моя маленькая бой-баба! – пророкотал он, и его присутствие рядом вспыхнуло ярче.

Возможно, солидарность этих "животных", как я мысленно их назвал, была их главной чертой, или же просто пьяная агрессия взяла своё. На меня тут же попытались наброситься двое самых крупных и пьяных алкоголиков, их тяжёлые тела нависли надо мной, а кулаки, размером с булыжник, медленно, но решительно двигались к цели. Я схватил первое, что попалось под руку – чью-то деревянную кружку с пивом. Она разлетелась от первого удара по лицу синекожего громилы с глухим треском, обдавая всё вокруг пеной. Осколки, всё ещё скреплённые металлической ручкой, полетели дальше, в лицо второму, вызвав его нестройный вопль.

Мираэль тем временем уже вовсю веселилась, словно хищная кошка, перескакивая с шеи одного мужчины на другого, с грацией акробатки и яростью дикого зверя. Она легко заставляла их биться головами обо всё, что подворачивалось: обшарпанные столы, покрытые пивом, скрипучие стены, других ошарашенных пьяниц. Вот она, мелькнув, выхватывает один из своих кинжалов, и лезвие, сверкнув в тусклом свете, летит с невероятной точностью. Оно вонзается в руку бармена, который пытался достать что-то из-под стойки. Я подхватываю оброненную им бутылку и с треском разбиваю её об голову другого нападавшего, который только-только приходил в себя после удара кружкой. От скуки, или, может быть, от предвкушения дальнейшей забавы, я начинаю швырять оставшиеся на стойке бутылки. Одна пролетает мимо, другая попадает кому-то прямо в лицо, вызывая фонтан крови и вопль, а некоторые, словно по волшебству, ловятся моей "боевой ангелшей" и с хлёстким, звонким треском разбиваются об чьи-то головы, превращая зал в хаос из криков, стонов и битого стекла.

Финалом нашей "посиделки" стало полностью разгромленное питейное заведение, напоминающее поле битвы. Его посетители пребывали в состоянии глубокого беспамятства, многие из них лежали, словно мешки с костями, среди осколков и пролитого алкоголя. Если я когда-нибудь вспомню название этого места, возможно, даже компенсирую владельцу его потери, хотя сейчас эта мысль казалась далёкой и несущественной.

— Ты лучший! Я так повеселилась! — Мира сияла, её глаза горели диким, первобытным огнём, а взъерошенные волосы растрёпались от пота и движения. — Пошли ещё гулять! У нас дома не осталось мужчин, а мама и другие взрослые не разрешают драться, только тренировки в умеренном темпе. Мы должны быть леди, а из оружия — только ножи, и то только для приготовления еды! — Её последние слова были произнесены с такой искренней досадой, что я невольно улыбнулся.

Я смотрел на неё, чувствуя смесь изумления и чего-то похожего на глубокое понимание. — Мне тебя не понять, — искренне ответил я, поправляя смятую рубашку. — Контроль за мной хоть и есть, но он… специфичный. Редкие разговоры с родственниками, моё воспитание легло на учителей, которые в большей части или верны короне, а не королеве в частности, или королю, или же были верны моей бабушке. Моя свобода — это скорее результат их разрозненности и политических интриг, чем намерения. На самом деле, это очень хрупкий баланс.

Мы шли по ночным улицам, лавируя между глубокими тенями, отбрасываемыми старыми домами, и редкими прохожими, которые спешили по своим делам, стараясь не привлекать внимания. Мы направлялись к широкой центральной дороге, где движение было более оживлённым. Даже после двух лет с момента установки сложной системы канализации, доведённой до каждого дома, воздух здесь всё ещё нёс на себе тяжёлый шлейф застарелой вони — приторно-едкий смрад, смесь гниения и нечистот, от которого щипало в носу. Человеческое удобство, как оказалось, было сильнее всех указов и технологических прорывов, и многие жители по старинке продолжали сливать свои отходы прямо на булыжные мостовые, создавая зловонные ручейки, что блестели в лунном свете.

