"Невыполненные условия" ИЛИ "Из камня в золото, из воды в ртуть, из дома в гроб"
Глава I - Горечь признания.
Глава I - Горечь признания.
Колокольный набат* взбудоражил сонные улицы и перепугал дремавших воронов, от чего те тучей взлетели над городом. Люди тревожно оглядывались, перешёптывались, не понимали, по какой такой причине потревожили колокол. Обычно он молчал. Редко гнетущим перебором* оповещал о похоронах, а ещё реже задорным трезвоном* с другими колокольчиками благословлял молодых на свадьбе. Сейчас же колокол тревожно гудел, заглушая скрип тяжёло-открывающихся главных ворот. Горожане спрятались по своим домам, наглухо заперев двери и ставни. Незваных гостей встретили пустые каменные улицы, последний удар колокола, эхом развеянный по небу, будто прах по ветру, и неработающий фонтан посреди площади. Заместитель главы города, старик лет шестидесяти с бородой и полуседой, вышел из-за двери своего высокого в два этажа, но скромного, серого, тонкого, как сарайка*, домика, закрыл замок на увесистый ключ, но остался на пороге. Он был крайне недоволен новым лицам, но только тяжело вздохнул, заложил руки за спину и наблюдал исподлобья. На вышедшего к нему человека старче недобро глянул и угрюмо в вопросе поднял кустистую бровь. Люди просили о помощи. Уставшие и измученные они стояли поодаль, либо укрывались в повозках; мужчина, видно их главный, упал перед заместителем главы города на колени в искренней мольбе. В их деревне недавно умер старшина. Сварливый дядька, строгий и жадный, ни одного хорошего слова за жизнь не сказавший. Подавился куриной косточкой и помер прям за столом. Думали люди, что, наконец, спокойно заживут, да только даже полной грудью вздохнуть не успели. Осталось после старшины два сына: старший - от первой жены, и младший - от третьей. Оба как с цепи сорвались. При мёртвом отце, что в незакрытом гробу в гостиной лежал, стали дом делить, да ругаться, кто из них станет новым старшиной. Ругались, ругались, посуду били, жён стравили, да так, что те друг дружке косы повырывали. До того дошло, что братья открыли каждый по псарне, выпустили собак, отвели и привязали у своих владений, разделив деревню надвое. А собаки-то злющие, мимо не пройдёшь, в ноги бросаются и ноги грызут. Первый день пытались ещё люди на работу ходить, бо́льшая часть с укусами осталась, на второй день все сидели взаперти, каждый в своём углу. Люди боялись облезлую кошку на улицу выпустить, не то, что самим выходить, детей под тёплым боком держали. В одном большом доме на несколько семей* как-то собрались с 3 дюжины жильцов на кухне, сготовили обед, сели, а в горло-то и не лезет почти ничего. Стали говорить да рассуждать, как бы беды миновать. Думали, думали и порешили предложить братьям сделку, рисковую, но надёжную: Пусть люди, которым неугодно положение в деревне, уйдут со своими скромными пожитками куда-нибудь на заработки, пока вопрос со старшиной не решится. Если по возвращению люди поймут для себя, что жить в деревне по тем или иным причинам не смогут, они оставят большую часть заработанных денег и дома с хозяйством новому старшине и уйдут. В случае, если оставить будет нечего, за каждого ушедшего обещалось привести взамен другого человека, который будет согласен жить и работать во благо деревни и нового старшины. На сделку дастся один год. Если за это время не приходит письма, и никто из людей не возвращается в деревню - пустые дома с хозяйством достаются новому старшине безоговорочно*. Братья согласились. Три дюжины человек по сравнению с большой деревней - мелочь; вдобавок, люди сами предложили решение, на которое сами же и согласны. Особенно понравилось, что освободятся дома, причём немаленькие, куда можно будет пристроить приезжих рабочих, если таковы объявятся, и что выгоду братья могут получить при любом раскладе, не важно, вернутся ли жильцы или нет. Люди собрали вещи, запрягли повозки, пожали братьям руки и уехали.
Заместителю главы города действительно приходило письмо с оповещением, что в одной деревне что-то случилось и оттуда сбежали люди. В письме сказывалось, что за той деревней ничего страшного не наблюдалось, люди там тихие и спокойные, трудолюбивы и сговорчивы, при себе имеют здравый ум, избегают конфликтов и ругани. В самом конце над размашистой подписью и печатью была просьба приютить людей на время, пока ситуация не наладится и не стихнет. Вспомнив ещё тогдашние свои сомнения, заместитель главы города засомневался ещё пуще, крепко задумался, но сжалился и дал «добро» на их в городе приют.Гости подняли восторженный гвалт, их главный низко поклонился заместителю в ноги и чуть не упал от усталости. Кобылы звонко затопали, потянув колымаги*, длинной вереницей прошлись по городу, обошли фонтан по кругу и остановились вокруг него красивым ровным кольцом. Потрескавшуюся статую женщины с кувшином было почти не видно из-за повозок. Только волосы, украшенные цветочным венком, и кусочек лица с грустными глазами скромно выглядывал из-за крытого возка*. К удивлению, много места они не заняли, быстренько расположились, а ближе к позднему вечеру разожгли в мангалах без ножек костры, пожарили мясо и запекли овощи; после трапезы тихонько распевали тёплые баллады и сказки на стареньком баяне и расстроенной балалайке. Жителям города очень не нравилось, что чужие хозяйничают, но пожаловаться на них было не на что. Пели они тихо, запах ужина уносился лёгким ветром и не дразнил городские желудки, ночевали они на открытой площади в своих возках. Пустых домов для них не нашлось, да и гости не шибко так просили временного жилья. Заместитель главы города постоял поодаль со сложенными за спину руками, вздохнул и ушёл к себе в домик. Написал он при свече приказ отправить одного гонца в ту деревню проверить, что там да как. Горожане поворчали, посплетничали, поперемывали косточки и в позднем часу спать легли. Но самым неспокойным всё же не спалось. Чуяли они беду. Заколотили окна, поставили на двери замков. Кто-то выпил спиртовой настоечки на успокаивающих травушках*, кто-то накапал в стакан по 25 капель Корвалола*, а кто-то хлопнул по стопочке*. И так за часом час город уснул глубоким, но очень беспокойным сном.
С первыми утренними петухами никто не встал. Много на нервы горожане сил убили, так что вставать рано никому не хотелось. Рынок и лавочки открылись только часам к десяти утра. Грузные тётки в мясных отделах лениво причитали на приезжих, раскладывая товар по ротации*. Давящая тоска и злоба навалилась на их оплывшие жирком лица, когда весёлые светло-улыбающиеся женщины ступили в проходы рынка. Одеты они были в белый хлопок, не иначе, кто в штаны с рубахой, кто в платье, косы русые, пышные, тугими лентами повязаны. А голосят так сладко, будто добрейшей души мать хвалит или читает на ночь. Пока они закупались сладкими петушками и баранками, в дальних прилавках под столами приписывали «лишние» циферки на ценниках, а там, где цена была «за штуку», писали «за кило».
- «Купят втридорога, не усохнут. А коли нет, и поскандалить можно», - думалось тёткам.
Но гостьи и бровью не повели. Несмотря на цены, покупали свиную шею огромными кусищами, курицу тушками, мёд банками, орехи горстями, разного рода овощи скупали ящиками, молоко бидонами, сыр кто четвертями, а кто целыми головками*, муку мешками и зелень, да столько, что обхватишь руками и будет целый куст. Горожане радовались:
- «Вот дуры! Столько денег оставили!» - думалось всем, кто уже успел продать товар и довольно звенел монетами.
На другом конце рынка уже к двум часам дня закрылись 3 лавки с товарами для шитья. Гостьи скупили почти все ткани, в основном светлые, хлопковые и вельвет*, и довольные, тоже не подозревая о накрученных ценах, ушли к своим возкам. Мужчины же, проводив до площади своих жён, вернулись и задержались на рынке подольше. Долго искали кузнеца, а после набрели на торговый уголок. Хозяин магазинчика с кухонной утварью поднимать цены не стал и отдал хорошие ножи почти за гроши, а взамен по доброте душевной мужчины помогли разобрать магазин, который утопал в завалах старой и новой посуды, от чего тот больше походил на свалку или сбор железа для дани*. Помощнички освободились только к вечеру, прикупив ещё с пару крепких сковородок и кастрюль, что нашли в завалах. Хозяин остался очень доволен, и с теплотой смотрел на осторожно-выложенные кружки, тарелки и ложечки, на свободный пол и подлатанные полки. Он не заработал почти ничего, товар ушёл меньше, чем за себестоимость, но со спокойной душой ушёл домой, не слыша потешные смешки из-за соседских лавок.
Через несколько дней жители города уже стали нервничать. Времени прошло много, но кошельки гостей всё ещё ломились от монет. Особенно возмущало горожан, что гости, напросившиеся пожить в город по причине временного жилья и заработка, в итоге, как видно, совершенно не имеют в деньгах нужды. Многие расстроились и даже озлобились; надеялись, что гости будут просить работу, и тогда жители смогли бы прибрать их к рукам, в итоге получив дешёвую рабочую силу, которая, как раз, будет бояться угрозы увольнения, будет терпеть задержки по зарплате, а после в один момент и вовсе пойдёт вон со скандалом от начальства. Только самые жадные не беспокоились о том, откуда у приезжих столько денег, главное, что покупают часто, берут много и платят столько, сколько скажут, без лишних вопросов. Стали поговаривать, что, возможно, гости дома по ночам обносят, или же до приезда в город убили и ограбили достаточно людей, чтобы теперь жить на широкую ногу. Вопрос волновал каждого, но спрашивать боялись. Самые любопытные думали и наблюдали, самые жадные набивали карманы, самые тревожные наглухо закрылись в своих домах, а самые нетерпеливые, наконец, спросили у чужаков напрямую. Гости со спокойствием и радостью рассказали по секрету паре человек, что золото берут «из пустого места». Рассказали, что старшина их хоть и был сварлив и жаден, но умел искусно ворожить. На любую беду только его звали; он и колодец от нечистой силы очистить мог, и рану затянуть, и настои лекарственные сам гнал, и болезни отваживал такие, что только резать, лечить бесполезно; с медициной уж очень плохо в деревне было, фармацевт да акушерка, вот и вся медицина, человек до серьёзного врача дотерпеть часто не мог, так и усыхал в своей постели. Дёргали старшину иногда по таким пустякам, что плакать хотелось. Писал он во все инстанции, чтоб им хоть маленькое больничное отделение выделили, что: «Здание старой поликлиники есть, только врачей и медицинские аппараты пришлите нам, пожалуйста, а-то ж совсем помрём тут». Но ему так и не ответили. Ни «да», ни «нет», а просто гробовая тишина, будто и не отсылал он никаких писем. Умениям своим он никого не учил, мол, не надо вам, и без того проживёте, но жизнь распорядилась иначе. Когда стали подводить руки, а после и ноги перестали держать и подкашивались, старшина понял, что умрут вместе с ним его знания, если так и дальше будет ворчать и противиться. Сослал он к себе самых приближённых, самых надёжных со всей деревни, усадил рядом с собой. Кое о чём попросил рассказать, кое-что попросил отдать, кое-что попросил показать, кое-где попросил пройтись и кое-что попросил сделать. Некоторые, увы, не справились, ушли по домам, но большинство осталось. Обучал своих людей старшина три дня и три ночи без перерыва, велел записывать и задавать вопросы сразу, если что не понятно, а по окончанию уставшим ученикам он выдал тома своих рукописей, отдал всё, что было, копий он при себе не держал. Рукописи - то, чему он обучить не сможет и не успеет, книги будут только в помощь. По большей части там хранятся рецепты настоек и заговоры полезные. То, чему старшина обучал их сутками, никогда не обучит ни одна книга, ни один рукописный текст, даже самый чистый, остальное же учение выдал на руки намеренно, ибо всё понимал и чуял. Да и подгоняло его что-то, будто толкало в спину, тикало часами над ухом. Приоритетно принял решение не растягивать учёбу и ужать время до срока, а текста́ отдать на самоучение и сохранность. И верно сделал. По окончанию трёх дней ему даже выспаться не дали, взвалили гору дел, хоть укрывайся этими бумажками. Потом вся деревня болеть поочерёдно стала: то взрослых что-то скосит, то дети слягут, то скотина падёт. Ни дня продыху. Старшина злой, рвёт и мечет, не знает, за что хвататься, пришлых с бедами гонит в шею. А в один ужин самого скосило, мгновенно и насмерть. Те месяцы, пока он разгребал дела, ученики его учения сначала хранили при себе, а после стали обучать своих родных и близких, рукописи хранили в сундуках и брали только чистыми руками. Сыновей старшина в своё ремесло так и не посвятил; считали они, что отец болен всяким бредом, что мелит чушь, а его заговоры - пустые слова, вылеченные люди и скотина - заслуга лекарств. Заработок, который гости пообещали братьям, был лишь предлогом, никто возвращаться в деревню не собирался, а в городе они только чтобы передохнуть, да отправиться дальше.
Пара человек их выслушала, покивала и разошлась. Потом дома они по секрету рассказали своим семьям, те по секрету рассказали своим друзьям и соседям, друзья и соседи по секрету рассказали своим знакомым, знакомые по секрету рассказали своим знакомым и так за полдня рассказ гостей знал весь город по секрету.
Жители города гостям не поверили. На шум к площади вышел заместитель главы города; он как раз ходил отправить приказ, возвращался домой через рынок и услышал переполох. Кто-то зло кричал, что пришлые воры и убийцы, кто-то ушлый говорил, что видел, как кто-то из чужих людей залезал через окна в дома и выносил мешки с чем-то тяжёлым. Гости хором, как один, испуганно и возмущённо вздохнули и затихли. Юноша лет 20 смело вышел вперёд, подобрал увесистый камень с дороги, трижды обвёл его длинным рукавом и явил жителям на протянутых руках золотой самородок. Люди, стоящие ближе всего, в устрашении попятились, прижимая толпу спинами. Юноша тяжело поднял золото над головой и с силой бросил его об каменную дорогу. Самородок звонко ударился и рассыпался к ногам горожан золотыми монетами. Люди побледнели лицами, упали на колени, жадно сгребали их руками. Тут кто-то из гостей махнул рукой; 2 повозки откатили в стороны. На старый фонтан взобрался мужчина и крикнул:
- А такое хоть раз в жизни вида́ли!? - он расставил руки в стороны, упал спиной назад и пропал за бортами фонтана.
Вдруг вода высокой волной окатила жителей. Фонтан живо забил, из кувшина женщины звонкопошла вода. Мужчина вынырнул только через минуту, перемахнул через борт фонтана и убежал. Румяная женщина подошла к бьющей воде, легла грудью на борт, перевалилась через него, зачерпнула увесистой кружкой воду и подошла к жителям города. Она щёлкнула пальцем по стеклу, то приятно звякнуло колокольчиком и затихло, протянула людям кружку, но те боязно отпрянули. Заросший мужик осторожно подошёл, взял кружку и отпил. Глаза его налились живостью, он одурманено хлебнул ещё раз, прокашлялся, затянул носом рукав, поднял над головой и громко заявил:
- Это спирт! Она превратила воду в спирт!
Жители загомонили, зашумели. Они передавали друг другу кружку и восхищённо переговаривались, пока она не досталась одному из гостей. Его обступили, замолчали в нетерпеливом ожидании. Держащий в руках кружку мо́лодец обвёл глазами неугомонных, склонился, дунул на гладь, и спирт стал окрашиваться в красный, после бурно зашипел, окрасился в нежно-розовый и затих*. Протянутую кружку схватила грузная женщина, жадно хлебнула и взвыла:
- Шампанское!* Вкусное! Лучше, чем на свадьбах! Галка, на! - она сунула её в руки женщине справа.
Кружка опустела быстро. Мо́лодец еле сбежал от жадной толпы, требовавшей ещё, потеряв по дороге башмак. Гости встали грудью, мол: Не трогайте юнца! Руки отвалятся!
- Сготовьте ещё! - требовали горожане.
Мужчина на вид лет сорока вышел вперёд и покачал головой.
- Сготовить - не сготовим. А вот научить - научим. Мы учились и теперь имеем всё, но взамен заплатили очень большую цену. Вам тоже придётся заплатить, раз хотите упиваться алкоголем и мешками таскать монеты, - он поднял одну руку вверх, а второй обвёл жителей города - Даю вам срок подумать до утра. Если вы готовы жертвовать и учиться, приходите сюда к третьим петухам. Я вам заданьице дам. Справитесь - возьмём в ученики, а нет - так нет.
Люди поволновались, повозмущались, поругались и разошлись. Заместитель главы города угрюмо стоял в стороне, заложив руки за спину, кустистые брови он свёл к переносице, зло и недоверчиво глядя на чужие лица. Завидев его, к заместителю, чуть погодя, подошёл юнец, что сготовил на глазах шампанское.
- Угощайтесь, - тихо сказал он, протягивая кружку, с доверху залитым шипящим напитком.
Заместитель главы города глянул на него, поднял бровь, от чего его глаза подобрели в искреннем изумлении. Он взял кружку, поднёс к носу, а потом отпил; он одобрительно закивал, а после разговорился с юнцом, спокойно, будто дед с внуков, без формальностей и на равных. Выведать что-то у гостя не получилось, он только понял, что они в городе ненадолго и скоро собираются ехать дальше, а, пока ждут, займут народ некой потехой. Это заместителю главы города не очень понравилось, и он попросил юнца передать их главному, чтоб ничего не чудили, и что позже заместитель лично к нему подойдёт поговорить. Тот покивал в ответ и ушёл.
Ночь была долгой, многим не спалось, особенно жадным. Всё жарко потирали руки, да в окна поглядывали, ожидая зари.
С третьими петухами, как и просилось, на площади стояли люди. Кто-то просто пришёл посмотреть, а кто-то хотел научиться ворожить. Кто-то даже успел заскучать, пока ждали; закрутили головами, тоскливо повздыхали, с людишками рядом заговорили. Кто-то вдруг заметил, что статуя фонтана стала улыбаться, хотя раньше каменное личико казалось куда грустнее, жалобнее, будто сердце её болело самой большой печалью. Своим наблюдением человек поделился сначала с одним, потом с другим своим собеседником, но те, лишь взглянув на статую, покачали головами, мол, всё как всегда и никак иначе. Заместитель главы города встал поодаль, заложив руки за спину, там, где хорошо слышно и видно, но самому чтоб не бросаться в глаза. Скоро вступивших на площадь гостей обступило 49 человек*. Они внима́ли каждое слово, тесно жались друг к другу, притихли, чтоб хорошо слышать, теснились к гостю, чтоб хорошо видеть.
- Рад, что вы всё обдумали и приняли решение научиться нашему ремеслу, - тёплым громким голосом провозгласил мужчина лет сорока - Путь будет нелёгким, но он того заслуживает, уж поверьте. Предупрежу вас сразу! - он высоко поднял руку - Если вы будете обманывать себя и врать нам, по окончанию пути вы, увы, умрёте или останетесь опозоренными болванами. Нечестность золото не любит, поэтому все перед условиями равны, жалеть вас не будем. Если же вы поймёте, что больше не сможете продолжать путь, а после следовать нашему ремеслу, можете просто сказать об этом и идти на все четыре стороны. Вас никто не держит, не заставляет оставаться с нами. Все всё поняли?
Жители синхронно кивнули. Заместитель нахмурился, подумав, что позже стоит немедля подойти к гостю и строго предупредить о том, что горожане - не мясо, и чтобы они не смели учинять самосуд.
- Тогда начинаем. Расскажите свой самый страшный секрет.
Люди притихли.
- Я предупреждал, что дам задание, - строго сказал он, видя их испуганные глаза.
Только через час, осмелев, к мужчине подошёл крепкого вида юноша. Он колол дрова на весь город и разносил их за дополнительную плату по домам. Он тяжело вздохнул, сжал в нервах кулаки и начал говорить:
- Лет 8 назад это было. Я и ещё несколько парней, друзья детства, только начали работать в обувной лавке. Время тогда было тяжёлое, урожай сгнил, люди голодали. У тех, кто ещё не съел свою скотину, мы скупали шкуры за гроши; сложились, кто сколько мог, и скупались, коровьи и свиные шкуры в основном брали, иногда козьи. Яловку* скупали подороже. Мы рассчитывали, что, потратив всё, что у нас имелось, так, сможем сделать больше десятка пар обуви и хорошо продать. Нам бы хватило продать всего пять пар, чтобы окупиться,но в итоге мы не продали ни одной. Даже те, кто износил обувь до состояния пожёванной подошвы, небрежно пришитой к толстым носкам, или те, кто затянул обрубком ремня остатки сапогов к ступне, не желали покупать новую обувь даже за себестоимость или в обмен на что-нибудь съестное. От отчаянья мы гонялись за людьми по улице, протягивали кто сандалии, кто туфли и просили обменять хоть на что-нибудь. Дураки. И так были почти с пустыми кошельками, а сделали только хуже. Обувных дел мастер нас ругал очень сильно и долго, мне и ещё одному моему другу, как самым старшим, от него по головам его сапогом прилетело. Я на него обиду не держал и не держу, сам понимаю, что виноваты. Потом он слёг с болезнью лёгких. Мы, как помню, всю кожу, что ещё не успели обработать, чистили и варили с солью до мягкого состояния. Тем и жили. Наш мастер так и не оправился, и с постели не встал. Умер тихо, утром. Наш Борзой его последний вздох застал; прибежал, ревёт, там и без слов всё ясно было. Мы его одеялом с головой накрыли и плотно закрыли дверь его покойной комнаты. А в полдень пришёл мужчина, - он сглотнул комок и чуть тише продолжил - Просил обувь крепкую, чтоб лет 10 сносу не было. Не видел его раньше, думал: «Приезжий. Подороже можно будет продать», хотя, если честно, я в тот момент был готов за любые копейки горбатиться, лишь бы хоть что-то на руках было. Он согласился. Я пообещал, что через 2 дня всё будет готово. Мы пожали руки, я взял мерки с его ног и он ушёл. Крикнул товарищам, чтоб готовили станки, схватился за стеллажи..., а шкур нет. Ни одной. Мы всё либо съели, либо на другую обувь пустили. Перебрал все пары в нашей мастерской и, как на зло, ни одной подходящей. Ноги у заказчика были длинные и тонкие, стопы прямой, как бревно, формы. На такие действительно только на заказ шить. Товарищей на уши поднял, мол: «Ищите! Деньги упустим!», но и они ничего не нашли... Выхода не было, - юноша потупил глаза, разжал руки, потом крепче до побеления сжал кулаки, помолчал с минуту, горько взглянул на мужчину и признался - Мы... сняли с мёртвого обувных дел мастера кожу... обработали и сшили сапоги... А через два дня их забрали. Заказчик щедро заплатил, за старания отдал нам большую свиную обрезь, мешочек орехов и бутылку вина. Больше мы его не видели. Тем же вечером пожарили треть куска, а вино разлили по чашкам; помянули обувных дел мастера, поблагодарили за всё, и за то, что даже после смерти помочь нам умудрился вот таким вот образом. Помню, тогда я так много выпил, сижу, глаза в стену, а на душе тошно. Думаю, вместе с вином я тогда свою вину проглотил, и со мной она до сих пор осталась. Как вино чую, сразу те дни перед глазами, будто я ещё сижу в окружении товарищей с пустой кружкой, а буквально через стенку на кровати труп лежит... - он слегка потупился, чуть помолчал и продолжил - Мы хотели похоронить тело, готовились, но потом пришли ещё люди. Одна сухая женщина просила мясца, протягивала золото. Я хотел отдать тот кусок, что нам достался от заказчика, но после нашего... совета*... решили, что отдадим ей нечто... другое. Мы отрубили у мертвеца ногу от бедра до колена, завернули и продали женщине, извинившись, что, мол: «Свинья старая была, мясо жёсткое». Она только кивнула и ушла, а поздно ночью того же дня пришла высокая молодуха, которой пришлось пригнуться, чтобы заглянуть в дверной проём. Спрашивала, можем ли мы изготовить ей кисти. Я, было, хотел отказаться, мол, такого не делаем, но мой товарищ перебил меня и только, спросил, сколько кистей она хочет. Молодуха заказала 24 кисти*. Мой товарищ назначил ей заоблачную цену и срок в 5 дней. Заказчица даже бровью не повела, согласилась и ушла. Когда я узнал, как именно он захотел изготовить кисти, то избил его тяжёлым башмаком на железном каблуке. Оттягивали меня от него пятеро. Заливаясь слезами, мы приступили к работе, - юноша мелко дрожал и крепко держался; по его левой щеке скатилась горькая слеза* - За 5 дней из его самых маленьких костей мы сделали кисти. Волос брали конский и козий. Предложили одной старухе помыть её скотину за буханку хлеба. Так нужный волос и собрали. В назначенный день отдали кисти молодухе, а взамен получили несколько мешков с золотом и рис. В тот же вечер сбегали затариться*, сварили суп из всего, что смогли добыть, и сытые легли спать. Ночью нам застучали в дверь. Я уж думал, что где-то пожар, просят воды, но в дверь только бились и молчали. Мы молотки похватали, спрашиваем: «Кто?», а за дверью тишина. В окна глядь - никого, дверь открыли - записка. «Скупаю старое мясо на корм городским сторожевым собакам. Продажа или обмен на свежие овощи» - гласилось. Честно..., не в оправдании себя, предлагались бы только деньги - отказался бы. Но обещали овощи. Без них тяжко, желудкам плохо, по городу никто не продаёт, берегут себе. Зареклись, что это последний раз. Снова вскрыли гроб, что успели заготовить. Срезали всё до костей, смрад стоял густой, думали, задохнёмся. Свернули мясо в бумагу, связали верёвками и за порог с запиской выставили. Только дверь закрыли, как в неё кто-то ударил так, что замок вылетел. Дверь отварилась сама, а за ней ящик. Открываем - овощи. Мы их спрятали в мастерской. Потом намертво закололи гроб с костями, взвалили на плечи и понесли. Похоронили под стеной за городом. Крест сделали из башмаков и сапогов. После отсыпались 2 дня, а на третий к нам снова заявились. Днём. Скрюченная женщина, больше походившая на чумную лошадь, слёзно просила сделать ей стул. Обещала принести сладости, сахару и шоколад, чаю, мёд и пряности. За предоплату протягивала горсть конфет. Я думал, захлебнусь от слюны, но, увы, отказал ей. Не было у нас ни досок, ни больших гвоздей, ни обивки для стульев. Она расстроилась и ушла. Вечером один из моих товарищей сказал тихо-тихо: «Не похорони мы его кости... Сделали бы крепкий стул. А то и два». Я его чуть не прибил тогда, благо, под руку старый башмак попался, что нам месяца два тому назад на переделку отдали, - тут юноша совсем сник и долго молчал - Мы договорились, что никому ничего не расскажем, и разошлись по разные дороги. Я хотел продолжить заниматься обувью, но руки колом вставали... Не смог. Так и ушёл дрова колоть.
Юноша еле держался на ногах. Вокруг было так тихо, будто рядом стояли только мертвецы. Справа поникшему покаянцу* прилетел сапог, глухо стукнув того по голове и свалившись поодаль.
- СТЕРВЯТНИКИ!!! - закричали из толпы.
Горожане взъелись, стали закидывать его обувью. Гости накрыли юношу длинным белым покрывалом с головой и увели к повозкам. Те, кто тоже хотел высказаться о своих деяниях, стихли и укрылись в толпе. Половина разбежалась сразу, а остальные остались, но каждый думал: «Стоит ли оно того? Стоит ли рисковать, нарекая на себя гнев народа или же лучше отказаться, принять его спокойствие к тебе молчаливому, да и забыть об этом? Разве плохо мне сейчас живётся, раз на такое иду?». Увы, многие на последнее своё рассуждение ответили: «Да. Очень плохо. Но не сделаю ли я себе хуже?». Заместитель главы города громким низким голосом протянул: «Ти-ши-на!», на что люди затихли и повернулись к нему. Только одна противная глуховатая баба кричала гадости и трясла сандалией, от чего звонко получила от кого-то по голове, кохнула подбитой курицей и умолкла.
Сбившись по разные стороны площади в кучки, горожане негромко заговорили о своём. Пройдя напрямую к повозкам, заместитель главы города дал понять гостю, что хочет очень серьёзно поговорить. Тот ему поклонился и вежливым жестом руки пригласил пройти.
- Чаю изволите? - спросил мужчина, закрывая за ними дверь возка на колёсах.
- Нет, спасибо, - твёрдо ответил заместитель и, не присаживаясь, продолжил говорить, заложив руки за спину - Обсудим, молодой человек. Меня не устраивает разведённый вами цирк. Вы-то сами осознаёте, что устроили? Зачем это ребячество с вашей стороны?
- Я понимаю ваше беспокойство, - мягким спокойным голосом ответил мужчина - Но ваши люди изначально набросились на нас с обвинениями. Мы только показали, что можем. Каюсь, то было ошибкой, теперь от нас не отстанут, ваши люди хотят так же уметь, так пусть же выполнят то, что мы просим.
- Вы позорите людей, - низким голосом возмутился заместитель - Выставляете напоказ, будто заморскую диковинку, заставили покаяться. Кто дал вам на это право? - он твёрдо заговорил каждое слово, будто учитель отчитывает ученика за большую провинность - Здесь вам не церковь. И вы, как я вижу, не батюшка. Каяться перед вами люди не должны. Юношу вон чуть не забили до смерти, а что будет дальше? Кто будет виноват, если кого-нибудь другого убьют, пока перед вами будут каяться?
- Тот, кто убьёт, виноват будет. Но я буду не меньше виноват, в этом вы правы. Честно, я не ожидал, что ваши люди будут настолько обозлёнными на раскаяние. Но разве я виноват в том, что они сотворили или сотворят? - он не дал ответить - Но я вас услышал. Обещаю, что впредь люди будут защищены куда лучше.
- Всё же я против данного цирка, - голос заместителя сильнее понизился в беспокойстве, он стал слегка бурчать в усы; тут он понял, что сильно хочет курить; заместитель чуть обдумал, что сказать, да так, чтоб всё было ясно, и чтоб быстрее откланяться - Увы, к вашему счастью, запретить я вам ваше развлекалово не могу, это привилегия Главы Города, а он сейчас у чёрта на рогах, и письма́ до него не дойдёт, но то не значит, что я вас не могу взять за грудки. Вы рискуете, молодой человек, - его рука, будто чужая, потянулась в карман за сигарами, но заместитель вовремя опомнился и снова заложил её за спину - К тому же меня пугает то, что вы сказали, что люди умрут. Прояснитесь, будьте так трижды любезны*, - заместитель смотрел грозно, исподлобья.
Мужчина замялся, чуть опустил голову.
- Я... погорячился. Никто никого убивать не собирается, я вам клянусь. Видите ли, люди при золоте готовы рассказать всё, что придёт в голову, но под страхом смерти, боясь, что за ложь они поплатятся, они отступают, не тратят ни моё, ни чужое время. Согласитесь.
Договорить заместитель ему не дал. Он сгорбился и погрозил сухим пальцем.
- Запомните, молодой человек. Если вы что-то вытворите, я напишу приказ, и вас выгонят из города, уж это я вам гарантирую. Безопасность граждан - моя обязанность, моя ответственность. И если вы перейдёте черту, вам может и срок грозить. Вы это осознаёте?
- Осознаю, дорогой человек, - он положил руку на грудь - Я уверяю вас, что мы не составим проблем в дальнейшем.
- То-то же, - заместитель стал выходить из возка - Хотите развлекать - развлекайте, так уж и быть. Ваши учения меня мало интересуют. Если они пойдут на благо города, то ради Бога. Только видьте берега. И пусть лучше люди разговаривают с вами один на один. Нече* позорить перед народом.
- Я бы с радостью, но таковы условия. Человек должен раскаяться в своём рассказе. Нет смысла глаголить в одни уши, - договорить он не успел, заместитель хлопнул дверью прямо перед его носом, давая понять, что разговор закрыт, и что боле слушать он не желает; мужчина застыл в изумлении и возмущении, он быстро вскипел чайником от того, что его так надменно оставили в собственном возке, будто провинившегося ребёнка, пригрозили, хлопнули его дверью и не дали сказать последнего слова; он оскорбился, но решив, что ругаться с данным человеком занятие рисковое, обиду проглотил.
Заместитель ещё что-то говорил за дверью, но неразборчиво, бормотал, будто скорее говорил себе, а не кому-то. Он ушёл скоро, торопясь, желая поскорей расписать ситуацию и написать Главе Города прошение дать ему временное полномочие на то, чтобы заместитель мог запрещать гостям любое действо, а не только то, что может быть опасным или неприемлемым. Дрожащими руками он достал с кармана* сигары, подкурил от зажжённой спички и бурно задымил.
- «Экая пакость, - думалось ему, пока он шустро шёл домой по улице, нервно куря - Придумали чёрти чё. Выдумали тут себе забавы, а я потом разгребай. Не помню, чтоб мне за такое доплачивали. С кого мне потом просить повышения жалования* за работу? А чуть кто помрёт, опять с меня спрос? И опять всё разгребай, и разгребай, и разгребай. Покоя нет! С могилы меня поднимут, коль будет мне отмерен час! Говорил я, говорил, чтоб дали мне полномочия для запрету. Мало ли им было прошлых инцидентов? Так я ещё остался виноват», - заместитель отпер дверь, нетерпеливо с жаром сбросил с плеч пальто, скинул сапоги и упал в кресло, опустившись руками на письменный, а временами и обеденный, стол, стряхивая сигару в пепельницу.
Вспомнилось неприятное. Два года назад в феврале мужики с города после масленицы решили пойти рыбачить. Кто на щуку*, кто на леща* и окуня*, а кто-то даже на капризную плотву*. Человек десять набралось. Заместитель, который тогда снова остался замещать Главу Города, ибо тот умотал к родственникам на Сахалин, об этом прознал и строго настрого рыбачить запретил, хотя права на это не имел, ибо был понижен в должности за то, что развлекательные пустяки часто народу запрещал, от чего те Главе Города нажаловались. Весна в тот год пришла раньше, не по месяцу, снега́ оттаяли, но река ещё стояла льдом, хоть и тонким. Горожане головами покивали, мол, всё поняли, а потом одним днём собрались и скоренько уехали на реку. Узнал об этом заместитель только когда к нему в панике прибежал человек. Проломился под горе-рыбаками лёд. Из десятерых выбрались четверо, один после слёг с лёгкими в больницу, так там и умер, трое утопло, достали со дна где-то месяц спустя, как потеплело и лёд сошёл, двоих унесло течением, так и не нашли, а одного объявили пропавшим без вести; никто не помнит, где он на тот момент был, ушёл ли под воду или успел уцепиться за берег, но то, что человек был, и всего их было ровно десять - говорили точно. Ругались страшно. Заместитель главы города рвал и метал, матерился, костерил всех, кто не послушал, писал письма Главе Города стопками, ждал справедливого ответа, но по итогу на все письма разом получил один большой жестокий ответ, в котором гласилось, что заместитель во всём виноват, что не уследил за людьми. Написано письмо было скомкано, без должных разъяснений, будто тот, кто его писал, очень куда-то торопился, и потратить много времени на должный ответ не соизволил. На это заместитель разгневался, написал ответ размером в три листа и отправил, а через время получил короткое письмо и бумаги о том, что в должности он понижен за конфликтную натуру. Прочитав о том, какие у него теперь обязанности и жалование, заместитель пошёл топиться, благо его кухарка, вовремя завидевшая страшное, предотвратила беду и отчитала, отпоила чаем и наставила на путь истинный, хотя сама через год утопилась в синей бочке вверх ногами, только стопы в сапожках видны и были.
Упомнив свою кухарку, заместитель достал с серванта графин и стопку, отрезал себе чёрного хлеба и помянул её беспокойную душу. Через время он успокоился, взялся за ручку и написал Главе Города прошение, описав ситуацию на целый лист. Обдумав, что на такое над ним посмеются, заместитель аккуратно бумаги сложил и спрятал, надеясь, что дописывать их не придётся.
Только после обедни хрупкая, тоненькая, но очень юркая девушка выступила перед гостем; она пригибалась, боязно глядела то через одно плечо, то через другое, будто от кого-то пряталась. Глаза её дрожали, сердечко билось испуганной птицей. Она тихо-тихо прошептала, будто ветер зашелестел травой:
- Могу рассказать?
Мужчина лет сорока тепло улыбнулся и промолвил:
- Рассказывай, дочка. Не осужу, а выслушаю.
Она глубоко вздохнула, сжалась и тихим колокольчиком затрепетала:
- Когда я была маленькой, в город часто приезжали гонцы с вестями. Рассказывали, что в мире творится, раздавали газеты и личные письма. Иногда приносили бандероли*... - она ненадолго затихла, дрожа, набирала в лёгкие воздуху - А потом... Началась война. Первого же гонца с этой вестью повесили на площади*. Другие гонцы не знали, что так будет и всё приезжали и приезжали в город с вестями одна хуже другой. Их поголовно то вешали, то топили, то сжигали, то рубили, - она сжалась ещё сильнее, как собачонка, предчувствовавшая удар палкой.
В спину ей прилетела сковорода, глухо стукнув по лопаткам и со звоном ударившись при падении о камни. Сухая женщина в заляпанном жиром и маслом платье метала молнии из противно-серых больших глаз. Её неистово трясло, словно изнутри её разрывало нестерпимое страшное чувство.
- Молчи! Молчи! - зашипела она хриплым прокуренным голосом.
Девушка согнулась, аки подкова.
- Ваши действия говорят о вашей причастности, - мужчина недовольно оглядел женщину, обвёл глазами горожан и укрыл девушку поданным ему тонким пледом - Если вам тоже есть в чём признаться, что же вы стоите, прижавшись бок к боку?
Женщина зло на него глянула, а после потупила глаза, спрятавшись за чужими спинами.
- С этого момента я прошу вас, дорогие граждане, более ничем не кидаться и не перебивать признающихся! Если вас страшит то, что секрет будет касаться вас - молчите или уходите!
Люди малость загомонили, словно шумные воробьи на дереве; после большая часть народа разошлась по домам или попряталась поодаль из любопытства.
- Продолжай, дочка. Я тебя слушаю, - он подал ей кружку воды и сладкий сухарик.
Девушка взяла кружку, жадно выпила до дна, утёрла слёзы, а от сухарика отказалась, помотав головой.
- И... один раз, - всхлипнув, она проглотила комок и продолжила - Приехал гонец. Голодный, промокший насквозь. Мы с ребятами перехватили его у ворот и расспросили, с какой вестью он пришёл. Он рассказал, что соседние сёла пожгли, люди сбежали, кто смог, а враг идёт по направлению в наш город. Мы ему поведали, что было с гонцами, просили, чтоб он уезжал, но некуда было. Лошадь устала, еле волочила копытами, да и он сам последними силами держался в седле. Его запасы промокли, хлеб раскис, остальное стухло. Мы решили его схоронить. Тайком провели в город сначала гонца, а потом лошадь. Спрятали их в конюшне моего батьки. Еду носили, одёжку чистую. Я сама ему его вещи стирала, штопала или новое шила. Гонец очень беспокоился, что весть до горожан так и не дошла. Подумали, подумали и придумали. Написали письмо с вестью, нарисовали печать, словили белого голубя* и к нему свёрнутое послание привязали. Я с ним лично к ГлавеГорода побежала. Ещё старому, он умер давно. Говорю: «Смотрите, что прилетело!» и птицу ему протягиваю. Он забрал, письмо прочитал, одолжил у мужика топорик и голову голубю отрубил, - девушка зашлась сильной дрожью, скрючено держала перед собой руки, то ли в прошении, то ли вспомнив, как держала безголовую тушку - И... и... - её дыхание перехватило задыхающейся икотой.
Двое взяли девушку под руки, а женщина умывала ледяной водой. Ненастье её отпустило только со временем; ком в груди спал, дышать стало легче. Она сама продолжила говорить, крепко зажмурив глаза:
- Он мне в руки голубя вложил, а головушку его на перья. Велел сжечь. Как дошла до конюшни - не помню. Меня ребята растолкали, спрашивали: «Что случилось!? Что случилось!?», а я словно только ото сна очнулась. Пришла в себя и разревелась. Птицу им протягиваю, сказать ничего не могу. Гонец и сам стоит белее белого. Голубя похоронили после и стали думать, как гонца из города вывести. Думали, думали и решили вот что, - она водила перед собой руками, обрисовывая в воздухе карту города - Ночью, как все улягутся, а сторожа расположатся на своих постах, мальчишки взберутся на колокольню и станут бить в колокола, а я и девочки в суматохе выведем гонца с лошадью за стену. Так и было. Колокола звенели на весь город. Люди выбегали кто с детьми, кто деньгами, кто с сундуками, кто со всем разом в руках. Все бежали к колокольне. Мы вывели гонца на лошади, и повели к воротам. Подошли, смотрим, а они закрыты наглухо. Повернули обратно. Поставили тюки сена лесенкой у конюшни и на крышу взобрались. Всё выше и выше по крышам! Так до высоких домов дошли, что ещё ближе к стене были, на стену гонца вывели и сами поодаль за ним побежали. Бежим, ищем хоть что-нибудь, чтоб его на другую сторону спустить, лошадь с гонцом где-то впереди скачут. Вдруг скрежет! Вопли! Лошадь ржёт! Подбегаем, а их не видно, не поймём, куда пропали. Меня подруга остановить успела, за руку схватила... - она всхлипнула, на глазах снова выступили крупные бусины - В стене... трещина была... Узкая. Её и видно-то не было. Вниз смотрим, а там они, - девушка утёрлась рукавом - Лошадь переломана в шее. Как тряпичная игрушка лежит... И гонец, - её плечи заходили ходуном, она закрыла личико руками - Грудью, видно, ударился; да так сильно, что лопатки из спины вышли и рубаху порвали. Как птица подбитая, всё в небо смотрит, - она снова заревела, словно всё ещё видит несчастных - И гремит! Бам! Бам! Бам! Я с той поры больше колокола слышать не могу! Всю душу выворачивает! - она взвыла, подобно перепуганной косуле.
Женщина взяла её под руку и увела к повозкам отпаивать чаем. Мужчина лет 40 печально посмотрел ей в след и тяжело вздохнул. Вдруг он услышал тревожный, быстрый, глухой топоток, будто к нему подошёл молодой олень. Повернувшись, он никого не увидел. Только чуть опустив голову, мужчина заметил низенького мальчишку пятнадцати годков от роду, который смотрел на него голубыми внимательными глазами.
- Можно и я расскажу?
Мужчина удивился: «Такой молодой, а уже за душой держит страшный секрет».
- Рассказывай, сынок. Не осужу. Выслушаю, - он чуть пригнулся к нему, чтоб лучше слышать.
Мальчик боязно оглянулся, быстренько выискивая в толпе знакомое лицо, торопился, будто его подгоняло время. Никого родного не увидел и полностью развернулся к мужчине.
- Я не отсюда. Мы с матерью ездим то тут, то там. Дом в деревне пришлось оставить. Работы нет, жить не на что, кормиться нечем. Уехали по большим городам и набрели на один военный. Устроили нас на швейную фабрику. Шили для военных, хотя тётки говорили, что раньше фабрика, что только не шила: и платья, и пальто, и костюмы. С войной всё изменилось. Одна тётка так горько рассказывала, мол: «Лет 10 уже цветастой ткани не видела. Один чёрный да «пятнистый»*. Сил больше нет, я будто тьму ночную сшиваю!». Мы там совсем немного проработали, меньше года. Иногда такое бывало, что ткань заканчивалась, и рабочих отпускали по домам на неделю или две, пока новую партию не привезут. Очень тяжко было, нерабочее время не оплачивалось же. Пока ждали, искали другие работы, потом снова вставали за машинки, через время опять отпустят. Так и в тот раз было. Отпустили нас. Мы тогда у той самой тётки жили, мол: «Жалко вас, а я одна живу!». От неё и узнали, а та с десятых рук узнала, что завод по изготовлению тканей разбомбили, да так, что камня на камне не осталось. А через неделю всех рабочих, кто шил, распределили в обувной цех валенки* валять. С месяца 2 мы там работали, а потом снова сообщение. Ферма, которая нам шерсть поставляла, сгорела дотла. Враги разграбили, а потом подожгли. Тут уже вся фабрика встала. На ткань нового поставщика так и не нашли, большинство заводов либо подбиты, либо оккупированы врагами для проживания, либо распущены и закрыты. Вот и нашу фабрику закрыли. Пока я часами бегал и искал работу, хоть какую-то, мама в детский сад нянечкой устроиться смогла, а тётка уехала на время. А как приехала, рассказала, мол: «Есть одна работа. Выездная. Машина будет забирать по утру и увозить на двое суток, а потом возвращать». Мама согласилась. Брать она меня не хотела, но я ей пригрозил, что тёткину квартиру спалю, если меня не возьмёт. Она за сердце схватилась, кричит: «Ты что!? Дурной совсем!?», а я не мог по-другому. Боялся за неё. И до сих пор боюсь, - он крепко сжал мужчину за рукав - Как же она там без меня? Кто ей спину прикрывать будет? Поехали. Утром часов в 5 нас забрали на машине и поехали, а сами сидим и не знаем: Куда нас везут? Что мы будем делать? Привезли нас в поле. Вокруг утренний туман, холодно. Мы с мамой первые из машины вышли. Нам водитель нож протянул и говорит: «Вот поле, вот нож. Ходите и с солдатиков одежду с обувью снимайте. Если тело закоченело - валенки режьте от подошвы пятки по голенищу*. Сапоги не резать. Там либо шнуровка, либо молния. С одеждой - как получится. Врагов не трогать». Я и сам закоченел от его слов, да таких спокойных, будто мы не мёртвых раздевать приехали, а картошку копать. Люди всполошились, кто-то в машину забился. Я посмотрел на маму, думал, как быть. Она тихо плакала от безысходности, её сильно трясло. Я и сам заплакал, - из его голубых глазёнок потекли горькие слёзы - Смотрел на неё, плакал и думал: «До чего же докатилась жизнь, что мы воруем у покойников?» - он утёрся рукавом и сурово по-взрослому взглянул мужчине прямо в глаза - И пошёл же. Взял нож и пошёл, а что оставалось делать? Не пошёл бы, мёрзлую землю бы ели! Я пошёл, и за мной пошли. Мама пошла, тётка пошла. Но у первого же солдата кольями встали и стоим. Долго стояли. У него сапоги были. Я нож убрал, и расшнуровывать стал. Он уже «дубовый»* был. Мама с тёткой за плечи его взяли, тянут, а я за сапог тяну, потом за второй. Сняли, - две крупные бусины скатились по раскрасневшимся щёчкам - Потом одежду. И так всё утро. А потом и всю обедню. Когда нас уже в машину звали, я с одного пытался пальто снять. Крепкое, чёрное, дорогое с виду. Пока снимал, нащупал в кармане кожаный блокнот с карандашом. Листаю, а прочитать ничего не могу. Меня как молнией ударило, когда я понял, что солдат не наш. Да и не солдат он, скорее всего, а генерал. Я его только потом перевернул, смотрю, и лицо статное, и на фуражке золотой шнур, а не ремень. Не могу больше сказать, но чувствую, что это генерал был. Время поджимало, чтобы больше думать. Меня уже и мать тогда звала; я с него быстро, что успел, содрал, и бегом обратно. Как в машину сел, так и сам мертвее мёртвого. Сижу и думаю: «А скольких мы со своими перепутали? Сколько сейчас там лежит солдат наших и не наших?». И ведь не отличишь их! Все люди! Ни рогов, ни копыт лишних нет! А душим друг друга, как будто сле́пы и не видим, кто перед нами стоит!
Мальчик сорвался. Он надсаживал горло* о несправедливости, корил войну и всех её зачинщиков. Мужчина стоял ровно, следил, чтобы кто-нибудь что-нибудь в него не кинул, и внимательно слушал.
- Это ведь взрослые люди, - он поутих, чуть охрип, но продолжил говорить; его глаза блеснули крохотной надеждой на желанные ответы - Что такого могли не поделить взрослые люди? Почему не смогли договориться? - мальчик громко топнул ногой, подняв облачко пыли, расставил руки и в сердцах крикнул - ДА МЫ ВЕДЬ ДАЖЕ НЕ ЗНАЕМ, С КЕМ МЫ ВОЮЕМ! ЗА ЧТО МЫ ВОЮЕМ?!
- Тимоша! - встревожено вскричали из толпы.
Мальчик чуть сжался, пыл его утих. Извиняясь и причитая, грузная женщина вышла из толщи людей, шикая на цокающих недовольных граждан, которые «Встали, как увальни, и подвинуться не могут!». Мальчишка, чувствуя, что ему попадёт за рассказанное, пустился бегать по площади, подняв и себя и мать на смех перед жителями города. Семейная драма привлекла больше народу, и площадь оживилась в разы. Краснея от стыда и задыхаясь от бега, женщина наматывала круги за своим негодником, тяжело выкрикивая: «Тимоша! Тимоша, поганец!». Гогот площади резко смолк, когда она оступилась и больно ухнула на камни. Женщина тихонько обидно заплакала. Сын тут же остановился, встал колом на секунду и повернул назад, упал перед ней на колени, осторожно пытался помочь ей встать. Из толпы повыбегали люди, гости и мужчина подбежали, обступили её полукругом. Мать подхватили с двух сторон и осторожно повели к повозкам. Она сильно ободрала колени и руки. Мужчина после проводил помогавших горожан и объявил, что пока секретов хватит. До завтрашнего полудня опрашивать никого не будут. Люди разошлись.
За высоким забором, воровато оглядываясь и щерясь в полосы меж досок, с интересом глазели. В рядок стояло человек пятнадцать, у большинства на плечах сидело по человеку. Почти все и сами хотели отвести мужчине душу, рассказать, пожаловаться. Но не хватало духу. Кто-то таил мелкие пакости, за которые было просто стыдно, кто-то прятал секреты посерьёзнее, с воровством и предательством связанные, а кто-то молчал и собирался до самой могилы молчать о том, что натворил.
За мужчиной лет 40 с жадным интересом наблюдали тёмные, почти чёрные, глаза, прильнув к узкой прорехе забора: один вороний, другой человеческий. По ту сторону, согнувшись, стояла девушка лет двадцати пяти, а на плече её сидела птица. Она одна не переговаривалась с рядом стоящими людьми и не отрывалась от представления. Старое платье в пол закрывало босые стопы, глубокие карманы висли от тяжёлой связки ключей и кошеля, жирно-маслянные волосы толи тёмно-русые, толи чёрные были собраны в косу и спрятаны под косынку в крупный цветочек и с жёлтыми пятнами. Противная тётка, что присвоила себе дом после смерти матери, вечно заведовала кухней, а после готовки сначала случайно, а позже специально, использовала косынку вместо тряпки, отмывая ей все столы и натирая чугунные сковородки маслом. Отстирать его до прежнего цвета не вышло, но хоть волосы держит исправно, как и раньше. Мыло, от которого чесалась голова и лицо, закончилось ещё с неделю назад, а яйца брать тётка строго настрого запретила*. Когда гости заговорили, что научат делать золотые монеты, девушка только и думала: «Получу монет, буду душистое мыло с ягодами покупать, а не эти кирпичи на жирах*». За юбку её сильно потянули. Девушка повернула и опустила голову, от чего ворона по её лопаткам бочком перебралась на другое плечо. Цепкой ручкой её за ткань держала чумазая девчушка лет 5-6 с грязными косичками, больше походившими на козлиные, что иногда заплетали хозяйки своим козлам, да повязывали бантиками. В другой ручке она держала корзинку с маслом и сметаной. Девушка вынула из кармана кошелёчек, отсчитала тринадцать монет и вложила маленькой в ручки.
- Маме отдай. И скажи, что корзинку я позже верну.
Девчушка кивнула, сжала деньги в кулачках и мелким топотком убежала куда-то за дома. Ворона по-хозяйски уселась в корзину, подвинув товар в сторонку. Убедившись, что больше ничего интересного не будет, девушка взяла корзинку за ручку и ушла восвояси.
На улице у своего двора она чуть задержалась, походила кругами; домой совсем не хотелось, девушка тревожно металась, понимая, что в доме не будет ничего хорошего. Наконец она села на скамейку и просидела так с час, пока до боли не замёрзли ноги. Она поздоровалась с дворником и быстро ушла, не услышав, поздоровался ли он в ответ или нет.
Дома её с порога облили словесной грязью, мол: «Почему так долго?», «Где ходила?», «Где кошелёк?». Девушка невольно сжалась плечами, поставила корзинку на стол и промолчала.
- Где кошелёк!? - требовательно скрипуче прикрикнула на неё женщина, которая в свои 35 лет выглядела сухой старухой.
При первой же встрече девице почудилось, что на пороге стоит не тётка, а осеннее дерево с оборванными тряпками на ветках. Как после оказалось, с рук её страшно висела морщинистая сухая кожа, лицо плыло щеками, вислые груди дотягивались до самого живота, особенно, когда она горбилась, сам же живот некрасиво морщил ткань одежды, складывал гармошкой. На голове торчало 3 дохленьких пера, она имела тощие больные ноги с обвисшими бёдрами, неправильные стопы и большие страшные глаза с редкими искусственными ресницами. Как девушка потом узнала, тётка лечилась редко, изъяны за изъяны не считала, вечно была в долгах и никогда не отдавала взятую сумму в долг обратно, мол, ничего не подписывала и денег якобы не брала, закрывала дверь и больше не открывала, а потом и вовсе претворялась, что людей перед ней не знает. Редко работала то здесь, то там, быстро увольнялась, через месяц или два. Большую часть жизни не имела ни гроша в кармане, но при этом одевалась недёшево, цинично или даже вульгарно. Когда она явилась на порог, картина была примерзотная; при своей-то образине она стояла в дорогом платье, красных сапогах, с подобранными на богатый манер волосами, перстнем на безымянном пальце и с жирной стойкой помадой на губах неясного тёплого гнилого цвета. Сейчас же спустя столько лет толком ничего не поменялось; тётка всё такая же образина, одета в старые лапти и мамино платье, которое она без стыда посмела надеть без спросу.
- Я тебя, поганка, спрашиваю! - она сильно тряхнула девушку за руку - Где кошелёк? На что спустила деньги? - тётка с самого утра изводилась от болей в ногах, от того была злой, как не упокоенная нежить; девушка это понимала и знала, что проще будет пережить день или два, желательно вне дома, и всё у неё пройдёт, она утихнет и станет прежней ворчливой пакостью, которая будет шуршать по дому и либо погавкивать на девушку за провинности, либо полностью её игнорируя, но до этого момента нужно дожить.
- Не ваше это дело, простите, - спокойно ответила названная племянница - Я их сама заработала и они останутся у меня. Масло и сметану я за свои кровные купила, хотя это была ваша прихоть. Берите, пожалуйста, - надеясь откупиться, сказала она.
- Пока ты в моём доме живёшь, твоего здесь ничего нет, - выпучив гневные глаза, зло ответила женщина, тыча пальцем себя в костлявую грудь - Заруби себе на носу - ты неблагодарная ты сволочь, - взъелась женщина - Ты мой хлеб ешь! Моим супом брюхо набиваешь! Моим чаем сёрпаешь! Да без меня ты бы на улице с голоду померла. Ноги мои мыть должна да воду эту пить, изверг, чёрная ты шпага французская*. Околела бы без меня!*
- Вы меня простите, конечно, но дом этот не ваш, а мамин. Хлеб у вас каменный, зубы сломаешь, супы пресные и свежих овощей там не видать, а чай я покупаю на рынке. Если вы что-то хотите, просто попросите вежливо и я куплю. Давайте не будем ссориться, я вас очень прошу.
- Ты мне ещё указывать будешь? - тётка метала молнии из глаз, кричала так звонко, что, казалось, у неё выпадут передние зубы - Хамло! Тунеядка! Да твоего здесь ничего нет!
- А из вашего здесь было только ваше платье, которое вы проиграли в пасьянс*, да сапоги, которые вы обменяли в ломбарде на блохоловку*.
Женщину затрясло от злости, с её кожи посыпался мелкий песок с пылью. Она влепила девушке затрещину по голове рукой, что была в муке, потом ещё раз, и ещё, как собаку, да так звонко, что в черепе трещало. Она вывернула ей карманы и махом подобрала кошель, упавший на пол.
- Я на этот дом имею полное право! Если бы не моё милосердие, ты чай была б уже на улице! И что же, что моя сестра тебя подобрала? Ты ей никто, и мне ты никто, и звать тебя никак. И дому ты этому не хозяйка! Мышь, не бо́ле!
Девушка бессильно потупила глаза; «"Спасибо" бы хоть сказала» - думалось ей, пока тётка ещё что-то кричала, а собственный здравый смысл корил за то, что она снова повелась, согласилась и попала в капкан. В первую их ссору она вскипела, показала зубы, по итогу получив по голове раз пятнадцать, потом ремнём с дюжину раз то по спине, то по ногам, а потом и вовсе оставлена в тесной кладовой без света и воды на двое суток. Под полками она тогда нашла банку солёных помидоров и втихую ела. На второй раз девушка снова попыталась в обиду себя не дать, но по итогу была привязана ремнями к батарее, по сему итогу уснув и к ней прислонившись, от чего получила сильные ожоги на спине и плечах. На третий раз она долго пыталась поговорить с тёткой, но в итоге спустя пять часов непрерывного гороворения сорвалась, наорала, разбила у тёткиных ног вазочку с давнишними конфетами, за что была выгнана на улицу в одном платье и кофточке. Девушка билась в дверь два дня, а после ушла в город. Шла она бездумно, долго, пока не набрела на церковь и застыла, когда стали звонить колокола. Будучи совершенно неверующей, девушка почувствовала сердцем, что хочет искренне помолиться. Мама, в отличие от других религиозных, не заставляла её учить наизусть молитвы, читать псалмы и строго следовать слову Божьему, боясь маленьких провинностей, только просила иногда по воскресеньям ходить с ней в церковь и слушать, как люди поют. Медленно осев на лавочку, девушка сцепила руки замком и тихо шёпотом молилась без молитвы, попросив только о том, чтоб тётке стало лучше, чтоб они смогли помириться и спокойно жить, и чтоб потихоньку всё стало налаживаться. Она расплакалась. Тихонько, горько вздыхая, приложив сцепившиеся руки ко лбу. После она села под забор рядом со старушками и стала просить милостыню, протянув ладошку. Сидела так две недели, пока мимо один раз не прошла тётка, мельком глянула и пошла дальше, но через секунду остолбенела, резко бросилась обратно, кинулась к ней обниматься и плакать. За руку она привела девушку обратно, нагрела воды для ванны, приготовила ужин. Тётку в тот вечер совсем было не узнать; она вертелась вокруг девушки, как наседка, кормила горячим с ложечки, мякушку хлеба комкала пальцами и клала той прямо в рот. Сама она поела только после, когда девушка откушала и спокойно пила чай из кружки. После ужина выпили; тётка достала коньяк, на тарелочке выложила нарезанный Эмментальский сыр*, копчёной колбаски, горький шоколад, лимон и апельсин дольками, а потом спустилась в подпол и достала с самого угла маленькую баночку чёрной икры*. У девушки глаза на лоб полезли. На вопросы: «Откуда?», «Зачем?» и «На какие деньги?» тётка вяло махнула рукой, с грустью взглянула на баночку и ответила, что это был подарок от любимого мужчины, когда они ездили отдыхать на дорогое море. Только вот причиталась к этой баночке ещё перламутровая ложечка*, которая полюбилась и ценилась тёткой сильнее, чем сама икра. Увы, она давно потерялась; толи осталась где-то в очередной съёмной квартире, толи сломалась, и ещё пришлось выкинуть, толи ещё что-то; сама тётка считала, что ложечку стащила сестра её любимого мужчины, когда была в гостях, но доказательств тому у неё не было, просто так чувствовала. Баночку она хранила на память, а тут вдруг вспомнила, а раз вспомнила, значит, повод хороший, чтоб ей откушать. Пила тётка сначала умеренно, но потом, как припьянела, не стеснялась хлестать с горла, хоть и маленькими глоточками. В сердцах рассказала, что девушку все те дни искала, переживала страшно, не находила в доме себе места. Что в церкви была, потому что молилась за её возвращение, причём была она там впервые, проходила мимо, как вдруг её туда потянуло странной силою.
- Не зря, значит, не зря. Не за просто так меня туда потянуло. К тебе потянуло, как знал кто, что ты там, а я тебя ищу. Вот знал же! Знал! - уже совсем пьяная говорила тётка, пока не отрубилилась прямо на столе.
Соседи после, как её увидали, девушке сказали, что тётка горько по ней плакала, ходила по домам с её фотографией, писала в газеты. Сама она, видно, признаться в таком постеснялась, ибо на вопросы девушки об этом сказала, что соседи дурь мелят, и такого не было. Но холила и лелеяла тётка названную племянницу совсем недолго. Уже через месяц опять они поссорились, да так, что не разговаривали друг с дружкой пару недель. Легче в то время не стало, постоянно давило ужасное чувство, то самое, когда при ссоре люди между собой не разговаривают, но живут под одной крышей; зато девушка ещё тогда запомнила тёткины глаза, которые говорили громче её хриплой глотки: «Я с тобой не разговариваю!». Так и сейчас. Всё те же глаза, от которых хотелось спрятаться в самый дальний угол и высунуться только тогда, когда тётка уйдёт из дому.
Спрятав кошелёк в передний карман фартука, женщина запустила руку в корзину и охнула. Ворона грозно закаркала, выпрыгнула из корзины, расправила крылья и бочком заскакала к краю стола.
- Я ж к тебе не лезу! - каркала ворона*.
Девушка ухватила птицу руками и убежала к себе в комнату под возмущения тётки о том, что названная племянница посмела пустить «чумную курицу» к продуктам. Слова эти были скорее сказаны в воздух, чем девушке напрямую, но спокойнее от этого не стало, ибо тётка стала обвинять её во всевозможных бедах и ненастьях, громко так, чтоб её отовсюду было слышно. Ранее, когда она разговаривала сама с собой на весь дом, девушка лишь пожимала плечами и садилась у себя вязать, отвлекаясь и в конец переставая слышать её брюзжание. Сейчас же ни через треть часа, не через час, как бывало, легче не стало. Скорее наоборот, будто тётка клеветала на покойницу, которой только и оставалось слушать и глотать оскорбления, и которой только в самом-самом большом озлоблении можно было себе позволить ветром хлопнуть дверью или шугнуть кошку, чтоб та опрокинула вазу с цветами. Была б ещё кошка.
Час за часом до самого позднего вечера девушка вязала себе носки по колени, но часто распускала насколько рядов и вязала заново. Гости не давали покоя; она всё думала и думала, что им можно такое рассказать, чтоб не соврать, и чтоб не закидали камнями. Был один секрет, что девушка таила и никому, даже бумаге, не рассказывала никогда. Душный, жадный, масляный, страшный секрет, змеёй сжимавший её лёгкие каждый раз при воспоминании, голодной крысой выедавший её изнутри, грязным снегом холодил её нутро...
- «Снег?» - перед её глазами предстала чёткая картина: отец, лежавший в белом «покрывале», пушистый снег большими хлопьями неспешно падает с чёрного утрешнего неба, ещё нетронутого солнцем, горящие тёплым светом ламп окна близстоящего здания. Девушка, наконец, вспомнила то, что можно рассказать, в чём можно признаться, за что осудят не все, если, конечно, кто-то вообще осудит.
Ночью перед самым сном, когда пряжа закончилась быстрее, чем девушка успела довязать носок, она встала, тихо спустилась к кухне, надеясь найти что-то съестное, но замерла испуганной мышкой, завидев сидящую за столом тётку. На столе перед ней тускло догорала тоненькая церковная свечка, стоял пустой стакан и пузатая бутыль наполовину выпитая, тарелка с нарезанным сыром, колбаской и огурцом. На её плечи была накинула старенькая, тяжёлая, чёрная шаль с пышными пионами, седые волосы собраны в пучок. Тётка в горькой печали роняла слёзы, уложив голову на ладонь и слушая заунывное женское пение из радио, без музыки, балалайки и баяна, только голос.
- Стоит над мохилой девчонка лет восемь*, - протяжно пело радио.
Тётка налила себе в стакан не больше четверти, выпила махом, с горьким выдохом и «Ой!» всплакнула и закрыла глаза рукой, утирая их пальцами. Девушка, расчувствовавшись, подошла ближе, пригнулась к ней, заглядывая в сморщенное лицо, и что-то тихо спросила. Женщина тяжело пьяно подняла голову, проморгалась, сгоняя сырость, и поменялась в лице, узрев знакомое личико. Её лицо выражало ту самую старческую эмоцию, которую могли явить на своём лике только пожившие десятилетия люди - опущенный в уголках рот, повисшие сильней морщины, раскрытые мокрые глаза, печальные, озадаченные, испуганные, возмущённые и стеклянные благородным стеклом, которые чуть не плакали или готовы были расплакаться.
- Ой, мышка моя, - ласково проговорила женщина - А ты чего не спишь? Уже ночь давеча. Пора бы. Завтра же тебе на работу. Или выходная?
- Рабочая я завтра, тёть, рабочая, - ответила ей названная племянница, покраснела, но ответила; с последней работы она ушла сама, долго терпела, но ушла; с тех пор её больше никуда не брали, пришлось крутиться, то поможет кому с хозяйством, то разнорабочей на фасовку на пару смен, а то и на недели, возьмут, пока работник из запоя не выйдет, то на продажу что-нибудь изготовит; прошлой зимой в морозы у неё скупили всё вязание, девушка стала брать заказы, сутками не выходила из комнаты, только бы успеть закончить работы, но к весне спрос пропал; вырученные деньги она схоронила, тратила только по большой необходимости, пока тётка не стала давить, мол: «Раз в этом доме живёшь, то покупай продукты!», а потом и вовсе стала забирать кошель; признаться ей девушка боялась, поэтому постоянно врала и приносила копейки, перебиваясь подработками - Не спится. А вы чего не в кровати?
- Да хотела, - она чуть махнула рукой - Уже спала, как сестра моя ко мне во сне явилась. Всё сидела за кухонным столом, что-то мне рассказывала. А кухонька-то знакомая, из нашей старой квартиры. Да ты садись, садись, негоже стоять, пока рассказывают. И кружечку себе поставь.
Девушка достала со шкафчика кружку и послушно села напротив неё, удивляясь всё больше, насколько собеседница с ней нежна и с какой теплотой разговаривает, будто это и вовсе другой человек. Всплакнув, тётка подлила себе в стакан, а после налила в кружку из бутылки.
- А потом и говорит: «Ты сядь ко мне, скушай пирожок», так я от собственного плача и проснулась. При жизни ещё, пока мать на двух работах себя гробила, Царствие ей Небесное, она меня утишала. Наготовит, было, вкусного, пирогов настряпает, ватрушек, компот сварит, посадит напротив себя и расскажет что-нибудь, отвлечёт, убаюкает. Самой-то завтра в школу было. Вот она меня поба́ит*, уложит, уроки сделает, поспит чуток, а по утру поведёт в школу. На разных этажах были, я её после дожидалась и вместе с ней домой шла. Она мне всю жизнь мою как мама, только её и слушалась. Разница-то всего-то в десять лет, а такая взрослая она мне казалась, - она взялась за стакан - Помянуть надо бы, всё ж дата. Я только, когда на календарь поглядела, поняла, почему она ко мне приходила. Видать, отпустили её на минутку повидаться к нам, - она призадумалась, а после тяжело вздохнула - Давай, мышонок, не чокаясь*, - женщина чуть приподняла стакан и выпила.
Залпом выпив из кружки до дна, девушка перекосилась лицом, горько всплакнула и закусила ядрёным уксусным огурчиком. Она промолчала о том, что до маминой даты ещё далеко и тётка ошиблась. Женщина опустила голову на руку и взглянула на девушку мокрыми печальными глазами.
- Ты прости меня, мышка, - вдруг искренне проговорила она - За всё прости. Не заслужила ты, чтоб я тебя шпыняла. И выгонять тебя с дома я не буду, не переживай.
- Почему ты меня ненавидишь? - с комом в горле спросила девушка, чуть ли не плача.
- Потому что страшно виню. Я виню тебя в том, что ты не уберегла мою сестру, хотя была здесь и могла предотвратить всё. Мне она всё время писала, что ты умница и нарадоваться тобой не может. Как думаешь, с какими чувствами я читала известие о том, что её не стало, хотя ещё неделю назад получила письмо, что всё хорошо, что ты у неё молодец и что она всего лишь чуть больна? - её глаза переменились, зажмурились в горьком плаче, а потом посмотрели злобно на покрасневшее в горе лицо; девушка молча роняла слёзы, вжавшись спиной в стул - Куда ты ездила, пока она болела?
- В город работать, - тихо-тихо одними губами ответила она, обливаясь слезами.
- Помогла работа? С чем ты по итогу вернулась?
Девушка покачала головой, сжала губы, тяжело дрожащее вздохнула и ответила:
- Нет. Меня уволили потом. Никому я там не сдалась, ещё и сбежала обратно, как мне письмо пришло, - она горько всплакнула, утёрлась рукавами, тихо плача.
- Ну и нахер надо было туда ехать, ты мне скажи? - зло спросила у неё тётка, упрекая её и тряся ладонью перед её лицом, будто вот-вот при неудачном слове готова была влепить девушке пощёчину.
Ответить девушка не смогла, только плакала, вспоминая, как всё было и как закончилось. Женщина взяла её кружку, громко ухнула ею перед собой, налила щедрую половину и грохнула её дном по столу перед девушкой, чуть не отбив той руки.
- Пей и иди. Спать надо, - она отвернулась к окну, положив голову на ладонь - Утром компота выпей и салатика свежего с маслицем пожуй, а то не хватало, чтоб с работы попёрли, что ты пьяная пришла. Мне позор будет. Что соседи скажуть*?
Плача, девушка выпила до дна, закусила тремя кусочками колбаски и спешно ушла. Ещё с часа два она ревела в одеяло, потом включила лампу, села распускать носок и вязать его заново, лишь бы занять голову. Она всхлипывала, подвывала, утирала рукавами глаза, которые уже были разодраны в мясо грубой тканью и жутко болели. Ворона ходила рядом, заглядывала хозяйке в лицо, брала клювом пряжу и поднимала её, протягивая ей, надеясь, что это хоть как-то поможет. Потом она притащила расчёску, села девушке на плечо и стала проводить ей по волосам, небрежно так, неумело, будто ребёнок, видя, как прихорашивается мать, захотел помочь или поиграть в цирюльника*, по итогу напортачив по полной. Легче от этого не стало; девушка расчесала рукой растрёпанные лохмы, обняла птицу и улеглась, выключив свет.
Утром, когда солнышко только-только показалось, девушка встала с постели с тяжёлой головой и ушла умываться. Тётка ещё крепко спала у себя, продрав глаза только ближе к двенадцати дня, выйдя из своей берлоги на запах блинов. Она села в своё кресло, украла ноги пледом и сонно взглянула на названную племянницу мутными глазами.
- Ты шоль выходная сегодня? - скрипуче хрипло спросила тётка, облизывая сохлые губы и совершенно позабыв о вчерашнем.
Ворона, завидев женщину, настороженно пугливо опустила голову, приподняв плечики, и тихонько стала отходить бочком, потом взлетела на открытую дверь, нахохлилась и затихла, наблюдая то одним, то другим глазом.
- Выходная я сегодня, тёть, выходная, - тихонько ответила девушка.
- А лучше б работала, - упрекнула её она - Что ты? Не могла ещё себе смену взять?
- Так отдыхать ведь тоже надо.
- Да на тебе, кобыле, ещё ездить и ездить, - она поёрзала в кресле, усаживаясь.
- А вы-то сами? А? Тёть? Работать изволите?
- Ещё бы. Сдалась мне твоя работа. Вот помрёшь, тогда и посмотрим. А так мне работать не к чему, ты ж есть.
- Помру? С чего бы? - нахмурилась девушка.
- А притом, что ты скверная. Тебя убьют быстро, так что сильно планов на жизнь не строй. Поставь чайник.
- Кто б говорил, - под нос сказала названная племянница, включая газ.
Она поставила тарелку с горячими блинами на стол и села. Под упрёки женщины, девушка быстро поела, не дождавшись чаю, и пошла к двери.
- Идёшь куда? - скорее возмутилась, чем удивилась, тётка.
- Смену возьму, - буркнула та в ответ.
- Вот в этом? - она махнула рукой сверху в низ, пренебрежительно цокнула, закатив глаза - Сними, не позорься.
- Голиком идти? - девушка взглянула на неё уставшими замученными глазами.
- Да лучше уж голиком. Ну, вот взгляни, на кого ты похожа?
Девушка обессилено упала головой назад, тяжело вздохнула, чуть ли не плача, а потом сказала в сердцах:
- Как же вы мне надоели. Продыху от вас нет.
- Ой, ой, бесстыдница! - закачала тётка головой, скривив лицо в мразотной обиде - Да я ж как лучше хочу. Для тебя, дуры, стараюсь. Вот кто тебе ещё правду скажет?
- Но лучше вы не делаете. Мне в собственном доме из-за вас плохо. Мне возвращаться сюда не хочется из-за вас. Прекратите, пожалуйста, - в некоторых словах она повышала голос, но держалась, чтоб не вскричать на женщину.
- Ну, так и живи на работе, - грубо и невозмутимо ответила ей тётка - Толку-то от тебя здесь? Пусть тебе там паласик постелют, много ли тебе надо? Сюда только деньги носи и живи там спокойно.
Девушка от возмущения напряглась плечами, вздохнула воздуху, но смолчала, горько проглотив обиду, ибо понимала, что тётка её, возможно, специально выводит на скандал, или в конец пропила последние мозги, от чего не мыслит, что говорит. Опустив глаза в пол, она сглотнула ком и скороговоркой промолвила, предчувствуя ссору:
- Подите спать, а то у вас голова заболит.
- Я чаю жду, вот после чая пойду, - в наглой манере проговорила та, уминая блины.
- Я сама вам заварю и принесу, идите, - быстро сказала девушка, чувствуя, что к горлу подкатывает, а глаза наливаются слезами.
- Заметь, не я предложила, - она встала с кресла, но уходить не спешила, сложила плед, пригладила его и стала в поучительном тоне давать девушке инструкции - Как кипяток подоспеет, подожди минут десять, сразу не заливай, а то заварку сожжешь*. Кипятка полную кружку налей, заварку подержи подольше, но чтоб не горько было. Молока не надо. Ложечку только самую маленькую с журавлём возьми, других мне не надо. Сахару две чайные без горки, будет слишком сладко, сама пить будешь. Слышно меня? Сахару, говорю, без горки две ложечки.
- Да поняла я, идите уже, - закипая, аки старый чайник, раздражённо шустро проговорила ей девушка.
- Ты как со мной разговариваешь? Я тебе говорю, как надо, ты что тут устраиваешь?
Тётка возмущалась ещё с четверть часа, но после устала, взялась за разболевшуюся голову и ушла прилечь. Чайник к тому моменту уже успел просвистеть и чуть остыть. На скорую руку девушка небрежно заварила ей чай, со звоном бросив ложечку в кружку, схватилась за ручку и прошла в спальню к женщине, застав ту спящей без задних ног. Поставив кружку на табурет, она тихо выкрала из кармана маминого платья свой кошелёк, пока тётка храпела, аки больная свинья. После ещё раз взглянула на платье и аккуратно сняла его со стула.
- «Не на тебя мама его шила. Не тебе носить», - подумалось ей.
Она вдруг вспомнила, как в первый раз увидела мать в гробу и как ругалась на следующий день с тёткой, что та, вместо того, чтобы одеть маму в её любимые одежды, облачила тело родственницы в грязные лохмотья и лапти, а одежды присвоила себе. Тут же она зло взглянула на спящую женщину; ей страшно захотелось придушить её фартуком или окунуть головой в кипяток, но время поджимало. Она и так хотела быть на площади к утру, но не уложилась во времени и по итогу сейчас припаздывала. Подобрав юбку, девушка юрко выбежала из дома. Ворона вылетела следом, усевшись у неё на плече, стала что-то торопливо гоготать, будто жалуясь на тётку.
- «Стыдит так, что сердце ходит ходуном, а сама чтоль лучше? Твоё счастье, что по мне тикают часы», - вскипала от злости девушка, сжимая рукава в кулаках.
На площади почти никого не было: двое мужчин курили в стороне, мальчишка разместил лавочку с булочками и пирожками, три женщины негромко переговаривались поодаль. Прикупив у мальчика пирожок с капустой, девушка села подальше и притаилась в скучном ожидании. Всяко лучше, чем выслушивать тёткины бредни и получать от неё нагоняи, когда она проспится и встанет.
Ближе к двум часам собралась толпа. Поодаль, заложив руки за спину, стоял заместитель главы города. Вид у него был хмурый, кустистые брови грозовыми тучами нависали над глазами, чуть сгорбленная спина придавала его силуэту очертания хищной птицы. Мужчина лет 40 вышел из-за повозок, улыбнулся и объявил тёплым голосом:
- Рад видеть вас сегодня в добром здравии. Можем начинать. Расскажите свой самый страшный секрет.
Девушка уже было вышла из толпы, но к мужчине быстро подбежала женщина лет 30. Она прижимала руки к груди, боязно оглядывалась на людей; длинная юбка вздрагивала от каждого её движения, будто штора при открытом окне. Кудри её были туго стянуты в хвост, а голову укрывал цветастый платок, красиво повязанный на затылке бантиком.
- Вы точно не осудите? - робко и очень тихо спросила женщина.
- Не осужу, выслушаю. Рассказывайте, - мужчина добро смотрел на неё, раскинув руки на манер объятия.
Женщина говорила необычайно тихо, почти шёпотом, поэтому люди придвинулись чуть ближе. Мужчина чуть наклонился, повернувшись к ней правым ухом*.
- Года два назад это было. М-может три, не помню, - она запнулась, но продолжила - Ко мне родственница приехала. Дальняя. Толи сестра мне двоюродная, толи кому-то племянница. В общем, так и не поняла я, кто она мне и моим детям, но моя мать, Царство ей Небесное, родственницу вспомнила и радушно пригласила к нам в город. Посидели, выпили наливки, отужинали, а после мать начала настаивать, чтоб я родственницу приютила. Мол: «У меня домик маленький, даже положить её негде, а у тебя дом в два этажа. Подвинутся твои детки, ничего им от этого не будет! А родную кровь нужно уважить!». Ну, я сразу на дыбы встала, отказывала. Кудахтали мы с ней очень долго, но я, каюсь, сдалась. Ночь на дворе, укладываться надо, и детей укладывать, а у меня их четверо. Пустила родственницу, постелила ей на кухне раскладушку, а она нос воротит! «Тесно! Тесно!» - кричит. Она, конечно, необъятная была, но не на столько, чтоб не уместиться. Я её с час уговаривала поспать на раскладушке, а утром придумаем что-нибудь, а она ни в какую! И тут я сдалась. Завтра на работу вставать рано, и так засиделись: «Ладно, - говорю - В моей комнате поспишь, а я на кухне». Она сразу же согласилась. Наутро я с первыми же петухами пошла завтрак готовить. Сготовила много, чтоб все сыты были. Только отошла собакам кашу в миски выложить, прихожу, а сковородки пусты! Родственница сидит на стуле, бидон молока с горла хлещет. Я спрашиваю: «Ты что творишь!? Это же на всех было! Чем же я детей кормить буду!», а она мне: «Моя бабушка мне и то больше готовила. Тебе стыдно должно быть, что съестное от родного человека прячешь!». Я прямо таки обомлела! Глядь на часы, и понимаю, что ещё сготовить не успею. Дала детям монет, наказала, чтоб купили себе колбасы, хлеба и масла. Пока сама собиралась на работу, чайник засвистел; я чаю им свежего в чистом бидоне сделала и отдала старшему. Так мои дети и ушли. Наказала я родственнице дома сидеть и ничего съестного с полок не брать, пока не вернуть. Оставила ей супа наваристого в большой тарелке и ушла. Вечером прихожу, а младшая дочка ревёт на пороге. Рассказала она мне, что родственница её за порог выгнала, потому что дочка моя печённые с сахаром яблоки пыталась от неё спрятать. Я в дом, как ошпаренная, влетела, давай с ней ругаться, из дома её гнать, а она ни в какую! Билась с нею, билась, без толку! Грозила она мне, что моей матери расскажет, что я её не кормлю. Я думала, что она брешет, но после перепалки она встала и ушла, а вернулась с моей матерью. Она-то мне и всыпала. Ругала, что родную кровь не уважаю, что не кормлю, спать не укладываю. Нашу ругань в тот вечер вся улица слышала, стыдно было до ужаса. Стыдила меня мать, стыдила, а я грудью встала и на своём стою. Хотела родственницу в шею гнать, так она на пол на кухне села и сидит. До ночи ругались, родственницу вытолкать пыталась; а толку? Она ж громадная, не сдвинуть. Вымотали меня, чую, уж свет скоро, а ни я, ни дети не спавшие. Сдалась. Каюсь, сдалась! Мать моя довольная ушла, а родственница укатилась в мою комнату на кровать. Я пошла детей укладывать, а сама плачу; не знала, чем кормить их утром. Мы так неделю жили! Все полки она поела, в погреб залезла. Я только сготовлю, отбегу на минуту, вернусь, а всё пустое! Она даже кашу, что я собакам варила, съедала без остатка. Я и прятала, и высоко на шкафы ставила. Всё доставала! Всё! Я с ней говорить пыталась, умоляла, на коленях стояла! - голос её стал надрывный, взрывной, говорящий о тяжёлой усталости - Как об стену горох! Сил моих больше не было, все соки с меня выпила, паскуда! Я уже и сама к матери ходила, её саму стыдила, мол: «Смотри, что твоя родственница творит! Внуков твоих объедает!», а она только пуще злится. Говорит, что нельзя так с родной кровью, что гостей при любом раскладе нужно уважить. Рассорилась с ней в конец, хлопнула дверью и ушла. Как пришла домой, родственницу вновь выселить пыталась, а та ни в какую! Говорю ей: «Езжай домой! Я денег дам! Просто езжай!». Тут она юлить начала; вижу, что-то недоговаривает. Я с неё всю правду тянула-тянула, да и вытянула! Оказывается, дом у неё погорел, ближайшие родственники сгинули, одни мы остались. Я себя как в лужу опущенная почувствовала. Побежала к матери, и давай её трясти да расспрашивать. Оказывается, знала она всё и думала, что я всё стерплю и родственницу у себя жить оставлю. Снова поругались, пуще прежнего. Меня сосед её за порог выставил, ибо ночь, все спать хотят. Вернулась я в дом и говорю: «В городе домиков свободных много. С завтрашнего дня работать пойдёшь. Как накопишь - собирай пожитки и чтоб глаза мои тебя не видели». Она сразу мне в ноги бросилась, мол: «Матушка, не губи! Куда ж меня возьмут?». А я опять грудью встала. Велела ей за любую работу браться. Пригрозила ей, что собак на неё спущу, и ушла ложиться. Наутро поняла, что никуда она не собирается. Тут я вспылила, тарелку у неё забрала и велела одеваться. Повела её за руку в город, как маленькую, так она ещё и хныкала по дороге; то ей душно, то ей жарко, то я иду сильно быстро, что она не поспевает, то ещё напасть какая. Сама иду, а глаза в землю, стыдно, люди смотрят. Водила я её везде, где можно, некоторые переулочки обходить пришлось, ибо она не пролезала. По лавкам ходили-ходили и набрели в обувную мастерскую. Там её взять согласились, обещали щедро заплатить за помощь. Я довольная её оставила и ушла. Так её оттуда через четыре дня погнали! Оказалось, что она тайком вынесла 30 коровьих шкур! Заметили, прижали к углу, так она сама и призналась. Ох, и лупила я её, лупила! Стыдно было людям в глаза смотреть. Она шкуры в нашем погребе прятала, а потом по-тихой варила и ела. Я всё, что там было, вынесла и вернула владельцам, так пришлось ещё и доплатить за то, что она съесть успела. Повела её по другим работам, но отовсюду её гнали! Последней каплей было то, что она в книжной лавке потихоньку страницы подъедала. Хозяйка лавки мне такую цену выкатила, что я побелела на месте. Спрашиваю, мол, с чего такая стоимость, так она мне рассказала, что книги эти очень ценны были, что их страницы сделаны были из бумаги, в состав которой входит рисовый клей*. Раньше город имел свою редакцию печати и заводик, где ту бумагу делали, но ещё до войны его закрыли, позже стали печатать только газеты, а состав бумаги изменили. Ох, и долго же я родственницу била. Меня ж из-за неё в середине рабочего дня вызвали. Ругались, ругались, кастрюлями, тапками кидались. Терпения моего больше не хватило! Каюсь! Кинула я в неё топором и обухом убила! - она закрыла лицо руками - Опомнилась сразу же! Подбегаю, а у неё голова пробита! Всю трясёт, с места двинуться не могу. А как опомнилась, достала из шкафа таз и мясорубку, - её затрясло только больше, она говорила торопливо и сбивчиво - Тем же топором её порубила, складывала в таз и носила в ванную. Доску деревянную притащила. Рублю-рублю и вижу, что всё мясо у неё чёрное, кровь густая, а кости, как коровьи. Уже и сомневаться начала, что это человек был передо мной. Страшно стало от того, что всё это время я и знать не знала, кто со мной живёт. Я с её костей всё мясо сняла, в мясорубке перемолола и в раковину с водой спустила. Потом едким средством залила, чтоб засора в трубах не было. Кости сложила в тканевый мешок и спрятала вне дома. А после несколько часов мыла полы, ванную и раковину перекисью*. Её кровь шипела бурной пеной. Мне чудилось, что родственница мне проклятия пеной этой шепчет! Топор, доску, ножи и даже мясорубку я и пробовать мыть не стала. Выкинула на другом конце города. А на следующий день, пока никто не видел, на работе в производственную мясорубку* её кости выкинула. Мы туда отходы сбрасываем. Детям сказала, что родственницу я выставила вон. Матери наплела, что ей откуда-то письмо пришло от близких, и она укатила только свет. Но вижу, что она мне не поверила. И до самой своей смерти что-то да подозревала, чую, - её неистово трясло, руки дрожали так, будто она была последней пропоицей.
Женщины в толпе зашептались, завозмущались, зашикали.
- Каюсь, виновата! Каюсь! - она упала на колени, плакала, заламывала руки; её подняли под руки две гостьи и понесли умываться.
Заместитель главы города неодобрительно покачал головой. Ворона и её хозяйка с любопытством наблюдали за раскаиванием женщины, а после за её волочащимися ногами, будто тушку зайца понесли на кухню, держа за уши. Тревога прошла: «Раз убийство этот человек не осудил, то и меня не осудит», - думалось девушке, но осуждения со стороны граждан загнали её желание признаться в содеянном в угол, а горло встало колом.
- «Нет... О самом страшном не расскажу... Другое расскажу», - шептала она про себя, боясь, что кто-то услышит её думы, ударит по голове чем-то тяжёлым, вскроет череп и достанет прятавшийся страшный секрет на всеобщее обозрение.
Выждав минуту, девушка потихоньку выбралась из толпы. Множество голосов стихли, множество жадных любопытных глазёнок уставились на неё. Молодая особа вздрогнула плечами в испуге и юркнула обратно в скопище горожан.
- Девушка! - позвал её мужчина 40 лет и протянул к ней руку - Девушка! Не бойтесь, выходите! Расскажите свой самый страшный секрет. Не осужу, а выслушаю.
Она осторожно повернулась, блеснув тёмным глазом, и недоверчиво прижала к груди руки, будто боялась, что у неё вырвут сердце, раскрошив рёбра.
- Выходите, выходите. Мы все будем рады вас послушать, - он мягко и добро улыбался ей, как когда-то отец, до того как начал упиваться дешёвой водкой.
Девушка мешкала и не заметила, что на её кошелёк позарился мужчина небрежного вида. Только он потянулся к юбочному карману, как тут же получил по плечу, а после и в глаз клювом. Ворона протестующее загорланила, расправив крылья.
- Я ж к тебе не лезу! Я ж к тебе не лезу! - кричала птица, перепугав людей.
Молодая особа испуганно отбежала от них к мужчине. Успокоившись, птица сложила крылья и удобнее уселась на плече хозяйки.
- Точно не осудите? - тоненьким хрипловатым голоском спросила девушка.
- Рассказывай, дочка. Не осужу, выслушаю.
Люди потихоньку подошли ближе, чтобы лучше слышать. Глядя мужчине в глаза, она начала рассказывать:
- Когда я ещё в школу ходила, отец пить начал. Очень много пил; пропивал все деньги, брал в долг и тоже пропивал. Мать его вразумить пыталась, но в итоге ходила с синяками. Он очень злой становился, когда выпьет, и за кулаками не следил. Сначала в ссоре побьёт мать, а на утро у неё на коленях прощения просил, ноги ей целовал. А она и прощала. Зимой он постоянно с дому стал уходить. Уходил пьяный, приходил пьяный, засыпал пьяным, просыпался пьяным. Мама его один раз с того света вытащила. Он прям за столом уснул, а голову в тарелку с супом уронил. Чуть не захлебнулся. Ругала она его долго, а к вечеру он опять ушёл. Мы его очень долго не видели, дня два может. Мама переживала, по соседям бегала, искала. А нашла его я. Иду как-то утром на уроки, а утро тёмное, снегу намело. Смотрю, лежит на ступеньках моей школы пластом, а в руке бутылка. И так мне стыдно стало, что я, - она потупила глаза - его снегом присыпала, чтоб не видно было, - люди за её спиной тихо захихикали, на что мужчина поднял голову и приложил палец к губам в безмолвной просьбе - Мне стыдно, честно. Но тогда было ещё стыдней. Город маленький, все друг друга знают, а тут такое. Лежит. Присыпаю его снегом, присыпаю, и вдруг он просыпается. Я бегом в школу, а он мне вслед кричит что-то. После уроков я сразу домой пошла; смотрю, а отец уже дома у печки отогревается. Вечером за ужином рассказал нам, что кто-то его пытался под снегом похоронить. Мама ему всыпала и сказала, что это уже за ним черти приходят и угробить пытаются. Я смолчала. Так несколько раз повторялось. Иногда, особенно, когда я спешила, просто пинала его в сапоги, будила и убегала. Один раз я его пинала-пинала, а он не просыпается. Поругала его, присыпала снегом и ушла на уроки. К обедне занятия кончились, выхожу, а он всё так же лежит, - глаза её намокли, голос задрожал - Я подумала, что на этот раз он выпил очень-очень много и поэтому не просыпается. Ушла домой, - девушка утёрлась рукавом - А вечером, раньше обычного, мама пришла домой в слезах. Рассказала, что вызвали её на опознание, - слёзы потихоньку катились по щекам - Нам позже знающие люди рассказали, что отец давно уже умер, до того, как я его у школы увидела. Сгорел от водки*, упал и замёрз, - она закрыла руками лицо и тихонько заплакала.
Люди похватались за сердца. Кто-то тихо жалел девушку, кто-то неодобрительно и пристально глядел на супруга или супругу, явно давая понять, что не хотят подобных последствий. Кто-то даже отдал бутыли своим благоверным, нехотя, но отдал. Особенно печально выглядел мужчина неопределённого возраста из-за большой тучности, кустистых бровей и густой бороды; он отдал почти полную тару своей жене и грустно сник, заложив руки за спину. Гостья вышла из-за повозок, взяла девушку под руку и увела за собой. Ворона протестующе загоготала, но быстро затихла.
У фонтана кипела работа. Гости готовили, штопали, стирали, переговаривались, шутили или тихо читали стихи. Здесь же были те, кто уже успел рассказать свои секреты: Крепкий юноша колол дрова, занося тяжёлый топор над головой. Поодаль молодой человек в капюшоне снимал мерки с маленьких ножек девушки на вид лет 15, но очень высокой, ростом с молодую лошадь. Рядом с ними стояла такого же роста женщина, видно её мать, и что-то говорила про сандалики. Молодой человек, видно хорошо знающийся с юношей, частенько поворачивался и переговаривался с ним о чём-то своём, придерживая капюшон так, чтоб ни дюйма его лица не было видно; юноша отвечал ему кратко и по делу. Пугливая девчушка помогала со стиркой, бурно и весело о чём-то переговариваясь с тоненькими, как веточки, женщинами. Мальчишка лет 15 и его мама чистили и нарезали овощи, после отдавали тем, кто заведовал котлами, но лиц их было совсем не видно. Из крытой палатки с большой дырой для дыма частенько показывались необычайно длинные сухие руки, брали необходимые овощи и исчезали в тканевых стенах. Совсем не было понятно, мужские это руки или женские, но явно немолодые. Женщина лет 30 штопала рубаху и печально поглядывала на часы.
Девушку умыли, отпоили чаем и попросили помочь: нужно было почистить картошку, а рук совсем не хватало; она согласилась, но на первой же картошечке глубоко порезала палец. Гости разом затихли, застыли, стеклянно глядя на помощницу, а после снова загалдели, будто ничего и не было. Ранку промыли и наложили бинтик. Вдруг, медсестра слегка дёрнула головой, будто её позвали, и убежала. Некоторые гости тоже повскакивали с мест и притаились у повозок, внимательно слушая.
Мужчина лет 40 обратился к толпе:
- Прошу вас, выходите вперёд. Расскажите свой самый страшный секрет. Не осужу, выслушаю, - он окинул людей вопросительным взглядом, но те лишь переминались с ноги на ногу.
Площадь утонула в глухой тишине. Люди тупили глаза, отворачивали головы, мелкими шагами пятились, низко пригибаясь, как забитые собаки. Поодаль кто-то засуетился. Негромко спорили двое. Мужчины лет пятидесяти, может чуть больше, шевелились, аки колоски пшеницы на ветру, и невольно двигали плечами рядом стоящих. Один из них, явно чуть моложе второго, крепко держал товарища за локоть и настойчиво от чего-то отговаривал. Второй же был непреклонен и настаивал, чтобы и товарищ пошёл с ним, поскольку и тому нужно было в чём-то признаться. Оба были в серых пальто, надетых поверх белых халатов. Ссора переросла в громкую перепалку. Мужчина постарше вырвал свою руку, бережно снял своё пальто и отдал женщине рядом на сохранность. Резким движением он небрежно скинул с себя халат и в молчаливом протесте бросил товарищу в ноги. Опешив, тот встал столбом. Забрав своё пальто, мужчина вышел из толпы; подходя к гостю, надел его на себя и застегнул. Будучи на две головы выше, он встал перед мужчиной и заложил руки за спину, слегка склонившись над ним старым дубом. С минуту постояв, горожанин так и не понял, что его смутило в госте больше: молочно-белые зубы, румяный цвет кожи и полное отсутствие её возрастной вислости, ровная спина или отсутствие тёмных кругов под глазами*. Тяжело вздохнув, мужчина попросил:
- Разрешите высказаться, - он ещё чуть согнулся.
- Рассказывайте. Не осужу, внимательно выслушаю.
Мужчина чуть потоптался и начал свой рассказ:
- Лет 20 назад это было. Тогда я только закончил своё основное обучение и почти сразу стал работать по специальности. По профессии я стоматолог; 2 года спокойно работал, параллельно обучался сам. Хотел знать всё, что касалось моей специальности, скупал книги, посещал семинары в других городах. Я был одержим зубами, да и сейчас одержим, изучал каждый экземпляр, который попадал мне в руки, от и до, часами ходил по медицинским музеям. Ни одну пару обуви стёр, ни раз стаптывал ноги в кровь, ни раз раздирал карандашом пальцы в мясо, записывая заметки и собственные наблюдения. Можете считать меня сумасшедшим, но я не мог не думать о зубах, я жил зубами, верил, что смогу помочь людям и излечить каждому зубы поголовно. Мне пророчили хорошую жизнь, - он тяжко вздохнул - Но война всё испортила, будь она проклята. Народ дох, как мухи, рук не хватало. Торговые лавки закрывались, улицы опустели, из сотен магазинов, дайте Боги, остались работать только три, и то постоянно закрывались, поскольку продовольствия не было. И нашу стоматологию закрыли. Я был так опечален, что не ел и не спал от переживания, мучился, думал, сердце не выдержит. Но выдержало. Меня отправили в самый эпицентр боёв солдат латать, и всё равно всем было, что я больше по зубам мастак. Вернулся с тяжелым ранением; больше меня не трогали. В городе по моему возвращению только хуже стало. Еды почти не было, люди одичали. Я получил денег в виде компенсации, но в то время они почти стали бесполезны. Деньги были, а вот товара не было; тратить было не на что. Стали мы с товарищами думать, что делать и как выжить. У меня чесались руки, хотелось работать. Хоть немного. Хотя бы кариес выпилить и пломбу поставить. Ходили к нам, конечно, зубы лечить, платили едой или другими товарами, но приходили настолько редко и в таком ужасном состоянии, что я уж начал забывать, как здоровые зубы выглядят. Приходили в основном с острой болью, обломанными зубами, что щёки и дёсна резали. В общей, что было уже невмоготу терпеть, с тем и приходили. Но материал у нас быстро закончился. Обломанные зубы проще и лучше нарастить, чем вырвать и поставить протез*. Но ситуация изменилась. Материал был незаменим, хотя были дураки, которые клей с песком месили и сами себе зубы заделывали, пломбы выпавшие на клей-секунду ставили. Потом по ночам к нам прибегали с воспалениями, болями и другими болячками. Стоматологические материалы на то и стоматологические, что только их можно в стоматологии использовать и ничего больше. Поэтому в дальнейшем нам пришлось вырывать безнадёжно больные зубы и ставить одиночные протезы*, но и они быстро закончились. Заказывать неоткуда, самим делать - сложно, долго, да и не взялся бы никто из посторонних материалов зубы строгать. Закрылись мы на месяц. Я в грузчики подался. В магазинах, которые ещё работали, товар перетаскивать помогал. Упахивался, до позднего вечера работал, чтоб домой прийти и сразу упасть в постель. Но и так меня не отпускало. Не давали мне зубы покоя. При разговорах с работниками магазина только на них и смотрел. Снились мне часто, особенно в кошмарах. Но работу не бросал. Получал консервы и закатки под видом зарплаты. Редко перепадал кусок мяса. Мои товарищи тоже разбрелись по городу, редко стали видеться. Потом товара было всё меньше и меньше, я уехать хотел, а некуда и не на что. Бредовая мне тогда идея в голову пришла, очень бредовая. Один раз я услышал от ребят, с которыми расставлял продовольствие на полки, что в соседнем городе бойня была и что полегли все. Говорят, собирают людей для чистки города. Если трупы не убрать, то болезни неминуемы. Не знаю, какая мразь меня тогда укусила, какая падаль меня за язык тянула, но я сразу же побежал созывать своих товарищей. Рассказал им и предложил поехать. Догадались, почему? Вижу по глазам, что догадались. Я предложил своим товарищам у трупов зубы вырывать и протезы делать*. Как думаете, кто-нибудь отказался? - он чуть ниже наклонился к мужчине и низком голосом прохрипел - Ни один. Мы понимали, что, возможно, никому протезы нужны не будут, но мы не могли не попытаться. Руки чесались, глаза горели. Идея вскоре переросла в манию. Мы уже не хотели уезжать, не хотели нажиться; хотели помочь народу, хоть немного облегчить и без того тяжёлый огрызок времени и бремени войны. Хотя бы одному человеку, но мы обязаны были сделать полноценный протез - так мне говорили товарищи, но для себя я понимал, что даже если весь мир подохнет, я всё ещё буду искать зубы, вырывать, изучать, сохранять, зарисовывать, писать собственные пособия, пока сам не издохну от голода или болезни - он чуть выпрямился, вздохнул и продолжил более спокойно - Через 2 дня нас посадили в машины, а через час я пожалел о своём решении. По мне будто молотом ударили. Мне хотелось попросить остановить машину, выйти и пешком вернуться обратно в город. Увы. Я даже с места не двинулся. Всю дорогу глаза не сомкнул, бранил себя: «Какие к чертям протезы? Какие зубы? Людям есть нечего, а мы всё о зубках печёмся. Да и кто к нам в здравом уме сейчас пойдёт?»; я попытался думать о ином. «Помогу почистить город и забуду, как страшный сон» - думалось мне. Но как только нас высадили, мне как крышу снесло при виде мёртвого солдата. Он сидел у стены здания, облокотившись на неё спиной, шея и нижняя челюсть вырваны. Возможно, он попал под снаряд и челюсть ему просто выбило. Я отошёл к нему, взял его под мышки и утащил за угол. Прямыми щипцами* я вырвал у него передние зубы, резцы и клыки, а S-образными щипцами* остальные зубы. Спрятал их в пакет и ушёл. Так я и мои товарищи провозились до самого вечера. Трупы мы убирали исправно, прикрывали друг друга спинами, чтоб никто посторонний не заметил наших грехов. Вернувшись в город, я сходил в душ, а после сразу же убежал в стоматологию. Я провёл там всю ночь и весь следующий день. Работу в магазине я бросил. Всё началось налаживаться: зубы снова поглотили меня с головой, в стоматологии я почти что поселился, стал редко спать. Мои товарищи беспокоились, я видел, но оторвать меня от дела уже было нельзя. Мне, в основном, приносили зубы и инструменты, в остальном же они помогать боялись. Я был сам не свой, бил по рукам тех, кого называл товарищами, кто был мне товарищем. Мне уже не вспомнить их имён, не вспомнить их лиц, но то, какие зубы они мне принесли, мне не забыть никогда. Один принёс мешок всевозможных зубов, он не разбирал их и просто свалил всё в кучу. Второй отдал мне с 3 десятка клыков, уж очень он их любил. Третий притащил осколочные или кариесные зубы; он всегда был небрежен, хватался щипцами за зубы так сильно, что те трескались. А четвёртый приволок мне ящичек детских зубиков, но потребовал за них 5 банок с тушёнкой и пачку гречки. Я пытался выведать, откуда у него столько детских зубов, но тот то отмахивался, то говорил, что набрёл на школу, там их и собрал. Он начинал злиться, поэтому я не решил рисковать и отдал ему про́шеное, а зубки спрятал подальше. После дни пошли куда лучше. Каждый раз я ездил в города и помогал их чистить, а с этим и пополнял запасы зубов. Причём позже я стал собирать и зубы животных, уж очень некоторые челюсти были хорошенькие, особенно у лошадей и собак богатых хозяев. Вскоре до нас дошли слухи, что война заканчивается. Продовольствия стало больше, магазины открывались охотнее и чаще. К тому времени у меня уже были готовы схемы по сборке челюстных протезов. Через полтора года город ожил, загремел, будто до этого никакой войны не было. Естественно, её последствия никто не отменял, но это были мелочи, руины, что стали привычны, что игнорировались, как опухоль, которая иногда побаливала, но в основном беспокоила редко. Похвала нашей стоматологии была у каждого второго на языке, как и гнусные слухи. Но любая реклама - это реклама. К нам приезжали с других городов и деревень, я собирал протезы на заказ. Дорогие протезы делал полностью из человеческих зубов. Протезы подешевле начинял всяким разнообразием: моляры* заменял конскими или ослиными зубами, премоляры* - зубами жеребят или телят, клыки* - клыками больших собак, а резцы* старался всё же брать человеческие; их было трудно заменить и, чаще всего, замена выглядела неуместно и громоздко. Так мы и работали:товарищи лечили зубы и брали заказы на протезы, я же их изготавливал; сидел ночами и очень редко работал с пациентами. Иногда бывало, что люди приходили с интересными случаями. Товарищи звали меня, и я с радостью лечил всю ту прелесть. Большинство работ было очень мелкими и ювелирными, уходило около 5-6 часов на пациента, но я был в восторге каждый раз, каждый раз был доволен своей работой... А потом, - стоматолог резко сник, лицо его потемнело, он опустил глаза; в тучах зловеще тяжело загромыхало; мужчина вздохнул и продолжил - Дело пошло в упадок. Нет, спрос был, а вот предлагать вскоре было нечего. Зубы закончились. Совсем. Война закончилась, а вместе с ней и расходный материал. В отчаянии я ходил по больницам и моргам, скупал все зубы, что только попадутся, но этого было мало. Очень мало. Моё дело увядало, я часами сидел впервые за столько лет за пустым столом, пилил последние зубки и надеялся, надеялся, что вот-вот придёт добрый человек с горой ненужных зубов и продаст мне. Цена была не важна, я готов был продать квартиру и жить в стоматологии, лишь бы не сидеть без дела. Но шли дни, надо было что-то решать. Собрав своих товарищей, я попросил их подумать о том, как бы мы могли достать новый расходник. Мы не спали трое суток. Кричали, ругались, думали, пытались найти поставщиков. Я уже стал жалеть, что война закончилась так быстро, молился всевозможным Богам, чтобы началась новая... А потом меня осенило. «Зачем ждать войны, если можно её устроить?» - подумалось мне. Даже не войну, маленького конфликта было бы достаточно, чтобы люди сгрызли друг друга. Я рассказал свою идею товарищам... Как думаете, кто-нибудь отказался?... Нет. Никто. Все были только «за» всеми руками и ногами, - он чуть потоптался на месте - В городе было множество магазинов с продовольствием и у каждой было по хозяину. Мы стали распускать слухи. Гнусные, грязные, жестокие слухи. Настраивали людей друг против друга, нагло врали под видом доброжелательности. Мы тайно нанимались продавцами в магазины, подкидывали крыс с крупы, мышиные тушки и их хвостики в готовый фарш, растили плесень на хлебе и помидорах в стоматологии, а после подкидывали в овощи и выпечку, из-за чего весь товар гнил и портился. Во всех бедах мы винили другие магазины. Вскоре продавцы и сами хозяева стали пакостничать другим магазинам. Через полгода постоянных нервотрёпок, слухов и порче товара мы решили устроить бурю. И переступили всевозможные законы морали. Доверие у народа было натянутым, как струна, люди разделились на лагеря и поддерживали определённые магазины, что было нам на руку. Из больниц и моргов мы выкупили погибших младенцев:кто-то умер при родах вместе с матерью, кто-то от болезни, кто-то из-за недоношенности, а кого-то собственные бабушки душили от ревности и безумия. Жалко и горестно было, конечно, но для мед. учреждений они были только одним - биоотходами. Отдали и забыли. Каждый из нашей своры убежал в тот магазин, где работал. Подложили младенцев в фасованные пакеты с мясом или тайком кинули в мясорубки. Потом сошлись в одном месте и сели в ожидании. Примерно в полдень с разных уголков города поднялся вой и плач. Люди в панике выбегали из магазинов, падали в обмороки, рыдали. Они сами кинулись обвинять другие магазины, агрессия и ненависть пошли от человека к человеку, как пожар. И часа не прошло, как город потонул в бойне. Они вырывали друг другу волосы, рубили топорами по рукам, пинали по ногам, сбрасывали с верхних этажей домов кирпичи прямо на головы. Улицы заливало кровью. Им понадобилось всего-то часа два, чтобы перебить друг друга. Из выживших были тяжело раненые, которые вскоре падали замертво. Другие сходили с ума, бросались с крыш и разбивались о землю, кто-то даже держался за руки с другим человеком или вовсе держал на руках ребёнка, рубали себе по лицам топорами, топились в вёдрах с водой. На радостях, мы сбежали по ступеням вниз, стервятниками бросались от трупа к трупу, вырывали зубы инструментами, а когда они ломались - рвали своими зубами. Поздно вечером, когда стало совсем темно, я возмутился, что рабочие не зажигают уличные лампы... Только тогда я понял, что зажигать их больше некому, что стою я на коленях в крови и земле, что голой рукой вырываю уже не первый десяток зубов... Что мы устроили бесполезную бойню, напустили на народ панику, потопив их в истерии, стравили неповинных людей меж собой, как голодных чумных собак... Город вымер за один день. Осознание ударило по нам тяжёлым молотом. Трое из моих товарищей вскоре повесились, ещё двое ушли без вещей и пропали без вести. Со мной остался только один, он повредился разумом, с того дня почти не разговаривает; спустя два десятка лет он всё ещё не оправился до конца, к чужим зубам прикасаться боится. Я ж не могу его бросить, он мне как брат. Пристроил у себя в стоматологии клиентов записывать, - мужчина тяжело вздохнул, снова заложил руки за спину - Уцелевшими среди людей были врачи, пациенты, которые лежали в больницах, работники морга, цехов и прочих профессий, кто в тот день не был на улице и в домах по близости. Заподозрили они неладное только после, вечером, когда с работы стали уходить; раньше всех запаниковали мед. работники, когда вызовы «Скорой помощи» резко прекратились и на линиях была гробовая тишина. Люди открыли на нас охоту, месяц пытались вытравить из стоматологии. Тайком мы всё же сбежали... Мой товарищ собрал все свои вещи, что только нашёл, а так же прихватил стоматологические инструменты по моей просьбе. Я из вещей взял только два чемодана и походный рюкзак... Они были доверху набиты зубами.
