Нейро-аудит. Чужая шкура
Глава 1
Крупные капли октябрьского дождя били по лобовому стеклу тёмно-синего «Мерседеса», припаркованного с потушенными фарами у въезда на четвёртый угольный терминал. Было четырнадцатое октября две тысячи шестнадцатого года, двадцать три часа пятнадцать минут. На пассажирском сиденье тридцатидевятилетний Виктор Лавров массировал онемевшие виски и смотрел на светящийся экран своего телефона. С фотографии на заставке ему улыбалась восьмилетняя Алиса в больничной пижаме клиники на Васильевском острове, прижимая к груди потёртого плюшевого зайца свободной от катетера рукой. Завтра ровно к десяти утра Виктор должен был внести в кассу отделения два миллиона рублей за третий курс швейцарских иммунных ампул. Только этот утренний платёж заставил его поехать в сырой портовый ангар посреди ночи.
Телефон в ладони коротко загудел от входящего вызова. На дисплее высветился личный номер Юрия Каверина, владельца холдинга «Балт-Транзит». Виктор провёл пальцем по стеклу и прижал трубку к уху. Сонная одурь после сорока часов работы без отдыха давила на плечи свинцовой плитой. Дождь снаружи стучал по крыше ещё сильнее. Из динамика прорезался тяжёлый, прокуренный бас шефа.
— Витя, наш логист совсем берега попутал, — без приветствия рявкнул Каверин, перекрывая фоновый гул ресторанной музыки. — Казарин закрылся в двенадцатом ангаре с транспортными накладными и увёл четыре с половиной миллиона долларов наших транзитных денег на кипрскую прокладку. С ним там один стрелок из мурманских, бывший конторский, фамилия Тихий. Твоя задача простая: до полуночи вытрясти из Бориса шестнадцатизначный код возврата, пока прибалтийский банк не закрыл клиринг. Вытащишь деньги сегодня — заберёшь свои десять процентов наличными прямо из сейфа на Мойке, тебе этого Алисе на год лечения хватит. Давай, работай, я жду звонка через полчаса.
Каверин сбросил вызов, и в салоне снова стало слышно, как тяжело сопит за рулём штатный водитель Валера. Виктор отложил телефон на кожаную консоль, открыл перчаточный ящик и достал оттуда картонную коробку с ампулами армейского психостимулятора. Первую дозу он вколол себе ещё в шесть вечера на Литейном проспекте, после чего сердце билось о рёбра быстро и неровно. Сейчас веки снова наливались горячим песком, а при таком утомлении легко было пропустить чужой нервный тик во время жёсткого торга. Виктор надломил стеклянный кончик второй ампулы, набрал прозрачный раствор в инсулиновый шприц и загнал иглу прямо сквозь ткань рубашки в дельтовидную мышцу левого плеча. Через сорок секунд во рту разлилась едкая аптечная горечь. Пульс толкнулся в сонную артерию на ста двенадцати ударах в минуту, ладони высохли, а контуры портовых кранов за мокрым стеклом обрели бритвенную резкость.
— Виктор Андреевич, может, ну его к лешему, этот двенадцатый склад? — вполголоса спросил Валера, оборачиваясь с водительского места и поправляя кожаную куртку на широком животе. — У меня свояк на таможне дежурит, он видел, как к Казарину в девять вечера этот мурманский заходил с длинной сумкой. Стрелок там отмороженный наглухо, два года назад в Выборге троих коммерсов на причале положил и по справке соскочил. Давайте дождёмся утра, подтянем ребят из службы безопасности Каверина и зажмём Бориса у проходной. Ночью в пустом ангаре нас положат, и фамилию никто не спросит.
— Утром деньги уйдут в Белиз, а у меня в десять ноль-ноль касса в детской больнице закрывается, Валера, — коротко ответил Виктор, застёгивая верхнюю пуговицу тёмного кашемирового пальто. — Давай подгоняй машину задом к малой секции ворот и мотор не глуши. Внутрь заходишь на два шага за мной, руки держишь на виду у пояса. Со стрелком я сам поговорю, у каждого наёмника есть свой ценник на выход. Поехали.
Тяжёлая створка гофрированных ворот со скрежетом подалась в сторону. Из чёрного чрева двенадцатого ангара пахнуло гнилой балтийской водорослью, соляркой и сырым бетоном. Виктор шагнул через высокий железный порог первым, на ходу привычно настраивая слух и зрение на поиск людей под высокими сводами. Валера протиснулся следом, придерживая полу куртки у правого бока, и в эту же долю секунды из густой тени за опорой мостового крана донеслись три глухих, коротких хлопка. Три латунные гильзы калибра девять на девятнадцать миллиметров со звоном запрыгали по бетонному полу у самой ливневой решётки. Стокилограммовый водитель грузно рухнул лицом в мазутную лужу, даже не успев выдернуть ладонь из-под мышки.
Виктор мгновенно шагнул вправо за штабель пустых пластиковых паллет и поднял раскрытые ладони на уровень плеч, показывая стрелку в темноте пустые руки. Из-за жёлтого корпуса старого вилочного погрузчика в пятно света от единственного прожектора шагнул Борис Казарин. Начальник департамента логистики прижимал к животу бронированный полевой ноутбук, его губа была разбита в кровь, а дорогое пальто перепачкано белой побелкой. В двух метрах за его спиной, привалившись плечом к ржавой балке крана, стоял худой человек в серой мембранной куртке. Стрелок держал пистолет Ярыгина с массивным чёрным глушителем дулом в пол и смотрел куда-то на носки ботинок Виктора.
— Стой там, у ящиков, Витя! — сорванным, визгливым голосом выкрикнул Казарин, размазывая кровь по жирному подбородку мокрым платком. — Сделаешь шаг к погрузчику — ляжешь рядом со своим шофёром! Я Каверину восемь лет всю серую таможню на себе тащил, а он на меня всех собак за сентябрьский конфискат повесил! Вы меня в тюрьму списать решили? Хрен вам, я эти деньги за свой горб забрал!
Виктор медленно опустился на перевёрнутый пластиковый паллет, закинул ногу на ногу и спокойно посмотрел в залитое потом лицо логиста. Труп Валеры остывал в трёх метрах левее, но переговорщик заставил себя дышать ровно и глубоко. Его врождённая чувствительность к чужим нервам работала сейчас на пределе: паника Казарина отзывалась густой, давящей ломотой за переносицей Виктора. На толстой шее логиста под воротником рубашки бешено билась жила — сто тридцать четыре удара в минуту, предел перед истерическим срывом. Такого клиента оставалось только чуть-чуть дожать голосом, чтобы он сам отдал ключи.
— Каверин полчаса назад закрыл твой корсчёт в Риге через своих людей в правлении, Борис, — негромко, почти буднично заговорил Виктор, постукивая стальным корпусом часов по коленке. — Денег в Белизе ты не увидишь. Зато через сорок минут сюда заедет портовая смена, найдёт труп моего водителя, и ты пойдёшь по сто пятой статье как заказчик убийства. Положи ноутбук на капот погрузчика. Вбей шестнадцать цифр возврата, пока шлюз открыт. Тогда я позвоню Юрию и скажу, что произошёл технический сбой программы, а ты спокойно уедешь к себе на дачу.
— Врёшь ты всё, Каверин меня живым из города не выпустит! — задохнулся Казарин, сглатывая кровавую слюну и мелко тряся щеками. — Слушай, Витя... давай по-людски разойдёмся, а? Оставь мне на транзите хотя бы четыреста тысяч долларов! Мне только границу в Торфяновке до рассвета проскочить, я в Хельсинки сяду и забуду про ваш порт навсегда! Код у меня в буфере обмена висит, две кнопки нажать осталось. Дай слово, что не сдашь меня на выезде!
— Вводи код на полную сумму прямо сейчас, а двадцать тысяч евро на дорогу я тебе из своего портфеля в машине отдам, — твёрдо отрезал Виктор и медленно поднялся с пластикового ящика. Его взгляд скользнул мимо мокрой лысины Бориса к неподвижной фигуре у кран-балки. Двойная доза стимулятора в собственной крови звенела в ушах тонким медным гулом, но Виктор отчётливо видел шею стрелка в серой куртке. Пульс наёмника стучал ровно пятьдесят шесть раз в минуту, грудная клетка поднималась плавно, лицо оставалось матово-бледным и совершенно сонным. За годы работы Виктор привык к простому правилу: когда после стрельбы у боевика такой ровный пульс, значит, он уже просчитал расклад и решил не лезть в петлю за проигравшего хозяина. Переговорщик принял это мёртвое спокойствие за готовность наёмника отойти в сторону.
— Я ввёл... вот, смотри, зелёная галочка пошла, платёж вернулся на головной счёт! — всхлипнул Казарин, тыча дрожащим пальцем в экран ноутбука на капоте погрузчика, и затравленно обернулся к своему охраннику. — Глеб, всё, уходим через задний двор к катеру! Виктор Андреевич, вы обещали не трогать!
Виктор даже не взглянул на экран, удерживая внимание на человеке в серой куртке и делая полшага в сторону ворот. Стрелок по имени Глеб лениво отлепил плечо от ржавого металла опоры. Длинный чёрный цилиндр глушителя качнулся вверх и замер точно на линии переносицы Виктора.
— Слушай сюда, Глеб, в бардачке моего «Мерседеса» за воротами лежит тридцать тысяч долларов наличными в банковской упаковке, — ровным, давящим тоном произнёс Виктор, глядя прямо в бесцветные глаза ликвидатора. — Борис свой ресурс выработал, платить ему больше нечем. Забирай деньги из машины и выходи через северную дыру в заборе, Каверин тебя искать не станет. Опусти ствол.
— Мне в Мурманске аванс закрыли полностью, — скучным, будничным голосом ответил стрелок, словно слесарь, отказывающийся выходить в чужую смену. — Сказано было обоих приехавших в ангаре оставить, чтобы свидетелей по накладным не таскали. Я заказчиков на переправе не меняю. Отвернись к стенке, пальто забрызгаешь.
Виктор качнулся вправо, пытаясь уйти с линии выстрела и одновременно сбить прицел резким окриком, но за полсекунды до темноты понял, как глупо он просчитался. Второй укол стимулятора оглушил его природную чуйку, забив голову аптечным звоном. Перед ним стоял клинический психопат с отбитым с рождения центром страха, у которого пульс держался на пятидесяти шести ударах даже в секунду хладнокровного расстрела. Виктор перепутал ледяную пустоту мясника с покорностью наёмника. Палец на спусковом крючке пистолета сдвинулся назад на два миллиметра, глушитель коротко кашлянул в сыром воздухе, и четвёртая за эту ночь пуля вошла точно в основание черепа Виктора.
Тяжёлый удар свинца в затылочную кость сразу же перешёл в судорожный, рваный вдох. Ротовая полость забилась ледяной жижей, угольной пылью и запахом жжёной резины. Виктор резко выгнулся всем телом, сдирая кожу на щеке о мокрую кирпичную крошку и куски битого шифера. Сверху, из низкого ночного неба, сыпал мелкий ледяной дождь, насквозь пробивая тонкую тряпку на его спине. Он захлебнулся кашлем, выплёвывая на камни вязкую слюну с привкусом ржавого железа и дешёвого больничного спирта.
Чужое сердце колотилось под рёбрами с пулемётной скоростью, грозя разорвать грудную клетку изнутри. Виктор попытался опереться на локти, чтобы подняться из лужи, но левая рука подломилась от резкой, режущей боли в запястье. Он поднёс обе ладони к самым глазам и замер под холодными струями дождя. Руки были чужими. Длинные, тощие пальцы с выпирающими суставами мелко тряслись, а ногти на них были обкусаны до самого розового мяса. На внутренних сгибах обоих локтей чернели свежие фиолетово-жёлтые синяки от толстых больничных катетеров. Левое запястье пересекал грубый продольный разрез длиной в четыре сантиметра, края которого были небрежно стянуты шестью стальными медицинскими скобами.
Он провёл ледяными пальцами по лицу, нащупывая узкие скулы, впалые щёки и мягкую, редкую щетину двадцатидвухлетнего парня. На правом виске, прямо под толстой коркой запёкшейся крови, пальцы наткнулись на свежий хирургический шов, затянутый жёсткой капроновой леской. От собственного тела несло гнилым формалином, хлоркой и кислым потом тяжелобольного. На плечах вместо кашемирового пальто висела серая одноразовая больничная роба из тонкого спанбонда, поверх которой была накинута драная синтетическая куртка с торчащими из дыр клочьями грязного ватина. Отогнув мокрый отворот куртки у горла, Виктор в свете далёких прожекторов разглядел пришитую кривыми стежками белую клеёнчатую бирку с чёрным штампом: «Воронов М. А., блок В, бокс 14».
Едва взгляд зацепился за слова «бокс 14», правый висок под хирургическим швом пронзила острая, выворачивающая судорога. В прооперированном мозгу вспыхнули обрывки чужой памяти, оставшиеся от прежнего хозяина этого тощего тела. Перед глазами качнулся низкий белый потолок с гудящей лампой дневного света и стальной стойкой капельницы, где на пластиковом пакете виднелась красная маркировка «Вектор-9». Сухощавый старик с аккуратной седой бородкой и холодными глазами за стёклами очков без оправы склонился над каталкой, сухо приказывая санитару готовить детдомовца из четырнадцатого бокса к финальному забору материала и списанию. Следом по нервам ударило фантомное воспоминание о том, как кривые стальные щипцы наживую выдирают из разрезанного левого запястья продолговатую капсулу, пока рот зажат резиновым кляпом. Виктор глухо застонал сквозь стиснутые зубы и прижал ладонь к мокрому кирпичу, пока чужой кошмар не отступил обратно в темноту.
Цепляясь худыми пальцами за торчащий из кучи обломок железобетонной балки, он с трудом подтянул непослушные ноги и выпрямился во весь рост. При собственном весе едва ли в пятьдесят восемь килограммов тело качало от каждого порыва ветра, а на голых, сбитых в кровь щиколотках болтались нешнурованные тяжёлые рабочие ботинки со стальными носами. В двадцати метрах перед ним тянулся четырёхметровый бетонный забор с ржавой колючей проволокой поверху, за которым гудели три гигантские градирни третьей ТЭЦ, выбрасывая в небо столбы густого белого пара. Дальше, за промзоной, начинался пугающий, совершенно незнакомый город: уходящие в низкие тучи тёмные башни-монолиты, двухуровневые магнитные эстакады с бесшумно скользящими составами и тяжёлые шестивинтовые коптеры, режущие туман синими лучами прожекторов. Прямо над развязкой восточного шоссе, удерживаясь в воздухе безо всяких опор, висел циклопический голографический баннер шириной в сорок метров, высвечивающий ядовито-бирюзовые строки:
«СЕВЕРНЫЙ ЭНЕРГО-КОНТУР. ПРОМЗОНА ТЭЦ-3. ДАТА: 14.10.2026. ВРЕМЯ: 02:14. ТЕМПЕРАТУРА: +4°C».
Виктор смотрел на горящие в дождевой пыли цифры «14.10.2026», пока ледяная вода не залила ресницы. Десять лет пролетели за один судорожный вдох. В октябре две тысячи шестнадцатого года восьмилетняя Алиса осталась ждать его утреннего приезда в больничной палате на Васильевском. Сегодня ей должно было исполниться восемнадцать лет, а её отца убили десять лет назад в угольном порту. Ослабевшие колени сами собой подогнулись, и он снова грузно осел на кучу мокрого кирпича.
Вокруг черепной коробки, особенно справа под свежим швом на виске, нарастал странный, раскалённый гул, от которого ломило коренные зубы. Препарат, которым накачали спинномозговую жидкость Максима Воронова в закрытом боксе, вывернул наизнанку зрение и слух этого тела. Сквозь густой пятидесятигерцовый рёв турбин ТЭЦ Виктор отчётливо расслышал, как за тридцать метров от него, у покосившейся бетонной плиты забора, хрустнуло бутылочное стекло. Через узкий пролом в ограде на территорию свалки пролезли двое. Первый тяжело шаркал сапогами по глине и светил перед собой тусклым налобным фонарём, а второй семенил сзади с большим мешком на плече.
Старший мародёр, плотный мужик в засаленном оранжевом жилете дорожника поверх стёганого ватника, нёс в правой руке увесистый кусок ржавой водопроводной трубы. Его молодой подельник кутался в длинный брезентовый плащ с капюшоном и сжимал в кулаке заточенный прут арматуры. Жёлтый луч налобного фонаря мазнул по битому шиферу и упёрся прямо в толстые подошвы рабочих ботинок Виктора.
— Опа, Паша, тормози, — хрипло оживился старший в жилете, останавливаясь в трёх шагах от кирпичной насыпи. — Санитары из «НейроВектора» опять свежак за бетонку скинули, точно по расписанию. Глянь, какие прохоря на жмуре целые остались, подошва вообще не стёртая. Давай подтягивай мешок сюда. Счас обуем клиента по-быстрому, пока вертушка с вышки не прилетела.
Виктор прищурил глаза от бьющего в лицо света фонаря, посмотрел на подошедших шакалов и почувствовал, как раскалённый гул в затылке мгновенно превратился в яркую цветную вспышку. В прежней жизни он лишь смутно угадывал чужой страх по частоте дыхания и ломоте в собственных висках, теперь же химия «Вектора-9» выводила чужие нервы прямо на сетчатку его глаз в виде живого свечения. Вокруг бычьей шеи старшего мародёра, намертво привязанные к пульсирующим сонным артериям, вились толстые, маслянистые жёлто-багровые жгуты. Грязно-жёлтый цвет выдавал мелкую, привычную лживость уличного вора, а густой багровый пульсировал со скоростью девяносто восемь ударов в минуту, раздуваясь от жадности при виде чужой обуви. Вокруг тонкой шеи и висков младшего подельника в плаще рваными зубцами бился ореол ледяного синего цвета — липкий животный страх, гнавший его пульс за сто двадцать пять ударов.
Младший налётчик по имени Паша замер за спиной напарника, нервно перехватывая мокрую арматуру из руки в руку. Синее свечение вокруг его капюшона задрожало ещё сильнее. Он вытянул худую шею и уставился на лицо Виктора.
— Ген, ну его в болото, он вроде башкой крутанул, — тонким, срывающимся голосом проскулил Паша и попятился на полшага назад в бурьян. — Точно тебе говорю, он глаза открыл и на нас смотрит! Если этот доходяга после опытов Старостина живой остался, за ним счас чистильщики из вивария приедут и нас заодно закатают. Пошли отсюда к трансформаторной будке, там кабель срубим по тихой грусти.
Гена смачно сплюнул сквозь гнилые зубы в лужу и шагнул прямо на битый кирпич, сокращая расстояние до двух метров. Багровые жгуты на его шее налились густой свекольной чернотой от злости на трусливого напарника. Он ткнул концом стальной трубы в сторону левой руки Виктора, лежащей на колене.
— Цыц, ссыкло, никого за этим мясом не пришлют, — грубо оборвал его старший мародёр, светя фонарём прямо на стальные скобы на запястье Виктора. — Разуй глаза, у него ж чип «Нейро-ID» клещами с живого выдрали перед тем, как в кузов кинуть. Таких детдомовских крыс в «НейроВекторе» без наркоза потрошат, у него там под коркой все мозги сожжены. Это он просто перед смертью дёргается. Счас я ему трубой по кумполу добавлю, чтоб не хрипел, а ты ботинки сдергивай — сорок токенов у старьёвщика как с куста заберём.
Виктор продолжал лежать на правом боку, экономя крохи тепла в трясущемся, истощённом теле. Вставать и махать кулаками при весе в пятьдесят восемь килограммов против двух откормленных падальщиков с железом в руках было чистым самоубийством. Зато тридцать девять лет опыта силовых разборок никуда не делись, а прямо перед его глазами на шее врага ярко пульсировали цветные узлы чужой нервной системы. Он спокойно сфокусировал взгляд на переносице мужика в дорожном жилете.
— Трубу опусти, Гена, — тихо, сквозь сухую хрипоту чужих голосовых связок, произнёс Виктор. — Сделаешь ещё полшага — сдохнешь в этой луже. Выверни карманы ватника и брось жратву сюда на кирпичи.
Оба мародёра споткнулись на полуслове. Голос двадцатидвухлетнего детдомовца звучал тонко и надтреснуто после больничной трубки в горле, но сама расстановка коротких слов и тяжёлый, немигающий взгляд принадлежали взрослому волку, привыкшему отдавать команды на зачистку. У Гены отвисла нижняя губа, а багровые жгуты жадности на его шее мгновенно пошли грязно-жёлтыми пятнами замешательства. Пульс старшего налётчика скакнул к ста двадцати ударам. За его спиной Паша тонко икнул, выронил пустой мешок в грязь и двумя руками выставил перед грудью кусок арматуры.
— Ни хрена себе, Паша, говорящий жмур, — сипло выдавил Гена, кривя рот в деланной ухмылке и перехватывая водопроводную трубу ближе к середине. — Слышь, огрызок лабораторный, ты с какого перепугу тут базарить начал? В тебе весу как в мокрой курице, я на тебя плюну — ты переломишься пополам. Давай скидывай прохоря сам, тогда башку трогать не стану, сиди дальше до утра кукуй.
При последних словах грязно-жёлтый жгут на правой сонной артерии мародёра резко дёрнулся три раза подряд. Уличный шакал врал напропалую: оставлять за спиной живого свидетеля в ста метрах от охраняемого периметра ТЭЦ он не собирался и уже перенёс вес тела на правую ногу для короткого замаха. Зато из этой короткой перепалки Виктор вытащил главное подтверждение — клиника академика Старостина действительно называлась «НейроВектор», а местные расчёты шли в каких-то токенах.
— Врёшь дёшево, — глухо обронил Виктор, чуть подтягивая под себя левую пятку на скользком шифере и не отпуская взглядом глаза старшего грабителя. — У тебя на шее жила скачет, когда ты ударить готовишься. Твой малой за спиной уже штаны намочил и к дыре в бетонке пятится. Вытряхивай пачку из левого кармана на камни и убирайся с территории, считаю до двух.
Услышав, как полуголый доходяга в больничной робе читает его мысли и командует им словно цепным псом, Гена окончательно сорвался с катушек. Страх перед неведомой лабораторной химией утонул в приступе тупой уличной ярости. Багровые жгуты на его кадыке вздулись до предела, лицо налилось дурной кровью.
— Ах ты ж падаль резаная, я тебя счас в этот шлак по уши вколочу! — заорал мародёр, шагая сапогом прямо на груду кирпича и вскидывая тяжёлую стальную трубу над правым плечом. — На, подавись железом!
Труба со свистом пошла вниз, целясь точно в зашитый висок Виктора. В эту долю секунды Виктор намертво поймал взгляд расширенных зрачков налётчика и собрал весь раскалённый гул внутри собственного черепа в один короткий, плотный клин. Сквозь багровое месиво чужой злобы он отчётливо видел глубоко под челюстью Гены, у самого корня блуждающего нерва, тугой синий узелок затаённого животного страха перед удушьем. Переговорщик мысленно ухватил этот синий узел и сжал его коротким ментальным импульсом на пределе оборотов прооперированного мозга.
Тяжёлая железяка выпала из онемевших пальцев грабителя на полпути и глухо звякнула о кирпич в ладони от колена Виктора. Багровое марево вокруг шеи мародёра лопнуло, сменившись ослепительной синей вспышкой смертельного, удушающего ужаса. Гена обеими руками вцепился в собственное горло, раздирая чёрными ногтями кожу на кадыке, и с размаху рухнул коленями на острый щебень. Перехваченная спазмом гортань пропускала воздух лишь с тонким, булькающим свистом, на губах выступила розовая пена, глаза вылезли из орбит, а пульс подскочил к ста восьмидесяти ударам. Через четыре секунды судорожного хрипа мозг налётчика не выдержал панической перегрузки, и грузное тело в ватнике бесчувственным мешком повалилось лицом в грязную лужу.
Младший мародёр в брезентовом плаще увидел, как его напарник без единого прикосновения рухнул на колени, посинел и задохнулся от одного взгляда человека со свалки. Из горла Паши вырвался тонкий, заячий визг. Он швырнул заточенную арматуру в траву, попятился задом к пролому в бетонном заборе, упал на четвереньки в мокрую глину и головой вперёд протиснулся в щель между плитами. Спустя секунду за оградой затих чавкающий топот его сапог по дренажной канаве.
В тот же миг, когда Виктор оборвал мысленный захват, по его собственному затылку словно ударили кувалдой. Из левой ноздри тут же хлынула горячая, густая струйка крови, заливая верхнюю губу и подбородок солёным теплом. Сахар в крови от двухсекундного выброса псионики рухнул в ноль, и пустой желудок скрутило от дикого, волчьего голода. Перед глазами поплыли мутные серые пятна, а чужие длинные пальцы заходили ходуном от мелкой, неудержимой дрожи.
Сплёвывая кровь с губы на мокрый спанбонд робы, Виктор на четвереньках переполз через бетонную балку и навалился коленом на спину бесчувственного мародёра. Гена лежал в глубоком обмороке, тяжело и прерывисто сопя носом в кирпичную крошку. Дрожащие пальцы Виктора быстро и деловито вывернули карманы чужого дорожного жилета и ватника. Из бокового кармана он вытащил складной нож из матового чёрного углепластика с жёстким десятисантиметровым клинком, который не ловят рамки металлоискателей. В нагрудном кармане ватника нашлась мятая фольгированная пачка с тремя дешёвыми энергетическими батончиками из соевого концентрата и глюкозы с маркировкой «Углевод-Стандарт. 450 ккал». Из внутреннего кармана на плетёном шнурке Виктор вытянул странный матовый брелок из тёмного пластика с узким экранчиком и площадкой под отпечаток пальца, причём во всех остальных карманах налётчика не оказалось ни единой бумажной купюры или старой металлической монеты. Зубами сорвав обёртку с первого батончика, Виктор в три жадных укуса проглотил твёрдую, приторно-сладкую замазку вперемешку с собственной кровью, текущей из ноздри.
Через минуту быстрая глюкоза ударила в кровь, унимая судорожную резь в животе и возвращая резкость зрению. Коротким взмахом пластикового ножа Виктор вспорол заевшую молнию на стёганом ватнике мародёра, перевернул тяжёлое тело на спину и стащил с него сухую, тёплую телогрейку, пахнущую махоркой и соляркой. Свою драную, насквозь промокшую синтетическую куртку он сбросил в грязь, предварительно срезав с воротника клеёнчатую бирку «Воронов М. А., блок В, бокс 14» и спрятав её в кулак. Натянув чужой тёплый ватник поверх больничной робы, он приложил большой палец к матовому брелоку, на что тусклый экранчик ответил красной строкой:
«НОСИТЕЛЬ ТОКЕНОВ ЗАБЛОКИРОВАН. ПРИЛОЖИТЕ АКТИВНЫЙ НЕЙРО-ID».
В эту же секунду из-за клубящихся паром градирен третьей ТЭЦ донёсся густой, рубящий свист шести винтов, и над бетонным забором скользнул синий луч поискового прожектора патрульного коптера. Младший мародёр не соврал насчёт охраны периметра. Виктор быстро сунул пластиковый нож, два оставшихся батончика и заблокированный матовый брелок в глубокие карманы трофейного ватника, после чего подобрал с кирпичей погашенный налобный фонарь грабителя. Прижав два пальца к тонкой, чужой шее под челюстью, он коротко проверил собственный пульс — девяносто четыре удара в минуту, ровный рабочий ритм. Пригнувшись к самой земле, чтобы не светиться на тепловизоре вертушки, он быстрым, пружинистым шагом двинулся по мокрому шлаку к тёмному пролому в бетонном заборе, за которым шумела огнями ночная трасса. Десять лет пролетели за один вдох, старое тридцатидевятилетнее тело осталось гнить на дне залива в шестнадцатом году, а новое требовало калорий, крепкой одежды, рабочего чипа в запястье и немедленного ответа на главный вопрос: что за эти десять лет стало с восьмилетней девочкой Алисой, которой нынешней осенью должно было исполниться восемнадцать.
Глава 2
За проломом в заборе тянулась дренажная канава с чёрной водой по щиколотку. Синий луч коптера уже полз по верхнему краю бетонной плиты, а другого укрытия в радиусе пятидесяти метров не было, и Виктор лёг в канаву на живот. Ледяная вода залилась в ботинки и под ватник, прошла сквозь тонкий спанбонд робы и обожгла живот так, что перехватило дыхание. Луч задержался на куче кирпича, где остался лежать Гена, потом сдвинулся вдоль колючки к градирням. Виктор считал про себя, и на сорок втором счёте свист шести винтов ушёл к северу и стал глуше. Если на машине стоял тепловизор, он видел сейчас лужу при плюс четырёх и тело в ней, которое остывало вместе с водой. Виктор пролежал ещё минуту для верности и только потом поднялся на четвереньки, упираясь ладонями в глинистый откос, потому что колени под ним ходили ходуном.
Дрожь поднималась от бёдер, частая и мелкая. Виктор узнал её сразу: это был тот же сахарный провал, что накрыл его на свалке после удара по Гене, только растянутый во времени. Он полез за пазуху за двумя оставшимися батончиками и нащупал прореху во внутренней подкладке ватника. За ней, между ватином и стёганой тканью, лежал третий брусок в мятой фольге. Гена, судя по всему, прятал заначку от напарника, и Паша о ней так и не узнал. Виктор надорвал обёртки зубами и запихал батончики в рот один за другим, почти не жуя. Соевая замазка с ванилином липла к нёбу, приторная сладость отдавала в корни зубов, и тысяча триста пятьдесят килокалорий за две минуты в пустой желудок отозвались тошнотой и тяжестью под рёбрами. Минут через пять колени перестали прыгать, и он смог стоять, не держась за откос.
Через триста метров канава упёрлась в насыпь окружной железнодорожной ветки, и Виктор пошёл вдоль неё по полосе отчуждения, где из глины торчали обрезки кабеля и пластиковые хомуты. Ботинки со стальными носами на голых щиколотках натирали кожу при каждом шаге. К подъёму левая пятка уже горела лопнувшим пузырём, а вода в стельках хлюпала на весь пустырь. Налобный фонарь Гены так и лежал в кармане выключенным, потому что огонёк на открытой насыпи в четвёртом часу ночи видно за километр. Света и так хватало: город за путями подсвечивал низкие тучи оранжевым, и в этом свете различались рельсы, шпалы и жёлтая трава между ними. Через двадцать минут насыпь пошла под уклон, и Виктор спустился к окраинному проспекту в восемь полос с разделительной из стриженых кустов в бетонных кадках.
Этот проспект Виктор знал по шестнадцатому году смутно, по двум-трём ночным поездкам на дальние склады, и теперь узнавал его с трудом. Панельные девятиэтажки по левой стороне стояли на прежних местах, их выдавали шаг окон и швы между плитами. Фасады им обшили серыми композитными кассетами, а на южных торцах натянули чёрную солнечную плёнку, по которой стекала вода. Над разделительной полосой на высоте пятого этажа шла эстакада, и каждые три-четыре минуты по ней проносился короткий состав из шести вагонов с тихим шелестом и низким электрическим гудом. Стука колёс на стыках Виктор так и не услышал. У подъездов стояли округлые машины с узкими полосками фар во всю ширину кузова и глухими мордами на месте радиаторных решёток, к половине из них тянулись кабели от белых столбиков с зелёными диодами. Мусорный бак у ближнего подъезда был пластиковый, с крышкой на электроприводе и окошком сканера над приёмной щелью, и на него Виктор смотрел дольше, чем на машины: здесь считывали даже того, кто выносит мусор.
Камеры висели на каждом перекрёстке, по две на столб, в прозрачных куполах размером с арбуз. Объективы внутри поворачивались неторопливыми рывками вслед за каждой машиной. Виктор подошёл к одному столбу со стороны кустов, держась вне поля обзора, и прочитал табличку на уровне груди, белым по синему: «Городская система «Поток». Ведётся видеофиксация и анализ походки. ФЗ-214, ст. 9». В шестнадцатом году камеры на трассах читали номера, и знающие люди просто пересаживались в другую машину. С походкой такой номер проходил хуже: капюшон закрывает лицо, а длину шага, перенос веса и посадку плеч тело выдаёт само. Если Максим Воронов ходил по этому району, его шаги лежат в архиве «Потока». Виктор присел у кадки, выковырял из-под куста кусок щебня размером с фалангу пальца и сунул его в левый ботинок, под подушечку стопы. Через десять шагов он уже хромал по-настоящему, с подволакиванием, и изображать ничего не требовалось.
Ближе к пяти на проспекте появились люди первой смены. К остановке под эстакадой они шли поодиночке и парами, почти все в тёмных куртках с отражающими полосами на рукавах. Каждый второй разговаривал вслух с пустотой, пока Виктор не разглядел у них в ушах крошечные бежевые капли наушников. Телефонов в руках он за четверть часа насчитал два, оба тонкие и гибкие, сложенные пополам. Женщина впереди на ходу коснулась запястьем кольца на столбе остановки, и на табло над её головой загорелась строка «Ваш транспорт через 4 мин». У ларька с шаурмой окошко выдачи открывалось само, стоило покупателю приложить руку к кольцу на прилавке, а продавец за стеклом так и стоял, уткнувшись в гриль. Бумажника в чужих руках за всё это время Виктор не увидел ни разу.
У остановки стоял мужик лет пятидесяти в куртке коммунальной службы и смотрел на своё запястье, где под кожей тускло светился оранжевый квадратик. Пульс на его шее частил, и Виктор, сам того не желая, сдвинул фокус: вокруг сонных артерий проступил холодный синий с бурыми пятнами злости. Гул под швом на правом виске толкнулся вперёд, к переносице, и в голове на секунду, отдельно от собственных мыслей, прозвучала чужая фраза, глухая, с эхом: «Опять с руки сорок сняли за свет, а до аванса двенадцать токенов». Следом мелькнула картинка: тесная кухня, распахнутый пустой холодильник, женщина в халате у плиты. Мужик поднял голову к табло, и всё оборвалось, а у Виктора в затылке коротко и тупо ударило. Пока подходил состав, он стоял, вцепившись в край кадки, и разбирал, что произошло. Цвета он видел ещё на свалке, слова же пришли впервые, когда человек напряжённо думал об одном и том же под сильным чувством, и пропали, как только тот отвлёкся. Секунда такого слуха обошлась дороже полуминуты цветов, и Виктор понял, что если брать эти секунды подряд, кровь из левой ноздри пойдёт быстрее, чем на свалке.
Круглосуточный минимаркет занимал первый этаж девятиэтажки через два подъезда от остановки, над входом горела жёлтая вывеска «Продукты 24» с мигающей буквой «у». Двери тут стояли обычные, на фотоэлементе, и Виктор вошёл в волне тёплого воздуха с запахом мокрого картона, растворимого кофе и хлорки. Полки шли в три ряда, у каждой цены светилась узкая электронная планка с цифрой и буквами «ТКН». Литр воды стоил токен двадцать, батон нарезного два восемьдесят, пачка сосисок девять с половиной. Виктор взял воду и батон, подержал в руке плоскую банку шпрот за шесть токенов и поставил её на место, потому что пока не знал, есть ли у него деньги вообще. Брелок Гены лежал в правом кармане ватника, другого кошелька у него в этом мире не было.
За кассой сидел парень лет двадцати пяти с отросшими сальными волосами, в серой форменной жилетке поверх толстовки. На щеке у него краснел рубец от рукава, на котором он, видимо, недавно дремал. Сбоку от ленты стоял считыватель с зелёным кольцом размером с кофейное блюдце. Сканер под лентой сам пискнул дважды и вывел на табло «3,95 ТКН», а кассир так и сидел, глядя в стойку. Потом он широко зевнул, прикрыв рот тыльной стороной ладони, и мотнул подбородком в сторону кольца.
— Прикладывайте запястье к зелёному кольцу, — сказал он тем голосом, каким за ночь повторяют одну фразу две сотни раз, и только тогда поднял глаза. Увидел матовый брелок в протянутой руке, поморщился и отъехал на стуле назад. — Это что за железка? Мужик, чип у тебя где?
— Чип в ремонте, — ответил Виктор и положил брелок на кольцо площадкой вниз. — Посмотри, что на нём есть. Мне вода нужна, хлеб можешь убрать.
Считыватель коротко и противно пискнул на высокой ноте, кольцо сменило зелёный на оранжевый, и Виктор наклонился к узкому экрану, где поползла мелкая строка:
«Курьерский ключ, одноразовый. Номинал 420,00 ТКН. Приём только в автоматах серой линии. Торговая точка не поддерживает».
При здешних ценах четыреста двадцать токенов означали недели три жизни на хлебе и воде. На свалке тот же брелок требовал активный «Нейро-ID», здесь он честно назвал номинал, и Виктор сделал вывод, что блокировка стоит на расходе, а баланс прочитает любой терминал. Деньги у него, получается, были, взять их только было негде. Кассир уставился на оранжевое кольцо, и Виктор, чуть сместив фокус, увидел вокруг его шеи серое свечение скуки с тонкой синей ниткой у ключицы.
Синяя нитка дёрнулась, когда взгляд кассира скользнул с брелока на скобы, и гул снова толкнулся к переносице. В голове с тем же эхом прозвучало чужое:
«Пустой… Набрать ППС, триста на руку, и до восьми протоколы писать».
Следом пришла короткая яркая картинка: белый фургон у бордюра и парень в пластиковых стяжках, которого кассир, похоже, видел на этом самом углу. Виктор погасил радар, переведя взгляд на ценник жвачки у кассы, и гул послушно сполз к затылку. Во рту пересохло, под ложечкой засосало, хотя батончики он съел меньше часа назад. Он стоял ровно и ждал, куда качнётся чужая лень, потому что с камнем в подошве далеко бы не убежал.
— Курьерка, — сказал наконец кассир и откинулся так, что пластик стула скрипнул. — Такие на складах дают тем, кто таскает без договора. Их жуют только серые автоматы у вокзала, жёлтые, с решёткой на экране, комиссия там процентов десять. У меня касса белая, налоговая каждую позицию видит, так что ставь воду на полку, а то недостачу снимут с моей руки.
Виктор снял брелок с кольца и поставил воду на ленту рядом с батоном, задержав на бутылке ладонь на секунду дольше нужного. Горло после больничной трубки саднило, каждый глоток слюны царапал его изнутри. Кассир это заметил, посмотрел на выбритую полосу над правым виском, где под коркой чернели узелки капроновой лески, и почесал щёку. Пульс на его шее, который Виктор теперь отслеживал безо всякого радара, по ямке над ключицей, сбавил до восьмидесяти. Лень перевесила триста токенов, и кассир наклонился над лентой.
— Пить можно в туалете у платформы, там кран с питьевой, турникет с лета сломан, — сказал он вполголоса. — И уходи быстро, у нас купол на углу, а в шесть патруль меняется и идёт как раз мимо. Я тебя, если что, не видел.
На улице Виктор остановился у витрины, там, где за стеклом чернел проём подсобки и отражение выходило резче всего. Из стекла на него смотрел парень лет двадцати двух, худой до остроты скул, с впалыми щеками и синевой под глазами. Глаза были серые, светлые, белки оплетала сетка лопнувших капилляров, и от этого взгляд казался воспалённым. Короткий ёжик русых волос слипся от дождя, над правым виском шла выбритая полоса в ладонь шириной с бурой коркой и швом. Под носом и на подбородке засохла кровь из левой ноздри. Ватник Гены висел на узких плечах мешком, из-под него торчал серый подол робы. От прежнего лица Виктору досталась одна привычка: держать подбородок опущенным и смотреть исподлобья. На мальчишеском лице она выглядела угрюмо, с вызовом, который любой собеседник примет на свой счёт.
Он вытащил из кармана срезанную клеёнчатую бирку, размокшую по краям, и поднёс её к стеклу рядом с отражением, на котором держался штамп: «Воронов М. А., блок В, бокс 14». Максим Андреевич или Максим Алексеевич, двадцать два года, детдомовский, если верить Гене, и на этом знание Виктора о хозяине тела заканчивалось. Бирку пришили к воротнику куртки кривыми стежками, наспех, чтобы фамилия доехала вместе с телом до конечной точки. Такие бирки нужны тому, кто ведёт опись до самой печи, и Виктор записал себе догадку: по бумагам Воронова, скорее всего, сожгли. Бирку он засунул в прореху на изнанке ватника, в дальний угол, где прятался батончик Гены, и прижал подкладку ладонью. Достать её оттуда можно было, только распоров шов.
Туалет у платформы пригородных поездов оказался бетонной будкой под крышей из профлиста, метрах в двухстах от минимаркета. Считыватель на турникете болтался на проводах, обмотанный чёрной изолентой, и железная вертушка проворачивалась от толчка бедром. Внутри пахло хлоркой, мочой и мокрым цементом, под потолком гудела трубка дневного света в пыльном плафоне. Виктор открыл кран над раковиной из нержавейки и долго пил из сложенных ладоней, пока ледяная вода с привкусом железа не заломила зубы. Литра полтора ушло в него за пару минут, и тяжесть под рёбрами наконец разошлась. Потом он смывал кровь с подбородка и шеи, вода в раковине порозовела, корка у ноздри отходила неохотно, вместе с волосками. Под рукавом он проверил запястье: кожа вокруг второй и третьей скобы покраснела и припухла, гноя пока не было.
Пока он умывался, в будку зашли трое в рабочих куртках с надписью «Северстрой-Логистик» на спинах. Двое пожилых встали к писсуарам, третий, помоложе, остался у двери и курил электронную сигарету с запахом вишни. Виктор видел их в мутном зеркале над раковиной и продолжал плескать водой в лицо, растягивая время. Гул в черепе обострял слух, и он различал даже, как за стеной будки шаркает метла дворника. Говорили рабочие о своём, и это своё оказалось ровно тем, чего ему не хватало.
— На Южной утром опять пацана взяли, — сказал молодой и выпустил вишнёвый дым под плафон. — Рамка пискнула, чип не отвечает, и сразу в стяжки. У меня свояк в ППС, им за каждого пустого триста токенов премии капает.
— Триста дают за вырезанный, — буркнул широкий у писсуара и стряхнул воду с пальцев на кафель. — Сгоревший чип тебе в участке за час перепрошьют и отпустят. Пустая рука со шрамом значит, что перед тобой жмур, у которого запись увели, или беглый с векторских опытов, а по базе он давно утилизированный. Таких в белый фургон и обратно, откуда сбежали.
Второй пожилой застегнул ширинку и обернулся, и в зеркале его взгляд на долю секунды встретился с взглядом Виктора. Мужику было за шестьдесят, лицо в склеротических прожилках, на подбородке седая щетина, и смотрел он на скобы. Радар включился сам, вокруг дряблой шеи вспыхнул холодный синий, и старик под этим синим думал о чём-то так сильно, что Виктору хватило полсекунды. Картинка пришла яркая: железная бочка во дворе, в ней горят пачки синих тысячных, женщина в пальто бросает в огонь ещё одну. Поверх легла глухая фраза: «В двадцать втором бабкины гробовые жгли, кто сдать не успел, теперь людей жгут». Следом в затылке тупо ударило, по верхней губе потекло тёплое, и Виктор отвернулся к раковине, зажав левую ноздрю. Старик кашлянул, ничего не сказал и вышел вслед за остальными, вертушка за ними проскрипела трижды.
Виктор стоял над раковиной, держась за край обеими руками, пока кровь не перестала капать в розовую воду. Третья вспышка за утро обошлась дороже двух первых вместе: серая рябь по краям зрения, пустота под ложечкой и пульс сто восемь, хотя он стоял на месте. Правило, выведенное у остановки, подтвердилось. Слова и картинки приходят, когда человек думает о чём-то под сильным чувством, и каждая следующая подряд стоит дороже предыдущей. Ещё две-три такие секунды, и он ляжет на этот кафель. Виктор вытер нос рукавом ватника и заставил себя дышать на четыре счёта, как дышал перед трудными встречами в шестнадцатом году.
Из услышанного и подсмотренного за час картина складывалась простая и неприятная. Наличные отменили в двадцать втором, четыре года назад, и тех, кто не успел сдать купюры, оставили с бумагой на растопку. Вся жизнь, от двери минимаркета до табло на остановке, держалась на подкожном чипе «Нейро-ID» в левом запястье, который заодно считывал и пульс. Этот чип выдрали щипцами из его руки в четырнадцатом боксе, перед тем как кинуть тело в фургон. Пустое гнездо под шестью скобами любой сканер прочитает однозначно: ходячий труп с уведённой записью или беглый биоматериал из закрытой лаборатории, и обе версии стоят патрульному триста токенов премии. Что значит «утилизированный» в базе, работяга не уточнил, и Виктор вернулся мыслями к бирке и к своей догадке о печи. Пока он не касался ни одного кольца, бумага о кремации, если она существует, работала на него.
Привычки из шестнадцатого года он перебрал по одной, как перебирал активы перед сделкой, и почти все отправил в утиль. Майор с Литейного, который за конверт вытаскивал людей из любого отдела к утру, сейчас должен быть на пенсии или в колонии, и звонить ему было не с чего. Пачка в бардачке, которой Виктор десять лет назад пытался купить мурманского стрелка, сегодня годилась бы для той бочки из стариковской памяти. Кашемировое пальто, ключ от банковской ячейки и номер в записной книжке ушли на дно залива вместе с прежним телом. На руках у него остались тридцать девять лет опыта, умение считать чужой пульс по ямке над ключицей и новый дар, за который тело брало кровью. Всё остальное приходилось собирать заново, начиная с еды.
Он уже шагнул к выходу, когда в будку ввалился четвёртый, мужик лет сорока в куртке с капюшоном и с клетчатым баулом на плече. Баул звякал железом на каждом шаге. Мужик поставил его у стены, чтобы вымыть руки, молния разошлась, и из щели выглянул снятый с машины генератор в масляной грязи, с обрезанными проводами. В нос ударило отработкой, тормозной жидкостью и палёной резиной. Под швом на правом виске дёрнулось, и Виктор второй раз за десять минут схватился за край раковины, потому что чужая память поднялась рывком, плотнее, чем на свалке.
Он увидел свои руки, мальчишеские, с ещё целыми ногтями, которые волокли через дыру в сетке рабицы мешок с лямбда-зондами и вырезанными сотами катализаторов. Потом бетонную лестницу вниз, в подвал, со стенами в облупленной зелёной краске и лампочкой в железной сетке, и сверху на эту лестницу тянуло рыбой, талым льдом и солёной водой из рыбных рядов. Внизу стояла стальная дверь, в ней на уровне груди было окошко из толстого мутного бронестекла с выдвижным лотком. За стеклом кто-то взвешивал мешок на пружинных весах и отсчитывал в лоток мятые бумажные купюры, ещё до двадцать второго года. Лица память так и не показала, зато вернула звук: за стеклом при каждом шаге хозяина по бетону стучала палка, и пацаны у лестницы между собой звали его Хромым. Во рту остался кислый вкус дешёвой газировки и стыд, которого сам Виктор за собой не помнил.
— Тебе плохо, что ли? — спросил мужик с баулом, выключил воду и посмотрел на Виктора через зеркало. — Бледный весь. Если ломает, вали отсюда, у меня груз, лишние глаза мне ни к чему.
— Крытый рынок отсюда далеко? — Виктор отпустил раковину и выпрямился. — Тот, где под рыбными рядами Хромой принимает.
Мужик застегнул молнию на бауле и прищурился, разглядывая его уже по-другому. Виктор позволил себе полсекунды радара: вокруг шеи вспыхнуло жёлтое пятно настороженности, под ним багровая искра интереса. Человек, который в шесть утра тащит снятый генератор, сразу понял, о каком подвале речь и зачем туда ходят, и записал Виктора в свои. Виктор погасил зрение раньше, чем гул успел сползти в затылок. Мужик крякнул, закинул баул на плечо и кивнул на выход, откуда тянуло сыростью и дизельным выхлопом пригородного тепловоза.
— Три квартала, — сказал он и поправил лямку. — Через переход под путями, вдоль депо, и упрёшься в рынок, к Хромому со двора, за рыбными. По Вокзальной не ходи, там купола на каждом углу целые. Иди за гаражами, их ещё весной побили, и никто не чинит, я сам так хожу.
Он ушёл, звякая баулом, а Виктор выждал минуту и вышел следом. Над привокзальной площадью рассвело до серого, туман поднялся к третьему этажу, и часы над входом в вокзал показывали 05:52. Слева под козырьком у камер хранения стояли три жёлтых автомата с решётками поверх экранов, ровно такие, как описывал кассир, с наклейкой на боку: «Экспресс-расчёт. Курьерские ключи. Комиссия 10%». Сорок два токена комиссии, и брелок превратился бы в еду, сухие носки и бинт для скоб. Купол над автоматами смотрел прямо на площадку перед ними. В двадцати метрах у бордюра стоял белый фургон с синей полосой и буквами «ППС» на борту, двое патрульных курили у открытой двери. Парень со скобами на запястье, который сунет чужой курьерский ключ в серый автомат под этим куполом, останется на свободе ровно до конца их сигарет.
Пальцы в кармане сами сжали брелок, проверяя, на месте ли он. Деньги у Виктора были, четыреста двадцать токенов, и тратить их было негде, пока у бордюра стоит этот фургон, так что ключ оставался в кармане до лучших времён. В шестнадцатом году такую задачу решал один звонок или купюра в нагрудном кармане сержанта, и оба способа здесь ушли туда же, куда ушли купюры. Оставался подвал под рыбными рядами, где тело Максима когда-то получало деньги за ворованные зонды. Если Хромой жив и всё ещё сидит за своим бронестеклом, он должен знать, где в этом городе живут и зарабатывают люди с пустым гнездом в руке. Виктор повернулся к площади спиной и пошёл к переходу, держась за колоннами навеса.
Подземный переход под путями пах мочой и мокрой штукатуркой. Камера в нём висела одна, в дальнем конце, и через трещину в куполе внутрь затекала вода, собираясь на линзе мутной каплей. Виктор прошёл под ней, опустив голову, щебень в левом ботинке давил в стопу и сбивал шаг. На выходе он остановился у стены и прикинул маршрут так, как когда-то прикидывал путь фуры через три таможенных поста. По Вокзальной на двухстах метрах висело шесть куполов, все целые, с зелёными диодами на кронштейнах. Правее за бетонным забором тянулось депо, за ним гаражный кооператив с ржавыми воротами в граффити, и над ним на столбах торчали два купола с выбитыми стёклами, объективы в которых висели на проводах и смотрели в асфальт.
Голод вернулся раньше, чем Виктор рассчитывал. Три батончика сгорели за два часа ходьбы и три чужие мысли, и желудок напомнил о себе спазмом, от которого пришлось на пару секунд согнуться над коленями. Пальцы опять подрагивали. Он прижал два из них к шее под челюстью и насчитал сто четыре удара в минуту. В карманах лежали углепластиковый нож, погашенный фонарь и брелок, бесполезный в любой здешней кассе, плюс бирка за подкладкой, и еды среди этого не было. Если подвал окажется пустым, следующий час уйдёт на то, чтобы решить, что продавать первым и кому продавать без чипа. Нож Виктор решил держать до последнего.
Разведку он подбил на ходу, вдоль забора депо, раскладывая её в голове по графам, как раскладывал когда-то накладные на капоте машины. Город за десять лет научился считать человека по запястью, по пульсу и по походке, а на пустую руку со скобами назначил цену в триста токенов. Его самого база, скорее всего, держала за сожжённого по акту, который подписал кто-то в четырнадцатом боксе, и этот акт действовал до первого кольца. В кармане лежали четыреста двадцать серых токенов, которые нельзя было потратить. В голове сидела чужая дорога к подвалу, и тело помнило её лучше, чем он сам. Восемнадцатилетняя Алиса жила где-то в этом городе, если вообще жила, и чтобы начать её искать, ему сначала требовались еда, крыша и человек, который не спрашивает биометрию.
Он натянул воротник ватника до скул и свернул к гаражам, где купола висели с выбитыми стёклами. Щебень в левом ботинке давил в одну и ту же точку под подушечкой стопы, и хромота выходила неровная, с подволакиванием, которую «Поток» вряд ли свяжет с какой-нибудь походкой из архива. За гаражами начинался двор бывшего автопарка, за ним ещё один, и в конце этой цепочки над крышами угадывалась покатая жестяная кровля крытого рынка. До бетонной лестницы вниз и стальной двери с бронестеклом оставалось три квартала по слепым зонам. Виктор считал шаги, чтобы не думать о голоде, и на трёхсотом шаге из-за угла гаража потянуло рыбой, талым льдом и солёной водой.
Глава 3.
За последним гаражом двор упирался в задний фасад крытого рынка. Это была длинная кирпичная коробка под покатой жестяной кровлей, с заколоченными окнами под самым карнизом. Вдоль стены тянулась теплотрасса в рваной стекловате, из прорех шёл пар, и в этом пару на картонках сидели двое бездомных с пакетами. Обе купольные камеры на углу павильона висели на оборванных проводах, объективы смотрели в асфальт, и Виктор отметил, что мужик с генератором описал маршрут честно. У служебных ворот грузчики в клеёнчатых фартуках скатывали с рефрижератора синие пластиковые чаны со льдом и треской. Тележки ехали по серой слякоти из талой воды и рыбьей чешуи, пахло солью, тухлыми тресковыми головами и соляркой от холодильной установки, которая тарахтела на холостых. Арку из ржавых труб Виктор нашёл сразу, ноги Максима вывели к ней сами. Под аркой семь выщербленных ступенек уходили в приямок к красной железной двери, на двери висела картонка с надписью маркером: «Приём с 10:00. Не стучать». Табло над служебными воротами показывало 06:24, до открытия оставалось три с половиной часа, а желудок напоминал о себе через каждые сто шагов.
Ближний грузчик, пожилой, с красными от холода руками, остановил тележку у ворот и перевёл дух. Сигарета у него торчала за ухом, и доставать её он не спешил, видно, берёг до перерыва. Виктор подошёл со стороны, где не было камер, и спросил, где тут можно отовариться курьерским ключом. Грузчик посмотрел на ватник, на хромую ногу, на засохшую кровь у ноздри и сплюнул в слякоть. Пульс у него на шее бился ровно, около восьмидесяти. Зрение Виктор включать не стал: на лице и так читалась одна усталость.
— В торце ряда, у Нюры, — грузчик мотнул подбородком вдоль стены. — Там жёлтый ящик серой линии, жрёт всё, что пищит. Носки, жратва, аптека, тряпки с секонда. С Нюрой только не торгуйся, она этого не любит, а цены у неё и так божеские.
Нюрин ларёк оказался железным контейнером с прорезанным торцом, откинутым козырьком и гирляндой на кривом гвозде. До потолка шли полки с китайскими лекарствами, пакетами лапши, рулонами скотча и мужскими носками, связанными в пучки по пять пар, а сбоку на вешалке висело штук двадцать ношеных толстовок. Сама Нюра, широкая, в пуховом платке поверх шапки, сидела на ящике и грела руки над масляным радиатором. К прилавку был привинчен жёлтый считыватель серой линии с решёткой поверх экрана, и на сто метров вокруг не висело ни одного купола. Виктор положил брелок на площадку, считыватель пискнул коротко и нормально, и на экране выскочило: «420,00 ТКН. Списание частями разрешено». Выходило, что одноразовым ключ называли только потому, что пополнить его было нельзя, а тратить можно было понемногу. Покупки Виктор выбрал за минуту и сложил сумму в уме раньше, чем Нюра назвала её вслух.
Тёмно-серая толстовка с капюшоном и вытертыми манжетами стоила сорок токенов, пара шерстяных носков пять, стерильный бинт с катушкой пластыря восемь, трубочка таблеток глюкозы шесть, две пачки сушёных говяжьих колбасок по девять. Нюра пробила всё одной строкой, и на экране осталось «343,00». Виктор зашёл за штабель пустых рыбных ящиков, куда не доставал ветер, снял ватник и натянул толстовку поверх робы из спанбонда. Капюшон он выпустил наружу поверх воротника ватника, и тень от него целиком закрыла выбритую полосу на правом виске. Когда он надевал носки на сбитые щиколотки, шерсть прилипла к лопнувшему пузырю на пятке, и он сморщился. Камешек он переложил из-под стопы под пятку, чтобы хромота держалась и дальше. Запястье промыл водой из бутылки, оставшейся после туалета у платформы, намотал два слоя бинта поверх скоб и закрепил пластырем, так что металла стало не видно. Первую пачку колбасок он съел тут же, стоя, вместе с двумя таблетками глюкозы, и минут через десять колени перестали дрожать.
Остаток утра Виктор просидел на тёплой трубе теплотрассы, метрах в двадцати от бездомных, прислонившись спиной к кирпичу и надвинув капюшон до бровей. Спать он себе запретил и думал о главном. Товара у него нет, сдавать Хромому нечего, а весь капитал сидит под швом на виске. Значит, придётся сидеть в подвале и смотреть, кто что приносит, пока не придёт человек, который боится сильнее, чем жадничает. В шестнадцатом году такой человек рано или поздно появлялся в любой приёмной, где решают денежные вопросы, нужно было только дождаться. Режим для дара он себе расписал заранее: вспышка не дольше пятнадцати секунд, потом взгляд на стену и минута паузы, каждые десять минут таблетка глюкозы под язык. Всего на наблюдение он отвёл две минуты чистого зрения, потому что на свалке за такие две минуты тело расплатилось кровью из носа.
В 09:56 он спустился по семи ступенькам и постучал в красную дверь так, как стучал Максим: два коротких удара, пауза, два длинных. За железом сухо щёлкнуло реле видеоглазка, через три секунды тяжёлый электромагнитный засов ушёл в паз, и дверь подалась. Виктор переступил высокий порог, и ему в лицо ударила духота подвала, который никогда не проветривали. Подвал за рыбными рядами встретил его запахом машинного масла, дешёвого табака и фальшивых улыбок. Помещение было метров тридцать, с низким сводом и голыми трубами под ним, а пополам его делила сплошная стенка из листов котельной стали, сваренных встык.
Посередине стенки было прорезано окошко из толстого трёхслойного бронестекла, мутного и желтоватого, с выдвижным стальным лотком внизу и решёткой динамика над ним. За стеклом в продавленном кресле от автокрана сидел хозяин, лысый мужик лет пятидесяти с тяжёлыми брылями, в кожаной жилетке поверх растянутой тельняшки. Левую ногу он держал вытянутой на зелёном снарядном ящике, колено не гнулось, а к подлокотнику была прислонена алюминиевая палка с резиновой пяткой. Стук этой палки по бетону память Максима узнала раньше, чем лицо. Вдоль стен на лавках сидели четверо ночных добытчиков с серыми лицами, они сушили куртки у дизельной тепловой пушки и держали товар на коленях. В дальнем левом углу, за чугунным канализационным стояком, где под потолком выкрутили лампочку, гудел обшарпанный кофейный автомат с жёлтой наклейкой серой линии.
Виктор прошёл в этот угол и приложил брелок к считывателю. За двенадцать токенов автомат налил ему картонный стакан кипятка с тройной порцией сахара, и на экране осталось «331,00». Виктор встал спиной к холодной кладке за трубой, и тень от стояка вместе с капюшоном укрыли его почти целиком. Отсюда были видны окошко, дверь и лавки, а для входящих он оставался тёмным пятном в углу. Кипяток он пил мелкими глотками и держал стакан обеими руками, потому что пальцы ещё подрагивали. Часы на руке у одного из ждущих показывали 10:01, и на наблюдение Виктор дал себе сорок минут.
Первым к окошку подошёл рябой парень в промасленном комбинезоне автослесаря и вывалил на полку два свежесрезанных катализатора со следами болгарки на патрубках. Виктор сместил фокус, и вокруг жилистой шеи слесаря проступил вялый серо-багровый жгут: усталость пополам с мелкой корыстью, пульс восемьдесят четыре. За стеклом Хромой нацепил очки с откидной лупой, посветил узким фонарём в керамические соты и растянул толстые губы в участливой улыбке. В ту же секунду вокруг его бычьей шеи вспыхнула жирная грязно-жёлтая петля, привычная и затёртая: этот человек врал по сорок раз на дню. Виктор задержал фокус на лысой макушке и поймал короткую мысль с металлическим эхом: «Соты целые, платины на четыре тыщи, кину семьсот пятьдесят». Он тут же перевёл взгляд на кирпичную стену и начал отсчитывать паузу. Из ста двадцати секунд ушло двенадцать.
— Керамика у тебя наполовину спёкшаяся, малой, — пропел Хромой через хриплый динамик и развёл короткими пальцами. — Ты их ночью с коммунальной поливалки скрутил, они там по десять лет без замены ездят. Платины на донышке, мне на промывку больше отдать придётся. Семьсот на сбросник за оба, и это из уважения к твоим мозолям. Не нравится, неси на официальный вторчермет у вокзала, там тебя сразу по запястью оформят.
Рябой выругался сквозь зубы, кинул в лоток потёртый ключ и забрал свои семьсот, даже не посмотрев на экран. Хромой проводил его взглядом поверх лупы и черкнул что-то в блокноте. Дверь за слесарем хлопнула, и к стеклу шагнула дёрганая женщина в поношенном пуховике. Из тряпичного свёртка она достала двое старых механических часов швейцарской сборки, без радиометок, со стёртой гравировкой на крышках. Хромой покрутил корпуса под лупой, снова скорбно улыбнулся и дал за оба механизма две с половиной тысячи. На этот раз Виктор зрение не включал, цену он видел по самим часам: у коллекционера каждые ушли бы тысяч за семь-восемь.
Когда женщина вышла, Хромой повернулся в кресле, тяжело снял ногу со снарядного ящика и отодвинул ящик в сторону. Под ним в деревянном настиле пола оказался квадратный люк на навесном замке. Хромой отпер его, приподнял скрипучую половицу и вытащил из подполья обитую свинцом кассетницу размером с обувную коробку. Внутри ровными рядами стояли матовые чёрные флешки холодных кошельков, и он начал перекладывать их, сверяя цифры с бумажным блокнотом. Виктор понял, что второго такого случая сегодня не будет, и включил зрение на полную. От пересчёта собственных денег багровый жгут на шее скупщика раскалился, и мысль пришла почти открытым текстом, с цифрами: «Двести сорок под доской. Свиридову вечером пятнадцать за неделю, он думает, у меня сотня в обороте, и пускай думает». За ней мелькнула картинка: толстый капитан в форме с нашивкой четвёртого отдела берёт флешку через это же окошко и прячет её в нагрудный карман.
Гул под швом толкнул в затылок, по краю зрения поползла серая рябь, и Виктор оборвал вспышку, уставившись на ржавый вентиль на стояке. Он положил под язык две таблетки глюкозы, и сладкая меловая крошка растворилась за полминуты. Эта вспышка заняла секунд двадцать пять, а за полчаса набежало около минуты пятидесяти, так что лимит был почти выбран. Хромой тем временем захлопнул кассетницу, вернул половицу на место, придвинул ящик и с кряхтением уложил на него больную ногу. Двести сорок тысяч, капитан Свиридов, пятнадцать в неделю и враньё про оборот в сто тысяч Виктор разложил по ячейкам памяти. В шестнадцатом году он так же раскладывал выписки чужих счетов перед переговорами о долге. Своего товара у него по-прежнему не было, зато он знал, где у хозяина подвала слабое место, и это место лежало под креслом.
На сороковой минуте дверь со скрежетом открылась, и в подвал вошёл высокий, чисто выбритый парень лет двадцати в матовой мембранной куртке и светлых кожаных кроссовках, на которые уже налипла рыбья чешуя с лестницы. На лавках разом замолчали. Виктор позволил себе пять секунд, и даже от этих пяти секунд у него заломило переносицу. Сонная артерия парня колотилась на ста тридцати, вокруг воротника стояло плотное рваное облако ледяного синего, и сквозь синее проступал ядовито-жёлтый отлив: парень боялся и при этом заранее готовил ложь. Правую руку он держал в кармане и сжимал там что-то тяжёлое вместе с чем-то плоским. Перегретый страхом мозг сам выбрасывал картинки, и Виктор поймал три подряд.
Сначала кабинет с дубовыми панелями и открытый оружейный сейф, ключ к которому парень, судя по картинке, сделал по пластилиновому слепку. Потом бархатная коробка с золотым перстнем и крупным зелёным камнем, а на её крышке латунная табличка «Г. П. Холодову, старшему прокурору района, за безупречную службу». Потом чужие слова, звонкие от ужаса: «Совещание в управлении до одиннадцати, двадцать минут ехать, к двадцати минутам двенадцатого он дома». Последней пришла мысль с цифрой: «Тридцать тысяч Шамилю до шести вечера, иначе к отцу придут». Виктор оборвал вспышку и сунул в рот последнюю таблетку глюкозы, а парень тем временем оттёр плечом задремавшего старьёвщика и встал к окошку без очереди.
— Оценивай быстро, сколько сразу на холодный ключ, — сорвавшимся голосом сказал парень и вывалил из кармана в лоток тяжёлый перстень жёлтого золота с густо-зелёным прямоугольным камнем. — Бабкин, семьсот пятидесятая проба, огранка старая, цифрового паспорта нет. Сказки про пробы мне слушать некогда. Режь цену сразу и заливай, мне через пять минут уходить.
На слове «бабкин» жёлтое у него на шее трижды дёрнулось. Хромой задвинул лоток к себе, подцепил перстень двумя толстыми пальцами с мазутными заусенцами и вставил в правый глаз чёрную ювелирную лупу. Багровое на его шее раздулось и полезло к ушам, пульс подскочил к ста, и Виктор видел это даже без дара, по вене над жилеткой. Хромой повернул шинку, задержал лупу на внутренней стороне ободка, где шла гравировка, и на секунду перестал дышать. Его левая рука поползла под столешницу, к пластиковой коробочке тревожного пейджера, которую Виктор приметил ещё полчаса назад возле весов.
— Стекло ты мне принёс, студент, — Хромой скривил губы и брезгливо положил перстень на край электронных весов. — Внутри мутная шторка на всю площадку, золото старое, лигатура рыхлая. С таким зелёным булыжником меня любой приёмщик за квартал сдаст. Десять тысяч на холодный ключ, и крестись, что я вообще за него взялся. Не нравится, иди в муниципальный ломбард под камеры, там тебе быстро руки за спину заведут.
Пока парень бледнел у стекла, Виктор прикидывал цифры. Двухкаратный колумбийский изумруд в старом золоте на оптовом сбыте уходит тысяч за шестьдесят четыре. Это он помнил по шестнадцатому году, когда закрывал через ломбард на Садовой долги одного таможенника камнями, и с тех пор камни дешевле не стали. Хромой предлагал десять и одновременно тянулся к пейджеру: он собирался забрать перстень за бесценок, а мальчишку сдать Свиридову и получить от прокурора благодарность за найденную реликвию. Для парня это значило наручники минут через десять на выходе из рыбного ряда. Для Виктора перстень был единственной вещью за сорок минут, которая стоила больше всего остального товара в подвале вместе взятого. Пальцы парня уже полезли в карман за ключом, губы посинели, и Виктор поставил пустой стакан на крышку автомата.
Он вышел из угла мягким шагом, обогнул лавку и встал вплотную за правым плечом парня. Четверо на лавках проводили его глазами и отвернулись, потому что в этом подвале никто не лез в чужие дела. Худая ладонь легла парню на ключицу, тот вздрогнул так, что свело лопатки, и Виктор почувствовал, как под курткой мелко дрожит его плечо. Виктор наклонился к самому уху и повернул голову так, чтобы голос уходил в сторону от решётки динамика. Заговорил он ровным голосом старого оперативника, каким в коридоре разговаривают с задержанным, пока протокол ещё не начат.
— Отчим вернётся с совещания через сорок минут. Если сдашь камень сюда, тебя примут на выходе по сигналу скупки. Пойдём со мной — получишь половину реальной цены чистыми и уйдёшь дворами.
Ядовито-жёлтое на шее парня погасло, синий залил всё до самых ушей, и в расширенных зрачках Виктор увидел, как складывается простая картинка. Незнакомец в сером капюшоне знает про совещание в управлении, знает про отчима и знает, что камень краденый, значит, он из людей Холодова или работает с ними. Двадцатилетнему мальчику спорить с таким человеком было страшнее, чем идти за ним. Парень сунул руку в приоткрытый лоток, выхватил перстень с весов, пока Хромой не успел задвинуть ящик, и сжал его в кулаке. Пейджер под столешницей Хромой так и не нажал: левая рука у него замерла на полпути.
— Ты, рванина в ватнике, какого лешего клиента от кассы уводишь? — взревел Хромой через динамик и грохнул кулаком по бронестеклу изнутри. — А ну стоять у двери! Я мясников с верхнего ряда позову, они вам обоим кости пересчитают! Студент, он тебя во дворе ножом попишет и заберёт даром!
Виктор даже не повернул головы. Он взял парня под локоть, развернул к выходу и повёл вверх по семи ступенькам. Сам он держался у него за спиной, и четверо на лавках видели только серый капюшон и мембранную куртку. Наверху в лицо ударил холодный воздух с запахом рыбы и солярки, грузчики катили свои чаны и даже не посмотрели в их сторону. В тридцати шагах правее, в простенке между кирпичной бойлерной и штабелем синих ящиков из-под мороженой сельди, был тупик, куда не выходило ни одно окно и не тянулся ни один провод. Туда Виктор и завёл парня, поставил его спиной к шершавой кладке и раскрыл перед ним пустую правую ладонь. Парень смотрел на эту ладонь секунды три, потом без единого звука разжал кулак, и перстень тяжело лёг Виктору в руку, а следом лёг тонкий чёрный пластик холодного ключа.
Золото ещё хранило тепло чужой ладони. Виктор перевернул перстень и большим пальцем нащупал внутри шинки мелкую ведомственную гравировку с инициалами «Г. П. Х.» и датой вручения, две тысячи девятнадцатый год. На сером дневном свете камень дал густой травяной цвет, ровный, без всякой шторки, про которую врал Хромой. Индикатор на ключе парня показывал ноль. Сам парень стоял, прижавшись лопатками к кирпичу, и стучал зубами так громко, что Виктор слышал этот стук сквозь грохот тележек. Синий у него на шее понемногу редел, и к нему примешивалось тёплое свечение облегчения: парню велели ждать и тем самым избавили от выбора.
— Камень стоит шестьдесят четыре тысячи, — сказал Виктор и убрал перстень и ключ во внутренний карман толстовки. — Половина твоя, тридцать две, на твой же носитель. Через двадцать минут я здесь. Сиди на ящике и в проход не высовывайся, у Свиридова на рынке свои глаза.
Парень кивнул, сел на перевёрнутый чан и обхватил колени руками. Больше он ни о чём не спрашивал. Виктор вышел из простенка и встал за углом бойлерной, откуда была видна красная дверь в приямке. За восемь минут из подвала поднялись трое из четверых, что сидели на лавках, последним вышел старьёвщик, которого оттёр парень, и выругался прямо на ступеньках. Четвёртый так и не появился, но он сидел ближе всех к двери с пустым мешком на коленях и, судя по всему, сдавал какую-то мелочь. Тем временем память Максима подсказала нужную схему. Метрах в пятнадцати левее вентиляционной шахты, за ржавыми двухсотлитровыми бочками из-под отработки, был низкий грузовой люк чёрного хода, через который Хромой по ночам грузил цветной металл и впускал полицию. Виктор протиснулся за бочки, проверил в кармане рукоять углепластикового ножа и трижды, тяжело и с расстановкой, ударил ребром кулака в железный лист.
Над косяком зажужжал привод камеры, объектив повернулся, и из решётки переговорника донеслось сопение Хромого. Камера была старая, с запотевшим изнутри колпаком, и навести её Хромому пришлось почти в упор. Виктор стоял под ней спокойно и держал руки на виду. Капюшон и ватник скупщик узнал сразу и заговорил раньше, чем Виктор поднял лицо. Голос у него был злой, но злость уже мешалась с неуверенностью, и было слышно, что он дышит ртом.
— Какого лешего в грузовой ход ломишься? — прорычал Хромой. — Тебе сказано было с рынка свалить. Я сейчас двустволку сниму и через железо картечью ноги тебе отстегну.
— Капитан Свиридов из четвёртого отдела очень удивится, когда узнает, что у тебя под снарядным ящиком в свинцовой коробке лежат двести сорок тысяч, а отчитываешься ты ему с сотни, — Виктор поднял лицо к объективу и говорил в сетку микрофона медленно, по слову. — Следом сюда приедут опера, которых Холодов поднимет по заявлению о краже наградного перстня, и первым делом спросят, кто держал его под лупой. Открывай, разговор на пять минут. Поднимешь шум, и до вечера в камере не досидишь.
