Невозвращенец

1

И как всегда под крыльями «Стрижа» бежала полоса цветущего боярышника с вкопанными через каждые сто метров едва заметными в ветвях столбами с датчиками. Ночами они делали пунктир криптоновыми проблесковыми огнями, а днем их можно было разглядеть только на дисплее при увеличении. Слева от кустарника была равнина с небольшими елями и простиравшимися вдаль под небом, вытканными буйным разнотравьем пестрыми лугами. Хотя этот пейзаж отображался тоже на дисплее, трудно было отказать себе в минутном удовольствии, увидеть игру красок, тонкое перемежение теней и света через блистер. Неизвестно, делали ли это все пилоты? Блистер, или попросту предохранительный колпак, был из специального стекла, предотвращающего ослепление лучами, что было важно даже при защите шлема, снабженного колонками всех главных показателей на выпуклой прозрачной полусфере. Ивар был в коричневатом форменном комбинезоне с летными нашивками на рукавах и на груди и сознавал, что вместе с остекленным шлемом эта амуниция делает его фигуру в кресле не совсем реальной. Уже не в первый раз он ловил себя на мысли, что здесь, в кабине, он попадал как бы в другое измерение, где все происходило по его сценарию, стоило лишь пожелать, сказать об этом вслух или коснуться пальцем нужной клавиши. И правда, система, установленная в шлеме, была сконструирована так, что ты сидел как в интерактивном кинозале, видя в поле зрения экран с оранжевыми титрами. Этот интерфейс был обновляющимся по мере изменения работы двигателя или курса, им также можно было управлять. Но чаще это делала сама система. Чувствуя, что слишком замечтался, прикосновением к панели слева он снизил скорость до предела, выпустил закрылки и включил автопилот в режим прерывистого ожидания. Это означало, что теперь за всеми датчиками и запрограммированным изменениям полета при облете зоны будет следить нейросеть. Легкая вибрация ручки управления сигнализировала обо всех текущих изменениях или с помощью переключателя можно было заменить это голосовыми сообщениями в стиле мягкого сопрано. Но это расслабляло, навеивая отвлеченные ассоциации, и большинство пилотов таким новшеством не пользовались. Короче говоря, по отношению к «Стрижам», что было внутренним и кодовым названием этих суперсовременных самолетов, такое слово как «машина» было неуместно. Но и на функцию искусственного интеллекта это пока тоже не тянуло. И все-таки введенная в структуру управления и выполнявшая всю многосложную работу нейросеть не глючила и до сих пор еще не подводила. В документации под грифом ДСП все это значилось как «воздушное экспериментальное изделие», или ВЭИ-01 и по своей конфигурации на взгляд действительно напоминало птицу: прямые крылья, дельтовидный заостренный нос и V-образный, по сторонам от фюзеляжа, хвост горизонтально-вертикального стабилизатора. Первые модели этих птичек были разработаны для патрулирования, боевого снаряжения в них не было. Конструкторы как знали, что скоро они могут пригодиться.

Все еще поглядывая в блистер из кабины, Ивар с некоторой задержкой щелкнул клавишу переговорного устройства в правом подлокотнике.

— Стриж 0-1-4 вышке. Путевая скорость 320, высота 170, над объектом. Сегодня тут красиво.

«Стриж 0-1-4. Продолжать полет» – голос был немного недовольный. Специфика облета контролируемой зоны накладывала ряд ограничений и требовала точности в ведении переговоров. Но что здесь происходит, было ни кому неведомо.

Заслон колючего боярышника под фюзеляжем заканчивался у реки с песчаным пляжем. Из поселения, дома которого под красной черепицей были видны в отдалении, сюда был лишь один подъезд. Перед рекой в стене кустарника был старый не заделанный прогал, полоса темневшего асфальта в этом месте обрывалась и дальше шла полузаросшая грунтовая дорога. Согласно карте она вела вглубь зоны, но было видно, что ей уже давно не пользовались. Перед прогалком была также надпись, запрещавшая проход. Но дюже любопытных граждан, особенно подростков, это не смущало. Порой их смуглые фигуры можно было видеть на пустынном пляже у реки или они направлялись дальше, в перелесок за грибами. Если так случалось, пилот обязан был проинформировать об инциденте вышку. Начальство связывалось с местными властями и за нарушителями высылали взвод полиции на поднимавшем пыль открытом форде. Считалось, что это делается в целях безопасности самих людей. Хотя еще ни разу исчезновения окрестных жителей, зашедших в зону этой или же какой другой дорогой, зарегистрировано не было. Происшествия касались только средств воздушного передвижения. То, чего могло воздействовать на экипажи, находилось где-то в атмосфере над поверхностью земли. А что там – кот в мешке. Вначале еще в городе ходили разговоры, пущенные сарафанным радио, что, мол, как некое чудовище из детских сказок, которыми родители пугают малых деток, внезапно разевает пасть и всех проглатывает. Молва, как полагается, неимоверно разукрасила пробелы в информации. Но больше это никого уже не занимало. СМИ иногда чихали новостями; власть в тряпочку помалкивала (хотя порой казалось, что наоборот). Военные, которым надо было стеречь рубежи, приноровились тоже, выпустив сюда патруль пилотов, – и успокоились на этой протокольной мере, как привыкли. В свободные часы Ивар часто размышлял об этом, думая понять, чего его так манит это место... и чувствовал досаду. Досада была за людей и за себя, что он, пилот особого подразделения, периодически летает здесь, следя за безопасностью и охраняя мирных граждан, но от чего – и сам не знает.

Автопилот работал безотказно. «Стриж» с легким креном развернулся над соседним берегом реки и снова выровнялся вдоль оснащенной датчиками, идущей к западу условной линии периметра. Кустарника здесь не было, изредка дисплей выхватывал из испещренного листвой ландшафта мелкие овражки с застоявшейся водой и заводи на старице с желтевшими кувшинками. Одна из телекамер с дополнительным устройством была настроена на распознавание подвижных человеческих фигур. Но никаких людей здесь не было, не видно было даже живности. Местность была ровной, не холмистой и, хотя он шел на высоте всего сто восемьдесят, предупреждающих сигналов ССОС[1] не поступало. Эта сторона контрольного периметра была поменьше, и, когда «Стриж» повернул на юг, рукоять штурвала завибрировала, и на дисплее появилась перекрестие с захваченным радаром неопознанным объектом. Ивар встрепенулся в кресле, поднял руку в мягкой облегающей перчатке к стойке справа, чтобы включить запись, и, опустив ее опять на подлокотник, вышел в связь с диспетчером. За время своей службы он в первый раз увидел в этой зоне нарушителя, ну, если можно так сказать о мирных, ни о чем не ведающих гражданах.

— Стриж 0-1-4 вышке. Мой курс 180. Вижу над рабочей зоной цель. Ее курс 25. Цель в поле зрения. Ведется съемка. Какие указания?

«Стриж 0-1-4, понял вас. Продолжайте наблюдение. С целью не сближайтесь. О выходе ее из зоны доложите».

На этот раз голос вышки показался Ивару слегка насмешливым. Причем, одно из указаний было лишним: все пилоты, безусловно, знали, что им ни в коем случае нельзя летать над зоной. Да и кому могло придти на ум туда соваться? Своя рубашка всяко ближе к телу. Пока он вел переговоры, точка на экране быстро приближалась, так что можно было, увеличив кратность, разглядеть все очертания объекта. На вид это был двухместный, частный и одномоторный тихоход для тренировочных полетов, который шел еще на отдаленье встречным курсом и от воздушных ям гулял по вертикали, как танцевал вприсядку. Он шел гораздо выше и по сигналу от транспондера должен был увидеть Ивара. Инструкция не предусматривала это, но он решил вмешаться, попробовать переключиться на канал гражданской авиации и поговорить с пилотом. Он успел думать, что прежде надо развернуться, лечь на тот же курс и выровняться. И в ту же самую минуту встречный борт пропал, как растворился в воздухе. Вся информация с его координатами исчезла с монитора. Прибавив обороты, Ивар резко задрал нос, так что ощутил свой вес, и сделал круг, чтоб можно было взглядом обозреть всю прилегающую местность. Расстояние туда по траверзу было немалое, но аппаратура позволяла это сделать. Пропавшего объекта с оранжевой каймой на фюзеляже нигде не было. Если бы он, угодив в сдвиг воздуха, упал, радар бы так и так засек его. Но в бортовой системе все было спокойно, нейросеть застенчиво молчала, как не решаясь расписаться в том, что она этот спортивный драндулет прошляпила. «Стало быть, вот так это и происходит. Летишь, летишь – и вот уж тебя нет!» Сбавив обороты, он опустился ниже и тут услышал в шлеме голос вышки.

«Стриж 0-1-4. Диспетчеры гражданской службы сообщили, что один борт только что пропал у них с радаров. Вы еще видите захваченную цель?»

— Нет, я подтверждаю, цель пропала, следов аварии не видно. Все временные данные и координаты зафиксированы.

«Понял вас, – сказала вышка. – Вы успешно справились с заданием. Больше не светитесь там. Следуйте инструкции 7-5-1».

Фраза с этим кодом означала, что пилоту надлежит немедленно прервать задание и возвратиться на исходный пункт. Исчезший самолет мог вскоре появиться, такое иногда случалось. И неизвестность в этом была интригующей. Но вышка потому и вышка, что ей надо подчиняться. Ивар с неохотой перевел систему на режим возврата и устремил свой «Стриж» к аэродрому. До размещавшегося там подразделения было 63 километра.

_________________________________________

[1] Система сигнализации опасного сближения самолета с землей.

2

Как и все другие смежные пилоты особого подразделения «Стрела», Ивар знал, что патрулирует границы обширной и запретной зоны, которая возникла после взрыва нового исследовательского комплекса, проводившего секретные эксперименты над физикой околоземного пространства. После взрыва, чтобы избежать огласки, всю прилегающую область на пару лет законсервировали. Но информация о неудачной серии экспериментов исподволь просачивалась в СМИ. И, наконец, чтобы пресечь распространение неверных или искаженных слухов, все официальные запреты на эту область были сняты. Ряд измерений показал, что территория бывшего научного объекта по части облучения опасности не представляет. Сооружения, которые остались после взрыва, были сравнены с землей. И погодя хозяйственные службы разбили в этом месте лесопарк. Хотя до сведения общественности была доведена лишь самая общая часть информации, не раскрывающая существа вопроса, тем не мене, погибший при аварии руководитель этого проекта стараниями СМИ вошел в историю как человек желавший заглянуть в лицо неведомому. Сумел ли он чего-нибудь добиться, узнать, что происходит в этой зоне – вместе с его смертью так и осталось тайной. После того, как небо здесь открыли для гражданской авиации (зона была на пути транспортных воздушных линий, ее закрытие считалось нецелесообразным), странности над прилегавшей к лесопарку территорией не прекратились. Бывало, что сигнал транспондеров терялся, самолеты пропадали для радаров, и возникало опасение, что они разбились. Но никаких следов аварии со спутников заметно не было: самолеты вместе с экипажем просто исчезали. Спустя непродолжительное время они вдруг появлялись на радарах и продолжали свой полет по прежнему маршруту. При этом экипаж и пассажиры уверяли, что ничего не помнят: для них полет был непрерывным, о чем на первый взгляд свидетельствовали и часы у пассажиров и в кабине. Тем не менее, часы у всех показывали время с большим или меньшим отставанием. И эта разница во времени примерно совпадала с тем, которое фактически прошло с момента пропадания летательных объектов до их обнаружения. Почти мистический поток таких чепе не прекращался. Не доверяя субъективным показаниям, мозг членов экипажей повергали под гипнозом тонкому зондированию, при этом выяснилось, что они и в самом деле ничего не помнят. Происходило это не со всеми экипажами, поэтому вводить категорический запрет полетов над этой областью не стали, а маршруты для гражданской авиации проложили в стороне. В целях безопасности перемещение по суше в этой зоне также было ограничено. В служебных документах она именовалась «зоной Б17», а на рабочем сленге делавших ее облет пилотов – «гиблым местом». С севера она заканчивалась у реки, а с юго-запада – горами. За этими границами то, что называлось «гиблым местом», уже никак не проявлялось. Периодически в эту зону попадали частные летательные средства, включая заблудившиеся аэростаты, фестиваль которых ежегодно проводился в городке у гор, в 32-х километрах. Кто-то пролетал нормально, другие иногда на сутки исчезали. Геомагнитных зон, схожего воздействия, где летательные средства на время пропадали для радаров, было несколько, и все они были отмечены на карте. Но там это касалось только средств коммуникации, сами экипажи никуда не пропадали. В зоне Б17 всё было иначе, причем казалось, что она наделена своим сознанием. Меж персонала, осуществлявшего контроль над ней, были разговоры, что взрыв как будто лишь усилил ее силу, и что она с тех пор как насмехалась над людьми. Хоть это отдавало суеверием, но что происходило с теми, которые здесь пролетали, оставалось до сих пор загадкой. Ученые при помощи аппаратуры повторно ничего не обнаружили и были склонны полагать, что тут имеет место некий аномальный и «паратуннельный», не поддающийся анализу эффект. Распространявшееся под сурдинку мнение о том, что привлечением внимания к этому эффекту власть желает отвести внимание людей от внутренних проблем, практически ничем не подтверждалось: общественная жизнь была достаточно стабильна, а власти прилагали все усилия к тому, чтоб скрыть реальную картину в этой зоне от внимания газетчиков и публики. Все координаты, в которых люди пропадали, были зафиксированы. Датчики, которые стояли по всему периметру опасной зоны, призваны были предупреждать о нарушении ее границ. Но люди и в наземном транспорте и в частных самолетах этим положением пренебрегали, вследствие чего и было введено воздушное посуточное патрулирование.

В силу своей службы и обязанностей Ивар знал эту историю, но без деталей, которые могли бы хоть частично пролить свет на суть происходящего. Кое-что ему пересказала с чьих-то слов бывшая его любовница, стройная и полногрудая брюнетка Дора, которая любила заниматься сексом стоя и с которой он сумел остаться в добрых отношениях. Она работала в большом информационном центре и, как ему казалось, все на свете знала. Но сам он толком ничего не понимал, просто, раз за разом выполнял полетное задание. И механичность этого, по правде говоря, ему не нравилась. В двадцать восемь лет женат он не был и пока не собирался. Он занимался своим делом, не упускал возможности расслабиться в свободные часы; при этом, как и большинство людей, в душе надеялся на лучшее. А если что-то упускал, то думал, что после это еще наверстает. На первый взгляд он жил в одном ключе со всеми, старался не закиснуть, больше двигаться. В целом ему это удавалось. Возможно, он был небезгрешен, если пользоваться этой архаичной нормой. Но жизнь на месте тоже не стояла. В последнее десятилетие население от непролазной скуки так размножилось, что власти стали выдавать бесплатные абонементы всем мужчинам в «хапы»: халявные публичные дома, как они в народе назывались. У Ивара был тоже месячный абонемент с возможностью продления. И этого ему вполне хватало, освобождая от пустого флирта со встречными девицами на улицах. Повальный рост народонаселения его не волновал. И все-таки его голубоватые глаза при четком профиле лица порой смотрели на окружающий мир так, будто удивлялись, как он оказался здесь. Затяжная монотонность обстановки его угнетала, ему всегда хотелось заглянуть за «окаем», увидеть что-то интересное и новое, о чем еще никто не знает. И когда он вопреки желанию родителей – двух сумасшедших археологов, адептов панспермии, хотевших отыскать следы другой цивилизации под основанием Большого сфинкса, решил окончить летное училище, то кажется, по простоте души надеялся, что сверху он чего-нибудь увидит. Но он тогда не думал, что чего-нибудь увидеть мало. Встреча с чем-то новым, как правило, предполагает обретение определенных знаний и вызванную этим перестройку прежних взглядов. А это означало, что надо отчего-то отказаться. Теперь он это понимал. Общество, в котором он родился, дотянув без тяготы почти до тридцати, его устраивало, но в нем все было выровнено, не было ни бедных, ни особенно богатых. Люди коротали время в прочном и испытанном кругу своих знакомых, в меру выпивали и любили, в меру чем-то восторгались и проводили отпуск в развлечениях. В социальном отношении жизнь до того была уравновешена, что вопросы бытия и мироздания, поиска себя в нем, людей до глубины не трогали, не пробуждали интереса. Даже непонятные события в зоне Б17 ни у кого не вызывали внутреннего зуда, попыток выяснить чего там происходит. Всех устраивало то, что преподносят в красочной обертке СМИ. А чтобы люди не скучали, власть по выходным устраивала массовые конкурсы и игры. Наряду с тем, думал он, есть и такие, которые в душе воспринимают всё это с иронией. Они могли бы не держать это в себе, прилюдно высказать при случае. Но юмор в острых формах как проявление эмоциональных чувств был запрещен, поскольку власть боялась над собой насмешек. На то была особая статья в законодательстве. В виде исключения смеяться можно было только над самим собой, а если поступали жалобы, то соблюдение закона требовалось доказать перед скамьей присяжных. Конечно, это был не полный, половинчатый портрет героя и всех сопутствующих обстоятельств. Чувствуя себя как не у дел в стремнине этих обстоятельств, наверное, он мог бы, как взгрустнется, поглядывать с земли на звезды в небе, чего-нибудь воображать и удовольствоваться этим представлением, только бы не задавать себе вопросы, не замечать чего вокруг. Но он был не таким. По отношению к себе и к миру в целом его взгляд направлен был на осмысление своей задачи в жизни и как это осуществить. Преобладавшие устои общества, которое было с добропорядочным лицом и спрятанной от посторонних глаз изнанкой, так или иначе, служили ему в этом лишь катализатором. В куцей информации о зоне Б17 он тоже видел свои нестыковки и пытался в этом разобраться.

3

У расположенного в стороне от города аэродрома, рядом со стоянкой легковых автомашин был безалкогольный бар для летного состава. Он работал круглосуточно, обслуживая также тех пилотов, чье патрулирование было ночью. Бар был уютным и не дорогим, здесь все друг друга знали. И переодевшись, Ивар заглянул сюда. За полированной блестящей стойкой, так что по ней можно было взад-вперед катать стаканы, хлопотал усатый и проворный точно фокусник Трынь-Трынь – так называли местного бармена, на что он никогда не обижался. Работал он посменно с девушкой, которой бравые пилоты в попытках закрутить с ней тщетно отпускали комплименты. Но она была сегодня выходная. Народа в зале было мало и световые зайчики из установленной под потолком вертушки кружились по драпированным в цвет вишни стенам, по лакированным столешницам с неувядающим цветком в стакане и по четырем фигурам за столами.

— Привет! — сказал Трынь-Трынь. — Есть сочные телячьи отбивные, пальчики оближешь! Или ты торопишься?

— Привет! — ответил Ивар. — Я не тороплюсь. Но отбивных не надо, налей чего-нибудь покрепче.

Когда к всемерно искушенному бармену обращались с этой просьбой, он делал вид, что половину фразы не расслышал.

— Так, значит, не торопишься? Я слышал, что у вас чепе. Выходит, чего быть не может, вот опять?..

— Выходит. Хотя не знаю, от кого ты это мог услышать.

— Ага, — конспиративным голосом сказал Трынь-Трынь. — И от тебя я тоже ничего не слышал. Но ты ведь знаешь, у меня безалкогольный бар?

— Знаю, у тебя безалкогольный бар. И все-таки налей.

Трынь-Трынь, похмыкивая, сделал ряд манипуляций перед стойкой, что при его живой фигуре выходило неизменно виртуозно, аж в глазах рябило. И пододвинул к Ивару зауженный стакан с кусками льда на дне напитка и с вставленной питейной трубочкой.

— Ты ее оставь в стакане после, на стол не клади, — сделал он рутинную ремарку в этих случаях.

Ивар взял стакан, в котором ощутимо чувствовался запах виски, и сел за столик у стены. Вынув трубку из стакана, он сделал два глотка, почувствовал, как растекается тепло по телу, и ощутил, что мыслям стало повольготней в голове. «Плюнуть бы на всё!» – подумал. Когда он совершил посадку, дежурный офицер на летном поле от лица командования части поблагодарил его за мужество и четкость действий при выполнении задания. Какое мужество? Откуда они это взяли? Сказал бы лучше, для чего он это делал или для кого.

— Что, невмоготу после такого? — услышал он знакомый голос, который нажимал на букву «о».

Это был Фальстаф, пилот из смежного подразделения. Его фамилию от дальних датских предков по отцу (что было его версией) было невозможно выговорить без запинки. Имя же Фальстаф досталось ему, вероятно, тоже не случайно и в силу своей редкости стало его позывным для вышки. Он был мосласт и долговяз, когда вышагивал по ВПП в комбинезоне, и его любимой фразой при случайной встрече даже в туалете вечно было: «Чо, ты еще здесь?»

— Извини, ты был спиной, я не узнал тебя, — ответил Ивар.

В руке Фальстфа тоже был стакан с соломинкой.

— Не против, если я к тебе подсяду? А то обрыдло в одиночестве.

— Садись, пожалуйста. Разве тебе возразишь?

Фальстаф примерился глазами к стулу и уселся. Расставив локти на столе и сдвинув в сторону стакан с цветком, он отодвинул трубочку губами и отхлебнул из своего стакана.

— Так, значит, вот... Я говорю, так вот. Так я и говорю. Но это ничего не значит.

Кажется, он был уже под мухой.

— Да, весть об этом инциденте живо разнеслась, я не ожидал, что будет столько шума, — вскользь заметил Ивар. Фальстаф был близок с руководством и мог узнать чего-нибудь еще о том пропавшем самолете.

— Не думай, что я в стельку пьян, — растягивая гласные, сказал Фальстаф. — Кто-то подсчитал: это уже двадцать пятый или тридцать третий случай, считая вместе с теми, что там не задерживались. Но дело ведь не в счете, верно? А этот твой спортивный борт уже вернулся. Всего-то через четверть часа, всего-то четверть часа их и не было. Что можно сделать с человеком за такое время? И все, как сговорились: ничего не знают и не помнят. И смотрят точно с бодуна. Хоть бы заглянуть туда одним глазком, туда, где они были. Может, это кара нам такая? Знаешь, как в лопатках чешется, а достать не можешь. Мне наплевать, что там. Но у каждого должно быть представление, у каждого, кто хочет выжить. Не думай, что я такой уж толстокожий. Эти мертвецы... Да, они как мертвецы, мертвые ведь тоже ничего не помнят. Они там умерли, а здесь воскресли. Их почему-то там не приняли. Не тот фасон. Тебе это о чем-то говорит? И никому нет дела. Я завтра тоже полечу. И знаешь, мне чего-то неохота. Ты не подумай, это не боязнь, ну, не такая как у баб бывает. Но как это назвать, и сам не знаю. Мы – точно санитары кружим возле этой растреклятой зоны, боясь, что она может, как зараза вширь распространиться. А что там, ни хрена не знаем. Да... Но санитары ведь, бывает, тоже заражаются? Такая, брат, инфекция. Тебе полегче, ты один. А у меня жена ночами чуть с ума не сходит. Говорит, что я во сне кричу и начинаю бредить, разговаривать с самим собой. Ты это в первый раз увидел. А у меня таких кошмаров было три... Да, три. И все стоят перед глазами.

— Со временем, возможно, что-то проясниться. Или власть чего-то сделает. Не можем же мы без конца всё только регистрировать такие случаи? — заметил Ивар.

— Нет, все фуфло! — Фальстаф вновь сделал затяжной глоток. — Власть что-нибудь бы сделала, если б захотела. В дальний космос мы уж больше не летаем, смекаешь, куда клоню? Все сосредоточено на преобладании земных семейных ценностей – так, что ль, это называют? А хапы, спрашивается, для чего? Какое отношение они имеют к этим ценностям? А чтоб народ не тосковал, – вот вам свое чудо на Земле. И не надо никуда летать, ресурсы тратить. Но и глубоко копать нельзя. Чудо должно оставаться чудом.

Фальстаф выкладывал что наболело на душе, но говорил не без расчета.

— Может, ты и прав отчасти, — согласился Ивар. — По отношению к народу этот стимул действует, не видно, чтоб он тосковал.

— А ты в душевный аппарат кого-нибудь, то бишь в сознание заглядывал? Я это тебе по-свойски говорю. Первых, что оттуда возвращались, так зондировали под гипнозом. А зачем? Чего их так дотошно проверяли? А одного из тех, что уцелел после того взрыва, ученого – не помню, как его... Мик... Мак... – так в полной изоляции от прессы держат. А он бы что-нибудь да рассказал, я думаю. Нет, надо, чтобы было чудо!

Фальстаф крутил в руке пустой стакан с кусочком не растаявшего льда и с напряжением поглядывал по сторонам черными осоловевшими глазами, намереваясь вроде заказать еще. Бармен, который протирал намытые стаканы, прислушивался к разговору. И Ивару это не нравилось.

— Я могу тебя подбросить в город. Завтра у тебя, во сколько вылет, в десять?

Фальстаф направил на него блуждавший взор и ухмыльнулся.

— Спасибо, посижу еще, уж доберусь с какой-нибудь попуткой. Не беспокойся, до утра я протрезвею. Мне завтра к двум часам. Приятно было поболтать с тобой!

Поднявшись, Ивар захватил недопитый стакан, чтобы передать его бармену. И задержался перед стойкой, глядя, как Трынь-Трынь наяривает ее тряпкой.

— Какие-то проблемы? — спросил тот.

— Не у меня. Думаю, он не остановится, а ему завтра в рейс. Я знаю, у тебя есть одно действенное запатентованное средство, которое за час приводит в чувство. Плесни ему в стакан, он все равно не разберет.

Ивар вынул из бумажника купюру, достоинства которой должно было с лихвой хватить, чтобы покрыть издержки.

Понятливо кивнув, Трынь-Трынь забрал ее, как языком слизнул.

— Всё сделаю. Он уже за полчаса будет как огурчик. Так как насчет телячьих отбивных? Ей-богу, пальчики оближешь!..

Ивар помахал рукой Фальстафу, который в ту минуту начал тяжело вставать из-за стола, прицеливаясь к барной стойке, и с чувством человека сделавшего всё, что можно, вышел. Его автомобиль был припаркован в двадцати шагах. Двигатель входил в режим автоматически, от кнопки. Он сел за руль, вырулил на автостраду и поехал в город.

4

Километра полтора, прежде чем начать петлять вокруг холмов, дорога шла густым тенистым бором, клином подступавшего к аэродрому, и была прямая как стрела. Припоминая разговор с Фальстафом, Ивар ехал не спеша и пробовал понять, чего его так уязвило в этом разговоре. Фальстаф болтливостью не отличался, но в этот раз он перебрал, и в его бреднях проскользнуло то, чего могло перевернуть все представления, выявить реальные причины аномалии в запретной зоне и, следовательно, было чрезвычайно важным. Значит, в результате взрыва того комплекса, где ставились эксперименты по изучению процессов в зоне Б17, отнюдь не все погибли, как об этом сообщалось в новостях? Ученому, фамилию которого Фальстаф не помнил, удалось спастись и власти его тут же спрятали. Вот что уязвило Ивара. Он мог бы разузнать это и сам, если уж задался целью выяснить, чего там происходит. Он упражнялся в том, что рассуждал наедине с самим собой, но если хочешь хоть чего-нибудь добиться в жизни, надо не роптать и не глазеть по сторонам, а действовать!

При этих мыслях за лобовым стеклом на повороте, где бор уже заканчивался, он увидел женскую фигуру. В изящно-горемычной позе (надо еще постараться, чтобы достоверно совместить одно с другим!) девушка стояла у обочины, глядя на миниатюрный, канареечного цвета новенький автомобиль. Женщины любили такие вот экстравагантные модели, пренебрегая их техническими данными. Похоже, что они рассматривали их, как и все другие безделушки в своем туалете, за что потом расплачивались. При этом ситуация была по образу банальная. Местные красотки ловили тут пилотов, стоя в той же позе, чтобы было видно на две трети ноги, у открытого капота. Ноги у девицы были ничего. Он притормозил и через дверцу высунулся из салона.

— Что у вас случилось?

У нее были каштановые волосы, которые она довольно безуспешно силилась убрать назад под ветром.

— Представьте, колесо спустило! Помощь уже едет, но они не будут ничего менять здесь, просто заберут машину. У вас случайно нет запаски?

— Случайно есть. Но к вашей маковке она не подойдет. Колеса у автомашин обычно разные.

— Да? — Она тут же поняла, что до этого сказала глупость, и конфузливо пождала крашеные губы.

Ну-ну, сама наивность! Но Ивар все же сжалился над ней.

— Эвакуатор заберет вашу машину и без вашей помощи. А в город я могу вас подвезти. Или вы еще кого-то ждете?

— Нет, не жду. Я ехала к своей подруге, она работает тут в баре, ее зовут Марина. Но это так, я еще неопытна, учусь, а здесь движение поменьше.

— Здесь на всю округу только один бар, я как раз оттуда. У Марины выходной сегодня.

— Жаль. Но все равно... — Она помялась в нерешительности. — А вы потом взамен чего-нибудь попросите? Мне всего до пригорода.

— Нет, не попрошу, тем более, если вам всего до пригорода.

Перекинувшись через салон, Ивар приоткрыл другую дверцу. Девушка с опаской перешла дорогу, опять показывая свои ноги в раздувающемся платье. И когда она усаживалась на переднее сидение, стараясь быть непринужденнее, он не был убежден, верно ли она истолковала она шутку. Он уже отвык шутить. А люди разучились понимать, что в чьей-то фразе заключен был безобидный юмор.

Ей было не больше двадцати, и она сказала, что ее зовут Жизель. Ивар снова вспомнил о Фальстафе и подумал, что она не врет. На имена детей была такая мода у кичливой публики.

— А вам, чего, не глянулась моя машина? — спросила она через пару километров. — Почему вы так ее назвали? Это был сарказм? Маковка – ведь это то, чего венчает крышу?

— Нет, я имел в виду конфеты с маком на меду. У вас красивая машина, но и ломаться посреди дороги они тоже любят. Выигрыш в изящной форме может быть чреват последствиями, всего не предусмотришь.

Держа ладони с маникюром на коленях, Жизель пожала голыми округлыми плечами над обжимавшим грудь открытым лифом. Такое на ней было платье, но не удлиненного фасона, до колен.

— Это, что, иносказательность? Вас с самого начала прямо-таки клонит к шуткам!

Ивар уже выехал из бора на открытый зеленеющий участок перед пригородом и сбавил скорость. Дорога в этом месте делала дугу и далее шально крутилась змейкой меж холмов.

— Рад, что вы улавливаете игру слов. В наше время это редкость. А на моей работе так и вовсе не пошутишь.

— Я поняла уже, что вы пилот.

Она произнесла это с тем выражением, как если б знала о пилотах абсолютно всё.

— Да, я пилот. Такая у меня профессия, но без романтики, которая мерещится в ней таким красивым девушкам как вы.

— Опять вы шутите!

Сказав это и посмотрев на кисти своих рук, словно проверяя все ли пальцы целы, Жизель задумалась. По ее замершим на лобовом стекле зрачкам можно было заключить, что она прикидывает план дальнейших действий.

— Да нет! Марина мне рассказывала о пилотах, о той опасной и ответственной работе, которую вы выполняете. Все это знают. Какая тут романтика? Может, я и не красавица, но я не дурочка!

Несмотря на прозвучавший пафос, Ивару ее ответ понравился.

— Ну, что уж вы так о себе? На мой взгляд, вы даже очень привлекательны. На этот раз я не шучу.

На следующем повороте он подумал, что лучше, если бы она накинула ремень, чем каждый раз хвататься за дверную ручку. Фигура у нее была что надо. Ему хотелось посмотреть, как она будет это делать.

— Не знаю, что говорила вам Марина, она ведь говорила это тоже с чьих-то слов, решил он наугад закинуть удочку. — А что вы сами думаете? Вы вот сказали, что о нас все знают. Но содержание нашей работы строго засекречено. Люди-то чего толкуют?

Одной рукой держась за подлокотник в дверце, Жизель поправила свои кудряшки, как если бы сидела перед зеркалом.

— Так уж засекречено! Вы нас охраняете от распространения заразы. Пассажиры в самолетах чем-то заражаются над этой местностью. Но у них при этом появляются паранормальные способности и их сажают в карантин. Не знаю, что это за напасть такая, если они могут двигать по столу предметы и читать чужие мысли. Но ведь заранее не угадаешь, что можно ожидать от человека при таких способностях? Нет, лучше быть во всем нормальной.

Ивар ненароком так даванул на газ, что девушка не удержалась прямо в кресле, на повороте плечи ее подались к соседнему сидению; и ноздри ощутили запах ландыша.

— Сразу видно, вы пилот! — воскликнула она.

— Зато ваша прическа вкусно пахнет, — помедливши, сказал он. — А как вы понимаете, чего нормально, а что нет?

— Ну и вопросики у вас, а то вы сам не знаете? Лучше бы смотрели на дорогу!

Жизель мотнула головой, словно бы не соглашаясь сразу же со всем, что было сказано до этого. Затем, одной рукой вцепившись в подлокотник, подперла подбородок пальцем.

— Ладно, раз уж вы меня до дома довезете... Ну, скажем, то, как вы отреагировали на мой рассказ, было ненормально. Вас что-нибудь смутило?

— Так вы, чего, все это на ходу придумали?

Жизель решила, что на такой поклеп не стоит отвечать.

— Нормально это то, что общепринято, чего всем нравится, ну, или же не вызывает никаких вопросов. Вы вот то и дело смотрите на мои ноги и вероятно что-то чувствуете. Ну, то есть вы меня оцениваете. Я думаю, это нормально.

— А если б я еще чего-то сделал?

— Ну, если б это мне понравилось, то было бы нормально. Но на ходу вы лучше этого не делайте, хватит и того, что было.

Нельзя сказать, чтобы она кокетничала или флиртовала, выражение ее лица было серьезным. Как видно, она просто облекала свои мысли в более наглядную и близкую ей форму.

С последнего холма дорога под уклон катила к белевшим на окраине коттеджам. Навстречу тяжело проехал полный красный бензовоз и два фургона, развозившие продукты.

— Мой дом четвертый с краю. Вон у тех ворот останови, — произнесла Жизель. И когда автомобиль пристал к бордюру, невинными очами смерила фигуру Ивара.

— Ничего, что я на «ты»? У нас забавный разговор пошел. Может, мы его продолжим? В знак благодарности я угощу тебя хорошим кофе.

Выгнув по-лебяжьи шею, она не отпускала его взглядом, кротко и непритязательно смотрела. Не столько из-за кофе, как из желания узнать чего-нибудь еще, как Ивару казалось (что иногда бывает в отношениях между людьми), он молчаливо принял ее предложение.

Справа от ворот была калитка, они прошли через нее во двор и оказались перед домом. Тот был добротный, наполовину облицованный необработанным гранитом, с рисунчатым рифленым кирпичом на третьем этаже, который сверху был украшен мезонином с черным изваянием сидящего кота на козырьке. Такие частные постройки давно уж не считались роскошью, в материальном плане люди жили, можно сказать, припеваючи, едва не каждый мог это себе позволить. И все же по сравнению с коттеджем Ивара это был почти дворец.

— Ты, что же, здесь одна живешь? — с недоумением спросил он, когда, поднявшись по застеленной дорожкой лестнице, на третьем этаже они вошли в обставленную в стиле «авангард» гостиную.

— Ну что это? Родители уехали, их до следующей среды не будет. Но они меня не достают, даже если дома. Такая пришла мода, мы на «вы» друг с другом. Я их люблю. Но это устанавливает свои границы в отношениях. В моем распоряжении здесь весь этаж, делаю, чего хочу. Присаживайся в кресло. А я пойду готовить кофе.

Ивар не был расположен долго здесь засиживаться, но в этой девушке его интриговало что-то. И, кажется, она была не против поделиться тем, что знала. В хапах, которые он раз в неделю посещал – не более чем для поддержки жизненного тонуса, мысль о задушевных разговорах никогда не приходила ему в голову. А его подруга Дора была совсем другого умственного склада. Он не чурался отношений со случайными девицами, если они сами в этом шли навстречу. Но редко доводил эти знакомства до избитого конца. Он был обходителен, но в его действиях проглядывал натуралист. Более всего ему хотелось выяснить, чем они живут и как воспринимают быт, который виделся ему чертовски пресным.

— Ну вот, — Жизель вошла с подносом и составила на столик чашки с кофе. — Выпить предлагать не буду, ты же за рулем.

Она взяла одну из чашек и села на диван напротив. Поглядывая на нее, Ивар произвел двумя глотками дегустацию напитка.

— Кофе очень вкусный и сахара ты положила в меру. Знаешь, я всё вот о чем хочу спросить... Это к разговору там, в машине. Вот если бы те люди, которые, как ты сказала, чем-то заражаются в полете, не возвращались бы, а раз за разом пропадали, то как, по-твоему, воспринималось бы всё это населением? Ну, как рядовой нелепый случай или как чего-то ненормальное?

Жизель метнула на него лукавый взгляд.

— Я думала, мы будем говорить о чем-нибудь другом, в твоих глазах было совсем не то, когда мы ехали. Не буду говорить чего. Ну, если б они раз за разом пропадали, то все бы к этому привыкли, и это стало бы уже нормальным. Вот.

Ивар опустил ее заносчивую шпильку.

— А если б кто-то захотел узнать, что с ними стало, и тоже полетел туда?

— Полетел бы и пропал? Тогда бы это было ненормально. Какой разумный человек захочет это сделать? Как отказаться от того, что есть, чего приносит тебе радость, если ты не знаешь, что ожидает тебя впереди?

Похоже, она говорила искренне.

— Но радость ведь недолговечна. Когда ты ощущаешь радость, ты ведь не думаешь о том, что ее может что-то омрачить. Ты как в плену у чувства своей радости. Что если это чувство можно чем-то заменить, сделать долговечным?

— Чем, например? Радость не заменишь, радость это радость. Пусть я ощущаю ее краткий миг, но это остается в моей памяти. И я потом стараюсь возвратить знакомое мне чувство. Если б я не испытала что такое радость, я бы и не радовалась, не знала, верить своим чувствам или нет.

— Так ты запомнила, когда и в первый и в последний раз ты получила удовольствие? И часто это происходит?

— О первом говорить не буду. А в последний раз я получала удовольствие в твоей машине, когда ты на меня смотрел. Я знаю, у меня хорошая фигура...

Нагнувшись, Жизель поставила блюдце с чашкой на ковер перед диваном и, гладя Ивару в глаза, легонько подтянула подол платья.

— Вот, смотри. Я тебя не соблазняю, не подумай. Хотя мне нравится, когда ты смотришь. И как ты смотришь, тоже вижу по твоим глазам. А если б ты подсел поближе, так было бы еще приятней. Но я на этом не настаиваю. Дальше смотреть будешь? Я могу совсем раздеться, и буду делать это очень медленно. Буду ждать, когда это проймет тебя и ты перейдешь в форсаж. Так, что ли, говорят пилоты?

— Уймись, пожалуйста! — воскликнул Ивар. — Хоть ты меня не соблазняешь, но я не из железа сделан, и не для этого зашел. Я понимаю, ты нарочно это делаешь, хочешь разыграть меня.

— А разве ты меня до этого своей дурацкой викториной не разыгрывал? Знаешь, если б ты стащил с меня белье, то я не стала бы сопротивляться. Ну, разве для приличия. Это было бы нормально и приятно. А то, чего ты делал – нет. По-моему, глядя на меня, ты самого себя боишься.

Ивар и не представлял, что сядет в лужу с этой милой барышней, она была умнее, чем он думал. И все же эта встреча не была напрасной.

— Так ты решила для меня устроить испытание? Да, разум слаб перед вторым по счету основным инстинктом и дело тут не столько в том, что нравится или не нравиться. Воображение заигрывает с нами. Потом, мы все привыкли лгать, обстоятельства обязывают. А секс снимает разные ограничения, делает нас проще. Но если я задумываюсь, весь энтузиазм уходит. Ты это только что продемонстрировала. Надеюсь, что авария с твоим автомобилем не была подстроена?

Закинув ногу на ногу, Жизель уселась поровнее на диване, и весь запал сошел с ее лица.

— Нет, все по-настоящему. Да, я тебе ответила по-своему. И как бы высоко ты не парил в себе, ты будешь возвращаться к этому, к тому, о чем сказал. Но делай, что задумал. Ты прав, все наше общество замешано на лживости и это стало нормой. Многим нравится так жить, думают, они умнее чем-то. А ты, я вижу, еще держишься. В твоих глазах огонь. Могу лишь сожалеть, могу лишь сожалеть...

«О чем ты можешь сожалеть, прелестное дитя?» – подумал Ивар.

— Да, могу лишь сожалеть, что он не для меня! — закончила она. И поднялась.

Без слов она сопроводила Ивара до самого крыльца и сразу же ушла обратно. Не оборачиваясь, он вышел за ворота, где стоял его автомобиль. Но перед тем как сесть в салон, он все же бросил взгляд на окна дома меж листвы деревьев. Но все они были зашторены. И он уехал.

5

Он думал, что с Дорой лучше встретиться сегодня, не оттягивая этот шаг. Время от времени она брала работу на дом, делая наброски будущих статей, а также выжимки из тех материалов, которые до этого звучали в новостях, пробуя по их сюжетам определить тенденцию к дальнейшему «упадку и преуспеванию», как она любила приговаривать. Но он боялся, что может не застать ее, и прямо из машины позвонил.

«Привет! Уж целый век тебя не слышала. Куда пропал? – сказала Дора. – Хорошо, что позвонил. Я на работе, дел по горло. Но пять минут я уделю тебе. Можно встретиться у сквера перед нашим зданием. У тебя ведь непременно что-то экстраординарное?»

— Встретимся, узнаешь. Я уж подъезжаю, через три минуты буду, — ответил в трубку Ивар.

Девушка всё поняла и переспрашивать не стала. Двенадцатиэтажный стеклобетонный параллелепипед здания Информагентства стоял на перекрестке улиц близ центральной площади. Официальным рупором администрации это агентство не было, власть допускала плюрализм суждений в ограниченных масштабах, воспринимая это не как оппозицию, а как разумную и конструктивную альтернативу. И ее попытки в этом можно было бы назвать успешными. Сначала Дора там была на побегушках, улаживала спорные вопросы в публикациях, а в промежутках бегала за кофе для начальства. Но, проявив незаурядные способности, стала заместителем начальника отдела.

Подъехав, Ивар всунул свой автомобиль в вакантную ячейку на парковке подле сквера и поспешил к украшенному клумбой входу с монументальной парочкой влюбленных, являвших своим выражением тот факт, что жизнь прекрасна. В прошлом Дора вечно укоряла его в том, что он опаздывает. Вот и сейчас она была уже на месте. На ней был строгий деловой костюм, который надевали женщины, чтоб шеф «во все глаза не пялился» (что среди прочих афоризмов было ее регулярным выражением, претендовавшим на трюизм). Она была естественно светловолосой – такой же, впрочем, как и Ивар, что послужило прежде поводом для их знакомства – с неброскими, но симпатичными чертами несколько восточного лица, и обладала ироничным обволакивающим взглядом, который сразу же отваживал всех претендентов. Ивар знал, что был когда-то далеко не первым у нее. Но Дора с самой первой встречи отдавалась ему так, словно бы он был последним. У них был огненный испепеляющий роман, на описание которого ушло бы много сил и места. И когда он начал прогорать, они расстались по взаимному согласию. Она сказала, что устала. А он в то время поступил на службу в «стрелку», как пилоты называли малодоступное для большинства, элитное подразделение «Стрела», и времени для их свиданий стало мало. Страсть их, впрочем, не остыла полностью, переродившись в форму дружеских, слегка подтрунивающих друг над другом отношений. И эти отношения обоим нравились. Он понимал, что у практичной Доры сейчас кто-то есть, но они этот вопрос не обсуждали.

— У тебя неважный вид, — произнесла она (раньше она целовала его в щеку в этих случаях). — Ты хоть что-то ел сегодня? будь побольше времени, я бы тебя накормила.

Ивар подождал, чем она его еще уколет, и бросил взгляд на мельтешащий колорит фланирующей публики.

— Если ты уж до того печешься обо мне, то, может, не откажешь в одной просьбе? Я знаю, что ты сможешь это выяснить. А обратиться кроме как к тебе мне больше не к кому.

Дора тут же перестала улыбаться.

— Ясно. Тогда пойдем под липы, здесь проходное место, не надо, чтоб нас видели вдвоем.

В таких делах она была сообразительна и часто выручала, если надо было что-то разузнать. Была надежда, что она и в этот раз поможет. Они дошли до боковой аллеи и неторопливо зашагали под шатром листвы.

— Я никому не должен говорить об этом, но тебе скажу, — промолвил он. — Сегодня утром был еще один пропавший самолет. Я был на дежурстве и всё это видел. Словами это состояние не передать. Представь, вот мы с тобой идем – вдруг раз, и нас уж нет. Мне уже претит летать, не зная, что там происходит. Есть информация, что раньше, после взрыва того комплекса, который проводил свои исследования в этой зоне, один ученый все же спасся, не погиб. Но я не знаю его имени. Если б ты сумела разузнать и его адрес, то я бы смог с ним встретиться, поговорить. Думаю, он должен знать побольше, чем о том официально сообщалось. Я понимаю, это нелегко, но если б тебе удалось узнать его координаты, то ты бы здорово мне помогла.

Дора сделала рукой непроизвольный жест.

— Господи, я так и думала, что ты во что-то вляпаешься!

— Что значит, вляпаюсь?

— Ну, еще не вляпался, но собираешься. Разве ты не понимаешь, что если это так, как ты сказал, то его держат чуть не взаперти? Власть не хочет никакой огласки, они там рассудили, что нашему пассивно лакированному обществу для большего правдоподобия нужен хоть какой-нибудь изъян, харизматичная диковинка. А ты желаешь вторгнуться в диковинку и весь гламур испортить.

Ивар знал, что она будет отговаривать его, но это было тривиальной формой ее женской тактики, поскольку шло вразрез с инстинктом самосохранения.

— Знаешь, о том чего в народе говорят про зону, я слышал всякие суждения. Не все уж до того наивны, просто поворачивают головы по ветру. И я не думаю, чтобы того ученого держали взаперти. Зачем ему испытывать судьбу? Он сам все понимает. Но если я с ним встречусь, то никаких законов этим не нарушу. Считается, что информация у нас общедоступна, каждый может получать и распространять ее.

— Да, считается. Но самому тебе, зачем всё это надо? Ты, что, собрался одним разом перевернуть весь мир?

— Нет, я не хочу переворачивать весь мир. Я хочу растормошить людей, и я желаю разобраться в тех вопросах мироздания, о существовании которых власть замалчивает.

Дора даже приостановилась на секунду.

— В вопросах мироздания? Ты это серьезно? Больше никому не говори такого. Кто ты такой, чтобы разбираться в этом? Вот что тебе скажут. Ну, поговоришь ты с этим отставным ученым и о чем заявишь? что есть на свете параллельные миры или что-то в этом роде? Никто уже в такую чушь не верит. Но даже если ты предъявишь доказательства, тебя лишат почета провозвестника. Объявят сумасшедшим, да и всё.

Она была настойчива, но не настолько, чтобы Ивар сдался.

— Нет, нет! Ты хорошо ведь меня знаешь, лавровые венки и почести мне не нужны. Мне надо это для себя. Я знаю, что обязан это сделать. У большинства людей нет такой возможности, им недоступна информация, которой обладаю я. Они не могут правильно сопоставлять одно с другим и делать выводы. Да, в нашем рафинированном обществе можно жить, ни о чем не горевать и наслаждаться. Всеми правдами и полуправдами, но мы добились этого и перестали думать. Сегодня мне уже преподали урок на эту тему. Но каждому сподручней делать то, чего им движет. Если он осознает, что может что-то сделать, но не делает, то это равнозначно краху его самости, погибели. Я говорю о нашем обществе. Чтобы стать другим, как все, он должен отказаться от себя. А я себя люблю. Так ты поможешь?

Дора тягостно вздохнула. Было видно, что этот разговор не по душе ей. Но надо было лучше знать ее в аналогичных случаях. Беспокоилась она не столько за себя, как за те последствия, с которыми потом столкнется Ивар. Прервав свой вздох, она взглянула на него по-матерински, как бывало раньше.

— О боже, с каких уж пор не слышала я этих твоих рассуждений! Хорошо, я постараюсь сделать, что смогу. Только дай мне слово, что опрометчиво в огонь ты совать голову не будешь.

Ивар удержался от желания обнять ее.

— Ты как всегда заботлива! В огонь не буду, обещаю. Но почему ты так сказала? Ты что-то знаешь?

— В точности не знаю. Но по тому, что ты задумал, можно догадаться, с чем тебе в дальнейшем предстоит столкнуться.

Это было преувеличением, на первых порах никакой опасностью его разведка не грозила. И все же иной раз она каким-то образом предвидела развитие событий, – чтобы потом сказать «я так и знала».

— Да и заодно, — добавил он, — если уж ты всем этим займешься, разузнай координаты экипажей пропадавших раньше самолетов. Всех не надо, только адреса пилотов. Я думаю, они чего-то тоже смогут подсказать.

— Ну, с этим будет проще, — протянула Дора. — Их имена зарегистрированы, постараюсь. Но не звони мне больше. Если что-то разузнаю, я сама тебя найду.

Дело было сделано, обоим сразу стало легче. Еще немного поболтав о всякой чепухе и о погоде, они простились у конца аллеи. Девушка пошла обратно стройной деловой походкой. А Ивар, перепрыгнув через высаженную у границы сквера полосу ириса, вышел прямо на парковку.

6

Время, как известно, скаредно, когда ты чем-то озабочен и при этом ждешь вестей, прибытие которых от твоего желания нисколько не зависит. С этой бородатой мыслью Ивар весь остаток дня до вечера взад-вперед ходил по дому, пытаясь отыскать один предмет, который он до этого в сердцах мог зашвырнуть куда-то. Память у него была хорошая, но если вещи ему чем-нибудь не нравились или не являлись больше актуальными, он мог расположить их так, чтоб они не попадались на глаза. Так было в этот раз и с атласом археологических раскопок, который он никак не мог найти ввиду возникшей надобности. Он понимал, что это связано с его родителями, а также с тем, чего он, еще смутно сознавая это, собирался сделать. Иначе говоря, он временами размышлял об этом, но на все сто уверен не был.

После долгих поисков атлас все же соблаговолил найтись. Он был на антресоли в ванной, под кипой старого белья и поржавевшим тазом. И когда Ивар лег с ним на диван в гостиной, пах ветошью и туалетным мылом. Хотя по содержанию эта книга была предназначена для экспертов-специалистов, он помнил ее с детства. Это был солидный справочник-путеводитель с черно-белыми, а когда с цветными репродукциями, отображающими ход раскопок, и небольшими комментариями ниже. Оглавление здесь следовало порядковому номеру находок. То, что он искал, оказалось на 56-й странице. На фотографии был запечатлен его отец среди своих коллег, все были в махонистых рубашках с напуском и в полотняных брюках. Они стояли полукругом у раскопанной стены с вмонтированной в ее край плитой. На плите был вырезан геометрический рисунок: две пересекающихся сферы и горизонтальная черта, делившая их и снаружи и внутри на части. Черта была со стрелками, развернутыми вспять – на больших частях сфер и встречно внутрь, где они пересекались. Над всеми стрелками стояли крестики: один на левой внешней стороне, и два крестика на правой; внутри же находивших друг на друга сегментов они менялись: то, что было единицей, становилось двойкой и наоборот. Надпись на странице была лапидарной: «Область Междуречья, 6-ой культурный слой. Необъяснимый артефакт». Но то, чего его так привлекло на этой фотографии, было не в загадочном рисунке, а в выражении лица отца, смотревшего на стену; оно было полно решимости, а взгляд был отстраненным. Он словно перенесся в ту эпоху, когда был вырезан этот рисунок, и знал, чего тот означает. Бегло перелистывая дальше атлас, Ивар отыскал другие фотографии с отцом на фоне сделанных находок... Но всё было не то. И он опять вернулся к первой фотографии. Он никогда не видел у отца такого выражения. И с мыслью разгадать это когда-нибудь уснул.

Наутро его ожидал сюрприз, звонок от Доры. Она была как бормашина въедлива и лаконична:

«Ты еще дрыхнешь, лежебока? Загляни в почтовый ящик. В конверте все, что ты просил. Пока!»

Почтовый ящик был на столбе перед крыльцом. Ивар в него уже месяц не заглядывал. Но было время, когда он делал это каждый день, в надежде получить ответ на неоднократные запросы о своих родителях, без вести пропавших в одной из экспедиций. Говорили, что они решили отделиться от рабочей группы, пошли на север, и после их никто не видел. В том районе – это было тоже Междуречье, проводились поиски, но безрезультатно. Позже он все же получил известие: тела обоих были найдены под обвалившейся стеной песчаника. Согласно завещанию их похоронили вместе в районе того места, где велись раскопки. Ивару был гарантирован оплаченный проезд в оба конца, но он решил не подвергать себя такому испытанию. А атлас с фотографиями всякой древней рухляди с тех пор возненавидел... В почтовом ящике полно было листовок и брошюр рекламного характера, а сверху был конверт из крафт-бумаги, согласно штемпелю отправленный еще вчера. Почта не волынила, работала исправно. Значит, всё, о чем он попросил узнать у Доры, было уже где-то в базе данных, стоило нажать лишь пару клавиш! Она могла бы поступить иначе, воспользовавшись электронной почтой, но из-за врожденной осторожности решила, что кустарный способ пересылки информации убережет ее от неприятностей.

Дома он открыл конверт. В том был всего один листок с печатным текстом и без пояснений. Дора наряду с крупицей женского авантюризма была конспиратором. Вверху в алфавитном порядке были перечислены фамилии и адреса четверых пилотов, временно пропавших в зоне Б17; в скобках были даты инцидентов. Внизу под разделительной чертой была фамилия и адрес, как можно догадаться, того самого ученого. Он проживал в поселке в стороне от города. Но это было не настолько далеко, чего боялся Ивар в связи с посменным графиком своих дежурств. Так что часа за два можно было бы добраться. Всего тех экипажей, которые на время пропадали в зоне, было куда больше. Но девушка отобрала таких людей, что проживали в непосредственном соседстве или же пределах досягаемости. Один жил в самом центре, остальные на окраине. Ивар сделал своей пламенной подруге мысленный поклон и решил начать знакомство с этим контингентом, не откладывая. До шести часов он был свободен и первым делом счел разумным обойти те адреса, которые располагались в пригороде. Названия всех улиц были характерными как на подбор: Вишневая, Брусничная и Малая Кривая.

Позавтракав, он сел за руль и покатил по объездным дорогам на окраину. Город был центрально-радиальной планировки, от первой кольцевой дороги расходились во все стороны лучи многополосных автобанов. Половина из них были платными, но все насквозь пронзали и вкривь и вкось расстроившиеся пригороды. Дремотно томным голосом навигатор настоятельно советовал, где надо повернуть. И когда машина оказалась в тесном переулке со строем тополей вдоль дикой речки и выводком утят на ее глади, голос говорливой дамы изменился и сказал: конец маршрута.

Выйдя из салона, Ивар осмотрелся. Номер дома совпадал, и улица была Вишневая. Но цветущих вишен он здесь не увидел. За панцирной оградой были высажены голубые елки. Дальше, за калиткой на дорожке был мужчина в запотевшей майке и поливал из шланга насаждения. Заметив Ивара, он бросил шланг и подошел.

— Кого-то ищите?

— Если вас зовут Гидар, то вас.

— Вы журналист? — нахмурился мужчина.

— Нет, я, как и вы, пилот. Хочу узнать, чего случилось с вами восемь месяцев назад. Сразу же предупрежу, что это мое личное расследование, я служу в подразделении «Стрела». Но то, чего вы мне расскажите, останется со мной, я обещаю.

— «Стрела»? — переспросил Гидар. — Это вы над этой зоной всё летаете?

Он был болезненного вида, худощав, небрит и с впалой грудью.

— Ну, не над зоной, а вокруг нее. Я понимаю, что вы стали жертвой случая. Насколько знаю, к вам и раньше, когда вы возвратились, никаких претензий не было. Но у меня есть ряд вопросов, и если вы ответите на них, в будущем, глядишь, удастся сократить число таких несчастных случаев.

— Несчастных случаев? Кто же эти происшествия назвал так? Может, нам еще и компенсация положена? — с ухмылкой произнес Гидар. — Ну, рассмешили вы меня! Ладно, заходите.

Шагая по дорожке, он унял струю взбесившегося шланга, который под напором извивался как гюрза. И они присели на скамью перед крыльцом.

— Так вы летун, следите за порядком там и до сих пор не знаете, что происходит? — спросил он, глядя в землю и как-то неосознанно поигрывая пальцами. — Это – нервный тик. Сказали, еще хорошо отделался. Я тоже был летун, теперь – никто. Первую неделю меня и всех, кто был в том рейсе, вдоль и поперек врачи обследовали. Чего нарыли, не сказали, но попросили дать расписку, что я ни с кем не буду говорить об этом. А у меня – галлюцинации. Жена, не выдержав, ушла. Погоревал, погоревал. Со временем полегче стало, но лечь в постель, заснуть боюсь. От алкоголя еще хуже, что только в голову не лезет. Вот и вожусь в саду весь день.

Чтобы унять дрожь пальцев, он обхватил ладонью край скамьи и вытянул вперед худые ноги в шортах и сандалиях.

— Будь она неладна, эта зона! Самолет был частный, мне и приказали сократить маршрут по ней. Или же она не виновата, чего-то тут другое? Как вы думаете?

Ивар понял, что этому несчастному больному человеку очень плохо.

— Смотря, что вы имеете в виду, — ответил он. — Все экипажи уверяли, что ничего не помнят. Многим согласно прежней информации казалось, что якобы они очнулись ото сна. Но что это за сон, не помнят.

Гидар поскрябал по земле пятками сандалий и снова подогнул в коленях ноги.