Толпа загомонила осиным роем. Обернувшись, стоматолог не увидел среди них своего товарища. Заместитель главы города зло смотрел на него, в уме подсчитывая, сколько статей тот уже нарушил и какой срок ему грозит, если народ не разорвёт его до вынесения суда. Мужчина лет 40 стеклянно боязно смотрел на него снизу вверх, побелел лицом, онемел от ужаса.
- Вы раскаиваетесь в своём поступке? - с любопытством тихо спросил он.
- Да. Сильно раскаиваюсь, - глаза его блеснули мокрым.
- Жалеете о том, что сотворили и чем это обернулось?
- Нет, - твёрдо ответил стоматолог - Я получил зубы, получил то, чего желал... Но в итоге потерял гораздо больше. Моя одержимость зубами убила во мне человека. Я не заслуживаю звания стоматолога, не заслуживаю дальше работать в этой профессии.
- Но вы ещё работаете по специальности, ведь так?
- Именно. Я бесплатно лечу людей, хотя не имею на это право. Хочу помочь всем, как и должен был изначально. Люди сейчас ненавидят меня по справедливости. Для меня смерти будет недостаточно. Пока я жив, я буду лечить зубы, облегчать жизнь людям. Я умру от голода и недосыпа. Умру в муках, подавившись осколками собственных зубов.
- Вам всё ещё снятся зубы?
- Каждую ночь. Они грызут меня, перемалывают мои кости, ломаются, крошатся. Я не пробовал даже лечить свои кошмары. Они мне в наказание.
Толпа шипела, змеилась, скалилась.
- Убивецсссссс, убивецсссссс, - слышалось за спиной - Жадная ссссссволочь!
Стоматолог не обернулся. Его отвели к повозкам под продолжающийся шёпот толпы, который смешивался с завывающим ветром. Закрывая уши руками, мужчина объявил временный перерыв из-за непогоды и сбежал с площади. Заместитель главы города спешно направился к нему, бесцеремонно открыл дверь его возка, зашёл и хлопнул ею с такой силою, что ту зашатало. Он разразился гневом, страшно ругался и твёрдо заговорил о том, что этот человек чудовищен и заслуживает понести наказание по закону, на что мужчина, будучи и без того белее белого, его выслушал, не смея перебить, сел за стол и устало произнёс, будто на последнем издыхании жизни:
- Прошу вас, садитесь. Давайте выпьем чаю и обсудим. Я, как никто другой, вас полностью поддерживаю и искренне хочу, чтобы этот человек получил, что заслужил, но, прошу вас, дорогой человек, садитесь.
- Я вас предупреждал! Я вас просил прекратить этот цирк! Вы, бессовестный человек, посмели меня ослушаться! Посмели сделать по-своему! Да я на вас закон натравлю! Да вас посадят! Изгрызут!
- Сядьте, прошу вас, сядьте, - мужчина умоляльчески* посмотрел на него - Взгляните на меня. Да разве по моим глазам не видно, как я измучен? Разве не видно, как мне страшно, что такой человек живёт и ходит среди нас, что творит, что вздумается, и что зовётся человеком? Так мало того, сейчас он находится с моими людьми. Каково мне сейчас, по-вашему? - он положил руки на грудь - Прошу вас, не делайте хуже. Не кричите, не глагольте зря. Я попросил своих людей держать его здесь, чтобы он не бежал. Его накажут, обязательно накажут, не мои люди, так ваши, не ваши, так закон. Только я вас прошу, сядьте.
Заместитель главы города, сгорая от злости и негодования, сел напротив него за стол, не сводя со страдальца злых глаз со сведёнными к переносице кустистыми бровями, будто грозовыми тучами. Он сжимал кулаки во злобе, в охоте ударить гостя так больно, чтоб тот сразу же приказал свернуть повозки и уехать прочь из города, но что-то ему мешало, толи намерения разобраться в вопросе словами, толи вымученные глаза мужчины, что смотрели с такой душевной болью, что самому хотелось плакать. В чайнике подоспел кипяток, и он засвистел, хотя заместитель главы города не видел, как гость ставил его на огонь. Мужчина разлил кипяток по кружкам, которых заместитель на столе не наблюдал до сие минуты.
- Берите со стола, что душе угодно. Баранки, сушки, конфеты. Всё ваше, - заместитель вдруг замелил по левое своё плечо вазочки с угощениями к чаю, хотя мог поклясться, что там были пустые углы стола; раздражаясь на очередные фокусы, он сцепил руки в замке, не притронувшись к кружке.
- Шибко не старайтесь, - низким серьёзным тоном проговорил он - Надолго я у вас не задержу-с. Быстро всё обговорим, и я уйду с тем человеком, - рукой заместитель потянулся к карману, уже было взял портсигар*, но одумался и положил его на место; как бы ему не хотелось сейчас закурить, он не мог себе этого позволить чисто из уважения к собеседнику.
- Дорогой человек, не сочтите за грубость, но я бы хотел настоять вас на то, чтобы вы разрешили побыть ему под нашим наблюдением, - мужчина устало опустился на стул, потёр рукой лоб и прикрыл глаза на мгновение, а после тяжело их открыл; ему страшно хотелось прилечь в постель, он был голоден, но ни к чему не притронулся.
- Опять своевольничаете? - снова стал злиться заместитель.
- Не судите строго, я вас прошу. Послушайте. Этот человек сознался в том, в чём не сознался бы до конца дней своих. Это же такая удача! А представьте, что не он один сознается в злодеяниях. Если мы оставим его на съедение закону, люди испугаются и утаятся. Нам же от этого хуже. Согласны?
Заместитель крепко задумался, сгорая от ненависти к тому, что частично согласен с его словами.
- Как бы мне не хотелось сказать иначе, - подумав с минуту, ответил он - Но стоит ли рисковать? Он может быть и один такой на весь город.
- А как же женщина, что убила родственницу? Вы не обмолвились о ней ни одного слова.
- Про эту женщину мы давно знаем. После смерти матери она сама пришла сдаваться, мол, нет мочи терпеть, хочет сознаться. Только вот доказать, что она действительно кого-то убила, увы, не предоставляется возможным. Подельников у неё нет, улики она стёрла до единой, единственный свидетель, кто видел родственницу, умер. Вдобавок, молодой человек, имейте ввиду разницу между «убить одного человека по весомой причине» и «вырезать весь город в корыстных целях».
- А дети? - напомнил мужчина.
- А дети толком ничего не дали: младшие путались в собственных словах, только самый старший ребёнок подтвердил, мол, да, была такая история, приезжала родственница, объедала, а потом уехала. Но женщина его и подговорить зачем-то могла, да и младших тоже, не знаю зачем. Соседей порасспрашивали, половина не помнит ничего, треть разные показания даёт, оставшиеся разъехались, там теперь другие люди живут. В общем и целом, история скомкана, но женщина уверяет, что убийца. Не знаю, может у неё с головой плохо, но она у нас на карандаше. Доказали бы убийство - уже б сидела. Так, не уводите меня, - вдруг резко и быстро сказал заместитель последнее - О мужике. Вы мне на полном серьёзе предлагаете согласиться с вами и оставить дело, как есть? Предлагаете оставить это на вас?
- Верно мыслите. Полностью на мою ответственность.
- Вы не в своём уме, - грозно заговорил заместитель - Да вы хоть понимаете, к чему прикладываете руку? Понимаете, чем это может грозить?
- Понимаю всё вами сказанное, дорогой человек. Сами подумайте: Раз он такое рассказал, то сколько других людей может признаться в своих злодеяниях. Может, в них проснётся совесть.
- Этот человек болен! - вскипел он - Он болен головой, а вы это отрицаете! Его надо закрыть, посадить, увести подальше от людей, чтоб дух его был только на слуху.
- Я вовсе не отрицаю, что он болен, дорогой человек. Я лишь хочу, чтобы он послужил приманкой для других, а когда мы всех злоумышленников соберём, тогда и поймаем и сдадим закону.
- Вы не понимаете, что вы творите! Вы не осознаёте, какому риску подвергаете моих людей! Я поражён, насколько вы глупы! Насколько инфантильны! Мне от вас плохо, я не представляю, как с вами дальше разговаривать!
- Не горячитесь, прошу вас. Выпейте чаю...
- Объясните же мне, наконец, по-человечески, - перебил и, тряся руками перед его лицом, потребовал заместитель - Что вы хотите? Зачем вам этот человек? Зачем вам эти люди?
Мужчина лет 40 хотел снова заговорить об условиях, но оборвал себя, видя, как заместитель гневается. Он помолчал с минуту, а после грустно сник и изъяснил, что каждый раз, когда им в деревнях и городах люди рассказывали то, в чём были виноваты, выяснялось страшное. И так, вытягивая из каждого человека признание, раскрывались убийства и грабежи, денежное мошенничество и предательство.
- В основном, признавались в бытовых конфликтах; кто жену по ревности топором зарубил, кто по пьяни утопил собутыльника, а тело спрятал в болоте. Кто скотину воровал и её же продавал на рынках, кто деньги сам чеканил. Страшные дела, много кто сознался от чистого сердца, и многие предстали перед законом. А один раз нам баба с мужиком признались, что за десять лет до нашего приезда с других сёл детей таскали, мучали*, убивали, крутили с них котлеты и ели всю зиму*. Говорили, что голодные годы были, а жить хотелось. А про мучения говорили, что это было для того, чтоб на том Святу их приняли как мучеников. Показали, где кости прятали. А там место огромное, в одной яме всё схоронено было, костей видимо-невидимо, одних черепов только с две дюжины нашли. Так тем же вечером их поймали, в их же доме закрыли и подожгли. Так поутру потом, когда нам об этом сказали, собрались мы дальше людей слушать, вышли, смотрим, а перед нами с треть деревни всего стоит. Остальные, как оказалось, собрали вещи и той же ночью укатили. Испугались, что их так же сожгут, и сбежали, пока время было. Не поймали. Вот кто теперь знает, что они за секреты держали? Кто знает, кого они убили, или повесили, или над кем издевались? Вот с тех пор мы людей сознавшихся оберегаем, выслушиваем, а уже потом передаём закону, коли что-то страшное сделалось.
- Чтож вы раньше-то молчали? - резко с упрёком спросил заместитель - Раз такое дело, почему сразу не сказали?
- Каюсь, виноват. Думал, вы моё предложение примите, и мне не придётся рассказывать такие ужасы. Я, как вспомню, три ночи потом не сплю. Маюсь. И дети мне снятся в те минуты, что сплю, ведут куда-то, в землю показывают, - он наклонился к заместителю и с испугом стал шептать - Страшно. И не понято, указывают ли они мне места, где сами похоронены, или мне показывают, где я буду похоронен. Каждый раз покойников вижу. Так вот вы меня послушали, ужаснулись, потом забудете, а я в этом живу. И маюсь.
Заместитель главы города чуть стушевался; подозревал, что что-то здесь неладное, но о таком подумать не мог. Он постыдился, что наговорил на человека почём зря. Ему даже захотелось извиниться, но делать этого он по своему воспитанию не умел. Прямо глядя в глаза собеседнику, он обдумал и спросил:
- А вот... Люди. Люди, что не сознавались. С ними как быть? Как найти и как понять, что кто-то не сознался?
- Так они сами себя выдают, - он говорил тихо, но не шёпотом, горлом, будто их мог кто подслушать - Когда видят последствия, то начинают шевелиться, как мыши. Всё шушукаются, прячутся, держатся стороной. И, часто бывает, что меняют место своего пребывания. Вот представьте: Жили люди, не тужили, как вдруг аккурат после судов над сознавшимися взяли и внезапно переехали со всеми пожитками. Странно, не правда ли? Причём, переезжают с квартиры на квартиру, особенно арендованных, из неблагополучных районов, где до этого жили с десяток лет, где происшествий был вагон и малая тележка. Не навивает никаких мыслей?
- Навивает, - низким голосом проговорил заместитель.
- Вот, - протянул мужчина - А кто-то даже в города и деревени бежит. Вот этих особей проверять надо в первую очередь.
- Хотите, чтоб я по городу ходил и спрашивал, кто куда переехал? - больше с насмешкой спросил заместитель, хотя улыбки на его лице было не видать.
- Вам об этом соседи расскажут, уж поверьте. Через день, через два, как будут суды, письма станут приходить. Вы их читайте. Пуганые люди, особенно не дружившие с соседями, очень стучать друг на друга любят. Особенно, если уже были жалобы на шум, бойни, пьяни, слёзы и запах. Всё читайте.
Проговорили ещё с час, всё споря и споря о том, как лучше поступить. По итогу заместителя мужчина уговорил, хотя на деле тот в конец устал, сильно хотел курить и решал быстрее покончить с вопросом. Было решено, что стоматолог будет наблюдаться под ответственностью мужчины, что всё так же не нравилось заместителю, но уговоры и многочисленные обещания были с весовыми доводами; вдобавок сам гость положил голову на отсечение на случай, если убийца сбежит.
- Я вынужден откланяться, - взглянув на часы, заместитель встал из-за стола и заложил руки за спину - Имейте ввиду, молодой человек - ваши слова я запомнил. Будь что страшное - голову мне на стол, - он повернулся уходить, открыл дверь и замер, постоял так мгновение, потом повернул голову и добавил через плечо - Вы меня извините. Прощайте, - и вышел, так и не отпив чай.
Заместитель главы города не видел, с каким лицом мужчина принял его извинение, только надеялся, что тот не смеялся. Ветра́ не дали закурить, сдували спичку, на что он плюнул, сунул руки в карманы и поспешно направился к себе, бухтя под нос.
- Безобразие, - не унимался заместитель - Свалилось же.
Дома он, испивши горячего чаю и, наконец, закурив, исписал два листа прошения, достал заготовленные записи, сложил поочерёдно в конверт и уже собрался идти отправлять, но, завидев на улице погоду, прикинул в уме по времени и отложил дело на завтра.
Спустя часы ветер стих, свинцовые тучи с грохотом двинулись дальше; горожане сгустились на площади. Мужчина лет 40 вышел к ним, всё ещё укрываясь капюшоном, и обратился к собравшимся с просьбой рассказать свой страшный секрет. Жильцы потупились, заозирались, затихли, будто мыши под пологом.
Темнело. Люди потихоньку стали расходиться, остались только самые любопытные и те, кого дома либо никто не ждал, либо ждал с ремнём, невкусным пресным ужином и ворохом недовольств. Около двух часов горожане молчали.
- "Найдётся тот, кто что-нибудь да расскажет", - думал каждый*.
Мужчина терпеливо ждал и с любопытством наблюдал за скопищем немолодых женщин, шумно шушукавшихся в стороне. Они уже давно обступили одну скверную барышню 64 лет, сложившую руки на груди. Она часто качала головой на просьбы подруг, всё чаще и чаще повышая тон скрипучим больным голосом. Слова довались ей с трудом; верно до этого она несколько недель молчала. Вдруг она возмущённо всплеснула руками, хрипло вскричала на старушку перед собой, но та одним словом, одним упоминанием осадила старую женщину. Старушка заговорила тише, низко к ней пригнувшись, на что сквернуха* зло смотрела на неё исподлобья, недовольно пожёвывая сухие и без того съеденные старостью губы. Видно, пошли угрозы. Неохотно, переваливаясь с ноги на ногу, она пошла к мужчине. Это была скрюченная старуха скверного вида. Старческая пухлость, будто её раздуло на плохих дрожжах, тяжёлые вздутые ноги с маленькими стопами, серо-бардовые заношенные застиранные годами одежды, обвисшее пыльными складками лицо и наглые надменные глаза - говорили о том, что это мразотной души человек без совести и морали. Она встала перед мужчиной, не убирая скрещённых рук с груди. Со спины её плотным полукольцом обступили женщины похожего с ней возраста, но куда приятнее и живее на вид.
- Рассказывай, - надавила на неё старушка.
Сквернуха насупилась, рыхлые щёки чуть взбухли.
- Рассказывай, а то я расскажу! - пригрозила всё та же женщина.
- Рассказывайте, матушка, - мужчина добродушно улыбнулся, уговаривая её тёплым голосом - Не осужу вас. Внимательно выслушаю.
- Нет там моей вины! - прохрипела сквернуха - И никогда не было!
Её подруги взбудоражено защебетали, на что мужчина мягко попросил тишины, приставив палец к губам и взглянув на них в нежном прошении.
- Рассказывайте с самого начала. Вижу, вас что-то неистово бесит.
- Мягко сказано, бесит! До дрожи бесит! У меня ж сердце не вечно, а как вспомню! Бесит! - она разговорилась - Дочь моя в очередной раз учудила. Всю жизнь мы с ней собачимся, а она мне за любую ссору пакости и делает. То мелкое стекло в чай подсыплет, то тапочки да сапоги мелкими гвоздями начинит, то лекарства мои спрячет! Все соки с меня выпила, упырица! Из себя правильную строила, а сама-то дура! По-молоду втюхалась в такого же упыря и умотала, только пятки я её и видела. Пропала она, а я и не искала. Как нужна я ей стану - вернётся, думала. И правильно думала! Вернулась! С дитя́ми! Две девчонки: два и три года. Непослушные, шумные, ужас! Я за хворостину в первый же день взялась, а те только больше орут, больше ноют. Я матери ихних* говорила, чтоб уму-разуму их обучила, а та только нос воротит, брюхо набивает и спит сутками. С две недели так было. А в один день она сказала, что сходит в магазин за хлебом*, утро было. Так я её с того дня больше и не видела! По слухам, удрала она с кем-то. Так и остались у меня её отпрыски. А мне они на кой? Два голодных рта! У меня от старой курицы куда больше пользы было, чем от этих двоих. Детских домов не было и нету* у нас в городе, приютить у себя никто не желал. Пришлось вертеться. Вытягивала, как могла. Но они ж мелкие совсем! Мало того, что ничего сами не умеют, так ещё следить надо, чтоб не поубивали друг друга. Иногда не доглядывала. То кастрюльку с кипятком на себя уронят, то к гусям полезут, то на стульях покачаются и грохнутся так, что соседи по стенам и дверям стучат. Я их поначалу и ругала, и из беды вытаскивала. А потом перестала. Старшая вечно норовилась в печь свою морду сунуть, я её все время оттаскивала, а тут села, сижу и смотрю, что будет. Сунулась она в печь, руками за угли схватилась и давай реветь. Бегала с ошпаренными ручками по дому, ногами топала, заливалась. Умыла я её после, конечно, но с тех пор она печь стороной обходила. Так и жили. А после трудный год начался. Как только я поняла, что скоро съестного не будет, свернула шеи всем своим гусям, разделала и заморозила. Из двух десятков кур оставила всего 6 молоденьких несушек. Остальным головы срубила, разделала и так же заморозила. Крупы, макароны спрятала, овощи закатала в банки. К концу года весь город голодал. Я редко продукты на что-то меняла, и только меняла, поскольку деньги отчасти бесполезны стали. Потом перестала менять. Один раз оглядела свои запасы и поняла, что мы не протянем. Урезала нам пайки, стала супы жидкими варить, мясцо редко готовила, чтоб подольше хватило. Уж очень не нравилось это детям. Кричали, капризничали, с полок таскали всё, что найдут. Я их била-била, била-била, пыталась донести, что скоро продуктов совсем не станет. В наказание урезала им пайки ещё раз. Месяцы шли, месяцы! Запасы совсем кончились. Супы из одних специй варила вместе с куриными головами. А дети всё сохли и сохли. И усохли! Не уберегла! Поутру их нашла, когда поняла, что совсем уж в доме тихо стало. Самой пришлось их прибрать, помочь-то некому. Кому мы нужны? Сама свернула их в покрывала, отвезла на кравчучке и похоронила. Я разве в этом виновата? Я чтоль их погубила?*
- А как же ты сама с голоду не померла? - возмущённо спросила растрёпанная старушка в цветастом платье.
- Так я ж всю жизнь дебелая*! - встрепенулась сквернуха - Сама сохла, со своего же жиру моё тело питалось, а поганки и так тощие были, вот и издохли! Если б их мать с самого начала нормально кормила и приехали бы они ко мне полненькие, то выжили бы они! Я чтоль в этом виноватая? Откуда бы мне было съестного взять? Собак резать?
- Да что ты заливаешь? - встряла сохлая женщина со вздёрнутым носом - У тебя все погреба были забиты, когда их нашли. И не ври, что сама их хоронила. К тебе жаловаться на запах пришли, так и нашли их в закрытой комнате! Гниющими!
- Наговариваешь! - гаркнула сквернуха - Они больны были, вот и пахли! Мне ж тоже тяжко было, еле ходила от голода. Мыла их и стирала, когда получится, не выходило чаще. Сил не было! Руки ломало! Не наговаривай! Тебя с нами не было!
- Их нашли в ужасном состоянии. Все это подтвердят, - обвела подруг рукой женщина, которая с самого начала заставляла старуху рассказать и признаться - Все видели, что комната была закрыта, а ключ ты не давала. Мужики её ломом выломали, а там дети на матрасце* лежат и уже явно давно.
- Не было такого! - гаркнула сквернуха.
- БЫЛО! - хором вскричали женщины.
- Неужели у тебя до сих пор в сердце ничего не ёкнуло? Неужто совсем своей вины не видишь?
- Нет там моей вины! - бараном стояла на своём сквернуха.
- Ты детей угробила! - вскричала она в сердцах - Заморила голодом! Оставила умирать в закрытой комнате! К тебе ж приходили! Спрашивали, кто это у тебя там воет. Помнишь, что сама сказала? Что это собака у тебя ощенилась, и кутята* еды просят. И не стыдноль?
- Нечего меня стыдить! Они и так хворые были, а голод их добил! Не виноватая я, что они подохли! И признаваться мне не в чем!
Женщины ополчились на неё, кричали, хватали за одежды, тянули за платок. Пока мужчина лет сорока пытался их успокоить, сквернуха сбежала. Из толпы в неё летели сковороды, тапки, камни, брань. Окольными путями старуха выбежала на пустую улицу и была такова.
- Бедная и несчастная она, как же! - всплеснула руками женщина и повела вздёрнутым носом - Вон как побежала! Помыть их не могла, как же! Да её убить мало!
- Без самосуда, прошу вас! - поднял руки мужчина лет 40; у него часто дёргался глаз - Я понимаю ваш гнев, мне тоже она противна, но вы не вольны решать, что с нею будет. За свои злодеяния она сполна хлебнёт солона и захлебнётся*! Не марайте руки, не отмоетесь!
Женщины, скрипя сердцем, согласились с мужчиной, больше беспокоясь не за себя, а за своих родных, ведь расправа могла на них отразиться. Разговоры медленно перетекли темами в другое русло. Кто-то в сердцах высказался, что неплохо бы было сквернухе рубануть голову, как курице. Другая женщина подхватила идею, но добавила, что при рубке курицы лучше накинуть ей на голову тряпку, чтоб от испугу не дёргалась. Третья вдруг вспомнила, что вчера как раз они с мужем зарубили двух кур и сделали пироги. Тут уже всё скопище женщин приободрилось. Каждая делилась личными секретами готовки пирогов с курицей, совершенно забыв о сквернухе. По шуму их столпотворение больше походило на взволнованный курятник. Женщина, наконец, чуть повысила голос и пригласила подруг к себе на чай, мол: "Пирогов много, мы столько не съедим. Мы к себе в гости дочку с детьми и мужем ждали, но они приболели и сидят дома. Пироги мы им отнесли, но много ещё осталось". Неспешно, по-семейному тепло переговариваясь, женщины ушли с площади и пропали за домами.
Мужчина объявил перерыв и юрко исчез за повозками. Ворона захлопала крыльями и спрятала клюв под крыло.
- Чего это он? - спросила девушка у сидящей рядом женщины.
- Гниль не любит, - неохотно отозвалась та; она выпрямила затёкшую нездорово тонкую ногу - Мутит его. Недавно в другой деревне видела, как кто-то говорил про какое-то блюдо из гнилых яблок. Он чуть позеленел, но виду не подал. А когда стали рассказывать про кивиак*, его, - она кивнула в сторону на мужчину - почти сразу стошнило. Благо, отбежать успел. Было неловко.
- В другой деревне? Вы до нас ещё где-то были?
Девушка замерла, посидела с минуту в молчаливом обдумывании и ответила:
- М... Да! Искали, где можно остановиться. Долго ходили.
- Там вас тоже просили научить делать монеты из камня?
- Нет. Как только увидели, погнали в шею. Кричали, что мы колдуны, что деревню их сжечь хотим, а их костями играться будем. Дурные они. Не жалею, что ушли.
Через 40 минут мужчина вернулся. Он был хмур и мрачен, но всё так же громко объявил о готовности слушать. Люди молча водили головами по сторонам. Кто-то предложил выкурить спрятавшихся за заборами человечков и попросить их что-нибудь рассказать. За забором зашуршали, затопали, замельтешили, будто мыши, перепуганные до смерти включившимся светом на кухне. Пара человек интереса ради заглянули туда, но быстро вернулись и сказали, что там никого нет.
Стемнело. Луна жёлтым блином лениво выкатилась на небосвод. Зажжённые фонари мягко подрагивали пламенем. Оглядев толпу в последний раз, мужчина лет 40 объявил, что больше опрашивать никого не будут и с завтрашнего дня в силу вступит второе задание. Но, если кто-то всё же захочет научиться их ремеслу, им всё же придётся рассказать свой страшный секрет. Потушив фонарь, он обернулся и ушёл. Глаза его горели золотом, а глухая поступь напоминала топот неподкованных копыт.
Толпа разошлась быстро. Гости укладывались спать по своим местам. Девушке с вороной было неловко напрашиваться, поэтому она попросила отпустить её к себе домой. Против никто не был.
В доме горело всего одно окно на кухне. Девушка стояла поодаль, не в силах зайти. Нутро её сжималось болезненно, тянуще, будто органы змеиным клубком переплелись и запутались. На носочках она всё же подкралась к двери, прильнула ухом, осторожно взялась за ручку и медленно отворила её. Тётка неприятно сёрпала крепкий чай без сахара, не отрываясь от какой-то кричащей передачи по телевизору. Тише мыши девушка ступила на порог, придерживая в кулачке длинный клюв птицы. Дверь, благо, закрылась без щелчка. Тихонько она прошла мимо. Краем глаза тётка заметила её, вытащила из-под своей поясницы подушку с можжевельником* и кинула ей в голову.
- Явилась, - поджатым низким голосом сказала тётка - Ты время видела?
- Да, видела, восемь часов, - девушка потупила глазки, боясь смотреть на женщину.
- Где шлялась? - она страшно выпучила глаза и чуть покивала в гневе головой, будто важная надменная птица, которую оставили за главную, и она, будучи полностью уверенна, что в праве делать всё, что вздумается, начала строить свои порядки.
- После смены мы со знакомой чуть погуляли. Загулялись малясь*, не уследили за временем. А что?
- А на работе вы бедные не видитесь. Ты меня за дурочку держишь? - она ещё больше озлобилась и подалась вперёд - Я что не знаю с какими подружками по вечерам гуляют? В подоле принесёшь, мне потом что делать? Ходить краснеть перед соседями?*
- По себе не судите, - тётка на это возмущённо и громко вздохнула в голос; девушка возмутилась её нападкам, чуть подняла носик и поставила руки в бока - Был бы у меня кто, я бы уже давно отсюда ушла, а не бегала бы по гулянкам втихаря.
- Бесстыжая, ой бесстыжая! - женщина взялась за сердце - В глаза-то мне не стыдно смотреть? Призналась бы хоть, что да, гуляла! Устроила мне тут! - она вмиг завелась, отпила чаю и продолжила, грозя на названную племянницу сохлым пальцем - Ни стыда, ни совести у тебя нет. Да ты вот даже и не подумала признаться, - тётка махнула на неё рукой - А я-то знаю, я-то по глазам твоим бесстыжим вижу!
- Вы можете думать, что хотите, но правда за мной, вас рядом не были, свечку не держали, - девушка неспешно устало сняла платок с плеч, свернула его в руках и прижала к груди, печально и замучено поглядев на женщину - Тёть. Мне скрывать нечего. Я просто устала вам что-либо доказывать, вы всё равно не поверите. Стоите бараном на своём и ничего другого не видите, и даже не хотите увидеть. На вас памятники косо смотрят, а я вечно вср@тая*.
- Ох, ты, бедное дитё! - наиграно покачала головой тётка - И как сестра моя тебя терпела? Бездельница и врушка. Можешь даже не оправдываться, я и так всё знаю, - она повернулась в кресле так, чтоб быть напротив стола, взялась за кружку и уставилась в телевизор.
- И что же такое «всё»? Попятам за мной ходите?
- Нет, соседи добрые подсказали, что ты, милочка, на площади весь день проторчала, и ни на какой смене тебя не было.
- Я другую работу искала. На той, что я сейчас, тяжело, из-за войны работы почти нет, сокращения, люди уходят.
- Ну и как? Нашла? - с наглой ехидной улыбкойспросила тётка, будто уже знала, что девушка врёт от и до.
- Да. На рынке нитки из овечьей шерсти делать буду, - соврала девушка, поднимаясь по ступенькам под монотонное карканье вороны на каждый её шаг.
- Деньги на столе оставлять будешь, - женщина хлебнула чаю.
- Не буду, - она спрятала руки за спину и с прищуром по-змеиному глянула на тёткино лицо, что та чуть опустила, выпучивая в возмущении исподлобья глаза - Раз вам самой нужны деньги, идите и найдите работу. Не ждите, когда я помру, идите сразу.
- Буду я ещё мараться! - гаркнула она, вальяжно погладив рукой по юбке, будто отряхивая её от пыли или сажи - Ты мне тогда на что?
- Я тебе не вол, и батрачить на тебя не нанималась. Да ты даже нормально копейку попросить не можешь, вечно отбираешь, и только попробуй тебе что сказать, сразу орёшь, - нутро её стало вскипать - Сил моих больше нет тебя кормить, тебя обхаживать. Хоть бы раз что по дому полезное сделала! Хоть бы раз бельё постирала, хотя бы своё! И я ещё после всего, что делаю, бесстыжая? Я бездельница? Да чья бы корова мычала!
- Ты как со старшими разговариваешь?! - взъелась тётка - Бессовестная! Хамка! В моём доме бесовать удумала!
- Это не твой дом! - вскричала девушка; ворона встрепенулась и громко каркнула на тётку - Он мамин! Если бы она не умерла, ты бы до сих пор гнила в съёмной комнате!
Тётка вскочила с места, ударив рукой по столу, от чего ложечка в кружке боязно звякнула.
- Гнать тебя надо ссаными тряпками!
- Тогда вы с голоду сдохните, раз работать не хотите! Собственные ноги обгладывать будете. И на похороны ваши приду только я, и то чтоб убедиться, что гроб ваш хорошо заколочен. А закопают вас далеко не в земле. Уж я-то прослежу, чтоб вы попали туда же, куда и ваш жадный муж! - ворона громко с гнетущим эхом закаркала - Шесть футов под пеплом, в могилу!*
- Пшла вон! - хрипло истошно завопила тётка - Чтоб глаза мои тебя не видели!
- И не увидят! Помяните моё слово - не увидят, - девушка погрозила ей пальцем, громко хлопнула дверью своей комнаты и была такова.
Утро выдалось пасмурным и холодным. Небо заволокло серым тяжёлым одеялом, а ветер неприятно резал уши, острым шилом врезаясь в барабанные перепонки, больно царапая слуховой проход и упираясь в череп, медленно треская его, аки глиняный кувшин. Девушка замоталась в мамин чёрный платок с пышными бардовыми и красными цветами; она с боем отобрала его у тётки, которая хотела порезать его на лоскуты и подвязать помидоры. Ворона приютилась на плече хозяйки, прижалась к её щеке, укрывшись под платком. Этим утром тётка вопила ей в спину проклятья, угрожала, что сменит замки и пустит неблагодарную племянницу только за извинения на коленях и без птицы. Девушка холодно зло посмотрела на неё, толкнула ножкой мешок с мукой, от чего тот упал и рассыпался, и проворной лисой сбежала под истошные крики. Добежав до площади, она протиснулась в толпу и прижалась одним боком к пухлой женщине, а другим к равнодушно курящему самодельную трубку мужчине неопределённого возраста. Судя по чёрному дымку и едкому запаху, он курил не табак, а нечто мусорное, возможно старую бумагу газет или книг, еловые шишки и кусочки пластика, может быть от старой игрушки по типу машинки или паровозика. Девушке слезило глаза, она хотела уйти подальше, оглядывалась быстро, резко, будто крольчиха вертелась в развилке своих нор и в панике искала свежего воздуха и выхода, пока удушливый газ не заполнил все проходы*. Её глаза мутно застыли на голове незнакомца. Чёрный потрёпанный цилиндр крепко сидел на лысине. Несмотря на его возрастные увечья, он смотрелся очень даже красиво, особенно симпатично и строго сочетаясь с тёмным костюмом и лакированными сапогами по колено. Мужчина повернул к ней лицо на ¾*, взглянул выцветшими, будто туман, глазами и замер. Так он простоял с минуту. Молодая особа опомнилась не сразу, смутилась, закрылась от него платком и поспешно скрылась в толпе. Мужчина чуть улыбнулся уголком губ и закурил спокойнее.
Мужчина лет 40 вышел на площадь. Он прикрывался капюшоном накидки от ветра и хмуро осматривал собравшихся. Он высоко поднял руку, люди затихли.
- Рад вас видеть в добром здравии! Погода желает лучшего, поэтому, пожалуйста, не ждите поезда и расскажите свой страшный секрет, пока нас окончательно не сдуло!
Люди потупились. Пока мужчина оглядывал площадь, они прятали глаза, кто отворачивался, кто утыкался носом соседу в плечо, кто прятал голову в куртку.
- Ну, раз вы сегодня проглотили язык, обращаюсь к тем, кого я уже успел выслушать, - он плотнее закрылся капюшоном и поднял голос, перекрикивая ветер - Второе задание - Отдайте самое ценное!
Зашелестели голоса, руки жадно закрыли от гостей кошельки, броши, кольца, курительные трубки, сумки и пряжки ремней.
- У вас есть время, мои дорогие. Мы постараемся больше так не задерживаться, как с первым условием. Пожалуйста, хорошенько подумайте и принесите самое ценное.
У девушки больно и тянуще сжалось сердце. Самая дорогая в жизни, самая холёная, самое любимое, что у неё когда-либо было - это ворона. Птица была с ней уже много лет, была рядом, когда мамы не стало, она отпугивала тётку, чтобы та не подходила близко к хозяйке. Она мягко обняла любимицу, прижала к разгорячённой груди и тихонько заплакала. Щёки обожгло холодом от ветра, пальцы стали коченеть, но не пускали птицу. В голове она перебирала всевозможные вещи, которые можно было отдать. Что-то такое, что тоже очень дорого, что-то ценное, что угодно, но не ворона!
- «Мамин платок? - подумалось ей; она помяла пальцами мягкую ткань - Или платье? Цветочный горшок или, может, ковёр какой? Столовое серебро можно принес... Ай, его ж продали! - она в отчаянии опустила плечи, вспоминая, как тётка по своему приезду на похороны мамы продала втридорога ложки, вилки и ножи в кожаном чемоданчике с красным бархатом подслеповатому антикварщику; судя по скудному столу, где из дорогого была квашеная капуста и перцовая наливка, раскисшему от сырости и мороси дереву гроба, плакальщице* с грязным лицом, хриплым пропитым голосом и в помойном измятом сарафане, тётка большую часть вырученных средств оставила себе, а после проиграла - Что же, что же?... А если?» - в её голову ударило безумием.
Девушка вышла из толпы и, прячась за спинами горожан, почти незаметно прошла к мужчине лет 40. Она тихонько подошла к нему с боку и тихо-тихо промолвила:
- У меня из самого ценного только человек, - она потирала руки от холода, разминала закоченевшие пальцы - Мне... обязательно приводить именно её? Могу ли я принести вещь?
Мужчина горько взглянул на неё.
- Я вам сочувствую, но правила гласят - отдать самое ценное. И неважно вещь это, человек или зверьё. Мне искренне жаль, что самое важное в вашей жизни это не предмет, но правила есть правила, - он утешающее положил руку на её плечико - Вы можете отказаться, вас никто не заставляет. Подумайте, стоит ли игра свеч. Если вы передумаете, просто скажите.
Девушка опустила глаза, грустно покивала и убежала.
Она бежала быстро, резво, ноги ей больно резало холодом и острыми камушками. Дверь дома она с грохотом распахнула и застыла на пороге. Мука, рассыпанная ей недавно, взметнулась в воздух ветром, оседая на стены, мебель, посуду и ковры. В ванной тихо журчала вода. Молодая особа, быстро топая пятками, прошла в другой конец дома и встала столбом у открытой двери. Устало плача, тётка умывала лицо, тёрла глаза мылом и тихонько выла, подобно собаке, придавленной кирпичами.
- Тётя, - позвала её девушка.
Женщина встрепенулась, повернула к ней красное лицо со страшно опухшими глазами.
- Ой, вернулась! - необычайно мягко и ласково заговорила женщина - Мышонок, поди сюда!
Она на ощупь нашла полотенцем и утёрлась.
- Что-то случилось? - с нескрываемым любопытством спросила девушка; было до жути интересно, что же опять заставило тётку говорить в таком непривычном нежном тоне.
- Беда, мышка моя, беда! - она нащупала край ванной и села - Готовила жаркое, хотела перец добавить, а он жгучим оказался, зараза! Пока резала, о́чи руками потёрла. Не знаю уж, сколько здесь стою. Глаза открыть не могу, больно!
- Ну что ж вы так? - мягонько спросила девушка, закрывая кран - Нельзя же так.
- Да знаю я, мышонок, знаю! Только как теперь всё исправлять? Чем лечить?
- Давайте я вас лучше к врачу отведу. Он и посмотрит.
- Ох, золотце моё! - тётка всплеснула руками - Век помнить буду! А тебя с работы не попрут, что ты так долго ходишь?
- Не попрут, - она помогла ей встать и проводила на кухню.
Тётка нежно благодарила названную племянницу, называла «дочкой», извинялась, что говорила гадости. Девушка растрогалась, сжалилась на мгновение, но быстро остыла, взглянув на женщину. На тётке было мамино платье, безбожно растянутое, когда-то любимое хлопковое платье. Из-за болезни маму раздуло, особенно ноги, от чего вся её одежда либо растягивалась, либо трещала по швам, либо не носилась вовсе. Обувь вскоре стала теснить ноги, приходилось натягивать на них носки или обматывать тканью, а поверх вязать что-то на подобии лаптей. Один раз девушке нужно было надолго уехать по работе в другой город, может на пару недель, может на месяц. Она бережно замотала ноги матери, обещая, что скоро вернётся и принесёт вкусного. Присмотреть за ней она попросила соседку с многоквартирного дома справа, хорошо заплатила и взяла и вьющейся барышни слово, что та мать не бросит, и будет приходить каждый день. С тяжёлым сердцем она уехала, хотя что-то гнетущее и болезненное тянуло её назад. На похоронах матери одна хорошая знакомая из дружившей с покойной семьи сказала тихим надрывающимся от плача и больного сердца голосом: «Это тебя ангелы за волосы к ней тянули. Чувствовали, что беда будет. Но ты себя не вини. Никто из нас нынче ангелов не слушает». Дела затянулись на тройку месяцев. Вернулась девушка в родной город сразу после тревожного письма этой же женщины, где та писала, что маму уже давно не было видно, трубки она не брала, двери не открывала. Ухаживающая за ней вьющееся барышня заверила, что по болезни женщина стала спать чаще, а в остальные часы прибывала у неё в квартире, чтоб удобнее следить было, да и не мешала женщина быту. Показать её барышня отказалась, мол: «Спешу! Дела!» и убежала. Лишь крикнув своей работнице, что срочно уезжает обратно в свой город, девушка сорвалась с места и убежала; приехав, стрижом понеслась домой, не чувствуя земли под ногами. Она с грохотом влетела в дверь, выбив её закрытую на замок, ибо ключ не подходил. Дом встретил её тошным смрадом переспевших фруктов, когда-то сочных налитых соком в нежной мякоти, с примесью ацетона*. В носоглотке защекотало, плотно застыло, будто в неё налили густого клея, и он застыл камнем. Она встала столбом в проёме, боязно водя глазами. Все окна были наглухо закрыты и занавешены шторами, света нигде не виделось, даже настольной лампы.
- Мама! - громко позвала девушка - МАМ! - пискнула она, не получив ответа.
Девушка рванулась в мамину спальню и ударила рукой по дверной ручке. Заперто. Дёрнула раз - не поддаётся, дёрнула два - дверь протяжно заскрипела, на третий раз она дёрнула и вырвала ручку вместе с обломками двери. Со скрипом она открылась. В нос ударило гнилостной вонью, да так сильно, что у девушки закружилась голова, и она почти упала, но успела схватиться за дверь. Шатаясь, она прошла в комнату. Мама расплывчато и неподвижно сидела в кресле, уложив голову на раздутое плечо, тяжело дышала и молвила:
- Доча... доча... Открой... Дай воды...
Девушка упала рядом с ней на колени прямо в залитый чем-то вонючим ковёр, от чего он болотно чавкнул. Она взвыла раненой лисицей, хватаясь руками за лицо, царапая себе глаза, щёки, шею, вырывала волосы. Заливаясь горькими слезами, девушка кричала: «МАМА! МАМА!», просила прощения, разрывая горло. Соседи прибежали быстро и позвали врачей. Когда женщину пытались поднять, что-то мягко хрустнуло. На ковре в раскисшей лапте осталась стоять чёрно-мокрого цвета стопа, будто обугленное сухое дерево попало под дождь. Ткань с ноги спала, мокрым шлепком шмякнув на пол, оголяя багрово-жёлтую кожу с потрескавшейся обломанной костью. Люди повыскакивали из дома от ужаса, перепугано забегали в свои квартиры и дома, закрываясь на все замки. Впятером женщину погрузили на носилки и унесли. Выбегая вслед за ними, девушка увидела, что изнутри дверь комнаты была изодрана, исцарапана, а винтики петлей изувечены в шляпках, словно их ковыряли неподходящей отвёрткой. В больнице ей отрезали ноги, промыли и забинтовали язвы. Врач сказал, что женщине, увы, жить осталось очень мало. Сдерживая горькие слёзы, девушка попросила пустить её в палату, на что ей отказали, ссылаясь на нестабильное состояние. Понуро она побрела домой. С обеда до позднего вечера девушка сидела на кухне, уставившись в одну точку на стене; в бредовом безумии шептала что-то едкое и змеиное. Схватив из верхних полок бечёвку*, которой когда-то мама повязывала чемодан*, она вылетела из спальни на улицу и убежала к многоквартирному дому, даже не закрыв дверь. Подъездная дверь была подпёрта кирпичом; девушка выбила его ногой и отбросила поодаль, потом остановилась на минутку, подобрала его и взлетела вверх по лестнице к треклятой квартире. На громкий набат по двери соседи повыглядывали из своих нор. Кто-то громко стал возмущаться, мол: «По голове своей бы так стучала!», но быстро смолк, когда нужная дверь отворилась. Барышня с поддельным восторгом пригласила гостью войти, на что та молча переступила порог и сама закрыла квартиру изнутри. Её истошные крики взбудоражили весь дом. Она напирала на вьющуюся барышню, засыпала вопросами, пыталась от той добиться, где она была и почему не следила за мамой.
- Я ТЕБЕ ДЕНЕГ ДАЛА! ТЫ ОБЕЩАЛА ЗА НЕЙ СЛЕДИТЬ! Я НА ТЕБЯ РАССЧИТЫВАЛА!
- Ты тон сбавь свой! - огрызнулась соседка.
Сорвавшись, девушка замахнулась на неё бечевой. Она хлыстала барышню до красных пятен и полос на коже, до лопнувших капилляр и набухающих гематом, кричала, ругалась. Соседка сбежала на кухню, оступаясь о пустые бутылки и причитая о сумасшествии гостьи.
- Да что могло за день-два с твоей мамкой случиться!?
- Так ты ж её не на день оставила, сука ты мразотная, - пыталась отдышаться девушка - Ты её неделями не посещала! В комнате закрыла, даже воды не оставила! - из её глаз по щекам покатились крупные бусины - Пока ты здесь на уплаченные мной деньги бухала, она умирала! Пока ты здесь ржала над теликом и спала вдоволь, она умирала! Пока ты спокойно ела свежее вилкой, она умирала! - она вплотную подошла к ней и низким голосом сказала, стеклянно глядя глаза в глаза - Пока ты щеголяла по улицам, у неё гнили ноги, - она крепче сжала кирпич в руке - Почему? За что ты с ней так?
- Я у неё несколько дней была, еду давала. Я не обязана всё время за твоей мамкой смотреть, - презренно сказала соседка.
- Я ТЕБЕ ЗА ЭТО ЗАПЛАТИЛА! - сорвалась девушка - Если ты не хотела за ней ухаживать, почему деньги взяла!? Ты обещала, что будешь к ней ходить! Дала слово! - она замахнулась на неё кирпичом и ударила прямо в макушку.
Барышня увалилась на пол, закрываясь руками. Девушка неистово била её острым краем по рукам и челюсти, ломая кости и зубы на мелкие осколки. Взявшись за её волосы, она крепко намотала их себе на кулак и с размаху ударила головой об батарею. Она била и била, била и била, выворачивала и ломала ей руки в локтях, пока соседка пиналась и выла коровой. В безумии девушка размотала с кулака прядь волос и сорвала с головы. И так прядку за прядкой, прядку за прядкой, прядку за прядкой, пока волосы не закончились. Но этого было мало. Очень мало! Девушку неистово трясло от злости. Она кинула её на пол, села на стул рядом, взяла соседку за ногу и подняла стопой к себе. Крепко схватившись за мизинец, девушка надавила и звонко хрустнула им. Соседка выгнулась дугой, кашляя и булькая кровью, глотая обломанные зубы и царапая пол раздробленными руками. Палец за пальцем, палец за пальцем; потом другая нога и всё та же шарманка со звуком ломающихся косточек.
- «МАЛО! МАЛО! МАЛО!» - змеино шелестело в голове.
Девушка раздражённо вышла из кухни, перевернула все шкафы и вернулась с плоскогубцами и швейным набором. Медленно она снимала пластинки ногтей с пальцев инструментом, а после вбивала иголки в пятки барышни.
- «МАЛО! МАЛО! ОЧЕНЬ МАЛО! ОЧЕНЬ!» - неугомонно металось в черепе.
Соседка кряхтела и дёргала ногами, выпучив глаза. Девушка небрежно скинула с себя её обезображенные глезны* и взяла за шиворот. Подтащив «мешок с перебитыми костями» к холодильнику, она открыла морозилку, небрежно выкинула морозильные ящички с продуктами и запихнула верещащую соседку наполовину. Со злости, девушка несколько раз ударила её по голове замороженной рыбой. Крепко связав ей руки и ноги бечевой, да так неудобно и скрючено, что при всём желании не выпутаться, гостья уместила соседку в морозилку вниз головой, плотно, но не так, как хотелось бы - торчали ноги. Она два раза ударила дверцей морозилки о них, но те лишь схватило болезненной судорогой. Девушка взяла тяжёлый квадратный телевизор и плотно подпёрла им дверцу, а после передвинула к ней диван. Опустошённо девушка смотрела на дрожащие ноги и капающую с них горячую кровь.
- «Мало... Очень мало...» - успокаивалось где-то в затылке, поскольку знало, что более ничего сделать нельзя, иначе соседка быстро умрёт, а хотелось, чтобы она помучилась подольше, как мучилась мама; хотелось постоянно изводить эту тушку, уродовать, ломать, подвешивать вверх ногами и держать до отёка мозга, а после опускать и заставлять ходить прямо по растянутой по полу бечёвке, избивая за каждое падение, за каждый неверный шаг, пока барышня сама не схватит из рук девушки собственную кость и не перережет себе горло.
Отмываться пришлось очень долго. Одежду пришлось снять и сложить в сумку соседки, которая была сплошь набита колбасой, сыром и бутылками. Девушке пришлось порыться в шкафу, она нашла для себя более-менее сносную одёжку и обувку, оделась, завязала свои волосы в тугой пучок, собрала по кухне волосы соседки и прицепила к своим, замотала голову в платок так, чтоб вырванные локоны красиво выбивались, будто свои, и вышла в прихожую, прихватив с кухни бутыль молока*, пельмени, замороженные блины с мясом и баночку шпрот. У самого порога она остановилась, вернулась обратно на кухню, достала с холодильника кастрюлю супа, вылила на барышню, а после ударила её той же кастрюлей по ногам, но не удержала, и кастрюля улетела в батарею, да так звонко ударилась, что бабушка снизу проснулась в кресле, подумала, что это колокол, и перекрестилась. Вышла девушка из квартиры тяжело, неспеша, претворяясь спокойной. Соседи боязно, как тараканы ночью, когда включили свет, попрятались в своих углах сразу же, как открылась дверь. Сбежав по лестнице, гостья выбежала на улицу и была такова.
Спустя пару-тройку недель квартиру всё же отпёрли люди свыше, приехавшие на жалобы соседей, мол: «С этой квартиры тараканы лезут! Там женщина спивается! Мусор в дом с помоек тащит!». Хозяйку нашли там же. По словам патологоанатома барышня умирала очень долго от кровопотери и полученных при жизни травм, но окончательно умерла от отёка мозга, а после околела от холода. Соседи девушку не сдали.
Девушка со злости схватила грязное полотенце, разорвала его на тонкие лоскуты, связала меж собой и крепко повязала тётке на глаза, мол:
- Чтобы глаза ещё хуже не опухли, и чтоб болезней новых не подцепить.
Под тёткино щебетание о том, какая племянница молодец, она взглянула в окно, потом быстро ушла в комнату, достала из шкафчика коробочку и вернулась. Девушка скатала в комочки вату и осторожно, но плотно, стала запихивать женщине в уши, мол:
- На улице очень ветрено, а нам больные ушки не нужны. Я отведу вас к врачу и пойду на работу, а вечером заберу.
Она плотно повязала ей на голову платок, чтоб было не видно ваты, и повела за руку к площади.
Глава II - Отдай.
Глава II - Отдай.
Девушка и тётка спрятались в толпе, прижавшись боками друг к другу и к рядом стоячим людям. Мужчина лет 40 всё так же, не двигаясь, стоял в ожидании. Вскоре ему принесли пальто с капюшоном, от которого он поначалу отказывался, но сдался под гнётом настойчивости гостьи и надел. Недолго ждать пришлось. Со стороны многоэтажек, быстро перебирая ножками, бежал мальчик лет пятнадцати, прижимая рукава к груди. Он встал перед мужчиной и протянул ему, будто в милостивом прошении, руки. В левой его руке лежал тяжёленький серебряный кулон с масляным портретом молодой и приятной пухлоты женщины в кисейном* голубом платье. В правой его руке он крепко держал большое фото в деревянной рамке.
- Вот! Самое-пресамое! - он искренне тянул к мужчине руки - Я не смог выбрать что-то одно. И то, и то очень па́мятно. У меня дороже больше ничего нет. Кулон мне отец о́тдал, когда уезжал, - мальчик взял кулон пальцами, повернул к мужчине портретом и приподнял выше к его глазам - Сказал, чтоб я его берёг, пока война не закончится. А до того он всегда его в кошельке хранил. Денег могло и не быть вовсе, а портрет всегда там. Особенно он ему помогал, когда отец уезжал на заработки в города. Говорил, что: «Когда на душе тоскливо и по дому скучается, на портрет посмотрю, и в сердце сразу тепло, ласково так. Расцелую, к сердцу прижму, и сразу силы ко мне возвращаются, будто благословил кто. И дорога сразу легче, и обед сытнее. Так и считаю минуты, как домой вернусь». Он взял с меня слово, что я кулон сберегу, пока он не вернётся. Обещал вернуться, - в глазах мальчика блеснуло чем-то тёплым и чистым, будто весенняя капель на просыпающихся веточках вербы*; он утёр глаза рукавом и спрятал кулон в карман, освобождая руку - А вот вся моя семья, - мальчик взял рамку в обе руки и близко поднял фото к лицу мужчины - Это до войны ещё было. Тут все-все! И бабушки, и дедушки, тёти, дяди, братья, сёстры, племянники, да даже собаки и кот Вася!
На фото было около тридцати человек. По краям, в основном, плечистые мужчины и юноши, а рядышком с ними крепкие женщины и лучистые девчушки. Даже старушки и старцы выглядели очень живо, твёрдо стояли на плотных ногах, как дубы стоят, и взора не обратив ветра и метели. В самом центре ребятишки, русые, румяные, как на подбор. Сзади деревянный дом, да такой, что несколько веков стоит, и будет стоять, оберегая поколение за поколением, и нескольким семьям в нём будет просторно и уютно. У самых ног сидят большие собаки, явно дворняги, но хорошие, добрые, верные, полные жизни и радости, даже седой пёс, который удобно лёг под ноги такого же седого хозяина, а рядом с хозяином его жена держит в припухлых руках пушистого рыжего щекастого кота. На фото все улыбались от мала до вели́ка. Мужчину тронуло тепло фотографии. Она казалась необычайно живой, будто вот-вот люди сойдут с бумажного полотна и разбредутся по делам. Мужчины наколют дров, женщины поставят тесто и суп, сядут у окна за вышивку, наблюдая за играющими в прятки детьми. Вечером будет сытный ужин, баня, длинная история из жизни одного из старцев, а потом блаженный сон в чистой постели рядышком с приоткрытым окном. Больно вспоминать, что позже такие фото сменят на более строгие и военные, где каждый будет в похожей форме без капли надежды в глазах. Мужчина почувствовал, как в груди защемило. Он с интересом разглядывал фотографию, пока мальчик рассказывал, кто есть кто, и кто кому приходится. Мужчина не смел его перебить. Мальчик погрустнел, когда больше рассказывать стало не о ком. Он повернул к себе фотографию и тяжело вздохнул.
- Я их с тех пор больше и не видел. Затерялись. Какое-то время письма спасали, а потом всё заглохло. Не знаю даже, жив ли кто или уже нет, - мальчик положил кулон на фото и протянул мужчине - Собраться бы как-нибудь так же в одном доме. Без хлопот, без спешки. Хотя бы на денёчек.
Мужчина бережно взял вещи с его рук и передал всплакнувшей гостье.
Минуты через 3 из-за домов, грузно переваливаясь с ноги на ногу, выбрела женщина с необъятных размеров книгой, под стать хозяйке. Лицо её пылало жаром, она тяжело сопела, оттягивая тугой ворот кофты. Мальчик подбежал к ней, взял под руку и подвёл к мужчине.
- Вот! - она протянула ему книгу в обеих руках - От нас обоих, - женщина кивнула на сына, явно не зная, что он уже отдал своё самое ценное - Здесь вся наша жизнь! И моя, и Тимошки моего. Ничего дороже этого в нашей жизни не было, и быть не может. От сердца отрываю!
Мальчик помог открыть ей книгу, поддерживая в руках одну её половину. Оказалось, это был альбом в кожаной обложке с крепким переплётом. Толстый или даже тучный, как огромная буханка хлеба в три пуда* весом. Каждая его страница имела по шестнадцать высечек*, по четыре угла на каждую фотографию. Держа левой рукой вторую половину альбома, правой женщина показывала и рассказывала.
- Его мой дед сделал, а бабка фотографии разложила, что на то время были. Потом альбом моей матери от них достался, а от неё ко мне перешёл. Я фотоаппарат получше купила по такому событию. На всех празднованиях и в гостях он со мной был. Да и что уж говорить? И дома я часто фотографировала. То сына, то кошку, то мужа. А сзади каждой фотографии кратенько записывала, что было и что произошло, и даточки* обязательно.
Она листала и листала альбом, кратко рассказывая про каждую фотографию с теплотой и любовью. Мужчина внимательно слушал её, не смея перебивать. В альбоме и правда длинной ниточкой прослеживалась светлая жизнь. Вот маленькая девочка лет трёх на санках, завёрнутая в несколько слоёв одежды мягких коричневых цветов, обнимает большой кирпичик хлеба и жуёт свежую мякушку. Вот та же девочка, но постарше; на ней белая блуза с кружевами и чёрный сарафан, белые гольфики и туфельки, в ручках букет гладиолусов*, а волосы заплетены в аккуратный «колосок»* и подобраны бантиком. Дальше фотографии были наполнены домашним уютом и спокойствием. На одной девочка решает задачку по математике с мамой за обеденным столом. На другой она мастерит деревянный скворечник и отцом. На третьей кошка спит на подоконнике под ласковыми лучами утреннего солнышка на фоне окна с холодной осенней улицей. На четвёртой девочка стряпает с мамой, стол в муке, а на его углу ровными рядочками лежат пирожки. Спустя несколько разворотов мужчине открылась одна большая фотография на всю страницу, ради которой пришлось развернуть альбом боком. Выпускное фото с множеством учеников в почти одинаковых одеждах. Дальше страницы были, на удивление, почти пустыми. Встречалось по одной-две фотографии на развороте, остальное же место либо с пустыми высечками, либо со следами бумаги, будто когда-то здесь всё же было фото, но его безжалостно сорвали со страницы, оставив в альбоме неопрятное белое облачко со следами клея, будто рваный шрам на коже*. После этих неуютных разворотов пошли более радушные и наполненные жизнью фотографии. Вот девушка в свадебном платье с букетом на фоне старенькой гостиной с красным узорным ковром на стене, светло улыбаясь, смотрит в сторону, явно с кем-то разговаривая. Чёрные кудряшки чуть выше плеч украшал беленький опрятный ободочек с цветочками и длинной воздушной фатой. Единственной, что портило фотографию, это вспышка, страшно и не вовремя сверкнувшая, окрашивая зрачки в бледно-красный цвет*. Рядом ещё одно фото, но девушка стоит справа от мужчины в строгом костюме. Потом ещё, и ещё, и ещё, и ещё, и ещё! За столом, на улице, в большом зале перед женщиной с распахнутой книгой, перед столом, расписываясь узорными ручками, а на последнем фото в развороте нежный поцелуй молодожёнов. Женщина смутилась и быстро пролистнула несколько страниц, остановившись на фотографии, где семейная пара и ещё трое родственников стояли на фоне неприметной больницы. Судя по тяжёлым пальто, рукавицам, цигейке* мужчины и меховой шапке* женщины, на улице тогда была толи холодная осень, толи бесснежная зима. На руках женщина держала большой белый кулёк, повязанный голубенькой ленточкой*. Следующая серия фотографий была практически с одним лицом, которое менялось, росло, улыбалось и взрослело. Мальчик то лежал младенчиком на диване, застеленной большой пелёнкой в мелкий голубой цветочек, то сидел, пожёвывая игрушку, то неуклюже стоял босыми ножками на ковре и, светло улыбаясь, тянулся ручкой к отцу, то на улице, придерживаемый крепкой рукой родного мужчины, мальчик, небрежно растопырив пальцы, кидал семечки голубям. Часто попадались фотографии домашних застолий на праздники, в основном дни рождения или Новый Год. Только одна выбивалась; понурое серое застолье, на столе свечи, в руках родственников рюмки с водкой, а у детей стаканы с компотом, скудненький стол с супчиком, колбасной нарезкой и кутьёй. Приглядевшись, мужчину пробило на мелкую дрожь до самых косточек; в середине фотографии за почти плотностоящими стульями и спинами сидящих проглядывалась маленькая щель в межкомнатных двустворчатых дверях*, а за ними лицо. Серое осунувшееся лицо, повёрнутое на бок, с чёрными провалами без глаз и разинутым ртом. Женщина всё так же говорила и говорила, видимо, совсем не замечая жуткой детали. Через несколько страниц показался белый лист. Бережно прогладив его рукой, женщина рассказала, что раньше здесь было большое фото всей её семьи от мала до велика, но оно было утеряно. Мальчик стыдливо отвёл глаза. В самом конце альбома из четырёх мест для фотографий было занято только одно, что навеяло тянущую тоску и неуютную тревогу; серое пыльное фото длинной очереди, уходящей далеко за рамки фотографии. Поодаль наглухо закрытые магазины, лавки и дома с потрескавшимися окнами, будто здания плакали по своим хозяевам. Нагруженные баулами, люди ютились друг к другу, недоверчиво и боязно оглядываясь. Женщины негромко переговаривались с рядом стоящими. Бабушка от усталости положила чемодан и села на него. Девушка прижимала к себе и баюкала на руках ревущую девочку лет трёх, которая стягивала с себя опостылевшую* шапку и так горько смотрела заплаканными глазами куда-то на улицу, что нутро сжималось от горя. Мужчина в меховой шапке отошёл в сторону и поджёг сигарету. Сгорбленный старик стоит, держа в руках один скудного вида портфель из кожи, и невидяще смотрит куда-то далеко выцветшими глазами. На мужчину с тяжёлой печалью, усталостью и тревожным чувством смотрели двое: мать и сын. Женщина прижимала к ногам сумки, стоящие на земле, а сын держал по кулёчку в каждой руке и чуть прогибался под тяжестью рюкзака за спиной.
- А это мы из города уезжали. Объявили тревогу; я со шкафов в сумки вещи покидала, оделись и выбежали. Долго стояли, стемнело, но, всё же, уехали. Нас соседка фотографировала. Так у неё после мой фотоаппарат и остался, - она тяжело вздохнула и повернула к себе альбом.
Одним махом пухлой руки она закрыла его и открыла на первых страницах. Женщина бережно листала и листала альбом, роняя на туго и больно обтянутую множественной тканью грудь крупные слёзы.
- Всё ведь хорошо было, - она всхлипнула и достала из кармана платок - Горя не знали, жили душа в душу. За что же нам такое наказание? - женщина горько расплакалась, утираясь платком; сын утешал её, обнимая почти необъятную руку, старался приободрить, хотя сам был на грани, но держался, утирая намокшие глаза - Пока не откроешь, даже и не вспомнишь, что было иначе. Привыкли уже, что худо, что неспокойно, что работы нет. А как открою, в миг вспоминаю, что жизнь моя другой была. Что небо было ясное, что солнце было тёплое, что люди улыбались, - она взглянула на мужчину горькими намокшими глазами, и была в них такая страшная боль, такое горе, что сердце его затихло на мгновение, а после больно и ноюще ударило от тоски - Будет ли ещё завтра? - мама закрыла книгу и протянула мужчине.
Мужчина лет 40 прогнулся в спине под тяжестью альбома, но не посмел бросить вещь или опустить её на землю. К нему подошёл гость, который помог донести ценность. Расстроенную женщину с сыном отвели к повозкам, откуда мягко густо запахло свежим чаем. Вернувшись, мужчина объявил, что из-за усилившегося ветра лучше сделать перерыв на обедню, но, если кто-то готов отдать самое ценное прямо сейчас, он с радостью примет человека. Девушка понуро опустила голову, покрепче сжала тёткину руку, боясь, что та сбежит, и вышла с ней из толпы. Подойдя к мужчине, она жалобно посмотрела на него и промолвила:
- Вот. Самое ценное. Она слепа, но не верит в это, постоянно донимает врачей. А ещё глуха. Уши у неё и без того почти ничего не слышат, так ещё и болеют часто. Чуть дунет ветер и всё, гноятся, болят, «стреляет». Я, каюсь, наврала ей, что мы к врачу идём, чтобы она не боялась. Я её очень люблю, - чувственно, держа руку на сердце, промолвила она - Пожалуйста, не делайте ей больно.
Мужчина сочувственно кивнул. Тётку взяла под руку женщина и увела к повозкам. Закрыв личико замёрзшими руками, девушка убежала в слезах.
Она добежала до дома на одном дыхании, не жалея ног. Дверь закрыла изнутри, занавесила окна, поставила чайник и кастрюльку с яйцами на огонь. Под бурчание телевизора, девушка дожарила мясо, что не успела тётка, заварила чай и накрыла на стол. Она гневно сбросила на пол покрывало, что тётка покрывала всё, куда бы не присела; от стульев до кровати. Устроившись в кресле, девушка потопталась ножками по тяжёлой ткани и укрыла ей стопы. Трапезу она блаженно растягивала, лакомившись каждым кусочком. Ворона, довольная, что ей перепало больше вкусного, чем обычно, быстро откушала и улетела в свой угол. После обеда совсем ничего не хотелось, даже убирать посуду. Пританцовывая, девушка вышла с кухни и забежала по лестнице к себе в спальню. Она переоделась в ночнушку, завела будильник и поставила его на тумбочку, а после ухнула на кровать под одеяло. Мягкая постель разморила, убаюкала, успокоила взбудораженную голову и сердце.
Тревожная трель гремела над самым ухом. Будильник заливался, дрожал и танцевал по кругу, как фигурка на заводной шкатулке, пока по кнопке отбоя не ударили. Девушка сладко потянулась, повернувшись на другой бок, потом вспомнила, что хотела пойти на площадь, и, всё ещё обнимаемая глубокой дрёмой, села на кровати. Спустя четверть часа клевания носом, она, наконец, встала и спустилась на кухню. Убрала посуду, подмела полы, тяжёлое покрывало свернула в небрежный ком и кинула в подпол на съедение мышам. Отперев тёткину комнату, которая когда-то была маминой, девушка застыла на пороге, вскипая от гнева, как забытый на огне чайник. Все мамины вышивки и картины маслом, что были на стенах, тётка либо продала, либо спрятала под кровать. В комнате неприятно пахло старой, немытой, засаленной кожей, засохшими цветами, горшечной землёй и резкими, пробивающими на слезу, духами. Постельное бельё и скромные пожитки тётки девушка без сожаления выставила за порог. Она громко ахнула, когда под матрасом нашла приличного вида накопления. Горстями перебирая монеты, девушка ругалась и поливала тётку словесной грязью. Она спрятала большую часть у себя в спальне, остальное засыпала в кошелёк. Нараспашку открыла окно и обнаружила, что, видимо от большой лени, тётка выкидывала мусор и объедки от фруктов и овощей на улицу, от чего, прислонившись к стене дома, под окном разлеглась большая гниющая куча. Раньше в этом закутке соседи держали хрюшек, но после их продали по причине плохого здоровья. Взяв с себя слово - убрать это безобразие, девушка плотно закрыла окно и ушла одеваться. Ветер всё ещё гулял по улицам, поэтому она сменила юбку на широкие штаны с карманами и большого размера кофту на пуговицах; одежды были мягкого рыжевато-коричневого цвета, будто рыжий грязный кот с длинной шерстью. Только любимый платок с цветами, которым девушка повязала голову, выбивался. Уже отпирая входную дверь, она замерла на мгновение, постояла и юрко вернулась на кухню. Закатав рукава, она перетёрла на тётке маленькую луковку и отжала сок в кружечку, а после перелила в пустой флакончик от духов. Перед зеркалом девушка потёрка глаза непомытыми руками и невольно всплакнула. Веки чуть опухли, белки покраснели, будто до этого она долго-долго плакала*. Хитро улыбнувшись, девушка отошла помыть руки, приговаривая:
- Плутова! Плутова! Чай здорова голова! Мышка лапки грызёт! Битый небитого везёт!*
Выходя из дома, девушка грустно взглянула на свои босые ножки и подумала, позвякивая кошельком в кармане:
- «Ботиночки куплю. Тёпленькие», - ворона уместилась на её плече, гогоча что-то на своём.
На рынке было шумно. Продавщицы завывали с разных сторон, привлекая к своим товарам:
- Шапчёрки! Носочки! Овечка! Пояса собачьи!
- Кууууурточки! На девочку, на мальчика! Тулуууууупчики! Зима-осень!
- Пальто! Шубы! Меха! Лисица, куница, ласка!
Протопав несколько поворотов, девушка, наконец, наткнулась на обувную лавку. В окнах не горело света, от чего она уже было успела расстроиться, но дверь поддалась и плавно открылась, скрипнув петлями и звякнув колокольчиком. К ней поспешно вышел мужчина в фартуке с инструментами и с чёрной галошей в руке.
- Здравствуйте, барышня! - добродушно поздоровался он - Подсказать что?
Девушка быстро оглядела лавку, битком забитую обувью и робко ответила.
- Здравствуйте. Мне бы ботиночки. Хорошенькие, - она стыдливо вытянула ножку носочком к нему - Уже год босиком хожу. А тут накопила и, - она достала кошелёк и высыпала на стол монеты - Вот. Сможем что-нибудь подобрать?
- Конечно, душа моя! Хочешь заказать или уже готовое купить?
- Готовое бы. Хочу на площади на гостей посмотреть и людей послушать, а холодно.
- Тогда покрутись да погляди, - он обвёл товары рукой - Все богатства моей лавки перед тобой. Выбирай, что нравится.
И выбрала. Сапоги почти по середину голени с красивыми носиками и шнурками. Полностью девушка шнуроваться не стала, оставила края, выгнув их наружу. Башмачник отсчитал монеты и вернул ей сдачу, пожелав носить с удовольствием.
Уходя из лавки, девушка чуть плакала от долгожданного утешения. Больше не было больно и холодно, камни не резали пятки, ветер не колол пальцы до их бесчувствия. На радостях она купила краковской колбасы, свежего хлеба и большую стопку носочков.
На площади почти не было людей. Ветер разбушевался не на шутку, тучи плотным одеялом покрыли небо, угрожая неминуемым дождём. Громыхало. Грозно, пробивая ударами в самом сердце. Мужчина лет 40 поспешно вышел и объявил, что из-за непогоды стоит на день или два остаться в своих домах и переждать. Но он с радостью послушает человека, если кто-то готов отдать самое ценное немедля. Минуту молчали. Мужчина уже было хотел уйти, но заметил крепкого юношу, идущего к нему и прикрывающегося капюшоном. Он встал перед ним, постоял с долгую секунду, печально и тревожно глядя мужчине в глаза. Юноша стянул с себя сапоги и протянул их гостю, встав босыми ногами на каменную выкладку площади.
- Самое ценное! - пытался он перекричать ветер - Мне их мой обувных дел мастер сделал, когда я первый раз набрёл на его мастерскую! Договорились, что он мне сделает сапоги, а я у него отработаю! Денег-то не было, а скоро зима. Ну, и согласился! А со временем я и вовсе у него в учениках остался, - он перевернул сапоги подошвой вверх, явив мужчине железные подковки на каблуках - У обувных дел мастера раньше жеребец был! Хороший, я его ещё застать успел. Но, как сапоги доделаны были, конь и издох от какой-то болячки. Обувных дел мастер с его копыт подковы снял, отдал кузнецу, мол: «Помельче сделай», а после прибил к каблукам сапогов. Два на свои, два на мои, и сказал: «Бегай, Вася, бойко и далеко. Но от меня не убегай. Служи мне верой и правдой до конца дней моих. Всему тебя обучу. Заслужишь - после тебе моя мастерская достанется». И я служил! - он слегка охрип, глаза его тронуло мокрым бисером - Служил ему и работал, стирая руки о подошвы и шкуры в кровь и мясо! И обувь только эту уже с десяток лет носил, на другую и не глядел даже! И слово я сдержал! Он мне перед самой кончиной мастерскую обещал, ещё когда в здравом уме был, и ходил! Но разве я заслужил её после того, как из его же кожи сапоги сделал? - юноша сорвался на истошный крик и, роняя горячие слёзы, крепко прижал сапоги к сердцу - Нет! Не заслужил! Мне ноги оборвать за такое мало! - он упал перед мужчиной на колени, горько плача и заливаясь, закрыл голову руками, где в каждой было по сапогу - Не заслужил! Изменник! Иуда! - юноша бил и бил себя каблуком с подковой по голове, пока по лицу густо не пошла кровь.
Мужчина схватил его за руки, звал на помощь хоть кого-нибудь. К нему подбежали гости, мужчины взяли юношу под руки, женщина приложила полотенце к кровоточащей голове, встревожено пытаясь привести его в чувства. Его быстро увели к повозкам. Мужчина лет 40 поспешно распрощался с горожанами, попросив прийти через пару дней, и пропал.
Девушка неспешно ела водянистый куриный супчик, вполуха слушая телевизор. Дома было необычайно тихо и как-то неуютно, напряжно, будто в ожидании чего-то очень нехорошего. Больше никто не громыхал кастрюлями на ночь глядя, никто не хлопал дверьми и шкафчиками, никто не ворчал на то, что в доме открыты окна, жалуясь на сквозняк и театрально закутываясь в покрывало. Больше никто чужой не ставит в доме своих порядков, не перекладывает вещи, не скидывает из вредности только постиранное бельё с верёвок на пол, не складирует банки под предлогом: «Пригодится!», не гнёт ложки, пока они не сломаются, не пьёт водку и не воет по своей «бедной житеюшке». Но сердцу всё было неспокойно; оно тянуло, резало, чего-то ждало, ожидало и временами выло, как когда-то пьяная тётка.
- «Видимо, я совсем привыкла к её натуре. Всё жду, что она явится, и будет орать, как раньше. Неполно говорят, что к хорошему быстро привыкаешь. К нехорошему привыкаешь тоже», - думалось девушке, пока она утирала лицо руками и давила ими себе глаза - Надо думать о хорошем. Надо думать о хорошем, - бормотала она, пока не заметила, что сахарница почти пуста.
По магазинам она пробежалась быстро, второпях, кутаясь в платке от ветра. Очень хотелось домой, подальше от шумных улиц города, злых донельзя в этот пасмурный день граждан и таких же злых собак, которые, как с цепи сорванные, цеплялись за сумки, драли их, пока не получали по головам, истошно лаяли и кидались в ноги. Чтобы откупиться от бесноватых, девушка прикупила в мясном жменьку куриных голов, благо сто́яли они по пять рублей за штуку, бросила собакам и убежала прочь. Обернувшись, её постигло страшное изумление: мужчина грязного вида в старых таких же грязных одеждах вцепился одной собаке в пасть рукой, сгрёб головы в шапку и быстро, переваливаясь с одной ноги на другую, ушёл, оставив бродяг грызться за две жалкие головёнки, выроненные по неосторожности на старенький расколотый асфальт.
- «А бесноватые-то действительно валом», - подумалось девушке, пока она не завернула за ряды с овощами - «Вот почему собаки голодные. Если с пасти так забирают, попробуй тут остаться при уме».
Той мелочи, что она успела схватить из тёткиных спрятанных сбережений, хватило, чтобы закупиться продуктами. Она не хотела бездумно тратиться, как эта бессовестная женщина, поэтому брала только необходимое, совсем чуточку товаров взяла с запасом, а от всяких прелестей, пряностей и безделушек с тоскливым сердцем отворачивалась. У самой своей улицы она вспомнила, что забыла про мыло, расстроено покачала головой, выругала себя и взяла с себя слово, что завтра купит мыло. Дома, бегло осмотрев свои запасы, она поняла, что этого может хватить только на половину зимы и то с натяжкой. После ужина она засуетилась, забегала, перетащила большую часть овощей в морозилку рядом с мясом и расстроено села в кресло. Только девушка в душе мимолётом радовалась, что избавилась от треклятой ноши, как тут снова навалились проблемы. Посидев с минуту, она вскочила, убежала к себе в комнату, вытряхнула из поломанной тумбочки старенькую ещё школьных годов тетрадку в линейку и карандаш, спустилась на кухню и упала в кресло перед столом, испугав ворону, спящую на подоконнике.
- И хорошо, что одни остались. Сейчас перечень напишу, что нам нужно, и спать пойдём, а завтра закупимся, - ворона одобрительно загоготала - Скоро зима, нужно утепляться. Тёткино тряпьё я выкинула, пусть мыши наряжаются. Овощей докупим, зерно, крупы. Зелени тоже, я засушу, будут как специи. Мыло обязательно, да с запасом. Чай, мёду, сахару, м-м-м... - она призадумалась - Мясо есть. Ах! Курочек купим! - ворона каркнула, будто вопрошала, и склонила голову на бок - Я комнату мамы от тёткиного пребывания почищу, ковры выбью и вымою, вещи свои с верхней комнаты перетащу в мамину, а наверху курятник сделаем. Там тепло, два окна, проветривать будем. Вот тебе зимой и яйца, и мясо, если не замороженного захочется, и набивка из перьев! Пёрышки помою и подушечку сделаю, - девушка захлопала в ладоши - Тогда ещё сено надо и побольше зерна, кукурузы. Если деньги останутся, ещё туфельки куплю. Сапожки - прелесть!
Девушка сбегала в комнату и принесла два мешочка с монетами: побольше - от тётки, поменьше - собственные накопления. Каждый раз, когда она приходила домой, деньги прятала, да понадёжнее, подальше, чтоб даже собственные загребущие ручонки не отыскали их в порыве купить что-нибудь бесполезное, к примеру, какую-нибудь вазочку, вышивку, сладость или безделицу. Высыпав их на стол, она пересчитала и огорчилась.
- Нет. Без туфелек. Лучше отложу, а там посмотрим. Но курочку надо взять. Или лучше две. Пока всё. Завтра на рынке сориентируемся, заодно работу постоянную найду.
Погасив телевизор, она закрыла кухонное окно, взяла любимицу и ушла в комнату.
Следующее утро обрадовало мягким солнышком и тёплым ветром. Рынок был переполнен, проходы забиты товарами и людьми, старающимися осторожно пройти и ничего не уронить. Единственная забава на сегодня закрыта, денёк более-менее хороший, поэтому нервное скопище было оправдано. Девушка невольно погладила себя по макушке, мол: «Молодец, что вышла с утра. К обеду всё бы уже раскупили, а так сейчас наберём, что нужно, вернёмся, и весь день будет свободен». Старенькая кравчучка тихонько поскрипывала сбоку, как маленький ребёнок, которого мать второпях тащила за собой. Ворона тревожно мотала головой и каркала каждые пару секунд, уведомляя о своём беспокойстве.
В овощной лавке было не пробиться. Кто-то скупал овощи ящиками, возможно, даже не разбирая, что берёт. Кто-то уже успел набрать нужного и смиренно стоял в очереди с пакетами, иногда поглядывая на открытые коробки-полочки с сочными помидорами, абрикосами и пышной капустой, думал какое-то время, потом брал ещё один пакет и набирал себе товара, насколько хватало рук. А кто-то, видя страшное столпотворение, думал: «Не шибко я и хочу абрикосов» или «После обеда зайду, авось рассосётся», и уходил. Кто-то больно нервный, недовольно цокая языком, оставлял набранные пакеты на полу и уходил, гордо и надменно задирая нос. Многие в очереди разговаривали, тихонько так, но слышно всё равно было; беспокоились на счёт перепадов температур и последующих ураганов. Кто-то даже жаловался на больную голову и колени, ноющие уже несколько дней подряд*. У самой кассы кто-то затеял перепалку, разругался с соседями по очереди и даже затеял драку, которую тяжёлой рукой остановил громадный мужик, выкинув грубиянов за шиворот из лавки. Скверного вида бабка с припухлостями низко пригнулась к коробке с помидорами, взяла один помясистей, откусила, скривилась и положила обратно с таким видом, будто не при делах. Некоторые изголодавшие, явно не первые минуты стоявшие в очереди, потихоньку подъедали вкусненькое и не купленное из своих пакетов, от чего те ужимались вполовину. Девушка протиснулась к полкам, взяла сразу охапку пакетов и потихоньку пошла по рядам. Набрала помидоров, капусты, лимонов, пару апельсинов, абрикосов и свеклы. Увидав всего одну почти опустевшую коробку всевозможной зелени, она сгребла все себе и встала в очередь. После получаса ожидания, она оплатила набранное, сложила всё в кравчучку и ушла. Мёд и чай девушка купила у знакомого, заодно поинтересовавшись где можно купить живую курицу и мыло. Знакомый ответил, что в конце рынка у самого его второго выхода сидят бабушки с животинкой, вот туда и нужно идти, а за мылом лучше заглянуть в лавку за углом рядом с обувным отделом и «Цветочным». Попрощавшись, она побрела в отдел с одеждой, обдумывая идею с курятником, которая теперь казалась ей не очень-то хорошей. Отовсюду людей зазывали продавщицы, перекрикивавшие гомон рынка. Услышав о куртках, девушка юрко побежала в сторону звука, наткнувшись на необъятных размеров тётку, уплетающую пирожок с яйцом и луком. Женщина военной сиреной завывала: «Кууууурточки! На девочку, на мальчика! Тулуууууууупчики! Зима-осень!». Барышня громко спросила, мол: «Найдётся ли что-нибудь на меня?», на что женщина указала свободной рукой на лавку поодаль, откуда другая женщина вещала про пальто и меха. Поблагодарив, девушка убежала. На тот же её вопрос женщина с пальто махом затащила девушку в лавку. Она вешала на неё меха и шкуры, предлагала вышить шубку на заказ, на что барышня смущённо отказала и пожелала приобрести что-нибудь сразу, тёплое, но подешевле. Женщина сняла с неё всё навешанное, взяла за руку и отвела в другой отдел.
- Раз хотите подешевле, могу предложить кролика, - она достала длинной палкой шубку на «плечиках» с верхней стены - Но в сильные морозы он не годится, то скорее осенний вариант. Лучше будет песец, - она махнула рукой на другую стену - Подшёрсток плотнее, шерсть помягче. И дольше протянет, чем кролик. Но он подороже будет.
- Мне б на зиму. Давайте песца померяю, раз получше.
Женщина достала несколько шубок и отдала девушке на примерку. Выбрав и расплатившись, она чуть понуро пошла дальше по рынку. Шуба обошлась куда дороже, чем хотелось бы, поэтому это единственное из тёплого, что можно сейчас позволить. В самом конце рынка она прошлась по рядам, выискивая зерно. Купила с килограмма два у приметного человека. Продавец сказал, что может оптом продать с пятнадцать мешков зерна, если угодно, на что девушка, улыбаясь, ответила, что держит только ворону, но будет иметь ввиду, если у неё появятся куры. Потихоньку стали набегать тучи. Выведав цены на кур у всех, кто торгует скотинкой, девушка поспешно направилась к «Цветочному»; там отыскала лавку с мыльно-рыльным, вошла и огляделась. Душистая женщина попыталась заговорить девушке зубы, предлагая дорогие крема и зубные пасты, на что та и бровью не повела, молча схватила с самой нижней полки нераспечатанную упаковку мыла из 20 штук*, показала, так же молча расплатилась и, игнорируя назойливые советы по уходу за кожей, ушла домой. Оставив всё купленное в прихожей, она выбежала с одним кошельком в ближайший магазин с большой вывеской «ПРОДУКТЫ». В дверях с ней устало поздоровались.
- Здравствуй, здравствуй! Сахар имеется?
- Оставалось где-то. В мешке на развес. Подойдёт?
- Сколько там?
- Килограмм пять-шесть, - продавщица глянула в кладовую.
- Давай весь, - девушка прошлась по магазинчику, позвякивая кошельком.
- Чтот Кураги Ивановны давно не слышно. Захворала? - поинтересовалась продавщица, взвешивая почти пустой мешок сахара на весах.
- Бежала, - не поворачиваясь, сказала барышня - Вчера на площади, как услышала про второе условие от гостей, в ноги бросилась, плачет, кричит, что кроме своей жизни у неё дороже больше ничего нет. Ну, её и увели.
- И куда? - испугалась продавщица.
Девушка пожала плечами.
- Увели и ладно. Тише будет. Нам же лучше.
- Не по-людски как-то, - она постучала пальцем по калькулятору - У тебя всё будет?
- И хлебушка ещё. Кирпичик, - девушка бегло пробежала глазами по полкам в последний раз, опустила голову к стеклянной витринке с молочкой и колбасами - Сыр свежий?
- Ой, не бери. Протух давно, а хозяин говорит продать. А как я его продам, если он уже со всех сторон зелёный? Он каждое утро сам плесневые корочки срезает и ругается, чтоб продавала, а я не хочу людей травить.
- Тогда, как свежий привезут, ты мне птичку отправь, я приду и головку небольшую куплю, вкусного. Мне б с запасом, пока деньги есть, - вдруг она вспомнила, что в суматохе совсем забыла расспросить на рынке по поводу работы - Слушай, Снежана, - она открыла кошелёк - А вам тут работница не нужна? Я б устроилась, и ходить недалеко.
- Ой, не, сейчас нет. Месяц назад студентку взяли, говорит, что на полгода остаться хочет. Ты через месяц-два заходи, может изменится чего.
- Тогда не судьба, - она выложила монеты перед продавщицей.
Та отсчитала нужное количество и отдала лишнее.
- Ты заходи, если что*. Почаёвничаем.
Глава III - Куриное око.
Глава III - Куриное око.
В назначенный день на площади снова столпились люди. Поодаль от повозок примостились дети, мальчишки да девчонки; младшие больно юные для торговли, поэтому стояли рядышком со своими братьями и сёстрами. Самому старшему на вид было не больше шестнадцати. Торговали пряниками, пирожками, яйцами, сыром, молоком и хлебом. Видно, нерадивая мать заставила. Дети пошустрее будут, голодные глаза на людей действуют куда эффективнее пропитой опухшей морды, вдобавок, не будут мешаться под ногами дома, а за непроданный товар будет повод отругать, сорваться и отхлестать проводом от чайника или утюга. Такая продажа не считалась за ларьки, а значит, аренду за место на площади платить не нужно. Девушка подошла к девчушке с корзинкой, присела рядом и бархатным голоском спросила:
- Что тут у тебя?
Кроха лет пяти радостно блеснула глазками, стянула с корзины полотенчико и пальчиком показала что, где и с чем:
- Вот пирожки с малиной, эти с капусткой, эти с яичком и луком, эти с печёнкой и ватлушки с твологом.
- Мне каждого по одной штучке, - девушка достала кошелёк.
Она совсем не была голодна, но жалость, что девочка стоит на морозе, не давало покоя. Было бы золото, купила бы всё, что у детворы было с собой, проводила бы их до дома и всыпала их матерям за то, что дети надрывают спины за кусок хлеба, не смея даже откусить того, чем торгуют. Девушка высыпала горсть монет маленькой торго́вушке в тканевый мешочек и взяла с её рук пакетик с выпечкой.
- Ты сама-то голодная?
- Туть-туть, - девочка смущённо спрятала ручки за спинку.
- У меня колбаска и хлеб с собой. Хочешь тебе бутербродик сделаю?
Девочка голодно вздохнула, уже было хотела согласиться, но со спины её обнял брат лет пятнадцати на вид, прикрыл ей ручкой ротик и, испуганно глядя на девушку, затряс рукой в отказе.
- Н-н-не надо, - голосок был заедающий, как поломанная игрушка.
Внутри под рёбрами больно кольнуло, хотелось плакать. В голове заклубились мысли и боязни. Возможно, когда-то они с голоду приняли угощения, от чего болели животы или, не дай Бог, кто-то в семье умер. Или, возможно, мать, узнав, что дети с чужих рук взяли что-то съестное, отругала или прибила хворостиной, и самое обидное не понятно из-за чего: из-за страха, что детей могли отравить, из-за стыда, что дети побираются на улице, или из-за жадности, что съели всё сами, а не принесли в дом. Скрипя по их судьбе сердцем, девушка протянула ему кулёк пирожков.
- Я их только у вас купила. Даже открыть не успела. Поешьте. Я никому ничего не скажу.
У мальчика глаза блеснули вечерней росой, он утёрся рукавом и покачал головой.
- Мороз на улице, а вам силы нужны. Возьми, оплачено же, - она взяла его за руку, вложила в ладошку пирожки.
Мальчик горько расплакался, от чего сестрёнка, испугавшись, обняла его голову и тоже захныкала. Под рёбрами сжалось сильнее. Девушка стала жалеть, что кинула покрывало в подпол; надо было постирать, отстирать, просушить и принести. Откиснув, мальчик закивал в благодарность. Он сел на стульчик, окрикнув остальных ребят. Вокруг него в очередь встали, спокойно, хоть и голодно, ожидая. Мальчик раздал пирожки старшим детям, которые поделили их надвое и раздали так, чтоб каждому хватило. Кроме одной. Её заметить было сложно. Тоненькая девочка с русыми, аки свежая солома, косичками, в блузке и тёмно-красной юбке, явно больше неё и небрежно подшитые под её размеры, стояла поодаль. Видимо, одежды раньше были толи мамины, толи се́стрины, а после переданы младшей. Юбку словно грубо обрезали, чтоб подол не плёлся по земле, да так и оставили, не подшивая. Воздушная, но безбожно застиранная блузка, висела на её ручках в рукавах. Она была увешана разномастным сыром на толстых нитях, а в ногах держала корзинку, набитую маленькими головками сыра. Глотая слюну, она завидно поглядывала на уминающих пирожки детей, которые в ответ смотрели сочувственно. Девушка подошла к ней, наклонилась и спросила:
- Тебе тоже купить? Покажи, какой хочешь?
- Ей нельзя такое, - отозвался строгий на вид юноша, самый старший из собравшихся - Жареное, мучное, сладкое - нельзя. Желудок плохой.
- Как же она голодная тут будет? - обеспокоилась девушка.
- У меня бульон с собой, мама на неё отдельно варит. А через два часа на обед домой пойдём.
Девочка скривила нос, явно недовольная, что ей приходилось и приходится есть названный бульон.
- А чай ей можно? Без сахара. У меня есть, - девушка достала из кравчучки термос и кружечку; юноша недоверчиво на неё глянул - Не сидеть же ей на морозе совсем без ничего. Так хоть согреется.
- Сначала вы отпейте, - серьёзно настоял юноша.
- Как угодно, - она налила в кружку чаю, подула и осторожно отпила - Свежий, горячий. Хочешь? - она протянула ему кружку, на что тот отпил глоточек, распробовал и покачал головой.
- Сначала ей, - он кивнул на девочку.
Девушка отдала ей кружечку, в которую та вцепилась крепко и боязно, словно у неё эту кружку отбирают. Дрожа, аки собачонка, она пила чай и грела о кружку руки. Почувствовав небольшую тяжесть на штанине, девушка опустила голову. Девочка, что продала ей пирожки, пальчиками осторожно дёргала её за штанину, обнимая другой рукой алюминиевую кружку.
- Можно, пожалуйста? Туть-туть, - она смотрела снизу вверх большими глазками, говоря тихим голосочком.
Присев на поднесённый ей стульчик, девушка налила ей чаю.
- Осторожно, горячо, - она повернула голову к детям - Ребят, подносите свои кружки. Сахар тоже можно, говорите, кто хочет, - она открыла маленькую баночку с белоснежным сахаром.
Детвора по очереди подносила алюминиевые кружки разной степени би́тости и убитости. Ложечка, которой насыпался и размешивался сахар, ходила от кружки к кружке, причём ни разу не была облизана и вернулась к хозяйке сладкой и зачаёванной*. Девочка отдала девушке кружку, всё благодарила и благодарила, радуя розовым румянцем на щёчках. Но под рёбрами всё ещё кололо, больно, тянуще, неуютно, хотелось помочь ещё. Глянув на корзинку с сыром, девушка подвинула её ближе, взяла небольшую головку, понюхала и спросила цену. После высыпала в тоненькие ручки монет и убрала сыр в кравчучку. Звякнув кошельком, у неё тотчас упало сердце в пятки. Почти ничего нет. Высыпав монетки на ладошку, девушка даже считать их не стала. Подозвала старшего юношу, высыпала ему в руки и строго сказала:
- Тебе мой наказ - У входа на рынок стоит женщина с кастрюлей на колёсах. Купи у неё супа столько, насколько денег хватит. Я у неё ела, там нет специй, соли, не жирный, девочке будет можно. Сдачу себе оставьте, матери отдашь, - после встала и поспешно скрылась в толпе на площади, только колёса кравчучки слышно было, оставив ошарашенного юношу стоять в оцепенении; он был не в силах вымолвить ни слова, с дрожащим сердцем вздохнул, присел на корточки и, прижимая руки с монетами ко лбу, тихо расплакался.
Ворона сонно выглянула из-под платка и тихонько каркнула.
- Денег нет, - стеклянно глядя в спины людей, сказала девушка - И, однако же, денег нет, - она глянула в кошелёк, откуда вылетела понурая муха* - А они здесь лежали. Четыреста рублей*.
- Денег нет, но вы держитесь*, - послышалось совсем рядом.
Девушка озадачено повернула голову и застыла в изумлении. Сбоку стоял мужчина неопределённого возраста в потрёпанном цилиндре и пытался поджечь что-то в трубке. Всё так же, как и в тот день: он стоял по правое её плечо, в том же строгом костюме и лакированных сапогах, и всё с той же самодельной трубкой. Мужчина раскурился чёрным дымом, от чего в лёгких девушки больно защекотало, а вскоре стало тяжко дышать, но деться было некуда. Люди столпились ещё гуще; со сторон, спереди, со спины сдавило.
- Жалеете? - как-то неожиданно и вежливо спросил мужчина.
- Что, простите? - она с недопониманием и даже с испугом посмотрела на него.
- Жалеете ли вы о том, что детям отдали последнее?
- Нет, что вы? Мне есть, на что жить и чем питаться. Я не жалею. Хотя, - она задумалась - Нет, всё же жалею. Жалею, что не могу помочь ещё. Что не могу дать больше.
- Всем помочь невозможно, как ни старайся, - он томно затянул трубку, постоял пару секунд и выпустил дым носом - Да и вы им не мать, чтоб всю себя ради них отдавать. Не ваша эта забота, не ваша обязанность, не ваша ответственность. Но ваша помощь похвальна. Вопрос только в том: Помогаете ли вы из желания помочь или с желанием замолить свои грехи, надеясь, что где-то там, - он показал трубкой куда-то в небо - вам зачтётся.
- Обвиняете меня во грехе? - остро восприняла девушка на свой счёт.
- Ничуть, - он вновь задымил трубкой - Меня лишь беспокоит то, как вы будете выкручиваться в самом конце.
- Я вам не сустав, чтобы выкручиваться. Да и к чему это? Вы говорите, как гадалка с вокзала, которой всё известно, которая якобы всё знает и по руке судьбу гадает. Ну и что же меня ждёт? - язвительно спросила она.
- Я не вижу, лишь предполагаю, - он повернулся к ней и строго менее вежливо сказал - Врать прекращай. У тебя всё на лбу написано. О самом страшном ты молчишь, женщину отдала и бровью не повела. Слезам я твоим не верю, знай это.
Девушка опешила, в онемении открывала и закрывала рот, аки рыба, но мужчина пригрозил ей пальцем и сказал:
- Расскажи правду и отдай ценное, пока не поздно. Забыла, что гости говорили про тех, кто им соврёт? Уши где твои в этот момент были?
- Да кто вы вообще? - она сжалась, боясь, что мужчина прокричит на всю округу о её лжи.
- Могильщик я. Я много слёз повидал, много горя узрел, но в вас горя я не вижу. Когда у людей ценное отбирают, да все их секреты выпадают на всеобщее обозрение, будто перевёрнутый сундук со старыми костями*, они не радуются и не ходят за обновками. Такие люди чернее тучи, запираются в себе, закрываются на все замки, сутками сидят по домам. Думают, размышляют, осознают, набираются сил, чтоб потом подняться и идти дальше. А ты же совсем понурой не кажешься. И дня не прошло, как женщину сдала, а уже порхаешь бабочкой. И не вздумай даже говорить, что тебе от рассказанного секрета легче стало, а после своей родственницы к зиме подготовиться хочешь, нет! Не горюешь ты по ней, и история твоя если не лживая, то точно не самая страшная, что ты у себя под черепом хочешь схоронить. Другим солгала, так себе хотя бы не лги!
- Прекратите, вы меня пугаете! - глаза её намокли, она дрожала осиновым листиком на ветру.
- Ничего я тебя не пугаю! - гаркнул он; мужчина затянул трубку, чуть опустил тон, заговорил мягче с беспокойством в туманных глазах - Я ж правда помочь хочу. Женщина эта - да чёрт с ней; душа у неё чёрная, язык гнилой, её б не сегодня так завтра бы прибили. О тебе сейчас речь. Отдав её, ты только хуже сделала. Вот узнают гости, что ты соврала, расскажет она, что ты её терпеть не могла - и что тогда? Лучше сама сознайся, прощения попроси, а лучше покажи, что тебе стыдно за своё враньё. Потом отдай да расскажи, что действительно по условиям положено, - он глубоко вздохнул, переводя сбитое дыхание - а дальше как карта ляжет.
Мужчина закурил снова и зашёлся кашлем. В голове девушки что-то щёлкнуло, её сильнее затрясло, перепугало взбудораженное сердечко. Захотелось выбежать к доброму гостю на площадь, броситься ему в ноги, разреветься, выложить настоящую страшную историю, потом взять руками ворону и, заливаясь слезами перепуганным скучающим по маме младенцем, протянуть мужчине... Но что-то не давало, держало крепко, будто лошадь за узду. Ноги девушки пригвоздило, не сдвинуться. Она тихо плакала, боясь, что её накажут за ложь, а то и хуже. Быстро оглядываясь, она искала выхода, повернулась, протиснулась рукой меж людей, слёзно извиняясь, как вдруг её взяли за шиворот и рывком потянули назад.
- Да не беги ты, не беги. Людей тьма, задавят, - мужчина в цилиндре поставил её передом к площади и поправил ей платок, откуда каркала взбешённая ворона; он взял её за клюв, который захлопнулся со щелчком, и добавил - Я сам уйду. Помаленьку, потихоньку, но уйду, а ты оставайся здесь, набирайся сил и иди к гостю. Чем раньше, тем лучше, - отпустив клюв махающей крыльями птицы, он затушил трубку и осторожно пошёл прочь сквозь толпу.
Стояли недолго. Толпа, нетерпеливо гудевшая на всю площадь, стихла, когда к гостю вышла сгорбившаяся девушка с большим тряпичным свёртком, пугливо оглядываясь на людей, будто собака битая. Поджимаясь, она встала перед мужчиной и отогнула уголок ткани. Старая курица с одним белым бельмом* чуть приподняла голову, а после сонно стушевалась, закрыв глаза.
- Вот, - тихо-тихо прошептала девушка, поглаживая птицу - Самое дорогое, самое любимое. Она нас столько раз спасала, - она подняла заплаканные пустые глазки и заговорила ещё тише - Я ей так благодарна. А ведь она самым слабым цыплёнком была. Сидела в уголочке, ела через раз, даже не пищала. Отец хотел коту скормить, да я не позволила. Взяла на руки и бегала с ней от отца до позднего вечера, пока он не выдохся, а сама в курятник юркнула и сижу тише мыши. И ничего. Выходила её, из рук кормила, на солнце часами стояла, грела её. Такой красавицей вымахала, всем дворам на зависть. Яйца самые большие несла. Мама шутила, что с моей заботой она скоро золотые яички* нести будет. А скоро она сама помогать нам стала. Из пучка зелени каждую веточку по чуть-чуть клевала, плохое сразу вытаскивала и на землю бросала. Мышей лучше кота гоняла. А как-то летом потянуло её в погреб хозяйничать. Спустилась она по лестнице, и мы за ней. Смотрим, а она банки клюёт. Отец уже за топорик взялся, а я грудью встала и не пускаю. Тут слышим - шипит. Смотрим, а там банка в три литра с проколотой крышкой шипит. Понимаем, что быть так не должно. Вынесли её, по-человечески вскрыли и понимаем, что в этой банке всё стухло, а крышка совсем чуть-чуть вздутая была, даже незаметно совсем*. Так курочка нам все банки простукала. Половину погреба вынесли. Вспомнили, что эти банки нам от соседа достались, так отец после ему всыпал. Курочка с тех пор с нами в доме жила. Годами нам так жизнь спасала. Один раз бидон молока перевернула, что нам продали. Оказалось, что у той доярки куры сальмонеллёзом* заболели, и все, кто у неё в хозяйстве был, и чем она торговала, тоже больны были. Весь город после заболел, а мы на все замки закрылись и долго носу через калитку не казали. Потом годы прошли. Когда она нестись перестала, мне её зарубить предлагали. А как же я её зарублю? Столько для нас сделала, чтоб в итоге она в супе оказалась? Или того хуже, чтоб её в кривой кастрюле с перьями сварили, а потом в собачью миску бросили? Да какой же я человек после такого? - девушка утёрла глаза рукавом, тихо всплакнув; горестно воя, она медленно осела на корточки, обнимая курочку - У меня, помимо неё, нет больше никого... Мама пять лет как померла, отец на войне сгинул, - она громко и надрывно всхлипнула - И она тоже загибаетсяяЯЯЯЯЯЯЯЯ!!! - громко и надрывно взвыла девушка, крепко прижав к себе понурую сонную птицу; она горько истошно плакала, качаясь вперёд-назад, пока её, скучкававшись, пытались успокоить гости, поднося ей то воду, то покрывало.