За железом стихло, только вдалеке у ворот перекрикивались грузчики на разгрузке минтая. Секунд через пять внутри один за другим грохнули два засова, и створка приоткрылась на ладонь. Виктор толкнул её подошвой ботинка, шагнул в тесную прокуренную каморку по ту сторону бронестекла и сам накинул изнутри крюк на петлю. Хромой пятился к верстаку, заваленному весами, паяльником и программаторами, и держал перед собой в трясущейся пятерне бесствольную четырёхзарядную «Осу». Вокруг его жирной шеи метался рваный жгут ледяного синего вперемешку с грязной желтизной, пульс частил на ста сорока четырёх. Указательный палец на спусковой скобе побелел от напряжения, и по этому пальцу Виктор понял, что выстрела не будет: руку у скупщика свело.
Виктор прошёл мимо ствола к верстаку, сдвинул капюшон на затылок, открыв выбритый правый висок с чёрным швом, и положил прокурорский перстень на стальную чашку ювелирных весов. Чашка качнулась, табло мигнуло и показало «11,42 г». Хромой переводил взгляд со шва на бинт с пластырем и на лицо, и Виктор видел, как сквозь синее у него на шее проступает узнавание. Пятясь, скупщик задел локтем свою палку, и она с грохотом покатилась по бетону. Звук был ровно тот, что хранила память Максима.
— Ты ж Макс Воронов, детдомовский с Ржевки, — выдохнул Хромой и упёрся поясницей в тиски на верстаке. — Ты мне весной битые шайбы с беспилотников сдавал по сотке за кило. Пацаны с теплотрассы божились, что тебя санитары в «НейроВектор» на опыты сдали с концами. Что они тебе с башкой сделали, ты ж говоришь, как полковник из главка. Откуда ты про ящик знаешь и про Свиридова, кто тебя под меня прислал?
Виктор подошёл на расстояние вытянутой руки и поймал взглядом его бегающие, слезящиеся зрачки. Хромой был нужен ему живым, в сознании и с пальцами на клавишах программатора. Удушье, как на свалке, для этого не годилось: задохнувшийся в панике человек падает и лежит четверть часа. Виктор выбрал боль, которая держит человека на ногах и отбивает охоту хитрить. Гул в черепе собрался за переносицей, и Виктор коротким давящим толчком вложил его в правый висок Хромого, туда, где у того вздулась синяя жилка. Лицо скупщика перекосило, он застонал сквозь зубы, «Оса» упала на промасленную ветошь, а сам он обеими руками схватился за лысую голову. Крупный пот выступил у него на лбу, на шее и над верхней губой, жилетка под мышками потемнела. В затылке у Виктора тут же глухо застучало, сахар пошёл вниз, и на весь торг он отвёл себе полторы минуты.
— Того пацана, который носил тебе шайбы, больше нет, — сказал Виктор тихо, удерживая давление на трети силы. — Сегодня ты собирался кинуть пасынка прокурора на десятку и сдать его Свиридову за премию. За такие истории подвалы заливают бетоном вместе с хозяевами. Сейчас ты достаёшь свой ящик и без торга отсчитываешь за этот камень пятьдесят тысяч. Тридцать две на ключ пацана, восемнадцать мне, на чистый неименной ключ из твоей пачки. И сверху кладёшь допуск туда, где серьёзные люди играют по-крупному на холодные носители в обход «Нейро-ID».
Хромой закивал так часто, что затряслись брыли. Пока он на коленях отодвигал снарядный ящик, Виктор сделал последний расчёт. Перепродаст Хромой перстень минимум за шестьдесят четыре, значит, на пятидесяти он ещё заработает четырнадцать, и торговаться ему с раскалённым виском незачем. Это правило Виктор вывел ещё на портовых сделках: человек под давлением соглашается быстрее, если ему оставляют кусок. Хромой поддел половицу отвёрткой, открыл свинцовую кассетницу, достал новую матовую флешку в заводской плёнке и вставил её вместе с ключом парня в двухпортовый автономный программатор. Пальцы у него тряслись, дважды он промахнулся мимо клавиш, вытер глаза рукавом и набрал заново. По маленькому экрану побежали строки, и цифры Виктор читал у него из-за плеча обычным зрением.
— Всё ушло, смотри на табло, — забормотал Хромой, задыхаясь, и полез трясущейся рукой во внутренний карман жилетки. — Тридцать две на первом, восемнадцать на втором, неименном, всё чисто. Вот, держи, только убери глаза, голова пополам трескается.
Из кармана он вытащил тяжёлый восьмигранный жетон из воронёного титана с выбитой насечкой и положил рядом с весами. Виктор взвесил жетон на ладони, в нём было граммов восемьдесят, и на гранях стёрлась краска от чужих пальцев. Он ослабил давление вполовину, Хромой шумно втянул воздух и заговорил быстро, сбиваясь. По его словам, жетон был разовым пропуском в ночной катран на втором этаже ремонтного бокса третьего автобусного парка на Обводном канале. Пускают с одиннадцати вечера, вход через железную калитку за автоматической мойкой. Играют там цеховики, обнальщики и брокеры с теневой биржи, ставят холодными флешками, камер и рамок нет, минимальный вход за стол десять тысяч. Изумруд Хромой пообещал сегодня же ночью отправить с перекупщиками в Тверь, где его разберут на камень и лом.
Виктор снял давление совсем, сгрёб с верстака оба ключа и жетон, отступил спиной к двери и скинул крюк с петли. Он не успел отойти от бочек и на два шага, как засовы за ним грохнули. В левой ноздре горячо кольнуло, на верхнюю губу выкатилась тяжёлая капля, за ней вторая. Пустой желудок свело так, что на секунду пришлось упереться ладонью в ржавую бочку. Виктор вытер нос обрывком бинта, оставшимся от перевязки, разорвал зубами вторую пачку колбасок и съел четыре солёных бруска подряд, почти не жуя, а потом нашарил в кармане крошку от глюкозных таблеток и слизнул её с пальца. Пока он шёл вдоль стены бойлерной к синим ящикам, кровь остановилась, дыхание выровнялось, и ключ в пальцах больше не дрожал.
Парень вскочил с чана при первом шорохе шагов. Виктор достал его ключ, на боковом индикаторе которого горело зелёным «32 000 ТКН», и бросил ему в ладони. Парень поймал ключ двумя руками, поднёс к лицу и трижды прочитал цифру, шевеля губами. Синий у него на шее таял на глазах и оставлял ровное тёплое свечение, а пульс в ямке над ключицей за полминуты упал со ста тридцати до девяноста. Табло над служебными воротами показывало 11:21, ровно сорок минут с того момента, как мальчишка вошёл в подвал.
— Спасибо, — выдавил парень и сглотнул. — Я Шамилю до шести отдам, и всё. Ты от Геннадия Павловича? Это он тебя за мной пустил?
— Забудь меня, как только выйдешь за котельную, — Виктор мотнул головой в сторону пролома. — Отчим сейчас поднимается к себе и через пару минут откроет сейф. Вечером сам скажи ему, что заложил перстень по дурости и выкупить не сможешь, ремень пережить легче, чем этап. Уходи дворами, на проспект под купола не суйся.
Парень сунул ключ во внутренний карман куртки, прижал его ладонью и побежал вдоль глухой стены бойлерной к гаражам, так ни разу и не оглянувшись. Светлые кроссовки мелькнули в проломе и пропали. Оставшись в простенке один, Виктор достал свой новый ключ и нажал ногтем утопленную кнопку проверки баланса, и на матовой полоске высветилось «18 000 ТКН». В другом кармане лежал вокзальный брелок с тремястами тридцатью одним токеном на еду, на ладони тяжело лежал воронёный жетон с насечкой. Своих денег в эту сделку он не вложил ни токена. Перстень принёс напуганный мальчишка, а пятьдесят тысяч Хромой отдал из страха за кассу под половицей.
Над жестяной кровлей рыбного павильона сквозь заводскую хмарь проступило бледное октябрьское солнце, лужи у ворот рябили от ветра с путей. Виктор надвинул капюшон до бровей, убрал ключ и жетон в самый глубокий карман толстовки, под ватник, и пошёл через проходные дворы прочь от рынка той же хромой походкой, с камешком под пяткой. Тело требовало сна. За сутки оно пережило свалку, три чужие мысли у платформы и сорок минут работы в подвале, и колени уже подгибались на каждом бордюре. Восемнадцати тысяч хватало на еду, сухую одежду и ночлег там, где не спрашивают биометрию, но за документы, с которыми можно подойти к любому кольцу, в этом городе наверняка брали на порядок больше. Алисе было восемнадцать, она жила где-то здесь, а человеку с пустым запястьем не с чего было начать её искать. Первую сделку в две тысячи двадцать шестом году он провёл за сорок минут, начав с нуля, на ключе лежало восемнадцать тысяч, и до одиннадцати вечера, когда откроется калитка за мойкой на Обводном, оставалось двенадцать часов, чтобы выспаться перед ночью, где эту сумму можно умножить в двадцать раз.
Глава 4
Остаток дня четырнадцатого октября Виктор проспал в подвале заброшенной котельной в двух кварталах от рынка. Дверь котельной кто-то заварил ещё до наличной реформы, и внутрь он пролез через угольный лоток, ободрав локоть о ржавую кромку. Лёг он на кусок упаковочного картона у трубы, которая ещё держала слабое тепло от соседнего дома, и проспал четыре часа без снов, пока крыса не пробежала у него по ботинку. За этот сон тело отдохнуло ровно настолько, чтобы он почувствовал каждую боль по отдельности: пятку с лопнувшим пузырём, запястье под бинтом, стянутую кожу вокруг шва на виске и плечи, застывшие после ночи в канаве. Он сел, допил воду из бутылки, оставшейся с туалета у платформы, и пересчитал имущество на ощупь. На вокзальном брелоке лежал триста тридцать один токен, на холодном ключе восемнадцать тысяч, в глубоком кармане толстовки воронёный жетон Хромого с насечкой. Ватник Гены пах соляркой и махоркой так, что вахтёр на любом приличном входе развернул бы его ещё до проверки пропуска.
В сумерках, за полчаса до закрытия вещевых рядов, он зашёл в дальний павильон секонд-хенда, где над прилавком висел такой же жёлтый считыватель серой линии, как у Нюры. Продавщица, сухая старуха в очках на цепочке, сначала посмотрела на его ватник, потом на брелок и молча показала на вешалки в глубине. Тёмную водолазку из плотной шерсти, почти без катышков, Виктор нашёл за шестьдесят токенов, чёрные брюки с целыми швами за сорок пять, а тёмное драповое полупальто с одной перешитой пуговицей за сто пятнадцать. Двести двадцать токенов ушли одним списанием, и старуха кивнула на занавеску примерочной. Робу из спанбонда, толстовку и ватник он свернул в один ком и уже на улице затолкал в мусорный контейнер за павильоном, а ботинки со стальными носами оставил, потому что брюки закрывали их почти до шнуровки. В аптечном лотке рядом он взял стерильный бинт за шесть токенов и четыре плитки горького шоколада с добавленной глюкозой по четырнадцать. На брелоке осталось сорок девять.
Перед выходом на Обводный он встал в сухом закутке между павильоном и стеной депо и снял размокший пластырь с левого запястья. Края разреза под шестью стальными скобами подсохли и стянулись, краснота вокруг второй и третьей скобы ушла, осталась только синеватая припухлость. Он туго, в пять витков, закрыл шрам чистым бинтом, закрепил конец под последним витком и натянул сверху узкий рукав водолазки, так что из-под манжеты виднелась только белая полоска шириной в палец. Камешек из-под пятки он вытряхнул, потому что хромой парень в приличном пальто запоминается лучше обычного. Походку он теперь держал сам: шаг короче на ладонь, вес на внешнюю сторону стопы, плечи чуть вперёд. Через сотню метров тело перестало сопротивляться и шло так само.
К полуночи, когда пошли первые минуты пятнадцатого октября две тысячи двадцать шестого года, морось сменилась первым ночным заморозком. Лужи во дворах затянуло тонким льдом, он хрустел под подошвой, и Виктор обходил их по краю, чтобы не шуметь в тёмных проходах. От рынка до Обводного он шёл час десять, хотя по прямой было минут сорок: держался гаражей, задних дворов и полосы отчуждения вдоль ветки, где купола на столбах стояли с выбитыми стёклами или вовсе без объективов. Дважды он пережидал за трансформаторной будкой, пока мимо проедет белый фургон с синей полосой. Холод забирался под драп, водолазка грела плечи, а ноги в ботинках без стелек мёрзли до ломоты. Одну плитку шоколада он съел по дороге, по дольке на каждые десять минут, и держал вторую под рукой в кармане.
Третий автобусный парк тянулся вдоль гранитной набережной Обводного глухой кирпичной стеной с тремя рядами колючей проволоки поверху. За фасадными воротами на ночной зарядке стояли сотни городских электробусов, у каждого от крыши к столбу тянулся толстый кабель, и в темноте мигали зелёные диоды зарядных станций. Виктор свернул в неосвещённый технический проезд за корпусом автоматической мойки, где из вентиляционных труб валил пар с запахом каустической соды и мокрой резины. В конце тупика чернела узкая железная калитка, а рядом у жаровни, сделанной из бочки, грел руки охранник в овчинном тулупе. На столбах за мойкой не висело ни одной купольной камеры, только старые кронштейны с обрезанными болтами.
Охранник шагнул поперёк прохода раньше, чем Виктор подошёл на свет. Это был мордастый мужик лет сорока с переломанным носом и сплющенными ушами бывшего боксёра, из-под полы тулупа торчал приклад короткого гладкоствольного карабина на ремне. Он молча направил на руки гостя тусклый луч ультрафиолетового фонарика и задержал его на бинте, выглядывавшем из-под манжеты. Виктор вынул из кармана пальто восьмигранный жетон и холодный ключ и положил оба предмета на раскрытую ладонь, под луч. Пульс у него держался на семидесяти шести, и лицо в тени поднятого воротника он оставил неподвижным.
— От Хромого с рыбного ряда, пропуск разовый, — сказал Виктор негромко, глядя охраннику в переносицу. — На ключе восемнадцать тысяч, для среднего стола. Проверяй метку и открывай, на сквозняке у мойки минус три.
Охранник прижал карманный считыватель к титановой грани, дождался короткого зелёного мигания и сунул жетон себе в карман тулупа. На ключ он даже не посмотрел, видимо, баланс проверяли наверху. Виктор позволил себе полсекунды зрения: вокруг толстой шеи вахтёра светилось ровное серое без единого пятна, человек скучал и мёрз и ждал конца смены. Калитка подалась на смазанных петлях без скрипа. Виктор шагнул внутрь, в огромный ремонтный бокс первого этажа, и тепло ударило ему в лицо вместе с грохотом.
Под лампами дневного света слесари в промасленных робах меняли тяговые батареи под днищами автобусов, вывешенных на четырёх домкратах каждый, и пневматические гайковёрты стрекотали очередями. В углу на бетонных подушках молотили три промышленных компрессора, их низкий гул отдавался в груди и в пломбах, а воздух пах трансмиссионным маслом, горячей изоляцией и сварочной окалиной. На Виктора никто из слесарей не обернулся. По крутой стальной лестнице вдоль брандмауэра он поднялся на второй ярус, где у обитой войлоком двери стоял второй охранник с ручным металлоискателем. Металлоискатель запищал на стальных носах ботинок, охранник хмыкнул и провёл им ещё раз по карманам пальто. Углепластиковый нож рамка не взяла, но Виктор сам вынул его и протянул охраннику, потому что за столом с этими людьми нож в кармане был лишним поводом для разговора. Охранник бросил нож в пластиковый ящик с номерками, выдал жестяной кружок «17» и толкнул войлочную дверь.
Катран занимал бывший диспетчерский зал над смотровыми ямами, и через двойные рамы внизу виднелись вывешенные кузова и синие вспышки сварки. Под низкими зелёными абажурами на старом паркете стояли четыре овальных стола под тёмно-зелёным сукном, у дальней стены бар с тремя бутылками и кофемашиной, в углу забранное стальной сеткой окошко кассы. Под потолком в табачном дыму крутились лопасти вытяжки, а сквозь половицы шла ровная дрожь компрессоров, и стаканы на барной стойке тихо позвякивали в такт. Публику Виктор разобрал за минуту, пока шёл от двери к кассе. Обнальщики с холодными чемоданчиками сидели у окна, двое контрабандистов электроники говорили по-русски с финским выговором, а за третьим столом молодые мажоры в мятых рубашках пили виски из горлышка и проигрывали родительские заначки со счетов, замороженных судом. Кассир за сеткой вставил ключ Виктора в сплиттер, взял полпроцента за обмен и выдал девяносто фишек: оранжевые по пятьсот, серые по тысяче и несколько синих по сто, все из тяжёлой металлокерамики с выбитыми номерами.
У бара он съел треть второй плитки шоколада с чашкой крепкого чая за восемь токенов с брелока и только потом сел за второй стол, где блайнды шли пятьсот и тысяча. В две тысячи шестнадцатом году Виктор ни разу не садился за карты ради денег и считал это пошлостью для скучающих цеховиков, которым некуда деть вечер. Его работой тогда были переговоры о долгах, чужие склады, двойная бухгалтерия и директора, которых он ломал по одному в запертых кабинетах, без единой фишки на столе. Сейчас этот стол над автобусной ремзоной был единственным местом в городе, где человек без паспорта и чипа мог за ночь собрать деньги на новое имя. «Вектор-9» в крови делал остальное: чужие головы за столом лежали перед ним как бухгалтерские книги, открытые на нужной странице. Режим он задал себе тот же, что в подвале у Хромого: вспышка не дольше десяти секунд, потом взгляд в сукно, долька шоколада каждые сорок минут. Цвета он брал почти постоянно, слабо, краем зрения, а за мыслями лез только на крупных банках.
Напротив него развалился в кресле наголо бритый мужик лет пятидесяти в шёлковой рубашке, расстёгнутой на волосатой груди, с массивной золотой цепью и сигарой. Крупье в бордовой жилетке сразу назвал его по имени: «Аркадий Семёныч, ваш большой блайнд», а сосед слева спросил, как дела на разборке в Купчино, и Аркадий пожаловался, что подорожали литые диски с китайских машин. Справа сидел худой взъерошенный парень лет двадцати шести в узких очках, брокер с теневой биржи, он всё время крутил пальцами дужку оправы и считал что-то губами. Ещё двое за столом, сонный контрабандист с термосом и мажор с покрасневшими глазами, играли осторожно и почти не мешали. Во главе стола сидел грузный детина под сто двадцать килограммов, с рассечённой бровью, бычьей шеей и пиджаком, заметно оттопыренным под левой подмышкой. За его правым плечом стоял охранник в кожаной куртке, руки сложены на ширинке, и все за столом звали детину Кабаном.
За первые двадцать минут Виктор расписал Аркадия до мелочей. Каждый раз, заходя в банк с пустой рукой, тот дважды коротко дёргал левой скулой, и на вдохе посередине фразы у него обрывалось дыхание, а вокруг жирного затылка проступал холодный синий контур при пульсе около девяноста двух. С сильной рукой Аркадий, наоборот, затихал, переставал курить и смотрел на фишки соседей. У брокера справа всё выходило ещё проще. Стоило ему получить карманную пару или собрать стрит на флопе, багровый жгут азарта на кадыке вспыхивал до подбородка, и в голове парня сам собой запускался пересчёт, который Виктор ловил с первой же вспышки: «Рустаму сорок, если этот банк мой, двадцать восемь, ещё два таких, и закрыл». Кабан на этом фоне читался хуже всех: багровое у него на шее светилось почти всё время, ровно и густо, как у человека, который давно привык брать чужое и не нервничает из-за этого.
К концу первого часа стек Виктора вырос с восемнадцати тысяч до шестидесяти трёх. В очередной раздаче на сукне лежали все пять общих карт: туз пик, девятка пик, четвёрка пик, тройка бубен и валет червей. У Виктора на руках была пара десяток, а Аркадий двинул на середину стола башню фишек на двадцать пять тысяч, и тяжёлые плашки сухо щёлкнули друг о друга. Контрабандисты у окна перестали шептаться и повернули головы. Левая скула Аркадия дала два мелких тика, синее вокруг его затылка подёрнулось к ушам, и он откинулся на спинку кресла, выпустив к абажуру струю сигарного дыма.
— Двадцать пять сверху за флеш, коммерсанты, — зычно сказал Аркадий и щёлкнул перстнем по фишкам. — Пика ко мне сегодня липнет. Слышь, малой в водолазке, у тебя в стеке тридцать восемь останется, если полезешь, а до дома потом пешком. Скидывай и не трать моё время.
Виктор сдвинул фокус на десять секунд и поймал под синим короткую картинку: король треф и шестёрка червей, прижатые к сукну пухлой ладонью. Пик у Аркадия не было ни одной. Брокер справа уже сбросил карты, Кабан цедил виски со льдом и разглядывал новичка поверх стакана. Виктор перевёл взгляд на сукно, погасил зрение и положил ладонь на свою стопку. Против блефующего короля его десятки стояли выше, и последняя карта уже лежала на столе.
— Уравниваю, Аркадий Семёныч, — сказал Виктор ровно, как говорят на ревизии, и выдвинул за черту двадцать пять тысяч. — Открывайте, посмотрим ваш флеш.
Аркадий налился краской до самой лысины, выругался и швырнул короля с шестёркой в отбой рубашкой вверх, хотя по правилам стола открывать был обязан он. Крупье перевернул карты лопаткой, кто-то у окна присвистнул, и банк в шестьдесят тысяч уехал к забинтованному запястью Виктора. Кабан во главе стола впервые посмотрел на него внимательно и поставил стакан на сукно. Виктор отметил этот взгляд и решил ближайшие полчаса играть тише. Распорядитель катрана, седой мужчина в сером костюме, стоявший у кассовой сетки, тоже записал что-то в планшет. В заведении, где на столах крутятся сотни тысяч, слишком точного новичка проверяют на маячки в ухе и на краплёный пластик, и Виктору такая проверка была ни к чему.
Следующие два часа он работал по расписанию, которое составил ещё в котельной. Каждые сорок минут он отламывал в кармане две дольки шоколада и клал их в рот, когда крупье тасовал колоду, чтобы гул под швом на правом виске держался фоном и не уходил в затылок. Каждую четвёртую раздачу он сливал нарочно, на мелких банках в пять-восемь тысяч: доходил до ривера с заведомо слабой рукой, ставил последнюю тысячу и с раздражённым видом отдавал фишки то брокеру, то Аркадию. На крупных банках, от сорока тысяч и выше, он включал зрение на полные десять секунд и брал всё до дна. Брокер проиграл ему подряд два банка с готовым стритом против флеша, и Виктор слышал в его голове, как долг Рустаму растёт обратно до сорока, потом до пятидесяти пяти. Аркадий спустил оставшиеся деньги на блефе с пустой парой, встал, опрокинул кресло и ушёл к бару, а брокер ушёл следом, держась за дужку очков. К трём часам ночи перед Виктором стояли ровные стопки оранжевых и серых плашек на двести тысяч серых токенов.
Последней раздачей ночи, минут за десять до закрытия, Виктор играл один на один с Кабаном. Сонный контрабандист с термосом и мажор вышли из игры ещё в половине третьего, и за столом остались только они двое, крупье и охранник Кабана у него за плечом. За последние полтора часа Кабан проиграл Виктору почти сто тысяч, и от виски и злости его широкое лицо налилось тяжёлым сизым цветом. Охранник за спиной у него переступал с ноги на ногу и поглядывал на дверь к лестнице. До ривера оба поставили по двадцать тысяч, в банке лежало сорок, у Виктора оставалось ровно сто восемьдесят, у Кабана, судя по стопкам, столько же. На сукне лежали дама пик, дама бубен, восьмёрка треф и двойка треф, а крупье сжёг верхнюю карту и выложил пятой червовую семёрку.
Виктор приподнял уголки своих карт у самого сукна, хотя и так помнил их: дама червей и восьмёрка бубен. Две дамы на столе, его дама и восьмёрка давали полный дом, дамы над восьмёрками, и бить его могли только каре или дамы с семёрками. Кабан на семёрку даже не взглянул. Вокруг его складчатой шеи багровое вдруг сплелось в один тугой узел с грязно-жёлтым, пульс подскочил к ста тридцати двум, и Виктор понял по этому цвету, что человек напротив решил ограбить, ещё не сделав ставку. Кабан левой рукой одним движением сгрёб все свои оставшиеся плашки и вытолкнул их на середину стола. Правая его ладонь в тот же миг полезла во внутренний карман пиджака и легла на рифлёную рукоять в наплечной кобуре, и в тишине над столом отчётливо скрипнула сухая кожа ремешка.
— Сто восемьдесят, ва-банк, пацан, всё, что есть, — прохрипел Кабан и навалился животом на бортик стола. — У меня каре дам с раздачи. Скидывай карты и уходи целым, пока я добрый. Сравняешь и тронешь мои фишки, до набережной не доползёшь, я тебе за мойкой руки выверну и ключ вместе с зубами заберу.
Каре дам Кабан собрать не мог при всём желании: две дамы лежали на сукне, третья была у Виктора в руке, и в колоде оставалась последняя. Для этого вывода радар был не нужен, хватало арифметики. Виктор всё-таки дал себе пять секунд зрения и поймал картинку, которую Кабан держал перед глазами: король треф и пятёрка треф, четыре трефы на флеш, который так и не доехал. Под картинкой шла мысль, тяжёлая и плоская: «Проезд за мойкой, Гарик спереди, в колено из травмата, ключ из кармана». Охранник за плечом Кабана, Гарик, тем временем подался корпусом вперёд и встал так, чтобы перекрыть Виктору прямой проход к двери. Распорядитель у кассы заметил руку за пазухой, сделал шаг к стене и положил пальцы рядом с тревожной кнопкой, явно опасаясь стрельбы в зале.
Расклад Виктор подбил за то время, пока крупье выравнивал фишки Кабана. Если сбросить карты, Кабан заберёт банк и, скорее всего, всё равно пойдёт за ним в проезд, потому что у Виктора останется сто восемьдесят тысяч, а их Кабан уже считал своими. Если сравнять и выиграть, на руках у него будет почти вся ночь, и в проезде за мойкой его встретят двое с травматом. Оставалась третья ветка, рискованная и дорогая: сравнять ставку, выиграть и уложить Кабана прямо за столом, пока его рука ещё не вынула ствол, при свидетелях, которые потом сами объяснят себе, что случилось. Цену такого решения Виктор знал по свалке и по подвалу Хромого, и пять секунд полного удара по живому человеку обойдутся крови больше, чем всё остальное за ночь. Он отломил в кармане последнюю дольку шоколада, разжевал её и выдвинул на середину стола все сто восемьдесят тысяч.
В банке лежало ровно четыреста тысяч, и над столом стало так тихо, что слышно было, как внизу в цеху меняют насадку на гайковёрте. Молодой крупье втянул голову в плечи и отступил на полшага от сукна. Обнальщики за соседним столом сгребли свои ключи в карманы и прижались спинами к стене, а мажор у бара так и застыл с бутылкой у губ. Виктор перевернул свои карты лицом вверх: дама червей, восьмёрка бубен. Пульс у него держался на восьмидесяти, хотя в висках уже начинало тупо ломить.
— Сравнял, Кабан, — сказал Виктор тихо и разгладил края своих карт на сукне. — Полный дом, дамы над восьмёрками, а у тебя король треф без флеша. Руку из-под мышки вынимай пустой.
Кабан рванул правый локоть вверх и выдрал из кобуры тяжёлый воронёный ствол, но мушка зацепилась за подкладку пиджака. На эту долю секунды Виктор поймал его расширенные зрачки поверх рассыпанных карт и собрал весь гул, копившийся в теменной доле за три часа игры, в одну узкую горячую точку за переносицей. Толчок он вогнал в зрительную кору Кабана, в затылочную долю, туда, где мозг собирает картинку из сигналов глаз, и держал его пять секунд, не отпуская. Для Кабана зелёные лампы над столом разом лопнули слепящим белым светом, белее сварки в цеху под ногами, и зал вместе с картами и лицами пропал. Он взвыл, выронил застрявший в подкладке пистолет и обеими ладонями вцепился в глаза. Отшатываясь от вспышки, которой никто, кроме него, не видел, он опрокинул тяжёлый дубовый стул и с булькающим хрипом сполз под стол, скребя каблуками по паркету.
Гарик бросился на колени у края стола, перевернул хозяина на бок и закричал крупье, чтобы несли холодную воду. Тяжёлый гранёный стакан, задетый локтем Кабана, слетел с сукна и разбился о паркет, по ножкам стульев потекли остатки виски со льдом. Над столом поплыл запах пота и пролитого спиртного. Пистолет Кабана лежал под столом рядом с его ботинком, и Виктор видел, как распорядитель кивнул охраннику от двери, а тот подошёл, поднял ствол двумя пальцами за спусковую скобу и унёс к кассе. Игроки за соседними столами повскакивали, кто-то крикнул про инсульт, кто-то про палёный виски, и через полминуты весь зал сошёлся на том, что у грузного решалы от проигрыша и алкоголя лопнул сосуд в голове.
— Инсульт у человека на нервах, — громко сказал распорядитель от кассы и махнул крупье. — Тащите нашатырь с вахты и выносите его в коридор, на воздух. Банк по вскрытию чистый, уходит молодому человеку. Считай фишки с вычетом дома и закрывай стол, через десять минут нас здесь нет.
Пока крупье трясущимися пальцами сгребал фишки в счётную машинку, Виктор сидел с неподвижным лицом и чувствовал, как внутри его собственного черепа гудит и жжёт так, будто под швом поставили кипятильник. Он взял из подставки на краю стола пачку грубых бумажных салфеток и сунул её в карман пальто. Кассир за сеткой удержал пять процентов дома с банка, двадцать тысяч, и ещё восемь тысяч платы за место за ночь по таблице, висевшей над окошком. Две тысячи Виктор оставил крупье на чай, и на холодный ключ ушло ровно триста семьдесят тысяч серых токенов. У двери он сдал жестяной кружок «17», забрал свой нож и спустился по железной лестнице через грохочущий цех, глядя под ноги и считая ступени, потому что края зрения уже затягивало серой рябью. Он толкнул калитку за мойкой, вышел в колючий мороз набережной, и на первом же вдохе из левой ноздри хлынула густая горячая кровь.
Виктор сложил салфетку вчетверо, зажал ею ноздрю и привалился плечом к ледяному кирпичу в тёмном углу тупика, подальше от жаровни охранника. Кровь шла так сильно, что первая салфетка пропиталась за полминуты, и он сменил её второй, а первую скомкал в кулаке. Голову он не запрокидывал, наклонил вперёд, и тёмные капли падали на замёрзшую лужу и прожигали в тонком льду маленькие воронки. Пустой желудок сводило спазмами, пальцы дрожали, и разломать третью плитку шоколада удалось только зубами. Шоколад он жевал медленно, держа под языком, и считал пульс по ямке над ключицей: сто двенадцать, потом сто четыре, потом девяносто восемь. В затылке при каждом ударе сердца толкалась тупая тяжёлая боль, и между толчками было слышно, как гудит вентиляция над мойкой.
Минуты через две войлочная дверь за спиной тихо скрипнула, и в пар за мойкой бочком выскользнул щуплый мужичок лет тридцати пяти в куцей кожаной куртке и вязаной шапочке. В руках он держал старый электронный блокнот с подсвеченным экраном. Виктор приметил его ещё наверху у кассы: тот вызывал проигравшим такси, скупал у них часы и шептался с кем-то по углам. Мужичок остановился в трёх шагах, на таком расстоянии, на котором нож уже не достанет, покосился на окровавленную салфетку, потом на белый бинт под манжетой водолазки. Виктор дал себе две секунды зрения: вокруг тощей шеи светилось жёлто-багровое коммерческое любопытство, пульс около восьмидесяти восьми, и синего засады нигде не было.
— Красиво вы Кабана взглядом положили, уважаемый, — зашептал мужичок и оглянулся на калитку, выпуская изо рта пар. — Я на этой точке шестой год и такого не видел. Руку к ножу не тяните, я один и по своему делу. Меня тут Серым зовут, я людей с людьми свожу. Ещё у кассы срисовал, что запястье у вас под бинтом, а весь выигрыш вы на неименной пластик кидаете. Человек с такими нервами и с такими деньгами в нашем городе ищет чистую руку, а чистую руку на всём севере ставит один хирург, Костя Лис.
Виктор сменил вторую салфетку на третью, сплюнул солёную кровь на лёд и посмотрел мужичку в бегающие глаза. Кровотечение понемногу стихало, но затылок ломило так, что каждое слово приходилось обдумывать заранее. Ветер с канала прижимал пар от мойки к асфальту, и под крышей цеха ровно гудела вытяжная труба, перекрывая шорох редких машин на мосту. Про Лиса Виктор слышал впервые, а с людьми вроде Серого он имел дело в шестнадцатом году десятки раз: такие живут с процента и держатся за свою репутацию, потому что она и есть весь их капитал. Сдать клиента безопасникам Серый мог, только если ему за это заплатят больше, чем за десять следующих клиентов, и Виктор решил проверить это вопросом.
— Сколько стоит полный пакет и какой твой интерес, — глухо сказал Виктор, держа салфетку у носа. — Цифры сразу. Если у твоего Лиса капсулы палёные или в подвале сидят безопасники, я тебя найду следующей ночью, а ты видел, как я ищу. Новая запись, донор моего возраста, без родни и хвостов. Сколько под ключ и где вход.
— Какие безопасники, мне Костя с каждого крупного клиента пять тысяч платит, я на нём три года живу, — быстро заговорил Серый и зачиркал стилусом по экрану блокнота. — Капсула «Нейро-ID» от настоящего донора, двадцать два или двадцать три года, невсвеченная, вшивка в лучевой канал под местным и прописка по всем городским шлюзам, это сто пятьдесят. Ещё двадцать за чистую проводку вашего остатка на новый счёт, чтобы деньги легли как наследство или как расчёт с прежней работы. За час под скальпелем вы выходите гражданином с фамилией. Новых Костя берёт только по записи, сегодня у него день расписан, ближайшее окно завтра утром, шестнадцатого. За маршрут и пароль с вас пять тысяч мне на брелок.
Пока Серый говорил, Виктор следил за его шеей краем зрения и на слове «Костя» поймал короткую картинку: сводчатый подвал, никелированный хирургический стол под бестеневой лампой и худой рыжий парень в увеличительных линзах на лбу, который отсчитывает Серому деньги на ключ. Жёлтое лжи у Серого в этот момент даже не дрогнуло. Виктор погасил зрение и кивнул. Серый развернул блокнот экраном к нему и показал схему: промзона на окраине у железнодорожной ветки, кузовной автосервис с синими воротами, крайний бокс с покрасочной камерой, а за камерой фальшстена и спуск вниз. Пароль Серый назвал шёпотом: сказать слесарю на яме, что привезли оптический датчик от Серого с Обводного, показать ключ с деньгами и получить время на завтра.
Виктор достал холодный ключ, через карманный переходник Серого коротким касанием сбросил ему пять тысяч, и на ключе осталось ровно триста шестьдесят пять тысяч серых токенов. Схему он рассматривал секунд десять, запоминая каждый поворот, номер ветки и расположение бокса, а потом кивнул Серому, и тот растворился в паре за мойкой так же бочком, как вышел. Смятые салфетки, тёмные от крови, Виктор бросил в железную урну у калитки, поднял воротник драпового полупальто и пошёл по набережной против ветра. На востоке над зубчатыми крышами заводских корпусов небо начало сереть узкой стальной полосой. Автосервис у ветки открывался в восемь, до этого оставалось меньше трёх часов, и за это время нужно было дойти туда по слепым дворам, записаться к Лису на завтра и найти, где пересидеть ещё сутки в шкуре человека, которого по бумагам сожгли.
Он шёл вдоль гранитного парапета и считал, потому что счёт помогал не думать о боли в затылке. Сто семьдесят тысяч уйдут Лису, сто девяносто пять останутся на новом счёте, и с ними уже можно снять квартиру, купить телефон и начать с того, с чего начал бы любой отец в шестнадцатом году: с архивов больницы на Васильевском, куда восьмилетняя Алиса так и не дождалась утреннего платежа. Сутки до операции придётся провести без единого кольца, в той же котельной или в другой, на остатках шоколада и сорока одном токене на брелоке. Тело за три ночи пережило свалку, подвал Хромого и пять секунд удара по Кабану и держалось теперь на сахаре и упрямстве. Пальцы в кармане сжимали ключ с цифрой «365 000» так крепко, что ныли суставы. Стартовый капитал на легализацию был собран за одну ночь, мозг гудел как трансформаторная будка, а в блокноте посредника уже светилась схема прохода в подвал, где торгуют чужими жизнями.
Глава 5
С набережной Обводного Виктор добрался до Ржевки к началу девятого утра пятнадцатого октября. Шёл он той цепочкой дворов и полос отчуждения, которую Серый нарисовал стилусом у него на глазах. Кузовной автосервис с синими воротами стоял на самом краю промзоны, у подъездного пути, где из щебня торчали ржавые рельсы без шпал, а за забором из серого профлиста мокли битые электромобили со снятыми бамперами. Слесарь на яме в крайнем боксе выслушал пароль про оптический датчик от Серого с Обводного, посмотрел на бинт под манжетой водолазки и только после этого заговорил. Новых, по его словам, мастер принимал по пятницам в восемь утра, когда подстанция промзоны проходит еженедельную продувку трансформаторов и скачки напряжения от подземного оборудования списываются на заводские потери. Ближайшая пятница выпадала на завтра, шестнадцатое, и слесарь велел прийти ровно к восьми, с деньгами и без провожатых. Всё это время он смотрел в планшет с диагностикой подвески, пульс у него на шее держался около семидесяти, и Виктор отметил про себя, что так спокойно говорит человек, повторивший эти слова раз сто.
До казармы, где можно было пересидеть сутки, Виктор сделал крюк к рынку у станции Ржевка и нашёл там ларёк серой линии, торговавший подержанной электроникой и пустыми носителями. В шестнадцатом году он ни разу не выкладывал на стол перед незнакомым подрядчиком всю наличность. Тот, кто видит полный бумажник, начинает считать его своим и поднимает цену по ходу работы. Хирург, который увидит на ключе триста шестьдесят пять тысяч, найдёт причину взять двести, поэтому на стол должна лечь ровно сумма сделки. Пустой неименной ключ в заводской плёнке обошёлся в пятнадцать токенов с вокзального брелока, перевод через переходник продавца ещё в десять. Сто пятьдесят тысяч ушли на новый ключ, на старом осталось двести пятнадцать. Литровая пластиковая фляга с водой стоила пять, и на брелоке остались одиннадцать токенов. Продавец, сонный парень с проколотой бровью, проводил оба ключа к сплиттеру не глядя на экран, и Виктор ушёл раньше, чем тот успел поднять голову.
Путейская казарма стояла метрах в трёхстах от станции, за отстойником списанных цистерн. Это был двухэтажный кирпичный дом с выбитыми окнами, в который не заходили даже бродячие собаки, потому что внутри пахло мазутом и сырой известью. На чердак вела деревянная лестница без трёх ступенек, и Виктор поднялся по ней на руках, подтягиваясь за перекладины. Под самым коньком, у тёплой кирпичной трубы, кто-то давно оставил матрас из пенополиуретана, изгрызенный по углам, но сухой. Виктор лёг, сунул оба ключа во внутренний карман пальто и застегнул его на все пуговицы. Проспал он почти двенадцать часов, с перерывом на глоток из фляги в темноте, и сквозь сон слышал, как внизу по пути гоняют маневровый тепловоз. Проснулся он в половине седьмого утра шестнадцатого и первым делом посмотрел на свои руки. Пальцы больше не дрожали, а в осколке оконного стекла было видно, что сетка лопнувших сосудов на белках глаз побледнела до розоватых нитей.
Последнюю плитку горького шоколада он съел медленно, по дольке, запивая водой из фляги. Двести пятнадцать тысяч на одном ключе, сто пятьдесят на другом, одиннадцать токенов на брелоке и пачка бумажных салфеток, которую он стащил со стола в катране и так и не использовал до конца. Скобы на запястье под бинтом чесались, и это Виктора обрадовало: кожа под ними заживала. Шов на правом виске стягивал кожу при каждом движении бровей, и он нарочно держал лицо неподвижным. Без пяти восемь он спустился с чердака, перешагнул через ржавый рельс подъездного пути и вошёл в открытые ворота автосервиса.
Из крайнего левого бокса с вывеской «Развал-схождение 3D» тянуло горелым сцеплением, шипела пневматика. Над смотровой ямой горели красные лазерные мишени калибровочного стенда, а над ямой на подъёмных лапах висел белый фургон с открученным колесом. Из-под днища вылез тот же коренастый слесарь в замасленном комбинезоне и вытер руки ветошью, разглядывая гостя так, будто видел его впервые. Вокруг его шеи, когда Виктор чуть сместил фокус, лежало ровное серо-синее кольцо привычной бдительности, пульс семьдесят четыре, и ни одного пятна, которое выдало бы засаду. В глубине бокса за стопкой зимних покрышек уходил под бетонный пол толстый бронированный кабель, и от него шёл низкий ровный гул.
— Бокс на техническом перерыве до полудня, — буркнул слесарь и задержал взгляд на бинте. — Кузовщину сдавай во второй цех за углом. Если по записи, прикладывай руку к терминалу у входа и называй номер наряда. Без наряда за жёлтую линию не заходи. Лазерная головка сбилась, я наладчика жду.
— Привёз оптический датчик от Серого с Обводного, — ответил Виктор негромко и повернул к нему экран нового ключа, на котором горело «150 000 ТКН». — Здесь оплата вперёд, на месте. Калибровку делаем внизу, у главного мастера. Вчера ты мне сам назначил на восемь. Хвоста от станции нет, я проверял дважды.
Слесарь посмотрел на цифру дольше, чем требовалось, и кивнул сам себе. Он бросил ветошь на верстак и нажал на пульте кнопку, после чего секционные ворота бокса поползли вниз и отрезали дневной свет. В дальнем конце ангара стояла герметичная белая покрасочная камера, от которой несло нитроэмалью и растворителем, и слесарь первым шагнул в неё, придержав дверь. Внутри он щёлкнул тремя тумблерами приточной вентиляции в определённом порядке, второй, третий, первый, и приложил магнитную метку к датчику под кожухом фильтра. Задняя оцинкованная стенка камеры бесшумно отъехала вбок на стальных роликах. За ней открылся узкий бетонный тамбур с крутой лестницей вниз, залитый синим светом бактерицидных ламп. Виктор спустился метра на четыре под фундамент, и за его спиной гермодверь с шипением встала на гидравлические замки.
Операционная Кости Лиса, спрятанная за фальшстеной покрасочной камеры на окраине промзоны, блестела медицинским никелем чище иной кремлёвской больницы. Пол и стены покрывал белый бесшовный кафель, в углах под потолком тихо гудели фильтры приточки, и воздух пах озоном и спиртом. Посреди бункера стоял многоосевой хирургический стол немецкой сборки, над ним на шарнирной консоли висел операционный микроскоп с лазерным наведением и блоком микроманипуляторов. Вдоль правой стены за прозрачными кожухами шелестели вентиляторами две серверные стойки, к ним тянулись трубки жидкостного охлаждения, а в углу стоял массивный крио-контейнер с цифровым замком. У мойки стоял сам хозяин, худой рыжеватый парень лет двадцати девяти, в тёмно-зелёной тунике, с острым носом и щетиной на подбородке. Пальцы у него были длинные и быстрые, и он даже руки под водой мыл так, что движения сливались. Вокруг его шеи переплетались два жгута: колючий синий, привычный страх человека вне закона, и горячий багровый, азарт, который вспыхнул, едва Лис увидел выбритый висок гостя. Пульс у хирурга держался на восьмидесяти восьми.
— Проходи, гость от Серого, — быстро сказал Лис чуть насмешливым тенорком и с хлёстким щелчком натянул синие латексные перчатки. — Пальто на вешалку, левую руку на лоток. Порядок у меня такой: сначала капля крови на анализатор и разрез под оптикой, потом разговор про чип. Если тебе капсулу драли ржавыми пассатижами и там сепсис, я тебя на стол не положу ни за какие деньги. И голову поверни влево, хочу посмотреть, кто тебе висок так зашил.
Виктор повесил полупальто, сел в жёсткое анатомическое кресло и подставил правый висок под луч бестеневой лампы. Лис опустил на переносицу бинокулярные увеличительные линзы, покрутил колёсико фокуса и наклонился так близко, что Виктор чувствовал запах его мятной жвачки. Пинцетом он поддел край бурой корки над полукруглым швом сантиметров в семь, снял её целиком и замер. Под капроновыми узелками снаружи, глубже, у самой кости, блестела тонкая серебристая нить, уложенная частым ровным стежком по краю трепанационного окна. Лис прицокнул языком, коротким щелчком автоматического ланцета проколол Виктору безымянный палец и перенёс тёмную каплю на кварцевое стекло анализатора. Центрифуга загудела, и через пятнадцать секунд монитор на стене выдал столбец красных строк и длинную структурную формулу пептида. Лис отшатнулся от кресла на шаг, к инструментальному столику. Синий у него на шее вздулся втрое, пульс подскочил к ста двадцати двум, и сквозь линзы было видно, как расширились зрачки. Он тихо и протяжно присвистнул.
— Тебя шили в закрытом боксе «НейроВектора», приятель, — сказал он севшим голосом и перевёл взгляд с экрана на висок. — Такую титановую нить и пептидный след «Вектора-9» в крови я видел только у двух трупов, которые мне привозили на разбор полгода назад. У обоих кора после этой сыворотки выгорела до дыр ещё на каталке. Как ты вообще ходишь и не пускаешь слюни? За носителями девятой серии служба безопасности Старостина перетряхивает морги и ночлежки. Ты зачем притащил это ко мне?
Правая рука Лиса скользнула под край стола, к тумблеру аварийной блокировки бункера, и Виктор видел это движение раньше, чем пальцы нащупали рычажок. Он подался вперёд и мягко положил пальцы хирургу на предплечье, чуть выше края перчатки, туда, где под кожей бьётся лучевая артерия. Через живое касание картина стала резче, чем глазами: синий узел страха сидел у Лиса под челюстью, в том же месте, где у Гены на свалке, а багровое шло от ключиц к вискам широкой горячей полосой. Виктор сделал расчёт быстро, как в шестнадцатом году перед подписью на чужом договоре. Страх Лиса стоил дорого, его хватит, чтобы выгнать клиента или поднять цену вдвое. Азарт стоил ещё дороже: живой носитель «Вектора-9» в ясном уме был для этого человека находкой, о которой не расскажешь ни одному коллеге. Значит, давить на страх нельзя ни в коем случае, его надо придержать, а платить азарту. Виктор пустил через кончики пальцев слабый, ровный импульс, на десятую долю того, что получил Хромой, и синий узел под челюстью у Лиса осел и перестал дёргаться. Потом он вынул из кармана ключ с сотней пятьюдесятью тысячами и положил его на никелированный столик.
— Я хожу, говорю и плачу вперёд, — сказал Виктор ровно и не отвёл взгляда. — Мне нужен зеркальный чип с полной проводкой по федеральному контуру, без хвостов и родни. Здесь сто пятьдесят тысяч за капсулу с работой. Остаток у меня на втором ключе, двадцать тысяч из него возьмёшь за чистый перевод на новый счёт и за препараты. И сверху разрешаю тебе одну пробирку моей венозной крови, для себя, с условием, что ты молчишь.
Лис убрал руку от тумблера и снял линзы на лоб. Багровое у него на шее налилось до тёмно-вишнёвого и съело синее за три-четыре удара сердца, пульс пошёл вниз, к девяноста. Он перевёл взгляд с ключа на висок Виктора, потом на монитор с формулой, и губы у него беззвучно шевельнулись, будто он уже что-то считал. Виктор позволил себе ещё полсекунды зрения и поймал короткую мысль с эхом: «Живой, стабильный, ясный, первый такой в мире». Дальше он смотрел на кафель, считая про себя время и чувствуя, как в затылке шевельнулся знакомый тупой гул.
— Слушай, — Лис потёр переносицу запястьем, чтобы не испачкать перчатку. — Ищут они мёртвого детдомовца со свалки. Если ты из моего бокса выйдешь другим человеком, им останется только акт о кремации, и пусть они его хоть в рамку вешают. Пробирку беру. Анализ буду делать на машине, которая ни разу не видела сети. Сиди, я за капсулой.
Крио-контейнер открылся после длинного цифрового кода, который Лис набирал, загородив панель спиной. Из него повалил белый пар азота, и хирург пинцетом вытащил из пара кварцевую пробирку, внутри которой в прозрачном геле лежала стеклянная капсула размером с рисовое зерно, оплетённая тонкой золотой антенной. Он переложил капсулу в подогреваемый лоток программатора и вывел на настенный монитор карточку из федерального реестра «Нейро-ID». С фотографии смотрел худой русый парень с узким лицом, серьёзный, в куртке монтажника. Сходства с лицом Максима Воронова было немного, разве что ёжик и острые скулы, но Виктор понял, что именно этих двух примет и хватает камерам, когда чип подтверждает запись. Внизу карточки стояли цифры: третья группа крови, рост сто семьдесят девять, вес шестьдесят два.
— Под твой возраст, комплекцию и третью группу у меня лежит один экземпляр, держал для серьёзных гостей, — заговорил Лис деловито и включил прогрев лазерного скальпеля. — Соколов Артём Игоревич, двадцать три года, сирота из Пермского края, детдом в Кунгуре, родственников в базе ни одного. Приводов нет, кредитов нет, медицинских ограничений нет. Работал монтажником слаботочки на разовых подрядах, по области мотался. В позапрошлом августе поехал купаться на дикий песчаный карьер под Кировском и утонул в омуте метров на восемь. Через два дня его под корягой нашли чёрные копатели, они там с металлоискателями по Синявинским высотам ходят. Чип вынули живым в термос, тело оттолкнули обратно и продали мне капсулу за тридцать тысяч раньше, чем кто-то вообще открыл дело.
Виктор слушал и проверял историю так, как в прошлой жизни проверял чужую отчётность перед покупкой склада. Сирота без родни означал, что заявление о пропаже никто не подавал, а значит, и розыска по этому имени не было. Работник на разовых подрядах выпадает из транзакций на месяцы, и банк к этому привык. Оставалась одна дыра, и Виктор задал вопрос, глядя в монитор. Тело. Если его нашли, у полиции есть запись о мёртвом.
— Нашли весной двадцать пятого, когда лёд сошёл, — Лис кивнул, будто ждал этого вопроса. — Без чипа, после зимы в воде лица считай что нет, ДНК в базе не было, в детдоме пробы тогда ещё не брали. Оформили неопознанным и сожгли по акту. А его запись в реестре живая, я раз в квартал гоняю через эмулятор мелкий платёж, токен-полтора за кофе в Перми или в Вологде, чтобы чип не ушёл в спящие. Для МВД, налоговой и банков Артём Соколов жив и перебивается подработками. Руку клади на подлокотник, ладонью вверх.
Виктор уложил левое предплечье на стальной подлокотник, и Лис затянул мягкие фиксаторы на запястье и у локтя. Ножницами он разрезал бинт, бросил его в лоток и кусачками одну за другой выщелкнул шесть стальных скоб, каждую с коротким металлическим звоном. Под ними открылся четырёхсантиметровый разрез с подсохшими краями и розовой рубцовой тканью. Иглу с лидокаином Лис ввёл в три точки вокруг разреза и выше, к локтю, и через две минуты кисть стала тяжёлой и чужой, будто её набили мокрым песком. Виктор следил за потолком и за своим пульсом, который держался на восьмидесяти. Микроскоп опустился на консоли, и на мониторе сбоку появилась увеличенная картинка его собственного запястья, где под алмазным лезвием расходилась кожа.
Лис работал быстро, почти молча, изредка бормоча себе под нос названия тканей. Сначала он иссёк рубец по краям, потом развёл сухожилия тупым крючком и под объективом сформировал ложе у самой надкостницы лучевой кости, там, где раньше сидел чип Воронова. Старое гнездо оказалось разорванным, и Лис хмыкнул, увидев на мониторе следы щипцов. Капсулу Соколова он уложил в ложе пинцетом, развернул антенной к коже и закрепил двумя каплями фибринового клея, которые застыли за секунды мутными бусинами. Сухожилия легли на место, кожу он стянул внутрикожным швом рассасывающейся нитью и покрыл регенерирующим полимерным спреем, отчего рана превратилась в тонкую бледно-розовую полоску. Виктор чувствовал только давление и тянущий холод от спрея. Через шестнадцать минут после начала Лис выпрямился, размял шею и повернул микроскоп к виску.
С виском вышло дольше. Лис срезал капроновые узелки снаружи по одному, и каждый, выходя из кожи, царапал её так, что у Виктора дёргалось веко. Титановую нить у кости он трогать не стал и объяснил, не поднимая головы: она держит костный лоскут, и вынуть её можно только с повторной трепанацией, а вторую дыру в черепе за неделю Виктор не переживёт. Рубец он зашлифовал холодным лазером, от которого запахло палёным белком, и заклеил матовой полоской телесного полимера, почти сливавшейся с кожей. Потом он перетянул Виктору плечо жгутом, вошёл иглой в локтевую вену и набрал полную пробирку тёмной крови, держа её против света с таким выражением, с каким ювелир смотрит камень. Пробирку он убрал в отдельный сейф с механическим замком, без единого провода. Часы на стене показывали восемь сорок одну.
Последним Лис подкатил к столу стойку криптографического терминала с выносным куполом биометрии. Зелёный луч прошёлся по одному зрачку Виктора, потом по другому, и на экране выстроилась карта сосудов глазного дна, ветвистая, красная на чёрном. Все десять пальцев Виктор по очереди прикладывал к кварцевой призме, и после каждого терминал тихо щёлкал. Серверные стойки у стены взвыли кулерами на полных оборотах, по монитору побежали строки, и Лис сидел перед ним, не моргая, пока закрытый шлюз в областном адресном бюро подменял в архиве рисунок сетчатки и отпечатки Артёма Соколова на новые. Одновременно программа погнала двести пятнадцать тысяч со второго ключа через три биржевых миксера на расчётный контур чипа. Двадцать тысяч ушли Лису, и на белом балансе Артёма Соколова легли сто девяносто пять тысяч, оформленные расчётом с последнего подрядчика.
В глубине левого запястья под кожей коротко и тепло толкнулось, и Виктор почувствовал это сквозь заморозку. Индукционный контур капсулы поймал сигнал базовой станции и ответил ей. На настенном мониторе поверх свежего снимка, где на него смотрел парень с серыми глазами и коротким русым ёжиком, вспыхнул зелёный штамп реестра: «Верификация пройдена. Соколов Артём Игоревич, 23 года. Статус гражданина: активен». Лис стянул окровавленные перчатки и бросил их в бак утилизатора. Потом снял со стеклянной полки круглое ручное зеркало в стальной оправе, повертел его в пальцах и протянул Виктору с усталой ухмылкой.
— С днём рождения, Артём Игоревич, — сказал он и постучал ногтем по зелёному штампу на экране. — Если твои бывшие врачи из «НейроВектора» сунутся по следу, маякну, но за отдельную плату. Мой канал я прописал тебе в чип под вывеской круглосуточной стоматологии в Купчино, пишешь туда «болит зуб», и я на связи. В сером пенале четыре шприц-тюбика, декстроза с нейропротектором. Если начнёшь давить людей взглядом дольше двух минут, коли сразу в плечо прямо через одежду, иначе сожжёшь себе зрительные бугры раньше, чем потратишь свои сто девяносто пять.
Виктор взял зеркало. Из стали на него смотрело то же худое лицо, что и в витрине минимаркета у окраинного проспекта, только кровь из-под носа исчезла, а белки глаз из красных стали почти белыми. Висок закрывала матовая полоска полимера, отросший на полтора миллиметра ёжик уже начинал прятать выбритую полосу. Он сжал и разжал пальцы левой кисти, заморозка отпускала, и вокруг капсулы проступало тупое тепло, почти приятное. Имя на мониторе ему ничего не говорило, и в этом была вся его ценность: Артём Соколов не знал ни Каверина, ни ангара, ни больницы на Васильевском, и никто из тех, кто искал Максима Воронова, о нём тоже не знал. Алисе было восемнадцать, и впервые за трое суток у Виктора на руках было то, с чем можно подойти к двери, где хранят документы.
— За любой сигнал по людям Старостина получишь пятьдесят тысяч сверху в течение часа, — сказал Виктор и вернул зеркало, поднимаясь с кресла. — Кровь мою держи на железе, которое никогда не включали в сеть. Если формула уйдёт на чужой сервер, в клинике её узнают за минуту, и тогда к тебе приедут раньше, чем ко мне. Я свяжусь через пару дней. Работа хорошая.
Лис кивнул и ничего не ответил, только убрал пенал с шприц-тюбиками в бумажный пакет и протянул его через стол. Вокруг его шеи светилось ровное багровое, синий осел тонкой ниткой у ключицы. Виктор надел полупальто и переложил пенал вместе с углепластиковым ножом во внутренний карман. Пустой ключ из-под ста пятидесяти тысяч и второй, тоже обнулённый, он оставил на никелированном столике: носители, через которые прошли эти деньги, лучше держать подальше от себя. Вокзальный брелок с одиннадцатью токенами он, подумав, тоже положил рядом. Лис проводил ключи взглядом и смахнул их в ящик стола одним движением.
Наверх Виктор поднялся по той же бетонной лестнице под синими лампами, слесарь выпустил его из покрасочной камеры и закрыл за ним фальшстену, щёлкнув тумблерами в обратном порядке. Бокс развала-схождения стоял пустой, лазерные мишени над ямой погасли. Калитка в уличных воротах открылась изнутри, и Виктор вышел на холодный воздух. Над промзоной Ржевки ветер с Ладоги разогнал туман, небо было высокое и выстуженное, а на лужах во дворе сервиса держался тонкий утренний лёд. Через дорогу у синего столба муниципальной зарядной станции стояли в ряд три серебристых электроседана городского каршеринга с номерами на бортах.
Над перекрёстком на мачте освещения висел тройной купол камеры, и Виктор перешёл дорогу прямо под ним, держа спину прямо и неся левую кисть на виду, впервые за трое суток. Шаг он больше не укорачивал и плечи не сутулил, и походка, которую «Поток» запомнит сегодня, принадлежала Артёму Соколову. Для всех полицейских серверов страны мёртвый детдомовец Максим Воронов окончательно исчез из мира живых, оставив после себя бирку за подкладкой ватника на дне мусорного контейнера у секонд-хенда. Виктор подошёл к водительской двери ближайшей машины и приложил запястье с тонкой розовой полоской шва к зелёному кольцу считывателя на стойке кузова. Терминал мелодично пикнул, за долю секунды сверил запись с реестром водительских удостоверений и списал залог в триста токенов. Замки мягко щёлкнули, и из ворот автосервиса к стоянке городского каршеринга вышел законный гражданин Артём Игоревич Соколов с работающим счётом и двумя сотнями тысяч в кармане.
Глава 6
Серебристый электроседан выехал из промзоны Ржевки в девятом часу утра шестнадцатого октября. Первые несколько километров Виктор вёл его сам и держал руль обеими руками, как держал его десять лет назад. Руль оказался плоским, срезанным сверху и снизу, педалей было две, а на месте рычага коробки на консоли стояла гладкая панель с подсвеченными буквами режимов. На въезде на эстакаду кольцевой магистрали машина мягко пискнула, и на лобовом стекле загорелась строка «Левые ряды кольца: только автопилот». Руль сам ушёл в переднюю панель на полторы ладони, а седан перестроился во второй ряд и пошёл ровно на ста десяти, держа дистанцию до фургона впереди с точностью, которой Виктор от себя никогда не добивался. Он убрал руки на колени, и пальцы левой кисти, всё ещё тяжёлые после лидокаина, легли поверх свежего шва.
Над кольцом через каждый километр висели серые фермы с гроздьями объективов, и каждый раз, когда седан проходил под очередной фермой, на стекле справа вспыхивала зелёная галочка с подписью «Соколов А. И. ● Допуск». Под первой фермой пульс подскочил у него до девяноста. Виктор посчитал удары по ямке над ключицей, так и не поверив, что система пропустит чужое имя на живом человеке. Под второй фермой пульс упал до восьмидесяти, под пятой держался на семидесяти двух. За стеклом над потоком машин тянулись жилые башни по тридцать этажей, и на крышах у половины из них стояли белые площадки с красными кругами для коптеров доставки. Четыре дня назад он прятал лицо от каждого купола на фонарном столбе. Теперь купола видели его на скорости сто десять и сами подтверждали, что он имеет право здесь ехать.
Квартиру он снял прямо с бортового экрана, пока автопилот вёз его по кольцу. Муниципальный шлюз коммерческой аренды, судя по счётчику в углу, держал в городе сорок одну тысячу свободных предложений, и Виктор отсеял их за семь минут: верхние этажи, отдельный биометрический замок, рядом развязка, чтобы уезжать в любую сторону, и никаких соседей по общему коридору. Студия на шестнадцатом этаже двадцатичетырёхэтажной монолитной башни у транспортного кольца стоила двенадцать тысяч в месяц и ещё шесть тысяч возвратного депозита. Он приложил запястье к зелёному кольцу на ободе руля, баланс уменьшился на восемнадцать тысяч, и через секунду в память чипа легла запись о ключе от подъезда, лифта и квартиры номер сто шестьдесят восемь. Риелтор, договор и паспортный стол за всю сделку так и не понадобились. В шестнадцатом году на такое ушла бы неделя и два конверта.
Башня стояла у самого подножия развязки, и с её парковки было слышно, как гудят над головой шины на бетонных стыках эстакады. Седан сам нашёл свободное место на минус втором уровне, списал за поездку сто восемьдесят токенов, вернул залог в триста и открыл двери. Лифт узнал запястье за полметра до дверей и без единой кнопки поднял Виктора на шестнадцатый этаж. Коридор пах свежей краской, дверь с номером 168 щёлкнула замком, когда он подошёл на шаг. Студия оказалась метров на двадцать семь: серые моющиеся панели на стенах, жёсткая кровать в нише, кухонный угол с варочной панелью и холодильником, и окно во всю стену, за которым на уровне глаз шли эстакады кольца и поток машин с белыми фарами. Виктор лёг на кровать прямо в пальто, собираясь полежать минут десять, пока запястье перестанет дёргать, и проснулся в пять утра семнадцатого, через девятнадцать часов, с пересохшим ртом и звериным голодом.
На обратной стороне двери висел белый пластиковый лист с правилами дома. Виктор прочитал его, пока пил воду из-под крана прямо из ладоней. Мусорные баки в подвале открываются по запястью, лифт хранит журнал поездок девяносто суток, а управляющая компания «вправе передавать обезличенные данные о перемещениях жильцов партнёрам в целях улучшения сервиса». Слово «обезличенные» он перечитал дважды. Человек, который приезжает и уезжает в одно и то же время, уже через неделю обезличен не больше, чем фотография в паспорте. Он запомнил для себя, что возвращаться сюда надо в разное время и иногда выходить пешком через подземный паркинг. Потом он натянул пальто, которое пахло автосервисом и чердаком путейской казармы, и спустился вниз.
Гипермаркет занимал два яруса под опорами кольцевой дороги, и в шесть утра в нём было почти пусто. Пахло озоном от зарядных стоек на парковке, свежим хлебом из пекарни у входа и хлоркой от моечной машины, которая сама ездила по проходам и объезжала покупателей. В отделе базовой одежды Виктор подобрал всё за двадцать минут: тёмно-серые джинсы за шестьсот, две плотные хлопковые рубашки за семьсот, свитер с высоким горлом за шестьсот пятьдесят, мягкие кроссовки на бесшумной подошве за девятьсот и бельё с носками ещё на двести пятьдесят. Ботинки со стальными носами он оставил в урне у примерочной. Вместе с ними ушли последние вещи, которые помнили свалку. Касса без продавца пискнула на три тысячи сто, и он приложил запястье, не глядя на цифру.
Продукты он набирал по расчёту, который сделал ещё в лифте. Мозг на «Векторе-9» жёг глюкозу так, что после каждой работы с чужими шеями тело требовало сладкого немедленно, а белок нужен был тощему телу, которое потеряло килограммов десять и за неделю потеряет ещё, если кормить его одним шоколадом. В металлическую тележку легли шесть килограммов охлаждённого куриного филе за пятьсот сорок, четыре решётки яиц по десять штук за сто восемьдесят, восемь пачек жирного творога за триста двадцать, картонная коробка горького шоколада на двадцать плиток за четыреста восемьдесят и десять аптечных упаковок прессованной декстрозы по двадцать токенов. Тысяча семьсот двадцать за всё. Тележку он докатил до лифта на парковку и оставил там, в нише у стены, а сам поехал вверх, на второй ярус, где светилась вывеска «Комиссия и прокат. Электроника для бизнеса».
За длинной стеклянной витриной павильона стоял парень лет тридцати с выбритыми висками и диагностическим моноклем на левом глазу и протирал замшей контакты серверного блока. На стеллажах за его спиной стояли графитовые плиты разного размера, свёрнутые в рулон гибкие экраны и коробки без надписей с наклейками инвентарных номеров. В углу гудел кондиционер, охранник в синей форме у входа смотрел в телефон и даже не поднял головы. Виктор подошёл к прилавку и чуть сдвинул фокус. Вокруг шеи консультанта лениво покачивался жёлто-красный жгут обычной торгашеской хитрости, пульс около семидесяти шести. Консультант скользнул взглядом по пальто в пятнах масла, по ёжику волос и по полоске полимера на виске и продолжил тереть контакты.
— Игровые станции справа у стены, триста в сутки, — сказал он скороговоркой, которую явно произносил по двадцать раз за смену. — Если берёте под рендер или вычисления, сразу пятнадцать тысяч залога на счёт. И профиль у вас должен быть постоянный городской, временную трудовую регистрацию программа режет сама. Через двадцать минут закрываюсь на инвентаризацию, так что выбирайте по каталогу.
Виктор положил левую руку на стекло рядом со считывателем, шов на запястье оказался прямо под лампой. Консультант посмотрел на тонкую розовую полоску секунды на две дольше, чем смотрят на обычный порез. Жёлтое на его шее дрогнуло. Виктор отметил это и держал голос ровным и тихим, на той ноте, которой в шестнадцатом году говорил с главными бухгалтерами чужих компаний за день до проверки.
— Игровое оставь студентам, — сказал он. — Мне нужна закрытая рабочая станция с аппаратным шифратором и своим каналом в обход домового узла. На таких внешние ревизоры смотрят арбитраж, реестры ликвидированных юрлиц и архивы, и в логах провайдера после них ничего не остаётся. Месяц аренды с предоплатой. И доступ к платному нотариальному шлюзу, оформленный на твою фирму, чтобы запросы шли с её счёта. Пломбы на корпусе проверишь при мне.
Консультант перестал тереть контакты и поправил монокль. Жёлтое у него на шее осело, и сквозь него проступило плотное сине-багровое кольцо: осторожность пополам с интересом к клиенту, который знает, о чём просит. Пульс подтянулся к восьмидесяти восьми. Виктор погасил зрение и посмотрел на стеллаж, считая про себя: пять секунд, и в затылке едва шевельнулось. Консультант глянул на охранника у входа, потом нагнулся и достал из-под прилавка плоский кейс из матового титана с двумя пломбами на защёлках.
— Запрос серьёзный, — сказал он, понизив голос и развернув кейс к Виктору. — «Контур-Про» седьмой серии, списан из налоговой после модернизации. Внутри свой криптопроцессор и спутниковый модем, районный провайдер его не видит вообще. Аренда на тридцать суток три шестьсот, залог шесть, шлюз оформлю на нашу контору, месячный пакет две четыреста, там лимит на двести запросов. В закрытые контуры министерства обороны с него не стучите, ключ сгорит, а мне потом объясняться.
Двенадцать тысяч Виктор оплатил одним касанием, и на экране считывателя высветился остаток на счёте Артёма Соколова: сто шестьдесят тысяч ровно. Консультант при нём сорвал обе пломбы, показал нетронутые винты под ними и проверил серийный номер на плате с тем, что был в договоре. В договоре кейс значился «бухгалтерским терминалом для малого предприятия». Пока шла печать, Виктор держал в голове короткий счёт. Девятнадцать часов сна, восемнадцать тысяч за жильё, сто восемьдесят за поездку, четыре восемьсот двадцать за одежду и еду, двенадцать за машину. Тридцать пять тысяч за сутки ушли на то, чтобы у Артёма Соколова появились стены, одежда и окно в базы, куда Максим Воронов не смог бы заглянуть ни за какие деньги.
Тележку с продуктами он перегрузил в лифт, и к восьми утра холодильник в студии был забит под самую дверцу. Шоколад и декстрозу он выложил стопкой на рабочий стол у окна, рядом с серым пеналом Лиса, в котором лежали четыре шприц-тюбика. Потом он сварил шесть яиц, съел их стоя, глядя на эстакаду, и только после этого открыл титановый кейс. Внутри лежала графитовая плита толщиной в палец без единой кнопки. Когда он положил на неё ладонь, над столом развернулась полупрозрачная голографическая матрица шириной в метр, с окнами, которые висели в воздухе на разной глубине и светились холодным бирюзовым. Система поздоровалась с ним голосом и попросила посмотреть в точку калибровки взгляда.
Первые два часа ушли на то, чтобы руки перестали мешать. Пальцы по памяти искали упругий ход клавиш, колёсико мыши и стопку распечаток под локтем, а находили воздух. Длинные кисти Максима Воронова двигались слишком широко, смахивали открытые окна в сторону, раскрывали справку вместо реестра, и дважды Виктор случайно отправил запрос, который не собирался отправлять. Система управлялась микродвижениями пальцев и направлением взгляда, и взгляд оказался быстрее рук. К концу первого часа он перестал думать о жестах. Ещё через полчаса он поймал себя на том, что глазами ведёт три колонки цифр одновременно и не теряет ни одной строки, а такого он не умел и в лучшие свои годы, на кофе и без сна. Платой за это стал тупой жар под полоской полимера на правом виске. Минут через сорок плотной работы жар начинал распирать кожу изнутри, и тогда Виктор отламывал три дольки шоколада и смотрел в окно на эстакаду, пока жар не отступал.
Остаток семнадцатого он учился. Прочитал законы двадцать второго года об отмене наличных и четыре поправки к ним, разобрался в структуре открытых реестров и выяснил, что архив МВД за прошлое десятилетие оцифрован целиком и доступен через нотариальный шлюз по цене сорок токенов за запрос с лимита. Нашёл судебную базу, где решения арбитража лежали полными текстами с фамилиями, суммами и номерами счетов. К десяти вечера он понимал устройство этих баз лучше, чем многие юристы двадцать шестого года, и при этом ни разу не набрал имени, ради которого всё это делал. Первый запрос он решил делать утром, на сытый желудок, когда руки и глаза будут работать в полную силу. В шестнадцатом году он точно так же никогда не открывал чужую папку с долгами вечером после трудного дня.
Утром восемнадцатого он съел четыре варёных яйца и пачку творога, выпил кружку чая с тремя ложками сахара и сел перед матрицей. По правилам, которых он держался в шестнадцатом году перед любой серьёзной сделкой, начинать надо было с себя: проверить, что о тебе знают, и только потом лезть к другим. Он открыл шлюз архивного управления МВД и набрал по буквам: «Лавров Виктор Андреевич, 14.03.1977». Поиск шёл шесть секунд, и всё это время Виктор не дышал. Потом в центре матрицы развернулась единственная серая карточка с чёрной полосой наискосок и строкой в шапке «Производство прекращено в связи со смертью лица».
Он подался к столу и прочитал карточку целиком, медленно, по строке. Девятнадцатого ноября две тысячи шестнадцатого года у старого каменного волнореза четвёртого угольного района порта водолазы водной полиции подняли тело мужчины тридцати восьми — сорока лет со следами длительного пребывания в воде и огнестрельным ранением в основание черепа. Документов при теле не было, карманы пальто пустые. В графе «Заявления о розыске лиц со сходными приметами» стояло «не поступало». Тело пролежало в морге тридцать суток, и двадцать первого декабря его кремировали за счёт городского бюджета как невостребованное. Опознали его через два с половиной года, в мае девятнадцатого, когда при оцифровке старых коллекций дактилокарта с тела совпала с отпечатками из дела о выдаче лицензии на травматическое оружие, которую Виктор получил в одиннадцатом году и ни разу не продлевал.
Значит, тело пролежало в заливе почти пять недель. Кто-то, Глеб или люди, присланные за ним, вычистил карманы и сбросил его с причала, а Каверин за тридцать суток в морге так и не заявил, что пропал его человек, с которым ночью была связь по телефону. Виктор отметил эту графу отдельно. Отсутствие заявления о розыске доказывало только одно: Каверин знал, где искать, и искать не стал. Ниже, в разделе имущества, шла короткая справка о квартире на Таврической улице, которую банк забрал за просрочку ипотеки и продал с торгов в сентябре семнадцатого. Про два счёта и ячейку на набережной в карточке не было ни слова, и Виктор записал это в чистое окно матрицы короткой строкой, с вопросительным знаком. Для всех государственных баз Виктор Лавров стал урной на полке колумбария, с номером, но без имени на табличке, потому что опознание случилось через два года после кремации.
