Невольник. Магия милосердия

Глава 1

Честное слово, я не хотела покупать раба.

Вот вообще не собиралась!

Понятия не имею, как ноги вообще вынесли меня на площадь Гранно, где испокон веков торговали невольниками: я задумалась о каких-то своих ежедневных простых делах – не забыть бы написать Элизабет о планировании в начале нового учебного года, проверить, как там поживает ключ-колючка на подоконнике, да прикинуть, хватит ли мирнских зелий до следующей закупки – и очнулась только после того, как услышала возглас торговца над самой своей головой:

– Сегодня падаль всего за десять крон!

Я шарахнулась от этого зычного рыка, прижимая к себе корзину с покупками – хлеб, хороший сыр, немного овощей, молоко, все то, что покупает орчанка, которая следит за фигурой и имеет достаточно денег для приличных товаров. Торговец осклабился и указал рукоятью плети на тех несчастных, которые были в его клетках.

В воздухе висел тяжелый запах немытых тел, крови и страха – от этой вони мурашки бежали по коже. На соседних помостах вяло переругивались перекупщики, звенели монеты, кто-то торговался и ругался сквозь зубы, а у дальнего прилавка вяло мутузили молодого орка, который пытался что-то спереть.

Площадь Гранно во всей красе. Занесло же меня.

– Падаль! То, что не распродано за выходные, милая девица, – произнес работорговец, скалясь железными зубами. – Хороший раб стоит минимум три сотни, но этого я отдам всего за десятку.

Он снова повел плетью, и мой взгляд невольно потянулся за ней к самому дальнему углу клетки, где к решетке привалился светловолосый изможденный пленник.

Ноги не держали его. Мне показалось, что даже дышит он с трудом – рвано, со свистом, как загнанный зверь. Лохмотья, которые некогда были добротной тканью, висели на нем клочьями, не скрывая истощенного тела, покрытого кровоподтеками и длинными, уже запекшимися царапинами.

Кожа его была неестественно бледной, с синеватым отливом – такой бывает у тех, кто давно не видел солнца и не ел горячей пищи. На левом предплечье зиял грубый шрам, похожий на след от кандалов, которые впивались в плоть слишком долго, а под ключицей красовалась свежая рваная рана, и края у нее уже начали гноиться. Пряди светлых, почти белых волос падали на лицо, скрывая черты.

И вот тут я поймала его взгляд.

Пленник поднял голову – медленно, будто каждое движение отдавалось болью во всем теле, и из-за спутанной светлой гривы на меня уставились пронзительные зеленые глаза. В них не было ни мольбы, ни страха, только усталая обреченность, но в самой глубине внезапно промелькнуло что-то еще, острое и живое. Я замерла, уже не в силах оторваться.

Эльф? Как он вообще сюда попал?

Эльфов-пленников было много после войны – ими торговали на рынках, их присылали на общественные работы, и почти все дома, разрушенные во время осады, были восстановлены как раз эльфийскими руками. Но Дни Возрождения давно остались позади, и почти все они теперь жили в Седых пустошах, мягко говоря, неприятном месте.

Впрочем, они сами сотворили его своей магией. И готовились разместить там орков.

– Десятка, барышня! – не унимался торговец. – Всего десятка! Этот доходяга долго не протянет, а вы потом разберете его на запасные части. Продадите кровь и потроха ведьмам для их зелий и заработаете намного больше десяти крон!

Он потянулся было плетью к эльфу, чтоб заставить его шевелиться, но я вскинула руку, и торговец замер, продолжая скалить зубы в улыбке.

Эльф по-прежнему смотрел на меня устало и обреченно. Ему было плохо, очень плохо – не надо было быть врачом, чтобы это понять. И мне вдруг сделалось не по себе – потому что я никогда не могла смотреть, как страдают другие.

Такова сила моей магии милосердия. Такова моя природа.

Именно поэтому я вдруг пронзительно остро захотела исцелить этого несчастного. Исцелить и отпустить. Пускай едет в Седые пустоши и живет там, как хочет.

В тот миг, стоя среди грязи и вони площади Гранно, я поняла: если не куплю этого несчастного и не вылечу его, то никогда себе этого не прощу.

Потрескавшиеся губы эльфа шевельнулись, словно он пытался прошептать мое имя – хотя откуда ему знать, как зовут орчанку?

– Десятка, – кивнула я и вынула кошелек. – Доставьте его в мой дом на Цветочной.

– Продано прекрасной орчанке с Цветочной! – провозгласил работорговец и стукнул плетью по бронзовому гонгу – тот отозвался глухо и гулко. – Но если сдохнет по дороге, то деньги я вам не верну!

1.1

По дороге эльф не сдох.

Его привезли в повозке-клетке вечером, когда я вернулась домой, переделала все дела для академии – да, перед началом учебного года всегда хватает хлопот – и запустила кухню на готовку ужина. Эльфа выкинули у моих ворот через четверть часа после того, как жаркое было готово: я смотрела, как он пытается подняться, и сердце сжималось от жалости.

Когда-то мать рассказывала, что покупала птиц в клетках – диких птиц, пойманных в лесу, которые умирают в неволе от тоски. Мать собирала их в одну большую клетку, вывозила в лес и выпускала: синиц, снегирей, зарянок, даже диких голубей.

Наверно, во мне проснулось то же чувство.

– Это вам подарок от компании, – сопровождавший раба протянул мне новенькую плеть. – Не станет слушаться, огрейте его, как следует. Нечего жалеть эльфийских мразей, они нас никогда не жалели.

С этим трудно было спорить. Плетку я все-таки взяла, прекрасно зная, что никогда ею не воспользуюсь. Когда повозка укатила, то эльф, сидевший в пыли, отвел прядь белых волос и посмотрел на меня – усталым взглядом, в котором больше не было той искры жизни, что так зацепила меня на площади Гранно.

– Сможешь встать? – спросила я.

Эльф нервно дернул ртом, словно пытался улыбнуться или проклясть меня – когда-то они воевали с улыбкой на тонких губах, но это им не помогло.

Не ответил.

– Попробуй, – сказала я, открывая калитку. – Нести тебя некому.

Эльф поднялся на ноги, качнулся, но все-таки устоял. Мы вошли в маленький сад, который разбил еще мой дед, а я восстановила после войны. Эльф ковылял за мной, и я чувствовала, что только гордость сейчас держит его на ногах.

– Красиво, – прошелестел он едва слышно, когда мы подошли к ступенькам. Я бросила плетку в траву, обернулась к рабу и негромко, но отчетливо проговорила:

– Послушай меня внимательно. Я собираюсь тебя вылечить и отпустить. Уедешь в свои Седые пустоши.

Зеленые глаза сощурились, словно эльф пытался прочитать мои мысли. С чего бы мне освобождать его? Такие вот рабы-эльфы трудятся на фабриках, работают с утра до ночи на фермах, служат своим господам, выполняя малейшие прихоти. Я даже слышала, что на окраине города есть бордель с молодыми эльфами – вот где ужас-то!

– В Седых пустошах земля пропитана тьмой, – выдохнул эльф, и я вспыхнула.

– Самое то! Вы ведь готовили такую участь моему народу! Что, не нравится собственное угощение?

Эльф вздрогнул, словно я его ударила – или он ждал, что я сейчас подниму плетку и правда отхожу его до полусмерти. Работорговец был прав: если разобрать эльфа по частям, то можно очень хорошо заработать. Да хоть в нашу же академию его продать на кафедру зельеварения!

– Не нравится, – откликнулся эльф и несколько раз моргнул, словно что-то мешало ему меня видеть. – Прости.

Я кивнула.

– Идем со мной.

Мы вошли в дом, и Квентин, который кружил над кофейным столиком в гостиной, тотчас же заорал:

– Эльфийская пакость! Фу! Кого ты привела? Выбрось немедленно!

Квентин был толстенным рыжим котом – моим фамильяром. Иногда на него нападало вдохновение, и он принимался летать по дому, но сейчас вид эльфа испортил его полетное настроение. Квентин приземлился, вытаращил глаза и принялся рыть лапами ковер, словно закапывал что-то.

– Хтьпфуй! Выкинь немедля его!

– Прекрати, Квентин, – отрезала я, и фамильяр запрыгнул на диван и раскидался по нему, показывая, что это место занято отныне и навеки. – Идем.

Эльф послушно проковылял за мной в купальню: воду я приготовила заранее, налила в нее исцеляющих зелий. Над маленьким бассейном поднимался пар, в воздухе кружил приятный сосновый запах масел. Я прошла по краю бассейна, указала на полотенце и мыло и распорядилась:

– Вымойся. Приведи себя в порядок. Потом я осмотрю твои раны.

Эльф сощурился, словно отказывался верить в мои добрые намерения.

– Ты жалеешь меня? – негромко спросил он. Я только руками развела.

– Да! Жалею. Я веду курс по магии милосердия в академии Товенбурга. Мне и правда стало жаль тебя.

Эльф печально усмехнулся и принялся стаскивать с себя свои грязные тряпки. Потемневшие пальцы не слушались, но я не спешила помогать. Что-то удерживало меня – сама не знаю, что именно.

– У нас нет такой магии… – выдохнул эльф, справившись с тем, что когда-то было рубахой. Стянул штаны, и я торопливо отвела глаза и почувствовала, как румянец заливает щеки – я успела увидеть все, и оно было… ну, впечатляющим. Даже очень.

– Поэтому вы и проиграли, – ответила я резче, чем собиралась. – Вымойся, как следует. Там на скамье рубашка и штаны, возьмешь потом. Они будут тебе велики, но это лучше твоего тряпья.

– Благодарю, – кивнул эльф, медленно и осторожно опускаясь в воду. По его осунувшемуся бледному лицу поплыла блаженная улыбка, и он практически мурлыкнул от удовольствия. – Это вещи твоего мужа?