Долго ей не было покоя. Наконец, обессилено тихо подвывая себе под нос, она попыталась встать, но ватные ноги не слушались, подворачивались. Её взяли под руки двое с обеих сторон и подняли, осторожно поставив на землю, но не смея отпустить. Гостья протянула к ней руки, чтобы взять курочку, но девушка только крепче прижала её к груди и покачала головой.
- Я сама отнесу её, куда надо, - тихо-тихо хрипло сказала она, потопталась ножками и твёрдо, хоть и заваливаясь то на одного гостя, то на второго, встала на ноги.
Как в воду опущенная, она шла с гостями, а после пропала за повозками. Испуганно глядя на её горькие слёзы и слушая её истошные крики, девушка только крепче повязала платок, положила руки на ворону, которая уютно прижалась к тёплой шее, и, бесцеремонно расталкивая людей, резво побежала сквозь толпу домой. Она бежала, не видя дороги, сама заливалась горькими слезами, билась плечами обо что попало, пока со всего размаху не впечаталась лицом в собственную дверь. Зубы полетели мелким крошевом, прикушенный язык опух и ныл тянущей болью, из носа хлестало кровью. Она еле встала на ноги; перепуганная ворона дёргала её то за штанину, то за рукава, то за платок. Взяв её на руки, девушка отперла дверь и вошла в дом. В ванной она умылась и осмотрела увечья. Три передних зуба откололись, благо, не было задето ни одного нерва или сосуда. Заглянув во все свои закрома, она поняла, что за услуги стоматолога придётся расплачиваться съестным. Набрав в кравчучку два килограмма сахара, с кило свиной шейки, чуть зелени и полголовки сыра, девушка повязала на шею и рот платок, оставила ворону дома, велев никуда не улетать, и ушла.
Стоматологию было найти трудно. Вход её люди завалили мусором, вывеску «СТОМАТОЛОГИЯ» снесли, а на стенах разномастной краской было написано: «УБИЙЦА!», «БОРОДАЧ!*», «ПОДОВИСЬ!» и ещё много-много матерных выражений. Подвинув ногой барахло, она прошла к двери. За ней девушку встретил пустой тёмный коридор, засохший цветок в огромном горшке и большие подробные страницы медицинского атласа под стеклом, повешенные на стену. Когда-то здесь было родильное отделение, но его недавно переделали под стоматологию, а род.дом перенесли на соседнюю улицу. Тяжёлая дверь громко захлопнулась, потревожив пустые мирно спящие кабинеты. Было слышно, что поодаль открылась ещё одна дверь, торопливые и тяжёлые шаги напомнили сжавшейся от страха девушке тётку, которая так же ходила, когда искала её, чтобы отбить за непослушание бока каким-нибудь ремнём или проводом. Из-за поворота выглянул тот самый стоматолог, что был на площади. Он осунулся ещё сильнее, посерел кожей, поплыл лицом.
- Лечите? - тихо спросила девушка.
- Лечу, - ответил стоматолог - Что у вас?
Опустив платок, она показала зубы.
- Ударилась. Где-то с полчаса-час назад. Крови из зубов нет, болит, осколков много было. И язык опух.
- Проходите, - он быстро скрылся.
За поворотом только с одного кабинета горел свет. Остальные двери были наглухо заперты. Стоматолог гремел инструментами, обёртками, подготавливался.
- У меня ни копейки за душой, но есть продукты...
- Оставь, - перебил он её - Я ничего за работу не беру. Садись в кресло.
Усевшись, девушка занервничала. Она повертела головой, стараясь отвлечься. Кабинет выглядел очень скудно. По следам на полу было видно, что раньше здесь было куда больше шкафов и прочей мебели, но теперь здесь стоит одинокий шкафчик, большой стол да раковина. Девушка присмотрелась внимательнее и заметила, что кабинет, возможно, когда-то, до того, как отсюда были вынесены недостающие детали, был жилой. Вот четыре квадратика, они поставлены слишком далеко друг от друга, не похоже на шкаф. Возможно, здесь когда-то стояла кровать или диван. Стол слишком большой и потрёпанный в углах; не похоже, чтоб за ним просто заполняли медицинские журналы и писали справки с причиной отсутствия пациента на работе или учёбе. Возможно, стол был рабочим; не иначе как мастерским. Может быть, здесь в свободное время или даже по ночам стоматолог и собирал челюстные протезы на заказ или по собственному желанию. Возможно, когда-то так выглядел его кабинет там, откуда стоматологу пришлось бежать, только тот был больше и куда обжитее. Тогда эти квадратные метры приобретали абсолютно другой вид; не строгого медицинского кабинета, а уютной комнаты, где стоматолог работал, творил, спал, ел, жил, возможно, когда-то родился и умрёт здесь же, и похоронят его здесь же под досками, завалят обломками шкафов и забудут.
Её переплетающиеся мысли перебил стоматолог, попросив открыть рот. Осмотрев под ярким светом всю её челюсть, стоматолог прикинул, сколько нужно будет намешать материала. Запрокинув ей голову и заглянув подальше, он заметил два кариесных зубика. Стоматолог поставил ей под нижнюю и верхнюю губы несколько маленьких укольчиков анестезии, от которой уже через две минуты онемело всё от носа до подбородка, высверлил ей всю чёрную гадость, потом подпилил сколы и подготовил повреждённые зубки к починке. Всю процедуру девушка не отпускала подлокотники, боясь, что вот-вот станет очень больно. При подпиливании зубы слегка дрожали, что приносило неуютный дискомфорт. Вдруг стоматолог остановился и замер, что-то очень внимательно, или даже с трепетом, рассматривая.
- Клычки хочешь? - неожиданно спросил он - Челюсти у тебя красивые, аш руки чешутся украсить. Можно вот тут, - он осторожно постучал инструментом по верхним зубикам - и вот здесь, - так же осторожно постучал по нижним зубам - Клыки нарастить материалом. Делаем?
Девушка дважды сильно зажмурилась и мелко кивнула. Довольный стоматолог оживился, потёр горячие руки, отошёл к шкафу и вернулся с толстенькой книжкой, видимо, верно служившей ему образцом и подобием того, как должен выглядеть тот или иной зубик, учитывая индивидуальные особенности челюстей. После внимательного поиска нужной страницы и нескольких минут сравнения у себя в голове, стоматолог одобрил собственное решение, положил книгу рядом и принялся за работу. Сначала он с ювелирной осторожностью поставил пломбы. Затем долго месил материал, пытаясь точно попасть в цвет, словно художник ищет тот самый оттенок, вымешивая краски на палитре. Позже ему, для проверки, пришлось нанести материал на зуб и посветить маленьким фонариком. Стоматолог довольно улыбнулся, его лицо сильнее оживилось, зашлось живыми розовыми красками. После он продолжил. Время тянулось небыстро, но и немедленно; тикающие часы, явно поставленные здесь недавно, судя по неуместному их расположению на столе, хотя они должны на стене висеть, убаюкивали. Наконец девушке разрешилось закрыть рот, что чуть больно отозвалось по углам нижней челюсти. Ей выдали зеркальце, смотря в которое молодая особа, весело скалясь, понимала: «Два часа с открытой пастью прошли не зря». Стоматолог убрал инструменты, в основном выбросил, поскольку большинство из них были на одного пациента и больше не имели права использоваться.
- Ну, с вами мы закончили, - он довольно уселся за стол, написал ей непрошенную объяснительную справку о причине её отсутствия - Часа три не есть, не пить, а лучше подождите часиков пять для нашего общего с вами спокойствия, - он протянул ей справку, на которую девушка покачала головой.
- Я не работаю и не учусь. Не к чему, - онемеющим ртом проговорила она.
- Ну, - он пожал плечами - Тогда отдадите своей бабушке на случай, если будет вас кормить, - он шутливо улыбнулся - Анестезия, кстати, пройдёт не скоро, не пугайтесь. Но, если будет сильно болеть после или что-то вдруг будет не так, приходите. Проходите сразу в этот кабинет.
Девушка кивнула, из уважения взяла справку, осторожно повязала платок на голову и удалилась. У самого выхода из стоматологии она вспомнила про свою кравчучку, мирно стоящую подле железной двери. Она подошла к столу, который был защищён стеклом и за которым раньше явно сидел работник, записывающий людей на приём, информируя в какой и когда кабинет им обратиться или куда пойти в случае недовольства и ругани. Не послушавшись, девушка тихо выложила принесённое добро на столик и быстро ушла, надеясь, что добрый стоматолог всё же примет такую плату за свою работу.
Этим вечером засыпалось крайне неуютно, мучительно и тянуще. Напугав ворону новыми острыми зубками и поняв, что ужина сегодня не видать, девушка улеглась пораньше. Анестезия не хотела утихать, создавая ощущение, что губы и нос распухли, хотя на самом деле ничего подобного и близко не было. Девушка сильно мяла пальцами себе верхнюю губу, не понимая больно ей или просто неприятно. Захотелось для интереса проколоть её иголкой и посмотреть, будет ли больно, но эта мысль быстро отпала. Спустя несколько часов онемение стало потихоньку сходить, появилась мелкая неприятная боль в зубах, которая довольно таки быстро прошла. Уснуть получилось только под утро, когда небо в окошке из непроглядно-чёрного стало приятным тёмно-серым, а после расцвело нежно голубым цветом.
К обедне ворона запрыгала по кровати, клювом дёргала за спутанные волосы хозяйки и гоготала что-то нечленораздельное. Неохотно девушка встала только через час; сон всё никак не отпускал и накрывал её с головой каждый раз, стоило ей закрыть глаза. В ванной она отмылась душистым мылом; наверное, с час не могла выйти, всё намыливалась, и намыливалась, и намыливалась, не в силах оторваться, густой пеной промывала и промывала волосы, пока не заметила, что кусочек мыло чуть ужался. После вылезла голиком из ванны, покрасовалась перед зеркалом и проверила зубы. Онемение прошло полностью, чему молодая особа была несказанно рада. Намечался поздний завтрак. Из безопасности было решено сделать кашу с ягодами. Насыпав зерна вороне, девушка поставила молоко в кастрюле на плиту, а сама, пока оно грелось, натолкла ягод. Сытно позавтракав, девушка оделась, повязала платок, приютила ворону на плече и вышла из дома.
Она спокойно дошла до площади, но та оказалась абсолютно пустой. За забором играла детвора, которую девушке пришлось потревожить. Расспросив их о том, почему сейчас площадь пустует, дети поведали ей, что гости перенесли слушанье на вечер. В обед к ним вышла неряшливая женщина с целым выводком детей и стала просить озолотить её семью задаром, а когда мужчина отказался, ссылаясь, что условия для всех равны, она закатила скандал. Она возмущалась и бранила гостя, стыдила его, что он не хочет помочь детям, давила на жалость, слезливо кричала и громко плакала, взывая к толпе, но над ней только смеялись. Усмирить её не получилось, вразумить тоже. Понимая, что её вот-вот возьмут под руки, она с размаху ударила мужчину лет 40 по лицу; её схватили, но она вывернулась и ударила его ещё раз. Дети же её были белее белого, младшие тихо плакали, пока старшие не понимали, что делать: успокаивать сестёр и братьев или попытаться увести мать домой. Они метались из стороны в сторону и сами вот-вот готовы были разрыдаться. Женщину увели, а дети припустили за ней. Толпа же валилась со смеху. Но этот спектакль продлился ещё дольше. Женщина лезла в драку, кричала, бранилась. Помочь им прибежали крепкие мужики из толпы, но и их она крыла словесными помоями. Потом и женщины подошли, пытались с ней поговорить, но дошло до того, что «эта ненормальная», как говорили ребятишки, стала переходить на личности и безбоязненно срывалась на женщинах и их семьях. Тут ребята в своём рассказе потупились и стали переглядываться. Самая старшая девочка подошла к молодой особе и тихо сказала ей на ухо:
- Она говорила: «Мои-то дети хлеба не видят, а ваши по три раза на день едят! Эти пришли, по золоту ходят, так пусть хоть помогут! Не успокаивай меня, кляча безногая! Видела я как ты недоеденное в помои выливаешь, а на собак отдельно готовишь! Да лучше б мне подсобила! Бессовестная и жадная ты! Не стыдно тебе? Не жалко тебе? А моих детей тебе не жалко? Да чтоб тебе пусто было! Захлебнись остатками своими недоеденными! Чтоб вы с голоду подыхали, как мы дохнем! Чтоб дети ваши в канавах гнили, как щенки выброшенные! Чтоб вы от водки сгорели, как мы горим!», а дальше её перебили. Мужик ей по затылку здоровой рукой хлопнул. Потом женщины её за волосы и одежду схватили, и стали по площади таскать. Клочья только так летели. А визгу было! - она взялась за румяные щёчки - Как всё умолкло, может с час спустя, гость объявил, что лучше перенести слушанье на вечер. Часам к шести. К тому времени они успеют и площадь убрать и в себя прийти.
- А что, много крови было? - с интересом ниже наклонилась к ней девушка.
- Много. И волос было много. Женщины её хорошо так потаскали. От платья её почти ничего не осталось. Считайте, голиком убежала. А детей еёных гости спрятали. Накормили, всё же, напоили и домой попросили пойти, чтоб мать ещё больше не переживала. Так она и не переживала; бежала, только пятки её видны были. Видимо знала, что детей перепуганных не бросят, пожалеют, отогреют, - старшая девочка чуть задумалась, а после снова подняла на неё глаза - Больше ничего. Приходите вечером, как гость попросил.
- Приду. А вы придёте? - спросила у всех девушка.
- А мы всегда здесь. Больше играть негде. Хотели прямо на площади, но боимся в повозки мячиком попасть.
К 6 часам на площади собралось с полгорода народу. Весть о недавнем представлении разошлась сарафанным радио*, что привлекло больше людей; вдобавок, к шести вечера как раз большинство лавок и магазинов было уже закрыто, а остальные закрывались. Непридирчивое расписание дало скучающим продавщицам и торговцам поскорее прикрыть свои лавочки и прибежать на площадь за новеньким скандалом. Не успела толпа угомониться, как перед гостем выступила женщина лет 30 с пустыми руками. Она спокойно вздохнула и сказала:
- Мне нечего вам отдать, - люди потихоньку утихли - Нет у меня такой ценной вещи, что я могла бы вложить вам в руки. Сегодня днём я хотела, право, отдать вам учебники. До последнего сомневалась, то ли это ценное, но всё же понесла их на собственном горбу. Принесла, а тут такое вытворили, сами знаете, - она обвила площадь рукой - Я расстроилась, конечно, что пришлось обратно учебники тащить, но, пока шла, задумалась: «А может это знак свыше? Вот сомневалась я в правильности своего выбора, а теперь тащу обратно аки тяжесть своего решения», и всё думала и думала об этом. Дома же снова задумалась, но куда крепче. Пролистала учебники, вспоминая, как сама по ним училась, как мать меня по ним учила, как детей я своих учила. Потом опомнилась. Вспомнила себя в детстве, своих детей, вспомнила мать свою, все их поступки и учение. И поняла: «По одним мы учебникам учились, за одним столом сидели, а всё же какими разными стали. Младшие мои математику налету схватывают, а старшему на яблоках да пирогах объясняй, всё равно не поймёт. Зато в литературе знаток, а младшие от рассказов да стихов носы воротят. Мать моя по истории всё всегда знала, а у меня все даты вечно путались, что её в бешенство приводило. А в итоге, что же мы? Плохими людьми выросли?». Не учебники в нашей жизни важны были. Они лишь инструмент. Удобным и понятным языком написанный. А если б их не было, научились бы мы и так считать, кто на спичках, кто на грушах, кто на апельсинах. Историю и литературу нам бы наизусть деды да бабки бы рассказывали, а мы бы после наизусть своим детям. Из уст в уста. Не в учебниках ценность, а то, что в голове отложится. А память свою или черепушку я вам в руки сложить не смогу. Значит, и отдавать мне вам нечего, - она скромно пожала плечами - Раз условие я не выполнила, то оно не страшно. Раньше без золота жили и сейчас не пропадём. Не впервой. Сдюжим.
Мужчина лет 40 мягко улыбнулся ей и кивнул. В толпе недовольно загомонили. Люди явно ожидали что-нибудь более кровопролитное, скандальное, громкое и нервное, а не пустой разговор о том, что кто-то что-то не сможет принести. За спинами тихонько зашептались:
- Лучше б голову своего детёнка ему в руки вложила, раз ей якобы память дороже книжек. У неё их много, не убудет. А так бы дальше по условиям пошла. Кто знает, может, повезло бы, и золота получила бы.
Кто-то бродячим диким котом зашипел на злого человека, от чего тот, или та, непонятен был голос, стих.
Минут 40 минуло. Толпа то затихала, то снова гремела колким спором. Скоро под неодобрительное завывание людей к гостю вышел стоматолог с кожаным чемоданом. Положив его перед мужчиной, он открыл два кнопочных замка, повернул и раскрыл. Потрёпанный чемодан недружелюбно поскрипывал петлями, грозясь закрыться и откусить любопытному человеку пальцы или всю руку по локоть. Щепетильно стоматолог достал из самого его уголка маленький свёрток, завёрнутый в плотную цветастую ткань и повязанный бечевой. Осторожно, будто боясь, что она рассыплется прахом, он развязал бечёвку, скинул уголки ткани и показал кожаную коробочку-чемодан. Футлярчик*. Возможно, раньше в нём хранили тяжёлую зажигалку или пенсне*; либо, не найдя ему другого применения, использовали под кошелёк или семочницу.
- От сердца отрываю, - стоматолог оттянул две заклёпки и открыл гибкую крышку; внутри большой россыпью хранились крошечные зубки.
Мужчина похолодел спиной, но виду не подал. Что для пришедшего было драгоценным жемчугом, то для других мерзость и старые кости.
- Детские, - некстати добавил стоматолог, заставив мужчину чуть побелеть лицом - Молочные зубы. Самые белые и самые хрупкие. Лучше экземпляров вы в жизни не найдёте. Даже в учебных пособиях нет подобных изображений. Да и где ж можно найти пособие, которое даст каждый зуб осмотреть со всех сторон? Живой пример - лучшее пособие! Я надеялся по ним своих учеников обучать, показывать, что да как на примерах, что можно и в руках подержать и со всех сторон посмотреть. Но, - он горько пожал плечами - не судьба, видимо, - стоматолог закрыл футляр и убрал в чемодан; следом он достал что-то большое и завёрнутое в несколько слоёв ткани - Я ещё в городе догадывался, что не смогу обучать других студентов. И не из-за недостатка знаний или времени. Просто живые примеры, как на зло, то уходили, то умирали, а с ними и зубы пропадали без следа. Родственники наотрез мне каждый раз отказывали в том, чтоб я хотя бы одну челюсть забрал. Говорили, мол: «Не хотим, чтоб наших любимых резали!», жалобы на меня писали, что я над трупами издеваюсь. Так и спросить позвольте: Мёртвому человеку разве будет дело до того, что будет с его телом? Будет ли ему важно, разберут ли его на запчасти или придадут земле? Да если б эти родственнички видели, что с телом происходит в гробу, они бы наверняка передумали! Да ладно мои придури! Столько людей можно было спасти, если б эти люди позволили взять органы и подобное у умершего, пока время есть, так нет же!... - он осёкся, слегка потупил глаза - Простите. Личная неприязнь, - стоматолог стал потихоньку разворачивать ткани - Но всё же что-то мне удавалось утащить. Был у меня как-то знакомый, лет на 30 меня старше. Трубку очень любил. Курил с самых подростковых годов, причём по пять раз на день. И ночью раза два вставал курить. Помню, терпеть не мог держать трубку, руки мёрзли; научился крепко держать зубами, но так, чтоб не испортить изделие. Один раз помню, что он при мне какие-то бумаги читал, а трубка, как влитая, была в зубах. При нашем с ним разговоре присмотрелся, а в верхнем и нижнем рядах зубы стёрлись и при закрытых челюстях вырисовывали круг ровно по диаметру трубки*. Я такое раньше в жизни не видывал! Посмеялись над этим и разошлись. А через год его убили. Застрелили на дуэли, до госпиталя не дотянул, излился кровью. Я побоялся, что его закопают раньше, как я его застану. Прибежал в морг, мол: «Получил весть. Взглянуть хочу, точно ли мой товарищ». Пустили. Голова целая была, обрадовался. Спросил, когда его родственникам отдавать будут, и ушёл. Тем же вечером одного из товарищей в своей стоматологии я попросил помочь. Не хотел он, боялся, но сдался и согласился. Приодел я его в надлежащую одежду, мы ж медики, труда достать не составило. Пошли. Он стоял настороже, пока я шейные кости пилил. Одних челюстей мне мало было, я хотел всю голову забрать. Как отпилил, завернул в тряпьё, захватил товарища, и мы сбежали. Уже к вечеру следующего дня вся газета горела новостью, что поверженного дуэлянта ещё напоследок гнусным образом обокрали. Главным подозреваемым был тот, кто с покойным стрелялся, но у него было железное алиби в лице с полусотни человек. Отмечал банкетом с родными и знакомыми, уже не помню, толи свою победу, толи свадьбу, толи ещё какой праздник. Дело подсудное завели, но быстро закрыли. Хоронили в закрытом гробу, - осторожно придерживая нижнюю челюсть, он чуть приподнял череп - Уверяю вас, то моё злодеяние того стоило. Один шанс на миллионы такое увидеть, один шанс на миллиарды такое иметь при себе и учиться, и видеть наглядно в шаговой доступности. Мне жаль моего товарища, но, думаю, он сам был бы не прочь оставить себя в таком виде. Всяко лучше, чем бездельно лежать в гробу.
Мужчина лет 40 стоял белее белого. Он и не помнил, когда в последний раз видел и слышал подобное. Человек, не жалеющий того, что сделал. Человек, бессовестно расхищающий тех, кого не вернуть. Человек, для которого живые люди лишь экспонаты и анатомические атласы в действии всех органов и систем. Человек, для которого люди не больше, чем товар - разве может быть хуже? Видимо, может. И это самое «хуже» делает тот же человек, что и в определениях выше. И этот самый человек стоит сейчас перед ним на коленях, держит череп своего товарища и смотрит такими глазами, будто говорит ими: «Ты следующий. Во мне нет морали, нет совести. Я перегрызу тебе горло и заберу твою голову со всеми зубами, какой бы цены мне это не стоило. И пусть в меня будут стрелять, пусть метают топоры, пусть! Мне всё равно. Ты. Следующий». Понимая, что ещё немного и крыша поедет в один конец, мужчина кивнул, тихо попросил уложить всё в чемодан и отнести туда, куда ему укажут. Стоматолог осторожно завернул череп в ткани, перевязал футляр бечевой и закрыл замки, оживлённо добавляя:
- Я б ещё больше приволок. За жизнь много, что удалось мне выудить, да с чем я расстаться не мог. Но после моей истории стоматологию разгромили, инструменты и мебель вынесли, окна побили. Все зубы и челюсти украли, жалко до ужаса! Благо, хоть что-то осталось, а то так бы с пустыми руками пришёл, - стоматолог шёл вровень с плетущимся мужчиной, на котором лица не было.
Оставив чемодан, он заложил руки за спину и поспешно удалился. Мужчина слепо прошёлся вдоль повозок, не слыша зовущих его гостей, после оступился и бревном упал в сено. Взяв его под руки, гости увидели во всех красках его состояние, в котором он был ни рыба, ни мясо, своих ног и рук не чувствующий, пену с горла пускающий. Перепуганная гостья выбежала на площадь, известила, что мужчина впал в состояние глубокого обморока, попросила подождать и убежала.
Спустя четверть часа, может чуть больше, мужчина лет 40 вышел к толпе. Он был всё так же бледен лицом, но держался на ногах сам, хоть и не очень твёрдо. Болезненная усталость давила ему на плечи.
- Кто-нибудь ещё желает высказаться? - толпа притихла - Совсем никто? - вдруг он мелко дёрнулся, явно о чём-то вспомнив, внимательно оглядел толпу и вопросил - А где старушка? Видал ли кто её? Она историю про детей сказывала.
- Заперлась! - громко ответили где-то слева; сборище женщин чуть подвинулись, пропуская вперёд подругу - С того дня, как рассказала, заперлась у себя в доме и носу не кажет! Мы её пытались из дому выудить, просили, а она только бранится. Говорили ей, что для второго условия нужно самое ценное отдать, так она нас помоями облила! Забудьте про неё! Она костьми ляжет, но дорогого не отдаст!
- В таком случае не вижу смысла продолжать ждать у моря погоды, - мужчина потёр замёрзшие руки и громко заявил - Завтра в силу вступит третье задание. Те, кто уже рассказал страшный секрет и отдал самое ценное, должны будут пройти босиком сначала по битому стеклу, а после по раскалённым углям.
Неуютный гул прокатился по толпе; кто-то уже представлял, как это будет больно, а кто-то в предвкушении зрелища мысленно запасался хлебом*. Мужчина откланялся и ушёл.
Ночью совсем не спалось. Девушка мяла в руках одеяло, в груди тревожно и неуютно сжималось сердце, в голове одна за одной переплетались мысли, будто мышиная колония ворочалась в тесной запертой клетке, переплетаясь хвостами в голодного и злого Крысиного Короля*. Девушка стала ходить по комнате из угла в угол, выпила горячего травяного чая, погуляла по холодной улице, но ничего не помогало. Было тошно и колко, будто она уже ходит по холодному стеклу. Подсчитав часы, молодой особе было ясно, что выспаться она уже не успеет, а вот обезопасить себя - вполне. Пришлось перевернуть дом. Помнится, мама до последнего носила открытую обувь, хотя ей было строго противопоказано по медицинским причинам. И ведь упрямилась. Неуютно было, туго, тяжко, больно, но носила. Когда босоножки стали натирать косточки с бочков ног и мягкую часть стоп, она купила дорогие накладки. Они чуть сковывали движения и держались болезненно, но предотвращали появление новых мозолей и не давали ухудшаться старым ранам. Когда мамины ноги раздуло так, что босоножки перетягивали их, как колбасу бечева, она, наконец, перестала в них ходить. А скоро так и вообще слегла и больше не вставала.
- Только бы не выбросили. Только бы не выбросили, - шептала девушка, быстро перебирая дрожащими руками вещи.
Вспомнилась тётка. Голова вспыхнула огнём при одном только лике её перед девичьими глазами, когда это живое и наглое дерево без жалости продала то, что можно было продать, и выбросило то, чего продать уже было нельзя. Девушка со слезами вспоминала, как рылась в мусоре, доставала порванные вещи, резалась о разбитые рамки фотографий и статуэток, вытягивала из мелкого крошева хрусталя графинчики и штофы, которые тут же рассыпались в руках прозрачными осколочками, будто само стекло плакало. Искала хоть что-нибудь, что осталось целым. И нашла же. Бусы. Большие, глянцевые, тяжёлые, они всегда смотрелись на шее неуместно и громоздко, но были целы. Притащив их домой, она получила нагоняй, на который девушка пыталась сначала отвечать спокойно, объяснимо, вдумчиво, а после просто сорвалась и разругалась с тёткой так, что дело дошло до мелкой драки. Не серьёзно, пара клоков волос там, пара царапин здесь, красная щека от пощёчины, рваная рубаха и синяк. Главное, что бусы целы остались. Вот они, в большой шкатулке, приятно пахнущей деревом и тёплой стариной. А под бусами искомые накладки. Они оказались толще, чем в памяти, покрывали всю стопу и не растягивались при долгой носке. Прозрачный цвет, слегка матовый, издалека не позволял заметить их на ногах, а вот вблизи - очень даже видно. Девушка занервничала только больше. Не получилось, не обмануть, не избежать порезанных пяток.
- "А если..." - вдруг подумалось ей.
Жалея, что придётся испортить вещь, она небрежно обрезала большую часть, оставив только то, на чём стояла сама стопа. Некое подобие стельки чуть подуспокоило девушку. Почти не видно. Канцелярским ножом она осторожно подровняла края и вырезала силуэт под каждым пальцем, на всякий случай. Накладки стали незаметны на ногах, ничего не торчало, не выбивалось из общей картины, но они совсем не держались. Порывшись в ящичках, молодая особа выудила прозрачный двусторонний скотч. Она залепила по две жирные полосы на каждую стельку и оторвала защитный слой. Неугомонно девушка крутила ногами перед зеркалом, смотря видно ли накладки или нет.
- Надо бы ещё на прочность проверить, - пробурчала она и покрутила головой в поисках чего-то такого, что не жалко разбить.
В расход пошла старая банка с мутным пыльным налётом в углу кухонного шкафчика под столом для готовки, а подложкой, на котором должно было происходить страшное безобразие, послужило старое полотенце, которое и без того уже давно хотелось выбросить. Завернув в него банку, девушка осторожно побила её молотком, всё мельче и мельче разбивая крупные осколки. Ворона боязно прыгала рядом и что-то гоготала. Стекло на развёрнутом полотенце угрожающе блестело, пока девушка ходила вокруг, думая, как лучше подступиться. Наконец, она потянулась ножкой и ощупала пяткой осколки. Не больно. Опустила стопу полностью. Ничего. Встала на ту ногу всем весом, подняв вторую. Осколок с треском пробил накладку и впился в самую середину стопы. Девушка вскрикнула, выдернула ногу, упала на пол и расплакалась. Тряся ногой от боли, она взялась за стопу, оторвала накладку и осмотрела рану. Не страшно, небольшой порез, но глубокий и очень болючий. Следующий час был убит на осторожное промывание раны, заливание её водкой, поскольку перекиси не нашлось, плотное бинтование и обдумывание дальнейших действий. Внутри всё горело и ныло, хотелось просто лечь и никуда завтра не идти, одна часть разума умоляла бросить затею, а вторая голосила, что выход всё же есть, нужно только терпение и капелька удачи. Порывшись в шкафу, молодая особа нашла плотные стельки для строительных сапог. По логике, если их прицепить на стопу так же, как и накладки, то ноги будут в безопасности, только вот беда - они были непроглядно чёрного цвета.
- «Клин клином вышибают», - почему-то вспомнилось ей.
Сделав себе большую горячую кружку безбожно сладкого чая, девушка уселась за стол и стала дорабатывать конструкцию. Итог был громоздкий, но более-менее надёжный. Стельки послужили основой, которая будет крепиться на ногу. Далее идёт несколько мелких пакетиков с замороженной клюквой, а уже после накладки. В случае прокола накладок, осколки порежут пакетик, что будет выглядеть так, будто настоящая стопа порезана. Чёрная же стелька не даст осколку добраться до кожи. Вся конструкция держалась плотно, ягоды давились под весом, но сами пакетики не лопались. Собрав весь бумажный и деревянный мусор со всего дома, девушка отнесла его в ванную и подожгла. Остывшими угольками и пеплом она натёрла ноги, имитируя грязь. Покрутившись перед зеркалом, девушка успокоилась. Совсем не видно подвоха. Она села за стол и взялась за кружку чая, которая успела чуть остыть. Тёплый свет мягко растелился на кухонном столе, будто длинное полотно цвета золотой пшеницы с рыжетцой. Светает. Солнышко потихоньку поднималось, предвещая хороший и спокойный день. Девушка открыла окно нараспашку, положила руки на стол, согревая их под утренними лучами. Чуть разморило. Девушка сонно склонила голову на плечо и уютно задремала.
Глава IV - Стёклышки да угольки.
Глава IV - Стёклышки да угольки.
Площадь гудела, подобно оживлённому рынку в центре большого города или столицы, где в продаже были разномастные дешёвые товары, начиная от выпечки и канцелярии, заканчивая одеждами, которые штамповали огромными партиями на ближайшей фабрике. По обе стороны от толпы, помимо деток с пирожками и сыром, стояли новые лавочки, в основном с чем-то жирным и мучным, со сладостями и разливным квасом. Напротив повозок гости постелили тонкое полотно и щедро присыпали битым стеклом, а рядом выложили дорожку из кирпичей, из них же сделали бортики, а после засыпали горячие уголёчки.
- Прямо таки мангал готовят! - пошутил мужчина в толпе; его друзья засмеялись басом.
Побелев лицом, девушка глядела на волнующийся воздух над углями и тихо обливалась слёзками. Она так старалась сделать конструкцию на ногах прочной, чтоб её не пробило стеклом, что совсем забыла про угли. Кровь бурным потоком прилила к голеньким ножкам, они горели, просили разрешения унестись как можно дальше. Из ручек с задубевшими пальцами выпал сапог и глухо ударился о каменную кладку. Девушка с самого дома шла по улицам босиком, чтобы подцепить как можно больше пыли; заодно была отговорка, если спросят, сказала бы, что, мол: «Так сразу по стеклу и углям ходить больно будет. Привыкну для начала вообще без обуви ходить. Пока очереди своей жду, постою на камнях. Кто знает, может мне стёклышко после покажется свежей травой, а угольки пуховой периной». Она наклонилась и подняла сапог. Ворона неугомонно прыгала по её плечам, дёргала за волосы и махала крыльями, явно чуя что-то страшное. На шиканье она не реагировала. Когда мужчина лет 40 вышел к людям, молодая особа зажала меж коленок обувь, обхватила одной рукой птицу, а другой крепко взяла её за клюв. Гость поднял руку, прося тишины, добродушно улыбнулся и объявил:
- Доброго дня, мои золотые! - судя по румяному лицу, он хорошо поспал и успел забыть вчерашний инцидент - Вижу знакомые лица! Я рад, что никого ждать не придётся и мы, я надеюсь, сможем освободиться к ужину. Первые два задания терзали вам душу, что показало, насколько вы сильны духом. Сегодня же мы посмотрим, насколько же вы сильны пред физической болью и сможет ли в этот раз ваш дух заставить вас переступить через себя и ступить на обе эти полосы. Итак, третье задание - пройдите сначала по разбитому стеклу, а после по раскалённым углям. Идти будете по одному. Не переживайте, по оба ваших плеча будут люди. Если вы поймёте, что больше не сможете идти, они помогут вам сойти с тропинки, только скажите.
Толпа сплотнилась и затаила дух в ожидании. Просить гостю не пришлось. Вперёд сразу же вышел крепкий юноша. Лицо его было серым, холодным, под стать пасмурной погоде, тёмные круги под глазами и сами глаза, блёклые и понурые, и́здали сливались в два больших пятна. Весь его вид был, как стекло, хрупкий и прозрачный, сразу было видно, в каком он настроении и с какими намерениями пришёл. Он босиком подошёл к стеклянной дорожке. Видимо, с того дня обувью он так и не обзавёлся, толи из-за нехватки денег, толи от того, что знакомые его из обувных мастерских теперь гонят, толи из-за собственной неприязни к себе и мнения, что обувь он больше носить не имеет права. От помощи он отказался, осторожно встал одной ногой на осколки, несколько раз сжал и разжал руки в кулаки, собираясь с силами, и встал второй ногой. Он замер, потряс руками от боли, сделал шаг. В толпе испуганно вскрикнули и загудели, когда под его стопой звонко хрустнуло. Гости напряглись, двое стояли по обе стороны наготове подхватить его на случай, если он начнёт падать. Юноша шипел, как зажатый в капкане змей, переставляя ногу. Неспешно он делал шаг за шагом, терпел и не говорил ни слова. На половине пути юноша всплакнул, зажав себе рот рукой; он шагнул ещё раз, ноги подкосились. Юноша стал заваливаться на бок, его подхватили под руку, но он всё же упал на одно колено в стекло и раскрыл рот в немом крике. Люди испуганно ахнули хором и стихли. Ему помогли подняться, что-то спросили, он закивал, спросили ещё раз, он покачал головой и выпрямился. Сделав пару шагов под руку с гостем, его после отпустили, и юноша сам дошёл до самого конца. Когда дорожка кончилась, он опустил одну ногу, встал на каменную кладку площади; осколки, бывшие на его стопе, впились глубже, от боли юноша дёрнулся, оступился, навернулся и грохнулся передом о камни, больно ударившись грудью и головой. В толпе загомонили: женщины позакрывали лица и отворачивались, кто-то "ой-ой-ой"- кал и причитал, покачивая головой, кто-то бесстыдно ржал в голосину, а кто-то держался за нос и голову, будто ощущая на себе всю боль и унижение юноши. Ему помогли чуть подняться, а после усадили на поднесённую табуретку, вынули осколки, промыли ноги и поцарапанный лоб, приложили смоченное в холодной воде полотенце к ушибленному носу.
- Готовчик. Скоро на шампуры пойдёт, - весело забасил мужик рядом, складывая руки на груди.
- Жестоко ты, Саныч, - лениво отозвался его друг, тихо разливая водку по рюмкам.
- Я жестоко? - возмутился тот - А этот что ль лучше? - он стал заводиться, но быстро сник, когда рядом стоящая женщина шикнула на него.
Юноша сам встал с табуретки, утёр лицо полотенцем и отдал гостье. Она бегло оглядела его лицо, заглянула в глаза, явно не ожидая, что он вообще бы встал в ближайшие часы; на её удивлённое выражение он что-то сказал и осторожно направился ко второй дорожке. Мужчина лет 40 внимательно следил за ним, но отвлёкся, когда ему что-то шепнули, на что он закивал и куда-то неопределённо показал рукой. Юноша осторожно опустил ногу, а после резко отдёрнул, повернув ошарашенное лицо к гостям, на что те только пожали плечами.
- Щас угольки-то его и поджарят, - зло посмеиваясь сказал мужик, потирая руки - Со стервятниками только так.
Подержав ногу над углями, юноша осторожно опустил её всей стопой, а после осторожно опустил вторую, шипя от боли, будто воду плеснули на раскалённую сковородку. Долго стоять он не смог, припекало, поэтому он быстро, но осторожно, пошагал вперёд. Под самый конец он чуть не завалился в угли передом, но смог устоять и, пошатываясь, пройтись до конца дорожки. Когда угли кончились, он осторожно наклонился, примерился к земле и глухо свалился на колени, а потом на руки, ударившись ладошками. Чёрные стопы чуть дымились, юноша дрожал, тихо обливался слезами; он опустился на локти и закрыл руками голову.
Его взяли под руки и утащили поодаль под громогласное восторженное гудение толпы. Вдруг у самых домов, где стояли не поместившиеся люди, послышался надрывный женский голос. Юрко протискиваясь сквозь чужие руки и плечи, на площадь выбежал мальчишка лет 15, постоянно оглядываясь.
- Тимоша! Тимоша, одумайся, Тимоша! - умоляюще, чуть ли не плача, кричала грузная женщина, бесцеремонно распихивая пухлыми руками людей.
Толпа чуть стихла и повернула головы. Мальчик бежал, скидывая по пути обувь и носки, часто оборачивался; остановился у дорожки со стеклом, помялся пару мгновений и резво прошёлся по осколкам, остановившись через пару шагов. Женщина остановилась у начала дорожки, задыхаясь, оттянула во́рот от шеи и хрипло вскричала:
- Тимоша! Куда ж ты лезешь, поганец!? Изрежешься же!
- Заживёт, не страшно! - отвечал ей сын, быстро ступая дальше, часто и резко поднимая ноги.
- Я тебя прошу, пошли домой! - надрывалась женщина, чуть ли не плача - Не стоит оно того! Да стой же ты! - она сорвалась на плач.
Мальчик бегло дошёл до самого конца дорожки, ойкая на каждом шагу, упал на предложенную табуретку и затряс ножками от боли, смахивая осколки. Увидев, что мама бежит к нему, он быстро отряхнул стопы от стекла, порезав пальцы, вскочил, на цыпочках добежал до второй дорожки и встал на угли.
- Да что же ты творишь, поганец!? Убьёшься! - заливалась женщина.
- Мам, так не страшно же! Больно, но не страшно! - весело проголосил мальчик, топчась на одном месте и прыгая с ноги на ногу.
- Здоро́вого мо́лодца на руках отсюда вынесли! Спускайся, сказала! - женщина попыталась схватить его за руку, но сын её проворно увернулся и быстро пошёл по углям, айкая на каждом шагу.
Когда угли закончились, мальчик осторожно слез, уселся и поставил ноги на холодную каменную кладку площади, потряхивая от боли коленками.
- Поганец! - ему по плечу и голове прилетело скрученным в жгут фартуком от матери, на что тот испугался, вскочил на ноги и забегал от неё по всей площади. Толпа была в восторге, все смеялись и галдели, подбадривая юнца. Добежав до стеклянной дорожки, мальчик остановился и повернулся к матери, закрывшись руками от её фартука.
- Ну, вот на что ты меня опять доводишь!? - плача, сорвалась она, сжимая в дрожащих руках фартук - Сказала же: Не лезь! Изрежешься! Сгоришь! Что ж ты меня не слушаешь, голова ты не путёвая? - она утёрла лицо застиранной вещью, отчаянно взывая к уму и разуму сына - О себе раз не думаешь, так обо мне подумай! Как же буду без тебя, поганца?
- Мам, перегибаешь, - стыдливо отвёл глаза мальчишка.
- Ну, что я перегибаю? Где я перегибаю? - надрывно вопрошала она - Ты ж вечно норовишь куда-то сунуться, куда не просят. С головой в печи всю жизнь! - она горько упала лицом в фартук и заплакала - Горе мне горе! Сдалось тебе то золото!
- Мам, ну я ж не из-за золота, - он чуть замялся - Да и взгляни. Я живой, тут перед тобой стою. Ну, ноги проколол; разве это страшно? На мне же заживает всё, как на собаке*. Да и не больно уже.
Женщина утёрлась рукавами, фартук уже был весь мокрый. Она бережно сложила застиранную ткань в стопочку, пригладила и промолвила:
- Пошли домой. Нече тут стоять.
Мальчик растерянно посмотрел на гостей, на стекло с углем, а потом на мать.
- А ты? Выполнять не будешь?
- Совсем с дубы рухнул!? - опешила женщина - Куда мне? Я ж под своим весом всё стекло в песок растолку, а ноги в кровь да мясо. Ладно ты, ты лё́гонький; пробежал, чуть посидел и уже на ножках стоишь. А я-то, непонятно, встану ли ещё или нет.
- Так и что же? - он развёл руками - На полпути всё бросить? Ты же сама учила: взялся - доделывай до конца.
- Так то-то другое было, - она взяла фартук за уголки, встряхнула им и стала по новой складывать - О тебе это было. Ты то за резьбу по дереву брался, то кошельки из кожи шить, то гончаром заделался. Всё-то тебе неймётся. Попробуешь и бросишь. А здесь совсем другое. Не смогу я, сына. Изрежусь, кто за мной ухаживать будет?
- Я буду, - твёрдо ответил Тимоша.
- Не глупи! Не глупи! Малой ещё, чтоб за родным человеком ухаживать. Пойдём лучше. Я супчик сварю, - пыталась уговорить его женщина.
- Но так нельзя, - не унимался мальчик - Что же я? Оставлю тебя позади, раз ты задание не выполнила? Кто я после этого?
- Да не смогу я! - выкрикнула женщина, сжав в руках фартук, и всплакнула - Взгляни на меня. Я и так еле хожу, тяжело ноги переставляю, часто подволакивать стала. Так это ещё по ровной дороге! А тут что будет?! - она закрыла лицо фартуком и зарыдала.
Тимоша крепко обнял её за необъятную руку, прижался.
- А я всё же верю, что сможешь. Хочешь, - он резко поднял голову - я с тобой за руку пойду? Рядышком, и отпускать не буду.
- Да как же? - женщина чуть успокоилась, утёрлась рукавом и с удивлением взглянула на сына - Сказали же: по одному. Строго-настрого сказали.
- А я попрошу, - настойчиво отвечал Тимоша; он повернул голову к гостю и просящими глазами взглянул на него - Можно я с ней за руку пройдусь? - и прежде, чем мужчина ответил, быстро протараторил - Я ведь уже прошёл и стекло, и угли, задание выполнил, значит, могу не считаться за участника. Вдвоём проходить стекло и угли запрещено, но я ведь уже прошёл.
Мужчина лет 40 внимательно посмотрел на мальчика, затем поглядел на рядом стоящую гостью, которая повернула к нему румяное личико, потом, запрокинув голову, взглянул на высокого гостя по другое своё плечо, получил утвердительный кивок сверху и встал ровно.
- Только очень осторожно, я вас прошу.
Тимоша расцвёл, засиял глазами, взять мать под руку и повёл её к стеклянной дорожке. Потянув за шнуровку башмаков, она встала у самого начала и замерла. Мальчик осторожно опустил левую ногу на стекло, чуть подождал, потом опустил правую.
- Обувку надень, что ж ты делаешь? - забеспокоилась женщина.
- Что ж, я в обуви буду, а ты босая? - пожал плечами мальчик и краем глаза взглянул на гостя; мужчина одобрительно кивнул.
Женщина боязно глядела то в глаза сыну, то на его ножки, которыми он иногда перебирал, стоя на месте. Тимоша взял её под оба локтя. Осторожно мать опустила одну ногу, тоненько ойкнула, застыла и подалась назад.
- Не, не, не, давай обратно! Больно, не пойду!
- Поначалу больно, но потом легче будет! - подбадривал её сын - Мне уже не больно, и тебе скоро не будет, - он не отпускал её рук, боясь, что она не удержится и рухнет прямо в стекло; женщина слёзно взглянула на него, но не двинулась - Пойдём, пожалуйста, - с мольбой в голосе произнёс он.
- Полы в квартире ты мыть будешь, - она вцепилась в него покрепче и опустила вторую ногу.
Мальчик улыбнулся, сделал шаг назад.
- Вымою! Всё вымою, и полы, и посуду! Ты только иди, а я рядышком.
Обливаясь слезами, женщина глубоко вздохнула и медленно пошла с сыном под руку. Осколки тихонько хрустели, от чего она пугалась и только крепче хватала сына за руки и плечи. С две четверти часа они потихоньку шли и даже не шатались. В толпе зазевали, заскучали, кто-то смеха ради громко хлопнул в ладоши, распугав собравшихся поодаль голубей, на что гость грозно взглянул на людей и даже самые негромкие переговоры затихли. Под самый конец дороги гости уже успели поднести стул. Женщину осторожно усадили, Тимоша примостился рядом на табуретке; им обработали ноги и дали время отдохнуть. Позже мальчик вскочил на ноги, взял мать за руку, чуть потянул, на что она покачала головой, но минуты через 3 сама встала, сжимая кулаки он неприятной резаной боли в стопах. Мальчик взял мать под руку и осторожно повёл к углям.
- Ой, плохо мне, - она положила руку на грудь и глубоко задышала.
- Всё хорошо, я тебя держу, - Тимоша понял, что дальше дело может пойти худо - От углей не больно, скорее очень неприятно и горячо. Но двигаться надо быстро, стоять нельзя.
- Изжарюсь, - на выдохе с досадой проговорила женщина и ворчливо продолжила - Буду, как котлета в столовой, даже масла не надо. Но в котлетах хотя бы хлебушек есть, молочко. А я-то сплошной маргарин. Что это за котлеты?* - она осторожно поводила ногой над углями - Зажарюсь и поминай, как звали.
- Давай вместе встанем? С правой ноги*. Готова? - мальчик поднял правую ногу; мать крепко сжала его руку и подняла пухлую ступню.
Они в один миг опустили ноги, женщина взвизгнула, заойкала, вцепилась руками в сына. Почти одновременно они встали на левые ноги, подняв правые. И так за шагом шаг, что мать, что сын пошли по углям, резко поднимая ноги. Женщина быстро выдохлась, стала притормаживать, задыхалась и причитала.
- Стой, стой, окаянный! Не тяни, ущас хрохнусь!
- Не останавливайся, хуже будет! Жжётся!
Скача с ноги на ногу, трясясь необъятными боками, поднимая в воздух золотой, от жара, и серый пепелок, ойкая и кашляя, женщина бежала рядом с сыном, который несильно тащил её за руку, придерживая под локоть. В самом конце пути Тимоша прыгнул на холодный камень кладки, поскользнулся и хлопнулся плечом об тот же самый камень, ударившись о кирпичи-бортики головой. Толпа резко оживилась, издалека послышался звон полных рюмок. Мать громко запричитала, слезла с дорожки, упала на колени рядом с сыном. Тимоша осторожно сел, держась за голову, проверил, осталась ли на руках кровь. Женщина осторожно обняла его, прижала к груди, мягко гладила по голове и целовала в ушибленное место, как маленького, и плакала от испуга, на выдохе оглашая окружающих громким и надрывным «ОЙ!».
- Пря́мо-таки драма, - пробасил чуть захмелевший мужик.
- Ага. Страдание Августа во всём своём тоскующем проявлении. Живое полотно, не иначе! Только тут все живы*, - по-аристократски покачал ручищей с рюмкой его друг, будто он держит бокал дорогого вина.
- А если так подумать, - мужик чуть прищурился - Мальчишка-то и вправду на агнца* похож. Жалко даже. Сожрут бедолагу.
- С чего бы? Мы ж не изголодавшие вороны. Хотя, - он чуть повернул голову - Одного я вижу.
Ворона раздражённо закаркала, расправила крылья и заплясала на плече девушки, выражая своё недовольство. Молодая особа смутилась, взяла птицу за клюв, отвернула глаза и потеснилась чуть вбок. Нога болела, на ней было тяжело стоять, поэтому большую часть времени она опиралась только на здоровую ножку. Рана саднила и не унималась, хотелось присесть, а негде. Она оглядывалась по сторонам и даже не заметила, как мать и сына увели с площади, а к стеклу, чуть сгорбившись и потирая ручки, аки мышка, смущенно и настороженно подошла пугливая девушка, постоянно оборачиваясь на толпу. Сняв с ножек туфельки, встала вплотную к стеклу, помялась, потопталась и чуть затряслась. Она потянулась носочком, пощупала пальчиками, осторожно встала на носок. Второй же ногой пугливая девушка встала всей стопой, оцарапала пятку, дёрнулась, зашаталась, её повело вперёд, гости по сторонам вздрогнули, хотели её ловить, но она, чтоб не упасть, сделала несколько шагов, насквозь проколов стопы. Мышкой она застыла, часто задышала и тихо что-то защебетала себе под нос. Неуверенно она переставила ножку, осколок глухо, но очень громко, хрустнул, будто кто-то захрустел локтевым или коленным суставом. Пугливая девушка резко упала от боли прямо в стекло коленями и ладошками; её не успели подхватить. Испугавшись, она расплакалась, как маленькая девочка, больно и надрывно подвывая и роняя крупные слёзы. Её осторожно подняли, усадили на стул и осмотрели. Мужчина лет 40 зарядил двум гостям по подзатыльнику, что не уследили, а после выслушал гостью, которая обеспокоенно заявила, что осколок, видимо, зашёл очень глубоко, а потом сломался, и теперь добраться до него будет сложно. Подхватив пугливую девушку на руки, провинившийся понёс её к повозкам, идя строго за гостьей. Мужчина лет 40 неодобрительно покачал головой и объявил перерыв на 15 минут. Толпа чуть зашевелилась, большинство ушло к лавочкам докупить съестного. Ковыляя, молодая особа дошла до детишек с пирожками и сыром; те радостно поздоровались с ней, кто-то даже обнял. Бросив рядом сапоги, она достала из сумки термос с горячим чаем, сахарницу и ложечку. Предложила перекусить; дети охотно согласились. Ей поднесли стульчик, на который девушка охотно села и стала разливать по поднесённым кружкам чай. Детки менялись каждые 2-3 минуты, передавая друг другу кружки. Людей было много, товар разбирали быстро. Напившись вдоволь, они тепло поблагодарили девушку. Как раз и толпа стала потихоньку собираться на площади. Идти в самую гущу не хотелось, да и стоять больно; было решено ковылять в обход скопища к гостям, стеклу и уголькам. Закусив язык, девушка твёрдо пошла по площади; хотелось выть от боли, но она терпела и шла. Мужчина лет 40 внимательно следили за ней, заложив руки за спину. Двое гостей подошли и встали по обе стороны от дорожки. Только подойдя к стеклу, она вспомнила, что забыла сапоги у детей, обернулась, махнула рукой, встала впритык к дорожке и шагнула. Стекло затрещало, девушка театрально согнулась в колене. Её подхватили под руку, помогли приподняться, после, убедившись, что она твёрдо стоит, отпустили. Со вторым шагом хруст стал ещё громче, девушка занервничала, но продолжила идти. С десяток шагов всё было более-менее спокойно, но вдруг что-то громко толи лопнуло, толи порвалось. Опустив глаза, девушка увидела, как под стопой разливается красное месиво из ягод. Она вымучено задрожала, играя на публику, стала падать на бок, её удачно поймали. Гость испугался, что полилось столько «крови», уговаривал девушку сойти с дорожки, подлечиться, а потом пройти заново, но та отказалась, положив руку себе на лоб, медленно отстранилась от него и пошла дальше. В толпе с восхищением и испугом смотрели, как стекло заливало с каждым её шагом; кто-то жалел, кто-то кричал ей из толпы, чтоб она сошла со стекла, кто-то выбежал на площадь, поднося ей то воду, то складную табуретку. Девушка от всего отказывалась. Мужчина лет 40 попросил разойтись и не говорить ей под руку. Наконец, когда оставалось всего пара шагов, нога её подвернулась, прошлась кожей по стеклу;девушка страшно вскрикнула от боли и испуга и упала в руки гостя, который успел потянуться за ней с конца дорожки. Держась за него, она мелко протопала и рухнула на поднесённый стул. Девушка закусила губу, держась за оцарапанную стопу, тихо плакала и подвывала, но встрепенулась, будто перепёлка в траве, вскочила и поковыляла ко второй дорожке, завидев гостью, которая залечивала стопы другим пострадавшим и вынимала осколки. Ей стали что-то кричать, но она оборвала их, проголосив на всю площадь:
- Честно ли будет испытанье, раз пройду я его без полноты условий!? Так не считаю я! Со всею болью я идти должна, не важно, осколки в моих стопах или иглы! Мне плохо! - вымазанные в крови руки она сложила на шее - Дурно! Больно! Но знала куда шла! И я пройду, жалеть не стану! Даже если мне ступать с тех пор будет тяжко! - девушка убрала руки и встала у самого начала дорожки; на её шее кругом остались красные следы, будто она пыталась повеситься.
Девушка почти одним махом встала на угли обеими ногами; толпа в изумлении охнула. Осторожно ступая, она пошла по углям. Ближе к середине дорожки стало припекать, а в один миг правая её стопа чуть вспыхнула мелким пламенем. С истошным криком она быстро пробежала до конца, оступилась о кирпичи и упала. Люди и гости в страхе заорали, видя, как её чёрные стопы кипят и дымятся. Вдруг обе ноги вспыхнули грозным пламенем. Девушка вскочила и с визгами, как свинка с бойни, убежала с площади за дома. За ней побежали, но быстро упустили из виду. Через прореху в заборе она прыгнула в первый попавшийся дворик со скотиной, чуть пробежала, прыгнула в мягкое сено и упала ногами в большую поилку. Козы испуганно забегали, куры переполошились и быстро попрятались в курятник. Отдышавшись, девушка осмотрела ноги, а после прислушалась; на площади был переполох. Отряхнувшись, она встала и окольными путями проковыляла к забору, там тихо прошлась за спинами наблюдавших в щели людей, потом пробежала сзади толпы, схватила свои сапоги и была такова.
Долго люди бушевали. Кричали, ругались, грозились прибить гостей за такое обращение с бедной девочкой. Но через час стихли. Угли подсы́пали новые, а то прежние уже остыли. Хотели сменить стекло, но к ним подошёл стоматолог; снимая обувь, он заявил, что не стоит беспокоиться, что остался из желающих он один, поэтому лишний раз надрывать спины нет смысла. На протесты гостей он заявил, что осторожно будет обходить кровь. Ступил он твёрдо, хоть и с шипением. Из толпы ему в спину прилетело тяжёлым ботинком, от чего стоматолог пошатнулся, сделал шаг, чуть завалился вперёд; его подхватили под оба локтя и удержали. Мужчина лет 40 громко ругался на людей, гнобил того, кто это сделал, и пообещал хозяину ботинка треснуть по голове и оборвать руки за такую шалость. Толпа затихла. Быстро подойдя ближе, мужчина поднял ботинок и объявил, что забирает его до тех пор, пока его хозяину не станет стыдно, и он лично не придёт за вещью. После он ушёл к повозкам. В толпе чуток посмеялись, кто-то оборачивался и улыбался. Стоматолог постоял ещё с минуту, кивнул гостям, те его отпустили. До самого конца он шёл шустро, бегло, высоко поднимая ноги и громко матерясь, не стесняясь в выражениях. В самом конце он сел на стул и вежливо попросил воды. Отпив глоток, он закинул одну ногу на колено другой, полил из кружки на стопу и сам осторожно вынул осколки. Когда он чистил вторую ногу, ему принесли полотенце, смоченное в холодной воде. Тепло поблагодарив гостью, он поцеловал ей руку, от чего та засмущалась и убежала. Опираясь на плечо гостя, стоматолог встал и дошёл до второй дорожки. Угли сразу опалили ему ноги, из-за чего он пару раз соскакивал на кирпичи, не рискуя делать и шага. Наконец, собравшись с силами, стоматолог побежал по уголькам, отборно матерясь и поднимая в воздух пепел с огоньками, которые быстро остывали и затухали, как светлячки в поздний вечер. Гости совсем не поспевали за ним. Почти у самого конца он наступил на что-то твёрдое, оступился и ухнул грудью в угли, порадовав толпу, которая тотчас заголосила и застучала рюмками. Стоматолог вскочил спешно и резво, отряхнулся на ходу и встал на холодную каменную кладку площади, шипя больше от разочарования, что одежда опалена, чем от боли. Его отвели к повозкам, хотя он настаивал, что не стоит, что с ним всё хорошо. Молодой гость с его обувью плёлся рядом и заявил, что его стопы выглядят не очень здорово и лучше их осмотреть до того, пока не стало хуже. После непродолжительного спора, стоматолог сдался и попросил перевести тему, но не от того, что разговор о порезах и ожогах его тяготил, а от того, что не хотел спорить. Вдобавок, он заметил прелестного вида зубки у своего собеседника, но чем больше мужчина спорил, тем меньше молодой человек хотел с ним разговаривать. И двадцати минут не прошло, как стоматолог нашел занимательную для юнца тему, очень скучную, но молодой гость всё говорил и говорил, лучезарно улыбаясь. А стоматолог молчал. Молчал и зачарованно смотрел на белоснежного вида зубы, и часто забывался, от чего приходилось иногда что-то переспрашивать.
- «Ярче барских украшений, дороже многоэтажной усадьбы, - думал стоматолог, вскипая от зависти - Интересно. Когда он умрёт, я успею забрать его черепушку до того, как его похоронят?»
Глава V - Покажи мне, поведай мне.
Глава V - Покажи мне, поведай мне.
Утро в этот раз не обрадовало. Пасмурное небо навеяло гнетущей тоскою, ветерок сквозняком пробрался через окно, морозя не укрытые одеялом ноги. Девушка еле открыла глаза, медленно просыпаясь с болезненным чувством; горло при каждом вздохе отдавалось покалыванием, а при глотке слюны разрывалось болью. Порезанная нога ныла, будто стопу крутили и растягивали, пока кожа не порвётся. С кровати удалось встать только через час, и то с большим трудом. Хромая, как побитая собака, девушка дошла до ванной, осторожно размотала мокрую от крови и лимфы повязку, чуть потянула и дёрнулась. Конец бинта крепко прилип к ране. Осторожно убрать его не получилось, боль разливалась по всей ноге, доводя девушку до горьких слёз. Собравшись с силами, она намотала бинт на кулак и резко дёрнула, оторвав его от стопы частично с кожей. Боль хлынула пылающим режущим жаром, она взвыла, упала на пол и расплакалась, тряся ногой, будто пыталась согнать с неё муку, как надоедливую жирную муху. Ворона тревожно прыгала рядом, расправив крылья, хватала с пола мокрый бинт, тыкала им хозяйке в руку, бросала его и снова поднимала. Девушка грубо отмахнулась от птицы рукой, осторожно встала и залезла в ванную. Покрутив скрипучий кран, она резко поджала к себе ноги, когда из него полилась ржавая вода. Спустя пару минут вода стала потихоньку менять свой цвет на привычный, а после чуть побелела пенкой. Молодая особа осторожно подставила ногу, зашипела, но не убрала. На душ времени ушло много. Часы показывали три часа дня, за окном то моросило, то обдувало дома и прохожих ветром. Под щебетание телевизора девушка обработала себе ногу, забинтовала, а после закрепила рулонным пластырем для надёжности. Взывающий к ней чайник заставил подняться и доскакать на здоровой ноге до плиты. Ворона обиженно скукожилась поодаль в самом углу кухни, недовольно поглядывая на хозяйку чёрными глазами. Телевизор залился оркестровой песней, проявилась картинка со строгим и ровным текстом о студии и с годом выпуска; темноватый, но уютный цвет фона приятно порадовал глаз. Следующий кадр выплыл на экран под более торжественный кусочек мелодии; на столе лежала книга с крепкой обложкой из светлого дерева, на которой были вырезаны животные, а в середине в неком подобии рамочки сидело нечёткое фото толи статуи, толи фонтана. Третий кадр под спокойную трель флейты будто наложи́лся на второй, но фон через секунду потускнел; белый, будто написанный строгой, но художественной рукой, текст извещал о двух баснях, которые после будут показаны в мультипликационной подаче*. Девушка уселась на стул, отодвинула подальше кружку, чтоб её ненароком не смахнуть, и стала намазывать кусочек хлеба сливочным маслом, часто поглядывая на экран.
- Уж сколько раз твердили миру, что лесть гнусна, вредна; но только всё не впрок, и в сердце льстец всегда отыщет уголок*, - начал вещать приятный старческий голос.
Ворона, завидев на столе съестное, подобралась ближе, походила около, попрыгала, осмелела и на стол взлетела. Хозяйка отломила ей хлеба, уложила маленький кусочек колбасы и положила рядом с вороной. Себе же она на хлеб выложила с три куска сыру и с два круга колбасы. Ногу чуть покалывало. Призадумавшись, девушка повернула личико к окну, поставила локоть на стол и улеглась щекой на ладошку.
- «Сейчас-то ладно, никто к гостям не пойдёт, погода ни к чёрту; отлежусь дома, полечусь. А завтра как идти с такой-то ногой? Хоть костыли стругай. Эх, узнать бы, что потом будет. Рано вчера убежала. Больно, а надо было всё же послушать, что дальше будет», - думалось ей.
- Лисица видит сыр, — Лисицу сыр пленил*, - продолжалось из телевизора.
Ворона же, увидев, что хозяйка за столом не следит, потянулась клювом, осторожно взяла сыр с разделочной доски и взлетела на открытую комнатную дверь. Девушка даже бровью не повела. Телевизор мелодично и убаюкивающе продолжал женским ласковым голосом:
- Голубушка, как хороша! Ну что за шейка, что за глазки! - ворона встрепенулась и вытянула шею, заглядывая в экран - Рассказывать, так, право, сказки! Какие пёрушки! Какой носок! - ворона расправила крылья и придвинулась чуть ближе к телевизору - И верно ангельский быть должен голосок! - ворона смущённо закрыла голову крыльями - Спой, светик, не стыдись! Что ежели, сестрица, при красоте такой, и петь ты мастерица, ведь ты б у нас была царь-птица!*
От такой прелестной похвалы, расправив крылья и выгнув дугой грудь, ворона «каркнула во все воронье горло», перепугав хозяйку. Сыр выпал*.
К вечеру солнце, которого из-за пасмурности не было видно весь день, скрылось окончательно, оставив серенький городок в непроглядной темноте. Настолько, видимо, плохой душевно сегодня выдался денёк, что видевших на улице людей можно было пересчитать по пальцам. Магазины закрылись рано, продуктовый рядом к четырём часам уже был завешан амбарным замком, рынок так вовсе не открывали. Дворника не видать, что на него было крайне не похоже, поскольку он обычно плевал на погоду и работал хоть в дождь, хоть в снегопад, лишь бы сбежать от жены. Часто он был свидетелем пьянок, ругани и конфликтов; реже видел, чаще наблюдал, за людьми, которые имели склонность пакостить или вредить. Один раз он «поймал за локоть»* женщину, которая пыталась куда-то увести девочку 4 класса школы. Женщину эту дворник не знал, а вот девочку вполне; она считалась его соседкой по многоквартирному дому, так совпало, что жили они на одном этаже, но в разных подъездах, заставали друг друга на улице по утрам и в обед, здоровались и желали хорошего дня. На вопросы дворника, знает ли девочка эту женщину, та ответила, чуть плача, что нет, видит её впервые и ужасно боится, поскольку она, желая, чтоб девочка пошла за ней, наговорила ей, что мать её сейчас в больнице и если девочка сейчас же не пойдёт с женщиной, то она умрёт. Пытаясь потихоньку уйти, женщина начала оправдываться, говорила, что девочка выжила из ума, и мелит чушь, на что дворник крепко схватил её за запястье огромной своей рукой, недовольно повёл кустистыми усами, велел девочке бежать домой и потащил пойманную в участок к вышестоящим и отвечающим за порядок. Там женщина громко угрожала и обзывалась, грозила, что вызовет кого надо, что при её должности задерживать её не имеют никакого права, и что проблем вышестоящие и дворник уже себе заработали выше крыши. Она крутила корочками и бумажками перед лицами людей, но при быстрой их проверке выяснилось, что документы поддельные. Понимая, что попала в собственный капкан, женщина попыталась сбежать, но дворник вовремя схватил её за шиворот и усадил на стул. При дополнительной проверке выяснилось, что на должность, где нужны были данные документы, недавно подавалась эта женщина не одна. Говорить она отказалась. Через сутки, опрашивая жильцов и собирая сведения о пропаже людей за последние дни, вышестоящие и отвечающие за порядок люди вскрыли один из подвалов в многоквартирном доме, где нашлось порядка дюжины человек, а с ними двое - недавно пропавшие мальчики 5 и 8 лет. Людей принялись судить, посылали письма с фото в другие города, которые отвечали, что данные люди разыскиваются и уже имеют по судимости, кто-то даже по две. Нахально гаркая на все обвинения, люди перебивали заместителя главы города, выкрикивая, что знают законы государства и знают свои сроки в тюрьме, что её не боятся и плевать хотели на разбирательства. Выведенный из себя заместитель главы города, рукой попросив тишины у народа, который готов был разорвать на куски нахалов, сел за свой стол, вздохнул и молча расписал длинный приказ на листке, после расписался, поставил печать и отдал своему глашатому*, чтобы тот зачитал вслух. В приказе гласилось, что за злодеяния свои против жителей города, за угрозы расправы, за похищение и попытки похищения детей, за все те статьи, по которым они числятся в других городах, эти люди будут казнены без права оспаривания решения, но с условием:каждый житель города подпишет документ, который запрещает им разглашать о том, что данные люди были казнены, что на вопросы, куда они продали, люди будут отвечать, что нахалы сбежали без следа. Жители с восторгом подняли гвалт, стали кидать шапки в небо и обниматься, пока нахалы диким зверьём орали, что такое делать никто не имеет право. Тем же днём за 3 часа весь город безоговорочно сдал несколько тысяч документов, где каждый записал свои фамилию, имя и отчество, дал слово, что никогда не расскажет правду, и поставил подпись. На площади нахалов сожгли в огромном костре. После то, что недогорело, собрали в мешки, увезли за город и закопали. От пепла под тихий ветер дворник подмёл площадь, вздохнул, повёл кустистыми усами и ушёл домой.
Тревожно, почему его нет сейчас.
- «Не захворал ли он?» - думалось девушке, сидящей на кухне за столом.
Почтальона тоже как след простыл, старые сплетницы не грели уши* и лавочки у домов, на ужин колокола не услышали. Город будто забросили, махнув на дела рукой; даже фонари на ночь не зажгли. По телевизору в основном шли одни мультфильмы, что не могло не радовать. Мельком девушке подумалось, что, если телевидение отключат, она взвоет от тишины. Убрав стол после ужина, она выключила «ящик» на кухне, ушла в комнату и включила тот же канал на другом телевизоре. Девушка укрылась пышным одеялом по самый нос, час смотрела мультики сквозь дрёму, а после спокойно уснула.
Наутро легче не стало. Погода сгладилась, ветер стих, пасмурность, правда, ещё не ушла до конца, но хотя бы чуть было видно солнышко. Стопа болела, отзывалась заунывно по всей ноге колкой болью на каждое малейшее движение. Расстроилась девушка; махнула на площадь рукой, посидела у окошка, погрустила и принялась за хозяйство. Открыла подпол, куда кинула тёткино покрывало, и ахнула. Растаскали его мыши по своим углам, одни нитки остались; кто себе шубку сделал, кто кроватку, кто коврик, а кто покрыл кусочком плотного покрывальца свой домик, будто крыша. Испугались мыши, по углам разбежались; запах стоял густой, спёртый, душный, а с мышиной вознёй в воздух ещё и пыль поднялась с залой и пеплом. Девушка уже хотела крышку захлопнуть, но увидела золотишко в углу. Монетки! Целая горка! Потянулась она рукой, а мыши в писк, похватались за иголки, спицы. Отдёрнула она было руки, крышка и упала; пыль поднялась столбом да по углам осела. Призадумалась девушка, достала с холодильника сыру кусок, отрезала толстый кружок колбасы, в блюдце налила молока, встала на колени и крышку подпола открыла. Предложила щедрый обмен, выставив угощение перед собой. Большая мышь с седой проседью боязно подошла и обнюхала предложенное. Минуты не прошло, как сыр и колбасу растаскали по кусочкам, кто сколько смог, а молоко выпили. Мышь с проседью с интересом глядела на девушку, подходя ближе, но крепко держала в лапках острую иглу и следила за руками. Девушка показала на монеты и предложила: мыши ей монеты будут носить, а хозяйка им продукты свежие приносить будет, в том числе зерно и воду. Пошушукались мыши да единогласно согласились. Отдали монетки ей прямо в руки, эти самые руки обнюхали, запомнили и разбежались. Посчитала девушка прибыль, ссыпала в кошелёк и под подушкой схоронила.
И так день за днём собралась неделя. Ноге чуть полегчало, ходить хоть можно. Одевшись и натянув на голову платок, девушка взяла кравчучку, вышла за порог, закрыла дом, согнулась в три погибели и похромала в Продуктовый. На улице её заприметил дворник, загляделся с интересом, но работы не бросил. В своей знакомой он её не признал, потому и обратил внимание, но после быстро забылся и уставил глаза в землю и пыль.
Встретили её недобрым высокомерным взглядом. Продавщица оглядела пришлую с ног до головы и, даже не спросив, чего та желает, уселась за книжку.
- Глянь-ка! Сама звала почаёвничать, а на столе ни кружек, ни сухариков! - на удивлённые глаза продавщицы девушка улыбнулась и шутливо поставила руки на пояс - Стыдно должно быть, Снежана Степановна.
- Святые куличи! Свят! - всплеснула та руками и вскочила с места - Ты ли?
- Богата буду, раз не узнаёшь*, - отшутилась девушка в ответ.
- Так чему радоваться-то? От карги старой и не отличишь. Осунулась вся! Бледная! Что ж с тобой сталось?
- Ногой больна. По стеклу да углям гуляла, всю кожу и мясо изрезала, до кости опалила. Думала, до конца своего в постель слягу, ан нет. Боги миловали! Да прекрати ж ты трястись! Не осина!
- Да как же тут не трястись? Только-только тебя румяной видела, а тут белее полотна. Анемийная* моя тётка така* же лицом была, и не сберегли. Может тебе помочь чем? - на то пришлая покачала головой.
- Не немощная, сама себя бинтую, - гордо задрав нос, проговорила девушка - Лучше чайник поставь, да стульчик мне принеси. Я к тебе надолго.
Продавщица пустила её за кассы, проводила до комнатки с диваном, телевизором, столиком и чайничком; усадила пришлую на табуреточку с подушкой и стала шарить по углам. То баранки с верхней полки достанет, то конфеты в шатком шкафу найдёт, то белый зефир из ящика возьмёт, да коробочку на списание* запишет. Хлеб с колбасой «Любимой» и сливочным маслом девушка сама нашла, взяла ножик, обтёрла его о полотенце и стала нарезать на бутерброды.
- С сыром всё так же худо? - тоненько нарезая колбаску, спросила она.
- Худо! Худо, душечка! - сокрушалась продавщица - Купила у меня давеча бабушка с соседнего дому кусок, мол: «Внуков порадовать хочу!», к сыру набрала колбас разномастных, муки, хлеба, конфет шоколадных, ирисок. Я её отговаривала, просила: «Не надо вам! Потравитесь!» - не послушала. К вечеру прибежала ко мне, ребёнка лет пяти на руках держит, а он зелёный весь! Кричит: «Убивца! Убивца! Продовольствие ядом начинила и торгуешь, тварь бесстыжая!». Ну, я хозяина и вызвала, и врача вызвала. Тут же явился, за сердце хватается, на меня кричит, слова молвить не даёт! Как только заговаривала, что это его сыр порченый виноват, и что это он, хозяин магазина, его каждое утро подрезает, он только пуще орёт. Врач от непонимания в дверях встал; его бабка растормошила. Внука ему в руки суёт и молвит: «Спаси, Христа ради! Век за тебя молиться буду!», и в ноги, и в ноги к нему падает. Ребёнку-то желудок промыли, на глазах розоветь начал. Пригрозил нам врач, что с проверяющими вскоре явится, велел все товары пересмотреть, да полки под ними вымыть. И ушёл. Хозяин меня по новой ругать начал, а я грудью встала и говорю, что больше на сыр этот даже глядеть не буду, пока он новый не привезёт. Таки что ты думаешь? Махнул он на меня рукой, сыр осмотрел, плесень зелёную срезал и уехал! - от возмущения её трясло, щёки вспыхнули пунцовым заревом.
- И с тех пор сыр так и лежит на прилавке? - девушка стопкой выложила бутерброды и поставила на середину стола.
- Если бы! Спрятала я его к чёртовой матери. Так же и самой стравиться недолго, - продавщица села за стол и отхлебнула горячего чаю - Чует моё сердце, доведёт этот сыр до того, что целый дом ногами вперёд выносить будут. Выкинуть бы, так взревёт. На то, что я его спрятала, просто поругает, выложит и уйдёт, а я обратно уберу. Дотяну до момента, когда уже срезать будет нечего. Вот тогда и праздновать будем, - она приподняла чуть кружку в шутливом тосте и отпила большой глоток.
- Его, что ль, совсем не колышет то, что люди погибнуть могут?
- А когда он о людях думал? Вспомни хоть. Год назад он котлеты заказал и так же на прилавок выставил. Котлеты готовые были, бери и ешь, но бережно их хранить-то надо. А он велел только на прилавке, даже на ночь в мороз убирать не давал, мол: «Вид товарный испортите!». Итоги какие? Большая часть сгнила к едрене фене, из-за проданной части четверть города в инфекционку слегла. Как нас только не закрыли, я не знаю. Магазин чудом стоит, на ладан дышит*. У нас хлеб без плесени, что грибы без шляпок - не бывает! Я только тебе да знакомым выбираю, что посвежее да помягче, остальным уж как получится. Как только к нам ещё люди ходят, я не понимаю? - в негодовании спросила она.
- Хороший вопрос. Задаю его себе каждый раз, как сама сюда иду.
- Ой, ты такая вредная, - продавщица откусила бутерброд - Не будь мы с тобою двести лет знакомы, продала б тебе пару раз хлебушек пушистый.
- Ох, тогда намучилась б ты со мной. Заявления только так бы летели. Да и не пришла я б сюда больше.
- А куда ты денешься? Единственный магазин на треть города. Только если на базар переть. Но до него, пока дойдёшь, всех уличных кошек съешь с голоду.
- Зато на мясе сэкономлю. Дома салатик сделаю да макарон отварю. Чем тебе не ужин?
- Ой, фу, - продавщица склонила голову, положила руку на глаза и скукожилась, явно представив сказанное действо.
Проговорили они очень долго. Беззаботно и радостно обменивались хорошими новостями; девушка показала приобретённые недавно сапожки да сняла платок, распушив чистые волосы, которые в миг обняли её щёки и шею пышными локонами, а продавщица покрутилась перед ней в прелестном голубом платье, нахваливая свою портную. Вскоре забылись невзгоды, порченый сыр, больные ноги и пасмурность. Тёплый чай приятно грел душу и всё наливался и наливался по кружкам, чайник только и успевал закипать. Съестное кончилось; последнюю конфету поделили пополам. Людей в магазин приходило мало, и то уходили с пустыми авоськами*, качая головами.
- И вот так я днями сижу, - огорчённо сетовала* продавщица, усаживаясь за стол - А толку-то? Лучше б я дома так сидела. Так и меня же сам хозяин ругает за плохие кассы. А я что сделаю? Мне в конце дня, соизволите, при плохих продажах полмагазина скупать? А на кой чёрт мне тогда зарплата, если я на неё гнильё покупать буду? Тогда уж легче сразу продуктами выдавать, - она подпёрла голову рукой.
- Не каркала бы ты. А-то приду в следующий раз, а ты в слезах горем обливаешься, что вместо денег ящик тухлятины получила.
- Я уволюсь! Сразу же! Без раздумий! - она грохнула руками о стол - Из магазина свежее всё вынесу и сбегу! Пусть ищет да сам торгует. Посмотрим, как он потом запоёт.
- Разве сам торговать будет? А студентка?
- Таки сбё́гла* давно, - она выпила в два глотка полкружки чая - Спустя дня два, как ты заходила, я узнала от хозяина, что след её простыл. Ни письма, ни весточки, в квартире, где она съёмно обитала, женщина говорит, что давно девица съехала. А куда - никто не знает. Пришлось её смены стоять, - она огорчённо и с обидой взглянула на девушку - А я так хотела поспать подольше, да на базар сбегать. Уже и не помню, когда там в последний раз была. А так по его улочкам да закоулочкам пройтись хочется. Свежего духу нюхнуть. Зелени душистой в руках подержать, мяско в пакетах побаюкать, - она мечтательно положила голову щекой себе на ладошку - А то я уже и забыла, как хорошие продукты выглядят. Здесь зелень, как тина болотная или подгнившее сено, дождём омоенное. А мясо то мыло кусок, то в руках расплывается. Так свежего пахучего хочется. Разве многого от меня прошено?
- Не огорчайся. Будет тебе и зелень и мясо. Подменю тебя как-нибудь на время, пока хозяин не видит, ты и сбегаешь, - на восторг продавщицы пришлая мелко замахала руками и стала от неё отбиваться, когда та полезла обниматься да целоваться; призадумавшись, девушка подлила себе ещё чаю и заговорила - Вовремя она. Сразу прочухала, что дело нечистое, вот и сбежала. Видно, было куда. Я, если на рынке или где-то ещё её увижу - сообщу тебе. Так, что б ты спокойна была, что с девчонкой всё хорошо. Авось, и тебе помочь сможет, если будет чем.
- Крестим пальцы. А про "дело нечистое" - это ты верно сказала. Во всех смыслах оно нечистое! Я чем только эти полки не тёрла! У меня руки разъело быстрее, чем хоть одно пятно оттёрлось. И хозяин тот ещё чёрт! Уйти бы, так не отпустит, пыталась. Работала бы ты со мной, хоть полегче было бы. Я-то уже давно поняла, что он меня слушать никогда не станет, хоть и не бросаю попытки его вразумить. А тебя, может, и послушал бы. Новый человек, новая голова, новый взгляд, а видит всё тоже самое, - её глаза вмиг погрустнели; исчезла злость и обида, только усталость и тоска плескалась в её синеве, как одинокая рыбка в пруду, безрезультатно искавшая своих братьев, сестёр и мать с отцом; она бережно взяла девушку за руку обеими своими ладошками и промолвила в искренней просьбе - Душечка, милая. Поговори ты с ним. Может, тебе удастся его вразумить. Помрём же, и костей будет не сыскать.
Девушка смутилась и растаяла перед её глазами. Без раздумий она кивнула и заговорила в ответ:
- Помогу, чем смогу, но с тебя тоже причитается.
- Что угодно проси! Всё отдам! - в груди её загорелось, продавщица вскричала, подскочила со стула, но медленно осела обратно под тёплыми руками на плечах.
- Не горячись ты так. Весомого мне от тебя ничего не надо. Словесное, просьба в обмен на просьбу. Мне всё ещё ходить тяжко, на площадь пойти если и смогу, то редко, а там ещё и стоять сколько надо. Давай так: я поговорю с твоим хозяином, а ты сбегаешь на площадь и разузнаешь о четвёртом задании.
- Всего-то? - как-то даже растерянно проговорила продавщица.
- Ну, возможно, придётся несколько раз сбегать.
- Таки не вопрос. Завтра приходи ко мне сюда часиков в шесть вечера. К тому времени я всё разузнаю и вернусь. А, как хозяин явится, я за тобой сбегаю.
- По рукам. М, - вспомнив что-то важное, девушка потянулась к кравчучке и достала кошелёк; она вложила его в руки продавщице и велела - Купи ещё головушку сыра, масла сливочного и колбасы дешёвой, но душистой. Вот сколько денег есть, на столько и купи.
На том и порешили. Посидели ещё немного, да не заметили, как стемнело. Девицы за собой прибрались, подсчитали скудную кассу, закрыли магазин, попрощались и разбежались.
Дома, стоило только открыть дверь, девушке прямо в лицо влетела ворона, злобно что-то гогоча и размахивая крыльями. Отбиться от неугомонной птицы удалось не сразу. Ворона безжалостно клевала хозяйку в макушку, руки и спину. Устав от погони, девушка рухнула в кресло на кухне, но и там не было покоя; расправив крылья, ворона громко каркала и клевала ей стопы, не обращая внимания на причитания, крики и просьбы хозяйки. Только когда пернатой отсыпали с добрую миску зерна, птица чуть успокоилась, но гладить себя не давала. Слушая на фоне какой-то любовный сериал, девушка сготовила себе ужин, поела и довольная улеглась спать.
Ночью она проснулась от жара; всё горело, одеяло казалось тяжёлым, ногу разрывало болью. Пошевелиться удалось только спустя четверть часа, а, чтобы встать, понадобилось ещё с час. Девушка еле дошла до ванны, села в неё, прижалась к холодной стенке и задремала. Забеспокоившись, ворона встала лапками ей на грудь, взяла локон волос и стала сильно дёргать, каркая что-то нечленораздельное. Проснувшись, хозяйка привстала, погладила рукой любимицу, здоровой ногой покрутила кран, а больную подставила под холодную воду. Повязки снимались болезненно, а свежая перевязка почти сразу промокла. До самого утра девушка промучилась, потом подремала пару часиков, днём подставила миску с водой мышам, отсыпала им зерна, а после до самого вечера промаялась в постели, пытаясь улечься.
Добраться до продуктового ей удалось только через день. Хромающая, согнутая, осунувшаяся она тащилась по улице, волоча ногу. Три ступеньки у магазина издевательски не переступались. Девушка хрипло звала продавщицу через окно, прикрываясь платком. Та выбежала из дверей магазина, вскрикнула, положив руки на щёки, взяла пришлую под руку и отвела во внутрь.
- Тебя будто перемололо! Что с тобой? Хуже стало? Может врача позвать? - суетилась продавщица.
Девушка махнула рукой.
- Пройдёт. Потерпеть надо. Я уже перебинтовалась. Ты садись, садись, что ты мечешься?
- Так вижу, что тебе худо! Давай врача позову, всяко лучше, - не унималась та.
- Да хорошо всё, хорошо. Скажи лучше: Бегала на площадь по моей указке?
- Бегала! Всё-всё узнала!
- А прошенное купила?
- Купила, - продавщица сбегала под прилавок и принесла большой мешок, села за стол и стала вытаскивать продукты - Всё купила! Ох, а рынок-то, а ранок! - она положила руку на щеку и стала качаться на стуле - Прям манна небесная! Рано-рано пошла, половина прилавков ещё закрыты. Ходила, ходила, любовалась! Себе с три авоськи набрала, думала, не унесу.
- Молодечик, - хвалила её девушка, рассматривая продукты - Ай да Снежана! Ай да лисий нос! Небось, пушистый хвостик под юбкой прячешь!
- Если бы, - продавщица заулыбалась, потом потупилась и шёпотом продолжила - Таки были, оказывается, кто прятал.
Пришлая взглянула на неё, отставила продукты, пригнулась грудью да локтями на стол и, всё так же улыбаясь, сказала:
- Да я ж шучу...
- А я нет, - шепча, перебила та её и придвинулась ближе - Была я на твоей площади, слушала, внимала. Рассказали мне люди из толпы, что следующее задание таково: «Нужно показать место, где произошло непредвиденное». Ну, и рассказать, соответственно, что там случилось. Долго стояли, я уже скучать начала, как вышел к гостям юноша. Высокий, красивый, бо́сый. Подходит и молвит, что был когда-то он в свои детские года в одной деревне у деда с бабкой. Лето, жара, кто по домам сидит, кто работает, кто на речке купается. И была в этой деревне девушка, которой, что не дай, всё съест. И ела вёдрами, ела тазами, а всю жизнь худющая. Мать её за голову хватается, волосы на себе рвёт, воет: «Единственная дочка в семье, а ест за семерых сыновей!». Ходила она по деревне, голову пригибала, еды у соседей просила, ни от чего не отказывалась. Утром выпросит, уйдёт, а вечером снова по соседям ходит. И ведь не бедно её семья жила; всегда на столе и хлеб, и варенье, и рыба заморская, и фрукты на столе были. А, как дочка появилась, так и навсегда стол пустой стал. Что не поставь, всё в её желудок уходит. Отец из такой семьи сбёг, пришлось матери самой крутиться. Сначала жалели её, сама женщина так схуднула, что за шваброй могла спрятаться*. Потом, как дочка подросла, перестали жалеть, мол: «Уж много она ест. Скоро вся деревня так с голоду и издохнет!» - говорили её матери. Та кивала, уходила, но приходила поутру и вновь просила. Так и жили. А в одно время люди заметили, что скот худеть стал. Коровы с утра бежали галопом на пастбища, а скоро двери стали выбивать и убегать пастись. Свиньи верещали, куры бились и разлетались кто куда. Стали люди по ночам следить, да без толку. Только съестного насыпали, отвернулись, хвать, а его нет! А скотинушка видно, что голодная; «Так и собственные тарелки видеть только пустыми будем», - говорили люди. Грешным делом сначала подумали на обжору-дочку, но её мать как ходила по домам, так и ходит. Долго бегали и думали, как напасть эту победить, да только руки у всех опускаться начали и опустились. Не по нраву было это детворе. Собрал, значит, один из друзей того юноши всех-всех ребят и предложили сторожить. Разбились на группы и на ночь схоронились у хлевов, где свиньи больше всего стали тоньше. Ночь сторожили, вторую, третью, но никого не видать. Расстроились ребята. Сказали, что больше сторожить не будут и разошлись по домам. Только юноша и друг его надежды не теряли. По крайней мере, пока. Ещё через три ночи друг совсем сник и сказал, что больше сторожить не будет. И ушёл. А юноша остался. Только на десятую ночь он увидел, как обжора подходит к хлеву, становится поодаль и вокруг дуба ходит да что-то приговаривает. Вдруг, бух! Упала она на четвереньки, он смотрит, а вместо девушки свинья стоит. Побежала она к хлеву, да довольно так хрюкает. Залезла через окошко, а свиньи хлевные сразу в визг. Сено летит, копыта стучат! И минуты не прошло, как она обратно полезла, а морда в чём-то вкусном. Бежит дальше и облизывается. А он за ней. Так она по всей деревне и пробежала. Потом снова человеком обратилась, травой рот утёрла, траву же эту съела и ушла. Сразу побежал юноша всех звать и кричать, что обжора скотину объедает! Так не поверил никто, только у виска пальцем крутили. Всё утро он так пробегал, уже и слёзы на глазах, бабушке своей охрипшим голосом всё рассказывает, как тут мать обжоры идёт. Спросила сразу бабка: «Где ж твоя дочка? Не шастается ли по другим домам?», а та голову склонила, ручку на сердце положила и молвит: «Да куда ж там шастать? Спит ещё дочка моя. Вот, на завтрак ей набираю». Юноша, было, хотел ей что-то высказать, но дед схватил его рукой за плечо и в дом уволок. К обеду к ним пришло с полдеревни. У каждого не досчиталось то тройки поросят, то десятка цыплят, то телёнка. Стали юношу опрашивать, а он всё повторяет, как заведённый: «Обжора в свинью оборачивается и скотный корм подъедает!»; собрались сторожить. Ночь, вторую сидели, да без толку. Наутро всё равно кого-то недосчи́тывались. Юноша, благо, настоял вместе со взрослыми сторожить, а то бы на него неприятности повесили. С недели не прошло, как один мужик в гости позвал. Сказал, что одна свинья у него всё же бока свои смогла сохранить и, пока не усохла, решил он порадовать и свою семью, и всю деревню, мол: «А вдруг сейчас поедим мясца, а после и напасть пройдёт, и у других скотина толще будет»; от пира не отказался никто. Прирезали свинью да разобрали на блюда. Мужики говорили, что визг от неё был такой, будто человека убивают, холоду по всему телу было, в ушах больно. А вышло из этой свиньи 12 полных блюд, да таких сытных, что большую часть всей деревней ещё с неделю ели. И вот, говорит, значит, юноша: «До сих пор я не знаю, ту ли свинью оборотную они словили или это действительно свинья из хлева была, но больше у нас никто скот не объедал. А скоро и мать обжоры перестала по домам ходить, да и, в общем, на глаза людям появляться. Я уехал потом, и только следующим летом от мальчишек узнал, что нашли её в собственном доме иссохшую. Стояла она коленями на половых досках, а головой, руками и грудью лежала на кровати дочери. А кровать пустая, нет никого. Мать похоронили по всем традициям, а вот дочь её с тех пор и так не видели», - продавщица ухватилась за пустую кружку по привычке, посмотрела на её дно, подумала, резко подорвалась с места и поставила на плиту чайник.
Девушка, затаившая на весь рассказ дыхание, наконец, выдохнула и прошептала.
- Жесть... - холодные мурашки пробежали от шеи до самой поясницы.
- Я сама, когда услышала, и слово промолвить не смогла. Как язык проглотила. Так и ушла молча.
Скоро чайник засвистел; кипяток разлили по кружкам, кинули по заварке, насыпали сахару. Пока тот заваривался, рассказала она пришлой, что люди с площади всегда всё слышат и видят, что то, что юноша их никуда не повёл, является исключением. Остальные же разы и гости и люди ходили за рассказчиками по местам и всё-всё слушали. Больше, увы, продавщица ничего поведать не смогла, но пообещала, что завтра расспросит людей о прошлых таких походах, которые они упустили; узнает, куда они ходили и чем всё закончилось. На том и распрощались. Быстро допили горячий чай, убрали стол; девушка уже хотела идти, но продавщица отдёрнула её, мол: «Куда ж ты пойдёшь в таком состоянии?», накинула на себя кофту, закрыла магазин, повесила на дверь вывеску с надписью «ОБЕД» и повела её под руку к дому. Довела она её до самого порога, ушла не сразу, беспокоилась. Но, всё же, ушла, поскольку боялась надолго оставлять магазин. Жаловаться народ особенно любил, и каким бы плохим магазин не был, его долгое закрытие в середине рабочего дня возмущало людей до такой степени, что потом до самого их ухода стены продуктового ещё очень долго трещали и гудели. А потом, толи от того, что всё высказать не успели, толи от собственной вредности, недовольные люди находили хозяина магазина и уже ему клюкали мозг о том, как долго не работал магазин, какая продавщица у них поганка и хамка, какой он здесь поганец, какой товар у них поганый, что вокруг магазина ходит одна погонь и тому подобное. Знаем, слышали, выслушивали.
Следующим вечером девушка пришла уж очень поздно. Пару раз по дороге думала: «А не развернуться ли?», но всё же до магазина дошла. Продавщица встретила её очень оживлённо, подгоняла пройти во внутрь, быстро усадила, разлила по кружкам кипяток и села напротив, передвинув к середине стола вкусности. Видно, что девушку ждали.
- Да тебя таки трясёт, - заметила пришлая.
- От нетерпенья. От нетерпенья, голубушка! - заулыбалась продавщица - Что расскажу! Ой, что расскажу! Уснуть не сможешь.
- Меня ещё прошлая история не отпустила. Куда хуже-то?
- А ты послушай, - продавщица пригнулась к ней и тихо заговорила - Пришла я, значит, на площадь. Холодно, в шаль кутаюсь. В самую гущу людей прошла. Смотрю, а в самом центре никого. Думаю: «Далеко стою, не видно ни черта», придвинулась ближе. Смотрю, а и правду никого. Туда-сюда походила, на меня уже ругаться начали. Приткнулась к женщине в бок и спрашиваю: «Слушайте, а вы за людьми слушать ходили? Говорят, много интересного люди гостям рассказывают». На меня она как глянула, мне аш поплохело. Грузная такая тётка, видно, мясника нашего жена. Фартук заляпан, сразу с бойни, видать, пришла, наверное. Она только рот открыла, как за её спиной другая женщина заголосила: «Ходили! Ходили, а чего ж не пойти-то?»; я к ней протиснулась. И не только она заговорила, вокруг меня стоящие тётки тоже заголосили. Видно, и она, и жена мясника, и ещё с десяток женщин - все близкие подруги. Ну и рассказали они мне. Пошли они, значится, поутру вместе с гостями за мальчишкой. Невысокий такой, с два аршина* ростом, может чуть больше. Он сам попросил пораньше выйти к месту, а то днём здесь людно, шумно и люди часто гоняют, мол: «Нечего глазеть!»; послушали, пришли. Встали толпой в узенький проулок. Указал мальчишка ручкой вверх на здания, они смотрят, а там большое окно заколоченное. Видно было, что к этому окну ещё балкончик был пристроен, да только, видать, снесли его. Пока разглядывали, парнишка вещать начал: «Мы ж приезжие с матерью, - говорит - Вооон там квартира наша находится! - он указал ручкой куда-то, встав на носочки - Да и не скажу, что прям квартира. Сарайчик, пристройка, но своя, мамиными силами выкупленная. И оттуда я часто это окно видел. На этом самом месте, - мальчик постучал ножкой по каменной кладке - Всегда в одно и то же время пел один юноша, и на домре* играл. Заливался то про любовь, то про надежду, то про счастье человеческое. Но больше про любовь, конечно, пел. В любви признавался. Только петь начнёт, как почти сразу же окно отворится, на его раму девушка сядет, и ножки на улицу свесит. Сидит и слушает, да волосы золотые расчёсывает. Соседи и прохожие гоняли его, ругали, грозились собак на него стравить. Только она его никогда не гоняла. Видно, нравился её очень. В любой час, и с утра, и в обедню, и с закатом, и в ночь глухую - каждый раз отворяла окошко, садилась и слушала. Не нравилось это ни её семье, ни соседям. Поначалу, стали девушке голову морочить, что юноша тот разбойник, что украдёт он её и продаст втридорога. Или что изведёт он её до могилы, и на могиле её дальше петь будет, ибо одержим он её прекрасным ликом и молчанием, что ему она, как человек, не интересна, что страшно взъерится он, что она ему что-то говорить будет, что убъёт он её в страшной злобе, дождётся, когда её похоронят, придёт на кладбище и петь её посмертному портрету будет, ибо портрет будет так же прекрасен и молчалив, как и она при жизни на окне. Накручивали её, накручивали, да и накрутили. Бояться она юношу стала, окно заперла и долго не отворяла. А он всё, бедный, ходил, пел, заливался, только громче петь стал, да так громко, что все собаки с улицы подпевать начали. Так и зимой один раз он так же пришёл, охрипший, а поёт, струны домны его то ло́пнуты, то прохудившиеся, а играет. Всё поёт и поёт, да только с каждым часом всё тише и тише, снегом его заметает всё гуще и гуще. Вдруг распахнулось окно! - мальчик вскинул руки - Девушка выглянула, смотрит, слезами обливается. Обрадовался юноша, хрипит, рукой ей машет, да так он её обрадовался, что в снег спиной свалился и в глубоком сне обмяк. Она выбежала к нему и на руках одна внесла в дом. Долго выхаживала, долго лечила его, долго прятала от глаз посторонних, и всё ярче понимала, в какие же бредни семьи о нём верила. Как на ноги встал, да на улице потеплело, они и сбежали. Налегке, второпях, пока никто не заметил. И видели их последний раз только месяц назад; крепко держались за руки, из вещей она несла расчёску, а он домну. Куда сбежали - не ясно. С тех пор окно это заколочено, а на краю города у самых ворот, как говорят, иногда слышно, как кто-то играет на домне и поёт».
Девушка остолбенела, похлопала в недоумении глазами.
- И?
- Что? - с интересом спросила продавщица.
- И всё?
- Ну да. Ушли и не видел их больше никто.
- Я немного другого ожидала, признаюсь, - пришлая обхватила руками кружку, грея подмёрзшие пальцы - Не бульварный роман* точно.
- Какая же ты тягомотная! - расстроилась продавщица - Это же такая история! Любовь! Жертвенность! Она ради него пошла против семьи, предала сомнению их слова и сбежала с ним рука об руку. Романтично же!
- Снежана, завязывай зачитываться любовными романами*. Не той мы масти, чтоб так легкомысленно думать о любви. Нам не ведомо, что стало с ними после. Где они сейчас, что едят, откуда пьют, куда идут и где ночуют - мы ничего этого не знаем. Вдобавок, как я поняла, с глазу на глаз они общались мало, да и в момент, когда она его лечить забрала, они тоже могли разговаривать мало, мы же не видели, где она его прятала и как часто посещала. А вдруг её родители были правы, и действительно случилось что-то плохое?
- Ой, - продавщица махнула на неё кистью и упала головой себе на руку - Всё испоганила.
- В жизни и так много погани, больше я не прибавила. Вот когда пройдёт весть, что их видели где-нибудь в далёкой деревушке, что всё у них хорошо и спокойно, тогда я возьму свои слова обратно. А пока, увы.
- Эта история хотя бы хорошо закончилась со слов рассказчика. Хоть не умер никто, - продавщица тоскливо помешивала ложечкой в кружке.
- И верно, - девушка отпила чаю - Ещё разузнала что-нибудь от этих тёток?
- Таки да, - она осторожно облокотилась на стену, удобнее усаживаясь на табурете - Когда мальчик сказывать закончил, его мать окликнула. Подошла к толпе, домой его зовёт. Сказала, что с окна квартиры увидела и пришла за ним. Ну и пошли. До квартиры по дороге было, женщина и решила рассказать. Долго, видимо, шли, она ж грузная, тяжко. Сказала, что, увы, показать место не сможет, сгинуло давно. Что там сейчас камня на камне не осталось. Толпа возмущаться стала, ругаться, но гости прервали их и вежливо попросили не устраивать балаган. Мужчина, гость, по одну её сторону шёл и внимательно слушал. Рассказ маленький, благо, - продавщица щедро отхлебнула чаю - Слушай. Расскажу со слов тётки, которая шла рядом и тоже слушала её. Так вот: «Было нас в семье пятеро детей. Все озорные, шустрые, игрались друг с другом, жили в большой квартире, было, где побегать, всё хорошо, никто никому не мешал. Как вдруг на юбилей моей бабушки, 60 лет ей исполнялось, принесли и поставили в коридор зеркальный шкаф. Большой, красивый, лакированный, дорогой, «румынская стенка*» - его величали. Бабушка ходила и радовалась. Но, как оказалось, за ним должен быть тщательный уход. И стала она его каждый день и каждый час протирать, да только особой тряпочкой, другими нельзя. Бабушке же только в радость, мол: «Хоть чем-то ещё позанимаюсь, когда скучно будет». Но это только пока. На деле же спустя может недели три мы все, от мала до велика, ходили синие от побоев. Оказывается, что шкаф этот настолько вредный, что каждый раз, когда его касаешься, на нём оставались крупные сальные следы от пальцев. А мы ж бегаем, а мы ж играем, и так этот шкаф неудобно стоял, что все и руками, и ногами, и плечами, и головами его задевали. Кто-то даже с разбегу в него влетал, что зеркала трещали. Так нас бабушка за это била и ругала, да говорила, что шкаф этот теперь здесь века стоять будет, что это часть её наследства будет, и что вид его первозданный нужно сохранить. Мать с отцом ей перечить боялись и просто рядом стояли да кивали. И так лет 10 прошло, мои старшие брат с сестрой уже выросли, лет по 20 им уже было. Но всё равно все до последнего за шкаф получали, хотя каждый из нас его десятой дорогой обходил. А бабушка его всё протирала, протирала, протирала и протирала. Один раз я со школы пришла, лет 15 мне было, захожу в прихожую, к стене жмусь, чтоб шкаф, не дай Бог, не тронуть. Смотрю, бабушка на стуле сидит и тряпку в руках держит, да так странно сидит, скрючено. Думаю: «Ну, спит. Умаялась, пожилой человек всё же». Будить её себе дороже, поэтому я тихонько пошла на кухню, отобедала и убежала гулять. Вернулась к началу заката, зашла в квартиру, а там гомон. Как в осиное гнездо попала, ей Богу. Все что-то носятся, гудят, друг о друга спотыкаются. Мать меня увидела, под руку взяла и увела на кухню, даже разуться не дала, так я в туфельках и пошла. Ну, и сказала она мне, что бабушки не стало. Долго плакали. Потом похороны, поминки. В квартире потом ещё месяц тишина стояла. Никто и слова молвить не мог. А один раз брат старший сорвался, вскочил из-за обеденного стола, взялся за стул и вдребезги разбил одну из зеркальных дверц шкафа. Молча взял и разбил. Никто, представляете, никто ему не возразил. Потом отец встал, подошёл и оторвал ручку с резьбой, потом мать подошла, потом сестра и так вся семья подходила и драла этот шкаф в щепки. К позднему вечеру, стемнело уже, мы вынесли обломки на помойку, и ушли не оборачиваясь. Потом все стали разъезжаться потихоньку, кто женился, кто магазин свой открыл, а мне в родном городе квартира осталась. Но как я не старалась, как себя не успокаивала, а всё тот угол, где шкаф стоял, стороной обходила и даже не смотрела в него. Вспоминаю я сейчас тот шкаф, каким он красивым был, каким удобным, а мне всё тошно. Мурашки по коже и чувство, будто этот шкаф из-за угла сейчас появится и меня придавит. Как похожие шкафы вижу, в дрожь бросает, коченею со страху*», - продавщица на последних словах чуть захрипела, взялась за кружку и махом выпила чай до дна - Потом они разошлись и всё на этом.
Пришлая придвинула ей свою кружку.
- Надо же. А я ещё на свою тётку жаловалась, - приуныла она - Та-то хоть просто кошмарила, а тут бабка всю семью довела до белого каления*.