Карточку он закрыл и смахнул в сторону, и пальцы, которые до этого шли по воздуху ровно, свело короткой судорогой. Он сжал и разжал кулак, посмотрел на шов на запястье и вбил следующее имя: «Лаврова Алиса Викторовна, 22.09.2008». Двадцать второго сентября ей исполнилось восемнадцать. Месяц назад, когда он ещё лежал мёртвым в журналах морга, а Максим Воронов, судя по синякам от катетеров, уже лежал в четырнадцатом боксе. Поиск по общему реестру граждан шёл одиннадцать секунд и вернул пустой экран с надписью «Совпадений не найдено. Проверьте написание».
Дальше он работал четыре часа подряд и держал под рукой декстрозу, потому что жар под виском поднимался каждые полчаса. Реестр выданных капсул «Нейро-ID» за все годы ответил нулём, и это значило, что чипа у Алисы Лавровой не было ни под этим именем, ни под каким-то другим, привязанным к её дате рождения и её свидетельству. Списки зачисленных во все вузы страны за двадцать пятый и двадцать шестой годы он прогнал по фамилии, потом по имени с отчеством, потом по дате, и все три раза получил пустоту. Федеральный регистр редких генетических миопатий, по которому в шестнадцатом году заказывали ампулы из Цюриха, был открыт для запросов с лицензией врача, и Виктор потратил двадцать минут, чтобы найти в нём обходную дверь через сводную статистику по годам рождения. По две тысячи восьмому году в регистре числилось четырнадцать пациентов, и до шестнадцатого года их было пятнадцать. Базы органов опеки за шестнадцатый и семнадцатый годы молчали, хотя восьмилетний ребёнок, у которого погиб единственный родитель, должен был оставить там хотя бы одну запись.
Самым важным Виктор считал то, чего не нашёл в реестре актов гражданского состояния. Свидетельства о смерти на имя Лавровой Алисы Викторовны там не было. Он проверил дважды, с разным написанием отчества, и потом ещё раз по дате рождения и полу без имени, с фильтром по Петербургу. Девочка не умерла по документам, не получила чип, не поступила в вуз, не попала под опеку и не числилась в регистре своей болезни. Последней строчкой о ней в любой базе страны оставалась запись поликлиники от двенадцатого октября шестнадцатого года о направлении на плановую госпитализацию в частный детский медицинский центр «Весна-Мед» на Седьмой линии Васильевского острова. Через три дня он должен был внести в кассу этого центра два миллиона рублей и так и не внёс.
Про «Весна-Мед» открытые реестры знали немного. Юрлицо прекратило деятельность в марте восемнадцатого года путём присоединения, и на графе «правопреемник» стояла ссылка, которая при нажатии выдавала ошибку доступа. Архивы медицинских организаций, ликвидированных после шестнадцатого года, хранились в северо-западном медицинском депозитарии, и запрос туда по шлюзу стоил пятьсот токенов за срочный розыск с видеосвязью дежурного регистратора. Виктор проверил, что запрос уходит с лимита шлюза, оформленного на «ТехРенту-Кольцо», фирму консультанта с моноклем, а фамилия Соколова нигде в заявке не стоит. Лимит на месяц был две четыреста, и пятисот хватало. Он съел ещё три таблетки декстрозы, вытер ладони о джинсы и нажал «Отправить».
Через минуту в левом углу матрицы открылось окно, и в нём появился мужчина лет сорока в форменной серой безрукавке, с залысинами и тяжёлыми веками, на фоне бесконечных рядов серверных шкафов с синими диодами. Он стучал пластиковым стилусом по планшету и смотрел куда-то в сторону от камеры. Виктор привычно сдвинул фокус на его шею и ничего не увидел. Цветов не было, гул в затылке молчал, на экране сидел обычный человек в плохом освещении. Через голограмму дар не работал, и Виктор отметил это как первое правило, выведенное за двое суток: ему нужен живой человек в прямой видимости, а камера отдаёт только то, что видно глазами.
— Заявка восемьсот двенадцать, срочный тариф, оплачено с лимита «ТехРенты-Кольцо», — сказал регистратор, не поднимая глаз. — Вы запрашиваете книги движения больных по ликвидированному детскому стационару на Васильевском за четвёртый квартал шестнадцатого года. Учреждение присоединено в восемнадцатом. Диктуйте пациента и лечащего врача, на выгрузку сканов из холодного хранения по регламенту три минуты.
— Лаврова Алиса Викторовна, две тысячи восьмого года, — Виктор говорил раздельно и смотрел регистратору в переносицу. — Бокс интенсивной неврологии номер четыре. Научный консультант в октябре шестнадцатого года профессор Старостин Игорь Львович. Нужен выписной эпикриз или приказ о переводе после пятнадцатого октября, и журнал приёмного покоя за неделю после.
Фамилию «Старостин» Виктор произнёс вслух впервые за десять лет и почувствовал, как от неё стянуло кожу на затылке. Регистратор вбил данные в консоль, и Виктор без всякого дара увидел, что произошло дальше. Человек на экране перестал стучать стилусом, кадык у него дёрнулся дважды, и он посмотрел прямо в камеру. За его спиной сквозь динамики пробился короткий прерывистый писк, а один из синих диодов на ближнем шкафу стал красным. В ту же секунду поверх всех окон на матрице Виктора с глухим гудком развернулся красный баннер во всю ширину, и белые буквы на нём гласили: «Материалы переданы в закрытый корпоративный контур холдинга «НейроВектор». Доступ возможен только по запросу следственных органов или с личной санкции учредителя И. Л. Старостина». Регистратор отдёрнул руки от консоли и заговорил быстро, с сорванным дыханием.
— Заявка под красным грифом медицинской тайны особого порядка, — сказал он, и голос у него поднялся на полтона. — Все архивы по детской неврологии того периода выкуплены структурами Игоря Львовича, у меня на пульте горит сигнал о попытке входа в чужой периметр. Я аннулирую заявку и возвращаю сбор вашей конторе. И передайте вашему руководству, чтобы этот сектор через нотариат больше не трогали, иначе следующую заявку будет разбирать их безопасность.
Окно погасло, и пятьсот токенов вернулись на лимит шлюза с пометкой «Аннулировано регистратором». Виктор сидел перед красным баннером и смотрел на две буквы инициалов. Фамилию «Старостин» он услышал на свалке в первую же ночь, от Паши, который боялся «опытов Старостина», и тогда записал её в отдельную графу с пометкой «проверить». Фамилия была не редкой, а профессор, которого он знал в шестнадцатом году, был детским неврологом с кафедрой и консультировал «Весна-Мед» два раза в неделю, без клиник, без академического звания, без собственного холдинга. Тому Старостину было пятьдесят восемь. Он был гладко выбрит и носил очки в тяжёлой роговой оправе. Именно он подписал письмо в Цюрих, по которому заказывали ампулы, и именно ему Виктор дважды передавал конверт за то, чтобы Алису взяли на третий курс вне очереди.
Через веб-архив он за две минуты нашёл сохранённую копию сайта «Весна-Мед» за две тысячи шестнадцатый год, страницу «Наши специалисты». С третьей фотографии на него смотрел тот самый человек, гладко выбритый, в роговых очках, с подписью «Старостин Игорь Львович, д. м. н., профессор, научный консультант отделения». Виктор вывел рядом фотографию учредителя «НейроВектора» из открытого реестра юрлиц, где лицо было снято три года назад. Седая аккуратная бородка, очки без оправы, щёки опали, а шея стала жилистой. Он увеличил обе фотографии и наложил их друг на друга по линии глаз. Разрез глаз, родинка у левой ноздри и узкая переносица совпали до миллиметра. Под швом на правом виске в ту же секунду сработала чужая память: белый потолок, пакет с маркировкой «Вектор-9» на стойке капельницы и сухой ровный голос над каталкой, тот же, что звучал в шестнадцатом году в ординаторской, когда профессор объяснял ему схему третьего курса.
Виктор встал из-за стола, прошёл к окну и упёрся ладонями в холодное стекло, потому что колени под ним дрогнули. За стеклом по эстакаде шли беспилотные фургоны с белыми фарами, и от их гула мелко дрожала рама. Он заставил себя дышать на четыре счёта и раскладывать по графам, как раскладывал чужие отчёты, где каждая цифра требует проверки. Фактов было три. Архив «Весна-Мед» вместе с медицинскими картами ушёл в «НейроВектор» в восемнадцатом году. Профессор, который лечил Алису, сегодня владеет этим холдингом. Алиса исчезла из всех баз страны после пятнадцатого октября шестнадцатого года и при этом не умерла ни по одному документу.
Дальше начинались версии, и их Виктор записал в отдельное окно матрицы с оценкой веса каждой. Первая версия: девочка умерла без лечения через месяц или два, и запись о смерти потеряли при поглощении. Вес низкий, потому что вместе с картой исчезли бы и данные опеки, а такие записи не теряются даже у самых плохих чиновников. Вторая: её увезли за границу через Цюрих, где делали ампулы, люди, которые потом стёрли российский след. Вес средний, но тогда должна была остаться таможенная запись о выезде несовершеннолетней, а её не было. Третья версия была хуже всех, и Виктор вписал её последней, держа руку над матрицей на две секунды дольше, чем требовалось для ввода одной строки. Девочка с уникальной формой миопатии ушла вместе со своей картой в закрытый контур человека, который с тех пор открыл виварий, клиники и производство препарата, названного «Вектор-9».
Ночью он не лёг. В час ночи он открыл в чипе канал, который Лис прописал под вывеской круглосуточной стоматологии в Купчино, и набрал одну строку: «Болит зуб. Нужна общая справка, кто держит безопасность у ваших бывших коллег». Подумав, он дописал вторую, чтобы не платить за лишнее: «Только то, что знают все в твоей профессии». Ответ пришёл через одиннадцать минут, и в нём не было ни приветствия, ни вопроса, откуда интерес.
«Справка бесплатная, потому что это знает любой, кто резал у них трупы, — писал Лис. — Безопасность «НейроВектора» держит Олег Шахов, бывший подполковник, у него три ЧОПа, все оформлены на родственников, людей человек двести. Охраняют четыре клинических корпуса, лабораторный блок на Пороховых и закрытый виварий, адреса которого я не знаю и знать не хочу. Те двое, кого мне привозили на разбор, по документам были бездомными, умершими от переохлаждения. Шахов дружит с департаментом безопасности мэрии, и если его заинтересует твоя фамилия, через полчаса её будут знать все камеры «Потока». Совет: не трогай их через сеть ни с какого железа. Зуб лечи сам».
Канал закрылся, а сообщение исчезло через минуту после прочтения, и Виктор успел прочитать его ещё раз. Двести человек охраны, лабораторный блок на Пороховых, закрытый виварий без адреса. Он записал всё это в матрицу и рядом поставил свою оценку: слова Лиса совпадали с тем, что он видел своими глазами, и с бирками на телах, которые раз в неделю привозят на свалку за третьей ТЭЦ. Дальше думать было не о чем, и Виктор в половине третьего лёг на жёсткую кровать, не раздеваясь. Проспал он до девяти, и снилась ему касса детской больницы с табличкой «Закрыто», хотя проснувшись, он не мог бы сказать, откуда во сне взялась эта табличка.
Девятнадцатого октября он начал с деловой хроники, потому что люди такого уровня, как Старостин, живут в ней так же постоянно, как обычные люди живут в счетах за электричество. Запрос «НейроВектор» за последний месяц выдал сорок три материала, и восемнадцатым шёл видеорепортаж канала «Север-24. Дело» с открытия жилого комплекса «Балтийская корона» на намывных территориях Васильевского острова, снятый позавчера вечером. Виктор запустил его на половину матрицы. Камера прошла по белым башням на берегу залива, по фонтанам у входа и по рядам кресел для гостей, а потом остановилась на трёх людях у золотой ленты. Подпись внизу экрана назвала застройщика: девелоперское направление холдинга «Каверин-Групп».
Каверина он узнал раньше, чем прочитал подпись под его лицом. Юрию Каверину сейчас было пятьдесят девять, и выглядел он лучше, чем в пятьдесят. Волосы стали густыми и ровно-серебряными, явно пересаженными, кожа на скулах натянулась и блестела, зубы были новыми и слишком белыми для его возраста. Костюм сидел так, как сидят костюмы, которые шьют три месяца по шести примеркам, и Виктор прикинул его цену по ткани и по тому, как лежит лацкан: около миллиона токенов. Каверин говорил в микрофон о доступном жилье для молодых семей, и на словах «доступном жилье» левой рукой на секунду коснулся запонки на правом манжете. Этот жест Виктор видел на совещаниях «Балт-Транзита» раз двести. Так Каверин делал всегда, когда врал инвесторам о сроках поставки.
Слева от Каверина, чуть позади, стоял Старостин, в очках без оправы, с аккуратной седой бородкой, и ровно улыбался тонкими губами, держа руки сцепленными у живота. Справа, тяжело опираясь ладонью о трибуну, возвышался коренастый бритоголовый человек в тёмно-синем кителе полковника внутренней службы, и подпись назвала его начальником департамента безопасности мэрии полковником Громовым. По открытой справке, которую Виктор вызвал в соседнем окне, департамент Громова курировал городскую сеть «Нейро-ID», систему «Поток» и закупку оборудования для полицейских рамок. Втроём они разрезали ленту, щёлкнув ножницами почти одновременно, и Каверин первым повернулся к камере и поднял над головой отрезанный кусок золотой ткани. Голос диктора за кадром назвал инвестиции в первую очередь комплекса: девять миллиардов токенов.
Виктор поставил видео на паузу на том кадре, где все трое смотрели в камеру, и долго разглядывал его, увеличивая лица по очереди. Каверин отправил его в ангар за кодом, и мурманский стрелок потом сказал, что ему велели оставить обоих приехавших. Старостин лечил его дочь и через два года забрал себе её карту. Громов держал камеры, рамки и чипы, через которые этот город видел каждого жителя. Если хотя бы половина его версий была верной, то трое людей на одной фотографии держали в руках всё, что ему было нужно: правду о ночи в ангаре, папку с картой Алисы и систему, которая в любой момент могла отличить Артёма Соколова от Максима Воронова. Каждый из них по отдельности стоял выше любого чиновника, которого можно купить за сто шестьдесят тысяч. Вместе они построили вокруг шестнадцатого года стену, и Виктор сразу понял, что лобовой подход через забор, через подкуп клерка или через ночной визит с ножом закончится в той же канаве за третьей ТЭЦ.
Он вытащил из пенала Лиса один шприц-тюбик, повертел его в пальцах и положил обратно. Гул в затылке стоял ровный, без крови, и жечь нейропротектор на одну головную боль было глупо, когда тюбиков четыре, а купить новые негде. Вместо этого он съел половину плитки шоколада и стал считать так, как считал в шестнадцатом году перед захватом чужого склада. Клерка в архиве «НейроВектора» можно купить, но такой клерк продаст его Шахову через сутки, потому что Шахов заплатит больше и убьёт проще. Пройти к Старостину можно только с той стороны, с которой к нему ходят люди его уровня: через деньги, долю в общем деле, рекомендацию человека, которому он доверяет, или через проблему, которую никто, кроме тебя, не решит. Ни одной из этих вещей у Артёма Соколова не было. Было сто шестьдесят тысяч на счёте, студия на месяц, голографический терминал в аренде и умение видеть ложь на шее любого человека в радиусе пяти шагов.
Последний пункт Виктор обдумывал дольше остальных. В шестнадцатом году он двенадцать лет зарабатывал тем, что сидел напротив людей, которые прячут деньги, товар и собственный страх, и вытаскивал из них правду. Работал он тогда на чутьё, на пульс, который читал по ямке над ключицей, на опыт и на химию, которая в итоге его и убила. Теперь то же самое ему показывали цветом, и он мог узнать за минуту то, на что раньше уходил день допросов. В двадцать шестом году, судя по сводкам арбитража, которые он пролистал вчера, компании теряли на воровстве собственных сотрудников больше, чем на налогах, а частные службы безопасности ловили одного вора из десяти, потому что воры знали все их методы. Человек, который за полчаса разговора с персоналом найдёт крысу, нужен любому владельцу, у которого горит кассовый разрыв. Такой владелец платит долей, когда у него кончаются деньги.
Виктор погасил матрицу движением ладони и до половины прикрыл крышку кейса. Голограмма свернулась, и в тёмной графитовой плите отразилось лицо парня лет двадцати двух, худое, с острыми скулами, коротким русым ёжиком и полоской матового полимера на правом виске, а за ним горели огни эстакады. В шестнадцатом году на месте этого лица было другое, тяжелее и старше, с первой сединой на висках, и его в приёмных узнавали секретари. На этого парня секретарь в «Каверин-Групп» даже не поднимет глаз, а охрана Шахова не пустит его дальше парковки. Чтобы попасть к трём людям с фотографии, Артёму Соколову предстояло войти в те же двери, куда входят они, и сделать это так, чтобы его позвали туда сами.
Он снова поднял крышку и закрыл всё, что было открыто: карточку МВД, пустые реестры, красный баннер, видео с золотой лентой. Матрица стала пустой и бирюзовой. Виктор открыл чистый текстовый файл и назвал его «План-1». Первой строкой он записал товар: проверка персонала, поиск воровства и сливов, сопровождение спорных сделок, всё за фиксированный гонорар и долю при возврате актива. Второй строкой записал рынок: средние компании в логистике, складах, оптовой торговле и транспорте, которые стоят на грани банкротства из-за внутреннего воровства, потому что логистику он знал по «Балт-Транзиту» до последней накладной. Третьей шла цель на первый месяц: одна сделка с возвратом украденного и долей в бизнесе, чтобы иметь деньги, юрлицо и человека, который будет рекомендовать его другим.
Четвёртую строку он писал дольше всех и переписал дважды. В ней значилось, что все деньги, связи и доли, которые принесёт эта работа, нужны ровно для одного: подняться до людей, которые ходят на открытия к Каверину, и найти среди них тех, кто знает, что лежит в закрытом контуре «НейроВектора». Пятой строкой он поставил задачу на ближайшие двое суток: биржа коммерческих споров, сводки арбитражного суда за последний квартал, список транспортных компаний под угрозой дефолта, с суммами долгов и именами владельцев. Ниже он вписал бюджет: сто шестьдесят тысяч, из которых двадцать уйдут на приличный костюм и жизнь до первого гонорара. Срок окупаемости он оставил пустым, потому что впервые в жизни не знал, сколько стоит его работа на этом рынке.
Время в углу матрицы показывало 23:47, когда он сохранил файл и откинулся на спинку стула. Запястье под швом ныло тупо и ровно, капсула Артёма Соколова грелась в лучевом канале. Иллюзия быстрого поиска, с которой он садился за этот стол утром восемнадцатого, рухнула за двое суток: бывший босс и лечащий врач дочери сидели на вершине городской пирамиды под охраной полковника, который видит весь город через «Поток». Алисе было восемнадцать лет и двадцать семь дней, и ни одна база в стране не знала, где она. Виктор отломил дольку шоколада, положил её под язык и открыл первое окно биржи коммерческих споров, где в верхней строке висел реестр компаний, выставленных на принудительное банкротство в октябре две тысячи двадцать шестого года, а рядом в чистом файле стоял его первый бизнес-план.
Глава 7
Двадцатого и двадцать первого октября Виктор почти не выходил из студии на шестнадцатом этаже. Работал он с семи утра до полуночи с перерывами на варёные яйца и короткий сон, а голографическую матрицу над столом держал развёрнутой во всю ширину. Биржа коммерческих споров оказалась открытой площадкой, куда стекались иски из арбитражных судов северо-запада: требования банков, претензии страховщиков, заявления кредиторов о банкротстве и сводки судебных приставов с суммами, датами и фамилиями. В шестнадцатом году такие сведения Виктор покупал у знакомой секретарши в арбитраже по пятьсот рублей за фамилию и получал их через неделю. Теперь они лежали в одной таблице и обновлялись каждые сорок минут. Первым делом он выставил фильтры: отрасль «грузоперевозки и складская логистика», сумма требований от десяти до ста миллионов токенов, срок исполнения обязательств ближе десяти дней. Таблица сжалась с четырёх тысяч строк до сорока одной, и к обеду двадцатого он прочитал каждое из этих дел целиком, со всеми приложениями.
Тридцать пять компаний из сорока одной он вычеркнул в первый же день, и у каждой была своя причина. Одни тонули давно и медленно, на долгах по аренде и налогах, и спасать там было нечего, потому что владелец уже вывел всё ценное на родственников. Другие были однодневками под чужими фамилиями, третьи принадлежали дочерним структурам крупных холдингов, где решения принимал человек, которого не увидишь ни на одном складе. Из оставшихся шести две компании судились друг с другом, и вмешательство в их спор принесло бы Виктору только врагов с обеих сторон. Ещё у трёх беда сводилась к простому кассовому разрыву на сезонных перевозках, и такую беду закрывает любой банк под залог техники. Шестой строкой в списке стояло общество с ограниченной ответственностью «Север-Транс», сорок два беспилотных тягача, складской терминал на семь гектаров в промзоне Парнаса, единственный учредитель Руднев Павел Николаевич, пятьдесят два года.
У «Север-Транса» висело сразу три дела, и вместе они складывались в картину, от которой у Виктора под швом на виске начинало ровно и тупо стучать. Первым шёл иск страховщика, «Балтийской страховой группы», который требовал признать недействительными три страховых случая подряд. Двадцать шестого сентября, седьмого октября и шестнадцатого октября на федеральной трассе пропали три беспилотные фуры «Север-Транса», каждая с контейнером серверных процессоров для дата-центра компании «ДатаСфера». Общая стоимость груза по накладным составляла двадцать четыре миллиона сто тысяч токенов. Страховщик отказывался платить и ссылался на заключение своего технического эксперта, приложенное к иску на сорока страницах. Эксперт писал, что следов внешнего взлома бортовых систем не обнаружено, а все три машины перед исчезновением получили штатную команду на смену маршрута с сервера диспетчерской «Север-Транса».
Это заключение Виктор прочитал дважды, сделал выписки в отдельное окно и сравнил три случая по строкам. Каждая фура выходила с терминала ночью, между десятью и половиной двенадцатого вечера. Каждой маршрут меняли за сорок–семьдесят минут до выезда, якобы из-за ремонта на основной трассе, хотя дорожные службы ни в один из трёх вечеров никакого ремонта не регистрировали. Через час–полтора после выезда у каждой машины на четыре минуты пропадала телеметрия, всегда в районе развязки, и больше её никто не видел, ни целиком, ни по частям. В шестнадцатом году в «Балт-Транзите» за полгода так ушли две фуры с бытовой электроникой, и в обоих случаях маршрут знали четыре человека, а сливал его самый тихий из них. Виктор записал на полях выписки одно слово: «изнутри».
Второе дело было банковским. «Невский кредитный союз» держал у «Север-Транса» кредитную линию на шестьдесят один миллион под залог терминала и тягачей. Договор содержал условие, которое банкиры называют ковенантом: если убытки компании за квартал превысят тридцать процентов выручки, банк вправе потребовать досрочного погашения всей суммы. Двадцатого октября банк направил такое требование и дал срок до двадцать седьмого. Третьим делом был иск самой «ДатаСферы», которая хотела вернуть стоимость процессоров с перевозчика, раз страховщик платить отказался. Сложив три дела, Виктор получил простую арифметику: двадцать седьмого октября «Север-Транс» становился неплатёжеспособным, банк забирал терминал и машины, а Руднев оставался должен «ДатаСфере» двадцать четыре миллиона лично, по поручительству, которое подписал два года назад.
Протокол полиции по последнему случаю висел в материалах страхового дела как приложение номер девять. Уголовное дело по краже возбудили и приостановили «в связи с неустановлением лица», а в объяснениях стояла подпись начальника службы безопасности «Север-Транса» Дронова К. В., бывшего капитана ДПС, уволенного из органов в двадцать третьем году по собственному желанию. Дронов объяснял, что машины, по его мнению, увели организованные дорожные хакеры, которые подменяют сигнал спутниковой навигации. Он ссылался на три похожих случая у других перевозчиков за прошлый год и просил запросить сведения у федеральной службы связи. Виктор поискал эти три похожих случая по базе и нашёл только один, у перевозчика из Пскова, где фуру в итоге обнаружили через неделю на платной стоянке с разряженной батареей. Протокол написали гладко и уверенно, с правильными терминами. Человек, который так уверенно указывает следователю на хакеров со стороны, обычно лучше всех знает, что искать надо внутри.
К вечеру двадцатого Виктор считал уже свою выгоду, и считал её так, как в шестнадцатом году прикидывал маржу на чужом складе перед захватом. Рыночную стоимость «Север-Транса» без долгов он оценил по аналогичным сделкам на бирже в семьдесят–восемьдесят миллионов: терминал, тягачи и восемнадцать долгосрочных контрактов. С долгами и без процессоров компания стоила ноль, а через неделю ушла бы банку по цене залога. Если вернуть груз до двадцать седьмого, страховой спор теряет смысл, «ДатаСфера» получает свои процессоры, а квартальный убыток падает ниже порога ковенанта. Руднев в этом случае сохраняет всё, и пятнадцать процентов от компании за семьдесят миллионов становятся для него разумной ценой. Наличный гонорар Виктор назначил в три с половиной миллиона, около четырнадцати процентов от возвращённого груза, потому что на таком проценте в шестнадцатом году работали все серьёзные коллекторы по возврату похищенного.
Двадцать первого утром он поехал за костюмом. В комиссионном салоне на Петроградской стороне, на первом этаже доходного дома с лепниной, продавали вещи с чужого плеча, и продавали дорого, потому что плечи прежде принадлежали людям из банков и юридических фирм. Продавец, сухой седой мужчина в жилетке и с сантиметровой лентой на шее, посмотрел на джинсы и свитер Виктора и сразу повёл его к дальней стойке, где висели вещи сорок шестого и сорок восьмого размера. Тёмно-синий костюм из плотной шерсти итальянской фабрики, с узким лацканом и почти неношеной подкладкой, стоил восемь тысяч четыреста. Белая рубашка с жёстким воротником обошлась в тысячу двести, чёрные кожаные туфли с тонкой подошвой в три шестьсот. Подгонка брюк и рукавов у портного в задней комнате заняла сорок минут и стоила девятьсот.
Пока портной закалывал булавками рукава, Виктор смотрел на себя в тройное зеркало примерочной и видел то, что увидит завтра Руднев. Костюм сидел хорошо, плечи легли, брюки упали ровно на подъём туфли. Внутри костюма стоял худой парень с ёжиком русых волос и острыми скулами, полоской полимера на виске и шеей, которую жёсткий воротник обхватывал с запасом в палец. В таком виде он сошёл бы за стажёра в адвокатском бюро, которого послали отвезти бумаги. В шестнадцатом году хороший костюм прибавлял Виктору вес в любом кабинете, а сейчас он всего лишь убирал помехи, и Виктор с этим смирился. Решать на переговорах будет голос, взгляд и одна точная фраза, сказанная в нужную минуту, а костюм нужен затем, чтобы охрана дала ему эту минуту.
— Шея у вас тонкая, молодой человек, — сказал портной, вынимая булавку изо рта. — Воротник на полразмера велик, я бы взял рубашку на тридцать девять. Если идёте на собеседование, галстук лучше без рисунка, тёмно-синий. Подберу из старых за триста.
— Беру, — ответил Виктор и поправил манжету так, чтобы она закрыла шов на запястье. — И рубашку на тридцать девять, если найдётся до обеда.
Рубашку портной нашёл, галстук тоже, и общий счёт вырос до четырнадцати тысяч семисот. Днём Виктор докупил ещё один пакет запросов на нотариальном шлюзе за две четыреста, потому что лимит первого кончился на страховом деле со всеми приложениями. Две тысячи шестьсот ушли агрегатору страховых данных за выписку по истории случаев «Север-Транса» за три года. Ещё около трёх сотен он потратил за два дня на каршеринг и на продукты в гипермаркете под кольцом. Вечером двадцать первого он сверил баланс на чипе, приложив запястье к считывателю терминала, и увидел ровно сто сорок тысяч. Костюм висел на дверце шкафа в чехле, туфли стояли под ним, а на столе рядом с терминалом лежали пять плиток шоколада, пачка декстрозы и серый пенал Лиса с четырьмя шприц-тюбиками.
Перед сном он разложил завтрашний день по минутам и проверил слабые места своего плана так, как проверял их перед каждой встречей в шестнадцатом году. Руднева он видел только на фотографии из реестра юрлиц, снятой лет пять назад: тяжёлое лицо, мешки под глазами, короткая шея. О нём Виктор знал одно: человек, у которого через шесть дней банк заберёт всё, ходит по своему терминалу и кричит на людей, потому что ему больше нечего делать с собственным страхом. Значит, ловить его надо в движении, в коридоре, у дверей, пока он кричит и думает о самом больном. Первую фразу Виктор подготовил заранее, но последнюю её часть, конкретную, ему ещё предстояло вынуть из чужой головы на месте. Он лёг в одиннадцать и заставил себя проспать семь часов, потому что от этих двух минут на терминале зависело всё остальное.
Двадцать второго октября в девять сорок серебристый седан каршеринга вывез его с кольцевой на северное шоссе. Через двадцать минут автопилот свернул в промзону Парнаса, где склады стояли рядами по обе стороны бетонной дороги, а между ними тянулись железнодорожные ветки с вагонами-рефрижераторами. Терминал «Север-Транса» занимал угол квартала за сетчатым забором с колючкой поверху. Внутри стояли три серых ангара с синей полосой и логотипом, рядом двухэтажное здание диспетчерской с панорамными окнами на втором этаже, а между ними тянулись ряды тягачей. Тягачи были без кабин, плоские, со скошенным лобовым обтекателем, лидарами на крыше и гроздьями камер по углам. Половина стояла на зарядке под навесом, кабели от столбов шли к лючкам на боках, а у двух машин возле первого ангара погрузчик-робот загонял в контейнер паллеты в серебристой плёнке.
Виктор оставил машину на гостевой площадке у ворот, вышел и постоял минуту на ветру, застёгивая пальто поверх нового костюма. Воздух пах дизелем от старого маневрового тепловоза на ветке, мокрым бетоном и озоном от зарядных станций. Он съел три дольки шоколада, положил под язык таблетку декстрозы и пошёл к проходной. Турникет для пешеходов стоял рядом с автомобильными воротами, над ним висел купол камеры, а у стеклянной будки скучал охранник в чёрной куртке с нашивкой «Север-Транс. СБ». Виктор приложил запястье к кольцу турникета, и на экране над ним загорелась строка: «Соколов А. И. Посетитель. Цель визита не указана. Ожидайте сопровождающего». Охранник поднял глаза от телефона, посмотрел на пальто и костюм, на туфли, которые здесь, среди луж с мазутными разводами, выглядели странно, и вышел из будки.
— К кому? — спросил охранник, молодой парень с прыщавым подбородком, и встал перед турникетом. — Записи на вас нет. Если по контракту, пишите в отдел продаж, у нас неделя посетителей не принимаем.
— К Павлу Николаевичу, по страховому делу «ДатаСферы», — сказал Виктор ровно и чуть устало. — Он ждёт человека от экспертов. Если хочешь, позвони ему сам и скажи, что держишь эксперта на ветру у проходной.
Звонить хозяину на этой неделе, судя по тому, как дёрнулся кадык охранника, никто на терминале не рвался. Виктор сдвинул фокус на полсекунды и увидел у него на шее серое с тонкой синей ниткой, обычную скуку и обычный страх попасть хозяину под горячую руку. Слово «эксперт» и название клиента сработали вместе: охранник нажал кнопку в будке, турникет щёлкнул и пропустил. Сопровождать он никого не пошёл, только махнул рукой на здание диспетчерской и сказал, что хозяин на втором этаже, слышно издалека. Виктор погасил зрение, убрал руки в карманы пальто и пошёл к зданию через двор, держась за рядом тягачей. По двору ездил беспилотный погрузчик с жёлтым маячком и пищал на поворотах, а у дверей ангара двое грузчиков в оранжевых жилетах курили и смотрели в его сторону.
Хозяина действительно было слышно ещё с лестницы. Второй этаж диспетчерской занимал один большой зал, разделённый пополам стеклянной перегородкой от пола до потолка. За стеклом в два ряда стояли двадцать рабочих мест с изогнутыми мониторами, за ними сидели операторы в наушниках, а на дальней стене висела карта северо-запада во всю ширину зала, где зелёными точками ползли машины компании и рядом горели их номера. По эту сторону стекла шёл широкий коридор с кулером, кофейным автоматом и дверью в кабинет с табличкой «Руднев П. Н.». В коридоре стояли трое: двое молодых логистов с планшетами и сам Руднев, который кричал на них так, что слышно было, как дребезжит стекло перегородки. Виктор встал у кофейного автомата, в трёх метрах от них, и стал смотреть.
Руднев был тяжёлый мужчина под метр восемьдесят и под сто десять килограммов, с короткой шеей и седыми волосами, стриженными под машинку. Лицо у него было серым, с багровыми пятнами на скулах, а под глазами набухли тёмные мешки, и когда он кричал, на лбу выступали вены. Рубашка на животе натянулась между пуговицами, галстук он ослабил и сдвинул набок. Пульс на его шее Виктор видел и без дара, по артерии под воротником, которая билась часто и тяжело, около ста двадцати. Логисты стояли перед ним навытяжку, один молодой, бледный, с планшетом, прижатым к груди, вторая девушка лет двадцати пяти с туго стянутыми волосами. В правой руке Руднев держал блистер с таблетками, судя по белой упаковке с красной полосой, от давления, и сжимал его так, что фольга хрустела.
— Почему погрузка оптики до сих пор не закрыта? — кричал Руднев, тыча блистером в сторону окна, где у ангара стояли тягачи. — Мне в шесть отчитываться перед «Медтехникой», они из-за трёх наших фур уже и так требуют залог! Ты понимаешь, что если и эта не доедет, меня в среду банк выставит на улицу вместе с вами со всеми? Через час доложишь, что контейнер опломбирован. Через час, а не к обеду!
— Павел Николаевич, ждём сертификаты от поставщика, — сказал бледный логист, глядя в пол. — Без них таможенный модуль не выпускает рейс в систему, это не от нас зависит.
Виктор сдвинул фокус и дал себе десять секунд. Гул поднялся из затылка, собрался за переносицей, и вокруг шеи Руднева вспыхнули цвета, яркие до рези в глазах. Ледяной синий охватывал горло от ключиц до ушей сплошным кольцом, и сквозь него рывками проступало багровое: злость, которую Руднев выплёскивал на подчинённых, чтобы не утонуть в страхе. Под этим спектром человек думал об одном и том же с такой силой, что Виктору хватило трёх секунд. Мысль пришла с глухим эхом, вместе с картинкой: экран с маршрутом, красная линия от терминала уходит на север, и на ней жёлтым кружком отмечена развязка. «Белый Яр, двадцать три ноль-ноль, оптика на восемь, если и эту, всё, вешаться». Следом пришёл обрывок поменьше, почти шёпотом: «Знаем трое, я, Лазарев, Дронов, больше никто».
Виктор перевёл взгляд на кофейный автомат и отсчитал паузу. В затылке шевельнулось, но крови не было, и он положил под язык вторую таблетку. Фамилии из обрывка он сверил с тем, что видел. Дронов был начальником службы безопасности из полицейского протокола. Лазарева он нашёл через стекло, не включая зрение: у карты на дальней стене стоял пожилой мужчина в сером свитере с бейджем старшего диспетчера, худой, с лысиной, и смотрел оттуда на Руднева в коридоре. Маршрут, который знали трое, был тем самым, о котором Виктор вчера думал как о последней недостающей части фразы. В страховом деле все три машины пропали в одинаковой схеме, ночью, после смены маршрута, на развязке. Четвёртая выходила сегодня ночью по маршруту, известному троим, с грузом дороже прежних, и человек, который увёл три первые, вряд ли упустит четвёртую за пять дней до банкротства хозяина.
Пока он считал, в коридор с лестницы поднялся мужчина лет сорока, крупный, с бычьей шеей и бритым затылком, в чёрной куртке с той же нашивкой, что у охранника на проходной, только с золотой окантовкой. За ним шёл второй охранник, моложе и выше. Крупный сразу увидел Виктора у автомата, остановился и посмотрел на него так, как смотрят инспекторы ДПС на водителя, у которого из-под сиденья торчит бутылка. Шагал он широко и уверенно, плечи держал развёрнутыми, руки свободно висели вдоль тела. Виктор узнал его по описанию в протоколе раньше, чем прочитал имя на бейдже: «Дронов К. В., начальник СБ». От Дронова пахло табаком и дорогим лосьоном после бритья.
— Ты кто такой? — Дронов встал между Виктором и Рудневым, и второй охранник встал сбоку, отрезая путь к кабинету. — С проходной звонили, что эксперт. Каких экспертов? Павел Николаевич никого не вызывал. Документы покажи, руку к считывателю, и на выход, тут закрытая зона.
— Я к Павлу Николаевичу, — сказал Виктор, не глядя на Дронова, и через его плечо поймал взгляд Руднева. — На две минуты.
Руднев замолчал и повернулся, и Виктор увидел его глаза близко: воспалённые, с красными прожилками, с набухшими нижними веками. Логисты воспользовались паузой и отступили на шаг к стеклу. Дронов взял Виктора за плечо, чуть выше локтя, крепко и профессионально, тем захватом, которым выводят людей из машины, и потянул к лестнице. Пальцы у него были толстые, и Виктор почувствовал их сквозь драп пальто и шерсть пиджака. Он не сопротивлялся, только остановился и упёрся каблуками в линолеум, и Дронову пришлось дёрнуть сильнее. В эту секунду Виктор заговорил, громко ровно настолько, чтобы его слышали Руднев и человек за стеклом у карты.
— Ваши фуры уводит человек из этой комнаты, Павел Николаевич. И следующую машину с медицинской оптикой на восемь миллионов он сольёт сегодня в одиннадцать вечера на развязке у Белого Яра.
В коридоре стало тихо, слышно было только, как гудит кофейный автомат и как за стеклом кто-то из операторов щёлкает клавишей. Пальцы Дронова на плече Виктора разжались сами. Руднев открыл рот, закрыл его, и Виктор увидел, как у него на шее артерия за две секунды разогналась до бешеного ритма. Он посчитал удары по пульсирующей жилке под воротником, и вышло около ста сорока. Лицо Руднева из серого стало бурым, блистер выпал из пальцев и упал на линолеум. Виктор дал себе пять секунд зрения: у Руднева синий заливал шею целиком, у бледного логиста вспыхнуло одно недоумение, светлое, с жёлтой искрой любопытства, у девушки то же самое. Дронова Виктор оставил на потом, хотя краем глаза заметил, что вокруг его шеи что-то дёрнулось и тут же сжалось в тугой узел у кадыка.
За стеклом у карты старший диспетчер Лазарев стоял, вцепившись обеими руками в спинку свободного кресла. Стекло перегородки звук пропускало, двери в зал были открыты, и фразу он слышал. Вокруг его худой шеи стояло такое грязно-жёлтое марево паники, что оно выходило за пределы воротника свитера и поднималось к ушам, рваное, с синими прожилками. Пульс у него на шее частил так, что жилка дёргалась видимо, сквозь стекло, на расстоянии семи метров. В голову к нему Виктор лезть не стал, хватало и цвета: человек, который не знает ничего, так не пугается. Знает он что-то конкретное, или только подозревает, или его самого держат на крючке, Виктор решил разбирать потом, в переговорной, по одному. Он погасил зрение и посмотрел Рудневу прямо в лицо.
Руднев поднял руку ладонью вперёд, медленно, и Дронов, который уже снова потянулся к плечу Виктора, остановился. Рука у Руднева дрожала, и Виктор видел, сколько сил у этого человека ушло на то, чтобы удержать голос. Он подобрал с пола блистер, выдавил одну таблетку, бросил её в рот и проглотил всухую. Дронов открыл было рот, но Руднев посмотрел на него, и тот закрыл. Второй охранник шагнул назад к лестнице, не понимая, что происходит. Логисты так и стояли у стекла и переглядывались, планшет бледного парня мигнул экраном и погас.
— Ко мне, — хрипло сказал Руднев и мотнул головой на дверь кабинета. — Ты, — он ткнул пальцем в Дронова, — стой здесь, никуда. Остальные по местам, погрузку закрыть через час.
Кабинет был небольшой, метров двадцать, с окном на двор терминала и второй, внутренней стеной из стекла, выходившей прямо в диспетчерский зал. Через неё было видно оба ряда операторов, карту на дальней стене и Лазарева, который так и стоял у кресла. Стол у Руднева был завален бумагами, распечатками из банка с красными штампами и тремя пустыми стаканами из-под кофе. На краю лежал поднос из столовой с недоеденной куриной котлетой, гречкой и стопкой бумажных салфеток. Руднев не сел, а упёрся кулаками в стол и наклонился вперёд, тяжело дыша через рот. Виктор закрыл за собой дверь, сел в кресло для посетителей напротив и сложил руки на коленях так, чтобы манжета закрывала шов.
— Кто ты такой, и откуда знаешь про Белый Яр? — Руднев говорил тихо, и от этого голос у него сипел ещё сильнее. — Об этом маршруте знали три человека. Три! Я его сам утвердил в восемь утра.
— Меня зовут Артём Соколов, я частный аудитор по уязвимостям персонала, — ответил Виктор и посмотрел ему в глаза, не отводя взгляда. — Дайте мне два часа в переговорной со всем вашим штатом, отключите камеры, и к вечеру вы получите обратно и процессоры, и имя заказчика. Моя цена — три с половиной миллиона чистыми и пятнадцать процентов долей вашей фирмы.
Руднев выпрямился и посмотрел на него сверху вниз долго, секунд десять, и Виктор видел, как он раскладывает в голове картинку. Двадцатитрёхлетний парень в костюме с комиссионки, тощий, с полоской пластыря на виске, просит у него пятнадцать процентов компании, которую он строил пятнадцать лет. Мальчишеское лицо, чужой голос, уверенный и усталый, и знание о маршруте, которого знать не мог никто за этими стенами, кроме двух его людей. Последнее перевешивало всё остальное, и Виктор позволил Рудневу дойти до этого вывода самому. Синий у Руднева на шее, когда Виктор на две секунды сдвинул фокус, осел, и сквозь него поднялось багровое, азарт торговца, которому вдруг показали выход. Пульс упал до ста двадцати. Руднев опустился в своё кресло, и пружины под ним скрипнули.
— Пятнадцать процентов, — повторил Руднев и потёр лицо ладонями. — Ты знаешь, сколько стоит «Север-Транс»? Пятнадцать лет. Сорок две машины. Терминал. А ты пришёл с улицы и хочешь долю. Может, ты сам из этих, кто мои фуры уводит, и сейчас пришёл продать мне мой же груз.
Вопрос был правильный, и Виктор ждал его с самого утра. В шестнадцатом году его задавал каждый второй владелец, которому он предлагал вернуть украденное, и ответ на него всегда строился на одном: человек должен платить за результат и ни на копейку раньше. Виктор прикинул, сколько стоит страх Руднева прямо сейчас. Если он уйдёт из кабинета с пустыми руками, а ночью оптика пропадёт у Белого Яра, Руднев до конца жизни будет думать, что выгнал единственного человека, который мог его спасти. Если оптика доедет, но процессоров нет, Руднев всё равно теряет компанию двадцать седьмого. Платить ему было нечем, кроме долей и денег, которые вернутся вместе с грузом.
— Деньги вперёд мне не нужны, — сказал Виктор спокойно. — Я получаю три с половиной миллиона и долю только после того, как процессоры вернутся к «ДатаСфере», а заказчик будет назван по имени. Если к утру ничего не будет, вы мне ничего не должны и выкинете салфетку, на которой мы сейчас всё запишем. Про Белый Яр спросите себя, Павел Николаевич: кто из ваших трёх людей не хочет, чтобы я заходил в переговорную.
Руднев перевёл взгляд на внутреннее стекло. Дронов стоял в коридоре у двери кабинета, сложив руки на груди, и смотрел через стекло прямо на них, а за ним в зале Лазарев сидел за своим пультом и не трогал клавиатуру. Пальцы у Лазарева лежали на столе неподвижно, и он смотрел в монитор, где ничего не менялось. Руднев посмотрел на одного, потом на другого, и Виктор увидел, как у него на шее синий поднялся снова, на этот раз узким холодным кольцом под челюстью, страхом человека, который начал подозревать своих. Секунду Руднев молчал, а потом стукнул ладонью по столу, и стаканы из-под кофе подпрыгнули. Виктор погасил зрение и сосчитал: сегодня ушло уже около сорока секунд, в затылке ныло, но ровно.
— Два миллиона и пять процентов, — сказал Руднев, не отрывая глаз от стекла. — У меня банк на шее висит, я не могу раздавать фирму по кускам.
— Двадцать седьмого банк заберёт её целиком, вместе с вашим поручительством перед «ДатаСферой» на двадцать четыре миллиона, — ответил Виктор. — С пятнадцатью процентами у меня вы сохраните восемьдесят пять. С пятью у вас останется ноль, потому что торговаться я не буду и уеду через десять минут.
Руднев смотрел на него ещё полминуты, и за эти полминуты Виктор услышал всё, что ему было нужно, без единой вспышки дара, по одному дыханию. Дыхание у Руднева выровнялось, плечи опустились, правая рука потянулась к подносу из столовой и взяла верхнюю бумажную салфетку из стопки. Он разгладил её на распечатке банковского требования, прямо поверх красного штампа «Досрочное погашение», и вынул из нагрудного кармана перьевую ручку с позолоченным колпачком. Виктор отметил ручку: дорогая, старая, такую дарят на юбилей фирмы, и пользуются ею, когда подписывают важное. Руднев снял колпачок и поднял глаза. Синий у него на шее, когда Виктор глянул на полсекунды, побледнел до тонкой нитки, а багровое разлилось ровно и густо.
— Диктуй, — сказал Руднев глухо. — Только коротко, салфетка маленькая.
Виктор диктовал медленно, по строке, и смотрел, как перо царапает тонкую бумагу, оставляя синие расплывающиеся буквы. Первой строкой шла дата, двадцать второе октября две тысячи двадцать шестого года, и место, Парнас, терминал «Север-Транс». Второй строкой стояли стороны: Руднев Павел Николаевич, учредитель ООО «Север-Транс», и Соколов Артём Игоревич, частный консультант. Третьей шёл предмет: возврат похищенного груза серверных процессоров стоимостью двадцать четыре миллиона сто тысяч токенов и установление заказчика хищения до двадцать седьмого октября. Четвёртой была цена: три миллиона пятьсот тысяч токенов на счёт Соколова и пятнадцать процентов уставного капитала, с оформлением у нотариуса в течение трёх дней после возврата груза. Пятой строкой Виктор продиктовал условие, ради которого всё затевал: при невозврате груза договор считается расторгнутым и стороны ничего друг другу не должны.
Руднев расписался внизу, размашисто, в два росчерка, и перо прорвало салфетку на последней букве. Виктор взял ручку, ещё тёплую от чужих пальцев, и поставил под ним подпись, которую придумал вчера вечером и отрабатывал на листе бумаги полчаса: «А. Соколов» с длинным хвостом от последней буквы. Почерк у этих рук был мелкий и наклонный влево, и подпись вышла чужой даже для него самого. Руднев сфотографировал салфетку на телефон, один кадр, второй, потом положил её в верхний ящик стола и запер ящик на ключ. Он посмотрел на часы на запястье: одиннадцать сорок две. Пульс у него на шее держался на ста, и цвет лица из бурого снова стал серым, но с живым оттенком.
— Камеры в переговорной я выключу сам, с пульта, — сказал Руднев и поднялся. — Дронову скажу, что ты от страховщиков, проверяешь регламент по безопасности. Людей буду запускать по одному, как скажешь. Только учти, Соколов: если ты меня кинул, я тебя найду, и Дронов мне в этом поможет.
— Дронова оставьте на последнюю очередь, — ответил Виктор и встал следом. — И пусть до вечера никто из ваших трёх людей не выходит с терминала. Особенно тот, кто будет громче всех возмущаться.
Руднев вышел в коридор первым, и через стекло Виктор видел, как он что-то говорит Дронову, а Дронов кивает, глядя поверх его плеча прямо на Виктора в кабинете. Шея у Дронова над воротником куртки налилась тёмной кровью, и Виктор даже без дара понимал, что этот человек сейчас просчитывает, сколько у него времени и куда бежать. Он сел обратно в кресло и достал из внутреннего кармана пиджака плитку шоколада, отломил четыре дольки и съел их одну за другой, держа под языком, пока горечь не растворилась в слюне. Сахар после сегодняшних вспышек ушёл вниз, по краям зрения поползла лёгкая серая рябь, и пальцы, когда он ломал плитку, мелко подрагивали. Кровь из ноздри не шла, но в затылке сидела тяжесть, которая к вечеру станет хуже. Виктор прикинул, что на два часа работы в переговорной уйдут все четыре тюбика Лиса, если допрашивать двадцать человек подряд по три минуты, и решил дозировать дар иначе: короткой вспышкой на одном вопросе.
За внутренним стеклом диспетчерский зал жил своей жизнью. Двадцать операторов в два ряда стучали по клавишам, переговаривались в наушники с водителями-сопровождающими на трассе и переключали окна на мониторах, а зелёные точки машин ползли по карте на дальней стене. Девушка из ночной смены, оставшаяся на утренний пересменок, тихая, с рыжеватой косой, пила кофе из термокружки и смотрела в окно. Пожилой механик в синей спецовке зашёл в зал с какой-то бумагой и о чём-то спорил с соседом. Лазарев сидел за своим пультом, так и не прикоснувшись к клавиатуре, и пальцы у него лежали на столе ровно, а лицо было белым. Никто из них ещё не знал, что через полчаса Руднев начнёт вызывать их по одному в маленькую переговорную в конце коридора, к тощему парню в чужом костюме. Им предстоял самый страшный допрос в жизни, хотя ни один из них не увидит в той комнате ни полиграфа, ни дубинки, ни даже включённой камеры.
Глава 8
Переговорная «Север-Транса» находилась в самом конце коридора второго этажа, за кофейным автоматом и дверью туалета. По размеру она больше годилась под склад канцелярии: двенадцать квадратных метров, овальный стол из светлого пластика на шесть мест, жалюзи на окне во двор терминала и купол камеры в правом верхнем углу с зелёным диодом на ободке. Руднев открыл на телефоне приложение охранной системы, нашёл в списке «Переговорная-2» и сдвинул ползунок, и через две секунды диод погас. Виктор всё равно встал на стул, поддел ногтем пластиковую крышку купола и выдернул из гнезда штекер питания. Камеру, выключенную с одного телефона, за те же две секунды включают с другого, а телефон с доступом к пульту на этом терминале был как минимум ещё у одного человека. Из шести стульев Виктор оставил два: свой, спиной к окну, и пустой напротив, прямо под лампой. Остальные четыре он вынес в коридор и составил у стены, а Руднев сел на табурет у двери с планшетом на коленях и молча смотрел, как двадцатитрёхлетний парень в чужом костюме переставляет его комнату.
Бумажный блокнот Виктор нашёл в кабинете Руднева, в ящике с бланками пломб и пачкой старых накладных, которые на складе до сих пор печатали для таможенных постов на границе. Это была школьная тетрадь на девяносто шесть листов в клетку, с синей обложкой, и к ней прилагалась шариковая ручка с логотипом страховой компании на корпусе. Записи на планшете уходят на сервер, а если хоть один из троих, знавших про Белый Яр, имел доступ к внутренней сети, он прочитал бы список фамилий раньше, чем Виктор дошёл бы до середины. Тетрадь он положил перед собой и расчертил первую страницу на три колонки. В первую шли номер и фамилия, во вторую время в секундах, третью он оставил под цвет. Руднев посмотрел на эти колонки через стол и впервые за весь день хмыкнул.
Начать сразу не вышло, потому что ночная смена разъехалась по домам в восемь утра. Руднев обзвонил всех лично и приказал вернуться к четырём, пообещав уволить по статье каждого, кто не приедет. Почти четыре часа ожидания Виктор потратил на то, чего не было в страховом деле. Он попросил выгрузку телеметрии по трём пропавшим машинам и сам прошёл глазами по последним точкам каждой: развязка у Кузьмолова, развязка у Агалатова, съезд к Сертолову. Четыре минуты тишины при девяноста километрах в час дают шесть километров пути, и за эти шесть километров тягач успевает уйти с федеральной трассы на любую из трёх местных дорог. Дальше машине нужно крытое место, где можно перебить номера, снять маячки и перекрасить борта, и стоять это место должно в радиусе двадцати пяти километров. Дольше получаса ехать с выключенным транспондером рискованно даже ночью: первая же ферма оптического контроля на трассе поднимет тревогу из-за машины без цифрового следа.
Промзоны севера Руднев знал лучше любой карты. На вопрос о свободных крытых площадях длиной от сорока метров он почти не думая назвал два места и ткнул в них толстым пальцем на экране. Первым была бывшая совхозная овощебаза в посёлке Лесной: её продали с торгов в двадцать четвёртом и так и не запустили, и местные жаловались, что по ночам туда ездят фуры без огней. Вторым был ангар на Сортировочной, который год назад сняла фирма с непонятным названием и непонятным директором, и ворота там открывались только после полуночи. Оба места легли в радиус от всех трёх точек, где пропадала телеметрия, с запасом в пять–семь километров. Виктор записал оба адреса на последней странице тетради и закрыл её, потому что дальше считать по карте было нечего.
Пообедал он в столовой терминала: двойная порция куриных котлет с гречкой, три булки с маком и два стакана компота, за которые касса списала с запястья сорок два токена. Плитку шоколада он переложил из пальто во внутренний карман пиджака, рядом с серым пеналом Лиса. Один шприц-тюбик он вынул и сунул в нагрудный карман рубашки колпачком вверх, чтобы достать его одной рукой. Людей в списке Руднева набралось двадцать шесть: двадцать операторов диспетчерской, трое кладовщиков, двое механиков и старший диспетчер Лазарев. На каждого Виктор отвёл по три секунды зрения, на подозрительных по десять–пятнадцать, и двадцать шесть раз по три давали около восьмидесяти секунд, меньше лимита в две минуты. Дронова он в этот счёт не включал и держал отдельной строкой, потому что работа с ним предстояла дольше и тяжелее.
Сам Дронов всё это время сидел наверху. Над лестничной клеткой диспетчерской стояла застеклённая надстройка метров на пятнадцать с пультом видеонаблюдения на двадцать мониторов, и из её окна просматривался весь двор терминала. Переговорная оказалась прямо под ней. Когда Виктор приложил ладонь к стояку отопления в углу, по трубе едва заметно передались шаги человека, который ходил над головой взад и вперёд. Ещё в обед, по просьбе Виктора, Руднев перевёл выход через проходную на ручное подтверждение со своего телефона и объяснил охране, что идёт внутренняя проверка по требованию страховщиков. Через пять минут Дронов спустился к нему в кабинет и долго возмущался через закрытую дверь, что его обходят в собственной службе. Потом он поднялся обратно и хлопнул дверью на лестницу так, что звякнуло стекло перегородки, и Виктор из коридора отметил главное: кричал Дронов громко, а уйти с терминала даже не попробовал. Человек, который сбежит в день прихода аудитора, сам подпишет себе приговор, и Дронов это понимал не хуже Виктора.
В шестнадцать ноль пять Руднев открыл дверь и кивнул в коридор. Первым вошёл механик Колесников, лет шестидесяти, в синей спецовке с масляными пятнами на коленях и с руками, в которые мазут въелся так, что кожа на костяшках стала серой. Он сел на пустой стул под лампой, сощурился от света, бившего прямо в лицо, и положил ладони на колени. Пульс у него на шее Виктор прочитал без всякого дара, по артерии над воротником: около восьмидесяти, ровно, с лёгким раздражением человека, которого оторвали от работы. Руднев за спиной механика включил на телефоне секундомер. Виктор писал в тетради фамилию и на механика пока не смотрел.
— Александр Александрович, отпуск у вас по графику в январе или летом? — спросил он ровно и чуть скучно, тоном кадровика, у которого ещё двадцать пять человек в очереди.
— В июле, как всегда, — механик пожал плечами и покосился на Руднева через плечо. — У меня участок под Лугой, в июле картошку окучиваю. Если график двигать, я скажу сразу, жена не поймёт.
Виктор записал «июль» во вторую колонку и сдвинул фокус. Вокруг шеи Колесникова стояло тусклое серо-зелёное свечение, ровное, с тёплым оттенком, когда тот сказал про картошку. Этот спокойный цвет был нужен Виктору как отправная точка, по которой видно, как выглядит человек, когда ему нечего бояться. Он поднял голову, посмотрел механику прямо в глаза и сказал громче, резко, с нажимом на последнее слово. Вопрос он задал в лоб, без перехода, так, чтобы тело ответило раньше головы.
— Зачем продали коды от третьей фуры?
Серо-зелёное у механика на шее дёрнулось белёсой вспышкой, яркой и короткой, и через полсекунды её залило багровым. Сначала пришло недоумение, за ним обида, и синего в этом не было ни нитки. Колесников открыл рот, побагровел до ушей и уставился на Руднева. Виктор погасил зрение и записал в третью колонку «бел., багр.». Руднев остановил секундомер на тридцати восьми секундах.
— Какие коды, Палыч? — механик повернулся всем корпусом к хозяину, и стул под ним скрипнул. — Я пятнадцать лет у тебя колёса меняю, я в эти ваши компьютеры отродясь не лазил! Ты кого привёл? Мальчишку, который меня…
— Спасибо, Александр Александрович, вопрос стандартный, всем задаём, — сказал Виктор и улыбнулся одними губами. — Свободны, и попросите следующего.
Механик вышел, громко ворча в коридоре, и Виктор успел объяснить Рудневу смысл процедуры за то время, пока шла следующая. Вопрос про отпуск даёт цвет спокойного человека, у каждого свой, как почерк. Обвинение в лоб даёт первую реакцию тела, и эта реакция приходит за полсекунды до того, как голова успеет решить, что изображать. У невиновного первым вспыхивает недоумение, потом обида или злость. У того, кто знает, о чём речь, первым всегда поднимается холодный синий, и никакая выдержка этого не скрывает, потому что тело пугается раньше, чем человек успевает собраться. Руднев слушал, кивал и ничего не спрашивал. Свечения он видеть не мог и понимал из объяснения только то, что парень смотрит людям в лицо и что-то знает.
Второй была кладовщица Галина Ефимовна, грузная, в пуховом жилете поверх форменной рубашки. Она отпуск ещё не планировала и на слове «коды» сначала вытаращила глаза, а потом расплакалась от обиды, и Виктору пришлось сидеть с невозмутимым лицом, пока она вытирала глаза рукавом и рассказывала Рудневу, сколько лет пересчитывает его паллеты. Третьим зашёл молодой оператор Тимофеев, двадцати лет, в худи с капюшоном. Он засмеялся на обвинении нервно и громко, и у Виктора на секунду ёкнуло, но под смехом стояло одно растерянное белое, без единой холодной нитки. Четвёртый, пятый, шестой проходили за сорок секунд каждый, и колонки в тетради заполнялись одинаковыми пометками. Седьмым шёл второй кладовщик, восьмым оператор дневной смены Карина, которая на обвинении спросила, что такое «коды от фуры», и это был самый честный ответ за всё время. К шестнадцати двадцати пяти в затылке у Виктора шевельнулся первый тупой гул, и он положил под язык таблетку декстрозы.
Девятым вошёл Лазарев. Старший диспетчер был худой, лет шестидесяти, с лысиной, обрамлённой седым венчиком, в сером свитере с пятном от кофе на груди и с бейджем на шнурке, который он нервно перекручивал пальцами. Сел он на край стула, так что колени упёрлись в ножку стола, и на свет лампы почти не щурился, потому что смотрел в пол. Пульс у него на шее частил на ста десяти ещё до первого вопроса. Руднев за его спиной перестал покачивать ногой и наклонился вперёд. Лазарева он знал пятнадцать лет, и было видно, что подозревать его Рудневу больнее, чем кого-либо ещё в списке.
— Михаил Петрович, отпуск у вас в каком месяце? — спросил Виктор так же ровно, как спрашивал остальных.
— В этом году не брал, — Лазарев сглотнул и потёр ладонью колено. — Работы много, Павел Николаевич знает. Перенёс на следующий.
Вокруг его шеи даже на этом вопросе стоял синий, рваный и холодный, с бледными пятнами по краям, и жёлтого лжи под ним не было совсем. Виктор задал главный вопрос и увидел, как синий поднялся до ушей тяжёлой волной, а жёлтое так и не проступило. Такого он у невиновных ещё не видел и у виноватого тоже, и на расшифровку ушло десять секунд вместо трёх. Мысль пришла с глухим эхом, вместе с картинкой: жёлтый квадратный стикер под выдвижной полкой клавиатуры, на нём столбик цифр и букв, написанных шариковой ручкой. Поверх картинки шла фраза, повторённая много раз и стёртая от повторения: «Мой логин, шестнадцатого я спал дома, а команда ушла с моего логина, скажу, и меня первым посадят». Виктор погасил зрение, посмотрел на кирпичную стену за окном и отсчитал паузу.
Арифметика у Лазарева была простая и страшная. Все три команды на смену маршрута, о которых писал страховой эксперт, ушли с сервера диспетчерской из-под учётной записи старшего диспетчера, и Лазарев знал об этом с первого случая, когда увидел журнал. Сказать об этом Рудневу значило признать, что пароль от пульта, через который ходят машины на сотни миллионов, лежит на бумажке под клавиатурой. Промолчать значило ждать, что следующий проверяющий найдёт его логин сам и решит, что всё ясно. Шесть недель Лазарев жил между этими двумя страхами, и Виктор видел цену этих шести недель на его шее. В шестнадцатом году таких людей в «Балт-Транзите» он встречал трижды, и все трое попали в тюрьму за чужое, потому что боялись сказать правду о собственной глупости.
— Михаил Петрович, где у вас записан пароль от пульта? — спросил Виктор тише и мягче, совсем другим голосом.
Лазарев поднял глаза, и лицо у него стало белым до синевы вокруг губ. Руднев за его спиной приподнялся с табурета, но Виктор остановил его коротким движением ладони над столом. Лазарев смотрел на Виктора секунд пять, пальцы на бейдже замерли, а потом плечи у него опустились, и он заговорил быстро, сбиваясь. Пароль меняют каждые тридцать дней, двенадцать знаков с цифрами и символами, глаза у него уже не те, и он пишет новый на стикере и клеит под полку клавиатуры. Шестнадцатого октября ночью он был дома, это подтвердит жена, а утром увидел в журнале свою команду на смену маршрута и чуть не умер прямо у пульта.
— Почему ты мне не сказал? — Руднев встал, и табурет за ним упал на пол с грохотом. — Шесть недель, Миша! Шесть недель у меня машины пропадают, банк на горле, а ты молчишь!
— Боялся, Паша, — Лазарев закрыл лицо руками. — Думал, найду сам, кто это. Не нашёл.
Виктор дал Рудневу выдохнуть, поднял упавший табурет и поставил обратно у двери. Злость у Руднева сейчас работала против дела, и её нужно было переключить на нужного человека. Он спросил Лазарева, кто ночью сидит рядом с его пультом, когда сам старший диспетчер уходит домой. Лазарев отнял ладони от лица и назвал ночную смену: четыре оператора, Беляков, Сорокина, Юдина и Гусейнов, все сидят во втором ряду, и пульт старшего от них в полутора метрах, через проход. Виктор записал четыре фамилии отдельно, внизу страницы, и обвёл их рамкой. Лазарева он отпустил с одним условием: про стикер до завтрашнего утра никому ни слова, и сам стикер не трогать.
Когда дверь за старшим диспетчером закрылась, Виктор достал шоколад и съел четыре дольки подряд, держа их под языком. На Лазарева ушло около двадцати секунд зрения, на остальных восьмерых ещё двадцать пять, и гул в затылке перестал быть фоном и начал толкаться в такт сердцу. По краю зрения пошла лёгкая серая рябь. Руднев смотрел на него от двери и, кажется, первый раз заметил, что парень бледнее, чем был утром. Спросить Руднев ничего не успел, потому что Виктор кивнул на дверь и попросил следующего. Десятым шёл оператор Беляков из ночной смены, толстый парень в очках, и прошёл он за тридцать две секунды с чистым белым на шее и с обидой, от которой у него задрожали губы.
Одиннадцатой вошла девушка с рыжеватой косой, та самая, что утром пила кофе у окна. Звали её Оксана Юдина, двадцать четыре года, оператор ночной смены, и термокружку с наклейкой в виде рыжего кота она принесла с собой и держала обеими руками. Ногти у неё были обкусаны до мяса, так же, как у Максима Воронова на свалке, и Виктор отметил это сразу. Она села на стул под лампой, подобрала ноги и сощурилась на свет. Пульс у неё на шее держался около восьмидесяти восьми, для человека, которого посреди отсыпного выдернули на работу, это было почти спокойно. Вокруг шеи стояло бледное розовато-серое свечение, обычная усталость после ночи, с тонкой холодной ниткой под самой челюстью.
— Оксана, отпуск у вас когда по графику? — спросил Виктор, глядя в тетрадь.
— В марте хотела, — она пожала плечами, и коса качнулась. — К маме в Казань. Если отпустят.
Синяя нитка под челюстью шевельнулась на слове «мама», и Виктор записал это отдельно. Потом он поднял голову, посмотрел ей в глаза и задал обвинение тем же тоном, каким задавал всем, резко и громко. Синий поднялся у неё от ворота свитера до ушей одним рывком, за долю секунды, и Виктор не успел увидеть ни белого, ни багрового, их просто не было. Пульс у неё на шее подпрыгнул до ста тридцати, термокружка в руках дёрнулась, и капля кофе упала на стол. Глаза её на одну короткую долю секунды метнулись вверх и вправо, к потолку, туда, где над переговорной стоял пульт с двадцатью мониторами. Она тут же опустила взгляд и уставилась на кружку.
Виктор дал себе ещё четыре секунды и поймал картинку, яркую и рваную. Жёлтый стикер под клавиатурой пустого пульта старшего диспетчера, снятый на телефон с близкого расстояния, и чья-то тяжёлая ладонь на её плече, на рукаве чёрной куртки нашивка с золотой окантовкой. За картинкой пришла фраза, тонкая и отчаянная: «Он сказал, что маме не дадут квоту, если я не…» Виктор оборвал вспышку и перевёл взгляд на жалюзи. В затылке ударило тяжело, раз и другой, и он прижал язык к нёбу, чтобы не дрогнуло лицо. Девушка тем временем вытерла каплю кофе рукавом и пробормотала, что не понимает, о каких кодах речь.
— Простите, Оксана, это формальность, этот вопрос задаём всем подряд, — Виктор улыбнулся ей тепло и чуть виновато, и эта улыбка на мальчишеском лице вышла вполне естественной. — Вы после ночи, идите отдыхать. Павел Николаевич, следующего, пожалуйста.
Она вышла быстро, почти бегом, и забыла на столе крышку от термокружки. Руднев закрыл за ней дверь, привалился к ней спиной и смотрел на Виктора так, будто тот на его глазах выпустил вора с мешком денег. Секунды три он молчал, а потом заговорил шёпотом, и шёпот вышел громче крика. Лицо у него снова налилось бурым, вена на лбу вздулась. Виктор спокойно убрал крышку от кружки в ящик стола, чтобы она не попалась никому на глаза.
— Это она, — прошипел Руднев и ткнул пальцем в дверь. — Ты видел, как её перекосило? Я видел, даже я видел! Ты её отпустил, а она сейчас уйдёт, и всё!
— Выйти она не сможет, проходная стоит на вашем телефоне, — ответил Виктор и закрыл глаза на две секунды, давая затылку отдых. — Кнопки нажимала она, а придумывал всё человек, у которого над нами двадцать мониторов. Прижмём её сейчас, и она сорвётся в истерику на весь этаж, а Дронов увидит это через стекло раньше, чем мы дойдём до лестницы. Пусть идёт к нему, Павел Николаевич, мне нужно, чтобы он спустился сюда злым и напуганным.
Руднев медленно поднял голову к потолку. Над переговорной, через бетонную плиту, шаги сначала остановились, потом стали быстрее, и через минуту стояк отопления в углу передал глухой стук, будто кто-то с силой поставил на пол тяжёлое. Виктор положил ладонь на трубу и почувствовал, как по ней прошла короткая дрожь. Девушка, судя по всему, поднялась наверх сразу, никуда больше не заходя. Руднев сел на табурет, сцепил руки на колене и спросил глухо, откуда парень знает про двадцать мониторов. Виктор ответил, что Руднев сам рассказал об этом в обед, и Руднев потёр лоб, вспоминая, когда успел.
С двенадцатого по двадцать пятого Виктор вёл людей быстро, по тридцать–сорок секунд, и зрение на каждом держал не дольше двух. Операторы, кладовщик, второй механик, логисты, с которыми утром ругался Руднев, Сорокина и Гусейнов из ночной смены, которые на слове «коды» переглянулись бы между собой, будь у них такая возможность. У всех вспыхивало одно и то же белое недоумение, потом багровое у тех, кто обижался, и бледно-жёлтое у тех, кто пытался угадать, чего от них хотят. Бледно-жёлтое Виктор научился отличать от грязного жёлтого лжи на третьем человеке: оно было светлым, с зеленоватым краем, и шло следом за недоумением, а лживое поднималось само, раньше всего остального. К двадцатому человеку гул в затылке стал тяжёлым и тупым, а пальцы, державшие ручку, начали подрагивать так, что последняя запись в тетради вышла кривой. Он дописал строку и вытащил из нагрудного кармана шприц-тюбик. Колпачок он снял зубами, воткнул иглу через ткань рубашки в плечо, ниже шва пиджака, и выдавил всё до конца, пока Руднев в изумлении смотрел на него от двери.
Декстроза с нейропротектором подействовала минуты через три. Сначала по плечу разошлось тепло, потом серая рябь по краям зрения разошлась, и пальцы перестали дрожать. Гул в затылке осел до ровного фона, хотя и остался там, где был. Руднев спросил, что это за укол, и Виктор ответил, что от давления, которое бывает у людей его профессии. Руднев покачал головой, но расспрашивать дальше не стал. Время на его телефоне показывало 17:58, и в тетради стояли двадцать пять фамилий, а свободной оставалась одна строка.
Последним по списку шёл Дронов. Виктор попросил Руднева не вызывать его, а просто ждать, и ждать пришлось недолго: в восемнадцать ноль семь на лестнице раздались тяжёлые шаги, и дверь переговорной распахнулась без стука, с такой силой, что ручка ударила в стену и оставила вмятину на гипсокартоне. Дронов стоял в проёме во весь рост, плечи развёрнуты, чёрная куртка расстёгнута, и под ней виднелась рубашка, мокрая под мышками. Шея у него налилась тёмной кровью до самых ушей, на подбородке краснело пятно от бритья. На пустой стул под лампой он даже не посмотрел. Он шагнул к столу, упёрся в него кулаками и навис над Виктором.
— Слышь, студент, ты кого тут пугать вздумал? — Дронов говорил громко, на весь коридор, и брызгал слюной. — Девчонку довёл до слёз, людей по одному таскаешь, камеры повыключали. Ты кто такой вообще, кто тебя на терминал пустил? Павел Николаевич, я этого клоуна сейчас за шкирку на проходную выведу, и пусть страховщики сами объясняют, кого они к нам присылают!
Виктор сдвинул фокус, и цвета на шее Дронова ударили по глазам так, что пришлось сощуриться. Багровое злости стояло толстым воротником от ключиц до подбородка, и сквозь него рывками, в такт пульсу на ста двадцати восьми, пробивался ледяной синий узел у самого кадыка. Поверх обоих ползла грязно-жёлтая полоса, плотная и вязкая, и она дёргалась на каждом слове. Злость была настоящая, и страх тоже, а вот возмущение Дронов играл, и играл хорошо, по-гаишному, с привычкой давить голосом того, кто сидит ниже. Виктор встал. Он обошёл стол с левой стороны, четыре шага, и Дронов выпрямился ему навстречу, оказавшись выше почти на голову.
Вблизи от Дронова пахло потом, табаком и тем же дорогим лосьоном после бритья, что и утром в коридоре. Он смотрел на Виктора сверху вниз, ухмылялся и ждал, когда тщедушный парень в костюме с комиссионки отступит. Виктор протянул правую руку и спокойно, без рывка, положил ладонь ему на загривок, туда, где у основания черепа короткие жёсткие волосы переходят в горячую потную кожу. Дронов дёрнулся, хотел сбросить руку, но не успел. Гул, копившийся в затылке у Виктора два часа, собрался за переносицей горячей точкой и пошёл вниз по руке, через ладонь, прямо в чужой затылок. Касание сделало картину резче и толчок точнее, ровно так, как это было с Лисом в подвале под покрасочной камерой. Виктор направил его в два места сразу: в центр равновесия глубоко за ухом и в тот синий узел, который Дронов прятал под багровым у кадыка.
