Неждана

Глава 1. Та, кого не ждали, или Дедова горошина

К середине лютня темнота от деревни отступала медленно и неохотно. Ветер низко гнал тяжелые тучи, кидал в слюдяные окошки колючим снегом.

В дому у Власа и жены его Сороки сопливый, еще безымянный, младенец надрывно кричал всю ночь и угомонился только под утро. Теперь в избе стояла непривычная тишина, и мать постоянно проверяла, дышит ли в люльке дите под куском медвежьей шкуры. И боязно было суеверной бабе ребятенка бурым мехом укрывать, да делать нечего, того гляди -помрет сыночек.

Свет лучины качался и выхватывал из мрака грязные плошки с остатками каши и печеной репы, крошки хлеба и шкурки сала на дубовом столе, остро пахло луком — большая семья только закончила трапезничать.

Старшие дочери Власа разливали теплый медовый взвар по глиняным кружкам и о чем-то шушукались. Ставили девки на стол и варенье брусничное да малиничное, как мачеха велела, — время холодное, промозглое, надо ягодами простуду гнать.

Малыши громко не галдели, чтобы Сороку не гневить, младенцу тревожный сон не порушить. Трое мальчишек, что под стол еще пешком ходили, бойко делили между собой остатки вчерашней ватрушки. Опять толстый и хитрый Богдаша забрал себе сладкую сочную серединку, а братьям достались края из теста.

Серый кот путался под ногами, пока кто-то не плеснул ему сметаны в черепок на полу. Забава, понятное дело, -кто ж еще, сердечная девка выросла, жалостливая.

Нежданка поела раньше других, не стала дожидаться питья и выскользнула из-за стола -так гладкая атласная ленточка бесшумно падает из нежных девичьих пальцев. Если повезет, то сестрица Забава оставит и Неждане чашку с медовой водой.

Другим детям Власа не дозволено было выскакивать из-за стола по своему разумению, как птенцам из скворечника. Но Неждану мачеха на дух не переносила, поэтому, как только девчонка исчезала с ее глаз, всем становилось спокойнее. У Сороки на лбу даже складка злая меж бровей расступалась.

Подхватив старую плошку с трещинкой и добавив в кашу топленого молока, привычно юркнула младшая падчерка в темный угол к деду. Сидела теперь Неждана за печкой и кормила седого Василя. Дедусь в эту зиму совсем ослаб — ноги еще с прошлой весны ходить перестали, глаза давно выцвели, как ситцевые лоскуты его старого одеяла. Недавно стало совсем тяжко — вот уже и руки не слушались старика.

Когда-то, с полвека назад, Василь построил этот большой деревенский дом- громадные бревна на своем горбу ворочал, венцы под крышу ровно возводил. Конька резного да ставни узорные топором на зависть всей деревне вытесал. А уж крыльцо такое нарядное получилось, что и в теремах княжеских не сыскать.

Теперь Неждане приходилось кормить дедуся с ложки, но она все равно радовалась, что хоть это ей дозволено в родном дому суровой мачехой. Деда девчушка крепко любила, только от него добро за свои десять годков и видела.

Пока дедусь был в силе, летом сажал он Неждану на плечи, да так до самого озера и вез, как конь богатырский. А потом еще — обратно через всю деревню. Или на дворе в небо внучку подкидывал да ловил огромным ручищами.

Неждана жмурилась на солнце и хохотала глухим баском, как медвежонок. А то, что бабы от радости ее зверячьей начинают носы воротить да через левое плечо с перепугу плеваться, так то они с дедом не замечали. Ну, — старались не замечать, оба, как умели.

А уж от злых гусей на пруду сколько раз дедусь ее отбивал! Гуси -они почти как бабы — такие же приставучие. Только гуси почестнее будут — не понравилось, что — так шипят да за пятки клюют. Трудно с ними сладить, коли ты сама росточком чуть повыше гуся. Зато хворостина хорошая в дедовом кулаке против энтих подушек и перин завсегда помогала.

С бабами так просто не сладишь, — те все исподтишка норовят ущипнуть, да платками злые рты прикрывают — не понятно, кто снова обидел в спину. А вслед Нежданке в родной деревне всегда и смотрели зло, и шептали, и даже что-то выкрикивали.

Иногда ей казалось, коли резко обернуться, то там бабы уже у колодца в гусей превращаются — шеи у них длииииинные вытянулись и все в ее, Нежданкину, сторону тянутся. А еще клювы жадные открываются и кричат по-гусиному. Хорошо, что птичий и злой бабий язык младшая внучка Василя не понимала. Не знала слов таких, какими бабы на нее обзываются.

Один разок только, в семь годков Неждана решилась у Василя спросить. В конце травня дело было.

— Деда, а правду все говорят, что я — ведьмино отродье? Девка заспанная, подменыш?

Помолчал дед, да и ответил по-честному:

— Неведомо мне то, внученька.

Девчонка носом засопела, плакать уж собралась:

— Правда, значится...

— Одно я тебе скажу, Нежданка, — дед взял малую за руку и повел на качелях катать, — Живи честно, с любовью в сердце, никого зазря не обижай, — может, и отступится от тебя сила злая.

— А как бы мне все ж таки точно про себя узнать? У кого спросить? -девочка остановилась и заглянула деду в глаза.

— Да, пока жизнь не проживешь — не узнаешь... Держись крепче и ничего не бойся, — дед подсадил девчонку на качель.

— Я хочу высоко! -выкрикнула Неждана.

— Тогда высоко полетишь! -ответил старый и толкнул качели.

Закричала внучка, опять совой заухала, пяточками босыми в воздухе перебирает-щекотно от ветра, баском, как медвежонок, ревет.

Долго Василь внучку качал, пока солнце садиться не начало. Качель — простая доска на длинных канатах — взмывала высоко.

— А что, не видно ли там за синим лесом княжьего терема? — спросит дед.

— Неа, — захохочет в ответ Нежданка.

— Увидишь еще, — заверит ее старый. — Давай сильней подтолкну! Зорче вперед гляди!

Летом Дед брал Нежданку с собой в ночное — на луга, розовые от цветов до самого неба. Любовались они со старым на закаты, да сыр козий из домашнего узелка меж собой делили. А как ночь опускалась, разрешал Василь внучке хворост в костер подбрасывать да смотреть, как золотые искры в темное небо летят. Она опять от радости рычала медвежонком да ухала совой, трепетала певчей птичкой, но тут хотя бы деревенские бабы ее не слышали.

Обычно в Поспелке девчушек махоньких мамки от своей юбки со двора не пускали. Но у кого в дому вместо матери родной мачеха завелась, те уже с дедусем могут ступать, куда угодно, — хоть в ночное, хоть на все четыре стороны.

В непогоду по вечерам рассказывал Василь внучке сказки волшебные да случаи взаправдашние. И все истории у деда были добрые да веселые, иногда с хитрецой, но не страшные, с шутками, да прибаутками. Не пугал дед малую зря, знал, что и без того она еще лиха в жизни нахлебается.

Как подросла девчонка до седьмой весны, научил дед Неждану свистульки из глины лепить. С сыном своим Ерохой, старшим братом Власа, договорился — у того печь гончарная была. Обжигали те свистульки в печи, а потом страсть, как хотелось Нежданке расписывать их яркими красками. И так у них это ладно получалось с дедом, многому научилась Неждана за три года — пели те свистульки переливчато на все голоса.

Крутобокая ложка в полутьме привычно снова загребала жидкую кашу, дед долго жевал беззубым ртом, а Неждана смотрела в седую бороду и улыбалась, вспоминая их дружбу с Василем и прежние времена.

Матери своей — Дарены девчонка совсем не помнила, бабушек тоже на белом свете не застала. Прилетают они к ней яркими бабочками по весне, вьются над косицами, коли венок яркий из полевых цветов сплести. Один раз бабочка огневая, да с темными точками-угольками по крылышкам, присела Неждане на личико. Девчоночка ее совсем не видела, потому что выбрала бабочка для присесту подбородок с левого боку. Не видела, но чувствовала. Щекотно так на душе стало, тепло и радостно. На какой-то миг задержалась бабочка, а потом вспорхнула, улетела в черемуховое облако. А Нежданка здесь, на земле, осталась, долю свою сиротскую с дедом делить, а то — вовсе не сыр козий, а похуже горькой редьки.

Только вот острый подбородок с тех пор девчонка всегда повыше задирала — сначала, потому что гордилась, а потом с надеждой, что вдруг опять...

Влас — отец семейства, все в трудах и заботах до самой ночи маялся, почернел да ссутулился, что дерево, которое молния разбила.

Как Сорока в дом хозяйкой вошла, вроде все, как раньше Влас делает, а напасти одна за другой на него сыплются, точно градины на поля. То колесо у телеги треснет, то косу новую об камень покорежит, то полка с посудой со стены упадет -плошки перебьются, надо новые покупать. Ероха родному брату, конечно, подешевле отдаст, чем на ярмарке торговаться, а все ж траты пустые.

То цыплята все разом передохнут, то в погребе плесень по стенам пойдет, то репа не уродится, то рубахи нарядные ветром со двора унесет, то щука в реку уйдет, сети утащит. Ээ-эх!

То с козой на ярмарке обманут, то подошва у сапог отвалится, а коли гвоздиками прибить, так начнет какой-нибудь один гвоздь ногу изнутри ковырять до кровяки. То крыша в хлеву прогнется, дождь на скотину капает, а Сороке срочно новый тулуп для Богданчика подавай... Всех бед и забот не перечесть, со всем не управиться.

Раньше аисты у Власа на дворе гнездились, а в прошлом году только вороны мусор в трубу кидали, чтобы гнездо строить, — насилу их отвадил.

Совсем мужик от своих бед и забот угрюмый стал, неразговорчивый. Бывало раньше, женину паневу новую похвалит, по боку Дарену огладит, ласковым взглядом одарит... А она румянится, рукавом закрывается, да косы тяжелые с плеча на плечо перекидывает.

Было время, Влас и старших дочерей наставлял по-доброму, как мужей будущих уважать, и сынов взрослых мастерству какому научал терпеливо.

А как приедет с ярмарки, детишкам пряники расписные раздает, да в бороду улыбается. Им с Дареной тоже не забывал гостинцы привозить, любил он, когда у жены глаза от радости светятся. Да, чтоб детишки с малых лет видели, что тятька с мамкой тоже люди, поди, тоже пряников хотят.

Теперь Влас все больше в дощатый пол зенками зло сверкает, а как поднимет глаза, так и не узнать прежнего его, сильного да упрямого крестьянина, у которого любое дело в ручищах ладилось. Про пряники имбирные, яблочный сбитень и задушевные беседы с женой полушепотом, чтобы детей не разбудить, он уже и думать забыл. Давно все это было...С Дареной...Тогда в каждой яблочной дольке любовь янтарем светилась.

Правда, на Неждану, Влас и раньше почти не смотрел. Не отталкивал открыто, как мать, не обижал и не изводил, как Сорока-мачеха, но и не приголубит никогда дочку, не одарит крендельком маковым, не вытащит для нее из-за пазухи петушка на палочке, — как будто и нет ее, Нежданы, вовсе на белом свете, в дому его большом.

Вроде и понимал отец, что тяжко его младшей дочке от первой жены при мачехе сиротой расти, а все равно обижен он был на судьбу и не мог себя никак пересилить. Казалось, что все беды его в жизни с Нежданки начались, а уж кто те мысли злые накрепко в его голову затесал, он и не помнил.

Он вообще как-то смутно уже помнил жизнь свою с Дареной, когда радость привычной была. Распевали петухи по утрам на все голоса, а с ними и счастье в дому просыпалось. С тех пор, как Влас второй раз женился, как туманом, болотной водицей прошлые времена затянуло.

Нежданкин дед Беляй — тот, что по матери, давно сгинул на охоте, про него в семье и не говорили вовсе, потому что уж и не помнили, каков он был. Так что, теперь лишь одна родная душа — старый дед Василь стал для Нежданки и за мать, и за отца, и за обоих дедов.

За бабушек, конечно, никакой дед не сумеет — нету ласковых слов в суровом мужском сердце. На душе, может, и есть, а с языка никак не слетают, — как сосульки на крыше в морозный день, — крепко держатся.

Видел Василь, как несладко девчушке приходится, да пожалеть не умел. Бывает, только погладит неловко по лохматой макушке, да, вздохнет. Она в ответ носиком шмыгнет, головушкой качнет или губу крепко закусит — вот, считай, и поговорили.

Зато стал дед для Нежданы опорой и защитой, другом и советчиком.

Ручка у деревянной ложки нарядная с рыбками удобно ложилась в худую девчоночью ладошку. Неждана снова зачерпнула каши, поднесла к седым усам деда и тихо улыбнулась. Вспоминала она чудные россказни Василя — про то, как леший песни новые разучивал, или, как кикимора за бусами на ярмарку поехала, да верхом на кабанчике. Ох, уж и смешно было! Мало ли тех историй у деда за жизнь накопилось — прятал он их в шапке зимней, а потом из головы круглый год рассказывал.

Толька знала Нежданка, что неправда то была, хитрил старый Василь про шапку. Сказочек у него столько насобиралось, что горошин в мешке — под самую завязочку, ни в одну шапку столько не уместится. А потом, да... Прохудился мешок, и так, что не залатаешь. Все горошины раскатились — не соберешь...

Нежданка и себя такой грезила -малюсенькой, кругленькой горошинкой. Как треснул мешок, так посыпалась на пол горошины, покатились по старым доскам в разные стороны... Так и она вместе со всеми куда-то катится.... Того гляди -в щель меж досок упадет, в подпол провалится. Там мышки живут с цепкими лапками и острыми зубами, будут они горошинку со всех боков больно кусать, да откусить не сумеют. Подхватят глупые мышки Нежданку, вынесут ее на двор да и бросят в пыли курям на потеху. А на дворе курочки беленькие гуляют, чистенькие и нарядные, как панночки, с ними петушок черный с красным гребешком, задиристый, и еще красный петушок с зеленым хвостом — самый важный и голосистый. Как начнут петушки за горошинку драться...

Что потом будет, Нежданка пока не придумала, почувствовала, как все дальше и дальше она от старого Василя откатывается.

— Давай, деда, еще ложечку, — за меня, Неждану, внучку твою любимую, — шепотом попросила девчонка. — Молочко нынче вкусное, от черной Зореньки.

Так, значит, теперь и разговаривает она с Василем, -как с несмышленышем.

Когда-то дедусь сам вырезал эту ложку из доброго клена. И было тех ложек в дому, почитай, аж три дюжины -семья у Василя большая — только сынов пятеро, а дочерей и того побольше. У всех уже свои сыны и девки подрастают, двух внучек замуж по осени выдали. В родной Поспелке почти все жить остались.

Много молодых крепких побегов за долгие годы вокруг старого пня наросло — не сосчитать, только уж так получилось, что из всех отпрысков деда Василя только Нежданка по многу разов в день забегает к старику за печку, чтобы покормить и обиходить. Она и ночью к нему встает тихонечко.

Некоторые дети и внуки, конечно, Василя тоже проведывают, многие по праздникам с гостинцами заходят, а остальные просто ждут, когда старый помрет.

Сороке, той даже неловко соседям каждый раз отвечать, что, мол, жив еще дед, все небо коптит — разумом ослаб, ноги не ходят, глаза не видят, но яблоки моченые просит, да кашу пшеничную жует.

Мачеха вначале кривилась от такой дружбы Нежданки со старым Василем, а потом смекнула, что пусть уж лучше так — за свекром дряхлым все равно пригляд нужен, не ей же самой за стариком ходить, ей и с детьми забот хватает. Да, и Нежданка окаянная пока за печкой с дедом сидит, в избе полегче дышится.

Толку от ведьминой девчонки все равно в дому никакого — тесто ей не доверишь, веретено — тоже. Нечистая — она, темная душа, даже черти от нее отказались -обратно с того света воротили.

Такую и к скотине не подпускать боязно — молоко у коз и коров враз пропадет. Рубахи обережными узорами расшивать тоже не дашь — все ж загубит злая сила. Вышьет еще вместо добрых знаков проклятия да мороки колдовские.

— Влас, а ты знаешь, с чего кобыла гнедая захромала? -спросит, бывало, Сорока.

— Подкову потеряла, копыто сбила- с чего ж еще, — нехотя, издалека, как с другого береги реки откликнется муж.

— Неждана ей гриву чесала, косы плела, нашептала в ухо, поди, заговор, — доложит Сорока.

— Ну, скажи девке, что я не разрешаю больше к кобыле подходить, — тяжко вздохнет Влас.

Да, как же ребятенка деревенского от лошадей, коров, коз и поросей отлучить? Там столько премудростей крестьянских, что с пеленок постигать надобно. Вроде понимает все Влас, еще помнит, как правильно, а говорит совсем другое, — что Сорока услышать хочет.

— Нежданка, бестолочь! Девка глазливая! — завопит Сорока в другой раз. — Ты зачем в чугунок со щами заглядывала?! Тебе ж отец наказывал сторониться!

— Дедусе набрала пять ложечек, -полушепотом признается девочка

— А теперь все щи скисли! Что семья есть будет?! — мачеха не унимается.

— Богдан грязной ложкой в чугунок лазил, щи хлебал, — доложит Щекарь.

Не для того, чтобы Неждану защитить, а от злости на Богдашу-опять чегось не поделили.

— Неча на брата напраслину возводить, — отмахнется Сорока. — А тебя, ведьмино отродье, я последний раз предупредила, близко к печке не подходи, в посуду зенками не зыркай.

Избавиться от Нежданки никак у мачехи не получалось.

Сколько на болота девку ни посылай, то — за мхом, то — за ягодой, то — за травами, она все домой возвращается. Спасу никакого нет! Гадюки ее не жалят, ни одна трясина не берет. Гнуса на болотах столько — взрослых мужиков до шкелета высасывают, а этой все ни по чем. Воротится в избу, отварами из ковшика умоется и назавтра — как новенькая. Косицы тощие кривенько переплетет, тряпицами простыми подвяжет, и снова к лешему али к кикиморе в гости — шасть!

Виданное ли дело, чтобы в лес да на болота без оберегов ходить? А она все живая каждый раз возвращается. Ясно же, что не зря нечисть до поры до времени ее не трогает, для чего-то приберегает, для делов темных готовит. С такой в одном дому жить — что по тонкому льду на реке весной бегать — рано или поздно все одно провалишься.

Сорока уж и в дальний лес за диким медом Неждану посылала. Вернулась девка оттуда затемно, вся пчелами злыми покусанная, но туесок полный за плечами принесла. Как медведи-то ее в свои владения пропустили? А главное — как выпустили, не заломали?

Когда Нежданка в девять годков с проруби домой воротилась, толкая перед собой тяжелую корзину с отполосканными бельем, окончательно поняла мачеха, что не в ее власти эта поганка. Никак не выжить ей падчерицу из дому своими силами. А раз не избавиться от девки, так пусть хоть за старым Василем приглядывает да свистульки на ярмарку из глины лепит.

Козлики, петушки, кони, утки и зайцы ладно у внучки Василя получались. А уж пели как заливисто на все голоса, какие трели те свистульки выводили- не каждый соловей так по весне расстарается.

Хорошо в городе продать можно то баловство или сменять на что, если торговаться умеючи.

Старшим дочкам Сороки с монет за свистульки приданое в сундуках помаленьку копится. Две козы дойных от козликов расписных уже в хлеву прибыло. Тулупчик Богдаше к зиме справили. А малым молоко козье любую хворь лечит, щеки румянцем у сыночков наливаются — любо-дорого посмотреть.

— Ты, Сорока, вроде неглупая баба, — не выдержала как-то Надея, встретившись с соседкой у колодца.— Детушек своих любишь, как я погляжу.

Сорока насторожилась, не поняла, к чему беседа клонится.

— Пошто сироту обижаешь? Не боишься, что твоим аукнется? — прямо спросила Надейка. — Двор мой впритык к вашему, — не хочу, да слышу, как Неждану терзаешь.

— Ведьмино отродье то, не ребенок, -заклокотала от возмущения Сорока. — От нее одни беды да напасти, поживи-ка с такой в одном дому. Ее мать родная не принимала, — неспроста, поди.

— Устала просто Дарена, умаялась тогда, — покачала головой Надейка.

— Прялка новая пополам треснула, только с ярмарки привезли, — начала загибать пальцы Сорока, — Пять кур нестись перестали, крыша над скотиной все течет, осы под коньком гнездо склеили — по избе летают, Богдашу в шею одна кусила — полдня задыхался мой родненький. В жбан большой мыша упала да сдохла — взвар вылить пришлось, — тут пальцы налевой руке у Сороки закончились.

Она хотела продолжить на правой загибать, да передумала.

— И это только на энтой седмице все стряслось, -пальцев никаких не хватает все беды пересчитать!

Надея тем временем наполнила свои ведра, подняла на плечи коромысло да пошла. Обернулась все-таки, чтобы спросить:

— А не с того ли зло в избе завелось, что ты к Щекочихе бегала Власа привораживать? Поперек его воли живете, детей народили?

— Ах ты ж! — Сорока чуть не задохнулась от такого.

О делах колдовских не принято было меж чужих людей толковать.

С тех пор Сорока с Надейкой знаться перестала. Как завидит ту на улице, так нос воротит.

Глава 2. Сорока прилетела, или Как Власа приворожили

Когда шла Сорока замуж за вдовца Власа с такой оравой детей, все она понимала, на что себя обрекает. Но Влас и в тридцать восемь годов был жених завидный — дом крепкий старого Василя ему достался, три коровы да две лошади в хозяйстве всегда были, еще с дюжину поросят, а уток, курей да гусей никто не считал.

Борода тогда у Власа была густая темная, глаз вороний ярко блестел, шея крепкая — что у быка. А коли бочонок пива мужик на праздник с друзьями выпьет, так не упадет, разум не потеряет. Сам до крыльца резного дойдет, в канаву придорожную не скатится.

Бабу свою прежнюю Влас тоже не обижал. Не баловал, конечно, Дарену шелками да смарагдами, но и вожжам по деревне во хмелю не гонял, как прочие.

Так что, на вдового Власа даже девки молодые в Поспелке заглядывались.

Сорока первой не растерялась, к Щекочихе раньше других побежала, приворот любовный на свадьбу упросила сделать. Щедро она тогда бабке серебряным рублем заплатила, да еще лисью шкуру и монисто звенящие поверх условленной цены добавила. Не бралась сначала старая черную нить меж пальцами заплетать, мед с кровью мешать, заговоры над травами скороговоркой нашептывать.

Говорила, что обождать с приворотом надо, пока Влас по Дарене хотя бы семь седмиц не отгорюет. Только тогда можно новые две свечи в одну туго скручивать да палить ими бересту, где имя процарапано.

Но Сорока тоже не вчера родилась, она уже двадцать шесть весен одна прокуковала. Знала, что, коли промедлит, да обычаи печальные соблюдать Власу дозволит, другая, более хваткая баба, а то и девка, мужика в раз захомутает. Чай, Щекочиха не одна в Поспелке, кому привороты на вдовцов заказывают.

Взять вон еще хоть Кокошку хромую или Липоньку пучеглазую — каждый про них знает. Но Липоньку и Кокошку Сорока боялась. Кокошка платка не носит, патлы у нее седые, реденькие — лысиной в потолок светит. Ногу короткую рывками подволакивает, да так качается, что того гляди -на бок завалится или на тебя прям упадет. Родинки у нее на лице, как мухи жирные, по лбу, по щекам расселись, а самая поганая муха— та под носом.

Липонька, тоже нехороша — завывает страшно и глаза свои круглые таращит, зоб у нее еще большой. Липка до крови жадная — много для колдовства своего просит кровушки нацедить, цельную чашку. А чтобы кровь быстрее текла, раны режет глубокие. Одной девке, говорят, ножом своим грязным чуть мизинец не оттяпала. Рука потом почернела и распухла, мать невесты долго тот порез травами лечила, гною с него полведра выкачали, но руку девке все ж таки сберегли. Правда жених, на которого глупая ворожила, сбежал, -забоялся чего-то.

Жили бабки-колдовки далеко: Липонька — на болотах, а Кокошка — в дальнем лесу — даже идти туда Сороке было боязно. А гнус? А трясины? А медведи да кабаны? Вдобавок черти с кикиморами, мавки, ауки...

Щекочиха, пусть и старая, неопрятная, дымом горьким прокуренная, жуть, как до денег охоча, да чулки вязаные полосками наизнанку носит, все равно уж с ней проще сладить, только рубликом позвени. Ну, и бежать до Щекочихи -всего-то четыре двора, да через мосток и под горку. А на опушке леса у дома бабки из страшного — только красные мухоморы да яма помойная вонючая. Ну, и еще череп коровий с рогами на столбе приколочен, как полагается, паутина седая меж кустами с волчьей ягодой развешана. Так то -просто, чтобы мальчишек глупых пугать. Ибо, не фиг -как говорится...

Сотворила Щекочиха обряд свой колдовской. Бересту с именем Власа спалила, пепел меж пальцами растерла, на полу земляном затоптала. Плюнула сверху, отвара ведьмачьего плеснула, три капли крови Сорокиной с ножа уронила в лужицу да снова все затоптала.

— Свари кашу крутую с изюмом сладким да иди в избу к Власу, как отец его к старшей дочери за реку уедет, — наставляет Щекочиха девку — перестарку.

Сорока головой кивнула, запомнила.

— А вдруг не уедет? — икнула она.

— Уедет, то моя забота, — отмахнулась Щекочиха.— Не перебивай.

Сорока послушно кивнула.

— Днем иди, пока Влас в поле боронит, ничего не бойся, — бабка продолжила.

Сама глиняную плошечку махоньку Сороке в руки подсовывает:

— Мед тут цветочной на крови твоей замешанный, не забудь им губы помазать, когда — потом скажу.

Сороке боязно, да снова кивает.

— Войдешь в избу, детей кашей угости по-соседски, да смотри, чтобы все отведали, хоть по ложечке — Щекочиха уже новое задание обсказывает.

— Потом сбитень на меду завари, да поторопись, пока Влас с поля не вернулся, — бабка далее наставляет. — Корицу, гвоздику щедро клади -не скупись, травки моей туда тоже подсыпь, гвоздика все другие запахи и вкусы перебить должна.

Сорока запоминает — пока вроде несложно все.

— Напои детушек, вели им спать ложиться, — Щекочиха уже к следующему переходит.

— А коли не захотят спать? — испуганно спросила Сорока.

— Если сбитень правильно заваришь — захотят, уснут крепким сном до следующего утра, — не понравился вопрос бабке, зло ответила.

Сорока вздохнула:

— Все выполню, как скажешь.

— То-то, — Щекочиха пальцем пригрозила и продолжила. — Как Влас с поля вернется, его тоже той кашей накорми, сбитнем напои.

Бабка говорит, а сама травки какой в мешочек насыпает, завязала шнурочком и в руки гостье сует.

Боится уже Сорока, что перепутает все, собьется.

— Дитям малым по полкружки наливай, а за Власом смотри, чтоб до донышка выпил. Запомнила? — Щекочиха строго спросила.

— Кашей детушек угостить, сбитню наварить, травки насыпать, Власа до донца напоить, — все верно повторила Сорока. — А когда мед по губам мазать?

— Не перебивай! -прикрикнула бабка. — Дальше самое сложное, внимательно слухай, — Щекочиха палец костлявый вверх подняла.

— Как начнет Власа в сон с травы клонить, на постелю его веди, раздень и уложи. Вот тогда губы себе в меду намажь, свою одежу скидай да рядом ложись.

— Ой, матушки мои, — всплеснула руками девка. — Соромно.

— Соромно в двадцать шесть годков с девичьей косой по деревне ходить, — жестоко напомнила Щекочиха.

Гостья носом шмыгнула с обиды, да смолчала.

— Лучины все загаси, чтоб темно в избе было — то важно, — Щекочиха подробно все обсказывает.

Сорока кивает.

— Начнет он тебя в ночи Даренкой кликать, не спорь, отвечай только: «Да, мой ясный» и по волосьям гладь. Справишься? — Щекочиха прищурилась.

— Справлюсь, — Сорока свекольным цветом залилась, да и на это согласилась.

— Утром встань пораньше, умойся, нарядись, завтрак на всю семью приготовь, проснутся — накорми и улыбайся всем, Власу не перечь, детушек нахваливай, — бабка уже зевает, как ей скучно такие простые вещи девке растолковывать.

— И тут справлюсь, — Сорока кивает.

— Ну, значит, тогда все и сладится, — снова зевнула Щекочиха. — Ступай ужо.

— А... — Сорока главное спросить хотела, да стеснялася. — Под венец когда?

— Ежели за две седмицы не позовет, то скажи Власу, что тяжелая ты, — тогда точно сбудется, он мужик совестливый. — Щекочиха уже подталкивала девку на выход.

— А коли обман мой вскроется? — не унималась Сорока.

— Да, к тому времени уж так и будет, поди, — Влас справно свое дело знает, — Щекочиха уже теснила гостью на крыльцо. — Губы тем медом каждый вечер перед сном мажь, не забывай. Заговоренный мед закончится- можешь потом обычным мазать. Привыкнет он к медовым губам -других не захочется.

— А коли все ж таки не понесу за две седмицы? — упрямо спросила Сорока.

— Тогда сызнова приходи, заново научу, что делать надобно, — Щекочиха сдвинула локтем девку на ступеньку вниз. — Ступай. Все сладится.

Сделала Сорока все, как Щекочиха ей велела, да, и вправду получилось.

Только Нежданка двухлетняя кашу не ела, даже не отведала, сбитню не пила — не смогла ее Сорока ни уговорить, ни заставить. Девчонка ухала совенком, медведем ревела, кусала зверенышем чужие руки — пришлось на сеновал отнести, чтоб в избе других не будила.

Глава 3. Засыпуха, или Лоскут медвежьей шкуры

Да, вот, как оно бывает. Четырнадцать раз крепкая румяная Дарена сыновей и дочек мужу рожала, а на пятнадцатый раз взяла и померла.Не все детки, конечно, выжили, но из девятерых детей Власа от первой жены именно Нежданка с самого начала Сороке как кость в горле встряла.

Вся деревня слышала ту темную историю, как Дарена дитя свое двух месяцев от роду зимой заспала. Влас тогда уже и коня в сани запряг, чтобы везти хоронить младенчика, как Нежданка возьми и очнись.

Положил отец в сани тельце бездыханное, в старый платок наскоро замотанное, а сам в избу воротился за теплыми рукавицами. Как вышел Влас снова на двор, так и обомлел. Синюшный младенец порозовел, кричит баском тихо, да настойчиво. И уже поверх платка цветастого кто-то девчонку шкурой медвежьей укрыл, замотал в лоскут меховой по самые бровки, только нос наружу кажется. Снежинки на этот розовый носик садятся и тают -теплое, живое дите, значит. Вон уже и парок белый от дыхания в небо летит. Как такое получилось -то?

Неждана долго в избе не дышала, что только Дарена с ней ни делала, чтобы к жизни вернуть. Зеркальце к носику, к губам подносила, оно даже по краешку не запотело, только молоком с губ перепачкалось.

И откуда в девчонке на морозе в санях снова жизнь забилась? Подменили дите, не иначе.

Уснула мать, задавила грудью младенчика — такое сплошь и рядом в деревнях случается — от усталости бабьей да недосыпу. А нечисть тут-как тут, она своего не упустит, людским горем не побрезгует.

Вместо заспанного дитя подсунули Дарене в ту ночь чужую девчонку — ведьмино отродье. Так Кокошка хромая сказала, когда кости гадальные раскинула. А все за ней и подхватили, по деревне разнесли, как грязь на лаптях по чистой избе.

Родилась Неждана хоть и тринадцатым нежеланным ребенком в семье, а все ж свое дитятко, родное было — с трудом выношенное и в муках рожденное. Слабенькая девочка молоко едва сосала, долго ее кормить приходилось. Дарена с собой в постель малую брала, да в ту лютую ночь сама уснула незаметно, совсем с заботами по дому обессилила.

Плохая смерть для ребенка — нечистая -все так говорили. «Засыпуха» — горькое какое слово, беда непоправимая. И вина материнская такая острая, рана жгучая — как коваль льет из ковша своего, да прямо — на сердце.

Радоваться бы Дарене, что ошиблась она спросонья, отправляя Власа дочку хоронить. Уберегли боги дитятко ее, почитай, — с того света воротили.

Однако не приняла больше мать Неждану к сердцу, к груди не ни разу не приложила. Нутром почуяла, да вбила она себе в голову, что подменили девчонку.

Голосок у той, кого Дарена родила, звенел нежно, как колокольчик, — ту примету баба крепко помнила. А у этой, кого Влас в избу с мороза в медвежьей шкуре внес, бас был глухой, отрывистый — такое ни с чем не спутаешь.