- Ну, благо, прошло, - продавщица выпила в два глотка переданный ей чай и скривилась - Что сладкий-то такой? Сколько ты сюда сахару добавила?
- Три чайные. Я люблю сладкий чай, особенно, когда пожевать нечего.
- А то я думаю: «Что-то сахар стал пропадать. Мышь завелась, что ли?», а это ты у меня чаёвничаешь, - она заулыбалась на смущение девушки и добавила - Да ты бери, ради Бога, не чужие же люди.
Продавщица долго ещё что-то рассказывала, но уже о своих неурядицах, о больном, и по сотому кругу ругала то неугомонных покупателей, которые приходят не с целью купить, а чтоб поругаться, то хозяина, который опять обрезал сыр и выставил на прилавок. Девушка слушала её в пол-уха, изредка кивала и крутила в руках сушку, рассуждая о чём-то своём.
- ... А я ему мама, что ли? Мне за ним следить, чтоб он прилавки не разнёс? Таки я его же потом вежливо попросила: "Не сдирайте, пожалуйста, бутафорию*". На «Вы»! На «Вы» с ребёнком шести годков говорила! Таки мать его на меня взъелась, что я её дитю замечание сделала. Книгу жалоб требовала. Ну, я ей номер телефона хозяина сбагрила, пусть сам с ней разбирается. Таки если бы он эту бутафорию сорвал, мне ж платить тогда надо за неё и новую делать! Это же рекламка товара - вечная и всегда при параде. Товар с производства снимут, а рекламка всё равно висеть будет, да так вкусно, да так сладко!...
- Слушай, - мягко прервала её девушка - Прости, что перебиваю. Ты когда в выходной выходишь?
- В воскресенье хозяин обещал отгул, - округлила она глаза - А тебе зачем?
- Да мне бы завтра самой на площадь наведаться. Пара бы уже. Но нога ещё покоя не даёт. Хотелось бы с кем-нибудь сходить, чтоб поддержал. Да только сходить, обратно я бы сама хоть как-то дошла.
- Таки давай я тебя завтра отведу. В обед. Наклею вывеску и сбегаю с тобой, потом в магазин вернусь, а через пару часиков тебя обратно заберу. Мало ли, затянется. Пойдёт?
- А тебя не заругают?
- Битые хлыста не боятся*. Приходи ко мне без пятнадцати двенадцать. Чаю выпьем и поскачем.
- Приду. А с чаем, только если быстро управимся.
- Тогда пьëм без сушек и сахару*.
На том и распрощались.
На другой день, как и договаривались, пришла девушка к магазину, даже чуть раньше запрошенного времени вышло. У двери её не встретили. В самом магазине было тихо. Нагло зайдя за прилавок, пришлая приоткрыла дверь подсобки. Там на табуретке, скрючившись в три погибели, сидела продавщица, закрывая лицо руками. Дрожала, всхлипывала и что-то под нос бормотала; видно, плакала она уже давно и так устала, что обессилено осела на табурете, да так и сидела всё это время. Услышав скрипы половицы, она встрепенулась, вскочила, но тут же упала на табурет.
- ОЙ-КА! - она взревела так горько и так громко, что у пришлой похолодело внутри - Беда! Ой, беда! Накаркала! Меня ирод с носом оставил! Что ж делать-то теперь!? - она упала лицом на руки и задрожала.
Девушка быстро проковыляла к ней, села рядом, придвинув ближе стульчик, приобняла её за плечи и обеспокоенно спросила:
- Что случилось-то? Выкладывай!
- Да хозяин этот! - она всхлипнула, утёрлась рукавом - Пришёл, значится, сегодня утром, просмотрел тетрадку с записями, а там же почти все страницы пустые, нет никого, ничего не берут; хлеба с утра, да картошки кулёк - вот и вся касса. Порылся под столом, забрал все наличные до копейки, выставил мне ящик разной всячины и говорит: «Вот твоя зарплата». Я сразу в крик, а он ругается, что продаж нет, денег нет, что если он мне зарплату деньгами выдаст, то ему товар не на что закупать будет, так ещё и мне в долгу останется. Ещё и меня обвинил, что за покупателей не держусь. А за кого здесь держаться? За бабку, при виде которой поликлиника двери запирает, мол: «ЗАКРЫТО», а в аптеке фармацевты плачут каждый раз, как она приходит? За горе мамашу, которая за детьми не следит, только хлеб берёт, а пока расплатится, её дитё мне полмагазина перевернёт? Или за деда, который всю выпечку перетрогает и перемнёт, походит с 20 минут да свалит? За этих мне держаться? - она резко замолчала, её глаза забегали, по щекам снова потекли слёзы; утеревшись рукавами, продавщица громко задышала заложенным носом; тон её приутих, она взяла со стола полотенце и стала его мять в руках, складывать стопочкой, снова расправлять и снова мять* - Последняя это капля, Ой. Не могу больше. Уходить надо. Он ж меня сгниёт здесь.
Пришлая бережно погладила её по плечам, осторожно встала, налила воды в кружку и всучила ей в руки.
- Что хоть в ящике? Ничего путного нет? - стеснительно спросила она.
- Да гнильё одно, - чуть сорвалась продавщица от злости и обиды; залпом выпив воды до дна, она опустила глаза и крепче вцепилась в полотенце - Хлеба две булки, дубовые, хоть вместо кирпичей класть можно. От помидоров одно название, размякло всё, погнило, а он ещё что-то тяжёлое на них положил, так что там совсем каша. Я как увидела, что с ящика течёт, даже двигать его не стала, так и стоит на прилавке. Мясо видела в пакете. Мне так страшно с него стало, открывать и проверять на свежесть даже не вздумала. Зелень связкой лежит вялая, веник один, палки не хватает. Картошки с килограмма два, вроде бы, хорошая, но она вся в помидорах, да и рядом с мясом лежит, - она горько махнула рукой - Не хочу рисковать. Риса, сахару, гречки по упаковке, даже не распечатаны. Им больше повезло, спасти удалось, они отдельно лежали, хоть какая-то отдушина. Остальное месиво предположить сложно, что это было; вроде, кабачки да баклажаны, макароны рассыпанные в этом безобразии. Я такое только у бабушкиной соседки, её подружки, видела. Она с головой дружить ещё давно перестала, постоянно продукты в одну кастрюлю кинет, водой зальёт и оставит на пару часов. Так всё и варится. А потом ест. Как человек и собеседник она ещё ничего, но с едой чудила постоянно. Я, как вспомнила, смотря в ящик, меня тошнить понесло, еле до уборной добежала. Пока умывалась, разрыдалась, - продавщица осторожно промокнула опухшие глаза рукавом - А знаешь, что меня больше всего добило? - она подняла глаза и с тяжёлою обидою взглянула на пришлую - Сыр. С двести грамм точно. Сыр. Тот самый, что он всё это время обрезал. И при мне он, пока ругались с утра, стоял и обреза́л. Видно, где-то там у него запасы были, - она неопределённо махнула рукой - он так же обре́зал и мне в ящик сунул. Сыр! Он будто издевается! Да и точно издевается же! - её личико опять покраснело и залилось слезами.
Пришлая поднесла ей ещё воды. Она хотела что-то сказать, успокоить, помочь, но продавщица перебила её.
- Собирай чемоданы. На площадь твою пойдём, - она тяжело встала и ушла в угол; достав два складных стульчика, продавщица закрепила их плотным жгутом, осторожно перекинула их себе за лопатки и крепко повязала второй конец жгута на талии - С тобой пойду. Не хочу здесь одна сидеть и гнильём дышать... Ну его, - она по-детски махнула ручкой и грустно взглянула на пришлую - Прости. Сегодня без чая.
Ушли быстро. Продавщица второпях закрыла магазин, даже вывески «ОБЕД» не оставила, на что девушка забеспокоилась.
- Да чёрт с ними. Пусть звонят хозяину. Задрали, хватит с меня.
На площади было не пропихнуться. Будь продавщица в более оживлённом настроении, она бы подвинула толпу, словесно вступая с каждым вторым в перепалку, но, увы, она осторожно шла рядом с девушкой через людей, тихо извинялась, а потом шла обратно, поскольку впереди было ещё хуже и их быстро задавят. Пришлось шагать в обход, теряя силы, последние нервы и время. Обе расправили по стульчику и сели у самого края толпы почти на середине площади у всех на глазах. С другой стороны так проще и быстрее будет выйти к гостям.
- Слушай, а как же ты до места дойдёшь? Далеко, небось. Может, лошадку попросим?
- Не нужно. Тут не шибко далеко. Там, - девушка указала в сторону домов пальцем - Между двух многоэтажек есть домик. Он заброшен, там уже лет 5 никого нет. Недавно туда кур запустили на время, пока сарайку строят. Дом вот-вот рухнет, хозяева переживают, что подавит скотину. Вот туда нам и надо. Напротив лавочки есть, присесть можно будет.
- Повезло, что так близко. А про что рассказывать будешь?
- Про одного раздолбая, - девушка краем глаза заметила, что к гостям неспешно движется стоматолог - О, - она заулыбалась - Сейчас начнётся потеха.
- М? - продавщица с интересом вытянула головушку на тоненькой шейке, будто птичка заметила что-то занятное - Что он анекдоты рассказывать будет?
- Да нет, поинтереснее. Не слышала, что он тут чудил?
- От кого? Ты одна, кто со мной хоть как-то дольше получаса разговаривает. Так что только если ты расскажешь.
- Расскажу обязательно. Позже, - девушка повернулась к телепающемуся дядьке.
- Скажи хоть в двух словах, что он сделал, интересно же. Навела интриги, так не отмалчивайся.
- Этот мужчина - наш городской стоматолог. В своём городе он у мёртвых солдат и животных зубы вырывал, а потом бойню устроил, да такую, что тот город сейчас стоит заброшенный, хотя сам при этом не брался ни за нож, ни за топор. А недавно он детские зубы принёс и череп товарища. Что-то у него такое с челюстью было, от чего этот дядька в восторге был. Не помню уже.
Продавщица застыла в изумлении и тихо спросила:
- Слышь, баранина... Ты куда меня привела?
Толпа чуть оживилась, стала кучковаться теснее и ближе к гостям. Мужчина лет 40, завидев стоматолога, сразу побелел лицом, замялся, покрутил головой, вопросительно кивая гостям, но те только качали головами и делали по одному шагу назад, улыбаясь, мол: «Не, не, не, давай сам!».
- Пройдёмте-с? - чуть склонился к мужчине стоматолог - Я знаю такое место да такую историю, что вы до скончания времён не забудете.
- Про зубы? - тихо спросил он.
- Что вы, что вы! - заулыбался тот - Никак нет на этот раз. История эта будет про жадность людскую, подкупных людей и большую удачу.
- Поразительно, - отвёл глаза мужчина.
- Но, раз вам так интересно про зубы, я подыщу что-нибудь занимательное...
- Не стоит! Не стоит! - замахал он руками - Не утруждайтесь! Одной истории будет хватать сполна! Так пройдёмте же, не томите.
Стоматолог хитро прищурился и повёл гостей к домам. Помимо мужчины, рядом шли женщина, двое крепких юношей и молодой гость с белоснежными зубками, которого стоматолог по дороге быстро разговорил. Следом плелось около пятидесяти горожан; девушка и продавщица успели свернуть стулья и пойти первыми, хоть и хромая. Мужчина, увидев девушку, чуть приободрился, но быстро сник, когда услышал, что стоматолог опять громко заладил про зубы. Он вёл толпу окольными путями*, приговаривая: «Краток путь через дома. Живее будете, если вдруг что случится. Так что идите да дорогу запоминайте. Авось кому пригодится».
Наконец стоматолог вывел всех шествующих на просторную улицу. Многоэтажные кирпичные дома окружали со всех сторон, меж них приютилось маленькое здание с большой вывеской «ПИВНАЯ».
- Пришли, - выдохнул он и, кряхтя, сел на ближайшую лавочку - Здесь это случилось, я был тому свидетель, - начал стоматолог, пока люди рассаживались кто на лавочки, кто на ступеньки, кто на землю; девушка и продавщица расправили свои стульчики рядом с говорящим и сели - Громкое дело было, долгое. Но по порядку, - он уселся поудобнее - В моей стоматологии тогда совсем плохо было. Людей нет, журнал записи пустой, ещё и погода поганая. Сутками, было, сидел в здании и свет попросту жёг. Не выдержал безделья и тишины. Плюнул, закрыл стоматологию и ушёл сюда. Заказал пиво, поесть и сидел так несколько вечеров. Всё, лишь бы в одиночку не сидеть. Кушанье здесь было отменное, часто семьями люди приходили. Пиво только гадостное. Стал квас на розлив заказывать, вот квас здесь хороший был, это правда, - стоматолог чуть прокашлялся и продолжил - Так вот. Сижу я как-то здесь вечером за заказанным столиком, ужинаю, как вдруг слышу занятный разговор. У кассы за большим столом сидят трое: хозяин заведения, главный торговец и ямщик*. У ямщика своё дело было, весь город в его каретах, на любые улицы, в любые деревни людей возили. Уважаемый человек! А торговец с других городов возил товар: и одежду, и обувь, и игрушки, и кондитерские изделия, и морское житьё, всё возил! И вот, вроде бы, не бедные люди, но задумали они неладное. Подговорили они, значит, одного человека, что за деньги и имущество города отвечает, чтоб тот подделал документы, мол: «Такой-то человек имеет в своих полномочиях наследство в размере такой-то суммы, но пользоваться им не имеет права, поскольку не выполнил наказ завещавшего. По приказу суда, если этот человек не выполнит наказ до определённой даты, то наследство перейдёт в казну государства. Если же этот человек умрёт в результате несчастного случая до определённой даты, то наследство перейдёт в руки такого-то человека», и фамилию, имя, отчество хозяина «Пивной» записали. Самое интересное, что тот человек, который якобы имеет наследство, бездомный бродяга. Ничего у него нет, никто его не хватится, большую часть суток он то пьёт, то спит, то с собаками смеха ради воет. Для мужиков это удачно. Задумали они его пригласить, споить до смерти, сообщить, мол: «Сам допился, сам помер» и наследство прикарманить. Пожали руки и разошлись. Мне интересно стало. Следующим вечером прихожу, а за одним хорошим столиком сидит тот самый бездомный и кружку за кружкой питьё лакает. Видно, что прежде, чем его сюда посадить, его хорошенько отмыли и причесали. Торговец с ним за тем столом сидит, про дивы заморские рассказывает, а бездомному кружки пива всё подносят и подносят, да рыбку дают вприкуску. Хозяин заведения уже нервничать начал; «Столько выпил, а ему ходьбы хны». Не рассчитывал он в таком количестве товаром жертвовать. Боялся, что, когда часть свою наследства получит, в ноль выйдет, а то и в минус. А бездомный радуется, смеётся, пьёт, рыбку до косточек обгладывает. Предложили ему что-нибудь другое на пробу; тот согласился. Принесли рульку с пылу с жару и коньяку хорошего. Выпил с три бутылки, как воду, кушанье съел, только кость осталась. Я вот думаю, были бы у него зубы покрепче, он бы и кость эту съел. Сидит довольный, бодро разговаривает, даже не видно, что он хмельной. Хозяин заведения за голову хватается, шепчет своим, что разорятся больше не намерен, а торговец его успокаивает, мол: «Погоди горячиться. Рано или поздно свалится» и отдал ему свёрток с бутылём; «Отнеси на свою кухню, пусть твои из этого красивую тарелку сделают и сюда несут». Принесли спустя время на большом блюде сало, колбасы и чёрный хлеб. Рядом с ним на столе поставили красивой росписи бутыль с водкой и рюмки. Бездомный обрадовался, ой как обрадовался! Всё съел, всё выпил! Покряхтел, повертелся на стуле, встал, низко поклонился им троим и казал: «Пойду-с, господа. Но я ещё вернусь», хитро так посмотрел и пошёл к выходу. Один раз запнулся и упал. Те трое головы вытянули, замерли, надеялись, видать, что, наконец, он отбросил копыта, ан нет. Вскочил, отряхнулся и ушёл. Долго горевал хозяин заведения, не думал даже, что столько алкоголя его не скосило. Торговец похлопал того по спине и грозно так сказал: «Отставить истерику! Будем слёзы лить, так он и их из рюмки выпьет, вместе с нашей кровью. Надо думать», он присел рядом с товарищами, а после сказал: «Вот что. Завтра я принесу от себя то, что его точно накроет. Ждите меня вечером». Я пришёл на ужин в заведение следующим днём. Бездомный подошёл после, мне ещё заказ принести не успели. Сел он уже за накрытый стол. Не знаю точно, что в тех бутылях было, но, сдаётся мне, берёзовый дёготь со спиртом смешанный и густой мёд в блюдце. Бездомный всё пил и пил, пил и пил, и густо так мёдом заедал, мол: «Горько больно! Но хорошо! Тепло!». Пустую посуду унесли, а взамен перед ним поставили крепкую такую настоечку на вишне по запаху с чем-то мятным, возможно, с жидким Корвалолом, и блюдо с запечённым кроликом. Запах стоял волшебный! После я сам к своему заказу такого же кролика запросил. Видели бы вы лица тех троих, когда бездомный всю бутылку до последнего глотка выпил и только чуть захмелел. Мечтательно так сидит, косточкой от кролика круги в воздухе выписывает да говорит тихо: «Быстро пил, в груди что-то покалывает». Тут уже торговец напрягся. Подумал что-то в стороне, потом подошёл к нему и спрашивает: «Сударь, не изволите ли отведать рыбки заморской?»; «Отведаю, конечно, мой дорогой!» - всплеснул он руками. На кухне загудели, зашумели. Через час принесли ему рыбу целиком. Я видел уже где-то похожую, и насторожило меня, что рыба та явно была ядовитая. Бездомный и глазом не моргнул. Всю до косточек съел и нахваливал, что мясо у рыбки сладкое. Видно мне с моего стола было, как что у торговца, что у хозяина заведения глаза дёргаться стали. Встал бездомный, поклонился в ноги, хотел уходить, но торговец взял его под руку и усадил обратно за стол, мол: «Последнее откушайте, сударь! Недавно получил я ножки прелестной молочной свинки! Сам я такое не ем, желудок уже не тот, но так мне интересно мнение со стороны», а бездомный только рад. Принесли ему свиные ноги с грибами и картошкой. Я только при взгляде на блюдо понял, что свинья та явно была не молочной, а старой и больной, что грибы уже давно протухли, но так это было красиво подано и с таким количеством приправ сготовлено, что прочуять другие люди не смогли. А к блюду поставили бутылочку и стопочку. Через полтора часа, как с кушаньем было покончено, бездомный свалился на пол в полном бессознании и бесчувствии. Вызвали трое карету «Скорой помощи», но было видно, как они сгорают от радости. Неделю я ходил по вечерам ужинать, но бездомного и след простыл. А на десятый день он объявился. Оказалось, что ему промыли желудок и всё это время лечили под диагнозом «тяжёлое пищевое отравление», сегодня днём выписали и он пешком через весь город дошёл до «Пивной» и предстал перед хозяином заведения со словами: «Надо было горчичкой заесть, а то больно жирно». Глаза хозяина надо было просто видеть. Он и без того уже всю надежду потерял, а вот торговец всё ещё бился. Поил его всем, что попадётся под руку. Наконец, свалился бездомный на пол замертво, даже не дышит. Спохватились его мужики, взяли за руки-ноги и вынесли на улицу. Тогда холодно было, почти зима, но снега ещё нет. Скинули они его в колодец, а рядом бутылку бросили, мол, он сам допился и в колодец свалился. Так он вернулся спустя двое суток! Мокрый, растрёпанный, одежда рваная, но вернулся! Пока он напивался, ямщик взял своё пальто, шляпу и спешно вышел из «Пивной». Скоро бездомный запел, стал танцевать с бутылками, потом с завешанной всякими разномастными одеждами вешалкой, а после вышел на улицу подышать. Там-то его повозка сбила. И не просто сбила, а переехала; лошади на нём топтались, колёса катались по позвонкам, ой! Страшная смерть, думалось! Его на этой же повозке в больницу увезли. Потом почти сразу же ямщик вернулся и руки потирал. Долго о бедолаге вестей не было. Я всё так же ужинал, один раз скомкано его помянул, уже потихоньку забывать начал, ударился в рутину, как вдруг это нечто появляется в дверях «Пивной»! Выжил, всё-таки! Не взяла его Смерть! На руке гипс, ходит хромаючи. Сел за любимый стол и, глядя прямо в глаза хозяину заведения, сказал: «Я просто умираю, как хочу выпить. Налей, уважаемый». Налили. Видно, разбавленное, но налили. До самого поздна* пил, уже люди разошлись. Я тоже хотел, было, уходить. Последний раз взглянул на сие действо, посидел с минуту, и тут хозяин заведения выхватывает из-под себя табурет, замахивается и бьёт бедолагу прямо по голове деревянным углом. Тот падает, не знаю, уже замертво или ещё жив был, но на полу разлёгся мешком и не двигался. Его забили табуреткой. Думаю, хорошо, что он не проснулся, пока били. Зубы летели крошевом, мешались с кровью, выпали; на лицо было страшно смотреть, полное месиво. Потом мужики ругаться стали, браниться. Меня никто, видимо, не заметил в заведении. Я тихо взял с вешалки своё пальто и шляпу, вышел и убежал к себе в стоматологию, даже за ужин в тот раз не заплатил, не успел. Наутро я сразу же побежал в участок и всё-всё рассказал. Да и не только я там был. Многие люди, как услышали о смерти бездомного, тоже всё рассказали. Больно громко о своих планах мужики говорили, это их и сгубило. А после суд был. Судили тех троих и того, кто документы про наследство подделал. Судили долго, очень долго; думали, что с ними делать, и решили. Казнили всех четверых электричеством. Все умерли с первого раза*.
Стоматолог облокотился на спинку лавочки; подумал немного, посмотрел на заведение и тяжко вздохнул:
- Как их похоронили, «Пивная» загибаться стала. Управлять некому, одни повара и официанты. Кто уже давно уйти хотел - сбежали сразу; кто-то уехал из города, кто-то в другое заведение работать ушёл, а кто-то на учёбу поступил. Скоро и другие бежали. Забрал себе «Пивную» один мужик под своё руководство, только и года она под его рукой не проработала. Все жаловались, что видят силуэт мужчины на стенах, а в шуме при час-пике и полной посадке часто слышат громкий шёпот о том, как кто-то просит принести ему алкоголь, которого нет в меню. Под конец смен сотрудники каждый раз слышали, что кто-то быстро говорит: «Пойду-с, господа. Но я ещё вернусь», а после звон дверного колокольчика, будто кто-то из заведения вышел. Не вынес новый хозяин такого. Очень суеверный был. Как сам услышал, быстро всех работников уволил, на все ключи заведение закрыл и на продажу в полцены выставил. Быстро купили, место-то хорошее. Жилых домов много, проходимость большая. Была, по крайней мере, сейчас-то, пока с вами сидим, ни одного человека проходящего не было видно. Так вот опять заведение долго не проработало. Закрылось и уже с концами. До сих пор стоит пустое, жалко. А какие тут ужины были, просто с ума сойти! Я так по ним скучаю. Больше в жизни ничего вкуснее не ел. Там одна повариха была, - он схватился за сердце - Какая женщина! Грузная, крепкая, голыми руками тяжёлые кастрюли таскала. А какие супы готовила! - стоматолог засиял лицом - Когда все заняты были, она сама мне кушанье носила. Я на ней жениться хотел, руки ей целовал, да только замужем она была и с детьми. Погрустил, но отпустил её. Вроде бы и смирился, а всё грешным делом ждал, когда она разведётся со своим. Не любил он её. Не может женщина так выглядеть, когда её муж искренне любит, нет. Ни ро́зости лица*, ни ясных глаз, ни улыбки, которой меня она редко, но одаривала, ничего не осталось. Я каждый раз со стула падал, как она улыбалась. Такой свет от неё был, такое тепло. А он её топил! Топил в своих проблемах, что сам нажил по глупости. Она сама мне мельком рассказывала, доверяла. И с каждым днём ей всё хуже и хуже было. Как с работы собиралась, так сразу горбилась, заматывалась в одежды и горько, тихо, без всхлипов плакала. Я пытался помочь, но она каждый раз отказывалась. Эх, - он помрачнел, по щеке его потекла горькая слеза - Не сберёг я её. Утопла. По крайней мере, по документам так. Муж её, рыбья морда, сказал, что купаться пошла и потонула. А не слышно же. Те, кто тонут, не кричат и не барахтаются, а тихо под воду уходят. Поверили. А я его за грудки взял и тряс, чтоб признался. Не могла она купаться пойти, воды боялась страшно, она мне сама рассказывала. Ванная, кастрюля - это ещё ничего, а озеро или речка её в такой ужас бросали, что она и близко не подошла бы; а уж что говорить о купании? Оттянули меня тогда, вырвать ему глотку не дали. Похоронили мою бедную женщину в закрытом гробу, мол: «Раздуло сильно от воды. Смотреть страшно». Так я и остался в неведении, какой она под землю ушла. Может, взглянул бы я своим медицинским глазом и сразу бы понял, умерла ли сама или помогли. Остался я один в душевных терзаниях. Месяц не принимал пациентов. Они звонили, я записывал их в журнал, но не принимал. А потом просто пришлось себя заставить. Угадаете, кто пришёл ко мне спустя какое-то время без предварительной записи?
- Рыбья морда? - послышался молодой голосок чуть поодаль.
- И вы абсолютно правы! Меня он не узнал, я был полностью одет по-медецински с маской. Он потребовал у меня, чтоб я удалил ему зуб мудрости, поскольку он ему жевать мешает. А мне только в радость. Ввёл ему наркоз, удалил ему зуб, но только верхнюю часть, корень оставил. Рядом стоящим двум крупным зубам с внутренней стороны, что на язык смотрят, сделал маленькие отверстия, вставил в них по иголке и вбил молоточком, а потом обрезал, чтоб не видно было. Как он в себя пришёл, я сразу сказал, что болеть будет долго и очень сильно. Он мне деньги бросил и ушёл. А через долгое время вернулся. Щека опухшая так, что нижнее веко наполовину закрывает глазное яблоко. Судя по виду, он либо сам там копался, либо кто-то ему пытался эти зубы толи вылечить, толи вырвать. Я ему там посверлил, скорее для вида, чем для пользы, потом иглы эти достал, мокнул большую ватку в спирт, чтоб прям мокрая была, и шмякнул по этим больным зубам. Ору было, Боги слышали. Ругался, еле выгнали, не заплатил ни копейки. Через месяц я узнал, что он помер. Сепсис*. Похоронили тихо. Оказалось, что у него и той, которую он звал женой и которую сам угробил, сын и дочка остались. Мальчик очень тяжело перенёс потерю родителей, матери в особенности, лет 16 ему было. Дочка 5 годков в себе замкнулась, молчала вечно; её быстро родственники к себе прибрали, а мальчика брать отказались, мол, взрослый уже, пусть идёт работать, жить есть где. Наследства, к слову, ноль, они семьёй на съёмной квартире жили, платила за неё только моя бедная женщина. С её смертью оплата прекратилась, рыбья морда ведь не работал. Я мальчика временно под своё крыло взял. В помощники. Рукастый парниша, смышлёный, мелкую работу выполнять умел и любил, только крови он боялся страшно. Не стал я его мучить. Помог на ноги встать, он после сам учиться пошёл. Пару лет назад отшивать на заказ наряды стал; брал дорого, но за качество отвечал головой. Но его быстро какая-то ушлая тётка к рукам прибрала и увезла с собой в большой город. Связь не теряем, до сих пор письма шлём друг другу. Говорит, что от работы хоть и устаёт сильно, но всегда он ею доволен.
Стоматолог вздохнул, переводя дух, и почесал правую ладонь, особенно мизинец стал вдруг досаждать. Ненадолго задумавшись, он поднял глаза к сгущающимся тучам, почесал шею и вдруг громко сказал:
- А нет! Вру! Не один с сестрой он у родителей оставался. Ещё сестра была. Мелкая совсем, ещё младенец. Про неё разные слухи ходили, мол, что женщину с брюхом не видели, а ребёнок взял и появился. Кто-то поговаривал, что это муж на стороне нагулял и принёс. Дом-то где-то за городом у него был, его был, мог себе позволить. Но был он, к слову, на сестру этого самого мужика записан, поэтому в наследство не попадал, а то так бы у мальчишки своя крыша над головой была бы. Непонятно, в общем. Не помню, чтоб она мне про дитё рассказывала. И сам я на сносях её не видел. С другой стороны, она ж грузная была, можно было и не заметить. Когда мужика этого не стало, на похороны ещё его сестра приехала. Редкой мразотности баба. Все похороны и поминки брата в Святого возводила, а жену его, любовь мою, грязью поливала. Меня товарищ сдержал. А так хотелось весь её гнилой забор* с размаху кулака снести. Потом решать стали, что с детьми делать. Мальчонку она игнорировала, от пятилетки воротила нос, больше за маленькую хваталась, мол: «Этот точно не наш! Нагуляла, поди, от мужа! Эта тоже, чужое лицо. А эта наша кровиночка, наша дочка. Я по глазам вижу! Коли тебе зудит, этого забирай, а мне дитё оставь!». Я долго возражать не стал. Не было у меня ни времени, ни опыта, чтоб ребёнка с пелёнок растить, пятилетку уже другие родственники прикарманили. Как эта баба и родственники с девочками позже уехали, так я их больше не видел. Связи нет, где они теперь растут - не знаю. Надеюсь только, что именно они растут, а не берёза над ними какая-нибудь редкая*. А-то видали уже.
- Я тоже на это очень надеюсь, конечно, - вставая, произнёс мужчина лет 40, радуясь, что в этот раз зубы почти не упоминались - Но, простите, что перебиваю вашу ностальгию, нам уже пора. Засиделись мы. Да и, видно, дождь собирается.
- Ох, и вправду, - кряхтя, встал с лавочки стоматолог - Тогда, отбываем-с. Жаль, что по близости не осталось хороших заведений. Я бы вас угостил, - с хитрым прищуром он неспешно двинулся к площади.
- «И стащил бы все ваши зубы, пока вы будете в бессознательном состоянии от крепкого пойла, что я вам подсунул под видом элитной выпивки города», - недоверчиво подумал про себя мужчина.
Девушка быстро вскочила со стульчика, проковыляла к нему и хотела ухватить за рукав, но не смогла дотянуться.
- Стойте, стойте! - на её просьбу мужчина остановился и повернулся к ней всем корпусом - Давайте и я расскажу! Здесь не далеко, считайте, нам по пути. Пройдём пару кварталов, я всё покажу, а после по прямой пойдём на площадь. Можно?
- Конечно, дочка! - по-доброму всплеснул он руками - Наши уши и глаза полностью в распоряжении твоих уст. Веди!
Её хромающую осторожно взял на руки один из гостей, посадил к себе на плечи и пошёл под её руководством. Люди зашли за дома; толпа растянулась по узкой улице. Скоро девушка стала неуверенно осматриваться, позабыв, куда идти дальше. Благо, знакомый дом вывел пошарпанным углом в нужный поворот, откуда и был виден нужный домик. Рассаживаться рядом с ним люди побоялись, больно неустойчиво он выглядел. Сели напротив него на все свободные лавочки у многоквартирных домов. Девушка села почти в самом центре на раскладной стульчик, рядом к ней приютилась продавщица.
- Был у меня один знакомый, - начала она и говорящие затихли - Здесь он жил, горя не видал, как думали, но вечно соседям своим был неугоден. И познакомились мы в тот день, когда его люди согнали в угол и заливали водой. Тот же бился в страшном припадке, кричал, а его не пускали. Я испугалась, думала, что они его забить хотят, крикнула, что вызову, кого нужно, так они и разбежались. Благодарил он меня, ой как благодарил! И в ноги кланялся, и руки целовал! Говорил всё время, что спасла я его несчастную душу. Пригласил к себе отужинать в качестве благодарности. А я наивная, дурная, ну и пошла за ним. Хорошо, что он с головой был, и никакой пакости мне не сделал. Посадил за стол, убежал куда-то, там переоделся в сухое, вернулся, налил в тарелки супа, поставил на середину стола миску с сухарями. А суп тот был густой-густой, сплошная перемятая со специями и луком варёная картошка. Если и было в нём что-то жидкое, то это, возможно, чуть молока да сливочное масло растопленное. Поинтересовалась я, за что же его так эти люди не любят, а он и рассказал. Да издалека начал. Что, оказывается, он не здешний, а из глухой деревни, что вблизи озёр и болот стояла. Людей там было мало, да и то в основном старцы и старухи свой век доживали. Тяжеловато жили, но жаловаться некому. А тут повадилась какая-то нечисть кур таскать. По-разному описывали: кто-то, что пёс это одичавший; кто-то, что жеребец это, что ещё жеребёнком молоко матери пил, а как её подстрелили, съел её до костей с голоду и обуянил; кто-то, что это сошедший с ума человек, мол, слышали, как он гогочет, видели, как он улыбается. Странное, в общем, люди говорили, но решили одно - недруга подстрелить и подальше да поглубже закопать. Ловили, ловили, а без толку. Проворное очень. Тут мой рассказчик, «безбашенное отродье», как его часто в той деревне величали, зарубил в своём хозяйстве две жирные курицы и пошёл к самому дальнему берегу озера. Звал, звал кого-то и дозвался. Выплыл к нему водяной. Молодой, неопытный, на свежую тушку потянуло, что сама пришла, так ещё и с гостинцем. Редко, но молодые водяные, играючи, могли и утопить человека. По большей части топили, когда в озеро скидывали помои или отраву, или же взрывчаткой рыбу глушили. К людям в основном они проявляли благосклонность, особенно если пришёл с подарком. Кинул ему мой рассказчик курицу, а пока тот ел, рассказал о своём ненастье. «Коли поможешь, - говорит - Я тебя лично этими руками кормить буду. По три раза на день курицу носить буду. А как дни мои сочтены будут, мои дети, внуки и правнуки тебя всё так же будут кормить», и кинул ему вторую курицу. Водяного идея крючком зацепила, но беспокоило его: «А не обманет ли человек?».
- Что же мне с твоей напастью делать прикажешь? Сетей я ставить не умею, всё путается. Капканы вы и сами расставить горазды. Я тебе зачем?
- А тем, что не ловится это нечто ни капканами, ни пулями. Я вот что предлагаю:пойди в то место озера, куда ни рыба не плавает, ни зверьё воду не пьёт, и жди. Я туда её подманю, а ты потопишь. Как оно биться перестанет, привяжи его за задние лапы старыми сетями ко дну и оставь на три дня. Я через три дня приду, заберу тушу, чтоб у вас не тухло, и подальше прикопаю. Уговор?
- А не обманешь? - ручки-то чесались, но недоверчивость у водяного всё же была.
- Обмануть - не обману, но обиду за такие мысли держать буду.
- Не серчай! Меня пойми, да на моё место встань. Я же за тобой не угонюсь, если обманешь. Привязи у меня к тебе нет.
- Тогда поверь на слово. Не будь я человеком, если слова не сдержу.
- Раз так, значит вот тебе моё слово: за помощь мою корми, как обещал, а коли обманешь быть тебе страшным боровом, что от волков до конца столетий бегать будет. Уговор?
Они крепко пожали руки и распрощались. На следующий день опять пошла молва, что у кого-то скотину подъели. «Повезло, - думал и молвил мне мой рассказчик - На живца ловить будем*. Как попирует, так сразу там же и прибью». И к себе пошёл. Прибил в своём хозяйстве самого крупного кролика, пустил ему кровь, чтоб запах по округе разнёся. К закату у дальнего угла в огороде затопали. Что-то чёрное и тощее перемахнуло через забор, засуетилось и встало столбом, навострив уши. Мой рассказчик встал со ступеней у своего порога, приподнял повыше кролика. «Тебе, тебе, - говорит - Поди сюда, дело есть», а у самого ни ножа, ни ружья при себе, даже топора поодаль не видать. Нечто подошло, опасливо так, так лиса, завидевшая вкусненькое и человека рядом. Вышло на свет крыльца. Не то пёс больной, не то чёрная борзая, размером с молодого жеребчика, не то сам тощий жеребчик с лисьей мордой, глаза голодные и улыбается по-человечьи человечьими зубами. Оторвал мой рассказчик от зайца ногу и ему бросил. Нечто поймало и со смаком стало жевать шкурку и косточки.
- Больше мне просить помощи не у кого, поэтому выслушай, для начала. Есть у нас здесь один водяной, ужас, что за падаль. Вечно буянит, насылает дожди, на крючки гниющую рыбу насаживает, сети рвёт. Житья от него никакого. Вижу я твой ненасытный голод. Предлагаю: я приведу тебя к озеру, где он обитает, место плохое, рыбы там не плавает, зверьё мимо не ходит, а ты его поймаёшь, глотку перегрызёшь и съешь. И тебе хорошо, и нам в радость.
- И что же? - низко так говорит нечто - Одной тушей долго сыт не будешь.
- Коли поможешь, после я тебя с собственных рук кормить буду. По три раза на день кролика резать буду. Потом о твоей помощи в деревне расскажу, и они тебя кормить будут. А как дни наши сочтены будут, наши дети, внуки и правнуки тебя всё так же кормить будут. Уговор? - и кинул ему вторую ногу.
- А не обманешь? - с ногой в зубах оно спросило.
- Обмануть - не обману, но обиду за такие мысли держать буду. Да и не быть мне человеком, раз такими речами заливаю.
- Тогда и от меня условия послушай, - оно село и стало выше - Помочь я помогу, а ты взамен меня корми и в доме своём держи. Твоя крыша - моя крыша. А коли своих обещаний не сдержишь, быть тебе гонимым веками. И с тех пор воды ты испить не посмеешь. Будешь ею с кровью изливаться, как когда-то речами ласковыми заливался. Уговор?
Мой рассказчик крепко пожал ему лапу и отдал кролика целиком.
- Ночи ждём. Водяной только при луне выплывать любит да бдительность свою теряет. На этом мы его и поймаем.
На озере их действительно ждали. Нечто притаилось, подкралось и напало со спины. Вою было на весь лес! Озеро зашлось бурой пеной, разливались берега. Даже когда оба под воду ушли, вода бурлила и заливала округу. Вдруг стихло. Сидит мой рассказчик под деревом, руки потирает и приговаривает:
- Коли зверь помрёт, будет шкура черна. Коли водяной кровью воды зальёт, будет золотая чешуя, - да на топор косится.
С четверть часа ждал, уже и вода стихла. Вдруг вынырнул водяной, лицо располосовано, руки изрезаны, зло на моего рассказчика смотрит.
- Чуть не изгрыз! - испуганно так кричит водяной.
- Не серчай, - подошёл он к нему да кролика протягивает, что до этого нечто обещал отдать, как тот водяного загрызёт.
- За такое больше причитается!
- Понимаю. Но с собой больше ничего. Жди три дня, я с телегой буду.
Водяной насупился, недовольно так, но промолчал, вырвав с его рук предложенное.
- Три дня. Не более, - вцепился зубами в тушку и исчез в глубинах озёрных.
Не соврал мой рассказчик. Вернулся с телегой, а на телеге большой, упитанный, молочный поросёнок дорогой породы. Не успел он даже взвизгнуть, тут же утянут был под воду. А минуту спустя всплыло чёрное. Удивительно, но тело не разбухло. Как было тощим, так и осталось. Забрал его мой рассказчик, водрузил в телегу и уехал. Дома стал разделывать в домике, что служил и бойней, и мастерской, и гаражиком. Раньше здесь баня была, но скоро надобность в ней отпала, а сносить постройку было жалко. Только отвернулся нож протереть, как видит в зеркале, что нечто подняло голову, смотрит на него чернющими глазами и не улыбается, скалится. Но стоило ему обратно повернутся, как наваждение спало. Как лежала туша, так и лежит. Домовой, видно, или обиженный банник морок пускает. Быстро мой рассказчик прорубил нечто шею, на одном дыхании снял с него шкуру, порубил по частями раскидал по бочкам с водой и большим количеством соли*. Спустя время по правилам выделанную шкуру и голову выставил он на показ всей деревне. Радовались люди, на руках его носили, по случаю такому решили пир закатить. Кто-то предложил сжечь шкуру с головой, на что мой рассказчик запротестовал, заверив, что втридорога продаст их в городе. А люди и не против. Пировали очень долго; пили, ели, танцевали. Даже на свадьбе дочери старшины деревни такого не было. Как все поутру свалились с ног, собрал мой рассказчик со столов всё самое вкусное и уцелевшее, погрузил в свою телегу и уехал к озеру. Там выгрузил всё на берег со словами:
- Уезжаю я надолго. Вот тебе с запасом. Ешь, пей, сколько влезет. Посуду можешь себе оставить. Как приеду, принесу ещё, как обещал.
А водяной его почти не слышит. Глаза разбегаются, запахи кружат голову. Так и не заметил, как его должник уехал, только пыль столбом. В город поехал не простой, а в саму столицу. На рынке центральном выставил своё добро и стал цену забивать. А вокруг народ всё сгущается и сгущается; дивятся, шкуру близко-близко рассматривают, кричат, за сколько заберут, а их другие люди перекрикивают и выше цену ломят. У моего рассказчика руки всё зудят и зудят. В итоге к обеду он уже был свободен с такой суммой, что пол своей деревни мог свободно выкупить, так ещё и осталось бы на хорошее хозяйство. Вернулся в свою деревню чуть ли не барином. Закупился новым клетками, починил половицы, старую лошадь с доплатой обменял на кобылу с жеребёнком. Зажил на широкую ногу, но в груди всё зудело от того, что теперь он обязан кормить кого-то, хоть и за весомую помощь. Он ведь надеялся, что одного убьют на месте, а второй помрёт от кровопотери. Но нет. Живой. И теперь мой рассказчик перед ним в неоплатном долгу. Один раз принёс он водяному баранью ногу. Наклонился к нему низко и видит, что на шее его, крепкой верё́вушкой повязанная, висит игрушечного вида белая лошадка. Она красочно переливалась розовым и голубым перламутром, почти прозрачной гривой сливалась с нежными волнами и пеной*. Мой рассказчик застыл, не смея двинуться и оторвать глаз; дыхание его перехватило. От нетерпения водяной выхватил угощение с его рук, от чего тот пришёл в себя, а после скрылся в озере, окатив моего рассказчика водой с головы до ног. Тем же вечером он напросился в гости к одному из хороших знакомых стариков, с собой принёс вкусного и выпить. За столом обсудили последние новости, поиграли в карты. После шестой крупной партии, которую, как и остальные, мой рассказчик проиграл, он вспомнил, зачем пришёл и напрямую спросил:
- Дед Коль, а водяные у людей часто вещи берут?
Старик в неподдельном удивлении взглянул на него.
- И к чему такой вопрос?
- Не поверите. Увидел водяного, молодой такой, а на шее безделица висит. На игрушку похоже, но материал, видно, дорогой. Вот интересно стало.
- Бывает, конечно, что, когда что-то в водоёмах тонет, водяные и русалки себе забирают вещички. Особенно, если это что-то красивое или полезное, например: гребни, зеркальце, вилки* или ножики. Но это необязательно человеческими руками сделано. Часто бывает, что кто-то из них овладевает каким-либо мастерством; то старшие обучат, то люди знаниями поделятся. Особенно из ракушек и мелких косточек они мастерить умеют. Так что, возможно, то, что ты видел, водяной сам себе сделал, или по наследству ему передали. Раз, говоришь, водяной молодой, он мог от матери получить такую игрушку. Для них это самое драгоценное сокровище, особенно, если подарившего уже нет в живых. Это же как память. Люди тоже очень тяжело или вообще никогда не расстаются с вещами, что им от почивших родных достались, даже если прямой пользы от них нет, только место занимают. А всё же не выбрасывают, берегут, дорожат. Память, - чувственно протянул он.
- Это ж сколько такая игрушка будет стоить? - туманно и задумчиво проговорил мой рассказчик.
- Даже и не думай! - вскричал старик - Отнять вещь у водяного - чистой воды самоубийство! Он же тебя в покое до крышки гроба не оставит. И уйти ты от него не сможешь. Водяной тебя через воду найдёт, и повезёт тебе, если он просто заберёт вещь и уйдёт. А ведь бывало, что находили людей в вёдрах и корытах утопленных. Одну, я помню, нашли сидящей за столом, а вместо головы перевёрнутая кружка. Её снять пытались, да люди поняли только, что кружка крепко сидит, а внутри неё будто вся голова и часть шеи переломанные и крепко набитые. Потом сестра её рассказала, как убиенная ей раньше рассказывала, что у русалки зеркальце свинтила. Видно, не подозревала она о последствиях. Пила дома чай и опомниться не успела, как её из чая схватило что-то и утянуло на дно кружки. Только вот места не хватило, только голова влезла, и та с трудом. Так что не дури, и идею эту оставь. Научись лучше сам из ракушек стругать, походи по берегу, насобирай и сделай себе игрушку. Целее будешь.
Мой рассказчик смолчал. Выпили ещё немного, стало в сон клонить. Разошлись. Следующим днём выдвинулся он опять к озеру; с собой взять самого крупного телёнка, ещё живого. Притащил его к озеру и водяного позвал. Тот выплыл, поодаль притаился и ждёт.
- Подплыви ближе. Я спину сорвал, сам телёнка тебе не скину, и сгибаться тяжело. Подплыви, подплыви, смотри, какой мясистый.
Недоверчиво, но подплыл водяной. Протянул руки, чтоб угощение взять, а мой рассказчик согнулся резко, в одно движение связал ему запястья, рывком сорвал с него лошадку и спихнул телёнка в озеро, а он ж тяжёлый, быстро под воду ушёл и водяного за сбой утянул. Как вода взбурлила, побежал ворюга по лесу. Прыгнул на спину лошади, что за деревьями была спрятана, и ускакал, да так быстро, что кобыла почти земли не касалась копытами. Летела, не иначе. Дворовые ворота он заложил бревном и цепью, наглухо закрылся в доме и сидел так три дня и три ночи. Боялся носу казать на улицу. Воду перекрыл, суп вылил, из жидкого, дай Бог, оттаявший бульон от холодца, и то он есть его всё же побаивался, только застывшим хлебал. Так и просидел, дрожа от страха, что за ним явятся; игрушку в сундук спрятал. Ох, и сильно напугал же его старик. Но остыл. Вышел как-то во двор, а там никого, только скотина в стойлах и клетках бесится. Принялся мой рассказчик за работу. Засыпал кормушки птице и кроликам, выпустил копытных на пастбище. Надо бы воды натаскать, а боязно. Раза с пятого только к колодцу подошёл. Вниз смотрит, а там никого. Ведро бросил, плеск, а после тишина. Махнул рукой, стал с вёдрами бегать, а то чуял, что скоро его собственная скотина затопчет и всю кровь его выпьет. Таскает, таскает, потом за сено принялся, дрова, да и мелкие дела ждали. Оглянуться не успел, как стемнело. В уличный душ сходил - ничего. Уже совсем расслабился, думает: «Надурил старик». Пошёл себе к ужину воды набрать, поднял ведро из колодца, смотрит, а там чешуя серебрится*. Бросил его прям в колодец и убежал. У самого порога дома услышал, что ведро о воду грохнуло, а после кто-то взвыл, протяжно так, зло, с обидой. Заперся у себя на все замки и так сидел до утра, глаза не мог сомкнуть. Рано-рано утром выбежал, схватился за лопату и давай копать. Засыпал колодец всем, что под руку попадалось: земля, песок, камни, кирпичи. Опять до вечера промаялся. Хотел ещё бетоном залить, а взять не у кого. Махнул опять рукой и у себя закрылся. Опять ночь в страхе прошла. Наутро пошёл хозяйство проверить и побелел. У корыта лежит его кобыла с вывернутой шеей, всё стойло кровью залито, а вода в корыте чешуёй блестит. Глянул быстро по всем углам, а жеребёнка не видно. Нету, пропал жеребчик. И 10 дней не прошло, как мой рассказчик дом и хозяйство за копейки продал и уехал на двух впряжённых в телегу коровах. С собой взял мало, чтоб и тащиться было легче, и места в телеге было больше на всякий случай, мало ли. В столице квартиру не нашёл, пришлось проехаться по окраине. Приютили его на пару ночей в одном домике, где уже хозяйство было. Переночевал, хоть как-то поспал, а днём позже поехал на центральный базар. Выручил за игрушку много. На радостях прикупил новой одёжки и обуви. Тем же вечером спокойно съел супу, помылся и лёг спать. Дня через два поутру в кружке в набранной из под крана воде заметил чешую. Тем же днём спешно уехал, щедро заплатив за жильё. Так он и мотался из города в город, потом по деревням поездил, на отшибе пожил, но везде его преследовала чешуя. А скоро и лик водяного показался. Остановился мой рассказчик в одной общаге, пожил там с неделю, тихо было, водой пользовался, но в меру. Как-то он пошёл помыться; зашёл, отдёрнул шторку, а там полная ванная воды и водяной сидит. Видно, кто-то купаться собирался, заранее воды набрал, и толи ушёл на время, толи вообще забыл про воду. Кинулся на него водяной, душить стал и в воду утаскивать. Отбился. Не без ранений, но отбился. А через час уже в дороге был. Так он 10 лет и 3 года катался, и катался, и катался, и докатился сюда. Обосновался, домик купил. Коровы издохли, телега развалилась, да и бегать он изрядно устал, хотя оставаться на одном месте было ой как страшно. Но ничего. Осел, зажил. Только от воды совсем отказался. Еда только на масле, из жидкого только помидоры мог выжать, перемолоть, а потом в этом жужеве себе что-то на подобии супа сварить. Редко молоко было. Мылся мокрыми полотенцами; положит, было, в раковину стопочку, включит кран тоненькой струечкой, подождёт, обмоется мокрым, потом замылится и так же мокрым полотенцем смоется. Волосы стриг под «ёжик», а мыл травами. Невзлюбили его соседи с того, что он один раз по секрету свою историю соседу рассказал, а тот растолковал соседям ближайших домов. Те решили, что мой рассказчик не дружит с головой и часто стали его к углам щемить и водой обливать. Причём, от него самого почти ничем не пахло. От одежды его веяло наваристым супом и специями, от волос крапивой. Дома чистенько, уютно, хоть и немного пыльно. Пока мы с ним сидели, я ни одного таракана не увидела. Итого, поели, он ещё по мелочи что-то рассказал, а после я пошла. Попросил он меня, чтоб я забегала к нему почаще поговорить. Я ему рукой махнула и к себе убежала. Ещё моя мама жива была, так что дома меня ждали. А с неделю спустя узнаю от соседей, что те услышали от соседей, которые общались с соседями дома, где обитал мой рассказчик, новость, что нашли некоего неизвестного человека у крыльца. Верхняя его половина была по пояс в ведре, а ноги согнуты в коленях и стоят на них же. Провели смотр, потом вскрытие было. Выяснилось, что некий неизвестный был ещё живым переломан и помещён в ведро для очисток, где и скончался. Историю про водяного, кто верил, рассказали, но на это людям покрутили у виска пальцем и ушли. Говорят, что в ту злую ночь была страшная гроза с ливнем, что я открыто подтверждаю. Видно, тот человек забыл занести ведро в дом, за ночь оно наполнилось водой, а на утро, когда он пошёл его забрать, в него вцепился водяной и утащил за собой, но только наполовину. Домик по итогу выставили на продажу; родственников у убиенного не было, передавать некому; даже имени его не знали, а что уж говорить о родословной. Долго он стоял пустым; суеверные боялись водяного, и что он и на них может кинуться. Стоял, стоял, погнил, рассыпался, теперь здесь курятник временный. А как кур выселят, он так и будет стоять, пока его не снесут или не купят.
- Так, а водяного видел кто-нибудь с тех пор? - спросил юнец с белоснежными зубками.
- Кто-то видел. Поговаривают, что он часто сюда раньше захаживал и весь дом к верху дном переворачивал. Искал лошадку, видимо.
Люди тихонько заговорили.
- Жалко его, - подала голос гостья, подперев рукой щёку - Представляю, как он горюет, - она печально опустила глаза, явно задумавшись о давнем или вспоминая что-то своё.
- Если времени бы прошло не так много, то можно было бы помочь, - проговорил юнец голосом человека, который упустил что-то важное, метался душой по сторонам и в расстройстве тяжело вздыхал - Найти, выкупить лошадку и отдать.
- Дуростью не майся, - грубо возразила ему какая-то бабка из толпы.
- Ну, а вдруг. Доброе же дело. Успокоился бы водяной, вернулся бы в своё озеро и зажил бы счастливо.
- И ты побежал бы выкупать игрушку за такие деньжищи? - она смотрела на него, как на дурака, который пытается из палок и листьев сделать шалаш и просит для скрепления у прохожих мёду.
- Да, и выкупил бы, - юнец чуть стушевался; разговор с бабкой ему явно не нравился и заставлял чувствовать себя неуютно и гадостно.
- Тебе делать чтоль нечего? Пойдём ко мне на грядки, будешь полоть. А то уже, вижу, лыжи навострил непонятную игрушку искать. Прекрати заниматься хернёй! Лучше помоги старому человеку, больше пользы будет, - она говорила так, будто перед ней сидел не чужой человек, а провинившийся внук, на каждое дело которого родственники реагировали агрессивно, осуждающе и с наездом.
- Говорите, прям как моя прабабушка, - нахмурился юнец.
- И правильно говорит! Вот поди к ней и помоги, а не таскайся сутками.
- Я сбежал из дому. Как раз из-за того, что меня вечно пытались чем-то занять, хотя я мог быть уже занят или от усталости увалился спать.
- Ой, да чем ты там мог быть таким занят? - пренебрежительно спросила бабка - А устать? Что, вагоны разгружал?...
- Вам-то какое дело? - перебил её наезды юнец.
- Господа, минуточку тишины, пожалуйста! - мужчина лет 40 встал с места, не отрывая глаз от неба; разговоры умолкли - Тучи всё чернее и чернее, и движутся прямо сюда. Предлагаю переместится на площадь и отужинать.
Люди поспешно встали с мест и двинулись вереницей за гостями. На площади мужчина объявил, что четвёртое задание завершено, и что в честь этого он приглашает всех желающих к столу. На площадь стали выносить столы и стулья; кто-то из горожан бегал к себе домой за парой стульчиков, кто-то помогал приносить и ставить кушанье. Продавщица и девушка уже было хотели уходить, но запахи и один только вид свежего салата дали понять, что никуда они отсюда не уйдут. Ели и пили до отвала, крупы и овощи смели быстрее всего, мясо и рыба скоро косточками валялись под столами на славу дворовым собакам, заливным и бутербродами со шпротами закусывали, морсы выпили до последней капли, благо, ещё стояли на огне кастрюли и, всё же, удалось поставить варится ещё. По кожаным полотнам, натянутым над головами людей в некоем подобии крыши, скоро стало стучать крупными каплями. Когда стало темнеть, зажгли фонари. Продавщица потормошила за плечо разморенную от еды девушку и обеспокоенно сказала, что вот-вот в магазин может вернуться хозяин, а там ещё вещи лежат. Попадаться ему на глаза ей совсем не хотелось; оставить записку, забрать нужное с магазина и «скрыться в тумане» - вот и все планы. Девушка неохотно согласилась, хотя очень хотела остаться; на столы подали пышущие жаром пироги с разномастными начинками. Извинившись перед гостями за преждевременное отбытие, они похватали со столов всего понемногу и, прогибаясь под тяжестью, скрылись за домами.
Замок магазинской двери заело так, что ключ не проворачивался ни в одну сторону, ни в другую, ни вынимался из замочной скважины. Продавщица взъелась, схватила кирпич, которым подпирали дверь, чтоб она не закрылась, замахнулась и стала бить по замку: Раз! - погнулся ключ. Два! - сломался, оставив часть в скважине. Три! - посыпались дверные щепки и ржавчина. Четыре! - замок согнулся вмятиной. Пять! - в ноги к ней посыпалось крошево. Шесть! - замок вошёл крепче в дерево. Уперевшись ногой в стену и схватившись за ручку обеими руками, продавщица стала с силой дёргать дверь; раз, два, три и со звоном замок вылетел. Дверь распахнулась со скрипом, порог стало быстро заливать водой из-за ливня. Продавщица усадила девушку на табуретку и стала бегать по магазину, как мать по дому, которая услышала объявление вещавших о войне рупоров с улицы. Собирала с полок всё, не разбирая; тухлое, что случайно попадалось в руки, сразу летело на пол в ноги.
- Стой, ты всерьёз обнесёшь магазин? - занервничала девушка - Я думала, ты шутишь и говоришь в сердцах.
- Мне, чтоль, этому барану ещё что-то оставить предлагаешь? Дудки! Обломится! Он мне ящик гнилья как зарплату оставил, забыла? - продавщица ходила от полки к полке - Я ему ни одной свежей крошки не оставлю! Много же он крови моей попил! Всё заберу!
Так и набралось с два мешка, ещё и кравчучку заполнить удалось. Быстро на замызганном* листочке из долговой тетрадки* написала хозяину, мол, мочи её больше нет, что обиду держит большую, просила не искать, город большой. Вырвала лист и на скотч прицепила к витрине. Долговую тетрадку залила замазкой, кинула в раковину и открыла кран. Из под прилавка вытаскала всю мелочь и ссыпала в сумку. Водрузила она себе один мешок на спину, другой крепко взяла в руки.
- У тебя переночуем сегодня, а завтра, как погода уляжется, я к себе побегу.
- Да не таскайся ты так. Живи у меня, сколько душе угодно. Вдобавок, тебя же точно искать будут. Схоронись у меня, подожди, а там и видно будет.
Чем больше Снежана бегала по магазину, тем больше было ясно, что всё и сразу они вдвоём унести не смогут. Было решено оставить большую часть продукции здесь в магазине, а скоропортящееся забрать первым делом. Всё добро девушки распределили по сумкам и пакетам, остальное же спрятали под полы и в огромный сейф, ключ от которого Снежана запрятала себе в карман; из сейфа пришлось выудить все документы, включая Медицинскую и Трудовую книжки самой продавщицы. Поодаль подъехала знакомая телега, заскрипев тормозами. Обе с обозами выбежали со страху из магазина так, будто им стреляли по ногам. Бежали ко дворам, не попадая под фонари, а после скрылись за домами и пропали из виду. Добежали до дома почти на ощупь; ночь чёрная, непроглядная, ещё и ливень с грозой. Продукты оставили у порога, по очереди сходили в душ, а после уже стали разбирать сумы. Много закинули в морозилку, забив её до отвала, остальное даже не знали куда деть. Оставили в холодильнике, хотя понимали, что зелень завянет быстро, а мясо стухнет. Что-то девушка тихонько скинула мышам в погреб, сменила им водичку и закрыла крышку, спрятав её под ковром. До самого рассвета барышни щебетали ни о чём, чаёвничали и смотрели поздние передачи. Увалились на большую кровать, когда уже совсем дурно стало; на улице всё ещё бушевало, так что идти куда-то не собирался никто. Двери закрыли на все замки, окна заперли на ставни.
Потихоньку потекли деньки. Продавщица со съёмной квартиры все свои вещи перетаскала, хозяйке всё рассказала: и про то, что хозяин магазина её с носом и ящиком гнилья оставил, что теперь она у знакомой хоронится, как мышь подвальная, плакала, утирала лицо одеждами, пока поковала чемодан. Пообещала, что, как только работу найдёт, сразу заплатит ей за прожитый месяц, на что хозяйка, добрейшей души женщина, махнула рукой и сказала:
- Бох* с тобой, Снежаночка. Знаю я твоего чертягу, буть* он проклят, сама же мне вечерами рассказывала. И хорошо, что ушла. Пусть другого человека ищет или сам работает. А с оплатой не беспокойся. Не тороплю я тебя, и сама не торопись. Проценты мне тебе капать не за что. Походи, повыбирай работку. А как денежка появится - приходи опять ко мне. Уж очень я довольна, как ты с моей квартиркой обходишься. Коли всё сложится, запишу её на тебя, как помирать буду.
На это продавщица со страхом вздохнула и замахала руками:
- Полно вам, Наталья Григорьна*! Вы ж меня переживёте, Бог свидетель!
Прощались с горьким плачем. Уж очень любила женщина продавщицу, как дочь родную, хотя своих детей у неё с роду не было. Деньги с неё брала не из жадности, а из-за слабости здоровья. Ей врачи без лечения недолгую жизнь пророчили, а она и отмахнулась. Терять ей нечего, из нажитого только квартирка, детей нет, мужа нет, кот подох ещё в прошлом марте от старости, вот и ей помирать пора. Подумала, что неплохо бы оставить кому-нибудь свой уголок. Стала сдавать то посуточно, то по месяцу, а сама всё в больницах отлёживалась на государственной основе, чтоб поближе к моргу можно было нести. Так и попалась ей Снежана. Полюбила её хозяйка, чаще в квартире появляться стала, а продавщица и не против, всяко лучше, чем одной. Душа в душу жили. Болезнь на доброй почве потихоньку отступать стала, врачи диву давались; «Как?», «Почему?», «Чем лечились?» - спрашивали, а та лишь смеётся и говорит, что любовь дочерняя её на ноги поставила, вот и уходит хворь. Не рассказала хозяйка квартиры о своих болячках, боялась, что много нервничать дочка станет. На пенсию и квартплату стала лечиться. Захотелось ей жить сильно, дочку неродную потешить, внучков некровных понянчить, зятя по лбу сохлым пальцем щёлкать и грозить, чтоб Снежанку не обижал. А как узнала, что переедет дочка на время, так сердце кровью стало обливаться. Отпускать не хотела, но понимала, что найдёт её треклятый хозяин магазина и уволочит куда-нибудь. Тревожилась сильно, плакала, но отпустила всё же. Как заселилась продавщица к девушке, она стала женщине писать письма, да ворону с ними отправлять. Так и узнала, что приходил всё же в квартиру стервец, да хозяйка его здоровым веником погнала, проклинала, кричала, чтоб духу его на её пороге не было, что ему стыдно должно быть перед девкой, что должен он ей в ноги кланяться, зарплату полную отдать, магазин в порядок привести и снова её на работу взять. И уж тогда, может быть, она и простит его. Добро посмеялась над письмом продавщица, целовала его, «Ай да Наталья Григорьна! Ай да женщина!» - приговаривала.
По слухам, искал ещё хозяин магазина свою продавщицу; ходил по соседям, по ларькам, по продуктовым, но все ему, как один, плевали в лицо и гнали кто «ссаными» тряпками*, кто вениками, кто собаку на него спускал, кто гусей*, а кто-то даже кинул ему прямо в спину здоровым таким куском хозяйственного мыла. Слухи нынче распускаться стали быстро, что ему совсем не было на руку.
Глава VI - Скупой платит дважды.
Глава VI - Скупой платит дважды.
Через письма от третьих лиц Снежана стала узнавать, когда хозяин будет в магазине. Писали ей двое, оба так же с магазинов этого же хозяина, писали подробно и точно. Но один раз, когда по письму от каждого в один день и один час попало к продавщице в руки, она увидела полное несоответствие. Оба писали разное время и дату; «Нечистое что-то» - подумалось ей. Обговорив с девушкой, решили проверить и одно и второе письмо. Днём в один день оделись, взяли по две сумки каждая и пошли к магазину. Пришли точно ко времени, когда хозяина быть в магазине не должно, и затаились. Час прошёл, пошёл второй. Уже хотелось пойти к двери, поверить письму, но что-то в грудине ныло и подвывало, тянуло назад.
- Ты сиди здесь, я скоро, - шепнула Снежана, оставила сумки и тихонько пошла в обход.
Тревожные минуты девушка недвижимо терпела и ждала, часто оглядывалась и прислушивалась. Она чуть не попалась на глаза дворнику, вышедшему из-за угла дома; отползла поодаль, встала в полный рост, спокойно прошла к лавочкам у подъезда, как ни в чём не бывало, и села, ожидая. Дворник лишь мельком взглянул на неё, а после уткнулся взором в землю, подметая, и больше глаз не поднимал. Вернулась Снежана спустя две четверти часа с глазами по пять копеек*, оглядывалась постоянно. Присев рядом с девушкой, дрожа и чуть не плача, промолвила:
- Там он стоит. За домами машина его, он в ней, и кто-то ещё сидит. С их стороны вход в магазин хорошо видно, это засада.
Не мешкая, девушка подхватила продавщицу под руку и потянула её через дворы по окольным путям. Дома отпоила горячим чаем и уложила спать, а сама ушла стряпать. Вечером часов к семи Снежана вышла из спальни, разбитая, как хрустальная ваза, села напротив девушки и всплакнула. Та придвинула к ней свою горячую кружку чая, всучила в руку пирожок с яйцом и луком и встала сготовить кипяток. Пока ужинали, продавщица боязно поглядывала на письма; доверие её было подорвано знатно, осознание, что за бумагой теперь скрывается недруг, а то и сам хозяин пишет ей письма под чужим именем, давило и приводило в ужас. Девушка после всё же настояла на том, чтобы они проверили второе письмо. Неохотно и всё так же боясь, продавщица согласилась.
Днём позже они так же собрались, взяли по две сумки каждая, пришли к магазину и затаились поодаль на лавочках. В письме говорилось, что такого-то числа таким-то часом хозяин магазина будет отъезжать в другой город от магазина. Так и было. С телеги выгружали товар. Хозяин, явно будучи в плохом расположении духа и нервном переживании, курил в стороне крепкие сигареты одну за одной, бросая себе под ноги дотлевающие бычки и давя их дорогими британскими туфлями*, как тараканов. Выгрузка затянулась, часы перевалили за 12, из-за чего хозяин, не стесняясь, срывался плохими выражениями на грузчиков и продавцов, которые принимали товар по накладным*. Наконец, молодой парень, нет, скорей мальчишка на вид лет 15, а на деле проживший уже полных два десятка лет и два года, выбежал с магазина с перепуганными глазами и протянул хозяину целую кипу бумаг. Тот прикрикнул что-то, выхватил бумаги и стал листать. Через пару минут, за которые мальчишка успел побелеть лицом, хозяин завис над одной из бумажек, повернул, показал своему работнику и что-то грозно спросил. Тот что-то тихо ответил, а после получил кипой себе по голове, да так сильно, что удар эхом отозвался от домов.
- Наших бьют! - громко шепнула Снежана - Это мой подельник*.
- Который на сегодня письмо писал? - в недоумении спросила девушка.
- Да, он самый! - продавщица занервничала пуще прежнего, проминая пальцы.
Мальчишка, извиняясь, убежал с бумагами обратно в магазин.
Выгрузка затянулась ещё на час. Пока перепроверили товар, пока расставили, пока провели накладные. Хозяин буянил только больше, но по итогу стих, выгнал всех из магазина, закрыл его на амбарный замок, сел в машину, хлопнув дверью, и уехал, громыхая телегой. Следом уехали на «Газели» грузчики, два продавца ушли своим ходом. Один мальчишка остался. Когда машины скрылись, он стал беспокойно оглядываться, искал кого-то. Потом отошёл к многоквартирным домам поодаль, сел на ветхую досточку, прибитую к двум пням*, и притих. Спустя четверть часа к нему, крадучись, подошли Снежана и девушка, напугав парня до большего побеления. Вид у него был замученный и тревожный, он часто и невольно смотрел в повороты улиц и за дома.
- Чего такой? - непринуждённо спросила продавщица.
- Боюсь, - парень встал с лавочки; он был низенького роста в кофте с пышными рукавами и с голубыми испуганными глазами; не знай, что он работает, его можно было бы принять за школьника - Страшно боюсь. Снежана, ты даже не представляешь, что он у нас творит. Рвёт и мечет, ты бы видела.
- Видела. Голова болит?
- Болит, - он виновато прикрыл макушку руками - Но это полностью моя вина, вот и получил.
- Что натворил? - Снежана сочувственно смотрела на него, будто на дитё, которого жестоко наказали родители.
- Печать с подписью недоставил, где нужно, - он отвёл глаза, а после снова глянул куда-то в сторону.
- На всех накладных твоя роспись? - она чуть напряглась, приподнимая плечи.
- Да, моя. Остальные отказались, а хозяин велел.
- А сам он чё? Зассал? Спрашивал у него, что это он нигде своего автографа оставить не хочет?
- Нет, ты что? - парень закачал головой и чуть сжался в страхе - Мне ж прилетит!
- Да не жмись ты, я ж шучу - она крепко хлопнула его по плечу - Молодец, что молчишь и дальше молчи. И о том, что пишешь мне, тоже молчи.
- Молчу! - бойко и одновременно испуганно ответил ей мальчишка.
Продавщица внимательно осмотрелась, напряглась, будто почуяв злой дух, заприметила дворника, который всё так же тихо подметал, уткнув глаза в землю, и кивнула куда-то в сторону:
- Надолго уехал?
- Недели на две, - как-то неуверенно ответил тот - Может чуть меньше. Дней 10 его точно не будет.
- Торопишься?
- Нет, не очень. Мамка до вечера на собрании, хватиться некому... Не нравится мне, как ты на меня смотришь, - он шагнул назад.
- Дельце есть. Ты ведь не откажешь двум прекрасным дамам в помощи? - она хитро прищурилась.
- «Ой, лиса, ой хитрюга», - подумалось девушке.
Наклонив голову на бок, мальчишка обречённо спросил:
- У меня же в любом случае нет выбора?
- А ты умнё́хонек. Падём*, - Снежана мягко потянула его за рукав, будто собачку за поводок.
Он послушно пошёл за ней, хотя страшно боялся и дрожал от неведения. Девушка заковыляла следом. У самой двери продавщица замерла, пошарила по карманам и замерла. Вспомнила, что дверь с замком она сама разбила кирпичом, а ключ, что тогда был в скважине, сломала в первую очередь. На старенькой двери красовалась новая замочная скважина с богатой резьбой, а поверх амбарный тяжёлый замок.
- А от амбарного-то у меня нет, - расстроено, тихо и пугливо промолвила она - И от магазина больше нет. Ох, чтот я об этом и не подумала, - сетовала Снежана, поставив руки в бока.
- Тогда по домам? - с надеждой спросил мальчишка.
- Да щас! Пошли в обход, - она нагло потащила его за собой.
С другой стороны магазина была запасная дверь; работники часто бегали сюда курить или просто подышать воздухом. Часто про дверь забывали, а вспоминали только с утра, когда приходили на работу и заставали её с открытым замком или распахнутой настежь. Снежана сильно нажала на ручку и дёрнула; дверь отворилась нехотя, со скрипом, даже визгом. Радостная продавщица забегала по складу, подошла к сейфу, уже было хотела открыть, но застыла, постояла с минуту, а потом юрко вышла в торговый зал и осмотрелась.
- До вечера, говоришь, её не будет? - оглядывая полки и холодильники, спросила она.
- Да, там прям надолго. А что?
Продавщица взяла с полки коробочку чая, потрясла, а потом кинула в сумку.
- Доставай копии накладных.
Мальчишка побелел на глазах и громко возразил:
- Ты что?! Нельзя! Убьёт! - он боязно отошёл назад, испуганно смотря на Снежану - Я думал, тебе свои вещи забрать надо. Нельзя же так!
- А издеваться над рабочими можно? - она взглянула ему прямо в глаза - Бить, ругаться, оскорблять, задерживать зарплату или вовсе выдавать её продуктами - разве это можно? Вот тебе пятнадцатым числом аванс как выдали?
- Ну... Крупу получил и мяса кусок, - он неуютно помялся ножками.
- Доволен?
- Не очень. Я попросил поменять на деньги, но он отказался и наорал. Мне ещё после от матери досталось. Ладно крупа просрочена, ей ничего не будет, а вот мясо тухлое.
- Справедливо, считаешь?
- Нет, - мальчишка покачал головой.
- Приятно упахиваться по 13 часов* в магазине за такую плату?
Он снова покачал головой и потупил обиженные расстроенные глаза, осознавшие и увидевшие истинную несправедливость своего жития.
- Тогда не спорь и помоги. Деньгами, увы, тебе мы помочь не сможем, сами пустые кошельки в карманах жмём, а вот продуктами очень даже. Выбирай, что душе угодно, и уноси.
- А вдруг узнает? - он сжался, боясь, будто уже представил, что вот-вот распахнутся двери, и злой хозяин вбежит в магазин.
- А ты молчи. Молчи и никому ничего не говори. Прикинься дураком, и всё тут.
- Ой, не знаю, - покачал мальчишка головой - Может не надо?
- Надо, мой дорогой. Есть такое слово - «надо». Давай, тащи накладные.
Он послушно принёс бумаги, неуверенно так, прижимая к себе, ещё сомневаясь в правильности решения.
- Имей ввиду: ты - мой подельник. И соучастник. Сболтнёшь кому-нибудь - сам огребёшь. Молчи, никому ни слова не говори, играй дурака, который ничего не знает, и будет тебе счастье.
- А что я матери скажу, когда принесу продукты? - бумаги забрали у него прямо с рук.
- Спрячь у себя в комнате. На скоропортящееся ответь, что в долг взял, пока ждёшь зарплату, - продавщица пролистала накладные, отложила несколько в сторону.
- Не получится спрятать, - мальчишка боязно опустил глаза, стушевался, будто его кто-то вот-вот ударит.
- Почему? - нежным голоском спросила Снежана, чуть к нему наклонившись.
- Мне мать недавно дверь с петель сняла. И у шкафов дверцы поснимала тоже. Я у неё, как на ладони. Ну, - он чуть призадумался - под кровать можно попробовать. Она у меня как сундук открывается, там вещи зимние лежат.
Наливаясь пунцовым гневом на щеках, она встала столбом перед ним, сочувственно глядя и переживая. Девушка лишь печально вздохнула и подпёрла рукой щёку, всё больше понимая, почему он такой дёрганный, пугливый, зажатый и недоверчивый. За всё то время, что они ходили рядом, мальчишка лишь мельком взглянул на девушку, а после спрятался за плечо продавщицы, будто пёс прижался к ноге хозяйки - единственного человека, которому он может доверять, которому он может что угодно рассказать, который точно не поднимет руки в хлёстком замахе, и за которого будет не жалко сломать клыки в жестокой драке.
- Чего это она так? - тихо осторожно поинтересовалась продавщица, на что мальчишка покачал головой.
- Не хочу об этом говорить, - он осмотрел полки, а после повернул голову к холодильнику - Прям всё можно брать?
- Всё, что захочешь, - она добро улыбнулась ему - Только не с холодильников, там всё тухлое. По накладным же охлаждёнки* и заморозки* не было?
- Не было. По-моему, - мальчишка забрал у неё кипу и стал листать страницы, не доверяя собственной памяти.
После, пока он набивал пакеты всякой всячиной, Снежана отвела девушку к задней двери, подставила ей стульчик и велела смотреть, чтоб к ним никто не сунулся; та же была не против, даже наоборот, спокойно села, положила руки на колени и застыла, следя за улицей, будто кошка, сидящая на оконной раме.
Сумки и мешки из-под сахара вскоре были забиты доверху продуктами:чай, сухари, макароны, конфеты, вафли, голубцы и блинчики с мясом, на свой страх и риск взятые с самого дна морозилки. Пельмени продавщица брать не стала и других остерегла, ибо видела, как и из чего хозяин сам их лепил; «Там от пельменей одно название» - прямо говорила она, брезгуя даже прикасаться к ним. Больше всего Снежана напала на консервы, забила ими с три огромных пустых мешка из-под муки по 10 кг каждый, но потом поняла свою ошибку, ибо даже один такой тюк поднять не смогла. Пришлось выудить добрую половину банок, а уже потом взвалить баул себе на плечи, пригибаясь под его тяжестью. Пока продавщица бегала к дому девушки, умудрившись помимо консерв прихватить ещё и суму, мальчишка возился с остальными продуктами; себе же он сразу набрал добра в сахарные пятикилограммовые мешки, которые отставил поодаль. Ближе к пяти вечера стали таскать тюки и сумки в четыре руки, девушка всё так же сидела на стороже. Когда стемнело, но небо ещё отливало тёмно-синим, и мало-помалу было хоть что-то видно, троица засобиралась по домам. Снежана уговорила помощника заглянуть к ним на чай, хозяйка была не против, хотя тот упирался, боясь, что мать может прийти чуть раньше, не застать сына дома и, упиваясь в истерике, побежать искать его сначала на работу, потом в больницу, затем в морг, а после посетить все пивные в городе, игнорируя тот факт, что сын её данными заведениями брезгует, к алкоголю относился плохо и всегда обходил подобное стороной. Она истово верила, что он в один момент приложится к бутылке, как его отец и дед, а после станет выносить из дома вещи, влезет в долги, сопьётся и умрёт где-нибудь в канаве, неудачно упав на голову, так же, как его отец и дед. Разговоры с ней об этом не приводили ни к чему хорошему; разгорячённая женщина только орала на сына, винила в непослушании, давила на него, а после посылала в свою комнату, мол: «Видеть тебя больше не могу! Довёл мать!». Ночью после такого мальчишка и гла́за не мог сомкнуть, топя себя в вине, будто уже спился, затопил свой желудок вином и водкой, а после пришёл к матери в пустую от вещей квартиру пьяненький и нагоняй получил заслуженно. Перечить матери было себе дороже, особенно после 13-часовой смены, поэтому приходилось только кивать, соглашаться и признавать, что во всём виноват только он и никто больше, а после быстро мыться и голодным уходить спать, ибо мать заливалась три часа подряд без продыху, игнорируя, что завтра у сына очередная рабочая смена и в 7 утра он уже должен быть в магазине.
Уговоры Снежаны были приняты парнем с условием, что они почаёвничают не более получаса, а после он пойдёт домой. Компромисс пришёлся ей по нраву. Дома, расположившись и дождавшись кипятка, троица, наконец, выдохнула; парня ещё чуть потряхивало, он боялся, что хозяин как-то прознает, кто вынес весь товар с магазина, найдёт, замучает, а потом убьёт и закопает где-то далеко, где никто даже не подумает искать. Или хуже, снимет живьём мясо, перемелет и слепит пельмени с котлетами.
- Неправильно всё как-то... - тихо вдруг сказал мальчишка.
- Почему? - удивлённо тоненько спросила продавщица - Мы только забрали то, что нам обещали. Только продукцией, денег нам явно не видать.
- Я хочу уволиться, - ещё тише сказал он, грея о кружку ледяные пальцы.
- И правильно! - поддержала его Снежана - Увольняйся. Работники везде нужны, найдёшь, куда податься.
- Так ведь не отпустит же. Работников и так нет, вдобавок ты ушла. Он меня с потрохами сожрёт, но не отпустит.
- А ты у него не отпрашивайся. Утром иди на работу, а как за кассовыми деньгами пойдёшь, открой сейф, забери свои документы, спрячь куда-нибудь, чтоб не увидел никто, и работай себе спокойно, как ни в чём не бывало. Вечером как обычно закрой магазин и уходи, а на следующие смены не приходи вовсе. Он будет искать, это да, а ты не показывайся. Мамку подговори, чтоб прикрыла, на телефон не отвечай. Поищет тебя месяц-другой и отстанет.
- А если найдёт? - боязно глядел на неё мальчишка.
- Беги со всех ног, куда глаза глядят. Путай следы, петляй, прячься, бегай сквозь магазины, только не останавливайся, я тебя прошу. И к дому напрямую не беги, тебя там зажмут.
- А мамка? Как я ей скажу? Она ж меня сразу сдаст. Я в её глазах и так разбойник, предатель, вор, бандит, мне только руки обрезать осталось. Если я с такими заявлениями к ней приду, то, выходит, она права станет, в том, что я вор и разбойник.
- Таки выдумай что-нибудь. Продукты под кровать, мамке наври в три короба, да так, чтоб не подкопаться и всё. Делов-то.
- Ох, Снежана, - он вымучено упал головой ей на плечо - Некрасовская ты женщина*. Всё-то у тебя легко, легко-то тебе говорить, - он потупил глаза в стол, всё ещё не отцепляя рук от горячей кружки - Не умею я врать, да и она насквозь меня видит. Даже если молчать буду, всё равно докопается.
- Странная женщина, - наконец, за столько часов немоты подала голос девушка - Ничего от неё не утаишь, но при этом в твоей невиновности переубедить её никак нельзя, хотя ты ничего до сегодняшнего дня не делал из того, в чём она тебя обвиняла. Как так? Лицемерием попахивает.
Мальчишка испуганно и удивлённо похлопал глазами, приоткрыл было рот, но быстро его закрыл, подавившись воздухом. Он крепко задумался над её мыслью, потом отвернулся к окну, взглянул на часы, а после опять потупил глаза. Они молча посидели ещё с четверть часа, а после мальчишка засобирался домой. Взяв натасканное, он откланялся и засеменил за порог. Чаю из кружки мальчишка так и не о́тпил.
Следующим днём Снежана позвонила ему с телефона девушки и снова пригласила в гости обсудить хозяина. Тот упирался, но скоро сдался, поскольку понимал, что продавщица от него не отстанет. Выведав по телефону у коллеги по цеху, во сколько мамка возвращается домой сегодня, мальчишка перезвонил и сообщил, что будет в течение часа и только до трёх часов дня, ибо мать работает до десяти, но ей точно передадут, что сын звонил, поэтому она наверняка отпросится пораньше часа на два и прибежит, ожидая пьянку или погрома.
Первым делом у пришедшего гостя мельком спросили про площадь, через которую он к ним шёл, на что тот ответил, что она пуста, людей нет, только повозки, а за повозками тишина. Снежана разлила по кружкам кипяток, усадила мальчишку на стул, сама села рядом и заговорила серьёзно, смотря прямо ему в глаза:
- Давай начистоту. Рассказывал кому-нибудь, что мне всю информацию письмами отсылаешь?
- Нет, - он испуганно сжался, будто сидя на допросе и пытаясь доказать свою невиновность - Я молчал, как ты и просила. Никому ничего, клянусь!
- А кто-нибудь у тебя обо мне спрашивал?
- Спрашивал. Хозяин спрашивал. Но он у всех спрашивал. Я ничего ему не сказал, даю слово и язык на отсечение, если вру! А ещё Головатый меня спрашивал, я ещё подумал, что странно, что ты ему вдруг стала интересна. Но я смолчал, прикинулся дураком, как ты и просила.
- И правильно, - Снежана потускнела, отвела глаза и расстроено взглянула на стопочку бумаг, лежавших на подоконнике.
Мальчишка затих, неудобно заёрзал на стуле и прикусил губу. На его тихий вопрос продавщица молча отдала ему стопку писем.
- Он тоже писал, - взяла на себя инициативу говорить девушка.
Она подробно рассказала и про письма, и про то, как они чуть не попались хозяину. Мальчишка осматривал листок за листком, слушая её с опаской, будто сам собирался проверить на ложь каждое её слово, как они проверяли письма.
- Так что мы теперь ещё больше настороже, чем раньше, - наконец, подняла голову Снежана - Так что молчи, Христа ради, а то огребём по полной. Ты тоже в нашей лодке, не забывай. Не забывай и молчи, - она отпила горячего чаю.
- Молчу, - мальчишка поднёс свою кружку к губам, но остановился и поставил её обратно.
- В ближайшие дни лучше с глазу на глаз вещать, а то мало ли, к кому бумага попадёт. Ты ж недалеко отсюда живёшь?
- Ты бы на меня не надеялась, - покачал он головой - Я часто бегать не смогу, меня мать быстро вычислит. Да и за сегодня я переживаю. Меня бабка, наша соседка с этажа ниже, видела, как я ухожу. Расскажет ведь всё мамке и поминай, как звали, - он испуганно мелко затрясся, невольно представив, как возвращается домой, а по дороге его встречает та самая бабка и говорит, что мать его уже ищет.
- У тебя рядом живёт хоть кто-нибудь, кто не следит за твоей шкуркой больше, чем за своей? - раздражённо спросила продавщица, на что мальчишка покачал головой.
- Моя мамка с самого моего детства говорила соседям, что я проблемный. А они и верили. С моих десяти лет она просила их говорить ей, если они увидят меня на улице или в каких-нибудь зданиях. Один раз одна... старая мразота, простите мне мой французский*, по-другому её назвать не могу, рассказала моей матери, что видела меня за домом в обед, что я там приблудных котят душил, ломал им хвосты и... Даже вспоминать тошно, какие мерзости она тогда моей мамке наговорила. Она часто ей на меня клеветала, часто я у неё был виноватым во всём, не знаю, зачем. Видно, нравилось жаловаться. Она и к другим соседям лезла, но те скоро стали притворятся, мол, в квартире никого нет, а моя мамка всегда ей дверь открывала и всё слушала. И в этот же раз мать открыла и слушала, а та всё говорила и говорила мерзости, да с таким надрывом, что с соседских дверей повылазили. А я ж рядом стоял позади её спины и понимал, что каждому слову этой старой пакости она поверит, и похрен ей на то, что в то время я был ещё в школе, что были у меня свидетели, а после я в это время вернулся со школы и был у неё перед глазами, - он тяжело вздохнул, дрожащими руками взялся за горячую кружку и опустился лбом на край стола - Во век не забуду, как она тогда меня била. И слушать не хотела, что я ей говорю. До полуно́чи* надо мной измывалась, я уже и сознание терять начал. Не помню потом, что было, урывки одни, будто несколько дней сразу вижу. Хорошо только помню, что потом, как с неделю, наверное, спустя, возвращался со школы и на старую падаль эту наткнулся. Она, как меня увидела, креститься стала. Более она к нам не заходила, не знаю, совесть ли в ней проснулась, или побоялась, что, если вдруг мать меня в один такой её визит убьёт, убийство и на неё повесят. Не знаю.
Снежана подвинула стул ближе, наклонилась и крепко обняла его, бережно поглаживая по голове. Мальчишка горько расплакался себе в рукава, но быстро смолк, утирая красные глаза манжетами, задев один раз белок глаза пуговицей.
В этот раз он уходил неохотно, не торопясь, было видно, что здесь в заставленном продуктами, будто на складе, доме, где полы, как говорят, мылись ещё при Сталине*, ему нравилось, было уютно и куда спокойнее, чем в собственном доме. Продавщица крепко обнимала его на прощание и только и говорила, что он может прийти сюда в любое время, на что девушка кивала и подтверждала сие слова. На это мальчишка кивал, тихо роняя слёзы и не в силах вымолвить ни слова, но на внезапное предложение остаться насовсем от самой хозяйки дома он взглянул на неё измученными глазами, сглотнул и, чуть не плача, закачал головой.
Уходя, мальчишка дрожал и часто оглядывался. Чаю со своей кружки он так и не о́тпил. Беспокоясь за него, как за собственного родного сына, Снежана расчувствовалась ещё сильнее и заревела в полголоса. В чувства она пришла только полтора часа спустя и то только после холодных умываний и целого графина заваренной ромашки. Корвалол девушка давать ей побоялась, ибо помнила, что у продавщицы, вроде бы, было что-то не так с сердцем.
Три дня мальчишки не было видно. Снежана уже было в страхе похоронила его беспокойную душу, но на четвёртый день он сам явился у них на пороге в 8 утра с несколькими большими кусками свиной обрези, котлетами и огромной головой с прикрытыми, будто в приятной дрёме, глазами и мягкой улыбкой во всё свиное хрючево. Открывшая ему Снежана от радости стала целовать гостя в щёки, смущая и балуя его в ласке. Встретили его с восторгом, даже не сразу заметив подарок. Оказалось, что три дня он работал в магазине, пытался осмелиться и забрать свои документы, но струсил и оставил затею на «потом». На вопрос: «Откуда мясо?», он ответил, что сыграл наперёд и в последний их визит не пошёл сразу домой, а забежал к мяснику, который был хорошо знаком с портным, который отшивал на заказ всему району и тайно был влюблён в жену проживающего в многоквартирном доме, где обитал мальчишка, вахтавика; та же, негодная сплетница, тесно общалась со всеми по подъезду, особенно с матерью мальчишки. У мясника он взял разное мясо в долг, якобы невзначай наплёл, что зарплаты совсем стало ни на что не хватать, потому опять набрал съестных долгов, но с наступлением 30-го числа обязательно расплатится. После мальчишка убежал в рынок к другу, который подрабатывал у своего отца торговлей овощей, ягод и круп; у того он почти на коленях просил прикрыть ему спину и на вопросы знакомых соврать, якобы мальчишка взял у него продукты в долг. Друг согласился без раздумий; в долговую книжку липово записали крупы, но с маленькой пометкой, чтобы отец друга случайно не взыскал с мальчишки денег за товар. В благодарность тот отсыпал ему консерв, хотя друг отказывался. По приходу в пустую квартиру он сначала спрятал под кровать то, на что отговорки не нашлось, после принялся за уборку, вымыл полы, подоконники, шкафы и полки, вручную отстирал одежду, ибо стиральная машинка сломалась, а ближе к вечеру сготовил ужин. Как и предсказывалось, мамка пришла раньше, причём на целых три часа и с налитыми кровью глазами; сын же встретил её с улыбкой. На её расспросы он отвечал кратко и по делу, с восторгом рассказывал, что успел сделать за сегодня, минуя поход в гости. Проходя по квартире, она недовольно тыкала пальцем в косяки на пыль или паутину, ругалась и бурчала, что за такую уборку пороть нужно. На суп ответила, мол, слишком жирный получился, но высказалась она нелестными словами, и было их настолько много, что хватило бы на итоговое сочинение*, если бы его писали на матершиную тему, и с каждым её словом мальчишке сильно сжимало нутро, особенно в грудине, всё больше хотелось уйти с кухни, а лучше из квартиры и никогда не возвращаться. Котлеты она и пробовать не стала, только грубо и жестоко отозвалась о них, что таким даже собак стыдно кормить. Окончательно мамка взорвалась из-за стирки; плохо-отжатые от воды вещи немного накапали на пол, из-за чего мальчишка получил такую затрещину, что в ушах звенело часа два, а голова болит до сих пор. После она на него ещё больше орала и по итогу заставила убирать воду под вещами, а после перемывать всю квартиру заново. Через день до мальчишки дошли слухи о своих долгах, что говорило о том, что о них уже точно знает весь подъезд и мамка в том числе. Допросы привели к ссоре, где она напрямую обвиняла сына в том, что все деньги сын спускает на бутылку и уже из-за их нехватки занимает в долг. Он настолько обозлился, что не смог спать следующую ночь, только и ворочался в постели, а на утро, как мамка ушла, собрался, взял мясо с котлетами, что ещё осталось, и пришёл.
Мальчишку усадили за стол, укрыли пледом и всучили в руки кружку с горячим чаем. Беспокоясь, продавщица тихонько спрашивала его о чём-то спокойном и поила с ложечки. На удивление он был весел и бодр, но к обеду его стало потряхивать, знобило, боязно забегали глаза. Он затревожился, занервничал, часто стал оглядываться на дверь, боясь, что в неё вот-вот забьются тяжёлые руки, зазвучит знакомый до боли голос. Постелив чистое постельное, девушка уложила мальчишку, зашторила окно и ушла, велев спать долго и крепко. Уснул он почти сразу, зарывшись носом в одеяло. Снежана, распереживавшись, скоро почувствовала себя дурно и ушла прилечь в другую комнату, думала отлежаться пару часов, а на деле уснула и проснулась только поздним вечером. Умывшись, она прошла на кухню, где застала примилейшую картину: девушка и мальчишка тихо разговаривали по душам, прижавшись к тёплой батарее, иногда поглядывая на телевизор. Впервые он, ничего не боясь, пил горячий чай с кружки и слушал собеседницу внимательно с маленьким восторгом, смотря на её личико с теплотой и любовью. Разговоры крутились вокруг темы семьи, девушка осторожно спрашивала его то об одном, то о другом, не задевая его болезненными вопросами, сама рассказывала про себя и свои беды; оба они вздыхали, тяжко так, горестно, сочувствуя то себе, то друг другу. Наконец, разговор завернул о матери; девушка рассказала сначала о матери, потом о маме, что стала ей милей родной, а потом о тётке; она всё не решалась спросить мальчишку, точнее, не знала, как правильно спросить, но он сам, отпив чаю и вздохнув, тихо поведал:
- Моя мамка - бывший работник интерната для трудных и буйных детей. Не помню, сколько она там проработала, но она ушла оттуда два года назад. Только вот из работы она ушла, а работа из неё нет, так ещё и нервные болезни получила вместе с инвалидностью. Что-то случилось в интернате, точно не помню, мне она ничего не говорит, только орёт на все мои вопросы, мол: «Ты что, не в нашей семье живёшь!? Как всегда ничего не знаешь, недоросль! Заперся у себя, ничего не видит, ничего не слышит!» и на подобии того, только вот с тех пор, как она ушла, она стала сильно подволакивать ногу, на то и инвалидность поставили. Как вспомню, она ж вообще не видела и не видит разницы, между мной и воспитанниками. Считала меня неугомонным, хотя, как помню, я только за уроками и сидел, книжки читал, рисовал, был тише воды, ниже травы. Гоняла меня, помню, по уборке. И ремнём армейским порола с огромной такой бляхой. Главное, в семье никто не служил, а ремень этот откуда-то у нас всё же был. Хуже стало, когда отец умер. Спился и на голову упал. Мне тогда лет 10 было. Мамка отказалась от того, чтоб его в порядок приводили, вот каким его нашли, таким и положили в гроб. Потом все похороны она причитала, ругалась на отца, будто он её слышит, меня по затылку била, если я глаза отворачивал, мол: «Смотри и внимай, каков итог у твоего папаши! И ты таким будешь!», а я не мог смотреть, сил не было. Голова разбита кровь да мясо, лицо перекошено, синее. До сих пор перед глазами стоит, - он отпил горячего чаю, руки подрагивали.
- Но она же сейчас ходит куда-то, - постаралась чуть сместить тему девушка.
- Да, на работу. Она бухгалтер при заводе. Её знакомая туда устроила. Из-за характера. С ней спорить - себе дороже. Они зарплату занижали рабочим, деньги прятали. Когда люди пришли в первый раз жаловаться и разбираться, а это все цеха разом, более трёхсот человек, она на них так орала, что на следующий день сотня уволилась сразу же, а через месяц ещё человек пятьдесят. Все думали, что завод так скоро закроется, ан нет. Набрала мамка со всех городов людей, выдали им квартиры временные, столовую в школе брали в аренду, чтоб рабочие могли три раза в день питаться, пока уроки идут. Без взяток не обошлось, конечно, но по итогу завод стоит до сих пор. Меня мамка тоже хотела в цех направить, как школу закончил, чтоб под боком всегда был, и чтоб деньги мои всегда у неё на виду были и при ней, но я отказался, подал объявление, что работу ищу, а через день мне хозяин позвонил и всё. Я уже скоро второй год как продавец.
- А учиться?
- Хотел пойти, но здесь некуда, а в города мамка не пускает, мол, я там сопьюсь быстрее, что проглядит меня, а тут она хоть следить за мной может, - он сделал большой глоток, чай приятно горячо прошёлся по нутру, остыв в желудке.
- На кого учиться пойти хотел?
- Кхе! На конюха. Или псаря, на крайняк*, - подавившись, ответил мальчишка - У меня дядя, брат отца, конюхом был при большом дворе, уважаемому человеку служил. А близкий друг его был псарём в этом же дворе, там они и познакомились и сдружились. Их господин долгие охоты любил, в соседние области ездили, в Тайгу, в Астрах, а без конюха и псаря там нельзя, знающие люди должны быть обязательно. Мне, как у них гостил, предложили один раз поехать, сам господин предложил, но мамка не пустила, мол: «Одного с вами не пущу, дитё сопьёте!», а с ней поехать отказались, больно она шумная, всю живность распугает. Я видел много раз, как дядя работает, и так мне это в душу впало, что ни о чём другом я и думать не мог. Как он быть хочу. Страшно хочу! - его глаза горели, будто бушующее пламя в лесу, прожигающее всё, до чего дотронется - Только вот он беспокоился, что не смогу; «Больно ты мал» - говорил. И не зря боялся, лошади-то при дворах были огромными, почти под полтонны весу. Какой я им конюх. Я, конечно, надеялся, что вымахаю, буду здоровым, как отец и сам дядя, но прислушался к его словам и стал думать пойти и на псаря. Мамка, как услышала на кого я пойти хочу, сначала обсмеяла меня, а потом наорала, и так орала, что с тех пор о профессии я ей вообще ничего не говорю. Она утверждала, что денег в тех профессиях нет, что идти нужно туда, где платят хорошо и много, а мои идеи - то ребячество, что я, когда пойму сам, работая по этим профессиям, что денег не увижу и зря время потратил, начну спиваться, - он тяжело вздохнул, опустил плечи и тяжело уронил голову, будто лебедь подбитый - Обидно, что у неё на то основание имелось. Дядя-то пил, и пил много. Любил он пить, сам вино делал домашнее, самогон гнал и продавал, а господину своему он всегда лучшее дарил просто так и на праздники. Оба выпить любили, вроде бы хозяин и слуга, а за рюмкой лучшие товарищи, да такие, что за друг друга горой. Не кончилось это ничем хорошим. Здоровье подвело, от цирроза печени* помер, шестьдесят лет ему было. Жена его, синячиха*, к тому моменту уже как семь лет в земле лежала, Богу душу отдала из-за пожара; выпила чуть, закурила и уснула с сигаретой, дядя тогда на охоте со всеми был, узнал о случившемся только когда вернулись. А через год с его смерти умер псарь, да странно так умер. Говорят, услышал он, что в лесу в Тайге, они тогда на охоте были, собака лает, да страшно так, горестно, умирает, поди. Испугался он, что это его собака в капкан попала и верещит. Рванул туда, ни ружья, ни ножа не взяв, спину его только и видели. Пустились за ним искать, вереницей шли, чтоб всех и сразу видно было, нельзя же в Тайге одним, заплутать можно, - он тяжко вздохнул, отпил чаю, глотнув горькой заварки, и поморщился, будто водки выпил, поминал псаря - Нашли его только часом позже. Разорванного, одни кости. Бежали оттуда так быстро, что сапоги с ног летели, скакали так резво, что лошади копытами не касались земли. Так и не поняли, кто его так порвал и куда делся, да и некогда было разбираться, боялись, что людоед ещё рядом ходит голодный. И как он так быстро убежать мог, что его толпа догнать не смогла - тоже не ясно, - он взял сушку, целиком положил в рот и набрал полные щёки чая.
- Бежать пробовал? Ну, от мамки.
Мальчишка закивал, прожевал сушку и пальцем провёл по округе:
- У неё везде свои люди есть. Я ж, когда сбежать пытался, ей записку оставил, дурак. Писал, мол, люблю, буду скучать, не ищи, я к лучшей жизни иду, вернусь, как всё получится. И ушёл. Доехал до окраины на маршрутке на самую её конечную, а там меня уже ждали. Взяли под руки, спросили: «Кто таков?» и к мамке отвезли. Всучили ей меня прямо в руки, она хорошую мать поиграла, поплакала, а дома мне от неё досталось. Больно досталось. Считай, я у неё на короткой цепи, и этой цепью она меня часто хлещет. Всем водителям маршруток с того дня она раздала распечатки с моими приметами и фотографией, чтоб знали, если увидят меня - нужно сразу мамке звонить. А узнал я об этом, когда второй раз сбежать пытался, только в этот раз молча, без записки. Водителю я мелочь протянул, он посмотрел на меня, долго так смотрел, а потом отвернулся. Всю дорогу звонил кому-то, а я внимания не придал. Когда он последнего пассажира выпустил и остался только я, он поехал без остановок, хотя ему махали, показывали, чтоб притормозил и подобрал. Я стал было нервничать, уже думал, что он на бойню меня везёт. Довёз меня до конечной, а там меня уже ждали. Ох, и била меня в тот вечер мамка, людей не стеснялась, прям на улице стегала, думал, и до утра не доживу. Боле я и не пытался бежать, хотя в первый раз у меня бы получилось, если бы не записка. Жалею до сих пор. Кто знает, может уже бы конюхом был.
- Как вышло так, что тебя на конечной поджидали? - с интересом спросила девушка.
- Догадаться было не очень сложно. У нас рядом с домом одна остановка стоит, а к ней только три маршрутки подходят. Как мать нашла записку, позвонила своим людям и попросила выехать на конечные этих самых маршруток. Так и поймали. Во второй раз я с два километра прошёл на другую остановку, на маршрутку, что через наш дом вообще не ходит. Зря, видно, маршрутчик-то меня узнал.
- У меня закончились идеи, - обречённо сказала она и опустошённо затихла, сникла, залила воды в чайник и поставила на плиту греется - И столько людей под её дудкой пляшут. Неужели ни у кого и мысли не возникло, что что-то здесь не вяжется?
- Она всем мелет, что я проблемный и буйный. Всем. И без взяток не обошлось. Считай, моя голова дороже, чем голова самого Главы Города. Меня им ей сдать просто выгодно.
- Кошмарище, - девушка опустошённо глянула в окно - Дурдом.
- Ещё какой. Но не берите в голову. Это не ваша забота.
- Легче от этого не становится, - подала голос Снежана, от чего мальчишка вздрогнул и чуть не увалился с испугу; она сидела поодаль в кресле, устало развалившись в полудрёме.
- Ты сколько здесь!? - унимая взбудораженное сердце, взвился он.
- Почти с самого начала, - она продолжила, широко зевая - Твой голосок так убаюкивает, - продавщица потянулась ногами и руками - Думала, усну прям тут.
Пересев к ним за стол, она приставила ножки к батарее. Чайник скоро засвистел, кипяток мягко разлился по кружкам. Подумав, что одним чаем скудно будет, на скорую руку девушка пожарила мясо с луком и морковкой, нарезала тарелку овощей, натёрла хлеб чесноком, а после расставила тарелки и накрыла на стол. К середине ужина мальчишка взглянул мельком в окно и подскочил, да так резко, что стул опрокинуло. Он боязно взглянул на часы и затрясся, они перевалили за семь вечера. Засобиравшись, он трясся только больше, заикаясь, что-то говорил и причитал. Вытянуть из него хоть одну внятную мысль не получилось. Мальчишка прыгнул в сапоги, нацепил куртку, откланялся и, не застегнувшись, выбежал на улицу.
С пять дней от него вестей не было, а на шестой он объявился на пороге, как ни в чём не бывало, только лицо белее белого, и глаза такие перепуганные, потерянные, пребывавшие в большом шоке. Был он в доме не долго, коротко и по делу рассказав самое важное:
- Вы хоть видели, что у вас на соседней улице творится? - начал он с порога, снимая шапку - Там у вас бабку живьём распяли. Ну, только говорят, что живьём, мол, что-то крови с неё слишком много натекло, будто ещё живую подвесили, что с остывших кровь так не льёт, - сказал он на одном выдохе.
- Какая бабка? Где? - в миг побелела девушка; Снежана почувствовала, что падает от нервов, осела на стул, крепко держась за стол руками, упав невидящими глазами, в которых резко потемнело, в пол.
- Так вот там, - он указал ручкой - У жилых домов за многоэтажками. Люди говорят, что убили. Ну, не сама же она в провода на столбах замоталась. Говорят, было за что, что она скверная страшно была, что внучек убила. Там сейчас «Скорая», участковые стоят, разбираются.
Он ещё что-то хотел сказать, но резко затих, испугавшись грохота упавшей на пол Снежаны. К ней кинулись сразу же, взяли под руки, утащили умываться. Её долго отпаивали горячим крепким чаем, когда она пришла в себя. Еле шевелящимся языком, будто опухшим, она тихо спросила у мальчишки про магазин.
- Хозяин пишет, чтоб мы у всех наших покупателей спрашивали, ищет ли кто работу, - он протянул ей ложечку с мёдом, которую она послушно проглотила - Он ещё писал некоторым нашим, мол, согласится ли кто в магазине том поработать, пока человека не надут. Как я понял, все отказали, мол, далеко и точка непроходная. Мне, пока что, он ничего не писал, но, если напишет, я не пойду. О другом, - он достал из сумки документы и тихо-тихо сказал, будто боясь, что его могут услышать - Я умудрился их из сейфа стащить. Вот сейчас сижу-думаю: «Рано, надо было попозже»...