Для Дронова пол под ногами ушёл в сторону, плавно и неотвратимо, и он схватился за край стола обеими руками, чтобы не упасть. Лампа под потолком потускнела и поплыла, а стены переговорной медленно двинулись к нему со всех сторон, и через секунду он стоял в бетонном гробу, шириной в собственные плечи, с низким потолком прямо над макушкой. Воздух в гробу стал густым и тёплым, и дышать им приходилось через силу, короткими рывками. Виктор наклонился к его уху и заговорил тихо, почти шёпотом, и под давлением на центр равновесия этот шёпот звучал для Дронова у него внутри черепа, без направления и без источника. Руднев у двери вскочил с табурета, но Виктор не повернул головы. Он держал ладонь на загривке и считал про себя секунды.
— Отстойник в посёлке Лесной или ангар на Сортировочной? Называй адрес, пока твой подельник из диспетчерской не сдал тебя первым за скошение срока.
— Какой Лесной, ты больной, — прохрипел Дронов, и жёлтая полоса у него на шее вспыхнула ярко, грязно, на всю ширину. — Я не знаю никакого Лесного, убери руку, урод…
Виктор нажал сильнее. Синий узел под кадыком Дронова раздулся и съел багровое за два удара сердца, и шея у него засветилась холодным голубым от ворота до ушей. Колени у Дронова подломились, он сполз по краю стола на пол, всё ещё цепляясь за столешницу побелевшими пальцами, и Виктор опустился вместе с ним на одно колено, не снимая ладони с загривка. На словах «Лесной» и «Сортировочная» Виктор поймал разницу: на Сортировочной синий у Дронова не шевельнулся вовсе, а на Лесном под ним дёрнулась короткая картинка, серый бетонный корпус с ржавыми воротами и три тягача внутри, уже перекрашенные. Шёл сороковой счёт. По лбу у Дронова катился пот, глаза закатились, рот открывался и закрывался, и из носа потекло прозрачное, а потом из глаз, и он даже не пытался вытереть лицо. Руднев у двери вытащил телефон, посмотрел на Виктора, и тот кивнул.
— Включайте запись, Павел Николаевич, — сказал Виктор ровно, не отводя глаз от Дронова. — Константин Валерьевич, Лесной. Адрес и всё остальное, по порядку.
— Лесной, Совхозная, бывшая овощебаза, — заговорил Дронов, всхлипывая, и слова у него наползали друг на друга. — Третий корпус, ворота с торца, ключи у сторожа, Михеич, он не в курсе, ему платят за то, что не смотрит. Все три там стоят, перекрашенные в серый, номера перебиты на «Транзит-Норд». Контейнеры не трогали, пломбы «ДатаСферы» целые, клянусь, никто их не вскрывал. Убери руку, я всё скажу, я всё скажу, только убери!
Виктор ослабил давление вполовину, и Дронов шумно, со свистом втянул воздух. Шёл семьдесят восьмой счёт, и на руку у Виктора уходило больше, чем на всех двадцать шесть человек вместе. В затылке колотило уже без всякого ритма, во рту стоял металлический привкус. Почему пломбы целые, Виктор понял раньше, чем Дронов дошёл до этого сам. Процессоры с заводскими пломбами и сертификатами продаются по полной цене, а вскрытые идут в серый сбыт за треть, и тот, кто их увёл, собирался их однажды «найти» в целости. Он спросил Дронова одним словом, кто заказчик, и снова чуть усилил толчок, чтобы ответ не успел обрасти враньём.
— «Транзит-Норд», — выдохнул Дронов, уткнувшись лбом в край стола. — По бумагам там директор Сизов, пустышка. Решает всё «Бастион», ЧОП, они «Транзит-Норд» крышуют. Мне Крюков лично встречу назначал, Вадим Крюков, в бане в Кудрове, в августе. Четыреста тысяч за каждую машину. План был держать фуры, пока Руднев не ляжет, а потом «Транзит-Норд» забирает контракты с «ДатаСферой» за копейки и возвращает им процессоры, будто сами нашли. Им маршруты нужны, Палыч, твои маршруты, а фуры просто для веса.
— А Юдина? — спросил Виктор.
— Девчонка, — Дронов шмыгнул носом и вытер лицо рукавом, размазав мокрое по щекам. — У неё мать в Казани, ей квота на операцию нужна. Я сказал, что у меня есть человек в минздраве, без меня квоту не дадут. Шестьдесят тысяч за ночь. Она логин Лазарева с бумажки срисовала, команду на маршрут отправляла, и на четыре минуты телеметрию через тестовый режим отключала. Сегодня Белый Яр, четвёртая, оптика. Она мне час назад пришла вся белая, сказала, ты её про коды спрашивал. Я понял, что всё.
Виктор снял ладонь с загривка на сто двадцать четвёртом счёте. Дронов тут же завалился набок, на пол между стульями, и лежал там, тяжело дыша открытым ртом, с мокрым красным лицом и закрытыми глазами. Руднев выключил запись, посмотрел на экран, потом на человека на полу, которого пятнадцать месяцев назад сам нанимал по рекомендации знакомого полковника. В эту секунду у Виктора из левой ноздри хлынула кровь. Она пошла сразу густо и горячо, залила верхнюю губу и закапала на белую рубашку, на воротник на тридцать девять, который портной подбирал полчаса. Виктор зажал ноздрю пальцами и выпрямился, держась свободной рукой за спинку стула.
Желудок свело так, что пришлось пересидеть секунд пять, упершись лбом в прохладный пластик стола. Он вынул из пенала второй шприц-тюбик, снял колпачок зубами и вогнал иглу в плечо через рубашку, рядом с первым проколом. Рука Руднева протянула ему пачку бумажных салфеток со стола, и Виктор взял её, не поднимая головы. Кровь шла минуты две, промочила четыре салфетки подряд, и капли на полу у ножки стола собрались в маленькую тёмную лужицу. Остаток шоколада он доел, разжёвывая его вместе с солью крови во рту. В правом виске под полоской полимера стучал знакомый свинцовый молоток, тяжёлый и мерный, и от каждого удара по краю зрения проходила тусклая серая волна.
Когда кровь наконец остановилась, Руднев уже говорил по телефону, отвернувшись к окну. Голос у него сел до хрипа, а вена на лбу так и не опала. Звонил он майору Ковалю из районного отдела, с которым двадцать лет назад служил в одной части, и говорил коротко: есть запись, есть адрес, есть фамилии, нужны люди сегодня ночью, без лишних ушей в управлении. Потом он вызвал двоих механиков, которым доверял, и велел им сидеть в переговорной вместе с Дроновым, не выпускать его и не давать ему телефон. Второй звонок пошёл начальнику колонны: оптику на Белый Яр сегодня не отправлять, перевести на утро и на другой маршрут, который утвердит он сам в шесть утра. Виктор слушал и молчал. Свою часть он сделал, и всё остальное теперь было работой Руднева и его майора.
В тетради на последней странице, под двумя адресами, Виктор дописал карандашом три строки. «Транзит-Норд», директор Сизов, на бумаге. ЧОП «Бастион». Вадим Крюков, баня в Кудрове. Последнюю фамилию он подчеркнул дважды и подержал ручку над страницей дольше, чем требовалось на запись. В шестнадцатом году у Каверина в гараже на Мойке крутился какой-то Вадик, молодой, услужливый, который открывал двери машин и бегал за кофе, и фамилию его Виктор тогда так и не запомнил. Проверять совпадение он решил позже, в студии, на трезвую голову, когда молоток в виске утихнет.
Часы на телефоне Руднева показывали 18:14, ровно два часа и девять минут с той секунды, как механик Колесников сел на стул под лампой. Двадцать шесть фамилий в первой колонке, двадцать четыре строки с белым и багровым в третьей, две строки с синим и одна с тем, что записывать в тетрадь не имело смысла. Ни полиграфа, ни камер, ни одного прибора за всё это время в комнату не вносили. Руднев сел на табурет у двери, положил телефон на колено экраном вниз и долго смотрел на худого парня в залитой кровью рубашке, который сидел, откинувшись на спинку стула, и держал у носа пятую салфетку. Пульс у самого Руднева, это Виктор видел без всякого зрения, по жилке над воротником, держался около ста и не хотел падать.
— Ты кто вообще такой, Соколов? — сказал наконец Руднев тихо, почти шёпотом, и голос у него дрогнул. — Я сорок лет с людьми работаю, через всё прошёл, и бандитов видел, и ментов, и налоговую. Ты за два часа вынул из них то, что я за шесть недель не нашёл. Ты Дронова, бугая под сто двадцать, одной ладонью на пол уложил, и он у тебя ревел, как пацан. Дьявол ты, что ли.
Виктор не ответил. Он аккуратно закрыл синюю тетрадь, положил на неё сверху ручку с логотипом страховой компании и подвинул её через стол к Рудневу, потому что всё, что в ней было записано, теперь принадлежало делу Коваля. Цепочка крыс «Север-Транса» лежала вскрытой целиком, от жёлтого стикера под клавиатурой старшего диспетчера до бани в Кудрове, за два часа и без единого прибора. В виске стучал свинцовый молоток усталости, рубашка под пиджаком прилипла к плечам, а в желудке снова начинал скручиваться голод, хотя после второго тюбика прошло меньше десяти минут. Над головой, в надстройке с двадцатью мониторами, стояла тишина, и в ней было слышно, как в коридоре за дверью кто-то плачет навзрыд, тонко и по-девичьи. Руднев так и сидел на табурете у двери, бледный, с телефоном на колене, и смотрел на двадцатитрёхлетнего парня напротив так, как в его возрасте смотрят на живого дьявола, которого сам пустил к себе в дом.
Глава 9
Майор Коваль приехал на терминал «Север-Транса» в начале девятого вечера двадцать второго октября, через полтора часа после звонка Руднева. Приехал он на сером электрическом «Москвиче» без опознавательных знаков, и с ним были трое оперативников в гражданском, все моложе тридцати, в одинаковых тёмных куртках и кроссовках, забрызганных грязью с парнасской дороги. Сам Коваль оказался сухим жилистым мужиком лет пятидесяти трёх, с седыми усами щёткой, красными от недосыпа веками и обрубком вместо верхней фаланги мизинца на правой руке. С Рудневым они обнялись в коридоре коротко, по-армейски, хлопнув друг друга по лопаткам. Из их разговора Виктор понял, что срочную они служили в одной роте под Выборгом и в последний раз виделись три года назад на похоронах ротного. Потом Коваль повернулся к нему и посмотрел так, как смотрят в отделе на задержанного, который пришёл сам. Виктор дал себе две секунды зрения. Вокруг шеи майора лежала серо-зелёная усталость человека на третьей подряд смене, а поверх неё тянулась тонкая жёлтая нить профессионального недоверия, ровная и привычная, без всякой злобы.
Запись Коваль прослушал в кабинете Руднева через наушник, стоя у окна и глядя во двор, где под навесом заряжались тягачи. Слушал он одиннадцать минут, ни разу не перемотав, и только на фамилии Крюкова поднял бровь. Виктор сидел в кресле для посетителей в чистой рубашке, которую Руднев принёс ему из шкафа с запасной формой, на два размера больше, с логотипом «Север-Транса» на нагрудном кармане. Окровавленную белую он свернул и положил в пакет, чтобы выбросить дома. После второго тюбика Лиса гул в затылке держался ровным фоном, но руки оставались холодными, и Виктор грел их о кружку сладкого чая, который ему налила уборщица из столовой. В пенале оставалось два тюбика.
— В суде эта запись стоит ноль, — сказал Коваль и вынул наушник из уха. — Без адвоката, без протокола, человек на полу ревёт, его ладонью держат. Любой защитник скажет, что показания получены под давлением, и будет прав. Но адрес есть, и адрес я проверю сегодня же. Это кто, Паша?
— Консультант мой, Артём Соколов, — ответил Руднев и кивнул на Виктора. — Он их и расколол, за два часа. Я его попросил, он работал.
Коваль посмотрел на Виктора ещё раз, теперь дольше, задержав взгляд на полоске полимера над правым виском и на розовой нитке шва, которая выглядывала из-под манжеты. Жёлтое на его шее шевельнулось и легло плотнее. Виктор видел, как майор складывает картинку и как она у него не складывается: тощий пацан, по виду только что из армии или из больницы, и сломанный за две минуты бывший капитан ДПС под сто двадцать килограммов. Вопросов Коваль задавать не стал, видимо, решил отложить их до того момента, когда станет понятно, стоит ли этот пацан вопросов. Он взял со стола телефон Дронова, который механики забрали у того ещё в переговорной, и протянул Рудневу. Телефон был гибкий, сложенный пополам, и разблокировался по лицу.
Разблокировать его пришлось в переговорной, поднеся экран к мокрому опухшему лицу Дронова, который сидел на стуле под лампой между двумя механиками и смотрел в пол. Коваль пролистал переписку за день, нашёл нужное и молча повернул экран к Рудневу и Виктору. В семнадцать пятьдесят две Дронов отправил контакту, записанному как «Сизов ТН», сообщение: «Проверка, левый аудитор от страховой, сиди тихо». В семнадцать пятьдесят пять пришёл ответ: «Принял. На базу ставлю человека с ночи, Михеичу не доверяю». Коваль посмотрел на часы на запястье, потом на Дронова. Тот не поднял головы, только плечи у него дёрнулись.
— Значит, сегодня, — сказал Коваль, убирая телефон в пакет для вещдоков. — Завтра утром Сизов узнает, что его человек замолчал, и к обеду фуры уедут куда-нибудь в Карелию. Брать будем ночью. Паша, нужны твои техники, чтобы машины потом увести, и что-то для перевозки, если они не на ходу.
С Оксаной Юдиной разговаривал один из оперативников, самый молодой, в кабинете Руднева при закрытых жалюзи. Виктор туда не заходил. Он сидел в пустой столовой терминала, где дежурная повариха разогрела ему в микроволновке три котлеты, тарелку гречки и два пирожка с капустой, и ел медленно, по кусочку, чувствуя, как с каждой ложкой отступает дрожь в пальцах. Через стеклянную дверь было видно, как Оксана вышла из кабинета через сорок минут, с красными глазами, и её проводили вниз, к «Москвичу». По словам Руднева, который заглянул в столовую за кофе, она рассказала всё сама и сразу: про стикер Лазарева, про тестовый режим телеметрии, про шестьдесят тысяч за ночь и про мать в Казани, которой нужна квота на операцию на сердце. Коваль записал её как свидетеля, и это решение Виктор отметил с одобрением: девчонка, которая сдала бы Дронова в суде, стоила для дела больше, чем девчонка на скамье рядом с ним.
Выехали в ноль сорок. Первым шёл «Москвич» Коваля, за ним чёрный внедорожник Руднева, а замыкал колонну белый сервисный фургон «Север-Транса», в котором сидели двое техников с переносным пультом ручного управления и сматывали на ходу кабели. Руднев вёл сам, хотя автопилот на трассе включился бы без его участия, и держал руль обеими руками так крепко, что на костяшках натянулась кожа. Виктор сидел на пассажирском сиденье, пристегнувшись, и смотрел в окно на огни северного шоссе. Минут десять они молчали, слышно было только шорох шин и тихий писк навигатора на поворотах. Потом Руднев спросил, не опасно ли ему, такому худому, лезть ночью на склад к бандитам, и Виктор ответил, что из машины он выходить не собирается, если не понадобится.
Посёлок Лесной начинался с разрушенных теплиц, тянувшихся вдоль дороги на полкилометра. Стёкла в них давно выбили, а каркасы проржавели и покосились, и в свете фар между ними блестели лужи с битым стеклом. Над полями лежал туман, низкий, по пояс, и сквозь него проступали тёмные силуэты корпусов бывшего совхоза. На Совхозной улице не горел ни один фонарь, и только у дальнего дома на цепи лаяла собака. Колонна встала за триста метров до ворот овощебазы, у остановки с разбитой будкой, и фары погасли разом. Коваль вышел из «Москвича», подошёл к внедорожнику и постучал в стекло со стороны Руднева.
В тепловизионный бинокль Коваля было видно немного, и Виктор смотрел по очереди с Рудневым, прижимая окуляр к глазу. У ворот третьего корпуса, в будке со светящимся окном, сидел старик в шапке и, судя по наклону головы, спал. Метрах в пяти от будки ходил второй человек, моложе, в чёрной куртке, по трафарету на спине вроде бы со щитом, и тепловизор показывал у него на плече длинное тёмное пятно оружия, холоднее тела. Он ходил от будки к углу корпуса и обратно, ровно, по двадцать шагов в каждую сторону, и у плеча на груди у него светилась маленькая белая точка, тёплая, почти наверняка рация на подзарядке. Коваль забрал бинокль и долго смотрел молча, шевеля усами.
— С наскока не возьмём, — сказал он тихо, наклонившись к окну. — Пока мы бежим сорок метров по открытому, он успеет нажать тангенту, и через двадцать минут здесь будет группа «Бастиона» с лицензионными карабинами. У меня трое пацанов и я, войны мне тут не нужно. Будем ждать пересменки, может, отойдёт отлить.
Ждать до пересменки значило стоять здесь до утра, а к утру Сизов мог узнать о Дронове из любого другого источника. Виктор прикинул вилку: сорок минут ожидания в надежде, что охранник отойдёт, или две минуты работы, которые обойдутся ему третьим тюбиком и кровью. Риск во втором варианте был другой. Коваль увидит то, чего не сможет объяснить, и запомнит, а майор районного отдела с хорошей памятью мог через полгода стать проблемой. Виктор решил, что объяснение у майора будет, и такое, какое майор сам захочет услышать. Он отстегнул ремень, повернулся к Ковалю и предложил: он подойдёт к воротам один, пьяный, потерявшийся, спросит дорогу к станции, а когда охранник отвлечётся на разговор, пусть ребята бегут.
Коваль посмотрел на него сверху вниз через опущенное стекло, и жёлтая нить на его шее, когда Виктор сдвинул фокус на секунду, уплотнилась. Руднев сказал, не оборачиваясь, что парень знает, что делает, и что за два часа в переговорной он насмотрелся достаточно. Коваль пожевал усы, потом пожал плечами и сказал, что если пацана подстрелят, он в рапорте напишет, что гражданский полез по собственной инициативе. Виктор кивнул и вышел из машины. Один из техников по просьбе Руднева отдал ему свой старый пуховик без логотипов, засаленный на рукавах и пахнущий машинным маслом, и Виктор натянул его поверх рубашки, взлохматил волосы ладонью и сунул руки в карманы.
До ворот он шёл неровно, загребая ногами и спотыкаясь о колею, и последние двадцать метров громко напевал что-то бессвязное, чтобы охранник услышал его раньше, чем увидит. Туман оседал на лице холодной влагой. Охранник услышал на тридцати метрах и остановился, развернувшись к дороге, а на двадцати включил фонарь, и белый луч ударил Виктору в лицо. Виктор зажмурился, прикрылся рукой и продолжил идти, пока охранник не крикнул «Стоять» во второй раз, громче. Он остановился в четырёх метрах от него, у самого края светового пятна от будки, и покачнулся. Охранник был лет двадцати пяти, коротко стриженный, с широким лицом и нашивкой «Бастион. Охрана» на груди, а укороченный карабин держал стволом вниз, но палец уже лежал на спусковой скобе.
— Братан, станция где? — Виктор говорил громко, растягивая слова, и махнул рукой куда-то в туман. — Я с днюхи у Серёги, он сказал, тут напрямую через совхоз, а я третий час хожу. Телефон сел, рука не работает. Дай позвонить, а?
— Пошёл отсюда, — охранник поднял фонарь выше, к самому лицу Виктора, и сделал шаг вперёд. — Станция в другую сторону, через поле, километра три. Ещё раз к воротам подойдёшь, я тебя положу и наряд вызову. Давай, давай, разворачивайся.
Луч бил прямо в глаза, но Виктор опустил руку и посмотрел поверх него, туда, где за слепящим пятном были зрачки охранника. Зрение включилось само, и вокруг толстой шеи вспыхнуло скучное багровое раздражение, плотное, с грязно-жёлтым краем: охранник врал про наряд и вызывать никого не собирался. Под багровым, у самой челюсти, тянулась синяя нитка, тонкая, но живая, страх человека, которого поставили ночью одного в чужом месте и ничего толком не объяснили. Виктор собрал гул за переносицей и вогнал его в эту нитку одним толчком, коротким, на полсилы того, что получил Гена на свалке. Синий у охранника на шее рванул вверх и съел всё остальное за одно сердцебиение. Фонарь выпал у него из руки и покатился по бетону, луч заметался по забору.
Охранник сел прямо на мокрый бетон, сначала на колени, потом на бок, и схватился обеими руками за грудь. Он дышал часто, со свистом, коротко и мелко, и не мог вдохнуть глубже, а пальцы правой руки ползли к рации на груди и никак не могли нащупать кнопку. Виктор шагнул к нему, снял рацию с клипсы и отбросил её в сторону, а карабин ногой отодвинул подальше, к будке. Из тумана за его спиной уже бежали трое оперативников, топот кроссовок по мокрому бетону и тяжёлое дыхание приближались, и через двенадцать секунд на охраннике защёлкнулись наручники. Старик в будке проснулся от шума, протёр запотевшее стекло рукавом и поднял руки раньше, чем кто-нибудь успел ему что-то сказать. Коваль подошёл последним, неторопливо, держа руку под курткой.
Цену Виктор почувствовал на третьей секунде после толчка, уже когда отходил в сторону от ворот. Из левой ноздри потекло горячее, густо и сразу, на губу и на подбородок, и он зажал нос рукавом чужого пуховика. Желудок скрутило так, что он присел на корточки у столба, переждал спазм и только потом выпрямился. По краям зрения поползла серая рябь, гул в затылке перешёл в тупые толчки в такт сердцу. Кровь капала на рукав, на руки и на бетон, и в свете фонаря от будки она казалась чёрной. Руднев подошёл сзади и протянул пачку бумажных салфеток, а Виктор взял её и зажал ноздрю, наклонив голову вперёд, и попросил принести из машины пенал.
— Ты его чем? — спросил Коваль, глядя то на охранника, который так и лежал на бетоне, хватая ртом воздух, то на окровавленные салфетки. — Я видел, ты его не трогал.
— Сказал, что за ним приехали из «Бастиона», разбираться за Дронова, — Виктор говорил глухо, через салфетку. — Он поверил. Его сюда поставили одного, без объяснений, он и так был на взводе.
Коваль смотрел на него ещё секунд пять, и жёлтая нить у него на шее дёрнулась и обмякла. Потом он кивнул и сказал, что у него в отделе служил один такой опер, нервы на пределе, от любого резкого слова начинал задыхаться, и через год ушёл на пенсию по здоровью. Этого объяснения майору хватило, и Виктор понял по цвету, что Коваль сам выбрал его и больше к нему возвращаться не будет. Руднев принёс пенал, и Виктор, не снимая пуховика, вколол третий тюбик в плечо прямо через ткань. Тепло пошло по руке через три минуты, кровь остановилась через пять. В пенале оставался последний тюбик, и Виктор положил его во внутренний карман отдельно.
Ворота третьего корпуса старик открыл своим ключом, трясущимися руками, бормоча, что его наняли сторожить пустые склады и что про машины он ничего не знает. Створки поехали в стороны на ржавых роликах со скрежетом, и в лицо ударило запахом сырого бетона, гнилой картошки и свежей краски. Под потолком корпуса висели три уцелевшие лампы, и в их свете стояли в ряд три тягача, плоские, без кабин, со скошенными обтекателями. Борта у них были свежевыкрашены в серый, и на каждом белым трафаретом стояло «Транзит-Норд», а на задних контейнерах висели номера с новыми табличками, ещё блестящими. Руднев подошёл к первому тягачу, провёл ладонью по борту и ногтем подцепил край плёнки у колёсной арки, которая отошла легко, на клею. Под серым показалась синяя полоса «Север-Транса».
На контейнерах висели пломбы «ДатаСферы», жёлтые, пластиковые, с номерами на ободке. Виктор взял у Руднева планшет с накладными и сверял номера вслух, по одному, а Руднев светил фонарём на каждую пломбу и повторял цифры. ДС-0447812, ДС-0447813, ДС-0447814 на первом контейнере, и все три совпали. На втором и третьем совпали тоже. Пломбы никто не трогал, кольца стояли целые, и на пыльном пластике не было ни одного следа пальцев. На верстаке у дальней стены лежала коробка из-под обуви, а в ней транспондеры, снятые со всех трёх машин, с аккуратно обрезанными проводами и наклеенными бирками с номерами. Техник «Север-Транса» взял один, повертел в руках и сказал, что поставит обратно за час.
Следователь из районного отдела, женщина лет сорока по фамилии Нестерова, приехала к трём часам ночи на служебной машине, сонная и злая, в пуховике поверх форменного кителя. Осмотр места происшествия занял до шести утра. Понятыми позвали двух женщин из соседнего дома, разбуженных лаем собаки, и они стояли у ворот в халатах и куртках, переглядывались и подписывали каждый лист, не читая. Виктор всё это время сидел во внедорожнике Руднева с выключенными фарами, съел три плитки шоколада из бардачка и выпил полтора литра воды. В протокол его не вписали. Руднев объяснил Нестеровой, что парень его сотрудник и приехал как водитель, и следователь даже не подняла глаз от планшета.
Домой Виктора отвёз водитель Руднева на служебной машине, в семь двадцать утра двадцать третьего октября. Виктор поднялся на шестнадцатый этаж, выбросил пакет с окровавленными рубашками в мусоропровод, разделся, лёг на жёсткую кровать в нише и проспал шестнадцать часов подряд, не просыпаясь. Проснулся он в двенадцатом часу ночи от голода, сварил шесть яиц, съел их с пачкой творога и тремя плитками шоколада и снова лёг. На чипе висело одно сообщение от Руднева, отправленное днём: «Дронов закрыт по сто пятьдесят восьмой, четвёртая часть. Сизова взяли в офисе в обед. Спи». Виктор прочитал его дважды, выключил экран и проспал до десяти утра двадцать четвёртого.
Двадцать четвёртого он из студии не выходил. Руднев звонил трижды, и по его голосу было слышно, как за сутки с него сошла серость, хотя хрипота осталась. Нестерова в тот же день выделила процессоры в отдельное производство как вещественные доказательства и вернула их законному владельцу под сохранную расписку, чтобы груз на двадцать четыре миллиона не стоял месяцами на складе отдела. В девятнадцать ноль-ноль на овощебазе в Лесном представитель «ДатаСферы» по фамилии Вершинин подписал акт приёма и уехал вслед за тремя тягачами, которые техники «Север-Транса» к этому времени перекрасили обратно в синий. «ДатаСфера» в тот же вечер отозвала иск и разморозила оплату фрахта за три рейса, которую держала с конца сентября: четыре миллиона двести тысяч токенов легли на расчётный счёт «Север-Транса» к полуночи. Страховщик, оставшийся без убытка, подал ходатайство о прекращении спора.
Банк держался дольше остальных. Кредитный комитет «Невского кредитного союза» собирался утром двадцать пятого, чтобы запустить взыскание и подать заявление в арбитраж, и Руднев с юристом весь вечер двадцать четвёртого сидели над письмом в банк с приложением акта приёма груза и выписки по счёту. В половине двенадцатого ночи банк ответил коротко: требование о досрочном погашении отзывается, квартальный убыток после возврата груза ниже порога ковенанта, заседание комитета по «Север-Трансу» снято с повестки. Груз вернулся к заказчику ровно за сутки до того, как банк начал бы забирать компанию. Руднев переслал Виктору ответ банка без единого слова, и следом прислал адрес нотариальной конторы и время: двадцать пятое, одиннадцать ноль-ноль.
Нотариальная контора занимала второй этаж старого доходного дома на Каменноостровском проспекте, с лепными потолками, дубовыми дверями и паркетом, который скрипел под каждым шагом. Виктор приехал туда на каршеринге в чистом тёмно-синем костюме и второй рубашке из гипермаркета, на десять минут раньше времени. Руднев уже сидел в приёмной и пил кофе из бумажного стаканчика. Выглядел он так, будто спал три ночи подряд: лицо порозовело, мешки под глазами опали, галстук был затянут ровно. Виктор сдвинул фокус на две секунды и увидел вокруг его шеи ровное густое багровое удовлетворение и тонкую синюю нитку у самой ключицы, которая не уходила. Руднев радовался, и при этом немного боялся сидящего рядом парня, и боялся тем страхом, который не мешал ему радоваться.
Нотариус, полная женщина лет шестидесяти в очках на цепочке, разложила документы на столе из красного дерева и начала читать вслух, медленно, пункт за пунктом. Договор купли-продажи пятнадцати процентов уставного капитала общества с ограниченной ответственностью «Север-Транс» стоил по номиналу тысячу пятьсот токенов, и эту сумму Виктор оплатил Рудневу с запястья прямо за столом. Оба приложили запястья к нотариальному считывателю, и на экране под гербом загорелись две строки: «Руднев П. Н., верификация пройдена» и «Соколов А. И., верификация пройдена». Нотариус отправила заявление в налоговую через свой шлюз и сказала, что изменения в реестре появятся через пять рабочих дней. Виктор расписался на трёх экземплярах договора стилусом на экране, той же подписью с длинным хвостом, которую отрабатывал неделю назад.
Гонорар Руднев перевёл тут же, в приёмной, запястье к запястью через свой телефон. Перед этим он спросил, сколько Виктор потратил на дело из своего кармана, и спросил, кажется, из вежливости. Виктор ответил сразу, не задумываясь: сто шестьдесят восемь токенов на каршеринг до Парнаса двадцать второго, сорок два на обед в столовой терминала и сто тридцать два на каршеринг до нотариуса сегодня, итого триста сорок два. Руднев посмотрел на него, моргнул и вдруг засмеялся, громко, на всю приёмную, так что секретарша за стойкой подняла голову. Смеялся он секунд десять, вытирая глаза, а потом набрал на телефоне сумму: три миллиона пятьсот тысяч триста сорок два. На чипе у Виктора пискнуло, и баланс встал на цифру три миллиона шестьсот сорок тысяч ровно.
На улицу они вышли вместе. Каменноостровский шумел машинами, над крышами висело серое небо, и с Невы тянуло холодным ветром, от которого у Виктора сразу замёрзли уши. Руднев остановился у колонны подъезда, вынул из кармана электронную сигарету в металлическом корпусе и затянулся, выпустив облако пара с запахом ванили. Минуту он молчал, глядя на поток машин, и Виктор видел, что он подбирает слова. Синяя нитка у него на шее, когда Виктор глянул на полсекунды, стала толще.
— Артём, ты парень с головой, я таких вообще не встречал, — сказал наконец Руднев и повернулся к нему. — Но будь осторожен. Те люди, которые хотели нас обанкротить и забрать маршруты за бесценок, ходят под Вадимом Крюковым из «Бастиона». А Крюков десять лет назад начинал личным водителем и торпедой у самого Юрия Каверина, там отморозки старой закалки.
Виктор поправил манжету рубашки над шрамом на левом запястье, медленно, двумя пальцами, и посмотрел на Руднева спокойно, не меняя выражения лица. Под швом на правом виске толкнулось, хотя дар он не включал. Фамилию Каверина он слышал вслух от постороннего человека впервые с тех пор, как очнулся на свалке, и от неё кожу на затылке стянуло так же, как неделю назад от фамилии Старостина. Пульс подскочил до девяноста, и Виктор заставил себя дышать на четыре счёта, глядя на ванильный пар, который ветер уносил вдоль проспекта. Руднев ничего не заметил. Он смотрел на поток машин и ждал ответа.
— С транспортными рисками я как-нибудь разберусь, Павел Николаевич, — сказал Виктор ровно. — Крюков потерял три фуры, Дронова и Сизова, и пока он считает убытки, ему не до нас. Если он полезет к «Север-Трансу» снова, вы мне позвоните первым.
Руднев кивнул, спрятал сигарету в карман и протянул руку. Рукопожатие у него было крепкое, сухое и короткое, и он задержал руку Виктора на секунду дольше, чем требовалось. Потом сказал, что у него полно знакомых по складскому бизнесу, у которых воруют собственные управляющие, и что он будет рекомендовать им молодого аудитора, если тот не против. Виктор ответил, что не против, и что расценки обсудит с каждым отдельно. Руднев сел в свой внедорожник и уехал, а Виктор остался на ступеньках, глядя, как чёрная машина сворачивает к мосту.
Домой он поехал не сразу. Сначала каршеринг отвёз его в аптеку у метро, где он купил коробку ампул сорокапроцентной глюкозы для приёма внутрь, по десять миллилитров, за девяносто токенов. Потом он заехал в гипермаркет под кольцом и на втором ярусе, в канцелярском отделе, купил пробковую доску шестьдесят на девяносто сантиметров, коробку булавок с красными пластиковыми головками и красный маркер. В фотокиоске у входа он распечатал пять фотографий на плотной матовой бумаге, выбирая снимки на экране киоска из открытых источников. Пожилая женщина за соседним аппаратом печатала фотографии внуков и косилась на снимок полковника в кителе, который выполз из прорези первым. Виктор забрал распечатки, сложил их в конверт и ушёл раньше, чем она успела что-нибудь спросить.
В студии он повесил доску на стену у окна, на два саморезника, которые нашёл в ящике кухонного угла и вкрутил ручкой ножа. Первыми он приколол наверх три фотографии из хроники открытия «Балтийской короны»: Каверина у золотой ленты, Старостина в очках без оправы и полковника Громова у трибуны. Номеров под ними он не ставил. Ниже, в левом углу, он приколол четвёртый снимок, фотографию старого сайта «Весна-Мед» за две тысячи шестнадцатый год, где на странице специалистов улыбался гладко выбритый Старостин в роговых очках. Пятую распечатку он пока держал в руке и не вешал, потому что сначала хотел прочитать о человеке на ней всё, что открыто.
Терминал развернул над столом голографическую матрицу, и Виктор открыл реестр юрлиц, держа под рукой ампулу глюкозы. Общество с ограниченной ответственностью «Частная охранная организация «Бастион»» учредили в марте восемнадцатого года, генеральный директор и единственный участник Крюков Вадим Сергеевич, тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года рождения. По лицензионной базе Росгвардии за «Бастионом» числилось триста двенадцать охранников и сорок семь единиц служебного оружия. В реестре госзакупок Виктор нашёл одиннадцать контрактов «Бастиона» на охрану строительных площадок, и у восьми из них заказчиком значились дочерние структуры девелоперского направления «Каверин-Групп», включая площадку «Балтийской короны» на намыве. Ещё три договора на сопровождение грузов «Бастион» заключил с «Транзит-Нордом», и последний из них датировался августом, тем самым месяцем, когда Крюков звал Дронова в баню в Кудрове.
Фотография Крюкова на сайте «Бастиона» висела в разделе «Руководство», снятая в студии на сером фоне. Мужчина под сорок, грузный, с двойным подбородком и залысинами, которые он пытался прикрыть коротким ёжиком, в тёмном костюме-тройке, тесном в плечах. Глаза маленькие, посаженные близко, взгляд в объектив прямой и тяжёлый. Под нижней губой слева, наискосок к подбородку, белела короткая тонкая полоса старого шрама, сантиметра в полтора. Виктор увеличил снимок на половину матрицы и долго смотрел на этот шрам, пока не открыл ампулу и не выпил её залпом, морщась от приторной сладости. В правом виске стучало ровно и тяжело, без всякого дара.
Шрам он помнил. В пятнадцатом и шестнадцатом годах Виктор два-три раза в месяц ездил вместе с Кавериным на встречи с таможней и с банкирами, и каждый раз их возил чёрный «Мерседес» S-класса, хозяйская машина, за рулём которой сидел Вадик. Вадику тогда было двадцать семь или двадцать восемь, худой, кудрявый, быстрый, и он выскакивал из-за руля раньше, чем машина успевала остановиться, чтобы открыть дверь Каверину, а потом обегал капот и открывал заднюю дверь Виктору. На Литейном он бегал в ларёк за кофе, двойной американо без сахара для Каверина и такой же для Виктора, и всегда возвращался бегом, держа стаканы перед собой. Шрам под губой он получил весной шестнадцатого года в драке у ночного клуба на Лиговском и неделю ходил с пластырем, а Каверин смеялся над ним при Викторе. Фамилию Вадика Виктор в те годы не знал и знать не стремился, потому что водителей хозяина звали по именам.
Дальше Виктор считал, разложив на матрице чистый лист и записывая по строке. В ночь на пятнадцатое октября две тысячи шестнадцатого года Каверин звонил ему из ресторана, а значит, у ресторана в машине его ждал водитель. Утром пятнадцатого, в десять ноль-ноль, касса «Весна-Мед» ждала два миллиона рублей, и Виктор не приехал. Месяцем раньше, когда первый курс ампул оплачивал «Балт-Транзит» под будущую зарплату, Виктор сам вписал в анкету клиники экстренным контактом для оплаты бухгалтерию «Балт-Транзита», потому что других родственников у Алисы не было. Значит, утром пятнадцатого клиника звонила в офис Каверина, и кто-то от Каверина туда поехал, потому что вопросы о живых людях Каверин никогда не решал по телефону. Возил Каверина в те месяцы Вадик, и если Каверин ездил на Васильевский сам или посылал кого-то, водитель знал маршрут, время и, скорее всего, лица.
Была и вторая причина, и её Виктор записал отдельной строкой ниже. Водитель с зарплатой в шестьдесят тысяч рублей за десять лет вырос в хозяина охранной фирмы на триста человек с контрактами от бывшего хозяина на сотни миллионов. Такие повышения в шестнадцатом году платили за услуги, о которых не пишут в отчётах, и Виктор знал по «Балт-Транзиту» три таких истории, и все три начинались с одной ночи, после которой человек становился нужным и опасным одновременно. Каверин, Старостин и Громов сидели слишком высоко, чтобы к ним можно было подойти сейчас. До Крюкова дотягивались руки уже сегодня: у него был конфликт с компанией, в которой Артёму Соколову принадлежало пятнадцать процентов, у него сидел в изоляторе Дронов, а у Дронова был язык.
Виктор приколол пятую фотографию в правом нижнем углу доски, на уровне глаз, отдельно от трёх лиц наверху. Красным маркером он поставил напротив лица Крюкова цифру «1», крупную, в два росчерка, и маркер скрипнул по пробке. Под цифрой он булавкой приколол полоску бумаги с одной строкой: «Утро 15.10.16 — кто поехал на Васильевский». За окном на эстакадах кольца загорались вечерние огни, и белые фары беспилотных фургонов шли сплошным потоком в обе стороны. Виктор выпил вторую ампулу глюкозы, сел на край кровати и долго смотрел на доску, на тощее отражение в тёмном стекле окна позади неё и на последний тюбик Лиса, лежавший на столе рядом с терминалом. Первый серьёзный капитал и доля в действующем бизнесе были получены, а ниточка от рядового угона фур сама привела его к человеку, который десять лет назад открывал перед ним дверцу хозяйского «Мерседеса».
Глава 10
Двадцать шестого октября Виктор проснулся в шесть утра и первым делом открыл на терминале выписку по счёту Артёма Соколова. В верхней строке стояла цифра три миллиона шестьсот сорок тысяч, и за ночь к ней не прибавилось ни токена. Он сварил шесть яиц, съел их у окна вместе с пачкой творога и развернул на матрице чистый лист, разделённый на две колонки. Точно так же он когда-то раскладывал бюджет перед захватом чужого склада. Спорткар и квартиру с видом на залив он вычеркнул в первые десять минут. В шестнадцатом году он видел, как портовые ребята, поднявшие первые серьёзные деньги, покупали белые внедорожники, а через полгода давали показания, потому что следователь начинал с вопроса, на какие деньги куплена машина. Крюков сейчас считал убытки и наверняка уже спрашивал у своих людей, кто тот худой парень, приехавший на «Север-Транс» за день до ареста Дронова. Сирота из Пермского края на новой машине за восемь миллионов ответил бы ему на этот вопрос сам.
Деньгам нужна была оболочка, через которую они будут приходить и уходить с понятными назначениями платежей. Частное лицо с миллионами на счёте и без единого трудового договора банк в двадцать шестом году ставил на внутренний контроль автоматически. Виктор выяснил это за полчаса, прочитав регламент финансового мониторинга на сайте «Невского кредитного союза». Юридическое лицо с вывеской, офисом и договорами оказания услуг выглядело для того же алгоритма скучной строчкой среди сорока тысяч таких же. Он выбрал организационную форму, вид деятельности по классификатору «консультирование по вопросам коммерческой деятельности и управления» и формулировку для устава. Её он переписывал трижды, пока не убрал всё, что могло заинтересовать лицензирующие органы: «оценка кадровых рисков, медиация коммерческих споров и сопровождение сделок». Название пришло само, из фамилии на чипе: «Сокол-Аудит», общество с ограниченной ответственностью, единственный участник и генеральный директор Соколов Артём Игоревич.
Регистрацию он провёл через сервис электронной подачи. Двадцать шестого в одиннадцать утра агент из небольшой конторы на Лиговском за пятнадцать тысяч токенов выпустил ему квалифицированную электронную подпись, прописав её прямо в чип рядом с ключом от студии, и собрал пакет документов. Уставный капитал Виктор внёс сразу, сто тысяч, хотя закон разрешал и десять. Компания с капиталом в десять тысяч у любого серьёзного контрагента вызывала тот же вопрос, что и пустой офис без мебели. Налоговая зарегистрировала «Сокол-Аудит» вечером двадцать девятого. Тридцатого утром банк открыл расчётный счёт, и сто тысяч уставного капитала переехали туда с личного счёта одной строкой. Своё первое юрлицо в шестнадцатом году Виктор открывал три недели, с очередями, нотариусом и двумя конвертами для инспектора, а это ушло в четыре дня и не потребовало ни одного живого разговора.
Офис он искал параллельно, с двадцать седьмого по двадцать девятое, и отбросил первые пять предложений из пятидесяти, ещё не открыв фотографий. Все пять стояли в стеклянных бизнес-центрах у транспортного кольца, где каждый посетитель проходил турникет по запястью, а журнал визитов управляющая компания хранила полгода и по запросу отдавала кому угодно. Его клиентам требовалось как раз обратное. Владелец оптовой базы, который приходит рассказать, что его обворовывает собственный управляющий, меньше всего хочет оставить запись о визите туда, где этот управляющий может её увидеть через знакомого в охране. Виктор отфильтровал старый фонд в центре: здания до тысяча девятьсот семнадцатого года, отдельный вход, четвёртый этаж и выше, чтобы под окнами не стояли случайные прохожие. Таких осталось три. Подошло одно, особняк бывшего Торгового банка на Садовой, с тёмным гранитным цоколем и коваными решётками на окнах первого этажа.
Управляющая зданием встретила его двадцать восьмого в вестибюле с мраморной лестницей и чугунными перилами. Ей было лет пятьдесят пять, тёмные волосы стянуты в тугой узел, в руке планшет в кожаной обложке. Посмотрев на ёжик, на полоску полимера над виском и на костюм с чужого плеча, она поджала губы. Пока они поднимались на четвёртый этаж, она дважды упомянула залог и один раз сказала, что студентам здесь обычно не сдают. Виктор шёл за ней молча и считал ступени. Их было восемьдесят шесть, и лестница поднималась вдоль стены так, что с каждой площадки был виден вход внизу. На четвёртом этаже управляющая открыла тяжёлую дубовую дверь с латунной ручкой, и Виктор вошёл в помещение раньше, чем она успела договорить фразу про правила внутреннего распорядка.
— Сорок два метра, два окна во двор, третье на Садовую, — управляющая прошла к окну и раздвинула пыльные шторы. — Пятьдесят пять тысяч в месяц, договор минимум на полгода, депозит в размере месячной платы. Чёрная лестница ведёт во двор, к арке на Апраксин переулок, ключ только у арендатора. Камер на чёрной лестнице нет, собственник не разрешил портить лепнину кронштейнами. Если вам для студенческого проекта, я бы посоветовала коворкинг на Гороховой, там дешевле.
— Полгода, оплата сразу целиком, — Виктор подошёл к двери чёрного хода в углу, открыл её и глянул вниз, в узкий колодец лестницы с железными перилами. — Договор на «Сокол-Аудит», реквизиты пришлю через десять минут. Ключи от обеих дверей и от арки нужны мне сегодня.
Управляющая повернулась от окна, и Виктор дал себе две секунды зрения. Вокруг её шеи стояло серо-жёлтое свечение, недоверие, к которому примешивалась обычная скука человека, сдающего помещения пятнадцатый год. Слова «сразу целиком» прорезали его тонкой багровой ниткой интереса. Он погасил зрение и стал разглядывать потолок, где сохранилась лепная розетка с гипсовыми дубовыми листьями, отбитыми по краю. Чёрная лестница выходила во двор с двумя старыми тополями и аркой в переулок, по которому в обеденное время шла толпа к Апраксину двору. Человек, вышедший из арки, растворялся в этой толпе за десять шагов. Триста тридцать тысяч за полгода и пятьдесят пять тысяч депозита Виктор перевёл с личного счёта в тот же вечер, когда «Сокол-Аудит» получил ИНН, и вместе с регистрацией и уставным капиталом на оболочку ушло ровно полмиллиона.
Мебель он подбирал два дня, тридцатого и тридцать первого, и выбирал её по тому, как в ней будет сидеть посетитель. Себе он взял тяжёлый дубовый стол сталинских времён, найденный на складе антикварной комиссионки у Обводного: метр восемьдесят на девяносто, со столешницей в три пальца толщиной и тумбами на латунных колёсиках, которые давно перестали крутиться. За двенадцать тысяч его привезли и подняли по главной лестнице двое грузчиков, проклиная каждую из восьмидесяти шести ступеней. Свой стул он поставил спиной к окну на Садовую, так чтобы дневной свет падал из-за плеча и его лицо оставалось в полутени. Для посетителей он купил два низких кожаных кресла из старого кабинета какого-то директора, глубоких, с продавленными сиденьями. Ножки он попросил мастера в той же комиссионке подпилить ещё на четыре сантиметра. Человек в таком кресле сидит ниже хозяина кабинета, упирается коленями почти в грудь и смотрит снизу вверх, а встать быстро у него не выйдет, даже если очень захочется.
Свет он ставил полдня. Над креслами для посетителей, на кронштейне под потолком, электрик повесил две матовые лампы в латунных колпаках и развернул их под углом в сорок градусов, так что свет ложился на лицо и шею сидящего, а стол оставался в тени. Виктор сам садился в кресло, смотрел на своё место и двигал лампы, пока свет не стал бить точно в линию от подбородка до ключиц. Человек под таким светом щурится, морщит лоб, и вся мимика верхней половины лица работает открыто, а сонные артерии оказываются в самом светлом пятне комнаты. Цвета на чужой шее Виктор видел при любом освещении, но под прямым светом вспыхивали и обычные приметы: пульс в ямке над ключицей, кадык, пот на верхней губе. Он отмечал их, не тратя ни грамма сахара. Лампы, кронштейн, работа электрика, кожаные кресла и подпил ножек обошлись в одиннадцать тысяч. Ещё три тысячи ушли на сейф с механическим замком, вешалку и стеллаж под бумажные папки.
Вечером тридцатого Виктор открыл в чипе канал стоматологии в Купчино и написал Лису одну строку: «Болит зуб, нужна коробка лекарства, двадцать штук». В пенале у него лежал последний тюбик, а на ближайшую неделю, судя по разговорам с Рудневым, предстояла работа каждый день. Ответ пришёл через сорок минут: «Двенадцать тысяч, курьер завтра в десять, адрес». Курьер оказался пожилым мужиком в куртке службы доставки медицинских расходников. Он вручил запечатанную коробку с логотипом зуботехнической лаборатории, дождался, пока Виктор приложит запястье к его ручному терминалу, и уехал. Внутри, в пенопластовых гнёздах, лежали двадцать шприц-тюбиков и сложенная вчетверо бумажка, где почерком Лиса было написано: «Не больше трёх в сутки. Четвёртый в тот же день поднимет давление в глазных венах, и ты ослепнешь на правый глаз раньше, чем поймёшь почему».
В воскресенье первого ноября гравёр с Литейного в девять утра привинтил к гранитной стене у парадного входа бронзовую табличку размером с лист тетради. На ней в две строки шло: «Сокол-Аудит. Оценка кадровых рисков и сопровождение сделок», а ниже мелко стоял номер этажа. Табличка стоила две тысячи с работой, и мастер, собирая инструмент, сказал, что такие здесь вешали банкиры до революции. Виктор постоял перед ней минуту на холодном ветру с Садовой, глядя, как по полированной бронзе ползёт отражение трамвая. Потом поднялся в офис, сел за дубовый стол и сверил баланс. На личном счёте оставалось три миллиона сто тысяч, на счёте «Сокол-Аудита» сто тысяч уставного капитала. Офис, мебель, регистрация, лекарства Лиса и неделя жизни заняли пятьсот сорок тысяч, и ни одна из этих трат не тянула на что-то, о чём Крюкову стоило бы спросить у своих людей.
Руднев позвонил в тот же день, в двенадцатом часу, и по голосу было слышно, что звонит он из машины с открытым окном. Неделю назад он предлагал рекомендовать молодого аудитора своим знакомым и сдержал слово быстрее, чем Виктор рассчитывал. Он перечислил четыре фамилии, и Виктор записал их в бумажную тетрадь в клетку, такую же, как на «Север-Трансе», купленную в киоске на Садовой. Тамара Викторовна Шульц держала сеть пекарен «Хлебный двор», одиннадцать точек и центральный цех в Колпине. Игорь Мамонтов владел курьерской службой «Пульс-Доставка» на шестьсот курьеров. Ринат Хайруллин держал две оптовые базы бытовой химии, в Шушарах и в Колпине. Олег Колпаков владел оптовой базой стройматериалов «Карниз» на Софийской улице, и Руднев сказал о нём отдельно, что денег у того сейчас мало.
— Я им сказал, что ты рентгенолог, — Руднев засмеялся в трубку и закашлялся. — Насквозь видишь, кто ворует. Тамара уже звонила, спрашивала, сколько ты берёшь, а я и не знаю. Назови цифру, я передам. Только не задирай, это не банкиры, это люди, которые мешки сами таскали.
— Триста тысяч за выезд, — ответил Виктор и подчеркнул в тетради четыре фамилии. — Выезд это один объект и один день, до трёх часов разговоров с персоналом. Если найду, кто ворует, платят после. Если не найду, платят двадцать процентов за потраченное время. Предупредите их, что я приеду один, и никаких камер в комнате, где я работаю.
Руднев повторил цифры вслух, видимо, записывая, и сказал, что Тамара примет такие условия, а с остальными надо говорить самому. Виктор слышал в трубке шум трассы и сигнал поворотника, и по тому, как ровно Руднев дышал, понимал, что его новый партнёр за неделю привык к мысли о пятнадцати процентах. Триста тысяч он прикинул ещё накануне, по аналогии с шестнадцатым годом. Тогда частные детективы брали за служебное расследование на складе от двухсот тысяч рублей, неделю работали и в половине случаев называли не того человека. Его выезд стоил дороже детектива и дешевле одного месяца воровства на любой базе из списка. Хозяину, который теряет миллион в месяц, отдать триста тысяч за точное имя не жалко. Хозяин, который теряет меньше, к нему просто не придёт, и Виктору такие клиенты не требовались.
Тамара Викторовна Шульц пришла на Садовую второго ноября в девять утра, через чёрный ход, как ей объяснили по телефону. Женщина лет шестидесяти, полная, с крашенными в медный цвет волосами и мукой, въевшейся в складки кожи у ногтей, села в кожаное кресло, и кресло её глубоко приняло. Колени у неё поднялись почти до уровня груди. Она сощурилась от света лампы и посмотрела на Виктора снизу вверх, с той же обидной смесью недоверия и любопытства, с какой его разглядывала управляющая зданием. За тридцать лет она открыла одиннадцать пекарен, начиная с ларька у станции метро. Говорила она быстро и цифрами: мука первого сорта у неё за четыре месяца подорожала на восемнадцать процентов, а по биржевым сводкам на шесть, и разницу она чувствовала на себестоимости каждого батона.
— Мне Паша сказал, ты всё видишь, — Шульц скрестила руки на животе и подалась вперёд, насколько позволяло кресло. — А я вижу мальчика, у которого ещё молоко на губах не обсохло. У меня закупкой занимаются трое, Ярошенко старший, двенадцать лет со мной, и две девочки при нём. Я им всем верю, понимаешь? Ярошенко у меня крёстный моей внучки. Если ты мне сейчас скажешь, что это он, я тебе не поверю, и денег ты не получишь.
— Тамара Викторовна, я пока никого не назвал, — Виктор говорил тихо, держа руки на столе, ладонями вниз. — Покажите мне закупку на месте, в Колпине. По пять минут на человека, вы будете сидеть рядом и всё слышать. Платите, когда сами убедитесь.
На словах «крёстный моей внучки» вокруг её шеи пошёл густой синий, холодный и плотный, и Виктор отметил его, не включая зрения дольше двух секунд. Человек, который заранее предупреждает, что не поверит, уже подозревает и боится, что подозрение подтвердится. В Колпино они поехали на её машине, в одиннадцать утра были на месте. Центральный цех «Хлебного двора» занимал одноэтажный кирпичный корпус бывшей фабрики-кухни, внутри гудели две печи туннельного типа, и воздух стоял тёплый, сладкий, с запахом подгорелой корки. Отдел закупки сидел в стеклянной выгородке у склада муки, где до потолка поднимались мешки по пятьдесят килограммов с маркировкой мельничного комбината. Виктор сел за чужой стол в выгородке, повернул свободный стул к окну под потолочной лампой и попросил запускать по одному.
Две девочки при Ярошенко, обеим лет по двадцать пять, прошли за четыре минуты обе. На вопросе, где они берут сертификаты качества на муку, у обеих стояло ровное серо-голубое свечение рабочей усталости. На резком вопросе, сколько комбинат возвращает за каждую тонну, обе выдали белое недоумение, у второй с багровым краем обиды. Ярошенко вошёл третьим. Мужчина лет пятидесяти, лысеющий, в шерстяном жилете, с тонкими губами, он сел на стул под лампой и улыбнулся Тамаре Викторовне через стекло выгородки. На первом вопросе, о графике поставок, у него держался ровный серо-зелёный цвет. На втором, о возврате с тонны, синий поднялся к ушам за полсекунды, раньше любого другого цвета, и сквозь него тут же проступило грязно-жёлтое, вязкое, приготовленное заранее. Виктор дал себе пять секунд и поймал короткую картинку: банковское приложение на телефоне, перевод на четыреста двадцать тысяч с пометкой «консультационные услуги» от фирмы с названием мельничного комбината в составе.
— Аркадий Борисович, у вас есть консалтинговая фирма? — спросил Виктор тем же скучным тоном кадровика. — Ваша или жены, неважно. Та, куда комбинат переводит деньги за консультации.
Ярошенко перестал улыбаться. Тамара Викторовна за стеклом подняла голову, увидела его лицо и медленно встала со стула. Через пятнадцать минут она сама, без Виктора, нашла в открытом реестре юрлиц общество «Агроконсалт-Ижора», зарегистрированное в двадцать четвёртом году на Ярошенко Людмилу Сергеевну. Ещё через пять минут, глядя в стену и не поворачиваясь к нему, Ярошенко подтвердил, что комбинат платил по двести тридцать токенов с каждой тонны сверх рыночной цены. Тамара Викторовна расплакалась в машине на обратной дороге, а у дверей офиса на Садовой молча перевела на счёт «Сокол-Аудита» триста тысяч. Виктор поднялся к себе, съел полплитки шоколада и записал в тетради время работы: двадцать две минуты, из них девять секунд зрения.
Третьего ноября приехал Игорь Мамонтов, сорокалетний, спортивный, в куртке «Пульс-Доставки» с оранжевой полосой, и ещё с порога заявил, что считает затею глупостью, а пришёл только из уважения к Рудневу. Его курьерская служба за два месяца потеряла четырнадцать корпоративных клиентов. Все четырнадцать ушли к одному конкуренту, «Северному экспрессу», и каждому конкурент предложил цену ровно на семь процентов ниже. Значит, у конкурента была клиентская база с действующими тарифами. Мамонтов сменил пароли, поставил систему защиты от утечек за полтора миллиона и уволил двух менеджеров, но клиенты продолжали уходить. Виктор поехал в его офис на Обводном и попросил по пять минут с шестью людьми, у которых был доступ к тарифной сетке. Пятым шёл операционный директор Лесовой, сорок пять лет, в очках, тот самый человек, который руководил внедрением системы защиты и лично подбирал двух уволенных менеджеров для увольнения.
У Лесового всё оказалось сложнее, чем у Ярошенко. На резком вопросе о базе его синий поднялся медленно, тонкой волной, и жёлтое лжи под ним почти не проступило. Виктор понял, что перед ним человек, который давно репетировал этот разговор в голове и держит лицо лучше остальных. Он потратил на Лесового двенадцать секунд зрения вместо пяти и только на двенадцатой поймал картинку. Распечатанная тарифная сетка лежала на сиденье машины, а рядом на коленях стоял телефон с открытым мессенджером, и сообщение уходило на номер, подписанный «Гусев СЭ». Распечатки система защиты не отслеживала, она следила только за файлами. Через полчаса Мамонтов нашёл Гусева в штатном расписании «Северного экспресса» на должности коммерческого директора и в списке выпускников одного военного училища с Лесовым, восьмого года выпуска.
На обратном пути, в каршеринге, у Виктора впервые за неделю потекла кровь. Он ехал по набережной Обводного, глядя в окно на тёмную воду, и почувствовал на верхней губе тёплое, а через секунду салфетка в руке уже стала красной. Кровь шла недолго, минуту, но в затылке осталась тяжесть, которая к вечеру не прошла. Двенадцать секунд на одного человека, двадцать семь секунд за весь выезд, и плюс вчерашние девять, без отдыха между днями. Сахар у него держался, он ел шоколад каждые полчаса, но сосуды, видимо, накапливали усталость отдельно от сахара. Виктор записал это в тетрадь отдельной строкой и вколол первый тюбик из коробки Лиса, сидя в машине у арки на Апраксином переулке. Мамонтов перевёл триста тысяч в восемь вечера, приложив к платежу короткое сообщение: «Беру назад свои слова про глупость».
У Хайруллина дело оказалось больше, и он сам предложил платить за два выезда, потому что баз у него было две, а недостача за год сложилась в девять миллионов. Ему было за шестьдесят, говорил он медленно, с татарским выговором на гласных, и на кресле под лампой сидел неподвижно, как сидят люди, привыкшие ждать. Четвёртого ноября Виктор провёл четыре часа на базе в Шушарах, где в двух ангарах стояли стеллажи до потолка, заставленные паллетами со стиральным порошком, отбеливателем и средствами для мытья посуды. Кладовщиков было одиннадцать. Шестеро из них показали на резком вопросе синий, и Виктору пришлось разбираться с каждым по отдельности, возвращаться, задавать второй вопрос, отличать мелкое воровство по паре коробок от схемы. На пятом часу он понял, что воровали почти все, но понемногу, по три-четыре коробки в смену. А схему с пересортицей, на которой уходили фуры, организовал кто-то сверху, и в Шушарах этого человека не было.
Пятого ноября на второй базе, в Колпине, он нашёл его за сорок минут. Управляющий обеими базами Зуев, тридцать восемь лет, сидел в кабинете с видом на погрузочную рампу. Когда Хайруллин зашёл к нему вместе с худым парнем в костюме, Зуев встал и предложил гостю кофе. На резком вопросе о пересортице синий поднялся у него за долю секунды, грязно-жёлтое пошло следом, и Виктор, уставший после вчерашнего, позволил себе всего четыре секунды. Хватило и их. Картинка вышла ясная: квартира в новостройке, вид из окна на развязку в Кудрове, жена у панорамного окна с ребёнком на руках и договор долевого участия на столе с суммой в одиннадцать миллионов. Зуев купил квартиру полтора года назад за наличные из той самой пересортицы, оформил её на жену и с тех пор возил с баз по полторы фуры товара в месяц, списывая разницу на бой и просрочку.
— Квартиру я хочу назад, — сказал Хайруллин вечером, сидя в кресле на Садовой и глядя на Виктора снизу вверх, из-под лампы. — В полицию не пойду, у меня с ними свои дела, мне шум не нужен. Пусть Зуев отдаст квартиру в счёт долга, и разойдёмся. Ты можешь это сделать? Ты его видел, он тебя боится. Возьми себе процент от квартиры, если сделаешь, хоть десять.
Виктор долго не отвечал. Он сидел за дубовым столом, держа в ладонях кружку с чаем, и прикидывал, как это оформить так, чтобы через год Зуев не оспорил сделку в суде. Квартира числилась на жене, и жена в воровстве не участвовала, по крайней мере доказать её участие было нечем. Отступное по долгу, которого нет на бумаге, любой суд признает сделкой под давлением. Мировое соглашение требовало сначала иска, а иск требовал доказательств, которых у Хайруллина не было, кроме слов Зуева, сказанных в кабинете при двух свидетелях. В шестнадцатом году эту задачу решал бы юрист «Балт-Транзита» Шитиков, старый и хитрый, умевший оформить любой отъём так, что бывший владелец сам приносил нотариусу подпись. Виктор разбирался в схемах воровства, на этом его знания кончались. Законов двадцать шестого года о цифровых сделках, о залоге долей и о новом порядке отступного он не знал вовсе.
— Сделать могу половину, — ответил он наконец. — Зуев подпишет признание долга, и подпишет сегодня же. Квартиру оформлять должен юрист, который знает, как это делается после реформы двадцать четвёртого года, у меня такого пока нет. Оплату возьму за два выезда, как договаривались, шестьсот тысяч. Процент от квартиры оставьте себе.
Хайруллин помолчал, пожевал губами и перевёл шестьсот тысяч одной строкой, приложив запястье к считывателю на подлокотнике кресла, который Виктор поставил туда накануне. Синий у него на шее, когда Виктор глянул на полсекунды, был ровный, тусклый, без единого пятна жёлтого, и в нём держалось тёплое багровое уважение. Старик ушёл через чёрный ход, а Виктор остался сидеть за столом в пустом офисе. Сделка, которую он только что отпустил, стоила миллион сто тысяч. Ровно столько составили бы десять процентов от квартиры, и Хайруллин отдал бы их без разговоров. Виктор записал в тетрадь эту цифру и обвёл её. Под ней он записал: «Юрист».
Ночью с пятого на шестое случилось то, о чём предупреждал Лис. В одиннадцать вечера, у себя в студии на шестнадцатом этаже, Виктор сидел перед терминалом, разбирая записи по Хайруллину. Гул в затылке, весь день стоявший ровным фоном, вдруг пошёл вверх, к правому виску, и за полминуты превратился в раскалённую точку под полоской полимера. Свет от голографической матрицы стал резать глаза так, что он погасил её одним движением ладони. Мало было и этого: огни эстакады за окном тоже резали, и он задёрнул штору, а потом намочил полотенце холодной водой из-под крана, лёг на жёсткую кровать в нише и положил полотенце на глаза. Пролежал он так два часа, в полной темноте, слушая гул шин на эстакаде за стеклом и меняя полотенце каждые двадцать минут. Тюбик он не колол: за день ушло уже два, а третий, по словам Лиса, был последним разрешённым. Пульс по ямке над ключицей держался на ста четырёх и до часу ночи не опускался ниже девяноста.
Утром шестого он позвонил Колпакову и перенёс выезд с девяти на полдень, чтобы дать голове ещё три часа. Олег Колпаков, пятидесяти лет, бородатый, в клетчатой рубашке, приехал на Садовую сам, сел в кресло, и кресло под ним жалобно скрипнуло. Денег, как и говорил Руднев, у него было мало. Его база «Карниз» на Софийской улице держала двести тонн кровельного железа, гипсокартона и утеплителя, стояла в залоге у банка, и за последний год её начальник склада, по подозрению Колпакова, увёл товара на четыре миллиона. Выезд занял у Виктора полтора часа, и начальника склада Кривцова он нашёл на первой же минуте разговора, потратив на него три секунды. Кривцов продавал утеплитель налево через бригадиров кровельщиков, приезжавших на базу по утрам за товаром.
— Наличными у меня сейчас триста не наберётся, — сказал Колпаков, когда вернулись на Садовую, и потёр бороду широкой ладонью. — Давай я тебе долю дам. Двадцать процентов «Карниза». Он стоит миллионов пятнадцать без долга, ты же видишь, база хорошая, я тебе не фуфло предлагаю. Двадцать процентов за то, что ты мне за полтора часа нашёл.
Виктор смотрел на Колпакова и на его шею, где ровно светилось багровое, честное, без примеси жёлтого. Колпаков предлагал от души, и предлагал больше, чем стоила работа. Три миллиона за полтора часа, и с долей в действующем бизнесе, который через год стоил бы дороже. Виктор знал по «Балт-Транзиту», что долю в заложенной компании без согласия банка-залогодержателя переоформить нельзя. Залоговый договор почти наверняка содержал запрет на смену участников, нарушение которого давало банку право на досрочное взыскание. Как в двадцать шестом году получают такое согласие, кому в банке пишут письмо, какие гарантии дают взамен, он не знал. Колпаков этого тоже не знал, иначе предложил бы что-то другое.
— Долю возьму в другой раз, когда у меня будет человек, который знает, как обойти ваш залог, — сказал Виктор и улыбнулся одними губами. — Сейчас я её у вас возьму, а через месяц банк заберёт у вас всё. Триста тысяч в рассрочку, по сто в месяц, начиная с декабря.
Колпаков посмотрел на него долго, потом хмыкнул, полез во внутренний карман клетчатой рубашки и достал оттуда телефон. Сто тысяч он перевёл сразу, остальные двести, сказал он, найдёт до понедельника у брата. Брат держал автосервис в Пушкине и был должен ему с лета. Деньги пришли в понедельник, девятого, в десять утра, и Колпаков приписал к переводу: «Двадцать процентов ждут, когда найдёшь своего человека». К этому времени на счёте «Сокол-Аудита» уже лежали миллион шестьсот тысяч, из них полтора миллиона выручки за пять выездов и сто тысяч уставного капитала. Виктор сверил платежи по строкам: Шульц, Мамонтов, Хайруллин дважды, Колпаков. Всё сходилось до токена.
Вечером седьмого, в субботу, он лежал в темноте на кровати в студии с мокрым полотенцем на глазах, хотя за день работал всего полтора часа и зрения потратил три секунды. Голова гудела ровно и устало, без того раскалённого пика, что был в пятницу ночью. Он считал вслух, шёпотом, раскладывая неделю по графам. Пять выездов, около восьми часов работы, меньше минуты зрения в сумме, один эпизод крови в машине на Обводном, одна ночь, когда он чуть не ослеп от света собственной матрицы. На двух клиентах он упустил деньги, лежавшие прямо на столе: миллион сто от Хайруллина и двадцать процентов «Карниза», которые через год стоили бы три-четыре миллиона. Упустил по одной и той же причине. Он умел найти вора и не умел превратить его в собственность.
Два вывода он сделал к полуночи, и оба записал в тетрадь, сняв полотенце и включив только настольную лампу у кровати. Первый касался тела. Двадцатидвухлетний мозг, перекроенный «Вектором-9», выдерживал три часа работы в день и потом требовал ночи в темноте, а без отдыха через неделю начинал сдавать. Значит, каждый выезд должен быть короче, а всё, что можно сделать без дара, должен делать кто-то другой: разбирать реестры, читать договоры, искать имена в базах и готовить вопросы. Второй касался денег. Разовый гонорар в триста тысяч закрывал аренду и жизнь, но до людей, которые ходят на открытия к Каверину, на нём можно было дойти лет за двадцать. Подниматься к ним надо было на долях, недвижимости и залогах, отобранных у воров и отданных благодарными хозяевами, а для этого нужен был юрист, который знает законы двадцать шестого года лучше, чем Виктор когда-то знал законы шестнадцатого.
В воскресенье восьмого, с утра, он сел за терминал и развернул арбитражную базу, отфильтровав её по корпоративным спорам за последние три года. Требования к этому человеку он сформулировал ещё ночью и вписал их в чистое окно матрицы по строке. Юрист должен был выигрывать у крупных компаний, причём не меньше трёх раз за три года, чтобы это не выглядело случайностью. Он должен был работать сейчас без большой фирмы за спиной, потому что юристы больших фирм продают клиентов своим партнёрам. Ему должно было хватать злости на кого-то из тех, кто стоит наверху, чтобы его нельзя было купить у Виктора за деньги этих людей. И ему следовало быть голодным: человек с доходом в миллион в месяц на долю в оптовой базе в Колпине не пойдёт. Из ста сорока тысяч дел за три года первым фильтрам ответили триста двенадцать, и Виктор начал читать их с конца, с самых свежих.
За окном с серого неба над Садовой сыпала первая ноябрьская морось. На дубовом столе в офисе на четвёртом этаже лежала синяя тетрадь с пятью фамилиями, суммами и двумя обведёнными цифрами, а на стене у окна студии на шестнадцатом этаже всё так же висела пробковая доска, где под фотографией Крюкова краснела цифра «1». Подойти к Крюкову с тем, что Виктор имел сейчас, значило выложить на стол признание Дронова, которое Коваль сам назвал нулём для суда. Юрист нужен был и для этого. Алисе исполнилось восемнадцать лет и сорок семь дней, и ни одна база не знала, где она. Вывеска «Сокол-Аудит» висела на бронзовой табличке у входа, первые полтора миллиона выручки легли на расчётный счёт, и Виктор, отметив в базе третье по счёту дело, где одиночный адвокат выиграл у девелоперского холдинга сорок миллионов, закрыл матрицу и пошёл искать человека, способного упаковать его ментальные захваты в безупречные судебные иски.
Глава 11
К полуночи с восьмого на девятое ноября Виктор прочитал двести сорок из трёхсот двенадцати отобранных арбитражных дел и не нашёл в них ни одного человека, которому доверил бы чужую квартиру. Одиночные юристы, выигрывавшие у крупных компаний, выигрывали по одному разу и всегда у слабой стороны. Чаще всего это была дочерняя структура, которую головной холдинг бросал в суде без внятной защиты, потому что спор стоил дешевле, чем время его юристов. Три раза за три года не выигрывал никто. Виктор допил остывший чай с тремя ложками сахара, потёр глаза, в которых после дня перед матрицей стоял сухой песок, и расширил фильтр по периоду с трёх лет до пяти. Таблица выросла до шестисот сорока строк. В правом столбце, где матрица выводила фамилию представителя истца, одна и та же фамилия стала появляться с такой регулярностью, что на седьмом совпадении он перестал прокручивать список и вывел её поиском отдельно: «Жилин И. Б.».
Дел за Жилиным нашлось четырнадцать, все с девятнадцатого по двадцать первый год, и в одиннадцати из них он выиграл. В девятнадцатом году он отбил у «Балтийского инвестиционного банка» залоговую автобазу в Шушарах, доказав, что банк сам нарушил порядок уведомления о торгах, и сумма спора составляла двадцать шесть миллионов. В двадцатом защищал складской терминал на Парнасе от рейдерского иска некоего ООО «Северный контур», который предъявил поддельный договор займа на четырнадцать миллионов под залог земли. Ответчиком в этом деле значилось ООО «Север-Транс», и Виктор дважды перечитал реквизиты, прежде чем убедился, что ошибки нет. Последним шло дело осени двадцать первого года: Жилин представлял владельцев крытого рынка на Звёздной против городского комитета по строительству, который постановлением изымал землю рынка «для государственных нужд» под будущий жилой квартал. В апелляции он выиграл тридцать восемь миллионов компенсации сверх кадастровой оценки, и постановление комитета признали незаконным. После декабря двадцать первого года фамилия Жилина из арбитражной базы исчезла полностью.
Причину Виктор нашёл в открытом реестре адвокатов за двадцать минут. В феврале двадцать второго года квалификационная комиссия адвокатской палаты прекратила статус адвоката Жилина Ильи Борисовича «в связи с возбуждением уголовного дела по части первой статьи 327 УК РФ», подделка доверенности, которую Жилин якобы предъявил в суде по рынку на Звёздной. Уголовное дело тянулось полтора года и в июле двадцать третьего было прекращено по истечении сроков давности, с согласия самого обвиняемого. Такое прекращение не реабилитирует, и вернуть статус после него почти невозможно. В реестре загсов за ноябрь двадцать третьего года значилось расторжение брака Жилиных по заявлению супруги. Дальше шла база судебных приставов: шесть судебных приказов по займам из микрофинансовых организаций за двадцать четвёртый и двадцать пятый годы, все с пенями, на общую сумму сто девяносто девять тысяч четыреста токенов, и постановление о запрете регистрационных действий с квартирой должника. Виктор разложил эти записи по строкам и получил человека, который пять лет назад зарабатывал на одном деле больше, чем сейчас был должен за всю жизнь. Голодный и злой на мэрию, этот человек проходил по каждому условию из ночного списка.
