Невозможное том 1

Часть 1 Время Глава 1 Дмитрий

Майя Малиновская

Серия «Будущее Эл»

Книга 16

Цикл: Новое начало

Том 1

НЕВОЗМОЖНОЕ

Время и место

Как корабль заходит в гавань,

Я стремлюсь к небе и лукавлю,

Что хочу промахнуться мимо

И встать на якорь от тебя в стороне.

Что отлив времени отнесет меня в сторону,

В бухту иную,

Что я отращу до пояса бороду,

Пока без тебя дрейфую.

Мне не убежать от объятий.

Думать, что не будет рассвета.

И нет больше ветра.

И не будет лета.

Что не будет нас.

И я доживу до точки, до дат на могиле.

Что не напишу больше ни строчки,

О том, как тебя любила.

Ноябрь 2011 г.

Дмитрий знакомо переживал пробуждение после аварий и боев в космосе, мутное состояние долгого нахождения «в нигде». Первое мгновение мозгу кажется, что он отключился секунду назад. Туго помнится, когда и как. Первое, что нужно понять: где ты очнулся. А такое никогда не выходит сразу и в принципе. То мерещится кабина катера, закрытые наглухо щиты капсулы пилота, хорошо бы целые; то обстановка медицинского бокса на корабле; то индивидуальная медустановка, когда дело обернулось худшим исходом – временной смертью. Или как в последний раз, ни на что не похожее, когда он наблюдал смерть Магны и вспоминал умерших в трансформирующем все вокруг марше галлюцинаций.

Дмитрий прислушался. Едва-едва что-то гудело в стороне неподалеку. Он разлепил веки с резью в глазах. В лицо шел приглушенный свет через прозрачную стенку капсулы. Она автоматическая, не корабельная и не реанимация, наземный вариант установки для поддержания жизни. Он еще не успел пошевелиться, как иголки инъекторов многократно прошили кожу. Он насчитал пять заходов: конечности и поясница. Система приводила его в чувства и готовила к выходу, вливая в него стимуляторы и коктейли из вакцин. По мышцам забегали дергающие импульсы, в капиллярах щекотала кровь, по коже пошел зуд.

Это как же он так навернулся! Дмитрий вспомнил крушение вертолета.

С момента, когда понимаешь, где очнулся, мозги медленно приходят в норму. После инъекций в сознании возникла ясность, свет перестал резать глаза, появилось желание размяться и подвигаться. Он растопырил пальцы, поводил челюстью. Лицо особенно реагирует на долгий сон или кому, или... Тело затекло.

Он похлопал по ложементу, система его поняла, отодвинув купол, привела лежак в сидячее положение, а потом предложила поручни и наклонилась, чтобы пациент легче вышел. Он встал, не выпуская опоры из рук. Сейчас начнет штормить, как ни напрягайся. Он вдохнул суховатый, без запахов воздух медицинской комнаты и посмотрел на все еще приглушенный свет лампочки на потолке. Лампочка! Он сообразил непросто: где находится, но и в каком времени.

Он отпустит поручни и сделал первый шаг. Не юноша уже, чтобы скакать после терапии. Вестибулярный аппарат подвел его, тело почти швырнуло в противоположную стенку маленькой комнаты. Он встретился с ней плечом и успел упереться рукой. Не пополз вниз, когда колено подогнулось. По стенке добрался до санузла.

Под душем начались «вертолеты». Головокружение длилось минуту до тошноты в пустом желудке. Он посидел на полу кабины, чтобы прийти хоть не в норму, но к вменяемой ориентации. Низ и верх постепенно стали привычными. Он привалился спиной к стенке и провел серию собственных тестов. Теплая вода стекала по телу струйками до щекотки, и это состояние более всего бодрило. Он поднялся уже уверенно, повернул привычный барашек крана, убавляя напор до ласкового, делая воду холоднее. Стало еще лучше.

Острое чувство голода говорило в пользу возвращения к реальности. Ему оставили три пакета с жидким питанием на столике медицинском комнаты. Чтобы запустить пищеварительную систему, нужны пара суток. С этим он тоже знаком. Если нажраться от души, как хочется, – проблем не оберешься. Он высосал половину пакета и остановил себя.

Дмитрий бродил по комнате голый и делал простые упражнения. Пока разминался и возился с адаптацией, система закрыла купол капсулы и ушла «в спячку», остались только внешние мониторы. Они не погасли, и Дмитрий посмотреть показатели, пролистал данные. Узнал заметки Ольги, ее манеру вести обследование и проводить терапию.

– Какого черта!

Голос у него был глухой и мягкий. Когда реабилитационный центр работает, он подлечивает тело, приводит к среднему состоянию все органы, готовит к временной переброске, подстраивает параметры под старую матрицу. Самое золотое времечко – первые пять минут, когда голенький и в ощущениях словно молод, как подросток, но это самообман. Легкость в теле и уме – это эйфория от лекарств, чтобы пациент не рыпался и не задавал вопросов. Потом вылезут последствия. Он это в полетах и миссиях Службы времени проверял столько раз, что уже в подсознание сидело прочно. Он размял плечи и покрутил головой, жжение на месте инъекций заставило себя осмотреть.

Что-то тут не то. Не в пробуждении, оно технически прозаичное, но вот...

На экране были последние показатели тестирования, которые проводила Ольга. И это было давно. В конце экранной таблицы стояла дата: двадцать четвертое октября. На календаре в уголке монитора горела надпись арабскими цифрами: девятнадцатое ноября две тысячи одиннадцатого. Он месяц пробыл здесь один.

Его забыли?!

Дмитрий полез в каталог. Он умел манипулировать с медицинской системой бокса, учился, зная, как может невзначай пригодиться этот навык. Каталог был зачищен, кроме его данных и последнего автоматического тестирования системой.

Он не поверил ни себе, ни глазам своим, ни возникшему подозрению. Оля продержала его в искусственном сне дольше положенного срока и стерла данные? Его уложили в капсулу в июле в день падения вертолета. Он не был мертв, его не доставали с того света. Он выжил в аварии, переломы, повреждения. Пулевое ранение. Он даже вспомнил, как вытащил Сашу на адреналиновом кураже и в шоке, не чувствуя тела, владея руками. Они всплыли вдвоем, Саша был без сознания, даже воды не наглотался, потому что Дмитрий успел вытащить себя и его до погружения вертолета. Он упал не на большой глубине. Игорь достал их из озера его и там же, на берегу, закатал ему порцию обезболивающего, а Сашу намеренно оставил плавать в спасательном жилете недалеко от берега. Вот тогда-то Дмитрий и отключился.

– Какого черта! – повторил он.

На часах бокса: восемь тридцать две утра. Он нашел на другом оперативном мониторе четыре видеосообщения в местном формате.

Первой на экране появилась Ника. Он смутился. Хоть и запись, но все равно неловко. До чего она его довела!

Дмитрий прошел в маленькую прихожую и полез в шкафчик за одеждой. Комплект был только для него. Все еще «старое время», двадцать первый. Он вышел в коридор. Дверь за ним не закрылась. Все двери на уровне были распахнуты, горело только боковое освещение и зудела лампа дневного света на повороте коридора, ее-то он первым делом расслышал, когда проснулся. Никого. Пока он был в нигде, отделение ликвидировали. Он тут один, на глубине полутора десятков метров под землей.

Он зашел в соседнюю комнату. На диванчике лежала демисезонная куртка, на полу стояли его старые ботинки и большая сумка из шкафа его квартиры.

В остальных комнатах не осталось ничего.

Постапокалиптическая пустота взвинтила его тревогу.

Он опасался, что двери заблокируются, забрал вещи и пошел назад.

Личико Ники на экране сообщило ему столько, что защемило сердце. Он запустил воспроизведение.

– Привет, дурачок! Зашла попрощаться. Я тебя поцеловала, но ты же, как тут говорят, – овощ. – И она кривенько ухмыльнулась.

«Нет, девочка, меня ты не обманешь», – подумал он.

В глазах у нее проявилась Элькина тоска. Нет больше той инфантильной дури во взгляде, глупенького вызова «на слабо». Она тут же ответила на его мысли.

– Я бросила Костика. Хотя. Он оказался отличным парнем, да что там, мужчиной. Он меня на руках тащил со сломанным коленом и уговаривал. Совсем как ты бы сделал. Я перенервничала и грохнулась коленкой на рельсу. Не один ты увечный.

На правой ноге у нее был реабилитационный фиксатор от середины бедра до середины голени. Значит, сообщение писалось во время лечения. Значит, поломалась она серьезно. Дмитрий посмотрел на дату: восемнадцатое сентября, около полуночи.

– Я укокошила старушку и еще мужика в том доме, – походя сообщила она. – И не жалею. Бабка чуть Кирилла не грохнула, а другой идиот целился в голову Алика. Они такие же, как в «Падме» были, даже хуже.

Она отвела взгляд от камеры, сделала паузу, насупилась.

– Кажется, он хотел, чтобы его там убили. Я как-то его не спрашивала. Не смогла, представляешь. Так вот, я не дала его убить. И это меня мучает больше всего. Разберись с этим потом. Меня перебрасывают. Короче. Спасибо тебе. Это ты меня всему научил. И извини, что я тебя доканывала. Я злилась. Я и сейчас злюсь. Потому что я все равно тебя люблю.

Дмитрий уперся руками в стол, склонил голову, помотал, а потом уверенно стер сообщение.

Пошел следующий ролик.

– Привет, дружище. Мы уходим, – коротко сообщал Игорь с датой записи на двадцать третье октября. – Предполагалось, что я останусь, но служба не позволила.

Друг тоже сделал паузу и посмотрел в сторону. Каким бы великим он себя ни считал, но досаду Игорь скрыть не смог. Ситуация ему не нравилась.

– Меня не оставляет ощущение, что мы провалились с этим делом. Словно смотрели не туда. Как я, оказывается, был самонадеян. Я увлекся технической стороной, что мне свойственно. Я думал, по привычке, что Эл контролирует процесс. Но Эл пропала, и на этот день ее еще ищут. Тебе придется разбираться, когда очнешься. Я тут не могу спорить, чтобы не нагнетать конфликт. Ситуация не самая печальная. – Друг улыбнулся. – Я не прощаюсь.

Запись кончилась. Дмитрий подумал, что Игорь допишет ролик и включил следующий. На экране появился Алик, взгляд унылый и виноватый. В уме всплыло замечание Ники. Дмитрий присмотрелся и увеличил изображение. Явилось другое воспоминание. Он держал пистолет у своей головы, а Эл, замерев в дверях комнаты, смотрела на него. Секундная психологическая игра до момента, пока пистолет щелкнул и не выстрелил. Эл подпилила боёк. Он бы застрелился тогда. Он тогда едва узнал себя в зеркале.

Он смотрел в лицо того, кого больше не считал другом, а когда-то они называли друг друга: «братишка». Алик выглядел очень странно. Он всегда пытался казаться спокойным, но Дмитрий до печенок знал и бывшего друга, и бывшего капитана. Эти несколько лет их объединяла, заставляла взаимодействовать, только одна необходимость – Элька. Алик сам затеял развод и переживал его ужасно. Тут уж Дмитрия невозможно обмануть. Сейчас Алик смотрел в объектив и ни секунды не притворялся. Его взгляд был неземным, отстраненным, чужим. Дмитрий пустил запись.

– Прощаться не буду, – начал он. – Я оставил тебе инструкции. Они в телефоне, в сумке, надеюсь, разберешься. Ты официально пропал без вести. Не свети лицом по Москве. Скандал утих, твое фото в прессу не попало, но мало ли что. Домой тебе нельзя. Мои юристы всем займутся. Светловы им помогут. Не выходи на связь ни с кем. Ты один. Как только ты выйдешь за пределы базы, твой допуск будет стерт, обратно ты уже не попадешь. Эл не нашли. Мы уходим без нее. Приказ о ликвидации отделения, в этой форме, я ничего не могу сделать. Ты последний.

– Какого хрена! – рявкнул Дмитрий в экран.

– Надеюсь, ты ее найдешь, – ответила запись и остановилась.

Дмитрий тяжело выдохнул и включил еще.

– Привет, – мягкий Олин голос шуршал приятными нотками. Дмитрий поймал фальшь. – Это была моя идея погрузить тебя в сон. Надеюсь, когда мы встретимся, ты меня уже поймешь. Димка, нас ждут перемены. Пожалуйста, веди себя спокойно. Я зарядила тебе аптечку, там экстренные и индивидуальные препараты. У тебя будут некоторые сложности с мироощущением после спячки, адаптируйся, прежде чем ломиться куда-нибудь. В личном боксе инструкция и порядок приема препаратов. От правильного подхода зависит твое здоровье и безопасность Эл.

До дате записи Дмитрий понял, что она была последней. Ольга уходила последней. От милой Оли мало осталось после миров, там она еще была Олей и Оленькой, а теперь на него с экрана смотрело иное лицо. За суетой тех месяцев он не вдумывался, некогда было, и Ника его доканывала до ручки. Оля-Оля, ты теперь не просто Оля.

– Я не буду прощаться. Эльку нашли, она остается, и ты ее скоро найдешь. Береги себя, Хранитель. До встречи.

Он стер все данные о себе и записи, выключил систему и пошел на выход.

Пока он неспешно шагал коридорами к подъемнику, примерялся к гулу собственных шагов, заглядывал в пустые комнаты. У двери наверх обшарил карманы. Нашел во внутреннем водительское удостоверение на не его имя, чужой паспорт с его фотографией. Ему сменили личность. Он несколько раз перечитал данные стоя у лифта, запомнил данные и номера документов. Нашел плоский прямоугольный аппарат в серебристом корпусе. Новая версия телефона с сенсорным экраном и клавиатурой. Карманный компьютер.

Ему оставили автомобиль во внешнем гараже, но уже заурядный, местный, без наворотов будущего. Он один на один с миром. Он очень давно не был в таком положении. Его ленивая бытность все эти годы вдруг показалась легкомысленной.

Глава 2 Он

Январь-март 1999 г.

Прошло четыре месяца.

Кажется.

Он не помнил и теперь не понимал времени. Оно отсчитывалось делами за день. Ночью он терялся в ином мироощущении, в лабиринте созерцания. Сны перестали быть снами.

Люди в мифах и мистической литературе рисовали лабиринт на плоскости двумерного пространства, не осознавая, что их собственные лабиринты многомерны и полны Минотавров. Держать голодное животное в темноте – провоцировать его на жестокость. Монстр не сам таковым стал, хоть и родился с головой быка. Он – произведение богов и их порождение, заключенное в темницу. Это смертные сделали из него чудовище. И боги ему не помогли, никто не сжалился над несчастным. Его только ненавидели, и он ненавидел в ответ. Никто не догадался его полюбить. Люди прошлого были жестоки, а он жесток в ответ.

Еще три месяца зимы, и он окончательно озверел, не выходил днем из квартиры, чтобы от обиды на жизнь не броситься на ни в чем ни повинного прохожего. Душа смешивалась с мраком.

Из глубины темного лабиринта мыслей его выдернул телефонный звонок, такой же жесткий и неумолимый, как в тот день.

Он рыкнул хрипло и поднял трубку с рычага, собираясь выругаться.

– Алло.

– Э-э-э. Александр Константинович, – голос был удивленный и знакомый.

– Кто это? Откуда у вас этот номер?

– Добрый вечер. Это Федор Евстигнеевич. Вы меня…

– Да-да. Помню.

– Элли дала мне этот номер… На крайний случай.

Человек на той стороне смутился, он солгал, потому что уловил дурное настроение абонента.

– Что случилось?

– Вы не могли бы зайти. В гости. Ненадолго.

– Я приду, если хотите.

– Когда?

– Хоть сейчас.

– Довольно поздно. Но если вас не затруднит…

– Нет. Куда?

– На квартиру к Владиславу Константиновичу.

Звонок из прошлого. Голос физика принес волну воспоминаний о ней, и мрак вдруг отступил.

Он вышел в ночь первых чисел весны, была оттепель, немного сыро. Темно, как у него внутри. После сухого воздуха квартиры дышалось хорошо. Десять минут ходу, и он позвонил в недавно установленный новый домофон. Модель, которую продавала его компания.

Щелкнул магнит замка, доводчик мягко помог гостю. Он поднялся к знакомой двери. Он зашел в пустую квартиру, где был только физик. Как он угадал, что квартира пуста – понятия не имел. Он осознавал мир на уровне рефлекса, само собой, походя. В его праве рисовать какую угодно реальность, вкачать туда нужное и убирать ненужное, живее она от этого не станет. Что делать с тем, что мир тебе вообще не нужен? Он еще не решил.

– Александр Константинович.

Федор Евстигнеевич замер, его обычная веселость и деликатные манеры уступи место оторопи.

– Если вы ждали ее, она не придет.

– Да на вас лица нет, – вырвалось о пожилого человека.

Зачем ему лицо. Он безликий минотавр в лабиринте, там некому на него смотреть. Красавец или урод – тьме все равно, она ему не любовница.

– Что случилось? – спросил он.

– Вы проходите. Давайте чаю или что-нибудь...

– Я не пью.

Он заглянул в пустую гостиную, где уже не был накрыт стол, как прежде. Квартира застыла в своем советском интерьере, уютном и весьма комфортабельном профессорском быту.

Он прошел на кухню.

Федора Евстигнеевич ставил на поднос приборы.

– Давайте тут, не стоит возиться, – сказал он. – Что у вас случилось?

Федор Евстигнеевич указал на табурет. Гость не сел.

– В ноябре приезжали дети Владислава, дочь с мужем. Они решили забрать Алешку в Германию. Увезли, когда полугодие закончилось. Они подали на эмиграцию. Звали его, но он не поехал. Мы старое поколение. Владислав же воевал. С немцами.

Он никогда не проводил этих параллелей. Сначала потому, что себя не помнил, и до прошлого, до реалий старой войны ему было не дотянуться. Теперь, потому что вообще перестал понимать, кто он.

– А вы?

– Я помоложе. Мне было двенадцать, когда война закончилась. Владислав в больнице, у него случился инфаркт. У меня семьи нет, и у него ее формально не стало. Я не знал, кому позвонить, чтобы его порадовать.

Он посмотрел на мягкий табурет. Сел с опозданием и потер руками лицо. Он здесь оказался нужен. Хоть кому-то.

– Ее тоже нет. Она ушла.

Он не смог бы сказать: она ушла от меня, – как говорят в таких случаях про обычных женщин. Она его бросила, одного? Нет. Она ему никто, не любовница, не невеста, не жена. Как она там сказала: «Я не сплю с незнакомыми мужчинами». Они спали на одном диване, как школьники. Она была с ним. Она ушла.

Федор Евстигнеевич сел напротив.

Он сознался что ее нет. А она была. В нем. Ее не стало, как не стало времени, но ощутимое пространство его коротких снов теперь состояло из ощущения ее. Он видел мир ее глазами. Она пользовалась вещами, которых тут нет. Водила машину, которой нет. Жила в доме, которого нет. Он нашел старую развалюху на участке далеко за городом. Он поехал туда на электричке и нашел дом.

Где-то в квартире математика висели или стояли часы, маятник отсчитывал время. Стук его успокоил.

– Я съезжу к нему, скажите, какая больница.

– Нет-нет. Не стоит, – отказался физик.

– Он знал, что она уйдет. Вы это знали.

– Вообще-то, она просила меня звонить вам время от времени. Я посоветовался со Славой, и он отговорил меня. Нам обоим было совестно.

– Не стали предупреждать больного, что он смертельно болен? – Он посмотрел в лицо старика. – Простите, Федор Евстигнеевич, я несправедлив. Вы тут ни при чем. Я заметил в последний вечер, что вам неловко и горько, что вы прощаетесь. Я не придал этому значения, я не хотел верить, что она уйдет.

– Значит, я верно сделал, что позвонил, хотя это прикончило и мои слабые надежды, и детские фантазии. Я хотел верить… – Федор Евстигнеевич споткнулся на полуслове.

– Почему вы не женились? – спросил он, чтобы перебить у старика оскомину вины.

– Не люблю семейный быт. Я ученый, мои мысли и идеи были важнее.

– И вы не любили ни разу?

– Увлекался. В молодости, как все, – физик смущенно улыбнулся, глаза загорелись стариковским лукавством. – Я занимался танцами из спортивного интереса. Так легче всего найти партнершу.

Он понял, что его губы сами по себе изобразили улыбку, мышцы забыли, как это делать. Потому улыбка стала гримасой боли. Он подавился комком в горле.

– Я не знаю, как жить без нее. Я не помню, как делал это раньше, как спасался. Я вижу ее во сне.

Физик посмотрел хмуро, подумал и произнес:

– Вы рисовали портреты, Александр Константинович.

Федор Евстигнеевич встал и ушел, он принес, положил на кухонный стол детский альбом для рисования и коробку цветных карандашей.

На первых двух страницах были рисунки Алешки, он изображал Шерлока Холмса.

– Рисуйте, – уверенно сказал физик.

Федор Евстигнеевич пытался ему помочь. Забота. Да, в этом теплом отношении к его личному кошмару, в сочувствии было что-то от любви. От эмпатии людей. И… они оба ее знали. Еще одна простая человеческая связь, ниточка к ней.

Он взял один из карандашей, не обращая внимание на цвет, занес над бумагой и замер. Разум линия за линией воспроизвёл то, что должна изобразить рука. Потом снова и снова. Мелькнула Элиза Легер, и парень из Брюгге, незнакомка в синем наряде, в плаще с мехом, силуэт на сходнях в озеро. Дольше всех он воображал Эстеллу. Девушка с седыми волосами на белой лошади. Страсть, любовь, сжигающее желание, злость и неизвестность. В рисунке никак не проступала Элли, как он не старался.

Ему чудилась Наварра.

Она чумазым зверьком уносится от него по склону и играет с ним в догонялки. Она наказывает его, а он рад без памяти, дурак дураком, только бы издали ее видеть.

Потом он держит ее в объятиях, она в том голубом, памятном голубом. Этот цвет не имеет никакого значения, сельские женщины сшили этот наряд из чего было, ткань нашли получше. Она бредит и шепчет ему про Москву, про звезды, про командора. В тех мгновениях – вся та правда, которую она не решила сказать…

Он положил карандаш.

– Не буду. Там все – ложь.

Федор Евстигнеевич поднял седые брови и посмотрел с интересом.

– Вы себя так убьете.

– Я уже пробовал, – он хлюпнул носом и усмехнулся.

– Вы знаете, где она. – Это был не вопрос.

– В моих снах. Вы мне не поверите. Вы подумаете, что я сошел с ума… Хотя, что мне терять?

– Я тоже вполне сойду за старого маразматика. Давайте объединимся. Мой друг протянул эти месяцы до инфаркта только благодаря ее задачке. Когда я вез его в больницу, он уговаривал меня не бросать его работу. Она забрала распечатку и дискету и взяла слово не продолжать. Она не учла, что у Славы хорошая память на числа. Мир науки подобен механизму эволюции, если уж процесс запущен в чьей-то голове, то его не остановить. Нами правят идеи. Мной и Славой формулы и цифры, а вами – любовь.

Физик искренне улыбнулся, без тени фальши, без попыток ему подыграть. Да, это попытка утешить несчастного, но не пустая жалость.

– Вы верите в невозможное? – спросил он. – Вы поверили бы, что я ее найду?

– А кто я такой, чтобы спорить со Вселенной? Я что, знаю все ее законы?

– Что она просила вас сделать? Она задала вам задачу. Какую? – У него возник интерес. Между ним и физиком была связь более ощутимая и реальная, чем с ней. – Думаете, я ничего не пойму? Поверьте, я понимаю. Не так, как вы, но понимаю. Она тоже поставила мне задачу. Наверное, чтобы я на себя руки не наложил в очередной раз.

Он не признается в том, что она не дала его убить и никому не скажет как. Она бросила ему фразу, за которую он зацепился.

В лабиринте мелькнул свет, а поскольку лабиринт слишком многомерный и огромный, а он не Тесей с клубком в руке, а Минотавр, то выбираться возможно самыми парадоксальными способами, даже пробивая стены. Его лабиринт – это время. В том и суть. В том и смысл лабиринта.

У него столько средств, чтобы прожить хоть сто лет. Только бы его снова не сожрало отчаяние.

Он прожил это время без нее, без себя, в снах о ней. Он не искал ответы, у него не было сил.

– Расскажите мне правду, Александр Константинович.

Его так зовут и имя... Имя...

– Вы мне не поверите, Федор Евстигнеевич.

Он посмотрел на благообразного старика и вообразил ее. Каково ей было ему рассказать?! Она пыталась. Все время. Он не верил тогда, но отчаянно верит теперь.

– Вы мне не поверите. А впрочем...

– Вам нужно выговориться.

Глава 3 Физик и математик

– Так это была жертва.

Он поднял глаза от стола. Федор Евстигнеевич в задумчивости двигал пальцем ложечку, смещал немного и возвращал назад. Жест сообщил, что физик пытается поставить на выбранное им место обстоятельства их с Элли истории.