- Ничего не рано! - перебила его Снежана; она стала потихоньку розоветь, оживилась, заулыбалась, насколько хватило сил - Ты мой умница! Не ходи боле туда, ну его. Как раз хозяина нет, не скоро хватится.
- Так зарплата же скоро, - грустно запротестовал мальчишка - Жалко бросать. Совсем чуть-чуть осталось. Как получу - следующим же днём не явлюсь. Вдобавок, я твои уши и глаза. Хозяин ещё не унялся. А вдруг он придумает что? Если не я тебе напрямую всё расскажу, то кто?
Продавщица попыталась ему возразить, но мальчишка строго отказал ей, упрямившись бараном довести дело до конца, лишь бы уберечь знакомую. После он объяснил свой внезапный уход в прошлый раз и свою долгую пропажу:
- Засиделись мы с вами. Я тогда так испугался, что темно, что и забыл, во сколько в тот день мамка возвращается. Домой летел быстрее ветра. В квартиру пришёл пустую, уже подумал: «Ну всё, хана моей бедной головушке. Мать уже по городу ищет, ревёт кому-то в грудь, и скоро об меня будет мочалить ремень*». Я ещё подумал тогда, что возьму её козыри - как она придёт, встречу её с горячим ужином и улыбкой и спрошу, где она так долго была. Если начнёт говорить, что уже была в квартире и меня здесь не вида́ла, то я прикинусь удивлённым и скажу, что она придумывает, что дома я весь день и её с самого утра не было на жил-площади видно, что она придумывает и воображает. Моя мамка сама так часто делает - говорит, что я что-то придумываю, когда ей это неугодно и невыгодно*. Я эту её часть с моих шестнадцати лет замечать начал, уж больно часто она стала так делать, а потом раз-два подловил её. Не нравилось ей это, но было не отвертеться. А то я думал всю жизнь: «Что это я плохой памятью страдаю, и памяти своей не доверяю?*». Но так вот, - он отпил водички с кружечки - Сготовил я ужин, жду. Час, два, третий, уже за двенадцать перевалило, а её нет. Уж думаю: «Не прибил ли её какой-нибудь рабочий на заводе?», как вдруг она является мне на порог вдрызг пьяная с одним сапогом в руке с другим на ноге. Я уже хотел завести свою речь, как она давай мне щёки целовать и сюсюкать, как маленького. Оказалось, что отмечали они всей бухгалтерией рождение сына у одной из коллег, да так отмечали, что еле расползлись по домам. Мне она таких тёплых слов наговорила, я в жизни такого не слышал. Я расплакался, как она нежно тогда говорила. Сейчас самому себе завидно, ибо утром, когда она проснулась, она на меня наорала и из квартиры выгнала, а мне на работу собираться надо. Так и ушёл по итогу в одной пижамной футболке и шортах в магазин, руки пусты, ничего с собой нет, благо, помимо меня в тот день ещё человек на смене был, хоть магазин открыть смогли. Пожалел меня Головатый, штаны свои притащил, а поверх я рабочую телогрейку нацепил. Хоть как-то я проработал до конца смены. А потом тем же вечером, как вернулся, застал ораву родственников по маминой линии у нас в квартире. Что-то праздновали, я так и не понял что. Мне все эти дни пришлось на них готовить и обслуживать, а поутру переться на работу, я только спать и успевал. Я даже в свои выходные выдохнуть не мог, всё у плиты стоял. Сейчас хоть меня выгнали за продуктами, выдохнуть могу, но беда - не на что брать продукты, денег нет, в долг не дают. Я вот думаю погулять где-нибудь незаметно, по базару ещё раз пройтись, чтоб меня мамкины знакомые увидели, а потом вернуться под вечер и прямо сказать, что продуктов нет, денег нет, в долг не дали. И пусть меня они бьют, пусть на позвоночнике моём пляшут, лишь бы потом отвязались, - он огорчённо и замучено выпил кружку воды до дна.
- Так зачем сейчас куда-то идти? Посиди с нами, поешь хоть спокойно, я супчик вкусный сварила. А как время будет, иди с Богом, - ласково настояла хозяйка дома.
- Не хочу навязываться, - стыдливо отозвался мальчишка - Вы мне и так хорошо помогли. Не хочу садиться на шею.
- Да какая же тут шея? Глупости! Ты наш самый желанный гость. Мы тебе всегда-всегда рады, - ласково так по-лисьи глаголила девушка, будто Патрике́вна* зазывала Колобка.
- Ой, что вспомнила! - встрепенулась Снежана - Сейф-то мы так и не обчистили! А там много что лежит! Пропавшее, правда, не очень съедобное, но уж лучше, чем совсем ничего.
- Предлагаешь мне гостей гадостью накормить? - испугался мальчишка.
- Там не совсем гадость, одни крупы и по мелочи. Сготовишь им то, что посытнее будет, а сам не ешь. Мы тебя и здесь хорошо накормим.
- Ох, не знаю даже, - засомневался он.
- Соглашайся, родненький! А мы подсобим. Будут знать, как на чужой каравай рот разевать.
Отнекивался мальчишка, но скоро сдался; больно упёрты были эти женщины. Собрались быстро. С ним пошла только Снежана, девушка осталась дома приглядывать издалека и готовить.
Управились быстро с две четверти часа, уложили красиво в пакеты и оставили на пороге.
- Не потравятся? - с испугом спросил мальчишка.
- Ничуть. Поболит желудок и успокоится. Не нежные, переживут. Свали вину на водку. Хоть пить перестанут, - спокойно отозвалась Снежана, попивая из своей кружки.
Супчик и правда вышел добротный; наваристый, сытный, полный мяса. Мальчишка прямо разомлел, наедаясь, будто оголодавший пёс, попавший в хорошие руки. В назначенный час он откланялся и ушёл. Снежана горько смотрела в окно, как он уходит, потирая в тревоге руки.
- Не переживай, - набирая петли для вязания, говорила девушка - Справится, ещё увидишь. И вернётся он скоро, не успеешь соскучиться.
- Сердце моё не на месте, - беспокоилась продавщица - Как же он там будет совсем один? Загрызут, бедолагу, только косточки собирать будем, - она смахнула рукавом слёзу - Ещё и магазином упёрся. Вот кто его туда тянет? Зачем так рисковать? Я и без его донесений проживу. Мне лишь бы он жив остался.
- Мужчиной растёт, - затягивая нитки, отвечала девушка - Сам решил за тебя постоять, и головы своей не жалко. Хоть ты ему не мешай, пусть творит, что вздумается. Не будь ему второй мамкой, что за него всё решает, а то он так и будет мальчишкой.
- А всё же неспокойно мне. Если не явится, что делать будем?
- Ждать. Что нам ещё остаётся?
Ждать и правду пришлось, но не долго. Явился мальчишка к ним на порог следующим днём, влетев в дверь всем своим естеством, да так сильно, что чуть погнулись петли. Открывшая ему Снежана чуть не рухнула на пол, когда он вбежал в дверь и замкнул её изнутри.
- Беда! Ой, беда! - забился он в панике, передвинув к двери тяжёлое кресло.
- Убило? - в страхе спросила продавщица.
- Кого? - искренне удивился мальчишка.
- Гостей твоих! Продуктами убило? Всё? Нас сажают?
- Да нет же! - встрепенулся он - Забудь о них, пьяные валяются. С хозяином беда. Спалили нас! Он всё теперь знает, под чисту́ю, всё! - схватившись за голову, он упал в кресло.
- Как узнал? Проболтался?
- Если бы! По глупости узнал. Ко мне намедни* заходил домой Головатый, под вечер, просил штаны вернуть, мол, уезжает он в город. Ну, я и пошёл их искать, а у меня застолье, шум, беспорядок, на всё разорваться не могу. Попросил зайти, негоже ведь гостю за дверью ждать. Пока я ходил, его выпить да поесть позвали, а он и пошёл. Там-то и увидел, что на кухне, что в зале, еду да бутылки с нашего магазина, да так много, что усомнился он, ведь до зарплаты ещё время. Поел второпях, получил от меня штаны и ушёл. На работе следующим днём я его застал листающим мою долговую тетрадь, а после он напрямую меня спросил, мол, откуда у меня такое застолье, если я с магазина даже половины того не брал. Приврал я ему, что гости сами с собой принесли, но он мне не поверил. Как хозяин приехал, а он приехал куда раньше, чем ожидалось, Головатый всё ему и рассказал, ведь такие продукты только у нас продаются и ни у кого более по городу, поставщики подкупные. После мне моя сменщица успела рассказать, что поехали они в твой магазин, открыли, а он пустой. Вспомнил он про запасную дверь, прошёл, а она открыта, ну и сложил дважды два. В сейф нашего магазина глядь, а документов-то там моих и нету. Тут-то меня и поймали. Не успел сбежать, схватил он меня за грудки и к углу прижал, и бил, как собаку, вон, - он задрал кофту со спины на голову, оголяя синяки и большие гематомы, а на шее горячо и больно разливалась алым цветком рана с содранной кожей - Всю дурь выбил, никто не остановил, как вырвался даже не помню, но по зубам получил, как ещё целы остались, не знаю. Вырвался, вылез из куртки, за которую держал, выбежал с магазина и запер своим дубликатом снаружи. Бежал сначала дворами, потом по подъездам прятался, а потом, как стихло, сразу сюда, - его страшно трясло, с уголка рта потекло красным, капая на кофту.
Снежана боязно обернулась на девушку, что остолбенело смотрела на гостя.
- Девочки, что делать-то будем? - начиная заливаться слезами, спросил мальчишка.
- Так, спокойно, - низким голосом сказала девушка, вытянув руку - Пока здесь отсидимся, забьём окна, а дальше видно будет. Пойдём, я тебя обработаю.
Он еле встал с кресла, доверчиво вверяя себя в руки знакомой. Пока та зала́тывала ему шею, Снежана прибила к окнам доски, оставив маленькие щели для обзора. После стали думать, как безопасно провести мальчишку домой, да вовремя, чтоб мамка не бесилась, а пока думали, он стал тихонько плакать. Не хотел возвращаться домой, всё молвил: «Пусть лучше я здесь сгною, пусть в стене вместо дерева буду дом держать, пусть на улицу носа не кажу до конца жизни своей, лишь бы не обратно, лишь бы не в квартиру гнить и ломаться». Его всё боле и боле трясло, пока он в припадке не упал без сознания на пол. Перепугавшись до смерти, хозяйка дома и Снежана отнесли его на кровать отсыпаться; девушка осталась рядом присматривать, а продавщица убежала рыскать в домашней аптечке. Через четверть часа он сам пришёл в себя, первое время даже не понимая, как оказался в чужом доме и в чужой постели, а как вспомнил, вновь разрыдался. Девушка прижала его к груди, утешая и баюкая, как сына родного. Прибежавшая на плач продавщица помогла ему подняться и осторожно перейти на кухню. Там, ожидая кипяток, девушка сидела напротив мальчишки, держа его за руки и мягко вытирая тому слёзы. Отпаивали его едрёной горячей смесью «мёд-имбирь-лимон*», а после всучили в руки кружку чая с лимоном и вазочку с сушками. Укутавшись в тяжёлые советские пледы, тройка примостилась к батарее; Снежана включила телевизор, листая каналы, наткнулась на какой-то семейный сериал о жизни жены и матери, которая упахивалась на работе, а дома получала тумаки за то, что не прибрано и нет горячей еды, хотя женщина только вернулась. В нервном переживании мальчишка всё никак не мог успокоиться, всё дрожал, часто лил слёзы, но скоро уснул от усталости. Проснулся он только ближе к полночи от запаха чего-то горячего и вкусного. Бережно усадив его за стол, Снежана стала расспрашивать о самочувствии, поцеловала ему лоб и потрогала щёки. Поздно отужинав, собравшиеся молча уставились в стол, не в силах высказать хотя бы примерные дальнейшие действия. Мальчишка первым подал голос, хрипло и тихо изъявив желание откланяться. Перепуганные женщины стали уговаривать его остаться, но он настоял на своём, выдвинув весомый аргумент о том, что мамка уже наверняка весь город на уши подняла, и будет хуже, если он не явится в ближайшие часы. Расцеловав на прощание ему щёки, женщины, скрипя сердцем, отпустили гостя домой. В окно они смотрели, как он уходит и часто оборачивается. У конца улицы он замер лицом к ним, постоял так недвижимо с четверть часа, после повернулся и побрёл дальше.
Его не было чуть больше суток. Явился он на порог в третьем часу ночи с громким стуком. Открывшая ему Снежана вздрогнула и чуть не закрыла дверь перед его носом, но удержалась. Мальчишка стоял перед ней бледный с бешенными тревожными глазами, явно в помутнении рассудка, в коем он был точно без сомнений. Его молча впустили, сготовили чаю, но он отказался, помотав головой. Девушка, подумав, подогрела молока на плите, налила в кружку, взяла два ломтика белого утрешнего хлеба, ещё мягкого, и протянула ему. От одного только запаха у мальчишки загорелись глаза, он бережно взял предложенное и махом съел и выпил до последней крошки и капли*. Он явно был страшно голодный. Как бы ни тянули из него женщины вести, ни слова за всю ночь, а после и утро он так и не вымолвил, только сидел, прижавшись ногами к батарее, и крепко по-сыновьи обнимал то хозяйку дома, то продавщицу, будто боялся, что они уйдут и оставят его одного в доме, к которому он ещё не привык и дальше кухни и спальни не уходил.
К обеду мальчишка соизволил откланяться. Сердце его успокоилось, глаза смотрели ясно и живо, к щекам прилила кровь, даже румянец появился, но лицо выражало безмерную тревогу, его потряхивало. Он молча встал из-за стола, поклонился и собрался надевать сапоги, но Снежана взяла его за плечи и попыталась усадить обратно, а девушка шутливо погрозила кухонной лопаткой, что без обеда никуда его точно не отпустит. Перечить он не стал, да и сил не было сопротивляться сильным женским рукам, что, хоть и сильно и где-то даже больно, мягко и любя опустили за плечи обратно на стул. Пока котлеты жарились, продавщица всё не унималась и пыталась разговорить мальчишку, даже попробовала сыграть в «Ку-ку», как с младенцем, но плодов это не дало, мальчишка сидел перед ней, как кукольный, иногда на её попытки роняя горькие слёзы, видя, как она старается, но не в силах вымолвить и слова. Испугавшись, что причина может быть извне, Снежана попросила его открыть рот; все зубы и язык оказались на месте, пощупав горло, она убедилась, что гланды тоже целы. Наконец, она больно ущипнула его за щёку, получив на то тихое «Ай», что буквально говорило о том, что голосовые связки в порядке. Более добиться от мальчишки не получилось. Обняв его голову, продавщица бережно прижала его к себе, гладя по волосам и осматривая макушку, боясь, что ему могли хорошенько приложить голову, из-за чего он просто забыл, как нужно говорить, а то и хуже. Голова оказалась целой.
Вкусно отобедав котлетами с толчонкой*, женщины стали разговаривать о другом, тая в глубине сердец крохотную надежду, что мальчишка заинтересуется и тоже присоединится к разговору, но тот лишь медленно маленькими глотками пил молоко с полулитровой кружки* и слушал, часто поглядывая на улицу сквозь доски. Хозяйке дома внезапно показалось, что сейчас он, на удивление, медлит, о чём она спросила его напрямую, мол, хочет ли он теперь куда-либо пойти, на что мальчишка покачал головой.
Пробыл он у них до самого вечера, помог лепить вареники, отстирал бельё и сам сварил компот из яблок, за что сама хозяйка поцеловала его в щёчку, от чего та налилась румянцем. Уходил нехотя, долго откланивался, долго одевался, сапоги перепутал местами, медленно снял и так же медленно надел, как положено. Тянул время, как мог, не желая выходить за порог ставшего любимым дома. Но пришлось. На улице он крутился то там, то сям, будто не зная, куда себя деть. Потом сел на лавочку и посидел на ней с два часа, пока не стемнело и не похолодало. Снежана отпрянула от окна и пошла хлопотать по дому ещё тогда, когда он ходил кругами, а как увидела, что спустя столько времени он сидит на лавочке, как пёс, ждущий у подъезда любимую старушку, что его кормит, кинулась к двери его звать. Но стоило ей выйти и окликнуть его то раз, то два, как мальчишки след простыл, будто и не было.
Ни на следующие сутки, ни через них на пороге дома он так и не объявился. Снежана только и успевала от нервов заливаться графинами ромашки и уже косилась на Корвалол; девушка писала на его адрес письма, но отправлять боялась, вдруг их перехватят, поэтому держала при себе. Погода стала потихоньку налаживаться; один раз в особенно хороший денёк продавщица уже было хотела сама пойти к мальчишке, благо адрес знала, но девушка остановила её и не зря, к обеду разыгралась такая буря с ливнем и грозой, думали, что стёкла повыбивает, а крыши сдует. Неделя минула, другая, погода угомонилась окончательно, но мальчишка ни разу боле не пришёл, не постучал, не явился.
Одним днём со Снежаной случилась истерика. Она с самого утра, проснувшись, ходила из комнаты в комнату вне себя от горя, заламывала руки, причитала, часто плакала, пока к обеду не свалилась без сил в кресло на кухне, подвывая подбитой собакой. Успокаивала её девушка как могла; то подносила кружку с чаем, то отвар из ромашки, то одеялом укроет, то заговорит, но на всё продавщица реагировала отчуждённо, отворачивала голову, бралась за сердце, кружку, если и брала, то потом ставила на первую попавшуюся полку, столик или вовсе на пол, одеяло ослаблено стягивала с себя одной рукой, на вопросы и уговоры не отвечала вовсе. Её плачущую девушка укрыла пледом, присев рядом на стул. Она гладила бедную женщину по спине, говорила что-то ласковое, и сама чуть не плакала. Поесть горячего Снежана отказалась, всё заливаясь и заливаясь горем.
- Снежанка, ну не пугай ты меня, - губы девушки поджались, глаза намокли, её голосок дрогнул; дрожащее вздохнув, она стала умолять, вот-вот готовая сорваться, бросить полотенце на стол и уйти в спальню плакать от самой большой безысходности - Поешь, пожалуйста. Я прошу тебя, хотя бы ложечку. Хочешь, я тебя кормить буду? Хочешь, чаю сделаю? Только скажи, что ты хочешь, я тебя прошу, ты меня убиваешь. Хочешь, к Антону сходим, только поешь, я тебя прошу!
На последнем предложении продавщица затихла, плавно подняла голову, взглянула на девушку такими глазами, будто только проснулась, но ещё головой не до конца пришла в себя. Девушка тут же взяла тарелку в руки, помешивая в ней ложкой.
- Пойдём? - тихим охрипшим голосом спросила Снежана.
- Пойдём, пойдём. На, открывай рот, - протянула та ей ложку.
Она съела что-то горячее с ложки, даже не понимая, что проглотила.
- Искать пойдём? - её глаза потихоньку стали оживляться.
- Пойдём, пойдём, моя хорошая. На ещё ложку, - девушка кормила её потихоньку, чтобы та не подавилась.
И так ложечку за ложечкой Снежана съела целую тарелку и два ломтика хлеба. Собрались они быстро, наскоро заперли дом и пошли по адресу. Продавщица от нетерпения постоянно убегала куда-то вперёд, от чего девушке вечно приходилось искать её глазами. У подъезда, пока хромая остывала на лавочке, Снежана крутилась у железной двери, прожимала кнопки и с содроганием слушала трели, в ожидании ответа на звонок. Она звонила в одну и ту же квартиру без малого дюжину раз, пока с первого этажа не открылось окно. Из него показалось безобразное пропитое лицо, которое хрипучим своим женским голосом некультурно спросило, мол, зачем гостья звонит. Снежана слёзно попросила открыть им дверь, на что пропитое лицо коротко уведомило, куда ей с этой просьбой нужно пройти. Встав под самым окном, продавщица прижала руки к груди и умоляла открыть дверь, пока вовсе не упала на колени, но на неё наорали только больше, да такими словами, что обе женщины слышали впервые, но сразу поняли, что в приличном разговоре такое использовать точно нельзя. Наконец, Снежана встала, чуть потопталась, примерившись, и со всей силы прыгнула на окно, уцепившись руками за подоконник. Пропитое лицо только и успело зайти за створку окна, чтобы его закрыть, как продавщица уже подтянулась, махом залезла в квартиру и побежала егозой в коридор. Оттуда под вопли открыла квартиру, юркнула из неё, спустилась по ступенькам и изнутри открыла подъездную дверь. Девушке она только кивнула, мол, заходи, на что та поднялась тут же, ошарашенными и восхищёнными глазами смотря на неё стойкую и решительную, готовую идти напролом, если понадобится.
На этаж поднялись они скачками, насколько было возможно. С первого этажа ещё возмущалось пропитое лицо, но скоро умолкло, хлопнув дверью и громко закрыв её на ключ на два оборота. Снежана, дрожа всем естеством, постучала трижды. По ту сторону молчали. Она постучала ещё раз, только громче. Опять молчат. Она стала долбиться кулаком, но ответа так же не было. Билась продавщица так больше двадцати минут, пока с квартиры напротив не открылась дверь. Толи бабка, толи женщина неопределённого возраста стала возмущаться, мол, «Ходют тут!», как вдруг замолкла на секунду, покосилась на дверь недобрым глазом и нахально спросила:
- Вы к кому это там? Чё те надо? Собутыльницы, чтоль? От Скворцов - скотобаза! Не уследила мать, всё-таки, нашёл себе! Токма* уехала, а он прост*туток домой тащит!
- Я те щас голову разъ*бу! - со страшным рыком кинулась на неё Снежана, да так, что та еле успела закрыть дверь, ибо не успей, удар, прокативший по всему подъезду громовым рокотом, пришёлся бы по её лбу.
За дверью кричали что-то несуразное, матершиное. Продавщица мигом вернулась обратно к нужной квартире, громко постучала, зовя надрывающимся голосом:
- Тоша, открывай! Это Снежана! Открой, пожалуйста, мы за тобой!
- Может он ушёл? - девушка обеспокоенно глядела на квартиру напротив.
- Куда? У него только у мамки ключи, - она не уставала бить дверь, хотя рука потихоньку краснела.
- А как она уехала тогда? Да и будь он там, сразу бы подал голос. Пошли домой, - она стала потихоньку спускаться по ступенькам.
- Без Антона не уйду! - она ударила дверь ногой, от чего нос башмачка чуть продавило во внутрь.
- Пошли, говорю! У него и так проблемы щас будут, мы только хуже сделали! Сейчас мамке его позвонят, она сюда на аистах прилетит.
- Пусть звонят, - продавщица повернулась к ней всем корпусом и чуть наклонилась вперёд грудью - Я ей всё выскажу. Над ребёнком так издеваться, это ж надо!
- «Ребёнку за двадцать лет, япона мать», - подумалось девушке, но она промолчала на счёт этого - Давай к гостям пойдём. Расспросим, может они его видели. Не помогут, тогда сразу к заместителю города заявление о пропаже человека писать. В газету напишем. Пойдём, сказала!
Поколебавшись, Снежана ещё раз постучала в дверь, всплакнула и горько, прильнув щекой к обивке из кож.зама, сказала, будто по ту сторону он её слышит:
- На кого ж ты меня оставил, Тоша?
Утираясь рукавом и прерывисто выдыхая во вновь начинающемся плаче, она спустилась по ступенькам к девушке, держась за поручень.
Выходили из подъезда они шустро. Пошли по другой дороге через детскую площадку, как вдруг увидели, что к подъездной двери, где они только что были, подъехала служебная машина с людьми правопорядка. Ускорив шаг, женщины в последний раз взглянули на дом и завернули за угол.
На площади пустовало. Редко кого можно было увидеть, люди, будто птицы, быстро появлялись где-то поодаль, потом исчезали за домами, кто-то останавливался на чуток, но, перекинувшись с кем-то парой слов, пропадал из виду; только бабушка, сидящая на раскладном пластиковом стуле, вязала спицами носок, а перед ней на картонке разложенные изделия пестрели разномастными цветами, будто красивая палитра с красками, только вязанная. Пройдя к повозкам, женщины осмотрелись и обомлели. За ними не было ни одного гостя. Никто не ходил, никто ничего не варил, никто не переговаривался через окна, хотя расстояние позволяло. Люди будто ушли куда-то, бросив повозки и утварь. Снежана бегло по-хозяйски зашагала то туда, то сюда, ища хоть одно лицо; звать кого она боялась, поэтому только искала глазами, воровато заглядывая в окна. Девушка проковыляла поодаль, зашла за богатого вида возок, озадачено встав перед чем-то на подобии курятника. Двери там не было, узкий проём чернел гнетущей тенью. От него повеяло чем-то гнилым, кислым, будто кто-то скоропостижно сдох и скис под жарой, но ожил и шумел, шурша чем-то бумажным. Зажав нос, девушка подошла ближе, заглянула и вздохнула от ужаса, сразу же побелев лицом. В строении на сене сидела её тётка. Она рвала огромный альбом, заглатывала листы беззубым ртом, давилась, подвывая, рвала мельче; руки её были измазаны кровью, съеденные по самые бёдра ноги царапали обломанными костями ей пальцы и запястья, от чего она стучала по ним изъеденными измятыми сапогами, во злобе она оторвала от одного подошву. Пустые её глазницы сочились, на них слетались голодные мухи и оводы. Разбитая на осколки рамка валялась в углу, на ней погрызенный кулон, от чего портрет на нём будто плакал. Футлярчик пустой и разломленный надвое, как разорванный волками охотник, лежал пластом прямо у ног девушки; зубки с него тётка съела, как конфеты, давясь и царапая себе горло. Курица, совсем обессиленная и замученная болезнью, лежала рядом с тёткой на сене, уложив голову на зоб. Она ещё дышала, слабо, безутешно, редко открывая один глаз и тут же закрывая. Вдруг тётка подняла голову, переполошив мух, от чего те взлетели роем и стали кружить вокруг неё; она повела носом, принюхиваясь и жуя листы, будто старая больная коза траву.
- Мышка, - обратилась к девушке тётка неожиданно ясным и нежным голосом, тем самым, когда в последний раз она просила помочь, потому что потёрла глаза перцем; она не открывала рта, когда говорила, голос будто шёл из самого её прогнившего горла, словно она проглотила кассету и случайно нажала кнопку какой-то косточкой - А когда ж нас у врача примут? Не знаешь?*
Нутро девушки сжалось так болезненно, что она всплакнула вслух, осознавая, что тётка даже не понимает, что происходит, не понимает, что нет никакого врача, нет никакой больницы, не будет никакой помощи, но она всё ждёт и надеется прозреть, не понимая, что глаза ей давно выели мухи.
- Солнце моё, почему же ты молчишь? Неужели очередь совсем не продвинулась? Ох, да ты плачешь! Не плач, моя милая, ничего страшного не произошло, - она протянула к ней изрезанную руку, пытаясь утереть девушке слёзы, утешить, но не смогла нащупать её лица - А знаешь, пойдём-ка домой. Я глазки ромашкой протру или чайным пакетиком, и пройдёт*. Пойдём, душа моя, - она попыталась встать, но обломанные бедренные кости захрустели и посыпались мелким крошевом - Ох, что-то я совсем сил лишилась. Мышка, сходи старой больной женщина за водой, пожалуйста, Вот, возьми кружечку, - тётка протянула ей перевёрнутый человеческий череп без нижней челюсти и с обломанными зубами.
- Хорошо, - тихо плача сказала девушка, белея на глазах, взяла череп с её рук и пошла за водой.
В бочке она обмыла его, набрала чистой воды с колонки и пошла обратно. У самого порога хромая почти обронила отяжелевший череп, но удержала, трясясь всем естеством. Тётка живьём ела белую курицу, держа ту за лапы и болезненно опухший зоб. Она жевала её беззубыми дёснами, перемалывая ей косточки, общипывая от перьев, но не в силах как следует укусить. Курица билась крыльями, хрипела, пока не повисла головой на обмякшей шее, безутешно махая целым крылом всё тише и тише, будто на прощанье.
- Тёть. Вы... Что же это вы? - слёзы лились горьким градом по щекам, падая прямо в воду.
- Ох, мышка, вовремя же ты. А меня тут угостили. Разговорились с доброй женщиной, она-то и поделилась. Пирожок с яйцом и луком. Вкусный, язык проглотишь. На вот, я тебе отломлю, - тётка цепко ухватила курицу за голову, провернула, потянула и оторвала прямо с шеей.
Кровь хлестнула на сено. На протянутой руке бельмо последний раз моргнуло и затянулось плёнкой.
- Возьми. Поешь, тебе силы нужны. Умаялась ты, чую. Поди, за день и маковой росинки не было. Поешь, раздели со мой обед, - ласково так тётка говорит, да всё голову ей куриную протягивает.
Будучи вне себя от горя, девушка подошла к женщине, взяла предложенное с её руки и села рядом на сено. Взамен та протянула ей воду, которую тётка спокойно выпила прямо из черепа, потом вернула со словами:
- И ты отпей, промажь горлышко. А то голосок совсем сиплый, еле тебя слышу.
Девушка, в её глазницы глядя, не смея отказать, послушно отпила воды из черепа, чуть порезав губы об острые края зубов. Беззвучно плача, она укусила куриную голову за гребень, пока тётка жевала тушку. Потихоньку теряя сознание, она смотрела прямо на женщину, не смея отвести глаз; ей было жалко тётку, жалко до одури, до слёз, хотелось обнимать её, просить перед ней прощения на коленях до изнеможения, рвать на себе волосы, целовать ей руки и прикладывать их к своему лбу. Она умирала от осознания, что во всём происходящем только она виновата, что помочь ничем не может, корила себя, что тогда взяла её за руку и отвела на площадь; поедая гребень, винила себя и искренне молилась, чтоб тётка ушла тихо, быстро, без боли и без слёз, со сне или в подобии сна. Помятую со всех сторон тушку тётка, наконец, отставила. Девушка вновь протянула ей череп, который в этот раз женщина осушила до последней капли.
- Вот спасибо, доченька. Уважила старую женщину. Дай-ка я тебя поцелую, и пойдём домой, - она слепо протянула к ней руки.
Дрожа от страха, та наклонилась к ней. Тётка крепко ухватила её костяшками и фалангами за личико, расцеловала ей сначала лоб, потом щёки, покрывая лицо кровью, затем что-то негромко прохрипела и упала замертво. Наконец, вздохнув полной грудью, девушка страшно разревелась, опустившись на неё руками и лбом; она обняла женщину, приподняла, от чего голова у неё оторвалась с позвонками шеи, качала её на руках, заливалась, пока в постройку не забежала перепуганная Снежана, которая почти потеряла сознание от увиденного, но удержалась на ногах, отцепила от костей плачущую, подхватила под руки, затем взяла на руки и убежала с ней, пока их не услышали.
Дома уже продавщица отпаивала девушку чаем и ромашкой, пока та сидела за столом тряпичной куклой, у которой из каркаса только толстая железная проволока в спине, от чего голова на шее и руки повисли. По приходу домой Снежана отмыла её в ванной под горячей водой, где она потихоньку перестала плакать, только подвывала, как придавленная собака; губы и щёки, будучи то белыми, то прозрачными, то вовсе синими, стали снова наливаться кровью и розоветь, в отличие от рук, которые она мёртво сжимала в кулаках, от чего продавщице пришлось заливать их горячей водой, дабы отогреть. Ни на что девушка не реагировала, пила только с ложечки мелкими глоточками, еле дышала, несколько раз теряла сознание без видимой причины, часто отключаясь головой прямо в руках Снежаны. К пяти утра продавщица, наконец, приведя хозяйку дома в чувства и убедившись, что она полностью при своём уме, осторожно встала из-за стола, но тут же обмякла и упала в обморок. Обессиленная девушка встала рядом с ней на колени, попыталась разбудить, но сдалась, укрыла её пледом и положила подушку под голову. Она мелкими шажками прошла в спальню и, наконец, разжала руки. В одной лежали два засохших пальца, отпавших от руки женщины, а в другой волосы с куском кожи, которые отлепились от черепа.
- Тётя, мы дома, - тихо проговорила она, завернула останки в платочек с земляникой и спрятала под кровать, потом вернулась на кухню, легла рядом со Снежаной и тотчас уснула беспокойным сном.
О том дне они больше не говорили, даже мельком. Пытались, но тут же вспоминали, чем это закончилось, от чего то падали в обмороки, то плакали.
Прошло время. От Антона ни слуху, ни духу так и не поступило. Девушка всё же рискнула и послала по его адресу письма, но, не получив на них ответа спустя полмесяца, засобиралась идти в газету писать известие о пропаже человека. Там ей отказали, поскольку женщины знали только имя, возраст и адрес пропавшего, даже фотографии его у них не было. Расстроенные, они ушли домой, и просидели по разные углы до самого вечера. В расстройстве чувств Снежана часто бегала к окну его высматривать, особенно в непогоду, когда ливень бил страшный, а облака громыхали таким рокотом, что тряслись окна; она надеялась, что Антон напугается и прибежит к ним, лишь бы не быть одному. Она готовила ужины, специально чуть больше, чем женщины на двоих съедали, ставила третью тарелку на стол пустой, чтоб, когда он придёт, наложить ему горячего. В маленькой кастрюльке она грела молоко на плите и наливала в большую кружку, потом ставила на стол и накрывала чистым вафельным полотенцем. Ни в один из вечеров он не казал и носа, молчал на письма; пустая тарелка после ужина убиралась, молоко выпивалось на пару. Так неделя минула, другая, погода угомонилась окончательно, но мальчишка ни разу боле не пришёл, не постучал, не явился.
Глава VII - Гори сарай, гори и хата.
Глава VII - Гори сарай, гори и хата.
- Расскажи ещё что-нибудь про того мужика, - как-то за завтраком попросила продавщица; лицо её было серо, она помешивала в кружке сахар, понимая, что, скорее всего отдаст его девушке, ибо и вид и вкус его и запах тошнил; аппетит ещё со дня ухода мальчишки ушёл с корнями, есть приходилось через силу, и то только жидкий куриный бульон и молоко.
- Кого? - непонимающе посмотрела на неё девушка.
- Ну, того кренделя, что водяного обманул. Он ведь явно много тебе рассказывал. Один жил, как я поняла, а такие люди очень поговорить любят, даже те, кто по жизни молчал много.
- Них*я ты вспомнила, - не стесняясь в выражении, низким уставшим голосом ответила хозяйка дома; нагрянувшая в этот день пасмурность давила на голову, сердце и лёгкие, от чего дела шли плохо, настроения никакого, с самого пробуждения хочется спать - Я уже и забыть успела. И про площадь уже забыла... Даже не помню, когда мы там были в последний раз.
- Погоды никакой, не думаю, что там что-то было. А про рассказчика твоего я вспомнила, потому что чай мешала. Ты рассказывала, что обиженный водяной провинившуюся девушку головой в кружку затянул.
- Да не было никакого рассказчика, - призналась она, отламывая кусочек сладкого сухарика - Мне ещё мама моя эту историю рассказала. Любила я её очень, постоянно картинки рисовала, как водяной в воде сидит, а на берегу человек стоит и то зайца, то кость в руке держит. Но я и тогда понимала, что это не более чем поучительная сказка. Рассказывать гостям мне больше было нечего, решила рискнуть. И поверили же. И ты поверила. Значит, не зря рискнула, - она положила кусочек на край стола; ворона, которую в последние дни было видно крайне редко, если было видно вообще, подняла голову, примерившись к вкусности чёрным глазом; чуть погодя она взлетела, на лету схватила со стола сухарик и улетела обратно в свой угол, где она обитала теперь постоянно.
- Ну, ты и врушка, - округлила глаза продавщица - А так сказывала, будто сама всё своими глазами видела.
- Этого-то я и боялась. Рассказ-то от лица рассказчика шёл, боялась, что заметят, поэтому пришлось выкручивать и говорить, мол: «Мой рассказчик то...», «Мой рассказчик это...».
- А домик? Тот покосившийся. Он чей?
- Да ничей. Не жил там никто толком. На него даже документов нет ни у кого. Аварийная постройка, вот-вот рухнет. При моём детстве ещё более-менее в нормальном состоянии был, но выкупать и обустраивать выходило куда дороже, чем купить готовую квартиру больше раза в два этого домика. Так и стоит бесхозный. Алкаши там иногда пили, дети игрались, вот сейчас куры там сидят. И никто не против. Только боятся, что свалится кому-нибудь на голову. Снести не хотят, дорого, шумно, улочка тоненькая, задеть здания легко, пыли столб будет, да и техника не пройдёт. Не кувалдами же их бить.
- Мда, непорядок, - протянула продавщица.
Девушка взглянула на часы, потом в окно на блестящую лужами улицу, которую сладко баюкало чуть выглянувшее солнышко тёплыми лучиками.
- Так, давай собирайся. Наводи марафет, я тебе свою одежду дам.
- Таки к чему спешка?
- К площади пойдёшь. Узнаешь о последнем задании, купишь овощей, я супчик сварю, ну и прогуляешься чуток, хоть воздуха вздохнёшь.
- А ты? Тут в четырёх стенах останешься?
- Моей ноге совсем плохо, я даже встать не могу, сама же видишь. Я тебя только тормозить буду. А так хоть спокойно походишь по улицам. Скоро за воду, свет, газ платить, а нечем. С концом условий золото обещали, это наш единственный выход.
- Может тебя к врачу записать?
- Можно. Тогда я тебе ещё паспорт и ПОЛИС дам. В кармашек кравчучки положишь и пойдёшь. Платье я тебе выдам, платок свой повяжу, но в обуви пойдёшь своей, у меня пара единственная. И, как пойдёшь, припадай на одну ногу, мол, хромаешь. Ворона с тобой будет, на случай чего, - птица покрутила головой, притихла, боле не стуча сухариком.
- Я ещё к Тошику на квартиру схожу, - быстро и трепетно сказала Снежана - Сердце моё не на месте, видать случилось чего. Боюсь за него страшно, места себе не нахожу, видишь же.
- А если хозяин там?
- Урою п*****са! - зло с гневным рыком заговорила продавщица горлом, нутром, будто в ней резко проснулись голодные озлобленные волки - Топором забью, не побоюсь последствия!
- Ты не горячись так, - испугалась за неё девушка - Разберись сначала, что да как, а уж потом по ситуации руби.
На том и порешили. Ушла продавщица быстро, бегло, постоянно оглядываясь. Ворона всё так же сидела тихо, на просьбы и вопросы не отвечала, зашуршав сухариком только через четверть часа, как Снежана ушла. Вернулась она рано ещё до обеда, вся всклокоченная, белая, зарёванная и с одним башмаком. Девушка испугалась, что её хозяин магазина смог найти и уже успел побить, но продавщица и слова сказать не дала, взревев на пороге раненной лисицей, отчаянно грызшей себе ногу, застрявшую в капкане.
- ОЙ-КА! Беда-то какая случилааааааась! - слёзы гроздьями катились по горячим щекам; она завыла горьким плачем, как обезумевшая от горя собака на привязи у погоревшего дома.
- Что случилось!? Рассказывай давай, а не реви! Сейчас «Скорую» вызову!
- Не надо «Скорую»! - утиралась она рукавами - Ой-ка, горе-то, горе! Мужчина тот, видать, совсем головой тронулся! Требует, чтоб мы дома жгли! Чтоб ничего из них не брали, заперли и подожгли! До углей! Дотла! Дотла!
Девушка в онемении смолкла, застыла, крупная бусина покатилась по щеке и звонко упала на пол. На вопли сбежались перепуганные соседи. Отмахнувшись от них фразой: «Хозяин всё никак отстать не может», девушка громко хлопнула дверью и наглухо заперла на все замки.
Чайник вскипел быстро. Кипяток мягонько разлился по кружкам, сразу окрасившись от заварки. Продавщица чуть успокоилась, но всё ещё была на взводе и в сильном волнении. От чая только затошнило, она добавила с пять чайных ложек сахару с горкой, чтоб перебить его вкус и стала нервно помешивать.
- Ну, - девушка поставила чайник на деревянную разделочную доску посередине стола - Рассказывай. Всё дословно говори, и чтоб без упущений.
- Да что ещё говорить? - горестно спросила продавщица - Пришла я на эту площадь, а там тишь, нет никого, спросила кого-то, мол, где все, а тот лишь плечами пожал и ушёл. Подошла к бабушке, хорошенькая такая, сидела у края, носочки вязанные продавала и сама сидела со спицами. Спросила её, а она давай мне в сердцах и чуть плача рассказывать, что главный их, гостей, сказал, что теперь те, кто все прошлые задания выполнил, должны дома свои сжечь у них на глазах. И чтоб ни одной вещи оттуда не брать. Только ключ при себе, чтоб дверь снаружи закрыть, и всё, а потом этот ключ себе на шею повесить и носить. Народ сразу взбушевался, кричать стал, что нельзя так делать, соседние дома погорят, квартиры обвалятся. Да кто ж их слушает? Задание одно и для всех, остальное - как получится. Это почти цитата, так ещё и плечами пожал, - она мокро всхлипнула носом - Его как подменили. Ну чем ему дома насолили? Продать же можно и дело с концом. А так ведь люди погибнуть могут. Так самое страшное, что у этой бабушки внучка девяти лет наслушалась этого идиота, пошла и включила газ на кухне, а потом выключила и свечку зажгла. Полквартиры опалило, соседи «Скорую» с полицией вызвали. Бабушки тогда в квартире не было, в магазин ушла на полчасика, а по возвращению её такое ждало. Девчушка жива осталась, но ожоги страшные, в больнице. Все и причитали только, что ещё повезло, что газа мало было, стены устояли, а то дом бы пополам сложился. К гостям пошли, хотели жалобу писать, чтоб их выгнали в шею из города за подстрекательство, на что мужчина этот вышел к ним, выслушал от и до, а после заявил, что данная ситуация не под их ответственность, что он сожалеет о случившемся, но в том, что произошло, нет их вины, ведь они отвечают только за тех, кто выполняет и остальные задания тоже. Что все, кто хочет выполнить последнее, должен оповестить гостей и провести их к месту, чтобы те вовремя смогли затушить пламя. Ситуацию он не сгладил, на него только больше народ обуял. Уже рвать хотели, как его за плечо наш заместитель главы города схватил и уволок куда-то ругаться. А он-то сам никакущий, только после болезни, лица нет. Рвал и метал, говорят, всем слышно было. Что в итоге порешили, бабушка не услышала, но ушёл заместитель от него нервный, злой, костяшки сбиты, видно, избил он гостя. Так ведь за дело, жалко его не было. Поделом!
- Бредятина, - девушка царапала себе пальцы от переживания - И чем закончилось в итоге?
- Бабушка сказала, что гости за свой счёт помогли починить квартиру, насколько это было возможно, но всё равно полному восстановлению она не подлежит. Мужчина пообещал, что в скором времени он подыщет и купит ей новую квартиру или домик. И это всё в качестве извинения за случившееся, ведь, не смотря на то, что ответственности за это он не имеет, он всё равно испытывает вину за случившееся, поскольку, возможно, изначально выразился недостаточно внятно и не уберёг людей от рисков. Поговаривают, что нифига ему не стыдно, а запугали. Сложно, мол, верить провинившемуся человеку с подбитым глазом. Жилплощади она всё ещё дожидается, потому и продаёт вязание. Сообщила так же, что сбор на площади перенесли на двадцатое число, дальше не знаю, я сбежала. А по дороге наткнулась на хозяина магазина. Я бегом, а он за мной. Водила я его так по всему городу, по всем улицам. Сама не заметила, как отстал. Даже не знаю, где я его потеряла. И башмачок мой с ним тоже сгинул. Повернула и сразу сюда. Страху натерпелась на жизнь вперёд, - она откусила горбушку белого хлеба; с её глаз снова посыпались бусины - Ой-ка, что делать будем?
Девушка откинулась на спинку стула; глаза её были прозрачны и в полном отсутствии здравых мыслей. Помолчав с пару минут, она ответила:
- Значит так... Сейчас мы с тобой находим какой-нибудь сарайчик старый, латаем его, притаскиваем какую-нибудь мебель, зовём гостей и поджигаем.
- А если поймут? - обеспокоенно спросила продавщица.
- А мы сделаем так, чтоб не поняли.
- Ох, не нравится мне это.
- А мне-то как не нравится, - понуро опустила голову девушка - Но, если мы сделаем так, как они просят, то помрём где-нибудь в канаве от холода. Так что ноги в руки, юбки намотать на кулак и вперёд, пока кто-нибудь не догадался сделать так же.
До позднего вечера барышни провозились со средних размеров сараем, где раньше стояли козы, барашек и курочки. Так, по крайней мере, сказала хозяйка двора. Девушка объяснила ей ситуацию, на что широкополая дама всплеснула руками.
- Ишь, что удумали! Пожар устроить хотите? Да по соломе огонь быстро до моего дома дойдёт, а там вся моя жизнь, мои дети!
- Пожалуйста. Мы очень просим. Иначе мы сами сгорим.
- Нет, нет, нет! - замахала хозяйка двора рукой - И думать забудьте!
- Мы вам заплатим, - обратилась к ней продавщица - Не деньгами, правда. У нас продуктов много есть, мясо, крупы, много хлеба. Мы принесём, честное слово!
Хозяйка двора всё ещё дула щёки, но с прищуром посматривала на неё.
- Сарай у вас и так пустой, нет никого. Да и разваливается. Давайте мы так поможем вам от него избавиться. Новый построить сможете. Выше, шире, краше!
Хозяйка дрова сложила руки на пышной груди и спросила:
- И как же вы собираетесь из этого, - она обвила рукой сарай - выстругать хотя бы подобие дома?
- Так легко! - оживилась девушка и указала на угол двора с барахлом - Вон сколько всего. Вычистим от сена и грязи, постелем старый длинный ковёр, чтоб доски прикрывал. Стойла похожи на комнаты; поставим мебель и двери, какие найдём, вещей накидаем, цветок в горшке поставим. Для вида поставим неработающую раковину и ведро, мыла кусок положим. Дверь подлатаем, крышу застелем тканью. Время есть, успеется.
Хозяйка двора пожевала губами, грозно взглянула в захламлённый угол, поставила руки в бока и твёрдо сказала:
- Чтоб весь мусор сожгли. Девать мне его некуда, никому не нужен, на помойку не вынести. Его даже мой муж, гадость помойная, пропить не смог, хотя пытался. Так что раз собрались, то делайте всё. Тогда и договоримся. И продукты скоро принесите, а я посмотрю.
На том и пожали руки. Воодушевлённые барышни забегали, кто как смог, засуетились; девушка убиралась внутри, выметала и чистила, а продавщица таскала вещи с угла. С мебелью помог старший сын хозяйки двора. К вечеру сарай действительно стал походить на поношенный погодой и временем домик. Весь мусор спрятали в «комнатках» так, чтоб с порога его не было видно. Угол расчистили, граблями собрали щепки, ржавые детали и прочую мелочь. Пока девушка приклеивала изолентой старую трубу под раковиной, имитируя её работоспособность, продавщица сбегала за продуктами; принесла хозяйке три батона, два «кирпичика», мяса кусок, лучка, две упаковки риса, чуть сахара и большой пирог с картошкой и печенью. Хозяйка двора нарадоваться не могла, всё смотрела на чистенький угол и щебетала, какие розы туда можно посадить, пока её сын помогал донести угощение до кухни. Договорились, что около двадцатого числа приведут гостей. Продавщица попросила притвориться хозяйку двора, мол, этот домик она сдавала в аренду, что девушка жила у неё уже около двух лет и что не против, если его сожгут, поскольку на этом месте скоро будут строить баню. Пожали руки и разошлись.
Ближе к двадцатому числу продавщица сбегала на площадь, нагло прошла к повозкам и растрясла гостей о времени. Потом сбегала на квартиру к мальчишке; очень долго стучала, но ей так и не ответили и двери не открыли. Соседи грубо прогнали её, один мужик кинул сапог ей в спину, на что Снежана подобрала его, сбежала по лестнице и была такова.
- К девяти часам сказали приходить, - сбрасывая башмак, с порога сказала продавщица; на второй её ноге была старая галоша на два размера больше.
- К девяти, так к девяти, - ответила девушка, тоненько нарезая сыр - Так же ходить будем или только гостям можно?
- Всем можно. Народ на взводе, мимо ходят, видела, зубы скалят, готовятся. До Главы Города только-только дошли новости, что дома сжигать будут, а он своих людей подослал. Естественно, улеглось всё быстро, гости же золото стругают. Выкупили якобы эти дома, что сгорят. Договорились только, что жечь можно будет только одноэтажные дома, ни одной квартиры трогать нельзя. И чтоб по периметру люди стояли с вёдрами. Безопасности ради. Его заместитель на себе волосы рвёт, орёт, ругается. Так потом мне по секрету из толпы сказали, что его вообще отстранили от должности, причём эти же самые люди Главы Города. А он всё не унимается. Так по итогу опять слёг, сейчас в больнице.
- Ужас какой. Уважаемого человека довели! - она выключила подоспевший чайник, повернувшись корпусом на стуле - А про бабушку?
- Сегодня её не видела, но гости говорят, что домик ей уже куплен. Ты другое послушай, - она надела сапог, туго затянула шнуровку, ибо он был мужским и очень широким для её ножки - Была в доме у Тошика. Дверь мне никто не открыл, в квартире тишина. Я билась туда, как умалишённая, думала, сорву её с петель и сама войду, да соседи не дали. Вон чё кинули, - она потрясла ногой и сапог спокойно слетел, тяжело ударившись о пол.
- Может он всё же уехал? - с надеждой спросила девушка.
- Куда и к кому? Если бы надумал бежать - оповестил бы. Или вообще пришёл бы сюда жить и отсиживаться, а мы бы его спрятали. А потом вообще бы вывели из города. С нами-то ему бы легче было в разы, - она отставила обувь к двери; башмак, галоша и сапог смотрелись рядом нелепо, будто несуразная нелюбящая друг друга семья, где у каждого свой коварный характер, свой заскок и своя гадость на уме - Заглянуть бы в квартиру хоть одним глазком.
- Успеется ещё. Сходим к нему позже, может, получится его застать. Чай будешь?
К девяти утра площадь была забита. Люди протестовали, кричали, умоляли одуматься, но гости заверяли, что все меры предосторожности соблюдены, и никто не пострадает. Пока балаган пытались успокоить, к мужчине лет 40 подошёл крепкий юноша и что-то сказал. Выглядел он плохо, даже болезненно. Серая кожа в конец потеряла здоровую розовизну и мягкость, тёмные синяки, стеклянные глаза. Он больше походил на покойника, умершего в собственной кровати от тяжёлой болезни, которая не давала ему ни есть, ни спать, ни дышать полной грудью. Мужчина кивнул, рукой подозвал гостей. Люди, которые пришли за зрелищем и не вступали в конфликт, заметили, что что-то назревает и спешно стали подходить ближе. Девушка и продавщица подскочили со своих стульчиков, сложили их и пошли к ним по большой дуге, боясь, что им тоже достанется от негодующих и злых граждан.
Потихоньку гости, юноша и другие люди отошли от площади и скрылись за домами. Идти было недалеко, минуты три от силы быстрым шагом. Юноша остановился у старой покосившейся мастерской в один этаж. Видно, он жил здесь все эти годы, не смея тронуть инструменты или закончить начатые пары обуви. Глаза его сделались напуганными, юноша весь сжался от чего-то, молчал, только смотрел на закрытую дверь с табличкой «ЗАКРЫТО», а ниже подробнее: «Режим работы: с 09:00 до 18:00 с понедельника по пятницу, с 10:00 до 15:00 в субботу, воскресенье - выходной (выдача готовых заказов)». Табличка явно была очень старой. Скорее всего, когда мастерская закрылась и стала гнетущим жильём для юноши, её оставили так и больше никогда не переворачивали. Красивые искусно вырезанные ровные буквы, залитые чёрной краской и покрытые лаком, неуютно смотрелись на рассыхающимся дереве таблички, будто старое надгробие, только вместо фамилии, имени, отчества, дат рождения и смерти и надписей «Помним, любим, скорбим» или стихов о том, как скучают по усопшему родственники*, большими буквами гласило «ЗАКРЫТО» и рабочий режим дня. Они звучали, как приговор; «ЗАКРЫТО» - значит «Закрыто!», без исключений, рабочие часы - строго и без опозданий, время вышло - на выход! Юноша топтался на месте, растирал задубевшие пальцы, ходил поодаль от мастерской, но не сводил с неё глаз и не приближался. В дёрганной тревоге он походил на сбитого с толку уличного кота, который почуял в своей миске что-то неладное и ходит теперь вокруг, не в силах подойти и проверить яду ли ему подсыпали или дали вкусной еды. Девушка мельком глянула на часы, стрелки показывали 09:15, по календарю суббота. В её голову мельком закралась мысль, что юноша боится подойти до назначенных 10 часов.
- «Но тогда где он был до этого? Неужели он выходит из дома после назначенных 18 часов по будням? Где же он тогда ночует? На улице? - она огляделась, надеясь найти хотя бы одну лавочку или постройку, отдалённо напоминающую временное лежбище - Да нет, бред какой-то. Мне только кажется. Не проводит же он всё воскресенье и все ночи вне дома. Морозы бы его быстро скосили пневмонией, ангиной или чего похуже. Да и собак уличных много, мигом бы загрызли. Да бред же, бред!»
Молча, юноша взял с рук гостьи, что та ему протягивала, горшочек с маслом и сухую траву, повязанную бичевой, шагнул к мастерской и застыл. Высокий гость быстро подошёл к мастерской, потянул за ручку двери, та была отрыта, и распахнул её. Юноша бросил во внутрь горшочек, от чего тот вдребезги разбился, поджёг плотную связку сухой травы и кинул следом. Пламя быстро побежало по маслу. Высокий гость закрыл дверь и отошёл подальше. Через четверть часа мастерская полыхала бушующим огнём, поднимая в небо чёрный дым. Гости и люди стояли рядом с вёдрами на случай, если пламя начнёт перекидываться на другие постройки. С соседних домов повыбегали жильцы; они ругались, плакали, пытались затушить здание, но огонь отгонял их жаром и всполохами. Запах жжёной кожи облетел весь город, заставив всех спрятаться по домам и позакрывать окна. Крыша с грохотом обвалилась, обдав улицу пеплом, доски протяжно скрипели, выли, будто жаловались на боль. Когда мастерская почти догорела, гости облили стены снаружи водой, чтобы мелкий огонёк не разгорелся на другом здании, и стали потихоньку расходиться. Мужчина лет 40 похлопал сидящего поодаль юношу по плечу, что-то шепнул ему на ухо и медленно удалился с тоской на лице. Но тот даже, видимо, не заметил и не услышал мужчину. Он печально смотрел на догорающие обломки и мелко вздрагивал, когда что-то падало, трескалось и осыпалось. Люди уже давно разошлись от скуки, с ним остался только один гость, такой же крепкий и высокий мо́лодец, по виду ровесник юноше. Продавщица и девушка ушли последними.
Подходя к площади, они застали любопытную картину: Мальчик лет 15 тащит за руку мужчину лет 40 по улице, а за ними идут люди и гости, впопыхах набравшие воды в вёдра из колодца. Мальчик постоянно оглядывался в толпу на площади, внимательно кого-то высматривал и поторапливал мужчину. Когда они подошли к многоэтажному домику понурого вида и с крошащимися балконами, мальчик судорожно стал искать спички; нашёл, дрожащими руками попытался поджечь, но его руки перехватил мужчина.
- А мама твоя где? - обеспокоенно спросил он.
- На площади! - бойко ответил тот - Но вернуться может с момента на момент. Времени мало, отдайте! - мальчик попытался вырвать из рук мужчины коробок, но тот высоко поднял руку.
- Без мамкиного разрешения не позволю! Вот придёт, мне лично скажет, что можно, я и отдам спички.
- Она против! А очень нужно! Отдайте, прошу вас! - мальчик тянул одной рукой мужчину за рукав, а другой пытался дотянуться до коробка - Мы же почти всё! Одно осталось, вы же сами говорили, что задание последнее, - он взглянул на него ясными, тоскливыми, тревожными глазами.
- Да, верно, последнее задание, но его должна исполнить твоя мама. Она старше, мудрее, сильнее. Если она отказывается, я не могу пойти наперекор ей и дать тебе поджечь дом. Даже не дом, квартиру! Здесь ведь не ты один живёшь, тут ещё люди есть, о них ты не подумал? Как будет им, когда они вернутся и увидят, что их жильё сгорело?
- Не увидят, - твёрдо сказал мальчик.
- Почему? - с удивлением и интересом спросил мужчина.
- Все умерли, - его глаза в секунду изменились, затревожились сильнее, намокли - Никого в этих квартирах не осталось. Никто плакать не будет. Весь этот район был выдан людям, пострадавшим в войне. Квартиры либо выдавались, либо закупались по низким ценам, смотря, какую пользу принёс человек. Когда мы заезжали, здесь ещё были люди. Хорошие, добрые, даже мужик с верхнего этажа. Он бухал Безбожно, песни по ночам пел, плакал, но такой добрый был. Проводку нам сделал, окно помог вставить. Рассказал мне как-то по секрету, что пьёт он только чтоб забыться и всё чаще с коридора ему мерещится кто-то. Если ему не напоминать и лишний раз ничего такого не спрашивать, то добрейшей души человек, и остальные все добрые были. Но все ушли. Кого призвали, кто по своей воле, кто быстро и тихо уйти на поле боя хотел. Так и остались мы вдвоём. Дом обеднел совсем, ни одного человека с тех пор не заехало, жители города от этого района шарахаются, мол, боятся, что дома скоро сложатся. И отчасти они правы. Моя мама эту квартиру за копейки купила и каждую из этих копеек в квартире видно. Сарай, а не жильё. Плакать за него стыдно будет, да и некому уже. А, если мы выполним задание, я смогу золото делать! - с большой надеждой и воодушевлением сказал мальчик - Мы уедем далеко-далеко! Купим большой дом с садом и гаражом и будем ждать папу! Это ведь куда лучше! И плата за такое счастье невысока! Маме больше не придётся работать и она, наконец, сможет пойти в больницу!
У мужчины в груди что-то звонко ёкнуло, больно ударившись о рёбра, а потом встрепенулось от страха от пронзительного: «ТИМОООООША!!!». Румяная грузная женщина, всё так же тяжко переваливаясь с ноги на ногу, шустро шагала к ним.
- Ты посмотри на него! Опять за своё, говорила же я тебе, не дам квартиру губить! - оттягивая ворот, голосила она - И так с хлеба на воду перегибаемся, хочешь нас ещё и без жилья оставить!?
- Мы купим лучше! - старался перекричать её мальчик - Больше, крепче! И дальше от городов, ты же сама хотела! Что нам терять? Это!? - он махнул рукой на здание.
- Зато своё! Ну, вот скажи мне, куда ты так торопишься? Зачем тебе это золото? Спокойно ведь жили и вот те раз, - она хлопнула себя опущенными руками по бокам - Рвёшься куда-то, как собака с цепи на лес лающая, а ведь и не знаешь даже, что там и кто.
- Там жизнь, мама! - в сердцах крикнул на неё Тимоша - Жизнь, а не выживание! С золотом ведь всё можно! Уехали бы далеко, туда, куда телеграммы только долетают, и то с трудом. Туда, где нет войны, нет голода, нет боевых полей и скотского отношения! Ты же сама хотела! Сама хотела, сама рассказывала, сама показывала, даже альбом отдала, по которому сейчас вечерами плачешь.
- Да отдушина это была, сына! - женщина вцепилась в юбку пухлыми руками и стала мять ткань - Не всё же только на тебя вываливать, все переживания, истории, боли и страхи. В себе терпеть нельзя, для сердца плохо, а тут люди сами просят рассказать, грех отказаться. А с альбомом я сглупила, сама жалею, но что тут поделаешь? Я лишь одного хочу, чтоб ты выбил эту дурь из головы и успокоился. Живы и ладно, остальное сдюжим. Выучимся, работу найдём, а там через время и уедем.
- Доживём ли? - помрачнел Тимоша, боязно сжал в кулаках штанины - Стараемся, бегаем, а толку? Жития спокойного нет, неужто всю жизнь так, как лошади? Упахаемся до смерти, помрём в кроватях, на том дом и сложится, никто и не заметит. Вывезут со строительным мусором, поищут пару дней на работе, да махнут рукой, заменят...
- Да к чему такие мысли!? - пронзительно сорвалась женщина - Вот к чему? Что тебя такая даль жизни мучает? Ты молодой, здоровый, жизни ещё не видел, какой подыхать? - её глаза горько намокли - Или уже надумал в петлю лезть? - её перекосило горем.
- Мама, да ты с дуба рухнула, что ли? - опешил мальчик.
- А что мне ещё думать? Родной сын о таком говорит! Со дня на день мать одну оставит!
- Не оставлю я тебя и не думай! Но решать что-то надо, а то сгниём же здесь. Мам, пожалуйста...
- Нет, нет, и не думай! - перебила она его, размахивая рукой - Жечь не дам! Угомонись и всё на этом!
- Мама, одумайся! Просто взгляни, что ты жалеешь! Христом Богом молю! - он упал перед ней на колени, слёзно умоляя - Отпусти, разреши, дай избавиться! Нам жития спокойного не будет. Последний шанс упускаем, мама! Не ради меня, ради себя хоть раз живи! - он горько заплакал, в глаза материнские глядя, вскричал, надсаживая горло, пытаясь докричаться до души её - Сколько врачи говорили тебе отмерено? И вот так до конца? В четырёх стенах бегать из угла в угол от отчаяния? От страха, что вот-вот и конец. А после? Я же здесь совсем один останусь. В этих же самых стенах!
- Да что ж ты говоришь такое? - женщина схватилась за сердце - Не оставлю я тебя, и не думай! Здоровье крепкое ещё, долго проживу. Ой, да ты вставай, вставай же! - она взяла его под руку, пытаясь поднять на ноги - Ну, вставай! Хоть ножку поставь, я ж тебя не удержу.
- Не будут меня никогда ноги держать, пока ты вечно меня опекаешь! - слёзно крикнул Тимоша - Я ж как лучше хочу, а ты опять бараном встала! Сдалась тебе эта квартира! Давай уедем, я тебя прошу! Дай сжечь!
- И не думай, говорю! Ты что, не слышишь меня?
- Тогда я сам сбегу! А ты либо здесь будь, либо за мной! - мальчик вырвался с её рук и сбежал, игнорируя крики матери.
Женщина надрывно звала его, плакала, заливалась, пока не охрипла и не закашлялась больной курицей. Потихоньку завывая, она тянула к убегающему сыну руки, пока тот не скрылся из виду; понимала, что не догонит его, только сделала несколько шагов и встала столбом. Её пухлые руки обессилено упали, лицо покраснело и опухло, залилось слезами. Продавщица поднесла ей складной стульчик; он скрипнул под тяжестью, но устоял. Гостья поднесла ей воды. Женщина осушила флягу за несколько глотков и тихо с придыханиями заплакала снова; она шептала бреды, и всё больше заливалась.
- Опять он не слышит. Не слышит меня. Я ж как знала, как чувствовала, что так будет! Вот жили спокойненько. Что ему неймётся? - женщина приставила кулачок к губам и покачала головой - Всё выси себе какие-то намечтал. А вдруг не получится? Что ж тогда делать будем?
- Вас никто бросать не собирается, - подошёл к ней мужчина лет 40 - Помочь - поможем, но только на наших условиях. Вам нужно решиться, ибо по другому всё будет, как прежде.
Женщина горестно покачала головой, повернулась всем телом к зданию, задрала голову и взглянула на окно с белой узорной занавеской и цветком в горшочке. Она сидела так с четверть часа, тихо и безмолвно, только иногда всхлипывала. Многие потонули в скуке и разошлись. Девушка удобно скрутилась на раскладном стульчике и уже потихоньку засыпала. Скоро женщина протянула к мужчине лет 40 руку с раскрытой ладонью, не глядя на него. Тот бережно положил на неё коробок со спичками. Тяжело вздохнув дрожащим горлом, женщина снова уронила парочку крупных горьких бусин с пухлых раздутых от нервов щёк, покрутила в руках коробок, чуть помяв картонные бока пальцами.
- Вот как решиться? - тихо спросила она и посмотрела на мужчину - Как решиться?
- Многие решения даются нам с трудом, - он подошёл чуть ближе и спрятал руки в карманы - Но часто малая цена, которую мы отдаём с таким горем, окупается в разы, и мы перестаём жалеть об утрате. Я вас ни в коем случае не настраиваю на сожжение квартиры, это будет только вашим решением, но, прошу, скажите честно: Вы хотите, чтобы ваш сын рос в этой квартире и в таких условиях?
- Нет, совсем не хочу, - твёрдо сказала женщина; она чуть помяла коробок, а потом стала разглаживать - Я и сама головой понимаю, что нужно что-то делать, нужно искать новое жильё, искать работу. Так только кому мы такие нужны? Мне все в работе отказали, по разным причинам, я всё сама понимаю. Я больной человек, из меня работника путного не выйдет. Живём на то, что государство даст, но с этих денег ничего не накопишь. Я в администрацию писала, что дом аварийный, просила выдать что-нибудь другое, хоть комнату. Молчат. Я так отчаялась, что уже Тимошу хотела в сиротский дом отдать, - она сожмурилась от горя, утёрла рукавом слёзы, тяжело вздохнула - Не тяну я ребёнка. Вижу. А там бы ему было лучше, я знаю. Но не могу, - женщина приложила рукав к лицу, её плечи сильно задёргались - Рука не поднимается. Как представлю, что его заберут, так сердце кровью обливается. Тогда мне точно никакой новой квартиры не нужно будет, если его рядом нет, - она мокро всхлипнула.
- Администрация совсем помогать отказалась? - поинтересовался мужчина.
- Да, совсем. Или молчат. Притворяются, будто ничего е слышали и ничего не знают. Здесь дома далеко от всего в городе. Школа на другой его части, добираться с часа два надо своим ходом, - женщина вдруг чуть оживилась и стала спокойно рассказывать - Я просила, чтоб хотя бы Тимошу переселили поближе, а я бы в гости ходила время от времени. Отказали. Так я сама на хоть какие-то свои сбережения купила учебники, прям из школы, что-то в библиотеке взяла. Тетрадки, карандаши мне соседка поодаль отдала за ненадобностью. Она раньше в школе работала уборщицей, постоянно что-то такое находила и отдавала на первый этаж. Не забирали - раздавали, кому надо было. Соседка та синдромом Плюшкина* страдала, всё в дом тащила, но с возрастом это у неё поубавилось, поэтому и отдала без жалости. Я Тимошу сама обучала; ещё до войны он уже посещал школу, но потом несколько лет она у него выбила, пришлось нагонять. Он у меня смышлёный, всё схватывал, сам книжки из библиотеки брал почитать. Но всё же многим дисциплинам я его обучить не смогла, сама не сильна в них, поэтому очень надеюсь, что он сможет попасть в школу. Не здесь, так в другом месте. Ох, особенно я боялась, что он с ребятами общаться не будет, школа же не только уроками важна. Но, благо, обошлось. Постоянно с ребятками пропадает, мастерят что-то, играются, выдумывают, дети всё же, - она опустила голову и сразу же сникла; как увидела коробок, лицо её снова залилось печальным румянцем, глаза намокли.
Женщина горько покачала головой, смотря то на коробок, то по сторонам. Обессиленные её руки дрожали, она тяжело встала, переваливаясь, вошла в подъезд и пропала на две четверти часа. После она вышла, лицо её опухло ещё сильнее, затёртые рукавами глаза болезненно щурились. Из окошка квартиры потихоньку клубился дымок. Вскоре огонь разгорелся; громко потрескивая, он съедал мебель, ковры, стены, потом перекинулся на занавески и цветок, обугливая зелёненькие листья. Когда из окон трёх квартир полыхало так, будто там открылся вход в преисподнюю, женщина обессилено упала на колени и заплакала. Расталкивая людей, к ней подбежал Тимоша, грохнулся на колени рядом с ней и крепко-крепко обнял. Он не убегал далеко, ждал мать и прятался по углам улиц, а как увидел дым, прибежал обратно. Через полчаса дом стал осыпаться, чуть накренился и рухнул на пустую улицу, рассыпавшись пылью и пеплом. Пыль мгновением вспыхнула и затихла, где-то догорали деревяшки и остатки вещей, но большого пламени больше не было. Скоро остался только удушливый дым. Женщина горько плакала на пепелище, закрыв лицо руками, пока Тимоша, молча, обнимал её руку и ронял скорбящие слёзы.
Мужчина лет 40 сочувственно смотрел на них. В груди его болезненно сжималось сердце. Глубоко вздохнув дрожащим горлом, он шепнул гостю рядом, что пора потихоньку собираться на площадь. Люди построились колонной в ожидании. Женщине помогли подняться, и она, опираясь на плечо сына, пошла следом за горожанами, которых к площади вели гости.
Они уже подходили к повозкам, как вдруг сбоку мужчину лет 40 под руку подхватил стоматолог.
- А я вас искал, голубчик! - на удивление задорно заголосил он.
Мужчина сразу же побелел и не смог вымолвить ни слова. На лице его читались только разочарование, отрицание и грубые маты.
- Вы пьяны? - боязно спросил мужчина.
- Совсем немного. Всё никак не мог набраться смелости и поднять руку на своё пристанище. Но сейчас мне абсолютно всё равно! Ведь я могу построить новую стоматологию взамен старой. Люди изуродовали её, будто именно она виновна во всех моих злодеяниях. Под рюмкой я взглянул на неё абсолютно другими глазами! Я вижу, что держаться за это убожество у меня нет никакого желания, - он заговорил слаще и держал гостя под руку так крепко и нахально, будто в миг растерял все свои манеры - Поэтому, прошу, мой дорогой, составьте мне компанию, дабы узреть, как эта громада падёт в пламени. Не желаете выпить со мной в честь данного события?
- Я не пью, прошу меня извинить, - пытался вежливо отказать мужчина.
- Бережёте зубы? - стоматолог хитро и пьяно улыбнулся ему с прищуром.
- Слабый желудок, - он попытался отцепить от себя его руку, но хватка была мёртвой, будто стоматолог уже спился до смерти и сейчас ведёт мужчину, дабы тот исполнил последнюю его просьбу прежде, чем окончательно отбросить копыта.
- Вижу, вас слегка помяли. Не соблаговолите ли вы поведать мне, своему старому другу, о том, что случилось? - прогульчески вышагивая, поинтересовался он.
- Неудачно упал на крепкий кулак, - печально ответил гость, подражая его излишней эмоциональности.
- Ах, какая жалость! Надеюсь, что зубки у вас в порядке. А то ваш синяк в самом низу щеки меня пугает, - стоматолог бестактно наклонился к нему, пытаясь толи заглянуть в глаза, толи в рот.
- Не переживайте зря, - одними губами сдержано ответил мужчина, отвернув от него лицо и нащупав языком острые края; заместитель главы города тогда не щадил, несколько раз приложил кулак прямо по челюсти в одно и то же место, потом принялся молотить по глазам, бил до хруста в нос, и уже собрался ломать гостю руку, но перед ним встала женщина, закрыв собою мужчину, горестно что-то кричала, молила и умоляла заместителя прекратить; гость так и не вспомнил, что она тогда ему сказала, но говорила она долго, с надрывом, иногда даже находя в себе силы перебивать заместителя, когда тот повышал на неё голос.
Широко шагая, стоматолог направился по нужному ему пути, нагло таща за собой дорогого гостя. Над картиной в толпе посмеивались, люди оживились и пошли следом. В этот раз их было в разы больше. Только остывшие от продолжительной дороги девушка и продавщица в ужасе глянули на шедших, похватались за свои вещи и поковыляли следом.
- У меня сейчас нога отвалится, - проныла девушка, сильно приподая на раненную ногу.
- Не канючь*. Сейчас до его обители дойдём, он его сожжёт, а мы потом попросим посмотреть твою ногу. Не сможет, в аптеку пойдём, я тут не далеко видела.
- Но он же стоматолог.
- Какая разница? Врач есть врач*.
Стоматолог тянуть не стал. Свою стоматологию он поджёг быстро, явно готовился заранее, чтобы не терять много времени. По всему полу и ступеням была пучками накидана солома, через окна было видно, что кабинеты запомнены старой мебелью, деревяшками, сухой травой и бумагой, вырванной из книг, справочников, учебников и анатомических атласов. Огонь вспыхнул быстро. Стоматолог застыл перед полыхающим зданием, заложив руки за спину, задумался; вдруг он резко выпрямился, явно что-то вспомнил, рывком снял с себя белый халат и свернул его в стопку.
- «Ни одной вещи из дому». Так вы, вроде, сказали, - он пригладил стопку рукой - Да и не имею я больше права его носить. Приходилось до сей поры по профессии, а сейчас, - стоматолог кинул халат в огонь - Нет стоматологии. Значит, и носить мне его больше не к чему.
- Поправлю вас, - повернулся к нему мужчина лет 40 - Нужно было сжечь дом, а не место работы.
- Так, а чем мне стоматология не дом? - он мягко обвёл сгорающее здание рукой - Она ж для меня всем была. И домом, и работой, и отдушиной. Я же здесь и спал, и ел, и работал, и отдыхал все эти годы. Ни дня меня в чужой квартире не было, ни одной ночи я не проводил вне неё, моей стоматологии, только здесь. Здание я выкупил за свои кровные, сам обустроил. Так что я с гордостью могу назвать это место своим домом.
- Как же вы решились? Хоть вы и пьян, но вижу я, что недоговариваете. Покайтесь, - с неподдельным интересом спросил и попросил мужчина.
- Пришлось решиться. Меня в этом городе больше не терпят. И года бы не прошло, как здание бы снесли вручную, завалив меня стенами. Я подумал, что лучше уж я его уничтожу, чем кто-либо другой, чужой, незнающий это здание, не любивший его всем сердцем, каким бы гнилым оно не было.
- И куда же вы теперь? - почти сочувственно спросил мужчина.
- Подальше, где обо мне никому не известно. Где я могу спокойно работать.
- Кем же? Разнорабочим?
- Стоматологом, - твёрдо ответил стоматолог - Но бесплатно.
- И как же вы без халата?
- Куплю новый.
Через два часа здание выгорело дотла, оставив только бетонные стены. Гости залили их и обугленные останки водой на всякий случай. Продавщица, вставая со стула, уже было хотела идти к мужчине, а после вести его к сарайчику, но застыла, согнувшись в три погибели, смотря в поредевшую толпу. Там среди знакомых и незнакомых лиц стоял мальчишка. Она сначала не поверила своим глазам, думала, что это кто-то похожий или вообще бредни больной головы, но нет, вот он, стоит среди людей, живой, с два с половиной аршина ростом, в кофте с большими рукавами и абсолютно белым лицом, будто у покойника. Глаза его жадно, страшно и тревожно смотрели прямо на мужчину, он потирал заледеневшие пальцы и дёргался каждый раз, когда гость трогался с места, боясь, что он уйдёт и догнать его не получится. Грубо пихнув девушку в плечо, Светлана указала на мальчишку, мол: «Видишь?! Это он стоит?! Подтверди, что видишь!»; та лишь медленно встала, в оцепенении смотря на него, боясь отвести глаза и упустить его из виду. Второпях продавщица побежала к нему, девушка похромала следом. Снежана, чуть не плача от радости и гнетущего раздражения, с размаху влепила ему такую затрещину, что слышно было на несколько кварталов точно, а то и дальше; люди стали оборачиваться на них, кто-то, испугавшись, вздрогнул. Ничуть не стесняясь в выражениях, продавщица отчитывала ничего непонимающего мальчишку, который будто бы только проснулся и смотрел на неё, как на чужую. Скоро она обняла его, да так крепко, что косточки его затрещали. Она плакала и причитала, ругала его и кричала, что он бессовестный, что оставил их в неведении, что ему должно быть стыдно. Её прервали. Девушка силой усадила её на подложенный стульчик и пригрозила, чтоб та вела себя потише, ибо люди смотрят, и сейчас именно ей должно быть стыдно. Продавщица таки обомлела, завертелась, будто увидела присутствующих только что, и стала извиняться, крепко держа мальчишку за руку, не желая ни на миг его отпускать.
- Где ты был? - требовательно и слёзно заговорила Снежана - Почему не приходил к нам? Я чуть с ума не сошла за эти недели, места себе не находила. Я уж думать стала, что тебя убили, - она горько всплакнула, но не отрывала от его лица глаз.
Мальчишка молчал, словно мёртвый, с абсолютно белым лицом. Стоял столбом, слепо глядя куда-то через неё, будто знакомая была стеклянной. Продавщица трясла его за руку, пытаясь добиться хоть слова, хоть звука, хоть ясного взгляда, хоть неуверенного пожима плечами, кивка или качка головой, но всё так же оставалась без ответа, будто разговаривала с опавшим деревом, тряся то за ветвь. Она раздражалась только больше, повысила тон, но девушка прикрыла ей рот, прося, чтобы она на него не давила и дала время прийти в себя. Разговаривая меж собой, они забылись на какое-то время.
- Я хочу покаяться, - тихо, почти шёпотом, сказал Тоша.
Женщины разом притихли и взглянули на него, придвинулись ближе.
- Чего говоришь? - прильнула к нему Снежана, молясь, что ей не послышалось.
- Мне сказали, что мужчина слушает и выслушивает. Что ему всё-всё рассказать можно, что он не осудит. Я хочу покаяться, - он говорил серьёзно и настойчиво, смотря в пол.
- Ты что-то натворил? - мягко погладив его по голове, спросила девушка.
- Да, - тихо с комом в горле ответил ей мальчишка; слёзы крупными бусинами скатились по его стёртым до царапин щекам, будто он эти недели неустанно плакал и утирался рукавами, и упали на землю.
- Ты что-то украл? - потрясла его за руку Снежана, на что тот покачал головой - Пошли домой, расскажешь всё...
- Нет, - он резко перебил её и стал потихоньку отводить от запястья цепкие пальцы - Я хочу покаяться. Если уж не сейчас, то никогда, - его голос дрогнул, будто он резко что-то вспомнил, и от этого его прошибло ознобом.
- Тошик, ты чего? - продавщица испугалась, взяла его за другую руку и крепко сжала её, будто боялась, что он вот-вот не просто уйдёт, а обратится белым голубем и улетит навсегда - Пойдём домой, я прошу тебя, - она взялась за сердце и чуть не взревела от страха, что близкий её душеньке человек уйдёт, но он сыграл наперёд и предложил.
- Если я пообещаю, что пойду с тобой домой после того, как покаюсь, ты отпустишь меня?
- Пообещай, - она приподнялась и сжалась плечами, не отпуская его рук.
Мальчишка вдруг взглянул ей в глаза настолько ясным взором, что обе женщины вздрогнули нутром.
- Я, Антон Борисович*, будучи в здравом уме и светлой памяти, обещаю Вам, Снежана Степановна, что вернусь с вами в дом целым и невредимым, но только после того, как покаюсь в прегрешении своём гостю, мужчине сорока лет, после того, как покажу ему всё своё естество и понесу заслуженный выговор после, - отчеканил он, будто зачитав важный документ или завещание.
- А... Принято, - она неохотно отпустила его руки и внимательно с открытым ртом смотрела, как он уходит, потом вздрогнула, подскочила и затопала следом; девушка заковыляла последней.
Собравшись потихоньку уходить, мужчина лет 40 ждал, когда люди соберутся в колонну, подгонял гостей и следил, чтоб никто не забил стоматолога до смерти чем-нибудь тяжёлым, хотя в глубине души этого очень хотел. Тот же стоял поодаль и весело глаголил с гостем с белоснежными зубами; он пьяно травил анекдоты, от которых гость приходил в восторг, а рядом стоящие люди заливались от хохота и подходили ближе к ним. Мужчина неодобрительно наблюдал за сие действом, но отвлёкся, ибо его кто-то взял под руку и легонько потянул; мальчишке не хватало роста, отчего он встал на носки, заглянув гостю прямо в глаза.
- Вы правда выслушиваете? - тихим пугливым голоском спросил он.
- Выслушиваю, родной, - мужчина бережно погладил его по голове, подумав, что перед ним провинившийся в чём-то ребёнок.
- И не осудите? - его нутро недоверчиво и ноюще сжалось.
- Не осуждаю, - он в утешении приобнял его голову тёплой ладонью, будто сына родного, что пришёл излить душу родителю - Рассказывай. От чего у тебя тяжко на сердце?
- От скорби, - он проронил слезу и прижался к нему в доверии, глядя прямо в глаза - От содеянного. Я всё расскажу и покажу. Пройдёте со мной?
- Пройду, - мужчина жестом подозвал к себе своего человека, сказал ему что-то на ухо, на что тот закивал и ушёл.
Колонна двинулась к площади в сопровождении гостя с белоснежными зубами и настойчивой женщины, слушая и смеясь над сказами стоматолога, который уже стал на бок заваливаться, а мужчина лет сорока в компании высокого гостя, девушки и продавщицы пошёл за мальчишкой. Идти было долго, о чём он уведомил, поэтому стал рассказывать почти сразу, часто поглядывая в лицо мужчины, надеясь каждый раз не увидеть на нём осуждения. Издалека начал, рассказал всё, что когда-то рассказывал женщинам, и даже больше. Рассказал про отца, про соседей, про работу, про хозяина, что его недавно чуть не убил, про мать, которая, узнав, что случилось в магазине, высекла его сначала ремнём, а потом молоточком для отбивки мяса; он осёкся, что-то недоговорив, закатал рукава, показывая синяки и гематомы, да такие страшные, что мужчине стало плохо, но виду он не подал и всё так же слушал мальчишку, изредка поглаживая того по голове в утешении.
- А лет-то тебе сколько? - выждав затишье, спросил мужчина, задумавшись, ведь его рассказчик выглядел совсем ребёнком, а уже работал и был страшным образом уволен.
- Мне двадцать два года, - тихо ответил тот.
Онемев в удивлении, мужчина проглотил язык и боле слова не молвил, слушая мальчишку во все уши. А тот всё говорил и говорил, каясь в своих деяниях, то больших, то маленьких; каялся, что однажды украл серые ботинки у одноклассника, а после зачистил их дочерна гуталином и сам носил, каялся, что поменял мешок с котятами на мешок с мусором, лишь бы соседка не утопила их поутру, раздал каждого в добрые руки, а потом отхватил и от матери, и от соседки, и от отца, ведь котята вырастут и размно́жатся, и будет у них не двор, а помойка, трави потом, не вытравишь. Каялся, что матери в суп подсыпал сухой порошок, которым она прочищала кухонные трубы, от чего ту после с кровавой рвотой увезли на карете «Скорой Помощи», вы́ходили и вернули обратно; каялся, что кается, ведь в мыслях корил себя, что мало насыпал, надо было больше, и ещё соды и протёртых в порошок лекарств подсыпать, чтоб наверняка отдала Богу душу, не смея боле встать с кровати. И всё каялся и каялся, пока горло не пересохло, не заболело, и он замолчал на время, как улица, опустевшая от людей и уличного зверья. Уже почти у самого своего многоквартирного дома он остановился, поглядев на второй этаж неприметного пятиэтажного знания с вывеской «ул. Берёзовая 2», опустевший с тяжёлыми коваными решётками на окнах и полнейшей чернотой внутри, даже занавесок нет. Мальчишка чуть побелел лицом, явно что-то вспомнив или увидев, но с места не сдвинулся. Мужчина лет сорока пригнулся к нему и спросил, мол, жил ли он в этом здании, на что тот покачал головой и поведал:
- Когда я ещё в школе учился, здесь бабушка жила. Баба Софья, так звали. Хорошая женщина, добрая, но года её испортили. С возрастом стала ворчлива, угрюма, сыновья от неё уехали в другие города, как терпение закончилось; уж больно она их изводила, проходу не давала. Мужа она через два года похоронила, я даже не помню, как его звали. Он такой, знаете, - он чуть помялся, покачал кистью перед собой, подбирая правильное слово - Никакой был. Ни бе, ни ме, ни кукареку*. С его уходом она ещё хуже стала, грубила много, редко с кем и о ком хорошо говорила. Моя мамка с ней сдружилась вовремя, общались много. У нас она никогда не гостила, а вот мамка к ней бегала часто, ещё и меня с собой таскала, чтоб всегда у неё на виду был. Как-то они поссорились сильно, помню, она только-только мужа похоронила, наверное, дней десять прошло, она вся в чёрном была; поссорились страшно, да так, что мать больше к ней никогда не приходила и боле добрых слов о ней не говорила. Хоть она и была громогласной, всегда стояла на своём и тараном шла в любом споре, но в этот раз она сникла, ибо боялась, что баб Софья её прибьёт, руки-то у неё были крепкие сильные не по годам; она сама своим собакам рубила кости с мясом топором не хуже здорового мужика, а лет ей тогда было под шестьдесят, не меньше. Когда мамка уходила после ссоры, бабушка наклонилась ко мне и сказала, что я могу к ней в любое время прийти; мне она всегда была рада, ни одному мамкиному слову не верила, какой я неугомонный и разбойник. И я ж к ней бегал. Уроки вместе делали, стряпали, читали, собакам каши варили, у неё было два кабеля, здоровые такие, как кони, добрые, беспородистые только. Нравилось ей, что я тихий, а других детей она терпеть не могла, больно шумные были. Одним девочкам, своим соседкам, она прям при мне грозила снести руки и головы. А потом к ней в подъезд заехала семья, аккурат над её квартирой. Зимой это было, я в шестой класс ходил. Соседи шумели всё время, я сам слышал. Бабушка постоянно ходила к ним, ругалась, а те её недобрыми словами слали куда подальше; пьяницы были, за детьми не следили, уборкой брезговали, в общем, там прям всё плохо было. Я сам было ходил с ними говорить, очень жалко мне бабушку было, но меня выгнали. Потом меня с неделю там не было, всё с головой в уроках был, только спать и успевал, да и мамка приболела, из дома не уйти, заметит. Одним днём получилось выведать себе часик, прибежал к бабушке, постучал в дверь, а она мне открывает; глаза большие, в руках топор, я испугался до смерти, недоброе стал думать, как она вдруг сказала, что думала, что это соседи сверху пришли жаловаться. Пустила она меня пройти, а сама пошла на кухню. На плите огромная кастрюля стоит, на столе говяжьи кости. Я, конечно, надеюсь, что они были говяжьи, хотя теперь сомневаюсь; она их рубила и варила собакам. Я у неё посидел чуток, уравнения порешали, а потом домой ушёл. Через две недели слух прошёл, что с того дома ребёнок пропал, как раз у новых соседей. Люди приезжали, опрашивали, все соседи, как один, указывали на бабушку; один из очевидцев рассказал, что видел, что она что-то с окна выкидывала, на мясо похоже, его собаки дворовые растаскали, а ему и поверили. Зуб этот человек на бабушку точил, ругался с ней часто, я его хорошо знал. Я возразил, мол: «Не могла она, не наговаривайте на человека», так на меня все соседи взъелись, волком смотреть начали, обвинять стали, что я её покрываю. Ну, мне мамка по затылку дала и увела домой, чтоб хуже не стало. Мне всё равно говорить что-то было бесполезно, она же про меня всему двору гадости говорила, только мамке верили, не мне. Но забыли скоро, что ребёнок пропал; «Ну, алкоголичка, что с неё взять? Недоглядела, убёг» - говорили про мать семейства. Вдобавок, в полицию о пропаже ребёнка она обратилась не сразу, почти недели с две прошло, как она заметила, что ребёнка нет. Она всегда дома была, не работала, пьянствовала; проснётся было, пошуршит чуть по дому, выпьет и снова спать, а муж её вахтова́л. Приехал, как узнал, что ребёнок пропал. Напился страшно, жену избил, что недоглядела, старшего ребёнка побил, что за младшими не следит, а потом к бабе Софье пошёл дверь бить, кричал, что она его дитё съела, и косточки собакам скормила. Соседи наряд вызвали, его увезли, мать «Скорая» забрала. Я это через полмесяца узнал, как к бабушке пришёл, она-то мне и рассказала, и что после обыскали всю её квартиру, перевернули вверх дном, ничего не нашли и ушли, а ей разгребай, тоже рассказала. Там действительно был кавардак, все шкафы выворочены, вещи на полу, причём, она подметила, что это она ещё хоть что-то смогла прибрать. Я ей помог, конечно, вещи собрал, постельное вывороченное по стопочкам сложил, книги по полкам расставил, даже диван на место сдвинул, а она пирожков настряпала целую гору. Благодарила меня очень, что помог. Пока ужинали, она мне рассказала, что подъезд на неё настолько озлобился, что пытались отравить её собак. Кобели большие, на поводке держать тяжело, сами гуляют, пока она на лавочке сидит. Так она заметила, что поодаль колбаса лежит, вовремя спохватилась, прям из пасти кусок выдрала, и не зря. Таблетки там были. Попросила она меня в ближайшее время не приходить, боялась, что и на меня они накинутся. Я послушался, с месяц у неё не был. За это время ещё один ребёнок у тех же соседей пропал. Старший. Гулял и не вернулся. Тоже поздно спохватились, думали, что он у друзей засел или сбежал куда. Друзья его всё рассказали, где были, что делали в дни, когда его видели в последний раз. Через два дня ребёнка не нашли, решили ещё раз друзей опросить, а те испугались, что на них дело повесят, и рассказали больше: что по гаражам прыгали, что в ларьке купили дешёвых сосисок, а пока продавщица отворачивалась, украли пачку сигарет и выкурили её одну на четверых, так ещё и осталось. Рассказали, что костёр жгли на речке и сосиски жарили, потом гуляли и нашли у берега плотный пакет. Разрезали его ножом, а там чья-то голова лежит и позвоночник. Они испугались и сбежали. Их отругали, конечно, что не рассказали сразу, а после велели отвести к месту, где они нашли пакет. Отвели, показали, но там уже всё растаскано собаками было, только пара позвонков валяется. Поодаль голову нашли погрызенную, нижней челюсти нет. Первого пропавшего ребёнка это голова оказалась. Выяснилось, что, видимо, ребёнка сначала убили, а потом разрезали, расфасовали по пакетам и пытались утопить в реке, но течение вынесло один на берег. Прочесали реку, нашли другие останки. Все от одного человека, второй ребёнок так и числился без вести пропавшим. Ещё через месяц я явился к бабушке на порог, а у неё гости. Странная тётка, дальняя родственница, набожная очень, и очень говорливая. Она продала квартиру и попросилась пожить у бабы Софьи на время, ибо, как я понял, была беда с бумагами, и ей нужно было ещё какое-то время находиться здесь. Она потом хотела переехать жить к дочери в большой город. Мне она сразу не понравилась и я ей, видно, тоже. С порога стала нахально спрашивать, кто я таков и что здесь забыл, будто я в её собственную квартиру зашёл, а не в гости к бабушке. Баба Софья её вопросы пресекла, велела молчать и так со мной не разговаривать. Позже она представила нас друг другу, но имени я не запомнил, пусть будет просто Ивановна. Тем днём я ушёл рано, быстро попрощавшись, не поужинав. Ивановна была невыносима, высокомерна, в каждом её слове было много яду, вдобавок, она уже знала, что обо мне говорила мамка, от чего считала, что со мной можно обращаться плохо, ведь я по-другому не понимаю. Она сама так мне говорила, хотя я и повода не давал, пытался поговорить с ней спокойно, но без толку. Я не появлялся у бабы Софьи больше недели, а потом случайно столкнулся с ней по дороге из школы; она сидела перед своим подъездом на лавочке, я шёл мимо. Разговорились, а после она мне сказала, что выгнала родственницу из квартиры и она уехала. Следующим днём я у неё гостил и заметил странное с порога. Вещи Ивановны были в сумках и стояли по углам. Бабушка сказала, что она уезжала второпях и просила позже отправить вещи почтой. Я поверил не до конца и, пока она ушла стряпать, заглянул в одну сумку; документы, паспорт, деньги, доверенность, бумага о продаже квартиры, косметика - всё было аккуратно уложено, прям видно, что это этой женщины вещи, будто она готовилась к выезду, всё самое нужное взяла в одну сумку. Я порылся ещё и нашёл иконы. Видно, там был целый уголок и свечки церковные, спичек коробок. Тут я напрягся и словам бабы Софьи перестал верить. Я, конечно, многое видел, и то, как люди бросали дома, и то, как без ничего «зайцами»* перебирались на другой конец страны, при себе имея только книгу, но то, что истово верующий человек оставил иконы - такое я видел впервые. Причём, я бы понял, если бы сумки с документами и деньгами не было, это понятно, я даже мог бы представить, в каком расстройстве чувств она тогда уезжала, бросая иконы. Но всё было здесь передо мной. Я сложил на место, как всё лежало, и ушёл на кухню, не подав и вида, что я что-то видел. Сижу за столом, а сам кухню оглядываю. Линолеум новый постелен, светлый, аш глаза режет. На батарее увидел присохшую кровь, чуть-чуть, капельками, и видно было, что их пытались оттереть. Спросил у бабы Софьи так осторожно, мол, случилось ли чего, а она мне рассказала, что в тот день, как я ушёл, они повздорили, и у Ивановной поднялось давление, от чего у неё из носа потекла кровь. Она так испугалась, что затрясла руками и головой, разбрызгав её по всей кухне, потом оступилась о стол и упала лицом на батарею. Я ей поверил в первые минуты, но что-то внутри подсказывало мне, что что-то не так. Слишком складно всё было, ситуации накладывались вроде бы и как-то логично, а вроде бы и криво, неровно, рвано, будто, знаете, - он задумался, чуть опустив глаза, разминая большими пальцами подушечки указательных и средних пальцев, словно что-то щедро солил - Будто пазлы из двух разных наборов составляли друг с другом и вроде бы выходила картинка, а вроде и мешанина какая-то. Я стал думать недоброе, начал что-то подозревать, но в полицию не обратился. Сейчас я об этом очень жалею. И тогда жалел. Приходить к ней я стал реже, списывал на то, что очень много уроков, времени нет, приходится сидеть ночами. Так прошло два месяца, потом ещё месяц я у неё не появлялся совсем, а когда надумал идти в гости, меня затормозила почти у самой её квартиры женщина. Я её даже не сразу узнал. Это была соседка, что жила над квартирой бабушки, и которая гоняла меня недобрыми словами, когда я приходил к её порогу поговорить. Она выглядела куда лучше, чем я её помнил. Как мне потом рассказали, с пропажи детей она запила только больше, а потом резко перестала, поскольку от этого было только хуже как ей, так и её оставшимся детям, которые голодные и чумазые один раз пришли её будить после попойки, просили кушать, а она и не помнила, какое сегодня число и месяц. Долго её ломало, организм просил выпить, но она справилась, встала на ноги, нашла работу, стала откладывать деньги и активно участвовала в поисках своих детей. Только вот она пить бросила, а муж её нет. Как только она его не просила, плакала, умоляла, стояла на коленях, но без толку. Пил мужик и пьёт, отмахивается, грубит, руку на неё поднимает и спит мёртвым сном. С работы его только погнали, пить стало не на что, уж думала женщина, что он за ум возьмётся, но нет. Сначала донимал соседей, просил занять денег, потом по другим подъездам пошёл, а затем и вовсе у неё самой стал просить в долг «до среды». Последней каплей стало то, что заначку, которую так бережно откладывала женщина, он нашёл и благополучно пропил. Ох и п*зд*ла, простите, его жена за это, сковородку об него погнула, а потом за шкирку выкинула из квартиры. Он к соседям стал пожить напрашиваться и напросился к бабе Софье, обещал заплатить за проживание, кстати, деньги у него с заначки ещё оставались, а та его и пустила по доброте душевной. По итогу запили оба. А баба Софья крепкая женщина, её так легко не перепьёшь, на этой почве они и сошлись; она была любитель, но при мне никогда не пила и пьяной я её никогда не заставал, держала себя в руках и знала меру. Так вот, соседка ко мне подошла сказать, что уже долгое время её муж у бабушки живёт и мало того, что пьёт, так ещё и дебоширит с соседкой в пьяном бреду; «Ты к ним не ходи, вдруг что в голову взбредёт. Он-то меня не жалел, детей наших общих тоже, и тебя не пожалеет. Рука-то у обоих тяжёлая, невесть Бог что случится», - говорила она мне. И я её послушал. Поблагодарил и ушёл домой. Через пару недель снова захотел прийти, вернулся после школы, уроки нужные взял, но только вышел из подъезда, как меня мамка застала. Столкнулся с ней лоб в лоб. Оказалось, что её отпустили домой на время, ведь она забыла какие-то важные документы. Словам моим, что я в магазин решил зайти, она не поверила, затащила за шиворот в квартиру и прибила ремнём. Выпытала, что я к бабе Софье в гости наведывался, получил ещё больше и был посажен на жёсткий контроль. Теперь на порог школы она приводила меня за руку, а после школы мне приходилось идти к соседке, чтобы та позвонила моей матери на работу и доложила, что я пришёл. Из квартиры на домашний звонить она мне запрещала, не верила моим звонкам, будто я этот телефон мог из дома вынести и позвонить с улицы. А время спустя так она вообще меня заставила после звонка соседки сразу бежать в квартиру, звонить ей с домашнего телефона, а потом бежать обратно к соседке и просить её позвонить ещё раз. По той же инструкции мы должны были ей так звонить, когда мне нужно было ненадолго выйти выкинуть мусор или в магазин, причём соседка должна была, будучи на телефоне, заглянуть в пакет и посмотреть, что я пошёл выкидывать или что я купил, и сразу доложить мамке. Долго это не продлилось, к середине следующей недели я слёг с ангиной и мне оформили больничный. Мамка просто запирала дверь снаружи и уходила, мои ключи же она повесила на свою связку. Одним днём она пришла, помню, в два часа дня, я тогда с температурой валялся в постели, принесла мандаринов и бутылку водки. Почти сразу разбудила и попросила прийти на кухню. Я удивился, ведь обычно она просто орала с порога или скидывала меня с кровати, а тут спокойная просьба. Я прошёл за ней и сел за стол, на кухне она суетилась; поставила вариться картошку, дала лекарства, потом поставила мне тарелку супа, а сама села пить водку с чёрным куском хлеба. Она заговорила не сразу, только со второй рюмкой; «Баб Софью в участок забрали», «За что?» - спросил я, «За убийство», - ответила мне мамка и махнула ещё стопку, а потом продолжила - «Забила соседа топором, по частям его зарубила и выносила в мешках, прятала. До конца спрятать не успела, у неё в квартире ноги нашли, по ним и опознали. А приходили-то всего-то спросить, что это её на улице давно не видно. Соседи, добрые люди, волновались за старую, думали, что она заболела, хотели позвать гулять, а как учуяли неладное, когда она дверь открыла, то свернули разговор, спрятались каждый за своей дверью и ментов вызвали. Они-то уже ноги и нашли, в мешках уже. Приедь они на час позже, так ничего бы уже и не было. Соседи говорят, что одним вечером с её квартиры были слышны низкие стоны, мужские, и стуки топора. Думали, собаки воют от тоски, кости просят, вот она и встала покормить. Видать, тот самый сосед это был» - она ещё стопку выпила и с той поры молчала. Я не поверил ей сначала, думал, что брешет она, но потом от соседей сам узнал, что в квартире её вещи чужие нашли, кровь и кости. Баб Софья на всё утверждала, что вещи у неё много кто оставлял, что и мои у неё есть, но я жив и здоров, что кровь от того, что она мясо собакам и себе сама рубит, а кости говяжьи. На вопрос о том самом вечере она сказала, что ей не спалось и она рубила кости для борща, а пёс, который был в то время хворны́м, выл от боли. К нам в квартиру приезжали, допрашивали, так я всё, что сам видел, и рассказал. Меня выслушали и ушли, а мамку позже позвали в суд, она-то мне всё и рассказала. Когда дело расследовали, в квартире нашли детский волос, сравнили, оказался схожим с первым пропавшим ребёнком. Потом вещи и кровь её родственницы, на что баб Софья говорила ту же историю с давлением, что и мне, но объяснить, как и почему много крови попало под линолеум, она не смогла. А там крови очень много было, и не только родственницы. На линолеум, что она постелила недавно, сначала говорила, что старый износился, захотела новый, но как только его сняли, она смолкла. Свою причастность к убийству соседа она отрицает, мол, что она старенькая и слабая, с мужиком бы не справилась, на что соседи в один голос твердили, что она прибедняется, так как каждый видел, как она чугунные батареи голыми руками таскала, когда делала в квартире ремонт год назад. По итогу её признали убийцей трёх человек, четвёртый старший ребёнок до сих пор считался без вести пропавшим. Его следов в квартире не нашли, найденные улики опознали до единой, и ни в одной его не обнаружили. Сыновья её, кстати, на суд не явились и ничего общего боле, по их словам, с матерью иметь не хотят. Дальнейшая их судьба мне не известна, уж простите, - он сглотнул слюну, чуть подышал, переводя дух, и продолжил - Из всех похорон я попал только на похороны родственницы; принёс иконы и свечи. Баба Софья, видимо, из них сделала себе угол, поэтому их как вещи Ивановны не опознали. Меня в квартиру соседка сверху пустила, у неё ключи были, она-то мне и разрешила их забрать и передать дочери покойной. Та их забрала, плакала и благодарила. Говорила, что всю жизнь за меня молиться будет. Иконы-то старинные, из поколения в поколение шли от рук в руки. Они вся память, вся надежда. Той же ночью мне приснилось, что я еду в поезде, а он строго слева направо едет*. Иду по коридору, открываю дверцу, а там Ивановна сидит у окна, на столике у неё кружки с чаем, чайничек, свечки в подставочках, на столе три иконы стоят, а все стены в иконостасе, будто в церкви. Она взглянула на меня так по доброму, так тепло, так печально, что мне самому захотелось плакать. Пригласила рядом с ней сесть, а я и сел, - его глаза чуть намокли в тоскливой печали; так плачут, когда упустили что-то важное и всё, больше не вернуть, остаётся только горевать и виниться - Ивановна извинялась, что наговорила мне тогда, много ласковых слов сказала, и не было в ней того яда, будто передо мной совсем другой человек сидит. Поблагодарила, что иконы отдал, сказала, что желает мне всего-всего самого хорошего. А напоследок успела сказать, чтоб я обязательно попросил взрослых проверить квартирные подвалы. Проснулся я резко, долго лежал в кровати, а потом сразу к телефону. Не помню, что мне там говорили в ответ, я только и твердил, что мне снилась покойница, что она просила проверить подвалы. Приехала полиция, к тому часу уже и мамка проснулась, ремня мне всыпать успела. Стали в доме, где баба Софья жила, подвалы смотреть, жильцов будить, чтоб ключи дали. Ничего не нашли. Я себя таким опущенным почувствовал, будто меня обманули. Попросил проверить ещё раз. Проверили. Пусто. Сделали выговор и уехали. Мамка мне потом такого леща всыпала за позор, что, я думал, зубы покро́шатся. Но я не унялся. Стал, как полоумный. Всё в полицию звонил, сам по подвалам этим бегал, но ничего там не было, а больше доступа у бабы Софьи не было к другим подвалам. А один раз меня как током ударило. Звоню, значит, я снова ночью в полицию и кричу в трубку, что мы подвал при квартире Ивановны не проверили, а у бабы Софьи были от него ключи, я ж их в сумке видел! Кричал, пока мать у меня трубку из рук не выхватила и не отхлестала ремнём, да так, что весь синий был. Потом ещё до самого утра на горохе простоял, а в обед к нам приехали и заявили, что в подвалах дома, где Ивановна продала квартиру, нашли труп. Ребёнок старший. Новые жильцы даже не знали, что у них во владениях подвал имеется, пока не перечитали договор, а ключи к нему висели в общей связке. Меня тогда по допросам стали таскать, выпытывать, откуда узнал и был ли причастен, но я всё говорил, что мне Ивановна приснилась и сказала проверить подвалы. Отпустили меня, но неохотно. Следов моих нигде там не было, этого ребёнка я не знал, конфликтов с ним не имел, в словах был честен и в своих показаниях не путался. Потом до меня дошли слухи с десятых рук, что дело снова открыто, что снова был суд, и бабе Софье передали, что тело нашли, считайте, случайно из-за того, что мне приснилась Ивановна. Так она в зале суда побелела и упала в обморок, а когда её откачали, она заплакала и сказала, что родственница её уже несколько недель во снах донимает и топит. Её никто не пожалел, срок ей дали очень большой, но она даже попасть в тюрьму не успела. Сначала была документационная волокита, потом она словила пневмонию, потом пошли осложнения, а в больнице она спустя неделю отдала Богу душу. Я так и не успел с ней ни поговорить, ни попрощаться. Мамка запретила мне идти на похороны, заперла дома и ушла на работу. Только где-то с неделю спустя я после школы умудрился сбегать к тому дому и застал соседку на лавочке. Разговорились по душам, поплакали чуток, она-то мне и рассказала, что ей дитё её снилось, показывало, где искать, а она и не верила, думала, что пьяные глюки. Поблагодарила меня, что не побоялся упрашивать полицию искать, ведь теперь ребёнок по всем правилам похоронен, хоть какая-то отдушина, хотя по её лицу и унынию ясно было видно, что она так надеялась найти дитё живым. «Я восемь месяцев ждала, чтобы обнять пакет с костями*» - сказала она мне. Боле я её не видел. А потом они уехали. Я спрашивал у соседей, мол, куда и хорошо ли живут, но мне только пожимали плечами. Девочки, на которых баба Софья ругалась и грозила им расправой, говорили, что перед отъездом женщина была сама ни своя, ни с кем не общалась, а потом молча собрала вещи и уехала с детьми. Квартиры, что её, что бабы Софьи, до сих пор стоят пустыми, и окна чернющие, подходить страшно, - мальчишка чуть поёжился - Мне пришлось сменить дорогу до школы и обратно. Каждый раз казалось, что с той квартиры на меня кто-то смотрит. Пришлось в обход ходить, где окон от них не было. До сих пор так ходил, я даже сразу не заметил, что мы не в обход пошли. Испугался, - он то опускал глаза, то смотрел куда-то в сторону, лишь бы не на окна - Видать, притянуло что-то. Раз ноги сами сюда пришли, значит надо было прийти*.
