Невыносимые. За порогом и дальше

Пролог

Пролог

Лето в этом году выдалось долгим, первый осенний холодок появился только к середине месяца засохня. Одновременно с ним в Лирму пришёл некромант.

Поначалу никто, конечно, не понял, кто он, этот неулыбчивый мужик средних лет с чуть намеченными недовольными складками у рта и болотно-зелёными глазами. Ведя под уздцы чёрного, мрачного с виду коня, мужик неторопливо, справляясь о направлении, дошёл до общинной конюшни, велел накормить и вычистить коня, а затем спросил, как пройти в лучшую кузнеческую лавку. И едва заметно шевельнул бровью в удивлении, услыхав, что Лирма, посёлок на полтысячи человек, обходится одним-единственным кузнецом, гномом по имени Суджам.

Его лавка была устроена на первом этаже небольшого двухэтажного дома, кузня – под навесом за ним. О посетителе известил оглушительный скрип двери, которую, видимо, нарочно не смазывали, чтобы не тратиться на колокольчик.

– Сей вздох, сей вздох! – завопил в ответ на этот скрип густой гномий баритон из-за приоткрытой задней двери.

Посетитель сделал за порог два шага и остановился, оглядывая лавку. Она оказалась, пожалуй, просторной, но при этом довольно тесной: всюду сундуки, коробки и ящики, у стен – длинные, очень длинные и очень заваленные всяким добром полки. Пахло почему-то мышами и сеном. На стене висела пара до изумления паршивых мечей.

Посетитель, снова шевельнув бровью от удивления, подошёл поближе и убедился, что мечи действительно паршивые, кривые, в окалинах и зазубринах, один с потемнением на режущей кромке – быть может, из-за повторной закалки, а другой – с заплаткой.

– Это не на продажу, – раздалось из-за прилавка. – Это для души.

Посетитель на миг прикрыл глаза, смирившись с тем, что напрасно потратит время и в этом посёлке тоже, однако в его привычках было доводить до завершения начатые дела. Потому он произнёс:

– Оружие меня не интересует, почтенный. Вовсе даже не интересует. Я ищу Кристаллы.

С этими словами он обернулся к владельцу лавки.

Гном был сильно немолод, но огненно-рыж, лохмат и с виду немного бешен. Услыхав о Кристаллах, он упёр в бока короткие руки, отчего кожаный фартук потянулся вверх, а сам кузнец стал слегка смахивать на призорца-полевика.

– Кристаллы, – повторил он. – Кристаллы – это можно. Кристаллов у нас тут мно-ого попадается, места-то северные, на порталы богатые. А только, сам понимаешь, по большей части всё в города отвозим.

Проговаривая это, гном открывал один за другим ящики стола, доставал оттуда одну сыто постукивающую коробочку, потом другую. Пошёл вдоль стены, то и дело ныряя в большие коробки или сбрасывая с полок всякую дребедень, брал оттуда ещё коробочки, шкатулочки и мешочки.

– Вот особенно по осени всё свозим в города, потому как зимой что? Зимой зимовать надо. Зимой нужен запас. Так что много Кристаллов через нас тут проходит, да не много задерживается. Но что-нибудь подберём, подберём…

Посетитель слушал Суджама, чуть поджав тонкие губы.

– Удивительное дело, – произнёс он наконец ровным голосом. – Я как раз из города еду, из Килара, и тамошние кузнецы в один голос говорят, что по осени искать Кристаллы нужно в поселениях. И Божиней клянутся, что это у них нет почти ничего, потому как поселяне придерживают камни до весны. А придержавши камни до весны, поселяне потом дерут за них втридорога.

– Что-то и придерживаем, – не смутился Суджам и, пыхтя от усердия, потащил к прилавку охапку коробочек, шкатулочек и мешочков. – Потому как исследователи вроде тебя – они к зиме, бывает, приезжают к старому гному, да-а. Приедут, закупятся камешками и сидят до весны в своих лабораториях, опытничают. Но что я торгую втридорога – так то в Киларе брешут, хари бесстыжие! Хабзыг небось сказал, да? Брешет, бдыщевый хвост! Вот вдвадорога – это быть может, почтенный, очень даже быть может, поскольку зима идёт. А зимой что? Запасаться надобно. Так что и тебе хорошо, и мне хорошо окажется, если цена будет вдвадорога, так же? Всё равно оно тебе дешевле, чем если те же камешки брать в южном Ортае и уж тем более – в западном, верно я говорю?

Кузнец сколупнул крышку с одной из коробок, показал посетителю содержимое: горсть серо-зелёно-прозрачных, круглых Кристаллов.

– Вот! Камни от пчелиного яда, полезнейшая вещь!

Небрежно развязал горловину мешочка, высыпал на ладонь несколько плоских молочно-белых Кристаллов с пятью неровными гранями:

– Эти – от муравьиного яда.

Шкатулка с прозрачно-голубыми камешками, красиво разложенными на белой тряпице:

– А вот магические, дают силы магу воздуха. Ты всего понемногу будешь брать или тебя какие-то определённые камни интересуют?

– Определённые интересуют, – повторил эхом посетитель. – Очень даже интересуют меня определённые камни. Тёмно-зелёные с коричневыми прожилками. Встречал такие?

– Не, – после недолгого раздумья признал кузнец и с досадой поскрёб бороду. – Таких не припомню. Это что за Кристаллы такие? Редкие, небось!

– Редкие. Некромантские.

– О-о-хохохохо! – Радостно завопил кузнец, и посетитель едва не отпрыгнул от неожиданности. – Так я знаю, у кого есть некромантский камень! Да не мелочь какая-нибудь, а самый большущий из всех, какие бывают! Десятигранник! У Алеры! У Алеры, у рыбоньки моей говорливой! У неё точно есть, во всяком разе два месяца назад был, и я это слышал вот этими самыми ушами от неё самой!

Кузнец снова упёр руки в бока, лицо его раскраснелось об воодушевления, на лбу проступили капли пота.

– У Алеры ты и другие Кристаллы можешь спросить, она ж из тех, кто по запортальям бегает, давно уже бегает, лет пять! – орал Суджам, размахивая руками, как взбесившийся ветряк. – Ух и бедовая девица, боевая, с парнями водится, аж двумя клинками машет, да как машет! Тут такое у нас было недавно, когда она троим парням, что хотели её…

– Мне просто нужен Кристалл. – Посетитель переступил с ноги на ногу. – Просто Кристалл нужен. Мне плевать на эту девицу.

Суджам снова затараторил, пуча глаза и брызгая слюной:

– Да я лишь говорю: Алера тебе что хочешь достанет из мирских диковин! Я даже обсидиановые мечи ей как-то заказал, так что ты думаешь? Месяца не прошло, как принесла!

Посетитель болезненно поморщился и принялся массировать переносицу.

– А Кристаллы она ж ещё и сращивает, рыбонька моя талантливая, – кузнец смахнул слезу умиления. – Никого не знаю другого, кто бы так ловко камни чуял, она даже шестигранники умудряется сводить, ну!

Тут лицо кузнеца скорбно сморщилось:

– И, конечно, эта зловредная рыбонька не приносит бедному старому гному и половины камешков, которые находит! Так что у неё ты что угодно можешь спросить или заказать чего надо, у неё кристальные закрома, небось, ещё поразнее моих, ведь в город торговать она ж не ездит! Я тебе перескажу, как найти Алеру, а бедному старому гному хватит и серебрушки за посрёд… просеред…

– Посредничество? – дёрнул бровью посетитель.

– Точно так! – с удовольствием подтвердил Суджам, и тут его лицо озарило запоздалое сомнение: – Только ты же не собираешься этими Кристаллами торговать тут неподалёку, э? А то разливаюсь я тут перед тобой, как соловушка весенняя, а ты, может статься, конкурент паршивый, а?

– Нет, – вокруг рта посетителя углубились складки. – Я не конкурент. Мне Кристалл нужен для себя. Для себя он мне нужен.

– А. Аы-ы, – вырвалось из гномьего рта и на несколько вздохов кузнец застыл, пялясь на некроманта. Тот массировал переносицу. – Аг-га. Ну так. Я что. Я ничего такого. Мне что некромант, что кожевенник, к примеру, дело-то обычно, законом разрешённое.

Гном принялся расплетать завязки фартука, движения его стали суетливыми, нервными.

– Далеко ты забрался, погляди-ка. Или лаборатория некромантская из Меравии в Ортай переехала, а?

– Не переехала, – скупо буркнул некромант и полез за кошелем. – Как найти эту Алеру, говори уже! Вот твоя серебрушка.

Монетка легла на прилавок.

– Я тебе не только скажу, я тебе ещё и покажу, – кузнец решительно выдвинул челюсть. Серебрушку с прилавка как корова языком слизала. – Сам отведу, быстрее будет.

Некромант поморщился, но ясно было, что кузнеца не переспорить, раз уж решил – так или иначе увяжется с ним, а Кристалл стоил того, чтобы потерпеть общество шумного гнома ещё какое-то время.

Десятигранный же некромантский Кристалл стоил того, чтобы терпеть общество целой армии шумных гномов.

– Только я не знаю, захочет она его продать или не захочет, – приговаривал кузнец, поспешая по улице на полшага впереди некроманта. – И ты с ней осторожно, с Алерой. Она девица та ещё, она рыбонька моя драгоценная, конечно, но и вредная такая, что всю печёнку выест! И постоять она за себя умеет, ты не думай! Не моги даже помыслить ей сделать какую-то гадость, понятно тебе? И дед у неё суровый, ух и суровый мужик, наёмничал полжизни, а теперь мальчишек учит биться на мечах, на топорах, ну кто во что горазд. Он очень лютый мужик, Орим! Очень лютый!

Некромант едва замечал дорогу и безмолвно молил Божиню, чтобы дом рыбонькой девицы Алеры оказался не очень далеко от лавки кузнеца, потому как на его вопли оглядывались решительно все встреченные поселяне. Сказать, что некромантов в Ортае любили, было бы сильным преувеличением, и для собственного душевного равновесия гость обычно представлялся лекарем. Теперь он очень ругал себя за то, что сболтнул кузнецу лишнего. Ишь, стращает теперь, перепугался за вредную девицу Алеру!

Что ей сделает некромант, ну право слово? Смешно. Тёмные глупые поселяне.

– Не знаю только, дома ли она теперь или с друзьями где-нибудь носится. Вечно она с друзьями носится, понимаешь, какая девка, да? С самого детства вчетвером они бегали, значит, она, двое эльфов и Тахар, он тоже маг, как ты, то есть не как ты, а просто маг, самоучка. Ты не думай, друзья за неё горой, случись что. Теперь их трое осталось, правда, четвёртый парнишка, из эльфов который, он погиб пару месяцев тому.

Кузнец остановился, пошарил в карманах необъятных штанов, достал сомнительной чистоты тряпицу и решительно в неё высморкался, оставив на носу полосу сажи.

– Хороший был парнишка, Рань его звали, подмастерьем у меня работал. Как он погиб – эти трое аж на месяц уехали, сначала в Эллор этот эльфский, хоронить прах Раня… представляешь, горстка пепла – всё что осталось от парнишки! Да, а потом не знаю, где их носило. Бабки шепчутся, мол, жили они где-то втроём, ну как муж с женой живут, значит, а потом что-то не заладилось и вернулись они обратно. Ну да бабы дурные, чего не придумают, конечно, а только Тахар и Элай, ну друзья её, они за мою рыбоньку горой, не всякий муж за жену такой горой, я тебе скажу! И в дому у них полна коробочка, Орим-то, дед Алеры, как раз с Анаэн съехался недавно, с тёткой Элая, так что ты имей в виду: полный дом людей и эльфов там, полный дом!

Некромант был совершенно уверен, что прошёл уже не менее пятисот переходов, но почему-то Лирма никак не заканчивалась. Когда Суджам наконец указал на двухэтажный сруб и потянул на себя дощатую калитку, у некроманта даже не осталось сил на облегчённый вздох.

– Алера! – трубил кузнец и рысил к дому, отирая от пота лоб. – Алера! Ты дома или где тебя искать, моё наказание? Рыба говорливая, отзовись хотя б словечком! Не томи старого гнома безвестностью!

С этими словами он бухнул в дверь кулаком, а потом просто рванул её на себя, едва не своротив с петель, и ворвался в дом. Некромант остался снаружи, приложил ладонь ко лбу.

У крыльца, среди зарослей душистого арегатума, стояла бочка с водой, и неудержимо хотелось погрузить туда лицо – просто освежиться после нещадных воплей гнома. Привычное некроманту окружение было отнюдь не таким неуёмным.

– Ну чего ты? – кузнец высунул голову из-за занавески, что прикрывала дверной проём от мух. – Идёшь?

Некромант вздохнул и последовал за Суджамом.

В кухне, куда вели сени, и впрямь оказалось полно народу: две эльфийки, постарше и помоложе, статный пожилой мужчина с вовсе не старческими, кошачьими движениями, двое парней лет семнадцати или около того – белобрысый человек и эльф, тёмные волосы которого были стянуты в высокий хвост, открывая уши. Белобрысый тёр ладонью лоб, моргал, словно перед глазами плясали мошки, мотал головой, будто силясь их разогнать, и некромант дёрнул уголком рта, увидев это. Именно так обычные маги ощущают близость некроманта. Ну или оборотня. Этот маг, видимо, про оборотней знал, а про некромантов – нет, потому как, проморгавшись, дикими глазами посмотрел в окно.

В кухне лепили пироги и томили в печи что-то мясное, все перекрикивались и перешучивались, так что, верно, и не слыхали, как Суждам колотил в двери. Ему пришлось несколько раз окликнуть хозяев: «Эй, Алера, моя рыбонька!», «Анаэн, Анаэн, дорогейшая, эй!», «Орим! Орим, скажи Элаю, чтобы сказал Алере поздороваться со старым гномом!». И наконец на вторженцев обратили внимание, один за другим смолкли голоса, шесть пар глаз уставились на пришлых, и некромант на несколько вздохов ощутил себя мухой перед многоглазым многоногим пауком.

– Доброго денёчка этому дому! – затарахтел гном, отирая ладони о штаны. – Тут мы вот по какому делу заглянули, по делишке пустяшной, к тебе заглянули, Алера, моя рыбонька черноглазая!

Некромант наконец разглядел среди всего этого мельтешения девушку. Если бы про неё можно было сказать одним словом, некромант бы выбрал слово «тревожная»: почему-то при взгляде на неё приходил на ум камень, неустойчиво замерший на краю обрыва. Что-то было в ней неправильное, избыточное. Невысокая, черноволосая, с красивым, будто с картины, лицом: большие глазища, крупные точки-веснушки на носу, какая-то кошачье-роскошная осанка, из-за которой хотелось немедленно завернуть эту девушку в дриадские кружева и поставить в раму, словно картину. И резко-тревожно прочерченный рот с тонкими губами. И едва заметная нервность движений, словно она в следующий вздох обернётся, чтобы увидеть что-то злобное за спиной. И глаза… глаза жутчели по мере того, как Суджам с деланной бодростью пояснял, зачем они с некромантом пожаловали в этот дом.

Глаза Алеры, совершенно чёрные, словно полностью состоящие из огромного зрачка, наливались каким-то потусторонним мраком, и у некроманта возникла странная уверенность, что если сей вздох Алера посмотрит на него, то увидит в его собственных глазах все его тайны, помыслы и опасения.

И некромант вдруг понял: Суджам с ним потащился вовсе не потому, что испугался за Алеру. Он испугался за свою шкуру, когда Алера поймёт, кто отправил к ней некроманта, сообщив ему про редчайший десятигранный Кристалл.

– Суджам, тебе бдыщи насрали прямо в башку? – наконец спросила она.

– Алера! – строго одёрнул её дед.

– А чего он язык распускает? Я ему летом сказала: не продам десятигранник, а он мне…

Девушка наконец посмотрела в глаза некроманту – словно поболтала ложкой в его голове, будто в суповой кастрюле, разглядывая, чего там намешано. Но он взгляда не отвёл, только уголком рта дёрнул. Она отвернулась.

Эльфийки отступили к печке и тихонько возились с тестом и супом, делая вид, что вокруг ничего необычного не происходит. Орим встал перед ними, сложил руки на груди, уставился на некроманта неодобрительно.

Суджам снова затараторил. Про то, как здорово, что появилась возможность избавиться от этого странного Кристалла и радоваться надо, и нечего его держать в посёлке, а то незнамо чего он приманит с погоста, когда зима придёт, – дурное время, призрачное, колдовское.

Алера исподлобья переглядывалась с друзьями. Парнишка-маг сделался задумчив и очень серьёзен. Глаза и брови у него были темнее волос, оттого казались яркими и давали легко прочитать по его лицу всё, что творится внутри. Эльф кривил губы, словно собираясь плюнуть Суджаму в бороду, а поймав взгляд Алеры, неохотно, едва заметно кивнул. Она скривилось, он нахмурил брови. Алера снова поглядела на Тахара, тот тоже кивнул. Она снова скривилась.

– И эта мерзость, твой Кристалл, окажется в знающих руках, моя рыба неуёмная, и там ему будет побезопасней, чем в твоих дёрганых ручечках, р-радость моя ненаглядная! Верно говорю? Скажи, Орим!

Тот сумрачно глянул на Суджама, скривился, в точности как внучка только что. И рот у него был такой тонкогубый и широкий, как у Алеры.

На некроманта смотреть избегали, поглядывали и тут же отводили взгляд, пялились на Суджама или на Алеру, а потом снова быстро стреляли глазами в некроманта.

Пожалуй, довольно удачно, что некоторые разделы магии вызывает у ортайцев такие опасения. В другом случае, можно не сомневаться, Алера бы просто указала гостям на дверь.

Но сей вздох все они боятся. Не знают, что могут некроманты и чего не могут.

На что способен некромант, который знает, где взять нужную ему вещь, если эту вещь не хотят отдать добром? Да кто ж его ведает! Может, поднимет мертвяг с погоста и натравит их на неугодного человека. Или его самого приморит хитрой волшбой. Или проклятье нашлёт лютое, чтобы несговорчивость размягчить, чтобы вредина сам к нему пришёл и ещё слёзно упрашивал взять то, что прежде отдавать не хотел.

Никто не знает, что могут некроманты. И это очень хорошо для некромантов.

– Ладно, – перебила Алера излияния Суджама. И повторила тише, глядя на него в упор: – Ладно. Я поняла. И я тебе это ещё припомню, помело ты языкатое. Пойду принесу Кристалл, если вспомню, куда его засунула.

Развернулась и ушла вглубь дома. Слышно было, как стукнула дверь, потом всё затихло, и в кухне повисла неловкая тишина.

От печи обернулась старшая эльфийка и с улыбкой посмотрела на гостей:

– Может быть, квасу?

***

Как только Алера прикрыла за собой дверь каморки, на одной из полок вспыхнул свечной огонёк, шустрая тень размером с небольшую кошку метнулась на стол, оттуда запрыгнула на плечо девушки, подбежавшей к столу на цыпочках.

– Ах он негодский гном! – зашлась тень негодующим шёпотом. – Как же у него ноги не отсохли привести в честный дом некроманта Божине противного…

– Тише, Истри, – Алера быстро перебирала тонкие резцы в одной из коробок.

Где хранится её единственный десятигранник, она, разумеется, прекрасно знала. Коробочка с Кристаллом уже лежала на столешнице.

– Дай ещё света.

Шустрая тень метнулась на другую полку, затеплила огонёк в большой лампе. Теперь можно было хорошо разглядеть хатника: покрытое шёрсткой тело, безволосое лицо, похожее на человеческое, только с круглыми собачьими глазами. На ногах у Истри были тряпочные тапочки с завязками вокруг щиколоток.

– Иди сюда, – Алера быстро заплела волосы в короткую косу, чтобы не лезли в глаза. Кристалл лежал на столе – тёмно-зелёный с бурыми прожилками, в руках девушка держала тончайший резак.

– Ох ты ж моё дитё отчаянное! – тихо-тихо запричитал хатник. – Как же ж ты такое удумала! Тебе ли Кристаллы портить! Как же ж на такое моченьки твоей хватит?

– Истри, прекрати, – лицо Алеры на вздох сморщилось, словно вот-вот хлынул слёзы, –и так паршиво. Мне ногу себе проткнуть проще, чем Кристалл, ещё и ты… тошнишь под руку! Держи лучше! Двумя руками держи и голову наклони, свет закрываешь!

Тончайший резак несколько раз аккуратно, очень точно прошёлся по самой тонкой и глубокой прожилке Кристалла – прямо над сердцевиной.

Алера медленно выдохнула и сжала в ладони камень, большим пальцем поглаживая нанесённую ему рану.

– Я это Суджаму припомню. Я этой паскуде языкатой…

Стиснула зубы, раскрыла ладонь, вгляделась в Кристалл. Если не знать, куда смотреть, прокол совсем незаметен и слишком тонок, чтобы нащупать его. Во всяком случае, очень не сразу. Всё-таки она перевернула Кристалл неповреждённой стороной вверх, ещё раз выругалась в адрес кузнеца и вышла из каморки.

Алера вернулась в кухню, когда некромант допивал вторую кружку кваса, а Суждам громогласно рассказывал всем, как тяжела и неказиста его жизнь теперь, когда он остался без помощника. Кузнеца как будто совсем не смущало, что он рассказывает всё это тётке, брату и другу Раня, который перестал быть его помощником, потому что погиб. Но почему-то Суджама никто не бил и даже не одёргивал, а слушали его излияния так же спокойно, как любую другую кузнеческую болтовню.

– Вот, – Алера протянула на ладони десятигранный Кристалл: тёмно-прозрачный, зелено-коричневатый камешек размером с фалангу большого пальца. – Проверяй. Двадцать серебрушек.

Некромант несколько вздохов стоял, глядя на Кристалл, как на давно потерянного и вновь обретённого сына, потом очень осторожно протянул руку, сомкнул пальцы на прохладном гладком камешке. Руки у него были тёплыми – Алера была уверена, что они должны оказаться ледяными.

Как у некроманта могут быть тёплые руки, ну в самом-то деле?

Некоторое время он стоял, словно прислушиваясь к чему-то, наклонял голову, прищуривался, глядя вникуда, а все молчали, напряжённо наблюдая за ним, даже Суджам не издавал ни звука. Наконец некромант обескураженно покачал головой:

– Ничего не чувствую. Ты уверена, что с ним всё в порядке?

Алера посмотрела на него, как на рехнутого, и постаралась сделать как можно более честные глаза.

– Откуда мне знать-то? Я же не маг.

Борода Суджама колыхнулась: кузнец поджал губы, что-то заподозрив. Кристальный мастер ощущает силу не магии, но самого камня, даже вот он сам, кузнец, не Божиня весть какой специалист по сведению Кристаллов – и тот всегда знает, есть ли в камне сила, и вовсе не так должна была ответить на этот вопрос Алера. Но кузнецу хватило ума смолчать. Он был, возможно, чрезмерно болтлив, но не туп.

– Ничего, – печально повторил некромант. – Ну что же… Я могу забрать его хотя бы для изучения?

Алера пожала плечами. Некромант полез за колешем, девушка замотала головой:

– Он ничего не стоит, если не работает. Забирай так.

Некромант, склонив голову, посмотрел на неё пытливо, она встретила его взгляд спокойно и безмятежно, и он удивился, что совсем недавно ему казалось, будто от взгляда Алеры в голове его мешают ложкой. Кивнул ей, потом – всем остальным, неловко пробормотал слова прощания и вышел. Суджам поспешил следом, мимолётно погрозив Алере кулаком. Она в ответ показала что-то на пальцах, развернувшись так, чтобы дед не видел.

Когда за кузнецом закрылась дверь, безмятежное выражение лица Алеры растеклось, как подогретый мёд и переплавилось в маску величайшей скорби.

– Не надо, – она подняла ладонь навстречу шагнувшему к ней Тахару. – Не надо ничего говорить. И отстаньте от меня немедленно, пожалуйста. Хотя бы до завтра.

Ни на кого не глядя, она вышла из кухни и ушла наверх по лестнице в свою комнату.

Часть 1. Перед чертой. Глава 1

– И после завершения жизненного пути наши души проведут вечность, ликуя у Божининого порога – либо же вечность будут терзаемы бдыщами на берегах медовых рек. Ты понимаешь, что это означает?

– Да. У меня есть только одна жизнь и только одна возможность делать то, что я хочу. Ай!

Подслушано в божемольне

Глава 1

Погреб Орим выстроил на песчанике за домом лет тридцать назад, и пользовались им до сих пор исправно. Укладывали вилки капусты на сплетенные из лозы полки, ссыпали морковь пополам с песком в грубые деревянные ящики, бережно укладывали картофель и редьку в закрома.

А на крышке погреба любила сидеть, встречая утро, Алера – если, конечно, просыпалась в такое время, когда еще было что встречать.

Теплое козье молоко вкусно плескалось в кружке, только что вытащенный из печи калач одуряющее пах сдобой и медом, а солнце – оно было еще теплым. Осень всё мялась за воротами Лирмы, не решаясь войти, засылала своих вестников: прохладный ветерок, сонных кусачих мух, летучую паутинку, такую тонкую, что только по редкому блеску и разглядишь её в воздухе.

Алера дожевала калач, щурясь на золотистое солнце, обхватила ладонями кружку. Хорошо бы осень так и не решилась пройти в посёлок, и здесь, дома, навсегда осталось лето. Чтоб дни были долгими и теплыми, и не пришли унылые серые дожди, и колкие холода не сумели смыть память о сочной зелени и ярко-синем небе.

Чтобы осень не развела по углам и не заставила сонно жмуриться в раннюю тьму в ожидании нового тепла. Чтоб зимняя стужа не принудила забыть, сколько дорог лежит перед тобой – если только на улице долгие жаркие дни, если метель не воет угрожающе за окнами, заставляя жаться поближе к печке и гадая: не приснилось ли тебе лето? Его тепло, бесшабашная свобода и сознание того, что возможно всё, ну или очень-очень многое – только решись сделать шаг.

Об этом нельзя забывать. Никогда. Никому. И поэтому…

– Лето должно быть вечным, – тихонько пожелала Алера, подставляя лицо еще жарким солнечным лучам, которые даже сквозь закрытые веки светили ярко-ярко.

– А еще молодость. И деньги.

Алера чуть вздрогнула от неожиданности, но глаз не открыла. Подвинулась на крышке погреба – больше для порядка, из вежливости: большая она, эта крышка, места хватит.

Элай сел рядом и беззастенчиво забрал кружку у Алеры. Алера для разнообразия не лягнулась в ответ и не дёрнула эльфа за ухо.

– Зачем тебе вечное лето? – спросил он, в два глотка допивая молоко.

Алера придвинулась к Элаю, чуть развернулась, подтягивая ноги, оперлась о его бок спиной и мотнула подбородком – на весь мир разом.

– За всем за этим.

– Чем осень хуже? – Элай поерзал, усаживаясь поудобней.

Алера выпрямилась, и эльф, только нашедший точку опоры, чуть не грохнулся навзничь.

– Ты что?! Это же осень! Она холодная, мокрая и мерзкая! А за ней зима придет, она еще хуже!

– Осень красивая, яркая. И зима красивая. По-своему.

– Они мертвые! – припечатала Алера.

Элай пожал плечами: мертвые – значит, мертвые, что толку спорить с тобой?

Алера вздохнула.

– Осенью мы почти ничего делать не сможем. Вот только стоит дождям зарядить – все, считай, сели на лавки аж до тепла. И чего хорошего, а?

– А плохого что? – снова пожал плечами Элай. – Светает поздно, темнеет рано, можно спать… Спать и спать…

– Спать и есть, – передразнила Алера. – Два дня кряду, три, десяток, сотню!

– Здорово, правда?

– Тебе нужно было котом уродиться. Спал бы на печи и в ус не дул.

Элай почесал нос.

– Это у хороших хозяев. А плохие б заставляли мышей ловить.

Некоторое время они молчали. Алера жмурилась на солнце, Элай выбирал из зеленой еще травы пожелтевшие листья, которые успели налететь со старой, непонятно что делающей в саду березки. Наверное, давным-давно Орим просто пожалел пилить редкое деревце, каким-то чудом проклюнувшееся в царстве ягод и фруктов.

– Смотри, Аль, с макушки желтеет, весна будет ранняя, – заметил эльф, мимолетно оглядев дерево.

Алера открыла один глаз, поглядела на березу неодобрительно: желтеет она, тоже еще.

– Что мы будем делать осенью? И зимой?

– То же, что всегда делали.

– Мы никуда не сможем ходить...

– Сможем. Просто нам будет лень.

– Да и некуда почти будет. И дальше Лирмы не выйти.

– Тебя с каких пор это беспокоит вообще?

Алера замолчала. Нет смысла жаловаться эльфу на уходящее лето. Как и на что бы то ни было иное.

– И в Мирах будет зима, – все-таки добавила она просто потому, что сегодня совершенно не способна была страдать молча. – А мне теперь нужно очень много утешительных Кристаллов.

– У тебя полная каморка Кристаллов, – эльф взъерошил Алере волосы, – ты можешь насыпать их полный таз и утешительно плавать в нём.

– И мы всё ещё не придумали, как перебраться через мирские горы!

– Ну, вот и будет куча времени на придумки, – беспечно отозвался эльф и вытянул босые ноги, зарылся ступнями в суховатую, жесткую уже траву. – Если тебя совсем тоска заберет, так ты скоротаешь зиму, прорубая сквозной ход в горах. А пока можешь потратить время на что-нибудь другое.

– К примеру?

– К примеру, Шисенна тебя искала.

Алера помялась: совсем ей не хотелось уходить из желтеющего сада и прозрачно-солнечного утра, от теплого бока Элая и той особенной ворчливой теплоты, которая появлялась теперь в его голосе, если они оставались наедине. Алере все время казалось, что она вот-вот скажет или сделает какую-нибудь глупость, которая эту теплоту спугнет.

Но раз Шисенна ее искала, значит… значит, её в очередной раз допекло.

Сердито засопев, Алера все-таки поднялась на ноги, отряхнула штаны, перекинула на спину растрепанные волосы и порядка ради спросила Элая:

– Пойдешь со мной?

Эльф мотнул головой, да иного Алера и не ждала: в дом, где он вырос, и где теперь жила Шисенна, Элай после возвращения из Тамбо зашел лишь один раз. Чтобы собрать вещи и уйти, не оглянувшись.

***

Во время давешнего путешествия Тахар всё подшучивал над друзьями: дескать, вернутся домой и застанут там целый выводок маленьких эльфят – никто всерьёз не думал, что Анаэн в самом деле переедет в дом Орима во время их отсутствия. Но она переехала.

Не то чтобы Алера возражала: тётка Элая с детства была и ей вроде родственницы, да и сама Алера в немалой степени способствовала её сближению с дедом… но получилось, что вернулась она в какой-то другой дом, уже не очень свой. На задумчивый взгляд внучки Орим смущенно развел руками и сбивчиво заговорил про годы, которые идут, и про вдовство, которое дело давнее, и про женскую руку в доме, и еще про всякое такое, ожидаемое и оттого неловкое. Алере хватило ума и почтительности, чтобы смолчать, да и невозможно было возражать человеку, у которого так сияют глаза.

А кто от счастья не светился, так это хатник, Истри. Прежде ни одно сколько-нибудь важное событие не обходилось без него, теперь же он нечасто показывался на глаза, а при Анаэн – и вовсе никогда, и в целом стал мрачнее и молчаливее. С кухонных полок Истри перебрался в каморку Алеры, устроил себе там гнездышко из старых шапок и проводил большую часть времени, дремая или мастеря обережных куколок, разделочные досочки и другие мелочи. Истри, забившийся в каморку, расстраивал Алеру, да и Орима расстраивал тоже, но сам хатник на попытки его растормошить только отмахивался и говорил, что старый он стал уже и только рад, что есть кому взять на себя заботу о его семействе.

Анаэн ощущала перед Алерой неловкость: вселилась в дом в ее отсутствие, словно нарочно подгадав такое время, втихушку. Пусть Алера уже не очень нуждалась в каком-то там внимании и тем более присмотре и, конечно, она была молчаливо рада, что теперь есть кому заниматься домом – по доброй воле и бесплатно (впрочем, Шисенне, Алера все равно продолжала приплачивать за помощь, чтобы не чувствовать себя хрюшкой перед Анаэн)... Но всё равно дом стал теперь другим, и дедушка стал другим – да, не хуже, а очень даже лучше прежнего, но всё равно.

Перед Элаем Анаэн никакой неловкости не ощущала: по эльфийским меркам он уже года два как должен был считаться полностью самостоятельным, а на деле, кажется, и вовсе никогда особенно не нуждался во внимании и хлопотании, даже во времена своего беззубого младенчества. Однако Орим предложил Элаю переехать в свой дом следом за теткой, и Элай, пожав плечами, собрал вещи и действительно переехал. Зачем оставаться одному в опустевшем доме и единолично возиться с уборкой? На подобную дурь, как заявил Элай, во всем Идорисе только Тахар и способен.

Анаэн, хотя и знала, что Элай не пропадёт, вздохнула с облегчением, когда он вновь оказался у нее под боком. Алера сильно подозревала, что Анаэн на самом деле беспокоилась не об Элае, а о доме.

С куда большей охотой Анаэн месяц назад доверила родные стены Шисенне, когда та осталась без крыши над головой. Молодая эльфийка встала перед выбором: или переселяться в одну из общинных изб, где обитают лентяи и обездоленные всех сортов, или проситься к кому-нибудь из знакомых. Те бы, конечно, не отказали предоставить Шисенне кров, но с радостью ли и надолго ли?

Тут-то Анаэн и решила вопрос, пустив Шисенну жить в пустующий дом. Разумеется, временно, пока он не понадобится кому-нибудь из семейства, но все понимали, что это «временно» может длиться почти бесконечно долго. Все, кроме самой Шисенны, которая все ломала голову над тем, как бы обзавестись собственным жильем, которого у нее никогда не было.

– Ты пойми, Алера, – растолковывала старшая подруга, – у меня же никогда своего дома не было. Росла у отцовской родни, замуж рано вышла, только чтоб от той родни сбежать. Так и у мужа в дому своей не стала, а теперь и вовсе видишь как – взяли и выставили вон, словно мышь из сеней выкинули. Ведь десять лет одним домом прожили! – голос Шисенны звенел возмущением. – Детей ему не родила, видишь ли, сколько они с меня крови выпили из-за этого, сколько попрёков и гадостей наслушалась! Ох, Алера, я ведь никогда не была хозяйкой своего дома, крыша над головой всегда была чужая. А как хочется знать, что дом – мой, что никто меня не выставит, что никто не станет поучать, как вести дела и…

Алера сочувственно кивала, хотя разделить чувств подруги не могла. У нее-то собственный дом был всегда, уютный и надежный, неизменный, и мечталось Алере о вещах куда более захватывающих, чем возможность гнуть спину на родном, а не чужом огороде.

Впрочем, впервые задумалась она, если бы этого огорода не было никогда – наверняка другими были бы желания. Как вообще чувствует мир человек, не имеющий такого места, куда можно вернуться, где ждут, где становится спокойней и легче на душе, какие бы горести ни терзали сердце?

Десять дней назад Шисенна приняла, как ей казалось, замечательное решение: взялась досматривать старенькую бабу Наню, которая обещала оставить названным родственникам свой дом взамен на заботу о ней до самой смерти. Бабке было уже под девяносто, и от неё как раз сбежал очередной названый родственник – третий, четвертый? Сначала каждый брался за дело с душой, движимый состраданием к одинокой старушке пополам с желанием получить в наследство ладный домик и просторное подворье. Через несколько дней от сострадания мало что оставалась, потому как Наня выматывала душу названым родственникам без всякого стеснения, и никто из них долго не выдерживал, заявляя, что это не старуха нуждается в заботе и помощи, а всякий человек, который приближается к ней ближе, чем на полперехода. И, дескать, крови она пьет столько, что для утешения не хватит дома, подворья и садика – размах, мол, у неё на целый хутор, а то и небольшую деревеньку.

Но Шисенна была исполнена решимости.

– Что она опять натворила?

Эльфийка как раз заканчивала мести полы, злобно шворкая метлой по углам. Услыхав голос Алеры, Шисенна отшвырнула метлу, аккуратно оправила складки на легком цветастом платьице, вскинула руки, словно призывая Божиню в живовидцы.

Алера несколько вздохов смотрела, как эльфийка потрясает поднятыми ладонями, выпучивая глаза на низенький потолок.

– Шисенна?

– В голове ж не укладывается! – гаркнула эльфийка, резко опуская руки и оборачиваясь.

Маленькая, тонкая, изящная, она вовсе не походила на существо, способное издать подобный рявк, и Алера от удивления попятилась. Шисенна выдохнула и принялась бегать кругами по кухне, сбивчиво выплескивая наболевшее:

– Творога ей… да разве ж я против? Но чтоб полдня сидеть, а потом спохватиться! Компотик смородиновый будешь? Я ж её сразу спросила: что делать-то надо сегодня, а то времени у меня только до заката – ха, только до заката! И мне налей. Так вот – до полудня я к ней пришла и сказала сразу: уходить мне надо будет, говорите сразу, чем помочь сегодня нужно! Ту чашку не бери, она треснутая. А Наня говорит – ничего не надо сегодня, ты посиди только со мной! Ну, сидели, говорили, а как я уходить собралась, так бабка и вспомнила, что сегодня позарез ей творога хочется!

От возмущения Шисенна чуть было не захлебнулась компотиком, и Алере пришлось долго стучать эльфийку по спине.

– Ну и что с творогом-то? Пошла бы к соседям да купила…

– Да она купленное не ест же! – взвыла Шисенна. – Кхе! Делать творог надо было, делать! Из молочка, которое прокиснуть еще толком не успело под окошком! Кхе-хе-кх-х, вот же ж. «И ту тряпочку не бери, а вот эту сперва сполосни, да не в той кадушке, а вот в этой! А в той ты тряпочкой воду испортила теперь, так что пойдешь к колодцу за свежей водичкой! А пока молоко в семь крыночек разливай, да не плеском, а по ложечке, да каждую ложку на просвет гляди, нет ли там волоска какого», а то здоровье бабкино бесценное от того волоска испортится навсегда как есть!

– Ох ты, конский хвост…

– И пузо того же коня! До самого вечера готовили молоко, в другую кринку по капле собирали! Посуды изгваздали столько, будто на всю Лирму пирогов наготовили, а не плошку творога для бабки! И хатница эта её, ну хоть бы как-то помогала, так даже не показывается, зараза эдакая! Ох, Наня из меня высосет всю кровь, вот до капли высосет же! Веришь, всю ночь не спала, верчусь и думаю: что она сегодня-то мне учудит, а?

Алера вздохнула. Предоставлялась очередная возможность сказать «Я ж тебе говорила», но таких возможностей она как раз не любила. Ну, говорила, и что?

– Шисенна, ты отказалась бы. К демоновой маме то наследство, а?

Эльфийка сердито отмахнулась.

– Свой дом мне нужен! Свой, понимаешь?

– Нет. Ты живешь одна тут, никто не поучает, никто не лезет. Какая разница, кому этот дом принадлежит, скажи мне?

– Такая! Никто не скажет, что придет в голову Анаэн через год или как жизнь изменится. Может, вдруг возьмет и не захочет, чтоб в ее доме кто-то жил. Или с Оримом у нее не сладится – вот и вернется к себе.

– Да все у них сладилось, не беспокойся!

– А вот Элай если женится – как думаешь, куда он жену приведет, в дом твоего деда потащит? Нет! Сюда он ее приведет! И мои глаза им тут ни к чему будут. Нет, Алера, свой дом мне нужен! Где буду спокойна, что никто не выгонит. Чтоб не бояться голову поднять и слово лишнее сказать. Чтоб знать: мое оно. Что ты кривишься, будто тебе чертополох в пятку впился?

– Да так, ничего.

– Охо-хо. Ничего, ну конечно, да. Слушай, Алечка, ты мне прекрати это, понятно? Сколько ты ни делай вид, будто ничего такого, я ж тебя знаю, уж я-то тебя знаю! Только эльфы с человеческими женщинами – они ведь никогда…

– Да что ты в этом понимаешь! – взъерошилась Алера. – Очень даже «когда» эльфы с женщинами, и все очень довольны, потому как… – она пошевелила губами, вспоминая, как говорила плетельщица из маленькой деревеньки: – потому как никаких неожиданностей с эльфами у нас не бывает, вот!

Шисенна всплеснула руками:

– Вы что! Вы что, с ним?..

– Ничего мы не с ним, – отрезала Алера, – и не будем мы с ним. И никуда он не женится, ясно тебе, если только не захочет сесть на лавку и больше никогда в жизни по Мирам не… Словом, бросай ты бабу Наню, Шисенна, никто тебя не выгонит из этого дома. А Наня уже скольких человек довела до того, что у них глаза дергаются, а? Хотя бы один выдержал её дольше, чем полмесяца?

Эльфийка упрямо потрясла головой и уткнулась лбом в сомкнутые ладони.

– Она ж не плохая на самом деле, Алера. Не злая. Просто чует, что жизнь от нее уходит, вот и блажит… и блажит, и блажит… убить ее охота временами, веришь?

– А то, – Алера поставила на стол чашку и хотела было что-то добавить, но тут в двери забарабанили, и почти сразу Шисенну едва не протаранил ворвавшийся в дом соседский мальчишка – чумазый, босой, с царапиной через всю щеку.

– Теть Шисен, тебя бабка Наня к себе кличет и помереть обещается! Ругается больно громко, все соседи сбежались, а другие бабки подле нее сидят теперь! Кричит, что нет тебя, негодницы, подле неё в сей тяжкий вздох!

– Раз кричит – значит, не помирает, – невозмутимо решила Алера и поднялась из-за стола. – Кажется, «теть Шисенна», покоя тебе не будет. Видишь, бабка подружек на обед созвала…

– На какой еще обед? – рассеянно спросила эльфийка, набрасывая на легкое платье платок и приглаживая волосы перед выходом.

– Который из кровушки твоей, – пояснила Алера и выскочила за двери, пока возмущенная Шисенна не вздумала в сердцах чем-нибудь ее огреть.

***

За время путешествия в Тамбо Алера привыкла, что друзья всё время рядом, и теперь была очень довольна, что Элай продолжает быть рядом, – путь его близость частенько вызывала и чувство неловкости. В том числе и поэтому ей вдвойне не хватало после возвращения постоянного присутствия Тахара – ближайшего на свете друга и единственного, кто мог сглаживать неловкость, которая то и дело появлялась между ней и Элаем. Сама по себе появлялась, вдруг, ни с какими внешними событиями не связанная, повисала над головами, давила на уши, словно вода на большой глубине, делала томительно-тяжелыми слова и взгляды, и в такое время обоим мучительно хотелось, чтобы рядом оказался кто-нибудь еще. Кто-нибудь очень близкий, всё понимающий без слов и дурацких вопросов, умеющий разрушать тяжелую тишину.

В один из дней, когда друзья валялись на берегу местной речушки и вроде как ловили рыбу, Алера в очередной раз завела разговор о том, что неплохо было бы и Тахару перебраться в дом Орима: он и Анаэн возражать не будут, а друзьям рядом привычно и удобно.

– Угу, – проворчал тогда Тахар, как раз успевший заглотить переданные Анаэн пироги с капустой. – Кто-о в доме Орима живет? Кто-о в деревянном живет?.. Это мы: добрый дедушка, внучка доброго дедушки, любимая тетушка доброго дедушки и любимый племянник любимой тетушки доброго дедушки. Еще одно слово – и дедушка перестанет быть добрым!

Элай поморщился, но не возразил. Швырнул в воду разваренную перловку, которую захватили на прикорм, улегся в тень ракиты.

Почему-то после возвращения из Тамбо они больше времени стали проводить вне Миров. Раньше сбегали туда при первой возможности, теперь же чаще выбирали укромные места в окрестностях Лирмы.

Едва ли Алера и Элай обратили внимание на то, что охотней стали проводить время в пределах Ортая, едва ли задумались над этим. Въедливый Тахар – тот, конечно, заметил, но помалкивал, только присматривался к друзьям внимательно и серьёзно. Пугают ли их Миры теперь, когда друзья поняли, сколько неизведанного таится за пределами хоженых мест? Когда они поняли, что запорталья могут быть лишь сенями в настоящий магонов дом, там, за высоченными горами? Или же друзья, увидев, как много интересного есть в родном крае, не спешили убегать через порталы, ожидая, что интересное начнет происходить вокруг?

Что-то поменялось после возвращения домой. Быть может, даже не из-за самих Миров и не самого путешествия, а чего-нибудь, осмысленного в нем или услышанного. Вот хотя бы от магистра Дорала. Про Раня и всякое другое.

Они только Ориму и Анаэн рассказали, что Рань жив, от остальных утаили, даже от головы деревни Хобура. И Орим ему ничего не сказал, и Анаэн тоже. И между собой они больше не обсуждали Раня – просто молчаливо оставили за ним право жить свою жизнь по собственным правилам и желаниям, даже если это означает считаться мёртвым. Для друзей, для тётки, для кузнеца Суджамма, у которого Рань трудился подмастерьем, для головы Лирмы Хобуруа…

Быть может, и не стоило им ездить в Тамбо. Не стоило знать, что друг детства ощущал себя рядом с ними настолько лишним, что предпочёл сбежать в Магическую Школу, заставив всех поверить в собственную смерть. Это знание вынуждало задавать себе очень много неудобных вопросов.

«Ему было трудно с вами. Всегда, и чем старше вы становились – тем ему понятнее было, что вас не четверо, дорогие мои, вас трое и один. Он устал от вашей снисходительности, от ваших ярких талантов, которые могли расцветать самостоятельно. От вашей близости друг к другу. Вы его подавляли, он чувствовал себя лишним и жалким, но у него никого не было, кроме вас!».

– Словом, нет, Аль, у меня не хватит нахальства свалиться на голову Ориму, – отгоняя мысли о Ране, заключил Тахар. – Да и ни к чему это. Хотите быть поближе – перебирайтесь ко мне, у меня вон целый дом пустым стоит, я только рад буду.

– А как рады будут все вокруг – словами не передать, – с чувством поддакнул Элай.

– Да они всегда зубоскалили и всегда будут, – отмахнулся Тахар.

– Это точно. Но одно дело – когда зубоскалят старухи, у них других радостей в жизни-то нет, они всегда о чем-нибудь визжат у тебя за спиной и показывают вслед всякое разное. Это не важно.

– Важно, что когда ты оборачиваешься – они улыбаются и молчат, – ухмыльнулась Алера.

– Потому как с тобой проще смолчать, чем бодаться, – закатил глаза Тахар.

Подруга скорчила ему рожу.

– Но вот если мы под одну крышу втроем съедемся, не разбавленные дедами и тетками – тут даже Хобур за язык схватится, – покачал головой эльф.

– Зачем за язык хвататься? – не поняла Алера.

– А чтоб мести им сподручней было.

Тахар перевернулся, подкатился поближе к удилищам, глубоко воткнутым в мокрый прибрежный песок, и пристально уставился на сосновые поплавки. Хорошая поклевка могла бы ловко перевести тему разговора, однако поплавки продолжали недвижимо лежать на водной глади, обозначая свое присутствие подвязанными гусиными перьями.

После возвращения друзья повсюду встречали неприязненные взгляды и поджатые губы старух, сиплые шепотки. Временами какая-нибудь бабка в голос начинала говорить о бесстыдных девицах, которые повсюду шатаются с двумя мужчинами, честного люда не таясь и неведомо чем с ними занимаясь днями и ночами. Алера на такое непременно огрызалась, всегда едко, временами злобно, иногда – смешно, и бабки сердились еще больше, и от этого другие односельчане тоже начинали посматривать на друзей косо: чего, мол, баламутите старух, они бы поворчали да унялись, а теперь, разъерепененные, будут цепляться ко всем, кто не вы, срывая свою обиду.

Солнечное пятно, щекотавшее Алере щеку, подползло к глазам. Алера зажмурилась, мотнула головой и перекатилась в тень ракиты, к Элаю, положила ему голову на живот.

Эльф привычно, для порядка, заворчал. Алера привычно не повела и бровью.

– С каких пор тебя заботят сплетни, Элай? – лениво спросила она.

– Не сплетни, – скривился тот. – Меня заботит гомон, который до небес поднимается и бренчит там, и тошнит там, иногда аж на улицу выходить не хочется. А если мы все вместе станем жить… Да каждый встречный будет к нам цепляться и объяснять всякие идиотские вещи, которые объяснять не надо. Каждый забудет, как долго нам торочили, что мы уже взрослые, и будет пытаться нас воспитывать… А я не хочу, чтобы ко мне цеплялись и мешали жить. Не хочу никому объяснять то, что его не колыхает. И точно так же я не желаю просто слать под бдыщев хвост каждого, кому просто любопытно, потому что слать придется весь поселок, и я не слишком мечтаю знать, удобно ли жить в поселке, где тебя все ненавидят.

– Рано или поздно им надоест, – ровным голосом произнес Тахар. – Или надоест нам…

– …и мы ясным полднем у общинного колодца устроим непотребства, чтоб хоть не зря шептались, – закончил за него Элай.

Тахар швырнул в эльфа верхушку камыша.

– Так и знал, – вздохнул тот.

– Скорее, наша злыдня допечет-таки какую-нибудь ворчуху до мозговой горячки, и тогда нас всё равно все станут ненавидеть по-серьезному.

Алера фыркнула.

– Что ты фырчишь? – строго спросил Тахар. – Кто тетку Лашу до сердечного припадка довел?

– Придуривалась. С сердечным припадком невозможно так орать.

– А не хамить ты не могла?

– Не могла!

– А баба Фадия?

– Так я молчала.

– А смотрела как?

– Молча!

– Зачем смотрела-то?

– Ну, она ж ко мне обращалась…

– А она Хобуру нажаловалось, что от твоего взгляда нахального у нее язык отсох, и вообще, что глаза у тебя нечеловечьи, и не иначе как в Тамбо тебя мавки покусали.

– А Хобур что?

– Сказал, что в Тамбо маги, а не мавки.

– Ну и чего тебе от меня надо тогда?

– Да ничего. Просто… – Тахар отвернулся. – Знаешь, и правда мне что-то вдруг разонравилось, что оно вот так, с таким всехним вниманием к нам и с предубеждением. Тревожно что-то сделалось.

– Ну так сделай этой тревожности подарок: не обращай на неё внимания.

Тахар обернулся к Элаю.

– А я что? – напрягся эльф. – Я тоже довел какую-нибудь тетку до Хобура? Я вообще от них держусь подальше, а если скалюсь на окружающих, так легонько, просто чтоб не слишком окружали. А если кто сам к окнам лезет – так с меня-то какой спрос?

Алера рассмеялась.

В тот вечер при виде белесого нечто, выплясывающего за пленочкой окна, Элай заорал так громко и такое плохое, что в кухню примчались все домочадцы. Само таинственное белесое за окном застыло намертво и принялось издавать квакающие звуки. Когда Элай и Орим выскочили во двор, икающее оказалось бабой Катией – предводительницей лирмских сплетниц; как объяснила сама баба, нимало не смутившись, она решила «впотьмах пошукать в окошках дырочки и поглядеть, чего там ваши молодые бесстыдники делают, когда без присмотру остаются».

Элай, услыхав это, расхохотался, а Орим от такой неприкрытой наглости настолько опешил, что лишь глазами хлопал, баба Катия же сплюнула досадливо и посетовала:

– Сглупила я, ну сглупила ж, надо ведь было в комнаты наверху глядеть, а не по низу шуровать! – и на том скрылась в сумерках, расстроенно и горестно причитая, и всем на полвздоха даже совестно стало, что бабка ничего интересного не увидела...

Конечно, можно было просто открыть сплетницам «великую тайну», которую они узнали в Тамбо от Дорала: через мирские порталы не могут пройти те, кто познал телесную любовь, и всякая сплетница может видеть: трое друзей продолжают носиться по Мирам, и это может означать лишь одно. Но... с чего им было оправдываться перед какими-то мерзкими ворчухами? Пусть себе думают что хотят!

– А у меня под окнами сирень растет, – заявил вдруг Тахар. – И смородина. И малина еще, немного, но зато черная, колючая, как я не знаю что. Ни одна бабка-ворчуха тишком не подберется, а если подберется – ей, бедолаге, уже не до непотребств будет.

– Да баба Катия и без твоей малины передумала в окна лазить, – уверила Алера. – Она ж тогда всё завывала, дескать, мы до того ее напугали, что едва пирожков не поели.

– Каких еще пирожков? – удивился Тахар.

– Поминальных, конечно.

Элай махнул рукой:

– Не обращай на него внимания, Аль, он тут просто спятил на жаре, то ему сплетницы не нравятся, то всё равно давайте им подарим еще больше причин языками молоть. И прекрати головой вертеть, дырку мне в пузе провертишь. А Тахар – он просто хочет поселить тебя в доме, чтобы отвадить Сарту от готовки: скажет ей, что вот она, женская рука, явилась в дом и стала в нем быть, и тогда Сарта перестанет варить ему супчики из земляных червяков. Просто так отогнать её от печи он не решится никогда, потому изыскивает повод. Очень-очень хитроумно, мой друг! Где только была твоя хитроумность, когда ты нанял орчиху?

– Тахар! – с чувством произнесла Алера. – Моя любовь к вам не простирается до супчиков! Зато в нашем доме еду готовят эльфийки, ты понимаешь, что я хочу сказать?

– Конечно, Аль. Ты хочешь сказать, что я сегодня должен прийти к вам на обед, и я совсем не возражаю… А все-таки, не нравится мне, что так много к нам стало внимания, стоило нам поездить по родному краю дальше мест, что на слуху. Страшно представить, что будет потом, когда мы пойдем за мирские горы, и позднее, когда вернемся.

– А мы пойдем за горы? – в который раз за последние дни спросила Алера.

– Я работаю над этим, – последовал неизменный скупой ответ.

Глава 2

Жизнерадостно хрупая яблоком, Тахар промчался по дому, дернул Алеру за одну из прядей, выбившуюся из собранных на затылке волос.

– Где наш ушастый друг?

– Наверху.

– Уже собрался?

– Не имею представления. Пойди и сам погляди.

– Аль?

– Лестница! Прямо! Перед тобой!

Алера отвернулась и с удвоенной яростью принялась обмахивать потолок от паутины, во все стороны полетела пыль, посыпался мелкий мусор, Тахар закашлялся, махнул рукой и ускакал наверх.

В Эллор они теперь ездили вместе. Сперва звали с собой и Алеру, но она уперлась намертво: не поеду ни в какое эльфийское обиталище, и без него в моей жизни есть отвратные вещи. Друзья поначалу всерьез не приняли, а когда поняли, что она в самом деле не поедет с ними – растерялись, не поверили, попробовали настаивать, потом даже немного обиделись и в конце концов поехали без неё.

Первый отказ списали на какую-то блажь «нашей злыдни», не к месту поднявшую голову. Второй – уже на обиду Алеры, потому как дулась она после их возвращения несколько дней. Словно не звали с собой и не уговаривали ехать, а втихушку сбежали под покровом ночи! Или словно после того, как она решила остаться дома, друзья тоже должны были отменить поездку – хотя Алера знала, что дереву Илфреда еще требуется присутствие Элая, и что не ездить в Эллор он не может.

Время шло, ветки для лука всё не было, и эльф всерьез нервничал: придёт зима, дорог не станет, что тогда – начинать всё сначала по весне? Так там и времени не останется до праздника Вишни, до соревнования лучников в столице. Не с обычным же луком туда ехать?

С Элая сталось бы еще в конце лета окопаться в Эллоре, прямо под деревом, если бы Старейший не убедил эльфа, что это бесполезно и даже вредно.

И вот теперь друзья должны были снова уехать на несколько дней – уже в третий раз после возвращения из Тамбо, и Алера всё гадала, как Элай поступит, если так и не получит свою ветку до наступления холодов. Наверное, со свойственной ему упертостью, он попросту переберется в Эллор на зимовье, да и Тахару вроде ничего не помешает присоединиться. Иногда Алера всерьез в это верила и молча страдала, забиваясь в свою каморку, а хатник суетился вокруг неё, причитая «Ох, до чего ж грустят эти негодники моё дите!», и бегал на кухню за отваром из смородинового листа…

Эльф и маг с грохотом ссыпались по лестнице, одинаково перехватили котомки, одинаково хмыкнули на раскрасневшуюся, мрачную, присыпанную паутиной Алеру, которая их словно и не заметила.

Тахар обнял подругу за плечи и чмокнул в щеку, Элай дернул ее за ухо, а потом они махнули руками, улыбнулись и скрылись за дверью.

Алера сжала в руках метелку, которой обмахивала потолок, сделала несколько медленных глубоких вдохов, уставившись невидящим взглядом в окно и спокойно, старательно сосчитала до десяти. Потом до двадцати. Потом швырнула метелку на пол и рассказала ей всё что думает о зазнавшихся деревьях, их ветвях, бдыщевых хвостах и отвратительных эльфских обиталищах.

***

В этот раз, оказавшись в Эллоре, Тахар необычно много времени проводил в окрестностях деревни, что-то искал в густой траве, выковыривал из земли, придирчиво рассматривал корешки и листья сорванных растений, бормотал непонятное, что-то подсчитывал на пальцах.

Растения тут были самые обычные, чем они могли так заинтересовать Тахара – Элаю было непонятно. Тем более что в предыдущие приезды в Эллор Тахар вовсе не интересовался местными травами, а вот молодыми эльфийками ­– напротив, очень даже интересовался, причем с полной взаимностью. К примеру, юная красавица Нивиэн, жившая по соседству с домом, где селились Элай и Тахар, неизменно вертелась поблизости, заглядывала в гости с пирогами и вареньем, делая вид, будто приходит вовсе не из-за Тахара, а по-соседски навещает чету пожилых эльфов, хозяев дома. Но те лишь посмеивались понимающе: когда Тахара не было в Эллоре, Нивиэн отчего-то не прибегала к соседям каждый день.

Сам Тахар с одинаковым восторгом встречал и её, и любую другую эльфийку, пожелавшую заглянуть на огонек, с утра пораньше и сам уже носился по поселку со счастливой улыбкой и принимал участие во всех дворовых чаепитиях, в которых успевал.

– Делать тебе нечего, – зевал Элай.

Он просыпался поздним утром, когда Тахар уже забывал об утренних пирожках и начинал подумывать об обеде.

– Носишься вокруг эльфиек, как щенок вокруг цыплят. А на чей хвост щенку цыплята?

– Да ни на чей, – отмахивался Тахар. – Просто они же ведь такие… Ну, такие!

Элай фыркал. Тахар удивлялся:

– Вот почему ты сидишь с такой кислой рожей? Тебе не нравятся эльфийки? Ты что, идиот?

– Уймись, – вяло отбивался Элай. – Мельтешишь, как укушенный. Я ж говорю: делать тебе нечего, вот и носишься по округе с высунутым языком, смотреть противно, бэ-э. И зачем я тебя с собой таскаю?

– Это я тебя с собой таскаю, гриб ты плесневелый, тьфу, ведешь себя, как старик какой-то!.. А помнишь ту светловолосую милаху, которая как тебя видит – так и пытается плетень собою проломить? Она к нашим соседям ходит по утрам на чай!

– И чего?

– Йал… Йалэ..

– Поперхнулся?

– Йалэтиэнь ее зовут, вот!

– И поэтому я должен сделать что?

– Тьфу на тебя. Вокруг эльфийки, а ты сидишь тут с мятой сонной рожей. Кто ж тебе по душе тогда, а? Орчихи? Гномки?

– Таха-ар!

– Что?

– Иди подонимай кого-нибудь другого, а? Выучи еще пару имен посложнее. Я к дереву езжу, а не к эльфийкам. От дерева толк будет, а от эльфиек – нет, потому что сам знаешь, почему. Какой толк тратить время на то, чего не случится?

– Да ну тебя, честное слово! – сердился Тахар. – С твоим пылом только с деревьями и водиться!

– Давно ли ты сам стал таким пыльным, – фыркал Элай.

Когда восхищаться эльфийками Тахару надоедало, он начинал «донимать» эльфскую Старшую, Имэль, тысячами вопросов про устройство быта эллорцев и обряды исконцев. Старшей льстила дотошная пытливость Тахара, Имэль было приятно, что человек проявляет такой неподдельный интерес к эльфийской истории и обычаям – не в пример тому же Элаю, которого какие-то ветки интересовали куда больше.

Благодаря долгим обстоятельным беседам с Имэль Тахар теперь знал, отчего эллорские эльфы мельче своих оседлых собратьев, как гибко эльфы приспосабливаются к своему окружению, как они чувствуют магические истечения вокруг себя и отчего никогда не уезжают учиться в магические Школы…

Но в этот приезд Тахар едва удостоил взглядом Нивиэн, не помчался на чай поутру, не допекал Имэль и вообще перестал «носиться, высунув язык» по деревне – у него и впрямь появились дела поважнее. Он с таинственным видом бродил по округе и ковырялся в земле, то и дело сверяясь с потрепанной книжицей, которую таскал под мышкой.

– Это та книжка, что Дефара тебе подсунула? – допытывался Элай. – Это из-за неё ты так озаботился местными травами? И ты веришь этой штуке, ночнице? Поосторожнее с её книжкой, она может тебя укусить!

Но Тахар лишь отмахивался, огрызался с неожиданным для него раздражением и наотрез отказывался что-либо объяснять, так что Элай в конце концов плюнул и отстал.

…Он осторожно провёл пальцами по гладкому, будто полированному бугристому стволу.

– Здравствуй.

Черное дерево зашелестело буро-зелеными листьями. Качнулись прохладные тонкие веточки, пучками растущие на толстых гибких ветвях. Дотронулись до его лица, зарылись в распущенные волосы. Элай зажмурился. Он так и не привык к обманчиво-неловким движениям тонких ветвей – всё казалось, будто они примутся царапаться и тыкаться в глаза, хотя на самом деле они всегда были очень осторожны.

И еще с закрытыми глазами он лучше видел дерево.

Оно пело, молчаливо и задумчиво. В шелесте листвы, в движениях ветвей, в судорожном напряжении корней, вытягивающих из земли последние живые летние соки, звучала неслышимая постороннему музыка, особенная, немного грустная, изменившаяся с его последнего приезда. Осенняя.

Наверное, для чужака, для не-эльфа дерево вообще ничем не отличалось от других растений, помимо причудливой формы и угольной черноты коры. А Элаю оно позволяло услышать свой голос, оно признавало Элая, ждало его и встречало приветливо, почти игриво – насколько древнее растение вообще способно быть игривым. Но ветки не предлагало.

Чего-то он еще не понял, наверное. Чего-то важного, чтобы дерево окончательно приняло его. Быть может, права Имэль, быть может, он просто сам по себе – недостаточно такой, какой требуется, недостаточно доверчивый, чувствующий, открытый и всякая прочая ерунда.

Наверное, так и есть, подумал Элай, вслушиваясь в этот шелест, в шорох, в пение, и вдруг в голосе дерева он услышал ту же тоску, которая звучала недавно в голосе Алеры, когда они сидели рядом в желтеющем саду, и, когда он вспомнил Алеру, сами собой сорвались с языка слова:

– Лето должно быть вечным.

Тонкие ветви замерли. Потом нежно взъерошили ему волосы.

В ладонь ткнулась толстая гибкая ветка. Элай, боясь вдохнуть, осторожно провел по ней пальцами. Ветка была непослушная, вредная, холодная. Элай покачал головой. Вторая ветка. Сонная, вялая, равнодушная. Третья. Четвертая. Пятая. Теплая, сильная, звонкая.

– Эта.

Листья зашумели, стали шептаться, возбужденно, воодушевленно.

Элай открыл глаза, отступил на шаг. Дерево пело, танцевало, обещало, смеялось, отворачивалось, уходило, собиралось – всё одновременно и не двигаясь с места, только листья шелестели, словно от сильного ветра, и не в лад с ними суетливо качались тонкие угольные веточки.

У него будет новый лук.

***

Барбарисовое варенье получилось густым, красно-коричневым, даже на вид сладким. Напитавшиеся медовым настоем ягоды переливались на просвет, красовались тугими блестящими боками.

Алера медленно качнула таз, наблюдая, как густой сироп тяжелой волной переползает на другой край. Сама она варенье варить не умела и пробовала его только в гостях у эльфов или у Тахара – во времена, когда его родители еще не пропали. Мама Тахара готовила много разных варений – вишневые, абрикосовые, сливовые, яблочные, ежевичные, смешанные – такие густые, что можно было есть их ложкой. Анаэн же, напротив, варила их с целыми ягодами и прозрачно-густым сиропом.

Словом, варенье – это было, по мнению Алеры, не только невозможно вкусно, но и очень уютно, как тепло от печки в холодную зиму, как желтые отблески на потолке. И вот: сегодня в погреб составлены вишневые, яблочные, малиновые варенья, а в тазу остывает багряный барбарисовый сироп, и от всего этого должно становиться светло и спокойно на душе, но на самом деле горло ей грызет щемящее чувство заброшенности, в глазах щиплет, а стоит их закрыть – накатывает ужас, такой детский и глупый, до тошноты. И все эти чувства – они такие большие и страшные, словно на самом деле кругом остались лишь голые камни и затянутые паутиной стены, и совсем не верится, что настоящие не они, а таз пахучего варенья на столе и вычищенный к зиме, посветлевший, свеженький дом. Он был так светел и опрятен, что даже Истри с утра покинул свое гнездо в каморке и пробежался по столу, радостно приговаривая всякие обычные для хатника милые глупости.

Через открытое окно пахло крокусами, и этот осенний запах, смешиваясь со сладким ароматом варенья, тревожил еще сильнее.

Анаэн неслышно вошла, поглядела на Алеру, покачала головой, но промолчала, отвернулась к печи, загрохотала там чем-то. Алера вздрогнула, оставила в покое таз, села за стол, потерла лоб. Медово-ягодный сироп растекался ровной ароматной лужей, мягко охватывал бока барбарисин.

Эльфийка задвинула заслонку на печи, подошла к столу, поставила перед Алерой кувшин с мятным отваром и невозмутимо спросила:

– Чем ты так расстроена?

– Я не расстроена, – буркнула Алера. – Я зла. Всегда злюсь, когда они уезжают.

– Зачем ты злишься?

Девушка дернула плечом.

– С тем же успехом можно сердиться на погоду. Ты знаешь, что Элай не может не ездить в Эллор, пока не получит ветку для лука.

– Знаю. Но они могли бы… хотя бы сделать вид, что им не больно-то туда хочется.

Анаэн усмехнулась.

– Так ты злишься, что они уезжают отсюда или что уезжают туда?

Алера пожала плечами, снова взялась качать таз туда-сюда.

– Вы что, поссорились? Они разве не зовут тебя с собой, м?

– В этот раз не звали, – неохотно ответила Алера и оставила варенье в покое, выпрямилась на лавке, взяла кувшин с отваром. – Они уже поняли, что я туда не поеду.

– А почему не поедешь?

– Потому что я ненавижу Эллор и еженощно мечтаю, чтобы он провалился в какую-нибудь демонову задницу.

Эльфийка закатила глаза и тоже присела за стол. Алера мрачно цедила отвар, и лицо её было столь трагично, словно в чашке плескался смертельный яд.

– Девочка, что происходит на самом-то деле?

– Ничего особенного, Анаэн. Я просто не люблю, когда они уезжают. Они не должны от меня уезжать, ну что тут непонятного? Мне же пусто без них!

– Но с ними ездить не желаешь.

– Не в Эллор.

– И виноваты в этом они?

Алера не ответила. Анаэн покачала головой, взяла кувшин, налила отвара и себе. Заглянула в таз с вареньем.

– И ты, конечно, до полусмерти боишься этих поездок, как будто они могут передумать возвращаться, или как будто там может найтись человек взамен тебя, с которым они дружат с детства, да?

Алера снова промолчала. Эльфийка вздохнула.

– Девочка, на самом-то деле в жизни редко происходят по-настоящему плохие вещи. Все дело в том, как мы смотрим на то, что случается. Понимаешь?

– Понимаю. И что?

В самом деле – что плохого? Ничего. Ну, уехали. Ну, вернутся. И без них жизнь есть, и люди близкие окружают. Добра желают. А вот, к примеру, от того же Элая доброго слова не дождешься. Сложно вспомнить, когда такое слыхала в последний раз, да и был ли тот раз вообще.

Алера отодвинула чашку, потому что боялась, что швырнет её в стену, а следом швырнет таз с вареньем, а потом – стол, лавку и Анаэн. Весь этот домашний уют и доброе участие она не задумываясь сменила бы на одно присутствие друзей рядом. Даже если б Элай по обыкновению сыпал колкостями, не закрывая рта.

– Ты просто могла бы дышать поглубже и глядеть на происходящее менее напряженно, вот что.

– Нет, я не могла бы.

– Почему?

– Потому что мне смотрится вот так, Анаэн! Это мои глаза, и они видят именно это! Какой толк торочить себе, будто я смотрю на что-то другое, ты скажи мне! Я вижу вот это – огромную конскую задницу, а вовсе не полянку с розовыми бабочками, ну Анаэн же!

– Ты день за днем разрываешь себе сердце, хотя происходит полное ничего, – спокойно заключила эльфийка. – А если будешь так кричать, мне придется засунуть тебя в корыто с успокойными травками, как младенчика, пока ты не перебаламутила весь дом и ничего не сломала ему или себе.

Алера вспыхнула, опустила взгляд, придвинула чашку.

– Ты ходишь по дому с видом умертвия, у тебя такой взгляд, словно тебя каждый вздох разрывает на десять маленьких Алер, но ведь ничего, ничего плохого не случилось и не собирается! Что в этом за толк?

– Никакого.

Алера отвернулась к открытому окну, мрачно уставилась на желтеющую траву во дворе.

Клятое время. Все умирает. Высыхает, падает, истлевает, неизбежно и неумолимо, даже если и продержалось сверх меры долго, как лето в этом году. Быть может, так даже хуже – уходить, когда прошли все сроки, когда не осталось внутри ничего живого и сильного, когда ты выжат, высох, обессилен – как эта трава, что вот-вот распластается на земле, отдав неизбежному последние капли жизни.

– Что вам сказал в Тамбо этот маг, Дорал? – вдруг спросила эльфийка.

Алера вздрогнула: голос Анаэн показался ей слишком громким и колючим.

– Он ведь сказал вам что-то не только про Раня, но и про вас?

И как Анаэн умудряется произносить имя Раня таким ровным голосом? Словно она не вырастила их с Элаем, подкидышей, как собственных детей, и словно Рань два месяца назад не сбежал из дома, разыграв собственную смерть. Анаэн, кажется, вовсе не сердилась на него за это и не хотела обломать об него пару хворостин, хотя Рань обошёлся с нею совершенно по-скотски. «Нагадил в кормящую руку», – назвал это Элай, и точнее выразиться было невозможно.

– Дорал сказал, что мы безответственные и он нас не одобряет, – сказала Алера, потому что говорить про Дорала было немного проще, чем думать про Раня. – Поскольку мы носимся по запортальям, как подлетки беспутные, а ведь могли бы вместо этого нарожать кучу детей или хотя бы выкопать общинно-полезную яму. А самый ужасный из нас, конечно, Тахар, потому что всякий маг должен учиться в Школе и потом быть должным ей всю жизнь.

Алера уставилась в окно исподлобья, так хмуро, словно там стоял магистр Дорал и укоризненно вещал свои благоглупости.

– В общем, он не сказал нам ничего нового.

Анаэн поморщилась. Взгляд у неё был рассеянный, словно она спорила с каким-то мыслями внутри своей головы.

– А мне казалось, вы услышали в Тамбо нечто важное, что касается вас.

– Да много чего мы там услышали, – вяло отозвалась Алера.

Почему именно в Тамбо, спрашивается? Мало ли где они могли услышать что-нибудь важное! Анаэн задаёт вопрос так, словно их не месяц дома не было, а от силы полдня, словно кроме Тамбо не было ничего значимого и необычного в пути…

Да и почему бы ей так не считать, если Орима и Анаэн они не посвятили и в десятую долю своих приключений? Конечно же, им не рассказали, как на площади города Мошук Тахару под ноги вывалились мозги гнома из свежераскроенной головы! И как Алеру на тракте держал с ножом у горла разбойник, и как оборотень порвал лошадей, и друзья убежали от него в тролий лес Пизлык и выбрались оттуда только благодаря порталу в междумирье. Кто будет рассказывать такое родному деду или вот тётке? Не говорили им про встречу с ночницей Дефарой («я-не-демон-я-сберегатель»), которая стала им доброй приятельницей, и про смертного карлика из Кали, который ткнул Алере под нос дохлую крысу – предвестие гибели.

И про то, как Элай и Алера повадились спать под одним одеялом после Дня Яблока в Неплуже, и про то, как беспокоило это Тахара, а сами они делали вид, что ничего, ну вот совсем особенного не происходит. Они уже несколько лет делали такой вид, и всё с меньшим успехом.

Нет, деду и тётке рассказали только про безобидное. Конечно, бывшего наёмника Орима не провести простыми историями, он понимал, что путь до Тамбо не был пряничным, но в душу он не лез и не пытался выспросить больше, чем внучка желала рассказать. Она поведала про гигантское, до горизонта рыбное озеро Нинг, про необычную стеклянную посуду в Кали, начала было рассказывать про погребальный обряд в Эллоре, но тут Элай и Анаэн дружно шикнули на неё и сделали страшные глаза. Рассказала про то, что во многих местах уже давно нет призорцев: они отчего-то уходят в дриадский край Даэли. Рассказала про чудной южный и восточный Ортай, где почти нет порталов в междумирья, про закрытый город магов Тамбо и встречу с магистром Доралом, про своё удивление, когда оказалось, что Рань теперь учится в магической Школе…

– А, ну да, – Алера потёрла лоб. – Дорал рассказал нам кое-что, что касается нас.

Анаэн поставила локти на стол, чуть подалась вперёд, опёршись подбородком о переплетённые пальцы. Алера, опустив взгляд, ковырнула пальцем столешницу.

– Он сказал, что проход в Миры закрывается, когда… – краска медленно наползала на её щёки. – Что порталы в Миры открыты только… тьфу ты, только для тех, кто не познал мужчины или женщины.

Рассердившись на собственное смущение, Алера заставила себя положить руки на стол. Но посмотреть на Анаэн отчего-то было сложно, потому она стала глядеть в окно.

– Поэтому дедушка и Дорал могут просто смириться с нашей бестолковостью: теперь мы точно состаримся все вместе и не будем рожать никаких общинно-полезных детей. Нам без Миров не хочется… как-то.

Анаэн тоже молчала какое-то время, потом ворчливо заметила:

– И теперь тебе кажется, что вы связаны ещё прочнее, а тебя никто-никто не понимает так, как друзья, да? И что это ваше общее решение не должно оставлять места для других людей рядом с вами и никогда не должно разлучать вас даже на несколько дней.

Алера помотала головой: ничего подобного, дескать. Вышло неубедительно.

– Дорогие тебе люди рядом – это всегда очень важно, но есть кое-что поважнее. – Эльфийка положила руки на стол, внимательно посмотрела на них, медленно пошевелила пальцами. Пальцы были тонкие, с годами чуточку искривившиеся. – Да. В жизни любого человека, сколь бы он ни был открыт другим людям или же закрыт перед ними, у всех есть желание быть кому-то нужным – этого все хотят, поверь мне, даже сухари, подобные Элаю. Каждый должен знать, что он не один в целом мире, ему есть кому довериться, с кем поделиться, у кого совета спросить… даже если думаешь, что ничего ты не спрашиваешь и сам разберёшься во всем. Да и о ком заботиться – тоже.

Алера покосилась на эльфийку, но та на нее не глядела.

– И каждый время от времени остается один или же ощущает себя одиноким. Иногда кажется, словно мир выгорел, опустел, что это бесповоротно и навсегда.

Алера подумала, что, пожалуй, сей вздох она все-таки швырнёт таз в стену. Когда Анаэн заговорила, обида на друзей вскипела в Алере с новой силой.

– Но именно такие дни пустоты и одиночества – самые важные в жизни человека. Даже когда у него есть очень близкие люди, нет, – особенно когда такие люди есть! Только тогда ты понимаешь, что не слова и не действия других определяют твою жизнь и даже не твои собственные. А только лишь то, как ты воспринимаешь все вокруг. Твои мысли, слова, чаяния и поступки – они идут от этих восприятий и более ни от чего, это из них мы вяжем действительность вокруг себя, как паучки – свои паутинки. У каждого из нас – своя паутинка, и самое важное – оно в тебе. Это важно не только для тебя, это определяет и другое – кто ты для близких людей. И если ты попробуешь подняться над той бурей, что ревёт внутри тебя, то увидишь мир вокруг немного иным и поймешь о нем действительно важные вещи и вслед за этим станешь чуточку спокойней и мудрее.

Алера поднялась, пригладила волосы, заставляя себя двигаться медленно. Ей казалось, что одно резкое движение – и внутри неё сорвется та хлипкая преграда, которая мешает заорать в голос.

– Ты права, наверное, Анаэн. Просто я не хочу быть спокойней и мудрее. И я не хочу, чтобы было правильно. Я хочу, чтобы было хорошо. Не убеждать себя в этом, не заставлять себя поверить, а просто знать. И мне плевать, насколько это возвышенно и разумно.

Анаэн поджала губы.

– Пожалуй, больше толку было бы искупать тебя в успокойных травках, чем затевать сложные беседы.

– Быть может. Еще я хотела сказать тебе «Спасибо», но теперь почти передумала.

– Ах вот как! Значит, тебе все-таки стало легче? Хотя бы чуточку?

– Нет. Но все равно спасибо.

***

Шисенна грохнула на стол стопку мисок, которые как раз закончила ополаскивать, вытерла мокрые руки и уселась на лавку, сложив локти на столешницу. Глаза у нее были красными, лицо бледным.

Алера сочувственно засопела.

– Не могу, – всхлипнула Шисенна. – Не мо-гу! Она мне сегодня заявила, что раз у меня ни семьи нет, ни детей, то я должна сидеть с ней рядом целыми днями. Нет, ты представляешь?

Алера кивнула. Что ж тут не представлять-то.