Я помолчала, глядя на белоснежную рубашку и темно-синие штаны. По сердцу царапнуло невидимой иголкой.

– Моего брата, – ответила я. – Его больше нет. Вымойся и иди на кухню.

– Прости, – по-прежнему негромко откликнулся эльф. – Прости и… спасибо тебе.

1.2

Я пришла на кухню, села за стол и сама не заметила, как съела две тарелки рагу. Свинина просто таяла во рту, кусочки овощей были упругими и полными сока, и я механически отправляла их в рот, пытаясь успокоиться.

Тарсен погиб в самом начале войны, когда эльфийские драконьи войска поливали город огнем с неба. В тот день он ушел в академию, а я задержалась – доделывала какие-то глупые домашние дела, гладила эту белую рубашку и синие штаны. Тарсена ждали государственные экзамены, и надо было выглядеть франтом.

Он учился на пятом курсе, а я на первом – когда я прибежала к академии, то и от первого, и от пятого, и от всех остальных курсов остался только пепел.

Помню только, как потом пришла домой – не плакала, хотя Квентин крутился рядом и требовал, чтобы я проронила хоть слезинку, чтоб сердце не умерло. Сняла вещи Тарсена с вешалки, аккуратно сложила и убрала в шкаф.

А сегодня днем достала их – потому что преподаю магию милосердия. Потому что несчастного надо было одеть и вылечить.

– Вот ты дура, Аргана, – сообщил Квентин, тяжко забираясь на стул. Молниеносное движение – и кусок ветчины исчез у фамильяра во рту. Я криво улыбнулась, и кот продолжал:

– Привела в дом эльфийскую дрянь! Разве умная женщина так поступит? Нет! Хотя…

Он завел золотые глаза к потолку и предположил:

– Может, вылечим эту заразу и выгодно перепродадим? Сколько ты заплатила за него?

– Десятку, – вздохнула я, и Квентин застонал.

– Десятку! Гляньте на нее, как она раскидывается деньгами! А бедный котинька тут голодом мучается, сухой корочкой питается… ам!

Я невольно рассмеялась.

– Да не ври ты про сухие корочки! Ты не знаешь, как выглядит дно у миски!

– Зато я знаю, как выглядит лоток, – парировал Квентин. – И закопаю в него эту никчемную эльфийскую гадину. Тьпфуй! Ха!

Я вздохнула. Решение приобрести эльфа уже не казалось мне таким правильным – не всегда надо слушать то, что твердит тебе магия милосердия.

Что я буду с ним делать? Ну допустим, я его вылечу. Освобожу, отпущу к Седым пустошам – так его еще сотню раз поймают по дороге, как ловят его сородичей, которые настолько безрассудны, что отправляются куда-то в одиночку.

Что мне даст его исцеление и освобождение? Я лишь потрачу деньги на еду и лекарства, а денег у меня не так чтоб много. И разумеется, об этом узнают все вокруг: появление клетки работорговцев возле моего дома разве что слепой не заметил – всем ведь интересно, что такого поделывают соседи, особенно если это незамужние преподавательницы, фактически…

Ну да, это звучит больно, но честно: я старая дева. Я не вышла замуж до двадцати трех, на день рождения мне теперь традиционно дарят перечницы, и их уже четыре. Четвертую я получила буквально два месяца назад от педагогического коллектива академии и хотела разбить, чтоб все увидели.

Не получилось. Перечница была зачарована и мои попытки вызвали только припадки смеха.

Вот зачем мне эльфийский раб? Понятно, зачем: тешить плоть хоть как-то, раз уж ни один приличный мужчина, человеческий или орочий, на меня не позарился.

Невольно сделалось противно, и я едва смогла подавить сожаление – ведь десять крон можно было потратить намного приятнее. Но…

Из купальни донесся слабый, едва различимый хрип и бульканье, и, забыв обо всем, я рванула туда.

Эльф расслабился в теплой воде так, что заснул и начал тонуть. Когда я влетела в купальню, он уже погрузился на дно бассейна – отяжелевший, изможденный, никому на всем белом свете не нужный.

Нет. Нет уж, даже не надейся, злодейка-судьба, все не может закончиться вот так.

Я прыгнула в купальню, подхватила эльфа под мышки и с трудом перевалила его через бортик бассейна. Он был тощий – в чем только душа держалась! – из-под бледной кожи, украшенной ссадинами, шрамами и кровоподтеками, кости выступали так, что мой раб мог бы служить анатомическим пособием. Но при этом он оказался очень тяжелым – мне едва хватило сил, чтобы перекатить его через бортик.

Эльф обмяк на полу, содрогнулся всем телом, и его вырвало водой и желчью. Я устало стояла в воде, подхватив края промокшей юбки, и смотрела, как эльф барахтается в луже рвоты, и его рвет снова.

Господи, ну что за несчастное создание. Как можно увидеть его и не пожалеть?

Я выбралась из бассейна, путаясь в прилипающих складках юбки, подхватила ведро и принялась зачерпывать воду и смывать все в бассейн. Заброшу заклинание очистки, все потом будет, как новенькое. Эльф возился на полу и стонал, и я совершенно некстати заметила, куда убегает золотистая дорожка волос от его пупка.

Ну о чем я думаю, вот дура-то!

Отставив ведро, я растерла ладони и бросила маленькое восстанавливающее заклинание. Оно угодило в середину груди эльфа, и он тотчас же сел, растерянно моргая и глядя на меня. Мокрые пряди волос облепили голову и шею, и эльф казался таким несчастным и хрупким, что во мне снова шевельнулась жалость.

Нет, я все сделала правильно. Мы победили потому, что в нас было милосердие, о котором наши враги и не слыхивали.

– Вытрись, – сказала я сухо и сдержанно. – Вытрись, оденься и иди на кухню. Ужин остывает.

1.3

Одежда Тарсена предсказуемо оказалась эльфу велика – он утонул в ней, но это было все-таки лучше, чем ничего. Рукава свисали ниже кончиков пальцев, как у рыночного паяца, штанины были подвернуты до тощих щиколоток, и вся рубаха съезжала то на одно, то на другое плечо, обнажая острые ключицы, обтянутые бледной, почти прозрачной кожей. Эльф казался в этом наряде ребенком, который переоделся в отцовскую одежду.

Придерживая штаны, эльф прошел на кухню и осторожно, словно боялся удара или какого-то подвоха, опустился за стол. Наверно, когда-то у него было сильное крепкое тело, с идеально проработанными мышцами под гладкой плотной кожей, но сейчас все это превратилось в набор узлов и костей. Я поставила перед ним тарелку с лапшой и сказала:

– Вижу, что тебя морили голодом. Еда пока будет вот такой, бульон, немного курицы и лапша.

Лицо эльфа дрогнуло, словно я как-то задела самую суть его души и гордости. Рубашка моего брата соскользнула с плеча, обнажив красно-черный рубец, оставленный плетью работорговца. Полоса шла от шеи к лопатке, была она широкая, с запекшимися корками по краям, вокруг нее кожа налилась болезненной синевой, и я невольно поежилась. Ноздри тонкого носа шевельнулись, впитывая ароматный пар от тарелки, и эльф улыбнулся, словно этот простенький суп был величайшей драгоценностью.

– Спасибо, – негромко откликнулся эльф и осторожно взялся за ложку. Движения были плавными, почти аристократичными, и я невольно задумалась, кем же он был раньше, до того, как угодил в клетку.

Квентин прошел туда-сюда по кухне и презрительно зафыркал. Шерсть на загривке встала дыбом, усы подрагивали от возмущения – мой фамильяр терпеть не мог, когда кто-то кроме него занимал мое внимание. А уж появление в доме эльфа, врага, возмутило его до глубины души.

– Вы посмотрите на него! Жрет сидит! Нашу еду жрет и в ус не дует! И не встает она ему поперек горла-то, а? Тварь наглая.

Эльф бросил усталый взгляд в сторону кота, но есть не перестал. Он осторожно зачерпывал бульон и отправлял в рот, аккуратно и быстро, словно боялся, что еду отнимут до того, как он сможет насытиться. Эльф смаковал каждую каплю, и я заметила, как дрожат его ресницы – длинные, пепельно-серые, почти сливающиеся с тенями под глазами.

Каждое движение было выверенным: ложка не звякала о край тарелки, хлеб отламывался крошечными кусочками, эльф жевал беззвучно, с закрытым ртом, и я поймала себя на мысли, что наблюдаю за ним, как будто мой раб творил чары.

Откуда ему знать, какая я на самом деле? Может, я жестокая и злая, и толкну тарелку, расплескивая лапшу на пол, а потом заставлю вылизывать доски? Так ведь когда-то поступали эльфы с пленными орками – наш замдекана факультета лингвистики провел в плену полтора года и много всего рассказывал.

– Жрет! И не стыдно ему жрать! – Квентин прошел к миске, заглянул в нее и сообщил: – А ты тоже хороша. Какого-то приблуду битого потчуешь, а котинька второй день сухари кушает.

– Прекрати уже, – бросила я. – Хороший сухой корм для кошек.

Эльф едва заметно улыбнулся. Улыбка вышла кривой и неуверенной, будто мышцы его лица отвыкли от этого движения, но в ней промелькнуло что-то теплое, почти мальчишеское.

– У меня тоже был фамильяр когда-то. Маленький дракон. Ел такие же сухари.

– Фу! – воскликнул Квентин и величавой походкой короля отошел от миски. – Я за эльфийскими драконами доедать не стану!

– Ничего другого нет, – я пожала плечами. Откуда в Квентине, обычном фамильяре, порождении источников магии на мусорных полях, взялась такая переборчивость?

Эльф почти доел лапшу – его лицо наполнилось мечтательной расслабленностью, глаза заблестели, а на бледных впалых щеках проступил румянец. Когда тарелка опустела, а от куска хлеба не осталось и крошек, он посмотрел на меня и сказал:

– Спасибо.

