Незаменимые

Не от мира сего

— Сколько раз повторять?!

Мальчика за его спиной встряхнуло. Он из-под земли расслышал бы вопрос дядюшки, а теперь растерянно впивался большими чёрными глазами в конопатое лицо, стянутое паутиной морщинок, кислое от бесконечного презрения к миру за коммунальной квартирой.

— Что за удовольствие читать на кухне!.. Казённое?

Мальчик замотал головой.

— В любом случае денег на её замену не дам.

Дядюшка отвернулся к плите, и племянник мигом утёр курносый, жирный от крема нос.

— Хватит с тебя бесплатной учёбы на заочке. Поблагодарил бы хоть раз родителей за это.

— Да, обязательно, — пролепетал он тихо, но уверенно. — Я по-прежнему люблю их...

— Что-то не похоже.

— ..и тебя люблю как их.

— А твоя религия не возражает против любви к ним? — Лемови не обернулся.

— Нет.

— А если они умерли, не повинившись? — Поглядел на мальчика искоса. Деревянная лопатка застучала по кастрюле с кашей.

— Я не верю в загробную жизнь и возмездие.

— От как хорошо! Еретик.

Повисла тягостная пауза. Мальчик ещё раз намочил носовой платок, отвлёкся на окно. Молоко неба убежало и расплескалось, дотянуло плёнку до горизонта; щетину леса на горизонте заволок туман; по хрупкому, сотканному за ночь слою снега на пустыре прыгал заяц, то и дело припадая и прикладывая уши к треугольной голове.

— У Шера опять всё болит? — буркнул Лемови.

— Не знаю, — прошептал мальчик. С характером его речи дядюшка давно смирился.

Натужная бодрость выдаст его с потрохами, мальчик приберёг её на неизбежную лихорадку, когда самоконтроль сдаст.

— Кто у него гнездится, тот ничего не знает. — Он ворчал громче, чем чайник на зажжённой конфорке, и разбил яйцо о край сковороды. — У кого я спрашиваю... После этаких излияний ничего удивительного в его болях. Ну его, пару деньков не поест и приглашения не потребует.

— Он говорил, алкоголь притупляет резь. — К концу реплики голос потух окончательно.

— Сгребай всё и иди умывайся, я горячую включу. — Одёрнул его на полпути к широкому и тусклому коридору: — Спроси у Шера, готовить на его долю или нет.

— На мою тоже... пожалуйста.

— Благодарю! Уже готовлю! Полгода не прошло, родил! И глянь, что в ванной происходит.

Рассыпа́лось и каталось крошево по эмалированной керамике, и судя по звонкости ударов, плитку и бетон рыхлила то железка, то человеческая кисть. В полумраке, под умывальником, натыкаясь головой на сифон, извивался и стонал от усердия низкий длиннорукий силуэт. Вспыхнула лампочка под потолком. Незнакомец заваливался во все стороны, дёргал ногами, вросшими в пол по щиколотку.

— Извини, я ошибся в расчётах, — зачастил он без суеты. — Как только выберусь, принесу из дома всё необходимое и возмещу ущерб. Не мог бы подать мне лом?

Он показал на пыльный и захламленный зазор между стеной и стиральной машиной, и мальчик опомнился, очистил от паутины и подал облупленный стержень, жестом попросил не шуметь и не привлекать хозяина.

— Теперь выбивать меня как руду. Извини, я хотел… к девушке телепортироваться, к твоей соседке. Знаешь Циспию? — Он достал из-за пазухи коробочку конфет и протянул онемевшему истукану. — Это я ей принёс, подержи у себя, а то растает или я её здесь забуду. Ты напомнишь. Что с тобой? Глупо получилось, конечно. Передай хозяину, что я починю. Его Лемови зовут, правильно?..

Землисто-серое лицо в язвочках и мелких красных пятнах, на испещрённых ладонях нет живого места без рубцов и струпьев. Молодой человек разламывал бетон вокруг обуви, держа лом через тряпку, и часто отдёргивал руку с гримасой боли. Мальчик шмыгал носом, с резью в груди слушал лязг и хрип усердия, шорох одежды о чугунную ванну. Он отложил было книгу с конфетами и подошёл, но остановился от окрика: "Как за смертью тебя посылать! Невозможно ни о чём попросить! Ты и воду не берёшь?"

— Чего утаивать шило в мешке? Он всё узнает, — и поспешил успокоить: — Я объяснюсь и докажу, что ты ни при чём. Спасибо за сдержанность.

Он ввинчивал лом вплотную к ногам, наклонял туда-сюда то у правого ботинка, то у левого, вынул наконец стопы в носках. "Может быть, у меня получится незаметно сбежать..." Мальчик впервые увидел кобуру на ремне, шарахнулся от короткого устройства в его руке, похожего на револьвер, но более широкого.

В метре от ванной, по ту сторону коридора Лемови покрутил ручку двери в спальню Фишерала и не смог войти. "Вы там заперлись от меня, стервецы?!.. Ты что там делаешь? Немедленно открой!" Победоносно, прихрамывая, попаданец выбрался к нему с ломом наперевес и замахнулся на щель между дверью и косяком, на защёлкнутый изнутри замок в скважине, на саму дверь. Лемови нападал с возгласами и расспросами поочерёдно на пришельца и на племянника, но пришелец молчал, отпихивал хозяина, когда он мешал бить и ломать.

Мальчик втянул голову в воротник растянутого свитера, прижал конфеты к талии и побоялся, как бы они не растеклись от биения горячего сердца.

Замок поддался, человечек нырнул и сразу выскочил. Еле дрожащие на весу ноги, и потом — разноцветные опухшие щёки, виляющие кудри, налитые кровью белки, жадно распахнутый рот. Подломились колени, защемило дыхание ознобом. "За что это всё!.." — пискнул он и загородил свободной рукой лицо, извратившееся от ужаса украшение кружащейся головы.

Вдруг — грохот. Сосед развалился на ковре. Работа его лёгких бодрилась с каждой секундой возвращения в себя. Хлынули слёзы. Лемови приблизился к нему.

— Не трогай его, дай проснуться.

— Скажи ещё, стресс у него, — обернулся хозяин. — Я такой стресс ему задам, прощения попросит впервые в жизни. А у кого не стресс, бытуем как-то.

— Не надо кричать.

Гость вытер об изнанку кофты перочинный ножик, по чрезвычайному случаю взятый без спроса. Немощный Шер свернулся в клубок, спрятал мокрые глаза. Вздрагивая от его всхлипов, мальчик прогулялся бы до опустошённой и не убранной бутылки, но ступни затянуло в ворс. Неистовствующий Лемови отравлял обстановку, и незнакомец, уверенный в собственной власти, выкинул его проследить за источником гари невдалеке.

Кедрико не торопился с исчезновением, культурно, дружелюбно втёрся в быт коммуналки. Он посчитал неминуемым долгом реабилитировать Фишерала, залепить ему рану на шее и дать добро на исповедь. Мальчик понёсся за вином, не дожидаясь поручения. Шер не начинал, пока их не оставят в полном покое. Между делом спросил у гонца:

— Чем пахнет?

— Яичница подгорела.

— Новую испечёте?

— Угу.

— А эту принеси, будь добр.

Захлёбываясь остатками слёз, Шер с окровавленными салфетками в носу, вилкой и бокалом долго питал к Кедрико отторжение.

— Откуда ты вообще вырос?

— Потом об этом.

— Тухлятина приманила, — закашлялся он в смехе. — Ты подослан каким-нибудь богом, чтобы спасти меня? — и затарахтел: — Ну ты-то не молчи. Ты-то здесь не зябнешь и говорить умеешь?!

— Умею. — Кедрико не знал, как подобраться к нему и какие слова говорить, и перевязывал раны на кистях. — Я к Циспии пришёл... И, как-то, вас навестил.

— Ни раньше ни позже? — заморгал Шер. Его челюсти трудились без устали, будто он только что из экстремального горного похода, а не из петли. — Сегодня, и больше никогда?

— Так сложилось.

— Сложилось…

Он капнул полусладким на одеяло. Кедрико заговорил в самое урочное время:

— И зачем тебе умирать?

— Не ценю что имею, кровь кипит, бла-бла. Здесь единственно так и согреешься, хоть углём топи, — и завернул обратно с обочины: — Болею поди разбери чем, а лечения ждать неоткуда.

— До сюда на колёсах недолго.

— Приедут, а толку? Лемови три шкуры спустит. Я пьяница, дескать, поэтому и развалился. Поэтому и придумываю то да сё. Не мне ж полы мыть после врачей... Высказал что накипело — "делирий". Предлагаешь как лучше — "проспись, не позорься". Лезет, в каждом горлышке пробка, шагу не ступить. Зарубить его хочу.

— Неужели?

— У нас лом есть... а, ты его сюда переставил. Хорошо. Подойти бы ночью – и раз по макушке!

Он тряхнул бокалом и сжал губы, ожидая следующего пятна. Обошлось.

— Надоел пуще всех, пуще бывшей, да с той хоть договоришься. И жил не за её счёт, захотел — бросил! А тут?.. С финансами катастрофа, а Лемови предложил задарма. Его деньгами не балуй, позволь над людьми потешиться. Платим не столько пособиями, сколько личной жизнью. Я ему отчисляю сполна и жду элементарного к себе уважения, на большее не претендую. И этого как снега зимой не допросишься. За что плачу? За канализацию? — я в ней бесплатно пожил. За кровать? — куртка и лавочка в путь. За крышу?..

Он дожевал яичницу, поставил тарелку и неуклюже спустился за улетевшей вилкой.

— Так я бы свалил на третий этаж или первый, какой-нибудь необитаемый. Поимел бы Лемови совесть, рыжая паскуда. И чем сильнее болею, тем меньше шансов по-иному устроиться. Такие и мысли — в петлю или в окно, с пятого-то. И мышонок, Чип... Привязался, чудик, не отпустит. Ему хуже в этом отношении, он романтик, в облаках витает, умные книжки штудирует и наизусть помнит — а семиюродный дядя обрывает его мечты на корню, и тут даже мне обидно. Я триста лет выгадыва, когда умереть, чтобы он не больно огорчился, отстранялся потихоньку. Вот уж всё, что меня держит.

Он уничтожал третий бокал и вновь краснел, вытирал длинный нос как курица, чесал худые щёки под короткой неухоженной бородой и побитые костяшки.

— Мне приводилось ребёнком по улицам шастать – врага не приговоришь! Больше туда ни-ни, я поумнел, просто так не сбегу, и уж точно не назло Лемови. Обрадуется, скажет: "поделом ему, алкоголику". Ненавижу. Хуже бывшей.

— А чем болеешь?

— Как ножницами режут в капусту, — он угрюмо отпил. — И знаешь, я не от спирта болею, а наоборот. Наоборот, услышь ты меня! Вино купирует боль напрочь и почему-то еда. Кусочками не проймёт, именно обедать нужно по шесть раз. Я разорюсь, и Лемови задерёт. Либо он готовит на семерых, либо я пью. Если не даёт бутербродов навертеть, пусть готовит.

— Так попроси. Тебе же невмоготу, ты говоришь.

— Ни-вма-га-ту, слишком звучное слово для этого гиблого места. С Лемови не договориться! Он мудрее всех, и своих, и чужих, ага. Стоит охраной и спрашивает: что, куда, зачем, позволил ли я тебе.

Под конец монолога речь Фишерала расплылась, Кедрико уложил его и, как обещал, удалился к подруге со смятыми и поплывшими конфетами.

Молочная пенка, что расплескалась по небу ночью, рассыпалась на снежинки. Мальчик нежно улыбнулся: Кедрико с Циспией обнимутся, замотаются в плед с кружками того же какао, что и человечек пьёт, и им будет уютнее любоваться севером. Лемови почувствовал слабину из-за возмутившего застой чужака, повелел племяннику подмести и вымыть пол во всех незапертых помещениях. По поводу двух ям в кафеле он бухтел меньше часа, пока Кедрико не вернулся с инструментами и не залил их.

Фишерал болел, а Чип заболевал, как мог скрывал простуду от дядюшки — снова, как всю жизнь до этого, играл с придирчивым взрослым в шпиона.

— Да у тебя уже температура! — Шер долго ощупывал его лоб, как бы согревая об него пальцы, и мальчик зажал ему рот в ужасе. Сосед вздохнул. — Теперь-то не мёрзнешь?.. Лучше умрёшь, чем Лемови узнает, да? Месяц продержался с нашим отоплением, молоток. Меня-то уже не проймёшь ничем, где только я не ночевал раньше. А здесь подхватил какую-то дрянь... Плесень от вечно мокрого белья мутировала, что думаешь?

Оба прислонялись друг к другу, грелись, обманывали чувство одиночества. Шер не до краёв восполнял вино в бокале и отклонялся от мальчика, чтобы отпить; боялся пролить на него. "Я не знаю, спился я или нет. Когда я пью, мне не больно, только из-за этого и зависим", — говорил он.

Он капал ядом на бывшую, расточал проклятия, излагал всякий раз по-разному, как она растерзала его личность и выбросила на помойку как драного кота. Он поминал старых и новых знакомых с таким остервенением, что человечек в нём разочаровывался. Все годы он старался любить не Шера, а его неудачи, непримиримую борьбу со всем, ржавую ненависть, болезнь. Любить, чтобы тот не грустил и не мог уйти спокойно, а подыскивал благоприятный повод.

В конце концов Чип поймал себя на мысли, что путается под ногами и встаёт костью в горле, о чём и заявил шёпотом в одну из посиделок. Сконфуженно повторил на полтона громче и не смог разъярить убитого Шера. "Ты помеха не более Лемови", — ответил он.

"Он не жилец, я тебе на духу клянусь, — шептал Лемови в иной день. — Зачем он есть на свете? Поднялся на пятый этаж, потому что земля его не терпит".

Мальчик не бывал в этой комнате до заселения, но был уверен, что сосед не привнёс нового в интерьер. Нечем было и сегодня нечем заполнить гардероб, заставить письменный стол у окна, застелить кровать. В самом нижнем и глубоком ящике шкафа прятался гарнизон пыльных бутылок с вином и из-под вина, их предводителем впереди стоял надколотый бокал с разводами, и только. На подлокотнике висела голая тарелка с вилкой.

Шер вскоре поднялся и дал Чипу завернуться в своё одеяло, хотя озноб ещё утром перестал прокатываться взад-вперёд.

— Знаешь, я положу бутылки в холодильник, а ты ими подмышки остужать будешь. Если вдруг дядя поймает... Не надо? Ладно. — Он возобновлял бесконечную пьяную речь с паузами как швейная машинка, опухшие зеленоватые глаза не держались на мальчике. — Кедрико не говорил, что у него с кожей?

— Не переносит солнечный свет, — вяло произнёс Чип.

— Надо же. — Он отпил, поморщился. — Как он живёт?..

— Поэтому и переехал в наши широты. У нас пасмурно. — Голос всё-таки подрагивал. Шер по-отцовски придавил мальчика к себе.

— Ну, к нам он телепортируется, из дома в дом, а как вы на улице играете?

— Успеваем забежать под козырёк или в подъезд, когда идёт солнце. Его издалека видно на равнине. — Говорил он медленно, почти срываясь на молчание как Шер.

— Лемови задерёт теперь за ваши снежки... сволочь.

Чип не сопротивлялся брани и негодованию, но и никогда не разделял их.

— Сам-то ты, без друга, на сырой улице не покажешься, да?.. Зато сопли больше не текут.

Чип лениво кивнул.

— И от тебя этим кремом не воняет. Он просроченный? — Снова кивок ему в ответ. — То-то Лемови не мог тебя заставить ими пользоваться... И не всю еду мне сноси, слышишь? Ешь сам для вида. Даже если не хочешь. Не дразни меня так часто, ты ж знаешь, у меня сейчас удержу никакого.

Чип поскрипел ему на ухо.

— И ты прости, что мы с Лемови промеж себя как собаки. У меня два выхода, нет, три, и ни один использовать не хочу, ты этого не вынесешь. Напугался уже... Знаешь, и кофту мою тоже надень. "Нет" не принимаются, я употел весь, а тебе слой одежды лишний.

Минута хрипов, ругани, неловкой борьбы с рукавами — и секунда, когда худой и длинный Чип влетел в потрёпанный ком бордовых ниток, зацепок и пятен. Волосы на руках прилегли обратно, мурашки втянулись, и мальчик прилёг на разбросанные ноги соседа. Отяжелевшая ладонь ездила по коротким волосам, грязные ногти карябали чувствительную отёкшую кожу.

— Мальчик мой, простишь, когда я помру по своей воле? — Щека заёрзала по его жилистому бедру. — Вот и беда. Тоже хочу к Кедрико.

Чип усмехнулся сквозь дрёму.

— Порядочный человек?

— Самый порядочный из всех.

— Мира вам двоим.

У мальчика зачесался нос, и он вытер слезу об одеяло.

— И всё же я грохну Лемови, — продолжил он. — Он нас заест, а силы на исходе, и твои, и мои. Я заберу его с собой, непременно. Клянусь тебе, Чип. На свои деньги похороню! Кто он тебе ни есть. Мы освободимся. Уйдём из коммуналки?

— Уйдём, — хрипнул он, и к его досаде, Шер ободрился:

— Туда, где отопление?

Его хихиканье отозвалось резью, и Чип похлопал его по плечу — сделал всё возможное.

— Сначала Лемови, потом себя. Нет, нет, сначала его, потом уйдём, я оформлю комнату и... И...

— Накопим на лечение.

— Нет же, дурачок. Дождёмся. Я сдохну как собака, как мне положено, это всё моё предсмертное желание. И чтобы ты жил припеваючи, я о тебе беспокоюсь... А ты ведь священник.

— Проповедник, если точнее. — Он говорил тягуче и как бы с глубоким недовольством, невольно подражая тем Шеру.

— Помяни меня как-нибудь в молитвах, не забудь. Весь мир не заметит, что я исчезну, кроме тебя.

Чип придержал замечание, что в его религии нет молитв, сверхъестественных сил, веры как таковой.

"Цибер! Кедрико пришёл!" — взревел Лемови за запертой дверью, в районе прихожей. Мальчик вскочил и закачался от головной боли, Шер испуганно развернул ноги вслед за ним. "Шмотку верни!"

Судорожные пляски с кофтой — и мальчик выбежал к другу, который уже забрасывал сухое и чистое пальто на вешалку, притворялся для хозяина, что завязал с телепортациями на их край земли. Лемови возмущался:

— Хочешь кормиться за наш счёт — переезжай к нам и плати!

— Нет-нет, ни кормиться, ни переезжать я не буду, у меня дома всё оборудование.

— Ты не снимаешь квартиру?! Ты назвался иногородним студентом, и неужели ты такой богатый, что позволил себе жилплощадь в городе, куда приехал на учёбу? — зудел Лемови и не давал прохода.

— Я намерен остаться здесь после выпускного. Впрочем... Мне придётся перевезти оборудование сюда, но, полагаю, это того стоит. — Он говорил и смотрел Циберу в воспалённые блестящие глаза. Тот старался поверить услышанному, и Кедрико подмигнул: сюрпризы на этом не закончились. Для Шера, скрюченного вопросительным знаком в коридоре, мельком похлопал по сумке: "Загляни к нам позже". Лемови перехватил сигнал.

Немая перебранка взглядами, гроза, так неприятная Циберу, и Шер развернулся. Кедрико позабавило, как он не вписался в дверной проём и вернулся в спальню лишь со второго раза.

Лемови уступил-таки дорогу с ядовитым "В четыре мы ужинаем", и Кедрико с маленьким другом смылись в комнату последнего, ничем не лучшей по богатству обстановки, чем спальня нищего пьяницы на той же стороне.

Книги и учебники перечитаны от корки до корки, карликовые деревья за окном изучены до листочка. Полгода ещё не обмякнет двухметровый снеговик из тонкого наста и не стекут неровные пятна от снежков на столбах. Циберу привозили сладости из Города, и он растягивал пастилу, шоколад и вафельные конфеты на бесконечно долгий срок. Новых поступлений могло не быть, если Лемови окрысится на поставщика, и без стипендии мальчик сам себе не закажет их у курьера.

Под свитером хрустели печенья, а носки скользили до комнат с наибольшей приемлемой скоростью. Расхищались буфет и аптечка, кружки с чаем утекали из-под хозяйского носа к племяннику и Фишералу. Кедрико посмеивался, когда мальчик хомяком тащил к нему вкусности, но в этом смехе недоставало доброго юмора.

Кедрико, Кедрико, Кедрико. Цибер выскакивал из квартиры в тёплой одежде, чуть только глубокий, со звенящим флёром голос приятеля раздавался на его этаже и приглашал на свежий воздух. Они прекратили спрашивать разрешения, ведь им могли запретить. Цибер нашёл в Кедрико то, к чему всю сознательную жизнь стремился, и однажды удостоил его фирменным знаком бесспорного уважения и признательности — пожал ему руку в случайное время. Сдал ему на сохранение наивность и детскую, сотню раз ужаленную благосклонность и не прогадал — хотя бы в пору обмена увлечениями.

Он бормотал и гладил шею, закладывал несуществующие пряди за уши, наслаждался обществом неравнодушного товарища и не стеснялся пауз в разговоре; с Кедрико приятно было молчать. Светло-розовые губы с крошками печенья и тостов улыбались ему, согревали как оттепель. Цибер едва не плакал от умиления, цепляясь взглядом за его крохотные, но насыщенные синяки, дырочки на носках, неровный облезший нос, багровые пятнышки на лице и шее — вообще "грязную", укутанную пластырями и марлей кожу на открытых участках тела. Его друг рядом.

— Напомни Шеру отдать, — Кедрико переложил чекушку водки из сумки под одеяло.

— Циспия вчера узнала, что он пьёт, — улыбнулся Цибер, — а он живёт тут дольше неё.

— Ты с ней дружишь?

Цибер даже при Кедрико не поднимал глаза, когда говорил.

— Дядюшке не нравится, что я выхожу из дома, и не думаю, что ей со мной интересно. Ты её молодой человек...

— Ревновать тебя к ней я никогда не стану, глупости!

— И если ты переживаешь за неё, — он снова затихал, как бы нестерпимо смущаясь, — Шеру до неё никакого дела. Он всё реже и реже из комнаты выходит, он тише мыши. Он говорил, что всю любовь на лавочке отморозил.

— Ты плохо себя чувствуешь? — Кедрико подсел ближе.

— Боюсь тебя заразить, — хрипнул тот, уронил голову, но дал потрогать лицо.

— Ты до сих пор не рассказал дяде? Почему?

Цибера растрогал и взволновал его пристальный, твёрдый, почти что укоризненный взгляд.

— Он запретит с тобой видеться!

В носу засвербело. С растущей температурой мальчик был на это горазд и кипящие слёзы не переставали. Он впервые, из необходимости уклонился от объятий Кедрико; так его прорвёт на полчаса как двухлетнего.

— Так нельзя. Я тебе лекарства принёс... — Он зарылся в сумку.

— У нас есть, но спасибо. Так дядюшка не заметит, что они убавляются.

— Ты пьёшь их тайно?

— Да, когда он в туалете или спит. — На дрожащих ногах он, вытирая румяные щёки, запихнул таблетки в непрозрачный пакет в коробке за кроватью.

— Значит, нет возможности заварить порошок?

— Ночью он всё слышит и сердится, когда я хожу по кухне, — прошелестел он.

— У меня пакетик с собой для личного пользования, и... Давай я попробую достать кипяток?

Цибер в недоумении захлопал пушистыми влажными ресницами. Мысль о недовольстве дядюшки заставила себя подождать. Кедрико бодро вскочил с кровати, с обеими руками в сумке приблизился к стене.

— Если уж я озвучил намерение переехать к тебе, то я обязан показать это. — Он достал распылитель величиной с кулак и предупредил: — Эта жидкость не красит и не увлажняет, и до её испарения я запущу в неё экзотические элементарные частицы, которых здесь не водится, и они вместе ненадолго разорвут ткань реальности.

— Зачем? — Мальчик отнял руки от шерстяных ниток, которые плёл, заплетал, распускал и перезаплетал.

Безусловное восхищение угасало. Кедрико часто нажимал на рычаг, в спешке и обильно поливал прозрачной вязкой субстанцией бледно-голубые каракули на бумажных обоях. Мысль о недовольстве дядюшки заставила себя подождать.

— Сейчас ты узнаешь, как вещи из полностью духовного мира обретают плоть, когда их выносят в мир материальный. Мне нечем доказать, что место по ту сторону щели порождено моим сознанием, если только ты не войдёшь со мной и не увидишь воочию, как я одной своей волей творю объекты из пустоты. Но щель захлопывается слишком быстро...

— Как ты додумался до такого? — В тихом, усталом голосе загудела сонливость.

— Мне подсказали... и я не хочу говорить, кто. Извини. Ты подумаешь, что я сумасшедший.

— Но это же реальность.

— И безумие для обывателей вроде тебя и Шера. Это, м-м-м, технология из других измерений.

— Вы изучаете это в институте? — донимал Цибер. — Это часть астрофизики?

— А, да. Да, это астрофизика, именно она. Точнее, космология...

Челюсти сжимались сами собой от ноющей боли в черепе, кулаки слабели и отпускали скомканное одеяло. Локти и колени, все мышцы болели от веса щуплого, долговязого подростка. Он поторопился забить тишину, вспомнить, о чём хотел спросить касательно телепортаций; голова затрещала сильнее. Вспомнил.

— Как ты застрял в плитке?

— Вылепил слишком маленькую щель и насеял несоразмерно много частиц, побоялся, что жидкость и частицы взаимно уничтожатся слишком быстро, вполз на четвереньках, а по ту сторону, вероятно, материя размягчилась возле щели, и я увяз... вот.

Он сменил распылитель на устройство, похожее на пистолет, но крупнее и с расширенным соплом, уткнул его в слизь и плавно провёл до пола. Стена разошлась как штора под ножницами, и тягучая жидкость разбухла, растворила стену и побелела воском. "Сейчас вернусь". — Кедрико боком нырнул в язву, и Цибер как сидел, вросший в помятую кровать, так и остался сидеть с высохшими слезами, хватая ртом воздух.

Кедрико тут же вылетел обратно, спиной вперёд. Диск, вылетевший следом на уровне лба, прорубил его, и височные кости не дали ему целиком войти в череп. Тело с распахнутыми глазами плашмя грохнулось на холодный потёртый линолеум. Цибер не выдавил из себя ни звука.

Человек в синем костюме с плащом выскочил из параллельного мира и упал на Кедрико. Щель сомкнулась. "Па-ап!.. Убил... Наконец-то! Выродок!" — Рука шлёпнулась на кожу трупа. Цибер опомнился, что в самом деле случилось, он вскинул окостеневшие ладони к глазам, и человек повернулся к нему. За чёрным как смоль водопадом волос, в тени узкой головы сверкнули тёмно-васильковые глаза.

— Ты его знаешь?

Цибер не ответил.

— Кто ты ему?

Гость подскочил и навис, чуть не клюнул тонким носом с горбинкой кончик его вздёрнутого носа, и мантия парусом отлетела с плеч. Цибер не смог ответить, при виде расслабленного тела его любимого и единственного друга в нём закипал ужас. Он не двигался с места, панически боясь хоть двинуть ногой, но его зверски колотило. Сын Кедрико, впиваясь в свидетеля взглядом, отчеканил с брезгливостью:

— Ты понимаешь, что я говорю?

Цибер закивал дёргано и отчаянно.

— Тогда ответь, что папа у меня забыл?! — Схватил Цибера за дрожащие руки, не стал дальше смотреть на его безобразную гримасу. — Да не убью я тебя! Я и его случайно, диском...

Цибера волновало скорее не своё мнение об инциденте, а реакция Лемови, когда он сюда войдёт жаловаться на Шера, — но Лемови вскрикнул неподалёку. За ним ударился коленями о пол и застонал Шер, упало что-то тяжёлое и железное. Цибера влекло туда, к знакомым людям. "Что там?" — У гостя иссякало терпение, он глядел на дверь вместе с Цибером, встряхивал его от раздражения. Тот двигал искривлёнными губами и языком, тяжело дышал, но слова не вылетали наружу.

К их встрече присоединился Шер, ввалился согнутый с ломом.

— Что от меня хотели?! Говорите, пока я не...! — Он поднимал прищуренные глаза на гостя, опускал на Кедрико. — Я ждать не могу.

Цибер побарахтал рукой по одеялу, где лежала бутылочка, и гость помог её достать, в недоумении протянул Шеру. Сосед не подошёл, скатился по косяку на порог.

— Не издевайтесь, я сейчас умру. У меня кровотечение открылось... когда на него замахнулся.

Цибер сморгнул солёные горячие ручьи, разглядел красные капли на ломе.

— Значит, это тебе не нужно? — со злобой поторопил его гость.

— Да делайте что хотите. Вот если б ты добил меня, чтоб не мучился, я бы на том свете спасибо сказал, — он опускался на четвереньках всё ниже. Цибер впервые прикоснулся к пришельцу, но не удержал.

"Скажи сначала, как мало́го зовут. — Гость взял стержень из его слабеющей руки. — Он не хочет со мной разговаривать".

— Цибериан, но я зову его Чип. Там, откуда я, буквы так произносятся.

Размашистый удар по голове перебил его и швырнул на бок. Незнакомец ухватился за лом крепче и с усмешкой врезал ещё раз. Цибер не застонал, но сжался как Шер, как пропитавшись его болью, захлебнулся слезами.

Прорезалась тонкая рана выше виска, Шер скалился, и кровь распаляла его палача. Тот прыгал ввысь за ломом и приземлял его на любые участки тела, хлопал по лопаткам, позвоночнику, лбу, рёбрам, икрам. Конечности не повиновались Шеру; ещё оглушенный, он приподнимался, качая заросшим черепом, щурился из-под груды курчавых волос на незнакомца и его необыкновенный костюм, — и между глаз прилетало железо и опрокидывало его.

Действо не насыщало безотчётной, первобытной ярости, разминать кости иномирец способен был до скончания века, но когда клокотания Шера глохли и он прекращал извиваться, садился и изучал фиолетовую тушу, оценивал её жизнеспособность. Цибериан не выносил этого любопытства к мученику больше, чем беспощадной и к тому ж добровольной казни. Гость заложил прядь за ухо, почесал нос, осмотрел цепкий конец лома и подарил очередную затрещину сплеча, как гольфист. Экзекуция продолжалась.

Шер приходил в себя, кряхтел от боли, обхватывал свежие синяки, вопил благим матом от конкретных тычков и именем святым умолял больше туда не бить, но незнакомец оглох к претензиям. Он стискивал челюсти от самоотверженности, не хмурил брови, не морщился, не ободрял себя междометиями или угрозами. Кроме виляющих в прыжках прядей и мантии, ничего не выдавало безумного увлечения.

Наслаждение его, похоже, и состояло в извращении изначального уговора и диктате своих условий, выдаваемом за неуёмную фантазию.

Циберу пришла крамольная мысль: здесь подошло бы затемнение звуков в пользу спокойной до жути мелодии и прорывающемуся изредка по воле монтажёра агоническому крику или возгласам. Занятие принимало нехорошие обороты: Шер уже не ползал, не плевался инородной жидкостью и зубами и не ревел, его мотор отказал навсегда и охладил патлатую шкурку, но пришелец месил его и лупил наотмашь по взбухшей плоти. При туманном свете из окна омерзительно блестели струи, наплывшие в минуты ярчайшего бешенства.

Тело начало пружинить, и гость угомонился, устало обернулся на Цибериана.

В комнате два трупа и новый человек без разрешения быть тут. Чип каменел на кровати, боялся запомнить Шера и Кедрико, как они лежали у его больных ног.

— Время сматываться? Пока второй не пришёл. — Гость зарылся в сумку Кедрико, поменял распылитель и пистолет на чекушку. — Цибериан... А я помню, как был единым целым с этой мразью. — Он показал на Кедрико, облепленного сухими полосами от кровавого озера во лбу. — Выделил меня в обособленное существо и, перед тем как наделить сознанием, придумал мне имя Шортора. Выходит, я Шортора.

Цибер подёргал его за плащ, отвлёк от создания щели, показал на него и на Кедрико; самым простым и доступным методом намекнул на их похожесть.

— Да, я его аватар. Он отпочковал от себя копию, дал ей сознание и бросил одну в мире! Либо я его не замечал в лесу, либо он никогда меня не навещал, ублюдок. Я как его часть порождал своим воображением свою же тюрьму... Нельзя было так обыграть, чтобы одно и другое слипались на выходе и летели готовые в стену?! Какой же кретин. Ты его друг, сын? — Он встретился со скорее измождённым, чем злым взглядом. — Извиняться не буду, для меня он последняя тварь.

Цибер разогнулся, достал тетрадь из-под папок и бумаг в ящике стола, вывел кое-что и снова подёргал Шортора за плащ. "Оторвёшь!" — отозвался он и прочёл: "Без него ты не появился бы".

— Никто б его не убил и сейчас не ругал. — Совесть не задребезжала и не возмутила голос. — И я не понимаю, зачем меня произвели на свет. Лучше б я не появлялся. Никто бы этого не заметил, микроскопическая утрата для мультиверса.

Цибер не успел написать вопрос, что такое мультиверс, Шортора утянул его за собой в щель, квадратную и короткую. Взмокшая пижама из шерсти, тупой карандаш, наполовину исчерканный стихами и конспектами блокнот — все пожитки.

— Судя по истории перемещений в пушке, сюда Кедрико часто захаживал, — и разрубил вдруг тишину деревянного дома: — Э-эй, хозяева!

За углом его ждала узкая лестница без перил, и он взлетел на верхний этаж. Циберу, вероятно, доверили первый. Коридор с одной стороны венчался кухней-столовой с тремя пышно обитыми стульями... Мальчик уселся на ближайшем из них, вытянул гудевшие ноги и не захотел вставать. Камина нет, на грубо отёсанную стену приколочены дощечки с примитивными угольными рисунками, тяжёлые полки заставлены деревянной же расписной посудой, глиняными горшками с зелёными вьющимися шапками. В окна сквозь отрезы полупрозрачной ткани сочился нестерпимый полуденный свет, душила жара.

"Цибериан!" — гулко крикнули в проходе, и Шортора скоро появился перед глазами. — Никого не нашёл?

Мальчик замотал головой, неприметно поддержал её.

— Местные либо не дожили до нас, либо... Не сказал бы, что здесь никто не обитает. Чисто у них... — Он размял в кулаке белоснежный край скатерти, резко посмотрел на Цибера. — Тебя вернуть домой?

Он поджал губы: "Нет".

— Можешь сказать, что ты хочешь?!

Цибер всплеснул руками в слепом раздражении, вскочил сам не понял зачем, и взгляд его упал на лом в руке Шортора.

— Что? Я с ним сюда вошёл. Ты не заметил? — Он потрепал мальчика по стрижке, вытер влажную ладонь о штанину. — Не спи, скажи, что от меня надо. От этого и оттолкнёмся, ты хоть что-нибудь в мире вещей понимаешь. Ты... знаешь, что хочешь?

Цибер сдался, сел обратно, чтобы упереться лбом в Шортора; к изумлению обоих, у них одинаковый рост — за исключением, может, двух-трёх сантиметров. Шортора стоял горделивым принцем с сумкой Кедрико через плечо и грязным ломом, колкими прядями до плеч, магнетическими синими глазами с едва заметной белой сеточкой.

— Поговори со мной, — произнёс он опять, и Цибер не выдавил содержательный скулёж. Отпрянул, когда подпрыгнул Шортора:

— Я вижу их! Возвращаются с огромного поля! — Он метнулся к окну, потом к двери, потащил Цибера за рукав. — Это они столько возделывают? Умереть не встать. Пойдём к ним навстречу, а то за воров примут. Да что ты всё пишешь?! Пойдём!

Крыльцо находилось слева от аборигенов, в пяти широких шагах от высоких пришельцев. Входная дверь мигом поддалась давлению изнутри, Цибер задержал напарника прежде, чем он остановился сам и аккуратно вытянул руку на ярко освещённую улицу. Ни покраснения, ни волдырей, ни язв как у Кедрико, только съёженная тень протянулась по ступенькам и сухой земле.

— Откуда во мне этот страх? Ну, папа...

Перед крыльцом, без заборов и калиток, но за широкой натоптанной дорогой, до горизонта раскинулся огород, поделенный на обширные квадраты. Кое-где из лопнувшей грядки пробивались ростки, и рядом кустился неизвестный овощ, покоил под щетинистыми листами округлые блёкло-жёлтые плоды. Шортора и Циберу, чтобы деликатно и невинно представиться туземцам, пришлось обогнуть дом, врезаться в загорелого мужичка с лопатами, которого послали с инструментами вперёд себя.

— Ой, мамо, добродо́шли! — без особой радости воскликнул он, и, пока туристы переглядывались, наставил на них грязные штыки лопат. Шортора замахнулся ломом, и Цибер повис на железяке с умоляющим взором.

— Да что тебе надо-то?!..

— Я не буду вас побити, ако вы не будете. Одкуд есте пришли? — прошипел мужичок. Его мясистое, но подвижное круглое лицо стремительно меняло и сгущало выражения будто у заигравшегося актёра, и как только тьма одних морщин распрямлялась ради тьмы других, вся кожа оставалась расчерчена. — Розумливо али нет?

— Розумливо, розумливо...

Шортора постоял в замешательстве, вырвал блокнот у Цибера и протянул туземцу. Тот с подозрением взял и вздохнул:

— Како чудно писанье...

— Умей я читать, я бы тебе прочёл, — заявил Шортора и, не опуская взор на оторопевшего Цибера, продолжил уже скромнее: — Понимаешь хоть немного?

— Зачто его изцеляти? Изъяснити то господару, тутчас буде явити се.

— Э-э-эм, — Шортора встречал в затопленных глазах мальчика тот же испуг, но во сто крат умноженный. — Мы... будем у вас жити...

Над их головами свистнули два расставленных штыка, но не опустились. Цибер сгорбился и прильнул к груди Шортора, на время позабыл об ужасах в родном мире.

— И помогать! — вскрикнул его заступник. — Помогати. Мы всё компенсируем.

— Спросите господара, он надо мной.

Пользуясь минуткой безделья и безвластия, он отважно и неожиданно подтянул мокрый лоб Цибера к губам, Шортора не успел его оттащить.

— Хворэет силно, а ты его водиш!.. — Снова замахнулся и снова лишь припугнул. — Я сам его пошчедил бых без спрошенья. До дому! — Слегка подтолкнул их в спины, когда они догадались развернуться. Путь их лежал к другому входу, парадному, с террасой и лёгкой мебелью для чаепитий.

Шортора ограничили в словах и действиях, Цибера переодели в чужую растянутую майку без рукавов, а перебранка с господарем дома, грубого голоса с неимоверно гнусавым и скрипучим, разразилась уже возле кровати. Аборигены шептались, не сбрасывали с мальчика приятные оковы дрёмы на долгожданной жёсткой постели, откуда его никто больше не сдёргивал и не тащил по своей надобности. Он заслонился от света неопознанной тряпкой, не разбирал по обращениям, голосам и сути разговора, кто есть Рутта, а кто Товок, кто такие ленгевы и кто тенакши, какое отношение к ним имеет некий сгоревший дом по соседству. Шортора молчал, но его выпроваживали из комнаты, чтобы он вернулся без спроса.

Цибер приподнял тряпку после вопроса "Как его зовут?", предварил ответ Шортора: "Давайте он сам напишет, пока не заснул". Ему дали иссиня-чёрное, гладкое, но хрупкое стило и квадратный отрезок бумаги, походящий на салфетку, и человечек постарался писать размашисто. Малограмотный Рутта приложил усилия как в первый раз.

— Ку-бер...

— Кубик, — осклабился Шортора, и мальчик примирился с тем, что есть.

В следующий раз он проснулся, когда его провожатый пробовал описать "стекляшку" из сумки и предлагал для чего-нибудь. Кто-то ахнул, и скоро на нежную кожу, на торчащие тёмные волоски на руках и ногах шлёпнулись спиртовые брызги. Цибер, обожжённый холодом, хранил дерзкое и напрасное молчание, глядел на Шортора, а он будто припоминал связь алкоголя и лихорадки в народной медицине.

— Это, кажется, пить надо. — Он попросил бутылку назад, неловко пробежал глазами по этикетке, и у ма блеснула надежда, что письменный язык он тоже припомнит.

— Вы пиете? — На него уставился знакомый мужичок.

— Я нет!

Прошло чуть-чуть времени, и Шортора мелкими и частыми плевками распалил господаря, человека низкого роста, с выпуклыми глазами, вечно поднятыми плечами и во всём нескладного. "Я не знаю, как мы это пьём!" — заключил Шортора, возвращая бутылку и уходя.

Цибер засыпал и просыпался, тихий знойный день сменяла ночь и порывистый стук снаружи. "Еси не сподобил се едати?" — донимали то ли его, то ли Шортора, но Чип притворялся спящим, и успешная игра выходила из-под контроля, он открывал глаза и выпутывался из-под разогретого покрывала, сравнительно свежий, уже в поздних сумерках. Некто выдвигал гнутый табурет из-под лакированного стола как будто для осмотра Цибера, пока он спал, и не всегда возвращал на место. Цибер помнил, что засыпал лицом к стене, и просыпался, когда его разворачивали к жгучему свету; "недобрый знак".

Больше всего он радовался визиту Шортора, неумелого во врачевании и поддержке, и на этот случай у изголовья лежали бумажки и стило.

"Почему ты кричал недавно?" — написал Цибер.

— Слышишь, по ночам дождь идёт?

Цибер закивал и стиснул зубы.

— Поэтому они не поливают огород, но это не каждую ночь происходит. Я хотел прогуляться, себя и одежду освежить, но мне сказали, что в такую погоду нечистая сила тоже гуляет и нечего мне туда соваться. А сегодня в большой комнате окно распахнулось от какого-то не того воздушного давления и меня облило до пояса. Конечно, я испугался!.. Оказывается, от небесной воды никто тут не умирает и не облезает. Научного-то объяснения мне не дали! И я подумал, что они ядовитые осадки назвали нечистой силой. Кто разберёт этих селян...

Волосы Шортора отрастали, слипались и блестели у самой кожи, сам Шортора не темнел от солнца, в отличие от местных. Он сидел на кровати, так что ноги мальчика затекали и ныли в неудобной позе, свободно и глубоко дышал в предрассветный час. "Сутки здесь как у нас... но мне как-то не спится". — Он кривил душой, Цибер не ловил его на недомолвке — это затрачивало много сил.

Шортора перекрикивался с туземцами насчёт "сутерена" в доме и насчёт невыносимой жары — на улице; он мог разбудить пристальным взором и хмуро выговориться: "Я тут намучился без тебя с их наречием! Тебе повезло, от тебя только понимать требо, а мне отвечать надо... Требо. Я заражаюсь!" Товок отдавал приказы во всеуслышание, Рутта пререкался так же громко с другого конца дома, а если их не разделяли комнаты, половицы трещали от погони, а тряпки с мухобойками стегали кого-то. Господар перекрикивал звон двух металлических вещей, а перед тем Шортора и Рутта усиливали этот звон весёлыми безобидными распрями, извинялись, если ненароком били по стенам.

Когда Цибер оставался в одиночестве, он погрязал в слезоточивых мыслях. Некстати всплывало худшее и лучшее, что приключилось до болезни с ним и другими, от жары просыпалась вечно недовольная совесть.

Якобы нельзя было Цибериану уйти от Лемови и Циспии, не попрощавшись хотя бы в записке. Что, если бы Шортора запер дверь изнутри? Лемови терпеть не может, когда от него запираются. И что с Шером? Как не выносящий крови дядюшка пройдёт теперь в комнату, как зароет тела?

По ту сторону портала так много забыто и покинуто… и Цибера донимала тревога. Он выскакивал бы из постели и садился, но ему лень было поднять чугунную голову, и он пожирал глазами рисунки сучков на стенах. Мерещились то морды зверюшек, то научные приборы с лапками и разными колбами в них, то неясный, жуткий человеческий профиль.

"Хотел удрать с ним?" — немолчно билась в голове дядюшкина придирка, и Цибер обегал комнату взором, ища спасения. Отражались как будто в целом мире слова, преодолевшие холодный воздух коммуналки и вонзившиеся в человечка:

"…Терпеть человек может всегда, не ной. До смерти доживёшь, бояться тут нечего, все умрём, в одну землю ляжем…"

"Не видеть бы тебя!"

"Глаза себе выколи. В тебе вся причина, сам пришёл и нанялся мне в соседи".

"Я-то проволокусь, а ты хоть ребёнка не тормоши".

"По закону я не имею права даже голос на него повысить. А тебе не помешало бы за языком следить".

"Цибер мне не родственник!"

"Но ты ведь обязан соблюдать его неприкосновенность?" — и Фишерал застонал со скрежетом, подумал Чип, от приступа боли. "Всем-то я не угодил. Готовлю, отравы не подсыпаю, комнаты даю — и чем-то плох оказался. Ты-то прекрасно жил до меня, Шер?"

Заброшенный больше чем на половину бетонный дом, облупленные и местами заснеженные лестницы, мутные и разбитые двойные рамы.

Дух Кедрико обитал, незримый и холодный, в его комнате и возмущал его крепкий материализм, весело щурился Циберу сквозь стены, а тело таращилось на три этажа ниже, на голой площадке без мебели, пока ему не сколотят гроб. Добрый ангел подразнил надеждой, и теперь-то Цибер мечтал с ним разделаться поскорее. Что за лицемерие! Кедрико нужен был, пока дышал и говорил, а когда произошла щель, то оказался выброшен в бетонную пустоту; и человечек робел подкрасться к нему, ппочтить его хоть минутным караулом — даже если бы дозволялось.

Цибер готов был пожертвовать чем-нибудь дорогим, что у него осталось, чтобы вернуть всё на круги своя. Вернуть коммуналку без Кедрико и его телепорта, без надежды.

Сердечная боль, веник в слезах. Чугунная ледяная ванна, ледяная лужа, окоченевшие ступни, щуплое тело в ознобе. Меланхолия. Враждебность всему. Брезгливость.

И с другом, и с дядюшкой он захотел разделаться.

Помогал с нарезкой овощей и видел почти наяву, как полосует Лемови ребристым ножом, и отряхивался от морока – и от сопереживающего взгляда Шера из коридора. Заваривал какао в необеденное время и хотел огрызнуться дядюшке на ядовитое бухтение, но язык не повернулся. Многократно отказался от конфет, что приносила назад Циспия, не навлекал злобу на дядюшку.

Впервые в праведной жизни Цибера зажгла ненависть. Он пожелал истребить весь мир, всё чудом выжившее в зоне досягаемости, и освободить от тяжести существования, холода, болей, скорби. Протыкал желток тошнотворной яичницы, чтобы из него выплывала густая липкая мякоть и напоминала о страшном. Послушно наблюдал в дневной заторможенной полудрёме приподнятую над уровнем снега могилу в инее, варианты памятников-снеговичков у её изголовья. Не отворачивался от наваждения, не сомневался в своём сумасшествии – находил в этом вернейший и прямой путь на перекрёстке, заслонённом с четырёх сторон каменными твердынями. Ёжился от воспоминаний о кухонном хаосе, откуда нельзя было без оповещения что-то изъять: многолетнюю приправу старше человечка, миску с разводами от мясного сока, холодные водные брызги, масляные потёки в изрезанной столешнице, позеленевшую изнутри хрустальную вазу с талой водой, сквозняк из облезшей форточки.

Он приходил в себя в душной комнате, вспотевший и уставший, и, осмысляя бред и иллюзии, спокойно отбрасывал чувство вины и греховности. Расстройство биохимии и не более, закономерное буйство нейромедиаторов, за которое Цибер не в ответе в силу болезни, особенно если оно не воплотится в ущерб, преступление. Нет дороги назад.

Лихорадка отступала сама собой, и поутру, если спадала температура, Цибер выталкивал схваченные ниткой ставни, проветривая комнату, и выбирался к людям, пока те не ушли на огород или "торжок". Сегодня Рутта ни свет ни заря принёс страшную весть, вероятно, из соседнего дома.

— Нема его никде!

— А Шортора? — поспешал за ним Товок. Они носились по дому в поисках, как напарники в день прибытия.

— Такоже нема!

— Он во тме миров се скрыл.

Карликовый господар замедлился рядом с Цибером, укутанным в покрывало для сохранения тепла в суете коридора, не опустил тонкие брови.

— За снеданьем он загрозил умртвити суседа. Чловек слова! — и понёсся дальше, не пробежал до следующей комнаты, потому что оттуда вынырнул Рутта.

— Не, не тако. Шортора не прияло, что он стукал и скрипел вилицею по талирке. Але он вед не престал?

— Чловек слова! А ты! — Товок задрал голову к согнутому Циберу, тот приложился к стене в испуге. — Ты с ним заедно?

Товок и Рутта сердито смотрели на него снизу вверх, а Цибер не умел жестами, без траты времени на письмо, доказать собственное изумление и непричастность к беде. Он стоял, его руки подрагивали на уровне груди, а взгляд метался.

Шортора вышел из-за угла, и напряжение устранилось, выродилось в нечто иное, но вполне конкретное.

— Ты?! — вспыхнул Рутта. Шортора довольно зевал и растягивался дальше всех от него.

— Здравный всем поздрав, — он улыбался.

— Шортора...

— Я слушаю.

Цибер не видел в его сверкающих глазах вины и сожаления, в его позе — следов неловкости, отрешённости, страха. Рутта протопал к нему, в прыжке схватил его волосы и потащил за них в столовую, к стулу. Начинался допрос. Цибер осилил простоять всю процедуру на пороге, как бы охраняя выход, предупреждая побег.

— Я только об одном горюю: не узнал его имя и дату рождения, — спокойно твердил Шортора. — У вас на могильной табличке принято это писать? Хотя мне и табличку оставить негде было...

Туземцы не находили слов от негодования, господар всплёскивал кухонной тряпкой в воздухе, и её кончик не задевал Шортора.

— Приятности я не получил никакой, я не маньяк. Я не искал повода его убить.

— И зашто?

— Он мог всё предотвратить, если бы перестал шкрябать! — Его покоробило как, наверное, от тогдашнего звука.

— То было оправдано? — Рутта прислонился к нему и чуть не спихнул его со стула. Шортора не разжал руки за деревянной обитой спинкой.

— И я его предупредил.

— То было оправдано?!.. Именно та казнь была оправдана? Что ты хотел донести? — Он заездил расспросами, так что Шортора ответил после недолгой паузы:

— Он уже никому не расскажет, что их ждёт после неподчинения мне, и не успел рассказать, поэтому да. Промашка. — Ни нотки раскаяния в голосе, он уверенно и без наглости улыбался Рутте в лицо, как бы пытаясь несколько его расслабить. — В следующий раз такой опрометчивости не допущу.

— Ты каяешь се?

— Не каюсь, — выпалил он. — Если он вам так дорог, я приведу нового из другой вселенной.

— Не потребно! — взвизгнул Товок.

— Вы и поведаете ему, что я сотворил с предыдущей его версией, — он кивнул назад, — а там и очередной кары избежим, как ты сказал.

Краем глаза он заметил, как Цибер подобрал покрывало и выбежал. Допрос ни к чему не привёл, местные не отправились выкапывать соседа по кусочкам в разных концах поля, дали Шортора помчаться за питомцем и вторгнуться в его комнату без предупреждений.

— Чего ты разнюнился опять?

Человечек спрыгнул с кровати, сложил блокнот и карандаш.

— Тебе тоже соседа жалко?

Он мелко и часто помотал головой, не спуская глаз с Шортора. Тот вздохнул и прошёл к нему.

— Давай ты никогда не будешь переживать за тех, с кем я расправляюсь. В мультиверсе живут и здравствуют тысячи и тысячи этих соседей. Точно таких же соседей, но живых. Не надо печься о каждом. Они взаимозаменяемы, и даже если я действительно выкраду соседа из другого мира и заселю сюда, разницу заметят только Товок с Руттой — потому что они догадались и убедились, что сосед мёртв, и не поверят. Понимаешь?.. Соберись!

Цибер шмыгнул и вытер нос в последний раз, но глаза раздражал песок из высохших слёз, и мальчик то и дело расчёсывал их. Шортора не злился, но и кто подтвердит, что Шортора со злобой произносил ужасные обещания за столом?

— Считаю до трёх! — и напарник упал на колени, обхватил его ноги.

Одно слово "власть".

Шортора растолкал мальчика среди ночи и не получил отпор.

— Знаешь что, Кубик? Кубик! — Он подождал, пока Кубик приподнимется на локте. — Надо было это раньше проворачивать, но мы не опоздали. Знаешь, что я открыл?

Он не разглядел в темноте, как человечек дёрнул головой, и тот наклонился, якобы превратившись в слух.

— Я умел перемещаться только по натуральным мирам, а есть ещё кастомы-зеркала. Те, кто вообще умеет создавать и обустраивать свои миры — демиурги — иногда копируют натуральный мир на вторую платформу. В общем, мир тот же самый, но языкового барьера нет и ничто не может сущностям навредить. Вокруг них... что ли, защитный слой толщиной с атом, неважно, но они везде дышат нужным им воздухом, не жарятся и не мёрзнут, их от давления не плющит, ты понимаешь?

Цибера убаюкала его речь, и кивки не стряхнули глубокую дрёму.

— Я в нашем зеркале уже побывал, и нас там ждут. Пойдём?

От него отвернулись, заслонились покрывалом; хватит с Кубика переездов.

"Раньше надо было это проворачивать!.." С нежностью глядя на мальчика, Шортора проводил его в глубокий сон, и рука подняла из кобуры новую телепортационную пушку. Жидкость и пучок элементарных частиц в одном плевке на полпути к столу разлетелись о невидимую стену и прорвали ткань мироздания. Щель держалась дольше, Шортора успел осторожно просунуть руки между Цибером и кроватью, с кряхтением поднять его, покачать, чтобы перемена места нашла обоснование в сновидении, и шагнуть с ним в кастом-зеркало.

"И пообнимать его надо было сначала, к рукам приручить... И кровать ему нагреть!"

Утром Кубик удивился, как сильно запах напарника пропитал ему майку-безрукавку, покрывало и всю постель. С недавних пор это особый, с первых нот узнаваемый запах... человека, последний раз умывшегося дождём под распахнутыми ставнями.

С расспросами о самочувствии к нему заходили реже и реже, он был в состоянии выйти, догнать аборигенов в поле и вручить записку — и он вышел, и мимо него в столовую пронёсся Шортора. С громким "Поздрав!" он замахнулся над Руттой для звонкого рукопожатия, тот уклонился как от удара.

— Мы так не здороваемся, не принято это у нас! Когда ты запомнишь!

Это сказал тот же Рутта своим же голосом. Цибер остолбенел на пороге. Шортора деликатно и вприпрыжку обошёл туземца и скрылся в столовой за его спиной. "Ты чего прискакал? — раздался скрипучий голос Товока под стук дерева о глину. — Ты есть собрался, правда?"

— Да, я научился! — гордо воскликнул Шортора и подмигнул Циберу, не помешал ему скромно пройти к стулу, тому же, который негласно присвоили ему на днях. Шортора рухнул на свой справа от него, разложил локти на столе и на прямой деревянной спинке.

— Ты был прав, — продолжил он, — аппетит пришёл во время еды. Положил в рот, пожевал, а дальше как-то само.

— Ну! — искренне обрадовался с ним Товок.

— Жаль, что говорить за едой неудобно. И лучше бы это не было каждодневной потребностью... Несколько раз за день тратить на это время — отвратительно. Получать бы из чистого интереса раз в неделю гастрономическое удовольствие и всё.

— Ты куда торопишься? Ешь раз в день, если на ногах удержишься, я не против. — Товок общался с ним вполоборота.

— Хочется раз пять, но это время занимает.

— Ох. Потрудился бы ради пяти обедов! — Господар уронил взгляд на его товарища. — Ты чего так смотришь?

Шортора разделил его любопытство, и Цибер показал: у него ни стила, ни бумаги.

— Дайте ж ему, на чём писать! Человек сказать хочет! — но сам вскочил и прошёл к полке за всем необходимым. Мальчик спросил его, почему речь их друзей переменилась, и Шортора отрубил, не дожидаясь конца сообщения: "Ну и сны тебе снятся"; его занимало приготовление завтрака.

— Что за сны? — Господар отвлёкся от миски с пёстрыми и сочными ломтями.

— Вы с Руттой по-другому разговаривали, понятно, но по-другому. Спрашивали у Кубика про его "здравье", а не "здоровье", мы с Руттой после працы ходили баштаны красти, и прочее.

"Баштаны?!" — крикнул Товок, его сожитель глухо и невнятно отозвался из глубины дома, и в их перепалке Шортора шепнул Циберу на ухо:

— Надо нам с тобой язык жестов придумать, чего бумагу-то чужую изводить.

Аргумент сам по себе не одобрил письменный отклик Цибера. Наконец Рутта явился, его огрели жирной тряпкой и усадили за стол, за тарелку с овощами и домашней лапшой.

— Ему сейчас отнесёшь? — Товок сел напротив Цибера, сконфузил его, хотя не смотрел в его сторону.

— Потом. У нас будет долгий и содержательный разговор.

— Когда-нибудь улетите вдвоём, — буркнул Рутта без причины, — или с Кубиком.

— Зачем, если я привезу сюда кусочек космоса. Вот, например. — Шортора, так и не прикоснувшись к вилке, достал из-за пояса стилет с маленькой гардой и без лезвия. — Инструмент что ваша вилица.

— Оружие, — настороженно произнёс Товок.

— Столовый прибор, шпилька и да, иногда оружие. В местности, где этим едят, часто готовят такие полоски теста. Берут, накалывают кончик этой полоски и наматывают насколько длины хватит. — Шортора показал на примере своего блюда. — О-о-очень длинные палочки бывают, зависит от хозяйства и кухни.

— А не сползает? — спросил Рутта.

— Тамошняя лапша грубая, шершавая, так что не сползает. А если в масле вымочена как эта, то быстрее до рта доноси. Пока жуёшь предыдущий моток, ты смотришь только в тарелку, ты сосредоточен на трапезе, дольше чувствуешь вкус и тебе не до возвышенных бесед.

— Ты же и жалуешься, что за едой говорить не получается.

— Потому что в той культуре с этими шпильками не поболтаешь и не поторопишься! — Он завершил демонстрацию, нанизал овощи на палочку как на шампур. Товок опомнился:

— И дай угадаю: там маленькие порции?

— Очень, — и вдруг хихикнул. — Поел, вытер и волосы заколол до следующего раза.

— Фу, — Рутта не сдержался.

— "Вытер", я говорю. Это лучше, чем сразу после грязных волос её в лапшу совать?.. Её единственный минус как заколки — острый конец, у меня вся шея сзади истыкана... Ладно.

— Или после того, как кого-нибудь заколол. — Рутта неохотно поднимал на него глаза, но вынужден был сидеть на последнем табурете у свободной грани квадратного стола.

— Соседа не собрали ещё по кусочкам? — В ответ промолчали. Шортора пожал плечом и обратился к Циберу: — Кубик, ау! Не проснулся ещё? Я не капитально сбил тебе фазы сна?

Вопросы множились, и Цибер стеснялся их записывать. Он решил на досуге уйти и отболеть нормально – или наоборот, то, что он наблюдал в столовой, было показателем душевного и физического благополучия.

— Смотрит букой, словно мы чужие. — Товок без обид наклонился к нему. — Шортора тебе не рассказывал о своём первом сне здесь?

— Нет. — Шортора не успел скрыть удивление.

— Как же! Присел нам на уши, дескать, тебя без порталов в какой-то параллельный мир отбросило, и ты сначала собой не владел, потом отпустило, а потом опять наблюдал как болванчик. Забыл?

Шортора похлопал глазами и заключил: "Да".

— Тебе не понравилось, а мы только так по мирам путешествуем, — возник Рутта.

— И потом я наверняка заставлял себя спать до упора?

— Откуда нам знать, чем ты маешься в моей бывшей мастерской! — Он высказался и сгрёб вилкой семена и тонкие шкурки овощей. — Про Бостиса не забудь.

Напоминание было кстати; в масле и соках утопали мельчайшие комки мякоти как в супе, а Шортора ни разу не освежил в памяти план разговора. Дверь под лестницей на второй этаж вела не в чулан, как думал Цибер, а в подвал; Шортора интригующе позвал за собой, предупредил, что выбитые в камне ступеньки ничто не освещает. В те секунды, когдадо Шортора не дотягивался прямой свет и угол обзора, шпилька пронзила и закрепила его растрёпанный сальный пучок.

Десяток крупных шагов вниз и вслепую, Шортора отбросил штору на кольцах, и тёплый свет лампочки заставил зажмуриться. Подземный житель среди стеллажей с банками и ящиками медленно снимал ноги со столешницы, улыбался гостям. Плешивая голова, бронзовое лицо в зеленоватых шелушащихся пятнах, в рябках и шрамах, на ногти и костяшки пальцев больно смотреть.

— Что, ни с кем не слипся?

Шортора смутился перед Цибером, но не стал его разворачивать наверх; Цибер и не добил его уточнениями.

— Нет, — буркнул он и поставил тарелку на угол, где недавно лежали пухлые, округлые голени в пыльных штанах. — Зачем им в неудобную среду?

— Их воля. — Мужчина загадочно улыбнулся, и Цибер отпрянул. — Что случилось?

Мальчик покружился, похлопал по карманам шорт — нет блокнота с карандашом, говорить снова не на чем. "Мы ещё не изобрели язык жестов", — тихо сказал Шортора, и незнакомец ответил так же тихо:

"Ему нужен язык жестов?"

"Да, он даже со мной говорить не хочет".

Пауза. Цибер ждал, когда они умолкнут.

"Зачем изобретать? Возьмите с какой-нибудь планеты готовый, может совпасть с языком на новой территории". Цибер выдохнул и, уповая на ментальную связь, постучал ногтем по зубу.

— А, это. — Мужчина не оскорбился. — У нас с Кедрико одинаковая болезнь, но он коронки поставил, чтобы вас не пугать. — Понял, что потрясённому Циберу нужно гораздо больше объяснений. — Мы сородичи, оба космостранники, разбрелись по мультивселенной и изредка встречались то на его жилплощади, то здесь. — Кивок в сторону Шортора.

— Я не нарочно!

— Понимаю, — мужчина успокоил его размеренным тоном, каким говорил с самого начала и располагал к себе. — А теперь ищешь его по мирам?

— Вроде того, но мне нужен мой отец.

— Ну, извините, — он усмехнулся и снова обратился к Циберу. — Я Бостис, а ты... Цибериан? — Мальчик ободрился. — И, если я не ошибаюсь, Сибирь.

Шортора мигом отложил тупое изучение прозрачных склянок с мутным содержимым. Цибер с улыбкой покачал ладонью: "Так называть не надо".

— Но Кедрико это упомянул однажды. Он очень хорошо отзывался о тебе, но не говорил, что ты немой.

— Судя по всему, я у него отнял сразу и друга, и дар речи, — бил Шортора, пока Цибер рассматривал каменный пол и царапал засохшее липкое пятно.

— Тогда ты обязан научить его говорить жестами, — и, видя смятение Цибера, протянул ему помятую тетрадь и ручку. Тот счастливо взял и промолчал, уступил Шортора право голоса.

— Он только выздоровел!

— Ты хотел обсудить со мной что-то? Говори, а Цибериан спросит, что будет непонятно. — Бостис накрутил лапшу на вилку. — Пусть ознакомится, с чем при тебе столкнётся.

— Эм-м. Если, допустим, оригинал мира схлопнется, схлопнется и зеркало?

— Как правило, да. На усмотрение демиурга может и сохраниться, но в этом нет смысла. Причины конца навсегда повиснут в воздухе и, если найдут разрядку, но позже.

— А оригиналу от зеркала ничего не бывает? Это односторонний путь?

— Я тем и завоевал доверие Товока, что приносил из парамиров вещи, которые здесь не производят или их сложно достать. Эти банки, например. Будь им полезен, — местным, имею в виду, — или ты тенакша.

Встрепенувшись от слепка предыдущего мирка, Цибер с трудом припомнил и "ленгевов", составил вопрос и обнаружил, что собеседники вежливо молчат и не сбивают ход его мысли.

— Это историческая тема. По словам Рутты, пять или семь веков назад эти земли поработили кочевые народы, которых тут называют "долки". Здешние люди, "ленгевы" на языке тех разбойников, хотя и страдали под их игом, но уйму слов у них позаимствовали. Отбились только к концу прошлого века и с тех пор крепко ненавидят всех чужаков, то есть "тенакшей".

— Долки себя тенакшами не называли? — вклинился Шортора.

— Я не знаю, никто из наших приятелей в те переломные годы не жил и старших не донимал. И на первый взгляд кажется, что общее ненастье должно было свояков объединить... как бы не так. Заметили в оригинальном мире, как далеко они друг от друга расселились?

— До реки топать как до Солнца, — проворчал Шортора, — а на торжок меня не брали.

— Разумеется! Длинный, синеглазый... — Его как бы размягчило нежное, тоскливое воспоминание о погибшем друге.

— Вылитый долк?

— Долков я не видел, как и Товок с Руттой, и их портретов не сохранилось, но тенакша ты тенакша и есть. Как и я. Поэтому я и в кастомах на свету не показываюсь. Да! и если к Товоку здесь, в зеркале, придут гости, прячьтесь тут.

— Я освою телепушку и сам куда хочешь вас заберу.

Вопрос к Шортора: "Почему мы не переместились сюда сразу?"

— Потому что я плохо ей пользовался и не сразу нашёл переключатель кастомов.

Следующий вопрос: "Кастом — это..."

— Рукотворный мир.

— Возвращаясь от телепушки к теме одностороннего пути, — взволновал его Бостис. — Ты боишься, что и этот мир уничтожишь?

— Я удивляюсь, как ты не боишься тут всё поломать чужеродными вещами!

— Кастом терпит всё и всех. Но ты, пока не научишься, лучше не вмешивайся.

— И как учиться?

— Извлекай уроки из богатого личного опыта. Кто в космостранствиях не выкосил ни одной цивилизации? Тот, кто путешествует только во сне. — По-доброму уколол в ответ на ухмылку Шортора. — А убить, ты знаешь, может и неприметная заколка в волосах.

Трагедия высокого разума

Шортора не раз спускался к Бостису. Вечером, ночью или когда, возвращаясь из многоярусного путешествия, не мог определить время и дату; если не обнаруживал Бостиса за столом, ждал портальной щели из ниоткуда.

Бостис явился и заполнил отведённый ему объём пространства, Шортора вскочил с ящика.

— Стимуляторы мозга. Что о них скажешь?

Его наставник помолчал в недоумении.

— Ты о каких именно?

— Я не знаю. Меня чем-то в самый мозг ужалили, и теперь интересно, что это было.

— Кто ужалил, зачем? — Он вернулся за пустой стол, не сводя заплывших глаз с Шортора.

— Боишься, что могли украсть мысли... или воспоминания?

— Это сложно провернуть не в кастоме. А дело в кастоме было?

Шортора замял признание, пробурчал: "Не помню. Я тогда ещё натуральные миры бороздил... или в старые, уже изученные возвращался".

— Зачем тебя жалили в мозг? — Бостис видимо не одобрял слово "жалить".

— По пьяни фокус показали! Я не успел отказаться.

"Если бы тебе дали время, ты бы согласился", — перебил Бостис с печальной усмешкой.

— Мне что-то приложили к голове и... Я домой вернулся, в вольер. В мир, который Кедрико создал и где я куковал.

— Неужели? — Он некстати подогрел нервозность Шортора, и тот отломил щепки от щербатого края стола.

— Вспышками сначала запахи без... изображения, потом я увидел сам вольер, где таких запахов отроду не было, поярче-потусклее, потом звук прорезался. Его очень сильно выкрутили, что ли, до пронзительности, и я очнулся. Они стимулировали зоны мозга? — Он завершил сумбурный рассказ почти криком.

— Да.

— Где второй такой взять? — Шортора так же неотрывно глядел на приёмного отца, но с жадностью и без капли ужаса.

— Это опасно.

— Космос весь целиком опасен! Однако я там скачу из мира в мир, где зона оптимума у гуманоидов.

— Нет, ты не понимаешь, чем это может обернуться! — Он упёрся кулаком в стол, и Шортора отступил.

— Если... зарядить все зоны мозга сразу?

— Даже не думай об этом. Слышал об эпилепсии что-нибудь?

— Ещё услышу.

Бостис вздохнул: перед ним упрямый подросток, которого принесут сюда с перенапряжённой корой и в невменяемом состоянии. Это вопрос дней или скрытности Шортора. "Я вот-вот воцарился в реальном, у меня техническое детство! Дайте пожить в иллюзиях!" — Он сам сознавался в непокорности.

— Ты ведь если не получишь стимулятор, то займёшь рецепторы чем-то другим?

— Веществами.

— Ты заплатишь за это!

— То, что у моего сознания тело одноразовое, я понимаю. Это и удерживает.

— Тело-то заменяемое, ещё как. — Глаза у Шортора округлились. — Но мозг... Эту биохимическую машину никому не воспроизвести.

— Только почкованием от демиурга, — бросил Шортора на прощание и прыгнул в свежую щель посреди комнаты. Ему не нравилось доводить до конца неприятные диалоги.

Великих трудов ему стоило с пересадками в дополнительных измерениях-прослойках из истории перемещений вернуться в мир Товока на этаж выше. Он посылал Цибера на разведку с невинными бытовыми вопросами на бумажке, пытался сам по малейшим шумам отследить, когда Бостис телепортируется из подвала надолго. Спустя два часа Шортора уже откинул штору и бросился к железным ящикам под столом — личным "космическим" вещам Бостиса, о которых он имел неосторожность заикнуться. Шортора выложил слой за слоем, запихнул в карман устройство в виде длинного штампа и не выпутал из его зазоров чужой проводок, без разбора затолкал посторонние приборы обратно и как только выбрался из-под столешницы, сзади прогремел голос:

— Верни стимулятор.

— Дался он мне! — Шортора, разворачиваясь, вытянул из кармана проводок, забытый в суматохе. — Вот это взял, да. Позаимствовал. Можно? Я потом верну.

— Каким цветом горела лампочка там до твоего вторжения? — Он хмуро указал на угол потолка, на жёлтый светодиод. Шортора мог поклясться, что Бостис ему не рассказывал об этой штуке и Шортора о ней не подозревал.

— Эм-м, такого же?

— С этим не шутят. Отдай.

Шортора угрюмо вручил ему устройство и проводок и ушёл к лестнице — с намерением наведаться к Бостису из миров, параллельных этому кастому-зеркалу.

Он ни за что не ворвался бы к своему наставнику со счастливой новостью: "Я всё мироздание объял мыслью, во всё проник! Да здравствует человеческий разум...! в этом прихотливом и хрупком мясе", — но обитатели верхней части дома смутно заподозрили успех его предприятия.

Его тормошили средь бела дня и спрашивали, над чем он так крепко задумался, и он жаждал поделиться открытием, но подбирал не те слова, вместо одно говорил другое, прерывал трепетное объяснение из-за того, что "не так объясняет и совсем не то имеет в виду". Цибер радостно прислушивался и терпел его неловкие отступления от темы, Рутта поддразнивал пришельца у порога гостиной.

— Ты родишь сегодня или нет?.. Это наш-то язык такой скудный? — Пока Товок возился на кухне, он устроился на тонкой жёсткой спинке банкетки и поставил ноги на потёртое кожаное сиденье. — Потому что не может назвать твой выдуманный надземный бред?

— Я не знаю языка, в котором содержалось бы хоть одно точное определение того, что я хочу донести. — Он сидел на диване, собранном до него вручную из досок, ярмарочных куделей и тканей, и его голос затухал от неизбежно мелких погружений обратно в суть испытанного. Рассеянный и виноватый взгляд поднимался на Цибера в конце фраз, которые Шортора не обрывал, а слагая слова на ходу, отключался от всего внешнего и не видел аккуратных, отчётливых взмахов руками и пальцами перед носом.

— А описательно?

— Даже такого нет. Ни устно, ни пантомимой...

— Свой язык изобрети!

— Вы его не поймёте, — парировал Шортора, найдя покой для суетливого взора на курносом носу Цибера.

— Жестам Кубика ты ж нас научил. И этому научишь! — Товок согнал его тряпкой с банкетки, и дискуссия завершилась.

"Я обязательно как-нибудь воплощу это у себя и тебе покажу, — он вязким шёпотом зажёг Цибера. — Сейчас в вольере нечего делать, там... ремонт. Я загружу в него, что узнал, и..."

Он нырял в расплывчатые порталы, выходил меньше чем через полсекунды и другими глазами смотрел мимо напуганного Цибера, освобождал в сознании место для человечка, и взгляд в конце концов прояснялся, закреплялся на лице друга. Возвращался к туземцам с уверенным "Кто-то из вас Цибер, правильно? Или Кубер, как-то так" или извинялся сразу, как только не находил отклика в памяти.

Цибер радостно приветствовал космостранника бытовым жестом, и он слегка хмурился, признавался: "Не догнал"; мальчик выводил то же самое в блокноте, садился обратно. Оторопь поневоле обращалась в глубокую обиду, и Цибер сердился на себя: Шортора не думал им пренебрегать, жажда всеведения вытесняла всё менее полезное.

Товок злился на уточнения, используют ли тут нечто, о чём Товок впервые слышал. Его не обрадовало, что у Шортора проснулся аппетит; сколько раз Шортора окунался в портал, столько раз обедал, использовал мирок Товока как безотказную бесплатную столовую и забывал о неприкосновенной доле урожая на продажу, не делился взамен диковинками из чужих культур как Бостис или физическим трудом как Цибер.

"Объедай другие миры!"

"Я не знаю, чем меня там накормят! – парировал Шортора. – Состав еды и примеси в ней могут меня убить, а вы проверены".

— А ты знаешь, — как-то потревожил он туземцев в большой комнате, — в любом месте мультивселенной, кроме мест и обществ... данного образца, — он обвёл рукой интерьер с двумя свидетелями, — ко мне относятся порядочно и без предрассудков.

— Ты о чём? — Товок приподнялся с широкой и пышной подушки на полу, любимого трона господара.

— Везде, где я чужой, мои повадки считают типичными для моего вида и принимают как должное. Иногда, если общество не ксенофобное.

— Не знаю, что такое "ксенофобное", но если тебе там легче живётся, то катись. — Рутта переложил ноги поудобнее и опять склонился над ножом и деревяшкой. Его мастерскую отдали Шортора как спальню, и только веник поблизости разрешал ему сорить стружкой под ноги.

— А ты везде один и тот же дурак, — прогнусавил под нос Товок. — Кубик, а у вас принято одеваться как он?

— Так нечестно! — произнёс Шортора. — Вы и есть главные ксенофобы.

По тому, как напрягся вдруг Цибер, туземцы распознали в слове его напарника негативный оттенок.

— Более диких жителей я не встречал.

— Однако мы приняли вас... — обиделся Рутта.

— Вот, делаете первые шаги к гуманизму! Слетать бы вам со мной в другие миры, мигом излечитесь.

— Там мы будем тенакшами, — отозвался Рутта и больше ничего не говорил, сосредоточенно вытачивая что-то из дощечки.

Товок называл его "способным, но ленивым", когда он после полевых работ не продолжал обставлять его, Товока, дом и сарай орудиями труда, планшетами с выжженными картинками, мелкой мебелью. "Как вы не устаёте!.." — Иногда Рутта, забирая в охапку пилигримов, уходил за тридевять земель к озеру или в беседку возле безлюдного тракта, в тень деревьев и кустарников. Оставлял наедине, убегал в поле баштанов, так что по шевелению дебрей можно было проследить его маршрут, и возвращался с букетами семечек. На эти не столь отдалённые квадраты, сколько напарники ни ходили на поле, всё не забредали.

— Это чьё?

— Моё старое, — Рутта обернулся. — Видели пепелище в той стороне?

— Угу.

— Моё старое… Дом сгорел, последнее жилище, и я перебрался к Товоку. Третий год у него живу, копаюсь тоже на его участках. Мои выкупили соседи — во-о-он их терема стоят, — и ну бы их, нам двоим хватает, а я с тех пор, вот, провизию таскаю. Никто ещё слова не сказал.

— Незаконно, — улыбнулся Шортора.

— Не загородили? Чьё хозяйство? Неизвестно, — задорно оскалился Рутта, выплюнул шелуху. — Товок бухтит, что скоро всё у них поем. А что плохого?

— Так не твоё же.

— Так не огорожено! Не охраняется! Подходи любой и обчищай, не я один.

— Вы потому и ходите всюду пешком, что по пути участки обдираете?

— Что? — Он снова остановился, пришельцы за ними. Шортора с вызовом продолжил:

— Я предлагал отпечатать в пушке начальную и конечную координату, чтобы вам жизнь упростить и время сэкономить, а вы против.

— Мы никуда не торопимся. — Тень под наклонённой головой почти почернела на смуглом лице.

— Хоть бы идею колеса переняли у Бостиса!

Тишина степи после миссионерского крика Шортора приумножила его нелепость.

— Нам никто не предлагал, — Рутта сурово вбивал реплику за репликой.

— Как же вы сами не изобрели за столько лет! Ни телеги, ни велосипеда. Как ваше... это... слунко по небу катится, так и вы овощи свои кати́те до города в тачке! Удобно, инновации!..

Рутта шёл не оглядываясь.

— Или вам с Товоком убеждения не позволяют?

Они снова застыли на месте.

— Зачем? И так управляемся. Что нам необходимо, мы сами всё придумали и ввели. — Он внушал понуро как замученный отец ребёнка-почемучки.

— Быстрее передвигаться!

— Побеги, если надо поскорее.

— А тут колёса за тебя две трети работы делают, едешь по инерции.

— То есть, совсем ногами не двигать? — Он медленно шагал и разгрызал семечки, плевал на обочину.

— Разгон возьмёшь, а дальше само поедет.

— Ты ничего не делаешь, а оно везёт? — Удивление перерастало в обиду.

— Тебе нужно обязательно страдать? — Он всплеснул руками.

— Трудиться. И здесь никто не страдает, мы питаемся трудом, мы так привыкли.

— "Привыкли", — фыркнул Шортора. — Оно и видно, ни выходных ни проходных.

— Что-что? — и Шортора атаковал его:

— Мракобесы! Замкнулись в своих дряхлых традициях и вперёд не смотрите!

— А вы тунеядцы больше, чем я. — Рутта с брезгливостью отбежал шагов на пять. — Это разве лучше?

Они прошли молча до середины поля, пока вдали не увеличился лес и явно не очертились крайние его деревья, и тогда Рутта снова обернулся.

— И где хранить ваш велосипед? Он большой?

Шортора утвердил для себя и Цибера свою победу.

— В сарае.

— И доставать его оттуда... Надо освободить ему место среди инструментов... К чему усложнять жизнь? А, тунеядцы?

— Тогда почему вы руками не копаете?!

Рутта пробурчал что-то и отвернулся.

— Ну, если не хочешь сарай разбирать ради него, то поставь на веранду, он поместится.

— Ты и нас без работы оставить хочешь.

— Вот упёрся! Отдохни!

— Мы идём отдыхать!

Сегодня Шортора не заслужил от Рутты кулёк с ягодами и веночек из раскидистых тонких стебельков сорных трав и маленьких белых соцветий на них, в отличие от молчаливого и вечно покорного Цибера. От него Шортора не принял венок в утешение.

"Жаль, мы с тобой никак не подружимся". Тот же Рутта, что и в оригинальном мире, тот же мех широких бровей, те же ужимки, мускулистые руки из-под мутно-белой майки, кудрявые светлые волосы на предплечьях и голых икрах, складки на лбу под стеной русых волос, старящий бурый загар, по-здоровому мясистое лицо, "без примесей", как у Товока, светло-зелёные глаза, узкие и блестящие, — но лада нет.

— Могли бы дружить! — кричал он Рутте с берега, и тот подплывал, вставал, по-видимому, на носочки на середине озера. — Я не хочу тебя топить!

Цибер отнял руки от ушей ради едва слышного ответа: "Я дольше тебя на воде продержусь!" Пока он бороздил пресные и стоячие просторы, Шортора размышлял вслух над запиской, которую Цибер оставил у его постели накануне вечером в продолжение затяжного религиозного спора.

— Ты отстаиваешь всепрощение, любовь ко всему живому, но как ты имеешь право, если до этого не преодолел соблазны навредить? Ты родился добрым и хочешь заставлять обывателей стать такими же. Тебе повезло сразу сделаться пригодным для своего учения. Не вкусив крови, ты проповедуешь отказ от неё. Легко тебе говорить! Прикоснись к их психике, шагни на их путь, оцени, с чем будешь иметь дело. Этого опыта тебе ни одна книга не даст. Поступи как существо, с какими я постоянно дело имею, победи его животные порывы, а потом делись техникой преодоления. Сходи на ту сторону, убей человека и подави желание убивать дальше, — он вколачивал слова в Цибера, стойкого как никогда, — а потом утверждай свой путь к очищению. Только так.... Это как будто носитель языка, впитавший его, эм-м, значит, с генами родителей, учит ему людей, которые ни в зуб ногой. Ты переоцениваешь род человеческий в целом мультиверсе. Пока убивать выгоднее, чем любить, никто не последует за твоим миражом.

— Если не меня убивать, то кого? — Рутта выбрался на сушу, прошёл с грязными ногами к островку травы с космотуристами.

— Мы ещё не определились, — и Цибер впервые возмутился.

— Здесь вы пробыли дольше, чем должны были!.. — Его руки затряслись, но, ослабленные от нагрузок, не поднялись бы до затылка Шортора. — Кубик давно выздоровел!

— Без него я не улечу, — он ехидно таращился на Рутту и оставался на траве.

— Он скучает без тебя! Он у тебя как питомец, вот и ухаживай за ним.

— А я что, так много времени без тебя провожу? — Он перевёл въедливый взгляд на Цибера, тот смутился как дитя и не показал ничего внятного. Хватит с него перемены мест.

— Поодиночке вы не действуете?

— Мы что-то вроде напарников.

— Так почему он не летает с тобой?

— Товок его не отдаст и на тебя наорёт, если ты его упустишь. И там опасно, и... Я не умею за людьми следить. Меня однажды попросили живую рыбку довезти, дело недолгое, но я отвлёкся на много дней, забыл про неё и она сдохла. А вы мне Кубика доверить хотите!

Рутта молча вернулся в озеро, и Шортора прокричал вдогонку: "Пусть он у вас остаётся на сохранении, как, не знаю, в пансионе! В санатории!"

Мало того что устойчивая культура в мирке Товока не стесняла Шортора, он весело раздражал её. Как он привнёс в эту культуру стилет в волосах, с такой же ироничной гордостью он вышел из портала, подождал, пока Цибер заметит босую ногу. "Второй вот он. — Шортора качнул слипшимся хвостом и двумя кончиками недостающего чёрного носка. — Надоели разлетаться, да и объём визуально увеличивает. Цвет-то одинаковый. За всё время никакой разницы не почувствовал, веришь?" История умолчала для Цибера, ходил ли он позже советоваться к Бостису насчёт мозолей и обледеневшей ступни.

Когда Шортора оставался у Товока, он посвящал сну больше десяти часов без оглядки на домашние обязанности, на обед и на время суток ("В вольере нет ночи, я привык спать при свете — и ты не представляешь, как я испугался, когда тут в первый раз стемнело!"). Чисто номинально запираясь у себя ночью, в один момент он будил Цибера мерными ударами в стену. Мальчик приходил его утешать и слышал из раза в раз похожие жалобы:

— Ненавижу это дрянное, тупое, слабое тело! Тело как таковое... — Он выстукивал последние такты и успокаивался. — Плоть — это омерзительно. Мозг, и тот жалкий клубок мяса и крови! Мне как личности в этом черепе душно. И ты боготворишь человека... Что может твой человек! Когда я... прозрел и потом хотел нагнать это прозрение, я видел многие и многие сферы, куда нашему сознанию вовек не дотянуться. Я тянулся к запредельному на краю пропасти, но Бостис говорит "эпилепсия". Человеческий разум — это не совершенство, далеко не совершенство! А большее я и познать не могу! Даже в вольере, растекаясь по нему духом — да, я так умею. Рассеиваться и насыщать собой каждый досягаемый уголок, охватывая всё, что содержит вольер, жалкое подобие мироздания, и что, собственно, я в себе содержу — и не могу без помощи чего-нибудь стороннего проникнуть в то недоступное! Я почувствовал его отдалённые нотки аромата, можно сказать, и осознал тогда, как оно прекрасно, сколько там непознанного, бесконечно нового до последней идеи и образа, того, что я опять не смогу вам донести через человеческий язык...!

Цибер обычно шёл к нему без заготовленных вопросов на бумаге, но этот саднил несколько дней, пока Шортора не вернулся и не отбросил окоченение: "Ты не жалеешь, что покинул вольер? Ты винишь в этом меня?" Шортора потянулся к ящику за фонариком, переключил с ультрафиолета на обычный свет, расшифровал мелкую вязь и погасил свет.

— Кедрико полез туда ради тебя, что ли?

Цибер неловко кивнул, и Шортора от переизбытка эмоций стиснул его плечо.

— Нет-нет! Ты знать не можешь, как я благодарен! Мир, который есть без моего вмешательства и воли, который сам производит формы независимо от меня, удивляет во всём! Так даже интереснее жить, когда материя тебе не подчиняется. В этом прелесть мира вещей, это... Это пробуждает азарт! Ты приспосабливаешься к миру, который под тебя не заточен, и... И...

Во мраке, под шум ливня за окном его всё сильнее захлёстывало непонятное чувство. Длинные и сухие руки взлетали, цеплялись друг за друга, качались туда-сюда когтистыми ветвями на ветру, сам Шортора возбуждался от стремительного развития своей речи, срывался на крик, не заботясь о чутком слухе господара.

Прежде чем взмолиться о тишине или решительно зажать ему рот, Цибер схватил фонарик и направил на лицо друга. Тот прищурился, но глубина космоса не сомкнулась в его зрачках. Осветить его голые предплечья Цибер не успел, Шортора поймал его за свободную руку и затарахтел, обжёг дыханием:

— Но это твой мир, вещный и запертый в самом себе! Материальная оболочка не сдвинется, которую ты так обожаешь и кроме которой ничего не признаёшь!.. — Он вскочил с кровати, и Цибер прянул к двери. — Твой мир, и мне в нём нет места! Жалею ли я, спрашиваешь? Стоило бы!.. Я ваша общая галлюцинация. Я даже труп после себя не оставлю! Я развеюсь как призрак, вернусь туда, откуда взялся! Я навсегда вернусь в дух рано или поздно!.. Да не трону я тебя, нужен ты мне! Только ты меня и держишь! Ты своей любовью ко всем обесцениваешь любовь, как ты не понимаешь?!

Шортора скалился и приближался, чтобы орать ему в лицо, и Цибер, пятясь, выталкивал наружу деревянную дверь без защёлки. Он выбежал в коридор, чтобы тут же нырнуть обратно в комнату и в свежий портал. Пространство без края и горизонта сияло, над головой и в отражении под ногами пестрили бесформенные осколки субстанции, из которой по указке Шортора сотворилось бы что угодно из его представлений и квалиа. Наследник вольера подпрыгнул на бегу и ударился плашмя, рассыпался в прах и растворился в разноцветной метели. Завихрились везде и сразу очертания лиц и туловищ, внеземные языки и шумы, то ли смех, то ли кашель, то ли лай. В парящих хлопьях субстанции Цибер сделал шаг вслепую, пол разжижился, и он выпал в бывшую мастерскую, где и должен был оставаться.

В большинстве случаев Шортора не возражал "провести время вдвоём", и Цибер сидел за своим тихим занятием, поглядывал за статуей друга. Её ненужные уши и глаза не замечали переливов света и звуков на всегда солнечной улице, скрипов табуретки под Цибером. Мозг варился, и лицо едва подрагивало, взгляд трогался с насквозь изученной точки. Шортора мог впервые за нестерпимо долгое время закрыть глаза, немного зажмуриться, распрямить затёкшую спину и упасть на бок, удариться о широкий деревянный подлокотник и не застонать. Цибер подлетал к нему, и Шортора уже встречал его ленивым прищуром, изгибом тонких губ как накануне плача. "Мощности не хватает", — он притрагивался холодными пальцами, пытался так успокоить тактильного Цибера.

"В любой непонятной ситуации ведите его ко мне, разберёмся", — посоветовал Бостис. Ему приносили Шортора в двух случаях: если он долго не просыпался после перезагрузки системы и если ему удавалось-таки превысить лимиты, заблудиться в предвечном и надолго забыть на земле тело с угрозой кровоизлияния. Тот самый стимулятор, за которым охотился Шортора, то прыгал, то медленно скользил по его грязным волосам, Бостис давил пальцем на поршень и регулировал глубину подачи электромагнитного импульса, бормотал: "Не думай, хватит думать!.." — и Шортора мог ответить.

— Где ты испытывал стимулятор?! Здесь?

— Дома. В вольере.

— Разве создатель не может погибнуть в собственном мире?..

Шортора рассмеялся тогда ему в лицо, повысил себе давление: он знает чуть больше своего учителя! "Я не пробил Кедрико лоб в границах вольера! Цибер подтвердит!", — но Цибер удалялся вверх по лестнице. Слишком много и часто о Кедрико.