Утром девятого, в девять ровно, он позвонил Рудневу и спросил о Жилине без предисловий, назвав только дело двадцатого года о терминале. Руднев ответил не сразу, в трубке было слышно, как он отходит от гудящего компрессора на погрузке и закрывает за собой дверь. Пока Виктор ждал, на счёт «Сокол-Аудита» пришли первые сто тысяч от Колпакова с припиской про двадцать процентов, и терминал коротко пискнул. На выписке теперь стоял миллион шестьсот тысяч, на личном счёте три миллиона сто. Виктор смотрел на эти цифры, слушал тяжёлое дыхание Руднева и прикидывал, сколько из них уйдёт сегодня, если человек на Звёздной окажется тем, кем выглядит по реестрам.
— Илюша, — сказал Руднев наконец, и голос у него сел. — Ты где его откопал, Артём? Он мне в двадцатом терминал спас, без него у меня «Северный контур» землю бы забрал и ещё должен бы остался. Половину гонорара не взял, сказал, что у меня дети маленькие. Потом его мэрия сожрала за рынок, а дальше всё. Жена ушла, он запил, и пьёт так, что я в последний раз весной ему продукты привозил, а он дверь открыл в халате и не узнал меня секунд десять. Живёт у Балтийского, на Шкапина, дом шестнадцать, квартира тридцать один, если ещё не продал. Пишет жалобы соседям за бутылку, говорят, жалобы до сих пор лучшие в районе. Только ты зря время тратишь, его уже не поднять.
Виктор поблагодарил его коротко, записал адрес в тетрадь и попросил Руднева никому не говорить о звонке, включая самого Жилина. Слова «не поднять» он слышал в шестнадцатом году десятки раз, и почти всегда их говорили люди, которые однажды пробовали поднять и бросили. Руднев любил Жилина и боялся за него, это было слышно по тому, как он сглатывал перед каждой фразой. Синего на его шее Виктор по телефону видеть не мог, но различал его в паузах, которые Руднев делал перед словом «запил». Повесив трубку, он посидел за дубовым столом в пустом офисе на Садовой ещё минут десять и думал о том, чего раньше не делал ни разу. Чужие страхи он раздувал и гасил, боль насылал короткими толчками, чужие глаза ослеплял на пять секунд. Тягу к спирту, которая сидит в человеке три года и держит его крепче любого страха, он не трогал никогда, и сколько стоит такая работа, мог только догадываться.
Догадку он построил на том, что видел у Дронова в переговорной «Север-Транса». Удар в центр равновесия и в узел страха шёл через ладонь на загривке и держался сто двадцать четыре секунды, за что тело расплатилось двумя шприц-тюбиками Лиса и кровью на полрубашки. Стереть связку, которую мозг Жилина три года укреплял каждым стаканом, наверняка выйдет дольше, минуты три или четыре, и бить придётся точнее. Лис в записке разрешал три тюбика в сутки. Виктор переложил в нагрудный карман рубашки два тюбика колпачками вверх, в карман пальто плитку шоколада и трубочку декстрозы, а остальную коробку убрал в сейф. Решение он принял на арифметике, как принимал их всегда: юрист, который за полчаса оформит квартиру Зуева и долю «Карниза», вернёт ему миллион сто плюс три-четыре миллиона в течение месяца, а четыре минуты крови стоили дешевле одного такого месяца.
Дом шестнадцать по улице Шкапина стоял в квартале от Балтийского вокзала, напротив глухой кирпичной стены железнодорожных мастерских, и был построен в пятьдесят втором году, если верить табличке у входа. Серая штукатурка на фасаде облупилась до кирпича полосами в человеческий рост, на балконах третьего этажа сохранились гипсовые балясины, а на четвёртом их заменили сваренной арматурой. Считыватель «Нейро-ID» на двери подъезда висел на одном винте, и Виктор подождал минуту, пока из подъезда выйдет старуха с сумкой на колёсиках, которая придержала ему дверь и посмотрела на пальто с одобрением. На лестнице пахло кошками, жареной рыбой и сыростью из подвала, по ступеням шла протёртая до камня дорожка. Лифта в доме не было. До четвёртого этажа Виктор поднимался медленно, держась за деревянные перила, и считал пульс, который на последнем пролёте дошёл до девяноста шести.
Дверь тридцать первой квартиры была обита старым коричневым дерматином с медными гвоздями по краю, половина гвоздей выпала, и из-под обивки торчала серая вата. Звонок не работал, кнопка утопала без звука. Виктор постучал костяшками, и из глубины квартиры хрипло крикнули, что открыто, если с пенсии, а если из управляющей, то пусть приходят в понедельник. Понедельник был сегодня, и Виктор толкнул дверь, которая подалась на разболтанных петлях. В тёмной прихожей вдоль обеих стен от пола до потолка стояли книжные полки, и на них корешками наружу теснились кодексы, комментарии к ним и подшивки «Вестника Высшего арбитражного суда» за девяностые годы, пожелтевшие и разбухшие от сырости.
Кухня в конце коридора была метров девять, с одним окном во двор-колодец, где сушилось чужое бельё на верёвках между балконами. На столе под клеёнкой с жёлтыми лимонами лежали стопки распечатанных жалоб в управляющую компанию, в жилинспекцию и в прокуратуру, придавленные пустой банкой из-под шпрот, полной окурков. Рядом стояла бутылка шотландского купажа «Лох Мюрей», семьсот миллилитров по четырнадцать токенов в любом сетевом магазине, отпитая на треть. На подоконнике на кипе бумаг спал толстый серый кот с рваным ухом. У стола в мятом синем халате на голое тело сидел мужчина лет сорока восьми, небритый неделю, с седой щетиной, тяжёлыми мешками под глазами и залысинами до макушки, и пытался налить себе в гранёный стакан. Руки у него тряслись так, что горлышко выбивало дробь о край стакана, и половина виски уходила на клеёнку, где уже темнело липкое пятно.
— Если ты от коллекторов, мальчик, то брать тут нечего, кроме кота и собрания кодексов, — процедил Жилин сквозь зубы, не поднимая головы, и поставил бутылку на стол с глухим стуком. — Кот старый, кодексы двадцатого года, редакции устарели, за них даже на макулатуре по полтокена за кило дадут. Квартиру вы арестовали ещё в августе, в постановлении номер триста двенадцать, можешь передать своему начальнику, что срок на обжалование я пропустил сознательно. Пенсию мне не положено, работу мне не дают. Садись, если хочешь, стул вон тот, у него ножка шатается.
Виктор сел на шатающийся стул напротив, и ножка под ним скрипнула. Он протянул руку через стол, взял бутылку за горлышко, отодвинул её на свою сторону, к самому краю, и поставил рядом с собой, за пределами досягаемости хозяина. Жилин проследил за бутылкой глазами и впервые поднял их на гостя. Глаза у него были светло-карие, мутные, с жёлтыми белками, и в них сначала мелькнуло раздражение, а потом медленное узнавание того, что напротив сидит худой парень лет двадцати двух в дорогом пальто, с ёжиком волос и полоской пластыря на виске. Такого коллектора Жилин явно не видел ни разу. На его небритой шее под кадыком часто и неровно, около ста десяти ударов, билась жила.
— Поставь на место, — сказал Жилин тихо, и голос у него стал жёстче, с той интонацией, которой когда-то, судя по всему, говорил в судах. — Ты моложе моего стажа, парень, а уже берёшь чужое со стола без спроса. Статья сто пятьдесят восьмая, если что, грабёж сто шестьдесят первая, разница в том, видел ли я, как ты брал. Я видел. Если тебя прислал комитет по строительству, передай им, что я давно не опасен, пусть угомонятся. Если ты из микрозаймов, то ты слишком хорошо одет для своей работы.
Виктор сдвинул фокус и дал себе десять секунд. Вокруг шеи Жилина стояло тусклое серо-жёлтое свечение, мутное, без чётких краёв, какое бывает у людей, которые много лет врут прежде всего себе. Синий страх перед коллекторами и перед комитетом лежал у ключиц тонким холодным ободком. Багровое у этого человека сидело глубже обычного, у самого основания черепа, где шея переходит в затылок, и пульсировало там плотным тяжёлым узлом, отдельно от всех остальных цветов и в собственном ритме, сбившемся с пульса. Выше этого узла, когда Виктор позволил себе задержаться ещё на три секунды, пришла мысль, и пришла она быстрее любой мысли, которую он ловил у кого-либо за месяц. Жилин одновременно прикидывал, от кого может быть этот парень, сверял его пальто с ценами комиссионок на Петроградской, вспоминал номер постановления об аресте квартиры, перебирал статьи, по которым можно написать на него заявление, и под всем этим ровно и настойчиво тянуло одно: стакан на столе пустой, до бутылки полметра. Виктор погасил зрение и перевёл взгляд на кота.
Картина складывалась ясная и знакомая ему по шестнадцатому году, когда двое из лучших бухгалтеров «Балт-Транзита» спились за полтора года после того, как их подставили на таможенной схеме. Голова у Жилина работала, и работала быстрее, чем у большинства трезвых юристов, которых Виктор видел в судебной базе. Только каждая третья мысль упиралась в стакан, и узел у основания черепа съедал на это всё, что оставалось после работы. Сколько стоит такой человек, Виктор посчитал в пределах одного вдоха. Миллион сто от Хайруллина, три-четыре миллиона от доли Колпакова через год, и сверху всё, что придёт после, когда за его ментальными захватами будет стоять человек, способный превратить их в судебные акты. Цена тяге была одна, четыре минуты, и Виктор вынул из нагрудного кармана первый шприц-тюбик, снял колпачок зубами и вогнал иглу в плечо прямо через пальто и рубашку, пока Жилин непонимающе смотрел на него через стол.
— Я не от коллекторов, Илья Борисович, — сказал Виктор и перехватил через стол его мокрое от виски запястье, крепко, всей ладонью, и посмотрел прямо в мутные зрачки. — Мне нужен начальник юридического отдела на оклад в триста тысяч плюс пять процентов от каждого отжатого актива. А пить вы перестанете прямо сейчас. Руку не дёргайте, будет хуже. Смотрите мне в глаза и дышите ровно.
Жилин хохотнул коротко и хрипло, и смех тут же перешёл в кашель, от которого задрожала банка с окурками. Он дёрнул руку на себя, но пальцы у него были слабые, а хватка Виктора держала запястье прямо над костью, там, где под кожей бьётся лучевая артерия. Кот на подоконнике поднял голову и уставился на гостя круглыми жёлтыми глазами. Во дворе-колодце кто-то хлопнул форточкой, и звук прокатился между стенами. Жилин перестал смеяться и замер, потому что взгляд напротив держал его так же крепко, как рука.
— Ты кто такой, мальчик? — прохрипел он, и голос сорвался на последнем слове. — Нарколог по вызову? Мне таких предлагали, приходили с капельницей, двенадцать тысяч, гарантия полгода. Я их выставил. Убери руку.
Касание сделало картину резче, ровно так, как было с Лисом в подвале под покрасочной камерой и с Дроновым в переговорной. Через ладонь Виктор видел уже не только цвет на шее, он чувствовал, откуда этот цвет растёт. Багровый узел у основания черепа уходил тонкими горячими нитями вглубь, к середине головы, куда-то под лобные доли, и там пульсировал отдельный маленький очаг, который при каждом взгляде Жилина на бутылку вспыхивал ярче. От очага тянулась вторая нить, вниз и вперёд, к носу, и Виктор понял её назначение, когда Жилин непроизвольно втянул воздух: запах спирта с клеёнки шёл прямо в этот очаг, и тот отвечал ровной тёплой волной обещания. Три года каждый стакан укреплял эту связку. Запах вёл к очагу, очаг обещал облегчение, и рука сама тянулась к бутылке. Виктор собрал гул за переносицей в тонкую горячую точку и повёл её по руке, через ладонь, к этой второй нити.
На первой минуте он только нащупывал. Толчок шёл слабый, на четверть силы, и Виктор вёл его вдоль нити от носа к очагу, не задевая самого очага, потому что очаг был нужен Жилину для любой радости в жизни, а выжечь его значило оставить человека пустым. Жилин перестал дёргать рукой и сидел, вытаращив глаза, с открытым ртом, а пульс у него на запястье под пальцами Виктора скакал от ста десяти к ста тридцати и обратно. Глубже, у самого основания шеи, где-то под затылком, Виктор нашёл то, что искал: старый рефлекс, который есть у каждого человека и срабатывает, когда в горло попадает что-то ядовитое. Гортань сжимается, желудок выталкивает всё наружу, и мозг запоминает этот запах навсегда. Этот рефлекс он и потянул к нити, ведущей от запаха спирта.
На второй минуте пошла работа, и Виктор прибавил силу до половины. Соединить две нити оказалось труднее, чем раздуть страх или погасить его, потому что рефлекс сопротивлялся и каждые несколько секунд срывался обратно на своё место. Виктор держал его и вёл, а сам Жилин в это время, судя по тому, что поднималось сквозь касание, чувствовал запах виски с клеёнки всё сильнее и всё противнее, и под горлом у него собиралось тяжёлое давление. Лицо Жилина из серого стало зеленоватым, на лбу выступил пот, губы побелели. Свободной рукой он вцепился в край стола и сбросил на пол стопку жалоб, листы разлетелись по линолеуму. Кот спрыгнул с подоконника и ушёл в коридор, распушив хвост.
На третьей минуте счёт пришёл Виктору. По верхней губе потекло тёплое, сначала тонкой струйкой из левой ноздри, а потом гуще, и он почувствовал во рту знакомый вкус соли и железа. Сахар пошёл вниз так быстро, что серая рябь по краям зрения за десять секунд съела треть кухни, и от бутылки на столе остался только размытый коричневый силуэт. Желудок свело спазмом. В затылке колотило вразнобой с сердцем, а пальцы на чужом запястье начали подрагивать, и Виктор сжал их сильнее, чтобы не потерять связку на последнем отрезке. Нити наконец сошлись, и он почувствовал, как рефлекс встал на новое место и больше не срывался.
На исходе четвёртой минуты Виктор провёл последний толчок вдоль всей новой связки, от носа через очаг к горлу, закрепляя её, и отпустил руку. Кровь к этому времени стекла по губе и подбородку и капала с подбородка прямо на клеёнку, на жёлтый лимон рядом с пятном от виски, тяжёлыми тёмными каплями с интервалом секунды в две. Он вытащил из кармана пальто бумажную салфетку и зажал ноздрю, наклонив голову вперёд. Вторую руку он положил на стол ладонью вниз, потому что без опоры его вело в сторону. Пульс, который он посчитал по ямке над ключицей, держался на ста двадцати восьми.
Жилин сидел неподвижно секунд пятнадцать, глядя на свою руку, на которой остались белые следы от пальцев гостя. Потом взгляд его сам собой сполз на стакан, где на дне оставалось на палец виски. Он взял стакан привычным движением, поднёс к лицу и втянул носом. Лицо у него побелело до синевы вокруг рта, глаза распахнулись, и он отшвырнул стакан так, что тот откатился по клеёнке и остановился у банки с окурками. Жилин вскочил, опрокинув стул, в три шага добрался до раковины и согнулся над ней, и его вывернуло долго, мучительно, со спазмами и хрипом, будто горло у него сжимали изнутри. Кран он включил на полную, и вода зашумела по нержавейке, заглушая звуки.
Пока Жилин стоял над раковиной, Виктор вытащил второй тюбик, снял колпачок зубами и вколол его рядом с первым проколом, через пальто. Потом разорвал зубами обёртку шоколада и съел плитку по дольке, держа каждую под языком, пока горечь не растворялась. Кровь из ноздри шла ещё минуты три и промочила четыре салфетки, а потом остановилась, оставив в носу тяжёлую сухую корку. Серая рябь отступила к самым краям зрения через пять минут после укола. Он стёр кровь с подбородка и с клеёнки последней салфеткой, сложил окровавленные комки в карман пальто, чтобы не оставлять их здесь, и стал ждать, считая про себя секунды. Вода в раковине шумела, Жилин несколько раз умылся, полоскал рот, тяжело дышал, держась за край мойки обеими руками.
Вернулся он через десять минут, вытирая лицо кухонным полотенцем в цветочек, поднял опрокинутый стул и сел, глядя на Виктора поверх полотенца. Глаза у него стали другими, светлыми и ясными, белки ещё оставались жёлтыми, но взгляд больше не плыл и держался на лице собеседника, не соскальзывая к бутылке. Он положил полотенце на колени, сложил его вдвое, потом вчетверо, и только тогда заговорил, медленно, будто прислушиваясь к каждому слову. Руки у него всё ещё дрожали, но дрожь была мелкая, ровная, похмельная, без прежней хватательной дёрганности. Виктор сдвинул фокус на две секунды: багровый узел у основания черепа Жилина остался на месте, тусклый и спокойный, а нить от носа к нему теперь светилась холодным синим.
— Что ты со мной сделал, парень? — сказал Жилин, и голос у него дрогнул. — У меня в голове впервые за три года тишина. Я сижу и думаю одну мысль, понимаешь? Одну, и до конца, и ничего не тянет посередине. Я забыл, как это бывает. Ты кто такой?
Виктор ответил не сразу, потому что ответ на этот вопрос он готовил с утра и должен был произнести так, чтобы Жилину хватило. Человек, который двадцать лет работал с доказательствами, не поверит в чудо и сам найдёт ему объяснение, если подсунуть подходящее. В этом городе, судя по рекламе на столбах, кодировали от пьянства с девяностых годов, и слово было знакомо любому, кто хоть раз видел вывеску наркологического кабинета. Виктор убрал руку со стола, вытер пальцы о брюки и посмотрел на Жилина спокойно, с той усталостью, которая на двадцатидвухлетнем лице выглядела почти старческой. Корка в левой ноздре мешала дышать, и он говорил ртом.
— Считайте, что вас закодировали, Илья Борисович, — сказал он ровно. — Методика моя, личная, рассказывать о ней я не буду ни вам, ни кому-либо ещё. Работает она только на тех, кто сам этого хочет где-то глубже, чем хочет выпить, и вы хотели, иначе ничего бы не вышло. Запах спирта для вас теперь будет вызывать рвоту, сколько бы времени ни прошло. Лекарства на спирту и одеколон тоже, учтите, когда пойдёте бриться.
Жилин посмотрел на бутылку «Лох Мюрей» на краю стола и после короткой паузы взял её сам, за донышко, далеко отставив от лица. Он встал, подошёл к раковине и вылил виски в слив, отвернув голову к окну и задержав дыхание, и даже так его передёрнуло, а кадык дёрнулся дважды. Пустую бутылку он поставил в мусорное ведро под мойкой, достал из шкафчика над плитой ещё две такие же, нераспечатанные, и вылил их тоже, морщась и сплёвывая в раковину. Потом открыл форточку настежь, и в кухню вместе с холодом потянуло железнодорожной гарью от мастерских напротив. Кот осторожно вернулся из коридора и сел у его ног, задрав морду. Жилин нагнулся и почесал его за рваным ухом, и Виктор отметил, что рука у него больше не тянется к столу.
— Артём Игоревич Соколов, — сказал Виктор, когда Жилин вернулся к столу. — Генеральный директор «Сокол-Аудита», офис на Садовой, четвёртый этаж особняка Торгового банка. Ищу воров среди персонала у владельцев складов и баз, нахожу быстро. Вас мне назвал Павел Руднев, вы ему в двадцатом году отбили терминал у «Северного контура». За первую неделю у меня пять клиентов, и на двоих из них я потерял деньги, которые лежали на столе, потому что не умею оформлять то, что нахожу.
Жилин слушал, сложив руки на полотенце, и при фамилии Руднева уголок рта у него дрогнул. Вокруг его шеи, когда Виктор глянул на полсекунды, проступило тёплое багровое, интерес, впервые за весь разговор чистый, без серой мути. Виктор вынул из внутреннего кармана пиджака синюю тетрадь в клетку и раскрыл её на странице с делом Хайруллина. Он рассказал коротко, по строкам: управляющий двумя базами Зуев, пересортица на полторы фуры в месяц, квартира в Кудрове за одиннадцать миллионов, купленная полтора года назад и оформленная на жену, признание Зуева при двух свидетелях и нежелание Хайруллина идти в полицию. Жилин слушал с закрытыми глазами, а когда Виктор закончил, открыл их и заговорил без единой паузы.
— Квартира куплена в браке, значит, совместно нажитое по тридцать четвёртой Семейного кодекса, и на чьё имя она записана, значения не имеет, — Жилин постукивал пальцем по клеёнке в такт пунктам. — Хайруллин подаёт иск к Зуеву о возмещении ущерба по тысяча шестьдесят четвёртой Гражданского и одновременно просит обеспечительный арест квартиры как общего имущества супругов, в котором есть доля должника. Признание долга Зуев у вас подписал, это доказательство, суд арест даст за день. Дальше Зуеву объясняют, что после ареста его половину продадут с торгов за полцены, а жене останется сосед в двухкомнатной. Жена даёт нотариальное согласие по тридцать пятой статье, стороны заключают мировое соглашение с передачей квартиры в счёт долга, суд его утверждает определением. Определение суда никто потом не оспорит, это судебный акт, и никакой «сделки под давлением» там не будет. Шесть недель, если судья не в отпуске.
Виктор записал это в тетрадь, не перебивая, и почувствовал, как у него внутри стало ровно и холодно, тем холодом, который он помнил по лучшим сделкам шестнадцатого года, когда цифры наконец сходились. Миллион сто от Хайруллина, который он отпустил пять дней назад, возвращался обратно в расчёт за три минуты чужой речи. Он перелистнул страницу и спросил про Колпакова, про базу «Карниз» в залоге у банка и про двадцать процентов, которые он отказался брать, опасаясь, что банк потребует досрочного погашения. Жилин хмыкнул, впервые за весь разговор почти весело, и покачал головой. Синий на его шее, когда Виктор посмотрел, остался только тонкой ниткой у ключиц.
— В залоге у банка что, база или доли? — спросил Жилин и, не дожидаясь ответа, продолжил: — Если база, то есть земля и склады, участники общества банку безразличны, пока не меняется контроль. В стандартных договорах «Невского кредитного» и прочих ковенант о смене контроля срабатывает от пятидесяти процентов плюс одна доля. Двадцать процентов — это уведомление банку за десять рабочих дней, письмом с описью. Вы, Артём Игоревич, отказались от трёх миллионов, потому что не прочитали один пункт договора. Принесите мне договор залога, и я скажу точно, но я почти уверен.
Виктор закрыл тетрадь и положил на неё ладонь. Ошибку он признал молча, по-взрослому, как признавал их в шестнадцатом году, когда юрист «Балт-Транзита» Шитиков находил в его схемах дыры, которых сам Виктор не видел. На лице двадцатидвухлетнего парня это молчаливое признание, судя по взгляду Жилина, выглядело странно, слишком спокойно для его возраста. Жилин смотрел на него долго, прищурившись, и Виктор видел, как тот складывает картинку и как она у него не складывается: мальчишка с пластырем на виске, кровь на клеёнке, кодировка за четыре минуты и деловая хватка человека, который двадцать лет сидел за переговорными столами. Жилин отложил эту загадку на потом, это было видно по тому, как он перевёл взгляд на тетрадь. Синего на его шее больше не прибавилось.
— Триста тысяч оклад, пять процентов от каждого актива, который вы оформите на «Сокол-Аудит», — сказал Виктор и раскрыл матрицу чипа над запястьем, вызывая проект договора, который подготовил утром. — Ваши долги микрофинансовым конторам по шести судебным приказам, сто девяносто девять тысяч четыреста, я гашу сегодня, через портал приставов, чтобы с квартиры сняли запрет. Аванс за первый месяц получите на счёт, как только подпишете трудовой договор. Работа с завтрашнего дня, с девяти утра, на Садовой. Вопросы.
Жилин читал проект на голограмме долго, шевеля губами, и дважды возвращался к пункту о пяти процентах. Потом спросил, понимает ли Виктор, что адвокатского статуса у него нет и не будет. Виктор ответил, что знает, и Жилин кивнул, будто проверял его, и сказал сам, что по пятьдесят девятой статье Арбитражного процессуального кодекса представителю в арбитраже достаточно высшего юридического образования, а диплом юрфака университета у него никто не отнимал. Подписал он квалифицированной электронной подписью, которую, как выяснилось, не продлевал с двадцать второго года, и восстановление через сервис заняло двенадцать минут, пока чайник на плите закипал во второй раз. Аванс в триста тысяч Виктор перевёл со счёта «Сокол-Аудита» в четырнадцать сорок, а следом погасил шесть судебных приказов с личного счёта. Жилин смотрел на уведомления на своём запястье, где одно за другим загорались строки «Исполнительное производство окончено», и молчал, сжимая в кулаке кухонное полотенце.
— Почему я? — спросил Жилин наконец, не поднимая глаз от запястья. — Ты мог взять любого юриста из большой фирмы, с чистой биографией и без судимости, которой нет, но которая есть. Ты пришёл к алкашу в халате, вылечил его за четыре минуты, отдал за него двести тысяч долгов и ещё триста вперёд. Таких денег на благотворительность не тратят. Чего ты от меня хочешь на самом деле?
— Юристы из больших фирм продают клиентов своим партнёрам, Илья Борисович, — ответил Виктор и встал, придерживаясь рукой за спинку стула. — А вам мэрия должна пять лет жизни, жену и статус, и купить вас у меня обратно им будет нечем. Мне нужен человек, которого нельзя перекупить, и я его нашёл. Остальное узнаете, когда начнёте работать. Завтра в девять, и побрейтесь, только станком, без одеколона.
Жилин засмеялся во второй раз за день, и этот смех вышел живым, без кашля. Он проводил Виктора до двери через коридор между полками с кодексами и на пороге неожиданно протянул руку, сухую и тёплую. Рукопожатие у него было слабое, но держал он долго, глядя Виктору в глаза. Вокруг шеи у него светилось ровное багровое, и сквозь него пробивалось бледно-голубое, то тёплое облегчение, которое Виктор видел у пасынка прокурора за рыбными рядами месяц назад. Дверь с дерматином закрылась за спиной, и Виктор остался на лестничной площадке один.
Спускаться пришлось долго. На втором пролёте колени подогнулись, и он сел на ступеньку, привалившись плечом к холодной стене, и просидел так минуты три, пока серая рябь, вернувшаяся после короткого облегчения, не отступила снова. Сахар уходил вниз быстрее, чем шоколад успевал его поднимать, и в затылке тяжело и глухо стучало. Третий тюбик он колоть не стал, потому что Лис разрешал три в сутки, а впереди был весь вечер и неизвестно какая ночь. Выйдя из подъезда, он дошёл до продуктового киоска на углу Шкапина и купил две плитки горького шоколада с глюкозой за сто двадцать токенов, приложив запястье к кольцу. Продавщица посмотрела на тёмные пятна на воротнике рубашки и ничего не спросила.
Такси он вызвал с водителем, по тарифу «Ожидание», потому что подниматься сейчас на шестнадцатый этаж студии у кольца или на четвёртый на Садовой ноги отказывались. Машина подъехала через шесть минут, тёмно-серый седан с пожилым водителем в кепке, и Виктор сел на заднее сиденье, назвал адрес на Садовой и попросил не торопиться, а по приезде не будить до вечера. Обе плитки он съел за пять минут, ломая их зубами прямо в обёртке и почти не чувствуя горечи. Потом лёг на заднее сиденье, подтянув колени, сунул руки в карманы пальто и почувствовал, как тепло от печки сползает по лицу. Водитель включил радио тише и выехал на Лиговский, а Виктор провалился в сон раньше, чем машина свернула с Шкапина.
Проснулся он в девятнадцать сорок, в темноте, у арки на Апраксином переулке, где седан стоял с работающим мотором и включёнными габаритами. Водитель дремал за рулём, сдвинув кепку на глаза, а на счётчике над приборной панелью горели четыреста восемьдесят токенов за поездку и четыре с половиной часа ожидания. Виктор приложил запястье к кольцу на спинке переднего сиденья и сверил баланс: на личном счёте два миллиона девятьсот тысяч, на счёте «Сокол-Аудита» миллион триста, вместе четыре миллиона двести тысяч ровно, на полмиллиона меньше, чем утром. Голова гудела ровно и тупо, без пика, корка в ноздре держалась, и есть хотелось так, что сводило желудок. Он вышел на мокрый тротуар, под холодную ноябрьскую морось, и постоял минуту, глядя на тёмные окна четвёртого этажа особняка. Главный юридический мозг будущей империи был нанят и вытащен из петли за четыре минуты ментальной хирургии, завтра в девять он придёт сюда бритым и трезвым, а где-то в этом городе по-прежнему не было ни одной записи о восемнадцатилетней Алисе Лавровой, и теперь у Виктора появился человек, который сумеет превратить в судебный акт всё, что он найдёт по дороге к ней.
Глава 12
Десятого ноября в восемь пятьдесят две ключ повернулся в замке чёрного хода, и в офис на четвёртом этаже особняка на Садовой вошёл Илья Борисович Жилин, на восемь минут раньше назначенного часа. Побрился он станком, чисто, до синевы, и на подбородке у него белели два свежих пореза, заклеенных обрывками бумажной салфетки. Костюм на нём был старый, тёмно-серый, судя по лацканам, сшитый лет пять назад, когда хозяин весил килограммов на пятнадцать больше. Пиджак висел на плечах, брюки он затянул ремнём на новую дырку, проколотую шилом. Пахло от него хозяйственным мылом и мятной зубной пастой, одеколона не было совсем. В руке он держал потёртый кожаный портфель с латунными замками, и замки звякнули, когда он поставил портфель на пол у кресла для посетителей. Виктор сдвинул фокус на две секунды: багровый узел у основания черепа Жилина лежал тусклый и ровный, а нить от носа к нему по-прежнему светилась холодным синим.
— Ночь не спал, — сказал Жилин вместо приветствия и сел в низкое кресло, отчего колени у него подскочили к груди. — Лежал и думал, и знаете, о чём думал? О деле вашего Хайруллина, будь оно неладно. Вчера я вам наговорил про тысяча шестьдесят четвёртую Гражданского, и это ошибка, за которую меня в двадцатом году выгнали бы с процесса. Зуев у Хайруллина работник, значит, ущерб взыскивается по двести сорок третьей Трудового, полная материальная ответственность за умышленное причинение, и иск идёт в районный суд, к мировым и арбитражу он отношения не имеет. Обеспечение по сто тридцать девятой и сто сорок первой Гражданского процессуального, суд рассматривает его в день поступления, без вызова сторон.
Виктор отметил про себя главное: человек, который вчера в два часа дня выливал виски в раковину, к девяти утра следующего дня сам нашёл свою ошибку и пришёл о ней доложить. В шестнадцатом году юрист «Балт-Транзита» Шитиков за двенадцать лет совместной работы ни разу не признал ни одной ошибки вслух, хотя делал их не реже раза в квартал. Виктор открыл синюю тетрадь, вычеркнул вчерашнюю статью и вписал новую. Потом подвинул через стол папку с копией признания долга, которое Зуев подписал пятого ноября в кабинете на базе в Колпине, при Хайруллине и двух кладовщиках. Жилин раскрыл папку, надел очки в тонкой металлической оправе, которые достал из нагрудного кармана, и читал её молча четыре минуты, шевеля губами на суммах. Пальцы у него ещё мелко дрожали, но лист он держал ровно и ни разу не поднял глаз к пустому месту на столе, где в его кухне стояла бы бутылка.
К одиннадцати часам иск ушёл в Колпинский районный суд через портал электронной подачи. Жилин набрал его на голографической матрице сам, отмахнувшись от предложенного Виктором шаблона, и набирал быстро, двумя пальцами, вслух проговаривая каждую ссылку. Хайруллину он позвонил в половине десятого, представился юристом «Сокол-Аудита» и за двенадцать минут объяснил старику схему с арестом, мировым соглашением и нотариальным согласием жены. Голос в трубке сначала был недоверчивый, с медленными татарскими гласными, а на третьей минуте стал деловым. На десятой минуте Хайруллин сам предложил оплату: десять процентов от стоимости квартиры, миллион сто тысяч, в тот день, когда суд наложит арест. Жилин поблагодарил его и повесил трубку, а потом снял очки и долго протирал их полой пиджака, глядя в окно на Садовую, где по мокрым рельсам громыхал трамвай.
— Миллион сто, — сказал Жилин и надел очки обратно. — Пятьдесят пять тысяч из них мои, если я правильно понимаю ваш договор, пять процентов от актива, оформленного через меня. Неделю назад я писал соседу жалобу на протечку за бутылку «Лох Мюрей» и тарелку пельменей. Простите, Артём Игоревич, мне нужно привыкнуть.
Виктор дал ему привыкнуть, пока заваривал чай в электрическом чайнике на подоконнике, четыре ложки сахара себе и две Жилину, который отказался от третьей. Мысль, которую он вынашивал со вчерашнего вечера, требовала второго человека, и этого человека Виктор пока себе представлял только по функции. Жилин закроет суды, договоры, залоги и мировые соглашения. Оставались базы, архивы и всё, что спрятано за государственными шлюзами, куда за пятьсот токенов с лимита «ТехРенты-Кольцо» его больше не пустят. Кроме того, в той же графе стояла охрана: Крюков из «Бастиона» после ареста Дронова и Сизова наверняка искал худого парня, приезжавшего на терминал Руднева. Виктору был нужен человек, который знает, как устроены полицейские и мэрские контуры изнутри, умеет пройти в них тихо и заметит наблюдение раньше, чем наблюдение заметит его самого.
— Илья Борисович, мне нужен второй человек, — сказал Виктор и поставил кружку перед Жилиным. — Бывший оперативник, лучше всего из цифровой безопасности, который знает старые шлюзы МВД и умеет искать людей по базам. С характером, который не позволит его купить. Желательно с причинами не любить мэрию так же, как их не любите вы. Таких вы знаете?
Жилин ответил сразу, будто ждал вопроса, и при первом же слове вокруг его шеи шевельнулось багровое, тёплое и живое. Звали человека Денис Седов, тридцать четыре года, капитан управления цифровой безопасности городского главка, уволенный в ноябре прошлого года по пункту об утрате доверия, без выслуги, без пенсии и с волчьим билетом для любой госслужбы. В двадцать пятом году Седов вёл материал о кражах в областных интернатах и наткнулся на другое: выпускникам детских домов, которым полагались квартиры от города, ставили в базе «Нейро-ID» отметку о выезде на вахту за Урал, после чего квартиры уходили через подставных риелторов, а сами ребята из всех баз исчезали. Рапорт ушёл наверх, в межведомственную комиссию по сиротским чипам, а комиссию возглавлял департамент безопасности мэрии под началом полковника Громова. Через три недели в отношении Седова назначили служебную проверку по анонимке о взятке, ещё через месяц уволили. Иск о восстановлении на службе ему писал сам Жилин, в декабре прошлого года, за две бутылки и банку солёных огурцов, и проиграл его в двух инстанциях.
— Седой проиграл из-за меня, — сказал Жилин и посмотрел в кружку. — Я писал ему иск третьего числа, а третьего числа я с утра был уже никакой, и пропустил ходатайство об истребовании материалов проверки. Без них суд принял анонимку за доказательство. Он мне ни слова не сказал, понимаете, принёс огурцы и ушёл. Если вы возьмёте его к себе, я хоть немного верну ему долг. Работает он сейчас монтажником камер наблюдения в частной конторе на Охте, за пятьдесят тысяч в месяц.
Расчёт Виктор сделал раньше, чем Жилин закончил фразу. Капитан цифровой безопасности с двенадцатью годами службы знал все старые шлюзы, все дыры в переходе с бумажных архивов на цифровые и всех людей в отделах, которые за услугу пустят его на полчаса к терминалу. Причина ненавидеть мэрию у него была личная и свежая, ровно та, что не продаётся. Человек, который год назад полез в схему с сиротскими чипами, сам того не зная, копал в сторону четырнадцатого бокса, из которого выбросили на свалку тело Максима Воронова. Эту связь Виктор отложил в отдельную графу и решил никому о ней не говорить. Он кивнул Жилину и попросил позвонить Седову прямо сейчас, а встречу назначить на три часа дня, через чёрный ход.
Седов пришёл в четырнадцать пятьдесят восемь, и Виктор услышал его раньше, чем увидел: шаги на чёрной лестнице замерли на площадке третьего этажа секунд на сорок, потом продолжились. Человек постоял внизу, послушал, проверил, нет ли кого выше, и только после этого поднялся. Вошёл он без стука, в кожаной куртке, потёртой на локтях, тёмных джинсах и ботинках с толстой подошвой, плечом вперёд, и сразу встал спиной к стене у двери. Ростом он был под метр восемьдесят пять, сухой, жилистый, с коротко стриженной головой, и волосы на ней были почти белые, хотя лицо оставалось молодым, с жёсткими скулами и тёмной щетиной. Глаза у него были светло-серые, цепкие, и за три секунды он обвёл ими весь кабинет: окна, дверь чёрного хода, сейф, лампы над креслами, Жилина у окна и худого парня за дубовым столом. Правую руку он держал в кармане куртки, а левой кивнул Жилину, который поднялся ему навстречу.
Куртку Седов снимал медленно, и Виктор отметил, как именно. Правую руку он вынул из кармана, только когда понадобилось стащить с неё рукав, и тут же переложил что-то маленькое из кармана куртки в правый карман джинсов. Левый рукав он стягивал, не поднимая локтя выше плеча, и при этом слегка развернул корпус, чтобы не тянуть сустав. Под курткой у него была серая футболка, и над воротом на левой стороне, у основания шеи, виднелся край розового рубца, неровного, с белыми точками от швов. Куртку он повесил на спинку свободного кресла и сел в низкое кресло для посетителей на самый край сиденья, не откидываясь, так что колени у него поднялись, но спина осталась прямой. От лампы над головой он сощурился и чуть сдвинулся влево, уводя глаза из светового пятна, и Виктор понял, что этот человек с первой минуты разобрал, зачем в кабинете так поставлен свет.
— Илья Борисович сказал, что вы его за четыре минуты от бутылки отучили, — сказал Седов ровно, без улыбки, глядя Виктору в переносицу. — Я его знаю шесть лет. Последний год он трезвым бывал до одиннадцати утра, в лучшем случае. Сегодня он мне звонит в десять, трезвый, и говорит, что работает у двадцатитрёхлетнего пацана со шрамом на виске, который видит людей насквозь. Я пришёл послушать, Артём Игоревич, и посмотреть.
Виктор сдвинул фокус и дал себе пятнадцать секунд, потому что этого человека требовалось разобрать целиком, на одном разговоре. Вокруг шеи Седова стояло плотное серо-синее свечение, ровное, без рывков, привычная настороженность человека, который двенадцать лет допрашивал других и знает, как держать лицо. На словах «пришёл послушать» поверх серого проползла тонкая грязно-жёлтая полоса и тут же опала. Под ней, у правой ключицы, ближе к карману джинсов, мелькнула короткая мысль с глухим эхом: «Пишется. Батарея на шесть часов, на стол не смотрю». Виктор задержался ещё на четыре секунды и поймал вторую картинку, тяжёлую, давно повторявшуюся: кухня в панельной двушке, пожилая женщина в очках держит распечатку с синей шапкой банка и строкой «Уведомление о досрочном истребовании. Просрочено платежей: 4». Третья картинка пришла сама, без усилия, и Виктор её не искал: ночной подъезд, вспышка, удар в левое плечо, кафель, кровь на руке, которую Седов подносит к лицу.
Виктор погасил зрение и посмотрел на сейф в углу, пока гул в затылке оседал. Пятнадцать секунд обошлись ему дешевле, чем он рассчитывал, сахар держался, крови не было. Теперь он знал о Седове три вещи, и каждая стоила своей цены. Ранение в плечо говорило о прошлом, и его можно было объяснить по тому, как человек снимает куртку. Ипотеку матери по открытым базам не найдёшь, потому что ипотека записана на мать, а не на сына, и Седов это прекрасно понимал. Диктофон в правом кармане джинсов был его страховкой на случай, если двадцатитрёхлетний пацан окажется мошенником, который вербует бывших оперов в серые схемы. Выложить на стол надо было все три, в порядке возрастания, чтобы последней картой закрыть разговор.
— Посмотреть можно, Денис, — сказал Виктор и откинулся на спинку стула, оставив лицо в тени от окна. — Левую руку вы выше плеча не поднимаете, рукав стягиваете с разворотом корпуса, а у ворота футболки шов в три стежка шириной. Огнестрел или нож в упор, лет пять-шесть назад, в подъезде, раз вы на кафель упали, судя по тому, как вы держите шею. Плечо зажило, а сустав нет. Это я вижу, и это видел бы любой хороший врач.
Седов не шевельнулся, только веки у него дрогнули, коротко и мелко, а пульс в ямке над ключицей, который Виктор отслеживал теперь без всякого дара, подскочил с семидесяти до восьмидесяти пяти. Жилин у окна поставил кружку на подоконник и замер. Про кафель в подъезде Седов, судя по лицу, не рассказывал даже ему. Седов медленно положил ладони на колени, и Виктор заметил, что правая ладонь легла ближе к карману джинсов, чем левая. За окном прогрохотал трамвай, и стёкла в старых рамах отозвались мелким дребезгом.
— Это всё читается, — сказал Седов, и голос у него стал на полтона ниже. — По походке, по рукам, по тому, как я сел. Нас этому тоже учили, на курсах в Домодедове. Шестнадцатый год, март, Купчино, нож. Дальше что?
— Дальше у вашей матери ипотека, — Виктор говорил тем же ровным голосом. — Двушка в Колпине, четыре просроченных платежа, и банк на прошлой неделе прислал ей уведомление о досрочном истребовании всей суммы. Она держит его на кухне, на холодильнике, под магнитом. Вы платили за неё до увольнения, а на пятьдесят тысяч монтажника тянуть уже не можете. И последнее, Денис: диктофон у вас в правом кармане джинсов, включённый, вы переложили его туда из куртки, когда раздевались, и батареи в нём на шесть часов.
Тишина в кабинете продержалась секунд пять, и за эти пять секунд Виктор видел всё по шее Седова, даже не включая зрение. Жила под ухом у того забилась часто и сильно, кадык дёрнулся вверх и вниз, а на верхней губе выступила мелкая испарина. Глаза Седова метнулись к Жилину у окна, и Жилин беззвучно развёл руками: про ипотеку он не знал. Потом взгляд вернулся к Виктору, и в нём было то, что Виктор видел у пасынка прокурора за рыбными рядами: человек перестал прикидывать, кто перед ним, и начал прикидывать, как с ним работать. Седов вынул из кармана джинсов плоский чёрный диктофон размером со спичечный коробок, нажал на торце кнопку, и красный диод на нём погас.
Диктофон он положил на стол между ними, ровно посередине, экраном вниз, и подвинул его к Виктору двумя пальцами. Рука у него не дрожала, и Виктор отметил это отдельно. Багровое у Седова на шее, когда Виктор глянул на полсекунды, пробилось сквозь серо-синее широкой волной, а жёлтое лжи пропало совсем. Пульс в ямке над ключицей пошёл вниз, к семидесяти пяти. Седов откинулся наконец на спинку низкого кресла, и кресло под ним скрипнуло старой кожей.
— Ипотека в базах не светится, я проверял, когда мать её брала, — сказал Седов. — Значит, или вы залезли в банк, а это статья, или в голову мне, а это я объяснить не могу. Как это у вас получается, я спрашивать не буду. Илья Борисович сказал «насквозь», я думал, он опять пьяный. Кого нужно копать, Артём Игоревич?
Ответ Виктор приготовил ещё утром, разделив его на две части. Первую можно было произнести при Жилине: оклад двести сорок тысяч в месяц, аванс за первый месяц сегодня, работа на базах, архивах, проверке контрагентов и безопасности офиса, плюс два процента от каждого актива, где его разведка окажется решающей. Двести сорок тысяч закрывали просрочку матери с запасом в шестьдесят, и Виктор видел по лицу Седова, что тот считает так же. Жилин достал из портфеля бланк трудового договора, вписал в него от руки цифры и фамилию, и Седов подписал его квалифицированной подписью с запястья, не торгуясь. В пятнадцать тридцать одну аванс ушёл со счёта «Сокол-Аудита». Седов посмотрел на уведомление, коротко выдохнул через нос и сразу, не вставая с кресла, перевёл со своего запястья сто восемьдесят тысяч на чей-то счёт, после чего убрал руку под стол.
Вторую часть Виктор произнёс, когда Жилин ушёл в вестибюль звонить в Колпинский суд. Он раскрыл на голографической матрице открытую справку о сети клиник «НейроВектор», с фотографией Старостина в очках без оправы и графиком выручки за пять лет. Начал он с того, что объяснил бы любому деловому человеку: холдинг Старостина покупает реагенты, оборудование, логистику и охрану у половины города, и рано или поздно «Сокол-Аудит» столкнётся с ним на любой крупной сделке. Против такого игрока без рычага не выйти, а рычагом у людей его уровня служат старые грехи, о которых они давно забыли. Старостин до холдинга был детским неврологом и консультировал частную клинику «Весна-Мед» на Васильевском, которую его же холдинг поглотил в восемнадцатом году вместе со всеми архивами. Виктор говорил ровно, как говорят о чужом деле, и держал руки на столе ладонями вниз.
— Мне нужно всё по «Весна-Мед» за ноябрь и декабрь шестнадцатого года, — сказал Виктор. — Выписки, переводы, движение пациентов, всё, что ушло после поглощения в архив «НейроВектора». Через нотариальный шлюз я уже пробовал, архив под красным грифом холдинга, туда без санкции Старостина не войти. Одна зацепка у меня есть: девочка Лаврова Алиса, две тысячи восьмого года, редкая миопатия, последняя запись в поликлинике о направлении в «Весна-Мед» от двенадцатого октября шестнадцатого. Дальше по всем базам пусто, ни смерти, ни опеки, ни выезда. Если Старостин чистил хвосты, этот хвост первый, и работать надо очень тихо.
Имя он произнёс так же, как произнёс бы фамилию кладовщика в Шушарах, и всё же кожу на затылке у него стянуло, а пульс, который он чувствовал под манжетой, на две секунды подскочил к девяноста. Седов на него не смотрел, он записывал в маленький бумажный блокнот, который достал из заднего кармана джинсов, и записывал стенографическими знаками, каких Виктор не встречал с девяностых. Вокруг шеи Седова, когда Виктор позволил себе полсекунды, держалось ровное серо-багровое, рабочее, без тени подозрения к заданию. Человек, который год назад копал сиротские чипы, услышал знакомую тему, исчезнувшего из баз ребёнка, и интерес его был профессиональный. Виктор отметил это и погасил зрение раньше, чем Седов поднял голову от блокнота.
— Красный гриф холдинга сидит на медицинском депозитарии, — сказал Седов, постукивая ручкой по блокноту. — Это их периметр, частный, они его купили вместе с клиникой. А в милицейском архиве шестнадцатого года на каждого несовершеннолетнего, выбывшего из стационара без законного представителя, клиника обязана была подать карточку уведомления. Эти карточки при переходе на «Нейро-ID» никто не переносил, их оцифровали сканами и бросили в старый информационный центр, туда даже аудиторы не лезут. У меня там остался знакомый, Толя Беспалов, старший лейтенант, сидит на архиве. Через его учётку я посмотрю шапку карточки за тридцать секунд, и никто ничего не заметит.
Виктор думал над этим дольше, чем над любым другим решением за день. Старый информационный центр МВД выглядел местом, о котором «НейроВектор» мог и не знать, потому что холдинг чистил то, что купил, а милицейские сканы купить нельзя. Седов знал эти шлюзы изнутри, и тридцать секунд под чужой учёткой в старом архиве в шестнадцатом году были бы безопасны почти всегда. Против этого стояло одно: красный баннер на матрице в студии восемнадцатого октября и писк сигнализации у регистратора депозитария. Тот, кто поставил гриф на медицинский архив, мог поставить его и на милицейский. Виктор сказал об этом Седову прямо, двумя фразами, и Седов кивнул, ответил, что учтёт, и что смотреть будет только шапку, без открытия файла.
Одиннадцатого ноября Колпинский районный суд в десять сорок вынес определение об аресте квартиры в Кудрове как общего имущества супругов Зуевых в обеспечение иска Хайруллина. Жилин прочитал его вслух в кабинете, стоя у окна, и голос у него сорвался на номере определения. В двенадцать пятнадцать Хайруллин перевёл на счёт «Сокол-Аудита» миллион сто тысяч, приложив короткую строку: «Юриста твоего беру в долю на свадьбу внучки». Днём Виктор провёл два выезда, которые Руднев сосватал ещё в пятницу: оптовая база замороженной рыбы на Кушелевке, где старший кладовщик списывал на усушку по три тонны минтая в месяц, и сеть автомоек на юге, где управляющий проводил через кассу фиктивные абонементы на имена мёртвых душ. Рыбная база заплатила триста тысяч, автомойки, где выезд растянулся на четыре точки, четыреста пятьдесят. Зрения за день ушло на сорок одну секунду, без крови, на трёх плитках шоколада.
В тот же вечер Жилин отправил в «Невский кредитный союз» уведомление по базе «Карниз». Договор залога он прочитал за двадцать минут и нашёл пункт семь точка четыре, ковенант о смене контроля от пятидесяти процентов плюс одна доля, ровно такой, о каком говорил на кухне. Двадцать процентов Колпакова переходили к «Сокол-Аудиту» после десяти рабочих дней со дня уведомления, и Колпаков, узнав об этом по телефону, долго смеялся в трубку и повторял, что знал, что парень найдёт своего человека. Виктор записал в тетради обе цифры и обвёл их, как обводил неделю назад упущенные. Теперь они стояли в другой колонке. Личные расходы за два дня он тоже записал, честно, до токена: каршеринг, обеды, шоколад, декстроза и бумажные тетради для Седова, десять тысяч ровно.
Седов в офис одиннадцатого не приходил, только прислал в половине двенадцатого ночи на служебный канал одну строку: «Толя на смене завтра с двух, смотрю в четыре». Двенадцатого Виктор весь день просидел на Садовой с бумагами Хайруллина, а Жилин уехал в Кудрово вручать Зуевой копию определения и разъяснять ей, что даст нотариальное согласие. В шестнадцать ноль-ноль Виктор поймал себя на том, что смотрит на часы на матрице каждые две минуты, и заставил себя переключиться на договор аренды склада для Руднева. В шестнадцать двадцать он отложил договор, съел половину плитки шоколада и стал смотреть в окно на Садовую, где зажигались фонари. В шестнадцать сорок две на чёрной лестнице загремели шаги, быстрые, через ступеньку, и в этот раз они ни на одной площадке не остановились.
Дверь чёрного хода распахнулась с такой силой, что ударилась о стеллаж и с полки посыпались папки. Седов стоял в проёме, тяжело дыша, в расстёгнутой куртке, и лицо у него было белым, как его волосы, с серым налётом вокруг губ. Левую руку он прижимал к плечу, видимо, ушиб его о перила на бегу, а правой держал телефон, сложенный пополам, так крепко, что побелели костяшки. От него пахло потом и холодным уличным воздухом, на ботинках темнела свежая слякоть. Виктор сдвинул фокус на три секунды: вокруг шеи Седова стоял сплошной ледяной синий, рваный, от ключиц до ушей, и сквозь него пробивалась багровая злость, а пульс бился на ста тридцати. Жёлтого не было ни нитки, и Виктор понял, что всё, что Седов сейчас скажет, будет правдой.
— Босс, я зашёл через старый милицейский шлюз приятеля из архива, просто глянуть карточку выписки этой девочки Лавровой за шестнадцатый год, — Седов говорил быстро, глотая воздух между фразами, и захлопнул за собой дверь ногой. — Через тридцать секунд на терминал приятеля прилетел автоматический сторожевой скрипт уровня мэрии, его учётку заблокировали, а по адресу провайдера уже выехала внутренняя проверка Громова! Я шапку только успел увидеть, понимаешь, одну шапку: «Лаврова А. В., 2008, карточка уведомления, доступ ограничен, ДЦБ мэрии, уровень один». Кто эта девочка, мать твою, если на её мёртвой папке висит личная цифровая растяжка полковника?!
Внутри у Виктора на секунду стало пусто и холодно, так холодно, что он почувствовал, как немеют кончики пальцев на столешнице. Внешне не изменилось ничего: лицо в тени от окна, руки ладонями вниз, ровное дыхание, которое он держал на четыре счёта ещё с порта шестнадцатого года. Пульс под манжетой ударил в сто десять, и Виктор досчитал до четырёх, прежде чем ответить, потому что первым словом, которое поднялось к горлу, было имя дочери, а произносить его сейчас было нельзя. Он видел перед собой не врага и не чужого: он видел человека, которого вчера нанял, и который из-за его задания за тридцать секунд подставил под проверку себя и друга. От того, что Виктор скажет в ближайшие две минуты, зависело, останется ли Седов в этом кабинете.
— Сядьте, Денис, — сказал Виктор и поднялся сам, налил из чайника кипяток в кружку, бросил туда четыре ложки сахара и поставил кружку перед креслом. — Девочка пациентка Старостина, и до сегодняшнего дня я думал, что её прячет один Старостин. Теперь мы знаем, что на её карточке стоит гриф департамента Громова, а клиника тут ни при чём, потому что карточка милицейская. Это главное, что вы сегодня выяснили, и стоило это недёшево. Теперь по порядку: где учётка Беспалова, откуда он заходил и что знает о вас.
Седов сел, но не в низкое кресло, а на подлокотник, и обхватил кружку обеими руками, хотя она была слишком горячей. Он говорил отрывисто, по-оперативному, и с каждой фразой синий у него на шее понемногу отступал, а багровое становилось плотнее. Беспалов заходил в старый информационный центр с домашнего терминала через служебный туннель, а Седов сидел рядом с ним на кухне, в Весёлом посёлке, и смотрел через плечо. Скрипт сработал на двадцать девятой секунде: экран погас, вместо него пришёл белый лист с гербом мэрии и строкой «Сеанс прерван. Учётная запись приостановлена до завершения проверки». Через четыре минуты Беспалову позвонили из его отдела кадров и спросили, кто был у него дома. Беспалов сказал, что один. Через восемь минут сосед снизу написал ему, что у подъезда стоит серый минивэн без номеров с антенной на крыше.
— Толя меня пока не сдал, — сказал Седов и сделал глоток, обжигая губы. — Он вообще меня не сдаст, у него перед мной долг с семнадцатого года. Но проверка Громова поднимет логи туннеля за сутки и увидит, с какого чипа входили в квартиру. Я приложил запястье к его двери, у него домофон по «Нейро-ID», как у всех. К завтрашнему вечеру они будут знать, что я сидел у Толи на кухне в шестнадцать ноль восемь. А дальше кто-нибудь в департаменте вспомнит, что Седов год назад уже совал нос в сиротские дела.
Расчёт Виктор раскладывал, пока Седов говорил, и раскладывал его по ветвям, как когда-то раскладывал переговоры перед захватом чужого склада. Первая ветвь была самой простой: Седов увольняется сегодня же, уезжает к матери в Колпино, и «Сокол-Аудит» о нём забывает, а проверка Громова находит бывшего опера, который полез в старый архив из личной мести. Против неё стояло то, что Седов в этой ветви оставался один против департамента, и Громов мог решить, что за ним кто-то стоит, и начать тянуть ниточку дальше. Вторая ветвь требовала Жилина и легенды, которая объяснит, зачем бывший опер был у старого товарища дома. Человек, который год назад писал рапорт о сиротских чипах и проиграл в суде, мог прийти к другу за материалами для нового иска о восстановлении, и иск этот Жилин мог подать хоть завтра. Тогда визит Седова получал законную причину, а проверка Громова находила обиженного опера с адвокатом, который ищет доказательства для суда.
Виктор изложил вторую ветвь двумя фразами, и Седов поднял голову от кружки. Иск о пересмотре решения по вновь открывшимся обстоятельствам, сказал Виктор, по делу об увольнении, где Жилин в прошлом году пропустил ходатайство об истребовании материалов. Беспалов на любом опросе говорит, что Седов приходил узнать, сохранились ли в архиве материалы служебной проверки двадцать пятого года, и полез в соседний раздел по ошибке, перепутав номера. Карточку Лавровой Седов мог открыть случайно, потому что раздел несовершеннолетних шёл соседним. Громову это не понравится, но обиженный опер с иском выглядит для департамента понятнее, чем опер, который целенаправленно ищет девочку из шестнадцатого года. Седов слушал, кивал, и на слове «случайно» у него на шее вспыхнула короткая багровая искра азарта.
— Илья Борисович подаст иск завтра к полудню, — сказал Виктор. — Ваша зарплата у нас оформлена со вчерашнего дня, юрист у вас тот же, а иск датирован сегодняшним числом, потому что вы обсуждали его вчера при мне. Беспалову передайте через кого-нибудь, кто не прикладывает запястье к его двери. И с этой минуты вы к Громову не подходите ближе, чем на два рукопожатия, пока я не скажу. Если хотите уйти, Денис, говорите сейчас, я пойму и аванс назад не попрошу.
Седов поставил кружку на стол и долго смотрел на неё, потом на Виктора, потом на диктофон, который так и лежал посреди стола экраном вниз со вчерашнего дня. Пульс у него на шее упал до девяноста, синий осел тонкой полосой у ключиц, а багровое разлилось ровно и густо, от подбородка до ушей. Виктор не включал зрение дольше полусекунды, но и без него было видно, что человек напротив уже решил. Седов вынул из кармана свой бумажный блокнот, раскрыл его на чистой странице и написал там одно слово крупными печатными буквами, а потом развернул блокнот к Виктору. Слово было «ГРОМОВ», подчёркнутое дважды.
— Год назад он меня списал за сирот, — сказал Седов тихо. — Мать два месяца не спала, отец бывшего сослуживца ко мне больше не здоровается, а я камеры по подъездам вешаю. Теперь он сидит на мёртвой папке девочки из шестнадцатого года и ставит на неё растяжку уровня мэрии. Я никуда не ухожу, Артём Игоревич. Мне только одно скажите: вы знали, что там Громов?
— Знал бы, отправил бы вас другим путём, — ответил Виктор и закрыл тетрадь. — Я думал, там один Старостин. Теперь их двое, и один из них держит камеры, чипы и рамки во всём городе. Значит, через шлюзы мы туда больше не ходим, ни через старые, ни через новые. Туда ходят через людей, которые сидят с ними за одним столом, и до этого стола нам ещё расти.
Седов ушёл через сорок минут, договорившись с Жилиным по телефону об иске на завтра, и на этот раз шаги его на чёрной лестнице замирали на каждой площадке. Виктор остался в кабинете один и долго сидел, не включая света, только матрица на столе отбрасывала на потолок холодный бирюзовый отсвет. Гул в затылке, который весь разговор держался фоном, теперь поднялся к правому виску, хотя зрения за весь день ушло меньше минуты. Это был другой гул, от напряжения, которое он держал в лице и в руках двадцать минут подряд, и Виктор знал его по шестнадцатому году, по ночам перед самыми трудными сделками. Он съел вторую половину плитки, потом ещё одну целиком, и выпил остывший чай Седова, сладкий до приторности. Тюбик колоть не стал, их оставалось восемнадцать, а нужды не было.
Картина за этот день поменялась, и Виктор разложил её по графам, как раскладывал всё. До сегодняшнего дня у него было три лица на пробковой доске в студии и три версии судьбы Алисы, одна хуже другой, и все три держались на одном человеке, Старостине, который забрал её карту вместе с архивом клиники. Теперь на её милицейской карточке, которую клиника обязана была подать в шестнадцатом году, стоял гриф департамента мэрии, и поставить его мог только тот, кто в шестнадцатом году или позже имел доступ к старым милицейским архивам и причину их стеречь. Громов курировал сеть «Нейро-ID», систему «Поток» и полицейские рамки, и его сторожевой скрипт сработал на двадцать девятой секунде, раньше, чем Седов успел прочитать хоть что-то, кроме шапки. Кем был Громов в шестнадцатом году, Виктор не знал, и в открытых справках об этом не было ни слова. Знал он другое: на ленточке «Балтийской короны» Громов стоял по правую руку от Каверина, а Старостин по левую.
Баланс он сверил в девятнадцать двадцать, приложив запястье к считывателю на краю стола. На личном счёте и на счёте «Сокол-Аудита» вместе лежало пять миллионов восемьсот тысяч, на полтора миллиона шестьсот больше, чем позавчера вечером в такси у арки на Апраксином. В штате было трое, считая его самого: юрист, вытащенный из петли за четыре минуты, и опер, которого он чуть не потерял через двое суток после найма. Двадцать процентов «Карниза» ждали десяти рабочих дней, квартира в Кудрове шести недель. Эти цифры ещё неделю назад казались ему большими, а сейчас Виктор смотрел на них и видел, что до стола, где сидят люди с золотой ленточкой, они не дотягивают в сотню раз.
Он встал, подошёл к окну и упёрся ладонями в холодное стекло, за которым по Садовой шли трамваи с запотевшими окнами и спешили люди с поднятыми воротниками. В шестнадцатом году он прошёл бы этот путь звонками, конвертами и знакомством с нужным майором, и за полгода оказался бы на любом приёме, куда ходит Каверин. Здесь звонки шли через чипы, которые видит Громов, конверты не существовали четыре года, а майоры, которых он знал, сидели на пенсии или в колониях. Оставались деньги, доли и чужие страхи, и всё это росло медленнее, чем ему хотелось бы, по одному складу и по одной базе за раз. Попытка зайти в архив шестнадцатого года в лоб едва не стоила команде провала, но теперь Виктор знал наверняка: в деле его дочери замешан не только врач Старостин, но и полковник Громов, а значит, бить придётся с гораздо более высокого этажа.
Глава 13
Тринадцатого ноября в семь сорок утра Виктор сидел за дубовым столом в офисе на Садовой и в третий раз перечитывал запись, которую сделал в синей тетради накануне вечером, после ухода Седова. Запись была короткая, в две строки, и вторую он подчеркнул так сильно, что ручка прорвала бумагу. В первой строке стояло: «Громов держит гриф на карточке Лавровой, уровень один, сторожевой скрипт мэрии». Во второй: «Через шлюзы к нему не войти. Входить через стол, за которым он сидит». За ночь он посчитал, сколько стоит место за таким столом, и пришёл к простой цифре. Люди, которые стояли у золотой ленточки «Балтийской короны», здоровались за руку с теми, у кого в собственности были десятки миллионов в недвижимости и заводах, а с консультантами, которые берут по триста тысяч за выезд, разговаривали их секретари. Пять миллионов восемьсот тысяч на двух счетах этого порога не переходили. Разовые гонорары растили капитал на полтора миллиона в неделю, и до нужной цифры при таком темпе он дошёл бы к лету двадцать восьмого года.
Жилин вошёл через чёрный ход в восемь ноль три, с портфелем под мышкой и картонным подносом, на котором стояли два стакана из кофейни на углу Апраксина переулка. Выглядел он лучше, чем три дня назад: желтизна в белках почти сошла, щёки порозовели, а пиджак он, судя по свежему шву на спинке, отнёс портному и ушил по фигуре. Стакан с чёрным кофе он поставил перед Виктором и сразу положил рядом пачку распечаток толщиной в палец, перехваченную канцелярской резинкой. Сверху лежал лист с шапкой электронной торговой площадки «Северо-Западный аукционный дом» и строкой «Реализация прав требования по проблемным кредитам. Лоты №4412–4489». Пахло от Жилина морозом, хозяйственным мылом и типографской краской. Виктор сдвинул фокус на две секунды: багровое у основания черепа юриста светилось сегодня ярко и ровно, с частым живым пульсом, какой бывает у охотника, который вышел на след.
— Вы вчера сказали, что до стола, за которым сидит Громов, нам ещё расти, — Жилин сел в низкое кресло, поморщился от света лампы и положил ладонь на распечатки. — Я полночи думал, как растут в нашем городе быстрее всего, не нарушая хотя бы гражданского кодекса. Банки в ноябре чистят балансы перед годовым отчётом, Артём Игоревич, это каждый год одно и то же. Всё, что просрочено больше девяноста дней, они обязаны резервировать на сто процентов, а резерв съедает им капитал и нормативы. Поэтому в ноябре и декабре они вываливают на торги плохие долги пачками и отдают их за десять-двадцать копеек с рубля, лишь бы до первого января убрать с баланса.
Виктор слушал и считал, держа стакан обеими руками, потому что кофе был горячий, а пальцы с утра холодные. Механику он знал по шестнадцатому году, когда «Балт-Транзит» скупал долги своих же должников через подставных коллекторов и потом приходил к ним с исполнительным листом. Тогда это работало медленно и грязно, через суды на полтора года и через ребят с битами, которых Виктор не любил и старался не звать. Банк, который продаёт долг в двадцать миллионов за три, считает, что вернуть больше трёх не сможет никогда. Значит, у долга есть изъян, и весь вопрос в том, видит ли покупатель этот изъян лучше, чем банк. Он отставил стакан, раскрыл тетрадь на чистой странице и попросил Жилина объяснить, почему банки так в себе не уверены.
— Потому что должники умнее банков, — Жилин стянул резинку с пачки и разложил распечатки веером. — Схема у них одна, отработанная лет десять назад. Берут кредит под залог хорошего склада или цеха, платят полгода, потом выручку уводят на серые кошельки и холодные ключи, а фирму готовят к банкротству. За полгода до этого склад сдают в долгосрочную аренду на сорок девять лет своей же прокладке, по токену за квадратный метр, и регистрируют аренду в реестре. Банк забирает залог через суд, а в залоге склад, который нельзя продать, потому что на нём висит арендатор до семьдесят пятого года. Сверху должник заводит в процедуру своего арбитражного управляющего через дружественного кредитора с фиктивным займом, и управляющий три года тянет дело, пока имущество ржавеет. Банк смотрит на это и продаёт требование за пятнадцать процентов, потому что всё равно не верит, что получит больше.
Он ткнул пальцем в верхний лот, и Виктор наклонился над столом. Общество с ограниченной ответственностью «Невский терминал», складской комплекс класса «Б» в Шушарах, одиннадцать тысяч квадратных метров на двух с половиной гектарах, единственный участник и директор Тарасов Геннадий Олегович. Кредит «Балтийского инвестиционного банка» на двадцать миллионов под залог комплекса, просрочка сто сорок дней, начальная цена лота три миллиона. В графе «Обременения» стояла запись о договоре аренды всего комплекса на сорок девять лет с ООО «Шушары-Склад-Сервис», зарегистрированном в мае. Жилин сказал, что знает этот банк лучше любого другого в городе, потому что в девятнадцатом году отбил у него автобазу в тех же Шушарах, и юристы банка до сих пор вздрагивают, когда слышат его фамилию. Уголок рта у него при этих словах дрогнул, и Виктор понял, что Жилин впервые за три года вспомнил о своей работе с удовольствием.
— Изъян у этого лота в аренде, — сказал Виктор и постучал ручкой по строке с обременением. — Если аренда мнимая, по сто семидесятой Гражданского её признают недействительной, и склад становится чистым. Чтобы доказать мнимость, нужно знать, что арендатор ничего не платит и что за прокладкой стоит сам Тарасов. Это вы найдёте за день по реестрам. Второй изъян деньги, которые он увёл, и их по реестрам никто не найдёт.
— Вот здесь я и застрял, — признал Жилин и снял очки. — Без денег Тарасов будет держаться до последнего, он знает, что мнимость доказывать в суде полгода, а за полгода он успеет склад обдербанить. Нужен рычаг, которым его прижмут в один день, и этим рычагом может быть только сам Тарасов, его ключи, его подставной управляющий, его страх перед уголовкой по сто девяносто шестой и сто девяносто седьмой. Как это из него вынуть, я не знаю. Вы, судя по Зуеву у Хайруллина, знаете.
Виктор знал, и арифметику этого знания разложил в голове за то время, пока Жилин протирал очки. Пять минут разговора с директором, разбитые на вспышки по пятнадцать секунд с паузами на кирпичную стену или на окно, давали ему секунд семьдесят-девяносто чистого зрения, по тому же режиму, на котором он сорок минут работал в подвале у Хромого. За эти полторы минуты он вынет из головы человека, который думает о своих деньгах под страхом, всё: место ключа, сумму, фамилию управляющего и то, кому реально принадлежит прокладка. Цена в теле известная, сахар, гул и, если не повезёт, кровь, на которую в сейфе лежали восемнадцать шприц-тюбиков Лиса. Цена в деньгах была проще: три миллиона из пяти восьмисот на один лот, и если лот не вернётся, «Сокол-Аудит» к декабрю останется с офисом, тетрадью и долгами по аренде. Он закрыл тетрадь и сказал Жилину, что торги по лоту надо выиграть сегодня.
Схему они расписали к полудню, на двух листах формата А3, которые Жилин склеил скотчем и прикнопил к стеллажу с папками. Первым шагом шла покупка требования по уступке, по триста восемьдесят второй и триста восемьдесят девятой Гражданского, вместе с залогом, который по триста восемьдесят четвёртой переходит к новому кредитору автоматически. Вторым шёл визит к должнику, на который Жилин приезжал с готовым заявлением в Следственный комитет, напечатанным заранее, с пустыми строками под адреса, суммы и фамилии, и с проектом соглашения об отступном по четыреста девятой. Третьим была выбор, который Виктор озвучивал сам: отступное и деньги прямо сейчас или заявление на стол следователю через час. Четвёртый шаг Жилин назвал самым важным, и Виктор с ним согласился: выездной нотариус, который ждёт в машине у ворот, с переносным терминалом и подписью, чтобы соглашение легло в реестр до того, как должник придёт в себя и позвонит своему адвокату. Нотариуса Жилин нашёл по старой памяти, Светлану Аркадьевну Ростову с Петроградской, которая в двадцатом заверяла ему мировое по рынку на Звёздной и не забыла его.
— Одно меня смущает, Артём Игоревич, — Жилин отошёл от стеллажа и посмотрел на схему издали, сощурившись. — Заявление с пустыми строками я напечатаю, а вписывать в них вы будете то, что узнаете за пять минут разговора с человеком, которого видите впервые. Я видел, что вы сделали со мной, и видел, как раскололи Зуева. Объяснять вы не станете, я это понял ещё в понедельник. Скажите только одно: вы ошибаетесь?
— Ошибаюсь, когда устаю, — ответил Виктор, и это была правда. — Поэтому больше одного директора в день я не беру. Если я напишу на листке строку, вы её вписываете не глядя. Если я листок не передам, вы молчите о заявлении и говорите о мнимой аренде, как будто приехали только с этим. Значит, я не уверен, и мы уходим.
Жилин кивнул и больше вопросов не задавал. Торги по лоту №4412 закрылись в четырнадцать ноль-ноль, и «Сокол-Аудит» выиграл их с первого шага, потому что второй участник, коллекторское агентство из Москвы, снялся за десять минут до конца, видимо, прочитав про аренду на сорок девять лет. Три миллиона ушли со счёта фирмы на счёт площадки одной строкой, а в шестнадцать сорок «Балтийский инвестиционный банк» подписал договор уступки электронной подписью и уведомил Тарасова о смене кредитора через портал. Виктор смотрел, как на матрице загорается строка «Право требования перешло. Новый кредитор ООО «Сокол-Аудит»», и чувствовал под ложечкой холодную пустоту человека, который только что поставил половину капитала на один разговор. Седову он позвонил в шестнадцать пятьдесят и попросил к утру узнать, где Тарасов бывает вечерами и с кем, кроме жены.
Седов позвонил в половине второго ночи, коротко и сонно, из машины, где, судя по звуку, работал обогреватель. Тарасов, пятьдесят один год, женат двадцать шесть лет, двое взрослых детей, по вечерам три раза в неделю после работы уезжает не домой в Пушкин, а на Васильевский, на Наличную улицу, дом тридцать семь. Квартира сорок два на шестом этаже записана на Дарину Евгеньевну Ковтун, двадцать девять лет, администратора фитнес-клуба, которая полтора года назад купила её за наличные, хотя в декларациях за все годы у неё меньше миллиона общего дохода. «Шушары-Склад-Сервис» зарегистрирован на двоюродного брата Ковтун, сварщика из Луги, и за полгода существования ни разу не провёл по счёту ни одного платежа. Седов сказал, что стоит у тридцать седьмого дома второй час и видит машину Тарасова во дворе, а свет на шестом этаже погас в двенадцать. Виктор поблагодарил, положил телефон и долго лежал в темноте студии, слушая гул эстакады за окном и прикидывая, что Тарасов почувствует, если завтра услышит от незнакомого мальчишки номер квартиры своей любовницы.