Мужчина положил ему руку на плечо и чуть отвернул в сторону, потянув идти дальше.
- И главное, - не унимался мальчишка - Никто ж и подозревать не мог, что такое может произойти. Да, баба Софья грозила, что кому-то голову снесёт или оторвёт руки, но никогда до драки не доходило. Даже девочек, что она терпеть не могла, она никогда не била. Замахнуться могла, но тормозила себя, сама понимала, мне рассказывала, что неправильно это. Так что её боялись, но всерьёз никто не воспринимал. Собак тоже, те редко рычали и лаяли, на чужих в основном, своих людей они знали. Их, кстати, совсем забыл сказать, пристрелили скоро после задержания. Люди боялись, что баба Софья их человечиной могла накормить, поэтому рисковать не решили. Да и не забрал бы их к себе никто, собаки-то огромные. Да вы замёрзли, - вдруг он взглянул в лицо мужчине, у которого уже и губы были синие, и щёки потеряли румянец.
Мальчишка снял с себя тёплую кофту и передал ему, на что тот начал отказываться.
- Возьмите, пожалуйста. Я же вижу, что вам холодно. Тут чуть-чуть осталось, я с дома потом куртки возьму, а вы непонятно, сколько на улице уже простояли. Это моя любимая кофта, самая тёплая, вмиг согреетесь. Ничего дороже у меня нет, поэтому, возьмите за честь, - шутливо сказал он, на что мужчина растрогался и бережно взял у него кофту.
Он осторожно надел её, боясь потянуть рукава, а после пошёл прямиком за мальчишкой. Тот ещё что-то проговорил и затих. Идти он стал медленнее, неохотно, в рассеянности перепутал поворот, растеряно огляделся, не узнавая местность и забыв на миг дорогу до дома, трепетно извинился перед мужчиной и повёл людей в другую сторону. Собравшись с силами, он стал рассказывать с самого начала всю свою жизнь, горько изливая душу. Рассказал про мать, про отца, про соседей, он иногда путался, замирал и начинал рассказывать заново, что-то рассказывал, потом забывал, что рассказал, рассказывал снова и так по кругу одни и те же события, пока мужчина вежливо не подмечал, что мальчишка уже об этом рассказывал, на что тот смущённо стыдился, извинялся и рассказывал дальше то, что не успел ещё рассказать, а потом снова и снова забывался и рассказывал по новой. Наконец, когда речь зашла о последних днях, он чуть поник, стал разговаривать тише, побелел лицом и сжался плечами, будто побитый пёс плёлся по улице, поджав хвост, ожидая, что его снова обольют кипятком или ударят*. Мужчина низко пригнулся к нему и повернулся правым ухом, чтобы лучше его слышать.
- Мамка у меня - дурная женщина, конечно. Агрессивная, жестокая, с тяжёлой рукой и абсолютно бессовестная. И я не устану о ней это повторять. Я за жизнь почти привык к её поведению, но в последнее время она особенно потеряла берега и границы, поэтому я стал всё больше задерживаться на работе; она хозяину магазина всегда звонила и спрашивала, мол, где я и что делаю. Достала она его конкретно, в один звонок он её так жёстко отчитал и обругал, что она оскорбилась, прилетела в магазин за считанные минуты и отхлестала его дорогущей палкой колбасы с прилавка. В остальные дни, пока её дома не было, я стал сбегать к девчонкам и гостить у них, а потом бежал обратно. Раз погостил, другой. Мне у них так хорошо было, спокойно, не хотел возвращаться, но приходилось. Один раз я вернулся слишком поздно, - его затрясло сильнее, руки задрожали, голос стал потихоньку надрываться; многоэтажный дом с тёмными следами от таблички с наименованием улицы и номером пришлось обойти справа, минуя ближайшие гаражи потрёпанного вида; подъездную дверь мальчишка открыл с ключа, подпёр её кирпичом, поколебался у двери, а потом боязно стал подниматься по лестнице - Она уже всех знакомых на уши подняла, всех обзвонить успела. Отхлестала она меня тогда мясным молоточком, только я на пороге появился, а потом армейским ремнём... потом чугунной сковородкой, - его голос надорвался в плаче, но он держался, проглотил подступающее горе и заговорил снова - Сам не знаю, как жив остался. Голову прикрывал руками, наверное, поэтому. Материла меня, орала, слова не дала сказать. А как выдохлась, села на кухне и стала названивать своим, мол, что нашёлся я... Так... - он остановился на лестничной клетке, задрожал в нервозе, снова проглотил подступающий к горлу больной ком - Я лежал... Там на полу в прихожей. Даже куртку снять не дала, сука сутулая, - он остановился, закрыл рукой лицо и горько всхлипнул, дрожащее задышал и так стоял с четверть часа, пытаясь успокоиться, потом глубоко вздохнул мокрым носом, утёрся руками и пошёл дальше; мужчина занервничал, что-то почуяв, подозвал рукой своего человека и шепнул ему, чтоб тот дальше следующего пролёта людей не пускал; мальчишка встал в самом низу лестницы перед своей лестничной клеткой, застыл, замялся, не решаясь идти дальше; он заговорил тихим тоненьким голоском, роняя горькие слёзы - Она не прекращала. Всё говорила и говорила, вызванивала. Потом подскочила и кинулась к плите. Что-то шипело, видно, суп в кастрюле вылился из-под крышки. А потом она ушла в зал, через него зашла на балкон, крикнула что-то соседям сверху, стала ругаться. Я понимал, что после мне тоже достанется, она найдёт за что, и, пока она не видела, спрятался в кладовой. Отсиживался часа два. Она всё говорила и говорила, пока не обзвонила всех. Она затихла где-то на две четверти часа, а потом снова набрала чей-то номер, и час разговаривала с какой-то женщиной о всякой хрени, лишь бы язык занять, пока готовит. Много говорила, что хочет поехать на подработку в командировку, трындела без умолку, но не решалась, ведь меня с ней не возьмёшь. Она, прежде чем куда-то ехать, всегда планирует заранее, за месяц, за два, задалбывает всех, чтоб все знали, что она уезжает, на случай, чтоб все точно знали и лишний раз её не вызванивали, ведь каждый раз она ждёт звонка от меня или сама звонит мне, а лишний дозвон от постороннего её выводит из себя, - он осторожно тихо прошёл к двери своей квартиры, отпер её ключом и почти сразу же зажал нос рукой; в лицо ударило тёплым удушливым смрадом гнилого мяса; мужчина резко отшатнулся, встал поодаль, разрыв рот и нос руками; мальчишка мялся на пороге, не решаясь зайти, приподнимал ногу, пытаясь ей до чего-то дотянуться, но не мог и снова вставал ей за порогом, мужчина не сразу заметил, пока чуть не опустил глаза; поодаль от порога почти на самой середине прихожей лежат коврик; видно, когда мальчишка выбегал из квартиры в последний раз, он снёс его ногой, от чего тот проскользил в такую даль, что теперь не дотянуться, и внеочередному хозяину квартиры это действительно казалось большой проблемой - Я выждал, когда она сбросит звонок, подкрался и ударил её топором. Со спины на кухне, - он затрясся - Она наклонилась вбок, топор срезал ей щёку и попал в плечо. Она закричала, я испугался, что соседи сбегутся, и ударил ещё несколько раз, пока она не упала. Я не знал, что делать дальше, долго в панике ходил кругами вокруг неё, - он указал пальцем на длинный кровавый след от кухни до закрытой комнаты, что была подпёрта креслом - А потом надел ей на голову пакет, завязал и перетащил к ней в спальню и запер дверь. Крови всё равно было много, всё я оттереть не смог, а потом просто бросил. Я запер все двери и окна на замки, её спальню подпёр креслом, запер изнутри дверь в зал, а сам заперся на балконе, там тоже дверь с замком. И сидел так несколько дней, редко выходил с балкона за водой, есть я не мог, тошнило от всего, и ответить на звонки. Звонили с её работы, спрашивали, где она. Я врал, что она уехала в командировку и просила не звонить. Расспрашивали меня подробно и долго, голос женский добрый, я отвечал складно, не путаясь. Потом сказал, что мне нужно ей позвонить и рассказать что-то на подобии отчёта за день. Я пообещал женщине, что спрошу всё у мамки и перезвоню ей лично, записал её номер и бросил трубку. Прождал час и перезвонил, рассказал небылицы, мол, всё с ней хорошо, она в дороге, просила не беспокоить, что на работе объявится не скоро. Мне поверили и верили во всё, что я говорил. Я даже им открытку с липовым адресом отправил, почерк мамки подделал, боялся, что его распознают как мой, но обошлось. По вечерам и ночью я с балкона выходить боялся, да и днём тоже побаивался, просто надо было. Мне чудилось, что она ходит по квартире или шумит, мебель двигает. Видать, ищет меня. Я подлезал под стеллаж, прятался в хламе, укрывался старым одеялом и отрубался со страху. А потом не вытерпел. Выбрался, открыл окна во всей квартире, кроме спальни, её я как закрыл, так никогда боле и не открывал, и сбежал. Я вылетел с квартиры, когда услышал, как мамка стучала зубами и хрипела. Не знаю, может она и была ещё жива, хотя вряд ли. Я раздробил ей лицо топором, когда бил, она не могла выжить. Отсиживался у девочек, а под самую ночь ушёл обратно. Я не хотел нахлебничать, не хотел навязываться. Это была моя проблема, и я не хотел их впутывать даже частично, поэтому ушёл, но в квартиру не вернулся. Ночевал до сей поры на лавочках, пока никто не видит, иногда ходил в подвалы при нашем доме, но меня там застали, причём несколько раз заставали. Я врал, что никак не могу найти велосипед и что мамка мне дала ключ. Соседи иногда ловили меня на улице, спрашивали мою маму, на что я отвечал, что она уехала и я один. Они нервничали, ведь меня она всегда оставляла под присмотр, а тут даже никому не сообщила. Я врал, как мог, говорил, что я уже слишком взрослый, и что она это понимает и хочет, чтобы я был самостоятельнее. Не сразу, но мне верили. Одна только бабка с двери напротив, что меня клеветала, не верила мне, порывалась зайти в квартиру, но я не пустил, мол, мамка запретила. Так и ходил, - он стянул с ног сапожки, оставил их за порогом квартиры и на цыпочках прошёлся на кухню, пошуршал там, чем-то грохнул и вернулся с церковной свечкой и коробком спичек; свечку он поджёг сразу, опалил «ножку» и поставил её гореть на верхнюю полку рядом с шапками; порывшись в куртках, он выбрал две самые тёплые и снял их с крючка в прихожей.
Проглотив язык, мужчина стоял столбом поодаль с распахнутыми глазами. В них виднелись жалость и скорбь по бедной душе, отчаяние, страх, а затем примешался истошный вопящий ужас, когда сквозь разящую слезящую глаза трупную вонь пробился едкий удушливый слабенький запах газа. Огонёк свечки трепетно колыхнулся, будто согласился подтверждающим кивком с его пугающей мыслью. Схватив мальчишку за шиворот, он рывком вырвал его из квартиры, захлопнул дверь с оглушительным эхом, пронёсшимся по всему подъезду, и истошно крикнул вниз на лестницу:
- СРОЧНО НА ВЫХОД! НА ВЫХОД! БЫСТРО, БЛ*ТЬ, НА ВЫХОД!
Перепуганные люди шустро сбежали по лестнице вниз и выбежали на улицу; следом, отбивая громкие ба́хи по каждой подвернувшейся под руку двери и крича «ПОЖАР!»*, выбив рукой тяжёлую металлическую дверь, из подъезда вылетел мужчина, держа за шкирку мальчишку, как котёнка. Они отбежали подальше, следя за окнами. Минута. Другая. Никто из подъезда не выбежал, взрыва не прогремело. Мужчина с облегчением опустил плечи, видно, когда захлопнул дверь квартиры, ненароком потушил свечу, и что дом ещё можно спасти, надо бы только позвать нужного человека. Минуты не прошло с той мысли, как окна выбило взрывом, содрогнув воздух на улице, да так сильно, что сердце почувствовало ударную волну и страшно вздрогнуло; оглушило больно, как ударом по голове. Стену осыпало вмиг, вслед за окном попадав пластами и кирпичами на улицу, подняв в воздух пыль. Мелкие вещи, ткани одежд, разорванные книги, занавески, осколки посуды, вырванные из жилья взрывом, разбросало по асфальту. Следом потрескалась стена верхних этажей, накренилась и с низким скрипом, будто жалуясь в предсмертном вое или крича, упала назад, вдребезги разбившись и продавив собой квартиры своего этажа, потом квартиры ниже, а сверху падали самый верхний этаж и крыша, потеряв опору. И так стена за стеной, квартира за квартирой, половина дома сложилась, будто плохо склеенная игрушечная деревянная постройка, то ли избушка, то ли гаражик. Из соседних подъездов повыскакивали люди, и вовремя, ибо стены тревожно и даже угрожающе стали поскрипывать и сыпаться кирпичной пылью, но ещё не падали. Гости уже уносили ноги, просеменив по засыпанной стеклом и обломками улице, а потом скрывшись за углами домов и гаражами, следом бежала продавщица, ковыляла на больной ноге девушка, последними летели мужчина и мальчишка, которого крепко держали под правую руку и почти волочили, ибо он не успевал перебирать ногами. На самой площади, обойдя её с другой стороны, сбежавшие протиснулись в узкую пробоину между повозками; мужчина, будучи вне себя от осознания, что произошло, распорядился объявить на площади, что с этой самой минуты больше никого слушать не будут, на что девушка тревожно прервала его, ведь ещё осталась она, и она последняя. Мужчина уже было отказал ей, мол, посмотри, что случилось, но та заверила, что у неё дом, а не квартира, маленький и огорожен, даже большого пожара не будет. Гость поразмыслил, в нерешении посмотрел в лица своим людям и, наконец, сказал, чтоб она пришла сюда ровно через два дня вечером часов в шесть. После он, наконец, отпустив мальчишку, от чего тот твёрдо встал на босые ноги, но больно замялся, а потом и вовсе чуть не упал, неудачно ступив. Ему подали стул. Мальчишка сел, болезненно руками поднял ногу на колено другой. Всю стопу изрезало выбитым оконным стеклом, кирпичами, крупной острой пылью и чем-то опалённым. С квартиры обувь он схватить не успел, а потом не до неё было. Мужчина нагнулся к нему с такими страшными глазами, что гости попятились в стороны. На матерный вопрос, мол, понимает ли мальчишка, что натворил, тот ответил утвердительно, но вот объяснить, почему он это сделал, увы, чётко не смог, ибо говорил он спутано, быстро и очень много, будто читал вслух книгу, перелистывая то несколько страниц вперёд, то одну назад, вычитывая с каждой по абзацу и пытаясь донести слушателю одновременно и суть, и причину, и не упустить ни одной детали. Спустя, наверное, с три четверти часа мужчина замахал руками, мол, хватит, довольно, сел на предложенный табурет и положил руки на лицо, устало вздохнув. Он почти ничего не понял. Одну только мысль он вынес из сие исповеди: мальчишка истово ненавидел мать, истово ненавидел соседей, особенно какую-то соседку, жившую напротив, которая его клеветала до тех пор, пока мамка за рассказанные ей бредни не отхлестала сына так, что на том не оставалась живого места, но после, как синяки сошли, снова стала его клеветать, хоть и реже и не так жестоко, как раньше. Это не оправдывало его поведение, но объясняло его, объясняло то, почему он не побеспокоился, что соседей взрыв коснётся напрямую и похоронит под обломками. Наоборот. Он. На то. Надеялся.
Площадь разошлась быстро, особенно, когда с другого конца города прибежал какой-то человек и прокричал, что здание взорвало. Люди перепугались, стали грешить на войну, что до них стали доходить снаряды, многие возмущались, мол: «Вот! Я же говорил, что что-то громыхало!». Один пьяница в грязных одеждах привстал на локте с лежанки, прислушиваясь к разговорам, потом повернулся к своим и сказал хриплым пропитым голосом:
- Слышали? А я говорил, что землю тряхнуло, не водка это. От водки трясёт знакомо, а тут, - он сел, повиснув головой и облокотившись на стену.
Продавщица, поняв, что дела боле до них нет, подхватила мальчишку под одну руку, девушку под другую и юрко в спешке сбежала, будто сп*здила двух хорошеньких гусей. До самого девичьего дома она скакала с ними, как сбежавшая со стойла осёдлая молодая кобыла с сумками по оба бока. Дворник, зави́дя такое масло*, замер, проводил их глазами, сел на лавочку, посидел так чуть-чуть и чётко для себя решил, что наливать себе сегодня не будет, ибо уже всякая гадость мерещится. Потом встал и навострил лыжи домой, вдобавок жена уже не первый раз с окна кухни кричала, что ужин готов, но кричала скорее не ему, а просто в воздух, чтоб знал, поскольку ни по первому, ни по второму, ни по третьему крику муж её никогда домой не приходил. Он всегда шёл к себе тогда, когда устал, когда погода противная, когда голодный, или когда захотелось чуть выпить. И правильно сказать, что к себе он шёл, ибо даже тогда, когда он появлялся на пороге, он молча проходил в свою комнатку, больше похожую на большую кладовую из-за её маленьковости, либо же накладывал себе поесть, а уже потом уходил в комнатку. С женой он не ужинал уже давно, она привыкла, только просила, чтоб грязных тарелок и кружек не оставлял и мыл сразу, а муж и не против был такой условности, ибо так она подходит к нему меньше с какой-либо просьбой. В комнатке он ел, спал, мастерил, да и просто жил. Остальной же части квартиры он не признавал, считая её полноправной территорией жены: на кухне она готовит, в зале на станках перед телевизором ткает ковры, вяжет и плетёт, в их когда-то общей комнате вышивает и шьёт на машинке. И так уже с добрых два десятка лет, и всех всё всегда устраивало, хоть и были перепалки. Сегодня жена особенно удивилась, увидав мужа на пороге так рано, ведь она позвала всего дважды, и с последнего крика прошло меньше четверти часа. Больше она удивилась, когда муж ей улыбнулся, добро поздоровался и назвал по имени, ибо она уже давно считала, что имя он её забыл. В итоге она чуть в обморок не упала, когда муж ушёл к себе, но быстро вернулся переодетый в домашнее, налил им в тарелки горячего супа и сел с ней за стол. Женщина уже стала думать, что мужа подменили, даже спросила его об этом, но тот добро заулыбался, похихикал и рассказал стыдненькую историю, когда она в свои тридцать лет при нём, будущем своём муже, чуть пьяненькая упала в озеро и просветила мокрым платьем округу отсутствием на ней нижнего белья, благо было самое утро и, кроме охраны, там никого не было, но утки над ней поржали. Щёки женщины налились пунцом, она стыдливо закрыла лицо руками и заверещала, потом засмеялась, понимая, что перед ней точно сидит муж, ибо никому, даже под дулом пистолета*, он эту историю не выдаст, особенно рассказывая её в такой манере и со всеми подробностями, на подобии того, как долго гоготали утки и сколько раз она ещё успела упасть, прежде чем вышла на берег; с какой именно ножки она потеряла туфлю, сколько её искала, и что после, расстроившись, на осиротевшую ножку она надела туфлю с соседней ноги, и так шла до самого дома, поскальзываясь на мокром каблучке. Ужинали спокойно, не торопясь, рассказывая друг другу, как прошёл день. Про скачущую впотьмах барышню с кем-то под руками муж умолчал, ибо понимал, что жена подумает, что он успел где-то налакаться, разозлится, и ей не докажешь, что ни капли в горле не было с неделю, нет, с полнедели, ой, нет, с два дня... Ну... Сутки точно в руку рюмки не брал.
В девичьем доме, куда скоро ввалилась уставшая тройка, через время тоже стало вкусно пахнуть куриным супом с вермишелькой, сладким чаем и ватрушками. Снежана, стоя у плиты что-то говорила и говорила, но её уже давно перестали слушать, кивая чисто ради приличия. Мальчишке почистили и перемотали ноги; потом девушка закрылась в ванной, испуганно подметив, что нога всё никак не хотела заживать и стала страшно кровить и гноиться. Твёрдо решив, что, как только будет по пути, она сразу заглянет в больницу, девушка почистила от гноя ногу, промыла, залила спиртом, давясь от слёз, осторожно просушила и забинтовала.
За ужином молчали, только телевизор бурчал что-то важное, тихо так, неразборчиво, будто понимал, что весёлые и задорные разговоры и рекламы сейчас ни к чему, и лучше будет рассказать, что в мире творится, негромко и спокойно; кому надо, те прислушаются и поймут, а кому нет - хоть в тишине не будут. Мальчишка опять притих, ни проронил боле ни слова, как они пришли. Снежана испугалась, что он опять замолк, и вытянуть с него хоть что-нибудь опять не получится. Но он заговорил, ответил на какой-то глупый её вопрос тихим уставшим голоском и снова уткнулся в тарелку. У продавщицы отлегло от сердца, она обрадовалась, продолжила говорить без умолку, трещала о всякой всячине, пока девушка мягко, хоть и с каплей раздражения, не попросила её замолкнуть. Спать легли поздно, маялись, как прибитые мухи, хотели что-то сделать по дому, но сил хватило только на мойку посуды. Трогать мальчишку с вопросами продавщица и девушка не стали, хотя очень хотелось. Постелились в одной комнате, Снежана улеглась на пол, постелив вместо матраса пять одеял, укрывшись шестым и уложив голову на большую мягкую подушку, мальчишка и девушка легли на кровать валетиком под разные одеяла.
Проспали до самого обеда, подогрели на плите вчерашний суп, поели, до самого вечера промаялись за стиркой; замоченные в мыльном растворе куртки, пропахшие гнилью, отстирывали вручную «всем селом» по нескольку раз, и то Снежана осталась недовольна, обнюхав рукава, сорвала куртки с сушилки и кинула замачиваться ещё раз, набадяжив такой едрёный мыльный раствор, что им можно спокойно отмыть весь скотный двор и грехи в придачу; на ужин доели суп и легли спать. Следующий день прошёл точно так же, только к обеду сварили наваристый красный борщ; в одну кастрюлю нашинковали слишком много овощей и куриных ножек, почти не было бульона, поэтому часть пришлось переложить в другую кастрюлю, добавить в обе воды и специй*. После ужина этим же борщом спрятали кастрюли в холодильник и ушли спать.
К вечеру следующего дня они пришли на площадь, как их и просили. Ходили, ходили, но гостей видно не было, только с десяток человек слонялся без дела, так же ожидая. Девушка, ковыляющая под руку с мальчишкой, в один момент покачала головой и присела на складной стульчик, попросив передышку в пару минут; она пожаловалась, что нога в последнее время ведёт себя, как зверь, и шустро ходить или хотя бы быстро ковылять в ближайшее время вряд ли сможет. Снежана покивала и сама ушла искать нужного человека, велев мальчишке оставаться на месте и приглядеть за больной. Когда она вернулась, стало темнеть; гостей на площади не ведать, у повозок тихо, будто бы все куда-то дружно ушли и даже записки не оставили. Уже начали переживать, что, может, пришли не тем днём или надо было вообще к шести утра, а не вечера, но мужчина лет сорока скоро показался поодаль, чуть побродил и пошёл к повозкам. Не теряя времени зря, продавщица быстро подскочила к нему и сказала, что они прибыли, ждали гостя, но есть проблема: до домика идти далеко, а у его хозяйки травма ноги. Мужчина быстро глянул на девушку, потом повернулся к своим людям, которые вдруг появились, как из-под земли, подозвал их, объяснил ситуацию. Девушку подхватил на руки высокий гость; за ними выстроилась колонна из людей и гостей, впереди шла продавщица и показывала дорогу; мальчишку она вела за руку, как маленького, отпускать его боялась, часто оборачивалась, смотря на него, беспокоясь, что в один момент не заметит, опомнится, обернётся, а в руке её будет только его куртка.
Дворами, переулками, улочками и дорожками они дошли до нужного дома. Всю дорогу девушка лепетала о том, что домик этот она выкупала годами, что окончательно выкупила его полгода назад и как ей тяжко с ним расставаться. Рассказала, что даже собственного заборчика нет, всё хозяйская территория. Пару раз проронила слезу. У самой калитки она крикнула хозяйку и постучала. Женщина вышла из дому, всполошилась при виде стольких гостей, отворила калитку и оттащила продавщицу поодаль, недовольно тихо выговорив той, что они договаривались на другой день, чуть ра́ньший, на что та ответила, что планы сменились, но всё в силе, в качестве извинения вложив ей в руки тряпичную застиранную сумку, где звенели банки с борщом. Женщина проглотила язык, быстро спрятала сумку, прикрыв её руками и прижав к груди, и ушла ставить чайник, что-то толи довольно, толи недовольно приговаривая.
- Можно ли в последний раз по дому пройтись? - вымучено спросила девушка, положа руки на сердце.
Мужчина лет 40 кивнул. Продавщица взяла под руку поникшую и хромающую, когда ту спустили на землю. Она отвела её к домику и отпустила на пороге, где та уже сама пошла, опираясь о стены. Девушка с теплотой гладила вещи, плакала, причитала, ходила из комнаты в комнату, завывала. Спустя с пол часа продавщица, чувствуя, что спектакль затянулся, вбежала в постройку и вытянула из неё страдалицу, которая в горе хваталась за стены и дверь, насадив себе по итогу заноз. Схватившись за вилы, она шустро натаскала к порогу сена, пока девушка заливалась и плакала, сидя на стульчике. Мальчишка в недоумении гладил её по плечам, оглядываясь то на домик, то на гостей, но он молчал, ни у кого не задавал вопросов, боялся, что что-то испортит. Поймал глаза Снежаны, кивнул на постройку, вытянув шею с таким непонимающим, возмущённым и испуганным выражением лица, что в глазах читалось: «Что, бл*ть, происходит?». Только сейчас продавщица поняла, что совсем забыла рассказать всю суть, в страхе округлила глаза, но быстро спрятала, пока кто другой не заметил. Поняв, что дело нечисто, мальчишка поник головой, крепко, боясь за неё, обнял рыдающую девушку, будто та была его сестрой, и сам пустил слезу, как ребёнок, завидевший, что кто-то плачет, испугался и тоже стал тихонько плакать. После продавщица подняла её на ноги, всучила в руки трещащий коробок и указала пальцем на сено. Дрожащими руками девушка пыталась поджечь спичку, но те постоянно то ломались, то крошились, то падали. Вдруг одна крошка вспыхнула и подожгла угол коробка, а за ним загорелись спички, шипя и трескаясь. Заплаканная вскрикнула и кинула коробок в сено; ей опалило руку. Сено быстро и бегло разгоралось. Продавщица захлопнула дверь, подперев её деревянной доской. Девушка было в горе кинулась к домику, но её успели подхватить со словами:
- Куда?! Дура что ли? Оставь, уже горит! У меня жить будешь, а про эти стены забудь! Забудь! - продавщица тащила завывающую от огня и дыма.
Мальчишка перепугался ещё больше, сжался нутром и спрятался за мужчиной, который по-отечески приобнял его голову, закрывая тому глаза.
Через четверть часа пламя полыхало знатное. Внезапно в домике что-то громко хлопнуло, взвыло, взбудоражило огонь. Пламя стало только больше, выше, чёрные всполохи, будто руки, царапали и драли стены, дым плотным столбом дотянулся до самого неба, он был настолько чёрным и густым, что его было хорошо видно в ночном небе. Девушка резко смолкла, ошарашено глядя на кострище. Она мельком взглянула на мужчину. В ответ тот смотрел на неё, не отрываясь; глаза его горели адовым золотом. Он стоял неподвижно, будто каменная статуя ангела на могиле, только те ангелы плачут над усопшими, мужчина же не проронил ни слезинки, смотрел с осуждением и недоверием.
- Это не твой дом, - твёрдо сказал он, смотря ей прямо в глаза.
- Мой, - тихо почти не слышно тоненьким голоском ответила девушка.
- Нет, не твой, и твоим быть не может, - мужчина повернулся к ней всем телом - Твоего духа здесь нет. Ты не бывала здесь до недавних часов. Скажи мне, - он продолжил с нажимом в голосе - Чей дом ты сожгла?
- Свой, - не унималась девушка; руки её дрожали страшно, сердце билось запуганной в клетке крысой, к которой приставили раскалённые угли*.
- Перестань, - мужчина раздражённо оскалился - Я вижу, что ты врёшь. В этом помещении не было ничего тебе дорогого. То, по чему ты так сейчас плакала, не представляло никакой ценности ни для тебя, ни для кого иного.
- Я вынесла ценное. Раздала, продала, внесла в залог, чтоб не сгорело. Жить-то дальше на что-то надо. Куда ж я без жилья? - попыталась выкрутиться девушка.
- Жильё-то у тебя цело. И вещи все целы. Всё при тебе имеется, - испугавшись вдруг переменившегося голоса мужчины, понимая, что разговор явно пошёл не по плану и накалился, как кочерга, мальчишка осторожно выскользнул из-под его руки и отошёл поодаль - Не отдашь ты ничего, что при себе имеешь. К юбке прижала, не оттащишь.
Девушка хотела что-то сказать, но осеклась и прикусила язык.
- Мы тут у соседей поспрашивали, - отозвалась гостья, сверкнув золотыми, как проклятые монеты, глазами - Про мужика, которого водяной утопил. Не было такого. За те года, что ты, милочка, живёшь, там никого не было, одна животина. Зачем же ты нам соврала? - она сочувственно взглянула на девушку.
В ответ та не успела ей ответить, из толпы послышалось:
- И женщина та тебе совсем не ценна была! - молодой голос, но в толпе видно плохо, один силуэт стоит и лица своего не кажет, только глаза горят - Она в последние дни только и бредила о том, что ты её бросила! Что ты лечить её должна была, а в итоге отвела к нам, так ещё и клеветы насыпала с целу гору!
- Не судите! - вдруг слёзно вскричала девушка - Она мне всю душу изводила, как мама померла! Коли она и вам в тягость, давайте я её обратно заберу.
- Да поздно уже, - силуэт махнул рукой - Померла. Нечего там забирать. А вывод один - Обманула ты нас! Условие не выполнила.
- И с углями да стеклом тоже, - напряжёно сказал мужчина лет 40 - То-то я думаю: Как так вышло, что у молодой барышни с нежной кожей так вспыхнули ноги? Причём, полыхало знатно, но ни в больнице, ни в травмпункте тебя замечено не было, хотя ожоги у тебя должны быть во все стопы, и залечить такое не просто без помощи. И не перебивай, вижу, что хромаешь, но только на одну ногу, но вторая та здоровая. А полыхали обе. Как так вышло?
- Что и про отца соврала, падаль такая!? - озлоблено крикнули из толпы, явно кто-то из горожан.
Люди подняли гвалт, стали напирать, теснить обеих к огню.
- Тикать надо, - шепнула продавщица, жавшись от страха всё ниже к земле; со стороны в темноте она походила на берёзу, прогибаемую под ветром.
Горожанка подняла вилы и стряхнула с них сено. Не сговариваясь, девушка и продавщица кинулись к забору, перемахнули через него, больно упали, подскочили и побежали по улицам. Снежана часто оглядывалась, почти плакала, боясь, что мальчишку схватили, даже остановилась, его высматривая, но он скоро их догнал, сказав, что заметил, что гости, как ему показалось, будто выросли в росте на пару голов, на что продавщица его заверила, что это огонь и плохой дым с его головой играют. По дороге они путали следы на песке, как зайцы на снегу. Скоро их силы закончились, они притаились под старой телегой и прождали под ней два часа, пока улицы не стихли. До дома они дошли быстро, постоянно оглядываясь. Заперлись на все замки, закрыли плотными покрывалами окна, помылись по очереди, поужинали и улеглись спать на одной кровати, ютясь, как брошенные на улице в мороз котята. Они часто просыпались то по очереди, то по двое, то всей тройкой от шумов под окнами. Ещё с пару дней они не решались выйти из дому или даже отворить окно. Продавщица с каждым днём ругала девушку всё больше, на что та то возмущалась, то спорила, то плакала, мальчишка в их споры не лез и ютился к самому углу, боясь, что и ему перепадёт. Только через пять дней решились открыть окно. Пусто. Чуть подождали, а после открыли дверь. За ней весь порог был забросан бумагой, стеклом, грязной посудой, перьями и сгоревшим деревом. В девичьей грудине больно ударилось сердце, вспомнив об огромной горе мусора за окном, что скидывала тётка, и как долго она всё не решалась её чистить, как часто вспоминала и откладывала на потом, особенно перед сном, маясь от боли. Сейчас же просто пришлось. Провозились до позднего вечера; девушка порезала о стекло пальцы, продавщица, постоянно чинившая и мотавшая верёвками и изолентой метлу, в итоге выбросила деревянную палку в мусорный контейнер, а за ней и сухую отломанную часть, мальчишка драил старой тряпкой ступени, но в конец её изорвал и выкинул туда же к мусору и метле, не отжимая с неё воду. Как стемнело, заперлись в доме снова. Девушка тихо обмолвилась, что за углом у самого стены её дома лежит целое безобразие, и что его тоже желательно подчистить, а то даже окошка не откроешь. Продавщица, уставшая и замученная, взглянула на неё в миг обезумевшими глазами, опустила руки, потом голову, затем обречённо покивала. Мальчишка ничего не сказал и даже не взглянул ни на одну из женщин. Сели ужинать. Продукты берегли, варили супы пожиже, чай заваривали повторно. Девушка тайком скидывала что-то съестное в погреб мышам, которые в последние дни стали недовольны, ибо кушанье стало скуднеть, а плата оставалась та же. Договориться не получилась. Девушка махнула на них рукой, забрала монеты и ушла, хлопнув дверцей погреба.
Следующим днём разгребали мусорную гору. При её виде Снежане стало плохо, она закатила в обессилии глаза, тяжко вздохнула, но промолчала. Сбегав на крытый железным листом закуток, мальчишка прикатил мусорный контейнер на колёсиках. Лопатами в него бросали засохшие и прогнившие объедки, какие-то задубевшие ткани, деревяшки и мелкие косточки от курицы. Раз в десять лопат находилась то вилочка, то ложечка, то разбитая тарелочка, которые тётка, как поест в комнате, так не хотелось мыть или просто отнести в раковину, что она выкидывала их в окно. С каждым часом девушке становилось всё хуже, она часто плакала в сторонке, костеря тётку, на чём свет стоит. Продавщица, будучи в нервном расстройстве, частенько поглядывала на улицу и за дома, окликивая мальчишку и хозяйку дома каждый раз, как завидит чужого человека; они сразу же бросали лопаты, бежали в дом и запирались на все замки, отсиживаясь по часу, иногда по два, как мыши. Когда контейнер заполнился, его втроём откатили на место и взяли новый. Закончили только через два дня. Последний контейнер отвозили так же втроём, будучи совсем без сил; Снежана случайно поглядела в сторону, резко схватила своих товарищей за шивороты и утащила за собой прятаться. По улице шли двое, один выше другого, полостью в белом и без каких-либо вещей с собой. Прогуливались они неспешно, задумчиво, ни о чём не беспокоясь. Дождавшись, когда они скроются из виду, Снежана взяла мальчишку и девушку под обе руки, подняла и побежала окольными путями домой.
Тем же вечером, уныло помешивая ложечкой сахар в чашечке, девушка обратилась к продавщице:
- По хорошему, вам надо бы собираться и бежать отсюда.
- С чего бы? - удивилась та.
- Боюсь я за тебя и Антошку. Видишь же, что сейчас происходит. Не ровен час, как нам тут дверь выбьют, а потом топориком на части, как свинок, порубят, - она тяжело вздохнула, стеклянно смотря в стол; ворона обеспокоенно прыгала на хозяйском плече и дёргала клювом за волосы - Давай я помогу тебе покидать вещи в сумы и провожу. Не прощу себя, если вам тоже достанется.
- А я себя прощу, что тебя тут одну оставлю? М? Случись что с тобой, а я и не знаю. Раз собрались, тогда давай вместе уйдём.
- Нельзя, - твёрдо сказала девушка - Они за мной пойдут, и найдут, тогда уже точно и ты, и я, и Антошка, и твоя хозяйка квартиры получим по башням. Оно вам надо?
- И как ты тут одна? Втроём хоть спокойнее. Меня днём-то трясёт, а что с тобой по ночам происходить будет?
- Иди, иди, - махала девушка на неё рукой, будто уже провожала у порога - Езжай к доброй женщине, она тебя как раз ждёт, Антон ей внуком будет, а я сама уж как-нибудь управлюсь.
Долго ещё спорили, ночь уж на дворе. Мальчишка спал в комнате, ибо по ночам постоянно подрывался от шумов, от чего спал совсем мало, и усталость свалила его, как только стало потише. Продавщица в конец сорвалась, уже и мальчишка проснулся, испугался, что случилось чего, вышел к ним, понять ничего не может, а та всё плакала, на коленях перед девушкой стояла, умоляла с ней в квартиру пойти, а та только головой качает, стоит на своём и по макушке её гладит. Всё к одному сводит - её проблема, поезжай, не вмешивайся. Уговорила. С горем, с сожалением, но уговорила. Уехали продавщица с мальчишкой по утру; прощались долго, будто в последний раз, нехотя, уходившая надрывно плакала, а девушка только тихо роняла слёзы. Мальчишка долго и крепко обнимал девушку, будто чуял чего, а она всё по голове его гладила и тихо-тихо приговаривала, что свидятся они ещё, что не последний день живём. Не было больше сил ни плакать, ни злиться, ни разговаривать, но горе не утаишь, не спрячешь. Девушка смотрела в заплаканные голубые глаза продавщицы и не могла насмотреться. Так искренне по ней плакала только мама, когда отпускала её на долгие сутки куда-нибудь учиться или работать. Сейчас же нечто похожее, только уходит уже не она сама, а провожает в долгий путь; тихо смотрит и крепко держит за руки, не в силах отпустить. Но время неумолимо. По улицам стали ходить люди; кто бежал на работу, кто плёлся с ночной смены, кто просто гулял. Скоро появился дворник. Наконец, распрощались и разошлись. Долго ещё девушка стояла на пустом пороге; даже, когда продавщица, держа за руку всё время оборачивающегося Антошку, скрылась из виду, не ушла в дом. Очнулась она только тогда, когда ей по ногам прилетело палкой. Пожилые люди, дед с тростью и тучная бабка, престранного неприятного вида стояли по её левое плечо.
- Вы меня заливаете! - вскричала бабка, замахав кулаком.
Опешив, девушка положила руку на грудь и спокойно ответила.
- У меня нет соседей снизу, только погреб.
- Так вы меня снизу заливаете! - не унималась бабка; дед молча стоял рядом, опираясь на трость, и угрюмо смотрел на барышню - Со шлангом играетесь, воду в потолок и по углам льёте! У меня все полы сырые!
- Вы, видно, ошиблись, - девушка осторожно попятилась и закрыла дверь.
- Ирод ты! - кричала бабка - Я на тебя жалобу напишу! Будешь сама мне полы класть!
- Прип*знутая, - тихо сказала та, запираясь изнутри на все замки.
Спустя пару минут возмущений через закрытую дверь голос, или даже голоса, резко стихли. Девушка проверила обстановку через окна, но там было спокойно и пусто. Ни следа от стариков, будто и не было их.
Тем же вечером, часов с 6, в дверь и по окнам стали стучать. Опрокинув от страха тарелку с супом на дне, девушка вскочила со стула и похромала проверять замок на двери. Закрыто плотно, не пробиться. Подождав чуть-чуть, она громко спросила:
- Кто там?
В ответ ни слова, но стучат и ломятся так, будто по ту сторону некое бедствие. Девушка спросила ещё раз:
- Кто там? Зачем вы стучите?
Молчат. А стук только громче. Она побежала к окнам, отдёрнула шторы; по стеклу и раме стучали длинными палками, но самих проказников видно не было, спрятались. Не рискнула открыть, хотя очень хотелось уронить на непутёвые головы что-нибудь тяжёлое, горшок с засыхающим цветком или проржавевшую насквозь сковородку, например. Закрыла окна шторами и ушла. Стучали час, второй, третий, ночью никто и не думал затихать. От недосыпа постоянно засыпалось, но шум будил; сон был дёрганный, рваный, беспокойный, не длился больше получаса. Тяжело поднявшись с постели, она встала, прошла на кухню, достала закрытую бутылку водки, ещё ту, что осталась от тётки, открыла и махнула рюмку, потом чуть посидела за столом и вернулась в кровать. Скоро сон и явь смешались; девушка уже не понимала, спит ли она и видит во сне перед собой ковёр на стене или просыпается, переворачиваясь на другой бок. Один раз она так повернулась, туманно плывуче осмотрела комнату и подумала, что портрет лучше будет завтра снять, больно у него глаза злые. Наутро девушка проснулась в блаженной тишине, чуть полежала, а потом в ужасе села на кровати. Вспомнила, что нет и не было у неё никогда на стенах в комнате портретов, только окно, за которое тётка скидывала мусор. Окно, не задёрнутое шторой*.
Глава VIII - Пиши мне в горе.
Глава VIII - Пиши мне в горе.
Несколько суток она не смела сомкнуть глаза, постоянно что-то да разбудит: то мыши скребутся, есть просят, то стуки, то говорит кто-то под окнами. Просыпалась, вздрагивала, боялась не уследить за дверью и окнами, но по итогу снова засыпала от усталости. Понимала она, что уснула на минутку или две, только когда просыпалась от чувства, что её сильно толкнули или что она падает. Тяжёлая голова падала то вперёд, то назад, то на плечи при каждом резком засыпании в кресле или на стуле, заставляя так же резко проснуться и медленно поднять всё тяжелеющую и тяжелеющую голову на ноющей шее. Девушка пыталась отвлечься на книгу, но слова и буквы «плавали», подменялись, накладывались друг на друга, мутно расплывались, будто тонули и всплывали в болоте. Маленький абзац дался ей настолько тяжело, что стало стыдно. Прочитав «малой» как «забой», она захлопнула книгу и включила телевизор. Стало чуть-чуть полегче, но скоро речь на экране стала путаться, перемешиваться, как невкусная каша. Каждые 2-3 слова до уха долетало что-то знакомое, что-то такое, что даже можно было при её состоянии в уме расставить по буквам.
На пятые сутки девушка забилась под стол на кухне, упорно смотря на входную дверь; в неё уже более десяти часов колотят и скребутся. Она пьяна, уже выпила с три рюмки, не закусывая. Бегло, спотыкаясь, перебралась в комнату, завернулась в сорванный со стены ковёр и села на пол у кровати. Мелко болезненно раскачиваясь в лихорадке, она закрыла лицо руками, оставив на обозрение один глаз, и бормотала что-то невнятное о несправедливости, о лицемерии и людях, что отдёргивали от неё руки, когда она просила выслушать.
- И не стыдно ли тебе? - зашелестел кто-то охрипшим низким шёпотом.
Девушка в ужасе взглянула на кухню через открытую дверь. На окне в свете белых фонарей сидела ворона с красными, распахнутыми, огромными глазами, каждый в половину её головы. Голос шёл от неё, от углов, от стен, от потолков, от соседних домов и квартир одновременно.
- Тебя ведь предупреждали, - ворона медленно невпопад открывала клюв и вертела головой - Помнишь, что говорил тот старик? Сознаться, рассказать, поведать, пока не стало слишком поздно. Послушала ли ты его, стыдобище? Вместо реального рассказывала сказки, вместо действительного приносила ложное, давила на жалость. Ни одного условия не было тобой выполнено, так где здесь, по-твоему, несправедливость? Бегаешь и каждому встречному кричишь о своём горе, в которое сама же себя и привела, на улице от тебя уже шарахаются пуще, чем от лишайной лысой красной собаки. В твоих руках была такая ва́жность, а ты её прощёлкала из-за мнимого страха быть избитой палками, как погрызшая с голоду ногу непутёвого хозяина собака. Ты видела, как отзывались после признания о людях горожане, и не захотела такой участи. При всём городе стыдно признаться было? Кишка тонкая, как шерстяная нить? Так и с чего тебе в таком случае положено было золото? Из-за собственной негодности только и топишься, заливаешься, отказываешься делась что-либо иное, кроме как плакаться в углу о бренности бытия.
Девушка убрала руки от лица, медленно по-скотски поползла на кухню на коленях и ладонях, не спуская глаз с птицы. Ворона говорила и говорила и говорила, то женским, то мужским, то детским голосом, словесно проходясь по одному и тому же, перемалывая хозяйку, как зерно в муку жернова. С каждым новым абзацем её речи, девушка гневилась только больше, её сильно трясло. Не подавая виду, она села за стол и затихла. Ворона слезла с окна и стала ходить перед ней, наивно и внимательно смотря в родные глаза. Просидела девушка так с четверть часа с бешеными глазами без малейшего движенья. Птица отвлеклась на крошки, встала боком и всё ещё видела хозяйку. Вдруг в дверь постучали. Легонько так, бережно, по-женски или по-детски, маленьким мягким кулачком. Ворона повернула голову к двери, тихонько и протяжно каркнула уставшим горлышком. Хозяйка резко выставила руки, сомкнула их капканом на пернатой шее так крепко, что птица не успела со страху подать голоса. Она билась в панике, царапала когтями когда-то любимые руки. За дверью застучали повторно, послышался нежный обеспокоенный голосок. Чуть погодя, по ступенькам глухо застучали хорошенькие каблучки...
Очнулась девушка резко от чего-то болезненного, будто её кто-то толкнул во сне. Сонный бред быстро спал, она села на полу, где спала, и в безумии замотала головой, всё более и более впадая в безудержную истерику и отчаяние. Стены, пол, стол были усыпаны чёрными перьями и засохшей кровью; где-то перья лежали клоками с кожей и мясом. Упав на бок, девушка сорвалась на разрывающий душу вопль скорби, так и сжимая до боли в руке чёрный клюв с оторванной головушкой.
Горе так и не спало. Бережно дрожащими руками собирая пёрышко за пёрышком, девушка сложила останки в коробочку из-под Соды. Отмывать кровь пришлось едким средством, хоть и с трудом. Отмыв шкафчик снаружи, она открыла его и снова залилась плачем, отвернувшись и сползая на пол. В шкафчике стояла большая банка, заполненная длинными перьями, поломанными крыльями, косточками и мясом; из неё торчали две лапки, чуть скрученные в пальцах, будто держатся за что-то сокровенное.
Закончить удалось только к утру. Тихо завывая, девушка сложила коробку и банку в пакет, оделась плотно, замотавшись в простыни, покрывала и шали, и заковыляла к помойке. Почти падая в обморок, она вытащила и поставила их у многочисленных мешков с мусором; девушка согнулась, панически дрожала руками и тихо-тихо подвывала, всхлипывая: «Сода... Сода... Сода». Мимо проходящие люди и соседи косо поглядывали на неё и качали головами, мол: «Совсем девка из ума выжила. Над содой плачет, будто её купить больше негде будет». Простояла девушка так с час то извиняясь, то плача, то причитая: «Сода... Сода», потом медленно повернулась и пошла обратно. Дома она отмыла руки, шею и рот ледяной водой, махнула рюмку, а после упала в кровать.
Девушка проснулась в послеобеденное время. Тело ломало жутко, тяжёлая голова отказывалась подниматься со сложенного в ком пледа, стопа стреляла тянущей болью по всей ноге. Ещё в сонном бреду девушка еле как села на кровати и сидела так ещё с три четверти часа, а то и больше. После встала, опираясь о стену, поковыляла в ванную, промыла сочащуюся гноем рану водой, просушила, наложила повязку. На кухне она заглянула в шкафчик. Пустые перевёрнутые банки, крошки по углам, прогрызенная коробка с чаем. Кто-то явно втихую подъедал запасы, пока хозяйка не видела. Расстроившись, она опять расплакалась, оделась в несколько слоёв и похромала за продуктами.
Магазин "ПРОДУКТЫ" был закрыт на амбарный замок, окна заколочены, пришлось идти в магазин подальше, но и там закрыто, а на двери надпись "СВЕТЫ НЕТ". И не понятно, толи это опечатка, толи без Светы магазин не работал, но закрыто есть закрыто. Остался только базар. Девушка очень долго собиралась с силами, ходила кругами, как затравленная собака, но пошла, молясь, чтоб её там не узнали. Намеренно сгорбившись, она, переваливаясь, заковыляла к площади, но вовремя опомнилась и пошла по широкой дуге. За деревянным забором с прорехами, где часто прятались, пока вещали гости, пустовало. Несколько вырванных досок валялись рядом на земле; перекладины в заборе, на которые они крепились, крошились мелкими занозами, угрожающе торчали погнутые и прямые гвозди, то чистые, то ржавые. Перекладины находились аккурат рядом с головой, дай волю дуракам, сразу насадят лоб или глаза на гвозди. Девушка отошла поодаль, потуже замоталась платком. Со стороны она выглядела немощной, сгорбленной, больной, хромающей старухой; даже старые, пожившие своё, клячи, казалось, выглядели куда лучше и здоровее. Перебегая от дома к дому, девушка заметила, что площадь совсем опустела людьми, но повозки всё ещё стояли. Видно, гости ещё не уехали. Печально, что даже спросить об этом было и не у кого, и страшно.
Базар гудел, но уже не так оживлённо, как раньше. Продавщицы отвечали всё неохотнее и неохотнее, кто-то молча или со вздохом показывал на тот или иной товар, а кто-то, болезненно и сонно развалившись кто на стуле, кто в креслице, кто в углу своих прилавков, указывали на товар глазами, еле поворачивая голову.
- Погода, - устало говорили одни, смотря в пасмурное небо.
- Болезни, - тоскливо и тревожно отвечали другие.
- Прокляли! - в панике утверждали третьи.
Девушка прошлась по рядам, блаженно вдыхая запахи выпечки, фруктов и специй. Выбрала «кирпичик» белого хлебушка, молча указала на него пальцем сонной продавщице. Та бесцеремонно зевнула, поднялась, оторвала пакет, надела его себе на руку, взяла хлеб, называя цену. Девушка ещё повертела головой, мелко себе покачала, мол: "Не потяну, не по карману. Потом, сейчас только хлеб". Уже хотела рассчитаться, открыла кошель и тут же выронила. Из упавшего кошелька побежали перепуганные мыши; люди закричали; кто-то побежал, расталкивая других локтями и стараясь всё выше держать ноги, женщины держали юбки в одной руке, а детей под мышкой в другой; кто-то стал топтать живность сапогами да каблуками. Матери и старшие дети позакрывали младшим глаза и бегло старались уйти прочь. Под шум и гомон девушка пойманной с поличным в курятнике лисой протиснулась в другой отдел, зашла за угол и была такова.
Перепуганная она присела куда-то за угол прилавков и съёжилась. В груди больно стучало и билось загнанной животиной, а после затянуло, завыло в тоскливом горе. Нос и горло слегка онемели, девушка поняла, что ещё чуточку, и она заплачет, взревёт лисой, грызущей свою ногу, что зажало капканом. Она закрыла лицо руками, только глаза оставила, и быстро пошла домой. По дороге девушка прерывающе заплакала, дрожа и утираясь рукавом.
Трижды заблудившись, дважды выйдя на один и тот же переулок, ударившись лбом о табличку "ЗАКРЫТО", она вернулась домой к вечеру, а там дверь нараспашку открыта. В доме разгром; вещи разбросаны, шкафы явно переворачивали, нарочно скидывая всё на пол, много одежды было изорвано в клочья, скудные запасы хоть каких-то продуктов валялись перед распахнутым холодильником и морозилкой, полки сорваны, крупы с сахаром и солью рассыпаны повсюду; телевизор лежит на полу экраном вниз, а вокруг крошево и осколки, ковры пропали. Крышка подпола откинута; мыши, испугавшись хозяйку дома, похватали всё, до чего успели дотянуться, и сбежали в подпол; кто не успел - прятались по углам. Некоторые насколько испугались, что схватили крупные осколки стекла, перепутав их с чем-то съестным, и убежали. На мебели не было живого места, всё погрызли. Девушка тихо заплакала от обиды и усталости, закрыла за собою дверь, не снимая обуви, прошлась до спальни, оттуда веником выгнала притаившихся мышей и одну крысу. Закутавшись в платок, она улеглась на кровать в том, в чём пришла, накрылась одеялом с головой и долго лежала без сна, отогревая замёрзшие пальцы.
Проснулась с тяжёлой головой. За окном темно и сыро, ранее утро, часа три или четыре ночи. Села на кровати, потрогала ногу через ботиночек, затянула шнурки потуже, чтоб стопу не тёрло, встала и поковыляла на кухню. Там набрала воды в чайник, поставила на огонь. Пока ждала, подмела пол, непогрызанные продукты убрала обратно в холодильник и морозилку, остальное в пошло в мусор. Сначала девушка, было, хотела попробовать перебрать крупы, но в совке заметила покусанные зёрна и стекло. Такое, увы, даже при лютом голоде есть нельзя; желудок кровью зайдется, и поминай, как звали. Отставив веник в угол, девушка тяжело упала в кресло, укрыла ноги увесистым колючим пледом и опустила голову на ладонь, поставив руку локтем на стол. Душно. Она устало и как-то опущено повернула голову к окну, взглянула вымученными глазами на улицу. Потянулась рукой, повернула оконную ручку и всплакнула; там торопливо, суетливо, приятно и звонко щебетали птички. Их было не видно; голоски нежные поспешные, возможно, воробьиные. Скучая по своей вороне, девушка взяла с подоконника бумагу и ручку, положила перед собой, дрожаще вздохнула и вывела:
Снежане Степановне Барановой
Здравствуй, дорогая Снежана! Прошу меня простить, что тебе не пишу, хотя обещала. Столько навалилось, не знаю, куда мне себя девать. Я в страшном горе! Безумно по тебе скучаю! Уже не раз замечаю по себе, что моя жизнь с твоим проживанием в моём доме стала куда лучше. Но я не жалею, что отправила тебя отсюда. Боюсь представить, что бы было, будь ты здесь вместе с Антошкой. По порядку.
По ночам всё так же неспокойно, вечно кто-то ломится и стучит по окнам. Спать не дают, я в бреду, в безумии от недосыпа; вечно что-то кажется, вечно что-то слышится. Один раз кто-то ночью нагло глядел мне в окно, лица́ я не видела, не опознала, темно. Я закрыта на все замки, только сейчас на время посмела открыть окно, пока тебе пишу. Совсем мне невмоготу от духоты.
Спешу тебе сообщить. Моя ворона скоропостижно скончалась этим днём. Я до сих пор пребываю в оцепенении, горе и отрицании. Уже похоронила. Боюсь, как бы её не растащили собаки.
Осталась я без денег по небывалой причине. Пошла я за продуктами, открыла кошелёк, а там мыши! Перепугала кучу народа. Еле ноги унесла!
Так то́ не самое страшное было. Прихожу домой, а там видно, что кто-то чужой был. Всё перевёрнуто, продукты попортили, телевизор разбили! А я и так с горя! Чувствую, как сердце моё рвётся. Так и ушла спать, даже не запершись. Как меня за эти часы не обокрали и не убили - не знаю. Хочу замки поменять, а не на что.
В остальном пока держусь. Сегодня отосплюсь, пока тихо, а завтра пойду искать работу. Куда возьмут, там и буду. С ногой всё так же. Болит, еле хожу. Придётся место такое подобрать, чтоб ходить много не пришлось.
Ты как поживаешь, сокровище моё? Как твоё здоровье? Надеюсь, что хозяин магазина от тебя и Антошки отстал и больше не донимает. Доброй женщине обязательно передай от меня "Привет"! И скажи ей обязательно, что я низко перед ней кланяюсь и говорю "Спасибо!", что она вас приютила.
На сей разреши откланяться. Горячо целую, обнимаю и прощаюсь. Буду писать, как появятся время и бумага. Люблю, жду, очень скучаю, прощай.
Письмо 17 числом
Постукивая и скрипя накипью, засвистел чайник. Девушка выключила плиту, залила кипятком заварку и поставила кружку рядом с собой на стол. Письмо она бережно свернула и упаковала в самодельный конверт, подписав имена и адрес. Не дождавшись чая, она облокотилась на спинку кресла и задремала. Но её разбудили. Кто-то страшно бился в дверь, будто за порогом происходило кошмарное бедствие. Дверь содрогалась от каждого удара, за ней кричали: - «ВЫ МЕНЯ ТОПИТЕ!» - причём, по голосу не ясно толи женщина, толи мужик, толи с собакой стоит, толи ребёнок заливается. Девушка вскочила с кресла, спотыкаясь, кинулась к раковине - сухо, побежала в ванную - там тоже ни капли. Обшарила все углы - ни одного следа протечки. Пока шла обратно, стали дёргать ручку, и всё кричали и кричали, что им уже всю квартиру залило ржавой водой, что вещи все промокли, что по гроб жизни девушка им ремонты оплачивать будет и много-много всякого разного кричали, всё и не упомнишь. Злобно требовали, чтоб им открыли дверь. Девушка и слово вымолвить не успела, как вдруг... всё стихло. Будто громкий телевизор выключили. Постояла она перед дверью минуту, другую; прильнула ухом и замерла. По ту сторону кто-то тихо-тихо разговаривает, причём пугливо и осторожно. Только девушка отошла от двери, только села в кресло, как вдруг опять стучат, но уже спокойно, мягко, по-человечески.
- Кто там? - спросила она, снова подходя к двери.
- Соседи, - сухим сонным голосом ответили по ту сторону - Что тут у вас? Чего долбитесь? Стены ходуном ходят. Не стыдно?
На свой страх и риск, девушка чуть приоткрыла дверь. На пороге стояла тоненькая старушка с оплывшим лицом, в хлопковом застиранном халате и тапочках. При своих 40 лет выглядела глубокой пенсионеркой. В доме она обосновалась относительно недавно, около года назад. Жила тихо, на людях появлялась редко, не буянила, хотя пила безбожно. Постоянно у неё кто-то был, но благо вели себя достойно, соседи жаловались только на запах, не более. К всеобщему удивлению, эта женщина при своей необщительности знала всё обо всех и сразу. Чуть что случись, она тут как тут слушает и запоминает. В любой спор, в любой «огонь» она идёт тараном, даже если рискует отхватить по худющей шее. Так и здесь: шум на весь двор, она у порога стоит, у остальных домов да квартир только двери чуть приоткрыты и оттуда любопытные головы выглядывают.
- Простите, сама не ведаю, - стыдливо засмущалась девушка - Чаю отпить решила для сна, как вдруг биться в дверь стали. Страшно, шевельнуться не могу, кричат мне, что я топлю кого-то. Осмотрела всё - везде сухо. Постучались ещё и ушли.
- Да слышали, - женщина недоверчиво прищурилась - С тёткой дай поговорить.
- Тётка? - девушка зависла на минуту, а после опомнилась - А, так нет её здесь. Уже давно в больнице. С глазами плохо, на лечении.
- Давно? - удивилась женщина - Так я ж вот с ней недавно говорила. Недель с шесть, видать.
- Для меня то́ очень давно.
- Одна сейчас живёшь? А то мне чудилось, что тут не один голос был. Молодой, не похож на твоей тётки. Устала креститься*.
- Знакомая ко мне с братцем гостить приходила. Уехала с неделю назад. Сейчас одна живу.
- Комнаты не сдаёшь? - резко спросила соседка.
- Нет, не сдаю, - опешила девушка, но виду не подала.
- Ко мне доча с малым приезжает, а мне их положить некуда. Раз одна, пусти пожить день-другой, с тебя не убудет.
- «Прощупывала!» - подумала девушка, сжимая ручку двери.
- Нет, извините, не смогу. Ко мне ж и знакомая может вернуться, так тоже детём, и тётю выписать могут. Да и чужих людей у себя держать не хочется, - она с подозрением чуть наклонила голову - Я так понимаю, что и без оплаты.
- Конечно без оплаты, - резко ответила женщина - Меж соседей не должно быть ничего денежного. Просьба за просьбу, не более. Сегодня ты моих у себя подержишь, завтра я у себя твоих.
- Извините, не смогу принять чужих, тем более с ребёнком. Попросите кого-нибудь другого.
- Да какие же они чужие? - повысила тон женщина - Это ж родня моя: доча и внук. Ну, побудут у тебя, ну поживут, ну поспят. Что тебе, сложно? Свари им каши, телевизор включи, запрись в своей комнате и сиди, они к обеду ко мне уйдут и до самого вечера у меня.
Девушка покачала головой и потихоньку закрыла дверь. Соседка ещё чуток поругалась и ушла.
Дальше дни только хуже пошли. Стучать стали чаще, настойчивее и дольше. Соседи приходили следом, били в дверь ногами, грозились вызвать вышестоящих, но быстро уходили, завидев в приоткрывающейся двери заплаканные, уставшие, замученные, потускневшие глаза на побелевшем худеньком лице, которые говорили и молили о помощи громче любых слов. Поговаривали многое, но сошлись соседскими сплетнями на том, что девушку кто-то донимает, а как услышит, что кто-то идёт проверить шум, скрывается, будто и не было. Косились на одного нового соседа-студента, но тот отрицал и имел свидетелей своей непричастности к данной ситуации. Втихаря, его под предлогом помочь провели к жилищу девушки; та дверь открыла, сонно взглянула на пришедших. На вопрос соседки о студенте покачала головой, мол: "Парень не при чём, и вижу его впервые в жизни". Извинились друг перед другом за неудобства и разошлись. Дней через шесть особенно дотошная соседка, которая считала девушку поехавшей головой, снова услышала шум и стуки; пришла к двери, а там пусто. "Ну, - думает - изнутри стучится и дурой притворяется". Стала стучать да звать хозяйку жилья, долго билась, уже другие соседи повыходили, только уже на эту женщину жаловаться, а та в голосину орёт, что девчонка без царя в голове*, придумала себе дурь и бьётся в собственную дверь, мешает жить спокойно, что ребёнок у неё уснуть не может, боится, вздрагивает и плачет. С две четверти часа так переругивались, пока их в такой суете не застала сама девушка. Опираясь на кравчучку, она встала поодаль по улице и окликнула соседей. Те синхронно обернулись к ней и замолкли в изумлении. Девушка сочувственно стыдливо взглянула на них и промолвила:
- Стучали?
Ей закивали в ответ.
- Уже часа два! - взъелась на неё дотошная соседка - Где вы были? Мы уже хотели дверь ломать, думали, вы там в припадке!
- Я с самого утра у окраины города ходила, искала работу, а с обеда и до сей часа просидела на почте в очереди, - честно и спокойно ответила девушка.
Соседка ещё чуть повозмущалась, пока её с верхних этажей не стал звать детский голосок. Она резко смягчилась, затревожилась и юрко взбежала по ступеням. Остальные потихоньку разошлись.
Тяжело хромая на больную ногу, девушка подошла к своей двери, открыла ключом и отпрянула; из дверной щели по ступеням побежали мыши. Метлой их пришлось выметать дольше обычного. Одна довольно таки крупная мышь встала на задние лапы, указала на девушку пальчиком и запищала, будто ругаясь, но быстро была отправлена в полёт веником на улицу. Упала, жалобно пискнула, но вскочила и убежала. Жива и ладно, остальное приложится.
На кухне пол был усеян огрызками, шелухой, семечками и пухом. Девушка даже разуваться не стала, так прошла в дом. Всё подмела, посидела с дороги, разложила взятые в долг продукты на стол, а после заглянула в шкафы, вытащила все баночки-скляночки, расставила на столе и открыла. В широкую банку с красной крышкой засыпала гречку, в маленькую стеклянную с железной крышкой ссыпала сахар, в банку с синей крышкой поместила рис, в жестяную красную банку в белый горошек уместилось только половина упаковки кофе, остальную часть пришлось спрятать. Макароны убрала в самую большую банку с жёлтой крышкой, чай оставила в родной пачке. Расставив все крупы в рядочек на полке, девушка закрыла шкафчик и села перебирать полотенца. Большая часть старых и застиранных ушла на тряпки, остальные она вручную постирала в тазике с мылом и повесила сушиться на батарею.
Наутро девушка встала разбитой, голова гудела, нога пылала адовой болью. Она поставила чайник, тяжело села в кресло, чуть задремала. Проснулась от настойчивого тревожного свиста; судя по нему, чайник разрывался уже минут пять, может чуть больше. Вскочив, она выключила конфорку, взяла полотенце, накрыла им ручку чайника, взялась, подняла его и плеснула себе кипятку в кружку, насыпала ложечку кофе. Приоткрыла окошко и села обратно в кресло, помешивая и звеня ложкой. С четверть часа она безмолвно сидела и грустно смотрела на прохожих, что спешили, бегали, ругались, несли что-то тяжёлое и торопливо подгоняли друг друга. Опомнившись, девушка осмотрела стол, сонно и слепо пошарила по нему рукой, но не нашла сахарницу. Тяжко встала, открыла шкафчик; сахарница стояла в ряду с другими банками. Медленно в смятении взяв её в руку, барышня осмотрела баночку, покрутила; она совсем не помнила, что ставила её на полку. Сев за стол, она открыла сахарницу, взяла ложку, зачерпнула и застыла, взглянув в кружку. В горячей воде на самом дне лежало тёмное. Помешав ложкой, оно распалось очень крупным тёмным песком, взмылось и снова осело на дно. Девушка осторожно подобрала ложечкой из кружки и подняла. Понюхала, пощупала - гречка! Взяв жестяную банку в горошек, она открыла её и насыпала чуть на руку. И правда гречка. Зависнув минуты на три, она пыталась вспомнить вчерашний день; в памяти чётко была картинка, что в эту банку она засыпает кофе, а гречку в банку с красной крышкой. Встав с кресла, она открыла шкафчик и взяла банку с красной крышкой; открыла, в нос ударил вкусный густой запах кофе.
- "Черти бесятся", - подумалось ей, пока она отмывала кружку от раскисшей гречки.
После завтрака стало чуть полегче, кофе помог проснуться, но не надолго; через два часа опять стало клонить в сон. Девушка решила, что сегодня никуда не пойдёт, обработала ногу и улеглась спать. Сегодня день выдался спокойным, никто не стучал, не бился в дверь. Иногда хозяйка жилища просыпалась, переворачивалась на другой бок, лежала с две или три четверти часа, а потом снова засыпала. Где-то с обеда во время таких пробуждений она стала браться за книжку и читать до тех пор, пока не станут размываться буквы; после девушка её закрывала, клала под подушку и почти сразу проваливалась в глубокий сон.
Вечер тоже оказался спокойным. За готовкой ужина было скучновато; телевизор жалко, без него тоска накрывала с головой, а тишина баюкала. Повертевшись, девушка не нашла полотенец, пришлось искать по шкафам. Некоторые были в дальних углах за банками, другие лежали аккуратной стопочкой на подоконнике за занавесками, одно весело на ручке настежь открытого шкафчика. Ощупав их, она расстроилась; совсем не просохли, пришлось опять развешивать, а некоторые снова стирать из-за жирных масляных пятен.
Ужин выдался скудноватым; в маленькой кастрюльке варились морковка, картошка, лучок, куриная ножка, сушёный чеснок, солька, пучок зелени и половинка кубика куриного бульона. Вкусно, но мало. Откушав, девушка помыла посуду, накрыла кастрюлю крышкой, сверху накрыла вафельным темновато-зелёным полотенцем с ромашками, закрыла кухонное окно и ушла в спальню. До полуночи она читала книжку при лампе, но часто отвлекалась, дёргалась и смотрела в окно. Ей не давало покоя, что столько часов никто так и не постучал ни в дверь, ни в стекло. Радости тишина не приносила, постоянно казалось, что вот-вот застучат, забьются в дверь, завоют. Вдруг под полом заскреблись; девушка резко опустила голову и подняла ноги.
- "Мыши скребутся", - подумалось ей.
В щели меж досок мелькнуло пушистое, после показался любопытный нос, два чёрненьких глазика и ушки. Девушка замахнулась и кинула книгу об пол; та грохнула тяжёлой обложкой о доски, подняв с пола пыль с песком. Осторожно спустившись с кровати, она носком отодвинула книгу. Никого. Щель пуста и совсем не видно, прибилась ли мышь и сейчас валяется оглушённая под полом или успела удрать, пока лапы целы.
- "Деньги появятся, отравы куплю", - залезая обратно на кровать, подумала девушка.
Наутро она застыла у порога кухни. Стояла, озадачившись; вроде бы и порядок, но ощущение, будто на чужую кухню зашла. На столе рядом с сахарницей банка с синей крышкой с сухим горохом, хотя банка должна стоять в шкафчике, три полотенца висят на ручках шкафчиков, хотя должны сушиться на батарее, кастрюля с супом пропала. Собрав полотенца, девушка взялась за банку и хотела поставить её на полку, но вспомнила, что у неё не было гороха, что она его не покупала. По её памяти в этой банке должен быть рис. Открыв все шкафчики, она опять зависла; все банки были хаотично переставлены, на полке повыше стояла новая трёхлитровая банка со сладкими сухариками. Девушка точно помнила, что сухари не покупала и не заготавливала. В жестяной банке в белый горошек обнаружилось кофе, а в банке с красной крышкой доверху была засыпана гречкой; озадаченная хозяйка кухни помнила, что вчера хотела пересыпать продукты так, как её удобно, но руки так и не дошли. Почему же гречка и кофе оказались в тех тарах, в которых должны быть - не понятно. Сославшись на сонность и забывчивость, девушка оставила банки в покое. Рис так и не нашёлся, зато нашлась кастрюля с супом; она была заботливо поставлена в холодильник, накрытая крышкой и белым льняным полотенцем с земляничками. Тут девушка совсем в осадок выпала. Не было у неё с роду такого полотенца. И кастрюлю она в холодильник не ставила, горячее же. Потянув её за ручку, вместе с кастрюлей поехала решётчатая полка. Примёрзла. Девушка постелила на стол полотенце, ухватившись за обе ручки, вытащила кастрюлю вместе с полкой и поставила. Оттает, не страшно, благо, что больше на этой полке ничего не стояло, не пришлось разгребать завалы из банок с вареньем и соленьями, как это было при маме.
Дальше утро пошло спокойнее. Девушка поставила чайник, засыпала в кружку заварку и две ложки сахара, залила подоспевшим кипятком и села у окна. Вдруг вскочила, будто ошпаренная, и похромала к сумке. Вспомнила, наконец, что она день назад получила по почте посылку с приложенными письмами. Писала Снежана.
Без имени
Здравствуй, моя дорогая! Я в квартире, всё хорошо. Пишу тебе с печальным известием - по почте нам с тобой общаться, увы, нельзя будет. Чёрт с магазина заметил меня у почты. Гонял по всему городу, еле ноги унесла. Своё первое письмо я отправить тебе не смогла, потеряла, поэтому пишу повторно с изменениями. Дело такое: так как через саму почту общаться не получится, поскольку нужно писать адреса, будем общаться через посредников. Я буду писать письма и запаковывать в чистый конверт без записей, а после давать кому-нибудь из знакомых, чтоб они отнесли его на почту. На почте есть обворожительная девушка, прямо-таки голубка. Твоё лицо она знает, я успела тебя ей описать. Так вот, как только ей отдадут от меня письмо, она его спрячет, и будет ждать тебя. Приходи на почту, когда тебе удобно, подойди к любому почтовому работнику и скажи, мол: "Я по извещению", тебя направят к нужной стойке и выдадут конверт. Спрячь его и иди домой. Когда тебе нужно будет отправить письмо, отправься туда же и отдай его в чистом конверте со словом - "Срочное" или просто молча. Отдай девушке прямо в руки, ей и только ей. Она уж после передаст его кому-нибудь из моих, или я заберу сама. Редко, но к тебе будет с письмами бегать Антон. Он сам вызвался. Я его отговариваю, но он настаивает очень. Переживаю за него, в последнее время он что-то как не свой, больно заводной, как игрушка. То от него было и слова не дождёшься, то говорит без остановки и обо всём подряд. Хозяйка квартиры сказала, что мальчик может быть под аффектом, что, мол, переклинить его могло со смерти мамки, вот и ведёт себя по-другому. Горе люди по разному переживают, ему время нужно. Об одном прошу тебя, золотце - если он всё же к тебе припрётся, ты схорони его у себя на какое-то время, может даже на ночь, а только потом отпускай. Не гони с дому, как только письмо от него получишь, подержи, вдруг хвост за ним был. А он потом уж как-нибудь прибежит, или я сама за ним приду.
Письма отправлять буду редко, а на почте появляться не смогу. Очень боюсь чёрта. Он ведь тоже может послать своих посредников. Никому чужому ничего не говори, дверь не открывай. Числа 12 через месяц постараюсь к тебе наведаться. Может, если получится, захвачу с собой Антона. Грей чайник, буду с тортиком.
О другом. Живём тихо, спокойно, хозяйка нарадоваться не может, что я вернулась. Расцеловала мне все щёки! Хожу вся красная! Без меня она завела кота. Большой такой, пушистый, ласковый. Ей кто-то сбагрил, потому что он мебель драл. Врут, думаю. Пока он здесь, ни разу не видела, чтоб он коготки точил о кресло или диван. Хозяйка ему коврик хорошенький выделила, говорит: "Это его. Он старенький совсем, проку от него нет, дверь подпирает так, что еле откроешь. Пусть забирает, не жалко. Ему и лучше. Он на нём и спит, и сидит, и когти об него точит. Любит его сильно. Я даже видела, как он пытался его перетащить куда-то. А ковёр-то тяжёлый. Помогла. Морда довольная, так и улыбался мне". Так что теперь четверо нас, не скучно.
А твои дела как? Как себя чувствуешь? Как нога? Пиши мне, сколько сможешь. Пиши, даже если нечего писать. Очень я за тебя волнуюсь, не могу, сердце не на месте. Вся душа моя в тревоге, спокойствия нет! Я навещу! Навещу тебя обязательно, ты только жди. И пиши обязательно.
Антоша шлёт тебе "Привет!", говорит, что тоже скоро будет тебе писать.
Всё, побегу, дела. Люблю, целую, не прощаюсь. Жди, душа моя, буду двенадцатого!
14 число, письмо первое, взамен потерянного
Девушка тепло улыбнулась, бережно сложила письмо и открыла второе. Так же писала Снежана, но дата стояла другая.
Без имени
Здравствуй, моя дорогая! Искренне сочувствую твоей утрате! Моё сердце болит за тебя. Очень хочу прийти, свидеться, но, увы, пока не могу. Тот чёрт ещё наступает мне на пятки, поэтому я залягу на дно на какое-то время. Не бойся, если на свои письма через время не получишь ответа. Моя знакомая голубка с почты все-все твои писания исправно хранит и лично в руки передаёт моим посредникам. Я ей уже передала и тебе передаю, что, если пропаду, ищите письма с пометкой "без адреса" и с синей маркой с голубем. Мои здешние соседи уже в курсе событий и смогут по тихой принести письма, но без пометок, мало ли. Не стесняйся на почте меня спрашивать, только тихонько, чтоб никто другой не услышал. Увы, но меры предосторожности мне пришлось ужесточить не без причины. Рассказываю.
Последний раз, ещё до отправки данного письма, я пришла на почту и мне по секрету сказали, что приходила женщина с ребёнком на руках и спрашивала письма, отправленные от моего имени. Спросили её имя, а она увиливать начала. Ей сказали, что таких писем нет, и она ушла. Подозреваю, что кто-то сболтнул чёрту, что я с тобой перегоняюсь письмами. Но на почте не дурочки работают, тебя в лицо знают. Да и к тому же, если бы я отправляла письмо кому-нибудь ещё, я бы лично об этом моей голубке сказала. Тревожусь я сильно. Боюсь, как бы болтуном не оказался кто-нибудь из моих соседей. За хозяйку квартиры боюсь, за Антошку боюсь, за тебя боюсь! Ты никому там не открывай! Ни денег, ни еды с чужих рук не бери! Я с этим письмом тебе покушать отправила. Бери и не отнекивайся! Там ещё должен быть мешочек монет, бумага и парочка карандашей. Обижусь, если отправишь обратно!
О другом: через пару дней я с Антоном переезжаю к близкой знакомой хозяйки квартиры. Она жуткая собирательница, весь дом в вещах, завалах, но потерпеть можно. Эта знакомая захворала в последнее время, что-то с коленями. Сказала, что пустит на пару недель с условием, что мы ей поможем со здоровьем. Даже хозяйского кота разрешила принести, у неё-то самой их под дюжину. Согласились, хоть и неохотно. Не на кого нам котейку оставить. Соседям не предлагали даже. Никому не говорим, что уходим на время, боимся, мало ли, вдруг кто расскажет чёрту. А так. Пусть долбится в дверь пустого жилья, нам то что? Соседи устанут - погонят в шею. Спросит у них чего - а что они ему ответить могут, раз сами ничего не знают?
Кстати, я тут думала:А вдруг это тот чёрт вечно к тебе ломится? И к чему ты ему сдалась? Не ясно.
В остальном всё спокойно. Я сама тут спрашиваю, не нужна ли кому работница. Увы, не нужна. Но ты не переживай, найдём что-нибудь тебе по рукам. Город большой, руки всегда нужны. Нужно только ещё поискать и найдётся. Я, как съедем, по округе похожу, ещё поспрашиваю. Там другой район будет, авось, найдётся что-нибудь.
Ты не унывай. Отстанут от тебя когда-нибудь. Надоест и отстанут. Раз на работу выйдешь, то будут в пустую дверь бить. Если и ночью не угомонятся, можем попробовать тебя ночным смотровым устроить. В школу или библиотеку. Думаю, там не так строго со сном. Я поспрашиваю. У меня сосед здесь так в две смены работает: днём на заводе рабочим, а ночью сторожем в морге. Раза три за смену делает обход с фонариком, присылает отчёт, а остальное время спит. Тяжело, конечно, но перебиться можно.
Ты пиши мне время от времени, пожалуйста. Очень я за тебя волнуюсь. А так хоть знать буду. Приеду в гости, как поспокойней станет, жди.
Целую, крепко обнимаю, но не прощаюсь! Жди, жди!
21 число, вторым письмом пишу с посылкой в придачу. В следующем месяце так же 12 числа буду, как обещала
Девушка тревожно взглянула в окно, прижав письмо к груди. Боялась увидеть знакомое злое лицо хозяина магазина. Улица пустовала. Прильнув ухом к открытому окну, она прислушалась. Толи опять кажется, толи поодаль слышен мотор машины, как раз со стороны злополучного магазина. Отпрянув, девушка закрыла окно, задёрнула занавеску и села, отогревая пальцы тёплой кружкой. Она всё косилась и косилась на улицу в ожидании, что что-то будет. Чай она пила нервно, дрожала, практически не чувствуя вкуса. Добавила ещё три ложечки сахара с горкой. Когда он растворился, выпила залпом и в ванную. Отмылась, отогрела ноги, обработала рану, забинтовала, оделась в тёплую ночнушку и в две пары носков: сначала обычные тонкие, а сверху шерстяные до колен. Улеглась под одеяло и пролежала так в нервных вздрагиваниях около двух часов. Потом взялась за книжку и забылась. Дочитала до конца ближе к поздней ночи. Тоскливо выдохнула, закрыла книгу, потянулась, взглянула в окно. Попытавшись вспомнить, когда она открывала именно это окно в последний раз, девушка встала и ушла на кухню подогревать суп. Пока он грелся на плите, полку от холодильника пришлось мыть с мылом. В дверь застучали. Девушка замерла, затихла, выключила кухонный кран. Стучали сначала мерно, спокойно, потом тишина, а следом такой стук, что стены заходили ходуном и задрожали окна.
- Отдай Витьку! - кричали с той стороны надрывающимся дамским голосом; на слух, возможно, ей было около 40-50 лет, любит покурить и выпить - Я ж знаю, что он у тебя, поганка! Открывай, давай, а то веником получишь!
И стучали, стучали, стучали. Минут через десять кто-то, может соседка, может высокоголосый сосед, звонко открыл дверь и крикнул:
- Да завались ты! Какой ещё Витька!? Ты совсем, мать, с дубы рухнула!? Отстань от девки!
- У меня воруют! - громогласно ответили - Средь бела дня, между прочим! Только отвернулась, а его и нет! На минутку забежала в квартиру яйцо помешать, вернулась, а место пустое! Её рук дело, пусть вернёт!
Девушка уже было хотела подойти и даже дверь открыть, но что-то беспокоило. Странно как-то разговаривали эти двое. Да и "белого дня" уже часов пять нет, глубокая ночь. А по ту сторону продолжали:
- Пропал! Пропал! Ох, горе мое! Горе! - причитали прям под дверью - Единственного! Любимого!
- Кого ж у тебя могли так скоро стащить? Мужа?
- Цветок! - плача, крикнули на всю улицу - В горшке! Большой цветок! Она утащила, я точно видела! Пусть откроет, я заберу и уйду.
Не зная, смеяться или плакать, девушка осторожно и тихо повесила дверную цепочку, пошевелила заржавевшую щеколду и задвинула почти до конца. Покачала головой и ушла ужинать. Тёплый супчик потихоньку привёл её в чувства; жалела только, что хлеба нет.
- "Надо бы научиться печь", - думалось ей ложкой за ложкой.
Девушка только под самый конец трапезы поняла, что за порогом тихо. Ни голосов, ни стуков. Абсолютно ничего. Даже неуютно как-то стало от той тишины. На нервах она выпила рюмку для успокоения, потом через час ещё одну.
Спать не хотелось. Помыв посуду и убрав стол, девушка поставила на огонь чайник, подошла к кравчучке и вынула из неё газету, свёрнутую, а после сложенную вдвое, села в кресло и развернула её на столе. Страницы с новостями города отложила сразу в сторону, принявшись внимательно вчитываться в маленькие окошки:
Объявлений было очень много. Кто-то что-то постоянно пытался купить, отдать, продать, сдать в аренду, кого-то нанять или предложить в работники. Были даже тревожные сообщения с фото; чаще всего они занимали одну четвёртую страницы и, в отличие от остальных окошек, были цветными и яркими, особенно красная рамка вокруг, на которую, хочешь, не хочешь, а всё же обратишь внимание. "ВНИМЕНИЕ! ПРОПАЛ РЕБЕНОК!" - гласил заголовок над фотографией. Внизу находилось краткое описание пропавшего:имя, фамилия, отчество, возраст, личные приметы внешности и дата пропажи с номерами телефонов вышестоящих, волонтёров и родителей пропавшей. Девушка поближе приподняла газету. Личико знакомое, даже очень, но вспомнить человека на фото не получалось. Маленькая девочка в обнимку с трёхцветной кошкой, в панамке и сарафанчике, сидит на корточках рядом с огородом. Взглянула на номер телефона; очень знакомая комбинация цифр, настолько, что в памяти рывками вспоминалось, как она его куда-то записывала. Стянув с холодильника толстый телефонный справочник, девушка открыла и стала листать во внимательном поиске. Она несколько раз останавливалась, видя мамин подчерк, иногда плакала, гладя родные буквы и цифры, но всё продолжала листать и листать. И нашла. Напротив номера была запись - "Сыр, колбаса из козлятины, яйца - Зинаида Пална*". Вдруг её как ударом прошибло; она подпрыгнула на стуле в испуге и схватилась за газету. Быть не может! Это же та девчушка, что от матери девушке продукты таскала! Хорошая семья, хозяйство своё, всегда к ней добры были, вели дела, давали продукты в долг, когда совсем тяжко было. Что же вдруг случилось? Как пропала? Куда? Схватившись за трубку телефона, она быстро набрала номер, уже по памяти, и притихла в ожидании. На звонок ответили быстро.
- Алло! Алло, я вас слушаю, здравствуйте! - заговорили на том конце; Зинаида Пална раньше работала по телефону, соединяла телефонные линии на огромном аппарате*, по его закрытию её направили в почтовое отделение, где она так же отвечала за звонки, оповещала людей о пришедших посылках и письмах, спустя время её с почты со скандалом выгнали из-за какой-то тётки, что работала в администрации и под давлением у Зинаиды выведала всё, что только можно было; и месяца не прошло, как её тут же взяли в контору по найму персонала - поданные объявления с вакансиями она просматривала, а после обзванивала приложенные номера телефонов, назначала встречи кандидатам; когда объявлений не оставалось, Зинаида открывала электронную телефонную базу и звонила случайным людям, ориентируясь на их возраст и рабочий статус, а так же другую информацию, смотря, по какому вопросу и с каким предложением о работе звонила; сейчас же спустя столько лет она взяла заслуженный отдых, работала она с 16 лет на телефоне, поэтому после того, как Зинаида слегла с больным сердцем прямо на рабочем месте, вышестоящие разрешили выделить ей около 5 лет отдыха с прожиточной минимальной оплатой; так Зинаида растворилась в домашних хлопотах, детях и хозяйстве, но до сих пор при телефонном разговоре всегда была вежлива и спокойна, не смотря на собственное состояние; так и сейчас, по голосу было хорошо слышно, что женщина, вероятно, уже не первый день горько плачет, она охрипла, нервно вздыхает, но ответила на звонок спокойным, хоть и торопливым голосом, не забыв поздороваться на "Вы".
- Тёть Зин, вы как там? - обеспокоенно спросила девушка - Это из дома рядом с магазином "ПРОДУКТЫ", он сейчас закрыт.
- Ой! - её голос чуть дрогнул в удивлении и приятной радости - Солнце моё! Как же давно я тебя не видела и не слышала. Ты чего к нам не заходишь? Я уже так соскучилась, мо́чи нет, хоть самой к тебе беги.
- Ногой больна́, ходить долго не могу. Я тут в газете случайно объявление увидела. Глазам не верю, вы хоть мне скажите - Вера правда пропала или мне кажется?
На том конце, дрожа от нервов и горя, тяжело вздохнули.
- Не кажется... Пропала Верочка, уж с неделю как. Я сразу в участок побежала, когда поняла, что ребёнка нигде по округе нет. Вот не поверишь, был ребёнок, отвернулась на минутку, потом на стирку отвлеклась, повернулась её глянуть, а Верочки как и не было. Весь двор оббежала, всех соседей на уши подняла, нет ребёнка. После участка дальше пошла искать, ночь искала, кричала её, меня соседи словили, да в дом уволокли, мол, больно шумная была. Чаем отпаивали, обещали помочь найти, наказ сделали, чтоб в одиночку никуда не шастала. Не смогла уснуть в ту ночь, всё в окно глядела, ждала, что вот-вот появится моя Верочка. Несколько дней искали, всё перерыли, каждую собаку спросили - нет ребёнка, пропала и всё, ни следа, ни свидетелей. Из участка сказали, чтоб мы успокоились и сидели дома, мол, сами найдут. А у меня терпения сидеть нет. Я тут уже вся извилась, места себе найти не могу. У меня ребёнок пропал, какой сидеть? - женщина чуть всхлипнула и, видимо, закрыла рукой лицо.
- Совсем нет свидетелей? - от гнетущей беспомощности спросила девушка.
- Совсем. Пусто было на улице, никого не было, никто ничего не видел. Даже подозреваемых нет, - она протяжно завыла, выдыхая - Просто испарился ребёнок.
- А гости? - вдруг спросила девушка - Гостей спрашивали? Они же многое умеют, может как-то замешаны, мало ли.
- Да ты что? - было слышно, как женщина что-то отпила из кружки - Они умнички. Я к ним на второй день пошла, так они сразу всей толпой с нами искать пошли. Искали, боялись за неё, будто это их родной ребёнок. Людей опрашивали. Очень помогли, да только толку нет, - она нервно задышала, стараясь хоть чуть-чуть прийти в чувства - Я уже не знаю, что делать. Уже думала пойти свиней резать и в желудках её искать. Думала, может упала к ним, они её и съели, она же у меня совсем маленькая, - женщина тихонечко заплакала.
- Тёть Зин, вы извините, что я так с самого утра вам звоню. Опять реветь вас заставила, - виновато извинилась девушка.
- Ничего. Ничего, - она всхлипнула - Зато внимательнее будешь, за лицами больше следи. Кто знает, может ты мою Варечку и найдёшь. Вдруг мне тебя Бог послал за помощью, - она всхлипнула ещё раз и вздохнула - Ладно, побегу. Ты звони, если что. И заходи ко мне. А лучше я давай как-нибудь к тебе наведаюсь. Тошно мне здесь, одиноко. Как Витальку похоронила, так совсем, считай, одна. Если бы не дети, удавилась бы. Но растут же, уходят. Одна Верочка у меня осталась. Только вот где она?... - с минуту в трубке молчали и вздыхали в плаче - Не прощаюсь, солнце моё. Забегу. Позвоню и забегу как-нибудь.
- До свиданья, тёть Зин, - девушка хотела сказать что-то ещё, но заслышала гудки, вздохнула и положила трубку.
Виня себя в излишнем любопытстве и том, что растёрла солью больные раны женщины, она выпила залпом две рюмки и больно стукнула себя по лбу рюмочным дном. После, глубоко подышав, вернулась к объявлениям. Страница "ОГОРОДНАЯ" пестрела разномастными окошками о продаже овощей и зерна, причём были как съедобные человеку предложения, так и кормовые виды, которые продавались только оптом и только минимум по 50 кг за одну продажу. Девушка внимательно вчитывалась и обводила себе объявления с овощами по выгодной цене, намереваясь с первой же зарплаты прозвонить все понравившиеся. Последние две двусторонние страницы "РАБОТА и НАЙМ" чуть отличались от остальных объёмными окошками с подробной информацией. На одних строгого вида окошках крупными буквами писалось название предприятия или место работы, ниже информация о том, каких работников они ищут, а ещё ниже список обязанностей, список необходимых для работы навыков или графа "без опыта работы", график работы, информация о трудовой и медицинских книжках, зарплата за одну смену или за весь месяц, наличие проживания вблизи работы и вахты. В окошках помельче писалось кратко: «ТРЕБУЕТСЯ», должность, место работы с адресом и телефон. На других простеньких окошках кратко писалась информация о кандидате на работу:имя, фамилия, отчество, дата рождения, образование, навыки и опыт работы при наличии, а так же список желаемых профессий. Общим у тех и других окошек было только наличие телефонного номера. Опечаленно девушка вычёркивала одно окошко за другим; для одной работы у неё не хватало образования, для второй не было опыта, для третьей необходимо было часто видеться с людьми, которые могли её узнать, у четвёртой была только вахта, а для большинства остальных нужно по нескольку часов стоять на ногах. Через две четверти часа все страницы по работе были перечёркнуты. Только парочка окошек были нетронуты ручкой, остальные же объявления даже близко не подошли, а несколько так и вовсе насторожили. Кафе "Чай у Кофейника" искал новых сотрудников. Жирным шрифтом особенно выделялась надпись, что работу можно как трудооформить, так и оформить в виде подработки, а ниже графа: "В том числе для кандидатов: подростков от 16 лет, студентов, людям старше 45 лет с большим опытом работы с кофе/чаем, пенсионерам". Обещанная хорошая зарплата за смену манила и кружила голову, как свежий утренний кофе. Данное кафе славилось тем, что кофе и чай здесь были вкусными и дешёвыми, подавались только в чашках и никогда в стаканах на вынос, выпечка готовилась в печах и продавалась ещё горячей, супы и мясо с гарниром готовилось ровно на определённый объём, из-за чего кафе иногда называли временной столовой; еду хвалили и любили, поэтому в заведении всегда были очереди и битком забитые народом столы даже в самые угрюмые и плохие дни. За столами на 4 персоны усаживалось по 6 или 8 человек, причём друг друга абсолютно незнавшие. Так в компании ели либо молча, либо заводили беседы и под конец трапезы уже обзаводились хорошими знакомствами и даже друзьями. Официанты и повара действительно получали хорошо за свою работу, но из-за нагрузок по итогу "убивали" свои спины, поясницы, колени и стопы, от чего приходилось тратиться раза в три больше на лекарства. Главным минусом кафе был хозяин - Степан Андреевич Кофейкин. Адовая сволочь и тиран, гнусный и жадный человек, страшный скандалист и главная причина, почему люди быстро увольняются из кафе и обходят его стороной. Этот строгий человек не щадил никого, не смотрел на возраст и слёзы, в мелкие ошибки тыкал носом так, что трещала черепушка. Его характер настолько плох, что собственная мать в шестнадцать лет выставила его за порог и боле не открывала дверь, открестившись от него, как от нечисти. За всю жизнь он 5 раз женился, 5 раз оказывался вдовцом. С год назад похоронил шестую барышню, но с ней он обвенчаться не успел, поэтому за полноценной женой её не считали, хотя она была рядом с ним и работала в его кафе около 10 лет. Поговаривают, что это он её довёл, как и других своих жён довёл и упокоил. В свидетельстве о Смерти писалось, что женщина умерла от сердечного приступа, списали на перенапряжение, больные сосуды, излишнюю чувствительность и лишние объёмы; женщина она была крупной, полной, но изящной и болтливой. Людям она особенно нравилась, всегда вежлива и внимательна, подскажет, если человек сомневается в выборе; хамло она не терпела, тут же брала за шкирку и выкидывала из кафе, не глядя на статус и возраст. Её скоропостижный уход подорвал работу кафе, на протяжении месяца к его дверям носили цветы и конфеты; Кофейкин закрыл кафе на это время, ибо проход был буквально завален цветами раз по пять на дню, а клиентов, к слову, в этом месяце не было совсем.
- Жёны мрут, как мухи*, - боязно приговаривали горожане.
- «Нет. Туда мы точно не пойдём», - подумалось девушке; с её-то ногой и в официантки? - только мечтать - «Не настолько я в отчаянии, чтобы загонять себя, аки лошадь», - она пролистала газету ещё раз, расстроено вздохнула, сложила её вчетверо и убрала под стол.
Она чуть не задела локтем кружку. За газетой совсем забыла про чай; он был ещё тёплым, но заварка, бывшая в кружке всё это время, отдала в воду всю свою горечь. Вскипятив чайник ещё раз, девушка подлила кипятка, добавила сахар, размешала и отпила, после сморщившись. Чай всё ещё был очень горьким и... солёным? Девушка открыла сахарницу, набрала на кончике чайной ложечкой и попробовала - соль! Крупная соль в сахарнице! Закипая от негодования, она вскочила, кинула кружку с ложечкой в раковину и распахнула шкафчики. Сразу бросилось в глаза непривычное расположение банок; открывая одну за другой, девушка вскипала только больше: где-то гречка была не там, где должна, где-то рис смешался с пшеном, где-то перловки было лишь наполовину банки, где-то крупы вообще не было. Полотенца пропали, а нашлись на грязных липких полках в шкафчике под кухонным столом для готовки. Трясясь от досады и страха, девушка стала опять по новой пересыпать крупы по банкам. Её до смерти пугают и злят перестановки. Девушка уже не верит своим глазам и памяти - действительно ли она так ссыпала крупы и они оказались не на своих местах или она навела порядок на свой манер, но по старой памяти считает, что всё стоит неправильно. Вручную перестирав в очередной раз полотенца, она решила проверить, правда ли дело в ней или кто-то бывает дома и так шутит. Мелом девушка обвела на полках несколько разных банок, ножки стула закрасила тушью и прижала к полу. Полотенца посушила, сложила стопкой и сшила вместе, пробив всю стопочку насквозь длинной иголкой. Она записала на бумажке очерёдность полотенец, какие крупы в каких банках сейчас засыпаны и на каких полках что находится. Запертая на все замки дверь была подпёрта креслом; на дверную ручку девушка повесила кружку с вилками и ложками на всякий случай. Закрытые окна она заклеила газетой. Паникуя, девушка перепроверила все вещи и замки ещё раз, и ещё, и ещё раз 15, тревожно бегая от шкафчика к двери, сверяясь с листочком. После она выключила свет и легла в кровать, сложив листочек вчетверо и спрятав под подушку, но ещё долго ворочалась, подскакивала и перепроверяла всё по новой. Чудом уснула только часа через два, может больше.
Наутро девушка первым делом схватила листочек из-под подушки и побежала проверяться. Открыв шкафчик, она сразу заметила несостыковки со своими воспоминаниями: Сахарница стоит на верхней полке, хотя девушка её никогда туда не ставила - сахар должен стоять на столе. Пшено на второй полке, хотя стояло на третьей в самом углу. Макароны, завёрнутые в газету, плотным кульком лежат на первой полке перед глазами, хотя макарон на кухне вообще быть не должно; девушка ещё при давнишней уборке вымела их с пылью и осколками. Она стала двигать банки, замечая под ними новые обведённые следы мелом, хотя та или иная банка мало того, что там стоять не должна, так ещё и не обводилась вчера. Судорожно развернув листочек, она вчиталась, а после боязно, быстро и тревожно стала поднимать голову к полкам и опускать обратно на лист. По листу указано, что всё на своих местах, что крупы рассыпаны по своим банкам и никаких перестановок нет, хотя по памяти её было совсем иначе. Кинулась к полотенцам. Шов есть, её рукой вышито, даже узелок такой же, а расположение перепутано. Глядит в листочек, а там написано так, по какой очерёдности полотенца сейчас, хотя девушка точно помнила, что было по-другому. Озадаченная, она села за стол и внимательно вгляделась в листок - её почерк, её ручка, не придраться. Побежала к двери, там закрыто, кружка со столовыми приборами всё так же висит на ручке, но в другую сторону; проверила окна - газета везде целая. С выпученными глазами она села в кресло и просидела так до обеда, не пошевеля и пальцем.
- «Я схожу с ума», - наконец положила она дрожащие руки себе на лицо так, что видны остались только глаза - «Но я ведь помню. Они. Стояли. Не так!» - гневно возмущалась она - «А почему же я так помню?» - её гнев сменился на удивление, непонимание и болезненный интерес - «Неужели я в конец потеряла голову и совсем тронулась памятью?»
Следующие дни девушка постоянно тыкалась в собственные двери, которые стали открываться по-другому: то на себя, то от себя, то ручка справа, а не слева, то наоборот, то отсутствовала вовсе. Входная дверь раз в сутки меняла положение и петли. Один раз после тяжёлого дня и десятка отказов по работе девушка встала у собственной перевёрнутой к верху дном двери с глазком у самых ног и долго не решалась её отпереть*.
Запасы потихоньку заканчивались. Собрав в кравчучку хорошие кофточки, сорочки и платье, девушка пошла по знакомым улицам; денег не было, работы тоже пока нет, а кушать хочется. Одежды ещё было достаточно, так что не обеднеет шкаф. Постучавшейся и предложившей вещи в обмен на что-нибудь съестное девушке отказывали раз за разом. В один момент и вовсе узнали её на улице и погнали в шею.
Дома девушка плакала и всё никак не могла успокоиться. Тошная обида и отчаяние давили, прижимали к полу, как пойманную на кухне мышь давят сапогом или прижимают чугунной сковородкой. Отмывшись от грязи и снова перемотав ногу, она села за стол, напилась до тошноты воды и открыла окно. Сидела так с час, сложив руки замком. В голову потихоньку лезли отчаянные страшные мысли, от чего девушка плакала только больше, но тихо, без писка, без стона. Она осторожно встала со стула, подошла к шкафам, наклонилась к нижнему и достала с самого угла початую бутылку водки и рюмку. Выпила одну, вторую, плача и заливаясь в горе, редко поглядывая в окно. После третьей рюмки, утерев в очередной раз красное и опухшее лицо рукавом, она взяла с подоконника бумагу и ручку. Щёки и нос болели, хлопковый рукав ощущался, как наждачный. Дрожаще и тяжело вздохнув, девушка вывела:
Снежанне Степановне Барановой
Снежанна. Я сама не своя. Уже меньше месяца меня одолевают сомнения о собственном рассудке. Каждый день мне кажется, что вещи не на своих местах. Постоянно вижу, что крупы не там, где я их оставляла, полотенца вечно в грязных местах нахожу, я устала их отстирывать. Подозреваю, что у меня что-то с головой. Не верю собственной памяти. Недавно проверила саму себя, записала, что, как и где лежит - видно, я ошибаюсь в собственных воспоминаниях, ибо мои же записи рознятся с памятью. Сейчас же мне вечно чудится, что у меня что-то с дверьми. Меня трясёт каждый раз, когда я опять утыкаюсь в собственную дверь и не могу её открыть, но не потому что она закрыта, а потому что она стала открываться по-другому. Я опять в вечном жаре, опять не могу спать. Только я хотела тебе писать о том, что стуки меня оставили, как началась эта беда с памятью. Я себе совсем не верю. Прежде, чем тебе писать, я сидела и вспоминала сколько «Н» в твоём имени. Прости меня, золотце, я правда точно не помню. Не желаю тебя обидеть.
Мне очень страшно. Недавно кто-то пытался выманить меня за дверь, кричал, что я украла какой-то цветок. Пришлось запереться на ржавую щеколду.
Еда заканчивается. Буквально вот час назад я ходила менять одежду на хоть что-нибудь. На улице меня обругали и закидали грязью. Я плачу, плохо мне, ой как плохо и страшно! Как жить-то? Работы всё так же нет, мне везде отказывают, гонят. Боюсь выходить на улицу. Признаюсь, я пью водку. Когда страшно и долго стучат, я пью водку. Я страшно боюсь спиться, потонуть в этом, но не могу перестать пить по чуть-чуть. Хотя понимаю, что с каждым разом мне мало. Я и сейчас чуть пьяна. Смотрю на бутылку и мне тошно. Она почти закончена, и я рада. Пока посижу дома, запрусь.
Так долго ли так будет? Признаюсь тебе, мне уже невмоготу. Ещё немного и совсем удавлюсь. Совсем гонимая я стала, причём сама же и виновата. Рассказала бы всё, как на духу, отдала бы, сожгла бы дом и всё. Да больно, да страшно, но сейчас мне что-ль лучше? Разве сейчас я живу?
Уже хочу к гостям пойти да всё им выложить, да знаю только, что сожрут меня живьём. Да и пусть, думаю, сожрут, хоть самой душиться не придётся. Дойти бы только до них, пока дух и силы есть. До сих пор я ногой больна, маюсь, не заживает ничего. До больницы я, пока дойду, меня заклюют, да и в самой больнице в очереди изживут, обглодают, только косточки останутся.
Боюсь, как бы всё это тебя не затронуло. Если вдруг что случится, ты не лезь! Не суйся в огонь! Раз гореть, то только мне! Во век себя не прощу, если из-за меня обожжёшься.