Человечек не помнил, чтобы Шортора показывали путь к роднику, откуда туземцы брали питьевую воду, и посылали его с вёдрами без лишних замечаний. Шортора, видимо, запомнил эту дорогу ещё в оригинальном мирке. Он послушно приносил столько вёдер, сколько требовали бытовые нужды, и отпрашивался обратно к воде. Цибер суетился каждую минуту, которую проводил не с товарищем, однако уважал право на личное время и пространство, давал Шортора полчаса, час, три часа на размышления на лоне природы – и его посылали наконец за другом.

Шортора либо давным-давно исходил близлежащие поля и овраги и заскучал в одном и том же антураже, либо его сразили боли в суставах – он застревал у родника, где тот разливался на полметра и бежал по тенистой низине к озеру. По дну, над песком и блестящими камешками носились рыбки, по поверхности бежали наперегонки обломки сухих листьев, а между ними качалась вытянутая трава. Шортора таращился на течение как на дощатый пол в комнате или рябящие ветви за окном "большой комнаты", изредка поднимал глаза на причудливые белые фигуры в небе.

— Топиться я не собираюсь, — он встретил Цибера смешком. — Ручей вам отравлять? Лежать в прозрачной воде и гнить, чтобы нос торчал? Чтобы снизу меня рыбы ели, а сверху насекомые копали ход в тухлый мозг и течение рассеивало мою опухшую рожу? Нет-нет-нет.

Он разрешал Циберу созерцать рядом с ним, готов был откликнуться на вопрос или зов – если бы его решились оторвать от умственной работы.

— Я привыкаю к своей телесности, — он медленно и тихо нарушил молчание. — Эти нужды, недостатки... — Хотел высказаться и снова не знал, как. — Хоть Кедрико и ужал мне некоторые... потребности. Я не бреюсь как Рутта, мне не нужно.

Молчание. Цибер не придумал, что ответить, и попробовал взглядом, мимикой передать искреннюю заинтересованность.

— Если пересчитать на абсолютное время, сколько я провожу дома, выйдет астрономическое число единиц, — усмехнулся вдруг он. — Я не приспособлен жить в людях, ну, в среде существ из плоти, а среди людей так особенно. Ничего не умею делать, только за водой хожу, но здесь смекалки много не надо. — Он разогнался, но заплатил уходами от темы, неприятными ему самому. — А в вольере, в мире идей от меня ничего не нужно, кроме сосредоточения и... мозга.

Цибер кивнул, но Шортора неуклонно смотрел вперёд, вглубь ручья.

— Я произошёл из духа и стремлюсь в нём оставаться. Ожидаю, что мир подчинится мне как в вольере. Существ с таким же происхождением, кроме своих аналогов в мультиверсе, я не могу найти и Бостис их не знает. И мне кажется, это обязывает меня пройти особый путь...

"Какой?" — Цибер отвёл сложенную руку.

— Без понятия. Я грохнул Кедрико и теперь должен сам догадаться, что мне предначертано... Они подумают, что я рехнулся, когда я им скажу, — он показал назад, на дом. — Товок скажет, что мне еда не нужна, раз я пустое место в материи. Знаешь, с чего я это взял? Один из альтернативных Шортора уже проболтался своему Товоку, а я прилетел на готовенькое в его отсутствие. Тяжело попасть в мир, который уже застолбил двойник.

Цибер достал тетрадь. "Зачем тебе миры, идентичные этому?"

— Испытать вещи или монологи, которые могут вам навредить или испортить отношения. Обычно в мирках меня не понимали, когда я хотел поставить в спальню железную дверь с замком. Мне шпингалеты предлагали, засов, что-нибудь другое, а я говорил: "Шумоподавление нужно или я буду орать по ночам". — Он ещё больше оживился от недоумения Цибера. — Они не поняли, как ты сейчас, зачем мне так обособляться, и мы оставили как есть. В первую же ночь я их извёл, и Товок сказал: "Ставь что хочешь!" — Он посмеялся, обнажил верхний ряд ровных желтоватых зубов. — А в другой вселенной я уже не провернул, меня на улицу выгнали ночевать.

Цибер опомнился и поманил его домой, Шортора лёг на траву и застонал со смехом, чтобы выпрямить затёкшие ноги. "Пока я не уважаю тело, оно не уважает меня? — он озвучил показанное Цибером. — Согласен".

Раньше, в первые дни в оригинальном мирке Товока, Цибер ещё мог верить, что Шортора чаще болтает с ним, чем с местными, чтобы не спотыкаться об ударения и не тратить ресурсы психики на незнакомый выговор. Теперь он осознавал, что Шортора в тягость ждать, пока он выведет крохотным почерком свои завитушки. Обмен записками у изголовья тормозил спор, и Шортора вынашивал до личного разговора лишь обрывки вдохновлённых мыслей вроде "Ты же шовинист! Биологический шовинист!.." и едва мог развить их, подкрепить собственной болью, презрением к неполноценному человеку. "Человек не может быть венцом творения, он примитивен, раз не вмещает в себя весь дух или ключ к нему, сведения обо всём бытии. Многие и многие цивилизации в мультиверсе старше и мудрее человека", — разговорился бы он в любое иное время.

На вопрос, во что же верует сам Шортора, он разводил руки: "Мне тяжело привязаться к конкретному учению и всё непредсказуемое познание под него подгонять. Моё миропонимание уже лопнуло однажды, когда я вышел из вольера, теперь для меня ничто не может быть истинно... А вдруг с твоими близкими произошло что-нибудь ужасное и ты принял атеистическую галиматью, чтобы пережить эту трагедию?" Цибер подёрнул плечом и только.

"И дух, и материя несёт информацию, и она перетекает из материи в дух и наоборот, потому что не может исчезать бесследно, и заодно обретает осязаемые или неосязаемые черты" – Бостис кратко изложил наиболее предсказуемый ответ Кедрико на философию Цибера, и он смирился с идейным одиночеством. Бостис поведал, что лично он смутно верует в трансцендентное существо, предвечное и нетворимое, зато всетворящее, но не как демиурги-частники творят кастомы, а "как-то по-другому". Шортора завалил его критикой: "Как оно могло возникнуть из ниоткуда, скажи мне?!" — "Не знаю! Я так чувствую, мне хочется видеть именно так". Цибер улыбнулся ему. "Ты заставляешь в это верить или оно само к тебе пришло?" Бостис проигнорировал и пообещал себе, что это был их последний разговор о религии.

Шортора выбирался из забытья под покровом ночи и караулил Цибера у его постели не чтобы обсудить его очередное эссе. Он удерживал в голове замечание: "Вы на вашем первом курсе только тем и маялись, что опровергали прочие религии вместе с их идеей имманентности? Своей бы занимались... А может, потому и опровергали, что доказывали её превосходство", но не торопился выплеснуть его на мальчика.

— Сколько лет прошло? — спрашивал он в первую очередь, и Циберу не приходилось выводить в блокноте саркастический ноль, Шортора прочитывал всё по его отроческому лицу. — Я так рад, что ты здесь не стареешь... или я так манипулирую временем между мирами, что ты не успеваешь состариться. Как же мне везёт!

"А ты?" — показал Цибер.

— Кажется, отец не прописал это в моём геноме. Если у меня есть геном!

Цибер дотянулся до фонарика и блокнота. "Повреждённые органы надо реставрировать?"

— Меня всего надо реставрировать. Ты вообще меня видел при свете дня? — Он придержал руки напарника, не дал вывести робкий упрёк его в отчуждённости. — Я живой труп!

При тусклом свете отброшенного в складки одеяла фонарика худой и бледный анфас Шортора выглядел не лучше.

— И с наркотиками я завязал. Как-то я поругался со знакомым, а потом не мог понять, почему он со мной дружит как ни в чём не бывало. Я ссорился в пух и прах с галлюцинацией. Мне это надоело, да и мозг выхлопами разлагает. Лучшую биомашину, резервуар для сознания я не могу представить, и мои более-менее разумные знакомые не знают ничего практичнее.

Цибер подхватил строчкой: "Неотъемлемый фундамент".

— Прямо уж и неотъемлемый?.. — Шортора уселся на кровать. — Я не спорю, что сознание не рождается отдельно от тела, но тебе не кажется, что отделение от материи в самодостаточный дух без потребностей — это следующая стадия эволюции разума? Что мыслящий дух сначала растёт на этой подушке, наполняется всяким через органы чувств, а потом, если он готов, старается вылететь...?

Цибер замотал головой.

— Ты вообще дух отрицаешь?

"То, что называют душой, это образное обозначение материально не выраженной продукции мозга, а религией люди объясняют то, что наука пока не способна объяснить".

Шортора задумчиво просидел над этим тезисом дольше, чем Цибер на него затратил.

— Тебя мои рассуждения про дух ранят так же, как это меня, интересно?

Цибер с уколом в сердце поспешил отозваться: "Я не принижаю твою точку зрения. Я не запрещаю верить во что ты хочешь". Шортора зевнул в ожидании.

— Но я же сижу здесь, непонятно как и из чего возникнувший. Как я могу противоречить твоим убеждениям, если ты всё видишь сам?

Цибер дёрнул плечом. Написал: "Кем ты себя видишь?"

— Я не уверен, что я такое. Я ничто и всё одновременно... Я рассорился навсегда с пробным Товоком, когда довёл своё отсутствие до предела. "Сумасшедшие вы, мол, к пустоте обращаетесь. Чем вам пустота поможет? Нет меня здесь". Других взбесил, потому что, наоборот, притворялся определяющим субъектом и выбирал, кто достоин быть в моём поле зрения, а кого мне в упор игнорировать, потому что он якобы не на своём месте находится. Удобно с одной стороны, да, когда исключаешь помехи и ничто не перегружает сенсоры, — но что, если как раз я не заслуживаю там существовать и дышать тем воздухом? Не знаю, кто я есть и где мне надо быть...

Пользоваться моментом и пригвождать его к мирку Товока и к себе Цибер постеснялся. Вывел с долгими перерывами на раздумье и редактирование, пока Шортора тёрся головой о его плечо: "Ты не думал, что твоё появление продиктовано высшей целью?" Как бы его ни коробило выражение "высшая цель" в смысле божественного замысла, оно подходило больше всего.

— Опять же, я разогнал бы сейчас, что мы звенья цепи, и если мы есть, мы нужны, нас вписали в этот спектакль, чтобы мы научили друг друга тому, что мы никогда не получим от других, но это потребует Первопричину, Высший Замысел, который хоть богом назови, хоть как, тебе это не понравится. — Суставы Шортора похрустывали, когда он показывал кавычки пальцами. — Жизнь сама по себе счастливая случайность, и по своему опыту скажу, что жизнь по нашему разумному образцу — ещё более великая редкость.

Карандаш живо зашуршал по бумаге. "Поэтому каждое живое создание заслуживает любви по факту рождения".

— Ну-ну, не обобщай. Если любить всех, то во что вырождается обычное понимание любви? Ты обесцениваешь так любовь — а, я уже говорил... И по правде говоря, не все это отношение заслуживают. Ты хотя бы разграничиваешь её виды: к брату, другу, противоположному полу?

"Нет".

— Тогда я совсем не понимаю.

"Считаешь, что любовь к человеку развращает его?" Он подчеркнул "к человеку".

— Ещё как. Или смотря какая любовь.

"Безусловная".

— Развращает, совершенно точно.

"Представь, — упирался Цибер, — что в мультиверсе есть существо, любящее тебя, такое же живое создание, безотчётно, бескорыстно и просто так, которое всегда радо подопечному и готово о нём заботиться в горе и радости. Не думаешь, что эта любовь воодушевляет, когда любви недостаёт, бодрит, удерживает от окончательного паде..."

— Намёк понят, существо. — Он устал ждать и поспешил с излиянием чувств, пока ход диалога не вычеркнул их за ненадобностью. — Заходи в любое время, раз уж я тебя не забыл.

Цибер обнял его, и Шортора оцепенел.

— Что? Так боишься, что забуду?.. Что случилось-то?

Напарник вздохнул, обхватил себя его послушными руками, попытался донести: "Сожми меня крепче". Шортора постепенно расслабился, посмеялся ему в шею. Помолчали ещё.

— Вот что ты делаешь с одеялом по ночам. — Цибер поцарапал ему щёку стрижкой в знак негодования. — Я ничего с тобой не делаю, просто наблюдаю, как ты спишь. — Он опередил вопрос: — Не каждую ночь, хотя откуда мне знать, каждую или не каждую. Я попросил Бостиса перелистывать календарь у себя, чтобы я сверялся... Проследишь?

Цибер кивнул, не имея ни малейшего понятия о летоисчислении здесь.

— Приучил к объятиям — да, это и есть объятие? Куда я теперь с этой новой потребностью?

Мальчик хитро оскалился: привязал Шортора к себе. Тот вдруг отлепился, встал.

— Если что, для них и даже Бостиса: я к тебе не заходил и вообще тут не появлялся, ты меня не видел. Когда вернусь, не знаю. И я не хотел бы, чтобы ты шёл за мной. Я скачу по случайно выбранным мирам, и вдруг там... накурено? — Он не дал Циберу написать ожидаемое "Ты же бросил", перебил: — Да, но в тех мирах, в тех комнатах я сберёг всё как было, а специально возвращаться туда и проветривать... поздно соседи всполохнутся, что у меня пожар. — Он посмеялся. — И ты не представляешь, как великолепно я выспался под опиатами. Я никогда, даже в вольере, не мог так провалиться в сон! Как на облаке... Но это в прошлом, да, и мне большого труда стоит не вернуться к этим костылям... И тебе я наговорил много нехорошего, да?

"Прокричал". Шортора пользовался тем, что Цибер не разглядит его рдеющих щёк в темноте.

— Да, прости. Но ведь... Я и вправду перенёс тебя сюда, в зеркало, потому что Бостис захотел, но струсил в оригинальный мир переходить. Меня так оскорбило, что он предпочёл тебя мне, потому что Кедрико тебя расхвалил... "Я уже в себе содержу всё, что ты думаешь и до чего додумаешься", хе-хе, "ничего нового ты мне не выдашь". Лжец. Самонадеянным дураком был, а Кедрико из другой вселенной не тебе одному хочется. Я бы тоже хотел его найти, обсудил бы кое-что... Ты говорил, что там, в холоде с самоубийцами, остался твой смысл жизни, но возвращаться не хочешь. Странно.

"Я не смогу объяснить дядюшке два убийства и моё исчезновение с тобой". Карандаш трясся в руке.

— Прости, что нападал с этим. А здесь ты так и не нашёл себе развлечение?

Циберу не помешали вывести: "Я сижу у Бостиса в свободное время".

— Пусть так. Нагородит обо мне всякого, что я под тайной исповеди нагородил ему... Ладно. Или всё-таки слетаешь со мной к какому-нибудь знакомому племени и... станешь у них миссионером? Вдруг ты будешь там меньше тревожиться, голос прорежется?

Цибер отказался, его губы скривились.

— Серьёзно, я не в каждый мир бы тебя брал, даже в кастомы. У меня в личной жизни кое-что произошло, и... После того случая я бы перенёс тебя в зеркало и без Бостиса. Бывай, сиди тут целый и в безопасности.

Цибер разрешил другу прыгнуть в портал, не пристал с бесполезными расспросами, куда он и на сколько дней, — не заметил, чтобы Шортора поднял руку к глазам, уходя, но услышал надлом в голосе.

На следующий день Рутта, необычно утомившись на поле, в конце работы понёсся в гостиную и с разбега рухнул в комок покрывала на диване. На сдвоенный крик сбежались господар и Цибер, Шортора выпутался из гнезда и окинул товарищей недовольным, сонным взглядом.

— Что ты тут делаешь?! — Рутта сдерживал брань при мальчике, хлестал всклокоченную голову Шортора, и тот зарывался глубже. — Я думал, Кубик за собой не застелил, забыл меховушку...!

— Какая ещё меховушка... — пробурчал Шортора, и его рванули за спутанные сальные волосы:

— Вот это!

— У тебя есть своя комната, — задребезжал Товок и услышал в ответ часть предложения: "...я устал". — Почему ты не спишь ночью, вместе со всеми?

— При свете дня ослепнете от белизны моей кожи, вот почему, — проворчал он в диван, и Рутта фыркнул, хлестнул на этот раз по голой щиколотке.

— Сначала помойся, потом авось и заблестишь, и сколько раз тебе повторяли: переобувайся на входе!

— А я через портал вернулся, не через вашу дверь.

Разговор продолжился по желанию Шортора, как только он сбросил с ног ботинки и сунул ноги — босую и в носке — в плетёные тапочки, которые ему принёс Цибер из прихожей.

— Вы не задумывались, что мытьё — это бездонная бочка? Старания не окупятся.

— Тебе можно не беспокоиться, — сказал Рутта. — Ты сколько летаешь, только худеешь, не пропадёшь никак. Ты бессмертный?

— Тогда ещё хуже. Потратить вечность на уход за собой! В своём ли я уме? — Он опирался на обеденный стол и мешал Товоку чистить овощи, тот тихо произнёс "Руки убери, ты есть не будешь", и Шортора забродил неподалёку. — А будь моя жизнь неконтролируемо конечна, как ваша, я бы не тратил её на чепуху. На мытьё, на хождения туда-сюда много часов, на лежание без дела.

— И так негоже, и так. Как хочешь, — вздохнул Рутта и наклонился в ящику с округлыми корнеплодами.

— Если я помоюсь, то мир?

— Делай что хочешь.

— Кубик, пошли. — Шортора схватил его за руку и рванул за собой в портал, в светлую просторную спальню с двухместной кроватью. — Или мы слишком резко переместились? Вернёмся, и ты свои вещи возьмёшь?

Цибер отказался, засмотрелся на панорамное окно в щёлке за тёмно-бежевыми шторами, на пучки тёплого света из каждой ниши в стене и потолке.

— Ладно. — Шортора прошёл к двери в отдельную комнатку. — Подождёшь меня? Если что-то понадобится, представь и оно появится точно в таком виде. Это кастом общего пользования. Вот, можешь полистать, — он указал на открытый длинный шкафчик с глянцевой прессой. — Говорят, там интересные статьи.

Цибер усомнился, что он входит в целевую аудиторию, но присел в кресло рядом с журналами. "Хи-хи, выгуляю тапочки. Увидят что-то кроме степи!.. Ай!" Напарник вздрогнул.

— Лучше сначала к Ларсу астрокораблик наш подкрутить, в масле изляпаться, а потом уже мыться. — Он застыл на пороге, и за его спиной сиял кафель.

"Мы вернёмся сюда?" — показал Цибер.

— Конечно, если не будет занято, — он достал пушку из кобуры.

Эхо падения на бетон задохнулось в стеснённом жестяными нотками воздухе. Цибер представил бункер с арсеналом бластеров или пусть сверхсекретный ангар, но сидел в глубоких сумерках, лившихся через расколотое окошко в мезонине, и нанизывал страхи, пока друг не хлопнул по переключателю.

Они в мастерской с гигантским каркасом мотоблока, полками с запчастями, коробами с инструментами, шурупами в консервных банках и бумажным кульком на верстаке. Посередине же зала — машина с обтекаемым удлинённым корпусом и дискообразным кольцом вокруг стеклянной кабины с вогнутыми внутрь ручками для сходства с летающей тарелкой. Не валялось лишнего винтика, не вздымалась пыль от возни Шортора на полках и в ящиках.

— Не подумай, что я чистоплотный маньяк, мне это не свойственно. Так вышло, что накануне меня взбесила тутошняя помойка. И я был здесь не так давно, чтобы сор в окошко успело надуть… меньше секунды назад.

Он в плотном фартуке скользнул под корабль, и Цибер подавал ему инструменты и забирал ненужные. Что здесь, что в мирке Товока ему в удовольствие было помогать, когда его посылали к конкретному месту с подробностями и ориентирами и искомое действительно там находилось. Единственный раз Шортора послал Цибера за "врвой" и помедлил с объяснением, что полюбил и взял это слово от оригинальных Товока и Рутты.

— Вот эту машину я уважаю, — Шортора как мог увлекал его болтовнёй. — Материя в чистом виде! У неё нет прообраза в чистом Духе — Перрасет подтвердит, он её собирал. Тут из практики рождается теория, потому что если наоборот, физика спасует перед этой... Этой летучей свалкой. Называем её планетарием, потому что в стёклах хорошо вселенную обозревать в полёте, и обозреваем на свой страх и риск по очереди. Стараемся, конечно, все дружно летать или хотя бы со мной, механиком. Мне она подчиняется и не хамит... Что-то на чём-то держится, всё вместе оно работает исправно, и никто не знает, как!

Цибер сунул ему записку, и Шортора вылез с кряхтением, чтобы прочитать на свету. "Как ты в ней разбираешься?"

— Нравятся мне штуки, которые существуют, хотя не должны по определению. Как я. Минералочку? Там, в ящике под бумажными листами. — Цибер ушёл. — И кулёк на верстаке, третий этаж, второй отсек справа. Если Юрл не дотянулся, там орешки, доедай. Мне оставлять не надо. — Ему протянули бутылку, он отмахнулся. — Я потом, ты попробуй, — и спрятался под корпусом, и закричал: — Ведро сюда! Любое! Вытряхивай из него прямо на пол и давай сюда!.. Тряпку не захватил по дороге? На трубе висели последний раз. Видишь? Или нет. Ты уже побежал? Лучше швабру, в углу стоит в ведре. Есть где намочить?.. Отлей на неё минералки и давай. Стой! Знаешь что?

Он второпях затыкал прорвавшийся бак с аммиачным топливом, а Цибер, предугадывая перемены его указов, уже щёлкнул крышкой второй бутылки из ящика и полил тряпку, которой замотал крестовину швабры.

Вёдра и плоские железные тазы стояли башней на виду, шурупы разных длин и ленты разных ширин были подписаны в банках и мотках, Цибер про себя благодарил напарника за порядок и уважение, за слом стереотипа о мелкой работе в гараже со старшими.

— Стой, не протирай от себя ничего! Дай я, мне отсюда виднее, где убирать... — Швабра застряла под тарелкой, и когда Цибер отпустил длинную ручку, уползла вслед за Шортора, и взамен вытолкнули таз с летучей, разъедающей глаза жидкостью. — Я тут думал кое-что на досуге, но понимаю, что ерунда.

Цибер постучал первым попавшимся ключом по кольцу планетария. Эхо разлетелось более крепкое, чем от голоса.

— Тут, скорее, на случай, вдруг я буду чаще брать тебя в параллельные миры, что вряд ли, но всё равно... Что, если я предложу стать надо мной главным? Старшим из напарников?

Тишина.

— Ты лучше и дольше меня живёшь тут. Я бы очень-очень-очень хотел быть твоим покровителем, но боюсь, что не справлюсь. Видишь, даже за собственным телом едва слежу. Ты ответствен за материю, а я — за дух, так сказать.

Он не увидел, как Цибер закатил глаза.

— Ты меня ввёл в мир вещей, теперь мой черёд показать свой мир, идейный... позже. Я в процессе. И я не уверен, что накопил и когда-нибудь накоплю достаточно штук из мультиверса, чтобы выразить в вольере всё, что хочу. Понять мир и увидеть его в бесконечных формах — это разное. На одном духе я вольер не обставлю и не заселю, но и никак не найду равновесие между формой и содержанием, реальной жизнью и мыслями, мне всё притягательно. И раньше я постоянно жертвовал материю духу... Тут спиртом воняло ещё до нас?

Цибер напрягся, жестами поклялся вылезшему Шортора, что здесь не было его злого умысла.

— Да знаю я, что ты ни при чём. Перемешали, что ли? — Он в случайном порядке перебрал бутылки в ящике, воскликнул: "Ларс!", и дверь, усиленную железными вставками, снаружи толкнул крепкий русый мужчина средних лет с бородой. Прогремела несерьёзная брань на местном языке, Шортора то и дело указывал на Цибера, протягивал бутылку этикеткой к Ларсу, пинал ящик, чтобы друг захватил его с собой в дом.

— Меня тут чуть не споили, — произнёс он, когда отдышался, — так что пока воздерживаюсь, привожу себя в форму. Когда питаешься раз в неделю и долбишь организм всеми веществами подряд, потом живётся плохо. А здесь такие минеральные воды, ух. Брызни на стену — вода высохнет, а солевой осадок останется... Запомни, — он шутливо поднял палец, — на чужой планете поджигай воду, прежде чем пить.

Ларс, ничуть не обиженный, втащил в гараж новый ящик и радушно помахал Циберу, уходя. Шортора подбежал сравнить бутылку из новой партии с бутылкой, опустошённой на швабру.

— Правда, производитель теперь в похожие тары разливает алкоголь и это. — Он щёлкнул крышкой, и Цибер аккуратно коснулся его плеча. — Когда ты успеваешь их писать?!

"Здесь многие летают на таких астрокораблях?"

— Только мы. — Он прошептал: — Честно говоря, мы все здесь нелегалы, а как в этот дом заселились, я и говорить не хочу. Островок космотуризма, уже не совсем тайный, в котором я один не унимаюсь, странствую до сих пор. С этой планетой, Макогой, у меня так много связано... Мне вообще нельзя показываться за стенами дома! — и оборвал закономерный вопрос Цибера: — На́ минералку, говорю, не пожалеешь. — Всучил ему шипящую бутылку и втиснул освободившиеся руки в карманы штанов. — Может, ну его, душ? Визуально я, кажется, не такой грязный, как меня зовут. Аммиак, и тот испарился.

Цибер поскоблил ногтем по его голому предплечью, показал, как много собралось сала и частиц кожи.

— Доходчиво.

Когда Шортора плескался за закрытой дверью, Цибер растёкся по креслу с журналом, не веря глазам. Первая же статья: "Бог и природа как взаимоисключающие категории". Следующая, "Тяга к вере и суеверию прирождены человеку", тоже в несколько страниц сообразно объёму издания. Цибер не спешил вчитываться в них, предварительно изучал весь состав журнала и не находил того, что не прочитал бы не в тягостном ожидании. Оглавление испугало его набором не менее интересных, но совершенно других статей, Цибер вернулся в начало, к "Религии как выражении зачатков образованности", и там его встретили желанные "Бог и природа". Цибер не захотел обновить ассортимент, и кастом общего пользования сохранил изначальный расклад.

Щёлкнул замок ванной, и мальчик неуверенно нажал дверную ручку. "Входи-входи!" — Внутри продолжало что-то шуметь. Шортора в толстом халате и в тапочках стоял у раковины и ураганом из мощного фена перебрасывал рассыпчатые и густые волосы с виска на висок, со лба на затылок и изредка просушивал им же бельё, оба носка и одежду на облупленной трубе, где висела и грубая мочалка. В одном дальнем углу по стене стелился душ и мутнела вода в тазу, в противоположном белела керамическая дырка в полу.

— Если ты привык к другому, закрой и открой дверь без меня и всё поменяется, — зачастил Шортора, приглушив фен. — И ты прав. Никак себя отдраить не мог, а теперь я спиной халат чувствую, ты представляешь? Высшее телесное блаженство, волосы аж хрустят! Как в первый день вне вольера... Умылся, и круги под глазами ещё темнее стали, не надо мне умываться, целоваться всё равно не с кем.

Цибер с хитринкой показал на свои зубы и уши, и Шортора развернул его в спальню: "Тогда ещё подожди, мне неловко".

Однажды настал и его черёд ждать напарника из душа. Он подал Циберу пижамный комплект с постели, выдумал и презентовал новый карандаш с блокнотом.

— Такие книги даже для меня заумные. Ты гений. Если я до чего своим ходом дошёл, то боюсь, в одной вселенной за нарушение авторских прав привлекут. Мысли никому не принадлежат, я считаю, но, наверное, так считаю я один, — так он встретил свежего и распаренного Цибера, развалившись на кровати с журналом, рассеянно раскачивая страницы вперёд-назад. — И ты не подходил к окну?

Тот приподнял штору — и прислонился к огромному чистому стеклу, испытывая зрение. Небоскрёбы в ночи заграждали один другой, в офисных помещениях напротив сновали, сидели или беседовали за столами маленькие люди как колония муравьёв. Чтобы высмотреть асфальт на дне, Цибер топтался от стены до стены, приподнимался на носочки и садился, но не нашёл подходящего угла.

— Где мы? — спросил Шортора прямо за спиной. — Ух ты. За таким я бы сам наблюдал до утра... Условного утра. Мы же оба на глубокую ночь рассчитывали, когда прилетели?

Цибер написал: "Так я себе представляю вид из элитных гостиничных номеров".

— Никогда не бывал, значит... — Шортора сел слева от мальчика, и он сел следом. — Это не совсем элитный, тут нет балкона с бассейном, хе-хе. Я тут вижу звёздное небо, а один мой знакомый — небесный островной город с верёвочными лестницами и фуникулёрами. Место, где его вырастили и которое он воссоздал в своём кастоме... Возможность почувствовать себя богом.

Напарник лениво, без внятной эмоции уставился на него.

— В двух мирах меня посчитали божеством за одно только, что я появился из портала. Так и ждут возвращения.

"Вокруг тебя сложился культ?" — показал он страницу. Шортора чуть наклонился к ней, и пушистая грива застелила её края.

— Не знаю, я не возвращался, но признай, льстит наличие поклонников, готовых на любые жертвы.

"Явишься снова без повода?"

— Зачем тогда? Моему самолюбию больше не нужны посторонние лица... Я не слышал, чтобы ты орехами хрустел. Ты доел их? — Цибер убедил его жестами, что да, доел. — Ну и замечательно, идём спать? Сколько мы пробыли у Ларса?.. — Он встал, ноги не подломились; не успели затечь. — У Товока опять меньше секунды, поди.

Они улеглись, и светильники разом потухли. Циберу спалось лицом к окну, и в закрытые веки били то багровые, то ярко-жёлтые, как от солнечных бликов, всполохи. Упругий матрас проминался сзади, мимо кровати снова и снова ходили к окну, и звяканье колец тут же гасило вспышки, не давая им разыграться на улице. Грохот, вой ветра, отдалённые крики просачивались в податливый кастом, в материю и в восприятие второго наблюдателя, и Шортора до последнего надеялся, что Цибер не вскочит вместе с ним раньше срока. Тот выравнивал дыхание, не щурился, лежал спокойно — пока его не обняли, трепеща. Цибер пригладил под собой пижаму, и Шортора пробормотал спросонья: "Никакого подтекста. После того случая я никого больше любить не хочу. Но это решаю не я..." Скоро от него отцепились, опять заблуждали по спальне, отбежали в ванную, что-то опрокинули на ламинат.

Шортора вернулся, скомкал простыню, задел Цибера локтем, и всё затихло. Тот повернулся к другу как бы в глубоком сне и бессознательно, вдруг распахнул глаза и столкнулся с взаимным взглядом. "Вот поэтому я и не беру тебя в приключения", — уныло прошептал Шортора.

В следующий раз мальчика разбудил протяжный стон, тогда как напарник лежал неподвижно, поджав ноги. Провал матраса, два шага, щелчок телепортационной пушкой, снова шаги, шлейф аппетитного запаха, шорох на прикроватной тумбочке Шортора. Когда за окном расцвело обыкновенное утро, когда отражение солнца от окон офисных центров резануло глаза, Цибер наконец проснулся раньше друга, сел и увидел у его изголовья коробку с пирожными, где Шортора оставил по половине от каждого из четырёх их видов.

Шортора, сирота в мире вещей, зависал в мультивселенной неделями. Таяли воспоминания о нём, тунеядце, который никак не заберёт Цибера из солнечного трудового лагеря — с особыми ягодами, которые Рутта не советовал есть, и с ложками, над которыми никто не задумывался так глубоко, как Шортора в минуту особенной близости к прозрению. Бостис подолгу не доставал из ящиков стимуляторы и не нырял в порталы за антидотами, когда как в его подвале туземцы суетились вокруг самого безмятежного создания в мультиверсе. Создание это не знало, что отравлено, блаженно слушало некую потолочную живность и злилось, лишь когда хлопотливые местные в панике перебивали его милых собеседников.

Рутта отсылал Шортора туда, где его понимают, Шортора гавкал: "Меня нигде не понимают!", и в Цибере вспыхивали угли надежды: если его действительно прекратили перемещать из мира в мир, то он единственное, что заставляет Шортора возвращаться и заодно перебрасываться идеями с тоскующим напарником.

Единственное — помимо Бостиса.

Варианты, чем заняться наверху, истощались, и Цибер спускался за тем только, чтобы застать его с Шортора рабочие беседы о вольере, кастомах, космологии вообще, о Кедрико. Когда Бостис приводил своё мнение, как бы выдаваемое за мнение сородичей, приобнажал грани сущности и мировоззрения, его ученик зачарованно подводил черту в конце: "Кедрико тоже так думал?" Объясняя что-то, Бостис неминуемо углублялся в тему, Шортора опускал отрешённый взгляд, блеск потухал, брови чуть сдвигались.

"Я как Кедрико, его творение как Кедрико, — улыбался Бостис. — Мы его эманации". "Что-что?" — загорался Шортора. "Я метафорически", — наставник огорчал его из раза в раз, и график его появлений в мирке Товока расстраивался всё серьёзнее.

— Космостранников как меня, как Кедрико, как его, — Бостис указывал в сторону, где Шортора открыл последний портал, — не принимают, гонят и устраняют там, где их кознями сыты по горло. Вседозволенность искушает, со здравым смыслом, справедливостью и принципом неврежения много не испробуешь. Существа и сбегают в другие миры потому, что родные законы и обычаи стесняют их, а от правосудия новых миров они с телепушкой сбегают в мгновение ока.

Космостранником быть опасно, — Бостис не утаивал от Цибера, что он втайне хотел знать. — Худшее, что может произойти с миром, это зарождение в нём умов типа меня и Шортора, которые и собственную планету под себя способны обустроить в ущерб природе, и соседние загнать точно так же, а то и всё местное мироздание схлопнут. Удобно в какой-то мере, что среда и телесные ограничения сдерживают эти умы, впрочем, тогда они бунтуют сильнее. Взгляни, до чего дошёл Шортора. Он в чём-то раскаивается, но ему есть ещё к чему стремиться.

"Много ли людей среди космостранников?" — написал Цибер.

"Это кастом-зеркало, — напоминал Бостис. — Попробуй передать мысли на озвучку постороннему предмету. Скажем, этому растению?" Цибер отнекивался, и в глубине своей заботливые допросы "Ты можешь петь? Кашлять? Шептать? Кричать?" ранили его. Он так и держал рот на замке, попытки обучить заново он принимал как насилие, как требование неосуществимого.

— Не доказано наличие сущности-наблюдателя всего и всегда, так что никто тебе не ответит. Если гуманоидов много, они, конечно, стремятся к объединению, но бесконечный мультиверс так же успешно рассеивает их поодиночке. И не каждый гуманоид способен объять разумом хоть процент этого мультиверса, их гложет страх умереть или потеряться.

"А ты и Кедрико?"

— Нас научили давным-давно свои умельцы, нас впечатлил их пример и под их покровительством страхи ушли на второй план. Я ни внешность их, ни голос не вспомню сейчас... Но ты не мешай Шортора думать, что они с Кедрико богоподобны или вроде того, если это ему не угрожает. Ты изучал религии, знаешь, как вера укрепляет дух.

Цибер печально кивнул.

— Глядишь, и в самом деле додумается до чего-то глобального, вселенского. Верит в предначертанную миссию, понимает, что заел меня вопросами о вольере, но спросить больше не у кого, я конкретный друг его конкретного папаши. Но, право, как будто я был посвящён абсолютно во всё, что с ним творил Кедрико! На особой платформе!

В воздухе возникла и растянулась мутная плёнка бесконечно малой ширины, в подвал вошёл Шортора и, как обычно, молча постоял и подождал первое слово. Бостис удовлетворил его надежды: "Кастом-зеркало мирка Товока", и Шортора шумно вздохнул.

— Не забыли перевернуть календарь?

— Нет, и здесь на "ты".

— Бостис?

— Да, — и Шортора протянул ему ладонь для рукопожатия. — И про подопечного не забудь.

— А, да... — Он уставился на глаза вскочившего Цибера; редкий случай, когда им не приходилось нагибаться для этого. — Ты тот немой?

Челюсть Цибера задрожала, и он стиснул зубы.

— Шортора-а, — укоризненно произнёс Бостис. — Он как собачка тебе радуется, а ты так грубо его приветствуешь.

— Ко мне очень туго приходит осознание, что я не этот мир снёс по ошибке... — Шортора опустил взор не из смущения перед Цибером.

— Что на сей раз? — Бостис не удивился.

— Как ты и сказал, не стал гадать и приложил к делу очередную теорию! — Он покружился по подвалу и застыл лицом к стеллажам с банками. — Проверил опытным путём её подлинность...!

— А она ошибочна. Что ж поделать? — Бостис разваливался на стуле, разве что ноги не закидывал на стол. — Ты не первый. Многие космостранники с этого начинают путь, и мультиверс им прощает, потому что не знает морали.

Цибер проел спину Шортора взглядом так, что он не выдержал, резко обернулся:

— Тебе ещё расскажи, что случилось! А то единственный не знает. Пусть хоть до тебя не дойдёт — и ты молчи! — рявкнул на Бостиса.

— Разумеется. — Он придержал усмешку: не расскажет, пока Цибер не спросит в какой-нибудь доступной форме. Они втроём помолчали.

— Ответьте, потому что я не помню: я в портале провёл... больше, чем доля секунды?

— В этот раз да. В кастом мог кто-то забрести, он открытый.

Лицо Шортора на мгновенье вытянулось.

— И создатель разве... как-нибудь... не ревнует? Не боится за его безопасность? Его же... штурмом взять могут из-за одного существа внутри!

— Нет, его это с годами перестало беспокоить. Сидит в своём подвале, иногда выбирается за заказами Товоку.

Шортора шагнул назад и влетел в разносолы, банки зазвонили и загрохотали над головой, и он обхватил окоченевшими руками нижние полки.

— Ты?

— Конечно, я! Ты донимал меня, есть ли здесь главный управитель, и мне не о ком было рассказывать, кроме себя! Кому нужен был натуральный мир, чтобы снять с него копию, кроме меня? Да и кто из местных дорастёт до кастомов в ближайшую сотню лет?

Его развеселил поворот событий, однако он не передвигался, вещал из-за стола. Цибер как бы невзначай переставил свой стул ближе к Шортора, тот проигнорировал.

— В переводе на твой язык, кастом-зеркало — это само собой разумеющееся явление, а я мыслящий инструмент для его творения. В том и дело, что в натуральный мир и его зеркало почти никто не захаживает, на отшибе Вселенной я живу в покое. Могу вылезти без вреда для чувствительной кожи, но понимаете, не ленгев. К чему местных раздражать?

Цибер с ужасом прочитал на непослушных губах Шортора "Ах ты, урод" и прянул от его вполне уравновешенного вопроса:

— И вот ты всегда слышишь, что наверху происходит? Божик.

— Если захочу. Даю вам с Цибером слово, — он тяжело поднялся, облокотился на стол, единственную преграду между ним и Шортора, — что слушаю вас не более, чем вы можете друг друга слышать с взаимного согласия и что я не разглашаю секреты, если случайно ловлю их. Я могила. Можете на меня положиться.

Ещё разгорячённый Шортора оперся на пустую столешницу. Он с удушающей неприязнью таращился на наставника, Цибер боялся пошевелиться, а оживлённый голос Бостиса не колебался.

— Но я могу показать то, что видел в поляре этого мира.

— М?.. — Брови приподнялись, и взгляд посветлел.

— Точнее, что сейчас прокатывается по полярам и что вы успеете увидеть. — Он достал телепушку, более крупную и прочную, чем унаследованная телепушка Шортора, и снова пробудил зависть. — Хотел направить вас обоих, и вот вы двое здесь, — и отвлёкся на кнопки у рукояти, продолжая говорить. — Событие повторится не точь-в-точь, ваши двойники могут произнести другие слова, встать в другую позу, но сцена вряд ли закончится по-другому. Всё случится в комнате Шортора, спрячьтесь в платяном шкафу и ждите, а когда вас, кхм, перестанут наблюдать... Можно твою пушку?

Шортора протянул как заколдованный.

— Когда у вас будет возможность уйти, а удирать придётся быстро, вернитесь сюда во-о-о-от по такому адресу. — Он вдавил несколько кнопок на обеих пушках и, видимо, что-то в них синхронизировал. Вернул пушку Шортора и выстрелил из своей в стеллаж. — У вас примерно пятнадцать минут, бегом! Может начаться и раньше!

— Что за загадки! — гаркнул Шортора, подталкивая Цибера вперёд. — Перестанут наблюдать, будет возможность... — и прыгнул вперёд напарника. Цибер дослушал ответ вместо него: "Не хочу интригу портить!"

— Я его ненавижу! — Шортора заново вскипятился, пока мчался на цыпочках в свою комнату и тащил Цибера под громогласные тирады своего двойника на кухне. — Ненавижу слежку из ниоткуда!

Цибер притормозил на полсекунды, но Шортора не сосредоточился на его жестах: "Но это прерывисто".

— Даже хуже! Нельзя жить расслабленно, когда на тебя — ты не знаешь когда — свежим взглядом посмотрят. Мерзость!.. Знал бы я раньше, что он подслушивает, вывез бы тебя сразу от Товока!

Он махнул на себя деревянной дверью, распахнул шкаф слева от неё и побросал на пол вешалки с, по-видимому, трофейными мантиями и плащами, плотными синтетическими пальто, пыльными блёклыми рубахами до щиколоток, безразмерными тряпками, которые нужно обмотать вокруг себя насколько хватит длины, прежде чем закрепить без булавок и поясов. Клацнув, рухнул экзоскелет из лёгких подвижных чешуек и со сверкающими металлическими вставками. Когда Шортора выходил из портала в нём и падал, обессиленный, на кровать, Цибер, превозмогая зуд и сыпь, вытирал его от слизи и едких потёков.

— Я бы спросил, что он выболтал обо мне, но ты записать не успеешь, — тихо бушевал его друг. — Знаешь, что эта человечина выдала последний раз? Что в миг прозрения, того, в вольере со стимулятором, я был наблюдателем всему в мультиверсе, а значит, схлопнул все волновые функции! во всех мирах! Схлопнул бесконечную партию параллельных миров, того не подозревая! И если я найду способ вконец развеяться по мирозданию, то не оставлю шанса новым вселенным отделиться! Сокрушитель миров, тоже мне.

Цибер встрепенулся от слов "развеяться по мирозданию", но время для записи утекало быстрее, чем ему свойственно. В коридоре застучала одна пара обуви, вторая, и Шортора грубо толкнул напарника внутрь шкафа, шагнул за ним, закрылся. Задышал над его ухом. Шепнул: "Мы только приукрасили, это декорации, вполне идёт обстановке", и его оборвал влетевший в комнату двойник. Красный от напряжения, порывистый, с коротким огнестрельным оружием в руке. Застыл посередине и запрокинул голову, тяжело дыша в потолок, и его нагнал двойник Цибериана. Цибер-гость поморщился: до чего же он противен лицом и всей фигурой в миг отчаяния.

— А как ты соседа своего убить позволил или кто он тебе? — Выговорил, ещё содрогаясь, и медленно развернулся к своему Циберу. Тот задумался, зажато повертел пальцами у лица. Ни один из пришлых напарников не понял сообщения, жестам тут присвоили другие значения.

— А я не мечтаю, по-твоему?

Цибер быстро показал ему ещё одно.

— А мне как будто не надо умереть! — Ещё жесты. — Ах, у него болело... слушай сюда, — он задыхался. — Я многое перетерпеть могу и терплю много лет, пока ты здесь роешься, но сейчас, когда я посадил желудок и он болит и до, и после, и во время еды, я уже не знаю, куда мне деваться! Я устал! Я спать не могу!.. Я зависим от трёх обезболивающих, толерантность к ним всё больше и больше, а опиум вам не нравится! Что мне прикажете с собой делать?.. Почему он заслужил смерть, отмучился, а меня ты насильно держишь в мире, который я перерос? Который я перешагну одним махом? Мне тесно здесь, как ты не понимаешь!

Второй Цибер прослезился при виде плачущего первого.

— Эта коробка, — Шортора постучал себя по голове, — не вмещает понятие о том, куда готово влиться моё сознание! Хочу избавиться от второй тюрьмы, срок вышел! Пора на свободу!

Он приставил дуло к виску, и Цибер подбежал к нему на полусогнутых, вцепился в тёмно-синюю водолазку, спрятал в кулачках кривую истерическую улыбку.

— А-а-а! — Шортора достал телепушку, выстрелил в стену. Напарник не дал сдвинуться с места, где сам Шортора еле стоял. Вздох, поджатые губы. — Предлагаешь сначала тебя грохнуть? Не отпустишь же.

Паразит неопределённо помотал головой, упал на колени. Выстрел отбросил его к горе одежды с густыми, насыщенными брызгами из черепа. Шортора в шкафу приобнял напарника. Его двойнику не было никакого дела до шума в гардеробе. Портал сжимался. Убийца запустил свободную руку в волосы, хрипло и глубоко дыша, трясясь, попытался прислушаться, не бегут ли к нему. "Давай, кретин...!" — Шортора-наблюдатель скрипнул зубами. Его двойник повиновался, поднял пистолет во второй раз, но не так высоко и прямо, и внутренности почти не покинули разбитую голову.

— Вперёд, в окно, в окно, в окно! Первый этаж! — Шортора выпал из глухих дверец, в два широких прыжка перескочил через два трупа и лужи, поддержал Цибера, бледного как простыня, и перевалил его через подоконник как мешок с длинным и гибким содержимым. — Держи всё в себе, пожалуйста, если получится. Давай не следить тут.

Мальчик схватился за траву, скрючился и отказался вставать, Шортора навис над ним.

— И это не первая парочка как мы, понимаешь?.. Вот что бывает, если мне противоречить! На будущее.

Цибер вяло ударил кулаком по зелёному хрусткому покрову. Свежел воздух, чернело небо и поглощало тёплые тона у горизонта, Шортора сидел и раскачивал ослабевшего Цибера, поднимал глаза на прикрытое снаружи окно, слушал обрывки восклицаний, брани, плаксивого дребезга.

— Сюда им уже незачем высовываться. Эй! Не смешно, поднимайся! Пойдём отсюда... Погуляем здесь по округе, проветримся? Пока не жарко. Ну!

Чем дальше от места преступления, тем увереннее Цибер тянулся макушкой к бездне. Небо поедало растянутый в четыре стороны сруб, без мастерства и складу оббитый досками и панелями с сотней выжженных узоров, тот же, откуда их с Шортора выпроводил Бостис. Провалились в темноту орнаменты, резная парадная дверь в щепках белой краски, усложнённое сухими лозами и фигуристыми перилами крыльцо-терраса, кустистые цветники и бесплодные изумрудные заросли. Напарники медленно, как удавалось Циберу, брели по проселочной колее мимо квадратных грядок, бурых тропинок.

Шортора вспомнил, как в натуральном мирке Товока ковырялся лопатой в земле, дёргался на подножке и долбил штык, запихивая его в каменистую почву, и усмехнулся. Цибер вытащил блокнот из кармана, Шортора в ожидании осмотрелся, прищурился на пучок щетинистого леса. Прищурился на строки, прочитал не совсем то, что ожидал от друга:

"Мне часто встречаются суицидальные люди".

— Стягиваются к тебе? Тайно надеются на твою помощь, ты всех подряд утешаешь.

Постояли ещё. "Ты тоже думал о самоубийстве?"

— Ещё как думал, но вдруг не получится так освободить сознание от тела?

Цибер вцепился в его плечо.

— Повредится мозг, и это скажется на духе. Мозг умрёт, и с ним дух исчезнет со всем накопленным барахлом. Вдруг? Я себя не верну, и мозги назад не соскрести в прежний вид. Одноразовый эксперимент, одноразовый я... Это к твоей больной теме про биохимический фундамент.

Ему шумно и быстро выдохнули носом в ответ.

— Рассеяться духом, отвергнуть дряхлую и уязвимую оболочку и не иметь нужды в неё возвращаться, красиво же, да? Когда тебе противно тело, как и невозможность искажать вещный мир мыслью, и не только тебе одному... Была, есть и будет ещё серия развязок идефикса, того, которым я вас достал. Но два Абсолюта быть не может, а три тем более. И это при том, что меня вообще мало в мультиверсе! Не везде события сложились как в моём случае. Кедрико в детстве погиб, или не придумал вольер, или вольер не создался, или Шортора не вышел за трупом наружу.

"Побереги себя" — показал Цибер вплотную к его лицу.

— Потому что я такой уникальный и вымирающий вид. Идёт. — Протараторил после недолгого молчания: — Не будь тебя, я бы кончил точно так же. Не стой, идём... У меня было столько возможностей, но я ничего не сделал. И неужели неинтересно в глубине души, к чему всё идёт?

Цибера обуяла неестественная вина, и он назло застрял с блокнотом. "У тебя тоже постоянные боли?"

— А у какого Шортора их нет? Я такого не знаю. — Цибер насупился, и он развернул мысль: — Каждый орган по очереди. Я уже стараюсь не замечать. Исправлять это недоразумение из шкуры и мяса тоже бессмысленно, опять заболит... Если прекратит болеть, тыкните в меня палочкой, может, я умер — или добрался до опиума.

"Что конкретно болит?" — показал Цибер.

— Голова, суставы, спина, затёкшие ноги-руки, остальное держу минералкой и господарскими запасами. Выгонит за моё обжорство — пойду к другому Товоку... Скажи я ему, что боль возвращает меня из духовного мира в телесный и закрепляет здесь — что правда, — он скажет, что тогда лечение мне не нужно. Так я не хочу. Я хочу умереть или вернуться в дух по своей воле, когда буду полностью готов.

Его ладонь подхватила и раскачала рука Цибера.

— И я уже говорил: я не убьюсь только ради тебя. Существо, которое всегда меня любит. Я привёл тебя сюда и должен проследить, чтобы тебя не обидели. Если вспомню об этом мирке, конечно. — Шортора улыбнулся его улыбке. — Выберу новый подходящий мирок и вытащу тебя. На Бостиса я обиделся и к нему больше не вернусь, жди меня под небом, хе-хе, или в доме. Кстати о небе...

Цибер поднял голову на россыпь звёзд и туманностей до просьбы.

— Бостис нам показывал прошлое, хотя и в параллельном отставшем мире, а прошлое вот оно, без портала, этого конкретного мира... — Он поторчал на дороге, созерцая вместе с напарником, а его рука стремительно вынула телепушку из кобуры. Плевок Циберу под ноги, и он упал Бостису в объятия, долго висел на нём и не разворачивался из клубка.

— Сокрушитель миров, он сказал? — Первая фраза Бостиса. — Будешь ждать его наверху? Я не возражаю, но дай я сначала покажу, как телепушка работает. Вдруг понадобится, если Шортора рядом не будет.

Цибер ещё спускался к нему — днём, после огорода, или ночью, в слезах, тоскуя по внезапным пробуждениям от тупого упрямого взгляда, с раскрытым блокнотом. "Откуда я знаю, где твой Шортора? — отвечал Бостис. — Он не появлялся ни в одном из мирков Товока и уж точно не умирал, за это ручаюсь".

"То, что он исчез не на мгновение, ещё не повод волноваться?" — писал ему Цибер уже в приступе беспокойства.

— Конечно, нет. Если космостранник один на целый мир и рассинхрона нет, время проходит, если Шортора кто-то наблюдает или он заметно влияет на мир. И из-за того, что иногда он возвращался за долю секунды, моя вера в единое непознаваемое существо на все миры несостоятельна, эх.

Ярмарка раз в три дня. Ночной ливень. Посадка, прополка, сбор урожая. Мытьё посуды в лохани. Рутта с ногами на банкетке, Товок с кухонной тряпкой, Бостис в подвале ждёт тарелку с едой, не знает, где Шортора. Кубик существовал без второй половинки, искал общее с Шортора вдохновение под ясным ночным небосводом, у текучей воды.

Позади него, в доме, закричали оба туземца, Рутта выбежал на крыльцо. "Это твой вернулся?!" — Заорал без радости. Цибер не успел подняться с влажной травы, рядом с ним открылся портал более мутный, чем у Шортора, и оттуда вышел человек, похожий на Шортора, казалось, лишь высоким ростом. Наглядное пособие по археологии, ноги-спички, сожжённая пышная грива белесых волос над сморщенным опавшим лицом, ороговевшие вяленые руки, никаких выраженных мышц под серой запыленной кожей. Он спрятал что-то узкое и металлическое за пояс, под черную накидку, и сел напротив оцепеневшего Цибера, впиваясь светло-голубыми глазами, улыбнулся на выдохе.

— Привет, — прошелестел он, и к ужасу Цибера приросло отвращение: самозванец. Внимание едва держалось на мальчике, мирное повседневное течение прозрачного ручья отвлекало мумию, тревога мутировала в панику. — Это пресная вода? — Цибер кивнул, и человек подскочил, закружился по берегу. — О-о-о-ох, как вы позволяете ей утекать?! Вы её запасаете?

Цибер кивнул более робко, потянулся к блокноту; не зря его захватил на одиночную прогулку. У незнакомца сжимались и разжимались сотни бороздочек на лице и губах, он шепелявил громко и высоким голосом, не скрипучим, как у Товока, и более въедливым.

— Почему вы не бережёте пресную воду? Её так много можно потерять, она вся убежит! — и приглушил стенания, пока читал реплику Цибера "Она восполняется из земли и возвращается туда", хмурился, водил пальцем, отделял буквы от букв. Пока он трудился над рукописным шрифтом, Цибер приписал снизу печатными: "Я немой". Морщины на лбу скомкались от радостного изумления, упырь расцвёл.

— Куби-и-ик! — закричали в доме опять. — Что с ним стряслось, почему он Бос...?!

Привычный щелчок, Цибера толкнули костлявой рукой, и он рухнул в полумрак, на упругий диван. Тесное помещение в тёмно-багровых тонах, спёртый воздух, тяжёлые шторы. Мумия упала из того же портала, и он мигом захлопнулся; коленом она пребольно надавила на ногу Цибера, будто всего человека выплавили из чугуна, и если бы он не расставил руки, то сплющил бы мальчика даже на этих пружинах.

— Мы договорим здесь, в поляре моего кастома. — Он встал на меховой ковёр. — Твои люди очень недружелюбные. Со мной ты в безопасности.

Цибер во все глаза наблюдал за размашистыми, нервными движениями супового набора. Когда он не таращился на Цибера, не изучал его с макушки до пят, глаза будто выцветали, и Цибер не сразу увидел в темноте, что их застилает третье веко.

— Я знакомый Шортора, — он мгновенно завоевал внимание Цибера, — и просил передать, что прекращает свою жизнь. — Ему отчаянно замотали головой в ответ, затрещали карандашом в блокноте, и пришелец приподнял плащ с другой стороны. — Вот его пушка.

Шаг из прошлого

Шортора не расстался бы с сокровищами мозга и духа так опрометчиво, любой предмет плотского мироздания не стоит и процента их содержимого и любой предмет Шортора без оглядки пожертвует на их сохранение — Цибер не сомневался.

Кончик карандаша метался по бумаге, его заносило на уже брошенные каракули, а незнакомец пронизывал Цибера ползучим застеленным взором.

— Шортора прививал тебя? — По нахмуренной брови и отстранению он угадал наконец: мальчик не понял. — От паразита, которым заражено несколько натуральных миров. Который проникает в организм во влажной среде, растёт и крючками разрывает его изнутри. А вы живёте рядом с источником воды.

Цибера озарило: "Мы живём в кастоме", но он усомнился, бережёт ли это их с Шортора. Он поспешил дописать начатое, но мумия похлопала его по плечу, набила синяк, не рассчитав силу и вес ладони. Цибер напряжённо помотал головой: не прививал.

— Шортора ни о ком не заботится, даже о напарниках! — Он вскочил, покружился по комнате. — Я заменю его.

Цибер отвлёкся от блокнота.

— Я заменю тебе Шортора как смогу, — повторил он с жалким видом, — а ты моего погибшего напарника. Но мы никуда не вылетим, ни на одно приключение, даже в кастомы, пока не привьём тебя и не переберём твой организм... Что ты пишешь? Шортора мне рассказывал, что ты немой, но это меня не пугает.

Ему вручили-таки бумагу, испещрённую жирной карандашной мазнёй. Пока он продирался через завитушки и описки, Цибер рассматривал пушку Шортора — по-видимому, не "последнее, что от него осталось", а боевой трофей. Он вдавил одну из кнопок справа от рукояти, прощёлкал ряды кислотно-жёлтых символов в окошке, и через раз ему выбивало одинаковый набор, одни и те же двенадцать неразборчивых знаков.

— Настоящий друг пожалел бы себя ради напарника, защитил бы его от заражения! — Его голос истончился, и шипящие звуки скомкались. — Он самый безответственный из всех гуманоидов! Забудь о нём, он получил по заслугам.

Твердыня недоверия сопротивлялась каждому его слову.

— Я возьму твои записи ненадолго? Почитаю, чем вы с Шортора занимались. — Тон смягчался. — Хочу знать, за что ты привязался к нему и чем я могу быть полезен.

Цибер не мог дождаться, когда он углубится в чтение. Незнакомец говорил и говорил. Человечек указал ему на последние страницы, откуда задом наперёд шёл особенный раздел.

— "Три извилины и те не в мозгу"... — туманно процитировал он. — "Популярный как отхожее место"... Это его цитаты?

Цибер кивнул. Заместитель разобрал каракули, отогнул лист и не нашёл продолжения, и в эти секунды его новый питомец кувырнулся через подлокотник с подобранной пушкой, выстрелил в спинку дивана и нырнул в неизвестность, облюбованную его другом.

Светлые бесформенные сгустки пыли от верхней до нижней границы сжались в зеленеющий сад под чистым лазурным небом. Листья в случайном порядке облепили ветви, трава ненатурального вида и фактуры кое-где дотягивалась до колен, прозрачный ручей сверкал без солнца. Из густых колосьев поднялся Шортора как разбуженный, взмахом кисти захлопнул портал за Цибером.

— Закрывай за собой. Сквозит. — Он улыбался. — Какими судьбами?.. Откуда у тебя моя пушка?

Цибер завертелся. Жесты не выразят всю гамму его эмоций и хронику происшествий, а блокнот он, кажется, утратил навсегда.

— Попробуй махать как чувствуешь, главное, смысл вложи, — нежно проблеял Шортора. — Я прочитаю.

Он выглядел заброшенно как всегда, каким он привык себя видеть, но в мире без болей и страданий его брови поднимались дугой от радости и взгляд источал божественную нежность. Ни один орган Цибера не ощутил его над-телесность, хотя Шортора в мантии и в гуще зарослей меньше всего напоминал призрак или голограмму для гостей, но иррациональная часть существа стояла на своём: Шортора сидит — и до него созерцал — в урождённом духовном облике и в любезной стезе. Цибер ещё не собрал мысли и не воплотил в хаотичные движения, но друг произнёс тихо, почти шёпотом, но отчётливо:

— Последнее, что я помню, — он опустил рассеянный взгляд, — это лицо Керта над собой и портал неизвестно куда по правую руку. Керт добрался до тебя? Белобрысый мешок с костями.

Его описание прозвенело как нельзя естественно, небесное спокойствие демиурга не помутилось. Цибер сложил нечто похожее на "Приходил, но не назвал имени. Хотел, чтобы я стал его напарником", и Шортора подскочил, и его волей Цибера подбросило к нему через три метра, так близко, чтобы он схватил человечка за запястья.

— Беги от него! Обменяет тебя за пустяк!.. — вскричал он как самый заботливый отец. — Сейчас же выбери в пушке случайный мир, затеряйся в мультиверсе. Нет ничего более надёжного для пряток, чем случайность... Везде, где я был, для нас с тобой условия подходящие и почти всё кастомы.

Цибер не сосчитал, сколько раз прощёлкал миры; куда интереснее искать на дне тёмно-васильковых глаз причину безмятежности и любви ко всему мирозданию разом. Шортора первый не выдержал, обхватил мальчика и стиснул так крепко, что оба не удержались на коленях, раздавили траву. "Я так испугался смерти, Кубик! Этот холод... Цепенящий холод в разгар раскалённой душной бури! В последнюю секунду я думал о тебе, как Керт до тебя доберётся!.." Цибер обнимал его в ответ так же сильно, давал прижимать свой череп к груди, как будто так он рассыплется в атомы и просочится в сердце, но в бедро что-то впивалось, и Цибер не стерпел.

Стимулятор мозга. "Я не отвлёк?" — последовал вопрос.

— У Прозрения нет ни начала, ни конца, не обидно прерваться ни в один момент. Здесь меня и потребности не мучают... Я не ожидал, что моё сознание отлетит сюда, где зародилось, но я счастлив. И ты меня всегда тут найдёшь. — Он снова подманил Цибера к обручу рук. — Я в духе, и мы можем встретиться — нашли лазейку. Я здесь торжествую, ты видишь... Оставайся со мной! Керт нас не достанет при всём желании.

Циберу это расчесало нос и глаза, но он придержал согласие.

— Ты-то как пришёл к вселюбви, тоже прозрел? И без вольера?

"Нет".

— Но как! Я тебе отказывал в духовности напрочь, помнишь? А на деле в тебе не меньше чистоты и возвышенности над бытом, чем... Я грязь!

Цибер поцарапал ему лопатки сквозь костюм, и Шортора унялся.

— И я тебя не отпугиваю своей внешностью... Я понимаю, что она специфичная, а ты за ней слышишь душу? Ну, "то, что образно ей называют"?

Цибер пожал плечами, насколько позволила внешняя хватка.

— Может, и положительные черты во мне находишь... А Керт тебе наплетёт и моё поражение оправдает.

"Откуда он?" — Мальчик отклеился от Шортора.

— Потомок межпланетных колонизаторов. Кожу ничем не пробьёшь, холод и жару не чувствует, в пылевой буре дышит, тухлятину ест и не морщится.

"Генная инженерия?"

— Или естественная эволюция за тысячи лет. И имена там такие... Его полное имя Кертамдельхест, я полдня выговаривал.

Цибер отважился спросить: "Я могу что-нибудь сделать для тебя как проводник между вещным и духовным миром?"

— Здесь тебе заняться нечем, правда. Я пока не готов этот мир заселить или нагромоздить всё подряд... Тебе не страшно действовать без меня?

"Вдали от Керта".

— Ноги обломает и стопчет, если возьмётся тебя искать по мирам. Главное, пушку береги как себя, без неё я не выйду и ты никак сюда не попадёшь. Дай я тебе кобуру создам прочную... Куда её прикрепить?

Шортора создал поясок специально для неё, затянул на талии, не отрывая колен от земли.

— И постарайся заиметь плащ или мантию, под которой будешь прятать и её, и оружие. У Керта есть подобное? Вот. — Цибер ничего не показал, но Шортора ответил на его мысли: — От самообороны никто тебя не освобождает. До моих друзей там ещё добраться надо.

С другой стороны пояс оттянула открытая фигурная коробочка с другим стрелковым оружием и кинжал. Шортора махнул: "Ну его!", встал и повесил на хрупкие плечи тяжёлую бурую накидку, набросил на голову капюшон, под которым поместилось бы три Циберовых черепа.

— Кому я рассказывал о своём напарнике, все о нём хорошего мнения. Скажи, что идёшь от меня.

Он не заметил лёгкого замешательства Цибера.

— Нечего о тебе дурного вспомнить, я клянусь.

"Что им сообщить о тебе?" Человечек пренебрёг вопросом, как ему сообщать, если уж Шортора не заостряет на этом внимание.

— Нельзя отсюда предсказать, сколько лет или минут прошло... — Он засмотрелся на горизонт в поисках решения. — Если вспомнят, скажи, что я мёртв и меня не найти. Ты сам не знаешь, где я, понял?

"Да".

— О тебе позаботятся как о моём друге.

"Тело действительно нельзя достать?"

— Ты в метан не полезешь, никого не поведёшь, а Керта не заставить. Впрочем... Если вдруг поймает — а тут и разлука скажется! — он сделает для тебя что угодно, что не вредит ему самому. Воспользуйся этим, он и ничего равноценного с тебя не возьмёт на первых порах. И почаще на светлой памяти его дохлого напарника топчись. — Пояснил: — Это сработает, он будет как шёлковый. Керт, имею в виду. Но это если он тебя чудом разыщет. Ты ведь к нему не стремишься?

"Нет!"

— Вот и славно. В случае чего убегай сюда, я всегда рад тебе. Всегда тебя жду!

Цибер смахивал капли с век и нёсся к порталу на ближайшем стволе, и Шортора перехватил его на последнем прыжке ради прощального объятия. "Береги себя".

Ступни затянуло в жидкую скользкую кашу, и Цибер шлёпнулся на вспаханную обувью и накрепко оплетённую корнями зыбкую почву, скинул капюшон. Лицо облепила изморось. Аборигены с укутанными бёдрами шлёпали туда-сюда, прыгали по кочкам, их ноги тоже уводило в стороны, и попутчики подхватывали друг друга. Какое-никакое светило заволокла влажная дымка, и в тумане виднелись силуэты людей, да брезентовые палатки-землянки, да кочки, да протоптанные траншеи, да трава на низких буграх. Нечто глухо и навязчиво выло глубоко в пасмурных небесах, то затихая, то вновь разражаясь и прокатываясь от края до края земли. Ангар с космическим кораблём и прилегающий дом как будто приснились.

Цибер приподнимался на локтях и уходил вглубь, плащ маскировал его в грязи. Позади раздался голос. Гуманоид типичной наружности — двурукий, двуногий, с кудрявой шевелюрой под ярко-жёлтым картузом на верхнем отростке, в светло-коричневой курточке и тоже в юбке — выжидал рядом на корточках, когда пришелец произнесёт что-нибудь.

Блокнота нет, о местном языке Цибер не имеет никакого понятия. Растерянный, он заглянул наконец в припухлое лицо; гуманоид не сердился, но смотрел на его губы насупившись, как бы требовал шевелить ими чётче. "Я от Шортора", — старательно и без звука отчеканил Цибер. Незнакомец повторил движения тоже молча, и его осенило.

— А! Ты его дружок?

Человечек на радостях подскочил, поскользнулся и упал обратно, и его вытащили рывком. Накидка намотала на себя чёрные вязкие комки и прилипла к потёртым домашним штанам, однако не впитала жидкость.

— Повезло тебе, что я переводчик, — он потрепал козырёк головного убора. — Ты точно меня понимаешь? — Цибер закивал так, что голова закружилась. — Прилетел что-то от него передать?

"Он погиб".

— Вопрос времени для космостранника, — его не захлестнуло уныние, ни одна жилка в румяной щеке не дрогнула. — Ему здесь больше не место при любом раскладе, заново он не устроится. Что-то ещё?

"Меня преследуют". В Цибере словно выключили звук, он выдыхал с нулевой громкостью.

— Макога не лучшая планета для иммиграции. Сюда теперь за вакцинами стекаются со всех галактик, на всех не хватает. — Он показал на огоньки сверху, над серой пеленой, и Цибер только в прищуре распознал этот источник едва слышного гула в атмосфере.

Цибер постарался как можно ярче выразить вспыхнувший интерес от слова "вакцина", и разговор чуть не превратился в одностороннюю пантомиму. Гуманоид, ростом туземцам до ключиц, не дослушал и потащил Цибера за собой к дальним палаткам.

— Я сам с другой планеты, и моё имя отличается от местных оных. Я даже не заставляю его произносить полностью и языки ломать, просто запомни, что меня зовут Сэч. Сэ-Чш, понял?

Цибер кивнул и робко поторопил его в укрытие, они зашагали дальше по заросшей обочине.

"Я могу замолвить за тебя слово в главдистрикте и оформить как независимого корреспондента, пришельца как я, ради пайка, — они спускались по короткой верёвочной лестнице в яму под растянутым шатром, и Сэч развлекал Цибера монологом, нить и практическую пользу которого Цибер потерял ещё в начале. — И сначала я наведаюсь к начальнику лагеря и уведомлю о тебе, побьюсь и на первое время заселю рядом с собой... Вот и он. Проходной двор! А ведь недавно это была наша с Шортора личная палатка!"

Два причудливо стройных чиновников в погонах за доской, постеленной на камни, вели полководческие беседы и пили горячую воду взамен чая. Сэч пожелал здравия, усадил Цибера на застеленную толстую доску в углу и подбежал к командирам, из-за пазухи достал для них депешу, обсудил нечто постороннее. Цибер подвернул испачканные края мантии, изучил земляные стены, висевший на трубе и остывающий котелок с водой, разломанный на дрова табурет. Он вцепился в одеяло и неловко улыбнулся, когда трое переговорщиков обернулись на него, вздрогнул, когда четвёртый член собрания, лежавший с перевязками на груди в противоположном конце землянки, явил себя из полумрака грузным кашлем.

— Имя Шортора всё разрешило, — счастливый Сэч оставил сановников в покое, приземлился к Циберу на постель. — Здесь звука "ш" нет, и твоего друга зовут Стора. А тебя, кстати...?

Цибер не выдержал и жестом, будто бы пишет на ладони, попросил бумагу. Сэч раскрыл записную книжку, дал тёмную палочку между двух щепок. Пока Цибер крупными печатными буквами выводил полное имя, Сэч непочтительно гаркнул офицерам, те спокойно отозвались и вернулись к прерванной теме.

— Не отведаешь нашего гостеприимства? — Он извлёк из котомки металлическую чашу, имевшую полномочия сыграть иногда и роль суповой тарелки, захватил с доски личную кружку, разлил кипячёную воду себе и гостю. Задумался над буквами в записной книжке.

— Макогане сократят его до Сабра. Устроит?

Человечек всплеснул руками, но возражать не стал. Самому бы не забыть, как его называют в разных точках мультивселенной.

— Помощь Сторы бы нам пригодилась, но он раскаялся. Ты не знаешь об этом?

"Нет, — он вернул книжку. — Ты не занят?"

— Сейчас я вольная птица. Меня вызывают по привычке и на самые важные переговоры, а сам я иду переводить, честно говоря, только ради свежих новостей, близко перемирие или нет. Гражданская война пятый сезон идёт, за это время уже и Лига моя распалась. Меня не заберут отсюда, ни один сверхурочный день не оплатят, но зато пайки мне выписывают здесь. Межгалактическим агентам по тройному тарифу! Солдатня росой питается, а я жирую за счёт главдистрикта. Я не жалуюсь, но пора и честь знать, я хочу домой... Перебить бы всех дефектов! Затолкать насильно на фермы и там потрошить поколениями на вакцины! Стора бы помог, но уже в последнюю нашу встречу он отказался бунты подавлять. Хотел бы я знать, что в нём переломилось. Не знаешь?

"Нет. Что за дефекты?"

— Генетические отбросы, которых ещё младенцами ссылают в их дистрикт и где они регулярно выступают за свои права. Их не считают за сородичей, однако дают им право на жизнь, каково, а? Благодарили бы! Им выделили резервацию на востоке, уже и не трогали последние лет двадцать, а они в каждой своей народной песне до сего дня грозятся белым ответить "таким же" угнетением. Каким, непонятно.

Цибер завязывал воображаемые узелки: гражданская война, пятый сезон, главдистрикт, генетические "небелые" отбросы, перелом Сторы... вакцина.

— Это моя третья командировка здесь, и кроме восстаний дефектов, других причин меня вызвать не было. В этот раз причина хоть отчасти уважительная: дефекты — единственная надежда галактики, вакцины на основе их слёз защищают от паразита...

Новый узелок: паразит!

— А их не волнует судьба галактики! Это, видишь ли, очередной повод пренебречь их свободами, вторгнуться в их дистрикт! Но ведь если не белые макогане, знающие их как облупленных, кое-где и их родители — если не они, то пришельцы на звездолётах, с вооружением почище их пороха и гранат!

"Их пороха?"

— Из их же клятых слёз! — Он закашлялся. — Им невдомёк, что дешевле выдавить эссенцию из них, чем сто лет воспроизводить эту формулу в пробирке. Вот и разлили горючие океаны, все сплотились и на главдискрикт набегают по ночам. Белые-то к ним сейчас не имеют отношения даже по касательной... Кроме того что инопланетянам их слёзы заочно продают.

Цибер раскинул руки, и Сэч возразил:

— Белые всегда господствовали на Макоге! Дефектов ничего не должно было оскорбить, пора привыкнуть, что они веками жили под колпаком и будут жить. Они в меньшинстве!.. На этот раз, из-за масштабов, белые всё-таки уступили. Заявили, что опыты над дефектами на добровольной основе, и если дефект готов сделать вклад в медицину, дадут льготы, так что хоть живи и работай в главдистрикте – нет! Их не заставить, гордое племя. А у макоган выбора нет! Или поволокут под шприц круговой порукой, или из-за их упрямства вымрет вся теплокровная часть Вселенной, и моя популяция тоже. Потом им ноги поцелуют и дадут права, им просто надо откликнуться и сдать слёзы на анализ. Сегодня иссушают до шкурки только тех, кто протестует и других подбивает не идти, и всего-то... Великая милость, они не достойны! Когда-нибудь их до последнего грудничка плакать разучат, навсегда!

Его поток речи приглушила гостья, молча запустившая голову к ним. Сэч спросил её, она ответила и исчезла из поля зрения.

— Что? — Он удовлетворил любопытство: — Ищет санитара на замену, перевязать кого-то... Стой! А я? Мы говорим с тобой!

Цибер повис на лестнице, две перекладины которой для него, длинноногого, служили подпоркой. Сэч хлопнул по толстым бёдрам и догнал его.

Паразит, вакцина, пятый сезон, Стора. Паразит, вакцина, пятый сезон, Стора — самое важное.

— Если бы она звала в красную зону, я бы не отпустил. — На один торопливый шаг Цибера приходилось два с половиной его. Человечек замедлился. — Сначала вакцина, потом дежурства в красной зоне и операции на червивых людях, иначе сляжешь с ними.

"Червивых?" У них выработался приём: Цибер касается плеча переводчика, оба встают друг напротив друга, и Сэч читает по губам.

— Слышал об этом? Очередной сезон дождей вот-вот начался, и червь свирепствует — его здесь так называют. Болота на севере континента уже в лёжку. Шортора не привил тебя?

"Нет!"

— Плохо. Если хочешь с больными нянчиться, рано или поздно тебя заразят, а за вакцинами очередь. Меня-то привили не сразу, инопланетянина! Это укол в верхнюю часть бёдер, нестрашно, но если червь разросся, перед этим оперируют.

"Как мне общаться с медсёстрами?" Чтение прерывалось: гостью нельзя было упускать из виду.

— Когда ты подорвался с места, об этом не подумал?.. — Он запыхался. — Ты останешься в медпункте, что ли?

"Да, прикреплюсь. Хочу принести пользу".

— И чтобы не выгнали как дармоеда? Разумно... но тогда я буду завидовать и ревновать! Обо мне задумайся, — частил он на бегу то ли в шутку, то ли всерьёз. — Сегодня-завтра с тобой побуду, всё переведу, им объясню, что с тобой делать, попрошу быть терпеливыми, а ты учи язык! Буду свободен — ещё что-нибудь расскажу. В палатке, откуда мы вышли. Я там живу. И постелю тебе там. Рядом. Давай помедленнее! Я знаю, где этот медпункт!..

"Мы в плачевном состоянии, солдат ротой командует, потому что начальство заживо закопано, и юноши за семерых дерутся. Не ровён час, дам с госпиталей призовём", — отзывался Сэч. Приграничный военный лагерь простаивал, пережидал хронические осадки и объедал местность; так и Цибер задержался в стане. Он заучивал имена коллег, названия местных лекарств и воинских званий раньше, чем общеупотребительные слова, не выбирался из приёмного покоя, и Сэч носил ему булочки из собственного пайка. Промокшая форма косила поголовье неизлечимыми насморками и укладывала в походные лазареты. Цибер свыкался, что простуженные солдаты и генералы перекатывались в красные зоны и вывозились из них вперёд ногами.

В долгосрочной перспективе от него, сентиментального барашка, требовалось не обмирать от фонтанирующей крови, через Сэча выслушивать предсмертные и лихорадочные монологи, быстро соображать и шевелиться, особенно в мире, где он глухой и немой и Сэч не всегда возвращается по громким хлопкам в ладони. Циберу мнилось, что он создан для помощи людям, устно ли с трибуны проповедника, в стерильной ли комнатке с бинтами и склянками — разумеется, врождённой комбинацией генов и складом психики. Часы незаметно пролетали в лазаретах, у постелей, над мокнущими ранами, с писчими палочками над книгами учёта, и Цибер не замечал под вечно хмурым небом и в сыром воздухе, что сутки оканчиваются на треть быстрее.

Сэч приучил его избавляться от верхнего слоя одежды на пороге медпункта и обматывать ноги юбкой, закрепляя на талии верёвкой "и чтобы обязательно правая нога была приоткрыта, если ты мужского пола". Свободное время он, к счастью Цибера, проводил у компаньона его друга, делился булочками "из города" и, обрабатывая руки спиртом, мечтательно их нюхал, пока аромат вконец не испарялся.

— Когда всё разрешится, я в запой уйду, обещаю! Напьюсь, потом домой! Даже если меня хватит на один вечер и я кончу в больнице, хочу!.. Раз ты слышал про червя, то знаешь, что алкоголь облегчает боль?

"Да". Его по-прежнему трясло от игл и необходимости вводить что-то под кожу, но страх отступал тем дальше, чем чаще Цибер сквозь слёзы и бледность наступал ему на горло и ему бросали мимолётные похвалы за волшебные "лёгкие руки". Он набирал анестетик в шприц, а Сэч продолжал, восхищаясь долгожданной тайной общения при постороннем лице:

— Поэтому глаз да глаз за спиртом. На Макоге, по крайней мере среди белых, воровства нет как явления, а от меня, пожалуй, стоит прятать. Не удержусь однажды на праздник.

Цибер едва не забывал поворачиваться к Сэчу, когда изображал говорение и выбивал из шприца воздух. "Однажды мы были с Шортора на Макоге, и в эти бутылки разливали то спирт, то минеральную воду, было сложно отличить".

— Дефекты отравили наши озёра и текучие воды! Теперь никаких поставок воды из города. И никакого кипятка для гостей!

Человечек застыл, и Сэч напомнил ему о пациенте. "Мы набираем её в вёдра на улице?" — бросил он и вернулся к процедуре. Разговор приятно отвлекал его.

— Да, пока дожди, набираем. Сейчас-то воды льётся с избытком, а когда опять засуха наступит?..

Цибер поспешил распределить анестетик по мышце ради вопроса: "А очистить?"

— Белое население — дикари по сравнению с дефектами. Не догадаются, как это сделать, через какие пески и ткани дать ей протечь. Шортора бы их научил, заслужил ещё одну награду.

Назвал его именно "Шортора", подумал Цибер, чтобы скрюченный от боли солдат не воспрянул от единственного понятного слова.

"Его награждали?"

— Он национальный герой! Столько восстаний подавил силой, дефекты тряслись от одного его прозвища. Знаменитый был тип... На пиру веселее всех, на похоронах серьёзнее всех, никогда в неподходящую секунду истерично не смеялся. Пятиэтажными на трёх языках крыл, характер — хоть отпетых агитировать, к кому по статусу положено оказывать уважение — тому оказывал и за спиной сор не разводил. Горжусь, что имел честь кипеть с ним в этом котле. Он для меня солнце, а я молодой зелёный побег; я не могу судить о нём объективно. Ну да тебе лучше о нём знать, ты его напарник.

"Сомневаюсь, что я знаю больше".

Чтобы медсёстры и санитары не наматывали на себя грязь наверху у лестницы, медпункт не размещали в холодной и душной яме вроде тех, в которых Цибер чуть не задевал макушкой гибкую крышу. Он весь располагался над землёй, шатёр держался на железных шестах, кое-где скрещенных. Пациент вышел, прихрамывая, и появился следующий, сразу обратился к Сэчу, сразил его новостью. Перебивая, обижаясь на перебивания, вскрикивая, они отсылали к чему-то далёкому, приблизительно тому, откуда взялся Цибер. В пылу расспросов и разрастания темы макоганин, брюнет среднего роста с непривычно широкой улыбкой и морщинами около рта, воскликнул "Сабр!" и по-хозяйски услал его к полкам, куда он и держал путь после осмотра шелушащейся сыпи. Сэч перевёл: он предлагает сменить мазь на "более простую", он чувствует себя лучше. Когда Цибер заканчивал обрабатывать коленный сгиб, чиркая белой густеющей пастой по двум набедренным тряпкам, Сэч рассказал ему:

— Эйн очистили, тайно! Никто ни сном ни духом, наверное, её похитили ради эссенции и вернули в штаб.

"Кого?" — Ему не понадобилось двигать губами.

— Я разве не говорил? С Эйн всё и началось! — Пациент завёлся было от её имени, но Сэч выпроводил его, мол, никаких новых мыслей он санитару не выложит. — Взбалмошная девчонка с подвешенным языком повзрослела, и пришёл её черёд поднимать на восстание. Ты видел за эти дни дефектов?

"Да, когда поймали лазутчика ночью на пересечении моего и соседнего участков". Сэч перешёл на шёпот:

— Красивые сволочи, согласись. Оттого, наверное, белые их и ненавидят. Сравни их лица! Дефекты как полубоги! Синие, ногти коралловые, и кто с ними работает в дефде, говорит, что у них белое пятно на груди... Дефд — это их дистрикт, очевидно. И расползается слух, что Эйн выкрали и вернули, она не покидала штаба. И ещё говорят, дефекты после очистки становятся ещё страшнее, все эмоции теряют, никакого сострадания не остаётся, одна память о том, что должны белым отомстить... Ты что?

Цибер вскочил с лавки, прянул к невесомой и неощутимой, номинальной стене шатра. Кое-кто ворвался вне очереди и не в свой участок: Керт.

Переполненным счастьем, он прошептал что-то неразборчивое, отвёл назад складки шатра и медленно прокрался в медпункт, но Сэч преградил ему дорогу, зашипел на незнакомом языке. Судя по тому, с каким потрясением и как бегло ответил Керт, переводчик раскусил его родное наречие, как бы напомнил, что они не в кастоме без языкового барьера. Керт выслушал его, сбросил с плеча мантию — и натянул обратно, свистнул что-то вызывающее Сэчу в лицо и по дороге к напарнику выхватил свою телепушку.

Щелчок, миг, крепкая ладонь на спине — и Цибер в светлом голом кабинете без окон и дверей, и Керт раздевает его, пока он не осознает план действий. У стены узкая вертикальная кабина из матового стекла. Керт сдвинул тонкий пояс с кобурами, и Цибер впервые поёжился, чувствуя, как прилив стыда добрался до ушей.

— Мне безразлично сейчас, что ты выбрал для защиты в мультивселенной и кто тебе это купил. — Заместитель Шортора расстегнул и сбросил пояс на пол как юбку, как пушистый свитер из мирка Лемови и тесную майку-безрукавку Рутты. — Разуйся, пожалуйста... Лучше, если лишние предметы не попадут в камеру. У тебя нет протезов, имплантатов?.. Это пересборка генов.

Он ждал, пока Цибер выберется из штанов и белья, и придерживал что-то в кармане. Взбитая проволока на голове переливалась мутным платиновым светом под двумя длинными лампами на потолке, сеть морщин не выражала ничего, а особенно — сомнения в предприятии.

— В растворе содержится седативное вещество, тебя не накроет паника. — Он ввёл на панели сбоку от кабины последние данные о Цибере, которые он наблюдал воочию. — Потом закрепляющая прививка.

Цибер приготовился к уколу, возможно, больнейшему из всех существующих, такому, что понадобится анестезия. Его пихнули к камере так, что он потерял равновесие. Керт подталкивал его, не сердился, когда Цибер сопротивлялся, царапал руки, трясся. Когда человечек сел на пороге кабины, длинная ступня в бесшовном ботинке подцепила его и швырнула внутрь как одеяло. Керт опустил дверцу, она резко хлопнула, и Цибер, скрюченный и по-прежнему немой, едва успел подобрать пальцы.

"Стоило ненадолго усыпить тебя инъекцией", — вздохнул Керт и скрестил руки.

Он хотел услышать и в свой адрес утешительную реплику, хотя бы шаблонную. Напарника не снабдили воздушной трубкой или чем-то похожим, в камере заслонили все щели, куда мог просочиться раствор, и тягучая жидкость под сильным напором хлынула на пациента сверху, затопила его за считанные секунды. Человечек бил изнутри по стеклу, хватал ртом оставшийся воздух, взглядом кривил и без того угрюмое лицо покровителя — пока не осознал, что может видеть и дышать в этом полупрозрачном киселе. Недолго, до расщепления органов чувств и мозга, но всё же.

Керт со скукой засвидетельствовал, как химсостав по слоям рассыпал, как будто разъел, кожу и волосы, мышцы и кости на частицы, дал крови, лимфе, спинномозговой жидкости растечься по кабине и облепить стенки и потом разложил её на тот же незримый прах, дочиста растворил в себе.

"Ещё один Амика", — пробормотал Керт, забывая моргать. Расщеплялись останки рёбер, позвоночника и таза. Без инструкции могло показаться, что весь Цибер отныне и навек — это взвесь молекул, плещущаяся в камере, и суть процедуры в том и состоит, что в таком агрегатном состоянии болезнь до него не доберётся.

Керт нарочно не расстраивался раньше времени, смотрел, как мельчайшая пыль сплеталась в облака, а из них выстраивалась в кость, на которую неравномерно налипало мясо, как единственная запоздавшая клеточка приклеилась к надлежащей части тела и как раствор утёк через слив на дне. Цибер медленно выпал в осадок цельным организмом, напарник поднял стенку и вытащил его. Не успел разогретый и словно заново родившийся Цибер прийти в себя и осознать пережитый опыт, Керт навис над его головой, не сводя глаз с его щуплого тела и невероятно этим смущая. "Теперь прививка, для закрепления", — пролепетал он без чувств.

В яблоневом саду очередного кастома мальчик как бы вернулся в детство, где он прятался от вездесущих взрослых за такими же стволами, рассечёнными на уровне головы, мечтал покорить одно из деревьев, устроиться в глубине кроны и спуститься лишь к первому снегу.

С усилием сгибая уколотую ногу, он так и сделал, исчез в листьях прямо за спиной Керта. Ему надоело топтать гнилые плоды на земле, скользить в их месиве, а на дереве он отыскал удобное сочетание веток по его росту, даже с подпоркой для ступней. Оттуда открылся вид на лужицу кристально чистой воды в зарослях — стоячий водоём, всё ради спокойствия владельца кастома.

— Я наслышан, как после переборки усиливается аппетит. Выбирай любые плоды и ешь. Тебе нравятся спелые или несозревшие? Амика? — Он покружился под яблоней Цибера, словно искал его. Человечек не раскрыл местонахождение, пока Керт не увидел его в листве, и принципиально не поднёс ко рту ни одно яблоко.

— Вот не совсем гнилы внизу, для тебя вполне съедобные. Такое смог бы есть и Шортора. — Он выкопал в траве влажный и обмякший плод, повертел, нащупал на нём плотный кусочек. — Лови!

Цибер проследил, как оно взлетает на его высоту и несётся обратно.

— Не вредничай. На что ещё ты обижаешься? — канючил Керт с задранной головой. Цибер хмурился на него, всем обликом намекал: не слезет отсюда, а если похититель полезет за ним, дерево рухнет под его весом. — Амика! — произнёс Керт снова, и Цибер вспылил, жестом попросил блокнот и карандаш.

Попытки объяснить разными способами, что именно ему требуется, заняли непростительно много времени, зачатки духовной связи чуть не восстановились и бойкот чуть не затрещал по швам. Керт вынул тетрадку из-под плаща и бросил питомцу — чистый и заметно похудевший блок бумаги в помятой однотонной обложке. Односторонней переписки на первых страницах и фразочек Шортора на последней как не бывало. Челюсть до боли вжалась в другую, Цибер оформил титульный лист на двух языках: "я ЦИБЕРИАН, я СЛЫШУ, но НЕ ГОВОРЮ".

Керт охранным псом сидел у ствола, поднимал руку к лицу, и Цибер, когда дописал, поинтересовался-таки, чем он занят. Он наклонился вбок, и глаза резнул свет, отражённый от металлического лезвия. Его напарник сшибал щетину насухую, чудом не срезая складки пыльной кожи, и скоблил бритву о точильный камень после каждого прикосновения. Цибер вспомнил, как опухла его щека после нежелательных объятий с Кертом: щетина прозрачная, колючая, жёсткая как у свиньи.

Ему в затылок устремилось неспелое яблоко; весь Керт не поколебался от удара, нож не впился в шею. "Осторожнее", — пробормотал он, и Цибер обратил его внимание на вырванный листок с записками, который скомкал и отпустил в более медленный и плавный полёт. Керт не догадался его развернуть и прочитать, и обозлённый Цибер повторил на следующей странице тот же список вопросов. На сей раз сработало, Керт, к его ироничному удивлению, не поленился и озвучить каждый из них.

— Первое: "Ты знаешь, как меня зовут?"

Цибер показал ему первую страницу, Керт не сдвинул ради неё третье веко, изучил без энтузиазма.

— Амика, — и продолжил чтение. — Второе: "Ты привит?". Нет, и я не могу заразиться, у нас повышенная кислотность организма, мы сжигаем даже их споры. Третье: "Ты очистил дефекта ради меня?" — Молча посмотрел на Цибера, который наконец разжал кулаки и оперся на колени. — Да.