Пересказать ее в рамках разумного, без налета мистики, сверхчувств и путешествий во времени оказалось непросто, но полезно. Это помогло отстраниться, оказаться в роли рассказчика, смирить глубоко засевшую внутреннюю злость, смешанную с беспомощностью.

– Почему? – спросил он.

– Она вас защитила. Ваши подозрения верные. То, что не понимали вы, понимала она. – Убежденность собеседника была твердой.

– Вы мне поверили?

– Считается, что ученые глубоко проникли в понимание мира. Нет больших скептиков, чем мы. Это преувеличение. Я считаю, что мы по-прежнему глухи, слепы и знаем мало о мире, в котором удобно устроились. Физика к этому располагает, знаете ли. Элли никогда в моих глазах не выглядела сумасшедшей, вот в чем я убежден. Более того, она разумнее многих из людей, кого я встречал за последние годы. Ею двигала непонятная нам идея. Определенно. Вы воображали нежное творение из ваших фантазий, а в жизни встретили валькирию. – Физик засмеялся. – Я вам верю, Александр Константинович, не сомневайтесь. Если угодно, вы можете говорить со мной. Это не последний наш разговор.

– Что-то там слишком личное, и я не готов сообщать подробности. Что-то звучало бы неправдоподобно и неубедительно.

– Она вас любит и сильно, вот что я понял наверняка.

– Любила, – с отчаянием возразил он.

– И вы готовы от нее отказаться?

– Нет. Я от своих чувств не могу отказаться. Это выше моих сил.

– Знаете, что я заметил? – Федор Евстигнеевич прищурился, но не хитро, а с сомнением в догадке.

– Что?

– Ваши общие грезы об исторических временах связаны массивом мест, координат и времен, с которыми мы работали. И эта связь прямая.

– Вы заметили?

– Это очевидно.

– И для меня. Но в этом нет смысла.

– Или вы его не видите. Я бы так смело не утверждал, дорогой мой Александр Константинович. Девушка, которая читает формулы, оставила нам задачу, которую мы со Славой не решили. Она понимала больше, чем мы думали. Увидела угрозу и отказалась продолжать. Она как-то употребила термин, который мне запомнился: пространственно-временные координаты. Для нее пространство и время – не суть физические величины, а поле взаимодействия. И это не какие-нибудь астрофизические категории, масштабы Вселенной, а наша осязаемая история. А с вашими рассказами она и вовсе стала более чем конкретной.

Он поддался порыву, встал и поднял футболку, оголив грудь. Он показал физику шрам от пули.

– Она знала о ранении, и как я получил его.

– В сердце, – физик разволновался.

– Почти. Вы подумаете, что я телохранитель и военный и мог быть ранен когда угодно. После Сомали в госпитале на мне зажило все, к косметологическим процедурам прибегать не пришлось. За пару лет шрамы исчезли. А это осталось. Словно на память. На память о ней, – голос его заметно дрогнул. – Ее тогда звали Элиза Легер, я закрыл ее от пули.

Федор Евстигнеевич все-таки недоверчиво дернул седыми густыми бровями.

– Я бы не хотел вас путать, но я верю, что это шрам из Берна, – сказал он. – И она так сказала. Она тоже в это верила.

Физик оставил в покое ложечку и тихо хлопнул по столу ладонью.

– Что ж. Переходим к мистике, как сказал бы Слава, если другого пути нет. Он не такой скептик, как я, но и меня ваша история наводит на размышления, что Элли была неординарной личностью. Я уже готов поверить, что она из будущего и путешествует во времени. Оставим это как гипотезу.

Замечание пробрало его до костей.

– Это ваша проницательность или шутка? – спросил он, поправил футболку и сел.

Задумался. Физик заметил, что ему больно, не стал продолжать и сменил тему.

– Я вот зачем позвонил на самом деле, Александр Константинович. У вас есть авто. Я мог бы забрать Славу из больницы на такси, но...

– Не продолжайте, я помогу.

– Его выписывают на днях. Ему бы хорошо нанять сиделку, я договорюсь в поликлинике, но надо бы чтобы его кто-нибудь навещал дома. Мне казалось, у вас был душевный контакт. Моей компании ему будет недостаточно, а круг его друзей ограниченный и сплошь ворчливые старцы со своими болячками. Он перед инфарктом совсем сник, хорохорился при Алешке, но за последние месяцы сильно сдал. Один старик в пустой квартире – худшая версия старости. Не могли бы вы к нему заглядывать время от времени.

– Не нужна сиделка. У меня сносная медицинская подготовка, более чем первая помощь. Я разбираюсь в медицине. Врач нужен, но процедуры могу проводить я, – уверенно сказал он.

– Вас не затруднит?

– Нет. Я тоже один. С некоторого времени я стал остро переживать одиночество. Мне нужно о ком-то заботиться. Когда его выписывают?

– На днях, может быть завтра.

– И ни слова о деньгах. Вы очень много сделали для нее. И пусть речи о долге не зайдет.

Физик улыбнулся.

– Это еще одна из причин, по которым я верю вам. Вы были бы весьма органичным в любом из времен, с вашим воспитанием. В этом вы с ней тоже похожи.

– Это не помогло мне ее удержать.

– Ну-ну, дело не в чувствах, а в обстоятельствах. Вы упускаете из виду силу обстоятельств, – сказал физик.

Он подумал.

– Вы сказали о жертве. Когда за ней пришли, я коротко говорил с одним из них. Я тогда не сообразил, что знаю этого человека. Или знал. Я был взвинчен, я был в отчаянии и подумал, что показалось. Он сказал: «Это мы отбираем вас у нее».

Он замолчал, снова стало тошно. Физик кивал понимающе.

– Тут больше тайны. Я так когда-то подумал. Я был прав, – подтвердил Федор Евстигнеевич.

На следующий день они привезли из больницы Владислава Константиновича. Старик осунулся и стал замкнутым. Федор Евстигнеевич торопился в университет и попросил присмотреть за другом.

Владислав Константинович ушел в свою спальню, пошуршал и затих.

Он постоял у окна в гостиной-столовой, прислушиваясь к ходу часов на столике, на слабое гудение холодильника. Надо бы купить продукты, но у него не было ключей от квартиры.

Он прошел тихо в кабинет, выбрал книгу наугад и сел на диван. Читать он не стал, даже не открыл. Ему пришло на ум, что в этой комнате когда-то жила она. Он как-то не вдумывался в эту подробность. Она была частью жизни математика. Ассоциация с человеком была, а вот с квартирой – нет.

Он вытянулся на диване, представив, как она тут спала. Эти фантазии оказались уютными. Его квартира неподалеку переполнена воспоминаниями о ней. Пока шло время, они окрасились в мрачные тона и переживания, порой в негативные. Тут на диване кабинета его посетила короткая безмятежность. Он представил ее руки. В его воображении она снова стала Одуванчиком, эфемерной обитательницей его души.

Он отключился и увидел лучший за последнее время сон. Он был один и искал ее... А потом нашел. Белая комната копировала ванную его квартиры, старый кафель на стенах и на полу. Она замерла в дверях испуганным зверьком, а он рад без памяти оттого, что просто видит ее так близко. Захотел поцеловать. Очнулся в вечернем сумраке. Поднялся и вышел в прихожую.

Владислав Константинович сидел в гостиной за накрытым столом. На часах было девять с минутами.

– Добрый вечер, – поздоровался он.

– Добрый вечер, – ответил хозяин.

– Я отключился на вашем диване. Извините.

– Федор сказал, что вы плохо спите.

– Он заходил?

– Да. Купил продукты и лекарства.

Он сел к столу, на то место, у которого стояли приготовленные к чаю приборы. Он посмотрел на полупустой стол и остатки скромного ужина.

Решение пришло мгновенно и превратилось в убежденность.

– Можно я останусь? – спросил он.

– С языка сняли. Федор сказал, что вы разговорились, но он не посмел вас убеждать. Занимайте Алешкину комнату.

– Можно, я в кабинете?

Старик улыбнулся.

– Как пожелаете. Мне не до науки теперь.

Глава 4 Надежда

Лето 1999 г.

Он остался.

Владислав Константинович поправлялся медленно. Хандрил. Сиделка с ним замучалась бы.

– Не дал мне Федор умереть. Друг называется, – ворчал старик.

Он помнил его бодрым профессором математики, заботливым, предельно чутким и интеллигентным. А тут произошла перемена. Старик перестал носить глаженые рубашки и брюки со стрелками, днями ходил в халате, читал газеты и ругал власть. Это было глубоко понятным дурным влиянием разлуки. Отчаяние и бессилие в тройке с озлобленностью.

Когда звонили родные, Владислав Константинович притворялся, что все по-прежнему и у него все хорошо. Потом сидел час-полтора и молчал, отказывался есть и рано уходил к себе. Лезть с разговорами или советами – дело безнадежное. Они оба, каждый по-своему, бились в стенки своих лабиринтов.

Федор Евстигнеевич пытался втянуть старого друга обратно в научные воды, совершенно безуспешно. Математик, как выбросившийся на берег кит, отказывался возвращаться в родную стихию. Физик ненадолго сдавался.

Летом Федор Евстигнеевич забрал друга на дачу.

За столом при свете уличного фонаря и настольной лампы, которую через удлинитель подключили на веранде, за поздним чаем зашел разговор о ней.

Федор Евстигнеевич совершил очередную ошибочную попытку задать другу задачу, и математик затеял ссору.

Он слушал, как ворчит один старик и утешает другой, все шло к серьезной перепалке до разрыва.

– А что с теми пропорциями, что она оставила? – спросил он невзначай, потому что других общих научных тем между ними троими не могло возникнуть.

Они с Владиславом Константиновичем до этого момента ее не обсуждали ни разу, обоюдно умалчивая, что их связало, кто их связал, и почему они понимают горе друг друга без слов.

Оба профессора притихли и посмотрели на него с вопросом. Физик мельком скосился на друга и взглядом попросил продолжить.

– Пространственно-временной коридор. Пропорции. Его так и не вычислили.

– Как вы сказали, Александр Константинович? – удивился Владислав Константинович. Старик упрямо называл его по имени и отчеству.

– Те пространственно-временные координаты, – с наигранной неуверенностью продолжил он под воодушевленным взглядом Федора Евстигнеевича.

Под колпаком лампы затрепетал ночной мотылек, и Владислав Константинович его безжалостно смахнул.

– Вы сказали: пропорции. Речь о пропорциях никогда не шла, – возразил старик.

– Возможно, она мне говорила. – Он потупился.

– Я же их проверил и отмел на первом же этапе, – добавил физик.

И запалил костер негодования снова.

Через пять минут пришлось пересказать разговор в ночь накануне выписки Владислава Константиновича из больницы.

– И вы мне не сказали?! – возмутился математик старчески истерично.

– Мне трудно вспоминать. И вы были после инфаркта и не в духе. Вы только не волнуйтесь так, вам нельзя.

– Не учите меня, на что мне тратить мои нервы, молодой человек, – огрызнулся старик. – Вы подозреваете и всерьез, что она перемещалась во времени?

– Я этого не говорил.

– Но имели в виду! Ваши старания шиты белыми нитками!

– Слава. Это антинаучно, – возразил Федор Евстигнеевич.

– Рисовать девушку, не зная ее, а потом встретить и влюбиться, тоже было антинаучно, но произошло у нас на глазах! В науке известны случаи, когда сны приводили к открытиям. Вы ее знали, сами мне рассказывали, когда были пьяны. Вы ее потеряли посредством этой математики, Александр Константинович! А я помог!

– Вы не виноваты. У вас не получилось посчитать точку ухода, – он повторил почти слово в слово ее замечание.

– Что? Вам известна еще одна дата и место?! Вы не сказали мне?!

– Вы бы подумали, что я сошел с ума.

– Лучше так! Чем страдать в безнадежности, как делаете вы! – взбеленился окончательно Владислав Константинович. – А ну-ка, сделайте мне два укола и будем разбираться! Вы потеряли девушку, она оставила намеки, а вы не попытались ее найти?

– Как? Я не знаю как!

Старик ударил в самое больное место. Он сморщился, закрыл руками лицо. Вот чего он не ожидал, так подобной отповеди.

Когда он опять посмотрел на двоих друзей-ученых, в глазах одного увидел мольбу, немую просьбу продолжить, а во взгляде другого – обиду и протест.

Минотавр в его лабиринте посмотрел наверх и увидел звезду в небе Наварры, точку, прикрепленную к небесной оси, которая не был похожа на все остальные звезды, объект выпадающий из общей небесной механики. Его Эстелла пришла с той звезды, она шутила с ним. Она... показала ему полет.

– Вы точно уверены, что хотите это слышать? – спросил он неуверенно.

– Да!

Владислав Константинович в сердцах стукнул ладонью по столу.

– Слава. Ты буянишь, словно в молодости, – намекнул довольный Федор Евстигнеевич. – Я тебя почти боюсь.

– Мне жить осталось всего ничего. Если я и сойду в могилу, то хоть с мыслью, что помогаю двоим влюбленным, а не пыхтя от бессилия и злости на жизнь. Если дело безнадежное, то и я безнадежен! Если здесь никто не верит...

– Я верю, – сказал он, чтобы остановить старика.

– Сначала уколы, потом рассказ, – подытожил Владислав Константинович.

Он будто прожил с ней еще одну ночь, пока изливал душу, пересказывал двоим внимательным старикам историю своей любви. Спотыкался – они подбадривали, когда он сидел с комком в горле, ждали, пока отпустит. Он «срезал углы», они просили подробностей. Федор Евстигнеевич знал отчасти обстоятельства и вздыхал на сложных моментах.

Вопросы до утра и попытки построить теорию навели на мысль, что ученые ему поверили.

– Я должен вернуться в Москву, – сказал Владислав Константинович. – У меня есть некоторые старые записки того времени. Черновики.

– Она просила меня уничтожить мою работу, и я так и сделал, – ответил Федор Евстигнеевич. – Придется восстановить даты, но как быть с координатами?

– Я хоть и старый маразматик, но память на числа у меня осталась, – ответил математик.

– Я знаю кое-какие даты. Вы мне поверили? – спросил он с благодарностью.

– Александр Константинович. Вы произвели на меня наилучшее впечатление в день знакомства, – с участием заговорил Владислав Константинович. – Я готов вас поддержать из принципа. Мы с ней долго выясняли, не сошла ли Элли с ума. Она сказала, что вспомнила, но не уточнила, что именно. Теперь я понял причину. Она, как и вы думала, что мы ей не поверим. Тогда – возможно. Теперь мне уже терять нечего. Что-то мне подсказывает, что рациональное зерно там не зерно, а целая глыба. Мы никогда не сможем вообразить точного будущего, потому что у нас есть только категории нашего времени. Но почему бы не посчитать! Да, Федор, я знаю, что ты скажешь. У нас нет метода. Мы что-нибудь придумаем. Поэтому вы, Александр Константинович, всю весну спали в обнимку с Эйлером?

– Я хотел разобраться.

– Мне разбираться хватит до конца моих дней, нефигурально выражаясь. Это сложные материи, – авторитетно заявил Владислав Константинович. – Все лучше, чем киснуть одиноким стариком в пустой квартире. Лучше я сделаю из нее исследовательский центр. Нам потребуется компьютер.

– Будет самый мощный, какой найдем, – пообещал он.

Они помолчали. Пауза после долгой беседы не принесла ему облегчения. Владислав Константинович храбрился, инфаркт подорвал ему и силы, и здоровье. Федор Евстигнеевич вел научную работу на кафедре, и университет отнимал много времени.

– Научите меня, – попросил он.

Ожидаемого скепсиса не последовало. Ученые посмотрели заинтересованно.

– Готов хоть завтра, – согласился Федор Евстигнеевич. – Вернее, уже сегодня.

Владислав Константинович сощурился, и в его увядшем за время болезни облике, в глазах, проступил тот умудренный старик, которому он однажды изливал душу после неудачного поцелуя.

– Что не сделаешь ради любви, – сказал математик.

Они могли ему не верить, но так ли важно... Тут у каждого свои мотивы, которые перевешивают веру или неверие, важен процесс. Федор Евстигнеевич обрадовался затее вытянуть друга из хандры. Владислав Константинович пожалел его. Он увидел в лабиринте если не выход, но намек на возможность. Он страдал и злился, он изнывал от невозможности, но блеснула надежда, и он в нее поверил. Где-то во тьме, в невидимом небе невидимого мира его души горела звезда.

Глава 5 Эл

Ноябрь 2011 г.

Холод бодрил. Несколько мокрых комочков ударило в щеку.

Оля закутала ее в шарф и куртку и поспешила к катеру. Она торопилась забрать транспорт, помешать ей вернуться, сделать глупость по всеобщему мнению.

От шарфа слабо пахло туалетной водой с фиалками, любимый Олин аромат.

Коктейль из препаратов, который всадила в шею добрая подруга, подействовал, тело расслабилось, а чувства одеревенели.

Эл поднялась с корней сосны, на которых сидела и рыдала несколько минут назад. Куртка Ольги свалилась с плеч. Эл подобрала с прелой осенней листвы, припорошенной снежком, пустой и флакон инъектора и сунула в карман кожанки, потом подняла куртку и пошла по едва заметным следам Олиных ног, прочь от места контакта.

Эл вышла на тропу, через километр оказалась на узкой разбитой дороге с полосой асфальта в трещинах. В обе стороны было пусто. Одинокий автомобиль, серый «Ниссан Патфайндер» стоял у обочины. Ключи Оля заботливо спрятала под молнию, во внутренний карман. Черно-белая куртка под зимний камуфляж была выбрана не для Ольги, а для нее. Пискнула сигнализация, Эл открыла заднюю дверь внедорожника. Две сумки с вещами, палатка, медицинский кейс, чемоданчик с кодовым замочком, обычный чемодан на колесиках для путешествий, плед в отдельном пакете, снаряжение. О ней основательно позаботились. Набор для автономной жизни. Она покрутила колесики кодового замка на кейсе. В секретном чемодане оказались наличные, два комплекта документов на разные имена, банковские карты, пистолет, патроны, портативная рация с гарнитурой, еще записка: «Не жалей ни о чем. Алик». В углу кейса Эл обнаружила шкатулку, а в ней старинные часы восемнадцатого века на цепочке. С эмалевой миниатюры на крышке смотрело ее лицо, выполненное в стиле барокко, одежда с декольте, локоны выпадали из высокой прически. Казалось, что волосы – это припудренный парик, но нет, художник так изобразил седину в ее кудрях. Локон мягко пристроен на шее на месте старого шрама. Сердце зашлось, инъекция не спасла.

Она сняла с руки массивные часы и положила к антикварным в шкатулку. Сняла кожаную куртку и не сразу смогла отпустить. В этой одежде теперь содержалось столько личного, невидимой заботы. Она прижала куртку к груди и постояла минуту, справляясь с воспоминаниями, терзавшими и тащившими ее назад. Эл не смогла убрать кожанку в сумку и положила сверху на чемодан. Она прилично замерзла, надела на футболку уютную толстовку из футера на молнии. Стало теплее. Потом прямо на черные джинсы натянула утепленные штаны и снова куртку, которую оставила Ольга. Порылась в остальных вещах, нашла флакон-спрей краски для волос, черную бейсболуку с козырьком.

Ей оставили набор для автономного выживания. Небольшой ноутбук с мобильным модемом, телефон с предоплаченным номером, в электронной телефонной книжке значился один контакт — цифры без имени.

В медицинской сумке оказался пенал с кодом под прикосновение ее руки. Под крышкой обнаружились еще четыре инъектора и комплект портативных цветных линз. Она сменила цвет глаз. На металлических цилиндрах с препаратами были нанесены кодовые обозначения. Этот язык обитатель двадцать первого века никогда не поймет, надписи походили на причудливые логотипы. Ряд пиктограмм обозначал назначение инъекций. Эл убрала коробочку в чемодан с кодовым замком, забрала документы и деньги.

Она села за руль в полнейшем непонимании, куда ей ехать теперь. Уж точно не в Москву. Она за очень долгое время оказалась совсем одна в практически родном времени.

Эл дотянулась до бардачка. Доверенность на машину лежала поверх содержимого. Два листа на разные фамилии. Владельцем автомобиля числилось на частное лицо, какая-то юридическая контора в Москве.

Под листами в пластиковых файлах лежали запасные ключи от машины, бумажник с несколькими купюрами и чехол для очков. В нем – зеркальные «авиаторы». Эл надела их, они оказались обычными, не появились обозначения или значки подключения и доступа к среде Службы времени.

Эл выдохнула коротко и сняла очки. Пустая дорога впереди, покрикивание ворон, едва слышное через звукоизоляцию салона. Она вообще одна? Нет. Остался Дмитрий.

На пассажирском сидении лежал чехол с ноутбуком, она решила покопаться в компьютере. На экране рабочего стола несколько ярлычков с номерами по порядку. Первым документом было видео. Для открытия файла система запросила пароль. Эл набрала личный код и имя в строке запроса, файл открылся. На экранчике видеоплеера появился Игорь.

– Привет. Если ты меня видишь, командор, значит с тобой все в порядке. Алик очень занят, поэтому инструкции даю я. Мы оставили Димку в гибернации, так, кажется, у вас это называется. Он неудачно разбил вертолет, это была худшая его посадка. Он чуть не убил твоего брата, но с Сашей все в порядке. Твои военные быстро его достали из воды и отвезли в госпиталь. Он жив и будет здоров. Ты по сводкам в этом компьютере просмотришь события. Мы уходим. Вы остаетесь вдвоем, без поддержки Службы. Мы получили невнятные приказы и кучу запретов. Алик спорить не стал. – Игорь улыбнулся с экрана немного виновато. – Я думаю, что это хорошо. У меня для тебя подарок, который я бы не рискнул передавать под наблюдением. У дальней стенки багажника есть тубус для чертежей, в нем оружие. Я учел веяние этого времени и кое-что подсмотрел в вашем кино. Если бы не твои связи в Службе, я не смог бы переправить этот предмет. В будущем что-то происходит, на этот раз я узнаю одним из первых. До встречи. На острове.

Эл переслушала запись, удалила файл безвозвратно и еще раз перебрала багажник. Предмет был средним между рукояткой двуручного меча, короткой дубинкой-электрошокером и шаманским жезлом. Весил подарок достаточно. Эл поиграла предметом в руке и уверенно сжала. Легкое дрожание рукояти в пальцах, и оружие ожило. Вес распределился вперед, появилось белое лезвие короче среднего меча, но рукоять компенсировала длину. По краям сияла едва заметная полоска режущего края.

– Спасибо, друг.

Она сидела в машине и привыкала к новым реалиям, перечитывая сводки, просматривая видео и сканы газет. Пока Эл отсутствовала несколько месяцев, произошла та самая информационная буря. Она хорошо различала ложь желтой прессы и слитую им же приготовленную информацию, последствия формирования информационного поля. Данила сработал как профессиональный журналист. В статьях мелькало его авторство. Про участие ФСБ в расследовании самоубийств в столице и области не было ни слова. Обычная трепотня про упущения в расследованиях, коррупцию, волокиту. Потом шумиха перекинулась на саму коррупцию. С чего все началось – никто не вспомнил. Ее имя пресса не полоскала, а вот брату Саше и генералу Печерскому досталось основательно. В новостях мелькнули Валерия Никонова, Константин и Василий. Пресслужба МВД по столице отдувалась за скандал. К ноябрю шумиха утихла.

Эл те события уже казались далекими.

Глава 6 Прощание

Саша повез отца на кладбище. Мать ни в какую не хотела ехать к пустой могиле. Они положили туда пустой гроб, хоронить было нечего.

Погребением занималась компания Алика. На скромном памятнике на удаленном от Москвы кладбище разместили две фотографии: она и Дмитрий. Эта «братская могила» была для Саши, как насмешка. Он считал сестру и ее друга любовниками по глупости. Он из тех, кто не верит в дружбу между мужчиной и женщиной. Всю жизнь дружили и похоронили их вместе. Мать потому и не ездила, любила обоих и в смерть не поверила.

Он смотрел на два овала с фотографиями и испытывал неловкость. Если бы отец не упрямился, Саша обходил бы это место стороной как можно дальше.

Отец положил гвоздики к гранитной плите, потоптался, повернулся к нему.

– Слежки вроде нет, – сказал он тихо. Это его все еще тревожит.

– Недели две как отстали, – отозвался Саша задумчиво.

По сторонам он не смотрел и думал о прошлом.

Павел Терентьевич обитал в доме Алика с разрешения бывшего зятя. После потери дочери Елена Васильевна винила в том мужа, регулярные ссоры довели Павла Терентьевича до отселения из квартиры. Он давно уговаривал мать поселить за городом. Коттедж пришелся отцу очень по душе. Народу мало и железнодорожная станция близко. Саша переживал за стариков, но винить сестру не посмел бы.