— Странно, — задумчиво произнесла Мираэль, её голос был непривычно тихим, нарушая монотонное шлёпанье наших шагов по мокрым булыжникам. — Я думала, с тебя не спускают глаз. Всё же, ты единственный выживший ребёнок за четырнадцать лет семейной жизни королевы. Ты, должно быть, ценнее любой реликвии.

— Матушка молода, — ответил я, поднимая взгляд к тёмному небу, где уже почти исчезли звёзды, тая, словно хрупкие льдинки, уступая место приближающемуся рассвету. Небо медленно светлело, окрашиваясь в нежные оттенки серого и лилового. — Поэтому сейчас я не критически важная единица.

— Их надежды ещё витают в воздухе, мой принц, — прошелестел Эрос, его голос был едва уловимым намёком на грусть, словно шелест увядающих лепестков. — Хотя лгать не стану, за моими отношениями следят пристально, и мне до сих пор не нашли жену по какой-то непонятной причине.

— Политика браков, мой маленький брат, — пророкотал Деймос, его голос звучал с едва скрытым презрением, как далёкий, глухой раскат грома. — Всегда эти игры, даже когда истинная цель на виду. Они ищут выгоду, власть, а не родственную душу для тебя. Никогда не забывай об этом.

Мираэль остановилась резко, как хищница, замершая перед прыжком. Её глаза, полные вызова и любопытства, встретились с моими в тусклом свете уличного фонаря, что висел над нами, мерцая тусклым оранжевым пятном. В этом свете её улыбка казалась самой добротой и невинностью, но в глубине её глаз и в едва заметном, хищном изгибе губ таилась какая-то необузданная, почти кровожадная искра. Эта искра заставила моё сердце учащённо биться не от страха, а от острого, волнующего предвкушения чего-то нового, чего-то дикого и неизведанного.

— А может, ей стану я? — Её вопрос прозвучал как вызов, как обещание, как немой приказ.

Я посмотрел на неё, на её дерзкий вызов, на этот блеск в глазах, на едва заметную ухмылку, которая заиграла на её губах. И внезапно понял, что не могу представить себе другого исхода. Все мои планы, все предубеждения, вся логика рухнули в одно мгновение, растворившись в этом взгляде, в этой дерзкой идее.

— Я не буду сопротивляться такому повороту событий, — ответил я, и в моих словах не было ни тени колебания, лишь отголосок собственного пробуждающегося азарта. Мой голос звучал твёрдо и решительно.

***

Два года. Ровно столько пролетело с того дня, как мы вернулись с Трибов. Остров, когда-то бывший живой сокровищницей, кишащей чудесами и ресурсами, снова превратился в шахты, но уже не такие прибыльные. Теперь он требовал огромных затрат: пышные леса, которые там некогда росли, исчезли, большая часть шахт оказалась затоплена непрекращающимися дождями, а многочисленные обвалы не давали сразу приступить к раскопкам, превращая добычу в бесконечную борьбу с природой.

На четырнадцатилетие мать вручила мне кулон — искусно вырезанного грифона. От него исходила ощутимая мощь.

— Носи с осторожностью, — сказала она. — Это не безделушка.

Я повертел его в руках, чувствуя игру магии внутри. Любопытство пересилило. Я сжал кулон в ладони, впуская в него щепотку своей силы. Он вспыхнул ослепительным светом, обжег мне пальцы и погас. По темному нефриту поползла тонкая трещина. Конечно, я смог его починить с помощью учителя Альбера. Магической мощи в нём поубавилось, и я перестал на постоянной основе чувствовать связь наподобие той, что я чувствовал с Деймосом и Эросом; она появлялась моментами, когда я обдумывал грандиозные планы.

В ту же ночь мать вызвала меня. — Я чувствовала всплеск, — её голос был холоден. — Что ты натворил? —

— Я... изучал его, — ответил я, пряча опаленную ладонь.

— Аккуратнее, мой принц, — ехидно прошептал Эрос. — Даже самая мощная сила требует деликатности.

