Невидимые двери

Вне игры. Альма

– Зачем ты пришел? Разве я умерла?

Марк улыбнулся. Легко, кончиками пальцев приподнял черную лаковую крышку. Альма, задохнувшись от ужаса, смотрела, как изломанные уродливые отражения скользят по черной глади. Гроб – подумала она, – а там, внутри…

Мелькнули бело-черные полосы, оскаленные зубы. Альма отпрянула. Беззвучный крик рвал горло, сжавшееся от страха.

Руки Марка замерли над насмешливо оскаленной пастью с длинным рядом блестящих зубов.

– Ты не играешь?

– Нет! – крикнула Альма, отступая назад. Ее отражение в глубине лаковой крышки тоже отступило и съежилось. Черно-белая усмешка рояля стала еще ослепительнее и шире. Приглашала: попробуй. Тронь меня и посмеемся вместе. Потянись к музыке, которая заперта в моей мертвой черноте – и я отгрызу твои неловкие ладошки…

– Попробуй, – предложил Марк. Эхом на беззвучный голодный смех рояля.

– Нет!!!

– Жаль, – в спокойном голосе Марка скользнуло огорчение. – У тебя бы получилось.

– Я не могу.

– Почему?

У него была очень милая и юная улыбка. Карие глаза с солнечными зайчиками в глубине. Загорелая гладкая кожа, и ни одной седой нити в блестящих темных волосах. Такой же молодой, как и десять лет назад.

– Почему?

– Я не могу играть. Разве ты не знаешь? Разве... – Альме очень хотелось дотронуться до его руки – гибкого сильного запястья, длинных пальцев с коротко стрижеными ногтями. Прекрасные, волшебные руки, под которыми рождалась самая лучшая музыка в мире... – Я не могу играть с тех пор, как ты умер...

– Хочешь, я помогу тебе? – предложил Марк, будто не услышав последних слов. – Сыграем вместе?

1. КАМЕНЬ

Время отныне крадется вслепую –

Лишь тайной тропой твоих вен

Элисео Диего

Время было похоже на камень.

Кусок скалы, который откололся от вершины и соскальзывает вниз. Ты еще пытаешься удержать его, пятясь и упрямо упираясь в его твердые бока, но уже понимаешь, что это бесполезно. Ломаются ногти, выворачиваются суставы дрожащих пальцев, подгибаются колени. Слезы и пот кислотой выжигают глаза, а усталость и отчаяние – сердце.Обломки прожитого времени хрустят под ногами. Хрупкие кости мертвых минут и часов. Ломкие тени мертвецов, которые прошли по этой дороге до тебя, пытаясь удержать черную тяжесть времени человеческими слабыми руками. Но так никогда и не удерживая…

Через два месяца ей должно было исполниться двадцать пять.Иногда Альма гадала, доживет ли она до своего юбилейного дня рождения. Иногда ей становилось все равно.

Может, не стоит доживать?...

Просто разжать руки и выпустить время-камень на свободу?...

***

– А зачем этот камень? – спросил Роландо.

– Это не камень, а якорь, синьор, – ответил Мигель.

– Оставь эти расшаркивания, Мигеле, – поморщился Роландо, – мы же старые друзья? Или ты все забыл?

– Как раз потому, что я помню, я решился на это…да, что уж, вилять – настоящее преступление! Что до титула, который даровал сам король вам лично, сиятельный дон Лама, герцог Ла Пальма, мастер огняи повелитель вулканов…

– ...просто Роландо!

– Эдак и святую деву вы велите мне называть «просто Мария»! Ладно-ладно, я шучу, – загорелое лицо Мигеле, до того хранившее самое постное выражение, вдруг расцвело в улыбке, и в глазах заискрился смех: – надо же было проверить, что ты не зазнался! Я-то помню, как мы вместе бегали по этому берегу в драных штанах и босиком и продавали богатеньким туристам креветок и ракушки. Вот и ладно. Рад, что ты не зазнался. Потому что для герцога, дона и тем более, Заклинателя я бы нипочем не стал этого делать, но для старого друга Роландо…

– Да о чем ты говоришь то? Что за преступление? Почему мы тут крадемся в потемках с этим фонарем? И зачем мы воруем эту дырявую старую лодку?

– Я бы попросил! – возмутился Мигель, – я, конечно, бедный рыбак…

– Да-да, – проворчал дон Лама, герцог Ла Пальма и повелитель огня и вулканов, – какой по счету рыбный завод ты открыл?

– Всего-то второй, – скромно ответил Мигель, – куда мне там до вашего сиятельства… Но даже на грани бедности разве я стал бы воровать лодку к кого-то другого, кроме самого себя!

– Признаться, – заметил огненный герцог, – я не очень понял насчет этой комбинации. Ты воруешь эту разбитую калошу у самого себя?

– Вовсе это не калоша! – возмутился Мигель, – а раритет! Еще мой дедушка ловил на ней рыбу! И я ее совсем недавно просмолил и заткнул все щели свеженькой пенькой! Вот, гляди, какая отличная пенька! Еле отыскал ее, пришлось прошерстить все антикварные аукционы!

– Спасибо, обойдусь. Я в твоей пеньке не разбираюсь, к тому же боюсь ее случайно спалить… поверю тебе на слово, что она восхитительна. Но все равно, не пойму, зачем вообще нужна эта пенька и заодно калоша, то есть, извини, раритет твоего дедушки? Если ты такой скупердяй, несмотря на доход от рыбных заводов, хочешь я сам подарю тебе новенькую лодку из супер-пласта, кстати, знаешь, он еще огнеупорный? и даже куплю туда встроенный навигатор?

– Так-так, – Мигель обернулся и пристально посмотрел на друга: – что-то мне нравятся все эти разговоры насчет «спалить» и «огнеупорный»? Ты уверен, что сейчас держишь себя в руках? Ты ведь не собираешься …ну это…вспылить прямо тут – и поджечь мою лодку? Лучше давай определимся с этим вопросом тут, на берегу.

– Не настолько уж я и вспыльчивый… – пробурчал дон Лама, отворачивая в сторону закаменевшее лицо. – Зря я все это тебе наболтал. Не надо было пить это проклятое порто и вспоминать наше детство… Я забылся, болван. Забыл, что мы уже не те мальчишки, которые клялись в вечной дружбе на этом самом берегу… Я, верно, тебя испугал своими…гм… жалобами и проблемами? И теперь ты тоже будешь держаться от меня подальше?

– Даже не подумаю, – фыркнул Мигель, – хотя бы и стоило. Ты все-таки, Роландо какой-то вспыльчивый – загорелся на ровном месте, вот, гляди, у тебя рука уже искрит и рукав обугливается! Плеснуть на тебя водички? Или сам?

– Извини, – спохватился огненный герцог, упал на колено и быстро сунул правую руку в море. Вода вокруг зашипела, повалил пар. Дон Лама поморщился и отвернулся.

– Больно? – участливо спросил Мигель.

– Щиплет, – вздохнул Роландо, – терпеть не могу воду. Извини.

– Да ладно. Я имел в виду – когда вот так загораешься, больно?

– А, это. Наоборот. Даже приятно. Поэтому я и не замечаю, как оно происходит, – дон Лама вздохнул. – Пожалуй, Мигель, я и вправду, становлюсь опасным. Пора мне сдаваться инспектору…

Огненный герцог уселся прямо на грязные доски пирса, не жалея своего роскошного шелкового костюма. В его черных глазах, в которых только что плясали огненные искры, теперь была тоска.

– И что дальше?

– Ну что… Запрут в огнеупорную камеру. Обколят успокоительными. Если буду себя хорошо вести, разрешат вместо уколов Мастера Иллюзий. У меня же теперь прорва денег, знаешь, хватит на самого лучшего. Только… особой разницы то нет… А когда понадоблюсь – ну, усмирить там очередной вулкан – будут временно вынимать из этой камеры, чтобы я сделал, что им надо. А когда совсем выйду из под контроля – а такое случится рано или поздно, сам знаешь, чем больше мы набираем силы, тем меньше ей владеем– ну тогда уже пристрелят. Сразу, конечно, нет, они меня, знаешь, ценят… Особенно сейчас, после Кумбре-Вьеха…

Огненный герцог криво усмехнулся.

– Или еще кутнем напоследок, а Мигеле? Снимем хороший отель, позовем музыкантов, актрисок и лучших жриц иллюзий – я знаю парочку отличных… Зажжем напоследок? – дон Лама хохотнул. – А потом, – мрачно добавил он, – я, пожалуй, спалю этот проклятый отель… и подарю тебе пепел на помять. Чтобы ты меня иногда вспоминал. Нас. Наше последнее приключение… От меня то, ведь знаешь, потом не останется даже пепла. Даже урны с прахом. Или там, могильного камня…

– Нет уж, хватит пока зажигать. Обойдемся без пепла. У меня есть другая идея. Другое приключение. Помнишь, мы в детстве мечтали о разных путешествиях? О поисках чудес и сокровищ? Вот, считай, это оно.

– Приключение? – в глазах дона Лама вспыхнул – нет, на этот раз, не огонь – а интерес. – Поиск сокровищ?

– И чудес, – добавил Мигель.

– Что ж, пожалуй, это поинтереснее отеля с актрисками и чудесами из иллюзий…

– К тому же, – добавил Мигель, – если я прав, и дело выгорит…тьфу, не то, не обращай внимания, то есть, если все получится… Но пока особенно ни на что не рассчитывай, а то опять заволнуешься и чего доброго загоришься…

– Ты меня совсем не боишься? – перебил его Роландо.

Мигель махнул на него рукой.

– Я же понимаю, что ты не желаешь мне зла, – сказал он, – мы ведь друзья. Да и у тебя всегда был горячий нрав, я привык. Что до случайных возгораний твоего тела – мы поплывем на лодке, а значит, кругом будет вода. Если что, я просто столкну тебя в море, а когда охолонешь, так уж и быть, вытащу обратно.

– Это и настораживает, – пробурчал Роландо, – что кругом будет вода. Я ее не люблю. Слишком мокрая.

– Ну, это ж вода, – Мигель пожал плечами, – но обещаю, я тебя оттуда вытащу, если тебе станет плохо. Ну, что, доверишься мне? Мы ведь друзья?

Роландо немного помолчал, глядя теперь на море, которое плескалось возле самого пирса – и уходило вдаль, до самого горизонта. Ему, и правда, было не по себе перед такой массой воды. Он чувствовал себя беспомощным и слабым. Маленькой искоркой, которая может исчезнуть бесследно среди этого морского бесконечного простора. Никто и не заметит. Огонь внутри, который в последнее время пылал все ярче, все сильнее горячил кровь и кружил голову ощущением власти и всемогущества и так все больше забирал власти над самим Роландо, теперь испуганно притих. И это было, пожалуй, хорошо.

– Доверюсь, – решил Роландо. – Я знаю, что ты не желаешь мне дурного. Но не понимаю, что ты собираешься делать.

– А пока и не надо, – ответил Мигель. Я ведь и сам не уверен, что получится.

– Но могли бы хотя бы плыть туда…не знаю, куда… в эти приключения… хотя бы на какой-нибудь более надежной лодке? И более… огнеупорной? У тебя ведь наверняка есть такие?

– Есть, и даже пять штук, это только личных, а если считать…

– Ладно, я понял, обойдемся без подсчета. Тогда почему мы собрались в море – кстати, ты заметил, что там немного штормит? – не на одной из этих прекрасных лодок, а на этой калоше твоего дедушки, то есть, раритете?

– Лучше не болтай, а полезай в калошу…то есть, раритет…тьфу, ты меня совсем заговорил! Словом, полезай туда, пока я не передумал, – проворчал Мигель, отвязывая веревку и разматывая парусину, в которой обнаружились два деревянных весла – таких же древних, как сама калоша, то есть, раритет.

– Дай угадаю, – предложил Роландо, – еще твой дедушка в свое время вовсю пользовал эти весла, а одно из них он слегка поломал о хребет морского чудовища? Может, и правда передумаем? Просто вернемся ко мне домой и допьем это прекрасное порто? У меня еще пара ящиков есть в подвале, если что. И обдумаем получше предложение насчет отеля, актрисок и прочего. Кстати, – Роландо поежился, – я уже начинаю слегка трезветь, а на свежую голову твоя затея кажется все более странной.

– Не волнуйся, я об этом подумал и захватил с собой пару бутылочек, – Мигель ухмыльнулся и потряс объемистым мешком, в котором что-то приятно звякнуло, – неизвестно ведь, сколько нам придется плыть.

– Это и настораживает, – заметил герцог и задумчиво покосился на старую лодку, которая покачивалась у пирса и выглядела так, что вот-вот развалится. – Не говоря про то, что я смутно понимаю цель нашего путешествия. И сильно сомневаюсь насчет…калоши... то есть, раритета твоего дедушки. Она, небось, вспыхнет, как бумажная, от малейшей искры? И ты еще, кстати, что-то говорил про преступление?

– Ну, хм… – Мигель, кажется смутился. – Просто я обещал Кларе больше никогда не трогать эту лодку…

– Очень разумное обещание, какая, однако, умница твоя Клара… – заметил

Роландо.

– Я даже клялся девой Марией! – добавил Мигель и понурился.

– Так может не стоит нарушать эту прекрасную клятву, мой друг? Зачем нам это? – огненный герцог с некоторым облегчением отступил от края пирса. – Не выпить ли нам по глоточку? – предложил он. – И не вернуться ли в дом? Тут все-таки столько этой проклятой воды…

– Отличная мысль, – одобрил Мигель. Повозился в мешке и, выудив оттуда бутылку, сдвинул край маски – и присосался к горлышку. – В этих масках, – заметил он, передавая бутылку приятелю, – уже пора бы придумать какое-то приспособление не только для соломинки, но для бутылки. Неужто они не могут сообразить, что только какой-нибудь извращенец из этих модников «миллениалов» станет пить такое прекрасное порто через трубочку, будто это молочный коктейль! Тьфу! Как они могли такое даже представить!

– Извращенцы, – подтвердил Роландо, в свою очередь приникая к бутылке с восхитительным сладким и пряным напитком. С некоторых пор ему самому маска была не нужна. Это, с одной стороны немного пугало – поскольку означало, что даже дышит он теперь не совсем так, как обычный человек. С другой – ему нравилось, наконец, чувствовать настоящий ветер на лице. К тому же, его огню тоже нравился ветер – в отличие от воды.

– Разве можно пить такую божественную амброзию через какую-то соломинку!

– Именно! – согласился Мигель.

– Кстати, у меня дома остались приличные стаканы для этого порто, – заметил Роландо, – и закуска!

– Закуску я тоже захватил, – Мигель снова позвенел мешком. – И одеяло. Тебе, наверное, не нужно, ты и так согреешься. Но я то так не умею. А неизвестно, сколько нам придется плыть.

– Это и настораживает… Я ведь уже это говорил? Что меня тут настораживает… слишком многое… И одеяло, и весла, и дедушкин рарирет, и этот камень… А почему камень то? У тебя, что даже не нашлось денег на обычный якорь?

– Хватит уже представлять меня каким-то скупердяем! – возмутился Мигель. – Я – не он. У меня два завода, три лайнера, пять личных лодок, и на всех отличные новенькие якоря! А камень…ну…камень потому что… потому что я не уверен, что если что-то поменять, то все сработает…

– Что сработает? – удивился Роландо – и даже, кажется, опять немного протрезвел.

– Да я пытаюсь спасти тебя, дурень! – воскликнул Мигель – и отчаяние и даже слезы в его голосе не позволили усомниться в его искренности.

– Да? – растерялся Роландо, огненный герцог и повелитель вулканов. Он был изумлен не столько словами друга, сколько тем фактом, что кому-то пришло в голову его спасать. Спасались обычно от него самого, особенно – в последнее время, – то есть, эти приключения и чудеса… Они не просто так… Они для меня?

Огненный герцог вдруг почувствовал то, что уже ощущал много лет – с тех пор, как в нем ожил его огонь – слезы на глазах.

– Ты правда… – дрогнувшим голосом уточнил он, – правда хочешь меня спасти?

И даже не стал добавлять очевидное – что это невозможно.

– Именно так, – торжественно ответил Мигель. И добавил: – Я сделаю что смогу. А в остальном – да поможет нам Дева Мария!

После чего решительным движением швырнул в старую лодку потрескавшиеся от времени весла и камень, который он почему-то называл якорем.

***

– Давай помогу, тетя, – предложила Мария. Поправила ремень сумки на плече, а потом взялась за ручку второго баула.

И вздохнула:

– Будто камень волоку каждый день…

– Не так уж и тяжело, – проворчала тетя Люба. – Ладно, давай уж я сама.

– Да нет же, – отмахнулась Мария. – Я не про это. Сама сумка вовсе не тяжелая. А твоя еще легче.

– И знаешь почему? – заметила тетя Люба.

– Это потому что у меня никакого таланта к торговле, – вздохнула Мария. – Это, понимаешь, не мое…

– Да ладно, какой тут талант! Просто побольше уверенности! Напористости. Оптимизма.

– Я и говорю – талант…

– Да, с опытом придет, – Тетя Люба махнула рукой.

– Про это я и говорю, – Мария опять вздохнула. – Кажется, будто я каждый день волоку в гору камень, а он…

– Да я и сама устала. Еле дышу. Давай зайдем выпьем по коктейльчику?

– Ты слышала про Сизифа, тетя?

– Кого? Это новый репер, что ли? Или блогер? Вот, развелось их, всех не запомнишь уже…Вот в наше время были звезды так звезды!

– Нет, тетя, Сизиф – это тот, у которого камень… Он каждый день втаскивал его в гору, а потом…

– А вот, и кислородный бар, как раз для нас! Идем, там и доскажешь про свой камень.

***

Время было похоже на камень.

– Мне пора, – голос Сомбры, неловкий, срывающися. Как балансирующий на провисшем канате акробат, который попытался сделать сальто и потерял равновесие.

– Да, конечно, – согласилась Альма, не поднимая взгляда. Не лги мне – хотела сказать она. Не лги хотя бы сейчас.

Сомбра торопливо поцеловал жену в висок, царапнул кожу сухими холодными губами. Потянулся к двери.

– Ты скоро?

– Что? – он дрогнул и обернулся.

– Скоро закончишь эту игру?

– Игру? – лицо Сомбры вдруг застыло на мгновение, потом дернулось, как застрявший кадр фильма с древнего поцарапанного диска, и снова ожило – губы растянулись в улыбке, чуть выгнулась правая бровь. Но ощущение старого фильма, где персонажи плоские и бледные, а сюжет предсказуем, потому что просмотрен уже много раз – осталось. Альма пожалела о вопросе. Как будто Сомбра почуял в нем какой-то совсем другой смысл.

– Да, – слишком безмятежно улыбнулся муж. – Осталось… осталось немного подправить… Поменялись правила, и...

– Разве так можно?

– Что? – в дрожащей улыбке мужа мелькнула неуверенность, в глазах – страх.

«Я так больше не могу, – подумала Альма. Горло перехватило, дрожащие пальцы сжались в кулаки. – Я сейчас закричу или ударю его. Зачем он это с нами делает?!» Она медленно выдохнула сквозь зубы, отвела взгляд в сторону. Только не видеть ложь в его глазах.

– Разве можно менять правила, если игра уже написана? – голос сухой и спокойный, ногти вонзились в судорожно сжатые ладони, взгляд приклеен к дверному косяку, на котором дрожит мятая пугливая тень любимого мужчины.

– Это непросто. Чем дальше, тем сложнее, но…

– Понятно. Конечно. Тогда иди. Правила игры – это важно. Очень важно все исправить, пока не поздно.

Альма говорила с изломанной тенью, как будто надеялась убедить ее выпрямиться, вывернуться наизнанку, вернуть своей светлой человеческой половине прежний цельный облик. Вернуть прежнего мужчину, которого Альма помнила. Как будто можно было вернее найти его в зыбких клочьях тени, а не в живом лице и глазах.

– Возвращайся, – тихо попросила Альма эту тень. – Я буду ждать.

– Скоро, – ответил Сомбра, – Я вернусь скоро. Ты даже не заметишь, что меня не было.

Он, конечно же, врал.

Он не собирался возвращаться.

Изломанная тень дрогнула, метнулась вбок и исчезла.

Бесконечно медленно закрывалась дверь. Альма опять будто раздвоилась и очутилась одновременно внутристарого, много раз виденного фильма – и снаружи. В уютном кресле кинотеатра, с ведерком вонючего поп-корна в дрожащих ладонях.

Она двигается, говорит, живет – не зная будущий сюжет, а только смутно предчувствуя.

И одновременно смотрит кино, вспоминая, что произойдет в каждую следующую секунду. И знает, что именно сейчас мучительно долго тянется последнее мгновение, когда еще все можно изменить. Сейчас та самая точка истории, где сценарист задумался, замерев над незавершенным текстом. Точка, где сюжет мог резко повернуть в любую сторону.

У нас все могло бы быть по-другому, – подумала Альма.

Если бы.

Если бы я никогда не встречала Марка.

Если бы он не умер.

Если бы я смогла смириться с его смертью. Перестать тревожить его тень, видеть ее, говорить с ней – и любить ее. Бесплотную тень мертвеца – вместо живого человека. Так долго, что этой памятью, словами – илюбовью к мертвецу, я превратила в тень живого человека.

А саму себя – в мертвеца.

Она с отчаянием смотрела в захлопнувшуюся дверь.

Только сценарий уже написан, фильм снят, актеры сыграли роли. И изменить на самом деле ничего нельзя. Вернуть на место обломок разломившейся скалы. Остановить лавину, которая уже летит вниз по склону, сминая все живое в обломки, пыль и пепел. Разве можно сейчас изменить правила игры?

Разве можно задержать летящий в пропасть камень?

***

У тебя камень вместо сердца – бывало, говорили ему. А Леслав только улыбался. Так и надо – думал он. Так и должно быть. По-другому мне нельзя. Я погибну, если будет не так.

Как еще выжить мастеру иллюзий, который меняет лица, жизни и имена с легкостью, с которой модник меняет наряды. Каждый день – новый, а старый – тут же забыть, швырнуть в угол гардероба, пусть прислуга вынесет на помойку или беднякам в церковь, куда угодно. Сброшенная змеиная шкурка, кому она нужна, только неудачникам, которые не умеют выращивать свою собственную, каждый раз новую, блестящую и красивую.

Но потому же не стоит увлекаться. Нельзя прирасти к этой шкурке своей кожей, иначе это будет слишком больно. И тем более – сердцем.

В очередной раз отбросив прочь старую одежду, имя, внешность и жизнь – что тогда делать с сердцем, которое вросло в эту жизнь, позволило запутать себя паутиной привязанностей, и хуже того – чувств? Рвать по живому, корчиться от боли, умирать каждый раз, прощаясь с очередной иллюзорной жизнью?

Ну уж нет.

Лучше уж жить с камнем вместо сердца, которое не привязывается ни к чему и ни к кому.

Только один раз Тадуеш ошибся.

Один раз позволил сердцу ожить. Впрочем, он вовремя спохватился и успел сбежать, пока все не зашло слишком далеко. Пока он не врос в ту, очередную придуманную жизнь, очередной образ.

Ах, как он был хорош! Романтик, бродяга, поэт и музыкант. Какие стихи он писал. И как нежен был изгиб гитары под ладонью и послушны струны. И как нежна кожа той женщины…И музыка…Музыка была во всем. В ее глазах и движениях, в тихом голосе. В бесконечной нежности взглядов и прикосновений. В рассветах и закатах, которые они встречали вместе.

Она была не совсем человек – как и он сам. Видно, поэтому, так все и сложилось.

Создатель иллюзий и Заклинательница цветов. Садовница.

Она умела обращаться с цветами, и не особенно – с людьми. И сама была, как цветок – ранимая, нежная, красивая. Под ее волшебными руками оживали даже умирающие цветы. И Леслав. Он был тогда растоптан и раздавлен – и сам себе напоминал ошметки раньше бодрого и колючего кактуса, рамазанные по пустыне колесами джипа босса Солано. Кто же знал, что проклятый Солано не поддается иллюзиям. Кто знал, что он просто притворялся.

В будущем Леслав больше не допускал таких ошибок. Всегда проверял. Сперва осторожно выяснял, не иммунен ли, случайно, к иллюзиям его новый противник. Не сорвется ли из-за этого новая игра.

А тогда он был изранен не только физически, но и душевно. От него остались те самые ошметки.

Но садовница Флора собрала Леслава снова – из этих ошметков и колючек. Как будто, он и вправду был, растоптанным полумертвым растением. Она не боялась испачкать руки и поранить нежную кожу. А ведь он бывал с ней груб. И язвителен, и мрачен. Отвратительным типом он иногда был, как она только вытерпела.

Потом, конечно, опомнился. Придумал – специально для нее – бродягу, поэта и музыканта. Ей понравилось. Всем такое нравилось, но для нее он особенно постарался.

И он так увлекся, что сам не заметил, как начал врастать в эту, придуманную жизнь. Любить Флору. Засыпать и просыпаться рядом с ней. Сочинять эти проклятые стихи. Неплохие, кстати. И музыка.

Опомнился однажды. Испугался. Понял, что почти забыл самого себя – прежнего.

И тогда он сбежал. Обещал ей, конечно, что вернется. И в тот момент, что уж – действительно верил в это.

Думал тогда – расквитаюсь с Солано. Подойду к нему с другой стороны. Отдам старые долги. И врагам – и бывшим друзьям.

И вернусь к Флоре уже не нищим бестолковым поэтом, беглецом, которого ищут и бандиты и полиция– а богатым и свободным. Отплачу ей за любовь и заботу. Подарю ту жизнь, которой она заслуживает. Богатую, роскошную, сказочную. Самую лучшую. Все, что она сама захочет.

Но чтобы это сделать, нужно было, конечно, сперва успокоить живое сердце, которое рвалось обратно к Флоре. Опять превратить его в камень.

И так, постепенно, опять привыкнуть к тому, что так и нужно.

Потеряться в своих собственных иллюзиях, в придуманных именах и жизнях.

Но теперь… Почему теперь кажется, что это не сердце – камень, а наоборот. Что оно живое. Что оно тоже – просто притворялось камнем, как и сам Леслав. Но больше у него нет сил.

Потому что, на самом деле, камень лежит на этом, живом сердце. Камень прежней жизни и воспоминаний. Невыплаченных долгов и счетов. Нарушенных клятв и обещаний.

Взгляда Флоры, каким она провожала его в последний раз.

И что теперь, спрашивается, делать с этим камнем?...

***

Как камень на камень он громоздил одну ложь на другую. Так, что уже стало просто вопросом времени, когда рухнет эта… башня? Или стена – которая отделила их друг от друга… Вот как так получается? Ты всего-то хочешь построить дом, чтобы защитить себя и свою любимую от опасностей внешнего мира, уютный тихий дом, куда не проникают неприятности и проблемы из мира реального… А получается не дом – а стена между вами.

И в какой-то момент очередной камень покачнется, и все они посыпятся друг за другом. Но нет, не для того, чтобы разрушить эту стену – а чтобы похоронить вас обоих под обломками этой стены. Вас обоих, вашу любовь, доверие, надежду – и несбывшуюся жизнь.

«Я вернусь» – сказал он Альме. И увидел ее глаза, будто смотревшие сквозь него.

Она все знала.

Про стену из вранья. Про похороненное под обломками доверие, надежду и несбывшуюся жизнь.

Про то, что сама она, Альма, душа его, свет и любовь, умирает. А он, Сомбра, ее муж, поклявшийся любить и оберегать, быть опорой и каменной стеной – предал ее. Упустил. Позволил своей любимой, своей душе погибнуть.

И потому сам он теперь тоже – почти мертв. Превратился в тень.

И потому она и смотрит так, будто сквозь него. Как иначе можно смотреть на тень?...

И, спотыкаясь на обломках прежней жизни, он теперь бредет, сам не понимая, куда… а эти бестолковые обломки, которые уже ни во что не склеить – острые камни больно режут босые ступни…

***

Могильный камень был весь в бисеринках дождя. Они искрились на солнце, выглянувшем из-за хмурых туч. И казалось, будто кто-то рассыпал на гранит алмазы, отдавая последнюю дань Катине, жрице Иллюзий, лучшей в «Доме сбывшихся надежд», легкомысленной и мудрой, сентиментальной и доброй. Слишком юной – чтобы умереть так рано. И так страшно.

Роза провела рукой по этому камню, будто хотела набрать этих алмазов в ладонь. Но ничего не вышло – перчатка просто стала мокрой, словно кто-то залил ее безутешными слезами.

Под маской лица Розы было не разглядеть. Потом, когда они вошли под купол морга, девушка стянула маску, и Лист увидел, что щеки сестры тоже блестят от слез. А глаза ее полны страха.

Лист подергал ее за руку. Когда она наклонилась, он увидел совсем близко слипшиеся от слез ресницы.

– Уходи оттуда, – шепнул он ей на ухо. – Пообещай мне, что уйдешь. Только не ври мне, поняла? Не смей придумать для меня какую-нибудь…иллюзию! Пообещай, что не станешь мне врать!

– Не стану, – Роза слабо улыбнулась.

– Я уже не маленький, – строго сказал ей Лист, – и не надо меня утешать. Просто пообещай, что оттуда уйдешь. Ты же сама не хочешь оставаться? Ты же не хочешь…когда-нибудь, как она?

Он кивнул в ту сторону, где сейчас застывал от холода и дождя могильный камень Катины.