Офис «Невского терминала» занимал второй этаж административного корпуса у въезда на территорию комплекса, длинного серого здания из сэндвич-панелей с выцветшей синей полосой. Четырнадцатого ноября в десять двадцать Виктор и Жилин подъехали туда на каршеринге, а следом, держась метрах в ста, ехал белый кроссовер нотариуса Ростовой, который встал у забора, у будки охраны, с выключенными фарами. Склад за административным корпусом стоял почти пустой: из сорока ворот работали шесть, у двух из них погрузчик загонял в фуру поддоны с бытовой химией, а на остальных висели ржавые замки. На стоянке рядом с корпусом стоял новый чёрный внедорожник с пушкинскими номерами, и Виктор отметил его цену по модели: миллиона на четыре, у фирмы, которая полгода не платит банку. Охранник на входе посмотрел на запястья обоих посетителей, на экран считывателя и сказал, что Геннадий Олегович ждёт, потому что новый кредитор вчера сам назначил встречу через портал.
Кабинет Тарасова был большой, метров тридцать пять, обшитый светлыми панелями под дуб, с панорамным окном на пустые погрузочные рампы и с аквариумом на всю стену, где медленно плавали три крупных оранжевых карпа. Сам Тарасов вышел из-за стола навстречу, грузный, лысеющий, в голубой рубашке с расстёгнутым воротом и с дорогими часами на правом запястье, хотя чип у него, по всем правилам, сидел в левом. Он пожал руку Жилину крепко, с узнаванием в глазах и с короткой кривой усмешкой, а на протянутую руку Виктора посмотрел секунды две и пожал её вяло, кончиками пальцев. Пахло от него дорогим одеколоном с нотой табака и мятной жвачкой. Сел он обратно за стол, откинулся в кожаном кресле и сложил руки на животе, а гостям показал на два стула напротив, обычных, конференц-зальных, на которых сидеть было удобно и ровно.
— Илья Борисович, сколько лет, — сказал Тарасов и улыбнулся широко, показывая ровные белые зубы. — Слышал, вы приболели. Рад, что выздоровели и нашли работу, пусть и у такого молодого руководства. Сразу скажу, чтобы вы не тратили время: счета у меня пустые, выручки нет с лета, склад, как видите, стоит, арендатор платит копейки, и через месяц я подаю на банкротство сам, потому что обязан по закону. Ваш банк продал вам воздух, господа, и мне вас искренне жаль.
Виктор сдвинул фокус на первой же фразе и дал себе пятнадцать секунд. Вокруг толстой шеи Тарасова стояло плотное багровое самодовольство с густой грязно-жёлтой каймой, и жёлтое пульсировало на каждом слове про пустые счета ровно и привычно, как у человека, который повторял эту речь в голове неделю. Синий у него сидел глубоко и тонко, ниткой под правым ухом, и шевельнулся только на слове «банкротство». Мыслей с пятнадцати секунд не пришло, только картинка, смутная, без деталей: белый кафель и зеркало. Виктор погасил зрение и посмотрел на аквариум, где карп тыкался носом в стекло. Пауза ушла на сорок секунд, и за это время Жилин, как договаривались, заговорил о мнимой аренде.
— Воздух мы любим, Геннадий Олегович, — Жилин раскрыл портфель и выложил на стол выписку из реестра юрлиц. — «Шушары-Склад-Сервис», учредитель Ковтун Сергей Иванович, сварщик шестого разряда из Луги, который за полгода не провёл по счёту ни одного токена. Арендная плата по договору, который вы зарегистрировали в мае, не поступила ни разу, акта приёма-передачи склада в реестре нет, ворота с сороковых по тридцатые закрыты вашими замками. Мнимая сделка по сто семидесятой, ничтожна с момента заключения, иск мы подаём в понедельник. Это я вам рассказываю из уважения к старому знакомству, чтобы вы потом не говорили, что мы пришли без предупреждения.
На фамилии Ковтун синий у Тарасова под ухом вздулся и пошёл кольцами вверх, к виску, и Виктор включил зрение снова, на двадцать секунд, потому что второго такого момента в разговоре не будет. Страх тянул за собой мысли, как магнит тянет железную стружку, и они пошли быстро, одна за другой. Сначала короткая и злая: «Откуда про Серёгу, Дарина проболталась?» Потом картинка, яркая и точная: ванная в чужой квартире, белый кафель, большое зеркало над раковиной, которое отъезжает в сторону на петлях, а за ним в стене стальной сейф с цифровым замком, и чужие толстые пальцы набирают на нём шесть цифр, ноль четыре, один девять, восемь девять. Внутри сейфа лежали три матовых чёрных холодных ключа в ряд, и над ними стояла сумма, которую Тарасов в последний раз видел на экране программатора: семь миллионов четыреста двадцать тысяч. Виктор оборвал вспышку, отвёл глаза к окну, на пустую рампу, и сосчитал до двадцати, пока в затылке отпускало.
Тарасов тем временем рассмеялся, откинувшись ещё сильнее, и сказал Жилину, что иск о мнимости он будет слушать с удовольствием года полтора, а пока суды идут, склад постоит, и пусть новый кредитор платит за его охрану из своих. Говорил он громко и уверенно, но пальцы на животе сцепились крепче, и Виктор видел без всякого дара, как на шее у него, над воротом голубой рубашки, бьётся жила, около ста ударов. Слово «процедура» Тарасов повторил дважды, с особым нажимом, и на втором повторе Виктор дал себе ещё пятнадцать секунд. Мысль пришла с фамилией и с цифрой: «Лыткин заведёт по займу Ковтуна, требование на двадцать два, у него большинство на собрании, банк в меньшинстве, через три года забудут». Под мыслью шла картинка: невысокий мужчина в очках, в кафе на Невском, пьёт эспрессо и кладёт на стол визитку «Лыткин С. В., арбитражный управляющий, СРО «Балтика»».
Виктор погасил зрение и вырвал из тетради чистый лист. Писал он мелким наклонным почерком, на колене, под краем стола, так, чтобы Тарасов видел только, что мальчишка что-то черкает, и пальцы у него при этом не дрожали, хотя в желудке уже начинало сосать. Наличная, тридцать семь, сорок два, Ковтун Дарина Евгеньевна, ванная, сейф за зеркалом, код ноль сорок девять, девятнадцать, восемьдесят девять. Три ключа, семь миллионов четыреста двадцать тысяч. Лыткин Сергей Владимирович, СРО «Балтика», фиктивный заём Ковтуна на двадцать два миллиона для большинства на собрании кредиторов. Последней строкой он написал «пора», сложил лист вдвое и положил его на колено Жилину, не глядя на него. Всего на Тарасова ушло около семидесяти секунд, и Виктор посчитал их ещё раз, пока Жилин разворачивал лист.
Жилин читал лист секунд десять, и Виктор видел, как у него за очками остановились глаза на коде сейфа, потом на сумме, а потом медленно поднялись на Тарасова. Он достал из портфеля второй документ, напечатанный на шести листах, с шапкой «В Главное следственное управление Следственного комитета по Санкт-Петербургу. Заявление о преступлении», и ручку с логотипом страховой компании, ту самую, что лежала на столе в переговорной «Север-Транса». Строки он заполнял от руки, медленно, крупными печатными буквами, повернув листы так, чтобы Тарасову было видно каждое слово вверх ногами. Тарасов сначала следил за ручкой с усмешкой, потом усмешка у него сползла, а на слове «Наличная» он подался вперёд и упёрся животом в край стола. Карп в аквариуме ударил хвостом, и по стеклу прошла рябь.
— Статья сто девяносто шестая, преднамеренное банкротство, крупный ущерб, до шести лет, — Жилин говорил ровно, не поднимая головы от бумаги. — Статья сто девяносто седьмая, фиктивное, ещё до шести, и сто девяносто пятая, часть первая, за сокрытие имущества. Фиктивный заём Ковтуна на двадцать два миллиона, через который ваш управляющий Лыткин получает большинство на собрании, следователь найдёт за сутки, у них на это есть отдел. Сейф за зеркалом в ванной на Наличной откроют понятые, код я вписал, чтобы не ломали кафель. Семь миллионов четыреста двадцать тысяч, Геннадий Олегович, это выручка вашей фирмы за полгода, которую вы должны были направить банку.
Тарасов побелел так быстро, что Виктор успел заметить, как с его щёк сходит загар, оставляя серые пятна. Он открыл рот, закрыл его, потом посмотрел на Виктора, и в первый раз за весь разговор посмотрел на него внимательно: на худое лицо, ёжик волос, полоску полимера над виском и спокойные серые глаза, в которых ничего не менялось. Синий у него на шее, когда Виктор дал себе пять секунд, заливал горло сплошь, от ключиц до ушей, и сквозь него проступала одна картинка, повторённая много раз: камера, железная дверь, жена на свидании за стеклом. Жила под воротом била за сто тридцать. Виктор погасил зрение, наклонился чуть вперёд, на локти, и заговорил тем тихим голосом, которым в шестнадцатом году заканчивал разговоры с должниками «Балт-Транзита» на складе у Обводного.
— Дальше выбор ваш, и он короткий, — сказал Виктор. — У ворот стоит нотариус с терминалом и подписью. Вы сейчас подписываете отступное по четыреста девятой: комплекс целиком в собственность «Сокол-Аудита» в погашение семнадцати миллионов долга, соглашение о расторжении аренды с «Шушары-Склад-Сервис» за подписью Ковтуна, которого ваша Дарина привезёт к четырём, и три миллиона с ключа на счёт фирмы в погашение остатка. Остальные четыре с лишним остаются вам, на адвокатов по другим делам или на что захотите. Если не подписываете, Илья Борисович едет на Техническую, в управление, и через час здесь конвой.
— Три миллиона и склад, — хрипло повторил Тарасов и потёр лицо ладонью, оставив на лбу красные полосы. — Ты мальчишка, ты понимаешь, что ты сейчас делаешь? Это вымогательство, сто шестьдесят третья, я на тебя напишу раньше, чем вы доедете до Технической. Откуда вы знаете про сейф? Дарина? Её брат? Кто?
Расчёт Виктор держал в голове ровно, по двум ветвям, пока Тарасов говорил. Сто шестьдесят третья требовала, чтобы требование было незаконным, а требование кредитора к должнику о погашении долга незаконным не было, и Жилин это знал, и Тарасов, судя по тому, как дрогнул его голос на номере статьи, понимал тоже. Напишет он заявление, и следователь, к которому оно попадёт, первым делом спросит, откуда у директора банкротящейся фирмы семь миллионов в сейфе у любовницы. Тарасову оставалось четыре миллиона четыреста и свобода против нуля и шести лет, и Виктор видел по его шее, что считать эту разницу он умеет не хуже Жилина. На вопрос «кто» отвечать было нельзя ни единым словом. Он откинулся на спинку стула и промолчал секунд пятнадцать, глядя Тарасову в глаза, и этого молчания оказалось достаточно, потому что на шестнадцатой секунде Тарасов опустил взгляд на заявление и сказал звать нотариуса.
Ростова поднялась в кабинет в одиннадцать сорок, сухая женщина лет шестидесяти в сером пальто, с переносным терминалом в кожаном чехле и с лицом, на котором за сорок лет практики не задерживалось ни одно чувство. Соглашение об отступном Жилин набрал на её терминале за двадцать пять минут, сверяя кадастровые номера двух складских корпусов, административного здания и участка с выпиской, которую распечатал ещё вчера. Тарасов подписал его в двенадцать восемнадцать, приложив запястье к считывателю, и долго смотрел на экран, где загорелась строка «Документ удостоверен. Направлен в Росреестр». Потом он позвонил Дарине по громкой связи и сказал ей, глухо и коротко, достать из сейфа средний ключ и привезти его вместе с братом на склад к четырём. Женский голос в трубке что-то спросил, Тарасов рявкнул, чтобы она не задавала вопросов, и отключился. В пятнадцать пятьдесят Седов, который весь день стоял у тридцать седьмого дома на Наличной, прислал одну строку: «Вышла с ключом и братом, едут, хвоста нет».
В шестнадцать сорок три миллиона с холодного ключа легли на счёт «Сокол-Аудита», а сварщик Ковтун, высокий парень с обожжёнными руками и испуганными глазами, подписал соглашение о расторжении аренды на сорок девять лет, так и не поняв, что за бумагу подписывает и что за склад у него был. Виктор в это время сидел в каршеринге у ворот с закрытыми глазами и держал во рту дольку шоколада, третью из плитки. На Тарасова ушло около девяноста секунд зрения за пять с половиной минут разговора, и тело выставило счёт уже на лестнице, когда он спускался из кабинета: короткий укол в левой ноздре и тёплая капля на губе, которую он вытер салфеткой раньше, чем Жилин обернулся. Кровь больше не пошла, но гул в затылке стоял тяжёлый, и сахар уходил вниз так, что пальцы на ручке двери подрагивали. Тюбик он вколол в машине, через пальто, и записал в тетрадь: «Тарасов, девяносто секунд, одна капля, один тюбик, осталось семнадцать».
Жилин сел на пассажирское сиденье в пять минут шестого, когда уже стемнело и над складом зажглись прожекторы, и долго молчал, глядя на ворота, у которых охрана Тарасова снимала с будки табличку «Невский терминал». Потом снял очки, протёр их полой пиджака, надел и повернулся к Виктору. Вокруг его шеи, когда Виктор глянул на полсекунды, светилось густое багровое, и сквозь него едва заметно пробивался тонкий синий, страх человека, который увидел то, чего не может объяснить. Пульс у него в ямке над ключицей бился около девяноста. Говорил он тихо, медленно, будто взвешивал каждое слово на весах, прежде чем отпустить.
— Код сейфа, Артём Игоревич, — сказал Жилин. — Шесть цифр, правильных. Я двадцать лет сидел на переговорах, я видел, как люди сдают позиции, я видел, как блефуют, и сам блефовал. Вы не блефовали, вы писали на колене то, что лежало в его голове. Я не спрашиваю как. Я только скажу вам одно: за пять лет до моего падения я бы отдал правую руку за такого партнёра.
— Правая рука вам ещё пригодится, — ответил Виктор и завёл машину. — Завтра выходной, послезавтра второй лот. Отоспитесь.
Пятнадцатого ноября, в воскресенье, Росреестр зарегистрировал переход права собственности на складской комплекс в Шушарах на «Сокол-Аудит», и Виктор узнал об этом от уведомления на чипе в девять утра, лёжа в студии на шестнадцатом этаже с мокрым полотенцем на глазах. Комплекс оценщик Ростовой ещё в пятницу прикинул в семнадцать миллионов, с учётом расторгнутой аренды и шести работающих ворот, и Виктор записал эту цифру в отдельную колонку тетради, отдельно от денег. Вечером позвонил Жилин и предложил то, о чём Виктор сам думал с пятницы: держать склады в отдельной компании, чтобы риски арендаторов, пожаров и проверок не висели на «Сокол-Аудите». Свои пять процентов от складов Жилин попросил записать ему долей в этой новой компании, а не деньгами, и объяснил, что живые деньги у него сейчас уйдут на ерунду, а доля в складах через три года будет стоить вдвое. Виктор согласился за десять секунд. Утром шестнадцатого налоговая получила заявление о регистрации ООО «Сокол-Недвижимость», девяносто пять процентов «Сокол-Аудиту», пять Жилину.
Второй лот был мельче и проще, и Жилин подготовил его за воскресенье, не дожидаясь понедельника. ООО «Ижорский холод», холодильный склад на пять тысяч тонн хранения в Колпине, у Ижорских заводов, директор и единственный участник Макеева Ирина Павловна, сорок шесть лет. Кредит «Невского кредитного союза» на шестнадцать миллионов под залог склада, просрочка сто двадцать дней, и тот же почерк: летом склад передан в аренду на тридцать лет прокладке, через которую Макеева гнала выручку от хранения замороженной рыбы и мяса, а фирма показывала убыток. «Невский кредитный» продавал требование за два миллиона четыреста, и купить его удалось в понедельник утром, в девять сорок, через ту же площадку. Седов к этому времени уже знал, что муж Макеевой три года назад ушёл к другой, что сын у неё учится в Финляндии и что по выходным она ездит в гаражный кооператив на Загородной в Колпине, где у неё бокс номер сто шестнадцать, хотя машину держит на подземной парковке у дома.
Макеева приняла их в шестнадцать ноль-ноль в своём кабинете на складе, тесном и холодном, где из-за стены доносился ровный гул холодильных компрессоров, а на окне изнутри намёрз тонкий иней. Держалась она лучше Тарасова, сухая, с короткой стрижкой и в толстом свитере с горлом, и разговаривала с Жилиным на равных, цитируя пункты договора залога по памяти, а на Виктора не посмотрела ни разу. Про пустые счета она сказала одну фразу и замолчала, давая понять, что больше сказать нечего. Виктор работал на ней дольше, четыре минуты, разбивая их на короткие вспышки по десять секунд, потому что синий у Макеевой сидел глубоко и тихо и поднимался медленно. Мысль пришла на третьей минуте, когда Жилин произнёс слово «Финляндия», упомянув, что сын её числится в списке учредителей прокладки-арендатора. Картинка была ясная и холодная: гаражный бокс, металлический стеллаж с летней резиной, нижняя полка, под второй покрышкой слева пластиковый контейнер для инструментов, в нём два ключа и бумажка с суммой, восемь миллионов сто.
— Ирина Павловна, сын у вас в Хельсинки, на втором курсе, — сказал Виктор негромко, когда Жилин закончил с заявлением и положил его на стол. — Учредитель «Колпинского хладокомбината», который тридцать лет арендует у вас склад за токен в месяц. По сто девяносто шестой его привлекут как соучастника, и выезд из Финляндии ему закроют через Интерпол в первый же месяц. Гараж сто шестнадцать на Загородной, стеллаж с резиной, нижняя полка. Восемь миллионов сто. Склад и четыре миллиона, и сына никто не тронет.
Макеева сидела неподвижно секунд десять, глядя в стол, и на шее у неё синий за эти секунды поднялся до самых ушей и застыл там, ровный и холодный. Потом она подняла глаза на Виктора, впервые за весь разговор, и посмотрела на него так, как смотрят на врача, который только что прочитал результат анализов. Ни крика, ни угроз, ни вопроса, откуда, Виктор от неё не услышал. Она достала из ящика стола очки, надела их и попросила показать проект соглашения. Подписала она в семнадцать двадцать, при Ростовой, а в восемнадцать сорок четыре миллиона с ключа, который она сама привезла из гаража, легли на счёт «Сокол-Аудита». Аренду её сын расторг по видеосвязи из Хельсинки с нотариальной подписью, и Виктор видел на экране его растерянное лицо, такое же худое и молодое, как его собственное.
Третий лот, семнадцатого, вышел тяжелее всех, и Виктор потом думал, что виноват в этом сам, потому что взял его на следующий день после Макеевой, без отдыха. Должником было ООО «Охтинский металл», цех металлообработки на правом берегу, на Шоссе Революции, директор и владелец Ремизов Леонид Ефимович, пятьдесят восемь лет. Цех стоял в первом залоге у «Северо-Западного промбанка», и переоформить его без согласия первого залогодержателя было нельзя, это Жилин прочитал в реестре ещё в воскресенье. Продавался второй, незалоговый долг «Балтийского инвестиционного банка», одиннадцать миллионов основного долга и миллион шестьсот неустойки, за миллион шестьсот пятьдесят тысяч, и банк явно считал его мусором. Жилин сказал прямо, что цех они не получат, а получить можно только деньги, если Ремизов их спрятал. Седов за сутки нашёл, что Ремизов спрятал: за год с фирмы через цепочку фиктивных поставщиков металлолома ушло около двадцати миллионов, и следа у этих денег не было ни в одном банке.
Ремизов оказался единственным из четверых, кто знал, что к нему идут, и подготовился. Принял он их в цеху, в стеклянной будке мастера над станками, где пахло машинным маслом и горячей стружкой, а внизу два токаря на старых станках с ЧПУ точили какие-то фланцы. Сам он был невысокий, сухой, седой, в рабочей куртке поверх рубашки с галстуком, и говорил медленно, с одесским выговором, улыбаясь каждому слову. Через три минуты разговора он сам, не дожидаясь вопросов, достал из сейфа в углу будки холодный ключ и положил его на стол перед Жилиным, сказав, что денег у фирмы мало, но долг есть долг, и вот здесь всё, что он сумел сберечь, четыре миллиона. Жилин посмотрел на ключ, на Виктора, и Виктор увидел, что юрист готов взять и уехать.
Виктор включил зрение на двадцать секунд, и цвета у Ремизова ударили по глазам непривычно, потому что были спокойными. Багровое у него стояло ровно, жёлтое лжи шло тонкой полосой и почти не дёргалось, синего не было вовсе. Человек врал так давно и так привычно, что тело у него перестало пугаться собственной лжи. Виктор держал зрение дольше, тридцать, потом тридцать пять секунд, и только на сороковой поймал под жёлтым узкую холодную нитку, которая шевельнулась, когда Ремизов краем глаза посмотрел вниз, в цех, на дальний станок у стены. Мысль пришла короткая и насмешливая: «Пусть берут четыре, остальное в шпинделе, туда никто не полезет». За ней картинка: старый токарный станок шестидесятых годов, снятая крышка передней бабки, внутри, в полости, плоская стальная коробка, примотанная проволокой, и в ней пять ключей. Сумма над ними висела крупная: шестнадцать миллионов двести.
Кровь пошла сразу, когда он оборвал вспышку, густо, из левой ноздри, на губу и на подбородок, и Виктор успел наклонить голову и зажать нос салфеткой раньше, чем капля упала на стол. На Ремизова ушло около восьмидесяти секунд за раз, без пауз, и тело, которое вчера отработало четыре минуты на Макеевой, на это ответило. Серая рябь поползла по краям зрения, желудок свело спазмом. Ремизов посмотрел на него с участием и спросил, не вызвать ли врача, у них в цеху есть медпункт. Виктор покачал головой, вытащил из кармана тетрадь и, не отнимая салфетки от носа, написал одной рукой две строки: «Станок у дальней стены, передняя бабка, коробка на проволоке. Пять ключей, шестнадцать двести». Листок он подвинул Жилину по столу и закрыл глаза.
— Леонид Ефимович, этот ключ заберите, — сказал Жилин и подвинул ключ обратно к Ремизову, а потом развернулся к окну будки и показал пальцем вниз, на дальний станок. — Вон тот токарный, у стены, шестидесятых годов. Под крышкой передней бабки у вас коробка на проволоке, пять ключей, шестнадцать миллионов двести тысяч. Долг ваш одиннадцать с неустойкой миллион шестьсот, итого двенадцать шестьсот. Переводите двенадцать шестьсот, и уходим, а остальное ваше. Или я спускаюсь вниз и снимаю крышку при ваших токарях, а через час здесь Следственный комитет, и тогда остального у вас не будет.
Ремизов перестал улыбаться. Он смотрел на палец Жилина секунды три, потом на Виктора, который сидел с закрытыми глазами и окровавленной салфеткой у лица, и в первый раз за весь разговор синий у него на шее, который Виктор почувствовал сквозь закрытые веки как холодное пятно, вспыхнул широко и сразу. Говорить ему было нечего, и он это понял быстрее, чем Тарасов и Макеева, потому что был умнее их обоих. Он вздохнул, снял галстук, сунул его в карман куртки и спустился в цех сам. Через двенадцать минут на счёт «Сокол-Аудита» легли двенадцать миллионов шестьсот тысяч, и Ремизов, вернувшись в будку, пожал Жилину руку, а Виктору сказал, качая головой, что тридцать лет никому не говорил про этот станок, даже жене. Виктор ответил, что жена про станок и не узнает.
Кровь шла ещё восемь минут и промочила шесть салфеток, а потом Виктор вколол в машине второй тюбик за день и съел две плитки шоколада подряд, не разламывая их. Жилин вёл каршеринг сам, ручным режимом, и всю дорогу до Садовой поглядывал на него в зеркало, но ничего не спрашивал. У арки на Апраксином Виктор вышел, постоял минуту, держась за холодную решётку ворот, и понял, что подняться на четвёртый этаж не сможет. Жилин взял его под локоть и довёл до такси, назвал водителю адрес студии у кольца и сам приложил к считывателю своё запястье, отмахнувшись от возражений. Дома Виктор лёг в темноте, не раздеваясь, положил на глаза мокрое полотенце и проспал четырнадцать часов. Ночью он дважды просыпался от гула в правом виске, но третий тюбик, разрешённый Лисом, так и не тронул.
Утром восемнадцатого Жилин позвонил в семь и предложил отложить четвёртый лот на неделю. Виктор отказался: торги по нему закрывались вчера в шесть вечера, Жилин выиграл их сам, пока Виктор спал, и отложить визит значило дать должнику время найти арбитражного управляющего, который подаст заявление о банкротстве раньше, чем подпишется отступное. ООО «Пулково-Логистик», склад на восемь тысяч метров у Киевского шоссе, директор Шмелёв Роман Андреевич, тридцать девять лет, кредит «Невского кредитного союза» на пятнадцать миллионов, купленный за два миллиона двести пятьдесят тысяч. Аренды-прокладки у Шмелёва не было, он не успел, а вместо неё в реестре висел договор займа от тестя на двенадцать миллионов, оформленный задним числом, чтобы тесть стал главным кредитором в процедуре. Виктор сказал Жилину, что поедет, но работать будет Жилин, а он только посидит рядом.
Так и вышло, и это была лучшая работа Жилина за всю неделю. Шмелёв, молодой, нервный, в спортивном костюме под пиджаком, начал с того, что вызвал своего юриста по видеосвязи, а юрист оказался выпускником того же факультета, на пять лет младше Жилина, и узнал его. Жилин разобрал договор займа с тестем за двадцать минут, пункт за пунктом, при юристе на экране: дата на договоре стояла раньше даты выпуска бланка, на котором он напечатан, подпись тестя не совпадала с подписью в его же нотариальной доверенности, а деньги по займу, если верить выписке, которую Шмелёв сам приложил к реестру требований, ушли тестю обратно через неделю. Юрист на экране на десятой минуте замолчал, на пятнадцатой извинился и отключился. Виктор за всё это время включил зрение один раз, на десять секунд, когда Шмелёв сказал, что денег у фирмы нет, и увидел под жёлтым картинку: банковская ячейка в «Абсолют-Депозите» на Васильевском, номер четыреста семь. Номер он написал Жилину на листке, Жилин вписал его в заявление, и через пять минут Шмелёв подписал отступное.
Склад у Киевского шоссе встал на баланс «Сокол-Недвижимости» в тот же вечер, третьим. Денег сверху Шмелёв не платил, потому что склад и так закрывал долг целиком, и Жилин, выходя от нотариуса, сказал, что ячейку четыреста семь они оставят Шмелёву на память, пусть знает, что про неё известно. Виктор согласился, хотя арифметика подсказывала обратное, потому что третий день подряд с кровью ему не был нужен ни за какие деньги. Домой он вернулся в восемь вечера, сам, на каршеринге, съел шесть яиц и пачку творога, а потом сел за терминал и стал сводить неделю по строкам. Голова гудела ровно и тупо, без пика, кровь за день не шла, и это было главное, что он записал первой строкой в тетради.
Сводка вышла короткой. Четыре лота куплены за девять миллионов триста тысяч. С должников возвращено деньгами девятнадцать миллионов шестьсот: три от Тарасова, четыре от Макеевой, двенадцать шестьсот от Ремизова. Пять процентов Жилину от денежной части, девятьсот восемьдесят тысяч, он перевёл вечером, и Жилин позвонил ему через минуту с охрипшим голосом, сказав, что таких денег не держал в руках с двадцать первого года. Два процента Седову, триста девяносто две тысячи, за наружку на Наличной, гараж Макеевой и схему Ремизова, ушли следом. Двести двадцать восемь тысяч съели нотариус, оценщики, пошлины Росреестра, регистрация новой компании, каршеринг, такси и шоколад. На двух счетах осталось ровно четырнадцать с половиной миллионов, а на балансе «Сокол-Недвижимости» стояли три складских комплекса в Шушарах, Колпине и у Киевского шоссе общей оценочной стоимостью около сорока четырёх миллионов, из которых пять процентов принадлежали Жилину.
Руднев позвонил в половине десятого, и голос у него был весёлый и слегка встревоженный. Сегодня он обедал в ресторане на Крестовском с двумя знакомыми из логистики, и за соседним столом сидел управляющий «Северо-Западного промбанка», который рассказывал своим гостям, громко и с подробностями, про какого-то молодого парня, который за неделю забрал у должников три склада и двадцать миллионов налом. Парень, по словам банкира, приходил к директору, сидел пять минут молча, а потом его юрист называл вслух, где лежат деньги, вплоть до номера полки в гараже. Ремизов, которого банкир знал тридцать лет, после визита ушёл в запой на два дня и сказал жене, что это был не человек. Руднев засмеялся и спросил, не про его ли младшего партнёра речь. Виктор ответил, что не знает никакого Ремизова, и Руднев засмеялся ещё громче.
— Тебя теперь зовут «молодым волком», Артём, — сказал Руднев, отсмеявшись. — Колпаков мне звонил, ему уже двое знакомых пересказали. Говорят, от Соколова чёрную кассу не спрячешь ни в сейфе, ни в гараже, ни в станке. Ты аккуратнее с такой славой, она в нашем городе быстро до серьёзных людей доходит. А серьёзные люди любят знать, кто у них под боком так быстро растёт.
Виктор повесил трубку и долго сидел у окна, глядя на эстакаду, по которой шли белые фары беспилотных фургонов, и думал о том, что Руднев сказал последним. До серьёзных людей слава доходила медленнее, чем деньги, но доходила, и это было именно то, ради чего он неделю назад сел над распечатками Жилина. Человек, о котором говорят в ресторанах на Крестовском управляющие банков, через месяц получит приглашение туда, где сидят их хозяева, а через полгода окажется за одним столом с теми, кто стоял у золотой ленточки. Опасность в этом была та же, о которой предупреждал Руднев: Крюков, Шахов, Громов, любой из них мог услышать то же самое. Виктор взвесил эту опасность и решил, что она стоит своей цены, потому что другого пути наверх у него не было. Пробковая доска на стене у окна висела в полумраке, и красная цифра «1» напротив лица Крюкова была видна даже отсюда.
Тетрадь он закрыл в одиннадцать, положил на неё ручку и сверил последнюю цифру ещё раз, приложив запястье к считывателю: четырнадцать миллионов пятьсот тысяч ровно. Тюбиков в коробке Лиса оставалось шестнадцать. Двадцать процентов «Карниза» ждали двадцать пятого ноября, квартира Зуева шла по графику, и Жилин уже нашёл на площадке пятый лот, который предлагал взять в понедельник. Алисе было восемнадцать лет и пятьдесят семь дней, на её милицейской карточке по-прежнему висел гриф департамента Громова, и до стола, где этот гриф можно снять, оставалось ещё много этажей. Бухгалтерия «Сокол-Аудита» пухла от реальных активов, Жилин расцветал в своей родной стихии корпоративного хищника, а по деловым кругам города полз слух о молодом волке Соколове, от которого невозможно спрятать чёрную кассу.
Глава 14
Девятнадцатого ноября в десять утра, через сутки после истории с Ремизовым, на служебный канал «Сокол-Аудита» пришёл запрос, который Виктор сначала принял за ошибку адресата. Отправителем значился Захаров Станислав Михайлович, шестьдесят один год, основатель и владелец сети строительных гипермаркетов «СтройДвор»: двадцать четыре магазина по северо-западу, три распределительных центра и выручка за прошлый год в двадцать восемь миллиардов токенов. Текст был короткий, без приветствия, набранный явно самим Захаровым, с опечаткой в слове «конфиденциально». Захаров просил о встрече сегодня, в любое время, и приписал в конце, что номер ему дал управляющий «Северо-Западного промбанка» после обеда на Крестовском. Виктор перечитал письмо дважды и проверил домен отправителя через шлюз, и домен оказался настоящим. До сих пор к нему приходили владельцы оптовых баз, пекарен и складов, у которых оборот мерили миллионами. Человек, чья сеть стояла выше всей бухгалтерии «Сокол-Аудита» в две тысячи раз, писал ему первым, и Виктор ответил, что ждёт его в три часа на Садовой, через чёрный ход.
Захаров пришёл в четырнадцать пятьдесят пять, один, без охраны, хотя у арки на Апраксином, как потом рассказал Седов, двадцать минут стоял тёмно-синий седан с двумя крепкими парнями в салоне. Был он высокий, сутулый, с крупными рабочими руками и седыми волосами, зачёсанными назад, в тёмном пальто поверх серого свитера. По рукам Виктор понял, что начинал этот человек с прилавка и сам таскал мешки с цементом в девяносто третьем году. В низкое кресло под лампой Захаров сел осторожно, придерживаясь за подлокотники, и колени у него поднялись почти к подбородку. Он сощурился от света, посмотрел на кресло, на лампу, потом на Виктора за дубовым столом и вдруг усмехнулся. Сказал, что тридцать лет так сажает поставщиков у себя в кабинете, только лампы у него старые, галогенные, и греют лысину.
— Я продаю половину сети, — сказал Захаров и положил на колени кожаную папку. — Покупатель московский, фонд «Меридиан Капитал», у них на счету полторы сотни сделок. Пятьдесят процентов «СтройДвора», переговоры двадцать пятого ноября в «Охта-Сити», на тридцать восьмом этаже, это их территория, они там арендуют переговорный блок. Минимум, ниже которого я не пойду, семьсот восемьдесят миллионов, а им я на первой встрече назвал девятьсот пятьдесят. Они открылись с шестисот двадцати, и это было три недели назад.
Захаров развязал тесёмки на папке и достал оттуда распечатку на двух листах, с фотографией серого прибора на подставке, размером с толстую книгу, с тёмным стеклянным окном на передней грани. Под фотографией шёл текст технического паспорта: «Око-3», система бесконтактного биометрического мониторинга для деловых переговоров, производитель «Оптотех» из Зеленограда, сертификат по ГОСТ Р 71-2025. Прибор ставился посреди стола и смотрел на сидящих напротив сразу тремя каналами. Лазерный доплеровский датчик снимал пульс по вибрации кожи над сонной артерией с двух метров, тепловизор строил карту температуры вокруг глаз и на крыльях носа, где кровь приливает при стрессе, а камера следила за диаметром зрачков. Из трёх каналов программа считала индекс, который производитель называл кортизоловым, и выводила его покупателю в очки дополненной реальности в виде цветной кривой с цифрами.
— На прошлой встрече они его поставили, а я даже не понял, что это такое, — Захаров постучал пальцем по фотографии. — Сидят трое в одинаковых очках, смотрят на меня, а старший у них, Ларионов, задаёт вопросы и после каждого моего ответа что-то пишет. Я назвал девятьсот пятьдесят, а он улыбнулся и сказал, что они понимают мою позицию. Потом мне сын объяснил, что это за ящик. Я на этой встрече думал о том, что у меня дома за кредиты по двум центрам, и, видимо, думал так, что у меня всё это на лбу горело.
Виктор слушал и считал, держа на столе руки ладонями вниз. Половина сети за семьсот восемьдесят и половина сети за девятьсот расходились на сто двадцать миллионов, и вся эта разница лежала в том, что покупатель видел в очках, когда Захаров говорил о цене. В шестнадцатом году Виктор сам работал так, только без прибора: сидел за столом напротив продавца, смотрел на ямку над ключицей, на кадык и на крылья носа, и по ним называл Каверину цену, на которой продавец сломается. Здесь то же самое делала машина, и делала её одинаково для всех, кто сидел напротив, и для этого старика с рабочими руками тоже. Сдвинув фокус на две секунды, Виктор увидел вокруг шеи Захарова плотный синий, который тянулся от ключиц к ушам ровной холодной полосой, и сквозь него пробивалось багровое, азарт человека, который тридцать лет торговался и не любил проигрывать. Захаров боялся прибора, и этот страх прибор и считывал.
— Чего вы от меня хотите, Станислав Михайлович? — спросил Виктор. — Прибор я сломать не могу, а отказаться от него на их территории вы не сможете. Если вы откажетесь, они решат, что вам есть что прятать, и снизят цену сами. Ларионова я в глаза не видел и про «Меридиан» знаю только то, что пишут в открытых реестрах. Мне нужно понять, за что именно вы готовы платить.
— За то, чтобы я не проиграл, — ответил Захаров и посмотрел прямо в лицо Виктору. — Мне банкир сказал, что вы за пять минут видите, где у человека деньги в гараже лежат. Значит, видите и то, сколько у этих москвичей в кармане. Посидите рядом со мной на встрече. Три миллиона, если закроем выше восьмисот пятидесяти, и ничего, если ниже.
Цифру Виктор принял сразу, потому что она была честной и потому что за ней стояло больше, чем три миллиона. Человек с выручкой в двадцать восемь миллиардов, который заплатит ему за одну встречу, расскажет о ней ещё пятерым таким же, и эти пятеро уже будут ходить на открытия к Каверину. Сложность он видел ясно. Прочитать Ларионова он мог, это стоило минуты-полутора зрения, разбитых на вспышки, и одной-двух капель крови. Прибор при этом продолжал бы смотреть на Захарова, и каждая цифра, которую Виктор передаст старику на планшет, отражалась бы в его пульсе и в его зрачках раньше, чем он успеет её произнести. Чтобы помочь Захарову, мало было знать потолок покупателя, надо было ещё сделать так, чтобы сам Захаров перестал светиться в чужих очках. Виктор сказал, что возьмётся, и попросил шесть дней и копию технического паспорта целиком.
Седов пришёл через час после ухода Захарова и читал паспорт «Ока-3» стоя у окна, двадцать минут, ни разу не подняв головы. Сказал он, что прибор знает: в управлении цифровой безопасности в двадцать четвёртом году такие ставили на допросах по экономическим делам, пока адвокаты не добились запрета через Конституционный суд. Обмануть «Око» таблетками нельзя, бета-блокаторы замедляют пульс, но зрачки и температура вокруг глаз после них ведут себя так, что алгоритм ставит красный флаг «фармакологическое вмешательство». Тренированные люди держат пульс дыханием, но тепловизор ловит их на крыльях носа, потому что сосуды там управляются отдельно. Седов добавил, что китайская копия «Ока» под названием «Тяньянь-7» продаётся на радиорынке у Юноны, работает на тех же датчиках и программа у неё почти та же, только интерфейс на английском. Стоит она около двухсот шестидесяти тысяч, и у него на Юноне есть человек, который продаст без чека.
Прибор Седов привёз двадцатого в семь вечера, в картонной коробке из-под микроволновки, обмотанной скотчем, и вместе с ним двое очков дополненной реальности в пластиковом футляре. Коробка была тяжёлая, килограммов шесть, и Седов поставил её на дубовый стол с глухим стуком. Внутри в пенопласте лежал серый корпус с тёмным стеклом, без единой надписи, кроме наклейки с иероглифами и серийным номером. Седов собрал его за десять минут, подключил к сети, надел очки и поставил прибор на стол, развернув стекло к низкому креслу для посетителей. Виктор приложил запястье к его считывателю, и двести шестьдесят тысяч ушли со счёта фирмы как «оплата диагностического оборудования», с подписью продавца из ИП на Юноне.
Первым в кресло сел сам Седов, чтобы проверить прибор, и Виктор надел вторые очки. Мир на секунду поплыл, потом встал на место, и поверх лица Седова повисли три полупрозрачные полосы: зелёная кривая пульса с цифрой семьдесят два, тепловая карта лица в сине-оранжевых тонах и тонкое кольцо вокруг каждого зрачка с диаметром в миллиметрах, четыре и два. Под ними горела общая шкала стресса, зелёная, с цифрой четырнадцать из ста. Виктор задал Седову вопрос про ипотеку матери, и шкала на глазах поползла вверх, через жёлтый к оранжевому, а цифра подскочила до сорока одного. Крылья носа у Седова на тепловой карте загорелись красным, хотя лицо у него не дрогнуло ни одной мышцей. Виктор снял очки и сдвинул фокус: синий на шее Седова поднялся ровно настолько же, насколько показывал прибор.
Он посадил в кресло себя, а Седова за стол, в очках, и начал с того, что знал по шестнадцатому году: дыхание на четыре счёта, руки на коленях, взгляд в одну точку. Пульс прибор показал сначала девяносто, потому что после двух дней на Тарасове и Ремизове тело ещё не пришло в себя. Дыханием Виктор сбил его до семидесяти шести за три минуты, а дальше пульс встал и не шёл ниже ни на один удар. Седов сказал, что на четвёртой минуте, когда Виктор нарочно подумал о гриф��� на карточке Лавровой, шкала прыгнула до тридцати пяти, а крылья носа покраснели. Виктор поблагодарил его, выключил прибор и долго сидел молча, глядя в окно на трамваи. Дыханием он умел держать лицо и голос, а сосуды на лице подчинялись другому, тому, что сидело глубже воли.
Решение он нашёл в собственном теле, и нашёл его к десяти вечера, когда Седов уже ушёл. «Вектор-9» связал у него кору с чем-то, что раньше работало само по себе, и он чувствовал эту связь каждый раз, когда толкал чужой страх: гул за переносицей уходил вниз, к основанию черепа, и оттуда в шею. Туда же, вдоль шеи, шёл блуждающий нерв, тот самый, который тормозит сердце, когда человек ныряет в холодную воду. Виктор сел в кресло, надел очки, направив стекло прибора на себя через зеркало, которое поставил на стеллаж, и повёл гул внутрь, к собственной шее, медленно и на четверть силы. Через две минуты в груди стало холодно и тяжело, сердце ударило раз, потом с долгой паузой ещё раз, и цифра пульса в очках поползла вниз: семьдесят, шестьдесят два, пятьдесят пять, пятьдесят. На сорока восьми она встала, ровная, и шкала стресса показала шесть из ста, а крылья носа на тепловой карте стали синими.
Цену он заплатил через минуту после того, как отпустил нерв. Сердце рванулось обратно, к ста десяти, будто пыталось догнать пропущенные удары, в глазах потемнело, а из левой ноздри потекло горячее, густо и сразу. Виктор зажал нос салфеткой и сидел, наклонившись вперёд, пока кровь не остановилась, восемь минут, четыре салфетки. Руки у него стали холодными, как после мороза, пальцы не гнулись, и шоколад он ломал зубами прямо в обёртке. В зеркале на стеллаже он увидел свои зрачки, суженные до размера булавочной головки, хотя в кабинете горел только свет матрицы. Тюбик он вколол в плечо через рубашку и записал в тетрадь: «Сорок восемь держится три минуты. Выход резкий, кровь. Выходить медленно, по пять ударов за раз».
Двадцать первого он повторял упражнение с утра до обеда, по часу, с перерывами, и к полудню научился выходить из торможения плавно, лесенкой, за две минуты, без рывка и без крови. Держать сорок восемь он мог уже двенадцать минут подряд, а потом приходилось отпускать, потому что начинала кружиться голова и мёрзли ступни. Двенадцать минут были ничем против полутора часов переговоров, и Виктор нашёл выход в том же, в чём находил его всегда: в паузах. Пульс держится на сорока восьми, пока говорит Захаров или пока Ларионов задаёт вопрос, и отпускается до шестидесяти пяти, пока юристы читают пункты договора. Ниже шестидесяти пяти «Око» не видело разницы между спокойным человеком и очень спокойным, это показал прибор на столе, где шкала стресса до шестидесяти пяти ударов держалась зелёной. Сам он сидеть в очках у покупателей будет недолго, и о себе беспокоился меньше всего.
Захаров был другой задачей, и над ней Виктор бился весь вечер двадцать первого и весь день двадцать второго, с Седовым в кресле. Тормозить чужое сердце через взгляд он умел только одним способом, через страх, и этот способ давал обратное: пульс прыгал вверх. Касание исключалось, нельзя было на переговорах держать продавца за руку полтора часа на глазах у покупателя. Оставалось то, что он почувствовал ещё на свалке у ТЭЦ и потом у Хромого: на расстоянии вытянутой руки чужой пульс отзывался в его собственных висках, если сосредоточиться, и отзывался в такт. Виктор посадил Седова в кресло, сам сел рядом, на стул, в полуметре, плечо к плечу, и опустил собственный пульс до сорока восьми. Потом он стал слушать пульс Седова, который бился рядом на семидесяти двух, и тянуть его к своему, ровно и терпеливо, по удару.
Первые три часа не вышло ничего, кроме головной боли у обоих. Пульс Седова на экране прыгал, то поднимаясь до восьмидесяти от раздражения, то падая до шестидесяти восьми, когда Виктор давил сильнее, и Седов сказал, что у него в груди при каждом нажиме будто кто-то стучит пальцем по рёбрам. На четвёртом часу Виктор поменял способ. Перестал давить, а начал звучать: держал своё сердце на сорока восьми, громко, всем телом, и позволял ритму расходиться вокруг себя, как расходится низкий гул компрессора по полу цеха. Через семь минут пульс Седова на экране пошёл вниз сам, шестьдесят пять, шестьдесят, пятьдесят шесть, и встал на пятидесяти четырёх. Шкала стресса показала девять, крылья носа на тепловой карте посинели, а Седов сказал, что ему хочется спать и что так спокойно ему не было со дня ранения.
— А теперь думайте про Громова, Денис, — сказал Виктор, не открывая глаз, и держал ритм. — Про то, как он вас списал, про мать, про двадцать девятую секунду у Беспалова на кухне. Думайте сильно, как можете, со злостью. Мне нужно знать, держит ли это под настоящим чувством. Смотрите на шкалу.
Седов думал, это было видно по тому, как у него сжались челюсти и побелели костяшки на подлокотниках. Вокруг его шеи, когда Виктор на секунду сдвинул фокус, вспыхнул густой багровый со вспышками синего, ярче, чем вчера в коридоре на «Север-Трансе» у Дронова. Прибор на столе этого почти не видел. Пульс поднялся с пятидесяти четырёх до шестидесяти одного и встал, шкала стресса качнулась до девятнадцати, на зелёной границе, а крылья носа на тепловой карте остались синими. Злость у Седова осталась при нём, она горела у него на шее и в сжатых кулаках, но до сосудов и до сердца не доходила, потому что рядом билось чужое сердце на сорока восьми и держало его ритм. Виктор отпустил и почувствовал, как по губе потекла кровь.
Расплачивался он за это дороже, чем за торможение собственного сердца, и цену записал в тетрадь точно, по минутам, потому что на переговорах эти цифры решали бы всё. Двенадцать минут резонанса на Седове стоили ему крови из ноздри, тюбика и плитки шоколада, а гул в затылке после них держался тяжёлый ещё час. Удержать полтора часа подряд было невозможно ни при каком режиме. Выходило так: резонанс включается, когда у Захарова должно подскочить, на вопросе о цене, на угрозе, на контрпредложении, и держится по три-пять минут, а в остальное время Захаров сидит сам, с тем, что у него есть. Седов заметил, что пульс у него падает медленнее, чем поднимается, и что после выключения резонанса минуты три держится низким сам. Эти три минуты остаточного торможения и стали главным запасом, на котором Виктор строил расписание.
Двадцать третьего ноября, в понедельник, между тренировками, Жилин закрыл пятый лот, тот, что предлагал ещё на прошлой неделе. Склад запчастей у Мурманского шоссе, долг «Северо-Западного промбанка» на тридцать два миллиона, купленный за два миллиона ровно, с директором, который увёл выручку и держал её дома, в сейфе под полом гардеробной. Виктор приехал туда на двадцать минут, просидел молча, написал на листке две строки и уехал, а склад остался за директором, потому что стоял в залоге у второго банка. Деньгами Жилин получил семь с половиной миллионов, на пять процентов от которых, триста семьдесят пять тысяч, Виктор вечером перевёл ему долю, а Седову за наружку сто пятьдесят. Виктор провёл на складе меньше пятнадцати секунд зрения, крови не было, и он был этому рад, потому что тело ему было нужно целым через два дня.
Двадцать четвёртого Захаров приехал на Садовую ещё раз, к четырём часам, и Виктор посадил его в низкое кресло перед прибором, а сам сел рядом на стул, в полуметре от его левого плеча. Седов в очках сидел за дубовым столом, на месте Ларионова, и задавал Захарову вопросы, которые тот слышал на первых встречах. Захаров сначала напрягся, пульс у него подскочил до восьмидесяти восьми, а шкала стресса до тридцати. Виктор опустил своё сердце, подождал две минуты и начал звучать, и через пять минут Захаров, который в начале сидел сжатым, откинулся на спинку кресла. Пульс у него встал на пятидесяти восьми, шкала на одиннадцати. Седов спросил, правда ли у него под залогом два распределительных центра, и шкала качнулась только до семнадцати.
— Я ничего не чувствую, — сказал Захаров, когда Виктор отпустил ритм, и посмотрел на свои руки. — Вернее, чувствую, что спокоен, как после бани. А думал я про кредиты, про сына, про всё то, о чём на прошлой встрече думал. Что вы со мной сделали, Артём Игоревич? Таблетку мне в чай подсыпали?
— Таблеток не было, иначе прибор бы их поймал, — ответил Виктор и вытер губу салфеткой, на которой осталось красное пятно. — Это методика, которую я вам объяснять не буду, как не объясняю никому. Завтра я сижу слева от вас как младший финансовый аналитик. Если я кладу руку на стол ладонью вниз, вы молчите и слушаете меня. Если я пишу на планшете, вы делаете то, что я написал, и не спорите.
Захаров кивнул, посмотрел на салфетку и ничего не спросил, но на шее у него, когда Виктор глянул на полсекунды, проступило бледно-синее, страх перед тем, чего он не понимал. Виктор отметил это и решил, что страх полезен: человек, который боится своего консультанта, выполнит то, что тот напишет, не задумываясь. Вечером он посчитал расписание на завтра до минуты. Девяносто минут переговоров, из них, судя по опыту Захарова на первых встречах, минут сорок пять на разговоры о цене и условиях, остальное на юристов и документы. Резонанс он мог держать минут двенадцать подряд, а за весь день минут тридцать, если колоть тюбики через каждые пятнадцать. На Ларионова, чтобы вынуть потолок, ему нужно было около минуты чистого зрения, и это зрение придётся брать в те же минуты, когда держит ритм, а значит, двойную нагрузку. В нагрудный карман рубашки он положил четыре тюбика, хотя Лис разрешал три.
Костюм он купил двадцать четвёртого в салоне на Невском, тёмно-серый, с узким лацканом, новый, за тридцать две тысячи, вместе с белой рубашкой и тонким тёмным галстуком, и всё вместе с мелкими расходами за неделю обошлось ему в двести пятнадцать тысяч. В комиссионном костюме, в котором он ездил на «Север-Транс», младший аналитик рядом с Захаровым выглядел бы чужим, а московские юристы с первого взгляда отличают костюмы с чужого плеча. Новый сидел на нём хорошо, и в зеркале примерочной стоял худой парень лет двадцати двух, аккуратный и незаметный, такой, каких в каждом инвестиционном фонде сидит по десятку в аналитическом отделе. Полоску полимера на виске он заклеил новой, телесной, почти незаметной. Шов на запястье закрыла манжета и тонкие часы на кожаном ремешке, купленные в том же салоне. Спал он в ночь на двадцать пятое девять часов и утром съел восемь яиц, пачку творога и две плитки шоколада.
Башня «Охта-Сити» стояла на правом берегу Невы, у устья Охты, на месте бывшего завода, и поднималась на шестьдесят два этажа серого стекла с синеватым отливом. На тридцать восьмой этаж Виктор с Захаровым и его юристом Борисом Фёдоровичем Липкиным поднялись в десять сорок, в прозрачном лифте, который шёл по внешней стене, и за стеклом медленно уходили вниз крыши Охты, мост и серая вода с первым тонким льдом у берегов. Пропуск Виктору оформили по запястью ещё накануне, на имя Соколова А. И., «аналитик ООО «СтройДвор-Финанс»», и на турникете в холле его чип проверили за полсекунды. Переговорный блок «Меридиана» занимал угол этажа: стеклянная комната с видом на реку, овальный стол из светлого дерева на двенадцать мест, белые кожаные кресла и в центре стола, на подставке, серый прибор с тёмным стеклом на передней грани. На корпусе стояла надпись «Око-3» и маленький логотип «Оптотеха».
Москвичей было четверо, и встали они навстречу одновременно, как по команде. Ларионов Евгений Аркадьевич, управляющий партнёр «Меридиана», сорок пять лет, высокий, загорелый, с аккуратной сединой на висках и в костюме, который стоил больше, чем годовая аренда офиса на Садовой. Два аналитика лет тридцати, в тонких очках дополненной реальности с почти незаметными дужками, и юрист, полная женщина в чёрном, тоже в очках. Ларионов пожал руку Захарову, потом Липкину, а Виктору только кивнул и показал на кресло слева от продавца, не спросив фамилии. В его взгляде Виктор прочитал без всякого дара ровно то, что ему было нужно: мальчик для таблиц, которого старик взял с собой, чтобы было кому листать презентации. Сели они в десять пятьдесят две, и аналитик справа от Ларионова коснулся пальцем корпуса прибора, отчего на тёмном стекле загорелся маленький зелёный диод.
Виктор опустил своё сердце сразу, пока Ларионов раскладывал перед собой планшет и говорил о погоде в Москве. Две минуты холода в груди, тяжесть, и в висках пульс встал на сорока восьми, а руки на коленях стали прохладными. Захаров сидел в полуметре справа, и Виктор чувствовал его пульс, восемьдесят шесть, частый и тяжёлый, ещё до первого вопроса. Он начал звучать, ровно и тихо, всем телом, и через четыре минуты пульс Захарова, который отзывался у Виктора в правом виске, пошёл вниз, к шестидесяти. Аналитик слева от Ларионова чуть наклонил голову и что-то записал на планшете. Виктор позволил себе две секунды зрения и увидел вокруг его шеи серое скучное свечение, рутину человека, который смотрит на ровную кривую.
— Станислав Михайлович, мы внимательно изучили вашу позицию по девятьсот пятьдесят, — начал Ларионов и сложил руки перед собой на столе. — И, буду откровенен, мы видим в ней существенный элемент переоценки. Выручка сети растёт на четыре процента в год, инфляция у нас семь, значит, в реальном выражении вы падаете. Два распределительных центра у вас в залоге у «Промбанка» под ставку, которая через год станет неподъёмной. Наше уточнённое предложение шестьсот восемьдесят, и это с учётом премии за контроль, которую мы вам даём из уважения.
Цифра упала на стол, и Виктор почувствовал, как пульс Захарова в его виске дёрнулся вверх, к семидесяти, и упёрся в ритм, который держал Виктор. Удержался он на шестидесяти четырёх. На стекле прибора диод мигнул и остался зелёным. Ларионов сделал паузу, долгую, секунд десять, и смотрел на Захарова, а сквозь его очки, видимо, на кривую, и улыбка на его лице чуть сжалась в уголках. Захаров, как договаривались, молчал и смотрел на него спокойно, и Виктор видел сбоку, что старик сам удивлён собственному спокойствию. Виктор сдвинул фокус на Ларионова и дал себе десять секунд.
Вокруг загорелой шеи Ларионова стояло тугое багровое, азарт охотника, с тонкой грязно-жёлтой полосой, которая шевельнулась на словах про шестьсот восемьдесят. Синего у него было мало, тонкая нитка у ключиц, и она ровно светилась, без рывков. Мысль за десять секунд не пришла, человек думал о многом сразу и спокойно, а спокойная голова отдаёт свои мысли неохотно, Виктор знал это по Ремизову. Он погасил зрение, посмотрел на воду за окном, где по Неве медленно шла буксирная баржа, и посчитал. Резонанс на Захарове шёл уже шесть минут, своё торможение семь, и в затылке начинало тяжелеть. Потолок Ларионова лежал глубоко, и вынуть его можно было только тогда, когда Ларионов сам о нём подумает, под чувством, а для этого его надо было удивить.
Удивить его должен был сам прибор, и Виктор это понимал с вечера. Через пятнадцать минут разговора о выручке, о залоге и о ставке «Промбанка», который Ларионов разбирал с цифрами на планшете, развернув экран к Захарову, аналитик справа наклонился к своему старшему и что-то прошептал. Виктор не слышал слов, но видел, как у аналитика на шее жёлтое сменилось бледным, растерянным, и как Ларионов, выслушав, ещё раз посмотрел на Захарова поверх очков, внимательнее. Кривая в очках у москвичей показывала то, чего они не ожидали: человек, которому только что сбили цену на триста миллионов, сидел со стрессом в одиннадцать из ста. На прошлых встречах, Виктор это знал от Захарова, у него было за шестьдесят. Ларионов перестал улыбаться и полез за последним козырем.
— Есть ещё одно обстоятельство, Станислав Михайлович, которое мы надеялись не поднимать, — Ларионов снял очки, протёр их салфеткой и надел обратно. — По нашим источникам в налоговой службе, на декабрь вашей сети назначена выездная проверка по НДС за двадцать четвёртый и двадцать пятый год. Вы знаете, чем они обычно заканчиваются для розницы с вашим оборотом, доначислениями в сотни миллионов. Мы готовы взять этот риск на себя, но цена в этом случае, вы понимаете, корректируется. Шестьсот пятьдесят, и это наше последнее слово до проверки.
Пульс Захарова рванулся в правом виске Виктора, сильнее, чем в первый раз, к восьмидесяти, потому что про проверку старик ничего не знал и испугался по-настоящему. Виктор надавил ритмом, всем телом, и почувствовал, как его собственное сердце, державшее сорок восемь, на мгновение запнулось и пропустило удар. Пульс Захарова упёрся и встал на шестидесяти девяти. Диод на приборе мигнул жёлтым, на полсекунды, и снова стал зелёным, и аналитик слева это заметил, потому что дёрнул головой. Виктор в эту же секунду дал себе пятнадцать секунд зрения на Ларионова, потому что сейчас, после блефа, тот думал о нём и о своём настоящем потолке под самым сильным чувством за весь разговор.
Грязно-жёлтое у Ларионова на шее вспыхнуло толстой полосой на словах про налоговую и пульсировало так ярко, что Виктору не понадобилось бы и мыслей: про проверку москвич врал целиком. Под жёлтым шла мысль, плотная, с эхом, и Виктор поймал её на одиннадцатой секунде. «Не ломается, чёрт, кривая ровная, а комитет согласовал до девятисот, если он упрётся на девятистах, я его закрываю на девятистах, и Фирсов будет доволен». За мыслью пришла картинка: служебная записка на экране планшета, шапка «Инвестиционный комитет «Меридиан Капитал»», строка «Объект: 50% ООО «СтройДвор». Одобренный диапазон: 650–900 млн ТКН». Виктор погасил зрение и почувствовал, как по левой ноздре идёт тепло, медленно, капля за каплей. Он прижал к ноздре сложенный платок, который держал в рукаве, будто вытирал нос от простуды, и положил левую руку на стол ладонью вниз.
Писал он на планшете одной правой рукой, под краем стола, мелко и быстро, и развернул экран к Захарову так, чтобы видел только он. «Проверки нет, блеф. Потолок комитета 900. Не уступайте ниже 920 первые полчаса, потом сдайте до 900, они закроют». Захаров прочитал, и Виктор почувствовал в виске, как старый пульс подпрыгнул от этой цифры, но уже от другого, от азарта, багрового и горячего, который ритм не тормозил, а Виктор и не хотел его тормозить слишком сильно: азарт прибор видел так же, как страх. Он придавил ритмом, и пульс встал на шестидесяти пяти. Захаров поднял голову от планшета, посмотрел на Ларионова и сказал, медленно и спокойно, что про проверку в налоговой ему ничего не известно, а его бухгалтерия и юристы получили бы уведомление за месяц. Он попросил назвать номер решения о проверке и дату его вынесения.
Ларионов номера не назвал, сказал, что источник конфиденциальный, и в стеклянной комнате стало тихо, только из вентиляции под потолком шёл ровный шелест тёплого воздуха. Захаров положил руки на стол и сказал, что слышал шестьсот пятьдесят и девятьсот пятьдесят, а также, что «СтройДвор» с выручкой двадцать восемь миллиардов и с двумя центрами, которые через год закрывают залог, стоит больше девятисот пятидесяти, но из уважения к фонду он готов говорить о девятистах сорока. Пульс у него в виске Виктора держался на шестидесяти двух. Юрист «Меридиана», полная женщина, посмотрела сквозь очки на кривую, потом на Ларионова, и на шее у неё Виктор, не включая зрения, заметил, как дёрнулась жила. Ларионов попросил пятнадцать минут на внутреннее совещание, и москвичи вышли из комнаты в соседний кабинет.
Эти пятнадцать минут Виктор использовал, чтобы выйти из торможения, медленно, лесенкой, по пять ударов, и отпустить ритм на Захарове. Сердце пошло вверх, пятьдесят три, пятьдесят восемь, шестьдесят четыре, и на семидесяти встало, тяжело и гулко. Платок в рукаве промок наполовину. В туалет он не пошёл, чтобы не встретить в коридоре москвичей с кровью под носом, а вколол тюбик прямо в кресле, через пиджак и рубашку, наклонившись к Захарову так, будто показывал ему что-то на планшете. Липкин, юрист Захарова, смотрел на него во все глаза и молчал. Две плитки шоколада Виктор съел за пять минут, отламывая дольки в кармане и кладя их в рот, когда отворачивался к окну.
Москвичи вернулись через восемнадцать минут, и Ларионов сел за стол уже без улыбки, деловой и сухой, с новыми цифрами на планшете. Предложил он восемьсот шестьдесят, с отсрочкой выплаты пятнадцати процентов на год под гарантию банка. Виктор опустил сердце ещё раз, быстрее, чем утром, за полторы минуты, и снова зазвучал рядом с Захаровым, а Захаров, посмотрев на планшет, где Виктор написал «900, без отсрочки», сказал, что девятьсот двадцать и без отсрочки. Торговались они ещё сорок минут, по одному пункту, по одной цифре: отсрочку убрали, цену подняли до восьмисот восьмидесяти, потом до восьмисот девяноста. Виктор держал ритм кусками по пять минут, отпуская, когда юристы читали тексты, и дважды вколол тюбики под столом. Кровь из ноздри больше не шла, но в затылке колотило без всякого ритма, и края зрения затянуло серой рябью.
На девятистах Ларионов остановился в тринадцать двадцать две, протянул через стол руку Захарову и сказал, что фонд закрывает сделку на девятистах миллионах без отсрочек и без условий по налоговым рискам. Виктор дал себе последние три секунды зрения и увидел, что у Ларионова на шее светится ровное багровое, усталое, без единого пятна жёлтого, а мысль была одна и простая: «Выжал до потолка, Фирсову скажу, что старик железный». Захаров пожал руку, и рука у него, Виктор это видел, не дрожала. Юристы ещё двадцать минут сверяли term sheet и подписывали его электронными подписями с запястий, прикладывая их по очереди к считывателю, встроенному в стол. В тринадцать сорок восемь документ ушёл в реестр. Сделка шла полтора часа и закрылась по самой верхней планке, которую одобрил чужой инвестиционный комитет.
Когда москвичи ушли провожать Захарова и Липкина к лифту, Виктор вышел в коридор, свернул в туалет в конце этажа и запер за собой дверь кабинки. Туалет был белый, мраморный, с бесшумными сушилками и зеркалом во всю стену, а над раковиной из чёрного камня висел маленький экран с курсами валют. Виктор открыл кран, вода пошла ледяная, и он набирал её в ладони и плескал в лицо, раз, второй, третий, пока не заломило виски от холода. Потом поднял голову и посмотрел в зеркало. Лицо было серым, с синевой вокруг губ, под левой ноздрёй засохла бурая полоса, а зрачки в обоих глазах оставались суженными до размера булавочной головки, хотя в туалете горел мягкий жёлтый свет.
Он стоял и смотрел, держась руками за край раковины, как зрачки медленно, по долям миллиметра, расходятся к нормальному размеру. На это ушло почти четыре минуты, и всё это время сердце в груди било неровно, то частя, то вставая на тяжёлые паузы, пока не нашло своих семьдесят пять. Ноги мёрзли в новых туфлях так, будто он стоял на льду. Виктор вытер кровь мокрой бумажной салфеткой, выбросил её в урну, поправил галстук и снова посмотрел на зрачки, теперь обычные, серые, с тёмными точками посередине. Всего за день ушло четыре тюбика, на один больше лимита Лиса, и он записал это в голове отдельной строкой, чтобы завтра не колоть ни одного. Потом он вышел из туалета и пошёл к лифту, где его ждал Захаров.
Захаров в лифте молчал до самого холла, глядя на уходящие вверх этажи за стеклом, и только у выхода, на ступенях под ветром с Невы, остановился и повернулся к Виктору. Лицо у него было усталым и довольным, и на шее, когда Виктор глянул на полсекунды, держалось багровое удовлетворение с тонкой синей ниткой у ключиц, та же смесь, что у Руднева после нотариуса. Он сказал, что сто двадцать миллионов сверх своего минимума он получил за полтора часа, сидя спокойно, как в бане, и что на первых двух встречах у него к концу тряслись руки. Три миллиона он перевёл тут же, на ступенях, запястье к запястью, и Виктор почувствовал короткую вибрацию чипа. Потом Захаров достал из кармана пальто визитку, старую, бумажную, с золотым тиснением, и написал на обороте от руки номер телефона.
— Это номер Шалвы Георгиевича Гелашвили, у него два цементных завода в области, — сказал Захаров и протянул визитку. — В январе он продаёт один из них китайцам, и китайцы привезут такой же ящик, только свой, у них в каждой сделке такие стоят. Я ему сегодня позвоню и скажу, что у меня был лучший аналитик в городе. И ещё троим скажу, у кого весной сделки. Вы понимаете, Артём Игоревич, что вы сейчас нашли? В этом городе сто человек боятся этих ящиков, и ни один не знает, что с ними делать.
Виктор понимал, и понимал лучше, чем Захаров. В двадцать шестом году на каждых крупных переговорах стоял прибор, который читал продавца насквозь, и покупатели с деньгами из Москвы, Китая и Эмиратов отжимали из-за него у местных владельцев десятки процентов. Человек, который умел сделать продавца для прибора спокойным, а покупателя для себя прозрачным, стоил на этом рынке не триста тысяч за выезд и не три миллиона за сделку, он стоил процента от цены. Такие проценты платили в шестнадцатом году посредникам на портовых сделках, и с этих процентов в шестнадцатом году начинали люди, которые потом стояли у золотых ленточек. Он взял визитку, убрал её во внутренний карман пиджака, к пустому пеналу, и пожал Захарову руку. Тот задержал её на секунду и сказал, что такой холодной руки не жал ни у кого, кроме покойника на опознании в девяносто восьмом году.
Такси Виктор вызвал с водителем и всю дорогу до студии у кольца лежал на заднем сиденье, подтянув колени и сунув руки под мышки, потому что пальцы не отогревались. Ступни мёрзли так же, как в туалете на тридцать восьмом этаже, хотя печка в машине работала на полную. Дома он сварил восемь яиц и съел их с тремя плитками шоколада и литром сладкого чая, а потом лёг в темноте, не раздеваясь, и положил на глаза мокрое полотенце. Гул в затылке стоял тяжёлый, без пика, и сердце било ровно, семьдесят два, хотя каждые несколько минут Виктор чувствовал короткую паузу между ударами, как отголосок дневного торможения. Седову он отправил одну строку: «Закрыли на 900, прибор видел ровную линию весь день». Седов ответил через минуту: «Китайская копия в офисе ждёт следующего».
Перед сном он сверил баланс, приложив запястье к считывателю у кровати. На двух счетах вместе лежало двадцать два миллиона ровно: четырнадцать с половиной на прошлой неделе, пятый лот с Мурманского шоссе, доли Жилину и Седову, прибор с Юноны, костюм с расходами и три миллиона Захарова. Двадцать процентов «Карниза» должны были перейти завтра, двадцать шестого, на день позже, чем считал Жилин, из-за выходного в банке. Тюбиков в коробке Лиса оставалось двенадцать, и Виктор решил на этой неделе написать Лису в канал стоматологии и спросить, что делать с сердцем, которое после торможения пропускает удары. На пробковой доске у окна в полумраке светились три лица у золотой ленточки и красная цифра под Крюковым, а внизу, на полоске бумаги, его почерком стояла строка про утро пятнадцатого октября шестнадцатого года.
Утром двадцать шестого, в девять ноль-ноль, Захаров прислал ему в служебный канал список из четырёх фамилий с пометкой «звонили вчера вечером, ждут вашего звонка». Гелашвили с цементными заводами стоял первым. Вторым шёл владелец сети автосалонов, который в феврале продавал долю эмиратскому фонду, третьим хозяин судоремонтного завода в Кронштадте, четвёртым человек, чьей фамилии Виктор не знал, но под ней Захаров написал «совладелец «Балтийской короны», мой старый должник». Виктор долго смотрел на четвёртую строку, а потом переписал все четыре в синюю тетрадь, на новую страницу. Под ними он записал тариф, который придумал ещё в такси: два процента от разницы между ценой закрытия и первым предложением покупателя, но не меньше трёх миллионов. Защита от нейро-шпионажа оказалась золотой жилой корпоративного рынка двадцать шестого года, на счёт упали три миллиона чистой премии, а имя Артёма Соколова попало в закрытые записные книжки владельцев заводов.
Глава 15
Тридцатого ноября в шесть пятнадцать утра Олег Шахов поднялся на третий этаж закрытого крыла клиники «НейроВектор» на Пороховых. Лестницей он пользовался всегда, потому что лифт этого крыла писал журнал поездок, а журнал читали трое людей, и одним из этих троих был академик. Крыло стояло отдельно от лечебных корпусов, за двойным забором с датчиками вибрации, и снаружи выглядело как склад медицинских расходников: серые сэндвич-панели, глухие окна, вывеска «Логистический блок № 2». Внутри пахло хлоркой, озоном от бактерицидных ламп и холодным металлом стеллажей. Шахову было тридцать восемь лет, из них одиннадцать он прослужил в отряде специального назначения внутренних войск, и привычки остались прежние: спина к стене, дверь в поле зрения, правая рука свободна. В кабинете без таблички, метров двенадцать, с одним монитором и сейфом, его уже ждал заместитель Рябов с двумя стаканами кофе из автомата и пачкой распечаток. Третьего декабря крыло должны были посетить четверо людей из «Каверин-Групп», и к их приезду квартальная сверка биоматериала должна была сходиться до последней строки.
Сверку Шахов делал сам, раз в квартал, и никому её не доверял, потому что каждая строка в этих таблицах стоила человеку срока от восьми лет до пожизненного. Таблиц было три. В первой шли поступления: фамилия, год рождения, дата приёма, источник, цена, и источник каждый раз значился одинаково, «Опека-Партнёр», за этим словом стоял департамент мэрии, о котором вслух в крыле не говорили. Во второй шли процедуры: номера боксов, дозы, протоколы, отметки о реакции на препарат. В третьей шли выбытия, и по ней Шахов работал дольше всего. За квартал из крыла выбыло семь человек, и у каждого в графе «основание» стоял номер акта, а в графе «способ» одно слово. У шестерых это слово было «утилизация», у седьмого, из бокса номер четырнадцать, тоже, и дата на его акте стояла четырнадцатое октября.
— Шесть из семи прошли через городские морги, всё как обычно, — сказал Рябов, раскладывая распечатки по столу веером, и пододвинул Шахову кофе. — Обнаружены патрулём или дворниками в течение одних-четырёх суток, оформлены неопознанными, причина смерти «переохлаждение» или «острая сердечная недостаточность», кремированы за счёт бюджета через тридцать дней. Я сверил по номерам из сводок, Олег Викторович, всё бьётся. Седьмой не бьётся. Воронов, бокс четырнадцать, вывезен в ночь на четырнадцатое на ТЭЦ-3, и ни в одном морге города его нет.
Шахов взял распечатку по седьмому и прочитал её медленно, от шапки до подписи, хотя знал её содержание наизусть. Акт об утилизации подписал дежурный лаборант Пастухов в три пятнадцать ночи четырнадцатого октября, а сам вывоз шёл раньше, в ноль сорок, на белом фургоне хозяйственной службы с водителем Мосиным. Приказ на вывоз отдавал он сам, по телефону, из дома, потому что академик в тот вечер сказал коротко: четырнадцатого списать, протокол закрыть, бокс отмыть. Мосин в рапорте написал, что объект был без пульса и без дыхания, зрачки на свет не реагировали, и выгружен он у кучи строительного мусора за третьим участком. Ни разу за четыре года тело, выгруженное за ТЭЦ, не пролежало там больше четырёх суток, потому что промзону утром обходят мародёры, а мародёры первым делом звонят в полицию, чтобы на них не повесили. Шахов отложил лист и посмотрел на Рябова, и Рябов увёл глаза к монитору.