Мальчик схватил карандаш, а Керт продолжил:

— Четвёртое: "От чего именно умер Шортора?" Почему тебя это волнует? — Он хотел возмутиться, но к его лицу спикировала новая бумажка.

"Расскажи об очистке дефекта. Кто это был?"

— Была. — Его голос огрубел после упоминания соперника. — Из многих миров прилетают ради вакцины на Макогу и её поляры, и я тоже. Я пожелал запастись ей до того, как найду тебя, — тон опустился ниже некуда от подавленного гнева, но распрямился вновь. — Но я прождал бы в очереди дольше, чем отведено Макоге на её существование, поэтому я выкрал первого встречного дефекта, очистил его кустарно в другом измерении и вернул в общественный дом или администрацию, откуда взял. Это была девушка, очень красивая и такая беспомощная... Я почти влюбился в неё.

Ногти Цибера сорвались с коры ветки и впились в ладонь.

— Она отбивалась от меня, поэтому пришлось связать её, а после процедуры она присмирела, глаза как будто опустели. Думаю, это побочный эффект от кустарной чистки. Ты хорошо себя чувствуешь?

Цибер кивнул, не разжимая зубы.

— Значит, на эссенции это не отразилось. И это главное. Шестое: "Расскажи о своём напарнике".

Над его головой отчаянно зааплодировали. Керт открыл рот для ответа, и в его затылок врезалось следующее яблоко, разломилось пополам.

— Да, я пропустил пятый вопрос. Я не буду больше говорить о Шорторе! — и Цибер забрался повыше, скрылся из виду окончательно, съёжился на тонком суку в неудобной позе, но дальше от Керта. В шуме листвы он прощёлкал историю перемещений в пушке до нового случайного кода, краем глаза впервые заметил в небе второе светило, мельче первого. Он здесь бесправный гость, и желаемые бутерброды и стаканы воды не появлялись в руке втайне от демиурга.

На предсказуемый вопрос, что его опять не устраивает, у него была заготовлена отогнутая строчка внизу страницы: "Скучаю по Шортора".

Керт вещал, как его прошлый дружок, Аталган, взял на себя ответственность за их общее преступление и как его казнили электричеством, но Цибер отказывался слушать. Глаза намокли, под свитером прокатился зябкий ветерок. Его обуяло необыкновенное чувство: желание навредить или что похуже. Как Цибер ни старался, не находил хоть крохотный повод ценить Керта.

Он прощал Лемови, умудрялся любить опекунов до него, сопереживал Шеру без корысти. Он поверил во внушённую себе иллюзию, что Шортора глубоко в себе раскаялся за убийство двух соседей, и принял его неозвученные извинения — но преодолеть желчную обиду на Керта, давившую слёзы из самого сердца, уже казалось невозможным. Керт усугублял её как нарочно, как будто выжимал из Цибера жизненные силы, надежду, добрую уступчивость и питался ими — как выжал из Аталгана.

Дерево неожиданно пошатнулось с такой амплитудой, словно его вырывали с корнями как зуб, Цибер сорвался и упал Керту под ноги. Привычный гуманоид сломал бы конечность таким пинком — и кровь на руке не была показателем, Керт смахивал разводы и с нижней половины лица, там, где у людей должны располагаться губы.

— Ты считаешь меня худшей версией Шорторы, но почему? Я хочу тебя оберегать и делаю для этого всё возможное! И я понимаю, что без меня ты не выживешь в мультивселенной! Шортора думал об этом, когда убивал себя?

Словно он путает Шортора с его двойником, вроде того, кто застрелился на глазах Цибера.

Следующие вопросы не о Шортора: "Аталгану ты тоже врал о его предыдущих напарниках?" и "Его ты тоже закрепостил?"

Мальчик лежал в раздавленных яблоках, среди которых твёрдые или разбитые экземпляры, как камни, сминали кожу до синяков. Цибер ждал побоев на почве великой досады, сжимался за вытянутой рукой, стоило Керту шагнуть ближе. И тут напарник вздохнул, расслабился.

— Я наловил ящерок у родника, а ты? Не прикоснулся к яблокам даже!

Бесполезно доказывать владельцу кастома реальность того, что не произошло в его присутствии, что в мире с сочным хрустом исчезло несколько плодов, когда демиург не видел и не слышал. Керт окунулся в портал и мгновенно вышел с блестящим невзрачным брикетом размером с карманную книгу, завёрнутым в записки Цибера.

— Пропитано концентратами. Ешь! Или будешь умирать на ходу как твой Шортора!

Пока Цибер пачкался в масле и жевал безвкусный жмых с отрубями, Керт полоскал руки и умывался в единственном наблюдаемом озерце, отравлял пресную воду, которой Цибер вот-вот рассчитывал запить пресный балласт.

— Я удивляюсь вашим пищевым привычкам. Вы такие чувствительные и избирательные! Шортора стошнило, когда я чистил от перьев и ел мёртвую птицу. Вы не допускаете ни малейшего разложения еды! Вы не готовы приспособиться и изменить предпочтения и поэтому вам очень сложно не умереть. И ещё: отдай его пушку по-хорошему. Я утилизирую её как надо.

Цибер окоченел на секунду, и чем суровее наступал Керт, тем явственнее Цибер чувствовал, как краска убегает с лица.

— Он мёртв. Зачем тебе список его вселенных? — Он протянул мощную и сухую руку. Гуманоиды вроде Цибера и Шортора против него ничтожны, он возьмёт силой, убьёт пинком. — Какой мир ты выставил следующим?! — Он резко наклонился к кобуре, Цибер всхлипнул и попробовал его задержать. Блокнот во внутренний карман плаща, рукоять телепушки в кулаке, дуло на ближайший ствол, щелчок, двумерная щель в пространстве. Запястье человечка в железной, строгой хватке второго кулака. — Пошли! Покажешь, что ты мне уготовил!

Цибер прочертил пятками лыжни в полметра, споткнулся о горку яблок, не дотянулся зубами до мокрого тощего предплечья. Ничто его не беспокоило так сильно, как сомнение, не в вольер ли воинственно марширует его надзиратель.

Лучше оторвать руку, чем подчиниться ему!.. Нет, у Цибера есть нож.

Керт обернулся в шаге от портала, взглянул на руку, которую ему так усердно расчёсывали кинжалом, и Цибер занёс его над собственной. Атака его же оружием, дерзкая провокация удалась, Керт взвизгнул, выбросил кинжал в траву, расцеловал невредимую кисть. "Не делай так никогда..." — затрепетал он, и Циберу не было никакого дела до его лепета. Его отпустили, только чтобы толкнуть и отправить в незнакомый мир прежде себя.

Он рухнул плашмя на ковролин. Коммуналка Лемови. Спальню Цибера очистили от трупов, от кровавых пятен и от его вещей. Учебники с полки, видимо, возвращены в университет почтой. Нет прочих книг, одежды в гардеробе, настольной лампы, альбомов, плюшевого бельчонка на кровати, зато лекарства за ней не тронуты, перемотанные резинкой и спрятанные в шерстяной носок из-за шороха блистеров. Керт вошёл за ним, скромно огляделся, встал у окна. Просвистел что-то. Цибер не разобрал ни слова, но с пальцем у рта попросил не шуметь.

В коридоре, на кухне и в соседних комнатах гробовая тишина, дом не ожил с новыми жильцами. Неизвестно, сколько минуло часов, дней, лет, жив ли дядюшка, переехала ли неутешная невеста — погода стояла неизменно сырая и пасмурная, в комнате тускло, как и несколько месяцев до Кедрико.

Вечерело. Пора ужинать опостылевшим вторым блюдом (суп вечером? что за чепуха!) и идти в душ, и чтобы осовелый от вина Шер, пинаемый Лемови, стучал, чтобы освободили скорее — не с рудников же вернулись, что там отмывать десять лет.

Отсюда вытравлялась инициатива, не могла просочиться в щель революция. Шер рассказывал: каждый лист отрывного календаря означал определённое мероприятие, порядок, не рушимый ни болезнями, ни непогодами. День утепления окон, день клубничного варенья, день рыбного супа, день генеральной уборки в чулане, день выметания паутины у плинтусов... Уже который его год нормировался по минутам. Строго тогда-то высыпалось снега по щиколотку, строго через одиннадцать дней – по колено; к этому дню выставлялись в прихожей лыжи; вероятно, одному этому предмету дозволялось стоять в неположенном углу, и то ограниченное время.

Лемови проклинал "деятелем" Цибера, когда он пописывал никчёмные стишки и восседал на своём подоконнике с кружкой какао, и Шера, когда он внепланово наводил чистоту в келье; сам Лемови как диктатор считался неподсудным. Ему, полагал человечек, скучно было без подопечных, и он безрезультатно искал новых квартирантов-домоседов, над которыми верховодил бы, простёр бы рулящую длань – но таких безропотных тряпок, как Шер и Цибер, ещё заслужить надо.

Керт постучал по стеклу: укутанная в шаль шатенка, тонкая как осина, у двух вытянутых холмиков на бескрайнем снежном просторе; вот и Циспия. Не дожидаясь сигналов, он сменил телепушки и щёлкнул своей, раскрыл червоточину между собой и соседкой и шагнул первым — не оставил у мальчика выбора, кроме как идти за ним.

Талый снег, стоптанный полусапожками и взрытый до травы, чавкнул под подошвами Цибера, его насквозь пронизал неумолимый ветер тундры, встретил приевшийся запах вечной природной сырости. Циспия уже лежала на чистом белом пятне за могилой и с ужасом таращилась на Керта; она перевела взор на знакомого мальчика, и брови под широким лбом опустились, сгрудились над впавшими глазницами.

— И ты ещё... Убийца. Оба тут лежат.

Цибер собрал всё своё мужество и подал дрожащую руку, Циспия тяжело развалилась в снегу и пропитала шаль его соком, но встала сама.

— Что за чужой голос с вами был? Лемови рассказывал. Он?!

Керта тряхнуло, он по-настоящему поморгал и с Цибером молча не согласились. Человечек вцепился ему в плащ, потребовал блокнот, и Керт его вручил. Цибер долго думал над записью: "Детище Кедрико", и напарник непонимающе смотрел на корявые буквы.

— Цибер, ответь, я с тобой разговариваю! — и ей тут же дали прочесть. — А оно откуда взялось?

Мальчик хотел написать, Керт тут не разберёт, но поймёт в любом кастоме, рассмотрит сквозь штриховку, и он упал духом. В обувь просочилась зудящая вода.

— Берётесь непонятно откуда. От пришельцев ничего хорошего! И ты, и сосед твой...!

Цибер шустро, но с сердечной болью вписал: "Кедрико и есть космостранник".

— И вы решаете свои разногласия рядом со мной, разбиваете головы всем на пути. Дядюшку твоего, и то угостили. Почему ж тебя пощадили?

Портал в спальню исчез, Керт создал новый и дёрнул Цибера за рукав; заскучал, видимо. "Ты с ним заодно!" — воскликнула Циспия, и оба остановились.

— Или если у тебя есть оправдание, выложи дядюшке. Вот он, стоит. — Она едко кивнула на серый облупленный дом. В окне предпоследнего, пятого этажа, окаменев, зыркала фигурка с маленькой головой. Цибер в обход всех органов чувств и рецепторов ощущал её недовольство, слышал всё, что она может сказать, будто дядюшка стоял перед ним или даже позади. Кто иной не распознал бы его настроение с земли без орлиного зрения, возможности наблюдать его опущенные уголки губ и кислый, прилипчивый взгляд. О зрении Керта его напарнику судить не приходилось, но ему безразличны были волнения по поводу недосягаемой родни в доме, в который он не войдёт снова без крайней нужды.

Цибер опустил голову, а Керт уже заносил ногу над нижней гранью портала. Аплодисменты, внезапные для него и Циспии, заставили его снисходительно подождать. Он почти уже разочаровался в послушании Цибера и его заявленной интуиции.

Керта догнали, и он скрылся из мирка Лемови. Мальчик, прислонившись сзади, стукнул его по лицу, дотронулся до плёнки третьего века, зажал нос, схватил за жёсткие волосы, нащупал под ними крупные уши. "Чего тебе?!" — гаркнул он целиком в предшествующем кастоме, так что Цибер его понял. Человечек испугался, что щель захлопнется и отрежет ему ногу, жестами нервно попытался ему втолковать: мужчину, с верха, сюда, куда они перешли.

— Хочешь его забрать? — Цибер закивал. — Ступай за ним один, я придержу, — и протянул свою ногу мостом между мирами. — Натуральные миры опасны для меня, я вырос в однородной среде и погибну от аллергии на сущий пустяк, — договорил он в пустоту, Цибер уже нырнул за дядюшкой.

"Давай отправимся к тому, кто желает исследовать паразита, но не встретил его носителей за световой век от себя. Туда, где перепад влажности в течение суток не даёт спорам развернуться и вырасти в уязвимых аборигенах. К гуманоидам, чей тяжёлый физический труд каждый день формирует иммунитет к инвазиям и интоксикации на её фоне..."

Паренёк неясного возраста, нескладный, с отроческим, наивно-глупым выражением лица, но с удивительной жилкой, выдающей хозяйское положение, которая щурила по-зрелому его выпуклые глаза с синеватыми веками, супила детские тонкие брови, но не касалась маленького носа и не расслабляла плечи — сегодня Товок встретил тенакшей на своей территории.

В поле, в нескольких метрах от него и в десяти минутах ходьбы до деревянной усадьбы, когда стало очевидно, что господар вот-вот вскинет лопату против кочевников и к нему на помощь с другого конца участка прибежит Рутта, Керт впечатлил свидетелей новым стрелковым оружием, похожим на бластер. Ни хлопка, ни свиста, ни огня, ни брызг из падающего тела. Ни из первого, ни из второго, на том конце квадрата.

— Ты их убил? — впервые буркнул Лемови в адрес Керта, согнутый, с ещё более искривлённым лицом.

— Вряд ли они очнутся, — ответил Керт с типичным для кастомов шипящим акцентом. —Это частотное оружие.

— Зачем?

— Либо мы их, либо они не дадут нам работать.

— Ах, вот как... — он покосился на Цибера, ведшего его под руку.

"Почему ты вернулся? Ты сломал мне жизнь. Меня осудили за твоё исчезновение на меньший срок только потому, что Шер проломил мне череп и я сошёл за пострадавшего, мою невинность удалось доказать. Ты наверняка счастлив, наверняка ты именно этого и хотел. Чего ещё тебе надо? Что тебе не хватило? Ты двоих убил, допустил, чтобы покусились на меня... и вернулся! Сподобился проведать своего несчастного опекуна!.. И молчит, будто я всё выдумываю!"

На дорогу изредка сыпались тучные солёные капли. Циберу некогда был возражать и строчить отповедь, да и Керт снова изъял блокнот и не отдаст, пока они не доберутся до подвала. Когда мальчик увидит там Бостиса, вопрос о его благополучии отпадёт сам собой.

Его приписали к убийцам потому, что Цибера не изувечили и, более того, забрали с собой и с орудием расправы.

— Или он тебя насильно ко мне отправил? — Лемови вдруг прищурился на впереди идущего Керта. — Так или не так? Чья эта идея?

Цибер приободрился, но время для этого ещё не пришло.

— Мне не понравился ваш мир. Никакой органики, — и шепнул Амике: — я сказал тогда у окна.

В подвале, действительно, за голым столом в абсолютном безделье восседал властелин кастома, параллельного зеркалу. Его, как Бостиса оригинального, увлекало созерцание любых событий сверху, и судя по тому, как он опустил часть предсказуемых вопросов, он следил за похождениями пришельцев от точки их прибытия. Он не догадывался только, зачем они прилетели и к кому.

— Образец червя в живой мясной оболочке в обмен на твоих соседей, — утвердил Керт, — и мы уже свою долю забрали.

Не глядя он вручил блокнот Циберу, и мальчик растерялся, кому написать первым: взбрыкнувшему дядюшке, подопытному кролику в жилистых лапах Керта, или Керту с давно саднившими вопросами: "Ты убил Бостиса в мире, откуда взял меня? Если да, то почему здесь он жив?" От последних строк он отвлёкся из-за крика Бостиса: Керт угрожающе взялся за неприкасаемый шнур от плотной занавески у потолка, которую Цибер принимал за вентиляцию.

— Какой ещё червь?!.. — вопил Лемови, и его укладывали на столе, Керт прижимал его с той же силой, какую применял к Циберу рядом со стеклянной кабиной.

— Черви поражают желудочно-кишечный тракт теплокровных существ на изолированных планетах, — зачастил Керт над ним. — Космостранники добрались и туда, вынесли на себе. Гуманоиды, стадное племя, поделились ими друг с другом и растащили по своим мокрым мирам, по всей мультивселенной!.. — Нараставшее негодование потухло; некого здесь и сейчас обвинять. Лемови поджал колени и угомонился. — Червь паразитировал сначала не на гуманоидах, ваш организм нежнее, вы хуже переносите. Тебе не больно?

— Я колю обезболивающее пять раз в день. Станете меня раздевать, там дырок от инъекций по самое горло. В нашем городе только так и спасаемся, если не алкоголем. Ты-то что пялишься? — осадил он Цибера, и племянник отвернулся, опять склонился над блокнотом. Забыл, о чём дальше писать.

— Вы, раз такое затеяли, невосприимчивы к червю? — Бостис оживлённо вытащил из ящиков иной набор инструментов, нежели у его оригинального двойника, похожий на швейный.

— Да, — Керт ответил за себя и Амику.

— А я не заражусь?

— Мы разберёмся. — Кивнул на себя и Амику, и тот вручил два вопроса. Неохотно, но удовлетворил интерес: — Я забрал тебя из натурального мира?

Цибер помотал головой.

— То-то же.

Следующая фраза — Бостису. "Мы прилетели к тебе как доктору, но перебили твоих потенц. ассистентов. Простите".

— О, не переживай. Они нам ни за что не составили бы компанию.

Написать заключительную реплику, призыв к совести и сожалению о павших господарах, времени не хватило.

"Знай врага в лицо, посмотри, чем болеют в галактиках, от чего я тебя спас и с чем тебе, привитому, предстоит возиться, если ты вернёшься на Макогу", — такую цель преследовал Керт. Цибер, бывший санитар, как рыба в воде в грязном и тесном медпункте, сейчас не приносил пользы непосредственно за столом. Знал, где набрать воды в доме и где хранятся тазы с простынями, и на том спасибо.

Персона, которая тыкала его мордочкой в бытовые огрехи, не гарантировала бесценного чувства покоя, регулярно вваливалась с ревизиями от скуки, развалилась сейчас без сознания, обнажённая по пояс. Этиловому спирту предпочли хлороформ с дальней полки.

Керт поднёс лезвие к телу, Цибер отскочил в угол. Стыднее ему не стало; зашивать и резать – неодинаковые материи. "Всё, вспороли, глянь. Глянь на это!"

— Как он на ногах стоял? — спросил Бостис. — Ни живого места глист не оставил.

— А что ты ожидал?

Цибер вынырнул из-под руки Керта, нарываясь на впечатления.

— Аппетит, должно быть, невероятный у этого аспида, — завёл Бостис новый разговор: одиночество в мирке Товока замучило за годы.

— Всё туда же, червяка морить.

— …куда виновник торжества-то подевался?

— По-моему, в печёнках засел.

— Вам бы, коллега, всё ехидничать.

— Дайте мне палочку.

— Какую?

— Тонкую и лёгкую, я название забыл.

— Спицу?

— Да, именно. Амика, вон там, в прорезь воткнуты, принеси, желательно две.

— Зачем они тебе?

— Хочу норки разворошить.

— И змея запугать.

— Кто кого пугает, — пропел Керт, копаясь спицей в скользкой плоти.

— Тело не умерло? Мы не отслеживали с самого начала?

— Оно нужно нам живым? — отвлёкся Керт.

— Вытерпит пациент — прочистим, и вы вернёте его домой или... у меня его поселим, а не вытерпит — в утиль, на компост. Верно?

— Верно. Амика?

Цибер не возразил.

Временами он тосковал на табурете и, вдруг пригодится, мелким почерком излагал историю червя в их коммуналке. В один злополучный день до въезда Цибера Шер капитально разъярился от стенаний хозяина и готов был на край света уйти за обрубком сыра конкретного сорта в нелётную погоду, в ледяной дождь. Лемови ухаживал за гриппующим соседом из рук вон плохо, но так и не извинился. Шер сдружился с бутылкой, будто бы "восстанавливаясь", от реабилитации бокалом в обед и далее. "У змея то пьяный сон, то похмелье", — внесли ясность современные познания Цибера.

— Чем обеззаразить подвал после операции?

— Его споры не горят в огне, не тонут в воде и не замерзают в космосе. Я не знаю.

— …как пациента звать, на минутку?

"Лемови"

— Ага, рад знакомству.

— Присоединяюсь, — буркнул Керт и расшевелил-таки скопление паразитов в полости. Цибер коснулся его плеча и указал на дверь. — Иди, только пушку оставь. Там, на стеллаже, где банки стояли. Там мы её не уроним, а тебе она незачем.

Цибер отказался уходить. Чуть позже он всё-таки выложил телепушку Шортора и спрятался за шторой на самой нижней ступеньке, сымитировал удаляющиеся шаги. Он не услышал коварства и лицемерия от Керта, тот ворковал с коллегой и в потоке сознания хвалил питомца, причитал, что ставит Амику выше себя, что Шортора хорошо о нём отзывался и что Амика, в самом деле, удобен. Прихотлив, правда, но это легко исправляется частыми и долгими путешествиями по мультиверсу. "Во-во-во, попался, родимый!!" — Бостис обозначил смену действия, и Цибер ворвался в подвал.

— Доставай! — пылал Бостис.

— Он света боится.

— Да кто его спрашивает!

— Я отказываюсь ковыряться в темноте. Амика, сгинь!

— Тяни-и!

— Шипит, гадость...

Керт всадил спицы, как шампуры, поперёк хвоста и рывком выдернул из протоков. "Капает, капает!!" Едва бьющийся бледный червь махал головой, шлёпал выступающими зубками, двигал крючками-отростками как шипами, которыми и цеплялся за стенки органов.

— Суй его в ящик. — Бостис вприпрыжку носился по подвалу. — Надо ещё его сватов и братов выкопать, для сохранения генофонда... Наверное, Лемови режим питания не нарушал, не пил, не курил, раз змей не убил его до сих пор.

— А что насчёт бассейна трухи? — Керт сменил спицы на пинцет. — Некротический процесс? Трапезная для личинок?

— Конструктор, точно, для эксперта. Амика не на это просился?

Прочитав подтверждение, Бостис подсказал человечку, где нитки с иголками.

— Я сомневаюсь, что Лемови очнётся после нашего дилетантского штурма, — Керт разогнулся. — Пусть портняжка развлекается.

— Из восьми метров лоскутков даже у белошвейки выйдут отборные три. Эх-х, жаль, Лемови спит! Такого красавца здоровущего выносил!

Человечек на табурете, с коробочкой ниток на коленях окинул пустым взором пациента – ярого гематофоба.

— Живи у нас что-нибудь хищное, управилось бы в два приёма, — продолжил Бостис.

— Зверья нет, зато есть один уставший я.

— О чём ты?

— Я согласен черпать эту лужу ковшом и есть с великим удовольствием.

— Бр-р.

— Второй на подходе... Юркости на десятерых, — Керт копошился с неутолимым азартом. — Я раскрою под диафрагмой сантиметра на три?

— Амика, зашьёшь?

Цибера дёргало, когда его называли Амикой, но он покорно, механически наложил первые микроскопические стежки. Не заметил, когда оба хирурга отлипли от стола. Он зашивал всё подряд, штопал разрывы и язвы, собираясь венчать всё швами на коже, но Керт отодвинул его от тела и так напомнил, как от кропотливой работы может загудеть спина. Бостиса не было рядом, он топтался этажом выше.

— Хватит.

Пока Цибер пыхтел с иголкой, верхнюю половину Лемови накрыли полотенцем. Керт молчанием и непротивлением разрешил его отбросить. Прищепка на крыльях синего носа, под её ножками перемотанные платком губы, глаза провалились в чёрные бездны. Кожа на спине и плечах побагровела из-за крови и гравитации.

— Как ты не заметил, что органы потемнели? Та же печень, смотри...

Цибер упрямо смотрел не на дядюшку и не в него, сжимал столешницу. Легче смотреть в глаза, сквозь третье веко, на уровне собственных глаз, когда не нужно сию минуту подбирать слова.

Керт не заслуживает никаких слов.

— Что случилось?.. Санитарная служба не подходит для тебя больше?

Человечек попросил блокнот, опустился с ним на бетонный пол. Он обводил буквы, и они становились ещё менее разборчивыми. Керт старательно не замечал, как его напарник дышит ртом.

"Ты пообещал, что мы его спасём". Рука подламывалась под весом тонкого блокнота.

— И мы его спасли, разве не так? Спасли, а потом я вспомнил твои слёзы по дороге сюда. Напрасная трата воды! Если существо умеет доводить другое существо до такой потери воды, да на расстоянии, это ужасное существо! Сколько ещё гуманоидов оно могло бы иссушить до смерти?

Спорить бесполезно, силы кончались, и блокнот скоро кончится.

— Я не прошу ничего у тебя взамен. Цени это. Только у тебя во всей мультивселенной, ты мой напарник. — Он уселся напротив на корточки, погладил Цибера по плечу. — Никто не обидит тебя больше, ты не будешь терпеть оскорбления.

Циберу всегда говорили, что у него очень выразительное лицо, и сейчас он никак не мог определить, какую эмоцию мимика вывешивала перед Кертом, какой сценарий ему разыграть. "Пусть лучше всё написано на лице, — шептал Цибер в совсем юные годы, — чем в ответственный момент мне присвоят другие мысли или меня неправильно поймут".

"Лемови мой родственник".

— Это ничего не значит. Пока я с тобой...

Удар по блокноту, тишина. "Я хочу попросить".

— Что же?

"Тело Шортора". Одна ярость и удерживала карандаш в его пальцах. Предупреждая гнев, Цибер пояснил там же: "Он же мёртвый. Он тебе не соперник". Керт вскочил, его тоже переполнили чувства, и человечек приготовился оглохнуть в гулком полупустом помещении.

— Выбирай: или я, или этот безалаберный труп.

Цибер показал два пальца. Керт продолжил смотреть на него, раздувать крылья носа, кривить рот. Цибер дважды ударил по блокноту, и собеседник вышел в портал — и выбросил оттуда трухлявый уголь, по форме напоминающий человека. В полёте голень вылетела из сустава и тазовая кость сбоку отломилась от позвоночника, от удара раскрошились череп и грудная клетка. Пахнуло одновременно гнильём и копчёностями. Этим углем мог быть кто угодно.

Человечку на миг показалось, что со смертью мозга по определению должна погибнуть и духовная сущность, если вдруг она зависима от телесности. Он усомнился, что видел в вольере лично Шортора, а не его трафаретную идею, копию-заглушку, им самим от себя отделённую и оживлённую для наблюдения и поддержания мира. Его лицо застелила сообразная ситуации тень скорби, и Керт не заметил подвоха. Он развернулся к щели и в последний момент поднял из кобуры частотное оружие. Человечек нагло задерживал его в плену зрительного контакта.

Он догадывался: это спонтанный и автоматический жест, отклик на мнимую угрозу. В здравом уме выстрелить в подвале и сразить самого себя рикошетом — глупость. Была и вторая причина: Амика в его сознании — тот же Аталган. Первого у него отняли, а второго он вовек у себя не отнимет.

"Пусть Шортора тебя отсюда достаёт! Подними его!.." — Взгляд его некстати упал на стеллаж с телепушкой, и он бросился в портал, в метановый океан, где он продержится дольше конкурента.

Бостис вернулся и застал Цибера хлюпающим в ладони под столом и под сереющим Лемови.

— Амика, что...?

Цибер на ощупь отогнул прочную обложку от первой страницы и выбросил к его носу.

— Цибер. Я так и знал.

Человечек, позабыв о стыде, поднял на него опухшие мокрые глаза, но постеснялся перебить отрывистым дыханием. Он поторопился сбежать с пушкой и прорыдаться где-нибудь в одиночестве, но Бостис приобнял его.

— Погоди. Я почему знаю, что ты Цибер: ты здесь такой не первый. Этого твоего друга часом не...?

Хлопок по чистой странице. "Керт/амдельхест".

— Не Шортора, — подытожил он. — Шортора уже прилетал сюда со своим Цибером, но... Застрелился. Вместе с ним.

Цибер махнул с кособокой усмешкой: проходили.

— И я сохранил их вещи наверху, в их спальнях. Сейчас эти комнаты другую функцию выполняют, но не суть. Шортора рассказывал о своей личной вселенной, которая открывается только с его телепушки.

Чем дальше к идее вольера, тем активнее Цибер кивал ему.

— Она, должно быть, осиротела без демиурга. Пока никто не похитил пушку для злодейского плана, может, ты заберёшь и твой Шортора с ней что-то придумает?

Цибер показал на тёмно-бордовый уголь, отряхнул высохшие ручьи на коже и поспешил исправиться частью письменно, частью жестами: пушку он, Цибер, заберёт обязательно, как и вещи Шортора и своего двойника, но сначала пометит, где старая, а где новообретённая. Воскресить Шортора не первостепенная задача, тем более Бостис сказал: "Технически можно по ДНК восстановить его тело в кое-каком типе лечебниц, но мозг... хрупкая вещь", а Лемови... Уговор есть уговор, и Циберу пора расстаться с прошлым.

Запоздал гениальный повод для Цибера приберечь пушку: он продолжает дело Шортора по собирательству и объединению вольеров! Но в них должны чахнуть свои Шортора, которых некому вынуть из их тюрем...

Задача трёх тел

Цибер втащил первый из деревянных ящиков в вольер, его ноги не запутались в траве, и он застыл, согнутый, на коленях — в голом пространстве. Под стеклянным полом струились и распадались абстракции, те же, что и над головой, что и в целом вольере. Нечёткие, как во сне, структурные образы лились, расходились, меняли цвет и сгущались, формировали нечто новое. Цибер, как ни старался, не мог охватить взором всю панораму от верхнего до нижнего предела и тем более осознать, что́ он созерцает. Иносказательная схема бытия менее чем на атомарном и более чем на вселенском уровне одновременно, в каждой его точке и в каждом мгновенье прошлого, настоящего и будущего. Идеи из глубинных слоёв мироздания, бездны миров, мультивселенной мультивселенных. Ни единого завершённого силуэта существа или предмета кроме тех, которым Цибер присвоил имя, подобрал отдалённую аналогию из воспоминаний — как будто угадывал животных или человеческие профили в очертаниях облаков. Клубящиеся отражения под- или надматериальных субстанций, до которых не дотянется экспериментальная наука, но лишь всеведущий, всеобъемлющий разум... Мыслящий субъект развалился в кресле-мешке, вполне ощутимая фигура. Цибер вспомнил термин "эманация" из университетских курсов; её насущная иллюстрация по всем сторонам, а в центре — излучающий источник, демиург с полуоткрытыми, но слепыми глазами, не растворяется в порождаемом и не истощается.

Подкравшись к другу, Цибер сел у его низкого бесформенного трона, постеснялся будить; щель ждала, ящик между измерениями не давал ей захлопнуться. Представление сходило на нет, редели туманности и крохотные суетные частицы, новые не рождались, а долгоживущие, расходясь как галактики под давлением тёмной материи, не комкались в пёстрые сверхскопления, таяли, вымирали. Цибер засмотрелся на их угасание, на гибель звёздочек и сияющих пятен, и вздрогнул от шёпота "Эй!" над ухом. Шортора не ответил на смущённый взгляд, с мягкой и широкой улыбкой уставился на портал.

— Тебя направило сразу сюда, ко мне?

Цибер подтвердил без уверенности.

— Значит, второй наблюдатель перемещается в поляр к единственному. Остальное заперто без его вмешательства и сознания.

Цибера возмутила уже первая реплика, и Шортора предположил, что он чего-то не понимает.

— Что такое поляр? — Ему кивнули. — Параллельный мир на той же линии времени. Здесь я говорю "поляр" условно, я ещё не до конца разобрался в местном мироустройстве... А ты о себе расскажи! И не сиди на полу как бедный родственник! Вот, располагайся. — Он показал за спину Цибера, и там появился такой же огромный мешок с сыпучим податливым наполнителем. Пока человечек пытался удержаться на его краю и скатывался на пол, Шортора взбивал свой.

— Где был, куда тебя отбросило сразу после меня? — продолжил донимать Шортора, когда они устроились друг напротив друга.

Цибер застыл в смутных раздумьях — и впервые проникся моментом, когда от него без гнева и раздражения чего-то ожидают, глаза не впиваются в него с жадностью, а приветливо изучают его внешний вид, готовые взаимно сощуриться. Человечек выразил кое-как, надеясь на сверхъестественное чтение демиурга: "Разделались с прошлым", сделал акцент на множественном числе.

— Если для тебя это хорошо, то поздравляю, если плохо, то соболезную.

"То, что мы покончили с моим родным миром, должно быть, хорошо".

— Керт тебя догнал? — Шортора забеспокоился.

"Да, он привил меня от червя".

Шортора удручённо передразнил его кивки.

— Тебя я забыл привить, да, но и про саму эпидемию не сразу узнал. Я ведь и не брал тебя никуда с собой, только в безопасные кастомы, стерильные для нас... и надеялся, что из кастома-зеркала Бостиса тебя не уведут... Извини. Я не подумал об этом падальщике...

"А тебя привили?"

— Задолго до эпидемии, тогда я пользовался всем сырьём, которое мне предла... Кхм. Потом расскажу.

Цибер от нетерпения и спешки смял блокнот, когда доставал его из кармана. "Сырьё от дефектов, — он крупно и разборчиво вывел "дефектов", — которых ты подавлял..." — и Шортора выдернул у него бумагу.

— Ты был на Макоге?!.. Не трать время, я твои мысли прочитаю, — но Цибер с такой неожиданной злобой схватил его за руку и оскалился, что Шортора сдался и разрешил думать над страницами.

"Сначала Керт похитил оттуда девушку ради моей вакцины, — он остановился, зачеркнул "сначала", начал как новое предложение: — Я там оказался сразу после тебя". Шортора не верил, что последнее могло быть поддёвкой, ведь Цибер уже заметно успокоился. "Я работал там санитаром, видел Сэча..." — Он замялся, правильно ли написал его имя, но Шортора понял.

— А меня Сэч видеть не желает, я думаю. Не хочу продолжать дело Сторы. Он тебе сказал, что меня там зовут Стора?

"Пойдём исправлять ошибки", — его лицо снова посуровело.

— Знаешь, в скольких Макогах я на хорошем счету, потому что сунулся туда после того неудачного опыта, начиная с чистого листа? А ты влез в ту самую Макогу!..

Он удерживался от обвинений: сам попросил Цибера выбрать случайный мир и сам перед этим не почистил историю перемещений.

— Я куда угодно тебя возьму, боец, особенно когда мы оба привиты, но не туда, где за мою голову полдефда дают!

"Извинись публично и отпусти".

— И так в каждом мире, где я прослыл военным преступником? Не везде примут мои извинения, пойми!

"А ради Сэча? Он хочет домой".

— Он хотел домой ещё при мне. Стану я собой жертвовать ради его благополучия! Песчинка в мирах, да даже в своей галактике.

"А ради меня пожертвуешь?"

Ещё забавнее наблюдать, как собеседник в тупике отводит взор и будто бы ищет подсказки в окружении, пустом до горизонтов. "Это будет нашим первым приключением", — Цибер наклонился к нему и съехал с мешка на колени, произнёс не столько движениями пальцев, сколько губами, и Шортора хлопнул по ногам, поднялся.

— Уже по тому, как ты всю дорогу губами шевелишь, можно догадаться, откуда ты это принёс и кто тебя надоумил. — Он повернулся к порталу. — Это с Макоги ящик?

Счастливый Цибер встал перед ним и на уровне его лица замахал руками, как сумел изложил историю очередных двойников-самоубийц и как Цибер оказался в их мире. "Хм, новые шмотки. Это я люблю! Дохлый Шортора, которого я обчищу раньше других живых Шортора, замечательно!" — и подлетевший край мантии скрыл, как Шортора, прыгая в портал через препятствие, убирал чужую телепушку за пояс. Цибер перенёс вещи и своего двойника, но пожелал забрать плащ, подарок Шортора, с Макоги.

— Ты после Керта такой требовательный? — Демиург открыл туда портал и обернулся к другу, заслонил ему путь. Цибер дерзко улыбнулся. — Много у него выпросил?

Улыбка перевернулась. "Нет, он лучше знал, чего я хочу".

— Интересно, с Аталганом он так же себя вёл?.. Ты ведь знаешь, что его напарника так звали? Ну, вот. А я посмотрю, как Керт мне напарника растлил, — и скрылся в щели раньше, чем Цибер осознал услышанное.

Человечек рад был очутиться на месте, откуда его выхватил Керт против воли, и отложил расследование, почему так вышло. Прибавились разводы крови на застеленных досках, новые виды склянок и инструменты, исчез Сэч, мантия Цибера висела на прежнем крючке у входа. Как в день похищения, за брезентовыми стенами шлёпали сапоги по грязи и в поднебесье гремели межгалактические корабли. Цибер в поясном поклоне выпутался из свитера, отбросил его к мантии, поменял на набедренную тряпку и не обнаружил бутылки со спиртом в привычном углу.

— Ты здесь как свой, надо же... Угораздило попасть к Сэчу! Много наплёл баек о Сторе? — Шортора стоял как вкопанный посередине медпункта, не мешал Циберу носиться взад-вперёд и обживаться. — Слу-у-ушай. Я начинаю понимать, почему тебя манит Макога, уж какая выпала тебе в пушке.

Цибер отвлёкся от пересчёта лекарств на полке.

— Лично я остался бы тут ради Ларса и нашей компании, если они живы и не мигрировали, а у тебя сфера интересов другая.

"Ну же!"

— Ты не обратил внимание на менталитет белого населения? Это же идеальная паства для твоих проповедей! Убери дефектов из их повестки дня, и они совершенно забудут о насилии! Своим они не вредят, инопланетянам, судя по всему, тоже, — он перекрикивал рёв кораблей. — У них поэтому такие примитивные кодексы, ты бы видел! Преступления против земляков не вписываются в их картину мира, нельзя и всё тут, они не понимают даже, как можно закон нарушить, многовековые правила!

"Знаю, и что?" Его взгляд задержался на входе в палатку.

— Всепрощение и любовь к ближнему — это твоя тема! Сибирство! — и посмеялся над каламбуром, который возьмёт в оборот, если Цибер не вспылит и не напишет настоящее название его учения. Он, кое-как подражая Циберу, отделял плащ от костюма и высказывался от души. — Теперь-то я могу сказать, что ты меня вывел наружу, и это не оговорка. Технически, дважды! И всё перестало болеть! Я буду так лечиться: убиваться, а ты меня из вольера доставать будешь.

Цибер поджал губы; его неумолимо отвлекало что-то позади напарника. Шортора огорчился: не подготовился к первому разговору с Сэчем после разлуки. Пролепетал: "По́здрав... кепка!"

— Живец. — Шортора, о ком бы ни шла речь, согласился. — Тебя никакой потусторонний мир не удержит?

— У меня есть посыльный. — С усмешкой указал на Цибера. Тот изображал азарт над баночками и ампулами, которые пересчитывал.

— И почему ты именно здесь?

— У него остались незавершённые дела, и он призвал меня на помощь.

Цибер ждал уже не грозы, не перепалки, а триумфа фантазии и лжи напарника, говорившего за него.

— Сам знаешь, можно завершить местные дела или нет. Этика укоренилась в веках, мы всегда только затыкали симптомы и будем затыкать. Добудьте источник или генератор в вашей мульти-пульти-вселенной или очистите здешнюю оную... Что смеёшься?

— Мульти-пульти-вселенная, — Шортора вытер нос. — Извиняюсь. Генератор воды, значит? — Он обернулся к Циберу, будто от него по злому умыслу утаили главную проблему Макоги.

— Дефекты отравили водоёмы, текущие к главдистрикту! Для себя наверняка сохранили ключи на своей территории... — Шортора перебил:

— И мою минералку отравили?

— Понятия не имею. У белых воды по каплям, а спирт дороже закона.

— Но ведь спирт... тоже?

— Тут цедят, из плодовой браги! От дефектов, кроме как силой, сейчас ничего не возьмёшь, а мы не продвигаемся, сезон дождей! Вот-вот закончится.

Перерыв на размышления о насущном из-за небесного грохота. Шортора умыкнул насадку шприца из пыльного уголка и закрепил ей как булавкой концы мантии на поясе. Из длинного и узкого, скользящего отреза ткани получилось несколько слоёв юбки до колен.

— Генератор-то я могу предоставить...

— Умоляю тебя! Больше от тебя ничего не требуется, остальное мы сами!

— Продолжите латать те же дырки! — атаковал Шортора. — Это натуральный мир, и катастрофы здесь могут развалить прямо исходящие из него зеркала, и если тебя не касается эта угроза, она не перестаёт существовать для мультиверса!

Сэч ответил гораздо спокойнее:

— Если ты предал наши с тобой идеалы ради гуманизма, Стора, то позволь этому остаться между нами.

— Я не по своей воле сюда прилетел, — и Сэч подхватил:

— И я догадываюсь, кто тебя им заразил.

Шортора разразился монологом на незнакомом наречии, явно защищая честь и достоинство напарника, Сэч отразил в той же манере, и Цибер заскучал. Задумался, когда он видел настоящего Шортора: тут, при старом знакомом, или в его естественном состоянии, но всё же стеснённом при свидетеле? Цибер вообще видел его таким, способен ли?

— Сабр! — Шортора ободрил его. — Ты со мной? Я полечу в механики устраиваться.

Цибер бросил аптечки, подскочил за мантией и к нему, и друг придавил его рукой к себе. Сэч, как бы винясь за переход на приватный язык, переспросил на сей раз у Цибера:

— Этот ваш трупоед Керт — тот, кто тебя преследовал?

— Да, ждал, пока я промаринуюсь в метане, и потом достал. Пушку отдай. — Шортора выстрелил из неё в стену.

— Но не съел? — бросил Сэч вдогонку. "Кто его знает!" — откликнулся Шортора и первым шагнул в портал, не отпуская руку Цибера.

Штаб располагался у порта, унылой стоянки кораблей, дремлющих в долгом бездействии; сухой и въедливый налёт разрастался до высоты волн, ласкавших обшивку. От кораблей (вычищенных в сусеках и трюмах до блеска, судя по свободным рукам рабочих) и по мостовой двигались моряки, сердитость которых, видно, минула апогей и глухо бурлила в мимолётных пересудах, укалывая интонацией. Шортора обратился к пяти мужчинам, те зашумели с ним. Человечек вежливо отмолчался невдалеке, с жутью глядя на мёртвых рыб, колыхавшихся на гребнях волн. Косяки белых телец, увесистых и длинных, крохотных и неказистых, не уплывали на край света и не причаливали к берегу, выныривали и опускались в светло-бурую хлябь. Вверх-вниз, вверх-вниз, как пена. Шортора заставляли посмотреть на это безобразие, он смотрел и спрашивал, его недовольно перебивали. Цибер хотел услышать их, но знал только крики о помощи и препараты. Плюс-минус к этому — глаголы из медицинской практики.

Шортора позвал его, когда они подвинулись к штабу.

— Дефекты портят всем жизнь исподтишка. Вот, засорили гавань и канал заблокировали, если точнее. На их территории хрустальные озёра, и оттуда сюда направляли воду по трубам... Не понимаешь, о чём они говорят, что ли? Чем вы с Сэчем занимались всё это время! Не такой сложный язык, я и сложнее учил!

Шортора входил в его положение, переводил реплики к нему и от него, толковал местные условности, отчасти известные человечку, и обыкновения в руководящем органе дистрикта. Он апеллировал до белого каления и отсуживал приказ о демобилизации, Цибер же, наивно веривший в тесный мир Макоги, чаял встретить "Ларса и компанию", родственные души в расколотых на половины реалиях, или хоть погостить у них. За коленом рекреации шныряли за делегатами немолчные синхронисты, и желанного Сэча с его шевелюрой и жёлтым сигнальным картузом не было среди их разнорасового множества, словно его и не ждут за границами его гарнизона. Шортора повышал голос, впадая в целеустремлённое беспамятство, и косноязычные хитросплетения его тирад уже звенели покорностью, к которой его и склоняли обстоятельства — но он предлагал альтернативы, в том числе и те, за какие в любом другом случае ни за что бы ни ратовал. Что угодно, лишь бы заново войти в состав подразделения. Когда он с жаром указывал на Цибера — такими мощными взмахами, что сшиб человечка бы, стой он позади, — тот оживлялся и, вновь узнавая, что ничего не знает, абстрагировался. Ловил каждое движение Шортора, следил за бегом непослушных тёмных прядей по бледному лицу, за тем, как искажался его рот в момент произведения немыслимых дифтонгов и артиклей. Он смазывал ухабистые звуки, и это кривило его акцент ещё сильнее, заламывало на все лады, и ему приходилось повторять сказанное медленно и по слогам.

Комендант всплеснул и выгнал их обоих в тамбур — тот тамбур, который Цибер патрулировал долгие полчаса. "Я механик! Меня сделали механиком, но могу и ружья чинить. Как тебе?" — Шортора взвизгивал от счастья, человечек разделял его, нисколечко не думая, какое это имеет отношение к нему, Циберу.

— Стоило его взбесить — и ты в механиках! — метелил он, теребя рукописный документ. — Плохо, наверное, говорить, что они перемёрли к моему возвращению и освободили вакансию... Но факт! Я рядом с тобой и Сэчем. Бейся до кровавого пота! всегда! заруби где-нибудь у себя на виду!

Они вернулись на пристань, налегли на низкий парапет, но глаза их скользили поверх серебристых тушек, по голым палубам, по разорванной вате облаков под тоскливо-серым сводом. Шортора не выдержал высоты каменно опоры и сел, повесил ноги между столбиками над мутной водой, локти и подбородок свободно легли на перила.

— Попробуй так же. — Он смотрел снизу вверх на напарника, пока тот не сдался и не подсел к нему. — Нам ещё ничего, а Перрасет ещё выше меня на полголовы, ему это ограждение как ступенька. Мы с ним какое-то время здесь в порту трюмы разгружали.

"Откуда он?"

— А откуда я? Мы? Все из разных мест, я, Ларс, Юрл, Перрасет. Иногда зовём к себе на родные планеты, развлекаемся там... Сложно сказать. Ты знаешь, как твой родной мир называется?

Цибер отклонился, вытянул блокнот и крепко сжал, пока выводил реплику ни о чём; порыв ветра — и Шортора подарил ему новую бумагу. "Не планета, а целый мир... Нет".

— То-то же. Главное то, что они собрались в одном месте, сдружились, а потом приняли меня... Какой я, честно говоря, механик? До тех пор, пока макогане не созреют до пропеллеров и не встроят их в телеги, полезную штуку. Точнее, пока дефекты их не изобретут и белые не позаимствуют. Я пропеллеров боюсь панически.

"Почему?"

— Однажды увидел, как винт еле крутился, а на самом деле крутился так быстро, что глаза не замечают частоту оборотов. — Его речь тоже ускорилась. — И так нарубил чью-то конечность, настругал на кружочки толщиной в волос. Никогда больше к винтам не подойду! И тебе не дам. Если только его не облокотили и он лопастью куда-то не упирается, и то страшно, что запустится, когда его подберёшь.

"А если видишь, что он вращается на огромной скорости?"

— Не заставишь, — отрезал Шортора. — А как мне в ногу один раз металлическую звездочку бросили, как я верещал! — Он посмеялся. — Прошла по касательной, поцарапала, а я истерику закатил... — Он поднял правую ногу с заштопанной штаниной в доказательство.

"Если не секрет, о чём вы говорили с Сэчем? С чего это началось?"

— Про то, как ты научил меня гуманизму, ты слышал, и дальше слово за словом... Не научил, точнее, а подтолкнул, но неважно. Припомнил, как я много-много времени назад наблюдал за Кедрико и Циспией во вселенных, где они живут долго и счастливо! В кустах я у него, видите ли, плакал, любуясь на это!.. Какая ему разница? — Словно выводил Цибера на смех. Напарник коснулся его руки, Шортора отдёрнул. — Здесь не принято выражать чувства на людях. Сэч ещё поймёт, а местные...

"Дефекты не переходили черту города? Ни один дом не разрушили? Странно! Это вы называете военным положением! Когда они в тот раз смели западную часть до основания, никто словом не обмолвился, отстроили и пусть. А вы "гражданская война"... "Гуманитарная катастрофа", да, больше подходит, — говорил Шортора. — А что дефекты мимо вас проникают в город и магазины чистят без оплаты, это... кхэм".

В небольшой по диаметру теплице под названием "населённая гуманоидами планета", в северо-восточном гарнизоне суховей гнал отрепья по обочинам дорог, грязь окаменела в траншеях, разбитых вёдром. В нагой пустыне поднимали пылевые бури кибитки с провизией, которые ждали как праздника. Степное предместье главдистрикта неделями не обременено было сражениями и подготовками к ним, и, спасаясь от хандры, войска разбредались по округе в поисках нетронутого кустика травы для "спасибо" от поварни и неурочной тарелки салата. Красные зоны свернулись до сезона дождей, и Цибер ожидал, что в ближайшее время начнут резать головы за стакан жидкости или бесхозную бутылку спирта. "Теперь красная зона — это весь лагерь, Сабр, берегись". Безводная кочёвка и инкубация недавней чумы беспокоила Сэча до заверения, что привиты все трое и их иммунитет не вызывает сомнений.

Толмач пугал Шортора одним упоминанием полевых крематориев, в которых сейчас, по его словам, уничтожали не дефектов, а "заражённую червём" органику и неорганику. Сэч внушал: даже у Сабра нет предубеждений насчёт печей и их дым заметно поутих, рассеялся вместе с непроницаемыми тучами и осадками, — но Шортора бесился, не поворачивался в сторону труб, всё реже покидал мастерскую.

"Дефекты так и будут думать, что мы не раскаялись! Они ни за что не поверят, пока мы огонь не погасим!" — и Сэч угрюмо отзывался: "Кому есть дело до того, что о нас думают дефекты? Их не спрашивают, а перемирие не близко".

Дружбе конец, чувствовал Цибер, а сотрудничество впереди. Требуется лишь повод для сплочения, он наступит рано или поздно, и тогда Цибер найдёт применение себе, Сэч — навыкам переводчика, Шортора — порывам совести.

Когда они собрались втроём в палатке Сэча, Цибер после утомительной, но короткой смены в медпункте задремал на костлявом плече Шортора и с того вечера мечтал уснуть так снова. Хотел вскарабкаться с разутыми ногами на лавку и под малопонятные сплетни о чиновниках, командирах и коллегах всё слабее обнимать худую руку в закатанном рукаве пятнистой и кисло пахнущей рубахи. Чтобы Сэч намекнул собеседнику на состояние его друга, Шортора встал, поддерживая угол наклона напарника, и чтобы дрёму как ветром сдуло, пока он старается уложить вялого Цибера и не разбудить.

"Может, я подпихну своих приятелей и мы доставим тебя домой? — шептал Шортора из уважения к уставшему человечку. — Хоть завтра!"

"Я тут за идею, мне интересно, чем дело кончится", — шептал Сэч на их языке.

"Мы тебе передадим, когда со всем разберёмся".

"Я и сам в решении вопроса поучаствовать хочу! Вдруг представится случай, национальным героем стану!"

"Ты-то?!"

"Уже не веришь?"

"Где твой нейтралитет?" — Шортора панибратски толкнул его, тряхнул Цибера.

"Иссяк одновременно с Лигой. Ничего больше не свято, я уже не скрываю своей позиции. Я в отчаянии! Лиги нет, профессиональных стандартов теперь тоже. Долой и нейтралитет, и этику, и всё! Спиться хочу, а сейчас и антисептики наперечёт".

"А если трибунал?"

"Меня осудят как самозванца, не более, и то если спохватятся, что существует такой Сэч на тройном пайке в северо-восточном гарнизоне. Без Лиги я даже со свидетельством никто!"

В пропасти безвременья на Сэча возлагалась роль охотника на просочившиеся куски разведданных, но подпольных вестей из дефда не поступало, судьба атаманши оставалась секретом её штаба, и каждый распинал каждого за простой. "Ну, будем сидеть тут до посинения. До осенения!" — язвил Шортора. С лукавым "Только для своих" он нырял в порталы за стаканами воды, Сэч нападал на него с просьбами о генераторе, и тайну их разговора обеспечивал лишь языковой барьер.

— Я больше не буду перераспределять вещи по измерениям! — взрывался Шортора. — Мирам от этого через раз катастрофически плохо!

— Макога — провинция Вселенной, ты знаешь. Кому ты можешь в масштабах мира навредить этим несчастным генератором?

— Развяжу очередную войну за ресурсы. Питьевая вода — это не пустяки. Я в это больше не встреваю. Кто угодно, только не я.

Сэч от негодования качнул стаканом слишком сильно, вода брызнула на пол, и Сэч отпил наконец, притоптал ветошь на потемневшем земляном полу.

— Тогда как ты хочешь поправить наши дела?!

— То, что ты называешь "перебить дефектов".

— Мы оба называли!

— Мы подразумевали одно и то же, ликвидацию дефда?

Чем ближе они сходились к точке пересечения интересов, умеряя пыл, тем сильнее напрягался Цибер от течения их непринуждённой беседы.

— Они ведь снова народятся от белых, и бить их в буквальном смысле только, кхм, оружие тупить. — Шортора не приносил стакана себе и смотрел без зависти.

— Мы просто должны выкрутить на максимум то, чем ты занимался в предыдущие сезоны.

"Без меня", — Шортора покоробило.

— Кто, если не ты? Я работаю, а Сабр до сих пор не говорит.

— И не будет. — Он мельком косился на Цибера, не обижает ли его тема.

— Я думал, это временно! От страха или потому что по Шортора скорбишь! — вспылил Сэч, Цибер осклабился ему в лицо. — Кругом обман.

— Умеет он говорить или нет, научится, не научится, он обязательно поедет, — утвердил Шортора. — Со мной дефекты сотрудничать не станут.

— Чего с ними разговаривать, — бурчал Сэч.

— А ты преподал бы пару уроков наваши сыну полка! Двух слов не разбирает вне палатки. Сколько он жил здесь, сезон?

— Он занят в медпункте, а я новости собираю по гарнизону!

— Как и любая медсестра. И кто из нас троих сейчас не работает? Это прикрытие!

— И тройной паёк. Ты куда?

— Языку учиться, скоро вернёмся, — и утянул Цибера за собой в портал, в вольер, главный поляр с травой, ручьём и деревьями. — Я опробую с тобой кое-что, что со мной делали в других персональных кастомах, а ему скажем, что несколько лет на это потратили. — Он потянулся. — Ничего! не! болит!.. Подойди. Глаза закрой и ни о чём не думай.

Цибер постарался забыться и не сгибать колени, когда ему с прерывистым гудением трогали макушку, спутывали отросшие волосы надо лбом; Шортора гораздо сложнее было очистить разум. Реципиент не ощущал прилива насаждённых знаний или головной боли, за прищуренными глазами сад коверкался, листва разрасталась по воздуху без тонких коричневых подпорок, луг выстригала пятнами плешь, сам Шортора в светлой рубахе и тёмно-синей лоснящейся юбке мутнел как в плотной влажной дымке. "Всё!" — оборвал он вдруг и оттолкнул Цибера, смущённый сам собой.

— Я сам не в совершенстве на наваши говорю, орфографию совсем оторвать и выбросить, но тебе хватит. Ахинея какая-то. У тебя тетрадка с собой?

Шортора усилием воли отнял руку от шеи, полюбовался с улыбкой, как Цибер медленно и с остановками, будто по памяти или срисовывая с образца, каракулями излагал впечатления от процедуры, утешения и надежду, что Сэч заранее напишет здесь обращения на нужных диалектах на случай, если макогане не читают по губам и пальцам. Шортора хотел подтянуть блокнот к себе, рассмотреть гнутую и широкую вязь, но спонтанный бунт Цибера снова опередил его безусловное доверие напарнику. Настал его черёд раскаиваться, вращать руками у лица: "После Керта я не хочу лишаться права голоса".

— Понял. Давай лучше притворимся, что обновили гардероб за эти годы. — Он схватил Цибера за плечи, встряхнул, сам шагнул вперёд и как бы внёс его в поляр с ящиками и мешками. — Вот так бы сразу! Я боялся, что тебя насильно переместить не получится. Вставай!.. И ты не умел ни читать, ни писать на наваши, потому что блокнот был у Керта?

Цибер занял руки одеждой и обувью двойника, чтобы не было соблазна ответить привычными жестами раза в три быстрее. Он трудился переводить сгусток мыслей на наваши и изображать его произнесение без звука, не верил, что со стороны это выглядит правдоподобно. Шортора, как и ожидалось, прервал его.

— Я по губам не читаю и учить бесполезно, не могу сосредоточиться... Что такое?

Цибер держал свитер перед собой, крутил и махал рукой — просил не смотреть на своё полуобнажённое тело дольше необходимого.

— Да чего я там нового увижу?.. Ладно, ладно. — Он отвернулся и продолжил: — Здесь подавай мысли как хочешь, я всё пойму, но в мирах это не сработает. Не удержит моё внимание, неважно, какую ты экспрессию вложишь... Как ты считаешь, мне вещи впору из-за того, что мой двойник похудел на нервах, или потому что здесь любая одежда усыхает до моих параметров? Я никогда раньше не переодевался тут не в своё. А ты что скажешь?

Без лицезрения жестов или поз Цибера он опознал чужеродную безголосую мысль где-то в черепе: "Он был ниже и толще меня, я перехвачу ремнями для удобства". Последнее, показалось ему, влилось ему в мозг без согласия отправителя.

— Хочешь, светоотражайками облеплю? — Он вскочил, сделал вид, что угадал его желание независимо ни от чего. — Тут их завались. Отрежем сколько нужно, отделаешь как мой двойник куртку. Смотри, на что это похоже!

Он приглушил свет во всём бескрайнем пространстве, покружился в суженной чёрной кожанке. Поясом на талии и плечах, браслетами на рукавах, продольными линиями по позвоночнику и вдоль передней застёжки тянулись серебристые линии. "Сейчас ещё на руках пошире сделаю!— он встрепенулся и сел к ящику с сияющими мотками. — Не глупо будет одинарными наклейками грудь облепить, как думаешь?" Цибер восхитился зрелищем без внятного отзыва и, радостно утопая во тьме, попросил только обыкновенные тонкие ремни, влез в штаны персикового цвета — вкус Циберов не отличался, кажется, во всём мультиверсе.

— А это что?.. — В прорезях ящиков и сквозь грубую ткань мешков светоотражающие элементы сверкали рудой, и Шортора выдёргивал их в два счёта. — Опять экзоскелет! Из углеродного волокна, помнишь, как в альтернативном мирке Товока! А если экзоскелет, значит... В другом ящике есть конвертер углекислого газа и всякие фильтры, это во-первых, а во-вторых...

Шортора бормотал, пока отсоединял и примерял перчатку, постукивал подушечками пальцев, качал каждыми по отдельности, и затем бросился к залежам, где в теории находились конвертеры и фильтры. После того как он приладил к уху что-то напоминающее ватку с дугой, перебирать пальцы ему стало гораздо увлекательнее. Предметы и Шортора не отбрасывали теней, но Цибер угадывал их силуэты во мгле, которой демиург забыл прибавить яркость себе же на пользу. Человечек оставил примерку и сборы вещей на Макогу, он ожидал оглушительного вердикта или слёз радости — с настолько полоумной улыбкой, просушивая верхнюю челюсть и клычки, Шортора вслушивался непонятно во что.

Цибера молниеносным движением поймали за плечо.

— Ты знаком с азбукой кодирования, какой-нибудь?.. По радиосвязи что-нибудь передавал?.. — Шортора на оба вопроса получил отказ и устроился поудобнее, переложил голую руку на голову напарника. — Тогда опять закрывай глаза, я... я создам её на ходу и тебе передам.

Цибера наклонили до боли в шее, и он упустил, как умственное напряжение демиурга косвенно отразилось на поляре. Звёздочки горели, не мерцая, разбросанные по нижней границе мира, на тряпичных склонах, в нетронутых мешках и в щелях между досками.

— Свободен! — прошептал демиург, выпрямил Цибера и посадил ему в ухо микронаушник, на котором Цибер не нащупал откидной дужки. — Нет, ещё не свободен, надевай перчатку. Должна быть как раз, мне нужно, чтобы она тебе подошла. Так, постучи большим пальцем о мизинец. Два раза подряд. Так! Я тебя слышу. Поскреби ногтями о сенсорную панель изнутри, для начала одним. Можешь слова пока не строить, просто поскреби... И мне и тебе надо освоиться, теперь породи что-нибудь простенькое... Давай так и оставим "привет" кодовым словом для начала? Приучу себя просыпаться под эту комбинацию — и не бойся потревожить! А если я тебе мешаю, два раза шевельни большим пальцем с большой амплитудой. Запомнил? Надеюсь, я тоже. С расстоянием не должно возникнуть проблем, я так связывался с друзьями в открытом космосе, через прошивку военного танкера и с охраняемой военной базы. А экзоскелет я приберегу до другого нашего приключения...

Жизнь, технологии, чужая смекалка предоставляли Циберу столько резервных способов доносить мысли и пожелания, что порождение звуков ртом теперь казалось ему вульгарным, обрастало недостатками. Шортора надсаживал горло, а Сэч даже на нескольких языках, в то время как Цибер изощрялся и не сотрясал воздух, заполнял блокнот теми вопросами, которые он сохранил бы в веках летописью их дружбы с Шортора…

— Ты набрал шмоток? — Ему кивнули. — Полетели обратно? — Он достал пушку. — Если уж у тебя появилась возможность достучаться до меня с того края галактики и заказать смену белья отсюда, мне сюда возвращаться неохота.

"Почему?" — ногти Цибера заскрежетали в его наушнике.

— Уходить отсюда не захочется ещё сильнее! Хе-хе. Здоровье познаётся в сравнении. Пока не переместишься в дух, так и не поймёшь, что опять в аварийном режиме существуешь.

Цибер задержал его руку под острым углом, не позволил сбежать от разговора ни вперёд, ни вниз. "Что с тобой снова?" — Скрежет всей пятерни разгонялся от тревоги, но Шортора запретил себе, как запретит и всем знакомым, пресекать его речь.

— Я только-только после воскресения свыкся с болями, и вот они опять меня догнали. Тут они отступают, дают о чём-нибудь задуматься, а там...

"Снова забываешь о еде и воде? Ты бываешь на стольких планетах...!"

— А рядом с тобой почти никогда!.. Пока летаешь вам за водой, сам о воде не забудешь, зато синхронизация времени покоя не даёт. Вернёшься, а на конкретной Макоге уже ни тебя, ни Сэча, боишься этого и торопишься, попутно никуда не заглядываешь. Пошли! — Он дёрнул руку, и щель открылась в паре метров от них без вертикальной опоры. — Чур, мы учили язык много лет во времяизолированной зоне, а то Сэч обидится на эту жизнь. Что такое? — Он замер и снисходительно дал Циберу договорить:

"Пока мы здесь и не переходим, там висит портал?"

— Это никак не проверить. Сверять не с чем, в мирах разные деления времени. Если он висит, тогда Сэч по ту сторону что-нибудь заподозрит. Бегом!

Шортора первым очутился на Макоге, но так поразил Сэча переменами, что тот молча остолбенел и Цибер ничего не упустил.

— Вы... уже закончили? — Если бы ему не вышли навстречу сразу же после исчезновения в портале, он, наплевав на намерение что-то прокричать вдогонку, переключился бы на наваши и испытал Цибера приветствием.

— А что у нас тут было? — Шортора огляделся с загадочным прищуром.

— Я не успел вам... — Он спохватился и договорил на диалекте белого населения, и Цибер широко распахнул на него глаза: "Не успел вам сказать, если вы ещё помните наш разговор: вам нужен не столько язык макоган, сколько его диалект у дефектов! Его-то ты не знаешь!"

"Напиши ему в блокноте всё, что может пригодиться, и он покажет на месте", — отразил Шортора с высоты своего роста и, краем глаза зацепив его одежду при рассеянном свете, третьим ударом по Циберу показал на языке жестов, общем для них двоих: "Прекрасная идея с ремнями, мне нравится!"

Никто из трёх повстанцев не описал решающий момент, спусковой крючок для отлаженной цепи событий с уничтожением дефда в финале, и так дело почти забылось. Пять дней растянулись как бы на годы, Цибер пересекался с Сэчем лишь после дневных смен, сходясь для ночёвки вдвоём в прежней полуземлянке, и шарахался от голоса напарника из ниоткуда, царапал ему на пяти сенсорных панелях просьбу сменить "привет" на более привычный "по́здрав". Шортора тоже не передавал любопытных известий, только строго-настрого запрещал соваться в его мастерскую и обещал навестить в их жилище, когда освободится. "Не хухры-мухры каждую детальку в двигателе обмести после таких пылевых бурь, счистить грязное масло, новое залить..." — В наушнике, в чистой устной речи на родном языке бередили слух искажения и сбои, виной которым не могли служить ни помехи в стерильной радиосреде отсталой Макоги, ни поломки в выносливом механизме. Цибер допытывался об их причинах, угрожал явиться в цех, и Шортора упорно отсылал к помехам и поломкам, житейским делам, и обещал поправить их на досуге "с немалым шансом вконец их испортить, но если тебе так неймётся..." Обещал, обещал, обещал.

Сэч не проснулся, когда Цибера выманили из спальной ямы шипением и взмахами рук, зато разбудили отдельно под самое утро. Объяснения, куда санитары забрали его воспитанника среди ночи, — впервые растолкали и вызвали подобным образом, — его не удовлетворили.

"Родили и родили, поздравляю вас. Зачем там я? И почему без Сабра не смогли обойтись?" — и его ободрили следующей подробностью: родился дефект, а Цибер некогда изъявил огромный интерес к появлению и судьбе таких созданий. Сэч прибавил шаг.

Крики всех на всех, схватки, красные опухшие лица, реки слёз, крови и слизи, мокрые волосы, столпотворение стояли у Цибера перед глазами, и за ними, за остаточным гулом в ушах он в упор не видел Сэча. Он вручил заготовленные строки на родном наречии и подсел обратно к младенцу — свёртку в ящике из-под лекарств на солдатской форме и полотенцах: "Я долго не мог дозваться никого из вас. Это уникальное событие. Я думаю, я обязан был сообщить вам. Я слышал, как новорожденных дефектов увозят в лабораторию на границе дистриктов и к ним приставляют медиков. Мне предлагают сопроводить, и я собираюсь, но я должен предупредить вас до отъезда".

— Мне надо было что-то написать у тебя?

Цибер вырвал блокнот из его рук и, щуря усталые глаза, лениво начертал: "Я не знаю, каковы мои задачи в лаборатории. Вы обсуждали это без меня?"

— Кхм. Когда? — Сэч растерялся, то ли спросонья сразу не восстановив их план действий, то ли растерявшись, что́ именно ему нужно утаить до поры. — Шортора меня тоже не пускает к себе. Ты думаешь, он только с тобой вредничает? Их профсоюз, двадцать два носа, опасная сила, как и их убежище.

Цибер задремал под эти слова. Сэч прикрикнул, и Цибер замахнулся на него блокнотом: ребёнок вот-вот успокоился и заснул.

— Я говорю, — начал он тише, — попробую к нему пробиться. У вас же есть личные средства связи?

Человечек грустно ударил двумя пальцами в перчатке. Телеграфировал очередной приказ проснуться и навестить его до начала дневной смены механиков; тишина.

— Ты-то ступай в свою лабораторию, за вами к обеду выпишут телегу. — На него подняли нахмуренный взгляд двух чёрных бусин в бело-красной окаёмке. — Я как только встречу Шортора, передам ему, и он определится, что с тобой делать. Точно определится.

Цибер пролепетал первые два слова, но его повело из-за недостатка динамики, и он вернулся к блокноту. "Что меня ждёт в лаборатории?"

— Там очищают дефектов, держат некоторых в заточении для опытов, там... Там могут с порога перехватить этого ребёнка и очистить без докладной в дефд о его прибытии.

Цибера здесь и сейчас не впечатлил предмет монолога, Сэч говорил на его родном языке и освобождал его мозг от дополнительной работы.

— И там могут держать Эйн, если захватили в плен. Она нас и интересует. — И встряхнул Цибера вопросом: — Как его зовут?

Тот развернул блокнот вверх ногами и попытался точно передать на письме имя, услышанное от медсестры-матери накануне её переноса в медпункт: "Н Ю З З" — и Сэч разрешил не дописывать слово "девочка".

— Я знаю, тут у женщин такие имена, да... Может, спать пойдёшь?

"Нет".

— Некому заменить?

"Нет", и поставил карандаш на бумагу: "Скоро подойдут с дневной смены" и застрял.

— А меня искать будут, если понадоблюсь. Я... отойду ненадолго, первому же встречному сообщу, что я здесь, и приду, — но Цибер схватил его за ногу, а второй рукой попросил остаться. — Ваши языки я не понимаю.

Человечек скорчил нервную гримасу как от боли, повторил то же губами с поправкой: "Побудь со мной, когда я буду уезжать". Руки онемели от злобы, подавленной за всю ночь и до сего момента и разразившейся вдруг.

— А как я узнаю...? Хорошо! — Он вернулся, уселся у импровизированной кроватки. — Давай я посижу с твоей Нюзз, а ты отдохнёшь. — Цибер отбил его от ребёнка, но Сэч недолго его убеждал: — Я её не трону, это наше общее дело. Вдруг мне дефекты понравятся. Ложись, я разбужу.

Человечек упал на ещё влажную постель роженицы, затих и не осилил подниматься каждые пять минут и проверять, жив ли младенец. Последнее, что он услышал, был вздох на другом языке, отдалённо похожий на стон "Беда мне с вами".

Сэч прикоснулся к пелёнке у щеки новорожденной, отогнул, не увидел ничего чудесного, что ещё не наблюдал у дефектов, и только. Голубоватая отёчная кожа, будто плоду не хватало воздуха с самого начала сердцебиения, синие губы, тёмные от влаги волоски, недоразвитые уши — и, по легенде, белое пятно на груди... Напрасно он доказывал прибывшим на замену медсёстрам своё миролюбивое отношение к данной жертве рецессивного гена, его прогнали раньше, чем он растолкал Цибера ради подтверждения слов.

До полудня, когда Циберу и его мягкому конвертику выделили кибитку, в палатке скапливался народ. Человечек с молодой матерью привечали тайных гостей и, взывая к тишине и аккуратности, давали посмотреть на дитя и пеклись, чтобы его намеренно не обидели. Находились консерваторы, проклинавшие ребёнка и его нянек, и те, кто разоблачал в себе и друг в друге умиление перед маленьким живым существом. Юноши и старые служаки, искалеченные руками дефектов и не успевшие пострадать, сходились у ящика и не смели занести ладонь над девочкой. Неприкасаемая кормилица без раздумий приняла бы удар на себя. "Что, если его обучить в нашем дистрикте? Он же как белый лист", — изрёк безымянный человек. Ему отозвали: "Измени начальство и вороти!" Цибер сгорал от удовольствия, собирая из речей осмысленные сочетания слов и даже умея ответить в блокноте, и вызывал Шортора. Ответа не было.

Его кликнули от телеги, и матерь скрепя сердце, со всхлипываниями плотнее обернула чадо в пелёнку и доверила Циберу, снарядив в дорогу питание и запасные лоскуты. Представители от гарнизона высыпали на улицу, сгрудились хороводом и, пятясь живой стеной, расчищая и не давая заслонить дорогу, провели мимо брезентовых вигвамов, как бы укрывая от начальства. Мать поддержали под руки, спрятали в цепи свидетелей, и она глазами, полными жалости, провожала вместе с людьми. Сэча Цибер не разглядел бы в толпе при всём желании. Шортора в рабочем фартуке и с защитными очками на лбу не махал ему над головами, не хрипел в наушнике, ни разу за утро не напомнил о себе.

Ребёнок голосисто разревелся, но его не тронули, как бы ни чесались кулаки. Прежде чем Нюзз замучили, заставили рыдать, выкачивая ядрёные слёзы для прижигания ран, Цибер влез в деревянный крытый прицеп и уехал из северо-восточной границы главдистрикта.

От кормящей женщины Нюзз отняли бы через труп её или ребенка и не иначе. Цибер грел сцеженное молоко под мышкой, утешался тем, как мало дефект пьёт из шприца, и совершенно не знал, чем заменить ей пищу в крайнем случае, как долго они продержатся в валкой телеге, не оглохнут ли Цибер с извозчиком. "Сколько нам ехать?" — человечек протянул ему блокнот над разбитой дорогой и оглоблями, и его бросили назад с надписью: "Переночуем в деревне и к утру будем "; устное слово не скрасит путь им обоим. Он ускорился в колеях, дым повалил из боковых труб и просочился под шатром в деревянный короб, телега закачалась во все стороны. Цибер держался сам и боялся уронить Нюзз с колен и многослойной юбки пусть на расстеленные пелёнки — некогда вызывать Шортора из пустоты, могилы радиочастот.

Варианты: он убрался-таки в другую вселенную и обосновался там, заболел, потерял наушник, вынул его, потому что устал от скрежета ногтей, его похитили, далее по списку.

Второй раз блокнот хлопнул по бёдрам водителя, когда Циберу понадобилась остановка у ближайшего источника воды для стирки пелёнок. Возница посоветовал отыскать сушилку, но остановил у лужи в придорожной канаве и пробормотал "Не дури" на отказ Цибера вылезать из телеги. Израсходованные пелёнки, с тех пор одноразовые, полетели в эту самую канаву.

Нюзз всё время спала, и Цибер оберегал её от пыли и копоти распахнутым блокнотом, не прикасался к её коже перчаткой. В короткие промежутки кормления он умилялся, как она хватала губами всё проносящееся мимо них, всю себя поворачивала к источнику молока, обнимала длинные и худые пальцы своими пухлыми лапками с алыми ноготками. Целовать её в лобик и щёчки Цибер сам себе запретил.

Кибитка остановилась, и он обнаружил, что уснул на пелёнках с Нюзз в обнимку и руки онемели от её веса. Обыкновенное для макоган затмение в послеобеденный час он принял за сумерки, вообще наблюдая его не так долго в засушливый сезон с преимущественно ясным небом. Выбрался на твёрдую землю и выпрямился, не позволил принять Нюзз из рук, опрометчиво приложил перчатку к запыленной раскалённой машине, узнал, что в подушечки пальцев встроены достаточно мощные магниты.

Всем в трактире суровый извозчик дал изучить расписку и приложение от уполномоченных лиц, и им с Цибером накрыли стол, предложили постели, от которых Цибер сначала отказался. Его донимал утробный рёв животных в деревенских дворах, искушал сбегать с всемогущей распиской к их хозяевам за молоком на остаток пути, Когда он в отдельной комнате купал Нюзз в ведре и пытался согреть под свитером, к нему нашла проход с лестницы женщина в косынке.

— Сабр! — Приковала внимание. — Отдай мне ребёнка. Стора поручил мне его забрать и унести в безопасное место. — Цибер сопротивлялся, и женщина давила на него: — Я верну её матери! Я знаю эту медсестру, Асхад! Стора свяжется со мной.

Незнакомка не отступала, и Цибер повиновался наконец, отдал и пелёнки с остатками молока, допустил, что имя Сторы среди макоган по-прежнему железно. И он не оставил напарника в его передряге! Он здесь!

Сколько бы ни прошло времени с передачи Нюзз в неизвестность, Цибер сдерживался и не приставал к другу по поводу её участи; нет на Макоге способа передать информацию быстрее, чем по радиоволне. И без унылых ворчаний Цибер теперь ощущал его присутствие и покровительство, каждый отрезок пути между выбоин и кочек Шортора подмёл и расчистил наперёд своим внушительным именем, наверняка и заранее расположил руководство к человечку. Тяготясь свободой и скукой, Цибер даже дотянулся к вознице с расспросами о Сторе как механике, и возница притворился, что никогда не слышал ни о каких Сторах. Как железная груда металла с горючим заместила собой тягловых животных, так, огорчился Цибер, и вместо извозчиков посадили что-то механическое.

Человечек трясся в кибитке, изучал законы натяжения и провисания складок его шалаша, перекатывался по дощатому квадрату на ложбинах и горках, чертил карты местностей на задних страницах блокнота, безуспешно вникал в письмена Сэча для Эйн в середине бумажного блока, выглядывал лабораторию за лесопосадками, очерствелыми от засухи.

Она устремляла к небу газоотводные трубы и дышала густым паром, лежащий на боку небоскрёб с детвой корпусов из бурого кирпича, по сути прямоугольник в два этажа в вышину. Дефекты вразброд гуляли по огороженной территории и непринуждённо ворковали, будто свыкшиеся с многолетним сроком лишения свободы. Цибер ударил палец о палец и поспешил вызвать Шортора — насущная нужда после громады времени, когда связью пренебрегали назло, — но двигатель заглох у ворот.

Извозчик предъявил расписку, а приложения к ней будто бы не существовало. Он только напугал Цибера вопросом, есть ли с ними ребёнок, и не дождался оправданий. Действительно, до личного появления дефекта на базе его не ждали.

То, что уцелело от расписки, рассказало о Цибере всё необходимое и неведомое самому Циберу, и нашло приют в блокноте нового сотрудника. Его ввели в здание и в небольшой зал собраний в разгар заседания, посадили у стены, не представляя. Имя и место заключения Эйн не упоминались, как и планы на неё, десять макоган на летучке при молчаливых белых свидетелях утверждали и корректировали новый график работы с подопытными дефектами. Цибер развернул блокнот, и наблюдатель рядом шепнул, что корреспонденция запрещена, и не успокаивался, пока Цибер не продел карандаш в кольца. Впервые прочитать расписку ему не запретили, в ней Цибер назывался стажёром с плавающей должностью, сроком и задачами практики.

"Поздрав", — раздалось справа, и в Цибере полыхнула обида, он набрал: "Здесь нельзя писать, я запомню и тебе потом перескажу" и отчеркнул два раза вверх и вниз. Больше не могло быть и речи о том, чтобы вынести нечто полезное из хода заседания, непоседливые руки не оставили страницам всех целых уголков.

Так Цибер, без внятных целей, но в полном порядке добравшись до пункта назначения, резко затыкал напарника, чуть его голос, не то огорчённый, не то виноватый или сердитый, встревал в рабочую рутину. В новых помещениях стажёра не спасла его выученная расторопность, он бегал к единственной известной лестнице между этажами и не замечал коротких путей в шаговой доступности, где его никогда не водили, без каких-то наводок искал офисы или комнаты-предприятия там, где они по логике должны были располагаться. Его не выкидывали за зелёную ограду, а терпели, видимо, из страха перед Сторой и его злопамятным гневом — тем более что начальство вскоре свалилось с червём и покинуло кирпичные стены, и в неразберихе при неумелых, лояльных наместниках Цибер никого не заботил.

"Поздрав — и дай мне знать наконец, когда...!" Любезный шум и дребезг приветствия на родном языке разросся в грохот в одном ухе среди ночи, выдернули Цибера из-под одеяла. Рука прела в перчатке сутки напролёт, пока он отменял вызовы и приспосабливался, но сейчас он, перебив, отослал собирательное "спасибо" за ходатайства друга.

"Что хотел сказать?" — последовало сразу за благодарностью, и Шортора вздохнул.

— Не помню уже. Столько накипело за день, в голове ничего не держится... Заработался.

"И когда я был в гарнизоне, ты тоже работал?" Паузы перед сообщениями Шортора растягивались до бесконечности.

— Да. Слушай, я... понимаю, что... наше дело удаётся и... близко к развязке, н-но...

Не приходилось мечтать о том, чтобы Шортора как прежде выгрузил новости, начиная с "если вкратце" и заканчивая сотым второстепенным сюжетом, а Цибер доложил о своих приключениях в трёх словах, боясь на середине предложения забыть начало и конец, сменить тему и запутать друга.

— Я пораскинул тут... Может, ну его? Уберёмся с Макоги? Один я не полечу!

Цибер понял, что не зря прождал, уткнув локти в подушку. Он отчаянно засвербел по панели и чуть не высвербил её чувствительный слой: "Эйн в лаборатории, я вот-вот её увижу и дам сигнал! Всё закончится со дня на день!"

— Я не знаю, чем искупить деспотию над тобой. Сбежим, пока не засохли тут и не состарились. Здесь сутки на треть короче наших, заметил, наверное? Не то ли ещё бывало и будет... Пойдём? — Чем сильнее волновался Шортора, тем невнятнее он цедил сквозь зубы.

"Нет. А тебя отпустят с работы за мной, если ты так сильно загружен?"

— Когда я с Макоги сбегал, не спрашивал ни у кого разрешения, — его несло на волне раздражения. — И сейчас не спрошу. Мы втроём станет вне закона. Вчетвером, включая Эйн.

"Третий — Сэч?"

— Разумеется! На кого мы его бросим! И кто нам с её наречия переводить будет!

Цибер дважды чиркнул ногтем и пресёк его вопли.

Утром его пригласили на опыты протоколистом, и хотя с его поручением справился бы школьник, Цибер вписывал цифры в нужные ячейки табеля и то краснел, то белел от тревоги. Перед ним брали на анализ волосы, кровь, слюну, кожу, ногти дефектов, сукровицу от их ожогов и пепел от их праха, истязали их в камерах на морозоустойчивость и жаропрочность, а очищенных — как их метко обозначили здесь и в гарнизоне, "отмороженных" — использовали в отдельном порядке.

Дефектов, кроме Эйн и её вернейших поклонников, доили, укалывая в нежные места в строго отведённое время и в строго нормированных объёмах, пасли в саду, кормили и содержали как кроликов. Хотели поставить на поток и их размножение, но едва избежали восстания. Площадь их спальных мест продлили в дополнительный подвальный этаж, вырытый только под камеры; бунтари не выпрыгнут в окно и при малейшей угрозе им удобно перекрыть ходы сверху — так Цибер и узнал, как в лаборатории умещаются все ей присущие и присовокупленные народной молвой функции.

Цибер видел пустые, ничего не выражающие глаза — не то что задумчивые, осовелые или абсолютно спокойные, а именно обнажающие полную внутреннюю независимость от среды — видел в который раз, когда по долгу дружбы присматривал за неудавшимися самоубийцами. Но и тогда равнодушие к смерти, к миру и существованию в нём сквозило в жестах, тоне голоса, в ненависти к Циберу за маской благодарности. Здесь же... В движениях, осанке, походке так называемых "очисток" не покоилось ни чувства, ни бесчувственности — одна неопределённая пустота.

Эйн, грациозную как лань и воздушную как фею, поставили в комнатушке-полигоне и постарались разговорить два работника. К стене прижался Цибер с планшетом. Три пары ботинок в коридоре стучали по направлению к двери: одна пара била подошвами, упрямо скользила и скрежетала по полу.

Светлые волосы Эйн были стянуты и сплетены в два столбика, секущиеся ломкие кончики вырывались из их подножий и вольно пушились от статики. Синева кожи переходила в бледность; удивительно широкие плечи и вырезавшиеся из круглого личика скулы не сочетались со стройной фигуркой и вместе с глазами-ниточками, пушистыми бровями и суженным к подбородку овалом лица составляли неважное зрелище. Мимические мышцы сокращались, только чтобы моргнуть или сказать что-то; девушка стояла, едва сутулясь, и не поднимала рук, не переминалась с ноги на ногу. На хрупком стане, вполовину от ширины макоганок, переливались жилетка и летучая юбка чуть ниже колен, противоположность мешковатым наволочкам на ногах белых людей. Цибер неминуемо видел в ней Циспию, и от того, с каким любопытством он смотрел на пленницу, в нём подозревали будущего изменника.

Шаги потоптались у входа, и дверь открылась; в комнату ввели белого мужчину если не измождённого, то на грани жизни. Не худой или больной, но заросший, с синяками под расстёгнутой мятой рубашкой, близкий к сумасшествию. Он — возможно, бывший заключённый — хотел попасть сюда, к Эйн, и противился не появлению тут, а небрежности служащих. Работники затворили дверь, случайно звякнув по ней неким баллончиком.

Мужчина упал на колени и подполз к девушке, погибая от переизбытка пылающих надежд, лопоча на наваши. Лаборанты шептались: Эйн — племянница обреченного. Её дыхание оставалось ровным, темп моргания не сбился, она опустила голову, омертвело созерцая. Племянница ли, по словам работников, или любимая доченька, по словам человека, Эйн молчала и позволяла добить страдальца, лежащего перед ней в истерике.

За несколько громовых минут Эйн только раскинула руки для балансировки, когда мужчина докарабкался и обнял её за голые ноги, но не произнесла ничего.

Наконец баллончик в мускулистой руке сотрудника завершил трагикомедию. Жертва закашлялась в облаке пылевых частиц, схватила нос, повалилась и, пока не перестала заламывать позвоночник на все углы, Цибер хрустел планшетом и рвался помочь, посидеть рядом с ним, помахать протоколом у лица, сделать непрямой массаж сердца. Эйна изображала безучастного призрака, приклеенного к полу и не могущего улететь за стену от утомительной скуки в этом паршивом театре. Свидетели озвучили формальный вердикт, стажёр пропустил его мимо ушей, за что ему дополнительно причли.

Цибер восхищался юной, но гордой революционеркой на голову ниже себя, его покорили холодная, неземная красота и скупые глаза Эйн, которую от подъёма до отбоя водили по отделениям, но пока не могли умертвить как израсходованный материал. Словно из неё мечтали вытянуть ещё хоть миллилитр, но пришлось бы иссушить глазные яблоки. "Удобна, м-м-м, удобна", — мурлыкали вслед. Эйн не шла, куда не хотела, застревала и пятилась, но не шумела и не кусалась; говорила начистоту, когда спрашивали, даже о долетавших до её ушей политических интригах и сжимала пухлые губы в ниточку во всё остальное время.

В тот же день, сам по себе нестерпимо тягучий в недрах лаборатории, Циберу выпала честь проводить Эйн, и его мягкий взгляд пресекался её, как бы грубым. Лаборанты без ехидства и усмешек сватали их, гикая во время халатного конвоя очищенных — а Цибер тайком телеграфировал Шортора, путая кодировку букв и пальцы словно в терпимом вольере. Вёл девушку до спального отсека, озираясь, держа её за три пальца, и раскланивался с прохожими. Укрывшись от коллег за коленом коридора, он неожиданно для Эйн вручил ей блокнот, покраснел, проскользнул глазами по её высоким грудям и синим толстым ключицам, пока она читала. Эйн поморгала, перевернула бумагу, и Цибер сконфузился. Шортора не отвечал, и пока в наушнике звенела пауза, Цибер уточнял, на каком этаже и в крыле он вынужден краснеть с Эйн, не уметь ответить на её вопросы на диалекте наваши, с глупой улыбкой пожимать плечами и поглаживать её нежную ладошку — и разочаровываться во всём предприятии.

Низкий, хрустящий, без эмоциональной окраски голос неприступной девушки допытывался его, озарял, приподнимал на цыпочки и перекрывал дыхание... а Шортора молчал.

Что произошло раньше: человек, пронёсшийся из портала в портал, сгрёб в охапку их двоих и выбросил на обочину просёлочной дороги, или вскрикнула Эйн от испуга, или всё вместе — Циберу не скажут. Буря сорняковых семян приправила стянутые волосы Эйн, разметалась по одеждам. Цибер рад был бы хоть маленькому недовольству, немой укоризне, но девушка смахнула палочки и завитки, которые особенно её щекотали, и застыла.

— Товарищ, товарка, сидите смирно. — Шортора выскочил в новый портал, в ту же секунду вытащил Сэча из следующей координаты Макоги, отвернулся и защёлкал в телепушке.

— Шортора, да ты совсем плохой! — Сэч приблизился к нему, но согнутый Шортора в кожанке со сверкающими лентами оттолкнул его, и Цибер поразился румянцу на его лице — не особенно яркому или залившему все открытые участки кожи, а румянцу как таковому.

— Куда теперь, на площадь? — Ему не ответили. — Я спросил: куда?!

— А мы где? — Сэч прикинулся невозмутимым, и Шортора рявкнул на языке, который заведомо не поймут ни напарник, ни его подруга. — Сначала в домик, укрытие, там обсудим ещё кое-что, — он уклончиво уберёг молодёжь от проклятий, поманил их в новую щель. Под ногами смялась древесная стружка, в которой Шортора мигом свернулся калачиком и укутался. Его плеча осторожно коснулся Цибер, и в ответ пробубнили: "Дайте поспать, пожалуйста, я устал".

— Конечно, уработался, — засмеялся Сэч и обратился к Циберу: — Не узнаёшь картину?

Вечно прохладные пальцы Цибера прилипли к горячей голове, к шее Шортора, а когда оттянули пояс, напарник помешал ему. "Не сохранилась прививка, — прошептал в глубокой дрёме. — Разберусь, а пока дайте полежать. Не перебейте друг друга. — Он переводил дух в конце предложений. — Сэчу передайте, что его награда тут под тряпками..."

— Вижу! Спасибо! — Сэч сбросил покрывало с укреплённой пирамиды из бутылок. — И ты бы подлечился!

— Ради Эйн — нет... Этот спирт из дефектов...