Роза смотрела на брата. В ее глазах стояли слезы. Боль, растерянность и страх. И еще обреченность.

И Лист понял заранее, что она ему скажет.

– Я не могу, – почти беззвучно, одними губами, сказала она. – Договор. Мы все подписываем договор. И очень большая неустойка, понимаешь?

– Сколько? – хмуро спросил Лист. Хотя уже понял по ее лицу – что много.

– Ей просто не повезло, – быстро сказала Роза. – Я буду осторожна.

– Она тоже так говорила, – зло перебил ее Лист. – Она была хорошая! Ты говорила – она была лучшая! За что ее так?!

– Тихо, – Роза испуганно сжала его ладонь, – здесь нельзя шуметь. Пойдем. Там уже ждут…Следующие похороны…

Лист вырвал свою руку из ее холодных дрожащих пальцев.

– Следующие? – горько кривя губы, переспросил он. – Уходи, пожалуйста, Роза. Или давай убежим, вместе? Куда-нибудь далеко…

Роза испуганно помотала головой.

– Я подумал знаешь что? – зло и отчаянно зашептал он, пока сестра тащила его, упирающегося, к выходу. – Когда я смотрел на тот камень? Я вспоминал, как мы вместе пили чай, еще три дня назад! И как она смеялась! И как говорила, что всегда осторожна! И я подумал, что в следующий раз под ним будешь уже ты, Роза! Слышишь! Ты – под этим камнем!

***

«Камнем – подумал Яппель. – Я бы хотел стать камнем. И больше не слышать их всех. Люди… такие утомительные. Лживые. Эгоистичные. Двуличные. Деньги, ненависть и страх. Вот что у них в голове. Я так устал это слушать».

– Лайза, – тихо сказал он, наклоняясь к самому уху клиентки. Прямо перед ним качнулась сережка с крупным бриллиантом, от сияния которого головная боль вспыхнула с новой силой. Яппель поморщился и прикрыл глаза. Закрытые веки, к счастью – или сожалению – ничуть не мешали ему слышать мысли всех присутствующих.

И он опять пожалел, что нельзя сейчас встать и сбежать отсюда подальше – на такое расстояние, где все эти мысли превратятся в невнятный гул.

А еще лучше – превратиться в камень прямо тут, не сходя с места. У камней ведь, наверняка, не болит голова?

– Лайза, ваш муж опять врет, – сказал Яппель, преодолев этот соблазн титаническим усилием.

– Не удивлена, – прошипела она сквозь зубы, – Мерзавец.

Яппель с ней согласился. Он уже давно брался только за те дела, которые, по его мнению, могли хоть немного восстановить справедливость.

И черноглазый смазливый красавчик который с наглым видом сидел на скамье подсудимых, был как раз одним из таких случаев.

Яппель, конечно, не понимал, что Лайза в нем нашла. И зачем успешной, талантливой и богатой певице, обласканной вниманием поклонников, было выходить замуж за это убожество.

Примерно с полгода смазливый красавчик довольствовался ролью любящего мужа при богатой и занятой жене. Маялся бездельем, транжирил деньги супруги и даже, тщательно скрываясь, завел парочку любовниц. Но потом ему стало мало. И он решил, что роль богатого вдовца его устроит больше. Лайза, к счастью, пережила покушение. Но теперь была совершенно раздавлена информацией о роли в прошедшем своего обожаемого супруга.

– В следующий раз, – со вздохом посоветовал клиентке Яппель, – пригласите Переговорщика заранее. Например, на свадьбу. А лучше – на помолвку. И предложите кандидату не только обмен клятвами, но и ритуал обмена мыслями.

– Больше никогда, – мрачно сказала Лайза, бросая уничижительный взгляд на красавчика, который, видно, что-то, наконец, понял, и больше не выглядел таким самоуверенным. – Больше никогда я не свяжусь с мужчинами. Простите, – спохватилась она и виновато покосилась на Яппеля.

– Ничего, – вздохнул он, – я понимаю. Я и сам…

– Вы ведь не женаты? – догадалась Лайза.

– Больше никогда, – сказал он.

– Но как же… вы ведь… – она смущенно замолчала.

– Я был не очень опытным. И наивным, – вздохнул он. – Еще плохо знал людей. Не так хорошо…умел их слышать. И мне казалось… неправильным – подслушивать, не доверять…

– Мне тоже, – согласилась Лайза.

– К тому же, – добавил он, – люди меняются со временем. И часто – в худшую сторону.

– То есть, обмен мыслями перед помолвкой, – уточнила она, – не вариант?

– Не гарантия, – согласился Яппель.

– Как-то вы не очень хорошо рекламируете свою работу, – усмехнулась Лайза.

– Мне она уже надоела до невозможности, – признался Яппель.

Лайза бросила на него внимательный и задумчивый взгляд и протянула:

– Понимаю…

Это вряд ли – подумал Яппель. Он, конечно, пытался закрываться от мыслей тех, кого не хотел читать. Но проблема в том, что со временем он слышал их все лучше и лучше.

И от мыслей самой Лайзы ему сейчас тоже было тошно.

И опять захотелось сбежать. Подальше ото всех людей.

Или превратиться в камень.

***

Камень – подумала Фиа. Вот этот маленький камушек. Если его выковырять, тогда можно будет сдвинуть решетку. И пройти за первое ограждение. А там уже просто обычная дверь со щеколдой.

Надо просто осторожно, чтобы никто не заметил.

Тогда у нее будет свой тайный проход.

И это вовсе не взлом и, тем более, не воровство.

Просто он там умирает. А никому нет дела. Никто не слышит его боль. Никто не хочет помочь. Ну, то есть, они как-то пытаются – но неправильно.

А ему больно. И страшно.

Она просто поможет. Спасет его.

Надо всего-то сдвинуть один крохотный камушек.

***

Он был внутри камня.

Иногда казалось, что это стеклянный лабиринт – и есть надежда найти в нем правильный путь, разобраться во всех этих поворотах среди невидимых стен. И, наконец, выбраться на свободу.

Но иногда, в минуты ослепительной ясности, Тай вдруг начинал осознавать и видеть особым, почти божественным зрением, все мироустройство – будто механизм гигантских часов, с которых, наконец, подняли крышку. Он видел все – даже самые крохотные колесики, связь тончайших пружинок, движение шестеренок, передаваемое от одной детальки к другой.

И тогда Тай понимал, что это не лабиринт, а камень. Точнее, лабиринт, заключенный внутри камня. А значит, выхода из него в любом случае нет.

И тогда его захлестывала ярость. Ему больше не хотелось разбираться в правилах игры, в замысловатых поворотах стеклянного лабиринта. Ему хотелось передать ход Зверю – и позволить ему сокрушить эти стены. Разломать хрупкую вязь часового механизма, остановить надоедливое тиканье. Вырваться, наконец, из темницы – сломать изнутри этот ослепительно красивый проклятый камень.

***

– Камень? – удивилась Аля.

– Камень, – наставительно сказал отец, – может заменить любую фигуру.

И аккуратно положил маленькую круглую гальку на игровую доску.

– Не волнуйся, – улыбнулся он, – еще найдем пропавшего твоего единорога, куда он денется. А пока – сыграем?

И он двинул вперед камень, обозначая первый ход.

Ход 1. Играйте в наши развивающие игры всей семьей

В конце концов

Не результат нам важен, а игра –

тот пруд, где отражается природа

Элисео Диего

Игра для Али

– Я так рад, что ты вернулась, девочка, – сказал папа. Обнял ее и легонько похлопал ладонью по спине.

– Да, – ответила Альма. Подумала с жалостью и нежностью: как он постарел. Седой затылок, лысеющие виски, морщинистые впалые щеки. Альма прижалась щекой к его худому плечу, вдохнула знакомый и любимый запах одеколона. Ей вдруг захотелось – так сильно, что от острой невыносимой тоски перехватило дыхание – захотелось действительно вернуться. Вернуться в детство, когда папа был высоким и молодым, и в его сильных руках можно было спрятаться от всего страшного, плохого и непонятного. Невозможно – подумала Альма, опять почувствовав на плечах тяжесть черной скалы времени и хруст мертвых дней и лет под ногами... Невозможно.

Но когда папа, отодвинув на край стола чашки с недопитым чаем, осторожно выложил на середину потертую деревянную доску, Альма ахнула. На секунду время мигнуло, перестало сыпаться оползнем, замерло под ногами устойчивой твердью. Как раньше, в детстве, когда дорога была пряма и определенна, и разве что ноги иногда оказывались слабыми и неуверенными, но тогда можно было опереться ненадолго на папину руку. Вот в чем разница – подумала Альма. Сначала мир устойчив и надежен, но ты только учишься в нем ходить, поэтому неудачи – поправимы. Нужно просто стать более сильным и ловким. Или найти того, на кого можно опереться. А вот когда сам мир, прежде устойчивый и понятный, начинает разваливаться на части, с этим уже ничего не поделать. И ничья, даже самая крепкая рука не удержит тебя на разломанной пополам земле…

Но эта доска с потертыми черно-белыми клетками была из того, прежнего цельного мира. Как спасательный круг в штормовой зыби настоящего. И Альме вдруг показалось, что возвращение в тот мир возможно. Пусть ненадолго, на несколько мгновений. Но и этого пока довольно, чтобы перевести дыхание и не захлебнуться…

– Это та самая? – тихо спросила Альма.

– Конечно, – кивнул папа, улыбаясь.

– А фигуры?

– Что?

– Фигуры те же?

– Конечно, – подтвердил папа. – Ну, что, сыграем? Ты еще помнишь правила?

***

– Фигуры, – папа осторожно обнял пальцами тонкую талию черной пешки. – Мы думаем, что играем ими, но вдруг оказывается, что это они заставляют нас играть по своим правилам.

Черная фигурка казалась такой хрупкой и маленькой в папиной руке.

Папа был большой и сильный. Он знал совершенно все на свете – и даже больше. Семилетняя Аля пока еще не нашла вопроса, на который у папы не было ответа. И ответы эти часто получались чудесными, волшебными историями. Кое-что Аля в них не понимала – но ведь так и должно быть с настоящим волшебством? Например, как вот эта маленькая фигурка может играть большим и сильным папой?

– Пешка проходит трудный путь – и становится королевой. Слабая подневольная фигура вдруг оборачивается всемогущей и в один миг меняет все правила игры. Ап! – Папа спрятал руки за спину. Аля смотрела, затаив дыхание, предчувствуя – не фокус, а настоящее волшебство.

Она знала совершенно определенно, что папа был волшебником. Но правила – не игры, а этого мира – таковы, что об этом нельзя говорить вслух. Поэтому для отвода глаз волшебники здесь работают продавцами книг, как папа или булочниками, как дядя Петер. Папа почти всегда говорил, пробуя только что выпеченные булочки с корицей и малюсенькие кексы с цукатами и изюмом.

– Ты настоящий волшебник, Петер!

Однажды Аля решилась переспросить. Осторожно подергала за рукав, выпачканный в муке, и когда дядя Петер наклонился с вопросительным выражением на лице, тихонько спросила:

– Это правда?

– Что, малышка?

– Вы волшебник?

– Ну конечно, – так же тихо признался дядя Петер.

– А мой папа?

– О, он самый главный волшебник, – подтвердил дядя Петер, заговорщически подмигивая.

– Я так и знала, – серьезно кивнула Аля. – Спасибо, – и она взяла еще один кексик, представляя как на кухне дяди Петера маленькие человечки размешивают тесто с изюмом и лепят булочки – поэтому-то они и получаются такими крошечными…

– Ап, – сказал папа. Его рука вынырнула из-за спины. Крепко уперевшись в ладонь крошечными золотыми копытцами и выгнув гибкую шею, на папиной руке стоял черный единорог.

– Ах, – восхищенно сказала Аля. Взгляд единорога был одновременно лукавым и строгим. Папа улыбнулся.

– Ну вот. А ты вчера плакала, что потерялся черный конь.

– Ты сказал, он от нас ускакал погулять?

– Ну, понимаешь, Аленька, фигуры тоже иногда устают играть. И сбегают с игрового поля. Иногда даже вопреки правилам.

– И мы его не нашли!

– Ну, значит, он не захотел. Вот, теперь этот зверь пришел вместо него.

– О, – выдохнула Аля. – Он такой красивый… Он будет с нами играть?

– Конечно. Он специально для этого пришел.

– А как он ходит?

Папа улыбнулся.

– Как ты захочешь.

Папа осторожно поставил единорога на доску среди остальных, привычных фигур. Рядом со стройным отчаянно храбрым офицером, и черной королевой, которая в отличие от добродушной белой, была тощей и злой.

Аля моргнула – ей показалось, что единорог двинулся, и нестерпимо ярко вспыхнуло копытце на тонкой ноге, приподнявшейся в ожидании первого хода.

Игры миллиардеров

В начале мая, когда черный единорог впервые был замечен в Уральских горах, самый дорогой Переговорщик и миллиардер Яппель официально заявил, что, не торгуясь, выложит миллион евродолларов счастливчику, который приведет ему единорога. На поводке или в клетке, способ поимки и доставки Яппеля не интересовал – единственным условием было не ранить зверя и не попортить его эбеново-черную атласную шкуру.

В пояснении к словам Яппеля, сейчас же растиражированных средствами массовой информации, было замечено, что его зверинец является одним из самых богатых в мире, и обладание черным единорогомвознесет его (зверинец, а не Яппеля, который и так уже был вознесен и превознесен неоднократно, в частности, как спаситель исчезающей фауны) – на недосягаемую высоту. И даже чахлые висячие сады с коллекцией экзотических животных, включая знаменитого чешуекрылого грифона, принадлежащие нефтяному Заклинателю Агасису, в этом случае просто будут неспособнывыдержать подобную конкуренцию.В данный момент между основными соперниками состязания на лучшую коллекцию мифозверей установилось некоторое равновесие. Упомянутый грифон Агасиса и его же шестилапый длинношерстный бегемотпо значимости более или менеесоответствовал василиску Яппеля, дышащему огнем в специальном огнеупорном павильоне. Учитывая, конечно, еще и крылатого змея. Хотя Агасис во всеуслышание заявлял, что маленькую непримечательную змейку смешно ставить вровень с бегемотом, на что Яппель однажды тонко заметил, что не в размере дело.

Крылатый змей Яппеля был размером с небольшого удавчика и отличался от обыкновенных пресмыкающихся толькочетырьмя парами небольших перепончатых крылышков на пятнистой гибкой спине. Функциональное назначение крылышек было непонятно, потому чтолетать змей не умел. Судорожно хлопая крыльями, он грустно ползал по огромному роскошно оформленному вольеру, и, несмотря на усилия лучших зоологов и Заклинателей змей, нанятых Яппелем, почти ничего не ел. В содержании мифозверей была серьезная проблема – никто не знал, как за ними ухаживать и кормить. Крылатый змей соглашался пить только молоко альпийской ламы, и испуганно уползал на другой конец вольера от предлагаемых лягушек и дождевых червей, которых обычно с аппетитом уплетали его бескрылые собратья.Молока он пил немного и было видно, что этого явно недостаточно – змей слабел день ото дня. Злопыхатели и сторонники Агасиса предрекали, что змей скоро подохнет, и Яппель проиграет соревнование.

В СМИ писали, что, мол, Яппель каждый день сидит возле вольера со змеем, скорбно наблюдая безрезультатные попытки вспотевшихпрофессоров биологии и Заклинателей умаслить ползучего гада перепелиными яйцами, нежным филе страусаи прочей всевозможной экзотикой.Наверное, готовится вскоре готовить филеиз самого змея – так, как Агасис накормил своих гостей шашлыками из водяного дракончика.

Изначально дракончиков было двое. Их обнаружили, весело резвящимися на знаменитом Лох-Несском озере. Это был второй случай появления мифозверей. Агасис заплатил за эту парочку баснословную сумму, но при отлове нежную кожу одного дракончика повредили – и вскоре, несмотря на усилия нанятых Агасисом медицинских светил и лучших Заклинателей, зверек умер. А второй былнастолько угнетен смертью своего друга, что, не обращая внимание на все деликатесы, которыми его пытались накормить, только нервно и безостановочно носился в бассейнепо кругу. Он чах и сох на глазах – и Агасис сделал единственно возможное для поддержания престижа владельца мифозверя– велел приготовить из дракончика жаркое. На ужин были приглашены сливки общества – и он стал самым скандальным за последние десятилетия. Последователи Зеленых клеймили миллиардера и смешивали его с грязью – но аккуратно, потому что Агасис мог сам смешать кого угодно,и с чем-нибудь похуже грязи.Попробовавшие жареного драконьего крылышка, гордились этим достижением, как-никак это было таинство поеданияединственного в мире мифического животного. Сам Агасис был доволен. Дракончик так или иначе бы издох – днем раньше или днем позже, но Агасис изменил неприглядность ситуации – неситуация распорядилась им, а он – ситуацией. Теперь получалось, что не дракончик подох у Агасиса, который оказался не способным его содержать, а Агасис велел изжарить дракончика, потому что, видите ли, нефтяному королю захотелось “мифического” шашлыка. Агасис гордоулыбался с обложки журнала “ Нашивеликие современники”, держа в одной руке чучело дракончика с глазами из настоящих изумрудов, а в другой – аппетитный, истекающий золотистым жиром шашлык.

Теперь журналисты злорадно предрекали, что Яппелю придется пойти по стопам Агасисасо своим нелетающим змеем. Хотя это уже будет не ново и не так интересно.

И вот, словно в ответ на все эти терзания Яппеля, в Уральских горах явился черный единорог.

Когда факт появления единорога был подтвержденпочти десятком независимых свидетелей, в торг включилось еще несколько любителей мифозверей – и, конечно, Агасис. Он с ходу предложил за единорога два миллиона евродолларов, заставив стушеваться остальных претендентов. Яппель тут же перебил цену Агасиса.

А к августу единорог стоил уже три миллиона.

Игра Сомбры

Он обернулся несколько раз. Казалось, жена смотрит ему вслед за закрытой дверью. Она все знает, – подумал Сомбра. Во рту стало кисло от металлического привкуса – даже не страха, аобреченности. Привкуса медной монеты, которую затолкали под застывший язык, насильно раздвинув холодные губы. Как будто сам Сомбра уже был мертвецом, безвольной слепой тенью, и теперь кто-то другой вел его по дороге, в конце которой возле черной реки ждал сумрачный старик на призрачной дряхлой ладье.

Глупости. Умирать было не ему. Не его ждал сейчас старик возле черной реки. Но от этой мысли становилось еще хуже. И от понимания, что уже ничего не исправить.

Что я могу? – подумал Сомбра. Ничего. Обычно этот ответ успокаивал его.

Кто я? Просто тень.

Всегда был. Незаметный. В тени более успешных и богатых друзей. Невидимка.

Странно, что Альма заметила его.

Они сидела в шумной компании, куда Сомбру привел друг – один из тех, успешных и удачливых.

И казалось, будто она сидит не вместе со всеми – а одна. Смотрит сквозь всех, не замечая их. И ее будто почти никто не видел.

– Кто это? – спросил Сомбра.

– Где? – удивился друг. Потом разглядел. – А! Бывшая звезда. Упавшая. Точнее – не взлетевшая. Не знаешь? Они с женихом играли вместе. Он – на фортепьяно, она – на флейте. Говорят, у обоих был дар сирен. Официально не зарегистрированный. Регистрация же обязательна для певцов, именно тогда воздействие считается очевидным. А просто игра на фортепьяно…ну так…говорят, слишком слабое действие, недостаточно, чтобы заворожить. Хотя их концерты собирали всегда полные залы. Они были талантливы, оба. Увлечены музыкой. И друг другом.

– Были? – уточнил Сомбра. Он что-то такое припомнил. В новостях. – Пианист, который умер за роялем?

– Да. Кажется, сердце. Она с тех пор тоже не играет. Не знаю, на что живет. Наши девчонки с ней учились, иногда приводят ее за компанию. Но, кажется, ей все равно.

Альма тогда была похожа на тень. Бледное лицо, прозрачные глаза. Худые плечи, острые косточки на ключицах. Дунешь – и улетит. Растворится, как дым. Как творение мастеров иллюзий, которое исчезает, стоит им отвести руку.

И такая же прекрасная. Идеальная.

Сомбра иногда думал – может, это так и есть?

Может, сама Альма и есть иллюзия?

Уже потом, когда он, действительно, подсел на иллюзии, ему все чаще стало это казаться. Что Альма тоже – его выдумка. Что на самом деле ее нет.

Может, так было потому, что в иллюзиях он почти всегда заказывал ту жизнь, которая у них с Альмой так и не сбылась.

Ту, в которой Альма его полюбила. И они оба были счастливы.

Сперва, конечно, он пытался придумать эту жизнь наяву. Для них обоих.

Но видел, что все получается не так.

Он ей не подходил. Был не таким. Тенью того, кого она помнила.

Иногда Сомбра удивлялся, почему Альма вообще выбрала его. Возможно, как раз поэтому? Потому что он всегда умел быть тенью. Незаметным. Появляться только тогда, когда ей было нужно. Не обижаться, когда она смотрела сквозь него. Когда называла чужим именем.

Он понимал, что и сам не представляет собой ничего особенного. И что, в общем, ничего не может дать Альме. Но он старался.

Решился бросить надежную, но малоденежную работу, влезть в рискованный проект. Игра «твой идеальный мир» с эффектом погружения. Проработанные локации, отличная графика. Никаких квестов и монстров, наоборот. Казалось бы, востребованный запрос – когда реальный мир катится в пропасть, кому не захочется найти убежище хотя бы в мире придуманном. Где можно дышать на улице без масок, где за удовольствие прогуляться по аллее среди живых деревьев не нужно платить бешеные деньги.

Но оказалось, это никому не нужно. Зачем пытаться вжиться в чужой выдуманный мир, если любая жрица иллюзий подарит тебе собственный мир. Вытащит из подсознания самые потаенные желания и мечты – и заставит тебя поверить, что это все сбылось наяву. Пусть ненадолго, но зато так ярко. А попробовав один раз, ты будешь возвращаться туда снова и снова.

Зависимость от иллюзий, создаваемых жрицами и мастерами, в последнее время все пытались признать аналогом наркотической – с применением соответствующих законов и ограничений – но пока эти законы не проходили. Физический вред здоровью не доказан, а что до привыкания – мало ли… кто-то увлечен сериалами или книгами, кто-то компьютерными играми – что ж, не запрещать же теперь это все.

Идея с игрой провалилась, так и не взлетев. Деньги закончились, остались одни долги.

Нужно было, наверное, как-то рассказать это Альме, но он не знал как. И имеет ли это какой-то смысл сейчас, когда она умирает.

И что он может сделать. Как всегда – ничего.

Просто вложить свою руку в ладонь невидимого поводыря и идти следом за ним. Потому что все равно ничего не разглядеть в темноте. Потому что все равно, другой дороги нет.

В темноте было ничего не разглядеть. Сомбра нашарил вслепую на стене допотопный выключатель. Он снимал комнату из самых дешевых, в старом доме, с древними коммуникациями. Менять здесь ничего не хотелось. Временное убежище. Именно так он себе и сказал три года назад, когда пришлось сюда перебраться из офиса. Временное убежище от временных трудностей.

Замысловатые лабиринты из вранья, которые Сомбра выстроил в своей жизни и где порой уже сам терял ориентацию, были той же природы. Временные убежища от временных трудностей. Хотя, большей частью они выстраивались сами собой – наспех возведенный зыбкий свод искал опоры в надежных стенах, угрожая рухнуть под грузом тяжелой правды, а стены предполагали новые своды, уводя призрачный коридор все дальше от действительности.

Медная монета лежала за щекой, замораживая до бесчувственности язык, горло и дыхание. Не его плата. Для женщины, которая вложила доверчиво свою руку в его ладонь, а Сомбра привел к черной реке.

Игра для Али

В детстве она терпеть не могла обычные девочковые игры. Куклы-принцессы с капризными личиками, которых нужно было обряжать в замысловатые одежды, усаживать за игрушечным столом и поить пластмассовым чаем. Скукота. Или, еще хуже, толстые пупсы, которые пытались прикинуться настоящими – моргали жуткими стеклянными глазами, шевелили руками, и даже притворялись, что умеют говорить. Как будто механическое хныканье и повторение невпопад: «Меня зовут Жени, а тебя?» могло сойти за человеческий разговор. Если играть по правилам, то есть, отвечать словами из цветной книжечки-инструкции, которые знал пупс, казалось, что он, и правду, умеет говорить. «Жени, хочешь есть? – Хочу. Ням-ням. – Жени, что ты хочешь на обед? – Ягодный кисель Фрусти полезен и мальчикам и девочкам». Ну разве так говорят нормальные дети? Аля быстро раскусила, что пупс просто прикидывается живым, а на самом деле… Что он хотел на самом деле, Аля не понимала, и от этот пупсовые притворства становились еще более жуткими. Под кружевной распашонкой, на розовой мягкой спинке («Жени щекотно, хи-хи», – верещал пупс, дрыгая ногами и норовя вывернуться из рук) Аля обнаружила хорошо замаскированную крышечку. Крышечка скрывала жуткие внутренности пупса – клубок черных, неторопливо шевелящихся змей.

«Меня зовут Жени, а тебя? Ням-ням.», – бормотал пупс и настойчиво скреб по полу скрюченной ручкой, пытаясь подползти к Але. Скалился голодно и одновременно заискивающе, а черные провода шевелились под кружевной распашонкой. Ужас сдавил горло, Аля не могла не то что кричать, но и дышать, пятясь от распластанного улыбающегося монстра.

Но папа каким-то невероятным образом услышал беззвучный Алин ужас и пришел ее спасать. Опомнившись, Аля с рыданием бросилась ему за спину.

– Детка, детка, – успокаивал ее потом папа, обезвредив напугавшее дочь чудовище. – Это просто игрушка.

– Глупая, глупая игрушка, – хмуро ответила Аля, немного смущенная из-за своего неожиданного испуга. Пупс, быстро и бесстрашно нейтрализованный папой – неподвижная раскоряка в мусорном пакете – выглядел безобидно и даже жалко.

– Глупая, – согласился папа. – А давай с тобой сыграем в хорошую игру? Вот, смотри, я сейчас тебе объясню правила.

Ход 2.Число шагов, которые игра позволяет сделать игроку, всегда случайно

Ему сообщили, что у Королевы два лица.

И что ни одним из них она никогда не улыбается.

Элисео Диего

Как раз в августе Леслав Тот почуял что-то неладное.

То есть, он всегда знал, что когда-нибудь эта игра тоже закончится. Наверное, просто не хотел верить. И когда запах опасности настиг его – как острый запах подкравшейся лисицы достигает ноздрей перепуганного кролика, чтобы теперьгнать его до тех пор, пока он не выбьется из сил – Леслав оказался к этому совершенно не готов.

Оннадолго запомнил день, когда это произошло – когда первый запоследние несколько лет и, почти незаметный, булавочный укол беспричинной тревоги пощекотал егозадремавшее от спокойной жизни чутьё.Хотя, нет – причины для тревоги были – они были всегда, а чутьё до этого не раз спасало ему жизнь. Просто последние события его жизни были настолько приятными – пожалуй, даже, чрезмерно, – и Леслав, привыкший всегда быть настороже, как упомянутый кролик, позволил себе немного расслабиться. И когда запах тревоги пощекотал его ноздри – легонько, так, что этого можно было не заметить, Леслав Тот пропустил это мимо.

Он проезжал с утра лошадь – как обычно. Нового, недавно купленного жеребца, чистокровного араба, тонконого трехлетка, черного и норовистого, как дьявол. В первые полчаса араб задавал жару – на рыси то козлил, то закидывал голову, пытаясь встать на дыбы – и раза два ему это удалось; а на галопе несколько раз пытался понести. В общем, демонстрировал все признаки скверно выезженной лошади. В конце концов, Леслав слегка отдал ему повод – и позволил вволю поноситься по кругу манежа, втаптывая в свои собственные следы свежие опилки. Когда араб начал уставать, Леслав взял повод жестче, и заставил жеребца укоротить галоп, а потом перейти на шаг. И на этот раз араб послушался не с десятого раза, а всего лишь со второго.

– Вот и умница, – похлопав по черной, блестящей от пота, шее, похвалил его Леслав, сам взмокший от напряженной борьбы с жеребцом. Араб фыркнул, насторожил уши, покатал во рту железо, словно раздумывая, не прикусить ли его еще раз, и нерешительно покосился на Леслава, закатывая умный, сливово блестящий глаз.

Потом они минут десять смирно пошагали по кругу, вполне довольные друг другом, – вспотевший, роняющий клочья пены, но еще полный задора, жеребец, и внимательно наблюдающий за ним в ожидании очередного сюрприза, Леслав. Жеребец был хорош. Очень хорош, только с ним нужно было повозиться. А Леслав любил лошадей, с которыми нужно было возиться.

Он даже придумывал иногда для себя крохотную иллюзию – будто он сам Заклинатель лошадей, а не Создатель иллюзий. И тогда разговаривал с лошадьми и прислушивался к ним – представляя, что они отвечают.

Как бы он хотел, чтобы так было. Быть бесполезным по нынешним временам – и никому не нужным Заклинателем лошадей. Впрочем, тогда он бы выезжал лошадей не для себя – а для каких-нибудь богачей, достаточно сумасбродных, чтобы увлекаться таким дорогим и несовременным хобби.