Рябову было тридцать, служил он с Шаховым во внутренних войсках, и за четыре года в крыле научился одному: сначала докладывать то, что знает, а потом то, что думает. Шахов знал эту привычку и ждал второй части, держа стакан в ладонях и не отпивая. Кофе из автомата был горький и жидкий, с привкусом пластика, и остывал быстро, потому что в крыле держали плюс шестнадцать ради стеллажей с реагентами. За дверью по коридору прошёл ночной санитар, и его шаги затихли у боксов в дальнем конце, где за глухими дверями лежали трое, оставшиеся с октября. Рябов достал из пачки последний лист, сложенный вдвое, развернул его и положил поверх остальных. Лист был копией утренней сводки районного отдела полиции за четырнадцатое октября, страница одиннадцать.
— Я поднял ночные сводки по всему району, не только по моргам, — Рябов постучал пальцем по строке, подчёркнутой жёлтым маркером. — Четырнадцатое октября, семь двадцать утра, патруль ППС по вызову обходчика ТЭЦ. Промзона, участок за третьим забором, куча строительного мусора. Мужчина, сорок четыре года, Шаповалов Геннадий Николаевич, грузчик без договора, ранее судим. Лежит без сознания, на шее глубокие царапины и следы удушья, без верхней одежды и без обуви. Курьерского ключа, на который ему накануне упала зарплата, при нём нет.
Шахов перечитал строку дважды, и где-то под рёбрами у него стало холодно, как бывало перед штурмом, когда в здании оказывалось на одного человека больше, чем по разведке. Шаповалова доставили в наркологический диспансер на Синопской, и там он, если верить приписке дежурного, на допросе рассказывал, что «лабораторный жмур со свалки посмотрел на него и задушил глазами». Дежурный записал алкогольный психоз и отпустил его через сутки. Царапины на шее были от собственных ногтей, это отметил фельдшер. Ватник и ключ Шаповалова так и не нашли, ботинки, судя по всему, снял кто-то из тех, кто прошёл мимо утром. Шахов поднял глаза на карту промзоны на стене, где синим кружком была отмечена точка выгрузки, и прикинул расстояние от кучи мусора до места, где нашли Шаповалова. По схеме патруля выходило метров пять.
— Академику доложишь? — спросил Рябов и сразу пожалел, что спросил, это было видно по тому, как он опустил плечи. — Третьего приезжают люди Каверина, он будет водить их по крылу и показывать протоколы по «девятке». Если седьмой не сходится, он узнает в любом случае, только позже. Я бы доложил до визита, Олег Викторович. Потом хуже будет.
— Доложить нечего, — ответил Шахов и сложил сводку пополам. — У меня есть труп, которого нет в морге, и пьяный грузчик, который видел призрака. Скажу академику, он спросит, почему я узнаю об этом через полтора месяца, и будет прав. Мосин выгружал, я подписывал рапорт. Сверку сводим так: выбытие подтверждено актом, акт есть, сводки морга по седьмому не прикладываем. Если спросят, морг потерял бумагу, такое бывает.
Решение Шахов принял раньше, чем закончил говорить, и знал его цену. В ноябре двадцать пятого года академик за меньшую ошибку, за потерянную пробирку с кровью из бокса девять, уволил начальника смены, и тот через неделю разбился на машине на Мурманском шоссе. Шахов в той истории ничего не делал, но и ничего не спрашивал, и с тех пор понимал, что в этом крыле люди, которые допускают утечки, сами становятся утечками. Объект из четырнадцатого бокса был единственным за весь срок испытаний, кто прожил на «девятке» больше трёх суток, и прожил двенадцать, до того самого октябрьского сбоя, после которого академик приказал закрыть протокол. Если он встал с той кучи мусора живым, то ходил сейчас по городу с вырезанным чипом, со швом на голове и с препаратом в крови, который не должен был покидать этого здания. Найти его требовалось тихо, самому, раньше, чем его найдёт полиция, и закончить то, что не закончил Мосин.
Рябова он отправил сводить остальные таблицы и остался один. Первым делом позвонил человеку в охране «Северного энерго-контура», который отвечал за периметр ТЭЦ-3, и спросил про архив тепловизора с патрульного коптера за ночь на четырнадцатое октября. Человек ответил через двадцать минут, извиняясь: архив коптера хранится сорок пять суток и стёрся автоматически двадцать девятого ноября, вчера, в полночь. Шахов поблагодарил, положил трубку и минуту сидел неподвижно, глядя на сейф, на котором висел календарь с ноябрём. Одних суток не хватило. Он записал это на листке и подчеркнул, а потом открыл на мониторе служебный доступ к архиву городской системы «Поток», который полгода назад выбил через знакомого в департаменте мэрии для «проверки пропусков персонала».
Камеры у ТЭЦ-3 Шахов знал: половина куполов на столбах в промзоне стояла с выбитыми стёклами с весны, вторую половину ломали каждый месяц. Он отфильтровал всё, что работало в радиусе двух километров от кучи мусора с часу ночи до шести утра четырнадцатого октября, и получил девять камер. Семь смотрели на дорогу у проходной и показывали только машины сменного персонала. Восьмая висела над переездом окружной ветки, и в её кадре в три сорок одну по насыпи прошёл человек, один, в тёмном ватнике, с поднятым воротником, и шёл он хромая, с подволакиванием левой ноги. Лица камера не взяла, фонарей на насыпи не было, кадр был тёмный и зернистый. Шахов запустил по фигуре модуль анализа походки, и модуль думал девять секунд, а потом вывел строку: «Совпадений в базе не найдено. Походка аномальная. Вероятная травма нижней конечности».
Девятая камера стояла у торца девятиэтажки на окраинном проспекте, и в её кадре в четыре пятьдесят восемь та же хромающая фигура в ватнике на две секунды вошла в свет фонаря у остановки. Шахов остановил кадр, увеличил и долго смотрел на изображение, которое сжатие превратило в набор серых квадратов. Худой, ростом около метра восьмидесяти, ватник висит мешком, из-под него торчит светлая ткань, похожая на подол больничной робы. Голова повёрнута в сторону, к остановке, и сбоку, над правым ухом, на коротко стриженной голове угадывалось тёмное пятно, которое могло быть грязью, тенью или выбритой полосой со швом. Дальше следа не было: фигура ушла из кадра в сторону ТПУ «Южная», а камеры у ТПУ в то утро писали поток в тысячу человек. Анализ походки на этом кадре дал тот же ответ, «аномальная, совпадений нет».
Курьерский ключ Шаповалова Шахов пробил последним, через знакомого в банке, который выпускал такие носители для складов. Ключ на четыреста двадцать токенов был активирован в ночь на тринадцатое и с четырнадцатого по шестнадцатое октября обслужен частями в автоматах серой линии, двенадцать раз, по мелочи, от пяти до двухсот двадцати токенов. Серая линия журналов не писала, это знали все, кто когда-нибудь ею пользовался, и адресов автоматов в ответе банка не было, только суммы и время. Последняя операция стояла на шестнадцатое, в шесть утра, на шестнадцать токенов, и после неё ключ обнулился. Шахов выписал на листок все двенадцать сумм и время каждой, сложил листок вчетверо и убрал во внутренний карман. Двести двадцать токенов вечером пятнадцатого, если подумать, тянули на комплект одежды из секонд-хенда, а одежда означала, что человек в ватнике не умер ни в первые сутки, ни во вторые.
В девять сорок Шахов вызвал к себе Мосина, водителя хозяйственной службы, крупного, сонного мужика с тяжёлыми веками, и спросил его, как именно он проверял пульс у объекта в ночь на четырнадцатое. Мосин сначала сказал «как обычно», потом, заметив, что начальник не сводит с него глаз, признался, что пульс щупал на запястье, а запястье было замотано окровавленным бинтом после того, как лаборанты вынули чип. Дыхание он смотрел по зеркальцу у рта, зеркальце не запотело. На улице было плюс четыре, шёл дождь, и он торопился. Шахов слушал, не перебивая, и по тому, как Мосин мял в руках кепку, понимал, что тот говорит правду. Отпустил он его коротким кивком, ничего не объяснив, и после ухода водителя записал фамилию на тот же листок, третьей строкой, под Шаповаловым и сорока пятью сутками.
К одиннадцати Шахов разложил всё, что у него было, на одном листе, крупными печатными буквами, как привык раскладывать разведданные перед выездом группы. Объект № 14 выгружен в ноль сорок без явных признаков жизни, пульс проверен через бинт. Мародёр Шаповалов найден в пяти метрах от точки выгрузки без ватника, без ботинок, без ключа, с паническим удушьем, и рассказывает про «жмура, который задушил глазами». Через три часа по насыпи в сторону города идёт хромой худой человек в ватнике поверх светлой робы, с отметиной над правым ухом. Ключ Шаповалова живёт ещё двое суток и тратится на еду и одежду. Последней строкой Шахов написал вопрос, на который ответа у него не было, и подчеркнул его дважды: «Где он сейчас и под каким чипом». Лист он убрал в сейф, а сводку квартальной сверки по седьмому выбытию подписал как подтверждённую.
Над Садовой в это время шёл мокрый снег, первый за ноябрь, который ложился на трамвайные провода и сразу таял на асфальте. Виктор провёл в офисе на четвёртом этаже особняка весь день, и к шести вечера у него на столе лежали подписанные бумаги за последнюю неделю. Двадцать шестого ноября «Невский кредитный союз» молча принял уведомление Жилина, и двадцать процентов «Карниза» перешли к «Сокол-Недвижимости» без единого возражения. Двадцать седьмого он отсидел три часа на переговорах судоремонтного завода в Кронштадте с покупателями из Эмиратов, которые привезли своё «Око», и закрыл их на сорок процентов выше первого предложения, за что хозяин завода заплатил три миллиона восемьсот тысяч. Двадцать восьмого Жилин без него взял шестой лот, базу пищевой тары в Металлострое, и Виктор приехал туда только на пятнадцать минут, чтобы написать на листке одну строку про банковскую ячейку на Литейном. Вечерами он не работал вообще, лежал в темноте с мокрым полотенцем, и сердце после кронштадтского торможения перестало пропускать удары только на третьи сутки.
Седов пришёл в восемнадцать сорок, через чёрный ход, и шаги его на лестнице останавливались на каждой площадке, как он привык с того дня у Беспалова. В руках он держал серую картонную папку на завязках, толстую, перетянутую ещё и резинкой, и коробку размером с обувную, с наклейкой магазина радиотехники. Куртку снял по-своему, не поднимая левый локоть, повесил её на спинку кресла и сел на край, держа папку на коленях. Лицо у него было усталым, под глазами залегли тени, на подбородке отросла трёхдневная щетина. Виктор сдвинул фокус на две секунды и увидел вокруг его шеи ровный серо-багровый цвет, рабочий, с тонкой синей ниткой под правым ухом, которая не уходила у Седова с того дня, как он прибежал от Беспалова.
— Три недели, Артём Игоревич, — сказал Седов и положил папку на стол между ними. — Ни одного шлюза, ни одной базы, где стоит сторож. Только бумага, старые приказы, судебные решения, выписки из реестра юрлиц с историей и люди, которые помнят шестнадцатый год. Я сделал то, что вы просили: всё, на чём Старостин мог погореть в шестнадцатом. Получилось больше, чем вы просили, и мне это не нравится. Посмотрите, а потом скажете, копать дальше или забыть.
Виктор взял папку и не стал открывать её при Седове, только взвесил на ладони, около восьмисот граммов бумаги. Он спросил, что в коробке, и Седов открыл её сам: генератор белого шума, «Сфера-4М», армейского образца, плоский чёрный блок с двумя выносными излучателями на присосках, которые клеятся к стёклам. Обошёлся он в шестьдесят четыре тысячи у того же человека на Юноне, что продал китайское «Око». Седов объяснил коротко, что старые окна в особняке звенят от любой вибрации и что с лазерным микрофоном с крыши дома напротив из этой комнаты можно снять каждое слово. Генератор забивает стекло шумом на всех частотах, где работает лазер, и через стену глушит радиозакладки, если кто-то когда-нибудь их сюда принесёт. Виктор поблагодарил и попросил поставить излучатели на все три окна.
Пока Седов возился с присосками, вставая на подоконник и протирая стекло рукавом, Виктор считал, во что эти три недели обошлись фирме и чем они обернутся. За бумажные архивы, выписки, такси и разговоры с отставниками Седов потратил сто восемьдесят тысяч и отчитался за них до токена, на отдельном листе, в той же стенографии. На счёте у Виктора после Кронштадта, шестого лота и долей Жилину и Седову лежало двадцать восемь миллионов девятьсот, и эти сто восемьдесят были самыми дешёвыми деньгами за месяц. Опасность стоила дороже. Седов знал, что за фамилией Лавровой стоит растяжка Громова, и всё равно копал вокруг неё три недели, и копал бы дальше, если бы Виктор сказал. Человек, который так относится к заданию, однажды спросит, зачем оно двадцатитрёхлетнему консультанту, и спросит в лоб.
— Последнее, — сказал Седов, спрыгнув с подоконника, и стряхнул с колен пыль. — Я по старой памяти иногда смотрю, кто интересуется бумагами по нашим сделкам в Росреестре. Пока чисто, все запросы по нашим складам от банков и оценщиков. Но вчера человек из охраны «НейроВектора» запрашивал в районном отделе сводки по промзоне ТЭЦ-3 за октябрь, через знакомого дежурного. Мне это сказал тот же дежурный, просто к слову, мы с ним курили. К нам это отношения не имеет, но вы просили сообщать всё, где мелькает Старостин.
Виктор кивнул и ответил, что принял к сведению, и голос у него остался ровным. Пульс под манжетой ударил к девяноста и держался там, пока он считал до четырёх на вдохе и до четырёх на выдохе. Седов этого не заметил, он включал генератор, и на чёрном блоке загорелся зелёный диод, а от стёкол пошёл едва слышный шелест, похожий на шум воды в трубах. Через минуту Седов попрощался и ушёл, и шаги на чёрной лестнице замолкли на третьем этаже, потом на втором, потом хлопнула дверь во двор. Виктор подождал ещё пять минут, глядя на арку в Апраксин переулок, пока под фонарём не мелькнула белая голова Седова и не пропала в толпе. Потом он запер чёрный ход изнутри на оба замка и задёрнул шторы на всех трёх окнах.
Сводки по ТЭЦ-3 за октябрь означали, что в клинике кто-то считает тела, и Виктор разложил это так, как раскладывал всё. В октябре на куче мусора остался Гена, без сознания, с исцарапанным горлом, и про него наверняка была строка в утренней сводке, потому что обходчики ТЭЦ звонят в полицию всегда. Ватник Гены, курьерский ключ, бирку с фамилией он выбросил в контейнер за секонд-хендом шестнадцатого октября, и контейнер вывезли в тот же день. Камеры в промзоне стояли битые, но не все, и где-то на насыпи или на окраинном проспекте его могли снять. Снять Максима Воронова, хромого, в ватнике, с выбритой полосой, которого больше не существовало ни на одной улице этого города. Человек, который искал Воронова, найдёт через кадры только Воронова, и всё, что связывало этот кадр с Артёмом Соколовым, сводилось к лицу. Лицо за шесть недель поправилось на четыре килограмма, обросло волосами и носило дорогой костюм.
В правой стене кабинета, между стеллажом и дверью чёрного хода, с прошлой недели стояла ниша в полтора метра шириной, закрытая стальной рольставней с электрическим замком. Ставню Виктор заказал у той же фирмы, что ставила решётки банкам на Садовой, и мастер, устанавливая её, спросил, что тут будет храниться, раз ставня третьего класса защиты. Виктор ответил, что архив, и мастер больше не спрашивал. Он приложил запястье к замку, ставня с мягким гудением поехала вверх, и за ней открылась пробковая доска, та самая, из студии, которую он перевёз сюда двадцать пятого. Три лица у золотой ленточки висели наверху, фотография Крюкова с красной цифрой «1» внизу справа, а слева старый снимок с сайта «Весна-Мед», гладко выбритый профессор в роговых очках. Пятой распечатки, единственной, которую Виктор так и не повесил, на доске не было, она лежала в сейфе.
Сейф он открыл следом и достал оттуда фотографию в прозрачном файле, распечатанную на плотной матовой бумаге в фотокиоске у гипермаркета под кольцом. Снимок он сделал по памяти, найдя через веб-архив страницу родительского форума клиники «Весна-Мед» за сентябрь шестнадцатого года, где мамы выкладывали фотографии с детского праздника. Восьмилетняя девочка с двумя косичками и пластырем на сгибе локтя сидела на подоконнике больничной игровой и держала на коленях плюшевого зайца с потёртым ухом. Подписи под снимком не было, только дата публикации, двадцать второе сентября. Виктор положил фотографию на дубовый стол лицом вверх, отодвинул её на край, к лампе, и только тогда развязал тесёмки на папке Седова.
В папке лежали четыре стопки, разложенные Седовым по фамилиям, каждая перетянута отдельной канцелярской резинкой, и сверху лист с его стенографией и расшифровкой печатными буквами. Первым шёл Старостин, как Виктор и просил. В декабре шестнадцатого года профессор Старостин Игорь Львович, консультант «Весна-Мед», подписал в Цюрих письмо об отмене заказа ампул на четвёртый курс для пациентки «Л. А. В.», копию которого Седов нашёл в бумажном архиве таможенного склада, куда клиника сдавала отказные документы по импортным лекарствам. В феврале семнадцатого года Старостин учредил ООО «НейроВектор», уставный капитал двадцать миллионов рублей, и единственным инвестором значилась кипрская компания «Балтик Медикал Холдингс». Через два года, по решению кипрского суда, раскопанному Седовым в открытых реестрах, бенефициаром этой компании оказался Каверин Юрий Викторович. В марте восемнадцатого «НейроВектор» поглотил «Весна-Мед» вместе с архивом.
Вторая стопка была про Каверина, и в ней Седов собрал то, что сам считал побочным. В ноябре шестнадцатого «Балт-Транзит» закрыл кредитную линию в Рижском банке на четыре с половиной миллиона долларов досрочно. В декабре шестнадцатого года с медицинского депозитного счёта в банке на набережной, открытого на физическое лицо Л. В. А., было списано двенадцать миллионов рублей по доверенности, выданной на имя бухгалтера «Балт-Транзита», и Седов нашёл копию этого списания в судебном деле семнадцатого года, где банк судился с налоговой по совсем другому поводу и приложил выписку целиком. Счёт после списания закрыли. Седов приписал на полях, что доверенность, судя по выписке, выдана в июле шестнадцатого года, а владелец счёта, по данным МВД, к тому времени в декабре был уже мёртв, но опознан только в девятнадцатом. Пальцы у Виктора на этом листе легли на бумагу плоско и остались неподвижными, хотя он держал их так нарочно, чтобы не сжать край.
Двенадцать миллионов он узнал сразу, потому что сам собирал их три года, по одной сделке, и сам открывал этот счёт летом шестнадцатого, под лечение на два года вперёд, с доверенностью на бухгалтерию «Балт-Транзита», чтобы клиника могла списывать платежи, пока он в командировках. Доверенность он подписал в июле, у нотариуса на Литейном, по совету Каверина, который сказал тогда, что так удобнее. Шестнадцатого октября эти деньги ещё лежали на счёте, это Виктор знал точно, потому что пятнадцатого утром собирался доложить туда ещё два миллиона за третий курс. Дальше шли два месяца, о которых не было ни строчки ни в одной бумаге Седова, и в декабре счёт оказался пуст. Сахар в крови после этого листа пошёл вниз сам, без всякого дара, и Виктор отломил от плитки на столе две дольки и положил их под язык.
Третья стопка была тоньше всех, и в ней лежало то, чего Виктор до сегодняшнего вечера не знал. Седов нашёл в бумажном архиве кадровой службы ГУВД приказы шестнадцатого и семнадцатого годов, которые при переходе на цифру никто не сканировал, потому что считал их неактуальными. В шестнадцатом году Громов Аркадий Петрович, майор полиции, служил начальником отделения уголовного розыска Южного района, и в его зону входил весь юг города от Обводного до кольцевой. В марте семнадцатого года его перевели в главк с повышением, минуя две ступени, в июне восемнадцатого он ушёл в мэрию заместителем начальника нового департамента, а через три года возглавил его. Внизу Седов приписал своей стенографией и расшифровал: «Прыжок через две должности за три месяца без единого раскрытия, которое бы это объясняло. Так прыгают, когда кому-то сделали услугу. Кому и какую, по бумагам не видно».
Четвёртая стопка была про Крюкова, и Седов начал её с извинения, написав сверху, что копал Крюкова только потому, что тот в связке с остальными тремя появляется слишком часто. Крюков Вадим Сергеевич, в шестнадцатом году водитель «Балт-Транзита» с зарплатой шестьдесят тысяч рублей, в мае семнадцатого купил двухкомнатную квартиру в Купчино за четыре миллиона двести без ипотеки. В марте восемнадцатого он учредил ЧОП «Бастион», а первым контрактом «Бастиона», за четыре дня до получения лицензии, стала охрана строительной площадки дочерней компании «Каверин-Групп». Последний лист в стопке Седов вырвал из старой книги учёта путевых листов гаража «Балт-Транзита», которую отдали в макулатуру при переезде офиса в двадцатом году и которую бывшая диспетчер гаража забрала себе на растопку дачи. Восемнадцатое декабря шестнадцатого года, автомобиль «Мерседес» S-класса, водитель Крюков В. С., выезд в шестнадцать сорок, возврат в два двадцать ночи, пробег сто восемьдесят шесть километров, маршрут «по городу».
Виктор положил четыре стопки на стол рядом, в одну линию, и долго смотрел на них, не трогая. Седов сделал на последнем листе папки то, что сделал бы любой хороший опер: нарисовал от руки схему, четыре фамилии по углам квадрата, а посередине дату, «октябрь — декабрь 2016». От каждой фамилии к центру шла стрелка, и над каждой стрелкой стоял короткий факт: подпись под отменой ампул, списание двенадцати миллионов, прыжок через две должности, квартира без ипотеки и сто восемьдесят шесть километров «по городу». Из центра квадрата не выходило ничего, там стоял вопросительный знак, обведённый трижды. Седов считал, что ищет компромат на Старостина, и нашёл связку из четырёх человек, каждый из которых разбогател или вырос в одну и ту же зиму. Виктор видел в этом квадрате другое, и смотрел он на вопросительный знак.
Девятнадцатого декабря шестнадцатого года, по самому скупому счёту, все четверо получили своё: Старостин отменил ампулы и через два месяца открыл клинику на деньги Каверина, Каверин закрыл рижскую линию и снял со счёта двенадцать миллионов, Громов через три месяца прыгнул в главк, Крюков через пять купил квартиру. Восемнадцатого декабря Крюков на хозяйской машине проехал сто восемьдесят шесть километров за десять часов, а в зоне Громова лежал весь юг города, от Обводного до кольцевой. После пятнадцатого октября Алиса из всех баз исчезла, но свидетельства о смерти на неё не было ни в одном загсе страны. Значит, по бумагам её никто не хоронил. Девочка с редкой миопатией, чья карта ушла в «НейроВектор», и на чьей милицейской карточке стоит гриф Громова уровня один, по версии, которую Виктор держал первой, лежала под чужим именем в одном из закрытых интернатов Старостина, и держали её там как рычаг. Против кого рычаг, если отца нет, Виктор не знал, и это было слабое место версии.
Вторую версию он записал в тетрадь следом, медленно, и подчеркнул её одной чертой. Восемнадцатого декабря её увезли к самолёту, по поддельной выписке на перевод в Цюрих, той самой, на которую Старостин мог сослаться, и вывезли из страны частным бортом, без таможенной записи. Где-то за границей её держали в клинике, которой платил Каверин, или продали тем, кто покупает детей с редкими болезнями для испытаний. Сто восемьдесят шесть километров укладывались в дорогу до Пулкова и обратно, если ехать кругами, или до частного аэродрома в Касимове, или куда угодно ещё. Третья версия, которую он держал в октябре, про смерть без лечения в первые два месяца, теперь весила меньше остальных, потому что мёртвого ребёнка не прячут под грифом департамента мэрии десять лет. Мёртвого ребёнка оформляют, хоронят и забывают, а эту девочку кто-то стерёг до сих пор.
Цифры в тетради он подвёл к половине девятого, когда снег за окном перешёл в дождь и застучал по жести подоконника. На двух счетах после всех расходов недели, генератора, ставни и отчёта Седова оставалось двадцать восемь миллионов пятьсот тысяч ровно, и в отдельной колонке стояли три склада, двадцать процентов «Карниза» и ещё три записанные фамилии от Захарова. Эти деньги вытащили бы его к людям, которые ходят на открытия к Каверину, месяца через три, и он сел бы с ними за один стол как консультант, которому платят за работу и которого отпускают, когда работа кончилась. Консультанта не пускают в архив клиники, не показывают ему закрытые интернаты и не отвечают на вопрос, куда восемнадцатого декабря ездила хозяйская машина. Отвечать начинают тем, от кого зависишь сам. Каверину, Старостину, Громову и Крюкову надо было оказаться в зависимости от него раньше, чем они поймут, кто он такой.
Где у этой четвёрки общее место, Виктор понял, когда сложил стопки обратно в папку и посмотрел, что осталось у него в руках. Крюков возил грузы клиник и стройплощадки Каверина. Громов держал чипы и камеры, через которые этот бизнес видел город. Каверин вкладывал деньги, и почти все они, судя по справкам Седова, за десять лет пошли в «НейроВектор», в стройку и в охрану. Старостин производил то, на чём держалось всё остальное: «нейро-стимы» для чиновников и банкиров, восстановительные капельницы, и, судя по пакету с красной маркировкой в чужой памяти, препарат, который сидел у Виктора в крови. Производство требует сырья, сырьё везут с какого-то завода, и если этот завод встанет, встанут клиники, за клиниками охрана, за охраной деньги. Где именно Старостин берёт сырьё, Виктор не знал, и в справках Седова об этом не было ни слова.
Вопрос он записал в тетрадь последней строкой, крупно, и обвёл рамкой: «Чем кормится «НейроВектор». Кто ему варит сырьё». Под строкой он добавил три пункта, по которым будет искать, начиная с понедельника, и все три обходили шлюзы Громова стороной. Таможенные декларации на импорт пептидных реагентов, которые лежат в открытой статистике. Сделки поставщиков медоборудования, где он может оказаться рядом с финансовыми директорами по тарифу «Ока», с прибором на столе и с головами, открытыми перед ним на полтора часа. Банкротства химических предприятий области за последний год, которые Жилин читает каждое утро вместе с кофе. Завод, который кормит клинику, должен был существовать, а значит, его можно было найти и купить, если Старостин сам ещё не купил его.
Папку Виктор убрал в сейф, вместе с тетрадью, а фотографию девочки с зайцем взял со стола и долго держал в руках, повернув её к свету лампы. Пластырь на сгибе локтя был телесного цвета, косички заплетены неровно, левая толще правой, и он помнил, что заплетал их сам, в шесть утра, перед командировкой в Мурманск, торопясь на самолёт. Двадцать второго сентября её снимали на празднике, а он в тот день сидел на переговорах в Риге и пропустил его. Эту деталь он помнил, и в этом кабинете не было ни одного человека, которому её можно было рассказать. Фотографию он прикрепил к доске булавкой с красной головкой, в самый центр, между тремя лицами наверху и Крюковым внизу. Центр доски он оставил пустым шесть недель назад, и теперь понял, что оставлял его для неё.
Ставня поехала вниз в двадцать один десять, и Виктор смотрел, как стальные ламели одна за другой закрывают сначала Каверина, Старостина и Громова, потом снимок девочки с зайцем, потом Крюкова с красной цифрой, пока не щёлкнул замок. Генератор на окнах шелестел ровно, дождь стучал по жести, внизу на Садовой прогрохотал последний трамвай с запотевшими стёклами. Он выключил лампу, сел в темноте за дубовый стол и посчитал пульс по ямке над ключицей, вышло семьдесят восемь, ровно. Где-то на Пороховых в эту минуту человек из охраны «НейроВектора», имени которого Виктор пока не знал, держал перед собой сводку по ТЭЦ-3 и искал хромого парня в ватнике. Сам этот парень сидел в особняке Торгового банка, с двадцатью восемью с половиной миллионами на счетах, с тремя складами, юристом, опером и записанной на последней странице тетради мишенью: заводом, который варит сырьё для империи четверых людей, сделавших свои деньги зимой шестнадцатого года.
Глава 16
Первого декабря в восемь утра Виктор приложил запястье к турникету в холле бизнес-центра «Нева-Плаза» на Синопской набережной, и стеклянная створка отъехала в сторону с коротким сигналом. Башня стояла в двухстах метрах от Смольного, двадцать четыре этажа серого стекла и тёмного гранита, с видом на Неву и на крыши Большой Охты. Ещё неделю назад Виктор не пустил бы сюда своих клиентов ни за какие деньги, потому что каждый турникет здесь писал журнал прохода и хранил его полгода. Решение он поменял после Кронштадта и трёх фамилий от Захарова: люди, которые продают заводы эмиратским фондам, ходят на встречи с охраной и юристами, и их служба безопасности первым делом проверяет, где сидит консультант. Особняк на Садовой с латунной табличкой и чёрной лестницей для таких людей выглядел конторой, куда приходят прятаться, а им прятаться было незачем. Двадцатый этаж целиком, восемьсот шестьдесят квадратных метров, сдавала айти-компания, съехавшая в октябре в Москву вместе с мебелью, которую оставила в счёт последнего месяца. Аренда стоила два миллиона шестьдесят четыре тысячи в месяц, и вместе с депозитом Виктор перевёл управляющей компании четыре миллиона сто двадцать восемь тысяч одной строкой.
Офис на Садовой он оставил за собой, и это решение принял ещё в пятницу, глядя на стальную ставню в нише у двери чёрного хода. Пробковая доска с четырьмя портретами и фотографией девочки в центре осталась там, вместе с сейфом, тетрадями и генератором шума на окнах. На двадцатом этаже должна была работать фирма, которую видит весь город, со стеклянной переговорной, табличкой у лифта и бухгалтерией, сдающей отчёты в срок. Особняк на Садовой оставался местом, куда заходят через двор и где говорят то, чего не должны слышать двенадцать новых сотрудников. Седов за выходные поставил на этаже собственную систему доступа поверх системы здания, со своим сервером в запертой серверной: турникет внизу знал, что Соколов А. И. вошёл в башню, а кто из его людей в какой кабинет зашёл, знал только Седов. Камеры на этаже он развернул так, чтобы ни одна из них не смотрела в угловой кабинет. Об этом попросил сам Виктор, объяснив, что клиенты не любят, когда их снимают.
Угловой кабинет выходил двумя окнами на Неву и одним на Смольный собор, голубой с белым, с золотыми куполами, которые утром первого декабря стояли в морозной дымке. Мебель от айтишников была светлая, офисная, с пластиковыми столешницами, и Виктор велел вынести её в переговорную для сотрудников. Свой дубовый стол он перевозить с Садовой не стал. Новый, из тёмного ореха, привезли в понедельник из мебельного салона на Васильевском за триста сорок тысяч, а с ним два низких кожаных кресла с подпиленными ножками, точно такие же, как в особняке, и латунные лампы на кронштейне под потолком, развёрнутые под сорок градусов. Электрик, который вешал лампы, спросил, не для фотосессий ли такой свет, и Виктор ответил, что для чтения. Всё вместе, мебель, перегородки, кухня, сервер, замки и шумоизоляция переговорной, обошлось в миллион восемьсот шестьдесят тысяч.
Людей набирали неделю, с двадцать третьего ноября, и набирали их Жилин и Седов, каждый своих. Жилин привёл пятерых юристов: двоих бывших коллег по фирме, где работал до двадцать второго года, людей за пятьдесят, которые тоже ушли из профессии после того, как мэрия съела рынок на Звёздной, и троих выпускников юрфака, которых взял по рекомендации своего старого профессора. Седов привёл троих аналитиков, все бывшие оперативники, уволенные из главка за последние три года по разным статьям, и двоих технарей, молодых парней, которые до этого чинили камеры вместе с ним в конторе на Охте. Бухгалтера, сорокалетнюю женщину с двадцатилетним стажем в аудиторской фирме, нашёл Жилин через знакомого нотариуса. Офис-менеджера, Марину Олеговну, пятидесяти трёх лет, бывшую секретаршу директора морского порта, Виктор нашёл сам, по объявлению, и выбрал её из шести кандидаток за одну фразу: она сказала, что за двадцать лет в порту научилась не помнить того, что слышала в кабинете начальника.
Каждого из двенадцати Виктор принимал сам, в угловом кабинете, по пять-семь минут, и всем задавал одни и те же два вопроса. Первый был про прежнюю работу, второй про то, о чём человек никогда не расскажет новому начальнику. Отвечали по-разному, кто-то смеялся, кто-то злился, бывший опер Кравцов ответил, что о таком не спрашивают, и Виктор с ним согласился. Ответы были ему не нужны. На втором вопросе у каждого на шее поднимался свой цвет, и Виктор за две-три секунды видел, что именно человек прячет и насколько это опасно для фирмы: у одной из выпускниц был долг за учёбу, у второго юриста сын в колонии, у технаря Гоши ставки на киберспорт. Грязно-жёлтого, того вязкого цвета, который бывает у людей, пришедших с чужим заданием, он не увидел ни у кого. Двенадцать собеседований за два дня стоили ему около полутора минут зрения, двух плиток шоколада и одной капли крови, которую он стёр платком раньше, чем бухгалтер, сидевшая в кресле, успела поднять глаза.
Для всех двенадцати Артём Игоревич Соколов с первого дня стал человеком, которого понимали плохо и обсуждали в курилке у лифта. Двадцатитрёхлетний генеральный директор, худой, со шрамом на виске, закрытым матовой полоской пластыря, говорил мало и тихо, а смотрел так, что собеседник начинал отвечать на вопросы, которых ему не задавали. Кравцов, самый старший из аналитиков, сказал Седову в первый же вечер, что шеф на допросе расколол бы любого за десять минут и без протокола. Седов ответил, что шеф интуит, бывают такие люди, и больше к этому не возвращался. Жилин, когда юристы спрашивали его о том же, отвечал коротко, что у Соколова талант и что лучшего переговорщика он за двадцать лет не видел. Ни Жилин, ни Седов не рассказывали им ни про Тарасова, ни про Ремизова, ни про то, как Дронов плакал на полу в переговорной «Север-Транса».
Чай стал отдельной темой, и Марина Олеговна уже на третий день завела под него отдельную строку в хозяйственной смете. Шеф пил чёрный, крепкий, из большой керамической кружки на пятьсот миллилитров, и клал в каждую по шесть кусков сахара, а кружек за день выходило шесть-семь. Сахар-рафинад Марина Олеговна заказывала коробками по пять килограммов, а рядом с кружкой на столе всегда лежала плитка горького шоколада, начатая, в фольге. Бухгалтер, заглянув в смету, спросила у Жилина, не болен ли директор диабетом, и Жилин ответил, что у молодого организма свои причуды. Виктор знал, о чём говорят у лифта, и был доволен тем, что говорят именно об этом. Человек, который пьёт литрами сладкий чай, выглядит странно, и эта странность закрывала собой всё остальное: дрожь в пальцах после долгих совещаний, бледность и бумажные салфетки в мусорной корзине.
Вторая коробка шприц-тюбиков от Лиса пришла двадцать восьмого ноября, двадцать штук, с тем же курьером в куртке медицинской доставки. В коробке лежала записка, короче прежней: «Сердце, которое пропускает удары, мне не нравится. Приезжай в декабре на томограф, без записи, только напиши за сутки. Двенадцать тысяч, как в прошлый раз». Виктор положил записку в сейф на Садовой и решил, что поедет, когда закроет первые декабрьские сделки. Сердце пропускало удары теперь редко, раз в два-три дня, и только после долгого торможения на переговорах с «Оком». Тюбиков в двух коробках вместе оставалось двадцать девять. В нагрудном кармане рубашки он теперь носил три, колпачками вверх, и ни разу с Кронштадта не колол четвёртый.
Первого декабря, в тот же день, когда в угловой кабинет поднимали ореховый стол, Виктор закрыл сделку из списка Захарова, которую тот добавил пятой строкой уже после двадцать шестого ноября. Сеть аптек «Невские аптеки», сто сорок точек, продавала сорок процентов акций фонду из Абу-Даби, и эмиратцы привезли на переговоры своё «Око», с надписью на арабском поверх логотипа «Оптотеха». Сидел Виктор там три часа сорок минут, в переговорной гостиницы на Миллионной, слева от владельца сети, пожилого армянина с больным коленом, и держал его пульс на пятидесяти шести почти всё время, отпуская только на чтении документов. Открылись эмиратцы с миллиарда двухсот, закрылись на миллиарде шестистах двадцати. Два процента от разницы в четыреста двадцать миллионов составили восемь миллионов четыреста тысяч, и владелец перевёл их, сидя в инвалидном кресле у лифта. Три тюбика Виктор вколол за день, и ночью, лёжа с полотенцем на глазах в студии у кольца, считал паузы между ударами сердца, пока не уснул.
Тариф придумал Жилин, второго декабря, утром, в угловом кабинете, держа в руке распечатку с тремя письмами, пришедшими за выходные. Письма были похожи: владельцы бизнеса, слышавшие про Захарова и Кронштадт, просили консультанта на заседания советов директоров, где партнёры делили общую компанию. Прибор там никто не ставил, партнёры знали друг друга по двадцать лет и стеснялись тащить на стол «Око» при старых друзьях. Боялись они другого: что бывший партнёр знает о компании что-то, чего не знают они, и подсовывает им при разделе пустой кусок. Жилин сказал, что на таких разделах один из партнёров всегда врёт, а иногда врут все трое, и выигрывает тот, у кого за спиной сидит человек, видящий враньё. Он положил на стол проект договора с цифрой полтора миллиона за одно присутствие и спросил, не мало ли.
— Полтора миллиона за то, что вы просидите три часа и напишете на бумажке две строки, — Жилин снял очки и потёр переносицу. — Захарову вы сэкономили сто двадцать миллионов, армянину четыреста двадцать. Раздел бизнеса стоит в среднем от трёхсот миллионов до миллиарда, и ошибка в оценке одной доли там легко тянет на сотню. Я бы поставил процент, но они процент не дадут, они не продают, они делят. Фиксированная сумма для них понятнее. В договоре я назвал это «Сопровождение раздела, тариф «Чистый стол»», чтобы звучало прилично.
Виктор прочитал проект медленно, по пунктам, держа кружку обеими руками, потому что пальцы с утра были холодными после вчерашних трёх тюбиков. Полтора миллиона за выезд ставили его в один ряд с московскими консультантами по слияниям, которые брали столько же, только за неделю работы и толстый отчёт. Он отвечал за три часа и одну записку, а записка эта стоила дороже их отчёта. Расчёт по телу он сделал отдельно: заседание совета директоров без прибора требовало только зрения, без торможения сердца, и зрение можно было брать короткими вспышками, по десять-пятнадцать секунд, как у Хромого. Значит, два заседания в день выдерживались без крови, три уже с кровью. Он поставил подпись на проекте и сказал Жилину отправлять его всем троим.
Назвать тариф по-своему успели сотрудники, причём раньше, чем договор ушёл первому клиенту. Технарь Гоша, заводивший в учётную систему новую услугу, вписал в строку внутреннего кода слово «Молчание», и Кравцов, увидев это, засмеялся на весь коридор. Объяснение все поняли сразу: по рассказам Жилина, Соколов на таких встречах сидит молча от начала до конца, пишет одну записку и уезжает. Марина Олеговна, прочитав код, хотела исправить, но Виктор, проходя мимо её стола, сказал оставить. Название было точным, и в нём не было ничего, что могло бы навести постороннего на мысль о чём-то большем, чем умение помолчать. С этого дня в учётной системе «Сокол-Аудита» тариф «Чистый стол» значился строкой «Молчание», а в договорах с клиентами по-прежнему стоял приличный вариант Жилина.
Первое «Молчание» прошло второго декабря в шестнадцать ноль-ноль, в ресторане «Палкинъ» на Невском, в отдельном зале на втором этаже, где три совладельца ресторанного холдинга делили двенадцать заведений. Виктор сел в углу, у окна, за отдельный столик, с чайником и плиткой шоколада, а его клиент, младший из троих, сидел за общим столом спиной к нему. Через сорок минут Виктор написал на листке, что ресторан на Рубинштейна, который клиенту так настойчиво предлагают, идёт под снос по постановлению, подписанному в сентябре, и старший партнёр знает об этом от родственника в комитете по градостроительству. Листок он передал через официанта. Клиент прочитал, побледнел и попросил вместо Рубинштейна два заведения на Петроградской, и на шее старшего партнёра, когда Виктор глянул на две секунды, синий залил всё до ушей. Полтора миллиона пришли в семь вечера, и вместе с ними пришло ещё одно письмо от знакомого этого клиента.
Седьмой лот Жилин закрыл в тот же день без Виктора почти полностью. Логистический склад у Пулковского шоссе, долг «Невского кредитного союза» на двадцать один миллион, купленный за три миллиона сто, с директором, который держал выручку дома, в квартире на Московском, в сейфе за фальшпанелью стенного шкафа. Виктор заехал туда на пятнадцать минут между «Палкиным» и студией, просидел в кабинете директора молча, написал на листке адрес, номер квартиры и место за шкафом, и уехал, а Жилин остался торговаться. Склад стоял в первом залоге у другого банка, и брать его смысла не было, поэтому Жилин взял деньгами: одиннадцать миллионов шестьсот тысяч, весь долг с частью неустойки. Пять процентов Жилину, пятьсот восемьдесят тысяч, и два процента Седову за наружку, двести тридцать две тысячи, Виктор перевёл вечером. Зрения на директора ушло двадцать секунд, крови не было.
Третьего декабря, в среду, второе «Молчание» прошло на строительной фирме в Девяткине, где двое братьев делили бизнес после смерти отца. Виктор просидел там два часа и под конец вынул из головы младшего брата фамилию человека в налоговой, которому тот три года платил за закрытие выездных проверок. Клиентом был старший брат, и записку Виктор передал ему через Жилина, а Жилин за пять минут объяснил младшему, что будет, если об этом узнает следователь. Раздел после этого закончился за полчаса, и старший получил то, за чем пришёл. Полтора миллиона легли на счёт вечером. Домой в студию у кольца Виктор приехал в девять, съел шесть яиц и три плитки шоколада и лёг спать в десять, потому что на четверг у него стояло третье заседание, самое крупное из трёх.
Заявку на четверговое «Молчание» прислал Руднев. Он позвонил первого декабря, вечером, и сказал, что у него есть клиент, старый, с двадцатого года, который тогда заказывал у «Север-Транса» перевозку медицинской оптики и на котором Руднев чуть не разорился в октябре, когда у Белого Яра готовилась пропасть четвёртая фура. Клиента звали Соломатин Виктор Павлович, ему было пятьдесят восемь лет, и он владел тридцатью тремя процентами акционерного общества «Медтехника-Север», крупнейшего поставщика медицинского оборудования и расходников на северо-западе. Ещё по тридцать три процента принадлежали двум другим основателям, Гуревичу и Дягилевой, а последний процент держал финансовый директор Немцов, которого партнёры десять лет назад взяли в долю за то, что он вытащил компанию из кризиса. В декабре они решили разделить компанию на три части и разойтись, потому что не разговаривали друг с другом с лета. Руднев сказал, что Соломатин боится и не знает, кого из двух бывших друзей бояться больше.
Офис «Медтехники-Север» занимал три этажа старого административного здания на Выборгской набережной, бывшего управления какого-то оборонного завода, с колоннами у входа и мраморными лестницами внутри. Четвёртого декабря в десять утра Виктор поднялся туда вместе с Соломатиным, невысоким, полным, с аккуратной седой бородой и в очках с толстыми стёклами, который всю дорогу в машине молчал и мял в руках кожаные перчатки. Совет директоров собирался в зале на третьем этаже, с длинным столом из тёмного дерева на двадцать мест, с портретами основателей завода на стенах и с видом на Неву, по которой медленно шли первые льдины. Гуревич и Дягилева уже сидели за столом, каждый со своим юристом, и между ними оставалось пять пустых кресел. Немцов, финансовый директор, стоял у экрана в конце стола и настраивал презентацию на голографической матрице.
Виктора Соломатин представил как своего консультанта по оценке, и Гуревич, высокий, сухой, лет шестидесяти, с длинным лицом и седыми бакенбардами, посмотрел на него с нескрываемым удивлением. Дягилева, полная женщина в строгом синем костюме, с короткой стрижкой и крупными серьгами, даже не повернула головы. Немцов, сорок шесть лет, лысый, в тонких золотых очках и в дорогом сером костюме, кивнул Виктору вежливо и коротко, и Виктор на секунду сдвинул фокус. Вокруг шеи финансового директора стояло ровное серо-багровое, деловое, а под правым ухом у него тянулась плотная грязно-жёлтая полоса, неподвижная, как у человека, который приготовил враньё заранее и держит его наготове. Виктор погасил зрение, сел в кресло у стены, позади Соломатина, налил себе чаю из термоса, который принёс с собой, и положил на колено блокнот.
Немцов начал с общего: три направления компании, три оценки, три пакета, каждый примерно на миллиард. Диагностическое оборудование, томографы, ультразвук и рентген, выручка восемьсот миллионов в год, маржа восемь процентов, долги перед лизинговыми компаниями на двести сорок миллионов. Хирургические расходники, шовный материал, катетеры и импланты, выручка шестьсот миллионов, маржа одиннадцать процентов, свой склад в Парголове. Третьим шло направление реагентов, которое в компании называли «реагентным крылом»: лабораторные реактивы, пептидные субстраты и прекурсоры для фармацевтического производства. Выручка у него была скромнее, четыреста двадцать миллионов, зато маржа стояла двадцать девять процентов, и Немцов произнёс эту цифру медленнее остальных, с ударением, глядя прямо на Соломатина.
— Реагентное направление я рекомендую Виктору Павловичу, — Немцов вывел на матрицу график выручки за три года, который шёл вверх ровной лестницей. — Оно растёт быстрее остальных, долгов у него нет, а основной клиент стабильный и платёжеспособный, сеть клиник «НейроВектор». Восемьдесят процентов выручки, договор на три года с автоматической пролонгацией. Виктор Павлович всегда говорил, что ему ближе химия, чем железо, и мы с Аркадием Семёновичем и Ольгой Петровной с этим согласны. Оценочная стоимость пакета шестьсот сорок миллионов, и мы готовы закрыть раздел сегодня, если возражений нет.
На слове «НейроВектор» Виктор почувствовал, как у него самого в затылке толкнулся гул, хотя зрение он не включал. Соломатин перед ним выпрямился и чуть повернул голову к Немцову, и по тому, как у него дрогнули плечи, Виктор понял, что старику предложение нравится. Гуревич в этот момент смотрел в стол, на свои сцепленные руки, а Дягилева поправляла серьгу. Виктор сдвинул фокус и дал себе пятнадцать секунд, начав с Немцова. Грязно-жёлтая полоса у того под ухом вспыхнула на слове «стабильный» так ярко, что залила шею до воротника, а под жёлтым тонкой холодной ниткой шёл синий. Немцов врал про клиента и боялся того, что об этом кто-нибудь узнает, и думал об этом так сильно, что мысль пришла сама.
Сначала пришла цифра, плотная, с эхом: «Импорт закрыт с марта двадцать пятого, весь пептидный субстрат у них с одного завода, другого в стране нет». Следом картинка: экран с таблицей закупок «НейроВектора», где в графе «производитель» во всех строках стояло одно и то же название, «ХимСинтез, Санкт-Петербург, Предпортовая, 14». Третьей пришла мысль, тяжёлая и злая, и Виктор поймал её на двенадцатой секунде: «Карпов сказал, в марте режут реакторы на лом, площадку под жильё продают, кредиторы его уже свои. Сырья не будет с апреля, клиника встанет, крыло стоит ноль, пусть Соломатин берёт». Под мыслью мелькнуло лицо: грузный мужчина лет шестидесяти в пуховике на фоне ржавых цеховых ворот, и короткая строка, будто подпись под фотографией, «Карпов, директор». Виктор погасил зрение и перевёл взгляд на портрет основателя завода на стене, усатого человека в кителе.
Сосчитал он медленно, пока Немцов листал на матрице следующий слайд. Пятнадцать секунд на Немцова, гул в затылке ровный, сахар держится, кровь не идёт. Финансовый директор, у которого один процент компании, знает, что реагентное крыло через четыре месяца будет стоить ноль, и подсовывает его Соломатину за шестьсот сорок миллионов. Значит, два других пакета в итоге делят между собой Гуревич и Дягилева, и кто-то из них заплатит Немцову за этот подарок, иначе одному проценту незачем было бы так стараться. Виктор посмотрел на Гуревича и Дягилеву и дал себе ещё по пять секунд на каждого. У Гуревича на шее держалось серое, усталое, без единой жёлтой нитки, он, судя по всему, не знал ничего. У Дягилевой под левым ухом вспыхнуло багровое с жёлтой каймой, ровно тогда, когда Немцов назвал цифру, и мысль у неё пришла короткая: «Двадцать миллионов Немцову за крыло, расходники мои».
Записку он написал на колене, мелко и разборчиво, и сделал это медленно, пока Немцов рассказывал о маржинальности хирургических расходников. «Реагентное крыло не брать. Единственный поставщик сырья для «НейроВектора» завод «ХимСинтез» на Предпортовой, его банкротят, в марте оборудование на лом, площадку под жильё. С апреля клиенту крыла нечем будет работать, пакет стоит ноль. Немцов знает, Дягилева платит ему двадцать миллионов за то, чтобы вы взяли крыло. Гуревич не знает ничего. Просите диагностику, отдайте расходники Дягилевой. Спросите Немцова, откуда «НейроВектор» берёт субстрат, и смотрите на него». Он сложил листок вдвое и, наклонившись к Соломатину, будто поправляя что-то на спинке его кресла, положил записку ему на колено.
Соломатин читал записку долго, не поднимая её со стола, придерживая край пальцем, и Виктор видел сзади, как у него покраснела шея над воротником. Потом старик снял очки, протёр их салфеткой, надел и поднял руку, остановив Немцова на середине фразы. Голос у него был тихий, сиплый, и в зале сразу стало слышно, как на набережной за окном скрежещет по асфальту снегоуборочная машина. Немцов замолчал и повернулся к нему, держа в руке указку от матрицы. Гуревич поднял голову от своих сцепленных рук, а Дягилева перестала трогать серьгу.
— Андрей Львович, один вопрос, — сказал Соломатин и положил ладонь поверх сложенной записки. — Восемьдесят процентов выручки крыла даёт «НейроВектор». У кого «НейроВектор» сейчас покупает пептидный субстрат, после того как в прошлом марте закрыли импорт? Если я беру это направление, мне нужно знать цепочку целиком, от завода до клиники. Назовите поставщика сырья.
Немцов ответил не сразу, и Виктор, не включая зрения, видел, что ответа он не готовил. Жила у него на шее над золотой цепочкой галстука забилась часто, около ста двадцати, на верхней губе выступила испарина, а указка в руке опустилась к столу. Он сказал, что поставщиков несколько, что это коммерческая тайна клиента и что раскрывать её при разделе было бы некорректно по отношению к «НейроВектору». Гуревич, который до этого молчал, наклонился вперёд и спросил, сколько именно поставщиков, двое или пятеро. Немцов посмотрел на Дягилеву, всего на долю секунды, и Гуревич этот взгляд поймал, это было видно по тому, как у него вытянулось длинное лицо.
Виктор дал себе последние десять секунд, на Дягилеву, потому что разговор сейчас переходил к ней. Синий у неё поднялся до ушей одним рывком, а багровое ушло вниз, к ключицам, и мысль пришла короткая и злая: «Старик кого-то привёл, мальчишка этот, кто он такой». Под мыслью мелькнула картинка, банковское приложение на телефоне, перевод на двадцать миллионов с отложенной датой, пятнадцатое декабря, получатель «А. Л. Немцов». Виктор погасил зрение и почувствовал, как в левой ноздре кольнуло горячим. Он достал платок, прижал его к носу, наклонил голову, будто чихнул, и держал так, пока капля не впиталась в ткань. Кровь больше не пошла, но гул в затылке стал тяжелее, и сахар пошёл вниз, отчего пальцы на колене задрожали мелко.
Раздел закончился через два часа, и закончился он без реагентного крыла для Соломатина. Гуревич после взгляда Немцова на Дягилеву объявил перерыв на двадцать минут, вызвал в коридор своего юриста, потом попросил Соломатина выйти к нему, и о чём они говорили, Виктор не слышал, но видел через стеклянную дверь, как Соломатин показал Гуревичу записку. Вернулись они вдвоём, и Гуревич сказал, что ему нужна независимая проверка цепочки поставок реагентного крыла и что без неё он раздел не подпишет. Дягилева спорила десять минут, потом замолчала, потом сказала, что готова взять крыло себе, если партнёры так в нём сомневаются. В итоге Соломатин получил диагностику, Гуревич хирургические расходники, а Дягилева реагентное крыло с собственной оценкой в шестьсот сорок миллионов. Немцов за всё это время не сказал ни слова и сидел у экрана бледный, держа указку двумя руками.
Полтора миллиона Соломатин перевёл в машине, на заднем сиденье, ещё до того, как водитель выехал на набережную. Перевёл он молча, и только потом, сняв очки и протирая их полой пальто, спросил, откуда двадцатитрёхлетний консультант знает про завод на Предпортовой, о котором сам Соломатин, двадцать лет торгующий реактивами, слышал один раз в жизни. Виктор ответил, что знать такие вещи его работа и что источники он не раскрывает. Соломатин кивнул и надел очки обратно, и на шее у него, когда Виктор глянул на полсекунды, держалось синее с тёплым багровым поверх, страх и благодарность пополам. Он сказал, что диагностика с лизинговыми долгами стоит меньше крыла на бумаге, зато через год будет стоить больше вдвое, если всё, что написано в записке, правда. Виктор попросил высадить его у Литейного моста.
Мост он перешёл пешком, против ветра с Невы, который бил в лицо мелким колючим снегом, и всю дорогу считал. Пятнадцать секунд на Немцова, пять на Гуревича, пять и десять на Дягилеву, итого тридцать пять, одна капля крови, гул в затылке, который к середине моста стал ровным. Деньги за утро, полтора миллиона, были самыми мелкими деньгами в этой истории. «НейроВектор» сидел на одном заводе, без импорта и без второго поставщика, и этот завод через четыре месяца должны были разрезать на лом. Значит, через четыре месяца клиники Старостина встанут, если Старостин об этом не узнает раньше, а по мысли Немцова выходило, что Старостину об этом не сказали. Виктор остановился на середине моста, у чугунных перил, и посмотрел вниз, на чёрную воду, по которой шли серые льдины.
Расклад он строил так же, как строил в шестнадцатом году, на портовых складах, когда решал, на какой узел цепочки давить. Сеть клиник держалась на пептидном сырье, сырьё шло с одного завода, завод банкротили люди, которым нужна была земля под ним. Если завод достанется застройщикам, в апреле Старостин останется без сырья и будет искать его где угодно, по любой цене, и, скорее всего, найдёт за год через серый импорт, переплатив втрое. Если завод купит Старостин или Каверин, они закроют дыру в собственной цепочке навсегда, и у четырёх человек, ради которых Виктор поднялся со свалки, станет на одну уязвимость меньше. Если завод купит он сам, у него в руках окажется кран, через который течёт всё, на чём стоит империя этих четверых. Других вариантов в раскладе не было, и выбирать предстояло быстро, потому что о банкротстве знали Немцов, Дягилева и теперь Соломатин с Гуревичем.
Время он считал по тому, кто узнает следующим. Дягилева взяла крыло, зная, что оно стоит ноль, и единственная причина так поступить была в том, что она собиралась продать знание о заводе кому-то, кто за это заплатит. Платить за такое знание мог только «НейроВектор». Значит, через неделю, через две, но до Нового года Старостину позвонят, и он купит завод раньше застройщиков, потому что у клиники денег больше, чем у любого застройщика, а нужда острее. Немцов в мыслях называл кредиторов завода «уже своими», и за этим стояли люди, которые банкротили завод под землю и которые продадут свои требования тому, кто больше даст. Виктор прикинул: неделя, может, десять дней. Он развернулся и пошёл обратно к Литейному, и на другой стороне моста вызвал такси на Садовую.
В особняке на Садовой он поднялся по чёрной лестнице в половине четвёртого, запер дверь изнутри на оба замка, включил генератор шума на окнах и только тогда приложил запястье к замку ставни. Ставня поехала вверх с мягким гудением, и на пробковой доске одно за другим открылись лица: Каверин, Старостин, Громов, снимок девочки с зайцем в центре и Крюков с красной цифрой справа внизу. Виктор взял со стола карточку из плотного картона, написал на ней маркером «ХимСинтез, Предпортовая, 14» и приколол её под фотографией Старостина, ниже снимка с сайта «Весна-Мед», красной булавкой. От карточки он протянул к портрету Старостина нитку, красную, шерстяную, из клубка, который купил в прошлую субботу в галантерее на Садовой. Это была первая нитка на доске. Потом он сел за дубовый стол, съел полплитки шоколада и позвонил Жилину.
Жилин приехал через сорок минут, прямо с двадцатого этажа «Нева-Плазы», в пальто поверх костюма, с портфелем и с картонным стаканом кофе в руке. Поднимался он по чёрной лестнице и на третьем этаже остановился отдышаться, Виктор слышал это через дверь. Увидев открытую ставню и доску, он замер на пороге и долго смотрел на неё, не снимая пальто, а Виктор не стал ставню закрывать. Портреты Каверина, Старостина и Громова Жилин видел в деловой хронике, как их видел весь город, а снимок девочки с зайцем и фотографию Крюкова видел впервые. Виктор сдвинул фокус на полсекунды: вокруг шеи юриста стояло серое удивление, и сквозь него пробивалось тёплое багровое, интерес человека, который понял, что ему наконец что-то покажут.
— Сядьте, Илья Борисович, — сказал Виктор и кивнул на кресло, а ставню оставил открытой. — Это рабочая доска. Люди наверху держат половину города, и рано или поздно мы с ними столкнёмся на любой крупной сделке, это вы и сами понимаете с тех пор, как Седов нашёл гриф Громова. Девочка пациентка Старостина из шестнадцатого года, Седов ищет её для меня по старым архивам, на ней у Старостина хвост, которого он боится. Остальное вам знать пока не нужно. Сегодня мне нужно другое, и это про завод.
Рассказывал он коротко, по фактам, и рассказал всё, что можно было объяснить делом: совет директоров «Медтехники-Север», реагентное крыло с маржой в двадцать девять процентов, восемьдесят процентов выручки от «НейроВектора», закрытый в марте двадцать пятого импорт и единственный завод в стране, где варят пептидный субстрат. Откуда он знает про банкротство, он объяснил так, как объяснял Соломатину, своими источниками, и Жилин кивнул, не спрашивая. Про кредиторов, которые «уже свои», про директора Карпова и про реакторы на лом в марте он сказал так же, ровно. Жилин слушал, не снимая очков, и записывал в свою тетрадь в клетку, такую же синюю, как у Виктора, купленную в том же киоске на Садовой. На слове «единственный» он перестал писать и поднял голову.
— Если это правда, то вы держите в руках горло «НейроВектора», — Жилин положил ручку на стол и потёр подбородок, где за три недели зарос последний порез от станка. — Сеть, через которую идут нейро-стимы для половины мэрии, банкиров и судей, висит на одном старом заводе, который режут на металлолом. Старостин об этом не знает, иначе завод давно бы стоял на его балансе. Застройщикам завод нужен как земля, им всё равно, что там варят. Тот, кто купит его первым, будет решать, сколько стоит каждая ампула в городе.
— Первым должны купить мы, — сказал Виктор и откинулся на спинку стула, оставив лицо в тени от лампы. — Раньше застройщиков, раньше Старостина и раньше людей Каверина, которые ему помогают в таких делах. Дягилева сегодня взяла крыло, зная, что оно стоит ноль, значит, она собирается продать кому-то знание о заводе. Покупатель на это знание один, и до Нового года он узнает. У нас неделя, максимум десять дней.
Задачу он поставил по пунктам, а Жилин записывал их в тетрадь, нумеруя, как привык делать в двадцатом году перед большими процессами. Первым пунктом шла полная кредитная история «ХимСинтеза» за пять лет: банки, кредиты, залоги, просрочки, всё, что лежит в открытых реестрах и в арбитражной базе. Вторым шли кредиторы: кто держит требования, у кого первый залог, кто из них «свой» для тех, кто банкротит, и через кого идёт процедура, если она уже запущена. Третьим шла сама площадка: кадастр, обременения, градостроительные планы на Предпортовую, кто и когда просил перевести землю под жильё. Четвёртым шло оборудование, реакторы, колонны, лаборатории, всё, что Карпов собирался резать в марте, и кто числится его собственником. Пятым и последним пунктом Виктор продиктовал главное: способ перехватить завод раньше всех, через долги, через векселя, через первый залог, через что угодно, что можно купить за деньги, которые у них есть.
— Сколько у нас есть? — спросил Жилин и поднял ручку над тетрадью.
— Сорок два миллиона на двух счетах на сегодняшний вечер, — Виктор сверил цифру, приложив запястье к считывателю на краю стола, и экран подтвердил её до токена. — Три склада и двадцать процентов «Карниза» на балансе «Сокол-Недвижимости», их можно заложить, если понадобится. Захаров, армянин с аптеками и судоремонтный завод готовы рекомендовать нас любому банку, если банк спросит. Если завод стоит больше, чем у нас есть, найдите способ купить его частями. Трое суток, Илья Борисович. В понедельник вечером я хочу знать, кто держит долги «ХимСинтеза» и сколько они за них просят.
Жилин записал цифры, закрыл тетрадь и долго смотрел на доску, на красную нитку от карточки с названием завода к портрету Старостина. Потом он встал, подошёл ближе и наклонился к снимку девочки с зайцем в центре доски, разглядывая его через очки. Вокруг его шеи, когда Виктор сдвинул фокус на полсекунды, держалось ровное багровое, рабочее, и сквозь него шла тонкая синяя нитка, та самая, что Виктор видел у него в машине после Тарасова. Жилин догадывался, что за этой доской стоит больше, чем сделка, и боялся этой догадки, и решил её не трогать, это было видно по тому, как он выпрямился и отступил на шаг. Он сказал, что начнёт сегодня ночью, попрощался коротко и ушёл через чёрный ход.
Виктор просидел за столом ещё час, не закрывая ставню и не включая света, кроме лампы на кронштейне, которая била в пустое кресло для посетителей. Чай в кружке остыл, шоколад кончился, и он нашёл в ящике стола последнюю трубочку декстрозы и съел из неё три таблетки. Гул в затылке после утра на Выборгской набережной держался ровным фоном, без пика, сердце било на семидесяти шести и не пропускало ударов. Он смотрел на красную нитку и думал о том, что за шесть недель впервые получил в руки то, что могло стоить этим четверым больше, чем любой компромат из архивов. Компромат прячут, оспаривают в суде, за него убивают свидетелей, а без сырья клиника встаёт через сорок восемь часов, и никакой адвокат её не запустит. Он записал эту мысль в тетрадь одной строкой, под словами о кране.
Перед уходом он сделал то, что делал каждый вечер с двадцать пятого ноября: посмотрел на снимок девочки с зайцем, ровно минуту, по часам на матрице, и только после этого закрыл ставню. Ламели опускались медленно, закрывая сначала Каверина, Старостина и Громова, потом карточку завода с красной ниткой, потом снимок в центре, потом Крюкова. Замок щёлкнул в восемнадцать десять. Генератор на окнах Виктор оставил включённым на ночь, как оставлял его всегда, и вышел через чёрную лестницу во двор, к арке на Апраксин переулок, где в обеденный час толпа шла к рынку, а сейчас, в темноте, было пусто и мокро от снега. Такси он вызвал на Садовую, к трамвайной остановке, и, садясь на заднее сиденье, ещё раз проверил баланс на запястье: сорок два миллиона ровно.
Двенадцать сотрудников на двадцатом этаже «Нева-Плазы» в это время собирались по домам, и Марина Олеговна, уходя последней, вписала в хозяйственную смету на следующую неделю ещё две коробки рафинада по пять килограммов. Технарь Гоша закрыл в учётной системе третью строку «Молчания» за неделю с отметкой «оплачено». Кравцов в курилке у лифта рассказывал юристам, что сегодня шеф вернулся с совета директоров «Медтехники» с лицом человека, который выиграл в лотерею и никому не скажет, сколько. Никто из них не знал, что на Садовой есть вторая контора, и никто не видел доски за стальной ставней. Случайная мысль чужого финансового директора дала Виктору ключи от главного крана, питающего бизнес Старостина, и «Сокол-Аудит» начал готовить свою первую промышленную сделку.
Глава 17
Пятого декабря в девять двадцать утра на служебный канал «Сокол-Аудита» позвонил Соломатин, и голос у него был другим, чем вчера в машине на Выборгской набережной. Ночью Гуревич нанял независимого аудитора цепочки поставок, бывшего таможенника, и к утру тот прислал справку на четырёх листах. В справке стояло ровно то, что Виктор написал на колене в зале с портретами основателей завода. С марта двадцать пятого года пептидный субстрат в страну не ввозил никто, «НейроВектор» покупал его через две прокладки у одного производителя, у «ХимСинтеза» на Предпортовой, а у самого «ХимСинтеза» в арбитраже уже лежало заявление кредитора о намерении подать на банкротство. Соломатин сказал, что Гуревич утром позвонил Дягилевой и сообщил ей, что знает про двадцать миллионов Немцову, после чего Дягилева положила трубку и больше не отвечала. Через десять минут после разговора на счёт «Сокол-Аудита» пришли три миллиона четыреста тысяч с припиской «премия по итогам раздела, за диагностику, которую я чуть не отдал». Виктор посмотрел на цифру, записал её в тетрадь и отметил отдельной строкой, что о заводе теперь знают пятеро чужих людей и что счёт его времени пошёл быстрее.
Два «Молчания» он отработал в эти же дни, пятого вечером и шестого днём, оба по рекомендации Захарова. Первое шло в гостинице на Конюшенной, где двое совладельцев сети химчисток делили сорок точек, и Виктор просидел там два часа сорок минут у окна с чайником, пока не вынул из головы одного из них номер второй бухгалтерии, которую тот вёл на квартире у сестры. Второе было в Кронштадте, у знакомых судоремонтника, где три брата делили рыбный холодильник и два траулера, и там хватило сорока минут и одной записки про траулер, который младший брат уже заложил в Мурманске без ведома остальных. Оба раза клиенты платили по полтора миллиона в тот же вечер. Зрения на оба заседания ушло около минуты, крови не было ни разу, но после Кронштадта, в такси на дамбе, сердце дважды пропустило удар, и Виктор оба раза почувствовал паузу в груди как короткое падение в лифте. Он записал время каждой паузы в тетрадь, восемнадцать сорок одна и восемнадцать пятьдесят шесть, и вечером шестого написал Лису в канал стоматологии.
Сообщение он составил коротко, как требовал Лис: «Болит зуб, нужен снимок, завтра утром, сердце тоже». Ответ пришёл через двадцать две минуты, из одной строки: «Восемь ноль-ноль, пароль старый, ничего не ешь с полуночи, кроме воды». Виктор поужинал в одиннадцать вечера, восемью яйцами, двумя пачками творога и тремя плитками шоколада, потому что утром предстояло голодать, а тело голода не переносило. Спал он плохо, просыпался дважды от гула в правом виске и оба раза считал пульс по ямке над ключицей, семьдесят восемь и семьдесят четыре. В шесть утра на столе у кровати лежали тетрадь, коробка с тюбиками и последняя трубочка декстрозы, которую он не тронул. Тюбиков в двух коробках оставалось двадцать семь.
Кузовной автосервис у подъездного пути на Ржевке за два месяца не изменился ничем, разве что битых электромобилей во дворе стало вдвое больше и половину из них присыпало ночным снегом. Слесарь на яме в боксе «Развал-схождение 3D» узнал Виктора не сразу: в октябре сюда приходил тощий парень в чужом драповом полупальто с бинтом под манжетой, а сейчас из каршеринга вышел человек в тёмном кашемире и хороших ботинках. Пароль про оптический датчик от Серого с Обводного слесарь выслушал, глядя в планшет, кивнул и опустил секционные ворота. В покрасочной камере он щёлкнул тумблерами в прежнем порядке, второй, третий, первый, и задняя стенка отъехала на роликах. Синие бактерицидные лампы над лестницей горели так же, гермодверь внизу встала на замки с тем же шипением, и Виктор спустился в операционную с пустым желудком и пульсом девяносто.
За два месяца в бункере появилось новое оборудование, и Лис показал его раньше, чем поздоровался. У дальней стены, за серверными стойками, стоял низкий белый аппарат размером с большое кресло, с круглым отверстием для головы и с маркировкой «Магнит-0,6М, портативный магнитно-резонансный томограф» на боку. Рядом на столике лежала шапочка из эластичной сетки с шестьюдесятью четырьмя электродами, подключённая к усилителю энцефалографа, а на мониторе над ней светилась пустая сетка каналов. Лис стоял у мойки в тёмно-зелёной тунике, похудевший, с отросшей рыжей щетиной и тёмными кругами под глазами, и вокруг его шеи, когда Виктор сдвинул фокус на секунду, горел плотный багровый азарт, а синего было меньше, чем в октябре. Томограф, по его словам, он купил в ноябре на деньги из коробок с тюбиками, у списанной районной поликлиники в Луге, за четыре миллиона, и с тех пор ждал, когда Виктор придёт.
— Раздевайся до пояса, ложись головой в кольцо, полчаса не шевелись, — сказал Лис и натянул перчатки со своим привычным хлёстким щелчком. — Потом шапочка, двадцать минут на энцефалограф, и я хочу, чтобы ты при мне сделал то, что делаешь с людьми, на полную. На ком, решим. Сердце потом, по кардиограмме. Если за полтора месяца ты опять кровил так, как в прошлый раз описывал, я тебе скажу, сколько тебе осталось, без утешений.
Томограф гудел и щёлкал полчаса, ритмично, с паузами, будто внутри кто-то стучал молотком по железной трубе, и Виктор лежал в кольце, глядя в белый пластик в десяти сантиметрах от лица. Холодно было так, что пальцы на руках к концу онемели, потому что Лис держал в бункере восемнадцать градусов ради серверов. Потом была шапочка, мокрая от геля, тугая, и двадцать минут Виктор сидел в анатомическом кресле, а Лис просил его то закрыть глаза, то открыть, то считать в уме от тысячи через семь. Последним Лис попросил «сделать то самое», и Виктор, сдвинув фокус на шею самого Лиса, позволил себе пятнадцать секунд зрения. Лис в этот момент смотрел на монитор энцефалографа и перестал дышать, а через две секунды тихо, протяжно присвистнул, как в октябре над анализом крови.
Результаты он выводил на настенный экран полчаса, сравнивая сегодняшние снимки с теми, что сделал в октябре на старом аппарате в Купчино, и всё это время молчал, только щёлкал мышью и что-то бормотал под нос. На снимках мозг выглядел серым и ровным, с тёмными бороздами, и Виктор, глядя на них, не видел ничего, кроме собственной головы в разрезе. Лис увеличил правую височную область, ту, где под титановой нитью держался костный лоскут, и наложил октябрьский снимок поверх нового полупрозрачным слоем. Вокруг височной коры, по краю, где в октябре была обычная серая ткань, теперь светилась тонкая белая сеть, густая, как мох, и уходила вглубь, к середине головы. Лис постучал по ней ногтем и долго смотрел на Виктора поверх линз.
— У тебя вокруг височной коры выросла новая капиллярная сетка, Артём, — сказал Лис, и голос у него сел до шёпота. — Препарат «Вектор-9», который убил остальных подопытных, у тебя почему-то сработал как катализатор: твоя энцефалограмма во время концентрации выдаёт направленный электромагнитный импульс частотой сорок герц, как у транскраниального магнитного стимулятора, только в десять раз точнее. Сорок герц это гамма-ритм, на нём мозг склеивает картинку из кусков в одно целое. Ты в эти пятнадцать секунд звучал так, что у меня на шапочке, которая на тебе, наводка пошла на соседние каналы. Я такое видел только на стимуляторах за сорок миллионов, в Москве, на конференции.
Виктор слушал и держал руки на коленях ладонями вниз, потому что пальцы ещё не отогрелись после томографа. Цифры он понимал по-своему, переводя их в то, что чувствовал сам: гул за переносицей, горячая точка, которая шла по взгляду или по руке, кровь после. Новая сетка капилляров объясняла, почему за два месяца он стал выдерживать дольше, и почему вместе с этим чаще кровила левая ноздря: сосуды, которые выросли за восемь недель, были тонкими, как у младенца. Он спросил Лиса прямо, сколько они выдержат. Лис ответил, что не знает, и это был первый раз, когда Виктор услышал от него эти слова.