– И ворчала еще, что спешу я вечно. Спешу, ха-ха! Да я по полдня у нее просиживаю! Мало ей! – эльфийка шмыгнула носом. – Сегодня приводила ей дом в порядок перед зимой, потолок обметала… ну и грохнулась с лавки. Видишь, нога опухла? Это я еще мазь из златочника накладывала под повязку. Так Наня еще и накричала на меня, дескать, грохнулась, потому как торопилась обмести поскорей, сама виновата… Нет сил моих!

Алера вздохнула, перекладывая так и сяк вымытые ложки на столе.

Она с самого детства знала бабу Наню, помнила ее еще радушной, привечающей деревенскую детвору пирогами и с удовольствием принимающей помощь по уходу за скромным хозяйством. Самой-то уже не облазить потаенные местечки на участке, чтоб собрать яички, снесенные курами сегодня. А дети легко шныряли под крыльцо, шуровали под насестами и доставали яйца даже из будки огромадины Айды – будку Наня называла «кублом» и не давала убирать со двора, хотя душа Айды уже давным-давно отошла на неведомые дороги, куда отлетают все собачьи души. А память об огромной лохматой зверюге в детских умах осталась навсегда.

Тогда у Нани в доме всегда пахло дрожжевым тестом и тыквой, а иногда – ягодами или свежим молоком.

Грустно и странно было понимать, что вот эта самая бабка, любимица деревенской детворы, с годами превратилась в обычную ворчуху и даже еще хуже.

– Как жаль, что некому вразумить ее, – вздохнула Алера. – Ну хоть капельку. Чтоб немножечко спокойней и добрей стала. Она ведь в самом деле не злая, ты верно говорила, просто характер к старости у неё испортился, и еще скучно ей. И страшно, наверное. Вот она и пьет кровь из тех, кто рядом. И некому её осадить, потому что все или разбежались от нее, или боятся. А даже если бы кто и сказал – она ж ведь не послушает.

– Не послушает. Кого она слушала вообще когда-либо? Даже муж у нее по нитке ходил!

– Тетку свою слушала, наверное. Портретик угольный у нее висел на стене, я помню, и рассказывала она про нее много, что тетка ей как мать была, что вырастила её и какое-то такое.

– Да, портретик и теперь висит, – рассеянно подтвердила Шисенна и, морщась, принялась растирать опухшую ногу. – А что у тебя глаза так загорелись, Алечка?

***

Алера прокралась в дом на рассвете.

Гудели ноги: набегалась по селу в потемках. Ныла поясница: насиделась, скрючившись, за общинным колодцем, пока этот бдыщев пьяница-пекарь, неожиданно вывалившийся из дома вдовы Марянки, дополз наконец до своей избы. И еще было холодно: полотняная накидка, конечно, плотная, но на голое тело, да по осенней ночи…

К тому же пришлось вылить на себя ведро воды из бочки у дома: очень уж чумазой стала Алера от всей этой уличной грязи, поленничных щепок и паутины, просто чувствовала, как облепили ее пыль и мелкий мусор. А водичка в бочке, простоявшей полночи во дворе, оказалась почти ледяной.

Уставшая, замерзшая, кое-как обтершая воду той же накидкой, Алера осторожно заползала на второй этаж по лестнице, каждая ступень которой, словно менестрель, начинала исполнять свою мелодию, стоило ее коснуться. Медленно поставить ногу на ступеньку, медленно перенести на нее вес, вздрогнуть от шороха, поставить ногу на следующую ступеньку и так подниматься бесконечно долго, околевая в мокрой накидке на голое тело. Мечтать о том, чтобы поскорей добраться до постели, нырнуть под одеяло и проспать до полудня. Отличное завершение дня!

В первый раз Алера порадовалась, что Истри перебрался в каморку: от хатника было бы не укрыться теперь, если бы он остался на своем прежнем месте, в кухне!

Алера уже кралась по коридору второго этажа, когда из комнаты Орима и Анаэн донесся стук и шорох.

Она замерла, вжавшись спиной в дверь комнаты Элая. Что сказать деду или тетушке, если те вдруг появятся в коридоре и увидят ее, мокрую, бледную, встрепанную и в целом выглядящую так, словно… ну, словно прикидывалась призраком?

Какое-то время было тихо, потом раздались шаги, и Алера нырнула в комнату Элая, притворила дверь, сползла вдоль нее, обхватила руками колени и застучала зубами. Ну точно, насморка не миновать.

Она прислушивалась, ожидая скрипа, шагов, голосов, но в коридоре было тихо: то ли Анаэн спустилась вниз, то ли вернулась в постель, то ли вообще почудился ей этот шорох и эти шаги. Выйти? Или не выйти? Наверное, всё это послышалось-таки от усталости и страха быть пойманной: кому бы пришло бы в голову ходить по коридору среди ночи?

– Ты что там клыками клацаешь?

Алера отшатнулась и приложилась об дверь затылком.

– Элай! Вы вернулись?

– Если сама видишь – на кой спрашиваешь? – Эльф сел в постели, потер лицо, пригляделся к Алере, едва различимой в ночной серости. – Ты что такое устроила? Что это за тряпка на тебе? Трясешься чего?

– Холодно.

Элай цокнул языком, похлопал ладонью по кровати, и Алера ужом прошмыгнула в теплую постель, по дороге скинув с плеч накидку. Завернулась в одеяло, прижалась к Элаю, млея одновременно от тепла и оттого, что друзья вернулись домой, и все теперь снова пойдет как прежде… По крайней мере, до следующего их отъезда.

Эльф обхватил Алеру за плечи, хмыкнул, ущипнул за бок, и она очень вовремя сообразила, что кроме несчастной накидки, валяющейся теперь на полу, на ней ничего не было, когда она вваливалась в комнату.

Элай тоже на одетого не походил. Нигде.

Алера, затаив дыхание, быстренько прикидывала, как бы половчее теперь вылететь из-под одеяла с истошным визгом, по которому всем вокруг станет понятно: она прыгнула в постель к эльфу в первозданной красе исключительно в силу врожденного скудоумия, а вовсе не нарочно. Совершенно растерянная, несколько вздохов она просто хлопала глазами в темноту, а потом визжать и бежать стало уже как-то глупо.

– Ну, допустим, – смирился с ситуацией Элай и ущипнул Алеру за бок еще раз. – Так почему ты в таком виде в такое время бродишь по дому, как призрак в… холстине?

– Потому что я и есть призрак, – помявшись, призналась она.

– Я вот возьму и ущипну тебя за что-нибудь почувствительнее бока, – пообещал эльф. – Исключительно для проверки сего.

Алера поерзала, устраиваясь в теплом одеяльно-эльфском коконе. Элай сглотнул.

– Все дело в том… – начала девушка.

Когда она закончила рассказ, эльф трясся от смеха, а сама Алера ощущала себя полной дурой.

– Аль, ну зачем так-то, – аж всхлипывал Элай. – Баба Наня ж могла перепугаться до смерти, окочуриться от сердечного припадка, ты хоть думала про это? О-ох, беда с тобой! Хы-ы… Или не испугаться, а запустить призраку скалкой в лоб, а-ха-ха! Или визг поднять, все соседи бы сбежалась… Уф. Ты думаешь, она послушается призрака-то?

Алера не ответила. Затея перестала казаться ей удачной задолго до возвращения домой, а теперь она чувствовала себя еще ужасно глупо и впервые всерьез подумала, что будет, если кто-нибудь об этом узнает.

– Слушай, Аль, а если она догадается? – эхом повторил её мысли Элай – Представляешь, какой вой поднимет на всю Лирму? Ох, печальной ты будешь… Ты почему без одежды?

– Накидка за нее цеплялась, не по-призрачному выглядело!

– Ну так сложила б свои вещи где-нибудь во дворе!

– Не подумала.

– А ты вообще не думала, – усмехнулся эльф, повернул голову, уставился на Алеру. – С тобой всё время так, если вобьешь себе что-нибудь в голову.

Алере показалось, что ее куда-то бултыхнуло с разбега. Элая плохо было видно в темноте, но по блеску глаз было ясно, как день, что взгляд у него наглый и еще насмешливый, и еще пытливый, и теплый, и какой-то еще, она не поняла.

Алера хотела что-то сказать, но слова сделались звоном ушах и улетели, а голова осталась совсем пустой, звонкой и легкой.

И одеяло вдруг сделалось таким жарким, что нагрело весь дом, и от жара в доме закончился воздух.

Почему же вдруг стало так жарко, что не хватает воздуха, ведь совсем недавно она только что не тряслась от холода, прижимаясь к Элаю?

Алера потянулась к нему, а он подался навстречу, и потом оба вообще забыли, что нужно дышать.

На три вздоха. Потом эльф решительно отстранился, перевел дух и дернул её за ухо.

– Спи, – проворчал он. – Призрак в холстине.

– Элай.

– Что?

– Не уходи.

– Да куда я денусь, – буркнул эльф и взъерошил ей волосы.

***

– Тайоллэ йолэнно, арант’айо к’ерта к’ятта, – старательно шевелил губами Тахар и бросал в котелок нашинкованные листья.

В Эллор осень приходила позже чем в Лирму, а настоящей зимы там не бывало вообще, потому что забота духов предков и оставшиеся от них реликвии накрывали край исконцев невидимым куполом. Там, в окрестностях деревни с непроизносимым названием, Тахар сумел отыскать сабельник, по всему Ортаю отцветавший после летнего излома.

Кто ж знал, что книгу Дефары нужно было изучать с конца!

Самым простым с виду способом преодолеть мирские горы было парение – поначалу казалось именно так.

Однако быстро выяснилось, что казалось это одному Тахару: Алера и Элай наотрез отказались перемещаться таким образом через высоченные горные вершины, особенно учитывая, что парение без членовредительства удалось Тахару один раз в жизни. Кроме того, запоздало сообразил сам маг, поднять в воздух самого себя он бы точно не смог, потому этот способ решительно не подходил.

Попытки взобраться на вершины при помощи веревок и крюков предпринимать не стали: дети равнинного Ортая плохо представляли себе восхождение на гору, а мирские горы – они до того крутые, что влезть по ним сумел бы, наверное, только горный козел (тут Алера задумчиво смотрела на Элая).

– Ваийо хэле, сойо, солло, соот. К’он суул’э, суулхэ.

Вязь в книге наполовину стерлась, чуждая речь читалась с трудом. Не дай Божиня ошибиться! Кто знает, что тогда получится? Верно, в самом светлом случае – ничего… Зелье булькало зелеными пузырями, они лопались, котелок покрывался вонючими потеками чего-то пористого, словно варево было не на травах, а на болотной жиже.

Продолбить тоннель сквозь каменную толщу предлагал разве что Элай в качестве шутки. По крайней мере, друзьям хотелось надеяться, что он шутит.

Так оно и шло: никак. Хороших придумок не появлялось, но все понимали: надежда лишь на Тахара. Либо он сообразит, что тут можно наколдовать, либо через горы не перебраться. Что можно наколдовать в такой ситуации – Тахар не представлял.

Не применять же к друзьям «рогатку», опробованную на кикиморе из Пизлыкского леса!

– К’он-к’яттахэа. К’он-айхомэлларо! – с чувством закончил Тахар. Высунул язык и подвигал им туда-сюда, уверяясь, что тот не связан узлом.

Зелье пыхнуло золотистым и успокоилось.

– Ну, – прошептал Тахар, – если я ухитрился не напортить, всё правильно прочитать и даже не сбиться со счёта при помешивании… А также если это была достаточно безопасная идея – варить зелье по книге тётки с рогами из запорталья… Да, что может пойти не так? По-моему, всё это очень разумно и безопасно, и теперь у нас есть все шансы пройти через горы!

Глава 3

Отчего-то самый вероятный поворот событий не пришёл Алере в голову вчера днем.

– И она требует, что я к себе ее жить забирала, ты понимаешь? Либо так, либо чтоб у нее ночевать оставалась. Боится она, мол, одна ночами. Теперь.

– Гм, – смутилась Алера.

– Нет, я поверить не могу, я просто не могу поверить, что ты меня на такую пакость сумела подбить! – звонко сокрушалась Шисенна. – Чтоб я, взрослая эльфийка из хорошей семьи, согласилась в такой затее участвовать? Да бдыщевы козни мне разум помутили, не иначе!

– То бдыщи нагадили тебе прямо в голову, – огрызнулась Алера.

Вину-то свою она полностью сознавала и, вопи Шисенна не так увлеченно – Алера бы сгрызла себя поедом, но перед лицом яростных обвинений пополам с нежеланием эльфийки разделить ответственность…

Понять ее, конечно, можно: если правда выплывет – получит Шисенна на орехи по полной. Алера-то что, ей интереса бабку пугать не было никакого, кроме обычного баловства, а у эльфийки интерес как раз был, причем самый что ни на есть шкурный.

– Теть Шисенна, теть Шисенна!

В дом ворвался давешний паренек. Вдобавок к царапине на щеке сегодня у него появилась еще одна, на шее. – Там бабка Наня соседей скликала!

Эльфийка протяжно вздохнула.

– И говорила, что ночью являлась к ней тетка ее покойная и велела добрее с людьми быть, не изводить попусту, так она ночью спервоначалу испугалась и поверила…

Шисенна скрипела зубами.

– …а потом решила, что то происки демонов, потому как баба Наня и так добра без меры, даже ни от кого не требует огород ей засадить, перебивается чем Божиня послала!

Алера фыркнула, потому как слала Божиня бабке безостановочно: одиноких стариков в Ортае принято дохаживать со всем почетом. Всего соседи притащат, от молочка до пряников медовых. Чего не принесут – на то Хобур монеток даст из общинной мошны, несмотря ни на каких наследников: кормить-то бабку те не станут, и оно понятно, самим не всегда хватает. Кто способен лишний рот содержать, тот к нему в прислуги не идет.

– Ну а потом, – паренек чуть было не захлебнулся от переполнявших его чувств, – взяла да померла!

Шисенна замерла. Алера зажала рот ладонью, чуть было не вскрикнув: «Хорошо, что не ночью при виде призрака!» и немедленно устыдилась этой мысли.

– Так Хобур велел тебя позвать, как ты есть бабы Нани названая родственница, чтоб передать тебе дом и надел перед тем, как баба Наня на погост отправится! Чтобы, сталбыть, душа ее ушла спокойной, как полагается, что присмотрено будет хозяйство и не придет в затупение… застарение… загрубение?

– Запустение, – подсказала Алера.

Мальчишка поглядел на нее пустыми глазами и вновь повернулся к эльфийке.

– В общем, ты, теть Шисенн, иди к бабке, а то там Катия уже начинает приговаривать, дескать, не должно тебе участок отдавать, раз нет тебя в опустевшем доме Нани в сей важный вздох.

Эльфийка стояла посреди комнаты ни жива ни мертва, комкая поясок платьица.

– Шисенна, – окликнула Алера. – Шисенна?

Та вздрогнула, словно бы очнувшись, со свистом втянула воздух, медленно оправила складки на одежде, выскочила из дома и, сильно припадая на подвернутую ногу, потрусила по улице.

***

С легкой руки и длинного языка бабы Катии слух о покойнице-тетке, являвшейся бабе Нане незадолго до смерти, разнесся по всей Лирме.

– Вона как, – шептались бабки-ворчухи. – Предупреждать приходила, стало быть. Любила Наню тетка, что уж. И, значится, пришла проститься на сем свете до того, как душеньки встретятся у Божини под порогом…

Алера от таких слов кривилась. Элай покусывал губы, разъезжающиеся в направлении ушей, изо всех сил старался сохранять скорбно-уважительное выражение лица, приличествующее перед ликом смерти. Тахар вообще почти обращал внимания на происходящее, чуть ли не вздохи считая до того, как обряд погребения завершится, и можно будет умчаться в какой-нибудь Мир опробовать сваренное зелье.

Ну вот честное слово, баба Наня будто нарочно померла в самый неподходящий для этого день! Её, как положено, отвезли на ночь в божемольню, а трое друзей помогали эльфийке приводить в порядок дом, как принято перед похоронами; погребение было намечено к полудню следующего дня. Конечно, друзьям вовсе не обязательно было заниматься всей этой вознёй, убирать дом, помогать с готовкой, идти на погост. Но ведь не бросишь Шисенну в такое время! Зелье-то можно опробовать хоть через несколько дней, хоть через год, просто как же пятки свербят теперь, когда нашелся способ!

Шисенна еще не вполне сообразила, что случилось, а ворчухи вовсю точили об нее клыки: дескать, всего-то полмесяца за бабкой ходила, а вот на тебе: получила дом и надел. А мы-то, значит, всю жизнь рядом прожили, десять лет Нане молоко носили крынками, и даже паршивой полоски земли нам не даст никто.

Шептались тихонько, стараясь, чтоб посторонние не слышали. А то Хобур был живо помянул о бескорыстии, уважении к старикам и сомнительности перевода молочных вливаний в земельные. Но до Шисенны шепотки долетали и радости не добавляли. К тому же она терзалась чувством вины за «призрачное» представление. Иди знай, не оно ли стало последним потрясением, которое еще могло перенести старенькое сердце Нани! Может, прожила бы еще пять лет, если б не «явление» тетки! Ну, или год. А с другой стороны…

За год такой жизни Шисенна точно бы Божине душу отдала, так что, может быть, оно и неплохо вышло-то…

Словом, чувства были сложными. Шисенна жалась к Алере, словно разделяя с ней сомнения и вину. Алера тоже ходила пришибленной и в свою очередь жалась к друзьям.

Как-то между делом шла подготовка к похоронам и поминкам. Руки делали все, что требовалось, но голова этого как бы и не замечала, была занята другими мыслями. У каждого было их много и разных.

На погост, как обычно, самые заядлые ворчухи выдвигаться не собирались. Оставались дома, отговаривались кто чем: чрезмерная впечатлительность, прострел в спине, боль в ноге, замоченная стирка – что угодно могло сгодиться.

– Самих, небось, лет по двадцать уже ждут не дождутся на погосте, – ворчала Алера, исступленно вымешивая тесто на поминальные пирожки. – Вот и боятся подходить к нему, прикрываются слабым здоровьем. Если б на самом деле они от волнения мерли на похоронах – это ж как удобно было бы! Одну бабку понесли хоронить – пяток других сразу там же прикопали, не возвращаясь!

– Ты что, рехнулась? – Элай выхватил из печи горшок с тушеной капустой, с грохотом поставил его на пол. – Как их прикапывать без ночных молебств?

Алера засопела и снова с яростью набросилась на тесто.

– Да, как же душа? – поднял брови Тахар. Он ловко шинковал лук огромным ножом. – Если человека похоронить сразу, у души ведь не будет времени на просветление, она не достигнет порога Божини, потеряется в Великом Нигде...

– Ой, да хватит уже! – вяло отмахнулась Алера.

После возвращения из Тамбо она долго донимала жреца по поводу разных обрядов погребения в Ортае и в Эллоре, времени отлетания душ и их направления, а жрец поначалу давал ответы уверенно и многословно, но потом, пойманный на противоречиях, смешался и рассердился. Из-за этого у Алеры весьма пошатнулась и без того не Божиня весть какая сильная вера в правильное толкование Преданий жрецами. От этого сделалось неуютно и жутковато, словно между ней, Алерой, и огромной вечностью не осталось совсем ничего понятного. В конце концов она решила считать, что душа все равно полетит к Божине и прекрасно найдет туда дорогу безо всяких жрецов, а все прочее – их собственные глупые придумки, распространяемые лишь для того, чтобы утвердить всех вокруг в мысли о своей значимости. Не зря же повсюду распространены только следоуказательные тексты Преданий, а списки с исходных – попробуй отыщи!

Тахар ссыпал нарубленный лук в миску и прислушался к происходящему во дворе. За дверями шуршало, волновалось, перекрикивалось, но бабу Наню еще не принесли из божемольни на подворье, с которого должен был начинаться последний путь, на погост.

Маг швырнул нож в таз с грязной посудой и вытер руки первой подвернувшейся тряпицей. Когда вся эта возня наконец закончится? Когда можно будет остаться с друзьями втроем, когда грудь перестанет сдавливать это неуместное раздражение, на котором он все чаще ловил себя в последнее время?

Тахару было бы проще перегрызть собственное горло, чем признать, что злится он именно из-за друзей и на них же. С тех пор как Алера и Элай поселились под одной крышей, он чувствовал себя так, словно его вдруг скинули с обоза и оставили на краю дороги дожидаться попутной телеги. Несмотря на то, что съехались-то друзья просто по воле обстоятельств, и несмотря на то, что Тахар сам же отказался от мысли присоединиться к ним. И на то, что понимал: оба остаются его друзьями по-прежнему, ничего не изменилось – в самом деле ничего. Ни между ними тремя, ни между Алерой и Элаем, насколько Тахар мог судить.

Разве что сегодня они оба какие-то чудные… Алера то и дело краснеет, а Элай непривычно задумчив, то и дело улыбается своим мыслям, и улыбка эта – ненормально светлая и теплая. С ума посходили, ну точно!

А что будет зимой, когда они станут проводить вместе меньше времени? Так было всегда, но одно дело – привычно нахохлиться в своем пустом доме, а другое – знать, что друзья сей вздох где-то рядом друг с другом – но не рядом с тобой.

Может, стоило плюнуть на все эти удобства и неудобства да тоже переехать к Ориму, в конце-то концов? Или настоять, чтобы Алера и Элай перебрались к нему? Впрочем, теперь-то что. Обоз уехал, оставив Тахара на обочине – ну, точнее, он сам отказался ехать с обозом.

Вот и дурень, что тут скажешь.

Во дворе зашумело, загомонило, заскрипели ворота: бабу Наню наконец принесли на подворье. Из комнаты выскочила Шисенна, на ходу завязывающая волосы в узел и пытающаяся удержать на ногах сандалии. Те отчего-то все спадали.

В двери заколотили, и эльфийка заметалась еще отчаянней. По обычаю названый наследник должен был произнести ритуальные фразы: дескать, добро, оставленное на этом свете почившим, переходит в надежные руки, в которых будет должным образом присмотрено. Но одна мысль о всеобщем внимании приводила Шисенну в ужас, она и так уже наслушалась гадостей в свой адрес за минувший день.

В обычное время она не боялась ворчух и не терялась перед ними, но в этот раз, чуя за собой вину, цепенела до оторопи, и ведь вокруг гроба собрались все ядовитые старухи до единой, сколько есть их в Лирме. И хромые, и кривые, и больные, и такие, которых хоть рядом с Наней клади да тащи на погост. И все, конечно, перешептываются недобро, поджидают появления Шисенны на подворье, словно подачи печёного поросенка за праздничным столом.

И эльфийка вдруг осознала, что не может вспомнить положенные фразы, которые повторяла все утро. Все мысли кувырком.

Алера обхватила побелевшую Шисенну за плечи и потащила во двор. Та шла, не сопротивлялась, но ноги переставляла так, будто они были не из костей и плоти, а из крученых тряпочек сделаны. Тахар и Элай с кислыми лицами двинулись следом.

Подворье оказалось заполнено людьми до самого забора, а за ним тоже гомонило и гудело – проводить Наню на погост и впрямь собралась чуть ли не вся Лирма. Почетные места вокруг гроба, конечно, занимали бабки-ворчухи во главе со смурной, поджимающей губы Катией.

Шисенна остановилась перед закрытым гробом, стиснула ладонь Алеры, облизала пересохшие губы, открыла и закрыла рот. Бабки с готовностью заворчали, запереглядывались, переступая с ноги на ногу. У эльфийки все поплыло перед глазами, и она начала крениться набок, но Алера тут же пнула ее в подвернутую давеча лодыжку, коротко и сильно. Руки, впрочем, не отняла.

От боли Шисенна разозлилась, зашипела, сердито зыркнула на старух, и некоторые даже отвели взгляд. Катия скрестила руки на груди. Ритуальных слов Шисенна так и не вспомнила, стояла и молчала, и поселяне, прекратив перешептываться, оборачивались к эльфийке, выжидательно поднимали брови, молчаливо спрашивая: может, уже скажешь что положено, да понесем бабку на погост, или ты хочешь еще постоять?

– К порогу Божини провожая тебя, – процедила Алера сквозь стиснутые зубы.

Шисенна вздрогнула, снова сжала пальцы подруги, расправила плечи.

– К порогу Божини провожая тебя, – послушно повторила она, и дальше слова стали всплывать в памяти сами собой, как нанизанные на нитку бусины: – принимаю во владение тобой нажитое, чтобы сохранить его и уберечь…

Почувствовав на себе чей-то взгляд, Алера подняла голову и встретилась глазами с Верреном, который стоял у самой ограды.

После возвращения из Тамбо Алере не доводилось ни сталкиваться с кем-либо из его шайки, ни слышать чего-либо о них. Разве что… Да-а, точно, Шисенна говорила, что семья Веррена была одной из первых названых родичей Нани. Небось, теперь они на всем теле себе волосы повыдергали от досады!

Ох не повезло дуралею, что тут скажешь: сначала Алера ему горло перерезала за порталом, потом Хобуру стало известно про делишки Верреновой шайки, и все лишились амулетов для перехода в Миры, а теперь ещё Алера стоит рядом с Шисенной, которая получила то, на что рассчитывала Верренова семья.

Есть от чего прийти в исступление.

Глаза у Веррена и впрямь были бешеные, но можно бы было отчасти понять его, лишь подивившись избыточности таких сильных чувств, если б он смотрел на Шисенну, а не на Алеру. Во взгляде его не было ни досады, ни разочарования – ненависть, яростная, незамутненная, трепещущая.

С некоторым удивлением, словно нечто очень давнее, почти былинное, Алера вспомнила лесной Мир, гудение пчел и ползучие растения на тропах, троих парней у портала. «Выворачивай котомку!» и слепящее солнце, и брызги крови на траве. «А на что вы рассчитывали?» и ярость Хобура, и отнятые у всех троих амулеты для перехода, их позорище на весь поселок. Алеру долго бы возносили до небес после этой истории, если б на следующий день они не уехали в Эллор с «прахом» Раня. За время их поездки восторги поселян утихли. Ярость Веррена – определенно нет. Наверное, ему до сих пор в липких кошмарах приходит тот день.

«Ну надо же, как тебя зацепило, – с удовольствием отметила Алера. – Так тебе и надо, тварюшка гнусная, будешь знать, как затевать грабежи на больших дорогах, ну или на малых, будешь знать, что на силу отыщется другая сила. Твоя вина, бестолочь, как ни крути, твоя. Злишься на меня, что получил отлуп, что попался? Ну злись, злись, смешной дуралей».

От взгляда Веррена делалось не смешно, а зябко, под лопатками щекотали мурашки. Веррен не забыл, он не успокоился, а, кажется, еще больше разозлился за минувшие месяцы. Значит, он не упустит случая поквитаться. Значит, нужно быть настороже и не ходить по поселку без оружия, нравится это там кому-нибудь или нет. А еще лучше – не ходить одной. Прав был тогда Элай, да она сразу поняла, что он прав, но история с Верреном и его дружками основательно подзабылась после путешествия по Ортаю.

Глупо было думать, что Веррен тоже забыл.

Почему-то после поездки в Тамбо Алере странно было сознавать, что она перерезала кому-то горло. Пусть и за порталом, где нельзя умереть. Может быть потому, что теперь она знала, что это такое: когда клинок у твоего горла и чувство беспомощности перед тем, кто его держит.

Отгоняя это мурашечное воспоминание и отвечая на полный ненависти взгляд Веррена, Алера хмыкнула и согнула руку в понятном жесте. Тахар ткнул подругу в спину: имей совесть, над гробом стоишь! Веррен прищурился, глаз не опустил, продолжал буравить девушку взглядом, который ясно говорил: мое время придет, и я тебе все припомню, не сомневайся!

Шисенна, словно с пергамента читая, без запинки договорила ритуальные фразы, и крепкие молодые парни, оттеснив ворчух, подняли гроб на плечи. Процессия под предводительством Хобура медленно потекла за ворота.

***

– Я ведь теперь… Да я горы свернуть могу! – Шисенна, прижимая пальцы к щекам, покачивалась на лавке, все еще не верящая, что стала хозяйкой собственного дома. – Чем хочу землю засажу! Какую угодно животину заведу!

– Грифона купи, – пропыхтела Алера. Она лежала животом на столе и дергала окошко в попытках распахнуть створки. Те на все усилия плевать хотели, считая, что раз их не открывали последний десяток лет, то и нужды подобной быть не может.

– На кой хвост мне грифон? – вытаращилась Шисенна. – Корову куплю! Подзаработаю вот денег только… И куплю!

– И саженцев, – буркнула Алера и оставила наконец окно в покое. – И заплатить кому, чтоб землю распахали по весне. Да и зиму прожить еще надо, а потом следующую, а потом опять. По-моему, тебе еще долго не до коровы будет.

– Скоплю, – беспечно махнула рукой эльфийка. – Пусть и не сразу, пусть через три года, пять. Заведу курей вначале, конечно, вот сразу по весне. И уток еще, они пуховые и возиться почти не надо. И собаку, чтоб дом охраняла, и кошку, чтоб мурлычила мне и мышей гоняла. А потом корову. Ну или козу, тоже хорошо.

Алера потерла переносицу, не ответила. Шисенна плескалась в своем новом независимом качестве, словно дите в летней запруде. Да и пускай. Ответы ей все равно без надобности, просто слушатель нужен: с ним слова будто становятся уже наполовину свершениями.

Эльфийке предстояло провести первую ночь в теперь уже окончательно своем доме. Шисенна все никак не могла этого осознать, а сна у нее не было ни в одном глазу, несмотря на позднее время и проведенный в суматохе день.

– Я ведь даже замуж теперь могу выйти! – ошеломлённо выдохнула эльфийка.

– Я думала, ты только что оттуда пришла.

– Ах, это. – Шисенна вздернула нос. – Про это я уже забыла.

Алера улыбнулась.

– Ты не понимаешь, Алечка, да? Я когда замуж шла, у меня глаза не горели! Мне безразлично было, за него выходить или за другого, лишь бы был надежный, серьезный, да человек хороший!

– Так вроде правильно все.

– А вот нет! Неправильно! Прошел десяток лет, пролетел: вроде бы все было, а все же – нет, чего-то не было! Да и с хорошей надежностью оказалось так себе, видишь – выставил меня, просто выставил, у-у, скотина безрогая, даже жаль, что безрогая!

– Я что-то не видела таких людей, которые через десять лет смотрят друг на друга горящими глазами. Так какая разница, горели они в самом начале или нет?

Эльфийка хлопнула ладонью по столу.

– Ну вот я и не смотрела. Что хорошего получилось? Ничегошеньки! Детей не родила, ха! Я-то не родила, так ведь и он не родил! Что же сам себя из дому не выгнал?

Алера только рукой махнула.

– А вот теперь! – воодушевленно продолжала Шисенна. – Теперь-то я смогу выбирать по сердцу. Или не выбирать вовсе, просто жить своим домом. Сама себе хозяйка. Ох, Алечка, ты б знала, как я счастлива теперь! Никогда, никогда у меня не было своего дома… И вот он… И хозяйство, и подворье, и никто мне не указ, сама буду всему хозяйка! Из какого колодца воду носить, в какой бок полы мести, чем огород засадить… Ох, да что там, все сама решать буду!

– А на плетне будут в три ряда висеть ворчухи и решать, правильно ли ты метешь, сажаешь и воду носишь.

– Да им быстро надоест, точно тебе говорю, – без всякой, впрочем, уверенности, пробормотала Шисенна.

– Напомню тебе про эти слова ближе к лету, вместе посмеемся, – Алера зевнула и поднялась. – Пойду я домой. Вымоталась – сил нет, ног не чую. Ждать тебя завтра?

– Непременно, – рассеянно кивнула эльфийка. – Анаэн соления закончить собиралась, займемся с утра.

Алера уже была у двери, когда Шисенна ее окликнула:

– Как думаешь, есть вообще в мире такой способ, чтоб отвадить сплетниц от двора?

– Один точно есть! Когда будешь заводить собаку – выбирай какую покрупнее и не сажай ее на привязь, чтоб до забора допрыгивала. Авось и сожрет ворчуху-другую.

***

По ночной улице Алера шла медленно, невидящим взглядом уставившись себе под ноги. В голове продолжали вертеться десятки мыслей, и было непонятно, что с ними делать. Прохладная, зябкая ночь пахла сыростью и противной осенней безнадежностью.

Вот только что собиралась не ходить в одиночестве и безоружной, а теперь что делает?

Но улица была тихой, пустой, сонной. Совершенно безопасной.

С тех пор, как друзья стали ездить вдвоем в Эллор, Алера все пыталась понять, отчего ей так неуютно в их отсутствие, если, права же Анаэн, ничего дурного не происходит. Ну, уехали на несколько дней, что тут страшного? Что такое несколько дней, если знаешь человека почти полжизни? Ведь раньше, еще при Ране, эльфы ездили в Эллор хоть не так часто, но на более долгий срок. Тогда Алера, конечно, тоже скучала, но с ней оставался Тахар – самый близкий из всех троих.

То-то и оно, что всегда с ней рядом обязательно был кто-нибудь из друзей, если не все разом. А теперь, когда Рань ушёл жить свою жизнь, а Тахар уезжает вместе с Элаем, с Алерой не остается никого.

В отсутствие друзей казалось, что теперь их не будет рядом никогда.

«Кажется, я просто не умею жить без них. И это очень даже плохо, потому как они-то могут жить без меня. В Эллоре, к примеру».

Алера пнула подвернувшийся ком земли. При мысли об Эллоре ей хотелось ругаться, топать ногами и крушить что-нибудь такое, что ломается красиво и громко.

Она остановилась, обнаружив себя перед домом Тахара. Окошки были темными, но друг, наверное, закрыл на ночь ставни, он ложится очень поздно. Зайти или не зайти?

Она ведь уже очень давно не разговаривала с Тахаром – так, как привыкла за все эти годы. Уже и не помнила, когда в последний раз приходила к нему посидеть на шкуре у камина и поговорить – просто так, ни о чем и обо всем. То есть, конечно, и приходила, и сидела, и говорила, но всегда они собирались втроем, всегда рядом был Элай, а одно лишь его присутствие напрочь убивало вероятность задушевной беседы. И Алера, оказывается, смертельно соскучилась по этим неспешным беседам с другом, по возможности обсудить происходящее, поспорить над чем-нибудь, взять любую мелочь да повертеть ее так и эдак, строя догадки и предположения, развивая дурацкие идеи, уносясь в рассуждениях неведомо куда.

Она просунула руку между досок забора, нашарила крюк и открыла калитку. Прошла по двору, уже протянула руку, чтобы поколотить в двери, но та сама метнулась навстречу, открываясь, и едва не ударила её по пальцам.

В проеме показались Тахар и Уния, дочь местного гончара.

Она была хорошенькая, светловолосая, обычно улыбчивая и приветливая, но при виде Алеры с её круглого личика смело всякое подобие приязни. Веснушчатое лицо, вообще-то, довольно милое, приобрело такой вид, словно его обладательницу долго и против воли кормили чем-то кислым.

Алера ошарашенно хлопала ресницами: вот чего она не ожидала никак – так это увидеть, как из дома друга в ночь-полночь выходит девица в легкомысленном воздушном платьице! Это же почти ночная рубашка! Разве в таком виде ходят по ночам в дом к Тахару, сердито подумала Алера и тут же ответила себе: я – не хожу!

Уния, явно делая над собой усилие, пискнула что-то среднее между «Доброй ночи» и «На кой хвост ты здесь взялась» и растворилась в темноте, одарив Алеру взъерошенным взглядом.

Тахар невозмутимо чмокнул подругу в щеку и посторонился, приглашая в дом.

Алера никак не могла собрать в кучу слова, чтобы задать вопрос: успела подняться наверх, привычно усесться на волчью шкуру, рассеянно подергать из нее немного шерсти, ощущая незнакомое и неприятное колотье в груди: это что, и Уния тут сидеть могла? И дергать шерсть из шкуры и говорить о чем-то? А кочергой в глаз?

Тахар устроился в плетеном кресле у стола. Там горели тряпицы в плошках с салом, лежали потрепанные книжицы и манускрипты, валялись Карты, чистый пергамент, уголек. Всё как всегда. Алера передернула плечами и спросила насколько умела вежливо:

– Что у тебя с этой девицей?

Тахар смотрел на неё непривычным, раздумчиво-оценивающим взглядом, и от него становилось неловко, словно она сидела тут без одежды или словно правда истыкала Унию кочергой.

– Ничего, – ответил наконец Тахар. – У меня с ней полное ничего, Аль.

Алера фыркнула. Конечно, когда у тебя с девушкой происходит ничего – почему бы ей не вываливаться среди ночи из твоего дома полуодетой? Нет, Алера знала, что Тахар, как и она, как и Элай, не пожертвует возможностью ходить по Мирам, ни в коем случае не пожертвует, не теперь, ни в будущем, во всяком случае, не в том будущем, которое можно разглядеть отсюда. Но все-таки…

– Обожаемой бабушке Унии стало плохо, – пояснил маг, – и Уния прибежала ко мне за каплями от сердечной одышки. Они живут через два дома, ты помнишь?

Алера смутилась, кивнула. В самом деле, напридумала ерунды… Не лучше, чем какая-нибудь ворчуха, которая увидела одно, решила другое, а рассказала всему поселку совсем третье. Но почему тогда Уния смотрела так злобно, словно само появление Алеры сделало «полное ничего» еще ничегошнее и полнее, а?

– Впрочем, – добавил Тахар, – обожаемой бабушке Унии с невероятным упорством плохеет по ночам, так что Уния прибегает ко мне уже пятый раз за месяц. Если обожаемая бабушка не прекратит столь неистово хлебать эти капли – её хватит удар.

– Так предупредить ее, бабульку-то! – воскликнула Алера. – Ты чего такой спокойный? Там, может, человек при последнем вздохе, а ты тут над Картами просиживаешь! А если она помрет, так кто виноват будет?

– Да бабулька все знает, Аль. – Тахар махнул рукой. – Она этой хворью мается сколько я помню себя, капли пьет с утра, по пять штук на ложку воды, как положено. Пузырька ей на месяц хватает.

Алера, покусывая губу, смотрела на Тахара. Тот отвернулся и принялся бездумно перекладывать свитки на столе.

– Я сказал: нет у меня с Унией ничего. И ничего не будет. Могло бы, только… ну, пустое все это, ты ж сама понимаешь, Аль, особенно теперь ты прекрасно меня понимаешь, когда у тебя Элай под боком и… Не надо на меня смотреть такими яростными глазами, на меня это не действует, уж прости. Ничего такого в наших жизнях не будет, мы это знаем, а вместо него будет другое – то, что нам важнее и нужнее. Не о чем тут говорить.

Алера кивнула. Еще бы тут не понять, очень даже хорошо она все понимала, и даже не потому что Элай, а потому что… Все вокруг, вот что. Орим чаще и чаще намекал, что пора брать ответственность в своей жизни не только за себя. Бабки-ворчухи стесывали зубы до самых корешков, осуждая этих ужасных беспутных друзей, которые все никак не вынырнут из своего детства, когда нормальные-то люди в такие годы уже, бывает, свадебки играют или хотя бы сговариваются на будущее – через год, через два. А трое друзей среди этих ворчаний и шепотков только больше упорствовали в своем нежелании что-то менять или пускать в свою жизнь других людей, сторонних, на самом-то деле, совсем там ненужных.

– Кажется, пора в самом деле в один дом съезжаться, – в сердцах решила Алера. – И вывеску над воротами повесим: обитель разумом прискорбных. Чтоб каждый сразу понимал: да, тут живут больные люди, с ними не стоит спорить, и лекарь бессилен, оставьте их уже в покое, Божини ради…

– Что, Орим ворчит? – понимающе улыбнулся Тахар.

– Ворчи-ит! Не напрямую, а так, недомолвками. Зато беспрерывно. Даже Истри – и тот подбубукивает, ты понимаешь, даже он теперь мне как будто не очень родной стал, а какой-то, ну, осуждатор. Каждый лучше меня знает, как мне жить. Каждый хочет вытаскивать на свет Божинин других людей и оценивать их по своим меркам, укладывать на свои весы причины, по которым другие что-то делают или нет. Надоело мне это очень сильно. Хочется уши заткнуть и спрятаться в норку.

– Мой дом – ваша норка, – ответил Тахар с такой серьезностью, что оба расхохотались.

Отсмеявшись, Алера потянулась и поднялась, помотала головой, разминая уставшую шею, закинула волосы за спину.

– Пойду я, пожалуй. Пойду домой и просплю целый день, вот как. А про норки я потом подумаю, и всякие сложности пусть кубарем катятся к хвостатой матери, подпрыгивая по дороге. Знать не хочу ничего, думать ни про что не желаю, да и вообще… Как-нибудь да будет.

– Пройдусь с тобой, – решил Тахар и поднялся из-за стола. – Не понравилось мне, как Веррен на тебя глядел, словно вот-вот сиганет и в глотку вцепится. Не ходи одна, понятно?.. Впрочем, если все получится как надо, здесь ходить нам теперь долго не придется… Потом, потом, все завтра расскажу, не то ты тоже всю ночь спать не сможешь! А тебе нужно поспать, потому как ты на мертвягу похожа, хоть тащи тебя в некромантскую лабораторию: ваше, дескать, от стада отбилось? Загоняла тебя Шисенна, честное слово!

За то короткое время, что Алера просидела у Тахара, на улице похолодало. Теперь уж точно ясно: осень идет, и мертвые листья сухо шуршат у ее подола, нагоняя беспросветную грусть, и воздух становится мерзлым и мертвым, и последняя паутина летит по нему далеко-далеко, словно скорбный вестник, словно магический черный птах.

– Тахар, – Алера подергала его за рукав, – а может, мы просто так привыкли, ну, думать, что мы есть друг для друга самые главные, и что это навсегда, что никого роднее нам не надо? Вдруг все это рассыплется, разлетится, станет вдруг скучным и ненужным, просто закончится, как вода в кадушке? Ведь зачем-то же прочие люди начинают быть с кем-то другим, когда вырастают, не живут всю жизнь среди друзей, так же? Заводят семьи, ведут хозяйство, растят детей, их же не принуждают, ну, руки-то всяко не выкручивают, так вот и у тебя с Унией могли бы получится такие миленькие светловолосые детки, то есть не могли бы, конечно, потому что я бы ей раньше голову открутила, но все-таки… Вот откуда мы знаем, что нам никто другой не стал бы ближе, чем мы есть друг для друга?

Тахар долго молчал, словно вовсе не услышал Алеру, шел, не сбавляя шага, по обыкновению сильно размахивая длинными руками. Потом все-таки ответил:

– Знаешь, я думаю, что растить детей, строить дома и всякое такое – это вещи, которые не обязательно делаются с душой, многие люди тащат их по привычке, по необходимости, как лошади везут телегу. Для этого не нужна особая близость между людьми, ну в самом-то деле, людям достаточно быть похожими и не сердить друг друга, знать свой долг, иметь силы следовать ему день за днем – вот и всё. Нет, Аль, это не то, что непременно нужно делать с огоньком, понимаешь? А вот когда люди год за годом, с удовольствием и без всякой на то нужды вместе творят безумную дичь – вот это она и есть, настоящая, до кишок, близость!

***

Элай поперхнулся, закашлялся, навалился грудью на стол. Тахар несколько раз мощно стукнул его по спине, и эльф еще больше зашелся кашлем, побагровел.

В таверне было пусто – время раннее. Трактирщик зевал со скуки за стойкой, с кухни доносился плеск воды и запах подходившего теста, и никто в пустом зале не мог бы услышать друзей.

В доме Орима с утра стоял дым коромыслом: Шисенна пришла помогать Анаэн, эльфийки спешно мудрили с заготовками, бегали туда-сюда, безостановочно дергали друзей вопросами, грохотали дверями, перекрикивались – словом, спокойно поговорить не было никакой надежды. Даже поддавшийся общей суетливости Истри принялся наводить порядок в каморке Алеры и поднял там пыль столбом.

Словом, друзья сбежали от обезумевших домочадцев в таверну: позавтракать и побеседовать.

– Пере… кхе… прыгнуть! – повторил Элай, отирая слезы. – Перепрыгнуть горы в высотой в… полперехода точно, никак не меньше! Кхе-кх… Тахар, положи руку на эль и скажи честно: ты навсегда рехнулся?

– Ничего иного предложить не могу, – пожал плечами маг и вгрызся в ржаную лепешку. – К тому ше мы нишего не потейяем, ешли шелье окашется недейштвенным.

– В особенности мы ничего не потеряем, если оно окажется недейственным где-нибудь на половине перепрыга, – пробормотала Алера в свою кружку, из которой не отпила и глотка.

С утра на улице было уже совсем по-осеннему зябко, и по дороге к трактиру она успела основательно подмерзнуть. Нужно было взять отвара горячего, а не эля за компанию с друзьями. Они дурно на неё влияют, вот что.

Алера поежилась, стиснула кружку в ладонях, словно хотела погреть их. Элай взял с блюда колбаску и разом откусил половину.

– Разумеется, ты блажишь, мой безумный друг. Ничего дурнее и опасней ты б не выдумал, даже если б очень сильно постарался. Это никак нельзя одобрить. Когда начнем и что нам нужно взять с собой?

– Я думаю, то же самое, что вы взяли бы в любое другое путешествие. Кто может сказать точнее, что…

– Эй! – вскинулась Алера. – Элай! Ты сказал, что тебе не нравится затея с зельем!

– Не нравится, – подтвердил эльф. – Она ужасна. Но других у нас нет.

– Но она очень сильно ужасна!

– Ну и ладно, что мы теряем, если попробуем? Не выйдет – овощ с ним, просто все останется так, как есть теперь, не страшнее.

– Какой еще овощ?

– Хрен, конечно же. – Элай дожевал колбаску, оглядел жирные пальцы и потянулся за следующей. – Вопрос в том, как долго мы собираемся пробыть… Там. Если вдруг все получится, во что я вообще совсем не верю.

– Это будет зависеть от того, что мы там найдем, – Тахар тоже взял колбаску с блюда. – Или чего не найдем. Быть может, спуск с горы охраняется магоновым войском либо особо огромным ящерами, и нам придется спешно драпать обратно, пока нам ноги не отъели. Потому как на перемещение к порталу при помощи амулетов за горами я б не полагался.

Алера потерла щеки, отодвинула кружку. Что тут скажешь, глас разума снова остался в меньшинстве. Вечно так: она говорит очень дельные, умные вещи, а друзья, как маленькие дети, кидаются в какие-то безумия! Но, конечно, она просто обязана кинуться в безумие вместе с ними, потому как иначе они, пожалуй, уйдут без неё, как уходят в Эллор, и еще будут говорить всякую чушь, будто это она сама не захотела отправиться с ними.

Нет уж, пусть даже не мечтают!

– А выдвигаться предлагаю завтра утром, – закончил Тахар, облизывая пальцы.

– Прямо завтра?! – воскликнула Алера, словно не она так часто донимала друга вопросами: когда же да когда.

Но теперь, перед невидимой, открытой нараспашку дверью, стало жутковато. Сразу вспомнились десятки ужасно важных дел, которые никак нельзя бросить тут в одиночестве.

– А чего тянуть? – удивился маг. – Пойдем да посмотрим, что там да как. Быть может, ничего у нас не выйдет. Мало ли что: зелье не подействует, горы слишком высоки, спуститься по ту сторону нельзя... Быть может, там океан, за горами! Или что-то хищное с вот такенными зубами! Мы что, полезем в океан или в зубы? Вовсе нет, мы вернемся назад и к обеду уже дома будем. Или ты хотела чего-то подождать, а?

– Сначала хотела, – буркнула Алера, скукоживаясь на лавке. – Я хотела подождать, когда к вам вернется рассудок, но потом передумала: я же представления не имею, что буду делать с вами нормальными.

***

– … и тогда мы сможем пройти через мирские горы и узнать, есть за ними нормальные магоны, не свихнутые, или нет. Словом, не волнуйся, если нас не будет долго, хорошо?

– Смастерили себе новую игрушку? – вместо ответа спросил Орим.

Алера, вскинув брови, глядела на деда. Лицо у того было совершенно непроницаемым, будто из полена вырезанное.

– Почему игрушку-то?

– А что ж это? – Орим усмехнулся, но во взгляде его плескалась тоска. – Что ни день – то удумаете какое-нибудь… бдыщева матерь разберет что. Все бегаете, все скачете где-то. Все мыслите, какие б еще затеять себе развлечения. Куда только ни лезете. Лишь бы только не…

Алера смотрела исподлобья, молчала. Орим смешался под ее взглядом, двинул челюстью взад-вперед, и гладко выбритый подбородок его сделался очень упрямым.

– Ты понимаешь, что вы не сможете вечно так вот носиться? Понимаешь, что жизнь не для того вам дана, чтоб друг на друга ее положить?

– А чтобы положить ее на что? На поле общинное? На дом и дюжину детей?

– А хоть бы на поле и дом!

– А если я не хочу? – голос Алеры зазвенел. – Я должна что-то делать просто потому, что так положено?

– А хоть и потому бы! – выплюнул дед. – Не нами заведено, не нам и менять! Что это будет твориться в Ортае, ежели каждый заладится пропадать где ни попадя, а? Ежели каждый будет творить все, чего душа изволит?

– Благодать в Ортае твориться будет! – заорала Алера и дернула завязки котомки, едва не оторвав. – Ты сам давно наемничал? Сам давно шатался по землям, ничем не беспокойный? Чего ты хочешь от меня, чтоб я всё близкое выбросила, все нужное, родное, понятное? Взяла то, что мне не надо, маялась, лишь бы все вокруг заткнулись, наконец? Ежа за шиворот всем вокруг, понятно?!

Орим молчал.

– Никому нет вреда от того, что я живу как есть, – поспокойней продолжала Алера, сама немного опешившая от своей вспышки: до сих пор ей не доводилось орать на деда. – А если б я начала делать то, чего мне не хочется – вот это был бы вред, для меня, для всех, кто рядом! Ты хочешь, чтобы мне было плохо, да? Пусть мне будет плохо, лишь бы тебе и всем другим стало хорошо и понятно?

Дед не отвечал.

– Не буду я ничего менять, – припечатала Алера. – Никто из нас не будет. Мы живем, как нам хочется, и общине приносим свою пользу, во всем приносим: на поле работаем, мирские диковины тащим, один лишь Суджам от них сколько денег посёлку привозит из городов! Мы ни на чьей шее не сидим, потому у нас есть право идти, куда хотим. Делать, что считаем правильным. Нам хорошо вместе, даже если всем остальным от этого плохо, мы не будем оглядываться на остальных, мы будем сами ковать свою судьбу, уж какую получится! Вот так вот!

– Кто б у вас молот отобрал, – тяжело уронил дед.

Алера закинула на плечо котомку и отрезала:

– Если думаешь, что на общинном поле или среди дюжины детей кто-то из нас был бы счастливее, то передумай.

– Вы ведете себя, словно дети, – проговорил Орим медленно, подбирая непривычные слова. – Наивные, глупые. Не желающие проститься со своим детством. Думаете, вы не такие, как все вокруг. Думаете, все остальные – не люди, а так, тени на стенах вокруг вас, звуки порожние. Лишь ваши чувства особые, лишь с вами делается что-то настоящее.

– А тебе, конечно, виднее, что у нас настоящее, а что нет, – проворчала внучка. – Быть может, мы не правы. Быть может, нет между нами ничего особого. Возможно, мы и впрямь просто три идиота, которые шатаются где ни попадя, никак не желая попрощаться с детством, и все прочее. Быть может, это – обман чувств, я не знаю, но просто, Божини ради, оставьте вы, наконец, в покое и нас, и наши обманные чувства!

– Надолго? – сухо спросил Орим. – Еще на месяц? На год? На всю жизнь? Так и будете болтаться, без обязательств, без будущего, без любви?

– Жизнь разная бывает, обязательства – тоже, и не от каждой любви рождаются дети. Любить друзей – ничем не хуже, чем любить… кого-нибудь, от кого могут быть дети.

– Откуда тебе знать? – едко отбрил дед.

Алера помолчала.

– Ниоткуда. Ну и пусть. Пусть это останется нашей любимой сказкой, которую мы будем рассказывать друг другу у костра до глубоких седин.

– Так не бывает, Алера. У каждого человека, ну и эльфа тоже, есть своя половинка.

– Я так гляжу, у многих она даже не одна.

– У каждого из вас – тоже есть, – не поддался на подстрекательство дед. – И хоть рано, хоть поздно…

– Нет у нас никаких половинок, – перебила внучка и развернулась к двери. – Мы все уже полностью целые. Я пойду, меня Тахар ждет.

– А ты понимаешь, что ежели хоть один из вас вдруг решит иначе – эта вольница закончится для всех троих? – бросил Орим ей в спину, и спина одеревенела. – Вот если к одному из вас вдруг возьмет да нагрянет… та самая, от которой дети! Прежде, когда вы были вчетвером, можно было отнять одного и оставить троих – как и случилось, когда вы остались без Раня – и так же без Тахара ничего б у вас не рассыпалось, и без Элая, и даже без тебя. Но теперь, ежели из троих одного забрать – не останется два, останется ничего. Понимаешь это?

Алера, не оборачиваясь, кивнула и толкнула дверь.

– И еще я вижу, как ты на Элая смотришь, – добил дед.

– Тут я тоже все понимаю, – тихо ответила Алера и вышла наконец из комнаты.

Глава 4

Анаэн вышивала цветы на тонком кожаном лоскуте, натянутом на деревянное пяло.

Орим нечасто заставал жену за рукоделием: слишком мало времени у нее было на баловство, как она сама его называла. На самом деле, последние семнадцать лет времени было мало на всё.

Сначала двое непоседливых мальчишек требовали постоянного присмотра. Потом эти двое мальчишек вроде как выросли, но хлопот стало, если подумать, даже больше. Затем Анаэн переехала в дом Орима, и, хотя возмужавший «мальчишка» с ней перебрался лишь один, появился сам Орим и его внучка, которая, хотя и прикрывалась помощью Шисенны, а забот тоже требовала преизрядно.

Словом, предаться любимому досугу Анаэн могла лишь изредка, зато вышивки у нее получались изумительные. Словно из ниоткуда, безо всякой подсказки появлялись на полотнах пышные растения, диковинные звери, дивные домики из огромных пней. Все это получалось таким красивым, таким живым, что даже чуравшаяся «рюшечек» Алера обожала подушки, скатерки, салфетки, которые вышивала Анаэн.

Орим постоял тихонько в дверях, не решаясь заговорить и нарушить ту одухотворенность, с которой Анаэн колдовала над кожаным лоскутом. Как будто зашел в каморку к внучке и замер в боязни нарушить ее единение с Кристаллами, подумалось Ориму. Он нахмурился, но тут же улыбнулся благодушно, глядя на Анаэн – и заметил ответную улыбку на склоненном к пялу лице.

– Ты встревожен, – мягко отметила эльфийка.

Она хорошо различала настроения Орима. Когда он переступал с ноги на ногу и сопел, то всегда хотел поговорить о чем-то таком, о чем мужчине тревожиться вроде как не пристало.

– Как вы отпускаете своих детей? – тихо спросил он, медленно подошел и опустился на лавку подле Анаэн. Присел с самого краешка, словно в любой вздох готовый вскочить.

Эльфийка усмехнулась, не поднимая головы.

– Элай забегал попрощаться. Я знаю, что они ушли. Неведомо куда и, быть может, надолго. Что именно тебя тревожит?

Орим глубоко вдохнул, вскинул ладони, засопел, прочистил горло. Выдохнул, не найдя слов. Анаэн покачала головой, склоняясь еще ближе к пялу.

– Ты хочешь знать, как мы их отпускаем? Как должное. Чтобы ребенок понял мир и научился уживаться с ним, пятнадцати лет более чем достаточно, так считают в крае исконцев. После начинается собственная дорога взрослого человека, потому что самым главным вещам нельзя научить, им можно только научиться. Этот путь нелегок, но по нему нужно идти, нет другого способа понять важность любых решений и бремя ответственности, чем принимая их самостоятельно. Нельзя узнать цену и важность ошибок иначе, чем совершая их, потому исконцы считают, что выросшим детям нужно позволять ошибаться и падать. Больно падать, до крови, до крика, чтобы находить в себе силы вставать, раз за разом вставать, идти дальше. Без этого не бывает взросления. Я, конечно, в отношении своих детей не столь смела, сколь исконцы, но… я стараюсь.

– Как же дать ребенку упасть? – тихо спросил Орим. – Как не протянуть рук, чтоб уберечь его, когда он падает? Как позволить ему ошибаться?

– Когда ребенку один год и он учится ходить – ты подставляешь руки. И он упадет на них десять, двадцать, сотню раз, не узнав, что падать – больно. Только если он начнет падать не в твои руки, а на твердый пол, ощутит боль – только тогда ребенок поймет, что ему вовсе не хочется падений, что нужно глядеть под ноги, а еще он научится подниматься сам. А ты научишься не подставлять руки.

Орим молчал. Анаэн вздохнула.

– Нелегко признать самостоятельным человека, которому семнадцать лет назад менял пеленки. Но это нужно сделать, если ты желаешь ему добра. Ты не можешь ошибаться вместо Алеры, не можешь уберечь её от всех бед, от всех печалей, всех решений. Она понимает все это, пожалуй, получше тебя, и благодари Божиню, Орим, что она сама отталкивала твои руки, когда у тебя не доставало решимости их убрать! Во всяком случае, она не выросла избалованной, поверхностной, не умеющей понимать цену… всего.

– Цена всегда должна быть?

– Цена всегда есть. В особенности она есть у тех вещей, стоимость которых не измеряется монетами. Какова цена крыши над головой? Руки, что протянута тебе в трудный вздох? Твоих сил, что дают возможность идти ко всему этому?

– Это не ответ, – Орим стиснул ладони. – Нельзя просто отпустить дитя туда, где не будет ему счастья! Куда рваться смысла-то нет!

– Почем ты знаешь, что есть счастье для другого человека? – лоб Анаэн вспороли две суровые морщины. – С чего ты взял, что твой опыт поможет в жизни другого? Ты знаешь, куда дорога привела тебя, но это была твоя дорога, у тебя был свой груз, свои радости и желания! Другой человек по той же тропе, возможно, пройдёт дальше или вовсе найдёт развилку. А быть может, это и вовсе иная дорога, в которой ты ничего не смыслишь. Почем тебе знать?

– А детям почем знать? Твои исконцы верят, будто дети способны выбирать дороги?

– Дети способны понимать, что это дороги, и дети умеют ходить. А всё остальное придёт к ним с опытом. Если их воспитали должным образом, то дети точно знают хотя бы то, куда они не хотят прийти.

Анаэн воткнула иглу в кожаный лоскут, обернулась. Сердитые морщинки на лбу пропали, лицо эльфийки было обычным: добрым и спокойным. Она положила ладонь на плечо Ориму, который сидел, свесив руки на колени и хмуро глядя перед собой.

– Ты ругаешь Алеру, что она не хочет взрослеть, но в то же время сам не желаешь признавать, что она выросла. Она выросла, хочешь ты того или нет, уже несколько лет она не нуждается в опеке. Позволь ей жить своим умом, не навязывай собственный.

– Наживет она, как же, – проворчал Орим.

Анаэн покачала головой.

– Я же говорю, она взрослее, чем ты хочешь видеть. И мудрее, чем сама понимает. Даже когда не сознает, чего хочет… или не хочет.

– Может, оно и так. Только наши дети всегда для нас слишком малы, чтобы мы могли отпустить их… ходить без подставленных рук.

– Ты спросил меня, как исконцы отпускают детей. Значит, ты понимаешь, что пришла тебе пора руки убрать.

– Нет, Анаэн. Не понимаю. Просто вижу, что ей… подставленные руки мешают. И еще понимаю, что Ташую бы мог сохранить, если бы… если бы не так хотел сохранить. Не хочу так же потерять Алеру. Сам уже не знаю, что пытаюсь сказать.

Анаэн улыбнулась, погладила мужа по плечу и снова склонилась над пялом.

– Все дело в том, что мы пытаемся дать своим детям, Орим. Люди желают примерять на них свой опыт, как ношеную рубашку, в которой вырастят потомство лучше, мудрее, добрее, удачливей самих себя… но это не так.

– Разве наш опыт бесполезен?

– Опыт бесценен. Для нас. Но делиться им с другими – это как сеять зерно: оно должно упасть в подготовленную почву; ты можешь горстями бросать зерна в голые камни и не понимать, отчего они не прорастают, – и ты можешь навязывать свои знания человеку, который не хочет, не готов принять их, не дорос до понимания их ценности или живет слишком отлично от тебя, и твой опыт бесполезен для него. – Эльфийка усмехнулась, провела пальцем по только что сделанным стежкам. – Словом, исконцы предпочитают учить детей самостоятельности и терпению, а не смиренному ношению чужих рубашек.

– Отважные они, эти твои исконцы.

– Исконцы отважны лишь оттого, что всегда помнит: они растят детей не для себя, они растят детей для жизни. А в ней ведь не бывает ничего окончательного: за самым полным счастьем, как и за самым чёрным горем придёт другой день, а потом – еще множество дней. Будут другие печали и радости, быть может, сильнее пережитых. Поэтому значение имеет только мужество – чтобы идти дальше. И мудрость – чтобы понимать всё это и не злобиться.

Анаэн сделала еще пару стежков и тихо закончила:

– А значит, именно мужество мы в первую очередь обязаны воспитывать в своих детях. А мудрость приходит со временем – когда они учатся подниматься на ноги после любого падения.

***

Вблизи горы выглядели бесконечно высокими и очень неприветливыми. Зелье на вкус напоминало обыкновеннейший травяной отвар, который пьют при сильном кашле, и в волшебную силу такого питья не верилось совсем.

– Мы должны ощутить какой-нибудь прилив сил? – взволнованно спросила Алера.

Склонив голову, она прислушиваясь к ощущениям, но те ощущались совершенно обычно.

– Я не знаю, – стараясь выглядеть спокойным, Тахар прицепил к поясу флягу с зельем.

– Тогда как мы определим, что оно действует?

– Я думаю, так, – Тахар улыбнулся дрожащими губами и прыгнул.

– Божинин хвост! – воскликнула Алера.

– Да ладно! – с восторгом заорал Элай.

– А-а-а! – махало руками пятно в вышине.

Алера вцепилась в рубашку Элая. Эльф быстренько прикрыл рот, подергал на плечах ремешки котомки, проверяя, хорошо ли она держится.

– Ну что, Аль, готова?

– Нет!

– Всё равно догоняй!

Рубашечная ткань вырвалась из пальцев, полетел вверх вопль восторга и ужаса.

– Я боюсь высоты, – жалобно поделилась с горной грядой Алера. Ей казалось, что гряда слушает сочувственно и даже пытается вздохнуть. – Но это ж не важно, да?

Алера с десяток вздохов ходила у подножья туда-сюда. Грудь сдавливало от ужаса, уши немного закладывало.

– Не важно. Не важно. – Она с силой потёрла уши. – Потому как или я иду… лечу следом, или я иду домой.

Алера зажмурилась, тоже подергала лямки котомки.

– Это значит… У-уф-а-а-а, ну за что-о-о!

Перед глазами мелькало, сердце рухнуло в правую пятку, не поспевая подниматься за телом, в ушах свистело, было трудно вдохнуть. Потом мелькать стало медленней, но от этого сделалось только страшнее, потому как теперь стало ясно: это мельтешение – рисунок скалы, огромной, почти отвесной, совсем не такой, какой должны быть нормальные горы. А под ногами – полное ничего и, если подъем замедлится еще больше… Уши и пальцы сделались ледяными, поток воздуха трепал волосы, они лезли в нос и рот, Алера беспомощно дрыгнула ногами в тщетном поиске опоры и пробовала смотреть вверх, чтобы случайно не глянуть вниз, но солнце и небо оказались очень яркими, и из глаз брызнули слезы. Скальный рисунок стал сменяться еще медленней, в нем можно стало рассмотреть отдельные трещины, изломы, зализанные ветром сколы, и Алера поняла, что вот-вот перестанет подниматься и начнет падать. Падать наверняка придется долго, ведь этот полёт длится уже целую вечность, но невозможно проверить, где теперь земля: если Алера посмотрит вниз, то умрет от разрыва сердца прямо в воздухе. Она снова дрыгнула ногами, сильнее, и рывком приблизилась в горе. Махнула руками, как птица, нет, как лягушка в толще воды, и сообразила: направлять себя в этом, прости Божиня, полете, так же легко, как плавая в спокойной реке.

Стараясь не думать, где на самом деле находится, уверяя себя, будто продрогший воздух держит ее ничуть не хуже теплой воды, Алера стала приближаться к горе: нужно как-то уцепиться за неё, потому что когда-то же она закончится и… ох, уже почти вершина! Алера прыгнула в воздухе, завизжала от страха, что сей вздох проскочит выше, где схватиться будет не за что, и тогда она уже не сможет остановиться, будет подниматься и подниматься, пока не достигнет самого порога Божини, а этого допустить нельзя: ведь как же Тахар и Элай без неё?

Она вцепилась в ледяную поверхность скалы чуть ниже вершины и оставшееся расстояние проползла, обливаясь потом, дрожа коленями, всхлипывая и ругая на чем свет стоит это бдыщевое зелье. Что бы ни таилось здесь, за этой горой, оно не стоит такого ужаса!

Потом она наконец влезла наверх, упала спиной в теплую желтоватую пыль на вершине и даже не удивилась этой пыли и этому теплу, хотя не могло быть такой вершины у скалистой отвесной горы высотой в тысячу переходов. А может, и могла, кто ее знает? Алера никогда не бывала в горах, хотя Лирма не так уж далеко от Эллорской цепи, за которой лежит Большая Пусть. И когда ездили в Эллор, путь пролегал совсем недалеко от гор, но никому в голову не пришло туда лезть. Что там делать-то, призорцев-скальников кормить?

Алера огляделась. Горы и горы, спуск тут не такой крутой, как подъем с той стороны, но все же недостаточно пологий, чтобы по нему сойти. Внизу видна серая слоистая дымка – туман? испарения? через которую угадывается… хм, долина. И холмы. А вот друзей не видно. Наверное, потому что… Потому что нужно спускаться, пока зелье еще действует!

Оказывается, решиться на подъем было куда легче: одно дело – подпрыгнуть, другое – сигануть с горы лицом вниз, не зная, действует еще зелье или нет. Но травяной вкус еще явственно ощущался под языком – наверное, это добрый знак, подумала Алера и, не давая себе времени на размышления, нырнула. Понимала, что еще вздох промедления – и она не отважится пошевелиться, останется на вершине навсегда.

– А-а-а-а!

Сам спуск получился, наверное, не таким жутким как подъём: очень воодушевляло, что на тебя несется земля, и мимо нее точно не промахнуться.

Когда уже можно было разглядеть отдельные кусты и даже ягоды на них, Алера распласталась в воздухе, вытянула ладони, отчего падение замедлилось, и приземлилась кувырком, как учил когда-то Орим. Божиня знает, почему именно в сей вздох Алере вспомнились те бесконечные кувырки друг через дружку на дедовой учебной площадке – как видно, тело что-то решило без участия головы, во всяком случае, приземление получилось мягким.

Алера вскочила на ноги, выхватила из ножен клинки и замерла, одними глазами проглядела местность: склон холма с неизвестными растениями: кусты – не кусты, деревья – не деревья. Листья у них полосатые и мясистые. Трава – густая, сочная. Никого живого не видать. Совсем никого.

– Ну и где они? – удивилась Алера, вернула клинки в ножны, еще раз огляделась и медленно пошла вверх по склону. В траве виднелась диковинная ползучая ромашка, из-под ног прыгали кузнечики, и вообще было жарко, словно лето только раззадорилось, а не давно уже должно было убраться восвояси. – Таха-ар? Эла-ай?!

Щебечущие вдалеке птицы умолкли.

– И зачем я ору? – спросила себя Алера. – Вот услышит меня магоново войско или ящериный дозор – мне оно понравится?

Однако никто не появлялся, ничего не происходило.

– Отлично, – слегка дрожащим голосом заявила Алера. – Я осталась совершенно одна в незнакомом месте, полном… Кем полном?

Радостно гудели пчелы. Припекало солнце.

– Не могли же они уйти без меня? – бормотала она, отирая рукавом лоб. – Приземлились дальше, в других местах? И как мне их теперь искать? Чего мне делать в этом непонятном мире? Вечно мы ничего не можем спланировать, чтоб хоть понимать, кого избить в случае чего!

На вершине холма рос лес, тоже странный: растения похожи на те, что в самом Мире, из которого друзья сюда попали, но какие-то более… старые?

Холм не выглядел очень уж большим, но шла Алера долго, и трава становилась все выше, идти по ней – труднее. У вершины стали попадаться одиночные, поросшие мхом деревья, неизвестные в Ортае, и особо крупные кусты, на некоторых листья – толщиной в три пальца и в руку длиной.

Да-а, едва ли с вершины холма что-то будет видно. Алера в раздумье остановилась под кустом, и тот величаво уронил ей за шиворот прозрачную липкую каплю. Алера взвизгнула и тут же прикусила язык.

– Вот и что я буду делать, если не найду их? – спросила она у куста, и тот качнул другим листом, брызнув жидкостью на рубашку. – Даже если Тахар вечером зажжет светляки – я их не замечу в этих зарослях!

– А-аль!

– Не говоря уже о том, что в темноте из чащи наверняка придет что-нибудь мерзкое. Да, оно явится, расхохочется и сожрет меня. Я буду сопротивляться яростно, но недолго.

– А-а-аль!

– Да что ты орешь, Элай? – завопила Алера. – Я же… Ой… Иду-у!

Голос доносился, судя по всему, с другой стороны холма, и Алера ускорила шаг, почти побежала. Вскоре она выбралась на полянку, которую ни за что бы не заметила за густыми кустами, даже если бы прошла в десяти шагах от нее.

Оба друга ходили по этой поляне туда-сюда и орали. На поваленном бревне сидел незнакомый человек.

Алера остановилась и обалдело уставилась на незнакомца. Самый обычный мужчина, честное слово: лет тридцати, плечистый, голубоглазый и русоволосый, ну то есть совсем ничем не примечательный человек – если бы встретить его довелось в Ортае! Только одежда на нем была не ортайская, а на шее болтался большой деревянный медальон с фигуркой кошки.

За два месяца, что прошли с возвращения из Тамбо, друзья многажды фантазировали о том, что может быть за пределами знакомых путешественникам Миров. Тайные магоновы поселения? Невиданные никогда чудовища? Драконы? Или знакомые Миры, в которые и так можно попасть через другие ортайские порталы?

Реальность, принявшая облик этого мужчины, была поразительна и обидна: уж кого друзья не ожидали встретить за горами, так это людей. А где магоновы войска? Где драконы? Чудовища? Клады, тайны, изумления? Мы зачем сюда приперлись, спрашивается?

Мужчина, увидев Алеру, легко соскочил с бревна и заулыбался, словно встретил хорошего знакомого. От улыбки вокруг его глаз разбежались солнечные морщинки.

– Трое в сборе, как и было сказано! – удовлетворённо заявил незнакомец.

Алера посмотрела на друзей, а друзья посмотрели на нее и одинаково развели руками. Мужчина кивнул Алере и повторил то, что уже наверняка сказал раньше Элаю и Тахару:

– Рогуша знала, что вы будете здесь. Она сказала, мне нужно отправиться за вами, поскольку то, с чем вы пришли, назначено мне, а сами вы ничего не возьмете.

Упреждая вопросы, он поднял ладони:

– Я и сам ничего не понял, клянусь своей требухой, но если Рогуша велит куда-то прийти и что-то забрать, значит, нужно так и сделать, а понятно станет потом. Гм. Так вот, меня зовут Фрадген, и я глава Кашунака – это деревня переходах в пяти-шести отсюда. Ну и, я полагаю, пойдемте?

***

По мере удаления от горной гряды растительность принимала нормальный, привычный всякому ортайцу вид. Остались позади диковинные разлапистые деревья, сменились вначале холмами, поросшими короткой густой травой, затем – хвойным лесом. Животных на глаза так и не попадалось, зато птицы гомонили без умолку.

И было очень тепло, никакого следа осенней сырости и прохлады. Даже цветы на холмах цвели совсем по-летнему.

Кашунак расположился прямо среди леса: огромный корявый четырехугольник, старательно огороженный не слишком высокой изгородью. Внутри без всякого понятного порядка раскиданы огромные полукруглые палатки из кожи и тканей, а еще – деревянные навесы, многие – впритык к стволам огромных сосен.

И магоны, магоны вокруг. Странно было ощущать себя иным, не похожим на окружающих. Магоны были в точности такие, как в Мирах: ростом с человека или немного выше, но заметно шире и коренастей, с более короткими руками и ногами, толстой мертвенно-серой кожей, из-за которой лица казалось вытесанными из такого же камня, который складывал неприступные мирские горы. На круглых головах магонов выделялись уши, большие и длинные, не острые, как у эльфов, а именно большие, словно Божиня сначала хотела приставить их к головам покрупнее магоновых, но потом отчего-то передумала.

Раньше, в Мирах, друзья встречали только взрослых мужчин-магонов и теперь с любопытством рассматривали женщин – те тоже оказались коренастыми, с грубыми и суровыми лицами, и при таких лицах очень смешно выглядели их пухлые руки и большие животы. Мужчины-магоны, как и в Мирах, носили только короткие штаны, на женщинах же были полотняные платья или юбки да рубашки. Больше всего на людей походили дети – худые, тонкие и с более светлой и нежной кожей.

А больше всего удивляло, что никто из этих магонов не хватался за оружие при виде чужаков. Зато друзьям приходилось все время останавливать и мысленно успокаивать себя, чтобы привычно, мимовольно не тянуться к собственному оружию, не выставлять перед собой руки с подвешенными на них заклинаниями. От этого осознания собственной дурной агрессивности делалось еще больше неловко.

На первый взгляд, деревня жила, как любая иная из всех, которые доводилось видеть друзьям. Магоны ходили, бегали, перекрикивалась, что-то тащили, волокли, искали. Голоса у них были отрывистые, гортанные, отчего выкрики немного походили на карканье. Где-то квохтали куры, вдали мекали овцы. Сновали женщины с корзинами и охапками вещей, ходили мужчины с коробами, корзинами, мотками веревок.

Все женщины, как ни странно, молчали, только улыбались мимолетно и совсем по-человечески кивали в знак приветствия. Зато мужчины оживленно переговаривались, перекрикивались, переругивались – да, они говорили, общались на привычной Общей речи, без всяких там невнятных мычаний, которыми обменивались магоны в Мирах.

Пахло хвоей, пыльными тканями и кашей, и друзья тут же вспомнили, что со вчерашнего дня ничего не ели – от волнения перед предстоящим путешествием даже Элаю кусок в горло не лез.

Многие магоны останавливались при виде Фрадгена, желая то ли что-то сказать ему, то ли спросить о чем, но, увидев его в компании, приветливо кивали чужакам и отправлялись дальше по своим делам.

Голова у Алеры шла кругом. Куда ни брось взгляд – повсюду существа, которых она привыкла считать воинственными и не очень-то разумными, а оказывается, они живут-поживают себе в обычных поселениях… и, кажется, знать не знают, сколько их сородичей перерезали и утыкали стрелами гости.

Только один магон никуда не спешил и никакого дружелюбия не выражал. Он отличался от других: руки оплетены множеством веревочных браслетов с ракушками и клыками зверей, длинные волосы забраны на макушке в высокий свалявшийся пук, закрепленный палочками. Магон стоял под навесом, сложив на груди руки и чуть подавшись вперед, точно собирался броситься на чужаков и забодать их… нет, не чужаков, а Фрадгена – магон смотрел на него неотрывно, зло. Сам Фрадген делал вид, будто ничего такого не замечает, но движения его стали напряженнее.

Огромные палатки, судя по всему, служили магонам жилищами. Каждая стояла на каменной подушке в пол-локтя высотой, свободного места вокруг палаток оставалось мало, и магоны не ставили изгородей, которые давали бы понять, где заканчиваются их подобия подворий, понятной системы улиц тоже не было. Подле палаток стояли прикопанные кадушки с водой, валялись корзины и горшки, ко многим деревьям притулились скамеечки, вокруг стволов были повязаны грубые лохматые веревки для сушки вещей. За некоторыми жилищами виднелись огородики.

– Они живут в палатках? – на всякий случай спросила Алера у Фрадгена, как будто было непонятно.

– В шатрах, – поправил тот. – К слову, вот этот – ваш.

Они остановились у большого, высокого шатра, предназначенного, видимо, для проживания семьи. Фрадген поднялся на каменистый уступок, отдернул закрывающий вход полог из темной плотной ткани и махнул рукой, приглашая следовать за собой.

Полог оставили открытым, иначе внутри стало бы совершенно темно.

Внутри оказалось приятно-прохладно и тихо, плотная ткань гасила звуки деревни. Пахло деревом и пылью. Во множестве стояла там-сям плетеная мебель: стол, четыре стула, две огромные корзины и одна чуть поменьше (вместо сундуков – не сразу догадались друзья). Еще в одной корзине лежала посуда – глиняные тарелки, кружки из дерева и деревянные же ложки. Кроватей не оказалось, вместо них на полу валялись толстые плетеные коврики. Вдоль стен шатра – часто растыканные подставки с плошками жира и кручеными фитилями, еще несколько светильников в плетеных чашах свисали с креплений под потолком.

«Откуда столько плетеных вещей, если лес сосновый?» – подумала Алера, устало прислоняясь к Тахару. Сил на осмысление всяких других вещей у нее уже не оставалось, слишком много всего довелось увидеть и почувствовать за какие-то полдня.

Фрадген молча ждал, пока гости осмотрятся, вертел в руках свой медальон.

– Вот, – наконец изрек он. – Печей в шатрах нет, как видите, тут тепло. В чужие жилища входить без спросу не принято, если потребуется – трясите трещотки, которые висят у пологов. Еду готовят три магонки на весь Кашунак разом, ходить за ней будете к северо-западной части деревни – отсюда не видно, кузница на повороте загораживает. Мой шатер как раз за тем поворотом, кстати, по правой стороне. Колодец чуть дальше, вода солоновата, но пить можно, привыкнете. Вот. Устраивайтесь, отдыхайте. А все остальное позже.

– Ну уж нет, – решительно возразил Элай, хотя ноги у него гудели, и голова шла кругом не меньше, чем у друзей. Эльф швырнул котомку на одну из циновок и обернулся к Фрадгену. – Все остальное – сей же вздох, а устроиться мы и позднее сможем!