Виданное ли дело, чтоб дите поперек лавки лежало, да совой на всю избу ухало? Как будто пожившая отчаянная душа в крошечном теле угнездилась, словно боль какую высказать хочет, прокричать в чужие уши, да не получается.

А метель в ту ночь, когда Дарена дочку заспала, сильная разыгралась, злая. Выли ветры, как волки голодные, что шеи свои косматые к луне тянут.

Все в деревне днем по избам попрятались — мужики дров из леса не возили, бабы белье на реке не полоскали, дети в снегу не забавились. Даже люди лихие все к трактиру «Веселый Хохотун», что за девять верст от Поспелки, прибились, пьяными под столами валялися, носу на мороз не казали. Да, и кого грабить-то — все дороги снегом замело, даже тракт широкий княжеский.

А уж ночью, под утро и подавно — ни одной живой души в Поспелке не было.

Кто тогда младенца в шкуру медвежью завернул на дворе у Власа за закрытыми воротами — так и не дознались.

Соседка Ладушка вроде слышала сквозь метель, как вороны громко каркали со стороны Власова двора. Так то, конечно, — очень сомнительно. Ветер такой силы был, что птицы на лету замертво падали, только лапки окоченевшие потом из сугробов торчали.

Никакому воронью даже в три горла метель лютую не перекричать, не перекаркать. Значит, не вороны это были, а колдуны черные, проклятущие.

Разве птицы могли бы девчонку, как полено, в мех завернуть? Шкура откуда вязалась -тоже загадка. Виданное ли это дело, чтобы шкуру медвежью богатую на лоскуты кромсать? Да, и не было в Поспелке давно таких охотников, чтоб духу хватало на медведя ходить. Как Беляй на охоте пропал, больше никто и не осмеливался.

Нечисть только и могла подобное сотворить, чтобы дитя свое, из гнилого семени, в добрую крестьянскую семью подкинуть — на прокорм и воспитание. Больше некому — ничего уж тут не додумкаешь.

Влас поначалу с бабами не соглашался. То, что чужие следы метелью укрыло, -то неудивительно. Помнил он, что пока в дом за рукавицами возвращался, на дворе целые буруны вокруг саней намело — даже его хозяйских следов не осталось.

Так что, мог, наверное, чужой человек во двор заглянуть, через забор перемахнуть, да дитя орущее шкурой спеленать. Может, Нежданка от мороза и ветра очнулась и в голос закричала? А забор вокруг двора только летом неприступным кажется, а как снегу выше коровьего росту намело, так того забора осталось — взрослому мужику чуть повыше пояса. Всю зиму издалека видать, что у кого на дворах делается. Цветастый платок в санях мог кто угодно заметить, ребенка вопящего услыхать. Хотя... Кто? Не было ж никого на улице. Да, и как рассмотреть ночью?

Помнил сначала Влас те свои мысли разумные, но потом забыл подробности. Коли уж мать родная от нее отворачивается, говорит, что чужая дочь, то уж не ему, отцу, решать, как оно на самом деле было. Для него все младенцы одинаковые — лысые, голодные и горластые, только жену от мужа отвлекают и заботами о себе баб изнуряют. Вроде и та самая девчонка, что была, а, может, и другая, — кто ж теперь разберет.

Чертова дюжина детей— шутка ли, даже для такого крепкого мужика, как Влас. Прокорми-ка их всех, да на ноги поставь. Тринадцатой Неждана родилась —несчастливое число, нечистое — неспроста именно с ней такое приключилось.

Первым своим чадам Влас с Дареной от души радовались, имена давали ласковые, с любовью — Услада, Добросвет, Отрада с Забавушкой, Лучезар, Яромир, Вячеслав да Всеволод. Рожала Дарена почти каждый год, хлопот с новым ребенком прибавлялось, но мать не жаловалась. Так же и в поле работать выходила, и по дому все успевала. А потом как будто что-то внутри у нее хрустнуло. Так ветка яблони гнется-гнется под тяжелыми наливными плодами, но в год богатого урожая может и сломиться.

И когда родился пятый подряд крикливый мальчишка, что жадно до крови кусал Дарену за грудь, назвала она его Вадимом. Говорили ей, что имя это означает «сеять смуту», но как раз оно ему и подходило. Неспокойно стало на душе у Дарены, не хотела она больше детей вынашивать, рожать да выкармливать, просила у Матушки-Природы о передышке. Гнала мысли страшные, гнева древних богов боялась, страшно стало, что Род от нее отступится, а все ж ничего не могла с собой поделать — не хотела больше рожать.

Но уже через полгода снова она понесла и так намучилась в тот раз, что дочку назвала Истомой. Власу Дарена сказала, что выбрала это имя на память о том сладком июльском томлении, когда они жарко любили друг друга. Не рассказать, не растолковать мужику, как она истомилась в бане, пока жизнь новую на белый свет приводила.

А потом Дарена совсем выдохлась, уже не притворялась и никого не обманывала — ни себя, ни мужа. Следующих детей назвали Некрас, Невзор, Неждана и Нелюб, намекая древним богам, что столько младенцев Власу и Дарене уже не надобно.

Бабам деревенским, любопытным пуще кошек, отвечала Дарена, что сон ей был, -мол, надо теперь плохие имена детям давать, чтобы нечисть от них отвести. За Некрасом да Невзором, поди, ни одна мавка не увяжется, они пригожих парней ловят.

Пятнадцатую дочь мать хотела назвать и вовсе — Неволя, представляя, как свяжет ее опять дите новорожденное по рукам и ногам. Но боги, наконец, услышали ее просьбы, кощунством, видать, посчитали, прогневались на Дарену. В апреле гром над Поспелкой полдня гремел, кидал Перун на землю злые молнии, спалил грушу на дворе, что еще дед Беляй посадил, когда Дарена народилась.

И пятнадцатому ребенку в семье Власа и Дарены не суждено было появиться на свет. Материнскую душеньку Неволя жадно с собой забрала, оставив сиротами девять других детушек.

До этого Вадим отмучил мать своими криками с полтора года и умер от какой-то детской болезни еще до рождения Нежданки. Некарас, Невзор и Нелюб словно поняли, что здесь им не рады, и уходили к праотцам рано, прямо из колыбели, быстрее и легче, чем Вадим. По ним не долго плакали, сильно не горевали. Когда утонул ясноглазый вихрастый Лучезар в свое шестое лето, Дарена кричала израненной птицей — первых девятерых детей она сильно любила. Почему, почему забрали самого смышленого да ласкового сыночка?!

А чужая, нелюбимая Неждана-подкидыш все жила и жила. Она пряталась за деда от колючих соседских взглядов, а мать с отцом и вовсе сквозь нее смотрели. Собирала девчонка камушки в пыли вместе с курятами, хмурила бровки и молчала, ни на что не жаловалась.

После нее мать беременела еще два раза, последними родами и померла.

Так и не нашлось для младшей дочери ни капли материнской любви в уставшем, истерзанном сердце Дарены.

Влас очень скоро женился на Сороке-перестарке, и за следующие восемь лет Сорока нарожала мужу еще семерых детей.

Она уже и не надеялась, что косу девичью когда-нибудь расплетет, узнает, как сладок мед на губах мужа, да в глазенки детишкам своим заглянет. Если бы Щекочиха не поторопилась тогда с приворотом, то увели бы и Власа, как коня княжеского златогривого, в чужое стойло. А когда горе горькое у человека, страдания терзают душеньку, что черные вороны клюют, — с таким проще сладить, волю его переломать-перемять, черную нить меж пальцами заплести.

Чем за то платила Сорока, сама не ведала. Она тогда не серебряный рубль, лисью шкурку да бусы за счастье бабье отдала, а душеньку свою с чужой насильно переплела, да еще новых душ наплодила. Теперь они все в этой связке колдовской ведьминой ниткой повязаны — так просто никого и не отцепишь.

Сорока даже думать не хотела, с чего та нитка прядена — из тьмы кладбищенской пополам с тленом или с волка-оборотня начесана, или у вдовицы из платка выдернута? Вдруг она от нищего — с его обмоток гнойных на культях? Может, у палача в столице выкуплена с его одежи, что кровушкой людской пропитана? Али попросту волосья с себя ведьма дерет и в обряд вплетает? Не с того ли у Кокошки и плешь во всю голову?

Но пока от радости своей великой, что косу девичью надвое поделила да бабий убор на голову водрузила, не замечала Сорока, как Влас меняется, сохнет и горбится, все чаще в чарку с настойкой заглядывает, а хозяйство их тем временем в упадок приходит.

Своих чад, особенно Богдашу, Сорока любила без памяти, Власовых кое-как терпела, ждала, когда начнут выходить девки замуж, да и парней подросших за порог подталкивала — уговорила Вячеслава и Всеволода в дружину к князю податься, как подрастут. Жеребят новорожденных для них на дворе оставили, ростить будут, под седлом ходить научат. Можно было продать коньков на ярмарке, как раньше делали, но в дружину княжью со своим конем только берут. Еще и кольчуги им справить придется, да что поделаешь. Зато сразу два лишних рта со двора — долой. А коли убьют братьев на войне, так и забот у Власа поубавится.

А главное, на что Сорока надеялась — смекнула она своим умишком, что, коли с их двора двух дружинников князю снарядят, так и не дойдет черед воевать до ее сыночков -Богдаши, Удала и Потехи.

Если хворый седьмой мальчонка выживет, будут его Авоськой кликать — так Сорока решила.

Не ведала она только, не видела своим слепым материнским сердцем, как черная ведьмина нить, которой она Власа опутала, уже ко всем ее деткам своими концами тянется — кого за ручку, а кого за ножку держит. Богдаше ненаглядному давно, еще с колыбели, горлышко оплела, от того он, родимый, и задыхается. А Прекрасу ясноглазую -через пупок за нутро выворачивает, не рожать ей детушек.

Поначалу Сороке стыдно перед людьми было, не хотела злой мачехой на деревне прослыть, так что, старалась делить калачи и яблоки моченые за столом почти поровну.

И только от Нежданы подбрасывало Сороку до полатей, как бешеная собака вдруг за ляжку тяпнет. Глянешь на девчонку, и саму как крапивой по лицу хлестнули.

А еще шептали со всех сторон, что дите нечистое, подменыш. Засыпуха — одним словом. То ли душу черти украли, то ли вообще ребенка подменили. Не принимало у Сороки сердце это ведьмино отродье, не вмещалось такое в разум — не могла мачеха со своим гневом и страхом перед нечистью никак совладать.

Сначала баба надеялась, что помрет скоро девчонка — чахлая совсем была, до двух лет и не ходила. А она вон уже одиннадцатый год как сорная былинка к свету тянется— тощая, длинная, волосы серые, что солома прошлогодняя, за лето до серебра выгорают. Подбородок острый вечно вздернут заносчиво, губы сковородником фигурным вниз кривятся, а уголками опять наверх подымаются. Скулы высокие, резкие — как голову повернет, что кинжалом острым по воздуху режет.

Глаза у Нежданы глубокие светло-серые, как озера студеные, да с темным ободком по краю радужки, и от этого лицо у девки такое нездешнее становится, что так и хочется его рассматривать. Кабы причесать ее, да нарядить, цыпки с рук обветренных повывести, пятки грязные в бане отпарить, так ее за такие губы фигурные да скулы высокие, косы длинные, посеребряные, и в княжий терем, поди, возьмут.

Подумает так Сорока, а потом опомнится, как от морока очнется, разозлится сама на себя за мысли дерзкие, и хочется ей сразу по щам этой выскочке надавать, чтобы помнила свое место, подбородок высоко до княжьего терема не задирала.

Нечистой силы Сорока до икоты боялась -лупить и наказывать сироту без вины мачеха все ж остерегается, если с собой совладает. Помнились все те слова Надейки, что своим аукнется.

Давно стала она и сама замечать, как обидит Неждану несправедливо, так сразу кто-то из родных детей ее захворает или иначе как пострадает, в другом чем урон понесет. То Прекраса на себя молоко горячее опрокинет, зараз полную кружку — с коричневой пенкой, сразу из печи, то Голуба пальчик дверью защемит.

Любимый Богдаша целую седмицу задыхался и бредил после того, как Сорока Неждану за медом в лес оправила. А от медка того его только в жар сильнее бросало, и пятна пунцовые по всем телу расцвели.

На Милашу чужая телега колесом наехала в тот самый день, когда падчерка одна мох на болоте собирала. Все щели меж бревен тогда законопатили в то лето — тепло стало в избе. Да, еще соседям мох раздавали, что Нежданка с болотных кочек носила. Только Милаша вон до сих пор заикается с той поры — напугалась она сильно, когда под телегу попала.

Когда на прорубь мачеха зимой послала Неждану пеленки полоскать, тогда все дети Сороки разом слегли -животами мучались, и еще Удал чуть Богдаше глазик не выколол деревянной сабелькой.

Зря, конечно, Сорока себя не сдержала, опрокинула в сенях на девчонку ведро с ледяной водой по пути в баню. Тяжело потом рожала, долго, да и младенец совсем хворый на свет появился. Орет вон ночи напролет, ничего не помогает.

Его уже и в печке перепекали, чтобы болезнь отступилась. Все, как полагается сделали — тестом ржаным обмазали, да в теплую печь на лопате задвинули. Прогрели его хорошенечко да обратно достали. Тесто счистили, собакам на двор кинули, дитя намыли, в отцовскую рубах завернули. А не помогло ничего — все сопли зеленые пузырятся.

И через окно чужим людям младенчика продавали, чтобы беду обмануть. Да, только хуже после этого стало. И малой не поправился, и остальные раскашлялись. Окошки зимой в избе выставлять — этак всех остальных детей застудишь.

А других обрядов для спасения хворых детей в Поспелке не знали, лекарей тут даже заезжих не видывали.

Другой муж и не согласился бы на такую работу — окно слюдяное целиком с рамой выставить, да еще зимой. Но после того приворота, как сгорела береста с именем Власа и улетела черным дымом — не осталось у мужика совсем с тех пор своей воли. Что ни прикажет Сорока- все исполняет безропотно.

Соседка Ладушка, которая ребеночка понарошку в окно покупала, сама молоденькая, нездешняя, привез ее муж откуда-то с южных земель, так она традиций местных толком не знала. Что уж с нее спрашивать, коли Сорока сама до тридцати четырех годов дожила, а подробностей, как детей в окно продают, чтобы исцелить, в голове не держала. Спросить у кого постеснялась, точнее — побоялась удачу сглазить в таком важном деле. В деревне только заикнешься, тут же бабы со всех концов набегут поглазеть, как Сорока Ладушке дитя чуть живое продает через окно в лютый мороз. А взоры у некоторых такие черные — еще дыру в избе прожгут.

«Не жилец он, не привыкай, даже имя не давай,» — так Галка — мать родная Сороке сказала, когда зашла на своего седьмого внука посмотреть. Хоть и хмельна Галка была, как обычно, а Сорока ее послушалась. Не нарекли младенчика — уже с месяц так и живет безымянным.

Это потом ей мать объяснила, что дите в окно продают, чтобы прозвище ему сменить, из одного рода в другой передать, тогда злые духи от чада должны отцепиться. Они же за одним ребенком увязались, а после продажи уже совсем другой ребятенок получатся, чужого рода-племени, другим именем названный.

Но Сорока с Ладушкой, дуры суеверные, ни в чем не разобравшись, младенчика безымянного друг другу продавали. Так разве ж поможет тогда?

«Ну, теперь уж точно помрет,» — уверенно сказала Галка.

А все же не могла вторая жена Власа с такой неминуемой утратой смириться. Вспомнила тогда она историю давнюю про Нежданку и медвежью шкуру. Нашла лоскут меховой в старых сундуках Дарены, да рискнула своего младенца в него завернуть. Хуже уж все равно не будет, а вдруг лучше станется, — так подумала Сорока. Коли заспанную девчонку бездыханную на морозе отогрел, неужто шкура с обычными соплями в теплой избе не справится?

Медведей Сорока боялась трепетно, благоговела перед зверем лесным, самым сильным и разумным. Слыхала она от мудрых людей, что на медведей охотились только перед большими праздниками, мясо его по чуть-чуть всей деревней вкушали, чтобы медведь с людьми силой своей поделился. Убивать медведя в другое время не позволялось, за то косолапый мог сурово наказать.

Поэтому сначала Сорока даже прикоснуться к бурому лоскуту боялась. А потом зажмурилась и решилась дите в колыбели им накрыть, да с боков шкуру подоткнула.

Было то третьего дня, и младенчик до сих пор жив, орет по-прежнему, но соплей вроде поменьше, и сосать молоко опять начал — авось, и оклемается.

Для себе Сорока в который раз пообещала — не связываться больше с любимой внучкой Василя, ни делом, ни словом сироту не обижать. Придется подождать, пока черти сами эту девку к себе обратно приберут, или жених какой дурак найдется -просватает Неждану. Осталось-то три-четыре весны перетерпеть, а там за первого встречного эту лохматую ведьму выдаст — хоть за старого, хоть за нищего, хоть за рябого, хоть косого. Даже — за старого рябого и косого нищего — с радостью!

Если быстро заберут и подальше увезут, лучше — за реку, так она, Сорока, еще и приданное ей даст. Вон хоть платок с маковыми цветами, почти новый, только сбоку чуть угольком прожженный, шапку дедову кроличью, откуда он сказки ей с прибаутками доставал (в ней уж столько моли набилось, что никому не сторгуешь), да кота серого-мышелова, чтоб не гадил по углам у Сороки в сенях. А, еще перину Даренкину свадебную Сорока сверху в повозку навалит -только увозите с глаз долой вместе с Нежданкой!

И сны иногда такие сладкие Сороке снились, что нет больше в дому младшей падчерки, — слаще пряников медовых да варенья малиничного те сказочки были. Жалко, что не сбывалось пока.

Когда Авоська чудесным образом на поправку пошел, окончательно уверилась Сорока, что шкура медвежачья заколдована, а Нежданка — ведьмино отродье, правильно про нее в деревне говорят.

Глава 4. Свистульки певучие, или Сорокина жадность

Сорока сама того не понимала, как так получается — глаза у девчонки холодные, как вода в полынье, а жгут, коли взглядом встретишься, — так ледяной ветер до костей пробирает. Старалась мачеха не смотреть в эти омуты морозные. Ходит нечесаная, да и ладно, — за патлами не так и видать лицо с острыми скулами, подбородок вздернутый и взгляд этот яростный, нездешний.

Пока Нежданка еще мала, не заневестилась, кроме губ да глаз, и посмотреть не на что- такая она худющая, угловатая, как еще одежа держится на тощих плечиках -непонятно. Локти-коленки в стороны торчат, что у кузнечика, бегает быстро, исчезает незаметно.

Кабы за дедом ухаживать не надо было, она бы летом в избу только на ночлег заскакивала. Брюхо тощее, поди уж к хребту прилипло, — откуда силы-то берутся. Из-за стола первая выскакивает и сразу к деду за печку плошку с кашей тянет.

Летом иногда чумазая из леса приходила, — ясное дело, землянику, чернику да малину с кустов ест. Орехов иногда туесок и в дом принесет, малым раздаст. А зимой-то чем кормится, — чай, девчонка, а не белка, — орехи и ягоды на зиму в лесу запасать не умеет. Ну, точно нечистая сила ее питает, потому и ледяной огонь в глазах горит.

А свистульки ее сначала Влас на ярмарке продавал больше ради смеха, да чтобы старший сын Добросвет торговать учился. Не продавали даже -так, меняли на ерунду всякую.

Сам Влас возил на ярмарку домашнюю утварь деревянную — корыта, коромысла, ведра да бочонки. Зимней порой, когда работы в поле нет, что бы мужику и не мастерить .

Стал с двенадцати годков и Добросвета брать, чтоб к отцу присматривался, к народу привыкал. Всему учиться надо, а как с покупателями разговаривать — то еще не каждому взрослому дано. Хотел Влас, чтобы сын его не ломался под чужим напором, когда цену резко сбивают, но понемножку умел уступать, да так, чтобы и себя тоже не обидеть.

Попросила тогда Нежданка отца краски на ярмарке купить, чтобы глину расписывать, -может, первый раз за всю жизнь что-то для себя захотела и спросить осмелилась.

Сорока сразу, конечно, воспротивилась — просто на дыбы встала, как кобыла дикая необъезженная. Виданное ли дело, запасы семейные на такую ерунду тратить?!

Но Нежданка не хотела отступаться, давно она о красках мечтала.

— Тятенька, ты продай тогда на ярмарке свистульки — все, что я уже налепила. Они ладно поют, только нарядно не разукрашены, — совсем тихо попросила она. — А как денежек наберется, то краски купи. Расписные свистульки подороже стоят, я новых налеплю.

Выгнул Влас бровь удивленно, изумившись неслыханной дерзости, да ничего не сказал. Все, что вокруг случалось, доходило до его разума теперь не сразу, а как через толщу воды болотной. Мутная была та водица, все темнее с каждым днем становилась, как будто летел Влас в глыбокий колодец все ниже и ниже, все дальше от солнечного света падал. А дна у того колодца и вовсе не было.

Только вечером отец все же велел Добросвету в следующий раз взять на ярмарку берестяной короб со свистульками.

В первый день на ярмарке глиняные забавы Нежданкины они на петушков сахарных сменяли да на цыплят живых махоньких, на морковку спелую да яблоки ранние. А за лошадку с наездником мальчишка избалованный упросил мать поломанную сережку отдать с бирюсинкой. Зато конь глиняный -ух, какой — на всю улицу поет, да с переливами, если пальцами дырочки с боков зажимать по очереди. И наездник на нем в скоморошьем колпаке задом наперед едет — вот потеха!

Во второй раз привезли с ярмарки котенка серого от кошки-мышеловки — за него три свистульки запросили, Добросвет сторговал на две. Яблок да морквы опять насовали деревенские бабы за глиняных уток и зайцев, за посвисты лесные.

Морковки с яблоками у Сороки дополна своих было, но все ж таки лучше яблочко наливное откусить, чем на глиняного петушка с дыркой в заду любоваться. А свистеть в избе своей Сорока всем строго-настрого запретила, чтобы богатство не высвистывать. Даже Богданчику заборонила.

Булаву игрушечную, увесистую, за козлика-свиристелку Добросвет удачно на третий день торговли выменял. Влас и сам бы такую булаву вырезать мог из толстой ветки дубовой, но на то полдня потратить бы пришлось, а откуда у него время на забавы? Печь опять прочищать надобно, лаптей новых наплести — рвутся все, да мешки с зерном в сухой угол перетягать — крыша-то все подтекает...

Булава, понятное дело, Богдаше досталась — Сорокиному любимчику. Котейку Тишкой назвали.

Так и пошла-пошла торговля свистульками помаленечку. Уже, почитай, третий год торгуют.

И Влас не один на ярмарку едет, и Добросвет ума-разума набирается. Свой лоточек из короба плетеного на землю поставил рядом с отцовой палаткой. Сам мальчишка покупателей созывает, сам торгуется, сам расчет ведет. А Влас за тем присматривает, чтоб сынка не обидел кто, не обманул.

Даже Сорока выгоду от свистулек быстро усмотрела — в дому мелочь всякая полезная прибавляться начала — крючки рыболовные да гречки мерка, пучок пряной травы да пеньки моток. А еще — погремушка для Авоськи, ленты алые, чтоб косы дочерям плести, и чудо дивное -пузырек из толстого скла. Через него на солнце смотреть можно, скло зеленое темное, а свет пропускает. Не было ни у кого в Поспелке скла о ту пору, про пузырьки фигурные даже слыхом не слыхивали.

Когда краски Нежданка у тятеньки вымолила да начала фигурки раскрашивать, стали расписными свистульками торговать.

Вот тут уже хорошая деньга пошла! Все больше и больше Сорока приданного своим дочкам запасает, даже велела Власу сундуки новые с ярмарки привезти.

Тот сундук- для рушников с полотенчиками, тот — для плошек и чугунков, там платки нарядные на лето, тут — платки теплые пуховые на зиму. Подушки, одеяла и постельное белье так много места занимают, для того три сундука надобно ставить — три же дочки-красавицы у Сороки растут.

А еще три шкатулочки Сорока на дне одного сундука припрятала — для украшений. Потихоньку и там прибавляется. То — Милаше сережки жемчужные и бусы к ним в две нитки. Очелье нарядное да колты позолоченные— то Прекрасе приданное, а для Голубы -колечко и браслет серебряный.

Ничего для себя Сорока не хотела, все для донечек берегла.

И в мечтах своих видела уже их в свадебных нарядах да в кокошниках, столы богатые, на столах — медовуха в резных ковшиках, гуси с яблоками запеченные ...

Коли у девки приданное хорошее, так она еще женихов выбирать станет, сможет даже за любимого пойти.

Это ей, Сороке пришлось вдовца на себе женить, Щекочихе за приворот платить. Никто девку-перестарку замуж не брал, от того так обидно было.

Родилась не красавица, смешно Сорокой, как птицу, нарекли. Мамка с папкой о будущем не думали, жили одним днем, богатств никаких не нажили.

Девок побогаче и покрасивее давно разобрали, у всех подружек Сорока на свадьбах отгуляла. А сама все одна и одна куковала горемычная. Как двадцать три годка исполнилась, перестала уж она и хороводы водить, и в избы на посиделки с молодежью заглядывать. Там все младше нее парни и девки собирались.

Девицы в Поспелке замуж рано выскакивали, лет с тринадцати к ним сватов засылали, а в четырнадцать-пятнадцать годков они уже женами при мужьях важно мимо Сороки прохаживались, кокошники высокие поправляли. Косы после свадьбы уже две заплетали, красиво их кренделями под кокошником укладывали.

А Сорока за свою косу девичью под простым платком столько насмешек натерпелась.

Не хотела она, мать, такой злой судьбы своим доченькам. Коли приданное богатое соберет, так и Милашу-заику вовремя просватает. А Прекрасу нарядную -хоть за воеводу, выдавай, так хороша девка уродилась.Ну, и Голубе мать жениха пригожего выберет, не старого и не молодого, разумного, и чтобы — по сердцу.

Кокошники с жемчугами да ожерелья яхонтовые любую девчонку в Царевну-лебедь оборачивают, такую и в княжеские палаты отдавать не соромно.

И чем больше грезила Сорока богатствами да будущими свадьбами, тем больше опять на Нежданку серчала. Стало казаться мачехе, что мало девчонка свистулек лепит, медленно их расписывает. А некоторые готовые прямо об камень колотит, если не нравится ей, как поют.

Много больше могла бы эта лентяйка успевать за день, если б по десять раз на дню к деду за печку не бегала. Хоть к лавке ее веревкой на заднем дворе привязывай, чтобы лепила и раскрашивала свистульки, не отвлекалась.

А потом... Потом пришла Сороке в голову мысль такая дерзкая, что сама сначала баба своего ума испугалась. Придумала она, как еще дороже глиняные игрушки продавать. Вспомнила цельный рубль серебряный, Щекочихе отданный, да еще шкуру лисью и монисто.

А все за что? За то, что бабка ей любовь пообещала, мужика по выбору к себе привязать. И как ладно ведь все получилось — и свадьба, и детушки, и дом просторный, и коровы в хлеву!

А то, что Влас мрачнее как-то стал, попивать начал, и аисты на двор не залетают, так то все Нежданка виновата. Ведьму в избе растить — дело неблагодарное и опасное. Пусть отрабатывает бесстыжая за все Сорокины страдания.

Решила Сорока как-то в вечеру, приложив Авося к грудям, посчитать, сколько баб таких, как она, к Щекочихе, Кокоше и Липунюшке ходят, привороты заказывают. Сколько в лесу, на опушке и на болоте монет оставляют? А уж снедь разную колдушкам просто корзинами тащат — тут тебе и рыбка копченая, и пироги мясные, и сыр головками, туески с медом да вареньем.

Поняла Сорока вдруг — все, что любовь легко и быстро сулит, всегда дорого продается, даже если это обман бессовестный.

И тогда она такое задумала...

Начала Сорока по секрету бабам у колодца рассказывать, что свистульки, которые Неждана лепит на заднем дворе, не простые. Ведьмино ж отродье, а не девчонка — все с колдовством у нее, с приговорами. Не просто так те козлики и зайцы сладко поют, аж заслушаешься, да мурашка сладкая по телу бежит. Не трели лесные они выводят, а то песни волшебные приворотные.

Коли хочет какая девка, чтобы парень ее заметил, да любовь ему сердце опалила, так надо зайца брать и на закате песни долгие на той свистульке наигрывать. Парни молодые глупые, как яблоки зеленые, лишь оскомину своими выходками дурными набивают. А сами еще девок побаиваются, как зайцы от счастья своего скачут. Дооооолгоо надо зайцу в попку дуть, чтобы парень понял, что девка ему хорошей женой будет.

А коли, наоборот, парень какую девку хочет в жены себе выхватить, то тут утку покупать надобно и мелодии на ней короткие, но веселые разучивать, лучше плясовые. Под окнами у девки играть, да на улицу гулять ее посвистами выманивать. А там уж и батька ее подоспеет, сам жениться заставит.

И вот так каждый раз у колодца Сорока бабам деревенским «секреты» открывала. Вечером сидит, крупу перебирает, а сама лоб морщит, секрет новый про свистульки придумывает. Да так увлечется, бывало, что сама в него поверит.

Утром у колодца шепотком да скороговоркой все Утехе расскажет, Утеха- Дубраве, Дубрава- Всемиле, а Всемила — Туге с Купавою. Потом Дубрава к сестре за реку поедет, там всем кумушкам перескажет. Туга в княжий терем к тетке-ключнице отправится, и там бабы про свистульки пошушукаются.

Так слухи по обе стороны от княжеского тракта и растекаются, словно кто жбан со сметаной опрокинул. От того к ярмарочному дню цена на свистульки в три раза и подымается.

Ох, и зажила тут Сорока!

Шкурки беличьи к лисьим в сундуки складывает, смарагды к яхонтам по шкатулочкам прячет. Жемчуга уже не в две, а в пять-шест ниток берет. Богдаше сапожки сафьяновые красные на заказ пошили. Авось уже, как княжич, в люльке сидит — ложечку серебряную мусолит. Милаше, Прекрасе и Голубе рубашки расшитые на ярмарке купили. Удал и Щекарь пряники медовые кажый день жуют, да молочком парным запивают. Потому как козочек у Сороки в хлеву уже с десяток, и все дойные. Даже соседкам лишнее молоко продавать стала, все тоже — денежка.

А что Нежданка, чьими пальчиками свистульки волшебные лепятся? Той передник кожаный как у настоящего гончара, достался — отдал Ероха свой старый потертый, Сорока его на девчонку перекроила, на вырост подлиннее оставила. Да еще тесемку на лоб Неждане новую повязали, чтобы волосья ее лохматые в глину не лезли, работе не мешали.

Пыталась Сорока и других детей Власа, особенно старших девочек за глину посадить, да не вышло. Ни у кого так, как у Нежданы не получается. Вроде все за ней повторяют, а не поет свистульку после обжига. А какие еще прямо в печи на куски разрывает.

Ох уже это ведьмино отродье — все секреты старого Василя Неждана себе забрала, с сестрами делиться не хочет. Сорока разок не удержалась, даже за патлы ее оттаскала, а все без толку. Богдаша после того опять задыхался три дня, а Истома с Отрадой таких кривых козлят налепили, что выгнала Сорока девах с заднего двора, запретила глину зря переводить.

Глава 5. Двенадцатое лето, или Ванька-лопоух

Как-то по утру в свое двенадцатое лето Неждана привычно сидела на заднем дворе и лепила из глины.

Заканчивался изок — первый летний месяц. В траве скакали кузнечики, сверкали в воздухе синие, зеленые и золотые стрекозы, стояла томная жара. Вкусно пахло свежим сеном. В такую погоду на воздухе лучше работается, да и от мачехи подальше.

С утра до обеда девчонка лепила новые свистульки, потом забегал кто-то из братьев — Добросвет или Яромир и уносил их к дядьке Ерохе в печь на обжиг. После обеда она разбирала те, что уже приносили от Ерохи, испытывала как они поют, плохие беспощадно била о камень, а хорошие расписывала красками да сушила.

В тот день Влас с сынами работали в поле. Вячеслав и Всеволод объезжали своих молодых коней, готовились поступить в княжескую дружину.

Отрада, Истома и Забава хлопотали по дому — щи варили, пироги пекли, полы терли, да носы с задами Сорокиным мальчишкам подтирали.

Услада ушла полоскать белье на реку. Милаша, Голуба и Прекраса играли в бирюльки у матери на виду — сидели на дворе под окнами.