Пиши, как получится. Не знаю, когда у меня получится отправить это письмо, но сегодня... Ох, какое же число сегодня? Забыла. А месяц? Кошмар, и календаря под рукой нет. Не суди меня, Снежанна, я вижу, как плохо всё! Не суди, не суди! Думаю, через пару недель отправлю, я смогу. Обещаю, что смогу. Как работу найду - сразу напишу! Чуть что случится - напишу! Обо всём уведомлять тебя буду, ты не нервничай. Люблю и прощаюсь.
Число, наверное, сегодня около пятого или шестого. Ох, прости, я даже не уверена, сейчас месяц тот, в котором мы с тобой виделись или уже следующий. Не суди, не суди!
Сложив письмо вчетверо, девушка, заливаясь от отчаяния слезами, убрала его в конверт, но не запечатала.
Дней 10 она питалась одними варёными макаронами, рисом и картошкой. Живот сводило ужасно, она разбухла, отяжелела ногами, ходить стало куда труднее. За рёбрами часто и сильно кололо сердце, больно, от чего девушка бралась за грудь и оседала то в кресло, то на кровать, то на пол. Тяжело дыша, будто кто-то давит ей на лёгкие, она тревожно оглядывалась. Отпускало не сразу, минут 5 точно, потом становилось легче, но дрожь и боль в груди не проходила ещё около часа. Девушка напивалась водой, часто ходила умываться, мочила полотенце под краном, ложилась на кровать и укрывала им лоб*. Ночью она стала подрываться только чаще. Каждый раз вздрагивала и тревожно осматривала комнату; всё казалось, что на неё кто-то смотрит. Дрожа от страха, она добегала до выключателя и, слыша мелкий быстрый топот за спиной, ударяла по нему. Чувствуя, что вот-вот заплачет от испуга, девушка осматривала комнату, вздрагивая от каждой тени за шкафом или кроватью. Около часа она ходила из угла в угол, не в силах успокоиться, читала книжку, лежала в кровати с включённым светом, иногда засыпала с ним. Редко, когда тревога отпускала её, она выключала свет и быстро прыгала в кровать, накрывшись тяжёлым одеялом. Когда же состояние становилось совсем невыносимым, она пила водку, по две или три рюмки сразу, и уходила спать.
Утром девушка, всё ещё переживая дрожь и тремор во всему телу, выходила из запертой изнутри комнаты, но старалась сразу не идти завтракать. На кухню было страшно зайти: кастрюля с подсоленной водой на плите, пустующие банки из-под крупы, тараканы по углам, мокрые застиранные полотенца на батарее и столах, дохлая мышь у сахарницы и переполненная раковина грязной посуды. Даже если что-то и было не в тех банках, в каких должно было, сейчас это было незаметно, да и дела до этого больше не было. Так даже спокойнее. Не видно хоть, что что-то вдруг «переехало» с одного места на другое.
Вымывшись в ледяной воде, девушка бегом, насколько могла, побежала обратно под одеяло отогреваться. Горячую воду отключили за неуплату; скоро ещё должны отключить свет, а за ним газ. Понимая, что с холодной водой и без газа долго она не проживёт, девушка, скрипя сердцем, стала настраивать себя на то, что придётся искать работу на другой окраине города, а значит далеко-далеко ходить. Так же она понимала, что есть большой риск устроиться в «Кафе у Кофейника», куда ходить работать придётся ещё дальше, а значит, что из дому придётся выходить около 4 утра, чтоб к 7 уже быть открытыми. Взглянув на часы, девушка поняла, что уже никуда не успеет, да и просто не в чем идти искать работу, поэтому сегодня решила похлопотать по хозяйству, а завтра уже в чистом и опрятном пойти в город. Надев последнюю чистую сорочку, она осторожно встала, собрала по всему дому одежду и ушла хозяйничать. Выстирала одежду сначала в холодной воде, потом в горячей, натаскав с плиты кастрюль с кипятком, хорошо отжала и повесила сушиться. Обувь бережно почистила и оставила у порога. Открыла на свой страх и риск все окна и встала мыть посуду с мыслью: «Эх, мамка бы меня так заругала, что запустила дом».
- Дом - это лицо твоё! Следи, ухаживай. В грязном доме и мысли хорошей не проскочит. Не доводи никогда жильё своё до такого состояния, при котором ты сама будешь переступать порог и думать - «В это жилище только огнемёт принести остаётся». Любить надо свою обитель, а коли не любишь - меняй, - наставляла девушку мать, когда отъезжала по делам в село; была у неё там дача без хозяйства, досталась от кого-то по отцовой линии, стояла долго на продаже, но в конец полюбилась женщине, из-за чего дом с продажи был снят и полностью на неё переписан.
- «Эх, мама, мама», - печально думалось девушке, отмывавшей тарелку от чёрных пятнышек плесени - «Как же мне тебя здесь не хватает, как же не хватает. Руки твоей мягкой и тяжёлой не хватает. Ты бы тут мигом всё на места поставила, мигом бы порядок навела, и с напастью бы моей справилась, и меня бы всему научила. Рано тебя болезнь забрала», - на глаза навернулись горькие слёзы; она утёрла их и повернулась то к одному окну, то к другому.
Ощущение, что через окно кто-то вот-вот залезет, охватило её с головой и не покидало всё оставшееся время, заставляя каждую минуту резко поворачивать голову и долго вглядываться сначала в комнатное окно, а после в кухонное.
К вечеру дом был чист. Девушка облегчённо села в кресло и довольно огляделась.
На ужин была каша: сваренную вчера гречку девушка разогрела на сковородке с остатками сливочного масла, потом добавила смесь разномастных специй, последний мелкопорезанный зубчик чеснока, маленькую луковку и ливерную колбасу*. Тщательно всё перемешав, она добавила чуть-чуть воды и закрыла сковородку крышкой. Раньше такое мама готовила своим собакам, пока те были ещё живы; две огромные дворняги, пришли к их порогу в один день, состарились и ушли в один день. Иногда девушка им завидовала, когда сидела за треклятыми уроками, учила стих и время от времени на них поглядывала, жалея, что не может так же беззаботно и без последствий лечь у батареи на коврик и проспать столько, сколько ей захочется.
- Везёт, - обидчиво и завистливо девушка, ещё будучи девочкой, говорила сопящей в кресле собаке - Стихов ни учить, ни писать не надо. И одежду стирать не надо. Совсем ничто вас не заботит. Захотел в обед поспать - лёг и уснул. Меня б уже отругали, а вас за ухом чешут и ливеркой вкусной кормят*.
Теперь же она завидовала той маленькой себе, у которой из трудностей были стихи и задачки по математике. Сейчас же она действительно не отличалась от собаки:спать могла в любое время дня и ночи, если стуки позволят, и ест ливерки столько, сколько осталось в холодильнике*. Но сегодня можно доесть всё. Завтра она кровь из носу найдёт работу и домой не вернётся, пока не устроиться, будет на порогах магазинов ночевать, лишь бы взяли.
Утром девушка проснулась тревожной и с неспокойным сердцем. Волнение не давало покоя ночью, отпустило только со сном, но снова накатило, стоило открыть глаза. Отмывшись под ледяной водой, она замотала ногу, плотно оделась и пошла без завтрака.
Площадь она обошла по широкой дуге дворами, прошла насквозь только открывающийся рынок и вышла через другой ход, где, на удивление, было куда оживлённее. Эту торговую часть называли «Блошиным рынком», зарегистрирован за место здесь никто не был, товары продавались только свои и дорого. Антиквариат, столовое серебро, одежда и обувь, оборудование, животина всех видов и пород, молоко, сыры, выпечка, овощи, золото-серебро, ножи, колбасы, бельё и даже мебель. Всё, что человек мог сам сделать или вырастить - продавали именно здесь. Правило одно: Занял место первым - твоё, пока не встанешь. Девушке навязчиво предлагали товар и не давали молвить и слова. Вдруг её схватила за рукав какая-то женщина, притянула ближе и сказала хриплым басом прямо в лицо:
- Молоко козье, сыр. Бери, только подоила. В полцены отдам, если всю головку заберёшь.
- У меня нет денег. Я ищу работу. Вам работник не нужен?
Женщина презрительно скривилась, больно бросила её руку, грубо развернула ту за плечо и подтолкнула в спину.
- Так иди. Иди, не стой тут, людям мешаешь.
С неприятным чувством обиды девушка быстро поковыляла дальше, натыкаясь то на одного продавца, то на другого; так и прошла все лавки, магазины, мастерские и столовые, осев на ступени у ближайшей обувной. Отовсюду её так же гнали в спину; кто просто недобрыми словами, кто кидал что-нибудь гнилое или тяжёлое, узнав её лицо, кто отворачивался и беспардонно игнорировал. Тихо роняя от безысходности слёзы, девушка смотрела в стену напротив, от чего даже не заметила подошедшую женщину, что твёрдой рукой треснула её по лопаткам.
- Не сиди на бетоне, застудишься, Господи! - низким грудным голосом потребовала женщина; прогибаясь на левый бок, она держала огромную суму с аккуратно-сложенными новыми тканями.
Девушка взглянула той в глаза и поспешно встала.
До самого обеда она скиталась то в один угол рынка, то в другой, спрашивая у всех встречных про работу; сначала неловко, скромно, вежливо, а потом твёрдо и настойчиво. В зенит, спрятавшись и усевшись на очередные ступени, девушка отчаялась окончательно. Нигде работники были не нужны, даже уборщицы не требовалось. Тут её потянуло куда-то, будто невидимой рукой, но она не встала. От осознания девушка чуть всплакнула. Ей хочется выпить. Страшно хочется пойти домой, достать бутылку, выпить с горла и завалиться спать, и плевать на всё, на работу, на пустой холодильник, на дом, на мать, которая наверняка её ругает изо дня в день, горько смотря с небес. Она не встала. Так и сидела, пока ноги не стало покалывать в онемении, пока люди не замелькали перед глазами. Боялась поддаться и действительно уйти пить.
- «Какава же я стала», - думала она, пребывая в треморе, чувствуя, что сердце стало колотиться быстрее, больнее, будто ему резко стало не хватать места - «Совсем опустилась. Меня ж теперь человеком назвать нельзя будет... Стыдно. Перед Снежаной стыдно. Перед соседями стыдно... Перед мамой стыдно. Как же я ей в глаза смотреть буду? Ах, какой же я теперь буду в глазах Антона? Я же ему как старшая сестра, пример для подражания. Если он увидит меня хоть раз пьяной, я сгорю со стыда. Раз он такой возьмёт с меня пример, то я изрежусь. Точно изрежусь. Позор мне, позор! Как же низко я пала, как низко. И всё из-за глупости, и всё из-за жадности. Бдила* себе горы золотые, меха, спокойствие... И где же я теперь?»
Людей изрядно прибавилось; кто-то, окончив свою работу, шёл за продуктами, кто-то, спеша на учёбу или на ту же работу во вторую смену, спешно покупал какую-нибудь булку да треугольник кефира* и убегал, кто-то собирал непроданные товары, сворачивал столик со стульчиком и уходил домой, в основном это были продавцы молочки, выпечки и колбас с сосисками. Народу поредело где-то через 2 часа. Девушка осторожно встала, но её повело в бок, и она чуть завалилась, опустила руки на высокую ступень, но устояла на здоровой ноге. Бегавшие с утра, а потом столько времени отдыхавшие ножки взбунтовались, особенно больная и хромая. Побушевав пару минут, чуть затихли; вставать было всё так же больно. Ясно дело, они требовали идти домой, а, будь у них право, сами бы направились туда. Желудок запротестовал! Дома совсем пусто, уйдём - сдохнем страшным голодом! Наливающийся слюной рот с ним согласился, глаза, смотрящие на всю ситуацию, тоже, горячие руки требовали труда и достойную оплату, мозг твёрдо приказал ногам терпеть, сердце молчало.
Ближе к 5 вечера рынки стали потихоньку закрываться. Девушка второпях семенила от одного человека к другому, отчаянно просила работу, бесстыдно хватала за локти, но от неё отмахивались. Одна только женщина сжалилась, и то только потому, что ей срочно нужны были люди. Она сразу провела её к месту работы; это было фабричное предприятие по пошиву одежды, крохотное по сравнению с другими заводами. Трудилось здесь пятнадцать швей, больше 20 рабочих мест пустовало, на резаках стояло 7 крепких женщин, что вручную быстро нарезали ткани по выкройкам, оборудование не работало, а после несли стопки на рабочие столы и сами садились шить.
- Тут у нас швейный цех. Дальше него ты никуда не ходишь, место выбирай любое. Первые пару дней без оплаты, посмотрю, как ты справляешься, а дальше расписание тебе составим. К требованиям, - женщина устало подпёрла тяжёлой, будто мужской, рукой округлую щеку - Удобная одежда и обувь, не наряжайся, здесь сватать тебя никто не будет. Рабочее тебе позже выдадут. Обед с собой, кухни нет, холодильник сломан, поэтому быстропортящееся не бери, вонючее тоже. Волосы закалывай, желательно, под платок, чтоб в машинку не попало. А, и одежда чтоб без рукавов была. Украшения долой, руки держи чистыми, воду и лекарства, если таковы требуются, держи при себе, но не на рабочем столе. Туалет, желательно, не больше трёх раз за смену, обед по расписанию. Ознакамливайся, пока, с рабочим местом, методичку потом выдам. Пока всё. Вопросы?
- Что по оплате? - девушка с трепетом взглянула на неё.
- Смотря, что пошива́ть будешь. У нас тут в зависимости от изделия зависит. Разница небольшая, но зависит. Ткани разные, нитки, сложность пошива. Ты сначала за эти два дня определись, что шить сможешь, а уже потом и посмотрим. Сразу говорю, за тяжёлые ткани не берись. Чем выше зарплата, тем выше ответственность. Испортишь - будешь платить. Вдобавок, на сложных изделиях и время работы больше. За резак тебя точно никто не пустит, и не мечтай. Всё. На сей я с тобой прощаюсь. Будут вопросы - спросишь у девчонок, но сильно не досаждай, - женщина быстро прошла через половину цеха и скрылась за дверью.
Девушка, чувствуя себя котёнком на вокзале, тихонько поплелась и села за самое дальнее место. До конца рабочего дня она осторожно работала со швейной машинкой, на клочке ткани прокладывала разные строчки, «игралась» с натяжением нити и длинной стежка. Мама, ещё до того, как жизнь пошла кувырком через больную голову, обучала девушку всем азам кройки и шитья, и ласково тепло приговаривала: «Всякое случиться может. Жизнь по-всякому складывается. Глядишь, и без гроша в кармане, а кушать на что-то нужно. Швеи, кто бы что не говорил, всегда нужны были и будут. Да хоть соседям помочь, подшить чего, а они тебе взамен то монетку в кошелёк, то угостят чем. Пока работа ищется, можно хоть как-то протянуть. Учись, пока я жива, а то ж не вечна. Машинка моя тебе в помощь будет. Только ты её не обижай. Она хоть и своенравна, но никогда меня не подводила». Увы, похозяйничать с машинкой у девушки не удалось. Мама её, плача и от сердца отрывая, продала за гроши, как и большую часть других вещей. С работы её уволили рано, до пенсии ещё пять лет было; сокращение рабочей силы, мама и другие женщины в её возрасте первыми попали под удар, мужчин уволили только год спустя. Цены выросли резко, другая работа ей не светила по здоровью. Будучи верна своим словам, пыталась шить и подшивать, но скоро нештопанных вещей не осталось, хотя на них женщина успела скопить прилично. До последнего она держалась за швейную машинку, но обстоятельства решили иначе; всё же дочь растёт под боком, её нужно кормить, да и самой загибаться нельзя.
Через два дня довольная женщина, грузно нависая над новой работницей, пока та пошива́ла рубаху, глядела за её работой. Позже обговорили дни и время работы, поговорили по зарплате и обязанностям. Всему она была довольна, только на хво́ру девушки качала головой.
- Часто тебе всё равно ходить не к чему будет, так что тут сиди и не суй нос дальше этого стола. Раз нога больная, ты другой ногу педаль нажимай и шей себе на здоровье, - напутствовала женщина.
На том и порешили, заполнили оставшиеся бумаги и распрощались.
Не смотря на хорошие условия, загруженность быстро спустила девушку с седьмых небес на землю, ударив ту так, что голова теперь болела постоянно. Работа с 08:00 до 20:00*, своего времени только на поспать, опоздания караются неоплачиваемыми задержками на работе. Зарплата - 2500 рублей смена, плюс обед в столовой; горячий суп на первое, котлетка и варёная картошка с укропом на второе, два ломтика чёрного хлеба, компот или чай на выбор. Иногда в хорошенький день главная фабричного предприятия за собственный карман могла купить селёдку в баночке и раздать каждому по два ломтика для картошки, редко могла прийти с парой коробок сладенького печенья или песочных колец и бочонком жирной сметаны. Как оказалось, женщина чуть приврала про обеды; кухни у них действительно не было, зато столовая в соседнем здании была знатная, но о ней говорили редко и полушёпотом. Девушке, как новой работнице, по строгому секрету поведали, что как-то повадились в ту столовую ходить бедняки, пьяницы и беспризорники. И ладно бы, что просто ходят, да платят гроши за обеды. Ведут себя по-хамски ужасно, грязно, как будто они графья, не желающие есть суп на курином мясе, а требуют подать им говядину. В столовую перестали пускать чужих. Увы, нашлось ещё проблем. Женщины, нанятые на работу после, водили в столовую своих детей, закармливая их досыта, так ещё и в руки каждый раз давали хлеба и другое съестное, что смогли найти на столах, и велели бежать домой. Последней каплей было то, что они стали таскать столовые приборы. Начальство взъелось и уволило этих женщин, вдобавок работали они неважно, поэтому потерять несколько человек было не страшно. Девушке строго настрого наказали никого в столовую не водить, ибо её выгонят за шиворот из цеха, на что та покивала и пообещала никому и никогда не говорить про столовую, ведь работу терять не хотелось, всё же, хоть она и уставала, но нарадоваться ей не могла. Для такой работы платят очень даже неплохие деньги, особенно в такое время. Удачная отдалённость от дома, на работу можно дворами ходить, не заметят, базар только рядом, вот оттуда заприметить могут, но другой дороги нет, увы. Но самое главное, что она в принципе теперь имеет работу, имеет место и дело, а это уже много значит.
Из вопросов девушку больше всего интересовало: «К кому можно обратиться в случае чего?», на что главная женщина отвечала:
- Ко мне в кабинет носа не показывай, это я тебе прямо говорю. Литературу тебе выдадут, остальное спроси у девочек.
Девочками женщина называла здоровых крепких женщин неясного возраста с сильными руками и грозными усталыми глазами, под взглядом которых скорее хотелось тихо спрятаться под стол и искать нужные ответы во всевозможных пособиях, лишь бы их не спрашивать и лишний раз не дёргать.
Имелись и другие помощники: методичка по шитью, толстая книга в кожаном переплёте, настолько старая, что успела пережить не одно поколение швей, инструкции к каждой модели одежды, собранные в огромную папку, и уборщица баба Клава. Женщина, не смотря на почтенный возраст, выглядела очень крепко, сбито, как хорошее тесто под любимым кухонным полотенцем, всегда была в одной и той же чёрной шали в красный цветок и махровых тапках. Острые строгие глаза, поникшие с возрастом, когда-то пышные щёчки и сильные руки. Не смотря на должность уборщицы, имела авторитет и уважение, стояла по одно плечо с главными людьми фабричного предприятия, которые частенько получали от неё по шапке и не решали ничего без её согласия. Гордого имени она не имела, все знали её как баба Клава - уборщица, которая 48 лет проработала в швейном цеху, столько вещей вышила и столько девок обучила, что в лицо её знают получше ГлавыГорода. С ней что ткани, что нитки всегда были послушны, иглы ломались редко, машинки работали исправно, резаки подолгу не тупились. Проработала она до глубоких морщин, и работала бы ещё, но, как руки подводить стали, переоформилась в уборщицу, мол:
- Не у себя в жилье, так здесь хоть порядки наведу. И за молодыми присмотрю, мило дело.
Под её надзором девушке было некомфортно, но скоро они подружились и на обеде по часу могли гонять чаи. Главная женщина чуть ругалась, но потом спокойно стихла, видя, что после разговоров девушка шила куда оживлённее, охотно бралась за изделия посложней, да и в принципе улыбаться стала чаще.
- Как себя помню, я всегда на работе была, - подливала себе чай баба Клава, закусывая творожной ватрушкой - С мужем не в ладах были. Собачились много, глотки друг другу рвали, ни дня без ругани прожить не могли. На дух друг друга не переносили, в общем и целом. Я всё дольше и чаще здесь в цеху оставалась, иногда не в свои смены выходила, лишь бы его не видеть. Главная наша, Ольга Михайловна, Царствие ей Небесное, переживала за меня больше, чем мой муж, за сердце хваталась каждый раз, когда я до поздней ночи засиживалась. Сжалилась надо мной, в своём кабинете поставила койку. Я плакалась, руки ей целовала, - женщина горько положила руку на грудь - Она ж мне как мать была. Я здесь с двадцати одного года работаю, она меня, считай, всю жизнь учила. Книги, что здесь есть, её рукой писаны. Я до сих пор иногда сажусь с томиком, открываю и почерк её рассматриваю. До чего же мне дороги эти письмена, каждая буковка, каждая запитая, сердце каждый раз кровью обливается, - она отпила чаю, громко сглотнула и продолжила - Не долго я здесь ночевала. Мужа уволили, сварливый больно был, с ним спорить - себе дороже, а конфликты случались часто. Погнали в шею, что тут? Пару дней отсиделся дома и новую работу нашёл. Ночным охранником пошёл. Оба мы выдохнули. Пока он на работе был, я спокойно спала дома, а как он возвращался, я уже на работу собиралась. Иногда завтракали вместе. Подобрел он с новой работой, ласковее стал, но всё же тяжко нам жилось. После завтрака он ложился спать, а я убегала в цех; по моему возвращению его либо уже не было, либо он только собирался уходить. Ужинали вместе частенько. Как бы мы не ругались, а всё ж заботились друг о друге; я завтраки готовила, он ужины, никогда голодными друг друга не оставляли. Выходные у нас совпадали редко, хозяйство и быт делили пополам, чтоб полегче было. Так тридцать лет и минуло, пока мне его бездыханного к порогу не принесли. Сердце прихватило, инфаркт по-научному*. Похоронила на третий день, плакала много, ни поверить, ни успокоиться не могла. Дали мне выходные дни, чтоб оклемалась, так я их до сих пор помню. Каждый час помню, будто только вчера они были. Я-то думала, что с уходом мужа могу спокойно пожить дома, без боязни, что он придёт злой или раздраконенный. А по итогу проплакала по нему столько, сколько за жизнь не плакала. Села у порога, как собачка, да так и уснула. Ждала, что он явится ко мне чудом Господнем. Проснулась разбитая, будто мне всю ночь кто-то хребет ломал. Так и прошли мои выходные дни. Я всё ждала и ждала, когда он явится, пироги пекла, борщ на говядине сделала, компот его любимый сливовый. Никто ко мне так и не пришёл. Осознание, что муж ко мне больше никогда не вернётся, ударило по голове тяжёлым молотом; так у меня сердце от этого болело, думала, что так же, как и он, иссохну. Вышла на работу, как положено, а всё нутро не на месте. Только со временем одно поняла: Я думала, что работу люблю, поэтому из дома бегу, подальше от мужнего брюзжания и ворчливости. А на деле почти иное. К людям я бежала всё это время. Я как вспомню, что у меня в те годы происходило, так я тут же прозрела. Были на работе и ссоры, и скандалы, и волосы с девками друг другу выдёргивали, но ведь и хорошее было. Так и с мужем так же. Хоть и ссорились, но всегда добра друг другу желали, заботились, ни разу по разные койки не спали, мирились быстро. Сейчас-то понимаю, что хорошего было в дюжину раз больше плохого; на одну ссору с десяток хороших дней приходилось. Помню, уставшие, а всё могли шутить. До сих пор понять не могу, почему я только плохое во внимание ставила. Да и вообще позволила нам обоим допускать раздоры. Надеюсь, что, когда Богу душу отдам, встречусь с мужем и хоть там заживём спокойно. Ой! - она вздрогнула плечами и положила руки на грудь, смотря на настенные часы с кукушкой - Заболтала я тебя! Ты иди, иди! Посуду я уберу!
Баба Клава засуетилась, захозяйничала. Девушка поблагодарила женщину, быстро сбежала по ступенькам на улицу, проковыляла до цеха и заскочила в дверь. Успела упасть за своё место; через минуту резко распахнулась дверь кабинета, откуда быстрым шагом вылетела главная, явно чем-то недовольная, с увесистыми папками в руках. Она, громко топая маленькими каблучками туфель, торопилась куда-то. До самого конца смены женщина так и не явилась. Баба Клава подошла к обеспокоенной девушке и заговорила мягким материнским голосом:
- Такое бывает иногда. С тканями в последнее время проблемы. Ты беги спокойно домой, чаю выпей. Завтра тебе и за сегодня и за завтра заплатят, не переживай.
И не обманула баба Клава. Девушке всё выплатили до копейки, что её даже удивило. Привыкшая к халатному начальству, она боялась, что и здесь её будут кормить обещаниями про зарплату, а после и вовсе пристыдят, что она не может отпустить и забыть такие гроши, хотя на эти самые гроши она горбатит спину и часами занимается делом. Так иногда подставляли мать; не пришёл в один день к начальству за зарплатой - считай, что про деньги можно забыть. Начальство часто норовилось пораньше ускользнуть домой, но мать, сытая по горло таким к себе отношением, ловила негодных за локти и напоминала про оплату. В первый такой раз дебелая бабища в дорогих шубах отдёрнула руку от матери и подняла гвалт, на который сбежались все работники. После непродолжительной ссоры, поняв, что народ не на её стороне, она недовольно вернулась в свой кабинет и выдала каждому оплату по очереди, да с таким видом, будто одолжение людям делает. Муж её, такое же начальство, тоже норовил увильнуть от своих обязанностей, но, завидев мать, махом возвращался в кабинет и рассчитывал зарплату до конца положенных часов. Девушку приятно обрадовало, что здесь всё иначе: что начальство не сволочь, что каждое действие и каждая копейка вносятся в журналы, на которые ставятся печати и подписи. Радостью своей она охотно делилась только с бабой Клавой, на что та мягко улыбалась и радовалась вместе с девушкой.
Пять дней минуло, как один. Девушка работала исправно, охотно, не опаздывала, не портила ткани, ошибки исправляла сразу же, часто бегала к бабе Клаве за советом, слушала и внимала каждое её слово, всё нужное выполняла; а потом как подменили. В один день пришла мрачнее тучи, молча села за швейную машинку и до самого вечера от неё не было ни слова, ни писка, ни визга. От неё чуть тянуло водкой, на обед она не пошла, только выпила воды. Через одно-два изделия косяк, да такой, что не исправишь, только в брак и на списание. «Лапкой» машинки* каждый раз стучала так, что баба Клава ей через весь цех орала: «НЕ СТУЧИ ЛАПКОЙ, ГОСПОДИ!». Та же в ответ будто и не слышит. Получила она как-то в середине дня от женщины шваброй по спине, прям по позвоночникам, прям по косточкам, да так больно, что тут же очухалась и убежала в пустую столовую плакать. Главная пыталась поговорить с ней, но толку от этого мало. Девушка извинялась, ссылаясь то на простуду, то на недосып, то на ещё какую хворь. Женщина видела, что с работницей было что-то не так; девка увядала на глазах, серела кожей, осыпалась пылью, что и главная и баба Клава замечали и хватались за сердца. Терпение закончилось, главная с нажимом опрашивала девушку, не давая ей работать, грозила пальцем, но добиться от той ясного ответа не вышло. Молчит о причине, аки рыба, только отговорки на её языке и вертятся.
В один день она вообще не явилась. Пропала, как зайчиха в высокой траве, ни с какой собакой не сыщешь. Искали, да без толку. Дозвониться не вышло, трубку никто не брал, адреса её не знала ни одна душа. Толком с ней никто не общался и не дружился, кроме бабы Клавы, в гостях никого у ней не было.
Снежана, топая хорошенькими каблучками, шла по людной улице с сумкой и тортиком. Погода стояла ясная, солнышко приятно пригревало спину, но пальто снимать было ещё рано. Покончив с делами, она направилась к хорошей знакомой, как и обещала когда-то в письме. Прошлым днём она вместе с Натальей Григорьевной, котом и Антошкой переселялись обратно в любимую квартиру. Хозяина магазина, по слухам, привлекли к ответственности, завели дело подсудное, говорят ещё, что под расстрельное, ибо обнаружили, что он наживался, как мог, народ травил, над работниками издевался. Испугался, что посадят, по-быстрому собрал манатки и умотал в город. Служители порядка тоже не спали, по первой же наводке поехали; хозяина магазина свои же люди сдали, больно достал он их, поэтому рассказали служителям закона всю информацию. Один особенно нервный мужчина настолько озлобился, что выложил всё, как на духу. И где хозяин закупался, какими машинами возил, какую наценку ставил, как сроки годности подделывал и как водил за нос налоговую. Квартиру его вскрывать не пришлось, хозяин сам своим людям ключи оставил. Открыли, зашли и застыли на пороге, не зная, за что хвататься: огромные коробки с товаром, стопки накладных в сейфе, печатный станок для купюр и наковальня с выбитыми значениями монет, а рядом целый мешок железных пустых шайбочек, как раз под размер монеты. Чем больше находили вещей, тем больше приписывалось статей закона, но точкой стала производственная морозильная камера, которая, судя по слабому тошному запаху, не работала с самого отъезда хозяина. Открыв морозилку, в носы шибанула тёплой тухлятиной, в основном курицей. Плотными рядами с самого дна по крышку лежали неощипанные куры и петухи разных мастей, рядом свиные головы, коровьи хвосты, собака, явно дворовая, и нога от колена до стопы. Люди хозяина квартиры побелели и стали открещиваться:
- Не ведал я, что он таким промышляет! Знал, сам бы ему шею свернул, отнёс бы вам и сдался! - прикрывался воротом куртки озлобленный мужчина - Головы он подешёвке у людей с хозяйством брал, а потом разделывал на продажу. У́хи* там, мясо свиных голов*, языки*. Это всем известно было. Кур он недавно стал ночами прям со дворов воровать, закупать, мол, дорого. Об этом только я знал, пытался его отговорить, но дурак же, так ещё и жадный!
Пока квартиру вычищали и проводили пересчёт всего, что там находилось, в городе хозяина уже нашли, но ушлый стервец вовремя заметил, сел в машину и прижал педаль к полу. С пару суток его служители порядка гоняли по городу, потратили все обоймы и бензин, а ни в машину, ни в водителя так и не попали, пули отлетали, как от заговорённого. Бензин в машину он доливал, когда скрывался из виду за домами; спрячется было, притормозит, зальёт в бак и снова помчит. Видно, что город он знает очень хорошо, знал, где и куда свернуть, путал следы, как заяц, несколько раз терялся из виду, а в один момент затерялся во дворах и исчез, будто и не было. Пустую машину нашли позже следующим днём.
Снежана, как услышала, что хозяина теперь ищут всей округой и в их город он вряд ли вернётся, сразу же об этом написала девушке, но ответа не получила. На почте тоже пусто, никто даже не помнил, когда она была в последний раз. Продавщица скоро бежала к знакомому дому, планируя задержаться у знакомой допоздна, о чём уже предупредила хозяйку квартиры. Антошку взять не получилось, он приболел сильно, охрип, осип и в итоге остался в квартире обиженный и с кашлем.
Ступив на порог, Снежана постучала - ответа не было, постучала ещё - тишина. Она нажала на дверную ручку, а там открыто. В лицо ударило спёртым гнилостным смрадом, роящиеся мухи взбесились с испугу и ринулись на улицу чёрной гудящей тучей. Отпрянув в страхе, продавщица отвернулась и закашлялась, задыхаясь и давясь болючими слезами. Прикрывшись пальто до самого носа, она вбежала в дом. С коридора ей было хорошо видно, что на кровати, глядя в потолок распахнутыми глазами, лежит девушка с безбожно оплывшим лицом.
Похоронили тихо в вишнёвом гробу за городом на лесном погосте, ибо разрешения похорон на кладбище никто не дал. Вскрытие толком ничего не показало; один патологоанатом заявлял, что это отравление омежником*, ибо есть мимические признаки и пена в желудке, другой, что это результат тяжёлой нелечибельной пневмонии*, мол: «Девушка задохнулась от воды в собственных лёгких», третий утверждал, что больше похоже на туберкулёз*, который помимо лёгких поразил и сердце с сосудами, а после перешёл на желудок, но не успел поразить его полностью. Первый и второй с ним не согласились, ибо «туберкулёзные пятна» больше походили на результат жизни роя мух, чем на результат болезни. Долго спорили, что написать в Свидетельстве о Смерти, ибо документы ожидали, а ошибка могла повлечь за собой огромные последствия, из-за чего полетят головы. По итогу решили записать, что усопшая скончалась от инсульта, вызванного тяжёлой пневмонией.
Снежана, будучи вне себя от горя, бегала из кабинета в кабинет в здании Органов, пытаясь убедить, что её знакомая умерла не по случайности, а её убили, причём жестоко. Рассказала она и про то, что недавно их чуть не забили до смерти, когда они соврали, рассказала, что до недавней поры девушка жаловалась на стуки, да и соседи подтверждали, что к ней постоянно кто-то приходил и ломился в дверь, но сразу сбегал, когда кто-то выходил с квартиры. Кто-то из соседей предложил версию, что девушка уби́лась сама, уж больно подавленно и хмуро она ходила последние недели, на что Снежана грозно отреагировала и вскричала, что этого ни в коем разе быть не может.
- Она столько старалась, искала работу, убиралась в доме! Она мне писала о работе, так радовалась, что нашла себе местечко! Она хотела жить, как вы не понимаете!? - кричала продавщица.
Она прямо указывала на гостей, утверждала, что они после обмана стали держать на девушку зуб, что именно они изводили её все эти дни, а потом чудесным образом испарились, когда бедняжки не стало. Гости, как только похоронили девушку, тем же днём свернули повозки и уехали. Потом только заметили, что горожане, кто условия выполнил, тоже пропали. Снежана, и без того бегавшая от морга до прокуратуры по поводу кончины девушки, забила тревогу с новой силой, когда после похорон заплаканная вернулась в квартиру и не нашла в комнате Антошку, оставленного одного выздоравливать; не хотела таскать его больного по погосту, о чём потом пожалела сильно, до слёз, до сердечных болезней. И корила себя, и думала после, что зря не взяла его с собой, и пусть бы она его потащила за город, и пусть, что ходила бы несколько часов с ним по погосту, и чёрт бы с ним, если бы он устал, потащила бы на руках, лишь бы только был рядом, лишь бы только был живой. И как бы ни бегала, как бы и где не искала, не нашла. Пропал человек, и поминай, как звали.
Пару дней минуло. В город прибыл человек, подосланный заместителем главы города, ещё когда гости только-только прибыли. Тот рассказал, что деревня, про которую рассказывали гости, пуста. Поездив по соседним селениям, он узнал, что деревня пустует уже лет пять, кто-то даже говорил, что больше.
- Приходили туда как-то странные люди, - рассказывал один старик в одном селе - Предлагали обменять секреты на золото или что-то схожее. Я был там, видел. Люди наперебой им рассказывали всё, что могли вспомнить, тянули руки к монетам, буянили. Уехал оттуда к вечеру, я там и так проездом был, моё село вот, - он обвёл рукой свои просторы - Приехал домой и забыл. Затянул меня быт, не до дураков дело было. А вернулся спустя месяц, хотя планировал только через полгода. От деревни ни одной весточки не пришло, никто оттуда к нам не приезжал, хотя должны были. Приезжаю, а деревня пуста. Ни людей, ни скотины. Как будто и не было здесь никого. И так уже пять лет. Ни один человек не вернулся, ни старик, ни ребёнок, ни дева, ни юноша. Так и пустует. Там даже собаки не живут.
12.04.2026 г.
СЛОВАРИК
СЛОВАРИК
Колокольный набат / перебор / трезвон - это виды колокольных звонов, которые в православном колокольном деле могут применяться отдельно или в комбинациях
Благовест - мерные и размеренные удары в один большой колокол (благовестник). Извещает о начале богослужения. Бывает праздничный, будничный и постный.
Особенности:
- Делится на два вида: обыкновенный (частый) - производится самым большим колоколом, постный (редкий) - меньшим по величине колоколом в седмичные дни Великого поста.
- В зависимости от церковного календаря благовест регламентируется по продолжительности, темпу и употреблению того или иного колокола: так, в великие праздники он совершается в праздничный колокол, а перед воскресными службами - в воскресный.
Трезвон - несколько одновременно звонящих колоколов, которые выражают радость и торжество. Может совершаться в один, два или три приёма в зависимости от того, к какой службе звонят.
Особенности:
- Трезвоны бывают праздничными, будничными, «красными» (наиболее красивыми).
- Трезвон может быть частью других звонов (перебора, перезвона) или звучать отдельно (после богослужения, во время молебна или крестного хода).
Перезвон - поочерёдные удары в каждый колокол (по одному или несколько ударов), начиная от самого большого и заканчивая самым малым. Может повторяться несколько раз.
Особенности:
- Перезвон подчёркивает значимость предстоящей или совершающейся службы и бывает лишь несколько раз в году. Например, совершается перед выносом Плащаницы Спасителя в Великую Пятницу, на чине Великого освящения воды в Крещенский сочельник и в сам день праздника Крещения Господня.
Перебор (похоронный или погребальный звон) - медленный звон по одному разу в каждый колокол с самого малого до самого большого, а после одновременный удар во все колокола.
Особенности:
- Перебор совершается перед отпеванием и во время выноса гроба из храма.
- При погребении мирян вначале совершается перебор всех колоколов от малого к большому, а в конце этого «круга» одновременно резко ударяют во все колокола, что символизирует конец земной жизни.
- При погребении священников перед началом перебора 12 раз ударяют в самый тяжёлый благовестник, а уже после этого исполняют перебор: совершают по одному удару в каждый колокол.
Набат (сигнальный звон) - тревожный или охранительный колокольный звон, оповещающий о каком-либо происшествии, чаще всего это пожар, наводнение или приближение врага.
Особенности:
- Частый звон в один колокол.
- Метельный набат, в отличие от пожарного, бьют не постоянно, но прерывисто, днём и ночью, пока буря не стихнет.
- Набат - древний вид колокольного звона, который предписывалось бить в сельских церквях во время пожаров, вьюг и метелей.
Сарайка - это маленькая хозяйственная постройка, которая используется буквально для всего:
- для хранения вещей (старая одежда, ненужные вещи, садовый инвентарь).
- для ямы (уличный туалет).
- мастерская с оборудованием, верстаками и стеллажами (резка по дереву, обувное дело и т.д., этот список очень большой и вырастет ещё больше, если к сарайке подключен свет и имеется водопровод с раковиной).
- для содержания небольшой домашней живности, в основном кур.
«В одном большом доме на несколько семей»: Барак (в России) - одно- или двухэтажное длинное здание лёгкой постройки, предназначенное для временного жилья. Как правило, деревянное, рассчитанное на короткий срок службы (10–20 лет).
В России бараки строились при строительстве промышленных фабрик и мануфактур для рабочих. В Советском Союзе они были одним из основных типов жилья рабочих до начала массового жилищного строительства отдельных квартир в 1950-х.
В современной России таких зданий в рабочем состоянии осталось немного, большинство из них считаются аварийными, нет ни воды, ни света, ни газа. Раньше в них могло уживаться по несколько семей, но теперь данная планировка жилого помещения скорее вредит хорошим отношениям с соседями, из-за чего некоторые хозяева, получившие часть или половину здания в наследство, предпочитают поскорее продать жил.площадь.
Также бараком может называться отдельное больничное здание, обычно для инфекционных больных.
Безоговорочно - наречие, которое означает «не ограничиваясь какими-либо условиями», «без каких-либо оговорок».
Колымага - устаревшее название тяжёлой закрытой четырёхколёсной повозки или экипажа, в которую (ый) запрягали лошадей, волов или быков. Чаще всего использовался как летний конный экипаж с жёстким креплением кузова к осям колёс. Использовался в Московском государстве в XVI-XVII веках.
Особенности:
- Первоначально колымагой назывался «закрытый экипаж шатрового типа с кожаными пологами, закрывающими оконные отверстия».
- Позднее колымаги приобрели кузов, подобный каретному, но не получили рессорной подвески и поворотного механизма, так что для маневрирования им нередко приходилось вручную заносить задние колёса.
- Использовались в основном для перевозки знатных женщин, тогда как мужчины до середины XVII века обычно ездили верхом.
- В переносном значении словом «колымага» иногда называют громоздкую, неуклюжую повозку (разговорное, ироническое).
Возок - старинная крытая зимняя повозка на полозьях или колёсах, с дверцами и окнами. Использовалась как средство перемещения по городу, так и для дальних дорог.
Особенности:
- Возки, как правило, были меньше обычных карет, с тщательно заделанными отверстиями, благодаря чему ездить в возке даже в лютый мороз было тепло.
- Окна делали небольшие, часто узкие, из-за чего в возке было темнее, чем в карете.
- Возок вышел из употребления в середине XIX века.
«Кто-то выпил спиртовой настоечки на успокаивающих травушках, кто-то накапал в стакан по 25 капель Корвалола, а кто-то хлопнул по стопочке»:
Спиртовая настойка на травах - имеет 2 значения:
1) Жидкая лекарственная форма, представляющая собой спиртовые, водно-спиртовые или спирто-эфирные извлечения из лекарственного растительного сырья.
Настойки могут использоваться как лекарственные растительные препараты, а также в качестве фармацевтических субстанций входить в состав других лекарственных препаратов. В зависимости от пути введения и способа применения различают настойки для приёма внутрь, для наружного применения, для местного применения, для ингаляций.
2) Алкогольный напиток, который получают путём настаивания спирта на различных плодах, косточках, коре, пряностях, душистых и целебных травах (на мяте, полыни, чабреце, шалфее).
Жидкий Корвалол - комбинированный препарат, который оказывает седативное и спазмолитическое действие, облегчает наступление естественного сна. Применений множество, но чаще всего используют как сильное успокоительное; 25 капель - большая доза на взрослого человека. Принимать препарат без консультации с врачом опасно для здоровья! Препарат влияет на сердце!
Хлопнуть по стопочке - выражение, которое используется в контексте алкогольной выпивки; буквально означает «выпить одну стопку (рюмку) водки (самогона, настойки)». Также существует выражение «хлопнуть муху», которое связано с карточной игрой и маленьким стаканом. В этом случае «хлопнуть» или «задавить муху» означает «выпить одну стопочку».
Ротация (товаров в магазине) - это правильная расстановка товаров на полках и прилавках, при которой товары, чей срок годности быстрее подходит к концу, ставится в самом начале полки (ближе всего к покупателю). Эта система работает во всех продуктовых магазинах. Товар приходит каждый день, определённая единица товара может по срокам годности отличаться на 1-2 дня (в зависимости от товара, иногда эта цифра дорастает до нескольких недель), каждая партия товара имеет своё место на полке. Ротация позволяет избежать больших потерь товара (списание товара по срокам годности). Товар, выставленный по ротации - не плохой, не просрочен и не имеет изъянов (например: повреждённая упаковка), он из другой партии, был изготовлен чуть раньше и попал в магазин чуть раньше, поэтому продать его нужно как можно раньше, иначе он просто испортится. Так же есть и другой термин: «Уценённый товар» - это товар, который никто не купил до определённого срока; за 2-3 дня до конца срока годности на него делают уценку (товар становится чуть дешевле); по окончанию срока годности товар снимается с продажи. На полках он стоит самым первым.
Головка и четверть сыра: Головка сыра - это большой целый кусок сыра весом от 7-8 кг. Название пошло от того, что раньше вызревающему сыру придавали круглую или эллипсоидную форму, сходную с формой человеческой головы.
Четверть головки сыра - это одна четвёртая часть (1/4) целой головки.
Вельвет - (от англ. velvet - «бархат») это (чаще всего) хлопчатобумажная ткань с густым ворсом и продольными рубчиками на лицевой стороне. Тонкий и мягкий вельвет по своей фактуре может напоминать бархат. Современный вельвет может быть как натуральным хлопчатобумажным, так и синтетическим или смесовым.
«Сбор железа для дани»: Полюдье - сбор дани со славянских и финно-угорских племён, а затем с населения Киевской Руси князьями и их дружиной, практиковавшийся в IX-XII веках.
В Древней Руси сбор дани осуществлялся после сбора урожая, зимой и осенью, чтобы люди могли предоставить необходимое количество денег или ресурсов. В качестве дани принимались как деньги, так и вещи, припасы и другие товары. Дань собиралась в одно место, из-за чего походила на беспорядочную груду вещей.
Также в истории сбор дани выполняли баскаки - представители монгольской или татарской знати, которые отправлялись в покорённые земли для организации этого процесса, обеспечения своевременности и полноты сбора.
«окрасился в нежно-розовый» и Шампанское:
Шампанское считается вкусным праздничным алкогольным напитком, который когда-то называли «напитком дьявола». В XII-XIII веках в Шампани изготавливали красное вино, которое получалось слегка газированным; позже такое вино переименовали в шампанское. Напиток хранился в бочках, которые иногда взрывались. Виноделы тех времён не могли должным образом объяснить, почему это происходит, списывали взрывы бочек на проделки дьявола. Окрас напитка тех времён имел разные оттенки: от светло-красного до бледно-розового. Это было связано с климатическими условиями регионов Шампань. Из-за низких температур зимой ферментация вина приостанавливалась, а весной с теплом возобновлялось; по итогу напиток получал вторичное брожение.
Статус «Напиток Дьявола» или «Зелёный Дьявол» так же получил абсент - крепкий алкогольный напиток на основе экстракта горькой полыни. Название переводится как «непригодный к употреблению». Крепость напитка варьируется от 60% до 85%.
В XIX веке вокруг этого напитка было много слухов, его обвиняли в разных преступлениях, в том числе в безумии. Именно к началу Первой Мировой Войны за абсентом закрепилась репутация «зелёного демона (дьявола)».
Некоторые поэты, например Шарль Бодлер, прямо называли абсент «напитком дьявола», виня его в своих галлюцинациях.
49 человек - цифры, связанные с числом 4 в литературе и кино часто имеют под собой подтекст. Число 4 в Японии считается несчастным, приводящим к смерти; иероглифы «четыре» и «смерть» похожи по произношению. Ещё одним несчастным числом в Японии считается девятка; иероглиф «9» похож на иероглифы «мучение» или «боль». Двузначные числа образуют комбинацию: 24 (двойная смерть), 42 (к смерти), 49 (смертные муки).
Яловка - это шкура молодых коров старше полутора лет. Такие шкуры используют для выделки кожи. В этой сфере выделяют три сорта яловки по упитанности животного и качеству сырья:
1) Яловка лёгкая - шкуры неупитанных тёлок и молодых коров. Отличаются пониженным весом, кожа из них получается неплотной и невязкой - то есть имеет более низкое качество.
2) Яловка средняя - шкуры тёлок и молодых коров средней упитанности. Кожа из такого сырья достаточно плотная и вязкая, обладает хорошими эксплуатационными качествами.
3) Яловка тяжёлая - шкуры упитанных молодых коров. Кожа, полученная из них, самая плотная и вязкая - она считается наиболее качественной.
Совет - в данном контексте слово имеет значение как «собрание»; в истории для обсуждения тех или иных вопросов собирали Совет (это коллегиальный представительный орган народной власти, избираемый населением на определённый срок), но иногда отдельные Советы собирали люди, в основном в маленьких поселениях, обсуждая узкие вопросы, касаемые только данного поселения (сельское хозяйство, строительство, и т.д.).
«по его левой щеке скатилась горькая слеза» - есть поверье, что из какого глаза слеза первой упадёт, то человек и чувствует:
1) Из правого глаза - радость, счастье, любовь.
2) Из левого глаза - боль, печаль, горе.
Научных доказательств данное состояние не имеет, но этот приём часто используют в литературе и кино.
Затариться (затаривание) - запастись провизией, закупиться с запасом продуктами (в основном консервами, сухарями, сухими пайками и т.д.).
Покаянец - это раскаявшийся в своих грехах человек. Термин часто упоминается в церковных текстах.
«будьте так трижды любезны» - фраза часто используется в разговоре или просьбе, где человек, её сказавший, раздражён и ясно даёт понять, что отказа не примет и лучше сделать или ответить так, как полагается. В отличие от фразы «будьте так любезны», которая имеет более мягкий характер, фраза «будьте так трижды любезны» воспринимается куда жёстче.
Не́че - сокращённое от «нечего»; разговорная форма, распространённая среди людей пожилого возраста.
«достал с кармана» - не ошибка текста; «с» в данном контексте приравнена к «из» по смыслу, но является более устаревшей формой письма.
Жалование - это плата за службу, постоянное денежное пособие, которое выдаётся регулярно, обычно ежемесячно. В XIV–XVIII веках служилые люди за службу получали денежное или поместное жалование, титулы и другие вознаграждения. В XIX веке жалованием называлось на русском законодательном языке только часть вознаграждения, получаемого лицом, состоящим на государственной службе. Все виды денежных выдач по службе именовались содержанием.
«в феврале на щуку, леща, окуня и плотву»:
Щука: В феврале щука ещё малоактивная и предпочитает охотиться на небольшой территории. Некоторые особенности ловли:
- Щука практически полностью покидает мелководья и держится вблизи русловых канав, старых затопленных дорог и бровок. Особенно ценны участки, где глубина меняется постепенно, без резких свалов.
- Во второй половине месяца начинается преднерестовая миграция щуки в прибрежные зоны и на мелководья. В этот период наиболее подходящими глубинами для ловли будут глубины от двух метров и меньше.
- Из снастей стоит предпочесть жерлицы, но в конце зимы преимущество живой приманки перед искусственной становится наиболее явным. Для малоподвижной щуки быстрая игра приманки не подходит, здесь должны быть более продолжительные паузы.
- В феврале жерлицы перестают быть «поисковой» снастью в привычном понимании - массовая расстановка по площади почти всегда даёт слабый результат. Краткие периоды активности возможны перед сменой погоды или при длительной стабильности условий - в такие моменты щука выходит кормиться даже днём, демонстрируя уверенные поклёвки.
Лещ: В феврале лещ начинает проявлять активность перед нерестом и собирается в стаи. Некоторые особенности ловли:
- Клёв зависит от погоды: в особенно холодные и пасмурные дни рыба держится на большой глубине в ямах, в то время как оттепель запускает преднерестовый жор.
- Перспективные места: участки возле ям и выходы из них, плесы, верхние бровки русловых канав, изгибы русла, участки с корягами, камнями и буграми.
- Ловля ведётся на зимнюю поплавочную удочку и на мормышку, с насадкой или без неё. В качестве наживки используют мотыля, опарыша, красного червя, а также личинки ручейника и репейной моли.
Окунь: В феврале окунь продолжает активно питаться, особенно в периоды оттепелей. Некоторые особенности ловли:
- Окунь тяготеет к местам с перепадами глубин: русловым бровкам, затопленным озёрам и оврагам, длинным подводным косам.
- Как правило, в таких локациях крупный окунь занимает мелководные участки водоёма с глубинами от двух до пяти метров, например, верхний край бровки или гребень подводной косы.
- В феврале крупный окунь становится осторожным: редко с ходу бросается на приманку, поэтому имеет смысл подольше задерживаться на лунках и максимально разнообразить игру приманки. Нельзя засиживаться на одном месте, нужно постоянно перемещаться и проверять местность.
Плотва: В феврале плотва собирается в стаи и ищет места с хорошим доступом кислорода. Некоторые особенности ловли:
- Плотва предпочитает держаться на глубине, где вода теплее и стабильнее: в ямах, омутах, на русловых бровках. Слабое течение или его полное отсутствие - важный фактор для успешной рыбалки.
- Обращают внимание на неровности дна, коряги, затопленные деревья - эти места служат укрытием для плотвы. В местах впадения ручьёв или других источников тёплой воды плотва может быть более активной. В феврале важно использовать деликатные и чувствительные снасти, чтобы не отпугнуть осторожную плотву.
Бандероль - это почтовое отправление с бумажной продукцией и печатными изданиями, которое крупнее и тяжелее письма. Обычно бандеролью пересылают книги, журналы, плакаты и другие предметы. Бандероль может быть в прямоугольной упаковке или в виде рулона - если нужно отправить чертежи или плакаты, которые нельзя сгибать.
Некоторые виды бандеролей:
1) Простая. Отправка проходит без дополнительных услуг, её не регистрируют и не отслеживают по трек-номеру. Подходит для бумажной продукции, которая не требует фиксации её получения адресатом: газет, книг, журналов, плакатов, календарей.
2) Заказная. Регистрируется при отправке и требует подписи получателя при вручении. Такой формат позволяет отследить бандероль по трек-номеру. Заказные чаще используются для важных документов или ценного печатного материала, где важно знать дату и факт получения.
3) Ценная. Регистрируется с возможностью отслеживания и вручается получателю под подпись. Такой тип отправления подлежит страхованию. Отправитель самостоятельно указывает объявленную ценность содержимого. Если бандероль в пути повредится или потеряется, сумму полностью или частично компенсируют.
Максимальный вес бандероли - не более 5 кг. Если бандероль в прямоугольной упаковке, наибольшая разрешённая сумма её сторон - 90 см, при этом самая длинная сторона - не более 60 см. Для отправления в рулоне максимальная длина - 90 см, сумма длины и двойного диаметра должна быть не более 104 см.
«Первого же гонца с этой вестью повесили на площади. Другие гонцы не знали, что так будет и всё приезжали и приезжали в город с вестями одна хуже другой. Их поголовно то вешали, то топили, то сжигали, то рубили» - в истории часто были случаи, что гонцов, которые принесли плохую весть, особенно связанную с войной, казнили. Ученые до сих пор спорят, было ли это неким узаконенным обычаем или тупым самодурством правителей. По большей части признают, что людям, что тогда, что сейчас, обязательно нужно было кого-нибудь обвинить и наказать, даже если человек прямого к этому отношения не имеет (пример, товара в магазине нет, но по большей части покупатели злятся и жалуются на продавцов, а не грузчика, который этот товар должен был привести, только вот незадача - производитель того самого товара не может производить товар из-за поломки системы или оборудования. Итог: злиться по логике не на кого, но покупатель это, по большей части, игнорирует, подкрепляя всё фразой: «Меня это не волнует!» и «Это ваши проблемы!»).
Белый голубь - символ мира, часто изображается с оливковой ветвью.
- Библейский сюжет о Ноевом ковчеге. После Всемирного потопа Ной выпустил голубя, который вернулся с оливковой ветвью в клюве - это стало знаком того, что вода отступает и Бог примирился с людьми.
- Древнегреческая и римская традиции. В древнегреческой мифологии голубь ассоциировался с богиней любви и красоты Афродитой (Венеры). В Древнем Риме голубей отправляли в знак мира и дружбы во время заключения мирных договоров. Существует легенда, что голубки богини Венеры свили гнездо в шлеме бога войны Марса, и тот, чтобы не разрушать гнездо, отказался от войны.
- Христианство. В христианской традиции белый голубь - символ Святого Духа. Во время крещения Иисуса Христа на него сошёл Святой Дух в виде голубя.
«пятнистый» (военная ткань): камуфляж - пятнистая маскировочная окраска, которая используется на военной одежде, вооружении, технике и сооружениях.
Валенки - это традиционная зимняя обувь, свалянная из натуральной шерсти методом валяния. Она обладает уникальными теплоизоляционными свойствами и подходит для холодных зим с сухим снегом.
«Если тело закоченело - валенки режьте от подошвы пятки по голенищу»:
Солдаты Красной Армии во время Великой Отечественной войны боялись носить валенки со швом (разрезом) сзади.
Основная причина: такой шов означал, что валенки были сняты с погибшего солдата.
1) Из-за сильного холода тело погибшего бойца коченело - снять валенки в обычном порядке было практически невозможно.
2) По инструкции (в частности, согласно документу «О порядке сбора, ремонта и использования предметов обмундирования, обуви и снаряжения убитых бойцов») валенки разрезали:
- вдоль голенища - до подошвы пятки;
- дополнительно делали разрезы по бокам (примерно по 10 см от линии основного реза).
3) После снятия обувь отправляли в тыл. Там её:
- дезинфицировали;
- зашивали по разрезу;
- при необходимости ремонтировали (например, заменяли изношенную подошву);
- хранили до наступления холодов;
- возвращали на фронт.
4) Почему солдаты избегали таких валенок:
- Суеверия и приметы. Носить обувь, снятую с мёртвого, считалось плохой приметой - многие верили, что это принесёт беду или даже смерть.
- Моральные и психологические причины. Мысль о том, что валенки принадлежали погибшему товарищу, вызывала тяжёлый эмоциональный отклик.
- Брезгливость. Несмотря на дезинфекцию, солдаты могли испытывать отвращение к вещам, связанным с погибшими, особенно, если вещь была сняла уже с умершего солдата, который непонятно сколько времени мог пролежать, пока его не найдут.
Важные факты:
- Дефицит зимней обуви делал повторное использование неизбежным. В критических ситуациях солдаты всё равно надевали такие валенки - сохранение тепла и возможность передвигаться были важнее суеверий.
- Немцы тоже ценили советские валенки: из-за плохого снабжения зимней экипировкой они нередко отбирали их у пленных и мирного населения. Это дополнительно подчёркивает ценность валенок на фронте.
- Обычай избегать «трофейных» вещей не был уникальным для валенок: аналогичные чувства могли вызывать другие предметы обмундирования с явными признаками предыдущего владельца.
Страх перед разрезанными валенками был связан не с их качеством, а с трагической историей их происхождения. Это отражает суровые реалии войны, где необходимость выживания вступала в противоречие с человеческими чувствами и поверьями.
«Он уже «дубовый» был»: Трупное окоченение (rigor mortis) - это посмертное изменение мышечной ткани, которое проявляется в её уплотнении, сокращении и тугоподвижности суставов, что фиксирует положение тела. Этот процесс связан с биохимическими изменениями в мышцах после смерти организма.
Также после смерти прекращается оксигенация крови, что приводит к аноксии тканей, включая мышечные. В условиях недостатка кислорода активируется анаэробный гликолиз, что приводит к накоплению недоокисленных продуктов липолиза, молочной кислоты и развитию метаболического ацидоза. Снижение внутриклеточного рН вызывает изменения химического состава и физико-коллоидной структуры белков миоплазмы.
Сроки и последовательность развития:
- Начало. Обычно трупное окоченение проявляется через 2–4 часа после смерти, сначала в мышцах лица (особенно жевательных).
- Распространение. К 8–14 часам окоченение захватывает все мышцы тела. Распространение может происходить по нисходящему типу (сначала мышцы лица, затем шеи, груди, верхних и нижних конечностей) - так называемое «правило Нистена». Однако в некоторых случаях может наблюдаться восходящий тип развития, например, при длительной ходьбе или беге.
- Максимальная выраженность. К концу первых - началу вторых суток окоченение достигает пика, после чего начинает разрешаться.
- Продолжительность. Сохраняется обычно 1–2 суток, а затем исчезает в той же последовательности, в какой возникло. Полное разрешение может происходить через 3–4 суток после смерти.
Факторы, влияющие на развитие и выраженность трупного окоченения:
- Температура окружающей среды. Высокая температура ускоряет биохимические реакции, включая развитие и разрешение окоченения, низкая - замедляет.
- Влажность. Высокая влажность и низкая температура способствуют ускоренному развитию окоченения, низкая температура и повышенная влажность - замедляют.
- Состояние организма. У физически развитых людей трупное окоченение развивается позже и сильнее выражено из-за более высокой плотности миофибрилл и запасов энергетических субстратов. У пожилых, истощённых или длительно болевших людей окоченение может развиваться быстрее, но быть слабее выражено и быстрее проходить.
- Причина смерти и сопутствующие факторы. Быстрое развитие и более выраженное окоченение наблюдается при отравлениях ядами, воздействующими на центральную нервную систему и вызывающими судороги (стрихнин, пилокарпин и др.), при заболеваниях с судорогами (столбняк, эпилепсия), при смерти от повреждений головного и спинного мозга, после тяжёлой мышечной нагрузки перед смертью.
- Наличие отёков или септического состояния. В этих случаях трупное окоченение может быть слабо выражено или отсутствовать.
Трупное окоченение - достоверный признак смерти, его оценка позволяет получить судебно-медицинскую информацию, например, ориентировочно определить давность наступления смерти.
«надсаживал горло» - это разговорное выражение, означающее громко и азартно говорить, кричать, спорить и т. п., доводя себя до перенапряжения голосовых связок.
«Мыло, от которого чесалась голова и лицо, закончилось ещё с неделю назад, а яйца брать тётка строго настрого запретила»: Мыть голову яйцом - это народный метод ухода за волосами, который использовался в прошлом и до сих пор применяется некоторыми людьми. Яйцо содержит полезные вещества, которые могут питать кожу головы и волосы, но такой способ подходит не всем и требует осторожности.
Польза яиц для волос: В яйце есть компоненты, которые благотворно влияют на волосы:
- Желток содержит лецитин (мыльные молекулы), аминокислоты и жирорастворимые витамины A, E, D. Они питают кожу головы, укрепляют волосяные луковицы и предотвращают сухость.
- Белок - это протеин, который заполняет микротрещины в кутикуле волос, делая их плотнее и эластичнее.
Другие старые методы мытья волос:
1) Мука. Подходила любая: ржаная, кукурузная, овсяная и даже гороховая. Муку распределяли между прядями, растирали и смывали.
2) Глина. Выбирали сорта, которые способны образовывать пену. Глину предварительно растворяли в воде, а потом наносили на волосы.
3) Щелок. Это смесь воды с осиновой или берёзовой золой. Щелок помогал избавиться от жира и загрязнений.
4) Раствор из яйца и мёда. Смесь наносили на волосы, равномерно распределяли, растирали и смывали.
5) Кисломолочные продукты. Например, простокваша или кефир. Они помогали поддерживать красоту прядей и делали их более мягкими и блестящими.
6) Травяные настои. Определённое растение предназначалось для конкретного типа волос. Например, настой ромашки подходил тем, у кого были золотистые кудри, темноволосым же помогала крапива и кора дуба.
Фраза «отправить на мыло» или «судью на мыло» пошла с началом эпохи мыловарения и профессией живодёра. Люди профессии «живодёр» варили мыло из животных.
1) Технология мыловарения. В прошлом низкосортное мыло действительно изготавливали из животного жира - в том числе из жира павшего или больного скота. Живодёр обдирали шкуры с павших животных и заготавливал техническое сырьё (в т. ч. жир для мыловарения).
2) Выражение «отправить на мыло» обычно применяли к лошадям, которые больше не могли работать: их отправляли на живодёрню, а затем - на переработку в мыло. В литературе самым ярким примером является произведение Джорджа Оруэлла «Скотный двор», где пострадавшего коня отправили на мыльную фабрику.
3)«Судью на мыло» - это метафора, где означается, что судья настолько плох, что годится лишь на переработку, как старая лошадь.
Дополнительные факты и вариации:
1) Альтернативная формулировка. Раньше можно было услышать и другой вариант: «судью - в утиль». Он несёт тот же смысл - «отправить в отходы, на переработку».
2) Мифологизация процесса. В обществе существовал устойчивый миф, что всё мыло (а не только низкосортное) делают из падали. Это усиливало уничижительный оттенок фразы.
3) Эмоциональная окраска. Выражение изначально было грубым и саркастичным - оно подчёркивает крайнюю степень недовольства действиями судьи.
Роль массовой культуры:
Хотя выражение существовало давно, широкую известность оно получило благодаря фильму «Берегись автомобиля» (1966, реж. Эльдар Рязанов). В одной из сцен персонаж Евгения Евстигнеева, увлекаясь, выкрикивает эту фразу в разговоре. Интересный факт: сценаристы Эльдар Рязанов и Эмиль Брагинский спорили о том, стоит ли оставлять эту реплику в сценарии - Брагинский считал её слишком грубой. Спор решили жребием, и фраза осталась, что способствовало её популяризации в 1960‑х годах.
Возможно, у многих возникнет вопрос: А можно ли сделать мыло из человека?
Ответ: Да, можно. В человеке тоже находятся мыльные молекулы, которые, как пример, позволяют нам дышать. Бывали случаи, когда люди на дому готовили мыло из людей, ведя незаконное изготовление и продажу. Самый громкий случай: Леонарда Чианчулли (итал. Leonarda Cianciulli; 18 апреля 1894 - 15 октября 1970) - итальянская серийная убийца и каннибал, известная под прозвищем «Мыловар из Корреджо». Признана виновной в убийстве трёх женщин в 1939–1940 годах, в превращении их тел в мыло и кексы. Дело огромное и очень интересное, советую ознакомиться:
«Получу монет, буду душистое мыло с ягодами покупать, а не эти кирпичи на жирах»: Хозяйственное мыло 72% - это сорт твёрдого хозяйственного мыла высшего качества (по советским стандартам и современному ГОСТ 30266‑95); сорт мыла, предназначенного для стирки хлопчатобумажных и льняных тканей и других специальных целей. Цифра «72 %» означает содержание жирных кислот в составе - конкретно в диапазоне от 70,5 % до 74 %. До сих пор мыло очень распространено, оно дешёвое и доступное, но имеет специфический запах, к которому не сразу, но можно привыкнуть. Особенно хорошо отмывает сосуду и сильные загрязнения, хорошо мылится, экономно используется.
Основные компоненты:
1) Жирные кислоты (64–72%) - основа моющей способности. Для их получения используют:
- животные жиры (бычий, свиной, лошадиный);
- растительные масла (подсолнечное, кокосовое и др.);
- технический саломас (твёрдый жир, полученный гидрогенизацией жидких жиров);
- синтетические жирные кислоты;
- пищевые жиры.
2) Щёлочь (гидроксид натрия / каустическая сода) - необходима для процесса омыления жиров. Обеспечивает растворение в воде и эффективное удаление загрязнений. Содержание щёлочи - около 0,15–0,20%, из-за чего мыло имеет высокий уровень pH (11–12).
3) Вода - участвует в формировании мыльного раствора.
4) Поваренная соль (хлорид натрия) - придаёт твёрдость продукту и помогает регулировать растворимость. Используется на этапе «высаливания» для очистки и концентрирования мыла.
«Да без меня ты бы на улице с голоду померла. Ноги мои мыть должна да воду эту пить, изверг, чёрная ты шпага французская. Околела бы без меня!» - цитата и отсылка на произведение «Униженные и оскорбленные», Ф.М. Достоевский; Анна Трифоновна Бубнова (мадам Бубнова) о сиротке Нелли.
«чёрная ты шпага французская» - это часть бранной речи, которой гробовщица оскорбляет девушку, вынуждая её выполнять тяжёлую и неприятную работу. В контексте фразы «чёрная шпага французская» может иметь несколько смысловых оттенков, но в данном случае это, вероятно, метафора или оскорбительное выражение, подчёркивающее бесчеловечность, жестокость или бесстыдство действий адресата.
Пасьянс (от французского patience - «терпение») - это карточная игра для одного человека, в которой нужно раскладывать карты по определённым правилам, чтобы получить нужную комбинацию или фигуру. Самый узнаваемый вид пасьянса - Пасьянс «Паук» (Spider Solitaire) - это карточный пасьянс, один из стандартных в комплекте операционных систем Windows.
Блохоловка - это специальное приспособление, которое использовали в прошлом для борьбы с блохами и другими насекомыми-паразитами.
Блохоловки были особенно распространены:
- в Средние века (с XV века в Италии);
- в эпоху Возрождения;
- в XVII–XVIII веках (пик популярности среди европейской знати);
- в России - с XVIII века.
Их широкое использование было связано с низким уровнем гигиены: люди редко принимали ванны, а одежда (особенно пышные наряды и парики) создавала благоприятные условия для размножения насекомых.
Виды и конструкция:
Существовало несколько разновидностей блохоловок:
1) Дзибеллино (zibellino) - аристократический вариант:
- представляли собой дорогие шкурки животных (соболей, куниц и т. д.);
- головы и лапки часто делали из драгоценных металлов, украшали драгоценными камнями (рубинами, изумрудами);
- внутри помещали коробочку с приманкой (кровью), которая привлекала блох;
- носили на плечах, рукавах, поясе или держали в руках (это подтверждают картины эпохи Возрождения, например, «Дама с горностаем» Леонардо да Винчи).
2) Коробочки с прорезями (более поздний вариант):
- изготавливали из слоновой кости, серебра, золота, фарфора, стекла;
- снабжали отверстиями или прорезями, через которые насекомые могли попасть внутрь;
- крепили на цепочке на шее, носили под одеждой, в декольте или вставляли в парики;
- в качестве приманки использовали мёд, кровь, смолу или душистые вещества - насекомое прилипало к ней и не могло выбраться.
3) «Живые» блохоловки - маленькие животные (хорьки, горностаи, собачки):
- их температура тела выше человеческой, поэтому блохи перепрыгивали на них;
- животные ловили насекомых зубами;
- считается, что эта практика положила начало моде на карманных собачек.
4) Подогреваемые ловушки (для клопов и блох):
- трубочки из бамбука или слоновой кости подогревали и клали в постель;
- насекомые заползали внутрь, привлечённые теплом;
- затем ловушку опускали в кипяток.
Социальный и культурный контекст:
1) Для знати блохоловки нередко были элементом моды и показателем статуса - их украшали драгоценностями и носили напоказ.
2) Среди французских кавалеров XVII века считалось модным хранить в миниатюрной шкатулке блоху, пойманную на теле дамы сердца.
3) Необходимость в блохоловках отпала с улучшением гигиены - появлением индивидуальных ванн и душей, распространением бань и купален.
Где увидеть сегодня: сейчас блохоловки - это музейные экспонаты, которые можно встретить в исторических и археологических музеях. Они служат наглядным свидетельством быта и гигиенических практик прошлых эпох.
Эмментальский сыр: Эмменталь (или эмменталер, нем. Emmentaler - «эмментальский») - традиционный швейцарский сыр из коровьего молока.
Происхождение:
Страна: Швейцария. Регион: долина реки Эмме (Emmental) в кантоне Берн - отсюда и название.
Первое упоминание: 1542 год.
С 2006 года швейцарский вариант производится под защищённым наименованием места происхождения (AOP / Appellation d’origine protégée). Зарегистрированная марка - Emmentaler Switzerland.
Основные характеристики
Тип: полутвёрдый сыр.
Молоко: коровье, обычно не пастеризованное.
Вес головки: в среднем 75 кг.
Время созревания: от 2 до 12 месяцев (иногда до 20 месяцев - тогда вкус раскрывается полнее).
Текстура и внешний вид: плотная, с крупными характерными полостями («глазками»).
Корочка: плотная, светло-коричневая.
Вкус: пикантный, пряный, сладковатый, иногда с миндальными нотами.
Данный вид сыра часто любят есть с мёдом и дорогим некрепким алкоголем, ценители его хвалят, но, увы, найти поистине вкусный Эмменталь очень сложно, поскольку каждая сыроварня готовит его с маленькими изменениями, которые, хоть и незначительно, но меняют вкус.
«После ужина выпили; тётка достала коньяк, на тарелочке выложила нарезанный Эмментальский сыр, копчёной колбаски, горький шоколад, лимон и апельсин дольками, а потом спустилась в подпол и достала с самого угла маленькую баночку чёрной икры» - В России к коньяку часто подают закуски, которые подчёркивают его вкус, не перебивая аромат и послевкусие. Выбор зависит от выдержки напитка и личных предпочтений.
Перламутровая ложечка - это специальный столовый прибор, предназначенный для сервировки и употребления деликатесной икры. Она изготавливается из перламутра - внутреннего слоя раковин моллюсков (устриц, мидий, улиток).
Перламутр - этот материал химически нейтрален и не вступает в реакции с икрой, в отличие от металлов (алюминия, серебра, никеля, бронзы и др.). Металлические ложки могут окисляться и придавать деликатесу нежелательный привкус. Перламутр же сохраняет чистый вкус икры, позволяя насладиться каждой нотой.
«- Я ж к тебе не лезу! - каркала ворона» - одно из самых известных видео в Интернете 2010 годов, размещённое на платформе YouTube. На нём чёрный ворон клюёт кроссовок, а потом говорит «Я ж к тебе не лезу». К сожалению, оно сейчас недоступно.
«- Стоит над мохилой девчонка лет восемь» - грустная народная песня; в данном отрывке текста больше всего подходит голос и мотив, напетый из видео «Вайн ган 13» на06:43 - 06:52 -
Не смотря на юмористический характер видео, данный отрывок очень трогательный, голос Ольги Антиповой, сыгравшей бабушку, отлично передал тембр и надрывные ноты песен, которые поют женщины преклонного возраста за застольями или на улицах под баян.
«поба́ит» - старое разговорное произношение слова «побаюкает».
«Давай, мышонок, не чокаясь, - женщина чуть приподняла стакан и выпила» - в российской культуре принято поминать умерших, не чокаясь рюмками или бокалами. Это связано с древнеславянскими погребальными обрядами: считалось, что звон бокалов может отпугнуть душу умершего, а звук соприкосновения стеклянных сосудов ассоциируется с весельем и застольем, что неуместно на поминках.
Скажуть - старое произношение слова «скажут», часто встречается в фильмах СССР, некоторые пожилые люди до сих пор используют данное слово, хоть и редко, в основном в той же страшной и неприятной многим фразе: «А что люди скажуть?»
Цирюльник - устаревшее название парикмахера, который часто владел также элементарными приёмами врачевания.
Название происходит от польского слова cyrulik, далее - от латинского chirurgus «хирург». В русском языке слово было заимствовано в XVIII веке и приобрело суффикс -ник, став цирюльником.
Цирюльники оказывали гигиенические услуги: стригли, брили, срезали мозоли. Также они выполняли медицинские процедуры, например:
- делали кровопускания путём надреза подкожных вен;
- вырывали зубы;
- делали прижигания;
- занимались резаными, колотыми, рублеными ранами, лечили переломы, вывихи.
В некоторых странах, например во Франции, цирюльники имели собственные гильдии, которые регулировали стандарты работы и контролировали качество услуг. В России они подчинялись Военно-медицинской коллегии и считались важным звеном в системе здравоохранения, особенно в условиях нехватки врачей.
Обучение:
Цирюльники не имели академического образования, но проходили длительную практическую подготовку под руководством мастера. Обучение могло длиться от 3 до 7 лет и включало анатомию, основы хирургии, приготовление лекарств и уход за пациентами.
В отличие от врачей, цирюльники больше ориентировались на опыт.
История:
- В Средние века цирюльники были ремесленниками широкого профиля, ещё не существовало разделения на парикмахеров, лекарей и т. п. Цирюльников называли и банщиками, и брадобреями, и хирургами.
- В России термин «цирюльник» закрепился в XVII веке, хотя аналогичные профессии существовали и раньше. До XVII века народ пользовался услугами бродячих цирюльников, которые носили с собой деревянный ящик с инструментами и стул для клиента. При Петре I профессия была узаконена, цирюльников стали считать низшим медицинским чином.
- С XVII-XVIII веков в Европе началось разделение специальностей парикмахера и хирурга, когда хирургия окончательно стала частью настоящей профессиональной медицины.
- В начале XX века слово «парикмахер» вытеснило устаревший термин «цирюльник». Теперь его можно встретить только в художественной или исторической литературе, описывающей старые времена.
«Как кипяток подоспеет, подожди минут десять, сразу не заливай, а то заварку сожжешь» - температура воды в чайнике, который только что просвистел, слишком большая при заваривании, что часто влияет на вкус и полезные свойства чая. Некоторые сорта можно буквально опалить кипятком, из-за чего вкус становится горьким и будто жжёным, особенно это чувствуется, если заварки много.
«Мужчина чуть наклонился, повернувшись к ней правым ухом» - оказывается, очень важно, в какое ухо человек говорит или каким именно ухом человек поворачивается при разговоре. Фразы, услышанные правым ухом, воздействуют на логику собеседника, он гораздо внимательнее и серьёзнее к информации, а левым ухом идёт воздействие на чувства. Это значит, что слушать правым ухом и говорить в правое ухо будет лучше, если вы хотите о чём-то попросить, говорить о работе и делах, показывать собеседнику, что сказанные вам слова для вас важны. В левое же ухо наоборот лучше говорить о чём-то лёгком, спокойном, чувственном, признаваться в любви и одаривать комплиментами.
«Спрашиваю, мол, с чего такая стоимость, так она мне рассказала, что книги эти очень ценны были, что их страницы сделаны были из бумаги, в состав которой входит рисовый клей»:
Рисовый клей - это клей, изготовленный из варёного клейкого или обычного белого риса, разведённого водой до нужной консистенции. Он используется в различных областях, включая изготовление книг и реставрацию. Рисовый клей часто используется в Японии и Китае.
Особенности рисового клея:
- Состав. Готовится из однородной массы хорошо проваренного риса, разведённого водой.
- Внешний вид после высыхания. Становится прозрачным.
- Безопасность. Не содержит кислот, которые могут разрушить материалы, которые он скрепляет.
- Обратимость. После высыхания клей можно смочить, пропарить на пару или расколоть, чтобы снова открыть шов.
- Влагостойкость. На небольшом деревянном стыке клей устойчив к десятиминутному погружению в воду.
Применение в изготовлении книг и реставрации:
- Склеивание бумаги. Рисовый клей подходит для соединения бумажных элементов, например, при создании поделок или в переплётных работах.
- Реставрация книг и бумаги. Чистый рисовый крахмал используется в качестве клея при восстановлении книг, бумаги и других объектов на бумажной основе. После приготовления он образует прочную прозрачную плёнку.
- Гибкость соединения. При правильной концентрации (3–5%) обеспечивает гибкое соединение, не склеивая страницы между собой.
Приготовление рисового клея:
Один из способов приготовления:
1) Взять 1 стакан риса и залить 3 стаканами воды.
2) Варить на медленном огне около часа, периодически помешивая.
3) Когда рис разварится и станет вязким, как овсяная каша, снять с огня и дать остыть.
4) Процедить массу через сито, чтобы убрать крупные частицы.
5) Перелить готовый клей в банку и убрать в холодильник.
«А после несколько часов мыла полы, ванную и раковину перекисью» - перекись водорода (H₂O₂) растворяет кровь благодаря своим окислительным свойствам и взаимодействию с компонентами крови, в частности с ферментом каталазой. Этот процесс сопровождается рядом химических и биологических реакций. Свежую кровь перекись хорошо выводит с тканей, образуя густую пену, и эту пену нужно сразу снимать, пока она не осела обратно. Если кровяное пятно пропитало ткань, можно густо капнуть перекиси, а после положить салфетки с двух сторон ткани и придавить, будет шипеть и выделяться тепло. Если пятно старое, лучше повторить процедуру несколько раз, а потом хорошо постирать ткань вручную.
Окислительные свойства перекиси водорода:
Пероксид водорода - сильный окислитель. В его молекуле атомы кислорода связаны непрочной связью (O–O), что делает вещество неустойчивым и реакционноспособным. При взаимодействии с органическими веществами, включая компоненты крови, перекись водорода может окислять их, нарушая структуру и функции молекул.
Роль каталазы:
В крови присутствует фермент каталаза, который катализирует разложение перекиси водорода на воду (H₂O) и молекулярный кислород (O₂). Реакция выглядит так:
2H₂O₂ → 2H₂O + O₂↑
При контакте перекиси с кровью каталаза начинает активно работать. В процессе разложения H₂O₂ выделяется кислород в виде пузырьков, что приводит к вспениванию крови. Этот процесс может способствовать механическому разрушению сгустков и структуры крови.
Окисление гемоглобина:
Перекись водорода может окислять гемоглобин - белок, переносящий кислород в эритроцитах. Окисление приводит к изменению структуры гемоглобина и его обесцвечиванию. В некоторых случаях гемоглобин может превращаться в метгемоглобин, что нарушает его способность связывать кислород.
Повреждение клеточных мембран:
Перекись водорода и образующиеся в процессе её разложения активные формы кислорода (например, гидроксильные радикалы) могут повреждать липиды и белки в мембранах эритроцитов. Это приводит к увеличению проницаемости мембран и выходу содержимого клеток в плазму крови (гемолизу).
Физико-химическое разрушение сгустков:
В некоторых исследованиях упоминается, что перекись водорода в сочетании с другими компонентами (например, со щелочным буфером) может способствовать физико-химическому растворению и разрушению сгустков крови. Это происходит за счёт внутритканевого «кипения» (образования пузырьков кислорода) и окисления компонентов сгустка.
Дополнительные факторы:
- Газообразование. Выделение кислорода при разложении перекиси создаёт механическое давление, которое может разрушать структуру крови и сгустков.
- Изменение редокс-баланса. Перекись водорода нарушает окислительно-восстановительный баланс в клетках крови, что влияет на их метаболизм и стабильность.
Производственная мясорубка: Производственная (промышленная) мясорубка (также называется промышленный волчок) - это специализированное профессиональное оборудование для измельчения мяса, птицы, рыбы (иногда - овощей) в промышленных масштабах.
«Сгорел от водки» - это метафора, которая используется в разговорной речи для обозначения смерти человека, вызванной систематическим злоупотреблением алкоголем. В литературе фразу можно встретить очень часто, особенно если сама тема произведения связана с алкоголем и трагедией.
Метафора строится на ассоциациях с огнём: алкоголь, как горючее вещество, постепенно «сжигает» организм изнутри, разрушая здоровье и приводя к летальному исходу. Это связано с тем, что этанол, содержащийся в алкогольных напитках, оказывает токсическое воздействие на все системы организма.
История девушки с вороной - вдохновлено историей от Виктории Складчиковой:
«С минуту постояв, житель так и не понял, что его смутило в госте больше: молочно-белые зубы, румяный цвет кожи и полное отсутствие её возрастной вислости, ровная спина или отсутствие тёмных кругов под глазами» - с возрастом появляются мимические и физические изменения в организме, которые, увы, скрыть либо сложно, либо невозможно. Отсутствие возрастных изменений вводит в ступор, особенно, если человек врач.
«Обломанные зубы проще и лучше нарастить, чем вырвать и поставить протез»: Наращивание зубов - простая операция по ремонту, которая не требует наркоза, проводится за час и дольше (в зависимости от сложности работы), иногда даже делается без укола анестезии, хотя стоматологи предупреждают, что процедура, даже если будет безболезненной, то не очень приятной, поэтому лучше сделать укол.
Зубные протезы - это протезные конструкции, которые заменяют отсутствующие зубы.
«Я предложил своим товарищам у трупов зубы вырывать и протезы делать»:
В Средневековье зубные протезы изготавливались из доступных материалов, но их качество и долговечность были невысокими. Такие конструкции чаще всего выполняли косметическую функцию и не всегда обеспечивали комфорт при жевании.
Материалы и конструкции:
- Человеческие зубы. Иногда для протезов использовали зубы умерших людей. Их могли «заимствовать» у трупов или покупать у бедняков.
- Кости животных. В XV веке протезы стали делать из костей животных, но человеческие зубы также продолжали применять.
- Слоновая кость, бычья кость, кость гиппопотама. Эти материалы также использовались для изготовления искусственных зубов.
- Металлы. Для фиксации протезов применяли золотую или серебряную проволоку.
Один из примеров средневекового протеза был обнаружен в Италии - в усыпальнице семьи Гуиниджи в церкви Сан-Франческо в Лукке. Он состоял из пяти зубов (трёх резцов и двух клыков), соединённых металлической полоской. Пластинка была сделана в основном из золота с добавлением серебра и меди. Чтобы зафиксировать зубы, в каждом из них спилили часть корня, просверлили отверстия и прикрепили каждый зуб к соединявшей их полоске двумя иголками. На обоих концах протеза полоске придавали S-образную форму, чтобы «крючки» крепились к большим коренным зубам владельца. Анализ зубного камня на протезе показал, что им пользовались довольно долго.
Особенности протезирования в Средневековье:
- Кто занимался протезированием. Услуги стоматологов оказывали банщики, цирюльники, коновалы, монахи, рыночные и ярмарочные лекари.
- Проблемы. Протезы плохо держались, быстро портились и гнили, а также не всегда выглядели эстетично.
- Источники материалов. Зубы для протезов могли приобретаться на «чёрных рынках», что не всегда нравилось аристократии.
- Ограниченность знаний. В эпоху Средневековья наука и искусство переживали упадок, что сказалось на качестве протезов.
Значительных новшеств в области протезирования в Средневековье не появилось - дантисты преимущественно работали с уже известными методиками и экспериментировали с доступными материалами. Значительный вклад в развитие стоматологии, включая протезирование, внесли французские врачи эпохи Возрождения, например Амбруаз Паре и Пьер Фошар, но это произошло позже.
Прямые щипцы - это стоматологический инструмент, предназначенный для экстракции фронтальной группы зубов: резцов и клыков. Их характерная особенность заключается в том, что щёчки (рабочая часть, которая захватывает зуб) и ручка (бранша) расположены на одной оси, то есть находятся в одной плоскости.
S-образные щипцы - это стоматологический инструмент, который используется для удаления первого и второго премоляров верхней челюсти. Своё название они получили из-за ручек, изогнутых в форме латинской буквы S.
Моляры (большие коренные) - задние зубы, которые служат для перетирания пищи, имеют чаще три корня на верхней челюсти и два - на нижней.
Премоляры (малые коренные) - промежуточные по форме и расположению между клыками и молярами, вырастают у человека только с появлением постоянных зубов, имеют два корня, служат для перетирания пищи.
Клыки - это конусовидные зубы, которые служат для разрывания и удержания пищи.
Резцы - это передние зубы с одним корнем и тонкими лопатообразными краями, служат для захватывания и разрезания пищи.
Умоляльчески - старая разговорная форма слова «умоляюще».
Портсигар (от французского porte-cigare - «носить сигары») - это плоский футляр для хранения и ношения при себе папирос, сигарет или сигар.
Краткая история:
- XVII век. Появление первых портсигаров в Европе. Изначально это были предметы роскоши для состоятельных людей, изготавливались на заказ из драгоценных материалов.
- Конец XIX - начало XX века. Портсигары становятся популярны среди разных слоёв населения и перестают быть исключительно атрибутом богатства.
- Российская империя. В этот период портсигары нередко служили памятными подарками (в т. ч. с вензелями императора), выпускались изделия с агитационной тематикой (посвящённые Русско-японской войне 1905 года, Первой мировой войне). Известны роскошные портсигары работы Карла Фаберже.
- Военные годы. Солдаты нередко носили портсигары, которые иногда спасали жизнь, останавливая пули. Для фронта выпускали практичные модели из алюминия и стали.
- После Второй мировой войны. В СССР портсигары постепенно вытесняются картонными пачками сигарет, теряют массовую популярность.
Современность:
Сегодня портсигары - скорее стильный аксессуар или предмет коллекционирования, чем повседневная необходимость. Ценность антикварных экземпляров (особенно серебряных, с эмалью, чернью или авторской работой) может достигать нескольких тысяч долларов.
Мучали - разговорная форма, в текстовом виде является грубой ошибкой.
«А один раз нам баба с мужиком признались, что за десять лет до нашего приезда с других сёл детей таскали, мучали, убивали, крутили с них котлеты и ели всю зиму»: Инциденты, связанные с убийствами и поеданием человеческого мяса, нередко встречались в периоды голода, войны и изоляции определённых групп на отдалённые местности (трагедия «Остров Людоедов» или Назинская трагедия 1933 года; 6100 человек депортировали в Сибирь и высадили на остров, где не было ни еды, ни жилья, при себе люди даже не имели утвари, из одежды только то, что было на них самих. Среди людей были пожилые люди, мужчины, женщины, подростки, дети, уголовники и осуждённые. Людей буквально отлавливали в городах, а после увозили, депортация крестьян проводилась дважды. Причина - крестьяне бежали в города, искали работу, но по итогу в народ пришёл голод, болезни, часто происходили эпидемии, по подсчётам около 7 миллионов человек по итогу погибли. Городских людей спасало наличие документов, которое доказывало, что они не крестьяне; крестьян же, не имевших документов, патрули ловили и задерживали людей тысячами на улицах, увозили сразу же товарными вагонами в Сибирь. Страшно, что скоро даже горожане не были в безопасности, задокументировано огромное количество рассказов, где тот или иной человек вышел куда-то без документов, его схватили и увезли, никто не разбирался. По словам тех, кто был в составе патрулей, выяснилось, что если патрульный плохо выполнял работу, отказывался задерживать людей или вовсе помогал людям бежать - его самого отправляли товарным вагоном, иногда с семьёй. Дело огромное и громкое, желая защитить городских людей, они по итогу сделали хуже; сосланные на остров люди для выживания убивали и воровали сначала женщин и детей, потом тех, кто попадался под руку. Мораль и человечность умерла на этом острове, люди хотели жить любой ценой: но в отдалённых деревнях и в некоторых городах каннибализм присутствовал по другим причинам: нищета и бедность, злоупотребление алкоголем, что приводило к дракам и убийствам, а после к хранению человеческого мяса в морозилках и их употреблению в пищу; некоторые, особенно после первого убийства, не останавливались, воровали людей. В данных инцидентах люди опускались окончательно:
1)
2)
«- "Найдётся тот, кто что-нибудь да расскажет", - думал каждый»: Эффект свидетеля (эффект постороннего, синдром Дженовезе) - психологический феномен, при котором вероятность того, что человек поможет жертве чрезвычайной ситуации (ДТП, преступления или другой), снижается в присутствии большого количества наблюдателей. Особенно это часто встречается в многоквартирных домах, где соседи могут годами знать о происшествии, много лет слышать шумы и крики из квартиры, но боятся первым проявить инициативу, и это трагедия про то, что каждый думает, что другой что-то сделает. В криминалистике при расследованиях этот эффект встречается очень часто.
Сквернуха - это слово, сложенное из двух слов: «скверная» и «старуха».
Ихних (ихний) - распространённое в деревнях слово, «еёный», «евоный», «ейный» - так же относятся к этой категории; часто их произношение ассоциируется с неграмотностью.
«сходит в магазин за хлебом» - устойчивое выражение, которое имеет скрытый подтекст, так говорят в частности про непутёвых отцов, мол: «Мой отец ушёл за хлебом», что означало, что отец в один момент просто ушёл из семьи.
Нету - разговорная форма слова «нет», в письменном виде данная форма считается ошибкой; «Нет слова "нету", есть слово "нет"» - часто говорят учителя.
История сквернухи - вдохновлена выпуском из программы «Мужское/Женское», выпуск «Детский концлагерь»:
Дебелая - это полная, тучная, упитанная, с плотной, здоровой фигурой, плотная, массивная, крепкая телосложением женщина.
Матрасц - одна из форм слова «матрац» и «матрас».
Кутята - это щенки; старое разговорное слово.
«За свои злодеяния она сполна хлебнёт солона и захлебнётся» - от выражения "несолоно хлебавши", что означает - не добиться желаемого, быть обманутым в ожиданиях. В данном же предложении это выражение перекликается с реальным фактом про соль, чей переизбыток ведёт к летальному и мучительному исходу.
Кивиак - это традиционное деликатесное блюдо народов, проживающих в арктических широтах - от Чукотки до Гренландии. Это своеобразная «арктическая консерва», которая помогала выживать в период длинной полярной ночи.
Рецепт приготовления:
1) Берут тушу тюленя или моржа, обезглавливают её.
2) В брюхо тушки тюленя набивают тушами небольших птиц - чистиков (иногда могут использоваться чайки). При этом ни туша тюленя, ни птицы не потрошатся и не ощипываются.
3) Разрезы на шкуре тюленя замазывают салом, чтобы обеспечить герметичность.
4) Заготовку закапывают в землю под пресс (например, под камень) на срок от 3 месяцев до 1,5 лет. За это время ферменты разлагающихся птиц взаимодействуют с кишками тюленя, происходит ферментация.
В одну тушу тюленя может уместиться до 400 птиц.
Подушка с можжевельником - это изделие из ткани, внутри которого находится наполнитель из стружки, опилок или молотой древесины можжевельника. Её подкладывают под поясницу или под голову во время сна или работы. Обладает успокаивающим ароматом, который помогает заснуть.
Малясь - разговорная форма слова «немного».
«Явилась, - поджатым низким голосом сказала тётка - Ты время видела?
- Да, видела, восемь часов, - девушка потупила глазки, боясь смотреть на женщину.
- Где шлялась? - она страшно выпучила глаза и чуть покивала в гневе головой, будто важная надменная птица, которую оставили за главную, и она, будучи полностью уверенна, что в праве делать всё, что вздумается, начала строить свои порядки.
- После смены мы со знакомой чуть погуляли. Загулялись малясь, не уследили за временем. А что?
- А на работе вы бедные не видитесь. Ты меня за дурочку держишь? - она ещё больше озлобилась и подалась вперёд - Я, что не знаю с какими подружками по вечерам гуляют? В подоле принесёшь, мне потом что делать? Ходить краснеть перед соседями?»; «Тёть. Мне скрывать нечего. Я просто устала вам что-либо доказывать, вы всё равно не поверите. Стоите бараном на своём и ничего другого не видите, и даже не хотите увидеть. На вас памятники косо смотрят, а я вечно вср@тая» - отсылка на видео:
«Шесть футов под пеплом, в могилу!» - отсылка на комикс «Ава и её демон» автора Мишель Чайковски Фус:
«Девушке слезило глаза, она хотела уйти подальше, оглядывалась быстро, резко, будто крольчиха вертелась в развилке своих нор и в панике искала свежего воздуха и выхода, пока удушливый газ не заполнил все проходы» - отсылка на произведение «Обитатели холмов» Ричарда Адамса. Часто, чтобы избавиться от диких кроликов, их норы заполняли специальным газом. Те, кто успевал выбраться, был подстрелен, а те, кто нет, задыхались и умирали в своих норах. Отрывок из произведения: « Конечно, вам трудно это понять, но воздух там стал каким-то плохим. Я сидел в стороне, довольно далеко, но почему-то все же услышал сильный запах, который шел от этих «куманичных плетей», и не мог ни смотреть, ни думать. Мне показалось, что я падаю. Я пытался вскочить и удрать, но не знал, где я, а потом вдруг увидел, что бегу вниз, к лесу, прямиком на людей. Я остановился как раз вовремя. Я забыл обо всем, забыл предупредить Треараха. Я просто сел и не мог двинуться с места. Люди совали свои «плети» во все незасыпанные норы, и какое-то время ничего не происходило. А потом я увидел Василька - вы помните Василька? Они не заметили нору около изгороди, вот Василек и выбрался оттуда. Я сразу догадался, что он надышался этой отравы. Он совсем не понимал, что делает. А люди сначала не заметили его, но потом один из них поднял руку, показал на Василька, и мальчик выстрелил. Он только ранил его - я слышал крик, - и тогда подошел взрослый, подобрал его и убил. Я от души надеюсь, что Василек не страдал, ибо гадкий воздух лишил его разума, но лучше мне этого не видеть бы. Потом человек нагнулся к норе, из которой выбрался Василек. К тому времени отравленный воздух, должно быть, распространился уже по всем норам и переходам. Могу себе представить, что там творилось…»; «- Я не сразу почувствовал запах - сначала услышал какой-то шум. Крольчихи, кажется, первые поняли, что творится неладное, и попытались выбраться. Но они не желали оставлять малышей и бросались на каждого, кто оказывался рядом. Как вы понимаете, они дрались, чтобы защитить своих крольчат. Скоро все переходы были забиты кроликами, которые, царапаясь, лезли друг через друга. Они бежали по знакомому коридору и упирались в засыпанный выход. Кому-то удавалось даже развернуться, но выбраться было уже невозможно, потому что сзади напирали другие. Скоро коридоры оказались завалены не только снаружи - завалены мертвыми кроликами, а живые рвали их в клочья. Я так никогда и не пойму, как мне удалось спастись. Шансов было один против тысячи. Я спрятался в норе недалеко от того выхода, который люди оставили открытым. Они затолкнули в коридор свою «плеть», зашумели, и я догадался, что эта штука плохо работает. Едва почуяв запах, я выскочил из норы, но голова у меня была ясная. Я поднялся к выходу, как раз когда люди вынули эту гадость. Они все разглядывали ее, разговаривали между собой, а меня не заметили». - 186 стр - 187 стр.; так же в книге присутствовал на моей памяти отрывок, в котором говорилось, что крольчихи настолько обезумели от газа, что давили собственных крольчат, лишь бы выбраться из нор, но я его не нашла, поиск в Интернете тоже ничего не дал.
Лицо на ¾ - это положение лица человека в пол-оборота относительно камеры или зрителя: голова повёрнута примерно на 45 градусов, благодаря чему видны три четверти лица.
Плакальщица - это женщина, которая в рамках ритуальных обрядов профессионально оплакивала умершего, выражая скорбь. Эта практика была распространена в разных культурах.
Исторический контекст:
- Древний Египет. Плакальщицы были тесно связаны с религией. Они должны были быть бездетными женщинами, на теле которых не допускалось наличие волос, а на плечах наносились церемониальные татуировки с именами египетских богинь. Одна из плакальщиц изображала богиню Исиду, другая - Нефтиду.
- Древний Рим. Профессиональные плакальщицы демонстрировали острое горе: стонали, причитали, рвали на себе волосы и одежду. Их количество часто подчёркивало статус умершего.
- Древняя Греция. В некоторых полисах количество плакальщиц регулировалось законом. Например, в Афинах в VI веке до н. э. законодатель Солон ограничил их число до десяти на одних похоронах.
- На Руси плакальщиц называли вопленицами. Они участвовали не только в похоронах, но и в свадьбах, рекрутских наборах, где оплакивали потерю свободы. Причитания назывались причётной речью, плачем, воплями или голосьбой.
Функции плакальщиц:
- Усиление скорби. Плакальщицы повышали градус печали и скорби до крайних пределов.
- Подчёркивание статуса усопшего. Количество плакальщиц иногда демонстрировало богатство и власть почившего.
- Информирование окружающих о похоронах.
- Помощь родственникам в переживании горя. Плакальщицы помогали дать выход эмоциям, начать процесс скорби.
Особенности профессии:
- Требования к навыкам. Плакальщицы должны были обладать актёрским талантом, сильным голосом, знать особые причитания (причётную речь) и дыхательные техники.
- Обучение. Ремеслу обучали с детства, передавая из поколения в поколение специальные речи и песни.
- Оплата. В некоторых культурах услуги плакальщиц хорошо оплачивались.
Современное состояние:
Традиция приглашать плакальщиц на похороны сохраняется в некоторых регионах Китая, Тайваня, стран Ближнего Востока и Африки. В Великобритании и США в последние годы наблюдается возрождение интереса к традиционным похоронным обрядам, включая наём профессиональных плакальщиц для создания более эмоциональной атмосферы. В России эта практика практически исчезла после Октябрьской революции.
«Дом встретил её тошным смрадом переспевших фруктов, когда-то сочных налитых соком в нежной мякоти, с примесью ацетона» - люди, страдающие диабетом, иногда пахнут ацетоном и переспевшими фруктами, симптом связан с нарушением обмена веществ. Причина заключается в том, что при недостатке инсулина или нарушении его действия глюкоза не может проникнуть в клетки, и организм начинает расщеплять жиры для получения энергии. В результате распада жиров образуются кетоновые тела (включая ацетон), которые накапливаются в крови, а затем могут выводиться через лёгкие, почки и кожу, обуславливая характерный запах.
Бечёвка - это тонкая коричневая верёвка, сделанная из лубяных волокон, при изготовлении которых применяют пеньковое, короткое льняное волокно, кенафное, джутовое волокно или их смеси. Джут - растительное волокно, получаемое из кустарников семейства Мальвовых.
«бечёвку, которой когда-то мама повязывала чемодан» - отсылка на смерть М.И.Цветаевой. Шёл 1941 год, война, проблемы с родными и близкими, отсутствие работы и денег; 8 августа она готовилась уезжать в Елабугу, вещи ей помог собрать Борис Пастернак, тем же днём он принёс верёвку, чтобы повязать чемодан, он пошутил: «Очень крепкая, хоть вешайся на ней». В 31 августа 1941 года Цветаева вешается на этой же самой верёвке. После Пастернак рассказал, что жалеет о той шутке и не может себя за неё простить.
Глезны - это область голени и ступни.
Бутыль молока - отсылка на фильм с Антоном Чегур, где человек убивает жертву, забирает с его дома бутылку молока и выпивает у себя дома за телевизором; приём с молоком в кинематографе распространён; молоко имеет символ детства, а когда его выпивает отрицательный персонаж, то символизм сталкивается.
Кисейное платье - это женская одежда из кисеи - тонкой, полупрозрачной ткани с низкой плотностью переплетения (хлопок, лён; в современном употреблении - иногда смесь волокон). Обычно лёгкое, летнее, часто полупрозрачное.
Верба - это лиственное дерево или кустарник рода Ива (Salix) семейства Ивовые (Salicaceae). Один из наиболее распространённых видов - ива остролистная (Salix acutifolia), которая также известна под названиями «краснотал», «красная верба», «шелюга».
Символизм: верба в христианстве символизирует надежду, победу, силу и стойкость.
Пуд - это старая единица измерения; 1 пуд = 16,38 кг.
Высечки - это прорези для уголков фотографий.
Даточки - уменьш. ласкательное от «дата».
Гладиолусы - букеты в советские время часто были из гладиолусов, особенно на первое сентября. У некоторых они росли у дома, в цветочных лавках они появились ближе к 1970 годам.
«Колосок» (причёска) - это разновидность французской косы, при плетении которой в основную косу включают дополнительные пряди из свободных волос с боков головы. Это создаёт эффект многослойности и придаёт причёске характерный рисунок, напоминающий колосья злаков. Колосок подходит для длинных и средних волос, может использоваться как для повседневных, так и для праздничных образов.
«Встречалось по одной-две фотографии на развороте, остальное же место либо с пустыми ячейками, либо со следами бумаги, будто когда-то здесь всё же было фото, но его безжалостно сорвали со страницы, оставив в альбоме неопрятное белое облачко со следами клея, будто рваный шрам на коже» - иногда в старых семейных альбомах встречаются пустые места с описанными выше дефектами. Люди, стараясь избежать тяжёлых воспоминаний, вырывали некоторые фотографии, рвали и выкидывали.
«Единственной, что портило фотографию, это вспышка, страшно и не вовремя сверкнувшая, окрашивая зрачки в бледно-красный цвет» - эффект «красных глаз» на фотографиях возникает из-за отражения света от глазного дна (внутренней поверхности глаза), насыщенного кровеносными сосудами. Это явление чаще всего наблюдается при использовании фотовспышки в условиях слабого освещения или ночью.
Цигейка - это головной убор, изготовленный из стриженого и обычно крашеного меха овец цигайской, мериносовой или других пород.
Меховая шапка - это головной убор, изготовленный полностью или преимущественно из натурального либо искусственного меха. Появившись в СССР, завоевали рынок, были одним из самых желанных и дорогих товаров того времени.
«На руках женщина держала большой белый кулёк, повязанный голубенькой ленточкой» - при выписке из родильного дома детей в СССР плотно пеленали в белый кулёк и повязывали лентами.
«межкомнатных двустворчатых дверях» - виды дверей, которые открывались, как ворота; часто встречаются в квартирах СССР и советских фильмах; 1 фото - квартира СССР; 2-4 изображения - кадры из фильма «Собачье сердце» 1988 года.
Опостылевшая - это предмет или человек, который очень надоел до глубины души, опротивел.
«Перед зеркалом девушка потёрка глаза непомытыми руками и невольно всплакнула. Веки чуть опухли, белки покраснели, будто до этого она долго-долго плакала» - отсылка на оригинал сказки «Золушка», где сёстры, чтобы изобразить большую скорбь о том, что Золушка уезжает, натёрли себе глаза луком.