– Ладно. Рогуша считает, вы каким-то образом связаны со мной, а я не припомню такого, чтобы Рогуша оказалась не права. И я даже предполагаю, каким образом вы можете мне помочь и сделать кое-что судьбоносное для этих земель.

Элай закатил глаза, Алера фыркнула. Отчего-то ей вспомнился давешний мрачный магон под навесом. Ну, если Фрадген хочет втянуть их в какое-то противостояние, то…

– Но это одна сторона монетки, – спокойно продолжал тот. – А вы сами-то зачем пришли сюда?

Алера почесала нос. Элай пожал плечами.

– Мне нужно увидеть ваших магов, – тихо и твердо произнес Тахар. – У вас есть маги, я знаю.

– Есть, – после заминки подтвердил Фрадген, лоб его прорезала морщинка. – Но это будет нелегко. Начнем с чего-нибудь более доступного. Когда пожелаете.

Алера хотела сказать, что желает только есть, пить и спать, но друзья решительно поднялись, и пришлось следовать за ними.

– Не то чтобы мне было нечем заняться, – ворчливо заметил Фрадген, спускаясь по каменным ступеням, – но…

– С Рогушей не спорят, мы поняли, – заверил Элай. – Она, вообще, кто?

– Гм-м... Она Знающая. Это трудно объяснить и еще трудней понять, потому как словами описать это невозможно, и вы все равно не поверите половине того, о чем услышите. Потому мы просто сходим к ней позднее, и тогда вы сами всё поймёте, без лишних слов.

– Что это был за магон, волосатый такой? – спросил Тахар.

Фрадген передернул плечами и не ответил.

Неспешно они прошли через Кашунак – не в ту сторону, с которой явились, и того сердитого магона не встретили, миновали несколько ломаных «улиц», курятники, маленький пахучий загон с козлятами. Вышли за ограду и вскоре оказались на опушке леса, у дорожной развилки. С одной стороны раскидывались поля. И, кажется, росла на них репа. И еще кукуруза. И…

– Да что такое-то, – возмутилась Алера, – откуда это все, ведь почти месяц осени прошел! В Мирах всегда время года нормальное, а здесь что такое?

– А здесь не бывает зимы – такой, какую мы знали в Идорисе, – пояснил Фрадген, усмехаясь. – Во всяком случае, тут, в горах, хотя как раз в горах-то должно быть холоднее, но отчего-то это не так: в нижних долинах времена года сменяются как положено, и снег зимой, и осенью листопад, а тут ничего такого не бывает. Маги говорят, земля здесь нагрета кристальными шахтами, но, на мой взгляд, чушь это и дичь, потому как сами шахты и Кристаллы – вовсе не теплые. Однако урожаи тут неважные, почва бедная, хотя и удобряем ее, и под паром держим. Но зато урожаи два раза в год, да еще живность в лесах и рыба в воде…

С другой стороны тянулась горная гряда. Снизу горы были скалистые, как те, с которых друзья спустились, а выше – покрытые зеленью: местами – целые леса, местами – только кусты.

– Весь вот этот край, за мирскими горами, называется Азугай, – произнес Фрадген, пожевал губу и повторил: – Азугай, родина магонов.

Он медленно пошел по дороге между горными кручами и полями.

– Если здесь повернуть и пройти вот в ту арку – попадете к речке. Быстрая, холодная, злая – купаться не советую, собирай вас потом по частям среди скал. Вон там, в другой стороне, дорога на кладбище. У магонов невероятные погребальные обычаи, но я надеюсь, вам не скоро придется о них узнать. В этой стороне, за полями, чуть ближе к деревне – пастбище. А дальше вам пока ничего не потребуется.

– Значит, Азугай – все же родина магонов, – перебил Элай. – А ты-то что здесь делаешь?

– Живу, – пожал плечами Фрадген. – Вы не ожидали тут увидеть человека, да? Понимаю. Я тоже не ждал. Но оказалось, в Азугае живут и люди, и гномы, и эльфы. А в низине, в поселках степных, довольно много орков. На западе и востоке отсюда, где живут горынычи… это так называют магонов из горных мест, да, вот в тех местах людей почти не встречается. Но, я так понимаю, из Идориса они всегда сюда приходили, издавна – так получается: магоны ведь говорят на Общей речи, а откуда бы они ее узнали, если не от пришлых? Ее ведь наши Странники придумали и разнесли, и она точно так же прилипла к магонам, заменила их собственный язык, если он когда-нибудь был, как в Идорисе заменила языки орков и эльфов.

Друзья молчали. Фрадген рассмеялся:

– Да, когда я перебрался через горы, тоже думал, будто лишь я один во всем Идорисе такой умный, что сообразил: должно ведь за этими горами быть что-то еще? И кто был достаточно настырен, чтоб перелезть через них, понимая: назад уже можно никогда не вернуться... Желая не возвращаться. Слишком мало остается позади у тех, кто сюда приходит.

– Здесь у тебя есть больше? – Элай поднял брови.

– Здесь дело не в том, что у тебя есть, – ответил Фрадген. – А в том, от чего ты ушел сюда. Довольно странный вопрос для того, кто перебрался через горы, эльф.

– Но мы же не собира… – тычок Элая заставил Алеру умолкнуть.

Она непонимающе покосилась на друга, но тот лишь головой покачал, не глядя на нее.

– В Азугай приходят из всего Идориса, – продолжал Фрадген, ничего не заметив или не придав значения. – Мало, конечно, но приходят. Ничего, приживаются. Работают, строят жилье, заводят хозяйство. Образуют семьи временами – вот только дети здесь не рождаются ни у кого, кроме магонов. Говорят, всегда так было, а отчего – никто не знает.

Фрадген остановился перед скалистой горой, указал на башню, которая выглядывала из-за валуна. Снизу она выглядела крохотной, кукольной, но вблизи, наверное, была внушительных размеров.

– Вон там живут маги. В Азугае они не участвуют в жизни поселений, хотя… ну да это уже другая история.

– Маги живут в башне? – переспросил Тахар. – Зачем им это нужно?

– Они жаждут уединения, – пояснил Фрадген. – И там, вдали от мирской суеты, изучают магические и прочие смежные науки, дают начало новым знаниям, проникают в самую глубину сути колдовских премудростей…

– … после чего сходят с ума и убегают в лес, – невозмутимо закончил Элай. – Иначе сложно объяснить, откуда при такой изолированности ваших магов в Мирах берутся Карты.

– Сами маги их и приносят, – спокойно ответил Фрадген. – Вы не могли не заметить, что в Мирах магоновы маги вполне себе сносно колдуют.

– То они любят сидеть в башне и изучить магию, то они уходят из башни в какие-то жуткие дали, – помотала головой Алера. – Так что же на самом деле происходит с этими магами?

– Возможно, когда они сходят с ума, то не убегают в лес, а перелезают через горы, – предположил Элай.

– Это не так, – отрезал Фрадген, с прищуром глядя на башню. – Это вообще не те же самые маги. Но об этом мы еще поговорим когда-нибудь потом: о магонах в междумирьях и о прочих замечательных вещах.

«И о вещах, не столь замечательных», – добавили про себя друзья и только в этот вздох всерьез задумались: а насколько это вообще было разумно – перебраться через горы?

Часть 2. Силой вещей. Глава 5

– Жрец говорит, действительность сложней и удивительней любой выдумки.

– У него просто нет воображения… Или он слишком много путешествовал.

Ленивый спор, оставшийся неразрешенным

Глава 5

После того первого дня друзья почти не видели Фрадгена, лишь один раз он почти бегом провел их по окрестностям, строго велел не ходить в восточном направлении дальше двух лесов, в западном – дальше пастбища, на юг – дальше подножия горы, где находится башня магов, а на север не ходить вообще. На том друзья оказались предоставленными сами себе.

Приходилось просто обживаться в Кашунаке, ничего особенного не делая, зато ощущая себя как никогда странно. Каждый чувствовал, что под ногами теперь оказалась не обычная земля, а целые пласты из событий, потаенных смыслов и чьих-то стремлений.

Кашунак не просто принял новых людей – он начал затягивать их, засасывать в себя, обтесывая каждодневностью, как волны обтесывают камешки, пока все они не станут одинаково гладкими.

Друзья очень быстро потеряли счет дням. Сколько их прошло, три или тридцать? Никто не мог сказать.

Элай неожиданно подружился с охотниками и перенимал у них науку создания особой тетивы из жилочек лесных хищников и конского волоса. Никогда в Мирах Элай не видел такой тетивы и теперь пришел в детский восторг: если он научится делать подобное, то лучший в мире лук из дерева Илфреда станет еще убойней и краше. Алера шаталась по деревне и осторожненько присматривалась, у кого можно выведать что-нибудь о Кристаллах, но пока ей не довелось увидеть тут ни единого камня.

Тахар смотрел на друзей и запоздало понимал: только его привело в Азугай не одно лишь любопытство, точнее, вообще не оно. Тахара вело подозрение, зародившееся из-за одной фразы, которую Дефара спьяну обронила два месяца назад, и из-за которой он действительно был готов прорубить проход в мирских горах, если ничто иное не подействует. У друзей же не было никаких дополнительных причин сюда приходить, кроме обычного интереса исследователя, и Тахар теперь всё пытался напомнить им ту фразу, чтобы растормошить ровное благожелательное любопытство в их глазах, но всякий раз что-то ему мешало.

В восточном лесу друзья нашли ягодные поляны и частенько наведывались туда, собирали землянику, а потом относили ее трем магонкам, которые готовили еду, и те пекли пироги на всю деревню. Однажды поляна оказалась уже кем-то обобрана, в тот день друзья собрали только несколько горстей ягод, у самого краешка, все это время чувствуя на себе чей-то взгляд, и поскорей отправились восвояси. Они не обсуждали это тревожное ощущение чужих взглядов, поскольку подобное им довелось испытать только однажды, когда они заблудились в Пизлыке, и говорить об этом никто не хотел. Только Алера негромко бормотала себе под нос:

– Этот лес хотел принести нас в жертву, вот точно говорю. Кровавая жертва на земляничной поляне, очень в духе этого места, по-моему.

В тот день ягоды отнесли не магонкам, а старику-пекарю, приплатили несколько медяков, чтобы он напек пирогов для них троих. Медяки и серебрушки из Ортая местные брали без всякого недоумения, принимая плату по весу металла, как принято в Азугае. А какой формы этот металл или что там за чеканка – магонов не интересовало вовсе.

По ночам их шатер беззвучно гудел, что наверняка тоже было в духе этого места, но об этом тоже не хотелось заводить разговоров, проще не обращать внимания.

А еще местные ночи оказались очень холодными, потому и Тахар, и Элай непременно составляли Алере компанию в ежеутренних упражнениях: пробежаться до поляны, попрыгать там, покувыркаться и побить друг друга палками, изображающими мечи, было почти удовольствием, и за утренней кашей они отправлялись бодрыми и посвежевшими.

День друзья проводили где-нибудь в окрестностях деревни: исследовать местность оказалось очень даже интересно, хотя они строго выполняли данное Фрадгену обещание не уходить далеко от Кашунака, «а то ищи вас потом у хищников в брюхах». Сам Фрадген иногда мелькал поблизости, на ходу обещал сводить друзей в шахты, где добывают Кристаллы, но чуть позже. Вот только разберется с делами. Судя по тому, сколько магонов кидалось к Фрадгену всякий раз, как тот показывался в поле зрения, «разобраться с делами» ему никогда не грозило.

– Это вроде обещания Элая «Завтра наведу порядок в мастерской», – хмыкнула Алера, когда Фрадген в очередной раз пробежал мимо, окруженный магонами.

– Или твоего рвения разобрать Кристаллы, – лениво парировал эльф.

Сердитый магон с браслетами тоже иногда появлялся в деревне, то один, то со спутниками, и ничего не делал, только следил за Фрадгеном тяжелым взглядом и иногда перекидывался парой фраз с другими магонами и, кажется, потом все они куда-то девались вместе.

Во втором лесу, дальнем, в изобилии жили дикие пчелы, и там друзья собирали мед. Магоны обожали сладости, но редко у кого из них выдавалось столько свободного времени, чтобы выбираться в дальний лес, к тому же магоны, даром что обладающие толстой кожей, оказались очень чувствительны к пчелиным укусам, а пчелы в Азугае водились препротивные, мелкие и злющие, отеки от их укусов наливались огромные, горячие, страшно чесались и болели. Кристаллы против пчелиного яда, как оказалось, на магонов действовали слабее, чем на людей.

– Зато они по ночам не мерзнут, – всякий раз приговаривал Тахар с таким видом, словно холодостойкость магонов наносила ему глубокое личное оскорбление.

У друзей с собой был Кристалл от пчелиного яда – один из многих, хранящихся в холщовом мешочке Алеры. Притащила она и свои сокровища – несколько неопознанных восьмигранников – в надежде узнать здесь что-нибудь новое о Кристаллах. Ведь где ещё о них могли рассказать, если не в Азугае, откуда и происходили эти камни? Однако, оказавшись в Кашунаке, друзья вдруг оробели и стали делать вид, будто нет у них никаких Кристаллов: ну в самом деле, здравствуйте, магоны, расскажите нам про камни, снятые с тел ваших мертвых сородичей!

Местные, судя по всему, знать не знали ни о каких Мирах за горами или, во всяком случае, не говорили о них, и друзья тоже помалкивали.

Магоны оказались дружелюбными, хотя и не слишком общительными – у них просто не хватало времени на пустые разговоры, даже обмениваться новостями они предпочитали на ходу. В Кашунаке жило, кажется, около сотни магонов – подсчитать бы никто не взялся, слишком уж они походили друг на друга и слишком быстро носились туда-сюда.

У всех здесь были важные и нужные дела, дни напролет вокруг что-нибудь происходило, кипела работа: подновляли и равняли навесы и подобия амбаров, перекапывали поля под посевы, резали отобранный скот, принимали обозы из долин, запряженные дивными лохматыми животными – приземистые, широкогрудые, горбатые и большерогие, они походили на обросших длинной мягкой шерстью волов. Магоны называли животных яками.

Если в деревне ничего не чинили, не решали и не строили, то она словно вымирала. Только доносился скрип ворота и постукивание: три магонки-стряпухи готовили еду для жителей Кашунака, да иногда еще неслись вопли с тренировочной площадки, где обучали мальчишек. Сначала друзья думали, что сами жители в это время дремлют в своих шатрах, но потом поняли, что без дела они не сидят. Если магона нет на виду – значит, он ушел рыбачить или рубить дрова, или расставляет силки, или понес еду таинственной Рогуше, или занят еще одним из сотен дел.

Пришлые в Кашунаке никого не удивляли и не смущали. Стряпухи с искренними улыбками выдавали им полные миски еды. Встречные магоны приветствовали дружелюбными восклицаниями. Бегающие по деревне дети врезались в пришлых с той же непосредственностью, что и в своих. Магоны заводили детей помногу, нередко у них рождались двойни, и некоторые женщины ходили по деревне, обвешанные малышами, как бусами.

Подросших детей, лет с пяти-шести, магоны разделяли: девочки оставались при поселке, то помогая матерям в делах, то просто играя. Мальчишкам было сложнее: они ходили с отцами на рыбалку, охоту и выпас, проводили много времени в тренировочном коле, упражняясь под присмотром одного из магонов. Вечером у них обыкновенно выдавалось вольное время, но часто они просто сидели или лежали где-нибудь вповалку, слишком утомленные, чтобы играть.

Один раз в поселок принесли парнишку-магона, запоротого кабаном на охоте. Принесли и тут же утащили на носилках в направлении башни магов – неподалеку, как помнили друзья, находилось кладбище, и жители Азугая явно не расположены были затягивать с погребением почивших. И вид мертвого подлетка для них явно не был чем-то из ряда вон выходящим – зато Алера, Тахар и Элай несколько дней оставались под впечатлением.

Магонки, все как одна, имели страшно утомленный вид и слегка безумный взгляд, они тоже все время что-то делали, таскали, подновляли и латали, и выглядели так пришибленно-виновато, словно в любой вздох они ожидали получить нагоняй незнамо за что. У многих руки были вспухшие, покрасневшие, истертые, исколотые от той работы, которую они выполняли; часто друзья видели серые лица женщин расцвеченными лиловыми синяками и очень удивлялись: неужели эти тетки дерутся между собой? Алере, Тахару и Элаю в голову не приходило, что магоны колотят своих жен: в Лирме ни один хатник не допустил бы подобного.

Ни стряпухи, ни другие взрослые магонки не разговаривали. Никогда. Поначалу Тахар в шутку предположил, что женщины у магонов рождаются немыми, но потом эту отличную придумку в прах разнесла маленькая девочка. Дитя увлеченно расколупывало засов на калитке, чтобы уйти из Кашунака куда глаза глядят, а родители чтобы плакали, но отличный план сорвала подлая деревяшка: дитя занозило палец и разразилось воплями вперемешку с причитаниями, так что все вопросы о немоте женщин отпали.

Но взрослые магонки не разговаривали. Либо улыбались приветливо, либо сосредоточенно занимались своими обычными делами, но никогда не участвовали в разговорах и спорах, ни с кем не ссорились и, кажется, даже не сплетничали. Даже те три стряпухи, что бок о бок крутились у огромных котлов целыми днями.

– Никто ни об кого клыков не точит, – недоумевал Элай. – Как так? Всем наплевать, что у соседей на подворье происходит.

– Так это потому, что нет у них никаких подворий, – заметил Тахар.

– Ну, в шатрах, – отмахнулся Элай. – Или еще где. Никто не зубоскалит, что неправильно гуся зарезали, не с того бока коз на пастбище погнали или кашу переварили. Молчащие женщины – залог здоровой общины, вот что. Любопытно, как их заставляют молчать-то? Ни одного бабского визга за эти дни не услышал. Ну, разве что от Аль.

– Что?! – взвизгнула Алера.

– Вот-вот.

Чего-то не хватало в Кашунаке – очень обыкновенного, привычного, но никто из друзей не мог сообразить, чего именно. И кое-что было лишним: внимание некоторых женщин к гостям.

То и дело вокруг их шатра появлялись группки молодых магонок, всегда одних и тех же. Некоторые брали с собой коврики или скамеечки, усаживались в тени деревцев и что-нибудь шили или чинили сети, или плели, при этом то и дело поглядывая на чужаков и словно чего-то ожидая от них. Сначала друзья удивились, Алера – та и вовсе рассердилась; они пытались разговорить магонок, узнать, что им нужно и чего они ожидают, но те только молча улыбались в ответ. Совсем юные говорили: «Привет!» и больше от них нельзя было добиться ни слова. Магонки постарше просто молчали, грустно улыбаясь на все расспросы, явственно чего-то ожидали и всем своим видом выражали готовность ждать, ждать чего-то, лишь им ведомого, терпеливо и хоть до оцепенения. Они приходили не каждый день, но всегда вместе и в одно и то же время, после утренней трапезы.

Фрадген, которого спрашивали про этих женщин, говорил, что они просто любопытствуют, поскольку у них тут нет никаких развлечений, и советовал просто не обращать на них внимания, но голос его звучал слишком уж бодро, глаза он отводил и торопился поскорей убежать по делам.

Словом, многого друзья не понимали и в целом ощущали себя так, словно прыгнули и никак не приземлятся: что вокруг происходит вообще, где они оказались и что со всем этим делать? Магоны, видимо, плевать хотели на все эти вопросы, справедливо полагая: если кто-то так усердно стремился оказаться в некоем месте, то лучше всех прочих должен знать, зачем ему это требовалось.

***

Друзья очень старались не только носиться по окрестностям в свое удовольствие, но и быть полезными Кашунаку: рядом с магонами, которые все время были заняты какой-нибудь работой, и особенно – с магонками, им было бы страшно неловко бездельничать. Они приносили мед, собирали грибы и ягоды. Хорошо бы добывать еще и мясо – но дичь в окрестных лесах была пуганая донельзя, зато с рыбой всё оказалось просто: нужно лишь подыскать такое место, где вода в реке не неслась вдаль, сшибая всё на своем пути, да проверить, нет ли вокруг магонов – и тогда Тахар просто ронял на воду Хлопанец, после чего оставалось только собрать всплывших рыбин. Несмотря на большую полезность этого способа, применяли его нечасто: звук Хлопанца разносился далеко, и Тахару не очень-то хотелось привлекать лишнее внимание к своим магическим талантам, учитывая непонятное отношение магонов к магам.

Зато к травникам они относились замечательно, потому Тахар раздал местным несколько склянок с мазями и зельями из своей сумки и теперь собирал всякие растения, чтобы поскорее наготовить еще. Дело осложнялось тем, что не все местные травы и цветы он знал (ну, хотя бы по книжкам), а еще не так просто оказалось найти в Кашунаке оловянный котелок.

Алера готова была помочь магонам с Кристаллами – наверняка не так много найдется умельцев сращивать крупные камни! – но против ее ожиданий и к великому разочарованию, Кристаллы в Кашунаке не использовали. Выглядело это тем более странно, что неподалеку от деревни находилось несколько шахт, где добывали камни – а раз их добывают и продают, то кто-то же ими пользуется! Да и у водящихся в Мирах магонов Кристаллы попадались часто, пусть в основном и мелкие.

Однако местные жители не носили камней, и, вообще, кажется, хоть что-то знал о них только местный кузнец, Кролык, коренастый магон средних лет с лохматыми бровями и хищным носом. Как ни надеялась Алера – ничего толкового выведать у него не смогла.

– Ты магов пытай, – ворчал Кролык, посыпая заготовку серо-зеленым порошком, словно стряпню – измельченными травами. – Кристаллы – их дело, нам это дерьмо воловье ни к чему.

Под навесом, где работал кузнец, воздух был горячим и плотным, никак не хотел разлетаться, смешиваться с тем, другим воздухом, что летал над Кашунаком, он хотел смотреть, как рождаются новые вещи под кузнеческим молотом. Звук его разбегался по деревне волнами, как вода от брошенного камня, и казалось, будто Кашунак перестает жить в то время, когда молот стучит по заготовке, замирает и не дышит, а отмирает лишь тогда, когда Кролык кладет молот на наковальню.

– Почему Кристаллы вам ни к чему? – спросила Алера, дождавшись этой паузы.

– Потому что не наши они, – отрезал кузнец, и от резкости тона его голос еще больше стал похож на карканье крупной вороны. Он отер о фартук большие серые ладони. – Не знаешь, да? Сто лет назад не было еще никаких Кристаллов. Совсем все было иное. А потом вдруг случилась миротряска, чужое прошло через наши края в другие, и все земли, наши и те, чужие, все они после этого изменились. Наши горы осыпались и собрались вновь, такими высокими, какими не были прежде. Где ступали ноги чужаков – там появились шахты, а в шахтах остались Кристаллы – пыль других миров, что осыпалась с чужих сапог.

Кузнец тронул рукоять молота. Алера отступила на пару шагов. Чокнутый магон с огромным молотом, какая удача.

– Мало кто из нас хочет ими пользоваться, – спокойно закончил Кролык. – А вот в долинах – хотят. Тамошние магоны не живут здесь, где народились шахты, от них далеко горы, которые изменились после большой землетряски, долинные магоны не знают, не помнят, как все было прежде. Для них Кристаллы – диковина, для нас – пыль чужих миров, которая вросла в наши земли.

Кролык тяжелым взглядом посмотрел на Алеру, и она внутренне сжалась, подумав, что вот сей вздох кузнец спросит, откуда она-то взяла Кристаллы, а то и просто вобьет ее в землю своим молотом, чтоб дурных вопросов не задавала.

Но Кролык ничего не спросил и не сделал, только добавил:

– Маги, эти туши воловьи, они вечно мудрят с камнями, горстями их изводят. Они лучше всех знают, какие они, эти камни, и для чего нужны. Магов и пытай, значит.

– Попытаешь их, как же! – пробормотала Алера. – К их башням не подступиться, Тахар вот всю голову себе сломал, вызнавая, как…

Кролык положил на наковальню заготовку, и над деревней понесся звон.

Алера молчала, пока кузнец не отправил клинок в емкость с водой и не присел на лавку, отдуваясь, мотая головой так, что собранные в хвост волосы хлестали его по щекам.

– Зачем ты кладешь в воду травы? И что это был за порошок?

– Порошок – толченые рога, – нехотя ответил Кролык. – Чтоб железо прочнее стало, и чтоб дух воина сделался крепок, словно рог. А травы – хе! Семейная тайна.

Алера прищурилась на заготовку меча.

– Ты бы мог использовать для этого Кристаллы.

Кролык мотнул головой.

– Кристаллы – морока. Мы мирно живем.

– Ну да. Сегодня ты мирно куешь не плуг, не светцы и не оковку на ворота, а вовсе даже меч.

– Кую, – согласился Кролык. – Как же не ковать?

– Так отчего бы не вставить в рукоять пару Кристаллов? А то рогами его, значит, посыпаешь. В травках каких-то остужаешь. А Кристалл в рукоять приладить, чтобы не только дух воина был крепок?

– Что в твоих клинках? – вместо ответа спросил кузнец.

– Яд, – поколебавшись, ответила Алера. – И огонь.

Кролык смотрел выжидающе. Запомнил, зараза, что в обмотках по три камня.

– И тишина.

– Ну ты пога-анка! – от восторга Кролык аж хлопнул себя по ляжкам, и Алера тихо выдохнула. – Ну да, ну да. Хотя – что тебе еще остается-то, хе, силой ведь ты в бою не возьмешь!

Алера сердито зыркнула на кузнеца, и тот отшатнулся:

– У тебя жуткие глаза, ты знаешь?

– Я могу применять в бою и силу, – отчеканила уязвленная Алера. – Ее не требуется много, важно лишь приложить ее в нужном месте и вовремя!

«И десятки твоих соплеменников могли бы это подтвердить, будь мертвые чуть разговорчивее!»

– Ну, быть может, у вас в – как его там? – Ортае оно и так, – примирительно ответил Кролык. – А у нас, если случается что лихое, так сильные воины в цене куда более, чем верткие, и уж куда более, чем умные.

– Потому как умные и верткие слишком умны и изворотливы, чтобы воевать?

Кузнец усмехнулся.

– Вы что, с кем-то враждуете?

– Да так, – он лениво махнул рукой. – Летом бывает, ящеры с юга приходят, на скот кидаются, да и на Кашунак временами пытаются напасть, если много их. Потому и ограда вокруг выстроена, потому и детей от деревни одних не отпускаем. Ну и со степными селеньями мы раз лет в двадцать непременно что-нибудь не поделим. Но то мелочи, мы всерьез не воюем, никогда, потому как нет в этом смысла и радости. Ну а ты-то с кем сражаешься, а?

– В моих клинках круглые Кристаллы, – произнесла Алера, словно не расслышав вопроса – ну в самом деле, не рассказывать же, с кем! – Они действуют не так уж сильно, просто добавляют неудобств… если остается время их ощутить.

– Я заметил, – кузнец упер ладони в колени. – Оружие с камнями покрупнее причиняло бы неудобства уже тебе.

– Значит, о Кристаллах ты ничего не знаешь, – протянула Алера и тоже присела на лавку, скрестила ноги в лодыжках, прислонилась спиной к плетню. – Я с ними возилась не один год, пока поняла, что крупные камни безопасны лишь в защите и лечении. А ты это знаешь, ну совершенно не разбираясь в Кристаллах. И сходу определяешь, как они действуют, если вставить их в клинки, а не повесить на шею или положить под язык, к примеру. Конечно, все это ты знаешь именно потому, что вы тут совсем-совсем не используете камни!

– Я прежде работал в шахтах, на добыче, – спокойно ответил Кролык и снова помотал головой. – А потом еще торговлей занимался, возил их в долинные селения и к магам тоже. Потому кое-что знаю. Как не знать, если шесть лет соприкасался с этой дрянью? А вот откуда вы у себя в Ортае берете Кристаллы – вот это мне интересно очень. Ты много о них знаешь, но ищешь тех, кто знает больше, значит, у вас там таких знателей нет. Значит, у вас они не растут.

Алера опустила глаза.

Кролык еще посидел, подождал, потом поднялся, вытащил клинок из емкости с водой, оценивающе разглядел его, поворачивая так-сяк, недовольно хмыкнул и положил на наковальню.

– Поговори с магами при случае, если интересуешься камнями. Рано или поздно башня откроется, язви ее в уши, и маги сюда понабегут, не выставишь!

– Зачем их выставлять? – не поняла Алера. – И почему они нынче-то не набегают?

– Занятые они. А к исходу только готовятся. Вот как приготовятся, так и примчатся, хвосты воловьи.

– К исходу?

– Ну да, к исходу. Потому все еще больше взбудоражены, чем обычно. Быть может, в этой взбудораженности Фрадген с Зогдой всё тут порушат к воловьей матери…

Кузнец кивнул на Фрадгена, который как раз пробегал по улице в сопровождении того самого магона, в браслетах и с пуком волос на макушке. В этот раз он не выглядел таким зловещим, как прежде, когда угрюмо и молча стоял в стороне или когда мрачно ронял слова перед внимающими ему магонами – конечно, легко выглядеть зловещим, выглядывая из тени, а споря с кем-либо на ходу – трудно.

Магон что-то выговаривал Фрадгену, отчаянно жестикулируя, а тот коротко и злобно огрызался.

– Я уже видела его! – сообщила Алера. – Только я не поняла: он кто?

– Он Зогда, – кузнец провождал взглядом спорщиков, кивая каким-то мыслям. – И он ест Фрадгена.

– Зогда, – Алера подалась вперед.

Кузнец отер лоб.

– Ну да. Ты понимаешь, Фрадген – он же человек. Вырос в других краях, не все наши обычаи принимает как должное. Вечно рвется что-то поменять, убрать или добавить. Ну, я скажу, за те годы, что он тут верховодит, Фрадген много толкового сделал для нас. Если по совести, то Кашунак сильно разросся как раз благодаря ему, и кто считает иначе – тот требуха воловья неблагодарная. Кто научил нас удобрять землю хлебными корками, сывороткой, скорлупой? Кто наладил торговлю с долинами так хорошо, что теперь, быть может, и воевать с ними больше не придется? Но, понимаешь, нам-то всякие его идеи кажутся странными, кроме того, не все были удачными. Всякое бывало за эти пять лет, что он над Кашунаком стоит, случалось ему и навредить, и кучу сил ухнуть не туда, куда надо бы. Так вот, Зогда – он из тех магонов, которые перемен не любят, даже когда они на благо. И Зогда торочит всякое разное: дескать, перемены эти духов баламутят, и кара на нас обвалится, ну, разное такое. Словом, он вроде Рогуши, даже живет не в самом Кашунаке, а в лесочке, только Рогуша – она Знающая, она ведает, без всяких там, а Зогда – он как репей на воловьем хвосте, ничего не знает и ничего не ведает, только путается повсюду.

– Но его же кто-то поддерживает, – помолчав, заметила Алера, – иначе он бы не был таким толстым и наглым.

– Поддерживают. Отчего б еще бабы к вам приходили и…

Он умолк. Алера несколько вздохов смотрела на него, удивленная, потом медленно повторила:

– Значит, эти тетки приходят на нас пялиться, потому что Зогда им что-то сказал?

– И Зогда, и Фрадген, – неохотно ответил кузнец. – Они сказали одно и то же, но по-разному. Теперь магонки на вас смотрят, чтобы понять, какая еще бывает жизнь. И как живут говорящие бабы.

Алера поперхнулась от негодования. Кролык уперся ладонями в ляжки – словно подбоченился, сидя.

– Я тут не при чем, тебе ясно? Кроме того, вам едва ли больно от того, что кто-то на вас просто смотрит.

– Мы – не диковины на ярмарке! – сердито отчеканила Алера, но Кролык лишь скорчил рожу.

– Значит, – нахмурив лоб, рассуждала она, – значит, этот Зогда – баламут, и ему здесь верят. А Фрадгену?

– И Фрадгену тоже верят, конечно.

– А кому больше?

Кролык пожевал губу:

– Тут понимаешь, какое дело: Фрадгена поддерживают больше, но Зогду – громче. Кашунак у них стал чем-то вроде одеяла, который каждый тянет на себя, пока что Фрадген перетягивает, но Зогда все крепчает, потому как недовольных тут хватает, и он их настропаляет настырно так, со знанием дела. Фрадгену бы стоило его прирезать год назад, вот чего, но он не прирезал, так что теперь им приходится биться всерьез.

Спорщики давно пропали из поля зрения, Кашунак снова выглядел как обычно: ходили туда-сюда магоны с корзинами с рыбацкими снастями, бегали дети, бродили козлята, ничто не говорило о каких-то там противостояниях и расхождении во мнениях.

А этот зуд под лопатками, говорящий о том, что из леса за деревней наблюдает нечто невидимое, стал уже почти привычным.

– Не замечаю я здесь никаких бурлений, – поделилась Алера. – Посмотришь со стороны – все делом заняты, никто на споры-свары времени не тратит. Есть, конечно, странненькие магоны, но…

– А вы поживите тут с месяцок хотя бы, – успокоил кузнец, – на все насмотритесь: и на свары, и на драки, и на отрубленные бошки, если повезет, и на высушенные тушки.

– Высушенные… что?

– Ничего, – Кролык уставился в землю. – У Зогды сторонников хватает, будь спокойна, и правда за ним тоже есть, не только за Фрадгеном.

– А я спокойна, – соврала Алера. – Да и тебя все это, кажется, не тревожит.

– Какой смысл тревожиться? – Кролык поднялся, вразвалку пошел к полкам, где валялись мешочки с «секретными» травами. – Я делаю свою работу, я высказываюсь, когда спрашивают, а все прочее – суета и трата времени. Конечно, если Фрадген и Зогда друг другу глотки перегрызут – оно нехорошо получится, но тогда кто-то станет над деревней вместо них, потому что так всегда бывает… силой вещей.

Чем-то зловещим дохнуло от этих слов, и Алера подумала, что «отрубленные бошки и высушенные тушки» как-то связаны с этой зловещестью, но спросить не сумела: язык будто прилип к зубам. Силой вещей.

– Кроме того, – продолжал кузнец, – мне даже чуток нравится их противостояние, ты понимаешь, оно держит Фрадгена в памяти, не позволяет ему отпустить вожжи, забыться. А Зогда – ну, ему тоже приходится не просто выть из своей избушки, а применять башку по назначению и хорошенько обмысливать все, что он хочет бросить Фрадгену в лицо.

– Значит, это противостояние делает их лучше, – недоверчиво заключила Алера.

– Конечно, – важно подтвердил Кролык. – Потому как в любых отношениях важно что?

– А что?

– Равновесие. Зогда ненавидит и боится Фрадгена. Ну так и Фрадген Зогду – тоже!

***

Элай, разумеется, сидел на любимейшем своем месте: на пороге шатра, поставив ноги на ступени. Вокруг он разложил обрывки трав, спутанные клоки из… конского волоса? и желтые толстые жилы, расставил плошки с водой, пахучим травяным отваром и еще чем-то белесым и клейким на вид.

Он сплетал вместе волоски и жилки, неторопливо, обстоятельно, движения его пальцев были уверенными и почти нежными, как у Алеры, когда она разделяла Кристалл. Солнце блестело в его темных волосах, выхватывало в них рыжину, рукава рубашки были закатаны выше локтей. Алера несколько вздохов стояла, глядя, как двигаются мышцы под загорелой кожей Элая, и как шевелятся его губы, что-то отсчитывая. Потом тряхнула головой, громко заявила:

– Весь дом засвинячишь! – и поднялась по ступеням, намеренно шагая так, чтобы почти задевать все эти плошечки и волоски.

Элай проследил за ней лишь взглядом, не меняя позы, не поворачивая головы, а на свои ценные материалы, которые Алера едва не распинала, даже не взглянул. Под ярким солнцем глаза у него были зелеными до невозможности.

– Какого лешего ты тут сидишь, – проворчала Алера и принялась ходить по шатру кругами, делая вид, будто что-то ищет, хотя на самом деле она ничего не искала и не собиралась. – Тут вокруг творится какое-то такое… такое!

Элай молча смотрел на нее тем самым «иди-ты-в-лес» взглядом, который ее злил до белых глаз, и Алера едва поборола искушение запустить ему в лоб глиняную миску. Вообще-то она рассчитывала, что Тахар тоже дома, но Тахара не было, и ни одна настырная магонка не маячила рядом с шатром, разложив свои плетения и улыбаясь дурацкой дружелюбной улыбкой. Алера очень хотела бы, чтоб сей вздох рядом оказались хотя бы эти магонки, поскольку оставаться наедине с Элаем теперь стало очень неуютно – не то чтобы не хотелось, конечно, но именно потому и неуютно, и здесь, в сумрачной прохладе шатра, под тяжелым взглядом эльфа Алера чувствовала себя в ловушке, куда сама же сдуру залезла.

Впрочем, теперь она часто себя так чувствовала, даже наедине с Тахаром, извечно безопасным и родным Тахаром. Во всем виноваты хлоднющие местные ночи, из-за которых им троим приходится спать, очень тесно прижимаясь друг к другу – и Алера обнаружила, что ей это очень даже нравится, еще больше нравится, чем давешние ночевки под одним одеялом с Элаем. Правда, одно дело – темнота и полусон, а свет дня – дело совсем иное, потому утром она себя ощущала неловко и глупо, да и друзья тоже. Особенно нервничал Тахар, и чем дальше – тем сильнее, а Элай все чаще смотрел на него вот этим самым тяжелым нехорошим взглядом… и при всем при этом никто из троих не пытался чем-нибудь утеплить пол шатра или от смущения уйти спать в большую корзину.

– Тут по всей деревне, оказывается, бурлят жуткие сложности, – сказала Алера чуть громче, чем было нужно. Молчать она сей вздох никак не могла. – Кристаллы, значит, они тут добывают, но не используют, рассказывают про них дурацкие пугательные истории. Что может быть страшного в Кристаллах, скажи мне?

На вздох Алера остановилась, но тут же, не дожидаясь ответа, принялась снова ходить туда-сюда:

– А эти их маги, которые такие пугливые и в башне? Фрадген говорит, до них не добраться, а Кролык сказал, маги сами доберутся до кого хочешь! Они, оказывается, куда-то таскают здешних магонов, и магов за это, кажется, не любят. Кристаллы они в своей башне тоже используют, Кролык говорит, горстями... Мне нужно к магам, вот что. И еще, слушай, куда они могут тягать магонов, а?

Элай фыркнул.

– Что?

– Говорю же: умная, а дурная, – тихо проворчал Элай себе под нос и уже громче сказал: – Аль, ну понятно ведь все! У мирских и местных магонов все одинаковое – и одежда, и барахло, и оружие, ну все, кроме луков и Кристаллов. Фрадген говорит, «маги стремятся постигать сущее и текущее» или как-то вроде этого, что они все время исследуют разные вещи, вот Кристаллы, я слыхал, используют долинники и снова же маги. Ну и выходит?..

– Выходит, магоны из Миров связаны со здешними магами и жителями долин, – заключила Алера.

– Ну вот, – закатил глаза Элай.

– Чего «вот»?

Элай отложил тетиву, подвигал плечами, выгнул спину.

– Магоны из Миров, то есть из междумирий, они не связаны со здешними магонами, они и есть одни и те же магоны! Фрадген же почти так и сказал: маги их как-то перекидывают через горы, магоны падают, им отшибает мозги, и они начинают бегать по запортальям как ненормальные и всех ненавидеть. Я бы тоже расстроился!

– Чушь какая-то, – поразмыслив, решила Алера. – Тогда бы местные магоны уже давно закончились. Или Зогда с Фрадгеном бы замирились и срыли эту маговскую башню к демоновой матери, как Кролык и сказал!

– Кто такой Зогда?

– А это тот магон с гнездом на башке, помнишь? он не любит Фрадгена, оказывается, и еще некоторые другие вместе с ним не любят Фрадгена, а мы же, как он говорит, не просто случайно приперлись в Азугай, нас вело, дескать, назначение, и значит…

– Теперь мы должны долюбить Фрадгена за всех, кто его недолюбливает? – рассердился вдруг Элай.

Алера прекратила носиться по шатру.

– Ты чего?

– Что я чего?

– Ну… взъерошенный.

– Сама такая, – по-детски огрызнулся эльф, отвернулся и опять склонился над будущей тетивой.

Алера снова принялась расхаживать, теперь уже медленно.

– Зачем мы здесь вообще, вот скажи мне?

Элай не ответил и не обернулся, словно не услышал вопроса, лишь спина его напряглась.

– И что здесь происходит… – Алера посмотрела на лежащие рядом спальные подстилки и уточнила: – с нами, со всеми?

– Тахара спроси, – едко бросил Элай через плечо.

Алера подошла, потопталась и села рядом на порожек. Здесь, во вседозволенности Азугая, с этим домом, общим для них троих, с этими лежащими впритык подстилками, они все время были так близко друг к другу, что близость становилась трудной сама по себе. Алера уже не могла так запросто опираться спиной на Элая или класть голову ему на живот. Словно прекратились всякие «понарошку».

– Не буду я про это спрашивать Тахара.

– Правильно, – Элай резко дернул жилку, – а то вдруг объяснит.

Алера могла бы ответить и даже много чего, но все слова, которые пришли ей в голову, оказались острыми, и ей не хотелось колоть и царапать ими Элая сей вздох, когда он такой нервный. Потому она ничего не сказала, просто сидела рядом и смотрела вдаль, туда, где бегали кругами магоновские дети. Ветер то и дело доносил их вопли.

Хорошо бы вот так и сидеть, не проговаривая вслух ничего опасного и непоправимого, сидеть и ждать Тахара – когда они снова оказываются втроем, все-таки чуть легче делать вид, будто все идет как прежде. Хотя только слепой идиот мог бы не увидеть, какое напряжение появилось между Тахаром и Элаем, словно каждый из них теперь ожидал от другого гадости, одновременно стыдясь, что ожидает гадости от друга.

– Это же вечное лето, Алера, – Элай окончательно задергал и запутал жилки и волосы, отбросил испорченную заготовку тетивы в траву и выругался.

Она посмотрела на него с недоумением, а он глядел сердито, и морщинка прорезала его лоб, и прищуренные глаза блестели, как от жара.

– Ты получила свое вечное лето, не заметила? Ты должна объявить это место лучшим в мире и Мирах! Но ты какого-то демона не выглядишь счастливой. Что-то не так?

Алера вздохнула.

– Лето не ценно само по себе. Оно дает лишь возможности.

– Вот так и все другие сбегают сюда, за возможностями. За всякой чушью, которая им покоя не дает, да? – Элай оглянулся внутрь шатра, давая понять, что он думает о возможностях. – И Фрадген так же примчался сюда, и все те гномы и орки из долин, про которых он говорил. Всем шило в заднице давило, всем желалось чего-то эдакого. Вечного. Летнего.

– Я на самом деле не хотела, чтобы это вечное лето настало, понятно? Есть вещи, которые вообще не должны сбываться! От этого они только теряют ценность… и всякий смысл. Вечное лето – это не именно лето, тупая твоя башка! Это состояние души!

– Как все сложно, – выплюнул эльф и стал раскатывать рукава рубашки.

– Я хочу сказать, лето не должно быть вечным на самом деле! Но ты ничего такого не чувствуешь и ничего не поймешь!

Элай сделал медленный вдох и принялся собирать разбросанные пучки трав и волос.

– Почему же, я все понял. Не приведи Божиня дать тебе то, чего ты хочешь.

***

Тахара они нашли ближе к вечеру, в другом конце деревни, со стороны пастбища. Их друг, окруженный магонами, сидел на лавке у одного из шатров и с важным видом что-то вещал, а стол перед ним был заставлен плошками, пузырьками и склянками. Повсюду валялись травы и корешки, на земле остывало кострище, над которым висел котелок. Судя по запаху, в котелке Тахар сварил заживляющую припарку, и теперь рассказывал магонам, как именно ее использовать. Поодаль толпились магонки – просто стояли и смотрели, не выражая и крохи того любопытства, которое друзья привыкли видеть на лицах женщин, окружавших их шатер.

Про то, что магонок к ним направили Фрадген и Зогда, Алера Элаю не сказала: сама пока не поняла, как к этому относиться, но местных женщин, вечно молчащих и кротких, ей было жалко, а Элай бы, ясное дело, взбесился.

Они долго ходили туда-сюда по улице, пока их друг общался с местными. Отрывистые голоса магонов далеко раскатывались по деревне, перебивая друг друга, наползая друг на друга, и казалось, словно Тахара окружила стая беспокойных птиц. Алере ужасно хотелось держать Элая за руку или еще как-нибудь взаимодействовать, но вид у него был недовольным и неприступным, и от этого она смущалась своих порывов.

Воздух звенел предвечерней свежестью. Из-за ограды видно было, как с пастбища уходит в загоны козье стадо, и сюда доносилось его меканье, окрики пастухов, вопли пастушьих птиц и глухие звуки, с которыми палки охаживали козьи бока. Потом над Кашунаком раздался звук била, созывающего к вечерней трапезе, и толпа вокруг Тахара наконец начала рассасываться. Алера и Элай подошли к шатру, кто-то из старших отправил мальчишек-магонов принести еду гостям, и те вскоре, шипя и обжигаясь, притащили три миски каши и три большие поджаристые лепешки.

– А мы переживали, что ты скучаешь, – сообщила Алера, усаживаясь за стол.

Божиня ведает, чей он, хозяев не видно. Может, и ничейный.

– Ага, – улыбнулся Тахар. – Очень тосковал без вас, рад, что вы наконец приперлись.

Он подвинул к себе миску, начал дуть на кашу.

– Ты ж, Аль, целыми днями ходишь кругами, ищешь, кто тебе расскажет про бесценные Кристаллы. Элай с тетивой возится, на охоту еще не собрался за жилками, не? Ну так это ненадолго, я уже слышал, что самые лучшие жилки для луков – у жуткой бестии, которая зовется невохом…

– Магоны говорят «не-вёх», – свредничал Элай.

– Не это важно, – отмахнулся Тахар, – а важно, что тебе просто так никто не притащит его потроха, будь уверен. Да, ну так и я при деле, видите, какой полезный. Припарку приготовил. Ай да я.

Глаза у Тахара были хитрыми, но друзья не бросились его ни о чем расспрашивать – пусть сам захочет рассказать, что затеял! Но он изо всех сил делал вид, будто полностью поглощен едой.

Снова, уже в который раз возникло ощущение, будто чего-то в Кашунаке не хватает, что-то вырвано из звуков вечерней деревни, но никак не удавалось сосредоточиться на этом ощущении, схватить его за хвост, и чем больше Алера пыталась его осмыслить, тем сильнее оно размывалось.

Наконец, когда стало ясно, что всей каши ему не осилить, Тахар облизал ложку, отодвинул тарелку и заявил:

– Ну так вот, среди нас самый умный, безусловно, я!

– И скромный, – добавила Алера.

Она давно уже отодвинула почти полную миску и теперь отщипывала от лепешки куски да бросала их воробьям. Есть не хотелось, вечерний воздух становился прохладным, но Алере отчего-то было жарко и душно. И тревожно, словно что-то вот-вот должно было свершиться и все поменять. Хотя куда уж, кажется, дальше.

– И скромный, – согласился Тахар. – И еще памятливый, потому как вы-то, я вижу, забыли к демоновой матери все, о чем Дефара говорила.

Элай оставил попытки оттереть с рубашки только что посаженное пятно и поинтересовался, что имеет в виду его безумный друг, и при чем тут Дефара, которая сей вздох находится демон знает где.

– Вспоминайте, – велел Тахар и уставился на Алеру, положив локти на стол.

– Э-э… – растерялась она. – Дефара дала тебе книжечку с какими-то рецептами.

– Нет, раньше!

– Раньше когда?

– В тот же день, когда она улетела.

– Ну, она все время говорила про дракона, про дракона, потом опять про дракона, а еще немного про Кристаллы и про Меравию, что там вкусное вино и пекут всякие разные хлеба…

– А потом?

– Гм.

«Потом» было очень много эля на жженых корочках, долгая прогулка по ночному Тамбо, во время которой Дефара трещала безостановочно, потом грифон… это Алера помнила, а всякие мелочи из ее памяти высыпались еще до наступления утра. Теперь-то, когда прошло несколько месяцев, она точно ничего не вспомнит!

– Дефара говорила про это место, кажется, – неуверенно произнес Элай и уставился в темнеющее небо. – Я плохо помню. Мы выпили безумное количество эля, у меня тогда все силы уходили на то, чтоб на ногах держаться, а не запоминать, что там несет пьяная в тряпку ночница!

– Между прочим, эта пьяная в тряпку ночница чуть рубашку на тебе не порвала! – поделилась негодованием Алера.

– Да, – Элай почесал длинное ухо. – Теперь вспоминаю. Я её сурово отверг. И что ты теперь так на меня смотришь, мне нужно было поддаться и…

Тахар хлопнул по столу ладонью.

– Вы вообще ерунду какую-то несете! Я имею в виду то, что Дефара говорила о моих родителях!

Друзья долго молча смотрели на него, потом Алера пробормотала:

– Я помню, она говорила, что ты похож на человека, которого она знала когда-то. Но это же ничего не значит.

– Я не про то, – еще больше рассердился Тахар и еще дальше оттолкнул миску. – Вы совсем беспамятные! Она говорила, я похож на мага…

– … который приходит всё время! – Элай хлопнул себя по лбу. – Я вспомнил, да! Ну и что?

Тахар насупился.

– Чего? – вытаращился эльф. – Из бредней пьяной ночницы ты сделал вывод, что твои родители здесь? Ты идиот?

– А ты бы на моем месте не был идиотом? – воскликнул Тахар, и ему эхом ответили козлята из загона.

Вечерний воздух холодил разгоряченные щеки, над недоеденной кашей начинали виться мухи, от озерца на пастбище налетали комары. Скоро станет совсем зябко, и хорошо бы развести заново этот костер, над которым Тахар варил зелье. Или придется уходить в шатер, что тоже очень даже неплохо: сидеть в сумерках на пороге, завернувшись в одеяла, и пить травяной отвар. Пока что такое времяпрепровождение им не надоедало, даже Элай не имел ничего против этих уютных посиделок.

В самом деле, если два человека пропали куда-то в ночи из собственного дома, оставив лишь кружки с недопитым вином и бумаги с расчерченными загогулинами – они могут оказаться в запорталье ровно с той же вероятностью, что и где-то ещё.

– Ладно, – смирилась Алера. – Значит, ты все это время думал, что Шель и твоя мама здесь.

– Почему нет? Они ведь не только гласничали и встречали тебя пирогами. Они любили мелкие эксперименты с магией, отец сколько всякого рисовал на своих картах. Может быть, они случайно… опробовали нечто не очень мелкое, и их, ну… унесло куда-нибудь.

Алера и Элай почти одинаково скривились. Если бы магов так легко «куда-нибудь уносило», то в Ортае, пожалуй, не осталось бы никого, умеющего колдовать.

– И теперь ты собрал вокруг себя кучу магонов, чтобы узнать об этом?

– Не об этом, – дернул плечом Тахар. – О том, как попасть в башню магов. Я уже понял, родителей сей вздох нет именно здесь, никто про них ничего не знает, не помнит. Но они маги, значит, если они приходили сюда, то должны были добраться до башни и…

– Спросил бы Фрадгена, – предложил Элай. – Он тут живет сколько, пять лет, шесть? Он бы их застал, если б они тут оказались, он бы запомнил.

– Я спрашивал. Он ничего не знает. Но маги – могут.

– Ты совсем уже? – Элай постучал себя по лбу костяшками пальцев. – Какие маги? При чем тут маги? Дефара наговорила тебе какой-то чуши спьяну, а ты в нее поверил, как маленький, ну правда! Даже если ты похож на кого-то из ее знакомых, этот кто-то – не обязательно Шель! С какого перепуга ты решил, что Дефара видела кого-то именно здесь, а не за тысячу переходов отсюда? Она могла никогда даже не бывать в этих краях, она могла жить в долинах или в других долинах, или вообще за здешними морями!

– Ну и? – у Тахара покраснели уши, даже в опускавшихся сумерках это было видно. – Ты предлагаешь мне сидеть тихо и не попытаться что-нибудь выяснить? Ты сам, может быть, того?

Тахар тоже постучал себя по лбу.

– В башню не попасть, – быстро сказала Алера, перебивая зарождающуюся ссору. – Фрадген так говорил, да и Кролык тоже.

Тахар это знал куда лучше Алеры: уже много дней пытался вызнать у местных, как попасть к магам, но магоны в ответ отмалчивались, отмахивались или принимались ругаться себе под нос, и непонятно было, отчего.

– Маговская башня закрыта, – повторила Алера и, видя, как нахмурился Тахар, повысила голос: – сей вздох туда не попасть никому из посторонних, и она будет закрыта еще сколько-то времени. А потом начнется собирание в какой-то там поход, я не поняла, о чем речь, но тогда маги снизойдут до Кашунака, и ты сможешь…

– Да наплевать мне, закрыта у них башня или открыта! – перебил Тахар. – Я утром иду туда, ясно? И пусть их зазнатые маги попробуют не пустить меня в эту бдыщевую башню, я им тогда всю гору с землей сравняю, я эту башню по камню разберу и расшвыряю по округе!..

Друзья смотрели на Тахара уважительно и выглядели слегка пришибленно. Он звонко прихлопнул комара на щеке и сердито спросил:

– Так вы со мной или как?

Глава 6

В этих горах бдыщевая мама разумом тронется, пытаясь определить расстояние на глазок: снизу казалось, что башня магов не очень-то высоко, и в начале пути к ней вели широкие уступы на пологом склоне, но даже на этих уступах друзья с непривычки сильно запыхались, а башня теперь, кажется, только отдалялась.

– Мне не нравится, как Фрадген пялится на нашу злыдню, – пропыхтел Тахар и остановился, чтобы перевести дух.

– На себя посмотри, – предложил Элай и тоже остановился.

Несколько вздохов они стояли напротив и буравили друг друга недобрыми взглядами, потом оба же разом смутились и отвернулись.

– Мне можно, – заявил Тахар. Верхняя губа Элая дернулась, но он ничего не сказал, и Тахар упрямо закончил: – ничуть не меньше можно, чем тебе!

Алера совершенно не понимала, как ей вести себя, стояла в нескольких шагах, не поднимая глаз, дергала горькие листья полыни, растирала их пальцами.

– Но Фрадген? – Тахар покачал головой. – Я понимаю, тут одни магонки, они страшненькие и странные, все такое… но не к добру это, вот честное слово. Если мы решим остаться в Азугае, лучше будет перебраться в долины, где людей живет побольше, ну или где их нет вообще.

– Как это – остаться? – воскликнула Алера. – Почему остаться?

Тахар молча развернулся и зашагал наверх. Башня магов скрылась за склоном справа, дорога вела в обход: напрямую не подобраться, сплошные обломки и обрывы. Удобные уступы закончились, дальше шла тропа, протоптанная в траве и желтой пыли, на ней во множестве валялись мелкие камешки, и ноги по ним то и дело скользили. Солнце щипало нос, щеки, уши, в его свете веснушки на носу и щеках Алеры казались особенно яркими. Во рту пересохло – никто не догадался взять воды.

Элай подождал Алеру, и они пошли рядом, шагая по густой траве, потому что ширины тропинки на двоих не хватало. Из-под ног то и дело выпрыгивали кузнечики.

– Видишь, как удачно, – вполголоса сказал эльф, – Тахара можно не спрашивать, что тут с нами всеми происходит, он без дурных вопросов все объяснил. И тебя можно не спрашивать, тебя он уже поделил… между нами. Как тебе?

– Ой, вот не говорите, что сами об этом не думали, – Тахар обернулся, и у друзей сделался такой виноватый вид, словно это они подслушивали. – Какого демона нам еще надо, в самом деле? Ни одной ворчухи вокруг, есть где жить, что есть и чем заняться…

– И вечное лето, как ты ни брыкайся, – с ухмылкой добавил Элай. – Так тебе нравится эта сбыча мечт, Аль?

Он улыбался, но глаза его оставались серьезными, смотрели пытливо, и Алера ничего не могла ответить и, что самое смешное, возразить Тахару тоже не могла и не могла сказать, что «сбыча мечт» ей не по душе.

Тот вскользь глянул на Элая, шевельнул бровями, как бы говоря: «Ну? Ты видишь?», а потом снова пошел впереди, и очень долго все трое просто шагали в гору, не разговаривая, не поднимая глаз друг на друга. Над ними летали крикливые серые птицы, словно восполняя затянувшееся молчание.

Алера запоздало вспомнила про Орима и Анаэн, упоминанием о которых можно было закрыться от взглядов и вопросов, но она не смогла, не успела закрыться, и вопросы эти продолжали висеть над ней, требовать ответов, щекотать своим дыханием щеки, тревожить до мурашек на спине. Хотя главным образом дело было, конечно, не в них, а… в окончательности. Пугала она, окончательность – и такая, какую предлагали приличные ортайцы, и такая, о которой говорил совершенно неприличный, оказывается, Тахар.

Но ведь осуществленная мечта, кажется, будет очень даже неплоха! К тому же, если родители Тахара и правда где-то здесь, то у него будет ничуть не меньше причин остаться, чем у нее и Элая – вернуться. А они не могут быть раздельно, они должны быть только вместе, все трое, и, значит…

Алера замотала головой. О чем она только думает, с ума сойти, рехнулись они тут все, что ли?

– Между прочим, – как ни в чем не бывало произнес Тахар, – сегодня нам на порог подкинули трех выпотрошенных крыс. Я их убрал, пока вы дрыхли.

– Крыс? – хором переспросили Алера и Элай.

– Угу. Они… словом, их тушки хорошенько истерзали. Я понятия не имею, что это означает, просто выкинул их в компостную яму.

Тахар пару вздохов помолчал и с плохо скрытой гордостью добавил:

– Перенес их парением. Не хотелось мне брать эту дрянь в руки, а кроме того, я очень медленно шел через поселок и рассказывал этим дохлым крысам, что вот так же и туда же я перенесу магона, который это сделал, как только узнаю, кто ж это был. Не хотелось мне магию при них использовать, но как-то я рассердился очень.

Крутой виток тропы уходил за груду валунов и, обогнув их, путники остановились.

Спиной к ним на тропе кто-то сидел. Женщина.

…Она сидит, чуть покачиваясь, на ней накидка из тонкой ткани, спина под накидкой – худая и сутулая.

Алера делает шаг назад, Элай хватает ее плечи, Тахар тоже шагает назад, и Алера цепляется за его ладонь. В ушах тонко и противно звенит, медленно приходит мысль, что нужно вытряхнуть из ушей звон, выхватить из ножен клинки, отпустить руки друзей, чтобы те тоже могли что-нибудь сделать, но мысль эта так и растворяется, не додуманная, и крикливые серые птицы уносят ее назад, за груду валунов. В ушах шумит, мурашки на спине вырастают размером с жуков и мерзко щекочут кожу.

Женщина медленно-медленно поднимается и оборачивается – худая старуха с морщинистым, ничего не выражающим лицом, холщовая рубашка и юбка из потертой кожи болтаются на ней, как на пугале. Бледные губы чуть шевелятся, глаза закрыты, видно, как зрачки бегают туда-сюда под припухшими веками. Серая кожа – бледнее, чем у других магонов, словно истончившаяся, седые волосы свисают сальными прядями, мочки крупных ушей оттягивают тяжелые серьги с камнями-пластушками. Руки ее беспокойны, узловатые пальцы шевелятся, перебирая нечто невидимое, длинные ногти вспарывают воздух, как нож – рыбьи животы.

Когда старуха оборачивается, звон уходит из ушей Алеры, мурашки-жуки убегают со спины, колени перестают дрожать, и мысли делаются обычными, шустрыми. Но она не выпускает руки Тахара, и тот продолжает сжимать ее пальцы, от его ладони тепло поднимается по рукам, а потом от него делается горячо щекам. Элай так и стоит позади, держа ее за плечи, от этого плечам и спине тоже жарко. Алере хочется шагнуть навстречу обоим друзьям сразу, и колени у нее опять начинают дрожать, но уже не от страха.

– Нет, в башню магов вам войти не доведется, – хрипло произнесла старуха. – Не теперь.

И открыла глаза. Самые обыкновенные, блекло-голубые, старческие – и совершенно необычные, ведь все магоны кареглазы.

– Говорящая магонка! – восхитился Элай и выпустил плечи Алеры.

Тахар тоже сразу разжал пальцы, хотя не мог видеть Элая.

– Ты не найдешь там ничего, что жаждешь отыскать, – сухо сказала магу старуха.

Голос её, как и взгляд, был не магоновский, глухой, низкий рокочущий – как стремительный водный поток, а вовсе не как птичий крик или собачий лай.

– Ты кто? – требовательно спросила Алера и тут же сама ответила: – ты Рогуша, да? Фрадген говорил, ты живешь за пастбищем. Зачем ты влезла в гору?

– Поверните назад, не стремитесь дойти, – пробубнила магонка, снова закрыла глаза, закинула голову, и серые птицы стали на что-то жаловаться ей из вышины.

Элай подтолкнул Алеру в спину:

– Пойдемте.

«Будем мы еще задерживаться из-за всяких свихнутых старух!» – говорило выражение его лица.

Они двинулись мимо застывшей на тропе магонки – медленно, хотя каждому хотелось побыстрее миновать ее, стоящую среди дороги, словно нелепый указательный камень. Кто знает, какого подвоха ожидать от чудной старухи, которая сумела напророчить их появление в Азугае и Божиня знает что еще сделать?

Когда Тахар поравнялся с Рогушей, она открыла глаза, и тут же сверху заорали птицы, так истошно и злобно, что друзья остановились в нерешительности.

– Сказала я: оставь попытки, здесь нет того, чего ты жаждешь.

Тахар и Алера переглянулись. Элай цокнул языком:

– Слушай, а ты могла бы говорить нормально? Без вот этого вот… – он скорчил рожу.

– Трое в сборе, – забубнила старуха, словно не слыша его. – Они явились к северной гряде в свой срок. Они многого хотят, но мало что сумеют здесь взять.

– Что? – раздраженно переспросил Тахар.

Рогуша медленно повернула голову, уставилась на Элая.

– Чужими становятся в единый вздох, но чтобы стать близкими, требуется время и верность. Ты хочешь казаться хуже, чем есть.

– Конечно, – ничуть не смутился Элай. – На самом деле я весь – нежность и умиление. Рад, что меня раскусили и больше не нужно притворяться. Это все? Мы хотим пройти в башню.

Рогуша перевела взгляд на Алеру.

– Да-да, – та отступила на шаг. – Я тоже сама доброта. Человек-ромашка.

– Сегодня просто не на ту метлу села, – подсказал Тахар.

– А ты, – старуха обернулась к магу, – ты такой, каким кажешься. Но ты сам еще не знаешь, какой ты.

Тахар с надеждой посмотрел на друзей, но те лишь таращились на него в ответ.

– Неподходящее время, – сказала Рогуша и хлопнула в ладоши. – Полынь плодоносит, и нужно успеть – как жаль, что у меня нетерпимость до кожной зудянки. Между вами много стало делаться молча.

Алера шагнула вперед, встала перед магонкой.

– Что ты такое, Божиня тебя сожри? Почему не даешь нам идти в башню? Чего тебе надо?

Рогуша пошевелила губами и принялась копаться в одном из мешочков, висящих у нее на поясе. Вытащила оттуда горсть пырейных семян и принялась неспешно ссыпать их себе под ноги.

– То, что вело вас сюда, в этот край, назначено не вам, – голос ее стал спокойней и тверже, взгляд – яснее. – Ваше свершение – там, за большими горами. Но здесь вы должны помочь назначению иного человека, и вы не выйдете, не выйдете отсюда, – Рогуша повысила голос, – пока не поймете то, что должны здесь понять!

– Начинается, – буркнула Алера. – Я только стала забывать, что все вокруг ждут от меня больших свершений.

Магонка обернулась к Тахару. Глаза ее теперь были спокойными, пытливыми и умными.

– Их здесь нет.

– Кого? – спросил Тахар дрогнувшим голосом.

– Тех, за кем ты шел в этот край.

С его лица словно разом стерли краски, таким бледным оно сделалось. Тахар шагнул вперед, не обращая внимания на вновь заоравших птиц.

– Они здесь были? – спросил он, и друзья не узнали его голоса.

Рогуша пожевала губами, подбирая слова, и Элай удивился, до чего в этот вздох она сделалась похожей на Имэль, хотя совсем никак не может выжившая из ума старуха-магонка походить на почтеннейшую эльфийскую Старшую.

– Очень давно, – после долгого молчания сказала Рогуша. – Я уже почти не помню их.

Тахар выдохнул, разжал кулаки. Все понятно, старуха еще больше чокнутая, чем кажется. И с чего он взял, будто она может открыть ему правду о чем бы то ни было? Просто так хочется узнать ответ! Так хочется, что он готов хвататься за любые слова, самые бессмысленные, но ведь бессмыслица ничем не лучше неизвестности. Родители исчезли четыре года назад, если бы эта старуха видела их, то едва ли забыла так скоро. Впрочем, она, конечно, очень стара, и память наверняка ее подводит – магонке, судя по виду, лет сто! Или двести. Или, быть может, она вообще никогда не рождалась, а всегда была в Азугае, древняя, как эти горы, и такая же толковая.

– Но в те времена они были среди магов, это верно.

Тахар только рукой махнул, обернулся к друзьям, спрашивая взглядом: ну что, попытаемся-таки дойти до башни? Что эта старуха нам сделает, ну действительно!

– Карты, – продребезжал ее голос, и Тахар снова побледнел. – Много-много карт. Да, я помню их, я помню темноглазого мага и его ядовитую женщину! Здесь им открылись потоки силы, которых нет в вашем мире, и картины их стали другими, магия сделалась иной, и они могли быть здесь долго-долго, но они не стали быть здесь долго, они ушли от нас, ушли еще дальше, но ближе, туда, где были прежде, но где не будут никогда, и теперь уже никто не вспомнит о них в этом месте, не откроет тебе ничего, не поведает вам о бескрайних просторах…

Взгляд магонки снова затуманился, пырейные семена в горсти закончились, руки с длинными ногтями принялись взрезать воздух, закричали в небе серые птицы.

– Пойдемте, – процедил Тахар.

Они успел сделать два или три шага, когда птицы посыпались с неба, умирающие и гниющие в падении, тушки заколотили их по плечам и по головам. Тахар завопил, отпрыгнул, выбросил вверх кое-как слепленный прозрачный щит – как всегда, неудачный.

– Вы не выйдете, не выйдете! – выкрикивала Рогуша, и голос её крепчал, мощным билом прорываясь через птичьи и человеческие вопли. – Высокие горы не выпустят вас, пока вы не поймете!

Алера визжала, схватив Элая за рубашку, второй рукой закрывала голову. Элай ругался и отбивал гниющие тушки на лету, отчего его руки по локоть покрылись липкими потеками. В воздухе повисла вонючая взвесь из крови и пыли, кружились пуховые перья, отчего-то не слипавшиеся, а сверху неслись и неслись птичьи крики. Вопли Рогуши становились все неразборчивее, и в конце концов она завыла.

Тахар, отплевываясь от мелких перьев, схватил Алеру за пояс и потащил вниз, к валунам, она потянула с собой Элая. Рогуша расхохоталась, как гиена – друзья никогда не видели гиены, но именно так изображал ее лирмский жрец на занятиях по живологии, и это весьма освежало интерес его учеников.

Когда друзья нырнули за валуны, всё затихло – магонка, птичьи вопли, звук падающих наземь тушек. Довольно долго они стояли, заляпанные кровью, кишками и перьями, очумело глядели друг на друга и все никак не могли отыскать слов, а потом молча повернулись и медленно пошли вниз. Никому не захотелось выглянуть и посмотреть, стоит ли еще на тропе Рогуша, лежат ли вокруг птичьи тушки, которых нападало, наверное, не меньше тысячи, и куда делись птицы из неба, которые теперь молчат.

Тахар подал голос первым и много позднее, когда они отмывались в холодной горной речке, в которую невозможно было зайти глубже, чем по колено, чтобы не околеть и не быть снесенным пенным потоком. Отмывались кое-как, быстро выполаскивали угвазданную одежду и делали вид, что не смотрят друг на друга, хотя искоса все время друг на друга поглядывали. Из пены посреди речки временами выныривал сердитый водник и что-то орал, грозя кулаком, но за шумом воды его не было слышно.

– Я понял, – хмуро изрек Тахар. – Магия этой бабки – не человеческая и не магонская. Она призорец.

– Как Дефара? – после долгого молчания уточнила Алера и сердито шлепнула по воде рубашкой, с которой никак не смывались бурые пятна.

– Нет. Дефара ведет себя нормально, как человек, а эта Рогуша – совсем другая. Она скорее нечто вроде багника. Если так, то она привязана к этому месту… силой вещей, она и впрямь понимает его природу и знает, о чем говорит. И тогда мы действительно не выйдем отсюда, пока что-то там не свершим и не поймем. Как нам такой поворот?

***

Всю обратную дорогу до Кашунака они слушали тоскливое ворчание Тахара – тот был немыслимо расстроен, что ему не удалось добраться до башни, и еще больше расстроен тем, что, кажется, рассчитывать на это в скором будущем уже не приходится. Как назло, солнце спряталось за облаками, поднялся ветер, и друзья ужасно замерзли в мокрой одежде, от этого Тахар злился еще сильнее, и Алера с Элаем понятия не имели, как нужно успокаивать разошедшегося друга: никогда прежде он так долго не сердился. Они привыкли, что эмоциональные взрывы Тахара – страшные, но редкие и кратковременные, сегодня же он распалялся все больше и больше, пока в его голосе не стали звучать откровенно истеричные ноты.

Тут-то им навстречу из ворот Кашунака и вылетел озверевший Фрадген:

– Вы что, вашу мать, ума лишились?

Его голос пронесся над деревней, запутался в листве деревьев, шугнул птиц с нижних ветвей. Алера растерянно пискнула. Элай набрал в грудь воздуха, чтобы рявкнуть что-нибудь хамское в ответ, но увидел, как к ограде со всей деревни тянутся сердитые магоны, и закрыл рот.

– Вам что сказано было? – заходился Фрадген, багровея лицом и размахивая руками, и в ритм с ними болталась на его шее кошка-медальон. – На юг ходить не дальше подножия горы! Подножия! Вам показать, где у горы подножие? Вас там привязать, придурков, чтоб дошло?

Яростное буйство, в которое впал Фрадген, и мрачные магоны напугали друзей еще больше Рогуши: от странной старухи ничего хорошего и не ожидали, а Фрадген и его магоны прежде выглядели совсем нормальными.

– Сидеть на жопе! – рявкнул он, топнул ногой и указал на землю перед собой. – Будете! Сидеть! На жопе! В деревне! Никуда не ходить, вам ясно? Доходились, кретины безмозглые!

Магоны собирались у ограды, смотрели на друзей злобно, выдвинув челюсти, и от этого становились похожими на своих умалишенных собратьев из междумирий, которые бросаются на чужаков с воинственными воплями, чтобы убивать или быть убитыми. Казалось, сей вздох все эти магоны, вся эта деревня, ощетинятся мечами и стрелами, покатятся вперед, втаптывая чужаков в землю, неостановимые, неотвратимые, ведомые силой вещей.

Алера схватила друзей за руки. Пальцы у обоих были ледяными.

– Вы понимаете, куда чуть не вляпались? – чуть спокойнее спросил Фрадген и тут же снова заорал во всю глотку: – Вы понимаете, откуда Рогуша вас вытащила, кретины головожопые?!

Тахар и Элай разом стиснули ладони Алеры и разом же начали орать на Фрадгена в ответ, уже не глядя, сердятся там его магоны или радуются.

В этот вечер жители Кашунака обогатили свой словарный запас множеством редких ортайских слов и выражений.

Фрадген, пунцовый от ярости, набрал в грудь воздуха, чтобы дать пришлым поганцам достойный отпор, и совершенно забыл, что в Кашунаке всегда найдется, кому ударить его в спину.

– Ты приносишь нам все больше зла, Фрадген! – выкрикнул один из магонов и решительно вышел за ворота.

Магон был молодой, крепкий, с решительной квадратной челюстью и злыми глазами. На его голых плечах краснели свежие шрамы от чьих-то толстых когтей.

Он подошел к Фрадгену и сложил руки на груди. Следом вышли еще несколько магонов, остановились поодаль, так же сложив руки.

– Прежде ты делал зло лишь из того, что есть на нашей земле, – громко и твердо произнес магон со шрамами, – ты вытаскивал его из воздуха, сплетая в быль, и душил нас этим плетением. Теперь же ты привечаешь людей из другой земли, и с собой они принесли зло иного края, иные порядки, иную глупость. От этого веревка, которую ты обвил вокруг нашего горла, становится толще и обрастает шипами, она удушит нас насмерть, и мы истечем кровью. Людям не место здесь!

– Эй, думай, что говоришь! – выкрикнул кто-то из-за забора. – Какое зло они тебе чинят? Разве они идут против нас? Или от них пользы нету? Люди ничем не хуже нас, а кой-чем – и получше!

– Рогуша предвидела их появление и назвала его благом! – веско добавил Кролык. Он стоял, чуть сгорбившись, большие его ладони опирались на ограду, и, казалось, кузнец готов перемахнуть через нее в любой вздох. – Кто ты такой, Пашут, чтоб сомневаться в словах Знающей?

Его слова встретили одобрительным гудением. Магоны, что вышли за ограду следом за Пашутом, хмуро переглянулись.

– Если Рогуша считает этих людей благом, так пусть забирает их себе! Пусть сама следит за ними, чтоб не делали зла и дури!

– Она и следит! – гаркнул Фрадген.

– Тогда чего ты-то разорался? – подал голос Тахар.

Все уставились на него. Маг смутился на вздох, потом стиснул зубы и шагнул вперед.

– Мы еще не очень знаем, как тут все у вас устроено, это правда. Но у нас не было намеренья причинять кому-то боль, ходить по любимым мозолям или там душить вас шипастыми веревками, понятно? Наоборот, мы стараемся быть полезными, никого не обременять и все прочее, но если есть что-то важное, о чем вы случайно,силой вещей забыли нам сказать, ну или не захотели говорить – так, может, самое время? И точно ли мы виноваты, что не поняли какой-то важности, про которую нам случайно забыли рассказать?

Фрадген, прищурившись, смотрел на Тахара, словно говоря: зря ты вылез, но маг на этот взгляд ответил лишь насупленными бровями. Сегодня его действительно допекло до горлышка.

– Вам не нужно ничего понимать, – процедил Пашут. – Вам нужно делать, что говорят, и не делать того, чего говорят не делать. А вашей женщине при этом хорошо бы молчать, как молчат наши!

– А не сходить бы тебе под демоновый хвост? – предложил Элай и дружелюбно улыбнулся.

– Дважды, – решила Алера, прижалась покрепче к боку эльфа и тоже улыбнулась.

Эти нервные магоны сегодня до того ей надоели, что она заскучала по нормальным, привычным магонам из междумирий, которые просто орут, просто бегут на тебя и просто умирают – быстро, без утомительной трепотни и без дурацких претензий. А если не орут и не бегут, а хитро прячутся в кустах и швыряются из них заклинаниями – так всё равно без дурацких претензий и сложных тайн.

Алера терпеть не могла сложных тайн, потому как стоит им замаячить рядом – ты тут же начинаешь чувствовать себя придурочным конем в посудной лавке.

А тут еще и лавка магоновая, да еще, прав Тахар, о чем-то они нарочно умалчивают. Как здесь правильно себя вести – не разобрать. До сих пор все вокруг выглядело простым, понятным, нестрашным, но если под слоем этих нестрашных вещей таятся змеиные клубки из чужих тайн, недомолвок и непонятного мироустройства, если их появление может стать последним толчком, развязывающим давно накопленные со всех сторон недовольства, то… То хоть посылай этих магонов в лес всей кучей и Фрадгена заодно с ними, да уходи обратно в междумирье через горы, ну честное слово!

Алера бы так и сделала сей вздох, будь она здесь одна, и сказала бы, что пусть Фрадген удавится вместе с Рогушей, их тайнами и какими-то назначениями – но Тахар, зараза, не согласится уйти, пока не докопается до правды.

Значит, нужно помочь ему докопаться, если здесь вообще можно узнать о том, что его тревожит. Знать бы еще, куда копать. И куда на это время деть полную деревню сердитых магонов с их дурацкими секретиками.

– Говорящая баба – зло, – сплюнул Пашут. – Взрослая баба должна быть при мужике и молчать. При двух мужиках бабе не годится, говорить – тоже не годится. Оружие ей ни к чему, оружие – дело не бабское. Почему она ходит и разговаривает? Почему носит мечи? Зачем она тут? Скажи, Фрадген! Она одна вселяет больше беспорядка в наши умы, чем все твои прошлые затеи. И нам не нравится, что наши бабы на это смотрят и чего-то там думают в своих головах! Воловья матерь знает, что они надумают! Бабе думать вредно! Ты нарочно так устроил? Чтобы именно они пришли сюда, именно эти люди, сама суть которых – издевка над всем, что мы делаем, над всем, как живем?

Он говорил громко, но почти спокойно, словно повторял заученные слова, и от его спокойного голоса слова казались не страшными.

– А ты не смотри, как живут другие, – отрезал Фрадген. – Занимайся своим делом, Пашут! Ты плохо работаешь!

Магоны вокруг Пашута заворчали, но Фрадген решительно рявкнул:

– Плохо, я сказал! Дров – мало! Шерсти – мало! Сети твои пусты, как твоя же дурная башка! Твоя доля еды – это доля работающего мужчины, но твои дела – это пустая трепотня и свары!

– Может, его стоит подбросить и уронить? – негромко спросил Тахар у Элая. – Мне кажется, это всех немного успокоит.

– Кого из них? – уточнил эльф.

– Хм, – задумался Тахар. – Пожалуй, обоих. Нет, пожалуй, их всех, вообще всех, на всякий случай. Кажется, пока нас не было, деревню накрыло поветрием безумия. Вдруг заразно?

Фрадген продолжал обвинять Пашута, перечисляя его провинности, а тот, в единый вздох растеряв всю свою уверенную наглость, жалко отгавкивался. Вышедшие с ним вместе магоны тоже делали несмелые попытки пререкаться с Фрадгеном, но тот легко осаживал их всех.