Нежданка попросила поставить себе старый дедов верстак с другой стороны двора — за огородом, у самого соседского забора. Сказала, что тут солнце лучше падает, тень от избы не мешает раскрашивать. Сорока не перечила, велела Власу тащить все, куда падчерка показала. Чем дальше эта лохматая девка, тем, ей, Сороке спокойнее.

Неждана уже научилась помаленьку хитрить и к своей выгоде мелкие дела выкручивать.

У Сороки всего два глаза, она за своими донечками будет бегать с кухни на двор- доглядывать. Так что, на задний двор к Неждане мачеха будет изредка только посматривать, чаще Богданчика посылать с проверками.

Утки сегодня лепились особенно толстыми и смешными. Неждана помнила, как дед Василь ее учил, — чтобы свистулька ладно пела, надо больше места для воздуха внутри оставлять. Она знала уже верные формы и размеры, но иногда хотелось попробовать что-то новенькое.

Баб верхом на козликах она лепила все с длинными шеями. Козлики удавались крепенькими приземистыми да с крутыми рогами, а бабы, наоборот, тянули свои любопытные рожи повыше. Ножки у бабы из-под юбок торчали коротенькие-по росту козленка, а голова на длинной шее стремилась к облакам. Нравилось Нежданке баб нескладными лепить, чего уж там, -обижали они ее много.

Сзади кто-то негромко свистнул — так, чтобы Сорока в избе не услыхала, а до Нежданки донеслось.

Девчонка обернулась и поначалу, кроме старого забора, ничего за собой не приметила.

Свист повторился.

Неждана снова повернула голову и подняла глаза повыше — на соседской яблоне по ту сторону забора сидел взрослый парень, уже годов двадцати. Нос у него на солнце обгорел и облупился, уши лопухами торчали, губы пухлые черникой перемазаны, а глаза зеленые -вроде добрые.

— Ты что ль Неждана Даренкина, Власа дочь? — в упор спросил парнишка, свесив босые пятки с толстой ветки.

— Коза я холмогорская, не видно что ли? — надерзила девчонка да отвернулась.

Не любила она, когда про мать говорят, имя ее упоминают. Болело в этом месте на сердце нестерпимо, каждое лишнее слово иглой кололо.

Обычно Неждана обиды молча терпела. Бывало, губу до крови закусит, чтоб Сороке не наговорить, что думалось, но молчала.

И откуда только слова такие смелые сейчас ей на язык подвернулись?

Парень загоготал, но не обиделся.

— Коза, а че ты волосья как чудно путаешь? — придумал он еще что спросить.

— А у нас в Холмогорах все такие, — Нежданка уже хихикнула и повела плечиком, откинув лохматые прядки с косами.

Косы были все разные — потолще, потоньше, тугие, слабые, из трех прядок, из четырех, а еще узелки какие-то на волосах накручены, а часть волос и вовсе патлами висела.

— А меня Ванькой звать, — доложил парень. — Соседский я, Надейкин сын.

— Кааак? — девчонка вытаращила глаза. — Не бывает такого имени. Брешешь!

— Ага, я пока один такой, как гостинец византийский, — снова загоготал сосед.

Он кувырнулся на ветке и спрыгнул прямо во двор к Сороке.

— Иван -имя мое, — пояснил он, без приглашения присаживаясь на скамью. — Мамка Ванькой зовет, еще Ваняткой, Ванечкой, Ванюшкой.

— Брешешь, -упрямо повторила Нежданка.

— Неа, истинная правда, — помотал кудлатой башкой Иван и протянул Неждане куколку из дерева, на верстак поставил.

— Где ж твоя мамка имя такое взяла? — Неждана склонила голову на бок и хотела допытаться правды.

— А ей приснилось, — довольный ответил Ванька. — Пришел ей во сне монах греческий в капюшоне и велел: «Нареки сына Иваном».

— Какой монах? — Неждана даже бросила лепить зайца и подперла щеку грязной ладошкой. — Ой, заливаешь ты...

— Греческий, -упрямо повторил Ванька. — Ты кашу гречневую любишь?

— Люблю, — оторопело согласилась девчонка.

— Ну, вот, ее к нам монахи из Греции завезли — страна есть такая тридевятная за морем, — Ванька важно поднял вверх указательный палец. — Поэтому каша гречневая, а монах греческий — чего тут неясного?

— А почему монах этот твоей мамке приснился? — Неждана сыпала вопросами, как камушки в пруд пуляла.

— Откуда ж я знаю, — развел руками Иван. — Я за мамкины сны отвечать не могу.

Незваный гость подкинул куколку на ладони и снова поставил ее перед Нежданой.

— Соседка, давай меняться? — предложил он. — Я тебе кукленка, ты мне свисток? Складно они у тебя поют, третий день слушаю.

У Нежданы враз испортилось настроение. Она замотала лохматой головой.

— Не, Сорока заругает, — хмуро буркнула она.

— Ну, ладно, куколку тогда так возьми, — улыбнулся Ванька. — Все равно я ее для тебя вырезал.

— Для меняяяя? — у Нежданы опять округлились глаза.

Никто еще ничего вот так не делал -именно для нее. Ну, кроме, дедуся.

— Ага, — пухлые черничные губы расплылись в улыбке. — Меня твой дед научил по дереву резать, когда я еще малой был.

Неждана снова помрачнела, вспомнив про деда.

— Как он? — Ванька кивнул в сторону избы.

— Помирает — говорят, — девчонка зашмыгала носом. — У него зубов совсем не осталось, кашей его кормлю жидкой. Надоела она уже ему, — верно, совсем есть перестал... А Сорока больше ничего не дает.

— Хошь, я мамкиного студню принесу? — сорвался с места Ваня.

— Студню? — Нежданка задумалась. — Студень он, пожалуй, размусолит...

Сорока почему-то никогда холодца не варила, и деда всегда кормили кашей, иногда пареной репой. Мяса или рыбы Василь давно не пробовал.

Ванька в миг перемахнул обратно на свой огород, и скоро доски забора на заднем дворе у Сороки раздвинулись, и через них просунулась рука, перемазанная черничным соком. Рука протягивала Неждане плошку, в посуде таял нарезанный большими кусками холодец.

— Спасибо, -выдохнула Дарена, подхватив плошку.

Она побежала кормить деда, побросав всю работу.

Следующий раз Ванька появился через два дня под вечер. Опять он висел на яблоне болтая в воздухе босыми пятками.

— Коза, дело делается? — смешливо спросил он.

— Ой, Ванечка! — Неждана всплеснула руками и испачкала кожаный фартук синей краской. — А я тебя все ждала-ждала...

— Ну, тогда переименую тебя из Козы в Жданку, — засмеялся сосед.

— Вань, а я дедусе про тебя рассказала, что ты студнем угостил, — скороговоркой выпалила девчонка то, что хотела сказать уже два дня. — И он, он...Моргнул! Он понял! Представляешь?!

— Да, я такой, — смущенно хмыкнул Ваня. — Меня раз встретишь — вовек не забудешь.

Правда про деда была такой горькой, горче полыни, что проще было продолжать дурачиться. Нежданка поняла и не обиделась.

— Когда мне семь-восемь годков было, старый Василь учил по дереву вырезать, — вспомнил парень. — Мне нравилось.

— А потом? — спросила Неждана. — Куда ты потом подевался? Почему я тебя раньше не видела?

— Да, меня мамка к сеструхе своей отправила за реку жить, — уже как-то нехотя пояснил Иван. — Дела там всякие семейные, то да се...

— Ой, Ваня! — снова что-то вспомнила девчонка. — Я ж тебе какую хошь свистульку подарю, выбирай.

— А Сорока? — прищурился Ванька. — За косы не оттаскает.

— Не маленькая я уже, не боюсь ее, — гордо заявила Неждана и задрала повыше дрожащий подбородок. — Если захочу, я к дядьке Ерохе жить уйду, он меня давно к себе кличет.

— Ероха-то... Ероха — годный мужик, — согласно кивнул Иван. -Только никуда ты от Василя не уедешь, будешь мачеху терпеть, пока дедусь жив.

Неждана отвернула лицо, чтобы Ваня не рассмотрел блеснувшие на глазах слезы. Если повыше задирать подбородок, то иногда можно заставить слезы закатиться обратно.

— Ты там что-то про свистульку обещала, — посмеиваясь напомнил Иван.

Он понял уже, как поворачивать нехитрый ручеек их беседы в нужное русло. Про мамку и дедуся лучше не говорить, Сороку не поминать, и все заладится.

— Да! — снова обернулась к нему Нежданка. — Ты какую хочешь?

— Вообще-то я лошадей страсть, как люблю, — задумчиво протянул парень. — Но, если что, — и на зайца согласный.

— Будет тебе конек, самый-самый, — охотно закивала Неждана. — Погоди.

Она убежала в избу и скоро вернулась, прижимая к фартуку завернутого в тряпицу расписного конька.

— Он так поет переливчато...- похвалилась она. -Даже у меня дух захватывает, Другого такого не получается сделать.

— Спасибо, — Ваня снова сиганул с яблони на Сорокин двор и бережно принял из рук маленькой соседки дорогой подарок.

Неждана запомнила то лето как самое счастливое в своей жизни. Лопоухий соседский Ванька продолжал их с Василем подкармливать — то кринку с творогом на верстаке оставит, то студню мамкиного снова через забор передаст, то яблочко моченое для деда разотрет в кашицу. Неждане петушков на палочке да пряников приносил, грушами угощал и черникой с малинкой. Некогда ей теперь было в лес за ягодами бегать. Да, и груши во дворе больше не росли с тех пор, как молния спалило Даренкино дерево.

Неждана грызла петушков по ночам или когда сидела у деда за печкой. Медленно смаковать леденцы не получалось, не хотелось, чтобы Сорока заприметила. Как мачехе объяснять потом дружбу со взрослым парнем? Тем более, что Сорока с соседкой Надейкой давно не знались и даже не разговаривали.

Последний раз Ваня с Нежданой виделись в конце липня.

— Попрощаться я пришел, — грустно доложил Иван, снова свалившись спелым яблочком на двор.

Неждана только ойкнула и засопела носом.

— Опять за реку к тетке? — наконец, спросила она.

— Не, -Ванька замотал кудлатой башкой. — В княжий терем на конюшню дядька меня пристроил, конюху помогать.

-Понятно...-протянула девочка.

Она закусила губу и качнула головой так, чтобы лохматые пряди с косичками упали на лицо. Девчонка давно привыкла так прятаться от своих бед.

— Не грусти, Коза, может, еще свидимся, — голос у Вани прозвучал бодро, но как-то надтреснуто.

Хотя, может, Нежданке то просто показалось

— Прям о сию пору уезжаем, уже телега запряжена стоит, — Ваня нехотя признался и в этом. — Дядька говорит, торопиться надо, покуда другого заместо меня не взяли.

— Поезжай, чего уж там, — кивнула Неждана. — Может, и вправду свидимся.

Глава 6. Тринадцатая зима начинается

В начале зимы Нежданке тринадцать лет исполнилось. Ох, недоброе то число для нее... Что ж будет-то?

Вытянулась девчонка еще выше — куст шиповника на дворе переросла. По возрасту —уже невеста. Только кто ж на такую позарится? Тощая, вечно лохматая, локти- коленки, как у кузнечика по-прежнему во все стороны торчат. Там, где у девицы грудь должна быть, нее передник кожаный повязан на рубашонку, глиной и краской перепачкан, и никаких на нем округлостей не видать.

Косы все так и плетет по-ведьмачьи, да каждый раз по-разному. То с одного боку две тоненьких тугих косички оплетают отдельную прядь, и под ними лохмы распущенные, а с другого боку — одна коса слабая, да пряди из нее выпадают во все стороны- как ржаной колос

Когда Неждана мала была, понятное дело, почему она вечно лохматая ходила, — росла девчонка без матери, как могла -так и плела косички, куда дотянется, там и напутает себе волосы неумелыми пальчиками.

А со временем научилась нарочно это делать интересно, с выдумкой — то бусины вплетет, то веточки. Может, в заморских теремах и оценили бы красоту такую, но не в Поспелке. Тут испокон веков девки строго одну косу плетут, замуж выходят — на две переплетают.

Много раз уже Сорока порадовалась, что не обихаживала девчонку сызмальства, не научила, как правильно косу заплетать. Что в три годка Нежданка чертенком лохматым по деревне бегала, что в тринадцать — взрослая девица, а патлы в косу собрать не может.

На такую ни один жених на засмотрится, убоится. Сороке того и надобно — пока Неждана в семье живет, будет она ради деда свистульки лепить с утра до вечера. А как Василь помрет, Сорока еще что-нибудь удумает, как не выпустить из своих рук этого куренка, несущего золотые яйца.

Раньше и мечталось только о том, как выживет девчонку из дому. А теперь нет, теперь нужна ей падчерка, так просто она ее не отдаст.

Все у мачехи давно отлажено. Неждана свистульки певучие лепит да расписывает. Влас с Добросветом их на ярмарку возят, продают втридорога. Сорока богатеет — масло на сыр намазывает, сундук на сундук уже ставит. Иногда к колодцу выходит -бабам новых «секретов» про привороты подкинуть. Не каждую седмицу — не перебарщивает.

Дед Василь за печкой совсем в тень превратился, бегает к нему Неждана больше все украдкой. Иногда задумается она, что могла бы уйти из дома, отец, поди, и не заметит. Дядька Ероха ее давно уже зовет к нему перебираться. Он, конечно, со своим интересом -хочет выведать секреты, как она свистульки приворотные делает. А она что? Она никаких заговоров не знает, просто все, как дедусь показал, так и делает.

И кто только те слухи распустил, что колдует дочь Власова над глиной? Да, понятно кто, — Сорока! Все прибытки от торговли в ее сундуки шелками да жемчугами складываются.

Ушла бы на самом деле Неждана уже куда глаза глядят. Хоть бы вон — к дядьке. Только кто ж тогда за дедусем ухаживать будет? Не оставит она Василя Сороке на растерзание. Так и живет пока с мачехой, как жеребенок стреноженный.

Повелось давно, в деревнях, что свадьбы по осени играют. Когда основные работы в поле закончатся, начинают сватов засылать, а там уж скоро и столы свадебные накрывают.

И каждый раз в конце осени, словно толстые утки из заводи, выплывают на свет разные истории нехорошие – про обманную любовь, про сбежавших женихов, про невест порченых, ну, и похуже чего бывает, если к обману людскому колдовство подмешать.

А уж в тот год историй таких приключилось больше, чем семян в подсолнухе, и везде без свистулек не обошлось. «Обещал, да не женился» — такое часто повторялось. Но были и иные случаи, позаковыристее.

Особенно сильно на судьбе Нежданке тогда три истории сказались. Из-под разных камушков те ручейки бежали, да слились все потом в один кипучий поток.

Глава 7. Колч и толстая Велижа

К семнадцатой весне Велижа уже три года невестилась, и страсть как охота ей было замуж пойти, даже больше, чем квасу после бани хотца. И еще приспичило свадьбу сыграть пораньше подруги своей Рябинушки.

Только вот Рябу уже просватали за Горислава, а у Велижи из женихов — одни пряники. Толстая была девка, в еде неуемная, и хотелкам своим укорот давать не умела.

Тут-то и решила Велижа к магии приворотной обратиться. Конечно, к колдунье в лес мамка ее не пустит, а без мамки — боязно. Да, и шкурок беличьих для такой глупости мамка не даст. А вот свистульку на ярмарке у тату Велижа выпросила. Козлика.

У них в Тыхтышах все девки давно знали, что лепит те свистульки ведьма из Поспелки, Власа дочка заспанная, подменыш дикий, что совой в избе кричит.

Глину с Проклятого ручья она на болотной воде замешивает, наговоры над ней шепчет неразборчиво, птичек певчих ловит и песенки из них колдовством вытягивает. Свистульки лепит в полнолуние, чертенята ей песенки подают, а она их в фигурки прячет, дырочки ведьминым когтем протыкивает и сразу в печь жаркую сажает, чтобы песенки к глине хорошо припеклись. Дырочки для чего? Ну, чтобы песенку, которая внутри будет, апосля хорошо слыхать было. Из печи достает голыми руками, и, давай сразу заговоры снова шептать, только теперь все задом-наперед, чтобы песенку, значит, в свистульке крепко-накрепко запечатать. И красками потом колдовскими расписывает.

Зеленая краска у нее — из ящериц да лягушек, на крапивном отваре настояна.

Белая краска — из молочных детских зубиков, толченых колдовским камнем да залитых молоком черной козы.

Синяя — то ли васильки с лесным медом, то ли незабудки на сале дикого вепря, что-то такое.

Огневая — из крылышек бабочек и осенних кленовых листьев на подсолнечном масле.

Ну, а красная — то кровь медвежья, молоком той же черной козы разведенная.

Да, еще там в колдовстве толстый серый кот замешан, но чем он ведьме помогает, то пока не смогли подсмотреть.

Откуда девки в Тыхтышах все знали? Так еще по весне Ивица на речке белье полоскала рядом с троюродной сестрой одной бабы, что всего в двух деревнях от Поспелки живет.Долго стирали, у Ивицы ж семеро детей, а у бабы — одиннадцать, так что, все успели обсказать. Считай, из первых рук вести, все чистая правда!

— Чтобы красна молодца приворожить, нужно обязательно на закате в козлика свистеть и смотреть на красно солнышко, — толковала Велиже бойкая Кропотка.

Кропотка в окно видала, как Ивица с реки шла в тот день, так что, в приворотах на посвистах лучше других девок разбиралась

— Ну, и что, что зима на дворе, тут главное, чтобы больше красного было — платье красное надевай, лентой красной косу плети, — Кропотка руками перед носом Велижи размахивала -руководила.

Велижа вздохнула. Нету у нее красного платья.

— Если девка на морозе раскраснеется, пока на свистульке играет, — тоже хорошо, — не унималась Кро. — Главное — больше красного! И сильнее дуй, громче свисти! Песня твоя до самого солнышка долететь должна.

Ох, и сложный день тогда у Велижи выдался... Надо было до заката решить, кого привораживать будет. Ей и Заруба нравился, и Новожил, и Осьмиглаз. А про кого будешь думать, когда свистишь, того к себе и привяжешь.

Красное платье-то где взять? А если...

Было красное у тетки родной, у Досады. Она тоже толстая, в заду еще поширше Велижи будет — все в семье ихней плюшки любят да поросят и уток пожирнее уважают. А тетка уже шесть раз рожала — от этого еще в ширь раздалась.

По-доброму, разумеется, Досада платье не даст, даже на один вечерок. У нее и снега зимой не допросишься, — ух и вредна баба!

Но можно в теткину избу забежать по какой надобности пустячной, и что надобно из сундука стащить потихоньку. А назавтра вернуть туда же под шумок — никто и не узнает.

Если Велижа что удумает, так она то и устроит. Хоть отца с матерью телегой переедет, а своего добьется.

Вот, наконец, стало солнце клониться к закату. Платье теткино Велиже в самую пору пришелся. Надела она рубаху самую нарядную, белую да с красными петухами, поверху вторую рубаху — то платье красное теткино, ленту красную в косу вплела. Взяла свистульку-козлика, да и шасть из дома на улицу. Со двора пошла, чтобы мамка не заругала.

Стоит Велижа прямо посреди дороги, рожа от натуги красная — в свистульку дует. Песня плохо пока складывается, отрывисто, слюни во все стороны летят. Старается девка. Осьмиглаза все ж таки решила привораживать — думает про него ненаглядного, и думки те ей силы прибавляют.

Платье красное среди снега белого издали хорошо видать.

А Колч — супружник Досады в ту пору на санях с зимней рыбалки возвращался. Грелись они на рыбалке с мужиками смородинкой, так что, пьяненький Колч домой ехал, дюже пьяненький.

Увидал толстую бабу в красном платье, решил, что Досада нарядная его встречать вышла. Удивился, конечно, но порадовался.

Солнце чем ниже садится, тем алеет ярче. Велижа дует в козлика еще пуще, понимает, что самое время колдовское наступает, для привороту удачное.

Даже вроде песенка какая складная получаться стала. Мыслит Велижа про Осьмиглаза, не отвлекается.

И тут Колч сзаду подкрался, за толстые бока девку -хвать! Он-то думает, что это баба его, потому не стесняется — облапал со всех сторон, куды руки дотянулись.

Сначала Велижка-дура подумала, что это приворот так быстро сбываться начал. Мол, Осьмиглаз уже прибежал с нежностями -удержаться не смог.

Потом увидала, что это Колч — теткин муж бесстыжий, мужичонка плюгавенький, пьяница запойный.

— Колч! Колч! Что ж ты делаешь окаянный?!— вопить с испугу начала.

А сама все на козлике играет между вскриками, оторваться не может, как замкнуло ее. Про Осьмиглаза думать забыла, один Колч на языке.

Потом все по-разному рассказывают, что дальше было.

То ли Колч на ногах спьяну не устоял — в снег повалился, а Велижка об него запнулась и рядом упала. То ли она первая падать начала, и его за собой потянула, потому как вцепился он в нее крепко. Орали все громко, свистулька еще пела какое-то время, собаки по всей деревне лаяли.

Тут и Досада с поленом березовым подоспела. Отходила она Колча по спине, по костлявым бокам, по ручищам шалопутным. Но все ж таки муж ей в хозяйстве еще нужон был, да и хлюпкий он — того-гляди зашибешь.Не во всю силу она его лупасила, себя сдерживала, чтобы не убить до смерти.

Зато всю злость свою Досада на Велижу выплеснула — и за платье, и за Колча. Так поленом по ней прошлась, мама не горюй. Потом за косу еще оттаскала, да мордой в снег натыкала. Даже нос на бок своротила — каменюка под снегом оказался.

А Колч с того дня как с ума сошел. Видать, Досада поленом и по головушке его приложила нечаянно.

Стал кажый день к Велиже под окна ходить и в любови страстной признаваться. Понравилось ему молодое тело тискать — девка всем на Досаду схожа, только на пятнадцать годков помоложе будет.

Так у них с тех пор и повелось — Колч три чарки смородинки в себя опрокинет и к Велиже под окно. Даже собаки уже к нему привыкли, не лают. А за ним по следам Досада с поленом.

Из избы тятька с вожжами выходит, мамка — с ухватом, сама девка-дура, бывает, выскакивает — голосит. И начинают они все впятером друг друга молотить да за волосы драть. Один раз мамка родная Велижу по широкому заду вожжой отходила — тоже с теткой в потемках перепутала.

А все почему? То свистулька ведьмина виновата — приворожила к Велиже чужого мужа вместо желанного — так для себя поняла и всем вокруг Велижа объяснила.

Потому что до солнышка красного, видать только имя Колча долетело, она ж его вслух кричала. Все песенка колдовская виновата — не то имя-то зацепила и к солнцу понесла.

Эх! Кто ж теперь ее с кривым носом замуж-то позовет? — ревела девка.

Протрезвел разок Колч, пошел повиниться перед родителями Велижи.

— Заколдовали меня, — говорит. — Удержу нет — тянет к ней.

Отец его собирался с крыльца спустить. Но Колч еще прокричать успел, что надо к ведьмачке всем вместе ехать в Поспелку, пусть расколдовывает, как хочет.

Взяла Досада два полена березовых да ножницы овечьи, мамка Велижи — ухват любимый, тятька- вожжи да плеть. Девку дома запереть хотели, да она упросила ее с собой взять, чтоб ей нос, как было, выправили, а то шибко он от колдовства пострадал. Погрузились все в сани и поехали к Власу с Поспелки.

Колч бутыль со смородинкой прихватил — для храбрости.

Глава 8. Борзосмысл и сладкая Малинка

Борзотка всегда слыл пареньком тихим, почти трусоватым. А на девок самых красивых засматривался, ярких да смешливых. А такие — все, как одна, — на язык острые, задиристые. За словом в карман не полезут, потому как... Да, не было еще на одеже карманов в те времена.

И где ж Борзотке смелости набраться к Малинке подойти?

Торговала Малина на ярмарке калачами да плюшками, баранками и ватрушками, пирогами да пряниками. И пахло от нее самой так сладко — сдобой и корицей, аж в носу щекотно, как вкусно было.

— Почем калачи, черноглазая? — бывает, спросит какой мужик у Малинки.

— Да, по грошику для хорошего, — разулыбается покупателю девица.

— Дорого... — прогнусит тот да мимо пройдет.

— Хочешь есть калачи — не лежи на печи! — прокричит ему вслед бойкая торговка да расхохочется. — Работай поболе, печная ездова!

И румянец во всю щеку у нее разыграется.

— Пирог с маком — всем лаком! Подходи -налетай -ватрушки покупай!

Как начнет Малинка свой товар нахваливать, покупателей громко зазывать, так к ней, бывало, толпа набежит и в очередь выстроится. Оттеснят Борзотку к овощным рядам.

Стоит он оттуда на зазнобу любуется, вздыхает тяжко, морковку грязную с чужого лотка грызет в задумчивости. Взашей погонят -так он к репкам подвинется. Подойти ближе к Малине не смеет.

Как-то баба богатая вдовая пришла пряники выбирать, а Малинка ей все старается большой пирог с рыбой сторговать. И хитро так подмигивает:

— Есть пирожок, есть и дружок!

Баба призадумалась. Дружка у себя в палатах завести она была бы не прочь, сама ж не старая еще, в самом соку ягодка.

А Малинка чует, что выгодный покупатель к ней в сети попался, не карасик какой, а щука сама. Не, не щука — почти стерлядь.

И не умолкает девка со своими прибаутками, дальше на бабу напирает:

— Где кисель — тут и сел, где пирог — тут и лег.

Борзотко аж краской по самую макушку залился, а баба у Малинки шесть пирогов сразу купила.

Ну, вот как? Как к такой девахе языкатой подступиться деревенскому ковалю? Борзосмысл с лошадьми только умеет управляться да с наковаленкой, а с бабами завсегда робел и пунцом заливался.

И вот одним погожим зимним деньком зашел Борзосмысл на ярмарку с другого края, не так, как обычно. А там мужик, как ворон глазами черный, смурной и сутулый с пареньком пригожим свистульками торгуют. Разливаются посвисты, трелями на морозе рассыпаются.

Рядом с Борзоткой одна девка другую локтем в бок толкнула и говорит:

— Хороши зайцы да утки! Приворотные.

Борзотка получше к девкам прислушался.

— Ага, — вторая как раз подружке поддакивает. — Слышала я, как Домослав -брат Завады самую красную девку себе из хоровода высвистал.

Борзосмысл ближе подступился, ни одного словца упустить не хочет.

— Мне больше других лошадки по сердцу, — вздохнула первая. — Если Оскол до конца следующей седмицы сватов не зашлет, куплю себе конька расписного и начну Осколу в ухи про любовь, про свадебку напевать.

— Дорого ж, — покачала головой вторая девица. — По две белки уже за коньков просят, а за тех, что с наездниками, — аж по три.

— По мне, так в девках засидеться — подороже выйдет, — хмыкнула первая. — А как Оскола моего Веселка уведет?

Тут болтуньи на шепот перешли, начали платками рты прикрывать, зашушукались -захихикали.

А Борзотка уже скумекал, что ему делать надобно.

Купил он на следующий день у мальчонки расписную уточку. За одну белку сторговал -недорого. Бережно принес свистульку домой, присел после работы на пороге кузни и начал насвистывать.

Снежок легонький на землю падает, песенка у Борзотки нежная, мелодичная выходит, задушевная. Больше седмицы он ее разучивал, наигрывал переливы на все лады, запоминал.

И уж когда научился хорошо, пошел на ярмарку.

Встал подле Малинкиного прилавка с калачами и заиграл песенку свою.

— Ох, ты ж как! — выдохнула девка, когда он закончил. — Прям все в душе всколыхнулось!

Борзосмысл ушам своим не поверил. Получилось! Тронула его песня раскрасавицу Малинку.

Так-то оно так, да не одна Малинка слыхала ту мелодию.

Звездан, что с мясного ряда, тоже давно на торговку ватрушками глаз положил. Имя у мужика сказочное, а рожа простая деревенская, даже туповатая. Ума не много, зато силищи в кулаках — быка с ног валит. Но вот в музыках ничего не смыслит — не дано уразуметь. Ни к чему вся эта замысловатость чуйств -так себе Звездан жизнь понимает.

Не нравится ему, что Малинка на коваля малохольного со свистулькой засматриваться начала. А тот все ходит и ходит, ничего не говорит, а встанет рядом с ее прилавком и трелями рассыпается, тянет ноты долгие, протяжные.

— Меня Малинкой зовут, — сама, наконец, помахала она ему пуховой варежкой.

-Брз..Бззр...Борзосмысл, — наконец, выговорил влюбленный коваль. — Красивая ты Малинка, как цветочек аленький, — почти не смущаясь, добавил он.

— А ну, пошел, отсель, — Звездан поднял Борзотку за шиворот одной рукой.

В другой он держал окровавленную секиру. Не стерпел уже — как башку свиную вдоль рубил, так и бросил все и сюда побежал.

— Виданное ли дело, люди добрые! — густым басом на всю ярмарочную площадь загудел мясник. — На торговом месте в чертову дудку свистеть! Он нам все деньги повысвистит — сила бесовская!

— Да! Да! Это ведьмины свистульки, — поддакнул кто-то.

— С тех пор, как он повадился сюда ходить, у меня платков меньше покупать стали, — скрипучим плаксивым голосом пожаловалась старушонка, вся шалями цветными крест-накрест перемотанная.

— У меня вчерась три ленты украли — прям на этом самом месте — у калачей под пересвисты, — бойко вступил разговор коробейник.

— Рыбу вяленную по прежней цене никто не берет!- с обидой забасил мужик головастый со своего ряда. — Все за так, почитай, отдавать приходится.

— Молоко всю неделю киснет в кринках, — зашумела баба, что торговала с обоза. — Ничего не успевают раскупать!

— Из-за колдуньи это все! -взвизгнула снова старуха с платками и шалями.

— У нас тятьку из семьи баба чужая свела, приворожила посвистами бесовскими! — расплакалась девка, что торговала меховыми шапками. — Мамка занеможила, не встает, а нас у нее восемь ртов.

— А давайте его накажем? — снова, как из бочки прогудел Звездан.

Мясник отбросил секиру на снег, выхватил у коваля свистульку, бросил о земь и растоптал яростно. Этого мужику показалось мало, и он съездил Борзотке по зубам.

— Ведьмачка новых свиристелок налепит! —не унималась старуха.

— Влас из Поспелки ими торгует, — услужливо доложил мужичонка в зипуне.

Под шумок он стащил два калача с прилавка Малинки и скрылся в толпе.

— Гнать их с ярмарки надо! Гнать!!- подхватили с разных рядов.

— Нечего тут свистеть, денежки наши высвистывать! — сжал кулаки головастый мужик и двинул в ту сторону, где Влас с сыном торговали.

— Пусть убираются в свою Поспелку! — закричала баба с обоза.

— А кто нам тятьку вернет? — продолжала растирать горючие слезы девка с шапками.

Малинка присела перед Борзоткой и снегом ему кровь с лица утирала.

— Не ходи сюда больше, — отряхивала она своими рукавицами его тулуп. — Звездан — межеумок королобый, зашибет он тебя али топором своим зарубает.

Борзосмыслу захотелось расплакаться от горькой обиды.

— К дому моему приходи — пекарня за два дома от мельницы, что на Лебяжьем пруду, — скороговоркой прошептала в ухо Малинка и нечаянно коснулась губами его щеки.

Значит, все ж таки по сердцу ей пришлись его песни. Не врали девки про свистульки приворотные. Борзотко широко улыбнулся. За любовь таку и двух зубов было не жаль.

Глава 9. Звонило и доверчивая Пороша

— Ты что ж удумала, коли глиняному зайцу в жопку насвистишь, так и взамуж сразу заберут?! — хлопнул кулаком по столу в своей избе княжий виночерпий.

-ЫЫЫыыыЫыЫыыыыИть, — завыла девка.

-Визгопряха! —рыкнул на нее Колобуд — Волочайка!! Дура расписная!!! Лоха ты этакая!!!!

Бледная и конопатая Пороша была похожа на непропеченную булку. С зареванными зенками и припухшим носом она прислонилась к бревенчатой стене и подвывала в голос. Мать этой дурищи — Вьялица валялась у мужа в ногах:

— Прости меня, Колобуд, не уследила... Не губи дочь рОдную, не позорь! Догони его... Заставь под венец пойтить!

— Ты о чем думала, когда тайно с этим мордофилей...С этим курощупом встречалася? — бушевал отец. -Свербигузка!!

— Я ж не знала, что он такой... — оправдывалась Пороша, заливаясь слезами. — Он сватов заслать обещал...

— Сватов...И где ж они те сваты? По сугробам размело? — задыхался от злобы Колобуд.

— Оманул он ее, злыдня! Как есть, оманул — не то, чтобы успокоила мужа Вьялица.

Колобуд снова к дочке поворотился.