— Тогда и я не буду, — он выдавил стон из Шортора. Его поджидал письменный вопрос: "Почему вы мне не сказали?" — Ты бы никуда со своей Нюзз не поехал! Нянчился бы с Шортора и всё дело насмарку! Кто бы Эйн достал?

"Что вы сделаете с Эйн? Договорились за моей спиной". — Цибер приписал со стрелочкой к середине фразы и ударил Сэча блокнотом.

— Вывести её на главную площадь дефда, а дальше... Это наши с Шортора хлопоты, а он, видишь, спать завалился. Проснётся, может, ему полегчает.

"Это необратимая болезнь". — Цибер задыхался, а целительные слёзы не распирали.

— Знаю, проходили. И в этот-то раз он вздумал себя запустить! Он какого-то рассинхрона боялся, поэтому в последние дни даже за водой не летал. Тебя нет — и летать ему незачем.

"А из вольера не захочет возвращаться..." — записал, чтобы высказаться, не для Сэча.

Эйн, сидевшая неподвижно как памятник, заговорила с носителем жёлтой кепки, когда их с Цибером разговор исчерпался. Развернулась новая беседа в сарайчике в глубине заброшенного сада с ягодными кустарниками, лозами, злаками вразнобой — Цибер показался на улице. На дневное светило надвигался спутник, торопился в урочный час снова утопить Макогу во мраке.

— Что звездочка говорит, слышишь? — Сэч поделился радостью с человечком, пока тот не ушёл. — В дефде воссоздали наши вакцины! А белым поставлять не хотят, они якобы опять применят против дефектов их достижения!.. Сабр?

Дальше порога Цибер не продвинулся: так и Сэчу не приходится повышать голос, и Шортора в зоне доступности, и недалеко бежать до Эйн, если Сэч покусится на неё, и Цибер символически не участвует во всём, о чём условились без него приятели. В блокноте чернела наготове его исповедь, и по первой просьбе лист, свёрнутый самолётиком, устремился к Сэчу и воткнулся в гору опилок.

— В чём мы тебе врали? — отразил Сэч. — Не договаривали, а в чём врали?.. А, вижу. Я повторяю: это ради тебя. Ты бы с Нюзз не отчалил, я говорю, и не подсветил координаты Эйн! Без этих недомолвок мы б с мёртвой точки не сдвинулись!.. Шортора бы в медпункт никогда не дал себя оттащить, тебе под крыло, пока ты не уедешь! Где, ты думаешь, ему легче болеть: в цеху на ногах или в госпитале?

Для экономии бумаги Цибер потребовал бумажку назад, и когда сидел вполоборота, снова наткнулся на отчуждённый взгляд Эйн. Она смотрела как старшеклассница на влюблённого в неё шкета, но с благодарностью, которую Цибер уже не додумывал, с осознанным пониманием, что этот долговязый мальчик желает ей лучшего, какие бы козни ни строили переводчик и... военный преступник в куртке. Она как будто тоже была смущена, что они со стажёром могут общаться лишь через посредника с собственным мнением.

— Сабр! Мне, конечно, не верится, что я маньяк, но встречаются мне в жизни только женщины-дефекты, что поделать!.. Ты девочку вёз в лабораторию, там видел эксперименты над дефектами и тому подобное... Есть у них на груди пятно или нет?!

"Нет", — соврал Цибер и продолжил строчить. Шортора с воем поднялся, отряхнул щепки и труху с помятого лица, напал, видимо, на Сэча с вопросом, сколько времени прошло. "На твоё летоисчисление... Минут семь или девять", — медленно отозвался тот, и Шортора, заревев ещё громче, рухнул обратно.

— Я сомневаюсь, как правильно перевести то, как Эйн тебя обзывает от имени своего народа, но это что-то близкое к "извергу".

"Лучше уж Стора", — простонал Шортора в опилки.

— И почему у тебя прививка не работает?

— Такие вот фокусы...

— У неё есть срок давности? — испугался Сэч, промолчал. — А новую сделать? Она говорит, что дефекты научились её искусственно производить...

— Неоперабельная стадия, — он хрипел без голоса из последних сил. — Когда спадёт температура, усилится боль и я на стенку полезу. Я поражён насквозь.

Слёзы стояли у Цибера в горле и не находили выхода. Дурные помыслы, досада, гнев, которые годами вырождались в плач тревоги и пресловутую любовь к ближнему как к самому себе несмотря ни на что, теперь стояли.

Шортора проворчал на незнакомом языке и продолжил сразу следом: "...почему вы юбки протираете? Идите в город, на площадь! Неужели без меня не управитесь?! Мы в розыске, они вышлют войска!" Сэч парировал, что не управятся и влияние Сторы, в том числе и на мифические войска, решает половину дела.

— Пока вы здесь сидите, я и в город сходил, и в вулкан действующий упал...

— И чем закончилась вылазка?

— Мы снова здесь... — Судя по звукам за спиной Цибера, он взбил опилки и снова улёгся, не боясь, что капельки лавы на куртке подожгут их. Шумно выдохнул, сменил позу, развернулся на другой бок, скуля, упёрся ботинком в доску и приложил её обратно к столбику, поелозил ещё, с кряхтением выгреб сор из-за шиворота.

— Раньше ты что-то курил и боль, ты говорил, отсекало... — причитал Сэч над ним.

— Кто старое помянет, тому глаз вон, — бурчали из укрытия.

— Я просто напомнил! Не предлагаю.

— Я в завязке.

Сэч наседал: сейчас спирт не дурман, а лекарство, паллиативная помощь, и развеяться перед мучительной смертью не возбраняется везде, где бывал Сэч в командировках, "хотя я сомневаюсь, что паразит тебя уморит!"

"Болезнь ещё и не отступит, по-твоему?", — хныкнул Шортора, но не заткнул товарища.

"Не время для драмы, не время!"

"Давно ты последний раз умирал?!"

"С какой религии посмотреть".

Пара внушений на потайном наречии, усмешка из-под куртки — и от стекла с треском отлетели две крышки. Шортора в деланном ликовании выбросил такие неопознанные слова, что Сэч проблеял ему с сомнением, сохраняя приватность. Распахнулся портал, и Шортора подпихнул туда собеседника с кислым "Бери сколько унесёшь!"

Шортора трудился общаться на языке, понятным только ему с Сэчем, будто уверенный, что Сэч простит ему огрехи в грамматике, синтаксисе, произношении и прочие. Цибер на пороге скоро научился отделять это неведомое тарахтение от диалекта наваши, на котором изредка обращались к Эйн и она отвечала на потеху. Судя по тому, как дребезжал голос Шортора, он сердечно извинялся перед Эйн за преступление столь же сердечной клятвы, и Сэч его перебивал, переводил так косноязычно, что Эйн надоело уточнять и добиваться истины.

Цибер подсел бы к Эйн в хибарке, раззадорил бы Сэча как лаборантов, но зачем? Нечем её развлечь и успокоить, развеять её скуку, и это невозможно.

— Передай ей, что... это... — Шортора вдруг переключился на язык Цибера, запутавшись в остальных. — Кубик слишком недалёкий для такого, а я, наоборот, очень далёкий. Она в безопасности.

Сэч фыркнул как лошадь и постарался рвано переложить смысл на диалект, такой же едва доступный для его каламбура. В пересказе прозвучало имя "Сабр", и Цибер ненадолго простил союзника.

"Не терпи, а поддерживай", — некогда вбивали в неокрепшие, податливые умы адепты так называемого "сибирства", и так Цибер ныне пресекал внутренние жалобы. Момент, дата или ступень возраста, когда ему перестанут врать, когда его воспримут как взрослого, необозримы отсюда, с порога, предположительно между двух дистриктов или в зажиточном дефде.

Приветливо мерцало небо в листве, пели и потрескивали неведомые птицы, ветер трепал тёмный лоскут, пытался вырыть его из веток и проволочь под облаками. Земли на четыре части света от халупы были размежеваны, огорожены досками, рамами и строительными отходами на манер декоративных заборчиков до пояса, но не очищены от густой поросли. Хозяева не обороняли угодья от вредителей, словно те и другие жили в достатке, нищета не будила ни в ком вероломства.

Цибер размотал сложенные ноги, ударил пяткой о землю, вставая, — и она поскользнулась на чём-то мясистом, и Шортора взвыл. "Макога ещё со мной не закончила!.." — он постарался отшутиться, расслабить нервы Цибера, будто он мог наступить на руку и более агрессивно, загнав в жилы и сухую землю всё негодование. Человечек вернулся на место, Шортора подполз и прилепился к нему влажным лбом. Складки на пустом кожаном рукаве впились Циберу в плечо.

— Перенаправил боль, спасибочки. Освежил способ... — Солоноватым перегаром разило изо рта и носа. — Мне однажды сказали по башке постучать — разозлились на что-то, — я шутки ради постучал и она болеть перестала. Рутта сказал или не Рутта... Домой хочу.

Цибер смутился, манит ли его мирок Товока без его создателя.

— Дом там, где ты, а ты там, где страдание, в медпунктах всяких... Ты ведь пьяных не боишься?

Человечек взялся писать: "Нет, пьяные мне не вредили, а ты болеешь...", подвинулся для его удобства, но Шортора схватился за поясницу.

— Доживаю. Узнаёшь, во что я одет? — Он приподнял куртку с груди, с белёной мокрой рубахи. — Погребальное. Ничего уже не кололи обезболивающего, нет смысла. В госпиталь отнесли умирать, чтобы искать моё тело недолго. Чтобы ближний свет залить лоб воском и в печку.

— Тебе-то, инопланетянину? — промямлил Сэч из домика. — Над тобой и читать нечего.

— Я другой веры, но дайте мне помечтать! — Он выдохся.

— Эти твои десять богов-заступников на все случаи жизни? — и Шортора махнул ему:

— Для отвода глаз. — Подумал, вскрикнул так, что Цибер снова отлетел на траву. — Цибер! — и Сэч заполучил ещё одну версию, как его в самом деле зовут. — Как же я... Ты! П-п-попробуй что-то мне отправить по перчатке. Прошурши, без разницы что.

Он скинул куртку и, качаясь, загородился ей от напарника.

— Давай!.. Ты уже пишешь?

Опустил, и беспорядочная тряска бронированных пальцев затихла. Они слиплись в кулак. Упал и голос Шортора:

— Она на крючке висела в цеху... а вы рожали в той стороне?.. Извини! Она не только свет отражает! Я то заворачивался в неё как в парник, как сейчас, то... Прости... Ты открыл в себе злость, новую грань естества, понимаю.

Цибер остыл от удивления.

— Изломала тебя двуногая кляча... Ты подавляешь порывы, поэтому ты в ремнях, ого, какой символизм! Надо же.

"Это сарказм?" — поскрёб Цибер, и Шортора мрачно заслонил ухо лентой на плечевом поясе.

— И да, и нет. И раз уж Эйн нас не понимает: как она тебе?

Цибер поморгал, не дождался пояснений от вновь игривого Шортора, написал: "Мы знаемся меньше суток... — Он длил многоточие столько, сколько думал над следующими словами, и тем сильнее напугал ими Шортора: — Она красивая".

— Не ввязывайся в это, прошу, на этом и закончи. Оч-чень мала вероятность, что всё пойдёт крахом! — Он чуть не вырвал блокнот из рук Цибера и не разрушил их дружбу навсегда.

"Нет, нет, нет, нет", — спешно царапал ему человечек ногтями.

— Добывай счастье откуда-то ещё, не из романтики. Любишь ты абстрактно всю живность — люби, меньше ран наживёшь.

"Что у тебя была за история?" Шортора ответил раньше, чем он закрутил вопросительный знак:

— Потом расскажу, это очень, очень больная тема.

"Знайте, я не имею никакие виды на Эйн! — старательно убеждал Цибер в блокноте. — Вы хотели отвести её на площадь..." — Он неловко подвёл к его самой больной проблеме.

— Теперь и я в непонятках, что дальше. Синтезировали они, глянь, вакцину. Чем их шантажировать? Куда нам идти?.. А?! — гавкнул он в дом, да Сэч уже спал в его опилках. — И добить не попросить же у тебя, принципы... Ты не снимешь с этой карусели боли.

Циберу очевидно не угодило, во что выливался разговор.

— Честно, и у меня рука не поднимется. Тебя доставать неоткуда. Ты ведь после смерти никуда не собирался?

Человечек собрался с духом и протрещал: "Хватит".

— Жаль тебя, не то что Керту своего прихвостня. Знаешь ведь их историю?

"Ага".

— Ну, вот.

"Аталгана казнили током". — Шум в наушнике угнетал воспалённый и нетрезвый мозг Шортора всё сильнее.

— А что до этого было, умолчал? Зараза. На момент казни у Аталгана правой ведущей руки не было, Керт послал его из-под пресса что-то достать и он не успел. И руку не восстановили до верхнего сустава, и вещицу потеряли, и Керт ему до конца припоминал. Не помню, что ему понадобилось достать, но не дороже напарника. Спалил его хижину, ибо рассадник помоев — спасибо! "Плюю я, новых домов немерено, затаимся — ты ж со мной, я не брошу!" Искушал, дразнил, а не прописал ни в комнату и ни в угол. Спали в космолёте, мельче нашего на салон; два кресла и пульт — не заблудись. А деньги были, даже на приличный континент на них двоих! "Ты со мной!", тьфу. А когда пригвоздили и поставили перед выбором, там, если вкратце... Или дружка его накроют, или его самого. И этот мерзавец ни минуты не думал: "Амику берите".

Шортора прижал Цибера к себе, когда он вздрогнул.

— Зато сказка красива: Аталгана замучили, а он стоял за стеклом в ужасе. Бьюсь об заклад, из-за того, что ему успели высказать. Хотя... Безвольный был, как ты раньше, шёл на смерть по приказу, а подачки принимал с поклоном. Я тебя корил, что ты не воспользовался его безумием и не выклянчил что-нибудь небывалое, чему и я б обзавидовался, а потом подумал... Больше всего не хочу, чтобы с тобой это повторилось.

"Как вы познакомились?" — он сдвинул тему перчаткой.

— Наши группировки сошлись по общим интересам, мы ходили на операции вместе, и на нас вешали его, родимого. Профессионального изменщика. В самом разгаре уносился с боя и прыгал в телебудку — и пой и пропащего, и его должность, и служебные долги. Бесподобный крысиный ум! Помнил и главные, и аварийные пути к ней, и пропуски умел раздобыть, подделать! Ни извините, ни до скорого – исчезал! Бесследно. И обещал нам верную гибель. Мы находили его потом в добром здравии и в празднике по причине денег. Он плакался, что бедняк был? Умрёт на матрасе, набитом деньгами. Обдирает тех, кто нуждается, и шикует, и будет шиковать триста лет, сколько его раса живёт...

Они посидели на пороге, послушали гул межгалактических кораблей, шорох сухостоя. "Эй", — начал опять Шортора, Цибер неопределённо царапнул два сенсора.

— Знаешь же, какой от червя жор просыпается? — Ему кивнули. — Я да. Пройдись, если не лень, и собери еду нам четверым. Вперёд.

"Ничьи?" — Цибер двигал пальцами и оглядывался, пока ноги уносили его в гущу кустарников.

— Какие совесть позволит взять, — и сам, опираясь на стену хибары, поплёлся в кусты в противоположной стороне.

Эйн точила зубы на Шортора, Сэч — на Эйн, и Циберу не следовало бы спускать с них глаз, его будто приставили ухаживать и следить за двумя жертвами — или за каждым, когда искра разожжёт ссору среди них, напитанных алкоголем. Цибер надеялся, что звуки малоосвоенной природы, зелёная полуденная тишь перед затмением, на них подействуют как нельзя благотворно, стоит им помолчать.

Стражник принесёт больше пользы, добывая ужин, пока триумвират ищет новые пути с бутылками. Как только Цибер отрывал взгляд от дороги, он влетал в подушки из ветоши, колючек, гнилья с сезона дождей, веток и занозливых деревяшек. Глубоко в зелени, там, откуда он ушёл, ни единого звука. Товарищей отпустило и не потревожит то, что они выжгли.

Участки казались ему заброшенными, за повисшими ветвями их владельцы утонули бы в сорняках, и Цибер облегчал ношу деревьев, шёл на сделку с упрямой совестью. Она же для видимости своего присутствия не давала ему хотя бы оголить туловище ради второго, уже непосильного мешка или избавиться от юбки. Цибер уже испортил свитер крупной вязки и превратил в мешок, для удобства продел ремешки в петли, затянул нижний край, набил его до отказа, до того, что плоды больно упирались в рёбра или перевешивали и роняли назад.

Затмение окатило его и поселение, отступило, а сумерки, которые категорично погнали бы Цибера обратно в сарай, задерживались, ясный и заурядный день ничем больше не подсказывал ему время.

На привалах слизывая кровь с зудящих ссадин, Цибер обходил окрестности до оврагов с проблесками ручьёв на дне и до бесплодных степей, увязал в болотистых впадинах, уступал дорогу дефектам и наблюдал за ними в щель забора, никак не мог выйти к ориентирам, не трогал награбленное. Природа не предложила добавку к тому, что он взял в начале пути, он заглянул за каждую изгородь, упёрся в каждый тупик, описал десятки крюков, научился выходить на главные тропинки, проторённые сотней подошв, из любого угла — и решил, что с него достаточно поисков. Участок на краю поселения, где стояла его хибарка, он знал меньше всех, не ответил бы даже, есть ли на его открытой территории другие постройки. Ноги гудели, и каждый шаг был на счету. Дневная звезда катилась на запад, уступая небосклон созвездиям, туманностям и двум оставшимся спутникам.

Цибер подбирался к деревянной коробке мусора без окон с новой стороны, не раскачивая гибкие стволы и не цепляясь за сучья, и поскольку мало видел её внешние очертания, его грызло сомнение, в правильную ли чащу его ведёт интуиция. Безлюдная тишина и запах дыма пробуждали в нём интригу и вместе с тем отталкивали. Он оказывался верить, что Сэч и Шортора отослали его подальше ради очередной секретной операции с Эйн, где не дозволено быть третьим свидетелем.

Он широко шагнул, почти что упал в дверной проём без заслона — и никого не обнаружил. С улицы, в нарастающей темноте ничего, кроме гари, не выдавало пожара, но когда Цибер шатался без дела, но с желанным грузом, огонь дочерна обласкал доски изнутри, единственный слой стены, и прогрыз в них тонкие щели. Шапка опилок провалилась и слилась с земляным полом.

Самодельный рюкзак ударился о траву, Цибер оббежал сарай и не застал никого даже лежащим или в уязвимом состоянии. Двойной хлопок в ладони — нет ответа.

Икры ещё отзывались болью от непрестанной ходьбы, но Цибер метался по зарослям, назло расшатывал кусты, срывал листву, уже не злился, когда она хлестала по лицу. Он вернулся на пепелище ни с чем. Источник дыма истощился задолго до него, угли потухли, как следует не разогревшись без сквозняка и толстых деревяшек. Нечем было подсветить опалённые внутренности сарая, чтобы сияние лент бросилось в глаза, а небесные лучи таяли на горизонте. Цибер включил перчатки, спросил напрямую у Шортора, где он, — и в сарае еле слышно затрещало.

Выпивши немудрено потерять и голову, не то что наушник-затычку, Цибер его понимал.

Шаг внутрь, в землю впились осколки, и Цибер на этом закончил расследование. Спирт загорелся, но в полупустом домике негде было растечься огню, он растопил труху и на ней же растаял, и листья над крышей и самым входом, зелень у порога не пострадали. Как Цибер ни принюхивался, аромата как от духовки не уловил; его приятели целы, но с телепушкой могли похвастаться своим здоровьем в любой точке мультиверса, куда их забросила случайная выборка.

В сарае ничто не увлекало глаз и не давало подсказок, ночевать в горстке золы Циберу не улыбалось, и он присел отдохнуть у левой стены, у самой гладкой тропинки к соседнему забору. Птицы давным-давно умолкли, в низкой траве не стрекотали и не жужжали насекомые; живность на короткую ночь покидала его, заблудшего в ненависти и мелких обидах, в нестерпимом, жутком одиночестве. Над головой растекались пёстрые космические облака в мелкую белую крапинку, цепочки галактик. Внизу, на вмиг одичавшей Макоге, на чужбине, исхоженной вдоль и поперёк... у самых ног Цибера из-под хвороста выглядывала мизерная кислотно-зелёная, как бы фосфорная палочка, отдающая накопленный свет. Цибер наклонил голову, и из огонька поднялись два отростка, прямой диагональный и петелька, изобразили первый невнятный символ из ряда подобных. Телепушка!

Цибер сбросил с неё маскировку, схватил её, случайно щёлкнул следующую вселенную в списке, не осмелился нажать все кнопки подряд и в комбинациях, чтобы вернуть палочки и петельки. Каков шанс, туда бросились союзники от пожара или не туда, Цибер начал рассуждать далеко не сразу. В его руках брошенная телепушка! Вокруг никого, и никакой улики не встретится больше до утра!

В вольер. Каждый второй мир в истории посещений. Оттуда Цибер всегда вернётся на прежнее место.

Главный поляр, вечно солнечный сад, колосистые травы. Минус одно предположение: если Шортора здесь, сбежавший или погибший, хлопоты о сорванном макоганском деле отбивают его тягу к фантазиям в обособленном под-мире.

— Тихоня! — окликнула его Эйн, сама вышла к нему из-за дерева. Первозданная женщина, творение божественных рук, пожелала оказаться рядом с гостем, переместилась к нему в мгновение ока, не успев опустить башмак на землю, и не удивилась тому, как мир покоряется её гордой воле. Она сопроводила жестом каждое слово в вопросе: указала на Цибера — "ты", согнула руку и напрягла мышцы на плече — "можешь", развела руки — "здесь", сложила ладонь клювиком — "говорить". Цибер выхватил блокнот и не раздражил её, стремительно, смазывая буквы, но вкладывая смысл, набросал:

"Здесь я понимаю твой язык, но говорить не могу. Ты читаешь мои мысли?"

— Я не чувствую ничего от тебя, — Эйн вернула бумагу.

"Значит, это делает только Шортора, он владелец этого мира". Лишь к концу записи он осознал, что эта фраза не несёт практической пользы и отняла их время.

— Отлично, — формально отозвалась Эйн. — Опиши, что ты увидел, когда вернулся в дом.

Она стояла с опущенными руками в метре от сутулого Цибера, смотрела в упор, и её равнодушный, но неуклонный взгляд Цибер назвал бы пристрастием на допросе. Он писал, припоминая детали и со стрелочками вклинивая их в уже готовые и прочитанные строки —бестолковая привычка, — и Эйн терпеливо ждала. Не поняла манёвра и уклонилась, когда Цибер медленно пристроился сбоку от неё и присел, чтобы она быстрее получала от него информацию.

— Нас выследили и пришли арестовать. Я взяла ваше устройство и выстрелила, и до того, как я оказалась тут, Изверг отобрал его у меня. Я уже начинала думать, что останусь здесь навсегда, потому что я не нашла способа выбраться отсюда без... "телепушки"?

Цибер кивнул.

— Зачем ты сюда переместился?

"Искал кого-нибудь из вас".

— Когда найдёшь своих пособников, передай им, что я не вернусь на Макогу, пока вы не выдвинете условия для мирного соглашения, которые удовлетворят обе стороны. — Она отчеканила так спонтанно и твёрдо, что Циберу захотелось неиронично отдать честь и уйти исполнять приказ. — И если Изверг воспользуется мной здесь, я с того момента не стану выполнять ни одно из ваших требований.

"Этого не случится, — Цибер поторопился её утешить. — Он признал вину и хочет исправиться ради меня". В спешке и волнении красноречие отказывало ему.

— Какие гарантии вы предоставите?

Она топила как на экзамене, и Цибер, спасаясь, хватался за все соломинки, строчил, а когда Эйн это читала, спохватывался, что мог выболтать секретную часть плана его товарищей или его черновые варианты, ныне устаревшие и неактуальные. Еще больше он боялся произвести впечатление лжеца или коварного шпиона. Он выкладывал всё, что знал, и ненасытная Эйн требовала ещё, выбивала ответы на конкретные вопросы. Если бы в ней по небрежности оставили долю эмоциональности, она изумилась бы эффекту, который производила на дрожащего Цибера, своего вчерашнего воздыхателя.

"Примет ли твой народ желанный покой, при котором его расформируют как народ?" — Чем дальше, тем в бо́льшую ерунду он оборачивал слова. Эйн осмысляла этот пассаж дольше обычного, и Цибер порывался исправить первое слово на "согласен", казнился за то, что до сих пор избегал ужасного сочетания, — которое бесстрашно озвучила сама Эйн.

— О ликвидации нашего дистрикта говорили ещё до моего рождения. Ради личной неприкосновенности каждого из нас мы готовы на это пойти.

Цибер выдохнул с улыбкой: страшное позади.

— Со стороны гинтекнов я требую официального обещания не применять наши разработки против нашей безопасности и признания федеральных галактических союзов гарантами его выполнения.

Цибер протянул ей чистый разворот блокнота и карандаш, показал: запиши это. Она согласилась, и как только руки Цибера освободились, всё его невыносимое и бесконечное счастье выразилось в ребяческих прыжках на месте. Эйн перевела взгляд на него и обратно на страницы. Никогда он не был так близок к предательству своего учения и провозглашению духа, что явственно забился в его теле, переполнил сердце и устремился бы прочь из долговязого тельца в просторы мира, безотчётно и без спроса перекроил его по лекалам субъективного чувства, залил многоцветием лично переживаемого восторга, будь он сотворец вольера.

До торжествующего сознания долетали обрывки манифеста, который Эйн зачитывала вслух: обоюдный отзыв претензий и отказ от мести, разоружение и пакт о ненападении, контрибуции, согласие на тотальную ассимиляцию после возмещения ущерба, упразднение резервации, приоритет независимости и прочее. Подробности новых торговых отношений могли бы окончательно усыпить прагматический рассудок, но человечек выбрал ухватиться за сложную терминологию и постепенно заземлиться, прийти в себя, смочь протянуть руку и забрать документ национального масштаба, бесценный и безупречный.

Линии под острием вечного карандаша разъезжались от великого трепета: "Где искать Шортора и Сэча?"

— В квартальной управе.

Реванш на попятном

Без Шортора ветерок пробрал до костей, окислились придорожные ягоды и плоды в вязаном мешке, вся Макога ополчилась против странника. В скитаниях по четырём частям света в поисках главдистрикта из памяти Цибера выпадали частные тезисы и вопросы, и их место заселяли, обрастая критикой и выводами, впечатления.

Едва ли он забудет, как неумолимая статуя в юбке и с двумя антеннами стыдила его, а он не смел обижаться на прямолинейность. "Я не знаю, — приписал он затем к началу главную часть послания, — но они желают мира между, — он поостерёгся писать "дефектами", — вами и белыми", — написал он вместо "макоган". Самообладание Эйн, на первый взгляд, простило бы уничижительные прозвища народов, общее место, но тем сдержанность опасна, что Цибер не поймёт, как перестанет служить единственным каналом связи с ней.

Рациональной стороной сознания она, должно быть, благодарна насильнику за обретение предельно трезвого взгляда на вещи и обстоятельства. Лжецам и изменникам труднее пробиться в её круг доверия, когда её холодный рассудок неподкупен и порывы не заслоняют объективный мир, а единственное чувство, которое ей сберегла очистка и которое ничто не отнимет, это чувство долга — и оттого его оскорбление непростительно.

Шортора прав: взаимной симпатии у них состояться не может, и это разобьёт сердце Цибера, если он не отпустит Эйн.

Она не продолжила бы идти на поводу сообщников, когда они молчат о важнейших пунктах плана, даже если они переменчивы, и не посвящают в желаемые итоги операции. Здравый смысл отвергнет этих людей. "Делай что должен сам по себе, не опирайся на ближнего в годину предательств, не прислушивайся к требованиям без гарантии вознаграждения", — учил её опыт бесстрастной дипломатии. "Люби ближнего, но не спеши вверять себя ему целиком", — поправляло сибирство.

Краткий пересказ того фрагмента стратегии Шортора и Сэча, где участвует Эйн, Цибер впервые услышал из её уст, будто пьяные товарищи выложили ей всё начистоту, из-за болезни Изверга уже не надеясь, что разыграют этот сценарий. Действительно ли, вопрошала Эйн, они считают этически допустимым дразнить ей гинтекнов, представлять её перебежчицей и заставлять манить её людей, якобы уже поверженных, на сторону пришельцев... Цибер ни соглашался, ни возражал против её слов, находил в них логику.

Он шёл в обратную сторону от площади дефда, на центральные улицы главдистрикта, в том числе и в знак солидарности, сопротивляясь сорванным планам. Он ничего не посулил за Эйн и макогане ничего не ожидали и не требовали — они вынуждены понять и признать, что она похищена. Арестовали же они Сэча и Шортора, чтобы привести в себя и узнать, где их трофей. Иного их моральные кодексы не предусматривают и не достроят.

На каменных дорогах вызревали и вспархивали до мутных небес столбы пыли. Цибер знал, как солома на обед магически обращала искони доблестных героев в дезертиров — да дома их встречала та же кухня, если встречало что-то. Почву за оградами взрыли и тщательно пропололи, лунки усыпало семенами и соцветиями, когда макогане дёргали снопы с корнями, и без полива их выдувало из трещин. Жители, прознавшие о грядущей осаде, опустошили город. Дефекты, по слухам, проникали в город, расхищали остатки, бесцеремонно ловили губернаторскую свиту с мешком и ремнями, а штатских не трогали, потому что ещё не знали, куда их поместить — те погибали сами от червей, и их сады утонули бы в сорняках, если бы не дефицит продовольствия.

Цибер вошёл в город с тыла, не зная задач и пути. Квартирные дома в два этажа из грязных тёмных досок напротив частных домохозяйств с огородами, перед ним выходили и шагали белые жители в юбках, граждане и гражданки в полном смысле слова, низкорослые, как и любой знакомый Цибера кроме его напарника. Шортора единственный без труда обнимал его за плечи, когда они шли вдвоём, а Цибер не ценил совпадения в росте, сутулился как привык на родной планете, как сейчас прятал грудь и наклонялся к земле.

Идея составить в тюрьме компанию другу не казалась недостижимой или вредной. Цибер ходил, поворачивал наугад к голосам и ломал голову: угодить в квартальную управу и обнять Шортора на прощание или дать ему погибнуть от червя как угодно слёзно и лирично, извиваясь в застилающем глаза мучении, и, как им завещано, помнить его как несломимого героя. Он искал людную улицу, не стеснялся грызть сочные, но побитые фрукты на открытых пространствах и щадить плетёную сумку.

Когда дорога поднялась в гору и двухэтажная застройка подавила выкошенные догола участки, на улице прибавилось народу и Циберу стали попадаться торговцы. В их обязанности не входило охранять товар, за столами и лавочками они общались с прохожими, рассказывали о выставленных рукоделиях и о его производстве, о лучших материалах у других продавцов, одинаково улыбались прибавлению монет в коробочке и безразличному Циберу. Будто за сезон эпидемии они пресытились инопланетными фигурами во дворах и после них длинный черноглазый брюнет никого не удивлял.

Составные фигурки и механизмы из дерева, наволочки из заплаток, вышивки, корзинки из прутьев, сухие веники для окуривания или декораций, явно непригодные в пищу. Их воровство никак не объяснить крайней нуждой, в отличие от караваев и корнеплодов, и у Цибера не поднималась рука умыкнуть предмет бытового искусства у ласковых исхудалых мастериц. А как он будет объясняться приставам, если выгребет деньги из коробочки, сколько захватит рука?.. Он разжал ладонь над горсткой металлических обломков, вниз не полетело ничего. Он обменял бы яблоко на рисунок вазы, но последний, по его мнению, был достоин большего, а несколько яблок пробудят-таки зависть у соседок, из жалости к каждому ребёнку и родителю Цибер непременно разгрузит мешок, когда время его путешествия не ограничено — или нарвётся на допрос, откуда он их притащил.

Он заглядывал в окна зданий, возле которых стояли макогане и куда стекались массово, до десяти человек; ни одно учреждение не напоминало ему квартальную управу. Ни у кого пояс не оттягивали кобуры или ножны. Цибер развернул блокнот, постоял с карандашом на обочине и показал страницу следующему встречному, парниша развёл руками. Ни пожилые люди, ни подростки из шалашей на общипанных деревьях, ни торговки не отвечали, где находился квартальная управа, и Цибер сам не понимал, допустил ли грубые ошибки на письме, не дающие донести мысль. Для чего существует эта организация, он тоже не знал и считал глупым спрашивать. Ловить дефектов в тылу враждебного дистрикта, вести учёт родившихся оных, отучать от невинных шалостей белых дошколят, умолять о возвращении долга — чем ещё могут заниматься стражи порядка в городе всеобщего благоденствия?

Мост над пересохшим ручьём, пятно частного сектора в черте города и провалившиеся в землю древний жилищный фонд — и улица расширилась, начала походить на узкую площадь, и на этот мощёный плац выходили окна некой администрации или гостиницы. У её дверей, не расходуя понапрасну свои и чужие нервы в глухой местности, Цибер решился на выходку, что причинит ущерб ему одному — повозился с узлом юбки, уронил её на летние ботинки, будто сбросил всю отмершую кожу разом, и вышел из её кольца. Вперёд и только вперёд по центральной улице, прилюдно и умышленно оскверняя традиции, не оборачиваясь и не наклоняясь за тряпкой.

Навстречу ему шла женщина с ребёнком, позади него общались девушки и медленно шаркал некто третий, в сквере поодаль неразличимо шелестели два мужских голоса. Весь дистрикт, кроме булыжников под ногами и нижней половины тела, выпал из поля зрения. Долговязого Цибера видно отовсюду. Его раздавило небо, из двустворчатых окон наставились как оружейные дула глаза, полные осуждения. Долгожданная лёгкость и прохлада на бёдрах повисли колодками и цепью беглого каторжника. Как полностью раздетый и до костей продуваемый всеми ветрами, Цибер, не замечая того, сгибался, заслонялся мешком. Он ускорил шаг, как будто забыл о провокации приставов и хотел перелететь площадь раза в три быстрее, и удары подошв о мостовую сзади тоже участились и потяжелели. Цибер застыл, чтобы встретить кару без сопротивления, и талию обвил длинный край его же юбки. Крепкие руки ловко опутали его, ныряя под узелок, и скрепили концы булавкой, не дали выскочить из непрошеных объятий и скрыться с позором, а весёлый, добродушный взгляд барышни истребил в нём злодея. Цибер напрасно поверил, что невозможно покраснеть гуще, чем во время постыдного шествия.

"Амика!"

Спасительница побрела дальше, уступила мальчика его знакомым. Площадь и сквер связали два портала, и к Циберу принеслась громадина жил и морщин, что-то сказала и потянулась к его раскалённой щеке. Тот механически закрылся, и Керт схватил его руки, и лицо Амики обласкал летучий пух на воротнике его розовой дублёнки с запа́хом.

Его компаньон, следующий дубликат Цибера с исправленным носом и голубым ободком на отросших волосах, жевал палочку и рассматривал двойника как зверушку, но держался на почтительном расстоянии.

Керт причитал с поднятыми бровями на наречии, сравнимом с шорохом песка в пустыне, с гулом в массивных трубах. Цибер не сумел освободить запястья рывком, пролепетал "Я не понимаю" на наваши одними губами. Керт нахмурился, и его спутник подсказал, обвёл леденцом полупустую площадь и вернул его в рот.

— Местный язык ты знаешь? — спросил Керт отчётливо, и его дружок заметно заскучал, отрезанный от диалога. Цибер отчаянно закивал. — Я ищу Эйн. Ты с ней знаком?

Цибер выпутался-таки и начеркал в блокноте: "Нам паможит Шортора".

— Он жив?!

Человечек кивнул и сжался, боясь оглохнуть.

— Он здесь? Где его найти? — и ему вручили разворот с известным вопросом о квартальной управе. — Ты сам не знаешь? Хорошо, — он брезгливо отдал блокнот, — помогу, но только ради Эйн.

Двойник промурлыкал что-то на ухо Керту, тот заблеял в ответ как маленькому ребёнку. Цибер встал к нему полубоком с надеждой, что Керт не приметил телепушку за вторым поясом, раритет на уровне черепа или обнажённого мозга напарника. И как им искать Шортора? Живой, он неминуемо умрёт, а мёртвого тайком доставать из вольера — теперь вместе с Эйн. Циберу впервые единообразно, как он поживает.

Новый ребёнок выклянчил телепушку и безусловное согласие, против воли затащил Цибера в свежий портал, в бордовую душную комнату.

— Скажи, кто ты ему? — Он взгромоздился на диван в увесистых кожаных сандалиях и начал на грубой ноте. Цибер взаимно вспылил и указал на него. — Я Мис, и почему Керт тебя тоже называет Амикой?!

Цибер растерялся и пожал плечами, нащупал позади себя кресло и уселся с блокнотом. Спёртый воздух и тёплые ткани — приют для Миса, юноши в меховом жилете без застёжки на полупрозрачной маечке, и в этом затоне плескался звонкий голос, который Цибер в своё время уродовал хроническим шёпотом.

"Я Цибер, его бывший напарник, — настрочил на родном языке. — Керт украл меня, но я, — он задумался, — попросился назад к Шортора, и его мы будем искать".

— Понятно, а как твоё имя произносится? Просто прочитай его вслух!

Цибер показал: не говорю.

— О-ой, а мне леденец говорить мешает. Мне Керт правду говорит про эту Эйн, что она будет ему возлюбленная, а мне мачеха?

Цибер и развёл руки, и изобразил неподдельный и крайний интерес. На всякий случай записал: "Для меня неожиданность, что Керт за ней вернулся".

— Мне эта Эйн даром не нужна! — он трогал палочку леденца как сигарету. — Я хочу быть у Керта единственным! Он взял меня в напарники и обеспечивает, и я не хочу, чтобы он отвлекался на эту Эйн!

"Я постараюсь ему объясн..." Мис поймал его за руку.

— Молчи, прошу тебя! Что, если он меня бросит? Я хочу с ним остаться, а Эйн не хочу!

Цибер посидел неподвижно, успокоил его: "Мы с Шортора всё уладим".

— Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! И сделай что-нибудь со своими усами, они ужасны! — Пока Цибер потрясённо гладил их и цеплял ногтями без зеркала, Мис деловито снимал пылинки с дивана. — Тебя не травят из-за носа?

Гость покачал головой. Стоило ему снова взяться за карандаш, Мис взбунтовался:

— Как Керт с тобой общался! Всё время ждать, пока ты допишешь!

Цибер вздохнул и протянул ему блокнот. "Кем ты был до Керта?"

— Один незнакомый дядя красиво сказал про таких, как я: "принадлежим всем и никому". Дитя улиц. Больше ничего не скажу!

Каждая догадка Цибера звучала хуже предыдущей. Для экономии времени, которое вряд ли текло вровень с Макогой, он приписывал снизу, пока двойник рассказывал. "Как давно вы странствуете?"

— Не знаю! Может, месяц, может, полгода по моим меркам. Для Керта я не старею, всегда буду любимым мальчиком, я даже возраст перестал считать. Я за его счёт приоделся, ринопластику сделал... ой, а как тебе его дублёнка? Я его приучил носить, а то пыль гонял своим балахоном, фу. Ты же его видел раньше?

Цибер повеселел и закивал ему с улыбкой.

— Вот-вот! — и сказка их сплочения разрушилась внезапным "Пойдём к нему? Вдруг там и тут расходится, если в один мир перемещаются двое?", и создался портал на Макогу. Цибер вскочил позже Миса, успел ухватиться за жилетку и развернуть его, поморщился от его визга.

Одну руку на приглаженные чёрные волосы, ободок или лоб, куда соскользнёт от его увёрток, второй тянуть от рамки к себе — и сосредоточиться, вспомнить как можно больше... Мис пищал, но перестал наконец ёрзать, дождался, когда дубликат его отпустит. Ахнул, когда разобрал его жесты: "Готово, пойдём" и спросил вкрадчиво, что Цибер хочет получить взамен, но тот молча, подскакивая от радости, толкнул Миса к порталу.

Керт подманил их с прежнего места за поворот прямо за администрацией, и оба безутешно, затаив разносортные обиды, последовали за ним. Цибер ещё одёрнул двойника по пути вопросом, Мис завертел руками у лица, поражаясь навыкам, проводник умилялся их забавам, как будто тосковал по несостоявшемуся будущему с Цибером, горевал, что его Шортора жив, без него никак не обойтись и Цибер с ним неизменно счастлив.

"Я с ним ни за что не расстанусь, — Мис практиковался, и оба шли медленно, почти на ощупь, глядя друг на друга. — Он покупает всё, что я захочу. Он сказал: "Проси!", и я заказываю, и он мне дарит. Как ещё выжить в большом мире без спонсора? Ты бы выжил без своего друга?" После щадящего режима кастомов Цибер затруднялся с ходу переводить личные жесты от другого человека, даже будто ревновал к ним, но находил слова и смелость в общих чертах описать свои обстоятельства, арест товарищей за кадром и их обречённые поиски. "Я бы не стал искать Керта, — фыркнул и передал Мис. — Если он исчезнет с пушкой, я пропал".

Единственный говорящий полиглот, Керт открыл им железную дверь на первый нежилой этаж непримечательного дома, провёл их по безлюдному коридору ожидания, договорился с внутренним охранником о выдаче Шортора под их ответственность, и тот проявлял снисходительность, готов был провести к арестанту инопланетян без докладных, пропусков и доверенности. Двойники пропустили мимо ушей их беседу, только Цибер записал кое-какие детали о Шортора, когда Керт обратился, и попросил позаботиться заодно и о Сэче — его так и не упомянули.

Когда их троих вели к камере, Керт пихнул Цибера в плечо, шепнул на наваши, не опасаясь, что Мис услышит: "Я подозревал, что ты на Макоге, и поэтому взял с собой Миса. Будь ты тоже в заключении, я бы тайно выпустил тебя и посадил Миса на твоё место". Цибер обозлился, и Мис заметил эту его реакцию на непонятную речь с его именем. "А это что?" — Охранник зазвенел ключами в замке, и Керт прикоснулся к перчатке. Цибер с неохотой вывел в блокноте: "Протез" и, пока адресат осмыслял ужас и совпадение, вошёл в каземат с грязным световым окном у потолка. Скрюченный Шортора не приподнялся ему навстречу, ничего не произнёс, не перевёл на него тупой взгляд, не нарушил размеренный ритм тихого, стонущего сопения.

Цибер осмотрел себя: никакого оружия с собой, лишь перчатка и телепушка, которой не время сейчас пользоваться. Крюк манипуляций, всплывший сию минуту в его голове, задержит обмен, потребует минуту уединения и вызовет тонну подозрений у Керта, зато поднимет Шортора на ноги.

— Честное слово, я не ожидал, что он воскрес. Или это его идентичный двойник? — лопотал Керт, когда Цибер выводил каракули в темноте, и перечитал их несколько раз отнюдь не потому, что Цибер писал второпях, на весу и вслепую. — "Убить его, снова"? Зачем?! Он нам нужен!

Цибер, не выдёргивая у него блокнот, приписал ещё неразборчивее: "У тебя же есть оружие". Мис моргал в коридоре, ждал знакомого жеста от двойника. От раздражающей перемены в Керте Амике хотелось врезать ему бронированным кулаком по бесцветной пышной укладке, и пусть удар не нанесёт никакого урона, злость выльется и не будет застилать Циберу глаза — но главное, чего действительно стоит опасаться, разбудит Шортора.

— Ты хочешь избавить его от мук? — На его тощих предплечьях перестали висеть и скалиться. — Я знаю один кастом...

Он приблизился с Амиками к занятой койке, позаимствовал у Миса пушку, вернул с нужными координатами и попросил выстрелить по команде, без усилия и единого выступающего мускула подобрал Шортора как спящего ребёнка — и тот разрубил тишину воплем, выгнулся и съёжился снова, глубоко дыша. Едва ли он понимал, кто говорил за его спиной, кто несёт его и как нарочно встряхивает, разворачивает из клубка, и чьи выразительные глаза впиваются в него, когда он скулит и не может ни в кого разъярённо вцепиться.

В новом мире волей демиурга, не согласуясь с физическими законами, на дне вселенского купола ночи природа и несерьёзная дачная постройка для гуманоидов вырезались из тьмы, как бы подсвечивались изнутри. Не от чего было щуриться и отбрасывать тени, как в вольере. Искусственная среда, имитация луга, лиственного леса и жилища, приятное сердцу первозданного человека пристанище на короткий срок — приятное и в том качестве, что болезни оставались за портальными рамками ждать бесконечно долго. Шортора поутих и расслабился ещё в руках Керта, а в траве растёкся, улыбаясь до ушей. Цибер вызвался первым угодить под его осмысленный, но ещё вялый и утомлённый взор. "Лучший наркотик..." — начал он говорить, но рядом опустился Керт.

— Мне нужно Эйн.

— Нужно ему. — Впервые за долгое время он вздохнул во все лёгкие, оперся на локоть. — А тебе знакомо ощущение, когда перестаёт рвать на кусочки от шевеления пальцем?

— Назови своё условие, — наседал тот.

"Свою часть договора ты уже выполнил", — чуть не брякнул Шортора.

— Ты мне генератор воды торчишь.

— Их много в мирах.

— Двойников Эйн тоже много. Не меньше, чем Амик, — он махнул в сторону неизвестной персоны в жилетке и шортиках. — Утащи любую.

— Мне нужна эта конкретная, очищенная мной.

— Вот как. И мне нужен принципиально мой генератор. И справедливость! Ступай за ним, а я вспомню, где Эйн.

— Амика, бусинка моя, отдай пушку.

Шортора, уткнувшись лицом в траву, похихикал над "бусинкой" за спиной уходящего Керта, и когда он исчез, вскочил на колени с тревожным "Что вообще происходит?". Мис взял слово, а Цибер заворошил исписанные страницы в поисках чистых линеек.

— Никто не знает, где эта Эйн, но мы с... мы с другим Амикой уже договорились, что я её выкраду и верну вам, получается, в этот мир. А там вы распорядитесь как вам надо.

Шортора хотел выиграть время для Цибера и поинтересоваться, когда и как они это обсудили, кто наклонился и жуёт палочку над ним и где они оказались, но рука человечка опередила.

"Эйн в твоём вольере, но боится тебя. Я её выведу".

— Она у меня?!.. — Он окунулся в лужу примятой зелени. — По-иному и быть не могло. Вы мои умницы.

Подоспела следующая фраза, которую по ходу письма читал и Мис. "Уже не болит?"

— Если рукотворный мир, то зачем демиургу добавлять в него паразитов?.. Я думал, ещё хоть минута и ты полезешь за мной в вольер. За мной и Эйн сразу. Я слышал вас, но думал, двинусь — и меня пополам разорвёт. А этот молодой человек?.. — Показал на Миса.

— Меня Керт привил.

— Санитар мультивселенной. Где он, ископаемое?! — и портал открылся, и Керт вынес из него металлический короб без заметных трубочек-сливов как в соковыжималках, грохнул о землю. Цибер, не дожидаясь просьбы, за долю секунды вошел в собственную свежую рамку и вывел оттуда Эйн. Керт, пока не исчез его проход неизвестно куда, потащил к нему за руку безропотную, но мрачную Эйн, подманил Амику. Тот покорился и на ходу, пятясь, жестом попрощался с Цибером. Взаимный сгиб ладони он уже не заметил.

— Оперативно. — Шортора снова сидел, обнимая колени. — Мы ничего не упустили?.. Обменяли Эйн на генератор.

"У нас будет и она". В жестовом лексиконе Цибера не было Эйн, и он показал "женщина".

— Ж-Эйн-щина, — посмеялся Шортора. — Подождём их здесь, а как долго?

Вместо ответа Цибер продолжил писать: "Где Сэч?"

— Когда за нами пришли, я его телепортировал куда попало. И да, мне за это совестно! Но он переводчик, должен с аборигенами управиться... Не злись. Я его сюда доставлю, когда Эйн вернут, и переправлю на его Макогу с этим агрегатом. — Он толкнул ногой генератор, ушибленная часть его механизма загудела. — Тебя я могу с ними отправить, а сам не полечу. Все натуральные миры мне противопоказаны, пока не найду способ вылечить мою терминальную стадию.

Циберу не пришлось напоминать, почему. "А как же Ларс?"

— Их как межгалактическое такси я вызову из кастомной параллели Макоги. Ты думаешь, я за всю половину сезона, как копошился в цеху, не пробовал навестить их? Их не было! Дом разрушен! — Продолжал пугать Цибера, созерцая муляж звёздного неба. — Вряд ли они эмигрировали с моей тарелкой на другую планету в том же мире, хотя Сэч взялся же — из галактической Лиги!.. Разберусь, а пока поживём тут. — Он перевёл взгляд на милую хижину с балконом на втором этаже. — Не знаю, сколько ждать твоего... Амику.

Цибер записал его имя крупными печатными буквами, но Шортора не впечатлился.

— Сначала увидел Керта, разодетого как сутенёр, а у Миса, оказывается, всё гораздо хуже. Сутенёр свою шлюху нашёл, чудесная пара!

Он шептал и указывал на место, где открыли последний портал и в какой стороне сейчас человек, обитатель кастома, шнырял меж стволов малахитового леса и сдирал с них кору. Шортора свистнул ему, помахал — и брюнет с лоснящимся хвостом до пояса и складной корзинкой очутился перед ними.

— Вам помочь? — Он искренне улыбался как официант.

— Нас сюда телепортировали и мы плохо представляем себе, что это за мир.

— Мы здесь тоже гости. Тоже оказались тут против воли, но тогда у нас не было никакой возможности уйти, и мы обустроили мир под себя. — Он смотрел вдаль, за зелёный пух листвы, и тем менее походил на робота-слугу или автоответчика. — Наверное, координаты дают в судах или полиции в развитых цивилизациях, иначе непонятно, почему разные формы жизни стекаются сюда решать свои проблемы! Как вы.

— И тебя это не устраивает? — Шортора предложил ему сесть рядом, и туземец испытал на прочность корпус генератора. Железо выстояло.

— Смирились. Сгизёль выдумал, что некое высшее существо...

Шортора отвлёкся с нестерпимой думой, и материалист Цибер слушал за двоих.

— ...поселило нас здесь и заставило следить за чистотой в этой осколке мироздания, в изоляции. Мы теперь рады любому существу, которое скрасит собой наше одиночество.

"Сколько вас?" — написал Цибер.

— Двое. Ваш покорный слуга, Жарри, и Сгизёль. Мы однопланетяне, нас заперли в космошлюпке и удалили в открытый космос как нулевых пациентов с червём. — Постарался развить тему, видя потрясение в его чёрных глазах: — В нашей Республике такая практика: отправлять заразных людей предельно далеко, туда, где более умные цивилизации нас изучат и обезвредят. Не слышал, чтобы кого-то из удалённых вернули. Кхм, и нас отправили вдвоём. До этого полёта мы друг друга не знали. В той шлюпке мы подружились, пожалели, что не встретились раньше, мы поддерживали друг друга без еды и лекарств чем могли, умирали бок о бок — пока некто не телепортировал нас сюда, в мир, подвластный нашей воле. Что, если не провидение?

"Случайный выбор координаты", — Цибер постеснялся гасить идиллию цинизмом.

— По-моему, я даже помню этого добродетеля, я тогда не спал, в отличие от Сгизёля. Он был на твоего друга похож, — и Шортора очнулся.

— У меня вопрос... Если ты не занят, — он покосился на сумку.

— Нет-нет! Я от скуки шатаюсь и собираю, а говорить могу очень-очень долго! Я только рад.

— В кастоме, где демиург отделил меня своей копией, тоже нет светил. У вас есть дневная звезда?

— Здесь всегда такая своеобразная светлая ночь, дня не бывает, меняется только расположение звёзд, чтобы мы не скучали в клетке. Ты огорчён?

— У него непереносимость ультрафиолета. И вы говорите, что ваш спаситель похож на меня...

Крепкое раздумье овладевало им, и Шортора противился ему не столь уверенно. Цибер решал вопрос заселения за него: "Здесь найдётся место ещё для двоих?" Он зачеркнул последнее слово, заменил на "троих", приписал: "временно".

— Найдётся. Нам редко приходится кого-то у себя располагать. Обычно существа поступают как те, ушедшие.

"Червя, говоришь..." — пробормотал Шортора.

— В этой маленькой вселенной его как не бывало, мы восстали из мёртвых и как заново родились. Поэтому мы сами поддерживаем нашу изоляцию, не увязываемся попутчиками — червь поджидает нас. Ты был заражён до прилёта сюда?

— Я умирал как вы.

— Если вы с компаньоном хотите есть, я отведу вас на кухню, Сгизёль готовит блинчики. Хватит на всех.

— Здесь утихают все боли, и голод тоже — но-о-о-о...

Он быстро зашагал от входной двери вглубь дома на жирный ванильный запах, не заметил, как короток первый этаж и как мало в нём изолированных комнат по бокам. Прежде, чем хозяина у газовой плиты и водопроводного крана над круглой каменной мойкой, он увидел на столике между ними блюдце со стопкой влажных блинчиков, распухших как оладьи, один совершеннее другого. Удача подыграла его азарту: бросок руки — и верхний сверкающий диск слетел с башенки и свернулся вчетверо, кулинар не заметил пропажи или не отреагировал на неё внешне. Хитрый смешок в сторону подоспевшего Цибера вдруг оборвался, когда Шортора надкусил треугольник без начинки.

— Лучшее, что я пробовал... — и его потрясение не уступило место раскаянию, когда он пересёкся взглядами со Сгизёлем. Молодой человек, прекрасный как греческий бог, с золотыми локонами, нежными и светлыми глазами медового цвета, персиковой кожей и пухлыми губами, с которых, что-то подсказывало, ещё долго не сойдёт скромная улыбка. Чтобы разделаться с неловкой тишиной на кухне, Шортора протянул руку и назвал своё имя — и Сгизёль представился в ответ, скрепил рукопожатие. Шортора тихо выдохнул: хоть здесь этот жест не воспринимают в штыки. Он раскланялся и с брюнетом, показал на Цибера — и застрял, почувствовал, как земля уходит из-под ног, а лицо загорается.

— А это... Эм...

Цибер раскрыл блокнот на первой странице и повернул к туземцам, а Шортора, вспотевший под расстёгнутой кожанкой, отвернулся к окну и украдкой доел блинчик. Лужайка, где он валялся, деревья разной высоты и формы, над ними неизменно чёрное небо, ясное в вечной ночи, неприкасаемое для света поверхности. Сбежать в вольер или за Сэчем не позволил тот факт, что мальчишка не вернул ему пушку.

Позор, к счастью, замялся, но скоро пришлось выручать напарника, пресекать типовые вопросы о его немоте и заодно доказывать, что они с Цибером друг другу не чужие люди. Прозвучали типовые ответы: Цибер не говорит даже в кастомах, со слухом проблем нет, а когда снова обретёт дар речи — если намерен обрести, — сам не знает.

— А у вас... у тебя такая бархатная кожа... — Голос окреп достаточно, и Шортора подступился к Сгизёлю. Тот обежал глазами плиту, сковороду и подоконник, пока говорил:

— Я не хочу утверждать своё мнение как истину, но мне кажется, что у тебя нездоровый вид, — и подцепил дверцу буфета за нижний уголок, приоткрыл, и Шортора распахнул его, заслонившись от Сгизёля, не удивился зеркалу на внутренней стороне. Тонкая серая кожица под глазами, впалые щёки, сами по себе тусклые волосы, спутанные от долгого лежания и вылезшие из носочного узла, — ничего не переменилось с последнего дня, когда Шортора поймал отражение в гладком металле.

— Я всегда так выгляжу, но спасибо за бдительность. — Он подождал, когда Жарри завершит комментарий о черве. — А похмелье здесь существует?

— Не можем сказать. — Сгизёль позволил ему снять блинчик с башни и опрокинул на неё следующий. — Мы непьющие, и к нам, по-моему, не прилетали сущности с похмельем.

— Или его хорошо скрыли, — добавил Жарри. Они с Цибером сидели по одну сторону обеденного стола как зрители спектакля.

— Вы не возразите, если я приглашу сюда третьего гостя? — Шортора аккуратно обошёл Сгизёля, отщипнул бумажное полотенце из рулона и зарыл в него пальцы. — Дело в том, что...

— Конечно-конечно, — встрепенулся повар. Цибер достал телепушку, через стол протянул рукоятью к напарнику.

— Сюда пригонят девушку, и её тут будет дожидаться спутник, они уберутся вместе.

Шортора пощёлкал кнопки за их спинами, пробормотал: "Ох, надеюсь, я не в натуральный мир его забросил... Если зависну там, вот тебе пушка!", положил её на стол Циберу и за один шаг, как бы ни разу не опустив ногу, выволок разбитого Сэча, уронил на стул, который ему мигом освободил человечек. Сэч разложил руки на столешнице, подушку для чугунной головы с выемкой для опухшего красного лица.

— Не симулируй. Тебе не может быть плохо! — Шортора склонился над ним.

"Оставь меня в покое", — пробурчал Сэч.

— Восстановите силы, — Сгизёль обернулся к Шортора: — Открой, пожалуйста, нижний шкафчик под окном. Стаканы... Если не там, то у меня над головой.

В шкафу над Сгизёлем их ждали перевёрнутые бокалы для сока, а внизу — закрытый стеклянный кувшин с красной жидкостью, похожей на компот или глинтвейн и, как выяснилось, в меру кислой и освежающей. Сэч пригубил с таким выражением лица, будто предчувствовал, как его скрутит, но придержал критику. Шортора объяснил ему, не повышая громкость, кого они ждут и что́ ему предстоит совершить на Макоге, и он только хмуро кивал.

— Можете взять книгу позади вас, когда заскучаете, — возник Жарри, и Цибер первый выдернул её из плена двух цветочных горшков. — Разным существам она показывает разные тексты. Для Сгизёля это поваренная книга, для меня — сборник пьес.

Взгляд Сэча не сосредоточился на заумной простыне слов без деления на абзацы и предложения, которую Цибер обзорно, с живостью перекатывал от передней корки к задней. Человечек показал Шортора разворот, подумалось сначала, чтобы тот не ломал шею, пока скользит взглядом по богоборческим философским статьям, но вдруг захлопнул, открыл снова — и Шортора молниеносно захлопнул её обратно, напугав всех.

— Вам должно быть стыдно хлопотать о том, что́ в этой книге видят другие люди... — он заметно смутился, на бледное лицо снова накатила краска. — Знаю я эту штуку, мой напарник тоже. Содержимое полностью из головы берётся?

— Из предпочтений, — расплывчато отозвался Сгизёль. Жарри продолжил:

— Я ещё в Республике слышал версию, что всё изначально существует в мире идей, а затем по необходимости воплощается.

— Выходит, вам мир подчиняется как создателям? — Он старательно, почти умоляюще переводил тему, нервничал: ему пересказывали его же идеи, до которых он дошёл сам, хоть и не разделяя их. Жарри откликнулся:

— Вроде того.

— Здесь в моих руках любое дело спорится, а на родине я такой растяпа! — подхватил Сгизёль. Они выглядели единой, но раздвоившейся однажды персоной, где один гармонично продолжал сущность другого.

— А сантехника с газовыми трубами были тут до вас?

— Мы привыкли к ним дома, и здесь они появились по нашей нужде.

— И вы знаете, как устроена скважина, канализация? Знаете, как ремонтировать? — Шортора зажёгся, и Цибер увлечённо слушал.

— Жарри, возможно, понимает больше меня...

— Нет, у меня тоже очень слабое представление обо всём этом. Работает исправно, и мы никогда не вдавались в подробности.

Сэч опять задремал, и Шортора перелил себе его недопитый компот.

— Всё просто: если не усложнять жизнь и нарочно не мудрить с конструкциями, не придётся тратить время и силы на их ремонт по уши в грязной воде и засорах.

— Разумно.

"Амика!" — закричали на улице, и Цибер вскочил, приложился к окну — и исчез, и вскочивший следом Шортора обнаружил его на лугу рядом с Мисом и Эйн. Одна из её антенн отклонилась вбок, передняя застёжка на жилетке разошлась, и Эйн придерживала её между грудей. Цибер расправил и подарил свою макоганскую юбку, в которую девушка живо укуталась.

— Как он...?

— Силой мысли, — улыбнулся Сгизёль и впервые присел. Шортора разбежался для уверенности и пропал, не успев даже упереться вытянутыми руками в стекло. Питомец Керта уже закончил хвалиться бластером, который Цибер просил захватить, и вертеть в руках, и громко делал ему выговор, невнятный из-за нового леденца во рту: "Твой жестовый язык никто не понимает!", а Цибер пожимал плечами с ухмылкой.

— Потому что это наш с ним язык. — Шортора устоял на траве. — Будь благодарен, что им с тобой поделились.

— Вот Эйн, вот частотная пушка. Что мне за это будет? — Он ластился к Шортора, подтягивался на его опущенных руках, пока его не оттолкнули.

— По лбу могу дать. — Он проигнорировал визг "Не смешно!" и виновато посмотрел на Эйн, словно окаменевшую. — Здравствуй, — он сохранил фирменный "поздрав" до своих разбитных приятелей.

— Отдать меня на истязание моему же палачу и вернуть назад — такова ваша новая стратегия?

Шортора кивнул с долей растерянности. Сбоку хрустнуло несколько бумажных листов, и Цибер воткнул их в ладонь напарника — манифест Эйн на её диалекте, читабельном здесь как в вольере. В настежь распахнутое окно высунулись трое оставшихся свидетелей, Шортора подманил Сэча, и он с кряхтением телепортировался к нему, испугался. Манифест Шортора читал на ходу, огибая дом в поисках железного короба и притормаживая ради коротконогого Сэча.

— Почему до меня перестало доходить то, что знаете вы? — спросил он всех и никого, отдал документ его создательнице.

— Почему ты теперь каешься? — произнесла она.

— Время, много времени прошло. Опыт террора похожих планет и народов... и влияние гуманизма.

Он спрятал руки в узкие карманы кожанки, и Циберу тяжело было видеть его таким подавленным.

— Кто ж хуже: я или он?

— Я хотела ему отомстить, но меня ввели сюда раньше. В отличие от него, ты угнетал весь мой народ.

— Я недостаточно много сделал для твоего прощения? Сейчас мы найдём брошенный гене... вот он, генератор. Заберёте его с собой.

— Примите мои условия.

— Будет. Сэч об этом позаботится. Просыпайся!

Эйн косилась на него с чисто рациональным отвращением, а он кривил губы.

— Отведи её в штаб главдистрикта, переведи её манифест и вообще весь ход переговоров.

— М-м-м.

— Сделай всё возможное, чтобы разрешить конфликт. Он переживать будет, — он похлопал Цибера по плечу. — Стань национальным героем.

— М-м.

— И когда на Макоге к тебе подойдут бородач... шпала и... очкарик... на космолёте, лети с ними. Если очень повезёт, и меня зацепите.

— Шпала и очкарик...

— Компота надо было больше пить! Сможешь занести генератор?

Миса попросили выстрелить из его телепушки, придержать портал ногой с риском, что на неё грохнут аппарат метр в высоту и весом в добрый аккумулятор. Внесли с раскачкой и стонами, едва не ушибли им Эйн, шедшую следом, смутили Цибера вполне искренним вопросом, не хочет ли он присоединиться к решению этнического вопроса и пересказать итоги Шортора, — и скрылись.

— Теперь вы, молодёжь.

— Ты разрешаешь ему отращивать усы? — восклиикнул Мис. — Ему же не идёт! — Цибер молил его оставить эту тему, повторял, что случайно забыл о них в пылу событий, но Мис был непреклонен. Шортора сгладил возмущение:

— Сам решит, что ему делать с усами, взрослый уже. Спасибо за Эйн, теперь пусти нас к Керту.

— Зачем?

— Есть что обсудить, — он развязал носок на волосах, грязный и растянутый до подобия чулка, разул и утеплил босую ногу, вместо него создал стилет из воздуха и вонзил в пучок. Слипшиеся пряди, по своему обыкновению, как густо смазанные воском не рассыпались по сторонам лица, почти совсем не двигались и податливо укладывались в любую форму. — Зачем нам частотное оружие? Это часть вашего тайного плана?

— Чтобы его не применил Керт.

— Мы втроём не сговаривались, но я смекаю, к чему вы клоните, и предложение мне по душе!

— Ты о чём? — опешил Мис, обнял ладонями телепушку. — Я говорю про то, что Керт может погнаться за мной, достать запасную пушку и...!

— Не бойся! Говорят тебе: открой портал в мир, где его встретить проще всего. Нам в одну сторону! — и отскочил, когда Мис упал ему в ноги.

— Пообещай, что Керт будет в порядке! Что ты его не убьёшь!

— Я даже не знаю, что сказать... — Он задумался и этим позволил обнять свои колени, переглянулся с Цибером. — Его не завалить при всём желании.

— Прошу тебя!! Он мне нужен!

— Ладно, ладно, отпусти и не валяйся так больше. Открой портал! И отдай частотку, раз уж принёс. Первым не буду стрелять, клянусь! А от твоих сладостей зубы крошатся, не повторяй моих ошибок.

— Мне Керт новые вставит, — и Шортора скрыл нарастающий смех за воротником куртки.

Бордовые душные покои. Первый грозный шаг Шортора без звука утонул в тёмном ворсе, но поднял тучку пыли. Керт наматывал круги вокруг дивана и кресла, будто не мог вспомнить, куда положил резервную телепушку, какую потайную шторку вдали от источника света ему отдёрнуть, — он безвыходно заперт в собственном мире в одиночестве, без жены и напарника.

Шортора подвинулся, придавил спусковой крючок и замер. Их с двойником взгляды столкнулись, и одновременно взметнулись две пушки, наставленные в головы. Оба изумились, откуда у оппонента такое оружие.

— Приве-е-ет!

— Ты и частотную пушку у меня украл? — задребезжал Керт. Мис промолчал. — Зачем ты предал меня?

— Зачем ты предал Аталгана? — вскрикнул Шортора.

— У меня не было выбора.

— Ты пожелал выбирать дальше и отнял это право у преданного существа. Рано или поздно отнимешь у Миса, отнял бы... у моего напарника. Не позволю, пока я жив!

— Как ты выжил? Мы с Амикой видели тебя углём!

— Возродился из пепла. — Перед этим он неожиданно зарычал, сдерживая не объяснимый для наблюдателей наплыв гнева. — Договорить с тобой.

— Всегда успеешь, наши по триста-пятьсот лет живут, — Керт сейчас мало этим гордился.

— До аллергии.

— Что тебе ещё нужно от меня? — Он как будто взмолился. — Вы отняли и Эйн, и генератор.

"И частотку", — прошептал Шортора.

— Что?

— Эйн покушалась на твою жизнь как на мою, не знала только, чем убить!

— Вы расторгаете сделку!

— Пожалуй, и так.

— В таком случае верните генератор!

— Их много в мирах, ты говорил!

Мис с энтузиазмом шептал под рукой: "...мы летали к какому-то Товоку, и там нас спрашивали, куда мы подевали се, принимали за Шортору и Кубика".

— Не склоняйте моё имя! — прошипел Шортора, сверкнул глазами на Миса, и Керт выстрелил. Механизм защиты откликнулся раньше нападения, Шортора отгородился от снаряда, энергетического сгустка, — и выжил. Мис, трепеща, позвал покровителя, и никто не успокоил его волнение. Керт остолбенел с гримасой удивления, таким, каким его застал рикошет парализующего луча от светоотражающих лент на рукавах.

Стилет вынырнул из узелка волос и впился в розовый бархат — нет реакции, жилки не дрогнули, взгляд не переменился. Шортора саданул по шее, лицу, ключицам, сбросил с Керта дублёнку и оголил торс, попытался размашистыми и слепыми ударами вонзить иглу в грудь, под рёбра. Вены не расплылись, напуганный истукан не пошатнулся. Выпилить на крепкой коже неприличный символ тоже не вышло, стилет её не рассёк, как Шортора ни налегал на рукоять. Наконец он выдохся, уткнулся головой в невредимое дряхлое тело. Мис скулил, и Цибер придерживал его, не давая броситься под руку.

— Что он делал с Эйн? — спросил Шортора.

— Известное дело, сношал! На этом самом диване! Я не мог её вам доставить, он её не отпускал!..

Признание никак не подействовало на Миса, он и дальше отбивался от Цибера, вскрикивал, дёргался от тычков Шортора в неколебимую статую. Терпение истощилось.

— Ни синяков, ни царапин! — Он последним аккордом врезал по Керту кулаком, заныл от боли. Страдания Миса тоже набили ему оскомину. — Да не убью я его! Я его даже не пощекотал! Так, пар выпустил.

— Разморозь его!

— Его раскалённое масло не берёт, а ты "разморозь". — Он перевёл дух, разогнул его пальцы и вынул парализующую пушку из кулака, не обнаружил иных кнопок, сенсоров, датчиков и рычажков, кроме спускового и предохранителя.

Стеклянные глаза сковали его на минуту. Узкие зрачки таращились прямо на него сквозь третье веко, и за ними, в его душе Шортора не замечал перемен настроения; недоставало интуиции. Шортора прощупал его карманы, выложил флягу и пропуска, неожиданно обратился к Мису, стоящему впереди:

— Хочешь историю про то, как он наступил в раскалённое масло?

Мис не ответил, уставился на него как замерший Керт. Шортора не стряхивал задумчивый вид, приближаясь к нему, закалывая волосы стилетом и так разоружаясь.

— После его очередного предательства я хотел отомстить. Не лицом к лицу, а в крысу, как он в отношении нашей команды, и спустя много времени, когда он забудет о той операции. Спустя годы я снова с ним встретился и заехал к нему, мне якобы негде было перекантоваться. Мне нужен был доступ к его посуде. Керт мне доверился, и один раз я налил полный сотейник масла, раскалил, позвал Керта к себе, мол, слив засорился или типа того, не помню. Он пришёл, и пока проверял сантехнику, я ему сотейник под ноги.

— Раскалённый... — Мис поглядывал на каменного спонсора с жалостью.

— Аж брызгало. Он поскользнулся! "Ой-ёй, вот незадача! Кто ж ставит масло на пол?" Он ходил босиком по дому! По щиколотку утонул, и даже кожа не слезла.

Цибер с двойником рассматривали морщинистое худощавое тело без единого шрама, не припоминали, чтобы Керт хромал или использовал прихватки, переодевался в более лёгкие или тёплые одежды. Шортора выхватил у Миса телепушку, широким поворотом колёсика установил случайный мир и пальнул Керту под полуботинки, которые молодёжь не успела досконально изучить. Рамка неправильной формы поглотила монумент и захлопнулась. Мис завизжал, упал и не дополз на коленях дальше, чем до колен Шортора.

— Я что тебе говорил об этом? — Он перекричал мальчика, отпихнул, но Мис приклеился обратно. — Вставай!

— Ты его убил!!

— Я пытался убить, а он не подыхает! Хотя я не знаю, грудь не двигалась... Сколько он без воздуха обходится, не знаете?

— Сердце не билось!

— А у него оно было?.. Ты не представляешь, какой он живучий! Он ещё в анабиоз впадёт на миллионы лет, если среда не понравится, так что расслабься. Не верещи!

— Он не вернётся ко мне!

— Жди его на этом месте, кастом открытый, он найдёт дорогу сюда... — Он терял равновесие, сгибался до журнального столика и не садился. — Подцепит нового Амику и с ним вернётся!

Мис набрал воздуха в грудь, полную слёз.

— Он меняет вас, дурень! — Шортора пинал его, придерживал штаны. — Ему не нужен изменник, вор невест. Скажи, душа моя?

Цибер уклонился от ответа; он обнимал Миса за дрожавшие плечи, но безуспешно.

— Как он со мной обошёлся, так и я с ним! Справедливо! Он меня в жидкий углекислый газ сбросил...!

— Ты обещал его не убивать! — Мис впервые стукнул по бедру, и взбешённый, сиплый Шортора так врезал ступнёй по его лицу, что Цибер отскочил вслед за упавшим двойником. Мис долго всхлипывал, растирая пыль по мокрой покрасневшей щеке, и Шортора никак не отзывался на праведное возмущение напарника, будто бы Мис не заслужил такого обращения.

— Керт ничем от меня не отличается, мы везде одинаковые.

— Что?.. — Мис обиделся как ребёнок, не разделил изумление Цибера.

— А ты хоть в живых остался!

— Зачем?! — захлебнулся он. — Я погибну без него! Я нигде никому не нужен!

— Что, усыновить тебя?

— Не-э-эт! Ты занят, у тебя свой Амика есть! Я вам не нужен!

— Вернуть в родной мир?

— Я не хочу возвращаться, от-т-откуда он меня взял! Я нигде не выживу без п-п-покровит-теля, я ещё маленький!

— Выживешь, ещё как. Лучше, чем с Кертом! — Шортора точно пробудил в себе Изверга, сурово гаркал на Миса с высоты своего роста, угрожая влепить ещё раз после дерзости. Напарник храбро дёргал его за куртку, и на него Шортора смотрел гораздо мягче, с лёгким недоумением. — Или я о чём-то не знаю?

— Я туда не вернусь! Оставьте меня здесь, в его кастомах! Не скидывайте никуда!! Пожалуйста!

— Пожалуйста. — Его смутно раздражала версия телепортационной пушки с колёсиком, прокрутка миров в истории перемещений строго от недавних к давним устраняла фактор случайности.

— Оформите их на меня! — Он чуть не бросился опять к Шортора, съёжился на коленях, заслонил зарёванное лицо в ожидании гневного пинка. — Больше за Эйн ничегошеньки не попрошу! Пушки эти себе забирайте, мн-не они не нужны.

Шортора настигала усталость, а с ней — равнодушие, и Мису дышалось свободнее. Ленивый утвердительный кивок и вовсе распалил в нём из углей огонь прежней самоуверенности, в глазах, чёрных и круглых как у Цибера, заиграл хищнический блеск. Грёзы о несчётном наследстве подняли его на шаткие тонкие ноги.

— Флягу его я обязательно возьму...

— Берите! — Он запрыгнул на диван, не остывший от тел приёмных родителей.

— ...а ты переключи пушку обратно к Сгизёлю... ну, к нам, куда ты Эйн доставлял. У нас там телепушка на сохранении. Если забегаемся и забудем о тебе, не стесняйся, приходи. Мы слетаем к друзьям ненадолго и осядем у Сгизёля.

Незнакомец у старых друзей

"Такая порода выделывается перед молчунами вроде тебя, а прижмёшь — станет понятно, что внутри они щенки, которые ищут признания у всех подряд... на улице. Ты остужаешь свою любовь, а Мис вообще её не знал. Посмотри, с чем тебе работать", — говорил Шортора и перебирал историю перемещений особым образом, с рыком сбиваясь и сооружая алгоритм заново. Нашёл в списке оригинальную Макогу, с зажатой кнопкой прощёлкал варианты параллельных кастомов, остановился на случайном наборе символов, новой кнопкой разблокировал новую область — координаты, прощёлкал координаты. "Покажу тебе дворик, как его Ларс оформлял несколько лет в стиле его родной планеты". Цибер не дал ему выстрелить, отказался лететь, пока не избавится от усов. Шортора подавил раздражение, сохранил данный мир и данную координату и шагнул в вольер, в закрома их мёртвых аналогов; толерантный мирок Сгизёля запрещал порох и лезвия, кроме кухонных ножей или ножниц. "Надо презентовать тебе личную бритву и всё остальное, у них спрошу, чем они пользуются", — бормотал он, пока сшибал волоски над губой, нависнув стоматологом.

— Это и есть "зеркальные координаты", совпадающие точки пространства в мирах. Я лежал на шезлонге где-то в параллели и ушёл с телепушкой, когда выучил небо наизусть и заскучал... Перрасету вообще не по росту, ноги торчат... Как тебе?

Двухэтажный дом густо увит плющом, так что сложно определить, из чего его построили. На двускатной крыше зеленели мхи и разнотравье. Дворик перечертили гравийные дорожки, пятна мха плесенью разрастались по ним, особенно по краям. Бетонные плиты вели к костровой чаше и пенькам на круге из белоснежного щебня. Мелкие цветочки приправляли колючие и набитые подушки многолетников, клумбочки в камнях и на каменистых горках. Огорода Цибер не нашёл, зато железный забор подпирала шеренга ягодных кустарников.

— Для местных всё будто сорняками поросло до дверей и калитки, — Шортора вёл друга до крыльца: он усвоил наставление Товока. — А как долго Ларс подбирал неприхотливые растения, которые переносили бы здешнюю раскачку сезонов! Посадит хвою, в ливень выкопает. Высадит папоротники, в засуху выкопает. Что по случайности прижилось, то и растёт, некрасиво, да спасибо. Зато валуны эти! Не знаю, за что Ларс их полюбил, наверное, потому что единственные перепады влаги выдерживают. В жару пыль от лишайников смахнул и мясо пожарил. Я не шучу!… Ты постучишь? Нет? Ладушки.

Шортора тоже не занёс кулак над тяжёлой дверью, так называемый "шпала" отворил им. Он вполне мог услышать их голос тут, на веранде, и увидеть в полукруглое окошко над дверью: он опустил голову, чтобы выйти навстречу и не стукнуться лбом. Он слился с Шортора в крепком объятии с хлопками по спине, не показал Циберу черты своего маленького круглого лица, приподнял старого друга с цыпочек в воздух, так что Шортора замотал ногами и задел рукав спутника.

— Сколько мы ждали!— пропел он, в своём подходящем весе худой как жердь, но не тоньше Шортора. — Где ты пропадал? Мы состарились без тебя!

— Меня?.. — Он приземлился на кончики обуви, товарищ его отпустил, и он чуть не свалился на мелколистную перину.

— Разумеется! А это Цибер? — Шпала протянул ему руку, шатен с гусиными лапками у опущенных уголков нежно-зелёных глаз и родинками на узком подбородке. — Перрасет. Тебя тут хорошо рекомендовали.

— Он знает, — произнёс Шортора, скрывая великое облегчение. Ему наконец напомнили, как зовут его напарника, и не пришлось позориться и спрашивать у него напрямую. — Давайте ближе к делу.

— Вернулся спустя незнамо сколько и уже дела!

— В оригинале одно создание с Макоги в родную галактику подбросить на планетарии.

— Куда именно?

— Пусть он сам заказывает, но давайте вы сначала его сюда доставите, я хочу вас познакомить. В зеркальном универсале поедим, за мой счёт! И оттуда он телепортируется куда ему надо.

— И почему ты не достанешь?

— Это и есть причина, почему я к вам обращаюсь.

— Я думал, ты соскучился, — не очень серьёзно нахмурился он.

— Поэтому обратился именно к вам! — нашёлся он, гордый собой, но с неловкой улыбкой. Великим интеллектуальным трудом для него было общаться на одной волне. — Не сложно помочь?

— Да я за любой кипиш! Если Цибер с нами полетит, то вообще красота. А ты чего такой напряжённый?

— Вот-вот с распоследней гнидой мультиверса разделался. Мы войдём?

В просторном холле за ними уже, выглядывая из-за Перрасета, наблюдал Очкарик, тёмно-рыжий, широконосый и нескладный, ниже приятелей и с глазами навыкате, которому лёгкая прямоугольная оправа внешне прибавляла интеллекта.

— Цибер, это Юрл, — Перрасет подвёл их друг к другу, замер. — Ой, интересно ты придумал волосы закрутить!

— Эм-м, спасибо, — Шортора тоже остановился.

— Как они так держатся? А, это стилет! Ничего себе. Я бы только ради этого волосы отпустил!

Что-то залязгало в доме. Шортора не успел поведать о вариациях заколок с побрякушками на тупом конце, к ним вышел третий приятель с предвосхищением: "Кого я слышу?" — и Шортора оторопел. Цибер мигом опознал Ларса и поспешил пожать ему руку, но Шортора не сдвинулся. Гладко выбритое лицо веснушчатого толстяка противоречило его картине мира, планам на Сэча, ожиданиям от возвращения в условно родную гавань. "Что с тобой?" — Его обступили и приготовились ловить у ковра, Шортора отмахнулся, на него надавили, и он обтекаемо сознался:

— Тебе лучше с бородой.

— Думаешь?

— Я уверен. Отрасти в ближайшее же время, — и криво улыбнулся, попробовал свести к шутке: — Извини, что я без предупреждения.

— Тебе я скидку делаю, если ты забыл, — Ларс улыбался ему по-отечески, и глубокие морщины обводили его жирные щёки и подбородок, соединяли крылья носа с уголками коротких губ.

— Тогда... за Цибера?

— Как с неба упал! — вздохнул Перрасет. — Его мы ждём не дождёмся в любое время суток! Тебя и Цибера! — Шортора кивал ему с деланно невозмутимым видом, будто в его переполненной многоумной голове медленно всё прояснялось. — "От вас нам скрывать нечего", помнишь?

— Пожалуй.

— Цибер! Ему память никто не отбивал? — Цибер скрестил руки. — Тогда пусть назовёт нам фамилию Ларса. — Перрасет со скепсисом повторил его жест, вместе со всеми уставился на Шортора.

— Что такое фамилия... — подумал он вслух. — Не знаю!

— Добро пожаловать! — Перрасет вдруг положил на него руку. — Как известно, в данном мире Ларс никому её не называет.

Шортора пересёкся взглядами с оживлённым Ларсом; он, действительно, не знал никаких добавочных имён, но зная, постеснялся бы говорить, если уж на него так смотрят.

— Ребят, меня где только не носило. Сгоняйте в натуральный мир за другом, а потом будем разбираться.

Перрасет изложил суть миссии более подробно, Шортора поправил, Ларс ушёл переодеваться из домашнего в то, что завалил в шкафу рабочими штанами на подтяжках и фартуками. Металлический стук растворился в комнатах. Путь до пристроенного ангара занял недолго, Перрасет хлопнул по переключателю. Чистоплотность Шортора на Макоге оригинального мира была, скорее, исключением из правил — или в отсутствие здешнего механика его гараж бесчеловечно похоронили в пыли и хламе. Шортора смотрел не на это надругательство, а на Юрла, спрашивал, что он может рассказать интересного.

— Много что, но наедине.

— Ах ты проказник. — Шортора забывал временами, что перед ним стоит не его Юрл.

— А ты как поживаешь? — Перрасет оперся на покатый корпус планетария, один из множества капотов по кругу. — Бак поправляется?

Никто не прервал тишину, Шортора с трудом скрыл глубокое озарение. Цибер выписал имя в блокнот, спрятал его от подошедшего Юрла.

— Я и тебе имею сказать кое-что, но тоже наедине, — произнёс он загадочным тоном, но Цибер почувствовал, что это обыкновенное состояние его голоса, — Это долгий разговор, и я не знаю, к кому лучше с ним подступиться: к Шортора или сразу к тебе.

Цибер отважно показал на себя, поднял блокнот: он сумеет выразить отношение к теме, он дееспособный, он взрослый.

— Вопрос щекотливый для твоей культуры, да и здесь...

За кадром Шортора втолковывал нервному Перрасету, как выглядит Сэч и как может представиться, и кто-то двигался к их гаражу, бряцая металлом через шаг. Ларс толкнул дверь и вошёл. На его чёрных штанах нечему было так бодро звенеть — ни монетам в выпуклых карманах, ни цепочкам снаружи, ни расстёгнутым кнопкам. Шортора не стерпел.

— Да в чём дело?! Меня слишком долго тут не было, я забыл.

— Это случилось уже после тебя, — Ларс не позволил грусти завладеть собой, засучил левую штанину до колен, где полый чёрный протез смыкался с мясом бедра. Шортора не нашёл слов, поскрёб его ногтем; восхищение нарастало.

— Это... это же круто!

— Лучше, чем остаться лежачим, ты прав. — Припадая на здоровую ногу, Ларс припрыгал к кораблю, тоже к нему прислонился.

— После наркоза он просыпался как принцесса и так мечтательно махал руками, — Перрасет сымитировал его тогдашнюю вялость, — спрашивал, где его ноги. Одну спасли, другую нет.

— Дефекты — мастера! — начал Юрл, но некстати: Перрасет уже собрался рявкнуть:

— Мы летим или нет?! Ларс нам нужен?

— Фиг с ним, куда он с ногой, — ответил Шортора, открыл им портал на родину Эйн.

— С Сэчем расправимся, и я поведаю, что здесь связано с твоим именем, — Юрл прищурился напоследок, прыгнул за Перрасетом и тут же вышел, замыкая конвой. — Много вр...?

— Много времени прошло? — перебил Перрасет.

— Я слова сказать не успел, — отозвался Ларс, и Сэч отошёл, молча оглядел собрание со стороны.

— Чем дело закончилось? — воспрянул Шортора.

— Мы слишком рано прилетели и всё доделали за вас. Дали градоначальнику попробовать воду из генератора, ему понравилось.

— В белом городе добровольно-принудительно присягают новым порядкам, — дополнил Юрл и обрёл уверенность.

— Присягают обе расы и пока что одинаково неохотно... Посольства галактик дарят тем и другим гостинцы в знак поддержки их мира... Резервацию упраздняют, между ними сносят таможни и блокпосты, а лаборатория...

— Теперь филиал какого-то химического завода гинтекнов! Первый, где обе расы будут работать сообща.

— Белые и гинтекны перемешиваются, вместе чистят водоканал, прокладывают трубы. Ну и ну там обстановка! — Перрасет больше ничего не вспомнил и завершил за двоих. — На этой Макоге шесть лет как все помирились, мы как в прошлое время отмотали, к историческому событию!

— А что Эйн?

— Девушка? — Юрл опередил друга и завёл медленную речь: — Она уговорила штаб на мирное соглашение, а потом её увезли в бывшую резервацию лечить от депрессии. Таких, как она, треть голубого населения, их пытаются вернуть в чувство.

— Как у нас шесть лет назад! — воскликнул Перрасет. — Как по учебнику, говорю!

— А сейчас вы на каком языке разговариваете? — проговорил Сэч, трепеща.

— Тут единый язык,— Перрасет подлил горючего в огонь, к неудовольствию Шортора. Тот подошёл к Сэчу с протянутыми руками, приобнял его.

— "Тут" — это на Макоге? Вы про наваши?

— Какой наваши? На твоей Макоге, с которого ты нам переводил? Мы в кастоме, во всём измерении нет различия в языках! — и Шортора заслонил от него оскорблённого толмача, прошептал на ухо с маской равнодушия: "Вдох-выдох, вдох-выдох. Я тоже в непонятках, мы тонем в одной лодке". "А кто здесь Бородач?" — хотел спросить Сэч, но Шортора его заткнул.

— Вы о чём там? — произнёс уже безобиднее.

— Говорю, что из здешней зеркальной точки в универсале ему проще телепортироваться к себе, — и Перрасет подхватил его речь:

— Да-да, и быстрее, и безопаснее, и ближе. Поверь мне на слово. Все на борт! — Он покарабкался к креслу пилота и остановился, стоя коленями на подушке: — Шортора! Ты за штурвалом, механик?

— Механик забыл, как ваял его начинку и как ей управлять.

— Ах, да. На бо-орт!

Сэча посадили в салоне у левого окна для лучшего обзора по двум сторонам, Ларса — у правого, чтобы он выбрался на парковке. Цибер не поместился, и Шортора взял его на коленки на переднем сиденье. "А где ремни?" — Сэч ёрзал, и Перрасет его не утешил хладнокровным "У двигателя, если я правильно помню" и задал пульту построение курса, механически установил длину прыжка через пространство... Планетарий завис в открытом космосе быстрее, чем его пассажиры моргнули, с той же скоростью, с которой Сэч и напарники выходили из дома Сгизёля. Сверкающие точки не отдалялись и не приближались, корабль висел в бездне с крошками звёзд, разводами туманностей и рубцами сверхскоплений. Позади тарахтел конвертер углекислого газа, на обруче, для прочности пересекающем купол тарелки поперёк, надрывалась слабая неоновая лампочка.

— Узнаёшь местность? — Шортора обернулся к переводчику, насколько позволило тонкое тельце человечка на его тощих бёдрах.

— Вы куда-то движетесь?..

— От Макоги к твоей галактике. Там по дороге должен находиться прекрасный фудкорт.

— Не знаю, о чём ты говоришь. — Он сидел, надувшись, со скрещенными руками, как бы экономя место и уважая личное пространство соседа. Однако он признал, что вид из стеклянной полусферы его впечатлил. Машина чихнула, в ней что-то загремело и утихло, и она понеслась дальше. Сэч успокоился, отпустил ногу Юрла и извинился.

— Корабль каждую долю секунды телепортируется вперёд на минимально возможное расстояние, так что мы движемся плавно и быстрее скорости света, не нарушая физические законы. Потому что в какой точке нас ни поймай, мы, технически, стоим. Верно? — донимал Перрасет.

— Кажется, да, — буркнул Шортора, он мысленно соприкасался с бесконечностью, и она приятно утягивала его разум сквозь стёкла.

— Если я резко остановлюсь, сам по себе или перед препятствием, на вас это не скажется... Вот.

— Хватит, лети дальше!

— Не поучай капитана, — Перрасет нажал на руль. — И, как капитан, я подумал, что надо беречь ресурсы планетария в широком смысле слова — пока механик гуляет неизвестно где! — и не тратить восемьдесят процентов энергии на выход из гравитационного поля. Перескакивать через атмосферу и орбиту, в общем, как сейчас.