Лишь несколько вздохов назад магоны, казалось, были на волосок от того, чтобы растоптать стоящего перед ними человека, и что именно поменялось за это время – сторонний наблюдатель не мог понять. Просто теперь это выглядело так, словно сей вздох как раз Фрадген их всех затопчет.

Тахар и Элай следили за разворачивающейся грызней с большим интересом и, кажется, подыскивали удобный случай, чтобы половчее принять в ней участие, но Алера, окончательно околевшая в мокрой одежде, потащила друзей за руки:

– Пойдемте домой, пока эти ненормальные жрут друг друга!

С сожалением оборачиваясь на несчастных, едва уже не рыдающих Пашута и его приятелей, друзья вошли в ворота Кашунака.

***

– Мне очень жаль, что я так разорался! – уверял Фрадген и разве что не бил себя кулаком в грудь. – Очень жаль! Не нужно было этого делать!

– На глазах всей деревни! – бушевала Алера. – Ты чем думал? Ты как такое мог? Мы тебе кто, твою бдыщевую мать?

Они сидели в подвале пекарни, и был это не какой-то там просто-подвал-с-соленьями, а нечто вроде крохотной таверны, только без хозяина. Несколько длинных столов, маленькие бочонки с вином и элем, с потолка свисает окорок и вязка сушеных рыбин. Элай, кажется, намертво застрял там, среди бочек и окороков.

За другими столами сидело несколько магонов, но Фрадген утащил друзей в огороженный ширмами угол, где их никто не мог увидеть и услышать – если только не орать, как Алера.

– Ну хватит! – Фрадген явственно страдал, но непонятно: от стыда за свое недавнее поведение или оттого, что не привык оправдываться. – Я же извинился! Вы представления не имеете, куда чуть не влезли! Рогуша вас от смерти спасла, быть может!

– Катись ты под бдыщевый хвост! Не хочу я больше этого места! Уйти хочу!

– Не хочешь! – прикрикнул Тахар и дернул Алеру за руку так сильно, что подруга упала на лавку.

– Хочу, – упрямо повторила она и сложила руки на груди. – И не нужны мне никакие здешние тайны, свершения и дурацкие интрижки. Он, – Алера подбородком указала на Фрадгена, – он просто хочет держать нас тут, чтоб ему толпистее было, нам самим это низачем не нужно, да и ему тоже не нужно. Использует нас, даже не ставя в известность, подсовывает магонкам на посмотреть, мы зверюшки какие-то, что ли? Зачем мы тут, на самом деле? С чего он за нас так уцепился? И, вообще, какая важность в их дурацкой войнушке с Зогдой, а? Ну что такого случится, если он проиграет Зогде? Вот скажи, что? Никто не умрет и ничего не потеряет, ну, будут они торговать с долинами по-другому, подумаешь!

– Это не так, – жестко отрезал Фрадген. – Я потеряю куда больше, чем ничего, и мне нельзя проигрывать, это, если хочешь, вопрос всех последних лет моей жизни…

Он помолчал и покаянно добавил:

– Но мне не следовало выходить из себя, это верно. Недопустимо терять уверенность. Вы видели, что тогда происходит: магоны тут же звереют и начинают меня жрать…

– Силой вещей, – процедил Тахар.

Фрадген промолчал.

– Что она такое? – требовательно спросил маг. – Откуда она и где? Почему на нас ничего такого не влияет? Мы как будто за пределами какого-то круга, а ты и магоны – в нем, и мы не понимаем, как действует все, что внутри.

Элай наконец вернулся, поставил на стол кожаный бурдюк с вином. Фрадген пошарил в ящике под столом, вытащил кружки.

– Вы как будто живете в другом мире, в своем собственном, магонском, – продолжала ворчать Алера. Когда ей в руки сунули кружку с вином, она немного успокоилась, но сварливого настроения не растеряла. – В этом мире все другое, как будто под толщей воды, искаженное...

– В нем даже не мерзнут ночами, – страдальчески отметил Тахар.

– А вы разве мерзнете? – быстро спросил Фрадген, чтобы не дать Алере снова заговорить.

– Еще как! До костей пробирает!

– Ну тебя-то, чтоб до костей пробрать, и стараться особо не надо! – с преувеличенной бодростью отметил Фрадген. – Нет, я не мерзну. И магоны тоже. У них толстая кожа, а я привык. У вас в Ортае ночи теплее, наверное.

– А откуда все знают, что мы пришли именно из Ортая? – ожил вдруг Элай, который до сих пор задумчиво цедил свое вино и глаз не поднимал. – Мы никому об этом не говорили!

– Да и не надо, – не смутился Фрадген. – Я сам всем это сказал.

И ничего больше не добавил, хотя Элай вопросительно поднял бровь и смотрел на него в упор.

– Это оттого, что мы появились у северной гряды? Туда можно попасть только из Ортая, да?

Фрадген мотнул головой.

– Междумирья не стоят на месте, они, ну, вращаются вокруг Азугая, что ли. Потому выходит, в любое место в Азугае можно прийти из любого запорталья в разное время. Но вы – мне было ясно, что вы появились из Ортая: башмаки и одежду вроде вашей в Гижуке не носят, на меравийцев вы не похожи – те смуглые, алонийцы не стали бы общаться с эльфом, а в Недре нет порталов.

– А ты, значит, не из Ортая, – заключил Элай.

На самом деле, еще тогда, у северной горной гряды, увидев Фрадгена, они все и сразу поняли: он – не их земляк, только никто не мог бы сказать, как именно они это поняли.

– Ну да. Я сюда пришел из Гижука. Я там жил.

– Жил? Это же орочий край!

– И чего? Думаешь, там, кроме орков, никого и нет?

– Гм, – ответил Элай, который до сего вздоха, сказать по правде, думал именно так.

Фрадген фыркнул и принялся растолковывать:

– Там полно и людей, и гномов, и эльфов. Просто орков куда больше, потому как в прежние времена там только они и жили, но это было сотни лет назад, когда у каждой расы был свой язык и свои верования.

Тахар внимательно слушал Фрадгена, сложив руки на столешнице. Элай стянул с волос кожаный лоскут, помотал головой и принялся завязывать на лоскуте узелки. Алера смотрела в потолок, чуть покачивалась на лавке, и всем своим видом показывала: я жду, когда ты заткнешься, Фрадген, я понимаю, что ты просто заговариваешь нам зубы, лишь бы не рассказывать про силы вещей и всякие подоплеки своих отношений с магонами.

– Вот Гижук – исконные земли орков… ну, как эльфийский Эллор у вас в Ортае. Ты же знаешь, что Эллор прежде был намного больше? Или как у троллей и кикимор есть остатки больших лесов вроде вашего Пизлыка… что вы так на меня смотрите? Вы не знали, что есть и другие Пизлыки? Лес Масай – в Недре, Будгур – в Меравии и еще, кажется, какой-то ошметок сохранился в Алонике.

– Ты из семьи кочевников! – догадался Тахар.

Алеру кольнула зависть: надо же, этот противнючий Фрадген столько всего успел повидать! Небось, не сидел всю жизнь в одном поселке, только и видя вокруг, что разные Миры-запорталья с одинаковыми магонами.

– У меня нет семьи, – Фрадген подвигал кружку по столу. – Я вырос в приюте при божемольне, в Гижуке бывают такие. Мои родители, ну, они были Странниками.

Алера и Тахар поглядели на Элая. Тот был увлечен развязыванием узелков на лоскуте и как будто ничего не слышал. Его родители и родители Раня тоже были Странниками, потому-то их в младенчестве и оставили у первой подвернувшейся эльфийки – у Анаэн.

– Видимо, они направлялись в Недру, – продолжал Фрадген ровным голосом. – А может быть, возвращались оттуда. Словом, в младенческом возрасте меня оставили в этом приюте, в западной части Гижука, как раз недалеко от Масая.

Фрадген махнул рукой.

– Впрочем, все это было так давно, что теперь не имеет смысла и говорить об этом.

– А о чем имеет? – буркнул Тахар. – Об этом месте ты говорить не очень хочешь. Про силу вещей объяснять не рвешься. Зачем ты вообще нас сюда притащил, просто чтобы мы не хлопнули калиткой, если останемся без присмотра?

– Ну да, что-то вроде того. Я и хочу все объяснить, но это не так просто, понимаете, нужно жить здесь, чтобы понимать, как все это устроено! Нет, хорошо, я вижу на лице Алеры ослиное упрямство, и догадываюсь, что вы вслед за ней не поверите на слово ни во что. Потому я попытаюсь объяснить так, как сам это понял в своем время, потому как наверняка и до конца тоже не уверен ни в чем. Магоны на прямые вопросы про это никогда не ответят, а если и ответят, то непонятно. Кроме того, главная часть этой истории касается не их, а меня.

Когда я сюда попал, то быстро обнаружил вот что: магоны страшно не любят делать выбор, даже малозначительный: к примеру, что бы приготовить сегодня на обед. Кашунак тогда был меньше и еще беднее, и над ним стоял самый осторожный магон в мире и Мирах. Я-то сам вовсе не собирался садиться на его место, вы понимаете, я просто стал задавать вопросы и предлагать сделать всякие разные вещи, которые могли облегчить жизнь деревни. И так вышло, что уже через несколько месяцев прошлый глава Кашунака, он… ну, долго объяснять, словом, силой вещей я занял его место.

До того, как прийти сюда, я много путешествовал, насмотрелся в разных краях всяких полезных штук, которые могут просто перевернуть чью-то жизнь, и я делал именно это – переворачивал жизнь магонов, чтобы она стала сытнее и дольше. К примеру, я надоумил их использовать для распашки поля коней, а не медленных волов, и научил, как делать хомуты вместо нагрудных ремней, и благодаря этому стало возможно обрабатывать куда больше земли. И очень скоро мы поняли, что теперь не так сильно привязаны к одному месту, и больше нам не обязательно совершать длительные трудные переходы – можно просто расселить жителей на несколько поселений. Да еще, вы представляете, в Кашунак ведь стали стягиваться магоны из других мест, они быстро прознали, что тут у нас живется теперь получше. И вот, расселив всех этих магонов по пяти поселениям (да, и все они – Кашунак!), я сделал более доступным все те полезные вещи, которые можно найти в лесах, горах, реках… и шахтах, и карьерах, да! Мы стали разрабатывать карьеры, добывать руду и глину. Укрепили охрану перевалов со стороны долин, откуда прежде сюда ходили воинственно настроенные магоны.

Словом, понимаете, Кашунак – он не просто мое творение или какая-то там песочница, он – моя жизнь, я врос в него корнями, душой, я словно нашел в нем себя, потому что никогда прежде мне не доводилось делать чего-то столь важного и хорошего.

Так что, видишь, Алера, если я проиграю Зогде, то потеряю несколько больше, чем просто налаженные торговые пути. Я потеряю уважение к себе. Веру в то, что делаю, веру в то, что могу вести за собой других, и если так случится – я уже едва ли сумею жить, если перестану быть кому-то нужным. Самое главное – я потеряю возможность на самом деле что-то улучшить. Я поэтому ушел из Гижука: там во мне не нуждалась ни одна живая душа, и ни в чью жизнь я не мог привнести ничего ценного. А здесь мне посчастливилось восполнить все, чего я был лишен… по сути, всегда лишен. Быть может, с вашей точки зрения, это все мелочи, не стоящие внимания – вам этого не понять, ведь вы нужны друг другу, и этого вам достаточно, это написано в ваших безмятежных глазах. А у меня, повторяю, нет другой возможности стать кому-то нужным. Здесь, в Кашунаке, вся моя жизнь и все, что в ней есть ценного.

Он обвел притихших друзей горящим взглядом.

– Рогуша считает, что вы поможете мне поставить точку в этом противостоянии, и я уже говорил: догадываюсь, каким образом! Вы же знаете насчет магонок, да?

– Они не разговаривают, – блеснул наблюдательностью Элай и помотал головой – в ней стало как-то слишком тяжело после слов Фрадгена.

– Верно. С самого начала я настаиваю, что магоновский обычай взрослой немоты – кровожадный и дикий, от него нужно избавиться, и с вами, возможно, у меня будет возможность это сделать.

– Ага, – проворчала Алера в свою кружку, – потому ты показываешь им меня, как пример их будущего счастья. И Зогда тоже показывает им меня, только как пример будущего несчастья. Это мы уже знаем. Надеюсь, ваши магонки так и не смогут решить, что их ждет: беда или радость – и просто спятят от обилия чувств.

– Тебе, быть может, и смешно, – укоризненно ответил Фрадген, – а им обычное твое поведение открывает целый новый мир – в котором не нужно никого бояться, можно уметь постоять за себя и, в конце концов, просто сказать о том, чего ты хочешь и что тебя тревожит!

– Ну, если их тут так запинали, что они рот открыть боятся, то одного моего вида им будет маловато, – тут же возразила Алера. Голос ее звучал бодро, но в груди неприятно царапало. – Сначала, быть может, стоит научить их говорить «А-а-а» и пообещать, что за это их никто не укусит и не…

– Не смешно! – повысил голос Фрадген. – Убедить магонов, чтобы позволили женщинам говорить, знаешь, это труднее, чем было уговорить их впрячь лошадь в плуг вместо вола! Я уже очень сильно умаялся им объяснить, почему от этого всем станет лучше, ведь сколько всего смогут делать женщины, если дать им возможность! Почему не готовить из них охотниц? Сколько мяса приносили бы добытчики из дальних лесов, если бы охотников было больше! Сколько теплых шкур невохов они бы смогли добыть, сколько жил для луков, крови для светильников! А рыболовство? А обработка полей? В конце концов, торговля! Мы до сих пор не наладили отношений с северными горными селениями, потому что у них там заправляют орчихи, и торговцы-мужчины не могут понять, какие именно шкуры нужны этим ненормальным! Что такое «цвет закатного солнца под грозовыми облаками» и прочая похожая ерунда – это ж только другая баба может осмыслить! А маги? Даже пьяной рыбе ясно: наши переговоры раз за разом заходят в тупик, потому что всем нам не хватает гибкости, умения находить серединные решения, и в этом снова могли бы помочь женщины, но в этих краях никому не приходит в голову, что женщины нужны не только для того, чтобы рожать детей и молчать! Я-то понимаю все это, потому что вырос в других краях, но для магонов их бабы – вроде домашней скотины, а разве кто-то поверит, что наладить отношения с соседом поможет спущенная с привязи коза?

Друзья смотрели на Фрадгена с таким же недоумением, с каким, видимо, смотрели на него и магоны, которым он пытался объяснить те же самые вещи, только ортайцам неясно было совсем другое: из-за чего поднялся весь этот сложный шум? Ну обучили бы своих женщин охотиться, ну отправили бы их торговать, в чем ваша проблема, магоны?

– Словом, – продолжал Фрадген, – я решил попытаться убедить сначала самих женщин. Предложил им приходить и… ну, хотя бы просто смотреть на то, как живут другие, хотя бы изредка, недолго.

Он стукнул кружкой по столу.

– И тут же вылез Зогда! И предложил мужчинам то же самое: пусть ваши бабы ходят, пусть смотрят, ваши жены, ваши дочери, сестры – пусть одним глазком поглядят, как оно бывает. А вы увидите, как они изменятся лишь от этого зрелища, еще сами ни в чем не участвуя, и подумаете: хотите ли вы отпустить их дальше по этому пути?

– Кто бы знал, что мы можем стать такими судьбоносными, совсем ничего не делая, – пробормотала Алера.

– Я уже думаю, что это была не такая хорошая идея, – сварливо произнес Фрадген. – Что единственная возможность сломать их привычные отношения – просто взять и отселить куда-нибудь девчонок, которые еще не учатся молчать. Но пустое все это: некуда, не к кому и кто ж такое позволит.

– Но почему они учатся молчать? – Алера помотала головой, окончательно во всем запутавшись: то ли вино оказалось крепче, чем она думала, то ли Фрадген все-таки не договаривал.

Он долго молчал, то ли подбирая слова, то ли еще почему, потом ответил:

– Магоны живут недолго, по нашим меркам, потому у них всегда много детей. Их трудно кормить и, чем раньше удается отдать дочерей кому-нибудь в жены, тем лучше. Считается, что женщине вообще говорить не о чем: ее доля – следить за домом и рожать детей, пока она не умрет, потому… потому они учатся молчать с ранней юности, а в день свадьбы…

Фрадген потер лицо, отодвинул кружку.

– В день свадьбы родители отрезают женщине язык, и она преподносит его мужу в холщовом мешочке.

У Алеры отвисла челюсть. Тахар закашлялся.

– А ведь неплохая идея, – после долгого молчания с чувством произнес Элай и принялся разливать по кружкам вино. Губы у него были бледные, а руки чуть подрагивали.

– Словом, – закончил Фрадген, отпив глоток, – я тут пытаюсь причинять всем добро в очень трудной обстановке, и мне очень, очень нужна помощь… потому я прошу вас: не уходите из Кашунака! Не теперь!

Только поздней ночью, засыпая в своем шатре, они сообразили, что Фрадген так и не рассказал им ничего о том, как же он «понял в свое время» про особенность магоновского мира и о прочих «силах вещей».

Глава 7

Вороша длинной веткой лежалые иглы под соснами, Тахар повторял и повторял:

– А я тебе говорил, они не зря это мясо так засыпали травами.

Под соснами раз за разом обнаруживалась отсыревшая земля, и мага это каждый раз явственно не устраивало.

– Смердело на всю деревню. Никто не кладет столько приправ в нормальную еду.

Элай покаянно кивал, пошатывался и временами, зеленея, исчезал в придорожных кустах.

– Вот почему мы премся в такую даль? – ворчала Алера. – В другой раз бы сходили к этим шахтам, подождал бы Фрадген. Какие сегодня шахты этому страдальцу с ушами, его только сбросить туда остается…

В окрестностях Кашунака было несколько месторождений Кристаллов, в трех из которых работы организовывали маги из башни. Две шахты добывали камни для усиления огненной и водяной магии, в третьей было скудное количество Кристаллов, природу которых установить магонам пока не удавалось. Еще в одной шахте можно было добыть камни, излечивающие от змеиного, муравьиного и трупного яда. Разработки там почти не велись: большой нужды в этих Кристаллах не было, лишь изредка местные пополняли запас для вялой торговли со степными и долинными жителями.

А в самой маленькой шахте, которую Фрадген и обещал сегодня показать друзьям, добывали редкие Кристаллы, увеличивающие силу. Магоны лучше кого-либо знали, как полезны и в то же время опасны эти камни, даже самые маленькие.

– А я думал, тебе интересно посмотреть, откуда берутся твои обожаемые Кристаллы, – пробормотал Тахар, перерывая иглы под очередной сосной.

– Еще как интересно. Но мы ждали уже сколько дней, так что еще один вдобавок я бы прожила без Кристаллов и шахт. А Элай бы за этот день отлежался.

– Ничего, – сухо возразил маг. – Будет знать, как втихушку шататься в ночи по деревне и поедать всякую дрянь, которую ему предлагают незнакомые магоны. А на свежем воздухе он все равно быстрее оклемается, к тому же Фрадген ждет нас где-то там, впереди, и еще только в лесу я могу найти… Ага, вот они!

Под сосной обнаружилась россыпь мясистых, приземистых грибов с мизинец размером. Тахар присел под деревом, безжалостно отломал темно-коричневые шляпки и протянул их в горсти Элаю.

– Что это? – простонал тот, вытирая испарину со лба.

– Рыжушки, сам не видишь? – буркнул Тахар. – Ешь давай!

– И мне станет легче?

– Нет! Ты умрешь в корчах и перестанешь быть обузой!

Элай вяло махнул рукой и послушно принялся жевать пористые шляпки.

Через некоторое время он перестал бегать в кусты и зеленеть лицом, шагать стал немного бодрее, хотя вид у эльфа все равно был изможденный, и Алера продолжала ворчать, что ему нужно денек полежать в шатре, а не тащиться Божиня ведает куда.

Фрадген ждал друзей на поляне. На локте у него болталось лукошко, полное отборных грибов – незнакомых, похожих на волнушки, но с темно-коричневыми пластинами и с более тонкими шляпками, цветом чуть темнее ножек.

– Я уж думал, заблудились! – воскликнул Фрадген. – Уже корил себя, что ушел вчера в горный поселок! Пойдемте, нам вот по этой тропке теперь до самых шахт, ага.

«Вот эта тропинка» пробегала через полянку и снова ныряла в лес. Фрадген пошел первым, весело помахивая лукошком, Алера – за ним, Тахар и эльф – позади, на ходу пытливо поглядывая по сторонам: может, остались еще грибы?

– Сегодня будем много ходить, – предупредил Фрадген так радостно, словно считал ходьбу отменным развлечением. – Так что, надеюсь, вы хорошенько выспались и позавтракать успели?

– Вот уж нет, – ворчливо отозвалась Алера. – Спали еще хуже, чем обычно, потому как твои магоны решили отравить нам Элая насмерть. Приманили среди ночи на жареное мясо, значит…

Фрадген остановился.

– Среди ночи?

– Да, – охотно принялась жаловаться Алера, не обращая внимания на знаки, которые делал ей Элай, – какой-то его знакомый охотник пришел в ночи, ты понимаешь, тарахтел трещоткой, как умалишенный, позвал его. А потом уволок с собой, вроде «ненадолгенько», ну и что? И что? Как начали мы ждать это «недолгенько», аж позасыпали! А он под утро вернулся, весь отравленный…

– Мышатник, – очень мрачно процедил Фрадген. – Они готовили мясо с мышатником. Ну да, эта трава действует на людей и эльфов как…

– Рвотное, – закончил за него Тахар. – То-то запах мне казался знакомым, все не мог понять, что же там такое намешано. Чудесно, конечно же. А бледные поганки магоны нигде не применяют?

Элай попытался дать Тахару пинка, но маг без труда увернулся и погрозил в ответ кулаком. А Фрадген сделался страшно мрачен и зашагал быстрее, словно ему не терпелось отделаться от своего обещания показать друзьям кристальную шахту и куда-то умчаться.

Как будто не он настаивал, что посетить эту шахту они должны непременно и только сегодня.

– Мы даже поесть не успели из-за него, – пожаловалась Алера. – Хотя оно, быть может, и к лучшему: я видела, вертелся с утра возле стряпух один из магонов, которые тогда подпирали этого, как там его. Пашута. Вертелся и пялился на меня, как будто мечтал мне лицо обглодать. Наверняка он сыпанул в кашу еще какого-нибудь яда!

Они долго шли через лес, незнакомый, полный грибниц и мерцающих синих пятен, которые виднелись там-сям на лужайках. Фрадген советовал не всматриваться в эти пятна, а лучше – вообще на них не смотреть, поскольку «лесным духам это не нравится, они не для нас тут мерцают, вы ж понимаете».

Друзья попытались выспросить больше про этих духов, да и про других тоже – в конце концов, не может же быть такого, чтоб во всем крае из призорцев был только водник и безумная старуха Рогуша? А где ночницы вроде Дефары? А где хранители домов, полей, да тех же лесов? Домашние духи, ясное дело, не станут показываться чужакам, но должны же они как-то проявлять себя? И природные-то призорцы – в Ортае, к примеру, они нипочем бы не пожелали остаться незамеченными и не позволили проявлять неуважение к своей вотчине, а здесь, в Азугае, про них никогда никто не говорил. В первые дни друзья пытались выяснить, как здесь положено входить в лес, в поля и в горы, какие знаки уважения нужно оказывать домашним призорцам, но на все вопросы магоны лишь озадаченно смотрели на них и пожимали плечами.

И можно было бы подумать, что призорцы не водятся в этом крае, уходят куда-то отсюда, как, к примеру, уходили они из многих мест в Ортае. Но как тогда понимать водника, Рогушу, гудящий по ночам шатер и всякую «силу вещей»?

Теперь они попытались выпытать все это у Фрадгена, но он уклонялся от ответов, не отмахивался, а именно уклонялся, и вид у него был такой, словно самому до смерти хочется поговорить об этом, но отчего-то не можется. И, судя по озабоченной складке на его лбу, которая становилась все глубже, история про Элая, наевшегося мяса с мышатником, его почему-то очень встревожила.

Потом леса наконец закончились, выплеснулись в поросшие травой холмы, и пришлось еще довольно долго идти по тропинкам, протоптанным в этих холмах. Повсюду росли мелкие ярко-сиреневые цветы на тонких, сухих с виду стеблях, и Тахар отломал несколько таких стеблей, сунул их в сумку со склянками, бормоча что-то невнятное про книжицу Дефары. Пахло в холмах сладко и свежо, где-то шумела вода, далеко впереди виднелась высоченная скалистая гора, а между ней и холмами, судя по всему, раскинулась низина с шустрой речкой.

Наконец вышли к склону. Он оказался неожиданно крутым, скалистым, словно кто-то огромный и ядовитый когда-то укусил этот холм за бок, проглотив траву и цветы, обнажив его скалистые внутренности. Внизу виднелись другие зеленые холмы, из некоторых так же были «выкушены» куски. Между холмами петляла речка, обычная горная речка, узкая, стремительная, ощетинившаяся камнями, как хребетными пластинами.

Фрадген легко, словно вовсе не устал от длительной прогулки, вскочил на лежащий у склона валун и с нежностью оглядывал низину. Теперь поникшие плечи его расправились, он вскинул голову и смотрел в небо с вызовом, будто готовился совершить нечто важное и судьбоносное, а не просто показать гостям, где же добывают Кристаллы.

И еще стало ясно, что сей вздох он перестал спешить, как спешил всю дорогу, теперь он будет действовать обстоятельно, спокойно и даже с удовольствием.

Друзья остановились поодаль. Алера и вовсе отвернулась: если не смотреть вниз, то можно не думать о том, как высоко они находятся сей вздох. Но в ней крепла неприятная уверенность, что к шахтам придется спускаться по откушенному склону.

– Слушай, Фрадген, – заговорил Тахар, – отсюда до Кашунака перехода четыре будет, да? И как горняки туда дотаскиваются после работы, а? И отчего мы не видели в деревне никаких ушатанных магонов с кирками и в пылюке?

– У всех выработок палаточные лагеря разбиты потому что. Работники живут в них по сто дней, пока работают в шахтах или карьерах, затем на сто дней возвращаются в Кашунак, а их места занимают другие. Потом снова меняются.

– И где лагерь этих работяг?

– А там, в ложбинке у ручья. Всего четверть перехода, – Фрадген показал влево, где, на первый взгляд, были одни только скалы.

– Значит, сначала долго пашут, потом долго отдыхают, потом снова пашут, – заключил Тахар. – Ничего, жить вроде как можно.

Фрадген кивнул, рассеянно глядя в ту сторону, где, по его утверждению, был лагерь.

– Знаете, мы когда из шахты выйдем, возвращайтесь в Кашунак сами, пожалуй. И лукошко захватите, отдадите стряпухам. А я прогуляюсь… Погляжу, что там и как в лагере, порядков наведу. А то там, знаете, всякое бывает.

– Всякое какое?

– Да тут в пяти переходах перевал в низину. Орчихи в этот лагерь по осени все время шастают. Холодно им там, в низине, так нет чтобы в Кашунак перебраться – они у наших работников окапываются. Гоняю их, гоняю – без толку все. А летом, когда орчихи не шастают, тут ночницы аж роятся. Дурацкое какое-то место, словно не шахта тут устроена, а городской гулящий квартал!

– Ну и оставь их в покое, раз толку нет все равно, – пожал плечами Элай. – И тебе возни меньше, и в лагере все счастливы.

– Нет уж, – решительно отрубил Фрадген. – И так еле-еле торговлю наладили, а если еще орчихи непуганые в лагере навсегда поселятся – от горняков толку не станет вообще никакого, хоть шахту закрывай. Если каждому позволять поступать как хочется – никакого порядка не будет!

– Просто ты не любишь орков после того, как пожил среди них в Гижуке, – пошутила Алера.

– Не ерунди, – рассеянно отозвался Фрадген. – Ты ведь не стала ненавидеть людей, пожив в Ортае?

– Я сама человек.

– Ну, эльфов. Или гномов. Или стала?

– Но мы ведь сюда не… – Алера осеклась, получив тычок под ребро от Элая. Возмущенно обернулась к эльфу, но тот лишь покачал головой, показывая глазами на Фрадгена. – Почему ты ушел из Гижука?

Фрадген долго молчал, стоя на валуне, развернув плечи, спокойно опустив руки и подставляя лицо жаркому дневному солнцу.

– Меня там ничто не держало. В Гижуке мало людей и эльфов, я не могу сказать, что они обособляют себя от других, но… Мне не удалось прибиться ни к одной компании. Меня не отвергали, но я не ощущал себя своим среди тех людей или эльфов, с которыми мог проводить время. А быть может, на самом деле меня и не тянуло вовсе в какие-то компании, просто с орками было еще труднее. Орки чересчур… спокойные.

Фрадген помолчал, задрал голову еще выше.

– Несколько лет я колесил по Гижуку в компании единственного существа, с которым более-менее сблизился. Гижук интересен, занимателен и красив, а еще он везде разный. Эта земля гораздо привлекательней, чем понимают эти невозмутимые орки.

В северной части, на границе с Недрой, Гижук покрыт снегами, которые в горах не сходят по полгода. Много раз мы возвращались в эти удивительные места. Они плохо подходят для привычной нам жизни, но там во множестве обитают орки, и они столь же суровы, сколь красота этих мест. В них чувствуется мощь, уверенность и величавость. Не могу передать, до чего красивы эти просторы, эти редкие поселения, сколько там удивительной живности. И жители тех мест тоже удивительны, я сказал, что они суровы, и это правда, но если узнать их чуть лучше, то поймешь, как они гостеприимны и как искренне умеют радоваться жизни… хотя сторонний человек никогда бы не поверил, что для радости у них найдется много поводов.

В западной части Гижука – горы вроде здешних. Лесистые, огромные, испещренные пещерами. Чистейшие озера, шустрые реки, пахучие травы. О, какой там собирают мед! Какие дивные одежды вяжут из шерсти тамошних коз – теплые, легкие, изумительной красоты! Их в конце лета возами отправляют на север – с того и живут западные районы.

Восточный Гижук – это место лиственных лесов и огромных теплых озер, со дна которых бьютключи. Там совсем нет городов, орки живут в поселках и деревеньках, разросшихся у лесопилок и ферм. Жизнь там неспешная и сытая, а еще там самое голубое небо и самый щедрый урожай!

Центр и юг Гижука похожи на Ортай. Города и поселки, широкие реки и большие старые леса – только вот земли не такие плодородные, почва в Гижуке каменистая, а то и глинистая, потому орки там живут все больше рыбалкой и охотой, а пшеницу возят из Ортая.

У меня было пять лет, чтобы наслаждаться путешествиями и всеми этими местами – хотя, конечно, в самом начале-то я думал, времени у меня впереди – сколько захочется, целая жизнь! Год я путешествовал вместе с кочевниками по Идорису, и еще четыре года мы провели вдвоем, разъезжая по Гижуку. А потом я совершенно неожиданно остался без напарника, и путешествовать в одиночку мне больше не захотелось.

Все ждали продолжения истории, но Фрадген умолк надолго.

– А что случилось? – спросила Алера, ощущая себя ворчухой, заглядывающей в соседские окна.

– Я потерял ее, – после долгой паузы ответил Фрадген.

– Ее, – со значением повторил Элай, до сих пор, казалось, не слушавший разговора даже краемдлинного уха.

– Свою спутницу. Чего ты ухмыляешься, эльф? Ничего такого, я ведь здесь, правда? Она была орчихой. – Фрадген помолчал. – Дочерью купца, мечтавшей поездить по всему краю, избалованной и вреднючей. Несколько раз отец пытался выдать ее замуж за достойных, кажется, орков, но Олджа всякий раз так долго просто тянула с ответом, что женихи успевали передумать, пережениться на орчихах посговорчивей и даже обзавестись потомством, пока она размышляла.

– Правильно делали, – одобрил Элай. – Зачем страдать, если можно получать удовольствие?

Алера едва сдержалась, чтобы не отвесить ему пинка.

– Словом, в конце концов Олджа заявила отцу, что не будет выходить ни в какой замуж, а будет путешествовать по Гижуку. Родители попытались просто запереть ее дома, но она сбежала. Хотела присоединиться к Странникам, направлялась в столицу, где находится отделение их гильдии. – Фрадген рассмеялся. – Мы встретились в одной таверне. Я как раз собирался впервые отправиться на север. Ну и как-то… разговорились, напились, чуть не подрались. А потом замирились и решили путешествовать вместе. Мне было все равно, в чьей компании странствовать, лишь бы подле меня была живая душа. Да и ей, кажется, тоже было не важно, кто находится рядом, лишь бы вообще кто-то был. Так мы и стали колесить по Гижуку вдвоем.

– Значит, вы дружили, – заключил Тахар.

– Не то чтобы, – поморщился Фрадген. – Я понимаю, это звучит странно, мы ведь провели вместе четыре года, исколесили Гижук и Миры Гижука вдоль, поперек и кругами. Но назвать Олджу своим другом я не мог. Она была моим… плечом. Опорой. Живой душой рядом. Но другом – нет, мы слишком разными глазами смотрели на мир. Хотя, когда ее не стало, я чувствовал себя так, словно мне ноги отрезали.

– Она погибла? – охнула Алера.

– Нет, – Фрадген скрестил руки на груди. – Просто ушла. Вернулась домой. Напутешествовалась, видишь ли. А я остался совсем один, ну и понял, что в Гижуке мне уже делать нечего. Хотел было перебраться в Ортай, а потом подумал: да кому я там нужен? И ушел в Азугай.

Фрадген пожевал губу и добавил:

– Отчего-то я не задался тогда вопросом, кому я нужен здесь.

В его словах было столько тоски, что еще долго-долго никто не говорил ни слова, друзья стояли, глядя в спину Фрадгену, а он стоял на валуне, смотрел вдаль и выглядел в солнечном свете величественным и сильным, именно таким, каким и должен быть человек, на плечах которого лежит забота о десятках других существ: сильным, мудрым, полным спокойной решимости.

Бесконечно одиноким.

Казалось, прошла вечность, прежде чем Фрадген помотал головой и обернулся к друзьям, словно вспомнив об их существовании. Приглашающе махнул рукой:

– Пойдемте. Вот ступени, тут сбоку, видите? К краю близко не подходите, с непривычки голова закружится. Держитесь за стеночку, как будете спускаться, и вот так потихонечку, понемножку, никто не подгоняет, видите? Вот, да, сюда, и там во-он где, видите, куда ступени идут? Там и есть вход в кристальную шахту.

***

Едва ли Алера когда-либо всерьез задумывалась, откуда берутся ее любимые Кристаллы – просто знала, что в Мирах они есть, и приносят их магоны. Но предположить, что камни добывают в таких условиях…

В шахте было сыро и гулко, из открытой пасти пещеры воняло протухшей водой и гнилыми водорослями. Вход в пещеру – низкий, узкий, пробираться приходилось по одному, пригнувшись, и казалось, что каменная пасть сей вздох схлопнется на твоих боках. За входом – унылый петляющий коридор, в стенах его выдолблены ниши, в каждой из них лениво колышется сгусток пламени. Огонь необычный, густо-оранжевый, горит ровно, без потрескиваний, лишь чуть колышется, когда мимо ниш кто-то проходит.

– Такие огни, как в Магической Школе! – вслух удивился Тахар и пояснил на взгляд Фрадгена: – это в Ортае. Мне родители рассказывали.

– Верно, это маги их сделали, – кивнул Фрадген. – Факелов-то на целый день все равно не хватит, да и замаешься их таскать, вот маги и… снисходят. Освещают нам шахты. Впрочем, Кристаллы ведь в первую очередь им и достаются.

Кишка коридора заканчивалась огромной утоптанной площадкой с гигантским провалом под стеной, в который, пожалуй, пролезла бы корова. Над ним высилась ногастая деревянная конструкция с прилаженным сбоку большим воротом. Поодаль, вдоль стены, было еще несколько провалов, меньше и уже. Вокруг каждого из них валялись тряпки, сломанные кирки, стоптанные башмаки, корзины.

– Вот это – спуск в шахту, – пояснил Фрадген, подошел к ногастой конструкции и с усилием стал вертеть рукоять ворота. Из провала донеслось заунывное поскрипывание.

– И что, мы тоже туда полезем? – Алера отступила на шаг.

– Ну, ты ж хотела знать, откуда берутся Кристаллы? Из таких вот бдыщевых задниц. Прошу!

Фрадген выпрямился, широким жестом указал на деревянную клетку без крыши, частично показавшуюся из провала.

– Э-э-э…

– Не трусь, – Тахар подтолкнул Алеру в спину.

– Я не трушу! – губы у нее дрожали. – Просто тут высоко! А там глубоко! Я не люблю, когда высоко!

Элай спрыгнул в клетку, принялся раскачивать ее в нише, и Алера, прижав руку к горлу, отступила еще на шаг. Как можно стоять на деревянной доске над черным провалом, который уходит вниз, наверное, на целых полперехода, и еще качаться? Почему у Элая не подгибаются колени? Почему он не падает на пол, цепляясь за прутья, выпучивая глаза?

– Да все в порядке! – ответил он на взгляд Алеры. – Должна выдержать!

Ей очень хотелось еще повозражать и потрепыхаться, но краем глаза она видела, что Фрадген смотрит на нее с любопытством, ожидая продолжения, и устраивать представление ему на потеху Алере отнюдь не захотелось. Только и осталось, что стиснуть зубы и шагнуть в клетку на дрожащих ногах.

Тахар, неловко цепляясь за прутья, почти рухнул следом, а Фрадген спрыгнул легко и пружинисто, отчего клетка заходила в провале ходуном, а Алера, охнув, схватилась за Элая. Фрадген рассмеялся, и она подумала, что с удовольствием воткнула бы меч ему в ногу.

Оказалось, спуск совсем недолгий: на три-четыре человеческих роста, не более.

– И на кой нужна эта клетка? – спросил Элай, выбираясь на хорошо утоптанную площадку внизу. Тут было еще темнее, а хлама под ногами валялось еще больше. – Быстрей было бы выдолбить какие-нибудь ступени, да по ним и спускаться.

– Горняки не здесь проходят, – ухмыльнулся Фрадген, искоса поглядывая на Алеру. – Для них под стеной ступени и есть, а тут передают инструмент и еще иногда породу, магам то и дело требуется.

– Тогда зачем мы спустились тут? – Алера сердито ткнула пальцем на клетку.

– Мне нравится, как ты визжишь, – невозмутимо ответил Фрадген. – Я-то давно понял, что ты высоты боишься… Ладно, ладно, эй, я пошутил! Тьфу! Вы чего, совсем уже? Этот спуск – вроде посвящения, все новые горняки его проходят! Я просто думал, будет интересно! Погасите негодующий свет в ваших глазах, сожжете еще тут все к демоновой матери! Защитники, тоже мне…

От площадки в стороны разбегалось множество ответвлений, и по одному из них Фрадген повел друзей дальше. Проход был узкий, даже для людей, как же тут пробираются магоны? Пахло почему-то деревом, пылью и сыростью, магический огонь здесь тоже горел в нишах, но реже, чем наверху, едва ли один на двадцать шагов.

– Отчего бы не сделать больше светильников? – ворчала себе под нос Алера, щурясь в темноту.

У нее от самого подъемника, то есть опускальника, тихонько звенело в ушах, голова была пустой и очень большой, словно снятой с кого-то другого.

– Горняки сюда слепнуть приходят, что ли?

От прохода то и дело ответвлялись другие, некоторые даже пошире. Попадались ниши, в которых стояли тачки, лежали стопки широких и плоских глиняных емкостей, валялись лопаты, веревки, тряпки.

– Глаза должны привыкнуть к полумраку, – пояснил Фрадген, – иначе трудно будет разглядеть камни в породе

Гул усиливался, разбивался на глухие стуки, звон и возгласы. Впереди маячил просторный зал – темная туча, в ней шевелились тени, мелькали огоньки.

Тахар споткнулся об какую-то деревяшку, валявшуюся на пути, взмахнул руками в поисках опоры, содрал о стену кожу на ладони и свистящим шепотом выразил свое мнение о полумраке и привыкающих глазах.

– Вот и я говорю: порядок должен быть! – поддержал его Фрадген, но остановиться и не подумал.

Зал, кажется, виден был совсем рядом, но шли к нему долго. Коридор выглядел ровным, но по ощущениям – они спускались.

А когда наконец вынырнули из коридора – удивились, каким небольшим оказался этот зал, шагов пятьдесят, быть может, и почти круглый, а из коридора он выглядел таким гигантским, словно раскинулся на весь край, на весь мир и Миры. Потолок его терялся далеко в вышине, поблескивал красным и желтым. А камень здесь был не серым, как в коридорах, а черным, да и не камень, кажется, вовсе, а нечто вроде… пушистых водорослей? Они шевелились, как под толщей воды, но магоны, заполнявшие этот зал, стучали по ним кирками, и звук был, как от камня. Окаменевшие и немного живые водоросли?

– С ума свихнуться, – решил Элай.

Кожа магонов даже в полумраке выглядела покрытой слоем пыли, а то и пропитанной ей насквозь, до самых потрохов. Кирки в их руках – небольшие, такие сгодились бы скорее ребенку, и горняки стучали ими очень аккуратно, стараясь попадать между отростков черных каменных «водорослей». Там, в глубине, что-то поблескивало.

На вошедших почти не обратили внимания, разве что стук на пару вздохов затих, а вместо него донеслось со всех сторон разом неразборчивое ворчание. При хорошем воображении можно было принять его за приветствие.

Алера несколько раз моргнула, потерла виски, но звон в ушах не исчез. А потом его усилил возобновившийся стук металла.

Все это выглядело ужасно неправильно. Ведь это же Кристаллы! Такие необычные и разные, требовательные к тому, кто решится с ними взаимодействовать. Содержащие понятную каждому магию, концентрированную магию, и еще – своенравие, непонятное, напротив, никому. Кристаллы не переставали вызывать у Алеры трепет, хотя возилась она с ними уже Божиня ведает сколько лет.

Именно потому, что всегда оставалось нечто, не постигаемое до конца. Не позволившее себя понять, приручить, использовать.

Чтобы эти хрупкие таинственные камни торчали в каких-то пещерных наростах и выдалбливались оттуда мрачными усталыми магонами, покрытыми пылью до самых пят...

– Вот в таких местах мы и добываем Кристаллы, – произнес Фрадген, хотя все и так уже это поняли. Голос его звучал гулко, заполнял весь зал, но магоны этого, кажется, не замечали. – Камни находятся внутри этих растений, маги называют их виксерами.

– Почему? – громко спросил Тахар, перекрикивая Фрадгена, и магоны стали неодобрительно на него коситься. – Из них вылезают виксы?

– Никто из них не вылезает, – громогласно ответил Фрадген и строго добавил: – не ори! Так вот, внутри, как говорят маги, виксеры состоят из кристальной пыли, иногда она застывает внутри, каменеет, и получается Кристалл. Он принимает форму стебля, в котором сформировался, чем глубже он начал расти – тем более крупный камень получится, но в глубине они и нарастают редко, и расковырять их почти невозможно: долго, трудно, и сам виксер может рассыпаться в труху от долбежки, вместе с Кристаллом причем. Потом из трухи, конечно, вырастет новое растение, но пройдут многие годы, прежде чем в этом новом виксере сможет опять появиться камень. Круглые Кристаллы получаются в верхних частях растений, видите, они заканчиваются скругленными отростками? А чтобы отыскать десятигранник, нужно докопаться до самого виксерного корня, у нас таких умельцев не водится, по правде говоря.

Громкому голосу Фрадгена стал вторить тихий звон, будто целое стадо комаров запуталось среди стеблей виксеров и теперь возмущалось оттуда.

– Бывают пещеры, где Кристаллы добывают не столько на полу, сколько на стенах. А некоторые виксеры растут только на потолках – есть целые шахты с голым полом и заросшим потолком, оттуда выковыривают Кристаллы с магическими свойствами, но это страшно тяжелое дело и опасное: легко, знаете ли, уронить кирку на голову другому горняку или получить в глаз отколовшимся кусочком виксера.

Фрадген приглашающе махнул рукой, и друзья пошли вслед за ним по залу. Оказалось, что ноги их стали такими же чужими, как головы, и едва ощущают пол, по которому ступают. Алера держалась за плечо Тахара, и таким образом они уравновешивали друг друга, а Элай балансировал на полу, как на шатком дощатом мостике над водой.

Фрадген же выглядел совершенно обычно и шел тем же размашистым твердым шагом, что и всегда.

– Видите, некоторые виксеры мерцают? Там, в глубине?

Растения принялись расти и заполнять зал, теперь они выглядели, как ночное небо, только отчего-то рыхлое, клубящееся, и в глубине его мерцали холодные звездочки, совсем крошечные, и отовсюду разом зудели большие невидимые комары, которых не водится ни в мире, ни в Мирах.

– Если виксер вот так блестит, значит, в нем может быть Кристалл, и его получится достать. А возможно, он уже распался сам, силой вещей, и тогда вместо камня найдется лишь крошево.

Хотелось раскинуть руки и свалиться в это мерцающее небо, лететь по нему то ли вверх, то ли вперед и добраться до этих звезд, и взять их в руки, так хотелось, что в кончиках пальцев покалывало. Звездочки наверняка прохладные снаружи и теплые внутри.

– Шахты бывают разной глубины, за некоторыми видами камней приходится очень глубоко спускаться: за льдом, за огнем, за тишиной – они находятся далеко от поверхности. И виксеры тоже разные, далеко не всегда они видны так хорошо, как в этой пещере. Бывает, над стеной или над полом торчат лишь верхние отростки.

Грохот инструментов и звон в голове у Алеры окончательно слились воедино. Через них пробивался зов, бессловесный и требовательный, как… как предутренние объятия друзей, и этот зов исходил от чего-то огромного и цветного, которое пульсировало там, вдалеке, за клубистыми виксерами, а они уже выросли больше неба и закрыли собой весь мир и Миры.

Голос Фрадгена неприятным зудением доносится сквозь этот зов:

– Словом, добыча Кристаллов – дело трудное. И, что самое печальное – не всегда удается их сбыть. Наши маги закупают их охапками, но далеко не в любое время, и никогда нельзя понять, скоро ли им понадобится следующая партия – временами каждый месяц выгребают все, что удалось добыть и что завалялось где-нибудь в мешках, а временами долго-долго ничего не покупают. В долине есть еще одна башня магов, с которой мы торгуем – обратили внимание на речку там, внизу? Вот за ней есть холм, а дальше – долинная башня.

Алера шагнула вперед, откуда несся бархатный зов большого и кристального, но Тахар схватил ее за руку:

– Ты видишь?

Без всякого удивления Алера поняла, что давно уже ничего не видит, потому что глаза ее закрыты, зрение только мешает слышать зов.

– Это же… магия!

Тахар стоит, закинув голову, и смотрит в потолок, который прежде был высоким-высоким, а теперь опустился пониже и показывал ему, как расходятся по миру и Мирам потоки силы. Сердце колотилось, как умалишенное, потому что теперь Тахар видел и понимал все, он знал ответы на вопросы, которые лишали сна и покоя обученных магов вроде мерзкого зануды Дорала, и которыми вообще не задавались самоучки вроде самого Тахара.

Откуда берется магия? Как она ходит по миру и Мирам? Что зависит от ее движений, которых не видят глаза даже самого лучшего, самого сильного и способного мага?

Потоки магической силы сплетаются с мощью природы, дополняют ее и окрашивают, ослабляют и усмиряют, а маги… маги – лишь пылинки в этом потоке, они не важнее кристальной пыли ­в виксерах, они едва могут дотрагиваться до силы, что несется и бурлит вокруг них, они представления не имеют о ней настоящей, о той… которую он, Тахар, может использовать теперь, он может, может, может, если ему хватит решимости обуздать эту стихию, тревожную и мощную, как горный поток!

Или он подчинит ее, или она разобьет его о камни, но и тогда он умрет счастливым.

– Тахар! – от голоса Алеры потоки силы вздрагивают, а потом разгораются ярче.

«Иногда магия сама рождается в каком-нибудь месте или просто между людьми», – кто и когда сказал ему эти слова? Не важно!

С Алерой он может сделать сильней и себя самого, и эту силу, которая носится вокруг, такая огромная и бесконечная. Но для этого они с Алерой…

Магические потолки вздрагивают, плывут, Тахар протягивает руки, пытаясь их удержать, и они плещут ему навстречу, он растворяется в них, сам становится таким же цветным и текучим, самым настоящим и вечным, и тогда он понимает, почему его родители не вернулись обратно, что именно они нашли в Азугае, и почему Карты, нарисованные здесь его отцом, стали так отличаться от тех, которые Тахар помнил из своей прежней жизни.

Он распахивает объятия Алере, даже зная, что она не упадет в них без Элая, это досадно, конечно, потому что ему вовсе не хочется делить волшебство с Элаем, но это и не плохо, ведь вредный эльф – тоже часть магии, которая сама рождается между людьми, возможно даже, он – самая важная ее часть, без которой бы не было всего остального, и тогда очень хорошо, что он такой черствый и что он всегда делает вид, будто ему на все наплевать, ведь это уравновешивает магию между ними тремя, иначе ее стало бы слишком много, она разорвала бы их всех в мелкую пыль, и они бы сделались частью цветных потоков, которые вплетаются в жизнь любого Мира и миров.

– Тахар, ты видишь? – повторяет Алера и понимает: он не видит, он рассматривает нечто совсем иное.

А перед ней расстилается бездна, страшная и требовательная. Алера вовсе не боится этой бездны, потому что сей вздох она держит за руки Элая и Тахара, и когда они рядом – во всем мире и Мирах не найдется ничего, способного ее испугать. Нужно только крепче держаться за них и не отпускать.

Когда она понимает это, их руки выскальзывают из ее пальцев, и она может только беспомощно валиться в ту певучую бездну, которая раскинулась под ее ногами.

– Аль, ты что? – восклицает Элай и хочет схватить ее за руку, за плечо, за рубашку, но у него получается поймать только край рукава.

– Ты понимаешь, почему у нее ничего не получится? – горько спрашивает Имэль.

Она стоит среди отростков виксеров и зябко поводит плечами.

– Она должна совершить нечто крайне важное для всего мира. Она должна открыть особенную дверь. Но едва ли она доживет до того вздоха, когда дверь появится.

Элай выпускает рукав Алеры и шагает к Имэль, он хочет прояснить, что имеет в виду Старшая, но когда он перестает держать Алеру за рукав, она падает вниз, в певучий звёздный провал, и от этого у Элая все взрывается в голове, потому что не может не быть рядом с ним Алеры. Его это пугает, он совсем не помнит, какая она – жизнь, где Алеры нет, и он даже согласен, чтобы рядом с ней был Тахар, конечно, рядом должен быть еще Тахар, ведь без него Алера не будет такой, которую он знает, и, получается…

– Эй, вы чего? – врывается в его голову окрик Фрадгена.

Потом потолок переворачивается и плывет над головой, черные клубы из него уходят, а вслед за ними уходит Имэль, печально качая головой, и в ее ушах прыгают серьги с камнями-пластушками, и зудение комаров становится все тише, пока не пропадает вовсе. Потом вместо него неохотно появляется шум воды, которая оббегает валуны в долине, а запах сырости и гниющих водорослей сменяется запахом сочной травы.

Они, все четверо, сидят у выхода из шахты, вверху разливается яркое голубое небо, из него скандалят серые птицы.

Алера берет Элая за руку, и мысли перестают метаться, как умалишенные. Потом он чувствует, что другую руку Алера вкладывает в ладонь Тахара, и Элая это сердит, но зато в голове появляется окончательная ясность. Губы пересохли, как недавно в горах, когда они шли к башне магов, и, как и тогда, сегодня никто не додумался прихватить с собой воды.

Вот к чему не дала им пройти Рогуша. Но вовсе не их благо ее заботило.

– Кажется, сила вещей очень не одобрила наше появление, – почти шепотом произносит Элай.

Глава 8

Произошедшее в шахтах напугало всех. Алера безостановочно повторяла и повторяла на разные лады, что это место едва не растворило их в себе, требовательно спрашивала у Фрадгена, о чем вообще он думал, когда притащил их в шахту, и смотрела при этом таким выворачивающим душу взглядом, что Фрадген, в сердцах бросив: «Я не могу это выносить, честное слово!» пропал из виду сразу же, как только они добрались до Кашунака.

Тахар замкнулся, он походил на собаку, вынюхивающую одной ей видимый след, только искал его не на земле, а в воздухе, выглядел сосредоточенным и умалишенным, и лишь рассеянно отмахивался, когда к нему обращались.

Элай тоже молчал, но пришибленно, и держался поближе к Алере.

Дорога до Кашунака была подобна пути сквозь туман, никто из троих не мог потом вспомнить, как они оказались в своем шатре. Алере хотелось забиться подальше, в полумрак, но Тахар сел на пороге, сложил руки на коленях и с выражением бесконечного терпения уставился в небо. Пришлось устроиться рядом с ним.

Вечерело, деревня оживала: магоны возвращались с пастбища и промысла, дети радостными визгами встречали родителей. Прозвучал звук била, созывающего к трапезе, но друзья даже не пошевелились: сегодня они были сыты по горло.

– Я поняла, чего тут не хватает, – глухо произнесла Алера. – Здесь нет ни кошек, ни собак. Во всей деревне нет.

Это было так просто и так удивительно, что даже Тахар вынырнул из своих созерцательных глубин.

– Как думаете, – слабым голосом спросила Алера, – они ушли, уводя с собой беду, или их тут никогда не было? Быть может, их призорцы не подпускают? Они же могут. «Сиди-охраняй, хатника не задирай»…

Шатер тряхнуло.

– Ты достал, – сообщил ему Тахар.

Поднялся, вошел внутрь, постоял, разглядывая темные стены.

– Чего-то хочешь – так и покажи, не показываешь – стой на месте и не гунди, понятно?

Элай шумно прочистил горло, привлекая внимание друга. По его мнению, не стоило так разговаривать с призорцем дома, где собираешься безбедно жить, но Тахар не обратил на Элая никакого внимания, он наклонил голову, что-то разглядывая под потолком, а потом швырнул туда горсть зеленых огней-светляков. Они хаотично заплясали, разбрасывая по стенам пятна теней, и стало тихо-тихо, до звона.

– То-то же, – Тахар вернулся на свое место, сел на порожек, и зеленые светляки зависли над его головой.

– Ты говоришь, что теперь можешь использовать силу всего мира, – медленно проговорила Алера, не глядя на него.

Тахар потер лоб.

– Когда я такое сказал?

– Там, в пещере.

– Правда? – оживился Элай. Глаза у него были тоскливыми, но голос звучал весело. – Теперь наш друг станет величайшим магом в мире и Мирах?

Тахар долго не отвечал, высматривал что-то в небе, и Алера задалась вопросом: а он вообще понимает, где находится? Прошло очень много времени, прежде чем Тахар тряхнул головой и отрезал:

– Я ничего такого не говорил, Аль.

Она нахмурилась, вспоминая, как именно звучали те слова, и сообразила, что вслух Тахар действительно не произносил ничего подобного.

– Может, и не говорил. Но я это слышала.

От земли уже тянуло ночным холодом. Небо темнело.

Тахар закрыл глаза, чувствуя, как танцуют вокруг него магические потоки, цветные, задорные, жадные. Он знал, какие они и почему. Что именно он может сделать с ними.

Но не знал, что они могут сделать с ним.

Там, в пещере, жажда знаний и силы захлестнула его с головой, сбила с ног своим ярким потоком, и он едва сумел удержаться от счастливого падения в этот поток – удержался на самой-самой кромке, лишь краем сознания… не своего сознания.

То, что пыталось растворить в себе чужаков, немного не дотянуло. Не дожало, замешкалось, позволило им слишком сильно сцепиться друг с другом, сильнее, чем положено и чем обычно возможно между людьми.

К добру ли? Кто знает. Наверное, да, если они смогли выйти из шахты.

Ни Алера, ни Элай не поняли, что там случилось. Они не ощущали потоков магии, не умели.

– У всякой силы, как у монеты, есть две стороны, – в конце концов изрек Тахар. – Я знаю, что ее оборотная сторона мне не по плечу, значит, и первая – не для меня.

– Откажешься, – повторила Алера и заключила: – пожалеешь.

– Непременно, – согласился Тахар и закрыл глаза. Светляки над его головой погасли.

Потоки магии грели щеки, вспыхивали яркими цветными пятнами, которые были видны даже сквозь сомкнутые веки.

– А как по мне – никто ему ничего и не предлагал, – протянул Элай.

Тахар улыбнулся. Он так и думал, что на краю его удержала Алера, а вовсе не Элай. Ясное дело, с ней у него связь посильнее. Всегда была.

Интересно, кто из них и от чего удержал ее саму?

– Серьезно, – продолжал ворчать Элай, – он просто корчит лицо блаженного кретина, но на самом деле ничего не происходит. Только цветастые пятна появились, вот и все.

Тахар вздрогнул.

– Пятна? – переспросила Алера. – Какие еще пятна, ты о чем, безумный эльф?

– Сама такая, – Элай почесал ухо. – Если не смотреть прямо на него, то можно заметить два пятна у него за спиной. Серебряное и голубое.

Тахар не ответил, отвернулся – как раз вовремя, чтобы увидеть Фрадгена, который шел к ним с ужасно задумчивым видом и большим кожаным бурдюком вроде того, из которого пили вино в подвале пекаря. Магонов на улицах уже почти не было, но те немногие, которые еще бродили туда-сюда, провожали своего главу внимательными взглядами.

Фрадген уселся на верхнюю ступень. Алера, прищурившись, разглядывала его медальон и жалась поближе к Элаю. Тахар принес кружки, разлил вино.

– Я… гм. Я не подумал, что это будет настолько опасно, – произнес Фрадген, не поднимая глаз, и одним махом выпил половину.

– Настолько, – повторила Алера. – То есть ты знал, что это опасно. Ты не просто позвал нас посмотреть на Кристаллы. Это было такое… испытание? Ритуал?

– Рогуша говорила, вам нельзя ходить одним туда, где живут ваши стихии. Говорила, вас может затянуть в них полностью, и тогда отдачей раскачает деревню, ну а мне, ясное дело, придется хуже всех и…

– Как мило с твоей стороны только теперь объяснить, почему нам не надо было чего-то делать! – Алера говорила тихо, чтобы не тревожить бродящих вокруг магонов, но очень ядовито. – Как это осмотрительно и благоразумно: ничего нам не объяснить, а только раздавать указания, выпукливать глаза и пугать сумасшедшей бабкой!

Фрадген поморщился.

– Еще немного, и я подумаю, что магоны правильно делают, не разрешая своим женщинам говорить.

Алера взвилась, как укушенная, и Элай дернул ее за руку, заставляя снова сесть:

– Давай мы его выслушаем, а потом отлупим.

Алера скрестила руки на груди и уставилась на Фрадгена. Тот ответил ледяным взглядом.

– Я привык, что мои указания просто выполняют, это понятно? – голос у него был тоже ледяной. – Выполняют, а не рассуждают, имелись у меня причины их отдать или нет.

– А если…

– А если какой-нибудь баламут вроде Зогдышевых подпевал возражает, то делает это сразу и открыто, а не втихушку, как дурно воспитанный ребенок.

Фрадген со стуком поставил кружку на ступень, и Тахар налил ему еще вина, с трудом удержавшись, чтоб не плеснуть туда еще успокоительного отвара из своих запасов. Или, быть может, какой-нибудь отравы.

– Я как-то сразу не дотумкал, что вы и есть дурно воспитанные дети. Вы выглядите совсем взрослыми, и я говорил с вами, как со взрослыми. Рогуша предупредила: нельзя, чтобы вы одни подходили к вашим стихиям, вот потому, к примеру, я и велел вам не забредать дальше подножия горы магов… но вы, придурки, туда все равно поперлись, и Рогуша перехватила вас, считай, в последний вздох!

Тахар смотрел на Фрадгена без всякого выражения. Алера скрестила ноги, оперлась на Элая, глядела исподлобья. Эльф, как обычно, казалось, даже не слушает.

– Я не подумал, что в Кристаллах объединяются две ваших стихии, потому и воздействие будет двойное, и меня одного окажется мало, чтоб его уравновесить. Но вы сами как-то… справились.

Фрадген мотнул головой.

– И даже хорошо, что вышло именно так, потому что это куда убедительнее, чем пережить единственное воздействие. Теперь никто не посмеет сказать, что вы – чуждое зло, а этот край вас не хочет, теперь Зогде и его придуркам придется наконец заткнуть пасть и увясть, либо придумать нечто поубедительнее своих обычных камланий.

Алера всплеснула руками.

– Но я что хочу попросить, – не давая ей вставить слова, продолжал Фрадген, – вы не говорите об этом Рогуше, когда увидитесь с ней, а увидитесь-то еще наверняка. Она впадет в буйство и станет вообще ни на что не годна, это нехорошо получится, потому как приближается исход, а сразу за ним – время свадеб, и до того я бы хотел заручиться Рогушиной поддержкой насчет женщин. Пока она не отвечает ни «да», ни «нет», но она редко говорит что-то внятное, вы же слышали… Я думал, вы мне с этим поможете, но выходит не так. Выходит иначе, поскольку Элая позвали на мясо с мышатником. Через несколько дней охотники уходят в дальние леса, на невохов. Ты это знаешь, конечно.

Фрадген посмотрел на Элая, и тот кивнул, глядя поверх его головы. Действительно, как раз сегодня ночью, по время посиделок у костра, об этом говорили знакомые охотники и звали пойти вместе с ними. Невохи – страшные бестии, а охотников в Кашунаке нынче не так много: кто еще не восстановился после предыдущих походов, кто ушел к горы за другим зверьем…

– И раз из шахты вы сумели выбраться, то теперь, считай, стали своими в Азугае, вы признаны им и, значит, можете пойти с охотниками. Может, оно и лучше будет, если вы пойдете. Может, и не стоит вам оставаться здесь в ближайшие дни, хотя я на это и рассчитывал, но… так уж выходит силой вещей. В любом случае, тебе, Элай, нужны самые мощные жилы для тетивы, и лучшего случая не представится, а если ты теперь не пойдешь на невоха, охотники тебя просто не поймут.

Он умолк, Элай невозмутимо угукнул, а Тахар и Алера молчали, огорошенные таким поворотом событий.

– Ночью его позвали не просто пожрать, это было посвящение для него, вы не поняли? – бросил им Фрадген так раздраженно, словно это они поломали его планы.

Одним глотком допил вино и вразвалку спустился со ступеней, прихватив свою кружку.

– Спокойной ночи!

Долгое время все молчали, потом Тахар осторожно отметил:

– Он как-то ненормально себя вел.

– Он и в целом-то ненормальный, – вздохнула Алера, потерла лоб. – Он снова темнит. Он всегда темнит. Наверняка, если мы пойдем в леса, нас скормят невохам, это такой древний магоновский предсвадебный ритуал, и я его не хочу. С меня хватит уже местного сумасшествия! Очень сильно хватит!

Элай долго-долго молчал, потом решил:

– Мне нужны эти жилы. Я уже сказал, что пойду. Но вы можете остаться тут.

Алера фыркнула и подставила Тахару кружку. Он долил вина сначала ей, потом себе и Элаю и заявил:

– А я считаю, мы должны помогать Фрадгену. Я уже говорил. И теперь нам лучше будет остаться здесь, даже если назревает нечто опасное, нет, не так – особенно если оно назревает… Он сказал, что рассчитывал на нас.

Алера, закинув голову, поглядела на Элая, тот покрутил пальцем у виска.

– И нечего! – твердо заявил Тахар. – Если с Фрадгеном что-то случится, это мы будем виноваты! Это мы должны его поддержать, помочь и не дать Зогде сожрать его, это самое лучшее, что мы можем тут сделать! А вовсе не болтаться по окрестностям с важными мордами. Вы же понимаете, Фрадген – это немного мы сами, правда, Аль, да не смотри так, ты ж знаешь: на меня твой бешеный взгляд не действует. Ты задумайся на вздох: Фрадген – он воплотил примерно то, чего мы всегда желали для себя! Не стал слушать никого и решил свою жизнь самостоятельно, перевернул с ног на голову все эти «положено» и «мы, которые вокруг, хотим, чтобы ты…» Он взял и просто ушел, вслепую, туда, где… где была его мечта, даже если сам не знал, в чем ее суть. Не побоялся, не стал топтаться на месте, слушать завывания тех, кто все знает лучше других, не позволил сомнениям остановить себя, сбить с толку, ведь наверняка у него было множество причин и поводов передумать, но он не остановился. Хотя он-то был совсем один. И он, как ни крути, воплотил свою мечту или нечто около того. Вот и выходит: Фрадген – это немного мы. Как все прочие, кто пришел сюда из Идориса и остался: они все – немного мы, даже если у нас таких далеко идущих планов и не было.

Алера молчала, Элай и вовсе отодвинулся подальше от входа, а в шатре уже стало совсем темно, и лицо эльфа разглядеть было невозможно. На Кашунак опускалась ночная прохлада, и Тахар, потянувшись, достал из корзины одеяла. Одно набросил себе на плечи, другое отдал Алере.

– И да, знаете, лично мне небезразлично все то, что Фрадген нам тогда говорил: ну, про цель в его жизни, про самоуважение и всякое такое. И я хочу ему помочь, я думаю, мы все должны ему помочь. В конце концов, он тут единственный человек среди магонов! Кого нам еще держаться?

Алера закатила глаза, но Тахар притворился, что ничего не заметил в темноте. Помолчал, провожая взглядом припозднившегося магона, который брел по улице, слишком громко шаркая ногами – видно, возвращался из подвала пекарни или еще из какого-то похожего места. Кто знает, что еще упрятано в Кашунаке под землей. Может, целый второй Кашунак.

– И если для Фрадгена так важно, чтобы магонкам разрешили говорить, если мы можем этому помочь – значит, мы должны помочь, должны узнать, что толкового можно сделать, заняться этим… Или тебе все равно, что будет с Фрадгеном и с магонками? Ты разве не сопереживаешь его стремлениям? Или тебе не жалко магонок? Даже мне их жалко и, вообще, все это возмутительно! Где твое женское единомыслие?

– Слушай, именно Фрадген и выставляет нас из деревни, ты не заметил? – досадливо спросила Алера. – Если он хочет убрать нас отсюда, и мы сами хотим убраться отсюда – ну так надо порадоваться, что наши желания совпали, да и все! Кролык говорит, башня не откроется еще много дней! За много дней время мы успеем потеряться в лесах и набить там зверюшек для Элаева лука, а потом… Ты как знаешь, а я пойду доставать магов, я очень хочу узнать про то, как совмещать разные Кристаллы в предметах и все такое.

Она покачала в ладонях кружку с вином, отхлебнула. Сзади зашуршало – Элай придвинулся, стащил с плеч Алеры одеяло и набросил на них обоих.

– А ты, Тахар? Ты еще хочешь увидеть магов? Или в шахте ты все узнал про эту жизнь, а? У тебя вид был примерно такой, словно…

– Не все, – он ответил не сразу и потом долго молчал, но друзья ждали продолжения, смотрели на него, и Тахар, медленно подбирая слова, пояснил: – я понял только, что в тот вздох мог взять очень много силы и сделать с ней… все, чего только пожелаю. Это, знаешь, было очень важно, особенно теперь. Ты заметила, что я почти не колдую здесь? Тут… воздух другой. Он как будто не очень хочет давать мне энергию, понимаешь? А там, в шахте, она вдруг почти хлынула в меня, бесконечная, огромная. И тогда меня не заботило, какой может быть цена, я вообще не думал, что цена обязательно должна быть. Я удержался, не взял больше, чем смог бы переварить, а потом… Потом я понял, что цена оказалась бы непомерной. Позволь я этой силе хлынуть в меня, реши я завладеть ею – и в какой-то вздох мы с ней поменялись бы местами, и тогда уже она завладела бы мной. Я не знаю, чем это грозит, но я откуда-то понял, что нечто подобное произошло уже однажды…

Он со стуком поставил кружку на пол шатра.

– Нечто подобное произошло с моими родителями.

Алера подалась вперед и почувствовала, как вздрогнул за ее спиной Элай. Тахара почти не было видно в темноте, и он, словно почувствовав, как его пытаются разглядеть, еще плотнее завернулся в одеяло. Сегодня небо затягивали рваные облака, и звезды за ними едва виднелись, а белая азугайская луна – бестолковая, совсем не похожая на яркую, желтую луну Идориса – всегда летала по небу так далеко, что почти не давала света.

– Это случилось перед тем, как они оказались в Ортае. Они не оттуда, и я этого даже не знал до сегодняшнего дня. Они взяли себе много силы и что-то сделали с миром, в котором жили, а потом… словно маятник качнулся, и эта сила что-то сделала с ними в ответ, и тогда они возникли в Ортае. Я даже не думал никогда ни о чем таком, они не рассказывали никогда ни про свое детство, ни про родню, все их истории начинались с Магической Школы, когда они уже были вместе, года за три до моего рождения. Я в детстве частенько допекал их вопросами, отчего это у меня нет бабушек и дедушек, придумывал себе какие-то истории про заколдованный дом, сказки про сирот, ну, словом, вы сами все это должны помнить.

Еще бы Алере было этого не помнить!

Тахара в детстве занимал вопрос, почему у него нет ни бабушки, ни дедушки, а Алеру же интересовало, как получилось, что у нее нет родителей. Ведь почти у всех детей вокруг есть мама и папа, а у нее – только дедушка. А жители поселка, подспудно ожидавшие от Алеры всяких свершений, напророченных Ташуей, сторонились ее, и дети их сторонились тоже, во всяком случае, девочки. С мальчишками оказалось проще: те больше слушали собственное любопытство, чем предупреждения родителей, потому очень даже охотно принимали в свои компании Алеру. Да и в общении друг с другом они оказались куда понятней девчонок: кто сильнее врезал, тот и прав, а с «врезать» у Алеры никаких трудностей не возникало; в девчачьем же царстве важничанья и осторожничанья она терялась и сердилась.

С Элаем и Ранем Алера в раннем детстве не общалась: они ее не интересовали, поскольку, как и она, росли без родителей, да и держались эльфы немного наособицу, у них вообще не водилось друзей среди лирмской детворы. Вчетвером они стали дружить лишь в десять лет, когда Орим начал учить детвору биться на мечах.

Зато Алера и Тахар сдружились в куда более раннем возрасте и очень полюбили бывать друг у друга в гостях: там жили именно такие удивительные люди, которых не хватало в их собственном доме: родители – у Тахара, дедушка – у Алеры. Дети с жадностью впитывали новые впечатления и отношения, и это было очень легко, поскольку и Орим, и Шель с женой охотно принимали у себя детвору.

Орим и хатник готовили для них каменное печенье и ароматный настой из смородины и малины, Орим рассказывал бездну интересных и страшных историй про годы своего наемничества, а Истри строил смешные рожицы и не позволял ему унестись воспоминаниями в какие-нибудь совсем уж не годящиеся для детей подробности.

Шель и его жена радовались гостям неподдельно, неизменно. Тахар с Алерой видели в этом доказательство того, что собственное детство лирмских гласников проходило вовсе даже не в тепле и радости, так что теперь своим радушием в отношении другой детворы они как бы ставят дополнительную преграду между воспоминаниями и сегодняшним днем. Мама Тахара пекла сладкие пирожки или жарила мясо, обвалянное в соли и травах, отец, хотя обычно был молчуном, рассказывал всякие интересности про магов и диковинных зверей из чужих лесов…

Мама Тахара была целительницей, такой талантливой, что к ней частенько приезжали даже из городов и не только из ближних. В те годы в Лирме обычным делом стали гости с других концов Ортая, которым посоветовали обратиться к здешней целительнице или другие маги, или вылеченные ею люди, эльфы и орки, или даже сам ректор Школы. И она нередко со смехом рассказывала всякие истории об этих страдальцах, и выходило это ужасно смешно, ведь мама Тахара была очень активной, наблюдательной и острой на язык, потому истории ее получались меткими и совершенно уморительными. Все понимали: спроси кто-нибудь мнения героев этих рассказов – и услышал бы в ответ: ничегошеньки там не было смешного! Но какая разница, ведь герои не имели представления, что целительница о них кому-то поведала!

Конечно, все понимали: рассказывать такие вещи вроде как и не годится, но от этого всем было только смешнее – подумать только, взрослая женщина, гласница, вместе с ними нарушает неписанные общинные порядки!

Став старше, друзья сообразили также, что смешных историй оказывалось куда меньше, чем серьёзных или печальных. Иногда гостеприимный дом гласника оказывался закрыт для детворы, и это означало, что мама Тахара целыми днями просиживает там с каким-нибудь хворым. Тахар говорил, в такие дни лицо ее делалось грустным и постаревшим, а Шель тогда готовил ей отвар, поддерживающий силы, и подолгу шептал слова поддержки. Но все равно иногда эти хворые умирали, и тогда целительница на многие дни замыкалась в себе, становилась нервной и злой, худела и никого не хотела видеть, даже сына.

Хобур, бывало, приговаривал, дескать, скоро придется в поселке лекарню строить, чтобы принимать недужных как положено, и, наверное, лекарню бы действительно построили, если бы родители Тахара не исчезли.

Ничего не знающие об этом хворые приезжали в поселок еще в течение целого года.

Тахар ужасно жалел, что ему не достались целительских способностей матери, но тут ничего нельзя было поделать: вместо таланта у него в этом деле проявился, скорее, талант наоборот. Друзья точно знали: ни в коем случае нельзя позволять Тахару облегчать заклинаниями свои страдания или боль, он только хуже сделает: кровь из носа пойдет вдобавок, к примеру, или еще где-нибудь болеть начнет.

В ранние годы дружбы Алере и Тахару частенько думалось: если в одной семье нет бабушек и дедушек, а в другой нет родителей, отчего из них не сделать одну? Но как сделать из двух семей одну, они не знали, спрашивать старших стеснялись, а потом, когда друзей стало четверо, они позабыли о своих детских мечтаниях. Этому немало способствовали Элай и Рань, которые совсем не считали себя в чем-то ущемленными, хотя у них не было ни родителей, ни дедушки с бабушкой, а была только тетка, да и та не родная.

– А теперь, – грустно проговорил Тахар, – теперь я приблизительно знаю, что случилось с родителями тогда, давно, и…

– И ты думаешь, то же самое случилось с ними недавно? – задумчиво спросила Алера.

– Нет, – Тахар медленно покачал головой. – Они бы не стали делать такого во второй раз, я уверен. В Ортае произошло нечто другое… только я не имею представления, какое именно другое. Слушай, ну мы же знаем, они вечно затевали какие-нибудь штуки с магией, отец же сам их рисовал, и они потом колдовали всякие странные вещи. Всегда, сколько я себя помню, и мне в голову не приходило, что это может быть опасно для них. Гм… в шахте мне казалось, будто я и впрямь познал множество всяких вещей, но это не так. В шахте я их лишь ощутил, как ощущаешь касание к коже, лишь охватил взглядом, как охватываешь карту с множеством поселений. А потом, когда я не слился с этой силой, ощущение ушло, а вместе с ним ушло понимание того, как оно все устроено. Я все еще точно не знаю, были родители тут или нет. Но теперь они точно не здесь. И еще я понял, что Карты магонов делают сами магоны. Конечно же, самое понятное объяснение их схожести с теми Картами, которые рисовал отец – в том, что он видел мирские диковины и потом уже начал для себя создавать похожие наброски… если, конечно, он ничего от меня не припрятывал. Я понятно объясняю?

Алера и Элай замотали головами.

– Так и думал. Словом, я понял: никакие откровения тут на меня на свалятся. Родителей тут нет и, наверное, не было. Дефара несла пьяную чушь, а Рогуша… она тоже не сказала ничего определенного. И нет, я не хочу строить никаких дурацких догадок, у меня из без того голова лопается. С магами я непременно поговорю, когда башня откроется, конечно, я всё равно буду доставать каждого, кто может пролить какой-нибудь свет на те вопросы, которые у меня еще есть. Даже не сомневайся, я от них не отстану! Я понял, что можно не спешить, и воспитанно согласился ничего больше тут не ломать и не пугаться об Рогушу до икоты, но когда маги высунут морды из башни – я из них вытряхну все, что им известно.

– Вот и очень хорошо, – сонно пробормотала Алера. – Значит, сначала вместе будем штурмовать норки зверюшек в лесочках, набьем много-много тушек для шкурок и жилок, а потом вместе возьмем измором магов в башне. Звучит как план! Намного интереснее, чем вытирать сопли Фрадгену!

– Не ссорьтесь, – примирительно предложил Элай, увидев, что Тахар собирается перебить Алеру. – Быть может, «зверюшки» сами нас набьют для принорных ковриков, охотники говорят, невохи – страшные твари… Тогда и спорить будет не о чем. Но на охоту я отправлюсь в любом случае, хоть ты, друг мой, повиснешь у Фрадгена на шее и никуда отсюда не пойдешь, да а потом башня всё равно откроется, и никто из вас не пройдет мимо. Так что Аль все правильно говорит, и я предлагаю немедленно выпить за этот удивительный случай!

– На самом деле, – увидев, как Тахар в раздумье почесал затылок, Алера сменила тон на примирительный, – на самом деле, очень даже неплохо будет уйти отсюда, знаете, ну просто жутко достали эти их дурацкие секретики, всехние тайны… молчащие грустные тетки вокруг шатра. И магоны, которые тоже вокруг шатра, и которые в ночи травят тебя невесть чем – вы заметили, как Фрадгена перекорежило? Наверняка эти посиделки с посвящением Элая в охотники поломали ему планы куда сильнее, чем он дает понять.

– Может, это еще что-нибудь значило, – раздумчиво проговорил Тахар. – Вдруг он теперь из-за этого и выставляет нас из деревни?

– Ну, как бы там ни было, а если ты хочешь помочь Фрадгену – стоит послушать, чего он сам хочет, разве нет?

– Да, – неохотно согласился Тахар. – Ты права, это нам даже на руку, раз Элаю нужны жилки, а башня еще долго не откроется, и да, нам всем не помешает немного проветриться. Здесь действительно все как-то… ненормально. Но я волнуюсь, ты понимаешь, что мы вернемся, и окажется, что Фрадгена сожрали или вроде того.

– До сих пор он как-то выживал и даже неплохо управлялся с полной деревней прибахнутых, – невозмутимо напомнил Элай. – И еще, мои проницательные, вы нихрена не поняли, как обычно. Фрадгену плевать, будут у меня жилки или нет. Просто он, пользуясь случаем, хочет, чтобы Алера пошла с охотниками.