— А мать чему тебя учила? Не сказывала она тебе, что с девками от свиданий на сеновале бывает? — виночерпий в ярости продолжал стучать по столу. — Ёнда бессоромна!

От его буйства плошки подпрыгивали и дребезжали.

-Как звать шельмеца? — Колобуд требовал немедленного ответа. — Как звать?! Я тебя спрашиваю!

— Звониииило... — прорыдала деваха.

— Звонило?! — отец аж задохся. — А не тот ли это Звонило, который Радонегову вдову обрюхатил?!

— Не знаюююю... — выла рыжая и закрывалась от отца тыльной стороной ладони.

— Да, у него детей по всему княжескому тракту, — Колобуд развел руки в стороны, как бы показывая широту родных просторов.

— Откуда ты знаешь? — сдавлено пискнула Пороша.

— Я-то? -переспросил ее Колобуд. — Уж я-то знаю...

Он начал ходить по горнице туда-сюда, а Порошка с Вьялицей крутили вслед за ним головами, тоже — вправо-влево-вправо-влево.

На Пороше был девичий венец с жемчугами, а Вьялица носила красную рогатую кику.

— Ты знаешь, сколько у князя челобитных на Звонило?! — снова вопрошал Колобуд, тыкая в лицо Пороше указательным пальцем с яхонтовым перстнем.

— Не знаю!! — закричала та, срываясь на визг.

— Откуда же нам знать такое, батюшка? — Вьялица подскочила, чтобы прикрыть собой дочку непутевую, загородить ее от отца широкими юбками. — Челобитные — это ж все ваши с князем дела сурьезные, нам, простым бабам, такое неведомо.

Ох, лиса! Умела подмаслить, где следует. Поставила мужа-виночерпия на одну ступеньку с князем — мол, дела у них, сообща их Колобуд с князем в терему решают.

Колобуду такая трактовка понравилась, по душе пришлась. Он даже поостыл малость, огладил бороду, головой качнул, всеми тремя подбородками содрогнулся, — мол, ладно, тута согласный я с таким пояснением.

Вьялица бросилась супружнику руки целовать да на все лады Колобуда нахваливать. И так ловко у нее кружево из словесов плелось, что выходило будто муж ее поумнее самого князя будет. И не на одной ступеньке они стоят вовсе, а Колобуд повыше поднялся аж на цельную лестницу.

Тот вроде еще больше успокоился. Но потом как вспомнил ...

— А не тот ли это Звонило, который ларец у бабы с Архаровки скрал? — Колобуд снова колыхался над дочерью грозовой тучей. — А не тот ли, кто людям лихим в трактире в кости проигрался и не заплатил?

— Не знаю...Не ведаю...- голосила Пороша, в отчаянии поднимая домиком свои белесые бровки.

Она растирала кулаками слезы и за мамку пряталась, поближе к двери на выход мелкими шажками топталась.

— Да, его сам Пырей -заглавный душегуб обещал в окрошку изрубить, коли встретит сызнова! — Колобуд своей ручищей с пригоршней перстней уже не у девки перед носом махал, а за сердце под кафтаном держался.

— Догони, его батюшка! Догони! — Вьялица все о своем радела. — Пущай женится! Пущай хоть у нас в дому живут, местов на всех хватит.

— Женится?! Ты хочешь, вора, валандая, проходимца в зятья взять? Да, еще и примаком?! Жить с ним под одной крышей? За один стол, чтоб каждый день с нами чужеяд садился?

— Пусть так! Лучше так, батюшка, чем такой позор для девки... — Вьялица кивала зареванно и продолжала рьяно целовать мужу руки.

Нос о перстень расквасила — не заметила.

— Ты хочешь, чтобы лихой Пырей нас вместе с ним в окрошку порубал?! — Колобуд бушевал, как Перун по четвергам.

— Воротииии! — тянула свое Вьялица.

Из носа ее по губам стекла кровь, а баба того не замечала.

Колобуд устало опустился на лавку, упер локти в стол и упал могучим лбом в сжатые кулаки.

— Дык как его поворотишь-то? — наконец, молвил он. — Метель на дворе, замело все пути-дороги... Ежели его позавчера последний раз в Граде видели, так он уж за рекой, поди. Иди-свищи ветра в поле. Не догонишь.

Вьялица снова бухнулась перед Колобудом и зарыдала. Теперь она уже целовала мужу сапоги с серебряными пряжками, обливая их слезами и юшкой.

Пороша, разинув рот, смотрела, как мать отчаянно колотила себя кулачками по рогатой кичке. Потом Вьялица встала на коленки и поползала, пыталась биться головой об пол. Казалось, что она хочет забодать кого-то невидимого своими красными рогами.

— Иди-свищи ветра в поле... Иди-свищи...Иди-свищи... — бессмысленно повторял Колобуд и раскачивался взад-вперед на лавке.

Кто бы мог подумать, что детская забава- глиняная свистулька разрушит всю его честную житя?!

Приворожить Пороша жениха захотела, поверила бабьим сплетням — вот же дура дремучая! И выбрала же из всех — самого поганого -бзыря, блудяшку, татя и пустоплета. А когда он в ее сторону морду свою смазливую поворотил, рыло всеядное, то порешила, что дело сделано, — захомутала мужика навеки. Все наказы материны забыла, честь девичью не уберегла. Того-гляди, народит еще вымеска.

«Звониииило...», "Воротииии...«— в ушах у Колобуд до сих пор стоял бабий вой на два голоса.

Как будто он жаба болотная, и комаров полный рот нахватался. «Ииииии» — звенело все в голове и внутрях комариным писком.

Сделал Звонило свое дурное дело да умчался в санях других девок портить. А следы его метель замела.

Пороша в страхе переводила взгляд с отца на мать и обратно. В какой-то момент ей показалось, что они оба умом повредились. Одна с досками в полу бодается, другой качается туды-сюды, да все одно талдычит: «Ищи-свищи-ищи-свищи...».

Останется ли теперь Прошка одна-одинешенька на всем белом свете, да еще и с пузом?

— Батюшка, а давай мы всем расскажем, что не Проша его привораживала, а он — ее? — Вьялица снова целовала Колобуду руки с княжьими перстнями. — Ежели в дело колдовство вмешалось, какой с девки спрос? Страдалица тады она безвинная! Можно же так дело повернуть?

Колобуд тяжко вздохнул.

— Что ж вы бабы за дуры-то такие божевольные? — у него даже злости не осталось, только искреннее изумление звучало в этом вопросе. — Сначала дело делаете, а потом думку думаете. Наворотили — конями не развезешь.

После этого Колобуд замолчал и долго смотрел в одну точку — на кривой соленый огурец в плошке. Все другие ровные огурчики рядком лежали-один- к одному, а этого сила злая чуть не колесо скрутила. Как так получается? То тебя главным виночерпием выбирают, уважение со всех сторон и почет к тебе в княжеском терему выказывают, а домой воротишься, и тебя тут родная дочь уже кривым огурцом назначила.И не разогнешься ведь теперь никак, назад не расправишься...

Вьялица прогнала Порошку спать, а сама села за пяльцы — не для того, конечно, чтоб в ночи вышивать, — схоронилась за ними.

Вдруг Колобуд что и надумает, ежели ему не мешать. Вон у него башка какая -сам князь с ним давеча советовался. По поводу снега, правда, — будет метель али нет? Так то уже — не нужные никому подробности.

-Есть у меня одна мыслишка, — Колобуд изрек через два часа.

Вьялица подскочила, словно ее петух жареный клюнул.

— Слушаю тебя, батюшка! — запричитала она. — Так и знала ведь, что додумкаешь.

Колобуд не спешил делиться с женой своими идеями. Он молча надел тулуп и вышел на мороз.

Глава 10. Серьезный разговор, или Три бочонка меду

Прислуживая князю за столом, Колобуд невольно слышал все разговоры внутри узкого круга доверенных лиц. Еще с десяток лет назад он получил прозвище Могила за то, доселе никогда не разглашал сведения, ставшие ему известными по службе. Потому так высоко и забрался.

И вот первый раз Колобуд собрал в своей памяти все разрозненные обрывки бесед, чужие челобитные, а еще сплетни, намеки и полунамеки. Там, где ничего не удалось припомнить, — сам додумал подробности. И из всех этих осколков сложил Колобуд в голове таку мозаику, что по всему выходило, что княжество под угрозой.

В избу к своему двоюродному брату Прозору мрачный Колобуд ввалился в пятницу вечером, как стемнело. В каждой ручище подмышкой он нес по бочонку хмельного меда, что заранее предполагало долгий вечер и серьезный разговор.

Прозор имел значительное влияние при княжьем дворе. За каких-то пару лет он подмял под себя всю охрану терема и самого Града. Ему подчинялись стражники на главных воротах. Ночные факельщики тоже почитали его своим предводителем. Ключницы лично перед ним отчитывались — что увидят подозрительное -тут же доносили.

И вот теперь Колобуд подумал, что пришла пора его брату вершить воистину великие дела — постоять за порядки в княжестве, за честь Пороши.

Прозор относился к мужикам того крутого замесу, что не при каждом князе родятся. Он жил делами службы даже в пятницу вечером. Кабы смешать перец с солью да растолочь, да туго набить мешочек бархатный — то Прозор и получится — сверху богато-нарядно и мягонько, изнутри — огонь, шибко задиристо.

Сначала выпили за князя, потом — за баб, отдельно — за красных девок. Закусили молочным поросенком да капустным пирогом.

Выпили за урожаи, за зимнюю рыбалку и соколиную охоту летом. За княжий тракт выпили два раза, не чокаясь. Помянули друзей, что головы там сложили на колдобинах. Занюхали ржаной корочкой с чесноком.

Прозор заставил пить за своего нового коня Каллистрата, и отдельно — за его сбрую чеканную. Потом вспомнил про попону, подбитую алым бархатом, — пришлось пить и за нее. Сразу после коня и попоны Колобуд вставил тост за рОдных детушек.

Захмелевший Прозор велел нянькам принести из колыбели меньшого сынка, пили за его первое словечко. Делали малому козу, пытались вывести на разговор. Тот со страху обделался- вернули дитя нянькам.

Потом пили за хорошего жениха для Пороши, за новые сафьяновые сапоги Колобуда, за то, чтобы булки на деревьях росли.

Наворачивали жаркое из зайца, смаковали перепелов, томленных в сметане. Закусывали солеными бочковыми огурчиками. От огурчиков у Колобуда испортилось настроение, потому что при виде кривого огурца он вспомнил, зачем пришел.

К полуночи прибежала ключница из смотровой башни, жаловалась на чернавок. Полезли на смотровую башню, звонили в колокол. Пили за дружбу и уважение.

Колобуд зачем-то предложил выпить за ясный месяц, Прозор поддержал. Оба плакали от любви к родной земле, тянулись чарками к звездам, чуть с башни не сорвались. Ключница голосила, факельщиков дозвалась -те удержали. Заставили ключницу выпить за Каллистрата. Чернавкам устроили разгон, факельщикам меда налили, приказали пить за родную землю. Вернулись в избу.

Подали уху со стерлядью, пили снова за рыбалку.

Потом велели затопить баню, пошли к ключнице за вениками. По пути подвернулся лопоух — помощник конюха, послали к Колобуду домой за третьим бочонком.

После бани купались в проруби, протрезвели. Накатили по три чарки, не определившись, за что. Захотелось веселья -позвали скоморохов с медведем. Колобуд вспомнил, что зашел с разговором. Скоморохов взашей прогнали, велели вертаться спать. Выпили за медведя.

Орали песни. Подали утку с яблоками. Выпили за то, чтобы брата Рагозу назначили воеводою.

И тут Колобуд решил, что пора приступать к делу. Речь он себе два дни готовил, наизусть хорошо выучил.

Стукнув по столу кулаком, сверкнув яхонтами да смарагдами в перстнях, содрогнувшись тремя подбородками, княжий виночерпий строго вопросил:

— Это что ж такое в нашем княжестве нонче деется?!

Прозор с любопытством пожал плечами, откусил морковного пирога, стал слушать.

Колобуд перекинул банную простыню через плечо и, как Цицерон, выдал целую тираду на одном дыхании:

-Колдовские силы постепенно захватывают власть в княжестве, повсюду люди теряют разум, поддаваясь злым чарам. Невинная с виду забава — глиняные свистульки открыто продаются на ярмарке и распространились уже повсеместно. С помощью них подавляется воля мужиков и баб, рушатся семьи — оплот и надежа всего порядку.

Прозор хотел позвать писаря, чтобы наутро все перечитать на свежую голову-складно Колобуд излагал, интересный зачин получался.

Виночерпий приложил палец к губам, сказал, что не надо писаря, дело секретное. Заверил, что завтра сам все повторит Прозору, чтобы в памяти обновить. Тот успокоился и кивнул, стал дальше слушать.

Цицерон в простыне, с дубовыми листьями, налипшими по мокрому телу, продолжал:

— Отцы семейства, околдованные свистом, бросают своих чад и уходят на верную погибель к гулящим девкам. Бабы привораживают чужих мужей, и потом бьются меж собой за них смертным боем, оставляя сиротами малых детушек. Вон, к примеру, в Небылицах одна баба удавила другую коромыслом прямо у колодца на виду у всей деревни. У одной шестеро детей, мал мала меньше, а вторая аж-н девять душ сиротами оставила.

Тут речь снова прервалась, выпили за душу безвестной бабы, всплакнули о малых детушках.

Колобуд, зашел на третий виток:

— В то же самое время невинных целомудренных дев околдовывают проходимцы шалопутные и бросают их на сносях ради следующей девки.

Прозор уже заметно вовлекся и хотел знать подробности, кто конкретно на сносях? Но пока не настало время для таких уточнений.

Выпили за славное чрево невинных дев, закусили пирогом с брусникой.

— А на ярмарке... Что творится на ярмарке? — строго вопрошал Колобуд, размахивая веником, как факелом.

— Что? — шепотом спросил Прозор.

— Беспорядки и возмущения! Честная торговля порушена, все прибытки высвистываются на ветер. Разум покупателей одурманен — они платят по две-три белки за свистульку, а потом им приходится воровать калачи, чтобы хоть как-то прокормиться.

— Да, ладно! — от удивления Прозор чуть чарку мимо рта не пронес.

«Все ж таки надо было писаря позвать, очень интересно!» — подумал он.

Икнул.

«Он хоть вспомнит завтра, как мы в колокол звонили?» — еще почему-то подумалось.

Колобуд тем временем в своих речах разгонялся еще шибче- что тройка по княжескому тракту:

— А насвистанные свистульки, те, что уже наверняка погубили несколько душ, показали свою силу бесовскую, так те на черном торжище в полнолуние продают за золотые монеты. Один мужик, Звонило — звать, за такой свисток отдал цельный ларец с драгоценностями, которые скрал у одной бабы с Архаровки. Скоро избы продавать начнут, чтобы глиняному зайцу под хвост дунуть.

— Точно писаря не позвать? — нахмурился Прозор.

Не нравилось ему все это. Дело серьезное складывается.

- Погоди! Рано ыщо! - ответил Колобуд.

Выпили меду за сохранение тайны.

— Честный люд мастеровой не может продать шапки и тулупы, что пошили на зиму, потому что вместо теплой одежи все бросились свиристелки покупать. Молоко в кринках киснет, сыр плесенью покрывается — и это не берут, спрос упал!

— Фу, сыр с плесенью, — Прозор поморщился. -Думай все ж таки, о чем за столом упоминать.

А Колобуд уже в раж вошел, не остановишь:

— Бабы даже платки перестали на ярмарке покупать! Виданное ли дело, старухи с непокрытыми головами ходят! Вот взять, к примеру, Кокошку — пожилая мудрая женщина, с которой все с почетом и уважением за советом житейским ходят, да, и та платка не носит, даже лысину на голове не прикрывает.

— Страсть охота на лысую старуху посмотреть, — Прозор заржал, как Каллистрат. — Поедем, глянем?

— Опосля, — кивнул Колобуд. -Всех свидетелей опросим.

— Упомнишь? — серьезно спросил Прозор

Колобуд кивнул:

— Со всеми сам поговорил прежде, чем к тебе подступиться. Все на местах своих. Вели только Звонило в розыск объявить.

— Ладно, — Прозор легко согласился и хрустнул огурцом. — Поймаем мы этого Мудозвона.

— Звонииииило, — уточнил Колобуд. — Хотя ты тоже прав.

— А дальше? — Прозор хотел продолжения. — На сносях-то кто?

Колобуд пропустил второй вопрос, продолжил по заученному.

— А уж девки, что заневестились, -им срочно женихов румяных да богатых, подавай. В голодный обморок упадут, будут седмицу цельную лишь воду хлебать, а свистульку за две белки себе укупят. Матушек, батюшек оманут, а своего добьются — не мытьем, так катаньем.

— Я б не смог седмицу на воде... — задумчиво изрек Прозор. — Пирога с телятиной подайте!

Колобуд продолжил:

— Девка одна из Тыхтышей в одной рубахе без кацавейки по морозу пошла, на свистульке играла — жениха привораживала. Зад отморозить была готова за ради любви.

— А ну, как все девки начнут голодать и морозиться — что тогда будет с княжеством? — строго испросил Прозор.

Наконец, до него дошла вся сила такой угрозы.

— Вот и я о том толкую! — взревел Колобуд. — Дружину, чернавок, пахарей, торговцев да новых девок кто-то ж должОн рожать! Придумали себе любовей — всей деревней по одному мужику сохнут, песни ему свистят — кажная к себе его приворожить старается. А остальным парням к кому свататься? А рожать дружину кто будет?

— А что девка-то? Которая в сарафане на морозе? Померла? — нахмурился Прозор.

Не любил он, когда с одного на другое перескакивают, даже если сам первый начал.

— А девка мужа родной тетки приворожила — во как! — Колобуд развел в сторону ладони и возмущенно хлопнул себя по ляжкам.

— Выпороть обоих! — взревел Прозор.

— Да, их уже тетка поленом отходила, девке нос на бок свернула, — доложил Колобуд.

— Нос на бок — зря, — заметил Прозор. -Теперь замуж не возьмут, а могла бы дружинника народить. Ну, иль хоть конюха...

Вспомнили про лопоухого с конюшни, которого за бочонком меда посылали. Велели кликать.

Ванька давно уже в сенях ждал, слуги его дальше не пущали. Разговор у Прозора по-всему серьезный шел, за закрытыми дверями.

— Как кличут? — спросил Прозор.

— Иваном! — бодро доложил парень.

— Не слыхал пока, чтоб детей на Руси этак нарекали, — заметил Колобуд.

— Стареем, брат, — опять заржал хозяин дома. — Новые времена идут, несут новые прозвища.

— Слышь, ... — Колобуд уже забыл непривычное чудное имя.

— Ванька! — подсказал молодой конюх.

— Да, слышь, Ванька, знаешь ли ты что про свистульки приворотные? — строго вопросил Прозор

— Те, что ведьма с Поспелки лепит, а мужик с пареньком на ярмарке продают, — уточнил Колобуд.

— Хорошие свистульки, — разулыбался Ваня, — поют напевно, трелями рассыпаются.

Он не успел даже сказать, что Нежданка не ведьма никакая, и свистульки приворотов не творят. Посчитал, что важнее похвалить сначала, а потом уж потихоньку гнуть свое. Спорить с главным виночерпием и его братом, который столькими службами в терему заправляет, было неразумно. Мужики уже явно меда в себя залили по самые зенки, может, и не вспомнят завтра, о чем толковали

— Тя не про музЫку спрашивают! — взревел Колобуд. — Про привороты что слышал?

— Про привороты — ни разу не слыхал! — уверенно доложил Ванька. — Те свистульки девчонка лепит годков двенадцати, при мачехе живет, горемычная, та из нее веревки вьет.

— Не девчонка то вовсе! — зашептал Колобуд Прозору. — Подменыш! Ведьмино отродье! Совой ухает, медведем ревет. Косу не плетет, лохматая, что пес наш Буян.

— На это скажешь? — Прозор уперся в Ваньку взглядом.

— Про то ничего сказать не могу! — решился соврать Иван. — Про косы не знаю, в колдовство не верю, суеверия не одобряю.

Не нравился ему этот разговор.

— В привороты тоже не веришь? — ухмыльнулся хозяин дома.

— Ни в жисть! — бодро отчитался Ванька.

— А что, есть у тебя какая невеста не примете? -ткнул его кулаком в бок Прозор.

— Нету, — ответил Ванька.

Подумалось ему, что лучше «нет» на все говорить. На «нет» и суда нет. А то начнут докапываться, подробности выяснять, а потом вывернут все во вред ему же. Ладно — ему, переживет. Нежданку бы не обидеть нечаянно, во вред ей чего не сказать.

— Отчего же не хочешь жениться? — Колобуд посмотрел недобро.

Столько холостых парней вокруг, хоть один из них мог бы взять да посвататься к Пороше. Чего зря небо копят, когда девке срочно взамуж надо, пока не вскрылось...

— Хочу сначала мастерством овладеть, — честно отвечал на вопрос Ванька. — Страсть, как коней люблю, хочу все про них постичь.

— А он мне нравится, — заржал Прозор, поворотясь к Колобуду.

— Мне тоже, — решил поддакнуть тот. — Только странно уж, когда коней пуще девок любят.

Прозор с Колобудом долго тряслись от хохота

— А давай его обженим? — как бы в шутку предложил Колобуд.

— На ком? — подивился Прозор.

— Да, вон хоть на Пороше моей, — не растерялся главный виночерпий.

Прозор продолжил хохотать. У Ваньки все внутри похолодело — как наизнанку вывернули да в прорубь окунули.

— Ээээ, нет, — наконец, отсмеялся Прозор. — Кто за Каллистратом смотреть будет? Мне такие парни упрямые, в цель свою упертые, на конюшне нужны. Твоей я Мудозвона споймаю. Сказал же изловлю, -значит, изловлю.

«Ох, не промах Прозорушка,» — подумалось Колоброду. Всю ночь поил брата, чего только не рассказывал, а он сразу усек, что Звонило лично ему потребен.

— Есть! Есть у меня невеста на примете! — взвился Ванька. — Мала она просто, жду вот, как подрастет. У меня в запасе еще годков пять есть, чтобы дело любимое при конюшне освоить, постичь со всеми премудростями.

— Я б не смог пять лет девку ждать...- задумчиво изрек Прозор. — Кремень ты, Ваня!

Налили Ваньке, выпили за невесту, за ее скорейший прирост.

Назначил Прозор Ивана главным по ближней конюшне в ночное время, отвечать головой за Каллистрата велел. Круглосуточно. Выпили за новое назначение.

Потом уж отпустили паренька, хотели продолжить сурьезный разговор. Заметили, что рассвело, повалились спать.

Глава 11. Пришла беда – не отворяй ворота, или Куколки на ниточках

Три дня прошло с тех пор, как погнали Власа с ярмарки, запретили свистульками торговать. Кабы на том дело кончилось, да, и ладно. Так ведь нет — то еще только все начинало закручиваться.

Кто уж тот слух пустил, то свистульки ведьмины ума-разума лишают, теперь неведомо. На всех углах ужО шушукались, что привораживают злые посвисты по ведьминой указке девок к рОдным батюшкам, братьев — к сестрам, а красных молодцев — свят-свят-свят — к своим дружкам закадычным. Давеча двоих таких с Граду выгнали, в яме вонючей утопили.

Много еще грязи, сплетен и наговоров на двор Сороки хлынуло, как канаву сточную в семи местах прорвало.

Мол, и торговля в Граде зачахла из-за посвиста колдовского на ярмарке, и девки зады себе поморозили — рождаемость падает. И кого через двадцать годков в дружину набирать? А коли дружину крепкую при князе не держать, так племена дикие из степей налетят, пожгут Град да деревни, поля вытопчут, девок в полон уведут, мужиков поубивают, а тех, кто останется, заставят дань ханам платить. А все из-за чего? Из-за приворотов и свистулек ведьминых!!!

Отдельно рассказывали про увечья разные от посвистов лихих. Говорят, у одного коваля прям на ярмарочной площади зубы сами по себе градом о земь посыпались. Выдул их, когда свистел — старался для девки языкатой. А другой толстухе так нос своротило, что морду прям задом-наперед вывернуло. Теперь у нее коса не по спине, а на грудях лежит, а венец девичий с пятками в одну сторону повернуты. И еще одной кулеме пузо насвистелось нечаянно. Да, — не одной, а много таких страдалиц безвинных обнаружилось.

Стали кидать на двор Власу ворон мертвых, головы козлиные и рыбью требуху. Крысы дохлые — прям пучками летели, за хвосты увязанные.

Пуляли мальчишки и дерьмо собачье да лепешки коровьи. Бабы пацанве гнилую свеклу да репу корзинами подтаскивали, они ими все по окнам в избе целились. Кубари какие-то из шерсти, перьев и сала по двору Сороки катались. Мотанки на суровых нитках вдоль забора, как висельников, кто-то в рядок развесил. Другие куколки слепые, иголками утыканные, во дворе из сугробов торчали. Помоями зловонными ворота Власу кажный день обливали. А у ж чего только обидного на заборе вкруг двора не нацарапали, такое повторить невозможно -от стыда сквозь землю провалишься.

Сорока лютовала. Во всем Нежданку виноватила, да и на Власа в голос орала, что порося визжит.

— Ты пошто об камень свистки плохонькие колошматила? — ревела Сорока.

— Так негодные они были, нельзя такими торговать, — дрожащим голосом оправдывалась Нежданка. — По правде надобно жить, по совести...

— Много ты понимаешь в торговых делах да в натуре людской! — бесилась мачеха. — Ведьмино отродье, подменыш заспанный!

Понимала она, конечно, что сама ту кашу заварила с приворотными «секретами», что у колодца бабам толковала. А все ж таки надо было кого другого виноватым назначить.

— Люди ж они какие? Они вот! — кричала Сорока, на двор показывая. — Дремучие они, во что хошь поверить горазды! Вчера по три белки за свиток давали, да еще Власу руки целовали — в благодарностях рассыпались, а сегодня в дерьме утопить норовят.

— Да, кабы плохие свистульки от энтой беды уберегли? — робко спросила Неждана

— А то! — Сорока уперла руки в боки. — Людина по земле пешком ходит, да завсегда спотыкается. Не бывает так, чтоб человек ошибок в жизни не наворотил, поэтому и к чужим оплошностям привычный. Доверия к изъянам больше, чем к сказочкам лакированным, без заусенчика единого.

Девчонка хлопала глазищами, ничего не понимала.

Первые дни за много месяцев, да, почитай, — за пару лет, Неждана не надела утром свой кожаный рабочий передник. В рубахе сизой, латанной-перелатаной, чувствовала она себя неуютно, волосьями опять от всех занавесилась.

— Да, кабы ты не добивалась таких чистых трелей да посвистов, не лепила бы козлят пригожими, а где трещинку бы оставила, где лишнее пятнышко, — может, и поверили, что девчонка крестьянская то из глины лепит, а не ведьма колдовством творит.

Нежданка всхлипнула да губу закусила. Обидно очень было такое слушать. Как лучше она же старалась.

Сорока завсегда все с ног на голову перевернет. Думала Неждана, что честно жить надобно, стараться усерднее, работу свою хорошо выполнять. А теперь опять получается, что — все не эдак. За что ни возьмись, все потом бедой оборачивается. И во всех горестях она, Нежданка, виновата. Как верить-то себе после такого, на что внутри в душе опираться?

— А ты что встал черным идолом? — ругалась уже Сорока на мужа. — Поезжай в княжий терем правды искать, бей челом, проси защиты для детушек малых.

— Да, как же нонче за ворота выйти? — вопрошал Влас. — Не дадут они мне даже до опушки доехать.

— Сорока! Добрая, хорошая, родная Сорока! Милая матушка! Не губи нашего тятеньку! — Забава валялась у мачехи в ногах. — Не пущай его со двора, не гони на погибель верную.

— Что так и будем теперь за закрытыми дверями сидеть? — зло огрызалась Сорока.

Да, сама понимала, то не время сейчас нос из избы казать, растерзают не то, что их с Власом да Нежданку, а и детушкам малым пощады не жди. Погодить Власу велела. Небось, успокоится да обойдется еще.

— Дверь в избу бревном подопри, чтоб не выломали, — строго приказала она мужу да пошла кашу варить.

— Закончится же у них репа когда-нибудь?! —бодро и звонко спросила Забава на всю избу.

Она хотела поддержать семью, настроить всех на хороший лад.

— Окна у нас раньше закончатся, — хмыкнул Яромир.

— Матушка, они там и с меня куколку сделали, за шею повесили? — хрипел Богдаша, рвал Сороке сердце. — Тянет та ниточка, дышать не дает.

— Там на всех нас куколок навязали, — заверил его Щекарь. — Я считал...Тятенька — черный, как ворон, Нежданка в кожаном переднике, Авоська — с погремушкой, а ты, Богдаш, лучше всех удался — самый толстый и в красных сафьяновых сапожках.

Богдан снова захрипел. Щекарь выхватил от матери оплеуху.

— Сделай ты что-нибудь! — Сорока колотила Власа в грудь. — Отец ты али нет? Дите родное страдает — задыхается!

— А что тут сделаешь? — Влас безвольно отвечал из глубины своего колодца, куда продолжал падать девятый годок. — Надо потерпеть...

Ох, как не любила этого Сорока! Не думала она, что магия приворотная мужика воли настолько лишает. Все-все теперь самой приходилось — обо всем наперед заместо Власа думать, к любому действию его направлять.

Раньше, когда Дарену замуж брал, Влас уверенным и сильным парнем по земле ходил, взял он молодую жену за руку да повел ее по жизни. Шагал решительно, как и заведено предками, — мужчина первый ступает, все напасти на себя берет.

А когда Сорока взяла все в свои руки и приворотом его на себе женила, так Влас, как омороченный на перепутье столбом встал и не знает, куда дальше двигаться, — тянуть его приходится да в спину подталкивать. А куды тянуть, куды толкать — то тоже сама, Сорока, решай. Выбилась она уже из сил — и за бабу, и за мужика в семье быть.

«Кто взял — тот и ведет, — помнится, так сказала ей Щекочиха, предупреждая о последствиях обряда, — готова ли ты к такому, девка?» Тогда Сорока головой кивала, на все согласная. И только недавно она поняла, что те слова значили.

— Да, какие ж из нас дружинники, коли мы за семью свою у родной избы постоять не сумеем? За братца родного не вступимся? — подорвался Всеволод и потащил за собой Вячеслава.

Для поступления в дружину почти все уже наготовили, Кони объезжены, мечи да кольчуги у коваля еще по осени забрали.

Не думали братья, что первый раз новенькими мечами им на дворе махать придется, ступая по гнилой репе и дохлым крысам. А с кем воевать? Куколок слепых заговоренных, что вдоль забора развесили, с ниток черных сбили да обратно в избу воротились.

Да, и за то малое время успели деревенские братьев помоями окатить с той стороны забора. Обидно стало. Кольчуги совсем новые, а теперь все забились зловонной жижей -долго придется рыбьи кишки вонючие счищать.

На удивление помогло. Как нитки перерезали, куколки в снег с забора попадали, Богдаша перестал хрипеть и хвататься за горлышко.

— Говорят, скоморохи в Коромыслях пляшут, — зачем-то вспомнил Добросвет. — С медведем... В княжий терем идут — сказывали.

— В Поспелке и без них весело вроде, — опять Яромир съехидничал.

— Если из Коромыслей — в терем, то у нас через три дни объявятся, — поняла старшего брата Истома. — Может, тогда местные дураки пойдут на медведя плясового глазеть, да от нас отвяжутся.

— Не думала, что буду скоморохов ждать как спасителей, — зевнула Услада.

— Тут эти три дни еще продержаться надобно, — напомнил Всеволод, отирая кусок собачьего дерьма с плеча.

Всем очень хотелось спать, в такой обстановке невозможно было расслабиться третьи сутки.

Глава 12 Лазоревая ниточка, или Кот-перебежчик

Тишка — толстый серый кот, которого за свистульки на ярмарке выменяли, больше всех любил в семье Забаву. Уж она-то его наглаживала и утром, и вечером, а тот мышу поймает — ей несет.

Неждана Тишку тоже любила, но мачеху еще из-за кота гневить не решалась. Она для деда ложку творога допроситься не могла, что уж там кот. Хорошо, у него Забавка есть. Та старалась потихоньку коту лакомый кусочек подбросить или сметанки плеснуть.

Мышей кот ловил, службу свою в дому исправно нес. Но мышей каждый день жрать — это ж, тьфу, гадость какая! Да, и повывел он давно всех грызунов, изредка какая приблудная полевка в сенях проскочит.

Сорока кота кормить не велела, чтоб не разленился, к сметане и творогу не привыкал. Головы курячьи Забавка ему оставляла, но то — ладно — головы все равно на выброс шли. Чай, не последний кусок доедали, чтобы самим из голов похлебку варить.