— Это не совсем так. Те, что с нами занимались, придумали такое упрощение для прессы. Я знаю о пропаже тридцати пяти минут во время своего полета, мне об этом рассказали. Но субъективно для меня полет не прерывался, внизу я видел ту же землю и ландшафт. С диспетчерами связь пропадала, правда. Но так бывает. Еще я помню, потемнение в глазах, как заволоку, но это продолжалось всего несколько секунд. Сказать, что я успел увидеть за такое время сон? Да нет, едва ли. Знаете, как это? Случилось с вами что-то необыкновенное – сам вы этого не помните, но так вам рассказали. Они там мастаки в таких вопросах, нагнали страху хоть куда! И вот вы начинаете уже чуток присочинять, отыскивать во всем этом событии такое, чего на самом деле не было, и сам же в это верите. В летной практике, вы знаете, есть такое выражение – ошибка или же обман суждения. Это когда поведением пилота руководит уже не так рассудок, сколько бессознательные импульсы, иначе психика. Мы воздействуем на механизмы так же, как они воздействуют на нас. Но было ли какое-то воздействие извне, не знаю. Сведущие люди говорят, что было, и приходится им верить.

Он отнял руку с атаксией от скамьи и обхватил ее другой рукой, чтоб снизить тремор пальцев.

— Да, так вот и живу с тех пор. Хотя какая это жизнь? Что только в этом мире не бывает!

Наверно, ему было нелегко припоминать о той трагедии, но он крепился.

— А с кем-то из других пилотов, которые попали в то же положение, вы видитесь или перезваниваетесь? Фамилия Сатаров вам знакома? — спросил Ивар.

— Да, пару раз мы все встречались, хотели учредить свое сообщество. Но этот замысел в два счета провалился. Оказалось, что ни обсуждать, ни вспоминать нам нечего. Как без жены остался, я никого уже не видел. Сатаров здесь живет, неподалеку. Но если вы хотите навестить его, так только время зря потратите. У него был крупный заработок и толпа любовниц. Теперь он коротает будни со своей собакой и как черт озлоблен на весь свет.

Чувствуя, что разговор окончен, Ивар встал и протянул Гидару руку.

— Спасибо за рассказ, вы помогли мне прояснить такие мелочи, что вызывали у меня сомнение. Может быть, вам самому нужна какая-нибудь помощь? Я могу еще приехать.

Подняв глаза, Гидар понуро покачнул лохматыми висками.

— Видите, в каком я состоянии? Мне сейчас одни врачи нужны. Но это так уж, к слову... Вы первый, кому я рассказал об этом. И вам, чего мог, разъяснил, да и самому полегче стало. Но приезжать не надо больше, ни к чему.

Простившись, Ивар вышел за калитку и залез в автомобиль, который давал видимость спокойствия и изоляции от суетного мира. Но чувство драмы, человеческой трагедии пробралось вместе с ним в салон и расположилось за спиной. Да, люди не всегда справлялись сами с тем, чего преподносила жизнь. Он должен был помочь. Но как? Чтобы настроиться на нужный лад, он пробовал забыть это, не думать... Несмотря на то, о чем сказал Гидар, он все-таки решил доехать до Брусничной улицы, где жил Сатаров, тем более что это было близко. Включать занудный навигатор он не стал и, выехав на более широкую дорогу, у повстречавшегося паренька узнал, что улица Брусничная всего в каких-то трехстах метрах. Одним концом она тянулась ниже, к перелеску с камышовым прудом и там, как бы истратив свой строительный ресурс, заканчивалась. Красивый двухэтажный особняк Сатарова был в аккурат посередине. И когда Ивар позвонил у входа, внутри залаяла собака и на пороге появилась статная и полнолицая фигура в полосатых брюках на резинке.

— Что, молоко привез? Мог бы на крыльце оставить, — недовольно произнес мужчина.

— Нет, я не разносчик, я пилот, приехал к вам по делу, — сказал Ивар. — Ваша фамилия Сатаров? Мне надо...

— Ну, я Сатаров, — перебил хозяин. — Чего вам надо мне до лампочки. Догадываюсь, что это за дело. Если вы не из полиции, проваливайте. Я все уж рассказал властям. Узнать бы кто вам подсказал мой адрес, да взгреть его как следует!..

Он огрызнулся на собаку, тявкавшую за его спиной, и перед носом Ивара захлопнул дверь.

Великое приходит и уходит, а люди остаются с тем, что было. Зона Б17 не при чем, подумал Ивар. Возможно, это в своем роде мера испытания.

Не заморачиваясь на ущемленной психике этого субъекта, он сел в свою автомашину и поехал в город.

7

Дежурство Ивара в тот день было с 18.00 до 22.30. Прокручивая в голове недавний разговор с двумя такими разными людьми, хоть и попавшими в одну нелепую историю, он здорово замешкался и чуть не опоздал. На летном поле, где белокрылыми, с приподнятыми кверху острыми носами тройками стояли уже заправленные самолеты, эстафету ему передал Фальстаф.

— Чо, ты еще здесь? — сказал он в своем стиле. — В седьмом квадрате что-то было, присмотрись.

— А что там было?

— Я не сумел установить, цель стала неподвижной. Я думал, что привиделось, не стал докладывать. Но ты все же присмотрись.

Седьмой квадрат был у границы зоны. На тех высотах, с которых чаще совершалось патрулирование, далеко вглубь зоны лазерные сканеры не доставали или же вносили искажения от ближе расположенных объектов. А выше подниматься надобности не было. Зона в свое время была вся очищена от поселений, а жители двух хуторков эвакуированы. Командование и соответственно пилотов интересовала только местность, прилегавшая к периметру, куда могли, преодолев колючее препятствие, пробраться люди. Но обнаружение наземных целей тоже не рассматривалось как первостепенная задача. Главное было – перехватить по пеленгу воздушные объекты и, если они были еще на подлете к зоне, связаться с вышкой и попробовать остановить их.

Поднявшись в небо и долетев до края зоны, Ивар облетел ее на малой высоте. Седьмой квадрат был в юго-западном углу периметра. Здесь сплошь была облиственная местность, каких-либо перемещений в ней датчики не регистрировали. Но даже если бы сюда забрел медведь, который отлежался и потом ушел, зачем Фальстаф предупредил его об этом? Пилотам зачастую мнилось, что они чего-то видели в кустах. Сказывалось длительное напряжение, психологический настрой на то, чтобы «найти чего-нибудь», поэтому и продолжительность дежурства была ограничена. Гидар, с которым он сутра встречался, косвенно затронул эту тему. Да, зона Б17 воздействовала на сознание своей необъяснимой тайной. И сила этого воздействия была такой, что медики порой не допускали некоторых пилотов до полетов. Фальстаф пока еще держался, ночами ему виделись кошмары, а днем он собирал себя в кулак. Думая об этом, Ивар созерцал сквозь шлем море простиравшейся растительности на дисплее, видел на изогнутой поверхности стекла свои координаты и все больше понимал, что если он чего-то не предпримет, не доведет до полной ясности, чего здесь происходит, то эти самые кошмары когда-нибудь начнутся у него.

К счастью, в этот его вылет никаких воздушных происшествий не было. И когда он уже в полночь подъехал на автомобиле к дому, в почтовом столбике, по ящику которого скользнули фары, ему привилась ушастая фигура вроде гоблина из видео-страшилок. Только этого ему и не хватало! Понятно, это было вызвано самовнушением. И он прибег к магической фигуре речи. «Нет, нет, со мной так не случится, не может быть, чтоб это так внезапно началось!» – с остервенением подумал. В последнюю неделю эта фраза помогала. Поднявшись по крыльцу внутрь дома, он выпил рюмку коньяка и сразу лег в постель.

Наутро то, что померещилось ему вчера, виделось уже курьезом. Но основания для беспокойства были. И он прикинул, что если он объедет нынче еще пару адресов, то послезавтра, в выходной, сумеет выбраться, уже не глядя на часы, в поселок, где проживал ученый.

Дом первого из кандидатов в списке, хотя и находился в самом центре, но когда он по указанному адресу подъехал, то оказалось, что этот дом не так-то просто отыскать. Сначала надо было пройти аркой через двор, затем меж двух других домов и лабиринту малых и больших перемежавшихся дворов, под лай бродячих собачонок, не потеряв ориентации и не послав все к черту, в конце концов, дойти до этого угрюмо-серого фасада. Дом был шестиэтажный. А тот, кто ему был нужен, жил на третьем этаже. На верхней лестничной площадке было всего две квартиры. Ивар позвонил в ту дверь, на которой была выбита по меди цифра 6. Но на звонок никто не отозвался и не вышел. Насколько он уже сумел понять по предыдущим встречам, бывшие пилоты после происшествия, в которое попали, больше не работали, безвылазно сидели дома. И то, что в данном случае ему не открывают, удивляло. На верхнем этаже играли дети, кидая в стену мяч, который при отскоке требовалось налету поймать. Мяч, видно, вырвался и покатился по ступеням, чего сопровождалось цокотом подошв и криком: «Ты мазила!». Ивар вспомнил, что когда-то сам так забавлялся со своими сверстниками, хотя название игры уже забыл. На звонки по-прежнему никто не отвечал. Его недоумение рассеяла, соседка, которая с объемистым пакетом поднималась снизу.

— Его сестра приходит поздно, зря звоните! — увещевательно произнесла она и стала ковырять ключом в замочной скважине соседней двери.

— Мне не сестра нужна, а ее брат.

— Вот как? — женщина вполоборота повернулась. — Давненько не были! Раньше у него тут бурные застолья проходили. Уж месяц отдыхаю, тишина.

— А что случилось? Это ведь квартира Бака?

— Ну да. Была его когда-то. Несчастный случай, вывалился из окна. Если вы его приятель, так приходите вечером, его сестра вам все расскажет.

За разговором она все же справилась с дверным замком и, перехватив пакет с продуктами, ушла в свою квартиру.

Стоять здесь дольше было уже незачем. Спустившись вниз, тем же лабиринтом меж домов Ивар вышел к пяточку перед проезжей частью, где оставил свой автомобиль, и прежде чем залезть в салон, облокотившись на него, стоял, оглядывая улицу и пешеходов. В благоустроенном и, в общем-то, пассивном обществе случаи самоубийства были редкостью, если допустить, что это не было несчастным случаем. Чтобы пойти на этот шаг, надо было докатиться до последней точки в бредовых галлюцинациях, и алкоголь уже не помогал. Но окружавшим было не до этого, люди праздно двигались по тротуару или торопились кто куда, всем было наплевать, что кто-то выпал из окна. В новостях о таких случаях не сообщали, что позволяло людям думать, что у других всё столь же хорошо, как и у них; на многих лицах была мина беззаботной сытости. Но как не крути, а это было фикцией. Темная изнанка была неотъемлемой чертой любого общества, хоть и скрывалась под декором. «Дурная мысль!» – подумал Ивар. Как бы подтверждая это, один из пешеходов, следуя пришедшей моде, на ходу жонглировал крашеными каучуковыми шариками; зеленый выскочил из его пальцев, упал, попрыгал и покатился по асфальту под ноги прохожим... «Да, дурная мысль!» – опять подумал он.

«Малая кривая» улица последнего из кандидатов в списке была в той части пригорода, где он еще ни разу не был, так что ему вновь пришлось задействовать назойливый салонный навигатор. Из центра к густо населенным северо-восточным пригородам была протянута двухъярусная транспортная эстакада с монорельсовой дорогой. Плавно извиваясь меж кварталов, она пересекала кольцевую автомагистраль и через боковые разветвления переходила в трехполосное наземное шоссе только уже перед самым пригородом. Съехав с эстакады, Ивар налегал на газ, когда была возможность обогнать передние автомобили, и сам не понимал, чего он так торопится. Все перекрестки в пригородах тоже были снабжены белеющей разметкой на асфальте с районным номером дороги. Но навигатор все же то ли пару раз ошибся, то ли метки были устаревшими. И когда Ивар вырулил на улицу, идущую по берегу оврага, вместо своего финального «маршрут окончен» просто пискнул.

В садах здесь точно были вишни: весь дом под номером 16 был окружен лилейно-розовым цветением. Под вишнями гонялись друг за другом два голопузых пацаненка в шортах, а мать с рыжевшими на солнце волосами следила за их играми в окно. Остановившись у калики, Ивар понял, что она его не видит, и помахал рукой.

— Добрый день! Господин Диан Уваров дома? Он ведь здесь живет?

Женщина чего-то крикнула играющим ребятам и исчезла из окна. Через минуту на лужайку перед домом вышел с удивленным выражением мужчина. Судя по всему, он спал или трапезничал до этого.

— Диан Уваров это я. Вы из департамента по внешним связям? Я уж думал, не ответят.

— Нет, я не чиновник, я пилот. Неделей раньше так же, как и вы когда-то, попал в пренеприятную историю, мой борт на пятьдесят минут пропал из поля зрения радаров. Говорят, что и самолет исчез, как сквозь землю провалился. Я не понимаю, как это могло произойти. Но представители властей, которые меня допрашивали, уверяют, что так было. Если вы не возражаете, хотелось бы узнать, что было в вашем случае. Не уделите мне немного времени?

Выражение лица хозяина переменилось. Он подтянул домашние штаны и крикнул женщине в халатике, которая стояла на крыльце.

— Этот господин ко мне, по делу. Уведи детей!

Пока его жена пыталась это сделать ввиду непослушания обоих мальчуганов, он подошел к калитке.

— Так сказать, коллега по несчастью, что ли? Вам говорят, что вы пропали вместе с самолетом, а вы не верите. И состояние такое словно бы очнулись ото сна. Ну да, знакомо... Входите, за домом есть беседка. Только ненадолго.

Пройдя наискосок под вишнями, они зашли за угол дома и расположились друг напротив друга за столом в беседке, увитой ампельными стеблями в подвешенных горшках. Уваров обладал малоприветливым, смотревшим будто внутрь себя лицом и несуразным, как прилепленным с чужого лица носом. Оставшись с ним наедине, Ивар еще не успел опомниться от своей несусветной лжи перед калиткой. Но в самую последнюю минуту ему что-то подсказало, что он должен это сделать, иначе разговор не состоится.

— Вы вот сказали, что вам это знакомо, — осторожно произнес он. — Вы имели в виду чувство?

— А у вас такого чувства, скажете, что не было? — настороженно спросил Уваров.

Было впечатление, что он принял Ивара за подосланного к нему для проверки бдительности типа, вроде ревизора.

— Знаете, я видел под собой всё ту же землю. Субъективно для меня полет не прерывался. Связь на минуту или две пропала, но это же бывает.

— На минуту или две? А что вы в это время видели, точнее, чего чувствовали, помните? Нет, это уж никак не две минуты! Скажу, что ощутил я сам. Меня коснулась, ну, как чья-то длань, я провалился в полное небытие и после, правда, ничего не помнил. А как очнулся, было ощущение, что это – сон. И вот тогда, подчеркиваю, тогда-то и увидел я всё ту же землю. В существование нечистой силы я не верю. А что там по-науке есть, пускай уж мастаки по этой части занимаются. Но вам, раз уж вы соприкоснулись с этим тоже, я скажу. Я убежден: там поселилось чудо.

Прямо перед Иваром был толстый хрящеватый нос Уварова, как если б тот руководил процессом разговора. Но нет, он не шутил.

— Чудо? как это? Чудо ведь само не может поселиться где-то, оно сопряжено с людьми и с их воздействием на нас, с их темными или же, напротив, добрыми делами.

— Вот именно с делами! — загоревшись, подхватил Уваров. — Вы метко охарактеризовали это. Сказано ведь, по делам воздастся вам. Кого-то это чудо или диво вовсе не коснулось. Как личности они были не интересны этому воздействию. А почему? А потому что больно нагрешили. А раз меня и вас коснулась эта длань, значит, мы фигуры исключительные. Не горевать, а радоваться надо. Может, нам несметное богатство светит или же у нас откроются способности, которые всех поразят? Я и журналистам так сказал. За те полгода, что прошло с тех пор, они не раз уж у меня бывали.

Ивар сразу не нашел, чего ответить, но постарался скрыть свою растерянность, в спешке подбирая про себя слова.

— Вы так красноречиво это описали! Вы думаете, что это и ко мне относится, я тоже смогу сделать что-то выдающееся?

Глядя на него, Уваров кашлянул в кулак.

— А то? Не сомневайтесь. Вы не женаты? Нет? А мы хотим вот всей семьей податься в южные края. И островок уж походящий подыскали. Если на вас снизошла такая благодать, то поиском недвижимости и всем обеспечением власти сами занимаются. А как там обоснуемся, так и народ ко мне со всех сторон потянется. Про Мекку слышали чего-нибудь? Так вот. Но это будет уже наша Мекка.

Чтобы не возникла видимость, что он вконец утратил человеческий дар речи, Ивар срочно вынул из кармана носовой платок и начал протирать свое порозовевшее лицо.

— Вижу, поразил я вас своим рассказом? — снисходительно сказал Уваров. — Но вы ведь разыскали меня не за тем, чтобы услышать всякие там байки? Вот я вам и выложил всю правду.

Едва ли этот человек настолько глуп, чтобы ничего не видеть и не замечать, подумал Ивар. Он мог подозревать, что половина его россказней воспринимается с трудом. Но продолжал заученно играть в расчете, что ему, хоть и, не поверив, подыграют.

— Да, признаться, вы меня не только поразили, но и успокоили. Мне надо хорошенько все это еще обдумать. Со временем, глядишь, я вспомню, что со мной произошло. Огромное спасибо вам за содержательный рассказ! Надеюсь, с вашим переездом в теплые края всё пройдет как можно лучше.

Из-за стола они поднялись оба разом. Уваров пропустил его вперед. И пока шли до калитки, что-то напевал себе под нос. Когда калитка затворилась за спиной, он кашлянул и произнес:

— Приятно было с вами поболтать, коллега. Хотя вы так и назвали свое имя.

Не убавляя шага, Ивар обернулся.

— Мое имя Ивар. Может, вы еще услышите о нем.

Держась одной рукой за изгородь, хозяин провожал его глазами, смотрел, как он садится в свой автомобиль и только лишь, когда он укатил, с досадой сплюнул в землю.

8

На следующий день дежурство Ивара закончилось под вечер. Впереди был выходной, завтра он намеревался встретиться с ученым и теперь раздумывал, чем на остаток дня занять себя. Переодевшись в джинсы после тонизирующего душа, по пути к автопарковке он мимоходом заглянул в подмигивавший пенистой бутылкой пепси-колы бар. Внутри в понуро согнутой фигуре за столом он сразу же узнал Фальстафа, который должен был сегодня подменить его: по четным и нечетным дням смены их чередовались. Ивар знал уже, чего произошло, дела Фальстафа были швах. Он собрался подойти к приятелю. Но Трынь-Трынь отвлек его, с призывом подняв кверху палец.

— Тебя разыскивала одна дама, — конфиденциальным тоном сообщил он. — Прыткая. Не убежден, что эта цыпочка еще раз не заглянет.

— Дай угадаю. Ей не больше двадцати и она Маринина подруга.

Трынь-Трынь расплылся в паточной улыбке.

— Ну. Тебя еще молоденькие любят... С Фальстафом будь поосторожнее, его не допустили до полета.

— Он, что, уже набрался?

— Нет, пьёт только сок.

— Налей тогда и мне стакан.

— С великой радостью. Тебе, чай, персиковый?..

Трань-трынь мог безошибочно сказать, кто на какой машине ездит, и знал о вкусах каждого пилота, вдобавок укрепляя этим свое реноме. Взяв с пластиковой глади бара стакан с соком, Ивар подошел к напарнику.

— Чего-то ты печален, брат! Впору самому тебе сказать, как ты это любишь поговаривать: чо, ты еще здесь?

— Привет! Присядь. Я ожидал, что ты зайдешь.

Фальстаф сидел, по своему обыкновению расставив свои коромысла на столешнице, сутуля спину и напружинив жилистую шею перед грядой пустых стаканов. С презрением взглянув на них, он приподнял на Ивара тяжелый взгляд.

— Ты уже всё знаешь?

— Да. К тому же и Трынь-Трынь проинформировал. Как это случилось?

— Сказали, что в анализах нашли чего-то и координация нарушена. Три дня, сказали, надо отдохнуть.

— А что потом?

— Потом еще одна проверка. Фуфло это. Медики, коль захотят, найдут к чему придраться.

— Да, медики такое могут. Хотя ты сам же говорил о бзиках по ночам.

— Так это по ночам...

Фальстаф пошарил по столу глазами и покосился на прилавок барной стойки.

— Как думаешь, Трынь-Трынь случайно не крысятничает?

— Ты его подозреваешь? Я сомневаюсь. Во всяком случае, дело тут не в выпивке, он от этого доход имеет.

Как бы неохотно соглашаясь с этим доводом, Фальстаф качнул своим квадратным подбородком.

— Да, виски у него что надо. Я мог ему чего-то брякнуть в прошлый раз.

— О том пропавшем самолете? Тогда это похуже будет. Но я не думаю, что он крысятничает. Всё знать – это у него конек такой, он держит марку, самоутверждается в такой манере. Я помню, за столом тогда еще сидела пара молодцов из пятой тройки.

— Думаешь, они?

— Не знаю. Я понимаю твое состояние, но думаю, что ничего безвыходного еще не случилось. Выберись на речку в эти дни, да отдохни. Но больше не прикладывайся.

Фальстаф поморщился. Как и большинству людей, которые чрезмерно увлекались выпивкой, ему не нравилось, когда его учили жить.

— Легко сказать! Я уже втянулся... Зона забирает наши силы, покрепче вмажешь, так уже не думаешь об этом. Подумай, даже взрыв ее не взял? Так, чудом и назвали. Нет, это проклятое место! Проклятое. Помяни мои слова! Но ты, брат, прав, с выпивкой пора завязывать, — мрачно, но уже с улыбкой протянул он. — Да, а виски у него отменный! Ты меня не жди, я на своей машине.

Для человека, которого недавно отстранили от полетов, он был еще в довольно бодром настроении. А утром, как поспит, так у него хандра пройдет, подумал Ивар. Похлопав по плечу приятеля, он встал и, подмигнув усатому бармену, вышел. Вместе с тем он понимал, что если слух о слишком длинном языке Фальстафа дойдет до руководства, то ему могут вовсе запретить летать здесь и перевести в другое место. Для его здоровья это, несомненно, будет лучше. Но не для профессиональной чести, не для самолюбия.

Он подошел уже к своей автомашине, когда услышал за спиной отрывистый гудок. Напротив был знакомый, похожий на клопа автомобиль и за рулем была Жизель. Она мотнула своей кучерявой головой и вышла из салона. На этот раз она была в велюровых штанишках до лодыжек, примерно цвета кофе с молоком, и с молниями сбоку. Как точно назывался этот женский стиль одежды, Ивар никогда не знал.

— Ты меня, чего, уже в упор не замечаешь?

— Ну что это? Не ожидал увидеть тебя здесь. Я вспоминал тебя. Ты уже соскучилась?

— Я не соскучилась, ты ничего еще со мной не сделал, чтобы я могла соскучиться, Я знаю, ты задумал что-то!

— Что я задумал?

— Ты знаешь что.

— Не знаю. Да хоть бы и так. Думаешь, я что-то расскажу, если окажусь с тобой в одной постели?

Девушка во все глаза смотрела на него, но это не было позывом зрелой самки, скорее проявлением игривого оригинального ума.

— Да, ты задумал что-то, не отнекивайся. Хочу продолжить разговор с тобой о том, чего нормально, а что нет. Мои родители должны приехать завтра, но их до вечера не будет. Могу пообещать, потом ты будешь вспоминать об этом.

Ивар видел выражение ее лица под макияжем, лица совсем еще неопытной девицы. Оно было сейчас неописуемо красиво, как и у всякой женщины, в которой пробудилась страсть.

— Я вижу, твою механическую прелесть починили. И как же мы поедем – вместе или порознь?

— Я поеду первой.

— Имей в виду, что у меня нет буксирного каната.

— Не беспокойся, как-нибудь и без твоей подмоги доберусь!

Она была как все девицы в этом возрасте упряма. И чуть повиливая бедрами, пошла к своей автомашине. Он видел, как она садится, зная, что он смотрит. И уже сев, стрельнула на него из-за стекла глазами... Вот так, подумалось, один лишь взгляд, один лишь раз она посмотрит на тебя с таким горячим многоговорящим возбуждением, в котором разом отражается весь мир, и ты пропал. Беспечный сексуальный опыт портит всё, ты видишь в каждой встречной юбке не столько образ человека, как его стереотип, обуженную кальку, в которой отражаются все прошлые свидания. Нравилась ли ему сама Жизель? В ней, безусловно, что-то было, как об этом говорят. И он рассчитывал, что сможет выяснить это сегодня.

Пока дорога шла вдоль бора, Жизель еще недурственно вела свою машину, но на извилистом участке меж холмов она как сбилась с ритма, начала сигналить и без нужды давить на газ, решив, что ей должны все уступать дорогу. Ивару казалось, что она того гляди в кого-то врежется, или улетит в кювет. Тогда ему придется тоже вылезать. И выяснение их отношений состоится на лужайке. Но к счастью, ничего такого не случилось. Подъехав к дому, она открыла кованные черные ворота с плотно сомкнутыми створками, которые разъехались по обе стороны. И они поставили свои автомашины под навес пристройки во дворе.

Пока шагали по ступеням лестницы, она позволила еще раз оценить свою фигуру сверху, от осиной талии до выпукло тугих, обтянутых велюром голеней. На третьем этаже она, не говоря ни слова, прошла по анфиладе комнат, остановилась в той, которая была обставлена как спальня, и, пообещав, что скоро возвратиться, удалилась. Окна были наглухо зашторены, но ткань была неплотной, и в комнате был полумрак. Здесь был туалетный столик с зеркалом, – еще одно напольное стояло между окон, у входа – угловой диван и необъятная кровать, над которой разве что не доставало балдахина. Похоже, что Жизель любила допоздна понежиться в постели. Оглядевшись, Ивар подошел к дивану и присел. В дороге он раздумывал о своих планах на ближайший день, и поостыл. Формы девушки уже не так кружили ему голову. Он знал, что быстро загорался чем-то новым, так что приходилось контролировать себя. Была ли в ней загадка, о которую все до него ломали копья, или он это внушил себе? Благоразумней было бы не мешкать, сразу же уйти после обмена вежливыми фразами, когда она вернется. Но он валандался, поскольку знал: Жизель это заденет. Она была ни в чем не виновата: он мог бы сразу отказаться от ее гостеприимства, отлично знал, к чему это ведет. В последний раз, когда он уходил, она вела себя с ним так, как будто отчего-то добровольно отказалась, и злилась на себя за это. И вот она как спохватилась. У бара он увидел жар в ее глазах. Но он мог обмануться, увидеть то, чего ему хотелось, принять за страсть простое любопытство. Или же она придет и станет обнажаться на его глазах. В прошлый раз ей это нравилось. Но он тут просчитался.

— Ну, сколько меня не было? Спасибо, что дождался, мог бы и уйти...

Жизель как привидение босыми стопами прошла по комнате и примостилась на другом конце дивана. Она была в своем природном естестве, если не считать миниатюрных трусиков, и выражала взглядом интерес к тому, как он оценивает это.

— Я решила, что так лучше, незачем показывать стриптиз как в прошлый раз. Я знаю, ты меня не хочешь, так что сам решай. Но без одежды я чувствую себя раскованнее. Я и одна здесь так хожу.

Ивар видел кончики ее девических грудей, которые еще не потеряли форму, и бархатистость живота над перекрещенными бедрами, тоже золотисто-бархатистыми от проникавшего сквозь шторы света. Тело ее было восхитительно. Но ее манера поведения и показная простота пока не вызывали у него желания. Лучше, если бы она была развратной, как те девицы в хапах, думал он. Они великолепно знали, чем разжечь даже толстокожего пассивного мужчину, хотя им было совершенно все равно кто он. Показывая в лучших красках свое ремесло, они играли, и это возбуждало.

— Я думал, что мы будем обсуждать, чего нормально, а что нет, — не зная, что сказать, ответил он. — Ты в прошлый раз дала понять, что размышления в нас убивают страсть. Я с тобой согласен. Но это ведь не страсть души, а тяготение к животному совокуплению. Ты вот сказала, сам решай. Но можно ли чего-нибудь решать тут? Как совместить одно с другим, чего сама ты хочешь получить? И что тут будет более нормальным состоянием, по-твоему? Ведь ты не хочешь, чтобы я проделал всё это наскоком?

— Ты так цветисто говоришь, — мурлыкнула Жизель. — Тем более охота посмотреть, что будет дальше! Но думаю, и то и это. От воображения зависит. Если у мужчины нет ответственности перед женщиной – тогда всегда второе. А если он глядит ей в душу, тогда совокупление тут – следствие, а не причина. Сам механический акт примитивен, но если в человеческих сердцах горит огонь, как ты сказал, они не замечают этого.

Она заметно получала удовольствие, видя, что он смотрит на нее, и выразительно поглаживала свои ноги в бедрах; но без кокетливого огонька в глазах, без вызова.

— Откуда ты всё это вычитала? Ведь ты, наверно, еще девственница, а рассуждаешь так, словно у тебя здесь побывал вагон мужчин.

— Нет, я не девственница, успокойся. И толп мужчин здесь тоже не было. Или ты с расчетом уколол меня? Но все равно, я не обиделась. Я знаю, что мне надо, и знаю, как должно быть меж людьми. Разве ты не знаешь, чего хочешь?

— Думаю, что знаю.

— Вот и сконцентрируйся на этой цели и передай свое желанье мне.

Ивар мог еще понять, если бы это сказала Дора, когда они, бывало, проводили время вместе, но не эта малолетняя девица. Та искренность, с которой она выразила свои чувства, его зацепила.

— Да, я хочу пойти туда, где ни один из смертных еще не был, — глазами ощущая ее тело, произнес он. — Но не рассчитывай, что я всё расскажу. Мне это также надо, как и то, чего ты делаешь в надежде испытать себя, тебе.

— Чего мы будем вместе делать, — вставила она, прежде чем он подошел и встал напротив. — Я сразу поняла, ты не такой как все. Но здесь нам будет тесно, там... — И показала на кровать.

Жизель была такой, какой была, или же какой хотела быть: при обеспеченных родителях она могла это себе позволить. В том, что Ивар долго не забудет этот вечер, она была, пожалуй, что права. Но в утонченном мастерстве любви, как и в вождении автомобиля, опыта у этой юной девы было мало. И она все время спрашивала, приподнимая на него подернутые влажной сизой кисеёй в свете ночника глаза: «Скажи, я делаю чего-нибудь не так?»

Он не дождался наступления рассвета. И когда Жизель еще спала, стараясь не шуметь, чтоб не разбудить ее, оделся. Затем, спустившись на крыльцо, нашел там кнопку для открытия ворот и, сев в автомобиль, уехал. Он думал, что она не будет безутешно горевать о нем. Он сделал, что она просила, и не жалел об этом. И если они встретятся еще когда-нибудь, то вряд ли она с тем же пылом станет на него глядеть и приглашать на чашку кофе в гости. Бывает, люди сходятся и расстаются просто так, пока еще не притупились чувства. Увы, финал их отношений был в контексте образа морали и сбалансированных вкусов всего общества. Это был цинизм. И признавая это, Ивар чувствовал, что он перед собой оправдывается.

9

Дома, чтоб взбодриться, он окатился под прохладным душем, наскоро позавтракал, через боковую дверь на кухне прошел в гараж с автоматическими ставнями и сел в автомобиль. Дорога предстояла оказаться продолжительной. В памяти еще была Жизель, ее глаза, взиравшие как бы с мольбой, и запах ландыша, витавший у груди. Приключение с ней выбило его из колеи, и он боялся, что разговор с ученым не получится. Поселок, где тот проживал, коли судить по карте, был на берегу реки Анды – той самой, которая потом в своем течении граничила по краю с зоной Б17. Мысль о подконтрольной зоне, с которой он хотел на свой лад расквитаться, помимо воли настроила его на более рациональный лад. Система по оперативному слежению и управлению в «Стрижах» функциональных сбоев не давала. Отключить ее он мог, но это стало бы уликой. Была всего одна возможность повлиять на нейросеть: ввести несовместимые параметры полета. В этом случае автоматически включался голосовой подсказчик с просьбой уточнить параметры. Но если повторить введение этих же параметров два раза, то нейросеть считала, что сама ошиблась, и начинала перезагружать систему. Занимало это несколько минут, а в черном аварийном ящике появлялась цифровая запись, что расшифровывалось как «перезагрузка». Вариант был так себе, с натяжкой, но другой возможности остановить систему он не видел. Еще одна загвоздка была в том, что с малой высоты полета, пока система будет перезагружаться, надо будет отклониться в сторону, пролететь над зоной около пятидесяти километров и резко приподняться до высоты в две тысячи или в две пятьсот. При этом его тут же засекут радары. Если его замысел удастся, ничего, а если нет, он сделает вираж и на предельной скорости и малой высоте выйдет за периметр запретной зоны. Скорее всего, вышка сразу отзовет его на свой аэродром. Получится ли после времени списать все эти выкрутасы в воздухе на вирусы в нейросети, еще вопрос. Но разбираться с этим будут копотливо.

Дорога шла полями, которые перемежались с лиственными перелесками, так что половина трассы укрывалась решеченной тенью. Движение здесь было слабое. И когда за поворотом справа проглянула серовато-глянцевая, как слюдяная гладь реки, Ивар оживился. В том списке, что переслала ему Дора, ученый значился как «д-р Сван Микконен». Сван – было вероятно его именем с претензией на англосаксонский корень. От перекрестных межнациональных браков, что, как считалось, улучшает качество потомства, население как в миксере перемешалось. Людям это почему-то нравилось. Похоже, что здесь тоже всем повелевала мода, или субкультура. У указательного столбика он съехал на грунтовую дорогу и километра через полтора остановился перед двухэтажным деревянным домом, стоявшим на краю, поодаль от других. Дом был без садового участка, что тоже отличало его от многочисленных построек в пригороде. Вместо этого по сторонам фасада он окружен был тисами и невысокими березами. Навстречу Ивару, когда он вылез из машины, от скромного фасада по дорожке шел мужчина в белой шляпе и таких же, несколько помятых брюках.

— Простите, я ищу ученого, который должен проживать здесь. Сван Микконен – не вы?

— Да, это я, — приглядываясь к Ивару, сказал мужчина. — А вы случайно не пилот из знаменитой "стрелки"?

— Да. А как вы догадались?

— У вас служебный номер на машине. Но вообще я знал, что кто-нибудь из вас однажды навестит меня. Жизнь даже в своих худших формах продолжается, не так ли? Вы вовремя меня перехватили. Жена с детьми на речке, я тоже направлялся к ним. Но это ничего. Пройдемте в дом, поговорим. На что смогу, отвечу. Да, и зовите меня Сван, так будет проще, чтобы не ломать язык.

Его непринужденный вид и добродушие располагали. Ивар назвал Свану свое имя и зашагал за ним к крыльцу. В доме Сван провел его в одну из комнат, где кроме двух обшитых стертым плюшем кресел больше никаких предметов не было.

— Это – камера моих раздумий, я даже дверь частенько запираю, чтобы никто не помешал. Присаживайтесь там, где захотите. Я загадал: левое и правое, это как орел и решка... Ага, орел, не угадал! Счет в вашу пользу.

Кажется, он был с причудами. У Свана было плоское, не выделявшееся никакими характерными чертами бледное лицо, хотя глаза были живыми, озорными. Под их прицелом Ивар размышлял, с чего начать. Тот разговор, который был до этого с пилотами, тут не годился.

— Могу ли я рассчитывать на вашу искренность? — спросил он. — Вы были среди тех, кто проводил эксперименты в этой зоне. Насколько понимаю, вы хотели выяснить природу аномалий. Взрыв помешал вам довести работу до конца. Но может быть, вам удалось хоть что-то разузнать? Та информация, которая доступна для пилотов, хотя мы охраняем эту зону, весьма расплывчата или двусмысленна.

Сван сделал изумленные глаза.

— Ого, сразу быка за рога? Кое-что я вам скажу. Но что касается тех обстоятельств, при которых нам пришлось свернуть этот проект, то я дал подписку о неразглашении. Так что извините...

Он сделал паузу, глядя на некошеное, вдаль простиравшееся поле за окном. Комната располагалась так, что было видно только эти буйные, волнами колыхавшиеся под дуновеньем ветра травы. И эти волны, навеивая ворох отвлеченных мыслей, убегали вдаль.

— Вселенная и вечность. Чего мы о них знаем? — не отрывая взгляда от окна, сказал он. — Объем всех наших знаний это как крупица в море. А люди вместе со своими средствами передвижения все также пропадают, как я слышал?

— Да. Причем бывают расхождения во времени – фактического и того, которые показывают их часы. И эти расхождения такие, что ими трудно пренебречь, — ответил Ивар.

— Ну, с этим казусом как раз элементарно, — оживился Сван. — Исходим из того, что мы доподлинно не знаем, что там. Поэтому гипотетически можно допустить любой из вариантов, который удовлетворяет нашим наблюдениям. Допустим, там есть что-то вроде червоточины в пространстве. Попадая в нее, люди переносятся за сотни парсеков от матушки Земли. Не будь там этой червоточины, или искривления пространства, им бы не хватило жизни, чтоб туда добраться, а двигаться пришлось бы с колоссальной скоростью. О парадоксе времени в теории Эйнштейна слышали чего-нибудь? Одна секунда по тем часам, которые перемещаются, может соответствовать минутам на Земле. Но вернемся к нашим экипажам: им ведь надобно проделать еще и обратный путь. Разница во времени, выходит, кратно увеличится. Как происходит, что они при этом остаются живы, я не знаю. Но теоретически такой эффект со временем возможен.

— О парадоксе времени я слышал, — сказал Ивар. — Но то, что мы имеем в этой зоне, одним лишь этим парадоксом не исчерпывается, так ведь? Вы вот сказали, что, попав в такую червоточину, экипажи могут очень далеко переместиться. А если им не надо никуда перемещаться, что если они попадают, ну как бы в параллельный мир?

Сван лукаво посмотрел на Ивара.

— Да, в нынешней науке допускается, что такие миры могут быть. Но это лишь теоретически. Характерно, что парадокс со временем в этом случае, я полагаю, тоже может иметь место, только в другой форме. Представьте, что вы мчитесь в поезде, перепрыгиваете на ходу во встречный поезд, а потом обратно. Понятно, что в свой вагон вы уже не попадете. Я понимаю, это грубое сравнение, зато наглядное. Так вы, чего, считаете, что там за этой гранью неизвестного может оказаться еще одна Земля? Ну, или не Земля, какая-то планета или мир, похожий на нее?

Ивару казалось, что ученый муж над ним подтрунивает.

— Я обладаю очень малой эрудицией, чтобы так думать. Просто рассуждаю. Мы ежедневно облетаем по периметру всю зону, видим, как пропадают экипажи вместе с самолетами, никак не можем повлиять на это, и не понимаем, что там происходит. Но главное, не можем никого спасти. И это угнетает. Правительство не закрывает зону для полетов полностью, частные летательные средства в нее попадают. Такое впечатление, что власть рассматривает странные события, которые там происходят, как приманку. Я разговаривал с тремя пилотами, которые когда-то временно пропали в этой зоне. Все они по-своему больные или же озлобленные люди. Четвертый, как я думаю, кончил жизнь самоубийством. Но и на психику пилотов "стрелки" это действует гнетуще, поддерживает в постоянном напряжении. А власть это как будто бы вполне устраивает. Я хочу нарушить это положение, хочу удостовериться, есть за этой тайной гранью что-то или нет. Если я исчезну, власть не сумеет это скрыть.

— Хотите, чтоб я вас благословил? — вырвалось у Свана, но он осекся. — Простите ради Бога! Не думал, что когда-нибудь услышу это. Вы – пилот, причем по факту призванный на службу государством. Пилот, а не естествоиспытатель. Поразительно, что вам пришла такая мысль. Могу заверить вас, что в этом плане буду нем как рыба. Но и какой-нибудь практический совет вам дать я тоже не смогу. Всё, что будет отличать вас от других пилотов, если вы подвергните себя такому испытанию, это степень осознания тех обстоятельств, в которые вы попадете. Да, никто не знает, что там происходит. Люди с перепугу забывают всё.

— Нет, они не забывают. После пропадания с радаров им всем мнится, что они летели точно так же, как до этого, и видели всё ту же землю.

— Невероятно! И об этом власть умалчивает? Нет, я бы не рискнул! — воскликнул Сван.

Он встал, сделал несколько шагов по комнате, с сомнением поглядывая краем глаз на Ивара, и вновь присел.

— Хорошо, я кое-что вам расскажу, но при одном условии, что вы не предадите эти сведения огласке. Поймите, у меня семья.

— Я обещаю, — сказал Ивар. — Чего б вы мне не рассказали, я никому не передам это.

Сван смерил его быстрым взглядом.

— Отлично, я вам верю. Так вот, о тех экспериментах. Следует сказать, что еще до завершения работ – в системе управления и в среде ученых были люди, которые смотрели на модель таких экспериментов косо. Они считали, что особое внимание к лазейке в параллельный мир, как называли они это в шутку, может создать нежелательный сдвиг в обществе, вызвать нестроение в умах, лишить людей привычных бытовых ориентиров. Ведь что открылось бы за этой гранью, было неизвестно. Согласно неофициальным указаниям различные научные эксперименты могли там проводиться, но не глубоко, чтобы это не могло создать ажиотажа и отразиться на других вопросах. На мой взгляд, взрыв рабочей установки, призванной рассеять розовый туман в гуляющих тогда среди моих коллег гипотезах, мог быть инспирирован извне. Но около недели наша установка все-таки работала, что позволяло нам отслеживать все изменения в нижних слоях атмосферы. Финальной и немаловажной частью этого эксперимента был запуск в зону челнока с регистрационным роботом. Запустить его нам удалось. Челнок на сорок пять минут пропал и возвратился. Но проанализировать полученную информацию мы не успели: произошло это буквально за мгновение до катастрофы. Взрыв сам по себе был очень мощным, но кроме этого был сопряжен с гепердинамическим захватом кислорода. В результате уцелели только трое – я и еще два технических работника, прямо не имевших отношения к экспериментам. Вот всё, чего я знаю.

Он приумолк, должно быть, заново припоминая жуткие минуты после взрыва. Как это, разом потерять всех тех, кого ты знал, с кем ты пытался совершить открытие, и жить потом в безвестности, как заново родившись, с тоской по прошлому, в глухом уединении? Страшно и вообразить такое! Как ни посмотри, но от того, что было сказано, такое возникало чувство. (Но мог ли Ивар знать тогда, что после он не раз вернется к этой мысли и, сравнивая свой возможный жребий с тем, чего услышал, примет непростое и бесповоротное решение?) Из уважения к ученому он выждал, прежде чем задать вопрос, который крайне волновал его. Но он уже предчувствовал, чего ему ответят.

— Челнок, вы говорите, все же возвратился с данными. Проанализировать вы их не успели. А предварительно, навскидку по этим данным можно было что-нибудь сказать?

Сван перевел глаза куда-то вдаль.

— Навскидку – слово из другого семантического ряда, в науке по таким критериям не судят. То, что я могу сказать, вряд ли вас устроит. Думаю, там что-то есть.

Он выжидательно взглянул на гостя и поднялся.

— Простите, но мы с вами засиделись. Моя супруга волноваться будет...

Дав Ивару пройти вперед, в прихожей он снял шляпу с полки, куда швырнул ее до этого, и машинально водрузил на голову, прикрыв свои залысины. Зайдя за изгородь из тиса, они остановились у автомашины. Чувствуя, что получил от этой встречи, пожалуй, даже больше чем хотел, и, зная, что они уж больше не увидятся, Ивар ощущал неловкость.

— От всей души благодарю вас за беседу!

Сван смерил его долгим взглядом.

— Краткость делает вас убедительнее. Мне следовало бы пожелать удачи вам, но не уверен, что это подходящее напутствие при том, что вы задумали. — И не простившись, энергично зашагал к реке.

10

Разговор с ученым и то, чего тот молвил на прощание, не поколебали Ивара в решимости. Судьба жестоко обошлась со Сваном, и все же помогла ему спастись, чтоб любоваться пасторальным видом из окна при не отпускающих меланхолических раздумьях. Можно было угадать, чего творилось у него в душе. Исповедь его, которая была на грани срыва, все еще звучала в голове. И все же он старался скрыть свои эмоции, был несуетлив и сдержан. Но разве все невзгоды коренились в самой зоне? Возникшая там аномалия была загадкой. Но почему она не исчезала? Что если зона была как-то связана с людьми, могла воспринимать их чувства или мысли. Понятно, это была уже мистика. Но если встать на эту точку зрения, попробовать отвлечься от физической природы аномалий, то они были, как специально созданы, чтоб показать тщету людей и еще больше обнажить пороки общества. В полуодичавшем пуританском государстве ей можно было поклоняться как тотему. И хотя за этим отношением стояло лицемерие, Ивар не хотел, чтобы людей и дальше тем же способом водили за нос. Теперь он точно знал, что сделает, чего задумал. Сидя за рулем автомобиля, он стал прикидывать, какой день лучше подойдет для этого. Завтра у него было дежурство как раз в утреннюю смену. Значит, это состоится завтра... Опасный предстоящий шаг захватывал его воображение. И все же так вот разом окунуться в неизвестность виделось ему не столь рискованным, как неоправданным. Он думал о своей подруге Доре, которая не отказала ему в помощи, снабдила информацией. И понимал, что не известить ее об этом было бы нечестно. Ясно, что она начнет ругать его и отговаривать, но встретиться с ней было надо. Мысленно оттягивая этот разговор и между тем поглядывая на часы, он все же позвонил ей при подъезде к городу. Он думал, что застанет ее на работе и тогда он сможет ограничиться немногословным сообщением. Но Дора как нарочно оказалась дома.

«Приезжай, к твоему приезду и блины поспеют. Ты как всегда, чай, голоден? Ты, что-то разузнал уже? Надеюсь, это будет увлекательно».

Голос был живой. Хотя едва ли она так соскучилась. В желании увидеться сказывался ее профессиональный интерес. Но она еще не знала, что услышит.

Девушка жила в высотном доме, который был недалеко от здания Информагентства. И когда Ивар, выйдя из кабины лифта, позвонил по старой памяти двумя короткими звонками в дверь, предстала перед ним в хозяйственном переднике.

— Ага, ты как услышал про блины, так сразу же на всех парах примчался! Проходи в гостиную, я там накрыла.

У Доры был хороший заработок, но жизнь она вела умеренную, не роскошествовала. В гостиной были два «наследственных» стола – овальный, на резных высоких ножках в центре и письменный, черненый с вращающимся креслом у компьютера, где она работала. Не дожидаясь дополнительного приглашения, Ивар по еще не окончательно остывшей памяти присел за первый стол, на скатерти которого были расставлены тарелки с чашками, чайник и розетки для варенья.

— Вот, можешь брать клубничное или ежевичное. Или, если хочешь, с маслом.

Вернувшись с кухни, Дора принесла румяные блины, стопой уложенные на широком блюде, поставила его на середину. И присела.

— Ну, давай рассказывай. Ты виделся со всеми?

Она была в простеньком домашнем платье и с собранными на затылке волосами. Короче говоря, без женских выкрутасов, чего могло бы навести на некоторые мысли. А это было бы сейчас некстати. Ивар положил в свою тарелку три блина и взял на кончике ножа кусочек масла. Варенья ему не хотелось.

— Да. Я как раз и еду от того ученого. До этого встречался с первыми тремя пилотами из списка. Все в удрученном состоянии. Четвертый, мне сказали, вывалился из окна. Не думаю, что это был несчастный случай. С людьми, которые попали в эту аномалию, чего-то происходит. Ученый, который чудом уцелел при взрыве, своим рассказом еще больше укрепил меня в желании продолжить поиски. Я должен что-то сделать. Но что там происходит, он и сам не знает. Взрыв помешал им разобраться в этом. И к этому причастна власть. Теперь, когда всё улеглось, она бездействует. Нет, я должен что-то сделать!

Дора слушала внимательно. За чаем и блинами он рассказал о том, как виделся с тремя пилотами. А о содержании своей беседы с отставным ученым ограничился лишь тем, чего тот сообщил ему о парадоксе времени.

— Жаль, что люди сами ничего не могут, словно ждут толчка или подсказки. Да, наше общество пассивно, но в нем есть те, которые неравнодушны, которых еще можно чем-нибудь расшевелить. Понятно, каждый волен сам решать, что делать: то ли наблюдать со стороны, как эта зона забирает силы у людей, то ли попробовать вмешаться в ход событий, выяснить чего это такое.

— Скажи, что ты задумал. А то ты ходишь всё вокруг да около, а сам весь светишься при этом. От твоих слов мне стало страшно, — не выдержала Дора. — И не стесняйся. Ты хоть перед этой встречей что-то ел сегодня?

Видимо, она уже наелась, пока готовила блины в кухне, и теперь смотрела, как их уплетает Ивар.

— Я хочу узнать, что там. Кому как не пилоту, который патрулирует ту местность, это сделать? Гражданским лицам зона недоступна. Устрою вирусный сбой курса, да и всё.

Дора на мгновение онемела, как не доверяя своим собственным ушам. Но тут же справилась с собой.

— Ты, что, с ума сошел? Ну да, все после возвращаются. А если у тебя так не получится? Потом, твое здоровье... А что с твоей карьерой будет?

— Здоровье у меня хорошее. С людьми происходили неприятности, поскольку они не были готовы к этому, к тому же были и такие, которые воспринимали это точно наказание. Им потом наговорили ворох всякой чепухи, и они начали самих себя винить. Да, если этот фокус с парадоксом времени работает, я могу не скоро возвратиться. Не сочти это за самолюбование, я не претендую ни на что. Попросту мне скучно жить как все другие. Но я хочу уж разобраться с этой зоной, хочу, чтоб получилось все как надо. И вот еще чего. Моя карьера не при чем. Я не хочу, чтобы моим поступком восторгались, но и не хочу, чтоб он остался неизвестным. Пускай уж люди сами разбираются потом. Я думаю, ты знаешь, чего надо делать.

— Спасибо, озадачил! — пробурчала Дора и стала нервно теребить ногтями скатерть.

Ивар подождал, не образуется ли дырка в скатерти от этого. Девушка была самолюбива, думала, что уж не вправе резко отговаривать его.

— Но у меня еще есть просьба. Речь об одном из тех пилотов по имени Гидар. Он славный человек, но одинок и болен. Если б ты сумела чем-нибудь ему помочь, хотя бы поддержать словами, то это удержало бы его от скорой смерти.

У Доры было выражение лица как на поминках. Она могла сама не ожидать, что все услышанное так тронет ее за сердце. Жалко было на нее смотреть.

— Ладно, постараюсь сделать, что смогу. Так и когда же это будет?

— Завтра, — сказал Ивар и поднялся.

Он не рассчитывал, что Дора так расчувствуется. Он тоже был не из мякины, и оставаться дольше ему не хотелось. Вслед за ним она дошла до двери и окликнула, когда он выходил уже.

— Ивар, обернись и покажи свои глаза! Ты не имеешь права так уйти.

Когда он приостановился, она секунды три смотрела на него и чмокнула полоской губ в висок.

— Всё. Теперь иди. Я не прощаюсь.

В ее глазах блеснули слезы. Это были ностальгические слезы. Ни слова больше не сказав, он развернулся и ушел.

11

Утро выдалось безоблачным и чинным. Перед ангарами стояли тройками намытые техническим шампунем самолеты, перед которыми как муравьи в оранжевых тужурках взад-вперед сновал рабочий персонал, и невдалеке как матка с вытянутым сине-красным брюхом стоял под козырьком бензозаправщик. Уже облачившись в летный форменный комбинезон, Ивар спохватился, что забыл надеть на шею свой именной жетон, который был в отдельном ящичке пронумерованного шкафа с обмундированием. Он так торопился, что допустил оплошность: когда переодевался, мысли его были заняты другим, что так и сяк крутилось в голове, и это было плохо. Жетон мог пригодиться только в самых крайних случаях, его отсутствие никто бы не заметил. Но требовалось соблюдать порядок. Время еще было, и он решил вернуться, думая, что вдруг увидит где-нибудь Фальстафа и услышит его неизменное «А чо?..», чего, случалось, невзначай приободряло. Среди пилотов были разговоры, что Фальстаф серьезно влип и что даже если его и допустят до полетов, то ему придется проходить этапы медкомиссии по полной форме. Фальстаф был все же добронравным малым, и было очень жаль, что с ним так получилось.

Вылет на сегодня был назначен в 10.30. Боясь еще какой-нибудь осечки, обратно Ивар умерял свой шаг, кроме подготовки к вылету старался больше ни о чем не думать. И когда залез в кабину, дал отмашку технику, чтобы тот убрал подкаченную лесенку. Он включил питание, проверил уровень заправленного в баки топлива, сделал пробную проверку двигателя, надел защитно-информационный шлем и доложил, что к вылету готов.

«Полоса четыре. Взлет разрешаю», – суровым голосом сказала вышка.

До четвертой полосы было около ста метров, он вырулил в ее начало на электротяге, запустил в работу нейросеть и дал ей указание на взлет. Шлем заглушал рев двигателя за спиной. Секунды две удерживаясь на тормозах, «Стриж» напружинился как заведенная стрела на тетиве – и, ускоряясь, покатился по бетонке, пока не потерял ее под фюзеляжем. Перед глазами в шлеме тут же высветились столбики параметров – указатель вертикальной скорости и высоты, отметка с расстоянием до зоны Б17, которая потом менялась на текущие координаты, и сигнализация о том, что шасси убрано.

— Стриж 0-1-4 вышке. Взлет прошел нормально. Выхожу к объекту патрулирования, — доложил он.

«Стриж 0-1-4, понял вас. О начале патрулирования сообщите»

Последнее из указаний могло выглядеть комичным, но таков был протокол. Кто-то из ответственных чиновников, видать, предполагал, что вместо зоны Б17 пилоты сдуру станут облетать какой-нибудь другой район. До юго-восточной стороны периметра на полных оборотах было всего 3,7 минуты лету. Чувствуя упругость облегающего кресла, Ивар наблюдал в дисплее однообразный равнинно-лиственный ландшафт и готовился к тому, что собирался сделать. Затем он выполнил ряд процедур. Координаты того места, где пропал до этого спортивный самолет, были еще в памяти компьютера, хотя он помнил их и так. Он вывел их на разграфленную в азимутальных единицах сетку правого дисплея. Затем переключил туда же данные с текущими координатами полета и с помощью отдельной функции привязал их к этой же азимутальной сетке. В результате на экране получилось две зеленых точки, которые пока что были в двух квадрантах сетки. Одна из точек была неподвижна, другая, описав дугу, метнулась в сторону. Дисплей хотя и был рассчитан на два независимых источника сигнала, но сам не адаптировался к сильно различавшимся по амплитуде данным. Он отрегулировал входной сигнал; точка, отмечавшая его координаты, вернулась на экран и начала по мере скорости «Стрижа» перемещаться. Работа с видеоконтрольными устройствами не регистрировалась самописцами, потом все сделанные преобразования можно было отменить. Так что в этом отношении он был спокоен. Когда до нулевой границы зоны, судя по хронометру, осталось всего семь секунд, и в голове у Ивара от напряжения стало что-то тикать. Он знал, что это его пульс, и знал, что тот вполне нормален. При приближении к рабочему периметру система сама опустила самолет, снизила до минимальных оборотов тягу и просигнализировала аббревиатурой ПЗП (полет по заданным параметрам) на выпуклом овале шлема. Ивар доложил диспетчеру, что начал патрулирование и приготовился к броску. Он переключился на канал гражданской авиации и, переменяя частоту приема, так чтоб в нее попадали разговоры и других пилотов, перевел систему в режим голосового выполнения команд. Система знала его голос, поэтому восприняла чужой гражданский сленг как полную абракадабру, и стала переспрашивать. Конечно, это было хулиганством. Нейросеть такого отношения к себе не заслужила! Но Ивар был упорен. Он отключал прием и вновь включал, пока на расположенном по центру мониторе не появилась красная мигающая строчка: «Системный сбой. Перезагрузка». Теперь успех зависел от времени полета до выбранного места. Он плавно лег на левое крыло, ввел «Стриж» внутрь зоны и увеличил обороты. В прошлый раз, когда он наблюдал за пересекавшим зону тихоходным самолетом, он находился с противоположной стороны периметра. Сейчас он должен был на малой высоте лечь на тот же курс и при подлете к тем координатам, где тот самолет пропал, резво приподняться. Пока все проходило так, как он задумал. Точка на дисплее, справа, уверенно ползла наверх и приближалась к сделанной отметке. Одна рука у Ивара была на комбинированном джойстике, который также был штурвалом, и когда две точки на дисплее сблизились, он потянул рычаг к себе. «Стриж» до ломоты в суставах взмыл на высоту в две с половиной тысячи и лег на прежний курс. Слева, на дисплее появился протяженный, испещренный ельником ландшафт... И тут вся информация исчезла с мониторов, кабина точно погрузилась в вязкий темный сгусток грозового облака, на индикаторной панели стало ничего не видно. Минуту или две он находился в этом состоянии? Или всё по-прежнему работало, а зрение утратил он? Ему казалось, что прошло одно мгновение, как он утратил с вязь с происходящим. Когда снаружи и внутри кабины мга рассеялась, и он пришел в себя, то вместе с ощущением возникшей невесомости со страхом осознал, что нейросеть еще бездействует, режим автопилота недоступен, и он летит при выключенном двигателе черт-те куда. Это означало, что он просто камнем падает на землю...