– На здоровье, – я почему-то замялась, не зная, что сказать еще. Квентин фыркнул.

– Надо же! Вежливый какой. А вы такие же вежливые были, когда орков живь-огнем поливали?

Эльф перевел взгляд на фамильяра и посмотрел даже не злобно и не грозно – просто задумчиво, но Квентин тотчас же вспушил хвост трубой и его глаза налились золотом.

– Ишь! Ишь, таращится! – зашипел кот, и эльф ответил:

– Я никого не поливал живь-огнем. Я был в зельеварном пункте при лазаретах.

Я вопросительно подняла бровь. Зельевар? Целитель?

Это многое меняло. Целители не участвуют в боях, они не жгут и не пытают, их работа – спасать жизнь, а не отнимать ее.

– Дай-ка руку, – потребовала я, и эльф послушно положил правую руку на стол ладонью вверх. Я накрыла ее своей, и чужая магия отозвалась: по коже пробежали легкие уколы, и наши руки окутали туманные потоки энергии.

Моя магия милосердия была нежно-сиреневого цвета, а сила, которая шла от эльфа, и правда была целительской, зеленовато-золотой, как робкая березовая листва на солнце в апрельский день. Но она была заблокирована – вот почему этот целитель, возможно, даже хороший, не смог исцелить самого себя в клетке работорговца.

И в его лиственной зелени вдруг появились красноватые тревожные искры – вспыхнули, мгновенно соединяясь с моим потоком магии милосердия, проникая в него, и я резко отдернула руку.

– Что это? – испуганно спросила я. Эльф не ответил – он, кажется, был ошарашен не меньше моего, и я с нажимом повторила: – Что это, говори!

1.4

Я никогда не сталкивалась ни с чем подобным – чужая магия еще ни разу вот так не отвечала мне, цепляясь за мой поток силы с такой жадностью и болью. Обычно моя сиреневая дымка деликатно и осторожно скользила по чужому дару, лишь слегка касаясь его, чтобы считать состояние, не вторгаясь вглубь.

Эльф не ответил – он, кажется, был потрясен не меньше моего. Его лицо побелело еще сильнее, тонкие голубоватые жилки на висках проступили под полупрозрачной кожей, словно нарисованные чернилами. Зрачки расширились, а губы приоткрылись в беззвучном возгласе. Он смотрел на свою руку и остаточные искры, все еще мерцающие над столом алыми вспышками, и в его глазах я увидела ужас.

– Что это было? – твердо повторила я. – Говори, иначе я верну тебя работорговцам.

Угроза подействовала – эльф поднял голову, взглянул мне в глаза, и я поняла, что он готов был к любым побоям и мучениям, к пыткам, даже к смерти в выгребной яме, но не к тому, что предстало перед нами сейчас. Его лицо исказилось такой сложной смесью недоумения, стыда и почти детской растерянности, что мне на миг стало его жаль.

– Я был когда-то очень сильным целителем, – признался эльф. – После поражения ваши гранд-мастера заблокировали магию у всех нас. Я не могу больше исцелять, не могу пользоваться своими чарами…

Его голос оборвался, и моя магия милосердия отозвалась на боль эльфа приливом тоски – мне пришлось приложить усилие, чтоб не протянуть к нему руку.

– И слава Вездесущему Отцу и Творцу! – воскликнул Квентин. Он забрался на верхнюю полку, где хранились банки с крупами, и сверкал оттуда глазищами, стараясь не показывать своего испуга, но я знала его слишком хорошо: кончик хвоста подрагивал мелкими судорогами, а уши были плотно прижаты к голове, что у кота означало крайнюю степень напряжения и злости. – Насмотрелись мы тут на ваши чары, два года войны как два века считаем! Тьфу! Тьфу на тебя!

Фамильяр повернулся ко мне и приказал:

– Выгони его! Пусть идет, куда хочет! Сгинет – туда ему и дорога!

– Да помолчи ты, – отмахнулась я, и Квентин обиженно отвернулся. – Да, личную магию можно показать даже в блоке. А то были разные случаи… он говорит, что работал поваром и ничего, кроме поварешки, не держал в руках, а магия показывает, что он каратель!

Эльф устало вздохнул. Провел ладонями по лицу, словно снимая маску.

– Я не каратель и никогда им не был. Моя сила не искажена войной, ты же сама видела.

Он сделал паузу, собираясь с духом. Удивительные зеленые глаза потемнели, и в них плыла растерянность и непонимание.

– У эльфов есть такое понятие, – медленно начал мой раб. – Великая ведущая рука судьбы. Считается, что в нашей жизни все предопределено, и где бы ты ни оказался, ты приходишь на свое место. Я стал рабом, потому что меня вела судьба, и эти искры – ее отражение. Но… я не знаю, почему они красные. Обычно у Великой ведущей руки золотой оттенок.

Эльф снова замолчал, пристально глядя на меня, словно пытаясь найти какой-то ответ в моем лице. Квентин недовольно пофыркивал, и я заметила, что он выпускает когти и убирает их обратно в бархатные лапы.

– Мне кажется, это все связано с тобой, – осторожно продолжал эльф, не отрывая от меня глаз, и я невольно почувствовала неудобство под его пронизывающим взглядом. – Мы связаны судьбой, поэтому я и оказался в клетке, а ты меня выкупила. Ты ведь могла пройти мимо, правда? Или сжалиться над другим несчастным, и денег у тебя не так много. Но ты выбрала именно меня, и это не случайно.

Квентин среагировал быстрее, чем я – он взлетел с полки, ринулся к эльфу и огрел его лапой по затылку так, что тот едва не клюнул носом опустевшую тарелку для хлеба. Длинные волосы мазнули по столу, Квентин пошел на второй заход, и я воскликнула:

– Прекрати немедленно! Ты что, сбесился?

– Это он сбесился, заявлять такое! – заорал Квентин, награждая эльфа второй оплеухой. – Судьба связала, да? Хочешь сказать, что она твоя истинная пара?

Эльф замахал руками, пытаясь отбиться, но от Квентина просто так было не избавиться. Кот пошел на новый заход и успел проложить по лицу эльфа несколько глубоких царапин до того, как я огрела его полотенцем.

– Прекрати, говорю!

Недовольно ворча, Квентин запрыгнул на подоконник и выразительно сел к нам спиной, показывая свою обиду, а я вздохнула, поправила прядку волос, которая выпала из прически, и спросила:

– Так что такое истинная пара? Говори правду, эльф, а то верну тебя в клетку.

Эльф растерянно дотронулся до щеки, а потом посмотрел на меня, и я заметила, что его глаза заволакивает слезами.

– Истинная пара это идеальная магическая связь, – глухо объяснил он. – Это значит, что мы с тобой созданы друг для друга. Наша встреча предопределена. Иначе я не знаю, как объяснить красные искры. Красный – цвет истинной любви.

1.5

Некоторое время я смотрела на эльфа и пыталась уложить в голове то, что услышала.

Истинная любовь? Бред какой-то. Невозможно. Да, у эльфов есть такой магический феномен, мужчина и женщина настолько идеально совпадают энергетическими потоками, то становятся как бы единым живым существом.

Измена между ними физически невозможна – это примерно как отрезать свою руку. Они живут вместе до глубокой старости и умирают в один день.

Все, как пишут в сказках. Все, о чем мечтают романтические барышни, да и я тоже мечтала, но прокляни меня небо, если я создам такую пару с эльфом!

Как говорил господин Просперо Алькади, ректор нашей академии, однажды все войны заканчиваются, и народы, которые сражались друг с другом, начинают жить в мире. Война с эльфами закончилась, мы победили, и ректор полагал, что через несколько лет эльфов уже не будут держать в рабстве и изгонять на Седые пустоши.

Все пойдет своим чередом – но не для тех, кто от этих эльфов увидел горе, смерть и потери. Я не могла представить орчанку, которая потеряла родных на войне, а потом вот так запросто взяла и вышла замуж за эльфа.

Раны были еще слишком свежи. Боль еще не отболела.

А он говорит мне про истинную любовь! Как у него вообще язык поворачивается?

– Не желаю этого слушать, – отрезала я. – Если еще раз заговоришь об этом со мной, я верну тебя работорговцам. Ты все понял?

Зеленые глаза эльфа, полные энергии и надежды, потухли. Он устало кивнул, и мне вдруг сделалось неловко – и еще неудобнее, когда я осознала эту неловкость.

– Да, я понял тебя, – кивнул эльф. – Я буду молчать.

– Вот именно! – зафыркал Квентин. – Молчи, пока тебя не спросят, да и вообще молчи! Фу! Тьфу на тебя! Ишь, выдумал!

Я поднялась из-за стола и бросила маленькое бытовое заклинание. Посуду окутало золотым туманом, и она бойко попрыгала к мойке. Из крана потекла вода, губка нырнула в порошок для мытья и принялась проворно очищать тарелки. Несколько минут – и чистенькая посуда отправилась на сушилку, а сияние погасло. Эльф уважительно посмотрел на меня и заметил:

– У нас нет таких заклинаний. Бытовая магия считается нечистой.

– Ну спасибо за комплимент, – бросила я, и эльф тотчас же добавил, словно защищаясь:

– Ты же не велела говорить об истинных парах, вот я и сказал о том, что увидел.

Да что ж ты будешь делать! Помылся, поел, и из него сразу поперла эльфийская дрянь, начал меня поддевать. Я поставила свой стул идеально ровно и прежним сдержанным тоном сказала:

– Идем. Я обещала осмотреть твои раны.

Эльф уважительно кивнул и поковылял за мной, придерживая штаны. Когда мы вышли в гостиную, он негромко и очень смущенно попросил:

– Мне бы какой ремень… или веревку хотя бы.