Это случилось, когда он уже ничего ожидал. Леслав успел соскочить с седла и ослабить подпруги, собираясь вести жеребца в денник. Успокоившийся араб заинтересованно обнюхивал широко раздутыми ноздрямикусочек сахара на ладони – залог мира и начинающейся дружбы. И тут позади, за спиной Леслава, что-то звякнуло.Жеребец испуганно отпрянул в сторону, прижав уши и косясь на источник звука, и Леслав, пытаясь поймать ускользающий из ладони повод, потерял равновесие. Он падал, кривясь от боли, на неловко, с хрустом, подогнувшееся колено; потолок манежа поворачивался над головой, заслоняя весь мир. А потом потолок – и весь мир – но) заслонило иссиня-черное,поджарое брюхо взлетевшего на дыбы жеребца. Леслав уже почти видел, как копыта, судорожно мельтешащие в воздухе в поисках невидимой опоры, опускаются – и всей полутонной тяжестью лошадиного тела размазывают по опилкам манежа неловкое и жалкое человеческое тело.

Нога-таки не подвела, повернулась в последний момент и вытолкнула Леслава в сторону. Он упал, сгруппировавшись и откатываясь в сторону – за секунду до того, как грохнули вниз – как раз на то место, где он только что был – тяжелые копыта.

Он даже не упустил повод и сумел удержать прянувшего было в сторону хрипящего жеребца. И почти успокоить его.

– Ну, ну, малыш, – ласково пробурчал Леслав, чувствуя, как торопливо и тяжело колотится сердце. Похлопывая едва не убившего его “малыша” по выгнутой шее, осторожно перебрал в руках поводья, пресекая дальнейшие возможные попытки араба еще как-нибудь порезвиться. И только тогда обернулся – к источнику звука, так перепугавшего жеребца.

Источником была железная лопата, с размаху грохнувшаяся на пол, а теперь зажатая в руках молоденького конюха с испуганно выпученными глазами.

– Вы что же это, – прошипел Леслав, косясь на поджимающего уши жеребца. Хотелось наорать, но орать было нельзя, чтобы опять не напугать коня. – Вы что лезете в манеж, когда он занят, а?

– Я, э-э. .простите, господин Тот, – забормотал конюх, прижимая к себе треклятую лопату.

– Ладно, – буркнулЛеслав, – Лопату положи. Осторожно! – и, прихрамывая подвел жеребца к растерянному конюху.

– Отведешь, – велел, передавая повод.

Выволочку надо было бы этому идиоту устроить, но неожиданно, именно сейчас Леслав почувствовал, как сильно устал. И что вот если он немедленно не присядет – или, лучше, не приляжет куда-нибудь, то измученное тело проделает это помимо его воли, плюхнувшись вэти чудесные свежие опилки. Провожаявзглядом вороной круп пританцовывающего жеребца, Леслав подумал, что, наверное, уже слишком стар для укрощения чистокровных норовистых коней. И, к сожалению, он не Заклинатель – как бы ему ни хотелось себя в этом убедить.

И, наверное, эта мысль была самым скверным, что случилось с ним за это утро.

Слишком стар.Вся беда была в том, что он не мог точно определить, насколько. Мысли о возрасте в последнее время посещали его довольно часто. Как и сладковатый привкус страха – всякий раз, когда Леслав собирался посмотреть в зеркало. Возможно, следовало бы обратиться к врачу, но Леслав не знал, как описать то, что с ним происходит.

Видите ли, доктор, я Создатель иллюзий. Незарегистрированный, кстати. Да, я знаю, что за это положена тюрьма, потому что влияние мастеров иллюзий на незащищенный мозг человека – без заключения договора и явно выраженного согласия субьекта – строго запрещен.

К тому же, я именно Мастер. Мои иллюзии – не слабенькие поделки жриц из домов удовольствий. Те развеиваются без следа, стоит жрице прервать телесный контакт с клиентом.

Я же… Я могу поддерживать долговременные о очень качественные иллюзии.

Я меняю внешность, исправляю воспоминания и память. И выстраиваю целые иллюзорные жизни вокруг самого себя. И включаю в эти иллюзии и свой собственный мозг. Так, что я начинаю не просто играть – но и жить внутри этой иллюзии. Потому она получается такого качества, что ее почти невозможно обнаружить – и раскрыть.

Но сейчас, кажется, я слишком увлекся.

Я решил спрятаться подальше… подальше от своих прежних лиц и жизней.

Я придумал старика. Нелюдимого и желчного, богача с безобидной придурью. Любителя лошадей, который мечтал стать заклинателем, но не получилось. Зато у него роскошный дом и парк с воздушным куполом, сейф с сокровищами – и даже потерянная когда-то давно и снова обретенная дочь.

Но теперь мне кажется, что я старею быстрее, чем следует. Каждый день у меня появляется по новой морщине и седеет еще одна прядь волос. Я отпустил бороду, чтобы не бриться – и не видеть себя в зеркале каждый день, и чтобы моя дочь как можно позже заметила то, что происходит со мной.

Леслав знал, что есть такая болезнь – преждевременное старение, но он был уверен, что это не имеет к нему никакого отношения. Причина была иной. Леслав знал это, точно так же, как знал, что никакой врач ему не поможет.

Причина лежала на бархатной подушечке в несгораемом потайном сейфе в кабинете Леслава Тода.

Там же была заперта еще одна, потайная жизнь Леслава, к которой он теперь почти не обращался. Денег пока хватало, и он решил, что пора остановиться.

Но ему казалось, что когда его руки снова заворожено тянулись набрать код на дверце этого сейфа, – нет, он даже мог поклясться, что иногда слышит хихиканье, доносящееся из-за этой дверцы… Интересно, может ли эта штука на самом деле хихикать? И вообще, что она еще может?За все в жизни надо платить; и возможно, время, все туже закручивающее свои змеиные кольца вокруг стремительно стареющего Леслава, и было той самой расплатой. . .

Этой весной, впервые почувствовав на своей шее дыхание старости из последней, придуманной жизни, Леслав попытался подсчитать, сколько ему лет.

Он никогда не знал точно ни дня, ни года, ни места своего рождения. Леслав был сиротой. Подкидышем. Мачеха-жизнь не особенно-то баловала его в детстве праздничными тортиками, на которых можно подсчитать количество зажженных свечек.Он вообще почти не пробовал на вкус ни тортиков, ни праздников – до тех пор, пока не понял, что подобных удовольствий можно прождать всю жизнь, если не научиться находить и брать их самому. Даже в том случае, если тебе никто и не собирался их давать. А еще он неожиданно понял, что у него, оказывается, есть для этого прекрасный инструмент.

Мастерство Иллюзии.

И теперь он завершил свою самую лучшую иллюзию.

Он полагал, что если она будет раскрыта, ее назовут Иллюзией века. Это подогревало самолюбие.Чуть-чуть. На самом деле, Леслав не хотел, чтобы все открылось. Более того, в последнее время он все сильнее боялся, что это произойдет. Наверное, он просто устал жить в напряжении. Хотелось, наконец расслабиться, отдохнуть, насладиться спокойной и обеспеченной жизнью,которой он с такими усилиями рвался долгие годы. Усилия увенчались успехом – даже большим, чем он когда-либо рассчитывал.

Счет в банке, выраженный суммой с изрядным количеством нулей,новый роскошный дом, который Леслав построил по собственному эскизу. Эскиз напоминал рисунок ребенка, влюбленного в волшебные сказки. Дом получился похожим на замок – с башенками, галереями, зимним садом, роскошной библиотекой, не менее роскошным винным погребом, и огромной пристройкой, включающей в себя конюшни и два манежа – открытый и зимний. Что еще нужно человеку, большую часть своей жизни прожившему в нищете, тайно и безнадежно мечтая о королевсой роскоши – шелковых рубашках, дорогих винах, хороших книгах и арабских лошадях?

Иногда, в детстве он представлял себя отпрыском знатного рода, в результате гнусной интриги подброшенного в нежном младенческом возрасте в бумажном кульке к дверям сиротского приюта. Тогда зовом крови можно было бы объяснить стремление нищего оборвыша к красивой и роскошной жизни. А может, в том были виноваты всего-навсего пара сентиментальных романов, прочитанныхупомянутым оборвышем на холодном чердаке заброшенного дома за ужином из хлеба и морковки, украденных из лошадиных яслей спортивной конюшни. Когда романы закончились, а на чердаке стало совсем холодно, оборвыш перебралсяпоближе к источнику своего питания. Ночи, проведенные в кормушке на мягкой подстилке из сена под добродушное фырканье теплыхбархатных лошадиных ноздрей, были, наверное самыми спокойными и уютными за несколько предыдущих – и последующих лет. В то время Леслав скрывался от мести главаря банды воров-малолеток, не шутя называвшим себя Королем и требовавшим от подданных соответствующего своему сану подобострастия и почтения. Конюшня оказаласьдостаточно надежным убежищем.Спустя некоторое время Леслав уже честно отрабатывал свою морковку – а также порой и кое-что, более похожее на человеческий ужин – выгребая навоз из денников и развозя на тачке опилки для свежей подстилки. Потом, облеченный доверием добродушного старичка-конюха, он училсячистить лошадей, с удовольствием наглаживая щеткой шелковисто блестящие теплые бока красивых добродушных животных. Иногда, вечерами, когда Заклинатели лошадей уже уходили из конюшни, конюх позволял ему поседлать одну из смирных лошадей и немного порысить по манежу. Леслав, разомлевший и расслабившийся от спокойной и сытой жизни, влюбившийся в лошадей, уже вполне серьезно, слегка пугаясь собственной дерзости, мечтал о будущем Заклинателя лошадей. О своих лошадях, шелковом камзоле со своими цветами, ежедневных тренировках в пахнущем опилками манеже, скачках, победах и серебряных кубках. Подобные фантазии развлекали его до тех пор, пока хозяин конюшни не обнаружил в своих владениях мальчишку сомнительного происхождения и репутации, и, несмотря на заступничество конюха, вытолкал маленького проходимца взашей с напутствием больше никогда не показываться поблизости.

Леслав пытался было заикнуться, что он – будущий Заклинатель, просто дар раскрывается медленно, но он чувствует явный прогресс. И хозяин не прогадает, если позволит ему остаться.

Тот, разумеется, обсмеял наглого мальчишку – и неожиданно, это оказалось так обидно и болезненно, что у Леслава, действительно, раскрылся дар.

Наверное, он мог тогда попытаться еще раз поговорить с хозяином. И теперь уже заставить его сделать так, как хотел Леслав. Только почему-то от этой мысли ему стало тошно.

И он вернулся в прежнюю жизнь. И там поспособствовал смене династии на троне Короля воров.

Но мечта о лошадях – своих собственных лошадях, которых никто не мог бы у него отнять, о своей конюшне с кругом манежа, пахнущем свежими опилками, прилепилась к Леславу прочнее репья.

Он не любил лишний раз вспоминать извилистый путь к своему волшебному замку. Какая разница, как он это сделал? Через сколько иллюзий, выдуманных жизней и имен ему пришлось пройти. И сколько оставить позади. Да, он вор, укравший у своего друга. И трус, без объяснений бросивший женщину, которая его любила.

Он пытался отыскать ее, когда вернулся. Ее и ребенка, которого он так и не увидел. Если только безуспешность поисков может служить каким-то оправданием…

Он просто-напросто украл у зазевавшейся судьбы свой волшебный замок – так, как раньше онаукрала у него счастливое детство, любящих родителей – и, кто знает, может быть – баронский титул?

Судьба оказалась всего-навсего воровкой; нет, не так – скорее – Королевой воров. В ее королевстве надо было просто вести себя согласно местным правилам и законам. Леславу хотелось верить, что, наконец-то, после долгих лет войны, они достигли с Королевой некоторого взаимопонимания. Знаками примирения были – волшебный замок с конюшней, винным погребом и библиотекой; счет в банке; и, конечно, Кристина. Выдуманная дочь – предложенная Королевой взамен бесследно исчезнувшей настоящей дочери и ее матери, которых Леслав так и не сумел отыскать.

Жизнь долгие десятилетия поворачивалась к Леславу то боком, то и вовсе задом, норовя при этом побольнее пнуть своими ослиными копытами. И вдруг неожиданно обернулась из упрямой ослицы в приветливую и доброжелательную фею, почем зря размахавшуюся над волшебной палочкой.

Волшебная палочка, впрочем, подозрительно напоминала некую суковатую дубину, бережно хранимую Леславом в несгораемом тайном сейфе. В последнее время он избегал открывать тайник, хотя, так и неразгаданная загадка содержимого так же, как и раньше, притягивала его. Может быть, гармония наладившейся жизни сделала его щепетильным – и он не хотел лишний раз напоминать себе, что он не просто Создатель иллюзий – но мошенник и вор? Вор, способный украсть у своего лучшего друга, которому, ко всему прочему, был обязан своей жизнью. А еще, в последнее время, Леслав стал бояться. Эта чертова дубина, надежно упрятанная в сейфе с самой современной охранной системой, пугала его. Всегда пугала – но чем дальше, тем больше. Слишком многое, происходившее из-за этого куска дерева, было необьяснимым. А в последнее время – и неожиданым.

В улыбке феи-жизниЛеслав стал угадывать искусно замаскированный оскал. Леслав пытался успокаивать себя, обьясняя невнятнуюпока тревогу вполне естественным ожиданием расплаты – за пару безоблачных лет.Но тревога не унималась. Можно было сколько убеждать себя, что все так и будет продолжаться, но... Мелочи … Пока только мелочи, как острые кончики клыков в улыбке феи-жизни … Главный инженер, добросовестно и бессловесно работавшийнесколько лет, стал любопытничать и шарить в бумагах. Журналист скандально известной газетенки, который неоднократно пытался получить у Леслава приватное интервью, и его цепкие глазаи вопросы с подковырками… Машины, иногда очень аккуратно пристраивавшиеся следом за автомобилем Леслава. Арабский жеребец, едва не убивший нового владельца, потому что какой-то олух-конюх шляется там, куда ему и нос высовывать не следует …

Олух-конюх … Леслав, устало опершись об ограду манежа, с удивлением смотрел, как конюх,неаккуратно и неумело ведя в поводу нервного жеребца, тыкается в двери денников, будто не имея понятияоб их расположении.

– Эй, – окликнул его Леслав. – Новенький что-ли ?

– Я? Совершенно верно, господин Тот, – испуганно сказал конюх, вздрогнув от окрика.

– Справа, – подсказалЛеслав. – Рядом с Клондайком.Вон тем, темно-гнедым.

– Спасибо, господинТот, – вежливо поблагодарил конюх, и наконец нашел дверь указанного денника.

Леслав задумчиво пронаблюдал, как через пару минут – слишком быстро – конюх выскочил из денника и торопливо направился к выходу. Обнаружив в деннике нерасседланного мокрого жеребца, Леславчертыхнулся, и, вместо того, чтобы догонять нерадивого конюха, занялся конем.

А когда Леслав вызвал к себе главного конюха, выяснилось, что никаких новых людей в последнее время на работу не нанимали. И, что, разумеется, без ведома господина Тота никто этого делать и не собирается. Господин Тот нахмурился, припомнил, что, кстати, на давешнем идиоте-конюхе не было форменной одежды, и с досадой решил, что в данной ситуации, кажется, идиотом оказался сам господин Тот. А также – охрана, которая пропускает в дом, и, что самое скверное – в конюшню с ценными лошадьми, кого попало.Начальник охраны оправдывался с самым искренним и честным лицом, так, что в конце беседы господин Тот уже засомневался, не галлюцинацией ли было утреннее происшествие. Привычка предполагать во всех странных происшествиях иллюзию сработала и сейчас.

Колено, однако, болело по-настоящему, и лопата была обнаружена на том самом месте, где ее бросил привидившийся Леславу конюх.

По предположению главного конюха, причиной появления лазутчика в конюшне могло быть происки конкурентов, озабоченных предстоящим участие Клондайка в скачках. Беспокоясь о здоровье жеребца, конюх предложил организовать круглосуточное дежурство у денника.

Леслав эти идеи опровергать не стал, но задумался, чего же на самом деле пытался добиться утренний визитер.

И привкус страха – давно позабытый, но раньше не раз спасавший ему жизнь – подсказал, что, пожалуй, пришла пора завершать эту Иллюзию.

Пора опять бежать.

– Что-то случилось, пап? – спросила Кристина, озабоченно наблюдая, как Леслав ковыляет по лестнице на второй этаж.

– Случилась новая лошадь, – обьяснил он, и с удовольствием разглядывая дочь – стройную и длинноногую, в коротенькой теннисной юбочке и майке, белизна которых казалась ослепительной на фонезагорелой кожи. Ракетка подмышкой, стакан сока в руке, нога в тенниске нетерпеливо постукивает об пол (соперник уже ждет на корте), и искренняя, чуть озабоченная улыбка, обращенная к сумасброду-папе, который на старости лет готов переломать себе все кости из-за какой-то глупой новой лошади.

– Наверное, я уже слишком стар для укрощения диких коней, – улыбаясь в ответ, предположил он.

– Глупости, па, – возмутилась она, – ты сам говорил, что нельзя быть слишком старым для чего-нибудь. Можно просто быть старым – или не быть старым. Ты не старый. Что-то серьезное – с ногой ?

– С ногой? Пустяки, – абсолютно честно ответилон, – Иди, опоздаешь.

И с улыбкой понаблюдал, как плюхнув на столикнедопитый стакан, и, подхвативсумку, она умчалась. Золотокожий, бело-шелковый, смеющийся метеор. Славная девочка. Искренняя, добрая и умненькая. Не утратившая способности по-детски радоваться и восторгаться – интересным книгам, интересным людям, новому, похожему на волшебный замок, дому, красивым платьям.

«Хоть что-то – подумал он, – в этой придуманной жизни осталось настоящим. Хоть что-то, кажется, я сделал толковое. Надо будет придумать что-нибудь насчет моего исчезновения, чтобы она не очень огорчалась. Предположим, что я уже умер пару лет назад, и она уже почти об этом забыла…»

Сейф, как и полагается, был искусно замаскирован среди книжных полок. Леслав неторопливо набрал шифр, повернул ключ, и с усилием приоткрыл тяжелую бронированую дверцу, не очень-то понимая, зачем он это делает.

Посох лежал, как обычно, на длинной бархатной подушечке. Как маршальский жезл. Или королевский скипетр. Обыкновенная, кривоватая, с неровно обрубленными сучками, необработанная палка, чуть больше метра длиной. Темно-серая толстая кора местами потрескалась, и сквозь эти узкие трещины нежно светилось золотисто-розовое дерево.

Леслав протянул к нему руку и осторожно потрогал шероховатую поверхность. Кора казалась теплой и упругой, и чуть влажноватой, как будто посох был только что срублен и очищен от сучьев. За последние десять лет, пока он принадлежал Леславу, посох нисколько не изменился. Во всяком случае, Леславу так казалось. Но, возможно, с этой штукой ни в чем нельзя быть до конца уверенным.

– Ну, что, – тихо спросил его Леслав, поглаживая теплое, золотисто сияющее сквозь трещины коры, дерево. – Что ты устроишь мне в следующий раз? Может быть, зацветешь ? …Ведь это твои штучки, а? Потому что уж в данном случае, я к этому непричастен, – и Леслав опять неприязненно покосился наразвернутую на столике газету, где жирными черными, как будто пляшущими от волнения буквами, возвещалось, что с сегодняшнего дня удачливый охотник за единорогом может получить за свою добычу уже три миллионаевродолларов….

Ход 3.Назначение ролей происходит в самом начале игры

Смерть наплывает, как лицо ребенка,

приникшего к стеклу снаружи

Элисео Диего

… Как раз почти три миллиона настучал на своем калькуляторе с золочеными кнопочками стройный красавчик доктор, косясь на Сомбру– не то сочувственно, не тоехидно – не то просто равнодушно. Из-за тонированных стекол дорогих очков выражение было точно не разглядеть. Очки,как подозревал Сомбра, надевались доктором для солидности– и еще, возможно, чтобы скрыть от посетителей хищный алый блеск. Вряд ли у Мастера крови могло быть плохое зрение.

Это лето было очень жарким, прокаленный солнцем воздух не успевал остывать за душные, не приносившие облегчения, ночи, и разогревался все сильнее и сильнее, к началу августа достигнув, казалось, некоторого ослепительногорячего пика. Точки, после которой начинаетзакипать кровь в измученныхпеклом человеческих телах. Чтобы доехать до клиники пришлось пробираться почти через весь город, напоминающий сейчас раскаленную на огне сковороду. Сковороду, на которой заживо медленно поджаривались, хватая ртом разогретый воздух, глупые люди-рыбки, судорожно бьющиеся о горячий металл агонизирующими телами.

Клиника была суперсовременная, дорогая. Прохладный полумрак обнял горячее тело сразу за бесшумно сомкнувшимися дверьми. Уютная, респектабельная прохлада по-хозяйски располагалась здесь везде – и в кабинетах, и в длинных, устланных мягкими коврами коридорах, и даже в роскошной зеркальной кабине лифта. У лифта и в нишах вдоль коридоров стояли в кадках настоящие живые деревья. Сомбра украдкой потрогал нежные листья, убеждаясь, что это не синтетика. Конечно, у такой клиники был свой приходящий Заклинатель растений.

Прохлада трогаланежными лапками вспотевшую кожу, щекотала мурашками, вползала под прилипшую к телу влажную одежду – и заставляла Сомбру поеживаться – и чуть ли не клацать зубами. То ли от нежданного холода, то ли от волнения.

Он опять почувствовал себя совершенно нелепым в этом роскошном кожаном кресле – под ласковым дуновением невидимых кондиционеров, передлживо-добродушной улыбкойдоктора, одна булавка в галстуке с алой каплей рябина стоила полугодовой зарплаты Сомбры.

– Ну вот, – сказал доктор, улыбаясь еще шире. Зубы они у него оказались обыкновенные, верно, насчет Заклинателей крови все врали – вампирских клыков во рту этого доктора не оказалось. – Вот где-то так. Плюс-минусдесять-двадцать тысяч.

– Ага, – согласился Сомбра, у которого плыло в глазах. Он никак не мог сосредоточиться и еще раз пересчитать количество нулей на повернутом к нему серебристом циферблатике. Десять-двадцать тысяч – то есть незначительную, по мнению доктора, добавкук сияющим на циферблатике трем миллионам Сомбра зарабатывал за год.

– Ага, – повторил Сомбра, пряча под стол задрожавшие руки. – Скажите, а нельзя сделать это все в рассрочку?

– Ну, э…– приветливость растаяла на холеном лице. – Знаете ли, молодой человек, тут не банк. Возьмите ссуду, если у вас финансовые неприятности, – он развелруками – узкими длиннопалыми ладонями. Сгреб в одно движение рекламные проспекты, которые он до этого показывал Сомбре, и аккуратно придавил ихзолоченым калькулятором. И выжидательно посмотрел на посетителя, давая понять, что беседа закончена.

– Я отработаю эти деньги. Очень быстро, – сказал Сомбра, зная, что лжет – и зная, что все больше скучнеющий доктор по ту сторону стола это понимает.

Три миллиона, деленные на десять тысяч – триста лет, при условии, что Сомбра не будет при этом есть, пить и тратиться на жилье. И что он проживет эти триста лет – как библейские пророки.

Сомбра почувствовал себя нищим и жалким. Не человеком – раздавленным в бесформенную и безликую человеческую тень в мятой дешевой рубашке. Совершенно плоскую и незначительную тень, на несколько мгновений, по ошибке затронувшую безупречное изящество этого роскошного кресла. Тень-самозванец перед роскошно одетым и благоухающим дорогим одеколоном королем, который снисходительно терпиткраткое присутствие этой жалкой тени.

И Сомбра возненавидел – свою беспомощность и нищету, иэто терпеливое снисхождение, равнодушно посматривающее на него с поднебесных высот докторского кресла.

Просто тень. Он всегда был тенью – особенно для таких, как этот доктор. Для заклинателей, случайно получивших какой-нибудь особенный дар, сделавший их уникальными. Успешными и богатыми.

– Я …серьезно. Я достану их из под земли, доктор, – повторил он уже более твердо. Почти решившись в эту минуту, под досадливым взглядом из-под золотой оправы дорогих очков – наубийство, ограбление, угон самолета, взятие заложников – все, что будет необходимо для добывания этихнедостижимых трех миллионов.

Он отметил неожиданное изменение своего голоса – от вежливо-просительного дохриплого, почти угрожающего, протяжного, как звериный рык. И увидел, как

Доктор вздрогнул – еле заметно, испуганно блеснувна Сомбру настороженным взглядомиз-под своих очков, и одна егорука соскользнула под стол.“Сейчас” – с глухим отчаянием подумал Сомбра: “Сейчас он позовет охрану, и вышвырнет меня отсюда”

Он стиснул зубы, борясь с двумя противоречивыми желаниями:одним прыжком перемахнуть через столи раздавить в ладонях белую холеную шеюдоктора; и одновременно – с желанием броситься перед ним на колени.

У Сомбры опять помутнело в глазах – сильнее, чем тогда, когда он разглядывал цифру на калькуляторе. Он сдержался с большим трудом, понимая, что нельзя делать ни того, ни другого. Ни умолять, ни убивать. Потому что то, что он мог сейчас сделать, ничего не меняло. Для Альмы. И ему, вкоторый раз за последнее время, захотелось завыть от своего бессилия. Как воет дикий зверь, понявнепреодолимость решеток своей клетки.

– Она умрет, – хрипло сказал Сомбра, глядя как подрагивает пульс набелой шее доктора. Кажется, медленнее, чем у обычных людей. Интересно, Заклинатели крови действительно пьют кровь у своих пациентов? Или это тоже сказки – как и вампирские клыки?

И легко ли их убить – если, например, сжать эту белую шею в руках? Если бы только это что-нибудь изменило...

Доктор вздрогнул – будто улышал эти мысли.

– Я вам сочувствую, молодой человек, – мягко сказал он. Но Сомбра услышал в его голосе – не растерянность, с которой доктор потрогал золотую оправу своих очков, и не сочувствие, о котором он говорил – а беспощадность.

«Вероятно, они уже вообще не люди, – вспомнил Сомбра статью, в последнее время разошедшуюся по сети. Она объясняла очевидное, уже понятное всем, кто хоть немнго задумывался о происходящем. Просто мало кто решался произнести это вслух.

«Дар или стихия со временем захватывает носителей все сильнее, постепенно вытесняя из них человеческое, – писал анонимный журналист, – … и обычным людям становится все сложнее договориться с ними. Перед нами самый, пожалуй, значительный парадокс нашего времени. Потому что Одаренные появились как посредники между людьми и вышедшими из под контроля стихиями, с которыми сами люди уже потеряли возможность договариваться».

– Попробуйте обратиться в муниципальную клинику, – предложил доктор.

– Но там ее не спасут.

– Вряд ли, – согласился Заклинатель. – Вашей жене нужно вырастить новое сердце, заменить сосуды… немного изменить состав крови… Тогда можно дать какие-то гарантии.

– А почему в муниципальных клиниках не работают Мастера крови? – спросил Сомбра.

– Потому что нас мало? – предположил доктор с тонкой улыбкой.

– Но ведь дары появляются в ответ на необходимость в них… Сейчас столько людей умирает потому, что обычные врачи не могут им помочь…

– Возможно, – холодновато заметил доктор, – тот, кто распределяет эти дары, не считает, что нужно помогать всем людям?

Потом, должно быть, он что-то заметил в лице Сомбры – и добавил:

– Простите. Но вы рассуждаете о таких вещах, о которых не имеете никакого понятия. Вероятно, вы прочли это в прессе? Там пишут… много всякого…

Доктор вдруг придвинул к себе планшет, мазнул по нему пальцем.

– Вот, пожалуйста, вам еще свежая новость. «Черный единорог появился в Уральских горах. Он пришел, чтобы наделить Даром того, кого сочтет достойным». Кстати, – заметил он, покосившись на Сомбру, – вероятно, многие верят. Потому что некоторые любители экзотики…а, возможно, жаждущие Даров – предлагают за это животное как раз три миллиона. Вижу по вашему лицу, что вы хотите попробовать? Попросить у единорога Дар крови, чтобы вылечить жену? Бросьте, это так не работает.

– Или три миллиона, – перебил его Сомбра. – Спасибо за идею.

Сомбра шел к выходу по прохладным коридорам, вдыхая чудесный свежий воздух. И вспоминал, что там было дальше, в той статье про одаренных.

«…Одаренные появились как посредники между между людьми и вышедшими из под контроля стихиями, с которыми сами люди уже потеряли возможность договариваться. Произошло это, конечно же, по вине самих людей, которые слишком долго воспринимали дары нашего мира, земли и природы как само собой разумеющееся. Мы не просто бестолково и бездумно транжирили доставшиеся нам богатства – но и уничтожали их, топтали, вырубали, убивали. Наивно и самонадеянно вообразив себя царями и единственными владыками всего мира, вместо того, чтобы беречь его, мы его жестоко убивали. И безмолвные ранее жертвы взбунтовались. Деревья и цветы теперь отказываются расти в нашем присутствии. Воздух стал непригоден для дыхания. Мы можем дышать только в масках, фильтрах или под куполами с искусственным воздухом. Будто мы перестали быть родными детьми этого мира, а стали чужаками, захватчиками. Животные более не подчиняются нам. Сама земля горит у нас под ногами, заливая города магмой и пеплом – и если бы Заклинатели огня не сдерживали эту мощь, наши земли уже бы давно были сожжены дотла. Если бы не Садовники, которые получили дар договариваться с растениями, на планете уже не осталось бы ни одного дерева и цветка. Если бы не Заклинатели крови, люди вымерли бы от новых вирусов и эпидемий, с которыми уже не справляется официальная медицина. Но со временем люди утрачивают способность договариваться и с самими посредниками, носителями Даров – и так, вероятно, утрачивают и надежду на то, что у человека обыкновенного, такого, каким мы его помним в прошлом – что у этого человека есть шанс на выживание. Возможно, со временем, в нашем мире останутся одни одаренные – те, кто сумеет договориться со своим даром, стихией и с нашей измученной человечеством планетой».