За эти годы старик Яроль наконец-то ушёл на покой, передав свои обязанности. Его место занял Мом Железнорукий. Да, я вновь прибег к магии Хаоса, и его рука теперь буквально кусок брони, которым он может управлять, словно продолжением собственного тела. Правда, ценой для меня стало появление парочки предательских седых волос на висках – маленькая плата за такую могучую помощь.

— Мелочи, мой брат, мелочи, — пророкотал Деймос, его голос был полон одобрения, словно гулкий раскат грома, предвещающий бурю.

Казусов с новой рукой у Мома поначалу было немало. У него была привычка стучать пальцами по столу, а из-за причудливых поз, в которых он иногда оставлял свою металлическую конечность, нередко бывало, что она начинала "ходить" по замку сама по себе, словно некий механический призрак, пугая прислугу до полусмерти.

Ватик тоже перешёл на более спокойный пост. Теперь он палач, или, точнее, исполнитель приговоров при судье; его молчаливое, грозное присутствие было достаточно, чтобы поддерживать порядок. Впрочем, на этом месте он лишь до тех пор, пока не начнутся серьёзные волнения на основном материке, ведь и так все боевые рода находятся на Зелёной Земле — да, этому материку наконец дали нормальное, приличное название. Рейтор и Лотер воюют там, пытаясь заслужить повышение ранга в бесконечной мясорубке. А Танатос, ну, он просто убивает и заслужил себе мрачный, но весьма говорящий титул Несущего Смерть; его имя теперь шепчут с трепетом.

Мои отношения с Мираэль развиваются стремительно. Мы уже даже помолвлены, но сейчас я не видел её несколько месяцев, чувствуя её отсутствие как некую пустоту. Предчувствие, или, скорее, моя небольшая информационная сеть – для матери и Зандела, которая, по их мнению, состоит из двух десятков молодых служанок и десятка садовников, что на самом деле просто позволяет им сливать мне дезинформацию, затуманивая истину – подсказывает мне иное. Настоящие сплетни и важные детали перехватывают Эрос с Деймосом, прекрасно слыша разговоры, предназначенные для чужих ушей. Скоро нас с моей будущей женой отправят на континент шифтеров. А дальше, если я не потрачу всю свою жизнь на захват этих земель, я получу заветный титул князя, что откроет новые горизонты власти и влияния.

Моё обучение магии перешло из той фазы, когда мне нужен был наставник на каждом шагу, чтобы случайно не убить себя очередным экспериментом. Теперь мне нужны гримуары, полные древних знаний, и уединённое время для экспериментов, где я могу свободно исследовать границы своей силы. Мой ещё не идеальный проект, "Шептуны", медленно, но верно принимает форму, становясь всё более сложным и совершенным. Это создания, соединённые с вьюнками и розами, напоминающие вечно лепечущих детей с кошачьими чертами. Они запоминают всё подряд, впитывая информацию, как губка, а все отростки от главного корня воспроизводят это в случайном порядке, в той манере, которая им кажется верной, создавая живой, постоянно меняющийся информационный архив, шепчущий древние и новые секреты.

Глава 14 Новый Рубеж

Свадьба. Для кого-то – лишь торжество, для меня же – рубеж, перешагнув который, я чувствую, как реальность вокруг меня сгущается, приобретая весомость. Шестнадцатый день рождения, казалось, лишь вчера озарил своим светом, подарив юношескую беззаботность. А сегодня… Сегодня мир вокруг меня замирает в ожидании, готовясь праздновать мой союз с Мирой. Завтра же снова поднимутся паруса корабля, который не видел моих ног уже несколько лет, и ветер унесет меня на континент, где пылают войны. Но сейчас… сейчас это лишь отдаленный шум, которому нет места в этом сияющем дне. Сегодняшний день принадлежит только мне и ей.

Свадьба, словно живое существо, была сплетена без нашего участия. Каждое решение, от выбора моего наряда до списка приглашенных, было принято моей матерью, настоящим воплощением королевской воли.