— Скорость для выхода на орбиту — это первая космическая? — спросил Юрл. Товарищи подтвердили. — Но если для всех планет она разная, то почему она "космическая", а не "планетарная"?

— Поди разбери, — буркнул Перрасет.

Сэч изумился, как он понял чужое рассуждение о вещи, которая на его родном языке называется иначе и не порождает никаких споров и каламбуров. В кастомах, правда, он не нужен как переводчик, архитектура мироздания обесценила его труд.

Корабль подрагивало, он бормотал на своём языке, словно фыркал и отдыхивался. Безграничный и беспощадный вакуум за стеклом начинал душить, одинокие звёздочки вспыхивали не так далеко и назойливо, как встречные фары, светили в кабину. Ленты на плечах Шортора хватали и усиливали их белые лучи, слепили, и он снял куртку и вывернул наизнанку.

— Зачем тебе светоотражатели? — проворчал пилот, и Шортора опешил, почему для них это непривычно.

— Чтобы меня видели с других планет, — он ответил в том же тоне, тоже без агрессии. — И не только в видимом спектре. Эти ленты много что рикошетят!

— Твоя кожа сияет не хуже, — Ларс свёл к шутке.

— Но хоть глаза не режет, — сказал Перрасет. — А тебя больше не преследуют, что ли?

— Кому приспичит, найдут и без фонариков. По ночам я тоже давно не воруют, а на Макоге... — Он умолчал, и тема как бы исчерпалась.

Ларс, поскольку уже присоединился к беседе, наклонился и спросил у Сэча, не хочет ли он что-то рассказать о себе, своём роде деятельности, планете, где он живёт, и прочее — то, что Ларс и напарники, вероятно, не услышали от него в натуральном мире.

— У меня в командировке ничего не происходило, я ждал перемирия и надеялся вернуться домой живым, — он поправил фуражку, продолжение своей головы. — А вы сами знаете ход гражданской войны на Макоге!

— В общих чертах, — бросил Перрасет и налёг на руль, выровнял корабль в имитации турбулентной зоны.

— Мне интересно знать, чем ваша Макога от моей отличается. Шесть лет прошло.

— Да ничем! — Он посовестился наконец от хамства на ровном месте, сменил интонацию, только чтобы угомонить Цибера: — Откуда нам знать, с чем сравнивать?.. Если рождаются гинтекны, то живут с родителями и ходят в местные школы, сегрегации нет. Юрл, будешь так всю дорогу притопывать — пол провалится.

— А он может?! — Сэч потерял нить разговора.

— Эта машина — копия своего конструктора, пыхтит кое-как, рассыпается, непонятно в чём душа держится, но работает, трудяжка! — Он рассмешил Шортора.

— И поправьте меня, если я ошибаюсь, но у нас...

— Перегруз. Она не рассчитана на шесть человек, ты на Цибера посмотри, где он едет.

— Вы с ума сошли! Не жалеете никого, ни себя ни меня! Я чем виноват?

Перрасет наклонился к Шортора, шепнул так, что тайна стала явной: "Я хочу его высадить, он очень громкий". "На первой обитаемой планете, дальше он управится, каждый астероид знает на этом отрезке, а тут и языки везде одинаковые", — подыграл тот, и Цибер с Сэчем разволновались. Планетарий, круто заваливаясь вбок и дребезжа, обогнул две пёстрые экзопланеты в мерцающей пудре огоньков, а они ещё волновались, как бы от переводчика не избавились именно тут.

— А вы при такой халатности механика, — он поник под ироничным взглядом Шортора, — разве не боитесь, что двигатель откажет...?

— Мы никуда не упадём.

— А разгерметизации? Что оборвётся важный трос, например? Ремни эти?

— Всё возможно, — отрубил механик и отвернулся к звёздам. Цибер возмутился со всеми, и его напарник вынужден был что-нибудь ответить со знанием дипломатии. — Вас не радует гибель в кругу друзей? Вот вы какие!

— Поэтому ты и взял Цибера с собой! — взвизгнул Сэч и скоро смирился с участью, тем более что Перрасет приглушил мотор и они полетели медленнее, но гораздо спокойнее, без перепадов в однородном веществе. Шортора не слушал, говорили сзади него или нет, он забывал моргать и смотрел невидящими глазами сквозь Вселенную, переваривал страшное осознание. Цибер похлопал его по ноге, не стал ничего писать — его руки были заняты сложенной курткой. "М? Ничего. Это — мои друзья. Других нет". Цибера не удовлетворил ответ, и Шортора отмахнулся уже грубее, пообещал рассказать позже один на один.

— Долго ещё лететь?

— Тебе виднее.

— Я не летаю тут регулярными рейсами! Я не знаю курс наизусть!

— Ладно-ладно. Ещё минут... двадцать.

— Пока мы не умерли, поделитесь, чем вы занимались на мирной Макоге? Кем работали?

Шортора навострил уши, совпадут ли воспоминания, но друзья помолчали.

— Мы с Шортора в порту вахту несли, пока он не улетел, — похвастался Перрасет, — а чем развлекались эти дармоеды, неизвестно.

— Переживали, что за столбы дыма поднимались над акваторией: отходят корабли или горят, — подколол Юрл.

— Или мы скуриваем по три плантации за ночь. Времена-а...

Сэч и Цибер уставились на блудного сына с немым вопросом: "То самое?" Шортора отмолчался.

— А когда он улетел, что изменилось? — Сэч вернул разговор в прежнее русло.

— По сути, ничего. — Перрасет излагал то же, что рассказали бы его приятели, но более свободно в выражениях, и ему уступали, готовые возразить в любой момент. — Мы убедились, что при макоганской психологии деньги нам ни к чему.

— Вы... просто воровали?

Шортора не хотел провоцировать его улыбкой сопричастности, любовался астероидным поясом на пределе остроты зрения.

— Иногда из своих миров приносим угостить, иногда из магазинов Макоги берём что не прибито, — и Ларс тихо вклинил: "Когда им надоедает моя рыба".

— И у вас нет никакого желания вернуть долги?

— Нет, конечно. У макоган железное терпение. Долги растут, уже наверняка за три городских бюджета перевалили. Мы только к гинтекнам не лезем, они на счётчик ставят.

— Бессовестные.

— А что мы сделаем? — Он говорил вперёд как общительный таксист, следил за маршрутом и автопилотом. — Кому возвращать, если те лавчонки закрылись, владельцы уехали и некому возвращать? Мы полгорода пережили.

— Они обанкротились из-за вас!

— А нам какое дело? Новые лавки на их место приходят богаче старых. Кстати о провизии...

Он качнул вперёд один из рычагов, и обзор сменился, и днище корабля плавно опустилось на твёрдую поверхность, на буро-серый грунт невзрачной, мелкой планеты. Перед лобовым стеклом выросла будка размером с телефонную, на одну персону. "От космостранников одни проблемы", — высказался Юрл, и чтобы не печалить его, Шортора оглянулся на него со словами:

— Макога везде полигон для маньяков. Наивность и всепрощение тут людям на пользу не идёт, и заступничества у галактики они просить не умеют. Если закон врождённый, а внешне иллюзия беззакония, чего ещё ждать от пришельцев?.. Дефекты — единственная их надежда.

— Кто-кто? — переспросил Ларс.

— Или как вы их называете.

— А вам не хватило наглости перепродавать макоганские вещи на других планетах? — возник Сэч. — За тамошнюю валюту?

— Это уже грабёж, мы слишком благородны для этого. У нас высокие стандарты. — Шутка Шортора не подействовала, будто она приелась в его отсутствие. — И опять эта кутерьма с деньгами разных цивилизаций, эта конвертация, курсы валют.

— Когда я последний раз слышал слово "кутерьма"! — воскликнул Юрл.

— И я не могу ручаться, летали ли вы без меня кроме как друг к другу в гости. Зачем вам лишние телодвижения ради ненужных денег? Для коллекции?

— Кстати о провизии!! Мы пришвартовались, — Перрасет впервые за полёт явил лицо сзади сидевшему Сэчу. — Знаешь, что это?

— Никогда тут не бывал. Нам нужны скафандры или...? — Он перекричал шорох кожанки Шортора, подхватил Цибера, когда он привстал для удобства напарника раньше, чем нашёл точку опоры.

— Значит, уникальное здешнее явление. То, что наш странствующий друг обзывает универсалом.

— Похоже на лифт, — и задержал дыхание, когда Перрасет открыл дверь. Ничто не выдавало наличие здесь атмосферы и какого-то невидимого защитного слоя, в котором разлетался бы звук, но Сэчу ответили без затруднений:

— Не знаю, больше на туалет. Добро пожаловать. Тут можно дышать, это кастом. Выходи!

На улице Сэч взял Цибера за руку, подпрыгнул и не унёсся в чёрную пропасть, к нависающим облакам газа и кольцам.

— Мы шлюпнулись! — Юрл толкнул Шортора в плечо, когда он рассматривал небо с нового ракурса, и напугал. — Помнишь?

— Кого?

— Братство Ш.Л.Ю.П.…?

Шортора думал-думал, напрягал память, стоял и отставал от друзей, пока не сдался — и не выдал очередную нелепость, лишь бы заткнуть паузу: "Каких шлюх?"

— Шортора, Ларс, Юрл, Перрасет. Ш.Л.Ю.П. — Он почти обиделся.

— Ах, ну да. Позабыл. Спасибо.

"Шевелитесь!" — гаркнул Перрасет на весь отрезок космоса, вернулся к коротышке с жёлтым картузом: — Вы привыкшие к сенсорным экранам?

— Без продавца? Нет. Мне ближе живое общение, особенно после Макоги... — Он по-прежнему еле дышал.

— На то ты и синхронист, — сказал, не обращаясь прямо. — Тогда я зайду первый и буду всё объяснять.

Цибер пристроился к Сэчу слушать об особенностях универсалов. Сэч озвучил вопрос, всплывший в их головах одновременно:

— Локация подстраивается под первого вошедшего?

— А как иначе? — Он спешил к двери. — У меня, допустим, скудная фантазия и я создам пустой зал, а ты будешь обходить столы, которых для меня зрительно не существует, и буду ли я на них наталкиваться, если не вижу их, хорошая загадка.

— А если сразу двое войдут? — Шортора подбежал, чтобы подловить его.

— У кого воображение быстрее, богаче или кто заранее продумал интерьер в голове... — и Шортора не вынес вердикта, втиснулся в кабинку вторым.

Перрасет выиграл время и провёл друзей через пустую, но длинную прихожую, открыл вторую, стеклянную дверь и придержал её изнутри. Он не гордился импровизацией, как бы предложил товарищам самим заполнить круглое помещение, мощённое плиткой и оштукатуренное, с десятком круглых лёгких столиков и тремя стульями подле каждого. На стенах, куда не смотрел никто из наблюдателей, вырезались окна с космическими панорамами и схематичные плакаты, какими их запомнили гости на фудкортах родных планет. Касса с вытянутой загогулиной в роли вывески наверху и без продавца, никому не нужная, скоро самоуничтожилась — окошко для выдачи заказов с дверцей, сливавшейся со стеной, оказалось куда полезнее: у него столпились в растерянности, чего же каждый хочет отведать или чем поделиться.

Шортора сподобился повесить куртку в прихожей, но вышел сразу на грунт и вернулся ни с чем. Он снял верхний стаканчик из перевёрнутой башенки, повернул клапан вертикального краника, и шипение отвлекло друзей от гастрономической дискуссии, дало знать о нише со стаканчиками и краном.

— За ваше здоровье. — После игривого тоста он отпил, и сколько попало ему в рот, столько капель он выплюнул, отрыгнув нечто неразборчиво-матерное. — Когда я прошу самое крепкое, что возможно сварить, я это имею в виду! — Из того же краника он залил в тот же стаканчик воды по кромку, пролил, пока нёс до Перрасета. — Попробуй! Вот этого я хочу! Ух-х-х!

Друг принял напиток из его немощных, но крайне инициативных, дрожащих рук, пригубил и брезгливо скорчил всю нижнюю часть лица.

— Жидкость не должна сушить, — критически заметил он. — Особенно разбавленная один к одному.

Шортора не вытерпел до конца реплики, его распахнутые глаза, которые не получалось закрыть, высохли вместе со ртом, и он запрыгнул в портал и вернулся безмятежным и слегка уставшим как спросонья.

— ...Дёсны склеиваются с губами, это неправильно. — Он мимо Ларса предложил отпить Юрлу, но тот посторонился, вместо давления и слабого затылка сослался на чувствительность психики. Шортора выдернул стаканчик из руки и ополовинил, поморщился от одной горечи. — Куда!

— У меня отходняк, сейчас я буду нормальный. Проехали, — он вернул белую непрозрачную ёмкость в нишу. — Вы выбрали еду?

— Мысли разбегаются, если можно так сказать. — Юрл уселся за второй столик от окошка выыдачи, и к нему присоединились, придвинули недостающие стулья.

— Это был алкоголь? — пробормотал Сэч.

— Жидкий стимулятор неясного происхождения, — Перрасет бурчал, пока Шортора у краника заливал обыкновенной водой резко проснувшуюся жажду. — Убийство. Уже от запаха можно узреть Предвечное, не говоря о моменте, когда это пойло касается губ. Язва с первого глотка.

— Коктейль "Некромант". "Свалит живого, поднимет мёртвого", — произнёс Ларс. — Помните, он варил раньше?

Цибер кивнул, почему-то уверенный, что Шортора баловался этим ещё у Товока, и встрепенулся, как бы у него не попросили доказательств.

— Сколько ему говорили не увлекаться! — Перрасет ругался за пустым столом, а Шортора зашёл со спины и рухнул с ведёрком и вилкой за шестой стул из пустоты.

— Поэтому я и ушёл от вас, — и поторопился сменить тему, пока не назрела обида и неловкая тишина: — По поводу алкоголя: дефе... голубые люди ещё разрешают добычу спирта?

— Добычу? — Перрасет снова ответил за всех. — Причём тут могут быть гинтекны? Сэч, что он имеет в виду?

— Одно и то же вещество для дурманящих напитков, того, что мы условно зовём алкоголем и что на него похоже по действию, и для того, что мы называем порохом, и для прочих вещей добывали из плазмы крови, слёз, чего ещё... — Его оборвали:

— Фантастика. До гражданской войны вы практиковали такие зверства?

Шортора не поднимал глаза выше содержимого ведёрка, в котором копался вилкой. Сэч подтвердил за обоих.

— Значит, это правда... Мы это не застали, мы заселились уже к повсеместному отказу от насилия и от следов насилия. Порох производим искусственно и только в мирных целях — шахту углубить, например, или бетонное здание снести, — а к праздникам плодовую брагу гоним из подручных овощей-фруктов. Гинтекнов больше не мучают и не выделяют в отдельную расу— коллективно, имею в виду, а радикальные ячейки, может, и найдутся. Либо синтезируем нужную химию сообща, либо никак.

Цибер, когда на него никто не смотрел, отбежал к окошку за булочкой с сочной котлетой, тремя соусами и свежими луковыми перьями внутри, и Шортора услышал запах горчицы, не поверил рецепторам или, на его взгляд, извращённому вкусу напарника.

— Шортора, — вкрадчиво позвал Юрл, а когда обратил его внимание, продолжил громче: — Как ты теперь относишься к излияниям?

— А раньше как было?

— Первым не брал, а наравне шумел на зависть. — Он говорил так, будто хотел заказать лёгкого пенного им двоим.

— Всё по-старому, — он выдохнул, — но сейчас я пить вообще не начну. Я в завязке.

— Поправляешь здоровье? — Перрасет заготовил очередной укол в адрес стимулятора.

— Угу, а то — почти необходимость. Наркотик — понятие растяжимое.

— Что ты взял? — Ларс уже без стеснения заглянул ему в ведёрко, увидел на дне и стенках разноцветные рубленые кусочки овощей и зелени, сухарики, бобы, стручки и налёт специй во взбитых и запечённых яйцах.

— Лучшее, что изобрело человечество в мирах. Взять тебе?

— Я себе сам за рыбой схожу, — он привстал и невпопад ответил на возмущения, не озвученные вслух: — Хочу рыбу. Так наша посуда не будет ей пахнуть! — и застучал протезом, надрывая сердце Шортора.

"Почему он, а не я?" — прошептал он Циберу.

— Тоже был риск ногу потерять? — всполошился Юрл, голодный до баек космостранника.

— Как минимум отморозить ступню без носка.

— Инвалидом бы ты не остался, — возразил Перрасет. — Вышел бы из вольера как новенький.

Шортора остолбенел.

— Из вольера...

— Ну да. Помнишь, мы развлекались: ты открывал портал к себе и становился перед ним, а мы тебе в лоб стреляли? — Шортора непонимающе моргал, а тот снова заводился: — Ты падал в вольер, там у тебя голова заживала без следа, и ты выходил как ни в чём не бывало. Ты сделал рентген, как обещал?

— Пока нет.

Перрассет передразнил его и замолчал. Рявкнул на предложение Ларса угостить всех фирменным блюдом: "Я ещё от копчёностей в железных банках не отошёл!" и продолжил сидеть в раздумьях. Ларс топил косточки и плавники в жирном соусе, Сэча уламывали показать еду с его планеты.

— За столько сезонов я отвык от домашней стряпни... А состав?

— Какой хочешь. — Шортора тоже наседал. — Соблюдаешь калораж — торт будет как плошка каши без потери вкуса, а мясной ломоть, если угодно, будет вообще не из мяса!

— Меня дома накормят, зачем я буду здесь...

— Ты уверен, что твои родные живы и ждут тебя? — съязвил Перрасет. — Не зли народ, ешь давай, — и ушёл обратно в себя.

Обеляя репутацию, Цибер сходил за натёртой морковью и яблоками в сахаре. Сэч — за тарелкой крупных оранжевых ягод и стаканчиком сока, как он сказал, древесного, за тем, по чему он скучал в командировке и чем угостил по кругу новых приятелей. Шортора тянул у Юрла вяленое мясо, тот в приступе щедрости вынул из-за дверцы бумажный пакет размером со свою голову, набитый волокнистой пряной щепой. Ларс напоминал, что еду отсюда можно и нужно набрать себе впрок, и сердца таяли от его добрых улыбок как у отца, брата, любого старшего родственника при его комплекции. Угрюмый Перрасет пробовал всё, что ему подносили, но сам не вставал даже за чаем или газировкой, и его участок на столе оставался пустым.

— Орехи же! — Шортора отбежал к окошку, вернулся с запечатанным пакетиком. — Надеюсь, аллергия вас не разобьёт.

— В кастоме-то? — Сэч постепенно вникал в различия миров.

— Я этими орехами двоих уморил! — и от пакетиков отдёрнули руки, уже испачканные их ароматной обсыпкой.

— Тех, кто родился в том мире?.. — Юрлу не ответили, собрание всё сильнее беспокоилось насчёт поста Перрасета.

— Шортора, будь другом, — он сам скрутил напряжение. — Пока ты прыгал по измерениям, тебе приглянулось что-нибудь из элитных ресторанов, что нельзя достать на Макоге? Суп с деликатесными мухами, премиальная плесень на тарталетках, маринованные печёнки низшего вида животных, что угодно!

— Я там не бываю, я на разных Макогах таскаю булочки с рынков.

— Зачем разных? — спросил Ларс, ненароком отбил Перрасета от разговора.

— Какая случайно выпадет в истории перемещений. Кочую, чтобы не обмозолить глаза местным как вы... Если подумать, а то и по истории прогуляться, я такие изыски вспомню! Питался тем, что вам и не снилось, но желательно это делать с закрытыми глазами, а то вид неаппетитный. И заткнув уши, потому что лучше не знать, что вы едите.

"Сейчас уже поздно", — буркнул Перрасет, изучая заказы соседей по столу.

— А чем ты угощал своих дам на родине?

— Каких дам? — и Шортора стушевался.

Вскоре его самого осенило, он вскочил и взял коробочку с размягчённой массой, которую он представил как сырное мороженое, — и по просьбе Шортора развернулся за порцией ему и Циберу.

— Всё это сочетается? — Юрл зачерпнул у них ложкой на пробу.

— Разберёмся, — махнул он. — Наколдуешь дверь с уборной, если понадобится... Там, куда переехали мы с Цибером, так готовят, что с этим сравнивать бесполезно.

— Ты в еде на самом деле неискушённый, по тебе видно, сколько ты ни болтай, — усмехнулся Ларс. — Поди, бибу сосал полжизни на задворках.

Шортора засмеялся в знак согласия, объяснил Сэчу: "Брикет-и-Балласт", и этот фрагмент прояснил дело заодно и Циберу.

— Ты не о Сгизёле говоришь? — ошеломил Ларс.

— Вы его знаете?!

— А кто не знает, — Перрасет закусывал мороженое его орешками. — Кто не выяснял отношения на его платформе.

— Кто из вас выяснял, с кем? — Он струхнул как загнанная птица; опять двадцать пять.

— Я. С тобой.

— Неужели. — Он устал паниковать, но Перрасет уже навис над ним, опершись на треножный шаткий стол.

— С тобой невозможно общаться!..

— Согласен, тот ещё ушлюпок, — и улыбнулся так наивно и без эмоций, что товарищ остыл и вернулся к десерту. Поднял глаза, проследил за кем-то позади Шортора и указал ложкой:

— Тут вроде к тебе.

Стройный и целиком, каждой линией тела вытянутый к потолку мужчина в красном позолоченном камзоле, должно быть, заметным из любой точки Вселенной издалека — изучал Шортора из центра помещения так же пристально, как изучали его. Тот, к кому явились, медленно поднялся и с нарастающим животным восторгом протянул ему руку; создание явно надчеловеческой, высшей природы с постным лицом ответило на жест.

— Ты точно меня ищешь? — пролепетал Шортора.

— Мне нужен ты из всех твоих аналогов, и я не могу ошибаться. Хочешь услышать мою новость приватно?

— Всё равно. Давай при всех, если тебе не сложно.

Человек подтащил к единственному занятому столу дополнительный стул раньше, чем Шортора догадался это сделать, и столешница незаметно, за полем восприятия пирующих расширилась второй раз, как бы седьмому посетителю здесь изначально был выделен неприкосновенный сектор.

— Кин-Гросс, администратор Альянса натуральных и рукотворных миров. Без учёта Всеобщего Наблюдателя, чьё существование до сих пор логически недоказуемо, первое и главное существо мультивселенной.

Юрл с горящими щеками смотрел в никуда и молчал, изо всех сил имитировал трезвость и мечтал, чтобы его хоть полсекунды не наблюдал даже Всеобщий и он превратил медовуху в ягодный сок внутри стеклянной кружки и себя.

— Кедрико, творец Шортора, изменил траекторию небесного тела, которое должно было попасть в червоточину, столкнуться с обитаемой планетой в кастоме на другой стороне и исполнить местное пророчество. Конец света, запланированный творцом и владельцем кастома Рту-су-Клинь, не произошёл. С того момента Рту-су-Клинь разыскивал Кедрико, а после его смерти — наследника его лежащего на "особой платформе" рукотворного мира, который Шортора покинул.

"Зачем ищет?" — прошептал околдованный Шортора.

— Одержимый местью, он обратился ко мне за инструкцией по наклону плоскости мира и её столкновению с плоскостью одного из миров, где проживает Шортора.

Головы поникли, мозги заскрипели от усердного осмысления новости. Шортора споткнулся ещё на имени отца, и остальное пролетело мимо него белым шумом. Цибер дал ему блокнот с пересказом монолога и подчёркнутыми сложными местами, и Шортора в уме поклялся как следует отблагодарить его позже.

— Почему Рту-су-Клинь не обратился сначала ко мне?

— Он решил действовать скрытно, посчитал, что прямая конфронтация с тобой закончится его гибелью.

— Но ведь наклон плоскостей закончится тем же самым! — Само невероятное выражение коробило его не меньше ситуации, что оно означало.

— Он живёт ради возмездия. Он выдвигает посмертные обвинения Кедрико в обесценивании его жизни и творения. Коллапс — смысл его оставшейся жизни.

— У него же есть родной мир, его близкие...?

— Всё ему было безразлично, кроме рукотворного мира и его цивилизации, которая разуверилась в него как бога.

Кин-Гросс не выглядел роботом, автоматически выдающим заложенные в него или переложенные другими словами ответы. Он облокотился локтями о гибкую спинку стула и о край стола и сидел боком к свидетелям, лицом к Шортора, изучал его вполне человеческими зелёными глазами, убирал за ухо серебристую прядь.

— Почему он новый метеорит не создал взамен отклонившегося? Или вернул тот на траекторию?

— Небесное тело — не метеорит — было телепортировано, и Рту-су-Клинь, судя по всему, действительно, не приготовил запасной вариант. История не знает сослагательного наклонения.

— А его двойники после того момента? Мои двойники?.. Двойники Кедрико? — Шортора отступил от текста, и Кин-Гросс опустил взгляд как сражённый, помолчал, вспоминая подробности этого пункта — или угадывая, какие знакомые ему термины скрываются за перевранными по-бытовому.

— Рту-су-Клинь обращался ко мне и взаимодействует со мной единолично и без посредников, как и ни один представитель тебя не просил защиты и адвокатов.

— Хорошо. — Он придержал "разберёмся". — Ещё раз: он хочет уничтожить миры? Не планеты? Я в среднем обживаю не более одной в измерении.

— Он не упоминал планеты. Рту-су-Клинь знает, что ты много скитался по мирам, и желает погубить всё, что ценно для тебя, а поиск конкретных популяций, локаций и существ и удаление из этого перечня утраченных оных может продлиться дольше, чем срок жизни мультивселенной.

Цибер выхватил блокнот у снова зависшего Шортора и выписал все тезисы. Кин-Гросс милостиво выдержал паузу ради него.

— Также он знает, что "особая платформа" твоего Кедрико не находится в одном ряду с плоскостями миров обоих типов и ты воскреснешь в ней, если коллапс застанет тебя в мультивселенной, и Рту-су-Клинь желает перекрыть тебе путь в мир вещей, стерев его подчистую.

— А что, есть способ наклонить, будь она неладна, плоскость мира?!

— Мои подчинённые в низших инстанциях ранее успешно боролись с покушениями на коллапс, и их опыт разрешения таких ситуаций — немногое, чем располагает Альянс.

Кто-то без протеза подобрал из ниши и поднёс стаканчик бодрящего зелья, и в руке оно подогрелось до приятной температуры. Шортора колыхнуло от горечи и импульса под кожей.

— Можно мне тоже... защитников... для равновесия сил?

Кин-Гросс достал из-за пазухи удобную для Шортора форму представления данных — записную книжку с карандашом, воткнутым между корешком и склеенным блоком, для корректуры.

— Список членов адвокатской артели. Устраивает?

Взор Шортора застопорился на втором имени из трёх.

— Рич — кошка?

— Можешь отозвать любого кандидата или всех сразу.

— Нет-нет... Ничего не имею против кошек, — он преодолел навязчивую мысль. — Всех знаю, всё устраивает. Адвокаты адвокатами, но я хочу видеть Рту-су-Клинь лично. Передай ему!

— Он непременно выследит и догонит тебя, как только ты задержишься на одной координате.

Шортора вздохнул: от Кин-Гросса это прозвучало антирекламой.

— Поборемся же, — он отпил и почувствовал биение сердца.

— Спятил! — шепнул ему Перрасет. — С кем? Откуда ты знаешь, что́ это за могущественная сила!

— Хочу познать разум, кратно превосходящий мой амбициями, и прощупать, куда мне стремиться. Хочу его увидеть. Пусть он удостоит простейшее создание присутствием и величием, — он осушил стаканчик. — Что я против него, маньяка...

— Сообщу ему при встрече, но сначала тоже поем, — и встал, прошёл к окошку, потом за отдельный столик.

— Предупредите о его визите, умоляю, если сможете, — произнёс Ларс. Шортора не скрылся в вольере и теперь, унимая дрожь, закрывал лицо руками, при шести знакомых позволял потоку сознания грызть себя. "Вечность сжалась до обозримого будущего!.."

Предание о самоучках

Свежая кустистая зелень затрещала и погнулась под двумя невесомыми и двумя грубыми парами подошв — вышли Цибер и Эйн, Шортора с ломом и Сэч. Одна из последних, не пропахав поросль и на два шага, отбросила лом в траву, исчезла в новом портале, вернулась, а за ней Керт в неизменном тёмном плаще вывел Миса за запястья, курносого и чуть более низкого. Ступни пришельцев обмотало повителью, мумия отпрыгнула как ужаленная.

— Теперь твоя очередь платить, — сказал Шортора. Эйн под руку с ним поплелась к суженому как под венец. Мумия перехватила её ладони, погладила волосы, прошептала о любви, елейно оскалилась… — Некогда, — буркнул он. — Ещё нацелуетесь, а Макога не ждёт.

— Вы на что её меняете? — возник Сэч.

— Судебный иск на дефектов, я там поразмыслил, более благоразумен.

— С чего бы?

— Это пресечёт дальнейшие конфликты. Потребуем очистить водоканалы, и не нужно шевелить межпланет. Но ты сядешь без работы.

— Мне предложат партию выгоднее. Переводчиков созывают на престижные конференции и осыпают щедротами за одно присутствие, а я сохну в пустыне за спасибо. Неизвестно, когда закроется командировка и я получу оклад.

— А почему бы вам этого не сделать? — Керту постыло его словоохотливое мужество.

— Нас разыскивают на этой оной планете, мы не правомочны.

— Твои желания не соответствуют условиям нашей коалиции! Генератор — и я ухожу! — отрубил Керт и исчез в рамке. Она не захлопывалась; близилось его возвращение.

— Пойдёшь с ним? — спросили у Эйн.

— Хоть в огонь, если гинтекны...

— Они своего добьются, — покривил душой Шортора. Мис стоял в заблуждении, смотрел, как Цибер пинал брошенную на полянке железную дубинку.

"Помнишь, откуда это? Я его приберёг в вольере, а эта человечина..." — шептал Шортора, бередил напарнику старые раны. Они вдвоём, неприкасаемые и невидимые, с балкона следили за спектаклем — ни миражом, ни искажённой проекцией их восприятия последних часов, а кульминацией реального чужого приключения. Кровать Цибера, желаемой длины и с матрасом желаемой толщины, располагалась тут же, за деревянными перилами. "Несметным тысячам Маког грозила одна беда, — задумчиво бормотал Шортора, пока на зелёной сцене ничего не происходило. — Наша, даже оригинальная, ничем не важнее прочих... И в целой мультивселенной так, куда ни сунься. Поэтому, хоть убей, коллапс не ощущается как сверхпроблема, как что-то глобальное".

Керт выгрузил наконец ящик с трубками и газоотводами, впустил Эйн к себе и обратился к двойнику Аталгана, запретил уходить от расслабляющего мелодраматического яда, усыпляющей сени, где заглохнут амбиции и материальный достаток.

Эгоизм был обоюдно ущемлён: Керта ранило свободолюбие Миса, а жадность того упёрлась в золотые прутья. Мумия бессрочно закрепила товарища за собой. Она выкручивала ему локти, изрезывала своё лицо гребнями морщин в уродующем, гадком отчаянии. Мис не мог выпутаться из рук и найти поддержки, галдел о безнравственности, а кормилец тащил его волоком в геенну романтики.

Шортора кивнул Циберу на лом в траве, показал жестом надрыв — и на ослабевшего Миса. Ропщущий завязал с пустяковой усобицей и отшагнул без противоборства, Керт его отпустил, положа пальцы на кобуру. "Не повторю ошибок... извини, в чём виновен…" — лепетал Керт. Мис предложил: отлучи его от иждивения и переложи амурные нужды и невысказанную симпатию на девчонку. Уважай её и обожай, одаривай, громи планеты во её имя, а меня уволь, не хочу, не буду катетом вашего любовного угла. Покровитель побледнел как фарфор, собрался тут же и умереть от удара судьбы.

Мис отказывался наотрез, Керт внушал что-то вполголоса, зрители молчали. Цибер бережно вытёр лом рукавом и, волнуясь, взглянул на Миса: "Сделать это?" Двойник с мольбой полуулыбнулся и подошёл на ватных ногах.

— Ч-что вы..? — цыкнул Керт. Мис зажмурился из иронического гуманизма перед спасителем и зачерпнул воздуха побольше, Цибер подпрыгнул, неуклюже выставив вперёд пятку.

Хрясь!

— Амика-а!!

Второй человечек упал, и под его лопатки подтекло содержимое разбитой головы. Керт зашептал, подвывая, на коленях, и ни слова нельзя было разобрать; он растёр бороздчатое лицо, вскочил, пошатнулся и повис на воротнике Шортора, словно пытался укусить его за губу — и всё говорил, хрипел и сипел, льнул к груди. Цибер дрожал и прятал лом в траве, боялся прокатиться неугомонным, тревожным взглядом по двойнику. Живая сущность, личность, а теперь одетый кусок плоти — и Цибер тоже, вероятно, военный санитар.

"Ха-ха! Допрошёл арку за тебя!" — веселился один из наблюдателей, второй трусил раздвинуть пальцы у глаз.

— Паршивый! — выкинул Шортора внизу, и Керт отвернулся от стыда, безысходности или злости, заткнувшись наконец. — Иди подавай в суд на дефектов!

Через всхлипывания Керт услышал с седьмой попытки и, забыв себя, ведомый сумбуром безнадёжности и глубокого горя, создал портал и вернулся с протоколом и чернилами. Волосы пригладились впопыхах, но ещё дребезжал акцент и передёргивались сухожилия вместо мускулов. Шортора пролистнул четыре страницы сплошного текста, отвлёк Сэча от его шуршаний в сорняках, всучил документ на выверку фактов и, увидев коцки на его предплечьях, пошёл в ту же гущу. Толмач согласился с прочитанным, отдал бумаги Керту и хотел выдвинуться с ним, видимо, в приёмную комиссию суда для инспекции, но Шортора замахнулся колючим веником, стискивая его двумя пальцами, и звонко шлёпнул мумию по шее. Керт визгливо ахнул, провел ладонью по дырочкам от шипов, и пока кровь сочилась и капала жирными струями, лилась по тощим изгибам под рубашку и пачкала кожу, он, шипя от боли и призрака тяжёлой смерти, с руками на горящих царапинах удалился в портал, и он замкнулся.

Шортора на балконе испугался, чуть не свалился, разглядывая его ранки с высоты и расстояния. "Что это за Керт такой?!.."

— Телепушку-то захватил, вражина, — Второй Шортора крутил прощальный букет, трогал обломленные шипы, раскачивал на весу. — Это крапива?

— Что-то отдалённое, но не она оная, — ответил Сэч. — Долго у меня будет чесотка, интересно?.. Нет, он точно не погибнет. Отравление не ядом, а иголками — тем для меня хуже... Подлечится ваш труп и снесёт протокол куда нужно, а мы досидимся до решения.

— Как знал, дружище… — и обнял его.

"Ты сын своего отца", — показал Цибер и шатко-валко поднялся с земли.

— Ты убил, — задел его Сэч и не особо впечатлил, — без самообороны и стал воителем. Мои поздравления.

— Я тебя посвящу? — Шортора подобрал с Миса и подбросил лом. — Иди ко мне. Это не больно, обещаю. А ну подойди!.. Боец, а такой же малёк, как был! Стой!

Они побегали наперегонки по лугу, Цибер запрыгнул на генератор, дескать, он в домике. Друг медленно коснулся его плеч по очереди и задумался о судьбе железной трубчатой коробки.

— Сэч! Так нужен он или продаю?

— Давай схороним в главдистрикте, а там распорядятся, — и повернулся: — Слезть бы тебе, не пушинка.

Два зрителя уже не слушали их, сели — спрятались за перилами — и повернулись друг к другу. Цибер всучил другу блокнот: "Что за арка?"

— Это со времён, когда я прожаривал твою вселюбовь к живому. Я уже давно не в тех мыслях, но помню своё заявление той поры... Мол, тебе надо перешагнуть через своё прирождённое доброе начало и убить человека. Преступление через вселюбовь из любви к ближнему, из милосердия! Двойник твой и сам преступил, и жертву освободил... Но знаешь, что меня смутило?

"М?"

— Если здесь допустимо ранить и убивать, то что мешает развязывать здесь бойни? — Он сам задумался. — Это как со мной и теми товарищами было? Внешние болезни и раны тут исцеляются, а местные — во внешних мирах?.. Тогда Керту надо забрать отсюда своего Миса! И тогда наказание от крапивы на ноль помножится...

— Вообще, — он продолжил говорить, — ты слышал от Кин-Гросса? неправильно говорить "двойник", по-хорошему "представитель того-то". Потому что если "двойник", то двойник кого из бесконечных Шортора или Рту-су-Клинь? Дубликат — кого? Суррогат — кого?.. Интересно, на него тоже наедет Рту-су-Клинь?

"Если вы от общего Кедрико".

— Завидую мёртвым двойникам! Представителям себя от общих представи...! — Язвительный выпад оборвался. — Мощностей мозга опять не хватит осмыслить тьму судеб во вселенных, вытекших из примерно общего события. И событие это случилось тоже по-разному в разных мирах, с разной предысторией...

Цибер поспешил отвлечь его. "Все наши представители завершали тут макоганский сюжет и будут завершать?!" — строчил он, пока Шортора разглагольствовал.

— Если приняли этот квест, если твои двойники уломали в вольере моих — уж скажу по-простому для краткости. И есть же параллели этого мирка в трёх временах, не забудь... Это гипервселенная вокруг мира, условно центрального, его квантовые отщепления в прошлом, настоящем и будущем. Параллельные во времени поляры — это частный случай гиперов.

Цибер хотел вывести друга на рассуждения о судьбе, которая неотвратимо, сквозь насильственные воскрешения и лечения ведёт по своему предписанному маршруту, чтобы заодно услышать в его монологе имя и назначение Всеобщего, аргументы в пользу его существования, но пока оформлял вопрос на бумаге, сам себе ответил на него. Их представители могли собраться не у Сгизёля, без Сэча или Миса, даже без Эйн, если б её переместило не в вольер и она погибла — Цибер не видел альтернатив, поэтому его изыскания несостоятельны.

— Извините, что помешал. — Жарри постучал, не показался над лестницей целиком. — Шортора, к тебе прибыла кошка.

Тот неохотно отнял глаза от неба, смутился. Цибер перечеркнул всё и спустился за ними двумя, и ему без единого слова ясно дали понять, что переговорщики не потерпят свидетелей и наушников. Разумное животное мраморного окраса с чёрными тигровыми полосами на лапах и лбу, с белой грудкой и мордочкой, в ошейнике с медальоном-линзой и тончайшими проводками-электродами, при виде Шортора спрыгнув с колен Сгизёля, качнуло лохматым хвостом и проплыло в дверь спальни, которую перед ней открыли.

— Вы не слышите всё-всё в мире? — напоследок спросил Шортора у туземцев.

Сгизёль по очереди закрыл уши: "Не слышим", глаза: "Не видим" и рот: "Не осуждаем".

Тот заперся с Рич, но мягкая улыбка Сгизёля не сошла сразу, он позабыл, что стоит напротив комнаты и не следит за кастрюлей супа на плите, и мечтательно общипал длинные серебристые волоски на кардигане.

В доме и в целой миниатюрной вселенной повисла тишина. Молчал и Сгизёль о подробностях его короткой беседы с гостьей, волновался, его созидающая воля рассеивалась от пустяков и прилипчивых мыслей, а посуда вылетала из рук, он терпел до конца переговоров. Цибер шатался по коридору и под окном спальни, и в мертвенном покое до его слуха не доносилось двух желанных голосов. Шортора чихнул два раза — и опять гнетущее безмолвие. Кошка не тщилась бы произносить звуки, недоступные её органам, но мяуканье и мурлыканье складывалось бы в умах в понятную речь, Шортора не повышал бы тона — однако лишь трава предательски хрустела под ногами. Цибер ползал под подоконником, подсматривал из угла, всё наглее цеплялся взором за трёхэтажный домик на столбах-когтеточках и не замечал Рич на верхней площадке, рядом у Шортора, вообще в комнате. Друг сидел в одиночестве и бездействовал, будто после одобрения кандидатуры ему назначили заочный этап собеседования, этап осмысления всего сказанного накануне испытательного срока. Цибер подозревал, что он способен просидеть так до скончания времён и коллапса, и перестал его тревожить навязчивым наблюдением из ниоткуда.

Шортора вышел и как бы невзначай столкнулся со Сгизёлем у двери.

— Она вернётся?

— Зависит не от неё, а от Рту-су-Клинь.

Отупевший как от тяжёлого экзамена, он побрёл на кухню, достал из холодильника — рудимента от быта Республики — блюдце с блинчиками и тюбик с фиолетовым ягодным сиропом, щедро залил тягучую пасту в треугольник до верха словно мороженое в вафельный рожок. Сгизёль дождался, пока он откусит, прожуёт, вытрет сироп с губ.

— О чём вы говорили? — прошептал он.

— Я на то и назвал консультацию тайной, вам ни к чему знать их предмет, — сгрубил он. — Меньше позора перед вами. Поздрав, Жарри, проходи. Блинчик?

— Нет, спасибо, — тот опустился на стул, который Сгизёль забыл занять. — Почему позор?

— Фигово быть самоучкой. Терминологией слабо владею, и мне кажется, что на меня плюют с высокой колокольни.

— Не принимай близко к сердцу, все с чего-то начинали. — Сгизёль опирался на стол, стеснительно горбился над душой Шортора, лопавшего блинчик за блинчиком.

— Я давно в этом варюсь, с момента выхода из родного кастома, и такие выдавал запросы — этим самым адвокатам!... Мне совестно опять с ними дело иметь. Особенно с Рич, — он разжёг любопытство в Сгизёле. — Она либо профессионал и умышленно не касается нашего прошлого, либо для неё оно не так впечатляюще, как для меня, либо... это другая Рич, её представитель. Но если умалчивает, притворяется, что оно не стоит упоминания, то для меня это такое облегчение! Я готов поверить в иллюзию ради сотрудничества, словно мы начинаем с нуля и без предрассудков.

— Ваши личные отношения не относятся к теме переговоров, так?

Сгизёль хватал каждое слово, не заботясь о том, как его нервозность выглядит со стороны.

— Тоже верно, но могло сказаться и на её предвзятости ко мне... Но двойного дна я не почувствовал.

— Ты ведь мог отказаться от неё, выбрать другого адвоката... — Голос Жарри затухал от твёрдого, но невыразительного взгляда Шортора в упор. Сироп в тюбике всё не заканчивался, и блинчики убавлялись очень неохотно.

— В пользу кого? Незнакомцев, которые никогда со мной не работали и по личной инициативе не разгадывали секрет моей "особой платформы"? Лучшего специалиста, чем она, я не знаю. А вы как будто впервые кошку увидели. — Последнее он адресовал Сгизёлю, чем напугал его, отбросил от себя.

— Я... я не...!

— Что с ней не так? — и его отважно перебили:

— Нам нужно кое-что обсудить.

— Не "хотелось бы", а прямо "нужно"... Вперёд, — и застыл с жирными руками и салфеткой, когда Сгизёль прошмыгнул к стене, где точно не было никаких дверей раньше, и отодвинул декоративный столик от резко выделявшегося полотна из дощечек с оловянной ручкой. Сгизёль опередил его неловкое бормотание:

— Здесь не было ни прохода, ни комнаты. Они появились по моей надобности, — и подтвердил: — Вперёд.

— А Цибер где? — воскликнул Шортора, удаляясь за ним.

— Он предупредил меня, что ушёл с твоей телепушкой погостить к какому-то Ларсу. — ответил Жарри с блинчиком в одной руке и тюбиком в другой. — Дескать, тебе она не пригодится.

"Он прав", — шепнул Шортора, и Сгизёль закрыл за ним дверь.

Напарников умиляло, как любая комната, хоть кухня, хоть ванная, при появлении Сгизёля набивалась вечнозелёными растениями в горшках и лианами, как свежие листья барахтались и пестрели у окна, настежь открытого в ночь. Его и Шортора ждал столик впритык к стене, два обитых стула в бежевых чехлах. Собеседников ограждали друг от друга железный чайник с двумя пиалами и пышный маленький кустик в глиняной чашке.

— Ты путешествовал по мирам, видел множество жизненных форм... — Первый после Всеобщего наблюдатель и вместе с тем дизайнер комнаты тарахтел и зажимал руки между бёдер.

— И? Ты здесь встречал не меньше.

— Наш мир, очевидно, приспособлен и удобен для людей...

— Гуманоидов, если точнее.

— Да-да-да, — он встрепенулся, задёргал головой и не поднял глаза, — и сюда, к нам же, гуманоидам, редко отправляются существа, отличные от нас, и я очень боюсь показаться расистом...

Шортора разливал чай себе и ему, слушал так внимательно, насколько позволял уставший мозг.

— У тебя есть сомнения, что кошка обладает разумом и сознанием, сопоставимым с твоим?

— От непривычки и не более! Внезапная и неосторожная мысль, я осуждаю себя. Она, наверное, заложена в нас... Я пытался не быть расистом, но мне просто никогда не выпадала возможность пообщаться с такими существами, для меня это... удивительно.

— Рич и меня обскакала своим интеллектом. И другие мои адвокаты уважают её и ставят выше себя! Поверь мне, она гениальный юрист. — Он говорил с расстановкой. — Четыре лапы без отставленного большого пальца для неё не большое препятствие. Разве что хвост выдаёт клиентам её сокровенные чувства, но если Рич до сих пор не помышляла его купировать...

— У неё прелестный хвост! — и осёкся.

— Согласен. Когда Жарри искал меня, вы щебетали об этом?

— Нет, мне показалось наглостью у неё спросить, входит ли наш мир в круг ваших предметов обсуждения...

— Ну? — вспылил Шортора. Его подбородок лежал в ладонях как плошка с суккулентами в металлических подставках в углу комнаты.

— Я подумал, не обижает ли её, когда её гладят или... чешут ей за ушком. — Под конец предложения он зашептал, и Шортора сощурился, будто это помогало расслышать.

— Если тебя по голове потреплют без спроса, тебе понравится? — и Сгизёль немного оживился, расправил плечи:

— Мне это не навредит и, честно говоря, будет приятно, поэтому... милости прошу, если требуется.

— Зануда! А что Рич сказала?

— Она сама потёрлась об меня...

— Теперь между вами любовь? — Шортора отрезал пути отступления, пнул Сгизёля к обрыву или минному полю, где каждый неверный, непросчитанный шаг обернётся ужасными обвинениями, которые не оправдать никакими благими намерениями.

— Вас же... тоже что-то связывало?.. — Вместо того чтобы покраснеть до ушей, он лопотал всё более неразборчиво.

— Может, не с этой Рич. И я сам не знаю, как мне относиться к тому событию. Она не вполне владела собой, с моей стороны не было явного согласия, но я не сопротивлялся...

— Что это было?

Шортора медленно, но неуклонно понесло, без раскаяний за излишние детали и отступления — ресурсы и нервы истощались, и приторный джем едва ли напитал его мозг сахаром за один перекус.

— Рич — первая, кто пробудил во мне влечение, о котором болтали все существа мужского пола вокруг меня. Я всю девственную часть жизни преувеличивал силу оргазма, думал, за эти несколько секунд природа, гармония и бытие откроются мне с другого ракурса, если я заранее настроюсь на их иное восприятие, — нет. Срыв удовольствия плоти, апогей телесного и всё. Озарение одушевлённого мяса в некоторых его членах, истребляющее жажду познаний в алчущем духе, а не наоборот. А потом снова, пока я лежал под Рич, и снова, и снова, пока она не опустошила меня до крови, поняла, что больше требовать нечего, и удрала в новую вселенную.

— И как же...?

— Мы несовместимые виды, или я бесплоден и спасибо за это моему создателю, или Рич расправилась со всем одна и не известила меня. Впрочем... Точно не скажу. Мне страшно. Не хочу, чтобы где-то в мультивселенной жил и страдал некто вроде третьего моего адвоката, Обогтург-Матек. Он тоже может заглянуть к нам до Рту-су-Клинь.

— Она — и ты...

— Либо ревнуешь, либо расист. — Шортора приструнил его, как сумел проявил вовне мирное лукавство, и получилось глупо. — Не переживай, в глубине души я расист побольше тебя. Я решил, что принудительное соитие с Рич — акт противостояния этому моему внутреннему пережитку неопытных лет и тебе советую считать так же.

— Вот и я ищу и подчёркиваю родственные черты!

— Зачем?

Сгизёль вздохнул: снова подбираться издалека.

— Для тебя был противоестественен союз с Рич, да?

— С самого начала. Я не то чтобы хотел, придавленный её весом и лапами, созерцать её снизу, ну, ты понял. И учитывая, сколько среди моих знакомых найдётся латентных или не совсем латентных расистов, я бы не трепался всем встречным.

— Спасибо, что рассказал, — прошептал Сгизёль уже раскрепощённее.

— Она многое, если не всё знает о мультивселенной, но в течку с ней нельзя договориться! В проэструсе она из кожи вон лезет, торопится разделаться со срочными работами, а потом выпадает.

— И ты... обратился к ней не в ту фазу?

— Вроде того. Имей это в виду, если соберёшься волочиться за ней. Заездит до полусмерти, тебе этого не желаю, помяни мои слова. Ухватиться не за что, язык у неё шершавый, из пасти воняет, да и она сама целоваться не лезет, это не в её инстинктах, она только мнёт и царапает сквозь одежду.

— Хорошо.

— И кто сегодня должен кого ревновать, по-твоему?

— Но ты ведь...

— Я к ней привязался было, пробовал за ней поухаживать, а она отвергала меня вне течки, так и опомнился. — Он хлебнул остывшего чая. — Не поверю, чтобы при своей занятости она возжелала кого-нибудь вне... отгула.

— А что насчёт чисто платонической любви?

— Окрыляет, но плачевный исход ты себе не простишь, — и ему показалось, что он ответил на духу невпопад. — Ну да ладно, ты же в Республике любил по молодости? Сам всё прекрасно знаешь.

— Н-нет, я не к этому клоню. — Сгизёль поднял пиалу ко рту и тотчас опустил на место и опять спрятал руки между ног. — Нормально ли человеку влюбляться... в негуманоидное существо?

— Я уж начинал думать, что твоей терпимости нет предела, — Шортора безмятежно подливал себе пресный травяной настой, разбавлял сладость на зубах.

— У неё же человеческая личность? Почти человеческая... но она разумна! И ты сказал, она сама проявляет инициативу.

— Мы выяснили сейчас, что мерить существ меркой своего вида — зачаток расизма. Тебе-то негоже так себя вести.

— Весь её род настолько же разумен или она уникальна? — Шортора собрался вменить ему опостылевший ярлык, и он зачастил: — Потому что я не встречал подобных ей никогда, только поэтому мне интересно. Извращенец я или нет? — пискнул он наконец. — В твоих глазах.

— Что ж ты будешь делать... Нет. Тебе пора уже принять моральный релятивизм, как мне. Проще будет оценивать всякие жестокие и скверные вещи, с кем бы они ни происходили — потому что ты вообще откажешься от оценок. Гиблое дело вклиниваться в чужие парадигмы со своей. У них так заведено, у нас этак, и пока ко мне не лезут, я не мешаю. И перед кем тебе отвечать за эту влюблённость? Кто с тебя спросит, например?

Сгизёль помолчал, неопределённо подвигал головой.

— Искренне надеюсь, что Жарри последний, кто заест тебя претензиями при виде вашего чисто платонического союза. Добро пожаловать в клуб.

— Может, мои сомнения и звучат неправильно, но мне было бы гораздо спокойнее, — мурлыкал Сгизёль, — если бы... Только между нами.

— Разумеется.

— Если бы она могла хоть ненадолго обратиться в человека, — прошептал он.

— А ты превратился бы в кота ради неё? — подхватил Шортора и, не желая больше растравлять его душу, отошёл к окну. "Если чувства взаимны..." — пробормотал Сгизёль за его спиной, подобрал пиалу со столешницы. — А у меня тоже вопрос: эта комната пристроилась к дому? Как терраса?

— Неизвестно.

— Где мы относительно других наблюдателей?! — Шортора свешивался из окна, такого низкого, что свободно мог сорвать пучок травы.

— Я не могу судить от их лица. — Смена темы его заметно утешила, он снова заулыбался. — Жарри не делился впечатлениями, и я делаю так крайне редко, он не успевает выйти и обнаружить нечто удивительное. Хотелось бы узнать от Рич, но она слишком загружена, верно?

Шортора угукнул с мыслью, что они с Жарри не так просты, отнюдь не кривозубые дикари в вопросах мультивселенной.

— И с твоим червём тебя отсюда не вытащить...

— Да, к сожалению.

— Вот и люби её на расстоянии, так всем безопаснее. — Немаловажный пункт "Так и любовь потухнет и ты благополучно о ней забудешь" он оставил при себе.

— Шортора.

— Ай?

— Могу я продолжить с одной неосторожной мыслью?

— Мы с Рич вели переговоры о твоём и моём мире, ничего сверх! Никакого блуда, поверь, от тебя нечего скрывать.

— Нет-нет-нет! Это к разговору о наблюдателях и... как раз о мирах. Ты в пересказе слов Кин-Гросса упоминал небесное тело, не метеорит.

Сердце Шортора провалилось.

— Ваша капсула!

— Я сожалею. — Сгизёль поник.

— Вы здесь замешаны не по своей воле!

— Да...

— Из Кедрико бы вытрясти сожаление! — Он завёлся. — Хоть краем глаза сунулся бы в опережающие гиперы, узнал, чем всё обернётся... — Чуть растерялся, когда Сгизёль ободрился посреди его речи. — Вы точно его не помните?

— Если ты о спасшем нас космостраннике, то я верю в его благородный образ со слов Жарри. Я со своей независимой точки зрения... не могу корить его ни за что. Он подарил нам вторую жизнь.

— В одиночестве!

— Вовсе нет.

— Когда до других Шортора или Рту-су-Клинь дойдёт, что вы и есть первопричина коллапса, они помчатся отнимать эту жизнь наперегонки! — Он без цели ходил вокруг виноватого Сгизёля.

— Я могу попросить о защите кого-то из адвокатов? — сказал он робко.

— Сообщу Рич, обязательно!.. Больше не будем скрывать наши переговоры.

— Спасибо, — он умилился как бы не раскаянию Шортора и выводу адвокатов из спальни, а разрешению слышать их высокоинтеллектуальные беседы из любой точки мира.

— И о твоих чувствах поведать?

— Думаю, они требуют личного признания. — Ему не понравилось, что разговор опять свели к болезненному противоречию.

— Ну-ну. Или они поставят барьер, или сменят домен и поломают целую систему правосудия в мультиверсе, или...

— Или?

— Если владелец кастома не найдётся, то перепишут мир на меня и поручат вас оборонять.

— Его нет?

— Не находят, — твердил Шортора, нависнув над Сгизёлем. — В базах данных нет сведений, кто конкретный владелец, жив ли и где его искать, а прочёсывать отстающие гиперы, ну, линии прошлого им недосуг.

— Понимаю.

— А вылечить вас и вывезти отсюда? — Шортора посчастливилось вспомнить этот момент здесь и сейчас.

— Лекарство уже изобрели?

— Там долгая история, но в итоге синтетический антидот вывели... — Он лепетал и одновременно додумывал, как перенести или воссоздать кабину для пересборки генов.

— Боюсь, до или после неё по-прежнему нужна операция.

— Конечно.

— Сюда всё и упирается. — Даже печаль его была уравновешенной, со стержнем смирения и самообладания. — Наши с Жарри убеждения не разрешают резать и вскрывать тела.

Шортора склонился над ним, припечатал к трескучей стене.

— Я ваша религия и для меня нет ничего дороже здоровья моих людей!

— Я признаю и не преуменьшаю твои взгляды, — он пожал плечами, — но мои столь же неколебимые. Нельзя.

— А бескровным путём расщеплять тела на атомы и склеивать заново?

— Ничего из этого. Никаких отсечений от целого, никаких намеренных повреждений.

— И когда абсолютно показано вмешательство, вы просто умираете?!

— Мы умираем. Мы принимаем судьбу и отходим в объятия нашего бога.

— Я ваш новый бог! — Он несильно ударил по столу. Сгизёль держал осанку, не выказывал явного страха или негодования, подрывал его чистосердечное кощунство фирменным мягким взором. — Вот и...! Подохнете здесь. Вам коллапс грозит, мгновенная смерть, вы с Жарри осознаёте?

— Угу. Если такова наша судьба, то будь так.

— И мультивселенной!

— Мы всему виной и готовы нести наказание вместе с обречёнными мирами. Не ищи нам иного убежища, пусть сталкиваются с нами в первую очередь. — Он храбро смотрел на взмокшее лицо Шортора.

— Вы дороги мне, понимаете?

— Да, и нам не нужно лечение перед катастрофой.

Его локоны вильнули от ветра, когда Шортора в беспамятстве бросился от него в дом.

— Чурбаны! — Его рука повисла на дверной ручке. — Вам ведь больно в глубине души?!

— Больно, но мы принима...

Удар тонкой двери о косяк, и Сгизёль остался один с растениями, пустым чайником и двумя пиалами с мутно-зелёными лужицами на дне.

Шортора втайне от аборигенов договорился с каждым адвокатом не сходиться в его комнате или передал это новшество через одного из них. Жарри догадался об этом, когда он переселился с балкона обратно в дом, в спальню, за железную дверь с замком, которую воздвиг воображением в миг всеобщего безразличия к себе. Замок на памяти Жарри никогда не запирался, тешил тягу Шортора к личному пространству.

Клацанье петель — и туземец входил в спальню, обставленную в виде мастерской не ради ремесленных художеств, а по невольному наитию воспоминаний о ночёвках в наиболее уютном мирке. Приколоченные на авось модульные вешалки, гвоздики и полки, огромная напольная лампа, повсеместные пятна и кудрявые лохмотья красок, их разноцветные осколки у нижнего плинтуса. В бороздах столешницы, глубоко иссечённой лезвиями кем-то до Шортора, белела пыль, летучая, отзывчивая на дыхание и резкие движения поблизости, прилипчивая к потной коже. Над ней вечным и добродушным приветом из терпеливого мирка Сгизёля возвышались стеклянный графин с водой и блюдце с пряниками под прозрачным куполом.

На жёсткой кровати из скрипучих деревянных перекладин, на шерстяном лоскутном одеяле Шортора, окаменевший под наплывом задумчивости, лежал как восковой. Он ленился чихнуть, дрогнуть мышцей, пошевелиться и изменить позу, вдохнуть глубже обычного и даже мигнуть.

От него больше не дожидались слова или эха из замутнённой пропасти чувств, из бесчисленного множества сигналов он отзывался на один-единственный звук. Жарри не торопился его произносить.

— …И долго он может так пролежать? — Шортора не откликнулся на голос Перрасета, не отвёл застывший фокус зрения на периферию.

— Здесь нет времени, суток и летоисчисления, и мы не знаем, просыпается ли он, когда мы оба спим.

— И вы ничего с этим не делаете?

— Сам Шортора к спячке нормально относится, вызывает её сам, и мы его не трогаем. — На этом слове Перрасет отдёрнулся от плеча Шортора. — Сгизёль просит не навязывать волю и мнение.

— Вы с ума посходили! Он всегда себя разрушал!

— Не в этом мирке. Здесь нельзя подорвать ничье здоровье.

— Глаза бы ему хоть закрыли!

— Не закрываются. — Жарри парировал без раздражения. — Мне несложно капать в них увлажняющий раствор.

— До каких пор?! — гаркал он снизу вверх, и шея затекала по-другому.

— Пока Рту-су-Клинь не явится. Шортора его ждёт.

— И вы знаете, как он выглядит?

— Нет, и никто не знает. Мы будим его каждый раз, когда сюда прилетают по двое.

— Ах, по двое... Поэтому Шортора сейчас и спит?

— Рту-су-Клинь должен привести Кин-Гросс... Три раза будили, никто не подходит.

— Ишь ты. Я тоже не подойду?

— Ты его знакомый...

— Если я его не отвлеку, разбуди, пожалуйста, как вы будите.

Перрасет отполз и приготовился наблюдать, Жарри присел у изголовья, расслабился и непринуждённо сказал: "Ау!" Зрачки тяжело подвинулись в его сторону, и всё длинное лицо сморщилось вслед за веками иссохших глаз. Шортора оттолкнулся от покрывала и низкой подушки, Жарри протянул ему флакон из кармана, и он наклонился сначала назад, потом вперёд, размазывая раствор по щекам, капая им на рабочую рубаху с Макоги.

— Ау, Шортора! Я здесь! — Перрасет занял весь угол обзора покрасневших щёлок.

"Что?" — хрипнул Шортора и потянулся к графину.

— Я за одним прилетел, но сейчас меня другое интересует.

— Ну?

— Это что такое?! — Перрасет чуть не сломал палец, вбивая его в стол рядом с залежами порошка.

— Где-нибудь это лекарство, — и снова приложился к воде.

— Ищешь планеты, где гуманоиды не переросли лечение чем попало, и пользуешься этим!

— Я перестал вам тыкать, почему вы поселились на Макоге, и только тогда вы начали подавать вашу месть, думая, что она остыла. — Заткнул Перрасета и обеспечил себе полминуты безмолвия для продолжения, разработки высохшего горла: — Впрочем, не знаю, где доросли до такого чу́дного химсостава. Я выдумал вещество с нужными мне свойствами, но где-то в бесконечности явно должны были дойти до него опытным путём. Высшая проба!

— Ты же завязал!

— Получается, только у вас.

— И доколе?!

— Пока не встречу Рту-су-Клинь и не поговорю с ним. Тебе же сказали. — Он второй раз смутил Перрасета и поставил графин обратно. Запылившийся купол не слетел с пряников.

— Без него никуда не выйдешь?

— Конечно, нет. Здесь проходной двор, время рассинхрони... рассинхру... разойдётся, и мы не встретимся.

— Хорошо, — Перрасет поднялся с корточек. — Когда протрезвеешь, заходи, у Цибера к тебе важнейшее дело.

Шортора встрепенулся от знакомого, милого сердцу имени, только и всего. С задорным "Эй!" он протянул уходящему Перрасету невесть откуда взявшуюся металлическую коробочку.

— Возьми с собой!

— Фу! — и выстрелил в стену из личной телепушки.

— И если встретишь у себя рептилию на двух ногах, кошку или урода с клешнями, скажи, что я ещё тут, и посылай их сюда!

Перрасет замер ненадолго, и в его взгляд заодно с крайним недоверием просочилась внутренняя боль.

— Всё с тобой ясно.

— Это мои адвокаты! — Шортора веселился с подачи. — Местные их знают, они завсегдатаи!

Портал захлопнулся за Перрасетом, и Шортора пристальнее взглянул на Жарри, сидевшего напротив, в его сине-зелёные коровьи глаза, помолчал тоже.

— Знаешь, что я подумал? — Он же и прервал тишину.

— Ты не просто лежишь и дремлешь, ты думаешь? Давай.

— Утащить бы из параллели Республики здорового тебя, никогда не бывшего нулевым пациентом, и пересадить в него твои мозги...

— Уймись, — отрубил Жарри. — Нам поручили держать этот мирок, и мы будем держать до коллапса.

— Фаталисты оба! Не верите, что специалисты высшего класса вырулят?

— Верится, но пересадишь ты нам разрушенные органы, вскроешь и очистишь, а мой иммунитет с рождения каков есть, хрупкий для космоса. В чём твой секрет?

— В кастомах ты непобедим, как здесь. — Шортора не ожидал от него такого ответа. Жарри не смутил парадокс Миса и Керта в его пристанище, словно они проскочили мимо его поля зрения, а тельце второго Цибера в подвале ещё в него не угодило.

— Можно для надёжности обвеситься протезами, имплантатами?

— Но вам запрещено.

— Вам — это кому? — вспылил Жарри, поднялся. — Верующему Сгизёлю? Я не с ним. Я здесь тухну, я к люд... к сущностям хочу!

"Ах ты урождённый расист!" — Шортора был до крайности восхищён.

— Я учился на актёра и годами мечтал о моноспектакле — и я сижу здесь, без публики!

— С ходу и не подумаешь, — он улыбался.

— Не мучить же постановками каждого, кто тут замешкался. — Жарри помолчал. — И в делах мультиверса я бы вам подсобил! А ты ничего не рассказываешь, будто только посвящённые в это вовлечены! О чём вы говорите за закрытой дверью?

— Подслушал бы. — Улыбка гордости не сходила с его лица, но во взгляде поблескивало нетерпение без явной причины.

— Это некрасиво, а если сам расскажешь, то другое дело.

— Если ты выбьешь из меня... — и не развил мысль.

— Сгизёлю ты обмолвился об опережающих и отстающих гиперах, а мне...! — И Шортора поднялся тоже, в одну руку взял полупустой графин, другой отвернул Жарри от себя и резко толкнул. За спиной туземца вода за гранёным стеклом помутнела как раствор.

— Ты что делаешь? — тихо спросил Жарри вполоборота, пока Шортора допивал воду тайком от него.

— Показываю тебе кое-что из того, что мы обсуждаем. Параллель вашего мира. — Жарри заметно напрягся и прислушался к себе, и Шортора добавил: — Точь-в-точь ваш, с теми же параметрами. Тебе не навредит.

— Тебе разве не нужна для этого пушка...? — Он уставился на Шортора. — Или она есть?

— Кто имеет относительно чёткое понятие о полярах и может его представить, тот переместится и друга втащит, — усмехнулся тот и, преодолевая тремор, поставил шаткий графин.

— Но твой Рту-су-Клинь появится не в этом мире, а в том, да? — Он показал на дверь, условно на предыдущий мирок, он, новый Рутта, обыватель, до зубов вооружённый вопросами. — Или там, где больше народа?

— Мы в отражении центрального мира в кастоме, там и секунды не пройдёт, в этом дело!

— В своей линии времени?

— Надеюсь, — он как чихнул.

— И как та и эта линии сольются, когда мы вернёмся? Ведь...

— Это должен уладить Всеобщий. Я зачем тебя привёл-то сюда? — Нетерпение достигло пика, когда задёргались жилки и Шортора не унял бы их при всём желании. — От скуки можешь вот как развлекаться: уходишь в зеркало как сейчас — и творишь что угодно! — В ответ на робкое "Что?.." схватил с двух настенных держателей прежде не виданный объект, узкий, железный и с облупившимся покрытием. — Разнеси тут всё, не бойся! Это здешние изменения, на нашем, исходном мире они не скажутся!

— Зачем разносить?

— Неужели никогда не хотел разнести чью-то спальню? — Всей комнаты тесно было для её обитателя. Он бросил лом Жарри, чтобы и им себя не ограничивать. — Знакомься: Тана.

— Он, она...? Оно?

— Она.

— Боевая подруга...

— Ну же!

— Я не буду ничего здесь ломать! — Он замолчал и бездействием в полной растерянности позволил Шортора посягнуть ножницами, тоже невесть откуда взявшимися, на свой засаленный хвостик.

— Какой ты зануда! — бурчал тот, пока с натугой давил густой пучок длинными сверкающими лезвиями. — Что твой Сгизёль. Тоже упёрся лбом и отвергает любую помощь, уже землёй обтирается.

— Он так всегда выживал, смирение — это его защита.

— М?

— У себя в Республике он был сущим разочарованием для семьи, коллег и всех знакомых, тридцать три несчастья, и все задвигали его в сторону, предпочитали ему других. А когда он подцепил червивую спору, так и вовсе удалили с планеты. Он думает, я не слышу его плач взахлёб, когда я курю на втором этаже, но нет... его никак не отпускает. У него психика нежнее, чем у меня, и он старается покорно со всем примиряться. Для своего общества он уже погиб в изгнании, во второй раз уже не так больно.

Шортора навострил уши, но промолчал, убрал за них грязные несимметричные прядки.

— Немудрено. Он говорил, что больно и тебе.

— И не даёт напихать в себя железо и уйти в космос? Стерильное создание! Много он понимает!.. Миллионы твоих Кедрико переслали тысячи капсул в тысячи миров как наш. Почему обязательно мы виноваты?

— Потому что мой Кедрико, — он рассматривал пучок, перевязанный носком.

— Ни ты не уверен, ни я. Верь как я в то, что мы ни при чём.

— Но Рту-су-Клинь точит ножи одинаково на всех Шортора, если ещё не понимает, какой Шортора ему нужен, — он без толку оглянулся и неожиданно крикнул на Жарри: — Не будешь?!

Тот потряс головой, но стиснул лом сильнее.

— Тогда отдавай! — Тана прилетела ему в открытую ладонь, когда Жарри не заметил, чтобы бросал её; неумелая стрижка Шортора вновь облепила голову — и комната раскрошилась, и буря понеслась за кончиком лома мимо свидетеля. Шортора, как бы совсем забыв о нём, в пируэте заплетал вихрь в веретено и в серпантин, в огромные цифровые маятники, пока зеркало мира не избавилось от объектов и текстур. Последние частички бытия отщеплялись от плоскостей как слезшая краска, и плоскости эти ликвидировались, их объём таял. Частицы вознеслись и повисли, потеряли цвет и померкли до сплошной свинцовой вьюги, развеялись грозовой хмарью над голым мутным полем. Будто тонкий стеклянный пол удерживал двоих человек, чтобы они не выпали за границы выделяемой памяти, в буро-жёлтую бездну.

Шортора бахнул ломом о пол во всю мочь, так что зазвенела ломкая поверхность. Рассыпалась и она.

Жарри не вытерпел стоять на незримой опоре, но деваться ему некуда — он сел, вцепился в обрезок пустоты, на котором находился, и подтянул колени к груди как можно плотнее, занял минимум пространства, если это слово ещё было применимо.

Полководец материи отрывался от пола, подпрыгивал с носка, его удерживал неведомый центр тяжести, опорная ось, изогнутая как его тощее тело. Он вознёсся бы, думал Жарри, при стойком желании, но его репертуар менялся слишком часто и быстро.

Свободная материя поляра за ломом дрессировщика — не песок, не вата, не газ и не жидкость, но способное принять эти образы и захлестнуть бездну наводнением или пожаром. Не голограмма, а нечто существующее и осязаемое, имеющее в сумме великий и одновременно ничтожный объём, обретающее нужную массу, отражение едва лившегося вездесущего света. Они слагались в музыку, сами производили волны и запускали их по сородичам цепной реакцией. Руководил ли Шортора освещением и этими симфониями – неизвестно, кажется, и ему. Жарри взял бы их за бестелесные молекулы воздуха и утешился, но те, вращаясь вокруг него, скоблили его и ласкали листьями, резали метелью, жалили огнём, пока Шортора не отметил особым пунктом неуязвимость себя и товарища. Он водил Таной, силой неразгаданной мысли задавал установки на цвет, его насыщенность, ритм кружения выбившихся из тучи пылинок, разогреваясь и сочиняя на ходу произведение воодушевлённого гордостью ума.

Обнажённый кастом, давно не походивший на мирок Сгизёля, не был ни проекцией разума Шортора, ни оборудованной комнатой для моделей, ни симуляцией, а чем-то не поддающимся трезвому рассуждению недоросля Жарри. Тому пришлось отвлечься, разобрать зрелище хоть на примитивные фрагменты и осмыслить, чтобы уметь воспринять более сложные фигуры и безумства. Шортора опрокидывал облако с высоты и дробил на части прямо над головой, закручивал огибавший свидетеля и стегавшего под шиворотом тайфун и вдруг делал его прозрачным.

— Как тебе? — Он растворился в барашках пара в десяти метрах от Жарри. Из какого ребячества Шортора черпал неизбывный восторг, так это из непредсказуемого исчезновения из вида, пугающего до оторопи. Он вертелся в душном густом медленном буране, дёргал товарища за одежду. — Искусство демиургии... — Он задыхался, бегал, то исчезая, то выпрыгивая из дымки; тоже поцарапанный плодом воображения, тоже с перхотью свободной материи в волосах и на рубашке, но несказанно довольный и сумасшедший. — Теперь... — Он взмахом Таны поднял туман, не зажмурил плотоядно вытаращенные глаза, не договорил, что теперь. Хотел сказать что-то вроде "покажу, что знаю" или "я актёр не хуже", но вдохновение неуклонно вело его дальше.

Он помог приятелю подняться, чиркнул ломом за его пятками, взял его за плечи, снова повернул на сто восемьдесят градусов и с силой толкнул. Жарри чуть не закричал, падая в пропасть... и укрепился на прямых ногах как обогнувшая циферблат стрелка и вмялся лбом то ли в мошкару, то ли в чью-то бороду. А, нет, в материю, скученную в пространстве бледной копной. Шортора заскочил вслед и отвёл частицы, и они пошатнули Жарри, проволокли за собой на два шага. Он проморгался.

Шортора всплеснул океан материи. Оба друга устремились головами вперёд наверх, как примагниченные. Реверсивная гравитация! Жарри закувыркался, не понимая верха и низа и глупо падая в никуда. Его плотно окружила белая толща, он не видел Шортора, не мог ухватиться за летучую взвесь. Махал руками, набивал частицами распахнутые глаза и рот — и хлопнулся на утрамбованное облако, теперь нежно-розовое.

— Мы на потолке. — Творец вальяжно прошёлся над ним, дал освоиться, заметил его боязнь символической тверди и предупредил: "Тогда возвращаемся". Обратный полёт, к нешуточному изумлению Жарри, занял меньше времени, но это объяснилось — они плюхнулись в тучу, которая снизилась до прежнего хрустального пола.

— Минутку…

Жарри, не хватившись его слов, опустил ботинок на блестящую скатерть, пока ещё твёрдую, а соскочил во внезапно растопленное море и разбередил круги. Демиург нашептал мель, постепенно впитавшую воду, привёл Жарри в чувство и мягко выбранил. "Что дальше?" – наклёвывался вопрос; гость боялся двигаться и быть, съёжившись на нестабильной призрачной пене, и выводил из практического опыта: лучше уж небо упадёт на его макушку, чем он на небо.

— Впредь буду аккуратнее. — Шортора дал материи вольную, опустил себя и друга на землю без лишних истерик и отошёл. Из ничего зазубрил острые пики и заметал их по воздуху, сложил позади себя исполинским веером, оттенившим его ауру всевластия на полминуты, рассыпал и возвёл из него бастионную твердыню. Половина частиц изобразила слякотную тропинку-закоулок и склизкий мох на кирпичах, другая составила громоздкие, внушительные стены. Проползи Жарри трусливо по лабиринту, они расклеились бы позади и выстроили ту область, куда он шёл. В таком случае он повстречал бы массовку, добрался до торговой площади, если б Шортора захотел это выдумать до мелочей и воплотить. Но и одному, и второму было или лень, или страшно видеться с ожившей фантасмагорией, и Шортора ударом Таны низвёл в прах подробный макет крепости в натуральную величину.

Во избежание перегрузок Жарри перестал вникать в дело и видел только, замирая столбом, как разлагаются фоны и вместо них вырастают крючковатые готические топи, безлюдный город, вокзал, терраса с выходом на бутафорный, но великолепный космос. Кружилась голова от частых перелётов, отчего выгодно усиливался эффект погружения в сумбур — захватывало дух от мистерии, преображения интерьеров и пейзажей, ритуальных плясок демиурга и его безукоризненного пилотажа каскадов. Созидающая рука коснулась десяти пространств и вывернула их, переиначив цветовую гамму, расплескав вместо небесной лазури морскую, повторив земную поверхность на куполе неба, опрокинув кастом и учредив на верхней его границе пешеходные дороги. Эти же аномалии разошлись бы на триллионов неповинных поляров мирка Сгизёля, но у Шортора и Жарри не хватило бы ресурсов для поддержания их всех в логике и жизни.

Подстрекая зрителя для ажиотажа, но без террора, творец сначала размещал плюшевые ограничители и потом менял вектор тяготения. Бил по сгусткам как по пиньятам, и они, словно разбуженные, вспыхивали яркой картиной или растекались масляными пузырями до призыва к форме. Танцевали смуглые перья, вырывались из пола, мчались поездами с боков, сталкивались и неслись куда-нибудь по мановению Таны. Обливали вдруг светом, выкладываясь геометрической фигурой; Жарри отворачивался, а когда вновь смотрел на создателя... Над ним очерчивался и раздавался по трём осям силуэт человека, очень похожего на Шортора, его пятнистое лицо обрамляла длинная чёлка — уже не шторки, а крылья.

"Я убил вашего героя, моего отца, я сам убил!.. Я освободил его алчущий дух из плоти. Его сознание благодарно мне, если живо!.. Великий и могущественный дух Кедрико не ограничил бы мой, столь же всеобъемлющий, в заточении вольера вечно!.. Я желаю познать его посмертно. Он не выдуман! Особая платформа со мной не могла взяться из ничего! Цибер дружил с ним, прикасался к нему!.. Кедрико всюду побывал, и Циберу повезло знаться с ним!.. Кем он был? И кто я? Чей я наследник и буквальная плоть от плоти?! Я продолжение его, я так же причастен к сотворению мультиверса... Обретённые тела нам тюрьмы!"

Шортора как прежде кружился и танцевал, но говорил торжественно, без одышки, вровень с естественным течением мысли, а если замирал лицом к Жарри, смотрел выше его головы будто на вторую проекцию напротив. Однажды он опомнился и ради этого даже отменил прыжок и погасил инерцию. Он широко качнул Таной перед собой, и за ней нос демиурга выпрямился, на бледном лице запестрели рубцы, коросты, бахрома сухой и облезшей кожи. "Он машет спасённым!" — Он помотал щербатой рукой у виска, улыбнулся до клычков и бросился дальше в пляс, и вновь обернулся на Жарри уже Шортора. Призрак Кедрико развеялся.

"Я уверен, что Кедрико жив. Если не он лично воскрес и обитает в родной сени, незримый для меня, то в ином воплощении, в клонах. Его вечноясный разум бдит и наблюдает отовсюду за всем, и я коснулся его в миг прозрения... Я уверен в его божественной природе, что он демиург мультиверса, а вольер — его черновик, испытательный полигон, сам по себе пробник платформы с иными параметрами... Договорился ли он с держателем вашего кастома подселить вас, изгоев, как в приют?.. Он сам хозяин, создатель или совладелец вашего мирка?.. Нам не сидится дома и на своих планетах".

Жарри хотел было аккуратно встрять в его поток воображения с отсылкой на философскую доктрину, которой некогда уже оскорбил чувство исключительности Шортора, но творец испарился, погас как тень, и его невнятные бормотания и стоны о Кедрико струились к Жарри как бы мимо его ушей, пропитывая его. Шортора только так пробил его мясную оболочку пришлой, чужеродной мирку сущности как он сам. Прощупав почву, он сместился на иной уровень трансляции мыслей, от слов к смысловым сгусткам, и там, где проносилась его мысль, где разливалась музыка непроизнесённых фраз, будто мерцала аура. Что-то действительно рябило и мерцало в уплотнениях тумана, и Жарри надеялся, что Шортора не до конца растворился в поляре, не покинул друга, — и друг сам, целый, в своём теле, подскочил к нему из пустоты, гаркнул ему в лицо так, что Жарри отбросило:

— Не могу я здесь выйти на запредельные частоты!.. — Его лом растаял вместе с предыдущим воплощением. — Я не у себя дома! До чего ж тут бедный функционал! — Как он ни ярился, свободная материя рядом не искрила и не вспыхивала фейерверком. Всклокоченный разум не отдал ему распоряжения подать руку Жарри, чтобы он укрепился на ногах. — И себе на потеху прикидываюсь, что сливаюсь с внутренностями мира, да нет!

— Поэтому ты и хотел выкупить наш мирок? — произнёс тот, ещё сильнее запутал демиурга.

— В том числе, да... — Он пожал плечом, едва держась на ногах и в вертикальном положении. — Но чем мне вольер не угодил?.. Нет. Ваше убежище — общественное место, пусть им и остаётся. Как будто завладеть больше нечем.

— Ты правда думаешь, что наш мир может принадлежать Кедрико?

— А, да, я и это вытрепал?..

— Но и тогда он не перейдёт тебе в наследство.

Юридическая загадка расстроила ему вольный ход размышлений.

— Адвокатов это сейчас не касается. Им некогда дальше вольер оценивать и измерять! Сколько намерила Рич, теми данными и оперируют!

— А впустить туда...?

— Ни за что! — Загрохотало по поляру, и дымчатая завеса не смягчила гул.

— Хорошо, хорошо, а это... — Он разворачивал к любимой теме, поводу для гордости со времён Республики: — Ты хотел освежить в моей памяти облик Кедрико?

— Его образ не покидает меня. Самые горькие сожаления его не вернут...

— Идея Кедрико?

— Теперь да, теперь он лишь идея… — Его нервы опять разыгрались, Шортора забродил по округе, частично пропадая в пятнах навязчивого смога. — Я хотел создать Кедрико, чтобы он здесь был, ты его наблюдал и тем давал ему существование в наличном бытии — ты же можешь подтвердить, что видел именно его?

— Я верю тебе на слово.

Мертвенная тишина, волнение, дрожащие пустые руки, рассеянный взор узких миндалевидных глаз в сторону.

— Я... Я подумал — мне очень хотелось в это поверить! — что Кедрико обретёт новую короткую жизнь в секунды, когда ты созерцаешь его, сторонний наблюдатель, если уж Всеобщий недоказуем. При условии, что кто-то извне подтвердит его существование...

— А изнутри?

— М? — Шортора опешил.

— Сознавать самому себя ему разве необязательно? — Жарри сел, приглашая опуститься тоже и дать ногам отдых, но Шортора застыл.

— Я вместо него...

— Ты сознаёшь себя как Кедрико, а не его тело себя, понимаешь?

— Вот об это всё и разбивается! тоже... — вскрикнул опять Шортора. Жарри дал ему выдержать горестную паузу, подождал, готовый спасаться от его гнева на четвереньках. — Попытался возродить его, найти лазейку, чтобы сделать это не понарошку...

— Найдёшь ещё. Созреешь, — и его осенило, с чем свяжется это созревание без гнёта Перрасета.

— Друзья не нарадуются. Ладно. — Он собрал лом из свободной материи, надтреснутым голосом произнёс: — Продолжаем!

Жарри шесть раз скороговоркой сказал ему "стой", прежде чем он замер.

— Чем тебе ещё наши поляры не нравится? — и решил переоформить мысль: — В чём они уступают...?

— Моё местное всемогущество на тебя не действует, ты чужой, ты из другого теста!

— Как и ты? — Комментарий опередил логичный ход дискуссии.

— Как и я.

— Могущество не совсем "все". И что за запредельные частоты?

— Это, — он обвёл Таной кусок дыма, — скопление элементарных частиц, минимально возможных. — Символический щелчок, и облако исчезло, стало полностью прозрачным и бесцветным. — Настолько мелких, что из них строится всё ощутимое, абсолютно всё. Они занимают минимум пространства, в котором возможно запустить или погасить физический процесс, на грани духовного. Чтобы управлять ими ещё быстрее, обгоняя саму мысль и физические пределы преобразования, надо это делать на более высоких частотах, в десятки раз превосходящих любую мыслимую. Это умом не понять, пока не достигнешь этого на практике.

— Но ты понял.

— Только интуитивно догадаться, и в неприсвоенном кастоме едва ли можно это провернуть, — он стоял, скрестив руки. — У меня не получается.

— А мне даже представить сложно, каково обогнать мысль, — прошептал вне диалога, не так настойчиво обращаясь к Шортора. Тот постепенно бодрился.

— "Идея Кедрико"... Здорово!

— Так создай его у себя. Он вернулся в мир идей, и его должно быть легко выдернуть оттуда.

— Пока я не буду убеждён, что разумные существа смогут открыть гиперы и переходить между ними, я за его население не возьмусь, ни мухи не запущу туда, —сказал он угрюмо. — Как по мне, это фундаментальное право тех, кто расположен!

— И когда ты вынесешь его идею в плоть, ты возьмёшь с неё копию и выдашь за свою, а из мира идей она не исчезнет! — Он упивался шансом поговорить о том немногом, что он усвоил.

— А в себе могу его черты отразить? — с искренним весельем подхватывал Шортора.

— Почему нет!

— Умеешь ты обнадёживать, — и поднял-таки руку для долгожданного щелчка и перемены декораций, но уже по другому поводу.

— Слышал бы ты, как я Сгизёля при смерти успокаивал.

Шортора озарило.

— А если я у себя вылеплю твой дубликат, крепкий и непобедимый как тебе надо?

— Весьма заманчиво. И можно всё-таки встроить доспехи или пушки? На каждый из десяти пальцев по пневматике с дротиками или кислотой, а на запястье что-нибудь помощнее?

— Ха-ха, а на погоны арту выдвижную или пулемёты! — Шортора хлопнул по ключицам, на которые обопрутся стволы.

Их с Жарри сцепило подобием электрического разряда, охватившим мозг, и когда худые руки соскользнули с тела приятеля, оба отскочили друг от друга. Шортора с усилием схватился за утекающие фрагменты и звуки как за глубокомысленный, но грубо прерванный сон и кое-как восстановил. Разгадка видения заняла его больше, чем поиск причин, сути и функции этого явления и переживания за сотни неудобных эпизодов, один из которых Жарри мог таким же способом случайно вытянуть из его сознания.

— Ты с той самой... кошкой? С Рич? — пробормотал Жарри за его спиной. Шортора ругнулся.

— А вы в Республике всегда в темноте выступаете? Традиция такая?..

— Сверху ведь над нами прожекторы... Адвокаты это применяют?

— Я впервые с этим столкнулся!

— Оба узнаём что-то новое, смотри, как... увлекательно. — Доказывая свой оптимизм в противовес Сгизёлю, он потирал плечи и старался найти что-нибудь в небе и под полом, во что вцепится глазами.

— Если узнаю, как это произошло, я клянусь, больше не буду так делать. Вторжение в мысли другого, в святую святых, это неприлично, это кощунство... Юристы и следователи межвселенского уровня взяли бы это в оборот, выбивали бы правду, составили бы регламент...

Жарри неразборчиво хмыкал, будто думая о своём.

— Это потому что мы подумали об одном и том же? Ты думал об арте или пулемётах?

— Я не силён в военном деле, я воспроизвёл то, что помню из фильмов.

— "Фильмов"? — Шортора нашёл силы взглянуть на него вполоборота.

— Когда сменяются картинки с прикреплённой на них звуковой дорожкой.

— И что там?

— Космическая фантастика о твоих буднях. Киборги, бластеры, лазеры, виртуальная реальность, машины времени, лекарства от всех болезней. Вы с Цибером словно из тех сказок.

— А говорить его так и не научили, — сказал Шортора в нос. Продолжил вслух: — Последние два — антинаука, а примочки, электронные или механические, организую.

— Я никогда их не встречал. Расскажешь о них?

Шортора для начала усадил его на пол, вручил кружку воды с пёстрой и ароматной заваркой, достал из-за спины ведёрко с сухарями.

— Что говорить? Полусущества-полуроботы, размножаются и лечатся по особому принципу, кроме еды потребляют электричество, иначе их железо повиснет мёртвым грузом. Будешь сильнее, умнее, быстрее, получишь доступ к триллионам единиц информации — её вложат в прошивку.

— Но за это придётся платить?

— Ты станешь незаменим, — он хихикнул. — Клонироваться не сможешь.

— Не очень-то и хотел.

— А данные из мозга будут сканировать уполномоченные лица и добавлять в банк, на твою личную карту.

Жарри смутился, допил нестынущий чай и он сам восполнился доверху.

— Поэтому за их сохранность не бойся, забыть тебе не дадут. В мироздании любая крупинка ценна, но если захочешь удалить в студии что-то ужасное, обращайся ко мне.

— Угу.

— Насчёт пушек: базовую встроят, а органы тебе и так завернут в щитки в расчёте на то, что ты уйдёшь воевать. Не хватит — оборудуй экзоскелет в спецсервисах хоть до ушей, но учитывай грузоподъёмность. Она конечна.

— Какой лимит?

— Киборги высокого ранга, с сотнями стволов, экипированные по самое не балуй, ходят по лабораториям, базам, межгалактическим отделениям, и в самой дальней подсобке слышно: "бряк, бряк, бряк, бряк". Встанут — грохот поднимут. Рядом по ошибке затешешься, право, контузит.

— Ну, в такой фанатизм я не ударюсь.

— Спорим? — Они пожали руки. — Засмеём со Сгизёлем.

— А как же он? — Восторг поутих.

— Ограничится пересадкой мозга в вольерного клона, он даже ничего не почувствует.

— Или это всё же оскорбление его религиозных чувств?

— Я беру ответственность на себя, Сгизёль не виноват. Это во-первых. Во-вторых, о моих чувствах он не заботится, как и о твоих, когда запирает тебя в мирке.

— Мне и сходить некуда! Не с чем! — Он намекнул на телепушку. — Да, сбежал бы из этого заповедника, через щёлочку взглянул на то же, что и вы. Я познакомился бы с чуждыми формами жизни и разведал, какие они бывают. Я человек народа, живший ради народных же масс, я дорожил людьми. Для меня уважение и внимание общества что для тебя порошок.

Шортора чуть не поперхнулся сомнительной водой из фляги Керта, она как на грех пролилась в нос.

— Я зажигал искры в глазах своими монологами и так чувствовал себя важным. Но когда ты рассказываешь о космосе, о тех же гиперах, мне интересно и одновременно больно. Ядовитое одиночество... Я не домосед, не как Сгизёль.

— Решено! — Шортора вскочил, пожалел, что сделал это слишком резко и подозрительно. — Давай-давай-давай, вставай!

— Куда ты меня...?