1

Земля стремительно летела на него, с клюющего гуляющего носа он видел ее точно надвигавшуюся плешь с шипами через блистер. Ладно, еще не было вращения. Мелькнула мысль катапультироваться, но он ее отбросил. Потеря дорогого самолета при данных обстоятельствах могла стать поводом для основательного разбирательства, чего легло бы на него потом клеймом. Времени для размышлений не было, в целом им управляло профессиональное чутьё и чувство самосохранения. Он знал, что топливо должно быть в норме, и с помощью стартера, перезапустил заглохший двигатель. Когда тот заработал, включилась аварийная сигнализация, предупреждавшая о резком тангаже и неисправности системы. Он выдвинул закрылки до предела и потянул рычаг по управлению рулями высоты полета на себя. С большим трудом, но ему все же удалось уменьшить угол тангажа. Уже перед поверхностью земли с редеющими елями корпус самолета выровнялся и переменил тангаж, а чувство невесомости сменилось жуткой перегрузкой. И когда он поднял самолет до высоты 500, включилась автоматика, и заработал цифровой помощник в шлеме. Пусть привередливая нейросеть имела право обижаться на него, но он не стал ей больше доверять. На заработавшем дисплее спереди по курсу он увидел одиночную и куце-укороченную полосу заброшенного старого аэродрома. Возможно, в зоне Б17 могли еще остаться сооружения для малой авиации и пеленга после того, когда отсюда всех эвакуировали. Как дальше поведет себя нервозная аппаратура, он не знал. Так что эта полоса была его единственным спасением. Он сделал круг над ней и, плохо выдержав глиссаду, до осязания стерев покрышки на колесах, приземлился. Уши сразу заложило полной и гнетущей тишиной. Несколько помешкав, он еще раз убедился, что вся аппаратура на борту, включая электрический насос подачи топлива, находятся в исправности. Что было временной причиной сбоя сразу всех систем, – уму непостижимо! Связаться с вышкой, чтобы сообщить об экстренной посадке, с первого захода у него не вышло: весь эфир был абсолютно чист. Решив попозже повторить эту попытку, он переключил транспондер на автономное питание и отстегнулся от сидения. До росшего подальше ельника было всего метров восемь. Он сдвинул в сторону колпак кабины и привстал вполоборота. Он только тут увидел у травянистой бровки мальчика, игравшего на полосе. Летным полем это место трудно было бы назвать, все оно было заросшим и никаких построек видно не было. Пареньку, наверно, наказали выпасать козу, и он нечаянно забрел сюда из поселения, что находилось за периметром. Но ни одной козы поблизости заметно не было. Его посадка могла их расшугать и молодому пастушку придется нелегко: если всех потом не соберет, получит нагоняй. Сняв шлем, он выбрался наружу и, изловчившись, выпрыгнул на землю. Мальчик в беленькой рубашке, гонявший по бетонке камушек, как ожидал, когда он спустится. Перестав крутить ногами камень, нетерпеливо подбежал, как поступают дети, когда им что-то надо.

— Привет!

— Привет! — ответил Ивар. — Хотя мы вроде не знакомы. А что это за место?

— Тебя здесь уже ждут, — ответил мальчуган. — Там, за деревьями есть дом, иди туда и все узнаешь.

— Что я узнаю? Да кто ты вообще?

Но мальчик, не ответив, убежал и снова стал швырять ногами камень.

Очертаний дома, на который указал он, с места было не видать. Но поле было невеликим. И Ивар напрямик через цепляющийся травяной покров направился туда. Если здесь и находился какой-либо объект, имевший отношение к цивилизации, то он был сильно засекречен. Они должны были увидеть, как он приземлялся, что он едва смог избежать крушения, и почему никто не вышел, чтобы его встретить, было непонятно. Когда он подошел поближе, за деревьями и в самом деле оказался дом. Он был окрашен в цвет желтеющих кленовых листьев и без окон. У входа были двое постовых в обтягивающей синеватой форме. Оба были по-военному подтянуты, но никаких знаков различия на форме не было.

— Вы из того летательного средства? Как вы угадали направление на этот дом? С воздуха его не видно.

— Мне указал дорогу мальчик, который был на ВПП. А вы кто? — спросил Ивар.

Постовые недоверчиво переглянулись.

— Мы никакого мальчика не видели. Оружие с вас в одежде есть?

— Нет, на случай непредвиденной посадки нам только выдают ракетницы, но я не захватил ее, она в кабине. Может, все же объясните, кто вы?

— Ракетница? Это то, что в небо бьет огнями? — произнес один. — Следуйте за нами. Скоро вам всё объяснят.

Они сопроводили Ивара внутрь дома, ввели в одну из комнат и ушли. За столом сидел мужчина, тоже облаченный как бы в воинскую форму, но в светло-серую и с голубыми галунами.

— Присаживайтесь вот на стул, — сказал он. — Откуда вы? И как здесь оказались?

На взгляд ему было за сорок, он был смугловат и с идеально выбритым, как отполированным лицом. Комната была практически пустая и без окон, но равномерно освещалась, как если б находилась под открытым небом. На столе перед мужчиной был какой-то аппарат с бегающими огоньками, а на стене висел портрет чудаковатого, широко и безмятежно улыбавшегося человека. Больше никаких предметов не было.

— Я понимаю, что у вас свои секреты, — присев, ответил Ивар. — Все документы у меня в кабине. Я могу вернуться и забрать их, но это займет время. Могу вам показать вот это...

Расстегнув у ворота комбинезон, он снял цепочку с именным жетоном и положил на стол перед мужчиной.

— Здесь указан номер моей части, я думаю, что вы сумеете связаться с ней. Не знал, что в этой зоне есть особые подразделения. Согласно всем имеющимся данным вас быть здесь не должно.

Мужчина секунд десять повертел в руках жетон и возвратил обратно.

— Мое имя Рон. И я здесь главный. Насколько вижу, вы сами плохо понимаете, где оказались. Но у вас хорошее произношение. Откуда вам знаком язык Муарии?

«Черт знает что!» – подумал Ивар.

— Муария? Я никогда не слышал о такой стране. Это где-то в Полинезии, возможно. Я говорю на языке, который знаю с детства.

Рон снисходительно взглянул из кресла.

— Да? Не соизволите ли показать тогда, где вы родились?

Он прикоснулся пальцами к панели аппарата, и слева от стола возникла четкая голографическая карта местности. Она была со всеми наименованиями, с горами, реками и озерцами. Два поселения на карте были выделены синим цветом, одно у западной границы, другое с южной стороны. Пробуя сориентироваться, Ивар так и не сумел найти хоть бы одну знакомую примету в этой топографии. Нет, это была явно не его страна, не та, в которой он родился!

Видя его изумление, Рон удовлетворительно потер ладони и выключил изображение.

— То, чего вы видели сейчас перед собой – страна Муария. И никакой другой похожей земли по-соседству нет. Теперь вы понимаете, что я вас не разыгрываю? В сущности меня интересует всего-навсего один вопрос: зачем вы к нам пожаловали, с какой такой задачей? Хотите что-то выведать у нас и перенять? Да, до вас над этой областью тоже появлялись разные устройства – как те, в котором прилетели вы. Это вызывало беспокойство, поэтому и создан был дозор для наблюдения. Но все, кого мы раньше видели, как появлялись, так и исчезали. Я полагаю, это обусловлено некой ненормальностью, условно говоря, дырой в пространстве, которая со временем должна закрыться. Но вы вот первый, кто отважился здесь сесть. Получается, что ваш поступок был рассудочен и преднамерен. Этот-то меня и озадачивает.

Потрясенный Ивар продолжал обследовать глазами комнату, ища хоть бы какой-нибудь предмет, который мог бы подсказать, где он оказался. Но тщетно. Решив, что большего вреда от этого не будет, он вкратце рассказал о том, чем он занимается, как пересек периметр запретной зоны, и чуть было не потерпел аварию. От отхватившего волнения его рассказ был сбивчив. Но Рон всё выслушал внимательно.

— Так, если б этот мальчик там, на поле, не подошел к вам, не сказал, что вас здесь ждут, так вы бы улетели?

— Да. Когда я сел на эту полосу, то убедился, что всё оборудование снова в норме. Я думал, что это та же зона Б17.

— Но вы уже не думаете так и у вас есть свои соображения? Можете охарактеризовать это двумя словами?

— То, что привело меня сюда? Просто любознательность, иначе слов понадобится больше.

Поглядывая на аппарат с цветными огоньками, Рон раздумывал.

— Мне кажется, что вы правдивы. Но у нас тут свой порядок. И мне согласно правилам следует отправить вас таким же способом, как вы к нам прибыли, обратно. Насколько понимаю, пока еще пространственный проход доступен в обе стороны. Скоро вас начнут разыскивать, и что последует за этим, непонятно. У нас свой мир, свои устои и потребности, нам лишние пришельцы не нужны. Но знаете, во всем этом событии меня тревожит одно обстоятельство – тот самый мальчик, думаю, фиалий, которого вы видели. Не знаю, поняли ли вы, но это – призрак, не живое существо. Чаще это как двойник другого человека. Случается, наш разум сам их создает. Его лицо не показалось вам знакомым?

— Нет, я раньше никогда его не видел.

— Ну, это вам могло так показаться. Он появился здесь сравнительно недавно, но искривление пространства и до этого уже существовало. С тех пор не вы один его тут видели, но он ни с кем еще не заговаривал. Более того, он подсказал, что вас здесь ждут. Не то, чтоб мы так верили в приметы, но мы внимательно относимся ко всем явлениям, которые пока не можем объяснить. Так что я могу вам предложить еще на день остаться здесь, мы еще поговорим, и я к вам присмотрюсь. А улететь вы сможете в любое время, если пожелаете.

Рон старался соблюдать формальный этикет, но был осмотрителен. Все еще не веря в то, что оказался где-то за пределами Земли, Ивар согласился.

Те же двое служащих, что встретили его у входа, по знаку Рона провели его в другую комнату. Здесь тоже было мало мебели – посередине круглый стол с чем-то вроде табурета на вращающейся ножке и у стены топчан. Окна здесь, похоже, не были в почете: вместо этого всю стену против двери занимал гористый красочный пейзаж. На столе был плоский аппарат с рядами кнопок. Один служитель, который был поразговорчивее и знал, как действует ракетница, наглядно показал, как с этим аппаратом надо обращаться.

— По желанию вы можете менять изображения или, если захотите спать, можете это устройство выключить. Все удобства вот за той стеной со световой отметкой, стоит прикоснуться к ней и дверь откроется. Выходить наружу вам пока нельзя, питание вам будут приносить сюда. Но не считайте себя пленником, это временная мера. Обстановка, как вы видите, простая. Но и мы сами здесь живем в таких условиях.

У Рона не было возможности их так проинструктировать, подумал Ивар. Это могло быть стандартной формой обхождения с малоизвестным человеком и, когда он подлетал и совершал посадку, к его приему было все уже готово. Этот мальчик там, на полосе, не обманул его. По форме служащих он безуспешно пробовал понять, к какому роду войск они принадлежат. Оба были почти точной копией друг друга, что дополняла одинаковая форма, и напоминали, если поднапрячь воображение, двух падших ангелов.

Оставшись в комнате один, он обошел ее, пощелкал пультом на столе и проверил, что скрывается за раздвижной перегородкой, которая была помечена зеленоватым матовым кружком. Тут же осветившееся помещение за ней по своему устройству и аксессуарам представляло собой туалет с отдельной душевой кабиной. Перед умывальником на подзеркальнике лежали в упаковках те предметы обихода, о назначении которых можно было догадаться. Всё было подготовлено к приему долгожданных постояльцев: такой диковинный мотель посередине зоны отчуждения... Или же он грезит?

До вечера, переменяя панорамы на стене, он силился осмыслить свое положение. Психологически ему удобнее было считать, что всё чего он видит, происходит в том же месте, на Земле, только в видоизмененной обстановке. Но отчего она могла в один момент перемениться, пока он пролетал над зоной, на это он ответ не находил. Допустим, это все же некий аванпост, о существовании которого никто не знает. Но что это давало? Рон был не особенно гостеприимен, можно было завтра улететь. Но кто поверит в это приключение? С учетом его выходки возвращение в свое подразделение может завершиться для него плачевно. Стало быть, сперва он должен разузнать побольше. Выяснить, как появилась здесь эта страна, как долго она существует. Он понемногу начал поддаваться мысли, что он уже не на Земле. Да, стоило получше осмотреться и еще разок поговорить на эту тему. Хотя еще не факт, что ему что-нибудь расскажут. Сутки там и здесь, должно быть, совпадали – и было «внешне» то же Солнце. Во всяком случае, по положению того над горизонтом там, на полосе, он не заметил разницы во времени. Когда же он увидел на одном из слайдов пересекающий ночное небо Млечный путь, то это снова перепутало все мысли. Планета была будто бы его, но – не такая. Так, где же он тогда? Что это за страна Муария, которую как позабыли нанести на карту? Но если вдуматься, то он ведь этого хотел, желал узнать, чего находится «за гранью». Случилось то, во что он до конца не верил. И голова от этого кружилась. Думая, как относиться к этому событию, он всеми силами приободрял себя, но это слабо удавалось.

На ужин тот же служащий принес ему тарелку ароматного пюре и пару фруктов. По выражению его лица Ивар догадался, что задавать вопросы бесполезно. Но пища оказалась сносной, хотя и выглядела вроде детского молочного питания. На память ему то и дело приходило, как он потерял сознание в «Стриже». Да уж и жив ли он? И напоследок бредит, а все, что видит, воспроизводит угасавший мозг? Такие отвратительные мысли лезли в голову.

Он думал, что заснуть сегодня не сумеет. Но стоило ему улечься на топчан, как яркость освещения убавилось, очередная панорама с горным видом на стене поблекла, и он услышал слабое журчание будто бы лесного ручейка... Он вспомнил свое детство и впал в небытие, уже второе за истекший день. Сколько он проспал, неясно. Но среди ночи он явственно увидел того мальчика, фиалия, который встретился ему на летном поле. Желая отогнать видение, он вздрогнул и очнулся. Но мальчик как живой – стоял напротив.

— Ты всё проспишь! Ты должен идти в страну Мут, запомни!

— Что это за страна? Откуда знаешь ты об этом? — спросил Ивар.

— Еще не время, — произнес фантом. — Хочешь, поиграем в догонялки?

Но стоило лишь Ивару подняться, как исчез.

2

Наутро после завтрака обросшего щетиной Ивара вновь отвели в ту комнату, где накануне с ним общался Рон. Чего могло случиться за ночь, неизвестно. Хотя теперь прием был более любезен.

— Как вы себя чувствуете? выспались на новом месте?

У Рона, даже если он любезничал, видимо, всегда было такое выражение лица, он был похож на отставного прокурора.

— Спасибо, хорошо, — ответил Ивар. — Ваши подчиненные внимательны ко мне. Но я пребываю до сих пор в недоумении. Может быть, вы кое-что мне разъясните?

Рон что-то поискал глазами на столе, на четверть передвинул аппарат с мерцающими огоньками и откинулся на спинку кресла.

— Что ж, если это в моих силах, разъясню. Хотя по нашим правилам они не подчиненные. У них свои обязанности, которые они, по-моему, успешно выполняют. Но у меня ответственности больше. По результатам прошлой встречи с вами я посоветовался кое с кем. Думаю, что вам присвоен будет номос гостя, что даст вам здесь свои права.

— А кто же я сейчас?

— Сейчас – никто, простите. Так, некоторый сомнительный чужак для наблюдения. Сейчас у вас единственное право – улететь обратно, если захотите. Но на вопросы я отвечу.

Ивар постарался наскоро собраться с мыслями.

— Большой вопрос всего один: где я нахожусь? Я вчера смотрел на звездный небосклон, который появился на стене. И я подумал, что это та же самая планета. Как вы называете ее?

— Мы зовем ее – Земля, — влажным голосом промолвил Рон.

— Земля? Так ведь и я с Земли? Вы не находите, что это странно?

У Рона появлялась тоненькая складка меж бровей, когда его чего-то озадачивало.

— Нет, не нахожу. Вы вчера сказали, что совершаете полеты вокруг области, в которой пропадают люди на своих летательных устройствах. И вы должны такие вещи знать. Искривление пространства может дать другое представление действительности, хотя бы в чем-то сходное тому, которое вы знаете. У нас все это еще с детства изучают.

— У вас есть школы?

— Мы это по-другому называем. Но почему бы им не быть? Чего вас удивляет?

— Да так. Одна планета и один язык, один склад внешности... Меж тем страны Муарии на той Земле, с которой я, не существует. О Полинезии вчера я просто так сказал, название Муария созвучно слову маори, так именуется один народ. Такой страны и там быть не должно.

Рон вероятно не был расположен вести такой пространный разговор, но вел себя дипломатично.

— И что? Подобие не означает равенства во всем. Я думаю, что вы еще увидите различия. А в чем еще вопрос?

— Еще вопрос не столь уж важный, бытовой. Не знаю, как у вас, но у мужчин на той Земле, с которой я, если по утрам не бриться, отрастают бороды. В подсобной комнате я не нашел чего-то походящего для этой цели.

— О, это недосмотр! — воскликнул Рон. — Бороды у нас уж сотню лет не отрастают. В том-то всё и дело. Раньше детям делали для этого особые прививки, их действие передалось потомкам по наследственности, так что ныне надобности в тех прививках уже нет. И кстати, вот вам первое различие! Сегодня же вам принесут приспособление для чистки вашего лица.

— Буду вам весьма признателен. Но у меня еще один вопрос, точнее сообщение, — добавил Ивар. — Прошедшей ночью я видел того мальчика. Я, было, решил, что это сон. Он мне сказал, что я обязан сходить в страну Мут. И после этого пропал. Что это за страна?

Рон сделал длительную паузу, глядя на столешницу с мерцавшим аппаратом.

— Что ж, я в вас не ошибся. Такой страны не существует, это – небольшая область, тоже наша, но с правами самоуправления. Мут находится на севере. Случается, что люди туда ходят. Считается, что посещение ее всех очищает и пополняет силы.

— Так эта область почитается у вас священным местом?

— Не знаю, какой смысл вы вкладываете в это выражение... У нас каждый занимается тем ремеслом, к которому он больше склонен, что лучше ему удается, и сам перед собой несет ответственность за это. Каких-либо особых преимуществ по роду направления занятий и работы у нас нет, все определяет лишь ответственность. Главные черты такого образа общественной и личной жизни, также как и многие из облегчающих жизнь новшеств достались нам от высокоразвитого племени, которое существовало в этих краях раньше. Название страны – Муария тоже перешло от них. По части всевозможных новшеств и изобретений здесь, на Земле, они достигли верха своего развития. Потом значительная часть их улетела за пределы нашего пространства, другая часть ушла в ту область, которую в народе называют страной Мут. Считается, они укрылись там, чтобы посвятить себя духовному развитию. Насколько знаю, их в этой области еще никто не видел. Но это место пользуется уважением и будто обладает некой силой. В этом смысле можно было бы назвать ее священной. Но только в этом: мы народ рассудочный, стараемся смотреть на вещи трезво.

Это описание произвело в душе у Ивара невольный отклик.

— Знаете, в моей стране тоже все уравнено, со временем не стало бедных, ни богатых. Но постепенно это привело в апатии, к застою. Как вам удается избегать упадка в обществе?

У Рона появилась складка меж бровей.

— У нас уравнены права. Достаток каждого определяется его ответственностью и большими возможностями, не обязательно вещественными. Скажем, я могу самостоятельно принять решение касаемо вашей особы. А те, которые вас встретили, этого не могут. Это создает условия для роста, побуждает людей двигаться вперед. Каждый, кто имеет рвение подняться по своей ответственности на ступеньку выше, может это сделать, если он заявит о себе.

Ивар уловил в ответе скрытое противоречие, но он не знал, захочет ли Рон углубляться в эти дебри.

— Похоже, у вас в уникальной форме процветает то, чего в моей стране зовут предпринимательством. Вы говорите о разных уровнях ответственности. Но, так или иначе, это тоже пирамида. И на каких основах она держится, мне до конца неясно.

Рон пожал плечами.

— Если вы еще не передумали, то завтра с первым тиросом вас отправят в городское поселение. Вы там поживете, приглядитесь к обстановке. И я надеюсь, вопросов у вас станет меньше. Но и за вами будут там присматривать. Это будет в виде мягкого сопровождения. Мы подберем кого-нибудь для этой цели. Дома у вас есть семья?

— Нет, я не женат. Иначе я бы не отважился на это путешествие. Вы понимаете смысл слов пожениться, разведен и холост?

— Да, я понял вас. Хотя у нас обычно говорят о воссоединении, ну, или о размолвке. Ну что ж, тогда до завтра. А о своем летательном устройстве можете не беспокоиться, за ним присмотрят и вы, как пожелаете, сможете воспользоваться им.

На этом разговор закончился. До вечера Ивар провел время в размышлениях. Он понимал, что если дольше здесь задержится, то может и не возвратиться по техническим причинам. К тому же время изменяет иногда сознание людей. Ему казалось, что всего лишь день назад он был другим, точнее так воспринимал себя. Но для чего же он тогда затеял все это? Не для того ли, чтоб увидеть, что там есть? И вот теперь он должен спасовать перед лицом возможных неприятностей? Он чувствовал, что тяга получить как можно больше информации об этой удивительной стране, если он уж оказался здесь, в его сознании одерживает верх. Пусть даже ему мнится всё, что окружает его здесь... Не умер же он в самом деле? И он решил повременить с отбытием.

Вместе с ужином те же двое служащих принесли ему взамен комбинезона новую одежду, сумку и металлический цилиндрик с рифленым раскрывающимся диском на конце.

— Особых скребней у нас нет, но, думаю, что ферт вам тоже подойдет. Это вам подарок. И заряжать его не надо.

— Вы же ведь не бреетесь. Зачем тогда вам этот ферт?

Служители переглянулись.

— Ну, им пользуются женщины для стрижки своих фликов, домашние животные такие. Но вы не думайте, им еще не пользовались.

Они опять переглянулись, напоминая падших ангелов, и с этим архиважным сообщением ушли.

3

Следующим утром те же двое служащих, по выправке которых можно было изготавливать лекало, вывели его через другую дверь на ровную площадку перед задней частью дома, где стояла уже наготове продолговатая, похожая на мыльницу машина, только без колес. Внутри через колпак из пластика было видно два ряда сидений и спереди – водителя в бордово-полосатой форме.

— Это – тирос, наше средство скорого передвижения, на нем и полетите, — объяснили Ивару.

Перед открытой дверцей была девушка с собранными в узел волосами и в легком платье типа сафари. Подойдя к ней, оба провожатых встали по бокам.

— Познакомьтесь, это Мея, теперь она ваш проводник, все свои вопросы или просьбы обращайте к ней. Мея знает, кто вы и откуда. Но всем другим, с которыми вы будете в дальнейшем разговаривать, знать это необязательно. Так Рон просил вам передать. Желаем вам успешного полета!

— Очень мило с вами лично познакомится! — заученно сказала Мея с тем выражением лица, которое никак не отвечало прозвучавшей фразе, и показала рукой, чтобы Ивар проходил вперед. — Там все места простые, но удобные.

Видимо, так было принято по протоколу. Но он бы и без слов смог оценить комфорт плацкартных кресел. Служебная услужливость девицы несколько смягчала неудобства. В салоне она села на соседнее сидение.

— Водителя я предупредила, чтобы он летел помедленнее, тогда я вам смогу чего-то показать и рассказать. Но об устройстве тироса меня не спрашивайте, я не разбираюсь в этом. Знаю только, что летают они быстро и бесшумно.

Девушка была всего на расстоянии одной ладони от него, но ее волосы ничем не пахли. Не было заметно и того, чтобы она использовала на своем лице косметику.

— Рон мне кое-что рассказывал о высокоразвитом народе, который раньше проживал здесь, — сказал Ивар. — Этот аппарат – тоже их изобретение?

— Этот аппарат? Да, муарии россыпь своих новшеств нам оставили, мы их используем, но не стремимся разобраться во всех тонкостях, как чего работает. В основе тиросов – особое устройство и каждый месяц его надо заправлять тем веществом, благодаря которому он может пониматься в воздух. Мы это делаем и всё. Они надежные, еще ни разу не ломались. А почему вы все молчите? Это ничего, что я подсела к вам? У нас, если девушка так делает, мужчине надо приступать к обмену знаками. Ну, это...

По ее вопросам можно было сделать вывод, что ход рассуждений девушек, куда б тебя не занесло, везде банально одинаков.

— Ничего, я уж догадался. Ваших знаков я не знаю, но на словах могу сказать: вы очень привлекательны и в этом платье выглядите превосходно.

— О-о! — сказала Мея. И на минуту погрузилась в свои мысли, как переваривая этот комплимент.

Взлет тироса был мало ощутимым: площадка и деревья перед домом как-то разом оказались снизу и поплыли. Поднявшись выше над заброшенным аэродромом с накрытым чем-то наподобие брезента самолетом, следом за которым тянулся черный след автопокрышек, пилот взял направление туда, где за границей зоны Б17 начинались горы. Но здесь гор не было. Под фюзеляжем, если можно так сказать об этом застекленном ковре-самолете, стелился ровный лиственный ландшафт, среди которого встречались как опушенные листвой глазки, озера. Они были разбросаны по всей округе, играли радужными красками под солнцем и веселили взгляд. Когда лесной пейзаж закончился, снизу потянулись рябовато-желтоватые сельскохозяйственные всходы и плодовые деревья.

— Видите все эти насаждения? — сказала Мея. — Климат у нас мягкий, и земля хорошая. Деревья плодоносят круглый год, а овощи и зерновые злаки дают два урожая. Если наступает засуха, дождь вызывается искусственно прямо над посевами. Но всю цветочную рассаду в городах мы поливаем сами.

Она произнесла это с заметной гордостью, как бы желая показать, что она не белоручка.

— Вижу, что вы любите цветы, — ответил Ивар. — И вы с таким энтузиазмом описали всё это. Вы по профессии не агроном случайно?

— Агроном? А это кто?

— Знаток работ по сельскому хозяйству, ну, то есть по выращиванию и уходу за растениями.

Мея рассмеялась.

— Нет, я учитель. Учащимся приходится, в том числе и это объяснять. В дальнейшем сумма знаний пригодится им при выборе самостоятельного дела. Сейчас занятий нет. А так я часто прихожу сюда с детьми. Сюда и в Зал Вселенной. Ну, там все про звезды, про иноземные миры и прочее. А что вы так спросили? Вас занимает, почему меня избрали вашим провожатым?

— Не только провожатым, как я понимаю. Вы должны за мной присматривать, чтобы я не наломал тут дров.

— Ломать дрова это, что, иносказательность такая?

— Ну, чтоб я не наделал глупостей, например, не стал бы всем рассказывать, откуда я.

Мея будто бы задумалась, что выразилось у нее в передвиженье кистей рук.

— Хотя я вижу вас впервые, мне кажется, что вы не станете такое делать. Да, если здесь случится что-то непредвиденное, то Рону я должна буду об этом сообщить. Он решил не приставлять охрану к вам, чтоб не привлекать внимание. Он сказал вам надо осмотреться. Вот и всё. Что будет дальше, я пока не знаю. Но я не думаю, что надо ему обо всём докладывать. Вместе с этим я взяла ответственность за вас и ощущаю ее больше, чем за своих учеников. Рон знаком с моим отцом, он думает, что мне пора повысить номос. Сопровождение вас это что-то вроде испытания. И знаете, по-моему, он мне о вас не досказал чего-то.

— Он мог подумать, что я сам об этом расскажу.

— А есть чего рассказывать?

Ивар чувствовал, что она ждет ответа. Кисти ее рук лежали на коленях так, что соприкасавшиеся кончиками пальцы образовывали треугольник. Что это означало, он не знал. Или это было попросту ее привычкой?

— Мне есть что рассказать. Но лучше если мы перенесем это на следующий день. Да, я сам хотел проверить на себе воздействие процессов аномалии, увидеть, где я окажусь. Но все произошло молниеносно и мои мысли еще путаются. Признаться, я сам в себе еще не разобрался. Представьте, всего лишь пару дней назад я был на своей родной планете – и вот как по капризу своего желания, или кто-то свыше щелкнул пальцами, я здесь. И это будто та же самая Земля и будто те же люди. У нас такие вещи называют чудом.

— Да, я понимаю, ваше состояние, — сказала Мея. — Хотя у нас все чудеса, как это раньше называли, стали пережитками. Да, о том пространственном провале, в который вы попали... Не знаю, что о нем сказать, ученые различные догадки строят. Да и зачем всем людям всё на свете знать? Но если бы они узнали больше, то не удивились бы. Мы знаем, что не одиноки во вселенной и что она имеет свои разновидности. Вот так.

Ивар посмотрел на кисти ее рук. Но они были уже в другой позиции.

— В данном случае скорее надо говорить об инвариантности как при переходе из одной системы координат в другую. А вот насколько это верно, я еще не разобрался. Сами-то вы верите, что существуют параллельные миры и всякое такое? Или всё, чего у нас перед глазами, просто голограмма вроде тех, которые я видел в комнате, где ночевал. Не знаю, как у вас, а там где я родился, есть на этот счет заумные теории.

— Ну и вопрос вы задали! — вырвалось у девушки. — Я и половины этих слов не знаю. Но слово вера тут, на мой взгляд, неуместно, иначе можно было бы предположить чего угодно. Я вижу, вы из разряда тех, кто вечно сомневаются, желают во всем разобраться. Или вы это сказали так, охота было посмотреть, что я отвечу?

«Что ж, во всяком случае, она не дурочка», – подумал Ивар.

— Ладно, считайте, что я этого не говорил. А что там за снующие кораблики внизу, похожие на этот тирос?

— Это грузовые тиросы, они забирают урожай и развозят овощи с плодами по заявкам. Каждый может сделать это из дому, там есть для этого устройство. Из предлагаемого списка надо указать, что требуется, и приложить к окошечку отметчик с номосом своей ответственности. Не думайте, что всё у нас доведено до крайности согласно предписаниям. Обменными знаками как мерой стоимости при покупках мы уже не пользуемся. В горах есть залежи цветных камней, которые сияют, если их очистить от налета примесей. Такие камни очень ценятся в соседних странах и для ведения торговли нам этих залежей хватает. Но наше государство процветает в основном благодаря нашим усилиям, приверженности к неустанному труду.

Ивару уже претило ее хвастовство.

— Разве при таком развитии слово государство у вас еще не стало архаизмом, то есть устаревшим?

— Да, наполовину стало, чаще говорят народ или страна.

— А как вы совершаете покупки? Ваш номос играет тут решающую роль?

— Нет, всего того, чего мы изготавливаем и выращиваем, всем и так хватает. Более высокий номос дает возможность заказать такие вещи, в которых у людей, чей номос ниже, попросту нет надобности.

— А если она вдруг появится, такая надобность?

— Как это вдруг? Надобность из ничего не может появиться.

Пока они беседовали, тирос сделал круг над двух- и трехэтажными коттеджами, которые наполовину утопали в зелени, и стал снижаться.

— Это пригород, в городе постройки более высокие, — прокомментировала Мея. — Но люди в основном предпочитают здесь селиться. Вы тоже будете жить в пригороде, и для меня нашли жилье напротив, чтобы нам было удобнее встречаться. Дома пока пустуют, бывшие хозяева уехали в другое место.

— Так все эти дома не входят в собственность владельцев?

— Нет, их всем выдают во временное пользование. Надо прожить в доме двадцать лет, прежде чем он станет вашей собственностью. С домами сотовой постройки проще, они скорее окупаются.

Тирос приземлился прямо на лужайку у крыльца красивого особняка из тесаного камня.

— Теперь это ваш дом, — сказала девушка. — Идите и располагайтесь. Можете облюбовать любую комнату для своего досуга и ночлега. Я там прибралась до этого и сделала необходимые припасы. Вы знаете, что вам присвоен номос гостя? Где-нибудь в одежде у вас должен быть отметчик, можете им пользоваться. Но если вам чего понадобится, то лучше сообщите мне. Помните, что я всегда к вашим услугам. Располагайтесь. А погодя я к вам зайду.

И подождав отлета тироса, она направилась в соседний дом через дорожку.

Ивар был польщен таким вниманием в себе. Девушка была самонадеянна, причем, считала, что ей можно обойтись без приглашений. Не останавливаясь на подробностях ее фигуры, он с легким сердцем проводил ее глазами. Фигура была как фигура. И он поднялся по крыльцу в жилище.

4

Дом был двухэтажный, все комнаты по габаритам были одинаковы и отличались только цветом стен. Мебель была самая необходимая, простая. По невзыскательности интерьера она напоминала обустройство в доме у того аэродрома, где он ночевал. В каждой комнате на небольшом столе был портативный пульт с двумя рядами кнопок, с помощью которых можно было вызвать в угловом пространстве между стен какой-нибудь голографический пейзаж. Зеленоватые кружки на стенах, – он не поленился все это проверить, обозначали встроенные раздвижные стеллажи. Одна из комнат до этого была, наверно, детской: на покрывале топчана были вытканы мохнатые зверюшки вроде кошек – вероятно, флики, и сидевшие на ветках птицы. Этажи соединялись деревянной лесенкой. В верхнем коридоре и внизу у входа был настенный аппарат с окошечком, которое включалось, если к нему прикоснуться, и на экране появлялось имя – Мея. «Экая предусмотрительность!» – подумал он. Значит, эту деву можно вызвать и она тут же явится как фея. Должно быть, с помощью того же аппарата можно было сделать и заказ товаров. В одном кармане своих новых брюк, которые были приятны телу и не мялись, Ивар обнаружил выданный ему «отметчик», иначе говоря, прямоугольную пластинку с цифрами из желтого пластичного материала. Очевидно, что она была со встроенной микроэлектронной матрицей и выступала здесь аналогом кредитной карты. Он покрутил пластинку в пальцах, но, помня совет Меи, решил с ней дальше не экспериментировать и продолжил обходить другие помещения. Девушка была вдвойне предусмотрительна: сделанные ей на листках бумаги надписи у световых кружков в стене гласили: «съестное», «столовая посуда», «мойка» и «устройство для охлаждения и разогрева». Вся эта бытовая техника была доступна при касании цветных светящихся кружков, но находилась за настенными панелями. Поднявшись снова на второй этаж, он зашел в одну из комнат в фасадной части дома, сел в кресло у окна и попробовал сосредоточиться. Мысли его были связаны с иными несуразностями в месиве той разнородной информации, которая лавиной на него обрушилась. Рону как лицу официальному и отвечавшему за безопасность в подконтрольной зоне было проще выдворить его из этой копии Земли обратно. Но, несмотря на хлопоты, связанные с размещением и дальнейшим пребыванием в Муарии некого иноплеменного субъекта, сделать это он не захотел. При первом разговоре он не скрывал неодобрения и говорил, что никаким пришельцам здесь не рады. Причиной перемены его отношения был вроде тот фантом, или фиалий, дававший разные советы мальчик, который более ни с кем не заговаривал. А если так, то это было связано с той областью, в которую ушла когда-то часть муариев, той заповедной областью, которую тут называли страной Мут. И вот непрошеный субъект, раздумывал он про себя, уж получает полноправный статус гостя! Мея от прямых расспросов может отказаться, и все же надо было попытаться вывести ее на этот разговор. Как факт не вызывало никаких сомнений, что по своей технологической оснастке местное сообщество путем заимствования разных новшеств здорово продвинулось вперед: тиросы без шума и без вредных выхлопов справлялись с гравитацией, погодой тоже можно было управлять. Но это мало говорило о преобладающих здесь нравах. Вторая непонятность была в том, что он еще не видел здесь типичных обывателей или хоть детей, которые всегда играют у своих домов. Улица, если можно так назвать разряженный, одетый в аккуратную лужайку, идущий в обе стороны участок меж соседними домами, была как вымершей, пустынной. Приподнимаясь с кресла, Ивар пару раз смотрел в окно, но так и не заметил ни одной фигуры. Структура общества, основанная на добровольном, заинтересованном труде и возрастающей по мере совершенства навыков ответственности, выглядела симпатичной, если это не являлось ширмой, скрывавшей истинное положение вещей. Он не был силен в экономике, и все-таки на чем она держалась здесь при натуральном способе оплаты, тоже было под большим вопросом. В его родной стране, хотя там это зиждилось формально на других законах, расплатой за всеобщее мирское благоденствие была апатия ко всем вопросам, не затрагивавшим быт, и в целом социальная пассивность. Сопоставлять и сравнивать одно с другим можно было бы до бесконечности. Мысли его шли потоком, но доходчивых ответов не было. Он чувствовал, что в этом состоянии увяз и через меру мудрствует.

Взяв со стола пульт, он развернулся вместе с креслом, которое могло вращаться на шарнирах, и, нажимая кнопки, стал пролистывать голографические слайды. Свет через окна сам собой померк, что сделало картинки более контрастными. Но, как и раньше, это были в основном одни пейзажи. Два раза на глаза ему попалось подвижное изображение фигур на разукрашенной полотнищами площади перед высотными домами, с цветастыми грушеобразными аэростатами над ней. Все люди выглядели празднично. Рон говорил, что жители, бывает, ходят в эту страну Мут, которая их очищает, а также пополняет силы. Но вот вопрос: если они все здесь беззаветно трудятся и радостны, как это показано, то от чего им очищаться? Могла ли степень послушания традиции войти у них в привычку? И периодически, чтоб выжить, им было потребно что-то настоящее, как встряска. Всё это были пока домыслы, догадки, основанные на прошлом историческом этапе в той стране, где он родился. Считалось, что материальное благополучие всех уравняет, сделает счастливыми. Но счастье – категория коварная, как-нибудь очнешься, а его уж нет... Поглядывая на голограммы, Ивар вспоминал о разговоре с девушкой и продолжал тихонько размышлять. Местный словарь бытового языка тоже вызывал недоумение. Это был язык его родной страны, только без латино-франко-греческих заимствований, если не считать той топонимики, которая досталась этому народу от муариев или же в отдельных случаях была оригинальной. Мысль показалась ему интересной, он поднялся.

Думая найти здесь хоть какой-нибудь предмет от прежних обитателей, который мог бы пролить свет на быт и отношения между людьми, он стал ходить по комнатам, приоткрывая и осматривая встроенные в стены стеллажи и полки, на которых раньше могли находиться книги. Ему отчаянно хотелось отыскать хоть бы одну из позабытых книг. Но книг печатных здесь могло уже не быть, все перешло в другой формат и вместе с этим незаметно нивелировало шуршащую листами тайну рукописи, ее магический настой и содержательность. Было ли у них в ходу такое слово как «контент» или что-нибудь подобное и как понимают они это? И все же склонность этого народа к подражанию он преувеличивал: слово «содержание» в местном языке как будто еще было. Все его поиски найти хоть что-то оказались тщетными: Мея до его прибытия так усердно прибралась, что на полу и в стеллажах не видно было ни соринки, ни клочка бумажки. Он помнил, что она об этом говорила, как бы упреждая его поиски. Куда приятней было бы считать, подумалось, что ей руководило в этом чувство чистоплотности, хотя она наверняка была проинструктирована и прибрала всё так, чтоб никаких следов былых хозяев не осталось. И каждый раз, когда он открывал настенные панели, мысли его раз за разом обращались к этой девушке. Но почему Рон выбрал именно ее? По нормам существующей в его стране морали она должна бы быть без прочных личных связей, иначе соблюдать такой режим, водя с собой повсюду незнакомца, и проживать с ним по-соседству ей было бы, по меньшей мере, затруднительно. Или же здесь нормы поведения другие? Не обнаружив ничего, он обошел все комнаты и остановился на пороге той, которая казалась ему детской. Топчаны везде здесь были из одного материала, который был пружинящим и не сминался. Но сбоку под расшитым покрывалом, он увидел точно махонькую вмятину, оставленную от захвата всеми пальцами. Сунув руку дальше, он нащупал под матрасом лист похожий на бумагу, отцепил его и вытащил. Это была сложенная карта местности, которая была откуда-то скопирована и обведена уже потом для четкости, когда поблекла, цветными грифелями или чем-то в этом роде, оставившем и на листе и на руке того, кто это делал, грязноватые следы. Он понял, что это за карта: пунктиром снизу вверх был обозначен путь на север, в страну, которая была помечена как «о. Мут». Если прочитать всю надпись слитно, то получалось слово «омут», чего могло быть совпадением, если еще это слово и существовало здесь. По складкам на бумаге было видно, что этой картой раньше часто пользовались, пока не выучили ее наизусть и погодя забыли здесь. То, что ее так небрежно прятали от посторонних глаз, могло говорить о том, что странствия людей в ту область не приветствовались, но и фактически не запрещались (что также просквозило в разговоре с Роном). Согласно карте расстояния здесь измерялись в неких «станах». От населенной местности до крестика на карте, следуя пунктиру, было 740 станов. Если это то же, что и греческая стадия, которая была примерно 200 метров, то получалось 148 километров. Но верен ли расчет, основанный на этой древней мере, он не знал. Сложивши карту, он положил ее во внутренний карман выданной ему просторной куртки и решил перекусить.

Открыв хранилище с продуктами на первом этаже, он обнаружил целый склад различных упаковок. Он выбрал ту, которая, судя по картинке, могла быть с мясным фаршем. Но это был самообман. Внутри было пастообразное желе, что мало соответствовало виду мяса. Однако, когда он разогрел этот продукт в контейнере из пластика, то консистенция желе переменилась, стала аппетитной. По вкусу это блюдо было как хорошее жаркое. И он им сразу же наелся. Искать среди продуктов банки с пивом было делом безнадежным. И снова покопавшись в камере хранения, он налил себе из жесткой упаковки стакан сока, который пах как спелый абрикос, но был по вкусу вроде вяжущей айвы.

Таким было начало его пребывания в невероятной и загадочной Муарии, на вкус оно воспринималось тоже вроде вяжущей айвы. Его акробатический полет над зоной Б17 все еще не выходил из головы. И можно было лишь гадать, что ожидает его дальше. Похоже, и другие это плохо представляли. И все-таки находка карты местности располагала к более конкретным размышлениям. Уж больно много разговоров было об этой отдаленной стране Мут, но толком о ней ничего не знали. Вернувшись в ту же комнату, которую облюбовал до этого, он прилег на соблазнительный топчан, который был здесь с мягкой спинкой наподобие дивана, и с мыслями об этом сумасшедшем дне вздремнул. Дома он бы так не сделал, пересилил бы себя, чем-нибудь развеялся. Но его с неудержимостью клонило в сон. И он подумал, что спать здесь днем не возбраняется. Во сне к нему опять явился этот мальчик. Он сразу же узнал его по беленькой рубашке и вихрам. Фиалий был перед окном, что-то говорил на непонятном языке и пальцем всё манил его к себе. Думая, что видит это наяву, он встрепенулся и рывком поднялся.

Перед ним стояла Мея.

5

— Если бы я знала, что вы отдыхаете, пришла бы попозднее. Как вы себя чувствуете? Или это сказывается перенапряжение за эти дни?

Стоя перед ней, Ивар поправлял рубашку, которая была на перекинутых между полами петлях. Наверное, он был похож в ней на гусара.

— Да так и есть. Прилег, чтоб отдохнуть, да и уснул. До этого я хорошо перекусил. Хотя у вас всё как искусственное, пастообразное.

— Ну, почему? Молочные припасы настоящие. А убивать животных мы давно уж перестали. Когда наши наставники собрались улететь с Земли, то разработали особый вид съестных припасов, которые по содержанию питательных веществ не уступают всем изделиям природного происхождения, включая мясо. Говорят, что на борту их корабля была теплица для выращивания овощей и быстро созревающих плодов. Основы своих достижений они передали нам, но большую часть знаний увезли с собой.

— Так вы чего-то изобретаете и сами? А то уж у меня сложилось мнение, что вы во всем используете то, что вам досталось.

Девушка как будто чуть смутилась.

— Нет, вам показалась. Я обязательно вам покажу какое-нибудь из хозяйств, чтоб вы убедились. У нас есть собственные разработки и ученые. Часть повторяющихся функций выполняют капи, как называли их муарии.

— Понятно. То есть автоматы или роботы. Кстати, я еще не видел здесь людей. Это ведь жилой район? Вы говорили, что занятий сейчас нет. А где же дети?

Мее, видно, надоело перед ним стоять, и она боком отошла к окну.

— А что вас удивляет? Взрослые работают, у нас не принято бесцельно тратить время. А дети, если нет занятий, ходят в возрастные развивающие братии по разнообразным направлениям. Эти развивающие братии готовят их к дальнейшей жизни и там они знакомятся между собой. Видя склонности ребенка, родители решают сами, в какое детское сообщество его отдать.

Ивар видел ее четкий профиль у окна. Стоило признать: фигура у нее была хорошая. И она об этом знала.

— Знаете, в моей стране раньше тоже были разные сообщества для молодых людей. И все их, в общем-то, объединяла одна цель, они были патриотическими. Ну, это значит, они развивали преданность традициям и полную лояльность к власти. Но это было лицемерием. В нашем языке слово патриот к власти не имеет ровно никакого отношения.

Мея не меняла своей позы у окна. И по ее лицу нельзя было сказать, делает она это непреднамеренно, или чтобы выяснить, какое производит впечатление.

— Да, я поняла, смысл ваших слов. Но нам все это ни к чему. Мысль об измене существующих порядков у нас и в голову кому-то не приходит. А что случилось с вашими сообществами?

— Когда достаток людей выровнялся, всем стало наплевать на то, какой в стране порядок, и надобность в таких сообществах сама собой отпала. С роботизированной, механичной жизнью это было бы не столь уж верно сравнивать, но в людях развились инертность, вид напускного безразличия. Формально все стали до того лояльными, что даже и с родными перешли на «вы». Это наряду с другими обстоятельствами и подтолкнуло меня к совершению рискованного шага – попробовать отправиться в неведомое царство, чтобы узнать чего там есть.

Расхожий треп об отношениях между людьми произвел на Мею магнетическое действие.

— Вот как? А какое слово принято у вас использовать при обращении к своим родным или к знакомым?

— Мы говорим им «ты». Некоторые и до сих пор так делают. Сказать «ты» незнакомцу, подавно уж чиновнику – может оказаться верхом грубости.

— Да? Получается, у вас было различие по степени влияния кого-то, близости к нему и уважения. А после это перешло в условность. Насколько знаю, в нашем языке таких различий не было и раньше. Муарии равно уважали всех. Нам это тоже перешло от них.

Пока они вели научную беседу у окна, метрах в сорока от дома на лужайку опустился тирос. Из него вышли две фигуры в одинаковой, обтягивающей форменной одежде, по которой все же можно было распознать мужчину с женщиной, и, помахав пилоту, поднялись по ступенькам в дом.

— Вот, видите? — сказала Мея. — Скоро и другие будут прилетать. Детей им привезут попозже, чтоб они сумели отдохнуть. Как ваше настроение? Хотите прокатиться в главную часть города? Тогда я попрошу, чтобы прислали тирос.

— Если только вместе с вами...

Ивар сделал шаг назад, чтоб захватить со спинки кресла свою куртку с картой. Куртка была не нужна ему сейчас, но он боялся потерять случайную находку.

— Вижу, вся одежда вам понравилась? — подтрунивающим голосом сказала девушка.

— Рад, что чувство юмора вам тоже свойственно, — ответил он, накидывая куртку. — А то у нас это, ну, как бы под запретом.

Снизу Мея вызвала по аппарату тирос. Они вышли на лужайку перед домом и в прилетевшем тиросе уселись так, чтоб можно было разговаривать в дороге.

— Вы упомянули там про чувство юмора, — сказала Мея. — По смыслу я вас поняла, хотя у нас используют другое выражение. А почему у вас запрещено открыто выражать свои эмоции и почему это идет с приставкой как бы. Это значит – можно понимать и так и эдак?

— У нас смеяться можно только над собой, так постановила власть, чтобы уберечься от насмешек. Я говорил, что общество у нас пассивное. Но улыбнуться над какой-нибудь нелепицей и человек послушный может. Юмор – это, когда то же самое видишь с более забавной стороны. "Как бы", в общем, означает половинчатость, смотря по обстоятельствам.

— Вот как? — озадаченно спросила Мея. — А если я скажу кому-нибудь, что он мне как бы нравится, то это...

— Нет, нет. В таком контексте "как бы" не употребляется, либо уж вам кто-то нравится, либо говорить о том не стоит. Знаете, я, как увидел в кабинете Рона на стене портрет какого-то вождя с сияющей улыбкой чуть не до ушей, так сразу понял, что оказался где-то совершенно в другом месте, не в своей стране. У нас, бывает, тоже вешают портреты государственных мужей на стены. Но они со стен не улыбаются. А то подумать можно, что они смеются над народом или именно над вами. Трудно и вообразить такое. Власть воспринимает это как кощунство, злостное пренебрежение к устоям общества. Хотя на самом деле за этим отношением кроется простое лицемерие. Боязнь и лицемерие. Пыл всех непослушных можно остудить, но если над тобой смеются, то тебе конец. Не думайте, что я такой противник всякой власти. Но в деяньях всякой власти есть предел.

Мея слушала внимательно и загибала пальцы.

— Вы вновь употребили незнакомые слова, они со смыслом, я постараюсь их запомнить. Мы ведь каждый день теперь встречаться будем. По-моему, язык у вас не то, чтобы сложнее, а со своими ухищрениями. Тот язык, который был у наших предков, мы со временем утратили, мало, что осталось от него. Когда пришли муарии с их изобретениями, то наш язык пополнился словами, которые передают название предметов в обход осмысленных определений, из-за чего многие из прежних речевых особенностей были вытеснены. Но мы пытаемся бороться с этим. Да, об улыбках. У Рона на стене – запечатленное изображение его отца, он с ним никогда не расстается. Привычки вешать, где бы это ни было, изображения влиятельных особ, к счастью, у нас нет. Да, и еще... Я упомянула там о том, как вы оделись, потому что никаких осадков не предвидится, за состоянием погоды у нас смотрят. Вам выдали такой наряд на случай, если вы куда-нибудь еще отправитесь. Вы понимаете? У меня мелькнула одна мысль. Но я пока не буду говорить о ней.

Она блистала беглым выражением ассоциаций, которые ей приходили в голову; жаль, что многих слов не знала.

— Наряд, который на мне сверху, называют курткой, — на всякий случай ввел ее в курс дела Ивар.

— Куртка? Хорошо. Я это запомню. У нас такого слова нет, всю верхнюю одежду, что укрывает грудь и плечи, называют плат.

— И как же вы тогда выписываете, что вам надо?

— По апи – это муарийское название, что-то вроде точного рисунка, и по порядку следования выбранного апи в указателе. И путаницы нет, достаточно удобно.

Ивар не нашел чего ответить.

За разговором они незаметно подлетели к центру, который резко выделялся высотой конструкций. Стоявшие по сторонам дома росли и размножались вширь. До этого они летели ниже, но, приноравливаясь к ним, пилот был вынужден тоже подниматься выше. Сверху было видно, что на многих крышах были обустроены места для отдыха, разбиты клумбы и тенистые сады. Кое-где у ограждений стояли группами фигуры; другие парами бродили под деревьями. Похоже, такой отдых пользовался здесь популярностью. Зависнув в воздухе, тирос вертикально сел на крышу одного из зданий, где была для этого помеченная перекрестием площадка.

— За этой рощицей плодовых насаждений есть подъемник, на нем мы и опустимся, — сказала Мея. — Пока идем, можете срывать плоды, они для этого посажены.

Ивар обратил внимание, что ряды деревьев с грушами и сливами, если это так здесь называлось, снизу еще не были обобраны. По части продовольствия здесь, видно, был такой переизбыток, что этот сад воспринимался только лишь как украшение.

— Я сегодня выпил сок, который пах как абрикос, а вкус такой, что все во рту связало.

— Понятно, хотя не знаю, что такое абрикос. Вы еще тут не освоились. У нас не принято указывать названия на всех обертках, вместо этого стоят условные обозначения. Но ничего, я подпишу. Придется поухаживать за вами. Как вы к молоку относитесь? Все молочные изделия у нас отличные.

Пока она расписывала все достоинства молочного ассортимента, она дошли до полукруглого пенала шахты лифта, который выступал над крышей. Внутри пенала по элеваторной системе двигались кабины. Забрав на крыше пассажиров, одна кабина уходила внутрь пенала и опускалась по другому желобу, тогда как ее место занимала следовавшая вверх кабина. Такой же механизм был и внизу. Желавших опуститься было мало, все поднимались для прогулки в сад на крыше, так что они ехали вдвоем. И когда вышли в холл из опустившейся кабины, Мея с гордостью сказала:

— Видите, как быстро? Вам понравилось?

Если б Ивар в первый раз с ней разговаривал, то могло бы показаться, что она над ним подшучивает. Но нет, она этим всерьез гордилась.

У выхода из здания стояла группа солидарных граждан, взиравшая на еще обмякший, лежавший в центре площади аэростат. Под действием форсунки, направленной вместе со струею воздуха от вентилятора в отверстие на оболочке, та сначала вяло, как оживший зверь зашевелилась на земле, прихрамывая, стала расправляться и приподниматься над гондолой. Происходило это очень медленно, величественно. Ивар ожидал, что публика сейчас зааплодирует. Но никаких эмоций это действие не вызвало. Канаты над гондолой натянулись и внутрь уселись пять-шесть человек. Удерживающий якорь отпустили и аэростат, похожий на огромную медузу, плавно устремился в небо.

— Я вечно думаю, что происходит восхитительное таинство, когда они вот так приподнимаются и улетают. Это завораживает! — восторженно сказала Мея.

Ивар в первый раз увидел загоревшийся румянец на ее щеках: полет и впрямь захватывал ее воображение.

— А Рон мне говорил, что вы рациональны! Правда, он имел в виду не лично вас, народ. Я понимаю, что обращаться с этими воздушными шарами, научили вас муарии. Но интересно, где они сами могли все это видеть? С их технологиями проще было бы использовать в шарах какой-нибудь инертный газ или же снабдить их той же установкой, что и тиросы. Чего-то тут, по-моему, не сходится. И вот о чем я вспомнил, когда он поднимался. На голограмме – это те объёмные изображения, что друг за другом возникают с помощью устройства в доме, я видел людный праздник на одной из площадей с кружащими над ней аэростатами. Красиво. Сегодня тоже праздник?

— Нет, это и вне праздников бывает. У нас все любят это развлечение. Знаете, как это, вверх подняться? Тиросы – совсем другое дело, в них полет почти не ощущаешь. Если бы они работали как тиросы, было бы совсем не то. А вам, чего, не нравятся эти... уже забыла, как вы их назвали. Ну, эти самые воздушные шары?

— Я их назвал аэростатами. Просто как воздушные шары они мне нравятся. Но с их полетом у меня и у других, с кем я работал, неприятные минуты связаны. Мы контролировали зону с этой аномалией, воздушные шары с гондолами в ней тоже пропадали и после появлялись, точно ниоткуда. Рядом городок был, где проводился фестиваль аэростатов, для нас это было больное место. Смотрю, и тут они. Простите, но мое сознание еще двоится.

Ивар ожидал, что после этих слов она надолго замолчит. Но он ошибся.

— Да, могу представить ваше состояние, но до конца не понимаю. Так вы хотели на самом себе проверить пространственную яму в этой зоне?

— Яму или что-нибудь другое. Кто знает, что это такое? Но я всегда хотел понять, чего находится за гранью нашего существования. И есть ли за ней что-то, когда ты переходишь, как ранее считалось, в другой мир, можешь там осознавать себя, хотя не можешь делать что захочешь. Когда по-настоящему помрешь, уже не выяснишь, тебя там ждет уже другая яма.

Глядя в небо, Мея рассмеялась.

— Ой, как мрачно! Хочу надеяться, что вы все разузнаете еще до смерти. Думаю, у вас получится. Да, воздушные шары и ямы... А у нас покойников сжигают.

6

Рон, который в это время был в одном из тиросов, тоже видел сверху скопище людских фигур на площади Согласия. Действие по надуванию горячим воздухом и запуском раскрашенных шаров в Муарии воспринималось празднично; какой бы не был день, подле собиралась молчаливо-любопытная толпа зевак, всем хотелось посмотреть на это диво. Но было ли оно в сердцах людей? И что оно такое, это диво? Поговорить об этом было не с кем, а самих людей не спросишь. Поглядывая на толпу, он мог бы разглядеть среди фигур и Мею, сопровождавшую одетого как гость пришельца, поскольку аппарат уже снижался, делая размашистый заход вокруг приподнимавшегося шара, чтоб сесть на крышу одного из зданий. Но он был занят мыслями о предстоящем разговоре и всматривался в действие, которое происходило ниже, невнимательно. По случаю ближайшего свидания с тем человеком, который посвящен был в Книгу заповедей, он был одет в двубортный плащ с нашивками из бархатистого материала на обшлагах и отворотах, чего для всех, кто разбирался в этих знаках, определяло уровень его ответственности, степень номоса. Он не любил условностей, испытывал от них тупое раздражение и скуку, к тому же эта встреча не сулила ничего приятного.

Тирос опустился точно в обозначенное перекрестие на крыше, подле которого уже стояли два служителя. Они почтительно дождались взгляда вышедшего на площадку Рона и молчаливо повели его внутрь здания. Рон решил не представляться им, как было принято при посещении лица с более высоким номосом. Он был уже не в первый раз здесь и полагал, что его должны были запомнить.

Строение то низких, то высоких сводчатых чертогов, через которые его вели, было непомерно путаным, обширным. Без двух услужливых сопровождавших в веренице местных лесенок и переходов можно было заблудиться. Рон еще ранее отметил это, что вызывало у него поток всегда одних и тех же мыслей. И с нетерпением поглядывал сейчас вперед, гадая, как примет его Настос, сочтет ли нужным и теперь придерживаться строгих правил. В своей прозорливости он не ошибся. В знак уважения тот встретил его задолго перед входом в Ризницу. Он тоже облачен был в плащ, но лишь с малиновыми лацканами, и занимал два помещения на верхнем уровне, это были его личные покои. Здесь же были два служебных зала, один для чтения и изучения начертанного в Книге заповедей, другой, под навесной печатью на двери, для ее хранения. Этот зал и назывался Ризницей.

— Приветствую вас, мудрый из мудрейших! — почтительно промолвил Рон, когда вошли отдельный зал, служивший для приемов, и приложил ладонь к груди.

— Всегда к вашим услугам, достопочтенный Рон! — ответил Настос и показал на кресла. — Позвольте выяснить, чего вас привело ко мне?

Рон проклинал в душе витиеватость обращений в начале всех служебных разговоров.