Эти месяцы от выписки из больницы до этого дня он прожил, как в эпицентре бури. Еще в начале августа, пока он лечился, обнародовали историю с «Падмой» и «Закрытым лотосом». Только ленивые не воспользовались жареной темой. Общественность забурлила, как вонючее гнилое болото. Сто лет никому не сдались эти самоубийцы, кроме Толика, а потом: пресса, телевидение, расследование. Настоящий скандал с истерической шумихой и новостями по телевизору. Его семье пришлось сменить квартиру, чтобы скрыться от журналистов, и тут пригодились Элькины деньги, которые Алик им перевел от щедроты душевной. Сестра помогала ему из небытия. Помнил, как уговаривала, осознал, как исподволь готовила его все время.

Нервотрепка длилась до начала ноября. Ему приказали не разговаривать с журналистами. Он один раз помог парнишке, Даниилу, который участвовал в расследовании из-за Валерии. Девчонка разумно уехала за границу. С отцом-банкиром у нее так и не вышли прежние отношения, зато к Саше Никонов питал дружеские чувства. Саша, сам того не желая, благодаря сестре, оброс новыми знакомствами в таких сферах, куда раньше не метил.

Два месяца реабилитации после аварии он вникал в работу компании Алика, где так и числился внештатным консультантом. Втянулся постепенно и не сразу понял, о чем ему говорил бывший зять, Алик втягивал его в дела конторы. Как только врачи разрешили выйти на службу, ФСБ в лице капитана Орлова вцепилось ему в холку, в его рабочей среде на такие контакты смотрели косо. Новая должность была формальностью, и приходилось играть в административные игры больше прежнего.

Алик уехал за границу, передав весь контроль над делами Павлу Терентьевичу. И отец внезапно принял вахту от зятя с удовольствием. Вместо пенсии он теперь рулил юридической компанией в должности генерального директора.

Саша выдохнул, глядя на памятник и фотографии. Он отогнал дурные воспоминания. Он так задумался, что не уследил за отцом. Генерал уже шагал по кладбищенской аллее к воротам на выход, шел усталым шагом, но все еще твердо.

Догоняя отца, Саша ощутил, как стреляет в бедро и притормозил. Трость он оставил пару недель назад, решил ходить без нее, но носил в портфеле складную, на всякий случай. Он открыл замочек, взгляд упал на талую грязь под ногами. Межсезонье всегда такое, ни зима, ни осень. Снег вроде бы выпал, но кладбищенский трактор сгреб его прочь, и на грязном асфальте образовалась жижа. Мокрый снежок медленно парил к земле наискось. Самое время для тоски, настроение кладбищенское.

Кто-то ухватил его под локоть, жестко и уверенно. Саша вздрогнул резко и рванулся в сторону. Это все то треклятое нападение весной. По телу волной пошел неприятный озноб.

– Ш-ш-ш. Это я.

Саша похолодел. Сердце зашлось галопом, он ощутил, как покрывается холодным потом.

– Прости. Напугала? Иди вперед, к машине. Я догоню.

Генерал шагал, не оборачиваясь. Павел Терентьевич уже был метрах в ста дальше по аллее. Орать нельзя.

– Элька, – выдохнул он с трудом.

Саша не решил повернуться. Его бил озноб, и будто мерещилось, накатило суеверное подозрение. Могила. Кладбище. Он пошел вперед, прихрамывая, пытаясь догнать отца, и все держался за замочек портфеля.

Отец уже стоял за воротами у серебристого внедорожника «Ниссан», словно знал эту машину. Он обернулся, и строгое лицо генерала разошлось в улыбке. Саша подумал о смерти и тоже обернулся. Пока он неровно шагал к воротам, пульс стучал в висках, он слышал только свои шаги.

Она остановилась около отца, и они тут же обнялись. Он услышал, как генерал издает тяжелый смешанный со стоном вздох облегчения. Павел Терентьевич, чуть отстранился, прослезился, начал спешно вытирать веки одной рукой, другой не отпускал ее рукав. Не к лицу старому вояке показывать слезы перед дочерью. Саша еще и лица не видел. Только голос:

– Я же обещала, пап. Я обещала, что приду.

Она запнулась и повернулась к нему, попробовала улыбнуться брату, закусив губу.

– А ты, Санька, прости, ситуация в итоге вышла из-под контроля. Ты был прав. Прости.

Голос у нее был тихий и сдавленный.

Ее куртка подошла бы привидению, черно-бело-серая принтованная плащевка словно под березовый лес. В глазах рябило от рисунка. Нарочитый камуфляж. Капюшон натянут на голову поверх черной кепки с козырьком, зеркальные очки-авиаторы закрывали пол лица. Все равно – она. Элька.

Саша долго выдохнул, совсем как отец.

Она кивнула на дверь машины и нажала на кнопку пульта, щелкнула блокировка. Эл открыла заднюю пассажирскую. Павел Терентьевич обошел «Ниссан», полез на сидение с другой стороны. Эл заскочила внутрь, Саша втиснулся третьим. Они зажали ее на заднем диване. Пока Саша со своей ногой устраивался, отец и дочь снова обнялись, как могли в тесном пространстве.

Эл сняла очки и повесила на карман куртки, стянула кепку. Волосы были выкрашены в русый и туго стянуты в пучок.

– Ух, доча! Задала ты жару. До сих пор разгребаем. Хоть от сердца отлегло, тебя видеть, – сказал отец.

– Прости, пап. Маму я не могу…

– Хоть и неправильно, но я хорошо тебя понимаю. Она не ездит на могилу и говорит, что ты жива.

– Маму не обманешь. Вы поссорились. – Она вздохнула и покивала.

– Ничего. Не первый раз в семейной жизни. Я это улажу. А ты, по всему, у нас – молодец! Хвост себе прикрыла. Меня два раза вызывали перед отставкой, сама знаешь куда. Поговорили, как мы с тобой и предполагали. Никаких неожиданностей. Они верят, что я только боком поучаствовал, советом и людьми, – сообщил Павел Терентьевич. – Формально органы знали и ничего не делали.

– Спасибо тебе за все. Спецы твои – это был настоящий подарок. Отработали замечательно. Им можешь сказать. Они меня не сдадут. Хоть это и риск, но эти люди заслуживают правду. Мне это уже никак не навредит. Меня не найдут. Будьте уверены.

– Они знают. Тебя твои же слили. Посчитали, видимо, возможным сообщить, – сказал отец.

– Сашка, ты как? – Эл посмотрел на молчаливого брата.

Александр морщился. Эл повернулась и погладила его по щеке. Брат полез в портфель и достал лекарство, выдавил на ладонь две таблетки и проглотил. Эл просунула руку между сидениями и добыла ему бутылку воды. Саша сделал пару глотков.

– Димка? – смог выдавить он больной вопрос.

– Жив. Залег на дно. Это образное выражение. У нас была такая договоренность. Он протупил, усадив тебя в вертолет. Видимо, перенервничал или себя переоценил. Это ж Димка.

Она улыбалась.

– Я сам напросился. Я ему угрожал. Кто знал, что там пулемет. Сюр какой-то. До сих пор не верится.

Саша притянул сестру к себе, поцеловал в щеку и прослезился.

– Господи. Ты живая, – выдохнул он, совсем как отец недавно. – От сердца отлегло.

Эл знала по оставленным документам и сводкам, как непросто ему пришлось.

Саша был прямым участником событий, а значит, разговор не вышел бы простым. После информационной бури в официальной прессе, Александр не вышел из особой группы и был тесно связан работой с капитаном Орловым.

Саша онемел на минуту. Рядом сидела словно незнакомка, понурая бледная девушка с крашенными темнее обычного волосами. Девушка? С этого мгновения он остро ощутил разницу. Это не он ее потерял. Он останется с родителями, женой и детьми. Она потеряла свой мир, страну, мужа, карьеру, деньги, прошлое. Она похоронена в могиле неподалеку. У него не было ни минуты об этом подумать, а тем более сил.

Она была жива. Новая череда мыслей, и опять молниеносная.

Они помолчали. Немое общение ему нравилось. Он взял руку сестры и стиснул. Живые пальцы, знакомая Элькина ладонь. Он водил ее в детский сад по утрам и забирал после школы, пораньше. Одноклассники жаловались на младших, что те мешают делать уроки, с его сестрой и договариваться было не нужно. Он ею гордился. Они ели, смотрели телевизор, он шел заниматься, а она вытаскивала из библиотеки книгу или журнал и заинтересованно читала, изучал картинки или фотографии. Читать Эл научилась, кажется, в шесть лет и в ход пошли его старые учебники.

Вспомнил он и тот давний разговор, когда на кухне родительской квартиры они обсуждали ее удочерение. У нее тогда были глаза, как теперь. Цвет поменялся.

– Это линзы, – словно поняв его мысль, сказал она.

Он стряхнул воспоминания.

– Не извиняйся, – сказал он. – Я рад, что ты жива. Хотя я поверил.

Она покивала.

– Ты отличный брат, – Она уткнулась лбом в его плечо, он крепче обнял ее одной рукой.

– Спасибо, что жива, бродяга. Я в тебя не верил, прости.

– Можно я кое-что спрошу?

– Да.

– Как звали жену Анатолия?

– Маша.

– Как они познакомились?

– О, Господи, – Саша вздохнул тяжело. – Она была женой криминального авторитета, Толик брал его в девяностых. Так и познакомились. Потом эта мразь вышла из тюрьмы, Толик уже в наркоконтроле работал. Это была месть, по версии следствия. Эту сволочь потом посадили пожизненно. Убили в тюрьме. Я проверял. Толик уже сидел в психушке. Почему ты спросила?

– Да так. Не удосужилась узнать раньше.

– Зачем?

– Неучтенный фактор.

– А я могу спросить?

– Конечно.

– Где Сомов?

– В закрытом учреждении в Швейцарии.

– И по-твоему, это правосудие?

– О да. Ты же понимаешь, что он выбрался бы из русской тюрьмы. Он бы смог. Тюрьма позволяла бы ему осознавать себя героем и общаться с такими же отморозками. Я соблюдала волю семьи и договор. У этого дела есть еще одна сторона. Тайна семьи Сомовых никому не досталась.

Она сказала это убежденно. Саша поверил. За ее спиной кивал отец. Они переглянулись. Генерал улыбнулся сыну с тем немым сочувствием, с каким мудрый человек жалеет более глупого.

– И мы точно больше не увидимся? – спросил Саша, словно разговор окончен, и пожалел, что поспешил.

– Я ничего не буду обещать. В моем положении – бессмысленно, – сказала она.

– Матери сказать?

– Нет. Не говорите. Это лучше. Она все равно сюда не приедет. Не хочу убивать ее надежду. Еще раз прощаться.

– Она вас обоих любила и любит, – покивал брат.

– Саша. Пойми. Тебе и папе я могу довериться. Мама на эмоциях может меня спалить. Вам только международного розыска не хватало. Счета разблокируют через семь лет. Кое-что мы успели оформить на вас еще до моей мнимой кончины.

– Да не нужны нам твои деньги, – возмутился Саша.

– Ошибаешься, тебе мелких учить и поднимать.

– Да уж, – согласился отец.

– Давай я вас до лесопарка подвезу. Там и погуляем.

Она натянула кепку, капюшон и села за руль.

– Элька, а куда делась твоя «Феррари»?

Он заметил, как она улыбнулась в зеркало заднего вида.

– Самой интересно.

– Она – вещьдок.

– А что я могу сделать? Ее угнали.

– Соври хотя бы, что тебе жаль!

– Узнаю брата. Вот теперь это ты. Не мучайся. Передай это дело дальше, пусть другие органы им занимаются. Не выкручивай себе мозг и не рви душу. Анатолий отмщен. Поверь мне. Забей на свою прокуратуру и переходи на работу в компанию Алика.

– Ни черта подобного. Там погибло много людей, два расчета пожарных пострадали, машина на путях сгорела. Вот как это объяснить?! Откуда взялась целая деревня психов? – возмутился Саша.

И Эл едва не рассмеялась.

– Третью жизнь за рулем. Три века без сна1, – мотая головой и заводя машину, хрипло пропела она. – Угомонись, братец. Да-да. Это я спалила деревню. Я бросила машину на путях, чтобы она столкнулась с поездом. Я свела Сомова с ума. Я все могу.

Саша наблюдал, как смеется Павел Терентьевич. Хохочет довольный, а потом смотрит на него укоризненно.

– А я могу поверить, – возмутился Саша.

– Смотрю, ты пришел в себя. – Эл чуть повернулась к ним. – Я вас люблю, люди.

1 Цитата из песни группы ДДТ, автор Ю. Шевчук.

Глава 7 Алик

Весна 2011 г.

Это случилось через день после отправки Эл в 1920-й. Кирилл пожаловался, что простудился или подхватил вирус, и Алик поехал в офис сам.

На проспекте его подрезал серебристый Гелендваген и попытался прижать к обочине. Алик успел его обмануть и свернул на следующем перекрестке. Машина сзади не отставала. Ему сели на хвост. Уверенные приемчики выдал профи, а его чутье напряглось, но ловило пустоту, возникло знакомое и опасное чувство, словно он чует тьму.

Алик рявкнул про себя и потянулся к бардачку за оружием. С гибелью Анатолия Печерского в их жизни замаячил криминал. Эл просила присматривать за Сашей, но Алик не сомневался, что начнут «присматривать» за ними. Возможно началось, но эти оттенки в его ощущениях имели что-то нечеловеческое.

Он остановился. Мерседес преследователя не стал обгонять, пристроился сзади, прижался к тротуару на положенном правилами расстоянии.

Алик ошалел, когда увидел, как по обочине идет он сам. Щелкнул дверной замок, и его двойник уверенно сел рядом. Он закрыл бардачок, глянув на оружие. Алик не взял пистолет в руки. Зато представил, как другой возьмет его и выстрелит.

Несколько секунд они молчали.

– Я не хочу твою жизнь, но я хочу твою Эл, – прозвучал его собственный голос, такой уверенный и спокойный. Без наглости, без самодовольства. Сильный. Скорее с просьбой: «отойди, уступи». – Я люблю твою жену.

– Она не моя…

Это звучало очень нелепо, нелепее всего на свете.

В коротком замешательстве родилось желание, острое и простое желание его убить. Это все решит, подведет необходимую черту, развяжет всем руки, освободит Эл. Такое простое и очевидно решение.

– Ты вызываешь меня? – спросил Алик.

Он вспомнил, что великие похожие вопросы чести в таких ситуациях должны решаться древними, устаревшими и тупыми методами – схваткой.

– Зачем? – спросил другой. – Что будет с женщиной, которая любит нас обоих? Она никому не достанется.

– Она не вещь! – не утерпел, раздраженно повысил голос Алик.

– Совершенно согласен. Она ни одному из нас не простит смерти другого, кто бы не победил.

Алик ловил пустоту. Он пробовал понять и постичь то, что сидело рядом.

– У тебя не выйдет. Я научился быть незаметным. Не одному тебе приходило в голову просто убить соперника. Я не безгрешен. Я очень давно захотел отнять твою жизнь и стать тобой. Больше ста лет назад.

Он сунул руку в нагрудный карман достал паспорт, протянул Алику книжечку в пластиковой обложке.

«Александр Константинович Шеховской» улыбнулся уголком рта.

Алик достал телефон и набрал номер. Антон отозвался мгновенно с обычной вежливостью послушного помощника.

– Доброе утро, Антон. Разбей мой график на сегодня и освободи весь день. Не получиться – перезвони. Да, пришли мне новый список. Кирилл заболел. Отлично. Постарайтесь меня не дергать. Я буду занят весь день.

Он убрал телефон и вернул паспорт владельцу.

– И давно ты за нами следишь?

– Хотелось бы дольше.

– Столько времени… Да ты псих.

– Нет. В твоем представлении это сейчас довольно дико. Разве я выбрал неподходящий момент?

– Что ты знаешь о моем представлении…

– Ты знаешь, кто я.

– Понятия не имею. Зато знаю, кто я.

– С этим не поспоришь. Но она тебе рассказала. – Его копия вздохнула.

– И что ты предлагаешь? – спросил Алик.

– Объединиться усилия и сделать так, чтобы не повторилась эта зима. Она любит нас обоих. Мне в свое время было сложно это принять. Поверь, наблюдать, как она любит тебя и ничего не знает обо мне, – невыносимое состояние. Ты еще не решил окончательно, но я понял, что ты собираешься уйти. Я хочу помочь ей, тебе, себе и будущим событиям. Я хочу, чтобы она не страдала и не металась, между нами. Я убежден, что мы любим ее одинаково.

– Ты любишь не ее!

– Она однажды мне это уже говорила. Я знаю о той, которую не помню. Элли сказала мне когда-то, что она ее дочь.

– Ты понимаешь кто ты?!

– Нет. И уверен, что она поможет мне понять. Прежде нам стоит разобраться между собой. Объясни мне, кто мы такие.

– Что ты знаешь о себе?

Задавая вопрос, Алик ужаснулся. Второй или первый, неотличимый от него, повернул лицо и посмотрел. Минутное смятение перешло в убежденность. Она не рассказала ему правду.

– Я знаю, что очень давно живу. Она все тебе рассказывает? Она рассказала обо мне. Я это наверняка знаю. Тебе известно, почему она меня боится.

Алик чуть не оскалился, желание прикончить это существо стало острым и почти непреодолимым. Он так давно не переживал подобных порывов. Ярость освободила бы его от груза прошлого, а Эл от обязательств. Ему все равно, как потом будет. Она бы не простила и наконец-то отпустила его.

Его двойник потупился.

– Сейчас кажется, что это простое решение. Однажды я встретил вас... Я нашел ее в Вене. А когда увидел рядом с ней тебя, у меня возникло такое же желание. Я мечтал тебя убить и занять твое место. Так я оказался в Москве.

– Почему не сделал?

– Вас не было в том времени. А сейчас я уверен, что она меня не простит. Я научился уважать ее любовь к тебе, но не жду того же самого. Где она сейчас? Она недавно исчезла из Москвы. И, видимо, из этого времени? Давай я угадаю. Новороссийск, тысяча девятьсот двадцатый, июль или август.

Алик обмер. Он чуял, что будет сбой, отчет еще не пришел. Служба времени не оповестила его о результатах переброски Эл.

– Все будет хорошо, – ответил на его тревогу двойник, и его губы тронула печальная улыбка. Он убежденно и убеждающе кивнул. – Она там встретит меня, и я ее отпущу. Она вернется. Я буду оставаться в стороне. Пока.

Алик в упор посмотрел на него. В лице и глазах отразилась яркая горечь. Этот гад терпелив и опытен. Их чувства одинаково сильны, можно не сомневаться.

– Если ты попробуешь ей что-нибудь сделать, я...

– Договорились, – уверенно кивнул двойник. – Если бы было возможно поправить прошлое, мы бы не разговаривали, а она была бы со мной. Все, что я хочу сделать – это помочь. Это мой способ извиниться и проявить любовь. Тебе и вашим общим друзьям предстоит сложное дело. Я знаю, я наблюдал, как она общалась с бывшим РУБОПовцем, которого недавно убили. Они были прежде знакомы. Я знал его погибшую жену. Эта история тянется давно. Я хочу и могу помочь. Я могу стать вашим неучтенным фактором, как она любит выражаться.

Алик прошипел сквозь зубы:

– Ты что провидец?!

– Если бы. Видит небо, я бы этого желал. Но так бы ты был мне нужен.

– Чего ты хочешь добиться? У тебя есть план?

– Прежде всего я хочу, чтобы ты мне поверил. Как самому себе...

И двойник неловко ухмыльнулся.

– Иди ты... знаешь куда...

– Я пытался, – вздохнул двойник.

И Алик решил рубануть, если не оружием, то словом.

– Она не будет твоей!

Алик увидел в глазах напротив собственную боль. То ли двойник умеет подражать и разыгрывает его умышленно, то ли у этого обитателя тьмы действительно похожие чувства.

– Почему? – В интонации вопроса не улавливалось упрямство, это был искренний вопрос.

– Потому что она тебе не предназначена! Она не для тебя!

Двойник не сказал ничего, но всем видом показал протест.

– Я знаю только про ваш остров.

– Про который?!

– На котором она впервые увидела меня. Мы похожи с тобой, и она спутала нас. Может быть, мне уйти, и мы встретимся и поговорим потом, когда ты остынешь? – Он достал визитницу и вытащил карточку. – Позвони, когда будешь готов.

На прямоугольничке картона были только имя и номер телефона, никаких реквизитов.

Он открыл дверцу и собирался уйти.

– Ты не должен знать про путешествия во времени, – заключил Алик.

Двойник задержался.

– Но знаю. Она мне рассказала.

– И ты поверил, – Алик понимал, что говорит глупость.

– Сначала не поверил... И жалею, что у меня не хватало мозгов и образования осознать, кто она такая. Даже когда она рассказывала о себе откровенно, я не верил ей до конца.

– Уверен что понимаешь теперь?

– Нет.

Алик не мог не злиться. Рядом сидело нечто, что будоражило не только его человеческие чувства, но и заставляло заглянуть во тьму, которой он избегал.

– Нет. Когда мои мысли только касаются ее образа, я ни в чем не уверен. Я знаю только одно, что не могу ее не любить, а остальное – все еще только мысли в моей голове. Мне уйти?

– Зачем ты вылез?

– Потому что пора. Я знаю события, которые с ней еще не случились, но скоро произойдут.

– Она опять наткнется на тебя?

– Да. Это будет осень девяносто восьмого, прошлого века.

И глаза двойника снова стали грустными.

– Что ты предлагаешь? – спросил Алик.

– Ты расскажешь мне свою историю, а я тебе свою.

– А смысл?

– Я хочу занять твое место, но сделать это мирно.

Алик напрягся, чтобы не рассмеяться.

Глава 8 Из тьмы на свет

Весна 2003 г.

Владислав Костантинович дожил до две тысячи третьего. На похороны съехались родственники и дети. Алешка превратился в подростка, выглядел на похоронах грустным. Это был уже не тот мальчик, который вел подробное и вдумчивое детективное расследование и активно излагал свою позицию. Парень держался в стороне от взрослых, в его речи появился заметный акцент, во взгляде читалось отрицание. Они перебросились парой фраз, парнишка ему обрадовался, но как-то сдержанно, об Эл не спросил. На фразу на-немецком он ответил вяло, нехотя.

Вместе со смертью математика расследование постепенно сошло на нет. Они так ничего и не обнаружили.

В наследство от старика ему осталась высшая математика, ее не самые последние достижения, но... С физикой оказалось сложнее, видимо Элли была права, указывая, что тут нет нужных для раскрытия истины моделей.

Эти годы притупили хандру и стали новой эпохой в его жизни – временем учебы у двух профессоров.

Потом хандра вернулась. Снова наступило болезненное одиночество.

После потери друга Федор Евстигнеевич, разочарованный и злой на отечественное научное сообщество, засобирался за границу. Как сам выразился, на старости лет уехал преподавать в Канаду в качестве приглашенного профессора. Теперь они общались по электронной почте.

И вдруг одиночество одарило его переменами. Он осознал их далеко не сразу. Он был жадным учеником, открывшим еще один талант, который не требовался на ниве бизнеса и на фоне обычной жизни. Он продолжал штудировать книги, заказывал журналы и пару раз ездил в Европу, словно эти новые знания смогли бы связать его с ней. Он отслеживал новинки мира науки и технологий. Технический бум нулевых годов двадцать первого века подарил ему не только новое понимание мира, но и веру, что многое стало возможным.

С чисто научными поисками все было не так, он напоминал себе слепого котенка. Игра в обычную жизнь порядком ему надоела в прежние годы. Когда ты слишком долго живешь, и как живешь, мелочи и бытовуха уходят, остается – главное. А главное то, что ты сам себе назначил.

Элли не просто исчезла из его жизни. Она унесла с собой тайну. Она сама была тайной в тайне. Из мира науки он кочевал снова с мир одиночества и воспоминаний, потом обратно. И опять.

Он то ли глуп, то ли был сильно увлечен, а потому не заметил, как рухнул его лабиринт. Он ушел из него походя, опустив голову и глядя в формулы.

Тогда же он решил отойти от дел, мог себе позволить жить, как вздумается.

После месяца полного одиночества в полупустой квартире он стоял у окна и смотрел в осень. В той осени и одиночестве, он почувствовал, как дотянулся до нее. Очнулся с уверенностью, что видел и чувствовал ее. Это больше не сны...

Оставалось только сетовать: какой же он дубина! Она жила тут, это квартира ее родителей, ее родной дом. Чудо само по себе, что он выбрал это место. Одиночество здесь больше не терзает его, оно его питает. Времени нет и пространства условны, не более чем модели в знаках придуманных людьми.

Однажды он решил выбросить лишнее из квартиры и наконец-то приспособить ее для жизни. Из тумбы в прихожей он выудил стопку старых квитанций на оплату электричества и три голубые школьные тетради. Часть страничек на блоке квитанций с обратной стороны была исписана заметками. Когда-то он пытался зафиксировать воспоминания о нереальных временах и событиях. Бросил быстро, когда она исчезла, ему оказалось невыносимо больно видеть то, чего не было, да еще с ее участием. Напоминало болезненные фантазии о несуществующей возлюбленной. Он начал перечитывать короткие описания, не больше пары абзацев за раз, описания его видений, так называемое прошлое. На пятом листе с обратной стороны бланка он обнаружил записку не своим почерком. Это написала она! Она прочла его нервные каракули и ответила коротко: «Если бы ты однажды в это поверил, тебе открылись бы любые двери».