— Поблагодарить тебя!

— За что ещё?! — Он вцепился в чашку, и Шортора недолго вынимал её из ладоней, бросил эту нелепую затею.

— За то, что слушаешь. Второй Цибер, не затыкаешь меня. Спасибо, что дал выговориться. Я сегодня не до полусмерти даже болтовнёй довёл! бедняга! — Он говорил и о чём-то сосредоточенно думал.

— Пожалуйста, я всегда рад. Бережёшь дружка, а я рад послушать.

— Нет, ты раньше подвернулся.

Шортора побоялся тащить его за воротник или толкать, он воссоздал Тану, но не отыскал и ей применения, снова щёлкнул. На высоких частотах или нет сложилась картина, но Жарри моргал бы дольше, чем позади него вырастала тесная комнатка со стульями, ящиками, струнными и клавишными инструментами, лестницей до высокого потолка, театральной бутафорией и тряпьём. Впереди медленно просыпалась сокрытая от глаз публика, начинала шуметь и аплодисментами приглашать артиста на небольшую полукруглую сцену.

— Ты, кажется, тогда в таком выступал. — Шортора слегка дёрнул Жарри за лацканы чёрного пиджака, смахнул с его брюк несуществующий сор.

— С чем же мне выступать? — паникуя, зашептал Жарри.

— Кто у нас о моноспектакле мечтал?

— Он не готов!

— Ну, извините. Исполнилась мечта, да не так. Выкрутишься. Ты в люди хотел. Вот, вот, ждут тебя, выходи! — Ужас духовного обмена остался в предыдущей редакции поляра, Шортора подпихнул друга к зрителям. Жарри нырнул обратно с неприятным скрежетом блестящих кожаных туфель.

— А как вернуться?

— Так же, но в обратную сторону — вжух! — Он махнул и сам прогнулся назад.

— Я не демиург, я не понимаю, о чём ты!

— Ох, ладно! Я подожду. Ступай-ступай!

Шортора вытолкнул его под направленный свет, который принял эстафету и проводил Жарри до микрофона, и растянулся на ящиках, скомкал и взбил под затылком пыльную синтетическую ткань. Ногти свисающей руки поскребли ковровое покрытие, подушечки, исследуя пол в тоске, набрели на реквизит — длинную палку, легче Таны, судя по всему, меч. Шортора с кряхтением поднял его и возложил на себя, посмеялся, и его укачало сильнее.

Окрылённый Жарри громогласно и напевно цитировал чью-то балладу, в конце первой части разразился очередной раскат человеческого грома. Во власти Шортора было приглушить галдёж зрителей и вопли артиста, отнести их на край земли, так он и поступил. Ступня твёрдо упиралась в ковёр, но Шортора не мог убедиться, в какой плоскости кулис он лежит; складки занавеса далеко над носом ничего не доказывали его вестибулярному аппарату. Этот побочный эффект возник не в то время не в том месте, но Шортора не противился ему, не отменял решительным порывом воли. "Достаточно на сегодня топлива".

Он волновался, как бы Рту-су-Клинь не явился ему галлюцинаторным бредом, не вживую, и более того, как бы заказчик своего оппонента не удовлетворился этой встречей раз навсегда. Зоны мозга просыпались и затухали произвольно, в отличие от выборочной и неинвазивной стимуляции прибором из вольера, и Шортора испытывал их резервы, многообразие и неповторимость мысленных цепочек. Предел потребления и эффекта наметился спустя дни, условные отрезки времени между пробуждениями в мирке Сгизёля, — предел, когда нервной системе, органам чувств и воспалённой фантазии уже нечем было удивить, сила и красочность вдохновения не приумножались, и только слепоглухие вегетативные системы ниже черепа кричали о себе, бунтуя.

Мирок Сгизёля не территория Шортора, тут она не способен разлиться, проникнуть в любой его клочок во всех слоях мироздания. Внешне и внутреннее искажать чужеродных существ без их согласия, вероятно, тоже; Шортора в принципе не желал лишний раз пересекаться с ними, впускать их в поле восприятия. Он мечтал разделаться с Рту-су-Клинь и уйти бредить вволю к себе, растекаясь по местным платформам, но Цибер держал телепушку у новых знакомых и не попадался напарнику на глаза, чтобы вернуть.

Аборигенам, стражам общественного кастома и своего неподвижного тела, Шортора доверял как сторонним, трезвым и оттого более надёжным наблюдателям, ждал их подтверждения бытия Рту-су-Клинь и проводника. И его разбудили-таки, когда за окном, на изумрудном лугу возникли два гуманоида: Кин-Гросс в известном облике и костюме и голый незнакомец без половых признаков и единого волоска на теле.

— Полисущество, — Шортора украдкой любовался гостем из-за шторы.

— Они часто прилетают сюда, — прошептал Сгизёль, когда Жарри на улице приближался к пришельцам. — Что это значит?

— Существо при жизни сохраняет свою память и личность на бионоситель, а когда умирает, носитель подсаживают в безличные универсальные болванки, и он живёт дальше. Гораздо реже, но бывает, что существа нарочно завещают своё тело в аренду, посмертно обеспечивая кого-то из близких. Целая индустрия.

Администратор говорил с Жарри и бросал ему медальон как на шейке Рич, полисущество скучало и осматривалось, языком тела выражало недовольство. Шортора торопился с объяснением, понимал, что просиживать время в засаде не следует: время Кин-Гросса не железное. Не призывая Сгизёля к соблюдению трёхчастной формулы, он уверенно шагнул по направлению к Рту-су-Клинь и не возник на поляне.

"Я здесь! — прогремело и у горизонта, и над ухом Жарри, и в спальне. Рту-су-Клинь зыркнул на тень Сгизёля за стеклом. — Отстаньте от местных, я говорю, Шортора!" Кин-Гросс выполнил долг до конца, бросил ещё один медальон под ноги и целиком окунулся в лужу одноразового портала. Жарри продолжил изучать свою побрякушку с куда большим интересом.

— Где ты? — Голос Рту-су-Клинь никакой, стандартный, без изюминок.

— Повсюду. Пусть мы оба отринем наши тела для справедливых переговоров.

— Я не хочу вести с тобой переговоры. — Трафарет человека терялся, куда ему смотреть, и говорил равномерно во все стороны. — Мне пора действовать, а ты задерживаешь меня.

— Тебя, судя по всему, уже убили?

— Представители тебя!

Шортора одной речью выдавал своё присутствие в мире, туземцам скоро надоело искать его в небе и поблизости, и они остановили взгляд на Рту-су-Клинь.

— Они первыми атакуют представителей меня или дают отпор.

— Всех переколотят, пока до коллапса додумаешься, — трунил дух. — Ты никак не мог набрести на конкретного потомка конкретного Кедрико? Сколько людей переворошил?

— Ты, представители тебя и Кедрико из гиперов — я отомщу всем сразу. Никто не уйдёт.

— И умрёшь сам навсегда.

— Вместе с моими кастомами, в дела которых вы повадились вмешиваться. Мы закончили?

— О-о-о, у меня полно вопросов!

— Я знаю, к чему ты клонишь. — Рту-су-Клинь деловито скрестил руки, спрятал в локтевой сгиб кулачок с личным медальоном. — Ты забалтываешь меня, чтобы я изложил тебе планы. Много чести делиться ими с врагом.

— Ты не стал бы мне врагом и я не желал бы тебе зла, как и все мои представители, не завари ты кашу на весь мультиверс! — От его гнева заволновалась трава. — Ты представитель того Рту-су-Клинь, зачинщика?

— Вопрос до того абсурдный, что я не собираюсь на него отвечать. Всё?

— Нет. Неужели тебе и своих представителей не жалко?

— Нами движет солидарность и чувство справедливости.

— Не могли бы вы коллективно сбавить обороты? Давай уладим проблему локально.

— Наши миры останутся уязвимыми для таких, как вы и ваши Кедрико. Ещё что-нибудь?

— Какая тебе разница, от чего погибать твоему населению? Ты сам напророчил им конец света, натравил метеорит...!

— Ты опять суёшься в ход чужой истории. Мне надоели ваши указки, я избавлюсь от них раз навсегда. Ясно?

— Ясно. Свободен.

Рту-су-Клинь выкинул медальон в траву, нырнул по примеру администратора — второе искушение для Жарри. Сгизёль спустился к нему через стену и Шортора позаботился о них, произнёс отовсюду: "Взгляните на окно моей спальни..." — и договорил "теперь на меня", уже стоя во плоти на месте, где стоял Рту-су-Клинь.

— Это тебе от Кин-Гросса, он сказал, ты знаешь к нему инструкцию, — Жарри вручил ему медальон, и он из руки Шортора тут же устремился в густую траву, разбился, растёкся в круглый портал. — Такой был соблазн!

— Жить надоело? — шёпотом стегнул его Шортора. — Рано. — И обратился к обоим приятелям: — Я разведаю, где Цибер, и с ним вернусь. Попытаюсь быстро, — и подпрыгнул над лужей солдатиком.

Он задумал коридор первого этажа дома конкретного Ларса, куда переселился напарник; до гостиной считанные шаги и проём-арка без двери. Было искренне любопытно, куда заселили Цибера, как трое друзей потеснились ради него, кто переехал на улицу на тёплый сезон.

Безработные мигранты скоротали очередной солнечный день, уберегаясь от зноя тонкими занавесками, там, где Шортора ожидал встретить их в полном составе. Цибер в шортиках и просторной майке на коленках Ларса положил ногу на ногу и увлечённо слушал его рассказ о его похождениях на родной планете, точнее, флегматичных и заурядных поездках с женой в хвойный лес на выходных. Напарник и оказался первым, кто заметил гостя на пороге, и вслед за ним всё собрание повернуло головы. Шортора не сводил глаз с обновок, вульгарных и открытых по меркам Цибера несмотря даже на жару Макоги. Безмолвие висело не так долго, Шортора не успел задремать и смутить Цибера.

— Так не пойдёт! Вся совесть вышла у Сгизёля! — Перрасет вскочил с кресла. — Выкладывай сюда.

— Что? — и рассерженный друг схватил его за волосы, отпрянул с отвращением. — Что?.. Никак не привыкнете.

— Взял моду носки портить. У тебя в нём тайник! Разворачивай!

— Не выдумывай. — Сердце колотилось как на таможне.

— Что-то там шуршало, один кончик даже зашитый! Снимай и выкладывай.

Шорох пакетиков Шортора некогда старался выдать за бирку, которую якобы забыл отрезать у этого единственного носка, который якобы забыл переменить на обычную резинку перед выходом из дома — не вышло. "Звали, но не рады мне!" — ворчал он и вытряхивал на журнальный столик припасы, и распущенные грязные волосы спадали на красное лицо, ограждали его от серьёзных, жгучих взоров. Не хотелось выяснять, кто крепче осудил его в тишине: Перрасет или Цибер.

— Посидишь тут, в себя придёшь. Без пушки! — Первый брезгливо собрал пакетики на помятый и исчирканный листок.

— Злодеи.

— Мы без вольеров живём, и ты не пропадёшь.

Цибер наклонился к старому другу, держатель заветной пушки; открытую одежду он достал из ящиков в вольере, очевидно. В лице его не происходило никаких перемен.

— Мне он как воздух нужен! Почему вы не создадите свои миры?

— Фантазии не хватит их обставить, мы затащим в них всё полезное, что уже знаем, и зачем нам повторение одного и того же?

— Ностальгия, как вы это называете.

— Без посторонней помощи уже и не вспомним, что мы в детстве любили, — Перрасет строго посмотрел на вещдоки. — Выкладывай дальше.

— Нечего. У Сгизёля мне не надо ни оружия, ни другой запрещёнки.

— Или я тебя раздену! Не заставляй меня забираться глубже, — он уже стаскивал рубашку с плеч Шортора.

— Пусть и они выйдут! — Шортора указал на нагруженный диван, не давая тревоге пробиться на поверхность.

— Нет, при всех! Пусть тебе будет стыдно.

— Цибер, будь другом... — пробормотал Шортора, когда Цибер уже слетал с пухлых бёдер и уходил, не оглядываясь, сугубо по своей воле из неприязни к обнажённым телам. Роковая новость подождёт ещё немного, как прождала почти целый сезон.

Конгресс вольных слушателей

Шортора "истощением нейронов" обеспечил себе оправдание на ближайшие дни, и приятели более снисходительно отнеслись к его ступору при виде застеклённой террасы у чёрного входа. В тот же вечер Ларс расхитил свой дровяник и почистил костровую чашу, и Шортора с душевной болью научили старой, как их братство, игре. Холодильник с макоганской едой располагался рядом с парадной дверью, и задачей игроков было вломиться на кухню, схватить из него что-то наугад и сбежать, пока сорванца не поймает готовивший здесь же Ларс. Тот, если не поймал, угадывал, чего теперь недостаёт, а вор ел украденное; но после того, как Перрасет некогда стянул уксус, последнее правило отменили. Шортора впервые слышал и про общий холодильник, и про уксус, но успешно уволок из-под носа пакет с творогом.

Никто из товарищей, в том числе Цибер, не повязывал юбок. Как на привычной Шортора Макоге, пайки с родных измерений хранились в разных морозилках из-за экзотических предпочтений во вкусах и запахах. Как он привык, в подвале жужжал генератор, питаемый через стабильный портал топливом с дикой планеты, где животные ещё миллион лет не созреют до энергетики.

Цибер так проворно и незаметно уносил к пенькам столовые приборы и посуду, что его шутливо прочили в разведчики. Перрасет отходил назад посреди разговора, когда шея уставала смотреть сверху вниз, не разрешал Шортора греть мясо на валунах, погонял инертного и "чересчур демократичного" Ларса, принуждал его оставить спокойствие для прополки сада, при этом признавая и упрямо утверждая его лидерство... новый Перрасет.

Гладкое лицо толстяка с секретной фамилией — символ глубокого отторжения, которое не прошло мимо Цибера. Кто бы ни намекал на уместность и привлекательность бороды, Ларс отнекивался: "Щетина чешется, да и не гигиенично это... Красиво, разве? Перед кем мне красоваться на старости лет?" Канули в лету шутки о "Шторе или как там тебя", инопланетные акценты, раздражающее равнодушие Шортора к окликам, если диалектная вариация его имени не начиналась с "ш" — Шортора примирился бы с искажениями и склонениями, имей он возможность вернуться. Мирок Сгизёля для ложных друзей как очередная беседка во дворе, условно допустимый загон для Шортора, и там он тоже как на ладони.

Тюрьма мира сменилась другой, следующая сюжетная линия повисла на Шортора ярмом сиюминутной ответственности. Таинственный шелест Юрла слился с манящим треском мясного сока над углями:

— Цибер женится! Невеста сама его выбрала. Слышал о Нюзз, из гинтекнов?

— Какая ещё Нюзз?.. — и в голове медленно прояснилось. В больших глазах Цибера промелькнули два разных оттенка беспокойства. Перрасет перебил товарища:

— Сами разберитесь, откуда её мама знает Цибера в обход нас с тобой, а потом расскажете. Ашад говорила, что он спас её дочку от лабораторных опытов.

— А... И чья идея их поженить? Ашад? Нюзз разве помнит его? — Шортора мешал себе осмыслить ситуацию до конца.

— Её впечатлили легенды о юном санитаре и она мнит его героем, — мягко и наивно заладил Юрл.

— Пусть сначала увидит его воочию и сообразит, что ей не по возрасту! — Юрл отразил:

— Ничего страшного, такие браки на Макоге редко, но заключаются. Ты не слышал?

— Погодите… — Осознание пробило дорогу. — Ей ведь шесть?

— Нюзз сама захотела, её не принуждали, — безмятежно заверил Ларс. — Это, скорее, особая форма брака, Цибер становится ей как старший брат, опекун при живой маме, новый работник в семье. Да и союз гораздо проще расторгнуть, если он происходит по желанию ребёнка.

— А Циберу какая выгода?

— Не забывай, где мы находимся, — продолжил Ларс. — Тут бескорыстная помощь, а тем более матери-одиночке, благое и безусловное дело. Твой мальчик замечательно вписывается в нравы Макоги.

— Какой он мальчик! У него усы растут! — Шортора пресёк потенциальную обиду Цибера и адресовал ему вопрос: — Тебе-то каково? Что думаешь?

Цибер застенчиво тряхнул головой, и только. Шортора зашипел было: "Во что ты опять ввязался?! Самому приятно?", но влажное мясо в решётках заглушило его порыв.

— Пронюхай ты у Сгизёля ещё полсезона, без тебя бы на своды сходили и залог приняли, и попечителем Цибера сделался бы Ларс! — воскликнул Перрасет.

— У нас получится свадьбу сыграть? — нахмурился Шортора. — Мы Циберу не родственники, а Нюзз, кажется, без отца родилась, неизвестно от кого.

— Следи за языком! — Перрасет всплеснул руками. — Вообрази, как много мужчин полегло в последней контрреволюции и от червя! Отец Нюзз там же!

"Тебе виднее, конечно", — фыркнул Шортора с усмешкой.

— Не играет роли, кто мы и кем приходимся молодожёнам, — проблеял Юрл. — Ты заменишь Циберу родителя на этой церемонии, и вы с Ашад образуете одну пару сватов, пустяки.

— В общем, если что-нибудь непонятно, обращайся к Юрлу, он всегда подскажет. — Перрасет повернулся к нему: — На скольких свадьбах ты был?

— О, я больше слушал о них.

— Когда мы отправимся? — спросил Шортора, готовый к тому, что Перрасет снова перебьёт и атакует его, но тот сгрубил:

— Когда ты проспишься. Через три дня, не раньше. Мы заранее предупредим письмом и выждём, когда они согласятся или отсрочат. Пообещай, что никуда не провалишься!

— У меня пушки нет, — сгрубил Шортора в ответ, и Перрасет удовлетворился. — Мне нужно прикрыть лицо или...?

— Зачем это? — удивился Ларс.

— Напомните, в каких я тут отношениях с гинтекнами и с макоганами вообще?

— Мы даже юбки носить перестали, и ты не заморачивайся, — швырнул Перрасет.

— Кому ты здесь понадобился шесть лет спустя? — подхватил Юрл и отправил в рот первый ломоть мяса. Диссонанс из бессчётного ряда не разрешился озарением и исключением нестыковки из воистину неистощимого списка.

Перрасет настоял на сухих посиделках, и из кухонного погреба достали банку с самым молодым ягодным вином, не крепче полутора-двух оборотов. Шортора заверили, что ничтожная крепость подслащенного сока с мякотью не возбудит его вредные привычки, и сам Перрасет надеялся на это, но Шортора, раз пригубив, опустошил свою чашку залпом, помедлил, прежде чем налить ещё. "О-о-о, трубы тушить, скорее!" — съязвил Перрасет.

— Я, оказывается, пить хочу. Жидкость! что угодно! — и до сих пор не убрал руку, думая у горлышка широкой банки.

— Как ты это не чувствуешь? — Ларс, стукнув протезом под столиком, приподнялся и наклонил банку в сторону Шортора, но тот повременил подставлять чашку с разбухшей кашицей и косточками на дне.

— Выжег себе мозг в этой части, — Перрасет продолжал бурчать и безразлично возиться в стейке вилкой и ножом.

— Не в том дело. Я забыл! Центр жажды устал сигналить и заткнулся... Я сейчас, — Шортора вскочил, и Ларс мягко его задержал:

— Ещё вина налей, всем хватит!

— Не-не-не. Мне надо больше.

— Сколько?

— Сколько вы и не представите! — Он со смехом усадил Ларса на его пенёк. — Дома воды нахлебаюсь и вернусь, а то, правда, из-под стола не вынете.

Цибер проводил его жалобным взглядом до террасы, вернулся к еде, когда напарник бережно стукнул за собой прозрачной дверью и его силуэт размылся за летучим кружевным тюлем, — и всё братство покинуло его наедине с неприятностью. В светлом, заставленном фоторамками коридоре его поджидал представитель Шортора с бритыми висками и заточенной заколкой-зажимом поперёк прядей надо лбом. Он припёр двойника к стене из косых деревянных дощечек, хотел затащить в ещё свежий портал, но Шортора вырывался, жертвовал рубашкой и волосами, не считал царапины и синяки от тяжёлых армейских сапог.

— Ты тут живёшь? — выдохнул он, и аналог схватился за его волосы удобнее для себя, дёрнул так, что чуть не уронил на колени.

— Нет, — и выбросил в мутную плазму, которая уже начинала смыкаться. Шортора остановился по ту сторону, разогнулся, и сзади его не пнули.

Большой зал без окон, с тремя двустворчатыми дверями и голубыми обоями просто так, для имитации жилого пространства украсили картинками, абстрактной мазнёй и коллажами, на открытых полках в шкафчиках.

В среднем пятьдесят Шортора ворковали или покрикивали в группках по четыре-шесть человек — в узорчатых или блёклых национальных костюмах, в униформе межгалактических гвардий, в черных или синих водолазках, со шрамами и въевшимися пятнами, патлатые и коротковолосые, но в основном неухоженные. Как переодетые самозванцы, кто потолще, кто высохший до костей, кто во что горазд, хоть одной чертой подражали идее Шортора.

Некоторые выбывали в свои порталы, и их замещали новые, рассаживались на стулья, мешки, пуфы, журнальные столики — создавали то, на чём желали сидеть, в приятной для себя точке относительно общества и своей компании. Те, кто не планировал тут оставаться ни на секунду дольше обещанного, ютились в обитых чашках или грибках на ножке-бокале, но и их затягивал массовый дурман. Доля представителей, слепая и глухая в наркотической неге, крючилась в гнезде мягких подлокотников, и от активистов во всеуслышание поступали предложения скинуть их, тунеядцев, домой с нагретых тронов. "Материя вытравляет меня!.." — разнылся один и сбежал с телепушкой наперевес, пока не растёкся по дизайнерскому креслу, не расплескал себя на пол. Обычно, заметил Шортора, чем более пассивен его двойник, тем богаче его персональное место и шире личное пространство. За периферией зрения обособленные стулья слипались в диваны на трёх-четырёх персон и пропадали стулья тех, кто надолго вскакивал с пылким монологом или пересаживался к обретённому другу.

Новенький набрёл на пятачок не у самой стены и не близко к центру, не на проходе к книжной полке и не между потенциальными болтунами, разложил там рыбацкий стульчик без спинки, уселся и не стал выравнивать высоту, смирился с тем, что колени подпирали грудь. Треснули швы под мышками, так что под рубашкой, по голому телу скользил ветерок от проходящих мимо двойников, хвост растрепался, узел чёрной ленточки съехал на кончики волос, под штанинами распухли синяки. Шортора приобнял ноги, раз уж они так расположены, и чиркнул по ним кровью с предплечья.

Стриженый гонец не подоспел за ним — или Шортора его не приметил в толпе себе подобных. Никто не подошёл с расспросами о драке, о цели визита, о происхождении и о родстве, о закономерных для его дубликатов вещах. Каждая группка болтала о своём, и Шортора пока не был настроен вслушиваться в их беседы, разбирался в себе. Как здесь Шортора отличаются друг от друга, по каким признакам?

Зарождалось осознание того, какой Шортора жуткий со стороны, насколько темны глазницы, желты зубы и полоумны метафизические речи у его собирательного образа. Видимо, большинство членов собрания, соблазнённое вечностью духа, в одинаковой мере пренебрегало телами, гигиеной, дорогими и изнурительными потребностями, здоровьем, осознав свои кожаные шкуры как сосуд духа и сознания. Кто предлагал товар направо и налево, кто принимал его бесплатно, кто уходил докладывать на барыг и исчезал с концами, кто засыпал носом в собственных белых архипелагах на личных подносах, кто постоянно занимал рот бутылкой или флягой. К такому субъекту в вязаной кофте нараспашку на клубном кресле и подкрался новобранец за спинками кресел и диванов.

— У вас есть вода? — Предположил, что она непременно ждёт своего часа в чьих-то переносных закромах.

— Сами всё иссушили. — Он пытался сосредоточить взгляд на собеседнике и ронял его к маслянистым остаткам алкоголя на дне затемнённой бутылки.

— И где председатель?

Пьяница задумался, и Шортора собирался уже ползти к следующим жертвам.

— Слышь?.. — Он обратился неизвестно к кому, затем к новичку, будто ему ответили телепатически. — В соседней комнате мозги себе пудрит. Ты садись ко мне. Усну – спихни меня и занимай.

"Залейте мне это в жопу!" — воскликнул кто-то в окружении соратников, счастливо взметнул руку с высоким прозрачным стаканом. Неловкая пауза окатила соседей на полсекунды, кто-то прыснул в противоположном углу. Во вновь нараставшем гомоне Шортора, после семи новых посетителей уже не новобранец, успел расслышать "Кхэм, здесь нет языкового барьера" и стон, озвученные его же украденным голосом. Опозоренный кадр полюбился как простодушный шут, талантливый в своём ничтожестве — карикатура на него самого в ранний период путешествий. Шортора врос в ковёр, откуда его не смог отодрать наплывающий стыд, похлопал по карманам и поясу, заныл ещё раз: телепушки не было. То же застревание в панике, тот же приём "распутать многолетний узел носка и закрыться волосами от публики", то же бормотание, как ему думалось, на том же наречии; неумение справиться с эмоциями здесь и сейчас, без побега в случайный мир. Как есть зелёный Шортора-космостранник, не накопивший ещё столько миров с незавершёнными делами, чтобы негде было спасаться от новых конфузов. Его поддевали, он стоял и отдёргивался, наклонял голову, будто хотел забодать товарищей. Стакан не давал обнимать себя. "Один из моих двойников сейчас видит худший сон, — бубнил он дальше. — Пусть он в холодном поту проснётся! За то, что не ущипнул себя раньше!"

— Кому ты нужен, чтобы о тебе сны видеть? — Судья, оборванец с навсегда подбитым глазом, давным-давно переболевший пороками юности, зажимал его в угол. Второй, с решёткой бледно-розовых рубцов на левой половине лица, подхватил:

— Никто в мультиверсе никому не нужен, — и положил ногу на ногу. — Мы сами себя наделяем удобным нам смыслом существования. Будешь допивать?

Шортора сидел на корточках у ног пьяницы и искал лазейку; придумал и подтянул слева ящик с тяжёлыми звенящими бутылками. Теперь его представители, способные воспринимать реальность на слух, обернулись на него — и к счастью, не задержали взгляд. Плотное тёмное стекло не разбилось бы и не поранило людей, но запрет на создание оружия и его прообразов не касался и штопора в углу ящика. На отделение пробки от горлышка обратило внимание ещё меньше человек. Внутри бутылки... спиртуозная разбавленная дрянь. Иное в обществе Шортора владельцем зала-универсала и не рассматривалось к воплощению. Шортора подал откупоренную тару пьянице, заметил, что он уже заснул поперёк кресла, и не стал будить или телепортировать, уселся на ящик.

Глаза разбегались, за кем следить и к кому присоединиться. С разных концов зала доносились пассажи о богоподобии, Кедрико, контрабандах и Рту-су-Клинь. Шортора верно угадал, что гиблое дело созывать в одно помещение Шортора из разных вселенных и на разных стадиях развития от наивного романтизма первых дней вне загона до скепсиса зрелых лет. Я вне традиционной эволюции! — внушал молодняк, забывая говорить "мы". В меня изначально волей творца не заложено продолжение рода, мои цели выше этого! Но ты ещё должен поддерживать своё существование в вещах? — заземляли таких выскочек, и они приходили к выводам: это вынужденная мера, в вещах живут все необходимые им личности.

Все здешние Шортора как клетки его мозга, его вечные внутренние конфликты, прошлое и мятущееся настоящее.

Одни склоняли ход разговора в проповедь своей исключительности, а оппоненты задирали им верхние одежды и вселяли неуверенность. "Если Кедрико снял с себя копию, тогда зачем нам всем это? Спорим, так у всех".

По некоему неписаному, но всеобще известному или подразумеваемому договору Шортора не упоминали имя и качества своих создателей всуе (как Кедрико, так и его возлюбленной), ведь у таких, как бывший новобранец, истории о живых Кедрико или зачины "Мы с Кедрико..." вызовут слёзы, если не смертоносную зависть. Нетрудно было в конце концов уловить в речах, поведении и предысториях кое-каких Шортора следы их добрых и здоровых отношений с отцом, но доказательствам, как и выводам из них, грош цена.

— А у нас есть ДНК? — выдал Шортора в кресле-скорлупке, куда он влез с ногами как в гнездо, и его вопрос приняли за банальнейшую шутку.

— У тебя заживают раны? Стволовые клетки превращаются в ткани по заданным параметрам? — наседал гвардеец с множеством значков и нашивок на приталенной куртке с поясом.

— Да. Но вдруг она отличается от ДНК других людей? Я это имею в виду. — Он силился задавить громкостью шепотки вокруг и во всём зале. — Вдруг процентов хорошо на сорок?

— Тогда ты огурец. — Гвардеец дал компании насмеяться. — Или другой овощ, я не вдавался в детали.

— Мы отпочковались от демиурга, — отшутился Шортора, сидящий поперек разложенного шезлонга. — Мы дрожжи вселенной!

— Мы не несём в себе непосредственно женского начала, мы не полукровки! — подхватил коллега верхом на банкетке как Рутта.

"Шортора!" — окликнул их представитель, качаясь на барном стуле на полметра выше остальных как на пожарной вышке. — Давайте ближе к повестке дня Конгресса.

Шортора-на-ящике впервые услышал гордое самоназвание их балагана.

— Давайте! — нестройно и лениво гаркнуло в ответ двое с разных концов зала.

— Предлагаю способ предотвращения коллапса из архива прецедентов, — и внимание к нему наполовину рассеялось. — Заморозить бы абсолютное время хотя бы в двух плоскостях-жертвах, а лучше во всём мультиверсе, кроме существ-эвакуаторов, советников, администраторов или кого там важного, и за эту заморозку перебить Рту-су-Клинь. Если не сложится или не до конца, то заархивировать предметы и сущности мультивселенского масштаба.

Шортора поодиночке взвыли и попытались угнаться за ускользающей мыслью, вдавили её чернилами и карандашами в блокноты, чеки под рукой, в кожу на открытых частях тела. Первый прокуренный голос возразил, озвучил возражения многих:

— Всё осложняется тем, что коллапсом одержимы двойники Рту-су-Клинь из тысяч открытых миров.

Прежде молчаливый и незаметный Шортора поднял волну реплик об одном и том же, которая чуть не снесла Шортора с его высоты. "Нам-то ты это зачем рассказываешь? Обратись с этим к своим адвокатам, они возьмут в оборот". Шортора на вышке вцепился в кожаную круглую подушку под собой и храбро ответил:

— Подошлите мне их!

— Они тебя потеряли? — и раздались смешки.

— Не находили ни разу, — отрезал Шортора на вышке.

— Как?!

— И давайте — я к чему клоню? — организованно сообщим одному набору адвокатов, иначе если по отдельности разным, мы из заморозок вовек не выберемся.

Многие поторопились вставить замечание и критику, но их опередил пробудившийся наркоман, съезжавший до поясницы с мехового чехла или обивки:

— Не движения вперёд — не будет и коллапса.

Коллективное безмолвие. Шёпот: "Вы думать умеете? Мне показалось, у нас одна мозговая клетка на всех". Шёпот в ответ: "Скоро так и будет". Переварив нетрезвую "и оттого мудрую" мысль, Шортора едва вернулись к тому, что хотели сказать персоне на вышке.

— Действительно, почему бы физически не истребить Рту-су-Клинь, кто поражён этой манией? — подал голос неопытный романтик на кресле-мешке, и следующие без очереди ополчились на него.

— По той же причине, почему его двойники не уничтожают наших! По крайней мере, пока, — Шортора из складного кресла с третьей попытки перекричал конкурентов и, наклонившись, распрямил его как беззубую пасть на максимум, перегородил путь новичкам до укромного угла. — Как таковые многочисленны и те, и другие...

— И надо отличать целенаправленное намерение от спонтанно возникшей идеи, — протянула жертва тихой белой эпидемии, которой непонятно почему дали слово. — Которую он, может, и не поддержит. Если его не подобьёт двойник из другого мира, то... что ему?.. — Батарейка села, и члены Конгресса не оплакали закат этой звезды.

— Да, да. Согласен, я не шучу! — затрепетал Шортора на стуле с дугообразными ножками, такими, что его владелец постоянно с коротким воплем запрокидывался назад. — Я из дубликата того же архива, что и господин на барном стуле... — Он терпеливо дал обсмеять выражение "господин на барном стуле", хлопками в ладоши напомнил, что не договорил. — И мы уже намучились с защитой имени локального бога.

— Напомни-ка! — Его радостно подманил к себе Шортора с дивана, его соседи по месту уступили место вещателю и их единомышленникам со всех углов зала.

Шортора-на-ящике наслышан об этом боге лично от Кин-Гросса, курировавшего его дело. Самопровозглашённый пришлый властелин двух цивилизаций сочинил себе прозвище, которое под угрозой смерти запретил произносить даже в шутку, даже случайным подбором слогов. Прежде чем поручить юристам и уполномоченным лицам надзирать за соблюдением его требований во внушительной части мультиверса, куда дотягивались филиалы, Кин-Гросс на консилиуме предугадывал и разбирал вероятные казусы для полноты и объективности закона. Как поступать, если данная комбинация букв зародится в каком-то языке и будет употребляться без мыслей о чужом незнакомом боге с другим или, напротив, самым богохульным значением? Как уведомить население о том, какой именно набор звуков нельзя произносить? Как относиться к мыслепреступлениям, к начертанию прозвища, к его метафорам? Как вести себя, если запретное прозвище следующей такой же вознёсшейся личности будет состоять из одного звука, вполне естественного для класса существ? Божок настаивал на перевод его закона в разряд физических и фундаментальных, на мгновенном и бесследном уничтожении повинного существа, но Кин-Гросс не спешил удовлетворять его запрос... Шортора-на-ящике не узнал исход предприятия, как и о случаях применения закона, слышал только, как пострадало словесное творчество и импровизация у развитых популяций.

— Очень жаль, что вас не устроил геноцид Рту-су-Клинь, — произнёс гвардеец в украшенной куртке. Шортора видел в его короткой приглаженной стрижке эталон, которого он не повторил впопыхах перед Жарри. Весь он в принципе, высокомерная и гордая разновидность Шортора, приковал к себе взоры, как только громко обратился ко всем сразу. — Я уже отдал приказ своему подразделению Гвардии, мои агенты действуют в трёх линиях времени и в ваших самых посещаемых мирах.

"Рту-су-Клинь развернёт геноцид против нас!" — возмутились сколько-нибудь бодрые и трезвые Шортора.

— Ленивые пустышки вроде вас ему не угроза. Мы примем удар на себя. Мы пытаемся отдалить коллапс, когда вы штаны протираете в Конгрессах!

Любое сопротивление его воле, ощущали Шортора, несостоятельно и слабо, и никто не возразил.

— Если кого-то из нас укокошат, это твоя вина! — промямлило полусонное, помятое тело на массажном троне. Гвардейца скривило отторжение.

— Для тебя честью будет послужить нам наживкой.

— Вы Истребители, правильно? — возник Шортора на стуле с колёсиками, боковыми рогами, подушками под каждый изгиб тела. Его задавили хоровым "Браконьеры!". Гвардеец не поторопился себя обелять, вернулся к частной беседе.

Продолжили скрипеть полозья кресел-качалок и жужжать массажные механизмы, стучать регулировки высоты и ширины всего, что можно регулировать. До Шортора-на-ящике долетела струйка когда-то привычного дыма от самокруток; затрещала голова. За его затылком косяки размножались и расходились по рукам быстрее, чем разрешала скорость человеческих тел — триумф искушающей мысли обгонял логику вещей. В минуты кутерьмы по одну руку с кресла исчез пьяница, по вторую склонился новый Шортора с серебряными клипсами на ушах и лукавой ухмылкой, очередная тёмная сторона личности.

— Я не буду ничего, отвяжись.

— Бери, пока меня не выпнули отсюда! — зашипел юркий дилер, присел, пока не разболелась спина. — Тебе никто не предложит за такую цену! — Шортора смягчился:

— Мне... уже от него плохо.

— От него не будет. — Он разворачивал сжатый кулак Шортора и запихивал в него свёрнутый носовой платок. — Премиальный. Лучше, чем можно вообразить.

Шортора не расслаблял нарочито кислую мину.

— В долг.

— Я вас слишком хорошо знаю! — взбрыкнул он. — Оплату вперёд. Я тебя во всём мультиверсе не разыщу!

— Я никуда не денусь... — и в последний момент умолчал, что у него нет и пушки тоже.

— Бери быстрее!

— Только за воду! — спохватился Шортора.

— Тебе и товар, и воду подавай?! — прищурился дилер.

— Сбагрить его в твоих интересах.

Торговец отстранился, хмыкнул.

— А ты на чём сидишь? — Встрепенулся вдруг. — Физически, в данный момент.

— Сивуха, мне такого не надо.

— Так выпей её — и отполируешь.

— И в похмелье я сдохну. — Он начинал с мольбой поглядывать на других Шортора, равнодушных к его участи.

— Пять раз до него воду раздобудешь. Ну! — Нет ответа. — Гр-р! — И сам обернулся к собранию, а если конкретнее, к Шортора в расшитой куртке. — Э, Гвардеец!

На него обернулись двое: известный боец и тихий Шортора из новеньких в водолазке и ботинках гражданского, с высоким хвостом до плеч.

— Тебе-то что? — рыкнул на него Гвардеец.

— Я тоже служивый, но меня уволили.

— За что?

— Я полюбил...

— Понял, можешь не продолжать, — и оперся на колени, одарив вниманием дилера и его упёртого клиента. Дилер отважно подтянулся к нему и зашептал через зал:

— Отсканируй, у кого есть вода? Гражданин просит.

Гвардеец согнул руку и кисть так, чтобы из скрытого браслета вырвалась маленькая голограмма помещения и людей в нём, и пока он раздвигал её и водил по ней пальцами, в разговор встрял тип с самокруткой и в мешковатом свитере:

— У кого есть еда?

— Или вкусное что-нибудь, умираю, — поддержал Шортора в костюме и растянутой белой рубашке и с той же булавкой в голове.

— Побереги зубы смолоду, малец, — буркнул Гвардеец, шепнул дилеру: "Нет воды", и тот отклеился от ящика Шортора, поскользил к тем, кто ждал не дожидался его доставки.

— Свои-то когда чистил последний раз? — Шортора в свитере выдохнул густое серое облако, когда говорил.

— Слыхал о нано-покрытии? — Гвардеец свернул голограмму и, вполуха и вполглаза участвуя в обсуждении софистических тонкостей, взялся наблюдать за Шортора-на-ящике.

— Эй! — Некто окликнул одинокого и неподкупного вредителя. — Отлей сивухи, а?

— За воду.

— Мудила! — и затянулся косяком, поправил складки на рукаве тёмно-синей водолазки. Шортора-на-ящике морально подготовился к драке неизвестно за что, к обороне ящика и одновременно угощению бутылками всех желающих по голове и ключицам — но отсекло разом все звуки и голоса. Члены Конгресса застыли в неказистых позах как на неудачных стоп-кадрах истодтишка, только Шортора-на-ящике мог ёрзать на верхней дощечке-крышке и непонимающе осматриваться... Гвардеец поднялся с дивана и буднично, безо всякого гонора прошёлся к ближайшей спящей статуе.

— Это и есть заморозка. Четырнадцатая за сегодня. То, о чём предупреждал товарищ на барном стуле. — Он обращался к Шортора-на-ящике, ни на кого больше не направлял взор, и никто кроме них двоих не подал признаки жизни. — Ты заметил хотя бы одну?

Шортора помотал головой.

— Вот-вот.

Он обходил тела, у каждого изымал телепушки, прикладывал к ним что-то для автоматического выбора мира, стрелял под их владельцев и бросал пушки в портал вслед за ними. Шортора-на-ящике с трепетом ждал своей очереди, хотя и откликался на все раздражители в здравом уме, решал, заверить ли санитара зала в своей исполнительности и активности глубоко в душе, попросить ли отправить себя домой — если Гвардеец раскидывает тела по домам.

— Сколько ты здесь сидишь, ты молчал.

— Я говорил!.. Один на один, иногда.

— Не для всех. Ты не вступил в коллективные обсуждения и не задвинул ничего от себя.

— Виноват. — Он выпрямился и больше ничем не отдал честь Гвардейцу. — Я не знаю, зачем меня сюда подослали. Меня выкрали.

— Ты собираешься что-нибудь говорить? — Он как будто наставил дуло чужой пушки на его ящик. Шортора крепче вцепился в крышку.

— Я хочу ещё послушать.

— Уши греешь, значит...

— Хочу по опыту двойников узнать новое о Рту-су-Клинь, о мультиверсе, — зачастил он. Гвардеец обогнул его, и он посчитал это успехом.

— А кто тебе о них поведает? Тут все стеклись слушать и о себе болтать спьяну. Много ты услышал нового и полезного? — У Гвардейца будто не получалось рассвирепеть и голос не делался металлическим несмотря на старания. Некая доля уважения необратимо расслабляла его черты лица, но Шортора напрягался как на допросе, когда его поначалу мило и по касательной разминают беззаботным трёпом.

— Идея питомника.

— Ну-ка... — Гврдеец приземлился на подушку-лежанку с бортиками, которую только что освободил. — Я знаю три версии, о какой ты?

— Здесь прозвучал план переезда самых близких существ Шортора в его вольер.

— Эгоизм. Автор этой стратегии уверен, что его вольер лежит на той самой заветной "особой платформе" и не сотрётся!

Шортора не спрятал за покашливанием или переменой позы сильное, но мигом схлынувшее смятение.

— Вторая версия, я думаю, об автоматическом переносе мультивселенной на "особую платформу" как на отдельную нетипичную структуру и об ответственности Шортора за вверенное ему мироздание.

— Да, и такое имеется. Шортора искренне верят, что сами не схлопнутся, в отличие от Абсолюта или Всеобщего, и управятся со всеми его функциями.

— А какая третья?

— Поднять мультивселенную на полярах вольера с нуля.

— В былом великолепии?

— Подражаемом, как они думают. Третий сорт болванов. Чем они маются вместо накопления впечатлений, оглоеды! — Гвардеец обвёл рукой зал, очищенный от паразитов. — И опять: кто им гарантирует, что именно их вольер не унылый стандарт! А как им такой расклад, что их "особая платформа" при коллапсе не исчезнет как ошибка мироздания, которая не подразумевается никакими законами! Мешает только тот факт, что она чудом ещё не самоуничтожилась от малейшего чиха Шортора или выхода его с платформы!

— Создание и оживление разумных существ им не кажется чересчур интимным процессом? — Шортора изо всех душевных сил притворялся, что импровизировал, наедине с терпеливым, отзывчивым и мудрым собеседником навёрстывал период созерцательного безмолвия. — Он неминуемо проникнет в часть их личности, в ум и психику, или наделит частицей себя, пока их будет создавать. Разве это для Шортора не область сакрального, не неприлично?

— Шортора Шортора рознь. Но хуже всего то, — сказал Гвардеец, — что такие уникумы заглядывают в будущее, которого не застанут, уже живут в нём и не вкладываются в решение нашей общей злободневной проблемы. Если и адвокаты молчат, то отсрочим коллапс силами Гвардии. Браконьеров, как тут выразились. — Он посмеялся и вдруг протянул Шортора руку. — Может быть, ты с нами?

— М-м. нет. Я... тоже не верю в плодотворность вашей миссии.

— Брехня этих остолопов для тебя убедительнее?! — Он вскочил, но не подлетел и не ударил, вообще ничем не навредил. — Что ж...

— Дух Рту-су-Клинь переселяется в полисуществ! Мой Рту-су-Клинь, который явился ко мне на переговоры, уже в арендованном теле. — Шортора говорил тем увереннее, чем дольше Гвардеец стоял спиной к нему и молчал. — Бьюсь об заклад, у него этих запасных оболочек с запасом.

— Это и плохо... — и снова взял паузу. — Если только не отбить их от коллапса и не вывести конфликт на уровень обыкновенной клановой войны... — Он обернулся с детским ликованием. — Опробуем психотронную аннигиляцию!

Шортора не подал виду, что если и знаком с её проявлениями на практике, то под иным названием.

— Во все запасные черепушки он блокаторы не поставит — или это займёт полторы вечности! Администраторы что-нибудь точно надумают.

— Ещё про Шортора с "особой платформы", если ты не против.

— Я не эксперт по особым Шортора, но валяй.

— Ты их встречал?

— Сложно их не встретить на таких собраниях. — Гвардеец, не разжимая рук за спиной, забродил вокруг нелепых фигур с открытыми ртами, моргавших, зевавших, морщивших носы от порошка в миг заморозки. — Мне тяжело их засечь, я не следователь и не юрист, чтобы ловить их на оговорках.

Шортора не терял бдительности, но признавал, что Гвардеец приятен ему как отражение в зеркале в годы наивысшего расцвета сил.

— Единственного наследника того самого Кедрико да умножить на бесконечность миров... Или нет.

Глаза Шортора округлились.

— Туда может не подглядывать Всеобщий, там может не происходить дробление на квантовые параллели, так что платформа всегда остаётся унитарной в единственной линии времени, что угодно! У неё может не быть поляров!.. Что? Есть что добавить?

— Кхм. Рту-су-Клинь может её расшатать изнутри?

— Для начала надо туда проникнуть. Посвящённые лица говорят, что если код вольера существует в чьём-нибудь списке миров, его легко найти или восстановить перебором символов, если в вольер получается войти с любой пушкой — это точно не "особая платформа".

— В списке зарегистрированных миров?

— Да кому надо их регистрировать! Чтобы вольер да сделался проходной комнатой для всех желающих юристов, чтобы они растрясали относительное время без демиурга — какой Шортора это позволит!.. Говорю тебе: Шортора с "особой платформы" физически не вступит в Лигу кастомов, потому что его вольер не в кастоме располагается. Поэтому и пускают сплетню, что такой Шортора — единственный, кто возрождается у себя.

— Правда?!

— Пока сам не умрёшь, не проверишь, согласен.

— Я видел Шортора-самоубийц и был уверен, что...

— Сходил бы за ними, попробовал их достать, — посмеялся Гвардеец. — Или удостоверился бы, что вольер стирается без хозяев, если это "особая платформа" и случай один на бесконечность. Такой шанс упускал! Мне такое не попадалось, мне пришлось бы доводить какого-нибудь слабовольного Шортора до ручки.

Никогда Шортора не был так счастлив, что его бесценная телепушка лежит дома неизвестно в чьей спальне.

— Меня мало волнуют мои двойники.

— Чем ты мне и приглянулся, — заявил Гвардеец, развернул исписанную бумажку из чужого кармана. — Вшивый, а не даёшь затмить себе разум. Хвалю.

— Спасибо.

— У тебя контры с этим дилером или ты идейно не употребляешь?

— Идейно, — и уставился ему в глаза, доказывая, что не врёт.

— Стало быть, досидишь до конца Конгресса и не заставишь себя возвращать?

— Ты распределяешь Шортора по домам?

— А как ещё? По их вольерам. — Его будто обдало внутренним холодом от Шортора. — А у тебя пушки нет, ты сам не вернёшься при всём желании?

— Нет... Увяжусь с кем-нибудь.

— На попутке?

— М-м-мда.

— Сомневаюсь, что ты сведёшь тут с кем-то знакомство. — Он вскинул свою телепушку из кобуры. — Дай я хоть координаты себе запишу.

— Я не помню! — взмолился он. — Не воспроизведу сейчас.

— Некоторые Шортора-домоседы тату набивают с кодами.

— Дрянь! — Его слегка отпустило напряжение.

— Отчего же?.. У тебя есть Цибер?

— Есть.

— И где он обитает, с кем?

— Он женится, на Макоге... — и снова засуетился, не прогулял ли он свадьбу вместе с помолвкой и мальчишником.

— Отлично, я прикинул несколько миров. Немногие Циберы приходят к этой точке, я знаю от силы сотню женатых Циберов.

— А твой? — вырвался вопрос. Ловко поддержать диалог не вышло, Гвардеец вздохнул.

— Не помню, в какой из тысяч вселенных я его посадил ждать. Сейчас полетишь? Шортора долго не разойдутся.

— Смотря идёт ли время у Цибера относительно Конгресса.

— Солдаты моего сыскного полка должны пропускать вас через прокладки. Тебя ведь доставили мои гонцы?

— Наверное. — Он вспомнил о последствиях драки и причесал волосы, соединил швы и убрал ссадины с кожи лёгкими движениями руки и сомкнутых пальцев. Пока он приводил себя в порядок, Гвардеец ради эксперимента сам кинулся в портал за сравнительно живым экспонатом местного воскового музея, вернулся с ним назад и вынес вердикт:

— И секунды не проходит, всё в порядке.

— Буду иметь в виду.

— И я спрошу для личной статистики, — он убрал телепушку, приблизился к Шортора с драматичным видом. — Ты служил в Гвардии?

— Да, но быстро подал в отставку.

— По любви?

— Нет, сменились убеждения, — и ему резко не понравилось, что Гвардеец сократил между ними дистанцию. — Ты не убьёшь меня за это?

— Нет, конечно! — Он отступил на два шага. — Многие раскаялись, и как показывает практика, эти убеждения не касаются Рту-су-Клинь. Глупо с моей стороны вырезать потенциальных союзников за то, что они объявили Танам сухой закон и отставили их в угол вольеров. И, выходит, ты не любил?

— Отдельно от Гвардии.

— Слишком частое явление у Шортора, слишком. — Он ссутулился, глядя под ноги одной из онемевших статуй. — У всех предначертанное событие. Значит, и меня это ждёт рано или поздно. Лучше уж коллапс!

— А ты знаешь, чем обычно заканчивается наша история с Цибером?

— Где как! — вспылил Гвардеец. — Сам видишь, какие вы неодинаковые, а уж Циберы...

— Они тоже отталкивают?

— Их большинство мечтает независимости, и вот они её получают. Либо уходят по собственному желанию, либо отвергают Шортора, когда они всё-таки прилетают назад, либо не дожидаются их вообще... Либо уходят в новую семью.

— Угу.

— Космостранники Шортора не в счёт, это прихлебатели. — Он осмотрел памятники беспечной халатности и зависимостям всех сортов. — Кстати о них: мы заболтались. Возвращаем на круги своя?

— Да, — и вокруг него снова зашумело в сути своей однородное общество.

Новички заводили шарманки о богоподобии Шортора, повторяя слово в слово речи их выброшенных за борт предшественников, и новички-оппоненты умудрялись выдвигать против них разные аргументы, почти не дублируясь. Припоминали уже якобы наличествующий Абсолют и осаждали богоборцев расспросами, что́ они готовы противопоставить ему в качестве второго Абсолюта, претендента на его место, и способны ли они в той же полноте заключить в себе мир и поддержать его, а то и уберечь от покушений апокалипсических маньяков. Прозвучала критика в адрес человеческого облика как неполноценного, которому всемогущий дух явно должен был, хотя б на определённом этапе, предпочесть более укреплённое и развитое тело, и иные новички помянули Кин-Гросса. "Дурачьё! — возопили мудрецы. — Из всех доступных и мыслимых жизненных форм Кин-Гросс разве выберет гуманоидную на постоянку? Он рассылает на частные встречи теневых клонов в формах, удобных для переговорщиков, вот и всё". Весомая часть собрания впервые услышала о теневом клонировании и нашла наконец объяснение тому, как "один и тот же" набор адвокатов успевает работать с десятками Шортора.

Адепты культа Кедрико из новеньких мозолили уши старичкам одами своим творцам, возвышением его над смертными в ранг Всеобщего, учредителя целого мироздания. Малочисленная ветвь в их конфессии и себя, сыновей Кедрико, не обделяла привилегиями.

— Что, если мы все эманация Всеобщего? — Робкий Шортора приотворил шлюзы нового религиозного течения, подчеркнул главный нюанс.

— Наэманирую я тебе за воротник, — выплюнул химик с кресла поблизости и не ответил за свои слова, провалился в забытье

— Нет! — пискнул тот. — В том и суть эманации, что она происходит не по воле источника.

— Значит, кое-какие процессы в мире не нуждаются в акте воления?..

Выскочивший слушатель заморозил обсуждение на несколько минут. Два дубликата выписали тезис в блокнотики и освободили ум для беседы наедине.

— Из-за фигуры Всеобщего... если я его случайно назову по-нашему Всеотцом, я имею в виду Всеобщего.

— Ага.

— Из-за него время всегда абсолютно?

— Где-то да, абсолютно, вне наших относительных мозгов и культур.

— Как тогда миры-прокладки работают?

"Ах ты сукин сын..." — Блокноты пополнились новым противоречием. К их компании примостился отщепенец из другой компании с вопросом:

— Почему его вообще считают за реальную сущность?

— Как тогда появляются вещи в кастомах без наблюдателей? — ответил один из писцов, задержал его в споре. — Так и воплощаются, под надзором Всеобщего и по его разрешению.

— Но если без демиургов, единственных наблюдателей на мир, время замирает, то...?

— С чего ты взял, что замирает?

— Это не проверить без тех, кто мог бы оставлять следы.

— Вот и перестань морочить мне голову!

— На особой платформе всё иначе?.. — Заморочил, кажется, в последний раз и ненадолго.

"Я над этим знаешь как долго думать буду?! — заткнул его писец. — Хочу я того или нет!.. — Он оторвал чернильный стержень от водостойкой бумаги. — Продолжай. Мне нужно вдохновение извне, я у себя как в тюрьме содержусь".

— А почему его отрицают? — приставал третий лишний, не присоединяясь к писцам официально.

— Его наличие ложит всю...

— Кладёт, — улыбнулся второй писец.

— Кладёт всю теорию квантовых вселенных. Суперпозиция есть до момента наблюдения, а Всеобщий наблюдает всегда. Разночтениям места нет.

— То есть, больше аргументов в пользу Всеобщего, чем против него?

— Отвяжись!!

"Мы все боги, демиурги! В смысле, наблюдатели. Мы точки отсчёта, течения времени, по которому сами несёмся в будущее. Я пока затрудняюсь это адекватно развить..." — проснулся и подытожил некто из слушателей со своей колокольни.

— А наблюдатель обязательно должен быть разумным на нашем уровне? — Третий лишний переместил-таки силой мысли свой стульчик к писцам. Собеседник демонстративно вздохнул и приготовился полчаса рожать истину в споре об объективных и универсальных критериях разума.

Шепотки, вскрики и внушения Шортора не угасали. От рассуждений о натуре и свойствах идеи Шортора и его исконного жилища Конгресс постепенно переходил к насущной проблеме. Как много допускается или разрешено кастомов на демиурга, поляры единственного мира не в счёт? Каковы пространственные пределы мира, вольера, "особой платформы" в частности? Имеет ли смысл и преимущества вступление в Лигу кастомов и гуманоидное отделение Союза демиургов, если на это подбивают адвокаты, и угрожает ли членства в них приватности вольера? Почему для поддержки целого сообщества демиургов и юристов надо вступить в какие-то организации, если исход ссоры с Рту-су-Клинь — это общее дело и мирить их с Шортора в интересах всего мироздания? Чьи права ущемлены серьёзнее с точки зрения юристов? Что делать, если Рту-су-Клинь уже внедрился в вольер, длит там относительное время, коверкает его наполнение и, что гораздо хуже, не даёт Шортора отдохнуть в нём?

Как смеют Шортора с "особых платформ" молча отсиживаться в стороне и не хлопотать об общей беде, что у них на уме?

"Счастливого вам ничего не делать", — произнёс Гвардеец, открыл портал и кивнул Шортора-на-ящике, тот отказался идти. Спустя около пятнадцати минут косматые и бледные куски мяса переполнили зал Конгресса. Те, кого на высоте колен не удерживали четыре ножки, падали носом в рассыпанные белые горки.

Велика была разница между теми, кто обглодан психоделиками, кто стимуляторами и кто седативами: первые таращились на пол и на одежды собратьев и провожали кого-то взглядом по потолку, вторых уносило на приливе экстаза в родные миры, третьи превращали зал Конгресса в ночлежку, притон в чистом виде. Глубокие сны срывали улыбки с лиц, Шортора переживали лучшие минуты в дрёме на грани жизни и смерти. Когда один доставал флягу, бодрствующие, кроме Шортора-на-ящике, клянчили каплю чего бы то ни было, а виновник переполоха заставлял угадывать свой напиток. Немногие травили избранные истории из жизни, если обнаруживали их уникальность для других Шортора, и часто ими располагали Шортора из отпетых бродяг, отставных или действующих гвардейцев, тех, кто не раскаялся. Фрагмент собрания вспыхивал, фрагмент засыпал, чтобы проснуться от свежей сплетни или мысли, промежутки озарения и покоя чередовались без порядка как зоны мозга. Поступавшие Шортора скоро вливались в компании, вписывались в лежбища троих-пятерых на диванах и лежанках.

Шортора-на-ящике о таком и не мечтал. Он готов был поспорить, что Конгресс – это его насыщенный сон, откуда нет выхода, пока снотворное с примесями не покинет кровоток и серое вещество. В разброде Шортора-маньяки последних прибывающих волн нападали на депрессивных двойников и тормошили их, пока не уставали, радовали дилеров и засыпали с открытыми глазами. Зрелища навевали фантазии об их единовременном убийстве чем-то, что владелец или председатель не счёл бы оружием, да гонец приволочит ещё бесправных, беззащитных и робких Шортора, как оный на ящике.

Не представлялось возможным организовать толпу самих себя, чьи характеры и душевное содержание определялись буквально тем, ускорились или замедлились они накануне. Вид самодостаточных до предела Шортора никогда по своей воле не поучаствует в Конгрессе, направит время и ресурсы на тренировку перед финальной битвой с единичным представителем Рту-су-Клинь — и погибнет со всеми, когда Рту-су-Клинь ударит ему в спину плоскостью мира. Былинный конфликт по факту оказался тягучим и равномерным противостоянием армий двойников; это не прямой путь к месту и времени сражения, с которого можно дезертировать в суматохе, это даже не комплекс мероприятий, это позиционная война без движения, до боли стабильная осада. Каждая секунда висела над мирозданием гильотиной, никто по ту сторону, в какое посмертие бы ни верил, не будет наказан или вознаграждён, а Шортора не вернут его телепушку. Как знать, до коллапса ему заказан самовольный и прижизненный вход домой, на полигон метафизических практик, а на Макоге ему не сыскать дилеров с ассортиментом, сопоставимым с прихотями и вкусами алчущего разума Шортора.

Когда к нему снова привязались с обновлённым форматом сделки — первая доза за ящик, — его хранитель затолкал навязанный социальный конструкт по имени "совесть" поглубже в сознание и воскликнул: "А давай!" Это загул протяжённостью в миг, буквально как в последний раз и с самыми близкими по духу существами в обречённом мультиверсе.

В спальне Цибера на Макоге далеко за полночь разверзся портал с синеватым отливом из-за примесей в субатомных жидкостях. Шортора вывалился из него первым.

— Мы в правильном месте? —прощебетал его проводник, дурной гибрид белой птицы и человека, не выбираясь из щели полностью.

— Наверное. Да. Но где моя пушка...? у него или Перрасета? — Он навалился на бельевой шкаф, придерживая голову. — Я тут ни разу не был, я не знаю, что где лежит... Спрятали от меня...

Тяжёлый сон Цибера устранил помеху для его крепких усталых ругательств; человечек узнал о прибытии друга, когда его растолкали. "Где моя пушка, скажи". — На него пахнуло одновременно чем-то жжёным и чем-то тошнотворно кислым с ноткой сладкого ароматизатора. Цибер запустил руки под подушку будто за ножом и ничего не достал, отполз к стене.

— Я тебе клянусь, я пушку не брал. Меня похитили без неё. А сейчас мне в вольер сбегать надо, туда-обратно. Я не задержусь. Цибер, пожалуйста! — Он ударил обеими ладонями по матрасу, так что Цибер подскочил и сел в длинной ночной сорочке. На его припухшем, отнюдь не приветливом спросонья лице вот-вот проступали черты ясного сознания, он показал на свалку макулатуры и коробок под рабочим столиком. — А, она здесь, у тебя?.. Хоть Перрасета пугать не придётся...

— Тебе лучше? — Чудовище вытащило вторую лапу из портала, и он сомкнулся наконец. Остевые чёрные волосы с темени и висков были замотаны в полуразваленный пучок поверх густого перьевого покрова на лопатках, вместо крыльев из позвоночника торчали два вывихнутых отростка, от красной жилистой шеи до паха стекала пуховая опушка. Уголки рта заходили за клюв, итог сложения крупного человеческого носа и выпяченной нижней губы. Короткие руки завершались недоразвитыми, будто переломанными когда-то в мясорубке кистями.

— Станет ещё лучше, погодите! — Шортора не смог разогнаться перед рамкой, вошёл в неё полусогнутый.

Тошнота отпустила, он зашагал по инерции на твёрдых и здоровых ногах. Местное освещение не резнуло глаза, мягкая изумрудная трава затянула ботинки и мигом уломала Шортора провалиться в неё по уши, не подставила коряги под плечо или голову. Прибрежный ветерок прокатился морозцем под сальными прядями и взмокшей рубашкой. Мысль освободилась от оков воспалённого мозга, раздалась во все пределы центрального поляра вольера — "особой платформы", куда без спроса владельца не внедрится ни одна живая душа и оболочка.

Телепушка выскользнула из руки последним осязаемым атрибутом мучительной материи. Заглохли любые предупредительные сигналы о теле, и ощущение его границ развеялось по миру. Мнимое расстояние между растёкшимися отражениями извилин в духе — то, что Шортора хотелось условно принять за количественно выраженное расстояние — не сказывалось на скорости мышления, вволю плавающего повсюду.

Обрушились стены тюрьмы духа: одежда, грязная и сухая кожа, ноющие и схватывающие органы. Никакого эха загула, никаких отметин в памяти об отличительных чертах Шортора, которые его окружали и перебрасывали из мира в мир — судя по тому, как часто менялись интерьеры и звуки.

В безопасном месте, где Шортора не потревожат до беспощадного коллапса и не принудят иметь с собой дело, он жаждал собрать хронологию из пёстрых, громких, резких на вкус и запах обрывков воспоминаний, распаковать и вынуть из мозга то, что он едва ли записал и убрал в долговременный ящик.

Ищущий и ненасытный компонент разума воссоздал пальцы, кулак, стимулятор мозга в нём, голову, к которой прикладывается стимулятор, и растворился в уцелевших осколках.

Не поддавалось счёту, сколько близнецов штурмовали заведения, — от четырёх до пятнадцати, перемещались бандой. Низкие потолки. Окон нет как в подвале. Блеск золота... декоративного, не иначе. Первый голос Шортора: "Мы ограбили казино!" Второй такой же голос: "Нет, обанкротили". Несколько раз обанкротили. Они тягали из порталов резервы для отыгрышей. Шортора переносили из портала в портал, из поляра в поляр или из гипера в гипер одного казино. Валялся на расписных коврах, под ним будто двуцветная водная гладь трепетала и расходилась. Всучили не его недопитую бутылку жгучего душистого спирта. Шортора пить не стал. Рот и глотка сухие. Глаза болели от ламп. Пыл и крошево на лице. Полны глаза мусора. Пролил алкоголь на рубашку, дотекло до уха. Голоса, неотличные от остальных: "Мы разорили казино!" Они друг другу близнецы... братья... Денег не видно. Не видно, во что играли. Шортора поставил бы в обмен на воду. Тогда-то ему и отдали бутылку.

Моложавое бритое лицо не то слуги, не то официанта... необратимо развеется, чуть только Шортора отпустит его; не держался, как утренний сон. Что ему этот слуга... Шортора помнит, как присосался к бутылке и не почувствовал добрые пол-литра воды, и не помнит, за что на него обиделись приятели. Сорок процентов... семьдесят. Официанту. Первый, кто поднёс ему воду, догадался Шортора. Посулил ему проценты от выигрыша. Приятели, кажется, этого не расслышали. Шортора задолбал или ему поднесли из жалости? Шортора не мог больше просить, горло высохло, он хрипел. Джекпот не сразу. Два джекпота. Шортора не отодрать от автомата, он проливал воду. Допивал под восторженный писк и вопли под руку. Смял бутылку, хруст. На что же обиделись приятели... Слуге начислили процент или нет?!

А, он и так здесь работает. "Не по-товарищески", — сказали. Шортора смог говорить, у него прорезался голос. Крик. Блеск колечек, цепочек, железок под лампами. Лампы и холодного, и тёплого света. Шортора так и не увидел деньги. Или забыл? Захлебнулся — у него ещё было вода, неужели? Перепутались, смешались события, одно до другого. Шортора как с зеркалом ссорился, оно жило своей жизнью. "Пойдём". За ним не пошли. Они на стороне Шортора. Шортора идти некуда. Нет пушки. Своровать не додумался, лежал.

Выстрел. Второй, третий, четвёртый вдогонку, пока звенело в ушах. С каких сторон? со всех, наверное. Стволы у двойников. Не помнил и не видел, куда удирает. Что в руке? Он уже не в казино.

Куда он полз? Никакого сигнала от зрительных нервов, звон не остывал. Совершенно ничего не засечь. Рядом с ним двойник? Что говорят, о чём? Искусственный или естественный свет?

В казино точно стреляли или Шортора ударили по ушам и оглушили? Неясно. Пропуск хода. Горло напряжено, и только. Не говорил, так сейчас осипнет.

У него за поясом две пушки. Нет, три. Отчего-то уверен, что от двойников.

Перечислите официанту по заслугам, сволочи. Шортора на него указал!.. Брат просил, требовал с ним поделиться, потому и не по-товарищески.

Шортора взбесился: не по-товарищески бросать его и развлекаться.

Семеро одного не ждут. Один с сошкой, семеро с ложкой. В теории его союзники, братья.

Враги.

Рукопашная в полумраке. Духота. Ни единого соображения, почему она такая знакомая. Сердце болит. Ребром ладони по корпусу. Споткнулся. Сумка. Вот и деньги. Все ему, Мису. Да. Это Мис сидит, его руки катаются по плечам. У него меньше вопросов к происходящему, чем у Шортора. Дайте же воздуха!

У тебя миллион пушек, дуралей, выгуляй мальчика! На свои деньги весь городок при обанкроченном казино он сложит к тонким длинным ногам Миса. Топик длиной с воротник, шортики в облипку, шлёпают сланцы — в кастомах Керта не холодно. Витрины, за стеклом всякая всячина от радиодеталей до песочных пирожных. И нюанс: излечились все больные органы Шортора, хотя исхода веществ не предвиделось. Шортора не вздыхал от сердцебиения перед этими витринами. Он подталкивал Миса выбирать что угодно, не собирался падать к его ногам раньше покупок. Витрины, магазинчик взялись вроде бы из другого измерения и времени — кого же тогда Шортора окучивал и задаривал по пьяни? Неведомо, в каком отделе мозга ему искать приключения с двойниками Цибера. Никого из Циберов не помнит подле себя за годы странствий — ни в чём нельзя быть уверенным на сто процентов. Он подверг сомнениям всё вышеописанное, пробежался по сценам Конгресса. После Гвардейца Шортора сначала молил его вернуться и навести порядок, потом молил не возвращаться, забыть координаты притона. Одному привиделась новая отращенная часть тела у собрата, он закричал, и все прянули, раскудахтались. Один снял майку от жары и раскрутил над собой, двое упали со стульев да в обморок. Царь горы на опустевшем барном стуле, скандал. Сквернословие. Животный хор стонов, разговоров с пустыми пространствами, ответов невпопад... Делились галлюцинациями и насильно заражали бредом, ораторы умолкали, мудрецы ни секунды не давали рассуждать ни себе, ни окружающим. Банда Шортора сама собой сколотилась и, не уведомив председателя, выбросилась на случайную координату. Рейд с генератором кодов по одиноким Циберам, ещё не взятым Кедрико, уже бесхозным и всем принадлежащим. Выкупили тех, кто продавал себя, и бросили, пополнили счёт, снова выкупили. Нажили авантюр и историй баснословного успеха "тех самых чуваков", разорили казино. Назрело неважное, но добавление: братья клянчили у Шортора код вольера. Зачем? Скинуть домой, чтобы не мешался, предположительно. Заклеймили особым Шортора, будь он им небезразличен. Через него перешагивали, люди-ноги, столбы с надломом посередине, пары ботинок.

Кто-то сказал "грязный мальчишка". Кто: Шортора или его брат? Кому, Мису? Мису. Он отбивался. Шортора отчего-то присвоил себе подвиг, оборону Миса от банды сородичей, на том с ними и распрощался.

Топик для формальности, полураздетый Мис, в бордовом убежище. "Я не захочу", — лежал и выл Шортора, а что не захочет, гадай. Какие же упругие рёбра... Зачем Шортора его рёбра, почему? Факт. Сладкий привкус во рту — вот откуда.

Задумается он поглубже, к чему принуждали аналогов Миса в том числе и в его равнодушном, нетрезвом и больном присутствии, опротивеет жизнь. Что у него с Мисом, ему что тогда фиолетово, что ныне. И его умоляли в ответ. Он непреклонен. Оба. Взревел от судороги.

О боги, вспомнил: у него стибрили часть от двух джекпотов. Сколько было сначала, неизвестно, Шортора не посчитал. Была проблема, как поделить сумму по вклады каждого, не восстановить, на чём они условились, наверное, не стали объединять вовсе. Сумки у дивана — как бы Шортора о них не споткнулся. Мис накормлен, опоен невесть чем. Его новая сверкающая одёжка — в кресле. Симпатии, интерес, услуги — всё к Шортора, а ему безразлично. На нём сидят, он суров, мафиози. Отступит коктейль из веществ, и он погибнет. Верит, что ему недолго остаётся, он погибнет под Мисом. Не знает, чем развлечь мальчика.

"Сделаю всё, что пожелаешь!" Звонкий голос. Блеснула мысль, что это сказал бы Цибер.

Шортора отнял стимулятор от виска — и его дух будто не покидал тело, оно сохранило цельность, не обрело себя вмиг для осознания себя человеком в траве. За поясом обе телепушки без кобур, нет, три. Его, четвёртая, где-нибудь рядом. Неплохо бы презентовать Циберу на помолвку одну из них, на выбор.

Цибер... Мис.

Стимулятор не понадобился, как бы отовсюду натекла сцена, чуждая Шортора, но усвоенная им в деталях. Пережитая одной психикой и воспринятая другой. Шортора вынул её из долговременной памяти Миса — да, он сделал что хотел, воспользовался им, его духом. Влип в его самое сокровенное. Предложено — принято. В теле хрупкого мальчика отпихивал насильника то руками, то разутыми ножками. Мозг вырезал из воспоминания его черты лица, комплекцию. "Уйди, пьяная рожа!.." — Повизгивал с деланной игривостью, изнутри раздирали слёзы; то ли больно отказываться от денег в пользу гордости, то ли устал и к нему ломились в неурочное время, то ли мечтал отдохнуть от перегара. Заламывал цену, грозился позвать папочку-покровителя, пищал: "Пьяная рожа!" Бесконечная сцена... Шортора не заметил, чтобы сам нарочно заслонял недавние мысли о Рич любыми другими старше и моложе Миса, не проследил, чем он награждает неокрепшую растленную душу за первый контакт. Что он заставил ообразить, Керта?

Первый добровольный партнёр в ментальном соитии — и снова неполноценный! Что-то подсказывало, что Мис не проникся таинством до конца, и поэтому Шортора не слился с ним воедино, взаимно перебрав содержимое его юной и многоопытной личности, не на своей территории — но тем не менее, это значительный шаг вперёд.

Исчерпав видение, Шортора с тяжёлым дыханием взбил и так всклокоченные волосы Миса, пригладил и спутал, прижал к груди его головку. Голубой мех на браслетах мальчика за что-то зацепился. Ободок стукнулся о пол. "Вот это я называю контактом... — говорил Шортора, задыхался. — Что ваши обмены жидкостями! Вот!.." Мис не разделил несказанную глубину процесса, но так взглянул, будто искренне захотел дожать, довести до чувственного конца что-то невыразимое, чему и Шортора не нашёл бы подходящего названия. "Поделись своим порошком или что ты куришь, — Незавершённость томила его и стискивала изнутри до шёпота. — Я уже взрослый и тоже хочу. Хочу быть крутым как ты".

У Шортора оставалось в платке. Он отсыпал Мису потому, что он не родной Цибер. Мис оттого и надеялся на лёгкое согласие.

Спасибо, что это случилось не с его Цибером.

Шортора вскочил, лицо скривилось как накануне грандиозного плача с отёками и нехваткой воздуха. Мальчика убило с первой тощей дорожки, входной для среднестатистического Шортора. Он бил по плечу Шортора белый как мел, как та дорожка, скулил, изъяснялся жестами Цибера, превозмогая тряску и ужас, но тот валялся, не бормотал ничего более связного и развёрнутого, чем "ну что ты..." Не согрел ни одной шубкой из цветастого вороха на кресле, сбежал. Не удосужился сыскать в трёх пушках координаты Бостиса!

Он обнял колени. Если он не заснул ненароком и ему не приснился кошмар, то придётся со всем смириться. Заместить холодный трупик с забитым перекроенным носом его живым и сравнительно здоровым аналогом уже не звучит гуманно.

Смирись.

Вечность вольера уместилась в долю секунды, по Шортора не успели заскучать на Макоге. Цибер спал, закутавшись во вторую простыню, но мутант разоблачил его:

— Он меня боится.

— Нет, спит. — И без того замороченный Шортора склонился над напарником, тот продолжил мерно сопеть в подушку.

— Он не переносит моего облика.

— М-да, кажется, за ним это водилось. Не бери в голову, это у него не избирательно. — Он выложил на прикроватную тумбочку арсенал из-за пояса и листок из кармана: "Вот тебе подарок на помолвку, выбирай любую или все. За ними не придут, их владельцы мертвы, представители меня". Немного поразмыслил и раскрыл блокнот Цибера на следующей чистой странице, начеркал в темноте: "Я к артельщикам через НЕ СВОЙ портал", вложил листок как закладку.

— Теперь летим к моему воспитаннику?

— Как он мне надоел! — зашипел Шортора. — Заладил: "Открой вольер, открой мне вольер"!

— Почему он закрыт? — свистнуло чучело.

— Потому что я так хочу! Это не имеет отношения к коллапсу!.. Пошли.

Звенящий плиточный, кое-где раскрошенный пол, армада тусклых торшеров, металлический круглый стол с лавочками разной высоты вокруг него. За столом, в сумерках — зловещий силуэт, асимметричная гора мускулов и пучков шерсти. С необъятной челюсти, разминавшей резцами опухшую верхнюю губу, сорвался набор звуков — раз в кастоме, значит, именно то, что Обогтург-Матек намеревался сказать. Пернатый поздоровался и боком запрыгнул в новый портал, словно не рад был видеть воспитанника.

— Я не по поводу Реестра пришёл, — Шортора уселся на корточках на первой попавшейся лавке. Дитя инцеста, больше похожее на орка, хлопнуло клешнёй-протезом по столу и заплевало его, когда пыталось выговорить свою реплику. "Мы включим тебя в Цепь и будем всегда на связи".

— Цепь? — смягчился Шортора.

— Объединение плато в замкнутую систему. Какое нам отдашь: исходное или поляр, для формальности?

Пара ладоней ударила по столу в ответ.

— Ты бредишь, что ли? Представители меня охотятся на Шортора с особой платформы, а вы растрезвоните, кто я такой, на все Альянсы!

— Сведения о твоём мире хранятся и обсуждаются между нами, не выходят из круга, а ты угомони свою ломку!

Ему с трудом далось медленно, но относительно чётко проговорить выпад, вбить его в забитый, напряжённый и искрящий во мгле усталости мозг клиента. Шортора глубоко выдохнул.

— Что толку вы продолжите мою платформу измерять? Что это принесёт нашему делу? — и Обогтург-Матек отчеканил, хлюпая слюной:

— Оценка вероятности того, что твой вольер станет питомником.

Пауза.

— По какому сценарию? — пролепетал Шортора.

— Какому-либо из трёх. Они тебе известны, так?

— Наслушался недавно от себе подобных гениев. Ты делаешь ставку на меня, потому что... я один возрождаюсь в своём мире, когда остальные умирают насовсем?

— Я не интересуюсь другими Шортора. Я опираюсь лишь на тот факт, что твоя платформа особая и лежит в ином пространстве. Я должен до Рту-су-Клинь выяснить, способна ли она удержать на себе все рукотворные и натуральные миры с их гиперами! — Его речь делалась быстрее и громче, чем дольше он тянул непрерывную мысль.

— И ты разве делаешь ставку на это?

— Это единственная надежда существ, подобных мне, Рич или того, который сидит за бочкой и подслушивает.

Никакая сила не заставила бы Цибера, ослабевшего до дурноты, повернуться к адвокату, кивнуть ему в знак почтения как к ментору его напарника. Шортора замешкался, прежде чем достать припасённую пушку двойника-самоубийцы из вольера, изогнуться и филигранно попасть жидкостью под шарообразную тень.

Человечек выставил руки вперёд, падая в комнату. Шортора вошёл к нему через портал, услышал, как его друг грохнулся на колени, и в любом случае не успел бы его подхватить. Он перестроился на новый мир и собеседника, слегка раздражился.

— Тебя от обвинения в ксенофобии спасает только то, что ты в жизни мало уродов встречал. И то я не уверен.

"Извини", — показал Цибер в темноте. Глаза Шортора ещё не привыкли, но он достроил самое предсказуемое слово.

— Не передо мной извиняйся. Эх! — Он опустился на кровать, где Цибер уже заворачивался в остывшую простыню. — Тогда я не знаю, какие приключения тебе предложить... Выскочит нам навстречу такая жертва экспериментов, которая даже своему существованию не рада, и что?

Цибер схватил блокнот, достал из-под подушки карманный фонарик, пролистнул сообщение. "Я буду преодолевать страх!" Шортора заметил, что его последние записи представляли собой перечень разнообразных вопросов от бытовухи до актуальных вселенских дилемм.

— Так мало с тобой времени провели вдвоём, а ты мне всех дороже.

"Бережёшь", — изобразил Цибер руками, но Шортора покоробило.

— Извини, что я тебя забросил совсем, — пробормотал он, не зная, следует ли ему поскорее деться с глаз Цибера долой и куда.

Напарник приписал в блокноте, не разрешая вынуть фонарик из своего рта:

"Ты занят коллапсом. Кстати, к чему вы пришли с адвокатом?"

— Отдал я ему вольер или нет? Делать нечего, отдаю. Страдание и десять лет жизни с ним возиться, но я уступил, если уж персональный доступ его успокоит. Под самый апокалипсис узнаю о нетипичных трюках с плоскостями, теперь уже и на мою платформу попасть можно, если правильно взломать ход в междумирье. Только между нами.

Цибер кивнул.

— А я перепугался, что он меня обвинит в том, что я из-за питомника якобы нарочно затягиваю процесс и даю Рту-су-Клинь всё разрушить. А ты выбрал себе пушку? — Шортора его подловил, и он написал, замедляясь с каждым словом, как бы ожидая вспышки недовольства от Шортора:

"Мне теперь не нужны другие вселенные, кроме этой. Я не отказался бы от денег, хотел бы в последний раз погулять с Мисом". Шортора едва удержался, но от Цибера бесполезно скрывать настроение.

— Он не станет с тобой разговаривать, ты его не перекупишь! — и поздно хватился, не перегнул ли палку. Цибер напрягся вслед за ним, тоже упёрся кулаками в кровать, готовый с неё спрыгнуть и броситься в портал куда бы то ни было. Взаимно прищурился, когда Шортора открыл рот для увиливаний. — Ты ведь его помнишь? — Шортора смягчился. — Его не задаришь, ему всё мало.

Цибер отложил блокнот для простой конструкции: "Ты его видел?"

— Да, но он... нездоров немного. Он поправится, его есть кому подлечить. А пока соваться к нему лучше не надо. С его... временной слабостью и упадком сил от него ничего не добьёшься.

Цибер вздохнул и разрешил переменить тему. Зевота раздирала его лицо всё реже.

— Я успел вернуться до сводов?

"Перенесли на завтрашнее утро", — записал Цибер.

— Ой.

"Можно сказать, что ты успел". Шортора не досмотрел конец его реплики, подскочил к двери с решительным: "Тогда... Спокойной ночи?" — и утром человечек и Перрасет, зашедший его разбудить, прочитали со второго листка на тумбочке: "Без меня безопаснее. Поглядишь на других Шортора (зачёркнуто) поймёшь, почему Керт рехнулся со своим Аталганом. Ещё раз крепкого тебе сна. Навеки твой, Ш."

Заколдованный наследник

Ларс мог поклясться, что свет в туалете не затухал несколько часов кряду, Юрлу слышался топот на крыше, и Перрасет, блуждавший умом тогда же на террасе, без сомнений назвал бы имя лунатика. Перрасет и стал первым, кто нашёл Шортора на груде постельного белья в гардеробной.

— Чем от тебя пахнет? Развалился на чистом, — зловеще произнёс он, и друг приоткрыл глаза. Пронзительный утренний свет из коридора, к счастью, заслонила длинная тень.

— А где мне спать? — вяло протянул Шортора. — Где вы постелили? Я весь дом обошёл и не нашёл, всё занято.

— Не на общем белье! — Он сдерживался от упрёков громче шёпота.

— От тебя тоже пахнет. Дымом. — Шортора приподнялся на локте. — Ты сам куришь!

— То, что мы дули на вахте как не в себя. С тобой никогда не поделюсь.

— Ага, — и упал обратно на две худые стопки тряпья.

— Я и не изменял своим привычкам, а ты врёшь!

— Но я вернулся! — хрипнул тот. — Наконец-то успел!

— С третьего раза. — Перрасет не разделил его искусственной радости.

— Опять вы мной недовольны!

Перрасет заехал ему кулаком в живот, процедил: "Даже не хочу слышать, где тебя носило. Поднимайся!", пока его друг вился с тихими стонами.

— Зря ты так сделал...

— Или мы отправимся без тебя. Довольно с нас переносов!

— Вот вывернет меня на твоё ненаглядное бельё — будешь знать.

— Да ты ещё и...! — Он как в первый раз схватил его растрёпанный хвостик и бросил. — Фу, — и выругался. — Когда ты уже помоешься! Простыням ты теперь хуже не сделаешь. Спасибо.

— Стой! подожди! — Шортора быстро сел на мягкой, но ползучей половинке постели, сгорбился. — Я больше никуда, честно.

— Угу. — Перрасет великодушно остановился на пороге.

— Все пушки у Цибера.

— Однако тебе это нипочём.

— Отбей меня, если снова затащат силой в портал, — он отрывал каждое слово.

— Делать мне нечего, кроме как тебя сторожить. — Прибавил с надломом, глядя в прищуренные синие глаза: — Было бы желание устоять и не бросить Цибера. Если б не он, без тебя б чудесно свадьбу сыграли. — И повысил-таки голос, крикнул в дом, машинально затворяя за собой дверь: — Отмена! Что ты ему не постелил, Ларс? Он в гардеробной притулился.

Шортора сидел, свесив пульсирующую голову, в блаженной темноте, поднимал глаза на сияющие зазоры между дверью и косяками, когда мимо скользили или клацали протезом его товарищи. Ларс что-то кому-то сказал неподалёку, и Шортора, заранее закрывшись рукой от слепящих лучей, выбрался.

— О. Доброе утро... Попил воды? — спросил тот печально как отец, которого невозможно вывести из себя.

— Повоевал за неё. — С ним, всегда беззлобным, Шортора разом повеселел. — В лучших традициях мультиверса!.. Ванная занята?

— Там Цибер с рассвета внешность репетирует. Попросись, вдруг запустит.

— Что там репетировать...

— Там скоро чайник вскипит, что есть будешь?

— Ой, ничего, побереги меня.

Помятый, с больной шеей, Шортора заглянул в помещение на том же первом этаже, где человечек обмахивал верхнюю губу влажной губкой и скоблил бритвой во всех направлениях. На раковине лежал фен, но в короткой стрижке поблескивали капли воды. Цибер заметил его отражение в зеркале, отскочил.

— Не-не-не, репетируй. Я просто... соскучился по тебе. — И утешился хотя бы тем, что Цибер не закатил глаза. Тот положил бритву и показал:

"Ты выглядишь ещё хуже".

— И что, мне не жить теперь? — и загладил ворчание: — Да, перестарался на этот раз. — Он прилёг на дверной косяк. — Век бы из вольера не вылезал... Меня не отпускал наш договор с Клешнёй, и мне пришлось ещё раз позаимствовать пушку. Изнутри проследить, туда ли он входит через свой пятимерный план. Понятия не имею, о чём он говорил, но так якобы можно нестандартно попасть на всякие нестандартные платформы. Надеюсь, ты войдёшь в моё положение.

Пока он медленно истязал слух мёртвым утробным голосом, Цибер достал из кармана сброшенной кофты блокнот, развернул на нужной странице и продолжил царапать лицо, будто его совсем не заботили ночные приключения напарника. Шортора прочитал: "Вечером обо всём побеседуем, в том числе и о твоей записке. Перрасет её тоже видел, хотел с тобой обсудить её содержание, а особенно "других Шортора", но я пообещал всё уладить. И мне безразлично, как часто ты забираешь свою или другие пушки, это инициатива Перрасета. Предпринимай что угодно с кем угодно, только не допусти коллапс".

— Да, нам есть о чём поговорить, — буркнул Шортора и вернул блокнот в чрезвычайно узкий накладной карман. — А ту дребедень я в полубреду написал, в бессоннице. — Цибер обернулся на него, и он стушевался. — Неважно. Маякни, когда всё закончишь, — и побрёл на кухню, где не намеревался завтракать, наверное, больше никогда в жизни, так его крутило и пошатывало на ровном месте. Двое с окончанием поисков стеклись туда же, один заваривал чай на всех, другой пилил яичницу вилкой. Болтунья Ларса с мелко накрошенной яркой зеленью ждала его под полупрозрачной крышкой. Перрасет отвлёкся от четырёх кружек и сахарницы, встретил как бы извинением:

— И где ты был полмесяца, расскажешь?

— Полмесяца, всесущий Кедрико! Кхм. — Шутка не отозвалась и, более того, покалечила его религиозные чувства. — Меня похитил двойник и выкинул на Конгресс таких, как я.

— Безалаберных охломонов.

— Как точно ты выразился, золотые слова. — Шортора занял табурет, сложил руки на столе и уткнулся в них носом. — Я договорюсь, чтобы ко мне прилетали сюда. И ты следил!

— Валяй что хочешь, с тобой бесполезно говорить. — Он разлил чай по кружкам, поставил их все перед Юрлом и ушёл со словами: "Уберу своё курево с террасы, пожалуй". Легко было предсказать, что перепрятывать его Перрасет будет вплоть до того, как с кухни уйдёт невыносимый Шортора.

— Есть чем тебя расколдовать, Шо? — Юрл потрогал его за плечо.

— Ой, хватит!

— На сегодняшние своды, а дальше будешь не торопясь лечиться до свадьбы, — вкрадчиво наседал Юрл, мурлыкал в самое ухо. — А дальше опять в свободное плавание. Только ради Цибера сделай одолжение. Сегодня, да ещё неделька на приготовление, да свадьба. Потерпишь?

— Не проблема, — Шортора вынул лицо из парника. — "Расколдовать", ты сказал?

— Да, — он вытер масло с губ, чтобы снова их испачкать. — На тебя ведь натурально навели морок. Разве не так?

— Не знаю. — Он тоскливо, без аппетита засмотрелся на яичницу Юрла; забыл приличия ради отвести взгляд.

— Что ты думаешь про Цибера? Скажи честно: его женитьба вправду ничего плохого о нём не говорит для тебя?

— Он мне не раб и тем более не родственник. — Голос затрясся, да и всего Шортора зазнобило. — Он мечтал о независимости, о доброй приёмной семье, и пусть уходит. Я переживу. Сколько ещё Циберов в мультивселенной... которых я не убил. — Он снова зарылся в локтевой сгиб. — К кому я прилетал, кого я выбрал, не выжил почти никто. Я сам уничтожаю всё, что мне дорого, никакой Рту-су-Клинь не нужен, я сам...

— Как есть заколдованный.

Из гнезда рук послышалось кислое "заткнись". На пороге кухни застыл Цибер и передумал сию минуту хлопать в ладоши, оповещать, что ванная свободна.

"Далеко нам идти до невесты?" — спросил Шортора на крыльце, умытый, с высушенной волосок к волоску гривой в ленточке, чистый до скрипа, но в мятой рубашке, ещё мокрой на месте пятна от алкоголя, в штанах с растянутыми коленями и в одном носке – "достойный вид честного замученного работяги", по выражению Юрла.

— Мы поедем, ты что! — отмахнулся Ларс.

— Устали отменять бронь у извозчиков?

Остро́та опять не подействовала. Друзья собирались искать на обочине сколько-нибудь оживлённой улочки свободного возницу на козлах машины. Перрасет подпер макушкой брезентовую крышу, отказался всю дорогу наблюдать Шортора перед собой, и тот сел на его лавочку, пропустив Юрла вперёд. Напротив них — взволнованный душистый стриженый Цибер и многострадальный Ларс у дверцы.