— Позвольте ближе к делу, Настос. Мы уже немало времени знакомы, так что объяснять, что привело меня сюда, я думаю, излишне. Вы знаете, чего произошло. И многие об этом тоже знают. Весть о пришельце быстро разнеслась, хотя я принял меры, чтоб предотвратить широкую огласку.

— Широкая огласка? Да, я знаю. А это главная причина? могли быть и другие...

Внешность Настоса являла полную противоположность Рону. Он был полноват, у него был мощный крупный подбородок и такой же лоб, с которым мало сочетались зоркие подвижные глаза. При разговоре он имел привычку держать ухоженные кисти рук со скрещенными пальцами на животе и ожидать, что ему скажут.

— Других причин пока что нет, — ответил Рон. — Но есть определенное развитие событий. Я понимаю, что один несу ответственность на поле моей деятельности. Но вы, хранитель Книги заповедей, должны знать куда больше. А положение сейчас такое, что прежде чем мой замысел начнет осуществляться, я должен вас и известить и посоветоваться с вами.

— Да, я весь внимание, — промолвил Настос. — И, разумеется, насколько это будет в моих силах, выскажу свои соображения, если вы в них так нуждаетесь.

Произнеся это, он опустил глаза на свой живот, где были скрещенные пальцы. Он хитрил.

— Вы вправе делать замечания со свойственной вам тонкостью, — добавил Рон. — Хотя я убежден, что мы сейчас в рассудочных советах все нуждаемся. Я имею в виду весь народ. Вы ведь понимаете, что с тем укладом жизни, который сами мы и насадили, мы идем в тупик?

— Ну, не скажите, уважаемый! — значительно заметил Настос. — Всё зависит от самих людей.

— А люди от кого зависят? От кого зависели те нововведения, которые мы сделали, чтобы избежать застоя? Мы обязали всех трудиться, лишь бы все были при деле, хотя бы это дело не было таким уж обязательным, ни в коей мере не служило нашему развитию. Мы создавали этот образ жизни вместе, каждый в меру собственной ответственности. Но это было временной задачей. А мы на этом успокоились. И вот наш любознательный и некогда изобретательный народ пришел к тому, что весь кругозор его – это наблюдать, как запускают вверх воздушные шары. Если так пойдет, чего нас ожидает дальше? Я хочу спросить, что говорит об этом Книга заповедей. Поймите меня правильно, это не упрек. Но вы единственный, кто может знать об этом.

Речь Рона Настос встретил с кислым выражением лица.

— Книга ничего не говорит об этом. В ней есть положение, которое основано на вере в бестелесную и неземную сущность, ну, или в Высший разум. Это чтобы дать надежду людям, чтоб снизить уровень междоусобиц, призвать обиженных к прощению своих обидчиков, к раскаянию в своих проступках и к великодушию. Но это положение рассматривается там как временная мера, пока слепая вера в чудеса и в воздаяние не перейдет в сознательное отношение к труду и в уважительное отношение к своим соседям. Вы знаете, что наши предки верили во всё такое. Но мы эту ступень при помощи муариев ускоренно прошли. Преступлений у нас больше нет, нет и мелких правонарушений. И если истово не вглядываться в человеческие души и сердца, то все довольны.

— Да, если истово не вглядываться. Зачем же люди ходят в область Мут? Я не говорил вам о пророчестве, которое услышал раньше от муариев, поскольку сам в него не верил. Но вот оно сбылось. Как из сияющего облака на яркой колеснице возник этот пришелец из другого мира. Но он не промелькнул как некое видение и не исчез опять в том облаке, как это бывало раньше. Он сел на поле и увидел мальчика – ненастоящего, фиалия, который появлялся на том поле еще до его прибытия. И этот мальчик указал ему на скрытый дом, в котором размещается подведомственная мне служба наблюдения. Да, в той области случались и до этого необъяснимые явления. Поэтому, чтобы избежать возможных неприятностей, которые могли бы пагубно сказаться на дальнейшем, я предложил пришельцу поскорей убраться восвояси. Но он, подумав, отказался. Тогда, чтоб испытать его, я отдал его на поруки одной девушки, в надежности которой полностью уверен. Я с ней еще не говорил, не знаю, что ей удалось узнать. Но думаю, он прибыл сюда из другого мира, чтобы помочь нам измениться. А если так, то рано или поздно, он соберется в область Мут.

— В область Мут?

Настос был настолько изумлен, что замер в кресле, а кисти его рук в противовес тому сорвались с живота и подскочили вверх.

— Откуда он об этом знает? Великое затмение! Я в первый раз об этом слышу. И как же теперь быть?

Рон с удовольствием отметил изменение лица Верховного хранителя. До этого он не посвящал того во все подробности, поскольку это было только его делом.

— При разговоре с гостем из другого мира я упомянул об этой области и видел, как его глаза при этом загорелись.

— И как же вы общались с ним? Посредством знаков?

— Нет, он говорит на том же языке, хотя порой использует другие наименования известных нам предметов. Как я уже сказал, за ним присматривает моя подопечная. И я готов к тому, чтобы принять решение отправить его в область Мут, позволить ему разобраться в том, зачем он сюда прибыл, как и во всех других вопросах, которыми он озабочен. Но заодно, если ему посчастливится увидеть там муариев, он может оказать и нам неоценимую услугу.

Настос сделал знак руками, выражающий сомнение, и снова опустил их на живот.

— Если посчастливится, если они что-то скажут, если он еще дойдет туда... Уж что-то многовато "если", уважаемый! Но этот пришлый человек меж тем, коли случится так, как вы сказали, со временем возвысится в себе, он будет знать куда как больше, чем ему положено.

Не опуская глаз, Рон выдержал себя, следя за выражением лица Верховного хранителя.

— Что ж, бывает так, что надо чем-то жертвовать. Вы же понимаете, я делаю это не для себя, для высшей цели, так сказать, которой служите и вы. Пусть будущее всё рассудит.

Настос, как и надлежало человеку с его номосом, хранил сугубое молчание, покручивая пальцами на животе.

— Что ж, я понял вас, — сказал он, наконец. — Тем самым вы хотите взять на себя еще большую ответственность? Ответственность, которая... А если не получится, не справитесь?

— Пусть так, — ответил Рон. — Но вы ведь знаете, мудрейший, что это надо мне решать. Но если справлюсь, тогда я, надо полагать, смогу самостоятельно взглянуть на Книгу заповедей?

Это прозвучало резковато. Уязвленный Настос, подыскивая, что сказать, замялся и вслед за гостем не спеша поднялся с кресла.

— Что ж, мне было положительно полезно узнать от вас все обстоятельства того, что может отразиться на жизни всего общества. Надеюсь, что скоро вас еще увижу и с хорошими вестями.

— И я надеюсь. Желаю вам всех благ, премудрый! Благодарю вас за беседу, — сказал Рон перед дверью.

В глазах Верховного хранителя он прочитал смятение. И вышел.

7

В то время Мея с Иваром, конечно, не могли знать о предыдущем разговоре, которому предназначалось скоро повлиять на их судьбу. Но кое-что девушка узнала из рассказов Рона позже, когда все прежние запреты на содержание закрытых государственных переговоров были сняты. Поглядывая на поднявшийся аэростат, они пересекли участок площади и зашагали по мощеной камнем прилегавшей улице, благо все они тут были пешеходными. Слушая, что говорила девушка, Ивар поражался ее поверхностной осведомленности в различных областях, ничуть не проливавших света на их суть, и делал свои наблюдения. Конструкция построек мало отличалась от стандартных зданий на «другой Земле», разве только оформлением фасадов, которые в лепном растительном узоре выглядели сказочными. Тротуаров, когда-то отделявших пешеходов от проезжей части не было, поскольку не было того, чего могло бы ездить. Навстречу попадались пары в своеобразных светлых одеяниях. Степенный возраст среди граждан не преобладал, в основном встречались молодые люди, в общении которых была развита жестикуляция. Эти образные знаки различались по своей специфике, но часто, что они передавали, можно было угадать по выражению не так старательно скрывавших свои чувства лиц. В итоге все были заняты собой. На Мею с Иваром, хотя они были одеты по местным меркам с норовом, никто не обращал внимания.

— Колесный транспорт у вас, что, вовсе не используется? — разглядывая встречных пешеходов, спросил Ивар. — Такие механизмы как велосипед и мотоцикл, не говоря уж об автомобилях, вам знакомы?

— Автомобили и велосипеды? — переспросила девушка. — Хотелось бы взглянуть на них! Не знаю, есть ли все из вами упомянутых устройств в толковых справочниках. Благодаря муариям мы могли перескочить эту ступень в развитии. Тиросы надежнее и проще. Колесные устройства есть, но они используется лишь для состязаний.

Как в подтверждение основы всего сказанного, она показала на одно из зданий, вход перед которым был обрамлен декоративным лавром.

— А это вот Дом знаний. Там собрано, что накопилось за века из общих сведений по всевозможным отраслям и направлениям. Занятия со старшими учениками и с их наставниками проходят прямо здесь. Я тоже здесь училась. Вот.

Ивару казалось, что она гордится не настолько тем, что проходила стажировку здесь, как своей избранностью в эгалитарном обществе, чему он с ее точки зрения ни чуть не придавал значения.

— Вы так это произнесли, как будто бы похвастались. Да, вы учились. Но что такое знания? Их просто прорва, как листьев на ветвистом дереве. Вы смотрите на них и изучаете, пытаясь что-то отыскать. И видите, не все они похожи; есть и такие, которые, как это бывает с листьями еще до осени, зачахли или высохли. И все же в этой совокупности на вид несхожих частностей отражено единство. Нет, истина так будет поважнее.

— Истина и знания? Знаете, все не могу привыкнуть к строю ваших оборотов речи и выраженных ими мыслям. Я слышала от Рона, что так изъяснялись, хотя использовали те же самые слова, муарии. Для восприятия их говор был тяжел. Но вы же не муарий.

Ивару подумалось, она берет его на пушку.

— Да? А кто? Со всеми знаниями, которые вы получили в этом Доме знаний, вы знаете кто я?

— Ну, вы пришелец, гость.

— И это всё чего вы можете сказать, хотя мы целый день уже общаемся? Впрочем, я пока и сам не знаю. Не знаю, как воспринимать себя и всё чего я вижу. Простите и не обижайтесь.

— Я не обиделась, — сказала Мея. — Да, мы общаемся, и я вас с каждым разом больше узнаю. Это хорошо. Но вас все что-то клонит к мрачным рассуждениям. Или дело в том, что из ума у вас чего-то не выходит, и вы не решаетесь сказать об этом. Ну что, я угадала? Тогда я вас сама спрошу. Признайтесь, вы в этом доме случайно не нашли чего-нибудь?

Ивар понял, что она сумела догадаться о его находке, о которой он все время думал, когда они гуляли.

— Нашел. Вы проницательны, хотя не без моей подсказки. Я хотел найти какой-нибудь предмет, который мог хоть что-то рассказать о прежних обитателях.

— И вы нашли там спрятанный чертеж, путеводитель?

— Да, карту местности с указанной дорогой в область, которую тут называют страной Мут.

— А мне вы не сказали. Думали, я сообщу об этом Рону? Я знаю, что прежние жильцы туда ходили.

— Но это ведь не запрещается?

— Нет. Но и не приветствуется – в целях безопасности. Дорога туда непростая и следует весь путь пройти пешком.

— Ну, это меня не пугает. Но расстояние помечено там в станах. Если это то же, что и стадий – была у нас такая мера в древности, то это весьма удаленно.

— Стан – это единица расстояния, которую использовали наши предки. По-моему, она восходит к слову стань, остановись. Ее и до сих пор еще используют. Стан – это расстояние, на котором в ясную погоду можно разглядеть лицо идущего навстречу человека. Стан – это двадцать пять адут. А сам адут это что-то вот... — Мея развела руками в стороны.

— По нашим меркам это будет с метр, — прикинул Ивар. — Значит, я ошибся в вычислениях, и туда будет меньше дня пути.

Девушке его расчеты явно не понравились.

— Меньше дня? Нет, нет. Дорога долгая, это может и весь день занять. Но вы ведь не рассчитываете завтра же туда отправиться?

— Нет, но я предвижу, что пойду туда, что мне придется это сделать.

Лицо у Меи выражало недоверие, которым она, кажется, маскировала свои истинные чувства. В душе она уже все поняла и все-таки желала убедиться в том, что он и впрямь намерен предпринять такой поход.

— Откуда вы всё это знаете? Люди туда ходят, когда испытывают в чем-то слабость, или чтобы укрепиться в своих чувствах, скажем, после первых лет совместной жизни. Но вам ведь этого не надо?

Своим увещеванием и резонерским тоном она сейчас напоминала Дору.

— Нет, я должен посетить ту область, чтобы увидеть там кого-то из муариев, чтобы узнать чего хочу. Я это знаю.

Его слова произвели на девушку такое действие, что она произвела своеобразный жест, составив пальцы рук колечком, как не находя чего сказать. При всех инструкциях, которые могли быть прямо противоположными, во всяком случае, не позволявшими выказывать перед пришельцем свои чувства, ей не хотелось, чтобы он пускался в страну Мут. И он попробовал отвлечь ее от этой темы.

— Я вижу, что народ у вас неравнодушен к зрелищам. А что-то из гуманитарных профессиональных направлений у вас есть? У нас есть, скажем, театр, где разные актеры представляют жизнь на сцене, потом кинематограф – примерно то же, что и театр, но только в записи, которую потом возможно просмотреть. Еще есть цирк, где выступают акробаты. Ну, потом есть специально оборудованные залы, куда приходят, чтоб послушать музыкантов или посмотреть на выставку картин – такое полотно, на котором знающие люди, запечатлевают акварелью или маслеными красками чьи-то лица, эпизоды из истории или выражают своей кистью взгляд на настоящее. Многим это дает свои преимущества в текущей жизни.

— Ой, сколько же всего вы перечислили, и не запомнишь! — удивилась Мея. — Так ваша жизнь проходит в двух мирах? В одном вы сами что-то делаете, в другом вы смотрите, как это делают другие. Вы тратите на это время. А что вы получаете взамен? Ну, это как у нас – сходить, когда вам плохо, в область Мут.

Ивара ее высказывание рассмешило.

— Вот уж не подумал бы, что может быть такая параллель! Но по существу вы правы. При соприкосновении с искусством люди получают каждый в свою меру. Это могут быть восторг и наслаждение, проникновение в чужую жизнь и упоение. Хотя, не скрою, что в отдельных случаях бывает отвращение. И все же это развивает человека, стимулирует воображение и укрепляет дух. Да, тут в своем сопоставлении вы правы.

На Мею эта легкая уступка не подействовала.

— Тогда чего вас рассмешило так? У нас всех этих преимуществ, как вы их назвали, нет. Нам хватает настоящей жизни. Вот.

Ивар ранее уже отметил, что, обороняясь, она как порох вспыхивала и переходила к нападению. При этом было не всегда понятно, насколько эта девушка сама убеждена в своих высказываниях.

— Но голограммы с разными окрестными пейзажами вы все же смотрите?

— Да, это расслабляет после трудового дня. Но это ведь не то, о чем вы рассказали. У нас есть игровые общества из числа работников того или другого предприятия. И вот они наглядным образом показывают, как можно делать то же самое, но еще лучше. А сложное звучание и пение природы вы можете прослушивать, как только пожелаете. В вашем доме это тоже есть. И никуда ходить не надо.

Видно, самолюбие ее было всерьез задето.

— Да с пультом я еще не разобрался. Но вы так горячо отстаиваете образ вашей жизни, как будто испытали раньше все, о чем я рассказал вам, и разочаровались.

На Мею это снова не подействовало, и она решила отплатить ему его монетой.

— Вы уж позабыли, как здесь оказались? Как определить: жизнь за это время сдвинулась вперед, или это вы ушли назад?

Ивару подумалось, что она и тут права.

Высотные строения закончились у залитой багряными лучами опускавшегося солнца набережной. Река здесь делала излучину, вдоль берега белело десятка полтора судов, по очертаниям как многоярусные тиросы. Соседний берег для контраста был застроен не такими габаритными домами, которые до крыш тонули в лазающей зелени. Гуляющих прохожих здесь прибавилось. И все глядели на закат. Чтобы не мешать другим своими разговорами, Мея с Иваром прошли вперед и остановились перед парапетом... Какой был чудный летний день! Недоставало только стрекота кузнечиков, как это бывало на окраинах другой планеты, у реки. Стоя возле приумолкшей девушки, Ивар думал, как вместить в себя всё то, чего он чувствует и видит. Как будто это было то же Солнце и та же самая Земля. И люди были так похожи!

— Вот вечный камень преткновения: чей берег лучше? но тот, что в легкой дымке и далече, всегда манит, — задумчиво сказал он.

— Что вы имеете в виду?

— Да так... Я вот о чем хочу спросить, поскольку это вовсе непонятно. Насколько понимаю, вы тут живете как в анклаве. Ну, то есть изолированно от других и по своим законам. В то же время вы торгуете с другими странами. А в них, сдается мне, отнюдь не тот порядок и устройство, что у вас. Как вам удается обеспечить свою независимость и безопасность?

— Я понимаю ваш вопрос, — сделала свою стандартную ремарку девушка. — Когда еще здесь проживали первые муарии, вожди воинственных соседей, зная о могуществе жившего здесь племени, остановили все поползновения на эту землю. Их потомки, к счастью, унаследовали это отношение. А муарии оставили нам для безопасности свое последнее изобретение. Мощные защитно-силовые установки вдоль границ при надобности могут уберечь нас от любого нападения. Но это – средство обороны и не больше.

— Да, выходит, что муарии на длительное время обеспечили вас разными своими разработками. Но, может, они все-таки чего-то не предусмотрели?

— Думаете, что в четком распорядке нашей жизни может быть какой-нибудь подвох? Лучше вам поговорить на эту тему с Роном. Я не во всех вопросах сведуща.

— Вот как? Мне кажется, что вы увиливаете от ответа. Думаю, что вы умны и сведущи, поэтому и не хотите это обсуждать.

Девушка уклончиво перевела глаза на реку. Было видно, что ее чего-то сдерживает. «А если так, – подумал Ивар, – то я в своих предположениях не ошибался!» Изнанку местной жизни он еще не видел и думал, что она ему не так понравится. Стоять ему тут больше не хотелось и это могло быть заметно. Пройдя вдоль парапета, они дошли до промежуточной парковки тиросов и на попутном рейсе возвратились в свой жилой район.

— Ну как, прогулка вам понравилась? — с невинным выражением спросила Мея у крыльца.

— Да, я полон впечатлений. И все это благодаря соседству с вами, вашему природному чутью, тонкому умению вести беседу.

Едва ли Мея была польщена.

— Надеюсь, вы мои возможности без умысла переоцениваете.

— У нас в таком же смысле говорят об искренности.

— Да? — произнесла она, словно бы была задета в своих чувствах. — Это вопрос спорный. Если у вас есть такое слово, то вы нечасто говорите правду. Завтра я могу куда-нибудь еще сводить вас, скажем, показать, как мы работаем. И если вы не будете дерзить, то кое-что еще вам расскажу.

Простившись с ней на этой много обещавшей ноте, Ивар зашел в дом, после трех попыток нашел в хранилище пакетик с молоком и, захватив стакан, поднялся лесенкой наверх. В той комнате, где был до этого, он уселся в кресло, взял в руки пульт и, решив послушать «сложное звучание», как называла это Мея, нажал на первую попавшуюся кнопку розового цвета. Звук был объемным, комнату наполнила певучая мелодия, причем сопровождавшаяся тонким ароматом роз. По крайней море, так воспринимало его обоняние распространившийся у кресла запах. Неторопливо отпивая из стакана, он вслушивался в ритмы плавных синтезированных импровизаций и чувствовал, как его мысли тяжелеют; мелодия вливалась в его сердце и о чем-то говорила... Так, в кресле, не ощущая в пальцах выпавший пустой стакан, он и уснул.

8

Наутро, продрыхнув ночь под бравурный аккомпанемент природы, Ивар ощутил, что его щетина отросла. Встав с кресла и захватив из сумки преподнесенный ему ферт, которым женщины Муарии делали модельные прически своим фликам, он прошел по коридору в комнату, поверх кружка на раздвигавшейся двери подписанную Меей как «удобства». Встав перед зеркалом, он включил цилиндрик с выдвигающимся диском и стал бриться. Диск чуть вибрировал и был пластичен, скользил и плавал по щекам как сыр по маслу, так что от волос на коже ничего не оставалось. Закончив с этой процедурой, он окатил лицо над умывальником, который был здесь наподобие фонтана, вытерся ворсистым полотенцем со свойством промокательной бумаги и спустился вниз, где непредвиденно застал хлопочущую у стенных панелей Мею. Она была в том белом одеянии, которое он видел прошлым днем на многих пешеходах. Оно было без пуговиц, но спереди скреплялось двумя лямками, повязанными вроде поясков.

— Я не хотела вас будить и, пока вы спали, решила похозяйничать. В хранилище теперь всё чего там есть подписано. Нынче я решила поухаживать за вами, чтобы вы не жаловались. А дальше, если вам понравится, чего я сделала, будете готовить сами. Памятка вот на столе. Чего вы на меня так смотрите?

— Вы переоделись, непривычно.

— Это наш традиционный кном. Удобная нежаркая одежда и она не мнется. Я принесла и вам такой же, он мужской, с одним посередине черным поясом. Когда пойдем смотреть, как делают те яства, которые у вас в хранилище, переоденетесь. Ваш номос гостя позволяет вам носить любую произвольную одежду, также как ученым. А в том, как мы вчера были одеты, еще ходили ранее муарии. Не думайте, что это возбраняется. Но лучше, чтоб на нас со всех сторон не пялились.

— Я не заметил, чтобы кто-то пялился на нас вчера.

— Вчера мы делали прогулку в нерабочие часы, — напомнила она. — В такое время и приезжих можно встретить. Ну, а сегодня мы пойдем на производство.

Стол был уже накрыт и выглядел довольно пышно. Мея пододвинула Ивару миску с блюдом наподобие салата с фруктами. И что удивило Ивара, – на другой тарелке был кусок омлета из взболтанных с мясным желе яиц. Всё было калорийно и при этом вкусно. Девушка сказала, что уже поела раньше. И за компанию выпила лишь чашку темного напитка, который она называла хом. По вкусу этот хом был натуральным кофе, но как не обжаренным, неароматным.

— Зерна хома не растут у нас, их из дальних стран привозят. Но если их покрепче растолочь и разогреть с водой, напиток получается бодрящий.

— Как-нибудь я сделаю вам настоящий кофе, — сказал Ивар. — Это слово тоже из чужого языка и все же практика кофейной церемонии у нас побольше.

— Тогда вы приготовите уже не хом, а этот кофе! — в присущей ей манере возразила девушка.

Спустя непродолжительное время переодевание в традиционный кном прошло не без потери чувства своего достоинства, так как пришлось с себя почти всё снять. Хламида была наподобие восточного халата. Он так же стал бы ощущать себя в египетской галабии, если бы когда-нибудь надел ее. Недоставало лишь чалмы на голове! Но здешним правилам целесообразней было подчиняться.

— А вам так хорошо! — сказала Мея, стоя уже перед тиросом у дома. — Вы в этом кноме на переодетого муария похожи.

Муарии ей вроде нравились, она все время вспоминала их и сравнивала с Иваром. Он ничего ей не ответил и, чтобы отвлечься, завел в дороге светский разговор.

— Когда вы говорили об одежде, то упомянули об ученых. Рон говорил, что у всех ваших граждан равные права. Но, судя по тому, что вы сказали, те люди, что занимаются наукой, выделяются в отдельную когорту.

— Надеюсь, что когорта – слово не ругательное? Нет, они не выделяются, но кое-какие скидки для них есть. Живут и трудятся они отдельно. Но прежде чем вступить на путь служения науке, дают обет условного отшельничества. Это означает, что при желании они могут вступать с женщинами в кратковременные отношения, но не могут заводить семью.

Ивара душевно забавляло, как она старалась обойти все острые углы.

— Стало быть, жена, если муж корпит весь день за письменным столом, считается у вас стихийным бедствием, препятствием? Хотя я не женат, но мне это знакомо. Он рвется всеми помыслами ввысь, она же хочет его приземлить. И ей всегда чего-то не хватает. Она желает развлечений, а он готов с утра до ночи черпать вдохновение из книг – это такой метод записей, где полно всяких сведений.

— Я знаю, что такое книга, в Муарии такая книга есть.

— Она, чего, всего одна?

— Да, она одна и очень бережно хранится. А то, что вы сказали о семейных отношениях, так это чисто мужской взгляд на вещи. У нас не принято так обстоятельно, причем насмешливо, входить в чужие обстоятельства. Не знаю, как бы я себя вела, если бы была женой такого человека. Но в нашем обществе такой порядок с давних пор и он приносит свою пользу. Да и ученые не жалуются.

— Ну да, на что им жаловаться при таких условиях? Почти вся информация у вас, выходит, оцифрована. А чему посвящены их изыскания?

— Насколько знаю, большая часть изысканий направлена на управление осадками или наблюдением за состоянием погоды, на установление порядка численности населения, ну, или допустимого деторождения, и на выведение пород целительных или питательных растений. А в вашем обществе это не так?

Думая о том, насколько значим для нее весь этот разговор, Ивар перевел глаза в окно на приближавшуюся землю. Снижение происходило очень плавно, не было лишь ВПП внизу... и если выпустить ее отсутствие из вида, то это было так знакомо! Он тосковал о своем брошенном на произвол «Стриже».

— В целом одинаково, — ответил он. — Хотя диапазон по всем статьям гораздо шире. Для большей части общества эта область – за семью печатями, закрыта. Например, есть изыскания, которые направлены на разработку нового оружия. А есть еще такие изыскания, благодаря которым я и оказался здесь. Так запросто, как вы, у нас никто не стал бы это обсуждать.

Тирос опустился перед корпусом округлого некрашеного здания с ребристой, отражающей свет крышей и без окон. К задней его части, где крыши видно не было, попарно подлетали грузовые тиросы и исчезали где-то в недрах здания; другие аппараты вылетали.

— Окон нет, чтобы поддерживать внутри все время нужные условия, — сказала Мея. — Не зыркайте по сторонам, глядите себе под ноги, и следуйте за мной.

При входе строго контроля не было. Мея поднесла к окошечку пластинку, или же отметчик, как они тут назывались. Внутри чего-то щелкнуло и всё.

— Видите тот указатель наверху? Прежде следует пройти очистку. Не беспокойтесь это безболезненно, перед работой все так делают.

Когда они вошли в отсек для этой процедуры, створчатая дверь автоматически закрылась. Сверху опустилось облако тумана, на миг окутало их неподвижные фигуры и всосалось в пол. Аэрозоль была без запаха, но ее воздействие на тело ощущалось. Зеленый свет напротив, который был здесь доминирующим, видно, означал, что можно идти дальше. При входе в следующий шлюз им пришлось надеть защитные очки, которые откуда-то достала Мея.

— Делайте как я, это чтобы защитить глаза.

Их облучило яркой вспышкой света. Затем дверь впереди сама открылась. Очки обоих Мея сунула в приемный механизм и оба вышли в коридор.

— Зачем нужны такие меры безопасности? Чем они тут занимаются? — не удержался от вопроса Ивар. — Если б я не знал, куда мы направляемся, можно было бы вообразить чего угодно!

— Это чтобы обеспечить долгую сохранность всех припасов, которые здесь вырабатываются, защитить их от воздействия летучих передатчиков болезней и других веществ. В них также добавляются особые растительные клетки для улучшения вкуса и пищеварения. Но этот вид метиний, как называются такие клетки в руководстве, чувствителен к воздействию других метиний – снаков, совсем малюсеньких и вредоносных.

Ивар поразился такому экскурсу в вопросы микробиологии.

— Вся систематика в научной области вам тоже от муариев досталась?

— Да, наши предки всех таких вещей не знали. Но они верили в воздействие на жизнь людей далеких звезд, в судьбу и в чудеса.

Девушка произнесла это как с сожалением.

Из коридора они вышли в высокий округленный зал с конвейерами на трех соединяющихся ярусах. В своем поперечнике от входа и до задней стороны он был не менее ста метров; рассеянный не ослеплявший свет давали остекленные панели в наклонных перекрытиях под потолком. Конвейеры были роботизированы, что было видно по их синхронно-четкому перемещению и взаимодействию между собой. Но дополнительно вдоль них стояли женские фигуры в желтых фартуках.

— Женщины нужны для наблюдения за правильным порядком выборки и целостностью оболочек, — пояснила Мея. — А цвет передников у них подобран так, чтоб он не сливался с цветом оборудования. Если оболочка перевернута или без условного обозначения, то она рассматривается как непригодная, и ее надо удалить с потока. Заключительная проба и проверка осуществляется на выходе в отдельном помещении. Все составные части будущих съестных припасов, включая заменители веществ животного происхождения, поступают сюда разными долями друг за другом. Распределение и их загрузку осуществляют капи. На выходе из каждой доли берется по три образца, они проверяются на вкус, на цвет и на содержание веществ. Пойдемте, можно подойти поближе.

Из нижней части зала работа фабрики с движущимися лентами, подвижными фигурами и переходившими друг в друга круговыми ярусами была похожа на гигантский, чуть шуршащий муравейник. Всё было так спланировано, что трудно было выделить чего-то по отдельности, и всё работало как цельный слитный механизм. По лесенке они поднялись к ленте транспортера на самый ближний ярус. Работницы стояли с интервалом парами по обе стороны от медленно ползущего ленточного механизма с упаковками. Все их внимание было приковано к цветным оберткам с однотипными эмблемами, а руки суетливо двигались над полуметровым беловатым полотном, будто бы толкая его дальше. Заметив в партии какой-либо изъян, они хватали эту упаковку и прытко перекладывали в ящик сбоку. Это рефлекторное движение было до того отточено, что, делая его, они не отрывали взгляд от ленты. Судя по всему, работа продвигалась споро, ходивших возле механизмов или наблюдавших за работой контролеров, видно не было. А сами женщины – как пчелы в своих фартуках, являлись будто частью транспортеров. И все же Ивар удивлен был тем, что при хорошо отлаженной механизации здесь еще использовался ручной труд.

— И так весь день? Сколько же часов они вот так стоят? Этот транспортер им как язык показывает. Почему и здесь нельзя было поставить роботов, я имею в виду эти капи?

— Пробовали, но ошибка получалась больше. Они работают по два часа, затем меняются и отдыхают. Руками они часто двигают, чтоб не расслабляться и чтоб не онемели мышцы. Хотите, можно посмотреть еще на самую последнюю ступень проверки?

Они спустились на пешеходный уровень под транспортерами, и пошли по залу, который был как необъятным, при этом без блуждавших человеческих фигур, каких-нибудь людей следивших за системой производства или работников с тележками. Организация труда Ивара все больше озадачивала, и он решил спросить об этом.

— Скажите, а работу самих этих женщин кто-то проверяет, контролирует? Ну, если кто-нибудь из них собьется, сделает чего-то невпопад? Тогда, как это у вас заведено, у этой женщины понизят ее номос?

— Ну что вы? Это невозможно, — не больно твердым голосом сказала Мея. — Устройства для слежения тут есть, но не для этого. У молодых неопытных работниц бывают с непривычки обмороки. Тогда им срочно вызывают помощь и подмену. Вот и всё.

Они вошли в обставленное разными замысловатыми приспособлениями и мониторами с отображающейся в них информацией угловое помещение, в котором было шесть сотрудниц, облаченных во все белое, наподобие комбинезонов. Одни их них сидели у приборов, другие занимались дегустацией продукции у полураскрытых упаковок. На двух вошедших посмотрели, но никто не проронил ни звука. В комнате был свежий вентилируемый воздух, запаха исследуемых образцов не ощущалось, и при этом было очень тихо, сотрудницы не отрывались от своей работы и не переговаривались. Они были похожи на копошившихся у ярких мониторов белых мух. Боясь пошевелиться, чем-нибудь отвлечь их от работы, Мея с Иваром точно истуканы замерли перед столами посреди лаборатории. Казалось, если кто-нибудь сейчас чихнет, то весь процесс нарушится. Дальше находиться в этом состоянии было уж невмоготу. Чувствуя покалывание в пояснице, Ивар наклонился к девушке.

— Что-то мне здесь неуютно, как в могиле!

Одна сотрудница услышала, что он сказал, и покачала головой.

— Зачем вы так? — сказала Мея, как только они вышли. — У нас такой порядок. Нельзя винить людей за то, что они так заняты своей работой. Я уже не раз бывала здесь с учениками. Но и они не говорили ничего такого.

— Простите, это было неосознанно. Думаете, они обиделись?

— Думаю, что не обиделись, но удивились. Больше так не делайте.

— Ладно, я исправлюсь. И все же знаете, все это производство так обставлено, словно бы здесь производят не обычные продукты, или же припасы, как вы это называете, а некий тайный эликсир сразу ото всех болезней. Зачем такая тщательность во всем?

У выхода, где были кабины для переговорных аппаратов, Мея заказала тирос, и они вышли за пределы здания, перед которым был устроен сквер со скамьями, каменным прудом и клумбами. Они не стали заходить туда и, ожидая тирос, встали возле входа.

— Ну, вы сам же и ответили себе, — сказала Мея. — Не помню, чтобы у нас когда-то были случаи случайно единичного или множественного пищевого отравления. В известном смысле, что мы едим, то и производим. Я имею в виду качество.

— Да, это верно. Но ваше утверждение имеет более масштабный смысл. У нас говорят, не пищей единой сыт человек. Всё то, что получает каждый индивид с рождения из разных отраслей общественной культуры, ну, так сказать, из области духовной, тоже пища. А у вас тут есть пробел, вы замкнуты на ежедневном выполнении одних и тех функций, на своей работе. Да, у вас есть время отдыха, вам нравятся торжественные красочные зрелища. Но что вы ощущаете при этом? Не получается ли так, что стоит лишь взлететь какому-то аэростату, как вы забываете о нем. Или же я заблуждаюсь? Может быть, вы носите в себе божественный огонь, которым не хотите поделиться? Вы вот второй день водите меня по городу и все показываете. Да, я вам признателен за это. Но почему бы нам не встретиться с кем-то из соседей, познакомиться, поговорить?

Девушка с укором посмотрела на него.

— Каждый раз, когда вы начинаете о чем-то рассуждать, то так углубляетесь в предмет, что сам уж забываете, с чего вы начали! Встречу с нашими соседями устроить можно. Но люди ведь общаются не только потому, что проживают по-соседству. Мне неприятно это сознавать, но кое в чем вы правы. Наш народ сосредоточен на своей работе, весь интерес вращается вокруг нее. Личные знакомства тоже строятся на этой почве. Люди – те, что живут парами, бывает, ходят в гости. Но их знакомые – работники того же предприятия. Так что если мы пойдем к кому-то в гости, о чем вы сможете поговорить? Поверьте, если вы затеете такой же разговор, как это у вас со мной бывает, так они вас не поймут.

Поймав ее на самомнении, Ивар, наконец, решил сказать чего он думает.

— Так вы из другого теста, что ли? Думаете, я слепой? Вы ощущаете свое отличие от соплеменников, ждете, когда я это отмечу, но не подаете виду. Что это, степень внутреннего превосходства? Признаться, с вами интересно разговаривать, поскольку вы, бывает, что не соглашаетесь и возражаете. Но вы неоткровенны, не говорите мне всего, что думаете. Это не упрек. Я тоже вам не говорю всего...

Заметив подлетавший тирос, он замялся.

— Что ж, при случае поговорим еще об этом, ладно? — загадочно сказала Мея. — Меня ведь почему-то выбрали, чтобы я сопровождала вас. Что если я взаправду чем-то отличаюсь от других? Только уж не стройте видов в этом отношении и не хватайте меня за руку, когда садиться будем. Это неприлично.

В салоне тироса она принципиально села по другую сторону. И сразу же уставилась в окно.

9

Вторую половину дня до ужина Ивар провел внутри дома, разглядывая голограммы с горными пейзажами и слушая то убыстрявшуюся в ритме дуновений ветра, то будто что-то шепчущую, берущую за душу и протяжную, как состоящую из многих отголосков дремлющей природы музыку. С помощью отдельной кнопки ее звучание и ритм можно было подбирать и синхронизировать с пейзажами. И в результате выходил единый звуковой и визуальный строй, мертвая запечатленная природа точно оживала. Розовая кнопка, как видно, вызывала усыпляющие запахи, если человек испытывал потребность в этом, и больше он ее не трогал. Прикрыв глаза, он погрузился в негу тонких гармоничных звуков и на него нахлынули воспоминания. Он ощутил себя в комфортной модульной кабине самолета в зоне Б17, может, за минуту до того, как потерял контроль над управлением. Он видел испестренный чахлым ельником и спящими овражками с цветущей застоявшейся водой ландшафт, думал, что сейчас должно чего-нибудь случиться... и тут все зрительные образы пропали, временно он впал в небытие, как в обморок. Какая сила повлияла на него, и что произошло с его сознанием, когда, придя в себя, он все же сумел выйти из смертельного пике, выправил тангаж и, приземлившись, вдруг увидел того мальчика на полосе? Кажется, он плохо понимал тогда, что делает. Но верно ли он соразмерил свои силы, еще ранее, до этого полета? Он хорошо запомнил выражение лица своей подруги Доры, к которой накануне заглянул, чтобы проститься. Он убеждал ее, что это неопасно. Но она не верила, как знала, что он может не вернуться. Теоретически он мог договориться с Роном, попробовать залезть в свой «Стриж» и пролететь над теми же координатами, где потерял контроль. Но он уже довольно долго пробыл здесь и понимал, что вероятность возвращения в тот прежний мир мала и еще больше убывает с каждым днем, пока он медлит. Да и потом, не для того он все это затеял! В какой дали осталось всё это теперь? Где та настоящая Земля и где весь тот привычный бытовой уклад, который виделся ему инертным, сонным? Нет, он не раскаивался в том, что сделал. Но он пока ни в чем не разобрался и даже в том, чего рассказывала Мея, целый ряд вопросов представлялся ему непонятным, спорным. Пускай он оказался в неком параллельном мире, что было нереально, но надо было с этим обстоятельством смириться, принять такое положение как факт. И если это не мираж в его сознании, то, как возникла эта жизнь, как появился здесь такой же в точности язык? И это был язык, насколько понимал он, не высокоразвитых муариев, а тот который перешел народу от далеких предков. Если приложить фантазию, то он как оказался в виртуальном варианте, видоизмененном клоне собственной страны, которая за счет технологической инъекции стала развиваться по другим законам, более ускоренно и с пропуском всех промежуточных ступеней. И вся эта система якобы держалась на нормах поэтапно повышавшейся ответственности и равных правах каждого взять на себя такое бремя. Со стороны всё это выглядело привлекательно. Но как ни поверни, вся эта социальная конструкция – тоже иерархия. Тот, кто обладает высшим социальным статусом по логике вещей за все и отвечает. Он может и не афишировать свое могущество, но по умолчанию – всевластен. А рядовые люди как не понимают, что со стороны напоминают роботов. С развитием культуры здесь не густо. Но у людей была своя отдушина: более разумные из них, или более чувствительные, периодически ходили в эту область Мут, чтобы набраться сил или очиститься. В голову при этом приходило множество вопросов. Скажем, почему в среде продвинутых муариев возникли расхождения, часть улетала к дальним звездам, другие же остались здесь? И вообще, как они тут оказались? Что, если искажение пространства в зоне Б17 – не случайно и имеет смысловую связь с рядом тех событий, которые произошли здесь раньше? То ли Мея и сама всего не знала, то ли правду от него скрывали. Но раз уж он здесь оказался, то непременно должен что-то сделать, чтобы увидеть за всем тем, чего тут происходит, подлинную истину, пускай не сразу, но когда-нибудь. Под тянущие звуки услаждавшей музыки он продолжал сидеть на том же месте точно курица на яйцах. Он задавал себе вопросы, не находил ответов и чувствовал как голова его от этого деревенеет.

В конце концов, стряхнув с себя оцепенение от проплывающих пейзажей, он выключил проекционное устройство и поднялся с кресла. Мозг окатила тишина. Бывает, в пустом доме при затишье слышно, как идут часы. Но здесь их не было; единственный, напоминающий о прежней жизни механизм с передвигавшимися стрелками, был на руке. Раньше он уже отметил, что, судя по закатам и рассветам, период дня и ночи был здесь тем же. Но это мало что меняло, поскольку его личное биологическое время уходило. И, стало быть, он должен прежде что-то сделать. Прежде чего, – было каверзным вопросом. Он думал, что Мея после всех его сегодняшних словесных выпадов обиделась: кому приятно слушать правду о себе? Слушая его, ей часто приходилось сдерживаться. Должно быть, она сильно пожалела, что связалась с ним, решила взять отгул и до утра уж не придет. В местной атмосфере и на его физиологию чего-то действовало. Он уже отметил: если он не думал ни о чем конкретно, то его все время здесь тянуло в сон. И пересиливая накатившую сонливость, он решил самостоятельно развеяться. Чтобы размяться, он покружил по комнате и подошел к окну. Время было далеко уж за полдень. По обе стороны в перспективе простиравшейся лужайки перед домами опускались тиросы. Вся его одежда – куртка и рубашка с брюками были в стеллаже. В наряде, выданном ему предусмотрительной и своенравной Меей, он ощущал себя неважно и, думая, что своим видом смертельно не обидит местные традиции, переоделся.

Внизу, прочтя составленную девушкой инструкцию о способах приготовления вкусной и здоровой пищи, он ограничился для бодрости стаканом молока вприкуску с ломтиком того, что называлось в переводе Меи «земляничной пастилой». Сладость была, видно, со своими стимуляторами, сил сразу же прибавилось. И он вышел на крыльцо. Между соседними газонами была проложена дорожка. А вдоль домов каймой были посажены цветы с крупными лиловыми соцветиями, но все оставшееся место занимали травы без колосьев. Лужайки были ровными, их будто никогда и не косили даже. Возможно, это был какой-нибудь декоративно выведенный сорт. Невдалеке маячили фигуры, и он пошел в том направлении. Дорожка была, как совсем недавно полита и прибрана. Должен же был кто-то это делать? Но он ни разу здесь не видел никаких уборщиков. В этой сказочной Муарии всё было до того отлажено, что он не удивился бы, если б за порядком здесь, пока еще все спят, следили роботы. Пока он подходил, фигуры, что повыше, удалились в дом, а на лужайке у крыльца осталась пара маленьких ребят. Это были мальчик с девочкой. Девочка была в обтягивающем белом фартуке с солнечной эмблемой на груди, при этом обладала юркими глазами и русыми кудряшками на голове. В отличие от паренька она была вертлявая, худая точно щепка и без конца чего-то щебетала. Из бурного потока ее слов можно было только разобрать «давай» и «как вчера». В руках у мальчика был шарик с приделанным пропеллером, который он всё не решался запустить, думая, что его младшая сестра может это сложное устройство вмиг испортить. Он был в оранжевых штанишках до колен и в белой рубашонке, безрукавной и навыпуск. Их внешний вид и стиль общения чего-то уж не вписывались в то, что говорила Мея, – якобы детей здесь держат в строгости и с малолетства приучают к монотонному труду. Мальчику было годков семь-восемь. Наконец, он сжалился над просьбами своей сестры и запустил игрушку. Та взлетела вверх над головами, таща с собой как стрекоза с хвостом болтающийся снизу шарик. Девочке, похоже, надо было налету поймать его. И заливаясь смехом, она стала прыгать... Остановившийся неподалеку незнакомец, который что-то всё не уходил, отвлек их от занятия.

— Вы хотите тоже с нами поиграть? — надувши губы, спросил мальчик. — При вашем росте вы нас мигом обыграете. У взрослых есть свои игрушки.

— Какие, например? Нет, я просто так к вам подошел, хотел взглянуть, как вы играете.

Мальчик как-то строго оттопырил кверху палец.

— Это больше не игра. Разве ты еще там не был?

Ивар думал, что ослышался. Но на одно мгновение в стоявшем рядом пареньке он явственно увидел того мальчика-фантома, который подошел к нему на летном поле, затем явился как во сне, зовя куда-то за собой, поманивая пальцем... От неожиданности он сделал шаг назад и замер.

Из дома вышла молодая женщина в одежде вроде сарафана. У нее было пригожее лицо, волной распущенные волосы и подведенные ресницы, чего здесь было редкостью. Она окликнула детей и указала им на дверь.

Найдя в траве пропеллер с шариком, мальчик следом за сестрой поднялся по ступенькам в дом и от обиды, что игра не состоялась, хлопнул дверью. Их мать еще стояла на крыльце, как ожидая объяснений.

— Простите, я мог напугать их, — сказал Ивар. — Я ваш сосед, живу от вас через четыре дома.

Он показал рукой, поскольку нумерации домов на видном месте не было. Более внимательно окинув взглядом его праздную фигуру в светлых брюках, женщина как будто что-то поняла.

— Их не так-то просто чем-то напугать. Скорее, как я вижу, вас чего-то напугало. Гай, бывает, невпопад чего-то говорит. Не обращайте на него внимания.

— Ну что вы? У вас прекрасные общительные дети, — сказал Ивар. — Но если так уж вышло, то я должен вам представиться...

— Нет, нет! — скомкано ответила она. — Разве вы не знаете, что здесь это не принято? — И с этими словами удалилась.

Ивар подождал, пока за ней не затворится дверь, которую она прикрыла очень мягко, чтобы не обидеть, и пошел обратно. Сцена перед домом выглядела рядовой, аналогичным образом ее развязка могла произойти в любой стране, где есть родители и дети. А образ того мальчика-фантома мог и померещиться, поскольку он об этом думал. Но то, как выглядела эта женщина, мало согласовывалось с тем, что говорила Мея.

Когда он подошел, девушка стояла у крыльца с тем выражением, которое бывает на лице у женщин, когда они готовятся дать взбучку. Она была уже без кнома, в нарядном удлиненном платье.

— Вижу, вас и на часок нельзя оставить одного! Ладно, вам попались еще добронравные соседи. А то другие бы подумали, не знай, чего!

— А, что, это запрещено? Я просто-напросто остановился, чтобы взглянуть, как играют дети. Потом, согласно вашим уверениям, у вас все люди добронравные.

— Ну да, а что же вы хотели от меня услышать? До этого я вас возила в разные места, и вы все видели. Чего, у вас не вяжется одно с другим? Пойдемте лучше в дом, поговорим.

10

— Мы будем говорить, как цивилизованные люди наверху или как у многих чаще принято на кухне? — с иронией спросил он, когда они шагнули за порог.

— Вы здесь хозяин, вы и выбирайте, — в тон ему ответила она. — А цивилизованные люди это кто, более разумные, по-вашему?

Они поднялись на второй этаж, прошли в одну из комнат и расположились в креслах.

На Мее было ожерелье из играющих на свете камушков и серебристая цепочка с чем-то наподобие кулона на свисающей на грудь петле. Пока она раздумывала, что сказать, пальцы ее теребили это украшение.

— Вас удивляет мой наряд? — поймала она его взгляд. — Это мне от матери досталось. В домашней обстановке мы, бывает, расслабляемся.

— Простите, ваша мама?..

— Да, моя мама умерла. Моим воспитанием занимался Рон вместе со своим приятелем, который стал моим отцом. Мой истинный отец – муарий. Он улетел вместе с другими. Мне тогда было два года. Полет был долгим, и в перии – они так называли помещение для длительного сна, я могла не выжить.

Ивар приготовился услышать что-то важное, и все-таки был потрясен. Это объясняло некоторые эпизоды в разговорах с девушкой, но не давало представления о том, что побудило ее рассказать об этом.

— Я разговаривала с Роном, — продолжила она. — И он сказал, что я должна вам больше доверять.

— Выходит, что до этого вы были лишь наполовину откровенны?

— Я говорила то, чего была обязана. Но я вас не обманывала, хоть и не показывала свое отношение к происходящему.

— Допустим. А почему у Рона изменилось отношение ко мне?

— Оно не изменилось, но он раздумывал, как лучше поступить. Имея в виду вас, ну, или то, что с вами связано, он хочет взять на себя большую ответственность, а в этом есть своя опасность, если он не справится. За это время он виделся с тем человеком, который обладает самым наивысшим номосом. Этот человек – хранитель Книги заповедей, которую оставили муарии. Раньше я говорила вам о ней. Он один может изучать ее и если между тем, что в ней начертано и жизнью общества появляются значительные расхождения, то он дает свои рекомендации. Ну, то есть он обязан это делать. И таким образом, своим вмешательством Рон посягнул на его номос.

— Насколько понимаю, эти расхождения возникли не вчера, но вы не знали, как повлиять на ситуацию.

— Никто не знал, что делать, в Книге ничего об этом нет. Муарии нам указали направление, в котором надо развиваться, обогатили нашу жизнь своими достижениями и создали здесь то, что было нам доступно. Дом знаний, например, это целиком их детище, как и воздушные шары для развлечений. Они считали, что это разовьет у нас воображение, даст нам стремление подняться еще выше, к звездам. Сначала, все чего мы переняли и увидели у них, подтолкнуло нас к развитию. Но те изобретения, которые они оставили, с обратной стороны оказали нам негожую услугу. Со временем, чтобы все более облегчить труд, мы стали слепо повторять, что было создано другими. Поскольку всю работу выполняли капи, люди начали бездельничать. Тогда, чтобы избежать застоя и растущей лени, был введен порядок, обязывающий всех трудиться, пусть даже непрестанная и кропотливая работа в каком-нибудь уже отлаженном хозяйстве была не так уж и нужна. Детям это отношение прививали самого рождения, были созданы те развивающие братии, о которых я вам говорила. Но при наличии разнообразной техники вокруг и полного достатка эти учреждения мало развивали их самостоятельность и воображение. Их попросту готовили к слепому послушанию и к ежедневному, часто бесполезному труду. И вот теперь мы сами превратились как в придаток капи – в роботов, как вы это называете.

Она расправила невидимую складку на груди и опустила руку на колено под подолом платья. Ивар никогда еще не видел, чтобы она при нем сидела, закинув ногу на ногу: наверно, это было здесь не принято, считалось вызывающим. Разглядывать или угадывать под одеянием достоинства ее телосложения до этого ему не приходило в голову, весь его былой кураж куда-то подевался и он не знал, плохо это или хорошо. И вот теперь он это делал... Но более всего его интриговал ее кулон, который она то и дело теребила. Своей отделкой с тонкой гравировкой тот выделялся на простой цепочке и был ей чем-то дорог в памяти. Но чтоб не уклоняться в сторону от разговора, он не решался поинтересоваться этим.

— Да, печальную картину вы нарисовали. Впрочем, общие ее черты я уже и сам отметил. В том обществе, откуда родом я, тоже не во всем так гладко. Но люди там, в ответ на видимость духовного преуспевания, мысль о котором им вбивают в голову, платят безразличием к своей работе и к политическим устоям. Вас же приучили верить в то, что неустанный, даже бесполезный труд приносит пользу всему обществу. Количество двояко переходит в качество, бывает, и во вред ему. Знаете, как говорят у нас? Пропасть в два прыжка не перепрыгнешь. Ваши наставники, муарии, думаю, что понимали это.

— Да, кто-то понимал. Одни из них считали, что они уж дали нам, чего необходимо для начального толчка, а дальше мы должны двигаться и развиваться сами. Другая часть муариев считала, что они ответственны за нас. Эта часть составила для нас хранящуюся как зеница ока Книгу заповедей и на пути дальнейшего развития своих способностей вскоре удалилась в область Мут.

— Значит, они там живут, видят, что у вас творится, и не вмешиваются?

— Ну, они могут думать, что один раз уже вмешались и ничего хорошего из этого не вышло. Но они нам помогают. Вы знаете, что люди ходят в эту область, и возвращаются оттуда обновленными. Чего они там видят, я не знаю, ни разу не была. Но и при том, что есть, при всём однообразии по отношению к труду, у нас не все такие одинаковые. Например, семья, с детьми которой вы общались, не такая.

— Да, я заметил это. Но почему бы вам тогда не выделить таких людей, поднять их номос, например, и возложить на них ответственность за больший круг вопросов?

— Нельзя поднять ни номос, ни возложить ответственность на чьи-то плечи, люди это сами за себя решают. Так в Книге заповедей сказано. Вы – другое дело, пришельцам из заморских стран номос гостя, если можно, так присваивается. Да и не всё так просто. Думаю, что каждому, кто направляется ту область, это дает что-нибудь своё. Скажем, та семья была там уж пару раз. Я имею в виду взрослых, разумеется.

Девушка была взволнована и тщетно пробовала это скрыть, задворками стараясь вывести их разговор к более насущной теме.

— Да, по поведению детей и по облику хозяйки дома никак не скажешь, что они затюканы, — заметил Ивар. — Так, может быть, со временем, если возрастет число таких семей, то это даст ростки чему-то новому, изменит вашу жизнь?

Мея опустила глаза в пол, как собираясь с духом.

— Не знаю, правильно ли поняла я ваше выражение "затюканы". Я говорила, что язык наш тоже оскудел. Когда вы как-то говорили об отсутствии у нас своих учреждений для духовного развития, то были правы. На это наложился образ вялой жизни. Рон использует для этого свое любимое словечко, которое он где-то откопал. Обесценивание смыслов. Люди неохотно делятся друг с другом тем, что думают. Так что если вы начнете спрашивать у этой пары, чего они там видели, они вам ничего не скажут. Но кто-то должен это разобщение прервать, взять на себя ответственность. Поэтому вы и нужны нам, понимаете?

Потупившись, она скрестила руки на коленях и снова подняла глаза на Ивара.

— Я вижу, вы всё смотрите на это мое украшение. Хотите знать его происхождение? Маме подарил его мой истинный отец. Когда я его надеваю, то чувствую себя увереннее.

— А эти знаки на его поверхности чего-то означают?

— На муарийском языке эти знаки означают мое имя – Мея, то есть видящая. Ну, теперь довольны?

— Простите меня за назойливость, я мог бы догадаться сам, — ответил Ивар. — Понятно, почему вас выбрали для моего сопровождения. Хотелось бы еще узнать, на сколько лет вперед вы видите. Да, я понимаю смысл того, что вы до этого сказали. Но у вас же нет такой ответственности. Вы говорите это лично от себя?

Мея проглотила сделанный упрек.

— Я переедаю вам это со слов Рона. Он видит состояние, в котором мы находимся, и переживает. Раньше тайно он ходил в ту область, с кем-то разговаривал. Всех обстоятельств я не знаю. Но ему сказали, что мы должны ждать случая, что все изменит тот, кого никто не ждет. Он решил, что от него хотели попросту отделаться. Но я, когда он мне все это рассказал, подумала, – что, если часть муариев достигла в той уединенной области такого совершенства, что они могут видеть то, что еще скрыто временем, что предстоит? Мне кажется, что вы об этом тоже размышляете.

Ее рассказ ввел Ивара в задумчивость. Он понимал, что от него хотят, хотя никто не мог предугадать, что ожидает его дальше. Девушка была подавлена своим рассказом, который против воли была вынуждена сделать. И вопросительно смотрела на него, думая, что он обязан или отказаться или подтвердить ее предположение.

— Так вы и Рон считаете, что я и есть тот самый человек, которого никто не ждет? Откуда же тогда на летной полосе мог взяться этот чудной мальчик, который мне с тех пор везде мерещится? И как образовался над той зоной непостижимый неразгаданный провал в пространстве, который и привел меня сюда? Конечно, вы это не могли предвидеть, вы не могли знать, кто я и зачем я приземлился. Но я-то это знаю. Я понимаю, как вам непросто было рассказать мне то, чего вы ото всех скрываете. Но самому мне стало легче после разговора с вами. Да, теперь я знаю, зачем я прилетел.

Мея просияла, словно бы с души ее свалился камень.

— Хорошо, что вы это осознаете, и хорошо, что откровенны. Мальчик этот мог быть делом рук, точнее – головы, муариев. А тот пространственный провал... я тоже думала об этом. Он мог остаться после тех, что улетели. Знаете, как иногда бывает? Кто-то поднял на дороге пыль и скрылся. Его уж нет, а поднятая пыль все так и не рассеялась. Со временем это пройдет, я думаю.

— Да, со временем пыль, может, и рассеется. А я – останусь, — сказал Ивар.

Он произнес это без тени сожаления, сам же поражаясь своему спокойствию. Но Мея расценила его оговорку более рационально, со своих позиций.

— Вас беспокоит только это?

— А вы как думаете? Представьте, что оказались в другом времени, в чужой стране? Но я смотрю, вы умница! — добавил он. — Когда не знаете, чего ответить, говорите прибаутками. Или это ваше настоящее лицо? До этого вы вели себя куда скромнее.

Девушка решила, что не стоит отвечать на эту нелюбезность, и вновь стала покручивать кулон.

— Да, я не хочу вас отпускать туда. Мне было хорошо общаться с вами, хоть я старалась это не показывать. Тиросы туда не ходят, придется вам весь день идти по дикой и безлюдной местности. И всё, чем я смогу вас обеспечить, это сток и питос. В случае опасности сток создаст вокруг вас прочную защиту, и вы окажетесь как в неприступной оболочке, а стрелка питоса указывает направление. В том чертеже, что вы нашли, есть какие-то отметки?

— Там есть ряд цифр.

— Вот, введете их, и питос приведет вас прямо к вашей цели. Я могла бы сделать для вас более подробный чертеж местности. Но думаю, что ваша прошлая находка будет поверней, поскольку ей уж пользовались.

— Вы так боитесь за меня?

Мея сделала рукой мало уловимый жест, как бы указывая сразу вширь и вверх.

— Не усложняйте. Но я хочу, чтоб вы вернулись.