Четыре года без нее. Сначала эмоции и темнота, брожение по темным закоулкам души, тоска, злость и отчаяние. Невозможность разлюбить. Он ждал, когда жизнь затрет воспоминания, когда рутина снова затянет его в событийное болото. Но что-то случилось с ним той осенью, и он теперь мог внутренним взором обернуться к памяти и увидеть воочию дни с ней.

Он однажды уже начинал вспоминать! Дело в том, что все те картинки были связаны с ней, а это оказалось невыносимо больно. Он бросил себя терзать.

В голубых тетрадочках были задания от Алешки ей. Наблюдательность и живой ум мальчишки, непосредственная детская вера в невозможное позволила Элли вспомнить себя.

Он положил перед собой голубые тетради и серый блок квитанций, а потом все это прочел несколько раз.

Как-то перелистывая труды Эйлера на диване в кабинете Владислава Константиновича ему привиделось, как он сидит на лекции в университете Базеля, а великий математик водит мелом по доске и доказывает что-то аудитории. Это было за несколько лет до встречи с Элизой Легер и роковой перестрелки в Берне. Ему явилось прошлое, где не было ее. Тогда он не поверил своему воображению, теперь мысленно вернулся туда. Эпоха Просвещения. Новая алгебра. Он теперь сложил воспоминания и знания этого времени и понял, что тогда так же легко воспринимал эту науку. Он изучал математику в университете, чтобы конструировать самые точные часы.

Утром он купил билет на самолет и отправился в Швейцарию. Он нашел улочку и остатки старых стен. Новый старый город встряхнул его память.

Что же он тогда изучал? Он хотел постичь время. Он создал маленькие часики с эмалевой миниатюрой и хотел подарить ей, но не успел. Его спутник Иоган забрал часы из мастерской и не выполнил уговор, не отдал девушке по имени Элиза Легер этот особенный подарок, мальчишка рассердился, что хозяина ранили из-за нее, и рассудил по-своему. Ту памятную вещь он похоронил в монастырском склепе.

Это воспоминание он дописал на немецком уже в гостинице, не сообразив, когда перешел на другой язык.

Следующую историю он фиксировал уже на фламандском, глядя из окна на сырой Брюгге и зеленую воду канала.

Что он делал под Брюгге? Он опять делал часы. Он не просто так делал часы, он хотел постичь время уже тогда, но придавал, сообразно эпохе, слишком много мистической окраски той попытке ее вернуть. Подчинить себе ход времени и вернуть любимую. Его друг, врач и аптекарь Зульберг рискованно занялся собственным исследованием Каббалы и алхимии, полагая, что способен ему помочь. Они разделили эти труды каждый на своем поприще. Ими обоими владела сумасшедшая идея вызвать к жизни обитательницу его души, даму с портрета, заточенную в уме и чувствах, единственною женщину, которую он желал.

Его преследовали дурные сны, много крови и трупов. Его друг полагал, что атмосфера Брюгге, сырость, плохая погода дурно влияют на него. Чтобы избежать видений он переехал за город, получив большой заказ. Чем дольше он жил на «Ферме маргариток» тем больше убеждался, что сны – это предвидение, что это картины будущего. И оно неизбежно. Они встретятся. И снова будет битва.

Зульбергу она явилась в виде прекрасной дамы с портрета, а к нему – чумазым парнем в крови и с разбитым плечом. То было не чувственное свидание, о котором накануне сообщил Зульберг, а единение спиной к спине в грубой кровавой схватке. Он едва не умер и видел ее лицо в бреду, в белом-белом зале. И она больше не знала его. Его сны сбылись.

Когда он через пять дней агонии воскрес в женском монастыре неподалеку, его друг аптекарь все еще был рядом и со смертным ужасом сообщил, что они вызвали дьявола и его приспешников, что ангел явился ему во плоти и был послан на ферму во имя спасения его души, а потом отвоевал это никчемное тело у орды демонов. Ферма сгорела в адском пламени, а ангел дал совет идти в монастырь и спасаться.

Его именовали тогда Доминикус Беш.

Его друг стал монахом, а он отправился дальше, искать путь к своей вечной любви...

Он понял, что не с того начал, дело не в науке.

А потом вернулся в Москву, когда поверил, что записки – это не больная фантазия.

Он страница за страницей воспроизводил воспоминания. Когда закончились квитанции, он купил большую тетрадь. Он ковырялся в себе, как на руднике, добывая из пустой породы сокровища. Когда он встретил ее всего несколько лет назад, она пробудила в нем память. Он не поверил ни ей, ни себе, он был рационален сообразно времени. Всякий раз. Она тогда все это знала!

Ему стало жутко, страшно, сладко. «Элли, Господи! Ты берегла меня от смерти! Ты тогда любила меня! Ангел мой хранитель. Звезда моя!»

Он садился и основательно записывал воспоминания. Страница за страницей. Он не только вспоминал ее, он вспоминал себя, языки которыми разговаривал и писал, одежду, которую носил, даже мысли тех лет приходили ему.

В промежутках между встречами он ее рисовал. Всякий раз после нового затмения все начиналось с зарисовки угольком, выстраивания черт лица, влюбленности в незримую спутницу, потом страстное желание ее разыскать. Эта жажда не оставалась только в чувствах, он всякий раз предпринимал попытки, он искал возможные пути: изучал магию, науки, медицину, мистику, религию, музыку, механику или инженерное дело.

Часы – вещь мистическая, они измеряют время. Он строил механизмы, способные идти вспять, он мечтал вернуться в прошлое и все исправить. Всякий раз, когда он начинал вспоминать, темным покрывалом его память заволакивало одно и тоже воспоминание – роковая битва в Наваррской долине. Его возлюбленная каждый раз умирала на его руках, а он в жутких муках кричал в небо и просил ее вернуться.

У него и теперь перехватывало дыхание, когда он видел ее в исподней рубахе разодранной почти в клочья и в крови с ног до головы, с перерезанным горлом, с тем жутким поцелуем.

«Ты всякий раз спасаешь меня, когда я умираю», – прошелестел ее голос.

Просто копить воспоминания и протестовать против их реальности не было смысла, как и начинать новую тетрадь. Он убедил самого себя, что не сошел с ума. Он верил в видения и сны, у него не осталось иного убеждения. Так он пришел к иному выводу: нужно вспоминать не ее, а себя. Мысли о ней ранили его, путали и заставляли страдать.

Он вспомнил, как она себя тогда вела. Он про себя ругал ее, злился на показное хладнокровие, на дистанцию, которую она держала. Она любила его! Она вела его за собой последний раз. Она знала их общее прошлое и... Тогда он думал только о своих чувствах, не понимая, что чувствует она.

Теперь он пытался вспомнить иную жизнь. Без нее. Заполнял промежутки между встречами. Это важно. Они не были окрашены яркими картинами свиданий, больше тоской, порой бессмысленностью и однообразием жизни, но вспоминать это самое однообразие было во сто крат труднее.

Семьсот лет после Наварры! Семьсот лет! Зачем?

Он думал, что это проклятие, которое наложила на него колдунья. Он прожил много лет в Англии, снова разбогател, снова ее рисовал, а потом с кораблем датчан уплыл на остров Альс. Вольная дикая жизнь принесла ему облегчение. Он женился и жил долго, пока не умерла первая жена, а потом вторая. И тут он догадался, что его уже и тут считают заговоренным или колдуном. Уехал и потом вернулся, выдав себя за сына того Доминика и стал Доминиксеном, сыном самого себя. Прежде всего добрый христианин, потом умелец, архитектор и кузнец, знаток наук и врачевания, воин, он стал снова незаменим в своем мирке. Снова жена, вдова с детьми, чтобы не вызывать пущих пересудов. Должность старосты, а потом и милость королевы Марегаретты первой с правом на правление. И стал он местным бондом и прожил так еще. Построил храм, и пока расписывал стены, рука сама изобразила лицо архангела. Очнулся, а перед ним снова его чародейка. Рассказал жене. «Я всегда знала, что ты колдун, зачарованный», – улыбнулась его Ульрике. Их суеверия хорошо сплелись с его новым обликом и обросли легендами. Он хранил свою деревню, а его хранил архангел с мечом на стене храма.

А потом пришел Этьен Бригар, французский торговец. В один день мирок рухнул и прекрасная дева явилась ему на озере.

Он описал эти сцены на латыни, а потом дал себе слово, что однажды узнает, как так вышло. Почему бородатый мужик с портфелем на пешеходном переходе около его дома, французский торговец с коробом и фамильяр Эстеллы из Наварры — одно и тоже лицо. И второго, Патрика, он тоже знал. Выходит, на ферме под Брюгге он не застрелил одного из фамильяров. Это не мистические спутники, а такие же люди, как и она. Она сказала ему, а он не поверил.

Она пробовала сменить его точку зрения на события в ночном разговоре на озере, он пылал любовным огнем и подыгрывал ей, потом метался между верой и неверием, потому что если бы поверил – потерял бы ее в любом случае, а неверие еще оставляло надежду, что она останется в его жизни.

Он был прав, когда понял, что нужно вспоминать себя.

Глава 9 Дмитрий

Ноябрь 2011 г.

Дмитрий перебрал багажник и закономерно не нашел ничего, что связало бы его с системой Службы. Все случилось, как было в сообщении Алика. Технически их не должны запросто оставить в прошлом! Только не Эл! И где она? Как с ней связаться?

Он не любил мучиться вопросами, предпочитая действие, простое и понятное, сиюминутное.

У дальней стенки он обнаружил тубус, с виду бокс для чертежей, в нем хранилось оружие. После всех передряг у него единственного остался меч с каменным сердечником. И зачем он ему здесь нужен? Первым делом он переложил тубус на водительское сидение. Потайной замок никто не вскроет, разве что взрывом, касание его руки пробудит потайной механизм. Позаботились. В этом знании было удовлетворение и налет тревоги, он не мог возить меч в открытую, а значит, быстро не достанет.

Пистолет в кобуре оставили на виду, в бардачке вместе с документами на новое имя.

Он повертел в руке плоскую, с выдвижной клавиатурой коробочку телефона Sony Ericsson. Решил, что сначала отъедет от базы, а потом включит его. Там же Дмитрий нашел прибор с экраном в десять дюймов, по виду навигатор, который подключался к прикуривателю машины.

На этом моменте он насторожился и еще раз перебрал багажник. Авто комплектовали не его друзья. В сумке с базы он вынес скромные личные вещи, контейнер с аптечкой, подарочек от Оли, в нем по номерам были в ряд выложены инъекторы и наклеены бирки: даты и время, когда колоть.

В сумках багажника он нашел бронежилет, два комплекта сменной одежды и медицинскую серую сумку, а в ней кроме набора скорой помощи этого времени – пачку рецептов. Половину списка препаратов он не знал.

Он был убежден, что такой долгий сон или кома плохо скажутся на его способности действовать. Помимо инъекций придется купить рецептурные препараты. Странный ход мыслей у того, кто паковал ему медицину.

Он понятия не имел, куда направляться. Сел за руль и отъехал подальше от бывшей базы. Ехал без цели, миновал поселочек и перекусил в придорожной забегаловке, чтобы желудок привыкал, потом купил карту и направился в районный город. Коммуникатор включил по пути, но сигнал был слабый, на пару делений, ни звонков, ни СМС. Пустой раздел с контактами.

Когда тело устало, начались дрожь в руках и дезориентация, где-то на втором часу поездки. Дорога была мокрой от ноябрьской слякоти. От движений при вождении и проносящегося мимо леса начинала кружиться голова. Телу нужны лекарства и пища. Он сделал инъекцию и снова поел в отеле по пути, на этот раз плотнее. Головокружение отступило.

Он добрался до райцентра. В местной аптеке закупил медикаменты из списка и по рецептам, сразу все. Провизор радовалась чеку и наличке, но все равно напряглась.

– У меня опасная работа. Я спасатель, – бросил он оправдание.

Аптекарь взглядом одобрила и посочувствовала.

Это был его первый разговор с живым человеком после пробуждения. Прошло легко, адаптация не нужна, язык родной. Он обрадовался собственной вменяемости.

Дмитрий сел на заднее сидение и рассовал препараты по сумке по порядку и необходимости. Спокойнее ему не стало.

В городке он нашел платную клинику, заказал экспресс-анализы и консультацию. Доктор никоим образом не знакомый с уровнем хотя бы европейской медицины так юлил, что Дмитрий заподозрил попытку стрясти с него побольше денег. От визита на еще одну консультацию он, естественно, отказался. Понял, что сглупил и потерял время. Он и так знает, от чего трясутся руки, кружится голова, от чего бросает в пот при управлении машиной, и мир едет в сторону время от времени. Телу требовалось вернуться в горизонтальное положение и двигаться.

Он не хотел ночевать в машине и нашел гостиницу. Дело близилось к зиме. Миниотель стоял на окраине городка у трассы, постояльцев оказалось мало. Он выбрал номер на втором этаже, в конце коридора. Тихо. Не бузили за стеной соседи, нигде не бормотал телевизор, он успел поужинать, почитать прессу, побездельничать. День тянулся и тянулся. Его никто не беспокоил. К полуночи он уснул.

Его разбудил стук в дверь, от грохота он схватился за пистолет.

– Кто?

– Мужик, у тебя битый час трезвонит телефон, – ответил недовольный женский голос, за дверью. – Достал уже.

Действительно, коробочка телефона резким рингтоном и вибрацией надрывалась где-то под кроватью, видимо, аппарат свалился от виброзвонка на пол, пока на полной громкости будил владельца.

– Извините, – сказал он и поднял коммуникатор, выудив наугад из-под кровати.

На часиках в углу экрана: шесть сорок две. За последние два часа ему восемнадцать раз звонили с одного и того же номера.

– Да, – сонно ответил Дмитрий, нажав кнопку отзыва.

– Ты там живой?! – рявкнул в динамик знакомый и злой голос.

Дмитрий проснулся мгновенно.

– Сволочь. Ты не ушел, – ответил он на резкий тон.

– Собирайся быстро и едь по координатам в навигаторе.

– Что случилось?

– Случиться. Будет нападение. Бронежилет и оружие. Все оружие.

– Элька? Выезжаю.

– Тебе полным ходом – час двадцать, если поторопишься, координаты в навигаторе.

Он повторял, как для тупого. Дмитрий разозлился.

– Что ж ты...

Дмитрий не закончил фразу, в шуме на той стороне он распознал звук двигателя. Алик отключился.

Глава 10 Он

2000-е

Он проживал эти секунды, часы, дни, годы. Он научился остро чувствовать время, как вьется кружево событий, петля за петлей, поворот за поворотом, узелок за узелком.

Ужас нового открытия запоздало его настиг. Она сказала ему той ночью на озере, что не знала о нем. Как больно и страшно! Она ничего не знала о нем несколько лет назад! Они поменялись местами, вот проклятие! Она теперь живет где-то и не мыслит, что он есть, в ее памяти нет его: Доминика Бешара или Александра Шеховского. Он призрак в ее душе, отголосок видений. И нет любви.

Когда эти мысли терзали его особенно остро, он пытался «выйти во внешний мир». Он так погрузился в себя, что выбираться оттуда было невозможно тяжело.

Однажды он беседовал с Федором Евстигнеевичем по Skype, старый физик быстро осваивал новые информационные технологии, потому что на этот год переехал в США и работал в Калифорнийском университете на постоянной должности.

– Как вы считаете, Александр Константинович, ваше мнение мне важно, могу я использовать элементы задачи, которую мы не решили в своей новой работе? Вероятно, мы тогда провалились из-за недостаточного развития технологий, но компьютер может мне помочь. Как считаете?

– Почему нет. Вряд ли это что-то решит в моей жизни или ее.

– Не скажите. Я пытаюсь заглянуть в будущее. А она оттуда.

– Вы так уверены?

– Уверен. Вопрос: из какого?

И тут его осенило.

– У меня есть еще одна дата. Ее не было в том списке. Ее там и быть не могло, – проговаривая эту фразу, он испытал восторг. Он опередил время! Он заглянул в будущее!

– Интересно-интересно, – заполняя возникшую паузу, протянул физик.

– Вы применяли к этим датам латинский квадрат?

– Никогда. К временным параметрам и местоположению – это бессмысленно. Что подвело вас к этой идее?

– Мой любимый Эйлер, – он немного смутился перед авторитетом ученого с полувековым опытом.

– Молодой человек, вы себя с ума сводите, – посетовал Федор Евстигнеевич. – Десять лет прошло.

– Я не хочу ее забывать. Я это уже делал. Я хочу ее найти.

– Если бы я не понимал контекста, в котором мы об этом говорим, – вздохнул физик. – Давайте вашу дату, я подумаю.

– Она не одна. У меня есть дополнения к этому списку. Я их вспомнил. Были и другие, не знаю, почему она их не упомянула. Я думаю. Что там есть коридор. Она употребила термин «коридор». Это плавающая временная координата. Место там не меняется, а вот время — да. Еще это связано с космосом.

– Не томите.

– Проверьте двадцатое ноября две тысячи одиннадцатого.

– Двойное повторение, – улыбнулся Федор Евстигнеевич. – Вы нарочно?

– Кажется, это связано с одним моим воспоминанием.

– О будущем? – засмеялся Федор Евстигнеевич. – Проверю. Обязательно проверю.

Они поговорили о жизни, она у них была теперь разная. Пожилого ученого не покидал научный рационализм, а им владели иные материи. Чтобы подумал Федор Евстигнеевич, если бы узнал, из чего теперь состоят его убеждения! Он был на лекциях Эйлера, слушал Генделя и Бетховена, исколесил всю Европу и где только не жил. Последнее столетие он притворялся русским с короткими выездами за границу. Он жил во всех временах, какие помнил. Срок его памяти — столетия.

Разговор всколыхнул надежды и самые яркие моменты.

И со времен Наварры, чтобы он не делал, в его душе воскресала и царила она. Чего он в их последнее свидание в девяносто восьмом не понимал и понять тогда не мог – это ее печаль. Она смотрела на него, ему в глаза, без радости влюбленной женщины, без счастья, там были тоска, мудрость и знание. Она что-то такое знает о нем и о них, что не смогла высказать той ночью.

«Ты древнее существо. Древнее меня», – ее слова. Что это значит?

Он ей не поверил. И потом, и потом, и сейчас, временами, не смотря на вспышки памяти. Он думал, она его морочит, чтобы бросить было легче. Он вразумительно не прожил с ней ни одного дня.

«Слава небу, любовь моя, что это для тебя короткий путь. Ты не знала обо мне, ты только грезила старыми видениями. Я для тебя не существовал. И это благо. Это великое благо — неведение».

Адовы муки, которые он порой не выдерживал, убивали его, точнее он убивал себя, как в девяносто третьем.

Так происходило не всегда. Время от времени, из жизни в жизнь страстное желание быть с ней он превращал в плодотворные поиски. За такие воспоминания он испытывал гордость за самого себя. Механика, часы, оружие, военное дело и прочите науки он осваивал с подспудной надежной покорить время и победить. Он пытался осмыслить эту величину как живой процесс. До прошлого века люди считали переменную времени равномерно текучей, приспосабливая под свои нужды. В том и ошибка. Со времен Герберта Уэлса1 она перестала быть таковой. Она так легко говорила понятиями будущего: временной коридор, временная петля, пространственно-временные координаты.

Федор Евстигнеевич был занят научной работой и учениками, он не мог посвятить его задаче достаточно внимания. Физика он не торопил, в конце концов у него новая жизнь, и он пример мужчины, выбравшего одиночество ради научных идей и совсем от этого не страдавший.

Их беседа подтолкнула его попробовать иной подход. Его сны или как называть состояние, когда он коротко и остро подключается к ее ощущениям? Они превращались в желанные особенные моменты и вовсе не душевная тоска им двигала. Любовь и боль потери обостряли связь, уверенность, что он ее разыщет.

Воображение играло красками. Мир загадочный и многомерный, если вообще этот. Она «одалживала ему» восприятие, как сама говорила, как прогуляться на тот свет. Она оставила ему несколько определений, которыми он теперь пользовался: временной коридор, одолжить восприятие, точка ухода.

Незадолго до смерти Владислав Константинович сетовал, что они так и не решили проблему, не помогли ему найти ее. Он возразил, что они его научили, а дальше он попытается сам. Математик улыбался и призывал не сдаваться.

Он все время вспоминал прошлое и не пробовал вообразить встречу, не понимал, как ее осуществить?

Однажды ему приснился сон. Он смотрел на нее в прицел винтовки. Картина ясная в красках ранней зимы. Он различал пар от ее дыхания в холодном воздухе. Он положил палец на спусковой крючок, а потом очнулся резко. В короткой дневной дремоте ему привиделась не та сцена, какую бы он желал.

1Герьерт Уэлс (1866-1946) – английский писатель, один из основателей жанра научной фантастики, автор романа «Машина времени».

Глава 11 Эл

Ноябрь 2011 г.

Время остановиться и выдохнуть. Потом закрыть за собой все двери и двигаться дальше. Что ей еще оставалось. Тяжело на душе от дурных предчувствий и неопределенности. Какого черта ее оставили на просторах времени и пространства одну, без надзора и связи? И где теперь Дмитрий? Эта свобода – палка о двух концах, не от большого везения. Когда это ей предоставляли такую свободу окружающие силы и общества! Эл ждала подвоха.

Прощание и разговоры с ним остро напомнили, кто она такая, какой шлейф прошлого тащится за тем белым платьем, которым грезило ее выныривающее из забытья сознание.

Все сначала?

Эл вышла из машины подышать и размяться. По координатам, отмеченным Аликом на бумажной карте, обозначался тупик дороги и несколько строений, промышленная зона на отшибе от небольшого поселка. По названию – предприятие в технической зоне отчуждения когда-то вредного производства, опустевшего и оскудевшего жителями, как все такие же поселки и городки в эту эпоху. «Заброшка».

Она села за руль, прикинула маршрут и поехала на отметку.

В голове снова крутились мысли о нем.

Страдающий забвением и выпадениями памяти великий не оставлял ее равнодушной при каждой встрече, а теперь воспоминании. Московская осень 1998-го наполнена самым откровенным общением. Он пробил в ней стену отчуждения, предубеждений и стер границы между ними. Она восприняла его, как часть своей жизни. Таких пробужденных человеческих чувств она не испытывала со времен видения о Бариэле. Странник жил так ярко. Прошлое снова дотянулось до нее таким способом и из таких глубин, что не вообразить.

Память рисовала его, разом захлестывали чувства. Она влюбилась, остро, сильно. Она годами не позволяла себе выходить на эту грань, сложная жизнь способствовала тому, чтобы вовсе довести себя до бесчувствия. Она охотно вернула бы прежнее хладнокровие, да как? И хочет ли?

Она не хочет будущего.

Она передумала и свернула с дороги, направила автомобиль к знакомым местам, пересекла Московскую область и оказалась в деревне Городец, на тех остатках пепелища, которое было деревней полгода назад. Уцелел памятник погибшим в Великой Отечественной, а сама деревня словно пережила темпоральную волну из прошлого и события войны более чем полустолетней давности. Припорошенные тонким снежком руины после битвы еще пахли гарью.

Она снова представила минуту, когда выпала из красной машины, замаскированной под пожарный фургон, прямо на руки перепуганным и возбужденным людям с искореженным сознанием. Деревня сумасшедших снова полыхала огнем в ее воображении. Она прощалась с... Думала, что с Аликом. Предощущения и сны сблизили их, словно в продолжение Новороссийской истории. Он стал осязаем, он пришел в ее мысли. Он выманивал ее из машины и отдал куртку. Он был на расстоянии вытянутой руки.

Она поняла и другое. Алик ушел в неизвестность, не оставив ей права увидеться последний раз. Сожаление смешалось с грустью и протестом. Она хорошо его понимала. К тому и шло. Он вышел на границу невозврата, с которой проще прыгнуть в никуда, чем вернуться к любимой женщине, которая любит другого.

А тот, кто разговаривал по рации, пытался не коснуться ее, снился, подбадривал, разумно держался в стороне, был уже не Аликом. Фальшивое имя ему не идет.

Она стояла у машины посреди бывшей сельской площади. На календаре: восемнадцатое ноября. Она в этом времени уже две недели, и ничего не происходит.

Пока возилась с семейными делами и ориентировалась в событиях, было как-то полегче, теперь заботы спали.

Саша пытался выяснять о событиях в этой деревне, тут пропал пожарный расчет и группа десантников. Недалеко шли военные учения. Эти подробности Эл не волновали, пока она не приехала в выгоревшую деревню.