— Не забывай, принц, — прошелестел в моем сознании тихий, словно весенний ручей, голос Эроса, наполненный нескрываемым удовольствием. — Ты сам сплел эту красоту магией. Цветы, что расцвели под твоей волей, и лианы, обвившие колонны, — это твое творение. А я лишь добавил прохладный ветерок, смягчающий жар этого и без того знойного весеннего дня, чтобы твоя невеста чувствовала себя максимально комфортно. —

— Ага, и ты помоги ему еще больше упиваться этим моментом, — раздался уже более резкий, но не менее проницательный голос Деймоса. — Ведь завтра он будет счастливо покачиваться на волнах, а потом, в паре с Танатосом, будет напрягать мозги, сражаясь с оборотнями. Кстати, матушка и братец, судя по всему, потратились не хуже тех дворян, что готовы были заложить родовые поместья ради удачного брака своей дочери или сына. Вот уж поистине королевские масштабы! —

Здание, некогда посвященное молению забытым богам, теперь служило храмом брачных уз и признания королевской крови. Каменные столбы, прежде строгие и неприступные, теперь утопали в плетении пиастров с дикими розами, их нежный аромат смешивался с запахом красного дуба, из которого были вырезаны золоченые скамьи. Мраморный пол отражал свет, проникающий сквозь витражи, где застыли образы моих далеких предков – основателей нашей династии.

Я стою у алтаря, облаченный в костюм из прочного, переливающегося шелка астеройского паука, выкрашенный в глубокий пурпурный цвет, расшитый алыми и золотыми нитями, словно само полотно дышало королевским достоинством. В моих волосах – затейливые ленты, а руки, привыкшие скрывать себя под перчатками, впервые за долгое время обнажены.

И вот, она появляется. Моя Мира. В алом платье, которое кажется сотканным из лепестков роз, расшитом серебром. На нем – герб их семьи: тигры, ощетинившиеся для атаки, словно выпрыгивающие из моря астр. Пышные рюши, белоснежные перчатки, уходящие по локоть, но с изящно открытыми пальцами, словно напоминая о её живой природе. Алые ленты в волосах, и прическа, почти зеркально повторяющая мою. Это лишь подчеркивает её пшеничные волосы, обрамляющие лицо, которое мне так дорого. К алтарю её ведет мать. Отец, как и все мужчины рода Эль, уже несколько лет находится на передовой, сражаясь с оборотнями, не имея возможности покинуть поле боя.

— Вот и минус иметь с дамой сердца одинаковую длину волос, — снова прозвучал голос Деймоса, его эфирное тело, видимое лишь мне, кружило вокруг музыкантов, заставляя их нервно вжиматься в инструменты, словно они боятся его невидимого присутствия. — Ветер так и норовит запутать ваши шевелюры, когда вы будете танцевать. —

Я окинул взглядом зал, пытаясь отыскать знакомые лица среди величественной толпы. В первом ряду – моя мать, сияющая, рядом с её новым фаваритом.. Справа – тетя Эстра с супругом, правители других миров, как и большинство из присутствующих почётных гостей. Во втором ряду – пятеро в белых балахонах, свидетели с Кандракара. Сёстры Мираэль. Возможно, еще какие-то дальние родственники. В

углу, словно тень, стоит очередной любовник моей матери, а Зандел, недовольно косится на него, ведь совсем недавно он был унижен. Вроде, он даже плёл интригу против прошлого любовника и стоило того устранить прошло лишь пару дней и уже новый и вроде этот посягает на его титул лучшего рапириста, Метомура.

Пожалуй, единственное, что мы с Мирой выбирали сами, – это свидетелей. И то, они должны были соответствовать строгим критериям. Моим стал Хрунгнир, первый сын Бельгрима. Хоть он и не достиг пока величия отца, но в свои четырнадцать лет он уже четырехметровый гигант. Даже его, этого могучего юношу, облачили в строгий костюм, лишив естественной шкуры. О свидетельнице моей жены я знал лишь то, что она из рода Грамштейн, третья дочь главы. Её кожа отливала зеленью, а костяные наросты обрамляли лоб двумя изящными рогами.