С перемирием между дистриктами "белый город" ожил, гинтекны без опаски покупали и несли продукты, ходили за ручку с местными жителями, наравне щебетали с ними в заросших неогороженных двориках и беседках. Барахталась густая листва на деревьях, и плоды с них, не то сгнившие, не то сверхранние, сыпались на головы помимо прочего. Молодёжь вытирала их об одежду, грызла, морщась от кислоты, наверняка вяжущей дёсны, и посылала худых и юрких своих представителей на верхушки крон за самыми сочными фруктами. Цвели пустыри, струилась пыль под колёсами, синели затоны за чертой города, тарахтел двигатель, мерцал нырнувший в брезентовую щель солнечный зайчик. Однотипные малоквартирные домики с большими расстояниями от подъезда до подъезда, узкими окошками и балконами об один шаг "на покурить" не удручала, а наоборот.

Перрасет не сводил глаз с улиц и сидел хмурый, будто не мог смириться с необходимостью оплатить услугу в конце поездки и ни днём позже. Ларс поддерживал за руку Цибера, Юрл — Шортора. Последний в духоте и дорожной пыли не понимал, что ему грозит вернее: обморожение или тепловой удар. Откуда пот градом, думал он, если от его дрожи, кажется, заваливается вбок повозка? Двигатель тащил их так медленно, что Шортора догнал и аппетит, и грёзы об остатках в скомканном платке. Он попытался отвлечь себя и Цибера, наладить контакты:

— Они знают, что ты немой?

— Они шесть лет его знают, очнись! — воскликнул Ларс, и Шортора хлопнул себя по липкому лбу. — Что ж ты никак в нашу жизнь не врастёшь? Цибер уж к нам приспособился, а ты...

— Пока я решал общемировые проблемы, вы всё решали тут... А я хотел Циберу и его даме сердца на помолвку личный мир подарить.

Цибер мягко наступил на носок его ботинка, сдвинул брови: совершенно неуместный постскриптум. Перрасет напомнил о себе замечанием:

— Опять без носка?

— На допросе потеряли.

— Не скидывай вину на меня.

— Девочки! — взмолился Ларс, и Перрасет снова отвернулся к оконному проёму, подставил лицо пылевым вихрям.

— Но ведь действительно, — Шортора перешёл на шёпот, сглаживая заикание и озноб. — Инопланетянин, выше местных на полторы головы — каково им, тем женщинам?

— Но безупречной репутации человек, — улыбнулся Юрл, потряс его за слабую руку. — Обычно макогане остерегаются признавать браки, где супруг старше, неважно по чьей инициативе, но Цибер всем хорош.

Волнение человечка от этих слов немного смягчилось, он подавил широкую улыбку.

— Он и будет гарантией её верности и моральной чистоты, охранником её целомудрия и вообще защитником, — и улыбка пропала. — За случайного бутуза из песочницы или мужчину из подворотни её бы, ясно дело, не выдавали.

— Фу... Они ведь и на вид тебя помнят...

— Ашад да, ребёнок нет, — ответил за Цибера Ларс.

— У Нюзз будет право всё расторгнуть?

— На то и существуют своды.

Шортора наклонился к Циберу с вопросом: "И ты сам постараешься им полюбиться?", тот не отозвался ни жестом, ни письменно, ни презрительным взглядом. В Шортора отозвались слова Гвардейца о новых семьях их напарников — и плохой концовки как бы не допускалось.

—Как вы за столом-то рассядетесь? Вы разные поколения, она среди детей, ты среди нас.

Цибер написал ему: "Я к детям, если они примут".

— Напомните, — снова обратился он к приятелям, когда двигатель замирал у первой двери длинного деревянного дома в два этажа, — в том, что вы обозначаете годом, сколько сезонов?

— Ты про возраст Нюзз? — Юрл выпрыгнул из повозки, потянулся, помог выбраться Ларсу. — Ей шесть-семь ориентировочно, по развитию, а по местному отсчёту... Семнадцать, да, сезонов? — уточнил у Ларса.

— Ну его, — отмахнулся Шортора. — Не растравляйте мне душу. — И Цибер воспринял это на свой счёт. — Вы наверняка видели Нюзз... — теперь он осторожничал.

— Да, — ответил Ларс, — прелестная девочка.

— Они нас не встретят? Вы знаете, где они живут? — Шортора брёл с ними к двум узким деревянным створкам, следил за резвыми прыжками силуэта за светлой короткой шторкой во втором окне от подъезда.

— У нас есть их адрес, — сказал Юрл и открыл впереди них скрипучую дверь, — но они заняты, судя по всему. Мы обозначили, что прибудем до затмения, и чего им на улице зря стоять? Начинают самые ранние приготовления, и так время потеряли.

"Она же ещё не видела Цибера..." — пролепетал Шортора, поднимаясь по низкой лестнице на первый этаж, и им навстречу сдвинулась дверь в квартиру, из щёлки показалась голубая мордочка. Нюзз сдерживалась, чтобы не броситься к гостям и не начать искать среди них суженого, а когда они приблизились к двери вплотную, и вовсе оставила её приоткрытой, понеслась к матери. Вышла Ашад в сером замасленном фартуке — медсестра, по которой Цибер скучал как по родной тёте. В уголках тёмных глаз кожу иссекли мелкие морщинки, от улыбки разошлись глубокие поперечные борозды на преждевременно иссохших губах и вокруг них. Из-за юбки выглядывала Нюзз с распущенными русыми, как у всех гинтекнов, волосами до пояса, и носом пуговкой, как у матери, и тёмно-синие губы обрамляли приоткрытый огромный, как у жабы, рот. Она неугомонно искала глазами Цибера, изгибалась во все стороны и не видела его за делегацией. Шортора шагнул через порог после Ларса, и Нюзз подёргала его за штанину, оттащила к себе, не дав разуться, и прошелестела с подозрением: "Почему у тебя такой нос?" Перрасет мигом уставился на друга, с расстояния осмотрел его ноздри.

— Какой? — Шортора тоже напрягся.

— Гнутый.

— Уж с каким родился. — Впервые горбинка стала для него потенциальной почвой для комплексов. — Ты же родилась... синяя.

Девочка его не дослушала, бросилась к Циберу, который наклонился к ней и присел, — и застыла. Приятели и Ашад обошли их, завернули в кухню. Шортора остался в прихожей, осознавая свою бесполезность и неприкаянность без единой телепушки, осознавая, что опоздал что-то предлагать насчёт женитьбы, и когда Нюзз повела Цибера за собой, скинул ботинок с босой ноги и прокрался за ними.

В единственной спальне жениха ждал шалаш из стульев и тряпок, куда Нюзз пригласила его как одногодку, но серьёзно восприняла отказ лишь после скрещивания рук у её носа. Её не оттолкнула молчаливость, главный, если не единственный недостаток Цибера, она даже сама показала и проговорила "я", "ты", "умница", "вместе", будто считала его глухонемым. Цибера столь же умилили её навыки, сколь и озадачили. Мать, вероятно, с пелёнок учила её жестовому языку — вероятно, надеясь, что Цибер не покинет их в конце Гражданской войны.

Признали ли женщины в нём их Сабра или нет, или обманывали себя, шли на сделку с самими собой ради исполнения некой приметы, оба — и жених, и невеста — друг другу понравились как брат и сестричка. Нюзз поначалу озвучивала, что ей говорил Цибер, а потом забросила этот чересчур долгий и избыточный ритуал. Она всучила по очереди шесть фарфоровых куколок, пересказала биографию каждой из них, Цибер добавил фактов от себя, и Нюзз приняла его условия. Чуть Цибер поднимал руку и собирался вложить реплику в уста куколки, девочка поднимала голову, не уставала кивать как птичка у лужи.

Шортора не стал вникать в их воспроизведение взрослой жизни на моделях. Его доедала непрошеная зависть: немой напарник всем угодил с первого взгляда, его мысли считывают с полувзмаха руки без уточнений и гримас задумчивости, разве что переспрашивают, какого цвета мелок ему подать.

Комната и вся квартира погрузилась во мрак затмения. Спутник, заслоняющий светило, отступит раньше, чем куколки закончат чаёвничать вслепую; Цибер и Нюзз вернулись к ним, когда не смогли больше рисовать, и без света Цибер онемел окончательно, невеста в одиночестве болтала от лица своих подопечных. Шортора отступил далеко назад, в прихожую. В его кармане платок, магической пыльцы хватит, чтобы вылечить его тремор, противный холодок по спине и больные мышцы. Лучше уничтожить, чем она попадётся девочке! Лучше употребить, чем его, Шортора, скорчит в гостях!.. Шортора уже доставал платок, шмыгал для правдоподобия, как бы растроганный сценой воссоединения молодожёнов... Лучше выстоять, чем разъярить Перрасета. Им ещё ехать обратно, и если Шортора перестанет колотить, тот заподозрит, не простит клятвопреступления. Но он сказал "Валяй"... Зачем пуще его огорчать? Лучше выстоять, чем уронить себя перед товарищами и молодожёнами.

— Ты его папа? — Тьма рассеивалась, и рядом с ним всплывали глаза-ниточки Нюзз.

— Цибера? — Он струсил произносить это имя, потому что не слышал, чтобы Цибера тут называли по имени. — Нет. Мы напарники... ну... — Нюзз, бросив ненаглядного с куклами и мелками, смотрела Шортора в душу, и он пытался импровизировать в пределах легенды от приятелей. — Я что-то вроде его опекуна.

— Ты будешь на свадьбе?

— Разумеется, — и покосился на кухню, откуда к нему семимильными шагами выдвигался Перрасет.

— А мама говорила, что хотела бы с тобой...

— Отстань от дяденьки, — перебил Перрасет, оперся на колени перед ней. — Скажи лучше честно: тебе нравится Цибер?

— Да!

— Ещё хочешь пойти за него?

— Да, очень! — Она ущипнула юбку складчатого сарафана и покачала взад-вперёд. — Мы с ним играем, и я всё понимаю, что он показывает! И я могу читать, что он в тетрадке пишет.

Шортора обмер, но затолкать платок в карман не забыл.

— Скоро мы его позовём на кухню, так что вы в сюжет не углубляйтесь, хорошо?

— Хорошо.

— Ступай. — Он развернул Нюзз к гостиной, куда Нюзз и полетела тут же. — Теперь ты. Ты чего тут?

— Женщины могут подслушать, как я с тобой объясняюсь, — он изо всех сил постарался не замяться в начале. В поясницу упёрся угол крохотной полочки. "Я невеста!" — пищала Нюзз наедине с Цибером.

— Объяснись как мужчина с мужчиной. — Перрасет нависал над ним, Шортора неохотно поднимал на него глаза. — На ушко прошепчи, что за этим и отошёл. Или маленькая женщина узнает, для чего тебе выступающий кармашек на носу.

— В туалет я шёл, ёшкин кот! А тут она!

— Перрасет! — позвал Юрл с кухни. — На тебе, говоришь, приборы с посудой?

— Да! — гаркнул Перрасет.

— Знаешь хоть, сколько человек будет?

— Посчитайте там без меня! — Он оглушал друга.

— Я не буду тебе орать через весь дом.

"Какой это дом, не развернёшься..." — Ворча, он вернулся в кухню, не оглянулся напоследок. Шортора механически побрёл опять к гостиной, и оттуда выбежал Цибер, обогнул напарника и потерял в скорости. Нюзз, смеясь, с мелком помчалась за ним к месту заседания. "О-хо-хо, начинается раскрас!" — повеселился там Юрл. Шортора заочно похихикал с ними: невеста тренируется перед важнейшим свадебным обрядом — пачканием с женихом друг друга в знак любви в любых жизненных условиях, совместных бытовых или, исторически, полевых работ.

Шортора сел осмотреть артефакты игр: расположение куколок по их условных домам, мазню в виде повозки и автопортретов на трёх листах бумаги. Где-то в спальне — может, в шалаше или на закрытых полках в рост Нюзз — должны располагаться детские раскрашенные фигурки из глины и рукоделия: плетёные корзинки, вязаные наволочки, сшитые из лоскутов игрушки, одежда и покрывала — всё, что перечислила гордая мамина помощница. "Мама не разрешает мне продавать то, что я шью и вяжу, а я хочу тайно ей деньги подбрасывать, как вор, только наоборот", — удручённо шептала она Циберу, верила, что он уступит на какой-нибудь праздник, украдкой от тёщи позволит разок-другой расстелить товар на лавочке и назначить им справедливую цену.

— Почему ты не с ними? — Нюзз подсела к нему. Цибера, похоже, привлекли к обсуждению.

— Меня не взяли. — Сначала он хотел отделаться коротким "не хочу", но передумал.

— В общем, — она хлопнула в ладоши тоже в подражание взрослым, — смотри, на чём мы остановились... — и с ходу пересказала прошедшую неделю в общежитии куколок, которую Шортора прогулял в коридоре. Он вертел в руке статуэтку дамы с младенцем, не вполне понимал идею матери и идею ребёнка, чтобы её отразить в инсценировке реальной ситуации. Голова не хотела работать, как и запечатлевать руководство Нюзз в зоне быстрого доступа. Дало ростки одно-единственное озарение: шестилетняя девочка оживляет игрушки фантазией, даёт им имена, творит мир понарошку. По собственному опыту Шортора не мог утверждать, но он слышал, что так называемые дети изучают большой мир через воссоздание уже увиденного в маленькой, частной его имитации. Его увлёк выбор, поднять ли девочку до демиурга, понизиться ли самому до ребёнка, не менее могущественного, способного и смелого в созидании.

— Ну-у, просыпайся! — поторопила его Нюзз, почти обидевшись, и Шортора вспыхнул в ответ, посадил двойную статуэтку на пустое место на ковре.

— Она уехала куда-то далеко, и неизвестно, когда она вернётся.

Цибер выскочил из-за его спины и перехватил статуэтку, ещё липкую от взмокших пальцев, и Шортора вскрикнул, отполз. Нюзз снова засмеялась. Её жених возродил куклу и возвратил в общежитие, без боя унаследовал власть демиурга и взял под опеку его брошенные творения.

Шортора потащился на кухню, где шла речь о залоге жениху как стороне, принимающей инициативу на брак. Чуть позже из гостиной вызвали Нюзз, потребовали без шуток и в последний раз согласиться или отступить; Нюзз подтвердила намерение. Порешили на бюджетном торжестве, согласно традициям, в тесной квартире семьи, вводящей в свой состав работника. По тем же древним нормам Макоги родители жениха и невесты должны собственноручно приготовить свадебное меню, и пусть на это уйдёт целая ночь, чем если иноплантяне сжульничают и доставят те же блюда из параллельного мира.

Шортора, не вдаваясь в тему разговора, пообещал присоединиться ко всему, что ни задумает женщина. Он стоял у подоконника еле живой, изредка тягал с широкого блюдца оставшиеся пирожки с печенью, подобные тем, которые будут украшать праздничный стол. Перрасет ожидал, что опекуна Цибера не образумит и не ободрит даже присутствие Ашад, но Шортора удалось его насторожить равнодушием к чужой, бесплатной еде — тем, что в их обществе считалось "равнодушием". Церемония с законной кражей пирожков без спроса, любезным разрешением есть их вдоволь, щенячьим восторгом от вкуса и запаха абсолютно любой попадающей под руку еды, непривередливостью, чудесным исцелением от страха аллергии, косточек, горячих или жидких начинок сегодня пала жертвой усталости. Девочка за стеной громко, с достоинством читала что-то по слогам, хвалилась, что читает лучше своих подруг — разумеется, тех, кого уже научили.

— Вы определились, когда? — Шортора вышел за Юрлом и дождался его из уборной, не желая опозориться при всех.

— Много дней впустую утекло, — он и не думал пристыжать друга, — но поскольку Ашад кое-что сделала до нас, пяти дней на последние штрихи нам всем достаточно. Свадьба за три дня до Серого, там как раз и Цибер успеет с семьёй до дождей запастись.

— Это будет в его жизни первая перемена сезонов?

— Тебе виднее, ты с ним всяко дольше обретаешься, но Цибер вроде как ждёт не дождётся. Как будто ни разу не видел, что в Серый день на Макоге происходит, и хочет узнать.

— Скоро домой поедем? — произнёс как констатацию факта.

— Ты, Ларс и Перрасет поедете, а мы с Цибером обойдём свидетелей по списку и, кого сможем, лично пригласим.

— А Цибер там зачем? — Он затаил вопрос, который удивительным образом не упустил.

— Это эдакие смотрины жениха. Надо показать, кого девочка выбрала.

— А если не понравится?

— Я тебя умоляю, — Юрл облокотился на стену. — Мы зовём в основном тех, с кем Ашад и Цибер знаются со времён Гражданки и гарнизонных медпунктов. Кажется, они там служили.

— Да-да.

— Они-то и рады будут Цибера видеть, если вспомнят. А не вспомнят, так к чему в Цибере придраться можно при знакомстве? Он всегда одинаковый умница.

— Он не устанет по целому дистрикту ходить? — Он приступил к тому самому вопросу. — Он под вечер мне нужен не вялой тряпочкой, у нас грандиозные планы.

— А он полдороги пролетит вприпрыжку и не устанет.

— А... опекун вам точно не нужен?

— Нет. Ты к тому, чтобы с Перрасетом не ехать?..

Шортора пожал плечами, и Юрл неожиданно крикнул в кухню: "Перрасет! Пушку дай, я его домой отправлю!" Шортора схватился за волосы, как бы надзиратель не додумал его грехи, но Перрасет вышел, сам изучил его с головы до ног и не обнаружил ничего нового и странного, сам открыл портал в гостиную их запертого снаружи дома. Шортора поволновался было, что не простился с Цибером и его невестой, что забыл спросить у Ашад насчёт таинственного заявления Нюзз, погадал, что Перрасет может наплести Ларсу наедине по дороге, — но грохнулся на свободный незастеленный диван, задремал, и тяги к стимулирующей химии как не бывало.

К его счастью и изумлению, его не тревожили часами, не стаскивали с наверняка чужого спального места, с общественного дивана. Он отоспался, и когда открыл глаза при тусклом ночнике, затерялся во времени, спохватился, не пролежал ли он до затмения следующего дня. Цибер с книгой спокойно дожидался его пробуждения, и на столике уже лежал распахнутый блокнот с историями, заметками, вопросами.

Первая история его испугала. До Конгресса, до событий с Рту-су-Клинь вообще, Шортора легкомысленнее бы отнёсся к воровству вещей у двойников, даже научил бы Цибера этому искусству, но теперь, когда уже у его собственного Цибера пробовали утащить обувь, такие межвселенские связи казались ему недобрым знаком. Будь воля Шортора, он каждого пришельца подвергал бы допросу, откуда он взял координаты данной плоскости и Макоги, подослан ли он кем-то, заботит ли его фигура "особого Шортора". Он хихикнул над сравнением отлетевшей подошвы с челюстью, но улыбка слетела с лица после нижеследующего отзыва Цибера о встрече. Полный возмущения, он посылал двойника к другим Циберам, "слюнтяям, не осознавших себя и своё личное достоинство, коих полно в мультиверсе. Обувь мне самому нужна". Он придержал издёвки, где, дескать, Цибер отведал смелости и где его скромность.

Он хотел вчитаться в ранние заметки, давно зачёркнутые и, следовательно, опередившие естественный ход событий, но Цибер выдернул блокнот из рук, пролистал вперёд, к актуальным темам.

— Ты хотел мне лично рассказать о Нюзз?

"Ты был занят", — показал тот с поджатыми губами, махнул назад, отсылая к Сгизёлю.

— Когда ты ко мне прилетел и я тебя не заметил? — и вспомнил опыты с веществами, и постыдился. Цибер кратко описал на белой странице ту одностороннюю встречу. Шортора тогда висел на подоконнике и из комнаты таращился на звёздное небо и, видимо, какие-то пятна, очертания бытийствующих в мирах вещей. Он обернулся к Циберу, напугал его широко и маниакально раскрытыми глазами, но, понятное дело, не опознал в госте собственно Цибера, спросил "Ты это тоже видишь?" будто для формальности. Цибер приписал, что после того раза смертельно обиделся и захотел оборвать всякое общение.

— И правильно, — пробормотал Шортора.

Человечек снова уткнул острие карандаша в бумагу. "В тот день, — он вонзил стрелку со словом "условный", — я, между прочим, был в шортах, а ты не отреагировал".

— Ты как будто про другого Шортора рассказываешь.

"Нет, это был ты, на той же координате, жил у нашего Сгизёля". Шортора опустил взор, и да, Цибер сидел с ним именно в тех шортах, которые его, Шортора, раздраконили в первый день здесь после Рту-су-Клинь, а сейчас некстати навеяли скорбь по Мису. Напарник быстро перевёл его рассеянное внимание на другую надпись: "Я давно ищу работу, хочу вернуться в медицину. Не подскажешь, куда лучше устроиться медбратом? Ты на Макоге жил дольше меня, лучше знаешь организации". Одно упоминание работы, заработков для новой семьи воспаляло нервы.

— Нет... не здесь, — он вернул блокнот, пока не смял его, и убедился, что гостиную никто не идёт. — Это не моя Макога и не её точная параллель. И Перрасет прав, я ребятам чужой. И Нюзз — не твой спасённый младенец, если ты ещё не понял.

"Я прекрасно понимаю. И понимал задолго до тебя", — написал Цибер.

— У моих парней, когда они мигрировали из натуральной Макоги, и случилась разгерметизация, точно тебе говорю. Я не вписываюсь в этот мир, у планетария и то начинка другая, не я её ставил!

"Но я обжился, — настрочил Цибер за это время, — теперь мне есть что терять. Пожалуйста, отнесись к коллапсу серьёзнее".

— Серьёзнее некуда, скоро лопну от озабоченности.

Цибер наклонил голову с выражением "ладно тебе, паяц".

— Где твои убеждения? — съязвил Шортора. — Ты ведь исчезнешь, как и все существа, без духовной первоосновы и ничего не почувствуешь. Некому будет проклинать нас с Рту-су-Клинь.

"Сейчас это оскорбляет..." — и показал назад, и Шортора угадал, что речь о его подопечных селянках.

— Не будь их, ты не пугался бы коллапса.

"Это глобальная проблема! — Амплитудой движений он как мог выражал восклицание, накал страстей. — Многих сущностей это пугает".

— А что мне до них? Кто куда после смерти собирается, но коллапс всё обнулит. Почему я тебе внушаю твои же принципы? Как мы дошли до этого, а, материи кусок?

Цибер настроился на атаку, а не на оборону, упёрся кулаками в диван, не успел возразить, как Шортора поднялся со словами: "Этот разговор надолго. Принеси мою пушку". Цибер вскинул её из-за пазухи кофты. "Ух ты. Выбери там вольер..." Он повиновался, выстрелил по заранее выставленной и весьма предсказуемой координате. "Я не прикоснусь к ней, чтобы Перрасет потом не верещал. Заходи".

— Давай тут выскажем начистоту, что друг о друге думаем, пока не разошлись. — Он договаривал всё медленнее, озираясь в поляре, как он подстроился под волю и желание Цибера. Золотой живописный час в редколесье на краю обрыва, крупное и достаточно длинное бревно с облупившейся корой наполовину врыто в сухую землю. Высоко над напарниками шуршали мелкие листья. Природа потихоньку увядала в бабье лето, сор из пожелтевшей травы и с ветвей слетал и уносился в долину. Шортора опустился на бревно, заметил, что Цибер не торопится писать свою отповедь, уступал первое слово.

— Что ты хочешь услышать? — сгрубил он на нервной почве. — Как я отношусь к твоей сепарации?

Цибер не ожидал этого слова, оно прозвучало громом в ясном закатном небе.

— Твои своды, свадьбы и прочие мероприятия доказывают мне две вещи. Одна проистекает из другой, ну да неважно. Начну со следствия.

От скуки Цибер всё-таки вывел несколько строк, и Шортора замолк, дал ему дописать. "Иронично, что ты доводишь себя до цинизма и бездуховности, в которых обвинял меня. Я согласился с утверждением, что моя доктрина — падчерица нигилизма, и сегодня ты сам в него скатываешься. Кажется, неприлично с моей стороны, уподобляясь тебе, встревать в чужую нравственную эволюцию..."

— А если короче, мы обменялись мировоззрениями. Во-вторых, ты дороже, чем я вообще мог предположить.

"Дороже пушки?" — отчеркнул и приписал снизу.

— Ты к тому, что я заменю тебя другим Цибером, может, податливым как ты раньше? Не-а. Скорее ты заменишь меня другим Шортора или даже Кедрико, а я нет.

Цибер кивнул для галочки, выдержал паузу вместе с другом и посмотрел в недоумении. Шортора вдруг решил не провоцировать его своим "во-первых", выводом о невозможности заменить близкого человека его двойником, даже из поляра.

— Ну его, — и притормозил недовольный полёт карандаша и стиснутых пальцев над бумагой. — Ещё коснёмся этого, не переживай, но не в этом контексте.

Цибер ударил блокнотом по ногам, и порыв окраинного ветра встрепал хвост Шортора, чуть не спихнул напарника вниз с бревна. Тот бегло озвучил "во-первых", и Цибер, к его облегчению, не подумал сразу о Мисе.

"В других мирах Нюзз не ребёнок?"

— Конечно. Не везде мы её спасли от экспериментов, начнём с этого. Есть миры, где она выросла и ты наделал с ней детей. Есть, где ты уже скончался сто сезонов назад в окружении внуков и правнуков, есть, где ты ещё не рождался и спасать некого. Есть, где ты женился на Эйн, помнишь такую?

Цибер поёжился.

— Есть миры, куда не ступала нога Кедрико! Я в этом уверен, — и последним предложением отменил для Цибера всё сказанное.

— Ты ухаживал за детьми когда-нибудь? — Он нарушил тишину, которую сам и породил. Цибер помотал головой и вывел: "А ты женился?" — Не успел.

"Её звали Бак?" — Он пролистал блокнот в поисках имени.

— Ах ты ж, запомнил!.. Меня за эту историю где только не высмеяли. Забыл, как она выглядит, хоть я тресни! Из-за этого и не могу больше её навестить в изоляторе — затерялись её координаты, а как начнёшь перебирать, в какой-нибудь натуральный мир угодишь и там червь добьёт.

"И ты не пытался разыскать? Очистить ДНК перед этим?"

— Чем дольше я к ней не прилетаю, тем стыднее показываться ей на глаза. А если её уже в живых нет, иммунитет ослаб вконец... если я узнаю, я себе не прощу.

"Что с ней случилось?" Шортора выдохнул.

— Экологическая беженка. Меня волею судеб занесло на её планету, пыльную теплицу без капли воды, занесло в её палатку вместе с её отцом, где он жили ввосьмером... Однажды увидел и уже не смог забыть. Запечатлел, наверное, её идеальный образ, потому что уже тогда спроси меня кто про её цвет глаз, я бы не ответил. Единственное, что вынес о ней, потому что это смущало меня — её возраст. Ей на твоё летоисчисление было... от силы четырнадцать.

Цибер напрягся, но не отодвинулся.

— Не подумай обо мне дурного, я ничего к ней не имел. Я принёс воды из портала и хотел передать через неё многодетному семейству, а она сама хотела мне за этот подарок отдаться. — Он окунул лицо в ладони. — Я её не трогал, думал о ней издалека, носил им воду, так что они по очереди смогли помыться в одном тазу. Для них это сказочный сон! Они кочевали к воде целым табором размером с маленький город, не могли нигде колодца выкопать. А когда соседи пронюхали, что они суп едят через день, вломились в шатёр, а то чего они не делятся? Я и забрал Бак с собой.

"С её согласия?"

— Это больше не согласие и не любовь даже, а благодарность. Я понял это со временем, после того, как потерял её. Мы сбежали на одну из моих любимых планет, вроде бы подходящих для жизни... Я не особо разбирал, куда мы переместились, я хотел уже там выбрать с ней место получше, если такое бывает. Я так думал. Она за секунды задохнулась и ослепла... а меня тамошние аллергены никогда ни в какую не брали.

"Но она ведь выжила?" — Строчка изогнулась.

— Да, я успел отнести её к Бостису. Он направил нас в тот самый стерильный изолятор. Она за стеклом, а я не имею возможности больше к ней притрагиваться. И нечего, она ещё юная... Приносил ей по первости еду, которую одобрял Бостис, потом просто так захаживал. А потом одно имя осталось и возраст! Невиннейшим образом полюбил её дух и характер прежде тела, а теперь даже её двойников не сыскать. Помню, как умирал от великой радости из-за мыслей о ней, как дрожал и смеялся, когда её не было рядом, как вся жизнь заключалась в этом милом бедном создании, как душили слова, которые я не мог перевести на её язык... Помню, как у меня руки тряслись, когда я пробовал её обнять. Даже, наверное, запах волос... Я не уверен даже, брюнетка ли она, стриженая, с косой до пояса...

"Кто её тогда кормил?"

— Это ведь госпиталь был, за ней, разумеется, ухаживали. Работники-то о ней не забыли!.. Я разрушитель жизней, и хочу я приключений с тобой или нет, тебе стоило бы держаться подальше. Верной дорогой идём. Сосватаю тебя за Нюзз и улечу отсюда до конца времён, сберегу тебе жизнь.

"Что-то ещё?" — мрачно показал Цибер. Шортора, взвесив за и против перехода именно на эту тему, нескоро продолжил:

— Ты, значит, злишься, что тебя всю жизнь опекали против воли, но ты осознавал, что с тобой нянчатся из одолжения. — Цибер не мешал говорить, сдерживал эмоции до поры. — При тебе явно всегда были наставники и указчики. Впрочем, сейчас пока ещё Юрл с Ларсом, но скоро ты и от них отселишься. Освоишься рано или поздно с, как её, тёщей — и станешь самостоятельным, станешь нужным. Ты ведь об этом мечтал — быть частью и опорой крохотной ячейки общества. Или не совсем крохотной, если говорить о медицине. Ты больше всего боишься не пригодиться другим и не оправдать существование. Поэтому и навязываешь, что тебе повезло родиться, тем более человеком, в первом из классов сущностей, приходящим на ум при слове "разум".

"Сам догадался или тебе подсказали?" — Он приложил к записке самый суровый взгляд, на который был способен.

— Статистика. Как и погубленная Бак, не один и не два Шортора на этом ноги обломали. Одна только проблема: как вхождение в новую семью и её обеспечение успокаивает твою жажду независимости?

"Не знаю. С какими Циберами ты меня сравниваешь?!" — Скорость письма заменила множество восклицательных знаков.

— Зря ты ревнуешь, я же говорю. Не желаю тебе того, что я сотворил с... кое-кем из них. А случись ты на месте этого несчастного?

Цибер в спешке закрутил три буквы в кашу, Шортора еле прочёл: "Миса?"

— Ради его же блага, сдаётся мне. Ничего хорошего в его жизни не предвидится... Угомонись! Лучше тебе не знать, до чего я его довёл! Хотя... Ничто не выразит детальнее, красочнее и правдивее моей собственной мысли. Иди сюда!

Он внушал не меньше страха, чем под химией. Цибер отклонился от друга, но тот выбросил руку и стиснул железной хваткой его чёрный ёжик волос, подтянул к себе, и человечек почти застонал.

Шортора нарочно вызвал в своём сознании эпизод с умирающим Мисом, так обострил в себе отголоски тогдашних ощущений, что оба напарника кувырнулись в траву. Если Цибер и позволил бы себе сдавленный крик, Шортора бы его не услышал. Он не чувствовал, передал ли жертве загаданную сцену, но, не умея и не планируя тянуть необходимые данные из постороннего мозга, заполучил в ответ сопоставимую по силе и драматизму, той же эмоциональной окраски. Размытая картинка, день, Цибер собирает лекарства по комнате. Ватка, шприц, колпачок от иглы шприца. Блистер в коробку. Не с того конца. Положил пустую упаковку в аптечку, задвинул в шкаф. Достал аптечку, вынул упаковку, вытер глаза, и картинка прояснилась. Гробовая тишина. Мысль просочилась к Шортора: всё кончено.

Ком в горле мешает Циберу дышать — то ли в прошлом, то ли в настоящем. Шортора проснулся от тяжёлых, хлюпающих вдохов человечка у его груди, и ему удалось не повторить "ну-ну-ну". Кому Цибер слёзно сопереживает как в старые добрые, непонятно. Он точно обидится, он больше не заберёт Шортора из вольера, в его память вторглись без спроса, это непростительно — но Шортора высказался.

Блокнот слетел за ними, намотал травинки и пыль на чистые погнутые страницы. Цибер отдышался и так быстро высушил слёзы, но записал с вытянутыми вперёд руками, стуча зубами: "Моё единственное отличие от Миса: мне не нужен покровитель".

— Конкретно я?

Цибер не дописал "Никто". Шортора рухнул лицом в землю, никак не смягчил падение. Не приподнялся тут же и не потёр ушибленный нос, отшучиваясь. Разрешил похлопать себя по плечу, перевернуть себя и поднести палец к ноздрям. Нет дыхания — единственный показатель неладного; внешне живого Шортора от мёртвого не отличить.

Голый и лысый манекен среди деревьев, своим присутствием снимающий с Цибера самообвинения, собирался уходить с места преступления туда, откуда взялся, тем же невиданным способом, без портала. Непрошеный свидетель невольно задержал его, заставил задуматься о его, Цибера, судьбе. Немногое, в чём оба не сомневались: фигура отрицала в Цибере своего создателя, как и Цибер в ней плод безотчётного гнева.

Призрак не счёл Цибера угрозой, не повалил рядом с демиургом, словно не нащупал телепатически его дух и словно изгонять из него нечего. Не удостаивая ни звуком, ни тихим убийством, он отшагнул назад и пропал, не переместился ни подальше в лес, ни за спину человечку. Шортора тоже нигде не возродился и не вышел к нему в плаще и костюме хоть бы из условно центрального поляра. Цибер перевёл дух и достал пушку.

Заходя в порталы на сверхкороткие разведки и по возвращении силой мысли захлопывая их за собой, Цибер дрожащими руками щёлкал через две координаты, перебирал их в поисках мирка Товока, потом — их рукотворных параллелей, где жив Бостис. Он надеялся войти сразу в подвал, откуда бы непосредственно вышел Шортора в своё время. Так и есть. "А, уже что-то случилось? Дайте я вам портал придержу". — Чужой Бостис поднялся со стула раньше, чем Цибер вручил ему листок с пересказом событий. Бостис прочитал почти всё, приподняв ногу над нижней гранью щели, помог втащить Шортора к себе, оставил на полу и разложил койку из трёх квадратных панелей, взвалил на неё пациента, дочитал записку — и зарылся в ящики под столом.

— Он часом не носил с собой стимулятор?

Цибер воплотил бы этот стимулятор, если бы наблюдал его действие чаще и знал его внутреннее устройство, чтобы не вынести торжественно бутафорию из исчезающего портала. Бостис достал свой, в сути тот же самый, который Цибер вызывал в памяти.

— Если меня рядом не будет, когда он проснётся, скажи, что к нему применили психотронную аннигиляцию и ему следовало бы поставить блокатор в черепе, раз он нарвался на таких продвинутых врагов... Ему разорвали нейронные связи, а самой структуры мозга не коснулись. Содержимое сохранилось записанным, но разрушились все мостики, чтобы они слагались в многомерную картину и порождали уникальные гибриды, — бубнил Бостис, пока прикладывал тупое острие стимулятора к голове и раздумывал, с чего начать. Цибер принял самый расслабленный вид, чтобы его перестали успокаивать монологом. — Процедура муторная, ты можешь идти. Только оставь мне координаты, я прилечу, сообщу, когда доделаю... Нет? Ладушки.

— Видимо, со всеми нынешними защитами прав и целостности демиургов в их кастомах теперь убивают вот так... — Бостис задирал голову Шортора почти до прямого угла, без отвращения закапывался в волосы и доставал до древнейших и фундаментальных зон мозга, развлекая за работой себя и человечка. — Один из представителей меня, кстати, ждёт Шортора с физическими увечьями. Он выделил ДНК из обожжённых останков Шортора и отреставрировал тело, только мозг не получилось воссоздать, нейроны и связи в нём разрушились необратимо. А, ты его знаешь? Он бы с радостью подсадил этой заготовке живой мозг от ущербного тела, а я обещал доставить ему такого инвалида, если ко мне забредёт.

Цибер некстати припомнил Обогтург-Матек, свои ощущения, когда его шамканья вытопили из мышц оставшиеся силы после человека-птицы, когда Цибера не хватило и на пару строк извинений.

Шортора научился дышать, вяло разлепил веки, но взгляд не выражал ни сосредоточенность на первых элементарных и пробных мыслях, ни эмоции, ни их угнетающее отсутствие. То, что он лопотал, не поддавалось переводу на язык твёрдого и упорядоченного разума, однако если он надолго замолкал, Бостис светил ему фонариком в глаза, добивался любой реакции от стона до неуклюжих взмахов рукой и ударов.

— Ему не повредит, не волнуйся. У него могут и рефлексы отключиться, я должен это заметить как можно раньше, — он будто в упор не признавал вины в этом отключении.

— Вот липучка... — Бостис не мог промять кожаную броню черепа ни на миллиметр глубже, поэтому усердно разминал её в других точках, лишь на висках ослабляя нажатие. — Не хочет расставаться с каким-то образом. Я теряю оптимизм.

Цибер перевернул страницу, на которой писал, и переменил тему. "С Кедрико?"

— Не могу знать, и это неэтично. Отвлекись ты!.. Для него Кедрико не страшный сон?

Человечек помотал головой.

— Известный мне Кедрико, мой друг и сподвижник, создатель Шортора, задумывал стереть его после совместного капитального ремонта их вольера. Так сложилось, что Шортора узнал об этом задолго до выхода и поэтому ни капли не пожалел об убийстве отца. Сказал мне, что убил его превентивно, спасая себя.

"И где они с Цибером?"

— Странствуют где-то до сих пор. Я не скучаю, ко мне чаще прилетают другие Циберы и Шортора, пациенты и заблудшие путники, чем я вылезаю за продуктами и запчастями. Как и в среднем ко всем Бостисам в мультивселенной.

"Товока и Рутты нет в живых?"

— Может быть. Они давно сюда не спускались, да и я не поднимаюсь к ним.

Бостис, похоже, зацепил стимуляцией область страха или ярости, Шортора с гримасой ужаса подскочил и толкнул Бостиса так, что он отшатнулся до стеллажей. Недавний мертвец, как только сел, опомнился, в нём пробудилась спящая мораль, но непонимание мешало ему до конца прочувствовать вину и раскаяться. Его сбивают с отрадных и желанных мыслей, и это достойное оправдание для бунта.

— Это ты меня извини, — отдышался Бостис и не испугался вновь подойти к нему.

— Кто ты? — и словно удивился собственному голосу.

— Ложись обратно, сейчас сам себе ответишь, — и Шортора покорился. — А ты кто?

— Меня называют то Кедриком, то Шорторой, я путаюсь.

— Секундочку...

Цибер вернулся из-за шторки у лестницы, и только погрузился в размышления над блокнотом, Бостис пробурчал: "Всё заново, что ли?" Он махал рукой у носа Шортора, щёлкал, наклонялся сам, светил прямо в зрачок, Шортора не отзывался, но выдавал жизнедеятельность мерными неглубокими вдохами и выдохами. Цибер великодушно написал, какое двухбуквенное заклинание надо произнести, и Бостис прочитал его как священник над гробом: "Ау!" Ничего не изменилось.

— Рано ещё. Давай, подстрахуй с той стороны.

Бостис приподнял его справа, угрожая переложить на хлипкие руки Цибера, но Шортора, ещё не повернувшись на бок, схватился за койку. Из-за сжатых челюстей он выглядел взбешённым, будто его разбудили посреди сладкого сна.

— Скажи: что общего между намордником и насморком?

— Что? — переспросил Шортора.

— Я тебя спрашиваю, — и повторил вопрос. Шортора опустил глаза, пробормотал: "Они связаны с лицом..." — Что общего между краской и кожей? И крышей заодно?

— Обгорают на солнце, — он уставился на врача, задышал ртом. Бостис снял его руку с запястья.

— Значит, я перегнул. Ложись... Ещё вопрос?

— А давай! — Он разогрелся для заданий повышенной сложности.

— Корень ученья горек, а плод его сладок. Что значит? — и Шортора принялся, размышляя на ходу, протяжно вытаскивать из себя слова:

— Если сажать что-нибудь без знания, как это делается — как это правильно делать, — то вырастет несъедобная дрянь. Умение приходит с опытом, — гордо подытожил он, но Бостис не разделил его радость успеха.

— Где же я оплошал...

Шортора недолго пролежал задумчивым пластом, материей на стадии активного самосознания; чем больше абстракций и воспоминаний роилось в его голове, тем меньше он сосредоточивался на чём-нибудь одном.

— Чип... Цибер?.. Душа моя! — Воззвал, не глядя в его сторону. В его памяти, подумал Цибер, отпечаталось, что напарник всегда поблизости и готов ему помочь. — Кедрико при тебе открывал портал в вольер, когда я вышел оттуда? — Цибер кивнул. — Зачем? Он что-то планировал со мной сделать? На твоих глазах? Вывести и тебе показать?

— Не дёргайся! — Бостис прижал его к панели.

"Не помню, — показал Цибер, — Наверное, сам мир. Я о тебе не слышал". Шортора косился на него в ступоре, со сдвинутыми бровями, пока от нечего делать не погряз в осмыслении тонны прибывающих данных. Раненый Цибер приписал в блокноте.

Он предчувствовал, что друг и в здравом уме променяет его на отца и возлюбленную, но в преддверии свадьбы духовная разлука не так задевала. Один мёртв, к другой отказывается идти — Шортора влюблён в миражи.

"Зачем ты это делаешь?!" — вскрикнул Шортора вдруг, и Бостису пришлось силой придавливать его на койке, ничего не объясняя. Цибер подлетел и удержал его руки по швам. "Или я ремнями тебя привяжу!" — рявкнул Бостис в ответ. "Боец..." — Шортора, отворачиваясь, заметил Цибера и обратил к нему мольбы, поморщился от неудачного разряда. Цибер устал видеть его ужимки. Он остро нуждался в причине дальше выхаживать его и выручать из лап смерти, где бы та ни застала напарника, заставлять быть на свадьбе, безоговорочно следовать за ним, когда он, Шортора, заставляет без зазрений совести.

Заключительный штрих: Бостис дал разряд по всем отделам мозга в обоих полушариях, судорога на полсекунды сковала орущего Шортора от шеи до пальцев ног.

— Приемлемо, — и Шортора только вздохнул. — Я сейчас вернусь. Цибер, проследи за ним. Дай ему полежать, и когда окрепнет, ступайте домой.

Он выстрелил из своей телепушки в стеллаж, вышел, и только рамка сомкнулась, Шортора вскочил, вцепился в койку для равновесия, сгорбился как от приступа тошноты. Цибер втиснул в его сложенные ладони блокнот, и друг не осилил первую строчку.

— Психотронная аннигиляция, да, я знаю. Да, блокатор не поставил. Эта электроника взламывается на раз-два, и это не умный стальной протез, который на тебе живого места не оставит. Это манипулирование мозгом напрямую! Приглянешься врагу, он прознает, что ты какие попало чипы в себя внедряешь, — и забудь о себе как субъекте. Моргнёшь, и ты уже его марионетка. Фух. — Он углубился в чтение.

— Зачем тебе это знать? — В ответ строгое молчание. — Ты разве не видел это в лаборатории, когда...? Можем в парамир Макоги слетать, где это ещё практикуется.

"Нужно очистить меня", — коряво показал Цибер.

— Зачем?! — повторил он. Напарник кивнул на блокнот.

"Чтобы твои боли не отражались во мне. Терпение на исходе. Сил и нервов недостаёт ежечасно сопереживать тебе. Если ты неисправим, я пойду навстречу, заглохну". Шортора схватил Цибера за руки, смял бумаги.

— Я тебе запрещаю! Мне недолго осталось, потерпишь!

"Тогда и всему миру!" — Он широким жестом обвёл комнату, не сопротивляясь хватке.

— А как же Нюзз?

Цибер выдернул блокнот, приписал: "И я проще отнесусь к браку с ней". Шортора вздохнул.

— Представь, что женишься по расчёту, и не заморачивайся.

"Читай дальше". Шортора пробежал глазами по следующему вопросу, задумался сначала, когда он засмеялся именно так, как описал Цибер: "зло, обнажив грязные зубы", и лишь во вторую очередь, по какому поводу.

— Как теперь вспомню?..

"Тогда не надо", — махнул Цибер.

— Погоди... Кедрико пообещал Циспии, что однажды они воссоединятся, в смысле, будут жить друг подле друга. Его ведь у твоего дома похоронили?

"Да".

— И Циспия здесь же жила?

Цибер уместил на нижних полях: "Да, этажом ниже и на противоположном углу".

— Вот! вот!.. — Он невысоко всплеснул руками. — Такого человека завалил. Человека, который жил не в вашем мире! Возился с портальными технологиями в запасном, чтобы при аварии не погиб никто из близких... Как он не додумался запихнуть в пушку три портала в субстанции вместо классических двух! Мне так мастер изловчился сделать, а этот гений... Как он позорился до последнего дня!

Человечек перевернул страницу. "Ещё обкатывал изобретение, он боялся на стадии разработки неполадок или кражи пушки с готовым составом".

— Да, ты прав. Слышал вообще об устройстве пушки?

"Расскажи, только быстро", — позволил Цибер, не расходуя время на письмо.

— А там несложно. Стабильные и статичные микропорталы в вечные источники, м-м-м, жидкостей с элементарными частицами, которые ни в чём больше не водятся. Сами по себе безопасные, а в смесях разрывают ткань плоскости, ну, ты это видел у Кедрико.

"Угу".

— Эти микропорталы, от двух до трёх, и механизм метания — у кого-то электронный, а у меня надежды на выносливость электроники вовек не сбываются, так что я на механике. Готово. А, и порталы вечно питаются от доли собственной энергии, поэтому не схлопываются. И если раздавить пушку, разбить или как-то слить порталы, то либо портал развеется без ущерба окружению, либо мир накроется из-за бесконтрольного потока чужеродных частиц, я не знаю.

"И ты мечтал доверить мне пушку!" — написал Цибер.

— Поспособствовать твоей независимости. Если тебе этого хочется.

Цибер сел на корточки у ног Шортора и наскоро, экспромтом дополнил наболевшую тему. Шортора, пока ждал, озаботился от скуки, куда запропастился Бостис.

"Подозреваю, что ты ценил меня за одни мои соболезнования. Если это последняя смычка между нами, то нашим дорогам лучше разойтись, ты верно подметил".

— На мне потренируешься отпускать людей.

"Ты тоже", — показал Цибер.

— Но учти, что я буду на твоей свадьбе.

Цибер пожал плечами: "Как хочешь", выбрал координаты новой Макоги в телепушке.

— Она тебе останется до конца времён.

Человечек вспыхнул и начеркал ещё: "Наплюй на Перрасета, как он на твои пушки!"

— Ох ты... Не в нём проблема, — он спустился с койки, размял ноги. — На меня охотятся, а в масштабах мультиверса нет ничего дороже моей "особой платформы". На неё делают ставки...

Цибер протянул ему настроенную пушку для последнего в жизни выстрела. Давно отступила тревога по поводу синхронизации времён, опаздывает Цибер на свадьбу или нет, сколько раз её, должно быть, переносили из-за внепланового визита к Бостису. Человечек задвинул ящик в середину портала, остановился набросать записку с благодарностями и оповещением о самовольном уходе, а когда ступил на пол гостиной, не увидел ни Шортора, ни его пушки. Шаги в доме отдалились, скрипнула дверь в спальню Цибера. Им повезло, что никто из данной Макоги не налаживал межвселенские связи с тем мирком Бостиса.

После аннигиляции Шортора тоже иносказательно обрёл семью — вместе с генетикой отца, выродившейся в шутки про постоянные ночёвки в гардеробной. О причине Шортора из раза в раз умалчивал: туда не проникает дневной свет.

Мир и сознание погасли — и приоткрылись ставни чувств, из внутреннего представления о свете — в звук. Не тосковавший и вдруг пробуждённый дух вызывал образы, наружная сила скрепляла их в старые и искусственные переживания и вынимала насильно. В носу не свербело, но Шортора ощущал запахи, воспоминания о них. Голос; чуть позже всплыло его имя: Бостис. Когда ему ещё испытать подобное?

Шортора извлёк для себя как демиурга пищу для ночных размышлений с отваром из мало-мальски бодрящих листьев. Что случится с заселённым вольером, если творца этого населения настигнет, скажем, безумие и фундаментальные категории ненароком спутаются в нём? Опасно и ненадёжно целиком растворять в себе содержимое мира — а привлекать чужеродного наблюдателя вроде Цибера уже звучало негуманным.

Чудо, что вольер не получилось угнать и что он не прекратил существование вслед за нейронными связями наследника. Шортора угораздило почить в родном измерении, невредимый Цибер остался на месте, и "особая платформа" независимо выстояла вокруг него.

Какому ещё Шортора повезло одним махом развернуть в себе прошлое Кедрико? Он воскрес, хоть и без развития, и живёт, пока жив Шортора, и твердит своё. Он третий аргумент против того, чтобы Шортора от горя и страхов загнался веществами до полусмерти. Первый: при любом отношении к Рту-су-Клинь и его притязаниям он важнейшая персона в мультиверсе. Второй: Цибер не обязан больше его доставать с того света даже при наличии телепушки — как будто его кто-то обязывал.

Шортора пожелал ввести отца в питомник, когда очутился дома после коллапса. Отплатит той же монетой, выделит там его копию, застывшую в миг рождения сына.

Последнее, что Шортора усвоил от него, граница между двумя обособленными сознаниями — это Искра: духовное завещание отца или случайная мысль перед отщеплением — наставление улучшать и вволю наполнять вольер произведениями фантазии. Случайная мысль, определённо, потому что противоречит сохранению привычек и подсознания Кедрико в Шортора "до востребования", чтобы не скучал и не бунтовал в тюрьме. И так Шортора быстро забыл первооснову — если Кедрико потом отдельным усилием не подтёр её из мозга, не задвинул глубже до стимулятора в умелых руках.

Теперь можно сколь угодно иронизировать, что Бостис как реаниматор, развернувший в нём вторую личность, – его отчим после Кедрико.

Состоялся кризис веры, подобный и обратный кризису Цибера: закоренелому атеисту явилось доказавшее своё бытие Духосущество, а духовный предвечный отец овеществился до безобразия. "Человек не родит бога", — прозвучало на Конгрессе из уст скептиков. Шортора метался: он уже не "носил бога в себе". Рядового межвселенского проказника, несовершенного и уязвимого человека, но не высший разум. "Бог мёртв, и я его убил", — какая нелепость! Вот из-за чего первый из Бостисов хихикал в рукав. "Я сверг Абсолют, по крайней мере одно из его воплощений, и мультивселенная брошена, и я сбежал из экспериментального полигона, существо новейшего плана", — чего не наслышишься от романтиков на Конгрессе.

Последний Бостис что-то произносил о варианте Шортора, помощнике, определённому погибнуть в конце миростроительства. Духосущество же рождалось для большего, чем бессердечное заклание. Оно вызов материализму Цибера и эксперимент над субстанциями, доказательство превосходства сознания над его носителем и проба создания существа крайней степени одухотворённости, воспринявшего от материи одну гуманоидную внешность.

Самому Кедрико, обитателю двух миров, не виднее, когда он отпочковал Шортора относительно дня смерти в спальне Цибера.

Кто его знает, вдруг "особая платформа" вторична по отношению к идее Духосущества, единственное место, способное вынести излияния этого Духа и поддаться им, которое специально для него сооружалось по ту сторону межпространственной прорехи. И то невероятная удача, что Шортора и его вольер взаимно не уничтожились, когда первый выпадал из портала на тело Кедрико.

И кто этот могущественный гений, прототип Духосущества, кому оно посмертно поклонялось? Жертва фотодерматоза, рябое и израненное чудище, которому длинные и зачёсанные вперёд волосы заслоняют лицо от солнечного света, брезгливых окружающих, зеркал. Беглец из родительского дома вслед за Бостисом, другом семейства и космостранником, обожжённым не одним излучением. Бродяга, ведомый зовом приключений, мучимый физической невозможностью познать и запечатлеть в себе множество натуральных миров. Невольный и неказистый покоритель юного женского сердца, похититель девушки с её родной планеты. Преступник против Рту-су-Клинь в бегах — ах, совпадение на совпадении! Бостис отделил мирок Товока в кастом и обосновался там, пригласил чету к себе, но Кедрико лишь отправлял Циспию к нему "погреться" время от времени, убеждённый, что Бостис не даст её в обиду, тенакша тенакшу.

Циспия вдохновлялась Кедрико, когда он не преследовал цель её очаровать и просто рассказывал о космосе в привычной манере, послушно ждала в неудобном холодном мирке Лемови, когда Кедрико обустроит вольер и переедет с ней туда как в Рай для двоих. Жили врозь, пока он ждал следующей стычки с Рту-су-Клинь и заодно ставил опыты над тем, что он называл "субстанциями" — заряженными жидкостями, мирными поодиночке. Он щедро одаривал возлюбленную едой и вещами из иных вселенных, уносил мусор. Бостис подарил ему мобильный телепорт для прыжков в пределах мира, и с ним-то Кедрико замуровался в ванной Цибера... Отдельного Шортора, значит, в то абсолютное время не существовало.

Почему Цибер не спросил, отчего Шортора вздрогнул на койке Бостиса? Неужели не заметил? или не допустил мысли, что артефакт памяти мог быть связан с ним? До отделения сына Кедрико застал его голос — и его услышал Шортора.

Цибер, предельно вещная личность, не отстранился от его шрамов, почувствовал за ними широкую и приветливую душу, нет, продукцию мозга, как почувствует и в его потомке, — и Кедрико ответил тем же. За наплывшим массивом будто бы чужих, привитых воспоминаний Шортора растерял свои впечатления от первой встречи с Цибером, побоялся смешать их с впечатлениями Кедрико, выставить одно за другое. Мысли о напарнике, лежавшие ближе всего к зоне быстрого доступа и определявшие отношение к нему, вытекали из смутного настоящего. Формальное опекунство вопреки, очистка, независимость... не нужен покровитель.

Шортора ночами бродил по дому, и его путь лежал мимо комнаты, куда со дня прибытия Цибера из его нынешней спальни переехал к Юрлу Ларс. Они двое шептались и, судя по предмету разговора, о будущем супружестве Цибера, разъясняли ему подробности жизни и обычаев макоган, предупреждали, что его ожидает на свадьбе. Из-за приоткрытой двери по полу и стенам коридора стелился яркий тёплый свет потолочной лампы. Шортора погрел уши под таким ракурсом, чтобы его никак не заметили по тени, — и в неосознаваемом порыве ревности просунул руку в комнату и выключил свет. Цибер возмущённо захлопал. "Верните! — крикнул Юрл. — Здесь Цибер, а мы условились, что никогда не будем затыкать его темнотой!.. Эй!" Шортора бездействовал. "У нас ещё будет время выспаться! Мы скоро разойдёмся, а то и вообще Цибер у нас ляжет!" Молчание, тишина, кромешная тьма. "Не вынуждай Ларса вставать! А я только пригрелся!.. Кто там?!" Шаг, лязг протеза. Шортора мигом ударил по выключателю, засветив бледный и худой кусочек себя, и быстро удалился, сцепив руки за спиной.

—…Аннигиляция демиурга в его кастоме — это бесценный прецедент и для артелей, и для Администрации. Угроза в лице Рту-су-Клинь переступает через любые механизмы защиты рукотворных миров от вторжений. Пятимерный план! В годы моего обучения оно не допускалось к рассмотрению в космологической практике, потому что его безоговорочно относили к области псевдонауки и считали противоречащим структуре известных форм материи. Ты меня не слушаешь!

Шортора завис ещё в начале монолога, на новости о предательстве Обогтург-Матек со злоупотреблением полномочиями, и мысленно наблюдал, как немеет рука, недавно перехваченная тонким ремешком от кровотечения. Рич не стерпела его долгого безразличного молчания, потянулась лапой к его бедру и выпустила когти, поддела кожу под штанами. Шортора вспыхнул; его захлестнули не угодные никому чувства.

— Я же несильно, даже крови нет. Не надо раздражать меня! Вникай в то, что я говорю!

— Всё равно. — Шортора потёр ногу и поджал. — Видишь же, ничего от меня не добиться. Благодаря твоему уважаемому коллеге вся масса Рту-су-Клинь ближе к коллапсу. Говоришь, он и ищеек подсылает меня подслушивать, и допрашивает моих нынешних знакомых обо мне, и ждёт, когда я установлю блокатор, чтобы считывать мои мозговые импульсы напрямую?

— Не исключено.

— Блестяще. Бросьте эту фотонную гонку, займитесь чем-нибудь более значительным и весомым, если это вообще имеет ценность, — он захлебнулся словами, когда разгорячённая мысль обогнала язык.

— Кин-Гроссу так и передать? — Хвост Рич успокоился, понуро обнял заднюю лапу.

— Именно. У меня напарник женится, а из-за Рту-су-Клинь и вашей суеты мы упускаем самое важное!

— Я наслышана, что Цибер очень сильно заинтересован в отмене коллапса. — Она разве что не ластилась к Шортора, упиваясь своим самообладанием и намерением остудить клиента.

— Отсрочке.

— Мы продолжим стараться независимо от тебя, — мурлыкала она. — Мы обладаем всеми необходимыми сведениями...

Шортора взорвался: "Уже ими распорядились!", испугался, как бы не разбудил соседей.

— Я сожалею, что так вышло, и не могла повлиять.

— Не предвидела в гиперах?

— Это лежит вне моей юрисдикции. И никто не винит тебя, мы задолго до Рту-су-Клинь знали о стремлении Обогтург-Матек заполучить доступ к твоей особой платформе.

— Несмотря на это всё, ты неисправимая оптимистка, — он устал и смягчился.

— Вероятность того, что проблема решится в необозримых границах мультиверса, максимально приближена к единице.

— А что решится конкретно здесь?

— Тоже.

— Удивительно... Но я останусь при своём. Не привлекайте меня больше к работе, пока я ещё чем-нибудь не поделился в обход Кин-Гросса. — Он боялся, что Рич захочет обсудить питомник. — Если мне требуется уважительная причина для этого, то вот: идеологические соображения.

С тем Рич и вышла в портал-медальон — раньше, чем движения хвоста выдали её эмоции. Шортора подобрал ноги и съёжился на диване в гостиной. Подавляющая часть мультивселенной вместе с Кин-Гроссом и Рич мечтают всё закончить, как и Шортора, но в неотвратимом конце времён лишь единственный, кто раньше всех сдался, выиграет. Много лет назад некто просил у Шортора не примерять свою судьбу, амбиции, взгляды на смертный человеческий род — "тебе легко говорить", "ты другой", "к тебе это неприменимо", "тебе уготовано иное", "у тебя другие выгоды".

Нигилизм был ему утешением в грянувшем тяжёлом одиночестве — дело за малым, но неимоверно сложным: склонить союзников к тому же, подорвать их надежду на успех. Тогда как Шортора "обесценивает их старания", естественный, логичный и объективный, хотя и тысячу раз нежелательный финал обесценивает их куда сильнее. Мироздание, которое так усердно пытаются спасти, сотрёт их меньше чем в атомы и забудет. Любая возня ничтожна в масштабах катастрофы и обречённого мультиверса, и в каждом его углу молниеносно погибнут существа, как рано или поздно погибнут поодиночке, так что никто из сородичей не будет их оплакивать. Для Цибера, проповедника этих перевранных истин, которому впору сейчас праздновать победу над мировоззрением Шортора, в новом освоенном мире, в дружеском кругу, в покровительстве Нюзз они тоже суть кощунство. Да, Шортора утрирует, но после сложившегося союза Рту-су-Клинь и Клешни он уверовал в силу демагогии.

До утра его боевое настроение иссякло, он слонялся с приятелями постольку, поскольку любой как назло считал своим долгом ходить сквозь его гостиную с разговорами на весь дом. До свадьбы оставался день. Запутавшись под ногами суетного Перрасета, Шортора спрятался в кухне, где Перрасет догнал его и принялся точить ножи. Юрл вышел на звук кипящего чайника, плеснул воды в кружку себе и задремавшему Шортора. В кухню же и вернулся из портала огорчённый Ларс.

— Я вам посуду не достану, мне домой путь заказан, — объяснил так, что никто не понял.

— Тоже проворовался? — спросил Юрл, подул на кипяток. Ларс не ответил. — И тоже не разрешили покрыть долг позже?

— И это тоже. — Лязг его протеза смешался в какофонию с ритмичным свистом ножей по каменному бруску. — Вы налили мне чай?

— Нет, этим товарищам важнее, — проворчал Перрасет, сбавил амплитуду и заскрежетал лезвиями потише, когда Ларс пристроился к буфету. — Меня больше заботит, почему ты должен без ноги таскать нам посуду, когда Шортора нигде не задействован? А? — Он обернулся к столу, но Шортора молча и невидяще таращился на скатерть.

— Вы же и сказали у Ашад, что его помощь не требуется и пусть он лучше с коллапсом разбирается, — парировал за него Юрл. — Он свадебное меню с Ашад приготовит на её квартире.

— И на том спасибо... Если его добудимся. Он подолгу так спит?

— Долго не долго, — улыбнулся Юрл, — пока вокруг спокойно и пока совесть не замучит, но он такой забавный! Хочешь — одежду на него закинь как на вешалку, хочешь — книги на него сложи. Что ты ему ни дай, он держит, пока не заберёшь. Отнимать ничего потом не приходится. Интересно, он боль почувствует?..

— Ау! — Всех тряхнуло, а Шортора сморгнул дремоту и встретился наконец глазами с Перрасетом. — Ты чем по ночам занимаешься?

— То переговоры веду, то думаю.

— О чём это?

— Не о свадьбе. — Перрасет смотрел на него слишком пристально, и Шортора осмелился добавить, тупо глядя в кружку: — Проверял гипотезу о том, что существо и сущность — это разные вещи. Сущность — это личность, ядро существа, его суть. Рту-су-Клинь в арендованном теле я не назвал бы существом в полном смысле и поспорил бы с Цибером, который отделение психики от углеродного фундамента совсем не признаёт. И я по этой логике являюсь существом из плоти и крови только здесь, в вещных мирах. Дома я, по большей части, сущность, бестелесен.

— Это как же, Цибер отрицает тебя? — подхватил Юрл.

— Не знаю, как он с этим примирился, но да, я в его мировоззрение не вписываюсь, — Шортора усилием воли отодвинул строгого Перрасета на второй план внимания и посмеялся. — Но и Цибер прав, сознание не живёт без биохимической основы, на которой зародилось. Всё забываю об этом сказать.

— Ближе к реальности, — отрубил Перрасет. — Переговоры, думанье — и больше ничего?

— Да.

— Тебя не похищают?

— Давно нет.

— И сам не выходишь переговорить в другие миры?

— Да нет! Все пушки у Цибера.

— А ты, пока думал, не вспомнил, какая у Ларса фамилия?

— Йонсен.

Немая потрясённая сцена. Невозмутимый Шортора поспешил с комментарием:

— Когда мне перебирали мозг после аннигиляции, вынули из подкорки очень многое. Может, ты и обмолвился мне, — обратился к Ларсу, тот покачал головой.

— С меня довольно, — Перрасет хлопнул по столу тряпкой, невесть откуда и когда взявшейся в его руке. — Тогда ты пытался к нам пристроиться свояком и натягивал на нашу жизнь обрывки со всяких Маког, кроме нашей, и хотя бы скромничал, а сейчас мозгоправ поднял со дна в оперативную зону весь мусор с тех твоих планет. И ты вконец заблудился!

— Остынь, — Ларс привстал, чтобы потрогать его за плечо и ни на что не повлиять.

— И какая, позволь спросить, с тобой приключилась аннигиляция, если у тебя в черепе пластина?

Шортора заморгал.

— Тебе не могли разрушить нейронные связи, на то ты её и ставил!

— Я... тебя обманул. — И понадеялся, что её ставил не лично Перрасет или что он не присутствовал на операции. — И я в свою очередь хочу спросить, — он поднялся, оперся на стол, — почему у вас всё поперёк того, что я помню о вас?

Он пытался бессовестно зыркнуть на всех, и у него это, возможно, даже получилось, но голос безбожно трескался и застревал.

— И что мы о тебе помним, — у Перрасета будто сели батарейки, и он ещё дальше отодвинул от себя ножи, — самозванец. Я-то тебя как облупленного знаю, лучшими друзьями были. Не наш!

— И что ж? — Ларс впервые отхлебнул чай. — Пусть преемник нашего Шортора найдёт у нас приют, если ищет его и не готовит нам сети.

— И привёл вам такого замечательного Цибера, — уныло добавил Шортора и сел. — Ничего плохого я вам не уготовлю, если ты прекратишь на меня орать.

— Но я не могу смириться. — Снова с тряпкой в руке, с медленно нараставшим отчаянием он теперь походил на расстроенную, смертельно уставшую жену и мать. — Ты не мой друг.

— Но теперь... — Юрл завёл заново не свою шарманку, — прими его.

— Да вы с ума посходили! За кого вы меня держите?

Шортора уже приготовился к тому, что взаимное дребезжание в тоне выжмет из глаз Перрасета скудные капельки, но тот шлёпнул тряпкой и бросил её окончательно, накинулся на подставного друга и сдёрнул с его руки пластырь. Взмокший от сукровицы, он не утянул за собой волосы и верхний слой здоровой кожи по краям, но отлепил влажную красно-белую коросту с сеточки неглубоких насечек. Шортора опомнился и Перрасет догадался почти одновременно, и в широко распахнутые от ужаса глаза неуёмного наркомана полетел кулак.

В глазницу. С размаха — в ухо. Ещё рядом с ухом. Промахнулся по подоконнику. Ещё по уху ребром ладони. По мясной половине ноги Ларса, когда Перрасета оттаскивали с воплями. Дрожь Шортора перекинулась и на глубокое дыхание, Юрл никак не мог разогнуть окровавленные локти у головы.

— Когда это закончится?!.. Что-что ты сказал? — Он чуть не вырвался из объятий Ларса. — Я ослышался?

Шортора скрипнул громче:

— Я убью тебя... Всех, кто мешает мне жить, я убиваю!

— Лучше бы ты не возвращался!

От его очередного взмаха Шортора скрючился до боли, а когда выглянул из-за руки, портал уже захлопывался за Перрасетом. Ларс прошёл за своё место, Юрл не сдвинулся, прошептал:

— Зачем ты...

— Давнишние остатки использовал, пока Перрасет не нашёл! — тихо взвизгнул Шортора. — Не судьба!.. В окно вытряхнуть духу не хватило, каюсь! Мне эти крохи тогда кровью и потом дались. Дайте тряпку перевязать...

Ларс передал ему чистую из шкафчика, Юрл смахнул ей полупрозрачные ручьи, прежде чем затянуть её на ранках.

— А вообще, ну, усилители тебе зачем?

— Хоть усилителем это назови, хоть топливом... — В нём копилось сожаление, что он не сподобился в последний момент собраться с силами и догнать Перрасета с только что заточенным ножом. — Я мечтаю уделать специалистов, дойти до решения. Вынуть, не знаю, из Всемирного Духа, из космоса способ или формулу, чтобы всё разрулить.

— А если её поймёшь один ты, и больше никто не поймёт? — Юрл поднёс еле тёплый чай к его губам, и Шортора хмыкнул, забрал его и сам отпил, пока друг второй рукой катал замороженное мясо по его лицу. — Эк облагородил перед свадьбой... — и кивнул Ларсу, разрешил уйти по делам.

— Сам и применю! Значит, я один достоин ей овладеть. Дойду до аспекта бытия, до которого никто до меня не дошёл, как отец мой пришёл к "особой платформе". Он-то уделал так уделал! Адвокаты в своё время измеряли её, измеряли...

— Пыльца тебе не нужна. Помнишь наши духовные практики? Плохо верится, что помнишь, но у нас это бытовало.

— Поведай, авось и вспомню.

— После завтрака. Ты свободен сегодня?

"Перрасет всегда относился к этому с подозрением, и мы посвящали им ночь при свечах как гонимые язычники. Ларс, освободи нам, пожалуйста, комнату... — Юрл сдул пыль с набора длинных свечей, дотянулся до облезлого канделябра на шкафу, засветил первый фитиль и от него двое, наглухо зашторил окна двумя занавесками. — Он тщился оклеветать нас, говорил, что мы покидаем мир вдвоём, но при этом таскаемся по дому и воем как животные о том, что с нами делается, а в завершение лежим на проходе и спорим, кто пойдёт за водой. Не нам судить... Хорошо, он нож не схватил".

— Я ж дипломат, межвселенский причём. — Шортора ждал его на полу между двух кроватей. — Администратор ему не простит. — И ему вспомнилось, на какой ноте он завершил последние переговоры. — Он навсегда ушёл?

— Не бросит же он Цибера из-за тебя. — Юрл устроился напротив, неподвижно и пристально засмотрелся на его лицо. — Не могу тебе не сказать, любезный Шо: у тебя остался синяк под глазом.

— Темнее, чем круги?

— Да, но он небольшой, с мою фалангу большого пальца, — и погладил капиллярные брызги в центре фиолетово-бурого пятнышка над щекой, на кости. — Найду чем припудрить.

— Кхм. Мне точно хуже не станет? — У гибких огоньков в запертой комнате ему уже сдавливало грудь.

— Раньше мы исцеляли тебя и меня до четырёх раз в неделю. Если желаешь, то мы прервёмся, как только отыщем необходимое во Всемирном Духе или в себе как его ответвлениях.

— Прекрасно... — Шортора вздохнул полной грудью, но безуспешно.

— Но позволь мне выдвинуть одно условие...

— Любое.

— Оба организма непременно должны быть трезвые. Раньше я запрещал курить и пить бодрящие настои за пять часов до практик.

— Я клянусь тебе. С ночи я очухался, к затмению опять поплохеет.

— В затмение астрономическое затмение духа... Попробую и от него излечить.

— Расколдовать, — усмехнулся Шортора.

— Именно. Раздевайся до пояса.

Шортора опешил, но повиновался, стянул рубашку через голову вместо того, чтобы тратить время на пуговицы.

— Тряпку тоже?

— Давай я на бинт поменяю. Я же тогда кровь останавливал чем пришлось. — Он опять вскочил. — На практиках ты называл меня Ю, помнишь?

— Нет.

— И мои рассуждения тебя больше всех раздражали.

— Неужели?

— Не выносил конкурентов на интеллектуальном поле, я думаю, — и продолжил ворошить фантики и бумажки.

— Видимо, соскучился по ним...

— Но ты вспомнил Йонсена!

— Ты тоже считаешь меня самозванцем?

Юрл как будто не услышал его за шорохом в комнатной аптечке, но дар речи вернулся, как только ящик ударился о заднюю стенку.

—Ты заколдован.

— Заладил!

— Тебя это обижает? — С его языка сорвалось огорчение. В ещё рыхлую корочку на ране впился железный носик тюбика с полупрозрачной жирной мазью.

— Трогает. В смысле, растрагивает. Щиплет душу до слёз.

Юрл поправлял очки то запястьем, то чистой стороной ладони, пока Шортора сам не поддержал их за дужку.

— Значит, так оно и есть.

— Я уже плакал при тебе?

— Никогда. Ты был твёрд как кремень, а сейчас...

— Заколдован.

— Становишься настоящим человеком, а не выспренным и надменным духом. Существом. — Он подполз к узкому письменному столу и забросил мазь наверх.

— Цибер разжалобит кого угодно. Ю...

Юрл навострил уши.

— Если я не настроюсь на твою частоту, я покажу тебе кое-что от себя...

— Давай начнём с этого! — Юрл схватил его за плечи, и Шортора остолбенел. — Один из главнейших наших принципов — помнишь? — "учить и учиться друг у друга". Мне нужна подготовка, духовная, физическая?

— Не думаю. С соматической точки зрения тебя ущипнёт в начале и всё... Впасть в отчаяние ты можешь на любом этапе.

— Это не более вероятно, чем невезучий приход от твоей головоломной пыльцы, — он деловито, с пренебрежением к словам Шортора осмотрел ногти. — Что ты в ней находил до того, как понадобились ответы?

Шортора ещё растянул время, зная, что никогда не встретит в Юрле единомышленника:

— Люблю элемент неожиданности, а психотропы его привносят будь здоров. Ты видишься с существами второй раз, а они уже с тобой враги, что-то тебе предъявляют, и ты не знаешь, за что, и по рассказам восстанавливаешь сюжет...

— Так же и с тем обормотом, который хочет вселенные столкнуть?

— Здесь не я виноват. Мне и до ремонта мозгов было кристально ясно, что сделал отец, но легче мне не становится.

— Ты увидел его глазами, когда тебя ремонтировали?

Прохладные пальцы Юрла поскользили по рёбрам Шортора, и он врос спиной в матрас и ещё более холодную железную перекладину.

— М-м-м, да. Я услышал его голос, голос Цибера...

— Да? — Лицо собралось в морщины. — И самого Кедрико? Когда он в зеркало смотрелся, например?

— Я ему лично оплеуху дал! Его телу, точнее, когда сидел на нём, мёртвом...

— Ух ты...

— И мне в вольере иногда являлся его призрак.

— Или ты нарочно его вызывал... Хотел к отцу, да, жалеешь о содеянном...

— Да что ты меня щупаешь!

Юрл отдёрнулся от него, и за прямоугольными линзами проступила обида. Огоньки на свечах заплясали.

— Это часть наших практик... — Он затих. — Тебе это раньше казалось лучшим, чем тереться лёжа на полу...

— Ох, ладно.

— Для укрепления ментального контакта через взаимное осязание тел, не более.

— Да-да-да... Для моей техники тоже нужны прикосновения.

— Вот.

— Но не ласки же!

— Принято.

В знак примирения Шортора положил руки ему на плечи, не опуская ниже.

— Глазами отца я видел раздетой женщину, которую называю мачехой, но и тогда меня ничего не смутило и не взбудоражило. Я странный.

— Мачеха! Кошмар. Её сакральный образ развенчался?

— Нет, я же говорю.

— И какова вероятность, что я тоже её увижу? — затрепетал Юрл. — Не хотелось бы совать нос в...

— Надеюсь, ты не поймёшь, что это моя мачеха.

Последние две фразы они говорили уже с закрытыми глазами, придвигаясь впритык и так неуклюже отыскивая удобные места для рук на туловище партнёра, словно не умели или очень стеснялись обниматься впервые в жизни.

— Кожа да кости, — пробормотал Юрл, и Шортора хихикнул. — Расслабься. Чувствуй мою кожу...

— Я впущу тебя в свой разум и, уж извини, вторгнусь в твой, — он проворковал в ответ. — Только с твоего разрешения.

— Пожалуйста. — Послышалось нетерпение, и Шортора отвёл больную думу о Мисе.

"Слушай моё дыхание", — Юрл не затыкался, хотя его партнёр уже напрягал минимум мышц, только чтобы не растечься лужей. Шортора погудел ему и себе в помощь, повысил тон, ещё повысил, плавно опустил, бросил звуковое сопровождение, что отбирало у него много воздуха. "Расслабься, я не наврежу и не отвлеку". Шортора царапнул его ногтями. "И сам сосредоточься на мне, на себе, но не на моём ощущении тебя". Шумный и смиренный вздох. "Ощути меня и дай ощутить тебя".

Шортора направил-таки поток сознания в единое надматериальное русло, и если изредка спотыкался о посторонние мысли насчёт духоты или слов Юрла о телосложении, шёл к озарению, можно сказать, с заметным ускорением. Четвёртый опыт духовного слияния да в неподатливом типе кастомов, он обставит доморощенного медиума! Грубый рельеф ковролина утёк из-под голеней и ступней и как будто уравновесились температуры внутри и снаружи. Кожа отпала как никчёмное теперь ограждение между ненасытным разумом и Всемирным Духом. Шортора, забыв о себе внешнем, зачерпнул спёртого воздуха перед робким шажком в Предвечное, кладезь духовной мудрости, — и сорвался как с обрыва. Тонкий план мироздания втянул его душу как гравитация чёрной дыры, Шортора ахнул и защипнул голое мясо Юрла под пальцами, да поздно. Ни одна конечность больше ему не подчинилась, всё оцепенело и рухнуло.

"...Что это?.. Шо! Шортора, пожалуйста! Пожалуйста... не надо умирать. Ты не...?" Несостоявшийся труп впивался лопатками в его бёдра, ладони обнимали голову как капустный кочан на рынке. "Ты дышишь... Сейчас, сейчас ты проснёшься?.. Напугал меня!" Юрл преждевременно раздвигал его веки, и твёрдый, глубокий взор за ними всё не пробуждался. Былой судорожной силы во всех мускулах и след простыл, Шортора ломался и изгибался в объятьях друга бесхребетным слизнем.

— Я что-то сделал не так? Я не туда думал?.. Почему ты заранее мне не сказал, не предупредил? Ох, да когда ты уже оклемаешься! Шо! Я знаю, что ты живой! Назад дороги нет, я не отпущу!

Тихий стон. Раскрылись губы, и пока Юрл высказывался, ресницы дрожали.

— Спасибо, что ты не умер. Ты так меня напугал! Всё так резко началось! Ты как будто вечность в припадке корчился, чуть свечки не сбил. То бился как рыба, то напрягался весь, то... О-о-ох! Давно так с тобой происходит? Ты это имел в виду, когда сомневался перед...? Пожалуйста, ты меня слышишь?

— Э-э-э.

— Ты как?

— У меня всё болит, — и взглянул на Юрла наконец — лениво, как после двухчасового сна под утро.

— Ты весь сжимался, руки-ноги разбрасывал и голову так запрокидывал!

— Ох, ё.

— Я не знал, кого звать!

— Никто не должен знать об этом, — пролепетал с закрытыми глазами и в полусне, не расходуя силы зря.

— Даже Цибер? — Юрл аккуратно положил его на пол и прилёг рядом.

— Особенно Цибер. Если повторится... эх, сделай вид, что сам впервые это видишь.

— Страшно... Тебе снизошло что-нибудь?

— Я ничего не запомнил. — Он заметил, что канделябр переехал на стол.

— Только не горюй, твои ощущения уже во Всемирном Духе.

— Да ну их знаешь куда!... Снизошло, что пора завязывать со всем этим. И с практиками, и с пыльцой.

— И что теперь? Воду принести?

— Не надо. Я спать хочу. Устал думать.

— Давай я помогу, перенесу тебя в гостиную?

— А что Ларс? Где он? — Он прислушался: лязга нигде не слышно.

— В огороде, наверное, возится или с Цибером гуляет. Своими делами занят, что ему до тебя? — Юрл закинул его руку себе на плечи, потащил как раненого в ногу или пьяного. Круто обернулся напоследок и задул все три огонька. — Завтра будет суматоха, уже завтра. Ты отдохнуть успеешь, потом к Ашад готовиться. Или не пойдёшь? Я могу вместо тебя.

— Пойду.

Невыразимое счастье быть

Разбитому Шортора никто не мешал валяться на общественном диване до вечера, рыскать на кухне и по дому, ложиться обратно, тягуче осмыслять произошедшее и следствия из него. Если это предельная степень раскрытия духа и проникновения в суть вселенной, то ему не понравилось; что в вольере откровение, то в миру изнурительный припадок. Впрочем, единичный раз ни о чём ещё не свидетельствует, не делит анамнез на до и после. Тяжело бояться того, что пережил без сознания. Более того, десяток Шортора на Конгрессе признался, что падал в судорогах от астрономических доз и это не вылилось в нечто серьёзное, в хронику.

Некогда гнуть извилины! Напарник женится!

Шортора разбудили ни свет ни заря, и это был Юрл; его горе-партнёру спросонья почудилось, что Ашад уже стоит у его изголовья целиком в нетерпении. Ларс с сердечными извинениями отказался его телепортировать к тёще и невестке по причине «тебе ещё с ними расписываться ехать» и «Перрасет ещё может заглянуть в день свадьбы и пересчитать пушки в складе, я за них ответственный». Дверь в спальню Цибера заперта, и неизвестно, где и с кем он проводит последние холостяцкие часы. Шортора пошагал на восходе через город, — а настругав овощей в несметных объёмах без заправки, поехал с Нюзз и её матерью в повозке до городской ратуши. Нюзз в скромном сером платьишке всю дорогу щёлкала спицами, бойко наращивала ряд за рядом петелек из двух клубков из сумки Ашад; туда же и отправилась заготовка узкого вязаного полотна на пару часов регистрации брака.

Под конец поездки Шортора досыпал ночь крепко, на зависть водителю, так что пришлось скидывать его на траву и прыскать ему водой на лицо как забулдыге. До этого Нюзз разбудила их с Ашад воплем, когда они поздним утром, к самому подъёму девочки, прикорнули на материной кровати почти в обнимку. Шортора не восстановил честного имени и нарочно для невесты поцеловал Ашад в щёку, побрёл перемывать ножи и разделочные доски с присохшими крупицами и семечками, не притронулся ни к ложке салатиков и ни к кусочку фруктовых рулетов, выделенных на завтрак женщинам на пробу.

Радостные, приятно встревоженные Цибер и Ларс шли к ратуше им навстречу — как есть отец и сын накануне выпускного. Безупречная и совершенная отцовская фигура, к которой в своё время машинально привязался Шортора... и жених в нейтральных пыльно-бежевых одеждах от убитого двойника из вольера. Шортора открыл было рот для беглых поздравлений в двух словах, но подоспевший Юрл отвёл его в сторону: «Не до свадьбы, он ещё не муж».

— Раздобыли ему очелье? — спохватился Шортора.

— А то! Сиротам или чужестранцам одалживают наперебой! — и показал плотную ленточку с блестящими на солнце камнями. — Ашад дочке наверняка свою вдовую повяжет.

До церемонии Шортора не давал себе присесть в лишний раз и поддаться внезапно атаковавшей его вялости. С натянутой улыбкой он кивнул Циберу, отозвался на кивок Юрла: «всё в порядке, я могила»; перед всеми отчитался. Традиция предрекала ему вернуться в квартиру невесты в отдельной повозке с Ашад — которая уже сейчас стояла у колонны подле него. Он шёл на свадьбу по собственной воле, поэтому требовал от себя скрывать уныние и непринятие. Всё, от грядущего взаимного раскраса в повозке до пятидневного очелья и связующих родственных нитей, выглядело автоматической потачкой обычаю. Набор ритуалов оскудел за шесть лет, когда во избежание культурных войн из контрольных точек жизни макоган обеих пород вычеркнули несочетаемые или оскорбительные обряды.

Нюзз выходила замуж до созревания, поэтому перешагивала сезоны, когда была бы обязана носить в волосах ленточки безбрачия. Она приходилась Циберу по пояс, и это зрелище навевало свёкру единственную мысль: «неправильно это, неправильно!» — но кто он сегодня, чтобы накладывать право вето на решения Цибера? «Если я не дам храпака или не грохнусь замертво, считайте сие за великое чудо», - говорило на всех языках донельзя угрюмая рожа сумеречного ходока. То он сутками торчал в окопах под всеми дождями, жевал спички и добросовестно выслеживал вражеских солдат, мигающих касками из-за деревьев в километре от него, то... Одряхлел на мирных хлебах, и сказать нечего.

Служитель бормотал за кафедрой казённую прелюдию, взгляд и мысли Шортора сновали как летучие мыши по объёму зала и купола, фрескам и винтажам, по чужим одеждам, по напарнику. Рачительно обдумывал не столько нудь в левом виске, награду за кулинарию на том конце дистрикта, сколько сбивчивую фразу Ашад. Она произнесла словцо, когда чистила рыбу, — и, казалось, отдала бы ныне что угодно, чтобы стереть его из обоих умов. Неосторожно выпорхнувшее от бессонницы ли, от признательности ли добровольному ассистенту, от натуральной ли проказливости, что передалась Нюзз по крови, точно неясно. Шортора присовокуплял его к другим подобным намёкам, специальным пунктом помнил о факте едва заметного ночного помешательства и не сбрасывал его со счетов; оглядывался на растроганную Ашад и обрывал цепочки разных степеней логичности. Заикнулась — допустим, шутливо — об их бракосочетании, и что с того? Имеет же несчастная вдова право на мимолётные грёзы? А кто в мироздании не выдумывает и не выпаливает что-то опрометчиво? Шортора и ей бы намолол чепухи, не будь занят завинченными сверх упора банками. Сказал «нет», не объясняя причину, — тоже хорош! Теперь он стоял и распинался перед собой; подыскивал тактичные выражения для запоздалого отклика и обрывал: а нужно ли? И заканчивал на ноте самовнушения: авось мультивселенная подтасовала ему вероятности и Ашад позабыла, и объясняться им обоим — бередить старую рану.

Его оглушило эхо восклицаний, чуть Цибер взял обе руки Нюзз, погладил большими пальцами её броские ноготочки, с приподнятыми бровями осмотрел присутствие, присел и наспех чмокнул девочку в щёку. Две подружки невесты взвизгнули, надёргали и разбросали лепестки из букетов.

Толпа в двадцать душ вынесла Шортора из ратуши, он будто утратил ноги и поплыл, закувыркался рыбёшкой в течении. На свежем воздухе свидетели завихрились вокруг молодожёнов, а Шортора обогнул шумных и резвых детей, отошёл, ложно заподозрив в глубине сознания начало — рецидив, если угодно, — и Цибер, вот-вот отделавшись, бросился за ним. «Вот настырный. А. я знаю, почему... — он припомнил видение. Цибер сжал кулаки. — Усы отрастил, а за мной носится, квочка!.. С ума схожу, ты женишься! Волнуюсь». Он заготовил и свою порцию похвалы, но приберёг; и он знал, что соврать Циберу невозможно.

Перрасет если и намеревался навестить супругов, поздравить и чем-то одарить, то провернёт это вдали от Шортора, по дороге к месту застолья либо у ратуши. Супруги отчалили в отдельном экипаже, и к ним не допустили ни доброжелателей, ни опекунов. Пара последних ехала домой скучно. Женщина в плотной, с серебряными звёздочками, жилетке поверх дешёвого тускло-молочного сарафана молчала, Шортора размышлял о своём, лишь бы не уснуть. Возникнет ли сознание в наэлектризованном условно пустом мозге, сформированном и готовом для заселения новорожденной личности? Что для этого нужно: плотность нейронной сети, число нейронов, нечто иное? А если бы Бостис воскресил не данного Шортора, а взрастил стимулятором новый дух на руинах предыдущего сознания? Он — это действительно он?

— Пей. — Ларс отвёл его на кухню и там протянул кофейную кружку с домашним, будто известковым самогоном.

— Я не хочу, — отрубил Шортора.

— Почему? Порошки, по-твоему, лучше тоста за напарника?

— Ни то, ни другое. — Тот виновато подслушивал разговоры в гостиной, стук раскладного стола, щебет девочек. — Здесь вроде бы за чужое здравие своё не портят, уточни у Юрла.

— Но свои традиции мы соблюсти обязаны, — настаивал Ларс, и Шортора изо всех сил уклонялся от признания.

— Без Цибера?

— Так тоже.

— Да кто пьёт, не закусывая? — Шортора крысился, но не уходил.

— Это наша местная традиция: закинуть стопку за здешнего жениха или невесту, когда они не знают. Перрасет придумал, — и на последних словах Шортора особенно обозлился.

— Насколько я знаю, никто так не делал, это неумно.

— Мы жили тут дольше и знаем больше твоего. Пей, не задерживай.

Едкий спиртовой дух оплескивал тесную кухню, впивался в нос.

— Пусти! — Шортора выдёргивал запястье из цепкой, мясистой руки. — Никто с бухты-барахты, в паучьем угле не пьянствует. Я первый свидетель, опекун, с меня спрос.

Юрл оживил их настоятельным призывом к готовому пиру и исчез.

— Пей, я сказал! Или с места не сдвинемся.

Шортора выхватил кружку, открепился от Ларса и пошёл.

— Ку-уда светиться, это таинство!

— Зачем оно?

— Ты ещё дорожишь Цибером, желаешь ему хорошего?

Шортора почуял козырь в его рукаве и хмыкнул.

– Накати за его здоровье, мы с Юрлом тебя поймёт. Даже Перрасет, если заявится вдруг. Пей-пей, до дна, залпом! Меня не стесняйся!.. И всё, делов-то.

— Кх, и толку? — Он отдал керамическую плошку, прислушиваясь к себе.

— Надо, Шортора. Иди.

— А ты?

— И я подойду.

— Если со мной что-то случится за столом, пеняй на себя, — буркнул Шортора под нос.

— Почему с тобой должно что-то случиться? — и Шортора запахло керосином.

— Я уставший, — и поспешил в гостиную, не дослушал брошенное вслед: «Полно, сейчас в пиру развеселишься. Или ты Цибера не любишь!».

Помятый от жжения, он, вымеряя неуклюжие шаги, поплёлся в гостиную, но не достиг её — перекинулся к затесавшемуся в коридоре Юрлу и, заикаясь, уточнил про традицию. Тот не ответил вразумительно.

Они протиснулись к свободным стульям у стены рядом с Ашад, и Шортора с деланной учтивостью набросился на рыбные расстегаи, будто не сам их начинял и торопился оставить отзыв. Юрл торжественно связал запястья опекунов красной шерстяной нитью родства на несколько часов. Сочетал с женщиной, которая похищала в семью его напарника и с которой Шортора, одетый, задремал в одной кровати — на большей из двух, где сейчас расселись в кружок с блюдцами две девочки и молодожёны. Последние, скованные нитью ещё у повозки, с тряпичными диадемами, старались так есть пирожки и пирожные, чтобы глина не ссыпалась крошками и пластинками в еду с подвижных щёк. Места за общим столом, как и для стульев с книжками, как и отдельного детского стола, им не хватило, и кто-нибудь без привязи приносил им желаемую еду с взрослого стола. Вслед через них передавали самые разные благопожелания на все случаи супружеской жизни; опустошал их резерв и Шортора.