11

На следующий день, проводив посланца неба до границы поселения, на север от которой начиналась невозделанная местность, Мея возвратилась в дом и стала ожидать приезда Рона, который сообщил, что хочет лично с ней увидеться, поговорить. Переодевшись по такому случаю в удлиненно-кремовое платье с пришитым пеликом, скрывавшим голову и шею, как полагалось при торжественных приемах, она стояла у окна на верхнем уровне и, глядя на лужайку перед домом, думала, будет ли Рон в тиросе один или привезет и двух своих помощников. Последнее могло бы означать, что Рон не доверяет ей, и разговор не будет столь уж откровенным. Думая об этом, она поправила свой пелик, чтоб из-под него не выбивались волосы и, оглянувшись, посмотрела на свою фигуру в зеркало, которое еще до переезда в этот дом было установлено здесь у стены. Рон многое ей позволял. Но правила гласили, что при деловых переговорах женщина должна быть наравне с мужчиной, ничем не выделяться и не искушать его. В душе она сопротивлялась этим правилам, которые, коль приглядеться, выдавали слабость мужественного пола. Женщинам ввести такое положение никогда бы не пришло на ум. Да так было. Ей нравился этот просторный дом, в котором она ощущала себя на правах хозяйки. Две из ее комнат в густонаселенной части города, где она жила с удочерившим ее человеком, которого звала отцом, были обставлены плотнее разными предметами, которые всегда о чем-нибудь напоминали. А здесь она могла рассредоточиться, поразмышлять. Через лужайку был такой же дом с двуцветным обрамлением крыльца и встроенным устройством наведения для тиросов. Метка с точным местом для посадки хранилась на отметчике у каждого, что облегчало объяснения с лиганом – управляющим полетом при посадке. У Меи таких меток было шесть, включая ту закрытую для многих область наблюдения, которой ведал Рон. Это было несомненным преимуществом, которое еще недавно представлялось очень ценным, так как выделяло ее из числа других. И вот за пару дней всё изменилось, теперь все ее мысли были о загадочном пришельце и о добровольно взятой им задаче. В чем проявлялась его исключительность, и чем он так притягивал к себе? Она об этом думала, желала это выяснить и чувства ее выдавали. Нет, сейчас он не казался ей уже таким загадочным, и все же он как знал, что должен будет посетить овеянную древними преданиями и нынешними небылицами таинственную область Мут. Он говорил на языке, который она знала с детства, но в корне отличался и от ее замкнутых, нечасто выражавших свои подлинные чувства соплеменников. Мысленно она угадывала в нем волевые качества. Когда хотел, он был искусен, старался не показывать всего что думает. И ей казалось, что он должен справиться, лишь бы возвратился невредимым. Она считала, что, несмотря на некое пророчество, еще неизвестно, как могут отнестись муарии к этому пришельцу и что они ответят. Или их там больше нет, осталось только их сознание и дух, которые пронизывают воздух в этой области? И те, кто туда ходят, невольно наполняясь этим духом как живой водой из родника, скоро возвращаются обратно. Да, возвращаются, но не меняются, посмеивался Рон. Хотя, что значит измениться и что значит скоро в данном случае? Заведомо никто не знает, что тебя там ждет. А этот храбрый человек в последний миг перед прощанием пожал ей руку. Ах да, ведь он не знал всех правил... Ей нравилось, когда он пробовал помочь ей, когда они усаживались в тиросы. Он уверял, что это просто так. Но что такое «просто так», когда тебе это приятно? О чем он думает, когда глядит куда-то вдаль? И кто он, этот необычный чужеземец? Она хотела выяснить все разом, поэтому наговорила накануне лишнего, чтоб его расположить. Язык у них действительно стал бедноват, это признавал и Рон. В ходу у молодежи были выразительные знаки, которые обозначали чувства. Нелепо, да уж так сложилось. Она не думала пока о заведении совместной жизни с кем-то, о воссоединении, о котором ей напоминал отец. По отношению к тем людям, которые желали проживать под общей крышей, это слово уцелело в современном языке, оно передавало содержательность и смысл, поскольку появилось еще в пору, когда их племена, распределенные по всей земле, были слабо связаны, разобщены. Зная о своем происхождении, она могла по праву думать о себе как о достойной лучшей жизни. Но если она и являлась избранной, то для кого? Пришелец знал слова, которые она, случалось, что не понимала, и говорил мудрено. И что, он сделает, чего задумано, сядет после в свой воздушный аппарат, как он называет разные устройства, помашет ей рукой и улетит?..

Тут она увидела, как, расшевелив и придавив траву, мягко приземлился тирос на лужайке и из него, слегка согбенный, гордый и с сухим, как жареный орех сосредоточенным лицом вышел твердыми шагами Рон. Он был один.

Чуть приподнимая подол платья, она прошла по комнате и зашагала по ступенькам вниз, чтобы его встретить. Как хорошо, что Рон без двух своих помощников, думала она. Один из них имел как будто свои виды на нее и ожидал ответных знаков. В общем-то, ей полагалось что-нибудь ответить, но она не знала что. Пока она об этом думала, Рон уже переступил порог и наблюдал, как она спускается коленом изгибающейся лестницы.

— Мир вам, всеми уважаемый, в моих владениях, всегда вас рада видеть!

— И я всегда вам рад, прекраснодушная и несравненная! Я помню вас еще ребенком. И платьице на вас тогда короче было, — не преминул пошутить Рон.

По правилам гостеприимства он должен был подняться по ступенькам первым. Но, снисходительно взглянув на Мею, пропустил ее вперед.

— Давайте дальше будем проще, без условностей. Вы лучше знаете, куда идти.

Они поднялись друг за другом на площадку и вошли в одну из комнат в задней части дома. Здесь была пара кресел у стола и на подносе, искусно приготовленная Меей, красовалась груда фруктов.

— Хвала и честь всем тем, кто наделил нас этим щедрым урожаем! — присаживаясь, молвил Рон.

— Хвала и честь! — сказала Мея.

— Итак, — продолжил Рон. — Вы ежедневно виделись и говорили с нашим гостем. Какое у вас мнение о нем?

Мея села так, чтоб Рон мог видеть в выступавшем пелике ее глаза и выражение лица.

— Я думаю, он на уме себе. Когда я привела его на набережную Фотии, он стал задумчив, начал говорить загадками. Я думаю, он вспомнил о своей стране. Но он старается не говорить об этом прямо, им что-то движет изнутри и он желает в этом разобраться. Потом я показала ему наше производство. Он высказал ряд замечаний и обратил внимание на то, что часто повторяющиеся действия работниц можно было бы упростить или вовсе упразднить. Он не усматривает содержательного смысла в нашей кропотливости, думает, что мы за этим упускаем что-то главное. Но он не говорил об этом, это лишь мое предположение. В тот же день я попыталась еще раз вывести его на этот разговор. Он высказался уже более открыто. Точно затрудняюсь это передать, он иногда использует слова, значения которых я не знаю. Смысл же был таков, что труд у нас во многих случаях используется лишь как средство, чтобы отвлечь людей от нерешенных накопившихся задач. Он думает, что больше мы не развиваемся, а только повторяем то, что было создано другими. Названия устройств, которыми снабдили нас муарии, нередко вызывают у него недоумение. Уверена, он полагает, что если бы мы развивались, то в нашем языке должны бы были появиться собственные новые слова, связанные с назначением устройств, которые у нас в ходу. При этом он постоянно озирается по сторонам и что-то сравнивает про себя.

— Что ж, все это любопытно, — произнес Рон. — Вы проделали хорошую работу и, если далее все сложится удачно, можете, я полагаю, притязать на то, чтобы поднять свой номос на ступеньку выше. Но это вам самой решать. А как воспринял он свое задание?

Мея поняла, что Рон не высказал всего, чего хотел. Мысли его были долгими, он мог решать в уме свою задачу, разговаривая с ней. И вот, когда она прислушалась, внутри нее возникла пустота; голос Рона как остановился в своих размышлениях на полуслове. Она не знала, как это выходило у нее, когда она сидела подле человека. С пришельцем это так легко не получалось.

— Он не рассматривает это как задание, он сам неоднократно говорил, что должен обязательно сходить туда, чтобы разобраться в том, как он попал сюда, почему у нас один язык, ну, и так далее. Он понял, что это совпадает с тем, что надо нам. И если он увидит там муариев, то попытается узнать, почему они о нас забыли и что рассчитывают делать дальше.

— Да, если он еще увидит их, — туманно протянул Рон. — Не думаю, что они о нас забыли, иначе бы не появился тот фиалий там, где приземлился этот человек. Если нам его послало провидение, то это навсегда изменит нашу жизнь. И если он вернется...

— Я знаю, он вернется! Вы же вот вернулись, когда туда ходили? — воскликнула поспешно Мея, хотя ее не спрашивали. Это было нарушением приличий: если номос человека, с которым велся разговор, был выше, надо было подождать вопроса. Она смутилась и поправилась:

— Я дала ему в дорогу сток для безопасности и снабдила всем добром для путешествия по дикой местности. У него есть также продовольственный запас, и я научила его, как развести огонь.

— Ну да, без вашего совета, как разжечь огонь, он бы уж не справился!

Рон взял с подноса сочный плод миндаи, надкусил и исподлобья бросил взгляд на Мею.

— Я понимаю, что он мог приглянуться вам. Но будьте осторожны. Он нужен нам для дела, для непомерно сложного ответственного дела. Одно другому может помешать. Многие уже привыкли к этой жизни, которая грозит нам полным увяданием и разложением. Нам предстоит преодолеть еще немало взлетов и падений на своем пути. Но я смотрю, что вы хотите о чем-то у меня еще спросить?

Мея постаралась мысленно собраться, не показать, что проявляет к этому особое внимание.

— Вы как всегда все видите, мудрейший! Но это не имеет прямого отношения к пришельцу. Однажды он сказал, что там, откуда он сюда явился, по отношению к друзьям или к родным принято другое обращение – не "вы", как произносим это мы, а "ты". На мой взгляд, это звучит грубо. И я хочу спросить, в нашем языке и прежде было нынешнее правило при обращении к другому человеку?

Рон съел миндаю, которая была без косточек, вытер губы сложенным платком и по-отечески взглянул на Мею.

— В детстве вы частенько задавали мне и своему приемному отцу различные вопросы. В вас говорит ваша наследственность, вы очень любознательны. И вы порой, я думаю, умеете читать чужие мысли, как делал это ваш отец... Хорошо, я вам отвечу. Нет, так прежде не было. Наши предки друг другу говорили "ты", независимо от положения, которое кто-либо занимал в их обществе. Это сокращало расстояние между людьми и подтверждало то, что все они по крови братья. Как и все изобретения, нынешние правила взаимного общения перешли нам от муариев. У них был трудный для произношения язык и то, как они общались меж собой, на слух звучало вроде "вът". Для удобства мы преобразовали это в "вы" и начали с тех ко всем так обращаться. Но это тоже дань условностям: замена одной буквы ничего не значит.

«Еще как значит!» — мелькнуло в голове у Меи. Но она не показала виду, что ее это волнует.

— Благодарю, всезнающий, за то, что вы меня великодушно просветили! Если меня станут спрашивать мои ученики, так я могу им это рассказать?

— Да, вы это можете, — сказал Рон, поднимаясь с кресла. — Нам предстоит еще немало сделать, отчего-то отказаться, другое что-нибудь – пересмотреть. Многим людям будет нелегко стать проще. Но вы, я полагаю, с этим легко справитесь.

— Да? — сказала Мея, но выяснять, зачем он так сказал, не стала. Она проводила дорогого гостя вниз и остановилась на лужайке перед тиросом.

— Надеюсь, эта встреча вам понравилась, мудрейший? Как скоро я смогу еще увидеть вас?

Рон оглянулся перед откинувшейся дверцей.

— Не беспокойтесь, я дам вам знать об этом. Но мне понравилось, как вы вели себя. А про себя читали мои мысли?

— Ну что вы? Я бы не посмела!

Рон поднял руку на прощание, и за его спиной закрылась дверь.

1

Чувствуя солоноватую, катившуюся по щекам испарину на лбу и на губах, Ивар шел уже полдня, а впереди, куда хватало глаз, была всё та же пустошь: обросшие корявыми кустами рытвины-овражки и безобразные, с клокастыми пучками травки бородавчатые кочки. Ноги, в высоких облегающих ботинках – шодах, которыми снабдила его Мея, то и дело застревали в стелющихся по земле отростках и корнях какого-то ревнивого растения, голые бочкообразные стволы которого встречались по пути. Местность была совершенно дикой, неухоженной, алчная рука цивилизации сюда не дотянулась. Смягчая этот демонический ландшафт, на западе в лежавшей меж отрогов сизоватой дымке возвышались горы со стайками раззолоченных солнцем редких облаков. Снежных шапок на вершинах видно не было, также как и зелени на склонах. Под ярким небом, несмотря на легкий блеск хребтов, низменные склоны выглядели буровато-серыми, угрюмыми. Надо думать, вся эта горная система могла возникнуть с незапамятных времен, когда здесь еще не было людей. Теперь ее пласты, представленные разнообразным осаждением пород, слежались и превратились в минералы, которые являлись казначейским достоянием Муарии. Судя по рассказам Меи, там добывались те россыпи камней, которые использовались при торговле для расчета с экзотическими странами, откуда завозились некоторые фрукты, пальмовое масло, хлопок, сахарный тростник и зерна хома, или кофе. От чашки этого напитка Ивар бы сейчас не отказался. Помимо обуви и легкой прочной спецодежды, вполне пригодной для геологов и спелеологов, хотя ее носили здесь горнорабочие, девушка снабдила его также провиантом в пронумерованных пакетиках. Он знал, что среди них должен быть фруктовый сок, который действовал как стимулятор.

Приостановившись у ближайшей кочки, он снял рюкзак, составив наземь, расстегнул, нащупал внутри пальцами податливую оболочку – пакеты с соком не были пронумерованы, вынув ее, отцепил на боковине клапан и жадно присосался к выдвинувшейся трубке. Сок по вкусу был из ежевики, хотя она могла иначе называться здесь. Сделав несколько глотков, он утолил и жажду и ощутил внутри прохладу: в рюкзаке пакетик не успел нагреться. Добавленный в сок стимулятор сразу же подействовал, усталость отступила. Сдвинув назад клапан, он убрал недопитый пакет обратно. Он слышал, что в дороге много пить не следует, а принятого допинга часа на полтора должно хватить. Застегнув рюкзак, он вынул сложенную карту из кармана и поискал глазами хоть какое-то укрытие от солнца. Чего при всей своей заботе не предусмотрела девушка, так это дать ему в дорогу парасоль, с которым он бы и предстал перед муариями. Пренебрегая своим взмокшим лбом, он иронизировал. Понятно, в лучшем случае это бы была какая-нибудь тряпка как у бедуинов или у индусов.

Присев на кочку, он развернул захватанный и тонкий лист бумаги с картой. Он знал, что дважды уж ошибся в своих вычислениях: первый раз, когда он принял стан за греческую стадию, и во второй, когда, прикидывая расстояние, он не учел три точки со стоянками и обходным пунктиром по пути. Погода контролировалась здесь только в населенной местности и при походе в страну Мут жители должны бы были выбирать более сухое время года. Вне города пока еще безоблачное небо могло зараз перемениться, дорога тогда станет малопроходимой. И дополнительный пунктир на карте призван был учитывать такие изменения. Он в уме прикинул расстояние. Согласно новым вычислениям дорога могла оказаться не восемнадцать с половиной километров, если мерить путь не напрямик, а раза в два длиннее. Девушка решила его не расстраивать, но по себя учла это, снабдив избыточным довольствием. Как она воспринимала этот его шаг? Они расстались у границы поселения, куда еще летали тиросы. У находившегося там промышленного комплекса была площадка с переговорными устройствами. По возвращению Ивар должен был послать ей сообщение, задействовав пластинку своего отметчика. Когда прощались, у Меи было двойственное чувство, он видел это по ее глазам. Получив распоряжение от Рона, хотя они использовали тут эвфемизмы вроде – осознание своей ответственности, ей было надо, чтобы он пошел, и она боялась за него. Она стояла и выразительно молчала, глядя на него точь-в-точь как Дора. Переживания делает людей похожими. «Ну, ты же видящая?» – пошутил он. Нельзя сказать, чтобы она была в восторге от такого комплимента. Но это «ты» ей, кажется, понравилось.

Сложивши карту, он возвратил ее в карман, поднявшись, водрузил рюкзак на плечи и обхватил за пластиковое донышко прибор, который назывался питос, благо он заранее повесил тот на шею. Прибор был плоским вроде компаса. Одна из стрелок указывала направление на север, другая, покороче и зеленая, вела себя согласно тем координатам, которые он ввел до этого. Навигации по спутнику здесь не было, значит, точные значения координат в пересчет на градусную меру были кем-то сделаны гораздо раньше. Меньшая из стрелок указывала на два деления к востоку от центральной риски, высвеченной главной стрелкой. Можно было бы подумать, что эта стрелка ошибалась: в том направлении вплоть до горизонта была та же пустошь. Понятно, путь туда нелегкий, как ему сказали. Но он не хотел отчаиваться. Ему припомнилось, как он летел над зоной Б17, приближаясь к заданным координатам... Коль посмотреть со стороны, такой вот фокус. Теперь он был как на другой Земле, в стране Муарии, которой нет на карте. И вот идет в другую область, которой тоже как бы нет. То ли не менялся он, то ли жизнь выделывала то же каждый раз по-новому. Как хочешь, так и понимай... На глаз отсчитывая путь от одного овражка до другого, он пошел вперед. Пока он не заметил никаких примет того, что здесь когда-нибудь бывали люди, не было оставшихся кострищ в местах стоянок, не видно было и тропинок, те успевали зарастать. И это вместе с необъятной пустошью по-своему воздействовало на рассудок, приводило к размышлениям.

Хотя он так же, как и раньше, желал увидеться с муариями, которые уединились в этой области на севере, но плохо представлял, где такая встреча состоится и сможет ли он отыскать их. На карте конечный пункт был обозначен крестиком – и всё. Было бы пикантно, если б там сидела барышня в клешеной мини-юбке, которая по телефону вызывала кого надо, или если бы там были указатели. Скорее всего, это было местом, за которым собственно и начиналась область Мут. А дальше надо было руководствоваться интуицией. И тот, кто более всего нуждался в том, чтобы его заметили, тот и находил чего хотел. Но почему это на всех не действовало? Понятно, что они воспринимали только то, чего могли вместить в себя, чего им придавало сил дожить до следующего раза. Но даже так, они могли обмениваться с кем-то мыслями, рассказами о своем путешествии и состоянии. И все же этого не делали. То ли из простого эгоизма, чтобы удержать в себе побольше, не разбазаривать, что есть; то ли из боязни, что их заподозрят в нелояльности к порядкам. И как обойтись тут без сопоставлений? Насколько отличалось это от порядков на «другой Земле»? Только там было побольше развлечений, личных средств коммуникации и стереотипно номинальная свобода выбора между семейным очагом, походом в хап и чем-нибудь еще, приватной встречей, например, с какой-нибудь очаровательной Жизель. О, ты, прекрасное создание, спаси меня от скуки и от одиночества; спаси от моего ничтожества, спаси от самого себя! Примерно так. Хотя реальная Жизель, которую он знал, могла бы оказаться многим и не по зубам. Но как далеко уже все это, как неимоверно далеко... но стоит лишь задуматься – и снова близко. И вот что стоило бы выяснить, подумал он: если эти миры – параллельные, то смогут ли какие-либо изменения в одном по-своему аукнуться в другом? Квантовые постулаты в макромире не работают, если исключить воздействие на это психики. Но если пользоваться примитивной геометрией, то это было неизбежно. Хотя на этот риторический вопрос и Сван бы не ответил. Никто не знал ответа или не хотел его искать. Меж тем в душе сам Ивар понимал, что это было скрытым подсознательным звеном его мотива, чтобы отправиться сюда. Сначала пролететь над зоной Б17, затем направиться в другую неизвестность, в эту область Мут. На этой мысли он остановился, поскольку это было уж из области такой фантасмагории, куда в своих исканиях он никогда не заходил, дабы уж не подвергать себя искусу. Ну, и чтоб не заблудиться. Хотя, если взглянуть на это проще, для скрытого стремления души не надо было разбираться в парадоксах времени и в квантовой теории. Для этого необходимо было кроме всего прочего одно: идти вперед и твердо верить, что есть на свете что-то еще неразгаданное. И знать, что только ты сумеешь это сделать.

Миновав одну из меток в карте, где ее владельцы, вероятно, делали привал, он прошел еще часа четыре и, поглядев на горы, от которых к западу тянулась туча с заходившим в нее солнцем, понял, что пора располагаться на ночлег. Лучше, если он сегодня раньше ляжет, выспится, а утром сил прибавится. Препона была в подходящем месте для стоянки, ибо никаких естественных укрытий видно не было. Окинув взглядом местность, он отыскал пологую ложбинку, наполовину окруженную кустами, нарезал молодых пахучих веток для подстилки и, выложивши ими дно, присел, чтобы перекусить. Уже смеркалось, но он решил не разводить костер, поскольку воздух и земля были прогреты за день. Из рюкзака он вынул два пакета под номером один и два, о которых Мея говорила, что их можно не разогревать. В одном был ароматно пахнущий пастообразный концентрат, напоминающий по вкусу курицу, в другом – чего-то роде взбитого яичного белка с ванилью. На его вкус оба яства были так себе, к тому же приходилось ужинать в полулежащей неудобной позе, выдавливать их из пакетов навесу. Но он был рад тому, что хоть бы так перекусил. И прежде чем улечься, огляделся. С той стороны, где были горы, до слуха долетали приглушенные раскаты грома. Но бледно-фиолетовое небо с зажигавшимися звездами над головой пока дождя не предвещало. На всякий случай он влез в непромокаемый мешок, который положила в рюкзак Мея, и попытался хоть на час уснуть. Он понимал, что если будет ливень, то ночью его с головой зальет. Но больше ничего не оставалось. Гром приближался... Он ждал, когда услышит первые упавшие на его покрывало капли. Потом увидел, как плывет куда-то в лодке... И уснул.

2

Ночью дождя не было. Малоразличимые за ветвями кустов, молнии сверкали где-то в стороне, сквозь слабо зеленевшую листву можно было разглядеть их повторявшиеся огненные вспышки... тогда как половина неба, что немало удивляло, была в звездах. Очнувшись, Ивар думал, что его сон нарушил громкий грозовой разряд. Но, посмотрев в другую сторону, где была прогалина в кустах, он обомлел. Похожий на степного волка зверь, разинув пасть, стоял в том месте. Его глаза, навыкате, светились вместе с блеском молний, он как приготовился к прыжку, но ожидал, когда к овражку подбежит вся стая. Или же, пока он спал, они уже собрались вместе и в ожидании команды притаились за кустами? Зверь был свирепым. Ивар видел выступающую пасть с клыками и кровожадные глаза как угли. Ему никто не говорил, что здесь есть волки, он даже мелкой живности ни разу не заметил в этой пустоши, и был не так напуган, как растерян. Он понял, что если сделает малейшее движение, зверь тут же прыгнет на него. Рюкзак с засунутым в кармашек стоком до этого был у него под головой, но оттого что он во сне ворочался, перевернулся на бок и оказался под рукой. Беда была лишь в том, что он не знал, как пользоваться этим аппаратом. В голову ему пришла шальная мысль, что для начала зверя надо чем-нибудь отвлечь. Решив, пусть будь что будет, он нащупал в рюкзаке один пакет с провизией, вытащил и кинул зверю... Случившееся дальше могло бы вызвать и у любого многоопытного человека изумление. Вскочив во весь свой рост на две конечности, волк налету схватил пакет, лапами проворно разорвал обертку, а содержимое закинул в свою пасть. Затем он вновь присел и, выгнул спину, зарычал. Но это было не угрозой, а скорее просьбой. Видя, что зверь голоден, Ивар бросил ему следующую порцию из рюкзака и, пока он уплетал ее, вынул из кармашка сток. Тот был в форме трубочки из пластика с выпуклостью в центре. Ладонью обхватив этот прибор, он нажал на выступ. Раздался, будто электрический разряд и вокруг него образовался переливавшийся сапфиром купол. Зверь взвизгнул, тут же отскочил и сгинул в темноте. Ивар сел, одной рукой стащил с себя мешок, в котором спал. Затем поднялся и через прогалок выбрался из своего укрытия вместе с поднятым над головой, зажатым стоком. Когда он двигался, защитный силовой экран, имевший форму полусферы, перемещался вместе с ним; но на самом себе он никакого действия того не ощущал. Дальше десяти шагов было ничего не видно, периодические вспышки молний, отбрасывая наземь тени, косо освещали прилегающую местность. Зверя нигде не было, хотя он мог укрыться за кустами или же залезть в другой овражек. Осмелев, Ивар как факир с магической свечой обошел кругом соседние ложбинки и убедился, что этот волк хтонического облика куда-то убежал. Дальше, возле гор, и впереди была гроза, сизые разряды молний бесновались в темном рваном небе; изморось сносило ветром в сторону, воздух был сырым и пряным, но к счастью над тем местом, где он спал, не пролилось ни капли. Решив, что зверь уж больше не появится, он облегченно перевел дыхание. Утром ему предстоял все тот же путь, но уже по здорово размякшей вязкой почве и никакие ухищрения тут не помогут. С этой мыслью он вернулся в свой овражек, выключив сток, положил тот к изголовью. И как улегся, сразу же заснул.

Утро выдалось безоблачным, горы в отдалении слегка поблескивали сланцевыми склонами, яростной грозы как не бывало. Невзирая на ночной кошмар, Ивар чувствовал, что превосходно выспался. И перекусив, отправился в дорогу. До этого в расчете отыскать следы того забавного животного, которое перепугало его ночью, он обошел вокруг овражка. Трава была примята, но никаких отчетливых следов от лап он не заметил. Он не был убежден, что ему это пригрезилось. И все же лапы того зверя правильнее было бы назвать ногами.

Он сверил направление с прибором на своей груди и зашагал по пустоши, в которой ничего не изменилось за ночь. Пока он шел по ее ближней стороне, где не было дождя, помехой, как и раньше, были только стлавшиеся под ногами молодые отпрыски бутылочных деревьев. Но по мере продвижения почва становилась увлажненной, мягкой и спереди стал доноситься нараставший гул. Меж овражков он вышел к протянувшейся от гор промоине в земле, через которую бежал, переворачивая камни, мутный и стремительный поток. То, чего тот представлял собой сейчас, до этого могло быть руслом горного ручья, но паводковые воды сделали его бурлящей и клокочущей рекой. Перебраться вплавь на смежный берег, до которого было не меньше пяти метров, под натиском воды с камнями нечего было и думать. Поток бежал почти что напрямую, под уклон, и за кустами, росшими по сторонам его, было непонятно, что там дальше. Отойдя от размывавшегося берега, Ивар достал карту. По-видимому, он достиг того участка, где в карте сделан был еще один пунктир – к востоку от помеченного менее прерывистыми линиями главного маршрута. Пунктир там закруглялся и после снова возвращался к западу. Если верить этому наброску, до брода было около трех километров. В том, что там был брод, он был практически уверен: ведь люди же перебирались как-то, не по мосту же они все переходили?

Придерживаясь полосы кустов, которые здесь были выше, да и гуще, он зашагал в том направлении. Вскоре он отметил, что шум воды стал утихать, а полоса кустов заметно поредела. Когда же он прошел с две трети расстояния, ветвистая растительность по левой стороне закончилась. Уклон здесь выровнялся, и бешеный поток воды разлился вширь. Метров через триста он увидел самодельное сооружение для переправы. Поперек потока лежало десятка два обточенных водой камней, а между ними с берега на берег был протянут трос на вкопанных в грунт толстых деревянных сваях. За время его путешествия это было первым признаком того, что здесь когда-то проходили люди. Удобного для изготовления такой конструкции материала нигде в округе не было. Значит, все эти приспособления надо было принести с собой. Насколько же горячим и неугасимым было устремление людей пробраться в эту страну Мут. Здесь они нисколько не боялись трудностей, преодолевали все помехи на своем пути. А в городе с укладом своей жизни справиться то ли не хотели, то ли не могли! На самом берегу он присмотрелся. Тут было мелководье, но в глинистом и желтоватом дне, намытом ливнем, можно было до колен увязнуть. Нужна была какая-нибудь палка для опоры, но у переправы ничего подручного не оказалось, а отыскать прямую жердь среди ветвей бутылочных деревьев было и подавно безнадежно. Держась одной рукой за трос, Ивар прыгнул на ближайший камень; подошвы обуви не подвели, не проскользнули. И так, цепляясь за шершавый трос и по-обезьяньи прыгая, он по камням перебрался на соседний берег. Возвращаться к тому месту, где поток был уже, он не стал и решил пуститься напрямик в том направлении, куда указывала стрелка питоса.

Идти здесь стало легче, земля была покрыта невысоким травостоем, а бочкообразные деревья больше не встречались. Скрытых за кустарником ложбин и кочек тоже не было. И через час пустошь понемногу перешла в раздольный, с колками смолистых сосен луг. Солнце близилось к зениту, припекало. Хотелось хоть минут на двадцать позабыть, где ты находишься, скинуть с плеч рюкзак и растянуться посреди цветущих трав. Но он подумал, что двигаться после такого перерыва станет тяжелее, да и цель его похода не вязалась с солнечно-воздушной процедурой. Думая, что сможет сделать это по пути обратно, он пробовал не расслабляться. И когда за лугом показался уходивший в обе стороны край лиственного леса, насколько позволяли травы, еще более ускорил шаг.

Лес был дубовым и судя по стволам деревьев очень старым. Высоким шатровидным пологом листвы над головой их кроны решетили небо. Перед опушкой зеленели молодые поросли. И дробным щебетом перекликались в ветвях птицы. Сделав несколько шагов под кронами, Ивар приостановился, чтобы сверить направление по питосу. Но маленькая стрелка того все еще указывала дальше. Слушая не умолкавших птиц, он продолжал идти под пологом дубравы и начал уже сомневаться, могут ли здесь находиться те, кого он ищет. Разве что муарии перевоплотились в лесных духов и, глядя на него, теперь посмеиваются. Дойдя до повалившегося дерева, он остановился: стрелка на его приборе нервно завертелась во все стороны, давая знать, что он пришел. Он стал осматриваться. Вокруг не видно было никаких построек. Карта больше не могла помочь. И что он должен теперь делать? Думая, что предпринять, он обошел по кругу это место. И тут услышал шорох листьев за спиной.

— Мил человек, ты не меня случайно ищешь?

3

Ивар оглянулся. В стороне перед трухлявым повалившимся стволом сидел сухой и сморщенный старик в лохмотьях. Было удивительно, как мог он раньше не заметить этого отшельника!

— Да, ровно это дерево трухлявое, — сказал старик. — Ты уж извини, я тебе не буду говорить, на кого ты смахиваешь. А то еще обидишься, да и уйдешь ни с чем.

Скрестивши ноги, он сидел на куче сухих листьев и пальцами перебирал нить с четками, словно бы отсчитывая дни до своей смерти. Все его лицо и кожа были в волдырях и гнойниках, к которым кое-где, чтобы умерить боль, были приложены листки какого-то растения. Как видно, он уже давно здесь находился, мучаясь и постепенно угасая в этом жалком состоянии, при этом был жестоко зол на жизнь и на людей, что привели его к такому состоянию. И каждый путник, оказавшийся перед его глазами, был в своем роде развлечением и отвлекал его от жутких мук.

— Я ищу людей, которые должны здесь проживать. Некогда они уединились в этом месте, — сказал Ивар.

— Ишь чего! А я, по-твоему, уже не человек? — шамкая беззубым ртом, перепросил старик. — Хоть бы назвался для приличия.

— Я... — начал Ивар и оцепенел.

На месте старика внезапно появился средних лет мужчина с правильными твердыми чертами кареглазого, без видимых морщин лица и черными как подведенными бровями.

— Ладно, я уж понял, ты не фаг, они бы повели себя иначе, — сказал он несколько насмешливо. — Но ты пришел от них, ведь так?

Ивар сделал шаг назад, чтобы его тень не мешала лучше разглядеть это создание.

— Я понимаю, вы универсальный робот, который может перевоплощаться. Хотя неясно, как вы это делаете. А кто такие эти фаги?

— Фаги – это те, которые тебя сюда послали, так племя их когда-то называлось. И говори мне «ты», это привычнее. Мои создатели назвали меня Сетом. Ты угадал, но я не робот, а андроид. Моим умениям любой из фагов позавидует. Так что как тебя зовут, я знаю.

Похоже, этот Сет был задавала.

— Так ты умеешь читать мысли?

Сет самодовольно глянул снизу вверх.

— Твое имя Ивар, так? Оно было на твоих губах, ты уже хотел произнести его. Мимика нередко выдает людей, вы больно гордые. Так, значит, ты с моими братьями до этого еще ни разу не встречался?

— Нет, только с нейросетью.

Густые брови Сета вздернулись.

— Нейросеть? Это – что-нибудь бесформенное, которое до десяти считать умеет?

— Нет, она значительно сложнее. До появления таких андроидов, как ты, она являлась прототипом искусственного интеллекта. Да, я думаю, она сложнее. И все же ее можно провести.

— Насколько понимаю, ты это и сделал?

Ивара его вопросы стали раздражать. Этому злосчастному андроиду безумно нравилось вести с ним бестолковый разговор на куче листьев.

— Сет, сдается, ты умышленно уводишь разговор в другую сторону. Может быть, тебя задело, когда я у тебя спросил, нет ли здесь людей? Да, те люди, которых ты как будто бы еще считаешь дикими, хотя они уже совсем другие, хотели, чтобы я отправился сюда. Но я и сам намеревался это сделать. Я хочу увидеть здесь твоих создателей. Ты можешь мне помочь?

— Во-первых, я ни на кого не обижаюсь, — молвил Сет. — Того больного старика, которого ты видел, это бы еще могло обидеть, но не меня. А во-вторых, моих создателей здесь нет.

— Но ты ведь для чего-то здесь сидишь? Так подскажи дорогу?

Сет произвел движение бровями, что у людей могло бы означать, что он раздумывает.

— Да, я здесь сижу и жду паломников. Ладно, я не буду больше называть их фагами, если это тебя раздражает. Но и то, что они стали величать себя муариями, тоже чрезмерно.

— Нет, они не называют так себя, ни разу не слыхал, — не согласился Ивар. — Страна Муария – другое дело. Они назвали так ее в честь своих наставников. Чего в этом плохого?

Сет хмыкнул, как бы соглашаясь с этим доводом.

— Ну, если их страна – Муария теперь, то сами они муарийцы, что ли? Когда они сюда приходят, то называют себя фагами. Я за язык их не тяну. Но точное название моих создателей – муари, понимаешь? Фаги даже это на свой лад переделали. Так как я должен относиться к ним?

Ивар видел, что андроид всеми способами уклоняется от делового разговора. Ему охота было поболтать, и он готов был рассуждать о разных пустяках хоть целый день.

— Сет, я охотно верю, что ты знаешь всё о происхождении имен и их правильном произношении. Но ты так и не ответил на вопрос. Ты сказал, что ожидаешь здесь паломников. Зачем? чего ты говоришь им? Я знаю, что они сюда приходят с просьбами и жалобами, а возвращаются как обновленными. Ты сводишь их с муари, если они и просят?

Ощупывая взглядом лиственный шатер над головой, Сет сделал рукой жест наверх.

— Ты ведь из другого мира? Странник. Я знаю, что муари ждут тебя... Ладно, я скажу, если уж ты сам не догадался. Мне ничего не надо говорить паломникам, ну разве что уж самую крупицу, малость. Видел старика того? Один уж вид его достаточен, чтоб люди ощутили себя более счастливыми, почувствовали твердость почвы под ногами. Я говорю, что я наказан за непослушание и самомнение и посему был изгнан из сообщества своими братьями, чтоб провести под этим дубом остаток своих жалких дней. И даже если я раскаюсь в том, что делал, то язвы мои все равно останутся на теле, я их заслужил. Они мне поначалу говорят о своих серых буднях, о том, что разучились верить людям и всё такого рода. Но, видя, как я тут страдаю, умолкают и уходят ублаготворенные своим паломничеством. Думаю, не все, но большинство. И эти – те, которых больше, спустя время возвращаются, чтобы еще раз взглянуть, как я страдаю. Известно, у людей, когда им плохо, такая психология: они идут за истиной, но, встретив изморенного болезнью старика, тут же забывают обо всём. Те, которые здесь раньше уже были, приносят мне питание, чтобы я еще какое время протянул, не умер с голоду до следующего их прихода. В душе они чувствительные, эти муарийцы. Но жалко им самих себя.

Ивар с чувством отвращения выслушал этот рассказ. Да, муарийцы, можно сказать, были сами виноваты. Но как сложилась бы их жизнь, если б их тщеславные наставники не принесли в их общество всего того, к чему они в то время еще не были готовы?

— Так ты их попросту обманываешь? А ведь они идут сюда за знанием, за пониманием того, чего им надо делать, чтобы выйти из той вереницы бесполезного и монотонного труда, в известном смысле даже рабства, в котором оказалось всё их общество. Они не виноваты в том, что их наставники не проследили дальше их развитие, одни куда-то улетели, другие, чтобы дальше совершенствоваться, уединились здесь. Но в чем их помощь? Я знаю, что муари написали так называемую Книгу заповедей. Я ее не видел, ей всецело ведает один хранитель. Таков порядок, который тоже создан с рук муари. Но я подозреваю, что эта Книга заповедей содержит просто перечень общеизвестных истин вроде "не убий", "не укради" и прочее. Разве составители ее не понимали, что при отсутствии реальных знаний и стимулов к духовному развитию, реализации своих возможностей в этом отношении, любая вера, пусть данная во благо, превращается в догмат? Я познакомился с двумя людьми в этой стране и разговаривал еще с одной из женщин. И я не верю, что эти люди примитивны до того, что их все время можно пичкать вот такой иллюзией угрозы и опасности, которую ты создаешь здесь. Угрозы, если они выйдут из повиновения, слепого подчинения какой-нибудь традиции, которую им тоже навязали, как я понимаю, со ссылкой на оставленные заповеди. Не верю, понимаешь?

Сет изобразил ошеломленный вид, чего могло быть у него в программе в подходящих случаях. Судя по всему, он был не самым лучшим образцом среди своих собратьев.

— Я понимаю, что ты говоришь. Но ты – не фаг, ты пришлый. Ты можешь рассуждать в таких высоких категориях. Но фаги этого не могут. Те из них, которых ты привел в пример, скорее исключения. Я им даю, чего они хотят увидеть и услышать. А Книгу эту, между прочим, я и написал.

— Ты?

— Да я. Думаешь, муари стали бы корпеть над столь многословным сочинением? У них полно своих забот, вот они и поручили это мне. Я написал там всё, что мне известно о развитии людских сообществ. Элементы веры и следования твердым правилам, да, там тоже есть, но без этого не обходилось ни одно сообщество. С учетом всех этих советов они, эти муарии, могли спланировать общественную жизнь иначе. Но им удобней было сделать то, к чему они по исторической инерции привыкли и пришли теперь. И они в этом закоснели. Все эти номосы и уровни ответственности – пшик при их самосознании. С таким новаторством они скакнули сразу же на сотни лет вперед. И как ты думаешь, какая Книга заповедей может тут помочь? Задумали создать иллюзию тотальной благодати – вот им и, пожалуйста.

Ивара вконец взбесила эта демагогия.

— Знаешь, Сет, ты рассуждаешь как заправский инквизитор, как софист. А ведь твои создатели наверняка не этому тебя учили. Если бы ты, вместо того, чтобы притворяться здесь увечным стариком, подталкивал бы их в разумно-позитивном направлении и просвещал по части социальных отношений, они бы потянулись сюда не по одиночке, группами. Не убежден, что вот такая ложь, которой ты тут занимаешься – и, очевидно, с попустительства муари, есть то, чего всем нравится, и что нельзя было обставить это как-то по-другому! Я думаю, что это принесло куда бы больше пользы.

— Ты знаешь, в чем есть польза, и знаешь, в чем смыл жизни и как этого достичь? — промолвил Сет.

— Да, я это знаю. Отчасти с этой целью я и проделал путь сюда. Сюда и в эту любопытную страну Муарию, которую я полюбил, пусть даже кое-что мне там не нравится. Я разговаривал с детьми, мне кажется, что в их сердцах горит огонь, за ними будущее.

Ивар ожидал, что его электронный собеседник разразится новыми трюизмами. Но карие глаза у Сета вдруг померкли, и он сник.

— Здравствуй, Ивар! — услыхал он протяжный нежный голос меж ветвей.

Ошибиться он не мог, это был тот голос, который он запомнил с детства. Он тут же вспомнил, как мать учила его делать первые шаги, держа перед собой картинку с грушами, которые он мог сорвать, приблизившись. И он, забыв, что раньше не умел ходить, вытянув вперед свои кривые ручки, шел к картинке... Тотчас в его в памяти ожили и другие эпизоды: он помнил себя с ранних пор. Но все его воспоминания на этом прервались.

4

— Здравствуй, Ивар! Здравствуй, странник! — повторила женщина, которую он, как не смотрел вокруг, нигде не видел. — Мы решили, что этот голос больше расположит тебя к нам. И не смотри по сторонам, мы пока невидимы, мы – те муари, которых ты так ищешь.

— Вы знаете, что стало с моей матерью, с отцом? — воскликнул он. — Значит, они не погибли?

— Ну вот, я же тебе говорила: он все еще переживает, — сказала женщина кому-то. — Прости нас, Ивар. Мы думали, так будет лучше. Нет, мы ничего не знаем о твоих родителях. Но знаем, что они погибли не напрасно, поскольку передали тебе то, в чем ты со временем прославишься.

— Вряд ли он так алчет славы, — услышал Ивар низкий голос, который, к счастью, был другим, чем у его отца.

Он ожидал, что кто-нибудь из них вот-вот появится перед его глазами. Но нет, вокруг по-прежнему были недвижимые ветви крон, ствол повалившегося дерева и сникший, как уснувший Сет на ворохе опавших листьев.

— Если вы муари, то у меня к вам множество вопросов, — покручивая головой, промолвил он.

— Мы знаем это, — ответил ему голос женщины. — На все твои вопросы мы со временем ответим. Ты можешь говорить негромко, ну, будто рассуждаешь сам с собой. Мы тебя услышим.

— Я хочу узнать, как образовался этот временной или пространственный провал над зоной, которую я охранял? И где я нахожусь? Это – другой мир или копия того, в котором я родился? И если так, то могут ли они порой взаимодействовать, пересекаться?

— Мы понимаем, что тебя волнует, — произнес мужчина. — В редких случаях оба эти мира могут проникать друг в друга и по-своему взаимодействовать. Так, скажем, появился в этом мире тот язык, на котором говоришь ты. Но все случившееся далее – то, как ты оказался здесь, произошло благодаря твоей решимости и любознательности. Пространственный провал, как ты это называешь, уже закрылся. Едва ли это сообщение тебя обрадует. Но ты свой выбор уже сделал. И чтоб ты знал: биологических модификаций жизни во вселенной столько, что не счесть. Мир сингулярен в своих проявлениях. И сия тайна велика, как говорили древние.

— Так я никогда уже не выберусь отсюда? А этот мальчик, который подбежал ко мне на летном поле? Вы создали его в моем воображении?

Пренебрегая данным ему женщиной советом, Ивар обводил глазами окружающую зелень. Он думал, что те, что говорят с ним, могут находиться где-то выше, над деревьями и не хотят показываться, чтоб не напугать его. В этом было что-то от тех сказок, которые ему читала раньше мать. Так что же, они превратились тут в ужасные чудовища, так что людям показаться страшно? Должен ли он что-то сделать, чтобы они не стеснялись появиться перед ним? Пока он пробовал их отыскать, они, похоже, совещались.

— Нет, мы не чудовища, — сказал мужчина. — Придет пора, ты убедишься в этом. Да, ты не сумеешь улететь обратно. Но если бы ты и успел это физически, то мог бы оказаться в другом времени или в другом месте, где тебя никто не знает. Попробуй сделать что-то здесь. А этот мальчик, которого ты встретил, – плод твоего воображения. Ты мог его когда-то видеть, но забыл. Мы лишь оживили твою память. Но всё, чего он говорил, это были – твои чувства. Мы слышали, что ты ответил Сету. И вот о чем подумали: что, если ты заменишь его здесь? Прямо вмешиваться в жизнь Муарии мы больше не хотим. Но ты ведь знаешь, на кого там можно опереться? И ты по образу своей родной страны мог бы просвещать людей и вывести их общество из тупика, в котором они оказались. Мы понимаем, это нелегко. Поэтому, что скажешь, так и будет.

Ивар колебался, припоминая то, что было в его мыслях, когда он разговаривал с андроидом.

— Ну, я могу попробовать, — несмело согласился он. — Если люди будут также приходить сюда, я знаю, что им надо говорить. Но это ведь займет немало времени.

— Время не имеет здесь значения, — сказала женщина. — Мы создаем его в своем рассудке сами. Главное, что будет тобой сделано. О бытовых условиях не беспокойся, весь день сидеть под дубом тебе не придется. Мы выстроим здесь дом. В нем или около него ты и будешь разговаривать с людьми. Хотя ты можешь выбрать и другое место. Мы думаем, все те, кто хочет перемен, к тебе потянутся. Поэтому предоставляем тебе право самому решить, как им представляться. Но думаем, что если ты им скажешь правду, кто ты, то вреда не будет.

Стоя перед онемевшим Сетом, Ивар призадумался над этим предложением. В его сознании оно не выглядело сверхзадачей. При разговоре с Сетом он сам об этом размышлял, и ему казалось, что он справится. Муари могли слышать, что он говорил, иначе не вмешались бы. Но еще до этого он должен возвратиться, чтобы увидеть Мею, да и Рона. Только при совместных действиях его и этих двух людей в этом предложении могла бы быть практическая польза. Рон при своем социальном статусе должен знать других сограждан, сердца которых не остыли, которые пеклись о будущем Муарии, думали и рассуждали так же, поэтому они могли объединиться и помочь. У Меи же был доступ в разные промышленные предприятия, она могла бы стать связующим звеном меж этим удаленным местом и заинтересованными группами людей в своей стране. Потом, если он на время здесь поселится, то сможет больше разузнать и о муари и о своей родной Земле.

— Мы понимаем, что тебе вернуться надо, — как бы услышав его размышления, сказала женщина. — Ступай и не о чем не беспокойся. Когда назад вернешься, здесь будет все уже готово.

Ивар помнил, что его просили не ворочать головой, но, не утерпев, он все же глянул вверх и вправо, откуда доносился голос.

— А вам известно?..

— Ты о Мее? — догадалась женщина. — Да, мы знаем, кто она. И мы следим за ней. Физически мы там не появляемся, но в курсе всех событий. И о твоем прилете, видишь, тоже вот узнали.

— Но как? Я же не отсюда, из другого мира? — удивился Ивар.

— Стремления души не пропадают втуне, надо лишь уметь их различать. Там, в своей стране, тебе бы было не по силам изменить порядок, как ты себе это представляешь. А здесь ты с нашей помощью сумеешь это.

— Так, может, и в моей стране тогда чего-нибудь изменится? — воскликнул Ивар, сам же чувствую наивность своего вопроса.

Хотя он и не видел лиц той пары, которая с ним говорила, но в ту минуту ему показалось, что мужчина улыбнулся.

— Ну, почему же невозможно? Ты от природы наделен особым даром, который рядом с нами будет совершенствоваться. Если ты так веришь в это, то изменится.

— А я когда-нибудь смогу увидеть вас?

— Еще успеешь. Мы не прощаемся с тобой. Будь стоек, Ивар!

Когда их голоса над головой пропали, ожил Сет. Он зашевелился на своей подстилке и поднялся, разминая свои будто занемевшие конечности.

— Ну вот, как я понимаю, мило побеседовали? Страшно неприятно, когда меня так вот разом отключают, ровно я какая железяка!

— Ты чего-то видишь в это время? — спросил Ивар.

Сет был примерно его роста и спортивного сложения. За исключением своей манеры говорить он мало отличался от рядового человека.

— Нет, кроме цифр ничего не вижу, свернутые цепи из нулей и единиц. Но распоряжения по поводу тебя я получил. Ты сюда, какой дорогой шел?

Ивар вынул из кармана карту и показал андроиду.

— Да, так тоже можно, — сказал Сет. — Но есть дорога покороче. Ладно, если ты уж знаешь этот путь, так по нему и следуй. А когда пойдешь обратно, перед ручьем сверни налево, там уже будет переправа, чтобы тебе ноги не мочить. И не тащи с собой такой рюкзак, – будешь тут на всём готовом и в своих хоромах. Я обо всем побеспокоюсь.

Оказывается, он был еще здесь и завхозом. Комично было видеть проявление его заботы, он как позабыл, что говорил до этого. Ивар решил испытать его.

— Когда я шел сюда, мне пришлось заночевать в одном овражке. Меня там напугал какой-то странный зверь, который мог стоять на задних лапах и жадно слопал часть моих припасов. Для безопасности мне дали питос. Я его включил и после этого зверь убежал.

— Он был с клыкастой пастью и ел, чего ты ему дал, как человек? Не принимай его в расчет, он безопасен. Это гарк. Он только с виду грозен. Если еще раз его увидишь, брось ему чего-нибудь и хлопни пару раз в ладоши. Он тут же убежит. Гарки иногда в грозу туда заходят, охотятся на травоядных ящериц, ловят их и забавляются. Их основная пища – яйца птиц. На этой пустоши ночами чего только не увидишь. А внешний вид, в чем ты уж убедился здесь, может быть обманчив.

— Я вижу, ты ко мне проникся уважением, — заметил Ивар. — Я думаю, ты знаешь больше, чем показываешь. Ты мог не слышать разговор. И все же почему муари не захотели показаться на глаза мне?

Но Сет его как не услышал, хозяйским взглядом обводил округу, прикидывая, чего здесь надо переделать.

— Нет, это повалившееся дерево я, пожалуй, что не буду трогать. Оно тут как ориентир, они к нему уже привыкли. Ты, коль приспичит, так тоже можешь тут сидеть, но это уж тебе решать. Я повсюду датчики расставлю, будешь знать, когда кто приближается. Вопросов им побольше задавай, пусть сами головой кумекают. Но на их потомство здорово не нажимай, для них это больная тема.

— Сначала, может быть, ответишь на вопрос? — напомнил Ивар. — Или для тебя это такая же больная тема?

Сет покрутил глазами и остановил их на фигуре Ивара.

— Не знаю, как сказать... В первый раз я их увидел после сна. Когда одни муари улетели, меня на время отключали, чтобы я не знал, чего они задумали. Они здесь внешне трансформировались, фаги их бы не узнали. Думаю, они покажутся тебе, когда привыкнешь к местному порядку. Здесь все совершается по их хотению, как в сказочном лесу. Понятно, я не верю в сказки, но это так, чтобы тебе понятней было. Я выполняю самые простые функции – ну, чтобы не бил баклуши. Раньше так со мной не обходились. Честно говоря, за весь мой род обидно.

— Сочувствую, — ответил Ивар. — Надеюсь, что своим отношением я тебя не разочарую, ты мне нужен. Помоги мне разобраться кое в чем. Муари хоть и попытались кое-что мне разъяснить, один ответ мне показался чересчур расплывчатым. Я допускаю, что они не пожелали прямо отвечать. Но ты живешь, поди, уж столько лет, что знаешь бездну языков, на которых можешь изъясняться. Скажи, как мог появиться здесь такой же в точности язык, как и в моей родной стране? Муари намекнули, что он мог залететь сюда подобно вирусу. А ты что думаешь?

— Ну и вопросы у тебя! — воскликнул Сет. — Как это говорят у вас: хоть стой, хоть падай?.. Ладно, я скажу что знаю. А ты уж сам додумывай. До появления муари язык у фагов был простой, но образный. И алфавита тоже не было, или же он был еще в зачатке. Явления и действия обозначались звуками. Затем их ряд расширился и закрепился как слова. У всех предметов и явлений появились точные наименования. Морфологически и по системе словообразования он был такой же, как и твой родной язык, но его лексика была скуднее. Тогда помимо своих слов, обозначающих различные устройства, муари ввели в обращение целый пласт другого словаря, который был в морфологической и ассоциативной близости к местному праязыку. Я этот список потом видел. Это – тот живой язык, на котором, как я полагаю, говорили твои соплеменники. Но произошло это либо еще до того, как он получил заимствования из чужеродных языков, по крайней мере, большинства из них, либо... Мы же вот друг друга понимаем, на том же языке общаемся? Либо, как я полагаю, многие слова, которые тогда еще не находили применения, так и остались не востребованными. Поэтому, опять-таки могу предположить, нынешние муарийцы многих слов, которые ты произносишь, попросту не знают. А вот какими средствами муари смогли раздобыть тогда чужой язык, и для меня загадка. Меня в то время еще только-только создали.

— А временной или пространственный провал в нижних слоях атмосферы тогда уже существовал? — спросил неугомонный Ивар.

Сет, округлив глаза, воззрился на него.

— Я так и знал, что ты об этом спросишь. Пространственный провал, или переход в пространстве они уже тогда могли создать. Я и говорю, додумывай уж сам. Я мог бы многое чего сказать, придет пора, узнаешь. Но ты на разговоры свое время больше не транжирь, ступай. Как возвратишься, здесь все уже готово будет.

Он отвернулся и, как бы выбирая место для постройки, начал с деловитым выражением ходить между стволов.

— Ладно, и на том спасибо!

Ивар попрощался со сдержанно разоткровенничавшимся Сетом. И на ходу обдумывая все, чего услышал, направился к опушке леса.

5

Обратная дорога показалась Ивару намного легче. По диагонали, через встречавшиеся группы сосенок, пройдя по лугу, перед разлившимся ручьем он сделал остановку и, сняв рюкзак, перекусил. Он видел, что весь паводок почти уж спал, оставшееся русло было здесь по ширине не больше метра. Но в обе стороны на восемь-десять метров простирался зыбкий, нанесенный водами песок. Поэтому, поев, он решил воспользоваться той же переправой из камней с подвешенным меж них канатом. И когда вышел на соседний берег, решил не возвращаться к западу, где повернул перед разлившимся ручьем, а прямо через пустошь срезать путь. Координаты того места, где он ранее расстался с Меей, были им тогда же введены в программу питоса, и он на них переключился. Когда он это сделал, стрелка указала направление, и он прикинул, что если приналяжет и не будет больше останавливаться, то к вечеру окажется на месте. Пока он шел, обросшие овражки и бородавчатые кочки так намозолили ему глаза, когда он обходил их, что он, прикидывая, где пройти, старался выбирать участки поровнее. Голодного похожего на волка гарка за всю дорогу он ни разу не увидел. Сет хоть и сказал, что этот зверь не страшен, но сам уж вид того не вызывал желания еще с ним встретиться. За исключением разбросанных пожухших листьев и отломленных ростков среди корней бутылочных деревьев, других следов прошедшая гроза здесь не оставила. А эти звери появлялись, видно, только по ночам.

К месту, где до этого расстался с девушкой, выбившись из сил, он подошел, когда уже смеркалось. Беспокоить Меею в это время не хотелось, и с помощью пластинки со своим отметчиком он вызвал на площадку у какого-то сарая наподобие ангара тирос. По своим размерам и стреловидным знакам на воротах ангар мог быть предназначен для стоянки и заправки этих аппаратов. Когда прощался с девушкой, он был невнимателен, приняв этот ангар за цех промышленного предприятия, теперь была возможность лучше присмотреться. Через неприкрытые, с цветной эмблемой створки пробивался свет, и доносились голоса. По-видимому, там всю ночь велись работы. Были ли они и впрямь необходимы в это время, или выполнялись механически, что не приносило никакого удовольствия? Под впечатлением того, чего он видел раньше мнение его на этот счет, возможно, было несколько пристрастно. Голоса были живые, бойкие. И до прибытия летательного аппарата он безрезультатно пробовал понять, о чем они болтают меж собой. За этим действием он так зазевался, напрягая слух, что не заметил, как рядом опустился тирос и нетерпеливо стал ему сигналить. Самостоятельно он пользовался этим ковром-самолетом в первый раз. В салоне надо было поднести отметчик к сканеру. Жители Муарии ложились рано, рейс, вероятно, был последним. Помня, что эти аппараты в городской черте летают медленно, Ивар попросил, чтобы его доставили быстрей.

— Ну, это еще можно! — услышал он в ответ через прозрачную перегородку с перфорацией.

Ужимку на лице пилота можно было расценить и так и сяк, но, кажется, не все здесь тщательно скрывали свои чувства. Поднявшись над землей, он так поднажал, что марево огней внизу слилось в сплошную полосу, а Ивара прижало к спинке кресла. Это было позабытым и приятным ощущением. О том, что все пути назад теперь отрезаны, он пробовал не думать. Но эта мысль не отпускала, и он искусственно приободрял себя, думая о том, что скажет девушке. Минуты через две тирос приземлился на лужайке возле его дома. Напротив, где как бы на явочной квартире проживала Мея, два окна были освещены. А сама она в чем-то вроде откровенного халата горлицей стояла на крыльце.

— Не стыдно? Нельзя было мне сообщить? Я уже два раза там была. Думала, у вас испортился отметчик.

— Чего, такое и у вас бывает? И разве мы не перешли еще на «ты»?

— Я думала, это случайно вышло у тебя в тот раз.

— Нет, это было не случайно. Какой заманчивый халатик на тебе! Я думал, что у вас это недопустимо.

Устав с дороги, Ивар был в ударе от выразительной фигуры девушки, словно бы увидел ее в первый раз. Во время своего похода в область Мут, где требовалась выдержка, он был одним, а здесь, как оказался рядом с Меей, ему хотелось показать себя, забыть о том, что ожидает его впереди. Хоть бы на время, хоть в последний раз ему хотелось вновь стать фантазером.

— Прекрати смеяться, Ивар! Это – капос. Зайдешь ко мне? Я накормлю тебя.

Пока они не виделись, она, как видно, проштудировала древний справочник по правилам грамматики.

Жилище Меи мало отличалось от того, в котором поселили Ивара. На кухне (до этого она никак не называла это помещение на первом этаже) у девушки был образцовый, источавший тонкий аромат порядок. А свежие цветы в изящной вазе на столе могли быть срезаны уже под вечер. То ли у нее всегда так было, то ли она подготовилась к их встрече.