И вот, церемония началась. Слова клятвы… Я их почти не слышал. Их вторили Эрос и Деймос, каждый в своей неповторимой манере, со своим ритмом и интонацией. Но я произнес их в нужный момент. Вголове все плыло, я волновался, хотя и чувствовал радость, ведь у меня появится та с кем я смогу быть более открытым, чем даже с Момом. А в голове били наботам части фраз священника вперемешку с музыкой. “Сегодня мы собрались, чтобы два сердца начали бить в ритм… быть в месте и в самый свет и самый тёмный час… В дни когда благоволят звёзды весов и звёзды змей… Клянётесь быть вместе до смерти…Клянётесь не предавать друг друга…” — Клянусь — . А дальше – обмен кольцами, долгожданный поцелуй. Затем – карета, порталы, ведущие в королевский замок. Там ждал пир с изобилием снеди, те же музыканты, что играли в церкви, и море поздравлений, украшенных бесчисленными подарками.

***

"Морская Песня", галеон, подаренный мне на свадьбу. Два года я его не видел, и теперь, стоя на пристани, я видел не просто доски корпуса, а ожившую историю. Судно, некогда одноцветное, из полированного дерева, теперь сияло калейдоскопом красок: темный дуб, переплетающийся с изумрудными бликами зеленых ив и огненными всполохами остролиста. Возможно, там было и больше оттенков, я не всматривался в детали – времени на пристани было мало, а Миру, мою невесту, отправили со мной.

Причина столь резкой смены планов, причина этого стремительного отбытия, была мне подробно изложена Деймосом. Он, призрачный страж моих мыслей, в тот вечер был в кабинете, когда моя мать, словно разгневанный вулкан, обрушивалась на Зандела. Его ревность, беспочвенная и пылкая, казалась нелепой, ведь всего пятнадцать минут назад она привела себя в порядок после ночи с тем самым невзрачным любовником. Вскоре после нашей первой брачной ночи она вызвала Мираэль. Простыню, свидетельство нашей ночи, забрали. Нам велели сменить комнату. А потом, в полумраке той ночи, состоялся разговор, после которого моя мать, обычно чуждая сквернословия, выругалась, заявив, что моя избранница хуже её отца и меня вместе взятых по отношению к жизни, и попытка её воспитать – самое неблагодарное занятие.

— Кажется, твоя новая жена намекнула королеве, что не намерена быть простой заводной куклой и рожать наследников по графику. Матушке это, ясное дело, не понравилось. —

—- Что деймос даже сейчас будешь комментарии, по своим прошлым словам. — Улыбнулся я входя на деревянный трап, по которому матросы котили бочки, а солдаты по двои или более тоскали коробки.

— Здравствуйте, Даррен, — раздался голос, пропитанный запахом табака, выдыхаемый из трубки. — Как погляжу, уже и рыжие волосы в вашей бороде поблекли. —

Лицо опытного моряка, иссеченное ветрами и морской солью, показалось из клубящегося дыма. — Здравствуйте, принц Фобос, — отозвался прокуренный, низкий голос капитана. Он погладил свою густую бороду и улыбнулся. — Не всем на роду написано прожить века. А моя работа и так нервная в последние годы. Глядишь, к концу своего века сойду на берег. А до конца моего века еще, как минимум, половина».

— Ясно, — кивнул я. — Команда старая, с новичками? —

— Да, — ответил капитан, — хотя больше новичков, чем опытных. Всех знающих матросов раскидали по новым галеонам. Но кок Вирон, он все так же со мной, так что кофе и завтраки будут как раньше. Обеды незнаю, он всё чаще отдаёт их юнцам, а вот ужины, вам стоит попробовать мясо с приправами из кёнигия и соусом из кисличника и брусники. —

— Напоминает, то что едят ледяные великаны, хотя их пиршества больше и напоминают мясной рад с минимумом фруктом и соусов. — Слегка прикрыв глаза и вспоминая название блюд который говорил его свидетель на свадьбе, с требованием для Фобоса обязательно попробовать.

— Так от них родимых он и научился это готовить. — Сказал капитан с улыбкой, слегка покусывая свою трубку.