От несправедливости такой и голодухи повадился кот к Надейке на двор заглядывать. Он и там всех мышей переловил по-соседски, Надейка кота привечала. Не жалко было ей накормить его сытно, все ж таки кот -не корова, много не съест.

Так и жил Тишка давно на две избы. Сорока из-за ссоры своей с Надейкой кота еще пуще не взлюбила, стала предателем считать и перебежчиком. Она и по другим причинам его не жаловала: не от его ли шерсти в горнице Богдан задыхается — думала она иногда.

Сам Богдаша любил с котом играть. Были то все игры глупые мальчишеские, порой жестокие, — то за хвост тягает, то усы палит. Как услышит Сорока, что сынок ее хохочет-заливается, громыхалку к хвосту котейке привязал да гоняет шерстяного, то и ладно, так и быть, сама улыбнется от умиления -какой сыночек смышленый вырос. Не гонит пока Тишку со двора — пусть Богдашу забавит. После таких забав кот потом неделю у Надейки хоронится, на имя свое с Сорокиного двора не откликается. Забава ходит по деревне серого ищет, причитает жалобно. Дрогнет Тишкино сердце — простит все, и домой вернется.

Два последних дня кот, видать, тоже у соседки прятался. Когда родной двор гнилой свеклой обстреливают, это никому не по нраву.

Утром Забава зашуганного кота в сенях нашла и в избу затащила.

— Ой, на Тишку кто-то шнурок повязал, — с удивлением выдохнула она.

— Никак повесить на заборе хотели, что тех куколок, удавку накинули, — хмуро откликнулась Сорока. — Сымай шнурок и в печь закидывай, спалить надо, — мож, заговор на нем какой.

— Дай посмотреть, — потянулась к шнурку Нежданка. — Нитки знакомые — красная, синяя да лазоревые вместе сплетены, вроде где-то она уже такое видела.

— Пали, я сказала! — прикрикнула мачеха на Забаву. — Не вздумай бесовой силе в руки дать. Хошь, чтобы зло людское, на шнурок наговоренное, в десять раз на ее колдовстве, как на дрожжах, поднялось?

Забава перечить мачехе не стала, шнурок в печь кинула. Сорока и так уже сама не своя последнее время — шутка ли три дня взаперти сидеть, на двор нос не высунешь. Даже Авоську маленького вчера ни за что отшлепала, на ребенке хилом сорвалась.

А у Нежданки все шнурок трехцветный из разуму не шел. Откуда она тот лазоревый цвет знает? Где видела? Ежели каждый день краски мешаешь, оттенки подбираешь, то начинаешь такие тонкости различать, что мало кому дано.

И только, когда сидела у деда за печкой, снова долго Василя кашей кормила, вспомнила Неждана — изок, стрекозы, яблоня... Пояс такой узорчатый Ваня носил, говорил, что мамка ему сама выткала. Лазоревая нитка, красная да синяя — так они в то лето на солнце отливали... Надейкины нитки — и на поясе, и в шнурке — с одного мотка.

Не могла соседка на кота удавку накинуть, чтоб на дворе повесить, — это Неждана точно знала. Сороку она давно не любит, может, и пошибче других, Власа не особо уважает за то, что никакого укороту жене не дает, дозволяет детей Даренкиных обижать и деда в черном теле держат. Но серому Тишке Надея никогда ничего худого не сделает, даже ежели вся Поспелка семью Власа растерзать готова.

Ванькину матушку Неждана почитала, у колодца завидит — в пояс кланялась. Осмелится — так и спросит Надею, как Ивану в Граде живется, как при терему служится.

Мать улыбалась и отвечала обстоятельно, хотя сама мало что знала. Ивана со службы пока даже на денек домой не отпускали, сама Надея тоже в Град не ездила, уже и спину ломило, и ноги болели, и скотину в хлеву не на кого было оставить. Если только, кто из родни через Град по своей надобности поедет, с Ванькой там свидится, тогда хоть какая весточка о нем до матери долетит. Все, что сама узнавала, — тем и с Нежданкой делилась.

Не сразу, но догадалась девчонка, что шнурок у кота — то знак для нее был. Не зря Надея на Тишку его нацепила — сказать она что-то Неждане хочет, к себе зовет.

В избу к Власу не подступиться, Сорока дверь сейчас никому не откроет, стучи-не стучи. Значит, к себе Надея зовет, кота со шнурком заместо голубя почтового отправила.

Про птиц, с которыми послания пересылают, девчонка только от Вани, наверное, и слышала. В Поспелке таких никто не держал. Думала иногда Неждана, как ладно было, если б Ванька ей письма из Града с голубями слал. Бывает, лепит свистульки или раскрашивает, а сама представляет... Потом уж вспомнит, что грамоте не обучена.

— Надея, пусти меня, это я, Нежданка, — не стучала, а тихонечко скреблась девчонка из сеней в горницу.

В сени она через лаз прошмыгнула, знала где доски отодвинуты для Тишки. Нежданка только вверх тянулась, а сама все такая же тощая была. Где толстый серый кот пролезет, там и девчонка бочком пройдет.

Ух, и чего ж ей то стоило — без спроса со двора уйти, да в такое время неспокойное. Отец побоялся на улицу показаться, а она, девчонка, с заднего двора, через лаз в заборе, да через щель в хлеву к Надее в сени - шмыг.

Дверь распахнулась тут же. Надейка уже истомилась, пока девчонку дожидалась. Уж чего только не передумала, — может, кот со страху в подпол забился, до избы не дошел, может шнурок с себя содрал, может, загубили кота, а, может, Тишка в избе появился, да Нежданка знак не распознала...

— Заходи, детка, не бойся! Заждалась я уже! К печи садись — грейся, — Надея вытянула Нежданку из сеней за рукав, как морковку из грядки. — Разговор у нас с тобой взрослый будет.

Неждану всю, как льдом окатило.

— С Ваней что случилось? — прошептала она.

— Не, за Ванятку не переживай! — поспешила заверить Надея. — Про тебя сказ.

— Уфф, хорошо, — девчонка хоть капельку успокоилась.

— Приезжал человек один, Ванька с ним просил тебе передать, что не сегодня-завтра с княжьего двора по твою душу люди явятся, в колдовстве обвинять будут, — все, как есть, без утайки, выпалила Надея.

— Да, ладно, — выдохнула Неждана. — Вроде я привыкла к такому уже.

— Во, чудная! — Ванькина мать руками всплеснула, как утка в руду плещется, — беспокойно и неуклюже. — Что ж ты сравниваешь людей княжьих да баб деревенских, что из-под платков в спину кричат, а сами боятся до дрожи, что сила колдовская их накажет.

— А я про княжьих людей ничего не знаю, — созналась Неждана и медленно помотала головой.

Соседка укрыла ее пуховым платком, девчонка вся дрожала -то ли от страха, то ли от холода.

— Княжьи люди — лютые они, на расправу скорые, — не сдержала слезу Надея. —Им головы рубать — что бабам семечки лузгать.

Губенки у Нежданы задрожали.

— Уж, коли решились они из Града до Поспелки скакать сквозь снега и метели, добром дело не кончится, — Надея не пугала, а, как есть, правду всю говорила. — На плаху тебя потащат другим в назидание. Или толпа разъяренная прямо на дворе в клочья разорвет.

— Я же ничего плохого не делала, — девчонка всхлипнула.

Боялась шибко, но до конца в такой поворот своей злой судьбы она пока не верила.

Раньше Неждана думала, что нет ничего хуже, чем сиротой остаться, да знать, что матушка родная тебя не любила. Не помнить ее совсем, а такое знать. Потом решила, что с Сорокой, — все ж похуже будет. Утешала себя, что — не навсегда те беды. Надо потерпеть еще немножечко, а потом Нежданка вырастет. Как дедусь помрет, сбежит со двора — хоть к дядьке Ерохе, хоть еще куда. А теперь? Что с ней теперь станется?

По привычке Неждана задрала дрожащий подбородок, стараясь не показать предательские слезы. Обещала себе больше не плакать, но от таких вестей — кто хошь разрыдается.

— Как же теперь? — вздохнула она. — Дедусь с кем же останется?

— Василь длинную житя прожил, — Надея погладила маленькую соседку по головушке.

Ее перепутанные темно-русые прядки, отливали серебром.

— Не о нем сейчас думать надобно, а о тебе. Как тебя, внучку его любимую, уберечь, — напомнила Надея.

— Да, как уж тут? — Нежданка и шмыгнула носом. — Видно, на роду мне погибель написана.

— Да, что ты, малая! — Надейка снова руками, что утица крыльями заплескала. — Бежать тебе надобно, прямо сейчас бежать, даже в избу свою не воротись.

— Куда бежать-то? — девчонка, наконец, отчаянно заревела.

Она всхлипывала все громче и громче, и уже чувствовала, коли не остановится прям сейчас, то снова скатится в припадок — совой заухает, медведем заревет.

Такое с ней случалось от сильной радости или от щекотки, но это давно — когда дед катал на качелях, когда в ночное брал, и искры в небо летели... Как слег Василь, радости у Нежданки заметно поубавилось.

Чаще накрывало от обиды, когда уже не хватало никаких сил, чтобы держаться, задирать повыше подбородок и слезы горючие обратно в душу закатывать. Вот тогда резко перехватывало дыхание, переставало хватать воздуха, и приходилось жадно хватать его открытым ртом, с каждым разом побольше куски неба откусывать. А сколько там того неба в одну тощую девчонку поместится? И все тут же начинало рваться обратно, биться в груди и клокотать чужими лесными голосами. И только, когда выкричит Нежданка свою боль дикими птицами, медведем ее прорычит, тогда только ее отпускало.

В такие случаи все в дому, даже сердобольная Забава, от нее шарахались, подальше отступались. Сорока боялась, что в один какой-нибудь раз сила злая выплеснется не криком яростным, не рыком звериным, а чем пострашнее обернется.

— Что ты?! Что ты?! — перепугалась Надея, когда поняла, к чему все клонится. — Услышат с улицы, в избу ворвутся. Потерпи, родная, потерпи...

Ванькина мать заметалась по избе, она хватала тулупы, пуховые платки, одеяла, укрывала ими Нежданку, чтоб не так слышно было, если та все-таки раскричится.

Не за себя боялась, что в ее избе чертову девчонку найдут, — толпы под окнами опасалась. Все уже на взводе третий день, меды хмельные не по чаркам разливают, а ковшиками уже прям на улице хлебают. Этак они и княжих людей дожидаться не станут, сами на месте девчонку порешат. Видала уже Надея мужиков с топорами под Сорокиными окнами.

Но платки и одеяла только душили, не давали воздуха глотнуть, срывала их Неждана с себя яростно. Надея не знала, что делать, а потом просто обняла девчонку, к себе прижала крепко да не выпускала, пока не успокоится.

Удержалась в этот раз Нежданка, — на самом последнем камушке над обрывом устояла, вниз в пучину не сорвалась. Продышалась, и попустило ее немного.

— Тетка у тебя есть по матери — Любава, в Медоварах за рекой живет, далеко ее замуж просватали, -начала рассказывать Надея. — Про нее все уж и думать забыли, откололась она от родной семьи, как замуж вышла, двадцать лет в Поспелке не появлялася. Там тебя точно никто искать не будет.

— Так ей, поди, и до меня дела нет, коли совсем откололась, — шмыгнула носом Нежданка.

— Не скажи..., — протянула соседка. — Говорили ей о судьбе твоей горестной, через чужих людей я вести передавала.

Девчонка даже плакать перестала от любопытства. Надо же! Оказывается, у нее есть еще одна тетка, и ей про нее, Нежданку, вести передавали в далекие Медовары за реку. Что еще сегодня откроется?

— Три раза она к Власу на ярмарку приезжала, когда он в Граде торговал, просила тебя ей отдать, — Надея постаралась рассказывать побыстрее, без подробностей.

— А тятька что? — Неждана таращила глазищи от изумления.

— Первый раз еще при Дарене дело было, Влас ясно все понимал, но отказался — сказал, что нельзя тебя с дедом разлучать, и что Дарена, может, еще выправится, переменится к тебе, — объяснила соседка. — А потом он уж под приворотным зельем плохо соображал, смотрел пустыми глазами и на все «нет» у него — один ответ. Отступилась Любава, когда поняла, что Сорока тебя из своих когтистых лап не выпустит, пока все сундуки соболями не набьет.

— Каким зельем? — не поверила ушам Неждана. — Мачеха тятьку приворожила?

— Не о том речь, — отмахнулась Надейка.

«Как же я так проболталась-то?!» — ругала себя Ванькина мать. У девчонки и так своих бед, что елок в лесу, и конца и края тому лесу не видать. А тут еще такое в тринадцать годков услышать.

— К Любаве тебе надо добраться, приютит она тебя, примет, никому не выдаст, — торопливо поясняла Надея. — У нее своих детей восемь душ, но почти все взрослые уже, там уж и внуки твоего возраста подрастают, затеряешься в большой семье.

— А как же я до Медоваров доберусь? — прижала ладошки к щекам девчонка.

— Вот это, да — самое сложное, — согласилась Надея.

— Далеко это? — все выспрашивала Неждана.

— Далеко, — кивнула головой соседка. — Но это ж и хорошо, что далеко — не найдут там, не доберутся!

— Хорошо, — кивала головой девочка.

— Ванька тебя завтра на переправе будет ждать, — начала обсказывать детали Надея. — По тракту идти нельзя, там княжьи люди поедут, да и заприметить кто из местных может. — Через ближний лес напрямки беги, там ни волков, ни медведей нет, — одни зайцы разве что, те сами от тебя попрячутся. Лису, может, встретишь — не бойся, она человека не тронет.

— А потом? -выдохнула Неждана.

— В трактире переночуй, — продолжила обсказывать соседка.

— В «Хохотушку» самой пойти? — не поверила ушам Неждана.

Трактир «Толстый хохотун», или по-простому «Хохотушка», пользовался дурной славой.

— Не, ты внутрь-то, конечно, не заходи, никому на глаза не показывайся — неспокойное место, лихие люди собираются, девке там одной делать нечего, опасно очень — предостерегла Надея.

— А как тогда? — удивилась девчонка.

— Там, где лошадей привязывают, там сено под навесами сложено, — туда тебе просочиться надо, — соседка старалась обсказать все подробно, от этого жизнь Нежданкина зависела. — Закопаешься в сено -переночуешь, так не холодно. Коли мыша прошуршит, не визжи, и все ладно будет.

— А утром? — Неждана смотрела на Ванину мать во все глаза

— Утром из сена тихонько выберись и по ручью до реки ступай, а там и увидишь по санным следам, где все на другой берег переправляются. На той стороне тебя Ванька встретит уж и в Медовары отвезет.

— Все? — спросила девчоночка и подскочила, чтобы бежать.

— Нет, погоди, что-то еще я тебе сказать должна, — наморщила лоб Надея.

— А, вот что, — вспомнила она. — Именем везде чужим называйся, про то, откуда ты, никому не сказывай и куда путь держишь, тоже правды не говори.

— Почему? — не поняла Нежданка.

— На случай, если погоня будет, — нехотя пояснила Надея.

Не хотела взрослая женщина девчонку пугать, но предостеречь надобно.

— Скажи всем, что ты, например, Прекраса из Небылиц, — пояснила Надейка, — имя выбирай частое, что на каждом шагу встречается. Этих Прекрас в Небылицах, — на каждом дворе водится, да, не по одной штуке.

— Понятно, -мотнула головой Неждана. -Прекраса из Небылиц.

— А едешь ты в Сосновку, — запомнишь все? — с тревогой спросила Надея.

Виданое ли дело, девчонку, что нигде не бывала, одну в такую даль отправлять. Да, еще зимой! Душу чистую хрустальную обману учить. Справится ли? Упомнит?

— Почему в Сосновку, — непонимающе замигала Нежданка. — Тетка Любава же в Медоварах живет, как отломилась?

— Откололась от семьи, — улыбнулась Надея, — не отломилась.

— Ну, ладно, — согласилась Нежданка.

Хотя разницы особой она не видела.

— Умница ты моя, — погладила девчонку по лохматым косицам Надея и протянула вареную куриную ногу, — Все ты правильно запомнила — тетка Любава в Медоварах, тебе туда надобно. Но ты всем будешь говорить, коли спросят, что едешь в Сосновку к дядьке Добрыне, — это чтобы как лисица следы заплести.

— Аааа, — протянула Нежданка, - хитро...

— Не обман это вовсе, — захотелось вдруг пояснить Надее, — правильно тебя дед Василь учил, жить честно надобно. Но иногда приходится говорить неправду, чтобы спастись — такое прощается, худого ж от этого никому не будет.

Нежданка вгрызалась в куриную ножку, как голодный зверек, жир пачкал щеки. Надея даже отвернулась, чтобы не смотреть. На Богдаше штаны говорят, давеча треснули, тулуп, что по осени купили, застегнуть на толстом пузе не могут, а тут такая девчонка голодная рядом растет, и Сороке дела нет. Как она, сама матерь, перед богами древними отвечать за то будет?

— Если б раньше узнать, Ванька бы сам за тобой примчался, а теперь нельзя времени терять, — пока он из Града до Поспелки доскачет, да потом отсюда вы вдвоем до переправы... — долго это, и крюк значительный сделать придется. Поэтому и встречу назначил на полпути, — пояснила Надея. — Не серчай на него.

Нежданка молча закивала, рот у нее был набит курицей. Как можно было обижаться на Ваньку, который и на службе в Граде про нее не забыл.

— Вот еще что важное тебе сказать надобно, — снова вспомнила Надея. — Реку зимой по льду в любом месте перейти можно, но ты ж все-таки до переправы ступай. Там санями все укатано, и дорога на том берегу дальше продолжается. А на дикий берег выйдешь — по горло в снегу застрянешь, не пройдешь.

Надея молча подсунула Неждане пирог с капустой. Не известно, когда теперь еще поесть доведется. До Медоваров, почитай, два дня пути.

Как же ей хотелось уберечь эту девочку от всех напастей. Как бы хотела Надея сама пройти за нее этот сложный путь. А ведь даже проводить через лес не сможет — уж ноги не те стали, не протопает она столько, только задержит ее в дороге.

Нежданка за свои тринадцать лет ничего, кроме Поспелки не видела, а люди разные по ту и эту сторону реки живут, к ним ко всем подход нужен — кого-то лучше по большому кругу обходить, а кому и довериться можно, — трудно одной через снега путь держать.

Пока Нежданка пирог жует, решила Надея еще немного рассказать, хоть как-то к дороге подготовить:

— Ты как из трактира утром уйдешь, можешь на сани кому подсесть, чтоб до переправы довезли, я тебе пирогов дам — что сама съешь, а чем и за проезд расплатишься.

Еще пирогов? На санях? У Нежданки уже дух замирал от будущих приключений. Она как будто и забыла, что княжьи люди едут, чтоб на плаху ее тащить, а хмельная толпа и так готова растерзать прямо здесь, в Поспелке.

— Наши, правобережные, все шубы мехом наружу носят — торопилась рассказать Надея, больше черные да бурые, — к нашим в сани не садись, они по делам на тот берег скатаются, да скоро обратно сюда вернутся. Будут тебя искать -будут у них первым делом спрашивать. Да, и врать нашим начнешь, обман быстро вскроется. Скажешь, что ты Прекраса из Небылиц, а тебя допытывать начнут: А с какого двора? А того знаешь? А этого?

— Как же тогда? — сдвинула бровки Неждана. — Пешком все ж-таки лучше идти?

— В чем-то лучше...-согласилась Надея. -Но далеко. И долго. Пока идешь, всем глаза намозолишь, мало девчонок в такой путь зимой отправляются, все тебя примечать станут.

— Левобережные сани выбирать? — наконец, догадалась Неждана.

Надея кивнула и добавила:

— На левом берегу тулупы мехом внутрь шьют, да по шкуре снаружи вышивками украшают. Увидишь семью в такой одеже, к ним попросись. Чем светлее тулуп и ярче на нем вышивка, тем дальше люди от реки живут — лучше таких выбирай. Уедут они в свою глухомань на север, кто их там про тебя спрашивать станет.

— Ладно, побегу я с дедусем попрощаюсь, шубку и валенки прихвачу да платком повяжусь, — дожевала пирог и подскочила Нежданка.

— Что ты! Не ходи! — ухватила ее за руку Надея. — Нету уже пути назад, ты и через двор не проберешься. Найду я тебе одежу теплую, чай троих детей вырастила, все в дому есть — и шапки, и валенки.

— Как же я дедусю не скажу? — потихоньку вытягивала руку от соседки Неждана. — Подумает он, что бросила я его.

— Да, ничего он не подумает, не понимает он уже, — попыталась возразить Надейка.

Она с тревогой кидала взгляды за окно — начинало смеркаться, надо торопиться.

— Все он понимает! — с жаром бросилась защищать Василя Неждана. — Он иногда мне моргает, когда я с ним разговариваю.

— Да -да, — закивала Ванькина мать.- Не то я сказать хотела. Ничего он плохого про теб не подумает, знает дед, как ты его любишь.

— Как же он с Сорокой останется? Уморит она его. — Нежданка пустила слезу, да такую детскую, горючую — сиротскую.

— Он бы хотел, чтобы ты спаслась, — Надея уже заметно нервничала, время утекало, как вода сквозь пальцы. — Вон хоть Ероха его заберет, у Василя детей взрослых — двенадцать душ, кто-нибудь да подхватит старика. Уговор был семейный, что Влас с Дареной деда досматривать будут, за то им его изба достанется. Но, коли так жизнь повернула, то заберут его в другую семью, уж не бросят отца старого.

— Почему ж они раньше... — задохнулась от возмущения Нежданка.

Да, как ей объяснить, что одного Василя давно бы уже забрали от Власа с Сорокой, все боялись ее, ведьмину девчонку, в дом пускать. А куда дед — туда и она потянется, увяжется, как ниточка за иголочкой, будет бегать по сто раз на дню — не избавишься.

— Не вертайся домой, поздно уже, по темноте через лес пойдешь, — умоляюще попросила Надея.

— Я быстро, — шепнула Неждана и скрылась в сенях.

Глава 13. Как Сорока синичку в ловушку поймала

— А где это ты была? — строго спросила Сорока, когда Неждана вернулась в избу.

— Я-то...Я в сенях метлу искала, соринки замести хотела, — с трудом хоть это сочинила девчонка.

Не привыкла она врать, плоховато еще получалось. Сорока насквозь все уловки видела, иногда, правда, виду не подавала.

— Чего ж метлу в сенях искать, когда она вона в углу завсегда стоит? — спросил Богдаша. — Мама, Неждана у нас дурочка какая-то совсем сделалась.

— Да, нет, — прищурилась Сорока. — Она все хитрее и изворотливее с кажным днем... Врет в глаза и не румянится.

Нежданку страх мохнатыми лапами ухватил за лодыжки да держит, с места сойти не дает.

— Кто мои валенки от печки в сени выставил? — с удивлением громко закричала Забава. — Не пойду я со двора, даже не просите! И на колодец не пойду!

Нога у Нежданки с прошлого года выросла, ее худые валенки давно малы стали. Зимой она больше в избе сидела, все лепила свистульки. Покупать ей новые валенки Сорока не торопилась. Боялась, что со двора уйдет, повзрослела она как-то в последнее лето, смелости набралась. Не ровен час — к Ерохе колобком укатится или куда подальше... А без валенок бегать договариваться о том затруднительно.

Чтобы через лес идти и дальше до переправы — тут хорошая обувка нужна, Неждана то понимала и решилась Забавины валенки взять украдкой. Они все ж-таки побольше и покрепче будут. Простит ее сестрица родимая, коли свидятся еще.

— Да, вот мне тоже занимательно, кто у нас и куда в валенках собрался? — нахмурилась Сорока.

А сама Нежданку глазами буравит, дыры насквозь жжет.

— Подь сюды, — велела она девчонке.

Еле отлепилась Нежданка от пола, в сторону мачехи два шажочка сделала.

Посмотрела Сорока ей в лицо, почти вровень они уже по росту стались. Запах жареной курицы учуяла, капустину в волосах заприметила -поняла, что к Надейке бегала. Та не только кота прикармливала, но и злыдню малолетнюю.

Видать, сбежать девка удумала, — валенки для того и выставила. Надея, поди, и подучила, науськала это ведьмино отродье.

А как ворвется на двор толпа в ярости, начнут колдунью спрашивать, кого им Сорока предъявит? Одна надежа теперь, что бросит им Нежданку на растерзание, как кость собакам. Чем еще деревенский люд дремучий и успокоить, межеумков угомонить? Нельзя бесову девку сейчас из дому упускать, никак нельзя.

Решила ничего не говорить Сорока, о чем догадалася,- так проще хитростью Нежданку удержать будет. Выдумала поручениями разными ее бдительность усыпить.

— Бери метлу, вон она, — строго велела мачеха. — Коли мести за печкой хотела — так иди — мети. Поди, опять пыль у деда развела, Богдаша сызнова задыхается.

А про капустину в патлах, жир от курицы на щеках и валенки выставленные ничего не сказала.

Нежданка подмела быстро, метлу на место поставила, да придумала, что надо к курочкам за яйцами сбегать. Обычно ее и к курям не подпускали, но сегодня к ним никто идти не хотел.

— Шут с ними, с яйцами, толпу, что за воротами стоит, не яри, — строго сказала Сорока. — Помоги лучше Милаше гребешок сыскать.

Неждана губу закусила, смотрит, как темнота за окном сгущается. Скоро совсем уж черничный кисель в небе расплещется.

Решила все ж таки мачехе не перечить, на рожон не лезть. Рано или поздно отвлечется от нее Сорока. То Авоська сиську просить начнет, на юбке повиснет, то Прекраса с Голубой за ленты раздерутся, то Щекарь опять на Богдашу ябедничать придет. Недолго подождать надобно, что-то такое в большой семье завсегда случается.

— Коли найдешь гребешок, пальцАми своими его на цапай, — пригрозила Сорока. — Сама знаешь, что тебе волосья чужие трогать нельзя, у девок в них вся сила держится. И так Милаша из-за тебя заикой сделалась, так хоть косы ее от ведьмы уберегу.

Неждана даже спрашивать не стала, почему и Милаша-то, оказывается, из-за нее заикается. Наверняка у Сороки найдется складное объяснение.

Пошла в детскую горницу, осмотрелася. Вспомнилось, как Милаша утром подножку Удалу поставила, чтобы вперед нее за стол не прибежал. Значит, Удал скорее всего в отместку тот гребешок запрятал. Глупый он еще, братец ее Удалушка, все в одно место каждый раз прячет — под подушками. Осмотрела постелю детскую, где девчонки Сорокины вместе спали, увидела, что подушка слева подмята. Позвала Милашу, велела под той подушкой гребешок искать. Там он и оказался.

— Точно Нежданка его не трогала? — спросила Сорока у Милаши.

Девчонка замотала головой, сказать ей сложно было.

— Все ж-таки, подь ко мне, я тебе ключевой воды на гребешок полью, — позвала мамка девочку. — Родниковая вода хорошо колдовские чары смывает.

Милаша послушно подбежала.

— Забавка, а ты после Тишкиной удавки руки ополоснула? — вспомнилось почему-то бабе.

Притопала Забава, нехотя подставила ладони, мачеха и ей плеснула из ковшика.

— Яблок моченых из подпола принеси, — Сорока сунула Неждане в руки плошку.

Девчонка решила с мачехой не спорить, все выполнять послушно. Чем быстрее ее задания переделает — тем быстрее убежать сможет. Скоро Авось проснется, заорет, его Богдаша уже два раза под одеялком щекотал.

Наждана легкой козочкой сбежала по лесенке в подпол, наклонилась над бочкой, чтобы яблок набрать, да тут свет у нее в очах и померк. Захлопнула Сорока крышку погреба, обманула.

— Ты что ж думаешь, дрянь такая, не поняла я, что ты бежать удумала? — раздался сверху приглушенный ор лютующей бабы. — Посиди-ка теперь там, подумай.

Нежданка была готова завыть и разрыдаться. Как синичка глупая к мальчишкам в ловушку, так и она в беду по доверчивости своей угодила.

Страшно было не в подполе в темноте и холоде сидеть, хотя и это по нраву никому не придется. Знала она, что люди княжьи на резвых конях уже по тракту в Поспелку скачут, летит вместе с ними погибель ее, Нежданкина.

Глава 14. Княжьи люди из Града едут, погибель везут.

В самое темное ночное время, перед рассветом, разъяренная толпа с факелами свернула с княжеского тракта к Поспелке.

Впереди ехали всадники на холеных конях. Колобуд, лет пять до этого не сидевший в седле, снова поставил ногу в стремя. Грузный силуэт главного виночерпия покачивался над заснеженными полями и придавал вес всему происходящему.

По правую руку от Колобуда ехал его двоюродный брат Прозор, по левую -другой их брат — Рагоза- будущий воевода.

Прозор — высокий, сухой и поджарый, натянутый, как струна. Ус с сединой, борода -широкой лопатой вперед торчит, на пространство напирает. «Опять разгребать поехал,» — так про него писарь сказывал, что любил поиграть словами.

Рагоза огромный, почти как Колобуд, да то не телеса застольные колыхаются, а — сплошные мышцы друг к другу слепились, что сочные пельмешки. Ручищи у Рагозы о—го-го какие — любого из своих дружинников за башку вверх подымет да, как пешку, на нужное место переставит. Хотя игру мудреную индийскую — шахматы Рагоза не любил, больше в силушку богатырскую верил, чем в силу разума. Его и взяли-то для устрашения простого люда.

Факельщики в одинаковых малиновых кафтанах, отороченных золотым шнурком, подсвечивали морозное небо дюжиной огней. Впереди рысью скакали с разведкой двое, за ними ехал основной отряд, освещавший дорогу княжьим людям.

Кони под Колобудом, Прозором и Рагозой степенно вышагивали по искристому снегу, за ними тянулись сани крестьянские да торговых людей, за санями вился длинный хвост из пеших зевак, что по пути к санному поезду прибились.

В первых санях восседала толстая Досада с двумя поленьями и овечьими ножницами, Велижу с другого края посадили для равновесия, меж ними примостились родители девки, а пьяный Колч уже беспробудно спал в последнем трактире. Не стали с собой брать, побоялись, что мужик по темноте с саней упадет да затеряется.

На вторых санях Звездан со товарищи по мясному ряду с Граду собрались. Песни орали про удаль молодецкую, пока не охрипли.

На третьих санях — баба с Небылиц и ее девять детушек. Все ж таки не до смерти ее коромыслом удавили. Откачали родимую. Полюбил Колобуд в последнее время в рассказах своих все преувеличить, да приукрасить — нагнетал, одним словом.

Ехала баба за справедливостью. Мужика, из-за которого они с другой бабой у колодца друг друга душили, сначала та дрянь у первой бабы свела, приворот на меду заказывала. Чтобы отца родного детям воротить, пришлось его высвистами обратно к дому привораживать. Быстро не получилось, во второй семье у мужика за то время еще шестеро народилось.

Бабы уж после драки давно меж собой помирились. Беда только в том, что от двух приворотов мужика их общего скоро в разные стороны растащит, как тряпицу какую. Как есть, мужик в тряпку превратился — болтается между двумя избами, ни к одному берегу прибиться не может. Его то в одну сторону потянет неумолимо, то — в другую ноги сами ведут. Пусть расколдовывает.

Коромысло крепкое, проверенное баба на всяк случай с собой прихватила — для убедительности.

В третьих, четвертых, пятых санях люд ярмарочный набился — все убеждены были, что свистульки торговлю в Граде подорвали.

Везли с собой рыбу протухшую, молоко прокисшее, калачи засохшие да сыр с плесенью, чтобы ведьмачке предъявить как доказательство. Пусть, как хочет обратно в годные продукты переколдует. Да покупателей на них находит, а то и сама выкупает -у нее, поди, там сундуки ломятся от прибылей.

В шестых санях невезучий мужик ехал — хотел домой в Коромысли воротиться, да в поезд санный на княжьем тракте встрял.

Кто там дальше за ним телепался, уже не понятно было — стемнело давно — ничего не разглядишь.

Колобуд выпил с Прозором девять бочонков хмельного меда, втолковывая ему, как важно усмирить беспорядки в княжестве, обещал свистулькин бунт, коли власть себя немедленно не проявит, не подавит волнения народные.

Взять вон хоть девок, которым свистульками разум затуманили, спортили их, да побросали. Как уж их душеньки стонут, отмщенья желают... А за каждой такой девкой матушка да батюшка стоят — это уже втрое больше люду недовольного. А ка кза вилы возьмутся?