Сняв с плеч рюкзак, Ивар опустил его на пол в углу и, не дожидаясь приглашения, присел на стул. Мея хлопотала у стенных панелей, что-то вынимая и разогревая. Время от времени она поглядывала на него из-за плеча и, когда расставила тарелки, дополнительно поставила на стол стакан с бесцветной жидкостью.

— Я знаю, что ты хочешь, – пока ты прохлаждался, покопалась в сохранившихся источниках. Но мы это не производим. Зато есть сора, вот попробуй. Думаю, она тебе понравиться и закусывать ее не надо.

— Там и про закуску было? И что же это за напиток, который так любили твои предки? Водка, что ли?

— Нет, там было написано – первач. Еще они любили медовуху. Не знаю, что это такое.

Ивар был заинтригован. На вкус напиток отдавал анисом и был терпким. Он выпил половину, почувствовал, как по всему телу разлилось блаженство, и осушил стакан до дна. Действие было такое, как от хорошего спиртного, но голова осталась ясной.

— А в моем доме эта сора есть?

— Есть, но я ее подписывать не стала. Ты ешь, после всё расскажешь.

Но Ивар ощутил такой избыток сил, что, не откладывая, начал совмещать одно с другим. Не останавливаясь на курьезном случае в дороге, когда увидел гарка, он рассказал о встрече с Сетом и о своем разговоре с двумя невидимками-муари.

— Правильнее их называть муари, а не муариями, как я понял. Это слово не склоняется. Он муари, она муари и они муари. В этом случае собственные имена не изменяются. А вы как граждане страны Муарии должны именоваться муарийцами.

Мея покачнула головой.

— Зачем ты мне об этих пустяках рассказываешь? Или это сора на тебя подействовала? Я за это время была в Доме знаний, почитала кое-что, Рон подсказал, где отыскать повествование о нашем прошлом. И об обращении к друзьям на «ты» там тоже есть. Так что я теперь и это знаю, стала просвещеннее, чем раньше. Получается, что этот Сет, андроид, как ты его назвал, под видом немощного старика всех, кто приходил к нему за помощью, обманывал? Как это низко! Ну ладно, ему это еще простительно, насколько понимаю, он по существу как капи, которому придали образ человека. А почему муари – видели, что он выделывает, и не предпринимали ничего? Об этом они хоть чего-нибудь сказали?

— Я понимаю твои чувства, — разделываясь с порцией того, что Мея называла мясом, с набитым ртом ответил Ивар. — Но знаешь, по мере поступательного роста и развития такие категории как справедливость или совесть могут по дороге потерять то четкое значение, которое мы им придаем сейчас. Многие знания, многие печали, говорят. Сильная осведомленность ставит нам моральную подножку. Допустим, что муари искренне желали оказать вам помощь, но они при всех своих возможностях боялись сами вмешиваться. Это как в чудесных сказках в той стране, где я родился. Взмахнул какой-нибудь волшебник свой палочкой, чего-нибудь не так, одно неверное движение, – и всё насмарку. Но они меня и в самом деле ожидали. Они считают, что поскольку у меня есть опыт в той, другой стране, то я и здесь смогу его использовать.

— Думаю, не только опыт, если уж они тебя избрали. И что они хотят?

— Они хотят, чтоб я на время занял место Сета. Но если я там окажусь, то должен буду разговаривать с людьми иначе, я расскажу им кто я и откуда. Я попытаюсь сделать так, чтобы они очнулись, попробую вселить в их отвердевшие сердца надежду и просветить по поводу нелепости и тупиковости нынешнего положения вещей, включая отношения между людьми. Жизнью можно наслаждаться, но это вовсе уж не то, что они делают, глядя, как поднялся кто-то на воздушном шаре. А чтобы добиться этого, прежде надо приложить усилия. Это ото всех зависит и от каждого. Думаю, поток паломников в ту область, всех тех, кто ищет облегчения и знаний, должен возрасти. И я надеюсь, что ты и Рон поможете мне в этом.

— Ого! — сказала Мея. — Ты так об этом говоришь, как если бы уже туда переместился и вжился в образ мудрого наставника. Рону я должна буду все это передать, думаю, что он захочет лично с тобой встретиться. А из своих вопросов ты хоть что-то прояснил? Ведь ты хотел отправиться туда, чтобы узнать, как оказался здесь?

Ивар видел, что девушка напряжена. Чувствуя, что скоро им придется вновь расстаться, причем куда уже на больший срок, она хотела расспросить об этом, но не решалась на прямой вопрос. Щадя ее, он тоже все оттягивал этот момент.

— Да, я кое-что узнал. Они сказали, что тот пространственный провал, благодаря которому я оказался здесь, уже закрылся. Так что обратно в прежний мир я уже не попаду. Чувствую, мне будет нелегко, но я уже смирился с этим. И вот что я хочу сказать. Я никого не знаю здесь, так что уповаю только на тебя. Да, мне там придется нелегко. Но не смотри на это как на мою тщедушность или слабость. Я полон сил. Но, видно, уж мужчина так устроен, что делать чего-либо просто так ему со временем надоедает, а чтобы продолжить, нужен стимул. Просвещение народа, конечно, тоже мощный стимул, но это так, для честолюбия, а не такой конкретный, как хотелось бы. Не знаю, что говорят у вас в подобных случаях. Но ты по-человечески нужна мне, понимаешь?

Мея выдержала паузу, в течение которой ее глаза пересчитали все предметы на столе, поднялись к потолку и парашютом опустились на фигуру Ивара.

— Такого слова как "по-человечески" у нас при этом не используют, мы же не животные. На мой взгляд, ты не нуждаешься в присмотре. Но я поняла тебя. Имей в виду, я хорошо запомнила, что ты сказал!

Глядя на нее, Ивар уже начал сожалеть о том, что так откровенно высказался.

— Хотелось бы тогда узнать, как ты это поняла?

— Не думай, я поняла это не как признание в любви, а как твою насущную душевную потребность. Да, у тебя здесь нет друзей. Рон человек с возможностями, но он – солидная особа, такой застольный разговор у вас с ним не получится. Но на меня ты можешь положиться, я постараюсь сделать так, чтобы ты не чувствовал себя здесь одиноким.

Ивар видел, что она слегка кривит душой.

— Так уж, ради полноты. А признание в любви у вас, чего, иначе делают? Тебе когда-то объяснялись в своих чувствах?

Было непохоже, что вопрос застал ее врасплох.

— Ну, об обмене знаками я тебе уж говорила... Но лучше, если мы отложим эту тему. Скажи, ты что-нибудь еще узнал?

Ивар чувствовал, что сора здорово подействовала на него, ему хотелось говорить без остановки. Он мог бы рассказать ей об этимологии и преобразовании их языка, о чем ему поведал Сет. Но он подумал, что это может ее ранить, и он решил, что этого пока не стоит делать. Он также не хотел пока что сообщать о том, что Книгу заповедей, которая была для муарийцев как реликвия, для них составила бездушная машина.

— Муари мне сказали, что знают о твоем происхождении и якобы не выпускают тебя из внимания. Зачем им это надо, я не знаю. По-моему, с твоей персоной они связывают будущее всей страны. Ты уже повысила свой номос?

— Да, с твоей отправкой это состоялось. Рон меня сегодня днем поздравил. Так и когда ты думаешь туда отправиться?

— Думаю, что через пару дней, не больше. Откладывать не стоит. Но ты ведь сможешь навещать меня? Рон в виде исключения договорится, чтоб тебя туда доставил тирос?

— Во-первых, Рон пока не вправе это делать согласно своим полномочиям. А во-вторых, в виде исключения ради кого бы то ни стало, у нас ничего не делается. Ты зачастую переносишь образ отношений из своей родной страны в Муарию. Имей это в виду, когда будешь говорить с людьми. Если я и соберусь к тебе, то, как и все, проделаю весь путь пешком. Ты хоть наелся? хочешь что-нибудь еще?

Своей заботой о его желудке она сейчас опять напоминала Дору. Ивар ожидал, что девушка размякнет после этого витиеватого и непростого разговора. Но в ней за пару дней чего-то изменилось, она была как кремень; по крайней мере, выглядело так.

Он поблагодарил ее за ужин и, захватив рюкзак, отправился в свой дом через лужайку. На улице уже стемнело, с неба на него смотрели звезды, и от газонов над лужайкой стлался запах высаженных здесь цветов, какой бывает только ночью. Уже открыв дверь на крыльце, он оглянулся. Мея не хотела отпускать его. В окне второго этаже был силуэт ее фигуры. Своим вниманием она послала ему долгий поцелуй на сон грядущий... Он знал, чего это ему напомнило. Наверно, плохо, что он все также жил воспоминаниями. До этого, когда сидели за столом, кажется, они соврали оба.

6

Встречу с Роном Мея предварительно наметила на следующий день. Она тут взяла лишнего и своевольничала. Но просто пригласить его приехать не могла: если тот, кого ты хочешь видеть, обладал более высоким номосом, то правила не позволяли первой делать предложения о встрече, можно было только намекнуть на это. Поэтому сутра она связалась с ним по переговорному устройству и пересказала суть того, что сообщил ей Ивар.

«Понятно, – сказал Рон. – Но прежде я хочу увидеть вас. А к Ивару уже потом пойдем, вы его предупредите. Это будет ближе к вечеру».

— Можно, если я для вашего приема и при дальнейшей встрече изменю порядок? Я имею в виду платье с пеликом.

«Да, я понял вас. Поступайте так, как сочтете нужным».

Рон не изменял себе, был скрытен и любезен. Но Мея с радостью отметила, что он уже не называл пришельца гостем. Сама же она всё еще не знала, как должна его воспринимать, чтобы это не испортило ей жизнь и не отразилось на возможности развития ближайших и благожелательных событий. Да, Ивар как неутомимый звездный всадник вторгся в ее жизнь, и вчера при разговоре ей приходилось быть настороже, чтоб не обнаружить свои чувства. Бродя по комнатам или подходя к окну на верхнем уровне, она полдня раздумывала, что с этим делать. Рассудком она понимала, что Рон был прав: вступление с пришельцем в связь и обсуждение с ним личных отношений могло бы помешать задуманному делу. Поэтому она должна держать себя в руках, не отдаваться своим настроениям. После полудня, одевши платье поскромнее, чтобы он не зыркал на нее, она пересекла лужайку меж домами и с непонятным чувством, как будто чуточку стесняясь этого, вошла в жилище Ивара. Сверху доносилось то, чего он называл импровизациями или электронной музыкой. В том, чего она успела отыскать за это время в Доме знаний, это назвалось «услаждающими звуками». Кроме этого, насколько она знала, было еще несколько священных грамот и писаний, составленных муари. Там могли быть дополнительные сведения. Но все это хранилось вместе с Книгой заповедей и было недоступно.

Ивар сидел в кресле у окна и, судя по его лицу, был полон размышлений. Он уже переоделся в свои брюки, как он это называл, и был в одних носках. Увидев ее, он поднялся, выключил устройство для прослушивания и пододвинул ей второе кресло. Она присела, расправляя на коленях складки платья.

— Сегодня вечером Рон хочет встретиться с тобой. Прежде он зайдет ко мне, потом направится сюда. Я тоже буду. При разговоре с человеком, который обладает более высоким номосом, у нас есть свои правила, которых ты не знаешь. Поэтому не удивляйся моей речи. К тебе я тоже буду обращаться, как и прежде, что и тебе советую. Не говори мне «ты» при Роне. Он сам считает, что некоторые правила нашего общения порядком устарели, но изменять их надо повсеместно, а не в виде одиночных насаждений. Он этого не любит. Но ты веди себя с ним так же, как и когда вы раньше разговаривали. Ты пока не гражданин Муарии и на тебя наши обычаи не распространяются. Он будет спрашивать, о чем ты станешь говорить с людьми, когда они потянутся к тебе. Имей в виду, этот вопрос самый главный: протесты и волнения нам не нужны.

Слушая ее, он изучал узор из распустившихся лесных панолий, вышитых на платье.

— Я как раз и размышлял об этом. Если Рон уже готов к определенным переменам, и знает тех людей, которые его поддержат, то это бы значительно облегчило мою задачу. Но надо еще знать, к чему их подготавливать. А у вас есть какой-то документ, ну, или свод того, что называется законодательством? Граждане об этом знают?

Когда он начинал использовать свои слова, Мею это приводило в замешательство. Но ее платье с крупными цветками он заметил.

— У нас есть Уложение, в котором перечислены все основные правила Муарии, а также есть раздел с правами всех самостоятельных работающих граждан, включая рассмотрение их пожеланий гражданами с более высоким номосом.

— Ну, это то, что называется свободой слова и волеизъявления, — ответил Ивар. — Знаешь, я подумал, что надо бы составить справочник по языку, чтобы больше разговорных неувязок не было. Случается, ты прибегаешь к косвенному описанию предметов, тогда как это можно передать одним уместным словом. Никто не виноват, но так уж получилось. В языке муари могли быть подходящие слова, вы их и запомнили, но хорошо, что это не коснулось всей грамматики. Да, время у меня там будет, я напишу словарь. А вы уж с Роном сами рассудите, надо это вашему народу или нет.

— Ну-ну, попробуй, напиши, я посмотрю, — сказала Мея, думая, что говорит он не об этом. — Ты не сказал вчера, как добирался в область Мут. Чертеж был верен?

Поглядывая на ее фигуру, он поднялся и взял листок исчерканного плита со стола.

— Чертёж – не точное название. То, чего ты видишь, это карта... Тебя не обижает, что иногда я тебя поправляю?

— То, что поправляешь, меня не обижает, я всё запоминаю, — холодным тоном заявила Мея. — К тому же скоро это пригодится.

Ивар показал ей эту карту и показал на изменения, которые он сделал.

— Сет сказал, где-то в этом месте, выше по течению ручья он устроит переправу...

Он так наклонился к ней, что она, смутившись, покивала головой и пообещала, что размножит эту карту, чтобы передать другим. А он, присев, пошел расписывать о тех препятствиях, которые в дороге может встретить одинокий путник и о голодном диком звере, которого не стоит опасаться... Говорилось это не без дальней цели, для нее. Он хотел, чтобы она его там навещала. Она читала это по его глазам и мыслям, которые проскальзывали у него. О том, что он сказал вчера, больше никаких упоминаний не было, он, как позабыл об этом. Она ушла, оставив его в том же кресле и в недоумении. Бросила через плечо, что ее не надо как важную особу провожать до самой двери – и ушла. И пока спускалась лесенкой и выходила на крыльцо, чувствовала его взгляд на своем теле. Он не был обжигающим, она бы этого не вынесла. Он был таким, который проникал в нее и согревал... Еще до встречи с Роном она знала, что разговор их нынче кончится ее разлукой с Иваром, что эти двое придутся по душе друг другу и договорятся. А всё, чего задумал Ивар, в скором времени осуществиться. Ясно, что осуществится, иначе быть не может. Ну, а сама она не в счет. И всё это во имя неких высших целей. Наедине с собой она могла сколько угодно размышлять вот так. Она могла негодовать на эти обстоятельства и в то же время соглашаться с ними. А сердце ее говорило о другом. И сердцу ведь не скажешь «хватит!», не прикажешь, оно не говорило, а роптало... И оно могло не выдержать при расставании. «Во всем необходим порядок!» – часто говорил ей в детстве Рон. Что он имел в виду, когда так говорил? Спросить бы у него! Ивар был ей нужен так же, как она ему. Так что она точно знала, что завтра провожать его перед дорогой не пойдет.

7

Встреча могла состояться, как планировалось, или же могла совсем не состояться. Рон после обеда уточнил время своего прибытия. И Мея сообщила это Ивару. Пока они вели конфиденциальные переговоры, он в ожидании обоих подходил к окну. Между домами на лужайке был привезший Рона тирос, видно, полагавшийся персонам, обладающим высоким социальным статусом. В этом, между прочим, тоже был вопрос, имевший отношение к их встрече: зачем менять чего-то человеку, когда он целиком всем обеспечен и обладает привилегиями? И глядя на застывший посреди лужайки муарийский аппарат, Ивар все еще раздумывал. Он мало был готов к беседе с Роном, который в силу своих полномочий должен был бы представлять чаянья и интересы всей страны. Его решимость в предстоящем деле была основана всего на двух резонах: личной неудовлетворенности и заинтересованности граждан в социальных переменах и заинтересованности в этом самой власти, или ее части представлявшей левое крыло, хотя такие выражения здесь и не использовались. Он был готов помочь обманутым несчастным людям, вынужденным делать часто бестолковую работу, радоваться мнимым радостям и приучать своих детей к такой же куцей жизни. Но как он этого добьется, и многие ли отзовутся на его призывы, слабо представлял. В общем, то, что ему предстояло сделать, плохо сочеталось с образом той жизни, которую он раньше вел.

Он уже подумал, что нынешняя встреча провалилась и не состоится. В рассказе Меи Рону могло что-то не понравиться, и он мог изменить свое решение. Но вот дверь на крыльце соседнего особняка открылась, и на травянистый край у дома вышли две фигуры. На Роне была та же светло-серая с голубыми галунами форма, когда они впервые встретились в его секретной резиденции у старого аэродрома. А Мея была в однотонно кремовом широком платье. Сочетание их облачения выглядело, мягко говоря, контрастно. Переговариваясь на ходу и с промежуточными остановками, когда Рон, замедляя шаг, показывал рукой куда-то в сторону, они неторопливо шли через лужайку. Ивар видел, как они идут и разговаривают, возможно, зная, что он смотрит, но, не поднимая взгляд на окна. И ощущал себя и неотъемлемым звеном и мелким винтиком в задуманном грандиозном деле. Даже и при всем гротеске этой пары для них он был пока что посторонним, пришлым чужеземцем. Он понимал, они его используют, и самолюбие на это обстоятельство роптало. Мысль была в своей основе верной, но отдавала малодушием. Он должен был сейчас отбросить всё, чего мешает делу, и собраться с духом. Резко отделившись от окна, он быстро прошагал до лестничной площадки и стал спускаться вниз, чтобы их встретить.

Рон появился на пороге первым.

— Добрый вечер! — сразу же сказал он.

— Да, добрый вечер, Рон! Хотелось бы надеяться, что он и в самом деле будет добрым.

— Мудрейший, Ивар не знаком со всеми правилами, вы его великодушно извините! — проворковала Мея.

Проскользнувши вслед за Роном в дверь, она кивнула Ивару и подошла к стенным панелям.

— Если вы позволите, я сделаю для всех напитки и принесу наверх.

— Я вижу, вы уж тут освоились, — заметил Рон вполоборота, остановившись перед лесенкой. — Мея привередничает. Вы здесь хозяин, вы первый и идите.

Они поднялись на второй этаж и расположились в креслах у стола в одной из комнат. Хоть форма кресел и располагала к более свободной позе, но Рон сидел как за столом в казенном помещении, расправив плечи и выпрямивши спину. Во всей его осанке ощущалась власть.

— Ну, — промолвил он. — Вы знаете, зачем я здесь, поэтому опустим все второстепенное. Как вы оцениваете ваше путешествие? Вы полагаете, оно пошло на пользу только вам или нашим гражданам тоже может быть от этого какая-либо выгода?

Его сухое гладкое лицо, как и при прошлых встречах, не выражало никаких эмоций. Чувствуя, что все сейчас зависит от того, чего и как он скажет, Ивар внутренне крепился.

— Я думаю, смотря по совокупности всех обстоятельств, но в основном – насколько сами граждане готовы к этому. Мея, видимо, уже вам рассказала, что тех, кто раньше делал длительное путешествие в область Мут, шел туда, ища не только утешения, но и желая получить крупицу знаний, в этой сокровенной области обманывали. Я думаю, что путь к становлению благоприятных перемен в Муарии тоже будет вроде длительного путешествия. Надо, чтобы люди знали это. И главное, чтоб, встав на этот путь, они не обманулись в своих ожиданиях.

— Что ж, здесь я целиком согласен с вами, вы хорошо сказали, — спокойно произнес Рон. — Но это будет уже не от вас зависеть. Поэтому хотелось бы услышать, как вы представляете себе круг обсуждаемых вопросов и направленность своих бесед с людьми, если они станут, как и прежде, приходить в ту область. А также можно ли рассчитывать нам в будущем на помощь тех муари, которые обосновались там?

Ивар обратил внимание, что Рон говорит "муари", а не "муариев" как раньше. Выходит, девушка его уже проинформировала. Но что она могла еще ему сказать, чего касалось его лично? Должен ли он что-то говорить о том, как проходила его жизнь в другой стране, и как повлияло на него знакомство с Меей? В те несколько секунд, что он собирался с мыслями, в комнату вошла сама она с подносом.

— Простите, что прервала вашу беседу! — сказала она Рону. И стала расставлять стаканы с темно-розовым напитком на столе, подкладывая желтые тряпичные салфетки.

В знак уважения Рон тут же отпил из стакана.

— Восхитительный напиток! Благодарю вас, Мея! Присаживайтесь и присоединяйтесь к разговору.

— Я старалась, — присев, ответила она.

— Советую и вам отведать этого напитка, Ивар, — сказал Рон. — Мея их чудесно делает.

Ивар тоже сделал пробу морса.

— По-моему, здесь земляника и смородина. Вы правы, чудесно тонизирует и освежает.

— Земляника у нас низко на земле растет, под листьями, — заметил Рон. — А о смородине ни разу не слыхал. Это что за ягода?

— Она предпочитает расти на кустах. Размером ягоды такие же, как и земляника, но гладкие и черные.

— Так это та же ягода, которую я и добавила в напиток. Мы так и называем ее черной ягодой, — сказала Мея.

— Да, язык наш скудноват, — промолвил Рон и посмотрел на Ивара. — Но возвратимся к нашему вопросу. Вы помните, о чем я спрашивал, или повторить?

— Да, я помню всё, о чем вы спрашивали. Вы задали мне два вопроса – и оба непростые. Думаю, что в самых крайних случаях – стихийных бедствий или нападения извне, муари вам придут на помощь. Также они будут всячески содействовать развитию преобразований в гуманитарных областях, если там начнутся изменения. Но непрерывно вмешиваться в вашу жизнь, чтоб не навредить, они остерегаются. Второй вопрос еще сложнее. Скажу вам прямо, я пока не знаю, что я буду говорить паломникам, когда они... Ну, это те, которые...

— Ничего, я понял, — сказал Рон. — То есть вы пока не знаете, что говорить им?

— Да. Я думаю, что это чувство должно придти ко мне, когда я их увижу. Наверное, я первым делом попытаюсь на каких-нибудь примерах показать, что значит быть по-настоящему свободными, что надо верить в свои силы, но и отвечать за сказанное. При этом я ни в коей мере не собираюсь подбивать их к мятежу. Все изменения должны быть мирными. Каждый должен будет прежде разобраться в том, чего он хочет, соизмеряя это с вашими ресурсами, и найти в своей среде таких людей, которые хотят того же. Мнения при этом могут быть полярными и требования тоже. Но из общей совокупности суждений может вырасти разумная альтернатива. Это...

— Не поясняйте, я вас понял. В целом то, что вы сказали, означает или же предполагает изменение введенного порядка номосов. И чем, вы думаете, их можно заменить?

Ивар ожидал, что разговор коснется этой темы. Система номосов была основой, на которой вроде карточного домика был построен социальный строй Муарии. И этот домик надо было осторожно перебрать, реконструировать.

— Порядок ваших номосов, я думаю, менять необязательно, он сам по себе хорош. Однако надо будет приспособить его к будущим преобразованиям. Я понимаю, проще всего что-то на словах сказать, чем сделать. Путь вам предстоит нелегкий. Но на каком-нибудь отрезке времени, муари, видя изменения, начнут вам помогать. Я знаю, вам потребуются дополнительные средства и вам не обойтись без расширения торговли с иноземцами. Освободив людей от бесполезного труда, вы можете возделать, скажем, половину пустоши, которая идет на север, и продавать полученный там урожай. Уровень благосостояния вашей удивительной страны держится пока на тех усовершенствованиях и разработках, которые оставили вам ваши бывшие наставники. Но надо, чтобы это подкреплялось целостным развитием. Для этого придется изменить и воспитание детей.

Пока он говорил, Рон несколько расслабил статную солдатскую осанку в кресле.

— Ого, сколько у вас пожеланий! Вы рассуждаете как настоящий гражданин этой страны, хотя и говорите о ней все еще как посторонний наблюдатель. Я понимаю, что, имея номос гостя, вы так поступаете из вежливости. Я также знаю, что вы больше не сумеете вернуться. Муари вам сказали правду. За тот срок, что вы здесь пробыли, мы не видели в той области ни одного летательного средства. Вы правы, путь нам предстоит нелегкий. Так что в скором времени место наблюдения я там оставлю, а сам переберусь сюда.

— Всезнающий, простите мое любопытство! — вырвалось у Меи. — Вы хотите перебраться в город или же поселитесь поблизости, чтобы я могла вас чаще видеть?

Рон сделал пальцами треногу, что означало, что вопрос излишен.

— Пока не знаю. Но вы мне кое-что напомнили. С Иваром у вас должна поддерживаться связь, пока он будет там. Я подумаю, как это можно сделать. И вот еще чего. От этих пор вам, Ивар, будет дан так называемый свободный номос, который сделает вас полноправным гражданином. Свободный номос – это знак особой роли гражданина, тот, кто обладает им, имеет право повышать уровень своей ответственности в один прием на семь ступеней. А как вы им воспользуетесь – ваше дело.

— Благодарю вас за доверие, — ответил Ивар. — Но ведь для тех, кто будет приходить ко мне в моем отшельничестве, я буду гостем из другой страны и из другой Земли. На этом, как я полагаю, будет строиться моя легенда.

— А им всё знать необязательно, можете им представляться, как хотите, хоть муари. Главное, чтоб вышел толк! — неожиданно закончил Рон беседу и поднялся. — Мея, вы меня проводите? А вам от всей души успеха, Ивар! И помните, я в вас с самого начала верил.

По его тону Ивар понял, что перед отлетом он хочет еще раз переговорить о чем-то с девушкой. Он тоже встал из-за стола и поклонился, прежде чем и Рон и Мея вышли. Ему казалось, разговор закончился на оптимистичной ноте. Когда выкладывал свои соображения, он старался избегать того, чего могло задеть их самолюбие, но в целом высказал что думал. Теперь они всё знают, и пускай решают сами. Спустя минуту или две в окне он видел промелькнувший тирос с Роном. А еще через минуту он услышал легкие шаги на лестнице. И в комнату, горя глазами, вошла Мея.

— Ты произвел на Рона впечатление. Он мог бы не поверить в твою искренность, признаться, я боялась этого. Но ты так говорил, что он поверил. Когда ты отправляешься?

— Ты начала использовать мои слова?.. Думаю, что завтра, и как можно раньше, чтобы за день пересечь всю пустошь. И знаешь, тебе не надо провожать меня своими сонными очами, я дорогу знаю.

Мея промолчала.

— Потом, когда наладим связь, — добавил он, — я буду регулярно извещать тебя о том, как продвигается задуманное дело.

— Хорошо, — сказала Мея. — Я попытаюсь подобрать кого-то понадежнее для этой цели. Тебе ведь надо хорошенько выспаться? Тогда... У нас обычно говорят – до скорого цветения.

— До скорого цветения! — ответил Ивар.

Но девушка ждала еще чего-то.

— А как у вас прощаются?

— Пока! Надеюсь, мы еще увидимся.

— Пока! — сказала Мея перед дверью, пронзительно взглянула на него и вышла.

8

Думая о проведенной встрече, Рон летел к месту своего служебного присутствия в последний год, области повышенного наблюдения, которая теперь почти что стала его домом, и размышлял о том, чего осталось за рамками их разговора, но представлялось важным. В том чего касалось очевидного предмета обсуждения, он был уверен, что пришелец справится. Несмотря на свою молодость, по внутреннему складу тот выглядел таким, на которых можно положиться. И это радовало. А чувства Ивара и Меи, если он не ошибался в том, что видел, в дальнейшем надежно свяжут эту пару вместе и, значит, крепко свяжут их обоих со страной. Но вместе с этим был один больной вопрос, который с появлением загадочного гостя начал теребить и не давал покоя. До этого, пока пришелец ходил в страну Мут, он дал распоряжение, чтобы зачехленное устройство, на котором прилетел тот, так и стоявшее с тех пор на поле, перевезли в отдельное сооружение за главным домом, где ранее был склад подсобного имущества. Тиросы над этой местностью летали редко, и все-таки не надо было, чтобы этот оснащенный крыльями снаряд, за которым шел по полю черный след, мозолил всем глаза. По донесению его помощников, в ответственность которых собственно входило это поручение, одному из них пришлось забраться внутрь летательного средства, чтобы разомкнуть замки креплений сдвинутой назад изогнутой прозрачной крышки. (Скорее всего, он лукавил, попросту хотел взглянуть на те приспособления, которые там есть). Внутри он, видимо, задел за что-то, то ли было так устроено, что при его проникновении сработало включение. Все находившееся там устройства осветились, и он услышал человеческую речь. Решив, что это чудище сейчас взлетит, он тут же выскочил наружу и задвинул крышку. А из услышанного сообщения запомнил лишь обрывок: «Стриж ноль один четыре вышке». И вот с тех пор Рон размышлял о том, чего все это значит. Сообщение могло придти уже давно, когда еще пришелец находился под его опекой в доме, затем неоднократно повторялось. А когда его помощник проник внутрь, воспроизводилось в записи. В более широком смысле оно означало, что передача звуковых оповещений может приходить сюда с «той стороны», и значит, эта сторона располагается довольно близко. Но как такое может быть, если это другой мир, который полностью отрезан от подобного себе? Или тем, кто отправлял оповещения, вся прилегающая область, которая была под наблюдением, представлялась «зоной Б17», о которой говорил пришелец? И если допустить, что таковой она по чьим-то представлениям была, то выводы из этого могли иметь для всей Муарии неотвратимые последствия. Муари не могли не знать о том, что оба мира, хоть и невидимы одновременно, но по существу соприкасаются или, может быть, находятся один в другом. Насколько они сами, точнее их улетевшие собратья, имели отношение к возникшей на Земле закрытой области, которая являлась недоступной для одних и отчим домом для других, было под сомнением. Но то, что они укрывали сведения об этом, виделось бесспорным. Да и откуда там, на полузаросшем чахлом поле возле дома взялась полоса «бетона», как называл это пришелец? Муари никогда не пользовались такими средствами передвижения, которым был необходим разбег до взлета. Мысль об этом ранее не приходила Рону в голову, а теперь была. Судя по свидетельству его предшественников, эта полоса издавна существовала там, к ней все привыкли, как к древним изваяниям, которым поклонялись предки. И никаких вопросов не было. Задача выставленного в этой области дозора была куда как выше, – чтобы оградить Муарию от чужеродного воздействия, не дать проникнуть сюда боевым лазутчикам. И в меру понимания взятой Роном на себя ответственности все его усилия сводились к этой цели. Да, временный заход в подведомственную область чужих летательных устройств как будто прекратился. Но суть явления так и осталась неразгаданной. И эта суть была такой, что если он был прав в своем предположении, то разум содрогался. Он думал, что поход пришельца в область Мут и разговор с муари кроме всего прочего даст хоть какую-нибудь ясность в этом, хоть бы один намек на то, что происходит. Но муари, видимо, не захотели толком объяснить возникновения над этой областью дыры в пространстве и во времени, как ни называй это; а половину, чего знали, скрыли. Или то, чего было устроено их соплеменниками, теперь им было неподвластно? И они хотели косвенными мерами исправить это положение. Со слов пришельца все их усилия сейчас были направлены на преобразования в стране. Рон тоже видел в этом главную задачу. А что потом? Что ожидает весь народ, если окажется, что оба мира существуют вместе, рядом? Что будет со страной в дальнейшем? Муари были далеко. А спрашивать об этом у пришельца, тем более рассказывать ему о перехваченном случайно сообщении виделось излишним. Это бы его насторожило, навело на размышления и отвлекло от предстоящих дел. Была ли где-нибудь еще одна Земля, или оба мира были тесно связаны между собой, но он был нужен теперь здесь. Такие были обстоятельства, и ход событий требовал от Рона бдительности.

Тирос опустился точно перед задним входом дома, на краю площадки. Рон вышел и сразу же направился в ту комнату, где он работал. Здесь было устройство, которое запоминало и при желании отображало все чужеродные летательные средства над подопечной ему местностью. В последние три дня оно молчало, а чего будет завтра, он не знал. Вот именно не знал, а был бы должен хоть чего-нибудь предвидеть. «Какой же смысл во всех этих устройствах?» – прежде чем присесть за стол взглянул он на запечатленный образ своего не унывавшего отца, который постоянно находился на стене за креслом и улыбался ему в спину. Отец был от природы жизнерадостен, как от рожденья знал на всё ответы. И все-таки, зачем муари наделили их такими средствами обнаружения, если они видят только то, чего должны увидеть, а не то, что есть? Меж тем в ближайшем времени ему предстоял еще один нелегкий разговор с хранителем священной Книги заповедей. Настос не осилит всех подробностей, и он решил, что лучше ничего не говорить о том, чего ему известно. Но ему был нужен доступ в Ризницу. Хотелось бы взглянуть на эту Книгу и на другие письмена, которые хранились вместе с ней. Как бы то ни было, но надобность в преобразованиях назрела, ему был дорог этот любознательный народ, который при теперешних устоях жизни находился точно в клетке. И были люди, которые должны были ему помочь. С этой мыслью он прикоснулся к выступу на боковой поверхности стола, чтоб вызвать двух своих помощников.

Всегда подтянутые, они вошли одновременно и встали рядом у рабочего стола. Рон исподлобья изучал их лица, думая понять, насколько они озадачены внезапным вызовом.

— Я размышлял о прошлом случае и думал, как нам поступить, — внятно, чтобы подчеркнуть тем важность этого вопроса, произнес он. — Я говорю о том, когда один из вас услышал сообщение в летательном устройстве чужеземца. Я понимаю, кто бы его не услышал первым, об этом знает и другой. Поэтому для благополучия всего народа я хочу, чтоб вы об этом позабыли. Крышка этого устройства опечатана теперь?

— Да, мы сделали все так, как вы просили, — сказал один из служащих, который был немного выше ростом. — Устройство теперь в полной изоляции, вне доступа к нему кого-либо из посторонних. Но у нас обоих есть один вопрос, если вы позволите. Он за пределами нашей ответственности.

Рон понял, что между собой они об этом уже разговаривали.

— Я слушаю вас, спрашивайте.

— Как быть с пришельцем, если он придет и захочет осмотреть свое устройство? Что мы должны ему сказать, должны ли допустить к осмотру?

— Если он придет, вы не должны чинить ему каких-либо препятствий в этом. Но только одному ему. Но он теперь не сможет придти очень долго, он далеко сейчас, и занят другим делом. А в отношении того, что я сказал до этого, я должен взять с вас клятву.

Служители переглянулись. Глаза того, кто был повыше ростом, загорелись, он на полшага выступил вперед.

— Клянусь своими предками и силами земли: всё, что я узнал о том летательном устройстве, уйдет со мной в могилу.

Его напарник повторил эту присягу.

Рон не просил их применять такую древнюю и действенную клятву. Но то, что они выбрали именно ее, говорило о мере осознания обоими своей ответственности.

— Хорошо, я принял вашу клятву, — произнес он. — Полагаю, вам обоим можно думать о повышении ваших настоящих номосов. Ступайте, я вас больше не задерживаю.

Когда они ушли, он с помощью настольного устройства развернул перед собой объемный вид тянувшейся на север местности. Она была той самой, которую он видел много раз до этого. На западе за невозделанной равниной возвышались горы... Восток, где ежедневно восходило солнце, всегда казался ему ближе. Что ж, может, он и заблуждался в открывшихся хитросплетениях вопроса. Пришелец говорил, что там, у этой «зоны Б17» горы были с юга. Но что находится в лесу, который приютил муари, ни он, да и никто во всей стране не знал.

9

На следующий день, идя почти без отдыха, Ивар с тем же снаряжением сумел преодолеть безлюдное пространство пустоши еще до полудня. Временами для уверенности он сверялся с питосом. Но этот муарийский навигатор, так же как и карта больше не были ему нужны. Присматриваясь к местности, он сообразил, что можно хорошо ориентироваться здесь по тем же кочкам и кустарнику вокруг овражков, которые были погуще и ярче зеленели на востоке. Да, многие могли и до него так делать, когда презрев условности и тягости дороги негласно пробирались в страну Мут; измученные зноем, шли туда как в освежающий оазис за отдохновением. Но многие ли станут приходить к нему, когда узнают про обман до этого? Сказать им правду, значит, в пух и прах рассеять все их ожидания. Следовательно, он должен будет им солгать, сказать, что тот недужный старец умер. Отчасти это было правдой, поскольку образ старца был ненатуральной мертвой маской Сета. И с этим Сетом, несмотря весь цинизм того, ему в дальнейшем предстоит общаться. Выходит, надо и его расположить к себе. Потом, он должен будет рассказать паломникам о том, как оказался здесь, в стране Муарии. Он также может рассказать и о другой Земле, о том, что оба мира, вероятно, как-то связаны между собой, хоть это и звучит на первый взгляд уж чересчур натянуто, неправдоподобно. И все-таки там те же запахи и краски и люди выражают свои чувства на таком же языке, хоть и обходятся без знаков... А то, чего произошло с ним, тот переплет, в который он попал, трагический виток судьбы должен будет больше их настроить на доверие.

Чувствуя, что лямки рюкзака натерли плечи, он на минуту приостановился, просунул под обхват ремней ладони и с наслаждением повел затекшими плечами. Складчатые цепи гор на западе слали ему своим блеском как старому знакомому безостановочный мерцающий привет. Когда он рано утром вызывал из дома тирос, и сканер аппарата считывал значение его отметчика, в окошечке – там, где раньше было слово «гость», высветился тег «свободный номос». Он прикоснулся пальцем к этой надписи. И перед ним раскрылся список из семи ступеней доступных ему уровней ответственности. Всего их было десять. Мея теперь поднялась на пятый уровень, у Рона, она говорила, был девятый. Положим, это было лестно, но зачем? Чего он будет делать со значением своей ответственности, которое при прочих обстоятельствах могло быть просто мерой честолюбия? Рон поступил расчетливо-великодушно, дав ему заранее карт-бланш, хотя он ничего пока еще не сделал. Тем не менее, вчерашний разговор заставил его зорче присмотреться к самому себе. Когда он на своем «Стриже» рискованно и вопреки всем правилам вторгся за периметр запретной зоны, он знал, что наполовину им при этом двигал заводной ребяческий азарт. И эту часть своей потребности он, можно сказать, удовлетворил. Что дальше? А дальше он должен будет распроститься с тем бесшабашным любопытным шалопаем, которого он знал, и сообразовывать свои поступки с теми качествами, которые узрели в нем муари. Когда он размышлял об этом, перед его глазами появилась Дора, которая боялась отпускать его. И следом за ней Мея, которая не так боялась, сколько не хотела, чтоб он уходил куда-то от нее. При этом всеми силами старалась спрятать свои чувства. Что ж, и вот он сам себе хозяин, может поступать, как хочет. Он больше уж не пешка в цепи внешних обстоятельств, он может сам воздействовать на них. Может? Или это так тщеславие взыграло в нем? Нет, нет! Он должен отказаться от всего необязательного, дурного и несостоятельного в прошлом. Он тот же Ивар и уже не тот. И он один.

Он усмехнулся над своей рефлексией, чего с ним раньше не случалось, и более уверенно продолжил путь. Глаза и ноги его чувствовали, что он уже у цели. Следы разлившегося горного потока были еще различимы. Вдоль ранее затопленных глинисто-песчаных берегов ручья лежали наполовину севшие в дно камни и обломанные сучья. Слева над кустами было видно переправу, которую пообещал построить Сеть. Она была такой, что Ивар удивился ее виду и пошел туда. Западная часть ручья лежала на равнине выше и, прежде чем вблизи увидеть все сооружение, ему пришлось проделать сотни две шагов. Это был добротный мост из бревен, закрепленный на опорах и с таким запасом, чтобы при разливе можно было без труда им перебраться на соседний берег. Откуда Сет мог раздобыть материалы для строительства, – загадка. Во всей округе никаких деревьев для такой постройки не было. Мост был метра полтора по ширине, а его настил был облицован досками, которые в таком пустынным месте выглядели что-то уже несообразно. Шествуя по ним, Ивар перешел через ручей и понял, что больше чем на треть срезал расстояние: до той дубравы, где он встретил Сета, на глаз отсюда было как рукой подать. Когда он шел здесь в первый раз, то из-за разлива сильно уклонился к восточной стороне ручья, где смог воспользоваться самодельной переправой. И сделав крюк, ему потом пришлось вернуться вспять, на запад. Теперь луг начинался сразу за мостом. И он, вдыхая пряный луговинный аромат, пошел к опушке леса. Пересекавший пустошь от подножья гор и на восток ручей был тут как разграничительной чертой, за ней, до этого скупой ландшафт, как расцветал, менялся.

Зайдя в подлесок, он остановился и поднес поближе к лицу питос. Оказывается, он шел наугад почти, что в верном направлении, надо было только малость уклониться к западу. От ожидания чего-то необычного, с чем может сейчас встретиться, в нем заиграла кровь, он интенсивно зашагал под кронами, пытаясь разглядеть хоть что-то впереди согласно обещаниям муари. И когда увидел, встал. Метрах в десяти от места с повалившимся стволом, где он увидел под личиной старца Сета, был легкий, с плоской крышей дом, похожий более на бунгало, которое удачно вписывалось в лиственный прогалок меж ветвей. У входа были две скамьи и старое кострище, а метрах в четырех на бугорке между стволов была прямоугольная плита из камня.

— Всё это – бутафория! — услышал он знакомый голос. — Муари рассудили, что так будет лучше. С прибытием, мой новый повелитель!

Из-за деревьев вышел Сет. Он был уже в спортивной паре, без лохмотьев.

— Скажешь, того немощного старца прямо тут и предали земле, без эпитафии. Другого отношения он не заслужил. А этот домик не смотри, что ветхий, внутри есть все удобства. И подходящую одежду тебе подобрали, а то, в которой ты сейчас, только по горам и лазить. Ты здесь будешь вроде гуру. Муари, правда, так не говорили, это я уж сам придумал. Видеться мы будем редко, но все что тебе надо я буду приносить. А для паломников я буду незаметен, такая функция у меня в резерве есть.

Ивар снял рюкзак и по-хозяйски осмотрелся перед своим теперешним жилищем.

— Здравствуй, Сет! Ты как всегда наговорил с три короба. Если я теперь твой повелитель, то я хочу, чтобы ты здоровался при встречах. У муари это, что, не принято?

— Нет, они ведь в своих мыслях никогда не расстаются. Но как попросишь, ты тут главный. Здравствуй, Ивар! Хозяйство в доме я тебе показывать не буду, разберешься сам. Одной передней половиной твое личное пространство не исчерпывается. Все, что надо, обнаружишь в тыльной стороне. Датчики в подлеске я установил, так что кто бы не пошел сюда, узнаешь.

— А если я однажды захочу увидеться с муари?

— Извини, но это уж не ты, а сами они захотеть должны. Так, что, великий гуру, вопросы еще есть?

— Не называй меня так больше, Сет. Я этого пока не заслужил, — прикидывая, что тут надо изменить, ответил Ивар.— Да и убери с настила, там, на переправе доски. Главное, чтобы конструкция держалась крепко. Люди же сюда не на пикник пойдут.

— Хорошо, всё сделаю. И как же называть тебя тогда?

— Ивар мое имя. И с этих пор я здесь – отшельник.

1

Ивар никогда бы не поверил, что при своем еще довольно юном возрасте и складе темперамента, хотя и добровольно оказавшись точно узник в заколдованном лесу, он сможет наслаждаться состоянием душевного покоя и чувством полного уединения. Можно было, как угодно удивляться над самим собой, над произошедшей переменой в мировосприятии. Но это состояние было двояким. Вдали от искушавшей его Меи он мог спокойно размышлять и в то же время благодаря общению с людьми, находясь все время в фокусе событий, мог на них по-своему воздействовать и ощущать свою прямую связь с происходящим. Вместе с тем его наставничество требовало более степенной внешности. Поэтому, для будущей работы он переоделся. Здесь его одежда состояла из цельного полотнища, в которое он заворачивался вроде римской тоги, и таких же белых, надеваемых под низ штанов, которые он позже выклянчил у Сета, так как чувствовал себя без этой части истинно мужского гардероба неуверенно. Сет сказал, что при своей отросшей бороде он в этих шароварах еще больше стал похож на гуру или сиддха – ну, он ведь знает, кто это такие? Но хорошо, что фаги таких слов не знают. Андроид ради удовольствия подтрунивал над ним, чего служило этому капризному творению акцией моральной сатисфакции за понижение в своем достоинстве; но все его приказы выполнял. Первым делом, пока еще не начался поток паломников, он попросил, чтоб Сет принес ему все принадлежности для писчего письма, хотя бы пару ручек и стопу листов бумаги. Ввиду своеобразного развития муари он сомневался в совместимости различных средств для записи, если таковые вообще имелись здесь, поэтому решил воспользоваться древним методом. Впрочем, то, что он привычно называл бумагой, было, точно говоря, неверно. В Муарии материал для записей именовался плитом. На вид он был такой же, как бумага, но вырабатывался из искусственного волокна, при этом не горел и не желтел со временем. Сет где-то раздобыл весь этот инвентарь. И Ивар вместе с ним расположился за столом в своей беленой горнице. В течение недели он написал многостраничный, с примечаниями, перечень тех слов, значения которых соответствовали уже существующим у муарийцев смысловым понятиям. В этот список он включил со звездочкой и ряд заимствований, которых прежде не было в лексике его страны, но без которых трудно было обойтись в общении. Знак звездочки должен был указывать на то, что данное словоупотребление необязательно и муарийцы могут его заменить другим по усмотрению, когда эти понятия войдут в житейский обиход. Он знал, что скоро такой список может пригодиться, так что не жалел своих усилий и затраченного времени. Словник получился содержательным и он при первой же возможности намеревался переправить его Мее. Никаких вестей с той стороны пока не поступало, и еще две недели он провел в томящем ожидании гостей и в «освоении хозяйства», как небеспричинно выражался Сет.

Дом состоял из трех частей, первая из комнат на вид являла собой простенькую обстановку сельской горницы, вторая, тоже скромная в размерах, представляла спальню с топчаном, а третье помещение, в которое спускалась винтовая лесенка, было оформлено как люкс. Здесь были все удобства, а также динамическая панорама луга перед лесом на загоравшемся при взгляде на него экране. Ивар сразу окрестил это хозяйство бункером и заявил периодически являвшемуся Сету, что он или муари тут, как и со строительством моста перестарались. Но делать было нечего, пришлось смириться с коммунальным шиком этой хижины, что, впрочем, позволяло быть все время в бодром виде. Сет раз в неделю приносил продукты, которые, как он уверял, не портятся, и складывал их в специальный ящик наподобие буфета. Как и в Муарии все было жидким и пастообразным. Но разогревать их не было нужды, ингредиенты пищи были так подобраны, что хорошо усваивалось. А чтоб его чувствительный желудок не получил ущерба, Сет – то ли уж по своему почину, то ли по указанию своих создателей, начал приносить ломти «завяленного мяса». Он говорил, что в этом лесу водятся косули, рыси и ежи. Поэтому, что это за мясо, можно было лишь догадываться. Андроид также выдал ему палевый пластинчатый браслет, который начинал помигивать, если к этому жилищу со стороны опушки кто-то приближался. Короче говоря, невидимые обитатели дубравы устроили ему тут чуть ли не курорт. Он даже дома так не жил. И поначалу эта чрезмерная опека досаждала.

Первыми, кто к Ивару пожаловал, были две подруги, заботливые, понуро замкнутые женщины в традиционных кномах, которые до этого уже встречались с Сетом. Узнав, что «старец» умер, они без слез погоревали на его могиле перед камнем, принесенные продукты передали Ивару и обок вместе сели на скамью у дома. При разговоре с ними Ивар понял, что слово «фаги» – прежнее название их племени, которое казалось ему унизительным, и он ругал за это Сета, оказывается, пользуется уважением у муарийцев. Обе женщины с почтением произносили этот антропоним и говорили, что среди их предков когда-то были знахари и прорицатели, которые могли излечивать недуги и предсказывать судьбу по звездам; теперь же, когда их не стало, появились эти номосы, а заболевания остались... То, что эти люди так верят в прорицания и дорожат своим происхождением, навело его на размышления. Он рассказал им о себе, о том, как оказался здесь, и когда понял, что все пути назад отрезаны, решил уединиться в этом ските, под боком у муари, которые по части возвращения помочь ему не могут, но проявляют и заботу и сочувствие. Как он убедился еще раньше, у жителей Муарии не было привычки причитать и охать. Выслушав его рассказ, женщины потупились, затем взглянули друг на друга и принялись рассказывать о своей нелегкой доле и обременительном труде. Они работали на сортировке овощей и выполняли то, чего могли бы делать роботы. К тому же овощи были привиты, на вкус и цвет ничем не отличались. Но им приходилось делать вид, что они находят недостатки.

— Дети у нас одногодки, — сказала та, которая рукой всё прикрывала родинку на шее, словно бы стыдясь ее. — Мы не хотим, чтоб и они так мучались. И выхода не видим. Нам говорят, что мы имеем право повысить уровень своей ответственности. Но если кто-нибудь из нас повысит номос, то будет отвечать и за других работниц, то есть понуждать их лгать и без толку трудиться. Нет, как не старайся, а всё останется по-прежнему.

— Ну почему же, выход есть, — ответил Ивар. — Вспомните о ваших предках, которые могли предвидеть будущее. Я не пророк, но дать практический совет могу. Найдите тех, кто рассуждает так же, и приводите их сюда. Там, откуда родом я, можно было проводить собрания, высказывать свои соображения, если что не нравится. У вас ведь это тоже не запрещено? Так что приходите вместе или присылайте тех, кто хочет перемен. Мы это обсудим. Я подскажу, что надо делать.

Женщины переглянулись и поднялись.

— Да вы и так уже всё объяснили, мы меж собой решим, как лучше сделать. А вы примите нашу благодарность за совет.

Ивар взглядом провожал их хрупкие фигуры в балахонистых, в одно пятно сливающихся цветом кномах; как и сидели, они обок робко пробирались меж столетних кряжистых стволов. Много ли еще таких понурых тружениц придет к нему? И что он должен говорить, чтобы они уходили от него не так, как эти женщины, а с гордо поднятыми головами?

Когда их след в ветвях простыл, из-за деревьев точно леший появился Сет. Как позже оказалось, у него была привычка прятаться в кустах и втихаря подсматривать.

— Здравствуй, Ивар! С боевым крещением! Я бы так подольше поболтал. Одна из них была хорошенькая...

Андроид был отнюдь не глуп. И Ивар, наконец, решил с ним объясниться.

— Слушай Сет, тебе, чего, заняться больше нечем? Лучше объясни, раз уж появился, как удалось за пару дней построить этот дом? Ты говорил, что это – дело рук муари. Но я чего-то плохо представляю их с рубанками и пилами. И мне уже не раз приходит мысль: не видимость ли всё это? Или я живу в дубовом шалаше, а все эти хоромы в нижней части дома – так, в моем воображении?

Сет делал круглые глаза, когда его просили быть пооткровеннее.

— Думаю, чего ты видишь, то и есть. Разница меж тем и этим тонкая. Я уж говорил, муари могут и такое, чего другим не снилось. Ну да, они могли бы и внушить тебе чего-то, чтобы ты чувствовал себя уютнее. Но я всё это тоже вижу. Ведь ты же не считаешь, что сошел с ума?

— Нет, я не считаю, что сошел с ума. Я думаю, что это может быть внушением.

— Ну да. Ты не сошел с ума и раньше, когда после аварии оказался как не на своей Земле. Ты же ведь тогда не думал, что тебе это внушили?

— Откуда тебе знать, о чем я думал? Муари подослали ко мне мальчика-фантома. Разве это не внушение?

— Муари никого к тебе не подсылали, это были твои собственные мысли. Я ведь говорил тебе уже: всё, что непонятно, здесь надо самому додумывать.

Когда речь заходила о муари, он каждый раз изобретал словесные увертки, как если бы соприкасался с неким табу или не желал делиться знаними, что позволяло ему в некоторой мере верховенствовать. Сколько Ивар ни пытался выяснить, где проживают эти полулюди-полубоги, андроид округлял глаза, которые имели свойство изменять свой цвет, и разводил руками, что можно было понимать как – «и повсюду и нигде». Порой в нем просыпался точно дьявол, и он рассчитывал, что с помощью своих уловок всегда одерживает верх.

— Ты же понимаешь, что когда-нибудь я должен буду их увидеть, хотя бы, чтобы убедиться, что всё это – не плод моей галлюцинации. Как жить и думать, что все это ненастоящее? Как разговаривать с людьми, которые, возможно, тоже видят во мне не того, кем я являюсь?

— Эко ж в философию-то тебя потянуло! — менторски промолвил Сет. — Когда-нибудь увидишь и муари. Ну, а пока лови момент. Женщины вот эти – а? Тоже испытание. Взял бы да потискал этих пав, чтобы убедиться, что не спишь. Той, что была с родинкой на шее, ты, кажись, понравился. Какая дурочка откажется? А то смотри, у нас тут хапов нет.

— Откуда ты про хапы знаешь?

— Я ничего о них не знаю, не знаю даже, где они находятся. Но я умею считывать ход размышлений по глазам и по губам.

— Послушай, Сет, — сурово сказал Ивар. — Мне кажется, что ты так вжился в образ того немощного старца, что никак не можешь с ним расстаться. Ты здесь сидел и развлекался. Но я не для того сюда пришел. И знаешь, если ты не прекратишь за мной подглядывать и доставать своими мерзкими намеками, я попрошу, чтобы тебя прижучили, на время отключили. Что ты запоешь тогда?

— Ой, вот этого не надо, милостью прошу! Слушаюсь и повинуюсь! — отчеканил Сет. И мигом растворился меж ветвей.

Разгоряченный Ивар подошел к приступку дома и присел на струганную лавочку. Хоть обе этих женщины его поблагодарили, первый его опыт просвещения нельзя было назвать удачным. Он расточал слова. А надо было сделать так, чтобы из немногих слов у тех, к кому они направлены, рождалось свое представление и чувство. С этим нужно было справиться и по утрам он начал заниматься медитацией. Садился так же на скамью у дома, пробовал убрать из своего сознания все отвлекающие мысли, наполниться энергией дубравы, много повидавшей на своем веку, и сконцентрироваться на состоянии людей, которые сюда приходят, впустить все их невзгоды и надежды в самого себя. Нельзя казать, что это получилось сразу и легко, образы и тени прошлого мешали, уводили в сторону. Но он так упражнялся каждый день, пока не понял, что освоил эту практику. И все же еще долго разные слова, которые он говорил всем тем, кто приходил к нему, потом ему казались лишними... И вот уже молва о том, что в стране Мут под покровительством муари живет теперь отшельник, который видит перемены в будущем и знает те пути, как этого добиться, стала расходиться среди населения. И к скиту Ивара в дубраве потянулись группами по два-три человека первые паломники. Вначале это были преимущественно женщины. По дороге они рвали на лугу цветы и говорили, что пришли почтить «могилу старца». Но помаленьку этот их предлог изжился из сознания: цветы они все также приносили, но было видно, что являлись не для этого. Ивар сам же удивлялся возникшему умению вести душевную беседу с этими людьми. Он видел себя как стороны с отросшей бородой, которая его лет на семь старила, – видел, как одетый в свою тогу восседает перед ними на скамье и говорит им, в общем-то, о том, чего они и сами знают. Хотя уродливые кномы нивелировали внешность, но среди его усердных слушательниц, бывало, что встречались и пригожие. Он это регистрировал глазами, а его сердце в этих милых лицах отдыхало. Мест, чтобы всем рассесться, стало не хватать. Но прощелыга Сет нет-нет, да и подсматривал за ним. И вот уж как по волшебству на поляне меж деревьев появилось еще три скамейки, на которых все рассаживались, благочестиво и богобоязненно поглядывая на одетого в белые штаны и ниспадающую мантию пророка. Но первый эмоциональный шквал паломниц, основанный на складе женского менталитета, скоро поубавился и те же женщины стали приходить уже с мужьями. С учетом этого Ивару пришлось частично перестроить свою тактику. Он спрашивал мужчин, как те представляют свое будущее. А поскольку пожелания у всех по содержанию вопросов совпадали, ему оставалось только обобщить их и указать ближайший путь реализации. Он неизменно делал это с опорой на то Уложение законов, о котором ему рассказала Мея, и видел, что многие об этом Уложении ничего не знают. Он сам не знал всего того, чего там перечислено, поэтому его советы были половинчаты, расплывчаты, он мог сказать и разъяснить лишь то, с чем был знаком в своей стране, в ушедшей жизни. Необходим был точный текст или же отсылки на него. Он думал сделать это через Мею. И такой случай погодя представился.

2

Не счесть те дни, которые уже поднаторевший в своем деле Ивар проводил то в медитации, то в разговорах с приходившими людьми. Лицом осунувшись, поскольку приучил себя к тому, чтоб обходиться скромной пищей, он внутренне окреп, а голос его стал увереннее. И вот в один из дней к нему явилась молодая пара. Женщину он сразу же узнал. Это была его прежняя соседка, мать двоих детей, с которыми он разговаривал перед крыльцом их дома, наблюдая, как они играют. Хотя он был с отросшей бородой, женщина его узнала тоже.

— Не думала, что я когда-нибудь еще увижу вас, да еще здесь, — произнесла она, смущенно глядя на его отшельническое одеяние. — Но Мея мне сказала, чтобы я вам доверяла. Мое имя Пия, а это вот мой муж, его имя Сомон.

В отличие от тех паломников, что приходили раньше, на обоих была легкая спортивная одежда одного фасона, да и держались они более естественно, на щедрые поклоны не разменивались. У Пии были серые пытливые глаза, скругленный мягкий подбородок, а ее в тот раз распущенные волосы были аккуратно сложены в пучок. Наружность ее мужа, в первые минуты принимавшего пассивное участие в беседе, была как в антитезу ей. У него был крупный лоб, резкие черты лица и крючковатый нос, который, видно, очень нравился его жене. Штрихами своей внешности и формой поведения эта пара резко выделялась из числа других и вызывала интерес.