— А разве они куда-то выезжают на долго со своих хребтов, а вы вроде только и делаете, что устраиваете переброску войск с материка на материк. —

—- Да устраивали, на второй год решили, пусть молодняк тренируется с сильными противниками да и для опытных обучения, а мы как раз успели их доставить к первым холодом, четыре месяца они повоевали, а стоило прийти оттепели как пользы от них и не осталось, вот теперь их и курсируют, по пол года. Прошу в вашу каюту, мы отплываем через десяток минут. — Капитан докинул табака в трубку и, перемежая слова матерными восклицаниями, с тумаками раздавал указания юным матросам, которые, казалось, едва держались на ногах.

Каюта почти не изменилась, но стало очевидно, что корабль был перестроен. Она стала больше. Ненамного, но пространство, которое раньше требовало пять моих широких шагов, теперь ощущалось более объемным. Кровать стала шире, словно готовясь вместить больше, чем одного человека.

— А моя картина осталась! — воскликнул довольный голос Эроса. Он указывал на полотно, где штормовые волны бушевали вокруг галеона, уже давно покоящегося на дне морском.

— Сколько там слоев краски? Тридцать? Или еще больше? — прозвучал голос Миры, её пальцы нежно касались картины. — Я даже сейчас вижу этот толстый слой. —

— Любимый, а кто это рисовал? — спросила она, рассматривая картину, словно пытаясь отковырнуть краску ногтём.

— Я, пару лет назад, — мой голос прозвучал тихо, с нотками едва уловимой грусти.

Осматривая каюту, я отметил, что окно теперь расположено не по центру. Моё любимое апельсиновое дерево, казалось, исчезло. Возможно, это к лучшему. По крайней мере, оно не засохло, и кто-то из команды, вероятно, несколько месяцев в году наслаждался вкусными цитрусовыми плодами.

Я взял карту, развернув её. Уголок с обратной стороны был испещрен пометками. — Месяц назад была нарисована, — произнес я, отмечая. — Хм, южный порт, опять был отвоёван. Хотя армия прошла все глубже в центр материка. —

— Пока не построены города-крепости, это ничего не значит, — раздался спокойный, но полный стратегической глубины голос Деймоса. — Как они приобретают земли, так же легко их и теряют. —

***

Шторм. Вот что теперь внушает мне ледяной ужас на кораблях. В первый раз, на этом самом галеоне, посреди безбрежного моря, мы столкнулись с огромным электрическим угрем. Многие получили тяжелые раны, но выжили, а его мясо, на удивление, оказалось вкусным. Во второй раз – Трибы. Половина команды была потеряна, еще до того, как мы добрались до острова, когда наш второй галеон разлетелся на щепки.

К счастью, рядом оказался небольшой остров. И есть реальная возможность переждать непогоду в более благосклонном месте. Сам остров невелик, усеян скалами и испещрен каменными изваяниями хищных животных, которые лежат в разных позах и все с закрытыми веками.

— Знакомые животные, Эрос а напомни название. — Это говорит деймос тыкая в каждую из сотен статуй.

— Не читал я с вами бестиарий, поэтому даже не предполагаю кто это, но скульптор явно хорош все выглядят как живые. — Это Эрос который как всегда крутится вокруг меня.

Вот Деймос, что-то бухтит и пытается стукнуть, своего брата, который вечно всего-то чуть быстрее.

— Странное место, — произнес капитан, выпуская кольцо дыма из своей трубки, изменившейся благодаря какой-то странной насадке. — И без названия на картах, хотя и отмечен. — Даже в разбушевавшийся ливень он не выпускал свою трубку из рук.

— Я, пожалуй, схожу осмотрюсь, — сказал я, натягивая шляпу с длинными и крепкими полями, такие я видел у опытных матросов еще в первое плавание. Только сейчас, когда боевые действия утихли, я осознал их истинное преимущество. — Может, посажу пару деревьев, чтобы следующим путникам было проще. —

— Ри, Сайрас, опустите трап, принц хочет спуститься, — хмурый взгляд капитана скользнул вдаль, прищурившись. — Только недолго. У меня не лучшие предчувствия. —

Двое молодых матросов, примерно моего возраста, с удивительной ловкостью и акробатизмом, словно обезьяны, спустили мне длинный деревянный трап. Их движения были грациозными, но в них проскальзывало желание выпендриться.