Понимал Прозор, что Колобуд дело к своей выгоде гнет, сам слухи и сплетни про свистульки через баб своих по Граду распускает. Но и пренебрегать опасностями, что таило в себе поголовное увлечение приворотами на свистульках, он не собирался.

Страшное то дело — невежество народное, а коли сверху еще пару ковшей хмельного меда плеснуть, так попрет дурь дремучая, что квашня, — во все стороны. А мудрость княжеская в том и заключается, чтобы не передержать ту опару, не упустить на самотек, а вовремя пирожков со сладкой морковкой с того теста налепить, да рты орущие алчущие ими позатыкивать.

«А коли завтра самого князя кто приворожить на свистульке удумает? А княжну?» — закидывал вопросы Колобуд, да все с подковыркой.

Прозор поумнее судака будет, на наживку не клюет. Вид только делает, что на уговоры двоюродного братца поддается, а сам свое в уме держит.

В колдовство и привороты Прозор не верил. А вот то, что на ярмарке волнения начались, — то его беспокоило. Сегодня они ведьме расправой грозят, а завтра силу толпы почувствуют и с вилами на княжий терем двинут? Как известно, не умеешь усмирить беспорядки — возглавляй.

Всего-то надо — одну девку деревенскую с Поспелки привезти да в Граде на плаху кинуть. Другим колдушкам — в назидание, толпе — на радость.

Кажную зиму так скучно люду простому становится, что уж с середины осени хочется кровавую расправу над кем-нибудь учинить. Коли этому зверю голодному живого мясца вовремя не подбрасывать, так опять те же беды назревают — начинают за вилы хвататься да в сторону княжьего терема посматривать.

В этом году вообще все удачно как-то складывается, с зачином на будущее.

Завтра с утра княжий указ огласят: «Ведьму казнить, свистульки в княжестве запретить — новых не лепить, те, что есть сдать воеводе. Кто добром не сдаст — будут отымать силою. Под страхом смерти — не свистеть!!!»

Вот дальше начнется самое интересное.

У кого получится — изымут несколько штук для порядку. Остальных, кто не сдаст, — тех в списки длинные тайно переписывать начнут. А сдавать приворотные свистульки, за которые по три белки плачено, ясное дело, — дураков нет.

Списочки-то длинные с именами уже пишутся, доносы на соседей летят Дозору черными птицами. Все в ларец аккуратно складывается, на замочек запирается. До поры, до времени...

И вот, когда понадобится, можно выуживать имена с той бересты, да к стенке рогатиной человечка, какого хошь, и припереть: либо на плаху за нарушение княжьего указу о свистках, либо делай- что велят.

Как известно, чтоб власть держать, надобно знать, за что ухватиться. К каждому свой подход нужОн — искать слабые места у людей хлопотно. И чего уж проще, чем за свистульку запретную, в дому обнаруженную, к ответу призвать когда понадобится?

Ох, не зря его матушка Прозором назвала — вдаль сквозь снежную ночь далеко глядит.

Вон уж и Поспелка за опушкой леса показалась.

Глава 15. Жестокая расправа, или Кто за сироту заступится

Избу, где ведьма живет, узнали по толпе перед воротами да по зловонному духу от тех ворот.

Из дома сквозь разбитые окна Сорока и дети с тревогой смотрели на факельные огни и черную реку из люда, что текла в их сторону. Влас плел лапти у лучины.

— Ой, что деется! — зажала себе рот руками Услада.

— Саней сколько! — завопил Богдан. — А кони, кони-то какие!!

— Б..бб..боюся, — прошептала Милаша.

— Дождалися мы подмоги из Града! — важно заявила глупенькая Голуба и оттопырила нижнюю губу. — Княжьи люди сейчас всех накажут, кто нас забижал.

— Больше на погибель похоже, чем на спасение. — хмыкнул Яромир.

Забава его заместо Сороки по шее треснула, чтобы малышей не пугал.

— Влас, отворяй! — загудел с улицы густой бас Рагозы. — Отворяй немедля!

— Мамка, он в трубу дует? А что им надобно? Они гостинцы с ярмарки привезли? — задергал всех Удал.

— Иди, отворяй уж. — велела мужу Сорока.

Даже это тяжелое судьбоносное для всей семьи решение пришлось принимать ей, бабе, в одиночку.

Пока Влас отволок от двери в избе бревно и отпер четыре засова, черная людская толпа на улице так разволновалась, что под ее натиском проломился забор. Троих мужиков и еще парня при этом насмерть задавило, но того никто не заметил, кроме одной девахи.

— Осьмиглаз, родненький, как же так?! — голосила в санях Велижа.

Никто не слышал ее за общими криками, испуганным ржанием коней, грохотом, топотом и свистом.

Пошто молодца из Тыхтышей ночью в Поспелку понесло, теперь уж никто не скажет. Мож, за Велижей дернуло за ниточку приворотную, мож, просто захотелось на ведьму поглазеть. Очень любознательный был парнишка — вспоминали потом — да хрупковат для подобных мероприятий.

Черная толпа, в которой смешались вместе деревенские и ярмарочный люд, волной хлынула на двор, затопила собой резное крыльцо.

Наконец, Влас отпер дверь, и какой-то факельщик тут же опалил ему бороду, слишком близко ткнув в лицо огнем.

— Влас! Сам Влас это! Нежданкин отец! — покатилось с крыльца в разные стороны.

Закачалась черная волна на дворе, заплескалась криками, заревела.

— Твоя дочь колдовские свистульки приворотные лепит? — строго спросил Колобуд.

Влас промолчал. Он не знал, как ответить. Сказать: «Нет», — так то откровенное вранье, за то на месте зарубают. Ответить: «Да,» — значится, полностью признать свою вину, Нежданкину вину в колдовстве. Как им обсказать все правильно? — Влас не знал, не мог понять. Он отвык думать, у него закончились слова.

— Отвечай, мужик, когда тебя княжьи люди спрашивают! — грозно на всю Поспелку зарокотал Рагоза.

— Его, его дочь лепила! — пронзительным голосом закричала из-за спины мужа Сорока. — Падчерица то моя, Нежданка, не родная мне дочь, от первой жены Власа. Ведьминское отродье, никакого сладу с нею нет!

— Не лезь, баба глупая, в мужской разговор! Тебя не спрашивали, — приказал строго Прозор. — Без тебя промеж собой разберемся.

— А у них Сорока — мужик, а Влас ужО в бабу превратился! — выкрикнул кто-то из толпы.

Вокруг загоготали. Те, кто не услыхал, об чем речь, или не понял, друг у друга переспрашивали. Вспышки хохота с некоторым промедлением раздавались то тут, то там.

Влас продолжал молчать и смотрел в никуда пустым взором. Ему снова посветили в лицо в факелом, он даже не моргнул. Сквозь толщу болотной воды ему снова все виделось нечетко, смутно, качались какие-то тени, накрывало мороками.

— Ладно, ты, Сорока, тогда говори, — поменял свое решение Прозор. — Выступай вперед.

Ох, как страшно было сделать ей этот шаг из-за мужниной спины, из-за родного порога на ночной мороз. Страшно, а пришлось-таки выйти, встретиться лицом к лицу со злой толпой, посмотреть в глаза княжьим людям. И еще Авоська маленький, как на беду, клещом в ногу вцепился — не оторвешь.

Так и шагнула с малым под свет злых факелов. Пыталась юбками дитя прикрыть от чужих взглядов. Да, не убережешь, когда уж со всех сторон обступили.

— А где та ведьма, что зло колдовство приворотное творит и в свистульки прячет? Неждана, что ли? Так ее кличут? — еще строже спросил Прозор.

— В подполе я ее заперла, чтоб не убегла, — повинилась Сорока. — Не хотим мы всей семьей за дела ее черные отвечать перед богами всесильными, перед князем, да перед людьми.

И Сорока поклонилась до земли толпе, желая найти поддержку в чужих сердцах.

Кто-то уже готов был посочувствовать матери малых детушек. Какой с бабы спрос, коли чертова девка ей падчеркой вместе с мужем досталась?

— Ты б ее раньше в подполе заперла, када она колдовство свое творила! — выкликнула из саней Досада-тетка Велижи. — Так ведь нет же, — на ярмарку ездили бесовскими свистками торговать, по три белки за них просили!

Толпа снова загудела, заулюлюкала. Толпа осуждала. Любое сочувствие к Сороке враз испарилось, улетело сизым дымком в морозное небо.

— Ну, ведите уже сюда Нежданку, пусть отвечает за дела свои, — строго распорядился Прозор. — Пусть покается перед честным людом, а мы в зенки ее бесстыжие поглядим.

— Ведите ее, — побелевшими губами приказала Сорока старшим сыновьям Власа.

Добросвет, Вячеслав, Всеволод и Яромир не двинулись с места. Они стали крепко плечом к плечу, заслоняя собой проход в избу.

— Ведите девку, сейчас избу спалят, — прошептала Сорока.

Ее пугали огни факелов, полыхавшие во дворе, эти злые лица, которые пламя выхватывало из толпы.

Вон баба, орущая до хрипоты, от натуги сосуды в глазах полопались — смотрит вокруг кровавым взглядом, платок на бок сбился, волосы растрепались, ничего не замечает. А вот старик пьяненький божевольный в козлиной шубе — улыбочка блаженная на бесцветных губах играет, кулачки сухонькие поднял, грозит кому-то. А потом пальцы, скрюченные старостью, растопырил и «фонарики» всем стал показывать, как малые детушки, вокруг себя юлой закружился. То вон рожа пьяная свирепая — из лихих людей, в ухе цыганская золотая серьга качается, за поясом — длинный кривой нож с костяной рукоятью.

— Ведите ее, — змеей сквозь зубы шипела Сорока.

Забава подала тяжелый меч Вячеславу, Истома еле доволокла меч Всеволоду. На дощатом полу осталась длинная царапина. Яромир подхватил топор старого Василя.

Добросвет отделился от братьев и шагнул вперед, его место заняла Забава.

В Усладу крепко вцепились Голуба и Удал, она пыталась отступить с малыми в горницу. Истома тащила за руку Милашу. Щекарь ревел у деда за печкой, искал у старого защиты. Отрада звала Прекрасу, девчонка куда-то забилась и не откликалась.

Добросвет, так похожий на молодого Власа, набрался смелости и сказал:

— Старший брат я. То я теми свистульками на ярмарке торговал, меня казните.

-Это завсегда успеется, — заверил его Прозор. — Сейчас мы хотим с ведьмой потолковать.

Княжьему человеку даже понравились эти смелые ребята, но положение и ситуация не позволяли выказывать одобрение семейной сплоченности.

— Мы будем защищать сестру, она ни в чем не виновата, — срывающимся мальчишеским голосом выкрикнул Всеволод.

— С мечом идти на княжьих людей- это измена, нас первыми казнят, — прошептал в ухо брату Вячеслав.

— Сестру не защитить — то посерьезней измена будет, — так же шепотом ответил ему Всеволод.

— Вы ж еще в дружину не вступили, присягу князю не давали, какая измена? — хмыкнул Яромир. — Просто нападение с холодным оружием на княжьих людей при исполнении. Даже не нападение — сопротивление просто.

Удивительно, как в такой ситуации, мальчишки еще умудрялись шутить и улыбаться.

— Здесь я, Нежданка, — выступила вперед из темноты лохматая зареванная девочка.

Они щурилась от ярких огней после кромешной тьмы погреба и прикрывала глаза тыльной стороной ладони.

Пока Добросвет пытался совершить подвиг или глупое самопожертвование -тут уж с какой стороны посмотреть, Сорока нашептала Богдаше, и тот открыл крышку подпола. Мальчишка сказал Неждане, что сейчас мамку, тятьку, дедуся и всех братьев старших зарубают, коли она не выйдет. И та вышла.

— Тююю, вот так ведьма, — заржал в голос Рагоза.

Конь Колобуда также откликнулся заливистым ржанием. Казалось, что он передразнивал будущего воеводу.

— Молчать! — взревел Рагоза.

Его бас всколыхнул толпу, упал в черноту тяжелым камнем, и тут же пошли круги, как по воде: кто-то смеялся, кто-то свистел, кто-то выкрикивал проклятия. Снова полетела гнилая свекла, разбилась темными пятнами о резное крыльцо.

Кто-то попятился, испугавшись ведьминого взгляда, кто-то, наоборот, напирал вперед от любопытства. Те, кто стоял подальше, начали подпрыгивать, чтобы хоть что-то рассмотреть.

Колобуд отступил назад, в тень, предчувствуя, как сейчас оба брата — Рагоза и Прозор поднимут его на смех. Гнать коней из самого Града ради испуганной девчонки? Князю докладывать о черном заговоре?

— Скажи-ка нам, девка, ты ли лепила свистульки приворотные? — строго спросил у Нежданы Прозор.

— Лепила, но...Я не хотела...Они не... — залепетала испуганная Неждана.

— Цыц! -прикрикнул на нее Рагоза. — Говори четко: «Да» или «Нет».

В воздухе повисла зловещая тишина, все замерли, чтобы услышать, как она ответит.

— Да, — сдавлено выдохнула Неждана.

И ее тихое «Да» подхватили, разнесли эхом.

— Да!

— Да!

— Вы слышали, она сказала: «Да»?!

«Да!» «Да!» — звучали, как короткие удары под дых.

Если и были те, кто не верил в колдовство, а пошел к Сороке на двор поглазеть на княжьих людей, нарядных коней да яркие огни, то теперь уже все повторяли это отчаянное «Да!», все поверили в злую силу.

Толпа уже не видела перед собой испуганного ребенка, она видела ведьму.

— Вот же ж патлы бесовские распустила, — вопила какая-то баба. — Косу девичью не плетет — срамота какая!

— Да, у них, у ведьм, в волосьях вся сила! — истерично хохотал какой-то паренек. -Знаем мы таких ...

— Вот уж я ей сейчас все патлы повыдергиваю! — напирала рябая баба, на ходу снимая рукавицы. — Будешь знать, как чужих мужей уводить приворотными посвистами.

Пока рябая пробиралась сквозь толпу, расталкивая народ налево и направо, Досада вытащила припасенные овечьи ножницы и шагнула на крыльцо. Походя, она откинула толстым боком в снег пару мужичков.

Смелая и наглая бабища крепко в кулак схватила Неждану за волосы, подтянула к себе и дыхнула в лицо злым луком. Он ловко защелкала ножницами, срезая девке волосы. Со всех сторон одобряюще заревели, засвистели, заулюлюкали. Уверенными размашистыми движения, как стригла скотину, Досада клоками выстригала косицы и пряди. Ведьмины патлы серебристыми змейками полетели в снег, толпа с визгами и криками откатилась назад. Бабы, которым некуда было шагнуть, прыгали в сугробы, лишь бы не коснуться ведьминых волос, не зацепить себе беду.

— Харю! Рожу ей порежь! — визгливо орали слева из саней. — Чтоб на всю житя следы остались.

— Да, какая житя? — гнусаво кричали справа. — На плаху ее в Град везти, казнить с утреца, да и дело с концом!

— Вот еще чего! На княжьих конях по тракту катать?! — протестовали деревенские. -На погост тащите, там и прикопаем. Живую — как и положено!

— Разве ж можно ведьму на погост?! — шамкающим ртом поучала старушка. — на перекресток ее тягните, к коням привязывайте — пусть разорвут, разнесут клочки в разные стороны! Всегда так делалось — не нам традиции нарушать.

— Мне, мне ее отдайте! — хрипела обездоленная рябая баба, — я ее живьем загрызу!

— Пусть сначала все, что наколдовала, исправит, а потом уж на погост! — орал ярмарочный люд.

— Прекратить беспорядки, — густым басом ревел Рагоза. — Отступитесь!

Он хлестал плетью направо и налево.

Холеные кони топтались перед крыльцом, давили людей, вставали на дыбы. Колобуд так давно не ездил верхом, что давно бы оказался в грязном окровавленном снегу, просто вороному никак не удавалось сбросить с себя такую тяжесть.

Прозор выхватил у факельщика огонь и очерчивал в воздухе огненные дуги.

— Расступись! Отошли все! — кричал он.

И это был единственный голос, который еще как-то слышали, и перед ним отступали.

Сорока изловчилась и закрыла дверь в избу изнутри, бросив Нежданку на крыльце одну на верную погибель. Кто-то из толпы метнул в ведьму топорик, и он глубоко вошел в дерево чуть правее головы.

Неждану трясло от ужаса, от своей беспомощности. Она вжималась острыми лопатками в дверные доски, и не находила в них опоры. Девчонка пыталась вывернутся, но Досада держала ее мертвой хваткой. Баба продолжала дышать в лицо луком и лязгать ножницами, этот звук оглушал. Казалось Неждане, что не волосы, а ее саму кромсают на куски.

Думал ли дед Василь, что на его резном крыльце, которым он так гордился, его любимую внучку растерзает злая толпа?

Началось. Не хватало дыхания, Неждана жадно хватала морозный воздух, глотала его большими кусками. Все, что удалось сдержать днем в избе Надейки, сейчас с утроенной силой рвалось наружу.

— Мама! Мама! Мамочка! — чужим сильным голосом завыла-закричала девчонка. — Матушка, помоги!

Никогда никому за всю жизнь она не говорила таких слов, ей некого было так называть.Дарена умерла до того, как ее тринадцатая дочь научилась говорить. А потом была только Сорока, и у Нежданы язык не поворачивался называть ее «матушкой», как та всем велела.

Кому? Кому кричала затравленная девчонка-сирота в морозную ночь? Кого призывала на помощь? Она сама не осознавала, не понимала, не ведала, что творит. Звериные крики рвали изнутри душу, они вырываться на волю и летели над притихшей толпой, над темным полем, накрывали лес. Оглушали баб и мужиков, пригибали к земле испуганных коней.

— Ведьма!

— Колдовское отродье!

— Сгинь, нечистая!

— Ведьма! Ведьма! — раздавалось со всех сторон.

Неждана ревела медведем, ухала совой, клекотала хищными птицами, названий которых она не знала, отчаянно рыдала подраненным зайчонком и снова ревела лютым зверем. Ее тело содрогалось, неведомая сила толкала ее изнутри и разрывала на части. Это невозможно было удержать, и это нельзя было выплеснуть, выкричать без остатка. Она уперлась спиной в дверь, запрокинула голову и кричала-кричала-кричала в морозное небо... Выла, стенала и снова кричала.

Ужас оглушил толпу, а потом...

Испуганный шепот пронесся по двору. Шепот скоро разогнался до крика:

— Медведь!

— Рыкарь!

— Смотри, Косматый!

— Хозяин пришел!

— Медведь на опушке!

— Медведь!

— МЕЕЕЕДВЕЕЕЕЕЕДЬ!!!

Наконец все посмотрели на опушку леса- от дома Власа ее отделяли четыре двора да мостки. На опушке стоял медведь. Большой бурый медведь.

— Медведя зимой разбудили! — прошептал кто-то.

— Да, откуда ж медведи в ближнем лесу? — заспорил другой. — Там и зайца уж не сыскать.

— Он сейчас нас заломает, — тише осеннего листа прошелестела какая-то баба.

Медведь толкнулся задними лапами и прыгнул, еще оттолкнулся и побежал. Толпа бросилась врассыпную.

У самого крыльца, где дрожала, раненой птицей билась Неждана, медведь поднялся на задние лапы и пошел на толпу.

— Медведица, — ахнула Досада.

Она давно, как только Неждана начала кричать, бросила ножницы, скатилась с лестницы и сидела, закрыв уши ладонями, пригибая голову в снег.

— Гляньте, это ж медведица, — подхватила многодетная баба.

— Да, ладно! — завопил Звездан.

— У нее сосцы, по ним течет молоко... — почему-то заплакала какая-то девка.

— Да, не бывает зимой, — спорил со всеми подслеповатый дед.

— А ты сам посмотри! — огрызались на него. — Поближе подойди, коли не боишься! Пощупай!

Медведица заревела и подняла морду вверх, растопырила передние лапы. Теперь уже все стоявшие рядом видели, как из розовых длинных сосцов на бурую шкуру капало молоко.

— Макошь пришла за сироту вступиться, — громко закричала Надея. — Дождались, нелюди.

— Богиня Макошь — матерь всехняя показалась из леса медведицей ... — зашептала сообразительная девчонка.

— Поди, всех накажет, кто ведьму... Неждану обижал, — засопел мальчишка не из пугливых, но стал пятится назад, к своим саням, к рОдной мамке.

Медведица шла на людей, рвала когтями морозную ночь. Все разбегались кто — куда. Один из факельщиков бросил огонь, чтобы затеряться среди ярмарочного люда. Осоловевший пьяный мужик, подхватил его факел и закинул на крышу избы Власа.

Рябая баба силой вырвала огонь у другого испуганного паренька в малиновом кафтане и тоже швырнула факел в разбитое окно. Уже полыхало подожженное кем-то крыльцо.

Новенький в отряде факельщиков подумал, что поступил какой-то приказ, который он пропустил — надо палить дом ведьмы, и тоже кинул свой факел на крышу, только с другого боку.

Вороной, наконец, сбросил с себя Колбуда и все три его подбородка. Княжий виночерпий ползал на коленях, перемазался гнилой свеклой и вонючей рыбьей требухой. Кто-то украл его богатую лисью шапку, что скатилась в снег. Колобуд тянул растопыренные пальцы в перстнях к бегущим людям, приказывал, чтобы кто-нибудь помог ему подняться. Вместо этого резвый лихой паренек пнул его в зад, подпрыгнул, оттолкнулся и помчался дальше, оставив грязный след от сапога на бархатном кафтане.

Изба полыхала с четырех сторон. Медведица ревела на дворе, распугивая толпу. Местные разбегались и прятались по избам. Прочие валились в сани и правили лошадьми в сторону тракта. Сильные выбрасывали из чужих саней тех, кто пожиже, погоняли лошадей. Все молили о пощаде, о спасении. Надо ж было так древнюю богиню Макошь прогневить, чтобы людям наяву показалась, медведицей из леса вышла.

Никто не помог семье Власа бороться с огнем.

Пронзительно в дыму голосила Сорока. Когда начался пожар, она посадила Богдашу на сундук и потащила к выходу. Мальчишка сразу начал задыхаться. Сорока поставила сундук, чтобы сбросить непосильную ношу, и спасать только сына. Но Богдан уже куда-то схоронился. Мать отчаянно искала его в дыму. Наткнулась на Прекрасу, подтолкнула ее к выходу и снова продолжала искать любимого сыночка.

Первой из огня выбежала Забава. В одной руке она несла орущего вертлявого Авоську, другой — тащила волоком притихшую Голубу. Кот выскочил за ними сам.

Добросвет вывел на воздух Власа, тот кашлял и мало что понимал. Хозяин дома даже не смотрел на пожар, не замечал ревущую рядом медведицу. Его старший сын бросился обратно в пламя спасать братьев и сестер.

Как только первый факел упал на крышу, Надея стащила с крыльца бьющуюся в конвульсиях Неждану. Они обе повалились в снег, и Ванькина мать крепко держала девчонку. Та вроде начала успокаиваться, крики и всхлипы потихоньку сходили на нет.

Добросвет отыскал в дыму и вывел из пожара зареванную Милашу. Яромир выбросил Щекаря и Удала в разбитое в окно. Те попадали в снег в одних рубашонках, и сейчас орали от холода и страха. Их звонкие сильные голоса оглушали Поспелку.

Влас по-прежнему не двигался. Все, что происходило вокруг, казалось, не доходит до его сознания.

Наконец, Сорока вытащила на руках Богдашу, он не дышал. Она тормошила мальчишку, прикладывалась губами к его губам, вдыхала в него свою жизнь. Потом надумала растирать его щеки и шейку снегом, отчаянно кричала и толкала в грудь. Все ее усилия не прошли даром, Богдан открыл глаза и сделал пару слабеньких вдохов.

Всеволод и Вячеслав уже открывали стойла, выгоняли коней. Истома и Услада гнали из дыма коров, те горестно и протяжно мычали.Сами повыпрыгивали из загончика испуганные поросята. Они носились по снегу, шарахались от огня, от ревущей медведицы и визжали так, что закладывало уши. Бегали по двору и куры, те, что остались, хлопали крыльями. Повсюду кружились в воздухе белые перышки — то ли от куриной беготни, то ли от треснувшей перины в избе.

Надея все еще крепко держала Нежданку, не пускала ее в охваченный пламенем дом.

— Деда! Дедусь! — рыдала девочка.

Выбегая из огня, никто не вспомнил про старого Василя за печкой.

Все давно заволокло дымом, огонь уже подобрался под самую крышу, лизал своими длинными языками резного конька. Спасать уже было некого — Надея это понимала, поэтому сильнее вцепилась в девку, гладила ее по вихрастой макушке.

До того, как появилась медведица, Досада успела оттяпать своими овечьими ножницами почти все прядки с этой бедной головушки, выхватывала их криво да неровно, старалась резать покороче.

Страшно затрещало догорающее крыльцо, сложилось на земь.

Влас резко обернулся. Как будто только сейчас он услышал и увидел, что происходит.

— Где дети? — заорал он Сороке.

— Да, спасли уж всех без тебя, — зло огрызнулась она.

Влас снова посмотрел на полыхающий дом.

— Батя! — вдруг закричал он, озираясь по сторонам.

Старика нигде не было.

Влас поднялся на ноги и, шатаясь, пошел в сторону пожара. Добросвет увидел это и побежал к нему с другого конца двора. Он надеялся перехватить, остановить отца до того, как тот шагнет в огонь на верную погибель.

— Держи! Держи его! — кричала в след Отрада.

— Тятя, не ходи! Тятя, не надо! — умоляла Забава, прижимая к себе кота.

Но тут Влас как будто очнулся, сверкнул вороньим глазом. Он крепко сжал кулаки, наклонил вперед голову на бычьей шее и ворвался в родной дом через огромную дыру, прогоревшую в стене.

Он бежал влево, туда, где за печкой почти три последние года лежал немощный отец.

То был последний миг, когда все видели Власа.

Страшный треск расколол раннее утро. Крыша прогорела настолько, что сложилась внутрь дома. Полетели вниз тяжелые балки, покосилась печная труба.

Никто не заметил, куда подевалась со двора медведица.

Вскоре подоспел Ероха с тулупом, завернул в него орущих посиневших мальчишек, сгреб обоих в охапку и понес к себе в избу. Остальных погорельцев тоже начали разбирать по дворам сестры и братья Власа.

— А вы, знаете, я видел его глаза, — рассказывал потом всем Добросвет про отца. — У него стался такой ясный чистый взгляд, как был только давно, десять лет назад. Он все понимал, он чувствовал свою силу. Как проснулся будто после долгого сна...

Забава заревела, уткнувшись в плечо брата. Тетка Перегуда обняла ее за плечи и повела к себе греться и отпаивать взваром.

Разобрали по избам всех, кроме Нежданы.

Сорока нехотя отдала Богдашу в семью Златоцвета и жены его Искры. Бездетные они были, прикипят еще сердцем к Богданчику, потом назад сыночка не выцарапаешь. Но больше Богдана никто к себе не позвал, а Сорока не могла тащить больного мальчишку в худую избу Галки. Она сама не представляла, как снова будет жить с матерью. Овдовев, Галка давно прикладывалась к чарке, за избой не следила, за огородом не ухаживала, кормилась — кто чем подаст. Сорока подсовывала матери какие-то денежки, но та все под чистую пропивала.

— Пойдем в избу, дочка, — негромко позвала Надея.

Она подняла Неждану из снега и повела к себе.

Глава 16. Бежать!

Густые щи обжигали губы, острая боль жгла душу. Не было сил поднять ломоть хлеба. Неждана отламывала от него маленькие кусочки и потихоньку жевала.

Надея посматривала на девчонку и с тревогой кидала взгляды за окно. На соседском дворе еще дымились головешки и летали белые перышки. Уже почти полдень, солнце стояло высоко, светило ярко. Легкий морозец скакал снегирями по дальней рябине.

— Вернутся они, — наконец, сказала Надея. — Еще больше их будет, в оковы тебя закуют, чтоб не страшно было подступиться.

Неждана продолжала медленно жевать и глотала щи вместе с горючими слезами.

— Не оставят они тебе жизнь, — беззвучно ревела вместе с ней Надейка. — Показала ты им силу колдовскую, оглушила криками звериными. Медведя зимой из леса вызвала... Не оставят.

— То, правда, медведица была? — шмыгнула носом девчонка. — Али сама Макошь?

— Откуда ж я знаю, — грустно улыбнулась Ванькина мать. — Сказала, чтоб напугались они, не смели сироту обижать.

— А я поверила, что это она, — прошептала Неждана. — Макошь...

Тень улыбки скользнула по заплаканному личику.

— Так, может, и она самая была, — закивала Надейка. — Кто ж ее знает, какая она. Она ж людЯм не показывается обычно.

Соседка гладила горькую сиротинушку по коротким неровным вихрам.

— А мне нравились твои косицы чудные лохматые, — с какой-то материнской нежностью сказала она. — Не печалься, волосья быстро отрастут.

Какое-то время они ели молча, Неждана растирала слезы по щекам. Казалось, еще пока в погребе сидела, она цельную реку выплакала, а слезы все текли и текли из глаз сами по себе.

Представлялось, что слезная река широкая, глубокая, а она, Нежданка, плывет по ней в маленькой деревянной лодочке. В боку у лодочки течь, и вода все туда затекает, и никак от нее не избавиться, — нет у Нежданки такого ковшика, чтоб все слезы из души вычерпать. А слез тех — вон уж цельная река набежала. Так и потонет скоро, поди ...

— Расскажи мне про Макошь, — неожиданно попросила девчонка. — Мне дедусь мало про нее сказывал.

— Да, я тоже про богов мало что ведаю, — Надея даже растерялась от такого вопроса. — Знаю, что она очень сильная, мать она — Макошь, она и есть сама Мать-сыра земля, и звездами на небе светит... Держит Макошь в руках нити чужих судеб переплетает их хитро в общее полотно...

— Как же она управляется с такой работой? — спросила Нежданка. — Чай, непросто то...Вона сколько людей...

— А у нее помощницы есть, две дочери ей помогают — Доля и Недоля, — вспомнила Надея, что ей еще когда-то в детстве рассказывали. — Доля добрую судьбу плетет, Недоля беды вплетает, чай, без них тоже в жизни никак.

— Понятно... — Нежданка шмыгнула носом. — Мою судьбу, поди, Недоля ткет из самых плохоньких ниток — того гляди оборвется... Коли уж мамка родная Нежданкой назвала — почто я только на белый свет народилась, одна беда от меня всем... Во всем я виновата...Мне свои и чужие беды в судьбу вплетают... За что?

Горько вздохнула Надея. Трудно такие беседы вести с дитем, который уж столько страха и обиды нахлебался. Да, как оспоришь правду горькую?

Не стала уж сказывать, что в добрых семьях девочек с детства к прялке приучали, чтобы они сами учились свою судьбу ткать. Первый обережный поясок еще в семь годков иные девчоночки себе выплетали. Пусть и узор где напутают, да неровно первый раз у всех получалось, а все одно тот поясок силу давал и защиту от злой судьбы. А уж потом девки много раз ту работу повторяли, ошибки детские исправляли да научались уж красивые яркие замысловатые пояса плести — так они свои судьбы и переплетали, помогала им Макошь в той работе, коли честно девка старалась.

Знала Надейка, что Сорока младшую падчерицу близко к прялке не подпускала, премудростям девичьим не учила — как прясть, как ткать, как шить да вышивать — никто ей не показывал. Рубашонку Нежданка до сих пор не пояском узорным, а веревочкой простой подпоясывала.

— Вспомнила! — постаралась улыбнуться Надея. — Мне бабушка сказывала, что Доля и Недоля судьбы людей с их делами связывают. Коли добрые дела у человека за спиной, так Доля его судьбу помогает матери плести, а Недоля к злым делам человека крепко привязывает, от того совсем другие узоры выходят. Так что, ты надейся, Нежданка, все еще переменится, — сердце у тебя доброе, зла ты никому не желаешь, работы не боишься. Уж, коли сама Макошь медведицей сегодня за тебя вступилась, чай, возьмет она в свои лапы твою судьбу.

— В лапы? — невольно хихикнула Нежданка.

— Да, поди, уж Макошь не медведицей за прялку садится, — засмеялась и Надея. — В руки умелые она все ниточки твоих добрых дел соберет, да уж такую судьбу тебе нарядную выткет — сама удивишься. Только уж ты тоже сама не плошай, о худом даже не думай. И будешь потом внукам рассказывать о таких чудесах...

— Мне дедусь тоже так сказывал... Тогда и отступит от меня сила злая... — вспомнила о своем Нежданка.

Да, как речь про Василя зашла, залилась девчонка горючими слезами. Надейка взваром ее поила, платочек дала, чтобы слезы утирать, а больше — чем тут еще поможешь...