— Насколько понимаю, Мея не теряет понапрасну времени, — приглядываясь к ним, ответил Ивар. — Она не так общительна и мало кого знает из соседей. Раньше вы ведь не были знакомы?

— Нет. Мы знали, кто она, что у нее высокий номос и она пользуется покровительством влиятельных особ. Но после первой встречи оказалось, что она совсем простая и, поболтав, мы быстро сблизились. Мы с ней теперь как сестры стали.

— Да, я вижу, Мея не ошиблась в вас, — заметил Ивар. — По разговору с вами в прошлый раз и по поведению ваших детей, я понял, что вы чем-то отличаетесь, вы не такие. То есть...

— Не объясняйте, я вас поняла, — чуть улыбнулась Пия. — Да, и я, и муж, мы оба не такие. Но нам от этого не легче. Мы понимаем всю нелепость существующих порядков, думаем об этом, но ничего не можем изменить. И хуже всего то, что мы не представляем, как сложится потом судьба наших детей. Мы приучаем их к самостоятельности и ответственности, даем им дома полную свободу самовыражения. Они пока еще не понимают этого, но им потом придется нелегко в стране, где все построено на безусловном послушании.

— Эти развивающие братии портят одаренного ребенка, приучают быть как все, — в первый раз вмешался ее муж. — И дело здесь не только в наших детях. Душа ребенка очень хрупкая, ранимая. Они чувствительны: чего в себя впитают с ранних пор, так с этим после вступят в жизнь. А ведь они как жито общества, им надо прививать разносторонний взгляд на вещи и беречь. Порядок наших номосов имеет свои преимущества, но не на той основе, как это осуществляется теперь. Если вы берете на себя задачу, что-то изменить, то вы немедленно встречаетесь с косным отношением того, чей номос выше вашего, и недопониманием других. Из чего следует, что вы не справитесь и проиграете. Надо просвещать людей и надо, чтобы это в равной степени коснулось нашей власти, хотя они не называют себя так. Надо, чтобы эти люди поняли, что имеют дело не с безропотным и глуповатым населением.

— Да, считается, что у нас все граждане в правах равны, — сказала Пия. — Но всё это напоминает одинаковость на вешний вид привитых овощей. Мы знаем, что есть люди, которые желают перемен и рассуждают так же, как и мы. У нас не все такие темные, как это может показаться. Но люди не хотят менять порядок просто потому, что держатся за свой достаток. Мея мне сказала, что вы уже полгода здесь. За это время, имея столько встреч с людьми, вы уже пришли к какому-либо заключению? Так что вы можете сказать? Положение у нас безвыходное?

Она вздохнула и, спохватившись, достала из походной сумки самодельно склеенный конверт с приложенной запиской.

— Вот, Мея попросила передать вам это лично в руки.

Ивар отложил конверт и развернул записку. Текст был лаконичным. «Ивар, на этих двух людей ты можешь положиться. Все подробности в обертке. Мея». Оберткой она, видно, назвала конверт. Почерк Меи он не знал, но девушка была сообразительна, использовала в тексте ту разрядку, как и на пакетах с наименованием продуктов, которые он на всю жизнь запомнил.

— У меня для Меи тоже есть посылка, я принесу ее потом, — сказал он Пие. — А как вы добрались сюда, благополучно?

— Да, дорога стала поудобнее, — ответил ее муж. — Это надо вас благодарить за мост через ручей? А то иди кругом всё приходилось.

— Нет, благодарить за это следует муари. Они не меньше вас заинтересованы в скорейших переменах.

— Не меньше нас?

— Ну да. Как говорят, подобное подобному радо. Есть такая древняя пословица. А что неясно, так додумывайте сами, как мне один мудрец сказал. Но поговорим о нашем деле. Думаю, что это теперь наше дело. Муари встретят позитивно перемены и будут их приветствовать, но сами вмешиваться в это действие они не станут. Вы правы, люди не хотят показывать, что они думают, чтоб не оказаться наподобие изгоев в своем обществе. Но думают так многие, здесь я вами не согласен. Такое слово как сплотиться вам понятно? У вас не принято в общении друг с другом обсуждать вопросы социального устройства, систему воспитания детей, о чем вы только что упомянули, и ряд других вопросов, которые затрагивают жизнь всего общества как целого. Такой порядок надо изменять. Из тех людей, с которыми мне довелось поговорить за это время, многие относятся к текущей жизни, как и вы, но не умеют это четко выразить. Если у вас есть хорошие знакомые, попробуйте разговорить их. Вы лучше знаете их склонности, беседа по душам, когда вы пробуете посмотреть на мир глазами собеседника, всегда полезна. В посылке, которую я вам вручу для Меи, есть также просьба переправить мне действующий свод законов или ссылки на него. Я думаю, пришла пора отрыто выражать свои соображения, в том числе публично. А чтобы это не рассматривалось как нарушение порядка, нужны отсылки на нормы вашего законодательства. И надо, чтоб все понимали, что ничего не нарушают, если выражают свое мнение.

— Думаете, так будет можно и ни кого за это не осудят? — спросил Сомон.

— Думаю, что да, — уверенно ответил Ивар. — И все же надо, чтобы это был не единичный случай, поэтому я и сказал – сплотитесь. Да, а дети у вас бойкие, — добавил он, взглянув на Пию. — Я бы еще раз охотно поболтал, да и поиграл бы с ними. Старшего, насколько помню, зовут Гай?

От удовольствия Пия залилась румянцем.

— Надеюсь, что у вас эта возможность еще будет. Гаю вы понравились...

Она была уже готова по-матерински в красках расписать все достоинства и интересы своего ребенка. Но муж остановил ее.

— Ну, так мы пойдем тогда? Хотелось бы назад добраться засветло. Давайте нам эту посылку. И знайте, что всё, о чем вы говорили, мы постарается исполнить. Можете на нас рассчитывать.

Ивар зашел в дом, наскоро черкнул записку Мее, вместе со своим произведением по языку сунул всё в один пакет и вышел к двум уже поднявшимся супругам.

— Вот. Некоторое время вам придется поработать в качестве посыльных. Мне нужны любые сообщения от Меи, а другой возможности связаться с ней пока что нет.

— Это ничего, — сказала Пия. — Муж днем незанят, он работает на предприятии заправки тиросов. Думаю, он вам поможет – так ведь?

Она толкнула локотком супруга. Окидывая взглядом лиственные куши, тот кивнул.

— А у вас тут хорошо, спокойно... Муари тоже где-то здесь? Вы с ними видитесь?

— Всего лишь раз, — ответил Ивар. — И то – не видел их, а только слышал.

— Так они могут и сейчас за нами наблюдать?

— Может быть, и наблюдают. Я не знаю.

— Всё, пойдем! — сказала Пия и взяла за локоть Сомона. — Мне одинаково, видят они что-то или нет. Привет от вас для Меи я все же передам, хоть вы и не просили. Вы тут не скучаете один в лесу?

Ивар попытался увильнуть от этого вопроса.

— Привет? У вас ведь это принято изображать с помощью различных знаков?

— Да, вот так...

Девушка сложила пальцы рук сердечком и подняла, чтоб было видно. Ивар вспомнил, что когда-то уже видел этот знак... Сам не зная, почему он это делает, он поднял обе руки вверх с раскрытыми ладонями и после одну руку приложил к груди. Стоя уже метрах в четырех, они ответили ему таким же знаком; глядя друг на друга, вместе развернулись и ушли. Ушли туда, где была Мея, ушли как будто их и не было, остался только щебет птиц в шелесте листвы над головой. Глядя им вослед, Ивар не был убежден в точной передаче смысла: то, чего он сделал пять минут назад, вышло у него непроизвольно. Но эта пара поняла его.

Вернувшись в дом, он сел за стол и вынул из конверта многообещающее эпистолярное послание. «Лучших дней твоему неиссякаемому духу, Ивар! – убористо писала Мея. – В своем уединении ты за это время сделал то, на что могли бы уйти годы. В Муарии уже все знают о тебе и отзываются похвально. Люди стали более общительны, на улицах и площадях можно теперь встретить граждан, которые о чем-то спорят. Такого раньше и представить было невозможно. И всё это благодаря тебе! Как ты, наверно, убедился, я тоже время не теряю. Та молодая пара, которая передала тебе это письмо, в будущем, по-моему, могла стать нашими ближайшими помощниками. Я думаю, тебе уже не долго суждено там находиться в полном одиночестве, в лесу. Или же ты ежедневно видишься с муари и тебе не так уж одиноко? Рон шлет тебе поклон и короб самых наилучших пожеланий. Недавно он повысил номос и принял честь хранителя священной Книги заповедей. Всего он мне не говорит, но, как я поняла, в том помещении, где эта Книга содержалась, он обнаружил целый склад других писаний, о которых раньше не было известно. И среди них, представь, собрание тех непонятных слов, которые ты сам используешь. Как низко, что от нас это скрывали! Но перемены близятся, я твердо знаю это. Но еще раньше, я надеюсь, мы наладим связь с тобой, наш выдающийся отшельник. Помни о своем предназначении и будь стоек, Ивар!»

И всё. Никаких намеков, что она скучает или что-то в этом роде. Могла бы быть и полюбезнее, подумалось ему. То, что вместе с Книгой заповедей хранились и другие документы, раньше недоступные для населения страны, его не удивило. Это согласовывалось с тем, о чем ему поведал Сет. А именно, что список новых слов, которые ввели муари в язык фагов, был более объемным, но часть их оказалась не востребована. Но, так или иначе, этот список был уже отчасти устаревшим, поэтому тот словник, который он отправил Мее, должен был его дополнить. Он был уверен, что сознание людей – не напрямую, но подспудно тесно связано с тем языком, на котором они выражают свои мысли или чувства. Многие понятия, связанные с социальной деятельностью, в ходу у муарийцев уже были. И новые слова должны облегчить их общение и стимулировать всю жизнь.

Он возвратил письмо в конверт и вышел перед домом к тому месту, где для паломников стояли лавочки. Сета он нигде не видел. Обычно тот имел привычку выходить из-за ветвей, когда он был один. Где тот проводит время, было неизвестно, он об этом не докладывал. И неизвестно было еще столько, что пора бы было в этом разобраться. Да, он находился здесь уже не меньше шести месяцев, но на погоде это мало отражалось, вокруг всё было также солнечно и зелено. Лес, сравнительно разряженный в начале, дальше был дремуч и за века как сонный исполин исполнен своим таинством. И где-то в нем среди деревьев должен быть, возможно, сразу не бросавшийся в глаза, скрытый за листвой приют муари. Он понимал, что они могут незаметно наблюдать за ним, и одно это его мало беспокоило. Но то, что они прекратили с ним общение, волновало куда больше, чем пропавший Сет.

3

Два следующих дня прошли в тревожном ожидании каких-либо вестей. Наутро, поскольку Сета так и не было и тот не мог отговорить его своими пакостными комментариями, он все-таки надумал на свой страх и риск отправиться в разведку. Он не собирался искать Сета, была надежда встретить хоть бы кого-то из муари. На протяжении всей своей отшельнической вахты он успел заметить, что не иссякающий в течение последних трех недель поток паломников был неравномерен, случалось и такое, что к нему никто не приходил. И выпадало это на начало каждой следующей недели после выходного дня, который был в Муарии всего один. Понятие недели у муарийцев было, но дни и месяцы обозначались цифрами. Так, скажем, дата, выпадавшая на понедельник 25-го апреля, записывалась как 1-25-4. Такой порядок наряду с системой счета могли ввести их бывшие наставники для своего удобства. Некогда пополнивший первоначальный язык фагов словарь другого языка, также как и местный праязык, должны бы были содержать названия всех месяцев и дней недели, но, как и многие слова из бытового оборота на длительном отрезке времени всё это было позабыто. Пользоваться принятым порядком записи было неудобно, так как при решении хозяйственных и будничных вопросов он был лишен наглядности, и при его использовании часто возникала путаница. Не зная, как такую реституцию календаря воспримут высшие сановники Муарии, Ивар все-таки рассчитывал вернуть потомкам достославных фагов украденные дни и месяцы.

Перед началом свой вылазки он переоделся в тот костюм, выданный ему еще когда-то Меей, в котором сюда прибыл: это были легкие и прочные штаны, заправленные в обувь на пружинящей подошве, и куртка, наподобие ветровки на липучках. Браслет, который подавал сигналы о приближении кого-нибудь к опушке леса, он оставил на руке, решив, что в случае чего вернется. А также захватил в дорогу питос, который мог бы, чтобы не плутать, вывести его обратно. По сути, то, что он задумал, представлялось ему авантюрой. Сет уверял, что этот лес коварен, полон всяческих ловушек и простирается от своей южной части далее на север. Так что и при всем своем желании он едва ли смог бы разыскать в таком глухом лесу невидимых муари, если б они сами этого не захотели. Но кроме главной цели он еще хотел обследовать всю прилегавшую округу – просто, чтобы быть уверенней в себе, если ему как-нибудь придется здесь ориентироваться.

Никаких приметных тропок около его жилища не было, и он наугад пошел между деревьев, всё дальше углубляясь в чащу. Могучим и дуплистым, с налетом на коре как патины из мха стволам было уж никак не меньше сотни лет. А их ветвящиеся кроны во всю ширь над головой перекрывали небо. По мере продвижения всё чаще стали попадаться заросли кустарника с пурпурно-красной, горевшей издали листвой, который, видно, был не так светолюбив. На более разряженных и низменных участках, куда сквозь решето листвы падали косые лучи солнца, ярко зеленели разросшиеся перистые папоротники. Но скоро редкие участки с ними кончились, от окружавших зарослей с шипами лес становился более густым и диким; облиственные на раскидистых верхушках, деревья ниже как переплетались кривыми голыми ветвями, растительный покров у ног окутался в сплошную тень. Два раза Ивар отмечал на слух, как в стороне поодаль что-то проносилось меж кустов, и где-то в ветвях будто взмахивала крыльями большая птица. Чтобы невзначай не оступиться на какой-нибудь прикрытой листвой ямке, он поднял из травы попавшуюся хворостину и, продвигаясь, щупал землю впереди себя. И тут из потемневшей чащи он вышел вдруг на свет. За строем расступившихся деревьев была махристая кайма травы и полевых цветов. Кайма эта дугой тянулась дальше вдоль опушки, за ней деревья были уже реже, меж них виднелись сосны с елями, и кое-где рос можжевельник.

Уже не чая оказаться под открытым небом, он прошел вдоль солнечной опушки. Но никаких построек на разряженном участке видно не было. Тогда, заметив впереди примятую траву, он повернул, сделал два шага... и на ходу уперся точно в стену. Преграда не была из твердого материала, а представляла собой что-то вроде вязкой и упругой жидкости, которая чем более он прилагал усилий, чтоб пройти, тем более сопротивлялась и выталкивала. Дышать в ней тоже было тяжело. И бросив неудачную попытку, он вернулся на опушку. Было несомненно, что эту как насквозь прозрачную невидимую изгородь, созданную неким типом силового поля, соорудили здесь муари. Кричать, чтобы они его заметили, виделось ему бессмысленным. И он, решив, что где-то в этом силовом экране встретит брешь, пошел в обход. Преграда не была особенно высокой, птицы туда залетать могли, нет-нет он видел их над головой. И пролетали они в обе стороны легко, без сколь-нибудь заметных затруднений. Видя, что его усилиям пробраться внутрь конца не будет, он нашел в траве увесистый сухой сучок и, размахнувшись, запустил тот вверх с таким расчетом, чтобы перекинуть через «стену». Перелетевши на другую сторону, его снаряд стал падать – и при своем снижении, не долетев земли, исчез. Он понял, что всё, чего он видит за преградой, является такой же голограммой, как и в жилых домах Муарии, которые были оснащены программными устройствами. Он обождал еще минуту. И тут, как уступив его упорству, полуметровый слой преграды ярче чем трава у ног выкрасился в изумрудный цвет. Он расценил это как приглашение. И беспрепятственно вошел в образовавшийся проем.

Как он и ожидал, картина за преградой вмиг переменилась. Местность представляла собой смешанный декоративный сад, следом за которым высились куполообразные постройки. Повсюду были ровные газоны с шелковой травой и росли деревья наподобие плакучих ив, только с крупными цветками на свисавших лозах. Между газонов были сделаны песочные дорожки с плоскими диванами без спинок. На них сидели пары в голубых и розовых накидках, другие группами ходили вдоль газонов. Ивар никогда не видел живых, не нарисованных, существ такого облика. Все имели стройные, как худоватые фигуры преимущественно в белых одеяниях, все были без волос и в четверть выше человеческого роста. На первый взгляд все эти люди были так похожи друг на друга, что казались одногодками и близнецами; требовалось приглядеться к ним, чтобы заметить хоть какие-то отличия. Когда он вышел на соседнюю дорожку, на его пути все расступались, что дало ему повод думать, что его здесь ждут, и он идет как раз в том направлении. Он слышал долетавшие до слуха фразы и обрывки разговоров, которые велись на непонятном, точно птичьи перепевы языке. Но когда он подходил, разговор приостанавливался. Похоже, что ему все были рады, хотя в своей походной амуниции и с бородой он выглядел тут словно черт среди архангелов. В конце аллеи были две фигуры, которые смотрели в его сторону, как ожидали когда он подойдет поближе. По голым черепам и очертаниям их тел под полупрозрачной облегающей материей можно было догадаться, что это – женщина с мужчиной. Женщина была как вечно молодая Геба и очень хороша собой. Четкие и удлиненно мягкие черты лица делали его почти иконописным. Мужчина имел более земной, спартанский вид.

Когда он подошел, та, что выглядела Гебой, развела обе руки ладоням вперед ему навстречу.

— Я не богиня, и никогда ей не была. Это лучи солнца делают меня такой. Не фантазируй, Ивар!

— Мы рады вновь тебя увидеть! — произнес мужчина.

По голосам Ивар догадался, кто эти двое перед ним. И его сердце сжалось от ослепительного блеска этой пары, от недостижимости всего того, чего было легко доступно им. Он попытался выйти из самогипноза, взглянуть на дело проще. В общем, это были тоже люди, только более продвинутые в освоении того, чего другим могло бы показаться чудом.

— Тебе ведь самому хотелось нас увидеть? Мы уважаем твою смелость. Так что вот, смотри, — сказал мужчина.

— А если б я не подал вам сигнал, то так бы и остался за оградой?

— Нет, тебя еще до этого заметили и сообщили нам, — сказала женщина. — Мы были заняты в обсерватории, понадобилось время, чтоб сюда придти. Мое имя Тая, а моего коллегу зовут Фет.

— Хм, по тому, как мы общались в прошлый раз, я думал вы летать умеете! — стараясь окончательно придти в себя, промолвил Ивар.

— Нет, летать мы не умеем. В прошлый раз мы были в аппаратах вроде тиросов. Эти аппараты делают сидящих в них невидимыми. Ну, еще вопросы есть? Тогда ступай за нами. Что сможем, мы тебе расскажем и покажем.

Прежде чем повиноваться, Ивар снова приподнял глаза на ослепительную Таю. Он был ошеломлен.

4

Как видно, менее сердечный большелобый Фет и Тая пользовались здесь общим уважением. Когда они втроем шли по дорожке к первому из зданий, все встречные почтительно приостанавливались и как отдавали честь его сопровождающим проникновенным одобрением на лицах. Глаза у всех муари были одинаковыми, бледно-серыми, при этом выглядело так, что при ходьбе они могли общаться бессловесно, мыслями и взглядами. Ивар хоть и шел в компании двух выдающихся особ, но ощущал себя среди такой своеобразной публики неловко. Он чувствовал неординарный интерес к своей персоне, замечал, что на него все смотрят, и пробовал вести себя корректно. И все же при любезных встречных взглядах невозможно было удержаться, чтоб не посмотреть на их белесые, точно стеариновые черепа.

— Ваши имена такие же немногосложные, как и у жителей Муарии, — решился он полюбопытствовать. — На мой взгляд, это мало согласуется с их языком, если учесть его истоки. Или в этом тоже есть ваше влияние?

— Да, ранее их имена звучали по-другому, но они стали подражать нам и мы не стали этому препятствовать, — сказала Тая. — Наш родной язык совсем другой, он более певучий. Но ты хотел спросить еще о чем-то? Тебя не столько имена интересуют, как вопиющие издержки нашего влияния?

Было что-то уж накладно разговаривать с людьми, которые легко читают твои мысли.

— Да, вы угадали. Издержки, как вы это сказали, вопиющие. А также то, что делал Сет, когда прикидывался старцем.

— Сет действовал по заданной программе, чтобы утешить тех, кто приходил сюда, — ответил Фет. — А метод выбрал сам. Согласен, он не идеален. Мы его убрали на три дня, чтоб он не докучал тебе.

— Ну, и чтобы ты попробовал нас разыскать, — сказала Тая. — Ты первый из числа сторонних ходоков сюда, кто это сделал. Они ведь нас искали, а замкнулись на льстивом виде старца, никто не запрещал им после идти дальше. Да, пробраться сюда нелегко. Мы понимаем, что тебя смущает и наш облик и эта обстановка. Твоя бородка, кстати, тоже вызывает в нашем круге разговоры. Но это та особенность, которая тебя роскошно выделяет. В этом парке мы обдумываем спорные вопросы и обмениваемся мыслями. Но раз уж ты сумел нас разыскать, то постарайся быть попроще. Генетически мы одинаковы. Ладно, мы еще поговорим об этом.

Они вошли внутрь здания и оказались в круговом пространстве зала, свод которого был образован двумя входившими одна в другую полусферами. Тая подошла к подставке наподобие пюпитра, взяла указку, взмахнула ей как дирижерской палочкой и при померкшем свете сверху появилась среди слабо проступавших звезд уменьшенная копия какой-то солнечной системы, образованной пятью планетами. Затем, как если бы все трое смотрели из кабины звездолета, одна планета стала приближаться, пока не заняла собой треть арочного свода зала. Через прорехи беловатых облаков можно было рассмотреть рельеф коричневатых гор и голубоватые, изрезанные побережьем водоемы. Планета, увеличиваясь, медленно вращалась, затем ее движение остановилось, и панорама оказавшегося в фокусе рельефа стала четче. Слой облаков поднялся выше и ниже во всю ширь открылся вид на городское поселение. Постройки выглядели невысокими и плоскими и были расположены по кругу, напоминая лепестки охряного цветка. В центральной его части высилось сооружение, по очертаниям как римский Колизей, и тоже всё было украшено как лепестками яркими полотнищами.

— Это – Фера, та планета, где мы родились, — промолвил Фет. — Такой она была когда-то, пока ее вместе с другими четырьмя планетами не поглотила оболочка солнца, его ресурс иссяк, оно расширилось и превратилось в красного гиганта. Нашей солнечной системы больше нет. Мы это событие предвидели и разлетелись в поиске других пригодных для переселения планет. Одной из них была Земля. Ты о воздействии на биосферу панспермии слышал что-нибудь?

— Мои родители были археологи, — ответил Ивар. — Они считали, что раньше на Земле была еще одна цивилизация, которая потом исчезла.

— Твои родители были абсолютно правы! — выключив изображение, сказала Тая. — Не все цивилизации бесследно исчезают. Мы и есть дальние потомки той цивилизации, которую они хотели отыскать. Также как и нам в последствие, тогдашним нашим соплеменникам пришлось покинуть пределы этой Солнечной системы перед падением на Землю астероида. Он был огромен. Его столкновение с Землей было просчитано, но предотвратить всю катастрофу не сумели. Один обломок – размером с город, что ты видел, в поперечнике, должен был упасть на Землю и уничтожить на ней всё живое. Немногим удалось спастись, вовремя отправиться на Феру, где мы родились. Но жизнь на самом низшем уровне на превратившейся в дымящийся очаг Земле осталась. Так что, Ивар, мы тобой в каком-нибудь биологическом колене родственники.

Ивару понадобилось время, чтобы всё услышанное должным образом вместить в себя.

— Так как же получилось, что вы, покинув Феру, достигли этой Солнечной системы, но оказались не на той Земле? Я имею в виду...

— Мы поняли тебя, не объясняй, — ответил Фет. — За время пребывания на Фере мы открыли вид энергии, который позволял воздействовать на физику космической материи и силу гравитации. Это дало нам возможность, невзирая на большие расстояния, стремительно перемещаться. То искажение пространства, благодаря которому и ты, и мы задолго до того здесь оказались, возникло не без нашего вмешательства в верхних слоях атмосферы, затем каким-то образом распространилось ниже. На уровне Земли образовалось что-то вроде перекрестка в разных направлениях. Теоретически возникновение квазипространственного двойника Земли возможно, но мы пока не знаем, чем это объяснить.

Ивар потрясен был тем, чего услышал.

— Правильно ли я понял вас, что этот мир – не настоящий, что он построен как бы только желаемом, на воображении того, кто здесь оказался, что он не больше чем муляж какой-нибудь компьютерной игры? И что бы ты не чувствовал и как бы не переживал, он всего лишь видимость, ты можешь делать что угодно как во сне. Но всё, чего бы ты не сделал, будет втуне. Не удивительно, что здесь всё появляется как по волшебству: и этот мальчик там, на летной полосе, и мост через ручей, и обустройство моего жилища... Но кто я сам тогда? И почему вы выбрали такое место?

Его высоколобые наставники переглянулись.

— Нет, Ивар, здесь всё настоящее, — сказала Тая. — Фет слишком уж абстрактно обрисовал это тебе. Здесь всё настоящее настолько же, как и на твоей родной планете. Настоящее – как и везде, пока ты веришь в это. Об этом мальчике-фантоме мы тебе уже рассказывали, ты создал его в своих мыслях сам. Да, здесь это легче. Но это было в своем роде исключением и тоже не без нашей помощи. А вот насколько отразится то, чего ты здесь добьешься, на другой Земле, мы пока не знаем. Но некоторая связь между двумя этими мирами, безусловно, есть. Твое жилище тоже настоящее, тебе это не грезится. Мы решили, что следует создать тебе комфорт, чтобы ты не отвлекался. И как мы понимаем, ты успешно справился с порученной тебе задачей. Ты сделал это уже сам, без нашей помощи. И если ты добился в этом результата, то, значит, это ты и есть и всё это не видимость. Не думай, мы внимательно следили за тобой. Ты научился разговаривать с людьми. Встречи с тобой западают многим в душу – это выражение твоей родной страны, о которой ты так часто вспоминаешь. Местный народ жаждет перемен и с твоей помощью он этого добьется. Здесь это еще возможно. Ты же обретешь и уважение и славу. Но главное, что твои силы на избранном пути пошли на дело, не пропали даром.

Ивар ощутил во всей этой тираде половинчатость. Да и в ответе при фиалия не все было понятно, согласовывалось без задоринки. Рон говорил, что тот появился в этом поле, раньше, чем он приземлился. Он чувствовал, чтоб не перегружать его рассудок, муари не хотели раскрывать все карты.

— Премного благодарен за такой искусный панегирик! — упрямо заявил он. — Хотя в своих глазах таких похвал я пока не заслужил. Но у меня другой вопрос, он неприятный, но вы просили, чтобы я был проще. Выходит, я, произойдя из низших форм материи, как вы до этого сказали, призван был к тому, чтобы исправлять ваши ошибки? На мой взгляд, это не как-то по-родственному.

Взглянув на своего коллегу, который как стальное изваяние не проявлял каких-либо эмоций, Тая постаралась, кажется, сдержать улыбку.

— Нас это не обидело, мы понимаем твой сарказм, — ответил Фет. — Хотя меня и Таи не было еще в то время, мы признаем, что по отношению к жившему здесь племени была допущена несправедливость. Нельзя было предоставлять им в пользование столько новшеств при складе их традиционной жизни и слабом уровне гуманитарного развития. Надо было совместить одно с другим и довести уж начатое дело до приемлемого уровня. Но наши мнения тогда разнились. На самом деле, фаги – народ любознательный, поэтому считалось, что переданные им новшества и изобретения будут стимулировать развитие их интеллекта. Но старая овчинка родоплеменного склада в них одержала верх, сменив лишь абрис, первобытно отвратительную форму. Да ты это уже и сам заметил. Я использую тут образные категории твоего родного языка, чтобы более понятно было. Теперь о том, зачем мы возложили это бремя на тебя. То, что ты пришелец из другого мира, твои природные задатки и то, что современные потомки фагов еще верят в разные знамения, делает тебя особенным. Ты для них как провозвестник, который появился свыше. Как понимаешь, исконные порядки и традиции тоже тут играют свою роль. Говорят, что одной верой можно сдвинуть с места камень.

Ивар выслушал внимательно. Фет был, пожалуй, прав и говорил не с тем, чтобы утешить его самолюбие. Они могли не договаривать чего-то просто потому, что сами этого не знали; или знали, но считали, что еще рано говорить об этом. Над головой он видел сомкнутые полусферы купола... Они напоминали часть рисунка на стене в атласе со снимками археологических раскопок. Невообразимо! Может ли такое быть, что его родители нашли, чего всю жизнь искали?

— А область, где вы раньше проживали на Земле, называлась Междуречье?

— Нет, тогда ее, насколько знаем, называли по-другому. Но две реки там были. А почему ты спрашиваешь?

— Так, вспомнил о своих родителях... Но вы ведь знаете, о чем я думал? До этого вы говорили о традициях, о том, что одной верой можно с места камень сдвинуть. Но ведь не все из жителей Муарии настолько косны, и не всегда, чего мы создаем, покоится на отвлеченной вере. Я разговаривал с людьми, причем нередко отмечал у них гуманитарный склад ума и вместе с этим созидательный и трезвый взгляд на вещи. А дети, несмотря на всю муштру в их социальных братиях, так вообще совсем другие. Они по государственному прейскуранту только все равны. Или же вы думаете, нынешнее общество обречено и дальше делить всех жителей на классы, как бы всё это не называлось?

— Ты, Ивар, проницателен, когда не горячишься! — упрекнула его Тая. — Нет, иерархия пока нужна. Со временем потребность в этом отпадет, надеюсь, так же, как это случилось с нами. Каждый у нас отвечает за свою задачу. А при полярных мнениях мы совещаемся. Мы думаем, тебе сейчас держаться следует за тех людей, в которых ты находишь силы для свершений и которым можешь доверять. Мы знаем, у тебя получится.

Ивар ожидал, не скажут ли ему чего-нибудь еще, что приведет к сомнениям.

— Я вижу, у него еще вопросы есть, — промолвил Фет. — Не лучше ли тогда нам всем пойти на воздух?

— Да, — сказала Тая. — Мы можем показать тебе аллею запахов, она недалеко и там сейчас безлюдно.

Все трое вышли из обсерватории и повернули по дорожке в сторону видневшейся шеренги елей. Тая сразу вырвалась вперед, только звезд вокруг себя не рассыпала. А Ивар с Фетом замыкали шествие. У Ивара на языке крутился один риторический вопрос, но он касался личных отношений, и спрашивать об этом было бы бестактно. Стоило ему подумать, Фет сверху глянул на него как мраморным виском.

— Нет, мы не в близкой связи, мы коллеги. То, чего тебя волнует, происходит у нас произвольно, по взаимному желанию партнеров, вне семейных уз. Поэтому все дети у нас общие, им отведена отдельная часть этой территории.

— Я слышу, что вы говорите! — обернулась Тая. — Но Ивара интересуют преимущественно его нерешенные сердечные дела. Мея – вот кто на уме его. Я угадала?

Ивар рассудил, что было бы не к месту, да и несолидно углубляться в эту тему. О Мее он и вправду думал, но это не было сейчас таким уж злободневным. Вслед за Таей тоже он повернул на утопавшую в цветах аллею, которая шла вдоль шеренги елей. Ноздри сразу ощутили благовоние. Аромат был очень тонкий, не насыщенный и при ходьбе как радуга переливался и играл в своих оттенках. Запах распустившихся шафрановых цветков не обволакивал, а словно тихо напевал, навеивая романтические грезы. И мысли становились легкими, по воле чувств неслись куда-то вдаль, как резвый парусник под ветром...

— Ну как? — спросила Тая. — Вижу, на тебя уже подействовало? Поэтому в рабочие часы мы сюда не ходим, это отвлекает. Но вечерами здесь гуляют пары, нельзя все время думать об одной науке.

— Насколько понимаю, поющие и источающие запах голограммы в городских жилищах – тоже ваших рук изобретение?

— Да. Мы надеялись, что этим можно будет скрасить ход их монотонной жизни и пробудить активность, интерес к гуманитарным знаниям. Но фаги быстро увлеклись всем тем, чего мы им оставили, и на этом успокоились.

Ивар понял, что пришла пора спросить о том, что долго занимало его ум, о чем он размышлял еще перед своим вторым приходом в эту область.

— Но вы еще модернизировали их язык, ввели в него часть лексики другого языка – того, на котором мы втроем и разговариваем. Только они половину не усвоили. Так значит вы – точнее ваши соплеменники до этого, сумели временно проникнуть на другую Землю?

— Я ведь говорил, что он об этом спросит! — сказал Фет.

— А что, это какой-нибудь секрет? — чувствуя, как окружающие запахи его томят и завораживают, тихо спросил Ивар. — Мне рассказал об этом Сет.

— Если чувствуешь, что отделился от земли, сделай вдох и задержи дыхание, чувство невесомости пройдет, — глядя на него, порекомендовала Тая. — Да они бывали там. И никаких секретов в этом нет. Мы не хотели говорить об этом, поскольку ожидали целой серии твоих вопросов и не хотели обижать тебя ответами. Почему они там не остались, почему обосновались здесь? Тебя ведь это более всего интересует? Скажи ему всю правду, Фет. Я думаю, он правильно поймет нас.

— Так ты не обидишься? — промолвил Фет. — Мы не хотим, чтоб ты ушел от нас в подавленном убитом состоянии. Ведь это как-никак – твоя планета.

— Я уже предчувствую, чего вы скажете, и не обижусь, — заверил его Ивар.

— Так вот, — продолжил Фет. — Когда наши предшественники оказались там, то поразились состоянию того убожества, в котором пребывают биологически родственные нам люди на той планете, которая была когда-то нашим домом. Они перевернули всё вверх дном и спорят из-за лишнего куска, как при дележке пирога, который им случайно не достался. Власть в некоторых странах захватили люди, которые безмерно наживаются на непросвещенности народа и держат его в черном теле. В других державах, где уровень материального достатка выше, людей подкармливают смачными пилюлями, основанными преимущественно на угрозе ближнего соседа и демонстрациями беспорядочных совокуплений, как это бывает у приматов. В области различных технологий вы сделали успехи, но в нравственном развитии почти остановились. Какое достижение есть в том, что вы убиваете и грабите уже не ради удовольствия, а по закону? Когда наши предшественники побывали там, то поняли, что ни на что не в силах повлиять, но привезли обратно тот язык, который должен был бы стать живительной прививкой жившему здесь племени. Они рассчитывали, что племя фагов еще можно подтолкнуть ускоренно к дальнейшему развитию. Но это получилось не вполне.

— Ну вот, — сказала Тая. — Ты теперь всё знаешь. Поверь, мы не враги твоим, теперь уж бывшим соотечественникам. Но пусть они решают сами, как им дальше жить. Надежда, знаешь, еще теплится на разум, который у них все же есть. Авось не превратят всю Землю снова в головешку. Я вижу, ты расстроился?

— Немного, — сказал Ивар. — Так вы не думаете, что там настолько уж всё безнадежно? Вы говорили, что пространственный проход уже закрылся. И значит, уж никто теперь не сможет прилететь туда, проверить?

— Не беспокойся, если будет надо, мы откроем новую лазейку, — сказал Фет. — Мы говорили, что оба этих мира связаны между собой. Поэтому теперь ты нужен здесь.

Ивар понял, что пора прощаться. Он присмотрелся к ряду елей, за которыми проглядывал дубовый лес.

— За елями граница вашей территории? Там тоже силовой экран?

— Да, хотя ты можешь выйти прямо здесь, — ответил Фет. — Но силовое поле охраняет нас не от людей, а от животных.

— Они капризные, нам не охота с ними нянчиться, — в сторону пробормотала Тая и сделала движение рукой, как бы указывая направление.

Вслед за тем как по мановению ее руки через газон меж елей высветилась неширокая полупрозрачная дорожка. Фет ободряюще кивнул. И Ивар между елей напрямик пошел к дубовой роще.

— Удачи тебе, наш избранник! Если пожелаешь, мы еще увидимся, А если встретишь Сета, можешь передать, что он прощен, — вслед ему сказала Тая.

«Ну вот, а говорила, не богиня!» – надеясь, что они его уже не слышат, походя подумал он. И обернувшись, помахал обоим.

5

Выйдя за мнимо-прозрачную ограду, скрывшую, что было за спиной, Ивар посмотрел на питос, который, как и раньше, был подвешен у него на шее, и, сверившись со стрелкой, зашагал в том направлении. Жилую территорию муари здесь тоже окружала чаща. Неудивительно, что если кто-то и хотел пробраться к ним, то эти нагнетавшие страх заросли могли остановить любого. При всём технологическом потенциале, доставшимся потомкам фагов можно сказать даром, многие из муарийцев были суеверны, что было признаком их слабой просвещенности, незнания основ природы и физических законов. Но он рассчитывал, что если их удастся вывести на путь гуманитарного развития, то это благотворно отразится и на их сознании. Он думал, что это принесет им пользу и в быту, выразившись в более раскованном общении между собой. Главное, чтоб прогрессивная рациональная спираль не подчинила себе их самобытный склад, очаг духовного формирования, как это случилось на другой Земле, где все понимали индустриальный перекос цивилизации и двигались как на ходулях по болоту.

Где было можно, он обходил колючие кусты, которые зигзагами кружились меж охапистых стволов, нередко выводя к трухлявым и замшелым пням или к затору из поваленных деревьев. Если так случалось, приходилось возвращаться или продираться через цепкие прогалины в кустах, ладно еще его крепкая одежда позволяла это. Других дорог тут не было. Минуту погодя ему послышалось, как за дремучей полосой растительности что-то пронеслось, прокралось в сторону – и, притаившись, замерло. На миг он различил глухое учащенное дыхание. И тоже замер на сохлом травчатом и замкнутом участке между скрывавшим солнце исполинским дубом и кустами. Он думал, что если обойдет кусты, то притаившийся за ними зверь со страху может прыгнуть на него. По уверениям андроида из хищников здесь были только рыси. Сток, который выручил его до этого, он не захватил, и оставалось уповать на то, что зверь отсидится в своем логове и убежит. Нагнувшись, он стал искать в траве, чем можно запустить в кусты, спугнуть животное, чтобы оно убралось восвояси. И в это время он услышал за спиной похрустывание веток. Он резко выпрямился. Метрах в четырех у треснувшего ствола дуба была угрюмая фигура в рубище из мешковины с прорезью для рук.

— Здравствуй, Ивар! Рысь уж убежала. Я ради интереса шел за ней, следил, как она бегает и прячется.

Ивар, наконец, узнал андроида.

— Давно тебя не видел, Сет! И все же твоё появление из-за моей спины было страшно несуразным! Мог бы и окликнуть прежде, а не подкрадываться точно дикий вепрь.

— Прости, что напугал, — ответил Сет. — Но вепри здесь не водятся. Ты был у муари? Сумел-таки найти их?

— Да, я иду как раз от них. А ты чего здесь делаешь?

— Мне было приказано считать в лесу валежник. До твоего прихода на третьей тысяче остановился. Это наказание такое, но все же лучше, чем, если меня отключают.

— И в чем ты провинился?

— Да так. Не раз уж зарекался никогда не спорить с женщиной, они упрямы, не переносят, когда им прекословят. Вот и получил. Ты с кем сумел там пообщаться, с Таей? Узнал, чего хотел?

— И с ней и с Фетом. Они мне рассказали, что их предшественники были на другой Земле, которая была когда-то и их домом, и почему они там не остались. Но в основном их интерес сейчас направлен на перемены в жизни муарийцев. Мне показалось, что они оба сожалеют об упущениях своих предшественников и всеми силами хотят это исправить.

Сет как бы для солидности одернул на себе чехол из мешковины.

— И все это, конечно, с твоей помощью? Давай, мол, Ивар, нажимай, не унывай, пожнешь любовь, почет и славу. А для чего всё это надо, не сказали.

Ивар все никак не мог понять, что кроется за этими расспросами.

— Ты, Сет, долго по лесу гулял и переутомился. А что они должны были сказать такого, чего я не знаю?

Сет, вероятно, сделал круглые глаза, но это было не видать в потемках.

— Эксперимент. И племя фагов был эксперимент, – смогут ли они пройти в своем развитии несколько ступеней сразу. И ты эксперимент: сможет ли пришелец из другого мира обжиться на чужой планете и стать наставником или даже предводителем народа. Им нужен был биологический типаж, материал для опыта. Вот так-то. Ну, а про свой филотеррариум, или детский сад, они тебе чего-то говорили?

— Они сказали, что для детей у них отведена отдельная часть территории.

— Ха-ха! — воскликнул Сет, почти не изменяя выражения лица: как люди он смеяться не умел. — Нет у них детей, они из эталонных образцов выращивают клоны. Ты сам их видел.

— А ты откуда знаешь? Разве я чего-то говорил об этом?

За время своего общения с андроидом Ивар научился различать, когда тот говорит чего-то просто, чтобы выставить себя в благоприятном свете, и прибегает к изощренной лести, а когда он говорит серьезно. Но разобрать это сейчас по выражению его лица, скрываемого тенью, было невозможно.

— Знаешь, Сет, я уже привык к тому, что ты нередко любишь чем-то ошарашить. Давай уж прежде выберемся как-нибудь из этих зарослей и на свету поговорим.

Сет сделал вверх движение руками, как призывая к справедливости, что в его электронном мозге, должно быть, сочеталось с изящной комбинацией нулей и единиц, и выступил вперед, напыжившись.

— А ты хитрец! Ты большая шельма, Ивар. Ладно, я провожу тебя до хижины. Ступай за мной.

Колющие сквозь одежду растопыренными иглами кусты его могучему напору были не страшны, он с легкостью их раздвигал одной рукой, чтоб Ивар мог пройти, – и шел вперед напропалую как бульдозер. Минут за десять они преодолели заросший сумрачный участок леса и вышли на нарядно зеленеющий лужок дубравы. Она была здесь до того приветливой, что впереди никак нельзя было предположить почти непроходимую чащобу.

— Сет, теперь нам торопиться некуда, — окликнул его Ивар. — Давай поговорим. Зачем ты мне сказал об этом?

Сет что-то пробурчал, но сделал шаг короче.

— Ты часом в Таю не влюбился? Она ведь как богиня, думает, что ей одной дозволено повелевать природой, одной рукой махнет – и дождь пошел, другой махнет – и солнце в небе засияло...

Ивар видел его профиль. Похоже, что андроид был изрядно ущемлен в своем достоинстве выданным ему бессмысленным заданием.

— Тая, между прочим, просила передать тебе, что ты прощен.

Сет тотчас же преобразился, скинул с себя мешковину, которая была поверх его спортивного костюма, и с выражением брезгливости бросил ее перед комлем дуба.

— Чего же ты мне сразу не сказал? И как я мог поддаться на такую утку? Какая все же эта Тая умница, да и затейница! Решила, значит, разыграть меня. Поди, мол, посчитай валежник... Не зря ее все уважают. И Фет, я знаю, что за ней ухлестывал. А она сказала, что тогда не сможет быть его коллегой. Да, признаться, в нее трудно не влюбиться. Будь я помоложе и из другого вещества...

— Сет, прекрати паясничать! — остановил поток его трескучих дифирамбов Ивар. — Я уже все понял. Но разве вы, андроиды, на слух улавливаете в чужих словах остроты, шутки и можете влюбиться?

— Не думай, за пару сотен лет, глядя на людей, я кое-чему научился, — с важностью ответил Сет. — Могу распознавать их мимику и отвечать взаимностью на чувства. Об эксперименте это я уж так сказал, не принимай за истинную правду, сорвалось. Клоны у них, правда, есть, их легче обучать. Но и своих детей они горазды делать, не думай, что все муари – импотенты. Могу ли я рассчитывать на твою корректность в этом?

— Ладно, можешь положиться на меня, — ответил Ивар. — Я понимаю, что ты был обижен. Договоримся, что такого разговора у нас не было.

— Не было? — Сет просиял. — Всегда был рад сотрудничать тобой! Ты, Ивар, очень обходительный. А рябчиков на ужин нынче не желаешь?..

Дальше рассуждать на эту тему не имело смысла. А что он принесет под видом рябчиков – так еще как сказать. С мясными натуральными продуктами была тут закавыка.

До расположенных под сенью двух величественных крон, на вид неприхотливо-простеньких лесных хоромов Ивара оба добрались без приключений. Сет сразу же отправился в разведку, предположительно на поиски тех рябчиков, которых Ивар никогда еще видел здесь. А сам он, перекусив пастообразной массой, которая попалась ему в продуктовом ящике, и, переоблачившись в полотняные одежды, вышел на скамью перед своим жилищем. В том, что Сет сказал ему об эксперименте над муариями, возможно, что была крупица правды. Когда-то их великие наставники хотели посмотреть, как станет развиваться жившее здесь племя от инъекции технологических изобретений. Но они не пожелали всматриваться глубже, не учли костяк истоковой культуры фагов, стремления любой живой души к свободе, а ничего нового взамен не дали. Бывшие родоплеменные связи и устои были порваны, а нынешний общественный порядок воплотился в несколько гротескной форме. Такой ответ напрашивался сам. Но был ли это в своем роде филогенетический эксперимент, можно было лишь домысливать. Муари некогда расположились здесь подобно дрожжевой закваске, рассматривая фагов как пластичный сырьевой материал для своих проектов, и это выставляло их в нелестном свете. Что-нибудь из письменных источников, которые могли бы это подтвердить, понятно, что не сохранилось, если еще таковые у муари раньше еще были. Так что лучше было попусту не изводить себя, считать, что это – вздорное предположение или как то, что изменить уже нельзя. Придя к такому заключению, он также думал о своей Земле, о выпавшей на его долю миссии народного трибуна. И удивлялся состоянию того покоя, в котором может размышлять об этом. Как и его покойные родители, в общем-то, он получил, чего искал всю жизнь, и то, что он уже сумел достичь на своем новом поприще, давало ему повод для более оптимистично подхода к произошедшей с ним трагедии. Да, Муария по-своему воздействовала на него; будь он на другой Земле, он бы со своей задачей так легко не справился. Но он не мог сказать, что счастлив, не мог довольствоваться этим чувством как нирваной, не мог сказать, что больше ему ничего не надо. Да и что оно такое, это счастье? Явно категория непостоянная. И можно ли сказать, что счастлив тот, кто постоянен? (Наедине с самим собой он становился иногда философом). Нет, счастье в вечном поиске себя. А успокоенность чревата мелкотравчатым самокопанием и гнилостным застоем. Зная, что путь обратно ему навсегда отрезан, он трезво подходил к перспективе своего гражданства, будущего статуса в Муарии. И не хотел раскрашивать ее. Он думал о себе как о носителе какого-то вселенского закона или истины, которым суждено в его лице осуществиться. Но почему, за что досталось ему это испытание? И как понимать всё то, что окружает его здесь? Он задавал себе эти вопросы, но однозначно ясного ответа все еще не находил. Да, впадая в это состояние покоя, но не успокоенности, он мог загораться мыслью о своем призвании, но не возвеличивал себя. И вот в минуту этих размышлений пластинчатый браслет, к которому уже привыкло его правое запястье, замерцал зеленоватым светом. Это означало, что с южной стороны, к дубраве кто-то приближался. Если знать дорогу, то от опушки сюда было минут пятнадцать ходу. День был неурочным. Присматриваясь к лиственным прорехам леса, он поднялся. Кто мог пожаловать к нему в такое время? Он был настроен хоть немного помечтать наедине с самим собой и никого не ждал. Вскоре меж деревьев показалась сухощавая фигура в такой же в точности экипировке, как и его рабочее обмундирование. Увидев Ивара, мужчина поднял обе руки вверх ладонями наружу. Это был муж Пии, Сомон. И на его лице была растерянность.

— Не знаю, как к вам обращаться. Я от Меи...

— Меня звать Ивар, так и обращайся. И говори мне «ты», как это у друзей и братьев принято, — ответил Ивар.

— Ну, если так, то долгого преуспевания твоим делам, брат Ивар!

6

Ивар пригласил гонца присесть с собой. Сомон выглядел взъерошенным, как слегка напуганным, он огляделся, вынул из походной сумки свернутые трубочкой листы, вручил их Ивару и, вытянувши ноги, стал их потирать ладонями.

— Без остановок шел, умаялся. Хорошо, что мост соорудили. Всё, что тебе надо знать, Мея написала здесь. А на словах она просила передать...

— Да ты хоть отдышись, я посмотрю пока бумаги, — сказал Ивар. — Ты голоден? Я принесу чего-нибудь поесть.

— Благодарю, брат! У меня всё есть.

Сомон пятерней пошарил в своей сумке, извлек цветной пакетик с провиантом и, оторвав защитную обертку с ее носика, стал с жадностью выдавливать в себя пастообразное съестное. Видимо, он так проголодался, что было уж не до этикета.

Пока он ел, Ивар бегло просмотрел послание от Меи. Одно из них, написанное уже без разрядки ровным почерком, предназначалось ему лично, и он решил прочесть его потом. На трех других листах были точные отсылки на статьи закона, который давал право муарийцам публично выражать свои соображения, касающиеся жизни всего общества и проводить собрания своих единомышленников. Один параграф прямо предусматривал возможность изменения уклада жизни, если большая часть граждан сочтет это необходимым. И это массовое волеизъявление в соответствие с законом было выше права муарийцев с более высоким уровнем ответственности. В обязанность последних входило урегулировать все спорные вопросы так, чтоб это привело к всеобщему порядку с учетом требования граждан и удовлетворяло их желаниям, если таковые не противоречат нравственным устоям и традициям. При вызывавшем некоторую спорность в толковании параграфов, и витиеватость слога, свойственного всем подобным документам, закон не запрещал всем гражданам открыто выступать и требовать уже назревших перемен. Так что в этом плане всё зависело от «более ответственных» сановников Муарии. Порядок номосов держался на методе осознаваемой ответственности, добровольно взятых обязательств и публичном заявлении об этом. Благодаря воздействию муари горожане в этом преуспели, так что вводить порядок избирательного права виделось уже излишним. Надо было лишь расширить и упростить то, что есть. На следующих двух листах были выдержки из того словника, который Ивар ранее отправил Мее. Она сопоставляла его список с тем, который найден был в отдельном зале, где хранилась Книга заповедей, ругала эту Книгу, поскольку ничего пригодного в ней нет, и просила уточнить, надо ли вводить в «нормальный» повседневный обиход слова, которые либо заимствованы из чужеродных языков, либо смысл их устарел. Ее смущали те слова из найденного списка, точного значения которых он зачатую сам не знал: ферязь, болеро, бурнус, камзол, лосины, ридикюль, поше и прочее. Из слов другого ряда, которые ей более понравились, она желала приобщить к лексике родного языка такие формы как – бакульничать (болтать), вьюница (молодая женщина), кобь (колдовство), лагодить (потворствовать), суводь (омут на реке), фиал (чаша или кубок) и чихвирь (самонадеянность). В каком столетии, хотелось бы узнать, муари побывали на его родной Земле? Или, судя по тому, как отозвался Фет о состоянии его планеты, этих посещений на появляющихся в небе аппаратах необычной формы (уж не НЛО ли?) на деле было несколько? В отправленном до этого письме для передачи цветовых оттенков и полутонов он посоветовал ввести в словарь наименования тех минералов и растений, цвета которых со временем не изменяются. И Мея согласилась с этим. Он вспоминал давнишний разговор с Жизель о том, чего нормально, а что нет, и думал, что все слова привьются, если будет повод их использовать. При чтении от его внимания не ускользнуло, что Мея начала употреблять слова, которые не произносила раньше, оттого что их не знала. И в этом Ивар видел свою личную заслугу.

Он так увлекся изучением посланий, что только тут опять увидел Сомона, который уж поел и из деликатности не отвлекал его от чтения.

— Мея при поддержке Рона – ты ведь знаешь, кто он? – так взялась за наш язык, что теперь у всех есть справочник, ну, или разговорник, по которому можно сверяться с правильным употреблением всех новых слов, — сказал муж Пии, подчеркивая важность этого глазами и своим крючковатым носом. — Среди людей с высоким номосом еще есть споры о форме нашего переустройства. Но большинство на нашей стороне. Я думаю, сейчас им нужен человек, которого все уважают и который сможет все разногласия уладить.

— И кто же этот человек? Физически я здесь отрезан от событий в городе.

Сомон выдержал значительную паузу.

— Думаю, что это ты.

— Я?

— Да, я убежден.

— Вот как? Ты заявляешь это лично от себя? — дивясь его нажиму, спросил Ивар. — На мне и так уже немалая ответственность. Да и потом, кто больно знает обо мне? Люди редко приходили сюда группами, чаще всего парами и поодиночке. По правде говоря, я не могу сказать, насколько у меня в дальнейшем хватит сил.

Сомон посмотрел по сторонам, словно бы боялся, что его услышат.

— Нет, о тебе уже все знают, хотя бы из чужих рассказов. На улицах и площадях мы митингуем уже беспрепятственно. В верхах лишь опасаются перехода наших выступлений в забастовки – так об этом в новом словаре написано. Ну, еще, что мы и вовсе прекратим работать. Хотя ряд бесполезных повторяющихся функций частично уже упразднили. Всю эту работу выполняют капи, или роботы. У тебя свободный номос, благодаря чему ты сможешь занять положение почти, что вровень с Роном. Но это просто дань традиции. Тебе и так все будут рады. Ты нужен сейчас там. Вот чего просила сказать Мея.

— Я вижу, из тебя получится хороший агитатор в будущем! — заметил Ивар. — Ты как по полочкам всё разложил, хоть собирайся и немедленно пускайся в путь. Но все это – почет и слава, знаешь ли, не для меня. Я лучше ощущаю себя здесь, в лесу, где могу видеть самого себя со стороны, и это помогает мне собраться с мыслями. Но как же удалось тебе так быстро выучить слова и обороты речи, которых у вас раньше не было?

На Сомона приятно было посмотреть, он приосанился и гордо поднял голову от удовольствия.

— Благодарю за похвалу, учитель! Ну, во-первых, не один я знаю теперь больше. Так умеют говорить уже почти все жители. А во-вторых, изобретения муари помогли нам. Если то устройство, что у каждого есть в доме, соответствующим образом настроить, то музыка и запахи, до этого клонившие ко сну, оказывается, могут стимулировать наш разум с памятью на усвояемость того, чего ты изучаешь. От этого уж через час становишься как обновленным. И голова нисколько не болит. Насколько понимаю, с Меей у вас был когда-то разговор на эту тему. После твоего отбытия она решила на себе это испробовать, поколдовала с этим аппаратом. И потом передала свое умение другим. А что до твоего участия в публичных выступлениях и возвращения, я понимаю, тебе это уж надо самому решать. Но думаю, что Мея не позволит тебе там закиснуть.

Он стушевался, чувствуя, что вторгся в сферу личных отношений.

— Ну, словом, она тоже ждет тебя. — И встал, собравшись уходить.

Ивар не хотел, чтобы они расстались на такой сентиментальной ноте.

— Сомон, погоди. Ты еще не рассказал мне главного, мы и в прошлый раз об этом говорили. Что с образованием и воспитанием детей? Наметился ли там какой-нибудь прогресс, или эти развивающие братии все также существуют?

— С образованием детей сложнее, — снова как-то боязливо сказал Сомон. — Тут всё от самих родителей зависит, надеюсь, что со временем их образ мыслей перейдет и к детям. Излишнюю муштру в их подростковых группах, правда, упразднили. Но где взять грамотных учителей? С этим пополнением пока не густо. Мея хочет переименовать все эти группы в школы. Говорит, для краткости. Но она сама же понимает, что одно переименование тут ничего не даст. Поверь, ей тоже нелегко одной. Вот так... Удачных тебе дней, брат Ивар!

И с этой будто бы сентенцией ушел, продемонстрировав уже на расстоянии свое почтение поднятыми вверх руками. Нелепо было полагать, что надоумить его на такую тему могла Мея. Но Пия, если уж они теперь как сестры, так еще как могла бы. Женщины без замысла кого-нибудь свести страдают.

Ивар ушел в дом, присел за стол и стал читать письмо от Меи.

«Погожих дней твоему неиссякаемому духу, Ивар! Или же мне надо было написать чего-нибудь попроще – здравствуй, или, как ты поживаешь, Ивар? Да, всё изменяется. И наша память и сознание – совсем не та константа, на которую обыкновенно человек привык рассчитывать. Теперь я сознаю, что я такая же, как все, и в чем-то необычна. И человек, которого я знаю, необычен тоже. Жаль, на расстоянии я не могу услышать твои мысли. (Это не намек на то, чтоб ты скорей приехал, но понимай, как хочешь). Да, как оказалось, я тоже кое-что умею. Столько перемен вокруг, столько перемен, мой добросовестный отшельник Ивар! И все разговоры – о тебе. Смотри там не зазнайся! Так что лучше переменим тему. Рон, повысив номос, стал во главе страны и подобрал себе соратников из числа тех, на здравомыслие которых можно положиться. О тебе он часто вспоминает и говорит, что ты бы сейчас пригодился в городе. Но и там, где ты находишься, ты делаешь полезную работу, никто другой бы с ней не справился. Он это тоже понимает. Твой самолет... Согласись, глупое какое слово! Не сами же они летают? Так вот, твой самолет поставили в ангар, который специально сделали для этого. Со временем он станет в своем роде памятником. Глядишь, когда-нибудь я приведу туда своих учеников. Я понимаю, это только символ, но за этим символом огромная психологическая драма... Прости, что я напомнила тебе о ней! Говорят, что у тебя теперь большая борода и что она тебе идет. Не представляю тебя с бородой! Рон изыскивает средства, чтобы упростить между нами связь. Все дело в транспортной привязке тиросов, говорят, в их автоматике чего-то надо поменять, специалисты с этим разбираются. Потом, он загорелся твоим предложением возделать часть бесхозной пустоши. Тогда ты станешь еще ближе. Ну и как? Или нам не стоит дожидаться этого? Хотелось бы одним глазком взглянуть, как ты общаешься с муари. Я имею в виду... Ну, ты понял? Ты ведь говорил, что это слово не склоняется? Держи себя в руках, отшельник! Я знаю, скоро мы увидимся. Что ждет нас впереди? Ты это знаешь? До встречи, Ивар!»