Друзья уставились на Элая во все глаза.

– Что? Понятно же, если наша злыдня вернется с добычей, это будет убойный довод для всех, и для магонов, и для магонок. А охотники будут таращить глаза и всем рассказывать, плюясь слюнями, что Аль вытворяет с мечами… ну, если от ее мечей будет толк против невохов, конечно. А если не будет, тогда мы вернемся печальными. Это и есть то самое, что не в планах Фрадгена. Наверняка велит охотникам больше беречь тебя, чем выслеживать зверей.

Алера ткнула Элая локтем и под сердитое шипение заявила:

– На самом деле, меня так раздражает Фрадген, что даже хочется назло ему подохнуть на охоте. И пусть выкручивается перед магонами, как знает!

«Но едва ли она доживет до того вздоха, когда дверь появится»

Элая передернуло.

– Что? – удивилась Алера.

– Ничего, – буркнул он.

Иди его знай, где на самом деле больше опасности: среди понятных зверей или непонятных магонов! Едва ли Фрадген отправил бы их в более опасное место… Или отправил бы?

– Будешь держаться за нами и никуда не лезть, вот что.

– Ага, – Алера заглянула в свою кружку. – А то я такая дурная и думала, что моя задача – бежать перед лучниками по лесу и голосить, как умалишенная.

***

Элай проснулся на рассвете, что было обычным делом здесь, в Азугае. Но, против обыкновения, он не перевернулся на другой бок и не погрузился в дремоту – ожидания, предвкушения и опасения хлынули в его голову, пробудили мысли, смыли сон. Еще какое-то время он лежал, упрямо не открывая глаз, потом со вздохом откинул одеяло, вытащил руку из-под головы Алеры.

Плотный полог, которым был задернут шатер, снаружи подсвечивало солнце, едва слышно доносились приглушенные голоса магонов и меканье коз.

За порогом в глаза брызнул бело-желтый утренний свет, подмигнуло солнце, едва поднявшееся над зубьями леса. Элай умылся ледяной водой из кадушки, прикопанной у шатра – да уж, водичка куда приятнее, когда Тахар нагревает её Сетью! Зато глаза окончательно открылись, хотя голова все еще была чумная, и мысли в нее лезли одна другой дурнее.

Вокруг было непривычно тихо – магоны еще спали, а те, что не спали, уже разошлись по делам.

Элай какое-то время бродил туда-сюда по улице, погруженный в свои мысли, затем вдруг, осененный какой-то идеей, поднял голову и, прищурившись, долго смотрел в сторону пастбища и наконец, решившись, оглянулся на полог шатра, убедился, что тот не шевелится, и быстро зашагал по улице.

Найти жилище Рогуши оказалось, как Элай и думал, несложно: даже не догони он пастуха и не расспроси его, и так бы не прошел мимо. Ее шатер стоял в паре переходов западнее, на холме, и в прозрачном утреннем воздухе его можно было разглядеть от самого пастбища.

Холм, на котором стояло жилище Знающей, выглядел пологим, но Элай, взбираясь на него, основательно ухекался и подумал, что горы и холмы разных видов, которыми кишит эта местность, допекли его хуже кожной зудянки, и до чего ж хорошо будет вскорости уйти на много дней в леса, не видеть этих дурацких гор и холмов.

За шатром густо-зеленый травяной склон убегал в лиственный лес, который раскидывался очень-очень далеко. Из-под ног прыскали кузнечики, перед глазами то и дело зависали прозрачно-синие стрекозы. И еще где-то квакали лягушки – странно, на берегах здешних рек их не водится, а озерцо на пастбище далеко отсюда.

Плетень огораживал небольшое подворье, которое оживляли разбросанные там–сям корзины да колченогий, как попало сколоченный стол, опирающийся на чахлый куст вроде барбарисового. Похоже, только благодаря этой опоре стол и не падал. Столешница – в пятнах и пыли, покрыта застарелыми царапинами, засижена мухами. Густым ковром подворье укрывали пырей и лебеда, местами обломанные.

– Живенько, – оценил Элай.

Может, Тахар переусложнил, когда решил, что Рогуша – призорец? Может, это просто самых неряшливых теток отселяют подальше от поселка?

Пахло тут дымом и еще чем-то едким, Элай сначала не понял, откуда доносится запах, и поискал взглядом костер, но в нескольких шагах от шатра стало понятно, что запах доносится изнутри, и еще к нему добавилась вонь горящего старого жира. Эльф поморщился, поняв, что разговор будет долгим и трудным: во-первых, потому что вонь, а во-вторых, магонка, надышавшаяся всем вот этим, наверняка будет вести себя еще менее нормально, чем прежде.

Элай замялся на пороге, прикидывая, не будет ли умнее повернуть назад и попробовать вернуться позднее, чтобы поговорить с Рогушей. Времени, конечно, почти не осталось, но вдруг к вечеру запах горящих травок выветрится из шатра и головы магонки?

Впрочем, нет! Не зря же он пришел сюда один. Что бы ни сказала ему Знающая, хотел Элай сначала обдумать это самостоятельно, а потом уже посвящать Алеру и Тахара – либо не посвящать. К тому же, кто знает, удастся ли застать Рогушу вечером. Сей вздох она, во всяком случае, сидит на заднице внутри шатра… ну или подожгла его на прощание, а сама ушла по неведомым дорожкам, которыми ходят призорцы и свихнутые бабы.

– Входи! – раздался изнутри сердитый голос, и полог слегка приподнялся, выпуская тяжелый дух наружу. – Достаточно ты танцевал снаружи, глупый эльф!

Элай решился и нырнул в шатер, подумав, что нужно будет попытаться дышать через раз.

Внутри оказалось совсем темно, только под стенами и на столе были расставлены плошки, над которыми извивались огоньки, длинные, потрескивающие, дергающиеся так, словно им больно гореть. Их свет отражался в склянках, валяющихся там и сям, развешанных под потолком, и от этого в большом шатре становилось еще темнее. На вздох Элаю показалось, будто он потерялся и размылся в этой темноте, стал ненастоящим, сделался одним из предметов, которых не видно во мраке и которые ничего не означают, а на самом деле здесь есть только сидящая у стола старуха, болезненная пляска огня в плошках и ее многократное отражение на боках склянок.

Удивительно чистых склянок, учитывая неопрятность всего этого места.

Просто удивительных склянок, потому что нигде и никогда у магонов Элай не видел стекла.

От запаха горящих трав и жира у него заслезились глаза, и от этого огоньки стали длинными-длинными.

Рогуша сидела у дальнего края за низким столиком, одним из нескольких, расставленных по шатру без всякой видимой системы, сидела, уставившись на разбросанные перед ней предметы. Элай бы решил, что это мусор, не всматривайся в него Рогуша так пытливо – впрочем, почему бы безумной магонке не всматриваться в мусор пытливым взглядом? Мелкие камешки, чьи-то перья, пучки подвявшей травы, что-то еще. Руки Знающей лежали на столешнице ладонями вверх, пальцы то и дело судорожно дергались, и длинные ногти взрезали воздух. Перед магонкой стояла на столе маленькая, но глубокая глиняная миска с водой. На ее поверхности колыхались пырейные семена.

– Меня посетил третий, – не отрывая взгляда от разбросанных в беспорядке предметов, заявила Знающая. – А может быть, второй. Или первый. Это как посмотреть.

Элай промолчал, чувствуя: стоит ему не то что задать уточняющий вопрос, а хотя бы хмыкнуть – магонка тут же начнет говорить много и непонятно, пока не унесет его в неведомые дали, показанные ей чудесными травами или чем там еще. Впрочем, Рогуша, кажется, неслась и без того вполне успешно, не нуждаясь в подачках действительности вроде наводящих вопросов и почтительного внимания слушателя.

Возможно, в самих слушателях у Рогуши тоже не было нужды. Возможно, с тем же успехом она бы могла выступать перед циновкой или тигелем.

– Ты знаешь, что если от трех отнять одного – не обязательно останется два? Бывает так, что не останется ничего, – доверительно прошептала Знающая.

Рука ее дернулась, пальцы медленно сжались в щепоть, потом ладонь вдруг перевернулась на столе с глухим стуком, и Элай отпрыгнул. Рогуша потянулась к разложенному на столе мусору, слегка покачиваясь из стороны в сторону.

– А почему? Я не знаю. Я верчу так и сяк, я кручу и обернуть хочу, но как ни расставляй, как ни изменяй – не получается верхушки.

Магонка склонила голову, глядя на что-то перед собой, и Элай только тут заметил три круглых Кристалла, лежавших на столешнице. Заметил и поразился, отчего не увидел их сразу – они находились прямо между ладоней Рогуши, и огоньки пламени блестели в них нестерпимо ярко.

Один камень, медово-желтый, Элай опознал сразу: увеличивающий силу тела, у Алеры прежде такие скапливались целыми жменями, пока она не поняла, что использовать их станет себе дороже и не стала продавать их Суджаму. Второй Кристалл, густо-красный с неприятными болотно-зелеными прожилками – лечебный, от змеиного яда. Третий, телесного цвета с мелкими серебристыми блестками, Элай видел впервые. У Алеры в каморке скопились, наверное, сотни Кристаллов – знакомых ей, сомнительного назначения и неопознанных, но Элай мог бы поклясться: ничего похожего на этот камень даже в тех завалах не встречалось.

Рогуша повертела Кристаллы так-сяк. Вторая ее рука все лежала на столе ладонью кверху, то и дело подергивались пальцы. Потом старуха снова заговорила:

– Это самое странное – когда нет того, кто ведет. Он всегда должен быть: если никто не ведет, то никто не идет. Можно взять двоих магонов или человек, можно взять их десяток или сотню, и всегда окажется среди них тот, кто будет увереннее прочих. Опытнее или наглее, а может быть, наоборот: глупее или тревожней. Он поведет. Всегда есть тот, кто ведет, кто решает, что делать другим, если все остальные растеряны. Должен быть тот, кто решает за всех. Тот, к кому оборачиваются, если не знают, как дальше быть.

Элай вздохнул и решительно поднял полог, впуская в шатер свежий воздух. Непонятно, что действует на Знающую: то ли дым, то ли безумная пляска огней, а может быть, она надышалась или напилась какой-нибудь дичи, но… авось, если продышится, станет полегче.

– Почему из троих не ведет ни один, но ведут сразу все? Отчего, если забрать одного – не останется два?

Рогуша или не заметила поднятого полога, или ей было безразлично. Сидела, уставившись на Кристаллы, и разговаривала будто бы с ними, вертела так и сяк, разбивая на пары и соединяя снова.

– Среди троих могут быть двое. Как ни крути – получается. А без одного – уже не выходит, рассыпается, не остается ничего. Почему так, эльф?

Рогуша пытливо уставилась на Элая. Тот смотрел на Кристаллы тоскливо. Он хотел бы спросить, когда Знающая придет в себя для нормальной беседы, но сильно подозревал, что ответ будет: никогда, а с чего начать беседу ненормальную – Элай не знал.

– Тебе стоит иногда выбираться из своей скорлупы чуть дальше, чем ты привык, – неприязненно заявила Рогуша и тут же расцвела приветливой улыбкой. – Ты вылез из скорлупы очень далеко, когда пришел ко мне. Хочешь о чем-то спросить, эльф?

– Я хочу знать, – медленно, подбирая слова, заговорил он, – как будет лучше для моих друзей: остаться в деревне или пойти на охоту со мной. Я хочу знать… что безопасней.

У Рогуши было такое выражение лица, словно ей трудно держать глаза открытыми, и не засыпает она только из внезапно проснувшейся вежливости.

– Я не разбираюсь в такой ерунде, – наконец сказала магонка. – Поговори об этом с Фрадгеном, эльф. Первый. Или третий. Или, быть может, второй. Это не важно, когда нет ведущего.

Рогуша вновь обернулась к столику, наклонила голову, выжидательно уставилась на Кристаллы. Словно ждала, что они сей вздох начнут плясать перед ней. А может быть, они под настроение и впрямь плясали. Кто их разберет, этих Знающих с их травами.

Элай переступил с ноги на ногу, в ушах вдруг зазвенело, а отражения огоньков в стеклышках стали длиннее самих стеклышек, выросли и наклонились над ним.

– Ты должна разбираться в том, что назначено, – упрямо произнес Элай

Собственный голос показался ему доносящимся издалека. Он бы не слишком удивился, если бы с потолка на него свесились огромные каменистые водоросли со сверкающими внутри искорками.

– Во-от что, – Рогуша говорила не с ним, а с тремя Кристаллами на столе. – Ты знаешь о возможном и почти-предрешенном, но тебе не годится знать об этом.

Эльф с силой потер глаза и уши. Звон исчез, огоньки опять выглядели так, будто всего лишь пытаются сбежать из плошек, и больше не вырастали сверх обычного размера.

– Никто не должен знать таких вещей, – пробубнила магонка, мелко кивая своей руке, и рука в ответ ритмично подергивалась, – знание мешает.

Элай цокнул языком и открыл было рот, чтобы объяснить: мешает ему как раз незнание, но Рогуша не дала ему сказать.

– Ты думаешь, – громыхнул ее голос, – можно знать наверняка такие вещи? Думаешь, сумеешь набросать охапки соломы, уберечь ее или себя от того, что нависло над голова…

Магонка поперхнулась, закашлялась, сначала слегка, потом сильнее и сильнее, лицо ее становилось из серого фиолетовым, по лицу потекли слезы, она пыталась вдохнуть и не могла. Элай подскочил, заколотил ее по тощей колючей спине, отбивая ладонь. Рогуша, хрипя, навалилась на стол, разбросала лежащие там травы и перья. Левая рука, которую магонка так и не перевернула, продолжала легонько подергивать пальцами.

В тот вздох, когда Элай решил, что Знающей пришел конец, она доползла по столу до миски с водой и семенами и окунула туда лицо. Кашель тут же прекратился.

Эльф отступил на шаг. Магонка лежала животом на столе, окунув в воду нос и рот, больше не хрипела, не кашляла и, кажется, не дышала. Пальцы левой руки все подергивались, вспарывая невидимые рыбьи брюшка. Огни в плошках наклонялись к Рогуше, хотели получше рассмотреть, что с ней происходит.

Наконец она поняла голову и уставилась на эльфа совершенно безумным взглядом, и Элай подумал: наверняка сей вздох Знающая снова начнет колдовать гниющих на лету птиц или другую дичь. Он сжал кулаки, готовясь отразить то, что полетит ему в голову.

По лицу Рогуши стекала вода вперемешку с пырейными семенами, собиралась в пятна на грязной лоснящейся жилетке, но когда магонка заговорила, голос ее звучал ровно и как ни в чем не бывало. Удивительно нормально.

– Не важно, будешь ли ты знать, что предначертано, ведь невозможно выбрать дорогу, чтобы уйти от судьбы, а кто пробовал ­– тот видел, что на тех дорогах и поджидала его судьба. Не имеет значения, уйдете вы из деревни или останетесь. Если бы назначение должно было свершиться в это время, оно проложило бы себе дорогу через любые твои увертки, глупый эльф, как текучая вода прокладывает путь вокруг любой преграды.

– Значит, это самое назначение – не здесь, – задумчиво повторил Элай.

– Я уже говорила об этом. Возможно, не тебе.

– А опасность – везде.

Взгляд Рогуши снова осоловел.

– Опасность – везде, – повторила она медленно. – Опасность – в ней самой. В том, какая она есть. Все, что ты можешь делать – быть рядом.

И Рогуша уснула, громко захрапела, скрючившись у стола. Огоньки в плошках испуганно присели.

Элай, чуть склонив голову, поглядел на магонку, вздохнул и тихонько вышел на улицу.

***

Девочка прицепилась к Алере, когда та вышла утром из шатра, и следовала за ней на удалении молчаливым взъерошенным хвостиком. Алера искала Элая, чтобы пойти упражняться перед завтраком, но эльф как будто сгинул, нигде его не было, никто его не видел.

Покружив по деревне смурнеющей тучей, Алера в двадцатый раз оглянулась на девчонку и сердито спросила:

– Ну что?

Та вскинулась обрадованно, словно не понимая, что значат этот тон и этот взгляд, бросилась к Алере со всех ног и остановилась в двух шагах, глядя влюблёнными глазами.

Дети магонов выглядели почти как человеческие: кожа скорее розовая, чем серая, уши лишь чуток великоваты, и никакой коренастой стати, присущей их родителям. Меняться они начинали лет после десяти: тела понемногу раздавались вширь, кожа становилась плотнее, уши – крупнее, челюсть – массивней.

Девчонке, стоящей сей вздох перед Алерой, было лет, наверное, восемь, и она выглядела почти как человек. И еще косички у нее были совершенно обычные, и коленки – грязные и много раз сбитые, точь-в-точь как у всякого другого непоседливого детеныша, а за пояском залатанного платья торчала деревянная куколка. Только ни один человеческий ребенок прежде не смотрел на Алеру таким сияющим взглядом. Это обескураживало и смущало, и становилось неловко от своей кислой мины и сердитого тона. Уже гораздо спокойнее, постаравшись вложить в голос толику дружелюбия, Алера снова спросила:

– Что? Почему ты ходишь за мной?

– А… – от волнения у девочки осипло горло, она прокашлялась и повторила: – а правда, что ты уходишь с охотниками далеко-далеко?

Алера кивнула, все еще не понимая, чего хочет от нее этот ребенок.

– Так ты и вправду очень храбрая! – девочка зажмурилась, стиснула пальцы. – Я никогда не уходила из деревни. Все говорят, это опасно. Мой брат вышел с мужчинами на рыбалку, и водник его утопил. Охота еще опасней рыбалки, я знаю!

Едва ли не впервые в жизни не находя слов, Алера только таращилась на девочку.

– Тебе не обязательно идти охотиться, а ты идешь! Ты ужасно смелая, еще смелее моего брата, который утонул!

Ошалело глядя на ребенка, Алера сделала шаг назад.

– Да ты не пугайся, у меня есть другие братья!

– Э-э-э…

– А я все о тебе знаю! – радостно тараторила девочка. – У тебя сразу два мужчины, ты – говорящая баба-воин и ты мечами делаешь так вжух! вжух! – ну, не мечами, а палками вместо мечей – и твои мужчины валятся наземь! Я видела, как вы бегаете в лес упражняться! Я тоже хотела бы так уметь, чтоб от меня мужчины валились наземь!

В голове Алеры начало тихонько повизгивать эхо детского голоса.

– Мама показывала глазами, что мне не надо за тобой следить, и я делала вид, будто не следила! Но я следила! Ты такая смелая и такая другая, я бы хотела тоже быть такой, как ты, смелой и другой! Только ты некрасивая, у тебя кожа белая и, папа говорит, тебя щелчком перешибешь, а я бы хотела быть красивой, а не как ты! Но я думаю, тебя не перешибешь щелчком, и папа так сказал потому, что сердится на тебя, ведь ты смелая, и у тебя есть мечи, а у него – только дубина! Я видела, как ты машешь палками и кувыркаешься, и прыгаешь, я думаю, ты сама перешибешь кого угодно! Даже не-вёха!

– Да, – пробормотала Алера, – точно. Слушай, глазастик, а ты не видела Элая? Это который с ушами и таким лицом, словно всех ненавидит, м?

– Видела, видела! – обрадовалась девочка и, осмелев окончательно, схватила Алеру за руку, потащила за собой. – Я покажу тебе, куда он делся!

Они шли по деревне, и редкие встречные магоны провожали их взглядами: кто озадаченными, кто недовольными. Не то чтобы детям запрещали общаться с гостями, но обыкновенно они делали только то, что велят им делать родители, и по своему желанию с пришлыми не заговаривали, только весело здоровались и тут же отбегали, с любопытством таращились издалека.

Сей вздох Алера, ощущая на себе эти недружелюбные взгляды, задрала голову и развернула плечи. Маленькие пальцы сжимали ее ладонь крепко-крепко, как сама она в детстве сжимала ладонь Орима, если боялась потеряться.

– Давно Элай ушел?

– После рассвета, – девочка мотнула головой, и темные косички, перетянутые веревочками, смешно подпрыгнули. – Ой, я не сказала! Меня зовут Узгаша!

Девочка церемонно прижала свободную руку к животу. Они прошли мимо кузни, Алера помахала Кролыку, который удивленно вскинул брови, увидев их вместе, а потом прищурился, словно осененный какой-то новой мыслью.

– А скажи, если ты погибнешь на охоте, тебя будут хоронить здесь?

Алера поперхнулась.

– Наверное, здесь! Где же еще! Можно, я тогда возьму прядь твоих волос? Вот отсюда, – Узгаша постучала себя по виску, – где ум и храбрость! Чтобы я не забыла, какой хотела стать! Я знаю, меня не отпустят в башню, но я хочу тебя не забыть потом, когда вырасту, стану рожать детей мужчине, и он будет меня бить!

– А ну-ка стоять. – Алера выдернула руку, развернулась к девочке, вздох-другой смотрела на нее сверху вниз и морщила лоб, потом присела, чтобы ее глаза оказались на уровне глаз ребенка. – Еще раз, медленно и печально: зачем тебе в башню? И почему тебя будут бить?

– Я вырасту и стану бабой, – Узгаша смотрела на нее ясным-ясным взглядом. – Что тут непонятного? Мужики бьют баб, потому что иначе бабы ленятся. Только я не хочу быть просто бабой, я хочу быть как ты, но не с мечами, а с колдовством.

Неподалеку, у колодца, кто-то уронил ведро, девочка вздрогнула от неожиданности и тут же, словно испугавшись чего-то, взахлеб затараторила:

– Я умею колдовать, вот, смотри! – по ее руке пробежала ярко-голубая сетка молний. – Значит, меня будут бить очень-очень сильно, чтобы выколотить из меня всякие мысли о ненужной ерунде. Я хотела бы уйти к магам в башню, чтобы меня не били, а чтобы я училась сильно-сильно колдовать, и тогда бы я сама била всех! Но бабам в башню нельзя, никуда нельзя, только быть в деревне и рожать детей. Когда маги приходят, мальчишки могут к ним попроситься, и маги их забирают, если мальчишки умеют колдовать. Родители их прячут, а мальчишки сбегают, но иногда они и сами прячутся, потому что к магам не хотят, а хотят работать в шахте или ездить торговать далеко-далеко! А бабу к магам не возьмут! Я знаю, что не возьмут, я не буду проситься, я не глупая! Но если ты умрешь, можно я возьму на память прядь твоих волос?

У Алеры сжалось горло. Нестерпимо захотелось достать мечи и пройтись по Кашунаку, отрубая магонам руки.

– Дичь какая-то! – она поднялась, потерла лоб. – А родители? Они знают, что ты колдунья?

– Мама знает, но она никому не скажет, – ответила Узгаша и расхохоталась своей шутке.

– Угу, – теперь Алера сама взяла девочку за руку, зашагала дальше по улице. – Так. Нет, не так.

– Я сегодня очень-очень много болтаю, мне придется сильно наказаться за это, – отметила Узгаша, и голос у нее стал другим, серьезным и строгим, наверняка она пыталась подражать кому-то из старших. – Три дня не буду завтракать, нет, наверное, четыре, потому что я еще не наболталась с тобой!

– Вот теперь я совсем хорошо понимаю Фрадгена, – пробурчала Алера себе под нос. – Нельзя было нормально объяснить, что ли?

Впрочем, подумалось ей, этот зануда Фрадген наверняка знал, что делает: ведь очень трудно удержаться от того, чтобы силой не начать делать всем хорошо, а это «хорошо» слишком уж разное, и вот так, с наскока, ничего хорошего из этого не могло бы получиться, не говоря уже о том, что имеющихся сил на такое и не хватит. Пожалуй, самое удивительное качество Фрадгена – терпение. Столько лет жить среди магонов и никого из них не придушить!

Но если получилось у Фрадгена – это ведь совсем не значит, что получится у Алеры!

– Сиди тихонько, пока мы не вернемся, – строго сказала она Узгаше. – Я попробую устроить тебе что-нибудь получше пряди волос, договорились?

– А что может быть лучше? – удивилась девочка и протянула руку, указывая на пастбище. – Во-он туда ушел мужчина с ушами. Наверное, он хотел искупаться в озере перед завтраком, но его все нет и нет, так что он, наверное, утонул, как мой брат!

Глава 9

Последние дни перед походом пронеслись в страшной суете и ссорах всех со всеми. Сначала хлопот доставили охотники – они не пришли в большой восторг от того, что с ними собираются идти женщина и маг. Многие магоны поначалу возмущались и даже отказывались идти на невохов в таком сопровождении, но, к счастью, до серьезных споров дело не дошло: посоветовавшись, магоны большинством голосов решили: еще две пары рук, привычных держать не только ложку, лишними не будут.

Короткий период этой заминки весьма неудачно упустил Зогда: до него весть о чужаках на охоте донесли слишком поздно, и, когда он примчался мутить воду и кричать «Баба в походе – позор!», охотники уже приняли решение, так что Зогду едва не вытолкали из Кашунака взашей. Не всем это, однако, пришлось по душе: некоторые из молодых охотников всегда прислушивались больше к Зогде, чем к Фрадгену, против участия Алеры и Тахара возражали и теперь очень досадовали, что поддержка пришла с опозданием.

И снова после этого друзья подмечали, как Пашут или кто-нибудь из его друзей трется подле стряпух и следит за приближением гостей. Алера была уверена: их хотят отравить, может, не до смерти, но чтобы им стало не до охоты и не до походов. Фрадген крутил пальцем у виска и говорил, что магоны подобного никогда не сделают: то ли не умеют, то ли не смеют, но в любом случае – если бы могли и хотели, то сам он давно бы уже был отравлен всеми возможными способами.

По утрам на порог им снова подбрасывали выпотрошенных, истерзанных крыс, лапки которых были связаны травинками. Друзья пытались караулить ночных гостей, но в результате лишь целыми днями зевали и едва таскали ноги, а крысы так и продолжали появляться на ступенях их шатра. Кролык сумрачно пояснял, что это такой магоновский ритуал изгнания, настойчивое предложение уйти и одновременно порча, которая начинает действовать, если предложение принято не будет. Кто мог подбрасывать этих крыс, кузнец не знал или не хотел говорить, бухтел что-то себе под нос и хватался за молот, показывая, как страшно занят делами, куда более важными, чем порожний треп.

Крысы впечатляли, наверное, только магонов, друзья ничего плохого не чувствовали. Алера всякий раз обещала скормить тушки тому, кто их подбрасывает. Тахар уверял, что в мертвых зверьках никакой магии не содержится, и показывал на них любимейшие свои заклинания: подбрасывал высоко вверх и разбивал о землю, сжигал Сетью, пронзал призрачными голубыми клинками. Все эти действия привлекали огромное количество зрителей, особенно счастлива была детвора, и Алера считала, что теперь магоны всегда будут подбрасывать к их шатру дохлятину, просто чтобы насладиться ее зрелищным уничтожением.

Элай громко рассуждал о том, что даже несуществующие в Кашунаке собаки уже знают о походе, предстоящем троим друзьям, и, если после их ухода некто вдруг вздумает объявить, будто пришлые убрались из деревни силой вещей, испугавшись проклятых крыс, то этот некто – очень, очень тупой магон. При этих словах Зогда, который теперь проводил в Кашунаке непривычно много времени, до хруста сжимал зубы, и лицо его превращалось в окаменелый слепок самого себя.

От злости он как никогда сильно наседал на Фрадгена, и это ему удавалось вполне: некоторые магоны, прежде не поддерживающие ни одного из них, теперь выбрали сторону Зогды, и у многих находилось что поставить в вину главе деревни. Фрадген держался, хотя сделался нервным и сильно осунулся. Он спешно наставлял собственных соратников, как в обострившейся обстановке продержаться без него несколько дней и не навредить Кашунаку: важные дела в самом дальнем, приболотном поселении требовали внимания Фрадгена, потому он собирался сопровождать охотников на этом отрезке пути.

Зогда и его подопечные, узнав об этом, подняли еще более громкий вой, уверяя, что Фрадген оставляет Кашунак не по необходимости, а по собственной прихоти, просто желая провести еще несколько дней в компании столь милых ему людей.

После этого в деревне непонятно как возникла Рогуша и устроила Зогде, Пашуту и прочим знатную выволочку: обвиняла в гордыне и зависти, стыдила за плохую работу, леность и злобность, которые (тут ее голос стал таким мощным, что укрыл всю деревню, как куполом), которые сердят духов не меньше, чем нарушение установленных порядков, к месту и не к месту поминаемое Зогдой. Знающая вещала долго и громогласно, закрыв глаза, раскинув руки и паря над землей, как гигантская хищная птица, над ее головой кружили и роняли капли выпотрошенные рыбы, а тощие кривые пальцы безошибочно указывали на магонов, о которых она говорила, хотя глаза у Рогуши так и были закрыты, а запрокинутое лицо ее смотрело в небо.

После этого запах грозы, и так висевший над Кашунаком, стал еще острее, и друзья перестали ходить по деревне поодиночке – просто так, на всякий случай.

– Мы еще ничего толком не сделали, а нас уже кто-то ненавидит и мечтает убить! – приговаривала Алера. – Вот теперь я чувствую себя здесь как дома!

Словом, сборы проходили в ужасной суете. Палатки, топоры и пилы, охотничьи ножи и фляги, котелки и миски валялись там и сям, любопытные дети тянули к ним ручонки и потом бегали по деревне в крови и слезах. Число магонов, у которых было время собирать грибы и ягоды, пасти скот и ловить рыбу, сильно уменьшилось, потому кормили в Кашунаке кое-как, и только благодаря козьему молоку жители не ложились спать под урчание голодных животов. Фрадген устроил жуткий разнос пекарю, который не наготовил лепешек впрок, и пастухам: те должны были сделать сыра и творога из кислого молока, но вместо этого много дней подряд таскались к Зогде – а может, и вовсе отдали ему те лепешки, творог и сыр, которые успели приготовить.

Тут уж вместе с Фрадгеном впали в нешуточное буйство и магоны, не только те, которые поддерживали его. Голодные и злые, они долго осыпали пекаря и пастухов обвинениями и проклятиями, кто-то даже начал швырять в них комья земли, но Фрадген это пресек. Однако расходились по шатрам взбудораженными, возмущенными, и сила этого возмущения была такой, что над Кашунаком в ту ночь не было видно звезд, а наутро пекарь и двое пастухов превратились в иссушенные, сморщенные мощи.

– Божиня милосердная, – шептала на это Алера и хваталась за голову. – Почему никто нам не рассказал, что магоны такое могут? Что тут делается вообще? Выпустите меня отсюда, я хочу домой!

Тахар при этих словах посмотрел с возмущением почему-то на Элая.

– Что? – буркнул тот. – Я тоже теперь домой хочу!

За высушенными телами вскоре прибыл молчаливый маг из башни, и несколько магонов унесли их на носилках прочь. Никто из жителей Кашунака не пожелал взять себе на память ноготь или зуб покойного, это Фрадген в течение дня повторил много раз во всеуслышание, а к вечеру вернулись магоны, уносившие тела, и жизнь в деревне потекла как обычно, никто больше не вспоминал о пекаре и двух пастухах, а их места заняли совсем молодые пареньки.

***

Поход возглавлял первый охотник Кашунака – невысокий магон, весь изрезанный шрамами, гибкий и юркий, как подлеток, несмотря на далеко не юный уже возраст. Называли его Шагун – не понять, то ли имя, то ли кличка. С виду он казался незнакомым, вроде бы прежде друзья не встречали этого магона в деревне, а может быть, попросту не обращали внимания на него: он обладал удивительной способностью становиться незаметным, а неразговорчивостью мог потягаться разве что с женщинами.

Начало похода выглядело, как обычная вылазка в дальний лес за ягодами, только выдвинулась туда целая толпа, и у всех были при себе плотно набитые заплечные мешки: одеяла, посуда, палатки, скудные припасы – немного крупы и сушеной рыбы. У двоих особо свирепых с виду магонов висели на поясах топоры, а за спиной – огромные рогатины, у всех – большие ножи для свежевания добычи и еще маленькие, для повседневных надобностей. Вдобавок охотники приторочили к поклаже луки со снятой тетивой и дубинки. Как они умудрялись со всем этим двигаться, да еще так быстро – непонятно. Они скользили по лесу легко и бесшумно, как призраки, и казалось, под их ногами на вздох мелькают блестящие синие пятна, подобные которым друзья видели по пути в кристальные шахты.

Все трое ощущали себя чужими в непривычной обстановке, среди десятка малознакомых магонов, которым помогали эти потусторонние синие пятна, среди магонов, которые, как оказалось, могут изничтожать своих собратьев, попросту высушивая их. Хорошенькое дело! Может, сей вздох они то же самое сделают с нами!

Идти по лесам с тяжелой поклажей – это, конечно, совсем не то же самое, что бегать в эти леса с корзинками для ягод, и Алера быстро заскучала, а потом, не иначе как от скуки, стала уставать: лямки давили на плечи, ноги не хотели идти, любоваться лесом быстро надоело, да и лес-то знакомый, обыкновенный. Самое любопытное, что может в нем встретиться – растения, неизвестные в Ортае или в междумирьях, но они могут вызвать оживление разве что у Тахара, да и то – лишь в том случае, если их можно расчленить для приготовления настоя или мази.

На знакомой полянке сделали короткую остановку, набрали полные котелки ягод. Когда снова тронулись в путь, к друзьям присоединился Фрадген.

– Вы какие-то мрачные, – отметил он. – Что-то стряслось?

Тахар и Элай пожали плечами. Они вовсе не были мрачными, это недовольный вид Алеры бросал сумрачную тень на всех троих.

– Я думала, мы поедем, а не пойдем, – пропыхтела она. – Какой дурак ходит ногами, если есть лошади? И еще я теперь боюсь магонов. Почему ты не сказал, что они умеют вот так… убивать друг друга? Просто ничего не делая? Это же кошмарная жуть, ей же нельзя противостоять и… и мне теперь очень неуютно!

– Это не они убивают, – ровным голосом ответил Фрадген.

– Это сила вещей, мы поняли, – перебил Тахар, и Алера и Элаем бросили на него ошалелые взгляды, по которым стало ясно: один лишь Тахар это и понял. – И ты, конечно, ничего не будешь объяснять.

– Конечно, – невозмутимо согласился Фрадген, – уже потому, что тут нечего объяснять.

– И еще меня раздражают эти палатки, – призналась Алера. – Мало того, что магоны сами их таскают, так еще и нам дали.

Фрадген проследил за ее взглядом. Палатки, притороченные к заплечным мешкам охотников – одинаковые, самые обыкновенные, сшитые из плотной ткани и кожаных лоскутов. И точно такую же, действительно, нес Элай.

– А что с ними? Хорошие палатки, легкие и прочнючие, держат тепло, не впускают воду и ветер – это маги их так заговаривают.

– Ну да, – Алера пнула шишку. – Просто мы тысячу раз видели такие в Мирах. В междумирьях. Как их правильно называть-то?

– Ну да, – повторил Фрадген. – И что?

– Да ничего, – дернула плечом Алера. – Просто мне по привычке хочется при виде такой палатки прирезать пару магонов, а тут это не к месту, ты понимаешь.

Элай расхохотался во всю глотку – тоже, по мнению Алеры, совершенно не к месту, и охотники стали оборачиваться на них.

Фрадген поморщился и, казалось, с трудом сдержался, чтобы не отойти подальше.

– Я совсем забыл, что ортайцы просто убивают магонов за порталами. Я же… почти все время… в Гижуке… Ну, знаешь, постарайся уж как-нибудь дальше сдерживать свои порывы, – сердито перебил он сам себя, – а то недолго тебе удастся махать мечами здесь, где магоны не безумны и не беззащитны!

– А-ага, – протянул Элай, в отличие от друзей, ничуть не смущенный сердитой миной Фрадгена. – Там-то они, конечно, очень невинные. Мирные такие, умиротворенные! Пройдешь, бывало, через портал, а они безобидно так постреливают в тебя из кустов или магией бросаются, мне один раз такая дрянь в башку прилетела, все волосы сожгла, а у Алеры…

– И вы убивали их! – шепотом крикнул Фрадген. – Просто так, не задумываясь! Самое обычное дело: проснулся поутру, поел каши, прыгнул через портал, убил магона!

Алера и Тахар еще больше смутились, но Элая не так легко было сбить с толку.

– А что с ними нужно было делать? Пригласить на чашечку отвара? Сдохнуть пузом об их мечи? Мы никогда не искали их, не выслеживали, они сами нападали на нас! И, если ты не знаешь, в междумирьях с магонами нельзя договориться, они просто орут, бегут и хотят тебя убить – ну давай, расскажи, что можно сделать, если не убить их в ответ!

Элай умолк, заметив, что некоторые охотники начали прислушиваться к спору. Какое-то время все шагали молча, Фрадген несколько раз отставал, приметив под деревьями грибницы, потом нагонял их. Вид у него был задумчивый и угрюмый, и еще, казалось, он все хочет что-то добавить к сказанному ранее, но никак не решается или слов не находит.

– В Гижуке совершенно иное отношение к междумирьям и магонам в них, – наконец негромко заговорил Фрадген, – и я совсем забыл о том, как по-разному мы их воспринимаем. Наверное, если бы вы просто оказались тут, не встретив вначале меня, то набросились бы на поселение, воинственно вопя и…

– Да, конечно, мы бы так и сделали! – перебила Алера. – Мы же полные идиоты. Ты продолжай остроумничать, не останавливайся!

Фрадген снова надолго умолк.

– Я не то хотел сказать. Просто меня это сердит, вы понимаете, вот эта ортайская непосредственность, это легкое отношение к отнятию чужих жизней…

– О, здесь-то оно совсем иное! – снова влезла Алера. – Подумаешь, рассердились на односельчан и сделали из них сухие шкурки! Отправили подлетка на рыбалку, а он там утонул – ну и ладно, у нас запасные подлетки есть! Что вы, что вы, мы тут очень нежные и заботливые! Баб лупим, детей топим! Других поучаем, как им жить и беречь друг друга!

– Я не про них говорю! – гаркнул Фрадген, уже не заботясь, слышат ли его охотники. – Я говорю про Гижук!

Он сердито дернул лямки своего мешка, зыркнул исподлобья на охотников, и те отвернулись, ускорили шаг.

– В Гижуке не принято убивать магонов. Принято уклоняться от столкновений, прятаться, искать обходные тропы, ну… словом. Орки верят, что магоны произошли от них, понимаете?

Фрадген зачем-то глянул на солнце и с прищуром всмотрелся в лес, а потом быстро пояснил:

– У орков есть легенда про то, как появились порталы в Идорисе – якобы их прошибли иномирцы, проходя через Азугай. И что первый портал появился именно в Гижуке, и в него затянуло многих орков, и что при переходе они утратили память, а потом стали магонами, населившими Азугай. Потому орки не убивают магонов в междумирьях – считают их своими родичами, понимаете?

– Пф, – оценил Тахар. – Чушь какая-то. Порталы появились сто лет назад, до этого что, не было магонов в Азугае?

– Были, – раздраженно ответил Фрадген. – Но откуда это знать оркам в Гижуке?

– А Кролык тоже говорил про чужое, которое прошло через эти края сто лет назад и оставило в шахтах Кристаллы, – поделилась Алера.

Тахар снова фыркнул.

– Что?

– Да ничего, – он отер лоб и тоже посмотрел на солнце. – Скоро там привал? У магонов с орками и впрямь много общего: к примеру, отсутствие всякой выдумки. Что может быть проще, чем объяснить непонятное явление происками чужого и очень могучего?

– У вас, ортайцев, тоже выдумки немного, – не остался в долгу Фрадген. – Увидел недружелюбное – убей!

– У нас как раз с выдумкой все в порядке! – огрызнулся Элай. – Мы очень хорошо себе представляем, что будет, если недружелюбное выживет!

– Ведь нет у вас никакой необходимости ходить в Миры и убивать магонов! – не сдавался Фрадген. – Вы просто убегаете туда от старших, чтоб не доставали! Убегаете чувствовать вседозволенность! Да, Алера, ты кое в чем права: в Азугае некоторые вещи кажутся жестокими, неправильными, чрезмерными, но тут сурова сама жизнь. Вы же ходите в Миры не за какой-либо надобностью, а для развлечения, и так же, для развлечения, вы убиваете там живых существ и воспринимаете это как нечто само собой разумеющееся! Ты попрекаешь магонов утонувшими детьми, но у них есть нужда отправлять детей на промысел, потому что нужно кормить всю деревню! А у вас в Ортае нет жизненной нужды ходить в Миры!

– Есть! – тут же нашлась Алера. – Мы там можем заработать денег для себя и для поселка! Сгодится? Считай, что без Миров мы бы умерли с голоду, и весь поселок умер бы тоже...

– Кх-хм, – прочистил горло Тахар.

Умер бы, как же!

– А при чем тут Миры? – оторопел Фрадген. – Ортайские травники так много платят за растения?

– Растения? – тоже удивилась Алера. – Нет же! Карты, Кристаллы, кое-какое оружие, наконечники для стрел, если из кости, манускрипты временами…

– Вы забирали их на продажу?! – Фрадген схватился за голову.

– А ты развешивал все это добро по деревьям?

Фрадген аж стонал, вцепившись в свои волосы.

– Да что такого-то? – влез Тахар. – Все места сражений обирают подчистую, сколько нам Орим такого рассказывал: очнется, бывает, раненый на поле боя, а мечик его тю-тю, местные все железки подчистили, еще и кошели срезали. Можно подумать, в Гижуке как-то иначе! Или здесь иначе, где все такие несчастные и полуголодные…

– Убивать живых существ! – словно не слыша его, приговаривал Фрадген. – Наживаться на их вещах! Да как такое можно делать вообще?

– Могу показать, – охотно предложил Элай и сделал вид, будто хочет отцепить лук от заплечного мешка. – Среди охотников есть ненужные магоны?

Алера и Тахар расхохотались.

– Ортайцы, – буркнул Фрадген. – Я слыхал, что с малых лет вас приучают к оружию, учат пускать его в ход, и вы делаете это в Мирах. Натаскиваете детей на убийство еще прежде, чем эти дети научатся читать…

– Ничего подобного! – обиделась Алера. – Мечному бою и грамоте начинают учить в одном возрасте!

– Восхитительно, – выплюнул Фрадген. – А я, балбес, в это не верил! Я думал, орки рассказывают байки про вас, но это…

– Да шел бы ты под хвост ко бдыщевой матери! – рассердилась Алера. – Наших детей начали учить мечному бою после того, как твои любимые орки напали на Ортай! Прокатились по нашей земле, как чума!

– Да с тех пор сколько лет прошло… – начал было Фрадген.

Алера остановилась, сбросила мешок наземь.

– Сколько лет прошло? Шестьдесят! Мой дед это помнит! Ему четыре года было, когда твои прекрасные орки выжгли его деревню! Растерзали там все, что шевелилось! Все кровью залили!

Шедшие впереди охотники останавливались, оборачивались, начинали шептаться и переглядываться недоумевающе.

– Алера… – предостерегающе поднял ладони Фрадген.

– Заткнись, твою мать! – она топнула ногой. – Там два года трава не росла! Ты мне будешь говорить про невинных магонов? Бедняжки, кидаются на людей, не ведая, что творят? Да наплевать, ведают они или нет! Мы не будем проверять, что они хотят с нами сделать! Мы убьем их первыми, и они просто сдохнут! Сдохнут и все!

Тахар положил руку ей на плечо, и она замолчала.

– Она хочет сказать, – невозмутимо произнёс Элай, – что да, мы не очень настроены умирать из-за каких-то там неудобств и сомнений. И у нас не возникает двух мнений насчет того, кто должен остаться жить: мы или тот, кто грозит убить нас. Даже если грозят нам такие несчастненькие, стукнутые об камень магоны.

– Может, вы не поняли, но на нас очень внимательно смотрит десяток охотников, – тихо проговорил Фрадген. Лицо его застыло. – Если они поймут, о чем именно мы говорим, живьем отсюда уйдут только магоны, стукнутые они там или нет. Так что будет очень хорошо, если сей вздох мы все медленно улыбнемся друг другу, возьмём свои мешки и с очень дружелюбным выражением лица пойдем дальше… в лес. Очень далеко в лес и очень молча. Меня, откровенно говоря, уже тошнит от вас. А от нее – особенно.

И Фрадген улыбнулся так искренне, словно в красках представил, как сбрасывает Алеру в пропасть.

– Я бы с удовольствием выбила тебе несколько зубов, – нежно улыбнулась Алера и подняла свой мешок.

– Я бы не стал ей мешать, – Тахар, выражая лицом глубочайшее почтение, прижал одну руку к груди. Второй он поддерживал мешок, пока Алера пыталась попасть в лямки.

– А со мной все еще проще, – Элай, ухмыляясь, распахнул руки, и Фрадген, скрипя зубами, вынужден был обняться с ним, – я с самого начала вас всех ненавидел и мечтал перерезать, – процедил эльф ему в ухо и похлопал по спине так, что Фрадген закашлялся.

Потом все громко рассмеялись, буравя друг друга злыми холодными взглядами, и, сверкая улыбками, пошли к охотникам.

***

Фрадген покинул группу задолго до заката в маленьком и бесконечно унылом на вид болотном поселении. Корявые дощатые домишки казались еще несчастнее благодаря неожиданно красивой, яркой местности, которая их окружала. Приземистые желто-зеленые ольхи и густые кустарники, увешанные тяжелыми гроздьями тугобоких ягод, похожих на бруснику, чернику и клюкву, а чуть ниже и на земле ­– густые россыпи незнакомых ярко-оранжевых и полосатых черно-синих ягод. Корзины с ними тоже стояли там и сям в поселении, а кое-где на лавках расположились кадушки, и ягоды плавали там в воде или в сиропе.

Местные магоны вели себя так, словно их подняли с кровати вздох назад: смотрели на пришлых чумными, ничего не выражающими глазами, шевелились едва-едва, постоянно зевали, почесывались и терли глаза. Возле домов тут и там дремали кошки, и Алера при виде них принялась дергать друзей за руки, делать глазами и бровями какие-то знаки, которых ни Элай, ни Тахар не могли понять. Во влажном воздухе каждый звук получался гулким и раскатистым, оттого хотелось производить как можно меньше звуков.

Вслед за Шагуном замедлились все остальные, и через поселение прошли медленно, едва ли не вразвалку, не давая себе труда скрывать презрительные усмешки. С Фрадгеном попрощались коротко, без всяческой неприязни, конечно же, но скупо. И сразу же, как только последний домик поселения пропал за поворотом тропы, Шагун снова ускорил шаг.

Теперь земля больше не синела пятнами, зато ощущение чужих взглядов отовсюду стало до того невыносимым, что от него чесались уши. Магоны подобрались, посуровели, и уже по одному этому стало ясно: они вступили в чужие владения, здесь сила вещей если и помогает, то кому-то другому.

– К темноте до Ийяка нужно успеть, – пояснял Элаю, а заодно и его друзьям тот охотник, что давеча вызвал его в ночи на «посвящение». – То уже владения болотных горынычей.

Дальше охотник шел с ними – ему захотелось рассказать чужакам всякие истории про болотных и лесных горынычей и сравнить, чем их житье отличается от жизни кашунакских поселений. Голос магона, самый обычный, здесь казался потусторонним, оттого всё сказанное обретало таинственный окрас.

И неожиданно друзья обнаружили, что идти через ярко-ягодные предвечерние болота в компании охотника-магона может быть куда приятней, чем топать по тем же болотам рядом с человеком, таким же, как они сами, но при этом отчаянно, бесповоротно иным.

Охотника звали Мазога, ему этим летом исполнилось семнадцать, и возраст позволял ему взять себе жену в ближайшее время – если, конечно, эта охота окажется для него такой же удачной, как предыдущие две. Но об этом Мазога не хотел говорить подробно: не годится охотнику рассуждать о шкуре не загнанного невоха.

Зато он много и с удовольствием рассказывал, как живут болотные горынычи Ийяка: в домах, которые возведены прямо на деревьях, высоко-высоко среди ветвей, это легко сделать, потому как деревья в той части болот много старше и сильнее, чем мелкие здешние. Между домами устроены улицы из веревок и досок, по которым жители, даже очень старые и совсем маленькие, перебираются до ужаса ловко. А в южной части болот, куда они и направляются, имеется целая цепь озер, и до ближайших селений можно добираться не только посуху, что очень долго, а и на лодках. В Ийяке они заночуют, а с утра пораньше выдвинутся к следующему поселению, приозерному, и оттуда на лодках переправятся к владениям лесных горынычей, займет это всего день. Некоторые лодочники, рассказывал Мазога, отваживаются сокращать путь так, чтобы доплывать до лесных деревень за полдня, но в таком случае приходится частенько проплывать прямо под домами, а магонки на это сердятся и могут даже выплеснуть в лодку помойное ведро.

– Впереди, значит, болотные горынычи, – загибал пальцы Тахар, – охотиться мы идем в земли лесных горынычей. Внизу живут степняки и долинники. Так? А в Кашунаке кто?

– А мы все – горняки, даже если охотники, – рассмеялся Мазога, – потому как у нас в горах водятся всякие нужные вещи.

– Выходит, вы горынычам почти родня! – блеснул проницательностью Тахар.

– Мы всем родня, – пояснил Мазога, и по его лицу было видно, что он не понимает, шутит маг или нет. Но на всякий случай он уточнил: – Везде одни и те же магоны, все мы родичи друг другу.

То ли ортайцы, непривычные к длинным пешим переходам, сильно замедляли охотников, то ли те изначально рассчитали время неправильно, но к Ийяку вышли уже в полной темноте, уставшими, с гудящими ногами и лицами, основательно покусанными противной роистой мошкарой.

Последние несколько переходов по едва заметным в темноте и тихо плюхающим тропкам прошагали на одном лишь предвкушении отдыха и горячего ужина, которые ожидают в конце пути, и тем неприятней оказалось обнаружить, что болотные горынычи приготовили путникам отнюдь не радушный прием.

У болотной деревни не было ограды, и они, приближаясь, издалека видели те самые дома на деревьях и подвесные улицы – те и другие освещались редко развешанными плошками, в которых трепыхались огоньки. Мазога, как и все, ощутивший прилив сил от самого лишь вида деревни, принялся было рассказывать, как местные жилища охраняют багники, но не успели ортайцы даже удивиться тому, что багники кого-то там охраняют, как на гостей из-за деревьев высыпало множество магонов. Алера тут же подметила: многие местные магоны носили на шеях Кристаллы, только отчего-то не просто подвешивали их на веревочках, а окружали другими предметами: камешками, бусинами, сушеными птичьими лапками. И очень неприятно оказалось увидеть, что эти обвешанные Кристаллами магоны вооружены: молодые – копьями и рогатинами, пожилые – палками, и даже несколько женщин стояли за их спинами, воинственно сжимая черенки мётел.

Пришлые остановились перед этим ежом, образовав полукружье.

– Вы чего? – удивился кто-то из охотников. – Это ж мы, горняки!

Шагун ничего не говорил, смотрел в упор на одного из горынычей – худого, длиннорукого и сутулого магона, видимо, главного, а тот, выдвинув тяжелую челюсть, старательно не глядел на него в ответ, следил за руками пришедших и долго, вздохов десять, молчал, не решаясь сказать явно подготовленные прежде слова, но потом все-таки выдавил:

– Вам не будет здесь ни ночлега, ни помощи.

Шагун вышел вперед, сложил руки на груди. Направленных на него рогатин и копий он словно не замечал.

– С каких пор горняки не находят помощи в Ийяке? – ровным голосом спросил он, и эта фраза, подобная ритуальной, была самой длинной, которую друзья слышали от него за весь день.

– С тех пор, как вы там с ума посходили, – повысив голос, проговорил горыныч, и неприязненный взгляд его остановился на ортайцах. – Думали, мы не узнаем, да? А вот Зогда взял и поспел вперед вас, Шагун! И мы между собой так решили: вы там у себя вправе ломать уклад собственного дома как желаете, никто из нас не может вам мешать. Но мы не хотим пускать эту заразу в собственные дома и мы не пустим. Уходите.

Несколько копий опустились пониже, нацелившись в грудь Шагуну. Охотники загомонили. Тахар, плюнув на свое нежелание использовать при магонах магию, выбросил из ладони ворох мелких зеленых светляков, и они заплясали над его головой, бросая на лицо зловещую тень. Алера едва ли не с облегчением потянула из ножен клинки: ну, сей вздох начнется драка, и я вам, придуркам, покажу, что бывает с тупыми магонами, которые машут на меня рогатинами! И никакие силы вещей не помогут! Но Мазога хлопнул Алеру ладонью по плечу, довольно сильно, и помотал головой, не отрывая взгляда от горынычей.

– Вы в своем праве, – после долгого молчания признал Шагун и отступил на шаг.

Видно было, что ему хочется добавить еще что-то, к примеру «И не надейтесь после этого на нашу помощь, слизни болотные», но он не стал тратить слова попусту. Все это и так понимали.

Глава 10

Путешествие через земли болотных горынычей, которое рассчитывали совершить за день на лодочках, превратилось в четырехдневный поход, который основательно измотал не только ортайцев, но и куда более стойких магонов.

– Они просто готовят нас, как приманку, – стонала Алера.

В тот день она шла медленно, кривясь от каждого шага и обеими руками обхватывая живот.

– Что с тобой? – с подозрением спросил Элай.

Тахар двинул его локтем под ребра и сделал страшные глаза. Эльф смутился и уставился в землю.

– Готовят, – ворчала Алера, глядя себе под ноги, – как приманку для невохов. Как мясо выдерживают в луке с травами, так они нас – в поту и слезах.

Тахар оглянулся на мрачных магонов – использовать при них заклинания он сей вздох не очень-то хотел, еще решат от злости, будто люди что-то против них замышляют. Убедившись, что никто не смотрит, Тахар обновил заклятье неутомимости на друзьях и на себе. Не то чтобы оно действительно даровало неутомимость, но благодаря ему ортайцы хотя бы могли держать заданную магонами скорость. Видно было, что охотники могут идти еще быстрее, особенно теперь, подгоняемые злостью, и нарочно замедляют ход, потому как иначе за ними будет просто не поспеть.

Поначалу друзья боялись, что охотники, раздосадованные их медленностью и агрессией своих сородичей, предпочтут избавиться от чужаков, в лучшем случае указав им обратную дорогу, а в худшем – утопив в ближайшей трясине. Но увидев, как легко болотные горынычи повернулись к ним спиной, магоны, даже те, которые прежде слушали больше Зогду, чем Фрадгена, обозлились именно на Зогду и на сородичей, а не на чужаков.

– Вот они какие, значит, – возмущались охотники. – Быстро всё решили, никого больше слушать не стали!

– Во-во! – почти кричал Мазога. – Даже не зная, о чем свара, даже не видя ничего сами! Раз – и порешили! Хорошо так?

– А Зогда, Зогда! – громче всех негодовали его бывшие сторонники. – Как будто не понимал, что всем делает зло, всем деревням Кашунака! Разве хоть кому-то станет хорошо оттого, что мы дольше будем ходить по болотам, что меньше принесем добычи без подспорья болотных селений, а?

– А если потом они и вовсе без нас будут ходить? – тревожились другие. – Сговорятся с лесными, да и всё!

– А если уже сговорились? А если лесные нас тоже не примут?

Однако никто не стал малодушничать, никто не предложил повернуть назад: все равно нужно выяснить, что ждет впереди, а часть пути уже прошли так или иначе. И без добычи возвращаться не годится, даже если придется загонять невохов без такой привычной и полезной поддержки лесных охотников.

Кто хотел вернуться – так это Алера и Тахар. Исключительно для того, чтоб оторвать башку Зогде и его подпевалам, потому как нехорошо быть такими мерзкими, подлыми бдыщевыми хвостами. Но о возвращении они ничего не говорили: Элай бы назад не повернул, а они бы не повернули без него, это просто невозможно, и всё тут. Без них он наверняка пропадет в азугайских лесах навсегда или же замерзнет ночью насмерть. И пусть магоны со сколь угодно возмущенным выражением смотрят на то, как друзья втроем забираются на ночь в палатку – магоны себе уже придумали всё, что могли.

Впрочем, мысли охотников всё равно по большей части были заняты Зогдой.

– И мы еще еду ему таскали, предателю! – сокрушались хором коренастые магоны в одинаковых штанах. Вроде бы близнецы, а может, и нет: магонов не всегда легко различать между собой. – Теперь-то он у нас пожрет! Смолы горячей пожрет, урод крикливый!

– Работать не работает, а жрать горазд! – бушевал Мазога. – Какой толк от него? Только глотку дерет и гадости делает!

Улучив время, Элай спросил у него:

– Эти болотные какашки не ушли охотиться на невохов с лесняками вместо нас?

– Не должны, – Мазога стиснул ремни заплечного мешка, – в их жилах – болотная грязь, а не кровь воинов, они бы побоялись идти на не-вёхов с одними только лесняками… наверное.

Поначалу на привалах магоны выжидающе смотрели на Алеру, ожидая, что та примется готовить еду на всех разом, но она этих взглядов не поняла. Ортайские мужчины никогда бы не позволили путешествующей с ними женщине взяться за готовку, даже будь на то ее желание: для ортайцев это означало бы признать, что сами они не в силах о себе позаботиться и нуждаются в няньке, как малыши. Потому Тахар и Элай, как и Алера, не поняли, чего ожидают магоны, и тем пришлось варить кашу самостоятельно, что вызвало множество осуждающих взглядов исподлобья.

– Неплохое приключение ты затеял ради каких-то жилочек, – ворчала на Элая Алера, поедая сваренную магонами кашу. – Столько дней за ними гнаться. А потом, небось, этого зверя до последнего волоконца растащат сами магоны, никаких жил тебе не достанется, вон сколько народа прется на него, как на ярмарку, а не на охоту.

Элай сердито глянул на нее и ничего не ответил, вгрызся в задубелую спинку сушеной рыбы. Вместо него принялся объяснить Тахар:

– По уговору, как раз горняки забирают шкуры, жилы, зубы и камешки из живота невохов, маги их зачем-то покупают, хм, надо будет присмотреться. А леснякам остается мясо, они его засушивают и весной выкармливают им детенышей своих охотничьих зверей. Кости забирали болотники, они их используют вместо металла и делают, кстати, любимые Элаем и Суджамом наконечники. А теперь, наверное, кости тоже достанутся леснякам. И зверей там, конечно, будет больше одного, на них же не когда попало ходят, а во время перекочёвки, чтобы было, чего делить потом.

– И откуда ты вечно всё знаешь? – вздохнула Алера.

– Я просто спрашиваю, – страшным шепотом открыл тайну Тахар и назидательно помахал ложкой, – а потом слушаю, что отвечают.

Придумать остроумный ответ Алера не успела: к ним подсел Мазога и, как он сказал, по собственному почину пожелал узнать, «будет ли от них двоих на охоте какая-то польза». Дескать, поначалу-то их взяли с собой без всякого расчета, в довесок к Элаю, потому что он об этом просил, но теперь, без помощи болотников, всё становится иным.

Алера на этот вопрос похлопала по лежащим рядом ножнам с клинками и задрала нос, всем своим видом показывая, что более подробных ответов дурные вопросы не требуют. На самом деле, она понятия не имела, будет от нее польза на охоте или нет. Как-то с трудом она могла представить, зачем подбираться к зверю на длину небольшого клинка, если у охотников есть луки и рогатины. И вообще, она никогда не видела охотников в деле, если, конечно, не считать Элая, который временами пристреливал им зайцев на обед. Сама же она стреляла из рук вон плохо («как девчонка», говорил Элай), так что, даже окажись у кого запасной лук – от этого будет больше вреда, чем пользы.

Тахар негромко описывал Мазоге заклинания, которые имелись у него в запасе, и охотник выглядел завороженно-растерянным. Бросать в «не-вёха» Сеть и портить шкуру – только не это! Швыряться в него магическими клинками – снова же только не это и потому же.

– Ты думаешь, от дубин, рогатин и стрел шкуре меньше вреда? – недоуменно морщил брови Тахар, но Мазога только руками махал.

Поднимать животных на огромную высоту и ронять наземь? Замечательно придумано, только от этого наверняка у них всё внутри полопается и поломается, мясо окажется залито желчью и нашпиговано обломками костей, лесные горынычи за это спасибо не скажут, а скажут что-нибудь совсем другое и больше не охоту не позовут.

…Они так и не нашли ни приюта, ни поддержки у болотных горынычей за все четыре дня пути. Во всех поселениях охотникам в лучшем случае соглашались продать немного еды – перетертых с медом ягод и жутких на вкус лепешек из каких-то местных злаков вперемешку с травой. В худшем же случае не позволяли даже подойти, грозили копьями и рогатинами, называли безумцами, предателями и велели убираться поздорову, а охотники всё мрачнели лицами и всё тверже обещали оторвать дурную башку Зогды в тот же вздох, как вернутся в Кашунак.

Но никто, пожалуй, не строил на Зогду таких кровожадных планов, как Алера. Поход давался ей тяжело, и уж одного этого было бы достаточно, чтобы возненавидеть яростно и навсегда магона, по чьей вине они лишились поддержки болотников с их лодочками. И еще она волновалась из-за болтливой девочки Узгаши. Алера была уверена, что только она может спасти этого невыносимо визгливого ребенка от жуткой участи, и еще очень тревожилась, что за время ее отсутствия кто-то из мужчин узнает про магические способности Узгаши. Трудно сказать, что именно тогда обрушится на девочку, но ясно – ничего светлого ей ждать не стоит в любом случае, а может ли она держать магическую энергию в узде – Алера не знала.

Она помнила: когда у Тахара стали проявляться способности (тоже рано – примерно в возрасте Узгаши, лет в восемь-девять), другу поначалу не удавалось их контролировать. Вокруг него то и дело поднимались в воздух всякие предметы, над головой плясали зеленые светляки, в кадушках неподалеку покрывалась ледышками вода, и происходили всякие другие вещи, которых потом нарочно он повторить не мог, даже если очень старался. Но у Тахара были родители-маги, которые учили его определять внутри себя потоки магической энергии, копить ее и направлять сознательно… И все равно прошел не один месяц, прежде чем маленький маг всё это освоил и снова сделался безопасным для себя и окружающих.

А Узгашу некому было учить сосредоточенности, никто не мог рассказать ей, как определить свою стихию и «подружиться с ней внутри себя», как говорили маленькому Тахару родители, как оформлять её в заклинания при помощи пассов и нужных слов, пока выпущенная энергия не рассеялась в воздухе или не собралась сама во что попало.

Возможно, магоны используют магию иначе – как эллорские эльфы или как-нибудь еще, во всяком случае, Узгаша выглядела весьма уверенно, и не было видно, чтобы магический дар ее беспокоил, но зато он беспокоил Алеру. Каждый день она выдумывала бесконечное количество бед, которые может навлечь на свою беспечную голову маленькая магичка-магонка, и ощущала себя ответственной за всё, что может произойти из-за этого с Узгашей. В конце концов, Узгаша поделилась именно с ней, и именно она ей обещала что-нибудь придумать.

Эта тревога вперемешку с недосягаемостью гадостного Зогды и невозможностью утолить свою жажду мести прямо сей вздох еще больше распалила ярость нетерпеливой Алеры, и она, шагая переход за переходом по болотным тропинкам, сквозь зубы желала Зогде таких мучений, что даже у Элая становились дыбом волосы на затылке.

***

Последний день пути прошел в препирательствах Элая и Тахара. Маг обнаружил среди своих Карт составные части заклинания, которое, как он считал, должно замедлить противника, и было бы неплохо применить такое заклинение к невохам, но Тахар никак не мог ни на ком его опробовать. Никаких зверей по пути не попадалось, чаровать на магонов невозможно никак, даже очень дружелюбно настроенный Мазога такого поворота не поймет. Идея проверить чары на Алере, учитывая нынешнее ее состояние, представлялась еще более дурацкой, на себя их применить было невозможно, а Элай обещал, что если Тахар попытается опробовать неизвестное заклинание на нём, то обнаружит у себя в глазу сразу весь Элаев колчан.

Так непроверенное заклинание и жгло Тахару пальцы. Пробираясь среди грабов, катульп и неизвестных ортайцам деревьев, высоченных, с очень пушистыми шарообразными кронами, маг жадно высматривал вокруг ну хоть какую-нибудь зверушку, однако от большого отряда разбегались, похоже, даже жучки.

Когда наконец добрались до владений лесных горынычей и встретились с их охотниками на условленной поляне, дело пошло куда веселее.

Жители болотных селений, разумеется, поспели сюда намного раньше и попытались склонить лесняков на свою сторону в разгорающемся противостоянии, но лесняки, ценившие смелость и силу, всегда относились к болотникам с известной долей презрения: по их мнению, забираться в дома на деревьях, как куры на насесты – не очень бесстрашное поведение. Известие, что горняки идут на охоту с эльфом, магом и говорящей бабой, пробудило в лесных горынычах любопытство, а вовсе не ужас, и они даже не очень расстроились из-за того, что пришлось дожидаться их на три дня дольше, чем рассчитывали. Невохи, по счастью, в этом году тоже собирались долго, малые части стай подтягивались и подтягивались – неурожай ягод в долинах разогнал по дальним лесам травоядных зверей, а вслед за ними вынудил и семейства всеядных невохов сильно рассредоточиться в поисках пищи.

Среди лесняков оказались двое магоновых магов, как пояснил Мазога, из местной башни. Прослышав, что в этой охоте не будут участвовать болотники, а значит, предстоит пересмотреть обычную систему дележки добычи, они немедленно уговорились с лесняками на кости и часть камней из животов «не-вёхов», и эта весть вызвала бурные споры вновь прибывших с местными.

– Это мы всегда забирали камни! – негодовали горняки-близнецы.

– Но без болотников наши совместные силы ослабли, и нам требуется помощь! – говорил, явно повторяя чужие слова, главный лесняк.

Это был похожий на Шагуна магон, немолодой, но юркий и ловкий. Имя его друзья никак не могли не то что запомнить, а даже расслышать: нечто вроде Лорбрумулгрыш.

– И вы притащили магов! – выкрикнул один из горняков. – Ну так и у нас маг найдется!

– Гм, – Тахар отвел взгляд.

Сами маги-магоны пока не принимали участия в пререкательствах, стояли в сторонке, серьезные и подтянутые, одетые, в отличие от остальных, не только в штаны и башмаки, но и в свободные рубашки из тонкой темной ткани. У обоих из-под рукавов рубашек виднелись браслеты, на шее болтались какие-то амулеты или обереги на шнурках – не разглядеть под рубашками. Непонятного назначения веревки повязаны на поясах и в волосах. В Мирах магоны ничего подобного не носили.

Один из магов, постарше, делал вид, словно его больше всего на свете в этот вздох интересует черная свеча с наплывами воска, которую он только что добыл в недрах своей котомки, и рассматривал он эти наплывы с величайшим вниманием. Маг помоложе с откровенным любопытством пялился на Тахара. Еще с большим интересом смотрели на него мальчишки-подлетки, которых лесняки привели, чтобы было кому следить за лагерем, когда все отправятся на охоту.

Тахар пока не делал ничего: зеленые светляки на магов едва ли произведут такое же убеждающее действие, как на обычных магонов, греметь склянками в сумке тут, кажется, ни к чему, а ничего иного сходу не придумывалось.

– А ваш маг хорошо охотится на не-вёхов? – серьезно спросил Лорбру-как-его-там, и горняки призадумались.

– Я никогда прежде не видел не… вёхов, – ответил Тахар, которому к этому вздоху уже поднадоело, что охотники обсуждают магов так, словно их тут нет. – Но у меня есть несколько отличных боевых заклинаний и…

– И? – старший маг перестал таращиться на черную свечку и с вежливым интересом теперь разглядывал Тахара.

– И одно замедляющее, – бодро добавил тот. – И еще я приготовил бдыщевую прорву зелий и мазей: кровеостанавливающие, очищающие, от яда, от лихорадки… Все усилены наговорами, разумеется.

Рты обоих магоновых магов открылись в беззвучном «О-о-о!»

– Наговоренные зелья и мази – очень мощная магия, – старший маг смотрел теперь на Тахара с огромным уважением, и, кажется, в его словах не было издевки. Друзья оторопели и с трудом удержались, чтобы не переглянуться. – Мы почтем честью биться вместе с таким мастером… если, разумеется, придем к согласию.

– А у вас есть опыт охоты на не-вёхов? – старательно выговорил Тахар непривычное слово. Еще более старательно он сохранял невозмутимое выражение лица. – Как я понял, обычно маги не участвуют в охоте.

– Не участвуют, – легко согласился младший. – Но мы хорошо знаем, как устроены эти создания, и какие воздействия помогут охотникам справиться с ними. Хотя бы с некоторыми из них.

Тахар кивнул и сделал шаг назад, давая понять, что возразить ему на это нечего. Горняки не выглядели очень довольными и долго шептались между собой, а Шагун слушал их молча, сложив руки на груди и склоняя голову то к одному, то к другому охотнику. Наконец выступил вперед и решительно заявил:

– Мы почтем честью биться вместе с магами и не возражаем поделиться добычей.

Многие горняки, включая близнецов и Мазогу, при его словах досадливо сморщили лбы, но на этом все пререкательства закончились, и две группы магонов объединились в одну большую, стали делиться припасами, вместе готовить еду и обсуждать предстоящую охоту.

***

– Кажется, ты подружился с этими магами, – пробормотала Алера, укутываясь в одеяло.

Ей показалось, что прежде, чем ответил Тахар, на вопрос отозвалось какое-то дерево снаружи: его внезапный и громкий треск был очень похож на «Хохо!». Алера поежилась. Стены палатки – паршивая преграда для громких звуков, а этот лес – о, это оказался ужасно громкий лес, он все время трещал, свистел, шуршал и даже издавал кашляющие звуки. Как себя вести в этом лесу и чего от него ожидать – друзья представления не имели: он определенно не бесхозный, но и понятных им леших тут явно никогда не было, а если и были, то давно сбежали в ужасе.

А еще оказалось, что этот лес испещрен оврагами и непонятно зачем торчащими среди него кусками гор. Гряда начиналась южнее, а в лесу словно проросли ее семена – участки, заполненные каменными холмами, зубцами и впадинами, которые выглядели в лесу чужеродно, как зубы на затылке.

Некоторое время друзья прислушивались, не раздастся ли снаружи еще что-нибудь, похожее на голос, потом Тахар потушил светляки над головой и лег рядом с Алерой, потянул на себя одеяло, и тут же с другой стороны его с сопением потащил в другую сторону Элай.

– Да, я подружился с магами, Аль. Подарил им добрую четверть своих настоев и припарок с подробнейшими указаниями, как чего использовать. Я думаю, они по сей вздох не перестали лить счастливые слезы над склянками.

Алера помолчала.

– Ты звучишь скучно. Мне казалось, они тебе нравятся.

– Нравятся. Но я, видишь ли, сдруживаюсь с ними не просто по велению души, я хочу вызнать у них… ну, всё то, что и прежде хотел вызнать у магоновых магов. Очень удачно, что они тут, можно не ждать, пока откроется башня. И у них есть Карты, я видел.

– Без всякого зазрения совести, – сонно пробормотал Элай. – Ты становишься похожим на меня, заметил?

– Да, – буркнул Тахар, повернулся спиной к Алере и, некоторым образом, к Элаю, но подруга тут же ткнула его в выступающий позвонок.

– Ай! Что?

– Я не просто так спросила, вот что. Я тоже у них хочу вызнать всякое по велению души.

Тахар снова лег на спину.

–Ты заметил браслет у старшего?

– Заметил. И чего? – но по молчанию Алеры Тахар понял: на самом деле она спросила о другом, и быстро уточнил: – Заметил, но не рассмотрел. Что там?

Алера протяжно вздохнула и, Тахар был уверен, покачала головой, глядя в потолок палатки, хотя никто не мог этого видеть в темноте.

– У него там пластина, в которую вплавлено два десятигранника.

Тахар присвистнул, и даже Элай приподнялся на локте. До сих пор Дефара была единственной, от кого они слышали про одновременное использование двух десятигранников в одном предмете, а Дефара, как известно – азугайский призорец.

– Я хочу узнать про все такие штуки, – пояснила Алера без всякой надобности, друзья и так это поняли. – Почему этого магона не разрывает на десять маленьких магонов? Он носит одновременно Кристаллы водной магии и силы, хотя от одного лишь десятигранника силы в браслете у него должен был случиться разрыв всех мышц разом.

Элай скептически хмыкнул.

– Ну, может, не разрыв, может, не всех и не сразу. Но если такой мощнючий камень прямо брать и носить, то быстро станет очень неуютно, потому как он даст телу силу, которой тело не сможет вместить. А Дефара говорила, вместе десятигранники друг друга усиливают и…

– Создают новое воздействие, – закончил Тахар.

– Я хочу узнать, что магоны с ними делают, – продолжала Алера, не слыша друга. – Как работают эти совместные воздействия. Куда смотреть, чтобы понимать, какими они могут быть и как с ними обращаться. Почему такие трудные и большие камни у них вдруг становятся безопасными. И как можно вделать Кристаллы в металлическую пластину? Что это за поразительное колдунство?

Потом все долго молчали, размышляя и своем и слушая, как засыпает лес. Пропало ощущение, что кто-то рассматривает их сквозь полог палатки. Затихли понемногу шорохи, свист и ворчание, сменились поскрипыванием и храпом, негромким, но отчетливо различимым и с выраженными древесными нотами.

– Ну, думаю, у тебя будет возможность с ними задружиться и что-нибудь выяснить, – наконец сонно проговорил Тахар. – Они потом пойдут в Кашунак с нами: сразу после охоты начнется подготовка того самого исхода, про который тебе кузнец всё торочил. Я уже догадался: это такое специальное время, когда здешние магоны собираются в кучи, сходят с ума и убегают в Миры, то есть в междумирья, и для этого через перевал в Кашунак приходят толпы желающих из долин. Потому маги из ближайших башен стараются подтянуться туда, в Кашунак. А у Фрадгена и Зогды становится еще больше причин объединиться, которые они не используют. Не понимаю отчего. Неужели им охота отпускать своих горняков бегать по Мирам? Ну ладно Зогда и остальные магоны, они, быть может, просто не знают, что там происходит, но Фрадген-то знает. Отчего он всё это не останавливает? Не понимаю.

– До чего интересно всем им живется, – сумрачно пробурчал Элай и рывком перетянул на себя одеяло.

Глава 11

Судя по услышанному во время подготовки, главная задача лесняков заключались в том, чтобы задолго до начала охоты определить пути, по которым ходят невохи, не спугнув зверей. Потом требовалось отыскать поблизости овраг или скальный карман, куда стаю невохов погонят стуками и криками. Мазога сказал, обычно в облавах участвуют еще звери лесных горынычей, и по его описанию выходило, что эти звери – нечто среднее между гигантской собакой и гигантским котом, но среди лета у зверей случился мор, и выжило лишь некоторое количество молодняка. Друзья этому втихую порадовались: не хватало только котособак среди всего безумия, окружающего их в охотничьем походе.

Так вот, «не-вёхов» загоняли к оврагу или скальному карману, а потом принимались сосредоточенно расстреливать из луков, забрасывать копьями и камнями. Рогатины и дубинки требовались, чтобы обороняться от особо буйных зверей, которые кидались на загонщиков и пытались прорвать их заслон. Тахар почти сорвал горло, уверяя, что его магические клинки никак не способны нанести шкурам больше повреждений, чем копья, но охотники лишь отмахивались, уверенные, что магические атаки в самом лучшем случае сожгут животному шкуру, а в худшем вообще понаделают неизвестно чего. И поясняли, что сами они, дескать, бросаются копьями очень аккуратно, попадают исключительно в не очень важные места шкуры, а важных никогда не портят.

По мнению Алеры, это была не охота, а гнусная прогулка, не требующая никаких талантов и никакой доблести, и совсем не пристало охотникам гордиться результатом подобных вылазок.

Но Мазога был очень серьезен, живописуя мощь, коварство и боевую ярость «не-вёхов»: именно они оставили шрамы на теле Шагуна и большинства других охотников. И даже один такой зверь, вздумавший прорвать заслон, способен убить двоих-троих магонов. Много раз Мазога повторял, бледнея и сжимая кулаки, что загнанную стаю нужно уничтожить как можно скорее, поскольку известны случаи, когда «не-вёхам» удавалось прийти в себя, объединиться и, бросившись на загонщиков кучно, перебить всех, кто пришел охотиться на них самих.

Очень помрачневший Тахар качал головой и говорил, что в таком случае он лучше понимает зверей, чем магонов.

Мазога, думая, что маг шутит, советовал ему вызвать не-вёха на честный поединок и сражаться храбро.

Элай не принимал участия в пререкательствах, сохранял всегдашнюю невозмутимость, и друзья поняли: он знал всё это с самого начала.

Алера теперь совсем не могла придумать, что именно она здесь делает. Орим не для того сломал голову, выдумывая для нее планы тренировок с двумя клинками, чтобы она стояла в оцеплении с магонами, загнавшими в ловушку одуревших от страха зверей, и резала тех, которые осмелеют настолько, чтобы кинуться на загонщиков.

– Это мерзко, – отрезала она в конце концов. – Это не охота.

Мазога смотрел на нее в недоумении. Почему же не охота? Есть звери, есть их ценный мех и внутренности, есть способ убить много зверей, не теряя много охотников. Что не так? Чего хочет эта безумная говорящая баба?

– И вы еще жалуетесь, что болотники не пришли, что эти собакокошки передохли, – говорила меж тем она. – Зачем вам болотники? Зачем охотничьи животные? Это не выглядит трудным. Не сложнее, чем свинью зарезать.

– Что такое свинья? – оживился Мазога.

Алера не ответила. Сердито посмотрела сначала на Элая (он лишь пожал плечами), потом на Тахара (маг отвел взгляд) и отрезала:

– Я не буду в этом участвовать.

– Да как скажешь, Божиня с тобой, – эльф махнул рукой и отошел, бурча: – Не хочешь – ну и не надо, было бы, с чего шум городить, лишь бы…

– Божиню не впутывай! – разозлился вдруг Мазога, и все, удивленные, обернулись к нему.

До сих пор никто в Азугае не упоминал Божини, и было бы странно этого ожидать: Предания известны лишь в Идорисе, даже в Фариче, Диврате и Тули, ближайших заморских землях, вера иная, а магоны…

– И не полощи имя ее без нужды! – строго добавил Мазога.

Серые щеки его покрылись темными пятнами, нос побелел, кулаки сжались, и друзья сочли за благо отложить выяснения, тем более что в сей вздох их занимали куда более понятные и насущные вопросы.

– Словом, я с вами не пойду, – негромко заключила Алера.

Тахар мялся, глядел то на нее, то на Элая, потом решительно, но очень тихо произнес: «Нет, мне не годится отказываться», и на это его друзья почти одинаково, раздраженно дернули плечами.

На охотников отказ Алеры не произвел впечатления: они всерьез и не ожидали, что баба осмелится участвовать в столь серьезном мероприятии. Подготовка шла своим чередом, и Алере даже обидно стало, что ее возмущение так мало занимает окружающих. Даже друзей!

– Признай, – говорил Элай, сидя у костра и осторожно смазывая наконечники тяжелых неоперенных стрел зеленоватым составом из подсунутой Тахаром склянки, – ты просто нашла способ отвертеться, чтобы не идти на поводу у Фрадгена. Ты сходишь на охоту и вернешься без добычи, магонам станет понятно, что ты просто гуляла туда-сюда, лишь бы не работать, и позиции Фрадгена ослабнут, а ты будешь очень-очень рада.

Алера на это лишь фыркнула. О Фрадгене она и думать позабыла в эти дни.

– Но будет рад Зогда, – заметил Тахар. Он помешивал в ступке нечто вязкое, буро-вонючее.

– Да пусть они оба удавятся, – отмахнулась Алера.

Тахар смотрел на нее долго и внимательно.

– Но ты же проводишь нас на, гм, битву? Дойдешь с нами ну, хотя бы до строенной сосны? Я понятия не имею, где это, – быстро добавил он, – но маги считают ее границей между лагерем и диким лесом. И, знаешь, Аль, если бы ты пошла на охоту и сделала там что-нибудь толковое, тебе было бы потом легче задружиться с магами и узнать у них всё, что ты хочешь, про Кристаллы… Если, конечно, они вообще склонны рассказывать об этом.

– То-то и оно, – мрачно буркнула Алера, села у костра, положив подбородок на согнутые колени, и о чем-то задумалась.

Похоже, ничего толкового придумать ей не удалось, поскольку весь остаток дня она пребывала в исключительно дурном настроении.

***

Следующим утром Алера возвращалась в лагерь, ощущая себя ужасно несчастной, лишней и бестолковой. С чего она взяла, что может быть полезной на охоте? Ничего бы не получилось, даже если бы у нее возникло желание принимать участие в этом жутком действе. Какой толк от ее клинков? С чего Фрадген взял, что от них будет толк?

Или Элай не прав, и на самом деле Фрадген вовсе не думал, что она способна вернуться в Кашунак со шкурой невоха? Если так, то Фрадген оказался самым толковым из всех: не существовало даже малейшей вероятности, что Алере это удастся.

Она прошла с охотниками дальше, чем собиралась: не смотрела вокруг и потеряла счет времени, погруженная в свои безрадостные мысли, а Тахар и Элай, видя ее в дурном расположении духа, вовсе не горели желанием говорить, что строенная сосна давно осталась позади, и Алере пора поворачивать обратно в лагерь.

Когда она наконец обнаружила это сама, они прошли уже больше перехода по лесу – тут он свистел и пел еще громче и отчаянно фальшивя. Тахар храбро вызвался проводить подругу до лагеря, но Алера только фыркнула: охотники за это время ушли бы неведомо куда, и Тахар бы точно потерялся, а кому хочется теряться, да еще в таком чудном месте? Днем оно выглядело скорее по-дурацки, чем угрожающе, потому друзья почти без возражений согласились, что Алера вполне способна добраться до лагеря в одиночестве. Тем более строенная сосна хорошо видна с того пригорка, где они распрощались, а если в этом месте и водятся какие-то свои, непонятные азугайские призорцы – так до сих пор они никому из них зла не делали. Уж кто-то, а трое друзей точно знали, сколько хлопот может доставить призорец, если он всего лишь вредничает, и были уверены: ничто разумное в лесу не желает им зла, иначе проявило бы себя так или иначе.

И, если на то пошло, из всех троих друзей именно Алера легче всего находила общий язык с призорцами, словно возмещая тем самым свои трудные отношения с людьми.

До строенной сосны было, кажется, довольно близко, и дорога шла под горку, и тропинка выглядела хоженой, удобной, но идти пришлось долго, а под ноги то и дело попадались корешки и камни, Алера всё время оступалась, а один раз чуть не подвернула ногу. Она явственно видела, что деревья, те самые, незнакомые, с очень пушистыми нежно-зелеными кронами и острыми макушками, чуть наклоняются над тропой, чтобы получше ее рассмотреть, а иногда шкодно хихикают, совсем как мошковики, которые собираются учудить какую-нибудь мелкую пакость. Алере очень хотелось съежиться и ускорить шаг, но она знала: нет лучшего способа раззадорить призорца, который что-то замыслил, потому заставляла себя идти спокойно и с высоко поднятой головой.

От леса не исходило злобы, ненависти или подлинной опасности. И Алера шла вполне спокойно, шла и шла и уже почти добралась до строенной сосны, когда поняла, что слишком уж громко шумят трава и подлесок.

Не сбавляя хода и стараясь не показать своей настороженности, она внимательно оглядела всё, что можно было оглядеть, не слишком мотая головой. Вот строенная сосна, большая, голая и корявая, словно рука гиганта, торчащая из-под земли. Ветки, утыканные широкими зелеными иглами, есть только на макушке, только по ней и поймешь: и впрямь сосна, удивительно высокая и при этом кряжистая. Поодаль от сосны – три валуна, два плоских и один остроносый, все вместе они похожи на лицо, задравшее к небу нос, и во время дождя этот нос наверняка наполняется водой. Между сосной и холмом, по которому спускается Алера – густые заросли папоротников – так, кажется, называют магоны эти пушистые растения, а в папоротниках движется, подбирается к тропинке нечто длиннющее и мохнатое…

Отскочить Алера не успела, но качнулась назад достаточно далеко, чтобы мощный удар пришелся вскользь. Ее все-таки сбило с ног, но она тут же вскочила, краем глаза увидела, как сминаются папоротники с другой стороны, как разворачивается среди них большое и мохнатое, и Алера рванулась вперед, к валунам, выхватывая на ходу клинки.

Подлесок захихикал, понимая, что туда ей никак не успеть, и мохнатое сигануло из густых зарослей, сигануло на упреждение, но Алера прыгнула в сторону, и подлесок взвизгнул от изумления, поняв, что она и не пыталась успеть к валунам. На вздох Алере удалось рассмотреть зверя во всей красе – длиной с человека, похожий на гигантскую пушистую гусеницу с тысячью коротких когтистых лап и головой волка, он пружинисто приземлился на то место, где рассчитывал поймать Алеру, и тут же змейски-текучим разворотом ушел из-под удара клинка, с удивительной легкостью развернулся и врубился обратно в папоротники.

Алера в два прыжка выскочила на склон, где трава была пониже, замерла, пригнувшись. Любопытные деревья оказались справа от нее, очень близко, а длинное и мохнатое пропало не пойми куда. Трава на склоне не шевелилась, а в том месте, где существо мелькало в последний раз, медленно и степенно расправлялись пушистые папоротниковые лапы. На вздох показалось, они хотели встряхнуться негодующе, сбрасывая с себя комочки грязи и налипшие шерстинки, но почувствовали взгляд Алеры и замерли.

Так и держа клинки в чуть согнутых руках, сама слегка нагнувшись вперед, Алера быстро оглядывалась – одними глазами, лишь раз повернула голову, чтобы посмотреть за спину. Хотя и была уверена, что там твари нет: та двигалась не настолько быстро. Отступила на шаг, другой. Высокие деревья с носатыми макушками наклонялись поближе, перешептывались с кустами.

Трава не шевелилась, нигде не выглядела примятой. Впереди, до самой строенной сосны и валунов ничего не видать. Значит, тварь или умчалась слишком далеко вперед, чтобы можно было ее разглядеть, или зарылась под землю, или…

Алера подняла голову ровно в тот вздох, когда тварь прыгнула на нее с дерева, теперь не молча, а с диким медвежьим рёвом, обдавая вонью хищника и брызгами слюны, и вместе с ней вниз летели щепки, прыснувшие из-под когтей.

Еще полвздоха – и зубы сомкнулись бы прямо под запрокинутым подбородком. Тварь с глухим звуком приземлилась травяной ковер, пружинисто выгнулась – и два клинка пригвоздили ее к земле, один с хрустом пробил тело у основания шеи, второй – чуть ниже середины спины.

Умирало животное долго, хотя глаза его потухли сразу, и пасть застыла в неживом оскале, но длинное туловище всё дергалось, и Алере казалось, вот-вот оно избавится от клинка, пронзившего тело. Лес охал и шуршал, не то восхищенно, не то испуганно, а мохнатое тело всё извивалось, извивалось и никак не хотело умереть. Алера рассматривала животное с недоверием, не вполне уверенная, что ей не снится это диво. Оказывается, кроме гусеничных ног с когтями вроде кошачьих у существа было еще несколько пар утиных лап.

– Оно еще и плавало, – слабым голосом проговорила Алера и засмеялась, то и дело всхлипывая, отирая слезы – отчего-то всё произошедшее, хотя и перепугало ее до икоты, оказалось невероятно смешным.

Ничего, помимо смеха, не может вызывать гусенице-волко-утко-кот, да еще немного змее-, потому как двигался он с поразительной гибкостью, а в пасти его Алера теперь разглядела дополнительную пару верхних клыков, длинных и тонких, как акациевые колючки.

Потребовалась прорва времени и сил, чтобы дотащить до лагеря тело наконец издохшего животного. Оно было тяжелым, даже с холма катить его оказалось довольно трудно, к тому же никак не удавалось выбрать место, за которое было бы не очень противно тащить этого зверя. Подлетки, которых оставили в лагере, чтобы следить за огнем и готовить еду, куда-то подевались, очень некстати, поскольку Алера уже совершенно выбилась из сил и совсем не отказалась бы от помощи. И она ни за что бы не бросила это существо лежать под деревьями или даже на некотором удалении от лагеря, потому как…

– Потому как это точно не-вёх, – выдохнула Алера, подтаскивая тяжеленную тушу к палатке, и отерла рукавом лоб. – Как еще можно было назвать подобную тварь?

***

Удачную охоту праздновали два дня: магоны вернулись в лагерь с такой богатой добычей, которой, по их словам, уже года четыре не бывало. Убитых невохов было столько, что пришлось звать еще нескольких магов из башни, чтобы перетащить их ближе к лагерю. Освежевать все эти туши ни за что бы не успели, не будь, опять же, магов, исправно бормочущих над ними охлаждающие заклятия. Тахар, которого магоны, хоть и без большой охоты, научили этому заклинанию, пришел в восторг, а заодно то и дело обливался потом, представляя, в каком дурацком положении он бы оказался, повернись предпоходный спор с магами иначе, и останься тут вместо десятка магов он один.

Охлаждающие заклинания вызвали у охотников еще один приступ безудержной радости, поскольку прежде им приходилось заниматься разделкой туш прямо на месте, спешно пересыпать мясо солью и обрабатывать шкуры неким способом, о котором магоны ни в какую не желали говорить. Теперь же убитых зверей перенесли в лагерь на волокушах и при помощи парения, а с разделкой можно было не очень спешить. Впрочем, это уже не тревожило охотников: для скучной работы лесняки позвали женщин и подлетков из своих селений, а сами предались веселью и пьянству.

Но главное внимание, разумеется, было направлено на Алеру. В одиночку одолеть невоха, по мнению магонов, не могла ни одна обычная баба, хоть увешай ее мечами с ног до головы, и даже обычный мужчина, не обученный сражаться, не мог, потому ни у кого не осталось сомнений: говорящая баба-воин – существо удивительное, достойное всяческого внимания, а может, даже почтения. Мысль о том, чтобы почитать бабу, в другое время могла бы свести магонов с ума, но в эти дни, воодушевленные отличной охотой и ободренные ягодными настойками, они как никогда были готовы пересмотреть свои привычки.

Алеру снова и снова просили рассказать историю этого сражения, и ее всё больше смущали эти просьбы и незамутненный восторг магонов, поскольку она вовсе не собиралась становиться центром всехнего внимания, а еще она видела: Тахару и Элаю всё это отчего-то очень неприятно. То есть сначала они тоже удивились и пришли в восторг, и даже, кажется, немного не поверили в произошедшее. А потом, когда история разлетелась по всему лагерю, и все вокруг стали восхищаться Алерой, радость друзей утихла, и вскоре стало заметно: происходящее их раздражает. Они будут счастливы, когда магоны наконец заткнутся. Они очень хотят ничего больше не слышать про охоту и не-вёхов (ортайцы сами не заметили, как принялись называть зверей на манер местных после того, как увидели этих тварей вживую).

Алера, удивленная и обиженная непривычной холодностью друзей, приняла приглашение магов присоединиться к одному из костров. Тахара и Элая тоже, конечно, звали, но они лишь пробурчали нечто неразборчивое. От магонов Алера узнала, что ее друзья отменно проявили себя на охоте: о меткости Элая уже рассказывали невероятные истории, и можно было только гадать, во что они превратятся к будущему году. Замедляющее заклинание Тахара сработало не очень хорошо: не-вёхи его вообще не заметили, а у нескольких пробегавших охотников, которых им накрыло случайно, появились огромные багровые бородавки на голенях. Но зато мази, яды и настойки, которые Тахар щедро раздал магонам перед охотой, показали себя великолепно, а когда один из зверей вырвался из кольца и бросился на Мазогу, именно Тахар спас того от неминуемых увечий, подбросив не-вёха «аж до неба». И рёв взлетевшего животного так перепугал стаю, что остальные звери даже не попытались собраться и прорваться через кольцо загонщиков, хотя не-вёхов было очень, очень много, и охотники всерьез опасались этого прорыва.

Тут до Алеры дошло, отчего друзей раздосадовал ее успех: за ним поблекли их собственные, а ведь это была их первая охота на неведомых зверей, и, конечно, Элай и Тахар имели все причины собой гордиться. Они пришли в лагерь, предвкушая, как похвалятся ей своими достижениями и как будут снова и снова переживать случившееся, а вместо этого оказалась, что она сама, без поддержки кучи магонов, ушатала не-вёха, причем не планируя этого, словно бы между прочим. Меж тем Алера ничуть не сомневалась, что любой из ее друзей и сам убил бы не-вёха, оказавшись на ее месте. Тахар бы с ним разделался просто в полвздоха, если б на его руку было подвешено это подбрасывающее заклинание, а если бы оно подвешено не было… ну… А Элай бы просто пристрелил это чучело в глаз, если бы, конечно, у Элая оказалась под рукой тяжелая стрела, и если бы он заметил не-вёха на достаточном удалении от себя, а если нет, то… ну…

К тому времени у костра было выпито немало ягодной наливки, и Алера нашла свои открытия невероятно милыми и смешными. Она даже поискала взглядом друзей, чтобы сообщить им об этом, но те всё не появлялись.

Они, наверное, даже не видели, как пришел к костру Шагун и со свойственной ему немногословностью выразил почтение славной охотнице, как вслед за ним выразили почтение все другие горняки, а лесные горынычи разразились одобрительными воплями – они-то с самого начала восприняли Алеру как некое диво, просто обязанное всех изумить.

Тахар и Элай не слышали, как подсевший к костру Мазога рассказывал Алере взахлеб, что посвящательные ритуалы этого года уже прошли, потому нельзя признать ее охотницей по заведенному порядку, и горняки во главе с Шагуном решили так: Алере сошьют охотничью жилетку из шкуры убитого ею не-вёха, и это будет понятным знаком для каждого магона.

– Сегодня многие поняли, что Фрадген говорил нам не лишенные смысла вещи, – добавил Мазога, и Алера на вздох поморщилась. – Пожалуй, некоторые бабы и впрямь способны нести пользу, мы только надеемся, что на это способны и наши бабы тоже. Я думаю, теперь многие охотники согласятся: нам нужно попробовать оставлять говорящими хотя бы одну из десяти и учить девочек некоторым вещам, которым обычно учат мальчиков. Это может принести много облегчения нашим будущим дням.

При этих словах все уставились на Алеру, отчего-то затаив дыхание в ожидании ее слов. В другое время она бы растерялась от общего внимания и не знала, как себя вести, запуталась в словах и сказала бы что-нибудь совсем бестолковое, но сегодня был день охоты и наливки у костров, Алеру окружали изумительно дружелюбные и приятные магоны, которые так мило и заслуженно ею восхищались, поэтому она ничуть не смутилась, а с улыбкой ответила:

– Но вы хорошенько выбирайте, кому позволить говорить. Я знаю множество баб, которым очень напрасно не отрезали язык!

При этих словах все расхохотались, многие охотники от избытка чувств хлопали себя по ляжкам или Алеру – по плечу, кто-то подсунул ей новую кружку с наливкой, но, глядя, как плещется в ней сладкая густая жидкость, Алера вдруг поняла, что на сегодня наливки выпито уже достаточно. Отставила кружку и поискала глазами котелок с отваром из горько-пряных трав, которые магоны заваривали вместо малиновых и смородиновых листьев. Один из подлетков тут же подбежал и сунул ей в руки другую кружку.

Она еще долго сидела, попивая травяной отвар и глядя в огонь, всё ждала и ждала, когда же придут друзья, и немного сердилась из-за того, что они вредничают, нарочно задерживаются и никак не приходят. А когда вечерний воздух стал не приятно-освежающим, а весьма прохладным, к Алере подсел старший из магов-лесняков.

– Ты чувствуешь камни, – вымолвил он, глядя в огонь, и по его голосу сразу стало понятно, о каких именно камнях идет речь. – Твой друг Тахар сказал. Сказал, ты властвуешь над ними.

– Что я над ними? – глупо переспросила растерявшаяся Алера.

Маг провел пальцем по ладони, как бы разрезая ее.

– А. Сращиваю. Да, я умею сращивать Кристаллы. – Тут Алере отчего-то захотелось, чтобы маг очень хорошо понял, какая замечательная «властительница» сидит перед ним, и она поспешно добавила: – Включая шестигранные.

Ей показалось, маг едва не отшатнулся, но это наверняка была всего лишь игра отблесков огня.

– Ты могла бы сделать это для нас?

Алера нахмурилась.

– Мы не властвуем над камнями, – проговорил магон, и по сдавленному голосу стало ясно, насколько тщательно он старается продумывать каждое сказанное слово. – Никто из нас. Мы изучаем их, знаем о них очень много, мы готовы делиться знаниями, которых у тебя нет, в обмен на… твой дар. Твой друг Тахар говорит, у тебя нет всех знаний о камнях.

Медленно-медленно Алера поставила кружку наземь. Она поняла, в чем дело: магам никогда не давалась наука слияния Кристаллов, даже слабеньким магам, даже не подозревающим о своем даре. Просто не давалась – и всё тут, и самым лучшим из известных ей подтверждений этого был Рань. Как он ни бился, ему удавалось срастить лишь мелкие камни, и те по дороге почти теряли свои свойства, хотя в соединенном Кристалле те должны были, напротив, усилиться. Если у магонов, во всяком случае, у здешних, камни изучают только маги, то понятно, почему у них ничего не выходит. И, конечно, магоновые маги слабеньких не держат: это не Ортай, где с любым человеком, проявляющим мало-мальские способности, Магические Школы готовы возиться годами. Они даже гномов и орков берут, а все знают, что из гномов и орков получаются смехотворно малосильные маги.

В Азугае, судя по тому, что рассказывал Кролык, совсем не так. Если здешние маги хотя бы чуточку сильнее Раня, то даже его сомнительных «успехов» они достичь не могут. Скорее всего, Кристаллы, которые они пытаются свести, просто рассыпаются в труху, да и всё.

– А вот такие штуки вы сами делаете? – осторожно спросила Алера, указывая на браслет магона.

Тот в первый вдох подтянул руку к груди, словно жалея, что позволил увидеть десятигранники, или боясь, что браслет у него отнимут.

– Мне про них больше всего интересно, – честно призналась Алера.

У нее хватило ума понять: человеку с такой прямотой, какая ей присуща, никак не удастся перехитрить взрослого умного мага. Скорее всего, она даже не поймет, в чем, где и почему его нужно перехитрять, потому единственное, что остается – разить откровенностью.

– Я не умею таких делать, не знаю, как они действуют вместе и почему.

Маг в задумчивости жевал нижнюю губу.

– Но одна ночница рассказывала мне про диковину из семи таких камней, – добила его Алера.

Магон, видимо, отчаявшись понять, что за человек сидит перед ним, где его носило и с кем встречало, сильно потер лицо ладонями, и его щеки приобрели бледно-фиолетовый цвет.

– Эти вещицы тоже делаем не мы, нам помогает кое-кто из сберегателей. Это они знают про древнюю магию, заключенную в камнях и их сочетаниях, но… Если ты сделаешь для нас такие камни, какие делают властители, быть может, тебе откроются некоторые тайны.

Алера снова взяла свою кружку.

– Спасибо, конечно, но «быть может» меня не устраивает. Мне нужно «именно так», если я буду делать для вас сращенные Кристаллы.

– Мы дружим с горняцкой башней, – после недолгого молчания промолвил маг. – Я думаю, мы договоримся с их наставником, когда придем в Кашунак…

– Даже не попытаетесь забрать всю меня себе? – кисло улыбнулась Алера, не очень понимая, в чем скрыт подвох.

– В нашей башне нельзя работать с камнями, – еще кислее признался маг.

– Сила вещей мешает?

Алера ляпнула это в шутку, но магон вздрогнул и долго молчал, прежде чем закончить свою мысль:

– Потому я могу лишь уповать, что это будет выгодное для всех сторон взаимодействие. И что заботы о предстоящем исходе не помешают оценить открывшиеся возможности…

Алера вернулась в палатку очень поздней ночью, когда друзья уже спали, повернувшись друг к другу спиной. Она с трудом втиснулась на свободное место между ними, и впервые за все время никто из них не повернулся к ней, вместо этого оба сердито засопели и отодвинулись еще дальше.

Глава 12

Поначалу возвращение в Кашунак проходило так же разудало и весело, как празднование удачной охоты, но это «поначалу» быстро закончилось: к полудню лесняки, забрав причитающуюся долю добычи, повернули к своим поселениям, без них сразу стало намного тише и даже чуточку тоскливо. Задорное веселье сменилось сосредоточенностью и некоторым раздражением, ведь теперь предстояло несколько дней похода в обратном направлении, причем охотники были нагружены добычей. Благодаря магам о ее сохранности можно было не тревожиться, и парение изрядно облегчало задачу, но все-таки часть шкур приходилось тащить на себе.

Вдобавок, когда проходили первое из болотных селений, Шагун о чем-то озабоченно переговаривался с несколькими другими охотниками и позже, когда встали в лесу лагерем, вокруг выставили вдвое больше стражей, чем обычно.

– Я понял, – пояснил друзьям Элай, – Шагун ждет нападения или еще какой-нибудь гадости: эти говнюки за нами следят от самой кромки болот.

Алера и Тахар переглянулись, встревоженные. Они не заметили никакой слежки, но зоркий Элай едва ли мог в этом ошибиться, да и охотники насторожились не просто так.

Мазога, подсевший вечером к их костру, подтвердил догадку.

– Болотники в этом году без охоты остались. И в обиде. Поэтому, – он хмуро посмотрел на Алеру, – одна не ходи, ясно? Если тебя прибьют, нехорошо будет.

– Ага, то есть если пристрелят кого-нибудь из нас – это будет ерунда, а не потеря, – сердито бухтел потом Тахар, устанавливая вместе с Элаем палатку. – А вот если нашу злыдню – это всё, печаль-беда настанет сразу всем вокруг.

– Они меня любят, – умилялась Алера. – Одни любят, а другие хотят моей смерти. Говорю же, тут прямо как дома! А в кусты со мной тоже провожатые должны ходить?

Элай, против ожидания, не разделял ни её весёлости, ни Тахаровой досады, за едой сходил сам, а Алере, невзирая на возмущенное ворчание, не позволял просто так ходить по лагерю, велел сидеть в палатке. И всё время оглядывал чахлый лес непривычно серьезным, внимательным взглядом.

В конце концов его настороженность и мрачно-выжидательное настроение других магонов передались Алере и Тахару, им тоже стал казаться зловещим яркий, безобидный болотный лес, и вечерний воздух сделался зловеще-прохладным, а звенящие в нем комары – особенно кусачими. Чудился некий злой умысел даже в том, что лес не издавал ворчания и скрипов, к которым они привыкли за последние несколько дней, проведенные в совсем другом лесу.

Алера видела, как с тревогой посматривают на нее магоны. Их явно обеспокоила мысль, что, вздумай болотники напасть на лагерь, в опасности окажутся не только они и не только добыча, но и удивительная говорящая баба-воин.

– Конечно, – рассуждала Алера, без аппетита ковыряя ложкой кашу, – они только-только открыли для себя всю неповторимость меня. Они хотят поделиться открытиями со всем Кашунаком. И будет очень неудачно, если неповторимую меня приволокут в Кашунак по частям. Кто же им тогда поверит, что я была такая замечательная?

Тахар и Элай при этих словах морщились: им, разумеется, не хотелось, чтобы Алеру куда-то волокли по частям, к тому же они еще не до конца успокоились после того, как все восторги охотников достались ей одной.

– Но у них останетесь вы, – продолжала Алера, притворяясь, будто не понимает причин этой мрачности. – Вы тоже очень замечательные, и охотники восхищались вами взахлеб тогда, у костров, я говорила?

– Раз двести, – самодовольно подтвердил Элай, чуть светлея лицом. – Но можешь повторять, мы не в обиде.

– На самом деле мне, конечно, тревожно, – она отодвинула миску, из которой почти ничего не съела. – Я вовсе не собираюсь подохнуть в Азугае, но я плохо понимаю, что могу сделать против копья, летящего из леса или с дерева.

Элай и Тахар помрачнели еще больше и ничего на это не ответили. Тахар упражнялся в заклятии щита, но успехи были примерно такие же, как всегда, а магоновские маги, судя по их встревоженным лицам, тоже не могли предложить для защиты ничего существенного.

Однако прошла эта ночь, и прошел следующий день, а потом еще один. Они шли и шли по болотам, а на них никто и не думал нападать, хотя Элай уверял, что за ними продолжают следить, да и охотники не теряли настороженной озабоченности. К поселениям не подходили, нарочно огибали их по дуге, из-за чего приходилось шагать еще быстрее, чем прежде, и казалось, дорога в Кашунак никогда не закончится. С другой стороны, обратный путь оказался легче – то ли как раз потому, что обратный, то ли они просто привыкли к длинным переходам, но до земель горняков добрались за те же четыре дня, хотя и петляли по дороге. Но всё равно ортайцы плелись позади остальных, и рядом с ними брели маги, тоже непривычные к таким долгим пешим путешествиям.

Они шли по знакомой тропе, к тому самому болотному селению Кашунака, в котором было столько ягод и сонных магонов, и в котором они перед охотой попрощались с Фрадгеном – теперь казалось, будто с той поры прошло несколько лет.

Теперь все наконец расслабились, расправили плечи, многие охотники разулыбались и принялись переговариваться. Остались позади земли гнусных болотных горынычей, впереди – свои, родные и понятные, еще каких-то полдня пути – и появится среди деревьев ограда главной деревни, побегут навстречу друзья и родственники, будут живо расспрашивать про охоту и радоваться хорошей добыче, а три магонки-стряпухи выдадут каждому по миске горячей еды…

На них напали сразу за поворотом тропы к селению.

Только что они шли, разговаривали и шутили, солнце грело щеки, и какие-то птицы громко перекрикивались впереди – и вот словно проваливается под ними земля, и действительность оказывается совсем иной. Три магона выскакивают из-за домов, с воплями метают копья и тут же снова прячутся, два охотника падают, крича от боли, а от поселения другие магоны, потрясают рогатинами и топориками, а на крышах появляются лучники.

Тахар подбрасывает одного из них в воздух, маги-лесняки выставляют вперед и вверх полупрозрачные щиты, и те тут же лопаются, остановив копьё и две стрелы, кто-то виснет на плечах Алеры, роняет ее наземь, она бьет назад локтем, и старший маг лесняков сердито хрипит, грозит ей кулаком, вскакивает на ноги, выкрикивает заклинание, опять выставляет щит. Элай и еще несколько охотников с безумной скоростью осыпают стрелами крыши, и в ответ оттуда не летит больше ничего.

Магоны, шедшие впереди, и нападающие смешиваются в кучу рук, ног, криков и хрипов, и маги нерешительно отступают еще дальше от этого клубка, с ними отступают и ортайцы: знакомые и незнакомые магоны мельтешат слишком быстро. Еще несколько оббегают с боков, кто-то отрывисто командует ими из-за дома, потом оттуда снова выскакивают двое с копьями, один тут же получает в лоб валявшейся у дома колодой и беззвучно валится наземь, а Тахар издает боевой вопль и направляет окровавленную колоду на второго магона, но промахивается, и колода с гупаньем сотрясает стену.

Над крышей поднимается голова лучника, Элай стреляет, и голова пропадает. Куча рук и ног впереди распадается на отдельных магонов, некоторые остаются лежать, другие, оскальзываясь, опять кидаются друг на друга. Синие пятна пляшут на окровавленной траве, в них надуваются и лопаются пузыри. Тахар снова поднимает колоду, перебрасывает ее через крышу за дом, туда, откуда выкрикивают указания магонам, и голос обрывается испуганно-негодующим восклицанием.

Маги-магоны переглядывается и начинают наговаривать неизвестное Тахару заклинание, отрывисто и яростно, как ругательство, поочередно, делая руками такие движения, словно тянут что-то из земли. Тахар понятия не имеет, что и зачем они делают, но на всякий случай еще несколько раз роняет колоду за дом, чтобы отвлечь того, кто прячется там столь храбро.

Четверо магонов с рогатинами выныривают сбоку, Тахар бросает в них подвешенную на левую руку Сеть. Одного из нападавших она накрывает полностью, он ревёт и кулем виснет на другом. Третьего цепляет краешком, он от неожиданности спотыкается, но тут же замахивается дубиной на Алеру, та ныряет под его руку, втыкает клинок сбоку под ребро и тут же рывком выдергивает его из тела, упершись ногой в бедро магона, пригибается, увидев перед собой еще одного – с копьем, замечает короткий взмах над своей головой и слышит, как вскрикивает и сдавленно ругается Элай. На этого магона тут же наваливается раненый, хватает его за руки, пытается что-то сказать, но лишь всхлипывает от боли.

Все четверо отступают, двое магонов волокут пострадавших собратьев, и есть в этом зрелище нечто бесконечно жалкое, куда больше подходящее сонному поселению, в котором собирают болотные ягоды, чем воинственно настроенным магонам, бегущим на путников с дубинами наперевес.

И тут все звуки заглушает вопль из-за дома, такой надрывно-вибрирующий, какого не может издать человеческое горло. Клубок магонов распадается, раскатывается в стороны, и становится видно, какими огромными сделались пузыри синих пятен на траве, как они поднимаются над землей и лопаются беззвучно и медленно. Крик не затихает, от него леденеет в горле, мурашечно щекочет плечи и спину. Маги-лесняки низкими голосами продолжают поочередно выплевывать слова заклинания, всё тащат и тащат из земли нечто невидимое, и синие пузыри лопаются неохотно и вязко, а из-за дома, зажимая уши и нечеловечески вопя, бредёт к месту сражения еще один магон. Он идёт, сопротивляясь собственным движениям, синие пятна пляшут под его ногами, толкают его к магам, он орёт и упирается, изо рта его течёт кровь, рубашка на груди уже покрылась пятнами, ноги крючатся и подгибаются, он мотает головой, рвет свои волосы, дергает уши, воет.

– Зогда, – окровавленный Шагун, тяжело опираясь на дубину, выступает вперед, и Зогда тут же останавливается, мотая опущенной головой.

Маги молчат, руки их подняты, пальцы скрючены. Синие пузыри пляшут у ног Зогды, лопаются, брызгают, словно стремясь заляпать его посильнее. Остатки нападавших, кто может еще ходить, начинают осторожно отступать.

– Хрена конского за шиворот! – рявкает Тахар и рывком поднимает в воздух колоду.

Она пролетает над землей, как несущийся в атаку зверь, с хрустом врезается в ногу одного из магонов, и тот, взвыв, падает, хватается за лодыжку. Остальные замирают, бросая друг на друга отчаянные взгляды, но ясно: бой окончен, и ничего хорошего нападавшие могут не ждать.

Мазога оглядывается в поисках тех, кто шел позади, сплёвывает кровь и кусок отколовшегося зуба, идёт к ним, хромая.

– Повезло нам.

Элай сидит на земле, с шипением поворачивает туда-сюда руку, глубоко рассеченную от локтя до плеча, пытается стянуть другой рукой края раны и морщится, а из раны плещет темно-красным. Уже оторванный рукав, распоротый, насквозь мокрый от крови, валяется на земле, Алера стоит перед Элаем на коленях и быстро-быстро разрывает на полосы рукав собственной рубашки, надкусывая ткань.

– Повез-зло, да-да, – Тахар громыхает в сумке склянками, несколько штук уже лежат подле него на траве, некоторые заляпаны кровью.

– Повезло, – повторяет Мазога, мизинцем трогает остаток зуба. – Они сражаются хуже нас. И маги с нами шли. И болотники струсили, как всегда. Только передали, что мы идем, не отважились драться. Не хотели, чтоб Зогда потом считал их опасней, чем теперь считает. А если б они ударили нас в спину, мы бы все здесь погибли. Просто никуда не делись бы.

***

Двоих убитых охотников изрядно выдохшиеся, бледные маги несли в башню при помощи парения. Троих серьезно раненых тащили волокушами. Остальные шли сами. Зогду и его подельников, жителей этого поселения и нескольких магонов из большого Кашунака, связали и вели с собой. Им было очень непросто идти, побитым и с руками, привязанными к телу, но это охотников не тревожило. Пленных страшно ругали и без стеснения пинали всю дорогу.

– С оружием на своих же! На родню!

– Кого послушали, уроды!

– Что, стало б деревне лучше, убей вы нас, ну? Стало бы?

Пленные в ответ вяло сыпали руганью и, казалось, хотят бросить в лицо охотникам какие-то ответные обвинения или объяснения, но опасаются этого по каким-то причинам, известным им, но неизвестным охотникам. Один лишь Зогда брел молча, глядел себе под ноги безучастно, руки его покрылись синими пятнами, которые ползали по ним туда-сюда, а изо рта стекала нитка розовой слюны. То и дело он беззвучно шевелил губами, тряс головой.

– Он спятил, да? – спросила Алера у Мазоги.

– Так давно уже, – презрительно бросил тот. – Когда задумал повести одного брата на другого.

– Прежде он выглядел иначе.

– А теперь выглядит так, – отрезал охотник.

– Силой вещей, – очень тихо добавил Тахар.

Маги ничего не поясняли, всё их внимание сосредоточилось на поддержании непонятных заклинаний и парения. Единственное, что они сказали сразу после стычки: идти нужно не в Кашунак, а сразу в башню, только там можно помочь раненым. Казалось, они еще чего-то не договаривают, по какой-то причине не желают отпускать охотников в деревню, пока не выяснят… Божиня его знает, что именно им нужно выяснить!

Убитых нападавших оставили лежать на месте стычки, и никто к ним не вышел из домов, пока охотники, свирепо озираясь, не прошли через селение. Окна, двери – всё оставалось плотно закрытым, нигде не шевелилась занавеска, не хлопала створка, не скрипели петли. Лишь когда поселение осталось за поворотом тропы, сзади стали доноситься звуки: не то женский плач, не то собачье поскуливание.

До башни магов добрались уже в полной темноте. Теперь, как никогда, ортайцы были уверены, что способны просто снести её, если их не пустят внутрь, но их неожиданно пустили.

Вблизи башня оказалась не такой уж здоровенной, как всем представлялось, наоборот – теперь оставалось лишь удивляться, что такую скромную башенку вообще удавалось разглядеть от подножия горы. От нее не исходило никаких ощущений угрозы или силы, как друзьям представлялось прежде. И умиротворяющего величия, которым была окутана Ортайская магическая Школа, здесь тоже не ощущалась. Просто башня странной формы, словно кто-то не смог решить, сделать ли ее круглой или вытянутой, а может быть, угловатой, и сделал сразу всякой одновременно. При этом она как-то ухитрялась выглядеть аккуратной, быть может, из-за небольших своих размеров и еще оттого, что серые камни, из которых ее сложили, оказались обтесаны ровнехонько.

Небольшие деревянные ворота открыл для них молчаливый магон в черной рубашке, открыл безо всяких вопросов, только окинув взглядом процессию. Удивительно нелюбопытный магон: едва ли каждый день к этой башне выходят из темноты чужие маги, несущие несколько мертвых и полумертвых тел, сопровождаемые магонами и не магонами разной степени побитости.

Внутри это странное место оказалось определенно больше, чем снаружи. Здоровенный двор, огороженный очень высокими стенами из камня и бревен, множество построек и пристроек, сады и палисадники там-сям, десятки высоких окон из настоящего стекла во всех стенах, окружающих двор. Дорожки, ограниченные идеально круглыми камнями размером с кулак. Повсюду на деревьях и столбах подвешены большие плоские тарелки, и в них там-сям горит негасимый огонь, от этого во дворе значительно светлее, чем снаружи.

Видимо, стоящий на воротах маг подал кому-то весточку, поскольку все магоны, находившиеся во дворе, смотрели на ворота, многие подходили ближе, и сразу с нескольких направлений двигались к дверям маги, находившиеся внутри: в стеклянных окнах мелькали огни.

– Как ты? – негромко спросила Алера Элая.

В первый раз за всё время спросила, между прочим, держалась изо всех сил, понимая, что вопрос – так себе, только посматривала всё время встревоженно. Элай эти взгляды, конечно, замечал, но виду не подавал, только зубы стискивал всё сильнее, и к концу пути у него болела не только рука, плечо и половина спины, но и обе челюсти.

Повязка давно промокла насквозь, Элай был бледен, как маленькая азугайская луна, и сильно кренился на один бок.

– Я – дивно, – процедил он и покачнулся.

Маги, гулявшие во дворе, подходили к воротам, но нерешительно, поглядывая на окна, где мелькали огни, и на двери в каменно-деревянных стенах. И двери начали открываться, одна, другая, третья, всего пять, и из каждой спешили магоны, некоторые на ходу застегивали жилетки (вечер выдался прохладным), другие парением тащили за собой волокуши, третьи читали заклинания, от которых их руки окутывались масляно-желтым сиянием, которое Алера сотни раз видела, когда мама Тахара готовилась к встрече с больными.

Увидев спешащих к ним целителей, некоторые магоны словно лишились костей и воздуха внутри себя, осели на землю и тупо смотрели перед собой, отирали пот со лба. Элай еще раз покачнулся, но остался на ногах.

Один из ходивших по дорожкам магов, пожилой магон с невероятно важным лицом, теперь неспешно зажигал дополнительные огни в плоских тарелках. Алера видела, остальные всё время поглядывали на него, а сам он в ответ на эти взгляды делал неясные пришлым знаки: то указывал куда-нибудь глазами, то поводил пальцами или подбородком. Маги понимали эти знаки: по их велению послушно бежали к дверям башни или произносили заклинания, или делали еще что-нибудь. В то же время сам очень важный маг не торопился подойти к прибывшим, ходил себе по двору, зажигал огни, издалека разглядывал охотников. На себе Алера тоже постоянно чувствовала его оценивающий взгляд, и ей всё хотелось зыркнуть на него в ответ так, чтоб поперхнулся всеми своими мыслями, но встретиться с магом глазами никак не удавалось: стоило Алере обернуться, как он уже смотрел на кого-нибудь другого. Алеру же очень беспокоил Элай, потому всё время следить за магоном она не могла.

Эльф был страшно бледен, весь лоб в испарине, повязка набрякла от крови, его шатало и, кажется, подташнивало, судя по тому, как он сглатывал и задерживал дыхание. Но упорно смотрел прямо перед собой, словно не замечая тревоги Алеры.

Тахар помочь ему ничем не мог, все кровезатворяющие, кроветворные и другие полезные припарки он извел еще на болотах, на самых тяжелораненых охотников. Теперь он тоже косился на друга с мрачным беспокойством. Помереть Элай, конечно, не помрет, но ему явственно погано, а еще поганей ему станет, если в будущем подвижность раненой руки не восстановится полностью. Это накроет медным тазом все Элайские стрелковые таланты, и тогда он просто сожрет всех вокруг себя, да и себя потом сожрет тоже.

Маги, уже вовсю занимающиеся ранеными, до эльфа пока не добрались: в первую очередь их занимали наиболее тяжелые случаи, а не угрожающие жизни вполне могли подождать, если же вдруг кто лишится чувств от потери крови – ну, тем легче ему будет дождаться лекаря.

Шагун, весь обмотанный повязками в кровавых пятнах, но сохраняющий свою обычную невозмутимость, о чем-то тихо говорил с магами лесняков, все они то и дело поглядывали на пленных магонов и Зогду. Маги на чем-то настаивали, указывая в землю перед собой, Шагун коротко возражал, кивал на ворота. Они говорили тихо, но спор казался серьезным, и всё больше магонов оборачивалось к ним, всё громче начинал шептать старший маг лесняков, а Шагун, кажется, один раз даже едва не топнул ногой, и непонятно, как бы разрешились их разногласия, но тут одна из дверей башни в очередной раз открылась, и во двор не без труда вышел Фрадген.

Он хромал и выглядел сверх всякой меры мрачным, костяшки пальцев на обеих руках были сбиты в кровь, нижняя губа и одно ухо распухли и посинели, правая бровь – сильно рассечена и стянута швами, и от этого казалось, будто на его лице застыла издевательская, нездоровая улыбка.

– Какая скотина ему морду набила вместо меня? – негодующим шепотом спросила Алера.

Все оборачивались к Фрадгену, раненые с трудом поднимали головы, чтобы его разглядеть, Шагун перестал спорить с магами, Элай, на которого теперь никто не смотрел, прекратил делать непроницаемое лицо и скрючился, закусив губу и тяжело дыша.

А Зогда, переставший даже моргать при виде Фрадгена, испустил окровавленным ртом такой же нечеловеческий вопль, как на болотах, сложился пополам, нелепая фигура с привязанными к телу руками. Синие пятна на его руках превратились в серебристо-белые, Зогда взвыл и вдруг, не разгибаясь, невероятно быстро помчался через сад, продолжая выть и вопить, и никто вокруг отчего-то не сделал ни одного движения, чтобы помешать ему бежать и орать.

Зогда с разбега влетел головой в деревянно-каменную стену и рухнул наземь с раскроенным черепом.

Глава 13

Расхаживая туда-сюда по лекарне, Тахар возбужденно говорил:

– Нам просто повезло, что скоро исход!

Он только что вернулся с похорон Зогды. Друзья оставались в лекарне – по их мнению, можно было найти тысячи более интересных способов провести время, чем участвовать в погребении придурочного магона, и с этим согласны были даже почти все другие магоны. Но Тахар, конечно, не мог упустить случая увидеть что-то новое и пристать вопросами к тому, кто знает об этом больше него самого. Он ушел из лекарни ранним утром, а вернулся только сей вздох, когда уже давно перевалило за полдень.

Маги устроили в башне целый зал для раненых, и с ними дни напролет возились целители. Элай ворчал: ему вовсе не хотелось тут валяться «из-за какой-то царапины», как он уверял, хотя и теперь, два дня спустя, он оставался страшно бледным, то и дело его бросало в жар, а края аккуратно сшитой раны налились багровым и отекли. Целитель магонов уверял, что всё это поправимо, и что рука будет в «полнейшем порядке, как совершенно новейшая, не следует тревожиться и лепетать».

– Да, нам повезло, что тут в эти дни бдыщева прорва магов из всех ближайших башен, из лесов, из долин, из предгорий, с западного края озер. Я уже всё разузнал, в нормальные дни сама башня в несколько раз меньше, магов тут всего десяток, а целителей вовсе нет! Правда, они все разбираются в целительстве тоже, потому как без этого нельзя в их деле, но если б мы сюда пришли в обычный день, то было бы не очень хорошо.

– Да, нам очень повезло, – смиренно согласился Элай. – Еженощно орошаю свой лежак слезами восторга.

Алера хмыкнула. Она сидела в изголовье лежака, на коленях у нее лежала книга, рядом – дощечка с углублениями для Кристаллов и инструменты для их разделения: маленькие пилки, толстые иголки, острейшие ножи длиной в мизинец. Элай уверял, что Алера лишь ждет, когда он отвернётся, чтобы воткнуть какую-нибудь из этих штук ему в ухо, а вторую спрятать в его миске с кашей.

– Повезло, – с нажимом повторил Тахар.

Меж лежаков, покачивая бедрами, прошла ночница, за ней потянулся сильный запах фиалки. Здешние ночницы оказались очень похожими на Дефару, та же стать и рост, похожие черты лица, но все-таки они отличались друг от друга так же сильно, как отличаются хатники или другие призорцы. У той, которая шла сей вздох по лекарне, был длинный нос с хищно вырезанными ноздрями и желтые лягушачьи глаза, такие же выпуклые и широко посаженные. Черные волосы с явственным синим оттенком она заплетала в десятки косичек, оставляя рога открытыми до самого основания.

Башня магов буквально кишела призорцами, одних ночниц тут было не менее десятка. Бывало, в холодных каминах вспыхивало, бабахало, и оттуда выплывал огненный шар с рыбьими плавниками – ифрит, промахнувшийся комнатой. Несколько раз в переходах Алера встречала огромные фиолетовые комья щупалец и с визгом запрыгивала в ближайшее помещение, но магонов эти щупальца не смущали нисколько, маги называли их гениями и вежливо раскланивались при встрече, а гении в ответ меняли оттенок на трупно-зеленый. Кажется, все призорцы, то есть, как говорили магоны, сберегатели, которых не хватало в округе, собрались именно здесь, в башне. Маги говорили, сберегатели им «помогают в подготовках и изысканиях».

Алера же, словно забывая про ифритов, гениев и еще неопознанные никем топотливые комья пыли размером с собаку, уверяла, что в этом месте плодятся почти исключительно и только ночницы, и ночницы эти жаждут одного: возможности добраться до её друзей. Она уже устроила несколько ярких сцен ночницам, помогавшим в лекарне, когда те, по мнению Алеры, находились слишком близко к Элаю, меняя ему повязку или имели нахальство подробно отвечать на расспросы Тахара. Она уже отвыкла от того, что другие женщины или нечто, похожее на женщину, может выглядеть хоть немного привлекательней обломка скалы, обряженного в мешковатое платье, или сохраняет способность разговаривать.

Да, разобраться в новых способах применения Кристаллов самой Алере тоже помогала именно ночница, красно-рыжая зануда по имени Хахатуба, но это еще ничего не значит!

– Здорово они тебя надурили с десятигранниками, – осторожно отметил Тахар, разглядывая дощечку, на которой лежали инструменты и Кристаллы.

Как выяснилось, только магия призорца могла закрепить Кристаллы на основе без всяких дополнительных материалов, и только под влиянием магии призорца они сливались с этой основой, перемешивая свои воздействия в ней. Другими словами, даже пойми Алера, как меняются свойства десятигранников в сочетании друг с другом, сама она не смогла бы создать ничего подобного.

Удивительно, что ей вообще удалось так быстро узнать об этом подвохе. Еще удивительней – что после этого башня осталась стоять на месте, и Алера осталась в башне, причем продолжала заниматься Кристаллами.

На замечание Тахара она только пожала плечами и перевернула страницу.

– Да, но вот что скоро исход – это хорошо, – невозмутимо продолжал Тахар. – А что не очень хорошо – так это то, что тут у нас, понимаете, полная башня некромантов. Пол-на-я. И все они кучно, очень дружно и одновременно намереваются переродить тут несколько сотен мёртвых магонов!

Алера уронила книгу. Элай сел на лежаке.

Несколько вздохов побултыхавшись в их пристальнейшем внимании, Тахар сел рядом с Элаем, скрестив ноги, и начал свой рассказ – негромко, чтобы не привлекать внимания магонов, хотя другие лежаки находились достаточно далеко.

– Помните, когда в Кашунаке высушили пекаря и пастуха, Фрадген всё повторял: никто, дескать, не пожелал сохранить их зубы, волосы, ногти, ну, что там еще. Языки, уши? Так вот, магоны не просто так это делают, а их погребальные обряды – сумрачный ужас.

Тахар подался вперед, сцепил пальцы и страшным шепотом продолжал:

– Они предают тела умерших небу.

Элай расхохотался, разбудив нескольких раненых магонов, которые от слабости проводили большую часть времени в полусне. Ходившая туда-сюда ночница подпрыгнула, схватилась за сердце, потом увидела хохочущего Элая и сердито выдохнула. Звук получился похожим на чихание большой собаки, и это еще больше развеселило эльфа. Дверь со скрипом отворилась, заглянул один из лекарей.

– Небу, – приговаривал Элай, отирая глаза здоровой рукой. – Небу, опсихеть можно, это как, хы-хы, втаскивают тело на гору и подбрасывают, пока не истлеет?

Лекарь, убедившись, что припадок эльфа – не по его части, прикрыл дверь. Ночница, сердито поглядывая на него, ходила туда-сюда по дальней части лекарни.

– Успокоился? – без улыбки спросил Тахар. – Так вот, они кладут тело на доску и парением несут его на свой погост, это такая огромная пещера без потолка, в ней выдолблены ниши рядами, огонь негасимый горит, всё как положено, а в самих нишах лежат черепа.

– Они что, отрубают покойникам бошки? – продолжал веселиться Элай. – Лопатой?

– Не лопатой. Заклинанием, – ответил Тахар, и эльф отчего-то перестал острить и радоваться. – Специальное такое заклинание для расчленения мёртвых тел, но, конечно, они могут чего-то не договаривать насчет не мёртвых. Голову кладут в нишу. Голова неприкосновенна, да и вся эта пещера такая же, подле неё полчища призорцев, в жизни таких не видал – погостники? могильники? – невозможно там, уши закладывает, а в обычные дни, Фрадген говорит, и близко не подойдешь, чувств лишиться можно, кровь из носа…

– Фрадген поперся хоронить этого урода? – фыркнула Алера. – Ну да, чего ждать от ненормального!

– А чем ему еще заняться? – пожал плечами Элай. – С тех пор, как из деревни его попёрли, у него, надо думать, не очень много дел.

– Я думаю, он потому и пошел, – серьезно ответил Тахар. – Не потому, что заняться ему нечем, а потому, что Зогда – он, ну… как бы последнее, что Фрадгена связывало с прежней жизнью, она как-то очень неожиданно закончилась.

– Бросьте, – Алера сердито махнула рукой. – Это для нас неожиданно, а сам Фрадген наверняка подозревал обо всём этом, потому и не хотел сначала отправлять нас в поход, а потом надеялся, что мы вернёмся быстро. А теперь он просто хотел попрыгать у Зогды на могилке. Магоны отвергли их обоих, правильно? как они сказали? дескать, никто из них двоих не говорит правды, и у каждого нет даже полправды, и это место не хочет власти никого из них, а нужно ему нечто третье, ну, какая-то похожая нудятина, да? Выходит, магоны сравняли Фрадгена и Зогду. Но Зогда от этого свихнулся и пошел сеять смуту, а Фрадген сделал понимающую морду и отошел в сторонку, а в результате что? Зогду эта их сила вещей окончательно помешала умом и прибила, а Фрадген стоит чистенький и не больше чокнутый, чем прежде, ну разве что побитый Зогдовыми придурками. Потому он и на похороны пошел, чтоб все увидели: зря их сравняли, ничего похожего, всем же видно, где теперь Зогда и где Фрадген!

– Всё равно деревня его обратно не примет, – с сомнением проговорил Тахар после долгого раздумья. – Он выглядит очень потерянным. Помните, что он нам говорил про смысл всей…

– Может, и примет. Может, даже сами позовут обратно. Кто у них был-то, кроме Фрадгена и Зогды? А Фрадген уже снова в деревне, в башне его нет, во всяком случае, и нового главы у магонов тоже нет, Узгаша сказала.

Тахар снова задумался, принялся что-то рисовать на досках пола, там, куда падал солнечный луч через стеклянное окно.

– Так что там с предаванием безголовых магонов небу? – нетерпеливо спросил Элай.

– А, да. Словом, отделенную от тела голову кладут в эту нишу, к другим головам. Там их целая куча, пропасть прямо, и большие, и мелкие, и черепушки, многие прямо раскрошенные уже, а есть и такие головы, ну, посвежее. Вонища – словами не передать, но ничего живого там не ходит и не ползает, даже мухи не летают! Так вот, разбитую башку Зогды они положили в нишу, а тело на доске понесли дальше, да, Элай, выше на гору.

За дверью раздался звонкий голосок, что-то затараторил: прибежала Узгаша. Начиная заниматься Кристаллами, Алера с совершенно безмятежным лицом заявила: ей жизненно необходима для работы девочка на побегушках, и именно вот эта девочка, которая (поразительное совпадение!) имеет магические таланты. Старший маг башни, Конфутто, тот самый, что зажигал негасимые огни в саду, не возражал против Узгаши. Напротив, очень заинтересовался её способностями и молчаливо позволил девчушке донимать свободных магов просьбами чему-нибудь ее научить и что-нибудь ей разъяснить. Маги, получившие указания от Конфутто, терпеливо возились с Узгашей, а сам он наблюдал за девочкой со стороны и пока что выглядел вполне довольным всем, что видел.

– На горе, – мимолетно поморщившись от иззадверного визга, продолжал Тахар, – маги разделяют тело заклинаниями на мелкие кусочки и скармливают орлам.

Элай снова расхохотался. Алера помотала головой.

– Зачем? Божиня милосердная, заче-ем?!

– Именно затем, что Божиня, – довольный откликом на свой рассказ, пояснил Тахар. – Магоны, оказывается, тоже верят в неё, хотя и очень по-своему, и я представления не имею, как у них такое получилось. Они отдают умерших небу, то есть орлам, потому что орлы летают высоко и донесут тела близко-близко к порогу Божини.

Элай уже выл от хохота, катаясь по своему лежаку и держась за раненую руку.

– Орлы… донесут тела Божине! – всхлипывал он. – Орлы ими просто обосрут тупые головы магы-ы… магонов, которые, хы-ы-ы…

– Ужас какой-то, – Алера передернула плечами. – Безумные существа. Кормить птиц мертвецами, резать на части покойников, фу-у!

– Так и это еще не всё! – торжествующе заявил Тахар, оглянулся на дверь, но там всё затихло: видимо, Узгаша убежала донимать кого-то из магов.

В комнате тоже было тихо, ночница сидела перед лежаком одного из магонов в дальнем углу и о чем-то ворковала, слышался её переливчато-колокольчатый голос. Элай и Тахар при звуках этого голоса едва заметно вздрагивали, то ли от возбуждения, то ли от испуга, памятуя выходку Дефары, и косились на Алеру с плотоядной виноватостью.

– Но самое интересное, – Тахар заговорил чуть громче, чем требовалось, заглушая едва долетавший сюда голосок ночницы, – самое интересное происходит вовсе не во время погребения, а два раза в год, когда к этой самой башне сходятся маги из других краёв, чтобы сделать исход!

– Ну про это мы давно догадались, – перебил Элай и поерзал на лежаке, устраиваясь удобней, поправил здоровой рукой раненую. – В это время сюда прутся кучи магонов из долин, маги их свихивают с ума и перебрасывают через горы, и еще некоторые маги сами свихиваются и перебрасываются, чтобы, э-э-э, бегать по Мирам свихнутыми, потому как это веселее, чем пасти коз в Азугае!

Эльф был очень доволен своей проницательностью, потому страшно удивился, когда Тахар в ответ покачал головой.

– Хочешь сказать, магоны в Мирах – это не здешние? – с сомнением спросила Алера. – Тогда какие?

– Здешние, – вкрадчиво ответил Тахар. – Только не живые, которые свихнулись, а дохлые, их местные маги перерождают из всех этих жалких косточек, зубов и ушей, ну, которые родня сохраняет после смерти. А в день исхода магам приносят эти потроха и всякие вещи покойника.

Алера уронила книгу, и та гулко бахнулась на деревянный пол, подняла облако пушистой теплой пыли.

– Магоны считают, перерожденные тела получают прекрасную возможность прожить жизнь в свое удовольствие, – с деланной невозмутимостью продолжал Тахар, – потому родня и друзья почившего стараются наковырять с него как можно больше зубов, ногтей и прочей требухи, чтобы он мог много-много раз переродиться и прожить жизнь с удовольствием. А от тёток они потроха не забирают, тёткам положено после смерти лишь торчать у Божини под порогом и радоваться в тряпочку.

– Выходит, по Мирам бегают не просто магоны, а полчища мертвяг, – отмер Элай.

– Точно. И еще магоны говорят, много лет назад они потеряли за горами множество своих призорцев, а никого нормального живого нельзя перекинуть в междумирься так, как это делают местные маги. Потому магоны решили, что именно эти их перерожденные прадедушки должны попутно отыскать в неведомых мирах всяких убегаторов, чтоб вернуть их в Азугай. Потому день исхода – очень большой и радостный двойной праздник.

– Мертвяги. Ищут. Пф. – Оценил Элай.

– Не срастается, – подтвердила Алера. – Даже если их мертвяги не совсем тупые и помнят про свою важную миссию, они не могут никого искать! Они застревают в междумирьях, а сберегатели вовсе не там… или там? Дефара в Ортае, а другие?

– Я не знаю, – нетерпеливо отмахнулся Тахар, – и здешним магам тогда откуда знать, что там, за горами!

– Но Фрадген-то знает! И он не мешает отправлять их туда!

– Помешаешь этим некромантам, как же…

– И он бы не впадал в такое буйство из-за мертвяг, не брызгал слюнями из-за того, что мы их убиваем…

– Ну вы как будто в Мирах никогда не были! – уже всерьез разозлился Тахар. – Вы же видели тамошних магонов! Они ж почти нормальные! Ну не разговаривают, мычат, да, но они разве похожи на тех мертвяг, которых делают наши некроманты, а? вот на этих, кх-х, – Тахар скорчил идиотскую рожу и замахал руками.

– Мы не видели, каких мертвяг делают в Ортае!

– Не видели. Но слышали более чем достаточно: это бессмысленная нежить, она шевелится, да и всё, может только бродить и мычать, ну еще убивать, больше никакого толку от неё нет! А здешние некроманты – они, выходит, сильно могучей и безумней ортайских, раз могут делать таких самостоятельных мертвяг! Потому Фрадген и бесится, он знает: магонские мертвяги – нормально перерожденные, в отличие от наших, почти живые магоны, словом. И потому же вы как хотите, а я боюсь полной башни этих магонских магов вокруг нас, раз они умеют делать такие жуткие вещи… хотя, конечно, я ими еще и восхищаюсь и всё равно продолжаю донимать их насчёт Карт и всё такое…

Тахар замолчал, погрузившись в свои мысли, и они, судя по выражению его лица, были еще менее весёлыми, чем кишащие мертвягами Миры.

– Они говорят, Карты – тоже дело рук каких-то пробегальцев через Азугай. Не людей.

Тахар старался говорить это небрежно, как будто друзья не знали или могли забыть, что главным вопросом, который вёл его в башню, да и вообще в Азугай был именно этот: «Откуда взялись первые Карты?». Что он рассчитывал услыхать нечто другое. Скорее всего, нечто вроде «А, Карты, их рисует один мужик, он маг и он появился тут с женой несколько лет назад, сей вздох мы проводим тебя в его дом». Всякому ясно, что такого быть не могло, ведь Карты появились в Ортае за десятки лет до рождения Шеля, но это был один из немногих случаев, когда доводы разума вступали в голове Тахара в противоборство с шаткими надеждами, зародившимся от оброненных кем-то странных фраз.

Конечно, нельзя всерьез верить пьяной ночнице и безумной старухе, ни одна из которых к тому же не сказала ничего определенного. Конечно, нельзя было верить. Но очень хотелось.

– Маги сами не знают точно, – продолжал Тахар, и уголки его губ чуть подергивались, уезжая вниз, – уверены только в одном: всё это было страшно давно. Не четыре года назад, а сотни. Многие склоняются к тому, что Карты – дело рук той же самой силы, которая якобы промчалась через Азугай и наплодила тут полные шахты Кристаллов, кто-то говорит, это были демоны, кто-то считает – призорцы, когда они еще не начали растворяться в сущностях, ну… Эти их силы вещей – призорцы, которые слились со своими началами, я что-то такое и подозревал. Вот эти синие пятна и прочее – это их сберегатели и есть, они повсюду, в воздухе, в земле, в растениях, они смешали свою магию с природной и тем усилили её, себя и друг друга, они воруют мою энергию, я говорил… У собак и кошек они тоже тянут силы, потому те и не любят эти места. Только некоторые их эти, сберегатели, вроде ночниц или водников, сохраняют форму и держатся поближе к башням.

В камине бахнуло, и Алера подскочила и громко выругалась, вызвав множество осуждающих взглядов магонов. Тахар и Элай, уже привыкшие к ифритам, едва удостоили взглядами огненный шар, степенно уплывающий обратно в топку.

– Словом, – Тахар вздохнул, – Карты появились очень, очень давно. Ни о каких достойных упоминания человеческих магах в последние годы никто здесь не слышал, а ведь башни сообщаются между собой, так что… Зря я всё это… – Он прочистил горло и оживленно, быстро заговорил: – А теперь Картами в основном занимаются призорцы, ну, те, которые в форме. Какая-то чушь, честное слово, что они могут в этом понимать, у призорцев же совсем другая магия…

Он махнул рукой и снова умолк, принялся рыться в котомке, которую сбросил на пол, придя в лекарню.

– Так вот зачем этим магам нужны некромантские Кристаллы! – почти без запоздания осенило Алеру.

Друзья посмотрели на неё таким особым взглядом, когда по непроизнесённым словам становится совершенно ясно, что о тебе думают и, честное слово, лучше бы не думали. Смутившись, Алера понизила голос:

– А еще ведь мы знаем одного здешнего призорца, который сей вздох шатается по Идорису. Значит, это не байки, что какие-то призорцы убежали и не могут вернуться обратно?

Тахар развёл руками. Элай потряс головой.

– Ну ладно, а на кой им нужен полный погост черепушек?

– А? А, так это неприкосновенные сохраненные черепа на случай войны, – Тахар цокнул языком, явственно впечатленный стратегическим гением азугайских некромантов куда сильнее, чем, скажем, сообразительностью Алеры. – Если вдруг что-нибудь серьезное припрётся на их земли, и живых окажется маловато, чтобы отбиться – тогда магоны просто поднимут мёртвых. Здорово придумано, правда же? Кролык Алере говорил, что они тут никогда не воюют всерьез, только Кролык забыл объяснить почему.

Тахар виновато огляделся по сторонам и наконец достал из котомки то, что давно уже нащупал, и оно подозрительно напоминало кусок затылочной черепной кости. Покрутил, пристально рассматривая, подбросил и поймал, хмыкнул.

– Не надо на меня так пялиться. Я не некромант. Но на днях мне тут попались ужасно интересные Карты, так что теперь я хочу изучить вот эту штуку оч-чень внимательно!

***

Чем больше времени Алера проводила с кристальным мастером, ночницей Хахатубой, тем отчётливее понимала, за что Тахар не любит саму идею магической Школы. Те вещи, которые казались совершенно удивительными при всей их естественности и гармоничности, в таких местах пытались превратить в нечто усмиренное и ничуть не восхищающее, а при попытках понять и объяснить действие этих вещей выстраивали вокруг них огромное количество ненужных условностей и подпорок.

Сначала Алере было ужасно интересно: Хахатуба рассказывала про всякие закономерности, которых сама Алера не подмечала или подмечала мало, и благодаря им некоторые способы взаимодействия с Кристаллами, лишь нащупанные прежде, теперь обретали ясность и даже некую предсказуемость. Кроме того, ночница помогла Алере опознать некоторые камни, которые та прихватила из дому – причем Хахатуба не называла их сама, а давала подсказки, которые помогали Алере разобраться в природе Кристаллов самостоятельно, и это увлекает её куда больше готовых ответов.

Но очень быстро восторг сменился настороженностью. Ощущение, будто перед нею распахнулась дверь в новый дивный мир, пропало, мир стал казаться не очень-то дивным, искусственным и непрочным, как детский домик из одеял.

Алера сначала спорила с Хахатубой, пытаясь донести, что возможности Кристаллов многогенное и шире, и всегда есть место для неожиданного поворота, воздействия, способа работы с камнем. Но у Хахатубы, вооруженной многими книжными премудростями, решительно на всё оказывалось готовое возражение, Алера не могла ответить столь же красиво составленными словами, а часто вообще не понимала, о чем сей вздох говорит ночница, потому спорить быстро перестала. Но ощущение натужности, неправильности такого отношения к камням никуда не ушло, и Алера поскучнела, не в силах разрешить все эти противоречия. Она понимала: ладно сложенные слова Хахатубы – это просто такое оружие, которое у неё приготовлено для споров, оно не делает ночницу правой по сути самого спора, и от этого понимания в душе Алеры потихоньку разрасталось неприятие всей этой возни с Кристаллами в башне магов.

Однако убегать она вовсе не торопилась. Во-первых, у Хахатубы было множество книг и собственных записей, из которых можно было извлекать полезное, не заморачиваясь занудной сопутствующей многословностью. Во-вторых, ночница действительно понемногу учила ее понимать, как могут взаимодействовать между собой разные десятигранники, и пользу такого понимания никто не смог бы переоценить, пусть даже почти никто не может и облечь понимание в готовую вещь, создав предмет с двумя такими Кристаллами.

– Одна ночница мне рассказывала про медальон, в котором семь камней, – сказала однажды Алера Хахатубе.

Она внимательно наблюдала за ночницей – удивится? испугается? потребует пояснений? – но та лишь покрутила пальцем у виска.

В-третьих, чем дольше Алера находилась в башне, используя Узгашу как помощницу, тем больше обживалась в башне сама Узгаша, а для Алеры оказалось очень важно как-то пристроить эту девчонку. И у той появлялось здесь всё больше всяких дел, не связанных с Алерой, Узгаша всё чаще надолго задерживалась среди магов, и всё чаще улыбались маги при виде её сияющей мордочки.

Алера понятия не имела, хорошо или плохо думают обо всем этом родители маленькой магонки. Зато видела, как Фрадген, несколько дней наблюдавший за магическими и не магическими занятиями Узгаши, то сиял лицом, то снова мрачнел, зыркая на Алеру так, словно та украла его любимую толчковую ногу, а потом, явственно придя к какому-то решению, переговорил с Конфутто и ушел из башни.

Хотелось надеяться, Фрадген отправился в Кашунак, и от этого будет толк, но кто, кроме магонов, мог точно знать, насколько благожелательно или агрессивно отнесутся к старым напевам своего бывшего главы магоны, которые совсем недавно расхотели прислушиваться к каким бы то ни было его словам?

***

– Просто выставить нас из башни! – негодовала Алера, выхаживая туда-сюда по шатру. – Я ж только начала понимать, как работают эти десятигранные соединения!

– Потому они тебя и выставили, – безжалостно отрезал Элай. – Кроме того, у них правда исход, нужны им очень там твои глазища, ну или вот Тахаровые глазища. Да и нам самим, можно подумать, хочется видеть, как они начнут мертвяг плодить.

– Так ведь еще не начали! Они только готовятся.

– Ну так нас и попросили уйти всего лишь до завтра, а не навсегда, – Элай пожал плечами.

Двигался он неохотно, берег раненую руку и с тревогой прислушивался к каким-то глубинным ощущениям в ней, когда думал, что на него никто не смотрит.

В шатре за время их отсутствия сделалось как-то пусто и заброшенно. Смотрела с немым укором забытая на столе посуда, припорошился пылью пол, корзины выглядели иссохшими. И казалось, шатер обиделся на такое пренебрежение к себе, отчего больше не захочет гудеть по ночам. Велика беда, конечно.

– А Хахатуба точно подсматривала, как я сливала шестигранники, – пожаловалась Алера и тут же гнусно ухмыльнулась: – Но у неё ничего не получится, она же призорец. Они не знают, что маги не могут соединять камни, представляешь?

– И ты им не сказала.

– Пф.

– Ну и правильно... Божинин хвост, это что?!

– Папоротниковый корень, – подошел Тахар, отдуваясь, ссыпал на порог охапку чего-то волокнисто-мясистого и запыхтел так прерывисто и счастливо, словно намеревался разрыдаться от переполняющих его чувств.

– Что с ним? – испугалась Алера. – Его убили? Он страдал?

– Я его накопал, – отдышавшись, пояснил Тахар и принялся аккуратно раскладывать это волокнистое на освещенных солнцем ступенях.

Похоже, пробираться в шатер теперь предстояло, как во вражеский стан, на цыпочках и непрерывно ругаясь про себя.

– Может, закопаешь обратно? – с надеждой предложила Алера. – Мне кажется, ему здесь не нравится.

– В Ортае-то его не найдешь, – пояснял маг, не слушая подругу и разглядывая каждый корешок с лучистой нежностью, – разве что сушеный иногда попадается в Киларе, но сушить его тоже надо уметь, а эти бестолочи-травники…

Алера чихнула.

– А тут – вот! Сколько угодно! Копай – не хочу!

Элай без малейшего воодушевления смотрел, как ступени заполняются корешками.

– И что ты хочешь варить из этой дряни?

– Эта дрянь, – Тахар взял очередной папоротниковый корень и потряс им перед носом Элая, словно подтверждая: дрянь – именно он, – обладает множеством целебных свойств, используется в зельях, мазях и порошках, помогает от судорожных припадков, пальцевых корчей, при кожной зудянке, застойной крови…

– Все-все, хватит! – замахал здоровой рукой Элай. – Я понял! Это бесценные корешки, ты будешь тащить за собой их целый воз и радостно пыхтеть.

Двигаясь чуть скованно, стараясь не шевелить второй рукой, он уселся на пороге, на своем любимом месте, и с удивлением посмотрел на дощечку, где Алера разложила всякие мелочи для работы с Кристаллами, словно не понимая, откуда эти штуки могли тут взяться. Поднял на растопыренных пальцах шнурок и уставился на него с непонятным выражением лица. На шнурке висел плотный кусок кожи – неровно вырезанный круг, а в него непонятным способом были вделаны два десятигранника – светло-зеленый и ярко-синий, расположенные на куске кожи, как два глаза на мордочке неведомого зверя. Элай покачивал шнурок перед собой, и блики Кристаллов отражались в его глазах, почти таких же зеленых, как один из десятигранников.

Тахар закончил раскладывать корешки и теперь ополаскивался из кадушки, не потрудившись даже нагреть воду Сетью: она и так прогрелась на солнышке.

– Корешки, грибочки, листики, – Алера потянулась. – Как-то это подозрительно нормально. Элай, осторожней с этой штукой, а то Хахатуба отъест мне голову. Тахар, ты точно не припрятал в котомке другие куски черепов или еще какие-нибудь ошметки магонов?

– М? – он осторожно стряхнул с рук капли воды, следя, чтобы не попали на корешки, и влез в шатер, едва не рухнув на Элая.

– Ничего. Я просто соскучилась по твоим шуткам о кишочках, глазиках, лягушачьих спинках. О вареве жутких составов, для которых позарез нужна кровь девицы, то есть меня. И о страшных ритуалах, для которых непременно нужна сама девица. А ты всё про побеги, цветочки, лепестки… Ты просто скрываешь от нас свои новые увлечения некромантией да, мой друг? Или приболел?

– Прости, Аль, – маг покаянно потупился, прижал ладонь к груди. – Я просто увлекся и совсем забыл, что нужно подергивать тебя за нервишки. Я думал, для этого тебе пока будет достаточно Элая, но теперь-то я, конечно, исправлюсь.

–Ну что ты, – невозмутимо проговорил эльф, делая вид, что все его внимание поглощено подвеской. – Каждому понятно, что теперь ей недостаточно Элая.

Алера поискала, чего бы бросить в эльфа, но увидела только слишком тяжелую глиняную посуду и недостаточно тяжелое одеяло.

– И в то же время – даже Элая ей слишком много, – добавил он непривычно едким тоном, слишком уж едким, и посмотрел на Алеру, закинув голову. Рука, державшая кожаный шнурок, при этом не дрогнула ни на волос. – Но одновременно и слишком мало. Надеюсь, ты не собираешься идти дальше по этому пути? Не потребуется засовывать под одеяло еще кого-нибудь четвертого?

У Алеры и Тахара отвисли челюсти. До сих пор все они слишком старательно делали вид, что ничего такого не происходит, для каждого было очень важно сохранить это странное устоявшееся равновесие, потому никто не намеревался хотя бы присматриваться к этому равновесию во всеуслышание, и уж от Элая-то подобного ждали в последнюю очередь.

– А то здесь только магоны и Фрадген, ты их точно не полюбишь. – Эльф принялся крутить шнурок на пальце, и растерянная Алера даже не подумала, что если сей вздох один из Кристаллов открепится от кожаного листа, его потом невозможно будет найти.

Алера скрестила руки на груди.

– Тахар, а тебе не надо ли помочь отрезать эльфийский язык для какого-нибудь очень полезного зелья? Тут ведь двойная выгода получается: без языка Элай будет таким тихим, что сойдет за доброго, а доброго его я, наверное, буду любить в два раза сильнее.

– Алера назначила меня любимым эльфом!

Тахар закрыл глаза и растянулся на полу, закинув руки за голову.

– Алера имеет в виду, что закрой, пожалуйста, рот, – как можно спокойнее сказала она, чувствуя, как краснеют ее щеки и шея, как начинают подрагивать губы и пальцы.

– Мой рот и так вечно закрыт, Аль, – весело отозвался Элай и ловко поймал вращающийся лоскут в кулак, как муху. – Когда ты ведешь себя, как дурной ребенок. Когда ссоришь нас со всеми вокруг. Когда сигаешь ко мне в постель в чем мать родила. Я молчу, ага.

– Что?! – подскочил Тахар.

– Да-да! – с удовольствием подтвердил Элай, притворяясь, что его занимает только игра солнечных бликов на Кристаллах. – Так и прыгнула. Еще в Лирме.

Тахар обернулся к Алере, но та сидела, спрятав лицо в трясущихся ладонях, и он видел лишь кусочек горящей щеки.

– Разума лишиться с вами можно, – ошалело пробормотал маг. Он долго молчал, еще вздохов двадцать, косился на Алеру виновато, но всё-таки не удержался, спросил: – ну и… что произошло?

Элай при этих словах вздрогнул, словно начисто успел забыть о присутствии друзей. Медленно отвел руку со шнурком, все еще не в силах оторвать взгляд от Кристаллов.

– Мы же прошли сюда через портал, – медленно проговорил он обычным своим голосом. – И это может значить лишь одно: ничего не произошло, я не поддался на… то, на что можно было бы поддаться.

– Ну и молодец, – сердито похвалил его Тахар. Пару вздохов помолчал и добавил: – Хотя дурак при этом, конечно.

Элай разжал пальцы, и шнурок с кожаным листом упал обратно на дощечку. Эльф потер уши, скривился – сшитую кожу на плече неприятно стянуло.

– Знаешь, Аль, вот эта штука – она явно не в порядке. Выкинь ее в выгребную яму.

Алера пронеслась мимо, с силой стукнув его по плечу, не обращая внимания на негодующий окрик, только сверкнули пятки на повороте к кузне, и посыпались во все стороны папоротниковые корешки.

– Нет, в этот раз я точно за ней не пойду, – прошипел Элай, потирая плечо. – В деревне она не потеряется, а если я ее найду, то надаю по шее. Что за дрянь они делают из этих камней, всё в башке с ног на голову! Какого демона ей разрешают выносить эту гадость из башни? Совсем она тут с нами распоясалась, вот что!

– Я тоже не пойду, – отрезал Тахар и пошел собирать коренья. – Потому как тоже надаю по шее. Точно распоясалась, просто тихий караул!

Алера вернулась в шатер поздней ночью, когда друзья уже делали вид, что спят, а утром, когда Алера и Тахар проснулись, Элая нигде видно не было.

– Куда это он делся? – зевая, бормотал Тахар. Его боевой пыл за ночь начисто сдулся.

– Надеюсь, пошел спрыгнуть в пропасть, – буркнула Алера.

Она расчесывала волосы, дергая гребень сверх привычного злобно, на полу уже валялось два сломанных зубца.

– Ты чего, Аль? – неубедительно удивился Тахар, надевая башмаки. – Рассердилась на него? Из-за того, что он сказал мне?

Она не ответила, и само по себе это было ответом.

– А-аль.

– Да я не прыгала к нему в постель! – заорала Алера. – То есть… Он сам предложил!

– Что?! – окончательно ошалел Тахар.

– Сам предложил залезть к нему под одеяло! Погреться! Я замерзла! И… и, между прочим, сам он тоже был… не шибко одет!

– Ты почему так орешь?

– Потому что Элай – злой и нехороший конский хрен, вот почему!

– Да не Элай, а эта твоя подвеска! Ты видела, что с ним случилось, ну? Что там за жуткие камни в этой штуке?

– Какая разница? – она принялась сгребать в котомку лежащие на дощечке мелочи. – Придуривался он. На меня эти камни никак не действуют, ясно? Просто хотел наговорить мне гадостей и… и поделиться радостью! Вот и всё!

– Ну не знаю, – возразил Тахар, а выражение его лица говорило «знаю точно, но не хочу еще больше злить тебя», – по-моему, он не придуривался. Он так обожает бесить всех вокруг, что ему для этого ничего не нужно делать нарочно, у него прекрасно получается без всяких дополнительных усилий. И я помню: когда мы с тобой искали бегунчик, и я говорил, что валялся с тобой на траве в ночи, ты смеялась, а не злилась.

– Так то когда было.

– Всего несколько месяцев назад. Что случилось, Аль?

– Ничего, – отрезала она, сердито собирая в котомку гребень и всякие другие мелочи. – Ничего, о чем тебе стоит знать.

– То есть чего-то он мне все же не сказал, – хмыкнул Тахар, сгреб Алеру в охапку, невзирая на протестующие трепыхания, и усадил на одеяло рядом с собой. – Аль, я не знаю, что там произошло, и чего ты вообще хочешь, но, честное слово, уж тут-то всем нам должно было стать очень понятно, что… лучше и в самом деле никому ничего не хотеть. Потому что... Потому что! Ты уже однажды решила, что не хочешь никаких ответов, и, честное слово, это было самое умное из возможных решений, тогда и уж тем более теперь.

– А может быть, я не захотела ответов не потому, что я умная, – Алера смотрела на него исподлобья, – а потому, что они бы мне не понравились.

Тахар вздохнул.

– Не важно, – Алера встала. – Я всё знаю. Ничего бы не получилось, ничего лучше, чем уже есть у нас.

– Ничего лучше и долговечней, – с облегчением подтвердил Тахар. – Все мы это знаем, потому все мы подвешенно висим и не чирикаем. С самой кристальной шахты, ты заметила?

Алера почесала нос. Конечно же, не заметила. То есть теперь, когда Тахар сказал…

– Ты уверен, что нет смысла искать их здесь?

Алера услышала, как Тахар скрипнул зубами, и смутилась. Вообще-то, она вовсе не собиралась задавать этот вопрос сей вздох, он просто сам сорвался с языка. Не иначе – потому что рядом не было Элая. При Элае нет смысла спрашивать о разных вещах, на которые хочешь получить честный и обстоятельный ответ.

– Насколько я понял, нет, – ровным голосом ответил Тахар.

Алера продолжала смотреть на него.

– Они могут быть где угодно. С чего я взял, что они в Азугае? Пьяная ночница ляпнула бессмыслицу, а я…

– Рогуша тоже что-то такое говорила!

– Рогуша – источник знаний еще хуже, чем пьяная Дефара. А если ты вдруг хочешь верить Рогуше, так припомни: еще она говорила, дескать, мы не найдем здесь того, чего ищем, ну или найдем мало. Что-то такое. Элай правильно сказал, я погнался за призраком, как дурак. Их тут нет. Я не знаю, где они есть, и не знаю, кто знает. Быть может, они в долинах, или в Ортае, или за морем, в Тули, например.

Он поднялся и долго-долго ходил по шатру, потом остановился, уставившись невидящими глазами на дорогу.

– Бессмысленно. Я просто отчего-то решил … быть может, они застряли или нечто подобное, и кто-то знает, где именно. Что им нужна помощь. Но это, похоже, не так. – Тахар снова надолго погрузился в молчание, а потом в первый раз сказал то, о чем думал наверняка все эти годы: – Может быть, они просто ушли и всё.

Алера фыркнула.

– Что? Я был уже достаточно взрослым.

– Не был.

– Пусть не был, но я же справился. Быть может, у них просто накопились дела поважнее и…

– Не было у них дел важнее тебя.

– Откуда нам это знать? – Тахар поморщился. – Мы понятия не имеем, откуда они взялись в Ортае, чем занимались прежде, почему поселились именно в Лирме – Божинина воля, ну где ты видела, чтобы гласники просились в посёлки, да еще и вдвоём? Их в городах не хватает, а мама с ее целительским даром могла пойти куда угодно в Ортае, да во всём Идорисе, но они отчего-то осели в Лирме и сидели там столько лет…

Алера честно постаралась придумать, зачем это нужно было двум обученным магам, но ничего не получилось: она очень плохо разбиралась в обученных магах.

– Мало ли зачем, – проговорила в конце концов.

– Ну да, – Тахар скрестил руки на груди. – Мы этого не знаем. Мы вообще ничего не знаем кроме того, что они сами желали нам показать. Потому я не очень удивлюсь, если они ушли просто потому, что у них где-то водились отложенные дела, которые были нужнее… меня.

– Но ты же сам сказал, что они были тут, они использовали энергию какого-то другого мира, и ты понял в кристальных шахтах всякие такие вещи…

– Я не знаю, что я там понял! – заорал Тахар, и Алера попятилась. – В этой шахте не было ничего ненормального! Это как сон! Дым! Рогушина придурь! Как можно всерьез про это говорить теперь, при свете дня, когда мы не безумны и не в шахте, скажи мне?! Ты хочешь, чтобы я верил каким-то идиотским видениям? Утешался ими? Бежал за ними?

Он отвернулся, сильно вцепившись пальцами в свои плечи. Они быстро и неровно поднимались и опускались от его прерывистого дыхания.

– Ты злишься, – сообразила Алера. – Ты примчался сюда, думая, что найдешь ответы или даже спасешь их от чего-то ужасного, но нашел лишь ничего и поэтому злишься… только из-за того, что сам же придумал!

– Точно, – не оборачиваясь, ответил Тахар непривычно ядовитым тоном. – Обычно именно так и бывает, если ты вдруг не заметила.

Он тряхнул головой, обернулся, быстро прошел мимо Алеры и зачем-то принялся возиться с посудой, загрохотал мисками.

– Ладно, – буркнула Алера, быстро заплетая косу. – Если я вдруг кому-нибудь нужна – я в башне, но имей в виду, я не захочу видеть Элая в ближайшие лет двести!

Глава 14

Конфутто пришел к их шатру, сопровождаемый ужасно расстроенным Фрадгеном. Точнее сказать, Конфутто притащил Фрадгена, хотя тот шёл сам, но это явственно расходилось с его желаниями.

На порядочном удалении за ними следовали еще несколько магонов: Кролык (он тоже выглядел расстроенным и отводил взгляд), Шагун с непроницаемым выражением лица, незнакомец с суровым взглядом, пропитанный черной шахтной пылью, и Рогуша, трясущая головой и казавшаяся еще менее вменяемой, чем всегда. Отчего-то вечер немедленно перестал быть обычным, лес зашумел совсем по-иному, замолчали комары.

– Мы приглашаем вас оставаться в Кашунаке еще два дня, – заявил Конфутто, спокойно оглядывая всех троих друзей по очереди.

За дурацким сплетением слов они не сразу поняли, что их выставляют из деревни, и сначала растерянно улыбнулись, потом непонимающе переглянулись, решив, будто это приглашение перебраться в башню, но наконец сообразили, отчего такой расстроенный вид у Фрадгена, и почему Кролык отводит глаза.

– Как новый глава Кашунака, сердечно благодарю за время, которое вы сочли возможным провести с нами, – Конфутто прижал руку к груди, и взгляд его оставался совершенно серьезным, – за те знания, которыми пожелали поделиться, немного изменив тем самым нашу жизнь, и за открытость ваших умов, которая дала нам возможность поделиться знаниями с вами.

Степенно кивнул Тахару, потом Алере. Подумав, неохотно кивнул и Фрадгену. Элай, никаких знаний магонам не принесший, чуть заметно сжал губы.

– За всё иное, что принесли в наш дом, и дали нам сделать своим.

Узгаша остается в башне, поняла Алера, от этого обида на Конфутто стала чуть менее злой, а растерянность сменилась быстро-быстро побежавшими мыслями.

– Мы приняли вас как своих сородичей и опечалены, что пришло время, когда русла наших жизней расходятся в разные стороны.

Коротко склонив голову, он развернулся и, обойдя шатер, направился в сторону башни. Сопровождавшие его магоны тоже разошлись кто куда очень-очень быстро. Только Рогуша еще какое-то время стояла с закрытыми глазами, принюхиваясь к небу, потом сгорбилась и, не обернувшись, затерялась меж домов.

– Ну просто рухнуть и не встать, – сердито произнес Элай, отыскал на полу свою котомку и принялся заталкивать туда вещи одной рукой. – Да и ладно бы. Ха. Пф. Подумаешь.

И загрохотал посудой, под которой валялись его лоскуты для волос и еще какие-то мелочи. Алера смотрела на Элая, и в голове у нее делалось нечто странное: она понимала, что произошло, и даже не очень-то возражала, ведь по-хорошему давно следовало задуматься о возвращении домой, но… это время, проведенное в Азугае, казалось вырванным из течения всей остальной их жизни. Казалось, там, за высокими горами, всё замерло и перестало быть, оно терпеливо поджидает возвращения ушедших, а они могут не торопиться, ничего страшного, если они придут назад через год или два…

Теперь, когда Элай бросал вещи в котомку, Алера вынырнула из этой иллюзии и поняла, как долго они оставались в Азугае, как много всего могло произойти за это время, и насколько иным всё будет выглядеть для них теперь, когда они уйдут отсюда.

От этого понимания: теперь всё снова станет обычным, не удивительным, останется только тревожащая памятью об иных временах, необычных, – Алере в голову пришла отчаянная мысль: остаться в Азугае навсегда. Ведь здесь есть еще так много мест и селений, тут живут еще лесняки и долинники, озерники и Божиня ведает кто ещё, ну ведь в каком-нибудь из этих мест наверняка найдется пристанище для них троих, в котором они смогут остаться навсегда, остаться и даже не смотреть в сторону самых высоких гор…

«Нашли себе новую игрушку?» – вспомнился Алере глухой голос Орима и его сумрачно-тоскливый взгляд. А еще вспомнился Истри с его пушистым мехом и теплыми ладошками, скрипучая деревянная лестница дома, Анаэн с её спокойным голосом и вечно мудрыми словами, Шисенна, которая в последнее время из старшей подруги превращалась в младшую. Суджам, смешно размахивающий руками, любимый рыбный бережок речки Пьятки, где хозяйничал трудяга-водник, пахучее ягодное варенье на столе…

Алере стало ужасно стыдно за свои мысли о побеге. И еще больше стыдно – оттого, что сами они ни разу не задумались: а не пора ли возвращаться домой? Там, наверное, кто-то тревожится о них!

– И что, ты вот так просто и спокойно уйдешь отсюда? – от голоса Тахара мысли смешались и разлетелись по всему шатру, не собрать.

Маг сидел на любимом месте Элая, на ступенях шатра, и смотрел на Фрадгена, а тот стоял перед ступенями с видом потерянного пса.

– Только это и остаётся, – ответил он глухо. – Уйти.

– Но ты ведь говорил, что погибнешь, если перестанешь причинять добро всем этим магонам и не будешь ни о ком печься.

– Говорил, – Фрадген выговаривал слова медленно, словно в полусне. – Наверное, так и будет. Не силой же делать им хорошо? Они больше не хотят, чтобы я оставался здесь. Ты слыхал, как сказал Конфутто. Они «взяли столько нашей правды, сколько в них вместилось, а дальше русла наших жизней расходятся».

– И как ты теперь? – не унимался Тахар. – Твой дом… шатер?

Фрадген пожал плечами.

– А друзья?

– У меня нет друзей, – его голос был всё таким же ненормально ровным, но слова стали выскакивать быстрее. – А вы не заметили? Серьезно? Я не умею сближаться с другими так сильно, чтобы рвать ради них рубашку на пузе, да и на кой кому-то нужна рваная рубашка?

Фрадген прошелся туда-сюда, взгляд его неотрывно возвращался к южной гряде, к башне магов.

– Ну да, я выпрыгивал из шкуры ради этой деревни, – голос его наконец ожил, вспыхнул, обжёг, – о-о, Божиня, я пять лет подряд выпрыгивал из шкуры, а они!.. Но это иное, это не дружеские отношения. И, – продолжал Фрадген, теперь повышая голос, – глядя на вас, я только радуюсь, что ни с кем не сближался так сильно, понятно? Вам вообще наплевать на всё, что происходит вокруг! Вы и не смотрите вокруг, а только друг на друга, а все прочие для вас – тени на стене, путевые указатели, дорожные столбы!..

– Компостные кучи, – подсказал Элай. Подошел к Тахару, остановился позади.

– И вам так ужасно нравится, что вы близки друг другу, что всё время носитесь внутри, а не снаружи, живете зарытыми в свои внутренние бурления! Не занимаетесь толком ничем иным и…

– А тебе, конечно, нравится совсем другое! – взвилась Алера. – Ты до посинения обожаешь приносить добро всем подряд и думать, будто другим оно нужно больше, чем тебе! И, конечно, это должно быть ужасающе отрадно – принимать вид смиренной рваной тряпки, когда тебя выбрасывают вон вместе со всем этим добром и светлыми целями!

Тахар и Элай подались вперед, понимая, что сей вздох Фрадген бросится в шатер, движимый естественным желанием свернуть Алере шею, но тот поднял на неё взгляд медленно-медленно, и лицо его не выражало совсем ничего.

– А ты, – он скрестил руки на груди, – разве не понимаешь, что чем ближе человек, тем больней становится, когда он выбрасывает тебя? Ведь только очень-очень близким людям дозволено делать нам действительно больно, еще хуже, чем вот это! – он махнул рукой в сторону южной гряды. – И никакие «все подряд» не могут встромить тебе раскаленные прутья в душу так, как это сделают друзья!

– Ну так положи себя в закрома да притруси песочком, чтоб никто не задевал, – отрезала Алера.

– А я так и сделал, – голос Фрадгена снова стал спокойным и медленным, но теперь под этой спокойностью ощущалась дрожь. – Потому я, быть может, переживу, что меня выкинули, как смиренную тряпицу. А вот интересно, что ты будешь делать, когда они! – вдруг рявкнул он и ткнул пальцем в Тахара и Элая, – когда они вот так же выкинут тебя?!

И тут же Фрадген поперхнулся своими словами, отшатнулся, потому что взгляд Алеры располосовал его голову, с хрустом вырвал наружу всё, что было там, внутри, размотал клубки его мыслей и чувств, как пряжу, развесил эту пряжу по деревьям, открытую всем ветрам, откровенную, жалкую.

Он отвернулся, дрожащей рукой ощупал лоб, убеждаясь, что в нем не зияет дыра размером с не-вёха.

– Они меня не выкинут, – монотонно проговорила Алера. – Я не выкину их. А ты заткнись.

И ушла вглубь шатра, подняла свою котомку, положила на лежак и принялась собирать вещи, но не сердито, как Элай, а спокойно и обстоятельно, складывая всё с несвойственной ей аккуратностью.

Фрадген еще долго ходил туда-сюда, ворча себе под нос и фыркая. Он не мог быстро ужиться с произошедшим, даже если именно этого и ожидал все последние дни.

– Если бы я знал, что вас задержат на охоте, – бормотал он себе под нос. – Если бы знал. Приди вы назад раньше, мы могли бы успеть.

– Или нет, – вредным тоном произнес Тахар, и Алера, хотя была зла, едва не расхохоталась: именно это и точно таким вредным голосом, бывало, говорила мама Тахара.

– Или нет, – ничего не заметив, согласился Фрадген. – Я сегодня пытался тряхнуть Рогушу. Она же говорила про вас еще перед тем, как вы появились, она много о вас говорила, и я думал… Ну, видимо, я думал неправильно, и на самом деле она имела в виду, что мне просто будет с кем убраться отсюда навсегда. Как это здорово. В такой приятной компании. Совсем другое дело получается, вовсе иначе выглядит мой светлый путь…

Он мрачно взглянул на Алеру, но она занималась сбором вещей и не обратила ни малейшего внимания на Фрадгена.

– Да, просто восхитительно! – вместо нее ответил Элай. – То есть Алера права, и мы нужны лишь для того, чтобы тебе толпистее было? Ха, а не сходить бы…

– Рогуша не так сказала, – Фрадген снова посмотрел на Алеру сердито. – Она говорит, это важный поворот жизненного русла моего и магонского, и каждый из нас понял в нём нечто важное, отчего дальше потечёт уже совсем другим. Тьфу. И что я очень нужен там, куда вы меня поведете (вы меня поведёте, ага!), и что сколько-то там времени спустя мне предстоит открывать очень важные двери.

Элай вздрогнул. Ему почудилось шуршание платья Имэль и стук серег-пластушек в Рогушиных ушах, но рядом, разумеется, никого не было.

– Ладно, – Фрадген махнул рукой и попытался изобразить оживление. – Наверное, можно перебраться к лесным горынычам, они нас примут, если пообещаем не крушить всякие их устои. Что скажете?

Друзья переглянулись, и Алера тут же отвела взгляд, уставилась на свои руки. Элай смотрел на Тахара, Тахар – на Алеру. Они наконец сообразили, что их выставляют из Кашунака именно из-за Фрадгена, точнее – ради него, чтобы он не оказался совсем один снова, ведь последствия всего произошедшего с ним невозможно вынести в одиночку!

И тут же у всех троих появилась малодушная мысль: а почему бы в самом деле теперь не перебраться к леснякам? Не остаться дальше в вечном лете, не продлить то волшебное, к чему они привыкли в Азугае, и без чего Божиня весть как придется жить в родном Ортае?

В конце концов, что лучше для них, что важнее – привычка и долг, зовущие обратно, или другая, гораздо более понятная привычка, твердящая, что можно остаться? А еще – любопытство и множество нехоженых земель, и… Конечно же, остаться не навсегда. Хотя бы на месяц! Или чуть дольше, совсем чуть – до того времени, как в Ортай придет весна. Или…

– Что? – спросил Фрадген, и голос его дрогнул.

– Мы возвращаемся в Ортай, – отрезала Алера и неохотно добавила: – Можешь вернуться с нами, если хочешь. Но к леснякам мы не пойдем, вообще никуда больше в Азугае не пойдём… иначе точно уже не вернемся назад.

Фрадген долго смотрел пустым взглядом вглубь шатра, где едва различим был силуэт Алеры, потом медленно-медленно поднялся по ступеням, едва не врезавшись в Элая, подошел и встал над ней. Сложил руки на груди.

– Вы никогда не говорили, что собираетесь вернуться.

– Мы никогда не говорили, что собираемся остаться, – она смотрела на него снизу вверх. – Будь так добр, перестань нависать надо мной.

Вопреки своему обыкновению, Фрадген не стал бросаться сердитыми взглядами, отошел, сел за стол.

– Вы. Не можете. Вернуться в Ортай.

При этих словах друзья вздрогнули и, словно только что не хотели остаться в Азугае так сильно, немедленно пожелали срочно возвратиться домой.

– Почему? – Тахар сжал кулаки в карманах. – Магоны не выпустят? Сила вещей не позволит? Почему мы не сможем?

Голос его тревожно звенел, но выражение лица оставалось совершенно непроницаемым.

– Да потому что! На крюках и веревках с той стороны гор не спуститься, а маги переправляют только перерожденные тела, не живые! Ну и кроме того, вам не выбраться из междумирий в Ортай. Через мирские порталы могу ходить лишь те, кто не познал женщину... или мужчину. Вы ведь должны были знать?

Фрадген кивнул на три лежака с таким видом, словно те оскорбительно обругали его прямо сей вздох. Друзья какое-то время непонимающе смотрели туда, куда он указал, потом Тахар картинно закатил глаза и с удовольствием повторил:

– Да, так вот: мы возвращаемся в Ортай, и ты можешь пойти с нами.

***

– А что с Кристаллами? – спросил вдруг Тахар, выныривая из-под стола, откуда собирал раскатившиеся ягоды. – Ты уходишь ни с чем, так получается?

Алера сидела на пороге, уткнувшись в книгу, и выглядела так безмятежно, словно завтра ей не предстояло покинуть это место навсегда. Не глядя, она вытащила из висящего на поясе кошеля три шнурка с парой десятигранников каждый, помахала ими и сунула обратно.

Элай сидел рядом и старательно не смотрел на Алеру, а смотрел в лес. Или не в лес, а на Мазогу, который за оградой обучал молоденькую магонку правильно держать лук.

– Это как тебе такое удалось? – изумился Тахар. – Ты ж не могла сама их сделать!

– Не могла, – буркнула Алера, не отрывая взгляда от книги, где был очень замечательно нарисован разрезанный на дольки круглый Кристалл. – Но я сказала Конфутто и Хахатубе, что пусть идут к демону, я тоже свинья: они обещали мне рассказать про десятигранники, но не обещали, что мне будет от этого толк, а я им обещала соединить несколько пар шестигранников, но не сказала, что отдам их. Или, если им так больше нравится – что Кристаллы случайно не потеряют свои сердцевины после того, как начнут срастаться. Не мешайте мне, пожалуйста, я должна утром отдать эту книгу Узгаше, она отнесет...

Элай недоверчиво присвистнул.

– Так нахамить самому главному некроманту и ночнице, а потом выжить и еще остаться с прибытком – это она молодец. Тебе не кажется, Тахар, что наша злыдня стала тут еще злыднее? Как думаешь, оно навсегда или это у неё временный припадок вдохновения?

– И что это за вещицы получились? – спросил Тахар. – Полезные?

Алера неохотно подняла голову от книги.

– Да. Я сама их придумала, то есть определила воздействия, такой уговор был: я выбираю из кучи камней два десятигранника и говорю, что получится из их сочетания и в каком именно предмете и, если всё правильно, то Хахатуба мне делает такой предмет. А если я называю воздействия неправильно, то ничему не научилась, потому пошла вон.

– Ого! – поразился Тахар. – Мне с Картами такого не предлагали, а я бы не отказался, у них там та-акое попадается!..

– Именно потому ты теперь со странной рожей смотришь на пепел, дохлых жуков, на тот ошмёток черепушки и всякое другое, да? – небрежно спросил Элай.

У Тахара слегка порозовели уши.

– Это… ну, нет, это не то, что ты думаешь. Просто эти маги умеют всякое… заговаривают внутренности, к примеру. И на мертвые тела у них интересный взгляд, с определенной точки зрения мёртвые ведь и правда не очень отличаются от живых, хм, я никогда про это не думал. Потому они обвешивают их Кристаллами, что мышцы и мозг… Не бери в голову.

Элай закатил глаза.

– И сколько раз они тебе позволили выбирать Кристаллы, Аль? – повысил голос Тахар.

– Три раза, – не сразу ответила Алера, успевшая опять погрузиться в свою книгу. – Там у них есть камни поинтересней, чем я выбрала, есть просто ух какие камни, но у меня не было уверенности насчет сочетаний, потому что есть, то и вот.

Она отложила книгу, снова вытащила браслеты.

– Вот этот (тут лёд и текучесть крови) помогает в заживлении ран. Это – некромантия и тишина, получается вроде оберега от мертвяг.

– Ортайские некроманты их делают из голубых топазов с серебром, я слыхал, – блеснул познаниями Тахар. – А от магонов в Мирах эта штука сработает?

– Проверим. Не могла же я спросить у Хахатубы. А это, – Алера подняла повыше подвеску с черно-белым и сине-красным камнями, – две очень редкие штуки, просветление разума и очищение крови, вместе они дают защиту от опьянения.

– Как тебе только в башку пришла такая мерзость! – Элай отошел подальше, словно боясь, что на него силой повесят эту штуку.

Издалека долетел хохот, мужской и женский: кажется, Мазога превратил обучение во что-то неимоверно забавное.

На улице показалась одинокая фигура – Фрадген, и все трое уставились на него. Алера снова неохотно отложила книгу.

Магоны со вчерашнего дня, после прихода Конфутто, даже близко не подходили к этому шатру, да и друзья не очень-то хотели всех их видеть. За едой они теперь ходили втроем, поскольку идти в одиночку никто не желал, и все магоны пялились на них, тут же отводя взгляд, стоило обернуться. Только прежние сторонники Зогды, вроде Пашута, смотрели прямо и с вызовом, с мерзкими ухмылками. Кое-кто даже пытался показывать руками всякое разное, но тут же получал тычков от Кролыка или других, кому было неловко за предстоящее выдворение пришлых.

Фрадген выглядел бодрее себя вчерашнего и как будто уже почти не страдал от неблагодарности магонов. Он решил не оставаться в Ортае, а перебраться в дриадам в Даэли: в южной части края, почти как в Азугае, настоящей зимы не бывает, а самое главное – там дриады. Очень много дриад. Когда Фрадген поверил, что у него действительно есть возможность перебраться в Даэли и восполнить там всё, упущенное за минувшие годы, он стал глядеть куда веселее, даже воодушевленно. И кто бы стал его за это винить?

– Просто удивительно, до чего некоторым людям нужна цель, – пробормотал Тахар, глядя, как Фрадген приближается. – Без цели они просто кушать не могут.

– У нас тоже есть цели, – обиделась Алера. – Всякие!

Тахар поморщился.

– Я имею в виду, есть разница: ты определяешь цели или они определяют тебя.

Элай при этих словах сузил глаза и, кажется, хотел что-то сказать, но промолчал, по своему обыкновению.

Фрадген меж тем подошел и остановился против шатра, стал покачиваться с пятки на носок, зацепив большие пальцы за пояс штанов. В Азугае не делали карманов на одежде, и Алере всегда казалось, что Фрадгену их очень не хватает, что вечно он не знает, куда деть руки.

– Я подумал, нужно рассказать вам кое-что, – вместо приветствия заявил он. – Я так понял, вы этого не знаете: то ли жрецы не учат, то ли вовсе... Но я думаю, это важно знать, – он принялся расхаживать туда-сюда, рассматривая землю под своими ногами, – ведь чем больше мы понимаем о сути происходящего, тем более осмысленным взглядом смотрим на мир. Мне не дает покоя вопрос осмысленного взгляда на мир, и еще мне не дает покоя именно вот эта история, еще с тех пор, как мы, гм, побеседовали про войну Ортая и Гижука.

Друзья, ожидавшие услышать что-то о светлой грусти, сборе вещей и вероломных магонах, уставились на Фрадгена изумленно и долго не находили слов. Первым отмер Тахар:

– А ты правда думаешь, что сей вздох это такая уж важная тема?

– Да, – Фрадген смотрел на Тахара серьезно, но получалось немного смешно, потому как у него еще не до конца сошли отеки и лиловые пятна с лица. – Я думаю, вам важно это услышать именно теперь, пока вы находитесь в чуждой для себя обстановке, и ничто не замутнит ваше восприятие. Видите ли, я хочу вам рассказать, почему орки тогда напали на Ортай.

– Да не наплевать ли! – немедленно взвилась Алера. – Напали и всё! Какая разница, почему!

– Ну, в чем-то Фрадген прав, – Тахар отложил котомку, уселся за стол. – Зная это, можно хотя бы понимать, захотят ли они напасть снова…

– Не захотят. Каждый болван знает, что не захотят, пока остаются в своем уме!

– Как ни смешно, она права, – сквозь зубы подтвердил Фрадген.

Он смотрел на Алеру с нескрываемым презрением, она же, глядя на него, морщилась, словно в нос ей лезло нечто смрадное.

– Итак? – Тахар подался вперед. – Я неожиданно возжелал услышать эту историю!

Фрадген еще несколько вздохов поскрипывал зубами. За последние дни у него на щеках отросла темная щетина, которая придавала его набитому лицу еще более расхристанный и диковатый вид. Злить его Тахару не хотелось.

Наконец Фрадген начал говорить. Поначалу едва цедил слова, словно делал одолжение, словно не по своему почину захотел рассказать эту историю, но вскорости увлекся, речь его потекла легко и плавно, он принялся расхаживать туда-сюда, восклицать и жестикулировать.

– Как вы, верно, знаете, до того, как Предания Божинины явились миру и распространились по Идорису, в каждой земле и у каждой расы была собственная вера. Некоторые пересекались между собой – как верования людей и орков, живших в одних и тех же землях, к примеру, в Алонике или Ортае. Иные имели много общего, но и разница между ними была ясной – как вера людей и гномов: люди овеществляли каждую вещь и явление, гномы же – только те, которые можно привязать к каменному началу. А некоторые верования совсем не походили на другие, как, скажем, у эльфов-исконцев. Говорят, они и поныне держат собственную веру в предков, и предки действительно продолжают им являться.

– Говорят, – подтвердил Элай, и было удивительно, как ему удалось вложить так много яда в одно короткое слово.

Эльф сидел на пороге и смотрел на шумевший за забором лес. Но Фрадген не обратил на него внимания, он уже увлекся рассказом.

– Вера орков, живущих в Гижуке, была именно такой, не похожей ни на одну другую. Орки чтили пятерых Воплотительниц и возводили им божемольни или, как они говорили, жрища. Назывались эти Воплотительницы хорошими, добрыми словами: Плодородие, Здравие, Согласие, Мудрость, Сила, но в их сущности светлого было мало.

– Жрец про это рассказывал! – обрадовался Тахар.

– Да? – в один голос удивились друзья.

– Конечно! Когда мы вернулись из Эллора, и Аль его допрашивала про разные верования и погребальные обряды, он рассказал про орков из Гижука. Что прежде те верили в какую-то дичь и обмазывались соком травы, которая… м-м-м…

– Котошовник, – проговорил Фрадген с таким видом, словно сказал «куча тролльего помёта» или даже провалился в такую кучу по колено.

– Точно, да, трава, которой они натирались, чтобы сильнее чувствовать, ну, они же спокойные такие, орки, а с котошовником становятся побуйнее, поярче…

– Не понимаю, зачем ты слушал этого старого брюзгу, – отрезала Алера. – Я его спросила, откуда было душе Раня знать, куда его повезут хоронить, в Эллор или на местное кладбище, а этот зануда понес всякую чушь про Гижук и про орков. Он просто не знал, что ответить!

– Не знал, – согласился Тахар. – Но про орков всё равно рассказал интересно. Только про войну там ни слова не было.

– Сей вздох будет, – успокоил Фрадген. – Так вот, вера в Воплотительниц давно и всеми забыта, казалось бы, потеряны жрища, которые для них возводили, и едва ли многие из орков помнят даже эти слова: котошовник, жрище, Воплотительница. Но тогда, шестьдесят лет назад, что-то произошло, вы понимаете, без всякой ясной причины, без предвестников…

– Силой вещей, – издевательски протянула Алера.

Фрадген бросил на неё злобный взгляд и продолжал:

– Как знает всякий человек, дававший себе труд хотя бы одним ухом слушать жрецов… серьезные изменения в жизни любого края не происходят вдруг. Им предшествует длительное течение других изменений, мелких, множество различных событий, столкновения интересов, нарастание недовольства и понимания любой из недовольных сторон, что перемены нужны. А также поиски иных решений, накапливание сил, ну словом.

Тахар кивнул, Алера презрительно прищурилась. Элай всё смотрел вдаль, и было непонятно, слышит он Фрадгена или нет.

– В Гижуке же не происходило ничего такого, особенного, просто не понять с чего в один из дней словно свихнулось правящее семейство, а тогда это были Вурги. Они принялись повсюду торочить про Воплотительниц, жрища и начальные силы, и в один вздох оказалось, что рядом с ними уже вовсе не жрецы Божини, а брамаи, ну, это жрецы Воплотительниц, причем брамаи – те самые орки, которые еще полгода назад славили Божиню. И до того, как кто-нибудь что-нибудь понял, Вурги собрали войско, обмазанное котошовником, и двинулись на Ортай «уничтожать источник заразы», то есть Преданий Божининых. Говорят, по пути им это дело так понравилось, что стало уже не очень важно, есть ли у них котошовник, брамаи и всем понятная цель.

– Ты хочешь сказать, на Ортай напала кучка прибахнутых орков, надышавшихся дымом? Вроде вашей Рогуши? – не выдержала Алера. – Это чушь, понятно? Не были они прибахнутыми, не были помрачены ничем, они вели себя как обычные уроды, которые…

– Они везде первым делом сжигали божемольни вместе со жрецами, – отрезал Фрадген. – Это никаким сомнениям не подлежит и повсюду должно быть указано.

– Они сжигали всё и вместе со всеми, – Алера стукнула кулаком по циновке. – Вот что повсюду указано!

Тахар почесал нос.

– Ну, в Мошуке, который оркам сдали, они и впрямь сожгли божемольню, – признал он. – Но еще ратушу, рынок и вязницу, так что это не обязательно что-нибудь значит.

Неподалеку расхохотались магоны, все вздрогнули. Теперь не только Мазога, но и другие молодые охотники учили девушек стрельбе из лука, и всем им было ужасно весело от этого.

– Так вот, – Фрадген покраснел от сдерживаемой злости, ему явно хотелось наговорить гадостей, но еще больше хотелось досказать свою историю. – Пока войско Вургов сражалось в Ортае, в Мырг-Мурге случился перехват власти…

– Где? – переспросила Алера.

– Мырг-Мург, столица Гижука, – бросил Тахар, не отводя взгляда от Фрадгена, – «перехват власти», как интересно там говорят! У нас это было бы «свержение».

– А у орков не так, – отмахнулся Фрадген, – у орков, если власть шатается, то ее перехватывает тот, кто стоит ровнее. Вы устали меня перебивать! Случился перехват власти, на место Вургов взошли Нугалки, которых поддерживало большинство знатных родов, и эту знать ужасно достала вся чушь про воплотительниц и про то, что нужно перерезать всех, кто верит в Божиню, понимаете? И в единый вздох войско, которое билось в Ортае, лишилось всего – командования, организации снабжения…

– Что-о? – возмутился Тахар. – Да мы раскатали их под Ягромой и под Кали! И столицу они без толку осаждали, потоптались и ушли в Холмистую Пусть! И эти их огромные лошади все передохли, и осталось тогда стадо баранов вместо войска орков!

– Не грохочи! – сердито оборвал Фрадген. – Сам подумай: не странно ли, что они шли по Ортаю в двух направлениях, не бросили все силы на столицу, двигались вторым крылом на юг, к Меравии, где вера в Божиню…

– Чушь, – отрезал маг и скрестил руки на груди. – И не имею представления, почему ты рассказал нам эту чушь, что она меняет? С котошовником они к нам вперлись или без него, перевернуло их там в столице или не перевернуло. Что нам-то от этого?

– Вам-то? – Фрадген поскреб щетину с таким видом, словно пытался понять, достаточно ли сильно она колется. – Вам это дает понимание, что орки посреди пути, в сущности, сами стали плохо сознавать, чего от вас хотят, иначе это они вас раскатали бы в блин.

Элай фыркнул и сложил руки на груди, мимолётно поморщившись от боли.

– Я всё это к чему, – Фрадген задумчиво разглядывал свои ладони. – Не только к оркам, не только к войнам. В числе прочего я тут пытался донести до вас, что не бывает ничего окончательного, всякие действия и события вплетаются в историю мира, как волоски пряжи, и делают его цвет немного иным. Всё, чем я тут занимался пять лет, и всё, что вы тут натворили за свой короткий срок – оно найдет отражение в зеркале этого мира… а быть может, и нашего. Быть может, это повлияет на наши действия и судьбы в будущем, а не только теперь.

Накал серьезности в его голосе был таким, что даже Алера не улыбнулась.

– И еще одно. Если по каким-нибудь причинам, ну не важно, если силой вещей в Гижуке снова повторится то, что было тогда – орки будут действовать умнее. Они не побегут резать людей в соседний край, они сначала избавятся от всех инакомыслящих на своей земле. И вот тогда, вздумай они пойти войной на соседние земли, их точно ничто не остановит!

***

Исход назначили на полночь, и все магоны были единодушны: люди должны уйти из Азугая до того, как начнется ритуал.

И теперь они стояли у северной ограды с котомками, все четверо, и в последний раз оглядывали Кашунак, а Кашунак разглядывал их. На улицах собирались магоны, знакомые и незнакомые, собирались и смотрели на своего бывшего предводителя и на троих пришлых, которые всё тут немного перевернули с ног на голову… или, напротив, помогли удержать всё от еще большего переворачивания. Кто может это знать?

– Я так и не могу поверить, – бормотал себе под нос Фрадген, – не могу поверить, что они меня выставили.

– Скажи большое спасибо добрым магонам, – посоветовал Элай, – просто выставили, а не превратили в сушеную шкурку. Ты ведь достаточно пропитался силой вещей?

– Не думаю, – возразил Тахар. – Ею вообще никто из пришлых не пропитывается, иначе мы бы хоть раз встретили в Мирах орка или человека, или еще какого эльфа.

– Мне не по себе, когда они на нас так пялятся, – уголком рта прошептала Алера. – Сколько это будет продолжаться? Мы уже можем идти?

– Не можем, – процедил Фрадген. – Это было бы очень невежливо, только такая свинья, как ты, способна на подобное.

Алера закинула голову, несколько вздохов смотрела в ясно-голубое небо, потом решила: «Нет, я так больше не могу» и, хорошенько размахнувшись за спиной Тахара, огрела Фрадгена котомкой по пояснице. Тот охнул от неожиданности и сжал было руку в кулак, но по нему тут же сильно ударил Тахар.

– Это наша злыдня, – сурово сказал он, и Фрадгену осталось лишь скрипнуть зубами.

– Я успела, я успела!

Расталкивая взрослых, по улице бусинкой катилась маленькая девочка, а следом за ней степенно шагали три мага.

– Я успела попрощаться, я бежала всю дорогу!

Узгаша, нимало не смущаясь, выскочила наконец из толпы и устремилась к Алере, как арбалетный болт с растопыренными руками, налетела на неё, едва не сбив с ног, протаранила головой живот и наверняка бы вышибла из нее дух, не будь на Алере новенькой жилетки из меха не-вёха, плотного и мягкого.

– Если бы не я, Конфутто точно бы не поспел вовремя! А так ему пришлось идти побыстрее, чтоб не упустить меня! – Узгаша задрала голову, уставилась на Алеру взглядом счастливого кота и едва не замурчала, когда девушка с улыбкой встрепала ей волосы. – Мне жаль, что ты уходишь. Но ты еще придешь когда-нибудь потом?

– Вряд ли, малыш.

– А-а-а, – Узгаша скорчила рожицу. – На самом деле, я так и подумала. Я подумала, для бабы-воина еще найдется много всяких дел по белу свету! Ой, а знаешь, у меня теперь тоже много всяких дел, я столько много всего научилась, я вот как могу, смотри!

Девочка швырнула вверх светящийся шарик масляно-желтого цвета и добавила со смесью досады и гордости:

– Теперь я могу заниматься даже по вечерам, и для этого не нужно жечь свечей. Конфутто сказал, когда я вырасту большая, он меня поучит чаровать всегдашний огонь, как в шахтах, ты была в шахте, тебе там понравилось?

Вслед за Узгашей подошли взрослые маги, за ними приблизились и остальные магоны. Начались бурные и сбивчивые прощания, заверения в светлых чувствах и подарки на дорожку и на память. От лиц и слов зарябило в глазах.

Новый пекарь, молодой парнишка, принес целую котомку пирогов с ягодами, и эти пироги ужасно вкусно пахли, хоть садись прямо посреди улицы и начинай их поедать.

Конфутто вручил Тахару стопку Карт, да каких-то необыкновенных, потому как Тахар едва не задохнулся при виде их и на время потерял всякий интерес к тому, что делалось вокруг.

Шагун, коротко кивнув, протянул Элаю необычный колчан: сильно расширенный книзу, с крышкой и петелькой у дна, весь отделанный костяными фигурками, разглядев которые, Элай польщенно хмыкнул.

Кролык, к удивлению Алеры, подарил ей пряжку для пояса, массивную, очень красивую и строгую, с вделанным в основание Кристаллом против змеиного яда. На немой вопрос в ее взгляде (а кто ж это тут говорил, что Кристаллы – гадость?) кузнец лишь подмигнул и отступил обратно в толпу.

– Конфутто должен сказать речь или что-то вроде этого? – спросил у Фрадгена Тахар, когда всё более или менее затихло.

Фрадген не успел ответить: магоны расступились, выпуская Рогушу. Все разговоры, выкрики и шепотки тут же прекратились, магоны уставились на неё, Узгаша отпустила Алеру и отбежала к Конфутто, вцепилась в его ладонь, глядя на Знающую с таким отчаяньем, точно ожидала, что та её заберет с собой и съест. Но Знающая даже не посмотрела ни на ребенка, ни на кого-то другого в толпе. Она даже стоящих перед ней ортайцев будто не заметила, интересовал ее только Фрадген.

Но Тахар непочтительно сделал вперед полшага, становясь между ними.

– Вот кто точно знает ответ на мой немой вопрос, – заявил он негромко. – Знает и может сказать. И, почтенная, я просто сяду на тебя, если не услышу нормального ответа, и буду сидеть сколько потребуется.

Голубые глаза Рогуши с большим интересом уставились на мага. Магоны заволновались, Фрадген прикрыл глаза ладонью и отступил на полшажочка.

– Скорее, первый, – после недолгого размышления решила Рогуша. – Если только не третий. А может быть, даже второй.

– Я же говорил, ты становишься похожим на меня! – обрадовался Элай. – Мне она говорила то же самое!

– Заткнись, – бросил Тахар, и Элай погрозил ему кулаком, но маг уже снова обратился к Рогуше: – Там, в кристальной шахте, в которую Фрадген таскал нас, ну... Эта ваша сила вещей – она связала нас вместе, да?

Знающая молчала, глядела на Тахара так, словно ожидала продолжения, и он смутился.

– Мы же поняли, она что-то с нами сделала, мы теперь… – он покраснел, но под отросшей щетиной это было почти незаметно, – мы теперь еще больше вместе, чем были. Как будто мы… ну…

Рогуша смотрела и смотрела на Тахара, но уже не выжидающе, а раздумчиво, и взгляд ее делался всё более мутным и отсутствующим, потом Знающая высунула бледно-серый язык и медленно насыпала на него горсть пырейных семян. Пожевала их, яснея глазами.

– Сила вещей ничего не связывает и не развязывает. Она лишь подтверждает то, что есть. Запечатывает.

– Восхитительно, – пробормотал Тахар. – Мы, выходит, запечатаны теперь. Как важный государевый наказ.

– Вы и так были, – равнодушно ответила Рогуша.

Голова ее дернулась, вслед за ней стали дрожать плечи, руки, едва не подогнулись колени, и она поспешно, путаясь в подвязанных к поясу мешочках, высыпала на ладонь еще горсть пырейных семян. Элай смотрел на это с любопытством: он уже видел, как Знающая ест семена, бросает себе под ноги и купает в них лицо. Что она сделает на сей раз?

Рогуша принялась неспешно растирать семена в ладонях, нелепо растопырив кривые пальцы с длинными ногтями. При этом у нее сильно тряслась голова, и серьги-пластушки прыгали в ушах, а голубые не магонские глаза оставались замутненными.

– Я говорила тебе, – в конце концов проскрипела она, обращаясь к Фрадгену. – Говорила: трое придут от северной гряды, но то, что вело их, назначено тебе. Сами они ничего не возьмут.

Друзья покрепче прижали к себе только что полученные от магонов подарки. Вот еще! Всё они возьмут, что дали!

– Как видишь, – Рогуша замолчала, закрыла глаза и принялась что-то бормотать, поворачиваясь кругом. Она продолжала с силой втирать в ладони пырейные семена.

Все вокруг молчали, смотрели на нее, напряженно ожидая продолжения, а Рогуша перестала крутиться, остановившись спиной к уходящим, что-то пробормотала и побрела прочь, словно не замечая толпу магонов, которая почтительно расступалась перед ней.

– Потрясающее напутствие, – очень тихо проговорила Алера, и Фрадген снова дернул рукой так, будто хотел отвесить ей затрещину, но покосился на Тахара и скрипнул зубами.

– Я бы просто отрезала тебе пальцы, – Алера произнесла это так же тихо и с улыбкой, глядя на магонов, и те никак не могли понять, отчего Фрадген так тяжко вздохнул, с такой тоской поглядел на небо и сказал сквозь зубы нечто явственно плохое.

Рогуша уже исчезла, затерялась среди шатров и деревьев, все принялись переминаться с ноги на ногу, и вперед выступил Конфутто. Узгаша всё цеплялась за его рукав, но смотрела на Алеру, лицо ее теперь, когда Рогуша ушла, снова сияло от радости.

– Я думаю, мы больше не встретимся, – звучно заявил Конфутто.

Некоторые магоны у него за спиной протестующе заворчали, другие с облегчением закивали, третьи остались равнодушными.

– Ни к чему лукавить, – строго добавил он, – эта дорога завершена для каждого из нас. Если в будущем вы и придете обратно, то это будете уже другие вы и другое здесь.

Алера быстро-быстро заморгала. О чем говорит этот чокнутый маг? Почему никто из магонов, которые желают высказаться, не может сделать этого нормально?

– Мы благодарны за то, что вы были, и за то, что дали нам, – очень серьезно проговорил Конфутто, – и в той же мере мы благодарны, что вы уходите именно теперь, не пытаясь силой дать этому месту больше себя, чем оно способно принять миром.

Фрадген сжал губы в нитку, но маг этого как будто не заметил.

– И в будущем, – закончил маг, – мы будем рады видеть вас снова и в той же мере рады будем больше никогда вас не повстречать.

После этих слов он коротко кивнул стоящим перед ним людям, развернулся и пошел прочь следом за Рогушей, и в тот же вздох все магоны потеряли интерес к происходящему, принялись расходиться, не глядя на них, переговариваясь о чем-то явственно будничном. Никто больше не удостоил взглядом обалдевших людей, которые стояли у ограды, и только Узгаша, цеплявшаяся за рукав Конфутто, долго оборачивалась и подпрыгивала, чтобы разглядеть Алеру, которую то и дело заслоняли проходящие по улице магоны.

Часть 3. Еще одна дверь. Глава 15

И то, что прежде казалось вершиной ваших возможностей, станет лишь опорой для нового толчка!

Слова жрецов, которые должны пробуждать у детей интерес к учёбе

Глава 15

В Лирме уже почти полностью стемнело. В избах светились огни, собаки лениво брехали из-за оград, деревья тоскливо тянулись в небо оголившимися ветвями, словно просились на ручки. Не то чтобы почти зима, но очень запущенная, устоявшаяся осень, в которой было исключительно неуютно после почти летнего Азугая. Особенно – Фрадгену, который за годы жизни в Кашунаке напрочь отвык от такой прохлады, какая опустилась на Лирму этим вечером. Земля через подошвы башмаков казалась совершенно ледяной.

– Для начала отведем тебя к Хобуру, – простучал зубами Тахар.

Вчетвером они решительно, чеканя шаг и втайне гордясь своей выдержкой, прошли мимо таверны, хотя все, конечно же, косились на нее, и каждый думал, что другие этого не замечают. Окна там были приоткрыты: видимо, народу набралось много, а камин растопили жарко, и еще долго в спины путникам по пустой гулкой улице неслись веселые голоса, выкрики, сытый стук кружек и ложек.

Конечно, Фрадгена можно было отвести к Хобуру и утром, но все они до того надоели друг другу в Азугае, что теперь даже Тахар наплевал на нормальную вежливость и не предложил Фрадгену хотя бы переночевать в своем доме. Да тот и не согласился бы, пожалуй – трое друзей надоели ему не меньше, чем он им, и общинная изба в представлении Фрадгена наверняка выглядела куда привлекательней самого уютного дома на свете, если там в поле его зрения окажется любой из этой троицы.

Хобур открыл двери мощным рывком, не иначе как в надежде случайно пришибить поздних гостей, однако увидев перед собой Алеру, Тахара и Элая, аж руками всплеснул:

– Воротились! Где ж вас бдыщевая мать носила? Мы ведь уж не знали, что и делать!

– Все глаза выплакали, глядя на дорогу? – умилилась Алера, прижала руки к груди. – В божемольню протоптали колейку по пояс, бегали Божиню молить про наше доброе здравие?

– Тьфу на тебя! – Хобур хлопнул себя ладонью по ляжке. – Вот как возможно с тобой дело иметь, когда тебе лишь дай, куда зубами впиться, а? Наказание Божинино! Заноза, а не девка!

– То есть ее искали, чтоб кому-то в зад воткнуть, понятно, – влез Элай. – А мы зачем нужны были?

– Да вы-то, по правде сказать, на конский перед не упали, – раздраженно ответил гном и качнул дверью, словно раздумывая: а может, все же стоило их пришибить? – Только ведь где вы – там и это наказанье Божинино. А она нонче позарез как нужна, чтоб Шисенну угомонить. Уж не знаю, как Шисенна с этой занозой ладит, а только на нее наша вся надежда, потому как образумить эту свихнутую больше некому. Она ж весь поселок мне переколотила, все дурные бабы ее байки разнесли и несут, и несут, и блажат и воют! А жреца она до чего довела? А остальных? Анаэн уж не знает, на чем еще ей делать успокойные настойки: на крушине, на свёколке с мёдом или на отраве какой!

Алера сразу посерьезнела, Тахар и Элай переглянулись. Околевший Фрадген нетерпеливо переступал с ноги на ногу, и вид у него был такой, словно ему очень хочется сей вздох сбежать, да некуда.

– Так вы еще не знаете ничего? – сообразил Хобур. – Отчего с котомками, даже домой не заглянули? А это кто? Тьфу, да что ж я! Вы заходите в дом, тут такое дело у нас… Ох, какое непонятное дело происходит!

Гном усадил гостей в кухне, поближе к протопленной печке, вытащил из нее горшок с горячей водой, принялся ссыпать в него по горсти листьев из разных мешочков: малина, смородина, вишня. Заваривая листья, он всё косился на Фрадгена.

– Вы ж запропали как раз после того, как бабу Наню похоронили, да? Ну так вот: почти месяц после того тихо было всё да спокойно, а потом твоя Шисенна стала бегать и орать, дескать, Наня того… вылазит.

– Откуда вылазит? – осипшим голосом спросила Алера.

– Куда зарыли, оттуда и вылазит, – Хобур поставил перед гостями кружки.

Все четверо переглянулись, немедленно подумав про магоновских магов и похоронные обряды, хотя ерунда это была, конечно, и дичь – какое отношение магоновские некроманты могут иметь к мертвым ортайским старухам?

Вот совсем другое дело – местные некроманты, ортайские, то есть ортайские с меравийскими, которые творят свои жуткие изыскания в лаборатории, в горах Драконовых. Каждому были известны истории про то, как шальные и бешеные некроманты поднимали на погостах мертвяг, а те потом по-всякому донимали жителей приличных селений: кого пугали, кого жевали, кого и разрывали в кровавые тряпочки.

Конечно, все понимали, что таких историй на деле случается куда меньше, чем про это говорят, но что случается – с этим никто не мог спорить.

– Хм, – ничего не решила Алера.

– Сам знаю, что хм, – буркнул Хобур. – Так вот, в тот день принеслась Шисенна к дому твоего деда на рассвете, вся встрепанная да в слезах. Приходила, мол, ночью баба Наня к ней, недовольная да злая, грозила речкой медовой да еще всяким разным.

– Может, бабка к ней во сне приходила? – на всякий случай уточнил Тахар.

– Да нет же! Говорит, прям к дому явилась, под окном причитала, да заунывно так, страсть!

– Чушь, – отрезал Тахар. – Не создался еще мертвяга, который умеет говорить. Даже если бы баба Наня откопалась, она бы молча в окно лезла, да и то – если бы ее туда нарочно направили… и что с этим сделали?

– Ну, Орим и Анаэн важности не придали, даже мне ничего говорить не стали, тоже решили: привиделся Шисенне дурной сон. Успокоили ее, та вроде унялась, сама уже решила, что навыдумывала всякого спросонья. Ну и домой отправилась. А с утра вновь прибежала, рыдая пуще прежнего. Ходит, мол, бабка ночью под окнами, и все тут, причитает, завывает, в раму скребется, обвиняет ее в чем-то. Тут уж они все втроем ко мне пришли совет держать.

– И чего надержали?

– Ну, чего, – гном надул щеки. – Нет у нас никого, кто понимал бы в этом. Жреца кликнули вот разве что, посудили, порядили. Он переполошился сильно, нарассказывал всякие страхи про мертвяг, про кары Божинины, побежал по селу с ромашковыми вениками. А я поглядел на это дело да решил в Килар поехать, за гласником.

– За гласницей, – процедил Тахар.

Магичка из Килара – громогласная, самоуверенная, самоучек на дух не переносила. В общем-то, она мало кого переносила на дух, считая, что право на существование среди всех магов имеют лишь те, кто приносит неоспоримую, ясную пользу обществу, и чьи действия всегда остаются на виду. В этот перечень попадали только гласники, школьные наставники и маги, которые после обучения оставались работать при Школе: к примеру, её представители, разъезжавшие с разными поручениями по Идорису, или отряды, ловившие преступных магов. С некоторыми оговорками ее уважение распространялось, опять же, на некромантов, которые кучно и организованно работали в своей лаборатории, созданной при содействии Школ Ортая и Меравии. А вот переезжих магов, которые выучились в Школе, но потом нигде не осели, киларская гласница терпеть не могла: по ее мнению, каждый маг обязан был сначала обучиться, а потом осесть, раз и навсегда определив свое место, обязанности и, конечно, обязательства перед общиной. Все эти соображения она выражала громко, часто и без всякого стеснения каждому, кто имел уши, вне зависимости от того, желал он ее слушать или нет.

Можно себе представить, как обожали эту магичку переезжие маги и самоучки вроде Тахара.

К чести Киларской гласницы, однако, нужно признать: она сама являлась первейшим воплощением собственных представлений об идеальном маге, владела бытовыми заклинаниями виртуозно и никогда никому не отказывала в помощи, даже если болела или была очень занята.

– За гласницей, – повторил вслед за Тахаром Хобур. – Точно.

– И что она? – поторопила гнома Алера.

Хобур сделал долгий глоток из своей кружки, в который раз покосился на Фрадгена.

– Она тоже сказала, дескать, не мог мертвяга разговаривать, но приехала сюда, чтоб на месте, значит, разбираться. Ты ж знаешь, она завсегда придет, если нужна, да сделает всё по совести, как надо. Так вот, она погост облазила весь, я уж думал, примется там раскапывать чего-нибудь, но не принялась, а всё лазила и лазила по нему, а ворчухи наши, смешно сказать, поговаривали, провалится, дескать, в какую-нибудь старую могилку, она ж баба широкая, мощная… Ну, ничего она не провалилась, конечно же, только много раз по погосту прошла, особенно подле бабы-Наниной могилки долго шуровала, да и заявила: ничегошеньки она не почуяла таких течений, какие бывают от мертвяг. Потом двор Шисеннин обошла, тоже весь. И там, говорит, ничего такого, даже мыши дохлой не валялось на нем, не то что человека. А на днях еще вот известие прислала (не поленилась ведь, списалась со Школой и некромантами знакомыми!) и по всему выходит: ничего такого, никого такого не было рядом с нашими землями и быть не могло. Выходит, Шисенна всё выдумала.

– И что на это Шисенна сказала?

– А Шисенна на это рыдала и твердила, дескать, ходит баба по двору ночами и завывает! И время-то идет, а она всё не унимается! Я уж думал, снова в Килар на поклон ехать, просить гласницу, чтоб осталась на ночь в доме Шисенны…

– Но не поехал.

– Так не поехал! Твой дед и Анаэн знаешь сколько раз ходили к ней ночевать? Раз десять! И ничего!

– И в оконцовке-то чего они решили, ведь не оставили Шисенну одну, да? – Тахар барабанил по столу пальцами, вид у него был раздосадованный и взъерошенный.

– Не оставили, конечно же. К себе забрали.

– И туда баба Наня не ходит?

– Туда не ходит, – подтвердил Хобур. – Только Шисенна не успокоилась, ну да оно и понятно, нельзя же навечно остаться в чужом доме, а в своем она жить не может, потому как говорит, никакого сладу с бабкой нет. И еще за что-то корит она себя, Шисенна, как будто виновата в чем-то перед Наней, хотя мы-то знаем: смотрела она за ней как надо, по-честному, не обижала нисколечко, да Наня-то, сказать по правде, сама могла обидеть кого хошь… но грызёт ее, Шисенну, какая-то вина.

Алера опустила взгляд. Её, наверное, тоже грызла бы вина – напугала ведь бабку, что тут скажешь! – если бы сразу после похорон она не ушла из Лирмы. А после всего, что довелось пережить в Азугае, детская выходка с холстиной казалась преданием далекой старины и всерьез переживаться уже не хотела.

– Словом, Шисенна продолжает блажить про Наню-мертвягу, а вслед за ней и другие бабы подхватили: ходит, мол, мертвяга по поселку. Детей одних из дому не выпускают. Мужей вот тоже пытаются не выпускать, да кто ж им даст. Хотя мужики, сказать по правде, тоже поодиночке ходить перестали. Особливо затемно. Мало ли что. Словом, только и надежды было, что на тебя. Вы ж дружите. Может, ты найдешь к ней какой подход, а?

– Так что я сделаю? – растерялась Алера. – Шисенна – она вам не дурочка какая-то. И голосить с заламыванием рук тоже она не очень-то обожает, ее что-то напугало, значит. Может, эта гласница чего-нибудь не доглядела, а? Или вообще с некромантами в сговоре!

– Я бы с удовольствием поддержал твое предложение, – вздохнул Тахар, – только оно никуда не годится. Даже если у кого-то на чердаке от грязи завелся некромант, который в сговоре с киларской гласницей и который ничего умнее не придумал, как пугать Шисенну – всё равно мертвяги не умеют говорить.

– Ну да, ну да, – проворчал Хобур. – И со жрецом я снова же всё это обсуждал, потому как дело-то, ну, не то чтобы серьезное, а просто достало уже, как заноза, нудит и нудит. Жрец Божиней клянется: не бывает такого, чтоб померший ходил и разговаривал, как живой. Умер человек – значит, умер, если и поднимется, так только мертвягой безмозглым. Но переколотила ж твоя Шисенна весь поселок...

– Она такая же моя, как и твоя, Хобур!

– … нет покоя никому! Ладно бы еще лето было, когда все при деле, а тут, в зиму глядя, все только и делают, что языками чешут вслед за ней!

Алера молчала, грея ладони о еще горячую кружку.

– Ну и жрец так же, как ты, говорит: Шисенна – не дурочка какая-нибудь и не нарочно всех кругом баламутит, а только по всему выходит: это с ней самой сделалось неладное, что-то в голове у нее повредилось. Тяжкий год у нее был: вначале с мужем разошлась, затем бабка ей кишки мотала… Что уж там, мотала, мы-то знаем. Словом, устала Шисенна, замоталась, вот и мерещится ей всякое. Потому мы тебя и ждали: вы ж друзья, ты поговорить с ней можешь, как никто другой не может, тебя она послушает больше, чем нас всех. Да и вообще, вот ты воротились, теперь и в Оримовом доме станет поживее, потеплее. Пусть Шисенна пока вместе с вами побудет, успокоится помалу, а там глядишь – может, и с Элаем у нее что-нибудь сложится? А то ведь женщине одной быть нехорошо, вот и жрец говорит…

Алера так зыркнула на Хобура, что тот отшатнулся и едва не сверзился с лавки.

– Я чего сказать хочу: поддержка ей нужна! И опора! Так что вовсе не ко времени ты вздумала запропасть, Алера!

– Ну, не серчайте, – буркнула та. – Не думала, что такая срочная нужда во мне появится, в наказании Божинином.

– А где вас носило-то все это время? – Хобур упер руки в бока. – Поглядеть на вас – так словно из Меравии сбежали, да притом не теперь, а месяц назад. Чего одеты так, сдурели, что ли? И это кто такой, расскажете вы мне или нет?

– Это Фрадген, – Алера поднялась из-за стола. – Ему нужно помочь перебраться в Даэли, про остальное пусть сам расскажет, насколько посчитает важным. А мы пойдем, потому как с нас на сегодня уже очень сильно хватит разговоров, а Фрадгена с нас хватит навсегда.

Хобур, нахмурившись, следил, как трое друзей выбираются из-за стола и идут к двери. Обернулся на Фрадгена, ожидая, что тот захочет удержать их, словом ли взглядом ли, но тот лишь ухмыльнулся и помахал им вслед кружкой с отваром.

***

До дома они добрались уже ночью, когда все спали, но Истри почуял приближение Алеры еще до того, как она вошла во двор, и помчался будить Орима. Анаэн тоже проснулась, а Шисенну, которая спала в старой комнате Ташуи, тревожить не стали.

Тахар тоже пришел с друзьями: нужно быть безнадежным остолопом, чтобы на ночь глядя возвращаться в собственный дом, пустой, холодный и голодный. А в доме Орима его ждал сердечный прием, привычные запахи тепла и уюта, вкусная еда и… и еще в этом доме Тахар оставался рядом с друзьями. Теперь, после Азугая, мысль даже о недолгом расставании с ними причиняла ему душевную боль, как будто, если они перестанут быть рядом – тут же окажется, что Азугай и эта особенная, выросшая в нем близость – приснились, придумались, никогда не существовали.

Анаэн едва не задушила в объятиях всех троих и немедленно сунула в печь горшки с кашей и супом, Орим старался делать вид спокойный и суровый, но сам светился от радости. Истри с тихим счастливым воем болтался на шее у Алеры диковинными бусиками, от радости забыв, что вредничает и не показывается Анаэн. Алера поглаживала хатника по загривку, терлась щекой об его плечо.

Анаэн, прижимая руки к груди, шепотом приговаривала:

– Ну и отощали! Оголодали! Сей вздох кормить буду. Засвинячились еще, вот что! А как обросли! Чисто медведи!

Приговаривала и всё ходила от одного к другому, поглаживала по щекам, по плечам, ерошила волосы и глядела с теплотой и нежностью. Она тоже совершенно забыла, что дети, по ее собственным словам, давно уже взрослые, умные и сами во всем разберутся.

Тахар пообещал потом непременно натаскать в корытце воды из колодца и нагреть ее Сетью, хотя все трое были уверены, что не такие уж они грязные, как кажется эльфийке.

– Вас правда в запорталья носило? – переспрашивал Орим. – Чего ж вы там нашли, а?

Они рассказывали охотно, но скупо, осторожно, без подробностей. Ни о чем таком они друг с другом не договаривались, да и Фрадген не велел чего-либо скрывать, но откуда-то в каждом из них поселилась уверенность: чем меньше расскажется – тем меньше изменится для всех вокруг, не только для них.

– А это чего на тебе? – Орим рассмотрел наконец жилетку из шкуры не-вёха.

– Да так, – с деланной небрежностью ответила Алера, – трофейная.

Дед нахмурился, подошел, заставил ее встать и повернуться вокруг, рассмотрел жилетку хорошенько, пощупал швы и с плохо скрытой дрожью в голосе отметил:

– Здоровая тварь была!

– Молодая, – Алера смотрела в потолок. – Глупая. Отбилась от стада.

– Ох ты ж, моё дите-е-е дурное, опасности не страши-ишься, себя не береже-ешь! – с готовностью зашелся Истри, и Алера шутливо щелкнула его по носу.

Орим еще несколько вздохов хмурил лоб, потом вдруг расплылся в улыбке, хлопнул внучку по плечу и отошел к Элаю.

– А тебе тоже досталось чего-нибудь трофейное?

– Досталось, – с достоинством подтвердил тот, – жилки для нового лука. Теперь я буду очень, очень опасен!

– И при деле, что важней, – веско отметил Орим.

Обернулся к Тахару.

– Мне досталось только на орехи, – заверил тот. – И еще полная сумка редких травок, но они не трофеи, они не сопротивлялись, и за них не пришлось никому бить лицо.

– О! – подняв вверх палец, Орим посмотрел на внучку и на Элая. – Вот это я совсем уважаю! Миром получил, чего хотел!

– Да, надо было всем нам всем хотеть трав и грибов, – рассмеялся Элай, вытягивая ноги, и Анаэн тут же чуть о них не споткнулась. – Мы бы тогда куда как раньше вернулись… Сколько времени нас не было-то?

– Почти два месяца, – ответил Орим, вложив в эту короткую фразу всю укоризну, которую считал нужным показать. – Заледень за середину перевалил.

И не удержался, хотя Анаэн зыркала на него многозначительно, добавил едко:

– Год сказать?

Друзья переглянулись, всем стало ужасно неловко, хотя с их собственными подсчетами эти слова разнились лишь малость, и удивляться было нечему.

Потом Анаэн им скормила всю еду, приготовленную, видимо, на завтра, а они ели, ели и не могли остановиться, потому как, оказывается, жутко соскучились по настоящей домашней стряпне, совсем забыли, как сильно она отличается от походной или приготовленной на весь поселок разом, как придется, лишь бы побольше и посытней. Орим и Анаэн тоже сидели за столом, он отщипывал кусочки от лепешки, она попивала ягодный компот, и оба с улыбками поглядывали то на детей, то друг на друга. И очень хорошо было сидеть так всем вместе при свете потрескивающих огоньков в плошках с салом, под сопение Истри, который бормотал какую-то обережку, заплетая Алере косички и тут же расплетая их вновь. И они бы сидели так, наверное, до самого утра, но пыл первой встречи прошел, от вкусной еды разморило, потому скоро друзья стали отчаянно зевать, а взгляды их делались все менее осмысленными.

– Нужно укладывать вас баиньки, пока вы не уснули прямо здесь, – ворчливо сказала Анаэн и поднялась.

Они тоже встали, потягивались, терли глаза. Алера в последний раз погладила Истри по плечу и ссадила его на стол, и он тут же, словно вспомнив, что не желал показываться Анаэн, пропал с глаз долой.

Тихо, чтобы не разбудить Шисенну, они поднялись по лестнице, и от старших не укрылось движение Алеры, которая почти вошла в комнату Элая вместо своей, и взметнувшаяся к ней рука Тахара, и опустошенно-беспомощные взгляды, какими обменялись все трое. У них на лицах было такое недоумение, словно они вспомнили о чем-то ужасно досадном и давно не причинявшем беспокойства, давно забытом – а потом все они начали поворачивать головы к Ориму и Анаэн и так же, разом, осеклись. Орим и Анаэн переглянулись.

– Раз четвертая комната у нас занята, – проговорила эльфийка, – то Тахара мы положим с Элаем.

– Ага, – в один голос ответили друзья и с той же непонятной растерянностью, так же дружно добавили: – Спокойной ночи.

И быстро, словно боясь чего-то, Алера ушла в свою комнату, а ее друзья – в Элаеву.

Орим посмотрел на Анаэн, открыл и закрыл рот. Эльфийка пожала плечами, открыла дверь в их спальню:

– Я понятия не имею, что это такое мы сей вздох увидели, – предвосхищая вопрос, ответила она, очень тихо поставила свечу на столик и добавила: – но это не имеет значения. Я уверена, ни мне, ни тебе вовсе не хотелось бы это узнать.

Глава 16

Подмерзшая земля хрустела под ногами глухо и жутковато.

– Да не в божемольне она, точно говорю, – ворчал Тахар. – Темень уже во какая! Она же боится этого своего мертвягу! Она бы не ходила одна по темени!

– Ушла-то засветло, – напомнил Элай, – значит, всё это время достает жреца и нудит, а он нудит в ответ, и до того славно эти два зануды нашли друг друга, что время так и летит, так и летит!

– Совсем она спятила, по-твоему? – Тахар ежился, дышал в ладони, и от его дыхания разлетался пар.

– Хобур говорил, что совсем, – равнодушно напомнил Элай.

Он шел, не поднимая головы, нахохлившись, словно мерз, хотя одет был, не в пример вчерашнему дню, тепло. Но с непривычки даже вдыхать холодный воздух было трудно, он в единый вздох выстуживал грудь и живот, и ледышки от них разбегались по всему телу, особенно противно леденя шею и пальцы.

Алера сердито сопела, но не спорила. Она, как и друзья, выползла из комнаты лишь ближе к вечеру, хотя спала, вообще-то, отвратительно, больше ворочалась и видела жуткие обрывки снов: кровавое месиво из шерсти и морд не-вёхов, отрывистые голоса магонов, тихое ночное гудение шатра. Алера все время просыпалась от непривычной пустоты рядом с собой и ни капельки не отдохнула, хотя провалялась в постели очень долго.

И, конечно, она не чувствовала в себе сил на препирательства и с удовольствием бы осталась дома на весь остаток дня, не потащись Тахар к себе домой за теплыми вещами, а потом еще к Сарте – с указаниями. Оставлять его одного не хотелось: теперь, когда Алера не видела друзей рядом с собой, на нее накатывала такая тревога и тоска, словно они ушли навсегда и больше не возвратятся. А Тахар после возвращения очень уж явно сник.

В дом Орима они, как и вчера, вернулись уже затемно – задержались из-за односельчан, которых то и дело встречали по дороге, и каждый желал знать, где их носило, как они себя чувствуют и могут ли они представить, какие страшные дела натворились в Лирме за время их отсутствия. Когда друзья наконец вернулись в дом, Анаэн встревоженным голосом поведала, что Шисенна, давным-давно убежавшая в божемольню, до сих пор не вернулась.

Пришлось идти за Шисенной, и Алера, к стыду своему, не ощущала ни рвения, ни желания заниматься сегодня еще и проблемами подруги, и даже молчаливо радовалась, что после возвращения до сих пор не повидалась с ней. Сей вздох Алере куда больше хотелось упасть и уснуть прямо на полу, чем тащиться бдыщева матерь пойми куда по темной и холодной улице.

Орим и Анаэн, конечно же, махали руками и требовали, чтобы дети отдыхали, набирались сил и никуда не выходили, но Алера, превозмогая доводы разума, заявила, что долг зовет к Шисенне именно ее, значит, ей и идти. А Элай и Тахар, разумеется, не могли отпустить ее одну в эту сумрачную темень, по которой бродят злые мертвяги, пусть и выдуманные. Все трое также помнили, что, кроме мертвяг, где-то в этой темени еще шатается вовсе даже не выдуманный Веррен, который на Алеру в большой обиде и который едва ли за минувшие два месяца стал добрее. Быть может, он еще не узнал, что Алера вернулась, но тем необузданней будет его радость, если он обнаружит это при случайной встрече на улице.

Можно ни вздоха не сомневаться, что в честной схватке Алера попросту разрежет Веррена от уха до задницы, но ни такого исхода, ни результата схватки нечестной никто из них не желал.

Кроме того, после времени, проведенного в Азугае, странной была сама мысль о том, чтобы куда-то идти порознь.

Особенно странной она выглядела из-за наступающей зимы, ведь зимой они всегда проводили вместе ужасно мало времени, и Алера всё думала, как бы половчее завести с Тахаром разговор об этом, но придумать не могла.

С соседней улицы долетал развеселый гомон таверны – видно, как и вчера, окна там оставили открытыми, а народу набилась тьма: еще немного, и таверна закроется до весны, как всегда бывает в деревнях и поселках, стоящих не на самых оживленных трактах.

– Может, жрец вовсе не в божемольне, а там, – Тахар мотнул подбородком в сторону, откуда доносились веселые вопли. – Он же любит бродить за окнами и торочить про реки медовые. Пойдемте глянем, а? Если он трется у таверны и воет – значит, Шисенна точно не в божемольне!

В соседнем дворе звякнула цепь, неуверенно вуфнула собака.

– Да когда он шатался под таверной в такой мороз? – отмахнулся Элай. – Это летом хорошо под окнами завывать, когда тепло. А холод он не любит, говорит, нос у него очень мерзнет, да и вообще – таверна скоро закроется на зиму, так что от его завываний толку никакого: так и так все перестанут там сидеть.

– Как будто бы в другое время от его завываний толк есть, – усмехнулась Алера.

– Нет, они точно в божемольне, – Элай зарылся носом в ворот куртки, но тут же высунул его снова и добавил: – И, если я правильно понял, насколько все рехнулись, то Шисенна вскоре переедет туда жить.

– То дом не жилью назначенный, а просвещению и почтению, сиречь обучению премудростям разным да прославлению учений Божининых, – надрывно затянула Алера, весьма удачно копируя интонации жреца.

Элай рассмеялся. Тахар покачал головой.

– Вот услышит же он тебя когда-нибудь. Не обрадуешься ведь.

– А я тут же убедительно раскаюсь, – не растерялась Алера. – Повинную голову видит око, да зуб неймет.

Тахар только рукой махнул.

Шисенна действительно отыскалась в божемольне, непривычно пустой – никого, кроме нее и жреца. Непривычно было видеть это место без детей, пришедших на занятия, без односельчан, заглядывающих сюда по каким-нибудь вопросам или с просьбами. Не то чтобы жители Лирмы отличались большой набожностью, но в большом поселке всегда находилось, кому и зачем обратиться к Божине или к жрецу её – самому учёному человеку округи. Кто просит наставления, кто приглашает окурить ромашкой дом или двор, если вдруг хатник сделался тревожен или хлевник чрезмерно буен. Многие заглядывали за советом или вроде как за советом – а на самом деле, чтобы душу излить, потому как больше некому.

Шисенна сей вздох тоже изливала – в основном слезы и причитания. Таких истошных взвизгиваний Алера сроду от нее не слыхала, и уже по одному этому поняла, что подруга и впрямь доведена до крайности.

– Никто ничего! Ничего не сделает! Никто не слышит, не слышит, не видит!

Выглядела эльфийка страшненько: прежде просто худая, теперь она иссохла, как старуха, лицо ее смялось жалобными морщинами, она сутулилась, то и дело оглядывалась, будто каждый вздох ожидала обнаружить кого-то у себя за спиной. Руки ее беспрестанно двигались, она то заламывала пальцы, то комкала пояс, то терла щеки, и тогда складки вокруг ее рта становились еще глубже.

– Одна я! Совсем одна! Как всегда!

В божемольне была единственная длиннющая лавка, стояла она под самой дальней стенкой, и во время занятий с детьми жрец раскладывал на ней всякие нужные вещи: манускрипты, книги, карты, травы, угольки, дощечки. Теперь на ней, опираясь локтями на колени, сидел сам жрец, следил взглядом за мечущейся Шисенной, и временами его мощный голос вплетался в поток ее горестных всхлипываний. Жрец явственно пребывал в своей стихии, в роли утешителя и наставлятора на верный, Божине угодный путь, а что эльфийка оставалась глуха к голосу рассудка – так это мелочь, никак не могущая смутить жреца: разве не весь посёлок у него такой же?

Алера покосилась в правый угол, где лежала в углу стопка ковриков: именно на них сидели во время занятий дети. Во времена собственного обучения Алера все думала, отчего было бы не завести и для детей лавочки и столики. Куда удобней было бы, не то что скрести пером по пергаменту, скрючившись непонятной загогулиной! Да и просто слушать жреца, сидя на полу, было неуютно. От этого он казался еще выше и смурнее, чем был. Высокий, сухопарый, с седой бородкой и морщинистым лицом, детей он частенько пугал, иногда даже не нарочно.

Друзья как вошли – так и стояли у двери, даже здороваться не стали: Шисенна визжала очень громко, и приветствия бы никто не услышал.

Жрец увидел их, но посмотрел сквозь.

– Ты напугана, я понимаю, – сделал он очередную попытку вклиниться в поток причитаний эльфийки, и по голосу его стало ясно: он способен просидеть вот так же хоть всю ночь, хоть еще четыре дня, отлучаясь разве что по нужде.

– Конечно, я напугана! – крикнула Шисенна. Взгляд ее скользнул по друзьям, еще более слепой взгляд, чем тот, которым наделил их жрец. – Ты бы не напугался, если б к тебе такое явилось? Если б никто, кроме тебя, этого не видел?

Алера малодушно отступила за спины друзей: что делать с вот этой новой Шисенной, она понятия не имела.

– Разумеется, я тоже стал бы напуган, – пробасил жрец, и в этот вздох ему не поверил бы даже самый доверчивый ребенок. – Однако следует признать: причина твоих страхов и тревожных видений скорее нервическая, нежели, гм, воплощенная телесно, и чем скорее ты придешь к этому…

– Я иду к этому! – завизжала Шисенна, сжав кулаки. – Я прыжками несусь к этому! Я знаю, что ты мне скажешь! Что все мне говорят! Но я слышала, слышала, слышала её!

– Какая дурь, – спокойно произнес Элай и вразвалку пошел к лавке, где сидел жрец. – Что именно ты слышала? Ветки скреблись в окно?

Шисенна смотрела на него растерянно и с ненавистью, но одно лишь то, что она не ожидала увидеть Элая, немного привело ее в чувство. А он стоял и смотрел на нее своим обычным скучающим взглядом, и этот взгляд, до белых глаз зливший Алеру, Шисенну, наоборот, смутил.

– Ну? – требовательно спросил Элай. – Могли это быть ветки?

Эльфийка долго молчала, потом упрямо поджала губы и твердо произнесла:

– Я. Видела. Ее. Она маячила за окном.

– Да мало ли, что там маячило, за пленкой-то.

– Г-гм! – вмешался жрец, но эльф даже не посмотрел на него.

Шисенна глядела на Элая сердито, но не как на врага, а как на досадную помеху, словно злилась на него не за слова, а за то, что он стал торчать тут из пола и загораживать жреца.

– Я пытаюсь понять, чем можно помочь Шисенне, – заговорил тот, и Элаю пришлось обернуться. – Но пока не понял, что это может быть. Добрых слов тут недостаточно. Оберегов, охраняющих неведомо от чего, у меня нет. Нам нужно прийти к общему мнению относительно предмета и корня этого страха, чтобы выработать способ побороть его!

Шисенна издала низкое горловое рычание, и Алера снова порадовалась, что не стала подходить к ней ближе.

– Я слышала не ветки! – проговорила она, постепенно повышая голос, а потом он взвился под потолок божемольни и стал там метаться, натыкаясь на стропила. – Я слышала слова! Она говорила со мной! Она звала меня!

– Полная ерунда, – отрезал Элай. – Блажь и дурь.

– В штанах у тебя ерунда! – рявкнула Шисенна.

От этого уже взвился в негодовании Элай и успел сделать аж три размашистых шага к эльфийке со словами «я тебе сей вздох этой ерундой…», но Тахар внезапно гаркнул:

– А ну заткнулись все! – и все, что удивительно, заткнулись.

Маг тоже вышел в середину зала.

– Отчего никто не хочет использовать голову по ее главному назначению, объясните мне? Почему каждый стоит на своём и не делает ни шажочка в сторону другого?

– Мне страшно! – пожаловалась ему Шисенна. Глаза ее наполнились слезами. – Я не могу никуда шагать, не могу! Я просто хочу, чтобы это закончилось!

Тахар посмотрел на жреца.

– Шисенна напугана, – мягко проговорил тот, – и очень устала. За последние месяцы на ее долю выпали серьезные испытания…

Алера фыркнула. Тоже еще, серьезные испытания! Элай закатил глаза.

– … и немудрено под влиянием тяжелых событий немного… повредиться в уме. Но это не значит, что следует потакать своим страхам и слабостям.

– Правильно, – с удовольствием согласился Элай. – И Тахар тоже говорит правильно: используй голову по назначению – и жить станет проще. Сложнее, конечно, но проще.

– Элай! – повысил голос жрец, не дожидаясь, пока снова взовьется Шисенна, – в Преданиях говорится, что из всех качеств человеческих наиболее опасным для самого существования нашей породы является небрежение, равнодушие…

– Наплевать.

Эльфийка снова всхлипнула. Алера, у которой уже побаливала голова от этих сложностей и громких звуков, умоляюще посмотрела на Тахара. Тот сделал успокаивающий жест и заявил:

– Так вот, если бы вы все, мои хорошие, не только ожидали, когда придет ваш черед говорить, но и слушали друг друга, то могли бы уже сообразить, что истина, как обычно, посреди всего.