– Не дам, – отрезала я, открывая шкафчик, в котором хранила коробку с ингредиентами для зелий. – Повесишься еще мне в благодарность.

Эльф очень тонко улыбнулся, и мне не понравилась эта его улыбка.

– Если я захочу, то смогу повеситься на этих штанах.

Я посмотрела на него тем взглядом, которым осаживала зарвавшихся студентов, и эльф умолк и опустил голову.

– Но я не захочу, – тихо добавил он. – У меня теперь есть надежда.

Я решила не уточнять, на что именно он надеется – и без того все понятно. Аккуратно смешав в большой фарфоровой миске все, необходимое для заживления рубцов и ран, я смочила в зелье чистую ткань и скомандовала:

– Раздевайся.

Ноздри эльфа снова дрогнули, словно он почувствовал что-то особенное – но он не сказал ни слова и быстро вынырнул из рубашки и штанов моего брата. Сел на край дивана, прикрыл руками пах, и я порадовалась, что он не взял для этой цели одну из вышитых подушек.

Зелье пахло живо и ярко – полынью, медом и травами. Эльф сидел неподвижно, как изваяние, только грудь его вздымалась слишком часто и слишком мелко для того, кто пытается казаться спокойным.

Кожа моего раба была бледной до синевы, и под этой молочной бледностью проступали лиловые вены, извилистые и тонки. Позвоночник выступал крупными грубыми бусинами позвонков – истощение так сильно бросалось в глаза, что больно было смотреть. Ребра расходились веером, а ключицы торчали острыми гребнями, на которых кожа натянулась до блеска, как пергамент. Но самым страшным были не худоба и не синяки – их было много, разномастных, от свежих фиолетово-багровых до старых, уже пожелтевших по краям, а рубцы.

Спина эльфа была исписана шрамами: одни были тонкие, белесые и почти невидимые, а другие – толстые, вздутые, багрово-розовые. Я насчитала семь длинных рубцов, пересекающих лопатки, и еще несколько коротких и глубоких, похожих на следы от ножа. Под левой лопаткой зияла впадина неправильной формы – там был старый ожог, который плохо зажил и стянул кожу так, что при каждом движении эльфа она натягивалась белым рубцовым треугольником.

– Повернись, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – И терпи, сейчас будет больно.

1.6

– Я знаю, как это бывает, – произнес эльф. – Я же все-таки целитель.

– Оперирующий? – уточнила я, и эльф кивнул.

– Да. Тонкая хирургия. Однажды спасал молодого орка, он весь был покрыт ожогами.

Я едва не рассмеялась. Спасал орка? Да любой эльф отгрызет себе рабочую руку, чтобы она не протянулась с помощью к несчастному орку! А этот спасал, вы посмотрите на него.

– Не надо врать, чтобы разжалобить меня, – сказала я, уже не стараясь говорить сдержанно и спокойно, и эльф откликнулся:

– Я и не вру. В моем лазарете лечили всех.

Я приложила влажную ткань к первому рубцу, тому красно-черному, что начинался у шеи и спускался к лопатке. Эльф дернулся всем телом, будто я коснулась его раскаленным железом, но не издал ни звука, только сжал зубы и желваки на скулах заходили ходуном. Белые ресницы дрогнули, и я увидела, как под ними выступила влага.

– Терпи, – посоветовала я, продолжая смачивать рубцы. – Говорила же, что будет больно. Оперирующий целитель тонкой хирургии, надо же. И что стало с тем орком?

Там, где мокрая ткань касалась спины эльфа, от кожи поднимался легкий пар. Смочив ткань еще сильнее, я быстрыми уверенными движениями обрабатывала все рубцы от шеи до поясницы и чувствовала, как дрожит тело под моими пальцами – мелко и судорожно, словно он сдерживал не только крик, но и желание отползти подальше.

– Не знаю, – выдохнул эльф. – Пленных потом забрали и увезли на восток. Но тот орк был жив и здоров, когда его увозили, и я не жалею, что спас его. Что в твоем зелье, живокост?

Я усмехнулась. Запах живокоста опознает любой, кто имеет хоть какое-то отношение к зельеварению.

– Не только. Угадаешь, что еще, и будешь спать не на соломе, а на кровати.

Нет, я не собиралась класть несчастного на солому. Впускать в дом – точно нет, я хотела разместить эльфа в сарайчике, но там была хорошая раскладная кровать.

Вообще, о чем я только думаю? Живу одна и не побоялась купить раба, к тому же, эльфа, и привести его в свой дом! Да он зарежет меня, как только сможет нормально двигаться!

Но магия милосердия не слушает голоса разума. Она просто приходит и спасает тех, кому нужна помощь. Может, и в этом эльфе она есть, хоть и идет от рассудка? Вылечил же он того несчастного обожженного орка…

Впрочем, скорее всего, он наврал, чтобы меня разжалобить.

Протерев все раны, я пошла за новым зельем – большой банкой мази на основе стеблереза, и эльф тотчас же сказал, увидев ее:

– О, это я знаю. Использовал, когда еще жил в Лангдаваане. У меня был крошечный целительский пункт, туда приходили и люди, и орки…

Лангдаваан, да. Знаю это место – дичь и глушь.

– Мне это совершенно неинтересно, – отрезала я. – Я так понимаю, состав моего зелья ты не разобрал?

– Там совершенно точно есть порошок ангвахеля, – с достоинством ответил эльф, и в это время я щедро нанесла мазь на один из рубцов.

Эльф выгнулся дугой, издав сдавленный хрип. Пополз от меня в сторону, но я резко придержала его за плечо и ткнула лицом в подушку.

– Терпи!

Бабушка всегда говорила, что любые раны заживают быстрее, если в зелье вплетена частица души того, кто его создает. Сейчас я видела, как моя сиреневая энергия легко светится на коже эльфа там, где я проводила тряпкой.

Мазь запузырилась на рубце, наливаясь темным – я стерла ее и увидела, что рубец светлеет на глазах. Отлично. Плечи эльфа дрожали, он всхлипывал в подушку, и я похлопала его по плечу.

– Ничего-ничего. Осталось совсем немного. И про порошок ангвахеля ты угадал.

Обработав остальные рубцы и полюбовавшись на результаты, я весело приказала эльфу садиться и показывать ноги. На левой икре зияла глубокая рана, похожая на след от укуса, и я спросила:

– Собака?

– Да, – ответил эльф, не глядя на меня. – Меня травили полицейскими псами, один постарался.

– Вообще ты мог бы приносить пользу, – заметила я. – Хорошие целители всегда нужны, особенно с твоей специализацией. Исправлял бы все, что вы натворили здесь.

– Я не против, – откликнулся эльф. – Но меня травят собаками.

– А вы жгли нас драконами, – парировала я и густо смазала колено черной мазью, похожей на деготь. Эльф вцепился зубами в костяшку указательного пальца, но не издал ни звука.

Ничего. Завтра уже все начнет заживать. Потихоньку эльф отдохнет, отъестся, а там я и отпущу его. И больше не буду слушать эти бредни про истинные чувства – придумал тоже! Конечно, придумал, чтобы меня соблазнить и устроить свою собственную жизнь получше. Эльфы вообще врут, как дышат, это всем известно.

Я устало вздохнула. Похлопала эльфа по тощему плечу и приказала:

– Поднимайся и одевайся. Спать будешь в сарае. Вздумаешь сбежать – тебя найдут.

Эльф торопливо принялся натягивать штаны, будто как-то вдруг устыдился своей наготы. Надо же, а в купальне не стеснялся. Или там ему было все равно? Он дошел до такой бездны отчаяния, что не видел, кто перед ним, лишь хотел, как животное, теплой воды, еды и чтоб его не били больше?

– Не сбегу, – негромко произнес он. – Мне некуда бежать.

Я поднялась с дивана и махнула ему, приказывая следовать за собой. Квентин куда-то подевался: наверно, рассерженный, ушел на улицу гонять мышей. Мы вышли во двор, и, взяв фонарь, я повела эльфа к сараю, задумчиво решив, что надо ему найти какие-то ботинки. Скоро пойдут дожди, не будет же он шлепать по грязи босиком?

Еще натащит грязи в дом…

– Ну вот, – сказала я, отперев дверь сарая. – Кровать в углу, разберешь ее сам. Устраивайся.

Обычно я ни с кем не говорила так холодно и резко. Эльф понимающе кивнул и прошел в сарай. Я повесила фонарь на крючок в стене, чтоб освещал сарай и эту часть сада, и тогда эльф произнес:

– Даэрон.

Я вопросительно подняла бровь.

– Что?

– Даэрон, – повторил эльф. – Это мое имя.

Я устало рассмеялась и махнула рукой.

– Видит Бог, мне это совершенно безразлично. До завтра.

1.7

Утром я проснулась от звонка будильника и некоторое время лежала, пытаясь понять, что не так в доме.

Что-то определенно было не так. Какая-то неправильность вклинивалась в пасмурное осеннее утро, и от этого будто кто-то вел ногтем по позвоночнику.

Поежившись, я села в кровати, обхватила колени руками и вспомнила: ах, да, я же купила вчера раба. Он эльф, его зовут Даэрон и он оперирующий целитель. А еще он уверен, что мы с ним созданы друг для друга.

Истинная пара. Глупость, придуманная эльфами для эльфов, которая не имеет никакого отношения к орчанке. Ко мне.

Это лишь магия милосердия, не более того.

Вздохнув, я поднялась с кровати и направилась в купальню. Заклинания умного дома обошлись мне в безумную сумму, но оно того стоило: теперь чары сами наводили порядок. Бассейн был идеально чист, на полу ни следа.

Приведя себя в порядок, я вышла на кухню и тогда наконец-то поняла, что именно было не так. Запах яблочного пирога плыл по дому, умопомрачительный и свежий, настолько живой и яркий, что у меня шевельнулись волосы на голове.