Ход 4.Во время игры нельзя поменять роли

Легко спутать плеск воды с шепотом щербатого рта времени

Элисео Диего

Достигшая в начале августа рекордной для мифозверя отметки в три миллиона ( самый дорогой до этого – василиск, подпаливший при своей поимке нескольких охотников, стоил Яппелю два миллиона с половиной), цена единорога к середине месяца взлетела до невероятных высот .

Пятнадцатого августа выскочка и мафиози Жуис, сделавший свое дурно попахивавшее имя и состояние на проституции, наркотиках и иллюзиях, неожиданно включился в торг и во всеуслышание округлил предыдущее предложение Агасиса до шести миллионов. Возмущенный Агасис, гневно ответил на это наглое заявление в официальной пресседовольно язвительным интервью, в котором резко прошелся по поводу низкопробных вкусов Жуиса. Мол, не стоит стараться рядиться в модные одежды, потому что приличные люди все равно разглядят под ними свинью. Под приличными людьми Агасис видимо подразумевал свою персону. Как бы то ни было, интервью с миллиардером было с удовольствием напечатано почти во всех вечерних газетах – с объявлением новой цены, щедро увеличенной Агасисомна двести тысяч.

В результате всего этого на следующий день непойманный еще единорог стоил уже семь миллионов. Это последнее предложение было сделано, как всегда, Яппелем, который громких заявлений и интервью избегал, но почему-то почти всегда умудрялся оставлять за собой последнее слово.

Единорог ловиться не желал. Очевидцы один за другим взахлеб рассказывали об увиденном единороге. Зрителям и читателям демонстрировались фотографии и видео, где элегантный черный единорог скакал по зеленым лужайкам и горным склонам; и даже гипсовые слепки отпечатков следов маленьких аккуратных копытединорога, имевшие почему-то формутреугольника, что послужило поводом в первое время для гневных обвинений в фальсификации. Ученые, мол, высчитали, что на таких копытцах животное такого размера не то, чтобы передвигаться, но даже просто стоять – никоим образом не сможет. Единорог же, как будто специально, чтобы позлить профессоров, имел наглость не только стоять и передвигаться. Но, ко всему прочему еще так здорово передвигаться, что уже три месяца лучшие охотники мира потели и ломали снаряжение и ноги в совершенно забытых богом и цивилизациейУральских горах в тщетной погоне за проклятой животиной.

По мере взвинчивания цены и накала страстей миллиардеров, желавших во что бы то ни стало отспорить друг у другаэбеново-черный приз, охотников становилось все больше и больше.

Страсти накалялись, цена росла, миллиардеры в интервью и на дружеских приемах поливали друг друга грязью и спиртными напитками (был прецедент), профессора биологии таскали друг друга за бороды в пылу спора об уточнении трапецевидности формы единорогового копытца (был прецедент), охотники ломали ноги и шеи в Уральских горах, употребляя название этих гор в нецензурных и нелицеприятных выражениях на разнообразных языках (количество имевших место прецедентов пересчитать не представлялось возможным). Остальная мировая общественность, не принимавшая непосредственного участия в процессе, с трепетом следила за развитием событий, и, лишенная удовольствия с введением единой валюты наблюдать и переживать скачки курсов относительно друг друга, теперь увлеченно отмечала рост назначаемой за единорога цены…

Ход 5.Некоторые ходы не дают игроку возможности выбора

Неразумно путать порывы ветра с ударами слепого прерывистого дряхлого сердца времени

Элисео Диего

…Фея-жизнь обернулась-таки ослицей (эбеново-черной, однорогой и золотокопытной), а волшебный замок, который Леслав Тот придумал и построил для себя и своей принцессы-дочери, превратился в клетку.

– Ты плохо выглядишь, па, – озабоченно сказала Кристина, увидев его за завтраком.Тадуеш в последнее время избегал ее общества. По той же причине, по которой избегал зеркала. Потому что он выглядел плохо уже давно.

– Я немного расстроен, – сказал он заранее заготовленную фразу и снабдил ее заранее заготовленной улыбкой: – разлукой с тобой, моя девочка.

Кристинино лицо из озабоченного стало изумленным. Леслав, предваряя ее вопрос, выложил на стол разноцветный веер – авиабилет, паспорт, чековую книжку, дарственную на дом-замок и купчую – на другой дом, точнее, квартиру.

– Париж, Елисейские поля, квартира на рю де Клиши – тебе нравится как это звучит, девочка? Ты как раз успеешь к началу семестра в Сорбонне. Курс выберешь сама. Что тебе больше понравится.

– А... – растерянно начала Кристина.

– Ты уже выросла, девочка, – перебил ее Леслав. Вложил разноцветный веер в ее ладонь – и легонько погладил тонкие загорелые пальчики.

А сам подумал – совершенно непохожа на бледного заморыша, которого я раскопал в пыльных залежах книжек в букинистической лавке.

Он нашел Кристину в маленьком пыльном букинистическом магазинчике, где она под придирчивым взглядомкрючконосого старика переставляла с полки на полку тяжеленные фолианты и таскала стопки иллюстрированных журналов. Леслав любилкопаться в залежах старых книг вот именно в таких маленьких магазинчиках, где среди сора, пыли, растрепанных страниц и незамысловатой чепухи в ярких глянцевых обложках, можно было иногда отыскать настоящее сокровище в каком-нибудь потертом неприглядном переплете. Но в тот разраскопки книжного клада не увлекли его, как обычно. Рассеянно перебирая старые тома, Леслав смотрел, как бледная девочка, с трудом балансируя на стремянке, торопливо расставляет на полкетяжелые фолианты, вздрагивая от раздраженных окриков сердитого старика. Светлые волосы девочки были собраны на затылке в уродливый старушечий пучок, платье, застиранное и вылинявшее, висело на ее худеньких плечах бесформенным балахоном, а глаза... Глаза у неенеожиданно оказались яркими, серо-голубыми, цвета живой воды в весеннем ручье; удивительными – задумчивыми и умными.Когда она посмотрела на Леслава, почувствовав его внимательный взгляд, у Леслава перехватило дыхание. Он и сам не смог понять отчего. То ли от изумления – сродни томувосторгу, который он испытывал, находяв пыльном беспорядке старых книгнеожиданную, никем не замеченную до этого, драгоценность– то ли от жалости. То ли от мысли, выскользнувшей из спутанных сумерек воспоминаний, которые он уже решил забыть – что это могла бы быть его дочь…

С ее памятью он работал очень аккуратно, ювелирно. Убирая то, что она сама не хотела бы помнить. А редкие хорошие воспоминания вплетая в ту Иллюзию, которую он придумал лично для нее. Ну, и конечно же, для себя.

Дом-замок с башенками, сад и парк. Старая няня, в детстве читавшая Кристине сказки по вечерам. Любимый пони с пушистой белой челкой. Мама… милый смутный призрак в белом платье… Умерла так давно, что эти воспоминания почти не причиняют боль. Но она, конечно же, всем сердцем любила Кристину. Никогда не кричала на нее, не била, не пыталась продать своему сожителю за бутылку. Та страшная чужая женщина, которая иногда снится Кристине – не настоящая. Просто сон. Отзвук каких то историй из книг про бедную сиротку с тяжелой судьбой.

– У Сорбонныхорошая репутация. Многовековая и консервативная. И потом, тебе понравится Париж. Я обещаю. Париж в августе… – Леслав мечтательно улыбнулся, вспоминая Париж в августе много лет назад. Леслав (тогда его звали, кажется, Максим, и у него был паспорт английского подданного) как раз завершил свою первую крупную Иллюзию. Он сыграл с Королевой воров первую партию, и выигрышем были не только деньги, но и беззаботный, теплый, роскошный август в Париже. Легкое головокружительное французское вино,нежные мидии среди сверкающих кусочков льда в маленьких брассери, ленивый шелест Сены в сумерках серебристого вечера, тихий смех, теплые губы, терпкие и пьянящие, как вино … как ее звали? Матильда? Жульетта?… а, какая разница … если он даже точно не помнит, как звали его – эта ведь было в другой жизни – и с кем-то другим…

– …Париж в августе… пахнет цветами, там такие роскошные клумбы в Люксенбургском саду – просто произведения искусства… Одним словом, тебе понравится, Кристина.

– А ты, пап? – нерешительно спросила она, перебирая в руке разноцветные бумажные квадратики. Тасуя карты, сданные Королевой воров. Нет, не так – сегодня Леслав сдавал карты для девочки-подкидыша, которая была обречена с утра до вечера таскать тяжелые книги и вздрагивать от окриков сердитого старика. Деньги, красота, спокойствие, уверенность в будущем, возможно – любовь … Париж, теплый август, запах цветов, беззаботность юности – девочке уже почти семнадцать и она прехорошенькая. Возможно.

– У меня дела, дорогая. Старые дела, – он вздохнул. – Возможно, я тебя чуть позже догоню. А пока ты ведь справишься сама?

– Конечно, пап, – уверенно сказала она. – Спасибо. И спасибо, что доверяешь. Ты, наверное, думаешь, что я такая беспомощная домашняя девочка, которая никогда не была еще дальше дома… Но я справлюсь.

– Я знаю, – улыбнулся он. – Иди.

“Она повзрослела, ” – подумал Леслав, улыбаясь ей вслед: “и, надеюсь, я ей больше не нужен. Я все-таки, надул тебя, Королева,” – обратился он к ослице, нетерпеливо – и, как ему показалось, немного растеряно – притоптывающей копытом. “Ты украла у меня молодость, любимую женщину и дочь, которых я так и не смог найти. А я украл у тебя Кристину. И, кажется, я был для нее не таким уж плохим отцом. И пока ты еще не успела загнать меня в угол.”

Королева воров опередила его совсем чуть-чуть. Всего на полдня. Леславуже заказал себе билет на вечер – через сутки после отлета Кристины. Он собирался закончить некоторые дела – точнее, он собирался немного поразмышлять над правильностью своего решения. То есть над тем, в тот ли пункт назначения он заказал себе билет. И, видимо, это было его ошибкой. Раньше, когда он чуял опасность, он никогда не размышлял над тем, зачем и куда ему бежать. Кролик не должен размышлять – он должен уметь чуять запах подкрадывающейся лисицы, и должен уметь срываться с места и бежать,не теряя ни одной секунды. Раньше Леслав умел, и, наверное, это до сих пор позволяло ему опередить жадно щелкающие челюсти рыжей охотницы.

Леслав опоздал с отьездом всего на несколько часов – и дал возможность Королеве вытряхнуть из рукава припрятанного туза.

Утром его выдернул из-под душа звонок внутреннего телефона. И уже протягивая палец к кнопке ответа (и заметив краем глаза на подьездной дорожке чужую машину) Леслав знал, что он услышит.

Голос начальника охраны был спокоен – даже слишком спокоен.

– Вас хотят видеть, господин Тот. Э-э, два господина. Они не в форме.

Многозначительная пауза. Умница Регин. Он сумел бы разглядеть погоны, даже если бы носящий их человек в данный момент был абсолютно гол. Возможно, он даже сумел бы определить звание по этим невидимым погонам.

– Но у них ордер, господин Тот. – Пауза, во время которой Леслав почувствовал, что покрывается мурашками.Наверное, от сквозняка, вынырнувшего из-за двери и потрогавшего влажную после душа кожу. – На обыск дома, – уточнил Регин, давая понять предыдущей заминкой, что он вполне предполагает наряду с упомянутой бумагой наличие еще какого-нибудь ордера – пока не продемонстрированного гостями. Например, на арест господина Тота. Умница Регин.Наверное, со стороны (а эти двое-не-в-форме, скорее всего, внимательно прислушиваются к беседе охранника с хозяином) это выглядит как обыкновенные провалы в речи растерявшегося туповатого охранника.

Леслав, приняв предложенный Регином ритм разговора, выдержал свою паузу – ничего не подозревающего законопослушного хозяина богатого дома. “Главный вход исключается, “ – торопливо подумал он, перебирая пути отступления: “подъездная дорога тоже. А значит, и машина. Бегом через сад – через сиреневые кусты? Как вор? “

А ты и есть вор – напомнил он себе. – Даже в своем собственном доме – вор, если покрываешься мурашками от одного упоминания о людях в форме.

Э-э, Регин, я сейчас в душе, – промямлил он – Мне надо бы одеться и привести себя в порядок. Я спущусь через полчаса. Хотя я совершенно не понимаю, в чем дело. Я тоже, господин Тот, – с оскорбленным достоинством отозвался Регин. Спасибо, Регин, – помедлив секунду, благодарно сказал Леслав.

И подумал, что жаль – даже не получается попрощаться по-человечески со всеми ними – с умницей Регином; с поваром, готовившим изумительные кулинарные шедевры; с главным конюхом, переживавшем и заботившемся о лошадях, как только очень любящие родители заботятся о своих детях … с теми, кто помог оживить замок-мечту Леслава Тота; замок, из которого Леславу нужно сейчас бежать, как кролику из раскопанной лисицей норы ….

Это моя работа, господин Тот, – отозвался Регин.Замялся, кашлянул – как будто хотел добавить что-то еще – попрощаться? пожелать удачи? – и отключил телефон.

“Прощаться… Я никогда не умел прощаться…” – тоскливо подумал Леслав, обводя взглядом – стены, построенные по его рисункам; мебель, купленную им самим – не по каталогам, а, в основном, выбранную лично, в сумерках антикварных магазинов; так, как хороший наездник выбирает себе лошадь – доверяясь не только оценке экстерьера и чистоты породы, но, в большей степени, своим собственным ощущениям – от взгляда в тепло-карюю солнечную глубину глаз, от прикосновения ладони к шелковистому изгибу лошадиной шеи…

По крайней мере, он успел попрощаться с Кристиной. А ведь обычно у него никогда не было времени на прощания – приходилось уходить быстро и неожиданно, выскальзывать – из собственной одежды, имени, жизни – как змея из прошлогодней шкурки, оставляя шелестящий сухой муляж опоздавшим преследователям…

Воспоминание десяти (пятнадцати?) летней давности мелькнуло перед Леславом, обшаривающим жадным торопливым взглядом свой бывший кабинет.

Десять-пятнадцать лет назад Леслав (тогда Скаль), удирая на только что угнанной машине из маленького городка, приостановился возле одного из домов. Он подумал, что надо бы зайти попрощаться, но времени не было. И потом, он не знал, что сказать женщинесо строгими и нежными глазами, которая жила в этом доме. Леслав-Скаль не хотел ей врать, и, с другой стороны, не мог сказать ей правду. И потом, у него совершенно не было времени ни на какие обьяснения. Поэтому он просто посмотрел немного на темно-красную крышу и на маленькую железную калитку. Зажмурив глаза, вспомнил прохладное скользящее прикосновение щеколды к торопливым пальцам и головокружительный, особенно сильный по вечерам, запах бордовых роз, оплетающих металлическиестержни забора. Садовница Флора, заклинательница цветов, которая понимала и любила их куда больше чем людей – и не зря…

Именно тогда Леслав, до того довольно легко переживавший расставания, понял, что на этот раз он теряет что-то, что ему по-настоящему дорого. В тот миг он пообещал себе, что обязательно вернется.

Он вернулся (через два года – или больше?); только к тому времени розы засохли, и калитка покрылась рыжими пятнами ржавчины, а на пустом доме висела табличка “Продается”. А женщина, которая когда-то ждала в этом доме непутевого бродягу и поэта по имени Скаль… он так и не сумел найти ее, какни пытался. Как будто ее никогда и не было на самом деле... И как будто никогда не было того бродяги, взгляд которого Леслав иногда ловил – мельком, случайно взглянув в зеркало …

Он никогда не умел прощаться…

А может, это и не нужно – учиться (и привыкать) прощаться; и принимать, как должное, неизбежность расставаний со всем, что тебе дорого?…

Ход 6.Наша игра будет интересна как детям, так и взрослым

А вот идет по воздуху паяц

Неведомо, откуда и куда

Элисео Диего

Семнадцатого августа цена на единорога достигла восьми миллионов ста тысяч. Сто тысяч щедро надбавил Жуис, донельзя уязвленныйповедением Агасиса на пресс-конференции, накануне устроенной Агасисом для журналистов.

Пресс-конференция была посвящена модной теме мифозверей и достойной восхищения руководящей роли Агасисав процессе сохраненияединственных и неповторимых экземпляровмифоживотных. Заявление, по меньшей мере сомнительное – в светеимевшего быть не так давно факта поедания водяного дракончика на приватной вечеринке того же Агасиса.

Конференция была устроена на прогулочной аллее в зверинце Агасиса, что придавало мероприятию соответствующий оттенок. И, кстати, запашок – потому как гордо продемонстрированный Агасисомгостям и участникам в качестве иллюстрации к теме длинношерстный бегемот вонял просто невероятно, испуская вокруг себя почему-то запах прогорклой кислой капусты. Журналисты и гости зажимали носы; слабонервные, с зеленеющими лицами, пытались втихаря улизнуть, несмотря на выдавшийся им уникальный шанс лично лицезреть сокровища знаменитого зверинца Агасиса с висячими садами, который, как говорили, по размаху и великолепию проигрывал разве что заповедно-парковому комплексу Яппеля. Потому что сокровище, которое с гордостью – и в первую очередь– решил продемонстрировать Агасис, воняло, как бомж, с год не менявший одежды и ко всему прочему страдающий недержанием мочи .

Возможно Агасис решил для начала поиздеваться над гостями, но, возможно (кто поймет этих пресытившихся развлечениями миллиардеров?) – возможно он был и искренен. Потому что в его голосе звучала неподдельная гордость, когда он неторопливо и обстоятельно объяснял гостям причину ужасающего запаха.

Самые лучшие в мире биологи и Заклинатели, нанятые им на работу по изучению и обслуживанию мифозверей его зверинца, на прошлой неделе, после ряда проб и ошибок и научных экспериментов (конкретизировать суть экспериментов Агасис, почему-то, не стал)наконец-таки обнаружили продукт, которым согласился питаться длинношерстный бегемот. Продуктом оказалась квашеная капуста. “Непременно протухшая!” – почему-то с восторгом возглашал Агасис и умильно тыкал указательным пальцев в грустно повесившего лобастую голову и немилосердно воняющего лохматого бегемота.Гости, зажимая носы, следили за его пальцем, молча сочувствовали бегемоту, старались изобразить на лицах ожидаемое хозяином восхищение – и давали себе клятву никогда в жизни не есть капусты – в любом виде – хоть в квашеном, хоть в тухлом. На самом деле, гордость Агасиса имела основания, потому что все мифозвери, отловленные и помещенные в зверинцы, потихоньку – и неизбежно – умирали, в том числе, из-за того, что никто не мог понять, чем их надо кормить и как содержать. Заклинатели зверей, которые сумели худо-бедно наладить контакт с привычными земными животными, в общении с мифозверьми оказались бессильны.

Первый случай появления мифозверей был зафиксирован два года назад. Вероятно, подобные случаи были и раньше – впоследствии были припомнены байки и о Лох-Несском чудище, и о снежном человеке, и совсем уж давние предания и сказки и мифы – собственно, в связи с чем обнаруженных животных стали называть мифозверями. Откуда, почему и как появлялись мифозвери, было непонятно.

Впрочем, в последнее время произошло столько необьяснимых и странных явлений, что мифозвери вполне вписывались в общую картину.

Прежний мир умирал, разваливался на части. Чтобы его хоть как-то сохранить, явились новые герои – одаренные. Деревья и цветы теперь росли только благодаря Садовникам, и в их руках. Животные жили рядом с людьми только благодаря Заклинателям зверей.

Должно быть, и у мифозверей была какая-то своя цель – и место в новой, меняющейся на глазах,реальности.

Мифозверейобсуждали, изучали, восхваляли, проклинали, воспевали – и так далее – на разные лады и голоса. Достигла своего пика мода на домашние зверинцы , возникшая несколько десятилетий назад в связи с катастрофическим вымиранием дикой фауны.Так как, реки были отравлены и загрязнены окончательно, рыбы, например, теперь водились только в государственных и частных аквариумах, где вода проходила тщательную очистку. Почти так же огорчительно дела обстояли с остальными представителями животного и растительного мира.

Флора и фаунасохранилась на территориях зоопарковых комплексов – муниципальных и частных. Иметь в своем владении кусочек леса, или парка с чирикающими воробьями было обязательным признаком принадлежности к элите общества. С появлением мифозверей в обязательную программу стал входить экземпляр мифозверя. Живой либо мумифицированный (на худой конец, – часть мумифицированного, например коготь грифона или чешуйка с хвоста гидры) – в зависимости от финансовых возможностей владельца.Мифозвери стали вопросом престижа , показателем увесистости кошелькаи положения в обществе.

На призовых местах в данный момент находились Агасис и Яппель, у которых было по два живых мифозверя, не считая чучел. Василиск Яппеля чувствовал себя прекрасно, несмотря на то, что специалисты пока не смогли подобрать продукт, который животное согласилось бы вкусить – проблема осложнялась тем, что злобный василиск при каждом удобном случае норовилспалить зазевавшихся ученых, которые преподносили ему деликатесы. Крылатый змей того же Яппеля после долгих мучений биологовнаконец-таки согласился пить молоко ламы, хотя очевидцы утверждали, что, несмотря на это, змей плох – и, видимо, скоро подохнет. Грифон Агасиса тоже грустил.Таким образом, с открытием питания для бегемота, восстанавливалось некое равновесие между владельцами мифозверей – если кончено, Агасис не врал с целью произвести сенсацию – и тухлая капуста не была навалена в вольер бегемота для декорации. И, одновременно, для издевательства над приглашенными. Именно эту мысль и высказал во всеуслышание Жуис– на воспоследовавшем после пресс-конференции банкете, на котором, несмотря на отсутствие среди угощений блюд из капусты, гости почему-то ели вяло и неохотно, время от времени морщась – видимо от въевшегося в одежду прокисшего запаха бегемотового вольера. Высказывание Жуиса в гробовой тишине приунывших гостей было услышано – и, видимо, кем-то из гостей молчаливо одобрено. Агасис, обвиненный в нечестности и коварстве,взбесился невероятно – и немедленно выплеснул в ехидную Жуисовуфизиономию содержимое своего бокала. Наметилась драка, которую с некоторым трудом и величайшейпредупредительностью предотвратилиохранники Агасиса . Журналисты защелкали камерами. Прецедент попал в вечерние газеты – с фотографией обтекающего липкимкоктейлем лица Жуиса и гневной перекошенной физиономии Агасиса.

Битва за единорога набрала новые обороты. В компанию к лидерам – истеричному Агасису (про него говорили, что это взрывоопасная нефть так влияет на характер нефтяного Заклинателя) и спокойному мизантропу Яппелю, добавился донельзя уязвленный Жуис. Про него поговаривали, что, в силу своих старых привычек, Жуис скорее наймет убийц, чтобы прикончить единорога, чем позволит животному попасть к кому-либо из своих соперников. Агасис, Яппель – а теперь и Жуис – как и некоторые другие желающие завладеть единорогом– нанимали, снаряжали и отправляли свои собственные команды вооруженных, подготовленных и обученных охотников. Головорезам Жуиса был отдан строжайший наказ при невозможности поймать живого единорога – пристрелить животное, чтобы Жуис на зависть своим соперникам смогсделать из шкуры коврик в гостиной.В сущности, после такого указания, единорог был обречен. Убийцы Жуиса обыкновенно не промахивались.

А все остальные, одинокие охотники за эбеново-черным призом, не имевшие ни снаряжения, ни опыта, ни сил, ни сплоченности нанятых миллиардерами команд, – и, соответственно, почти никаких шансов – могли надеяться только на удачу.

…День начинался удачно. Яппель довольно усмехнулся. Он осторожно крался за живой оградой возле павильона с василиском – и сам был похож нанарочито медлительного василиска, мягко растягивающего шаг и движение пепельно-серой шеи – и примеряясь, перед тем, как плюнуть огнем. Яппель наконец-таки застукал мерзавца.

В последнее время Яппель, озабоченный судьбой крылатого змея, стал замечать истоптанную землю и хлебные крошки возле вольера. Биологи, заклинатели, и сам Яппель входили в вольер с другой стороны, а дорожки паркатщательно вычищались каждое утро трепетно относившимися к своим обязанностям садовниками. Яппель, известный среди прислуги своим самодурством, неоднократнозаставлял бледнеть и потеть управляющего парковым хозяйством какими-нибудьидиотскими придирками. Потому хозяйство это содержалось практически в идеальном порядке. А главное – все старались лишний раз не попадаться у прогуливающегося Яппеля на дороге. Потому что знали, что из-за специфики работы Переговорщика, люди в целом и в частности, чрезвычайно утомляют и раздражают Яппеля уже просто своим присутствием. К тому же, кому охота, чтобы твой работодатель вот так, мимоходом, прочел все твои мысли и заодно выяснил все твои ошибки и прегрешения.

Ззамеченные крошки и следы возле вольера со змеем говорили о том, что какой-то бездельник ежедневно подолгу топчется перед оградой, нервируя животное, и, при этом, вероятно, еще и жрет бутерброды. Бездельников Яппель не выносил. Особенно тех, которые числятся у него на работе.

– Ага! – зловеще провозгласил он, стремительно и бесшумно выныривая из-закуста сирени, отягощенного роскошными и благоухающими белыми гроздьями.Садовникам было велено, чтобы растения цвели постоянно – и они старались. Перечить Яппелю было опасно.

Возглас застрял у Яппеля в горле и заставил его закашляться.

Выворачивая из-за угла василискового павильона, Яппель издалека заметил только неопределенный силуэт человеческой фигуры, присевшей на корточки перед вольером змея. Теперь же фигура оказалась ребенком. Точнее,подростком лет одинадцати.Слишком увлекшимся своим занятием, чтобы заметить подкравшегося Яппеля. Испуганный взгляд метнулся в лицо Яппеля, и сейчас же – в сторону. Подросток был быстр, как вспугнутый кролик.

– Стой! – рявкнул Яппель, хватая маленькое острое, едва не ускользнувшее от него, плечо– и чуть не выворачивая его этим движением. Взглянувшие на него из-под взлохмаченной челки глаза блеснули от слез – но, что немало изумило Яппеля, ребенок по-прежнему не издал ни звука. Яппель для верности прихватил его второй рукой за шивороткурточки, и, немного ослабивболезненную хватку на детском плече, быстро оглядел место преступления. Так и есть. Крошки печенья были рассыпаны по истоптанной земле, а за сеткой метался змей, активно – и как показалось Яппелю – угрожающе, хлопая крыльями. Яппель так удивился, что едва не упустил трепыхавшегося у него в руках сорванца – он даже и не предполагал, что змей способен быть таким оживленным.

– Это что? – грозно, и вместе с тем,растерянно, спросил он, обращаясь к пойманному нарушителю и для лучшего восприятия вопроса легонько встряхивая того за плечи. Нарушитель набычился и исподлобья посмотрел насердитого Яппеля.

– Ты кто? – после некоторого размышления конкретизировал Яппель предыдущий вопрос, и повторил процесс встряхивания.

Детей Яппель не переносил – и совершенно не знал, как с ними обращаться. К тому, в их мыслях все время царил какой-то бессвязный сумбур, примерно, как в мыслях бывшей жены. Та умудрялась думать одновременно примерно о десятке совершенно разных вещей. Например: как бы урвать у Яппеля побольше алиментов; как он смеет выглядеть таким цветущим, если она его бросила; что за милая сумочка в новой зимней коллекций у Валентины; кстати, не сделать и новый маникюр в этот цвет; идти ли сегодня на чай к Камилле, или лучше в спа-салон…

Странно, как он выдерживал эту белиберду столько времени, видимо, раньше он умел лучше держать заслон от человеческих мыслей. Теперь же это все прорывалось будто бурная река через прохудившуюся плотину, и не было никакого спасения, только бежать подальше.

Но сейчас бежать было как-то странно – когда он сам выследил и поймал нарушителя. К тому же, как ни странно, пока он не слышал не только сумбура – но и вообще ничего. То ли нарушитель так испугался, что временно не думал ни о чем – то ли он умственно отсталый. В общем, тоже неплохо.

– Ты кто? – сердито повторил Яппель.

– Точно не ковер, чтобы меня вытряхивать, – вдруг совершенно неожиданно

заявил тот, дергая плечами и кривясь от боли. Яппель на секунду опешил – и, сам того от себя не ожидая, немного ослабил хватку, растерянно соображая, что в таких случаях положено делать с обнаглевшимидетьми. То ли убивать на месте, то ли, вспомнив давнишние дедовы посулы, в свое время неоднократно адресовавшиеся самому младшему Яппелю– переломить через колено и отодрать хворостиной по голому заду. А лучше – крапивой.