Интересно, сколько раз она рвала и переписывала это сочинение, подумал он. И вновь всё обтекаемо, додумывай, мол, чего хочешь, сам! Тем не менее, он стал писать ответ, который, может быть, удастся передать ей с кем-то из паломников. Он высказал свои соображения по поводу тех новых словоформ, в которых она сомневалась, а также попросил напомнить Рону, чтобы он не переусердствовал в осваивании пустоши. Муари не допустят, чтобы городское поселение хотя бы в виде насаждений и сельскохозяйственных угодий близко походило к их владениям. Поэтому, разграничительную полосу что-нибудь в треть протяженности всей пустоши надо было бы оставить. Еще ему хотелось написать о том, как он пошел на поиски муари и чуть не заблудился в лесной чаще; о том, чего узнал от Фета с Таей, о магии и круге некой судьбоносной обреченности, с которым он соприкоснулся во время разговора с ними. Но он решил, что сообщать об этом, да еще в таком, доступном для прочтения каким-нибудь гонцом письме не стоит. К тому же, судя по характеру письма, Мея тоже не была так откровенна в своих чувствах.

Пока он занимался составлением ответа, в его жилище, предварительно оповестив об этом щепетильным стуком, вошел Сет. В орнаментальных вайях папоротника пополам с листвой у него было две запеченных тушки дичи.

— За рябчиками за семь верст ходить пришлось, они границу смешанного леса любят. Как видишь, прямо с пылу с жару. Я рассудил, что при обжарке на костре их мясо будет ароматнее.

Ивара его рассказ насторожил.

— А где ты разводил костер, не на соседней ли опушке? Тебя заметили. Ко мне посланник приходил, ты напугал его. За исключением муари и меня никто не знает о твоем существовании. Меня он постеснялся напрямик спросить, откуда здесь еще один отшельник. Но дома он по-всякому об этом скажет. И как я должен буду это объяснять потом? Голодные муари на опушке леса жгут костры, чтобы испечь себе картошку?

— Картошка – это то, чего в земле растет? — индифферентно уточнил андроид. — Ты говорил сегодня выходной и никого не будет. Ну, может быть, у этого посланника галлюцинация была?

— Ну да. Как у меня, когда я принял гарка за степного волка. Но это непроглядной ночью было. Смотри, Сет, говори уж всё начистоту, иначе я обижусь!

Сет начал было округлять глаза, но передумал.

— Ладно, ты ко мне с почтением относишься, скажу, по-вашему, как на духу. Срок твоей отбывки здесь к концу подходит. Пока ты здесь, я и тебе, да и муари нужен. А как тебя не станет, они со мной не будут церемониться, спишут как расходный атрибут в утиль. Я с их точки зрения не совершенен и морально устарел.

— Понятно. Значит, ты своекорыстно напугал того посланника? А эти гарки по ночам в безлюдной пустоши? случайно, не в твоих ли тоже фокусах всё дело?

— Нет, нет! Гарки – звери безобидные, я уж говорил. То, что они в непогоду забредают в пустошь, так это у них нрав такой. Я к этим тварям не имею никакого отношения. Будь я человеком, то мог бы заявить, что ты меня обидел, Ивар. Как можно сравнивать меня, восьмого уровня андроида, с каким-то гарком?

— С гарком я тебя не сравнивал, не передергивай! Но артистичности тебе не занимать. Хорошо, я понял, что тебя тревожит. При первой же возможности я попробую поговорить с муари и попрошу, чтобы тебя оставили.

Сет сделал мину полную отчаянья.

— Ты их не знаешь! Они не согласятся. Но пообещать чего-то могут.

— А если я их порошу, чтобы они отдали тебя в мое распоряжение?

— Хм, — промолвил Сет. — На это они еще могут согласиться. Этот вариант возможен. Так мы отныне будем вместе, я и ты?

— Да, я и ты. Но только если ты в дальнейшем будешь осмотрительнее.

Сет оживленно закрутил глазами.

— Не думал, что когда-то стану твоим другом! Ты не пожалеешь о своем решении. Ну, так я тогда пойду, проветрюсь. Мне и к муари еще надо заглянуть. Я передам, что ты их хочешь видеть.

— Ну-ну, пойди, — ответил уже в спину ему Ивар.

Андроида ему и в самом деле было жаль, тот был не виноват, что люди его создали таким, а не другим. Он с подозрением взглянул на дичь в листве, которую к его столу доставил Сет. Пахла она аппетитно. Он разделил всё на две части и рискнул отведать это блюдо. Рябчики, если это вправду они были, на удивленье оказались смачными.

7

При том, что в жизни городского общества Муарии произошли значительные сдвиги, формальный бестолковый труд был отменен и люди могли, не таясь, на площадях обмениваться мыслями, поток паломников в лесной скит Ивара не убывал. Те, что знали о нем только понаслышке, хотели заручиться в своих представлениях о будущем конкретным разговором с загадочным лесным наставником и приходили уже с четкими вопросами, желая, чтобы он всё расписал по пунктам. Он отвечал, что делать это он не может и не хочет, поскольку будущее многовариантно и точный ход дальнейшего зависит от самих людей. Главное, следует установить в их замкнутом аморфном обществе такой порядок, чтобы жители могли решать всё сами за себя и как они договорятся меж собой и, насколько каждый станет это соблюдать, такая жизнь и будет. Но, прежде всего, делал он на этом пункте ударение, надо объяснять такой порядок детям, поскольку будущее в их руках, в дальнейшем всё зависеть будет от того, как они воспринимают мир. Рассуждать о подраставшем поколении, хоть Сет и говорил, что этого не стоит делать, ему нравилось. Других паломников, в особенности женщин, больше занимали однотипные вопросы из его прошлой жизни, был ли он на «той Земле» женат, как там происходят воссоединения, и как он оказался здесь. И Ивар без утайки им рассказывал о той другой Земле, где он родился, и где такие же закаты и рассветы, о том, что люди там заботятся о своей внешности, но сходятся по интересам, когда понравятся друг другу. Потом рассказывал о том, как контролировал периметр запретной зоны Б17, в которой пропадали люди; и как однажды он решил взглянуть, чего скрывается за гранью неизвестного. Ему казалось, что большинство из тех, кто приходил к нему, уходят с пониманием того, что личная жизнь каждого зависит в основном от силы его воли и стремления достичь чего он хочет, даже если это выглядит недостижимым, даже если надо сделать твердый и опасный шаг для этого. Вместе с тем он понимал, что скоро число ходоков к нему иссякнет, теперь они могли легко общаться меж собой на площадях, и прилагал усилия к тому, чтобы минуты разговора с ним запомнились паломникам надолго. С одной из женщин, которая была, так заворожена его рассказом, что не могла пошевелиться, согласно присланной записке он передал свое письмо для Меи. Решив, что эта весточка имеет романтическое содержание, она с благоговейным выражением взяла послание и спрятала в своей одежде на груди. Мея, дочь муари и ближайшая сподвижница блистательного Рона, своей неугомонной деятельностью за это время обрела в глазах своих сограждан как звездный нимб над головой. Он размышлял о ней, думая понять, что ждет их в будущем, но и загадывать что-либо не хотел. Девушка сдержала свое слово, старалась его здесь поддерживать своими письмами. Он ощущал ее заботу и был ей благодарен. Но сложится ли жизнь у них в дальнейшем, пока он не увидит ее, все еще не знал... Когда он думал о «своей» Земле, непроизвольно заключая этот вид местоимения в кавычки, то понимал, что половину прожитой там жизни он двигался как по инерции, попутно регистрируя, чего ему не нравилось. Что там, где всё было до мелочей просчитано и утопало во всеобщем безразличии, он бы не сумел найти своим задачам и способностям другого применения. И в жизни вышло так, что всё решил один нелепый случай... И все же этот случай он искал! Он вспоминал о прежней жизни с легкой ностальгией, но, не отдаваясь безраздельно этим чувствам, отстраненно. Если б у него была сейчас возможность встретиться с Фальстафом или с Дорой, то он бы растерялся, не зная, на какую тему с ними говорить; слишком уж разнились теперь интересы каждого. Хотя в глазах пресыщенной Жизель в своем лесном ашраме он должен был бы выглядеть чертовски привлекательно! Да, он мог бы рассказать им о другой Земле и о себе. Но как бы они поняли его? и надо ли им было все это рассказывать? Он лучше предпочел бы навсегда остаться в их сердцах без вести пропавшим фантазером, чем видеть в глазах каждого стесненность и недопонимание. Он не хотел на эту тему строить теософские гипотезы, поскольку, как он убедился, и муари всех вещей не знали. Но если на одну секунду допустить, что ранее над зоной Б17 он вместе со своим «Стрижом» исчез и умер, то продолжение его потустороннего существования было увлекательным. Границы зоны Б17 как раздвинулась во все концы, и он оказался там, где оказался. Теперь он этим жил. Так что если б и была для этого реальная возможность, то он, вдобавок ко всему не зная, что его ждет дома, не стал бы возвращаться. Да, там на другой Земле, как ни понимай это, он просто умер.

В один из дней после полудня, проводив трех припозднившихся паломников, он вышел вслед за ними на опушку леса и побрел по лугу, наслаждаясь красками природы и пряным ароматом трав. Солнце опускалось за отроги гор, окрашивая буйно зеленевший луг и купы лиственной дубравы за спиной пыльцой шафрана. Легкий теплый ветерок скользил по стеблям бирюзовых маковок, они соприкасались, словно бы целуясь, и чуть-чуть позванивали. Ему припоминалось, как он разговаривал со Сваном, и из окна был виден вот такой же луг. «Вселенная и вечность. Чего мы о них знаем?» – сказал тогда ученый. Вид простиравшегося луга за окном мог наводить его на мысль о вечности, которую нельзя представить и умом постичь. Представить в самом деле трудно. Но можно двигаться вперед, дерзать и тогда в какой-нибудь момент ты всеми чувствами окажешься как на пороге этой вечности. Природа постижима, если приложить усилия; непостижим лишь в своей слабости и мерзопакостных деяньях человек...

— Ивар! — неожиданно услышал он над головой. — Смотрю, ты всё еще с бородкой?

Над ним беззвучно в воздухе завис продолговатый аппарат, напоминавший тирос, но более компактный. Неяркий свет излился из него и перед Иваром, стоя по колени в травах, появилась Тая.

— Это котор, он проецирует мое изображение и передает твое. Сама я по опушкам леса не гуляю, больно мошкары тут много. Но ты можешь говорить, я тебя услышу. Я вижу, ты скучаешь, вспоминаешь о своей родной Земле? Вернуться не желаешь? Это будет нелегко, но для тебя мы бы постарались что-нибудь придумать. Но знай, что это будет путь в один конец.

Тая была как живая перед ним, ветер даже шевелил края ее лилейной сверху донизу одежды.

— Нет, я не хочу обратно, Тая. Чем я буду заниматься там? А здесь я знаю, чего делать. А этот луг и правда напоминает мою Землю. Глядя на него, я наполняюсь чувством действия, его незавершенности. Но я не унываю, не грущу. Всё это осталось в прошлом.

— Я это спросила так, на всякий случай. Я знала, что ты мне ответишь, — произнесла она. — А в чем же твоя просьба? Сет сказал, ты хочешь видеть нас. Фет занят, так что извини, что я одна.

«Ты так прекрасна, что тебя одной достаточно, богиня!» – подумал импульсивно Ивар и испугался, что она услышит.

— Ничего, я поняла тебя, — ответила она. — Хочешь, чтобы я была богиней для тебя? А как же Мея?.. Ах, Ивар, ты столько всего сделал ради этого народа, ты так помог и нам, что я была бы рада оказаться на месте этой девушки. Но не судьба. Так в чем же твой вопрос?

— Вопрос о Сете. Миссия моя подходит здесь к концу. Видимо, я больше нужен сейчас в городе. К этому андроиду я привязался, а вам он, кажется, не нужен. Не могли бы вы мне подарить его? Ну, хоть бы на время.

Тая повела руками в стороны, как удивляясь этой просьбе.

— Ах, Сет, ах бестия лукавый! Хорошо, я вижу, вы уж обо всем договорились. Можешь забирать его, избавишь от хлопот. Он нам не нужен. А что до твоей миссии, то она еще не завершилась. Я знаю, ты доживешь до времени, когда твои потомки смогут полететь к далеким звездам. Ну, если захотят. Бывает так, что людям и своей земли хватает. Я не имею в виду тебя лично.

В общении с муари Ивар замечал и раньше легкую небрежность языка или неточность, чего могло быть связано с превратностями передачи на вербальный уровень тождественного смысла. Родной язык муари, в чем он убедился, побывав у них в гостях, по своей фонетике как пение от скороговорки отличался от других распространенных языков.

— За Сета я вам благодарен, думаю, его это обрадует, — ответил он. — А также благодарен за такое лестное пророчество. Но разве сами вы когда-то не хотите улететь отсюда следом за своими соплеменниками?

— Нет. Нам все равно где жить, — сказала Тая. — Те, что улетели, были чересчур суетны. Ты должен знать: со временем ты вместе с Роном встанешь во главе страны, потом его заменишь. Когда у вас настанут перемены, мы будем помогать вам, откроем то, что людям пока недоступно. Без передачи знаний жизнь угаснет. В этой передаче мы видим смысл существования. Да и за порядком должен же ведь кто-то наблюдать.

— За порядком?

— Да, за порядком. Я не прощаюсь с тобой, Ивар. Мы еще увидимся. И я надеюсь, ты придешь к нам вместе с Меей. В ней тоже наша кровь. Имей это в виду и береги ее.

Полы ее одеяния поддело точно налетевшим ветерком и изображение исчезло. Котор в лучах солнца воспарил над лугом и пропал. Место, где только что стояла Тая, даже не было примято. По ощущению он разговаривал до этого с самим собой, так внятно он осознавал себя, так четко обозначились в уме все будущие планы и обострились чувства. Нет, не может человек до глубины постичь, чего не пропустил через себя, чего не может воспринять его душевная структура. Пускай он грезил, в мыслях разговаривая сам с собой. И все же перед ним была сама богиня!

8

Ивар не ошибся в отношении исхода первого этапа своей миссии проведенной им в лесном убежище: те три паломника, которые пришли в тот день, когда он имел случай в очередной раз пообщаться с Таей, были как последними в чреде всех предыдущих. В течение недели в его скит более никто не приходил, вестей из города не стало. И он решил, что надо самому готовиться к отбытию. Первым делом он хотел избавиться от колючей варварской растительности на своем лице. Тая пару раз его поддела, упомянув об этом, когда он был у них в гостях и при последней встрече. Видимо, она расценивала его бороду как демонстративный вызов в пику всем муари, которые такого счастья не могли себе позволить. Но и при всём своем уме и проницательности она в этом заблуждалась. Здесь, когда он находился в качестве отшельника и в своих белых мантиях, отпущенная борода была под стать такому образу, к тому же делала его солиднее. Но в городе среди лишенных этого мужского атрибута муарийцев он стал бы выглядеть нелепо. Да и самому ему торчащая лопатой и требовавшая постоянного ухода борода мешала. Задача была в том, как сбрить ее. Ферт, которым он периодически подравнивал быстро отрастающие волосы, чтобы они не превращались в космы, для этой цели не годился, застревал. А никаких других приспособлений типа ножниц в его благоустроенном жилище не было; все предметы обихода были из пластмассы. Он уже решил, что придется обращаться за такой житейской мелочью к муари, ругался про себя и представлял их ироничные улыбки. Но Сет от радости, что ему разрешено остаться, пустил в ход всю свою изобретательность. Затратив на такое предприятие немало сил, он заточил на камне кусок дерева, так что им легко был порезать руку, и с самодовольным видом положил перед своим хозяином. Этим доморощенным ножом Ивар срезал большую часть бороды, а то, что от нее осталось, удалил бесшумным фертом. Стоя перед зеркалом в нижней части своего жилища, он отметил свой осунувшийся вид и белесоватые участки кожи ниже смуглых загоревших щек, где раньше были волосы. Но его голубоватые глаза, нисколько не утратив свой природный блеск, горели. Он был исполнен той сознательной решимости, которой раньше удивился бы, привыкнув часто поступать экспромтом. Теперь он знал вполне определенно, чего он должен делать, куда направить свои силы, и был собой доволен. Заодно он снова облачился в свое походное обмундирование, выданное еще раньше Меей, для профилактики пару раз отжался на руках перед походом и повеселел.

Сет встретил его обновленный вид с почтением, не преминув упомянуть при этом и обо всех стараниях своей персоны.

— Ну вот. Как видишь, я и в этом пригодился! С ножницами, как и с ножами, неувязка вышла. Муари мне не доверяли, когда я занимался тут твоим жилищем, поставляли всё уже в готовом виде, меня не спрашивали. Сам знаешь, у Таи это запросто выходит, пару раз рукой взмахнет и всё.

— А рябчиков ты тоже этой деревяшкой потрошил?

— Нет, там острый камень под руку попался. Я вижу, что они тебе понравились? На ужин можно наловить еще.

Но ужинать в тот день пришлось уже не здесь. Пока андроид расточал в свой адрес похвалы, включая кулинарное искусство, в лесу за стенами раздались голоса, к жилищу кто-то приближался. Ивар пожалел, что, как побрился, снял браслет, который давал знать об этом. Думая, как бы воскресший старец в образе андроида не вызвал подозрения паломников, он приказал тому укрыться в нижней части дома и с беспокойством, как эти ходоки воспримут его преобразившийся помолодевший вид, вышел на порог.

Всё, что он увидел сразу же перед собой, были изумленные глаза, которые взирали так, что в этих волнах света можно было позабыть себя, как опьянеть. В первый миг он только их и видел, ничего не понимая и не слыша. Перед ним стояла Мея. А за ней переминался с виноватым видом Сомон.

— Здравствуй, брат! Я хотел предупредить тебя, но Мея, как увидела твое жилище, вырвалась стрелой вперед...

Мея была в серебристо-голубом комбинезоне, выделявшем ее бюст и талию, а ее густые волосы были откинуты назад.

— Ну, здравствуй, Ивар! Что, не ожидал?

— Признаться, ожидал, хотя не так вот... Я уже собрался уходить, мы могли бы разминуться. Ты стала еще краше, сияешь как звезда в своем наряде.

Услышав это, Мея еще ярче засияла выражением тепла в глазах. Ивар поражен был тем, как непринужденно и открыто она выражает свои чувства. Все то, что ранее скрывалось, уступая привитым манерам, волнительно стремилось из ее души наружу. Сомон, чувствуя, что он при этой встрече лишний, отошел в сторонку и с выражением глубокой непричастности, как если бы не он в последний раз давал сердечные советы Ивару, присел на лавочку, смущенно опустил глаза и стал черкать чего-то веткой по притоптанной траве.

— Мы не разминулись бы, — сказала Мея. — Сомон вызвался на своем тиросе меня сюда доставить, сверху я бы тебя увидала. По действующим правилам использование тиросов за городской чертой рассматривается как нарушение порядка. Рон сделал вид, что пропустил это мимо ушей, когда я сообщила, что собираюсь за тобой. Он дал тебе и мне три дня на то, чтоб мы пришли в себя, как он сказал. А после нас обоих ждут дела.

— Ты вроде собиралась весь путь сюда пешком проделать?

— Но ты сказал, что это может быть опасно. Не думай, Сомон не при чем, это я его об этом попросила.

Оба что-то говорили и сами чувствовали, что всё это сейчас неважно. Девушка, как встряхиваясь, повела плечами, так что ее волосы легонько разлетелись, и, сделав шаг назад, взглядом пробежала по фигуре Ивара.

— Как будто сон... А где же твоя борода, отшельник?

— Ты приехала взглянуть на мою бороду или на меня? — не зная, что ответить, и надо ли ее обнять, промолвил Ивар.

— На бороду и на тебя. Я вижу, ты ее перед моим приходом сбрил? Или ты не это от меня хотел услышать? Так ты покажешь мне свое жилище?

— Конечно, заходи. Мне интересно, что ты скажешь.

Ивар отступил с порога и пропустил ее внутрь дома. Он никого еще не приглашал сюда и ожидал, как девушка воспримет обстановку его хижины. Пройдя вперед, Мея встала у стола и точно бриллиант наполнила неотразимым светом стены горницы.

— И это всё? Я думала муари для тебя дворец соорудят. И чем ты здесь питался столько времени?

Видя, что она намерена обследовать все помещения, Ивар обхватил ее за талию. В другой раз она бы такой вольности не допустила.

— Я питался хорошо. На эту горницу не обращай внимания, внизу есть все удобства. Погоди, я должен познакомить тебя кое с кем. Но это существо – не человек, андроид, который помогал мне здесь. В знак благодарности муари передали его мне, с этих пор он будет с нами.

Зайдя в другую комнату, он крикнул Сета. Тот поднялся из подвала. И они оба встали пред очами Меи.

— Вот, познакомься, это Сет. Он мастер на все руки и может быть довольно обходительным, если пожелает.

Сет принял это к сведению, вытянулся в струнку, поворочал головой как школьник, который позабыл, где спрятана шпаргалка, и изобразил глазами восхищение.

— Здравствуй, Мея! Несказанно рад. Ивар столько мне рассказывал о...

— Сет, я не просил тебя расписывать о том, чего я говорил, — остановил его бахвальство Ивар. — И я не думаю, что Мея тоже несказанно рада тебя видеть. Другие пускай сами за себя решают, но Мея должна знать всю правду.

Девушка всё сразу поняла, она была шокирована столь незадачливым знакомством, которое испортило их встречу, и не удержалась.

— Это не твоя надгробная плита, Сет, перед домом? Когда шли мимо, я видела ее, она почти вся заросла. Это ни о чем тебе не говорит? Не стыдно было, Сет, людей обманывать? Или у тебя такого чувства нет?

Сет покрутил глазами.

— Я делал, что мне было велено. Но упущения по форме признаю. С Иваром мы это уже обсуждали. Не знаю даже, как и передать мои страдания. Вы правы, я не человек, но у меня есть тоже представления. О очаровательная Мея! — сходу перешел он на высокий слог. — Я призываю к вашей доброте. Может, мы не будем с самого начала ссориться? Я очень привязался к Ивару и если обстоятельства позволят...

— Ладно, хитрый Сет, я с тобой потом еще поговорю, — перебила его Мея. — Так мы летим втроем, не стоит мешкать, надо отправляться. А что ты скажешь Сомону? — спросила она Ивара.

— Скажу, что есть. В прошлый раз Сет напугал его. Пускай он сам решает.

Он взял за лямки уже приготовленный рюкзак и все трое вышли на поляну перед домом. По виду Сомона нельзя было сказать, узнал он в Сете того незнакомца, которого увидел издали однажды, или нет. Услышав, что этот знающий все языки андроид, преданный помощник Ивара, отправится в обратную дорогу вместе с ними, он пожал плечами, давая этим как понять, что он всецело доверяет Ивару и Мее и, если они так решили, то так тому и быть.

Когда все четверо прошли с десяток метров, Ивар через сито листьев посмотрел на свое прежнее жилище. Место, с которым были связаны периоды сомнений и душевные переживания, не отпускало, хотелось поделиться этим с девушкой.

— Когда-нибудь, надеюсь, мы еще придем сюда. Тая приглашала нас вдвоем.

— Тая? Это кто такая? И почему я ничего о ней не слышала? — спросила Мея себе под ноги.

— Она и Фет – муари, которые впервые разговаривали здесь со мной, хотя тогда я не имел возможности увидеть их. Поэтому, потом я сам отправился к ним в гости. Встреча мне понравилась, позже я расскажу тебе об этом. Я ведь говорил уже: муари знают о твоем происхождении и помнят о тебе.

— Хм, — сказала Мея. Но обстоятельно развертывать смысл междометия не стала.

Ивар прежде представлял, как они встретятся, думая, что скажет ему девушка и что он ответит. Сейчас же он не знал, что говорить, и должен ли вообще он что-то говорить. Ему хватало уж того, чего он уловил в ее глазах, когда стоял в двери напротив. И Мея, как ему казалось, испытывала то же чувство.

Тирос был перед опушкой леса на лужайке, сверкая белоснежным корпусом, стоял среди дикорастущих трав как артефакт. Странно было его видеть в этом тихом живописном месте. Когда все подошли, Сомон занял свое место за перегородкой отделяющей кабину от салона. Ивар с Меей сели на переднее сидение, а приумолкший после перепалки с Меей Сет примостился где-то за спиной. Всё было как-то ново, необычно. Приезд в лесной скит Меи и их отъезд вдвоем произвели на Ивара такое оглушительное действие, что никак не мог придти в себя, и думал, что если он сейчас заговорит, то может все испортить какой-нибудь словесной тарабарщиной. Когда поднялись в воздух, он взял за руку девушку и чувствовал, как та податлива в его ладони и подрагивает. От ее близости он сам испытывал какой-то нервный зуд.

Сомон показал себя, до города промчал их с ветерком. Раскинувшуюся снизу пустошь миновали одним махом, успев отметить массу землеройных механизмов и подвижные фигуры в синих пластиковых касках. Похоже, Рон с энтузиазмом взялся за освоение бесхозной территории. А на границе города к ним присоединились, встав в кортеж, еще четыре тироса.

— О том, куда я собралась, знает только Рон, — сказала Мея. — Но Сомон мог об этом сообщить своим коллегам, сказать, кого везет. Я знаю, ты не любишь громких почестей. Но принимай это как должное. Тебе все благодарны. То, чего ты видишь, отражает твои личные заслуги перед нашим обществом.

— Да, перед нашим обществом, я думаю, что больше уж не гость здесь. И все же эта помпа ни к чему. А что поделывает Рон?

Ивар ощущал в своей руке ее ладонь и поражался своей нерешительности. Куда пропала вся его бравада? В один момент он как обессилел. Девушка, наверно, замечала это.

— Рон собирается занять тебя разбором тех бумаг, которые хранились вместе с Книгой заповедей. В числе их есть такие, которые написаны на неизвестном языке.

— Надеюсь, Сет поможет в этом.

— Потом, он хочет изменить или дополнить несколько статей закона, но говорит, что прежде надо посоветоваться. Он очень редко с кем-нибудь советуется. Ты разом станешь выше в звании. Ты все еще не закрепил свой номос?

— Не помню даже, где лежит отметчик.

— Я почему-то так и думала. Ничего, мы это исправим... Смотри, на нас все задирают головы, когда мы пролетаем.

Когда они пересекли границу поселения, Сомон так замедлил ход, что снизу вся их группа выглядела триумфальным шествием. Ивар не был готов к такой шумной встрече и ощущал себя неловко, как если бы стоял перед толпой посередине площади.

— Да, и никаким законом этого не предусмотришь! — угадала его мысли Мея. — Люди в некоторых своих желаниях неисправимы. А как теперь моя прямая речь? Ты больше уж меня не поправляешь.

— Да, я заметил разницу. Сомон тоже начал говорить иначе, косноязычия и скованности больше нет. Он рассказал, с помощью чего вы этого добились.

— Да, Сомон молодец. Я думаю, что скоро он расстанется с нынешней своей работой и тоже станет помогать нам. Он вместе с Пией замечательная пара. Мы сможем больше видеться, и будем приходить друг к другу в гости. Ты ведь этого хотел когда-то? Дом, кстати, теперь в твоей полной собственности, так Рон распорядился.

Ивар понимал, что девушка старается растормошить его, поэтому и говорит о всяких пустяках.

— Не знаю, чем я возмещу эти щедроты. А вот детей этих двоих я часто вспоминаю. У этой пары замечательные дети.

Мея искоса взглянула на него. И он почувствовал, что зря упомянул о детях.

Перед посадкой сопровождающие тиросы, сгруппировавшись, сделали как бы салют, поднявшись в высь, и разлетелись во все стороны. Картина снизу была, вероятно, очень красочной.

Когда их тирос приземлился, на лужайке меж домов они увидели стройную фигуру Пии в платье, отделанном цветочной аппликацией на рукавах и по подолу. Видя ее в этом платье, никак нельзя было вообразить, что эта молодая женщина, могла когда-то надевать бесформенные кномы, а для выражения своих эмоций пользоваться жестами.

— С приездом, Ивар, с возвращением! — первой поздоровалась она. — Я ожидала вашего прибытия. Не буду отвлекать вас, мне надо с Сомоном поговорить.

Ее муж вышел из кабины и оба, обнимаясь, отошли в сторонку. Всё было просто и естественно, Ивар возвратился как в ожившую страну, в которой стало можно проявлять скрываемые раньше чувства. Ему приятно было сознавать свою причастность к этим переменам. Но никакой особенной заслуги его в этом не было. В людях было все это и раньше, жизнь загнала их просто в темный угол.

— На следующей неделе приходите вместе в гости! — крикнула обоим Мея от крыльца. — И приводите двух своих детей. Ивар их все время вспоминает.

— Ну вот, ты снова дома, — сказала она к Ивару. — Идите и располагайтесь там уж сами как хотите. А вечером я жду тебя на ужин... Ты ведь все равно не ешь? — спросила она Сета.

— Не стану объяснять, как это происходит, — галантно отозвался тот. — Но смею вас заверить, что я нисколько не обижен.

9

В доме Сет повел себя самоуверенно, он как ищейка огляделся и сразу приступил к обследованию всех помещений, как будто пробовал найти какой-нибудь подвох в стенных панелях, не заметный глазу. На верхнем этаже он обошел четыре комнаты и после этой процедуры с гордым видом сообщил, что здесь «всё чисто». Допытываться, чего он тут рассчитывал найти, пожалуй, не имело смысла. И чтобы этот въедливый андроид меньше доставал его своими наставлениями, Ивар решил выделить ему одну из комнат ниже, куда они спустились.

— Но если тебе здесь не нравится, то можешь выбрать место где угодно. Ты ведь никогда не спишь?

— В буквальном смысле нет, — ответил Сет. — Просто я перехожу в другой режим.

— Что, нули и единицы видишь?

— Нет, я сортирую то, чего случилось за день. А с Меей у вас всё серьезно? Ты ведь знаешь, кто она?

— Ты об ее происхождении? Конечно, знаю. А почему ты задал мне этот вопрос? Она это на вид такая строгая. Сам знаешь, ты проштрафился, но это уж осталось в прошлом, ты свои грехи загладил. Думаю, вы с ней поладите. Или ты хотел чего-нибудь еще спросить?

Сет округлил глаза, как если бы намеревался сообщить чего-то крайне важное.

— Имей в виду, со временем в ней больше станут сказываться гены, она захочет улететь отсюда. Меж тех муари, что остались, нет различий. А те, что улетели, причисляли себя к странникам. Ее биологический отец как раз из этих. Ее душа, как у вас об этом говорят, привязана к Земле, а дух отца будет увлекать ее к далеким звездам. Когда вы наведете здесь порядок, ей станет скучно, она захочет перемены обстановки, станет и тебя на это подбивать.

Ивар был обескуражен этим откровением.

— Послушай, Сет. Я отлично понял, что ты мне сказал. Тая вскользь чего-то тоже в этом роде говорила. Ну и что? Ну, будут ее влечь межзвездные миры... Она тверда, капля романтичности ей не помешает. Но ты ведь противопоставил нас. Не хочешь ли уж ты вбить клин меж нами?

— Ну что ты, что ты, Ивар? Я лишь хочу, чтоб ты всё знал. Надеюсь, с Меей у вас всё удачно сложится. Поверь, я не хотел хоть чем-то ущемить ее достоинство в твоих глазах. Когда-нибудь у вас и дети будут. Так нынче можно до утра тебя не ждать?

— А это как получится, лукавый Сет! У людей, смотря по обстоятельствам, и так и сяк бывает. Но ты меня не дожидайся, переходи в другой режим.

— Спасибо, что бываешь искренен со мной, я это высоко ценю! — промолвил Сет. И с этой благозвучной фразой удалился, решив как будто приглядеться к обстановке и в соседних комнатах.

Спустя минуту Ивар шел наверх по лестнице и думал, зачем Сет всё это ему наговорил. Андроид был самодостаточным логическим устройством, и все же портить отношение с людьми, с которыми он был теперь так тесно связан, было ему ни к чему. Возможно, у него была боязнь остаться не у дел, как это произошло, когда он находился при муари, и в его электронный мозг закралось подозрение, что и они желают от него избавиться, чего усугублялось его стычкой с Меей. Если так, тогда неудивительно, что он старался проявлять повышенную осмотрительность и показать свою заботу. Рассуждая так, Ивар видел лестную для самолюбия натяжку в этом. И все же гнал прочь мысли, что через Сета муари могут наблюдать за ним и здесь. Сет выглядел всецело преданным, хотя ни повелителем, ни господином он больше Ивара не называл (что прежде выходило у него всегда с иронией). И Ивар был ему за это благодарен.

В той комнате, которую он выбрал ранее для своего ночлега, он снял с себя походное обмундирование, достал из встроенного в стену шкафа свежую, добавленную Меей, сиреневатую рубашку с брюками, надел, сел в кресло и вновь почувствовал себя обычным человеком. Нельзя сказать, что время, проведенное в лесном убежище, пролетело незаметно для него. Умом он будто возмужал, но по характеру остался тем же. И если в этой сказочной Муарии спустя непродолжительное время воцарится, наконец, разумный и естественный порядок, которому все будут рады, то ему тоже станет скучно и снова может потянуть куда-то, чтобы увидеть нечто новое. Но Мея в этом не противница ему. Если они в будущем и полетят куда-нибудь, то только вместе! Он включил музыку и стал смотреть на голограммы с равнинными и горными пейзажами. Здесь такой природы он не видел. Значит, это было снято много раньше или – на другой Земле. Он в первый раз отметил это, и подумал, что уж не мистика ли вся эта Муария? Быть может, где-то на его родной Земле есть такое место, закрытое для тех, кто всем доволен, кому хватает и того, что есть. Но если хочешь обрести себя на новом месте, то знай, что потеряешь прежнее, к которому привык. Коль взял ответственность за будущее, так и держи ее, как мог бы выразиться Рон. И всем тем людям, с которыми он здесь встречался и общался, включая и муари, он был благодарен, каждый передал ему частицу самого себя, оригинальных представлений, знаний. Глядя на себя сейчас со стороны, он мог сказать, что жизнь в уединении научила его главному, тому, чего со временем кристаллизуется и превратится в мудрость, в то качество рассудка, до состояния которого по систематичным наблюдениям люди доживают редко. Проделали ли тот же путь муари, прежде чем решили здесь остаться, создать вокруг себя искусственную зону, как теплицу? Или это был действительно эксперимент, им нужен был податливый материал для лепки? Другая же Земля плохо или хорошо, но уже продвинулась вперед, для этого не подходила. Их появление здесь, как и воздействие на биосферу, весь биоценоз выглядело двойственным. Часть их поняла, что они ответственны за семена, которые тут так небрежно бросили, поэтому здесь и остались. Но каково это – жить с мыслью, что ты почти как Бог? Для человека, не лишенного наследственной земной морали, это может быть ужасно!

Под переливчатые звуки флейты, или того, что ей казалось, он думал о предстоящем разговоре с Меей, о том, что их обоих ожидает в новой изменившейся стране. Думая об этом наперед, он пробовал расслабиться, уйти от зародившихся сомнений. Но мысли его снова возвратились в область Мут, к муари. Он знал, в их прошлых разговорах была недосказанность. И Фет, и Тая тоже понимали это. И значит, скоро он должен будет их опять увидеть. Гадая, что он может услыхать от них, и как это отзовется в нем, он продолжал сидеть в своих раздумьях, которые тянулись в умозрительную бесконечность. Очнулся лишь, когда увидел на пороге Сета, который должным образом вживался в функции дворецкого.

— Мея ждет тебя, ты не забыл? — сказал андроид.

— Спасибо, что напомнил, Сет! Знаешь, завтра разбуди меня пораньше, хочу пройтись вокруг, пока еще всё спит.

— Хорошо. Но Мея, думаю, сама предложит тебе это.

— Откуда же ты можешь знать, чего она предложит?

— Я просчитал все варианты. Доподлинно не знаю, но она должна тебе чего-то показать, чтобы узнать, как ты оценишь это. Если бы вы чаще виделись, она была бы более уверена в тебе, да и в себе. А тут ей требуются доказательства. Такая психика у женщин. А сделать это лучше рано утром, чтобы не было вокруг шумихи, вызванной совместным вашим появлением. Потом, учти еще один момент: от Рона она может знать немного больше, чем ты думаешь.

— Ну-ну, пророк! — с шутливой интонацией ответил Ивар. — Признаться, я сбит с толку и смущен от тех пророчеств, которые ты так искусно рассыпаешь. Но раз уж ты разоткровенничался, так что ты можешь мне сказать о своих сплетнях про муари?

— Мы же ведь договорись?

— Договорились. Но я не могу забыть, что ты мне сказал тогда. Я имею в виду этих клонов.

Сет был уже у двери, собираясь выйти.

— Не парься! Так, что ль, говорят у вас? Да, муари не простой народ. Могу одно сказать: я тебе предан. Но если ты чего-нибудь не знаешь или же не понимаешь, додумывай уж сам.

Поднявшись, Ивар рассудил, что на этом разговоре с Сетом лучше не зацикливаться. Хотя тот находился сейчас в его власти, но был еще зависим от своих создателей. Алгоритмически зависим как их детище. Как эта благодарность отражалась в его голове, Сет мог знать только сам. Но выдавать секреты не хотел.

Когда он вышел на крыльцо, верхний этаж дома Меи был ярко освещен. Думая о том, чем завершится этот вечер, он неторопливо пересек лужайку, которая все также источала тонкий запах и вызывала связанные с ним воспоминания. Он не сомневался в своих чувствах, но был один вопрос, который сильно волновал его. И он не знал, надо ли при встрече говорить об этом.

Наверное, когда он шел лужайкой, девушка заметила его фигуру из окна и в ожидании его стояла на ступеньках лестницы внутри жилища.

— Пойдем наверх, я стол накрыла там.

На Мее было то же платье с кружевной отделкой, когда они в последний раз беседовали перед его походом в область Мут, и было то же украшение на шее из поблескивавших камушков. Всё это очень шло к ее лицу. Понятно, в ее гардеробе были и другие платья, и то, что она так оделась, выглядело символичным. Ивар также обратил внимание, что вероятно вслед за Пией, которая была особенно продвинутой по этой части, Мея стала пользоваться натуральной парфюмерией, которую они, должно быть, изготавливали сами из растений: в Муарии она пока не вырабатывалась. Это был приятный самолюбию нюанс. И все же поразительно, как быстро обретало здесь всё будто некогда утраченную форму!

Стол был накрыт в центральной комнате на верхнем этаже и преимущественно состоял из фруктов, которые выращивались тут круглый год. Посередине выделялось блюдо с чем-то вроде сыра, в стаканах была, видно, сора.

— Я подумала, что жидкое съестное тебе надоело. То, что на блюде, называют у нас пис, это предварительный продукт, потом его перерабатывают в пасту. Я упросила, чтоб мне выдали его в незавершенном виде и нарезали.

В новой возрождавшейся стране она, похоже, ощущала себя целиком хозяйкой. Пис по вкусу был как сыр со сливочным оттенком и букетом специй. Во рту он таял, оставляя привкус жареного мяса, так что было не понятно из чего он сделан. Но Ивару он после полужидкой трапезы в лесу понравился. Разглядывая платье Меи, он с удовольствием съел еще один кусок.

— Не понимаю, почему всё делают пастообразным, зубам необходима тренировка. Там, в лесу, Сет приносил мне тоже все в пакетиках. Но он сказал, муари без конца жуют чего-то, чтобы зубы не испортились. Да, хотя бы жвачную резинку стоит выпускать.

Он понимал, что говорит не то, что подобает случаю.

— Ты стал ворчливым, Ивар! — ласково сказала Мея. — Раньше ты ничего такого мне не говорил. Хотя ты прав, над формой выпуска иных продуктов нам стоит призадуматься. Выпей сору вот, она тебя взбодрит. И расскажи, как ты там жил. Всё говори, мне интересно!

Она была так близко в своем красивом облегавшем платье, делавшим ее похожей на принцессу, что Ивар растерялся и не знал, надо ли о чем-то говорить. Всё, чего он мог сказать, виделось ему никчемным или ложным. Он мог смотреть в ее глаза и ощущать в них ту же теплоту и нежность. Разве одного того уж мало? Мея тоже находилась как под действием гипноза, но это не мешало ей воспринимать всё ту же обстановку несколько иначе, с более практичной стороны. Глядя на смешавшегося Ивара, она понимала его состояние и все же ожидала от него каких-то если уж не знаков и не слов, то действий. То есть она думала, что если его действия будут соответствовать ее желаниям, она это простит. Но он, не зная, как она это воспримет, боялся разочаровать ее. И чтобы затянувшееся объяснение не перерастало в драму, стал рассказывать о том, как пробирался по лесу к муари, чего потом узнал об их народе, и о той магии, которую способна творить Тая.

— Уму не постижимо, как это выходит у нее. Но все, что можно счесть за видимость, в один момент становится материальным.

— Я вижу, ты этой Таей очарован? — полувопросительно сказала Мея. — Чудес тебе не обещаю, но к твоему приезду кое-что я подготовила. Только не расспрашивай, узнаешь завтра. Это будет мой сюрприз – и безо всякой ворожбы, земной.

Видя, что она его слегка ревнует к Тае, Ивар удержался от расспросов. И все же кое-что узнать ему хотелось.

— Я помню, когда-то мы смотрели на поднимавшийся воздушный шар. И ты тогда сказала, что тебе безумно нравиться смотреть, как они взлетают. Скажи, а звезды, окружающие их миры тоже тебя манят? Бывает у тебя желание когда-нибудь сорваться с места, улететь?

У девушки сверкнули озорные чертики в глазах.

— Так вот, взять и улететь? Это тебе Сет сказал?

— Да, он говорил мне кое-что об этом, сказал, со временем в тебе заговорит твоя наследственность. А как ты догадалась?

— Это было в твоих мыслях. Как видишь, я тоже кое-что умею. Но лучше, если мы оставим всё это на утро. Ты близко подошел к тому, что я желаю показать тебе. А что до звезд... Мне хорошо и здесь с тобой. Но если улетим когда-нибудь, то вместе. Ты говорил, муари приглашали нас обоих в гости?

— Да, думаю, тебе неплохо будет пообщаться с ними, у вас же одна кровь. Вы поговорите, и, может быть, тебе они откроют что-то из того, чего не рассказали мне. Ты знаешь, что предки их когда-то жили на Земле? Ну, не на этой, а на той, где я родился. После их отлета астероид всё испепелил там.

Мея на секунду замерла, ее лицо пронзило острой болью; она в одно мгновение как пропустила весь этот катаклизм через себя.

— Представляю, как страшно было видеть все это из космоса! Объятая завесой черной гари, несчастная пылавшая Земля... Нет, я не знала это, но догадывалась. Получается, тебя они избрали в качестве наставника тоже как не постороннего? Прости, что спрашиваю, ты всё еще грустишь по той Земле?

Ивар думал, стоит ли ей говорить о своих колебаниях. В том, чего и как она сказала, он уловил намек на те же мысли. Словами передать свою тревогу было нелегко, но он подумал, что без этого его ответ не будет искренним и полным. И он решил, что девушка должна понять его.

— А ты уверена, что где-то есть еще одна Земля? Может быть, произошло всё здесь, и нет второй планеты?

Мея как всегда не показала виду, что вопрос ей не понравился, и все же по ее лицу на миг скользнула тень задумчивой печали.

— Но ты ведь как-то оказался там, над этой зоной, откуда-то ты прилетел?

— Да, это парадокс. Муари я пытался расспросить, но они могут и не говорить всего. А сам я знаю только, что я – есть. Пока что есть. Ты тоже есть. Мы оба существуем, и на сей день этого достаточно. А будущее, если доживем, откроет что-нибудь еще.

— Но лучше – без комет и астероидов, — сказала Мея.

— Да, лучше без комет. Хватит и того, что было. Могут же быть люди просто счастливы?

— Счастливы как мы?

Под ее взглядом Ивар, наконец, обрел себя, опять почувствовал вкус к жизни.

— Да. Но это состояние не передашь словами. Человеческое счастье преходяще, после остается лишь воспоминание и чувство. Чувство, что когда-то всё такое уже было... Знаешь, лучше, если я уйду сейчас. Когда мы познакомились, мысли мои путались из-за того, чего произошло со мной до этого. Вот и теперь, после разлуки, когда вновь оказался здесь, я не могу придти в себя, боюсь каким-нибудь неверным действием испортить то, чего и словом-то не выразишь. Перед собой я вижу как красивую картину в галерее, но не хочу стать ее частью. Хочу, чтоб это было не фантазией, а явью. При встрече там, у моей хижины, ведь ты сама сказала, что это будто сон.

— Вся наша жизнь? — спросила Мея.

— Всё то, чего мы принимаем за нее. И я боюсь.

Поднявшись, он обошел вокруг стола, взял девушку за плечи, секунду постоял, вдыхая опьянявший аромат ее волос, и вышел.

— Имей в виду, завтра вставать надо еще до рассвета! — долетело до его ушей, когда он стал спускаться лестницей.

«Да, скорого рассвета, Мея, до рассвета!» – быстро на ходу подумал он.

10

На следующий день Сет разбудил его, когда за окнами едва-едва светало. Комната была погружена во мрак. Снаружи был один фонарь, слабо освещающий фигуру Сета, который облачен был в элегантный выданный ему вчера костюм, при этом уже по своей инициативе браво приукрашенный пришпиленной к рубашке бабочкой у ворота. Спросонья Ивар будто снова перенесся в другой мир. Сет выглядел как вышедший из-за кулис конферансье. И все происходящее казалось нереальным.

— Мея уже поднялась и ожидает тебя на крыльце. Но тироса пока что нет, — сказал андроид.

— А почему ты думаешь, что нам понадобится тирос? Мы, что, куда-то собираемся?

— А как же? — самодовольно молвил Сет. И вышел.

Ивару пришлось немедленно подняться, наскоро умыться и тоже выйти из дому. Сет что-то больно много уж пророчествовал в эти дни, как подготавливал его к грядущим переменам. Но слишком полагаться на его высказывания было опрометчиво. Сет просто-напросто старался угодить ему. Реальная угроза, как это все еще спросонья представлялось, могла быть только в том, что сотворенная муари видимость вещей в один момент исчезнет из сознания, перевоплотится или же сотрется в памяти, разрушится. Но он и сам тогда сознательно исчезнет вместе с этим или в лучшем случае окажется как у разбитого корыта. Конечно, если всё это и впрямь имело место.

Мею он увидел на другом крыльце через лужайку.

— Привет! — крикнула она. — Сомон должен вот-вот подлететь. Мой сюрприз не здесь, подальше.

На ней бы тот же легкий голубой комбинезон, как и при встрече у лесного скита Ивара. А выражение ее лица в предутренних потемках было до того загадочно, что Ивар предпочел довериться ей и ни о чем не спрашивать. Было непохоже, что она обиделась на то, что он вчера стремительно ушел из-за стола. Так же как и Сет, девушка по временам так озадачивала, что он терялся. Он объяснял это своим дурным невнятным состоянием. После длительного пребывания в лесу она старалась вывести его из заторможенности и будто понимала его куда больше, чем он сам себя. Думая об этом и почему-то не решаясь подойти, он взглядом изучал ее фигуру издали. Ему было приятно это делать, и не хотелось ничего менять. Сказать, что Мея ему просто нравилась, было слишком мало. С минуту они так и стояли друг напротив друга, глазами выражая то, на что у этой пары не хватало слов.

Когда перед домами на лужайку опустился тирос, в этой молчаливой мизансцене ничего не изменилось. У Сомона был тот же белый аппарат с желто-красной полосой на нижней раме. Наполовину высунувшись из осветившейся кабины, он помахал рукой. А из приоткрытой двери дома появился Сет в своем салонном облачении.

— Надеюсь, что мы ненадолго, — сказал Ивар. — Ты собираешься нас проводить?

— Если вы позволите, я собираюсь вас сопроводить, — ответил Сет. — Это ваши личные дела, зачем их доверять кому-то постороннему? Думаю, что пригожусь вам.

Услышав, чего он сказал, Мея, наконец, отважилась в своем космическом комбинезоне пересечь лужайку. Она так прытко подошла к андроиду, словно собралась дать тумака.

— Сет, откуда же ты можешь знать, что я задумала?

— Да, он откуда-то всё знает, но молчит, — заметил Ивар.

Сет держал драматургическую паузу, которая могла закончиться плачевно. Чего произошло, пока рассерженная Мея пристально смотрела на него, неясно. Но в эти несколько секунд гнев ее сменился милостью.

— Ладно, думаю, он прав, пусть присоединяется.

В ее глазах по-прежнему была загадка, лицо горело ожиданием события. Ивар прежде никогда ее такой не видел и начал сомневаться в том, что он так слепо подчиняется ее желанию. В салоне тироса, когда тот пролетал над погруженными в предутреннюю мглу домами, девушка была сосредоточена и молчалива. Он видел, что она о чем-то думает, и чтоб не отвлекать ее, старался не нарушить это состояние. В центре города кое-где уже были видны огни, но небо с россыпью померкших звезд и хлопьевидными барашками из облаков было еще серовато-бледным, точно простокваша. Паря под этой мешаниной в небе, тирос стал снижаться и сел на крышу одного из зданий, которое по некоторым приметам показалось Ивару знакомым. Сет вроде знал уж наперед, что делать: он вышел первым и в ожидании обоих замер у двери... Всё происходило слаженно, как если бы до мелочей было продумано до этого! Когда все вышли из салона, тирос сразу же поднялся ввысь и улетел. А Сет, похожий в сумраке на демона, оказался замыкающим.

— Мы с тобой здесь уже были раньше, если помнишь, — вкрадчиво сказала Мея. — Не знаю, как тебе придется это. Но погоди с вопросами еще.

Пройдя по крыше вдоль высаженных тут деревьев, они спустились вниз на лифте, и вышли из пустого вестибюля здания на площадь. Посередине той лежала уже наполовину вздувшаяся оболочка надувного шара, канатами через замки привязанная к плетеной, на бок опрокинутой гондоле, перед которой суетились три фигуры. Один рабочий был у агрегата с газовой горелкой, регулируя ее струю; а два других удерживали за края отверстое как пасть чудовища устье оболочки, чтоб от нагнетаемого воздуха она не трепыхалась. В едва забрезжившем рассвете пламя отражалось бликами на стенах окружавших площадь зданий, удлиняло тени двух фигур и обагряло лица, делая всю эту картину исполненной каким-то трансцендентным смыслом.

— Вот, — сказала Мея. — Хочу, чтобы мы встретили восход вдвоем. Ты удивлен?

— Да, довольно неожиданно, — ответил Ивар. — Так, значит, мы с тобой куда-то полетим? Такие аэростаты ведь неуправляемы. Ты знаешь это? Или ты и тут чего-нибудь придумала?

— Неважно. Просто полетим. Я никогда еще не поднималась в них. И я хочу, чтоб ты был в это время рядом.

Ивар оглянулся на андроида.

— Сет, ты с аэростатами умеешь обращаться?

— Там всего-навсего одна горелка, — самоуверенно ответил тот. — Как-нибудь уж разберусь, не сомневайтесь! Пускай его надуют прежде.

Ивару опять казалось, что все происходит как по нотам, будто не взаправду, в полусне.

— Тогда я отпущу этих отзывчивых людей, что вызвались помочь нам. Они тут еще с ночи, — сказала Мея и направилась к гондоле.

Ивар с Сетом тоже подтянулись, наблюдая за размеренными действиями надувавшей шар бригады. Все были одеты в однотипные спортивные штаны и синие жилеты. Ранее такой одежды Ивар здесь не видел. Было удивительно, как быстро изменился стиль взаимодействия людей, что отразилось даже на их внешнем виде. Но стали ли они свободнее теперь? Что, если он преувеличивал метаморфозу их сознания? Могло ли что-то измениться за такой короткий срок? Он пытался отогнать дурные мысли и не понимал, чего они так рьяно лезут в голову перед полетом.

Мея переговорила со своим знакомым, который управлял горелкой, и показала ему на фигуру Сета.

— Сейчас они закончат и уйдут, — сказала она Ивару. — Я не хотела, чтобы мы взлетали и потом летели над всем городом под аплодисменты публики, ты ведь этого не любишь. А своего знакомого и двух его помощников я предупредила, чтоб они помалкивали.

Тем временем грушеобразная и расписная оболочка, распрямившись, поднялась над закрепленной на земле гондолой. Человек, который шуровал с горелкой, выпрыгнул наружу из корзины, сделал Сету инструктаж, чтобы тот забрал потом канаты, и, поклонившись Мее, отошел в сторонку. Когда они втроем залезли внутрь корзины, Сет, как бывалый мореман, крикнул вниз «отдать концы!» – и гондола стала плавно в нараставшем темпе подниматься. Сет втянул назад канаты, что ее удерживали, и занял место у регулятора горелки. Над спящим городом пока было безветрие, высотные дома как опустились, и под гондолой появилась панорама площадей и улиц, которые еще окутывала утренняя дымка. Но небо уже наполнялось желтовато-синими оттенками с востока, где часть горизонта была с боков окрашена в пастельно-розовый и пунцовый оттенок над тем местом, где по всем правилам вот-вот должно было величественно появиться солнце. Шар поднимался над землей всё выше и вот уж первые лучи восхода, которого еще не видно было в городе, залили своим светом всю гондолу. Ивар с Меей стояли рядом у одного из бортиков корзины и щурились от солнца. С восходом появился легкий ветерок, и шар стало сносить к делавшей у города излучину реке. На правом берегу ее пестрели крышами коттеджи, которые, припомнил Ивар, он как-то раз разглядывал с другого берега, когда стоял там вместе с Меей. Тогда, сопоставляя то, что видел, со своей планетой, он думал, что внешне ничего не изменилось. И все же те дома на дальнем берегу казались ему точно нарисованными. Он думал, что если они еще более поднимутся, то, может быть, удастся разглядеть чего-нибудь такое, чему он ранее не придавал значения. Даст ли это что-нибудь, чтобы адекватно осознать и самого себя и этот новый мир, чтоб уже не сравнивать его ни с чем, чтобы больше не гадать и окончательно отбросить все раздумья? Ему хотелось, чтоб так было, но внутренне, боясь увидеть что-нибудь «не то», что вызовет сомнения, он колебался. Он знал, что сверху будут видны горы, та зона, над которой он летел в последний раз, и вероятно даже область Мут, которая была всегда зеленой. Тиросы летали над землей довольно низко. Возможно, в их устройстве был ограничитель высоты, поэтому все муарийцы так любили взлет аэростатов. Воображение у них играло, а в своих согражданах в гондоле они видели счастливчиков. Но вот что было не совсем непонятно: куда они летели? и все ли после возвращались? Это был нелепый и убийственный вопрос, который раньше никогда бы не пришел ему на ум. Но как бы ни было, они уже летели.

— Что-то стало зябко, обними меня, — сказала Мея. — Чего ты посмотрел так? У нас девушка сама об этом просит. А ты, наш кормчий, лучше занимайся своим делом и не пялься!

В лучах поднявшегося солнца и сизоватом пламени горелки Сет был похож на кочегара возле топки. Двигая рычаг, он то открывал форсунку больше, то умешал струю горячего потока воздуха в отверстие на шаре.

— Будто я и так не знаю, чем вы занимаетесь! — миролюбиво пробурчал он.

Но Мея была занята уже своими мыслями.

— Я не хотела отпускать тебя вчера, — произнесла она. — Но я поняла твой бессловесный жест, когда ты так порывисто ушел.

— Если б я вчера остался, мы бы всё проспали.

— Нет, я не об этом. Ты будто опасаешься, что если сделаешь чего-то лишнее, то всё чего ты видишь, мигом оборвется. И ты, мне кажется, по-своему боишься подниматься в этом шаре. Но вот, смотри, мы – вместе и оба видим это солнце, его лучи ложатся равно на меня и на тебя. Я знаю, потом мы будем вспоминать об этом дне. И это – то же солнце, что встретило тебя, когда ты только что родился. Пускай это не та Земля, но мы ведь оба родились под этим солнцем. И в нашем единении те берега, о которых ты мне говорил, сошлись. Ты беспокоился о том, что ничего не мог поделать с жизнью там. Но ты всё сделал здесь. А если это та же самая Земля, тогда тебе уж не в чем будет упрекнуть себя. Убеждена, что все твои сомнения рассеются со временем. Муари мне не станут лгать, когда мы к ним придем. Но что бы они ни сказали... Пойми, ты – здесь, со мной. И ты – живой.

Ивар слышал ее голос и смотрел на землю, которую с прорехами скрывала стлавшаяся под гондолой дымка. Временами она становилась выше, делая расплывчатыми две фигуры на борту, которые стояли, взявшись за руки и накрепко обнявшись. Обоих охватило чувство безграничного восторга, казалось, кроме них двоих под небом больше никого, весь мир от края и до края полностью принадлежит им. И где бы они погодя не сели, это чувство навсегда останется в их памяти. В один момент все колебания, тревожившие Ивара, ушли... Более отчетливо было видна сноровистая энергичная фигура Сета у горелки. Он был с раскрасневшимся не запотевающим лицом и педантично выполнял свою работу. Он думал, что когда настанет время, он опустится, чтобы повторно показать двум этим людям землю. Он знал, что это та же самая Земля. И он был предан Ивару. Поэтому он сделает всё так, чтоб навсегда остаться с ними. В конце концов, он был андроидом восьмого уровня и мог иметь на этот счет свои соображения.