Бабушка когда-то готовила такой. У него была загорелая растрескавшаяся корочка, нежнейшая мякоть и яблоки. Ох, бабушка…

– А я ему сказал! – Квентин бросился мне под ноги, едва не сбив толстеньким телом, обежал, встал сзади и заголосил: – А я ему говорил! А я не велел! Что это такое-то? Мы его подобрали, обогрели, срам прикрыли, а он уже тут распоряжается, надо же!

Эльф и правда стоял возле стола и аккуратно резал сыр и хлеб. Великие небеса, какая же я набитая дура! Я ведь даже не подумала, что раб может выйти из сарая, зайти в дом и взять нож.

Мне сделалось холодно и тотчас же бросило в жар. Эльф мог зарезать меня во сне и потом сбежать – почему я не представила этого вечером? Почему не привязала его в сарае, почему не заперла?

Он бы убил меня и смылся. Конечно, его бы искали – эльф слишком слаб для спасения от долгой погони. Но пока бы меня хватились, пока узнали бы, что я купила раба, пока сообразили – да, он мог бы удрать довольно далеко.

– Тебе кто-то разрешил пройти на кухню? – холодно спросила я, убрав руки за спину и торопливо создавая синий шарик боевого заклинания. Оно не убьет эльфа, магия милосердия не позволит, но оглушит, как следует. Эльф аккуратно вернул нож на подставку и замер так, словно я спросила о чем-то, что только что пришло ему в голову.

Сегодня он выглядел не таким заморышем. Конечно, худой и бледный, но уже без вчерашней усталой отрешенности – ну, неудивительно. Его накормили, отмыли и начали лечить.

– Нет, – эльф мотнул головой. – Нет, никто мне не разрешал.

Я вздохнула, чувствуя, как к голове медленно подкатывает злость.

– Тебе кто-то позволил тут орудовать? Брать мою посуду, что-то стряпать?

Эльф опустил голову и провел пальцем по краю стола, стирая крохотную каплю. Я представила, как он собирает яблоки утром в саду, потом приносит их сюда и начинает мыть и чистить, не обращая внимания на вопли Квентина – а потом отмеривает муку и сахар, замешивает тесто…

– Нет. Но я хотел как-то тебя поблагодарить за помощь. Решил, что пирог сойдет.

– Я возьму что-то из рук эльфа? Целителя, который знает зелья и яды? В мой шкаф ты тоже заглянул?

Мой гнев был почти похож на истерику, и усилием воли я заставила себя остановиться. Нет уж, нет, надо сохранять спокойствие.

Эльф посмотрел на меня с какой-то обреченной усталостью, словно уже привык к тому, что его добрые намерения оборачиваются какой-то глупостью.

– Нет, я не входил в гостиную. Решила, что хочу тебя отравить?

– Решила! – воскликнула я. – Ты эльф, чего мне еще от тебя ждать.

Эльф печально усмехнулся.

– Я в первую очередь целитель, – ответил он, – пусть и изувеченный. Я не использую свои знания во вред и не плачу злом за добро.

Некоторое время мы молча смотрели друг на друга – потом эльф отошел к печи и вынул форму с пирогом. Запах сделался еще гуще и теплее – духом радости и дома, мира, который мы потеряли и никак не могли найти.

– Попробуй кусочек, – предложил эльф. – У тебя в саду кисловатые яблоки, и это хорошо. И… как тебя зовут? Только не говори, что это тоже совершенно безразлично.

– Так и есть, – хмуро бросила я. Прошла к шкафу, взяла свою чашку и налила простой воды – чай уже был заварен, и мне не хотелось проверять, что в нем может быть. – Какая тебе разница?

– У эльфов принято благодарить в молитвах тех, кто им помог, – сдержанно ответил эльф. – Ну и… это же нормально, знать имена?

В нем сейчас чувствовался огонь, которого не было вчера, словно те красные искры вспыхнули и поднялись стеной пламени до небес – от этого становилось жутко. Нет, между нами нет и быть не может никакой любви. Как она вообще способна зародиться между эльфом и орчанкой?

Нет. Незачем. Мне хватает моей спокойной жизни старой девы.

– Я твоя хозяйка, вот все, что ты должен знать, – ответила я, и Квентин важно мякнул, подтверждая. – И этот пирог ты съешь сам до последней крошки, умрешь – туда тебе и дорога. Еще раз прикоснешься к чему-то без разрешения, отправишься обратно в клетку. Не испытывай мою доброту.

Эльф устало улыбнулся. Кивнул.

– Я никогда не причиню тебе вреда, даю слово.

– Слово раба и эльфа? Как мило.

– И все же, – эльф отломил кусок пирога и отправил его в рот. Прикрыл глаза, промычал что-то довольное – я посмотрела на Квентина и приказала:

– Не выпускай из кухни, пока не доест.

В академии я должна была быть к полудню. Пройдя в гостиную, я открыла шкаф и проверила зелья: ни одно не тронули, и я мысленно поблагодарила Небеса за это.

Может, эльф не так плох, как я о нем подумала, испугавшись?

В дверь постучали. Захлопнув дверцу шкафа, я отправилась открывать – бросила по пути взгляд на кухню и увидела, как эльф с довольным видом объедается пирогом, а Квентин смотрит на него с нескрываемой завистью.

Стук раздался снова – сетуя на нетерпеливого незваного гостя, я открыла дверь, и огненный кулак ударил меня в грудь, выбивая сознание.

Глава 2

Я очнулась от того, что Квентин запрыгнул мне на грудь и принялся топтать всеми четырьмя лапами, голося:

– Убийство! Убийство учинили! Хозяйка моя, хозяюшка! Вставай! Вставай, я все там уронил, а ты собери! Вставай же! Ой, горюшко! Ой, лишечко, что случилось!

От кошачьих лапок веяло теплом и силой – энергия фамильяра наполняла меня, и тьма медленно и неохотно, но все-таки отступала. Я постепенно приходила в себя: кончики пальцев жгло, как бывает после удара боевым заклинанием, но все, похоже, обошлось.

Жива. Я жива.

– Вставай! Это ж надо, чего удумали! Средь бела дня! – продолжал надрываться Квентин и вдруг горестные причитания сменились на привычный тон собственника: – О, жива! Глаза открыла!

Я заморгала, глядя на потолок в гостиной – все кружилось и плыло, но я определенно не умерла. Грудь болела, но это от того, что по ней топтался кот.

– Глаза открыла? Так вставай, нечего на полу валяться, – скомандовал Квентин, спрыгивая. – Я тебя сюда еле притащил, чуть лапки не оторвались. У меня там лоток надо почистить и в миске дно видно. И вода вчерашняя, я такую не хочу. Вставай, в доме дел по горло!

С трудом я села и вдруг испуганно подумала: сколько же времени прошло? Опоздала в академию, декан Кроули будет ругаться… Только потом пришло понимание, что мне надо не в академию, а в полицию, потому что на меня напали.

Грабители? Нет, Квентин бы сейчас орал, что весь дом вынесли, пока я лежала.

Сморщившись, я дотронулась до груди в том месте, куда шел энергетический удар. Кому я могла понадобиться? Я скромная преподавательница, живу тихой замкнутой жизнью старой девы… и почему тут так дует?

Кое-как поднявшись, я поковыляла в прихожую и увидела, что дверь распахнута настежь, а закрыться ей мешает тело эльфа. Мой раб лежал, перевалившись через порог, по его рукам бегали искры остаточной магии, а рубашка Тарсена превратилась в обгорелые лохмотья.

Великие небеса… Я зажала рот ладонью, сдерживая крик. Присела над эльфом – только бы он не умер, тут с полицией тогда устанешь объясняться! Да и не в полиции дело…

Но эльф был жив. Жилка на его шее едва пульсировала, губы сделались серыми, как у мертвеца. Возле калитки кто-то топтался – за деревьями я не видела, кто именно.

– Аргана? – осторожно позвал сосед, господин Рокиньяр. – Аргана, ты жива?

– Мы уже полицию вызвали! – с той же осторожностью промолвила его жена. – Аргана? Ой, батюшки, Господи, помилуй…

Скрипнула калитка, и соседи осторожно вошли в сад. Госпожа Рокиньяр не переставала охать и ахать. Когда они показались из-за деревьев, я устало подняла руку и помахала им.

– Я здесь, Лидия. Все хорошо.

Рокиньяры приблизились, с ужасом глядя на меня и лежащего эльфа. Серые губы раба дрогнули, приоткрываясь, и я услышала неразборчивый шепот.

Жив.

– Я-то хотела идти на рынок, – промолвила Лидия Рокиньяр. – А тут слышу, какая-то возня, бабахи! А потом он побежал и упал на дороге!

– Кто побежал? – спросила я, привалившись к косяку.

– Да бандит побежал! – воскликнул господин Рокиньяр. – Харя – во! Газета не прикроет. Побежал да упал, а так ему и надо, не будет лезть к порядочным людям. Так там и валяется до сих пор, пыхтит, подняться не может.

– Ноги у него отнялись, верно вам говорю, – сказала Лидия. – Вот Господь покарал его. А это кто? А почему он обгорелый?

И вместе с мужем они протянули одинаковым презрительным тоном:

– Эльфийская гадина!

Эльфийская гадина не шевельнулась. Я внимательнее посмотрела на рубашку Тарсена – огонь идет так, когда кто-то становится на пути боевого заклинания. Получается, эльф закрыл меня собой? Просто вот так взял и встал на пути бандита, больной и слабый?

– Аргана, откуда он у тебя? – спросил господин Рокиньяр, и я вздохнула:

– Купила вчера на невольничьем рынке.

Рокиньяры переглянулись, и Лидия сказала:

– Ну как-то эльфа в дом… я даже не знаю. Впрочем, ты всегда так поступала, такова твоя природа. Птичек всяких больных носила и лечила, котят, щенят.