Помянув деда, и, воодушевленный мыслью о крапиве, Яппель довольно ухмыльнулся и быстро огляделся вокруг в поискахпредмета для экзекуции. Крапивы, конечно же, не было. И быть не могло. Сорняков в садах и парках Яппеля не росло – садовники свое дело знали, выращивали только то, что надо, без самодеятельности. Яппель нахмурился, потому что больше свежих идей ему в голову не приходило. Разозлившись на некстати вспомнившегося деда, на собственную скудную фантазию, и на наглого подростка, дерзко лыбящегося на него снизу вверх –из-под козырька какой-то дурацкой ярко-синей кепки, Яппель снова потряс проклятого подростка за плечи – еще сильнее, чем в прошлый раз, – да так, что синяя кепка слетела с его нахальной макушки. На макушке обнаружилось две тощенькие светлые косички, туго стянутые синей же лентой в подобие баранового рога.

– А! – завопил подросток, болтаясь в руках Яппеля, как тряпочная кукла.

– А! – эхом отозвался Яппель. Малолетний негодяй неожиданно оказался девчонкой. То бишь, негодяйкой.

– Ты кто? – рявкнул Яппель, отметив, что уже начинает повторяться. Растерявшись, он немного ослабил хватку, что позволило девчонке неожиданно вывернуться из его рук.Она – против ожидания – не бросилась бежать, а всего-навсего отступила от Яппеля на пару шагов – и остановилась, сердито глядя на него ипотирая плечи.

– Я Фиа, – сообщила девчонка с чувством собственного достоинства совершенно невероятным , по мнению Яппеля, для такого маленького и оборванного существа. Он хмыкнул, подавляя желание расхохотаться, очень уж это забавновыглядело. Разгневанная, взьерошенная, с торчащими в разные стороны хвостиками косичек, девчонка была похожа на мокрого птенца, только-только выбравшегося изедва не утопившей его лужи. Имя “Фиа” не говорило ему совершенно ни о чем, что он и собирался незамедлительно сообщить его обладательнице – в тот самый момент, когда заметил возле своих ног резкий бросок узкой маленькой тени – и, сам не ожидая от себя такой стремительной реакции, успел отпрыгнуть в сторону.Дымящийся черный плевок шлепнулся на то самое место, где только что находился правый ботинок Яппеля. Яппель ошарашено наблюдал, как с шипением оплавляется песок дорожки на месте его следа и скручиваются в пепел ближайшие травинки. И как, яростно – и, как ему показалось, разочарованно – вереща, мечется за решеткойкрылатый змей, гремя крыльями.Ярко-желтые, с черной вертикальной прорезью, глаза змеясмотрели на Яппеля – без тени симпатии, и, что самое странное – без мутной апатичной поволоки, которой обычно бывали затянуты змеевы глаза. Яппель на всякий случай отступил еще на пару шагов от вольера, и обратил внимание, что решетка, сквозь которую пролетел змеев плевок, оплавилась по краям и до сих пор немного дымится. А потом он представил, во что бы сейчас превратилась его нога – прожженная насквозь, и, видимо, приваренная к останкам ботинка, – отскочи он на полсекунды позже, – и содрогнулся. Змей был безобиден – так утверждали все изучавшие животное биологи. Идиоты.Вдруг Яппель заметил, что девчонка, в отличие от него самого, не торопится удрать от вольера – а наоборот – подошла к нему вплотную – и, более того, засовывает палец сквозь решетку.

– Стой! – рявкнул Яппель. – Дура!– последнее он пробормотал совсем уж тихо и сбивчиво – ошарашено наблюдая, как девчонка почесывает пальцем склоненную блестящую головку змея – а тот жмурит глаза, трепещет сложенными крылышками – и разве что только не мурлыкает от удовольствия. Решительно, сегодня был день сюрпризов.

– Умница, – ласково сказала девчонка змею и покосилась на оплеванного змеем Яппеля. Взгляд ее был не то, чтобы, язвительным, но, во всяком случае, торжествующим. И, по-прежнему, наглым. Яппель, подумав, решил временно на эту наглость внимания не обращать. В данный момент его интересовали несколько более важные вопросы, нежели воспитание незнакомой, совершенно не умеющей себя почтительно вести со взрослыми, девчонки.

– Гхм. Это что все значит, а? – поинтересовался он, стараясь говорить по возможности миролюбиво. Змей при звуках его голоса опять встрепенулся, растопырив крылья и гневно уставив на Яппеля сияющие желтые глаза.

– Тсс, – сказала девочка, продолжая нежно поглаживать ползучего гада. Змей успокоился, снова склонил голову, но злобно зыркать на Яппеля не перестал.Яппель терпеливо ждал, всем своим видом выражая ангельское смирение. “Ладно, я тебя еще крапивой-то отшлепаю, только отойди оттуда”, – гневно думал он, добродушно улыбаясь девчонке.

– А я могу отсюда и не отходить, – сообщила девчонка, словно залезая в мысли Яппеля.

– Что? – изумился он. – То есть, погоди… Ты слышишь, что я думаю? – растеряно спросил он. Было как-то странно – и очень неловко почувствовать себя на другой стороне, на месте своих клиентов. К тому же – вдруг осознал он самую странную вещь – он не слышал мыслей девчонки. Ни единой. Как это может быть?

– Больно надо, – пробурчала девчонка, – да у вас все на лице написано.

– Хм. Ну, ладно. А почему не отойдешь?

– А Пинча меня защищает, – объяснила она, почесывая головку змея, который опять немного оживился и радостно зашевелил крыльями, услышав имя, которым его обозвала девчонка.Яппель растерянно промолчал. Ситуация получалась, скажем прямо, неприглядная. Лучший экземпляр его коллекции (совершенно, по уверениям биологов, безобидный) едва не прикончил своего владельца, защищая какую-то беспризорную и незнакомую Яппелю оборванную девчонку.Мало того, выясняется, что этот безобидный и совершенно неприручаемый (по уверениям тех же биологов и Заклинателей) экземпляр – отзывается на идиотское имя “Пинча” и впадает в экстаз от прикосновения грязного пальца упомянутой девчонки. Черт знает что.

– Гхм, – снова сказал они поймал взгляд девчонки – на этот раз, он мог поспорить – издевательский.

– Хорошее имя, да? Я сама придумала. Я хотела сперва канарейку, но змей тоже здорово, – сказала девчонка, и змей опять зашевелился, томно извиваясь. – Ух ты, хорошенький, – тихонько забормотала она, склоняясь к змею.

– Скажи мне, пожалуйста, гхм. . Фиа, как давно это все продолжается ?

– Что ? – удивилась она, отрываясь от змея. Змей зашипел.

– Это, – Яппельшироко махнул рукой – змей опять зашипел. – Это…Пинча, бутерброды …Кстати, что ты здесь делаешь с бутербродами ?

– Я? Я их ем, – и с сомнением посмотрела на Яппеля, видимо, размышляя, что же, интересно, по мнению Яппеля, еще можно делать с бутербродами. – Мы их едим, – поправилась она и снова почесала по голове совсем уж распластавшегося по решетке змея. – Да, Пинчик ?

– Что? – Яппель с трудом сдержал вопль потому что змей опять зашипел и затрещал крыльями. Девчонка определенно издевалась. – Бутерброды?!

– Ага, – согласилась девчонка, чуточку удивленно поглядывая на Яппеля – и – на всякий случай, еще ближе пододвигаясь к змею – уже вплотную к решетке. – Он с сыром любит, – уточнила она. – Но мне мама обычно с колбасой дает. С вареной, – она скорчила еле заметную гримаску.Наверное, она тоже больше любила сыр.

– Ну, знаешь ли, – разозлился Яппель, не обращая больше внимания на шипение змея, – Всякому вранью есть границы.

– Вранью? – возмутилась девчонка, и гневно посмотрела на Яппеля огромными, удивительного фиалкового цвета – и абсолютно честными – глазами.

– Это животное, – заявил Яппель, припоминая заверения биологов, – маленькая юная лгунья, никакие бутерброды есть не может.

И предпринял очередную – безуспешную – попытку прочитать мысли девчонки.

Та, некоторое время поизучав серьезное лицо Яппеля, хмыкнула, и решительно полезла в карманчик своего комбинезона – незатейливого балахонообразного фасона из какой-то серой дерюжки и с заплатой на коленке. И, с пригоршней крошек и комком бумажной салфетки, выудила оттуда половинку сомнительного на вид бутерброда. Яппель изумленно наблюдал, как оживился змей, и, как девчонка, отломав кусочек, пропихивает его сквозь решетку – а мерзавец змей, нагло дуривший голову профессорам биологии, Заклинателям и, что самое непростительное с его стороны – самому Яппелю – преспокойно и с даже с жадностью жрет огрызокзасохшего дешевого сыра из грязных пальцев какой-то сопливойрастрепанной девчонки.

– Бутерброды, – простонал Яппель. Биологи клялись – и чуть не рыдали от сочувствия к умирающему от истощения гаду – нежный организм мол, все отвергает, молочка, мол, только иногда изволит, альпийской ламы этой волосатой, которая тоже – то жрет траву, то выпендривается, то доится, то опять выпендривается … туда ее, к этим биологам … так их разэтак всех вместе…

Через минуту наблюдения за девчонкой, кормящей змея бутербродом, Яппель с трудомсдерживал довольную усмешку, вдруг поняв, кого он наймет на работу вместо уволенных биологов и Заклинателей.

Ход 7.Для того, чтобы начать игру заново, нужно...

Лицо пожухло, заструилось в ночь,

Как на ветру – дымок погасшей лампы.

Элисео Диего

Как и положено всякому настоящему замку, замок Леслава Тота имел

потайную лестницу; и как положено всякой потайной лестнице, она была

узкой, крутой и плохо освещенной. Споткнувшись на последних ступеньках, и едва не упав, торопящийся Леслав тихо выругался сквозь зубы, и покрепче перехватил проклятущий посох, который так неудачно зацепился за перила. Вообще, эта дурацкая дубина с той самой секунды, как Леслав взял ее в руки, очень сильно мешала – свинцовой тяжестью оттягивала почему-то замерзающую ладонь, лезла под ноги, застревала в дверях. Одним словом, всеми своими непостижимыми мистическими силами мешала Леславу быстро и незаметно сбежать от правосудия.

Леслав не хотел ее брать. Он задержался на несколько минут (непозволительная роскошь в его положении) над уже раскрытм сейфом, пытаясь преодолеть – или хотя бы рационально обьяснить собственное нежелание вынимать из бархатного гнезда пригревшуюся там... змею?.. да нет же, всего-навсего кривоватую палку с неровно стесанными сучками и потрескавшейся золотистой корой. Не то, что брать ее в руки – ему даже не хотелось дотрагиваться до нее, как будто она и вправду… была змеей? и могла укусить? Леславу хотелось очень осторожно задвинуть алую бархатную коробочку обратно – в прохладное нутро бронированного сейфа, захлопнуть тяжелую дверцу, и бежать.Поскорее и подальше.

Это было, конечно, глупо. Бегство без посоха не имело никакого смысла. Он не мог оставлять эту деревяшку в своем сейфе, и уж тем более он не мог дожидаться, пока эти, с ордером (только ли на обыск?) поднимутся сюда.Но тем не менее, ему понадобилось несколько минут, чтобы убедить себя в этом – и заставить себя взять в руку этот, пугающий его кусок дерева.

На самом деле, лестница была не такой уж и потайной. Просто неприметная узенькая лестница между двумя неприметными дверьми – одной в кабинете Леслава Тота, другой – в подсобной комнатке для инвентаря в конюшне. Эта лестница была сделана для удобства, чтобы Леслав мог в любое время проведывать своих лошадей, не делая длинного крюка через столовую, главную лестницу, гостиную и кухни. При проектировании и постройке не было цели сделать эту лестницу незаметной – и тем более, потайной. О чем Леслав сейчас очень жалел. А также – о том, что ему не пришло в голову предусмотреть еще и потайной ход – ну хотя бы до парка, в котором вполне можно было бы организовать потайной же подземный гараж с подготовленной для бегства машиной. Все дело в том, что Леслав – даже в самых неутешительных размышлениях о собственном будущем – не предполагал вот такого тайного воровского бегства из собственного дома. Кажется, он вообще забыл, что такое бегство.

Путаясь в собственных ногах, он торопливо спускался по узенькой лесенке из кабинета в конюшню, осторожно, почти нежно,скользя ладонью по тоненьким перилам, сотни раз до этого отполированным его руками. Наверное, он больше никогда не дотронется до этих теплых деревянных поручней, всегда верно бросавшихся на помощь. Сколько раз, спотыкаясь в полумраке и спешке, Леслав бежал в конюшню, призванный тревожным сообщением конюха ( “У Клондайка, кажется, колики, господин Тот”, или: “Эльфида рожает”, или: ”Антиной опять бесится, а без Вас, господин Тот, никто его не успокоит”…).

Он забыл, что такое быть беглецом, вот в чем дело. И чувствует себя так, как будто делает это в первый раз. Ему тошно и противно, и ноги сами спотыкаются на ходу, и хотят вернуться, так же, как хочет вернуться и сам господин Тот. Вернуться назад, в свой кабинет, чтобыдостойно и глупо, как подобает аристократу, встретить собственную гибель.

Он слишком сильно вжился в эту иллюзию. Слишком долго был господином Тотом, вот в чем вся беда, и почти поверил в то, что он и есть на самом деле господин Тот. И теперь ему до тошноты противно опять натягивать на себя чье-то чужое имя, горбясь и морщась от запаха чужого пота, влезать в чужой костюм, чужую жизнь, чужое лицо… Он забыл, что такое быть беглецом. Нет, не так. Просто раньше он никогда не бежал из собственного дома. Может быть, потому что раньше у него никогда не было собственного дома. Вот в чем беда.

Клондайк захрапел и шарахнулся от него, ослепительно блеснув белком дикого глаза в сумерках денника.

– Тсс, тихо, малыш, – вздрагивающим голосом зашептал Леслав: – Ты уже не узнаешь меня, да? Я сам уже не узнаю себя.

Вальтрап лег на теплую лошадиную спину без единой морщинки, подпруги легко проскользнули в застежки, туго обтягивая поджарое гнедое тело, Клондайк, обычно капризный и упрямый, сам взял железо мундштука, и послушно склонил голову перед ремешком оголовья. Только вот посох… Леславне знал, куда бы ему пристроить этотдурацкий посох. При попытке прикрепить его к седлу, Клондайкзафыркал и попятился, строптиво выгибая сильную шею.

– Хорошо, хорошо, малыш, – Леслав ласково похлопал по его напряженной шее, пряча посох за спину: – тебе не нравится эта штука, да? Знаешь, мне тоже..

Дорожка серпантином огибала конюшню и манеж и, под прикрытием сиреневых кустов и стайки молодых стройных яблонь, ускользала в лес. Настоящий лес, пусть и маленький, но настоящий. Сколько сил Садовникам стоило вырастить его. Надеюсь, он не пропадет тут, без меня – с тоской подумал Леслав.

Пахло утренней свежестью посыпающихся деревьев, влажной землей, солнцем, расплескавшемся жемчужинками росы вбархате листьев. Клондайк шел широкой неторопливой рысью, пофыркивая от удовольствия; почти беззвучно отталкиваясь копытами от мягкой земли и превращенный переливами скользящего за ветками солнца в гибкого пятнистого зверя, струящегося сквозь кружево света и теней.

Леславу показалось (и он некоторое время позволял себе улыбаться, наслаждаясь иллюзией этого ощущения), что он направляется на обыкновенную утреннюю прогулку. Чтобыпосле пары часов бесцельных, но очаровательных блужданий в лабиринте пронизанной солнцем зелени, верхом на золотистой спине сильного, послушного и иногда крылатого зверя, вернуться домой. К подносу с горячим чаем и свежими булочками – и недочитанной книге, оставленной (Леслав вспомнил отчетливо, почему-то с пронзительной тоской хребет выгнувшегося темно-коричневого корешка с золотой вязью заглавия и беспомощно распластанными крыльями переплета) на пухлой кожаной подушке кабинетного дивана. А потом посох, примотанный Леславом к поясу, больно стукнул его по бедру, напоминая ему оначавшемся паломничестве, из которого ему уже не вернуться назад, как бы сильно он этого не хотел. Книжка с золотой старинной вязью на корешке останется непрочитанной, потому что Леслав Тот больше не вернется домой. Потому что у него больше нет дома. Да и был ли когда-нибудь? – может, ему просто приснились эти несколько лет, так непохожие на всю его предыдущую жизнь… То, что было домом, теперь превратилось в ловушку.

Леслав разозлился. На улыбчивое солнце, на радостно лепечущие бессмыслицу деревья, на довольно фыркающего Клондайка; на себя самого (господина Тота, вспоминающего о предстоящем завтраке и об оставленной на диване интересной книжке). На всех, кто заставлял его поверить в безмятежность и обычность этого теплого утра.В то, что ничего не изменилось.

Он тронул каблуками теплые, равномерно двигающиеся и дышащие бока жеребца. Клондайк споткнулся, качнулся вбок, сбивясь с рыси, и, обиженно прижав уши, сорвался в галоп. Земля бросилась под торопливо застучавшие копыта, ветер запутался в волосах; тропинка, строптиво выгнувшись, выскочила на широкую песчаную, в еловых иголках, дорогу, и на повороте деревья надавали не успевшему уклониться Леславу хлестких пощечин.

Онпридержал Клондайка только перед выездом на шоссе. Здесь заканчивался купол. Граница его райского сада, в котором можно было дышать полной грудью. Желтый песчаный приток дороги делалповорот и расширялся перед полинявшей жестянкой предупреждающего знака, прежде чем влиться в асфальтово-серебристое русло магистрали.

Леслав соскользнул с седла, закрепил поводья на передней луке и похлопал Клондайка по теплой, потемневшей от пота, шее.

– Ну,теперь домой, – велел он Клондайку. – Ты ведь сам найдешь дорогу, да? Ты ведь у меня умник.

Клондайк потянулся к его рукам, шумно раздувая ноздри и улыбаясь темно-карими блестящими глазами.

– Иди, – сердито сказал ему Леслав, отталкивая его бархатно-нежный нос: – Иди же. Я тебя люблю, малыш,

Леслав на секунду обхватил рукой его шею, прижался к ней щекой, зажмурил глаза, вдыхая терпкий солоноватый запах лошадиного пота. И становясь на эту секунду маленьким беспризорным мальчишкой... Как бишь его звали тогда? Тим. . . кажется Тим. . . . Озябнув, он обнимал теплую шею седомордого добродушного мерина – своего первого настоящего друга, щедро делившего с ним ужин. .

– Наверное, этого нельзя делать. Нельзя любить, потому что потом приходится терять. Всегда. Почему-то – всегда. А я никак не могу это запомнить, дурак. Иди. Домой. У тебя он есть, в отличие от меня, – Он хлопнул по блестящему мускулистому крупу; Клондайк отпрянул, растеряно и рассержено прижав уши.

Ступив на твердую, напряженно выгнутую спину серо-стального шоссе, Леслав обернулся.Клондайк стоял на том же месте, подняв голову и раздувая тонкие породистые ноздри. В его глазах, следящих за Леславом, было недоумение.

– Я не тебя бросаю, малыш, – пробормотал Леслав, чувствуя себя неловко и скверно под его взглядом. – Я бросаю себя.

Он заставил себя оторвать взглядот напряженно замершей стройной фигуры коня, облитой жидким золотом солнечных лучей и похожей на бронзовую статуэтку. И в ту секунду, когда взгляд Леслава неохотно перемещался к белому пунктиру разметки шоссе, Леславу почудился свой собственный призрак. Как будто возле Клодайка, по-хозяйски положив руку на седло, стоит господин в спортивной элегантной куртке и насмешливо смотрит на уходящего Леслава . Или уже не Леслава?. . . каким теперь именем он будет называться, какую жизнь придумает и примерит на себя, ужимая плечи и подбирая ноги, чтобы она пришлась впору. . .

Господина, оставашегося возле красивого золотистого коня, звали Леслав Тот, и он был элегантен, богат, почти аристократичен, спокоен и всегда уверен в себе.Он никогда не стал бы бежать из собственного дома, испугавшись мифической опасности; он никогда не бросил бы посреди лесной дороги своего лучшего, любимого коня. И потому он с презрительной усмешкой смотрел вслед тому, другому. Уходящему, сгорбив плечи под мятым, вынутым бог весть из каких задворок шкафа, старым плащом. Тому, у кого больше не было имени. И пока еще – не было имени.

– Я бросаю себя, – бормотал безымянный, тяжело шаркая по обочине шосее, обращаясь то ли к самому себе, то ли к тому, чей осуждающий насмешливый взгляд он все еще чувствовал спиной, горбящейся под старым плащом, – для того, чтобы найти себя… которого я бросил раньше. . .

Он не понимал, верит ли сам в эти слова. Сейчас ему просто нужно было говорить. Может, чтобы попытаться оправдаться – перед всеми призраками, которые оставались за его спиной. Сколько раз он уходил вот так, чувствуя спиной свой собственный взгляд? Чувствуя себя опустошенным, полинявшим. Вместе с очередной иллюзией и жизнью потерявшей часть самого себя.

–... Я ухожу, чтобы вернуться. Ядолжен это сделать... Я должен моему старому другу, и я должен… самому себе... и тебе, кажется, тоже, да? – он выдернул из-за пояса посох – корявую, покрытую толстой бугристой палку длинной в метр с небольшим. – Ведь ты же не просто кусок дерева, да? Я не знаю, что ты... кто ты? Может, я и не хочу знать. Но я знаю, что у меня долг перед тобой. И я должен успеть исполнить его, пока у меня есть время. А теперь – ты, веди...

Посох гулко, весело и нетерпеливо, почти вырвавшись из крепко сжимающих его пальцев, стукнул о шершавую твердую спину шоссе.

Ход 8.Вы можете сохранить текущую игру и доиграть ее позже

Море – обидчивый старец; земля неуступчива,

дождь несвоевременно колок как раз тогда

когда моя грудь переполнена

разливом одиночества.

Элисео Диего

Серая змеиная спина шоссе вильнула вбок, ускользая в беспорядочное нагромождение разномастных и разновеликих кубиков – будто ребенок вывалил на цветастый ковер конструктор – да так и оставил, увлекшись какой-то более интересной игрой.

Самолет завалился на правое крыло; рассыпанный конструктор и серая змейка шоссе, ползущая среди цветных кубиков – все в один миг ухнуло вниз, в бездонную пропасть, а в иллюминатор на Сомбру опрокинулось сияющее небо. Сомбра зажмурился, чувствуя во рту сладковатый привкус тошноты. «Ненавижу самолеты», – тоскливо подумал он, так и не решаясь открыть глаза и посмотреть, как земля выныривает из-под крыла и снова проваливается, а в немытые стекла опять падает бесконечная пронзительная синь. Самолетик болтало и подергивало, как подбитую птицу, и мотор в его дребезжащем нутре звучал как-то хрипловато и прерывисто… не так звучал, как нужно… Хотя, как должен звучать мотор в этом пошарпанном, далеко не первой молодости, самолете, Сомбра не очень-то себе и представлял.

Тот самолет, на котором они с Альмой летали к морю, был огромным белоснежным красавцем. Он поднялся над землей величественно и бесшумно, как и подобает королям среди механических птиц. Альма сидела рядом. Ее прохладная ладонь в руке Сомбру иногда замирала, а взгляд восхищенно сияющих глаз скользил по розовым облакам заиллюминатором.

А потом были десять дней райского беззаботного счастья на берегу теплого моря. Смех Альмы; улыбки; нежные губы; кожа, упругая и солоноватая от морской воды.

– А давай, – как-то предложила она, уютно устроившись в обьятиях Сомбры на горячем песке. – Давай купим дом возле моря, а? Чтобы засыпая, слушать шум волн. Чтобы просыпаться – и смотреть из окна на волны. А?

– Давай, – согласился Сомбра.

Альма вздохнула. Набрала в ладонь песка и высыпала его обратно.

– Когда-нибудь, в другой жизни… – пробормотала она.

Сомбра вспомнил об думал об этом, глядя сейчас на море далеко внизу – за грязным иллюминатором самолета. И об Альме.

А еще – странно – он никак не мог вспомнить – точно ли они тогда летали вместе в то путешествие? Или то была иллюзия? Одна из тех выдуманных жизней, которые он заказывал у жриц?

И тот разговор, мечта о доме на берегу моря, песчинки на влажной коже… Что из этого было настоящим?

Ход 9.Если игроку выпадет шестерка тройка, он может отвязать Зверя

Нет, не девица хрупкая она –

Садовница, растящая ревниво

Цветов благоухающее диво…

Элисео Диего

Отвечая на вопрос Яппеля о своем происхождении – то есть, о родителях, Фиа без тени улыбки сообщила, что ее мама – Флора, и она выращивает цветы. Садовница – понял Яппель. Имя, впрочем, заставило его вздрогнуть и на секунду взглянуть на Фиа чуть пристальнее. Не то, чтобы он допустил всерьез божественное происхождение девчонки – но это бы неплохо объясняло вольное общение Фиа с неприручаемым, и, как оказалось, достаточно опасным, змеем.

Ее мать, действительно, звали Флорой, и она выращивала цветы в западной части садово-паркового комплекса Яппеля. Ее профессия – и ее имя – были предопределены, точнее, определены – родителями еще до ее рождения. Дед Флоры был садовником – еще в ту пору, когда это слово означало просто человека, умеющего сажать растения и следить за ними. Впрочем, возможно, и тогда садовники умели больше – и слушать и понимать цветы и деревья, только об этом не принято было говорить. Отец Флоры тоже был садовником, и мать выращивала цветы, ее звали Гортензией. А когда Флора родила дочку – и в первый раз увидела ее не по-детски задумчивые, и не голубые, как обычно у младенцев – а бархатистые фиалковые глаза, она без раздумий назвала дочь в честь самого задумчивого и нежного цветка, который, даже приручаясь и охотно расцветая в горшках и на клумбах, все равно продолжает нежно пахнуть лесом.

Флора, послушная семейным традициям, воле своих родителей, и власти своего имени, всю жизнь выращивала цветы. А Фиа была самым странным цветком, который она вырастила.Может быть, все объяснялось тем, что Фиа росла без отца. Не то, чтобы Флора не уделяла дочери достаточно внимания – она тщательно следила за одеждой девочки, ее здоровьем и питанием, но она была слишком увлечена своими цветами, ее сердце, любовь, нежность и преданность без остатка принадлежали махровым гладиолусам, пунцовым розам и хрупким нарциссам, которые составляли прихотливые узоры на клумбах в саду Яппеля. Флора чувствовала свою вину за этои почти всегда смущалась, встречая пытливый взгляд фиалковых глаза дочери. А может быть, все объяснялось тем, что девочка росла без отца – и Флора чувствовала свою вину за то, что в свое время не нашла в себе достаточно сил и терпения удержать при себетого долговязого и веселого бродягу, который невесть как (она уже и сама не могла точно припомнить) вошел в ееразмеренную жизнь. Так ненадолго – и навсегда. И которого Фиа так и не увидела. И он так и не увидел Фиа. Хотя Флора сомневалась, что это обстоятельство могло бы что-то изменить в ее семейной жизни. Сама она не страдала, или сумела убедить себя в том, что не страдает – ведь это почти одно и то же. У нее были цветы, и цветы не шлялись бог весть где допоздна и не являлись навеселе среди ночи, и не пели песен, от которых щемило сердце, и не смотрели на нее так, что у нее кружилась голова, и не говорили странных вещей, которых Флора не могла понять. Они вообще ничего не говорили – они позволяли говорить Флоре и послушно кивали своими головками , во всем с ней соглашаясь, и позволяли ей любить ихтак быстро угасающую красоту , ухаживать за собой и ласкать пальцамихрупкую полупрозрачную нежность нераспустившихся бутонов. У Флоры были цветы, а у Фиа – была сама Фиа. Они с матерью жили уединенно, у них почти не было друзей, а у Фиа – знакомых сверстников, с которыми можно было бы поиграть. Яппель запрещал приводить в поместье детей, но Флора потихоньку таскала Фиа с собой, надеясь приучить ее к фамильной профессии.

Фиа не любила цветы. Она не умела толком объяснить свою неприязнь ко всем этим роскошным недоступным красавицам на тонкихножках, перед которыми так преклонялась мама. Может быть, она не любила цветы как раз потому, что они отняли у нее мать.Фиа любила ЖИВОЕ.Но после после безапелляционного заявления Фиа, что она никогда и ни за какие коврижки не станет цветочницей или садовницей, Флора категорически запретила ей заводить животных.

Флора была невысокой, сухонькой женщинойс сединой в туго собранных на затылке волосах – мало напоминающей русокудруюдевушку, в которую много лет назад влюбился бродяга с фиалковыми глазами. Разве что, прежней стеснительностью. Флора не очень-то привыкла общаться с людьми, особенно того круга, из которого был Яппель. И она смущенно переминалась с ноги на ногу, и то прятала руки в узловатых переплетениях вен за спину – то принималась теребить ими оборку домашнего фартука – пока Яппель рассказывал, что он предлагает сделать для Фиа. Визит Яппеля был полнейшей неожиданностью. Фиа, которая его привела, быстренько прошмыгнула назад – на улицу, и уселась на крыльце, вроде как греясь на солнце, жмурясь, как довольная кошка, и, в то же время прислушиваясь к разговору – чтобы не упустить момент, когда нужно будет дунуть и затеряться в зарослях, если, разговор примет опасный оборот.