Если допустить, что он тут был, то ситуация кардинально меняется. Пока она пыталась разобраться, что случилось с заключенными в деревне людьми, где-то на периферии проходили непонятные пока процессы. Для нее не существовало девяносто восьмого. Для него – да.

Эл добыла телефон. Связи не было, ни одного деления в колонках сигнала, далеко от вышек. Она достала карту и просчитала маршрут до отмеченного крестиком места, езды часа на два на запад, ближе к Москве. Деревню присыпало снежком, она не стала по ней гулять, потому что все равно не поймет подоплеки.

На новом месте ее ждала «заброшка». Старая бумажная фабрика, которую не пощадило время. Места под драными крышами кирпичных зданий облюбовали вороны. Высокая доминанта башни, к которой тянулся старый ленточный транспортер, торчала среди корпусов. Комплекс зданий чуть ли не начала прошлого века или тридцатых, дырявые ворота, заброшенные цеха. Битый асфальт на площади перед проходной. Въезд в арку к пропускному пункту. Раздолбаная будка вахтера.

Среди этой прошловековой разрухи Эл подметила на крыше новенькую радиоантенну и скромную сетчатую спутниковую тарелку, явно не телевизионную. Она была установлена на здании администрации этого бывшего комбината, что странно, не на башне с транспортером. Все двери заводоуправления были заварены или заперты, а на окнах первого этажа на высоком цоколе снаружи корпуса были щиты и решетки. Это Эл сочла странным и обошла дом пару раз в поисках лазейки. Она ключом на связке от машины, открыла новенький замок на двери цокольного полуэтажа со стороны двора и оказалась в технических помещениях. Уже оттуда по лесенке она попала на первый этаж. Обе двери на обеих лестницах тоже были заварены. В пространстве этажа сохранилась разрушенная столовая, проходная и фельдшерский пункт, где Эл ждала находка.

Одна из комнаток медицинского пункта была превращена в жилую. Там стояла буржуйка и аккуратно уложенные дрова, в углу – удобная современная раскладушка с матрасом, запаянная в полиэтилен. В другом углу – маленький бензиновый электрогенератор. От генератора по стене тянулся кабель наверх и терялся в дыре потолочного перекрытия, разбитом специально для него. В тумбе под большим окном с решеткой хранилось постельное белье и одеяло, тоже в плотной упаковке, запас продуктов, свечи и средства гигиены. Эл слабо улыбнулась, повертев в руке упаковку женских прокладок. Дальше по коридору она видела туалет.

В углу стоял антивандальный железный ящик, вделанный в пол, а на связке ключей от машины был еще один лишний. Он подошел к замку. Там оказались вода в канистрах, запас консервов, топливо для автомобиля, кейс с пистолетом в кобуре и патронами. Там же, в чемоданчике лежал гражданский спутниковый телефон и комплект портативной рации с наушником, какие носили охранники.

Эл залила топливо в генератор, включила, и в лампе на тумбе слабо замигала и зажглась тусклая лампочка.

Эл вышла во двор здания, осмотрелась, обошла периметр, подогнала машину и скрыла от обзора сверху в арку проходной с торца административной трехэтажки. Она по карте изучала этот комплекс зданий и вспомнила, что в ноутбуке видела похожий план. У нее было место для жилья, некоторый комфорт, электричество и возможность все изучить.

Она была права, точные планы места и отдельных зданий с разметкой хранились в компьютере. Она взяла ноутбук с собой и снова обошла фабрику. План содержал хитроумный квест из указателей. Эл нашла на стенах зданий пометки, они же стояли на плане, и каждая имела маркировку, порядковый номер, напоминавший технические обозначения коммуникаций на стенах городских домов. Значки были тройные: голубым, белым и красным цветом. На кирпичных стенах графити из пятен, словно кто-то тут поиграл в пинбол. Это было интересно! Эл вообразила возможное поведение игроков, преследование, варианты ухода от погони, укрытия от выстрелов и разгадала загадку плана. Красные обозначения подсказывали направления на тупики, на кирпиче были оставлены кляксы красной краски цвета крови. Если свернуть неправильно отбиваться от противника будет сложно. Белые метки – самый легкий путь. Над голубыми пришлось бы думать, тут вариантов не один.

Она проверила связь, обнаружила, что ноутбук нашел сеть и подключился к ней самостоятельно. По этим временам недешевая технология, коробочку ретранслятора с антенной она нашла под потолком в самом темном углу комнаты.

Эл проверила почту, программа-клиент самостоятельно скачала письмо, оно было отправлено с корпоративной почты Алика уже давно и ждало адресата.

«Привет. Меня рядом не будет. Я позаботился, чтобы ты была в безопасности. Тебе придется подождать несколько дней. Ты все поймешь. Ты уже наверняка нашла папку с планами и сообразила насчет пометок. Если случится убегать, маршрут выучи наизусть и пройдись по этим точкам несколько раз. Измерь время. Доверься мне. Алик».

Эл не стала бы спорить. Она, как он просил, прошлась по плану несколько раз.

Глава 12 Возможность

Лето 2010-го – весна 2011-го г.

Прошло еще семь лет. Он внешне не стал иным, но изменился изнутри.

Однажды он сорвался, уехал в Европу, уныло прожил весну две тысячи десятого, сняв дорогую квартиру в Берне.

В мае позвонил Карл, они договорились увидеться в Женеве. Его непоседливый друг-немец приехал к нему на пару дней раньше, завалился на квартиру с радостным заявлением, что купил билеты на часовой аукцион тут, в городе. Сюрпризы были в характере Карла, заковыристые и со смыслом. Карл оказался рукой судьбы.

Он не предполагал встретить эту вещицу на аукционе. Это не были буквально антикварные часы среди прочих раритетов. Их выпустили ограниченной линией, и аукционный дом продавал их через пару месяцев после выхода, прежний владелец решил их продать. Фото в буклете с номером лота всколыхнуло прошлое. Биться с конкурентами и набивать цену не пришлось. Он купил часы за неадекватную цену, к изумлению Карла, а потом вскрыл крышечку на глазах у друга, как только они доехали до квартиры. Он с улыбкой смотрел на гравировку и номер, на защиту от подделки, на движение шестерней, со слезами в глазах от боли и ликования. Часы тикали перед ним родным ритмом, едва-едва слышно. Карл не понимал, от чего он так по-идиотски счастлив. Даже не антиквариат, дорогая побрякушка.

Они гуляли, обедали, говорили, а он слушал и слушал, как Цитглогге1 отбивает ровные промежутки, ему вторил плавный ход механизма не его руке. И те и другие отсчитывали время до дня новой встречи.

Последние пару лет были для него особенно трудными. Он их нашел. Они были вместе. Она замужем, еще не в разводе и все еще не знает о нем. У нее семья, друзья и окружение, а он особенно и добровольно одинок. Он терял ее из виду, а значит, она путешествовала... Во времени. Она скоро узнает о нем. И тут ему потребуется все терпение мира и вся деликатность, на какую он способен. Он научится прежде быть незаметным.

Его сны на несколько лет стали нереальным и бешеными, он смотрел безумное кино ее жизни, а потом все волной ушло в прошлое. Он видел сюжеты их встреч. Оно стоило того, чтобы подготовиться к свиданию в будущем. Он убеждал себя, что оно не будет простым. У них никогда не выходит просто.

Он наблюдал ее любовь к другому! Ее искреннюю любовь к его двойнику. Чем не повод сойти с ума. Они идеальная пара! Со стороны все смотрелось весьма неплохо. Едва уловимое, странное, острое чувство не покидало его. Там что-то не так. За стенами того маленького коттеджа происходила жизнь, которой он не видел. Отчего тот мужчина, имея ее рядом, так несчастен?! Почему она такая?!

Потом она отрастила волосы, и он увидел свою любовь из Наваррской средневековой глубинки. Его Эстелла водила машину, заботилась о муже и друге, общалась с семьей. У нее имелась личная жизнь. Ее муж все время был на месте, не покидал даже страны.

Он остро ее ревновал. Она с другим, в их доме, в его постели. Он не смог издали наблюдать их семейную жизнь, поставив камеру на доме выше по склону, на купленной по этому поводу развалюхе. В полотно окон коттеджа была вмонтирована защита от видеонаблюдения, что-то малоизвестное в этом времени. Он сидел на чердаке дома, следя за ними в бинокль, что происходило внутри увидеть не смог.

Что-то случилось в начале февраля. Сначала она пропала на три недели, а потом вернулась сама не своя. Не было в ней больше того покоя, которым он любовался. Эта Элли издали казалась образцом достоинства и самообладания.

Он не сразу догадался о причине, приходилось додумываться до сути и терзаться подозрениями. Они напряглись, словно слежку заметили. Теперь он умел мыслить, как она, другими временами, всеми сразу! Время нелинейно, когда дело касается памяти и ее. И вот он понял. Она встретила его! Там! Где-то! В прошлом. Она прожила в Наварре рядом с ним два странных месяца. Два прекрасных месяца. Наконец-то!

Однажды его Эстелла открыла ворота на заснеженной деревенской улочке, села за руль своего синего Рено и расплакалась. Сидела долго, кусала губы и вытирала слезы. Она знает о нем!

Не упускать мгновение – его жизненное кредо эти тринадцать лет. Ему никогда не казалось, что он знает всё. Он видел процент, какой-то жалкий процент, от реальной жизни, которой они жили.

Это стало его искусством, смесь каллиграфии и тонкого мазохизма. Он бесчисленное количество раз порывался подойти и сказать: «Я здесь. Я рядом, родная». Только вот, он ей не родной. Его спасало осмысленное однажды наблюдение. Он учился, столько времени учился, быть незаметным. А теперь знает!

Еще десять лет назад он ринулся бы к ней как умалишенный, но теперь он иначе понимает и время, и события. Она сейчас боится его! Это время, когда она его боится, даже немого приказа издали. Не все еще сложилось. Ему предстоит партия в микадо2 с судьбой. Ничего не задеть и ничего не трогать раньше времени. Не сорваться, не спешить.

В марте ее Алик подал на развод! Ее гордый муж не выдержал невидимой конкуренции с несуществующим любовником. Если Элли честна, как была с ним, то эта правда ужасна.

Он попытался к ней приблизиться и увидел, как Элли напряженным взглядом, полным страха, перебирает лица в толпе. Она учуяла его! Он отступил. Он заметил под ее курткой пистолет и моментально принял этот ужас на свой счет. Она чувствует не любовь. У нее хватило опыта и чутья, чтобы его уловить. У них похожее воображение, и она может грезить совсем не мирными картинами.

Он оставил ненадолго в покое расстающуюся пару, чтобы утихомирить самого себя, не рваться к ней, подумать.

Часы отсчитывали мгновения до встречи. Раньше время было его истязателем, теперь превратилось в кроткого союзника. Он его приручил, поместил в этот механический бастион времени, который тикал на его руке каждый день. Он носил часы не снимая.

В начале марта на развалах блошиного рынка он увидел кожаную куртку. Она перекочевала на прилавок из какого-нибудь секонд-хенда. После химчистки выглядела великолепно, хорошая итальянская модель его размера. Он носил ее со сладким предвкушением, улыбался и понимал, что уже пора, совсем чуть-чуть.

Элли опять пропала в середине апреля.

Порой он видел в себе того безумца, за которого принимал когда-то ее. Он вел себя теперь, как она. У него собственная история, которая состоит из одностороннего немого общения с любимой женщиной, слежкой за ней и ее друзьями, из часов и куртки, из обилия невероятных событий, у которых нет нормального объяснения.

Она пропала, он почуял, что что-то началось.

Постепенно. Не сразу. Примерно за эти же пару лет он ощутил и проникся знанием, что его двойник живет теми же чувствами, что он сам. Их терзали одинаковые страсти, и поди различи, кого, какие больше. Элли время от времени ночевала у бывшего мужа, она сама к нему наведывалась. Приходилось изводиться от ревности, он не мог не ревновать к самому себе, но с надеждой наблюдал этот разрыв. Когда-то его подруга Мария была права, Элли очень верна тому, кого любила и любит, она откровенно скажет ему об этом. Сказала. В прошлом. Ревность уползла в свою берлогу.

– Ты влюбишься в меня. Ты снова влюбишься в меня. Уже скоро, – утешал он себя.

Вот тогда он и решился на резкий шаг, неожиданный, наверное, для обоих. Кто же может им помочь, если не двойник. Он выследил его, подрезал и сел в его машину. Он будет всеми силами пытаться быть убедительным и не вызвать агрессии в бывшем муже. Если она его выбрала, то выдержки этому парню не занимать.

1 Цитглогге – старинные часы на башне г. Берна. Швейцария.

2 Японская игра в палочки

Глава 13 Алик

апрель 2011 г.

– Так мне уйти? – спросил второй.

Алик подумал.

– Сиди. А то передумаю.

В присутствии двойника он не смог быстро собраться с мыслями. Доказывать ничего не нужно. Его или свое лицо он видел однажды в рисунках Нали Бхудт, этот же облик грезился ему во время рассказа Владыки. Алик представить не мог или не согласился бы заочно, что они неотличимы. Хотя нет. У этого и седины меньше и чуть волосы длиннее. И ведет он себя спокойнее, как не крути. Этакий вольный и уверенный во всем. Свободный.

Он недавно думал о свободе. О том, как освободить без боли Эл от собственного присутствия.

Он вплотную подошел к тяжелейшему в своей жизни решению: опять оставить Эл, попытаться, отпустить. Не выходило до этого. Он описать не смог бы эту душевную агонию.

И вдруг! С присутствием второго Алик пережил такое желанное облегчение, смешанное сразу с досадой и гневом на самого себя. Один раз он уже уходил вникуда, и она его упрямо разыскала. Теперь шансы возросли до пятьдесят на пятьдесят.

– Ты хотя бы знаешь, как тебя зовут? – спросил Алик, когда справился с шоком от знакомства. Он знал его имя, а произнести бы не смог.

– У меня много имен. Я очень давно живу, – усмехнулся второй с ответом маразматичного шамана.

Однако, он знает, о чем говорит. В человеческой жизни он неплохо сохранился. Его брат, узурпатор трона выглядел стариком, миры измотали хозяина, высушили в нем способность держать форму. Или тот намеренно стал таким, умудренным и пугающим в своем хладнокровии. Не живым, в той встрече он Алику казался монументально не живым. Иное дело этот. Великий – существо без возраста, если умеет манипулировать силой, то победит беспощадное время. Копия выглядела чуть моложе его самого.

Забвение когда-то омолодило несчастного Бариэля до почти парнишки, потом странник стал выглядеть более старше, когда очнулся немного. С обретением кусков памяти в его волосы пришла седина. Это хорошо продемонстрировала Нали Бхудт в рисунках из видения Эл. Его копия застряла где-то в районе сорока, самый зрелый возраст для среднего землянина. Этот не средний.

Алик подумал и решился.

– Нет. Как тебя зовут по-настоящему? – Он решил зайти с главного, с происхождения.

Если это существо не мыслит себя великим, у Эльки будут с ним проблемы. Если она его уже пробудила, то проблемы ждут его. Они соперники, как ни крути. Что на уме у этой темноты рядом?

– Однажды она называла меня другим именем.

– Каким? Назови себя, – почти потребовал Алик.

– Не могу. Я его не приемлю. Оно не моё. Если тебе противно называть меня именем из паспорта, зови Доминик. – И он едва улыбнулся.

Алик вспомнил шутку.

– Если что-то выглядит как утка и крякает, как утка, то это утка. – И он злорадно подумал, что будет с Дмитрием, когда бывший друг увидит это. Он не удержался от усмешки.

Двойник закономерно принял улыбку на свой счет.

– Я знаю, что мир устроен сложнее, чем я его понимаю, – был ответ.

У него что, манера такая – вещать прописными истинами, как гуру-самоучка! Алик повернулся и посмотрел в глаза самому себе, а потом понял, что так и должно быть. Это существо проделало, должно быть, не малый путь и все таки разыскало Эл. Нет, тут взаимный процесс. Притяжение и проклятие. Сбылось желание Монтуэль.

– Почему ты пришел ко мне? – спросил Алик.

– Потому что я заметил, что ты собираешься уйти. Я понял почему. К ней я пойти не могу, она меня не примет. Я – ее боль и страх, но пройдет пара месяцев и в вашей жизни случаться какие-то перемены, она опять окажется рядом со мной и попросит, на тот раз попросит, ее разыскать. Я исполняю ее еще не высказанную просьбу.

– Не свое желание? Разве? – Алик широко откровенно и саркастически улыбнулся.

Двойник не пытался с ним конфликтовать, не показывал превосходства, не играл в загадки. Он вообще не вел себя, как принято у великих. Он «лепил правду-матку», как выражались когда-то, и этим был так похож на Эл. В ее манере отвечать на вопросы завуалированной правдой, да так, что собеседник скорее подумает, что она лжет.

– Ты ее чуть не прикончил! А это ж суметь надо, – высказал Алик накипевшее, он не обязан сдерживаться, он наблюдал, как она переживала эту находку и точно не планировала такой контакт.

– Это было семьсот лет назад. И я себе этого еще не простил и не прощаю всякий раз, когда вспоминаю. Но подумай, где бы мы были, если бы я не совершил ту ошибку. Разве тебе не хотелось убивать ради нее?

– А я и убивал, – отрезал Алик уверенно.

– Я тоже не пацифист, – двойник усмехнулся зеркально. – Так ты готов рассказать мне правду?

Алик подумал и ответил:

– Нет. Я не уверен, что имею такое право и не хочу упрощать тебе задачу. Ты обмолвился, что знаешь будущее.

– Почти. Я кое-что знаю от нее. У вас будет сложное дело, и, когда Элли исчезнет, оно останется незавершенным.

– Не лезь, – осадил Алик и был уверен, что прав.

– Меня интересует только она. Я понимаю, что к контакту с ней прилагается и ее окружение, особенно ее ретивый друг. Он ведет себя жестко и кажется хаотичен в эмоциях, – заметил двойник.

– Тебе ему лучше не попадаться! Если он увидит нас двоих хотя бы мельком, он вообще слетит с катушек. Его перекореженная войной психика может толкнуть его на неверные действия.

– Он хороший боец, и это огромное преимущество для нее, но ты прав. Я не хотел бы с ним теперь знакомиться.

– В перспективе все равно огребешь, – злорадствовал Алик.

Он мог поспорить на свою жизнь, что Димка такой обман не спустит и втягивать в затею Эл не стоит совсем.

Чтобы он сейчас не переживал, этот гад выбрал верный момент, чтобы появиться. Все по уши заняты артефактом. А еще его смутило поведение Ольги, она будто знает, но Алик отодвинул эту мысль.

Он достал папку на молнии, открыл ее и показал двойнику фотографию.

– Знаешь, что это?

– Зороастрийский символ плодородия, который индусы переняли и включили в свою религию. Этот не совсем типичный, похож на рукоятку оружия.

– Откуда знаешь?

– Я когда-то жил в Персии, в позднем Иране. В начале прошлого века у меня был ординарец, перс. Религия огнепоклонников мне наиболее симпатична своим свободолюбием. Это магическая вещь?

– И она влияет на людей и их судьбы, – не стал лукавить Алик и внезапно понял, что они на самом деле ищут.

С этим пониманием мир начал становиться на место, а события окрасились новым смыслом. Алик в руки не взял бы этот предмет и друзьям бы не позволил. Артефактом напрямую будет заниматься только Эл, когда вернется из прошлого. Он посмотрел на свою преисполненную решимостью и более спокойную копию, которая это прошлое знает. Алик усмехнулся. Копия тут – он.

Глава 14 Рекогносцировка

Ноябрь 2011 г.

Эл проверила заряд аккумулятора в рации, подключила наушник, закрепила и сунула в ухо. На поролоне в кейсе для хранения спутникового телефона была бирочка с частотами. Эл настроила рацию. Пара щелчков в ответ означала, что она вышла в нужный канал. Она была на связи весь день, сняла передатчик только на ночь и уснула под урчание генератора в углу.

С утра с новыми силами она прошлась по комплексу зданий, попробовала попасть в башню, но массивная железная дверь была заперта на такой замок, что его пришлось бы спиливать болгаркой или взрывать.

Она залезла наверх по полотну транспортера и обнаружила, что вход с ленты перегорожен основательной решеткой и заперт с обратной стороны. Железные ячейки решетки – мелкие, руку не просунуть. Вывод очевиден: у «заброшки» есть хозяева, и они защитили место от бомжей и воров. Жить в развалинах зимой не очень-то удобно, а красть тут было уже нечего, все что плохо лежало скрутили, спилили и вынесли уже давно.

В этой местности плохо с сотовой связью, сигнал все время пропадал, пока она ходила между зданиями. Эл увлеклась поисками «мертвых зон». Рация отвечала шипением, она оставила ее включенной в режиме радиотелефона. Наушник слабо хрипел, когда в поле зрения оказывалась башня с транспортером. Эл бродила по территории, по раскисшему снежку под редкое перекрикивание ворон и исследовала радиополе.

Потом она уделила время осмотру зданий. Поблизости не было трассы или больших дорог, ни автомобильных, ни железных, ветку подъездной проселочной за ночь замело. Глухомань.

Эл обошла периметр и постояла на берегу стылой речушки с разрушенной плотиной, дошла до пустых отстойников для отходов производства, а потом по недлинному каналу вернулась к цехам. Из-за вредной химии в переработке бумаги это место стояло на отшибе от поселка. Со стороны руины выглядели уныло и непривлекательно. Забор из ржавой сетки-рабицы не спас бы территорию от вторжения, ограждение давным-давно разодрано и висело на столбах клочьями. Любой злоумышленник мог воспользоваться ножницами по металлу или запросто войти в старые распахнутые ворота хоть с парадного въезда, хоть со стороны реки. Редкий лесочек за пятачком площади перед административным корпусом и вдоль дороги был лысым и просматривался насквозь. За рекой расстилалось поле с канавами мелиорации.

Эл вернулась на территорию, поскальзываясь на свежей крошке из воды и снега, надеясь, что ее следы запорошит ночным снежком.

Она отправилась проверить выходы на крыши, заодно осмотреться с высоты. Вседвери на лестницы и чердаки оказались наглухо заблокированы, нарочито и умышленно.

Эл прогулялась еще раз взад-вперед по территории и подметила, как грамотно установлен ретранслятор на коньке административного здания, почти незаметен со стороны.

Теперь пришло время попить горячего чайку и сравнить чертежи из ноутбука и изученную реальность.

Все послеобеденное время Эл потратила на прогулку по территории с ноутбуком в руках. Изучала, пока на холоде не сел аккумулятор.

Одно из строений на общем плане было помечено крестиком в круге, похожим на знак запрета, как совет обходить корпус стороной. В здании с крестом оказался бывший цех, где бумагу мотали в рулоны или резали на листы. Огромная полуразобранная линия тянулась через все здание. Вдоль одной из глухих стен стояли громадные катушки. Света через ячеистые окна из светло-зеленых побитых стеклянных блоков проходило маловато, он едва шел через ячейки и дыры в кровле. Эл проверила массивный цеховой электрощит и будку рядом. Территория была обесточена, трансформаторная разбита и разграблена, все ценное вынесли на металлолом за годы разрухи, провода скрутили.

Эл внимательно обошла сумрачный цех, обнаружила, что все выходы опять же перекрыты, двери заварены кроме одной. На ней не было ручки, и открывалась она внутрь. Эл поддела ее найденным куском деревяшки, но открыть не смогла, арматура тоже не помогла, дверь заперта с той стороны, а значит, она не попадет на второй этаж и выше. Здание состояло из двух этажей и полуэтажа под крышей. Единственным входом оставались ржавые ворота, через которые она вошла. Связь внутри не работала. Мертвая зона.

После обильных прогулок на воздухе и плотного ужина она спала без задних ног.

К концу второго дня она знала территорию и окрестности наизусть.

Эл перекусила и занималась планами из ноутбука, осваивалась с новым мечом, подарком Игоря, удивилась выдумке и изобретательности друга. Он не просто восстановил оружие, а провернул манипуляцию с транспортировкой.

Никаких больше писем в электронной почте, молчал сотовый. Можно попробовать добраться до передатчика на крыше, но ломать двери было нечем и шуметь не хотелось. Эл не торопилась форсировать события и заниматься вандализмом, во всех этих внешних препонах был умысел. Кто-то позаботился, чтобы все выглядело и работало именно так. Рано или поздно, а скорее рано, этот некто сюда придет.

Под вечер звякнул сотовый и высветилось сообщение от оператора, что абонент находится в сети, скрытый номер, потом сигнал пропал.

В следующую ночь Эл не спалось. Она не так уж устала за день, прогулки и пара тренировок не считается, постоянное нахождение на свежем воздухе больше бодрило. С закатом явилось знакомое беспокойство, и, закрывая глаза, она хотела уловить его, хотела контакта, хотела, чтобы он пришел в ее сны. Он есть в ее жизни, он осел в ее памяти в виде образа мужчины в кожаной куртке, со взглядом полным меланхолии и любви. Она еще не переживала такое чувство тоски и потребности.