Господин Рокиньяр почесал затылок.

– Получается, он встал поперек заклинания? Потому так и обгорел, немочь бледная?

– А правильно! – воскликнула Лидия. – А так и надо рабу поступать, защищать хозяйку от всяких. Пусть радуется и благодарит. Аргана, пойдем к нам, я тебе чаю сделаю? А то и рюмочку барбарисовой, очень полезно для сердца!

– Дождусь полицию, – вздохнула я. Надо было оттащить эльфа в сарай, не лежать же ему вот так поперек порога. Особенно после того, как он меня спас. Но я не могла тащить его сама, не было сил, а просить господина Рокиньяра… нет, он точно откажет.

– Мы свидетели! – заверила Лидия и распорядилась: – Жиль, иди лучше к тому бандиту, присмотри за ним, чтоб не сбежал.

Господин Рокиньяр кивнул и ушел на улицу: заговорил там с зеваками, важно рассказывая, что случилось, а Лидия покосилась на эльфа с брезгливой гримасой и сказала:

– И этому белесому тоже… может, ему хлебушка покрошить?

– Он же не птица, – ответила я и спросила: – Принесешь с кухни нюхательную соль?

2.1

Соль помогла эльфу очнуться – он даже попробовал подняться на ноги, но Лидия замахала на него руками.

– Не думай даже! Упадешь еще, морду разобьешь, а Аргане потом тут все от крови оттирать. И так у нее с тобой хлопот полон рот.

Эльф едва заметно улыбнулся – он все-таки узнал мое имя! – и эта улыбка не ускользнула от бдительных глаз госпожи Рокиньяр.

– Он еще и лыбится! Сделал хорошее дело, так тебе еще и медаль на грудь за него? Давай, отползай вон, на травку.

Мой раб послушно поковылял от порога на газон – там он растянулся на траве под кустом и пробормотал:

– Я принял основной удар, а отдача ушла на него… Он жив?

– Жив, – откликнулась я хмуро. Времени было уже десять, и в академию я точно не успею: еще ведь и полиции надо дождаться, и все им объяснить, и вытерпеть множество взглядов соседей по поводу такого необычного раба.

В доме нужен крепкий мужчина, кто спорит – ну так и покупать надо крепкого, чтоб мог и по хозяйству крутиться, и приобнять, как следует, раз уж возникла нужда. Кажется, Лидия об этом и думала, уперев руки в бока и важно разглядывая эльфа.

– Господи, Аргана, он совсем заморыш, – она сокрушенно покачала головой. – Я понимаю твою магию, это все ее проделки, но… Может, все-таки продать его на зелья? Ведьмы хорошо берут эльфийские сердца, всякие там почки…

Эльф на траве то ли застонал, то ли засмеялся, и Лидия тотчас же толкнула его в бок.

– А ну не смей зубы скалить! Спас госпожу один раз и решил, что тут тебе уже и воля началась?

К тому времени, как приехали полицейские, я окончательно пришла в себя и смогла переодеться. Платье не обгорело, но пахло просто ужасно – стянув, я выбросила его в корзину для мусора. Полицейских было двое – крепкие мужчины из людей прошли в мой сад и принялись изучать место преступления.

– Как это вас угораздило-то, эльфа купить? – поинтересовался один из офицеров. – На что он вам?

– Ой, господа полицейские, это же Аргана, у нее магия милосердия, – затараторила Лидия. – Она вечно так поступает: кто жалкий да слабый, тот у нее в дому, тут уж к бабке не ходи. Видели бы вы ее фамильяра! Котенок был тощий, от блох живого места не было, они из него всю кровь выпили. А теперь вон, гляньте, как разожрался!

Квентин, который сидел на подоконнике и старательно вылизывал под хвостом, оторвался от занятия и сообщил:

– Я не разожрался. У меня кость пушистая и шерсть широкая, а кормят меня по горсточке.

– По горсточке, да сорок раз за день, – рассмеялся второй офицер и тоже попинал эльфа. Раб открыл глаза и устало посмотрел на стража порядка. – Давай, рассказывай, как было дело.

– Почуял сильную магию, – откликнулся эльф. – Пошел за госпожой Арганой, она открыла дверь и ее ударили…

Собравшись с силами, эльф все-таки сел на траве. Растрепанные волосы упали на лицо и рассыпались по плечам, сквозь лохмотья я увидела тонкую сеть, оставленную ударом, похожую на причудливую татуировку, и сердце кольнуло жалостью.

Магия милосердия величайший дар. Она позволяет нам подниматься над собственной животной природой. Немного такой магии есть в каждом, но лишь некоторые, вроде меня, живут с ней постоянно, не заглушая ее голос.

К добру это или к худу? Я не знала.

– Я закрыл ее собой, – продолжал эльф, и полицейские переглянулись.

– Вот прямо так и закрыл?

Эльф кивнул.

– Я бы так закрыл любого. Я целитель… был. Мой долг спасать и защищать, а не убивать.

Лидия тонко усмехнулась. Соседи переговаривались на улице, не заглядывая на участок: у них нашлось не менее интересное дело – наблюдать за тем, как бандита запихивают в полицейский фургон.

– Ага, рассказывай давай, – бросил тот полицейский, который смеялся над Квентином. – Вы теперь все стали целители и хлеборезы, да вот кто наших-то резал?

– Ладно тебе, Поль, он ее все-таки спас, – сказал первый полицейский и обернулся ко мне. – Вам очень повезло. Это был Марсель-Кучеряшка, он таким манером уже четыре дома выставил. Четыре трупа организовал, как здрасьте.

Госпожа Рокиньяр охнула и прижала ладонь к высокой груди. Эльф устало опустил голову, словно уже привык к тому, что кругом во всем виноват, даже если сделал хорошее дело.

– Ну да ничего, отбегался, голубчик, – продолжал первый полицейский. – Мы вас еще вызовем повесткой для дачи показаний, приходите с этим… И вот что, вы бы избавились от него поскорее. Я не верю в доброту эльфов.

– Вылечу его и отправлю в их Седые пустоши, – заверила я, и полицейские пошли к калитке. Лидия поспешила за ними – ей хотелось повнимательнее рассмотреть знаменитого разбойника и душегуба, а я присела на корточки рядом с эльфом и отвела прядь волос с его лица.

– Спасибо. Ты спас мне жизнь.

Эльф едва уловимо улыбнулся, и его зеленый взгляд, усталый и измученный, потеплел, будто ему вдруг сделалось очень спокойно и легко.

– Я теперь знаю твое имя, – промолвил он. – И ты…

– Не говори больше ни слова, – перебила я резче, чем собиралась, и выпрямилась – тоже резче, чем хотела. В голове сразу же застучали молоточки. – Мне сейчас надо в академию, сиди в сарае, пока я не вернусь. Носу оттуда не высовывай!

Эльф кивнул, соглашаясь, и произнес:

– Даэрон, госпожа Аргана. Меня зовут Даэрон.

2.2

В академию я приехала, опоздав на четверть часа – заседание совета факультета не началось, и декан Кроули посмотрел на меня с нескрываемым раздражением.

– Хотел бы напомнить, Аргана, что рабочий год уже начался, – произнес он, когда я торопливо, стараясь сделаться, как можно меньше, проходила к свободному месту за столом. – Собираетесь так же опаздывать на лекции?

– Прошу прощения, господин Кроули, – пролепетала я. В присутствии этого крупного орка с широченными плечами и ледяным взглядом бледно-голубых глаз мне всегда становилось не по себе. – На меня напали сегодня, когда я выходила из дома. Пришлось ждать полицию.

Декан устало махнул рукой.

– А собака не съела ваши планы работы? – язвительно поинтересовался он. – Придумали бы что-то поинтереснее. Ладно, коллеги, поздравляю всех вас со скорым началом учебного года. Первое, что я хотел бы с вами обсудить, это решение его величества о послаблениях для эльфов.

Все зашумели. Наш физрук Венибер, который чуть уступал декану в ширине плеч, даже хлопнул ладонью по столу.

– У меня орден за отвагу, – напомнил он. – Я бы так сейчас этим мерзавцам ослабил..!

Я мысленно съежилась, стараясь не думать о том, что у меня в доме эльф-невольник. Декан понимающе кивнул.

– Со всеми вами согласен, тоже возмущен. Но король считает, что войны проходят, и все народы должны уже начинать жить в мире. Эльфы потеряли свое королевство, мы увеличили свое, теперь нужно как-то включать мерзавцев в мирную жизнь. Его величество считает, что их анклав, эти Седые пустоши, рано или поздно превратится в очередной источник напряжения и конфликтов.

– Может, бросить туда пару бомб с чумной палочкой? – деловито осведомился господин Эриваль, завкафедрой биологии, сухонький старичок-человек. – Нет эльфов, нет проблем.

Он был похож на доброго дедушку, который приносит внукам леденцы и игрушечных лошадок – ровно до того момента, как начинал рассуждать об окончательном решении эльфийского вопроса. В такие минуты мне всегда хотелось опустить голову и зажать уши ладонями – вся моя суть противилась его словам, хоть разум в чем-то и понимал их правоту.

– Давайте посерьезнее, – попросил декан. – Вон наша Аргана с ее магией милосердия уже в обморок падает. Новый указ короля позволяет эльфам получать среднее специальное образование. В нашем колледже при академии еще нет студентов-эльфов, но они могут появиться в любую минуту.

– Перевоспитывать мерзавцев? – спросила госпожа Марьенн, которая преподавала зельеварение. – Эх, жаль! Из их надпочечников можно получить отличную сыворотку блокировки магии, но нам это теперь запретят, да?

Все знали, что госпожа Марьенн проводит время в лаборатории не только со студентами – серьезная часть ее зелий уходила на рынки и в аптеки. Декан Коули знал и не протестовал, получая свою долю.