– Ну вот, – заключил Яппель, отметив, что начинает немного тяготиться теснотой и безупречным, каким-то неживым, порядком, полутемной комнатки, которая в доме Фиа, наверное, была гостиной, и напряженныммолчанием этой настороженной женщины.Она вела себя так, как будто Яппель был рекламным агентом, собиравшимся сбагрить ей залежалый и совершенно ненужный никому товар. – Ну вот, – сказал он, напоминая себе, что не худо бы улыбнуться, потому что от согласия этоймрачной маленькой женщины зависел успех его идеи. И он улыбнулся с некоторым трудом, потому что уже давным–давно отвык быть просителем и от кого-либо зависеть – даже в мелочах. – Мои адвокаты сочинят контракт – такой, как я рассказал. Вам останется только его подписать. И наслаждаться его результатами.

Предлагаемый Яппелем контракт был сущей благотворительностью. Ему хотелось уязвить так долго морочивших его биологов, что он предполагал назначить девочке очень хорошую зарплату. Со своей стороны, девочка – и ее мать, заключающая контракт за свою дочь ввиду несовершеннолетия оной – обязались, что Фиа будет находиться на должности смотрителя животного. До тех пор, пока змей, в свою очередь, будет находиться у Яппеля – в добром здравии, разумеется. Деньги будут поступать на счет, открытый на имя Фиа, которым она сможет распоряжаться после совершеннолетия. Некоторая часть будет выдаваться Флоре на руки – на текущие расходы. Плюс Яппель обязуется позаботиться об образовании девочки. Все условияимеют силу только на протяжении действия контракта – то есть до смерти упомянутого змея.Таким образом, и Флора, и Фиа оказывались заинтересованы в долгой жизни и добром здравии ползучего крылатого гада.

– Я подумаю, – неожиданно сказала Флора, наконец осмелившись поднять на Яппеля глаза, взгляд которых до того казался намертво приклеенным к полу.Изумленный Яппель увидел, что ее взгляд – не в пример всему остальному облику и ее поведению – не растерянный и не смущенный, а, напротив, очень строг – и непреклонен. Он не был уверен насчет наглости, но своим упрямством Фиа, наверняка, пошла в мать. Он рассердился – чуть-чуть – потому что день получался уж слишком непредсказуемым, и потому что он предполагал, что женщина будет благодарить его за щедрость, а не цедить сквозь зубы, как вдовствующая королева: “Я подумаю”. С другой стороны, он любил непредсказуемые дни.

– До завтра, – сухо бросил он, поворачиваясь к выходу – и предоставляя женщине расценить это либо, как прощание, либо, каквремя, данное на раздумья.

Флора подумала – и согласилась. Она понимала, что подобный шанс может представиться для дочери садовницы – к тому же, кажется, лишенной Дара – раз в жизни – да и то, если очень повезет. Фиа повезло. И хотя то будущее, которое предлагал обеспечить Яппель было совсем не таким, каким видела его Флора, но приходилось признать, что для самой девочкиэто будет значительно лучше. Возможно, будь Яппель немного более заносчив – и настойчив, что по мнению Флоры как раз можно было предположить в поведении человека такого типа и положения – возможно, Флора отказала бы ему наотрез, несмотря на все вышеприведенные рассуждения.Самолюбие Флоры было болезненно усиленно ее одиночеством и мнимой независимостью.

Но Яппель был достаточно вежлив и корректен и, кажется, искренне заинтересован в еесогласии. Перебирая в памяти весь их разговор, Флора, как ни старалась, так и не смогла найти чего-либо унизительного или пренебрежительного по отношению к себе или дочери – в его поведении и словах. В глубине души, не признаваясь в этом даже сама себе, Флора не хотела соглашаться. Несмотря на сложные взаимоотношения с дочерью – равнодушную, и в то же время, ревнивую, Флорину заботу – и некоторую отчужденность девочки, и как следствие этого – достаточно четко регулируемое обеими сторонами расстояние между ними и правила поведения – несмотря на все это, Флора очень боялась увеличения этого расстояния и потери своего влияния на Фиа.Флора, спокойная и такая с виду невозмутимая Флора, очень боялась потерять дочь – совершено так, как двенадцать лет назад она потеряла ее отца. Возможно, оттого, что она так боялась подобных потерь, Флора держалась на некотором расстоянии от людей, не допуская близкого знакомства. Флора не знала, и не хотела об этом думать. Потому что это было слишком больно – даже сейчас, когда все, вроде бы, перегорело, и пепелище заросло нежными и хрупкими цветами привязанностик цветам настоящим– и любви к дочери. Это чувство было беспокойным, сродни тому, от которого остался только пепел на дне Флориных воспоминаний. Потому что Флора все чаще замечала, знакомое до боли,мечтательно-отстраненное выражение в фиалковых глазах своей дочери. Фиа взрослела и отдалялась от нее – и это, видимо, было неизбежно, хотя Флоре не хотелось верить в это. И в эту, вторую в своей жизни потерю. Онапровела бессонную ночь, обдумывая предложение Яппеля – и вспоминая, впервые за несколько последних лет, с изумившей ее саму отчетливостью и яркостью переживаний – событиядвенадцатилетней давности. Ее удивило, что обычно такая искренняя и непосредственная Фиа не сказала – и не спросила – про разговор с Яппелем ни слова – просто тихонько ушла спать, пробормотав “Спокойной ночи, мам”. И только по ее блестящим и встревоженным глазам Флора поняла, как та волнуется.Неожиданно узнав в этом сдержанном молчании Фиа саму себя, а в глубине ее растревоженных фиалковых глаз – ее отца, Флора сама разволновалась ни на шутку. Девочка взрослела, и пыталась делать первые свои независимые шаги, и с этим ничего нельзя было поделать. Поплакав (впервые бог знает за сколько лет), Флора к утру более или менее смирилась с этой неизбежностью – и приняла решение, на ее взгляд, опять же, единственно возможное – и неизбежное. И утром она сказала еще сонной и взъерошенной(и, наверняка, тоже не очень-то хорошо спавшей от волнений) Фиа:

– Ну ладно, хорошо.Я согласна. Ты знаешь о чем я, и зачем он приходил, да? Мне не надо объяснять?– Фиа торопливо закивала, восторженно сияя огромными глазами, и, видимо, с трудом сдерживая растягивающую губы улыбку. – Но, – строго добавила Флора, немного смущенная – и уязвленная – дочкиным восторгом – но я поставлю условием, чтобы в программу твоего обучения, которое он обещал обеспечить, входила ботаника и садоводство.

Фиа открыла было рот– в очередной раз гневно сообщить свое отношение кботанике – в общем и в частности. Но в следующую секунду решила, что потом – когда контракт уже будет подписан – можно будет найти для этого болееподходящее время. И в конце концов, она сама, наверняка найдет способ увильнуть от изучения ненавистных и совершенно, на ее взгляд, бесполезных, предметов. Поэтому она промолчала, и Флора смогла пронаблюдать только быструю смену выражений на дочкином лице – восторг, гнев, – и спокойная радость.

– Конечно, мамочка, – ангельским голоском согласилась Фиа. Несказанно изумив этим Флору.

Флора согласилась, Фиа потихоньку, очень осторожно и незаметно для самой Флоры, поторапливала ее, Яппель сам торопился – потому что не привык откладывать воплощение пришедших ему в голову идей. И уже через два дня все формальности были выполнены и, Фиа, получившая оклад и выдуманную Яппелем должность Главного смотрителя животного, с трепетомвошла в вольер крылатого змея. За историческим событием наблюдалагруппа хмурых ученых, Заклинатель змей, сам Яппель,– и Флора, робко державшаяся от всех в некотором отдалении. Змей, увидев, Фиа – так близко, и не отделенную от него двойным рядом мелкой решетки, впал в экстаз.Зрители замерли, наблюдая, каксекунду назад меланхоличный, и, казалось, помиравший с тоски и бессилия, змей, курлычет, радостно хлопает крыльями, и носится кругами вокруг обожаемой им Фиа, время от времени приостанавливаясь, чтобы ласково потрогать ступню Фиа или ее ладонь своим носом – как веселый щенок, приглашающий своего любимого хозяина поиграть.Яппель, растеряно наблюдая за сходящим с ума от радости змеем и за счастливо улыбающейся Фиа, был удивлен – и смущен – неожиданным и совершеннонезнакомым желанием. Ему захотелось оказаться на месте девчонки– или, вот странность – на месте змея. Словом, ему захотелось, чтобы кто-нибудь когда-нибудь посмотрел на него так, как змей смотрел сейчас на Фиа – или как счастливая Фиа смотрела на влюбленного в нее змея …

Ход 10.Когда старик догоняет другого игрока, он может заморозить его на один ход

И ворвались они –

Ветер и его помощник – слепое

Хитрое неумолимое время

Элисео Диего

Сомбра не мог понять, что его так насторожило. И какое ему, вообще, до этого дело.

Он хмурился, глядя вслед уходящей троице – бородатый Грифит и мальчишка впереди – а мрачный, горбящий узкие плечи, очкарик, – позади, с ненавистью, как показалось Сомбре, уставясь в спину Грифита.Что-то…что-то было нехорошо в этой компании.

Начать с того, что сочетание трех, более разных людей было бы странно представлять – не то, что видеть.

Могучий, мужиковатого вида, бородач в пятнистых штанах и защитного цвета, пропитанной потом, футболке, едва не рвущейся на мощных бицепсах – похожий на бойца спецназа на отдыхе. Видимо, для уравновешивания противоположностей, его приятель, очкарик, напоминающий классического студента-старшекурсника, был одетв дорогие замшевые туфли, тщательно выглаженныеслаксы и белоснежную рубашечку– словно только что вынутую из шкафа– как будто он и не летел вместе со всеми в душном, тесном нутре маленького самолетика, почти полдня кувыркавшегося над океаном. И как будто он так и родился – с отстраненно-высокомерным выражением на лице и презрительной усмешкой, намертво приклеенной к его искривленным тонким губам.Плюс к этой странной парочке – не менее странная добавка в лице мальчишки с разноцветными волосами, серьгой в ухеи в ободранных, с бахромой у колен, джинсах.

Трое людей, у которых, при других обстоятельствах,наверняка, никогда бы не возникло и мысли о совместном проведении свободного времени и досуга.

В данный момент, основным обстоятельством былаобъединяющая их цель, которая – совершенно неожиданно – оказалась у них общей. Целью – очевидно – и точно так же, как и для Сомбры и для почти всех пассажиров их самолетика – был единорог.

Сомбра сам иногда раздумывал о преимуществе команды из нескольких человек перед одиночкой, и в первую секунду у него возникла мысль примкнуть к замеченной им троице. По крайней мере, на первых порах. С самого начала – когда он заметил эту троицу иуслышал обрывок их разговора. А потом он передумал.

Сначала, когда эти двое, вроде как, собирались подраться, а Сомбра собирался их разнимать – и стоял и думал, стоит ли. И ему вдруг показалось что-то знакомое в возникшей ситуации. Щуплый, узкоплечий, явно обреченный на поражение в драке даже с противником в своей весовой категории, – очкарик, угрюмо сгорбившийся напротив мускулистого гиганта. Все это уже было – давным-давно. В школе.

И тогда, как ни странно, победил очкарик.

Маленький книжный мальчик, тихоня и общепризнанный трусишка.

Сомбра навсегда запомнил его одичавшие и бесстрашные глаза в толпе окруживших его “парней”.И навсегда – понял, что человек не всегда таков – на самом деле, каким он кажется на первый взгляд. А еще он запомнил, что иногда происходят невероятные, невозможные и странные вещи– вопреки тому, что должно происходить.

Иногда побеждает тот, кто обречен.

Иногда происходит то, что невозможно.

Иногда щуплый и хилый очкарик побеждает в дракеширокоплечего и мускулистого вожака банды.

Он вспоминал ту школьную драку, глядя, как пару десятилетий спустя в багажномзале грязного аэропорта на незнакомой земле совершенно незнакомый ему очкарикстискивает тонкие пальцы в кулаки, чуть покачиваясь от напряжения – но даже и не думает извиняться или отступать – ни на полшага.

И Сомбра, на секунду пронзенный невероятностью совпадения – через двадцать лет – вместо сумрака аэропорта на эту секунду увидел отчетливо такой же мутный и душный сумрак грязного переулка на окраине городка своего детства, – и усмехающиеся глаза Рыжего, пустые и плоские, оловянно блестящие смертью – так же, как кончик ножа, неожиданно вынырнувший из его рукава. Сомбра едва не задохнулся – от этого блеска пустоты – в глазах вспомнившегося Рыжего. Только теперь было наоборот.

Взгляд очкарика, плеснувший в спину повернувшегося Грифита, был так же пуст и оловянно плосок.

Люди не всегда такие, какими кажутся внешне. У очкарика внутри была пустота, яд, и расплавленное олово. И наверняка, люди, которые шли вместе с ним охотиться на единорога – те, которым придется есть вместе с ним из одной посуды и спать рядом с ним по ночам – они даже и не подозревали, какая отрава плещется за безмятежно блестящими стеклами очков их спутника.

Сомбре захотелось подойти к ним – и предупредить. Он даже сделал движение в их сторону – и остановился. Потому что, конечное, это было глупо.

Что он собирался сказать ? Загляните в глаза человеку, с которым вы собрались идти в горы? – звучит, как фраза из книжки – очевидная вещь – мудрость, которая проста, и о которой, поэтому почти всегда забывают.

Так, как могла бы сказать Катина.

“Я всегда смотрю им в глаза,” – говорила она Сомбре, когда он в очередной раз убеждал ее, как опасно и непредсказуема может оказаться ее работа, – “Ты знаешь, если мне не нравятся глаза, я никогда не пойду с клиентом.” Почему же, почему же тогда, ты пошла с тем типом, который удушил тебя и порезал ножом твою золотистую кожу, почему, Катина?

Почему люди всегда знают, как нужно делать, но почти никогда не делают так? И редко прислушиваются к очевидным словам – почему-то считая, что это слишком правильно, общеизвестно, и книжно – и совершенно не подходит для жизни.

Сомбра проводил взглядом уходившую троицу, и подумал, что они бы не прислушались. Скорее подняли бы его на смех. А возможно, он и сам ошибся в своих предположениях.

Ход 11.Наша игра удобна для использования в путешествиях

Иные топоры – для древа жизни.

Элисео Диего

Фиа ЛЕТАЛА.Она сидела, поджав ноги, в тенивысокой пушистой белой сирени – в западном углу вольера. Змей устроился на ее правой руке, обвив хвостом запястье и уложивна ее плечо треугольную головку с блаженно прикрытыми глазами. Его крылья подрагивали – в такт движению – в том ПОЛЕТЕ, который снился Фиа.

Запах сирени был сильным и насыщенным – и чуточку головокружительным – и похожим на запах дерева Чимх, над которым Фиа как раз сейчас пролетала.

Дерево Чимх росло на самом краю пропасти, обрывающейся глубоко вниз – к далекой голубовато-пенистой прожилке реки, пробивающей себе дорогу среди острых коричневых камней; цеплялось узловатыми сухими плетями корней за голую скалу, прижималось к ней, скрючивая и без того низкий и корявый ствол – в попытках удержаться там, где не могла расти даже трава, и где не смог бы даже присесть горный орел, отдыхая на пути к высокой вершине. Крупные бутоны розовато-белых, нежно благоухающих цветов осыпалиголые, уродливо корявые веткиподобно пушистым облакам снега. Это было волшебно, и до того невероятно, что Фиа растерянно остановилась , зависнув в воздухе прямо напротив дерева Чимх, похожего на криволапого паука, вцепившегосяв скалу. Паука в снежно-белой кружевной короне.

– Ой, – сказала Фиа, трепеща всеми четырьмя парами крыльев, чтобы удержаться на месте, осторожно поворачиваясь вокруг своей оси, внимательно разглядывая красоту и воздушностьцветущего дерева Чимх, обостренную– до невозможности – горбатым уродством его искривленных узловатых веток. – Красиво.

– Красиво, – согласился змей.

Вообще разговоры со змеем в этих снах выглядели немного странновато, поскольку, в основном, Фиа ощущала себя внутри змеевого тела – и обычно сама управляла движением четырех пар перепончатых крыльев – поначалу это было нелегко и Фиа просто впадала в отчаяние, не успевая уследить за всеми восемью упрямыми и довольно сильными крылышками, и ее первые полеты заканчивались нелепым и бессмысленным кувырканием в воздухе и многочисленными падениями. Она была необыкновенно горда, научившись, наконец, это делать – более или менее сносно.

Не то, чтобы во сне она чувствовала себя змеем – скорее, Фиа ощущала себя внутри змея – девочкой, которая натянула волшебную змееву крылатую шкурку – но при этом, все равно, осталась девочкой.

Фиа летала и смотрела на снившийся ей мир ярко-желтыми пронзительными змеевыми глазами – и ей казалось, что она видит все значительно более ярко и четко, и даже более того – видит иногда некоторые вещи, которые не смогла бы увидетьсвоими настоящими глазами – обыкновенной девочки. Пристальный змеев взгляд как будто умел иногда забираться внутрьнекоторых вещей, на первый взгляд, совершенно непрозрачных. И Фиа – вместе со змеем – иногда с изумлением обнаруживала сияющую россыпь алмазной жилы внутри совершенно непримечательной пыльно-серой каменной глыбы – или живую пульсацию алойнити, похожую на артерию, несущую кровь и дыхание, – под корявой жесткой корой, в сердцевине ствола дерева Чимх. Фиа знала, что на самом деле никакой красной нити нет – если распилить дерево Чимх, как иногда делали добиравшиеся до него браконьеры – с целью изготовления всяческих чудесных снадобий и амулетов – то все равно нельзя найти эту красную нить в середине ствола. Хотя, может, как раз все было наоборот – и браконьеры просто не видели эту нить жизни, которая продолжала сиять еще некоторое время после смерти дерева, что, кстати и обеспечивало свойства упомянутых амулетов. А змей – и Фиа внутри него – видели.

Вообще, ее собственное местонахождение в этих снах немного сбивало Фиа с толку. В своих обыкновенных снах, которые снились Фиа до знакомства со змеем, Фиа бывала то сама собой, то как будто видела все происходящее со стороны – как фильм. Но никогда она не чувствовала себя внутри чьего-то чужого тела – и, ко всему прочему, не находилась там одновременно с настоящим владельцем. Как будто тело змея было эдаким летающим автомобилем – и змей-водитель внутри негопросто открыл двери, позволив Фиа войти – и немного подвинулся на сидении, чтобы рядом с ним могла вместиться и Фиа. Чтобы они могли путешествовать вместе – и при этом весело болтать, обсуждая увиденное. Когда Фиа попробовала сообщить свои соображения по этому поводу змею, змей, в общем-то, с ней согласился. Хотясначала пришлось ему объяснить, что такое автомобиль.

То, что Фиа в этих снах никогда не ощущала себясамой собой и в обычном своем виде – то есть, девочкой одиннадцати лет с руками, ногами и торчащими в разные стороны мышиными хвостиками косичек, объяснялось, по мнению змея, тем, что сама Фиа никогда не была ПО-НАСТОЯЩЕМУв тех местах, где они летали в змеевых снах. Хотя змейпризнавался, что его предположение – но не уверенность.

– Это большая удача – увидеть цветущее дерево Чимх, – гордо сообщил змей, любуясь нежным кружевом белых цветов вместе с Фиа.

– А когда у нихначинается цветение? – поинтересовалась Фиа, припоминая мамины уроки садоводства, что, мол всякое растение цветет в строго определенное времяи каждый уважающий себя ботаник обязан это время знать – для всех бесконечных тысяч и тысяч разных трав и деревьев, не говоря уже о кустарниках. И вдруг, по недовольному хмыканью змея, ей показалось, что змей немного обиделся.

– Дерево Чимх цветет тогда, когда оно считает нужным, – заявил змей после

хмыканья. Фиа изумленно промолчала, представляя себе, чтона ее месте ответила бы мама. В мамином присутствии никому не позволялосьтак кощунственно попирать общеизвестные законы природы.

Впрочем, там, где росло дерево Чимх, природа, кажется, была несколько иной – и соответственно, упомянутые законы могли не действовать. Ко всему прочему, с деревом Чимх вообще были сплошные странности.

Змей неоднократно пытался это объяснять, но признаться, Фиа не до конца все понимала. Возможно, змей и сам толком всего не знал.

Дерево Чимх было Началом. От дерева Чимх происходили все остальные деревья и прочие растения (вот мама бы посмеялась!) – и более, того, вообще все живые существа, и даже горы, реки и моря– то есть, совершенно все происходило от дерева Чимх. Потому что дерево Чимх придумывало разные миры. Одно дерево могло придумать несколько миров – и расти одновременно во всехних. С другой стороны, в один и тот же мир могло прорасти несколько деревьев Чимх – как, например, в тот, где Фиа летала со змеем во сне.

В общем, в результате с этими деревьями получалась какая-то путаница, и змей иногда сердился на непонятливость Фиа, которая никак не могла окончательно разобраться в змеевой концепции мироздания, где центрами являлись деревья Чимх. “Ну, хорошо,” – однажды примирительно сказала Фиа, не желавшая закрывать щекотливый вопрос, не выяснив все до конца, – “скажи тогда, где в моем мире, дерево Чимх?” “А я почем знаю?” – возмущенно и немного растерянно ответил ей змей, “Может, у вас оно уже засохло. Больно уж здесь у вас душно. ” Фиа открыла было рот сказать, что это, мол, только в этом году такое жаркое лето, а так, обычно – очень даже ничего, если, ко всему прочему еще принять во внимание северный полюс – так вообще … но тут ей пришло в голову – по задумчивым – и печальным змеевым глазам – что змей говорит о чем-то совершенно другом. Не о погоде, во всяком случае. “Видишь ли,” – смущенно, и почему-то немного виновато отводя глаза, добавил он: “Когда дерево Чимх засыхает, начинают умирать все те миры, в которых оно росло. Не сразу, конечно, но …в общем …конечно, в том случае, если в для этих миров это было единственное дерево Чимх.” “ А…это Эпока…Эй-пока-сепсис!”, – перебила змея Фиа, припоминая длинное слово из тех журналов, которые у нее обычно отбирала мама, очень сильно сердясь и говоря, что воспитанной девочке не годится читать такую чушь. Хотя журналы, в общем-то, были интересными – про инопланетян, призраков, мифозверей, и этот самый “Ай-пока-липсис!” – уточнила Фиа.“Чего-чего?” – переспросил змей.“ А, может, – “Эй-пока”, – засомневалась Фиа. :”В общем, конец света.” “А,” – как-то совсем уныло сказал змей.И Фиа, только сейчас вдруг сообразив, о чем они говорят. И что не имеет никакого значения – как это назвать. И ей стало страшно – просто жутко – отсовсем безысходной тоски в задумчивых желтых змеевых глазах.

“ И…а у нас одно – это дерево Чимх?” – испуганно спросила она. “ Ну а я-то откуда знаю?” – рассердился змей, а Фиа подумала, что он злится только потому, что, действительно не знает – и что ему самому страшно. В конце концов, сны – снами, но ведь по-настоящему, змей тоже находился здесь же, где и Фиа. А для того, чтобы вернуться назад – туда, где была змеева родина игде росло полным-полно деревьев Чимх– для этого нужно было разыскать дерево Чимх здесь, в мире Фиа. Где, по уверению змея, так душно – и совершенно невозможно летать. А значит, и искать дерево Чимх.

И все, что им оставалось вместе со змеем – сидеть в углу вольера, в котором Фиа была, в сущности, такой же пленницей, как и змей, – и ЛЕТАТЬ понарошку, в змеевых снах , которые еще помнили тот мир, в котором растут деревья Чимх , а мифозверей никто не называет мифозверями и не сажают в клетки.

– Говорят, – задумчиво – и мечтательно сказал змей. – Говорят, что запах цветов дерева Чимх указывают дорогу заблудившимся путникам.

Фиа вдохнула поглубже волшебно вкусный запах цветов дерева Чимх – и хотела было спросить у змея, что это значит, но вдох оказался слишком глубоким, а запах цветов – слишком сильным, Фиа захлебнулась, закашляласьи, потеряв, равновесие, кувыркнулась в воздухе. Беспорядочно замолотила крыльями, пытаясь выровняться и немного продышаться – инекоторое время у нее плыло в глазах и кружилась голова – а потом он неожиданно увидела, что она не единственная восхищенная зрительница цветущего дерева Чимх.

Внизу, на скалистой тропинке, такой узкой, что вообще было непонятно, как по ней можно было подниматься – да еще на двух неуклюжих человеческих ногах – стоял человек. И, задрав голову, смотрел на дерево Чимх. И, похоже, даже не замечал кувыркающуюся в воздухе Фиа. Его глаза, с восторгом устремленные на дерево Чимх, были фиалкового цвета, а лицо…

– Ой, – сказала Фиа, и, все еще захлебываясь своим дыханием, ароматом дерева Чимх, и воздухом , судорожно бьющемся под ее крыльями, – и вывалилась из своего (и змеева) сна – в прохладную тень белой сирени, в угол змеевого вольера, в спокойную ленивую безмятежность августовского полудня.

– Ой, – повторила она, змей зашевелился на ее плече, открыл желтые глаза, и посмотрел недоуменно, ожидая объяснений.

Глаза человека на тропинке были ярко-фиалковогоцвета. А лицо – совершенно такое, как на той старой фотографии, которую мама пряталав ящике стола, наивно полагая, чтохлипкая дверца – достаточно надежная защита от любопытства Фиа.

– Ой, – тихонько сказала змею растерянная Фиа. – Знаешь, кажется, кажется… это был мой папа. Как это может быть, а? – она перевела дыхание, такое торопливое, как будто она все еще кувыркалась в воздухе над деревом Чимх, никак не умея управиться с четырьмя парами крыльев. И разжала ладонь. В которой вдруг ощутила что-то мягкое. На этот раз змей посмотрел на Фиа недоуменно и растерянно, словно тоже желая спросить: “Ой, а как это может быть?” – потому что на ладони Фиа лежал немного примятый, но еще вполне сохранивший форму – и нежное благоухание – цветок дерева Чимх …

Ход 12.Игрок всегда может пропустить свой ход

Лицо из сонма непохожих лиц

Ты роль свою играешь столь серьезно,

Что весь слезами изошел и скорбью

Элисео Диего

Сомбра хотел пройти мимо. Он почти убедил себя, что нужно пройти мимо. И уже почти прошел мимо.

Мимо заляпанного кургузого автобуса с открытой дверью, мимо скучно матерящегося водителя, мимо пассажиров, отводящих досадливыеи любопытные взгляды. Их раздражала задержка, и в то же время им было интересно, одолеет ли покачивающийся от слабости человек три автобусные ступеньки, которые он пытался штурмовать уже раз четвертый, с каждым разом уставая все больше. Одолеет или, наконец, отступится, признав жалкую тщетность своих усилий, или просто упадет – вместе с темноволосой золотокожей девушкой, которая пыталась удержать его от этого падения. Ей было трудно, потому что дверь автобуса была слишком узкой, а ступеньки – слишком крутыми, а человек, которого она поддерживала своими маленькими руками, слишком слаб – и тяжел для нее, несмотря на свою болезненную худобу. Сомбра, проходя мимо (пытаясь пройти мимо и пытаясь отвести глаза – так, как отводили глаза пассажиры в автобусе, делая вид, что они просто этого не видят) заметил упрямо и отчаянно сжатые губы и капельки пота на ее красивом юном лице.И подумал, что не отступится – скорее упадет, и возненавидел себя за эту мысль.

– Ну поедем, что ль? – хмуро и скучно поинтересовался водитель, сплевывая в окошко – в облупленный бок уже изрядно заплеванной урны, нетерпеливо постукивая пальцем по кнопке, закрывающей двери, и даже не оборачиваясь. Ему было неинтересно. С тех пор, как открыли этот маршрут – от аэропорта до подножия гор – золотая жила для водителей, он уже успел насмотреться на всяких чокнутых, одержимых и полоумных. Видал и слезы, и восторги, и истерики, и сердечные припадки. Один старичок окочурилсяпрямо в автобусе, сослепу приняв пасущуюся у обочины тощую корову за вожделенного единорога. “Стой, стой!” – истерично завопил он, не обращая внимания на хихиканье окружающих, “Вот же он, вот, вот.. ” – на третьем “вот” сердце престарелого охотника за миллионами не выдержало. Вот тебе и “вот”. Отребье – на самом деле, они все были отребьем. Сумасшедшее нищее отребье со всего мира.

– Ну? – повторил водитель вопрос – и плевок, и лениво, скорее по привычке, чем по злобе, ругнулся. Может, конечно, следовало вылезти из кабины и помочь девчонке втащитьстарика в дверь – но было очень уж неохота, и потом с какой стати он будет лезть со своей помощью, когда его об этом не просят. Девчонка – симпатичная мордашка, но вот чем такпыхтеть и молчать, можно было бы и попросить помочь.А что не помочь? Можно бы и договориться и подвезти ее поближе – куда надо. Почему нет? Ножки, личико, все такое – очень даже ничего. Почему не помочь? Конечно, не просто так. Но пусть сама предложит, он же сам не вымогатель какой. Они тут все с этим единорогом с ума посходили, все что угодно готовы делать, вон, сменщик говорил, была тут у него в одна такая – денег у нее, видишь ли, на проезд не хватало … Водитель, полуобернувшись, мазнул оценивающим взглядомпо напряженной фигурке девушки, обжегся о ее колючий торопливый взгляд – в ответ, хмыкнул. С другой стороны, на кой черт ему в автобусе подыхающий бродяга?