Кардиограмма заняла десять минут, и над ней Лис сидел дольше, чем над томографом, держа в руке распечатку длиной в метр и проводя пальцем по зубцам. Сердце у Виктора было здоровым, молодым, без единого рубца, и пропускало удары по одной причине: блуждающий нерв, который он учился тормозить для «Ока», запомнил торможение и иногда включал его сам, без команды. Лис сказал, что это лечится только одним способом, временем без торможения, а пока его нельзя дать, нужно хотя бы не жечь сосуды. Курс он расписал на листе от руки, мелким быстрым почерком, и объяснял каждую строку, тыкая в неё стилусом. Глицин с таурином внутривенно, раз в три дня, по флакону, цитиколин по два грамма в сутки внутрь, троксерутин и магний для стенок сосудов, и отдельной строкой аминокислотная смесь без примесей, которую Лис собирал сам из фармацевтических субстанций.
— Это снизит риск, что у тебя лопнет сосуд в коре, когда ты в очередной раз будешь кого-то давить, — Лис протянул ему лист и серый пакет с флаконами. — Не уберёт его, снизит, процентов на тридцать, если верить статьям по спортсменам после травм. Тюбики продолжай, три в сутки максимум, и после четвёртого, если ещё раз будет, звони мне сразу. Вместе со снимками триста семьдесят тысяч, тридцать за томограф и энцефалограф, остальное курс на два месяца. Я тебе цену не задираю, я твою кровь второй месяц изучаю бесплатно, считай, мы квиты.
Виктор приложил запястье к ручному терминалу Лиса, и четыреста тысяч ушли со счёта одной строкой, вместе с тридцатью тысячами сверху, которые Лис взять отказался и которые Виктор всё равно оставил. Пакет с флаконами он убрал во внутренний карман пальто. Вопрос, ради которого он сюда ехал на самом деле, он задал после этого, глядя на белую сеть на экране. В Шушарах, в Колпине, у Ремизова, на «Медтехнике» он видел, что люди думают, и боялся только одного: на заводе, который ему нужен, решение примут люди, которые думают не так, как ему нужно, и прочитать их будет мало. Он спросил Лиса, может ли импульс в сорок герц делать что-то кроме того, что Виктор уже делает, раздувать страх, гасить его и слепить чужие глаза.
Лис долго не отвечал и снял линзы на лоб, и на шее у него, когда Виктор глянул на полсекунды, синий поднялся до ушей одним рывком, а сквозь него ещё сильнее проступило багровое. Пульс у Лиса подскочил к ста десяти. Потом Лис заговорил медленно, взвешивая каждое слово, и Виктор слушал его, не перебивая, потому что впервые за два месяца рядом с ним был человек, который понимал устройство его дара лучше его самого. Стимулятор на сорока герцах, объяснял Лис, в клиниках ставят над лобной корой, над той её частью, где человек принимает решения и разговаривает сам с собой. Через месяц сеансов у депрессивных больных меняются мысли, они начинают думать о себе по-другому, хотя никто им ничего не говорил. Импульс в десять раз точнее, приложенный через кожу к живому человеку, теоретически мог бы положить в эту кору готовую мысль, в которой человек не отличит чужое от своего.
— Теоретически, — повторил Лис и вытер лоб тыльной стороной запястья. — Если ты попадёшь в ритм его собственной внутренней речи. У каждого она своя, своя скорость, свои словечки, кто-то думает картинками, кто-то короткими фразами, кто-то спорит сам с собой. Если чужая мысль придёт не в его ритме, он её услышит как голос со стороны, испугается и выкинет. Если в его ритме, он подумает, что сам до этого додумался. И ещё одно: мысль должна быть такой, до которой он и так почти дошёл. Скажи человеку прыгнуть с моста, он подумает, что сходит с ума.
Виктор посмотрел на Лиса и спросил, на ком это можно проверить сегодня, и Лис засмеялся коротко, нервно, и показал на себя большим пальцем. Он сказал, что как врач не имеет права предлагать такое никому, кроме себя, и что изучать это на других без их согласия будет уже совсем другая статья, которую он вешать на себя не хочет. Условия он поставил сам, быстро, как ставил условия перед операцией. На нём шапочка энцефалографа, на Викторе вторая, старая, и обе пишут. Мысль Виктор выбирает любую, простую, безопасную, и Лис не должен знать какую. Если Лис почувствует, что мысль чужая, он поднимает левую руку, и всё прекращается.
Первую попытку Виктор сделал в десять пятнадцать, и она провалилась. Он взял Лиса за запястье, над лучевой артерией, как брал Жилина в кухне на Шкапина, подождал, пока под пальцами выровняется пульс, и сложил мысль простую, на три слова: «Проверить азот в контейнере». Гул собрался за переносицей, пошёл по руке через ладонь, и Виктор вложил мысль туда, где у Лиса под лбом пульсировало ровное деловое свечение. Лис дёрнулся всем телом, распахнул глаза и вскинул левую руку так резко, что ударил костяшками по подлокотнику. Сказал он, что услышал голос, низкий и усталый, будто из соседней комнаты, сказавший про азот, и что голос был чужой, мужской, взрослый, сорокалетний, ни на что из его головы не похожий. По спине у Виктора прошёл холод, и прошёл он от последнего слова.
Сорокалетний голос был его собственным, тем, каким он говорил с должниками «Балт-Транзита» на складах у Обводного, и внутри у него он звучал именно так, низко и устало, хотя наружу через связки Максима Воронова выходил высоким и сиплым. Лис мог бы спросить, чей это голос, и Виктор приготовил ответ раньше, чем Лис открыл рот: что любой чужой голос в голове кажется старше, потому что мозг не узнаёт тембр. Лис не спросил. Он записывал в блокнот время и каналы и бормотал, что у него на энцефалографе в момент вспышки дёрнулась вся правая полусфера, которая слушает чужую речь, а левая, где человек разговаривает сам с собой, промолчала. Цена первой попытки была мелкой, четыре секунды и тупой толчок в затылке, крови не было. Виктор попросил десять минут и попросил Лиса просто поговорить с ним о чём угодно.
Эти десять минут он слушал Лиса так, как не слушал никого за два месяца, держа зрение на четверти силы, без мыслей, только ритм. Лис рассказывал про томограф из Луги, про то, как вёз его ночью в кузове «Газели» и как водитель на посту ДПС спросил, что за холодильник, и между фразами Виктор ловил отголоски того, как Лис говорит сам с собой. Говорил тот быстро, обрывками, без глаголов, с ироничным «так-с» в начале каждой новой мысли и с привычкой называть вещи по-латыни, даже бытовые. Азот у него в голове был азотом жидким, а контейнер дьюаром, и ни одной мысли длиннее пяти слов Виктор не поймал. Сорокалетний голос с тремя медленными словами в эту голову войти не мог, потому что такая голова так не думает. Виктор спросил, можно ли ещё раз, и Лис кивнул, повернув стул спиной к стойке с дьюаром.
Вторую попытку он сделал в десять тридцать восемь и строил мысль минуту, держа Лиса за запястье, пока пульс у того не встал на восьмидесяти. Сложил он её в ритме Лиса, коротко и рвано, с «так-с» в начале и с латинским словом: «Так-с, дьюар, уровень, с утра не смотрел». Гул пошёл по руке тише, чем в первый раз, на треть силы, и Виктор не толкал его в лоб, а положил рядом с тем, что Лис думал в эту секунду, в ту же струю. Четыре секунды он держал, потом отпустил, и в ту же секунду Лис моргнул, нахмурился, встал со стула и пошёл к контейнеру с азотом в углу, на ходу снимая шапочку энцефалографа. Он отщёлкнул крышку, наклонился над паром, посмотрел на шкалу уровня и сказал вслух, что надо дозаказать, осталось на десять дней. Потом выпрямился, медленно обернулся к Виктору и замер с крышкой в руке.
— Это ты, — сказал Лис, и голос у него сорвался на последнем слове. — Я сейчас встал, потому что подумал, что с утра не смотрел уровень. Я правда не смотрел. И я правда подумал это сам, Артём, понимаешь, у меня нет ни одного шва между этой мыслью и всеми остальными. Если бы я не знал, что ты сидишь со мной за руку и что-то делаешь, я бы никогда в жизни не догадался.
Расплата пришла через десять секунд, когда Лис ещё стоял у дьюара. Из левой ноздри пошло густо и сразу, на губу, на подбородок и на колени, а в затылке ударило тяжело, раз, второй, третий, вразнобой с сердцем. Сердце в груди дёрнулось и пропустило удар, и Виктор почувствовал это как короткое падение, а потом пропустило ещё раз. По краям зрения поползла серая рябь, руки затряслись так, что тюбик из нагрудного кармана он не смог вынуть с первого раза. Лис бросил крышку дьюара, подскочил к нему, вынул тюбик сам и вогнал иглу ему в плечо через рубашку, не снимая перчаток. Потом подкатил капельницу и поставил первый флакон глицина с таурином, не спрашивая разрешения.
Под капельницей Виктор пролежал сорок минут, и всё это время Лис ходил по бункеру взад и вперёд, разглядывал распечатки энцефалограмм обоих и разговаривал сам с собой обрывками, с «так-с» и латынью. Вокруг его шеи, когда Виктор позволил себе полсекунды, светились одновременно ледяной синий и багровый, ровно пополам, и ни один не брал верх. Лис боялся того, что сейчас видел, и не мог от этого оторваться. Потом он сел на табурет у кресла, положил распечатки на колени и сказал, что сформулирует правила, как формулировал их для себя после каждой операции, которой раньше никто не делал. Виктор слушал и запоминал, потому что правила эти ему предстояло соблюдать уже завтра.
Правил Лис назвал пять и загибал на каждом палец. Касание кожи к коже, на одежде импульс рассеивается, это видно по каналам. Не больше пяти секунд, на четвёртой у Виктора у самого на энцефалографе пошла перегрузка, а на пятой, судя по тому, что сейчас было с носом и сердцем, начинают рваться новые сосуды. Мысль в ритме чужой внутренней речи, иначе её услышат как голос со стороны. Мысль, до которой человек и так почти дошёл, которая опирается на его страх или на его выгоду, иначе он её отбросит как бред. И одна в день, может быть две, не больше, пока сетка не окрепнет, а окрепнуть она может за месяц или не окрепнуть никогда. Последнее Лис произнёс, глядя на распечатку кардиограммы, и добавил, что если Виктор нарушит это правило, на следующем снимке белой сети не будет, будет тёмное пятно.
— Ты понимаешь, что это значит? — спросил Лис тихо, сворачивая распечатки в рулон. — Ты можешь сделать так, что человек подпишет то, что тебе надо, и всю жизнь будет думать, что это была его идея. Его не вылечат, не заметят, ни один полиграф не найдёт, потому что лжи нет, он верит. Я не буду спрашивать, зачем тебе это. Скажу только одно: я тебе ничего такого не показывал, и если кто-то когда-нибудь спросит, я лечил тебе зуб.
Виктор сказал, что зуб у него болел сильно, и Лис впервые за утро усмехнулся. Из бункера он вышел в двенадцать пятьдесят, с пакетом флаконов во внутреннем кармане, с полоской пластыря на сгибе локтя и с ровным, тяжёлым гулом в затылке. В каршеринге, не трогаясь с места, он съел три плитки шоколада, выпил литр воды из бутылки, купленной у ворот автосервиса, и записал в тетрадь пять правил Лиса, пронумеровав их. Под ними он приписал шестое, своё: «Голос свой не пускать, думать его голосом, его словами». Сердце пропустило удар ещё раз, в тринадцать ноль восемь, пока он писал, и он записал и это. Потом поехал на Садовую, где к семи вечера ждал Жилина.
Жилин пришёл в девятнадцать двенадцать, опоздав впервые за месяц, с портфелем, набитым так, что латунные замки едва сходились, и с лицом человека, который три ночи спал по четыре часа. Поднявшись по чёрной лестнице, он не остановился отдышаться ни на одной площадке, и Виктор услышал через дверь, как он ругнулся на третьем этаже, споткнувшись о ступеньку. Ставня в нише была открыта, генератор шелестел на окнах, и Жилин, войдя, первым делом посмотрел на карточку «ХимСинтез, Предпортовая, 14» с красной ниткой к портрету Старостина. Потом сел в низкое кресло под лампой, раскрыл портфель на коленях и выложил на дубовый стол тонкую папку с надписью от руки «ХС, кредиторы». Вокруг его шеи Виктор увидел багровое, рабочее, и под ним тонкую синюю нитку раздражения, которая ровно пульсировала у правой ключицы.
— Завод купить можно, Артём Игоревич, и купить можно одним куском, — Жилин раскрыл папку и развернул к Виктору схему на одном листе. — У «ХимСинтеза» три кредитора, и главный из них держит всё. «Ладожский региональный банк», который в двадцать третьем году дал заводу на модернизацию сто восемь миллионов под простые векселя завода, двенадцать штук, с отдельным договором залога земли, корпусов и всего оборудования. Векселя бумажные, настоящие, на гербовых бланках, лежат у банка в хранилище на Малой Морской. Кто держит эти векселя, тот держит первый залог и семьдесят процентов голосов в любой будущей процедуре, и тот решает, что будет с заводом.
Остальных двух Жилин разобрал за пять минут, водя ручкой по схеме. Налоговая с девятью миллионами недоимки по НДС за двадцать пятый год, требование настоящее, но без залога и без голоса, способного что-то решить. Третьим шло ООО «Предпортовый проект» с требованием на сорок один миллион по договору подряда на «реконструкцию градирни», которой на заводе нет и никогда не было, о чём Жилину сказал по телефону бывший главный механик «ХимСинтеза», уволенный летом. «Предпортовый проект» был зарегистрирован в двадцать пятом году на секретаршу застройщика «Невская гавань», той самой, которая в октябре подала в комитет по градостроительству заявку на перевод промышленной земли на Предпортовой под жилой квартал на триста тысяч квадратных метров. Директор завода Карпов подписал этот подряд, и подписал его, судя по всему, за долю в будущем квартале. Без векселей банка у «Предпортового проекта» голосов хватало только на то, чтобы подать на банкротство и ждать, кто купит первый залог.
— Значит, всё решают векселя, — сказал Виктор и постучал пальцем по строке с банком. — Сколько банк за них хочет, и кто ещё хочет их купить.
— Вот тут начинается то, ради чего я опоздал, — Жилин снял очки и потёр глаза, и синяя нитка на шее у него стала толще. — Сегодня в три я звонил в банк, зампреду, который ведёт проблемные активы, Полозову Эдуарду Константиновичу, пятьдесят четыре года, бывший инспектор Центробанка, пришёл в «Ладожский» в двадцать втором. Я предложил за пакет тридцать восемь миллионов, это на восемь больше, чем банк держит под ним резерва. Он отказал за минуту, вежливо и окончательно. Сказал, что векселя не продаются ни сейчас, ни в январе, что банк сам будет взыскивать по залогу через суд. Я спросил, почему банк будет год судиться, вместо того чтобы получить деньги сегодня, и он сказал, что не обязан мне объяснять кредитную политику банка, и положил трубку.
Жилин положил на стол распечатку из реестра судебных дел, где стояло, что «Ладожский» за весь двадцать шестой год не подал ни одного иска по залогу «ХимСинтеза», хотя просрочка по векселям шла с июня. Банк, который собирается взыскивать сам, за полгода просрочки иск подаёт. Банк, который тянет, ждёт, когда векселя у него купит кто-то конкретный. Жилин сказал, что почти уверен, кто это, и показал на «Предпортовый проект» на схеме: застройщику нужны и голоса, и залог, и купить их он хочет после Нового года, когда банк сдаст годовой отчёт и спишет резерв. Полозову за такое ожидание, по словам Жилина, наверняка обещали процент. Доказать это он не мог, и в арбитраже такое не доказывают никогда.
Виктор слушал и считал, глядя на схему. Сто восемь миллионов векселей с первым залогом на завод, который стоит, по оценке Жилина из соседней графы, около ста пятнадцати миллионов вместе с землёй и оборудованием, и около ста пяти, если вычесть налоговую недоимку. Банк держит под векселями резерв в тридцать миллионов, значит, по своим книгам считает их почти мусором, и продаст за тридцать с небольшим любому, кому захочет продать. Застройщику Полозов собирался отдать их после Нового года, за те же тридцать, и получить свой процент в стороне. Дягилева, если она продаёт знание о заводе Старостину, уже продала его или продаст до Рождества. Если Старостин придёт в банк раньше застройщика, Полозов отдаст векселя ему, потому что у клиники больше денег и больше связей, а люди Каверина умеют разговаривать с зампредами банков.
— Встреча с Полозовым у нас есть? — спросил Виктор. — Любая, по любому поводу. Мне нужно оказаться с ним в одной комнате и пожать ему руку.
Жилин посмотрел на него поверх очков, и Виктор увидел, как у него на шее синяя нитка на мгновение вспыхнула и снова легла тонкой. Жилин видел Тарасова, видел Ремизова, видел записки на колене, и знал, что если двадцатитрёхлетний шеф просит одну комнату и одно рукопожатие, то после этой комнаты что-то изменится. Он открыл в своей тетради страницу и сказал, что встреча есть, завтра в одиннадцать. Ещё вчера, предвидя отказ, он записался к Полозову на приём по другому вопросу, о возможной покупке «Сокол-Аудитом» пакета просроченных потребительских кредитов, которые «Ладожский» выставлял на декабрьские торги. Полозов на такую встречу согласился, потому что потребительские кредиты банк продать хотел, и согласился до того, как Жилин позвонил ему про векселя.
— Тогда завтра в одиннадцать мы едем покупать потребительские кредиты, — сказал Виктор. — Говорить будете вы, про кредиты и про векселя, как сегодня по телефону. Он откажет ещё раз, и пусть откажет твёрдо, при мне, с аргументами. Мне нужно услышать, как он думает, когда отказывает. Деньги на векселя держите готовыми на счёте фирмы, сорок миллионов, и договор купли-продажи с индоссаментом подготовьте сегодня ночью, с пустой строкой под цену.
Жилин записал это и не спросил ничего, хотя Виктор видел, как ему хочется. Ушёл он в двадцать сорок, забрав папку, и шаги его на чёрной лестнице затихли быстро, без остановок. Виктор поставил на дубовом столе флакон глицина с таурином, второй по счёту, подключил к нему капельницу, которую Лис выдал вместе с курсом, и лёг на кожаный диван в углу с иглой в вене, глядя на доску. Красная нитка от карточки завода к портрету Старостина в свете лампы отбрасывала на пробку тонкую тень. Пять правил Лиса он повторил про себя трижды, медленно, а потом начал думать о Полозове. Бывший инспектор Центробанка, который пришёл в коммерческий банк из надзора, боится в этой жизни одного, и Виктор знал это по шестнадцатому году, когда двое таких работали в портовых банках Каверина: проверки, которую когда-то проводил сам.
Восьмого декабря в десять сорок пять Виктор и Жилин вышли из каршеринга на Малой Морской, у здания бывшего доходного дома с атлантами у подъезда, где на первых трёх этажах размещался головной офис «Ладожского регионального банка». Ночью выпал снег, и дворники в оранжевых жилетах скребли тротуар лопатами, сгребая его к бордюру, а над Исаакиевским собором за углом висело низкое серое небо. На проходной охранник проверил запястья обоих, сверил их с записью в журнале на приём к Полозову и вызвал сопровождающую, молодую женщину в строгом сером костюме, которая повела их наверх по мраморной лестнице. Пахло в банке паркетным воском, кофе и озоном от серверов где-то за стеной. Виктор на ходу посчитал пульс по ямке над ключицей, вышло восемьдесят два, и положил под язык две таблетки декстрозы из трубочки, купленной утром в аптеке у кольца.
Кабинет Полозова был на третьем этаже, угловой, с двумя высокими окнами на Малую Морскую и с лепным потолком, на котором сохранилась розетка с гипсовыми листьями. Стол стоял массивный, тёмный, на нём не было ничего, кроме двух мониторов, папки с бумагами, выровненной по краю, и подставки с тремя ручками, одинаковыми, синими. За столом сидел худощавый мужчина пятидесяти четырёх лет, в светло-сером костюме, с аккуратно подстриженной седой бородкой клинышком и в очках в тонкой металлической оправе. Руки он держал сложенными на столе, ладонями вниз, и Виктор отметил это сразу, потому что сам сидел так же. Полозов поднялся навстречу, пожал руку Жилину коротко и сухо, а Виктору протянул ладонь, едва коснувшись пальцев, и сразу отнял. Вокруг его шеи, когда Виктор сдвинул фокус на две секунды, стояло ровное холодное серое с тонкой синей ниткой у правой ключицы и плотным жёлтым узлом под челюстью, неподвижным, как у человека, который держит в голове заготовленную ложь и не собирается её менять.
— Илья Борисович, я рад, что вы пришли по потребительскому портфелю, — Полозов сел и пододвинул к себе папку, выравнивая её по краю стола двумя пальцами. — Пакет на сорок два миллиона номинала, четыре тысячи двести договоров, средняя просрочка двести сорок дней, начальная цена на торгах шесть миллионов. Если вы готовы купить его вне торгов, по прямому договору, банк рассмотрит шесть с половиной. По вчерашнему вопросу я вам ответил по телефону, и ответ мой не изменился. Векселя «ХимСинтеза» не продаются.
Жилин говорил о потребительском портфеле двадцать минут, и говорил хорошо, с цифрами, торгуясь за каждые сто тысяч, и Полозов отвечал ему так же, ровно, без единого лишнего слова. Виктор сидел в кресле рядом с Жилиным, с блокнотом на колене, и держал зрение на четверти силы, без мыслей, только ритм, как вчера на Лисе. Полозов думал медленно и полными предложениями, как пишут служебные записки: подлежащее, сказуемое, ссылка на пункт. Каждую мысль он начинал с одного и того же оборота, Виктор поймал его на шестой минуте и потом ловил ещё четыре раза: «Исходя из...». Исходя из просрочки, исходя из резерва, исходя из позиции правления. Внутренняя речь у бывшего инспектора звучала как акт проверки, и ни одной короткой фразы Виктор в ней не услышал.
На двадцать второй минуте Жилин договорился о покупке портфеля за шесть миллионов триста тысяч, и Полозов кивнул, записывая цифру. Потом Жилин закрыл свою папку, снял очки и спросил про векселя ещё раз, предложив уже сорок два миллиона, на четыре больше вчерашнего, и предложив их сегодня, одной строкой, без условий. Виктор в эту секунду дал себе пятнадцать секунд полного зрения, потому что сейчас Полозов будет отказывать и думать о том, почему отказывает. Серое у Полозова на шее чуть дрогнуло, жёлтый узел под челюстью вспыхнул и пошёл к уху, а синяя нитка у ключицы натянулась. Мысль пришла на девятой секунде, медленная, полным предложением, с привычным оборотом в начале.
«Исходя из договорённости с Вагиным, пакет передаётся «Предпортовому проекту» по тридцать два после годового отчёта, три в Цюрих отдельно, второй раз так не повезёт». Следом пришла картинка, плотная и давняя, повторённая сотни раз: кабинет с портретом президента на стене, стол, на столе раскрытая папка с синей обложкой и надписью «Предписание Банка России», и сам Полозов, моложе лет на десять, подписывает этот документ своей ручкой. Под картинкой шла вторая, свежая: тот же синий бланк предписания, но уже на столе в «Ладожском», в прошлом году, адресованный самому банку, с выделенной строкой «формирование резервов по проблемным активам недостаточно». Синяя нитка у ключицы вспыхнула на этой картинке так, что залила шею до воротника. Виктор погасил зрение и перевёл взгляд на гипсовую розетку на потолке.
— Илья Борисович, я уважаю вашу настойчивость, — сказал Полозов, и голос у него остался таким же ровным, хотя жила над воротом рубашки забилась около девяноста. — Исходя из позиции правления, банк взыскивает задолженность «ХимСинтеза» самостоятельно, через суд, в рамках залога. Иск будет подан в первом квартале. Продажа векселей на сторону до завершения взыскания противоречит кредитной политике банка. Я не вижу оснований возвращаться к этому вопросу.
Расклад у Виктора сложился раньше, чем Полозов закончил говорить, и сложился в три строки. Человек напротив боится Центробанка, потому что сам в нём работал и знает, как приходят проверки, и боится его по-настоящему, потому что год назад его банк уже получил предписание за резервы. Векселя он держит для «Предпортового проекта» за тридцать два миллиона и три миллиона отдельно на счёт в Цюрихе, и держит их через страх, потому что продать сейчас, до отчёта, значило бы показать проверяющим, что банк годами сидел на токсичном активе. Мысль, которую надо положить в эту голову, должна стоять на этом же страхе и вести в обратную сторону: держать векселя опаснее, чем продать, а продать надо сегодня, тому, кто сидит перед ним. Слово «токсичны» Полозов слышал в своей жизни каждый день, это слово надзора, и с него можно было начать.
Мысль Виктор строил, пока Жилин вежливо благодарил Полозова за время и собирал бумаги в портфель, а Полозов кивал и смотрел на часы на мониторе. Строил её он словами Полозова, в его ритме, медленно, полным предложением, с его оборотом в начале, и проговорил про себя три раза, пока не перестал слышать в ней собственный голос. «Исходя из того, что векселя токсичны и по ним завтра начнётся проверка ЦБ, их надо срочно скинуть этому парню из «Сокол-Аудита» с дисконтом и забыть». Слова «этот парень» в голове Полозова звучали бы именно так, Виктор это знал, потому что видел, как тот на него смотрел, когда входил. Слово «завтра» он оставил, потому что Полозов боялся любой проверки, а завтрашней больше всего. Пульс у самого Виктора стоял на восьмидесяти шести, в затылке гудело ровно.
Полозов поднялся из-за стола, чтобы проводить их до двери, и протянул руку Жилину, а потом Виктору. Виктор взял его ладонь, сухую, прохладную, с тонкими длинными пальцами, и задержал её в своей, глядя Полозову в глаза поверх очков и чуть улыбаясь той улыбкой, какой молодые консультанты улыбаются зампредам банков, когда им отказали. Кожа к коже, над запястьем, там, где под манжетой рубашки у Полозова бился пульс. Гул собрался за переносицей и пошёл по руке, тонко, на треть силы, и Виктор не толкал его, а положил рядом с тем, что Полозов думал в эту секунду, в ту же струю, в его оборот «исходя из». Первая секунда, вторая, на третьей Полозов перестал улыбаться и чуть сжал пальцы. На четвёртой Виктор отпустил руку и отступил на шаг к двери.
Полозов моргнул дважды, медленно, будто в глаза ему попала пыль, и Виктор увидел, как у него над верхней губой и на лбу, у самых корней седых волос, выступила мелкая испарина. Он вынул из нагрудного кармана платок, вытер лоб и посмотрел на стол, на папку с бумагами, выровненную по краю, и на синюю ручку в подставке. Вокруг его шеи, когда Виктор сдвинул фокус на последнюю полсекунды, синяя нитка у ключицы раздулась и заливала горло до ушей, а жёлтый узел под челюстью, державшийся весь разговор неподвижным, рассыпался и потускнел. Полозов сказал, что был рад знакомству, и сказал это рассеянно, глядя мимо Виктора в окно, на снег над Малой Морской. Сопровождающая открыла дверь, и они вышли.
Цену Виктор почувствовал на лестнице, на втором пролёте, и почувствовал её так, как предупреждал Лис. Сердце в груди дёрнулось и пропустило удар, потом второй, и на третьей паузе он схватился за мраморные перила, потому что ноги подогнулись. Из левой ноздри пошло тёплое, и он прижал к носу платок, который держал в рукаве с утра, наклонив голову, будто поправлял шнурок на ботинке. Сопровождающая шла впереди и не обернулась. Жилин обернулся, увидел платок, взял его под локоть, крепко, как брал после Ремизова, и довёл до проходной, ничего не спрашивая. На улице, под снегом, Виктор вколол тюбик через пальто и сел на заднее сиденье каршеринга.
Кровь шла пять минут и промочила платок насквозь, а потом остановилась, оставив в ноздре тяжёлую сухую корку. Виктор съел плитку шоколада, отламывая дольки зубами прямо в фольге, и выпил полбутылки воды. Жилин сидел рядом на заднем сиденье, держал портфель на коленях и смотрел на часы на запястье, на которых было одиннадцать тридцать четыре. Каршеринг стоял на месте с работающим мотором, Виктор не стал называть адрес. Он сказал Жилину одной фразой, что ждать надо полчаса, и что если через полчаса Полозов не позвонит, они едут на Садовую обедать. Жилин кивнул, но на шее у него, когда Виктор глянул на полсекунды, синий и багровый держались ровно пополам, как вчера у Лиса.
Полозов позвонил в двенадцать ноль три, через двадцать девять минут после рукопожатия, на служебный канал Жилина, и Жилин включил громкую связь, держа запястье над портфелем. Голос у Полозова был другим, чем в кабинете: быстрым, с паузами, в которых было слышно, как он дышит. Он сказал, что после их ухода ещё раз посмотрел на ситуацию с «ХимСинтезом» и пришёл к выводу, что, исходя из рисков по резервам и из возможной реакции надзора на длительное удержание проблемного актива, банку целесообразно реализовать пакет векселей до конца года. Виктор слушал и отметил это «исходя из» в начале, и отметил, что слово «надзор» Полозов произнёс тише остальных. Цену он назвал сам, не дожидаясь вопроса, тридцать пять миллионов, и сказал, что готов закрыть сделку сегодня, если «Сокол-Аудит» заплатит до шести вечера.
— Тридцать пять, Эдуард Константинович, принимаем, — сказал Жилин и сам удивился, как ровно у него вышел голос. — Договор купли-продажи векселей у меня готов с ночи, с пустой строкой под цену. Индоссамент на каждом векселе ставит уполномоченное лицо банка, передача по акту в вашем хранилище. Мы можем быть у вас в шестнадцать ноль-ноль.
— В шестнадцать ноль-ноль, — повторил Полозов, и в трубке было слышно, как он перекладывает бумаги на столе. — Подпись поставит председатель правления, я сейчас к нему иду. Илья Борисович, я прошу вас об одном: сделка проходит как обычная реализация проблемного актива, без комментариев в прессе и в деловых кругах. Банк не хочет, чтобы о ней говорили до годового отчёта. Вы меня понимаете.
Жилин сказал, что понимает, и связь оборвалась. В салоне каршеринга несколько секунд было тихо, только мотор работал на холостых и снегоуборочная машина скребла по асфальту за углом. Жилин снял очки, долго протирал их полой пальто и надел обратно, глядя на Виктора. Синий у него на шее, когда Виктор сдвинул фокус на полсекунды, заливал горло так же, как в машине после Тарасова, и сквозь него едва пробивалось багровое. Пульс у Жилина в ямке над ключицей бился около ста.
— Двадцать девять минут назад он сказал мне, что не видит оснований возвращаться к вопросу, — Жилин говорил тихо, взвешивая каждое слово. — Сейчас он позвонил сам, назвал цену ниже моего вчерашнего предложения и повторил моими же словами про резервы и надзор то, что я пытался ему объяснить по телефону, а он не слушал. Я двадцать лет видел, как люди меняют решения, Артём Игоревич. За полчаса, без нового факта, без давления, без звонка сверху их не меняет никто. Вы пожали ему руку на четыре секунды дольше, чем принято.
— У меня холодные руки, Илья Борисович, люди это запоминают, — ответил Виктор и назвал водителю адрес на Садовой. — Поедем обедать. В шестнадцать нужно быть в банке с договором и с человеком, который проверит векселя на подлинность. Найдите такого, лучше из старых, кто работал с бумажными векселями ещё до цифры.
Жилин не ответил на первую фразу и ответил на вторую, назвав фамилию эксперта, который в двадцатом году проверял ему векселя по делу рынка на Звёздной. Больше про четыре секунды он не говорил ни в машине, ни за обедом в столовой на Садовой, где Виктор съел двойную порцию котлет с гречкой и три пирожка с капустой, а Жилин пил чай и смотрел в окно. Вопрос свой он задал и получил ответ, который ответом не был, и решил, как решал с Тарасовым и Ремизовым, что дальше не пойдёт. Виктор это видел и был ему благодарен. Человек, который двадцать лет работает с доказательствами, понимает, что есть вещи, которые лучше не доказывать.
Сделка в «Ладожском» заняла два часа сорок минут, с шестнадцати ноль-ноль до восемнадцати сорок, в переговорной на втором этаже, за длинным столом с зелёным сукном. Полозов встретил их в дверях и пожал руку Жилину, а Виктору только кивнул, держа руки за спиной, и вокруг его шеи, когда Виктор глянул на две секунды, держалось ровное серое облегчение человека, который успел убрать опасный актив до проверки. Мысли о Вагине, о Цюрихе и о «Предпортовом проекте» у него в голове сейчас не было, Виктор её не нашёл, сколько ни смотрел. Председатель правления, полный пожилой человек с одышкой, поставил индоссамент на каждом из двенадцати векселей, перьевой ручкой, с печатью банка, и расписался в акте приёма-передачи. Эксперт Жилина, старичок в нарукавниках, проверял каждый вексель под лупой и ультрафиолетовой лампой по пять минут, сверяя водяные знаки, микротекст и номера бланков с реестром Гознака.
Тридцать пять миллионов ушли со счёта «Сокол-Аудита» в семнадцать пятьдесят две, одной строкой, с назначением «оплата по договору купли-продажи простых векселей ООО «ХимСинтез» серии ХС, номера 0001–0012». Вместе с векселями банк передал договор залога, по которому новый держатель векселей становился залогодержателем земли, двух производственных корпусов, лабораторного корпуса номер три и всего оборудования завода по описи на сорока листах. Жилин читал опись, пока эксперт проверял векселя, и на одиннадцатой странице остановился, показав Виктору пальцем строку: «Реактор колонного типа, нержавеющая сталь, производство ФРГ, 2019 г., три единицы». Рядом кто-то карандашом приписал «в лом, март». Жилин тихо сказал, что Карпову теперь резать нечего, потому что оборудование в залоге у них, и любая продажа без согласия залогодержателя пойдёт по сто девяносто пятой.
Векселя легли в кожаную папку с латунной застёжкой, и в восемнадцать сорок Виктор вынес её из банка сам, держа обеими руками, хотя весила она граммов триста. Двенадцать гербовых бланков, плотная бумага с голубой сеткой, номинал по девять миллионов на каждом, подписи директора Карпова и главного бухгалтера, и на обороте у каждого свежий индоссамент, чернила ещё пахли спиртом. Полозов проводил их до лестницы и на прощание сказал Жилину, что рад, что вопрос решён, и что банк будет признателен, если сделка останется между ними. Сказал он это искренне, Виктор видел по его шее ровное серое, без жёлтого. Для Полозова в этой истории не было ничего, кроме собственного решения, которое он принял после разговора с консультантами, взвесив риски надзора.
На Садовую они приехали в девятнадцать двадцать, и Виктор поднялся по чёрной лестнице первым, с папкой под мышкой, а Жилин шёл следом, отставая на пролёт. В кабинете Виктор включил генератор шума, открыл ставню, а потом сейф, и положил кожаную папку на нижнюю полку, под тетради и над пакетом с флаконами Лиса. Сейф закрылся с тяжёлым щелчком, и цифровой замок показал на табло «Закрыто». Жилин стоял у доски и смотрел на карточку «ХимСинтез, Предпортовая, 14», а потом взял со стола маркер и, не спрашивая, приписал под названием завода мелкими буквами: «векселя, 12 шт., первый залог, 08.12.26». Виктор посмотрел на приписку и кивнул.
— Реальная стоимость завода с землёй около ста пяти, — сказал Жилин, не оборачиваясь от доски. — Мы купили первый залог на всё за тридцать пять, это треть. Карпов завтра узнает от банка, что у его векселей новый держатель, и узнает «Предпортовый проект». У застройщика есть люди, которые умеют задавать вопросы, а Вагин, судя по тому, что я о нём читал, свои вопросы задаёт с охраной. Нам нужно оказаться на заводе раньше них, с приставами и с охраной Руднева, пока Карпов не вывез то, что ещё можно вывезти.
— Послезавтра, Илья Борисович, — ответил Виктор. — Завтра вы готовите требование о досрочном погашении векселей и заявление об обеспечении иска, чтобы суд запретил Карпову любые действия с имуществом. Руднев даёт людей. Седову скажите, пусть найдёт мне всё про лабораторию номер три, кто там сейчас работает и почему опись её помечает отдельно. Опись врать не будет, раз в ней она отдельной строкой, значит, там есть что-то, о чём банк знал.
Жилин ушёл в двадцать ноль пять, и Виктор остался один, с капельницей и третьим за день флаконом глицина, который поставил себе сам, сидя на кожаном диване у стены. Сердце после банка пропускало удары ещё трижды, в шестнадцать двадцать, в семнадцать ноль восемь и в девятнадцать сорок, и он записал каждую паузу в тетрадь рядом с пятью правилами Лиса. Тюбиков за день ушло два, оставалось двадцать пять. На двух счетах после векселей, после шести миллионов трёхсот за потребительский портфель, который Жилин всё-таки купил, чтобы не вызывать вопросов у банка, и после Лиса лежало ровно шесть миллионов семьсот тысяч, а утром было сорок восемь. Всё остальное лежало в сейфе, в кожаной папке, двенадцатью листами плотной бумаги с голубой сеткой.
Расклад на ночь он сводил медленно, глядя на доску. Старостин узнает о векселях через Дягилеву или через застройщика, может быть, через неделю, может, через две. «Невская гавань» узнает завтра, и Вагин, кто бы он ни был, будет искать, почему банк передумал, и спросит Полозова. Полозов честно ответит ему, что сам принял решение, исходя из рисков надзора, и будет в это верить до конца жизни, и никакой полиграф, никакое «Око» не найдут в его словах ни одной жёлтой нитки. Это было главным, что дала ему эта неделя, и главным, что пугало. Он мог теперь сделать так, что человек подпишет нужное и забудет, что его об этом просили, и сделать это при свидетелях, в банке, днём, за четыре секунды рукопожатия.
Новая ступень, которую Лис назвал скрытым внушением при тактильном контакте, далась ему ценой, которую он записал в тетрадь в двадцать один десять отдельной строкой: четыре секунды, кровь пять минут, пять пауз сердца за вечер, три флакона глицина, два тюбика. Одна в день, может быть две, пока не окрепнет новая сетка в височной коре, и окрепнет ли она вообще, не знал никто, даже человек, который нашёл её на снимке. Виктор посмотрел на фотографию девочки с зайцем в центре доски, ровно минуту, по часам на матрице, как смотрел каждый вечер. Потом опустил ставню, проверил замок сейфа и выключил лампу на кронштейне. Векселя стратегического химзавода лежали в его сейфе, купленные за треть реальной стоимости у человека, который был уверен, что продал их сам.
Глава 18
Девятого декабря в девять утра Жилин отправил на Предпортовую, четырнадцать, требование о досрочном погашении всех двенадцати векселей, курьером, под роспись, и в тот же час подал в Арбитражный суд города заявление об обеспечительных мерах. Просил он немного и точно: запретить АО «ХимСинтез» любые сделки с заложенным имуществом и запретить вывоз оборудования с территории завода до рассмотрения иска. К заявлению он приложил опись на сорока листах с карандашной припиской «в лом, март» на одиннадцатой странице и справку Седова о том, что металлобаза «Втормет-Балт» в Металлострое уже получила от завода аванс за «демонтированное оборудование». Судья Корнилова, которую Жилин помнил по двадцатому году как человека, читающего приложения до последней страницы, вынесла определение десятого в шестнадцать сорок. Исполнительный лист Жилин забрал в канцелярии в семнадцать двадцать и сразу отвёз его в районный отдел приставов на Кирочной. Дежурный пристав сказал, что выезд возможен только двенадцатого, потому что одиннадцатого весь отдел занят выселением общежития на Обводном.
Эти три дня Виктор работал на деньгах, потому что после векселей на двух счетах оставалось шесть миллионов семьсот тысяч, а завод, судя по описи, требовал вливаний с первого же дня. Девятого он отсидел «Молчание» в сети стоматологических клиник на Петроградской, где двое партнёров делили девять кабинетов, и за час двадцать вынул из головы одного из них фамилию поставщика имплантов, с которым тот третий год делил наценку пополам. Десятого было второе «Молчание», в гостинице на Литейном, у владельцев трёх автосервисов, и там хватило сорока минут. Одиннадцатого Захаров прислал ему внеочередной выезд: владелец сети складов-холодильников в Мурино продавал долю фонду из Казани, казанцы привезли своё «Око», и Виктор продержал продавца на пятидесяти восьми ударах два часа десять минут. Разница между первым предложением и закрытием составила двести девяносто миллионов, и два процента от неё легли на счёт вечером одной строкой. На всё это ушло четыре тюбика за три дня, два флакона глицина под капельницей на Садовой и одна ночь, когда сердце пропустило удар семь раз подряд, с интервалом в восемь минут.
Седов принёс справку по лаборатории номер три одиннадцатого в восемь вечера, на Садовую, и положил на дубовый стол тонкую папку, всего четыре листа, с фотографией, распечатанной на обычной офисной бумаге. Лабораторный корпус построили в восемьдесят шестом году под оборонный заказ, а в двадцать третьем году на деньги «Ладожского» банка его перестроили под пептидный синтез, поставив три немецких реактора колонного типа, две вакуумные ректификационные колонны и японский хроматограф за девятнадцать миллионов. Отдельной строкой в описи лаборатория шла потому, что оборудование в ней банк страховал отдельно, на сорок два миллиона, и страховка в сентябре кончилась. Заведовала синтезом Никольская Вера Сергеевна, тридцать один год, кандидат химических наук, выпускница новосибирского университета, пришедшая на завод в двадцать третьем году из академического института, когда институту урезали финансирование. С фотографии на пропуск смотрела худая женщина с тёмными волосами, стянутыми в узел, и резкими скулами, без всякой косметики. Зарплату ей, по данным Седова, не платили с сентября, как и трём её лаборантам, и последние две недели она, судя по журналу проходной, домой не уходила вовсе.
— Она там живёт, Артём Игоревич, — сказал Седов и постучал пальцем по распечатке журнала. — Вход двадцать девятого ноября в восемь ноль пять, выхода нет. Охранник на проходной, с которым я сегодня курил у ворот, говорит, что она спит на раскладушке у колонн, греется масляным обогревателем от аварийного генератора и раз в день ходит к ним в будку за кипятком. Карпов в понедельник прислал к лаборатории грузчиков, она закрыла гермодверь изнутри и не открыла. В среду они пришли с болгаркой, она вышла к ним с огнетушителем и сказала, что если тронут колонны, она откроет баллон с хлористым водородом. Грузчики ушли, а Карпов, по словам охранника, вызвал на завтра на одиннадцать автокран и ребят с металлобазы, у которых таких разговоров не бывает.
Виктор прочитал справку дважды и положил фотографию поверх папки, повернув её к лампе. Женщина, которая две недели живёт у оборудования и грозит хлористым водородом людям с болгаркой, стоила для завода больше, чем все три реактора вместе, потому что без неё реакторы были просто нержавеющей сталью по сто восемьдесят токенов за килограмм. Автокран на одиннадцать утра двенадцатого и приставы на тот же день означали, что ехать надо к восьми и стоять у ворот раньше крана. Он позвонил Рудневу и попросил людей. Руднев после Дронова набрал новую службу безопасности, восемь человек во главе с отставным подполковником Лапиным, и пообещал шестерых с двумя машинами к семи сорока у ворот завода. Седову Виктор поручил забрать приставов с Кирочной лично, в семь утра, и не выпускать их из машины до самой Предпортовой.
Двенадцатого декабря в семь сорок восемь Виктор вышел из каршеринга у ворот «ХимСинтеза», и мороз, восемь градусов, сразу прихватил ему лицо и пальцы. Завод стоял на краю промзоны у Предпортовой, за бетонным забором с проломами, где из щелей торчала сухая полынь, засыпанная вчерашним снегом. За воротами тянулись два длинных кирпичных цеха постройки пятидесятых годов с выбитыми стёклами в верхних рядах окон, административное здание в три этажа с облупленной вывеской «ХимСинтез» и отдельно, ближе к железнодорожной ветке, серый бетонный корпус без окон, с вентиляционными трубами на крыше и номером «3» над единственной дверью. Над вторым цехом торчала стрела автокрана, приехавшего на три часа раньше, чем говорил охранник, а у ворот стояли два пустых «КамАЗа» с открытыми бортами и с надписью «Втормет-Балт» на дверях кабин. Из цеха доносился визг болгарки, ровный, с паузами, и пахло палёным металлом. Машины Лапина подъехали через минуту, белый микроавтобус и чёрный внедорожник, и из них вышли шесть человек в одинаковых тёмных куртках с нашивкой «Север-Транс. СБ».
Седов с приставами подъехал в семь пятьдесят шесть, и из его машины вышли двое: пожилой судебный пристав-исполнитель Ефремова, полная женщина в форменном бушлате и меховой шапке, с папкой под мышкой, и молодой пристав по ОУПДС, высокий парень с кобурой на поясе. Ефремова посмотрела на автокран, на «КамАЗы» и на Виктора, задержала взгляд на его лице и, судя по тому, как поджала губы, решила, что взыскатель прислал на исполнение стажёра. Жилин, приехавший с Седовым, подал ей исполнительный лист, и она прочитала его прямо на морозе, сняв перчатку и держа лист двумя пальцами. Виктор сдвинул фокус на две секунды: вокруг её шеи стояло ровное серое, усталость человека, который двадцать лет описывает чужое имущество, без единой жёлтой нитки. Охранник в будке у ворот, старик в тулупе, поднял шлагбаум, даже не спросив пропусков. Седов успел ему вчера объяснить, что с утра здесь будет новый хозяин.
Во втором цехе гулял ветер, и гулял он насквозь, через выбитые окна на одной стене в выбитые окна на другой, неся по бетонному полу снежную крупу и обрывки упаковочной плёнки. Под потолком на ржавых фермах висели отключённые кран-балки, батареи отопления вдоль стен покрылись изнутри льдом, и одна из них лопнула, оставив на полу замёрзшую лужу размером с комнату. Посреди цеха на трёх деревянных платформах стояли три реактора, цилиндрические, в два человеческих роста, из матовой нержавейки с немецкими табличками «Büchi Glas Uster» на боках. Фланцы у всех трёх были срезаны болгаркой, трубы обвязки валялись рядом кучей, а с одного реактора двое рабочих в оранжевых комбинезонах снимали теплоизоляционный кожух, чтобы стропить его к крану. Ещё четверо стояли у стены и курили, а у самого крана распоряжался бригадир с металлобазы, широкий мужик в ватных штанах, с рацией на груди.
Ефремова прошла в центр цеха, подняла папку над головой и громко, на весь цех, зачитала резолютивную часть определения: запрет на вывоз оборудования, указанного в описи, с территории завода и на любые действия по его отчуждению, повреждению и демонтажу. Бригадир с металлобазы выслушал её, сплюнул на бетон и сказал, что у него договор с директором и аванс за демонтаж, а приставы пусть разбираются с директором. Ефремова ответила ему ровно, что договор с директором после вынесения определения ничтожен по сто шестьдесят девятой и что за продолжение работ его бригада пойдёт по триста двенадцатой, растрата арестованного имущества, до двух лет. Молодой пристав положил руку на кобуру, и люди Лапина без всякой команды встали вдоль платформ, по двое у каждого реактора. Болгарка в дальнем углу замолчала, и в наступившей тишине стало слышно, как ветер скребёт снежной крупой по железу.
Бригадир позвонил кому-то по рации, послушал и махнул рукой своим людям. Рабочие побросали стропы и потянулись к «КамАЗам», а автокранщик поднял стрелу и стал медленно складывать опоры, скрежеща гидравликой на морозе. Ефремова села на перевёрнутый ящик у стены и начала составлять акт о наложении ареста, переписывая серийные номера с табличек реакторов в бланк, и Седов светил ей фонарём. Виктор стоял у ближайшей платформы и считал, глядя на срезанные фланцы. Три реактора стоили по описи по одиннадцать миллионов, и через сутки они ушли бы на переплавку по два миллиона за штуку. Обвязку заново придётся варить из нержавеющих труб, а это месяц работы и миллиона три. Карпов успел нанести ущерб, и его надо было считать до токена, потому что счёт этот Карпову предстояло оплатить сегодня.
Директор сидел в своём кабинете на третьем этаже административного здания, и сидел там, судя по пепельнице на столе, с шести утра. Кабинет был большой, с дубовыми панелями ещё советской отделки, с длинным столом для совещаний под зелёным сукном и с портретом основателя завода в военной форме над креслом. Батареи здесь были горячими: кабинет грелся от отдельного электрического котла, гудевшего за стеной, и окна запотели изнутри. Карпов, шестидесяти двух лет, грузный, с красным лицом и седыми бровями, в расстёгнутом пуховике поверх свитера, стоял у окна и смотрел вниз, во двор, где «КамАЗы» разворачивались к воротам. Когда Виктор вошёл вместе с Жилиным, он обернулся и долго разглядывал их, сначала Жилина, потом Виктора, и на Викторе взгляд его остался дольше, с тем же выражением, которое было утром у Ефремовой. От него пахло табаком, вчерашним коньяком и потом.
— Вы, значит, векселя купили, — сказал Карпов, не садясь, и голос у него был хриплый, прокуренный. — Мне Полозов вчера позвонил, извинялся. Говорит, сам решил, по рискам. Тридцать пять миллионов вы ему отдали за бумагу, которую через месяц «Невская гавань» забрала бы за тридцать два, и он бы ещё свою долю получил. Это кто вас такому научил, молодой человек, покупать дороже, чем просят? Вы ведь не знаете, с кем связались. Вагин вам этого не простит.
Виктор сел в кресло у стола для совещаний, без приглашения, спиной к окну, и сдвинул фокус. Вокруг толстой красной шеи Карпова стоял густой багровый, злость, и сквозь него пробивался грязно-жёлтый, плотный, давно привычный, как у Тарасова, а синий тянулся у правой ключицы толстой холодной полосой. Пятнадцать секунд зрения дали ему первую мысль, тяжёлую, с эхом: «Вагин обещал три квартиры в первой очереди и двенадцать на ключ, если завод ляжет до весны». Виктор погасил зрение и посмотрел на портрет основателя над креслом, на погоны и орденские планки, пока в затылке не отпустило. Жилин в это время раскрыл портфель и выложил на зелёное сукно копию определения суда, требование о досрочном погашении и расписку курьера от девятого числа.
— Векселя предъявлены к погашению девятого декабря, Геннадий Аркадьевич, срок истёк вчера, — сказал Жилин и пододвинул бумаги к краю стола. — Платить завод не может, это мы оба знаем, на расчётном счёте сорок одна тысяча. Значит, в понедельник мы подаём на банкротство, и первым кредитором с залогом и семьюдесятью процентами голосов будет «Сокол-Аудит». Управляющего утверждает собрание, то есть мы. Подряд «Предпортового проекта» на сорок один миллион, «реконструкция градирни», управляющий оспорит в первый же месяц по шестьдесят первой точке два закона о банкротстве, как сделку, совершённую с целью причинить вред кредиторам. Градирни на заводе нет, это подтвердит любой, кто пройдёт по территории.
На слове «градирни» синий у Карпова поднялся до самых ушей, и Виктор включил зрение снова, на двадцать секунд, потому что страх тянул за собой всё остальное. Мысли пошли быстро, обрывками, и Виктор их не искал, только успевал записывать в голове. По подряду «Предпортового проекта» завод перевёл в двадцать пятом году одиннадцать миллионов аванса, и восемь из них вернулись Карпову через фирму его зятя в Сестрорецке как «консультационные услуги». С весны двадцать пятого, после закрытия импорта, завод продавал пептидный субстрат «НейроВектору» через две прокладки по цене на сорок процентов ниже той, которую клиника платила прокладкам, а разница, около одиннадцати миллионов за год, оседала у прокладок и делилась пополам с директором. Аванс «Втормет-Балта» за реакторы, три миллиона двести, пришёл в понедельник на личный счёт Карпова, минуя завод. Последней пришла картинка, яркая и тёплая: дачный участок в Репино, сосны, баня из оцилиндрованного бревна, чугунная печь-каменка, а за печью, в стене, за съёмной доской обшивки, металлический ящик с кодовым замком, и в нём четыре чёрных холодных ключа и бумажка с суммой, тридцать четыре миллиона шестьсот.
Виктор погасил зрение на двадцать первой секунде и почувствовал, как в левой ноздре кольнуло. Он прижал к носу платок из рукава, наклонил голову, будто закашлялся от табачного дыма, и держал так, пока капля не впиталась. Кровь больше не пошла. Записку он писал на колене, под краем сукна, мелко и разборчиво, и считал, пока писал. Восемь миллионов отката по подряду, одиннадцать миллионов за год от прокладок, три миллиона двести аванса за реакторы. Ущерб заводу от срезанных фланцев и обвязки, по его прикидке, около трёх миллионов. Сумма в бане покрывала всё это с запасом, и запас этот Карпову можно было оставить, потому что человек, которому оставляют кусок, подписывает быстрее, это правило Виктор вывел ещё в портовых сделках шестнадцатого года.
Записка легла Жилину на колено, и Жилин прочитал её за десять секунд, не меняя лица, только снял очки и надел их обратно. Потом достал из портфеля второй документ, напечатанный ночью с пустыми строками, заявление в Следственный комитет, и начал заполнять его, медленно, крупными печатными буквами, повернув листы к Карпову. Статья сто шестьдесят, растрата в особо крупном размере. Статья двести один, злоупотребление полномочиями. Статья сто девяносто пять, сокрытие имущества при банкротстве. Фирма зятя в Сестрорецке, восемь миллионов. Две прокладки с названиями, которые Жилин вписывал по записке, и одиннадцать миллионов за год. Карпов следил за ручкой сначала стоя, потом сел в своё кресло под портретом, тяжело, всем весом, и кресло под ним скрипнуло.
— Репино, Сосновая, семь, баня, за каменкой съёмная доска обшивки, — сказал Виктор ровно, не повышая голоса, и Карпов вздрогнул на первом же слове. — Ящик с кодом, четыре ключа, тридцать четыре миллиона шестьсот. Это деньги завода, Геннадий Аркадьевич, вы их вынимали из него три года по частям. Сейчас у вас выбор, и он короткий, как у всех, кто сидел в этом кресле до вас и попадался. Илья Борисович едет на Техническую с этим заявлением, или вы подписываете то, что он вам сейчас даст.
Карпов смотрел на Виктора секунд пятнадцать, и лицо у него за это время из красного стало серым, пятнами, начиная со лба. Синий на шее, когда Виктор дал себе пять секунд, заливал горло сплошь, а багровое ушло вниз, к ключицам, и сквозь синий проступала одна картинка, повторённая много раз: внучка лет шести на руках у дочери, на перроне в Сестрорецке. Пульс у Карпова над воротом свитера бился за сто тридцать, на лбу выступила испарина, хотя от электрокотла в кабинете было градусов двадцать. Он полез в карман пуховика за сигаретами, достал пачку, уронил её на сукно и не стал поднимать. Потом спросил, хрипло и тихо, что именно надо подписать.
Подписать надо было три документа, и Жилин выложил их на стол по одному, поясняя каждый двумя фразами. Первым шло заявление об увольнении по собственному желанию с должности генерального директора, с сегодняшнего числа, без отработки, и протокол заседания совета директоров о назначении исполняющим обязанности главного инженера Ерохина, которого Седов нашёл ещё вчера и который ждал у проходной. Вторым шло соглашение о возмещении ущерба по двести семьдесят седьмой Трудового кодекса, полная материальная ответственность руководителя, на восемнадцать миллионов четыреста тысяч: три двести аванса за реакторы, восемь по подряду, три миллиона ущерба от демонтажа и четыре двести в счёт части разницы по прокладкам. Деньги шли на расчётный счёт завода, сегодня до шести вечера. Третьим шёл договор купли-продажи стопроцентной доли в ООО «Карпов-Инвест», которому принадлежали семьдесят четыре процента акций «ХимСинтеза», по номинальной цене доли, десять тысяч токенов, покупателем значилось ООО «Балтийский реагент».
— «Балтийский реагент» это кто? — спросил Карпов и поднял глаза от третьего листа. — Я такого не знаю. Вы же «Сокол-Аудит».
— Вы о нём узнали минуту назад, и больше о нём никто знать не должен, — ответил Виктор. — Шестнадцать миллионов двести останутся вам в бане, на них вы проживёте до пенсии и купите внучке квартиру, а не долю в квартале у Вагина. Вагину скажете, что завод у вас отобрал банк через векселя, это правда. Если он спросит, кому банк продал, говорите, что не знаете. Это тоже почти правда.
«Балтийский реагент» Жилин зарегистрировал в понедельник, девятого, через того же агента на Лиговском, и регистрировал его на свою дальнюю родственницу, бухгалтера на пенсии из Луги, с которой «Сокол-Аудит» заключил договор доверительного управления долей, не подлежащий внесению в реестр. В реестре юрлиц единственным участником «Балтийского реагента» стояла пожилая женщина из Луги, и никакой строчки о «Сокол-Аудите», о Соколове или о векселях там не было. Векселя по-прежнему лежали в сейфе на Садовой, и требование по ним теперь становилось долгом завода перед «Сокол-Аудитом», который можно было держать над заводом сколько угодно, не предъявляя. Тот, кто через неделю или через месяц станет искать, кому принадлежит «ХимСинтез», найдёт пенсионерку из Луги, а за ней ничего. Виктор решил это ещё в ночь после «Ладожского», глядя на красную нитку от карточки завода к портрету Старостина.
Нотариус Ростова приехала в одиннадцать двадцать, в том же сером пальто и с тем же переносным терминалом в кожаном чехле, и поднялась на третий этаж, ни разу не взглянув на выбитые окна в цехах. Договор о доле Карпов подписал в одиннадцать сорок, приложив запястье к её считывателю, и долго смотрел на экран, где загорелась строка «Документ удостоверен. Направлен в ФНС». Увольнение и соглашение о возмещении он подписал на бумаге, перьевой ручкой, которую достал из ящика стола, старой, с позолоченным колпачком, такую дарят на юбилей предприятия. Потом позвонил сыну по громкой связи и сказал ему ехать в Репино, в баню, открыть ящик за каменкой кодом, который продиктовал, и привезти на завод два ключа из четырёх, левые. Сын спросил, что случилось, и Карпов ответил, что случилось то, что должно было случиться, и отключился. Седов, стоявший у двери, вышел следом, чтобы встретить сына у ворот.
Сын приехал в четырнадцать пятнадцать, высокий парень лет тридцати пяти в спортивной куртке, с испуганным лицом и с двумя ключами в кармане, и в четырнадцать двадцать восемь восемнадцать миллионов четыреста тысяч легли на расчётный счёт «ХимСинтеза». Ерохин, сорокавосьмилетний главный инженер с седыми усами, которого Карпов в сентябре отстранил от работы за отказ подписать акт о «списании» реакторов, поднялся в кабинет и сел в директорское кресло только после того, как Карпов вышел. Карпов уходил медленно, неся в руке пуховик, и у двери обернулся к Виктору. Сказал он одну фразу, что за сорок лет на заводах видел много мальчишек, которые умели считать чужие деньги, но таких, которые знали бы, где они лежат, не видел ни разу. Виктор кивнул и промолчал. На Карпова за весь разговор ушло около пятидесяти секунд зрения, одна капля крови и один тюбик, который он вколол себе в машине, пока ждали сына.
Лабораторный корпус номер три стоял у ветки, отдельно от остальных, в сотне метров от административного здания, и тропинка к нему была протоптана в снегу одна, узкая, на одного человека. Виктор шёл по ней один, попросив Жилина и Седова остаться у Ерохина, потому что к человеку, который две недели держит оборону, не приходят толпой. Дверь корпуса оказалась открыта, за ней шёл короткий коридор с облупленной зелёной краской на стенах и с лампочками в железных сетках, горевшими через одну, от аварийного генератора, который тарахтел где-то за стеной. В конце коридора стояла гермодверь из толстой стали, крашенная серой эмалью, с круглым штурвалом и смотровым окошком из мутного стекла. На двери висела табличка «Лаборатория синтеза №3. Посторонним вход воспрещён», а под ней от руки, маркером на листе бумаги, кто-то приписал «Карпову и его шакалам тоже».
Внизу на бетоне перед дверью валялся обломок болгарочного диска, следы сапог и тёмное пятно, похожее на машинное масло. Виктор постучал по стали костяшками, три раза, и прислушался. За дверью заскрипело, потом в смотровом окошке появилось лицо, худое, бледное, с тёмными кругами под глазами и прядью тёмных волос, выбившейся из узла. Глаза смотрели на него секунд десять, сначала на лицо, потом на пальто, на руки и снова на лицо. Потом штурвал повернулся с тяжёлым скрежетом, дверь подалась внутрь на ладонь, и в щели показалась женщина в длинном зимнем пуховике, надетом поверх белого халата, с красным огнетушителем в правой руке.
Внутри лаборатории было холодно, градусов шесть, и пар шёл у Виктора изо рта. Помещение было большое, метров двести, с высоким потолком и белым кафелем на стенах, местами отбитым. Вдоль дальней стены поднимались две вакуумные ректификационные колонны, стеклянные, в стальных каркасах, высотой метров по шесть, обмотанные изоляцией и укрытые сверху полиэтиленовой плёнкой, а между ними стоял японский хроматограф, тоже под плёнкой. У стены, рядом с масляным обогревателем, стояла раскладушка с двумя одеялами, на табурете чайник, пачка галет и открытый ноутбук. На лабораторном столе у входа лежали стопкой синие журналы синтеза, и на верхнем стояла кружка с недопитым чаем, покрытым тонкой плёнкой льда. Пахло ацетоном, остывшим металлом и сухим теплом от обогревателя, который грел полметра вокруг себя.
— Что, пришли резать последние колонны под торговый центр? — сказала Никольская и не опустила огнетушитель. — Карпов прислал вас вместо грузчиков, потому что грузчики меня боятся? Колонны в залоге у банка, я читала опись, и тронуть их без согласия банка нельзя. Скажите своему директору, что если он ещё раз пришлёт сюда кого-нибудь с болгаркой, я вызову полицию и напишу заявление о хищении заложенного имущества. А вы, молодой человек, уходите, у вас ещё вся жизнь впереди.
Виктор сдвинул фокус и дал себе десять секунд, и цвета вокруг её тонкой шеи ударили ему в глаза так, как не били ни у кого за два месяца. Синего было мало, тонкая нитка усталого страха у ключиц, жёлтого не было вовсе, ни одной нитки. Всё остальное, от ключиц до висков, занимал чистый багровый, ровный, плотный, горячий, такой, какого Виктор не видел ни у Лиса над томограммами, ни у Жилина над первым иском. Мысли у неё шли формулами, короткими, без слов, и он поймал одну на седьмой секунде, обрывок схемы с кольцами и буквами, а под ним одно слово: «Успеть». Человек перед ним держал огнетушитель потому, что за спиной у него стояли колонны, на которых можно было варить то, что больше нигде в стране не варили, и ни о чём другом этот человек не думал уже две недели.
Он погасил зрение и посмотрел на колонны под плёнкой, потом на раскладушку, на кружку со льдом. Ненависть в её взгляде была тяжёлой и честной, ненависть человека, у которого три месяца отбирали дело его жизни по кусочку, и Виктор понимал, что любое слово о деньгах, сказанное первым, она примет за очередной торг. Он заговорил о другом. Сказал, что колонны больше не в залоге у банка, потому что векселя «Ладожского» со вчерашнего дня принадлежат другому держателю, что Карпов два часа назад подписал увольнение, а реакторы во втором цехе с утра под арестом у приставов. Она слушала его, не опуская огнетушителя, и на шее у неё, когда он глянул на полсекунды, синий не прибавлялся.
— Векселя у вас, — повторила она медленно и посмотрела на него так, как смотрят на прибор, который выдал невозможный результат. — Вам сколько лет, двадцать? Вы купили завод, на котором нечего купить, кроме этих колонн и земли под ними. Земля на Предпортовой стоит под жильё в десять раз дороже, чем всё, что здесь варят. Я не дура, я знаю, что бывает с заводами в нашем городе, их покупают, чтобы снести. Значит, вы пришли спросить меня вежливо, перед тем как резать.
— Пришёл спросить, сколько вам нужно денег и времени, чтобы запустить чистый синтез базового нейропептида для клиник города, Вера Сергеевна, — спокойно ответил Виктор и остался стоять на месте, в трёх шагах от неё. — Отопление в корпусе включат через час, бюджет на реактивы открыт, ваша зарплата со следующего месяца полмиллиона токенов. Лаборантам по сто восемьдесят, долги по зарплате за три месяца всем четверым закрываем сегодня, с компенсацией за задержку по сто сорок второй. Реакторы во втором цехе нужно заново обвязать, фланцы Карпов срезал. Скажите, сколько это займёт.
Огнетушитель опустился, медленно, сантиметр за сантиметром, пока не коснулся днищем кафеля, и Никольская поставила его у ноги, не выпуская ручку. Лицо у неё не изменилось, только веки дрогнули дважды, мелко, и губы сжались в тонкую полосу. Багровый на шее, когда Виктор позволил себе две секунды, вспыхнул ещё сильнее и залил её до самых висков, а синяя нитка у ключиц почти погасла. Она молчала секунд двадцать, глядя ему в лицо, и он видел, что она ищет в нём подвох, перебирает варианты и не находит ни одного. Потом она подошла к столу, сняла верхний журнал с кружкой и открыла его на последней заполненной странице, исписанной мелким почерком и формулами.
Считала она вслух, быстро, водя пальцем по строкам, и Виктор слушал её, держа руки в карманах пальто, потому что пальцы мёрзли. Колонны и хроматограф стояли под плёнкой с сентября, вакуум держали, их нужно было прогреть неделю, медленно, по пять градусов в сутки, иначе лопнет стекло. Реакторы во втором цехе требовали новой обвязки, а значит, сварщиков, которые умеют работать с нержавейкой по аргону, и таких в городе было человек пятнадцать. Реактивов на складе осталось на одну пробную партию, азот кончился в ноябре, а базовые аминокислоты фармацевтической чистоты возили теперь из Китая через Казахстан, сорок пять дней доставки. Людей ей нужно было восемь: трое её лаборантов, которые сидели дома без денег, но не уволились, два оператора реакторов, два аппаратчика и метролог. Сроки она назвала через десять минут, глядя в журнал: пробная партия через восемнадцать дней, промышленная через сорок пять.
— Шесть с половиной миллионов на реактивы и азот на первые два месяца, — сказала она и закрыла журнал. — Два миллиона на обвязку реакторов, это если найдём сварщиков до Нового года. Ещё миллион на метрологию, хроматограф без поверки ничего не стоит, клиника не примет ни одного грамма без сертификата. И ещё одно, господин новый хозяин. Я буду варить только то, что считаю чистым, и подписывать только те протоколы, которые сама проверила. Если вы пришли за чем-то другим, лучше скажите сейчас.
Виктор сказал, что пришёл ровно за этим, и что протоколы будет подписывать она одна, а Ерохин в цехах будет отвечать за трубы и за отопление. Деньги на реактивы и метрологию он открыл тут же, приложив запястье к её ноутбуку, где Никольская вывела заявку на закупку, и девять с половиной миллионов ушли с расчётного счёта завода, из денег Карпова, на счета трёх поставщиков. Долги по зарплате ей и трём лаборантам, вместе с компенсацией, Жилин закрыл через бухгалтерию завода в шестнадцать ноль пять, миллион сто сорок тысяч. Никольская смотрела на уведомление у себя на запястье, где загорелась строка «Зачисление зарплаты, ХимСинтез», и Виктор видел, как у неё в первый раз за весь разговор дрогнули губы. Она отвернулась к колоннам и стояла так минуту, не оборачиваясь.
Отопление включили в шестнадцать сорок, ровно через час, как он обещал. Долг завода перед теплоснабжающей компанией, два миллиона сто тысяч за осень, Ерохин закрыл с расчётного счёта в пятнадцать тридцать, и диспетчер «Петербургтеплоэнерго» открыл задвижку на вводе через десять минут после поступления денег. Трубы в лабораторном корпусе сначала застучали, громко, на весь коридор, выбивая воздушные пробки, потом зашипели, и батареи у стен стали медленно теплеть, сначала снизу, потом до середины. В цехах лопнувшие батареи слесари Ерохина перекрыли и обещали заменить к понедельнику. Никольская стояла у батареи в лаборатории, положив на неё ладони, и пуховик она так и не сняла. Потом подключила к хроматографу кабель, сняла с него плёнку, и на передней панели загорелся зелёный диод режима ожидания.
Перед уходом Виктор задал ей один вопрос, тот, ради которого шёл по тропинке один. Спросил он, кому завод продавал субстрат последний год и сколько. Никольская ответила сразу, без запинки, глядя на хроматограф: восемьдесят пять процентов всего, что варила лаборатория, уходило двум фирмам с невнятными названиями, а от них, она знала это от водителей, в клиники «НейроВектора». Партиями по триста-четыреста килограммов в месяц. Клиника, по её словам, сидела на этом сырье плотно, другого в стране не было с весны прошлого года, и если завод встанет, клиники через месяц-полтора начнут искать субстрат по всему миру. Виктор поблагодарил её, сказал, что Ерохин завтра пришлёт ей сварщиков, и вышел, а Никольская уже не обернулась, листая журнал синтеза у стола.
Цену за день он почувствовал в каршеринге, у ворот завода, когда стемнело и над ветками зажглись прожекторы. Пятьдесят секунд на Карпова, десять секунд на Никольскую, две вспышки на Ефремову и мелочи на охранника у ворот, всего чуть больше минуты, без внушения, только зрение. Сердце пропустило удар один раз, в семнадцать двенадцать, и он записал это в тетрадь. Гул в затылке стоял ровный, тяжёлый, кровь больше не шла, и он съел две плитки шоколада, сидя в машине и глядя на корпус номер три, где за смотровым окошком гермодвери горел свет. Седов сел рядом через пять минут и сказал, что у ворот последние полчаса стоял чёрный внедорожник без номеров, двое в салоне, и уехал, когда Лапин подошёл посмотреть. Виктор кивнул и сказал Седову поставить на ворота двоих людей Лапина на ночь, а с понедельника нанять на завод отдельную охрану.
Баланс он сверил на Садовой в девятнадцать тридцать, после того как поднялся по чёрной лестнице, включил генератор шума и открыл ставню. На двух счетах «Сокол-Аудита» лежало пятнадцать миллионов ровно: шесть семьсот после векселей, три миллиона за два «Молчания», пять миллионов восемьсот за Мурино, и минус пятьсот тысяч на приставов, людей Лапина, регистрацию «Балтийского реагента», нотариуса и тюбики. Завод на Предпортовой стоял на балансе пенсионерки из Луги, через «Карпов-Инвест», семьдесят четыре процента акций, а двенадцать векселей лежали в сейфе как долг завода, которого никто не будет взыскивать, пока это нужно ему. На расчётном счёте завода от денег Карпова оставалось пять миллионов шестьсот тысяч на сварщиков, азот и зарплаты до января. Жилин, уходя, приписал на карточке «ХимСинтез» под своими вчерашними словами одну строку маркером: «74%, Балт. реагент, 12.12.26».
Виктор смотрел на доску долго, сидя за дубовым столом, с кружкой сладкого чая в руках и с третьим за день флаконом глицина, капавшим в вену из капельницы на стойке. Красная нитка шла от карточки завода к портрету Старостина, гладко выбритого, в роговых очках, со страницы «Весна-Мед» за шестнадцатый год. Человек на этом снимке через месяц, может быть через полтора, узнает, что его единственный поставщик сменил хозяина, и станет искать, кто этот хозяин, и найдёт пенсионерку из Луги. Через какое-то время после этого он сам придёт к заводу, потому что другого сырья в стране нет, и будет просить, договариваться, предлагать деньги. Виктор подумал об этом спокойно, по пунктам, и записал в тетрадь одну строку под пятью правилами Лиса: «Ждать, пока придёт сам».
Ровно минуту, по часам на матрице, он смотрел на снимок девочки с зайцем в центре доски, как смотрел каждый вечер, а потом опустил ставню. Ламели закрыли Каверина, Старостина и Громова, карточку завода с красной ниткой, снимок в центре и Крюкова с красной цифрой внизу. Генератор шелестел на окнах, во дворе за аркой на Апраксином скрёб снег дворник, а в тетради на столе стояла сегодняшняя дата и короткая запись о том, что пробная партия будет через восемнадцать дней. Где-то на Предпортовой в корпусе номер три грелись батареи, и женщина в пуховике поверх халата, наверное, впервые за две недели сняла пуховик. Завод был спасён от распила за день до вывоза оборудования, технолог Никольская получила карт-бланш, а Виктор стал негласным владельцем единственной в регионе линии по производству сырья для «нейро-стимов».
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