– К сожалению, об этом теперь не может быть и речи, Марьенн. Да, эльфы пока лишены всех гражданских прав, но это, насколько я понимаю, ненадолго. И…

– И что тогда будет делать Аргана? – небрежно спросил Персиваль, который все это время сидел рядом с деканом и изучал какие-то документы. – Вчера она купила раба-эльфа. Грязная тварь, какая-то жалкая… Аргана, на что он тебе?

Когда-то Персиваль мне нравился. Высокий, стройный, весь похожий на натянутую стрелу, он был орком-полукровкой, исключительным красавцем и джентльменом. Мы учились в одной группе, как-то раз вместе готовили курсовой проект, и я получила “отлично”, а он всего лишь “хорошо” – с тех пор Персиваль как с цепи сорвался, видя во мне конкурентку и с трудом скрывая желание перегрызть мне глотку.

Неудивительно, что именно он обо всем узнал первым в академии.

Декан Коули передвинул очки на кончик носа и уставился на меня, как на пятно от варенья на безупречно белой скатерти. Коллектив замер – даже Элизабет с кафедры родного языка и литературы смотрела с каким-то брезгливым сочувствием.

– Вы знаете, что во мне магия милосердия, – сказала я, стараясь смотреть поверх голов коллег. – Облегчение страданий, восстановление воли и очищение духа. Я не могу пройти мимо, если кто-то мучается, такова моя природа.

Персиваль демонстративно вздохнул и посмотрел на коллег: мол, чего еще от нее ждать? Марьенн заговорщицки улыбнулась и спросила:

– Аргана, может, я перекуплю твоего раба, а? Зелья блокировки пока не запретили, мы могли бы неплохо заработать. Сколько ты за него отдала? Заплачу втрое.

– Вы же знаете, Марьенн, я не могу так поступить, – сухо откликнулась я, и Марьенн устало вздохнула. – Для меня отправить кого-то на смерть все равно, что птице жить в огне, как саламандре.

– Кстати, о вашей годовой нагрузке, – декан Коули протянул руку, и Персиваль передал ему лист бумаги. – Техника эмоциональной стабилизации сокращена на два часа. Сопровождение магической деградации – на четыре.

– Как? – воскликнула я. – Вы мне даже полную ставку не оставляете?

– Увы! – язвительно бросил Коули. – Но могу дать несколько часов лабораторной работы у Эриваля, согласны? Кто-то же должен мыть его пробирки и чистить котлы.

– Я не согласен, – подал голос Эриваль. – При всем уважении, Аргана, если вы возитесь с эльфами, то свои котлы я вычищу сам.

– А мне нужна лаборантка, Нуази уходит в декрет, – сказала Марьенн. – Высвобождается сразу девять часов, так что соглашайтесь, Аргана! Насчет надпочечников вашей игрушки еще поговорим.

2.3

До конца заседания я сидела, глядя в столешницу и слушая краем уха. Персиваль еще раз прошелся по поводу тех, кто покупает грязных питомцев, но видно, у меня было такое выражение лица, что он решил не развивать тему. Когда все поднялись из-за стола, то Марьенн подошла ко мне и предложила:

– Пойдем-ка в мою лабораторию, Аргана! Выпьем чаю, мне прислали чудесный черный чай с юга.

Я не стала отказываться. Девять дополнительных часов для меня не лишние, пусть и придется работать не по специальности – деньги на дороге не валяются, а эльфа еще лечить и лечить.

Лаборатория Марьенн занимала почти четверть Южной башни; когда мы вошли в гостеприимно распахнутые двери, то я услышала недовольное ворчание:

– О гадах речь, а гады навстречь! Фу! Пахнет эльфом!

Здоровенная белая крыса по имени Бинни-Бенни, фамильяр Марьенн, выбрался из-под шкафа с ингредиентами, отряхнулся и продолжал прежним раздраженным тоном:

– Воняет эльфом! Воняет котом! Зачем ты ее привела?

– Затем, что милая Аргана теперь работает с нами. Помогай ей и уважай, как меня, – распорядилась Марьенн, проходя к шкафу с непрозрачными створками. Открыв его, она достала халат и шапочку и протянула мне.

– Ну, одевайся! Давай договоримся так: в понедельник, среду и пятницу ты приходишь после своих занятий и три часа занимаешься моими пробирками и коробками. Коули сволочь, конечно, вот так сокращать тебе часы, но я тебя поддержу и не брошу.

Я послушно принялась одеваться, не обольщаясь насчет доброты Марьенн. Все, что она делает для моей пользы, потом стрясет своими выгодами. И сейчас она хотела лишь заполучить эльфа, не более того.

Я представила, сколько несчастных она уже купила и пустила на зелья на этих идеально вычищенных металлических столах, и мне сделалось не по себе, даже не знаю, почему.

– Чисткой и уборкой занимается Бинни-Бенни, – продолжала Марьенн, цокая каблучками по мраморному полу своего зельеварного царства. – Ты будешь заполнять документы на отправку зелий заказчикам, получать и сверять новые заказы и смотреть, всех ли ингредиентов хватает. Ингредиенты тоже надо заказывать, но это уже через ректорат. Просперо, сволочь, зажимает деньги, тут поневоле приходится крутиться.

– Хорошо, что нам не задерживают жалованье, как раньше, – вздохнула я, и Марьенн понимающе качнула головой. Присела на край стола и небрежно поинтересовалась:

– Так, скажи-ка мне, ты купила того заморыша за десять крон?

Я решила не скрывать очевидное. Чем скорее мы все проясним, тем лучше.

– Да, его. Не могла не купить.

Марьенн вздохнула. Бинни-Бенни, который носился по книжным полкам с пуховкой, смахивая пыль, презрительно фыркнул.

– Зажарить с луком эту заразу, – посоветовал он, и Марьенн отрезала:

– Тебя не спрашивают!

Бинни-Бенни тотчас же заткнулся и метнулся за полку, не желая дергать судьбу за усы и раздражать хозяйку.

– Я его видела на рынке, но брать не стала, – продолжала Марьенн. – С этим эльфом что-то не так, я не поняла, что, но решила не рисковать. Ты уверена, что в безопасности?

Конечно, с ним что-то не так: он считает, что мы соединены самой судьбой.

– Он сегодня спас мне жизнь, – ответила я. – Закрыл собой от боевого заклинания.

Марьенн вопросительно подняла бровь.

– Постой, так ты не соврала, что на тебя напали? С ума сойти…

– Полиция сказала, что это какой-то жуткий разбойник. Он убил уже четверых. Если б не эльф, я была бы пятой.

– Охренеть, – покачала головой Марьенн. – Есть у эльфов такое понятие, ведущая рука судьбы. То есть, ты не просто так его купила, судьба послала его, чтоб тебя спасти.

– Смотрю, ты разбираешься в эльфах? – спросила я, и Марьенн усмехнулась.

– Только в их внутренностях. Он что-нибудь рассказал о себе?

– Он был оперирующим целителем тонкой хирургии во время войны, – ответила я. – А больше нам как-то было не до разговоров, надо было его хоть немного подлатать. Он вчера был едва живой.

Марьенн вздохнула.

– Слушай, сможешь его подстричь? Укороти слегка его патлы, за волосы дам тебе пятнадцать крон. Отрастет – отстрижешь еще. С меня еще пятнадцать крон.

Когда-то давным-давно я стригла Тарсена – брат смеялся и говорил, что я орудую ножницами, как настоящий парикмахер.

– Зачем тебе его волосы? – поинтересовалась я.

– Если он не соврал и правда был оперирующим целителем, то это высший эльф, – ответила Марьенн. – Какой-нибудь сучок на богатом дереве их бывшей правящей династии. А у таких особая сила, из его волос выйдет роскошное заклинание удачи.

– Вот правда что сучок, – проскрежетал Бинни-Бенни из-за полки. – Сукин сын!

Не оборачиваясь, Марьенн бросила огненный шарик, и, судя по звукам, Бинни-Бенни закопался куда-то в стену. Своего фамильяра она не баловала.

– А сколько сейчас стоит зелье удачи? – спросила я, и Марьенн печально вздохнула.

– Пузырек идет за четыреста пятьдесят. Из них сотня уйдет на дополнительные ингредиенты, потом непременная доля ректората, потому что я пользуюсь этой лабораторией, доля ректора… в итоге, я тоже получу пятнадцать крон.

Я решила не уточнять, сколько будет пузырьков. Не мое это дело. Марьенн тонко улыбнулась, словно одобряла мое понимание, и сказала:

– В общем, жду тебя завтра после пар! Волосы лучше завернуть в вощеную бумагу.

2.4

Домой я вернулась уже вечером – солнце еще заливало улицы теплым золотым светом, мир был ярким и счастливым, как всегда в начале осени, в бабье лето, но я чувствовала, что осень не за горами. Снова начнутся холода и дожди, придется бегать с зонтиком, надевать плащ и высокие сапоги.

Брр. Не понимала я осеннего очарования. Все говорили о том, как это мило: зажечь свечки, испечь яблочный пирог и, укутавшись в плед, читать на диване какую-нибудь милую книгу с чашкой чая в руке. Невольно вспомнился пирог, который испек для меня эльф – запах был, конечно, сногсшибательный. Может, попросить его испечь пирог еще раз, уже под моим наблюдением?

Конечно, он не собирался меня травить – если бы эльфу хотелось убить меня, он бы это сделал, как только вышел из сарая. А мне не стоит быть такой напряженной дурой: эльф не стал бы меня спасать, если б замышлял какое-то зло.

Когда я подошла к дому, то увидела, что Квентин сидит на заборе с важным видом и сверкает глазами так, словно готов собственнолапно дать отпор любому врагу. Я открыла калитку, и фамильяр снисходительно произнес:

– Эта плесень так и сидит в сарае, как велено. Ну, выбрался пару раз за нуждой. Я разрешил войти в дом и караулил.