– Все, двери закрываются, – скучно сообщил он.

– Как это закрываются? – неожиданно встрял какой-топарень в драной куртке, остановившийся напротив автобуса. Рядом с черной девицей и стариком.– Может, подождете, пока все зайдут?– Водитель снова плюнул в окно, мастерски повторяя уже отработанный этюд с точным попаданием в урну, и обернулся – изумленно – и нарочито медленно – с намерением художественно обматерить оборванца, который нахально лез с какими-то дебильными замечаниями. Но, наткнувшись на его взгляд– передумал. Взгляд у парня был вежливый – как и голос, но светлые глаза – прозрачно-безмятежные, и не злые, вроде как – а так, скорее, какие-то колючие, что ли.Ледяные. И лезть на рожон – к обладателю таких глаз, почему-то не хотелось.Башку расшибить можно. А башку расшибать не хотелось – тем более, без особой на то причины. Поэтому высказывать вслух свои мысли водитель не стал – снова плюнул в урну, промазал, разозлился – на урну, на упрямую девчонку с больным типом, на наглого парня в драной куртке, на свою собственную, осточертевшую уже хуже горькой редьки, нудную работу (а ведь хорошо, что хоть такая есть, а то ведь некоторые за границу бегут – без документов и без денег, а там своего отребья – вон, и так хватает…), – ибуркнул сердито :

– Пять минут.

– Спасибо, – вежливенько так согласился тип в куртке.– Подержите-ка, девушка, – так же вежливенько отодвинул девчонку, всунул ей в руки свою сумку, и подхватил под мышкитощего парня, который был выше егоминимум на голову.

– Давай, один шаг, парень, – сказал Сомбра повисшему на нем человеку, который оказался неожиданно тяжелым – для своей комплекции.

– Помоги мне, – тихо попросил он безвольно обмякшего в его руках мужчину – и ему показалось, что тот услышал – по крайней мере, сухие светло-серые, как пересохшие лепестки пепла, веки дрогнули в ответ, и его нога в большом запыленном ботинке уперлась в нижнюю ступеньку. Сомбраторопливо подхватил его подмышки, и,осторожно подталкивая в спину, втащил мужчину в автобус – под безразлично-любопытствующими взглядами пассажиров.

– Спасибо, – сказала девушка, протягивая Сомбре его сумку. Ее лицо еще было напряженным, и маленькие капельки пота блестели на темном лбу, но улыбканеожиданно оказалась очень милой. Немного смущенной, но искренней. – А вы? – она придержала его за рукав. – Вы – разве не едете с нами? Разве, – она запнулась, – разве вы не за тем же …

– За тем же, – помедлив, согласился Сомбра. И подумал, что у нее очень красивые глаза – глубокие, внимательные и живые.И настороженные – как у котенка, который недоверчиво обнюхивает протянутую руку с лакомством, помня о людском коварстве, о котором рассказывала мудрая мама-кошка. – Только, наверное, я пойду по другой дороге. – Она снова улыбнулась – почему-то понимающе, и кивнула:

– Конечно. Эй, – она снова поймала его ускользающийрукав. – Садитесь сюда.Пожалуйста. Ладно? – Сомбра растерялся, услышав в ее тихом голосе нотки приказа – никак не просьбы.

– Платить будем? – угрюмо и громогласно поинтересовался водитель.

– Садитесь, – повторила девушка. – Я просто возьму три билета, ладно? У насесть деньги, – и, не дожидаясь ответа, быстро проскользнула мимо Сомбрык мрачно наблюдающему за ними водителю. Прежде, чем Сомбра успел ее остановить.

– Постойте, – направился он следом за ней.

– Все в порядке, – сказала девушка водителю, выкладывая перед ним деньги. – Хватит? – Тот хмуро кивнул, щелкнул тумблером, и дверь со скрежетомзакрылась. Девушка отстранила Сомбру – очень мягко, но решительно. – Сядете рядом с нами, ладно? – извиняюще улыбаясь, попросила она.

– Вам не надо было этого делать, – сказал Сомбра, и заметил, что все наблюдают за ними, украдкой – так, как несколько минут назад наблюдали за бесплодными попытками девушки втащить в автобус умирающего мужчину.

Он стиснул зубы – разозлившись – сам толком не понимая, за что.

За то, что они вот так стояли и смотрели – давным-давно, как могучий Грифит едва не убил щуплого очкарика, и до этого – много-много раз – стояли и смотрели – как умирают на заляпанном кровью асфальте люди, сбитые машиной, сбросившиеся с крыши, зарезанные убийцей, или избиваемые компанией подростков – у них на глазах. Стояли и смотрели. Ещесотни лет назад – стояли и смотрели – как на кострах жгли еретиков. Стояли и смотрели – украдкой, иногда нарочито безразлично отводя пустые глаза.

Просто стояли – и смотрели. Дожидаясь – или, как раз не думая о том, – что когда-нибудь придет их черед – тащить натщедушных плечах умирающего друга – и сгибаться под тяжестью равнодушно-любопытных взглядов, толкающих в спину.

Или – думали, что не придет.

– Все правильно, – сказала девушка, и он снова увидел ее глаза – темные и глубокие. Глаза раненого животного – улыбающиеся через боль.Так, как умеет улыбаться только человек.

Она села рядом со своим спутником, на соседнее сидение– напротив Сомбры. Глаза мужчины по-прежнему были закрыты – сухими мертвыми лепестками пепла неподвижных век, но его дыхание выровнялось, стало едва слышным– может быть, он уснул.

Девушка взяла его за руку – очень осторожно и нежно – своими маленькими светло-коричневыми пальчиками его длинную, высохшую, того же пельно-мертвенного цвета, что и его веки, и такую же неподвижную ладонь. Она трогала его худое костлявое запястье, и по ее сосредоточенному лицу Сомбра решил, что она проверяет пульс.

Автобус дернулся, развернулся, протрясся по гравию – и выехал на относительно ровное и прямое шоссе. А девушка все так и сидела – держа в своей рукебольшую пепельно-серую, казавшуюся мертвой ладонь.

– Все правильно, – очень тихо сказала она, наклоняясь к Сомбре – так, чтобы слышал только он. И улыбаясь – расслаблено и устало – наверное пульс, который она слушала – и слышалаотчетливее, чем свое собственное дыхание, – успокоил ее.

– И вы ничего не должны нам. – Она кивнула, и дотронулась до рукава Сомбру – так, как это делала, когда останавливала его. – Так и должно быть. Потому что…знаете, в общем, это был бы совсем скверный мир – если люди хотя бы иногдане протягивали друг другу руки …

Ход 13.Выбор кратчайшего пути не означает вашей победы

Серебряные лестницы в саду,

Мартышки, тигры, плеск воды в фонтане…

Элисео Диего

– Ну, давай руку, – сказал Яппель, спрыгивая с мостика и оборачиваясь. “Я сама”, – хотела было сказать Фиа, но, разглядев добродушную улыбку Яппеля, передумала и вложила руку в его гостеприимно раскрытую широкуюладонь.

– Ух ты, – сказала она, перелетая следом за Яппелемна золотистый песок дорожки с черепашьего горба каменного кривого мостика.

– Африка или Австралия? – поинтересовался он, выпуская ладошку Фиа и указывая на перекресток, где пересекались два светлых луча аккуратных прямых дорожек, посыпанных золотистым песком. Фиа было все равно.

Она подумала, исподлобья поглядывая на Яппеля, и сказала:

– Африка, – и нахмурилась, потому что поймала себя на том, что немного заискивает.

“А ты поговори с ним,” – посоветовал змей.“Вот сам бы и говорил,” – сердито подумала Фиа, глядя в спину Яппелю, который возился с ключом. Ключ представлял из себя тонкую, в пол-ладони шириной, блестящую пластинку. Ее следовало приложить к прозрачной, чуть дрожащей, как воздух в жару, стене, сквозь которую была видна Африка, выбранная Фиа.

Ключ вспыхнул подпальцами Яппеля, в стене образовался прямоугольник – будто невидимые ножницы аккуратно вырезали кусок из стены дрожащего воздуха. Из проема приглашающим жестом высунулась пушистаяширокая ладонь пальмовой ветви, и жарко и пряно запахло цветами.

Африка, – сообщил Яппель. – Проходи. Давай, а то львята простудятся. Фиа немного растеряно покосилась на его улыбку, вздохнула – сама напросилась – и, задержав вдох, как перед прыжком в воду, нырнула подпальмовую руку. В ослепительное и жаркое сияние Африки.

Яппель вошел следом за ней, мимоходом мазнув ключом по оборотной стороне стены – и та послушно снова затянула матовой дымкой впустившую их дверь – будто и не было. Фиа покосилась назад. Поперхнулась комком неожиданного панического страха, перевела дыхание и подумала, что, наверное, она очень не любит вот таких закрывающихся за ее спиной дверей.

Которые она сама не сможет открыть.

И снова подумала, что вся эта затея была глупой. Потому, конечно же, видела она все это уже давно. Еще года три назад .

Их с мамой водил здесь управляющий как раз этимиюжными зоопарками.

В усадьбеЯппеля, кроме самого парка, цветника и фонтанно-прогулочного комплекса было еще пять штук зоопарков, изолированных от прочего окруженияполупрозрачными воздушными “волшебнымистенками“. Пять континентов в миниатюре , с повторением оригинального климата, рельефа, флоры и фауны – причемс такими животными и растениями, которыена самих континентах уже давно вымерли.

Управляющий Африкой и Австралией (в отличие от бледнокожего, виденного Фиа мельком, управляющего Антарктидой) был тощим и высохшим, как мумия, и загорелым – почти до черноты. Возможно, среди его далеких предков, одаривших своего потомкасмуглой кожей, быстро темнеющей на солнце, и хищным звериным разрезом ноздрей, был какой-нибудь босоногий воин-масаи, с копьем наперевес скользивший подобно черному гибкому убийце-ягуару – под ослепительным солнцем своей настоящей Африки.

Белозубая улыбка Управляющего, время от времени доброжелательно обращаемая к Фиа, и – заискивающеи одновременно жадно – к Флоре, казалась Фиа слишком уж ослепительной и яркой на его темном лице. Ненастоящей.Напоминающей скорее звериную оскаленную усмешку, чем улыбку доброго дядечки, которого хочется назвать папой.

Фиа еще с раннего детства привыкла примерять это почти неосознанное желаниена всех встречающихся мужчин – как лакмусовую бумажку, раз и навсегда определяющую ее отношение к человеку.Еще года в четыре (правда, сама Фиа помнила это неотчетливо, со смутным чувством стыда) Фиа обыкновенно спрашивала у всех мужчин, пытавшихся ухаживать за Флорой и неизбежнознакомившихся с ее дочерью: “ Это вы мой папа?” Вопрос задавался очень серьезно и, как правило, повергал претендентов в растерянностьи заставлял Флору сердито хмурить брови. Потом Фиа отучилась задавать этот вопрос вслух – но так и не перестала задаваться им для себя, мысленно. “А хотелось ли бы мне, чтобы этот человек был моим папой?” И со временем, все реже и реже Фиа могла ответить на это положительно. По крайней мере, темнокожий Управляющий Африкой и Австралией со своей ненастоящей улыбкой, несмотря на старания развлечь девочку (а более того – ее симпатичную, но строгую, маму) зрелищем экзотических цветов и животных – так и не удостоился этой чести.

Раздумья по этому же поводу – “а хочу ли я, чтобы он был моим папой?” – относительно Яппеля почему-то приводили Фиа в некоторое смущение. С одной стороны, напуганная сплетнями, ходившими среди служащих Яппеля о его самодурстве, нелюдимости и жесткости, Фиа сначала боялась его, стараясь побыстрее улизнуть куда-нибудь при его приближении. Со временем, этот страх не то, чтобы, исчез, скорее переродился в напряженность, которую Фиа продолжала чувствовать вприсутствии Яппеля. С другой стороны, Фиа было с ним интересно. Он не былзанудным и предсказуемым, как большинство взрослых. И, что самое главное, он не был слащавым или заискивающим с Фиа. Так, как это почти всегда делают взрослые, общаясь с детьми. Как будто дети – это такие забавные маленькие, но кусачие зверушки, которых нужно поскорее задобрить сладостями и глупым сюсюканьем, чтобы они не приставали. И, пожалуй, на вопрос: “хотела ли бы я, чтобы он был моим папой “ Фиа, разглядев улыбку Яппеля и протянутую к ней руку – ответила бы: “да”.

Улыбка была открытой – и настоящей (не то, что у загорелого Управляющего, который просто резиново скалился Фиа, а сам все косился на маму). А рука, подхватившая Фиа, была очень твердой, и надежной. Ее не хотелось выпускать из ладони.

Так бы и держаться за нее, идти по тепломупеску ровных золотистых дорожек, разглядывать зверей, вдыхать горячийпряный запах Африки. И улыбаться – в ответ на его добродушную улыбку.

Фиа вздохнула. Ну почему, почему, все так несправедливо устроено? Вот, кажется,наконец, все так здорово получается – совсем как во сне – вот она, а вот ее наконец-то найденный папа, и они идут вместе, взявшись за руки, и болтают, и улыбаются друг другу, и впереди еще целый день – солнечный, теплый и беззаботный. И кажется, что так будет всегда.

Фиа, насупившись, покосилась на улыбающегося Яппеля, который снова протягивал ей руку, и ей захотелось расплакаться. Ну почему вот так все по-дурацки получается?И она разозлилась на змея, которыйпосоветовал ей затеять этот разговорс Яппелем – и испортить этотдень, который мог бы быть таким чудесным.

– Ну? – поторопил ее улыбающийся Яппель. – Испугалась ?

– Вот еще, – возмутилась Фиа. Отлепилась наконец от полупрозрачной, упруго подталкивающей ее в спину стены, в которой скрывалась невидимая теперь дверь. И шагнула к Яппелю, у ног которого плескался небольшой грязновато-серый водоем с размытыми глинистыми берегами, истоптанными дорожками звериных следов.

На другом краю водоема – метрах в десяти – сопел и плескался огромный кабан, который, при звуке человеческих голосов оторвал от воды длинную бугристую морду, продемонстрировав пару довольно крупных клыков и мокрый коричневый пятак.

– Это бородавочник, – сказал Яппель. Кабан засопел еще сильнее, и когда его мрачный взгляд переместился от Яппеля к Фиа, Фиа сказала :

– Ой, – и попятиласьза спину к Яппелю. Глаза убородавочника – не глаза – так, подслеповатые красноватые щелки – были угрюмыми и злыми.

– А если львы? – поинтересовался Яппель, усмехаясь – вполоборота к Фиа, и продолжая внимательно разглядывать бородавочника. – Похудел он что-то, – заботливо заметил он. – Сама же ведь Африку выбрала?

– Выбрала, – согласилась Фиа – из-за его спины. – А еслиэтот…бородавочник … сюда придет… со своими зубами?

– Не придет, – успокоил Яппель. Бородавочник, словно издеваясь над его словами, с хлюпаньем выбрался из воды, и, угрюмо сопя, неторопливо и мрачно потопал в их сторону.

Ой, – сказала Фиа. Идея с Африкой ей уже разонравилась. В конце концов, поговорить с Яппелем можно былои так , не придумывая всякихэкзотических причин погулять с ним где-нибудь наедине, вроде :“А можно мне посмотреть какой-нибудь ваш зоопарк?”

Бородавочник с разбега уткнулся в невидимую преграду – в полуметре от пушистой пальмы, в тени которой стоял абсолютно спокойный Яппель и перепуганная Фиа. Коричневый пятак расплющился, словно размазавшись по стеклу. Бородавочник возмущенно хрюкнул, и в красноватых щелках его злобных глазок появилосьнедоумение.

– Вот так, – поучительно сказал ему Яппель. – Вот так разбиваются совершенно необоснованные надежды. Как правило, о невидимые, но непробиваемые преграды.

Фиа поежилась за его спиной, растерянно и испуганно глядя в стриженый затылокЯппеля. И подумала, что эти слова вполне могли бы относиться и к ней самой.

С чего она взяла – да как она вообще могла предположить – что он согласится выслушать ее – и не выгонит. И позволит еще приближаться к змею – после самых первых ее слов, которые она собиралась сказать. Совершенно необоснованные надежды. А все змей.“А ты с ним поговори. ” Вот бы сам и говорил. Умник.Фиа вздохнула.

– Пойдем дальше? – повернулся к ней Яппель. – Или ты хочешь еще на него полюбоваться?

На бородавочника Фиа любоваться не хотела.Вблизи его глаза ей не понравились еще больше.

– А эта штука правда непробиваемая? – на всякий случай поинтересовалась она, направляясь по солнечной тропинке следом за Яппелем. И оглянулась на бородавочника, провожающего их угрюмым взором, уткнувшись пятаком в невидимую стену.

– Правда, – подтвердил Яппель. – Иначе львы сожрали бы всех антилоп, не говоря о посетителях – и вообще получился бы полный бардак, а не зоопарк. Понимаешь?

Львы были справа от дорожки – лениво лежаливдалеке, в тени какого-то развесистого дерева, похожие на серо-желтые мятые коврики, разбросанные в пятнистой от солнечных пятен траве.

Антилопы спокойно паслись слева, их круглые лоснящиеся бока блестели на солнце, а одна маленькая, совсем молодая антилопка подошла совсем близко – к самой “волшебной” стене, ограждающей тропинку– и с интересом трогала носом невидимую преграду. Ее темные блестящие глаза были любопытными и озорными.

– Ой, какая хорошенькая, – восхитилась Фиа, обменявшись взглядами с антилопой. “Поиграем?” – пригласила та.

Фиа уже давно обратила внимание, что, научившись разговаривать со змеем, она стала – не то, чтобы понимать язык зверей – скорее, лучше понимать их желания и намерения. Надо было только как следует прислушаться.

Только вот к бородавочнику, например, прислушиваться не хотелось.

– Если хочешь, можем зайти вовнутрь – и погладить их. Они почти ручные, – предложил Яппель.

Фиа посмотрела на него – и вдруг изумилась перемене, произошедшей с его лицом. И глазами, и голосом, и улыбкой.

Та строгость и сдержанность – напряженная маскавзрослого, немного брюзгливого, придирчивого и важного человека – маска, которая пугала Фиа и заставляла ее все время держаться с Яппелем настороже – исчезла без следа – и вместе с ней исчезла напряженность, которую Фиа всегда чувствовала в его присутствии. Как будто Яппель снял это все с себя – и оставил возле входа в зоопарк, как какой-нибудь неудобный и слишком душный плащ, в который он обычно прятался на людях.

И Фиа вдруг – совершенно неожиданно для себя – попробовала представить, как Яппель обычно гуляет здесь – один.Оставляет возле входа теплую одежду – и свою напряженность, и важность и серьезность, и отделяет все это от себя почти прозрачной – но совершенно непроницаемой стеной. А потом бродит по золотистым теплым дорожкам, нагретым ярким солнцем, смотрит на зверей, и иногда заходит в вольеры, чтобы погладить уже привыкших к нему антилоп. И улыбается. “А ведь ему это все нравится. По-настоящему,” – удивленно подумала Фиа, украдкой наблюдая за его лицом. “Как будто… как будто он маленький. ”

Мысль о том, что Яппель тоже когда-то был маленьким, ошеломила ее. Это было так же странно … как, например, представить маму – маленькой девочкой. Ну, насчет мамы, это, пожалуй, было не просто странно – а, скорее, невозможно. Фиа, как ни напрягала свою довольно богатую фантазию, все равно никогда так и не смоглапредставить себе Флору – ну, скажем, двенадцатилетней девочкой. В лучшем случае, получалась Флора-взрослая, в миниатюре – чуть меньше ростом, но с теми же серьезными серыми глазамии строго поджатыми неулыбчивыми губамии неторопливым и сурово-занудным голосом учительницы. Но Яппель … Яппель, который с удовольствием прижмуривался от солнца, с детским любопытством разглядывая зверей, улыбался – и предлагал Фиа погладить антилоп…

– Тебе скучно? – спросилЯппель.

– Н. . нет, – вздрогнув, пробормотала Фиа. И почувствовала, как вспыхнули ее щеки – как будто Яппель подслушал ее мысли.

– Если хочешь, пойдем дальше, – предложил он, и Фиа почувствовала на себе его изучающий взгляд – и смутилась еще больше.

Она подглядывала – за его улыбкой – и пыталась представить себе Яппеля-двенадцатилетнего, своего ровесника, который впервые попал в такой вот волшебный зоопарк (наверное, мечта каждого ребенка).

– Я просто…– сказала Фиа, поеживаясь под его взглядом.

– Я не кусаюсь, – сообщил Яппель.Фиа хихикнула, покосившись на его абсолютно серьезное лицо. Вздохнула, собираясь с духом. “Совсем никуда не годится”, – сердито подумала она. “Он как будто видит меня насквозь. Как …как через эту стенку … ”

Она нерешительно потрогала невидимую стенку – в том месте, где в нее тыкался с другой стороны розовый нос антилопки – и Фиа даже показалось, хотя такое, конечно, было невозможно, – что она чувствует теплодыхания и бархатистость кожи налюбопытной мордочке зверька. Антилопка потерлась о стену щекой, как будто тоже чувствуя ладонь Фиа, и замерла, скосив блестящий черный глаз – в искреннем недоумении на невидимую преграду.

– Она красивая, – восхитилась Фиа.

– Да, – сказал Яппель.Выжидательно.

– Только…– она замялась, – только… – и подумала, что ведет себя очень глупо.

Она попросила его посмотреть зоопарки – и он согласился, и даже пошел вместе с ней, хотя, вполне даже мог этого и не делать. А теперь, вместо того, чтобы восторгаться – потому что здесь было, действительно все здорово сделано . И если бы она, например, не видела антилоп – розовых и желтых – больших стад, бегущих по бесконечным зеленым и рыжим холмам – когда летала со змеем … И ведь она же восторгалась – три года назад, когда впервые увидела эти зоопарки вместе с сушеным коричневым Управляющим и мамой.

А теперь здесь как будто все стало совершенно по-другому – хотя Фиа понимала, что здесь-то все осталось прежним, это вот она, пожалуй, выросла, и теперь ей это все кажется маленьким и детским. Игрушечным. И поэтому – ненастоящим. Но ведь Яппелю это все говорить совершенно необязательно. Потому что она собиралась поговорить с ним совершенно о другом – и вовсе незачем сердить его перед этим разговором всякими глупостями.

Поэтому Фиа решила, что про зоопарк она ничего говорить не будет. И она просто понять не могла, кто это дернул ее за язык продолжать дальше – может, внимательный, требовательный и одновременно – пооощряющий взгляд Яппеля?

– Только здесь все какое-то ненастоящее, – выпалила она – и прикусила язык, с ужасом глядя на Яппеля. Его взгляд не изменился – ну почти ни чуточки, и он кивнул, предлагая ей продолжать . – Стена вот, – пробормотала Фиа, мысленно обзывая себя полной дурой.

Интересно, она что, надеется, что он согласится после всего этого исполнить хоть одну ее просьбу ?

– Горы вон там нарисованные … – Фиа мотнула головой в сторону невысоких голубоватых гор – за полем, где паслись антилопы.

– Голографические, – поправил Яппель.“Он меня сейчас убьет,” – подумала Фиа, не решаясьпосмотреть в его лицо и сосредоточенно разглядывая носки его идеально начищенных ботинок, чуть-чуть припорошенные песком.

– Ну и что, – сердито и тихо сказала она.

– Правда – ну и что, – на диво спокойно согласился Яппель. – Все равно – ненастоящие, да? Ты права. Только … только вот, Фиа, там, где настоящие горы – сейчас нет антилоп.Вот так, видишь ли, к сожалению, получается.

Невозмутимость его голоса успокоила Фиа, и она, наконец-таки решилась взглянуть в его глаза.И заметила, что он смотрит на нее как-то по-другому. Не сердито.С интересом. И, может быть, с уважением. Как на взрослую.

– Но это неправильно, – сказала Фиа – его внимательным глазам.

– Наверное, неправильно,– снова согласился Яппель. – В настоящем мире не все правильно, Фиа. И, возможно, со временем, становится все более НЕПРАВИЛЬНО. Землетрясения, наводнения, взрывы. С каждым годом все больше и больше. И, что самое скверное – это уже становится привычным. То есть, вроде как, правильным. Хотя, на самом деле – ты права, это неправильно. Интересно, почему так, а?

“ Потому что засыхает дерево Чимх,” – хотела было сказать Фиа, но вовремя прикусила язык.

– … И звери сейчасумирают в настоящей Африке. И живут только в зоопарках. А здесьим даже лучше, чем в обычных зоопарке.Потому что здесь они почти на свободе.

– Почти, – подтвердила Фиа.

– Почти, – кивнул Яппель. – Согласен, “Почти “ – это компромисс, то есть – не совсем по-настоящему. А в настоящем мире полным-полно компромиссов – знаешь, можно даже сказать, что настоящий мир состоит из компромиссов. Сплошняком одни “почти”. Странно, правда ?

“А, может, это просто мир не настоящий? “ – подумала Фиа, : “ Как …как вот этот зоопарк, где антилопки упираются носом в невидимую стенку …или …или пробуют добежать до нарисованных гор – и не могут понять, почему это у них не получается. А взрослые, вон, пасутся себе – и даже не пробуют ничего. Потому что, наверное, просто привыкли. Может …может, взрослые – вообще все взрослые – действительно привыкли – и не понимают, как это все неправильно? “

Она затаила дыхание, вдруг испугавшись своих собственных мыслей. О том, что мир ненастоящий.

Как будто…как будто она додумалась до того, до чего не положено додумываться маленьким девочкам – а может, и вообще, всем людям.Если они не хотят запутаться в своих мыслях окончательно – то есть, по-научному это называется закатить шарики за ролики – или совсем с этих роликов съехать.

Как будто мысли – это такой скейтборд, и человекзнай себе на нем покатывается и посвистывает. Развлекается.До тех пор, пока не заедет куда-нибудь … на проезжую часть, где на высокой скорости носятся огромные тяжеловесные трейлеры. И, если вовремя не повернуть назад, можно навернуться со своего скейта – прямиком под черные шипастые колеса.

И Фиа затаила дыхание, потому что ей показалось, что она подъехала на своем скейте – совершенно случайно и незаметно – к повороту на это самое шоссе. И уже слышит грохот несущихся по нему трейлеров– неодушевленных, неумолимых, и смертоносных – как ураган. И ей стало страшно.

Люди придумывают себе зоопарки – Африку, Австралию, Антарктиду – маленькие ненастоящие континенты с нарисованными (голографическими?) стенами, а дерево Чимх придумывает себе целые миры – вместе с этими людьми и ихзоопарками. То есть, получается, что весь мир тоже ненастоящий – так же, как и зоопарк Яппеля? И сам Яппель тоже ненастоящий, и Фиа – просто выдуманная деревом Чимх девочка …и ее мама … и все люди …

– Фиа, – встревоженно позвал ее Яппель.

Фиа испуганно и молча смотрела на него. Ей казалось, что она падает – теряет равновесие и падает с уносящих ее бог знает куда дурацких роликов.

– Фиа, – он поймал ее маленькую холодную ладошку, легонько встряхнул, заглядывая в ее побледневшее лицо.

“А если, когда ты теряешь равновесие, и начинаешь падать со своего взбесившегося скейта, – если тебе протягивают руку ?” – подумала Фиа, крепко вцепляясь в сильную руку Яппеля. И удерживаясь.

Оперевшись на его руку, спрыгнула на твердую землю – со своего скейта, улетающего в грохочущее никуда. Перевела дыхание – и увидела встревоженные глаза Яппеля.

И ей захотелось улыбнуться – и назвать его папой.Фиа улыбнулась – и спросила негромко :

– Зачем…зачем Вы придумываете зоопарки ?

– Ну, знаешь, – Яппель посмотрел на нее немного удивленно.

Задумался, хмыкнул, разглядывая ее с интересом – маленькуюдевочку, которая вместо того, чтобывосхищаться экзотическими зверьми, задает какие-то странные вопросы.

– Ну, знаешь, хм…Фиа … Например, для того, чтобы …черт. Прости. Нет. В общем, я мог бы назвать с десяток причин– и я назвал бы с десяток причин, например, журналистам, если бы они задали мне такой вопрос. Хотя, такой бы – не задали. Ты ведь сказала не “Зачем вы строите”, а “ зачем вы придумываете “. Тут большая разница, понимаешь? Я сказал бы, что спасаю исчезающую фауну – и флору, в общем-то, тоже. И в общем, это тоже было бы правдой. Потом, зоопарки принято строить в загородных поместьях, если ты достаточно для этого богат. Можно сказать, что это модно – и престижно. Иногда это достаточная причина для многих вещей. Но, знаешь, Фиа, на самом деле, все не так – точнее, это все не так важно. На самом деле, я, – он запнулся… – …Я придумываю зоопарки, потому что мне это нравится, Фиа. Знаешь, в детстве я очень любил книжки и фильмы про путешествия – про настоящие длинные интересные путешествия с приключениями – в неисследованныхстранах. И я мечтал, что когда-нибудь я тоже отправлюсь в такое приключение – и увижу Африку, и бескрайние саванны, и джунгли, и львов, и зебр, и антилоп, и племена пигмеев, и … – он замолчал, внимательно глядя на нее. Как будто удивлялся, что это он вдруг рассказывает все почти незнакомой девочке.