Он приснился ей недавним. Они переглядывались во сне, не говорили ничего. С ним хорошо молчать. На глаза наворачивались слезы. Обретение и потеря сливались в одно. И возник уже иной вопрос: кого она видит? Кто ей явился из двоих?

О гранях этого обмана и самообмана Эл еще не раз предстояло подумать. Она не сомневалась и не лукавила относительно собственных чувств. Она проживала процесс, когда одна любовь переходит в другую. Прежняя: уверенная и очень простая в понимании любовь к человеку, который был рядом с детства, с разодранных коленок и заботы, со всеми противоречиями, которые эта любовь преодолела в последствии, через годы и столетия. Новая: к великому, который себя не осознает, но его мощь выражается в желании устроиться в новом мире, создать что-либо от поместья до часов, до пристрастия к медицине и помощи окружающим из чистого альтруизма и покровительства, умения воевать в любой войне, до рисования мертвой женщины и желания встретить ее опять. Упрямство сильного.

Новая любовь не сливалась с должным ощущением легкости, счастья или ярких эмоций, эта любовь сложная, не осмысленная. До конца не принятая.

Перемена в чувствах длилась год.

Ей снилась темнота, словно она, как Бариэль, очнулась в глубоком и пустом колодце. От переживаний Эл проснулась в тревоге, в холодной ночной сырости промышленного здания. Комнатка выстыла в ночи основательно, одного одеяла было мало.

Эл перерыла вещи, сходила к машине за спальником. Копалась в сумерках, чтобы не светить фонарем.

Печку она так и не растопила, дым слишком заметен, и запах гари пойдет по округе, а ей не хотелось выдавать, что руины обитаемы. Генератор она выключила, чтобы не шумел. Ночью ей сойдет фонарик.

Копаясь в вещах, она обнаружила книгу, завернутую в газетную обложку. Она принесла находку с собой. На окнах были предусмотрены черные шторы, она основательно занавесила оба, чтобы свет наружу не шел, включила фонарик и убавила яркость, открыла книжку в мягкой обложке страниц на двести. «Теория непостоянного пространства», автор: Игорь Радум.

– Да вы издеваетесь!

Эл улыбнулась и принялась вчитываться. По местным меркам содержание сойдет за псевдонаучную белиберду, замешанную на метафизике Вселенной. Она ее уже читала, но не здесь, а, черт побери, на острове! В другом пространстве! То, что на острове смешиваются времена, ее не удивляло по сей день, как многое в этой жизни.

Книга – не только ключевое событие и временной маркер, ее напечатали в частной типографии всего месяц назад, когда ни ее, ни Игоря в Москве не было.

Среди последних страниц была заложена черно-белая фотография на тонкой бумаге этого времени. Эл увидела разукрашенную грязными пятнами «Летающую ведьму», себя в одежде пилота, в очках на пол лица, двух наблюдателей по бокам. Ванька Лобнин с похмелья щурил один глаз, а Михей смотрел прямо и строго. Надпись на фюзеляже была почти перекрыта, и торчала только дата с точкой» «20.11». Позывной, которые наблюдатели ей транслировали в день знакомства. Точку сдуру поставил безграмотный красноармеец Федот Селиванов. Откуда ему было знать, где ее ставить. Две тысячи одиннадцатый год. Двадцатое ноября. Это завтра. Уже сегодня. В книге, в фото, в дате – послание.

Половину ночи она читала книгу друга, словно нарочно собранную из научных предрассудков этого времени, такую непохожую на мировоззрение, которое ему подошло бы. Закладкой служила та самая фотография.

Глава 15 Побоище

Под утро пискнула рация, сел аккумулятор. Эл заменила его на другой из комплекта и не успела закрепить, как динамик зашипел, на телефоне звякнуло оповещение о приходе СМС. Единственный номер из списка оказался в сети. Эл вызвала абонента.

– Алло!

Напряженный голос Дмитрия на той стороне смешался с шумом двигателя.

– Привет. Это я.

– Командор... Хвала небу. Где ты? Сориентируйменя. Я въехать не могу, что происходит? Алик с тобой?

Дмитрий очень нервничал. Эл назвала расположение фабрики.

– Это мне ни о чем не говорит. Сейчас выберусь на трассу, настрою навигатор и перезвоню. – Его голос прерывался.

Сигнал пропал. Эл отключилась, вытащила из уха шипевший динамик. В ее чувствах, где-то на периферии происходило нечто. За окнами почти рассвело. Вчера ее будили вороны, постоянные обитательницы фабрики. Птицы молчали. Тишина была мертвой.

Опять зазвонил сотовый.

– Дмитрий. Ты понял, где я?

– Я близко. Что с угрозой? – голос его был хриплым, нервным. – Я успею? Мне до тебя километров тринадцать еще пилить.

– Тут дорога плохая. Аккуратнее.

– Что за угроза?

– Нападение. Сколько не знаю, я их пока не вижу.

– Ты там одна?

Судя по воронам, не одна.

– Скорее всего, нет. Старая фабрика...

Связь снова прервалась. Эл вообразила, как взвился друг, потеряв сигнал опять. На ее плече призывно щелкала капелька динамика, Эл пристроила наушник.

– Эл, – голос был тихим. – Я его сориентирую. Молчи. Они уже на территории. Выйди из здания и пройдись по точкам плана, желательно по порядку, но там уж, как получиться. Доверься мне.

Она знала этот голос.

Эл не надела куртку, осталась в толстовке, как удобнее, поверх натянула бронежилет. Армейская каска в ее комплекте точно лишней не была. Цепляя сбоку меч, она не чувствовала себя уверенно. Что-то будет. Эл вооружилась и вышла в морозное утро.

Легкий ледок корочкой покрывал тропинку. Эл щупала подошвой землю, прежде чем шагать. Сумерки растаяли. Птицы молчали вмертвую по всей округе.

Гололедица обозначила звук шагов неподалеку похрустыванием замерзшей вчерашней кашицы и корочки на тонком снегу. Группа. В проходе между зданиями мелькнул первый силуэт.

Эл сделала осторожный шаг, определила направление.

– Готова. Давай, – шепнул наушник.

Эл метнулась в другую сторону от группы, в обход здания перед ней. Следом раздались выстрелы. Им вторило только эхо, без гвалта напуганных ворон.

За углом она вышла к первой отметке на стене.

– Целься. Влево.

Эл обхватила запястье с пистолетом и приготовилась.

За ее выстрелом прозвучал второй, на удалении, глухой, будто далекий, потерявшийся в звуках падения рядом. Первый преследователь с автоматом едва показался из-за угла и рухнул там же, второго попаданием в голову ее выстрелом откинуло назад. Она сделала шаг к трупу и уловила сладковатый дурманящий запах тления, такой не забудешь.

– Не бери автомат и уходи на вторую точку, – ворковал динамик, как ни в чем ни бывало, сообщая насколько она не одна.

– Вперед.

Эл зашагала к углу и поравнялась с трупами. Сомнений не осталось: те же осунувшиеся бледные лица, выпавшие волосы и перекошенные от ярости лица в смертной маске. Запах. Ее аккуратное пулевое отверстие между глаз бледной жертвы ничто по сравнению с разрывной в черепе другого.

– Двигайся, – раздалось приказом в наушнике.

Эл оставила убитых и перешла на вторую позицию. У двери бывшей слесарной мастерской была вторая отметка, и там ее уже поджидал в засаде следующий преследователь. Она не успела поднять оружие, как раздался глухой, тугой выстрел и следом еще один. Колено и голова. Еще один контрольный. И опять в голову. Человек в грязном камуфляже бухнулся спиной в дверь слессарки, доски чуть хрустнули.

– Промазал, – прокомментировал она.

– Нет, – не согласился голос в наушнике и отключился. Еще два выстрела. Пусть эхо и гуляет по промзоне, но стрелок точно был на вышке. Снайпер. Еще три выстрела. Щелчок в динамике и дыхание, как набирают ровно воздух в легкие. – Давай на четвертую. Их там будет больше. Не торопись идти врукопашную.

Она почуяла улыбку в голосе.

– Принято.

Эл мягко пробежалась вперед до следующего поворота к тому самому большому цеху. Сзади за ней была башня с транспортером, а значит, спина прикрыта.

– Пригнись, – звучало не командой, а спокойным советом, без резкого тона.

Она припала на колено. Автоматная очередь прошла поверх головы. Ее выстрел – минус один. Выстрелы с башни точно – еще один. Еще. Профи. Минус четыре противника. Она снова выстрелила, но попала не в голову, а в корпус пятого и нападавший с ревом кинулся на нее. Эл прострелила ему руку с оружием, и только потом выудила из-за спины свой новый меч. Лезвие загудело, и лысая голова скатилась с плеч, как в киношном кошмаре.

– Сколько их? – спросила она.

– Вижу еще шестерых, они далеко от тебя, иди на следующую. Я отключусь. У проходной идет высадка. Они заметили машину Дмитрия. Он не вовремя. Не спеши, покрутись во дворе. Я его сориентирую.

Голос в динамке пропал.

Эл ощутила пустоту не только в эфире. Присутствие пока невидимого собеседника обеспечило контакт. А тут раз – и нет его. Он ушел из ее чувств.

Порыв отправиться на помощь Дмитрию был подавлен.

Эл притаилась на углу мастерской, точно понимая, что кто-нибудь выйдет на нее.

Голос появился одновременно с шумом приближающихся шагов.

– Уходи оттуда. Сразу на шестую. Торопись. Тут кое-кто решил поспорить. – Он снова отключился.

Эл побежала в обход здания.

У другого угла ее отрезали выстрелами, и пришлось мчаться к котельной, попутно решая, что лучше: убрать меч или оставить. Нелепое сочетание огнестрельного оружия и меча тянуло на плохой боевик, только в жизни нелепость доходит до абсурда чуть быстрее.

За котельной у пустой угольной выгородки она налетела на двоих. Попадания в бронежилет напомнили прошлое. Никаких комментариев в наушнике. Ответные глухие плевки разрывными с башни уложили этих двоих. Она из пистолета убила еще пару сразу, как возникли из-за угла.

– Они тебя окружают. К седьмой.

Это был самый сложный крюк, чтобы срезать, пришлось потеряться из виду вышку. Не дотянув до седьмой метки, она наскочила еще на пятерых.

Эл успела уложить на себя ближнего. Тяжелый амбал, больше метра восьмидесяти был одет не в военную форму, а в полицейский камуфляж. Он тушей бухнулся на нее. Большинство пуль угодило именно в него, но поди ж он сразу не умер. Эл пришлось с трудом ворочать тело. Он вцепился грубо, дернул до треска ниток в рукавах, но тянущаяся материя толстовки не позволила ему эффективный прием. Эл несколько раз впечатала рукоять пистолета ему в лицо, и здоровый детина быстро обмяк. Эл дождалась глухих ответных выстрелов с башни, которые загнали остальных в проулок между складом и цехом, в ту самую красную зону, в тупик, поднялась и ринулась в ближний бой уже с мечом. После нескольких ударов мир расширился, наконец-то она ощутила этот эффект, пространство перестраивается в объемную систему.

– Дальше я сама. Прикрой когда нужно.

– Не уходи надолго в слепые зоны, – посоветовал он. – Двигайся назад к административному корпусу, там Дмитрия зажали. Он меня не слушается.

– У него есть связь?

– Нет.

– Принято.

Эл двигалась быстро, не бегом из-за ледка под подошвами, жалась к стенам, где не скользко. До административного здания было метров восемьсот с учетом поворотов, она ушла почти на окраину фабрики. Пока она занималась отступлением, стрелок с башни лупил по неприятелю почти без остановки. Не заподозрить продуманную и отработанную схему мог только недоумок. Противников было еще много. У нее возникало острое чувство «чужого» или «чужеродного», когда пространства меняют друг друга, как соприкасались они в мирах. Словно переход рядом, напряженность служила хорошей подсказкой.

За спиной хряпали по тонкому ледку и чавкали по лужам ботинки бегущих. Эфир молчал, не мешая ей. Плевки винтовки с башни, сзади шум падений. Она укрылась за стылыми кустами маленького скверика, где когда-то стоял памятник, теперь пустой невысокий постамент послужил временным укрытием. К его углу приник Дмитрий, сгибаясь в три погибели, но уверенно сжимая рукоятку меча. Куртка порезана и пробита в нескольких местах, бок в крови.

– Дим. Это я.

В ответ он зарычал, разгибаясь.

– Прости, командор, что-то пошло не так, что-то я не в форме.

– Нам нужно в здание. Встать можешь?

– Сейчас.

– Они уже близко.

– Встаю. Вот твари. Похожи на восьмерку. Но откуда? Чем они меня так саданули, прямо под броник попал сволочь? Застегнул, наверное, хреново.

Дмитрий с усилием выпрямился, опираясь бедром о постамент, сделал несколько шагов, ловя равновесие. Едва не упал.

Эл подхватила его и потащила к входу в полуэтаж административного корпуса. Пока она блокировала дверь комнатки, Дмитрий переводил дыхание.

– Это сильно мне напоминает Берн. Они так похожи.

– Потом.

Она отошла от двери, в которую уже ломились нападавшие.

– Сколько ты завалил?

– Не знаю. Троих кто-то снял выстрелами... Думаю, что тут где-то Алик. Я его не чувствую. Он меня сюда привел. Убью, если встречу.

Эл огляделась. Раньше боковая дверь была заперта наглухо, а теперь открыта. На ней был магнитный замок с панелью дистанционного открытия.

Она затащила Дмитрия на второй этаж, когда внизу сломали входную дверь.

Старые бетонные ступени лестницы сохранились не везде, пролет местами был обрушен, перила только до середины третьего марша, выше была сломана внутренняя стена и виден пол этажа.

Ей показалось, что голос звучит и в динамике, и где-то поблизости одновременно.

– Командор, не возись на лестнице, гони их на крышу.

– Дмитрий, наверх. Быстро, как сможешь.

Несколько выстрелов снизу, попытка попасть в просвет лестницы убедили Эл, что стоит послушаться.

Где-то снизу гулко ухнуло, не громко, не до звона в ушах. Ступеньки под ногами подпрыгнули, воздух от напряжения рванулся наверх с клубами пыли и дыма, стены дрогнули, кирпичная кладка захрустела и лестничного пролета под ними обрушилась, смешавшись с пылью и дымом. Чем не подрыв. Крики резкие и короткие стихли внизу.

– Командор, не стой, давай наверх, там разберемся, – позвал Дмитрий.

Он проехался боком по стене, оставляя кровавый след. Эл предпочла поспешить и потащила друга наверх по уцелевшим пролетам. От кровопотери он скоро свалится, а схватка еще не окончена, нечего надеяться.

От деревянных перекрытий чердака остались только балки и проход на крышу, время постаралось открыть им путь. Два вентиляционных короба глухими столбами пробивали кровлю. Рядом с одним железо было прорвано и отогнуто наружу. Это был единственный близкий лаз. Серые доски и ржавое железо не выглядели надежными.

Дмитрий первым вылез на крышу и отполз за угол вентиляционной шахты.

– Ох, вид-то какой. И умереть не жалко.

– Я тебе умру, – огрызнулась Эл.

– Мне хреново, командор. Я ежик резиновый с дырочкой в левом боку. Я только вчера из капсулы вылез.

– Так на кой ты поперся в драку, – посетовала Эл.

– Тебя спасать.

– Не рыпайся и не трепись. Силы береги. Я сама разберусь.

– О-о-ох.

Эл встала в полный рост на потрескивающем и гнувшемся под ногами железе, окинула взглядом перелески и маленький поселок на горизонте. Через поле до него летом можно было добраться пешком меньше чем за полчаса. Через речку был переброшен дряхленький пешеходный мостик. Вид на простор на несколько секунд приковал ее внимание.

На противоположной стороне крыши из дыры показалась морда, перекошенная от напряжения и злости. Эл подняла пистолет и прицелилась. В магазине оставалось два патрона, в кармане лежал последний магазин. Нападавший нырнул обратно, потом показался опять, и Эл выстрелила. Попала в горло. Он все-таки выбрался на крышу, рыча и харкая. Пришлось выстрелить еще. Он лег ничком, а потом съехал немного вниз и кто-то стащил его обратно в дыру. Эл бросилась перезаряжать пистолет, припав на колено, меч грохнул об ржавое железо.

Пока она возилась с перезарядкой, на крышу вышли сразу двое, почти одинаковые бледны лица. И уж точно не простые люди. В предыдущих нападениях, она таких видела только по одиночке, они уходили от прямых стычек, убивали их приспешники. Это не просто подвергшийся трансформации тела и сознания человек. Смерть похожего она наблюдала в далекой теперь Наварре. Теперь их было больше. Балахоны не та одежда, чтобы бродить по крышам. Ритуальные белые мантии в пол выглядели сюрреалистично на старых ржавых листах кровли. Один с уверенностью двинулся на нее, на ходу разворачивая оружие, которого Эл никак не ожидала. Кольца хлыста посыпались из его руки, заостренные лезвия ударили по железу. Она наблюдала старый ритуал.

Он двинулся к ней и замахнулся.

Эл выстрелила. Мелькнуло что-то, и пуля ушла в сторону. Защита.

За спинами двоих выросли еще две фигуры, такие же бледные, со взглядами устремленными на нее. И еще.

– Эл, это восьмерка, – расслышала она сдавленные голос Дмитрия. – Я поднимаюсь.

– Укройся за шахтой и не маячь.

Она слышала, как Дмитрий встает, чувствовала, как его яростное существо уперлось в ожидании последней схватки. Эл расслышала слабое гудение его меча.

Она добыла свой и включила. Он показался слишком легким, не напоминая ни одно оружие, с которым она тренировалась прежде или выходила на поединок. Поединка один на один не будет, эти враги далеки от рыцарских канонов. Их вышло шестеро. Под гремевшие по крыше лезвия на концах кнутовищ, Эл усомнилась, что оружие Игоря будет эффективным. И нет на ней той защиты, которая оттянет истязание. Не так-то просто не подпустить их к себе. У нее один шанс заполучить хлыст.

Она для острастки и отвлечения отстрелила половину обоймы и не попала ни разу. Они встали грамотно, чтобы не мешать друг другу, наседая не группой и сжимая полукольцо уже до пары метров. Не спешили, перешагивая по коньку и скатам к ней, не рвались вперед. Терпеливая алчность убийц. Дмитрию придется участвовать. Неизбежно.

– Сдайся, и мы тебя не убьем. Ты пойдешь с нами к твоему новому хозяину, странник, – на неземном языке, на исковерканном староалмейрском произнес ближний к Эл преследователь.

– Да неужели. Откуда вы беретесь, выродки самонадеянные? – иронизировала Эл.

Тут на другой стороне крыши появилась последняя фигура. Брюки с боковыми карманами, свитер, ботинки, обычный пистолет в руке.

– Тебе помочь? – спросил он, поднимая оружие.

– Не попадешь. У этих есть защита. Одежда, – негромко ответила Эл.

Половина нападавших обернулась, половина бесстрастно таращилась на ее.

– Великий, – произнес один из тройки.

Ее подмога проявила упрямство. Для верности он передернул затвор пистолета, загоняя патрон в ствол, и выстрелил несколько раз. Один все-таки рухнул на кровлю. Их стало пять против троих, а это уже почти преимущество. Задний балахон махнул хлыстом, но не дотянулся. Двое ринулись обратно, двое – к ней, и один метнулся добивать Дмитрия.

Хлыст просвистел над ее спиной, когда Эл припала к крыше. Бренчавшая на концах кнутовища связка лезвий, врезался в шахту вентиляции и разгрызла кирпичный угол, как крысиные зубы портят нетвердый материал, отбитые кусочки заскакали по железу. Этот эффект отвлек противника. Мгновение спустя, Эл рубанула по ногам. Под вой сокрушенного соперника, она прошила падающую набок фигуру еще раз, но не задела голову. Оставив корчиться безногое тело, она сразу занялась следующим. Он успел и хлестнул сильно. Перышко лезвия зацепилось за клочок пробитого железного листа и к удаче Эл изменило траекторию всего снаряда, летевшего точно посредине ей в спину. Он промахнулся. Эл всадила клинок в тело, куда пришлось. Не лихой маневр, а всего лишь удача. Тот, что лежал без ног, вцепился в ее щиколотки, у него в руках уже не было хлыста. Эл полетела спиной назад и поехала бы по скату к краю, но упрямый враг держал ее ноги из последних сил, на последнем издыхании. Эл просто выстрелила ему в голову, а потом до конца обоймы палила в противника Дмитрия. Друг уже лег ничком под напором балахона, не в силах поднять меч. Он потерял к моменту стычки много крови. Упрямо стремился сжать меч посильнее, он уже не мог его поднять.

– Димка?

Ее отвлек грохот сбоку. Две фигуры кубарем катились к обрыву крыши с остатками погнутого ограждения. Белый балахон боролся и рвал свитер на противнике, драл одежду в клочья коротким клинком, но тот запросто не давал себя ранить, ворочаясь и отбивая удары. Другой «балахон» был уже мертв. В руке Алика мелькнуло что-то и через секунду жуткий вопль огласил округу, когда он всадил невидимое оружие в грудь врага. Тело в балахоне затряслось в конвульсиях. Казалось, что они оба улетят с крыши, но Алик извернулся и отпихнул балахон от себя, свитер зацепился за рваное железо кровли, остановил сползание. До края оставалось всего ничего, он уперся подошвой в стойку ограждения.

Тот, которому она пронзила тело, еще дышал. Эл встала на четвереньки и поползла к нему. Она встала на ноги и склонилась.

– Ты признаешься, кто тебя послал и умрешь быстро. Или я оставлю тебя тут подыхать одного.

– Мы все равно тебя убьем, – произнес он уже известную Эл формулу, которую она слышала от похожих на людей, менее чужеродных врагов, хрип на старом языке. Он скалился и злился.

– Кто тебя послал? – потребовала Эл, склоняясь ниже, так низко, чтобы спровоцировать его на последний рывок.

Он, конечно же, пытался, корчась, барахтаясь в складках порезанных одежд. Выпростал руку и попробовал ухватить ее растрепанные волосы. Эл выпрямилась и увернулась. Он попытался еще.

Она уловила взгляд в спину. Алик лежал на боку у края крыши и собирался с силами, смотрел, как она куражится над жертвой.

– Так ты назовешь мне имя? – спросила Эл и снова склонилась.

– Будь ты проклята.

– Не тобой. Имя. Кто тебя послал? Имя, – требовала Эл.

– Валькар. Владыка Пяти миров.

Эл размахнулась и отсекла умирающему голову, меч разрезал не только плоть, но и дряхлый тонкий металл, тот зашипет и вздулся. Голова откатилась от тела, а потом обе эти части исчезли, растаяли разом.

– Элька... Элька, – Дмитрий слабо простонал недалеко. – У меня инъекции в машине. Я бросил ее у ворот.

– Спасибо, что живой.

– Почти.

– Полежи минуту, – попросила она и обернулась ко второму. – Помочь?

– Нет. Тут слишком все ненадежное.

Он осторожно поднимался на ноги и шел по ветхому железу, пока Эл выволакивала Дмитрия повыше, обратно к вентиляционному коробу.

Глава 16 В Москву

Эл переводила дух и осматривалась. Она в изнеможении сидела рядом с телом друга. Глаза задержались на спутниковой тарелке и коробке с оборудованием на дальнем конце крыши. Штырь радиоантенны слабо покачивался под ветром.

Утро-то какое, хоть и межсезонье, а вид красивый.

Скрип ботинок по железу. Он подобрал пистолет, что-то спрятал в карман, сделал два шага повыше, ступил одной ногой на конек крыши недалеко и замер. Он посмотрел вдаль, а не на нее, мимо нее. В ощущениях не было присутствия. Отвернись – и нет его. Ни вчера, ни ночью, ни этим утром. Он был только во внутренних образах, в воображении, как во сне. Он не пришел и сейчас в ее реальные чувства.

– У меня есть адреналин и обезболивающее с собой. Его нужно спустить, кажется раны серьезные, – его голос ворковал спокойно где-то на периферии, Эл все всматривалась в иллюзорный для ее чувств силуэт.

Его и правда будто нет. Так он и прятался от нее. Как давно?

– Одна, – глухо сказал Дмитрий, который полулежал у стенки шахты. – Я сам.

Он протянул руку, сделал вялый жест, рука упала, гулко бухнув по железу. Он попытался шарить ею, но сил было мало.

Эл отвлеклась на друга, это сейчас спасло ее от подозрений и состояния, когда она начнет выпадать из реальности в попытке...

– Ножны? – спросила Эл.

– По до мной. Я их придавил. – Дмитрий силился повернуться. – Помоги, пока я не отключился. Если помру, он – твой.

Алик подошел и встал над ними. Он выждал, пока Эл помогала другу убрать оружие. Дмитрий опирался на подругу, таращился на склонившегося в драном свитере человека. Наблюдал, как тот лезет в карман распоротых на колене полувоенных брюк, достает железную медицинскую коробочку, а оттуда шприцы.