Я с запоздалым сожалением подумала, что не оставила несчастному ни еды, ни воды. Хватило ли ему пирога и чая, которые он успел съесть до того, как в дверь постучали, и пришлось спасать меня?

Мне сделалось не по себе. Этот эльф закрыл меня собой, а я…

Войдя в сарай, я увидела, что эльф лежит на кровати, свернувшись калачиком и натянув на плечи старый плед. Кажется, он спал – ресницы едва заметно трепетали, рот был приоткрыт, светлые волосы рассыпались по тощей подушке. Я сделала осторожный шаг вперед, и эльф тотчас же открыл глаза и посмотрел на меня без малейшего следа сонной расслабленности.

Он ждал.

– Добрый вечер, – сказала я. – Вставай, идем в дом.

– Снова эту пакость в дом, – ворчал Квентин, когда мы вошли в прихожую. – Так и сидел бы в сарае, никому не мешал. Я бы ему крысу принес от доброты души.

– У нас нет никаких крыс, – напомнила я, и Квентин приосанился.

– Конечно, нет, а кто молодец? Котинька молодец, а ему за это миску пустую и лоток нечищенный. Вот что ты за хозяйка после этого?

Вымыв руки и велев Квентину присмотреть за эльфом в уборной, я прошла на кухню и поставила разогревать вчерашний суп и рагу. Я готовила сразу на несколько дней – летом еще можно стоять у плиты каждый день, но на это просто не будет сил и времени, когда начнется учебный год. Придя с вымытыми руками, эльф осторожно сел на свое вчерашнее место за столом и спросил:

– Как прошел день?

– Спасибо, хорошо, – сдержанно ответила я. – Сегодня будешь спать в доме, ночи становятся холодными.

Эльф прикрыл глаза и улыбнулся. Сквозь прореху в его рубахе был виден след от удара – теперь мне и его обрабатывать. И хорошо: если бы не эльф, я сейчас была бы мертва.

– Спасибо за заботу, – произнес он. – Когда-то я думал, что орки и люди не умеют быть благодарными. Теперь знаю, что это не так.

– Пфф, посмотрите на него, – зафыркал Квентин, с величавым видом подходя к миске: я щедро наполнила ее кошачьим кормом так, чтоб никакого дна и близко не было видно – фамильяр оценил объемы и важно кивнул. – Его подобрали, отмыли, в дом приличный пустили, а он тут умничает сидит. Снова в сарай пойдешь, слышь, умник? Замерзнешь – туда тебе и дорога!

– Твоя госпожа добрее тебя, – заметил эльф. – Почему в тебе нет ее магии милосердия?

– Все на крыс расплескал, вроде тебя, – ответил Квентин и спросил: – Может, продадим эту заразу на зелья?

– Скоро это запретят, – сообщила я, аккуратно ставя на стол тарелки. Эльф не ел весь день и, увидев бульон, блаженно заулыбался. – Его величество приказал постепенно возвращать эльфам гражданские права.

Услышав это, эльф оживился – его улыбка стала очень трогательной, почти детской. Он даже о еде, кажется, забыл.

– Все должны жить в мире, так считает король, – продолжала я. – Ешь. Почему ты не сказал, что из бывшей правящей династии?

Эльф, который взялся было за ложку, вопросительно поднял бровь. Этого он точно не ожидал. Квентин зафыркал, запрыгнул на подоконник и предложил:

– Давай все-таки продадим на опыты эту заразу, пока можно? У ихних владык были особые силы! Денег поднимем!

– Это уже не имеет значения, – откликнулся эльф, глядя на меня. – Моей страны больше нет, моей семьи тоже. Неважно, кем я был… да и ты не спрашивала.

Я кивнула. Не спрашивала, верно.

– Ешь, – распорядилась я. – Потом мне надо будет тебя подстричь.

***

– А правильно! – заявил Квентин, важно вышагивая с нами в гостиную. – А все так! Деньги на дороге не валяются, обкорнаем дармоеда – и покупку оправдаем, и еще сверху возьмем.

– У вас в академии такие опытные зельевары? – поинтересовался эльф, когда я приказала ему садиться на диван и раздеваться. – Умеют готовить зелье удачи?

Эльфы всегда недооценивали орков и людей, считая их дикарями, не способными на творчество и тонкую работу – собственно, поэтому мы и сумели победить. Я кивнула, выбирая нужные лекарства.

– Марьенн талантливый зельевар. Она и зелье блокировки приготовит из твоих надпочечников, хочешь?

Эльф поежился. Зеленое тепло его глаз померкло.

– Никогда не думал, что стану рабом, – вдруг признался он. – Вообще, отец требовал, чтобы я возглавил академию медицинских наук. Но я хотел не просто занимать тепленькое местечко, а быть по-настоящему полезным. Записался в действующую армию, пошел… А!

Он коротко вскрикнул, когда я прикоснулась тканью с зельем к рубцу на его плече, и умолк. След, оставленный на груди, налился тьмой.

– Терпи, – посоветовала я, продолжая обрабатывать раны. – Пока рубцы не заживут, будет больно. Что теперь с твоей академией наук?

Эльф стиснул челюсти, и на его глазах снова выступили слезы. Больно, я понимаю, но надо терпеть и превозмогать.

– Разрушена до основания, – ответил он, когда я принялась выбирать новое зелье. От рубцов снова поднимался пар. – Ученых забрали ваши военные… не знаю, живы они или нет. Вы же всерьез решили загнать эльфов в каменный век.

Ай, какой молодец! Хочешь меня обвинить?

– Мы всего лишь дали вам то, что вы принесли нам, – ответила я. – Кто убивал учительниц-орчанок? Кто сжег дотла библиотеку Голли, а? И ты еще смеешь говорить мне про каменный век?

Эльф опустил голову и некоторое время молчал. Потом откликнулся:

– Да, это все делали эльфы. А ты, кажется, специально вспоминаешь это сейчас… чтобы раззадориться и подольше не прощать меня. Сдерживать свою магию милосердия.

В отместку я обильно смазала мазью один из его рубцов, и эльф умолк.

– Эльфы убили моего брата. На месте нашей академии были развалины, – глухо сказала я. – Ты мой враг, я должна ненавидеть любого эльфа по определению, но моя магия милосердия видит в тебе несчастного, которому надо помочь. И я помогаю – во многом, против воли.

Эльф обернулся ко мне и взгляд у него был такой, словно он впервые увидел меня по-настоящему. Я устало опустила руку с мазью и вздохнула.

– И я благодарен за это, – искренне произнес он и вдруг предложил: – Попробуй не видеть во мне эльфа. Просто… ну я не знаю, обычного мужчину, который многим тебе обязан.

– Вот только не заводи заново свои песни про истинную пару, – посоветовала я. – Это невозможно, и это здесь совершенно не при чем.

Эльф пожал плечами и умолк. Закончив с мазью и его рубцами, я вынула пузырек с полупрозрачной жидкостью и велела эльфу укладываться на спину. Он послушно вытянулся на диване, по-прежнему истощенный и бледный, но уже не такой вымотанный болью, как вчера.

Магия милосердия всегда помогает – даже если ты спасаешь тех, кого ненавидишь.

Я принялась смазывать след от удара, и эльф стиснул зубы и издал едва слышное шипение. Моя сиреневая энергия легко проникала в черную вязь и медленно, но верно растворяла жутковатый узор. Эльф терпел, не произнося ни слова, но я видела, как сжаты его челюсти и как болезненно дрожит щека.

– Терпи, – посоветовала я. – И не бойся, на зелья я тебя не сдам.

– Я с самого начала это знал, – откликнулся эльф. – Ты не из тех, кто будет пытать и мучить.

– Снова пытаешься ко мне подольститься, незачем, – отрезала я. – Мне не нужны твои комплименты, понял?

След от удара постепенно таял. Еще несколько движений моей руки, и от него не осталось и следа. Эльф улыбнулся.

– Это же правда, а не комплимент, – ответил он, и Квентин, который все это время молчал, сверкая глазищами из угла, презрительно фыркнул:

– Вы только посмотрите на этого правдивого! Благодарить должен госпожу за ее доброту! Возится тут с тобой, вшивым крысенышем, ей от тебя только проблемы да хлопоты!

– Вообще-то он меня спас сегодня, – напомнила я коту, и Квентин хмыкнул.

– Я тебя умоляю, спас он. Это я спасал, лапки все истоптал, чтоб тебя оживить, а он что?

– Ворчливый какой кот, – заметил эльф, и я устало вздохнула. Сегодня лечение забрало у меня больше сил, чем вчера – всему виной удар разбойника.

Убрав зелья и мази обратно в шкаф, я велела эльфу следовать за мной – мы пришли в крошечную гостевую комнату, в которую помещалась лишь скромная кровать да узкий шкаф. Но отапливалась она так же, как весь дом, маленькое окно выходило в сад, и я некстати вспомнила, что эльфы любят деревья, зелень и природу. Если им плохо, они стоят рядом с березами, и сила дерева помогает им исцелиться.

Впрочем, для излечения моего раба не хватило бы и целой березовой рощи.

– Ну, вот, – сказала я. – Жить ты будешь здесь. Где уборная, ты знаешь. Квентин станет за тобой присматривать – можешь что-то брать на кухне, но если сунешься к зельям или в мою комнату, то я разрешаю ему тебя располосовать.

Квентин с хищным видом вытянул вперед пушистую лапу и демонстративно выбросил когти – сверкнуло зачарованное серебро, и лицо эльфа дрогнуло.

– Он у меня будет ходить по ниточке! – пообещал Квентин, и эльф устало кивнул, соглашаясь. – По ниточке, по веревочке, в сторону ни шагу.

– Вот и хорошо. А теперь я тебя подстригу, – сказала я и услышала звон – кто-то пришел в гости без приглашения и стоял возле калитки.