«Битый небитого везёт» - отсылка на мультфильм «Лиса и Волк»:
«Многие в очереди разговаривали, тихонько так, но слышно всё равно было; беспокоились на счёт перепадов температур и последующих ураганов. Кто-то даже жаловался на больную голову и колени, ноющие уже несколько дней подряд»: Метеозависимость (метеопатия, метеочувствительность) - это расстройство адаптации организма, ассоциированное с переменой погодных условий: атмосферного давления, влажности, осадков, геомагнитных бурь, температуры. В официальной медицине метеозависимость не относят к заболеваниям, хотя ряд врачей признаёт воздействие погодных условий на самочувствие. Скорее, метеозависимость можно охарактеризовать не как самостоятельное заболевание, а как совокупность симптомов, возникающих в ответ на изменение погоды.
«схватила с самой нижней полки нераспечатанную упаковку мыла из 20 штук» - в некоторых маленьких магазинах товар может храниться нераспечатанным на полках. Это помогает сэкономить место владельцам магазина, а покупателям купить что-нибудь оптом от одной упаковки (мыло, пряжа, наборы, напитки в бутылках или банках, и т.д.).
«Ты заходи, если что» - легендарная фраза волка из мультфильма «Жил-был пёс»; фразу часто можно увидеть на сувенирах и памятниках с этим же волком.
Зачаёванная - на посуде от чая иногда остаётся налёт, особенно, если кружку долго не моют и из раза в раз готовят в ней чай, причём страдает как кружка, так и ложка.
«- Денег нет, - стеклянно глядя в спины людей, сказала девушка - И, однако же, денег нет, - она глянула в кошелёк, откуда вылетела понурая муха - А они здесь лежали. Четыреста рублей» - отсылка на произведение "Подросток" 1875 года, Ф.М.Достоевского.
«понурая муха» -приём в анимации, который использовался везде, особенно в юмористических мультфильмах; вылетающая из пустого кошелька, шкафа или сейфа муха, где должно было что-то лежать, подчёркивает безысходность ситуации, даже если сцена на экране комедийная.
«- Денег нет, но вы держитесь, - послышалось совсем рядом» - краткое выражение, производное от фразы, которую в мае 2016 года произнёс председатель правительства России Дмитрий Медведев во время визита в Крым.
Полный вариант высказывания:
«Просто денег нет сейчас. Найдём деньги - сделаем индексацию. Вы держитесь здесь, вам всего доброго, хорошего настроения и здоровья».
«Когда у людей ценное отбирают, да все их секреты выпадают на всеобщее обозрение, будто перевёрнутый сундук со старыми костями, они не радуются и не ходят за обновками» - отсылает к фразе «скелеты в шкафу» - это английское идиоматическое выражение, которое означает скрываемый факт биографии (личный, семейный, корпоративный и т. д.), способный нанести значительный урон репутации при его обнародовании. Это может быть постыдный, компрометирующий или потенциально разрушительный эпизод прошлого, который человек, семья или организация стараются скрыть от посторонних.
«Старая курица с одним белым бельмом» - отсылка на историю «Куриная голова» от автора Евгений Шиков, чтец - Андрей Балдук (Абаддон):
«Мама шутила, что с моей заботой она скоро золотые яички нести будет» - отсылка на сказку «Курочка Ряба».
«Смотрим, а там банка в три литра с проколотой крышкой шипит. Понимаем, что быть так не должно. Вынесли её, по-человечески вскрыли и понимаем, что в этой банке всё стухло, а крышка совсем чуть-чуть вздутая была, даже незаметно совсем» - вздутая крышка банок и консерв говорит об опасном процессе, связанном с болезнетворными бактериями и болезнями. Такие тары необходимо сразу же утилизировать в безопасное место.
Ботулизм - это острое инфекционное заболевание, которое возникает из-за токсина, вырабатываемого бактериями рода клостридий (Clostridium botulinum). Этот токсин (ботулотоксин) - один из самых сильных природных ядов, который блокирует передачу нервных импульсов к мышцам, вызывая их паралич. В результате мышцы перестают нормально сокращаться, включая те, что отвечают за дыхание и глотание. При отсутствии своевременного лечения ботулизм может привести к смерти из-за остановки дыхания.
Сальмонеллёз - это острое инфекционное заболевание, которое вызывают бактерии рода Salmonella. Чаще всего протекает с поражением органов желудочно-кишечного тракта, но описаны и случаи развития тяжёлого системного процесса (с поражением других органов и систем) и бактерионосительства без клинических проявлений.
Причины:
Сальмонеллы проникают в желудочно-кишечный тракт с пищей, водой или через загрязнённые руки. Некоторые источники заражения:
- инфицированное мясо, яйца, не прошедшие необходимой термической обработки;
- молоко и молочные продукты от инфицированных животных, употребляемые без предварительной пастеризации или кипячения;
- насекомые, механически переносящие бактерии на своих лапках (мухи).
«БОРОДАЧ!»: Бородач (лат. Gypaetus barbatus), также известный как ягнятник, - крупная хищная птица из семейства ястребиных, единственный представитель рода Gypaetus.
Питание: главным образом падалью, в значительной мере - костным мозгом. Для его получения раскалывает кости, бросая их с высоты на камни и скалы, после заглатывает их по мере возможности, некоторые кости может проглотить целиком. Также ловит черепах, которых разбивает таким же образом. Отмечены случаи питания живой мелкой добычей - грызунами, ящерицами. Высокая кислотность желудочного сока позволяет растворять проглоченные кости.
Сарафанное радио - это неформальный способ передачи информации, при котором сведения распространяются устно, часто из первых рук, без официального подтверждения. Часто такая информация передаётся от соседей к соседям, от знакомых к знакомым. Данное явление может быть как полезным, так и вредным; «волна» информации может прокатиться по селению или городу за считанные дни, главное, чтобы первые посредники говорили хорошее о товаре; люди любят приукрасить, поэтому не удивительно, что, когда информация доходит по «последних» людей, информация о товаре искажена настолько, что больше похожа на сказку.
Футлярчик - футляры СССР поражают своим разнообразием, их делали буквально для всего, от очков до музыкальных инструментов, от сигар до ножей; причём позже, когда предмет выходил из строя, футляры не выкидывали, а хранили для разных целей (хранение монет, пуговиц, медалей и т.д., из них иногда делали дорожные швейные наборы). На сегодняшнее время футляров осталось не так много, их скупают и продают, некоторые из них находятся только в частных коллекциях и у антикварщиков. В данном отрывке стоматолог использовал футляр для бритвы (фото):
Пенсне - это очки без заушных дужек, держащиеся на носу посредством зажимающей переносицу пружины.
«При нашем с ним разговоре присмотрелся, а в верхнем и нижнем рядах зубы стёрлись и при закрытых челюстях вырисовывали круг ровно по диаметру трубки» - в истории есть случай, когда нашли череп, у которого зубы стёрлись так, что спокойно могли держать трубку. Это не травма, а многолетний процесс, при котором челюсти подстраивались. К фотографии на всех сайтах так же был текст:
«Это череп мужчины, жившего во второй половине XVII века. Он был одним из американских пионеров. Зубы сточились под форму трубки, который он, по всей видимости, очень любил курить. Помимо этого черепа, при археологических раскопках на плантации Патаксент-Пойнт в округе Калверт штата Мэриленд были найдены останки женщин и детей. У всех выявлены признаки активного курения табака».
(пометка от автора) К сожалению, я не нашла оригинал фото, где череп показывался полностью, а сточенные зубы были с другой стороны. Я помню, что данное изображение попалось мне на глаза примерно в 2023 году в «ВКонтакте». Возможно, череп на фото, которое я помню, и череп на изображении выше - это один и тот же череп, но ни доказательств, ни опровержений у меня нет. Суммарно я потратила около суток на поиски, перелистала одну из групп в похожей тематике, и которую я смотрела примерно с 2020 года, просмотрела всю свою «Галерею» на телефоне, но, увы, ничего. Дело в том, что помимо фото внизу было целое расследование по делу этого черепа, искали свидетелей, биографию, нашли даже имя владельца черепа, были и споры его ли это имя, и что оно записано неправильно. Дело было настолько громким, что удивительно, что сейчас ничего не получилось найти. Для меня это очень памятная страница Интернета, которую я, увы, упустила. Я зарисую здесь череп по своей памяти на случай, если кто-то тоже натыкался на это дело или кто участвовал в расследовании:
«в предвкушении зрелища мысленно запасался хлебом» - отсылка к фразе «хлеба и зрелищ» (лат. panem et circenses) - выражение из 10-й сатиры древнеримского поэта-сатирика Ювенала.
Выражение означает, что народ, который ранее имел обыкновение распределять самые высокие политические должности, теперь желает только удовлетворять свои материальные потребности и стремится к острым ощущениям.
Крысиный Король - редкий феномен, когда несколько крыс или мышей, живущих в одной норе, запутываются, срастаются или слипаются хвостами и не могут разделиться. Чаще всего это происходит в очень больших скоплениях грызунов, где им тесно и они буквально ползают по головам друг у друга. Жир, мусор, остатки пищи работают как некое подобие природного клея, который не фиксирует хвосты полостью, а просто помогает скрепить узлы из хвостов; после масса застывает, и мыши или крысы физически больше не могут освободиться. Животные в панике, они рвутся и тянут в разные, из-за чего е могут добраться до пищи, ослабевают и умирают. На фото представлен Крысиный Король, найденный в 1895 году в Деллфельде, Германия, сейчас находится в Зоологическом музее Страсбурга, Франция:
«На мне же заживает всё, как на собаке»: фраза «заживёт как на собаке» (разговорное, шутливое) означает «очень быстро, без особых осложнений» (о ране, царапине и т. п.).
Происхождение:
Предки придумали фразеологизм, наблюдая, как собаки зализывают свои раны, и, удивляясь, что эти раны быстро заживают. Им казалось, что это связано с какой-то магией или чудодейственными свойствами слюны. Позже наука объяснила это явление: в слюне собак содержится фермент лизоцим, который обладает антибактериальными свойствами и способствует быстрому заживлению. У человека тоже есть лизоцим, но в меньших количествах.
«- Изжарюсь, - на выдохе с досадой проговорила женщина и ворчливо продолжила - Буду, как котлета в столовой, даже масла не надо. Но в котлетах хотя бы хлебушек есть, молочко. А я-то сплошной маргарин. Что это за котлеты? - она осторожно поводила ногой над углями - Зажарюсь и поминай, как звали» - отсылка на советский анекдот про котлеты.
«С правой ноги» - есть поверье, что когда при очень важном разговоре, событии или сделке человек заходит в комнату или кабинет с левой ноги, то ему помогает Удача, а если с правой ноги, то ему на шею садится Неудача.
«- Ага. Страдание Августа во всём своём тоскующем проявлении. Живое полотно, не иначе! Только тут все живы»: «Страдание» (Anguish, также «Тоска») - картина немецкого и французского художника-анималиста Августа Шенка, написанная в 1878 году. С 1880 года входит в коллекцию Национальной галереи Виктории в Мельбурне (Австралия). Одно из самых популярных живописных полотен музея.
Агнец - многозначный термин, который может иметь разные значения в зависимости от контекста. В буквальном смысле - ягнёнок. Слово латинского происхождения (лат. agnus) через церковно-латинскую традицию и греческое означает «ягнёнок», «молодой овен». В переносном значении агнцем могут именовать кроткого, послушного человека.
«Телевизор залился оркестровой песней, проявилась картинка со строгим и ровным текстом о студии и с годом выпуска; темноватый, но уютный цвет фона приятно порадовал глаз. Следующий кадр выплыл на экран под более торжественный кусочек мелодии; на столе лежала книга с крепкой деревянной обложкой из светлого дерева, на которой были вырезаны животные, а в середине в неком подобии рамочки сидело нечёткое фото толи статуи, толи фонтана. Третий кадр под спокойную трель флейты будто наложи́лся на второй, но фон через секунду потускнел; белый, будто написанный строгой, но художественной рукой, текст извещал о двух баснях, которые после будут показаны в мультипликационной подаче».
«- Уж сколько раз твердили миру, что лесть гнусна, вредна; но только всё не впрок, и в сердце льстец всегда отыщет уголок, - начал вещать приятный старческий голос».
«- Лисица видит сыр, - Лисицу сыр пленил, - продолжалось из телевизора».
«- Голубушка, как хороша! Ну что за шейка, что за глазки! - ворона встрепенулась и вытянула шею, заглядывая в экран - Рассказывать, так, право, сказки! Какие пёрушки! Какой носок! - ворона расправила крылья и придвинулась чуть ближе к телевизору - И верно ангельский быть должен голосок! - ворона смущённо закрыла голову крыльями - Спой, светик, не стыдись! Что ежели, сестрица, при красоте такой, и петь ты мастерица, ведь ты б у нас была царь-птица!
От такой прелестной похвалы, расправив крылья и выгнув дугой грудь, ворона «каркнула во все воронье горло», перепугав хозяйку. Сыр выпал» - отсылка на басню «Ворона и лисица»:
Поймать за локоть - выражение, которое означает, что человека (буквально или нет, в зависимости от контекста) остановили, чтобы о чём-то очень важном расспросить или о чём-то важном поговорить.
Глашатый - это лицо, всенародно объявлявшее указы, распоряжения, повеления и т. п.; буквально вестник, оглашающий информацию.
Греть уши - подслушивать.
«Богата буду, раз не узнаёшь» - старое поверье, что если человека родные и близкие не узнали, он будет богатым.
«Анемийная моя тётка»: Анемия (малокровие) - это состояние, при котором снижается количество гемоглобина и/или эритроцитов в крови, что приводит к недостаточному снабжению тканей кислородом. Эритроциты - это красные кровяные клетки, которые переносят кислород из лёгких в ткани и удаляют углекислый газ.
Причины:
- Дефицит железа, витамина B12, фолиевой кислоты. Недостаток может возникнуть из-за малого количества потребления (например, при вегетарианстве) или проблем с усвоением.
- Беременность или период кормления грудью, когда потребность организма в железе повышена.
- Острые или хронические кровотечения из желудочно-кишечного тракта, маточные кровотечения.
- Хронические, наследственные заболевания, инфекции.
- Аутоиммунные нарушения, например, системная красная волчанка или витилиго, могут влиять на образование крови.
- Побочные эффекты лекарственных препаратов, например, химиотерапия или некоторые антибиотики.
Виды:
- Железодефицитная - самый распространённый вид, возникает при недостатке железа в организме.
- В12-дефицитная и фолиеводефицитная - возникают вследствие недостаточного поступления или усвоения витамина B12, фолиевой кислоты.
- Гемолитическая - характеризуется повышенным разрушением эритроцитов. Может быть наследственной (серповидноклеточная анемия, талассемия) или приобретённой (при аутоиммунных заболеваниях, отравлениях).
- Апластическая - редкий, но опасный вид, при котором костный мозг перестаёт производить клетки крови. Причины возникновения - радиация, токсины, некоторые лекарства, вирусы.
Така - разговорная старая форма слова «такая».
Списание товара - это снятие продукции с остатков, если она непригодна для дальнейшей продажи, отсутствует в наличии или используется для собственных нужд предприятия.
Причины:
- Истёк срок годности. Это обязательное условие для списания продуктов питания, медикаментов, парфюмерии, химической продукции в соответствии со ст. 472 ГК РФ.
- Товар испортился, разбился или сломался из-за неправильного хранения, транспортировки, форс-мажора.
- Товар потерял актуальность и спрос из-за технологического или морального устаревания. Например, электроника или модели одежды.
- Выявили недостачу - провели инвентаризацию и обнаружили несоответствие фактического наличия товара данным учёта.
- Имущество похитили - это должно быть подтверждено документами от правоохранительных органов.
- Передали бесплатно образцы для рекламы, проведения испытаний, на благотворительность.
Процедура списания товара:
- Проведение инвентаризации. Руководство компании подписывает соответствующий приказ, собирает комиссию, которая исследует товар и определяет, по каким причинам списать его или как использовать в других целях.
- Составление акта о списании. В акте указывают причину, наименование, количество и стоимость списываемых товаров, а также подписи ответственных лиц. Единой унифицированной формы акта на списание товаров с 2013 года не существует - организация вправе разработать свою форму, соблюдая обязательные реквизиты из ч. 2 ст. 9 Закона №402-ФЗ.
- Издание приказа о списании. После рассмотрения акта и служебной записки руководитель организации издаёт приказ, который подтверждает принятие управленческого решения о выведении товара из оборота и отражении операции в учёте.
На ладан дышит - это старое выражение:
- Так говорят о человеке, который выглядит худым, слабым и болезненным. В прямом смысле имеется в виду, что человек от старости или по болезни утрачивает жизненные силы, доживает последние дни.
- Выражение употребляют, говоря о старых, обветшавших вещах, строениях в плохом состоянии или предприятиях, которые ждёт крах.
- Так говорят, когда предмет находится в плохом состоянии, скоро сломается, испортится, развалится.
Авоська - (сетка) - разговорное название сетчатой, сплетённой из суровых нитей хозяйственной сумки для продуктов, мелких предметов и т.п.
Сетовать:
1) Печалиться, скорбеть, сожалеть. Например: «Сетовать о прошедшей молодости», «Сетовать об упущенных возможностях».
2) Жаловаться, роптать на кого- или что-либо. Например: «Сетовать на одиночество», «Сетовать на отсутствие везения», «Сетовать на слабое здоровье».
Сбё́гла - старая разговорная форма слова «сбежать».
«за шваброй могла спрятаться» - это очень худой или болезненно худой человек.
Аршин - это старая единица измерения; 1 аршин = 71 см.
Домра - это русский, украинский и белорусский народный струнный щипковый музыкальный инструмент.
Бульварный роман (бульварная литература, бульварное чтиво) - жанр массовой литературы, повествовательные книги, которые пишутся и издаются в расчёте на непритязательный вкус массового читателя. Такие произведения обычно содержат завлекательную интригу, полны занимательных эффектов, мелодраматизма, описаний преступлений и любовных приключений.
Любовный роман - это литературный жанр, в центре произведений которого находятся отношения и романтическая любовь между двумя людьми. Также предполагается «эмоционально удовлетворительный и оптимистичный финал». По мнению некоторых исследователей, источниками жанра являются произведения западноевропейской художественной литературы XVIII и XIX веков, в частности, сентиментальный роман «Памела, или Вознаграждённая добродетель» Сэмюэла Ричардсона (1740) и романы Джейн Остин. Жанр приобрёл популярность после Первой мировой войны. На массовый рынок любовный роман вывела Джоржетт Хейер, её дебютный роман «Чёрный мотылёк» был издан в 1921 году.
Румынская стенка - это массивный мебельный гарнитур, который занимал значительную часть стены и состоял из нескольких секций. Это была популярная и престижная мебель, которую стремились приобрести многие советские семьи.
История про шкаф - вдохновлено историей от Ирины Ковалёвой про женщину, которая протирала зеркальный шкаф:
(пометка от автора) К сожалению, видео на YouTube, на которое я опиралась при написании романа, удалено, поэтому пришлось искать на других платформах. Есть вероятность, что видео, на которое я оставила ссылку, тоже удалят. Поэтому, если хотите найти видео, ищите: «Ирина Ковалёва про зеркальный шкаф/румынскую стенку». Оригинал, откуда был взят отрывок, я не нашла, к сожалению, вероятно, его тоже удалили. На случай, если отрывок мы потеряем навсегда, оставлю здесь дословный текст:
«У меня есть совершенно ужасная история: "Женщина, которая всё время протирала зеркальный шкаф". Вы понимаете, что такое "зеркальный шкаф"? Да, нам сложно теперь, но вот по какому-то большому блату его покупали, какая-то румынская стенка, и он такой знаете вот это вот он покрытый лаком, а если вот так вот пальцами на лак, то остаются "пальцы". И дети же в этом доме; бабушка жила в том доме, где были дети, и они всё время пальцами на этот шкаф. И бабушка на них кричала, била их этой тряпкой же по загривку, той тряпкой, которой она протирала, и специальная тряпка для этого, специальная какая-то мастика, очень вонючая, все вот так ходили (зажимает нос), но неважно; "Это шкаф! Я для вас берегу. Потом вы будете пользоваться. Чтобы он был как новый"; протирать вот это вот зеркало, я уж молчу, как надо было его протирать, какими, опять, вонючими всеми этими средствами. И бабушка просто 24 часа работала на этот шкаф, сохраняла его в первозданном прекрасном виде. Потом эта бабушка ушла из жизни. Что сделали её родственники любимые? Как вы думаете? Начали радостно пользоваться этим шкафом? (качает головой) Нет. Они его выбросили. Просто в первозданном виде, прекрасном, нетронутом, даже не стали продавать. Просто вытащили на помойку, вот просто новый прекрасный весь в зеркалах шкаф. Потому что, я говорю: (в шоке разводит руками) "Он же хороший, нормальный, прекрасный красивый, новый, почти"; они мне говорят: "Вот взгляд, взгляд на этот шкаф вызывает такие чувства", вот она записала такую внутреннюю вот эту вот стрессовую ситуацию про этот шкаф, что они больше не могли выносить, ну как будто токсичный шкаф вот стал».
Последние правки: Нашёлся оригинал:
Довести до белого каления - это выражение, которое означает лишить самообладания, сильно разозлить, рассердить, разъярить кого-либо.
Бутафория - это специально изготовленные предметы, которые имитируют настоящие вещи и используются в театральных постановках, кино, на телевидении, в оформлении витрин, интерьеров и на различных мероприятиях. Основная функция бутафории - создать иллюзию наличия реальных объектов без их фактического использования. Бутафория в продуктовых магазинах и ларьках использовалась с тех пор, как появились цветастые обёртки. Особенно часто на ларьках можно было встретить целую стену из обёрток от батончиков, конфет, мороженного и чипсов, банок от газировки, пачки от сигарет и многое-многое другое, что есть из продукции. Бутафория позволяла покупателю понять, какой товар есть в данной торговой точке (если он в данный момент есть в наличии, конечно), сколько он стоит и какого размера/объёма имеется.
«Битые хлыста не боятся» - это спорное выражение, имеющее два разных исхода. Люди, которых били, по итогу:
1) Перестают бояться ударов, ремня, синяков, не реагируют на побои, привыкают и даже смеются при избиении, что не всегда понятно, является ли это настоящей реакцией на боль или защитной; таких людей сложнее контролировать, они не боятся наказания, всё равно делают по своему, что часто приводит к конфликтам и дракам, по большей части у них нет авторитетов, поэтому на работе им ужиться сложнее, поскольку с начальством они будут на «ты», что многих не устраивает.
2) Начинают бояться ещё сильнее, только помимо совершённой ошибки подключается и страх последствия в виде наказания через избиение. Такие люди боятся приступать к работе или задаче, боятся ошибиться, боятся, что за ошибку последует наказание; они замыкаются в себе, боятся искать отношения, работу, прячутся в «раковине», откуда достать их будет очень трудно, если вообще возможно.
«Тогда пьëм без сушек и сахару» - когда чай пьётся «пустым» и без сахара, человек чаще всего выпивает его быстро и выходит из-за стола. Привычка пить чай долго за беседой и с большим выбором вкусностей появилась давно, в большинстве больших семей даже является важной традицией. «Пустой» чай по большей части пить скучно, неинтересно, разговор не идёт, поэтому чаепитие проходит быстро.
«она взяла со стола полотенце и стала его мять в руках, складывать стопочкой, снова расправлять и снова мять» - привычка при стрессе мять и разглаживать что-то тканое в основном присутствует у женщин, особенно тех, кто большую часть домашних обязанностей выполняет в одиночку (причём, ходит ли она на работу или нет зачастую не так сильно важна, реакция одна, только у работающей женщины стресс появляется и проявляется гораздо чаще). При стрессе и/или ссоре она неосознанно ищет, за что схватиться, чем занять руки, куда деть глаза, хочется заняться делом, отвлечься, переключить внимание, чтобы стало легче. Такое поведение встречается довольно таки часто в семьях, где обязанности по дому только на женщине, оно видно не сразу, иногда это не открытое перебирание тканей, а мелкое переминание одежды или полотенца, складывание и раскладывание, будто подготовка к подшиву.
Окольные пути - это обходные пешие пути, где трудно или невозможно пройти транспорту, иногда даже велосипеду.
Ямщик - это человек, перевозящий почту и/или пассажиров на почтовых (стационарных) лошадях. Слово образовано от существительного тюркского происхождения «ям», которое означает «почтовая станция, на которой меняют лошадей». В академическом употреблении «ямщик» определяется как социально-профессиональная категория обслуживающих транспортных работников, чья деятельность включала содержание лошадей и упряжи, знание дорог и логистики, умение быстро и экономно вести перевозки.
Поздна - разговорная форма слова «позднего»; «до позднего вечера».
История стоматолога про бездомного - отсылка на реальную историю человека: Майкл Малой, человек, которого было сложно убить. В Книгу Рекордов Гиннеса его не включили из-за страха, что рекорд заходят побить. Дело очень большое и интересное, произошло в Нью-Йорке в январе 1933 года, когда Малой, бывший пожарный, стал бездомным и алкоголиком. Пятеро знакомых придумали план, по которому они должны будут взять на его имя три страховых полиса, а затем убить. Полную версию можете послушать в видео, отрывок 23:50-26:09, ссылка:
«ро́зость лица» - это здоровая розовизна лица; при стрессе кровь от лица отливает и это розовизна пропадает на какое-то время, в такие моменты говорят, что человек бледный.
Сепсис - это тяжёлое, угрожающее жизни состояние, при котором инфекция выходит за пределы первичного очага и распространяется по всему организму через кровоток. В ответ на проникновение микроорганизмов (бактерий, вирусов, грибков) или их токсинов развивается масштабная воспалительная реакция, которая приводит к нарушению работы внутренних органов и систем. Если не начать лечение вовремя, сепсис может привести к полиорганной недостаточности, септическому шоку и смерти.
Ключевые особенности сепсиса:
- Неконтролируемая реакция иммунной системы. Сепсис - не просто наличие возбудителя в крови (бактериемия), а именно сбой в работе иммунитета, который перестаёт контролировать масштаб воспаления. В результате цитокины (вещества, участвующие в воспалении) накапливаются в крови в сверхвысоких количествах, повреждая эндотелий (внутренний слой кровеносных сосудов). Это нарушает микроциркуляцию крови, что приводит к гипоксии (недостатку кислорода) тканей и повреждению органов.
- Системный характер. Страдают все органы и системы, особенно чувствительны к повреждениям лёгкие, сердце, печень, почки и мозг.
- Быстрое прогрессирование. Состояние может ухудшаться стремительно - в течение часов или дней.
Причины сепсиса:
- активный очаг инфекции, откуда возбудитель попадает в кровоток (гнойные поражения кожи, травмы, ожоги, инфекции мочевыводящих путей, лёгких, брюшной полости, половых органов и др.);
- достаточная вирулентность (способность вызывать болезнь) возбудителя и его количество;
- ослабленный иммунитет (иммунодефицитные состояния, онкопатология, химиотерапия, приём иммунодепрессантов, ВИЧ, сахарный диабет, почечная недостаточность и др.);
- наличие факторов риска: возраст старше 65 лет или младше 1 года, беременность, алкоголизм, наркомания, длительная госпитализация, наличие инвазивных устройств (катетеров, канюль).
Некоторые симптомы сепсиса:
- лихорадка (температура выше 38–39 °C) или, наоборот, её резкое падение;
- учащённое сердцебиение (более 90 ударов в минуту) и дыхание (более 20 вдохнов в минуту);
- снижение артериального давления;
- выраженная слабость, сонливость, нарушение сознания (от спутанности до комы);
- обильное потоотделение, бледность кожи с сероватым оттенком;
- геморрагическая сыпь (кровоизлияния на коже);
- редкое мочеиспускание, нарушение работы внутренних органов (лёгких, почек, ЖКТ и др.).
Стадии развития сепсиса:
1) Сепсис - наличие инфекции и синдрома системной воспалительной реакции.
2) Тяжёлый сепсис - сепсис с дисфункцией одного или нескольких органов, артериальной гипотензией и нарушением обеспечения тканей кислородом.
3) Септический шок - тяжёлый сепсис с критическим снижением артериального давления, которое не устраняется с помощью инфузионной терапии и требует назначения специальных препаратов (катехоламинов).
Осложнения сепсиса:
- полиорганная недостаточность (нарушение работы нескольких органов одновременно);
- ДВС-синдром (нарушение свёртываемости крови с множественными кровотечениями и тромбообразованием);
- септикопиемия - образование метастатических гнойных очагов в других органах из-за разноса инфекции с током крови.
Диагностика включает сбор анамнеза, физикальный осмотр, лабораторные анализы (общий анализ крови, биохимические показатели, посевы крови и др.), инструментальные исследования для выявления первичного очага инфекции и оценки состояния органов.
Лечение проводится в стационаре, часто в отделении интенсивной терапии. Оно включает антибактериальную терапию, поддержку работы органов, удаление первичного очага инфекции (при необходимости хирургическим путём), детоксикацию и другие методы.
«гнилой забор» - так часто называют зубы в очень плохом состоянии.
«Надеюсь только, что именно они растут, а не берёза над ними какая-нибудь редкая» - в некоторых шуточных статьях пишется, что если вы хотите надёжно спрятать труп, нужно похоронить его очень глубок в земле, а сверху на эту землю высадить редкие растения, входящие в Красную Книгу. По закону такие растения нельзя будет выкопать без весомой причины, данный запрос будет рассматриваться судом. К сожалению, в криминалистике не нашлось ни единого случая данной практики, но есть ситуации, когда растения помогли выявить нарушения: В 2009 году на кладбище Берр-Оук под Чикаго один из ключевых доказательств в деле о перезахоронении останков стал образец мха. Криминалисты обнаружили его на глубине около 20 сантиметров рядом с перезахороненными телами. Изучение мха под микроскопом и сравнение с гербарными экземплярами позволило установить, что это вид Fissidens taxifolius (карманный мох). При этом большая его колония находилась в том секторе кладбища, откуда, по версии следствия, были выкопаны останки. Это стало веским доказательством того, что тела действительно перемещали.
"На живца ловить будем" - мелкая живая рыбка для насадки на рыболовный крючок для ловли крупной рыбы (в частности, щуки); по контексту выяснится, что живцом будет водяной, а щукой - нечто.
" Быстро мой рассказчик прорубил нечто шею, на одном дыхании снял с него шкуру, порубил по частям и раскидал по бочкам с водой и большим количеством соли ":
Дубление - это технологический процесс обработки шкур животных (голья) дубящими веществами для превращения их в прочный, устойчивый к гниению, износостойкий и пластичный материал. В ходе этой химической реакции коллагеновые волокна укрепляются, предотвращая разложение и делая кожу пригодной для производства обуви, одежды и аксессуаров.
Основные аспекты и виды дубления:
Суть процесса: Подготовленная шкура (очищенная от волос и эпидермиса) пропитывается дубителями, что меняет ее молекулярную структуру.
Виды дубления:
- Растительное: использование таннинов из коры деревьев (дуб, ива).
- Хромовое: обработка соединениями хрома, самый распространенный метод, дает мягкую кожу.
- Жировое: использование животных жиров (получение замши).
- Синтанное: использование синтетических веществ.
Результат: Кожа становится устойчивой к воде и бактериям.
Синонимы: - Обработка кожи; - Выделка кожи; - Дубление голья.
Примеры использования (технологический контекст):
- Хромовое дубление используется для производства верха обуви, сумок, одежды из-за мягкости и устойчивости к влаге.
- Растительное дубление применяют для изготовления ремней, седел, подошвы, так как оно придает жесткость и позволяет коже «дышать».
- Комбинированное дубление - сочетание методов (например, хром + растительные вещества) для получения кожи с заданными свойствами.
Дубление кожи солью (минеральное дубление) - это процесс обработки кожевенного сырья (голья) растворами минеральных солей для превращения его в прочный, эластичный и устойчивый к гниению материал.
Существует два основных подхода, когда речь идет о «соли» в дублении:
1. Хромовое дубление (самый распространенный метод)
Суть: Используются соли трехвалентного хрома (сульфат хрома).
Результат: Получается мягкая, эластичная кожа (часто называют «хром»), которая быстро производится и подходит для обуви, сумок и одежды.
Особенность: Кожа часто имеет голубоватый оттенок на срезе (полуфабрикат wet blue).
2. Квасцевание (белое дубление)
Суть: Использование квасцов (алюминиевых солей) в сочетании с поваренной солью.
Результат: Позволяет получить очень мягкую, белую кожу (лайка, сыромятная кожа).
Другие минеральные методы:
Циркониевое и титановое дубление: Применяются для получения белой, очень прочной кожи, схожей по свойствам с хромовой, но более светлой.
Важно: Использование поваренной соли (NaCl) без квасцов или солей хрома не является дублением, а служит лишь для консервации шкуры, чтобы предотвратить ее разложение до начала обработки.
Засаливание мяса в бочках с солью - это традиционный, исторически сложившийся способ консервирования (солонина), при котором мясо обрабатывается поваренной солью для длительного хранения, приобретая особый вкус, плотную консистенцию и розовый цвет.
Основные аспекты этого процесса:
- Суть метода: Бочка обеспечивает идеальные условия для сухого (натирание солью) или смешанного посола, где мясо укладывается плотными слоями, пересыпаясь солью, и выдерживается в холодном месте.
- Действие соли: Поваренная соль подавляет жизнедеятельность гнилостных бактерий и микрофлоры, предотвращая порчу.
- Ингредиенты: Помимо соли, часто используют сахар (для мягкости вкуса) и селитру/нитритную соль (для сохранения розового цвета и защиты от ботулизма).
- Технология: Деревянная бочка (кадка) - идеальная тара, так как она дышит и позволяет плотно уложить куски, создавая высокое давление и способствуя выделению мясного сока.
- Результат: Полученный продукт называется солонина. Она отличается высокой соленостью и требует вымачивания перед употреблением.
Этот метод позволял хранить мясо без холодильника в течение нескольких месяцев или даже всю зиму.
"Она (лошадка) красочно переливалась розовым и голубым перламутром, почти прозрачной гривой сливалась с нежными волнами и пеной": Лошадка из перламутра - это декоративное изделие, сочетающее в себе эстетику блестящего покрытия (перламутра) и символизм образа лошади. Чаще всего такие фигурки выполнены из фарфора, керамики или гипса, покрытых перламутровой глазурью, что придает им радужный блеск.
Основные значения и характеристики:
- Символизм: Лошадь символизирует скорость, упорство, выносливость, смелость и успех. В Фэн-шуй такая статуэтка считается талисманом, привлекающим удачу в делах, стремительное развитие карьеры и хорошую репутацию.
- Эстетика: Перламутровый (радужный, переливающийся) цвет придает фигурке праздничный, нежный или винтажный вид, что делает её популярным элементом интерьера.
- Подарок: Часто такие статуэтки дарят как символ благополучия, а также как сувенир, соответствующий году Лошади.
- Стиль: Встречаются как современные, так и винтажные фарфоровые изделия (например, эпохи ГДР).
Лошадка СССР (фарфор):
Лошадка СССР (перламутр):
Вилка - отсылка на мультфильм "Ариэль".
"Пошёл себе к ужину воды набрать, поднял ведро из колодца, смотрит, а там чешуя серебрится" - отсылка на книгу «Деревня Тихое» от автора Моран Джурич, чтец - Андрей Балдук (Абаддон). Ссылка:
"на замызганном листочке" - это исписанный, грязный от чернил и грифеля, залитый чем-то лист тетради.
Долговая тетрадка - это инструмент учета продаж товара в долг (отпуск товаров «под запись»), фиксирующий обязательства покупателей перед продавцом. Обычно представляет собой бумажный блокнот или тетрадь, где записывают дату, ФИО покупателя, купленные товары и сумму долга, заменяясь в современном контексте.
Ключевые аспекты и примеры использования:
- Традиция: Распространена в небольших продуктовых или сельских магазинах ("у дома") для постоянных клиентов.
- Фиксация: В ней ведутся записи, когда покупатель берет продукты сейчас, а платит позже (например, до зарплаты).
- Организация учета: Позволяет продавцу отслеживать, сколько денег ему должны, а покупателю - контролировать свои расходы.
- Цифровая замена: Сейчас бумажный вариант часто заменяется электронным. Самый эффективный - документ Word. Запись ведётся в таблице, можно быстро ввести не только сумму, но и весь список покупок на случай, если до ревизии некоторые покупатели не успеют расплатиться с долгами. Благодаря функции "Найти" можно быстро найти в документе покупателя по фамилии или товар по наименованию.
Бох - это разговорная форма слова "Бог".
Буть - это разговорная форма слова «будь»; мягкое произношения, опираемое на букву «т» более присуще пожилым людям.
"Полно вам, Наталья Григорьна!" - отчество в данной форме используется только в речи, в письменной форме это является ошибкой.
«гнали кто «ссаными» тряпками» - грубое, презрительное выражение, означающее прогнать кого-либо с большим позором, унижением, крайне грубо и бесцеремонно.
«кто собаку на него спускал, кто гусей» - Легенда о том, как гуси спасли Рим, относится к 390 году до н. э. (по другим источникам - 387 г. до н.э.), когда галлы под предводительством Бренна осадили Капитолийский холм. Ночью враги попытались взобраться на стены, но священные гуси при храме Юноны услышали шум, загоготали и разбудили римлян, предотвратив захват. По легенде тогда люди голодали, припасы закончились, они жевали свои подошвы, но ни одного гуся не тронули, не убили и не съели. В ту страшную ночь даже сторожевые собаки, ослабшие от голода, не проснулись, когда враги лезли на стены, зато чуткие гуси подняли тревогу.
Гуси по своей сути являются птицами, которые реагируют на любой раздражитель и работают как живая сигнализация в любой ситуации. В 2011 году в Бразильскую тюрьму в охрану взяли гусей. Они стали куда эффективней сторожевых собак:
1) Их нельзя подкупить.
2) Они территориальные птицы; на своей территории гуси бросаются на любого человека или животного.
За время работы гусей из тюрьмы не сбежал ни один заключенный, не было передано ни одной единицы контрабанды.
«глаза по пять копеек» - это большие выпученные от удивления глаза.
«давя их дорогими британскими туфлями» - это обувь, которая сочетает традиции, элегантность и сдержанный дизайн. К ним относятся несколько моделей, каждая из которых имеет свои особенности.
Оксфорды - туфли с закрытой шнуровкой, у которых боковые детали (берцы) пришиты к основной части (союзке) единым швом. Даже при развязанных шнурках оксфорды держат свою форму, расширяясь в области язычка всего на пару сантиметров.
Особенности:
- простая форма без лишних деталей;
- может быть шов на носке;
- невысокий каблук;
- традиционно шьются из гладкой кожи, но встречаются также модели из лакированной кожи или замши;
- классические цвета - чёрный и коричневый, но бывают и другие оттенки.
История: появились в Великобритании в XIX веке и быстро стали популярными среди британской элиты. Название связано со студентами Оксфордского университета, которые их носили. Прародители оксфордов - балморалы - были высокими ботинками до щиколотки с боковой застёжкой на пуговицы. В XIX веке они стали ниже, а пуговицы заменили на шнурки.
С чем носить: идеально подходят к смокингу, формальному деловому или торжественному костюму. Не сочетаются с джинсами и чиносами.
Дерби - туфли с открытой шнуровкой, у которых боковые детали (берцы) пришиты к основной (союзке) коротким боковым швом. Когда шнурки развязаны, боковые детали свободно расходятся в стороны.
Особенности:
- зауженный носок;
- широкий каблук;
- могут быть как с перфорацией, так и без неё;
- шьют не только из гладкой кожи, но и из кожи с текстурой, появляются варианты и с замшей.
История: по одной из версий, модель придумал граф Дерби, которому было неудобно носить оксфорды из-за крупного телосложения и низкого подъёма стопы. По другой - дерби разработал прусский маршал Гебхард Леберехт фон Блюхер, для которого такая обувь была удобна в военных условиях.
С чем носить: менее формальны, чем оксфорды. Чёрные дерби подходят к строгим костюмам, а коричневые или замшевые - к джинсам и повседневной одежде.
Броги - туфли с декоративной перфорацией вдоль швов и, в некоторых случаях, на мыске. Могут быть как оксфордами, так и дерби.
Особенности:
- перфорация может быть разной: от небольших отверстий вдоль швов до узора-медальона на мыске;
- в зависимости от количества и расположения перфорации различают четвертные, полуброги и полные броги;
- чаще всего делают из гладкой кожи, но иногда встречаются и замшевые модели.
История: появились в XVII веке в Ирландии. Ирландские фермеры делали отверстия в ботинках, чтобы вода быстрее вытекала и обувь быстрее сохла. Со временем перфорация утратила функциональность и стала декоративной.
С чем носить: чем больше перфорация, тем менее формальна модель. Например, четвертные броги можно комбинировать с деловым костюмом, а половинные надеваются только с джинсами и брюками неформального стиля.
Монки - туфли без шнуровки, с пряжками и ремешками.
Особенности:
- широкий каблук;
- один или два ремешка с пряжками (сингл монки - одна пряжка, дабл монки - две);
- чаще всего шьют из кожи и замши, причём замшевые модели встречаются гораздо чаще.
История: раньше такую обувь носили монахи, отсюда и название: английское слово monk переводится как «монах».
С чем носить: менее формальны, чем оксфорды, но более формальны, чем дерби. Чёрные монки можно носить с деловым костюмом, а коричневые или замшевые - с повседневной одеждой.
Лоферы - туфли без шнуровки, с каблуком и швом в виде полукруга на союзке.
Особенности:
- могут быть из кожи, замши или текстиля;
- цветовая гамма разнообразна: встречаются не только чёрные и коричневые, но и более смелые оттенки - бежевый, белый, синий.
История: в 1930-х годах эту модель носили английские моряки. Позже лоферы стали популярны среди мужчин и женщин как повседневная обувь.
С чем носить: самый неформальный тип классических мужских туфель. Их носят не только с брюками, но и с джинсами прямого кроя.
«принимали товар по накладным» - это приём товар в соответствии с особым документом - накладной, где расписаны наименование товаров, их количество/вес (в случае, если товар продаётся на развес) и стоимость. В случае несоответствия товара при проверке можно сразу написать заявление, опираясь и доказывая через накладную, что (у) товара меньше, чем необходимо/больше, чем необходимо/несоответствие веса/повреждена упаковка и т.д.
Подельник - это соучастник в каком-либо деле, чаще всего уголовном, преступном или незаконном, который был осужден или проходил под следствием вместе с кем-либо. В разговорной речи может означать компаньона, соратника или того, кто работает вместе, иногда с ироничным оттенком. Синонимы: соучастник, подельщик, сотоварищ, компаньон, соратник.
"сел на ветхую досточку, прибитую к двум пням" - в случае, когда при спиливании деревьев пни стоят рядом друг к другу, их не выкорчёвывают, а прибивают к ним широкую доску, образуя таким образом что-то на подобии лавочки.
Падём - это разговорная форма слова "пойдём".
«рабочая смена в магазине по 13 часов» - смена по графику идёт с 08:00 до 20:00 (12 часов), но в магазине продавцам необходимо быть с 07:00, поскольку товар обязан прийти, быть принят и расставлен на полки до открытия магазина. Отсюда следует, что смена продавца равна 13 часам, о чём часто умалчивают.
Охлаждёнка - это охлаждённый продукт с очень маленьким сроком годности, в основном мясная продукция (части/органы кур или курица целиком, фарш и т.д.), которая хранится в специальном отдельном холодильнике.
Заморозка - это замороженный продукт с большим сроком годности (до года), хранится в специальных отдельных морозилках (мясные продукты, где по большей части преобладают кости, кости крупного рогатого скота или свиньи, отдельные части (уши, пятаки, языки, копыта и т.д.), фарш, органы крупного рогатого скота или свиньи, и т.д.).
Некрасовская женщина - это образ женщины (преимущественно славянки), которая «коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт», вынослива, сильна, волевая, статная и красивая. Такая женщина работает без помощи мужчины, в приоритете у неё семья и её благополучие. Она выносит все тяготы жизни, много работает и не жалуется на свою жизнь. Этот образ воплощён в произведениях Н. А. Некрасова («Мороз, красный нос», «Русские женщины» и др.).
«простите мне мой французский» - это выражение, которое говорят перед или после неудобной фразы или матерных слов, оно более вежливое, чем "простите". Часто его используют в юмористическом контексте. Так же фраза - это дословный перевод английского выражения «pardon my French» (вариант - «excuse my French»). Фраза, сразу же после своего появления в данном контексте, стала употребляться строго после применения нелитературных выражений, служила средством смягчить ощущения собеседника от предыдущей фразы говорившего, особенно если матерное выражение было употреблено сгоряча, в эмоциональной манере и очень громко.
По одной из версий, изначально эта фраза использовалась в прямом смысле: в XIX веке англичане, которые слишком часто вставляли в свою речь французские выражения, извинялись за это перед собеседниками, которые могли их не понимать из-за этого.
«Полуно́чи» - это разговорная форма, в письменном формате является ошибкой.
"ещё при Сталине" - это выражение используется в русском языке как фразеологизм для обозначения сталинского периода (1930-е - начало 1950-х годов), часто с оттенком ностальгии по порядку, жесткой дисциплине, доступным ценам или как отсылка к репрессивной системе.
Часто это выражение сопровождается следующими характеристиками:
- «Порядок был»: Упоминается в контексте высокой дисциплины, жесткого контроля государства, отсутствия коррупции в широких масштабах.
- «Жить было трудно, но...»: Признание тяжелых бытовых условий, голода или репрессий, которые сосуществовали с ощущением величия страны (индустриализация, победа в войне).
- «Цены снижали»: Ссылка на ежегодное снижение цен на продукты и товары первой необходимости в послевоенный период.
В последние годы выражение приобрело ещё одно значение: "очень давно". Это связано с контекстом:
- старые предметы, мебель и постройки (в основном квартиры; "Сталинки").
- про чистоплотность; некоторые помещения (например, производственные цеха или очень старые жилые помещения) не моются годами по определённым причинам, из-за чего говорят, что, мол, уборка здесь была ещё при Сталине.
"высказалась она нелестными словами, и было их настолько много, что хватило бы на итоговое сочинение" - итоговое сочинение пишется минимум на 250 слов.
На крайняк - это разговорное выражение, означающее «в крайнем случае», «в худшем случае», «если не будет другого выхода» или «как минимум». Используется для описания использования последнего, наиболее приемлемого варианта, когда основные варианты недоступны.
Цирроз печени - это хроническое прогрессирующее заболевание, при котором нормальные клетки печени (гепатоциты) погибают и замещаются рубцовой (фиброзной) тканью. Это приводит к нарушению структуры органа, его уплотнению, уменьшению в размерах и неспособности выполнять функции по очистке крови, синтезу белков и обмену веществ. Является конечной стадией многих болезней печени.
Основные характеристики цирроза:
- Необратимость: Замещение здоровой ткани рубцовой является необратимым процессом.
- Фиброз и узлы: Печень перестраивается, образуя фиброзные узлы, что нарушает кровоток.
Причины: Чаще всего возникает из-за хронических вирусных гепатитов (B, C), алкогольной болезни печени, или жировой болезни печени.
Симптомы: Могут включать желтуху, асцит (жидкость в животе), быструю утомляемость, сосудистые звездочки, кровотечения.
Осложнения: Портальная гипертензия, печеночная энцефалопатия (поражение мозга), рак печени.
Синячиха - так называют женщин, которые гонят самогон и/или много пьют алкогольной продукции; слово пошло от глагола «синячить» - жаргонное выражение, означающее злоупотребление алкоголем/пьянство.
Мочалить ремень - имеет два значения:
1) Мочалить ремень - это сленговое выражение, означающее сильный износ, проскальзывание или повреждение ремня, при котором его структура разрушается.
Что происходит с ремнем, когда его «мочалят»:
- Появление свиста/писка: Ремень проскальзывает по шкивам из-за недостаточного натяжения или износа, издавая неприятный звук.
- Расслоение и разлохмачивание: На боковых стенках ремня появляются трещины, слои резины отслаиваются, а корд (внутренний армирующий слой) начинает распушаться, из-за чего ремень становится похож на мочалку.
- Истирание и полировка: Поверхность ремня теряет структуру, становится гладкой или, наоборот, разрушается до основания.
- Перегрев: Из-за трения ремень сильно нагревается, что ускоряет его разрушение.
2) Выражение «мочалить ремень» в значении «бить кого-либо» является просторечным и образным синонимом физического наказания или избиения.
Это значение объясняется следующим образом:
- Этимология: Глагол «мочалить» происходит от слова «мочало» (вымоченная и разделенная на волокна кора липы). В буквальном смысле это означает «превращать в волокна», «разбивать на части», «размочаливать».
- Образ: В контексте наказания ремнем это означает бить настолько сильно или долго, чтобы ремень «размочалился» (пришел в негодность, истрепался) или чтобы тело наказываемого стало напоминать «мочало» (стало мягким от побоев).
- Синонимы: В народной речи часто используются схожие конструкции, такие как «отмочалить» или «намочалить шею».
Итоги: если скрестить оба значение, получается, что в речи "Мочалить ремень" - это бить человека до тех пор, пока ремень не разорвётся на волокна.
"Моя мамка сама так часто делает - говорит, что я что-то придумываю, когда ей это неугодно и невыгодно"; "А то я думал всю жизнь: «Что это я плохой памятью страдаю и памяти своей не доверяю?»": Газлайтинг - форма психологического манипулирования, цель которой - заставить человека сомневаться в адекватности своего восприятия реальности, памяти и суждений. Манипулятор отрицает факты, говоря «этого не было» или «ты все придумываешь».
Основные термины для описания такого поведения:
- Газлайтинг: Прямое отрицание реальности («я такого не говорил», «тебе показалось»), заставляющее жертву сомневаться в своей адекватности.
- Манипуляция: Общий термин для попыток контролировать другого человека через обман или провокацию.
- Отрицание (защитный механизм): Человек на бессознательном уровне отказывается признавать свои действия.
- Двуличие / Лицемерие: Поведение, при котором слова расходятся с делами, а человек притворяется, что не совершал неблаговидных поступков.
Такой способ манипуляции опасен. Человек, который попал под влияние данной манипуляции, скоро сходит с ума. Сомнения в своей памяти растут, человек постоянно беспокоится, перепроверяет данные, записывает разговоры на диктофон, делает скриншоты переписок. Когда он находит подтверждение, что над ним проворачивают манипуляцию, то полностью перестаёт верить человеку, который так делал. Самое для манипулятора - доказательство того, что он врёт.
пометка от автора: Никогда так не делайте, я вас очень прошу. Я тот самый человек, который не доверяет своей памяти, записывает информацию, агрессивно реагирует на несоответствия. Только в 16 лет я заметила не состыковки в речи матери, поскольку их стало слишком много. Причина одна: "Она говорит, что такого не было или что я придумываю, когда ей это неугодно и невыгодно". Прошли годы, она больше так не делает, но это не убрало проблему. Убрав источник проблемы, я не избавилась от проблемы, не избавилась от последствий. Часто я замечаю, что моя память и голова работает не так, как должна.
Я тот самый человек, который не доверяет своей памяти. Пожалуйста, никогда не издевайтесь так над другим человеком. Вы его убьёте. И нет гарантий того, что он не убьёт вас в ответ.
Патрике́вна - это разговорный вариант отчества «Патрикеевна»; Лиса Патрикеевна - один из ключевых персонажей русских народных сказок, олицетворяющий хитрость, коварство, лживость и лукавство. Её имя и отчество имеют историческое происхождение, связанное с реальным человеком, известным своей изворотливостью.
Происхождение имени и отчества:
Существует две основные версии происхождения отчества «Патрикеевна»:
1) От древнерусского имени Патрикий, которое происходит от латинского слова «патриций» - «благородный», «знатного происхождения».
2) В честь литовского князя Патрикея (Патрикаса) Наримунтовича - правителя конца XIV - начала XV века. Он был сыном великого князя Наримунта, который, в свою очередь, был сыном Гедимина - основателя Литовского княжества. В 1389 году Патрикей Наримунтович стал княжеским наместником в Новгороде, но его изворотливый характер и интриги вызвали недовольство среди жителей. Он покровительствовал разбойникам и новгородским пиратам (ушкуйникам), что усилило его репутацию хитреца.
В народном сознании имя Патрикея стало аллегорическим изображением хитрости и изворотливости, что и было спроецировано на образ лисы.
Значение образа:
Лиса Патрикеевна - пример антропоморфизма в фольклоре, когда животному придаются человеческие черты характера. Её имя и отчество создают запоминающийся образ, подчёркивая амбивалентность: с одной стороны, это циничная обманщица, с другой - почтительное обращение к ней как к «кумушке» или «сестричке». В русском языке выражение «как лиса Патрикеевна» используется для обозначения очень хитрого, лукавого человека.
Намедни - это наречие, означающее: на днях, незадолго до, недавно.
Мёд-имбирь-лимон - это горячий напиток от простуды и для поднятия иммунитета. Рецепт от автора:
1) В большую кружку (хорошо подойдёт пивная классическая кружка или большая кружка на 500 мл) выдавите сок из половинки лимона или же нарежьте треть лимона мелким треугольником.
2) Почистите имбирь от кожуры и натрите на мелкой тёрке; нужно натереть 2-3 столовые ложки; добавьте в кружку.
3) Добавьте в кружку 3-5 ложек липового мёда.
4) Залейте содержимое кружки горячей водой (как вскипит чайник, подождите 5-10 минут, а уже потом лейте в кружку) и накройте маленькой тарелкой.
5) Дайте настояться 15-20 минут.
6) Пейте напиток в течение 1 часа.
«Его молча впустили, сготовили чаю, но он отказался, помотав головой. Девушка, подумав, подогрела молока на плите, налила в кружку, взяла два ломтика белого утрешнего хлеба, ещё мягкого, и протянула ему. От одного только запаха у мальчишки загорелись глаза, он бережно взял предложенное и махом съел и выпил до последней крошки и капли» - когда человек на протяжении долгого времени изо дня в день пьёт чай, в один момент его начинает сильно от него тошнить, даже от запаха, а иногда и от вида. В периоды стресса тошнота приходит раньше, проходит дольше и появляется чаще. Смена продукта идёт организму на пользу; самый лёгкий продукт в данной ситуации - это тёплое молоко, чуть разбавленное водой, и 1-2 кусочка белого хлеба.
пометка от автора: пример с чаем самый яркий. Ни один другой продукт в похожих случаях не давали такой реакции, как чай.
Толчонка - это картофельное пюре; другие названия по регионам России:
- «Толчонка» - в Смоленской области, а также в деревенской местности по всей России. Происходит от глаголов «толочь» и «толчёный».
- «Мятка» - так называют картофельное пюре в Ростове.
- «Мятушка», «мятуха» и «мяточка» - так называют блюдо во Владимирской области.
- «Картохина перинка» или «перинка» - диалектное название картофельного пюре в Красноярском крае.
- «Картошник» - номинация по основному блюду (от слова «картофель»), Воронежская область.
- «Бухоня» - название, отражающее консистенцию; донской диалект.
- «Помяточка» - название, которое использовалось в Сибири.
«Пюрешка», «пюрешечка» и пюреха» - повсеместное наименование.
Токма - это старая разговорная форма слова «только».
«- Мышка, - обратилась к девушке тётка неожиданно ясным и нежным голосом... - А когда ж нас у врача примут? Не знаешь?» - отсылка на рассказ «В пыль» от автора М.С.Парфенов из книги «Зона ужасов»; чтец - Андрей Балдук (Абаддон). В рассказе женщина спросила сына про пенсию:отрывок 27:03-27:16 Ссылка:
«Я глазки ромашкой протру или чайным пакетиком, и пройдёт» - старый метод лечения глаз. Часто мамы и бабушки заваривают в небольшом количестве кипятка ромашку или чай в пакетиках, ждут, когда остынет, отжимают и осторожно протирают глаза. Такой метод (особенно с ромашкой) часто помогал снимать отёки, воспаления, «ячмень» и «простуду» с глаз. ВАЖНО: если после двух применений болезнь не ушла или стало хуже - срочно идти к врачу!
Полулитровая кружка - это предмет посуды, который использовался для потребления пива, кваса, молока или других напитков. Такие кружки изготавливались из разных материалов и имели разнообразный дизайн, отражающий эпоху.
Материалы и особенности. Полулитровые кружки в СССР делали из:
- Фарфора и керамики. Гладкие, прочные и долговечные. Часто имели росписи, гравировки или уникальные рисунки с советской символикой, политическими деятелями, лозунгами, изображениями Олимпийских игр или юбилеев.
- Стекла. Прозрачные или окрашенные, могли иметь нанесённые изображения советских лозунгов или символов. Выпускались с разным количеством граней (например, 20 граней у модели «Барная» Уршельского стекольного завода).
- Металла. Алюминиевые или из нержавеющей стали, олова. Обычно имели простую форму, иногда с символикой предприятия-производителя.
Дизайн и форма:
Кружки часто имели классическую форму с ручкой и бортиком. Бортики могли быть слегка расширенными для удобного питья. Некоторые модели отличались особыми чертами, например, «пузатая» форма («Моргуновка») или удлинённая модель с ободком («Гранчак» от Артёмовского завода).
Производство:
Фарфоровые кружки выпускали на специализированных фабриках, таких как Ленинградская фарфоровая фабрика, Гжельская фарфоровая фабрика и другие. Стеклянные кружки производили на стекольных заводах, например, Уршельском, Артёмовском, Гусевском. Металлические кружки изготавливали на предприятиях, связанных с пищевой промышленностью или армией.
Современное значение:
Сегодня полулитровые кружки советского производства - предмет коллекционирования. Они представляют историческую и художественную ценность, позволяют окунуться в атмосферу прошлого. Такие кружки можно найти на аукционах, в коллекционных магазинах или у частных продавцов. Их стоимость зависит от состояния, редкости, популярности и материала изготовления.
Пример товара:
На сайте kapterka.su представлена алюминиевая армейская кружка старого образца объёмом 0,5 л. Высота - 9 см, диаметр основания - 9,5 см, вес - 80 грамм. Кружка в консервационной смазке, новая, с хранения.
«будто старое надгробие, только вместо фамилии, имени, отчества, дат рождения и смерти и надписей «Помним, любим, скорбим» или стихов о том, как скучают по усопшему родственники» - иногда на могилах можно увидеть стихи, слова прощания или цитаты почившего человека.
Синдром Плюшкина (патологическое накопительство, хоардинг, силлогомания) - это психическое расстройство, проявляющееся в навязчивом собирании и хранении ненужных вещей, из-за чего жилье превращается в загроможденный склад. Человек испытывает непреодолимый страх или дискомфорт при выбрасывании хлама, что приводит к непригодности жилья для жизни, антисанитарии и социальной изоляции.
Основные симптомы и особенности:
- Сбор мусора: Собирание ненужных предметов (старые газеты, сломанная техника, одежда, упаковки).
- Захламление: Постепенное загромождение квартиры, где свободным остается лишь узкий проход.
- Неспособность расставаться: При попытке выбросить вещь человек испытывает сильный стресс.
- Сбор бесплатного: Склонность приносить в дом вещи с улицы или распродаж.
- Отсутствие критики: Чаще всего люди не считают свое поведение проблемой.
Причины и факторы:
Синдром часто встречается у пожилых людей (2-5% населения), а риски возрастают с возрастом (до 6% у людей старше 70 лет). Триггерами могут стать травматические события: потеря близких, финансовые проблемы или тяжелые переживания. Часто расстройство связано с обсессивно-компульсивными нарушениями (ОКР).
Опасности синдрома:
- Угроза безопасности: Риск пожара (из-за обилия бумаги/хлама) и высокий риск падений из-за завалов.
- Антисанитария: Появление грызунов, насекомых, неприятного запаха.
- Социальная изоляция: Конфликты с соседями и родственниками, отказ от помощи.
Что делать:
Лечение требует комплексного подхода, включая психотерапию (когнитивно-поведенческая терапия) и, иногда, прием медикаментов, назначенных врачом-психиатром. Важна поддержка близких, но попытки просто выбросить вещи без согласия пациента могут вызвать агрессию и усугубить состояние.
Синдром Плюшкина (патологическое накопительство) получил свое название в честь персонажа поэмы Н.В. Гоголя «Мертвые души» - помещика Степана Александровича Плюшкина. В произведении он изображен как крайне скупой и мелочный человек, который довел свое хозяйство до разрухи, накапливая огромное количество ненужного хлама. Цитаты:
Глава 6: "На что бы, казалось, нужна была Плюшкину такая гибель подобных изделий? во всю жизнь не пришлось бы их употребить даже на два таких имения, какие были у него, - но ему и этого казалось мало. Не довольствуясь сим, он ходил еще каждый день по улицам своей деревни, заглядывал под мостики, под перекладины и все, что ни попадалось ему: старая подошва, бабья тряпка, железный гвоздь, глиняный черепок, - все тащил к себе и складывал в ту кучу, которую Чичиков заметил в углу комнаты. «Вон уже рыболов пошел на охоту!» - говорили мужики, когда видели его, идущего на добычу. И в самом деле, после него незачем было мести улицу: случилось проезжавшему офицеру потерять шпору, шпора эта мигом отправилась в известную кучу; если баба, как-нибудь зазевавшись у колодца, позабывала ведро, он утаскивал и ведро. Впрочем, когда приметивший мужик уличал его тут же, он не спорил и отдавал похищенную вещь; но если только она попадала в кучу, тогда все кончено: он божился, что вещь его, куплена им тогда-то, у того-то или досталась от деда. В комнате своей он подымал с пола все, что ни видел: сургучик, лоскуток бумажки, перышко, и все это клал на бюро или на окошко".
Глава 6: "С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец, остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец, бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль. Он уже позабывал сам, сколько у него было чего, и помнил только, в каком месте стоял у него в шкафу графинчик с остатком какой-нибудь настойки, на котором он сам сделал наметку, чтобы никто воровским образом ее не выпил, да где лежало перышко или сургучик. А между тем в хозяйстве доход собирался по-прежнему: столько же оброку должен был принесть мужик, таким же приносом орехов облажена была всякая баба, столько же поставов холста должна была наткать ткачиха, - все это сваливалось в кладовые, и все становилось гниль и прореха, и сам он обратился, наконец, в какую-то прореху на человечестве. Александра Степановна как-то приезжала раза два с маленьким сынком, пытаясь, нельзя ли чего-нибудь получить; видно, походная жизнь с штабс-ротмистром не была так привлекательна, какою казалась до свадьбы. Плюшкин, однако же, ее простил и даже дал маленькому внучку поиграть какую-то пуговицу, лежавшую на столе, но денег ничего не дал. В другой раз Александра Степановна приехала с двумя малютками и привезла ему кулич к чаю и новый халат, потому что у батюшки был такой халат, на который глядеть не только было совестно, но даже стыдно. Плюшкин приласкал обоих внуков и, посадивши их к себе одного на правое колено, а другого на левое, покачал их совершенно таким образом, как будто они ехали на лошадях, кулич и халат взял, но дочери решительно ничего не дал; с тем и уехала Александра Степановна".
Глава 6: "Плюшкин надел очки и стал рыться в бумагах. Развязывая всякие связки, он попотчевал своего гостя такою пылью, что тот чихнул. Наконец вытащил бумажку, всю исписанную кругом. Крестьянские имена усыпали ее тесно, как мошки. Были там всякие: и Парамонов, и Пименов, и Пантелеймонов, и даже выглянул какой-то Григорий Доезжай-не-доедешь; всех было сто двадцать с лишком" - Плюшкин настолько сильно экономил даже на бумаге, что писал очень-очень мелко.
Глава 6: "- Только, батюшка, ради нищеты-то моей, уже дали бы по сорока копеек.
- Почтеннейший! - сказал Чичиков, - не только по сорока копеек, по пятисот рублей заплатил бы! с удовольствием заплатил бы, потому что вижу - почтенный, добрый старик терпит по причине собственного добродушия.
- А ей-Богу, так! ей-Богу, правда! - сказал Плюшкин, свесив голову вниз и сокрушительно покачав ее. - Всё от добродушия.
- Ну, видите ли, я вдруг постигнул ваш характер. Итак, почему ж не дать бы мне по пятисот рублей за душу, но... состоянья нет; по пяти копеек, извольте, готов прибавить, чтобы каждая душа обошлась, таким образом, в тридцать копеек.
- Ну, батюшка, воля ваша, хоть по две копейки пристегните.
- По две копеечки пристегну, извольте. Сколько их у вас? Вы, кажется, говорили семьдесят?
- Нет. Всего наберется семьдесят восемь.
- Семьдесят восемь, семьдесят восемь, по тридцати копеек за душу, это будет... - здесь герой наш одну секунду, не более, подумал и сказал вдруг: - это будет двадцать четыре рубля девяносто шесть копеек, - он был в арифметике силен. Тут же заставил он Плюшкина написать расписку и выдал ему деньги, которые тот принял в обе руки и понес их к бюро с такою же осторожностью, как будто бы нес какую-нибудь жидкость, ежеминутно боясь расхлестать ее. Подошедши к бюро, он переглядел их еще раз и уложил, тоже чрезвычайно осторожно, в один из ящиков, где, верно, им суждено быть погребенными до тех пор, покамест отец Карп и отец Поликарп, два священника его деревни, не погребут его самого, к неописанной радости зятя и дочери, а может быть, и капитана, приписавшегося ему в родню. Спрятавши деньги, Плюшкин сел в кресла и уже, казалось, больше не мог найти материи, о чем говорить".
В произведении "Мёртвые души" Н.В.Гоголя глава 6 полностью посвящена Плюшкину. Фрагменты выше - самые яркие, но лучше почитайте её сами, чтобы прочувствовать всю суть данного персонажа.
Канючить - это разговорная форма глагола, обозначающего:
1) Плакаться, жаловаться на что-либо; ныть.
«Гулька за столом канючит - не хочет есть, она ещё не проголодалась» – Н. Баранская, «Неделя как неделя»
Синонимы: ныть, нудить
2) Надоедливо и неотвязно просить о чём-либо, выпрашивать что-либо.
«И верно, в тот же день вечером он канючил билеты на американский джаз» – Юрий Трифонов, «Предварительные итоги»
«Врач есть врач» - это глупый стереотип о том, что врачи, стоматологи и фармацевты могут вылечить всё, не смотря на специальность и направление.
«Я, Антон Борисович...» - отсылка на одноимённого персонажа из новеллы «Зайчик».
Ни бе, ни ме, ни кукареку - это разговорное выражение в адрес объекта; так описывают человека или животное, который плохо выполняет свои обязанности; так же в разговорной речи есть фраза "ни рыба, ни мясо", что является синонимом к выражению; на человека так говорят, когда он буквально "никакой" - работает там где придётся, потому что ему всё равно, где работать; отсутствует интерес ко всему (работа, учёба, еда); отсутствие хобби; немощность характера, сделает то, что скажут, односложные ответы на вопросы, из-за чего с человеком сложно разговаривает и разговор быстро сходит на "нет"; человек никогда не вступает в конфликты, старается быстро разрешить ссоры; от людей держится отдалённо.
«Зайцы» - это люди, которые проехали в общественном транспорте без билета.
Существует несколько версий происхождения этого выражения:
1) Калька с французского aller (voyager) en lapin, где lapin - «кролик». В этом случае сравнение происходит по свойству трусости: безбилетный пассажир боится быть пойманным и оштрафованным, как заяц, который постоянно озирается. В славянском народном сознании заяц традиционно олицетворяет трусость и робость.
2) Самостоятельное появление в русском языке. В основе сравнения лежат такие качества зайца, как проворство, прыгучесть и скорость бега. Появились похожие обороты «проскочить зайцем» или «прошмыгнуть как заяц», то есть пройти незамеченным.
Изначально в обиходной речи «зайцами» называли зрителей-безбилетников, которые пытались пройти в театр или другое учреждение мимо билетеров. Позже это определение распространилось и на пассажиров общественного транспорта. Пример использования этого выражения можно найти в рассказе А. П. Чехова «В вагоне».
«Той же ночью мне приснилось, что я еду в поезде, а он строго слева направо едет» - по правилам кинематографа и игровой структуры поезд едет правильно, направление слева направо - правильный путь, путь к жизни, когда обратное же направление справа налево - неверный путь, путь к смерти. Так же это является отсылкой на фанатское дополнение к игре «Зайчик. Другая история», где главный персонаж в 4 главе так же во сне был на поезде, только вот направление его было справа налево.
«Я восемь месяцев ждала, чтобы обнять пакет с костями» - фраза матери погибшей девушки. Дело очень тяжёлое, ссылка:
История Антона про бабушку - отсылка на дело Софьи Жуковой.
Ссылка:
«будто побитый пёс плёлся по улице, поджав хвост, ожидая, что его снова обольют кипятком или ударят» - отсылка на начало повести Михаила Булгакова «Собачье сердце» 1925 года. Цитата - Глава 1:
«У-у-у-у-у-гу-гуг-гуу! О, гляньте на меня, я погибаю. Вьюга в подворотне ревёт мне отходную, и я вою с ней. Пропал я, пропал. Негодяй в грязном колпаке – повар столовой нормального питания служащих центрального совета народного хозяйства – плеснул кипятком и обварил мне левый бок.
Какая гадина, а ещё пролетарий. Господи, боже мой – как больно! До костей проело кипяточком. Я теперь вою, вою, да разве воем поможешь».
«следом, отбивая громкие ба́хи по каждой подвернувшейся под руку двери и крича «ПОЖАР!»» - в правилах безопасности во время чрезвычайных ситуаций (пожар, утечка газа и т.д.) рекомендуется бить в двери квартир и кричать «ПОЖАР!». На это по статистике люди реагируют быстрее. Так же есть случаи, при которых детям, которых пытаются увести посторонние люди, рекомендуется так же бить в двери и кричать про пожар.
пометка от автора: В моей школе были плакаты с рисунками на эту тему в виде комикса, но, увы, это было чуть больше 5 лет назад, доступа к ним у меня нет, фотографии отсутствуют.
«зави́дя такое масло» - отсылка и другая форма выражения «картина маслом»; В переносном значении «Картина маслом» означает забавную, нелепую, чрезвычайную ситуацию (часто предваряет описание такой ситуации). Также выражение может означать что-то, что вызывает какие-либо эмоции у говорящего (удивление, восхищение, негодование, возмущение и т. п.).
Примеры:
- «Как-то раз, с год назад, он в таком состоянии заявился домой в три ночи… это была картина маслом, лучше не вспоминать» (В. М. Рыбаков, «Трудно стать Богом», 1996).
- «Машина застряла в глубокой грязи, кругом лес, дождь идёт. Как мы её вытаскивали - это была картина маслом».
«даже под дулом пистолета» - это выражение, которое означает, что человек даже будучи под угрозой смерти не расскажет какую-либо информацию или же не отдаст что-то (предмет, документ и т.д.).
«Следующий день прошёл точно так же, только к обеду сварили наваристый красный борщ; в одну кастрюлю нашинковали слишком много овощей и куриных ножек, почти не было бульона, поэтому часть пришлось переложить в другую кастрюлю, добавить в обе воды и специй» - пометка от автора: реальная ситуация, когда вместо маленькой кастрюльки борща наготовила по итогу на половину Китая. Рецепт от автора:
1) Кастрюлю с водой поставьте на средний огонь, киньте 2 лавровых листика, 2 куриных ножки и 2 крылышка, пусть варится.
2) Нарезаем овощи: средняя луковка - кубиками, морковка и свёкла - на крупной тёрке, свежая капуста - мелко шинкуем.
3) В кастрюлю кидаем 1-2 кубика куриного бульона, затем закидываем все нарезанные овощи (да, без зажарки).
4) Соль, перец, сухой чеснок - половина чайной ложки каждой специи.
5) Варите, пока капуста не станет прозрачной и мягкой.
«сердце билось запуганной в клетке крысой, к которой приставили раскалённые угли»:
Пытка крысами - это средневековый метод пытки, при котором на тело жертвы, в частности живот или голову, помещали клетку с голодными крысами, а сверху клали раскалённые угли. Это заставляло крыс прогрызать путь через плоть жертвы, чтобы спастись от жара.
Как проходила пытка:
1) Жертву раздевали догола и фиксировали на столе.
2) На живот или грудь помещали тяжёлую клетку с голодными крысами.
3) Дно клетки открывали с помощью специальной задвижки.
4) Сверху на клетку клали раскалённые угли.
5) Пытаясь убежать от жара, крысы начинали прогрызать себе путь через кожу, мышцы и внутренние органы жертвы. Пытка длилась от получаса до нескольких часов - пока крысы не добирались до жизненно важных органов или жертва не умирала от шока. Иногда палач убирал клетку, чтобы «дать отдохнуть», и повторял процедуру.
Исторический контекст:
Этот метод пытки был разработан в Китае, а широкое распространение получил в Нидерландах в XVI веке во время Нидерландской революции. Его применяли, например, сторонники Вильгельма Оранского в борьбе за независимость Нидерландов - в частности, фанатик-протестант Дидерик Соной использовал эту пытку против католических монахов и сторонников испанской власти. Пытка крысами и углями считалась крайне жестокой и часто приводила к смерти жертвы. Её применяли, когда выживание жертвы не было принципиально важно для палачей.
Отголоски в литературе:
В конце книги Дж.Оруэлла «1984» глава V главного героя доводят до нервного срыва данной пыткой; персонаж и без того не переносит крыс, а осознание, что они его буквально съедят просто добило. Пытка не была приведена в исполнение, но свой эффект она оказала, в том числе и на читателя.
Цитата стр. 259 - стр. 262:
«Он отошел в сторону, и Уинстон разглядел, что стоит на столике. Это была продолговатая клетка с ручкой наверху для переноски. К торцу было приделано что-то вроде фехтовальной маски, вогнутой стороной наружу. Хотя до клетки было метра три или четыре, Уинстон увидел, что она разделена продольной перегородкой и в обоих отделениях - какие-то животные. Это были крысы.
- Для вас, - сказал О'Брайен, - хуже всего на свете - крысы.
Дрожь предчувствия, страх перед неведомым Уинстон ощутил еще в ту секунду, когда разглядел клетку. А сейчас он понял, что означает маска в торце. У него схватило живот.
- Вы этого не сделаете! - крикнул он высоким надтреснутым голосом. - Вы не будете, не будете! Как можно?
- Помните, - сказал О'Брайен, - тот миг паники, который бывал в ваших снах? Перед вами стена мрака, и рев в ушах. Там, за стеной, - что-то ужасное. В глубине души вы знали, что скрыто за стеной, но не решались себе признаться. Крысы были за стеной».
«О'Брайен взял клетку и перенес к ближнему столику. Аккуратно поставил ее на сукно. Уинстон слышал гул крови в ушах. Ему казалось сейчас, что он сидит в полном одиночестве. Он посреди громадной безлюдной равнины, в пустыне, залитой солнечным светом, и все звуки доносятся из бесконечного далека. Между тем клетка с крысами стояла от него в каких-нибудь двух метрах. Крысы были огромные. Они достигли того возраста, когда морда животного становится тупой и свирепой, а шкура из серой превращается в коричневую».
«О'Брайен поднял клетку и что-то в ней нажал. Раздался резкий щелчок. В исступлении Уинстон попробовал вырваться из кресла. Напрасно: все части тела и даже го-
лова были намертво закреплены. О'Брайен поднес клетку ближе. Теперь она была в метре от лица.
- Я нажал первую ручку, - сказал О'Брайен. - Конструкция клетки вам понятна. Маска охватит вам лицо, не оставив выхода. Когда я нажму другую ручку, дверца в клетке поднимется. Голодные звери вылетят оттуда пулями. Вы видели, как прыгают крысы? Они прыгнут вам на лицо и начнут вгрызаться. Иногда они первым делом набрасываются на глаза. Иногда прогрызают щеки и пожирают язык.
Клетка приблизилась; скоро надвинется вплотную. Уинстон услышал частые пронзительные вопли, раздававшиеся как будто в воздухе над головой. Но он яростно боролся с паникой. Думать, думать, даже если осталась секунда… Думать - только на это надежда. Гнусный затхлый запах зверей ударил в нос. Рвотная спазма подступила к горлу, и он почти потерял сознание. Все исчезло в черноте.
На миг он превратился в обезумевшее вопящее животное. Однако он вырвался из черноты, зацепившись за мысль. Есть один-единственный путь к спасению. Надо поставить другого человека, тело другого человека между собой и крысами.
Овал маски приблизился уже настолько, что заслонил все остальное. Сетчатая дверца была в двух пядях от лица. Крысы поняли, что готовится. Одна нетерпеливо прыгала на месте; другая - коржавый ветеран сточных канав - встала, упершись розовыми лапами в решетку и сильно втягивая носом воздух. Уинстон видел усы и желтые зубы. Черная паника снова накатила на него. Он был слеп, беспомощен, ничего не соображал.
- Это наказание было принято в Китайской империи, - сказал О'Брайен по-прежнему нравоучительно.
Маска придвигалась к лицу. Проволока коснулась щеки. И тут… нет, это было не спасение, а только надежда, искра надежды. Поздно, может быть, поздно. Но он вдруг понял, что на свете есть только один человек, на которого он может перевалить свое наказание, - только одним телом он может заслонить себя от крыс. И он исступленно кричал, раз за разом:
- Отдайте им Джулию! Отдайте им Джулию! Не меня! Джулию! Мне все равно, что вы с ней сделаете. Разорвите ей лицо, обгрызите до костей. Не меня! Джулию! Не меня!
Он падал спиной в бездонную глубь, прочь от крыс. Он все еще был пристегнут к креслу, но проваливался сквозь пол, сквозь стены здания, сквозь землю, сквозь океаны, сквозь атмосферу, в космос, в межзвездные бездны - все дальше, прочь, прочь, прочь от крыс. Его отделяли от них уже световые годы, хотя О'Брайен по-прежнему стоял рядом. И холодная проволока все еще прикасалась к щеке. Но сквозь тьму, объявшую его, он услышал еще один металлический щелчок и понял, что дверца клетки захлопнулась, а не открылась».
«Вспомнила, что нет и не было у неё никогда на стенах в комнате портретов, только окно, за которое тётка скидывала мусор. Окно, не задёрнутое шторой» - одна из самых страшных историй Интернета; версий у неё очень много, она часто встречается на страницах Крипипасты, на каналах с аудио и видео страшилками, в сборниках страшных историй, каждая из этих историй рассказана по-разному, с разными персонажами, но суть одна - персонаж засыпает, просыпается, видит образы на стенах, думает, что это картины, а на утро оказывается, что это были окна.
"Устала креститься" - в религиозной речи есть фраза: "Когда чудится - крестятся!"
Без царя в голове - это фразеологизм, описывающий глупого, легкомысленного, взбалмошного или недальновидного человека, не умеющего управлять собой и принимать разумные решения. Выражение указывает на отсутствие внутреннего стержня, логики или серьезного отношения к жизни.
«Пална» - это разговорная форма отчества «Павловна».
«соединяла телефонные линии на огромном аппарате»: Телефонист (телефонистка) - это специалист, обеспечивающий телефонную связь, который соединяет абонентов на телефонной станции, работает в колл-центрах или обслуживает линии связи. В военном контексте это связист, прокладывающий линии и обеспечивающий связь в подразделениях.
Основные факты:
- Функция: Телефонисты работали на телефонных станциях и вручную соединяли абонентов с помощью проводов и коммутаторов.
- Процесс: Вы звонили, трубку поднимала телефонистка («барышня»), и вы называли номер или имя абонента, с которым хотите поговорить. Она физически втыкала штекер в нужное гнездо.
- Синонимы: Оператор коммутатора, телефонный оператор, оператор телефонной станции.
- История: В ранние годы телефонии (конец XIX в.) на этой должности работали юноши, но из-за их грубости и неаккуратности их быстро заменили девушки, ставших известными как «барышни» или «hello girls».
Профессия телефонистки (телефонной барышни) возникла в конце XIX века (около 1880-х годов) и была массовой до середины XX века, пока автоматические телефонные станции (АТС) не заменили ручное соединение абонентов. Золотой век пришелся на 1900–1940-е годы, когда телефонистки обеспечивали связь, переключая штекеры на коммутаторах.
Основные аспекты профессии и годы:
- Появление (1880-е): Первые телефонные компании открылись в Москве и Петербурге в июле 1882 года. Изначально операторами были мужчины, но из-за их грубости и плохой работы их быстро заменили женщинами.
- Пик популярности (1900–1930): Телефонистки стали символом связи, получая хорошие зарплаты (около 30 рублей в месяц в начале XX века).
- Спад (1930–1950-е): В 1930-х годах автоматизация (АТС) начала активно вытеснять ручной труд, сокращая тысячи рабочих мест, хотя телефонистки оставались нужны для международных и междугородних звонков.
- Обучение: В ПТУ будущих телефонисток обучали около года, присваивая квалификацию «телефонист 3 класса».
- Военное дело: В армии профессия телефониста оставалась критически важной (связисты) на протяжении всех мировых войн.
"Жёны мрут, как мухи" - отсылка на рассказ "Лесная невеста", автор - неизвестен, чтец - Андрей Балдук (Абаддон). Ссылка:
«ТРЕБУЮТСЯ 2 человека, которые хотят работать, вместо 2 человек, которые не хотели работать. Тел. (8-962) 665- 19-45» - настоящее объявление:
"Следующие дни девушка постоянно тыкалась в собственные двери, которые стали открываться по-другому: то на себя, то от себя, то ручка справа, а не слева, то наоборот, то отсутствовала вовсе. Входная дверь раз в сутки меняла положение и петли. Один раз после тяжёлого дня и десятка отказов по работе девушка встала у собственной перевёрнутой к верху дном двери с глазком у самых ног и долго не решалась её отпереть" - реальная история о том, как мужчина из Германии сводил с ума свою жену, постоянно меняя положение входной двери и дверные петли, из-за чего дверь открывалась по-другому. К сожалению, оригинальная история удалена, но на форумах люди пишут о ней и не теряют надежды найти оригинал.
"Дней 10 она питалась одними варёными макаронами, рисом и картошкой. Живот сводило ужасно, она разбухла, отяжелела ногами, ходить стало куда труднее. За рёбрами часто и сильно кололо сердце, больно, от чего девушка бралась за грудь и оседала то в кресло, то на кровать, то на пол. Тяжело дыша, будто кто-то давит ей на лёгкие, она тревожно оглядывалась. Отпускало не сразу, минут 5 точно, потом становилось легче, но дрожь и боль в груди не проходила ещё около часа. Девушка напивалась водой, часто ходила умываться, мочила полотенце под краном, ложилась на кровать и укрывала им лоб" - постоянное употребление макарон без каких-либо других продуктов приводит к серьезным нарушениям в организме из-за несбалансированного состава, высокой калорийности и дефицита питательных веществ.
Основные последствия такого рациона:
1) Набор лишнего веса и ожирение: Макароны - это, прежде всего углеводы. Избыточное потребление калорий, не покрываемое физической активностью, быстро ведет к увеличению массы тела.
2) Риск развития диабета 2 типа: Частое употребление макарон, особенно из мягких сортов пшеницы, повышает уровень сахара в крови и нагрузку на поджелудочную железу.
3) Проблемы с сердечно-сосудистой системой: Злоупотребление мучными изделиями может спровоцировать развитие атеросклероза.
4) Дефицит витаминов и микроэлементов: В макаронах мало витаминов и критически не хватает белка, клетчатки и жиров, необходимых для нормального функционирования организма.
5) Проблемы с ЖКТ: Отсутствие клетчатки, содержащейся в овощах и фруктах, может привести к нарушению пищеварения.
Хотя макароны твердых сортов содержат витамины группы B и способствуют выработке серотонина, они не могут быть единственным источником пищи. Для здорового питания их необходимо сочетать с овощами, белками (мясо, рыба) и полезными жирами.
Ливерная колбаса - это вареное колбасное изделие, паштетообразной консистенции, изготавливаемое из субпродуктов (печень, сердце, легкие, желудок), мяса, сала и специй. Характеризуется нежным вкусом, мягкой текстурой, используется для бутербродов или приготовления блюд (паштеты, обжарка).
Рецепт от автора:
1) Разогреть сковородку на маленьком огне, кинуть на неё кубик сливочного масла.
2) Мелко нарезать репчатый лук и высыпать на сковородку, обжарить до мягкости.
3) Добавить уже сваренную гречку (можно вчерашнюю с холодильника, или кашу у собаки можете забрать).
4) Жарить 5 минут, постоянно помешивая.
5) Выдавите на сковородку ливерную колбасу (в этом случае "на глаз", поскольку упаковки везде разные, скажу лишь, что на сковородку достаточно половины маленькой упаковки ливерки или 1/3 средней упаковки).
6) Жарим 10 минут, постоянно помешивая. Масса должна быть, как паштет.
Готово! Кушать лучше с белым хлебом и овощами.
ВАЖНО!
- огонь всегда должен быть МАЛЕНЬКИМ, не повышайте его, иначе всё сгорит, а отмывать вы это будете трое суток точно.
- помешивать нужно постоянно; если вы заметили, что стало чуть прилипать, добавьте чуть-чуть воды или капельку растительного масла.
- после приготовления блюдо нужно переложить в тарелку либо сразу же, либо через пару минут, как остынет; если это не сделать, оно остынет и прилипнет к сковородке.
- да, это должно выглядеть, будто кошачья дешёвая консерва; вид ужасный, но очень вкусно.
- если вы будете кого-то этим кормить, переложите в красивую мисочку и украсьте зеленью (петрушка, зелёный лук, шпинат и т.д.), можете аккуратно ложечкой выложить на блюдо большую каплю сметаны. Если гости названные, можете просто шмакнуть этим из сковородки на тарелку, думаю, намёк они поймут. Для пущей убедительности можете позвать собаку или кота и из той же сковородки выложить блюдо в миску. Удачи)
"- Везёт, - обидчиво и завистливо девушка, ещё будучи девочкой, говорила сопящей в кресле собаке - Стихов ни учить, ни писать не надо. И одежду стирать не надо. Совсем ничто вас не заботит. Захотел в обед поспать - лёг и уснул. Меня б уже отругали, а вас за ухом чешут и ливеркой вкусной кормят" - отсылка на стихотворение Бориса Заходера «Кошки».
"Теперь же она завидовала той маленькой себе, у которой из трудностей были стихи и задачки по математике. Сейчас же она действительно не отличалась от собаки: спать могла в любое время дня и ночи, если стуки позволят, и ест ливерку столько, сколько осталось в холодильнике" - отсылка на пословицу: «Бойся своих желаний». Есть поверье, что наши желания, особенно сказанные вслух на эмоциях, слышит кто-то извне, и может его исполнить. Проблема в том, что часто люди говорят свои желания коротко, что может привести к проблемам, если кто-то его услышавший поймёт неправильно и сделает так, как понял. Пример: Человек говорит - "Я хочу жить один!"; в нашем понимании ясно, что человек имеет ввиду своё жильё, отдельное от родительского, но кто-то извне может воспринять это как избавление, в итоге сделав так, что все люди, которые жили с человеком, загадавшим желание, умирают (например, автокатастрофа). Желание выполнено, человек действительно теперь живёт один, как и хотел, но не так, как планировалось. Но данную пословицу не стоит воспринимать всерьёз, это только поверье, а все трагедии, связанные с ним, совпадения.
Бдить (бдила, бдил) - это разговорное слово, означающее намечать себе что-то в планах, иметь и видеть чёткую цель, по большей части невозможную; в русском языке так же присутствует другое слово - «Бдеть» - это устаревшее книжное слово, которое имеет несколько значений:
- Бодрствовать, проводить время без сна.
- Неусыпно следить, наблюдать за кем-либо или за чем-либо, быть настороже, проявлять бдительность (в переносном значении, книжное, употребляется с предлогами «о», «над»).
Синонимы: охранять, оберегать, блюсти, бодрствовать, стеречь.
Треугольник кефира - в Советское время молочные продукты (в основном молоко, кефир и сливки) продавались и хранились в треугольниках (пирамидальная тара, картонная упаковка "Тетра Классик"). С ними связана одна история: Швеция, которая изготавливала аппараты для упаковки продуктов, заверила СССР, что в треугольниках молоко долго не киснет, кефир лучше стоит и не теряет полезных свойств, да и в принципе это удобная упаковка. Им поверили, СССР выкупила все аппараты данного типа и начала производство в 1952 году. Вскоре поняли, что упаковка на срок хранения не повлияла, её перевозка была неудобной, а аппараты плохо склеивали углы и края, из-за чего иногда появлялись утечки молока. Данная упаковка была в продаже вплоть до середины 1980 годов, а после её производство и выпуск прекратили. Причём Швеция перестала производить и выпускать аппараты данного типа сразу же после полной продажи технологии СССР в 1959 году. Ссылка на источник: https://youtube.com/shorts/9My8BDaIazU?si=XZRtsK_N-EvqN2Kk
«Работа с 08:00 до 20:00» - в швейных цехах такой формат смены е используют, в основном график идёт с 07:00 до 16:00 или с 08:00 до 17:00. В романе время стало больше, поскольку цех один на весь город, а швеи выполняют не только пошивочные работы, но и раскрой. Период войны полностью перевернул рабочий алгоритм, из-за чего пришлось подстраиваться.
«Сердце прихватило, инфаркт по-научному»: Инфаркт - это некроз (омертвение) тканей органа из-за нарушения локального кровообращения (ишемии). Это состояние возникает, когда к участку органа перестаёт поступать достаточно крови, что приводит к кислородному голоданию и гибели клеток. Инфаркт может поражать разные органы: почки, головной мозг, селезёнку, лёгкие, кишечник и другие.
Чаще всего под инфарктом подразумевают инфаркт миокарда - поражение сердечной мышцы (миокарда). Инфаркт миокарда - это острое состояние, при котором происходит гибель участка сердечной мышцы из-за прекращения или значительного снижения кровотока в коронарных артериях. Это одна из наиболее острых клинических форм ишемической болезни сердца (ИБС).
При этом состоянии нарушается или прекращается кровоток в коронарной артерии, которая питает сердце. Из-за недостатка кислорода клетки миокарда отмирают, и поражённый участок утрачивает способность сокращаться и расслабляться. Инфаркт миокарда может привести к нарушению функций сердца, вплоть до его остановки.
Некоторые другие виды инфаркта:
- Инфаркт головного мозга - ишемический инсульт, острое нарушение мозгового кровообращения, приводящее к повреждению мозговой ткани.
- Инфаркт кишечника - мезентериальный тромбоз, нарушение кровоснабжения кишечника.
Основная причина инфаркта миокарда - атеросклероз коронарных сосудов. При этом заболевании на стенках артерий образуются бляшки из холестерина, жиров и других веществ. Они сужают просвет сосудов, а при разрыве могут привести к образованию тромба, который перекрывает кровоток.
Факторы риска инфаркта миокарда:
- возраст (для мужчин - старше 45 лет, для женщин - старше 55 лет);
- мужской пол (до 60 лет, далее риски примерно уравниваются);
- наследственность (инфаркты и инсульты у близких родственников);
- артериальная гипертензия;
- повышенный уровень холестерина и липидов низкой плотности;
- сахарный диабет;
- ожирение;
- курение и злоупотребление алкоголем;
- недостаточная физическая активность;
- чрезмерные физические нагрузки;
- длительное или сильное психоэмоциональное напряжение.
Симптомы инфаркта миокарда:
- сильная жгучая, давящая или сжимающая боль за грудиной, которая может отдавать в левую руку, плечо, лопатку, шею, челюсть;
- одышка, чувство нехватки воздуха;
- потливость, слабость;
- тошнота, головокружение, иногда рвота;
- бледность кожи, холодный пот, посинение губ, носогубного треугольника и кончиков пальцев.
У некоторых пациентов (особенно с диабетом или пожилых) инфаркт может протекать атипично - без боли, с одышкой, головокружением или другими симптомами.
При появлении симптомов инфаркта необходимо немедленно вызвать скорую помощь. Промедление может привести к летальному исходу или тяжёлым осложнениям.
Первая помощь до приезда медиков:
- уложить больного, приподняв изголовье с помощью подушек;
- обеспечить покой и приток воздуха (расстегнуть тугую одежду, открыть окно);
- дать аспирин (ацетилсалициловую кислоту) в дозировке 150–300 мг, предварительно измельчив таблетки или разжевав их;
- при отсутствии противопоказаний можно дать нитроглицерин (1 таблетку под язык или 1 дозу спрея), но только если давление не низкое.
Ночной образ жизни (в данном случае работа ночной охраной) и нарушения циркадных ритмов могут повышать риск развития инфаркта миокарда. Это связано с комплексом физиологических и поведенческих факторов, которые негативно влияют на работу сердечно-сосудистой системы.
Механизмы влияния:
- Нарушение циркадных ритмов. Внутренние биологические часы регулируют работу сердца, артериальное давление, уровень гормонов стресса и метаболизм. При ночном образе жизни или хроническом нарушении режима эти ритмы могут не совпадать с внешним распорядком, что повышает вероятность тромбоза, воспалительных процессов и других факторов, способствующих инфаркту.
- Хронический стресс и нарушение выработки гормонов. При ночном графике работы часто наблюдается сбой в выработке мелатонина (гормона сна) и кортизола (гормона стресса). Это влияет на иммунную систему, процессы регенерации клеток и способность организма противостоять стрессу.
- Недостаток сна и его последствия. Хронический недосып или поверхностный сон не дают сердечно-сосудистой системе «перезагрузиться». В результате сохраняется повышенная нагрузка на сердце, уровень стрессовых гормонов остаётся высоким, давление и пульс не приходят в норму. Это формирует устойчивый риск гипертонии, аритмий и атеросклероза.
- Ночные приёмы пищи. Неправильное питание может дестабилизировать обмен веществ, влияя на уровень глюкозы и жиров в организме, что повышает риск инсулинорезистентности и диабета 2-го типа.
«Лапка» машинки - это маленькая деталь у швейной машинки, которая прижимала ткань при шитье. Их разнообразие насчитывает несколько сотен видов, но по большей часть изделие шьётся на классической "лапке", которая всегда идёт в комплекте с самой швейной машинкой.
Ухи - это разговорная форма слова "уши".
"Ухи там, мясо свиных голов, языки" - это части свиньи, используемые в приготовлении разных блюд. Особенно распространено мясо свиных голов, которое привозят уже в готовом виде. По своей структуре это огромный спрессованный брусок весом примерно 2 кг, внутри специи и всё съедобное со свиной головы, в основном кожа и кусочки мяса (иногда попадаются маленькие свиные зубы; будьте осторожны, один раз, трапезничая, я из-за такого зубика не лишилась двух своих), между ними застывший бульон. Фактически, это двухкилограммовый холодец с минимум бульона и максимум кожи, мяса и специй, особенно лаврового листа. Его нарезают и едят просто так или с хлебом и горчицей. По цене этот продукт один из самых дешёвых и идёт на развес.
пометка от автора: Один раз я умудрилась сварить из маленького такого кусочка суп, получилось вкусно, но он оказался очень жирным из-за свиной кожи. Постояльцы моего магазина иногда брали по полкилограмма и варили собакам с гречкой.
«отравление омежником» - это состояние, вызванное воздействием токсичных веществ, содержащихся в растении омежник шафранном (лат. Oenanthe crocata) и некоторых других видах рода Омежник. Омежник - травянистое растение семейства зонтичных, которое растёт во влажных местах: на берегах водоёмов, болотах, сырых лугах.
Токсичные вещества:
Основное отравляющее вещество - энантотоксин (энантоксин) - полиненасыщенный жирный спирт, который относится к гликолям (спиртам). Он действует как неконкурентный антагонист нейромедиатора гамма-аминомасляной кислоты (ГАМК). Также в омежнике содержатся сравнительно менее ядовитые спирт энантетол и кетон энантетон.
Наибольшая концентрация яда наблюдается в корнях, особенно в период цветения.
Симптомы отравления:
- Первый симптом - рвота.
- Затем могут появиться: галлюцинации, конвульсии, учащение дыхания, мышечные спазмы.
- Характерный признак - тризм (спазм мышц височно-нижнечелюстного сустава). Из-за этого зубы оказываются плотно стиснутыми, а лицо искажается в гримасе, похожей на улыбку. Это явление иногда называют «сардонической улыбкой».
- При тяжёлых отравлениях развивается рабдомиолиз - некроз поперечно-полосатых мышц, что может привести к летальному исходу в течение нескольких часов.
Особенности:
- Механизм действия связан с угнетением центральной нервной системы, что приводит к нарушению передачи нервных импульсов.
- Омежник не отпугивает вкусом или запахом, его аромат может быть сладковатым, а корни - даже вкусными, что повышает риск случайного употребления.
- Смертность при отравлении омежником может достигать 70%.
Лечение:
Отравление омежником лечится симптоматически. После госпитализации и оценки состояния пациента, если не было рвоты, ему первым делом промывают желудок. Для уменьшения судорог назначают диазепам внутривенно или тиапентал натрия. При резистентных судорогах может потребоваться интубация и искусственная вентиляция лёгких.
«результат тяжёлой нелечибельной пневмонии» - термин «нелечибельная пневмония» в медицинской практике не используется как официальный диагноз. Однако под этим понятием могут подразумеваться случаи пневмонии, которые не поддаются лечению или имеют крайне неблагоприятный прогноз. Это может быть связано с рядом факторов, таких как:
- Резистентность возбудителя к антибиотикам. Если пневмония вызвана бактериями, устойчивыми к доступным препаратам, лечение становится затруднительным. Это особенно характерно для нозокомиальных (внутрибольничных) пневмоний, где часто встречаются мультирезистентные штаммы.
- Тяжёлое течение с осложнениями. В случаях, когда пневмония сопровождается такими осложнениями, как абсцесс лёгкого, эмпиема плевры, сепсис, острая дыхательная недостаточность или полиорганная недостаточность, шансы на полное выздоровление значительно снижаются.
- Сопутствующие заболевания. Наличие хронических патологий (ХОБЛ, сахарный диабет, сердечная недостаточность, иммунодефицитные состояния, включая ВИЧ-инфекцию, онкологические заболевания) существенно ухудшает прогноз. Эти состояния ослабляют иммунную систему и затрудняют борьбу с инфекцией.
- Затяжное или хроническое течение. Если пневмония не проходит в течение 4 недель (затяжная пневмония) или переходит в хроническую форму с периодическими обострениями, это может указывать на глубокие структурные изменения в лёгких (пневмосклероз, бронхоэктазии), которые сложно полностью устранить.
- Неинфекционные причины. В некоторых случаях пневмония может быть вызвана неинфекционными факторами: аутоиммунными заболеваниями, вдыханием токсичных веществ, лекарственными реакциями. Такие случаи требуют особого подхода и не всегда поддаются стандартному лечению.
- Позднее обращение за медицинской помощью или неправильное лечение. Несвоевременное начало терапии или нарушение схемы лечения (например, преждевременное прекращение приёма антибиотиков) может привести к хронизации процесса или развитию устойчивых форм инфекции.
- Возрастные факторы. У пожилых пациентов (старше 65 лет) пневмония часто протекает тяжелее, с более высоким риском осложнений и летального исхода.
«Туберкулёз» - это инфекционное заболевание, вызываемое микобактериями группы Mycobacterium tuberculosis complex. Как правило, инфекция поражает лёгкие, но может затрагивать и суставы, кости, глаза, кожу и даже нервную систему.
Причины:
Источник инфекции - больной человек, который выделяет микобактерии туберкулёза в окружающую среду (например, при кашле и даже обычном дыхании).
Некоторые механизмы передачи:
- воздушно-капельный - при чихании, кашле, разговоре;
- воздушно-пылевой - микобактерии выделяются от больного человека и затем оседают в пылевой взвеси;
- контактный - через предметы быта, особенно те, где легко задерживается пыль;
- алиментарный - при употреблении в пищу мяса больных животных;
- вертикальный - от матери к плоду во время внутриутробного развития.
В группе риска по заражению туберкулёзом те, у кого иммунитет ослаблен: новорождённые, пожилые люди, люди с врождёнными иммунодефицитами, онкологические пациенты, ВИЧ-инфицированные.
Симптомы:
Некоторые симптомы туберкулёза (на примере лёгочной формы):
- длительное повышение температуры тела (обычно не более 37,5 ℃, как правило, в вечернее время);
- слабость, повышенная утомляемость, сонливость;
- сильная потливость по ночам;
- ухудшение аппетита;
- снижение веса;
- кашель с мокротой;
- кровохарканье - выделение с мокротой крови;
- боль в груди;
- одышка, затруднённое дыхание.
Симптомы внелёгочного туберкулёза зависят от локализации инфекционного процесса: костная ткань - скованность движений, боли в костях, мочевыделительная система - боль в пояснице, частые или болезненные мочеиспускания, глаза - покраснение глаз, слезотечение, ощущение инородного тела, лимфатические узлы - увеличение, плотность и болезненность лимфоузлов. Часто туберкулёз протекает бессимптомно - в этом случае выявить болезнь помогает диспансеризация и специальные диагностические тесты.
Внелёгочный туберкулёз обычно возникает в результате гематогенной диссеминации - распространения бактерий из лёгких с кровью по сосудам. Реже инфекция передаётся непосредственно от соседнего органа.
В развитии внелёгочного туберкулёза можно выделить четыре этапа:
- Микобактерия передаётся воздушно-капельным путём от больного человека здоровому либо на фоне сниженного иммунитета реактивируются старые очаги туберкулёза.
- Инфекция распространяется из лёгких в другие органы по лимфатической системе - с этого момента начинается внелёгочный туберкулёз.
- Происходит массивное распространение микобактерий с кровью. Инфекция проникает в органы через мелкие кровеносные сосуды, за исключением туберкулёза лимфатических узлов, который распространяется только с лимфой.
- Возникает частичное или полное поражение органа.
Органы, которые могут поражаться при туберкулёзе:
- Центральная нервная система. Проявляется головной болью, головокружением, тошнотой, рвотой, сонливостью, слабостью, угнетением сознания. Может протекать в форме менингита, менингоэнцефалита, туберкулемы или мозгового абсцесса.
- Кости и суставы. Пациент жалуется на боль в поражённом суставе, отёк, локальное повышение температуры кожи в проекции элемента опорно-двигательного аппарата.
- Мочеполовая система. Проявляется частыми позывами к мочеиспусканию, кровью в моче, дискомфортом, резями, жжением во время акта микции.
- Кожа и подкожно-жировая клетчатка. Проявления разнообразны: длительно незаживающие язвы, участки утолщения кожи, узловатая эритема, бородавчатые разрастания.
- Органы зрения. Проявляется типичным воспалением глаз со всеми соответствующими симптомами: дискомфортом, жжением, слезотечением, патологической реакцией на свет, отёком.
- Периферические лимфатические узлы. Может являться самостоятельной формой заболевания или сочетаться с другими формами туберкулёза.
- Брюшина, брыжеечные лимфатические узлы.
Диагностика:
При подозрении на туберкулёз нужно обратиться к терапевту. Врач проведёт осмотр и назначит обследование. При выявлении признаков туберкулёза - направит на консультацию к фтизиатру в противотуберкулёзный диспансер.
Некоторые методы диагностики:
- Диаскинтест - позволяет оценить иммунный ответ на присутствие в организме микобактерии туберкулёза.
- Анализ мокроты - полученный материал исследуют с помощью микроскопии и высевают на питательные среды в лаборатории. Выявление в мокроте микобактерий говорит о заражении туберкулёзом.
- Рентгенография органов грудной клетки - первичный скрининговый метод, выявляет очаговые, инфильтративные, диссеминированные изменения.
Лечение:
- Тактика лечения зависит от формы туберкулёза и тяжести течения болезни. Применяются в основном медикаментозные методы, крайне редко - хирургические.
- Медикаментозное лечение включает приём специфических противотуберкулёзных препаратов, которые уничтожают микобактерии или подавляют их способность к размножению в организме человека. Курс лечения длительный - около 6–12 месяцев.
- По показаниям врач также может назначить препараты, облегчающие симптомы туберкулёза - например, средства, разжижающие мокроту и уменьшающие кашель.
- Лечением туберкулёза у взрослых занимается профильный врач - фтизиатр.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге