Невыносимые. Не вечное лето

Пролог

Большой путь никогда не ведёт туда, куда указывали карты.

(поговорка меравийских моряков)

Четыре всадника на гигантских, никогда не виданных в Меравии конях подъехали к приграничному постоялому двору бесшумно, словно призраки, порождённые тающей на солнце росой. Они мерно качались в сёдлах на немыслимой высоте, одинаково склонив головы – скорбное раздумье, дремота, дорожная усталость? Двое мужчин, одна женщина и ещё одна вроде бы тоже женщина, зачем-то замотанная в плащ с капюшоном, хотя утро летнее, жаркое. Капюшон чуть вздымается, словно под ним сложная причёска, какие любят сооружать знатные дамы.

Однако Ужуг, немолодой тёртый жизнью орк Ужуг, следивший за прибывшими через окошко трапезной, знал: под капюшоном второй всадницы – никакая не причёска, а рога. Чуть выступающие надо лбом и уходящие назад, к затылку.

– Ну наконец-то, тля, – Ужуг оскалил серые клыки, взял свою кружку и перешёл за угловой столик.

***

Постоялый двор дышит чужой жизнью. Вместо привычных ортайских ламп и фонарей на стенах висят небольшие светильники с колпаками из матового стекла. Пол выложен каменными плитами, за годы отполированными до блеска, воздух плотный от запаха пряных трав и какого-то острого варева.

У незажжённого (жарко!) камина сидят два эльфа, тренькают на лютнях. Там-сям трапезничают люди — местные, меравийцы: смуглые, черноволосые, с пронзительными тёмными глазами. Прибывшие не вызвали у них особого интереса.

У дальней стены в тёмном углу сидит одинокий орк с внимательным острым взглядом. Когда новые посетители вошли в зал, орк накинул капюшон и скукожился, слился с тенями.

Дефара размашисто пошагала к стойке, не удостоив взглядом других посетителей, быстро и оживлённо о чем-то переговорила с хозяйкой и вскоре, держа в охапке четыре кружки, подошла к столу, за который сели её спутники. Жизнерадостно указала на чудные соусы на столах и от избытка чувств немедленно сунула палец в ближайшую плошку:

— О-о, это кхала! Офень фкуфно ф лепефками. А вот это, которое с рублеными перчиками — м'ириу, им хорошо поливать мясо.

Еду принесли быстро: холодный суп с яйцами, сметаной, зелёным луком и небольшими остро-сладкими клубнями диковатого оранжевого цвета — ночница назвала их огнекорнем. Вкус тоже был диковатый, но приятный, пожалуй, сладковато-острый. Ещё лепешки с семенами и отрубями («Я что, лошадь?» — возмутился Элай) и чудные на вид треугольные пирожки с капустой.

Все четверо с удовольствием принялись за еду, перешучиваясь, беззлобно переругиваясь, погрузились в неспешность и спокойствие, такие приятные и нелишние в долгой-долгой-долгой дороге.

Сколько дней в пути, сколько сложностей, маленьких и больших дорожных историй, выстроенных догадок и планов. Алера, по обыкновению успокоенная вкусной едой, наконец перестала хмуриться. Тахар с удовольствием купал лепешку в соусе кхала из душистого масла, зелени и виноградного уксуса. Элай, покончив с супом, поедал пирожки и пил поочерёдно то принесённый Дефарой квас, то слабенький эль, который хозяйка подала с едой.

— Я думаю, — начала Дефара, отставляя пустую кружку, — день стоит переждать тут. Солнце всё злее. Я посплю, а на закате отправимся дальше.

— А мы чем займёмся в этой дивной солнечной пустыне? — спросила Алера.

Друзья не успели ей ответить, что понятия не имеют, поскольку в этот самый вздох с тихим шорохом в таверну влетел мокрый, потрепанный птах. Он выглядел так, будто пролетел сквозь бурю, снег и грозы, причём постоянно врезаясь в препятствия и подвергаясь атакам чего-то крупного, когтистого и слегка бешеного. Тело, словно насквозь пропитанное печалью и усталостью, тряслось, как живое. Слипшиеся влажные перья были цвета высохших листьев.

Цвет, не предвещающий ничего хорошего.

Птах сел на стол перед ночницей и замер, дрожа. Рука Дефары, тянувшаяся к кружке, повисла в воздухе.

— Я так понимаю, в целом-то коричневые птахи и невнятные вопли — не в духе Кальена? — осторожно спросил Тахар.

Впрочем, мог бы и не спрашивать. По тому, что рассказывала Дефара за время пути, было ясно: Кальен, маг-самоучка и, судя по всему, любовник Дефары, — человек спокойный, ироничный, а многим даже кажется легкомысленным. Ясное дело: если он прислал коричневого птаха — стряслось нечто из ряда вон.

Понимать бы ещё, по какой мерке «Из ряда вон».

— И я так понимаю, никто, кроме Кальена, не мог тебе это прислать? — с нажимом спросил уже Элай.

Ночница не отвечала, пялилась на вестника.

А в углу вдруг пришла в движение тень, и из неё создался сутулый орк средних лет. Откинул с головы капюшон, подошел, сумрачно глядя на птаха, который слабо трясся всем телом, и глухо окликнул:

— Дефара.

— Ужуг? — удивилась-очнулась она. — Что...

— Пойдем, — перебил он. — Поговорим.

Дефара помотала головой, едва не скинув собственный капюшон, накрыла ладонью птаха, и тот растаял в воздухе. Кивнула, взяла кружку и прошла за орком. Они сели за столик, и Ужуг принялся что-то тихо говорить Дефаре. Элай, Тахар и Алера, оставшиеся втроём, несколько вздохов смотрели на эту дивную картину, потом Алера спросила негромко и угрожающе:

— Это что такое сейчас происходит?

— А мы знаем? — огрызнулся Элай. — Мы видели столько же, сколько и ты.

Орк что-то втолковывал ночнице, и та всё колючей поднимала плечи.

— Выглядит так, будто ей принесли не лучшие вести в мире, — отметил Тахар.

Потом Дефара и Ужуг о чём-то совещались и спорили. Потом он передал ночнице нечто прямоугольное, завёрнутое в тряпицу. Она же к нему придвинула по столу, накрыв ладонью, нечто маленькое и металлически скребучее.

— Это всё нехорошо, да? — ворчал Элай.

Ночница стукнула ладонью по столешнице и что-то начала горячо доказывать орку, мотая головой так, что того и гляди свалится капюшон. Алера, скрестив руки на груди, сверлила Дефару взглядом исподлобья, почти желая, чтобы капюшон свалился. Может, тогда эта рогатая штука вернётся в реальность хоть ненадолго.

Наконец разговор закончился, Ужуг накинул капюшон, сложил руки на груди, ссутулился и... исчез. Буквально испарился, а может, растаял в тенях или в зеленоватом свете странненьких светильников.

Дефара же направилась обратно к столу, и взгляд у неё был совершенно, полностью отсутствующим. Она посмотрела на троих друзей, как на чужаков, точно не провели они в пути десятки дней и ночей, словно не объединяла их общая цель, тайна и неразлейное дорожное братство. Словно не было долгих разговоров у костров, историй, шуток, планов и...

— Мы, кажется, не вполне поняли, что это такое было, — с прохладцей заметил Тахар.

Дефара не ответила сразу. Медленно моргнула, словно возвращаясь из какого-то другого мира.

— Поезжайте домой.

Элай поперхнулся.

— Что это значит? — воскликнула Алера так пронзительно, что у камина лютнист сбился с ритма.

— Это значит «Отправляйтесь в Ортай», — окрысилась Дефара, — что в этих словах непонятного?

— Непонятно, что это, нахрен, значит! — взорвался Элай, и несчастная лютня смолкла. — Ты за нами приехала, ты нас позвала, мы всё бросили и отправились с тобой! Мы с тобой едем уже хрен знает сколько дней — и что означает вот это «А теперь нахрен идите»?

Дефара безучастно кивнула, словно не поняла ни единого слова.

— Да, да-а. Мне нужно кое-что уладить. Это будет опасней, чем я думала. Не хочу рисковать вами. Езжайте домой.

Перевела на Алеру более-менее осмысленный взгляд и добавила:

— Если из-за меня тебя убьют, Орим точно мои рога в коровнике повесит. А рога мне пока дороги, так что вы едете обратно в Ортай, и это не обсуждается.

— Не обсуждается, значит, — повторила Алера, откинувшись на спинку стула.

— Именно так. Я еду дальше прямо сейчас, а вы возвращаетесь домой.

Другие посетители помалу перестали пялиться на их стол, но за ним все трое продолжали смотреть на Алеру, которая что-то словно высчитывала, закинув голову кверху и покачиваясь всем телом вправо-влево. Потом рванула со стула свою котомку, сказала:

— Ну и пошла ты в бдыщев зад, раз тебя тут свихнуло и это не обсуждается, — и ушла к стойке, как будто враз забыв о существовании Дефары.

Заговорила там с хозяйкой, взяла у неё, как видно, ключ от комнаты. Кивнула и ушла вверх по лестнице. Тахар и Элай с недоумением переглянулись, потом опять сумрачно уставились на Дефару, которая с потерянным видом пялилась в окно на весело сияющее, исключительно южное летнее солнышко.

— Ты совсем-совсем не пошутила?

Она скупо мотнула головой.

— После того, как мы столько проехали вместе? После всего, что ты нам нарассказала, напланировала, после всех этих...

Дефара раздражённо дёрнула плечом.

— В другой раз, как увижу ночницу, сразу сброшу её в пропасть, — решил Элай и уткнулся в свою кружку.

— Просто прелесть, что за эльфик, — привычно умилилась Дефара, на мгновение снова став прежней собой, а потом снова перелиняла лицом, бросила на стол несколько ортайских монет и выскользнула в двери.

Спустя, наверное, вздохов двадцать она проехала мимо окна — высокая изящная фигура в плаще с капюшоном верхом на огромной гижукской лошади.

Элай и Тахар переглянулись, и эльф ёмко резюмировал:

— Просто охренеть что такое.

— А знаешь, что еще больше охренеть?

— Знаю. Что наша злыдня просто ушла. Не подняла ор выше гор, не попыталась оторвать Дефаре хвост, не...

Тахар кивнул.

— И что это значит? — спросил Элай.

— Я думаю... давай возьмём ещё эля и подождём. Аль скоро сама придёт и всё расскажет.

Ортайские монеты хозяйка приняла, не моргнув: приграничье, тут всякие деньги в ходу. Сдачу выдала местными медяками — они оказались чуть тоньше и другой чеканки: солнце и виноградная кисть вместо ортайского дубового листа.

Друзья не выпили ещё и по полкружки, когда Алера сбежала вниз по лестнице.

— Уехала?

— Угу.

— В какую сторону?

— Туда.

— Ясно. Ну, теперь мы сможем путешествовать днём. И никто не станет ныть, что у него рога хрустят от солнца.

— Путешествовать в Ортай? — уточнил Тахар, не очень-то в это веря.

— Нет, разумеется. За Дефарой.

Алера бросила на стол знакомый замшевый мешочек. Друзья какое-то время таращились на него, не в силах поверить, что они видят то, что видят. Потом Элай медленно-медленно проговорил:

— Ты спёрла у Дефары Кристаллы?

Алера шмыгнула носом.

— Ну а чего она! Сама же говорила, что ей нужна наша помощь, чтоб усыпить дракона. Вот и пусть теперь попробует без нас обойтись!

Глава 1

Вечерний воздух дрожит над полями, всё вокруг как будто уснуло.

— Мы словно ищем призрака, — ворчит Алера. — Причём он не хочет, чтобы его нашли.

Ворчит она, понятное дело, лишь для порядка и чтобы разбавить дорожную тишь.

— Тогда нам нужно думать как призрак, — предлагает Элай, и не понять, шутит ли он. — Не важно, чего там Дефара хочет, она не может обходить все селения. Ей нужны деньги, нужно где-то спать днём и что-то жрать, сменить лошадь... надеюсь, эта штука нам не соврала и её грифон правда помер. Вот если она может летать — это проблема.

Жаркий влажный воздух ложится на лицо удушливым одеялом.

— Она поехала к кому-то, — добавляет Тахар. — Мы знаем несколько имён: Кальен, Ворзунок, Айолткасс...

— Ещё Вулг, — вспоминает Алера. — Тот орк-объездчик. Но скорее всего, Кальен. Он же прислал птаха, правильно?

Дорога тянется через поля и разбегается натрое, к трём посёлкам.

— С какого начнём? — спрашивает Алера и, чуть наклонив голову, изучает указатели.

— С Ярны, она ближе, — Элай не колеблется. — Если там ничего, поедем в Румис. А Мидорн напоследок, он самый дальний.

— Но если Дефара поехала в Мидорн, мы потеряем день до завтра, — замечает Тахар.

— Зато если мы её не найдём в Ярне, то успеем проверить Румис сегодня, — парирует Элай, и ни у кого не находится возражений.

Путники направляют коней по дороге к посёлку под названием Ярна.

***

Местная легенда гласит, что первый гончар Мидорна спас какой-то город во время осады: создал кувшины, способные «пить» влагу из воздуха. С тех пор, правда, никто таких кувшинов в глаза не видел, и в самом Мидорне ничего не наводит на мысли о великой его истории или невероятно талантливых ремесленниках. Обычный меравийский посёлок, в меру живой и в меру сонный, пахнущий ранними абрикосами, навозом и кошеной травой.

Снова время к полудню. Ближайшая таверна.

— Была ли тут женщина? В плаще с капюшоном, на большой лошади? Могла платить ортайскими монетами.

Хозяин-гном равнодушно мотает головой.

Другая таверна.

— Была ли тут женщина в плаще с капюшоном...

Старуха-хозяйка испуганно машет полотенцем:

— Ничего не видела, откуда мне знать, и дела мне нет! Кыш!

Кузница. Лавка.

— Была ли тут женщина в плаще...

Наконец орк в одном из дворов останавливается, упирает в живот большую корзину с сеном для кроликов, энергично кивает:

— Проезжала вчера. У Рамонды чердак снимала!

Пересечение улиц, гогот гусей, визги детей.

— У вас была женщина в плаще с капюшоном...

Толстая чернобровая Рамонда проталкивается к забору через ватагу детей и котов.

— Была такая. Вчера днём спала на чердаке, вечером двинулась в путь.

— И куда пошла?

— Да мне откуда знать? Вроде на Карассир свернула.

— Айолткасс, Кальен, Вулг, Ворзунок. Знаете таких?

— Тьфу на вас, чего вы тут ещё бормочете? Идите куда шли, баламуты!

***

Следующий вечер, речная переправа Карассир при хозяевах — бывших наёмниках. Тут же небольшое конное хозяйство, мельница, мастеровые лавочки. Путников хватает, многие остаются на ночь: говорят, если вечером бросить под мост монету, можно увидеть вещий сон.

— Наверняка сами хозяева это и придумали, — пожимает плечами Элай.

— Наверняка, — вяло соглашается Алера и отирает рукавом лоб, размазывая пот и грязь. — Но всё равно очень хочется поспать в постели. И искупаться.

— Кто нам мешает?

Сразу устраиваться не стали, пошли с расспросами.

— Была ли тут женщина? В плаще с капюшоном, могла платить ортайскими монетами.

— Тут много женщин ездит, милая.

— На большой лошади, в плаще...

— Э-э, милая, лошадь-то она сменила.

Конное хозяйство при переправе, объездчик-гном.

— Тут была женщина на большой лошади.

Гном пожимает мощными плечами.

— Может, и была.

— Она сменила лошадь?

Ещё одно пожатие плеч.

— Может, и сменила.

Алера полосует гнома взглядом, гном отшатывается: ему на миг кажется, будто в голове помешали черенком лопаты.

Алеру оттесняет Элай. Звенят монетки. Гном оживляется:

— Была такая, в плаще, ага. Большую лошадь оставила, взяла двух ходких кобылок, неприметных, ага: пегую и гнедую.

— Куда поехала?

— Это я не знаю. Не следил. А вам бы тоже лошадок сменить, ага? Дорогие-то лошадки в прокорме, небось?

Сменили лошадей, получили доплату меравийскими монетами.

— Не знаете, случаем, объездчика по имени Вулг?

Гном вяло мотает головой.

Поздний ужин в таверне при переправе: хлеб с семечками, обжаренные целиком рыбёшки, тёртая свёкла с петрушкой и сметаной, овсяное пиво. Просторная комната под крышей, одна на троих, с большой кроватью. Поджатые губы хозяина, на которые никто не обращает внимания. Перед тем, как уйти спать, Алера украдкой бросает монету под мост.

Во сне она оказывается в сыром подвале. Перед ней стоит Веррен и смеётся. Смех его похож на осколки ледяного Кристалла, который нужен Дефаре, чтобы собрать цветик и усыпить дракона. Алера пытается поймать осколки смеха Веррена, чтобы вернуть Дефаре Кристалл, но смех ускользает от неё, оставляя только холодную сырость подвала, а потом Веррен велит осколкам ударить Алеру в грудь, и они протыкают тело насквозь.

Алера просыпается оттого, что во сне перестала дышать, каких-то полмига будто не может вспомнить, как это делается, потом судорожно делает вдох-выдох-вдох, переворачивается на другой бок и утыкается лбом в плечо Тахара.

Наутро она совершенно не помнит свой сон.

***

Утренний воздух на переправе пахнет речной тиной и свежим хлебом. Друзья уплетают горячие лепешки с острым соусом, вареные яйца, пьют воду с лимонным соком. Хозяйка, старуха с шалой улыбкой убийцы, приносит смородиновый отвар. Алера не может оторвать взгляда от её волос — несмотря на почтенный возраст, они черны, как перья ворона, лишь от виска убегает в косицу широкая седая прядь.

— Айолткасс, Вулг, Ворзунок, Кальен, — заученно, как детскую считалочку, произносит Тахар. — Знаете таких?

— Да, — неожиданно говорит женщина, и Алера роняет лепёшку в соусник, а Элай замирает на середине глотка. — Знаю Кальена. То ж маг, целитель, мужа лечил тойгод. Позимый кашель к мужу пристал, да такой, что думали, пришёл его срок к Божине под порог отправляться. Но Кальен помог, делал питьё на травах, растирания давал...

— Он далеко?

— Муж-то? Во дворе, улов развешивает.

— Кальен. Кальен далеко?

— А, Кальен. Так недалечко, за переправой на восток свернёте и приедете в Эссар. Под Эссаром у Кальена дом. Прежде был, в прошлом годе, а как теперь — не знаю.

***

Сумерки, большой посёлок. «Недалечко» обернулось двумя днями пути: пропустили нужную отвилку и поехали объездным путём, а возвращаться — дурная примета. Дорога петляет, уводит то на северо-восток, то на север, оббегает окрестности меравийской Школы магов с её огромными полигонами. До Эссара не добраться раньше завтрашнего вечера.

На утоптанном пятачке у дороги притулился рынок для переезжих. Тахар делает вид, будто интересуется соломенными шляпами от солнца. Черноглазая торговка, поглядев на его облупленный нос и обгоревшие уши, предлагает ещё прохладную густую мазь из заячьего листа, и Тахар не берёт шляпу, но покупает мазь.

Элай расспрашивает про женщину в плаще, но торговка лишь отмахивается:

— Тут много таких, милый.

— Эта женщина приходила вечером или на рассвете.

Торговка принимает от Тахара монетки, пожимает плечами:

— Не помню.

Друзья идут дальше, расспрашивая торговцев вяленым мясом, кормом для лошадей, бутылками для воды, плетёными поясами, лёгкими дорожными башмаками, упряжью.

— Не знаю.

— Не видел.

— Да всех разве упомнишь?

— Видал такую. На закате тёрлась у травной лавки, — наконец говорит продавец сладостей, и Алера покупает у него несколько хлебцев с изюмом.

Пожилой эльф-травник долго смотрит на троицу, словно не понял вопроса, потом молча поджимает губы.

— Так была она тут или нет? — с нажимом спрашивает Алера.

Эльф снова смотрит на неё и сквозь неё безмятежными серыми глазами.

— Ворзунок, Айолткасс, Кальен, Вулг. Знаете таких?

Тишина и ровная гладь серых глаз.

— Я его сейчас стукну, — решает Алера, а Элай неожиданно хватает подругу одной рукой за пояс, другой за ворот жилетки, словно шкодного ребёнка, и утаскивает с глаз долой.

— Ты что, ополоумел? — шипит Алера и не может вывернуться.

Оставшись наедине с травником, Тахар спрашивает:

— Она продавала или покупала? Златочник, дражник, бегунчик? Поречник?

— Иди своей дорогой, — наконец разлепляет губы эльф.

Голос у него такой же невнятно-невыразительный, как взгляд.

Тахар несколько вздохов колеблется между стремлением сказать какую-то едкость в духе Алеры и желанием объяснить, попросить, растолковать, получить всё-таки ответ. Но в итоге просто машет рукой и уходит, решив считать, что Дефара здесь была.

***

Вечерний воздух Эссара остывает, но камни домов пышут накопленным за день жаром. Узкие петляющие улицы полны людей: дети играют в салки, взрослые сидят на низких лавках у дверей, общаются, смеются, что-то жуют. Из распахнутых дверей пахнет свежими лепёшками. На улицах продают гранатовый сок, разведённый водой.

Тахар, Элай и Алера проезжают по одной из таких улиц, всматриваются в лица. Наконец Алера мотает подбородком на одинокого пожилого орка, который чинит сапог на лавочке у фонтана.

Путники спешиваются, Элай оставляет поводья Тахару, идёт к орку. Останавливается у фонтана, так близко, что на рубашку ему попадают брызги. Невыносимо хочется упасть в этот фонтан головой и долго делать «фыр-фыр-фыр» в холодной воде.

Орк поднимает голову, окидывает взглядом Элая, задерживается на кинжале у его пояса. Смотрит на Тахара и Алеру. На её клинки. На большой лук без тетивы, притороченный к седлу лошади без всадника. Снова оглядывает Элая, а потом, с той же внимательностью — починяемый сапог, утверждённый на сапожной лапе.

— Мы ищем целителя Кальена, — говорит Элай. — На переправе остался хворый друг, нужна помощь.

Орк снова смотрит на кинжал Элая, потом, очень внимательно, на Алеру. Вздыхает, мотает головой:

— За холмом его дом. Но я вас запомнил.

Шевельнув бровями и удержавшись от колкости, Элай кивает, идёт к друзьям.

Они уходят с улицы, ведя лошадей в поводу, на другой улице Тахар покупает гранатовый сок, третья выводит их за ворота.

Дорога убегает в быстро густеющие сумерки, в прохладу, в тревогу, как будто вместе с нагретым камнем городских стен позади остаётся безопасное, понятное, надёжное. Почему-то хочется развернуться и не завершать этот путь, почему-то друзья мимовольно придерживают коней, как будто не рады близкому завершению своих поисков, как будто не мечтали все эти дни отыскать Дефару и высказать её всё, что...

Дорога огибает холм, в запах нагретой земли помалу мешается вонь горелых брёвен и тканей.

Теперь все трое понукают лошадей, а те фыркают, мотают головами, идут вперёд с явной неохотой. Лошадям тоже вдруг захотелось вернуться в город, где стены отдают дневное тепло, на улицах журчат фонтаны и уже зажигают фонари.

Дорога наконец выводит к дому Кальена, и никто из друзей не удивляется, что дома больше нет.

***

Обломки забора валялись в палисаднике, среди вытоптанных ромашек и ночных фиалок. Всё что осталось от дома — обугленные брёвна, груды камней и останки печи, которую будто разорвало изнутри. Всё давно остыло, лишь запах гари висел в воздухе, смешиваясь с запахами луговых трав. Ни зверя, ни птицы, ни заблудшего жучка — мёртвая, абсолютная тишина.

Алера оглянулась на изгиб тропы: в дурной вздох ей подумалось, что сейчас должен появиться тот орк с сапогом, который сказал Элаю, что запомнил их. Наверное, это очень плохо: справиться о дороге к дому местного мага, а потом быть застуканными у руин этого самого дома.

— Мы в заднице, — бодро заключил Элай. — То есть в целом всё идёт как обычно.

За кучей камней что-то двинулось, и два клинка словно сами собой появились в руках Алеры. Тахар выставил перед ней ладонь, вглядываясь в то маленькое, покрытое сажей, которое шебуршилось в обломках.

— Хатник.

Он выбрался из завала, шмыгая носом. Худой, дрожащий, в свалявшейся шерсти.

Алера тут же бросила клинки в ножны и деловито спросила, пожалуй, последнее, чего можно было ожидать:

— Будешь печенье?

— Пе-пе-пе... — прозаикался хатник, подёргиваясь то вперёд, то назад.

— Я Алера, — продолжала она спокойно, будто не видела, что хатник может сбежать в любой вздох. — Мы шли за Дефарой, подругой Кальена. Ты её видел?

Достала из котомки чуть подгоревшее печенье с орехами, прихваченное ещё в трапезной у переправы. Присела, протянула угощение на раскрытой ладони.

Хатник, шмыгая, бочком подошёл, цапнул печенье, отскочил. Убедился, что никто не пытается его схватить, ударить, обидеть, и немного разгладился лицом. Прижал к груди печенье и принялся жаловаться:

— Да, да, Дефару видал, видал её! Они напали на её, напали, люди со змеиной кожей!

— В каком смысле со змеиной? — поразился Элай, но хатник на него даже не посмотрел.

— Они забрали Кальена, забрали моего бедного хозяюшка, негодяи! Давно забрали, Нодо дней не считал, Нодо прятался, не мог помочь, не мог спасти, только хранил, хранил что было велено.

Громко шмыгнув носом, хатник вгрызся в печенье.

— Значит, тебя зовут Нодо, — заговорила Алера успокаивающим голосом. — А Кальен велел тебе что-то спрятать. Какие-то люди пришли и забрали его силой, так? Куда его повели?

Хатник махнул рукой на северо-запад, быстро вытер рот от крошек и затараторил:

— Куда-то к озеру, к озеру, Нодо не знает, что там за места, что за города. Потом люди со змеиной кожей вернулись, вернулись и стали быть здесь. Жили в нашем доме, ели в нашем доме, негодяи, негодяи! Они спали в кроватях моего хозяюшка! Они топтали наши ромашки, чтоб ноги их отсохли, чтоб глаза их лопнули и вытекли, чтоб у них...

Тахар осторожно погладил хатника по плечу, и тот от неожиданности плюхнулся на попу.

— Потом она пришла, Дефара, она пришла, она искала моего несчастного хозяюшка. И тогда они...

Нодо зажмурился. Друзья переглянулись, и лица у них были одинаково взъерошенными.

— Что они сделали с Дефарой, Нодо?

— Она не ждала увидеть их, а они ждали, кто придёт искать моего хозяюшка. Она будоражила их, завлекала, но их было много. Она дралась, бросала в негодяев что-то бодучее, шнырь! швырь!

Алера безотчётно потёрла плечо, куда ей однажды прилетело то самое «бодучее».

— Но их было много, их было пять, она была одна. В неё воткнули железо, вот тут! Вот здесь!

Друзья молчали. Никто не решался задать следующий вопрос. Все знали, что Дефара владеет магией лучше, чем хочет признавать, но никто не понимал толком, насколько она сильна в бою и насколько крепка телом. Человек, которого проткнули мечом так, как показал хатник, вполне мог истечь кровью. А ночница?

Нодо шмыгал носом и хрупал печеньем. Наконец утёр крошки с печального круглоглазого лица.

— Вы знаете путь к маленькому народу. Вы не будете лгать, не будете. Я дам вам то, что велел хранить мой бедный хозяюшек, потому как никто уж не придёт после вас, никто не придёт.

— Подожди, а что с Дефарой? — перебил Элай.

— Негодяи увезли её, увезли.

— В ту же сторону, что Кальена?

— Туда же, туда. Мой хозяюшек оставил это, — хатник скрылся среди обугленных брёвен, долго пыхтел там и чем-то скрежетал, потом вынырнул, сжимая в ладошке перстень.

— Вот. Найдите, найдите их. Спасите моего бедного хозяюшка!

Хатник сунул перстень Тахару, с которым не обменялся и словом. Не то учуял в нём мага, не то счёл самым надёжным из всех. Перстень был из обычного железа, украшением служил невзрачный плоский камешек с белыми и серыми разводами. По виду просто галечный.

— Это один ключ. У моего хозяюшка второй. Он сделал так, чтоб по камню можно было говорить.

Алера и Элай с огромным изумлением посмотрели на хатника, потом на камень, затем на Тахара. Маг, скептически поджав губы, вертел перстень.

— Во всяком случае, сейчас он не говорит. Или я не знаю, что с ним нужно делать.

Элай бесцеремонно постучал по камню ногтем, наклонился к нему и спросил:

— Эй, кто-нибудь дома?

Хатник, отдав перстень, будто сдулся, сделался ещё более облезлым и потрёпанным. Глаза его покраснели, тело стала колотить мелкая дрожь.

— Найдите людей со змеиной кожей. Найдите, кто сможет говорить с моим хозяюшком по камню.

— И ещё хорошо будет собрать в кувшин утренний туман, — в тон ему сказал Элай.

Нодо, конечно, не понял издёвки и только растерянно развёл руками.

— Пойдём с нами, — предложила Алера. — Вместе будем искать Кальена, ты поможешь сговориться с другими призорцами, кто поможет, кто...

Хатник в ужасе замотал головой.

— Люди негодные, мир негодный, нет больше моих сил, нет моего дома. Не выжить мне в мире, не прожить. Уйду-пойду до края лесного, уйду-пойду в обитель заморскую...

— Ты про Даэли? Значит, призорцы правда уходят в Даэли? Почему?

— Найдите моего хозяюшка, — вместо ответа повторил Нодо. — Скажите ему: Нодо исполнил всё что мог. Но больше нет у Нодо силушек совсем.

И хатник исчез так быстро, словно растворился в воздухе, оставив после себя лишь слабый запах дыма и горя.

Глава 2

Тарнасс — оживлённый город на берегу большого озера Светлого. Непонятно, почему оно так называется — воды его глубоки и темны. Город бурный, шумный, тут нет и следа обычной для Меравии сонной размеренности. Трёхэтажные дома из серого камня плотно прижаты друг к другу, круглые сутки в городе бурлит и орёт жизнь. Даже ночью тут не бывает тихо, в любое время на улицах можно видеть шумные компании гуляк, снующих бродяг, хихикающие стайки молодых людей.

Сердце Тарнасса — рыночная площадь. Её камни истёрты, в центре бьёт фонтан в виде гигантской рыбы с человеческими глазами, а на прилавках и в лавочках можно найти что угодно: от специй и леденцов до кованых оград.

К площади стекается десяток узких улочек. Она пульсирует гомоном голосов, шагами, криками зазывал, звоном монет.

Алера честно пытается изучить площадь с крыши торговой гильдии.

Утром друзья поселились на постоялом дворе на тихой одноэтажной Огородной улице — там была надежда найти призорцев. Она оправдалась: хлевник с постоялого двора рассказал о «людях со змеиной кожей», которые иногда приходят в город и ходят по лавкам и рыночной площади — так говорят призорцы, маленький народец.

И друзьям показалось, что это хорошая идея: кто-нибудь глазастый и лёгкий забирается по обвитой виноградом стене на крышу торговой гильдии и сверху следит за площадью. На деле идея оказалась дрянь: неизвестно, придут ли сегодня на площадь люди со змеиной кожей, а Алера в пылу разработки этого дивного плана забыла, что боится высоты.

Теперь она в основном думала о том, как бы не свалиться, а на площадь смотрела лишь изредка и прищурившись.

Знать бы ещё, кого высматривать. Что именно подразумевали призорцы под «змеиной кожей»? Вполне может статься, что одежду. Ведь не бывает же взаправду людей с кожей змеи! Или бывает?

С Озёрного квартала тянет рыбой, с крыши видна зеленовато-серебряная гладь Светлого, и чинящие сети рыбаки, и прогулочные лодки, и пара пузатых речных корабликов, которые привезли товары с виноградников.

Алера зажмуривается.

На площади поднимается шум: какой-то орк взобрался на подмостки и кричит, что вечером почтенной публике будет явлен опаснейший зверь: оборотень прямиком из леса Будгур. Орка немедленно обступает толпа.

Алера делает пару выдохов и, старательно не думая о высоте, ищет в толпе друзей.

В другой части площади разражается ссора: ругаются в очереди к лавке аптекаря.

Наконец Алера видит Элая: он перебирает наконечники для стрел на прилавке охотника. Вокруг качаются шкурки белок и зайцев, словно указывая: «Вот эти возьми, вот эти!».

Тахар медленно ходит кругами, задерживается у пекарни, заходит в рыбную лавочку, долго стоит возле музыкантов, которые никак не начнут играть.

На Алеру нападает новый приступ боязни высоты: она остро ощущает, как далеко до земли, колени и локти становятся слабыми, в животе скручивается узел. Она зажмуривается и долго заставляет себя открыть глаза снова.

А когда открывает — видит на площади человека со змеиной кожей.

Татуировка. Просто татуировка в виде крупной чешуи, она тянется от висков по щекам к шее худого нервного мужчины, стекает за ворот и снова выбегает на свет из рукавов, покрывает тыльную сторону ладоней.

Не сводя взгляда с этого человека, Алера полезла в карман, достала трубочку и несколько сушеных горошин. В городах Меравии друзья несколько раз видели старух, которые зарабатывали монетки, стреляя поутру в окошки сушёным горохом: будили соседей на работу. Тахару показалось, это хороший способ привлекать внимание друг друга во время слежки за «людьми со змеиной кожей» — не орать же на весь Тарнасс.

Но меткость Алеры оставляла желать лучшего. Сначала она промахнулась на полплощади мимо Элая и попала горошиной в затылок какому-то ребёнку, который немедленно набросился на приятеля с кулаками. Вторая горошина потерялась в толпе. Третья упала на навес охотника.

Потом Алера увидела, что человек с татуировками встретил приятеля и теперь оба заходят в лавку аптекаря, расталкивая других посетителей.

Поняв, что ей предстоит спуск по обвитой виноградом стене, да притом довольно спешный, Алера застонала.

***

Пока Алера спустилась и отдышалась, пока прокляла все высокие крыши мира и Миров вместе взятые, пока добралась до друзей — мужчины с татуировками вышли из аптеки, сердито ворча. После самого короткого в мире совещания друзья разделились: Тахар остался у аптеки в надежде выяснить, чего хотели эти двое, а Элай и Алера пошли за ними.

Мужчины свернули на узкую улицу, которая почти тут же распахнулась широкими объятиями многочисленных складов. Пахло мукой, опилками, затхлыми тканями, навозом и потом. Там-сям стояли массивные повозки, мотали головами ослики, лямочники таскали мешки и ящики.

На Алеру и Элая пялились с удивлением, но они придавали лицам уверенный вид «Вовсе мы не заблудились, раз идём тут, значит, надо» и так старательно не смотрели на татуированных мужчин, что едва не теряли их из виду — а потерять было немудрено в околоскладном бурлении.

Казалось, квартал складов не закончатся никогда, но наконец улица вильнула, проскакала вниз по каменным ступеням и через низкую арку вывела в бедный жилой квартал. Дома тут висели едва не на плечах, проходы между ними были совсем узкими, стены покрывала плесень, многие крыши провисали. В воздухе висел запах варёной капусты и ругань усталых женщин.

Друзья мимовольно прижали кошели покрепче. Под домом мелькнула тень — крыса? кошка? — и Алера проследила за ней внимательным взглядом.

Татуированные мужчины скользили впереди, сливались с тенями домов, подныривали под верёвки, где сушилось выцветшие изношенные одёжки.

Откуда-то вывернулся чумазый ребёнок лет пяти, попытался было врезаться в Элая, но тот ловко подставил ногу. Ребёнок шмякнулся наземь, из щели между домами захихикали другие.

Тень взбежала по низкой скатной крыше, перепрыгнула на другой дом, затаилась под открытым ставнем. Алера помахала ей.

Элай вдруг заступил Алере дорогу, сгрёб за плечи, наклонился, прижался лбом ко лбу. Она от неожиданности замерла.

— Они обернулись, — почти не разжимая губ, сказал эльф, и Алера обняла его за шею.

Оба надеялись, что со стороны выглядят как парочка сумасшедших, которые не нашли в городе более удобного места, чтобы скрыться от чужих глаз и вдоволь понежничать.

Выглянув из-за плеча Элая, Алера увидела, как мужчины скрываются в переулке за несколько домов от них — впрочем, отсюда не разобрать: может, и правда переулок, а может, лишь щель между домами.

Поспешив следом, друзья оказались в узком разломе, невесть как образовавшемся в ткани города. Если сюда и заглядывало солнце, то разве что на несколько вздохов пополудни. Высокие каменные стены домов горбились и клонились друг к другу, небо было узкой лентой, выцветающей в невнятную серость. Неистово разило нечистотами и несвежей требухой — хотелось верить, что не человеческой.

Звуки умирали в этом переулке, только с одной крыши гулко и жалобно капало в никогда, похоже, не высыхающую лужу.

И ни следа людей, за которыми они шли.

— Это успех, — сумрачно заключил Элай.

— Я видела теневика, — невпопад ответила Алера.

— Не видела, — буркнул Элай и развернулся, чтобы уйти из проулка. — Теневиков не бывает.

Из тьмы под ближайшим скрюченным домишкой вдруг отлепился силуэт — крупный, мужской, и прежде чем друзья успели удивиться, проговорил неприязненным брюзгливым голосом:

— Так-так. Рыбонькая девица Алера. Какого бдыщева хвоста ты тут делаешь, хотел бы я знать.

***

— Нек... ром-мант, — наблюдательно прозаикалась Алера.

Тот сложил руки на груди, оглядел её с головы до ног без малейшего намёка на радость от внезапной встречи.

— Я спросил, какого бдыщева хвоста ты тут делаешь.

— Нет, не спрашивал, — огрызнулась Алера.

— Так, — Элай мягко оттёр её плечом, встал перед некромантом. — Я тебя тоже помню, но мы не знаем твоего имени. Ты вот знаешь Алеру. А я Элай.

Некромант смерил эльфа угрюмым взглядом болотно-зелёных глаз и, казалось, едва удержался, чтобы не плюнуть ему на башмаки.

— Я Гасталла, если это почему-то важно.

— Мы шли за людьми со змеиной кожей, — ушёл от ответа Элай.

— Это я уже понял, — окрысился Гасталла. — Это даже мыши подзаборные поняли! Вы б ещё хороводы поводили вокруг скеров, пока я их пас!

— Скеров?

Некромант таки сплюнул, но не на башмаки Элаю, а себе под ноги.

— Они сами так себя зовут. Остальные их кличут чешуйниками, поскольку ума и приятности у них — как у змеиной перхоти. Особенно приятности.

— И они нам нужны, — Алера вышла из-за спины Элая, устав сверлить взглядом его правую лопатку. — Эти скеры куда-то уволокли друга Дефары, а может, и саму Дефару, и мы теперь понятия не имеем, где искать их с Кальеном, только его хатник сказал...

— Кальен пропал? — перебил Гасталла и посмурнел ещё больше.

— Надо же, как нам свезло, — заметил Элай, — просто шли по улице и встретили человека-про-всех-знаю.

— Так что за скеры? — спросила у Гасталлы Алера, и одновременно некромант спросил Алеру:

— Так что с Кальеном? — Изогнул бровь. — Сначала ты.

— Он пропал, — с лёгким раздражением повторила Алера. — Дом разрушен. Хатник сказал, приходили люди со змеиной кожей, и ещё что Кальен велел хатнику сохранить какой-то перстень, по которому можно разговаривать.

Элай поднял тоскливый взгляд к серой полоске неба и покачал головой. Гасталла цокнул языком.

— Кальен приносил ту штуку к нам в лабораторию...

— В некромантскую? — поразилась Алера.

— А чего? — не понял Гасталла. — У нас его приятель работает, обученный маг, в отличие от некоторых. Да, в отличие от некоторых, мы маги обученные. А Кальен, видишь, придумал эти камешки для связи, притом такой мутотени намудрил с ними, что даже я ничего не понял, хотя обычно-то я понимаю.

Некромант вдруг протянул руку:

— Если ты его оставишь мне, я отнесу в лабораторию и...

— Нет уж, — Алера быстро спрятала за спину ладони, точно опасалась, что Гасталла попытается отнять тот самый перстень, который вообще-то был сейчас у Тахара. — Твоя очередь. Что за скеры?

Некромант поморщился и заговорил медленно, явно выбирая слова, глядя на друзей очень внимательно и цепко:

— С год назад появились вдруг свихнутые фанатики с дурными разговорами. Дурными разговорами они говорили, что хорошо бы отыскать какого-то дракона...

Алера и Элай переглянулись, и некромант снова изогнул бровь:

— Хотя каждый дурак знает, что если драконы где и есть, то все они спят в Недре. В Недре спят драконы, уже лет сто как, а вовсе не в Меравии. И с чего бы говорить про драконов нашим местным меравийским дурням чешуеголовым...

Ещё несколько вздохов Гасталла смотрел на Алеру и Элая, которые вели быстрый безмолвный разговор глазами и бровями, а затем отметил:

— Выходит, мне тоже повезло. Просто следил за скерами и встретил придурков-знаем-про-дракона.

— Знаем про дракона, — ехидно подтвердил Элай.

— А эти скеры, значит, хотят его найти, — протянула Алера.

— И культ этот быстро набрал силу. Судя по всему, их поддерживает кой-кто из торговых гильдий, а ещё кузнеческих, а самые отчаянные люди говорят... говорят отчаянные люди, что во власти нашей зреет раскол, потому как кому-то хочется наложить руки на драконью силу. И ещё говорят, за скерами стоит какой-то родич драконий. Какой-то родич у него случился среди людей.

Элай фыркнул.

— Говорят, — с нажимом продолжал Гасталла, — дракон этот был таким старым, что научился обращаться в человека. И, коль дракон обращался в человека, то отчего б ему было не завести себе человеческих потомков?

Друзья удивлённо переглянулись. Некромант вздохнул и покачал головой.

— Культы — дело скользкое, хуже мокрой черепицы. Чем дальше лезешь, тем скользче. Особенно когда ты дурень, молодой и неопытный. — Гасталла исподлобья оглядел обоих и припечатал: — Убирайтесь вы в свой Ортай, покуда целы.

— Вот заладили! — возмутился Элай. — Никуда мы не уберёмся! Мне обещали показать дракона, и я с вас не слезу, пока мне не покажут дракона! Сначала отыщем Кальена...

Некромант нетерпеливо оглянулся.

— Дело ваше. Но если сдохнете — я вас найду и оживлю, понятно? Оживлю и буду показывать как наглядное пособие «Молодые дурни и что с ними случается от дурости».

— Договорились, — мило оскалилась Алера.

Гасталла ещё что-то буркнул и снова шагнул в темноту.

— Эй, — окликнул его Элай. — А как пройти в вашу некромантскую лабораторию? Просто так спрашиваю, на всякий случай...

Глава 3

Постоялый двор «Под зелёным листом» источал покой, уютную сонливость и запах тушёной капусты с огнекорнем — главного блюда в местной трапезной. Шум неугомонного города доносился сюда смягчённым, будто через слой шерсти.

Сбегали на конюшню проведать лошадей и убедились, что волноваться не о чём: вычищенные, довольные жизнью, они приветствовали новых хозяев вежливыми взмахами головы и с удовольствием приняли угощения — ранние жёлто-зелёные яблоки.

— Коржик мне нравится гораздо больше той высоченной жуткой дуры, — в тысячный раз за эти дни повторила Алера.

Путешествие в Меравию на гижукской лошади было для неё сплошной чередой нервотрясок: начиная с того, что не так-то просто влезать в седло, которое находится едва ли не выше твоей головы, заканчивая тем, что лошадь Алеру тоже невзлюбила и всё время норовила укусить. Алера была счастлива обменять того монстра на смирного буланого конька с чёрной гривой. Она тут же дала ему милое имя Коржик и не уставала всем на свете рассказывать, как рада, что он есть на свете.

Тахару на переправе досталась игреневая лошадка с чуть серебристой, словно выгоревшей на солнце гривой. Тахар её назвал первым именем, которое взбрело ему в голову, а первым ему взбрело в голову никому не понятное словечко Гемма.

У Элая теперь была тёмно-гнедая лошадка, которую он никак не назвал — пожав плечами, бросил, что не понимает, на кой это надо, и обращался к ней «Эй, ты».

Проведав лошадей, пошли обедать. Трапезная была почти пуста. Резные столбики подпирали балки, на стенах висели веники сушёной мяты, мелисы, смородиновых веток. За большим столом в середине зала обедали усталые молчаливые возчики. Трое друзей сели под стенкой, в тени. Из-за стойки их бодро напутствовал балагуристый Борин, гном-толстяк: «Еда в животе — заботы в стороне!».

Его жена Ильда сегодня приготовила тушёную капусту с салом. Суп ещё не поспел, зато на столе уже стояла корзина со свежим хлебом и несколько плошек с соусами. В одной из плошек Тахар купал лепёшку, Элай выуживал кусочки сала из своей порции капусты, Алера пила квас.

— В общем, — продолжал Тахар, — аптекарь не сказал почти ничего внятного, если не считать жалоб, что я ему мешаю зарабатывать на жизнь. Три медяка с меня содрал между тем, ну есть у человека совесть?

— Так что он сказал-то? — поторопила Алера.

— Что эти татуированные мужики...

— Скеры, — тут же блеснула познаниями Алера.

— Аптекарь их назвал чешуйниками. Ты перестанешь меня перебивать или нет?.. Так вот, они спрашивали про сильные бодрящие снадобья. Очень-очень сильные, не для людей. Для людей у аптекаря есть обычные настои с оленьим корнем и с аралием, но эти татуированные сказали, обычных составов для человека им мало.

— А для кого нужно?

— Не сказали. Мямлили что-то про камень, про гору, про кого-то крупнее быка. Аптекарь решил, что они сумасшедшие. Пуклил глаза и призывал в свидетели Божиню, что кого другого он бы за такие разговорчики просто выставил бы вон, но с чешуйниками стоит быть вежливым.

— Культисты ищут дракона, — Элай отодвинул миску, полную капусты, и Алера тут же придвинула её к себе. — Гасталла так сказал. Насколько я понял, они хотят разбудить его, то есть дракона, а не Гасталлу.

Тахар поскрёб затылок.

— И мы этому никак не помешаем, то есть помешаем, когда найдём Дефару и вернём ей Кристаллы...

— Всё-таки тупая это была идея — забрать их, — глубокомысленно изрёк Элай.

Алера слегка порозовела щеками:

— Тупой идеей было притащить нас в Меравию, а потом сказать: «Ой, я передумала, идите вон обратно».

Подошла хозяйка, поставила на стол новый кувшин с квасом, как будто ненароком коснулась руки Элая. Алера тут же налила глаза кровью.

— И что выходит? — чуть повысив голос, спросил Тахар, когда хозяйка отошла.

Алера обернулась к нему и оттарабанила:

— Да как и прежде: нужно найти Дефару, а для этого нужно найти Кальена, а для этого...

— Починить его говорящий перстень, — перебил Элай. — Видишь, друг, мы всё отлично поняли. У нас ведь даже Алера только с виду дурочка... Ай! Она лягается!

— Да, это она может, — рассеянно подтвердил Тахар, роясь в кошеле.

Положил на стол Кальенов перстень с камешком.

— Кто б сказал, как он должен «разговаривать». Он просто так молчит или сломан?

— Сломан, — вредным голосом сказал Элай. — Безнадёжно и навсегда. Или сломан Кальен — я так понял, у него должен быть второй камень, тогда они смогут «говорить»?

Тахар развёл руками. Алера, вытянув шею, рассматривала камешек.

— Мне кажется, у него оправа слишком слабая, ну правда, он почти вываливается. Если б это был Кристалл, я бы так сказала.

— Но это не Кристалл, — блеснул наблюдательностью Элай.

— Я тебя сейчас стукну, — вздохнула Алера.

— Хватит собачиться, — велел Тахар. — И я согласен с Аль. Мне кажется, у него было совмещение попрочнее, вот тут слой какой-то смолы — он будто выкрошился, смотри... Может, от удара, когда дом крушило.

Тахар протянул камешек Элаю, эльф лёг на стол грудью, наклонил голову, пожал плечами.

— И что нам с этим делать? — спросила Алера.

На колени Тахару прыгнул кот. Боевой — глаза дикие, ухо рваное, хвост подрагивает. Тахар рассеянно скормил коту кусок лепешки с мясной подливой и решил:

— Я бы показал этот камень какому-нибудь магу. Кто-то же должен знать, что это за смола?

Элай снова пожал плечами:

— Судя по тому, как Гасталле лицо перекосило, Кальен сам придумал эту штуку. И какой другой маг тебе её починит?

— Такой, который не кривит лицо, видя работу самоучки, — тут же ответил Тахар. — У которого хватит любопытства, чтобы разобраться в чём-то новом и...

— ...возможно, мертворождённом, — кивнул Элай и кинул кусочек сала коту.

Тот поймал, клацнув зубами, заглотил, уставился на эльфа выжидающе. Глаза у них были почти одинаково зелёными. Алера прыснула.

— То есть, — подвел итог Элай, — мы совсем-совсем не попытаемся чинить камень сами, потому как рискуем доломать его ко бдыщевой матери.

Тахар улыбнулся так лучезарно, будто до этого вздоха сомневался, что друзьям достанет благоразумия для такого простого вывода.

— И осталось всего ничего: найти того, кто умеет работать с неизвестно как наговорёнными неизвестно чего проводниками. Ну и, наши действия? Пойдём по улицам, вопя: «Требуется починка магической побрякушки, недорого»?

— Нет же! — воскликнула вдруг Алера.

Она смотрела в окно, где конюх чистил чью-то лошадь, а в хлеву за его спиной чуть колыхалась между досок паутина. Алера помахала чему-то, шевельнувшемуся за паутиной, в темноте.

— Мы спросим у хлевника. Он много про кого в городе знает: про магов, про не-магов. А если сам не знает, то других призорцев расспросит!

Тахар уважительно хмыкнул и даже Элай для разнообразия не нашёл, к чему придраться.

— Ладно, пойдёмте к нему. Может, он и правда скажет, кто может починить Кальенов камень.

— И ещё я спрошу у него про теневиков, — деловито заявила Алера, а Элай и Тахар одинаково закатили глаза и почти в один голос сказали:

— Теневиков не бывает!

— Истри говорил, что бывает.

— А я говорю, что ты видела обычную тень.

— Обычные тени не скачут по стенам.

В трапезную влетел воробушек, приземлился на стол, запрыгал среди расставленных плошек, ловко склёвывая крошки и косясь на людей карим глазом-бусиной. Алера опёрлась на столешницу обеими ладонями, едва не спугнув воробушка, уставилась на друзей.

Тахар улыбнулся и покачал головой, как бы напоминая: «На меня твои бешеные взгляды не действуют, уж прости», а Элай вытянул шею, заглядывая в вырез рубашки Алеры. Она быстренько выровнялась, скрестила руки на груди. Повторила:

— Истри говорил, теневиками становятся бывшие хатники. Если дом разрушен и род закончился, а хатник не ушёл куда-нибудь ещё, то он делается тенью без жилья и без имени.

Элай фыркнул.

— И теневик не привязан ни к какому месту, — настойчиво продолжала Алера. — Значит, много всего может видеть и знать, и если мы найдём к нему подход...

— Ты знаешь, Тахар, — перебил Элай, обернувшись к магу, — кажется, я ошибся. Кажется, Алера у нас — дурочка не только с виду и... Ай! Она лягается!

— Да что ты говоришь! — закатил глаза Тахар.

— Ай! — Элай отпрыгнул от Алеры, выставил перед собой руки. — Тахар! Ай! Угомони её!

— О нет, ни за что на свете, — с чувством ответил маг и, посмеиваясь, первым вышел из трапезной.

***

Тахар с Элаем шли по двору медленно, будто просто разминали ноги после еды. Солнцезаоранжевело, скосило падающие во двор лучи, и тени потянулись к востоку. Возчики допивали квас на ходу и, перешучиваясь, шли к колодцу.

Из открытого окна трапезной вылетел воробей, за ним с мявом выскочил кот, оба скрылись за углом.

Алера скользнула в открытую дверь хлева, и в глубине его Тахар боковым зрением уловил мелькнувшую шерстяную жилетку — хлевник, видно, пошил её по кусочкам из начёсанной шерсти разного скота. Протопотали маленькие ножки.

— ...принесла гостинец, — едва слышно донеслось до Элая и Тахара, и оба запоздало сообразили, для кого Алера купила на рынке леденец. — Как твоя животина?

— Живенькие, ладненькие, — затараторил обрадованный хлевник.

Он немного гундосил.

Тахар с Элаем прошли мимо хлева, делая вид, что заняты разговором, и услыхали лишь «...совета спросить».

Воробей, едва не задевая гузном травы, вылетел из-за угла, кот пронёсся за ним. Тахар проводил их недоумевающим взглядом.

— Они что, в салочки играют?

— Дикие животные, — Элай демонстративно зевнул.

Из задней двери вышла хозяйка — вроде бы отнести очистки в компостную яму, но, проходя мимо, зацепила Элая жарким взглядом, а потом крутым бедром. Эльф чуть приподнял подбородок и натянул на лицо выражение невыносимого эллорца, но мимовольно пригладил волосы, и уши его покраснели. Хозяйка шла, чуть повернув голову, чуть улыбаясь, чуть покачивая бёдрами.

— Ему нравится, когда на него так смотрят, но мы будем делать вид, что ничего не заметили, — пробормотал Тахар ей в спину, а потом развернулся к эльфу и возмущённым шёпотом спросил: — Вот почему к тебе всё время липнут какие-то женщины?

Элай самодовольно ухмыльнулся, продолжая пламенеть ушами и немного щеками:

— Потому что я — ходячее воплощение великолепной мужественности, разумеется. А ты не завидуй.

— Вот ещё, — Тахар дёрнул плечом. — Чему завидовать? Использовать эти прекрасные случаи ты не можешь, так что все риски получаешь на совершенно ровном месте.

— Какие ещё риски?

— Что Алера тебе выцарапает глаза, разумеется.

Элай насупился:

— Алеры вообще не касается, кто там на меня смотрит и кто ко мне липнет!

Тахар сложил брови умилённым «домиком» и вкрадчиво проворковал:

— Ты готов сказать это ей в лицо?

Элай в запале чуть было не ляпнул: «Конечно, готов!», но вовремя прикусил язык. Помолчал, повздыхал и неохотно признал:

— Ни за что на свете.

— Правильно, — одобрил Тахар. — Это был бы самый тупой способ самоубийства из всех возможных.

Повернули обратно, прошли мимо хлева, пахнущего навозом и сеном.

— ...у кого руки справные, кто к тишине не глух, — услышали они голос хлевника, а потом топоток маленьких ножек. — Кто умеет, кто умеет, кто умеет! Как зовут, зовут...

К колодцу вышел хозяин, о чём-то заговорил с главным возчиком. Другие плескали на головы воду и шумно фыркали. От забора возвращался кот, с выражением бесконечного омерзения на морде и без воробья.

— ...могу сказать... как спросишь... чтоб по-доброму...

— ...принести тебе в другой раз?

— Йа-а-аблоко!

Хозяин обернулся на Элая и Тахара, застывших посреди двора, и они немедленно снова стали делать вид, что прогуливаются.

Алера по стеночке выбралась из хлева, отряхивая с рук соломинки.

— Ну что? — спросил Тахар почти не разжимая губ.

— До утра он узнает про мага, который может нам помочь.

— А про теневиков когда узнает? — вредным тоном спросил Элай.

Алера скорчила ему рожицу и не ответила. Но её загадочный и самодовольный вид эльфу страшно не понравился.

Глава 4

Хозяйка прошла через двор из хлева с ведёрком свежесцеженного молока и скрылась в трапезной. Оттуда пахло поджаренным огнекорнем с луком и вареными яйцами, а через открытое окно доносились бренчание цитры. Город готовился к завтрашнему празднику: где-то ставили лотки, помосты, развешивали цветные флажки — но сюда, на удалённую Огородную улицу, шум почти не долетал.

Алера, стоя у окна, перебирала в горсти мелкие Кристаллы: плоский серо-зеленый с чёрными прожилками — от пчелиного яда, красный с зелеными — от змеиного, круглый прозрачно-голубой — усиливающий магию воздуха...

— Придётся продать, — вздохнула она с видом самого насупленного в мире скареды. — Хотя бы хватит на одежду, чтобы мы на празднике не выглядели оборванцами.

— Мы и так не выглядим, — фыркнул Элай, роясь в запасах наконечников для стрел.

Тахар раскладывал перед собой мешочки с травами. Видимо, успел сговориться с аптекарем сварить пару-тройку хитрых зелий.

— А если скеры не придут? — Алера сжала в кулаке Кристаллы и принялась ходить туда-сюда. — Вот если они не появятся, выходит, я зря буду весь день в платье ходить?

Хлевник ей сказал, что на праздниках обычно появляются «люди с кожей змейскою, которые ничё не праздникуют, и любят многолюдье, и чужие в ём».

Элай фыркнул:

— Все отыщутся, если как следует пошукать: и культисты, и теневики, и дракон в маске менестреля...

Алера бросила в него мешочек с Кристаллами, о чём тут же пожалела.

Тахар в разговор не влезал, тщательно отмерял тминные семечки.

— Вот посмотришь, я найду теневика, — сказала Алера с такой уверенностью, что Элай на вздох и сам ею почти проникся. — Интересно, как ты тогда запоёшь.

— Орочьим басом, — съехидничал эльф.

— Ты смотри, — не выдержал Тахар, — как бы наша злыдня не поймала тебя на слове.

Убедившись, что хозяева не трутся во дворе, Алера до завтрака сбегала в хлев, прихватив яблоко, но хлевник на зов не отозвался. Алера из вредности не оставила ему угощение, ушла вместе с друзьями завтракать.

Поджаренный огнекорень с луком оказался на вкус совсем не так хорош, как на вид, а каши Алере не хотелось. И даже жизнерадостный Борин вдруг вызвал раздражение бодрой присказкой: «Кто как жуёт, тот так и живёт»! Больших трудов Алере стоило не огрызнуться, не обидеть доброго гнома.

За столом она села к Борину спиной, чтобы он не видел её мрачного лица, и, ковыряя ложкой кашу, бухтела:

— Застряли мы тут как-то неприлично, вам не кажется? Пока призорцы что-то разузнают, Дефару и Кальена изрубят на котлеты!

— Хотели бы изрубить — изрубили сразу, — возразил Тахар, но Алера только пренебрежительно чмыхнула носом.

— Они для чего-то нужны чешуйникам, это даже жабе понятно, — Элай отодвинул пустую тарелку.

— И что мы вцепились в этот перстень? — продолжала Алера, не слушая. — Мало ли, что там сказал хатник! Какие ещё разговоры по камням? Чушь собачья. Надо было сразу гнаться за скерами, которые утащили Дефару!

— И получить по башке, — в тон поддакнул Элай. — В худшем случае нас бы прикопали у дороги, а в лучшем — забрали тоже в своё мрачное культистское логово. Отличный план, как всегда. Сделай одолжение: больше никогда ничего не планируй.

Алера хотела бросить в Элая яблоком, но яблоко было обещано хлевнику, потому бросила ложку. Та попала эльфу прямо черпаком в верхнюю часть лба, щедро плюхнув вязкой кашей на лицо и волосы, потом упала на столешницу с гулким стуком, и за столом стало очень-очень-очень тихо. И за соседними тоже — там завтракали приехавшие на торжище крестьяне.

Тахар застыл, не сделав глотка из кружки, Элай замер с открытым ртом, Алера вдруг испытала почти непреодолимое желание развернуться и бежать, но не побежала, потому как ещё чего, а приняла вид нахальный и независимый.

— Нет, ну это просто мама дорогая, какой ужас психический, — отлип Элай.

Аккуратно, насколько мог, отёр лоб, решительно поднялся, шагнул к Алере, сгрёб её с лавки, игнорируя полузадушенный писк, взвалил себе на плечо, перехватил покрепче, тщательно выбирая места по такому случаю, и пошагал к двери под смешки крестьян-торговцев.

Тахар невозмутимо принялся за свой отвар и крендельки.

Алера дёргалась и ругалась — тихо, чтобы не устраивать ещё большую потеху, чувствительно колотила Элая ладонью по пояснице. Вторая рука была занята яблоком.

— Поставь меня на место, чудовище! — разобрал эльф через поток ругательств, но лишь невозмутимо фыркнул:

— Даже не подумаю. Нехорошо бросаться в друзей едой, и я хочу, чтобы ты это запомнила очень хорошо. Бросайся в друзей деньгами, если уж так припёрло.

Алера взвыла и сильно хлопнула эльфа ладонью по рёбрам. Он совершенно невозмутимо и чувствительно шлёпнул её по заду. Она выругалась громко.

Во дворе тоже были люди — болтаясь на плече Элая тревожным полотенчиком вниз головой, Алера видела чьи-то ноги и слышала возгласы.

— Поставь меня-я!

— Нет. Тебе нужно остыть, — торжественно объявил Элай уже немного захекавшимся голосом.

Пронёс Алеру по двору прямо к коновязи, ловким движением скинул с плеча, перехватил под колени и плечи и с размаха плюхнул в поилку для лошадей. Они погрузились с громким «бульк» — Алера и яблоко.

Во дворе хохотали, Алера даже не видела, кто. Села в поилке, отёрла лицо.

— Я тебя задушу подушкой и скормлю бездыханное тело бешеным собакам. По кускам.

Элай её не слышал. Он шёл обратно к трапезной и довольно улыбался.

***

— Ладно, ладно, — почти примирительно говорил Элай, пока Алера переодевалась за ширмой, — можешь меня стукнуть, если хочешь! Только сделай одолжение, никуда не убегай.

Из-за ширмы вылетела мокрая рубашка и ляпнулась на пол в шаге от эльфа, обдав его брызгами.

— То-то, — сопела Алера, — страшно, да? Вот уйду, не вернусь, и что вы тогда...

— Конечно, страшно! В прошлый раз, когда ты на меня надулась и сбежала в лес, то вернулась с Дефарой. И вот посмотри, куда нас это привело!

Алера вышла из-за ширмы, приглаживая на бёдрах свежепереодетые штаны. Элай смотрел на неё, привалившись плечом к стене у подслеповатого окошка и улыбаясь до изумления ехидно.

— Чего? — буркнула Алера.

— Ничего. Скажи, что в этот раз не будешь от нас бегать.

Она как будто задумалась. Взяла с табурета многострадальное яблоко, ополоснула над миской, стала протирать полотенчиком. Но смотрела не на яблоко, а на Элая.

— Чего? — теперь спросил он, неосознанно подбираясь.

Алера сделала к нему шаг, другой. Элай выпрямился. Безотчётно захотелось выставить руки перед собой — что-то потустороннее и тревожащее было в глазах Алеры, а впрочем, вот так новости.

— Что?!

— У тебя каша в волосах, — наконец сказала она и прошла к выходу из комнаты, чуть задев Элая плечом.

Мимо Тахара, который слонялся туда-сюда по двору, Алера решительно направилась к хозяйственным постройкам.

— Аль, только не надо уходить от нас в сарай! — крикнул Элай ей в спину. — Я тебя знаю, ты вернёшься с царь-крысой!

— Никак не смогу, — через плечо бросила Алера. — Царь-крыса уже здесь!

Хлев пах тёплым дыханием скотины, землёй и сеном.

Просторный, с тяжёлыми дубовыми балками, почерневшими от времени и дыма, с потолком, нависающим так низко, что подвешенные к жердям снопы сушёных трав едва не касались макушки. С верхней балки свисал моток верёвки, на нём была завязана аккуратная обережная петля. Сквозь щели в досках пробивались тонкие полоски света, а в этих полосках золотой мукой парили пылинки.

По правую руку в загоне лениво жевали жвачку три тёплые, ленивые коровёнки. В дальнем углу возилась коза, иногда позванивая железным колокольчиком на кожаном ремешке. Из-под пола тянуло ещё одним характерным запашком: там была навозная яма, прикрытая досками.

Хлевник вернулся — уставший, какой-то встрёпанный, словно долго-долго бегал по чужим вотчинам, и не очень-то ему там были рады.

— Есть новости от маленького народца? — спросила Алера, протягивая яблоко.

Цапнув угощение тёплыми ладошками, хлевник встряхнулся. Словно в ответ, запрядала ушами одна из коров, уставилась на хлевника, дёрнула рыжим ухом. В дальнем углу завозилась коза, звякнула колокольчиком. Хлевник обернулся, шепнул что-то, успокаивая скотину, ответил Алере:

— Йесть вести. Братец-овинник с Забродной улицы сказывал, в наши края вернулся Ветер.

— Ветер?

— Он старый, но на то не глядить, руки в й-его справый-е. Нонеча у каменной гряды обрёлся.

— Ветер, — повторила Алера.

Хотелось бы каких-то пояснений, но хлевник только радостно кивал. Алера медленно вдохнула запах скотины, тёплой земли и сена — в углу, у самой стены, возвышалась целая гора— и спросила:

— Откуда руки у ветра? Как он нам поможет что-то починить?

Хлевник затопотал под дальнюю стену, где стоял большой ларь, нырнул в скопище мешочков — видно, решил спрятать яблоко. Рядом с ларем, в корзине, встрепенулись-завозились несушки.

— Ветер не любит много люда. И не любит чужих. Но он... он могеть.

— Ветер — человек? — сообразила Алера.

— Й-ельф ён. Старый-постарый, туда-сюда по землице ходит. Он знает, он знает, он знает!

— Так, — себе под нос буркнула Алера, — чудненько. Искали мага, нашли ветра в поле. А если он не поможет или... завеется куда-нибудь, кто ещё в городе может нам помочь?

— Тада-а... Йдите до Рхала Бородатого, шо лавку держит на спуске Озёрном, або до мастеровицы Цилесы на Солнешной улице. А тока хтозна, чи помогуть они, чи захочуть. Но про йих вы б и сами узнали-прознали, а маленький народец сказал: к Ветру й-дите, Ветер знает, он знает, он знает!

Алера прижала ладонь к груди, кивнула хлевнику, останавливая поток слов, и по стеночке выбралась наружу. Едва не налетела на хозяйку постоялого двора — та стояла шагах в трёх и не увидела Алеру только потому, что строила глазки Элаю. Тот одновременно делал вид, что ничего не замечает, краснел кончиками ушей и тоже косился на женщину. Скучающий тут же Тахар немедленно пнул эльфа в бок, но тот не заметил.

Скользнув за спину хозяйке неслышно, как исключительно хитрая и вредная рысь, Алера громко сказала Элаю:

— Мне кажется, без глаз ей будет лучше.

Женщину как ветром сдуло, она даже не обернулась, чтобы посмотреть, кто это ей хамит. Тахар ухмыльнулся, Элай же зыркнул на Алеру сердито:

— И ничего такого!

— Ладно, — легко согласилась та. — И дальше пусть так остаётся, не то я кого-нибудь скормлю свиньям. Тогда придётся срочно драпать от стражи, а это помешает нам спасать идиотскую ночницу и её идиотского...

Тахар шагнул к Алере, взял её за плечи, чуть встряхнул.

— Аль.

Она зажмурилась на вздох, отступила.

— В общем, хлевник нам советует поискать Ветра в поле. Нужно узнать, где тут каменная гряда и не по дороге ли случайно лавочки с одеждой. Мы же в любом случае пойдём вечером на праздник скеров ловить, я верно понимаю?

Глава 5

На улице Полотняной везде были яркие ткани, выносные прилавки, гомон толпы, маски, венки и звонкие безделушки. Каждую лавку, каждый прилавочек осаждали небольшие армии покупателей.

— А я говорил: надо было прийти утром, — заметил Тахар, выискивая бреши в шумной толпе.

— Утром мы ели, — веско возразил Элай.

Алера, не тратя понапрасну времени и слов, уже просачивалась через толпу, как цыплёнок через прутья изгороди. Каким-то немыслимым образом обогнув абсолютно всех, протиснулась к прилавку и ловко цапнула висящее сбоку платье из крашеного льна — зелёное, как яблоко, расшитое по вороту и подолу объёмной вышивкой более тёмного зелёного цвета. Обернулась и показала друзьям язык.

— Я ведь ей надаю по заднице когда-нибудь, — с чувством сказал Элай. — То есть снова.

Тахар тоже принялся протискиваться к прилавку. Ему это удавалось не так легко, как гибкой Алере, но всё-таки он продвигался в толпе.

Элай вздохнул.

Алера вынырнула откуда-то сбоку, протянула ему зеленую широкополую шляпу с пером. Глаза её смеялась, но лицо было убийственно серьёзным.

— По-моему, тебе пойдёт.

— А по-моему, я буду похож на павлина, сбежавшего с виноградника, — уязвлённо ответил Элай, но шляпу принял.

— Ты и так похож, — Алера скорчила рожицу, — только без пера.

— Да, — вздохнул Элай, — я понял, это месть за лошадиную поилку.

Алера сладко улыбнулась и рыбкой нырнула обратно в толпу. Слегка помятый Тахар вернулся с добычей — зеленой жилеткой и бархатными длинными штанами. Элай надел шляпу, скособочил на один глаз.

— Отлично, — одобрил Тахар. — Так я точно не потеряю тебя в толпе.

Алера снова вынырнула из людского моря, на этот раз с другой стороны, прижимая к груди синюю рубашку с безумными рукавами-воланами и ещё одну пару мужских бархатных штанов. Элай взял их, не кривляясь: не так уж месть страшна, он вполне ожидал, что Алера добудет для него плащ, подбитый цветными стекляшками, и сапоги высотой до колен. С отворотами.

— Волшебно, — заключил он. — Теперь мы точно похожи на трёх деревенщин, которые продали кур, чтобы купить ленты на праздник.

— Ну ведь почти так всё и было, чем ты недоволен? — отбрила Алера.

Пока они препирались, Тахар накинул праздничную рубашку поверх своей и принялся тщательно оглаживать складки.

— Как я выгляжу?

Элай сделал вид, что задумался:

— А знаешь, отлично. Если ещё и пояс наденешь, все точно решат, что ты пришёл проверять их счета.

— Не слушай его, — строго сказала Алера, обмахивая с плеч Тахара невидимые пылинки. — Мы будем выглядеть на празднике очень прекрасно и убедительно сольёмся с толпой обычных горожан!

***

Одежду отправили на постоялый двор с торговым посыльным — мальчишкой-гномом, и Алера не преминула отметить, что деньги заканчиваются как-то слишком быстро, скоро будет непонятно, что с этим делать. Сегодняшняя её ворчливость утомила уже даже Тахара, и он довольно резко оборвал поток бухтежа, сказав, что приготовит ещё охапку зелий для аптекаря, и платы хватит, чтобы отправить Алеру домой на кораблике, если она не прекратит эти бесконечные причитания.

То ли от обиды, то ли от удивления, но Алера притихла.

Улица вела под уклон, позади остались высокие дома, палисадники, фонтаны, нарядные лавочки.

Через ворота, распахнутые настежь, дорога стекала ещё ниже, к озеру, пробегала мимо скально-лесистой гряды. Стражники даже взглядом не удостоили троих пеших, что вышли из города.

Похоже, по этой дороге не ходили примерно никогда: она вся состояла из выбоин, занесённых жухлыми травами, а с обочин наползали лопухи-гиганты. С озера тянуло свежестью, с холмов — чабрецом и львиным вереском, от небольшой скальной гряды, закрывающей озеро — холодом и вечностью.

Долго искали обещанный хлевником «невеличкий домик» и наконец глазастый Элай заметил лачугу, почти сливающуюся со скалами, собранную из старых досок и камней. Она ютилась в тени каменного козырька, и непонятно было, как к ней подобраться, если только ты не горный козёл и не воробушек.

— Интересно, как там можно жить? — озадачился Тахар, разглядывая «домик».

— И как нам постучать в дверь, — добавила Алера. — Бросать камни?

— А хозяин хочет, чтобы ему стучали? — изогнул бровь Элай, и никто не ответил, потому как что тут отвечать. — Не похоже, чтобы он обожал гостей.

— Но мы же не на пироги к нему пришли! — рассердилась Алера и таки запустила камешком в дверь.

Камешек ударил с неожиданно гулким звуком, будто не в хлипкую деревяшку, а в железные ворота, и друзья попятились.

— Никого-о нет до-ома, дома не-ет никого-о, — издевательски пропел вдруг дребезжащий голосок сверху и слева.

Там на залитом солнцем каменном уступе сидел эльф, мелкий, как эллорец, и старый, как эти скалы. Босые жилистые ноги торчали из обтрёпанных штанин, а тощие руки — из подкатанных рукавов сильно вылинявшей, когда-то вишнёвой рубахи. На голове — большая соломенная шляпа, чистая седая борода заправлена в пояс. Старичок вырезал что-то на дощечке и косил на незваных гостей хитрым глазом, ярко-голубым, как у младенца.

— Хорошо кидаешь камни, — проскрипел он и подмигнул Алере. — Почти попала в мою гордость.

— Мы пришли за помощью, — заявила та напрямик.

Эльф снова принялся тыкать ножичком в дощечку.

— За по-омощью они пришли. Всем чего-то надо, вот какая история! Нет бы кто гостинчика принёс старику Ветру. Или кто б поговорить зашёл, а? Спросил бы: как ты, дедушка, не сдох ли тут, старый хрыч, не надо ли тебе чего. Расспросил бы про мир да про странствия...

Всем сделалось неловко. И правда, могли бы принести старику пирожков из трапезной или хоть какое уважение выразить.

— Всё бегом, всё скачком, — сокрушался Ветер, словно подслушивая их мысли. — А потом, небось, как помру, так будете плакать! Ух и пожалеете про всё нераспрошенное! Ух и засовеститесь про всё ненаслушанное! Верно я говорю?

И уставился на них, отложив дощечку. Оглядел с головы до ног сначала Тахара, потом Алеру. Мимо Элая мазнул взглядом, словно тот был меньше чем пустым местом.

— Ну?! Будете плакать, как я помру?

— Будем, — решил за всех Тахар, потому как с умалишёнными лучше не спорить.

— Ну и дурни, — решил Ветер.

Алера прыснула. Эльф перевёл на неё ярко-голубой, слепящий какой-то взгляд.

— Кто вам выдал, что Ветра принесло в эти края?

Вздох поразмыслив, Алера решила сказать правду:

— Призорцы.

— О как.

Эльф отвернулся, уставился на озеро, которое было ему видно сверху, посидел, подумал, жуя губами, и спросил с неожиданным радушием:

— И чего там у вас стряслося? С чем помощь нужна?

Тахар порылся в кошеле, протянул вверх на ладони перстень Кальена. Глаза эльфа стали внимательными, пытливыми и как будто поблекли.

— Не знаю, что за штука-закорюка. Плутня какая-то.

— Она сломана, — пояснил Тахар.

— Да уж вижу, — ухмыльнулся Ветер.

— Нам нужен маг, который её починит.

Эльф завозился, принялся отряхивать со своей полочки стружку, и она полетела вниз, невероятным образом попав преимущественно на Элая. Только сейчас посмотрев на друга, Алера поняла: судя по всему, он давно и страстно мечтает треснуть Ветра. А может, уронить его с этой каменной полочки. Головой вниз. Трижды.

— Не свезло вам, значит, ребятки, потому как я не маг.

Алера и Тахар стояли, ждали, глядя на него снизу вверх. Шеи уже основательно устали. Элай отвернулся и побрёл вдоль дороги дальше. Ветер на него не посмотрел даже вскользь.

— Ты не маг, но знаешь, как чинить такие вещи, — наконец сказал Тахар.

— Знаю, как их будить.

— И чего он голову морочит? — буркнула Алера. — Что это, если не магия?

Ветер пхехекнул, видимо, услышав.

— Значит, ты можешь разбудить эту вещь. Ты нам поможешь?

Старый эльф молчал долго, томительно, разглядывал свою дощечку и как будто забыл, что с кем-то тут разговаривал. Наконец кивнул.

— Чтоб вещицу разбудить, надобно три дома. Принесите их... — Алера хотела что-то сказать, но Тахар упреждающе сжал её руку. — Дом, из которого выросли. Дом, который остался без города. И дом, что стал воспоминанием.

Тахар продолжал сжимать руку Алеры, и она только негодующе скрипела зубами. Элай ушёл по дороге вдаль и уже, наверное, дошагал до виноградников в северо-восточной части Меравии.

— А в оплату за свою помощь я возьму историю.

Тахар от неожиданности выпустил руку Алеры.

— Какую ещё историю?

Ветер хехекнул и снова принялся мотать ногами, шкрябая ножиком по дощечке.

— А которая стоит того, что вы называете магией.

***

Первый «дом», затребованный Ветром, нашли сразу, на обратном пути в город. Алера, костерившая на чём свет стоит вредного старикашку, вдруг остановилась, уставившись на куст шиповника. Среди колючих зарослей примостилась небольшая чаша из плотно сплетённых стеблей, трав и пуха — прошлогоднее гнездо серой славки.

— Птенцы выросли и улетели, — медленно проговорила она.

Элай хмыкнул:

— Удивительно. Вот если бы они выросли и открыли шорную мастерскую...

— Дом! — перебила Алера. — Дом, из которого выросли!

Оцарапываясь о колючие ветки, шипя и сопя, она отделила гнездо и торжествующе посмотрела на друзей.

— Осталось найти ещё два!

Тахар и Элай переглянулись.

— И эта задача уже точно на нас, — глубокомысленно заметил Элай. — У нашей злыдни всегда были проблемы с загадками. Единственный раз в жизни, когда она про это забыла, мы наблюдали только что!

Глава 6

К началу празднества не успели, добрались до площади уже в сумерках.

На одной из больших подходных улиц играл красивый смуглый лютнист, чуть дальше старуха залихватски играла на гармошке, а рядом с ней юная эльфийка пела и танцевала, пацанёнок собирал монеты в шапку. На другой улице выступала группа бродячих музыкантов, включая гнома-карлика — они громыхали в обтянутые кожей барабаны и дудели в дудки. Со всех сторон сплетались кружевами запахи мяса и печева, мёда и трав.

Тахар и Элай могли бы сказать, что все запахи перебивают духи Алеры, хотя едва ли кто другой в Тарнассе вообще замечал этот аромат.

Ревень. Кисло-терпко-ягодный ревень, в котором словно смешались запахи недозрелой клубники, бешеной сочной ботвы с зелёной свежестью и что-то такое дразняще-остро-кусачее, что могло быть только духами Алеры и ничем более в мире и Мирах.

Как бы ни было странно, что она вообще знает, что такое духи.

Как бы ни было странно, что она потащила в Меравию духи, которыми пользовалась два-три раза в год, на таких вот больших и шумных праздниках. Или не потащила, а купила здесь новые?

Тахар и Элай могли бы сказать, что после Азугая духи Алеры что-то стали делать с их головами, выветривать все важные и серьёзные мысли, оставляя вместо них... всякое такое, от чего слегка пламенели уши и не хотелось встречаться ни с кем взглядом: в такие вздохи глаза могут рассказать много лишнего.

Хотелось прокатать этот ягодно-кусачий вкус на языке.

Хотелось уткнуться в шею Алеры.

Спросить, издевается она, что ли.

Оба понимали, что издевается, конечно, хотя виду не подаст никогда. Дескать, притащили меня на праздник, заставили влезть в платье – претерпевайте теперь.

И оба безропотно претерпевали.

Алера на несколько вздохов отошла — или отплыла, такая задорно-летящая в зелёном платье с открытыми плечами и широким поясом, просочилась к лотку со сладостями. Недолго говорила с торговцем, пузатым балагуристым усачом, протянула ему монетку, взяла в обмен что-то и положила в подвязанный к поясу мешочек — леденец, пряник? Потом обернулась на друзей и снова обратилась к торговцу, озарённая какой-то мыслью, и на сей раз довольно долго возилась у прилавка.

Вернулась с тремя сладкими пирожками. Один, с вишней, надкусила сама на ходу, другой протянула Тахару, невнятно пояснив: «Груф-февый». Ватрушку со смородиной отдала Элаю. Тахар махом откусил половину пирожка, Элай разломил ватрушку пополам и тоже вгрызся в творожное нутро. Начал жевать и вдруг странно всхлипнул.

— Тыфо? — не понял Тахар.

Алера делала вид, что всецело поглощена своим пирожком. Элай судорожно вздохнул, вслипнул, остановился, согнулся, перехватил воздуха. На землю закапали не то слёзы, не то слюна.

— Взбесился, — вздохнула Алера, приканчивая пирожок. — Жаль, придётся утопить.

Издавая диковатые судорожные вздохи и не до конца разогнувшись, Элай бросился к другому уличному торговцу, кинул ему монетку, схватил с прилавка кружку с гранатовым соком и залпом её выхлебал. Тахар смотрел на него в удивлении, Алера — с живейшим интересом.

— Ты!

Она издевательски изогнула бровь. Элай швырнул остатки ватрушки в сточную канавку и, отирая слезящиеся глаза, двинулся к Алере. Она на всякий случай шагнула поближе к Тахару. Тот хлопнул себя по лбу.

— Ты ему что-то подсыпала в ватрушку?

— Гномский перец.

— Чудовище!

Алера польщённо улыбнулась. Элай дошагал до неё, мрачно навис, засопел.

— Ладно, я понял. Это ещё одна месть за поилку. Может, хватит?

Убедившись, что на сей раз Элай не собирается её хватать и куда-то тащить, Алера приободрилась.

— Может, и хватит, а может, ещё нет.

Эльф хотел сказать что-нибудь едкое или грозное, но его опять окружил запах ревеня. Он собирался у вышитого ворота зелёного платья Алеры, низкого, широкого, открывающего ключицы. Элай скрежетнул о ключицы хищным не-элайским взглядом и больше ничего не сказал про перчёную ватрушку.

Возле городской башни толпа глазела на кулачный бой: два здоровенных орка сосредоточенно мутузили друг друга, брызгали кровью, плевались зубами, а зрители орали, подбадривали, делали ставки медяками.

У площади поставили высокий помост. Жонглёр в остром колпаке подбрасывал в воздух три бутылки с сидром, стоящие вокруг мужики страшно переживали и ругательно восхищались, а помощница жонглера ходила туда-сюда по помосту и обещала вечернее представление с горящими факелами.

На другом помосте, поменьше, сидела ссохшаяся, как мухоморчик, старуха, и тихим скрипучим голосом рассказывала детям сказку про ночных дрожунов, которые выползают из болот и шустрят по деревням и городам в виде туманных клочьев, ищут себе новое тело. Дети слушали, разинув рты, дрожа от страха и восторга.

Тут и там стояли бочки с квасом, пивом и медовухой, торговали тушёным мясом в виноградных листьях, лепешками с луком и дроблёными семечками, сладостями, орешками, солёными огурцами.

Запах угощений плыл над головами, смешивался с запахами дерева, сапожного воска и ревеня, ревеня, ревеня.

Друзья пересекали улицы, как лодочки — бурлящую реку. Повсюду смеялись, кричали, пели, кружились в танцах, бросали кольца на колышки. Где-то стучали кости. Где-то, судя по характерным воплям, перетягивали верёвку. Над головами летали воробьи и трепыхались гирлянды разноцветных флагов.

— Ну, где наши культисты? — бормотал Элай, вертя головой. — Они вообще придут? Или они уже ушли?

— Вряд ли ушли. Хлевник сказал, они любят такие места, — шёпотом напомнила Алера.

— Разумеется, любят, мы же ищем сумасшедших.

Вышли на главную площадь. Там на помосте стоял давешний орк и снова громко кричал, что сегодня вечером почтенная публика увидит оборотня. Поодаль стояла гигантских размеров клетка, накрытая плотной тёмной тканью, и сокрушительно воняла.

Сейчас, вблизи, Алера увидела на груди орка, в горловине рубашки, татуировку в виде крупной чешуи. Увидела и застыла, а Элай тут же обхватил её за плечи, развернул к себе.

— Не смотри на него.

Алера стала смотреть на Элая, отчего тот смутился, вспыхнул кончиками острых ушей, отвёл глаза, сделал медленный, прочувствованный какой-то вдох и, порозовев ушами, сделал шаг назад.

Толпа, собравшаяся перед орком с клеткой, гудела, переливалась, и в этом гомоне было легко потеряться. Двое мужчин, прикрыв татуировки нашейными платками, медленно шли сквозь толпу, и один, с маленькими злыми глазами, говорил другому, с вытянутым унылым лицом:

— Ну что ж тут поделать, когда людей кругом валом, а вишь ты, всё одно хихиканье да ерунда.

— Это тошно, — кивал второй. — Нешто дела нет, что по лесам оборотни бегают? Такое-то непотребство творится!

— Сильная рука нужна, сильная.

Люди оборачивались, прислушивались.

— Так-то оно так, — вмешался высокий и сгорбленный мужик в засаленной жилетке, — ну ведь праздник. А вы чем лучше?

— Делаем, что можем, — унылоликий прищурился, оглядывая толпу. — Вдруг кто услышит да придёт к нам. За порядок радеть да за силу.

К нему протиснулся крепкий парень, который только что проиграл несколько медяков ставки на кулачном бою.

— За какую такую силу? — спросил тихо. — За какой порядок?

Высокий сгорбленный тут же одёрнул его:

— Эй, вы, осторожно с разговорчиками! Как бы на дыбу не потянулися!

— Ну чего ж, — смутился парень, — я ж про родную землю.

— Про дом наш, — добавил унылоликий. — Про нашу силу.

Сгорбленный махнул рукой и стал протискиваться через толпу подальше от этих опасных разговоров. Чешуйники повернулись к парню. К разговору прислушивались уже человек двадцать.

— Кто готовый — завтра пусть приходит на закате к старому писарному дому на Счётной, где фонтан с головою гарпии. Ещё там абрикосные деревья в саду. Не проглядеть.

Тахар и Элай переглянулись.

— Аль, ты слышала? — спросил Тахар, оглянулся и опешил: Алеры рядом не было. — М-м-м... Боюсь, она пошла искать теневика.

— Ага, — кивнул Элай. — И, что бы она ни пошла искать, можешь быть уверен: она найдёт нам приключений.

***

Алера протиснулась сквозь толпу, мимо галдящих торговцев и весёлых компаний, и свернула в проход к складам. Сейчас, когда она шла одна, без оружия, в нарядном ярком платье, стесняющем движение, путающемся в ногах, легкомысленно открывающем плечи — было тревожно и неловко. Алере казалось, со всех сторон её провожают чужие взгляды, впиваются в шею, липнут к щекам.

Она ускоряла и ускоряла шаг и, возможно, побежала бы, если бы плотный пояс не сковывал вдохи, и если бы она не боялась, что будет выглядеть законченной дурочкой, если на неё правда кто-то смотрит.

Выдохнула с радостью, когда вышла знакомой арке, выводящей в бедный жилой квартал. Здесь, вдали от праздничного шума, растекалась тишина. Всё так же жались друг к другу дома, всё так же пахло варёной капустой. Алера шла по тому же пути, по которому их с Элаем провели скеры пару дней назад, внимательно вглядывалась в тени под ставнями и крышами. Вот и тот самый разлом, где от стены отпочковался некромант.

Было тихо. Сюда не доносился шум гуляющего города, и даже капли с крыши не срывались в непросыхающую лужу. Каменные стены горбились и клонились друг к другу, небо узкой лентой выцветало над головой. Алера стояла и ждала, не слишком-то веря, что дождётся.

Сначала это была неясная рябь на границе тени. Потом она вдруг стала чуть глубже, чем тень. Скользнуло бесшумно, перетекло между камнями стен и начало собираться в нечто большее. Уплотнилось, медленно сформировалось в нечёткий силуэт, похожий на хрупкий стебель подсолнуха. Движения его были неловкими, словно что-то тянуло к земле. Бесконечная печаль. Почти-несуществование. Неуверенность.

Теневик замер. От него исходила волна холодного, пронизывающего одиночества, и Алере казалось, что печаль — это всё, что есть он сам в этот вздох.

— Я жнала, што ты вернёшса, — голос мягкий, как шелест летних трав.

Тень отделилась от стены.

— Я вернулась, — просто сказала Алера.

Медленно, чтобы не испугать, достала пряник из подвязанного к поясу мешочка, протянула теневику... теневице.

— Прими тепло очага.

К прянику поползло зыбкое удлиняющееся щупальце. Алера заставила себя стоять смирно, хотя было жутенько: такого призорца она никогда не видела и не понимала, чего от него ждать. Щупальце коснулось ладони — будто пушистой тряпицей, взяло пряник. Контуры тени стали чётче.

— Угадала, што давать, — прошамкала теневица одобрительно.

— Хлевник подсказал, — призналась Алера.

— Хлевник. Шталбыть, жнаиш путь к маленькаму народшу. Редкошь нонеча.

И тень захрупала пряником.

— Я видела тебя. Когда мы следили за людьми с татуировками, ты выглянула на свет. Почему?

— Я шматрела жа ними, патамушта они как шыпь. Где появятша, там вшё жудит, свербит вшё.

— А тебе-то это как мешает?

Теневица несколько вздохов раздумывала, энергично жуя.

— Сердша у них пуштые, во как. Не можу я жабыть, как сражалаша с пуштыми сердшами. Поможала тем, которые жнают. А тока ражошлись наши пути, што жаль, канешна.

Алера потрясла головой, силясь уложить в ней всё это шипение.

— Ты вместе с какими-то людьми пыталась... что сделать?

— То дело давнишнее. — Теневица чуть отвернулась, и Алера поняла, что допытываться не стоит. — Жнать быть хоть, чи живы она, чи не живы, чего поделывают, шражаются ещё або от старости жакончилися все... Не найти мне ихь, не найти.

— Может, я найду? — с надеждой спросила Алера, хотя понимала, что вопрос теневица не ответит. Во всяком случае, не сейчас.

Она и не ответила.

— Уйду-пойду ж города, верно говорю тебе, бо сил никаких нет уже эту жудянку терпець.

Чавкнув, расправилась с последними пряничными крошками и замерла, словно не понимая, что делать дальше.

— Я Алера.

Теневица помедлила.

— Меня прежде жвали Мури. Давно, когда я ище была хатнитшей. Ох мой дом, бедный мой домишка. — Вздохнула тоскливо и тяжко. — Пошшорилса мой хожяюшка ш шуседами, все в те времена шшорилиса, шобачилиса, лилашь кровушка, ровно водитша. Жгорел мой дом, пропал, ништо ни ашталася...

— Сгорел дом, — повторила Алера. — Подожди, почему все ссорились и собачились?

— Такава была жыжзнь. Бо он вшё плёл швои шети, поджуживал, науськовал, ох и швары штояли по вшей жемлитше мое-ей... От я и пошла потом жа ними, которые шражались.

— За кем?

Мури чуть отвернулась.

— А кто такой он, который всех ссорил? — спросила Алера и сразу поняла, что этот ответ знает.

Губы немного онемели.

— Он, — со значением повторила Мури. — Великий. Ныне шпяшший.

— Горгий.

Алера назвала это имя только чтобы увидеть, как Мури отшатнётся и силуэт её задрожит.

— Жнаешь имя Великаво? Он шпит ошен-ошен давно. Но шкеры ныне хочут его законшить. Они рышшут, шукают...

— Мы знаем. Мы слышали. Ты можешь нам помочь добраться до них?

Теневица в ужасе замотала головой.

— Почему-то я так и думала, — пробормотала Алера. — А до тех, которые прежде сражались со скерами?

Теневица упрямо отвернулась, съёжилась и покрылась рябью по контуру.

— Ладно-ладно, не хочешь — не говори. Но чем-нибудь ты можешь нам помочь?

***

В трапезной засиделись много позже ужина. Не столько ели — натрескались лакомств в городе — сколько переводили дух, собирали в кучу мысли, разделяли и умножали вечернюю расслабленность после напряжённого дня, полного беготни. Борин притащил им огромный кувшин отвара из смородины, здоровенную миску с крендельками и одно из своих обычных напутствий: «Хорошая еда — лучший щит от беды».

— ...и тогда Мури подсказала, что это за пустые дома, которые нужны Ветру, — закончила Алера историю о встрече с теневицей.

Тахар и Элай переглянулись, и эльф отметил:

— Мне кажется, наша злыдня предлагает искать непонятно что, непонятно где, по совету существа, которое не то придумка, не то видение злыдни.

Тахар поскрёб затылок. Алера пожала плечами:

— А что ты на этом потеряешь, кроме спеси?

Элай не придумал хорошего ответа и уткнулся в отвар. Исподлобья он посматривал на платье Алеры с такой взъерошенностью, что она в конце концов не выдержала:

— Да не испачкаю я его!

Праздничную одежду уговорились оставить хозяевам в часть платы за постой, но Элай был взъерошен вовсе не потому, что волновался за сохранность платья. Он не мог дождаться, когда уже Алера переоденется в привычное и смоет с себя духи, чтобы он перестал каждый вздох сдерживать дурной порыв уткнуться носом ей в шею и изваляться в запахе ревеня, как кот в зарослях мурлычного хмеля.

— А ещё Мури мне назвала пароль, — понизив голос, сообщила Алера.

— Какой пароль? — не понял Тахар.

— Культовый. Культистский? Культячий? У них есть пароль, в общем. В доме писаря сможем попробовать с ним пробраться куда-нибудь дальше.

— Дальше чего?

— Ну, того места, куда они впустят обычных людей послушать свои байки! Что ты как спящий сегодня, Тахар!

— Я сомневаюсь, что чешуйники зовут обычных людей в свои настоящие логова, Аль. Скорее всего, заброшенный дом писаря — это просто заброшенный дом.

— Ну, может, и так. Но всё равно неплохо знать культячиский пароль, правда?

— Правда, — неожиданно признал Элай. — Особенно если теневица — не твоё видение. И что это за пароль?

Алера раздумчиво покачивала кружку, глядя на Элая.

— Я тебе потом скажу. Когда мы найдём все пустые дома для Ветра и вы поверите, что я не придумала эту теневицу.

Глава 7

«Дом, что остался без города» Мури советовала поискать в дупле старого дуба, растущего в виду Виноградных ворот.

Элай был почти уверен, что Алера всё это выдумала, и поиск старого дуба — не более чем очередное её издевательство. Правда, до сих пор её месть за лошадиную поилку не задевала Тахара, но «это же Аль, от неё можно ждать любой пакости, которая тебя не убьёт», как пояснил Элай другу.

Тахар не стал разрываться между лояльностью подруге и бессердечной реальностью, потому не ответил. Предложил Элаю подождать на постоялом дворе, пока он с Алерой будет заниматься поисками, но было очевидно, что если Алера оставит Элая одного в пределах досягаемости хозяйки, то предварительно открутит голову кому-нибудь из этих двоих.

Так что отправились на поиски все вместе. Элай безостановочно сопел, фыркал и ворчал себе под нос.

Но, как ни забавно, в дупле дуба действительно кое-что нашлось — пустой пчелиный улей — и Алера удивилась больше всех:

— Дом, что остался без города?

Тахар поскрёб затылок.

— Ну, если подумать, это было нечто вроде города пчёл. Они тут жили, трудились...

— ...жужжали, — подсказал Элай.

— А теперь осталась только опустевшая обёртка. Пустые стены, если угодно.

Элай, встав на цыпочки, осматривал хрупкую восковую оболочку.

— И как мы его вытащим?

Тахар, поразмыслив, достал из котомки выцветшую, пахнущую травами тряпицу, что-то над ней пробормотал, добавил сложный пасс и полез отделять гнездо от дупла. Оно хрустело и надламывалось под пальцами, но всё-таки удалось отделить кое-что, сохранившее подобие формы.

— Попробуем убедить Ветра, что это разрушенная сторожевая башня, — подбодрил друга Элай. — Точнее, вы попробуете: со мной-то он не разговаривает, хе-хе.

Третий дом, «что стал воспоминанием», искали на лугу, по совету той же теневицы. Почти сразу Алера с победным возгласом указала на полуразрушенную пастушью хижину, но Тахар усомнился:

— Вряд ли Ветер имел в виду, что мы должны прикатить ему подгнившие брёвна.

Потом Элай нашёл трухлявый ствол клёна. В его большом дупле явно находили пристанище зверушки: там-сям торчали клочья меха. Ствол так глубоко врос в землю, что вытащить его не смогли, и Тахар просто отломил кусок коры с заячьим пухом.

Друзья направились обратно к городу, и вдруг Алера замерла, разглядывая брошенную паутину на соцветиях дикой моркови.

— Давай, я посмотрю, как ты её будешь нести, — ухмыльнулся Элай, и Алера, вздохнув, прошла дальше, но тут же налетела на Элая: теперь он остановился, углядев на кочке муравейник.

— Он не пустой, — заметил Тахар.

— А никто и не говорил, что он должен быть пустым, — возразил Элай.

— Да? По-моему, сказал.

— А по-моему, нет.

— А мне кажется, ты ушёл почти в Ортай, когда Ветер говорил о домах.

— В любом случае, — вмешалась Алера, — живой муравейник — никак не «дом, что стал воспоминанием».

— Откуда ты знаешь? — завредничал Элай. — Может, Ветер имел в виду воспоминания о сообщности, которая занимается единым делом. Сам-то он одиночка. Или он имел в виду, что мы не можем войти в такой дом, а можем только помнить о том, что он есть.

Алера и Тахар переглянулись с совершенно непередаваемым выражением лиц и Алера протянула:

— Странно, ты вроде бы не падал головой на грабельки, а несёшь такую дичь, будто тебе полчерепа снесло за горизонт.

Элай с надеждой посмотрел на Тахара, но тот лишь изогнул бровь.

Прошли мимо муравейника и двинулись через луг обратно к городу, посматривая всё же по сторонам. Солнце припекало, позади оглушительно стрекотал кузнечик, с подальнего холма доносилось мычание коров, где-то далеко скрипела телега. Пахло травой и чем-то сладким, вроде слегка перезревших ягод.

А потом Тахар её увидел. Она висела на сухом чертополохе, почти сливаясь с пёстрыми травами, чуть колыхалась от лёгкого ветра.

Он молча протянул руку, и палец его чуть дрогнул. Алера и Элай посмотрели.

Сброшенная змеиная кожа, тонкая, как дым угасающего костра. На ней ещё был виден сложный узор чешуек. Элай отошел, присел, осторожно дотронулся.

— Дом, что стал воспоминанием.

И аккуратно снял змеиную кожу с колючки.

***

— Надо же, какие мы сегодня деятельные! Ещё полудня нет, а уже весь город исходили, — приговаривала Алера, когда они подходили к воротам, ведущим к скальной гряде.

Пришлось действительно пройти едва ли не через весь город, ноги гудели, вдобавок сегодня было жарко. Да ещё некоторые горожане решили, что вчерашний праздник закончился как-то слишком быстро и нельзя это терпеть, потому сегодня на улицах было вдосталь весёлых полупьяных компаний. Почему-то Алеру они раздражали.

Два воротных стражника, которые вчера раз даже не взглянули на троицу, теперь лениво перегородили дорогу. Один — молодой и прыщавый — выставил перед путниками длинное копьё, второй — пожилой, с хитрым лицом и слезящимися глазками — загородил проход своим солидным животом.

— И куда это вы, голуби? — заулыбался, оглядывая путников оценивающим взглядом. — Снова за город? Вы ж только вчера выходили да возвернулись. Чего там такого интересного за городом, а?

— Скалы, — буркнула Алера.

Тахар незаметно ткнул её в бок: не нужно.

— Скалы? — переспросил стражник. — А в скалах чего?

— Ваши фишки! — гаркнул вдруг молодой так, что подпрыгнули все, включая его сослуживца.

Друзья, сопя, вытащили гостевые деревянные жетоны с гербом наместника. Молодой стражник, всё сжимающий копьё правой рукой, взял фишки левой, неловко повертел. Старший, даже не взглянув на них, обрадованно заявил:

— Так-так, а фишки-то у вас простые, не золотые! С такими выход за город воспредельный!

— Какой? — вытаращился Тахар.

— Нормирный, — важно пояснил стражник, чуть забегав глазами. — Ограничный тоисть! Не можна туда-сюда всё время шастать с такими фишками, а вы и вчера ходили, и сегодня вот опять...

Алера фыркнула, но смолчала.

— Мы ничего не нарушаем, — твёрдо сказал Элай.

— Оно конечно. Но мы, праводушные стражи порядка, имеем на ваш счёт подозрения. Выпустить-то выпустим, так и быть, бо вы и правда ничего не нарушаете. А от назад ли пустим — то другой вопрос.

Молодой стражник неловко перехватил копьё под мышку, протянул Элаю фишки в горсти. Но руку не разжимал.

— Простые фишки, — повторил он скорбно. — Не золотые.

— Так-так, и вы хотите развеять свои огорчения по этому поводу? — поторопил Элай.

— Ну ясно, — ухмыльнулся молодой.

— Скажем, парой монеток, — подхватил старый и протянул ладонь.

Тахар, вздохнув, достал из кошеля два медяка, вложил их в протянутую ладонь. Молодой стражник тут же разжал кулак и отдал Элаю фишки. Старый отступил с дороги, щербато улыбнулся и сделал широкий приглашающий жест.

— Ну вот, проходите. Приятственного разгляденья скал и всё такое!

Молодой махнул копьём, и друзья, не оглядываясь, поспешно вышли за ворота.

В этот раз решили сразу подняться на скальную гряду, где ютился домик Ветра. Тут воздух полнился свежестью, которую приносило озеро, запахами водорослей, рыбы и ветра дороги.

Огромное, тёмное, неподвижное в лучах яркого солнца озеро отражало пушистые облака и голубое небо — только в зеркальной озёрной поверхности небо выглядело серо-синим, предгрозовым, тревожным. Озеро тянулось и тянулось на сколько хватало глаз, теряясь вдали и в россыпи солнечных брызг, и где-то там, почти неразличимая в этих брызгах, из озера выбегала река. Она мчалась, извиваясь, вдаль, в зелёные холмы и дальше, к далёким-далёким виноградникам.

Вниз по течению медленно двигались две тяжёлые лодки — их тащили вдоль берега не то лошади, не то волы, не разобрать. По глубокой воде шел небольшой кораблик с парусами из лоскутов: некоторые почти белые, другие выгоревшие, парочка ярко-синих, и от этой пестроты у кораблика был весёлый и немного дурковатый вид.

Далеко внизу под скалой, у самой воды, теснились разноцветные домики, многие едва ли не наползали на причалы с рыбацкими лодками, некоторые вклинивались в торговые ряды, где продавали рыбу. Над прилавками кружили чайки и наверняка истошно орали, но наверх звуки не доносились.

— Как будто город в городе, — зачарованно проговорил Тахар.

Ему никто не ответил. Элай целеустремлённо шагал вперёд, лишь изредка поглядывая на озеро, а Алера была так им очарована, что едва ли вообще услышала Тахара. Ей казалось, если раскинуть руки и сигануть со скалы в воздушный поток поплотнее, то она полетит над тёмной водной гладью и корабликом с лоскутными парусами...

Домик Ветра сверху выглядел совсем крошечным, корявым и непригодным для жилья, ненастоящим. Но старик-эльф сегодня сидел на пороге, попивая из большой запотевшей кружки неведомо откуда взявшийся квас. Заметил гостей, задрал голову и весело спросил:

— Ну чего, принесли?

Спуститься к домику оказалось не так-то просто: ничего похожего не тропу тут не было, ноги в скальных трещинах норовили вывернуться и уехать вниз. Ветер с усмешкой наблюдал, как Тахар первым слезает на каменный уступок, пыхтя и оступаясь, потом помогает спуститься Алере. На Элая, как и вчера, старик не глядел, а Элай, в свою очередь, решил делать вид, что не видит тут никакого Ветра. Спускаться к домику не стал, уселся на ближайшем подходящем валуне так, чтобы видеть и слышать происходящее внизу.

Тахар протянул Ветру три «пустых дома» один за другим. Старик взял птичье гнездо, посмотрел на просвет, кивнул и положил рядом с собой на ступенечку. Хекнув, принял кусок пчелиного улья и понюхал его, словно цветок, вдыхая полной грудью и прикрыв глаза от удовольствия. Взял змеиную кожу и сразу положил её подальше от гнезда, поставил сверху свою кружку и погрозил коже пальцем.

— Хорошо, хорошо, — покивал, поднял на Тахара повеселевший взгляд. — Стало быть, принесли вы пустые души домов, которые могут разбудить вашу штуку-закорюку, и осталось только одно.

Ветер упёр ладони в колени, растопырив локти.

— Осталась плата за мою работу. Я хочу услышать историю.

Рот Тахара округлился в удивлённом «О»: среди беготни последних дней он напрочь забыл, что старый эльф затребовал плату историей. Начал спешно думать: о чём ему рассказать? Что может впечатлить старика, всю жизнь странствующего по городам и весям?

Рассказать ему про магию? Но что особенного может открыть восемнадцатилетний самоучка старику, который, судя по всему, и сам маг?

Может, Элай поведает Ветру про Эллор? Тахар с надеждой поднял взгляд на друга и увидел зеркало собственного сомнения в его глазах. Да, старик-Ветер, возможно, и сам эллорец: он мелкий, что нетипично для оседлых эльфов, и магия его определённо не та, которой обучают в Школах.

— Я расскажу тебе историю, — услышал вдруг Тахар голос Алеры и посмотрел на неё с великим изумлением.

Нельзя сказать, что Алеру легко представить в роли рассказчицы, хотя... Она иногда любит послушать чужие истории, а её Истри знает множество сказок и баек. А что: хорошая мысль — рассказать старику Ветру байки ортайского хатника!

Ветер ободряюще кивнул Алере, завозился, устраиваясь поудобней, подобрал под себя ноги, вытащил откуда-то из глубины дома растянутый вязаный платок, накинул на плечи, приготовился слушать.

— Я расскажу, как однажды три странника одолели высокие горы и пришли в другой мир, куда редко ступала нога жителя Маллон-Аррая, — начала Алера и Тахар с Элаем переглянулись. — Они пришли туда, где никто не осуждал пришедших и ничего от них не требовал, где царило вечное лето... и я расскажу, почему странники вернулись в свой мир, не сумев остаться.

Алера не смотрит на Тахара и уж тем более на Элая. Её голос становится мерным и глубоким, как будто она рассказывает сказку.

Она и рассказывает сказку. О вечном лете. О доброте и жестокости чужого мира. О силе вещей, которой подчинено всё происходящее в том месте и которой до поры не может постичь никто из чужаков. О том, как эта сила вещей связывает вместе тех, кто отваживается к ней прикоснуться. Алера рассказывает о месте, куда приходят, чтобы остаться, даже если совсем-совсем этого не понимают, пока идут. Но кто захочет уйти из вечного лета, даже если оно иногда и жестоко? Кто отважится хотя бы надорвать связь, которая зарождается в таком месте, зная, что рвать придётся наживую?

Тахар и Элай слушают, затаив дыхание. Тахар и Элай знают эту историю, но в устах Алеры она звучит незнакомой и новой, как кажется незнакомой и новой сама Алера, способная, оказывается, говорить так долго и красиво, с такой нежностью и болью.

Когда она замолкает, Ветер долго сидит, уставившись вдаль, и его лицо, обычно ехидное, хитрованское, в эти вздохи становится удивительно мягким. Когда он наконец поворачивается к Алере, его ярко-голубые глаза смотрят на неё с глубокой печалью и... уважением.

— Оставить вечное лето, чтоб твой дом не стал пустым?

Вечный странник чему-то печально улыбается и о чём-то длинно вздыхает. Ещё какое-то время рассматривает перед своими глазами картинки, невидимые остальным, потом проводит ладонью по лицу и протягивает руку Тахару:

— Давай разбудим вашу штуку-закорюку. Эта история того стоит.

***

Ветер положил себе на колени дощечку со странными резными символами — возможно, ту самую, которую ковырял ножичком вчера.

Алере и Тахару, чтобы всё рассмотреть, пришлось податься вперёд, цепляясь за каменную стену, а Элай, который сверху прекрасно всё видел, показал им язык.

Ветер положил на дощечку Кальенов перстень и вокруг него, что-то шепча, стал раскладывать принесённые предметы: гнездо — сверху, обломки улья — справа, внизу — змеиную кожу.

Потом принялся напевать что-то себе под нос — бессловесно, тонко, дребезжаще, и в это пение помалу начали вплетаться другие звуки: шёпот ветра, плеск озёрных волн, жужжание жуков, шёпот травы. Тихие-тихие звуки стали расти, набирать значимости и веса, пока не заполнили собою весь мир и Миры, не сделались выше неба и дальше хоженых земель на картах. Что-то очень древнее было в их совместном звучании, не имеющем привычной мелодики или ритма.

Никто не понял, в какой вздох старый эльф закрыл глаза. Пение, которое сначала рождалось у него в горле, стало вдруг им всем, захватило его своей рваностью, силой, дыханием, и словно во сне Ветер протянул руку. Пальцы слепо ткнулись в дощечку раз, другой, потом схватили змеиную кожу, и та стала прахом под узловатыми стариковскими пальцами.

Дрожь прошла по телу Ветра, и от неё прах вздрогнул на доске, собрался в кучку, нарисовал улыбку под перстнем.

Ветер протянул обе ладони, одну положил на гнездо, другую — на остатки улья, и они стали лёгкой серебристой пылью. Подхваченная дуновением ветра, блестя в солнечном свете, пыль смешалась и осела на перстне, и он заискрился. Узловатый палец с широким, покрытым бороздками ногтем стал чертить узоры в улыбке, нарисованной прахом от сброшенной змеиной кожи.

Что-то изменилось в пении, заполнившем мир и Миры, и теперь стало понятно, что это песня жизни, песня тепла и наполненности, самодостаточности и окончательности.

Она оборвалась на полувздохе, как обрывается всё живое. Ветер открыл вылинявшие в серость глаза и молча подтолкнул перстень к Тахару. Едва не сверзившись с уступка, маг дотянулся до дощечки, взял перстень и сразу почувствовал, что тот снова жив и снова цел. Он был тёплым, словно нагретым солнцем, и казалось, камень вот-вот начнёт светиться. А может, это играла на свету вплавленная в него серебристая пыль.

— Идите, — сказал старый эльф. — Идите и не оглядывайтесь, больше вам тут нечего делать.

— Типичное дружелюбное эльфийское напутствие, — пробормотала Алера.

Она вдруг точно проснулась, впервые с того вздоха, как представила, что может раскинуть руки и взлететь над озером. И сразу смутилась от всего, что здесь произошло: от своей же истории, песни Ветра, этой дикой чуждой магии, общей странности этого места.

Какого бдыщева хвоста, спрашивается, она сидит на скальном выступе за городскими воротами?

Старика Ветра как будто развеселило Алерино ворчание, и с таким видом, словно приготовил уморительно смешную шутку, он произнёс престранные слова:

— Если тебе нужно напутствие, так держи его, только не упусти: мало разбудить мёртвый предмет, чтобы помешать разбудить уснувшее мёртвым сном. Постарайся найти мать, чьё сердце опустело, когда её сын стал пустым домом.

Алера переглянулась с Тахаром (он пожал плечами), потом с Элаем (он закатил глаза) и хотела было потребовать от Ветра объяснений, но старик быстро отвёл взгляд, ловко подобрал под себя ноги, крутнулся на заднице, повернувшись лицом внутрь своего домика, и громко захлопнул дверь перед гостями.

Глава 8

Устроились в трапезной постоялого двора, заняв столик подальше от стойки. Народу сегодня было необычайно много, и Борин только успевал раздавать гостям еду, приговаривая: «Где ложка стучит, там кулак не грозит» и «Похлёбка варится — беда парится».

Быстро расправились с густым рыбным супом, щедро сдобренным сметаной и зеленью, и пушистым ячменным хлебом с семенами льна, выпили кувшинчик кваса.

Перстень Кальена всё это время лежал на столе перед Тахаром. Он то поглаживал камень, то нажимал на него, то вдруг откладывал ложку и что-то бормотал, поворачивая перстень на столе. Элай пару раз постучал по камню ногтем и сказал: «Эй?».

— Никакого отклика, — бормотал Тахар, разглядывал перстень и бездумно крошил на столешницу хлеб. — Я чувствую его иначе, чем прежде! Он живой! Я уверен! Но не возьму в толк...

Алера оглянувшись на ближайший стол, где обедало шумное семейство гномов.

— Тише. Не в лесу.

Элай постучал по камню черенком ложки.

— Вот и что толку от всей беготни, если мы не можем использовать эту штуку?

На стол прилетел воробушек, стал бочком подпрыгивать к накрошенному хлебу.

— Так, — Тахар накрыл перстень ладонью, подтащил к себе, и воробушек отскочил. — Давайте подумаем. Может, он сам знает, что ему делать?

— Только не делает, — заметила Алера.

— А может, Кальен помер давно, вот перстень нас и не связывает, — бодро предположил Элай.

— Или мы делаем что-то не то, — со спокойной упёртостью продолжал Тахар, как будто не слыша друзей. — Давайте подумаем, как вообще может работать эта связь. Мог Кальен заколдовать перстни, чтобы те отправляли птахов, к примеру?

Алера посмотрела на Тахара укоризненно:

— Ты же маг! Ты нам и скажи!

— Так я не знаю.

— Отлично, — Элай потянулся, забрал перстень, положил перед собой.

Тут же в него врезался гномий ребёнок лет четырёх. Мальчишка уже доел, заскучал в ожидании родителей и решил, что это хороший повод носиться по залу трапезной, вопя на разные голоса. Родителей это, кажется, нимало не тревожило.

Элай потёр ухо, в котором подзастрял детский визг.

— Давайте предположим, что для связки перстней не нужны именно маги. Каким образом обычные, нормальные люди передают друг другу вести?

— Кричат, — предположила Алера. — Очень громко.

Тахар, свежепроизведённый в ненормальные, пнул лавку Элая.

— А я думаю, Кальен рассчитывал как раз на связь с другим магом. Он приносил перстень в лабораторию некромантов, так? Может, собирался отдать его Дефаре.

— Или нет.

— А ещё я не уверен, что среди скеров есть маги, — упирался Тахар. — Во всяком случае, не много. Мы не видели, чтобы они колдовали, и Гасталла ничего такого не говорил.

— Он вообще толком ничего не сказал!

— Он сказал, что скеров поддерживают некоторые торговые гильдии и кто-то из знати. Про магов не было ни слова. Если среди скеров мало магов или их вообще нет, то это хорошая идея — придумать способ связи, которого не-маги не перехватят. И потом, — Тахар посмотрел на друзей чуточку самодовольно, — Нодо отдал перстень мне. Почему?

— Да нипочему, — отмахнулся Элай. — К чему усложнять, если можно упрощать?

Гномёнок снова врезался в него, отскочил и принялся носиться по залу, вопя и визжа. Его родители, братья и сестра за столом запели дорожную песню: «Дорога зовёт из-под тёплой крыши! Гномья тропа всё видит и слышит!»

— Если Кальен не тупой, — продолжил Элай, чуть повысив голос, — он выбрал способ, который не привлечёт лишнего внимания. Магия привлекает. Летающие туда-сюда птахи довольно заметны, нет?

— Ну, есть ещё световые сигналы, — обиделся Тахар за магию.

— Или дымные, как у охотников! — воскликнула Алера.

— Знаки всякие, как в головоломицах, — бормотал Элай. — Что ещё? Песни?

— Кружки сушим, топоры точим, сказки о кладах в кулаках носим! — возопили гномы, словно приняв последние слова за руководство к действию.

— И пляски, — с надеждой сказал им Элай, но в пляс гномы не пустились.

— Письменность! — воскликнул Тахар.

— Точна-а, — эльф закатил глаза. — Давай, Тах, пиши прямо на колечке: «Дорогой будущий друг, ты нас не знаешь, но привет тебе из трапезной. У нас всё хорошо, кроме того, что за соседнем столом гномы поют шестую песню подряд»...

— Почему шестую? — не поняла Алера.

— Так пока всё это нацарапаешь, они и допоют.

— Ладно, ладно, негде там писать, — понурился Тахар и тут же поднял голову: — Подожди, но можно рисовать на камне небольшие значки... К слову о головоломицах, ты же сам сказал!

Воробушек напрыгивал на крошево, быстро склёвывал крошку-другую, отскакивал обратно.

Тахар снова схватил перстень, вгляделся в камень так, словно пытался его расплавить.

— Может, на нём можно рисовать узоры?

— Звонче монеты в мешке и в узлах! — вопили гномы. — Тяжелее груз на усталых плечах!

— Карты! — звонко воскликнула вдруг Алера, на миг заглушив гномскую песню.

Тахар и Элай уставились на неё, а она, быстро оглянувшись через плечо, легла грудью на стол и зашептала:

— Магические Карты. Там же всякие символы, которые понимают только маги, правильно? Или даже только самоучки. Потому что никому другому нахрен не нужно в них разбираться.

— И в каждом символе — целое слово, а то и указание, — заволновался Тахар, судорожно обшаривая свои карманы. — Только они, конечно, путаные, как я не знаю что...

Наконец нашёл в кошеле острый акациевый шип, стиснул перстень покрепче, уставился на него, взволнованно дыша. И начал выцарапывать что-то на гладкой поверхности камня. За акациевым шипом оставался тёмный след, как будто рисованный углем.

«õ», — накарабял Тахар. Символ на миг стал серебристым и пропал.

— Что это значит? — требовательно спросила Алера.

— «Здесь» или «место». Я имел в виду, что мы здесь, перстень у нас... — Тахар чуть смешался, когда Алера отвела взгляд.

Элай смотрел насмешливо. Тахар уткнулся взглядом в перстень, без особенной надежды. Гномы за соседним столом запели ещё громче, хотя вздох назад это казалось невозможным. Их голоса как будто подхватили всех сидящих в трапезной и повлекли за собой на волнах. Кажется, Борин присоединился к пению:

— Шаг за шагом, шаг за шагом, долог путь, но нам не в тягость! Камни стучат под сапогами! Песня идёт в дорогу вместе с нами!

Возможно, Тахар удивился больше всех, когда перстень чуть потеплел, и через несколько вздохов на камне возник ответный символ: «~».

— Это значит, «Жизнь, живое», — пояснил Тахар, не дожидаясь вопросов.

— Ну в принципе, если оно отвечает, то мы и так поняли, что живое, — проворчал Элай, стараясь не показывать волнения.

Тут же на перстне появились две точки.

— Двое? — догадался Элай. — То есть с ним Дефара?

— Надеюсь.

— Крепок будет камень под башмаком! — орали гномы. — Хей, дорога, приведи меня в тёплый дом!

Тахар нацарапал два соединённых овала: «∞»

— Это значит ограничение. — И добавил обычный значок криви — сомнение, вопрос: «ꓛ»

— Ты спросил, в плену ли они, — после вздоха напряжённого раздумья сообразила Алера.

Ответ пришёл быстро: «˥» — «Да».

Тахар снова нарисовал знак «õ», добавив к нему вопрос-кривь: «Место?»

В ответ пришло два значка: «^» и «≡»», и Тахар уставился на них так, будто знаки его обругали.

— Что это значит? — немедленно потребовал ясности Элай.

— Понятия не имею. То есть это горы и лес, но что он имеет в виду? Лес под горами? В горах, южнее леса? В лес идите горевать?

Наконец Тахар нарисовал значок «. ..» и сунул перстень в кошель.

— Что ты ему сказал? — уже чуть раздражённо спросила Алера. — Нельзя, что ли сразу всё объяснять?

— Я сказал, что мы далеко. Потому что мы далеко. Я понятия не имею, где тут рядом такие уж горы или лес, чтобы про них не требовались ничего уточнять в дополнение.

— Может, и требуется, просто подходящих знаков нет, — пробормотала Алера.

— Хей, дорога, приведи меня в тёплый дом!

Элай решительно поднялся.

— Ладно, пойдёмте отсюда, посмотрим карту. Если я останусь ещё на десять вздохов, гномам придётся петь не дорожную песню, а похоронную. Утомили они меня — просто сил никаких нет, честное слово!

***

Вечер опустился на Огородную улицу мягко, как пыль с крыши. Тишина — летняя, звонкая, та, что бывает, когда гости разъехались, коты свернулись клубочками на тёплых камнях, а воробьи устраиваются на ночлег, уткнувшись клювами в пыль под забором.

Трое друзей сидели на колодце, тут же, на крышке, дремал кот – видимо, сегодня он решил, что жизнь слишком коротка, чтоб тратить её на беготню за чем-то крылатым. Сумерки сгущались, трогали плечи прохладными пальцами.

— Не хочу я туда идти, — ворчала Алера. — Мы не знаем, что внутри культячьего логова. Мы не знаем, сколько их и насколько разбита у них черепица! И что они делают с теми, кто к ним приходит — может, опаивают чем-то! Или ноги отрывают! Лезть в логово культистов — идиотизм!

— Идиотизм — развернуться и уйти, когда мы так близко! — шипел Элай. — Мы зря искали их, что ли? Зря ходили на праздник в дурацких шляпах? Ты зря крыши пузом отирала?

— Они наверняка вооружены, — не слушая его, нагнетала Алера. — А мы не сможем прийти с оружием.

— Элай прав, — невозмутимо перебил Тахар. — И не смотри так на меня, Аль, на меня не действуют твои бешеные глазища. Нам стоит получить о культе ещё хоть какую-то информацию перед тем, как мы уедем из города.

— Тем более что мы знаем культячий пароль, — добавил Элай, закидывая голову и глядя в небо, где первые звёзды начинали пробиваться сквозь голубоватую серость. — Это уже кое-что. Это больше, чем ничего.

— Верно, — кивнул Тахар. — Может, там скажут что-нибудь про другое логово, куда мы попадём с паролем. Или...

— Но мы не знаем пароль, — вкрадчиво поправила Алера. — Я знаю.

— Ну так скажи! — Элай хлопнул себя ладонью по колену. — Чего тянешь?

Алера вредно молчала несколько томительных вздохов, потом погладила кота (тот лениво приоткрыл один глаз) и решила:

— Ладно. Если ты готов выучить их пароль, то мы пойдём на эту встречу.

— Я готов, — с достоинством ответил Элай. — И вообще, мы с Тахаром можем и вдвоём сходить, а ты нас подож...

— Голову откушу, — предупредила Алера.

Эльф махнул рукой.

— Ладно, давай этот пароль.

— Зверский взизг визгуньи визжал в визжащей взизгле.

Элай поперхнулся.

— Чего?! Какой ещё визг?!

— Взвизг, — поправила Алера. — Зверский.

Элай в ужасе обернулся к Тахару, но у того было совершенно непроницаемое лицо. Тахар всё понял, но не стал мешать Алере: коней на скаку не останавливают, пускай себе скачут.

— Ладно, — смирился эльф. — Зверский визг... как там?

— Взвизг, а не визг, — уже с раздражением повторила Алера. — Может, тебе и пытаться не стоит, с такой-то восприимчивостью?

— Повтори полностью, — буркнул Элай.

— Зверский взизг визгуньи визжал в визжащей взизгле.

— Твою бдыщевую мать.

— Нет, Элай, не «бдыщевая мать», а «зверский взвизг». Ты уверен, что хочешь попытаться? Мне кажется, ты...

— Цыц, — он вскинул руку. — Зверский вз-зизг визгуньи взви-изж...

— «Визжал», а не «взви-изж»

— Визжал. Зверский визг... взвизг...

Элай умолк. Потом ещё раз пробормотал: «визг-визгунья-взвизг». Умолк. Закрыл глаза, открыл. Потом повторил с отчаянием в голосе: «Зверский взвизг взвигуньи... визгуньи». Опять выругался и стал повторять слова беззвучно, шевеля губами: если не произносить вслух, то ошибки не считается.

Тахар смотрел в небо и улыбался. Кот поднял голову, зевнул, показав розовый язык и острые зубы, снова улёгся.

— Зверский звизг... Взвизг. Взизг. Зверский взвизг взизгунь...

Элай встал, прошёлся вокруг колодца туда-сюда, бормоча и ругаясь. Сел обратно на колодец, отёр лоб.

— Звервский... звервский визг... Взвизг, мать его за хвост!

Тахар рассмеялся.

— Не смешно! — гавкнул Элай. — Сам попробуй!

Сделал глубокий вдох, закрыл глаза и начал снова, с остервенением:

— Зверский взвизг взвизгунь... Зверский визг... Взверский... Да это же невозможно!

— Ну невозможно так невозможно, — спокойно согласилась Алера. — Тогда не пойдём.

— Ещё как пойдём! Ты и пойдёшь! Ты же можешь это повторить!

— Но я не хочу туда идти.

— Ты что, издеваешься надо мной? — заорал Элай.

Алера потянулась, хрустнула позвонками, с удовольствием вытянула одну ногу, потом вторую, на вздох сложилась пополам, прижавшись животом к ногам. Выпрямилась и признала:

— Да, я издеваюсь. Это мой остаток мести за поилку. На самом деле их пароль — «Держим шов», а отклик — «Нить крепка». И нечего было тут орать... как зверский взизг визгуньи.

Дышать перестал, кажется, даже кот.

Можно было ожидать ругани или что Элай молча уйдёт в дом и шарахнет дверью, но эльф медленно, очень спокойно обернулся почему-то к Тахару.

— А я что? — удивился тот. — Сам обалдел. И нет, я не дам тебе утопить её в колодце.

— Но ты раньше меня догадался, да? — медленно и тихо спросил Элай, взглядом прося ответить «Нет».

— Да, — безжалостно признал Тахар. — Я догадался, потому что Аль не требовала, чтобы я тоже повторял эту дичь. Ну и потом... серьёзно, ты ведь не думал, что в чешуйники берут каких-то змееустов? Кто ещё может это выговорить и не поперхнуться?

И оба с непередаваемым выражением лиц посмотрели на Алеру.

Глава 9

Заброшенный дом бывшего писаря стоял в конце Счётной улицы. Она отбегала от Чистого квартала и в начале была широкой, приветливой, густо утыканной пахучими кустарниками и фонарями. Но уже шагов через триста улица уходила под уклон, становясь всё темнее и уже. Дом писаря стоял почти в самой низине, где от булыжного покрытия не оставалось и воспоминания, а дома теснились всё чаще и подавались друг к другу всё сильнее, точно хотели опереться на соседей, чтобы не упасть.

Фонари здесь не горели, светила только луна и любопытные звёзды, да в паре-тройке окошек горели лампы.

Дом писаря был невысоким, с покосившейся крышей и скособоченными ставнями. Резные оконные наличники и крепкие дверные рамы всё ещё пытались придать дому опрятный вид, но ясно было, что никто тут не живёт уже несколько лет.

В палисаднике, среди голых стеблей пионов и буйно разросшейся мелиссы, толпились горожане, человек двадцать. Все самые обычные: вот молодой гончар — глина въелась в каждую трещинку его рук и под ногти, вот кузнец — его выдают сутуловатые, тяжёлые плечи, в точности такие, как у Суджама. Возчики, рыбаки, лямочники, гном-пекарь. Вот женщина — верно, рыночная торговка, взгляд у неё хваткий, оценивающий и как-то сразу ясно: если она откроет рот, то перевопит любую толпу. Несколько молодых парней и эльфов с нарочито скучающими лицами. Средних лет вдовица-гномка смотрит прямо перед собой пустым печальным взглядом, и неясно, понимает ли она, где оказалась. Пожилой усатый мужчина с тростью оглядывается тревожно, словно боясь, что его узнают.

— Мы сливаемся толпой, — прошептал Тахар. — Мы не выделяемся.

— Я всегда выделяюсь, — приосанился Элай. — Это моё неотделимое свойство.

Алера фыркнула.

Она не хотела выказывать тревогу, но по спине её всё бегали мурашки, а вечер казался слишком холодным.

Просто пахло тут странно: металлом и мокрой шерстью.

Не похоже было, чтобы кто-то другой это ощущал.

Дверь дома открылась, вышли двое в куртках с глубокими капюшонами, закрывающими лица. У одного — густо татуированные тыльные стороны ладоней, другой медленно и с явным удовольствием что-то пережёвывает. Из уголка его рта торчит тёмно-зелёная веточка.

— Гля, «кровь лозы», — шепчет кто-то в толпе. — Дорогое баловство, ишь.

— Кто пришёл слушать? — глухо спросил татуированный. — Кто пришёл услышать?

Толпа заворчала и потянулась к дверям. А два чешуйника просто разошлись в стороны и пропустили всех. Каждого ощупали цепким взглядом на предмет припрятанного оружия. Нескольких мужчин, эльфов, гномов охлопали по бокам и по голеням.

Через сени и заброшенную кухню толпа, как цепочка гусят, прошла в большой зал. Прежде, верно, тут была читальня или нечто похожее: под двумя длинными стенами — книжные полки, теперь почти пустые, лишь кое-где виднеются затянутые паутиной корешки. Пустые чернильницы, сломанные перья, дощечки, тряпочки.

Ряды скамеек обращены к окну, затянутому плотной тканью. На неё приколоты карты. Другие окна тоже затянуты тканью и на них тоже приколото множество карт. На некоторых можно узнать Меравию, на других Ортай, ещё на одной Гижук. Карты нарисованы на бересте, восковых дощечках, кусках кожи, есть даже пара листов магически укреплённой бумаги с яркими синими чернилами.

На столе под главным окном — глиняные тарелки, путки трав, деревяшки. Кувшины, кружки, недоеденные пирожки.

Горожане, тихо переговариваясь, рассаживались по лавкам. Тахар и Элай, к неудовольствию Алеры, пошли поближе, уселись прямо перед столом с кувшинами и кружками — сама Алера предпочла бы забиться в угол потемнее и поближе к двери. И чего им так близко лезется?

Культист, жующий «кровь лозы», чем бы она ни была, встал у окна. Через дальнюю дверь неподалёку от него вошли ещё несколько скеров, тоже в куртках с капюшонами. У некоторых были фонари, и в комнате стало светлее.

Алера заёрзала. Запах металла и мокрой шерсти делался плотнее, щекотал нос.

Скер шагнул к столу, сплюнул в миску «кровь лозы» — кажется, вяленые виноградные листья — и начал говорить. Тихо, спокойно, очень уверенно:

— Мы — те, кто видит. Как наш мир гниёт. Как правители торгуют землёй. Паршивые некроманты рядятся в одежды учёных.

— Призорцы уходят, — ляпнула вдруг торговка и все обернулись к ней. — Оставляют нас самих собою.

Культист смотрел на торговку непонимающе.

— Того и уходят, — пояснила та, перевалившись на лавке. — Того, что порядку не стало.

— Не стало, — охотно подхватил культист. — Грязнет наша земля в глупоте и слабости. Верно говорю?

— Верно, — осторожно подтвердили несколько голосов, но большинство промолчало.

— Сильные слабнут, — продолжал культист, не смущаясь, — теряют упоры.

— Всё это верно, — вмешался мужчина с тростью, — но что вы предлагаете?

— Силу, — веско ответил чешуйник. — Которая есть, которая спит и может всё поменять.

Что-то происходит с воздухом, слова в нём виснут, остаются на весу и давят на уши. Горожане ёрзают, переглядываются непонимающе, пожимают плечами. Боковая дверь открывается, входит ещё один неприметный человек в капюшоне.

Алера подаётся к Элаю — её тело откуда-то знает, что нужно стать ближе. Она не понимает, почему. Просто воздух стал вязким, а запах — сильнее. Запах металла и мокрой шерсти.

— И чего это за сила? — спрашивает за всех кузнец, и его слова ползут медленно, словно сонные.

Чешуйник у окна ободряюще улыбается кузнецу и простирает руку, готовясь что-то сказать, но не говорит.

Внезапно волнение закручивается водоворотом среди скеров, стоящих под стеной. Несётся от них какой-то звук, вздрагивает свет ламп.

И культист, только что простиравший руку и собиравшийся что-то сказать, хватает со стола кинжал и бросается на Элая.

Тот с удивлённым ругательством отшатывается, словно вокруг него обычный воздух, не вязкий, не из сна, отбивает руку. Лезвие лишь чиркает по тыльной стороне ладони, оставляя узкую царапину, и Элай выплёвывает растерянное ругательство.

На вздох виснет звонкая тишина, а потом её взрезает визг торговки. Все культисты из-под стены бросаются вперёд, и можно не сомневаться, что бросаются они к Элаю, Тахару и Алере. С возмущённым рыком дорогу им преграждают кузнец и возчик, швыряют в скеров первое, что подвернулось под руку — лавку, на которой только что сидели.

Элай выворачивает культисту руку, кинжал со звоном падает. Алера вскакивает, разбивая кокон странной медленноты вокруг себя, и пинает нападавшего в живот.

Горожане орут: кто испуганно, кто возмущённо, кто рвётся к выходу, кто — к чешуйникам, хватая что подвернулось под руку: лампы, миски, лавки, подсвечники с книжных полок.

Но у культистов кинжалы, потому через пару вздохов смелые горожане тоже отступают к дверям.

— Назад! — орёт Тахар и тащит за руку Элая, который вдруг обмякает, словно ноги его прилипли к полу.

Алера дёргается к упавшему кинжалу, но Тахар хватает её за плечо и тоже тащит назад, к двери.

Кузнец и возчик, взявшись с двух сторон за лавку, с гиканьем и рыком отбрасывают рвущихся сбоку, раз за разом. Все вместе отступают к двери, где остальные горожане уже смяли пару скеров и теперь устроили давку, торопясь первыми выбраться из дома.

Уроненный Элаем культист вскакивает, кидается вперёд снова. Тахар бросает в него подвешенную на руку Сеть, и ткани на окнах вздрагивают от вопля, а пространство заполняет запах горелой плоти.

Элай обвисает всё ощутимей, и Тахар не может понять, что случилось, оглядывает его на предмет торчащих из груди мечей, пронзивших голову стрел — но всё дело в царапине от кинжала. От неё по руке Элая тянется обжигающе-ледяная боль, мелкие сосудики под кожей наливаются тяжкой скверной.

Давка в дверях наконец рассасывается, кузнец и возчик в последний раз отбрасывают группу чешуйников, но один из них оббегает сзади.

— Щас я!.. — вопит кто-то из темноты кухни дрожащим юным голосом.

Над головами пролетает эфемерный голубой клинок, впивается в живот ретивому культисту. Тот орёт, сгибается, воет, хватается за приятелей. В нос бьёт запах грозы.

Трещит мебель. Волокущий Элая Тахар, Алера, кузнец и возчик отступают к двери.

— Назад, твари чешуежопые! — орёт из кухни тот же голос, следом вылетает ещё один клинок.

Он ни в кого не попадает, но культисты замедляют шаг, а потом вовсе начинают неловко переминаться посреди учинённого разгрома, силясь хоть что-то рассмотреть в тёмной кухне.

Друзья наконец тоже ныряют в спасительную темноту, и множество рук тянет их к выходу из дома.

Скеры не преследуют.

Последними из дома писаря выходят кузнец и возчик, с грохотом захлопывают дверь. Возчик сплёвывает в заросли пионов.

— Твари чешуежопые, — повторяет эльф-юнец. Теперь его видно при свете луны и звёзд.

Голоса горожан взрываются возмущёнными причитаниями и руганью, но лишь на пару вздохов. Потом все резко умолкают, словно опомнившись, и начинают утекать во тьму. Каждый торопится уйти подальше от этого дома — пока культисты остаются внутри, пока на улице не появились какие-нибудь заблудшие стражники.

Элай шатается, в лице его едва ли больше красок, чем в бледном лунном лике над головами. Кузнец кладёт ему на плечо тяжёлую руку, и эльф едва не падает.

— Уж не знаю, чего они вас невзлюбили, но ехать бы вам с города сей вздох.

— А ты тоже уедешь теперь? — огрызается вдруг Алера.

Кузнец переводит на неё тяжёлый взгляд.

— Дура девка. Я тутошний, гильдийный. А вы не тутошние, это видать. За вас хучь одна собака вступится?

Алера едва было не отвечает, что одна только что вступилась, но вовремя прикусывает язык, смущается до красных щёк и вместо этого говорит:

— Спасибо. Если бы не вы...

— Добро ляжет на мой путь, — с достоинством отвечает кузнец, кивает и тает в чернильной тьме ночи.

Трое друзей быстро идут прочь, но Элай всё замедляет и замедляет шаг. Прохладный ночной воздух больше не пахнет металлом и шерстью, затихают в переулках быстрые шаги других горожан.

Алера и Тахар ускоряют, ускоряют шаг, пока он не начинает походить на бег, но тут Элай останавливается. Приваливается к чьему-то забору, тяжело дыша, с трудом сплёвывает вязкую слюну. Его лоб блестит от пота.

— С ним что-то не так, — замечает наконец Алера.

Она не видит в темноте лица Тахара, но по его голосу и так понимает, что всё очень плохо.

— Сдаётся мне, это был не просто кинжал.

***

Ночь. Гулкая тишина. Где-то капает вода.

Скрип калитки, быстрые шаги.

Постоялый двор не спит, горят огни в окнах, звенит уютный смех в трапезной.

Элай опускается на скамью у ворот. Лицо белое.

— Элай?

— Я в порядке.

Алера — в дом. Шарит в кармане, никак не может найти ключ от комнаты.

Встревоженные голоса во дворе — хозяева. И голос Тахара, непривычно резкий.

Вещи в котомки, вперемешку, кое-как.

Горсть монет на стол.

Топот по лестнице.

— Элай?!

— Да иду я.

Тахар выводит лошадей. Алера взлетает на спину Коржика. Тахар и хозяева ещё что-то говорят рядом, но Алера не понимает слов.

Элай влезает в седло с явным усилием, как древняя ворчуха на завалинку, и тут же оседает мешком.

Из трапезной выскакивает Борин, за его спиной Ильда вытирает руки фартуком. Ночь немного замедляется и Алера уже может разобрать слова.

— Что стряслось? — у Борина севший голос.

— Мы уходим, — скупо бросает Тахар.

— Теперь? Не утром?

Тахар мотает головой, и гном больше не задаёт вопросов, переглядывается с женой, кивает:

— Погодите полвздоха.

Оба скрываются в трапезной. Алера оглядывается на ворота. Перед ними движется тень или это лишь чудится?

— Мури? — спрашивает она неуверенно.

Из хлева несётся громкое куриное квохтание. Алера смотрит на хлев невидящим взглядом, тут же переводит его на Элая. Он бледен до синевы.

— Я в порядке, — упёрто бросает, не поворачиваясь.

Если обернётся — наверняка потеряет равновесие или его стошнит, думает Алера.

Борин с Ильдой выныривают из двери трапезной, снова впуская в тревожный вечер стук ложек, гомон голосов и вкусные запахи. На вздох хочется свернуться клубком, как несчастная собака, забиться в угол этой уютной трапезной и ничего не знать.

— Вот, — Борин протягивает Тахару торбу, пахнущую хлебом. Она увесистая, там наверняка что-то ещё: сало, овощи? — Когда в животе тепло, так и голова от дум не мёрзнет!

Алера вдруг спрыгивает с Коржика, быстро подходит к гномам, коротко обнимает обоих.

— Спасибо, — говорит Тахар, пристраивая торбу к поклаже.

Гномы машут им вслед. На втором этаже в хозяйской комнате видно чьё-то лицо за плёночкой окна.

— Мури! — выезжая за ворота, Алера вглядывается в тени. — Мы уходим! Хочешь с нами?

Тишина. Топот копыт. Улицы пусты. Луна рвётся сквозь облако.

Ворота, сонные стражники, куда-то запропастившиеся гостевые фишки. Скрип ворот, вздох города за спиной.

Тахар выбрасывает из ладони светло-зеленых светляков, освещает путь.

Эхо носит пёсий лай. Гнедая лошадь отстаёт.

— Элай?

— Я в порядке.

Голос как чужой, черезсильный.

— Вовсе нет. Даже со скидкой на то, что для него считать порядком.

— Тахар, какой ближайший город?

— Кирра, четыре перехода.

— Доедем?

Эльф фыркает позади, тяжело дышит. Гнедая ускоряется, нагоняет. С каждым её рывком и у Элая будто рвётся что-то внутри, это чувствует Алера, это чувствует Тахар.

— Элай?

— Да отстаньте. Я в порядке.

Топот копыт, тяжёлое дыхание.

Он держится. Держится. Потом чуть наклоняется вперёд. Потом ещё.

Пальцы скользят по поводьям. Дыхание — рваное, тяжкое.

Тёмное пятно на виске. Пот? Кровь?

— Элай!

Он падает. Луна бьётся в облако.

Гнедая мотает головой, отступает на шаг, ещё на шаг.

Тахар натягивает поводья, Алера спрыгивает наземь на ходу.

— Элай!

Его кожа — горячая, сухая и серая. Зубы стиснуты.

Алера одной рукой нащупывает бьющуюся жилку на шее Элая, другой срывает с себя подаренный Кролыком пояс с десятигранником.

Тахар падает на колени рядом, двумя руками роется в звякающей травной сумке.

— Думаешь, это змеиный яд? — спрашивает Алеру, чтобы разрушить убийственную тишину.

Она не отвечает. Пыхтя, пытается просунуть пояс под Элая. Его тело под рубашкой — пугающе холодное.

Тахар наконец находит длинный пузырёк мутно-белого стекла.

— Каменный сок? — Алера щурится впотьмах. — Это же для орков!

— Всё что есть очищающего, — морщится Тахар.

Элай не может открыть глаз, но вжимается в землю при этих словах, придавливает ладонь Алеры. Та выдёргивает руку, Шипя и царапаясь о мелкие камешки, и наконец застёгивает на эльфе пояс.

Тахар с нетахарским окаянством вдавливает пальцы Элаю в щёки, заставляя разжать зубы, вливает ему в рот содержимое пузырька.

Дыхание хриплое, со свистом, тело сжимается, будто его что-то скручивает изнутри.

Под кожей прорисовываются вены — чёрные в свете луны.

— Ты уверен, что это поможет?

— Нет.

Ветер шевелит траву. Где-то воет собака.

Глава 10

Земля размыта вчерашним утренним ливнем, и каждый шаг даётся лошадям с трудом. Элай сильно качается в седле, старается держать спину прямо, но его движения скованы, словно на плечах лежит невидимый груз. Алера и Тахар едут чуть позади, придерживая своих коней.

Конечно, этот эльф скорее снова падёт полузамертво, чем признает, что ему всё ещё очень плохо из-за какой-то царапины. Тахару кажется, он ощущает, как всё ещё пульсирует яд в ране Элая. Алера уверена, что чувствует его боль и дурноту, даже не прикасаясь.

Лекарь из Кирры велел пить зелье и сказал, что яд постепенно выйдет, но не сказал, как скоро. Запаса трав у него не было, и Тахар вызвался сам варить для Элая зелье в дороге, но не все нужные травы удалось найти в городе. Не тот сезон.

Друзья останавливаются в пяти переходах к западу от Кирры, в виду большого торгового поста на перекрёстке. Тахар достаёт тыквенную бутыль с водой, протягивает Элаю. Тот пьёт трудными глотками, словно каждый причиняет боль. Алера проезжает чуть дальше и оглядывает торговый пост, привстав в седле.

— Ты как? — тихо спрашивает Тахар, не глядя на Элая.

— Я дивно.

— Не нужно мне врать.

— Я в порядке. Или скоро буду. — Элай делает медленный вдох и чуть понижает голос, глядя в спину Алере. — Слушай. Я хотел сказать...

— Что?

— Помнишь, когда скеры замельтешили... только не думай, что я рехнулся. Я видел там Веррена.

Тахар не расхохотался, не переспросил, не покрутил пальцем у виска, и это было большее, на что мог рассчитывать Элай.

— Я видел его. Позади прочих, тоже под капюшоном, свет на него упал всего на полвздоха. Он нас увидел. Вот почему они бросились.

— Лекарь сказал, яд может вызывать видения, — медленно произносит Тахар.

Элай кивает.

— Может, это и было видение. А может, нет.

Оба смотрят на Алеру, потом друг на друга. Эльф возвращает бутыль с водой. Алера оглядывается:

— Хватит уже шушукаться там! Поехали!

***

Воздух здесь горячий и пыльный, пропитан запахами жареного мяса, немытых тел и лошадиного пота. Всё вокруг кричит, звенит, голосит, ругается, торгуется, хохочет. Везде, куда ни глянь — прилавки, навесы, торговые тележки и развалы, где продаётся всё на свете: украшения, фрукты, одежда, вино...

— Слово там стоит медяшку, а жизнь — ничего, — говорил про торговый пост городской лекарь.

— Я просто куплю травы, — бормочет Тахар, пробираясь между рядов, — и пожалуйста, не нужно ни во что влипать!

Выбирает лавку, где торгуют травами и настоями, и в дверях его едва не сшибает густым аптекарским духом. Элай слезает-падает с лошади, приваливается к гигантской бочке с дождевой водой. Алера смотрит на него искоса, но молчит, хвала Божине.

— Мне нужен едучий корень, — говорит Тахар лавочнице. — А ещё совиная ягода и сушеный ягель.

Лавочница через окно глядит на Элая, затем переводит на Тахара взгляд глубоко посаженых глаз над толстыми щеками.

— Три серебрушки.

— Ты что, шутишь? — изумляется Тахар. — Им верхняя цена — двадцать медяков!

— Для тебя, оглобли, они стоят три серебрушки, — скучливо отвечает лавочница. — Потому как твой дружок боленький, а до ближайшего большого города два дня пути.

— До ближайшей лавочки — четыре шага, трещотка, — огрызается Тахар.

— Там с тебя спросят четыре серебрушки. Проверишь?

Тахар медлит вздох-другой, молча кладёт на прилавок монеты и забирает три мешочка с травами. Тут же открывает их, придирчиво обнюхивает, растирает в пальцах, удивлённо вскидывает брови: травы собраны как надо и заготовлены на совесть.

— Вот ещё, — говорит вдруг торговка и кладёт на прилавок можжевеловую подвеску — фигурку медвежонка на конопляной верёвочке.

От подвески истекает слабая магия, суть которой от Тахара ускользает. Но подобная магия вихрилась вокруг матери, когда та заботилась о хворых.

— Что это? — спрашивает он.

— Сам будто не видишь, — сварливо цедит торговка и складывает руки на животе под вышитым передником. — Вспомогарь целебный. От души моей, в подарок.

Тахар касается медвежонка кончиками пальцев. Медвежонок добрый и пахнет можжевельником. Маг поднимает взгляд на торговку.

— Почему?

Та пожимает плечами.

— Ты хорошо заплатил за травы. Я не люблю, когда помирают молодые.

***

Воздух над холмами вязкий от жары, ветер пахнет хвоей, полынью и мёдом. Небольшое пасечное хозяйство прячется в лощине, и каждый улей выглядит как нарядный маленький домик. Пчёлы жужжат в унисон, словно сотни тысяч струн поют одновременно.

— Медовухи бы, — мечтательно произносит Элай, утирая пот со лба.

— Рада, что тебе легче, — изгибает бровь Алера. — Смотрите, хозяйка идёт.

К ним приближается пожилая женщина, голова её замотана лёгкой тканью, в руке дымится чудное устройство из гнутых трубок и подвешенного пузыря. Она деловито кивает путникам — ожидала их.

— Тиха ли дорога на запад? — спрашивает Тахар.

— Прежде тихо было, — голос у неё вкрадчивый, как шуршание листвы. — А нынче чешуйчатые твари расплодились.

— Давно проползали?

— Недавно. Самая умная из моих пчёл полетела за ними. До утра вернётся и принесёт вам след.

Тахар спешивается, протягивает женщине несколько монет. Она укоризненно качает головой, но берёт.

— Переночуете на чердаке. Я принесу вам еды и медовых сот. Они в этом году целебные. — Замотанное тканью лицо оборачивается к Элаю. — Поедают боль. Даже ту, что скрыта.

Элай спрашивает с надеждой:

— А медовуха, медовуха есть?

Женщина, посмеиваясь, уходит обратно к ульям.

***

Стоянка лесорубов — несколько времянок на краю леса. Тут запах раздетой древесины смешивается с запахом костра и сухой земли, звенят в воздухе стук топоров, жужжание пил, хохот мужчин. Лесорубы — суровые, широкоплечие, покрытые опилками, выжидающе смотрят на путников.

— Ищем ночлег, — говорит Элай, спешиваясь.

Один из мужчин степенно кивает:

— Есть место у нашего костра.

Путники помогают приготовить кашу со шкварками и делятся остатками медовухи с пасеки. Лесорубы говорят мало и о своём, чужаков ни про что не расспрашивают. Один молодой парень всё поглядывает в лес тревожными глазами.

Спать укладываются рано, сразу после захода солнца. Перед сном Тахар чертит закорючку на Кальеновом камне и почти тут же получает другую закорючку в ответ. Они переписываются каждый вечер: Кальен даёт знать, что жив, Тахар — что Кальен не забыт.

Тахара, Элая и Алеру будят затемно. Тот самый парень с тревожными глазами молча даёт им котомку с припасами и говорит, кося за плечо:

— Вам пора. Лес передал: с юга идёт то, что держит шов.

Лошади фыркают, косят тревожными глазами, но из леса что-то тихо, умиротворяюще им потрескивает.

— Какая тропа? — спрашивает Элай.

Парень машет на северную.

— Пока туда. Потом лес укажет путь, выведет на нужную дорогу.

— Спасибо, — с чувством говорят одновременно Алера и Элай.

— Нет на чём, — ворчит молодой лесоруб. — Не хочем осквернения нашей земле.

Ветер шелестит в листве. Лес надёжно прячет троих всадников.

***

Дорога, глинистая непросыхающая колея, вбегает в деревню кирпичников на окраине болота. Воздух здесь мокрый и душистый, а от огромных печей, похожих на спящих гигантов, расползался жар.

На тропе лежат черепки горшка — очевидно, старого, но разбитого совсем недавно. Путники останавливаются, спешиваются, нарочито неторопливо принимаются поправлять поклажу. В очерете мельтешит крупная тень, подбирается ближе и ближе к тропе и наконец булькающим голосом изрекает: «У них злые глаза. А сердца бывают добры».

Пробулькав, багник ушуршает обратно в очерет. Где-то дальше, за деревней, кричит выпь.

Деревня невелика, но дома стоят редко, протягиваясь на сколько глаз хватает. Путники идут по чвякающей дороге, а мужчины и женщины снуют мимо с кирпичами, горшками, корзинами и делают вид, что не замечают никаких чужаков. Детей не видно, голосов их не слышно. Зато выпи принимаются орать вовсю, да собаки теперь брешут со всёх сторон, ленивыми и одиночкими голосами, но беспрерывно, словно перекликаясь друг с другом или передавая от двора ко двору скучную, но важную задачу.

Наконец от одного из домов к путникам шагает старик с белыми, как яблоневый цвет, волосами. Он замотан в истрёпанную хламиду, опирается на толстую клюку, отполированную ладонями, смотрит на чужаков неприязненно из-под кустистых нависающих бровей.

— Мы ищем ночлег, — говорит ему Алера. — И хотим пополнить запасы.

— Ночь-лег? — растягивая слова, передразнивает старик. — Здесь нет ночь-лега для чужаков. Запас-сы? Чего ща за запасы? У нас ничего лишнего нет.

— Совсем ничего? — уточнят Элай, паскудно улыбаясь уголком рта.

— Ничего, — твёрдо говорит старик. — Уходите поздорову.

Отходит с дороги и повелительно простирает руку с клюкой. Впереди орёт выпь.

Друзья уходят, и редкие встречные люди отводят взгляды или, напротив, долго-долго смотрят им вслед.

За поворотом тропы поджидают двое, мужчина и женщина. Она молча протягивает Алере лепешки, завернутые в льняную тряпицу. Он тихо говорит:

— Сверните на южную тропу, она ведёт к заброшенной шахте.

— Там опасно, — добавляет женщина, — но вы обойдёте их.

— Держитесь подальше от крика выпи.

***

Ночевали в степном Мире — по дороге к заброшенной шахте, на границе леса и гор, встретился портал.

Когда амулеты потеплели, у Алеры, Тахара и Элая появилось такое чувство, словно они встретили давно уехавшего и немножечко подзабытого доброго старого друга. Ведь в северной Меравии порталов ещё меньше, чем в южном Ортае, и друзья почти забыли ощущение тепла от амулетов. Занятые беготнёй по новым городам и весям, общением с людьми и призорцами, постоянной тревогой о чешуйниках, они и не думали о Мирах, хотя на каждого подспудно давило ощущение чего-то важного и позабытого.

Почувствовав тепло от амулетов, все трое тут же остановились, переглянулись. Всем пришло в голову одно и то же: как здорово было бы не тащиться сейчас к заброшенной шахте, а уйти на ночь в Мир, стать недосягаемыми для всех на свете людей и для забот мира обычного...

— Если он не лесной, конечно, — отметил Элай, ведь нельзя быть Элаем и не говорить гадостей.

Алера покосилась на него насуплено, но ничего не сказала, поскольку что правда то правда. Из нехоженного лесного мира можно очень быстро вылететь, опережая звук собственного визга: слишком много там летуче-ползуче-бегучих гадостей, которые так и норовят выскочить на тебя из-за изгиба тропы, упасть с дерева, выстрелить из-за куста.

— А лошадей куда денем? — спросил Тахар.

Тут лица у всех троих вытянулись, поскольку животное невозможно протащить через мирской портал, ну вот просто совсем никак.

И вдруг из-за ближайшего дерева выпросталась маленькая текучая тень, от которой отпрянули лошади, и затараторила:

— Так мы с братшем-шкальником пришмотрим жа лошадками, вы не волновайтешя!

— Мури! — воскликнула Алера, отпуская гриву лошади. — Ну я же говорила, что она пошла за нами! Ты почему пряталась?

Теневица чуть съёжилась.

— Такава вже сушношть маленькаво народша. А жа лошадками мы пришмотрим до утра, не бешпокойтеша!

Тахар достал из котомки последние две лепешки и протянул их Мури, теневица опасливо перетекла поближе и медленно протянула удлиняющееся щупальце к гостинцам.

— Спасибо тебе и скальнику, — Алера прижала ладонь к груди. — Ты в Даэли идёшь?

— Иду, — с достоинством подтвердила теневица. — На рашшвете наши дороги ражойдутша, больше помогать вам не шмогу, но братишка-шкальник доведёт ваш до мешта. Вы не волнуйтешя.

И теневица смешалась с лесными тенями.

— Спасибо! — помахал ей вслед Элай, и в ответ коротко прошелестела палая листва.

Мир, к счастью, оказался степным с редкими перелесками. Судя по обилию непуганой живности и не обобранным ягодным кустам, магоны обретались вдалеке от портала. Элай мгновенно подстрелил на ужин мелкую мирскую свинку-побегайку, Тахар нашёл родник с ледяной солоноватой водой, Алера почти до темноты тихо и умиротворённо собирала дикую чёрную малину.

Потом был костёр, тишина, редкие комары с пронзительными голосами и непривычный, просторный покой.

Алера, сидела, обхватив колени, смотрела на медленно тлеющие угли. Красные огоньки вспыхивали и гасли, похожие на светлячков. Степь, раскинувшаяся вокруг лагеря, медленно впитывала последние краски заходящего солнца, легкий ветерок гонял поодаль сухие травинки. Небо ещё толком не потемнело, а яркие и безмятежные звёзды уже прибежали смотреть на незваных гостей и о чём-то им подмигивать.

По мере того, как гас последний багрянец за горизонтом, звёзды становились всё ярче и звонче. Им слал приветные искры костёр — одинокий кораблик среди огромного, безмолвного пространства.

Его свет бросал тени на лица Элая и Тахара, и казалось, будто они гримасничают. Алера сидела на одеяле, смотрела на языки пламени и на лицо Элая за ними. Элай был полностью поглощён поджариванием спинки.

Алера смотрела на его руки. Сильные, ловкие, каждое движение точно и скупо. Огонь отбрасывал на пальцы красноватые блики, как будто играя с ними, и непонятно почему от этого зрелища на спине Алеры появлялись мурашки, а в груди рождалось что-то тёплое и тревожное.

В горле вдруг пересохло. Алера моргнула, отвела взгляд.

Тахар сидел чуть в стороне, листал изрядно пожёванную книжицу, шептал что-то одними губами, и в его светлых волосах блестел звёздный свет. Тахар был тихим и постоянным, как ночь, спокойным, как водная гладь. Алера сама становилась спокойнее просто от того, что он рядом.

Что-то было бесконечно честное в этом тихом вечере, который не тревожили мысли о далёких дорогах, сложных целях, драконах и прочих больших важностях. Что-то было вечное и важное в этом маленьком островке тепла и света. Быстротечное, ускользающее, но в то же время впечатанное в действительность навечно, и Алере хотелось впитать этот вечер полностью: каждую мелочь, каждый звук, все оттенки, звуки и тени, и тепло костра на своих руках, и тепло в груди, и эту неясную тревожность, которая распирала рёбра и хотела выплеснуться не то смехом, не то слезами.

Вдруг над степью пронёсся короткий пронзительный треск, и Алера подпрыгнула:

— Это что такое?!

— Да лешак бродит, — невозмутимо ответил Элай. — Не бойсь, к утру приляжет.

Она фыркнула. Понятное дело, в перелеске просто буянит свинка-побегаец или еще какая-нибудь мелочь.

Но треск разрушил замершее было очарование вечера, и теперь казалось стыдным снова пялиться на Элая, потому Алера отвернулась и уставилась в сиреневую темноту. В ней уже давно стали неразличимыми щетинистые горные вершины, но Алера всё смотрела и смотрела в ту сторону, пока на закружилась голова. Она где-то там, впереди, граница Азугая. Её всё ещё можно перейти. В любой вздох, когда у Тахара есть прыгучее зелье — Алера понятия не имела, есть ли оно у Тахара и нарочно не спрашивала. Ей нравилось думать, что переход в Азугай открыт всегда. Хочешь — приходи.

Да, неизвестно, в каком месте спустишься с гор — вполне может статься, что за тысячи переходов от знакомых мест — но это не самое главное.

Главное — что Азугай ждёт. Дорога открыта. Покинув его, они не ушли навсегда.

Дорога открыта сегодня, завтра, через год. Можно выбирать, уйти или оставаться. А когда можно выбирать, даже трудные решения и трудные дороги выглядят полегче.

Если станет невмоготу или если окажется, что твоя дорога ведёт в никуда — всегда есть ещё путь в Азугай.

До сих пор Алера даже не понимала, сколько уверенности этой ей придаёт.

Она легла спать сразу после ужина, боясь, что кто-нибудь из друзей затеет разговор и он смоет это длинное тихое очарование нежданной передышки. Была уверена, что не уснёт долго-долго, что в голове станут роиться обрывки мыслей, образов, несбывшихся планов и всяких важных вещей, время для которых ещё не настало.

Тахар лёг рядом, бездумно прижался к спине Алеры, обхватил её одной рукой поперёк живота, второй — за плечи под шеей, зарылся носом в щекотные волосы у неё на затылке.

Тут только понял, что сделал так впервые после Азугая, который вроде бы отсёк всё не свершившееся и не посмевшее. Вне Азугая Тахар себя не вёл вот настолько вольно. Но, осознав это, он не отстранился, а обнял Алеру покрепче. Если кому это не нравится — ну, пусть так и скажет, а дальше видно будет.

Алера повозилась в кольце его рук, устраиваясь поудобней.

И Элай, улегшийся позднее, тоже не стал оспаривать этих вольностей. Накинул одеяло на всех троих и почти мгновенно уснул, обхватив своей рукой ладони Алеры и уткнувшись лбом в её лоб.