– Адреналин или обезболивающее? Или все сразу? Сдюжишь? – буднично спросил он.

– Почему я тебя не чувствую? – протянул Дмитрий с тяжелым вздохом, выбирая шприц.

Дмитрий посмотрел на пятикубовый.

– Что тут? Что за обезболивающее?

– Это армейская смесь. Это поднимет тебя на ноги. Пятнадцать минут, не больше. Потом будет отключка. Ты купил препараты из списка?

– Да, – Дмитрий посмотрела на колпачок иглы с болезненным подозрением.

– У меня есть запас крови в машине, поставим ему капельницу и сделаем переливание.

Рука Дмитрия тряслась, он не мог прицелиться и сделать укол самому себе.

– Давай я, – предложила Эл.

– Согласен. От него я помощь не приму. Сволочь. Это ты приказал Оле уложить меня в спячку. Не иначе. На кой черт ты нас сюда загнал?

– У меня было видение, – сказал Алик.

– Не-сей-час, – протянула Эл. – Нам не до выяснения отношений. Надо уезжать.

– Согласен, – бормотал Дмитрий, морщась от инъекции. – Потом разберемся, если я не сдохну. А я не сдохну... Не дождешься.

– Согласен, – подтвердил Алик. – Мы подняли шум. У нас меньше получаса, чтобы отсюда убраться.

Через минуту Дмитрия тащили вниз по лестнице с торца здания. Пролеты были сильно разрушены, местами ступени ходили ходуном на ветхой арматуре. Дмитрию по стене приходилось спускаться одному. Шел он плохо, но шел.

Они выбрались из здания на внешнюю сторону, к скверу. Запасная дверь оказалась разблокированной.

– К моей машине, там есть экстренная аптечка от Оли, – хрипел по пути Дмитрий и указал на автомобиль с открытой водительской дверью, брошенный почти рядом с въездом в ворота. Он перегораживал путь белому микроавтобусу со всеми распахнутыми дверями.

– Сколько их было? – спросила Эл, глядя на друга.

– Не успел посчитать.

– Ты всех...

– Троих, когда одна тварь пырнула меня ножом под броник, они отступили.

– Я достану свой запас, – предложил Алик и отошел от них.

Эл и Дмитрий единодушно возразили:

– Только не ты.

Дмитрий рыкнул особенно жестко в спину уходящему и сморщился в гримасе отвращения.

– Почему? – раздалось от угла здания.

– Не буду тебе обязанным, – снова огрызнулся Дмитрий.

– Я приберусь. Оставь мне машину. Свою. Поезжайте в Москву на квартиру, которую ты знаешь. Кодовый замок под отпечаток пальца.

Он скрылся за углом.

Эл отвела Дмитрия к его автомобилю, а потом вернулась за вещами к своему «Ниссану». Их сообщник скрылся в развалинах заброшки, словно не было его. Эл шарила по окрестностям чувствами и взглядом, натыкалась на неживое.

Она вернулась к другу. Дмитрий, чертыхаясь, освобождался от куртки и бронежилета, не мог снять. Кровь обильно пропитывала всю одежду на боку. Он ругнулся пару раз, пока Эл раздевала его. Лицо к тому моменту стало почти бескровным, и смуглая кожа казалась серой, губы по контуру стали белыми.

– Дмитрий, тебе срочно...

– Где он? – спросил друг. – Почему я не чувствую его?

– Потому что ты ранен.

– Фигня.

– Не бухти.

– … Он должен был свалить. Какого...

– Потом. Рана плохая, – сказала Эл, рассматривая вспоротую на животе кожу.

– Сам знаю. Я же твой Хранитель. Все, что я могу, – получать раны за тебя. Но тут все не так. Я придушу Олю, когда мы встретимся. Она отправила меня в долгую кому. Я на столько не в форме, на сколько возможно. Что я ей сделал? Или это цинизм великих?

Эл умоляющее посмотрела на него.

– Не ворчи. Я сделаю тебе еще блокаду и временно закрою рану и сделаю переливание. Зашивать буду потом. Потерпишь?

– Ради тебя, что угодно, сестренка. Как же я рад тебя видеть. Это все, что мне нужно перед смертью. Ты жива – это все что мне нужно.

– Не бухти.

Она осматривалась. Дмитрий медленно перевел дыхание. Он едва сидел, привалился левым плечом к спинке, залезть в машину не смог.

– Очень плохо?

– Хреново. Давай сначала уедем, потом ты меня заштопаешь. Я потерплю.

– Зашью дома. Ладно?

– У нас нет больше дома. Дома это где? Нам нельзя в Москву.

– Теперь можно. Теперь нам все можно, – она вздохнула неопределенно.

Эл помогла другу устроится в машине. Он бормотал, проверяя в сознании ли он, до того как отключился, успел пересказать события дня. Скрючился на заднем диване авто и затих.

Салон выстыл. Она поискала ключи в карманах брошенной у колеса куртки. Кляксы крови оставались на мерзлой наледи асфальта. Эл поковыряла пятна носком ботинка. Если местные внутренние органы разойдутся до тщательного осмотра территории и найдут следы битвы на крыше, следы падения, следы перестрелки, то и кровь найдут. Хотя сейчас даже базы данных ДНК еще нет, и им нечего опасаться, но в голове у нее мелькали варианты рисков в иной плоскости. А если придут не менты?

Вернулись вороны, расселись на деревьях у въезда на территорию и рассматривали с высоты место побоища. Эл подумала, что поживиться им тут вскоре будет нечем, с верхней точки голой кроны на краю маленькой площади наверняка видно эту крышу. Эл обернулась на старое здание с заколоченными окнами и решетками на окнах первого и цокольного этажей. Птицы не волновались, она не стала дальше обдумывать риски и уехала.

По пути Дмитрий то терял сознание, то возвращался и начинал бормотать.

Они добрались до места через три с половиной часа. Эл сделала экстренный укол и Дмитрий снова очнулся. К счастью, работал лифт в доме. Им по пути не попались соседи. Эл уже знала, в какую квартиру она ведет Дмитрия, двумя этажами выше был его дом, но он не сообразил в полубессознательном состоянии, что квартира не та. Суперсовременный электронный замок не требовал ключа, это оказалось кстати. Они вошли в квартиру максимально тихо.

За порогом Дмитрий почти не свалился без сил. Эл протащила его на постель в ближайшую комнату, где обнаружилась полуторная кровать. Эл пришлось повозиться, отбирая у Дмитрия меч и подготавливая друга к наложению швов. Потом она спустилась к машине и забрала все нужные вещи и массивную медицинскую сумку.

Час она возилась с раной, все больше понимая, что нож был непростой. Дмитрию не повезло как только возможно. Крови было много. Она поставила ему уже второй пакет заменителя, но даже настоящая кровь и лучшие лекарства ему бы в этой ситуации помогли относительно.

Дмитрий спал. Эл оставалось отмываться самой и делать уборку в комнате.

Квартира преобразилась. В прихожей свежий ремонт, в спальне хорошая кровать, в ванной новый белоснежный кафель, в другой комнате немного новой мебели и спортивный инвентарь, на кухне новый гарнитур и техника. А вот третья большая комната почти не изменилась: прежние обои, диван и кресло, шторы на окне другие и новенький стеклопакет вместо старых рам.

После душа ее развезло в уюте квартиры. Она проверила Дмитрия, устроилась на знакомом диване и отключилась.

Глава 17 Узнавание

Сначала Эл бродила в сером мареве, потом вернулась к старой бумажной фабрике, в тот большой цех с конвейерной линией, который был обозначен предостерегающей меткой. Пространство видения в бело-сизой дымке, будто невидимые тончайшие паутинки перерезали пространство, бесконечно его делили и делили на фрагменты, на области, на подпространства, на миры, на связи. Казалось, что все течет, как время, что-то постоянно трансформировалось, медленно, незаметно человеческому глазу, но очевидно ей. В восприятии великого мир дышал и жил, он не был статичен.

Она не чувствовала его... Потому что?.. Это и был он. Серая дымка – это тот самый условный «белый шум», как окрестила его Эмилия Пелие. В чувствах Эл царил смешанный образ из Доминика Бешара, белого рыцаря и господина своих земель, и Александра Константиновича Шеховского, ненадолго ставшего Аликом.

Она растерялась.

При воспоминании о потерянном муже и друге ее накрыла боль, настигла и начала драть на части сердце и душу. Он ушел. Быстро. Не прощаясь. Одним рывком В памяти останется воспоминание, как она орала в офисе, изображая пьяную ссору, пусть в шутку, но это было их последнее время вместе. Алик исчез из ее ощущений, она больше не различит его во тьме и не позовет назад. Он не откликнется. Она его не найдет. Потому что не станет искать, уважая его волю. Больно. Она даст себе слово, что не позовет. Она отпустит его. Больно.

Эл очнулась в слезах.

В ванной шумела вода. В квартире еще кто-то. Сон или видение не отпустили сразу. Вид знакомой комнаты, которую она покинула чуть больше двух недель назад, показался наваждением. Может быть, ей все это чудится?

Эл поднялась и пошла на шум. Остановилась на пороге комнаты, где ничком на постели лежал раненный друг. Меч в ножнах был пристоен на вытянутую руку на полу у изголовья кровати, он очнулся и сам его так положил, бесполезная предосторожность. Дмитрий спал, дергалась щека, под веками метались глазные яблоки. Не повезло ему, только вылез из комы и снова беспамятство, но сейчас его сон – лучшее для его психики. Новое ранение убережет его от новых реалий.

Шум воды. Плеск.

У двери в квартиру стоял массивный оружейный кейс. Она припомнила нарочито точные выстрелы с вышки фабрики, продуманную схему движения, смоделированную заранее схватку.

Дверь в ванную была распахнута. В проеме на фоне белизны кафеля выделялась мужская спина. Драный свитер лежал на тумбочке в прихожей. Эл подошла ближе и встала в проеме двери.

Он был еще в футболке, тоже разодранной по спине полосами. Недавно вошел в квартиру. Через плечо перекинуто маленькое полотенце, так папа делал по армейской привычке. Она много раз видела отца у этой раковины с полотенцем на плече.

Она видела поцарапанную полосами спину мужчины.

Перед глазами Эл встала сцена, как два тела катятся к кромке крыши в объятиях друг друга, в яростной схватке. Одежда одного зацепилась за что-то в листах железа, и это его спасло, противник улетел вниз с края мимо ограждения. Разыгравшаяся память произвольно реконструировалась события по ассоциациям.

Мужчина у раковины аккуратно снимал линзы с глаз. Снял одну. Положил на подставку и посмотрел на нее через зеркало. Один глаз принадлежал Доминику Бешару, другой, еще в линзе, – Алику. Копия. Даже стрижка и небритость те же. Он медленно снял вторую линзу, ополоснул руки и вытер полотенцем с плеча. На нее смотрели другие глаза, знакомые и родные глаза часовщика из Берна, Доминикус Бейстнер.

– Привет, Одуванчик.

Шепот прошелся тихой волной по ее по нервам. Его губы попытались улыбнуться, но дрогнули от волнения, он не смог изобразить улыбку. Он повернулся и сделал полшага к ней. Левая ладонь у него была разодрана. Эл вспомнила, что он сделал в последнее мгновение схватки. В его руке тогда был кристалл, он его всадил в грудь жрецу и сам поранился. Ничего не произошло.

В голове завертелась кутерьма последнего полугода.

– Это ты был в деревне. Ты забрал камень, – вслед мыслям проговорила Эл.

Она уже все поняла, но отчаяние последних двух недель уничтожило не только надежду, но способность допустить, что она его опять увидит воочию. Она должна бы сказать не это, но разум все еще не мог принять ситуацию, как есть. Что-то в ее существе сопротивлялось наплыву событий.

Он кивнул.

– Я тебя нашел, – продолжал он шепотом.

Мгновением позднее, когда он склонился и прильнул губами к ее губам, нереальность стала преобладать. Она ожидала чего-то большего, но он поцеловал коротко и сказал:

– Не бойся, ничего не будет.

Он никогда ее так не целовал, просто, по-человечески. И она его. Поцелуй двоих людей, приправленный обоюдным желанием быть вместе. Губы мягкие, влажные от воды. И осторожные. И он не ушел в страсть, а она в бред или обморок, или они на пару – в видения.

Эти две недели без него разверзлись безвременьем, как пропасть между прошлым и будущим, как наглухо запертая и заколоченная дверь в покинутом дворце, как безысходность. Она за эти две недели осознала, что потеряла Алика навсегда, который глубоко врос в нее, его уже нельзя не изъять и не отторгнуть из ее души. Они как сиамские близнецы в чувствах, в привязанности, в любви. Она прожила это время в жуткой дихотомии, неизъяснимая потребность в присутствии этого лже Алика мучила ее. Он жил в одном с ней пространстве, но она не верила, пока он не прикоснулся к ней сейчас. Будь она простой влюбленной женщиной, бросилась бы ему на шею и не отпускала, а она не может.

Он отстранился первым. У нее по щекам текли слезы. Он обнял ее, как когда-то в кабинете клуба, когда она пожаловалась на усталость. Проехался шершавой щекой по волосам.

– Плачь, родная. Теперь можно.

Он ее обнимал, и не происходило ничего... Ничего.

– Что ты делаешь?

– Ничего. Теперь я умею. Замри. Дай мне это пережить, – повторил он ее фразу из прошлого.

Никогда прежде. Никогда в его чувствах не было завершенности. В маленькой ванной, у белой стены он обнимал ее и погружался в море спокойствия. Этим ощущениям цену не назначить и словами не назвать. Ее слезы не от нежных чувств. Он видел другого ее мужчину, так похожего на него, он говорил с ним, он знал, почему она плачет. Он знал, что она спросит в следующий момент:

– Когда он ушел?

– В октябре. Прости, что я не пришел сразу. Я все объясню потом.

– Почему так?

– У меня было видение.

Он сказал это еще на крыше.

Это объяснение подсказал ее бывший муж, посоветовал упомянуть. Определение «бывший» ничуть его не успокаивало. Как бы ему теперь ни хотелось разговоров, но они будут, сравнения и ассоциации. Пусть потом, все потом, он не хотел рушить покой от ощущения ее рядом.

Она осталась в смятении, ее существо трепетало и билось, он хотел бы передать ей свои чувства, одолжить ей восприятие. Не выходило.

– Это ты был в деревне. Ты забрал артефакт. Ты мне помог, – повторила она, словно уясняя факты заново.

– Я был рядом.

– Долго?

– Пару лет.

– Я не уловила тебя.

– Почти. Ты не знала обо мне, – в его словах прозвучала горечь.

Он кивнул для уверенности. Она подумала.

– Ты другой, – прошептала она.

И он снова кивнул.

– Да. Я другой, – согласился он. – Я вспомнил. Кое-что.

Он гладил ее по волосам, спутанный после сна одуванчик локонов и путался в них пальцами, он этим грезил.

Он много лет ворочался в тесном лабиринте, выворачивал себя наизнанку, доискивался внутренней правды, и все равно ее не знал.

Она знает о нем. Ему от этого жутко. Это тот пробел, который ему нечем запомнить. Он во всем уверен и все предусмотрел, кроме дыры в прошлом. Оттого она и не льнет к нему, как обычная женщина, которая любит. А то что любит, он теперь знает наверняка. Этот год знал, ждал-ждал и дождался. Она сейчас трется щекой о его грудь. Она плачет. Его Одуванчик. Дальше — будь что будет.

Он продолжал ее обнимать. Еще немного. Еще немного, пока она снова не ускользнет. Она поймала его мысль.

– Прости, что я оставила тебя там.

Секундное погружение в то самое прошлое заставило его стиснуть зубы.

– Да. Это было больно...

– Ты весь этот год был где-то близко.

– Не только этот.

– Ты следил за мной?

– Да. Я освоил этот особенный вид мазохизма.

– Но...

– Ты не хотела меня видеть. Я научился быть незаметным, чтобы быть с тобой когда-нибудь, – он сказал это с сожалением. – Я видел тебя... во сне.

Он уговаривал себя бесконечно и затыкал свое эго тем, что спасает любимую женщину, что она рано или поздно... Они стоят в это маленьком пространстве, живые после очередной стычки, и ему не нужно умирать, оставлять ее. И она рядом. Ему не хотелось ни думать, ни двигаться, только бесконечно ощущать ее близость и, что еще великолепнее, ее согласие быть с ним в одном пространстве. Она смирилась, что он часть ее жизни. Этот путь еще не завершен. Прежде он бы испытывал ревность и злость, но не теперь.

– Нужно обработать твои раны.

– Пустяки. Заживет, как на собаке. Не шевелись.

Она помолчала. Ее мысли метались, он знал по каким пространствам.

Она отстранилась и посмотрела на него, а он виновато спрятал улыбку. Он опередил ее вопрос.

– Пока ты была в Новороссийске, я сам к нему подошел.

Она вздернула брови.

– Вы меня морочили. На пару. Вы объединились. Вот почему он так себя вел.

– Появись я раньше... – Он замотал головой, отказываясь думать в этом направлении. – У меня не было другого плана, а ты бы спорила.

Он опять повторил ее слова. Он не удержал серьезное лицо, и она ответила понимающим взглядом, прищурив глаза. Его Одуванчик.

– Я только не учел, что твой ретивый друг упрям как осел и не станет слушаться. Он мне за полчаса выел мозг своими препирательствами. С ним вообще можно договориться?

Эл слабо улыбнулась.

– Нет. Он думал, что ты Алик. Ты еще огребешь, когда он очнется.

– Если бы я знал, что так будет, связываться бы с ним не стал. Хоть он и уложил пятерых. Рана опасная?

– Специфическая. Здесь нам с ней не справиться.

– Я могу помочь. У меня есть знакомства, кабинет и даже операционная.

– Нет. Местная медицина только отсрочит худшее.

– У меня подготовка. И хирургический навык.

– Нет, – она нахмурилась и сказала строже. Потом смягчилась. – Тебе нельзя его лечить. Я тебе потом объясню. Повернись, я обработаю твою спину, заклею раны, а потом будем разбираться.

– Не хочу.

– Нужно проверить, не зацепили ли тебя. Хлыстом попали? Хоть раз?

– Нет.

– Пожалуйста. Это было непростое оружие.

Ему придется уступить, отпустить и оторваться от нее. Он покорился.

Она достала из его спины несколько металлических заноз. В пылу схватки он не ощущал особенной боли. От ее прикосновений кожу и чувства жарило. Ему все время хотелось обернуться и убедиться, что она за его спиной, это она заботится о нем. Эти тринадцать лет тоскливого ожидания так его измотали, что столетия рядом с ней ему не хватит.

– Где сейчас тот камень? – спросила она, заклеивая последний порез.

– В кармане куртки.

– Можно взглянуть?

Она смотрела не прикасаясь. Кристалл блекло играл искусственным светом от лампочки, выглядел как кусок берилла обработанный до острых граней, повернутый спиралью и приплюснутый. Он беззаботно держал его на ладони. От контакта с камнем с ним ничего не случилось.

Из-за этого сгустка материи разыгралась целая трагедия длиной в несколько жизней. События осени заслонили в сознании Эл весть этот полугодичный детектив с убийствами, толпой сумасшедших людей, информационным скандалом и крушением всей ее предыдущей жизни. По фотографиям кристалл казался меньше, она видела лишь его край, острие в руке Нестора Сомова. Он ее поранил, возможно ли, что контакт с камнем стал причиной перехода, а альфа и омега этого процесса сейчас держит предмет на ладони, как ни в чем не бывало и смотрит на нее с невинным видом. Властелин другого мира под личной любимого мужчины. Ее внутренности ожгло от этих мыслей. Наверное это счастливое обстоятельство, что ее занесло в Москву девяносто восьмого, и те события стали буфером, новым осмыслением его. В ее мыслях и чувствах существует он двухнедельной давности, раздавленный известием, что вот-вот потеряет ее, нуждающийся в ней, страдающий от безысходности. Эти воспоминания отделяли ее от сегодня, как подушка безопасности. Ей нужно принять какое-то решение, а она не знает какое.

– Ты так запросто таскаешь его с собой?

– Я из предосторожности хранил его в кейсе, который достали из той машины, а когда взял в руки, понял, что ничего не происходит, – сказал он. – Я знаю, что у тебя полно вопросов. Я бы ни на секунду от тебя не отходил, но мне придется отлучиться и еще раз проверить обстановку. Зачистить последствия, так сказать. Ты ведь не уйдешь?

В голосе скользнула знакомая нотка мольбы. Она посмотрела на него, потом обвела взглядом прихожую.

– Можно вопрос? – прошелестел его голос.

Она кивнула. Прежде чем спросить, он подошел и дотронулся до цепочки на ее шее, поддел пальцем и выудил поверх ворота футболки кулон с часиками. Она увидела восторг в его глазах.

– Дмитрий их обнаружил в твоей пустой гробнице, в аббатстве.

Он с одинаковым жаром во взгляде смотрел на часики и на нее.

– А те часы...

Он не договорил. Не смотря на приобретенную за десятилетие суровость и новое осмысление себя, он не перестал остро чувствовать, глаза его стали чуть влажными и голос ослаб.

Эл прошлась до вешалки в прихожей, вытащила из внутреннего кармана куртки коллекционные швейцарские часы с особенным циферблатом, с сиреневой окалиной и мнимой трещинкой, олицетворяющей Млечный путь, с точечками звезд между цифрами. Это были его часы. Она вернулась и надела браслет ему на руку. Он застегнул их привычным жестом и погладил стекло.

– Они были мои, – протянул он с печальным вздохом и полуулыбкой. – Я ревновал к самому себе.

Эл не нравилось, когда ревновал Алик, а этому было позволено, его ревнивые порывы ее не задевали, словно они оправданы, и она с ними согласна.

Его Одуванчик сделал брови домиком. Он захотел снова ее поцеловать, но Дмитрий застонал, и она прошла в комнату. Это позволило обоим взять паузу. Он проследил, как она знакомо, упоительно плавно двигается. Его любовь снова рядом. Это она.

Дмитрий попробовал повернуться, захрипел. Эл прикоснулась ко лбу, пущенные в кровоток лекарства держали невысокую температуру. Эл сменила капельницу, прицепив к штативу новый пакет. Она была точна и аккуратна. Дмитрий вздрагивал и пытался что-то сказать.

– Позволишь мне пару замечаний? – услышала она от двери.

– Давай.

– Не стоит усыплять его. Как я понял, твои друзья держали его в гибернации, а это плохо сказалось на работе нервной системы. Потому он и схлопотал ранение. Я прав?

– Да. Ты знаешь про гибернацию?

– Ну, так это у вас называется?

– Без разницы. Я опасаюсь выводить его из сна, он беспокойный пациент. Очнется и будет полумертвый докапываться, что случилось. Он упертый. Покоя не будет никому. И придется ему сказать, что ты не Алик.

Она расширила глаза и посмотрела на него растерянно.

– Я сам могу ему это сказать. Он же не ребенок. Придется принять как есть. Хотя он чуть ли не носом землю рыл, когда пропала «Феррари».

– Это ты ее угнал?

– Угу. Дырявая дорогущая машина – красная тряпка для ФСБшников, ваш капитан Орлов тоже ее искал.

– Как вы договорились? Как вы вообще смогли это провернуть?

– Одна голова хорошо, а две лучше. Никто обо мне не знал. Это стало нашим преимуществом.

Ее недоумение – бальзам на его душу. Она всерьез поверить не могла, что он смог договориться с ее бывшим мужем. Она недооценила их обоих. Почему-то эта мысль его грела.

Он решил оставить интригу. Прошел в комнату, залез в медицинскую сумку и вынул две упаковки с ампулами.

– Если ты решишься его разбудить, то сделай два укола: этот и этот. – Он показал Элли коробочки. – По два кубика каждый. В холодильнике есть бульон, отварная курица и творог. Накорми его.

Эл выпрямилась.

– Ты все это предвидел?

– Не совсем. Я спланировал события с помощью предвидения и своих снов. Ты, кажется, знакома с подобным механизмом.

Он поманил ее рукой и указал в прихожей на дверь большой комнаты, сам скрылся в другой и вынес оттуда большую офисную архивную коробку с крышкой.

Эл прошла и села на все тот же диван из девяностых, и, когда он вошел следом, прошлое снова вернулось. Он поставил коробку рядом с ней и откинул крышку. Эл увидела ряд плотно упакованных тетрадей, записных книжек и альбомов. Она узнала и дернула из стопки ученическую тетрадь в голубой обложке.

– Та самая, – подтвердил он ее мысль и сел по другую сторону коробки. Он положил руку на ряды корешков.– Тут мои воспоминания. Ты же знаешь языки. Что-то на латыни и немецком, что-то на голландском и французском. На русском – только сны.

– Что это? – уточнила она.

– Архив моих упражнений. Так я искал тебя. Долго пересказывать. Можешь прочесть, если желаешь. Я съезжу по делам.

Он достал альбом и положил ей на руки.

– Тут все планы нападения, как я их увидел.