Он без охоты, заливая салаты, угостился двумя бокалами и начал поглядывать на Цибера так упорно, что это походило на кокетство. Напарник не стерпел и взаимно упёрся в него взглядом. Шортора жестом попросил листок из блокнота и карандаш. Они поступили со следующим детским курьером, со вторым курьером вернулись Циберу. Шортора выложил ему всё: неспособность задёшево отпустить его в самостоятельное житье-бытье, навязчиво одолевающее одиночество, недоверие к беззаботной Нюзз, идущее с ними вразрез благословление на совет и любовь, поклон за терпеливую неразлучность и скудный опыт приключений. С обратной стороны — Шортора изрисовал низ страницы стрелочками, умоляя Цибера о внимательности, — вывел самое главное, ради чего затевал передачу. Цибер перевернул лист, и лишь тогда Шортора усомнился, стоило ли заикаться об этом. С усилием задержал на потрясённом человечке виноватые глаза, пожал плечами и проиграл в гляделки, когда тот, переспрашивая, соорудил пальцами слова «Понравился мой голос?!»

Само мироздание с упрёком подчеркнуло Шортора, единственное пьяное в хлам существо на банкете, и яичные скорлупки в тесте, которые он упустил на заре и которые сейчас воскресли в памяти. Ему не попадутся, так другому. Однако их стряпню нахваливали, и Ашад симпатично рдела. «А дефекты краснеть умеют?» Шортора с неловкой ухмылкой оглядел раскошенным зрением трёх гинтекнов — очевидно, из знакомых послевоенного времени — из них двух дам, полных, но статных и красиво сложенных. Прощание с напарником во мгле спирта мерещилось ему тьмой распахнутых дверей. Можно и учудить ритуальную пляску с первобытной планеты, да ноги в узел завяжутся; и подраться до разбитых клыков, и уснуть где примет поверхность, да опекуну этого не спустят.

Заесть контузию не получалось. Салаты, измельчённые в суп пяти соков, назло ему шлёпали и брызгали, а кусочки овощей ускользали из-под шпилек, размякали под тупыми вилками. Шортора, как излупленный щенок, косился на присутствие, гомонящее в тумане о чём-то своём, и воображал, что на самом деле все с огромным любопытством хохочут про себя, не глядя на него без слёз. Даже, верилось ему, Ашад с укоризной качает головой, а Цибер невероятно его стесняется. Его, Шортора, обдурили и вытащили в культурное общество как циркового зверя, - смейтесь! Приведи ему случай открыть рот, наверняка слова сплетутся в ком, зажгутся и вырвутся всполохом смущённого кашля, смеха или всё вместе, где одно маскирует второе.

Отравленный мозг запутывал зрение и моторику, вырывал сущность из плоти за тем, чтобы отбросить и не впускать до утра. Надоело разглядывать гостей, навязываться Циберу, и он заставил себя увлечься детективом о представителях себя и напарника, куролесивших на этой Макоге, может быть, вовсе из двух разных пар — или из нескольких в разное время. Ему ничем не поможет вывод, какая комбинация Циберов и Шортора встревала в чужие сюжетные арки на этой Макоге или куда они с Цибером непрошено встревают на середине не своего пути, но Шортора подгонял обстоятельства, полноту своих знаний о традициях, не котируемых в этой Вселенной...

Ашад его выбрала, по её собственным словам, потому что он скоординировал спасение Нюзз от лаборатории, просчитав каждый шаг, — до этого момента их показания совпадали. Под столом она молча вертела в руках второе очелье. Шортора не располагал силами рассуждать вслух об этом, соглашаться или отказываться — не то нагрубит как кошке. Так себе выбор, думал он, если отдаваться всем помогающим, тем более на Макоге, это не пойдёт репутации на пользу, да и по этой логике Нюзз могла выбрать его вместо Цибера, который без опосредованного приказа Шортора чуть не отдал девочку на истязание.

Спросили, кем ему приходится Цибер, он шепнул: «братик», и всё обошлось, Цибер не поднялся с возражениями и не отправил записку. Нюзз переводила его жесты и записи подружкам, и Шортора напрашивалась мысль: ему же неудобно, он притворяется, что ему здесь хорошо, потому что, как в старые добрые, не сумел уклониться.

Шортора мог догадываться, на каких извилинах гнездится длинным червём его недосып — как нейлоновая струна, которую никак не могли настроить и натягивали слишком туго. Его сознание окуналось в дремоту и тут же с болью выпрыгивало обратно, в явь. Приливы слабости поражали одну часть тела за другой, выбирали, какую покрыть до конца застолья, до возможности прилечь. Его уводило вбок, а если не весь корпус, то голову, будто он с неявной игривостью что-то разглядывал — он крепился. На секундном переживании, когда душа замерла на пороге физического тела, а руки отделились от него, но не исчезли из поля зрения и не отпустили вилку с бокалом, у Шортора иссякло терпение. Загадки вроде «который на самом деле час?» стремительно вытекали в роковое «где я?» — и побочное «Я свою жизнь живу или нет?»

Как будто он ещё не проснулся, а свадьба — его десятый сон на диване в доме Ларса. Всё проспал! Он испугался — и не проснулся. Цибер заметил, как он вздрагивает, и его друг отдал себе снаружи приказ глупо улыбнуться.

— О чём думаешь? — раздалось в более-менее конкретной точке пространства: справа от Шортора, на стуле, увенчанном слева жёлтым картузом.

— Я думал, ты мне мерещишься, — и тело Шортора вникло-таки в содержание вопроса. — Нет, я... думал... Как ты тут оказался? — сбивчиво завершило оно.

— Я по приглашению, — Сэч мельком показал на Цибера, и тот обернулся, так же мельком кивнул в подтверждение слов. — Я никого не потеснил, не бойся, я со своим стулом, приборами, посудой. Цибер пообещал, что отправит меня назад по первому требованию, если мне не понравится публика, например.

Шортора кивал только потому, что в таком случае принято кивать.

— Это другая временная линия? — спросил Сэч и не застал врасплох.

— Считай, та же. — Продвинутый автоответчик в теле сработал безупречно.

— Дефекты не отличаются от наших ничем? — и Шортора подскочил от негодования, потеснил Юрла и зашипел Сэчу в румяное лицо:

— Тем, что их здесь называют «гинтекны», а за «дефекта» тебе пропишут в табло.

— Хорошо... — Он занялся едой. Шортора воспользовался шансом, пока Юрл сидел откинувшись и не мешал:

— Ты же не любил кастомы.

— Я и этот мир не приветствую. Я здесь ради... Цибера и тебя. — Словно замялся, к кому прилетел первым долгом.

Шортора лёг на спинку своего стула, оборвал переговоры. Он забывал поставить Сэча перед парадоксом: статистически невозможно, чтобы в одной галактике одной вселенной — по убеждению Сэча, независимо друг от друга — на нескольких планетах зародились люди, анатомически примерно одинаковые. Либо одна из рас забыла, что она некогда колонизировала галактику, либо Сэч не готов признать вероятность того, что является потомком переселенцев из иной вселенной. Этот-то человек презирал межвселенские переходы! Ему-то претило существование огромного класса миров без языковых барьеров — ему, кого сейчас никак не затрудняет болтовня с Юрлом и Ларсом!

Размытие личности — как бы безуспешное продолжение эманации в непригодной среде и по вине Шортора, ведь он накручивает себя, пока не застынет на том уровне, когда сам себе не может доказать наличное присутствие в вещном мире и в восприятии мыслящих субъектов по соседству. Цибер заслушался девочек, Ашад мечтательным тоном говорила о вполне приземлённых предметах, Ларс чего-то допытывался у Сэча.

— Эй. Шо! Ау!

Сутулое тело приподнялось рывком, но не осознало, к нему обращаются. Юрл ущипнул его, и вынужденному единству духа и материи понадобилось объединиться вновь, разобраться с источником неудобств.

— Что с тобой?

— Это не...

— На, заземлись, — и поднял руку над столом, положил раскрытой. Шортора не нащупал ничего в его ладони, как бы вслепую вложил в неё свою, и когда его кисть обняли пальцы товарища, до него дошёл высокий смысл заземления. Второй субъект — вот он, обособленный и самодостаточный, но изъявивший желание сплотиться с другим субъектом, мятущимся, и утихомирить его. В минуты полного недоверия к реальности и объективности мира, не достраивает ли сознание в нём вещи, людей, образ себя в обход воли наблюдающего, притронуться к воплощению второго духа, услышать и присвоить его направленные сигналы — ничего приятнее нет. Подоспела и чудаковатая радость, безусловная и бескрайняя любовь к явившему себя второму мнению, счастье находиться с ним, отзывчивым и чутким, в одном мире, на одной координате пространства-времени.

— Ты... Ты есть! — Слёзное умиление выплеснулось в звуках.

— Как и ты. — Юрл приумножал его ликование, казалось бы, на пустом месте. — Мы наблюдаем друг друга, мы обусловливаем наше существование. И твой дух сомневается! Сомневаешься, значит, опять существуешь. Я дважды доказал тебя.

— Ага...

— Не нужно вредить себе в попытках утвердить волю и бытие. Я рядом.

Шортора забыл, как благодарят на человеческом языке.

— Давай выберемся отсюда и наедине поговорим? — и гармония духа Шортора поколебалась. Он вытащил из-под стола свободную руку, чтобы упереться в стол обеими, и Юрл вспомнил о нити. Полминуты обоюдного молчания — и два её пушистых кончика отлетели от грязного ножа. — Пойдём-пойдём! — он поднялся, и гости по левую руку от Шортора вскочили за ним, уступили дорогу заранее.

— Н-нет! — Шортора не смел или не мог повысить голос.

— Что такое?

— Мне страшно. — Он боялся и поощрить своё любопытство, обернуться на Ашад, на Цибера и по глазам отгадать их настроение. — Мне страшно и дурно... — Промямлил, и ни слова больше. У них договор, общий секрет, не для посторонних ушей. Все уши здесь посторонние.

— Я успокою.

Шортора будет медлить и смущаться до скончания миров, они с Юрлом уже позорятся, всё больше глаз смотрят на них с живым интересом. Юрл дёрнул за руку, как будто подбросил его со стула, и ноги окоченели в полёте. Дух оторвался от носителя, и Шортора не почувствовал, как упал.

Подвал Бостиса. Его хозяин — за столом, протагонист — напротив него. Одна кружка перед Бостисом, вторая — в щербатых руках.

«…Как измерить физические пределы у моей платформы, не знаешь случайно? Не может же она бесконечно расширяться передо мной и сворачиваться позади, если я пойду в одну сторону?»

«Почему не может? Может. Ты сам решаешь, конечна она или нет. Хочешь — в плоском мире живи, хочешь — на бублике, замкнутом со всех сторон. Никто не запретит тебе вращаться или не вращаться вокруг чего-нибудь».

Обзор заслоняли две тёмные, длинные и рассыпчатые шторки по сторонам лица. Протагонист то и дело закладывал их за уши, никак не собирал в хвостик.

«Но любой выбор нужно обосновать астрономическими законами, физикой?»

«Кому это нужно?..»

«Не существуют такие законы, аксиомы даже, — продолжал Бостис, — которые диктовали бы условия демиургам. Демиурги не создавали бы кастомов в таких масштабах, будь их созидающая сила ограничена хоть чем-нибудь».

«Кто-то из космологов говорил, что в параллельных мирах иногда расходятся даже фундаментальные показатели и поэтому в те миры не открываются наши привычные порталы».

«Нашему веществу в тех мирах не удержаться».

«Ты отсылаешь именно к этому, к самому радикальному типу релятивизма?»

Шортора слушал бы и слушал, бесконечность лет от лица Кедрико пил бы чай и рассуждал о мирах. Картинка становилась всё ярче, звуки и голоса поднимались откуда-то из глубинных вод — Шортора медленно просыпался.

Прыжок на новую тему без предпосылок, контекста — или Шортора его упустил из вида:

«А какой из их миров наедет?» — спрашивал Бостис.

«Любой».

«Вдруг они не придут к окончательному решению, начнут действовать сами по себе и случайно столкнут свои же платформы?»

«Неважно, какую плоскость они решат атаковать, — Кедрико беспокоился. — Уничтожатся все одновременно».

«И как же они это сделают?»

Шортора уже возненавидел трёп о коллапсе, не захотел слышать о нём даже из уст милого Кедрико — и он молча пожал плечами как по заказу. Сын предположил, что имеет власть над сценами, будто осознал сон во сне, и задумался о другом, свернул назад. По требованию режиссёра Кедрико обобщил то, что разрозненно пылилось в голове:

«Релятивизм прослеживается и в наших способах разложения рукотворного мира? Ты пошёл удобным для себя путём, через химический состав всего и вся, когда выделял этот мир в кастом?»

«Да».

«И я надеюсь, что в будущем тоже выделю кастом, но с акцентом на дихотомию духа и материи».

«Всё не унимаешься! Будь по-твоему. И ты всё же считаешь, что присвоенная тобой платформа целиком находится в духе?»

«Я так её и замышлял... — Его завалила нестыковка. — Я же демиург?» — нашёлся он к восторгу сына.

«Так».

«Ничем не стеснённый?»

«Верно».

«Я обращу всё внутри в дух!»

«И всё его содержимое станет недоступно взору и осязанию?»

Что касалось органов чувств, Шортора слышал его и аватара отчётливо, но в забитом носу стоял густой запах крови. Мудрецов перекрикивали люди из внешнего мира: «Это, что ли, не общая ваша болезнь? Как тебя звать? Цибер? Ты разве не знал о его припадках? Как нет?! Почему, он тебе не рассказал? Вы братья или кто?»

«Условные очертания духа... э-э-э, не суть материя, — он второпях завершил речь и перебил «Как скажешь» Бостиса: — И возвращаясь к Рту-су-Клинь...»

Шортора боролся с кем-то за марионетку, она изворачивалась и гнула своё. К чему бы? Е ё наследник в гневе распахнул глаза.

В носу две салфетки, в руках и ногах непреодолимая тяжесть, кое-где ныло особенно сильно. К синяку под глазом прибавились новые, по всему телу. Голова трещала внутри и снаружи — в тех местах, которыми он ударялся о пол и мебель. Юрл топтался, как бы ожидая распоряжений, и как они с Шортора условились, притворялся, что знать не знает о его странности. Цибер сновал невдалеке, и его очелье наверняка несимволически собирало пот над бровями. Шортора предоставил ему вместо физического труда, совместного с девочкой, иной способ сплочения – но всех детей заперли в кухне с Ашад. «Окнойте откро», — выжал Шортора из себя, Цибер бросился к ручке, его удержали будто бы от дурной приметы, он вспыхнул и попытался уйти, доверить опекуна знающим людям, и его опять схватили за рукав.

В ушибленном черепе и одновременно вне Макоги вновь полилась гладкая трель Кедрико. Шортора рассеял взор на потолке, готовясь опять обменяться с Кедрико телами, — и краем глаза увидел у изголовья нависшего Сэча. Вяло поймал его за кисть, и тот поначалу не сопротивлялся, только приподнялся от удивления, разгрузил поясницу.

— Ты о чём думаешь? — с напором, грубо озадачил его Шортора.

— Что с тобой... — пошевелились его губы.

— Нет, — оскалился Шортора. — Я знаю, что тебе надо, знаю твоё настоящее имя!

— О чём ты говоришь? — он вконец растерялся, и уши его разгорелись. — Откуда ты...?

— Я за краем вселенной тебя унюхаю, Рту-су-Клинь!

— Спятил... — отозвался Ларс на упоминания маньяка всуе, сел у кровати. — О чём ты?

— Он и навёл на тебя морок? — За очками Юрла сверкало больше жалости, чем в глазах Цибера, но оба держались в отдалении, у выхода в коридор и кухню.

— Шортора вызывает Рту-су-Клинь! — Голос окреп, силы — не вполне.

— Я ничего не знаю! — пищал Сэч и трусил взглянуть на него. — Мне просто интересно... Ты много рассказывал о своём мире, и когда мы снова пересечёмся?.. — Ему оставалось только сочинять оправдания на ходу.

—Так я тебе его покажу! Цибер! Где моя пушка?!

Он забыл, где располагался, но Цибер зашуршал одеждой, смахнул с неё глину.

— Я, ничего не знаю, правда! — По его лицу до сих пор не покатились слёзы, хотя напрашивались. Он потряс руку, не выдернул из уже каменной хватки. — Я не помню, не знаю, что со мной могло случиться, и почему...!

— Наедине разберёмся. Цибер? — Тот качал телепушкой у бедра, ждал сигнала. — Пли!

Плевок под ноги толмача, раскрасневшийся Сэч буквально провалился под землю и утянул Шортора с кровати в неровную щель.

Преемник вольера не пожелал сразу опрокинуться в пышную траву на побережье реки, и они падали, пока Шортора не собрался с мыслями. В полёте он переложил руки на грудь Сэча, зажал воротник его полевой служебной курточки и теперь как будто тащил, опуская вперёд себя для того, чтобы приземлиться на его пухлое туловище. Сэч не визжал и не барахтался, не мешал Шортора перестраиваться.

Падение застопорилось, застыло биение их сердец, сама жизнь. Шортора сбросил с себя и заражённого друга человеческую маску, снизошёл до скорости своих и чужих мыслей, но и этим не удовлетворился. Зайти дальше, глубже, на самую низменную ступень на стыке божьего промысла и его воплощения, когда расслаиваются клетки и молекулы мясных чехлов и где атом величием равен бездонному космосу! Потроша химию, совмещая материю и дух на стыке!

Он обогнал поток мыслей, опередил её возникновение, проводил импульс нерва в будущее, возвёл собственную частоту в степень и ещё раз в степень, обогнал и излучение света, и его генезис в пустоте, внедрился во внутренности фотонов. Всеобщий не подозревает об этом уровне бытия, о специфической оси времени, не существовавшей до изобретения Шортора! Дух Шортора, не знающий объёма, координат и измерений, нащупал элементарные крупицы, мельче которых не могло существовать физически — и искренне изумился, когда превзошёл по частоте даже пресловутые квантовые колебания без счёта и порядка, рождавшие поляры и, помнится, гиперы. Там, где обывательский ум не ощутит на практике и потому не признает микроскопических движений, частицы метались, переплетались, без таможен и согласований с принципами механики кочевали по своего рода звёздным системам и галактикам — и их Шортора тоже вынудил замереть. Уже нелепо рассуждать, проник ли он случайно в первую попавшуюся часть тела Сэча, и если да, то в какую его клетку он продирался — суммарно дальше, чем если бы устремился в противоположную сторону, к краю вселенной.

Ах, если бы удалось через единичное проявление Рту-су-Клинь истребить идею его во всех мыслимых и общедоступных мирах!

Мельчайшая дробь вольера, оригинал и эталон той самой «свободной материи», которой Шортора тешил Жарри на чужих землях — огоньки, мерцающие вразнобой, но при этом в определённый едва ощутимый такт. Кое-какие песчинки вспыхивали и затухали как-то по-особому — если бы Шортора могли выслушать здесь и сейчас, повредил бы мозг и язык объяснять, как именно неправильно. Настраивать немую музыку «особой платформы» вручную займёт ноль времени относительно основных миров, препарируемого наблюдателя, любой гипотетической точки отсчёта вне Шортора, но для него, многократно ускоренного, — утомительную вечность. Масштабы духа, обволакивающего всё в наследуемых пределах, пропорциональны амбициям и строгости воли. Во-первых, вычленить чужеродное из урождённого в базисе, во-вторых, ассимилировать первое со вторым без следа!

Упрёки и угрозы Рту-су-Клинь ему дорисовала собственная фантазия.

Телесная болезнь не повлияла на растворение в вольере и не должна была. Тем и благоприятен его метафизический климат для демиурга, что демиург оставляет наносное, плотское за порогом щели и оно не выпрашивает внимания, не стесняет мысль.

От Кедрико он знает составы субстанций для телепорта. Вторая побочная мысль: испытать все их комбинации, разблокировать и опробовать весь список нестандартных платформ, если разрыв пространственных тканей вместо новых горизонтов не загубит старые.

Чуть Шортора отвлёкся от режима отладки, его облепила одежда, крылья носа зашевелились, но Сэч не показался ему на всевидящие глаза — самостоятельный деловой паразит в нём не успел воспротивиться. Шортора повело вбок как невесомое пёрышко на ветру, и его верхняя половина тела понеслась камнем, увела за собой ноги в мир по ту сторону порождённого портала. Бах! Шортора грохнулся затылком, судя по звуку, о крепкий деревянный стол, сжался под ним. «Да что ж это такое...» — взмолился он, и в отличие от приватного кастома, его могли услышать.

— Шортора! Как ты? — К нему прильнул тот, кого он не успел увидеть, но чей образ неотступно пребывал с ним.

— Папа?..

Искры рассеялись в глазах пришельца, и мышцы налились свинцом как на Макоге.

— Что с тобой?

— У меня эпилепсия, пап.

Те же узкие миндалевидные, но по-детски ясные глаза на пёстром, изъеденном лице. Распущенные волосы щекотали лицо Шортора.

— Почему? — мягко вопрошал он. Шортора не давал себя поднять: стол, как и всё помещение, были куда как ощутимы, а Кедрико мог исчезнуть от прикосновения.

— Попытался прыгнуть выше головы. Вслед за тобой.

— Я не сделал ничего гениального и не хотел сделать. Я не исчезну, — он без страха за существование обхватил одну руку Шортора, — я здесь живу.

Потёртая лакированная кухонька в загородном доме, на уровне земли, с кружевными занавесками и прихватками тёмных цветов на настенных крючках — ещё Бостис пробудил в Шортора этот интерьер.

— Если хочешь, расскажи мне всё, что хотел бы поведать своему отцу.

У Шортора перехватило дыхание.

— А где... твой?

— Я его не выпускал.

— Ты обречён, — невесело осклабился он.

— Так тому и быть.

— Жестоко!.. Зачем ты его создал?

— У него ещё нет сознания, он пустышка. Он моя будущая лабораторная крыса, и отсутствие сознания — лучшая доля.

— Как скажешь... не мне судить. Дай полежать.

Проекция милого образа из подкорки, чужой двойник, кто угодно — Шортора хотелось верить в сказку, всем поделиться, исповедаться досыта, но сонливость связывала его крепче и крепче. Нет даже запасной энергии высказаться в красках, как он мечтал. Он шелестел из-под стола, там же и укладывался.

— И я не первый Шортора у тебя? В твоём доме.

— Конечно, не первый, — и тот несколько ободрился. — Вторгались пьяные, дрались со мной, терроризировали Циспию.

— Ух...

— Винили в том, что я испортил жизнь Жарри и Сгизёлю, вмешался куда не просят и подставил всё мироздание.

— А ты?

— Я отошёл от дел, а меня усердно будоражат страшилками о всеобщем конце света и в материи, и в духе, когда все идеи пропадут из всех регистрирующих сознаний вместе с ними же, в трёх временах и в обеих категориях миров, и прочее, и прочее.

— И тебя совсем-совсем не волнует? — Он оперся-таки на локоть, и его оттянул назад плащ, на котором он полулежал. Переоделся в стандартный прикид!

— Лишь в отношении моего подопытного мальчика, — и Шортора покоробило от ревности. — В это нестабильное время я не готов его выпускать. Какой негодяй вообще это допустил?

— «Негодяй»!.. Спроси у представителя себя! того самого. Которого я убил. С «особой платформы».

— Надеюсь, тебя обрадует тот факт, что я слыхом не слыхивал о ней.

— Как?!

— Теперь я возделываю свой сад вдали от космологических инноваций. Уникальные сущности пусть млеют в своём ореоле уникальности. Мы живём в отдалении, буднично, где-то рутинно, и это наше счастье.

— Я сейчас разревусь. — Он случайно сгрубил, но в носу действительно щипало. — А на тебя покушались?

— Обычно нет. Убившие Кедрико вламываются в дом, видят меня и не доводят до второго преступления. И их часто обижает, что они не единственные мои гости.

— Ты над ними не глумишься?

— Каждому говорю, что они с особой платформы, и не понимаю, что за этим стоит.

— А моя избранность шла бы подальше... — Он снова завял. — Она доказана юридически!

— Я опять это слышу.

— Ха-ха.

— Меня упорно величают богом, я толкую, что каждый из нас бог и творец собственной судьбы, но мне говорят, что они не выбирали войну с Рту-су-Клинь... — Видя, что Шортора не подёрнуло от опостылевшего имени, продолжил: — Но я не знал и не знаю лично ни одного Рту-су-Клинь и не перемещал небесные тела, и мне это вменяют изо дня в день.

— Извини, что я в числе многих отнимаю твоё время.

— Нет-нет! Я всегда рад мирным Шортора как ты.

— Тебе повезло, что я только от припадка… и в завязке. Ну, чистосердечно пытаюсь в ней быть.

— После завязок ко мне ломились особенно агрессивно. — Он поддержал Шортора. — Останься с нами, наберись сил.

— Как-нибудь в другой раз.

— Циспия! — вдруг воскликнул он, поднял голову. — Смотри, кто прилетел! Мой старший сын!

Шортора схватился за стол и рывком сел. «Старший?!» На Конгрессе поднимали вопрос, насколько часто Кедрико склонны создавать кого-нибудь помимо Шортора и каков их статус относительно последнего, и вот ответ — подоспел за ногами матери, тонкой как полчеловека, как лист бумаги. Тёмноволосый, чуть младше Нюзз, но уже с виду гораздо тупее, не пятнистый в отца и не широколобый в мать, будто Кедрико и его отредактировал при рождении. Сводный братик, более настоящий сын — в исконной материи и обретающий дух постепенно... Шортора не удивится, если они тёзки.

Сложно выпытать у заснувшего космостранника без телепушки, откуда он прибыл или где постоянно проживает, как и отыскать ему ночлег в маленькой хижине — так что Шортора проснулся в гостиничном номере универсала, одетый, на двуспальной кровати. На тумбочке его ждала записка с координатами какого-то мира и напоминание Кедрико, что они с Циспией всегда ему рады. Шортора ничем себя не заклеймил в их обители, и его полюбили, приняли в семью как потерянного и вновь обретённого ребёнка. «Кстати, насчёт развязки...» Он свесил руку и вынул бутылку из ящика. Сквозь пальцы второй руки утёк и разлетелся по одеялу пепел от записки.

Шортора постарался не усложнить напарнику жизнь заранее и угробил ему свадьбу, и без того морально непростой обряд инициации, и стыд подбивал не возвращаться. В универсале он наплодит хоть десять Циберов.

В былые лихие времена он ширялся так, что имя своё назвать не мог. Как правило, изолировался накануне в одиночном кастоме наподобие этого, запасал антидоты и лекарства, всё известное, что вернёт его в себя и поднимет на ноги. И не в упрёк Шортора, если его потревожат и обяжут сделать что-нибудь срочное и не прощающее ошибок, — друзья с этим согласились. От него едва спасались пару раз, а затем перестали искать его на наиболее частотных координатах. Маниакальные вспышки Шортора пережидал на терпеливой «особой платформе», похмельные пытки, когда они не глушились другими веществами и очередным опьянением, — в мирах с неоконченной вахтой и «драматичными сигаретами».

Лишь однажды он вернулся к Циберу плакаться, выть и стонать на его коленях. Ничего тогда не воспринимал, кроме боли. Будто, сняв кожу, протащили за волосы по раскалённым углям и стеклу, обваляли в них, залили кипящее масло в глаза. После того каноничного события, предположил Шортора, многие его двойники с Конгресса и отвернулись навсегда от психотропов, сбились в кучку и зашипели на порочную массовку. И немногие прозрели: самый опасный и привлекательный наркотик для них, из плена которого они действительно могут не выбраться, — вольер.

«А вы говорите, у меня от ядрёной макоганской минералки почки отвалятся, смешно!.. Я до сих пор не знаю, откуда мой несчастный организм берёт энергию. У белых дыр собирает? Ха-ха, научился от безысходности!» Сколько себя помнил в мире вещей, он разваливался на ходу, жертвовал материальный бионоситель на духовные искания.

Бывало, что без подпитки мозг еле проворачивал мысли и адекватное состояние достигалось лошадиными дозами, о чем никто вокруг не догадывался и над чем Шортора про себя ехидничал. Намеревался долбить до тех пор, пока не очнётся, а у его ног будет валяться дохлый Рту-су-Клинь, все его углеродные и механические двойники изо всех миров, где он зародился и куда пробрался, где существам вдохнули разум, в который он вторгся бы.

Встрепать надо было его до вольера отборными, отвратительными мыслями, припугнуть, приобнажить, с каким мерзавцем он имеет дело!

«Трезвость... — утробно порыкивал он в ванной над раковиной, — поганая трезвость, хуже смерти, отвратительно». Ругаться при Цибере — непростительное дело, и здесь Шортора, пока от скуки не призвал десяток их, на каждом шагу ронял самые скверные и вульгарные словечки, какие знал. Он врастал в матрас, постепенно расплывался в воздухе как кусок мыла в воде, вставал и катился, ползал по стене ниже своего роста. Воевал с огненной водой, дышал в бутылку, хрипел от неудачных попыток добить её залпом, никого не стесняясь. Об ящик Шортора только спотыкался, бутылки преследовали его по номеру, прыгали в дрожащие липкие руки — запой длился без осложнений, пока Шортора вдруг не вооружится намерением самому поймать недопитую тару за горлышко. Взять и донести до рта, не облившись, — акробатический этюд, триумф координации. Растормошив на Макоге влечение, нашёл оправдание: «мне больно». Накапливалась боль физическая, нудная, донимающая во сне, и Шортора заливал её. «Если выживу, до коллапса больше не захочу», — и посмеивался.

Универсал мог достраивать нечто диковинное, что Шортора не загадывал, прямо в его туманном поле зрения. Арендатор не разумнее дерева, не засечёт обновлений перед носом, разве что зрительный нерв иногда отправит мозгу счастливую весть: «Се пачка орешков, полкило».

Он наклонял голову ниже колен, и комната ломалась и опрокидывалась как в калейдоскопе. Обе ноги, упёршиеся в пол под прямым углом, не помогали ему лежать параллельно паркету. Его восхищало, что крепкий алкоголь долго не выветривался; он мог бы ещё дольше не покидать организм, сложный пучок нервов, шкуру, в которой вынужден был томиться свободолюбивый дух. Шортора вскидывал бутылку и восклицал: «Я люблю тебя, отец! Я восхищаюсь тобой! Ты всегда служил для меня образцом и примером! Так держать! Я унаследую твоё дело и достойно продолжу его! Верь в меня, папа!» Понимал, что его не услышат ровно таким же образом, как ни в одном из сущих миров, где жив Кедрико, его не услышит родной отец. «Я не жду твоего одобрения, разрешения твоего на то, что я сотворю. Я всего лишь хочу посвятить тебе эту работу, отец! Я хочу исполнить то, что ты мне завещал! Мне лично ты завещал это, отец, или дал себе указание, я возобновлю его и завершу! Я знаю, почему этот маньяк заставил тебя прятаться. Благодаря твоей мудрости демиурга я переживу его, как он пережил тебя, и подниму даже не из праха, а из-за духовных отпечатков своих то, что он разрушает! Не знает он, во что ввязывается! Прости его, ведь я могу всё исправить!»

Возлюби он или, чего хуже, возжелай Циспию по следам Кедрико — тогда что? Или создай его от себя Циспия, например, если б Кедрико предложил в качестве подарка на годовщину, так что её творение потом автоматически повлечёт к благоверному... В минувшей истории нет сослагательного наклонения, есть выбракованные версии, но от брезгливого возмущения Шортора проснулся. Когда он остро нуждался в объятиях и поддержке, на углу постели висел плащ, в который Шортора и кутался, стискивая плечи.

По мысленному запросу за панорамным окном не истекала ночь, а настенные бра и скрытые узкие светильники тускнели с каждыми пережитыми сутками, как их весьма приблизительно отсчитывал арендатор. Неделю он проспал и пропил лёжа, одни сутки, полдня, проваливаясь в дрёму на минуту-две и просыпаясь в поту и с вмятыми складками на руках — неведомо и безразлично.

Сквозь щёлки опухших глаз он умудрился заметить длинную фигуру в кресле, от бесполезности чуть совсем не утонувшем во мраке. Яркость прибавилась, и перекрещенные тонкие ноги в сапогах предстали взору раньше, чем нашивки, сверкающая бляха на ремне, кривые губы Гвардейца. Оборвавшийся вдох, рука под одну подушку, вторую — и вынырнула с пистолетом. Сам Шортора покосился на него с недоумением: никто его туда не клал и не собирался класть. Гвардеец напружинился тоже, вцепился в твёрдые подлокотники.

— Допился-таки! — взревел он. — Не узнал меня, выродок?

— Узнал. — Голова закружилась от резкого прыжка с матраса, он сел обратно и вяло, но поддержал руку с оружием.

— В чём тогда дело?

— Я здесь... не в кондиции, — он ждал разноса, но Гвардейца это будто волновало в самую последнюю очередь. Тот снова откинулся на спинку.

— Я уже привык.

— Правда?.. — Стена морозила ему спину через мокрую майку.

— Ты ещё будешь мне стволом угрожать? Тогда отложи, пальнёшь ещё сдуру мне в колено... «Кто не курит, не пьёт, тот здоровым помрёт». Твоя реплика!

— А... да... — Не нашёл силы усомниться, намекнуть Гвардейцу, что он обознался, но поприветствовал росток гостеприимства в сердце. — Будешь со мной? Помрём больными вдвоём.

— В смысле «помрём»?

Какая-то идеологическая злоба и отторжение назрели в Гвардейце как гром, и Шортора спохватился, от испуга забыл осадить его наставленным дулом.

— Э, да неважно, н-не-неважно.

— Всё-таки повидал отца?

— Да, — опешил он. — А откуда ты знаешь?

— Можешь не трудиться мне что-то говорить, я мысли прочитаю. Один хрен смердит изо рта, отсюда чувствую.

Последнее Шортора не расслышал, за ушами зашелестели ткани и наполнители, когда он с облегчением рухнул затылком в подушку. Чётко и без телесных помех подумал: «Контакт?»

— Контакт. Диво как ты быстро выжег себе память, пока меня не было.

«Давненько ты шлялся!» — В уме Шортора позволял себе гораздо больше.

— Не гони, я учитывал рассинхрон. Не суть. Насколько ты дал мне знать, — цедил он с натужным снисхождением, — ты покинул вольер самостоятельно, восстановив знания Кедрико о портальных субстанциях.

«Ага...»

— И мечтал найти создателя в мультивселенной, потому что... большинство Шортора этим почему-то озабочено.

«Угу».

— И что, иллюзии рассеялись?

«Не то чтобы... — Шортора старался не мозолить ему мозги своим «э-э-э». — Слетал и слетал. Ты что нового расскажешь?»

— Сначала о тебе, товарищ. Зачем ты тогда беспробудно прожигаешь наше общее драгоценное время здесь?.. Проснись!

«Наше? Общее?»

— Ты издеваешься?!

«Ты прав! Я ничтожество! — Он вскричал внутри собственной головы, так что вступило в висок и напряглось горло. — Я не слышу голос и дыхание мёртвого отца без химического посредника!»

— Твою ж дивизию. Ладно.

«И грязное, вонючее тело — отстой!»

— Согласен, — безучастно вздохнул Гвардеец.

«Ты зачем прилетел, скажи мне, пожалуйста! Ты от Конгресса?» — Блокпосты рушились, Шортора вываливал мысли как на духу, ни одну не останавливая для досмотра.

— Вертели мы этот Конгресс, помнишь? С ними невозможно обсуждать насущные вопросы.

«И ты прилетел ко мне, иронично».

— А к кому же ещё?

«Бляха-муха! Ты и это слышишь!»

— Рту-су-Клинь напихал нам ещё палок в колёса, мы при всём желании за его изобретениями не угонимся, даже если неведомым образом сплотим весь Конгресс.

«Что на этот раз?»

— Их агенты множатся во всех мирах, где есть Шортора. Они разведывают, с кем Шортора чаще и ближе всего общаются, крадут этих знакомых, подсаживают им бестелесных Рту-су-Клинь и пускают в мир обратно.

«А!»

— Это второе сознание как Кедрико в некоторых из нас, следит за обстановкой через органы чувств и до поры никак не проявляется, ждёт момента...

«А-а! — Тормоза сорвало. — Я одного такого уже ассимилировал у себя!»

— Впустил в мир? И ты туда же. Придурок. Потом не ной.

«Не-ет, я его растворил!»

— Как и сотня наивных особей до тебя. Как вы дожили до знакомства со мной!

«Уподобил материалу вольера! — От возбуждения он подскочил, еле удержался сидя, изогнувшись. — У-по-до-бил! Он одно целое с миром, как исконное вещество...»

— Поздравляю, — отрубил Гвардеец.

«Его компоненты мигают на одной частоте с моей свободной материей...» — Он замялся, только когда поток сознания резко исчерпался.

— Да как его дух с материей сольё...?! — и осознал.

«Да!» — Шортора спрыгнул, сделал два шага к Гвардейцу, наклонился и гаркнул: — Да! Я особый Шортора, меня ищут! Вот тебе и сыворотка правды на розлив! Из алкашей откровенность так и сочится! — и наставил на него пистолет. Гвардеец вжался в кресло, но сохранил самообладание, не повёл бровью и только стиснул зубы.

— Я мерзкая плоть и материал, как и ты. Застрелишь меня — и что, продолжишь плесневеть здесь при моём трупе, когда мультиверс гибнет от твоей безответственности?

— Кто в ответе?..

— Я понимаю теперь, — отбивал он слова, — почему ты отстал от нашего дела. Отыскалась причина положить на всё толстый и необрезанный, сгнить заживо на отшибе с внушённой себе непричастностью! — Он легко отбросил Шортора на кровать, навис над ним.

— Истёк срок годности у моего упрямства... — Сложил руки у груди как щенок.

— Кедрико бы не гордился твоей капитуляцией! — Гвардеец всадил в его обмякшую совесть последний упрёк, тяжёлую артиллерию.

— Мой знать не знает про коллапс.

— Что ты говоришь!

— Клянусь отцом, — и Гвардеец выдохнул, передумал колотить и давить его ногами. Убрал рифлёную подошву с его промежности и отошёл, отвернулся к окну со скрещёнными руками. Шортора забыл, что где-то полчаса назад был пьяным вусмерть и не мог сплести слово из отдельных звуков.

— Ты зря думаешь, что я не боюсь коллапса. Я его боюсь. Все, кто разумен, здравомыслящ и наслышан о нём, его боятся. Я потому и пью, чтобы не так страшно было.

— А что предлагаешь тем, кого ты обрёк на гибель? — Любовался панорамами космоса, и Шортора как будто его злостно отвлекал. — Коллективный страх смерти.

— Я научил мультивселенную любить жизнь. — На этих словах особенно невыносимо было наблюдать декоративный космос в полстены.

— И караешь нигилистов заодно с извечными жизнелюбами. И тех, кто не способен в силу неразвитого ума осознать свою жизнь. И Цибера.

— Я с ним больше не связан.

— Вот как?

— Я всех доконал, знаю. — К бутылке больше не тянуло. — Я сорок раз пожалел, что вышел из духа.

— Я жалею, что не просчитал наперёд эту развязку.

— И что бы ты сделал?

— Не тратил бы силы и время на тебя, не возлагал обязательства, которым ты предпочёл забастовку! — Он пнул ящик, и бутылки меж деревянных дощечек хором брякнули. — Дезертир!

— Неужели не очевидно, что бороться бессмысленно?

— Теперь-то бессмысленно, особый ты мой. Кто из нас надеется спастись?

Пауза. В лопатку Гвардейца потыкалось дуло пистолета, а когда он обернулся, обратилось в грудь Шортора.

— Ну... застрели меня тогда. Я уступил Рту-су-Клинь и теперь мы с ним как бы заодно? Мы оба толкаем мультиверс к аннигиляции, один действиями, другой бездействием, а ты Истребитель, так что...

— Во-первых, — заладил тот, — я разочаровался в этой операции задолго до того, как мы разминулись и тебе отшибло память.

— Угу.

— Во-вторых... — Он опустил глаза на рукоять, которую ему назойливо протягивали. — Сам себя застрели. Так будет справедливо.

Шортора недолго таращился на пистолет в свой черёд.

— Можно предсмертное желание?

Гвардеец позволил молчанием.

— Плевать уже на мирян Рту-су-Клинь, которых он не расшиб метеоритом тогда. Вынь из натурального мира моего Цибера мою Циспию. Меня там червь раздавит.

— Ах, смерти боишься!

— В муках и у ног мачехи. И дядюшки моего Цибера.

— Ты не связан с Цибером, ты говорил.

— Я его задолбал, а там, в его коммуналке... Дурные воспоминания, знаешь ли. И я там наследил перед побегом мама не горюй.

— Циспия побрезгует с тобой таким разговаривать.

— А кто не побрезгует?..

— Ты сам себя подводишь к единственному решению.

Две пары глаз опять уставились на пистолет в ленивой руке. Губы Шортора дрожали, но он бодрился:

— С этим, — он кивал на ящик, на бутылку под кроватью, — мне до фонаря! Ни горячо ни холодно! Камень с души! Никакого волнения, ни малейшего... — и придержал руку. — Как мультивселенной одинаково, быть живым или мёртвым. Цибер говорил, что сознание исчезнет и ничего после себя не оставит. Как тебя не было, так и не будет — нигде...

— И? — шепнул Гвардеец.

Кураж и дерзость схлынули, бумажные доспехи иронии тоже размокали с каждой секундой.

— Умереть перед массой существ или одновременно с ними, нет разницы.

— И чего ты ждёшь? Вперёд! Удружи не одному себе.

Шортора затравленно взглянул на него, в щёлках глаз едва-едва не стояли слёзы.

— Я и пил, чтобы было смешно!

— И что, умаялся хохотать? — бурчал Гвардеец безо всякой эмоции. Уже не скрываемый трепет Шортора безбожно его задерживал.

— Смешно мне было три бутылки назад.

— Я сам тебя сейчас прикончу, трус! — и Шортора от него отскочил, словно дуло пистолета ему воткнул в нёбо кто-то третий, невидимый. Перед выстрелом до Гвардейца донеслась стихийная, безотчётная мысль: «питомник!».

Напряжение ног и шаг назад для устойчивости, под подошвами трава центрального поляра. За спиной качнулся плащ, обласкал икры и бёдра. Никаких последствий возлияния, мысли ясны и тверды — уже непривычно.

В монолитном содержании разнообразных и цветных форм «свободной материи» дух творца слышал чьё-то присутствие, нос — запах горчицы с луком. Среди деревьев Цибер по уши в буро-красной высохшей глине уплетал булочку с соусом. Нечаянный визит к Кедрико съел время, Шортора не вернулся на свадьбу сиюминутно, и Цибер ушёл поторопить друга или хоть дождаться откуда-нибудь, убедиться, что он в порядке. Шортора в резком обороте вокруг собственной оси растаял и рассредоточился по вольеру, окутал напарника.

— Душа моя!.. Не убирай, я дам тебе доесть. Мы же не так сильно торопимся?

«А ты намерен вернуться?» Шортора слышал мысли человечка как Гвардеец его самого с той разницей, что любовно наблюдал Цибера со всех сторон.

— Я воплотил портал по памяти, не сознавая того, и меня в него выкинуло. Бостис так превосходно меня подлечил, что могу выйти отсюда без телепушки и кодов — но уже так неохота... Плоть мне омерзительна. Я буду здесь, так всем лучше... Я не пытаюсь разжалобить, тебя не проймёшь.

«Хватит чепухой маяться!» — он сжал кулаки.

— Я тебе свадьбу отравил, что ещё?! — крикнула позади него визуально выраженная личность, Лемови. Брызнули веснушки на алчной гримасе, величаво распрямился позвоночник, но худые лопатки потянули плечи вниз. — Как воды в рот набрал, бессовестный, — исказил он тембр и хохотнул. Как он ни улыбался и ухмылялся, морщины от носа к кончикам губ не предвещали ничего светлого. Шутка не прошла на ура, Цибер заслонился ладонью. — А что ты скажешь?

«Ты забыл кое-что».

— О, поверь мне! — Лемови исчез. — После Бостиса я всё вспомнил!..

Теперь за его спиной сидела черноволосая неухоженная, неопрятная девушка в лоскутах — как есть природная красота до последнего пигментного пятна и кривого зуба, что у неё, что у Шортора необычная и потому отталкивающая. Узкий вырез матовых, белёсых глаз пустил холод по коже человечка; она прянула от бархатного прикосновения Цибера, заволновались чуткие ноздри. Едва ли что-то в её внешности перекликалось с Циспией или, чего уж, с Эйн. «Ни у кого из нас нет совместного будущего», — уныло заключил Шортора не от лица Бак. Цибер застыл, взаимно уставился в печальные глаза напротив, и его пришлось отбивать. Крепкое объятие сбоку, хлопающие кисти в воздухе, очелье на глаза, знакомый Циберу запах из голодного рта, который сам Шортора сравнивал со «своего рода канализацией».

«Явись мне!» — умолял Цибер.

— Боги проявляются в чём угодно как и когда они считают нужным.

«Пожалуйста!»

— А если между нами опять разряд вспыхнет? Не боишься? Что я вытащу из тебя?..

«Я не боюсь. Покажись мне в последний раз!»

— И ты вытолкнешь меня в портал.

«Обещаю, нет».

— Мне противна даже имитация человеческого тела. Нашёл что превозносить!

«Я не стану насильно выводить тебя, но ты кое-кому нужен».

— То есть, тебя подослали? Я покинул кого-то слишком опрометчиво?

«Нет, это моя инициатива. Клянусь, там тебя не обидят! Наоборот. Они в тебе нуждаются».

— Нет, не нуждаются. Только если желают свести счёты с жизнью раньше всех. Сэч со мной повёлся, я и Сэча разложил в ничто! вместе с подсаженной личностью! Ты им дышишь.

«С ними это и обсудишь», — Цибер начинал злиться, и Шортора ужасался: терпеливый человек, доведённый до точки, страшнее тысячи непредсказуемых Рту-су-Клинь.

— Это на Макоге? Одной из Маког?

«Нет». Цибер усиленно не допускал мысли о пункте назначения, чтобы не раскрывать другу карты.

— Вот сумасшедшие.

«Пойдём! Я не могу с тобой проторчать тут до коллапса!»

— Ах, да, семейство.

«Больше я не потревожу».

— Ладно-ладно. — Он в любом случае сюда вернётся.

За рамкой портала его телепушки — мирок Сгизёля, территория у домика. Никого ни на лужайке, ни в лесу, ни за окнами. Пока Шортора оглядывался, Цибер юркнул в новый портал к Нюзз.

Входная дверь никогда не запиралась на ключ, но замочная скважина создавала для культурных гостей кастома видимость частной собственности. Шортора не постучался, сразу проследовал в кухню — где ещё находится Сгизёль, если не там и не в кровати? Тот страдал над мелкой тёркой, оправдывая румяные влажные щёки и красные глаза.

— Ш... Шор-то...

— Поздрав. Что случилось?

— Л-лук режу, т-точнее, тру, — он перевёл дыхание. — Ты надолго в-в-вернулся?

— До конца, наверное.

Сгизёль всхлипнул.

— Хочу встретить коллапс в вашей компании.

— Сюда столько тв-воих двойников прилетало... — он обтёр нос бумажным полотенцем, — и тех бесполых людей! Всё скоро случится. Мы... мы п-просто исчезнем?

— Должно быть.

Шортора обошёл его, встал у окна. Плащ чудом не подцепил огонёк на плите. На небе ничего из того, что описывал Цибер в блокноте, а на земле двое существ выходили из порталов, обменивались чемоданами и возвращались в свои рамки до истечения их срока годности. Шортора решился-таки на крайне болезненный сейчас для Сгизёля вопрос:

— Где Жарри?

— Не знаю, — отрезал он. — Наверху курит, я думаю.

— Дай хоть проветрю, дышать невозможно...

«О, привет! — Жарри позвал его за спиной. — Разведал, где Цибер?» Шортора остановился, не дотянувшись до ручки окна.

— Разведал, — он оглянулся. — Мы теперь порознь.

— И хоть бы кто из вас Сгизёля навестил, бесстыдные! Что ни день, рыдает! Я луком сыт по горло!

Сгизёль просипел его имя, скривил губы и загородил их рукой, будто в носу опять засвербело, но слёзы не покатились.

— Кроме вас, заняться больше нечем...

— Что уставился? — Жарри сделалось неуютно. Пока Шортора приближался к нему, он изучал заставленную столешницу до последнего ножа и лукового пера. — Я твоих лекарств не трогал!

Шортора напрасно щёлкал пальцами над головой, Жарри не поднимал на него взгляд, супился, шнырял глазами.

— Дай мне руку.

— Что?

— Поздороваться хочу, меня столько не было!

— Мы уже полчаса разговариваем, — он пытался не отводить руки за спину. Его смущением обеспокоился и Сгизёль тоже.

— Сложно, что ли?!

Жарри протянул-таки ладонь, расслабил, когда Шортора её обхватил, промял до косточек, особенно большой палец у основания. «Ай, синяк продавишь!» — произнёс не от боли, а сообразно ситуации, хотел выдернуть кисть. Шортора нащупал под толстой кожей всё тонкое, металлическое или неестественно упругое как провод, что и ожидал, и потеребил его ногти уже с предварительным диагнозом. Их взоры столкнулись, и едва различимые узоры в зрачке принялись двигать его, расширять и сжимать.

— И? — На нахальный вызов пришельцу ему не хватило духа.

— Потом обсудим, наедине, если успеем. — Покосился на Сгизёля. Тот спрятал ладони под стол, между коленей, и неожиданно заявил:

— Нет, здесь! Пожалуйста... Я всё знаю!

— Что ты можешь знать! — Сорваться на Сгизёля ему показалось в разы проще.

— Я знаю, что ты открываешь порталы! И уходишь!.. — Дыхание наладилось.

— Ты всегда возражал против этого! Сам не рисковал выйти в кастомы, и меня осуждаешь!

— Но я тебя не остановил... Не сказал тебе ничего. Я ведь тебе не запрещаю!

— А как Шортора выболтает, что и в какие места мне напихали, упадёшь!

Сгизёль уронил лицо в ладони.

— И кто тебе напихивал? Разве не ты сам, силой воображения?

— От тебя не дождался!.. Кто явился и предложил в твоё долгое отсутствие, на те условия и подписался. Тому и служу.

— Тебя выкупили? — ахнул Шортора.

— Всё добровольно. — Жарри сложил укреплённые руки на груди. — Он поставил мне за свои деньги все примочки, которые ты мне наобещал.

— Назови его!

— Себя он называет Клешнёй.

— А-а! — Шортора не постеснялся схватить себя за голову и растрепать ещё чистые волосы, но быстро совладал с эмоциями. Сгизёль подскочил. — А тебе ведомо, ведро с болтами, кому Обогтург-Матек сливал информацию от тебя? Кому ты на самом деле служил через него и кто тебя обеспечил этим барахлом на закате цивилизаций?

— Ты гонишь! Рту-су-Клинь ваш?

— Много ты ему рассказал обо мне, о моём отце?!

Шортора кипел, не полагаясь на защиту встроенного вентилятора как у Жарри, а товарищ медленно вникал в суть его недовольств; модернизация будто не коснулась его нейронов, не ускорила и не усилила их. «Я знал, что от внешних миров одни неприятности...» — Сгизёль снова спрятался в ладони.

— И что я такого выложил, что он применил против тебя?.. — проговорил Жарри так же медленно, как признал вину.

— Если не против меня, то против моих аналогов. Ты всей мультивселенной удружил! Спасибо!

— На здоровье, — и не сдвинулся, обнял плечо второй рукой. — Клешня вас предал, выходит?

— Да, и чуть не убил меня насовсем. Клешне давным-давно нет доверия! Думаешь, зачем ему тебя подкупать? Что он такого мог у тебя выпытывать, что я бы ему сам не сказал или он по службе не мог у меня спросить, а?

— Вдруг ты куда-нибудь провалился! Опять!

— Первым долгом они уведомили бы Цибера.

— Ну конечно!

— И уж точно не стали бы подкупать! Какую это имеет ценность сегодня? — и Жарри сдался.

— Откуда мне было знать...

Его обвиняли оба с двух сторон, дважды виноватого в близком конце света. Он преступил заповеди Республики, гарантировал худший исход, и достойное наказание для него — дожидаться коллапса со всеми вшитыми погремушками и аксессуарами, никуда более не годными.

Шортора вернулся к окну, заметил судью и двух прямоходящих существ на высшей точке разногласий, и в уши впервые пробились отголоски их воплей. Мир, война, стабильность, споры на вечные темы — коллапс их мигом и навеки заткнёт.

Шортора поблуждал умом, представил себя и полисущество взамен антагонистов на поляне, Рич — взамен третейского судьи, некстати связал в голове их и Сгизёля в данном мирке... Она исправляет навороченное Клешнёй, ей не до тоскующего человека.

— Клешня мне говорил, что если я ему помогу, он даст мне выжить после коллапса.

— У меня?

— Не говорил...

— И чем ты служил?

— Гр-р. Руководил захватом твоих знакомых в мирах. — Жарри не переместился ни на метр. — Не для того, чтобы блокаторы им ставить, так ведь?

— Вскрывали череп и...?

— Вживляли что-то, да.

— Ох... Но ты всего лишь выполнял приказы.

— Ещё и издевается! — и собрался уйти. Шортора бросился за ним, но одному Керту было бы под силу задержать его, начинающего киборга, оттащить в кухню за плечи, сбить его шаг.

— Не смей себя отключать! Сгизёль тебе не простит!

— Не ори, — отрубил Жарри. — Ты здесь, развеселишь чем-нибудь. Утешь его очередной сказкой о мирах, куда он никогда не попадёт.

— Подожди, мы вот-вот погаснем все сообща.

— Предлагаешь сидеть и ждать?!

— А как ещё?

Жарри вскрикнул, и Шортора повис на нём. Кошка без приглашения вальяжно выплыла из короткого коридора, откуда и Жарри недавно вышел, и села у поджатых ног Сгизёля, обняла хвостом лапы.

— Есть новости? — Шортора заулыбался: она доказательство, что мироздание вне их плоскости до сих пор существует.

— До меня дошли сведения, — замолвила она человеческим голосом, — что со мной здесь мечтали провести последние мгновения бытия.

Сгизёль не успел выцедить слёзы истерики, как хлынули следующие; «К тебе прилетели, не вредничай». — Шортора притворился, что ничем не способствовал этому свиданию, и он, сконфуженный, расставил руки, давая Рич запрыгнуть на колени и едва на них усесться при своих размерах. Одно из последних допущений на грани открытия для Шортора: если перед ними теневой клон, то удивительно, что Рич не тень в полном смысле слова, она объёмна и осязаема для загребущих ласковых рук, носа, бёдер Сгизёля. Жарри укрылся за холодильником, выпустил из пальцев себе в грудь плотные и гибкие щупальца, чтобы те обхватили его плечи и стиснули как бы в односторонних объятиях. Рич знает о его пособничестве или нет?

Один адвокат обрабатывает Сгизёля, другой — Жарри, обнаружил Шортора, вот в чём гармония.

— Вам интересно, какие есть новости, — продолжила Рич, как только высвободила мордочку и усы из складок кардигана. — Скорее, поводы для опасений: с момента, когда Обогтург-Матек понёс наказание, представители Рту-су-Клинь затихли, и его агенты больше не проводят разведку. Нам тяжело отследить их и предсказать их действия.

— Может быть такое, — случайно перебил Шортора, — что коллапс произойдёт тут позже, чем по факту в абсолютном времени?

— Почему бы?

— Миры могут стираться один за другим по мере того, что кто-то входит или выходит?

— Нет прецедентов. — Она восхитила краткостью. — Но установить нечто вроде пропускного режима тут не помешает. Убережёт если не от коллапса, то от Рту-су-Клинь.

Сгизёль подышал ей в холку: Рич сама постановила, что не покинет его.

— До того, как Клешн... — Жарри оступился, пожалел, что открыл рот, но деваться некуда. — До того, как я отсюда вышел, — нет, раньше, до знакомства с Шортора — ко мне закрадывалось подозрение, что мы со Сгизёлем всё-таки умерли в космошлюпке, а этот мирок — потусторонний мир.

— Для вас двоих? — Шортора улыбнулся, но ему неспокойно было перед глазами-объективами, будто мозговые имплантаты Жарри до сих пор передают их разговоры заглохшему штабу.

— Кого тут создали, те сюда и вернулись.

— А здорово! — Он неиронично воодушевился, и некоторые сложности, вытекающие из гипотезы, его не огорчали. — Красиво звучит, я не шучу.

— Угу.

— Но как вы оказались... там, в Республике? Как вас перенесли туда, зачем, почему именно туда?

— Хороший вопрос. — Жарри, забывшись, распутался из щупалец и втянул их, сел за стол. — Поэтому я и забросил эту теорию.

Стихия печальных, размеренных откровений на пороге расставания всех со всеми распалила Шортора, и он принял эстафету, пока все похоронно молчали.

— Мне казалось, ваш мир — тот же универсал, но обставленный по умолчанию.

Жарри навострил усиленные уши на незнакомое слово, Сгизёля, напротив, оно покоробило, как и любая дискуссия на космологическую тему.

— Могли бы вы, если это универсал, крепко сосредоточиться на желании выздороветь, чтобы это сбылось?

— Возможность метаморфоз наблюдателей чаще всего зависит от того, кем они являются в универсале: владельцами, демиургами, посетителями, — пояснила Рич. — Это определяет демиург.

— А мне теперь хочется верить, — заговорил вдруг Сгизёль, вынув нос из белого подшерстка Рич, — что воспоминания о Республике, о детстве, родной улице, жизни до червя — все ложные.

— На мою теорию похоже.

— Да, я тоже нашёл переклички. — Твёрдость в его голосе обратила собеседников в единый настороженный слух. — Наш создатель внушил нам разные фальшивые биографии, чтобы мы не скучали и обменивались этими фактами, которые, наверное, восполнялись бы до нашей смерти...

— И зачем ограничиваться вами? — спросил Шортора.

— Возможно, создатель хотел ставить эксперименты на нас, но забросил... И напоследок открыл мир для пришельцев. Подставил нас под угрозу...

— Ты выяснил, это был Кедрико? — спохватился Жарри, и Шортора потушил его азарт:

— Вас он отправил сюда или не вас, или представителей вас, без понятия. Мир принадлежит не ему... если только он не вырезал память о вас. — И хлопнул вдруг по столу так, что Рич пустила когти сквозь штаны Сгизёля, и он сдержанно застонал, будто Шортора шлёпнул непосредственно по нему. — Такие совпадения статистически невероятны! Так не бывает! Мироздание слишком огромно. — Он агрессивно намекал Рич на подтверждение или развенчание логических мук.

— Должно быть, оно подстраивается под наши примитивные обывательские умы, — вклинился Жарри. — Оно не рассчитывает на гигантов духа вроде тебя и Рич и не выделяет ресурсов, и вы обречены ёрзать с нами в тесном мире и в повторениях одного и того же. Да, Рич?

— Мы теряем именно эту конфигурацию миров, не познав досконально, — кошка подвела черту. — Космологи приходят к выводу, что её постижение доступно одному Всеобщему Наблюдателю...

— Существование которого логически не доказано, — ввернул Шортора.

— И какие глубокие духовные переживания ни охватывали бы кого-нибудь из нас, мы не способны приблизиться к его степени знания ни на долю процента. Ни я, ни даже Кин-Гросс.

— Зато Рту-су-Клинь его сворачивает на раз-два! — Шортора вспылил. — Как Всеобщий это допускает!

— Значит, это им запланировано, — безмятежно промурлыкала Рич.

— Вседержитель устал от собственных владений, возлагает их устранение на кого попало и потакает любым его стратегиям, — Шортора откинулся на стуле. — Чем мы его утомили?..

— Его утомил лично ты.

— А?

— Впрочем, уже неважно, — Рич потянулась, выдернула из кардигана пучки и петельки ниток. — Противоборство увенчалось ничьёй.

— Ты к той позорной сентенции о двух Абсолютах?

— Неважно, я сказала. Пусть тебя это не тяготит. Так каждый может заподозрить себя в содействии тому, что наступило бы неизбежно. Советую вас успокоиться и не искать виноватых.

Жарри подавил тяжёлый нервный вздох.

— Не Рту-су-Клинь, так иное орудие, иной смельчак, достаточно напористый, чтобы клевать Кин-Гросса. Не Кедрико, так...

Сзади них кто-то легонько постучал по холодильнику. «Не помешаю?» Шортора быстрее всех оглянулся на Перрасета, но первым из собрания нашёлся Жарри.

— Мы только что о пропускном режиме говорили! Сейчас рассогласуете нам ход истории вконец! С тобой больше никого?

— Нет. Замуровались же вы в новом домене... Еле к вам пробрался! — Он развёл руки, не убрал телепушку. Две привычные субстанции выгрызали в стене язву в половину его роста.

Две пары глаз, машинная и органическая, уставились на Рич, та довольно прищурилась.

— На кой ляд вы его сменили?

— От Рту-су-Клинь прячемся, — робко ответил Сгизёль.

— Прячетесь! А я чуть не опоздал, я так боялся зависнуть в безвременье, мало ли что с мультиверсом случится.

— Ну и бежал бы к Ларсу, — буркнул Шортора. — Зачем ты здесь? Ещё отоваришь на прощание?

— Значит, я по адресу, — он мирно сложил телепушку в кобуру. — А я уж хотел разворачиваться и дальше рыскать, когда увидел тебя с мантией. Извиниться к тебе пришёл.

— К самозванцу? — Шортора поднялся ему навстречу, держась за стол.

— Именно. Сюда мне и дорога. Я улетел искать по мультиверсу своего Шортора — гиблое дело, знаю, но я хотел попытаться, сколько бы дней это ни отняло.

— Ага.

— А он улетел искать своего отца.

Шортора кивнул с куда большим интересом.

— И лучше уж ты, образина, чем мой настоящий друг! Я и подумать не мог, что он закончит вот так. — Он обнял плечи и ссутулился, как Жарри до него.

— Что он учудил такого? Не узнал тебя? — Шортора ещё не готов был до него дотронуться.

— Повидал отца, а потом спился в универсале и пулю в рот. — Голос сорвался. — Ты не против, если я проведу последние дни с его жалкой пародией? Или я, не ровён час, тоже с дырявой башкой упаду.

— Конечно, конечно! — и его крепко обняли, приподняли, и Шортора опять покачал ногами над полом. «В точности как он...» — произнёс Перрасет.

— Как у тебя наглости хватило его заменить... — продолжил он. — Он попросил тебя?

— Я тоже хотел вернуться к друзьям — к тебе, Ларсу. Я ведь им и Цибера не успел показать...

Перрасет вздохнул.

— Ты его выследил? Напоролся на его труп?

— Я заскочил домой поздравить Цибера со свадьбой, а там такие новости.

Шортора чуть не вывихнул голову за те секунды, когда располагал свои недавние перипетии по хронологии.

— Прилетел один из твоих двойников — стриженый, в униформе — и сообщил.

— А! — и прикусил язык.

— Что? Ты его знаешь?

— В нашей среде мы его называли Гвардейцем.

— Он часом не ваш кровавый жнец?

— Знаю его, да не знаюсь.

— И он сказал, — Перрасет, согнувшись и расставив ноги, говорил ему в плечо неразборчиво для туземцев, — что мой Шортора — тот самый, и его платформа особая.

— Вот как.

— И если он воскреснет у себя, то рано или поздно унаследует владения Всеобщего.

— По какому из сценариев питомника, Гвардеец не сказал?

— Что ещё за питомник? — Перрасет отклеился от него.

— Нас на Конгрессе поставили в известность. Будет время в запасе — расскажу. — Он повернулся к приятелям. — Не хочу расходовать ваши бесценные дни на лекцию о том, что нас не коснётся.

Сгизёль напомнил шёпотом: «Здесь нет смены дня и ночи».

— Бесконечный день! — Перрасет схватил на лету стратегию пропускного режима. — Я успел к вам запрыгнуть, а если кто после меня сунется, то мы все дружно в ящик сыграем?

— Не будет ни кого после тебя, ни ящика, — пробормотал Шортора.

— Между юристами космологии, скажу по секрету, — возникла Рич, — родилась теория, что коллапс уже произошёл, а реальность, в которой мы сейчас говорим и телепортируемся, существует либо в сознании особого Шортора, либо на его прицеле.

Сняла с языка крамольную мысль.

— Ты чего?..

Шортора отпустил его, шагнул из его объятий. На него с недоумением смотрели Жарри, знавший Перрасета как ядовитого ворчуна, Сгизёль, впервые его видящий, Рич, которую Перрасет заставал иногда в гостиной в обществе самозванца, и Перрасет, который разглядывал его лицо и уши, искал на них последствия своей ярости.

Что Шортора у них ни спроси — даже об его предельно интимных областях жизни, — они назовут то, что Шортора и без них знает, а что сам Шортора захочет от них выведать, они уклончиво оставят при себе или соберут ответ из раздробленного содержимого его разума. Мирок Сгизёля удобен всем и во всём, отзывается на пожелания и надежды, выражает мысли через наружные осязаемые образы. Жарри, Рич, Перрасет — и те заявились, когда воспоминание о них развилось достаточно. Следующий на очереди в обход занятого Цибера — трупик Миса в подвале. Даром не нужен!

Шортора с виноватой ухмылкой как бы пробно и не всерьёз махнул рукой, иронично сгребая в руку пространство с его обитателями, — и мир свернулся в ничто, и перед Шортора расстелилась поляна и река его вольера.

«Весь мир — это я!»

Дух Шортора не схватил бы себя за волосы, не рухнул бы на колени, не свернулся в три погибели и не взвыл как раненое животное — имитация углеродной шкуры тешилась имитацией умерших вселенных как детальной галлюцинацией, пока выхлоп его же сознания не разоблачил маскарад. Он может забавляться постановками с участием напарника, предателя, кошки, блудного товарища, такого же отшельника поневоле — с ремаркой: на самом деле никого больше нет. Исчез и Кедрико.

В вольере снов не бывает. Любой мир, где окажется Шортора в глубокой задумчивости, станет местной явью, новой реальностью — питомником, предсказанным Обогтург-Матек и двойниками. Сомкнулись без перспективы нового Большого взрыва и миры, куда не ступала нога Рту-су-Клинь, — где не состоялось причин и предпосылок для падения плоскости.

Шортора с трудом вызвал в памяти виды и составы субстанций, залил одно в другое, отвернулся даже, избавив стеснительные смеси от надзора нового Всеобщего, — безуспешно. Жидкости в любой комбинации, в каком угодно соотношении густо растекались, не сливаясь в новый препарат, не расщепляя траву и почву до сквозного просвета между координатами.

Ужас в квадрате: Шортора снова невыносимо одинок, но выйти некуда. Вольер — крепость в вакууме. Никого и ничего вне мыслящего субъекта нет — с каких пор?.. От допущения, что он не пережил припадок на свадьбе, Шортора чуть не разразился стеклом вдребезги и не остался лежать острейшими обломками от импульсивной обиды на самого себя. Не факт, что последнее живое и независимое существо перед ним не приходило в его номер, не принимало его за соратника и не подбивало застрелиться.

Жарри не предавал, ничья шерсть не впитывала слёзы Сгизёля. Цибер не доставал напарника из вольера, Перрасет не искал друга в мирах — кому он нужен, подельник Рту-су-Клинь. Суперзлодей и супергерой добились чего хотели, и первый похоронил себя с мирозданием, не сохранив руин — фундамента и лекал питомника. Известны ли ему были три заветных сценария, три надежды мультивселенной и завещания Новому Абсолюту?

Шортора сравнительно поздно постиг идею Всеобщего, против кого бунтовал в начале и на чью должность претендовал без осознания ответственности — и кого он намерен заместить на особой платформе, когда заселит её и даст старт нескольким временным планам. Тщеславная часть целого, единственная теперь, на стерильно чистом духовном поле заполонила его сферу влияния, раздалась на сто процентов и готовилась рассредоточиться на свои части. «Человек да не родит бога» — нет, богами становятся.

Отныне бессмертие и всезнание для него лишь технические средства Вседержителя, присущие ему отличительные атрибуты, если не привилегия. Его воображение, опыт и переживания, его вышедшие из-под контроля эпилептические мозги определяют устройство, формы, всё вплоть до идей. Предстоит растворение в творимом, чтобы не задать собой центр мироздания, но с оговоркой. Следует заточить в себе тревоги и посторонний, зловредный шлак, не дать им просочиться в воскрешённый мир, — сохранить и списать в архив больше, чем выразить вовне. Запереть всё лишнее, кроме прототипов, любви и благоговения к созданиям, возлюбить тех как самоё себя. Внести правки в зачаточный чертеж вселенной, которая с первым же событием и отделением плоскости скопирует его в дочку. Отзеркалить духовный скелет питомника в... подражание материи. Править дальше в духе, не бракуя и не пересоздавая вещи напрямую и на виду, и, как бы ни окрыляла уверенность, не разрешать автоматически дублировать эти коррективы в мирах.

Шортора ужаснулся было: воплощённая схема умножится на несметное число ответвлений — поляров и, по логике вещей, гиперов. Отчего он поверил, что особая платформа не дробится непроизвольно? Ему лично это не доказать и не опровергнуть, его воля и ожидания определяют. Следовало бы урезать и собственное могущество для вольности квантовой неопределённости и почкования миров, насколько то позволит желанное воплощение в созданиях, — и глаз да глаз над невольными последователями Рту-су-Клинь!

По праву выжившего Шортора обязан воплотить то сущее, что содержит в себе, и приберечь в себе исконную и опасную часть себя — посвятить бытие тому, что в мирке Товока называлось творбой. Он театральным жестом, наотмашь сбросил физическое тело, лёгким прыжком оторвался от земли и повис над самыми высокими травами. Задумался поглубже — и вольер поблек на секунду и скачком воспрянул в прежнем цвете. Режим отладки с демиургом всегда и повсюду.

«Уразумей меня, отец! посвящаю тебе завершение нашей работы!»

Ему претило укладывать «свободную материю» в структуры атомов, клеток, первородные галактики. Вспышки — водораздел между творением и Замыслом, наименьшая и самая конкретная точка соприкосновения схемы и её практической модели — рождались и погибали в отведённых им кубиках матрицы, врастали в них и, раз блеснув, выпадали за минимальный физически допустимый отрезок времени. С их сроком бытования, с объёмом доли божьего Замысла, которые они привносили в картину мира, Шортора спорить не стал, как и с их происхождением. Частица это, колебание или виток сверхтонкой струны, не имеет значения, когда они бьются в выверенном порядке, без указки демиурга вливают в строй неисконные следы дыхания и частички кожи недавних гостей вольера.

Пока из атомов и молекул возникнет жизнь и разовьётся в ясное сознание, бог заскучает до смерти. Шортора хотел забить мир несуразными и ни на что особо не влияющими деталями, чтобы разумные существа не скучали; им необходимо на что-то устремлять взор исследователя. Обустроить им космос, наплодить параллельных зеркал, посеять в избранный разум идею рукотворного мира, первого из бесчисленных? Коллективному разуму из природного любопытства и авантюризма скоро придётся покинуть его планетарный дом, и если Шортора повременит с техническим прогрессом, исподтишка разными рычагами придержит его темпы, усложнение организации неживой материи потерпит.

Шортора, если действительно любит свои разумные детища, должен умерить их пыл, сдержать интеллект и способности хоть бы у границы богоподобия — из милосердия и заботы, как Бостис предупреждал его. Не из-за страха за безраздельную власть и соседство с косным обывателем в Высшем Духе, а предостерегая. Переколотят же друг друга, ещё не выйдя на околоземную орбиту и не освоив планету. Несомненно, он разрешит некой избранной и якобы достойной личности прикоснуться к запредельному или даже сам надоумит его, но заодно подшутит над ним, доведёт до сумасбродства, заставит платить.

Будущий критерий просветления для личностей — не степень познания Творца, а, напротив, отказ от непрошеного проникновения в его дела и заготовки. Постигать самого себя через свои единичные, по умолчанию ограниченные проявления, умаляя этим их право выбора жизненного пути, нелепо. Гордое безбожие, отрицание неотъемлемой Искры в себе будут угодны странному богу. Он не мультивселенная, он гораздо больше и за ним не угнаться.

«Чтобы умереть, нужно тело; дух, очевидно, бессмертен», — озадачили его некогда, а мультивселенная требовала жертв. Несменяемость поколений отменяет ту натуральную форму эволюции, которую Шортора ожидал от существ многих и многих категорий.

Как по методичке: зло нужно для утверждения добра, смерть — для ценности жизни, моральный выбор предоставлен существам, предрасположенным к морали. Концепт материнства, детства, любви мужчины и женщины и т.д. он худо-бедно усвоил через призму восприятия отца, остальное по надобности достроят его творения. Насколько достоин править неизмеримым и многообразным мирозданием из-за кулис Шортора, который, по мнению его старых товарищей, в конце концов не побрезгует обменять его за понюшку? Если мысль о преступлении или зависимости пробьётся-таки, искушаемые дети Шортора встанут на перепутье с полной свободой воли, создатель им не диктатор.

Шортора одёргивал себя, когда до тоталитаризма заигрывался с дарами человечеству; доверить отдельно взятой полюбившейся популяции архитектуру, искусства, экономику, политический строй, решил он, выйдет проще и мудрее. Так же облегчит ему задачу, как и описание бытия и пути множества деталей обобщёнными физическими и химическими законами, теми, какие он желает наблюдать во владениях — единственные ему известные на собственном опыте. С чем он не справится или не удосужился столкнуться, то вытечет из заданного им, а что не устроит позже, покажется вырванным из контекста, тому Шортора подберёт иное объяснение.

На черновике он воспроизводил эталоны мужского и женского человеческого тела, утратив собственное, и, что едва ли мог предотвратить, переносил на их внутренний и внешний облик преломленные и наложенные черты, ранее запечатлённые в нём погибшими людьми, его знакомыми, друзьями, пособниками, заказчиками, сослуживцами, менторами, напарником. Цибер! Второй после отца, кому он обязан своим существованием и нынешним творением; филантроп, праведный атеист, по природе кроткое и отзывчивое создание, твёрдое в своих принципах невзирая на явные доводы против них. Шортора отпустил Цибера, но не обещал забыть. Для него Шортора такой же лунатик, как для прочих его порядочных и здравомыслящих приятелей, но тот всё же им дорожил, мечтал позаботиться о нём, когда он не будет этого замечать — по религиозным убеждениям в том числе.

Мысль обретала удобоваримую форму, отторгала алогизмы, размахивалась на второ- и третьестепенные ветви, давала отростки, что или укоренялись и развивались в отдельные черновики, или проигрывали в конкурсе. Укрепившиеся элементы общей панорамы отпечатывались на схеме, но это не обещало им применение — Шортора мог так же беспечно распрощаться с ними. Он то ускорялся, спускаясь до элементарного уровня, откуда когда-то боялся не выбраться, то отстранялся как художник от мольберта. Всеведущее руководство, направление мелочей и глобальных процессов... рассечение своей божественной сущности на начальника, заместителей и ассистентов себя же... чередование развития, застоя и революций, причём на всех уровнях живого или хотя бы динамического... элементарные частицы, ёмкие, несущие информацию обо всём допустимом наполнении мира... согласование времён в полярах, будь оно неладно...

Умозрительный костяк вселенной от бактерий и растений до звёздных систем, расстилающийся на порядки секунд во времени и порядки метров в пространстве, сложился, кажется, безупречно. Система научена исправлять микроскопические огрехи в себе, там и тут расставлены ссылки на явления параллельных миров и уловки в помощь будущим астрофизикам, определены постоянные величины и обозначены границы переменных. Стартовый культурный и научный код вписан в коллективный разум контрольной группы из головы создателя. Крохи мироздания моргали как надо, без перебоев, в собственном темпе, как этот ансамбль настроил Кедрико. «Во имя твоё, отец!» Он вернулся на зримый уровень организации и увидел, как расступаются формы, в самих этих формах. Центральный, обитаемый мир начался.

Эпилог

Планета с гордым двенадцатизначным номером. Город, где люди шагали в порталы и из порталов телепушек чаще, чем с одной тротуарной плиты на другую, и стеклянные офисные здания скребли небо. Относительно пустынная и древняя улочка под панорамными окнами балконов элитной высотки, чуть поодаль от бизнес-центров.

Второй этаж клубного дома отведён под благотворительную организацию. Его арендатор заслужил в двадцать лет сан послушника — не проповедника. Он не говорил с детства и никак с этим не боролся, но прихожане его любили, исповедовались ему, чему он не возражал. В многоцветии религий он выбрал сопротивляться вере в тонкие материи как не прошедшее испытание научным экспериментом.

Он несколько раз в неделю, уведомляя в блоге, отпирал помещение и проводил там несколько часов, будто, прогуливая школу, помогал родственнику с фамильным ремеслом. Философ-заочник, необычайно образованный для своих лет и ступени высшего образования, начинал и с умеренными убытками вёл дело всей жизни, к которому лежала так называемая душа. В лабиринте комнат теснились шкафы и открытые вешалки с одеждой, морозилка с едой, полки с книгами — пожертвования малоимущим. «Замануха, агитация, подкупы бедняков — верх цинизма», — судачили о нём, но никто не сомневался: он не присваивает и не перепродаёт вещи, не приумножает состояние покровителей его скромного и безвозмездного предприятия.

В тишайшем месте исторического центра веник выгребал нитки и бумажки из-под буфетов и стульчиков, швабра скользила по надколотым плиткам, напитывала воздух сыростью. Оповещения в блоге не были приглашениями на ярмарки либо к временному сотрудничеству, — последователи учения просили разъяснить кое-какие установки. Послушник наладил с ними вопросно-ответную форму изложения материала, в ней вёл дискуссии или добывал пищу для научных изысканий, а далее — диссертации или философского трактата. Метёлочка летала меж статуэток и ваз, в голове созревали тезисы доклада — следующего фрагмента развёрнутого, длиной в месяцы, экскурса.

«Многими сибирями и иными проповедниками писано руководств к помощи ближнему. Соглашаюсь с тем, что благотворительность должна быть тайной, искренней и, в большинстве случаев, по средствам дающего. Добавлю лишь, что не следует помогать ради вознаграждения, особенно от трансцендентных сил. Поддерживайте нуждающегося ради самого нуждающегося. Если на первых порах при переходе в лоно сибирства сложно приучиться к совершенному бескорыстию, вам дозволено обожествить этого человека, мысленно снабдить его атрибутами ещё дорогого вам кумира, но ровно до тех пор, пока вы оказываете ему помощь. Изгоняйте поклонение незримым идолам, любите живое и наличное».

Послушник закончил возить тряпкой по зеркалу на внутренней стороне дверцы, захлопнул шкаф — и увидел гостя. Его юноша встречал в глубоких углах кафе, в дальних отделах магазинов, на противоположной стороне улицы, словом, почти в любом общественном месте, куда заносили плотские и потребительские капризы. Этот незнакомец, по словам прихожан, нигде не жил, не работал и не учился, днями и неделями слонялся без спешки, и его хроническая полуулыбка ширилась от зримых и слышимых доказательств красоты города и вселенной. Его прочили в космостранники, в туристы, даже в бездомные. Что именно влекло его к городскому центру, к юноше, сложно было угадать или выведать напрямую — чудак выбирал такие глухие позиции для мирных и ненавязчивых наблюдений, что попытки приблизиться к нему напомнят ещё более напористую слежку.

Неопрятные мятые одежды, спутанные чёрные волосы, песок в уголках глаз — и вечно блаженная улыбка. Человек держал руки за спиной, прохаживался так по этажу как по музею, и послушник вдруг осознал: он никогда ещё не видел, чтобы этот скиталец держал в руках что-нибудь, к чему-то прикасался.

Юноша постеснялся привлекать к себе внимание хлопком в ладони, как он делал прежде. Как бы желая показать новые поступления, он подошёл со спины обыкновенным невесомым и тихим шагом, и, чуть он занёс пальцы над плечом, человек обернулся.

— Простите, но я никому не даю себя трогать, — беззлобно, даже с радушием произнёс он мягким и чарующим голосом. Кивнул. — Добрый день.

Послушник кивнул и широко улыбнулся в ответ.

— Я не хотел вас беспокоить, — и юноша отмахнулся: пустяки, беспокойте сколько угодно, ради этого он и открывал этаж. — Я ненадолго, одну только вещь передать. От анонимного лица. — Тот подпрыгнул к столу, где оставил блокнот и ручку. — Не стоит, сибирь. Не берите, говорю!.. — Он, поджав губы, посмотрел, как послушник второпях шуршит страницами. — Я знаю, что вы хотите записать. «Кто я и как меня зовут?»

Подействовало: владелец барахолки оторвался от поперечных линеек.

— Я второе анонимное лицо и хочу остаться таковым для вас навсегда. Вы видите меня в последний раз. Освободите же меня от долга и примите то, что я доставил!

Послушник протянул руку к его посланию — в буквальном смысле листам рукописного, сильно наклонённого, узкого и размашистого текста. Он осмотрел десять исписанных с двух сторон бумаг, оценил масштаб внимания к своей персоне — и застучали, угасая, шаги по лестнице. Мальчик бросился за гостем, в три шага пролетел два марша до подъездной двери, оттолкнул её и чуть не зашиб богатого клиента его соседей по клубному дому. Юродивого незнакомца и след простыл. Юноша вынужден был признать: это невозможно, если только он, сибирь, не повредился рассудком

Листы он вприсядку подбирал по всей «главной комнате», его офисному помещению с кассой, документацией, урной с обрывками предыдущих реплик для сокровенных бесед наедине с прихожанином.

«Сибирство! Столько лет прошло, а вы не переменили моё шуточное название. Что ж, будь по-вашему. И — сибирь! С маленькой буквы. Я до последнего верил, что это имя. Я раздумывал, как бы мне подобраться к тебе и сознаться, и не решился: в сердце своём ты примешь меня за полоумного». Юноша побежал по тексту быстрее.

Следующая же строчка «Бог я или нет — смотря что ты вкладываешь в это понятие» стегнула его. Как долго эта непознанная сущность, удел какого-нибудь другого эзотерического культа, вмешивалась в его сны, понукала подняться среди ночи и по свежим впечатлениям, почти что под диктовку, выписать нарративы! Послушнику известны факты из мемуаров, дневников и блогов его предшественников, отцов учения, когда они откликались на этот чуждый зов, не своим почерком выводили до утра сочинение такого же объёма. Его учили наизусть, тайком от соратников хранили за семью печатями, если не за пазухой — настолько сибирей потрясала неожиданность и глубина наносных мыслей, их уверенное противоречие взглядам и учению. Из ныне живущих сибирей в мирах никто не поделился бы сходным переживанием, очевидно. Юноша разуверялся в силе воли каждого наставника, посмертно уличённом в покорности наваждению, даже если оно якобы не возмущало мировоззрение и учитель выписывал его, чтобы напористый голос отсекло как радиоволну.

Послушник-то мнил себя бескомпромиссным, несокрушимым сибирем, чей разум способен постоять за себя, перетерпеть одну, две, пять бессонных ночей, пока призрачному пустомеле не надоест его соблазнять бравурными религиозными сказками. Искуситель воплотился и обдурил его, отыскал другой путь обратить его к лагерю мечтательных идеалистов — гораздо более подлый, через привязанность к своей загадочной личности, — но ознакомление с чуждой идеологией с помощью письма, как есть священной литературы, казалось юноше более надёжным и не заслуживающим осуждения. Как он в отроческие годы стремился изучать неблизкие ему верования — не из уст последователей, а сразу по каноническим книгам, — именно такой же способ ему предложил незнакомец. Стоило его поблагодарить за это в сердце своем.

«Я не хотел бы противоречить твоим взглядам, но за некоторые действия и мнения я бесконечно тебя хвалю и обожаю. Спасибо, что усердно не признаёшь моё существование и отговариваешь людей от попыток познать Предвечное и Единое! Потому что мне уютно пребывать на своих частотах, и я впущу к себе кого сам пожелаю. Мне нравится одному в тени! Я категорически против культа себя, я преодолел эгоизм. Дочитай, и я исчезну из твоей жизни, ты ничего обо мне сверх данного не узнаешь».

Послушник скатился по стене, сел на корточки.

«Скажешь, что я отталкиваю тебя тем, что внушаю симпатию сибирству, дескать, какая ирония. Я никогда тебе ничего не навязывал. Отторжение к духу, как и сострадание, в твоём характере, ты сам развиваешься как приятно мне, неосознанно радуешь меня. И так я вижу в твоём лице следующего преемника этой галиматьи, берегу до конца дней твоих. Я наслышан, в сибири идут «по велению сердца» люди, расположенные бескорыстно любить и пестовать. Это ли не почести моему творению! И ты верно подметил, душа моя сибирь, бога в нуждающихся. Я всё и всех содержу в себе, и я ответил бы «не знаю» на чей-нибудь вопрос, если б лень было вступать в диалог, не иначе. Притворюсь, что надо мной наличествует ещё более высшая сущность. Все слова — это моё имя (ха-ха, один представитель тебя мне на это брякнул: «А я Печень, я Кишечник, Лёгкое, Позвоночник, ведь они во мне!»). Ни одно из них, ни единый эпитет не обнимет моё величие, наоборот, принизит его, сведёт к однобокому определению, чтобы проще было разумным существам назло прощупывать ко мне дорогу».

Послушнику, признался он себе, приглянулось выражение «разумное существо».

«Ради мультивселенной я не разрешаю себе вдаваться только в субатомные дела. В прочее приходится вкладывать по крупице своего Духа. Я содержу и то, что есть, и то, чего нет и не будет, то, что я покажу потом, и то, что ношу в себе... скажем так, со стародавних времён. Эта твоя мультивселенная — отражение мира, которого уже нет, преломление ушедших в небытие образов. К их гибели и я руку приложил, теперь отстраиваю заново. Разрушение — тоже своего рода творчество, ты проявляешь волю в устранении того, чему не желаешь наличия, чему, по твоему мнению, не должно быть места. Наша разница в том только, что твари (ты человек знающий, не обидишься на это слово) делят предметы на прекрасные и безобразные, а я устраняю недостаточно прекрасное. Ладно, теперь о тебе наконец. Ты, сибирь! Я устал считать, сколько твоих жизней я прожил рядом с тобой (но, сдаётся мне, я всё тот же дурак, каким был в предыдущем мультиверсе), но не устану повторять каждому твоему воплощению: идея тебя вечна (совечна, я бы сказал), я её не перемолол и не смешал ни с чем, не видоизменил. Я уважил бы тебя, попытался совместить в тебе оба фундаментальных начала, в смысле, буквально вложил бы телесную часть былого себя, но не вышло. «К счастью», быть может, подумаешь ты. Против духовной первоосновы моей, вторичной мультивселенной я не могу пойти, не я её ставил. Так вот, к сути: хоть я весь самодостаточный и в себе преисполненный, ни в чём не нуждаюсь, лишь отдаю и ничего взамен не требую — тебе я предлагаю сотрудничество. Сотворчество. Для тебя изменить что-то в мире как рукой пошевелить. Мы мозги вселенной. Но имей в виду, тебе на будущее: создание чего-нибудь не равно исчерпывающему знанию об этом. Постижение вещи-в-себе — отдельная тема даже для демиурга. То-то удивительно. Я буквально мозг мироздания, уж если прикипеть к твоим натуралистическим метафорам: я заправляю всем и регулирую всё до субатомного уровня, но когда что-то болит, я долго разбираюсь, над чем вообще работать. Так о чём я... Повторяю: я лишь предлагаю править вдвоём, не взыщу за отказ и не обижусь, ты свободная личность (если не ты, то кто среди людей?) Эти миры и твои тоже, редактируй их как вольно, добрая душа. Я всё прощу, поправлю, если это навредит среде. Позапрошлый ты очень мне помог с системой социальной поддержки в своём городе, такой удачной, что я тайком лоббирую её в каждой третьей продвинутой цивилизации. Прошлый ты увлекался ботаникой и пополнил коллекцию декоративных цветов для дома. Вдруг и ты что добавишь. Я не принуждаю, но приветствую. Не отниму ни минуты больше, боец. Вечно твой, Шортора».

Юноша запрокинул голову. Вот и обоснование его таинственного везения, подчинения ему случая и сущего... Он слышал о конкретной зоне мозга, ответственной за религиозные переживания и единство с Космосом, Всемирным Разумом и подобным — и сейчас этот презираемый комок нервов отрабатывал жизненную норму или, по крайней мере, норму тех ночей богоявления.

За окном люди свободно перемещались по мирам, как завещал Шортора, и по принципам, завещанным Шортора. Любая вселенная могла бесконечно и напрасно бороться за звание первоначальной, не умея ничем доказать уникальность. И теперь послушнику сибирства — ах он изменник! — открылась истина: бездну платформ, рукотворных или натуральных, превосходит та, в которой переродилась телесно выраженная идея некоего бывшего подручного Создателя. «Вразуми меня, Шортора».