— Куда ж мне теперь? — спросила Нежданка, как шесть ведер еще наплакала.

Надея вздохнула:

— Да, поезжай уж, как задумали, к переправе. Чай, Ванька ждет там тебя до сих пор. А дальше в Медовары к Любавушке. Мож, не вспомнит про нее никто, не будут там искать.

Неждана не уверено качнула головой, вроде согласилась.

— Почитай, мы с тобою, все одно, сейчас ничего лучше не придумаем, — снова вздохнула Надея.

— Собираться надо уже? — спросила Неждана, допия взвар.

Глиняная чашка была еще теплая, девочка грела об нее пальчики.

От сытной еды щеки Нежданки даже чуть порозовели.

Надея закивала и полезла в сундуки подыскивать зимнюю одежу.

— Знаешь, что я подумала? — оборотилась она к Нежданке. — Коли косы, все одно, обстригли, мож, в мальчишку тебя обрядим?

Неждана не знала, что на это ответить.

— Пацанчику проще незаметным пройти, — мальчишки, что воробьи, везде шныряют, к ним привыкли. — пояснила умудренная опытом баба. — Девку редко кто одну отпустит в такую даль, на нее все заглядываться начнут, многие запомнят. А кто и обидеть захочет...

Неждана продолжала молчать. Она только сейчас вспомнила, как страшно лязгали перед лицом овечьи ножницы. Осторожно протянула худющую руку к голове, потрогала обкромсанные со всех сторон волосы.

— Можно зеркальце? — шепотом выдохнула она.

Надея заткнула себе рот концами платка, чтобы снова не зареветь. Она протянула девчонке небольшое круглое зеркальце в берестяной оплетке.

Неждана подняла бровки, изумившись своему новому отражению.

— Волосы, чай, не зубы — отрастут, — опять, как смогла, утешила ее Надея. — может, оно и к лучшему сейчас так, — добавила она. — Мальчонке проще затеряться на дороге.

Баба снова засуетилась у сундуков.

Она уже придумала новые мысли:

— Все будут искать ведьму, бесову девку, кому косы обстригли, — то очень сильная примета, стриженых девчонок не часто встретишь. А ты наденешь рубашонку Ванькину, да портки, тулупчик козлиный, что на мальчонку пошит, шапку надвинешь, да так и пройдешь везде.

— Как же я Ване такая покажусь? — горько вздохнула Неждана. — Засмеет он меня, отворотится.

— Да, что ж ты такое говоришь! — снова, как утица, заплескала руками Надея. — А коли бы с ним такая беда приключилась, ты б от него отворотилась?

— Нее, — Нежданка яростно замотала головой. — Он один мой лучший друг на всем белом свете.

— Ну, вот и ты для него лучший друг, он тебя любую примет — что в рубахе девичьей, что в портках. Завсегда поможет, что Нежданке, что хоть...Радомилу али Полежаю какому — выбери сама себе имя мальчишеское на дорогу, какое хошь, -засмеялась Надея.

Неждана жевала моченое яблочко, пока Надея собирала для нее по сундукам Ванькину старую одежу.

— Озаром буду, — вдруг заявила она. — Озар — это же огонь?

Надея пожала плечами:

— Да, вроде «Светлячок», «свет», «сияющий» — много разных значений, мож, и «огонь озаряющий» .

Неждана как будто ее не услышала и добавила:

— Новая я в том страшном огне родилась.

Потом Надейка еще короче стригла темно-русые волосики, старалась поровнее, где еще получалось что-то поправить. Челку оставила патлатую, чтобы за ней прятаться и укрываться. Досада спереди только один клок успела выхватить почти налысо, а остальные прядки смешно торчали в разные стороны. Надея приглаживала их гребешком и улыбалась — давно она не причесывала детишек, выросли ее дочки, разъехались, внуки далеко живут -редко с бабушкой виделись.

— Вон уж какой славный Озар получается, — тихонько засмеялась Ванькина мама.

Даже Неждана улыбнулась, глянув на отражение в зеркальце:

— На Севку похоже — родная я им все-таки, зря они не верили.

— А и в правду на Всеволода смахивает, — согласилась Надея, — Только глаза у тебя серые, а у него карие.

— У них у всех карие — напомнила Неждана. -Интересно, я в кого такая уродилась?

— Вот у Любавы и спросишь, — засуетилась Надея. — Торопиться надо.

Потом Нежданка скинула свою рубашонку и просто утонула в Ванькиных детских рубахах и портках. Все, что ей подходило по росту, то было ужасно широко.

— Рубаху пояском покрепче подвяжешь, и ладно, — уговаривала ее Надея. — А в портки я сейчас шнурок другой вставлю, утянешь посильнее, чтоб не потерять штаны по дороге-то.

Нежданка даже от такого захихикала.

Поискала Надея по сундукам да нашла красный поясок — давно она его Нежданке сплела, да Сорока не взяла тот подарок, за подачку что ли посчитала.

Ванькин полушубок из козленка девчонке тощей неплохо подошел, когда Надейка пуговицы на нем переставила. Шапка нашлась тоже темно-серая, войлочная, смешным колпаком на бок складывалась.

— Любил Ванятка эту шапку, -улыбнулась Надейка — «Мой третий валенок» -звал, он тебя по ней издали заприметит.

Серый козленок вился крутым завитком, шапка, что по самые брыси нахлобучить можно, лихо заломлена на правую сторону, валенки крепкие, хорошо подшитые — задиристый парнишка получался.

«Далеко пойдет!» — сказал бы писарь — любитель словесности

— Как есть, коза холмогорская, — усмехнулась Неждана, оглядывая себя с ног до головы.

— Ой, да пригож Озар получился, — Надея поворотила Неждану по кругу, чтобы осмотреть со всех сторон.

— Рукавички не потеряй, дорога долгая, в стогу ночевать, — чай, не в избе натопленной, — напутствовала ее соседка. — В котомке пироги да полватрушки, много снеди не стала класть, чтобы лишний груз плечики не тянул. Завтра уж на переправе будете, а там, чай, Ванька голодными не оставит.

Неждана кивнула и улыбнулась. Только сейчас она поняла, что скоро встретится с лопоухим Ванькой, — со своим лучшим другом, которого не видела с лета.

— Медведицу не боишься — через лес идти? — вдруг забеспокоилась Надея.

— Людей я боюся, — засопела Нежданка, уже Озар, — А звери мне ни разу ничего плохого не сделали. Мож, я сама тоже зверушка какая ...

— Скажешь тоже, — утерла слезу платком Надея.

Нежданка потянула за собой саночки, собираясь выйти в сени. Условились они, чтоб деревенским глаза не мозолить, снег на дороге не месить, скатится она с пригорочка, что сразу за домом Надейки, с другой стороны от Власова двора. А там уже до опушки леса недалеко.

— Погодь, — в последний момент окликнула ее Надея. — Возьми это, — она сунула девчонке в руки еще один узелок.

— А что там? — удивилась Неждана.

— Рубашонка твоя, лапоток драный, — ответила Ванина мать.

— Почто? — девчонка не понимала.

Она даже отстранилась как-то от своих прежних вещей, не хотела до горького сиротского детства снова касаться. Лапоток тот тятька плел, рубаху мамка расшивала, не ей, конечно, та рубаха шилась, после Отрады и Истомы к Нежданке перешла. А все ж...

— А брось ты одежу под каким кустиком на опушке, чтоб подумали, что тебя медведь заломал. — зашептала Надейка. — Порезала я ножом одежу твою старую, да свекольным соком залила, — авось, поверят, что кровавые пятна... Будут спрашивать, куда ты подевалась, скажу, что ушла в лес замерзать от горя горького. Найдут рубаху, кровушкой залитую, мож, и поверят в медведя... Да, и искать дальше не станут.

Неждана шмыгнула носом, опять слезы к глазам подкатили.

— Хорош реветь, парнишка, — обняла ее баба. — Все у тебя сладится, авось, когда и свидимся...

— Где? — с жаром спросила девочка.

Надея только пожала плечами:

— Как уж получится... Мож, в Граде на ярмарке... Но ты в Поспелку больше не вертайся, нельзя тебе тут.

Неждана вытащила в сени старые Ванины саночки. Солнце опять клонилось к закату, — почитай, на цельные сутки она уже опаздывает. Дождется ли ее Иван на переправе?

— Постой, мальчонка, как звать-то тебя? — окликнула ее со спины Надея.

— Нежд...- обернулась девочка и тут же зажала рот пуховой рукавичкой. — Озар! -исправилась она.

— Погромче говори, как-как тебя кличут? — хитро улыбалась соседка.

— Озаром, тетенька! — уже звонко и бойко доложила Неждана, подхватив игру.

— То-то же, — улыбнулась Надея. — Ну, ступай, узелок не забудь, да кланяйся Ваньке от меня. Скажи, что мать наказывает шапку зимой носить, ухи не морозить.

Глава 17. Дорога через лес, или Чужая любовь кипучая

Снег искрился и сверкал на ярком закатном солнышке, как...снег. Ничего ярче и чище Нежданка не видела. Никакие жемчуга и серебро в сундуках Сороки не могли сравниться с теми богатствами, что за так упали с небес и теперь лежали на полях толстыми пуховыми перинами.

Погода на удивление стояла чудесная, елки в лесу нарядные, издалека так и вовсе — пряники расписные. До чего ж все узорно и красиво вокруг... Как будто и не было вчерашнего страшного дня, после которого уже ничего не будет, как прежде.

На опушке снегири клевали рябину. Интересно, птички такие яркие из-за ягод? Хотя, нет, конечно, глупости какие, -так Нежданка думала раньше, когда маленькой была. А теперь она выросла, враз повзрослела, да и не Нежданка она вовсе.

Еще позавчера мороз больно леденил пальцы, задувал под короткую детскую шубейку, пробирал до самых косточек, как будто ребрышки девчонке пересчитывал. И Нежданке казалось, что счастье наступит, когда станет ей зимой тепло

И вот сегодня она летит на санках с высокого пригорка, валится нечаянно на бок в пуховый снег, а ей вовсе не холодно. Так хорошо в старой Ванькиной шубе из серого козлика, в теплых варежках и высоких валенках. Шапка на нос надвинулась, да и то весело. Даже рубаха Ванькина детская какая-то родная к телу.

Наверное, в любую погоду так тепло и уютно чувствуют себя любимые дети, кого мамки бережно укутывают, выпуская сначала во двор, а потом — во взрослую колючую жизнь.

И так долго у нее, Нежданки, этого не было, что вопреки всем своим бедам, она валяется в снегу, щурится на закатное солнце, улыбается снегирям на рябиновых ветках, и чувствует себя бесконечно радостно. Недолго, — может, какую-то минуточку. Но за эту минуту можно набраться сил на цельный день, на долгую опасную дорогу, а, может, даже — на целую жизнь.

В такую чудесную погоду, как сегодня, на опушке обычно не протолкнуться было. Румяные деревенские ребята катаются с горы на саночках, хохочут и орут, пуляются снежками, а потом на перегонки бегут обратно наверх, упрямо тянут за собой саночки за потрепанные веревки.

Неждана даже немножко испугалась, когда вышла на пригорок, и увидела, что сегодня она здесь совсем одна. Неужели так будет всегда? Почему никогда у нее не получается делить свою радость с кем-то другим? В смысле — из людей. Только совушки внутри, бывало, ухали, медвежата резвились. А так, чтобы с человеческой душой радостью делиться... Кроме деда Василя, да и не было, поди, никого.

Ну, потом-то Нежданка, разумеется, вспомнила черную толпу, которая сминала и топтала людей, диких, обезумевших от злости мужиков и баб, кровь и пучки дохлых крыс на снегу, испуганных коней. Увидела, как наяву, вышедшую из леса зимой медведицу, как та яростно рычала и рвала когтями воздух...

Понятно, что сегодня всех ребятишек мамки заперли по избам, отобрали санки и не пускают гулять на опушку. Только ей, Нежданке — можно. Потому что она уже не Нежданка вовсе.

А кто?

Ближний лес был нестрашный. Сюда мужики ездили за дровами. Летом бабы и детишки бегали за ягодами, осенью — за грибами. Тут нет ни топей, ни трясины, а, значит, и злющих болотных комаров не водилось. Бывало, что какая-нибудь дурная коза или даже корова отобьется от стада и забредет в ближний лес. За коровой без опаски посылали семилетних ребят. Часто рогатая дурында сама возвращалась в деревню в полной сохранности. Некому было в лесу ее понадкусывать.

В другой зимний день в лесу стоял гомон: журчал широкий ручей, стучали топоры, вжикали пилы, лаяли собаки, что увязались за деревенскими, раздавались звонкие детские голоса, скрипел под валенками снег, хрустели тонкие веточки. От шума шарахались лесные птицы, хлопали крыльями, сыпался с веток снег. Забирались повыше белки и кидались оттуда шишками, выглядывали опосля любопытно, склонив головку на бок, и снова прятались. Так самая обычная жизнь в самых простецких ее проявлениях неспешно оплетала со всех сторон, хороводила и затягивала тебя в общий круг. Такого вовсе не замечаешь, пока это все не исчезнет.

Сегодня лес встретил Неждану оглушающей тишиной. Сегодня все было по-другому. Необъяснимый, неуловимый страх накатывал ледяной волной на душу, как студеная вода озера плещет, если стоять босой на берегу у самой кромки. Потом волна откатится, а чуть погодя снова захлестнет. Не любила такое Нежданка. Но идти через лес надобно — деваться некуда.

Хорошо, недалеко отошла, вспомнила, что дело у нее есть — одежу свою старую на опушке бросить, чтобы поверили княжьи люди, что медведь девчонку заломал, сгинула она навеки вечные. Стала место для этого присматривать подходящее, обдумывать, что да как. Коли дело у тебя какое есть, то уж и не так страшно кажется, не слышишь, как тишина лесная в ушах звенит.

Обернулась вокруг себя, осмотрелась -мож, прошла она уже опушку, поближе надо было выбросить? Увидела, как по снегу цепочка следов за ней тянется — призадумалась. Вот бросит она под куст одежу и дальше пойдет, а следы опять за ней увяжутся. Хорошо, ежели метель поднимется, да заметет. А коли нет? Кто ж поверит, что медведь девчонку погубил, ежели вот они — пяточки от валенок подшитых в снегу сызнова отпечатываются.

Стала думать, как быть. Решила, что откинуть от себя одежу надо подальше, самой близко к тому месту не подходить. Чтобы всем казалось, что это медведь ее прикусил да унес.

Попробовала кинуть. Упала рубашонка недалеко, в двух шагах- легкая слишком, поэтому и не летит.

Потом хорошо вроде придумала. Прошла вдоль лесного ручья, большой палкой в нескольких местах лед потыкала — как будто медведь ступал. Еле сил девчоначьих хватило, но раскололся лед, поломался. Чай, медведь тяжелый — он бы тоже лед продавил... На снегу ей медвежьи следы самой никак не оставить, а коли медведь по ручью шел, — тогда понятно, почему от его лап полыньи остались. В такое поверят уж.

Странно то показалось, что ручей льдом сковало, не помнила Нежданка, чтобы он раньше замерзал. Даже в самые лютые морозы текла студеная водица через весь лес, надо было еще найти, где по бревнышку перейти получится. Да, уж и ладно, что замерз -так перейти проще.

Подцепила на палку длинную рубашонку свою, да на тот берег, с которого пришла, обратно и перекинула. Так удачно по ту сторону ручья тряпица на иве развесилась — издалека приметить можно. Даже, коли снега еще навалит, рубаха на виду останется. Лапоток снегом набила, чтоб потяжелее стал, да уж так кинула.

Посмотрела последний раз Нежданка на свою прошлую жизнь, на детство свое сиротское, что драной рубашонкой на ивовом кусту повисло, да и дальше собралась идти, не оборачиваясь.

Видно, теперь всегда так придется думать-думать-думать самой, никто больше не подскажет — ни дедуся, ни сестрицы старшие, ни Ванька-лопоух, ни мамка его — Надея. Одна теперь Неждана на всем белом свете, сама за себя отвечает, сама себе голова.

Хотя, может, как раз теперь жизнь у нее другая начнется — добрая да складная. Кто ж знает...

— Помоги мне, — услышала Нежданка за спиной незнакомый девичий голос.

Застыла от ужаса, обернуться боится. Кричать хотела, да не смогла. Оглянулась потом, а нет никого — лес редкий, далеко видать, и ни души за спиной не стоит. Только береза спиленная вдоль ручья легла, обзор малость ветками загораживает.

«Послышалось, наверное,» — подумала Нежанка. Да бежать уж собралась.

— Здесь я, в ручье... — снова тот же голосок звенит, вроде слева — у березы, — Помоги мне, девка...

Вона как! Разве не видит, что мальчишка в козликовой шубке через лес идет? Совсем сникла Нежданка — не удалось ей обмануть никого... А кого? Чей голос-то?

Набралась смелости, палку покрепче да подлиннее из снега подняла, да к березе обратно пошла потихоньку. Дрын, на всяк случай, впереди себя двумя руками держит, если отбиваться придется.

Вот уж чего угодно готова была Неждана увидеть только не...

Водяница! Настоящая водяниха на ручье лежит. Да, такая, что с рыбьим хвостом, как у девы морской. Невероятно! У них в ближнем лесу этакое диво завелось... Хоть, мож, и ненадолго, — чуть жива водяница, замерзла совсем, скоро глыбой ледяной обернется.

Дородная девка, молодая, дышит тяжело. Сама бледнее снега, уж синеть начала. Губы инеем обметало, волосья растрепанные сосульками застыли. Гребешок из рыбьего хребта вмерз в патлы намертво. Хвостом в полынье из последних сил плещет, чешуей тускло поблескивает. Примерзла что ли?

— Кто ты? — с испугу спросила Нежданка первое, что вымолвить смогла.

— Сама не видишь? — девка тяжело вздохнула, раздраженно как-то.— Помоги мне, а то второй раз ведь помру, не ровен час.

Да, кабы не стояла Нежданка в снегу по колено, не держал бы ее страх своими лапищами за валенки, уж бежала бы она оттудова со всех ног. Да, как бросишь-то водяницу на верную погибель, живая, чай, — видно, что в беду попала.

Уж в глаза ей Нежданка заглянула — теперь точно не бросишь. Хоть за самой Власовой дочкой смерть, поди, уж сызнова в малиновых кафтанах из Града скачет. Нельзя ей по пути к переправе задерживаться, а вот ведь — встала столбом.

— Как звать тебя? — зачем-то спросила.

— Тайна, — из последних сил выдохнула дева с рыбьим хвостом.

— Ну, пошла я, тогда, — разозлилась Нежданка. — Не хошь — не говори. Некогда мне тут с тобой...

— Тайной кличут, — простонала русалка. — Нарекли так...

— Чудно... — у Нежданки глаза на лоб полезли. — А я думала, водяницу только летом можно увидеть, — честно призналась она.

— А зимой мы куда деваемся? — грустно улыбнулась Тайна.

Не улыбка то была, так — тень одна от той улыбки осталась.

В ответ Нежданка только плечами пожала — не думала она об том. Своих забот ей хватало.

— На мельнице я с Жерихом жила, на колесе мельничном каталась... — грустно вспомнила водяница. — Да, поссорились мы давеча.

— С Жерихом-женихом?! — не удержалась Нежданка, чтоб не выкрикнуть. — Так он же утоп еще, когда я совсем малая была... Перед свадьбой своей с воеводовой дочкой...

— Да, что ты понимаешь...- обессиленно махнула окоченевшей рукой водяница. — Он, как помер, только и жить начал... Любовь у нас така... С того на этот свет обоих утянула, а все не кончается...

Нежданка заграбастала чистого снега обеими рукавичками и утерла холодом лицо — вдруг все ж таки водяница ей чудится, а не взаправду тот разговор сейчас.

— Приревновала я его, да по ручью уплыла, на березе большой схоронилась, — призналась Тайна. — Думала, он других девок тоже на своем колесе мельничном катает. Уж больно люб он мне — ревную к каждой белке в лесу...

— А он? — Нежданка уже вовлеклась в чужую историю по самые уши, про свои беды забыла.

— А он вона...- водяница погладила лед на ручье, — колесо остановил свое, вода и замерзла...Сама я виновата... По глупости чуть не погубила нас сызнова...

— Разве можно подо льдом жить? — Нежданка уж хотела до всего дознаться.

— Страшно подо льдом, дышать нечем...- вспомнила водяница да поежилась. — Мужики деревенские вчера березу срубили, я в воде схоронилась... Плакала долго из-за Жериха, из-за ссоры нашей пустой, да уснула... А как открыла очи — в ледяном плену уж оказалась. Крепко ручей льдом сковало — не пробиться изнутри... Думала уж все — так и застыну тут навеки вечные, как муравьишка летом в сосновой смоле.

— А как выбралась-то? — Нежданка спросила, затаив дыхание.

В ответ водяница засмеялась переливчато да жутко — люди такие ноты высокие не умеют брать, да и птицы так не кричат.

— Сама ж ты лед палкой продавила, — напомнила Тайна. —Вынырнула я в первой самой полынье, вздохнула полной грудью.

Да, уж жаба цыцки водянихе дала что надо — не поскупилась.

Нежданка смутилась от своего вопроса глупого, да дальше снова ничего не понимала.

— Как помочь-то тебе? — спросила, наконец, догадалась.

— Продави еще лед, чтоб смогла я на мельницу вернуться, — попросила Тайна. — Не доползти мне поверху самой — примерзаю, да и сил совсем не осталося...

— Так то же далеко... — вспомнила Нежданка.

Заброшенная мельница Жериха на отшибе в лесу стояла, этакий крюк сделать придется, чтобы туда добраться с полуживой водяницей, — стемнеет уж совсем тогда.

— Тороплюсь я, погоню за мной снарядили — загубят, коли не успею лес перейти да схорониться, — мрачно призналась Нежданка. — Обе тогда пропадем.

Водяница задумалась, губу морозную закусила.

— Давай, ты мне поможешь, а мы с Жерехом погоню твою остановим? — предложила Тайна.

— Там конные княжьи люди, — честно призналась девчонка. — Много их... С факелами... Не остановишь их, поди...

— Коли поможешь воротиться — остановим, — заверила Нежданку водяницу. — Уж мы с Жерихом от радости, что свиделись, так колесо мельничное раскрутим, так горячо любить друг друга будем — в раз лед на ручье тот жар растопит, как в конце весны. Ежели разольется ручей в три раза шире, чем обычно, тут уж никакие кони не пройдут-не проедут.

Нежданка даже помыслить о таком не могла.

— Ты же знаешь, что ручей через весь лес течет, не обойти его, да моста нет нигде, — водяница все свое гнула. — Начнут деревья рубить, чтоб на тот берег перекинуть, так все одно ничего не получится. Шире ручей разольется, кипятком клокотать станет.

— Откуда ж у меня столько сил, чтоб лед до самой мельницы по всему ручью сломать? — начала уже задумываться Нежданка, как все исполнить.

— Не надо весь, — улыбнулась Тайна. — я и подо льдом могу плыть долго. Мне бы хоть раз через пятьдесят шагов лунки делай, чтоб смогла подниматься воздуха глотнуть.

— Ладно, — нехотя согласилась Нежданка. — Пойдем... Только боюся я тебя, близко не подплывай.

Так они и двинулись вдоль ручья в сторону мельницы. Нежданка по берегу с тяжелой палкой идет, Тайна на пятьдесят шагов подальше, высунет из-под воды голову свою морозную да ждет, пока девчонка в другом месте лед сломает.

Полдороги прошли прежде, чем Нежданка спросить решилась:

— Тайна, скажи, а я тоже ведьмино отродье, коли тебя вижу?

Снова засмеялась водяница:

— Чтоб с нами встретиться не надо силой колдовской обладать. Разве не слыхала ты, как люд простой с водяницами да лешими видится, чертей в избе считает?

— Слыхала, — нехотя согласилась Нежданка.

Продвигались в сторону мельницы они довольно быстро, просто на удивление.

— А кто ж я тогда? — уж в самом конце пути снова спросила Нежданка.

— Так то у себя вопрошать надобно. — улыбнулась Тайна. — Кто ж, окромя самого человека, на то ответить сможет?

Повесила нос Нежданка, где ж их взять, те ответы? Чай, не рябинки на дереве -так просто не соберешь.

«Поди неспроста девка решила лед продавить в том самом месте, где я умирала медленно, — подумала Тайна. — Почуяла что, не иначе». Да, вслух ничего говорить не стала — пусть сама уж с собой разбирается.

Как к мельнице подошли, Жерих уж углядел любушку свою, выбежал на мороз, подхватил зазнобу на руки, да в тепло понес. Обняла водяница любимого-ненаглядного, поцеловала жарко — сосульки в волосьях у нее враз растаяли, водопадом на снег хлынули.

— Бегом от ручья торопись, — прокричала девчонке в след водяница. — Очень жарко сейчас будет...

Потопала Неждана дальше в сторону «Хохотушки», сил уж почти не осталось. Да, как обернулась через десять шагов, — увидала, что на ручье изнутри лед ломает, колесо мельничное обороты уж набрало, так и побежала со всех ног.

Хотела бы она таку любовь горячую, чтобы лед вскипал...

Так, за мыслями своими и перешла Нежданка безмолвный лес. По темноте шла, да не боялася, ничего вокруг не замечала — торопилась сильно.

Не видала, как огромный седой медведь, не давешняя медведица, а другой — могучий и лобастый рыкарь провожал ее через лес. Перед ним расступались звери лесные, хоронилась нечисть нехитрая. Шел великий медведь, шел охотник, что когда-то побратался с медведем, вел внучку свою Беляй — в большой мир, в новую жизнь весь Род девчонку провожал.

Глава 18 «Толстый Хохотун», Липа и Баба с морозным именем

К трактиру Неждана подошла уже затемно. Вернее — мальчишка подкрался, пригнулся за дальними кустами да поглядывает. Все вокруг изучает — на рожон не лезет, вперед розума не бежит.

Трактир «Толстый Хохотун» прилепился с боку княжеского тракта, как клещ к собачьей вые. Хорошо, поди, — место уж больно сытное.

Трактир сложили из самого отборного леса. Бревна для постройки взяли толстые да длинные, поэтому и трактир получился раз в два поболее любой крестьянской избы.

«Что ж за деревья, коли бревна такие получилися?» — подумала Нежданка.

«А кто такой Хохотун?» — сами по себе придумались новые вопросы.

Так цветочки по весне один за другим расцветают — то нет ничего, а потом один раскроется, а за ним другой... И вот уж целый луг красой дурманит — розовый до самого неба. Так и у нее, Нежданки, в голове раньше как-то пусто было, а теперь вопросы морозными пчелами роятся, — не башка, а просто улей какой-то.

Ах, коли бы можно было в трактир войти, да разузнать все... Но внутрь ей нельзя, ищут ее... Да, и нечего девчонке в таких местах объявляться.

Собирался на постоялом дворе народ всякий, честный да не очень.

И княжьим людям доводилось на ночлег в «Хохотушке» останавливаться. Коли ночь в пути застала, — деваться-то некуда. На десяток верст окрест другого постоялого двора не сыскать.

Крестьяне из дальних деревень, что ездили в Град на ярмарку, с опаской, но загоняли свои сани за ворота трактира.

Люд лихой, бывало, наведается — то от погони схорониться, а то добычу сидят делят. Мед хмельной пьют, в кости играют, потом дерутся.

Нонче вон цельная толпа развеселых скоморохов в «Хохотушке» вечерит — ажн восемь кривляк с трещотками, бубнами и погудками, да с ними медведь-плясун.

Привязали медведя на дворе подальше от лошадок, да и ладно уж, чай, всем места хватит. Медведь, заневоленный сызмальства, уже ко всему привычный.

Всем в трактире меда по кружкам плеснут, всем найдется, чем угомонить брюхо голодное. Щи да уху хозяйка наварила, уток натушила, сала ломтями нарежет. А уж кашу какую хошь выбирай — овсяную али пшеничную, а то и гречневую. Можешь и репы печеной попросить, коли дома ее не наелся. Капустка квашенная, огурчики соленые да яблоки моченые — тоже все, как дома. Кушайте, гости дорогие! Да, в драке сильно друг друга по башке лавками не стучите, добре они сколочены — покрепче, чем лбы ваши будут.

Хозяйка трактира- дородная веселая баба Касатка — велела скоморохам все ихние погудки по котомкам попрятать, в «Хохотушке» не дудеть. Указ княжеский про свистульки вышел, да толком его еще не поняли, не осмысли. Уж не больно деревянные дудки от глиняных свистулек отличаются. Так что, могут своими трещотками трещать да в бубны бить — про то княжеских распоряжений не было, а погудки — не, не сегодня, не в добропорядочном трактире, который дорожит своим честным именем. Ну, уж какое есть имя — тем и дорожит.

Двор вокруг трактира был обнесен высоким забором, ворота запирались на замок. К замку и воротам был приставлен мужичок с закопченным фонарем. Он открывал ворота, чтобы дать заехать новым саням и открывал для тех, кто покидал заведение. Понятное дело, что вечером, ближе к ночи, гостей заезжало поболе, чем выезжало. Но все ж и такие находились.

Некоторые застряли в «Хохотушке» со вчерашнего дня — ехали в Поспелку на ведьму поглазеть, да не доехали малость — упились. Вот их сейчас хозяйка расталкивала, помогала собраться да выпроваживала по домам, кому не далеко. Из-за скоморохов с медведем в трактире снова наплыв народу. А, к примеру, коли сало на свечах избыточно наплывает, его надобно вовремя счищать. С постояльцами в трактире — та же история.

Нежданка ужасно устала, хотелось есть и спать, да хотя бы просто прилечь и согреться, поплакать о дедусе. Даже стог сена на постоялом дворе сейчас казался княжеской периной. Между ней и таким желанным ночлегом стоял неказистый мужичок с закопченным фонарем.

Как просочиться в ворота, коли каждому въезжающему он тычет огоньком в лицо и пристально всматривается? То ли ищут кого? То ли завсегда у них такие порядки, чтобы пьяных да божевольных на двор не пущать? Ищут... Сердце ухнуло в пятки, как промерзшее яблочко с ледяной ветки упало да в глубокий снег провалилося... Конечно, ищут! Ее, Нежданку, поди, и разыскивают.

Энти важные мужики, что из Града вчера по ее душу явились, сегодня, наверное, уж снова прицокали на своих холеных конях, да с подкреплением.

Может, ну, его, этот трактир?

Идти дальше пешком у нее просто не было сил. Закончились. Думалось уже, в сани к кому попроситься, да сразу в сторону переправы двинуться. Так подходящих саней вроде не попадалось — все местный люд в шубах мехом наружу из трактира разъезжался. Да и семей приличных не углядела, мужики одни, да все хмельные.

Нежданка обошла забор трактира по кругу в надежде найти хоть малюсенькую щелочку. Уж тогда бы она в нее юркнула мышкой, забралась бы в колкое душистое сено, да и упала в сон. Глаза слипались, девчонка терла их снегом. Как давно она не спала, как устала...

«Думай, голова, чай, не чугунок!» — велела себе Нежданка.

Она продолжала наблюдать за воротами. Пробовала кидаться шишками в забор, но мужик оказался на редкость не любопытный или глухой, а, может, просто туповат — выманить его со своего поста не получалось.

А потом она заметила, что мужик светит в лица фонарем только тем, кто въезжает в трактир. А, когда сани направляются со двора, он просто открывает ворота да ждет, пока кони выедут. Сам он в этих случаях обычно поворачивается спиной к воротам да лыбится на медведя. Да! Надо просто дождаться, когда следующий раз кто-то будет выезжать, и тогда она сможет просочиться на двор.

Нежданка перебежала к самым воротам, прижалась спиной к забору. Со стороны тракта показались двое всадников верхом, и ей пришлось вернуться в свое укрытие за кустами. Но со второго раза все получилось! Она нырнула в темноту постоялого двора, как тощая морковка в котелок, да сразу на глубину ушла. Неждана бросилась в сторону лошадей, они стояли привязанные полукругом вдоль забора по внутренней стороне двора.

Сена на самом деле здесь хранилось предостаточно, с запасом. Девчонка закопалась поглубже, сняла, наконец рукавички и валенки, счистила с них намерзшие ледышки, отогрела дыханием пальчики. Ну, теперь можно и подкрепиться.

Никогда обычный пирог с капустой не казался ей таким вкусным. Спать хотелось еще сильнее, чем есть. Кажется, она уснула раньше, чем доела второй кусок.

Ночью Неждана проснулась от того, что мышка скользнула своим холодным хвостиком по ей лицу. Девчонка не сразу поняла, где она. Почему вокруг пахнет сеном? Почему она спит одетая, да еще — в чужую шубу? И почему мыши скачут? Тишка же дома всех словил.