Мои сапоги утонули в грязи, которая только начала образовываться. В руках я держал горстку разнообразных семян: обычные растения, и те странные гибриды, которые я создал, пытаясь улучшить «Шептунов». Сажать их в такую податливую почву и заставлять вырастать до размеров десятилетних деревьев за минуты было удобно, но не слишком впечатляюще. Я не уникальный маг, мои творения просто живут дольше, чем творения моих коллег. Но это не то, чего стоит добиваться, ведь повторять такой трюк можно бесконечно, пока сердце мира питает сам мир.

Едва я закончил, как почувствовал, что земля подо мной дрожит. Первый прыжок – и я вижу, как земля проваливается под моими ногами. Второй, третий… И стоило мне вернуться на трап, как толчки усилились. Я упал на спину, скользя вниз. Проход за мной завалился. А перед моими глазами возник старый хищник, похожий на те каменные статуи, что украшали поверхность. Он был весь изранен, уставший, и, казалось, жаждал лишь тихой смерти.

Но тут из темноты показались те, кто охотился на этого, не совсем понятного зверя. Деймос, не говоря ни слова, выпустил из своих рук огненный шар. Для посторонних это выглядело как спонтанное появление огня в воздухе, но мне хватило этого, чтобы понять: рядом со мной был не просто зверь, а тот, на кого совершалось нападение. А нападающими…

— Тонго, — прошептал я, сглатывая. Меня настораживали эти оборотни-зайцы. Их клыки были заточены, но тела исхудали, а сами они прикрывались истлевшими, потрепанными тканями, словно пытаясь скрыть свою слабость.

Оборотень, на чью грудь лег огненный шар, испустил дух почти мгновенно. Я, не дожидаясь, пока остальные кинутся на нас, произнес: — Vītēs crēscite, saeculōrum rōbora truncōrum superāte et lūmen spargenteś. — Лианы, словно живые, поднялись из земли, перегородив проход. Одновременно с этим они начали источать теплый, хоть и тусклый, зеленый свет, освещая пещеру.

Я взглянул на хищника, который слегка поморщился. — Тише, старичок, — обратился я к нему, стараясь говорить как можно спокойнее. — Может, договоримся? Ты выведешь меня наружу, а я сделаю для тебя тихое, безопасное место? —

В ответ на меня уставились две пары разноцветных глаз. Зрачки напоминали заостренный плюс. Вытянутая морда, напоминающая волчью, держалась низко над землей на полусогнутых лапах. Его густая шерсть в некоторых местах поседела, а хвост, похожий на увеличенный ящериный и покрытый шерстью, метался из стороны в сторону в явном раздумье. — Рар, — раздалось в ответ.

— Я принял это за согласие. — Если он до сих пор не бросился на меня, значит, мы на пути к взаимопониманию. Путь у нас был только один – вперед. Деймос зажег очередной огненный шар, и мы двинулись вглубь пещеры.

— Будем надеятся, что он не наподёт на нас стоит нам отойти подальше от этих шизиков. — Это Эрос, на удивление высказался он жёстко не пытаясь обтекать проблему.

— Да ты брат их ещё переоценил, вот вспомни воронов, да выглядели жалко, но это были ничтожества которые обезумели от голода и какой-то дряни, но даже в тех чувствовалась стать и опасность, а от этих лишь отвращение и нежелание тратить силы, ведь есть цель важнее. — Это уже Деймос.

Славно, что этот старый Тонго вообще не реагирует, и не слышит голоса, что болтают какую-то ересь. Хотя его движение и вечное нюхание земли настораживает. Особенно, от того что пещера хоть и явно природная,но её явно кто-то дорывал под размеры этого зверя.

===========================================================================

Буду рад если вы почитаете мою уже самостоятельную книгу. https://author.today/work/485935