– Схемы в ноутбуке, – вспомнила она.

– До мелочей. До каждого выстрела.

– Как тебе в голову пришло?

– Я увидел плохой сон. Тебя в прицеле. Я целился в тебя. Я испугался и начал думать. Мне пора.

Его лицо стало грустным, он не хотел уходить, но суровая действительность требовала довершить задуманное. Пока его план работал, он не хотел от него отступать.

Эл бросила косой взгляд на альбом, на коробку, потом на него.

– А рисунки есть? – спросила она.

Он сощурился и вытащил альбом, развернул и показал ей исчерканную резкими линиями страницу. Ничего общего с аккуратным, плавным эскизом авторучкой, который она когда-то видела, этот напоминал больше нервное автописьмо.

– Я рисовал не тебя буквально, а свои сны о тебе.

– Ты видел меня во сне.

– Не совсем. Можно сказать, я подглядывал за тобой. Я не хочу тебя пугать. Я несколько приукрасил свои мечты о нашей встрече.

– Я не умею бурно реагировать, – сказала она.

– Неправда, ты бывала эмоциональной по ситуации, я видел и помню. – Он смутился и опустил глаза, помялся и спросил тихо. – Ты любишь меня?

Она вдруг сошла с дивана и присела на корточки близко.

– Вопрос не праздный. Я люблю тебя. Глупо утверждать обратное... Но вот имею ли я на это право. – Она положила руку на коробку и спросила с неожиданным опасением в голосе. – Ты эти годы вспоминал себя?

– Не всегда. Сначала я искал к тебе другой путь, более очевидный и физический. – Он тоже покосился на коробку. – На метафизику я никак не рассчитывал. Если ты останешься в моей жизни, у нас будет время для серьезных разговоров. Правда?

Она выпрямилась, посмотрела на него сверху вниз. Она хотела сказать, но он опередил ее, поднялся и положил ей палец на губы, потом взял ее лицо в ладони.

– Дай слово, что когда я вернусь, ты все еще будешь здесь.

Эл поняла, что он имеет право на такие сомнения, уткнулась ему лбом в грудь и отчаянно захотелось извиниться.

– Я не уйду. Мне некуда идти.

Он хотел что-то возразить, но только крепко стиснул объятия, а потом отстранился. Сам.

Глава 18 Воспоминания

Он любил порядок. Записи были уложены в коробку по хронологии. На обложках – указания года, на обороте обложки – содержание. На листах – даты. Две. День, когда запись была сделана и предполагаемая историческая. Римские цифры – ранние, арабские – поздние, пометки религиозным праздником, например, день Святого Марка, что соответствовало апрелю в католическом календаре.

Историк свихнулся бы от такого, архив составил живой свидетель событий.

Первые отрывочные хроники появились на листах старых квитанций в год их расставания. Через строки воспоминаний от девяносто восьмого проступала боль. Как бы Эл ни уговаривала себя, но чувство отчаянной вины преследовало ее. В высшем смысле той миссии, что назначила ей Монтуэль, она не имела права его там бросать. Быть может, ей подсознательно захотелось уйти и посмотреть, что же будет? Нет. Она боялась, что последствия поступка будут критическими для ее друзей и коллег. Малый долг перевесил большой, и любовь не помогла.

Она читала записки его памяти без системы. Выбирала тетрадь или блокнот наугад, просматривала несколько страничек и возвращала в коробку. Задерживалась на страничках с красноречивыми картинками вместо текста. Рисовал он как всегда талантливо.

Он проверял воспоминания. Рядом с некоторыми зарисовками были вклеены фото, сохранившихся до этих дней узнаваемых мест, он съездил в нужную локацию, по памяти нашел схожую картину. Педантизм, от подозрений себя в безумии. Он не верил себе, как когда-то не верил ей. Весьма похвальные приступы здравомыслия.

Две большие тетради были отведены их Наваррской жизни. Подробно, чуть ли не день за днем, он восстановил события. Она увидела их отношения его глазами. «Доминик Бешар» описал трагедию отчаянно ярко, на латыни того времени. Текст пестрил старыми оборотами, автор сбросил оболочку современности и стал собой того периода. Не просто воспоминания, это погружения. Он самостоятельно освоил навык, каким обладала она. Он писал как очевидец. Потрясающе хорошо описано. Он владел слогом, умением излагать свои мысли. Попадались торопливые записи, порой в датах были провалы. Он просыпался в новой реальности и путался. Эл догадывалась, что наступил кризис, он впадал в отчаяние от невозможности ее разыскать. Он не случайно упомянул мазохизм.

Ее отвлек, и вовремя, шум в соседней комнате. Она подскочила с дивана и ринулась на помощь. Дмитрий едва не свалился на пол, пытаясь дотянуться до оружия.

– Дим. Не надо. Это лишнее. Привиделось.

В глазах друга появилась осмысленность.

– Приснилось, – пояснила она для верности.

– Почему я его не чувствую? – хрипло выдавил Дмитрий.

– Я тебе потом объясню. Приди в себя. Что ты ерепенишься! Успокойся. Опасности больше нет. Мы всех убили.

– Я... Кажется...

Он посмотрел обреченно.

– Ты не умрешь.

– Я в это мне уверен. Я хочу сесть.

Она позволила ему крепко себя обнять. Он, морщась и кривясь, долго искал менее болезненное положение. Потом сопел, потом пил воду, потом молчал.

– Мне нужно на остров, – вдруг сказал он. – Это было по ходу оружие, как в мирах. Элька, объясни мне, пока я в сознании, откуда взялись эти твари и восьмерка? Тут.

– Или переход, или они достигли выхода в космос.

– Здесь?

– Время и пространство нелинейны. Ты ж штурман.

– Абсурд. Хотя. Мы же первый раз на остров попали... Помнишь как?

– А ты бредишь в правильном направлении, – похвалила она.

– Нам кровь из моего носа нужно на остров. Нам отрезали все проходы. Тебе это не странно?

– По ту сторону что-то происходит, – покивала она.

– По какую сторону... Везде что-то происходит. Тебя устранили. Или я брежу? Меня закатали в капсулу, как консервы, чтобы я тебя не искал? Мальчика нашли.

– Тебя должны были разбудить четвертого ноября, а сегодня уже двадцатое.

– Я уверен, что он все знает. Сволочь. Он остался. Можно, я ему врежу, и он все расскажет. Что не так?! Что в этом во всем не так, Эл? – Дмитрий от боли злился, а пуще от уязвленного самолюбия.

Он заставил Эл сделать ему инъекции, сначала из Ольгиного запаса, а потом из рекомендаций Алика. Терапевтический коктейль пополам с лекарствами поднял Дмитрия на ноги. Багрово-синие разводы вокруг раны ничего хорошего не предвещали.

– Тут нужен Тиамит... Или Милинда, – заключил он, рассматривая драный залатанный швом бок.

– Или Оля, – сказала Эл и получила оплеуху взглядом. Димка посмотрел, как Димка, как только он мог выражать лицом предельные гнев и презрение. – Не ерепенься, ёжик резиновый, с дырочкой в правом боку1.

– В левом боку, – Дмитрий вяло взъерошил Эл волосы, у него был жар, и пальцы пылали. – Мне достался в убийцы правша. Двинул прямо под бронежилет, словно знал. Эл, что это за твари?

– Ты хоть сядь.

– Стоять не так больно.

– Есть хочешь?

– Удивительно, но нет. Почему мне это Берн напомнило?

Голова у него работала. Не отнять. Эл уже подмывало признаться до того, как вернется их сообщник, и у Дмитрия появиться повод выкинуть флаг ненависти.

– Ох. Это сложная история. Это очень сложная история, Дим, – покивала она.

Дмитрий подошел к окну, отодвинул занавеску и посмотрел в вечерние сумерки.

– Мать честная. Это же наш дом.

– Угу. Это квартира моих родителей. Бывшая.

– Почему не в мою?

– Мы мертвы. У нас есть кенотаф2 на кладбище. Я там была. Нас с тобой вместе похоронили по всем традициям Космофлота и Службы времени. Нам создали ложный временной маркер и спрятали нас. Мы пропали без вести.

– Зачем?

– Когда-нибудь узнаем.

– Кому-то нужен мертвый капитан Нейбо? Ты в этом участвовала? Я не отстану.

Дмитрий угрожающе хрипел. Эл улыбнулась.

– Кому-то нужен мертвый двойник капитана Нейбо. А пират или император нужен живьем. Без меня меня женили, – ответила она.

Тут щелкнул дверной замок.

– Я знаю, кто за это ответит, – оживился Дмитрий.

Он не оторвался от подоконника, только повернулся тяжело и указал Эл на ножны с мечом, жестом потребовал поднять и дать ему. Эл уверенно, с отрицанием задвинула оружие под кровать.

Вспыхнул свет в прихожей, шум снимаемой одежды, и виновник всех происшествий встал на пороге комнаты. Он поднял бровь, глядя на Дмитрия.

– Восстал.

Эл переводила взгляд с одного на другого. Дмитрий неожиданно смолчал, только уставился на пришельца, как на чужака, грозно и уверенно.

– Не ерепенься, воробей. Не в твоем положении.

– Что это было? – спросил у него Дмитрий.

– Постановка, – ответил Алик. – Это была спланированная операция.

Дмитрий промедлил обдумывая.

– Как ты нашел то место? Это же – черт-те где!

– Именно. Так задумано. Я его купил. Подготовился, а потом привел туда убийц.

Признание было неожиданным.

– Ты купил фабрику?

И он улыбнулся Эл и Дмитрию. С легким превосходством, открыто и честно.

– У меня был хороший пример конструирования событий, – он посмотрел на нее. – Ты ему не сказала?

Эл показала отрицание.

– Ты заставил ее метаться и быть мишенью! – рявкнул Дмитрий и сморщился от боли.

– Элли – очень сложная мишень. Я усовершенствовал винтовку до степени, что она стала тихой и точной. Максимально точной. Я отметил все позиции, загрузил для нее план, она изучила место, как умеет. Мы бы и без тебя справились.

Дмитрий от возмущения не смог ответить. Эл подошла и уперлась ему рукой в грудь, чтобы он не двинулся вперед. Через ткань футболки на боку уже проступила темная кровь, бурая с синими разводами. Эл повернулась к Алику.

– Не сейчас. У нас есть идея.

Дмитрий не сдавался, он произнес бледнеющими губами.

– Если я выживу, я вызову тебя, небом клянусь, великим космосом.

– Дмитрий, – Эл осадила и заговорила грозно. – Я запрещаю. Ты мне присягал. Я твоя госпожа. Я запрещаю.

В этим же требованием она обернулась к тому, кто собрался было ответить на вызов.

– Нет, – сказал она уже псевдоАлику, не меняя тона. – Нет.

Дмитрий оперся о ее плечо, потом и вовсе обхватил, пытаясь сохранить равновесие. Ему на глазах становилось плохо.

– Вкати ему седативное, – посоветовал Алик и ушел на кухню.

Дмитрий сквозь зубы прошипел невнятное ругательство и сделал шаг в сторону кровати.

– Я не хочу спать, – хрипел он.

– Придется.

Эл аккуратно страховала, укладывая его. Она подложила ему все, что нашла, чтобы устроить удобнее. Дмитрий полусидел, бледнел сильнее, все равно бормотал и пытался спрашивать. Наконец сам задремал, уже без лекарств.

Алик сидел на кухне, она вошла, он посмотрел с сочувствием и вопросительно.

– Понимаю, почему его усыпили.

– Говорят, во время войны, он полумертвый умудрялся сбежать из медбокса, едва очнувшись. Это что-то подростковое, – виновато сказала она.

– А при тебе он не сбегал?

– Мы были по разные стороны войны, – ответила она и вздохнула. – Я была пиратом, а он воевал с пиратами.

– Одни противоречия. Впрочем, я могу это понять. – Он кивнул.

– С тобой такое было?

– Постоянно.

У Эл как раз мгновение назад возникла эта двойственность. Он сидел напротив на кухонном стуле. Он. Другой. Некто. Вроде бы за эти две недели не случилось ничего сверхвозможного, кроме стычки утром. Резкое обвинение Дмитрия было отчасти справедливым, но этот Алик дважды сознался в том, что видел будущее. Больше не было никаких преград и препон, повода скрываться друг от друга и не говорить правду.

– Ему хуже? – спросил он и поднял на нее глаза.

Эл поводила взглядом, выискивая ответ на столе.

– Здесь и этими средствами ему не помочь.

– Извини. Это я его втянул. Их было больше, чем я видел и ожидал. Мне. Нам нужен был помощник. Как ты спасла Патрика, когда я его подстрелил?

– И вот зачем? Ты же его знал...

– Я его не видел. Это был объект в поле моих ощущений. Я ошибся. Как ты его тогда спасла?

– Корабль. У моего корабля были ресурсы и инструменты, чтобы провести восстановление. Мы ему легкое вырастили и починили миокард.

– Вот это да. А где сейчас твой корабль?

– Его отозвали. И это меня настораживает. Никто не предупредил, никто словом не обмолвился, что по ту сторону что-то происходит. Нам в будущее не попасть. Алик прошел переброску. У нас нет поддержки.

– В будущем? – он свел брови и удивился, улыбнулся слабо. – Я все время пытался понять, как это происходит, но ты была права, наша физика для этого не годится.

– Ты хочешь сказать...

– Я стажировался у лучшего математика и лучшего физика, каких знал.

– Старики?

– Ага. У обоих. Я изучал передовую науку, чтобы понять и... найти тебя. Я делал так периодически, и все время заходил в тупик. Ты успела что-нибудь прочитать?

– Да. Немного. Ты строил часы, чтобы понять и преодолеть время. Ты начинал и прежде видеть меня, сны, видения. Это ужасно. Мне жаль, мне жаль, что я не могла объяснить тебе правду. Звучит, как слабый аргумент, но было много факторов против.

– Ты пыталась. Это я упирался. И ты не знала обо мне, – последнее предложение прозвучало опять с горечью, и его глаза потемнели. – Ты не знала обо мне почти всю свою жизнь.

Он едва договорил. Эл протянула руку и взяла его ладонь. Он благодарно ответил рукопожатием и стиснул пальцы.

– Что ты знаешь обо мне и в чем боялась мне признаться? Что тебя гложет?

– Ух. Так и не скажешь.

– Свари мне кофе и давай поговорим. Я скучал по твоему кофе.

Он скучал по всему, по каждой мелочи, даже по резким фразам, какими они обменивались. Он поднял глаза от стола, и взгляд уперся в темную фигуру в простенке прямо перед дверью. Дмитрий с полуобморочным взглядом, но злой смотрел на него из сумрака прохода.

– Ну, давайте, бахнем кофейку и поговорим, – выдохнул он.

Алик стиснул челюсти и выговорил раздраженно:

– Можно я его отселю? У меня есть ключ от его квартиры.

– Я не позволю тебе опять подбивать клинья. Ты с ней развелся, и у тебя есть целый дом. Вот сам и вали, – ответил Дмитрий грубо.

Эл встала, чтобы помочь.

– Это моя квартира.

– Серьезно?

– А-а-а. Уймитесь оба. Пожалуйста, – попросила она.

– Я не против, – ответил Алик. – Не я начал.

– Я против. Я тебя с ним наедине больше не оставлю, – хрипел через боль Дмитрий. — Пока не сдохну.

– То же мне, дуэнья выискалась!

Эл схватилась за голову, не вспылила, как оба подумали, а засмеялась. Ситуация выглядела нелепой. Говорить сейчас правду было бы опрометчиво. Дмитрия донимала не только рана. Новость его доконает.

Алик сложил руки на груди, вытянул длинные ноги под столом и с превосходством посмотрел на раненного.

– Хорошо. Я подожду, пока ты отвалишь в аут. Дело пяти минут, судя по твоему состоянию. Внутреннего кровотечения у тебя нет, но общая кровопотеря есть. Еще пять минут, и ты будешь на полу.

– Не смей к ней прикасаться. Не смей пользоваться ситуацией. Пока я жив, – и он с вызовом посмотрел на Эл. – Командор. Пожалуйста. Я тебя знаю. Ты его снова пожалеешь и простишь. Я этого не вынесу. Лучше дай мне умереть, но чтобы я этого не видел.

Колени у него уже подгибались. Эл повернулась к другу и уверенно заявила:

– Слово даю. Пока ты ранен, и пока мы не обсудим обстоятельства, он ко мне не прикоснется.

Дмитрий сопел, смотрел из-под бровей и пытался кусать деревенеющую губу.

– Идет. Раз так. У меня есть идея получше. Можно, я умру дома, в бабулиной квартире. А ты меня проводишь, командор. Тебе, как моему капитану и покровителю, полагается отправить пилота в последний путь.

– Ты совсем охренел? Ты серьезно? – Эл всплеснула руками.

– Походу. Я не жилец. Но оставлять тебя с ним наедине до смерти не буду. Из принципа. Вот помру, делай что хочешь. Ты идешь со мной.

– Ты дурак великовозрастный. Я не дам тебе умереть, – возмутилась она.

– Это плохая рана. Тут ее не вылечить. Мы застряли. Я слишком много валялся по госпиталям, чтобы этого не понимать.

Дмитрий уже начал закатывать глаза.

– Где ключи? – Эл обернулась к Алику, тот смотрел сурово и с сожалением.

Он вздохнул и встал.

– Бери коробку и медицину. Я оттащу его к лифту, – сказала Эл.

1 Намек на песню Юны Мориц «Ёжик резиновый» (1963 г.)

2 Кенотаф (κενοτάφιον - древне греческий). Пустая могила. Традиция воздвигать памятники на пустых могилах идет еще из Древнего Египта. Кенотаф – это памятное место, когда истинное захоронение находится далеко или неизвестно.

Глава 19 Переход

Эл в обнимку с Дмитрием втиснулась в дверь и тут же прошлась через темноту прихожей в сумрак маленькой спальни, где недавно обитала Ника.

– Сюда, – позвала Эл, по памяти нашла выключатель.

– В щитке, – сообщил Алик, когда лампочка на потолке не зажглась.

– И тихо, это квартира покойника, – пробормотал Дмитрий.

– А ты у нас привидение килограмм девяноста, – сказал Алик.

– С мотором, – пошутила Эл. – И шилом в одном месте заодно.

Дмитрий застонал, когда Эл опускала его на постель. Ему пришлась плечами опереться о стену, кровать широкая, а он сел почти на край и поэтому завалился назад. Ориентировался он с трудом, тело гудело, конечности стали ватными и не слушались, ему казалось, что он падает в пропасть, плавает в невесомости. Он силился не терять сознание, но мир уезжал в сторону и вниз, шатался и плыл.

– Морем пахнет.

Его ошпарило инъекцией. Он знал, что это бесполезно, он уверовал, что его конец такой. Боевая рана, он умрет, как и полагается, он бился в стычке за Эл. Болело все, кроме раненого бока, что-то перемешивалось внутри, глубоко внутри его существа. Губы немели, он хотел еще что-то сказать, но передумал. К нему прикасались не только руки Эл, без прикосновений он ее больше не чувствовал. Досадное обстоятельство держало реальность на месте. Он как глупый кот ловил лапами невидимую пустоту и думал, что там что-то есть.

– Элька.

Он позвал ее для верности и ощутил. У нее особенное прикосновение, уютное. Он это помнил со времен потери Дианы, она тогда его касалась также осторожно и заботливо. Никакая зараза в этой вселенной не знает, что матерый пират, наследница миров и дама с кучей регалий, его подруга, еще и чудесная женщина, образец великодушия. Элькино благородство не в ее пользу, не в мире конкуренции за трон или в борьбе за власть. И он не умер еще только благодаря ей. Ее сила неуловимо питала его. Она его ось, его жизнь теплиться и обвивает этот стержень.

У него начиналась агония. По телу пошли судороги. Вспыхнула лампочка под потолком, свет ударил по всему его существу. Он застонал. Потом зажегся ночник и началась бесполезная возня.

«Дайте мне спокойно подохнуть», – может, он и не сказал, но подумал. Потом начались глюки, он никак не мог отключиться, его тащило, волокло куда-то в бесконечной суете. Он искал систему управления, не мог найти, долго решал эту головоломку, надумал дистанционный логический интерфейс и решил, что ему встроили управление прямо в нервную систему, он был категорически против. И возмущался. Ему нужен прямой контакт. Он умеет. Его тело – машина, которая отказалась слушать хозяина. Потом ему мерещился космический катер инопланетной системы, еще как до войны, и эту тварь нужно было приручить, войти в контакт, сплестись с ней. У пиратов, у многих культур были такие, пилот не разделял себя и машину, и вовсе не машину, а оболочку. Он и есть оболочка. Он, Дмитрий Королев, – оболочка для чего-то. Он себя себе так часто объяснял, он вымер где-то по пути, и пустой коркой себя самого скитался по миру. И только что-то в нем еще решало, чем наполнить пустоту. Он Нику к себе поэтому не подпускал, он не хотел, чтобы она там помещалась, делиться с ней этой адовой пустотой тоже не хотел. Он ничегошеньки ей в этой жизни уже не даст.

Его заглючило на образе. Ника качает здоровой ногой, а вторая – в терапевтической накладке. Она сломала колено. Пока она рядом была и трепала ему нервы, он в упор не замечал в ней чего-то большего, чем Элькина мордаха и юное тело, а ведь она инопланетянин-телепат, перелопаченный на человеческий манер системой Геликса. Почему он у корабля-то совета не спросил? Геликс не думает, как люди, он только прикидывается. Он тоже инопланетянин. Какая свежая мысль!

Он чужд этой жизни, этому миру. И Ника чуждая.

Оболочка. Он медленно проворачивается внутри оболочки, как ребенок в утробе. Значит, там не пусто и он не пустышка. Он есть.

Ему чудится запах моря, звуки. Эхо шорохом расходится по миру. Мирку. Уходит и возвращается, плеском воды по песку, дыханием моря. Вода облизывает берег, как лакомство, чавкает и наслаждается. Нестерпимо хочется пить.

Что-то прильнуло к губам, ледяным и обжигающим одновременно показался напиток. Он выжег в его оболочке дыру, и все содержимое пролилось наружу. Это глюки. Холод остался внутри, а потом по закону термодинамики температуры сравнялись. Еще глоток, уже осознанный. Он пил. Он существует и глотает тугую влагу, пахучую, но уже не холодную. Жжет грудь, как от укола в сердце, его сердце и так разбито – не собрать, а ту штырь холода глубоко внутри и жаром по краям.

Это Эл, ее сила, жаркая, режущая, а потом приятная. Он справился с управлением и отбыл в теплое небытие. А потом очнулся, но в ощущениях иначе всё.

Элька. Его подруга и госпожа. Прикажет жить, и он послушается.

– Прикажи мне жить.

– Не буду. Сам живи.

– Я тебе присягал. Приказывай. Давай. Не дури.

– Ты жить хочешь?

– Нет. Давно не хочу. С тех дней, как потерял Диану. Ты же знаешь.

Он вдыхает тугой воздух, а потом погружается. Вода держит его. Ему чудится остров Тома. Там здорово купаться на искусственном шельфе посреди океана. Индийского океана или Тихого. Где-то на границе, все зависит от дрейфа. У острова нет постоянных координат, он был так задуман и там идеально прятаться.

– Я хочу на остров.

Он твердит эти слова как мантру и не получает ответа. Почему он еще не умер? Его сознание должно отправиться в аут или туда, куда он пожелает. Он же был в коме недавно, и у него не было снов. Их не должно быть.

Он не думал о смерти после миров, в том существовании в несколько лет. Он не думал о смерти, когда ронял вертолет в озеро. Не думать в критических условиях – это его привилегия в команде, он действует на голимых ощущениях и опыте, как ему угодно, и до этого дня умудрился не умереть.

Игорь усомнился, что их стратегия была верной, он же действовал уверенный... Артефакт у Алика, он собственными глазами видел, как он всадил кристалл голыми руками чуть ли в глотку врагу на крыше. Цель достигнута. На этой мысли он успокаивается.

Дальше без него.

Новая и незнакомая сила тянет его прочь от этого мира. Не разверзается больше пропастью, не кружит, не мерещится полетом или колыханием воды. Он особенно остро и с удовольствием ощущает твердость ложа. Тело лежит удобно. Лежак под ним, не анатомический ложемент медицинского бокса и не ортопедический матрас, а некое иное. Это песок. Он лежит в воде и смотрит в серое небо, вода его омывает. Здорово. От потери крови в воде он просто уснет. Ему отчаянно хочется спать, чтобы дурь и бред отступили, чтобы мерещиться перестало, этим сон отличается от болезненного бреда, сон течет, а галлюцинации идут рывками без логики и связи.

Он уснул в воде. И умер. Или умер. Но разлепил веки и понял, что жив, слаб, муть в голове, хуже, чем от пробуждения в капсуле. Он «мяу» сказать не успел, а к губам прильнул край чего-то холодного, и в горло полилось тоже морозное с колкостью инея, и он вынужден был сделать с десяток глотков. Горло свело.

Его нет.