Алера нахмурилась. Что он несёт? Если в этом деле истина посреди всего, то есть правду говорят все, то выходит, мертвяги не было, поскольку не могло быть никак, но он был, поскольку Шисенна его видела, говорить не мог, но говорил, и всё это время он был вовсе не мертвяга, а скребучая веточка, в которой виновато расстроенное состояние эльфийки.

Элай хлопнул себя по лбу и рассмеялся, хотя вот только что, кажется, он собирался придушить Шисенну, причем потом бы явно не раскаивался в этом перед общиной. Жрец, кажется, ничего не понял, как и Алера, но ему, в отличие от Алеры, и не требовалось ничего понимать, чтобы вещать с уверенностью в собственной правоте:

– Ты, конечно, сможешь взять себя в руки, Шисенна, и поразишься, как скоро всё наладится. Тебе по силам это испытание, в тебе ни капли я не сомневаюсь, ибо что сказано в Преданиях?

– Да много чего, – шмыгнула носом эльфийка.

– Что Божиня не посылает своим детям испытаний, которых те не в силах преодолеть! Это означает…

– Что, если ты не можешь чего-то преодолеть, то это – не твоя проблема! – перебил его Элай и обернулся к Тахару.

Тот в свой черед кивнул ему и сказал совершенно ошалевшей уже Шисенне:

– Мертвяга – не твоя забота, ясно?

– И что тебе стоило завести хотя бы собаку? – добавил Элай.

– Вы что несёте? – в наступившей тишине голос Алеры показался очень громким. – Совсем разума лишились?

Элай ухмыльнулся.

– Попробуй угадать еще раз… Призрак в холстине.

***

На следующий день по Лирме стали расползаться удивительнейшие новости. Женщины, которые уже много дней боялись отпускать от себя детей, теперь, забыв о них, бегали от двора ко двору, придерживая на груди незастегнутые куртки, шаркая по мерзлой земле первыми попавшимися башмаками, в которые сунули ноги на ходу. Бегали и, выпучивая глаза, пересказывали друг другу:

– Шисенна-то, Шисенна, слыхали? Сказала, воротится в свой дом, и никакой недоделанный мертвяга её больше не напугает!

Новость выслушивали с недоверием и растерянностью, прижимали ладони к щекам, охали, качали головами.

– Да ты чего! Вранье, небось!

– Честно тебе говорю! Сама ее встретила у колодца вот только утром! И своими ушами от нее услышала, дескать, она успокоилась и всё перео… переобдумала и скумекала: не было во дворе никакого мертвяги! Придумалось ей всё со страха, то ветки в окно скреблись, туман клубился, а голос – то, небось, хатница ее пугала.

– Хатница? Может, конечно, и так, она у Нани вредная была, все знают.

– Ну да, ну да. Небось, не признала новую хозяйку, вот и пугала! Ну теперь-то Шисенна ей задаст!

Многие были так возмущены проснувшейся храбростью Шисенны, точно она наносила им огромное личное оскорбление.

– Как так? Она ж страсть как боялась! До того боялась, что в божемольню каждый день бегала! Когда ее кто там видел, а? И гляди ты, зачастила, зачастила!

– Вот и я говорю: гнилая баба та Шисенна! Кто жаждет заступничества Божининого, должен про нее помнить не лишь тогда, когда припрёт!

– А может, она и вовсе Божиню не чтила никогда! Она ж эльфка, в молодости и в Эллор ездила, точно помню, небось, там ей голову-то повернули спереду назад!

– Тьфу на вас, ну что вы за дурь несете! Сами-то разве в божемольню ходите?

– Ходить не ходим, потому как нечего там делать, а в душе Божиню чтим завсегда!

Мужики тоже обсуждали услышанное живо и охотно, радуясь, что теперь-то Шисенна наконец уймется, а там и остальные бабы забудут дурные истории про мертвягу.

– Небось, жрец ее вразумил, – басил Суджам, отирая с бороды пивную пену, – успокоил дуреху, ну и давно пора.

– Тю! – возмущался пекарь, от негодования краснея лицом сильней обычного. – Нашла об кого успокаиваться, неужто приличных мужиков не нашлось на такую ладную эльфку?

– Не очень-то она ладной стала после того, как к ней мертвяга начал являться!

– Ага, точно, небось, таки укусил ее раза три, вот она вся и попортилась!

И даже ребятня, впервые за долгое время предоставленная сама себе, разносила вести по Лирме, бегая туда и сюда по улицам.

– Это точно эльфские предки её защищать взялись!

– Да ну!

– Ну да! Больно храброй она вдруг стала! Ну точно – защитник появился!

– А может, то не предок! Может, оберег!

– Может, и оберег.

– Это чего теперь, мертвяга от нее отстанет, а к кому-то другому пристанет?

– Ой, фу такое говорить, фу-фу-фу!

–Не было никакого мертвяги, я слышал, она сама так сказала! То хатница ей голову морочила!

И, вопреки своему обыкновению, последними принялись обсуждать новости лирмские сплетницы.

– Так и есть! – торжественно подтвердила своим подругам запыхавшаяся баба Катия, – только-только была я у ней! Всё как говорят: приплюхала она обратно в Нанин дом со всеми своими пожитками, теперя вот прибираться затеяла, пылюки там у-у сколько! Небось, за то хатница и осерчала! У Нани всегда чистота была, ни пылиночки, а теперь не дом, а хлев! Да меня б в ейные годы свекруха прибила за такие половики грязненные! А она ж наглючая такая стала, Шисенна-то, глазами свёрк и свёрк! И говорит: я вас, значит, в гости не зазывала, так подите с моего двора! Понятно, да? С её двора! Наглючая! И, говорит, пущай лишь попробует еще кто-нибудь меня тревожить! Не было, говорит, никакого мертвяги, привиделось мне, говорит, оно от душевных расстройств. Расстройства у неё, понятно, да?

К закату новость разнеслась по всем дворам Лирмы.

***

В доме зыбким желтым светом трепетал одинокий огонек. Во дворе было так тихо, что можно было расслышать позвякивание и постукивание, доносившиеся из кухни, где Шисенна расставляла по местам вымытую посуду.

И правда, почему глупая эльфийка не завела собаку? Вообще никакой живности не завела, решила отложить до весны. Только сегодня приходила смотреть на собачьих подростков при общинных избах, и вроде ей приглянулся один из них – а может, вовсе не подросток приглянулся, а мужик, который выглянул из избы на радостный лай. Незнакомый мужик, видимо, проезжий, Шисенна довольно долго с ним трепалась, а между ними прыгал лохматый вислоухий псёныш с мощными лапами и дружелюбной мордой.

Но домой эльфийка вернулась одна, без пса, и ее двор остался таким, каким был – тихим, пустым и беззащитным, до того одиноким, что эта одинокость, казалось, вот-вот раздавит желтоватый свет, робко трепещущий в окошке.

Некому было заметить, как от забора отделилось белесое нечто и медленно двинулось к окошку. Эльфийка даже ставни не закрыла на ночь. Кто ж не закрывает ставни, когда на дворе полнолуние и глубокая ночь, а каждый человек в посёлке знает, что по улицам бродит мертвяга?

Длинные холодные пальцы коснулись окошка, прошлись по плёночке окна.

– Так что, не хочешь мне показываться, не будешь? – раздался спокойный голос Шисенны, и холодные пальцы отдернулись.

Какое-то время было тихо, потом послышался звук, с которым ставят на стол полную глиняную миску.

– Ну как знаешь. Вот тебе свежее молочко, чтоб силы были дом беречь. А то гляди, вдвоем-то нам веселее будет.

Эльфийка говорила с хатницей. Белесое нечто испустило вздох, и в холодном воздухе рассеялось облачко от его дыхания.

– Шис-сен-на-а, – словно шелест мерзлых листьев, что шуршат под подолом.

Звяканье за окном затихло. Длиннопалая ладонь легла на плёночку окна, выгнулась, словно пытаясь продавить её.

– Шис-сен-на-а-а, – шепот чуть громче.

Пальцы второй руки забарабанили по ставню, скребнули по деревянной раме.

Тишина, висевшая в кухне, сделалась плотной и очень-очень большой, маленькая кухня не может вмещать в себя столько тишины, и вот-вот тишина примется выползать из нее, распирать её, уже почти слышно, как надувается оконная пленочка, потрескивает мебель, качается занавеска…

На ставень легла еще чья-то ладонь. Мертвяга отшатнулся в другую сторону, наткнулся еще на кого-то возмутительно живого, мотнул головой – влево, вправо, узнавая и не узнавая тех, кого увидел перед собой, пригнулся, рванулся назад, налетел еще на кого-то третьего, и этот третий железной хваткой схватил его локти. Мертвяга захрипел и захрюкал, пританцовывая на цыпочках, подвывая от боли в выкрученных руках, мотая головой, капюшон его сбился, прорези для глаз уехали вбок, и осталась только душная плотная холстина, сквозь которую ничего не было видно и едва получалось вдохнуть, и со всех сторон понеслись восклицания и возгласы, а потом кто-то наконец сдернул с его головы холстину, и размытые полосы собрались в пятно света из кухонного окна и в черные-черные насмешливые глаза, смотрящие на него снизу вверх. Под взглядом этих глаз в голове всё окончательно смешалось, перепуталось, закоченело.

– Какой же ты ублюдочный трус, Веррен! – прозвенел в морозном воздухе голос Алеры. – Такой ублюдочный, что даже в холстине я тебя узнала, потому как другого такого нет во всем мире и Мирах.

Тахар и Элай, сложив руки на груди, так и стояли у окна. Сочувствия в их глазах не было ни не медяк. Шисенна грохотала дверью, у нее, видно, так тряслись руки, что никак не выходило откинуть задвижку и выйти во двор.

– Да отпусти его, Фрадген, – Алера махнула рукой, и локти Веррена наконец вырвались из железной хватки. – Никуда он не побежит, у него коленочки дрожат, хорошо еще, если не обосрётся. Тьфу, ну и мерзкая же гадина! Зря я тогда ему горло не взаправду перерезала!

***

– Кажется, Фрадген не очень скоро уедет в Даэли, – отметил Тахар, пиная мелкие камешки, что попадались по дороге. Те прыгали грузно, гулко, отяжелевшие от сковывающей их ледяной корки. Из носа и рта вырывались облачка пара.

– Чего это еще? – невнятно спросил Фрадген, не вынимая носа из воротника куртки.

Он страшно мерз с непривычки. Вот же угораздило вылезти из запорталья в такое проклятое время! Не спасает теплая одежда, не спасает огонь в очаге и горячая еда, холод пробирается за воротник, находит щели в окошках и полу, поджидает за дверью, выстуживает за ночь кособокую общинную избу. Сплошной холод, мерзкая морось и зябнущие пальцы! Отвык за годы в Азугае, что уж там. Раньше ему, выросшему в Гижуке, ортайская поздняя осень была бы нипочем!

– Знаешь, – голос Алеры тоже звучал невнятно, она то и дело закидывала голову, любуясь привычным небом и большой желтой луной, – иногда говорят о людях так: «искорка меж ними проскочила»?

– Знаю, и чего?

– Между тобой и Шисенной целая печь прогарцевала, вот чего.

***

Шум поднялся знатный: многие жители Лирмы в самом деле были напуганы историями о мертвяге, даже если сами себе не желали в том признаваться. Сомнения терзали даже наибоее смелых, ученых и беспечных, и сомнения эти были вполне понятны: неопределенная напасть страшит сильней известной, потому иди знай, не дурак ли ты, к примеру, уже потому, что возвращаешься домой из таверны затемно.

Само собой, когда выяснилось, что не было никакого мертвяги, все вздохнули с облегчением, но не нашлось человека, который обрадовался, узнав, кто и почему переполошил весь посёлок.

Значит, из-за какого-то мстительного придурка мы все так перепугались? Это из-за его дурацкой выходки боялись выпустить детей из виду, по три раза проверяли засовы на дверях, нажили себе седых волос? Вот из-за этого бдыщева хвоста наши бабы проедали нам плешь, стоило засидеться в таверне? Да как раз перед самой зимой, когда таверна вот-вот закроется! Последние вольные деньки нам испоганили!

Еще с того летнего памятного разноса, который Хобур учинил Веррену и его дружкам, отношение односельчан к ним очень испортилось. Не то что с ними самими, а даже с роднёй «этих бдыщевых хвостов» одно время здоровались сквозь зубы: вы, дескать, кого воспитали? Подлых трусливых лиходеев? Хотя в Ортае всегда принято было отделять обычную жизнь от происходящего за порталами, два мира здесь пересеклись сильней обычного, и наказание, которое Хобур определил для Веррена и его дружков, многие сочли слишком уж мягким. А нынче люди взвились уже всерьез и без всяких оглядок.

Теперь едва ли не каждый человек желал лично высказать родителям и бабке Веррена всё, что он думает об этом бдыщевом хвосте. Те же, не меньше самого Веррена рассерженные уплывшим у них из-под носа наследством бабы Нани, тоже не очень стеснялись в выражениях, отчасти даже радуясь, что появился повод вылить свою злость криком.

Вскоре Верренов двор стал презираем лирмчанами не менее, чем какой-нибудь чумной могильник. Некоторое время по поселку ходил слух, что семейство и вовсе собирается куда-то уехать, поскольку их тут допекло до горлышка не меньше, чем сами они всех допекли, но всем было понятно: даже самый безнадежный идиот не увезёт свой дом в зиму, которая вот-вот уже опустится на Ортай.

Возможно, Веррен в одиночку бы сбежал из дома, но было ему некуда и не с кем. Двое его дружков отбились от него еще летом, после той самой истории с Хобуром: перессорились, не сумев определить, чьей вины в произошедшем больше, кто пострадал сильнее, и кто первый должен убить Алеру, как только представится возможность. После пережитых унижений у них не было ни силы, ни стремления собраться снова вместе и принять предводителем Веррена, идеи которого завели их в эту самую демонову задницу. И теперь его прежние дружки злорадствовали и негодовали громче многих прочих, всеми силами показывая, как далеко отстоят они от этого злыдня.

– Ибо сказано в Преданиях, – заунывно тянула Алера, подражая голосу жреца, – если проявлять терпеливость, выдержку и верность своим устремлениям, всё лишнее и наносное разобьётся о них и будет унесено временем-рекой…

Элай рассмеялся.

– А мне кажется, – без улыбки произнес Тахар, – теперь-то ты точно нажила себе настоящего врага, такого, знаешь, с ненавистью от самых кишок. Я боюсь, его никакие реки не смоют.

– А что сразу я? – вознегодовала Алера. – Вы его тоже поймали!

– Мы его молча поймали, – неохотно поддержал Тахара Элай. Теперь он тоже не выглядел веселым. – С достоинством, ясно? А ты у него на мозолях поскакала, как мартышка.

– Что такое мартышка?

Элай махнул рукой. «Опасность – в ней самой. В том, какая она есть»

– Прекрати донимать людей. Ты не умеешь вовремя остановиться.

Алера фыркнула.

– Ты тоже их донимаешь. И ничего.

– Чего, – передразнил Элай. – Кого полощут эти ворчливые бабы, меня или тебя? То-то же. Значит, кто всех достал до горлышка?

– Им просто не интересно полоскать мужиков, – отмахнулась Алера. – А меня интересно. Потому как что?

– А что?

– А то, что на твоем месте никто из них не мог бы оказаться, а на моём в своё время могла быть любая из этих баб. И вот я на своем месте восхитительно довольна жизнью, а они на своих местах довольны куда как меньше. Вот и всё, что их так ужасно бесит во всей мне и во всех вас, если ты до сих пор почему-то этого не понял, глупый эльф!

Глава 17

Каждый новый день заранее скучающие в ожидании зимы лирмчане считали последним осенним, а значит – и последним, пока таверна еще работает, и такое немаловажное событие, разумеется, требовалось печально отпраздновать. Осени такое внимание, видимо, нравилось, поскольку уйти она никак не решалась. Все мялась, раздумывала, позвякивала дождями, застенчиво шуршала опавшей листвой и всё делала вид, словно вот уже совсем почти вышла за ворота – но не уходила, всё вертелась и вертелась у ворот, не давая зиме подступиться, и жители Лирмы, видя такое дело, снова готовились провожать осень, подтягиваясь стайками к таверне, и снова надеясь, что сегодня она тоже не уйдет окончательно.

Окна в таверне теперь приходилось плотно закрывать, несмотря даже на горящий камин, идущий с кухни жар и множество посетителей: в преддверии зимы они рвались сюда отчаянно, как в последний раз, налегали на эль и вымороженное вино так усердно, словно твердо знали, что помрут до утра. Не иначе как по несчастливому совпадению, наутро многие и впрямь почти что помирали, потому испытывали отчаянную необходимость вновь прийти в таверну.

Но пришел день, когда с утра на дорогу намело немного снежной крупы. Еще до полудня она растаяла, сделала землю вязкой и блестящей, но стало понятно: этот день – действительно последний перед началом зимы. Так что народу в трактир набилось вдвое.

Алера, Элай и Тахар не остались без места лишь потому, что заняли свой любимый стол с утра. Они тоже проводили в таверне целые дни, никак не решаясь расстаться и упорно не желая находиться в любом из домов: он возвращал их к вопросам, на которые никак не получалось дать ответы. Они не могли найти себе места ни под одной из крыш, вдобавок в этом году втихомолку страдали от предстоящей зимней разрозненности сильнее, чем когда бы то ни было прежде.

И теперь, наверное, впервые за минувшие месяцы им всерьез не хватало Раня. Они привыкли, что в последние дни осени, когда все трое делались мрачны и молчаливы, на Раня, напротив, нападала болтливость, и в это время она не раздражала остальных. Он рассуждал о том, сколько всего им предстоит сделать, когда снова придет весна. Гадал, будет ли она ранней. Напоминал о том, как здорово началась эта весна и прошлая, в какое количество смешных и глупых ситуаций они попали и как выпутались из них – а даже если не выпутались, то теперь, спустя столько времени, это всё равно казалось смешным. Рассуждал, какая тренировка поможет ему в этот раз не растолстеть и не облениться за зиму, чтобы не было «как в тот раз», когда он едва не отрезал себе пальцы метательным кинжалом или не успел уклониться от магоновой атаки и потом долго-долго ходил, кренясь на один бок. И в прежние времена этот трёп и лихорадочная весёлость Раня оживляли остальных, вызывали на лицах бледное подобие улыбок, и уже от этого наступающая зима казалась чуточку менее неумолимой и мерзкой.

А теперь Рань далеко, в сотнях переходах от родного посёлка, и некому оживить уныние за маленьким столом в углу большого зала.

Алера забралась на лавку с ногами, вытянув их вдоль сиденья и спиной опершись на Тахара. Элай, сидящий на другой стороне, тоже положил ноги на лавку, оперся о стену. В прежние времена рядом с ним сидел Рань, а теперь то и дело подсаживался кто-нибудь из односельчан – просто так, перекинуться парой слов, посплетничать или пожаловаться. Все вокруг были пьяны и веселы, и решительно никто не замечал кислого настроения троих друзей.

– Говорят, – лекарь потрясал указательным пальцем и с нажимом повторял: – Говорят! Где-то неподалеку от Свистящих холмов, между Тэйром и топазными приисками Ягромы, на забытой Божиней дороге, есть таверна, которая не закрывается на зиму. Только никто не желает приходить туда в это время, потому как, говорят (говорят!), всю зиму стены украшают головы снежных волков. И у камина лежит шкура снежного волка, такая огромная, что закрывает собою почти весь зал. На каминной полке – затертая игровая доска с рисунками, доска для игры, правил которой никто не знает. На кружках выжжены волчьи морды, а в зале всегда полно народу, и все как один – светловолосые косматые мужики с жёлтыми глазами!

За соседним столом стучал нож: кто-то играл с ним, втыкая лезвие в стол между пальцами, всё быстрее и быстрее. Алера зевала, грела в руках кружку с отваром из смородиновых листов. На Тахара и Элая история лекаря тоже не произвела впечатления, и тот завертел головой, отыскивая взглядом знакомых.

– О! – воскликнул он вскоре и махнул кружкой. Эль плеснул на соседний стол, стук ножа прервался ругательством. – Глут! Слышь, чего рассказываю? Говорят (говорят!)…

Лекарь поднялся с лавки и побрел к другому столу. На освободившееся место почти сразу плюхнулся пекарь и принялся жаловаться.

Пекарь и в обычные-то времена любил громогласно пострадать, а в преддверии зимы страдал он с особым чувством и с душой, жалуясь всем и каждому, обстоятельно и на все подряд. Рассказал, что корова захворала – или это только она думает, будто захворала, потому как с утра «глядела грустно и доилась вполовину». И еще вот крыша на сарае не перестелена – как-то так вышло, не иначе, по бдыщевым веленьям, что за все лето не выдалось времени ее перестелить. А еще он вот застудиться успел – прямо вчера вечером, возвращаясь из таверны домой в расстегнутой до пуза рубахе, потому как отчего-то вчерашняя ночь показалась ему исключительно теплой.

Выговорив всё это, пекарь углядел среди посетителей лекаря, несколько вздохов смотрел на него, словно спрашивая самого себя, на кой бы ему понадобился этот омерзительный тип, затем просветлел лицом и глазами, рывком поднялся с лавки и, шатаясь, побрел к нему.

Друзья проводили его сонными взглядами и переглянулись.

– Да еще скребется чего-то на чердаке! – долетел встревоженный голос от другого стола.

– Может, пасюк шурует?

– Ведь все початки попортит мне, отродье!

Ели и пили сегодня вдвое охотней, чем во все предыдущие дни, так что хозяин таверны едва успевал разносить блюда и плошки и разрывался между счастьем (сколько людей сидят в зале, все много пьют и хорошо кушают!) и нечеловеческой усталостью, потому как сколько ж можно пить и хорошо кушать, дорогие односельчане? Последние гости расползались по домам так поздно, что вернее было бы говорить «рано» – когда холодный серенький свет потихоньку начинал выхватывать из ночной темноты очертания придорожных деревьев, а в тех местах, где поля соприкасались с небом, возникало бледно-зеленое сияние. Но селянам-то что: дела переделаны, можно отсыпаться до полудня, а вот хозяин таверны, едва прикорнувший с рассветом, утром снова должен быть на месте: встречать ранних гостей, которые вчера не упились вусмерть, а сегодня решили поскорей сбежать из дома, потому что… да мало ли может быть у человека причин для этого!

Словом, уже много дней подряд трактирщик едва таскал ноги и, несмотря на огромную радость от прекрасной выручки, прихода зимы ждал с большим нетерпением.

– А Марянка-то вчера цельный окорок в лавке купила.

– И чего?

– Так куда ей одной столько? Вот ведь шастает к ней кто-то!

– Да может, на зиму запасается!

– А я говорю: шастает!

– Тахар! – На лавку Элая рухнул шорник. Эльф едва успел поджать ноги.

– М-м-м? – пробулькал Тахар, поставил на стол опустошенную кружку и снова стал наполнять ее элем.

– Как хорошо, шо я тебя встре-етил! – шорник расплылся в щербатой улыбке. За столом стало ужасно тесно, потому как мужик он был здоровенный. – Я ж от только думал, де тебя искать, шоб совета попросить!

– Ага. Что случилось-то?

– А то ж все знают, шо вы уехали. Втроем уехали. Давно уже. Знаешь, шо Катия про вас говорила, а?

– Наверняка какую-нибудь гадость, – Тахар зевнул.

– Ага.

Шорник с жадным интересом уставился на Алеру, которая так и сидела, привалившись спиной к Тахару, но та изучала содержимое своей кружки. Потом посмотрел на Элая, который ответил презрительно-ледяным взглядом, и шорник передумал развивать тему сплетен, про себя отметив, что наверняка в сплетнях что-то не без чего-то.

– Тебе зелье какое-то нужно? – ровным голосом спросил Тахар, и шорник зачастил:

– Та не, мне не про зелье, я про отвар спросить хотел, ну, гм, – он покосился на Алеру, – про водогонный, понял, да? Ты ж мне сказал про него в том годе, а я забыл. Не всё забыл, а шо в какой черёд делать, какую траву последней пихать. Слышь, помню, надо было брать горсть березовых листьев, кружку ягод брусничных, злючные ягоды и корешок лопушины. И шо горячей водой залить сперва одно, потом другое и в печи чтоб постояло, а опосля воду слить в горшок и...

– Вылить, – посоветовал Элай. – И вместо этой бурды выпить эля.

– Та шо ты несешь! – шорник хлопнул по столу огромной, как таз, ладонью. – Мне ж для тещи! Не буду я на неё эль изводить, ну! Так от, Тахар, я запамятовал, шо туды еще кидать надо было, а?

– Толокнянку, – пробулькал маг, – пару листов.

– О! Твое здоровье! – шорник махнул кружкой, и часть содержимого выплеснулась на столик.

Алера зевнула и прикрыла глаза, поерзала, пытаясь отыскать на тахаровом боку место помягче. Кажется, так и просидела бы всю зиму, в тепле, с кружкой в руках и с друзьями за столом.

Но таверна, к сожалению, завтра закроется до самой весны. Непонятно, как теперь быть, что делать, ведь немыслимо провести эту зиму без Тахара, а всё идёт к тому, что так и будет в этом году. Как в прошлом, позапрошлом и…

После упредительной снежной крупы, такой, как сегодня, начинаются настоящие большие снегопады, и Лирма замирает, укутываясь белым одеялом. Лишь из кузницы изредка доносится лязг, да временами кто-нибудь бредет к лавочникам, стучится в двери дома, покупает всё нужное прямо в сенях. И в общинных избах дым коромыслом стоит – но до них далеко, их не видно и не слышно с улицы, где стоит дом Орима.

После того, как родители Тахара пропали, зимы казались Алере нескончаемыми. К наступлению весны, когда начинал сходить снег, она всегда успевала почти поверить: лето ей приснилось, и друзья приснились, и вообще никогда в ее жизни не было ничего, кроме сонной белой пелены, укрывшей мир и Миры.

Эту зиму Элай проведет рядом с ней, это прекрасно и совершенно невыносимо, поскольку дом Орима отчаянно мал для всех мыслей и чувств, которые распирают изнутри. И тем невыносимей, что рядом не будет Тахара. Алере очень хотелось объяснить друзьям, что эту зиму им нельзя проводить порознь и допустить подобного невозможно никак, но взамен… довольно мало толкового она могла придумать взамен, и разговор из-за этого никак не начинался. И еще Алера не могла понять, думают ли обо всем этом друзья. Тахар просто делался мрачнее с каждым осенним днем, как всегда, а что до Элая – она, тоже как всегда, не могла понять, думает ли он хоть о чем-нибудь.

Но сегодня, в последний день осени, откладывать обсуждение зимы уж точно дальше невозможно. Алера вздохнула и сказала, не открывая глаз – потому как с закрытыми глазами начало разговора не казалось таким страшным:

– Любопытно, как Фрадген перезимует в общинной избе?

– Никак, – ответил знакомый голос, и стол дрогнул: на место, где недавно сидел шорник уселся кто-то еще.

– О, – протянула Алера, – судьба никак не может разлучить нас.

– Это точно, – по голосу было понятно, что Фрадген улыбается, а такое в присутствии Алеры с ним бывало нечасто.

Да и вообще, почему он пришел к их столу? Кажется, они все вполне наелись друг другом еще в Азугае, а если его позвали помочь с поимкой «мертвяги», так не от большой дружбы, а поскольку решили, что пришлый человек уж точно не связан с идиотами-шутниками, кем бы те ни оказались. Кто ж тогда знал, что идиот всего один?

Фрадген поставил на стол здоровенную тарелку с вяленым мясом и сыром, рядом водрузил кувшин эля размером с ведро.

– Решил упиться насмерть и не пережить зиму? – догадалась Алера.

– Обойдешься, – ответил Фрадген, но в голосе его не было прежней раздражительности.

Трое друзей смотрели на него недоумевающе, Алера даже свесила ноги с лавки, села прямо. Теперь она заметила перемену, произошедшую с Фрадгеном, и трудно было выразить ее словами. В Кашунаке на его лбу почти всегда виднелась озабоченная складка, а после их возвращения с охоты на не-вёхов лицо Фрадгена казалось просто неживым, высеченным из куска морёного дерева, и в последний раз, когда друзья встречались с ним в Лирме, он выглядел почти так же.

Теперь он весь как будто разгладился, помягчел, складка на лбу стала не такой глубокой, глаза ожили, уголки губ не стремились вниз, а чуть подрагивали в полуулыбке.

– Решился ехать в Даэли, да? – прищурился Тахар. – Там дриады, конечно, но на зиму глядя… Смотри, устанешь добираться до Корогуна через снега.

Фрадген мотнул головой.

– Я здесь остаюсь. – Неожиданно рассмеялся, и лицо его как будто засияло. – В Лирме. Суджам меня в помощники взял, представляете, какой поворот? Кролык бы со смеху помер, наверное, но кузнечное дело я знаю неплохо, так что тут всё по-честному. Суджам как раз искал себе помощника.

– Ну да, у дольше нескольких месяцев прожил один лишь Рань, остальные сбегали, отчаянно воя и стукаясь об двери, – Тахар поскреб макушку. – Или он сам их выгонял. А Рань держался только из-за Кристаллов. Так что имей в виду: Суджам сам пашет без продыху и работников гоняет так, что ни вздохнуть, ни вякнуть.

– Уж не зимой-то, – хмыкнул Элай.

– Я от работы никогда не бегал, – спокойно ответил Фрадген Тахару, и тот смущенно опустил глаза.

– Ну да, – маг взял с блюда кусок мяса, свернул трубочкой и принялся жевать. – Жнашит, жить будешь у Шудшама.

Фрадген покачал головой, Элай и Тахар переглянулись недоуменно, Алера же снова положила ноги на лавку и оперлась спиной на Тахара.

– У Шисенны он будет жить, – проговорила она.

– В общем, да, – подтвердил Фрадген. – Как-то так сложилось…

Алера закрыла глаза, сложила руки на груди. Отчего-то ощущения от этой новости оказались сложными и царапуче-неприятными. Что ей за дело, казалось бы, до Фрадгена, и почему бы ей не порадоваться за Шисенну, если ей зачем-то нужен этот всезнающий занудный тип, но… Рогуша считала, Фрадген сделает нечто важное? Кажется, всё, что этот придурок способен сделать – это несколько эльфят, таких же занудных и раздражающих, как он сам.

Алера так и не решила для себя, насколько она верит или не верит Рогуше, но… Добраться до Азугая, о существовании которого никто из их знакомых слыхом не слыхивал, пережить там столько всего иного и странного и… вернуться обратно, притащив оттуда обычного мужика и несколько безделушек – это слишком мелко! Как насчет чего-нибудь судобоносного?

Конечно, Азугай изменил всех троих, и дело не только в знаниях и вещах, которые они принесли оттуда, дело в чем-то более глубинном, чего нельзя описать словами и невозможно увидеть вдруг, быть может, оно должно пустить более глубокие корни и во что-нибудь да прорасти. Но это внутреннее и глубинное – их собственное дело, никого не касаемое, ни от кого не зависящее, Фрадген же – дело внешнее, и зачем оно прицепилось ко всему происходящему, какой в этом был толк – Алера не могла взять в голову, и ее это сердило.

– Значит, в Даэли тебя не дождется прекрасная дриада, которая могла бы родить тебе десяток детей, – Тахар принялся разливать по кружкам принесенный Фрадгеном эль. – Признай, ты просто не захотел тащиться в такую даль. Не захотел няньчиться с выводком маленьких дриад. А ведь им можно было бы рассказывать все эти истории про Гижук и сбежавших орчих, про огромный мир, маленькие Миры-междумирья, про Азугай и сумасшедшую Рогушу, магоновские погребальные обряды и силы вещей. Это сказочки как раз в дриадском духе. Ортайские детишки такого не поймут, убегут в ночь рыдать и звать мамочку.

– Издеваешься? – прищурился Фрадген.

– Ничуть.

Они сдвинули кружки. Алера к своей не притронулась, даже глаз не открыла и делала вид, будто не слушает.

– Ну что с ней опять? – устало спросил Фрадген у Элая.

– А я знаю? – буркнул тот. – Быть может, она тоже хочет десяток детей, сказки и в Даэли.

Алера фыркнула.

– Ну и душно тут, – проворчал Фрадген, встал и пошел открывать окно. – Вы поглядите, какие там звезды! Какой вечер! Красота!

Алера поежилась от ворвавшегося в таверну воздуха, колючего, совсем уже зимнего, но все-таки поглядела в небо, закинув голову. Звезды и правда оказались хороши – приветливые, яркие, дружелюбно мигающие. А вот луну окружал мутный белесый кокон.

– Погода испортится, – грустно протянула Алера и вздохнула, снова прислоняясь к Тахару.

– Зима идет, Аль, – он развернулся на лавке, оперся о стену, сцепил пальцы у Алеры на животе и, мрачнея, добавил: – Погоды теперь долго не будет. Вообще. Никакой.

***

Когда Алера была ребенком, она ненавидела зиму. Вьюга очень страшно выла за окном, позёмка мела, словно чародейским подолом, нанося всё новые и новые снежные крупинки на тёплую испуганную землю, которая затаилась там, под плотным снежным одеялом. Алере казалось, она видит эту сжавшуюся землю, видит, как та силится прикрыть ладонями спящих в ней жучков и корешки трав, и озимые посевы, и стволы деревьев, которые никак не смогут спрятаться от вездесущей безжалостной зимы. Земля должна вести себя тихо-тихо, и все жучки должны дышать едва-едва, ведь если они станут звучать слишком громко, то зима догадается, что они не ушли, а всего лишь затаились, а если поймёт – станет морозить их сильно-сильно, пока не выстудит полностью, навсегда, беспощадно, и тогда земля и жучки не дождутся прихода весны.

Орим не понял бы этих детских страхов, даже вздумай Алера поделиться с ним, но она не делилась. Только отчаянно изводилась и тосковала зимой, всякий раз страшась, что весна больше не наступит. Истри, быть может, и понял бы, «отчегоизводится моё дитё», но с ним Алера тоже не говорила про уснувшую землю. Боялась, что зима услышит, даже через закрытые ставни, через печную трубу, а может быть, она слышит даже мысли, не произнесенные вслух.

Позднее, когда они сдружились с Тахаром, зимы сделались не такими страшными и даже весёлыми: в его доме тогда было шумно и весело, мама Тахара варила специальный зимоизгоняющий компот из сушеных груш, а Шель парением перемещал по двору слепленных друзьями снеговых баб, разыгрывая между ними уморительные баталии. И Алера знала, что зима пугается грушевого компота и сумасшедших снеговых баб, потому ни за что не задержится в этом месте сверх необходимого, а земле и жучкам вовсе не страшно, а очень даже весело.

Когда друзей стало четверо, зимы снова сделались грустными: эльфов было не вытащить из дома в такое время, а вдвоем, без них делалось пусто.

Но эта зима вышла самой странной и самой тягостной из всех: в доме, как никогда полном людей, спокойном и уютном, полном вкусных запахов и душевного тепла, Алера чувствовала себя такой же заброшенной, как осенью, когда друзья без неё уехали в Эллор. И от того, что рядом был Элай, делалось, быть может, еще хуже, потому как это был другой Элай, не тот, с которым она носилась вместе по Азугаю, и не тот, по которому скучала осенью.

А почему и в чём не тот – Алера не могла толком объяснить даже себе.

Быть может, дело вообще было не в Элае, а в слишком лютом вое пурги за окном, слишком белом снеге, ненормальном количестве белого снега и… земля под ним снова боялась и едва осмеливалась дышать. Разумеется, сама мысль, чтобы пожаловаться на всё это Элаю выглядела невозможной, до того невозможной, что Алера скорей бы уселась в горящую печь и задвинула заслонку.

Иногда, на какие-нибудь полвздоха она задумывалась: а не напрасно ли они не остались в Азугае? Туда, во всяком случае, не приходит зима, и там не нужно быть отдельно.

Бывали ночи, когда ей не удавалось уснуть, когда особенно громко стучалась в ставни вьюга, и казалось, будто зима длится уже целую вечность и еще вечность не закончится. В такие ночи Алера пробиралась в комнату к Элаю, ныряла к нему под одеяло и почти сразу засыпала. Потом ей непременно снилась всякая дичь, и просыпалась она с рассветом, а потом вполглаза дремала, пока Элай не просыпался тоже.

Он тоже явно не мог уснуть в такие ночи: когда Алера приходила, он сразу двигался к стенке, освобождая ей место, а до того наверняка долго-долго лежал без сна, глядя в темный потолок и тоже, наверное, о чем-нибудь думая или на что-нибудь досадуя. А может быть, ни о чем он не думал, потому что это же Элай. И он никогда ничего не говорил, ни ночью, ни утром, да и не стоило ничего говорить. Элай просто был, а стук его сердца перекрывал вой ветра за окном – вот и всё.

Они почти не разговаривали даже тогда, когда вместе просиживали в каморке по полдня: Алера – с Кристаллами, Элай – со своей обожаемой веткой, жилками, грудами наконечников и азугайским колчаном, который теперь висел на самом почетном верхнем крючке из сотен тех, которые эльф тут развесил. Молчание не было тягостным, но и говорить не хотелось. Как будто было не о чем. Как будто не стоило.

Даже Истри, который так и жил до сих пор в каморке, чувствовал что-то такое: почти не разговаривал, не тараторил, не причитал и не пытался развеселить. По большей части дремал на плече у Алеры или тихонько мычал бессловесные песенки.

Словом, этой зимой как никогда хотелось превратиться в медведя и проспать до весны. На деле же сна Алера почти совсем лишилась, и пробираться ночью под бок к Элаю хотелось всё чаще и чаще, поэтому она старалась приходить как можно реже – только если становилось уж совсем невмоготу.

То и дело она выбиралась к Тахару. Но и с ним, впервые за всю жизнь, ей тоже не очень-то хотелось разговаривать.

Только теперь Алера поняла те слова, которые он сказал в Азугае: «Все мы это знаем, потому все мы подвешенно висим и не чирикаем», хотя она до сих пор так и не могла бы пояснить даже себе самой, что же именно все они знают. В любом случае этой зимой она только тем и занималась – «не чирикала» и даже Тахара слушала рассеянно, то и дело убегая мыслями в другие места и времена.

Тахар это, конечно, замечал, но не подавал виду. Рассказывал о своих изысканиях, а их этой зимой было особенно много, всё пространство вокруг камина усеяли Карты, травы, свитки и ободранные книжицы. Для папоротникового корня на столе было отведено почетное серединное место. Тахар гордо демонстрировал свои новые умения, и таким образом ему удавалось рассмешить Алеру: чего стоила, к примеру, волчья шкура, поменявшая цвет на розовый и отрастившая покрытый мехом цветок златочника на затылке – к счастью, ненадолго. Алера веселилась, хотя и не понимала, какой толк в этих новых заклинаниях, но Тахар придавал им очень большое значение, пускаясь в длительные рассуждения о восприятии форм, структур и их производных.

Куда меньше радости у нее вызывали иные изыскания друга, навеянные другим видом магонской магии. Тахар приобрел живейший интерес к «наполнению и структуре» предметов с совершенно не магической, казалось бы, сутью: пепел, перья, клочки шерсти, косточки. Тот кусок черепа, который маг утащил с магонского кладбища, непременно лежал где-нибудь неподалеку, словно его только что держали в руках, а еще временами Тахар стекленел взглядом и бормотал какие-то странные заклинания, не похожие на все прочие, не мелодичные, и результаты их оказывались настораживающими: то призрачные летучие мыши, то дуновение сырости с духом плесени. Однажды у него на столе появилась не летучая, а самая обыкновенная мертвая мышка. Тахар сделал вид, будто в этом нет ничего особенного, и что-нибудь дохлое всегда валяется у него на столе. Когда Алера не смотрела, он наговаривал над трупиком нечто отрывистое и, Алера могла поклясться, иногда лапка мыши чуть подергивалась от этого.

Элай сюда не приходил, как обычно: он терпеть не мог холодов и зимой не выбирался из дома даже для того, чтобы побросаться снежками. Вытащить его покататься по заледеневшей реке или поискать ценнейшие ягоды снежника нечего было и думать, друзья предпринимали такие вылазки вдвоем, как и во все прежние годы.

Что-то застывало в лице Элая, когда Алера уходила к Тахару, а может, ей просто так хотелось думать. Тахар же делал вид, будто вполне доволен этой зимой – тоже как и во все прежние годы, хотя все знали: нисколечко он не доволен, и еще – что в этом году ему как никогда сложно притворяться.

– Как его рука-то хоть? – спрашивал Тахар. – Восстановилась?

– Откуда я знаю? Он разве скажет!

– Но он забывает про неё или бережет?

Алера тут же вспомнила, как Элай двигается на кровати к стенке, давая ей место со стороны здоровой руки, и слегка покраснела.

– Бережет. Еще как. Но, по-моему, он просто боится, как бы с ней снова чего не стряслось.

– Правильно делает. Если и правда стрясётся – я предлагаю сразу его утопить, иначе всё равно он нас именно до этого и доведет.

Больше, чем проспать до весны, Алере хотелось лишь одного, причем обратного сну: немедленно куда-то бежать. Из дома – к Тахару, от Тахара – домой, и прошло довольно много времени, прежде чем она поняла: дело не в том, чтобы оказаться в определенном месте, а в том, чтобы идти к нему, иметь цель и, желательно, по пути превозмогать невыразимые трудности.

В конце концов она поделилась этим стремлением с Тахаром, он, против ожидания, не назвал его «шилом под хвостом» и не стал рассуждать о понятных вещах вроде сложившихся в Азугае привычек. Он вообще ничего ясного не ответил, но видно было: его удручает услышанное. После этого он стал чаще звать её за ягодами снежника или еще куда-нибудь, но Алера соглашалась не всякий раз: видела, что сам Тахар не очень-то рвётся выходить из дома. В сочетании с его новой страстью к пеплу и дохлым мышам это немного пугало. Впрочем, Алера не сомневалась, если спросить самого Тахара, он невозмутимо ответит: дохлая мышь ничем не хуже жабьих спинок, давленых червячков, рыбьих глазок, которые мы исправно наковыриваем для мазей и зелий.

Сам он этой зимой к друзьям не выбрался ни разу, и даже Алере хватило проницательности, чтобы понять: такое посещение сделало бы жизнь Тахара еще грустнее. Она ужасно жалела о так и не состоявшемся осенью разговоре. Тогда он казался таким трудным, едва ли не лишним – на самом же деле, по-настоящему трудно стало потом, когда зима пришла, а разговор так и остался не начатым.

– Зря я не умею создавать порталы, – заявил вдруг Тахар в один из дней, не иначе как пресытившись заклинаниями, которые красят волчьи шкуры в яркие цвета. – Впрочем, я тут читаю: их даже обученные маги не очень-то делают.

Алера озадаченно хмыкнула, поскольку именно этого ожидал друг.

– Да! – он листал замусоленную книжицу. – Вот тут сказано: «Опираясь единственно на стихию воздушную», выходит, маги водного и земного начала их вовсе создать не способны. А всем остальным нужно много учиться, но потом это окажется не важным, потому как в портал нужно ухнуть бездну силы. Да-а, необученный маг может только…

Он вздохнул.

– Зачем тебе портал?

– Да ну мало ли зачем! Это же портал! Это же здорово! Тут даже пассы простые!

И Тахар принялся проговаривать заклинание, то и дело сбиваясь, начиная заново и сбиваясь снова.

– Ну что? – проворчал он позднее, когда стало уже невозможно не замечать взгляды Алеры. – Ты представь, сколько всего бы мы смогли сделать, если бы у нас были свои порталы!

– Дорал говорил, они не действуют на больших расстояниях, – вредно напомнила Алера.

При упоминании Дорала Тахар скривился.

– Ну да, не действуют, – согласился он и захлопнул книжицу. – Но всё равно это было бы здорово!

– Нет, – Алера замотала головой, – это было бы пугающе! Я бы ни за что не пошла в портал, даже если бы его сделал кто-то, ну… обученный маг. Вдруг там внутри не всё хорошо, вдруг меня внутри разрежет на полосы или выбросит Божиня знает где, или потеряет навсегда…

– Ты что, – Тахар постучал себя костяшками по лбу. – Ты через порталы ходишь в Миры уже сколько лет и не боишься ничего.

– Это другое, – упрямилась Алера. – Это природные порталы, всегдашние, в них никогда ничего не случается. А когда человек что-то создает, он и ошибиться может. Я ни за что бы в человеческий портал не пошла!

Однажды, когда лапка дохлой мыши, лежащей на столе, дернулась явственно, да еще тут же хрупнула рядом с нею затылочная кость, напугав задумавшуюся о чем-то Алеру, она подскочила на волчьей шкуре и, не подумав, воскликнула:

– Тахар, да брось ты эту ерунду! Они же не умерли!

Друг поднял на неё такой дикий взгляд, что Алера отшатнулась, приложившись головой о стоящий позади столик.

– А даже если бы умерли, ты бы не смог их оживить, – всё-таки договорила она.

– Они тут ни при чем, – Тахар поморщился, и безуминка в его взгляде потухла. – Я знаю, что они не умерли, я же говорил тебе.

Алера нахмурилась.

– Ты теперь всерьез вбил себе в голову, будто они просто сбежали от тебя? Вот просто так взял и вбил из-за того, что о них не знали в Азугае? В одном из множества краёв Азугая? Знаешь, это на тебя как-то не похоже – утверждать всякие серьезные вещи, ничем их не проверяя!

Какое-то время Тахар смотрел на неё так, словно собирался о чем-то рассказать, но потом лоб его прорезала морщинка, и он снова уставился на трупик мыши.

– Мне просто интересно, как действуют все эти штуки.

– Эта мышка лежит у тебя на столе очень долго, – отметила Алера. – Долго-долго лежит и совсем не портится. Это великое колдунство, или ты по ночам охотишься на мышей?

– У тебя есть Кристалл силы? – вместо ответа спросил Тахар. – Хочу проверить кое-что.

– Нету, – отрезала Алера. – А если бы и был, я бы не дала его тебе. Ты меня пугаешь, ясно? Это ненормально!

Он не стал спорить, лишь на вздох поднял взгляд к потолку и покачал головой.

Понемногу они пришли к молчаливому согласию: Тахар не делал при Алере ничего, могущее сойти за интерес к некромантскому уклону, даже мыши и кости пропали со стола, как не было, Алера же больше не заводила разговоров об этом. И вскоре она снова стала чувствовать себя с Тахаром легко, как и прежде, словно привиделись ей дергающие лапками мыши и странные огоньки в тёмных глазах друга. Но в нём явственно произошли перемены, которые не сказать чтобы нравились Алере. Они словно не касались её так же, как не касалась дохлая мышка, и Алера не могла даже сказать точно, чего именно опасается. Что Тахар примется плодить мертвяг, красить в розовый цвет, растить у них на загривках златочник и перекидывать их через порталы на головы соседей? Конечно же, нет! Он слишком разумен и осмотрителен для подобной дичи, даже если дичь его почему-то вдруг стала так серьезно занимать.

И сам интерес к некромантии не предосудителен – конечно, никто не любит некромантов, но зато вон, две магические Школы аж целую лабораторию для них отгрохали. Но… Тахар с его обстоятельностью и привычкой докапываться до самой сути вещей да вооруженный непонятно какими знаниями, наверняка без спроса ухваченными в магонской башне, мог пройти по этому пути дальше, чем предполагает обычный невинный интерес. И Алера не могла предугадать, что победит: увлечённость или разумная осторожность. Она успокаивала себя: дескать, у Тахара слишком мало знаний об этом беспокойном предмете, и еще меньше у него возможностей добыть недостающие знания.

Если, конечно, они не в стопке Карт, которые подарил ему Конфутто.

А еще – было нечто зверски притягательное в этой увлеченности Тахара, в той новой силе, которую Алера ощущала в нем – магической или какой-то иной, она не могла понять, но его упорство и энергия еще никогда не действовали на нее так заразительно, не заставляли её смотреть на него с таким восхищением и трепетом, видеть его настолько иным, отличным от обычных людей, способным на… Божиня его ведает на что!

Алера не могла понять, нравится ей этот новый Тахар или пугает, точно так же, как не могла понять, насколько хорош или плох теперешний Элай, который всегда рядом и почти не кусается, потому что по большей части молчит. С ним они так и продолжали проводить кучу времени в каморке. И даже тренировались вместе в пристройке – Орим строго следил, чтобы внучка не ленилась, а то растеряет полезные навыки за зиму, а потом получит по шее от какого-нибудь мирского магона – позорище будет! И всё время, в каморке, в пристройке, в доме, наедине и в присутствии других что-то висело между ними в воздухе, не сказанное, старательно не замечаемое. Повисло оно там, конечно, не этой зимой, а еще несколько лет назад, но теперь, даже не замечаемое, оно выглядело совершенно иначе, чем раньше.

Словом, зима была очень странной и казалась особенно, небывало долгой.

На самом деле весна, как и предрекал Элай, выдалась ранней.

Снега начали сходить разом, нежданно и решительно, и талая вода на некоторое время покрыла все доступные места и некоторую часть недоступных. То, что не впиталось в почву, скоро высушил сильный весенний ветер, попутно рванув часть крыши с одной из общинных изб и несколько настилов сараюшек, коровников и курятников – словно укоризненно покачал головой на нерадивых хозяев, которые вовремя не обновили настилы. Пригрело солнце, огромное и яркое на разом поголубевшем небе, и к нему из-под земли ринулась сочная, яркая трава, чтобы поскорее пожаловаться на ужасную и снежную зиму, которую ей удалось пережить не иначе как чудом.

Алера бродила по двору, перебирала в пальцах вишневые ветки, блаженно подставляла лицо мягким лучам, еще не набравшим пекучей силы, и только что не мурлыкала. Тахар, заметно повеселевший, таскал друзей в леса и на поля, разыскивал ранние травки и недовитые птичьи гнезда для неких новых, видимо, особенно странных зелий. Алера, втихомолку ожидавшая еще больших странностей после этой зимы, молчаливо радовалась хотя бы тому, что Тахар не требует ловить котят или выкапывать кротов. А Элай, единственный из троих, с приходом весны явственно посмурнел и совсем перестал разговаривать.

Глава 18

Лук из илфредского дерева получился великолепным. Угольно-черный, прочный и гибкий, он был подобен живому существу-наблюдателю, притаившемуся за спиной Элая и способному без его помощи расправиться с любой опасностью, которая будет грозить хозяину – не важно, окажется она подлинной или мнимой. Непостижимым образом этот лук, довольно большой, совсем не мешал эльфу и выглядел едва ли не продолжением его собственного тела, хотя, казалось, должен постоянно за всё цепляться и всюду застревать.

И в прежние времена Элай выделялся даже среди эллорцев своими талантами к стрельбе, теперь же в нем появилось нечто, вовсе не поддающееся осмыслению. Глаз едва успевал заметить, как он выхватывал лук и стрелу, а стрелял, кажется, вовсе не целясь. Раненая в Азугае рука, судя по всему, не беспокоила его лишь тогда, когда он брался именно за этот лук, во всех прочих делах Элай продолжал ее беречь – но, как уверял Тахар, за этим стремлением не стояло ничего, помимо дурного страха и привычки.

Чем теплее становилось, тем больше склонности к лихорадочной деятельности проявлял Элай, тем быстрее росла в каморке гора заготовок для других, простецких луков, которые он, видимо, даже не собирался заканчивать.

– Хоть бы Суджаму их сбагрил, – проворчала Алера. – Ты хочешь тут всё до потолка завалить деревяшками?

– Они тебе не мешают, – огрызнулся Элай. – В моем углу лежат! Просто не шастай по нему!

Алера промолчала, но взглядом дала понять, что думает о всяких злобных эльфах, а Элай сделал вид, что никаких таких взглядов не замечает.

Истри тоже посмотрел на него с укоризной, но Истри Элай не замечал тем более.

– Тахар так и говорил, – не удержалась Алера, – что у тебя нервишки зашалят, как только весна придет, ты будешь дергаться из-за стрельбищ и не дашь нам всем житья.

Она вышла из каморки, хлопнув дверью, и тут же остановилась. Не по делу злящийся эльф заставлял ее чувствовать себя глупо: вроде как понятно, отчего он такой, но что с этим делать – решительно неясно. Как обращаться Тахаром, когда его что-то тревожит, Алера знала, а как с Элаем – нет. И вообще, взволнованный эльф выбивал её саму из колеи, потому как не должен он быть таким, хоть там стрельбища грядут, хоть ураганы.

Дверь каморки, открытая пинком, больно стукнула Алеру по спине.

– Пойдем к Тахару, – как ни в чем не бывало заявил Элай. За спиной у него висел новый лук. Алера подумала, что эльф теперь, наверное, и в постель с ним укладывается. – Пойдем, мы уже сто лет не выбирались в Миры, самое время!

Она стояла и смотрела на него жалобно и потерянно, пыталась уместить в слова всё то, что думает про Миры, магонских мертвяг и возможность бегать по запортальям как обычно, как прежде.

– Что? – лицо Элая выражало полнейшее непонимание, но слова расходились с ним: – Выкинешь амулет в колодец? Запрешься в посёлке? Будешь отдыхать от дома на огороде, от огорода – на общинном поле? А деньги где собираешься брать, на поле или в огороде?

Алера махнула рукой и пошла наверх за клинками.

***

Не успело тепло устояться окончательно, как по Лирме разнеслась весть, что семейство Веррена уезжает из посёлка.

– Конечно, – уперев руки в бока, громогласно рассуждала баба Катия, – после всего, чего они устроили, житья-то им тут не будет! Слышьте, чего говорю? Не будет! Я не дам! Кого ж они воспитали, а? Скажите мне, люди, кого? Разбойника! Душегубца! Да еще обеляют его, слышьте, чего говорю? Он хороший, говорят, а вы все сами плохие! Ну!

Редкий случай, однако баба Катия была права: если бы родители Веррена не поддержали его выходку с холстиной так яростно, к весне бы история более-менее забылась, затёрлась, и пятна бы остались только на самом Веррене, а не на всей его родне. Но за зиму те лишь ухудшили своё положение, умудрившись переругаться со всеми соседями – не в последнюю очередь благодаря Верреновой бабке, тоже знатной сплетнице. У той в запасе нашлось много гадких слов в адрес каждого, кто говорил плохо про её дорогого внука, а еще она беззастенчиво вытащила на свет несколько неприглядных и основательно траченых молью историй о тех людях, которые не одобряли Веррена громче других. С легкой руки этой бабули жители Лирмы узнали множество любопытного про молодую Катию и трех заезжих эльфов, про нечистые делишки сына кузнеца Суджама, которые тот обделывал, когда жил в городе, и из-за которых Суджаму потом едва не пришлось продать кузню и лавку, чтобы расплатиться с его долгами. Потом все узнали домыслы бабули насчет того, кто именно свихнул водника, живущего в одном из притоков Пьятки и воображающего себя наполовину троллем.

Эта музыка могла стать вечной, потому как старухи сцепились всерьез, и, пока они бушевали, родители Веррена не делали ничегошеньки, способного сгладить положение. Ходили по поселку, задрав носы и не желая разговаривать с теми немногими соседями, которые еще не очень сильно их ненавидели – во всяком случае, говорили родители Веррена, слова мы с вами не скажем до тех пор, пока вы во всеуслышанье не признаете Катию гадиной подколодной, а Веррена – лапушкой. С первым многие жители Лирмы молчаливо соглашались, но кричать об этом в голос дураков не было, а Веррена теперь-то уж точно никто не любил и знать не хотел.

Словом, сделав всё возможное, чтобы окончательно перессориться с соседями, семейство высказалось в том смысле, что этот гадкий посёлок протух и сошел с ума, потому оно, семейство, несказанно радо будет оставить его навсегда.

– Ну да, представляю, какую приятную зиму они пережили, – говорила Алера. – Нет, я буду рада, когда этот говнюк уберется отсюда, и когда его семейство уберется, тогда можно будет спокойно ходить по улицам и не думать, кто там хочет мне голову проломить из-за угла. Но у меня вопрос: когда эти уедут, на кого обратит светлый взор Катия и все прочие ворчухи?

Дом и хозяйство продали мрачной семье орков, которая торчала в одной из общинных изб с начала осени и никак не могла решить: достаточно ли ей хорошо в этой местности, достойна ли она того, чтобы отстроиться здесь? Или всё-таки стоит перебраться севернее, в Гижук?

Не иначе как помня о незлобивом, в общем-то, нраве соседей и не желая дать им хотя бы крошечную возможность пожалеть об отъезде своего семейства, Веррен выкинул совершенно непотребное коленце. Выхлебав «на дорожку» кувшин яблочного сидра, он зигзагами отправился к дому Орима и там, выхватив меч, принялся трясти калитку и орать:

– Де эта паршивая девка?

Соседи, возившиеся в огородах, услышали вопли раньше, чем Орим и Анаэн, которые были в доме, и поспешили узнать, кто же это так орёт и чего жаждет. Увидев, как любопытствующие односельчане подтягиваются к оградам, Веррен спьяну решил, что те пришли оказать ему поддержку, отчего ощутил прилив небывалого вдохновения и завопил, срываясь на визг:

– Я ей покажу, как совать свой нос в чужие дела! Скажите все! Суёт нос куда ни попадя! Паршивая девка! Отрежу нос! Уши отрежу!

«Паршивая девка» как раз возвращалась с друзьями из вылазки в запорталье, слышала крики за поворотом улицы и пока не поняла, какое отношение они имеют к ней. Но все трое на всякий случай ускорили шаг: мало ли что там с кем стряслось.

– Спряталась! – сообразил тем временем Веррен и замутненными глазами уставился на дом.

Соседи начали шептаться и посмеиваться, тихонько, потому как ну его в баню, придурка с мечом, и покрепче сжали в руках тяпки и лопаты. Веррен же, ничего интересного на доме не углядев, зашелся снова:

– Пусть выйдет! Пусть явит свой длинный нос под мой острый меч и твердую руку!

– Вовсе у меня не длинный нос! – возмутилась Алера.

Они втроем как раз вышли из-за поворота дороги и поняли, кто так вопит и почему. Алера остановилась шагах в десяти от Веррена, клинки держала в руках, но не подходила: биться с этим придурком всерьез не хотелось, ведь тогда придется снова перерезать ему горло, только на этот раз взаправду.

Тут из дома вышел Орим, смурной, как недоспавший медведь, и сжимающий в руках отполированную ладонями палку. Позади маячила Анаэн, ломающая пальцы.

– Чего орёшь? – мрачно спросил Орим, откинул крюк на калитке, вышел на улицу.

Алера тут же пошла вперед. Дед поднял ладонь, приказывая остановиться, но внучка лишь фыркнула. Будет она стоять в стороне, когда тут пьяный идиот с мечом против деда с палкой!

При виде Орима Веррен тут же сконфузился, но, увидев приближающуюся Алеру, снова вскинулся, сжал меч.

– Руку оторву.

Орим, как бывало на занятиях, легонько ткнул его палкой в живот, и Веррен, как всегда, не увернулся.

– И ногу оторву. – Еще один тычок. Веррен попятился.

Соседи хихикали. Лицо Орима было непроницаемым.

– И уши. – Удар по ноге, только намеченный. Веррен попытался махнуть мечом, но тот вдруг стал непривычно тяжелым. – И языком твоим поганым свинью накормлю.

Палка упёрлась Веррену под рёбра. Орим смотрел ему в глаза, без всякого превосходства, без усмешки, с одной лишь сосредоточенностью.

– Пошёл вон.

Веррен сделал еще шаг назад, плечи его задрожали. Сказать даже слово Ориму, бывшему своему наставнику, такому огромному и всё умеющему, он не мог, на язык рвались десятки грубых слов, но даже пьяная голова не могла разрешить им сорваться, потому что сей вздох Веррен против Орима представлял собой примерно так же много, как и восемь лет назад, когда лишь начинал учиться мечному бою.

Веррен отвернулся, и соседи расхохотались уже в голос, Орим поморщился услышав этот смех – совсем ни к чему, право слово, а Веррен сделал по дороге шаг, другой, подальше от Орима, еще чуточку дальше и вдруг вскинулся, извернулся невозможным для трезвого человека образом, мечом снизу вверх проткнул воздух в том месте, где вздох назад была Алера.

Один клинок уперся ему в подмышку, второй – сзади под ребро, руку с мечом ожгло Сетью, и он сразу не ощутил боли, только удивился, отчего это рука покрылась чем-то красным. Пошевелился, и два клинка ощутимо кольнули кожу через рубашку.

Поднять взгляд на Орима он совсем никак не мог, но был уверен, что тот стоит, подняв палку, лишь на полвздоха не успев опустить ее на несчастную Верренову голову.

И тут боль в руке и в тех местах, где его кололо, наконец дошла до замутненного сознания, Веррен охнул, замотал головой, что должно было означать безусловную капитуляцию, обожженная рука его повисла, он перехватил меч второй, только чтобы не выронить его наземь, сгорбился, и тут же клинки перестали его колоть.

Не оборачиваясь, он сделал по дороге шаг, другой, едва удерживаясь, чтобы не задать хорошего драпака, он слышал, как Алера возвращает клинки в ножны, как Орим ставит палку наземь, чтобы опереться об неё, как делал это тысячи раз на занятиях. Как сдавленно хихикают напуганные соседи.

– Я тебя из-под земли достану, – твердил себе под нос Веррен, глядя в землю и едва волоча ноги, каждая из которых стала тяжелой, как бревно. – Я не знаю, что с тобой сделаю. Я тебя на твоих же кишках повешу. Шкуру срежу заплатками. Я вернусь. Я тебя найду. Из-под земли достану…

Он отошел уже достаточно далеко, когда до него донесся негромкий голос Элая:

– Вот тут я ощутил себя бесполезным. Надо было хоть горшком в него кинуть, а то неловко получилось, честное слово.

***

После того как они снова начали ходить в Миры, Элай совсем забыл о своей страсти к просиживанию штанов в каморке. Теперь друзья почти каждый день носились между порталами. Целей там водилось по весне предостаточно, и Элай преследовал каждую из них с маниакальной настойчивостью, Тахар даже ворчал: дескать, стараниями его неугомонного друга в запортальях скоро повыведутся все зайцы, ящеры, волки, свинки и даже небольшие птицы-побегайцы, которых Элай ухитрялся подстреливать на бегу.

Магоны в Мирах тоже попадались. Поначалу друзей грызло из-за этого чувство вины – непонятно, за что и перед кем, как будто они могли оживить мертвяг и «наполнить их жизнь радостью», или о чем там мечтали для них азугайские магоны.

И Суджам мог бы сказать, что его заказы на особые клинки или камни из Миров друзья принимают без видимого восторга. И приносят нужное не так скоро, как кузнецу хотелось бы. Словно не ищут магоновы стоянки нарочно, а оставляют встречу на волю Божини.

А больше ничего и не изменилось. Во всяком случае, внешне.

Однако сотен безупречных попаданий (без единого небезупречного!) Элаю было мало для успокоения. И почти каждый день он тащил друзей всё глубже в леса, всё дальше в степи, словно никак не мог найти для себя достаточно сложные, в чем-то убеждающие его самого цели.

Когда руки у Элая не были заняты оружием, он безостановочно что-нибудь жевал, сам не всегда это замечая. Сушеные с прошлого года яблоки, сухарики, вяленое мясо – в его котомке или карманах непременно водилась всяческая снедь. Когда ничего съедобного под рукой не оказывалось, Элай принимался мусолить травинки или ветки и прочие неаппетитные вещи, если только друзья не успевали их отобрать.

– Какой всеядный эльф, – ворчал Тахар, выбрасывая в камин обкусанное писчее перо. – Хватит жрать, конский хвост, не то на стрельбище выйти не сможешь, выкатывать тебя придется!

Словно в насмешку над предостережениями друга, Элай худел, еще больше смурнел, хотя, казалось бы, дальше уже некуда и, Алера точно это знала, очень плохо спал.

Зато, к её великой и тайной радости, ни разу за всё это время друзья даже не заикнулись о том, чтобы поехать в Эллор.

Когда до дня Вишни остался месяц, молчаливость Элая сменилась лихорадочным возбуждением, и Алера всё чаще ловила себя на мысли: да лучше бы он и дальше молчал! Теперь эльф то и дело разворачивал доставшуюся от Имэль карту и рассуждал, как удобней добраться до Арканата, сколько времени это займет, и насколько заранее нужно приехать, чтобы найти себе место на постоялом дворе. Тахар принимал в этих рассуждениях живейшее участие, словно не существовало ничего более интересного, чем бесконечный выбор одной из двух дорог до столицы.

А иногда, срываясь непонятно из-за чего, эльф заявлял, что вообще никуда не стоит ехать, это была дурацкая идея, и не нужно на неё время терять, а лучше отправиться в путешествие по Гижуку, например, и там еще потренироваться и увериться, что рука зажила окончательно… то есть провести время в своё удовольствие, не заморачиваясь глупыми состязаниями, которые ничего не меняют в жизни кого бы то ни было.

Подобная решимость могла держаться у Элая по два-три дня, затем пропадала, они с Тахаром снова начинали обсуждать, по какой из двух дорог удобней добираться до Арканата. Алеру уже подташнивало от вечных споров: о, что же нам выбрать? Поездку через Шарок и Холмистую пусть? Там ухабистые дороги, а путь по большей части проходит по пригоркам, зато петлять не надо! Или поехать вдоль Пизлыка, через город Пашти? Та дорога – хорошая, езженая, но петляет. А зато в Холмистой пусти могут быть интересные травки. А зато на опушках Пизлыка наверняка носится какая-нибудь живность, которую можно отстреливать.

Некоторое время друзья переливали из пустого в порожнее все эти доводы, которые Алера знала наизусть, а потом Элай опять начинал считать, что никуда ему не следует ехать в этом году, а следует хорошенько всё обдумать. Что именно можно обдумывать, ничего не зная о том, как состязания проходят – совсем никто не понимал.

– Ну давай в этот раз просто съездим посмотреть, а не участвовать, – предложил как-то Тахар, и Элай его едва не съел.

Алера перекатилась по волчьей шкуре поближе к камину, положила подбородок на скрещенные руки и прикрыла глаза. Она знала: перепалка разгорится и затянется, каждый будет доказывать своё, потрясать кулаками, призывать в живовидицы Божиню, а потом друзья выпустят пар, снова развернут на столе карту и начнут думать: как же всё-таки лучше ехать, через Шарок или через Пашти? И еще – как ехать, верхом или в повозке? Повозкой дольше, зато не нужно тревожиться о ночлеге, хоть в пути, хоть в столице. Но за время этого «дольше» Элай точно съест их поедом. Верхом быстрее, но трёх коней Хобур наверняка теперь не даст добром, а как их добыть злом – непонятно.

Вот так они будут спорить и спорить до бесконечности, а потом опять съедут к тому, что в этом году, быть может, и не стоит рваться на стрельбища, а можно съездить просто посмотреть.

Самой Алере до ужаса опротивели все эти пререкательства. Ей было все равно, куда ехать, лишь бы побыстрее. Оставаться на месте она уже решительно не могла, этот зуд в пятках, который появился после Азугая и преследовал её всю зиму, с приходом тепла ничуть не унялся, наоборот – стал сильнее, звал умчаться дальше, увидеть больше и…

В конце концов даже сидеть у камина стало невыносимо, и Алера, пробормотав «Пойду подышу», выскользнула из комнаты. Вышла во двор, глубоко вдохнула сладкий запах сирени, которая плескалась в вечернем свете разноцветными пятнами.

Почти стемнело, в темно-сером небе начали проклевываться звезды. Прохладный воздух коснулся щек, растревожил еще больше.

Алера прошлась туда-сюда по дорожке до калитки, задрала голову и, кружась, долго смотрела на луну, а луна качалась туда-сюда по небу и звала куда-то далеко, далеко…

Очень не хотелось возвращаться в дом, где наверняка всё еще пререкаются друзья, и провести остаток вечера на шкуре у камина.

Алера походила по двору еще немного, потом вышла на улицу, прошла по ней в одну сторону, в другую, опять туда и снова обратно, каждый раз всё дальше уходя от дома Тахара, пока наконец не дошла до своего. Недоуменно уставилась на него: уж что она точно не в силах сделать сей вздох, так это отправиться домой и сидеть там тихонечко! И Алера уже почти развернулась обратно, когда из сада раздался всхрап.

Беззвучно откинув крюк калитки, она вошла во двор, прислушалась. За домом явно что-то переминалось, храпело и громко дышало, по звукам – нечто вроде лошади, но слишком уж трубное и басовитое. А из дома доносился громкий голос Орима, только не понять было, возмущенно он говорит или радостно.

С Анаэн он никогда голоса не повышал.

Забыв о том, кто храпит в саду, Алера осторожно отворила дверь и просочилась в сени. Голоса доносились из кухни.

Туда Алера распахнула дверь рывком и застыла на пороге, разинув рот. Она не могла сказать, что именно ожидала увидеть, но точно не это! Радостно-смущенный Орим разливал вино в кружки, ошалелая Анаэн улыбалась и подергивала глазом, сияющий Истри так и сяк раскладывал в плошках сушеные сливы и печенье, зеленоглазая ночница с изогнутыми рожками с аппетитом уписывала кусок колбасы.

– Привет, Алера! – воскликнула она. – Помнишь меня?

***

Животные были огромные, как печь, и зубастые, как ночной кошмар.

– Как ты сказала? – переспросила Алера. – Это лошади?

Одна из тварей зафыркала, тряся гривой, и звук разнесся по всему двору.

– Лошади, – Дефара явно наслаждалась произведенным действием. – А ты сама не видишь?

– Нет! – Алера замотала головой. – Это жуткое создание, это если и лошадь, то в помеси с демоном! Оно опасно! Давай уберемся подальше!

– Нормальные гижукские лошади, – настаивала Дефара.

Алера недоверчиво разглядывала чудовищных животных, которые из-за темноты казались еще больше и чудовищней.

Как вообще ортайцы умудрились выжить в той войне? Если бы на Алеру несся орк верхом на таком звере – она бы в лучшем случае лишилась чувств, а ведь её, как и других детей, стали учить мечному бою именно из-за войны! Тот, кто до этого додумался, серьезно считал, будто мечник может что-нибудь противопоставить вот этому ужасу с копытами?

– И мы поедем на них в Меравию, – добила Дефара. – Сначала я думала, мы полетим на грифонах, но дриады не захотели продать мне еще одного, а времени препираться с ними у меня не оставалось.

– На этом, – повторила Алера. – Верхом. Дефара, ты где такую мозговую горячку заработала, а? Слушай, Тахар еще не спит, у него должны быть какие-нибудь зелья на такой слу…

– Алера!

– А?

– Я еду в Меравию. На гижукской лошади. Вы хотели, чтобы я взяла вас с собой, а мне позарез нужна помощь. Там происходит что-то нездоровое.

– Что? – Алера хрустнула пальцами. – Подожди, я…

– Не подожду. Пропало уже трое моих друзей, которые жили в Меравии и знали про Горгия, могу спорить на свои рога, это никакое не совпадение. Я не знаю, что там происходит, но от этого змейского сына можно ждать чего угодно, даже когда он спит, и теперь я даже не уверена, что он по-прежнему остается в своем логове, а не… Быть может, он уже проснулся и рыщет по Меравии!

– Но ты же говорила, еще рано! – испугалась Алера. – Как он мог проснуться?

– Не знаю, как! Быть может, и никак! Быть может, не спит кто-нибудь другой, кто ему помогает! Я же сказала: не имею представления, что именно там происходит, ты не слушала?

Дефара забегала по двору, и Алера мимовольно втянула голову в плечи, ожидая, что сей вздох огроменные демонолошади прыгнут на ночницу, прихлопнут её, как муху, своими гигантскими копытами, и примутся медленно отжевывать ей конечности.

– Кальен прислал птаха, понимаешь, коричневого птаха! Уже дней пять тому назад прислал, и всё, с тех пор от него нет вестей! А зимой в ответ на моё письмо Драгугру пришла записулька: дескать, таких тут больше не живёт, продали свой постоялый двор и съехали незнамо куда, а сюда, мол, писать больше не нужно. А виноградники? Ты знаешь, как в Гижуке жаловались на осеннее вино из-под Винны?

– Из откуда?

– Не могло золотое винское вино отдавать кислятиной! – гаркнула Дефара.

Алера отшатнулась, лошади завертели головами, и их разметавшиеся гривы закрыли собой полнеба, в соседнем дворе зашлась собака.

– Но оно отдавало кислятиной, – голос Дефары подрагивал от негодования. – Я не верила! Я была вне себя от ярости! Я неслась в этот городишко, не разбирая дороги, я искала орка, который распускал мерзкие слухи! Едва не попалась на глаза стражникам средь бела дня, до того сильно меня потрясли эти гадкие вести! И знаешь что? Да, я нашла его, нашла этого орка, я приперла его к стенке и едва не вырвала его поганый язык! Но он успел закрыть мне рот бокалом вина и… Да. Да, я тоже почувствовала: кислый вкус золотого винского вина! О, никогда, никогда Айолткасс не допустил бы подобного, это же плевок на дело его жизни, на все винские виноградники разом, и это может значить лишь одно: Айолткасса! Там! Нет! Его нет на виноградных хозяйствах! Его даже смерть не смогла бы выгнать оттуда, значит, случилось кое-что похуже! И, значит, уже три, ты понимаешь?

– Нет! – Алера зажала уши ладонями. – И сей вздох прекрати мне что-то объяснять, ты меня только больше запутываешь! Кто все эти люди, Божиня милостивая?

Дефара наклонила голову, глядя на Алеру презрительным взглядом, и её глаза чуть поблескивали в свете звезд.

– Они не люди. Только Кальен. Айолткасс – эльф, а…

– Дефара! – заорала Алера, и лошади снова замотали головами. – Не зли меня, а то я оторву тебе рога! Кто они такие? Они все, о ком ты говоришь?

– Мои друзья, я же сказала, – ночница сделала маленький шажочек назад. Быть может, вспомнила, что Алера когда-то грозилась повесить её рога в коровнике. – Они мои друзья, все они знали, что в горах спит дракон, и теперь все они куда-то подевались.

Алера начала ходить туда-сюда по двору, а страшенные гижукские лошади внимательно следили за ней, поворачивая головы. Они по-прежнему казались ужасно жуткими, а ехать на них верхом – это, должно быть, всё равно что ехать на сарае… Ох, о чем она думает?

Алера мотнула головой.

– И эти исчезновения непременно связаны с драконом.

Дефара сильно поскребла лоб под рогами.

– Конечно, это может быть не связано с драконом, это может быть лишь чередой досадных совпадений, – в последние слова ночница вложила очень много яда. – Но на всякий случай, знаешь, если всё-таки связано…. Тогда мне нужна вся поддержка, до которой я могу дотянуться. И, если у вас не запланировано чего-нибудь поважнее тысячелетнего дракона, который, быть может, собирается развязать еще одну войну – выдвигаться я предлагаю немедленно! Или очень близко к этому.

***

– То есть я полгода потратил, чтобы добыть эту ветку! – громко негодовал Элай.

При этом вовсе не выглядел действительно расстроенным, наоборот, впервые за всё время с начала весны он улыбался, хотя изо всех сил старался напустить на себя суровый вид.

– И еще полгода я делал лук. И еще сколько лет ждал, пока смогу принять участие в… о-о-о, ненавижу вас!

Утреннее солнце едва золотило небо, нагревало прохладный и звонкий воздух. Тахар проверял, хорошо ли закреплена поклажа на седле. Алера и Дефара с интересом слушали Элая, Орим с Анаэн стояли у дома. Печальный Истри сидел у Орима на плече, свесив руки.

– Ехать в Меравию, – со вкусом повторял Элай. – Когда осталось всего ничего до праздника в Арканате, вдруг появляется эта рогатая штука и говорит, что мы едем в Меравию.

– Загрызу, – пообещала Дефара.

– Отличная идея! – не слушая её, продолжал Элай.

Он ходил вокруг своей лошади, а та издевательски скалила плоские зубы всякий раз, когда эльф мог видеть ее морду.

– Ты сам просил, чтобы я за вами заехала, – оборвала его Дефара и покосилась на Орима. Ему и Анаэн не сообщили всех подробностей из опасений, что те не отпустят детей в опасное путешествие, попросту заперев их в погребе. – Ты просил – я заехала. Стрельбища проводят каждый год, а к дракону возят раз в пятьдесят лет, поэтому…

– Да! – перебил Элай. – Именно поэтому я согласился.

– Какой умненький эльфик! – привычно умилилась Дефара, и Алера привычно налила глаза кровью. – Кроме того, как я сказала, всё оказалось сложнее, чем мы считали поначалу, потому, поверь, эта поездочка выйдет поинтереснее какого-то праздника в столице!

Орим нахмурился, но Дефара уже вскарабкалась в седло, которое маячило в поднебесье, и оттуда добавила:

– Не могу утверждать, что ты не пожалеешь, но, думаю, тебе всё равно понравится.

***

– Неспокойно мне, – призналась Анаэн, провожая взглядом уезжающих детей. – Прямо горло сжимает.

Истри тоненько заскулил, словно только и ждал этих слов.

Орим положил тяжелую ладонь на плечо эльфийки, погладил.

Он хотел уверить жену, что Дефара – хороший человек, с которым не пропадешь, но Дефара не была человеком, и Анаэн бы всё это едва ли убедило.

Собрался бодро заявить, что беспокоиться не о чем, но это было неправдой.

Думал сказать, что в предстоящих странствиях друзья наберутся ума-разума, но и сам тому не верил: разума у этой троицы всегда было небогато.

Ох, подумал Орим, окончательно запутавшись, да кто осенью объяснял мне про взрослых детей, про дороги и про умение самостоятельно их определять, ну разве не Анаэн?

– Элай воротится, – в конце концов произнес он.

Ничего не значащие слова, но более осмысленных Орим так и не придумал.

Анаэн беззвучно шевелила губами, взгляд ее все так же был прикован к удаляющимся всадникам.

Она смотрела не на Элая, а на Алеру. Но Орим этого не заметил.

======================================================================

Третью часть этого цикла я когда-нибудь непременно напишу :)

А про черезнескольколетние приключения троих друзей можно прочитать в "Магии тени", романе из другого цикла о том же мире https://author.today/work/series/1949