Потом все в голове проясняться стало...

И тут на нее посыпались воспоминания, одно страшнее другого. Они падали горящими балками из-под крыши родного дома, яростно орали в лицо черной толпой. Рокотали басом Рагозы, который строго требовал отвечать только «да» или «нет», летели гнилой свеклой в окна дома, захлопнулись крышкой погреба над ее головой, дрожали в воздухе белыми перышками над пепелищем, голосили Сорокой. Обвиняли, обвиняли, обвиняли... В том, чего она не делала и не хотела, даже не думала. Почему она совсем не умела себя защищать?

А потом вспомнила, как кричала она сама звериными голосами, как вышла из леса медведица на ее защиту, как до этого братья встали плечом к плечу... Как? Как все это уместить в душе? Дедуся... Бедный дедуся... Какую страшную смерть ты принял из-за нее, Нежданки... Всегда-всегда она во всем виновата. Одно слово — ведьмино отродье.

Нежданка плакала. «Родной любимый дедуся, — думала она,- укатилась твоя горошина со двора, да провалилась в такой глубокий подпол, что вряд ли теперь уж на белый свет выберется».

Голоса. Она услышала голоса. Чужие приглушенные голоса говорили где-то совсем рядом. Нежданка замерла. Она совершенно ничего не видела из-за темноты на дворе, да, из-за того, что боязно было хоть чуть-чуть разгрести сено. Наоборот, хотелось зарыться еще глубже, чтоб никто не нашел.

Толковали две бабы. Похоже, они сидели в санях в темном углу двора и сами хоронились от кого-то.

— Даже не уговаривай, не проси, Зьм, — торопливо шептала первая.

Голос старушечий, неприятный — наверняка у нее уж не было половины зубов, от того она как-то пришепетывала, глотала отдельные буквы и даже слова целыми дольками.

«Зьм — Зима что ли? Али Озимь какая-то? — подумала Нежданка. — Какое колючее зябкое имя...»

— Ожерелье с адамантами да новая изба в Коромыслях, подумай, Липа, — почти не таясь заманчиво предлагал грудной женский голос помоложе.

— Пошто мне та изба, коль на плаху потягнуть, — ругалась старуха. — Ровнехонько по ожерелью башку и срубють.

— Не каркай, ворона старая! Никто не узнает, коли сама не проболтаешься, — огрызнулась Зьм, или как ее там.

— Мужиков привораживать — я согласная, Немощи отварами лечить -мОжу, а детишек леденчками травить — не возьмуся, — упиралась Липа.

— То твое последнее слово? — зло спросила та, что помоложе.

— Самое крайне! — заверила старуха.

Она даже четко как-то постаралась прошамкать.

— Пожалеешь еще, — процедила сквозь зубы студеная баба.

Заскрипел снег под каблуками, — видимо, ледяная злыдня поднялась с саней да пошла в трактир. Через какое-то время за ней поковыляла и старуха.

От таких страстей Нежданка окончательно проснулась.

«Что ж людям-то не живется по-людски?» — подумала она.

Достала пирог с брусникой, жевала всухомятку.

«Взвару бы сейчас, что сестры готовят,» -печально подумала Неждана.

Целый день, когда хотелось пить, девчонка просто жевала снег. Помогало, конечно, но хотелось тепла — греть руки о толстую глиняную кружку, дышать корицей, пить маленькими глоточками сладкий мед...

Каждая хозяйка взвар по-своему делает, Усладу мамка еще успела научить -повезло ей... Да, все братья и сестры, кроме нее, Нежданки, мамку помнили, только она -вовсе нет. Хоть бы разок ее пирогов попробовать, в глаза ее заглянуть... Зеленые они были али серые — кто как говорит, даже этого она не знает.

Горестные воспоминания снова заворочались в памяти с боку на бок, как колючие ежи. Они толкались, каждое из них хотело выскочить поближе, посильнее уколоть.

Нежданка уже знала, что, когда замерзаешь, больно только сначала, а потом пальчики уже ничего не чувствуют. Больно станет потом, как начнешь об печку греться, оттаивать. Эх, не построили еще ту печку, об которую она сможет разморозить свою душу, поэтому многое уже не чувствует. Так, вспоминает... Все заледенело внутри.

«„Леденчики“ -какое дурацкое слово,» — подумалось почему-то.

Сопят в своих колыбельках малые детки, а где-то зимней ночью на постоялом дворе у княжеского тракта какие-то две бабы торговали их души. Хорошие, наверное, детишки, послушные, коли за них избу в Коромыслях и ожерелье из адамантов предлагают. За нее, Нежданку, и рябиновых бус, поди, никто б не дал... Ну, и пусть... Пусть лучше снегири рябинку клюют, рубиновым соком наливаются, маленькие солнышки закатные...Славные они...

Неждана провалилась в глубокий тревожный сон.

Глава 19 Первое утро Озара

Утром ее разбудили трещотки, гогот и рев медведя. Звенел бубен. Утром было не так страшно, и Нежданка потихоньку разгребла перед собой сено, чтоб хоть одним глазком глянуть, что происходит.

Медведя заставляли плясать. Росту мишка был чуть повыше дядьки в скоморошьем костюме. Дядька поднял медведя на задние лапы и крепко держал за цепь, не позволяя опускаться. Другой мужик скакал перед зверем лягушкой, лихо выбрасывая в стороны длинные ноги, и медведю тоже приходилась попеременно поднимать лапы.

— Глянь, в присядку пошел! — вихрастый парень в тулупе тыкал в медведя пальцем. — Глянь, глянь! — толкал он в бок румяную девку.

Зеваки обступили скоморохов, притоптывали валенками да хлопали в ладоши. Круг все-таки они оставляли для зверя большой, когтей и зубов опасалися.

Чтоб пляска на потеху люду продолжалась, мужик время от времени давал медведю какое-то лакомство маленькими кусочками. Косолапый жадно тянул морду к грязному рукаву с бубенцами, тыкался носом мужику в ладонь. Понимал ли косматый, что вторая рука скомороха с такими же бубенцами больно душит его цепью?

— Прости, матушка Макошь, — беззвучно прошептала Нежданка. — Не могу я твоему сыночку помочь. Меня саму, поди, скоро на цепь посадят.

Вокруг плясали скоморохи, бубенцы на их костюмах звенели на все лады. Колпаки чудные трехрогие, да тоже с бубенцами. Почти у всех на лицах были натянуты кожаные маски — чудно так. У кого на маске рожа прорезана добрая да веселая, рот до ушей, хоть завязочки пришей — как говорится. А у кого, наоборот, злая и печальная рожа, у одного прям даже горестная.

Девчонка снова зарылась в сено, чтобы больше на это не смотреть.

Издевательство над медведем продолжалось довольно долго, народу набилось -полный двор. Мужик на воротах с утра стоял уже другой. Он пробовал не пускать деревенских мальчишек, что пришли на медведя поглазеть. Да, куды там... Разве ж их удержишь? Пока один дразнит сторожа, трое других у дядьки за спиной прошмыгнут.

Народ из соседних деревень приходил целыми семьями подивиться на медведя и скоморохов. Касатка распорядилась никого не гнать — пусть посмотрят. Может, в другой раз кто и на ночлег останется, — страшно только первый раз новый порог переступить, а потом ты уже вроде был там, и проще решиться.

Нежданка набралась смелости и выползла из своего убежища на белый свет. Надвинула шапку, засунула в рот палец от удивления, зенки на медведя вытаращила. Вид получился придурковатый — как у всех, это смешало ее с толпой. Не торопясь, чуть приплясывая, перешла двор да и скрылась за воротами.

Глава 20 На переправе

Иван ждал Неждану на переправе вторые сутки.

Сразу за рекой дорога расходилась в разные стороны. Три главные путя потом ветвились и прирастали множеством мелких дорог, дорожек и тропок. Чтобы не заплутать, да не перескакивать опосля, как вороны, с ветки на ветку, важно было сразу попасть на нужную дорогу.

Не случайно местом встречи Ванька выбрал разъезжий пятачок сразу за переправой. Парень глядел во все глаза на реку, на конных и пеших, которые перебирались на другой берег по крепкому льду. Заглядывал в кажные сани и вертел кудлатой башкой во все стороны, не хуже какого филина.

Каллистрат недовольно фыркал и прядал ушами. Пар валили из его ноздрей и оседал инеем на морде. Буланый богатырский конь в придорожных березках всем мозолил глаза. Каллистрат отливал на солнце золотыми боками и на фоне бескрайних снегов просматривался издалека. Рано или поздно в тереме дознаются, куды подевался любимый конь Прозора.

Ванька оглаживал Каллистрата, стряхивал с морды иней, кормил коня сушеными яблочными дольками, покуда те не закончились. Здесь же на переправе выменял у какого-то мужичка за шапку мерку овса да тюк сена. Теперь ухи мерзли, зато конь был сыт. Второго такого конька, поди, и в целом свете не сыскать. Ээх, как жаль будет с им расставаться...

Борода у Ваньки только после двадцати годков начала расти, русая кучерявая. Борода и брови у молодого конюха сейчас тоже заиндевели. Этак и ухи можно отморозить — столько ждать.

Лишь бы все не зря было, лишь бы только Нежданка появилась с того берега, пришла живая да невредимая...

Ванька сам не понял, чем так приглянулся Прозору с Колобудом, но всю неделю они гоняли его за хмельным медом, а потом допускали к себе в хоромы да вели беседы -про невесту да про коней.

Имя своей зазнобы он им не открыл — как уж ни допытывались. Мож, поэтому и стало им так интересно то разузнать. Мож, побились об заклад, что проговорится он рано или поздно, вот все звали да выспрашивали.

Иногда приходилось часами сидеть на бочонке под дверьми и ждать, пока Колобуд и Прозор вспомнят об нем, Ваньке. Вольно или невольно он слышал обрывки их разговоров. Не все, конечно, а — когда громко спорили али близко к дверям подходили, али двери не плотно затворяли.

«Свистульки», «Неждана», «дочка Власа», «ведьмино отродье» — звучали все чаще. Ванька весь превратился в слух.

Когда он понял, что угрожает маленькой соседке, разыскал на ярмарке Талалая, что вечером домой в деревню возвращался, да попросил матери передать, чтобы предупредила Нежданку.

А сам... Сам решил Каллистрата с конюшни свести — отвлечь, значит всех. Очень Ванька понадеялся, что Прозор станет своего любимого конька разыскивать поперед всех дел. Про ведьму с Поспелки, мож, забудет, хоть на какое-то времечко. А девчонка успеет покуда сбежать...

А дальше? Ну, дальше Ванька знал, что на этом его служба при тереме, при княжьих конюшнях закончилась. Знал, что не сносить ему головы, ежели с Каллистратушкой что-то случится. Грустно от того было, да уж делать нечего — кто ж сироту малую спасет, коли не он сызнова.

По первости Иван решил такого приметного коня в сарайчике на окраине Града припрятать, а сам собирался к переправе за Нежданкой ехать на гнедой кобыле. Да, все пошло шиворот-навыворот. Отказался дедок — хозяин сарая за Каллистратом смотреть, хоть и был у них с Ванькой уговор, что коня тот ему на пару дней поставит. Колобуд в пьяном угаре как-то подарил Ваньке перстень яхонтовый, тем кольцом и было за постой коня деду заплачено. Как увидал мужик буланого красавца из княжеских конюшен, так и в отказ пошел — все свои слова назад забрал, не постеснялся. Перстень Колбуда, правда, назад не воротил.

Бросить Каллистрата на произвол судьбы Иван тоже не мог, обещал он Прозору головой за коня отвечать, а свои обещания держать надобно. Да, и сам прикипел он к коньку, чего уж там.

Вот и получилось, что к переправе встречать Неждану, он помчался на золотом коне, что пылал на солнце жар-птицей. Отвлек, называется, внимание...

Кабы девчонка в первый день появилась, мож, все и сладилось бы... Но время утекало овсяными зернами, что сыпал Ванька Каллистрату прямо на снег. Три раза уж покормить конька пришлось.

Доложили уже, поди, Прозору, где, у какой переправы морозит бока его ненаглядный золотой конь.

Теперь вопрос лишь в том, кто раньше поспеет, — Неждана до переправы доберется али Прозор с малиновыми прискачут по его, Ванькину, лопоухую башку.

А ведь Иван даже не знал, спаслась ли энта коза холмогорская, смогла ли девчонка из Поспелки сбежать. Но продолжал ждать и надеяться.

Наконец, вдалеке еще на том берегу, Ванька приметил сани, где все были наряжены в белые шубы мехом внутрь — тятька, мамка и двое детишек, а рядом примостился мальчонка-подросток в шубе из серого козлика — странно это немного показалось, решил Иван эту семью получше рассмотреть, когда сани поближе подъедут. И шуба вроде знакомая, и шапка на мальчишке еще такая смешная, прям, как у него, Ваньки, в детстве была — «третий валенок», неужто еще такие валяют?

Снег искрился и слепил глаза, Ванька разлепил смерзшиеся ресницы, протер зенки и прищурился. Ну, еще хоть чуток поближе подъедут, тогда понятно станет.

А ведь мамка у него хитрая, могла Нежданку мальчонкой обрядить? Патлы ее, поди, все под шапку запхали, да, и паренек пригожий получился.

Мальчишка в санях прятал нос в воротнике, поэтому лица пока было не разглядеть. Но Ванька уже увидал еще одну примету — валенки. Валенки точно были его, ему тятька их подшивал — один коричневым лоскутом кожи, а другой — черным. Помнится, батька сказал, что в снегу вовсе не видно, что они разные, а двух одинаковых обрезков у него не нашлось.

Наконец-то! Как долго он ее ждал... Вроде бы всего полтора дня на морозе... Или всю жизнь... Да, такую козу холмогорскую он и еще пять лет подождет. Он же — кремень!

Выбравшись за ворота трактира, Неждана сразу приметила семью в белых шубах, пошитых мехом внутрь. «Левобережные, — подумала она, — чай, за реку едут.»

— Тетенька-тетенька, — звонко закричала Неждана. — Можно с вами до переправы?

Женщина улыбнулась и откинула в санях кусок шкуры, приглашая садиться.

— Пошто нам этот пострел? — пробурчал ее муж, но не зло как-то, не обидно.

— Дяденька, а я сказки разные знаю, — улыбнулась Нежданка мужику, стараясь понравится ему тоже. — Могу вашим детушкам сказки рассказывать до самой переправы -так и время в дороге быстрее пройдет.

— Поехали, чего уж, — улыбнулся в бороду мужик. — Только погромче рассказывай, я тоже сказки люблю.

— А как тебя зовут, мальчик? — спросил старший из левобережных малышей.

— Озар я, — светлячок, значит. — не моргнув глазом, ответила Нежданка. — А вы знаете сказку про то, как кикимора за бусами на ярмарку поехала?

— Неа, — повертел головенкой мальчишка.

Младшая сестренка повторила за братом.

— Ну, так слухайте...

Нежданка сдержала свое обещание и все четыре часа езды до переправы рассказывала добрые сказки деда Василя. Один разок только прерывались, чтобы разделить на всех большой маковый пирог, что баба из корзины своей достала. А с нее, Нежданки, никакой платы за проезд, окромя сказок, и не взяли.

Сначала, ясное дело, Неждана заприметила золотого конька среди березок. А вот мужик рядом с ним казался ей вроде знакомым, да она по началу сомневалася.Не было вроде у Ваньки усов и бороды летом. Хотя, не. Уши точно его — приметные лопухи такие. Горят на морозе, как снегири, пошто мамку не слухает, шапку не носит?

Хотел он ей крикнуть, да поостерегся. Поди ж другим каким именем она теперь назвалась. Нежданка сама ему уже рукавичкой помахала, — мол, вижу, узнала, сейчас.

Распрощавшись с левобережными, мальчишка Озар ловко соскочил с саней и потопал в сторону буланого конька, что прядал ушами за березами.

— Дяденька, откуда у тебя такая лошадка красивая? — хитро спросила Неждана у Вани.

Тот широко улыбнулся — как же он по ней соскучился!

— Дяденька, а меня Озаром звать, — забавлялась девчонка. —Хошь, шапку дам поносить, чтобы ухи не отвалились?

Ванька смотрел на нее и улыбался, как дурак. Ничего в голову не приходило, только заливало сердце теплым медом.

Конь возмущено фыркнул — не понравилось ему, что Ванька его оглаживать перестал, да застыл истуканом.

— Держи! — Неждана стащила с себя шапку да на Ваню нахлобучила. — Грейся, дяденька, а то уж, поди, язык к зубам приморозил — говорить разучился.

Неровно общипанные короткие волосики с серебристым отливом смешно топорщились во все стороны.

— Где ж косы твои чудные? — наконец, выдохнул Ванька.

— Да, чай, волосы — не зубы, отрастут, — хмыкнула Нежданка и отвернулась, закусив губу.

Не хотелось ей рассказывать все, что с ней приключилось, и куда подевались ее путанные косы.

— А, я смотрю, ты бороду себе на ярмарке купил? — Нежданка уже снова улыбалась. — И по чем нынче торгуют морозной бородой да усищами?

Она вытащила из рукавички ладошку и поднесла ее к покрытой инеем коротенькой бороденке лучшего друга. А он осмелился потянуть свою большую ладонь, чтобы погладить этого цыпленка по волосам. Ваня и Нежданка заглянули в глаза друг друга, только не долго длилась та счастливая минуточка.

Он увидел в ее зрачках отражение четырех всадников, что гнали лошадей во весь опор, — то были люди Прозора в малиновых кафтанах с золотыми пуговицами.

— Беги, — прошептал он девчонке.

А громко на всю переправу закричал:

— А ну, пшел, вон от коня, бестолочь! Пшел, кому сказал!!

Неждана испуганно отступила назад, запнулась об корягу да села в снег.

На ее глазах малиновые мужики скрутили Ваньку, отстегали плеткой, связали руки за спиной, да и потащили за собой на веревке. Как будто и не человек он вовсе свободный, а бедняга-медведь, плясун скоморошный.

Золотого конька малиновые тоже с собой забрали, Каллистрат возмущенно ржал, задирал голову и козлил задними ногами. Неждана смотрела им вслед, пока все не скрылись за поворотом. Ванька ни разу не обернулся, даже плечом не повел в ее сторону.

«Что же делать-то теперь?»

Растрепанный мальчишка в серой шубке сидел в снегу у переправы и горько плакал.

— Малой, обидел тебя кто? — окликнул мужик, что правил санями в сторону переправы.

Неждана помотала головой и шмыгнула носом.

— Шапку я потерял, дяденька, — наконец придумала она. — Мамка заругает.

— Да, вон же твоя шапка под березкой лежит, — указал мужичок кнутом.

И правда. Ванька успел шапку в снег кинуть, оставил ей, чтоб девчонка не замерзла.

— Благодарствую, — снова шмыгнула носом Неждана.

— Мож, подвезти тебя куды? — предложил крестьянин.

Она снова помотала головой.

— Ну, как, хошь, покедова, — мужик уже снова погонял свою кобылу.

— Дяденька, дяденька! — закричала ему вслед девчонка. — А ты не знаешь, кто такие в малиновых кафтанах с золотыми пуговицами?

Мужик хмыкнул:

— Видать, ты совсем с далекой деревни, коли не ведаешь.

Нежданка кивнула:

— Да, я из Небы ..., - тут она нарочно закашлялась, чтобы мужик не понял ответа.

А то, как он сам из Небылиц будет? Шуба-то мехом наружу — значит, правобережный.

— Из терема то, люди Прозора, — ответил мужик. — Конь золотой тоже его- Каллистратом кличут. Видать, поймали вора, что коня с княжьего двора свел третьего дня, уж так искали — все с ног сбились

— А этот Прозор он кто? — снова шмыгнула носом Нежданка, пытаясь дознаться, как можно больше.

— Да, не твоего ума дело, — неожиданно грубо ответил мужик. — Много будешь знать, скоро состаришься!

Опасливо озираясь, он поворотил свои сани в сторону переправы. А Нежданка поднялась из сугроба и поплелась следом.

Глава 21 Прозор ведет следствие

До чего ж погано было на душе у Прозора с самого утра.

Когда он поступал на службу к князю, да потратил два года на то, чтобы собрать в своих руках главные ниточки власти в терему да во всем Граде, не думал он, что придется заниматься такими грязными делами.

Угрожать девчонке-сироте под улюлюканье дремучей суеверной толпы... Нашел с кем тягаться, Прозорушка. Даже в зеркало на морду свою смотреть мерзопакостно.

В приворотные свистульки Прозор ни разу не верил, а вовлекся во всю эту историю из-за дурака Колобуда, который пузо своей дочки прикрыть старался. Да, сам тоже хорош — меньше пить с Колобудом и Рагозой надо было, — ужО и бунт увидал в тех свистках, и толпу, что с вилами на княжий двор попрет... Да, и власти захотел над именами, в бересту писанными, — чего уж там.

Боги они завсегда за такое наказывают — Прозор то знал, поэтому старался жить по совести, насколько то возможно в княжьем терему да при власти.

Думал он, что там в Поспелке на самом деле колдушка завелась, морочит честному люду голову, втридорога продает свистульки, на обмане дураков подымается. Такую не жаль было и не плаху свезти, обогащение несправедливое пресечь. Кому в этом княжестве богатеть — то ему, Прозору, решать.

Заместо ведьмы на костяной ноге девчонка малая оказалась. А ведь сказывал Ванька — не поверили.

Донесли Прозору опосля уж, что мачеха падчерку заставляла те свистульки лепить, мачеха слухи об их приворотной силе распускала... А он? Хороши же они с Рагозой... А на Колобуда бы и вовсе зенки не глядели. Теперь точно придется сыскать ему Звонило, пусть всю жизнь с таким затем мучается.

Прозор глянул на сизую рубашонку в бурых пятнах — в лесу близ Поспелки нашли, на кусту у ручья тряпица висела. Неужели, правда, медведица девку заломала? Ни за что- ни про что пропала сиротская душа, из-за него, Прозора, такой сволочи.

Что-то не давало все-таки покоя. Уж послушать малиновых, так подле Поспелки посреди зимы ручей вскипел, затопило пол-леса, потому и погоня ни с чем обратно воротилась.

Следы медведя приметили поодаль, не там, где тряпицу на ивовом кусту нашли, зато такие те следы... Коли слушать этих лентяев, так там просто медведь-великан прошел. Видать, меды хмельные в Поспелке на такой траве варят, что потом и лед кипит, и рыкарь выше елок мерещится...

А все ж таки, запутанная история вышла — кругом обманки...

Рубашка сизая как-то странно порвана — как ножом ровно резали, а не зверь когтями драл. Да, и пятна бурые — на кровь похоже, да, может, и не она. Много уж Прозор кровушки людской повидал, привык даже, присмотрелся — знает, как выглядит.

— А что не провинился ли кто вчера али сегодня? — строго спросил Прозор у предводителя факельщиков Своерада.

— Как есть провинился! — завопил тот. — Ночью в Поспелке Хвощ свой факел об земь бросил и убежал вместе с ярмарочным людом.

— И где этот Хвощ нонче? — недобро спросил Прозор.

— Под замком в амбаре сидит! — снова заорал Своерад.

Прозор молча оторвал от Нежданкиной рубахи длинную полосу.

— Дай Хвощу в зубы разок-другой для ума просветления, — строго велел он главному факельщику. — Как юшка пойдет, рожу ему тряпицей утри, да мне вертай энтот лоскут. Понятно?

— Будет сделано! — выкрикнул Своерад и побежал выполнять указание.

Прозор его окликнул:

— До смерти не зашиби. Факельщиков и так в терему не хватать.

Потом еще одна умная мысля пришла в большую башку Прозора. Велел прачку главную к себе в хоромы кликать.

Когда прибежала баба Сухотка, он предъявил ей две сизых тряпицы, обе в бурых пятнах и подтеках.

— Могешь определить, чем обляпали? — строго спросил он.

Сухотка даже не стала брать в руки грязные лоскуты.

— Чего ж не могу, — хмуро ответила она, -мОжу. То свекла засохла — не отстирать уж, два дня пятну, а то юшка свежая, энту еще можно выполоскать.

— Точно? — строго спросил Прозор.

— Чай, пятнадцать годов княжьи порты и рубахи стираю, — разобиделась Сухотка от такого недоверия.

— Ручаешься? — все-таки переспросил Прозор.

Она молча подняла руки, оборотила ладони тыльной стороной и Прозору под зенки подставила — показала состиранные костяшки.

Да, он и сам видел, что Сухотка дело знает. Аж от сердца отлегло — видать, убегла девчонка, спаслась. Ну, и хорошо, ну, и ладно, — не взял, значит, такой грех на душу. Не шарахнет пока его Перун молнией в темечко.

А тут как раз доложили, что и Каллистрата у переправы сыскали да вора споймали.

«Есть все ж таки справедливость какая на этом свете,» — подумал Прозор и поспешил на конюшню.

Глава 22 Снова в «Хохотушке», или Как стать скоморохом

Когда затемно Нежданка снова соскочила с чужих саней у ворот трактира, она уже придумала новый план.

— Дяденька, дяденька, — дергал бойкий мальчишка мужика на воротах. — Меня мамка послала тятьку сыскать. Можно я зайду посмотрю, не спит ли он где под лавкой, окаянный?

— Не положено дитев одних пущать, — пробасил мужик с фонарем. — Путь мамка сама приходит.

— Да, мне уже пятнадцать годков, дяденька, — Нежданка вживалась в роль. — Это я с виду только такой тощий да щуплый, а мне уж невесту скоро подыскивать будут.

— Невесту, — хмыкнул сторож. — У тебя ж самого молоко на губах не обсохло, куды тебе невесту?

— Да, не сейчас, летом, в самом конце, — заверил мальчишка. — Я к тому времени еще подрасту.

Пацан смешно задрал вверх подбородок, стараясь казаться повыше.

Мужик с фонарем хмыкнул.

Мальчишка снова затараторил:

— А мамка не может прийтить, у нее Прекраса-сестренка моя на сиське висит, осенью народилась. А так семеро нас у мамки с тятькой, я старшОй.

— Ладно, иди уж, чего, — заворчал мужик. — СтаршОй... Обидит какая рожа пьяная -на себя пеняй, мне не жалуйся.

Сначала Нежданка хотела бежать по Ванькиным следам до самого княжеского терема, разыскать там Прозора — главного надо всеми малиновыми людьми с золотыми пуговицами, и в ноги ему упасть, молить о пощаде для лучшего друга.

Потом она вспомнила, что ее саму тоже ищут. Вот же дубина стоеросовая — надо ж было такое запамятовать! Хороша заступница! Да за дружбу с ней только Ваньку на плаху, поди, отправят.

Тогда вроде уже решила вертаться взад, обратно в Поспелку, все Надее рассказать, уж она что-нибудь придумает. А что придумает? Как матери такую весть принести про сына любимого? Да, и как вертаться-то? Ищут же ее саму. Поди, вокруг родной деревни больше всего и ищут.

В Медовары к тетке Любаве на перекладных отправиться? Дык как можно самой схорониться, когда Ванька из-за нее, козы холмогорской, и пострадал. Не кинулся бы он ее, Нежданку спасать, не поехал бы к переправе, коня золотого со двора у князя не свел, так и служил бы конюхом при тереме еще двести лет, приезжал бы в Поспелку к матери с гостинчиками. А теперича?

Ах, как бы можно было в Град попасть да в терем пробраться, все про Ваньку разузнать, но так, чтобы ее саму, Нежданку никто не видел. Может, сходить к ведьме какой зелья попросить для невидимости? Да, не бывает, поди ж, такого...Только в сказках встречается. Мож, рожу сажей перемазать, чтоб не узнал никто?

И тут... И тут она вспомнила про скоморохов, которые пляшут, прикрывая лица кожаными масками. И чем больше она об этом думала, тем больше ей нравилось такое решение. Войти в Град с трещоткой на шее, в костюме скомороха да в колпаке, звенеть бубенцами на рукавах, плясать на площади лягушкой. А потом уж и разузнать как-нибудь, что с Ванькой ... Там и придумать, как помочь, авось, получится.

Только бы не разминуться со скоморохами, только бы приглянуться им, упросить, чтоб с собой взяли...

Несчастный медведь был по-прежнему привязан на дворе трактира. Уф...Успела...Не ушли они без нее.

Еще утром, наблюдая из стога сена за плясками, Неждана поняла, кто у скоморохов за главного. Не тот, кто самый сильный, и не самый толстый, и не тот, кто громче всех кричит, и даже не тот, кто самый длинный и с медведем управляется, а вон тот приземистый мужичок с козлиной бороденкой в огневом костюме с синими горохами. Скажет тихим голосом, и все его слушаются.

Сидел сейчас огневой в самом углу трактира, уху хлебал. К нему Нежданка и потопала.

— Дяденька, дяденька! — довольно бойко начала она.

Говорить Нежданка старалась побыстрее, чтоб ее успели выслушать.

— А вот, коли мальчишка какой, на меня схожий, хочет в скоморохи податься, что ему делать надобно? — выпалила она первый вопрос на одном дыхании.

Огневой посмотрел на нее молча, достал из плошки рыбью башку и начал ее обсасывать.

Нежданка вперлась в него своими ледяными зенками, не отступает.

— Сказал бы я тому мальчонке, чтоб домой вертался, велел батьке взять его за ноги, перевернуть вниз башкой, потрясти хорошенько, чтобы вся дурь зараз из головы и вылетела, — наконец, ответил главный из скоморохов.

— А коли нет тятеньки? Утоп он в колодце давно, тогда как? — Нежданка продолжала напирать.

Даже не знала она, откуда слова про колодец у нее с языка сорвались. Может, правда, казалось ей всегда, что Влас тонет — постепенно, уходит на глубину, затягивает его зеленая болотная водица, только никто того не замечает. Ну, кроме нее, Нежданки.

— Тады надо к мамке бечь, просить ее чтоб хворостину покрепче взяла, да чуть пониже спины отходила, чтобы дурь, значит...Ну, ты дальше уже знаешь, — ответил дядька и продолжил смаковать рыбью голову.

— А ежели мамка давно померла? — гнула свое Неждана.

Огневой выловил из тарелки и сожрал за раз целую вареную луковицу. Бэээ. Потом ответил:

— Если мамка померла — плохо.

Вздохнул тяжко, и мальчонка в козликовой шубейке повторил этот вздох. Получилось, может, и погорше, чем у огневого.

— Тогда к старшим братьям надо идтить, чтобы они заместо отца с мамкой уму-разуму научили, — уже добрее ответил скоморох.

И на это тоже у Нежданки нашелся ответ:

— А коли братья оба в дружину княжескую подались? А сестра замуж вышла да за реку уехала, своих детишек нарожала? И дедусь старый помер...

В глазах Нежданки навернулись крупные слезы. Обернулась она к огневому, чтобы тот получше их рассмотрел, а потом резко по-мальчишечьи стерла за раз рукавом и снова заговорила твердым голосом:

— Вот, ежели совсем никого не осталось, тогда как?

Скоморох продолжал молча хлебать свою уху, Нежданка упрямо ждала ответа, но больше уж ни о чем не просила. Пусть он хоть до конца седмицы так молчит, пусть хоть всю рыбу в реке выхлебает, она все равно не отступится, дождется, что скажет.

Вместо ответа огневой снял со своей шеи трещотку и молча протянул Нежданке. Та крепко вцепилась в нее обеими руками. Дощечки сразу поехали в сторону, выдав легкий «трынь».

Главный скоморох поманил к себе другого кривляку в зеленом костюме с красными полосками. У того на шее тоже висела трещотка. Главный молча стянул ее, и так же молча отправил красно-зеленого восвояси доедать яичницу.

— Повторяй, — кивнул огневой Неждане.

«Тра-та-та-Та-ра-та-та, » — изобразил он на своей трещотке.

Куцо подстриженная головка склонилась на бок, и вторая трещотка легко ответила: «Тра-та-та-Та-ра-та-та. »

— Еще, — велел огневой.

На этот раз задание было посложнее, но и с ним Нежданка справилась.

Скоморох посмотрел с интересом. Дал новое испытание. Мальчонка повторил все в точности.

— На дуде смогешь? — спросил огневой.

Нежданка кивнула. Уж чего-чего, а выдувать мелодии она умела.

— Медведя боишься? — спросил скоморох.

— Могу погладить пойти, — решительно ответила она. — Надо?

— Медведя без Жердяя не трожь — это первое правило. Усек?

Нежданка закивала изо всех сил.

— Ладно, с нами в Град пойдешь, а там посмотрим, — зевнул огневой. — Спать иди ложись, завтра рано отправляемся.

«Получилось!» — как чугунок об чугунок громыхало у Нежданки внутри.

— Касатка, — позвал главный скоморох хозяйку, — проводи мальца в нашу комору, пусть поспит.