– И что, – напряженно спросила Фиа : – И что, Вы увидели ее, да? Ну, Африку ?

– Видел. Но она оказалась совсем другой. Она оказалась … мертвой. Саванны превратились в песчаные пустыни, а джунгли высохли – остались одни скелеты от деревьев, и звери, конечно, там больше никакие не водились. Было несколько парков – национальных и частных, такие маленькие осколки разбитого мира – но многие из них тоже постепенно умирали, потому что их было очень дорого содержать. Я расстроил тебя? Прости. Я просто хотел рассказать, почему я придумал свою Африку …

– Да, я понимаю, – кивнула Фиа, стараясь не расплакаться – от жалости к медленно умирающей Африке.– Я бы тоже… – она запнулась, проглатывая то, что уж точно не стоило говорить. “Я бы тоже – но я бы пропробовала придумать настоящую Африку…” …Наверное, она чего-то не понимает – что понимают взрослые … Наверное, есть вещи, которые невозможно сделать – и поэтому даже и не стоит пытаться это делать. И, наверное, поэтому у Яппеля такие грустные глаза…

– …Знаешь, Фиа,не только детям, – Яппель взглянул на ее серьезное лицо, и уточнил: – не только почти всем детям, но и взрослым – тоже нужны игрушки. Кому какие. Иногда это деньги, иногда– власть, иногда – другие люди. . .

– …Иногда – зоопарки, – задумчиво продолжила Фиа.

– Не самое скверное из этого перечня, да?

– Может – самое хорошее, – серьезно кивнула Фиа.

“Взрослые придумывают себе игрушки, “ – подумала она.“ Например, зоопарки. И змея – в клетке зоопарка. И глупую девочку Фиа – смотрителя этого змея. Наверное, смешно. “ Ей захотелось расплакаться. И дерево Чимх придумывает себе игрушки. И никому неинтересно, нравится ли игрушкам быть игрушками. И нравится ли антилопкам тыкаться носом в прозрачную, но абсолютно непроницаемую стену.

– Отпустите его, – тихонько попросила она, опустив глаза, чтобы скрыть наворачивающиеся слезы.

– Зачем? – спросил Яппель, хмурясь, и все еще держа ее за руку – безвольную, выскальзывающую и дрожащую ладошку.

“Зачем” – ане “кого”. Как будто знал – уже давным-давно знал, о чем – и о ком – Фиа собиралась с ним говорить.

– Потому что он не может здесь летать, – сказала она совершенно не то, что собиралась. Она собиралась сказать, что змей все равно умрет – рано или поздно, если его не выпустить. Но, в общем-то, это было одно и то же … Почти …

– Фиа, – Яппель легонько сжал ее ладонь. – Понимаешь, он вообще не может летать. Это доказано… – он запнулся, вспомнив такиеабсолютно достоверные доказательства специалистов по поводу того, чего не может есть змей. – Когда его поймали, он тоже не летал. Наволе. Иначе он бы просто улетел от охотников.А его поймали очень легко – на земле.И сейчас – вольер достаточнобольшой для того, чтобы змей там летал.

– Он не может здесь летать, – повторила Фиа, и подумала, что сейчас расплачется, потому что слов объяснить это так, чтобы он понял, она больше придумать не могла.

– И что будет, если я его отпущу? – поинтересовался Яппель – абсолютно безразличным голосом, совершенно, вроде бы,не предполагающим подобную возможность.Почти.

Но Фиа затаила дыхание – потому что это маленькое “почти” – возможность невозможности – все-таки мелькнула в его голосе.

“ Если я отвечу правильно… если я сейчас отвечу правильно…” – она сжала ладонь – не ту, что держал в своей руке Яппель (та должна была оставаться неподвижной – для него – нарочито безразличной, как и его голос). “Если я сейчас отвечу правильно…”

Иногда она смотрела по всякие викторины. Мама говорила, что это очень глупое занятие. И даже вредное, потому что подобные дурацкие передачи могут приучить к мысли, что в жизни совершенно необязательно учиться, и работать в поте лица, чтобы чего-то добиться, а можно сидеть, сложа руки, и дожидаться, пока на тебя свалятся деньги и всякие материальные благаиз какой-нибудь викторины.

“И вообще, “ – строго говорила Флора, морщась еле уловимо – как от зубной боли – и выключая телевизор с очередной трогательной мелодрамой: “Вообще, смотри-ка ты поменьше эту всю ерунду, которую там показывают. Потому что в жизни, ты даже не представляешь, насколько это все по-другому“.

Викторин, по мнению Флоры, в жизни тоже не существовало.А если и существовали – то не особенно стоило надеяться на выигрыш в них.

“Собираясь играть в такие вещи”, – строго поучала Флора, : “ Ты должна быть готова к тому, что проиграешь. Потому что обычно так и происходит”.

А Фиа любила смотреть викторины. Иногда.

Не потому, что было интересно наблюдать, как призы падают на обалдевших участников, как говорила мама, “ с неба” – а из-за этого мгновения в какой-нибудь супер-игре, где одно слово, произнесенное именно тогда – и так, как это было необходимо, определяло – раз и навсегда – выигрыш или проигрыш.

Фиа подозревала, что в настоящей жизни тоже бывают такие мгновения – с той разницей, что дядечкав блестящем цилиндре и со слащавой улыбкой не вопит тебе прямо в ухо: “ А теперь – суперигра! Выигрываете новый автомобиль – или проигрываете все предыдущие призы! А?! “. И какая-нибудь домохозяйка в своей лучшей выходной кофточке мучительно краснеет и бледнеет в судорожныхпопытках решить, стоит ли рисковать ужевыигранной и крепко стиснутой в руках кофемолкой – ради мифического шансана обладание насмешливо блестящим по подиуме четырехколесным совершенством.

Мама была права – надо было быть готовой к тому, что проиграешь, – и заранее примириться с потерей кофемолки – для того, чтобы решиться на суперигру. Чтобы не волноваться и сосредоточиться – исуметь быстро и правильно ответить на вопрос, который задаст дядечка в цилиндре. И не смущаться, когда он начнет сбивать тебя с толку.

Викторины бывают – в настоящей жизни. И призы в них зависят от твоих правильных ответов – и конечно, от того дядечки в цилиндре, который крутит барабан – и вынимаетконвертик с вопросом.

Фиа повезло – и она выиграла странную, почти невероятную должность смотрителя змея – а теперь онадолжна решиться на суперигру – и, возможно, потерять эту должность, а может даже и работу самой мамы (при плохом раскладе). Для того, чтобы попробовать выиграть – жизнь для змея.

Потому что Фиа знала, несмотря на то, что она все время уговаривает его поесть и немного погулять по вольеру, чтобы совсем не разучиться двигаться, – и змей слушается ее, – ему становится все хуже и хуже. С каждым днем. И он все больше бессильно дремлет на ее руках, убегая вместе с ней из вольера в свои сны, в которых он умел летать. И эти сны становятся все более долгими и яркими , а глаза просыпающегося змея – все более тусклыми.

И Фиа, очень осторожно и медленно, подбирая каждое слово, ответила :

– Я… мы попробуем найти такое место, где он сможет летать, – и так же осторожно поднялаглаза на Яппеля, ожидая увидеть на его лице все, чтоугодно – недоумение, раздражение, гнев – и даже понимание …

И всхлипнув, открыла рот – и торопливо зажала его ладошкой, загоняя в горло свой так и не прозвучавший крик – потому что кричать, наверняка, было опасно.

Потому что за спиной Яппеля метрах в пяти, на золотистой песчаной дорожке, по которой они сюда пришли, угрюмо и молча стоялогромный бородавочник с красными щелочками близоруких злых глази серыми пятнами высыхающей глины на мокрых боках. А с его ощеренных в ухмылке клыков текла слюна …

Ход 14.Прирученный зверь всегда будет двигаться в двух шагах от игрока

Вперед, сынок, шагни из пустоты,

где пурпурные складки хмуро прячут

бесстыдство механизмов..

Элисео Диего

…Он смотрел на их затылки. На их склоненные к друг другу затылки, и гладкие волосы девушки, черным спутанным водопадом спускающиеся на ее плечи, рождали в его памяти воспоминание … воспоминание – одновременно отталкивающее и приятное …воспоминание, в которое он сейчас боялся погрузиться до конца, чтобы не потерять над собой контроль.

Тай знал, что это самое главное – не потерять контроль.“До тех пор, пока ты контролируешь себя – ты контролируешь все остальное. Если у тебя хоть раз дрогнет рука, Тай – только один раз – пружина выскакивает – и все кончено. Можно вытряхивать все внутренности – и начинать сначала. С самого, черт его раздери, начала. Только в жизни, “ – голос отца при этих словах понижался до зловещего свистящего шепота, а выкаченные глаза напряженно сверлили маленького Тая, так, что тому было больно от этого взгляда и хотелось отвернуть лицо и заплакать – но он смел. ”…В жизни тебе никто не позволит все начать сначала.Ты понял, маленькая бестолочь?”.Тай торопливо и испуганно кивал, напоминая себе, что нельзя опускать глаза и нельзя плакать, иначе … Иначе у папы испортится настроение.

В минуты хорошего настроения отец называл Тая “маленькая бестолочь”, и в достаточно добродушном (относительно обыкновенного) тоне излагал Таю основы и устройство миропорядка и часовых механизмов (что, по его мнению, было практически одно и то же) – а также его, Тая, собственное место в упомянутом миропорядке и среди часовых механизмов.В обыкновенное время (то есть во время “паршивого настроения”) обращение к единственному отпрыску колебалось от зло процеженного сквозь зубы “паршивец” (немного выше отметки “самое начало паршивого настроения”) до больно – и неожиданно выворачиваемого уха, в мочку которого глубоко – иногда до крови, и как будто невзначай, впивались ногти на сильных и тонких отцовских пальцах (что на термометре отцовских ощущений означало уже приближение к ослепительно-горячей отметке “оченьплохого настроения”).

Когда отцовский термометр зашкаливал за огненно-красную метку “очень плохое настроение”, отец вообще никак не обращался к Таю. Он его просто не замечал.

И, несмотря на воспоминания о больно вывернутом ухе, подзатыльниках, с неожиданностью и хлесткостью вышибающихслезы на глазах, о щипках, которые оставляли синяки на его щеках, – несмотря на сомнительное удовольствие от этих знаков отцовского внимания, Тай все-таки больше всего боялся“очень плохого” отцовскогонастроения. Когда отец переставал его замечать. Иногда он бормотал что-то себе под нос, иногда молчал, но его взгляд, задевавший Тая, не спотыкался и не задерживался – так, как будто Тая не было вообще. И, почему-то именно это (а не затрещины, вывернутые уши, и резкие окрики “паршивец”) – именно это было самым жутким для Тая. Когда взгляд застывших, налитых кровью, глаз отца не замечал Тая. Проскальзывал СКВОЗЬнего – так, как будто Тая не было на самом деле …или так, как будто…(как будто он был стеклянным?)… В такие моменты Тай, привыкший всегда и во всем повиноваться отцу, в том числе – и в убеждениях относительно существующего миропорядка, – сам Тай начинал потихоньку верить в то, что он сам по-настоящему не существует, или …. или – что он стеклянный … (… стеклянный мальчик в стеклянном лабиринте – и это было самым жутким …вообще, самым жутким из всего, что могло происходить…потому что уже сам по себе стеклянный лабиринт пугал его тогда больше всего …)

… Соседские мальчишки называли его отца Чокнутым Часовщиком, и несколько раз Тай слышалэто прозвище и из уст взрослых.Еще они иногда хихикали ему вслед, но тихонько, чтобы он не услышал. Потому что они все боялись его – не так сильно, как Тай, но боялись. Может быть, они чувствовали … Конечно, они не могли знать наверняка, чем на самом деле занимается отец Тая – они думали, что он всего-навсего чинит старые механические часы, и поэтому и выглядит таким полоумным – то есть, не похожим на обычных людей, потому что почти все время возится во внутренностях сломанных часов – во всех этих непонятных постороннему взгляду хитросплетениях колесиков, винтиков, пружинок.

И, наверное, никто, кроме Тая, не знал, чем занимается его отец на самом деле. Потому что на самом деле отец чинил не часы – он чинил время.

– Ты знаешь, что такое время, маленькая бестолочь? – спросил однажды отец, находясь в самом пике солнечной области своего ”лучшего настроения “ – потому что его губы кривила довольная и хитрая улыбка, а в белках глаз, пристально уставившихся на Тая, почти не было воспаленных кровавых клякс – и иногда, словно забываясь, он называл своего сына “Тай”.

– Может, ты думаешь, если ты его не видишь и не можешь пощупать – то его нет, а ? Это значит, что ты просто плохо видишь, Тай. Вот оно – время, – отцовская рука с растопыренными тонкими пальцами (очень сильными пальцами, которые умели так больно выворачивать ухо и ущипывать мочку – до крови) погладила воздух надразложенными на столе внутренностями разобранных часов. – А я чиню это время. Я – заклинатель времени. Только никто этого не понимает. Потому что они не могут видеть. Да, – улыбнулся отец, видимо гордый осознанием своей значимости – гордый, но не зазнающийся, потому что все равно, никто, кроме него самого – и разве что, его бестолкового маленького сына,не мог оценить эту значимость.

– Ты знаешь, кто ты, маленькая бестолочь? Ты просто маленькое колесико – вот такое, – отец двумя пальцами, осторожно выудил из часовых развалин латунное зубчатое колесико и поднес его к лицу Тая. – Вот такое.Даже меньше. И это не потому, что ты сейчас маленький. Все дети ПРИТВОРЯЮТСЯ, что они маленькие, чтобы им позволяли бездельничать, воровать сладкое, и устраивать беспорядок в своей комнате. Ты ведь не притворяешься передо мной, Тай? Ты ведь знаешь, что я тебя вижу НАСКВОЗЬ? Я вижу все твои шестеренки – и слышу, как тикает твое сердце.

– Да, папа, – лепетал Тай, с трудом ворочая пересохшим от страха языком, и больше всего на свете боясь, что вот сейчас пристальный отцовский взгляд, кажется, вознамерившийся просверлить дыруво лбу Тая – действительно увидит его насквозь – и что он опять станет стеклянным, как во время “очень плохого настроения” отца. “Пожалуйста, папа, не делай меня больше стеклянным, “ – хотелось попросить ему, но он не мог выдавить из своей пересохшей (уже стекленеющей?) глотки, ни звука. И на этот раз отец не стал делать его стеклянным – он даже улыбнулся – немного насмешливо.

– Ты просто колесико, Тай. Ты поймешь это лучше, когдавырастешь и пойдешь работать. Ты будешь крутиться и толкать другие колесики, а другие колесики будут толкать тебя. Как ты думаешь, время идет потому, что крутятся колесики – или колесики крутятся потому, что идет, время, а?

Тай испуганно смотрел на искривленное еле заметной хитрой улыбкой лицо отца – он не знал, что ответить, но, к счастью, отец, кажется, и не ждал его ответа.

– На самом деле, для тебя это и не важно – потому что для тебя время идет, только пока ты крутишься. Но ты должен быть очень аккуратным и правильным колесиком, иначеоднажды , когда Часовщик будет чинить время, он просто вынет тебя – вот так, – отец снова покачал перед носом Тая блестящим желтым колесиком: – и выкинетиз часов. Ты понял, маленькая бестолочь?

Тай закивал торопливо и испуганно, завороженно глядя на зубчатое колесико, небрежно зажатое кончиками отцовских пальцев. Он понял.Он был просто маленьким колесиком, и, наверное. многие люди тоже были колесиками …Отец был Часовщиком.Заклинателем времени. А Тай – колесиком в его пальцах, и отец мог вынуть его из часов – и выбросить. Или – что еще значительно хуже – сделать стеклянным … (Так же, как Старик мог заморозить Мальчика на один ход; или – сделать его своим Спутником)

Тайбоялся отца. Он боялся его всегда – больше или меньше, в зависимости от того, сколько градусов отмечал термометр отцовского настроения. И этот страх настолько въелся в него за все годы жизни вместе с отцом, что даже уже потом, после смерти отца, и уже взрослый Тай продолжал вздрагивать, услышав шорох занавески и случайный скрип рассохшегося паркета в пустом доме. Вздрагивать игорбить спину, ожидая, когда тонкие отцовские пальцы снова вонзятся в ухо, а отцовский голос, не ставший ничуть благозвучнее после смерти, прошипит “Ты думал улизнуть от меня, паршивец?”.Потому что Тай знал, что на самом делеотец не умер – он просто-напросто стал невидимым, ушел в то время, которого никто не видит. И теперьпо-прежнему бродит по дому и следит за Таем и разбирает часы. Тайиногда приносил в его кабинет сломанные часы – а потом забирал их, уже починенные. Отец просто стал невидимым.

“Если ты чего-то не видишь – это не значит, что этого нет. Это значит, что ты просто плохо видишь, Тай”, – сказал ему как-то (еще при жизни) отец, и улыбка на его губах была торжествующей, как будто он уже тогда знал …

Конечно, знал – он не мог не знать. Он не мог не знать, что Часовщики не умирают …

Когда Тай это понял – окончательно и бесповоротно, понял с отчаяньем и ужасом – и одновременно – священным трепетом, то, что ему никогда не избавиться от отца. Особенно теперь, когда отцовский гроб сожрала печь крематория. Теперь уже никогда. Потому что теперь, ко всему прочему, отец стал невидимым (стеклянный Старик в стеклянном лабиринте?) – и теперь Тай даже не сможет узнать, следит за ним сейчас отец – или на некоторое время отвлекся, занявшись очередными “сложными “ часами.

Тай это понял через несколько часов после того, как вернулся с похорон. Сначала он с ошалевшей неуверенной улыбкой растеряно болтался по дому, пытаясь осознать и привыкнуть к тому, что это все его. Этот старый дом, и весь хлам – все старые часы и тысячи их обломков и кусочков, которыми забито все – и кладовка, и шкафы и полки. И теперь он может сделать со всем этим все, что угодно – продать или выбросить (эта кощунственная мысль заставила его вздрогнуть и заозираться – в ожиданиигрозного окрика отца )… Вот, он так бродил и бродил, как будто их дом был не домом, а каким-то огромным лабиринтом (стеклянным Лабиринтом ?…), и дрожащая улыбка все заползала на его губы, которые совершенно не умели улыбаться – и поэтому уже немного болели от этой непривычной улыбки … И он все никак не мог поверить, что это все теперь принадлежит ему – этот дом, и этот совершенно ненужный ему хлам. И, главное, получается, его собственная жизнь … и его собственное время … И он уже устал думатьоб этом – потому что совершенно не представлял, что ему со всем этим делать. Особенно – со своей собственной жизнью – и со своим временем, которые раньше тоже принадлежали отцу – вместе с этим домом. ( И что теперь делать со стеклянным Лабиринтом, если в нем больше нет Старика ?…)

Апотом он так сильно устал, что был вынужден присесть – и сначала хотел было опуститься в отцовское кресло – ведь это теперь было ЕГО кресло, верно? – и уже даже ухватился за подлокотники с драненькой велюровой обивкой, протертой за долгие годы прикосновениями отцовских рук. Но почему-то, в самый последний момент Таю показалось, что он сейчас плюхнется на колени – своему мертвому отцу, по-прежнему сидящему в своем любимом кресле. И то, что он сейчас был мертв, ничуть не меняло кощунственности ситуации.Потому что Тай никогда – даже в самых своих смелых мыслях – никогда не представлял себя на отцовских коленях.Это было все равно, как влезть на колени …ну, например, к богу …или к дьяволу … Тай никогда явно не отождествлял своего отца ни с тем, ни с другим, но, наверное, в его собственном миропорядке – миропорядке Тая – отец занимал место, отведенное и для бога и для дьявола – одновременно.

Как бы то ни было, Тай неожиданно испугался и робко, едва удержавшись, чтобы не спросить разрешения у невидимого отца (… “если ты чего-то не видишь – это не значит, что этого нет – это значит, что ты просто плохо видишь, Тай ”), примостился на табуретку – напротив кресла. Совершенно так, как иногда было, когда отец был жив и, находясь в редких минутах “хорошего настроения” позволял “маленькой бестолочи” посидеть рядом с собой и послушать его рассуждения о миропорядке и часовых механизмах. Как тогда, когда он рассказывал ему о времени.

Он не помнил, сколько времени сидел вот так – неподвижно, сложив дрожащие руки на коленях, не замечая, что уже начинает темнеть, и до рези в глазах вглядываясь в пустое отцовское кресло. В кресло, которое КАЗАЛОСЬ ему пустым. Икогда кресло скрипнуло, как будто невидимый отец пошевелился в нем, и Тай, наконец, разглядел какой-то темноватый сгусток воздуха над изголовьем – он понял, что не ошибся. Отец, действительно не умер. Потому что Часовщики не умирают. Отец просто стал невидимым. ( И Старик остался в Лабиринте, просто спрятался за стеклянной стенкой, чтобы захватить Мальчика врасплох. . . )

И ему захотелось расплакаться – от вернувшегося как ни в чем ни бывало (а что что-то произошло, пока я отходил ? ) страха перед отцом, – и, одновременно, от облегчения, что эточувство, без которого Тай уже начинал чувствовать себя каким-то опустевшим, наконец, вернулось. И не надо было ломать и голову и больше придумывать, что делать с домом, и со своей жизнью …и со своим временем … ( и с Лабиринтом, конечно же) Потому что все было по-прежнему. Потому что отец был Часовщиком. А Тай по-прежнему был маленьким колесиком в его пальцах, и отец, если бы захотел, мог вынуть его из часов – и выбросить.

И ему захотелось сказать: “ Прости, папа”, – невидимому отцу, по-прежнему сидящему в своем любимом кресле – но от переизбытка чувств Тай не смог выдавить ни звука. Хотя, конечно, ему следовало бы попросить прощения за свои кощунственные мысли о том, что можно было бы продать этот дом и выбросить весь этот хлам (он посмел назвать это все хламом ? он посмел …) …хотя, может быть, этого и не стоило говорить.Может быть. отец не знает об этом ? Может быть, несмотря на то, что он стал невидимым, он еще не научился следить за Таем – тогда, когда Тай прячется в Лабиринте?

Стеклянный лабиринт подарилаТаю тетя – давным-давно, когда он был еще совсем маленьким. Лет пять – или семь ?…

Тай знал, что об этом лучше не вспоминать, потому что путешествие по этой развилке стеклянного лабиринта его памяти неизменно уводило его значительно дальше, чем можно было себе позволить. А ему нельзя было терять над собой контроль … не сейчас… Сейчас нельзя уходить в стеклянный лабиринт – потому что вокруг слишком много людей …потому что он едет в автобусе, и автобус ворчит и вздрагивает так равномерно и усыпляюще, и хочется расслабиться и подремать, и посмотреть сквозь ресницы на затылок девушки, сидящей впереди…такие темные и пушистые волосы, на ощупь, наверное, как прикосновение паутинки – как тогда, когда неожиданно заденешьладонью в темном углу кладовки – щекотно, жутковато и невесомо…Как волосы у тети … кажется, у нее тоже были темные и пушистые волосы …кажется … Таю показалось, что если онпродвинется еще чуть-чуть – на пару совсем безобидных шажков по этом коридору стеклянного лабиринта своей памяти… совсем чуть-чуть …то, пожалуй, он даже сможет вспомнить, как ее звали …

Ход 15.Игрок может двигаться в любом направлении, но только в рамках коридоров лабиринта

Нас мучат день и ночь – то стой то вновь иди,

То вниз то снова вверх – иного нет пути.

И только трудная дорога перед нами,

И только долгая дорога позади.

О. Хайям

Девушку звали Хина. Ивсю дорогу, пока автобус, ворча и дребезжа, пробирался по ребристому, как стиральная доска, и извилистому шоссе, она держала в свое маленькой руке пепельно-серую неподвижную ладонь Раймонда. Они не были женаты – только собирались – год назад. И не успели. Потому чтопотом было не до этого.

Раймонд был старше ее всего на два года – но сейчас казался уже глубоким стариком. Сухая кожа, обтянувшая его скулы, собиралась в складки под глазами и в уголках рта, изгибая сизые губыв вечную страдальческуюусмешку. Он поседел, постарел, и потерял половину своего веса – за последний год.

– Они так и не научились лечить этот вирус,– говорила Хина, еле уловимо морщась и покачивая головой. Даже Заклинатели крови не смогли ничего сделать.

Она говорила очень тихо, наклонившись к Сомбре, и ее голос иногда растворялся совсем в рокотемужественно берущего очереднойрубеж раздолбанной дорогиавтобуса. Сомбра не знал, слышит ли она сама, что говорит. Должно быть, она так часто думала об этом, что сейчас не имело особенного значения, произносит она это вслух – или нет.Потому что, произнесенное – или непроизнесенное – это ничего не меняло.

Совершенно ничего – для безвольно откинувшегося на спинку сиденьяпепельнокожего, почти уже мертвого Раймонда, который, возможно, был пока еще жив только потому, что маленькая, усталая девушка с ранеными глазами держала его за руку.

– Не научились, – Хина горестно покачала головой. – Столько изобретений, столько научных достижений, и все эти хвалебные статьи и выступления. Прогресс, цивилизация. Море отравили, и сушу, и зверей, и свои города. А лечить не научились. А теперь еще – Заклинатели Крови. Но и они не смогли.

Хина была врачом – в медицинской комиссии, допускающей спортсменов к соревнованиям. А Раймонд – баскетболистом, и они познакомились еще тогда, когда он как раз начинал свою спортивную карьеру – и подавал большие надежды,и клубы уже начинали спорить из-за негои пытались переманить друг у друга. До тех пор, пока онне разбился в автокатастрофе – и в больнице при переливании крови ему незанесли вирус. Который еще не научились лечить.

– И они выкинули его, – сказала Хина, снова морщась – презрительно и горько. – Постепенно. Как бы невзначай. Просто сделали вид, что вообще никогда не имели с ним дела.Не то, чтобы не пытались ему помочь– просто даже не сказали ни слова.Ни слова сочувствия. Просто сделали вид, что его никогда не было.

Восходящая спортивная звезда в один миг превратилась в изгоя. Хуже – в пустое место, которое никто ни замечал.Или делали вид, что не замечали.

Бывшие друзья отворачивались или переходили на другую сторону улицы – потому что боялись подать ему руку – из страха заразиться. Опасались – на всякий случай, хотя все знали, что рукопожатием этот вирус не передается.И отворачивались – на всякий случай – чтобы не потратить свои драгоценные нервные клетки, наблюдая мучения безнадежно больного. И это сломило Раймонда – куда сильнее, чем сама болезнь, и ее безнадежность.

Он пытался покончить с собой – несколько раз – потому что уже был мертв – для всего остального мира. А потом Хина, мужественная маленькая Хина, которая не боялась заразиться – ни через слова, ни через прикосновения – заставила его поклясться, что он больше никогда не будет этого делать. И будет пытаться выкарабкаться, даже когда это будет казаться уже совсем невозможным. Поклясться ее, Хининой, жизнью – единственным, что у них оставалось, у обоих. Одна жизнь – на двоих.И Хина поделила эту свою жизнь на двоих, не задумываясь – как сумела, и почти никогда не выпускала его слабеющейи худеющей с каждым днем руки из своей ладони. И не позволяла ему умирать.

– Мы пробовали все, – тихо сказала она, покачиваясь вместе с болтающимся на рытвинах автобусом, и Сомбра иногда видел ее лицо совсем близко – усталые глаза, маленькие морщинки между бровей ивозле глаз – и думал, что она, наверное, тоже, очень сильно постарела за этот год, и, наверное. почти разучилась улыбаться.

Он сам теперь не был уверен, сумеет ли он тоже когда-нибудь улыбаться так, как раньше – по настоящему, а не резиновой гримасой, натягиваемой на губы с целью уверить окружающих – и, в какой-то мере, самого себя, что все в порядке.Тогда, когда все было очень даже не в порядке.

– Мы пробовали все, – она нахмурилась, припоминая. – Все, что можно. Знаешь, даже эту новую вакцину, про которую столько разговоров.

Они незаметно перешли на “ты”. Неожиданно показалось нелепообращаться к друг другу официально, когда их жизни так странно пересеклись в этом автобусе, пробирающемсяпо неизвестной дороге внезнакомой стране – к единственной надежде, которая у них обоих еще осталась. Пересеклись – и вдруг оказались похожими, как отражения друг друга. За исключением мелочей, которые сейчас, наверное, не имели значения.

– Знаешь, ведь у нас сначала было много денег, да, много, – Хина расстроено усмехнулась.– И много надежды... Нет, скорее, даже уверенность, что мы с этим справимся – рано или поздно.Мы пробовали – сначала в очень дорогих клиниках и у высокооплачиваемых врачей. А потом …потом, знаешь … денег становилось все меньше …и надежды … И однажды я еле успела.. почти случайно успела, когда Раймонд порезал себе вены. Он уже почти умер …и потом я думала, что он возненавидит меня, за то, что я успела. И за то, что у меня медицинское образование и я знала, что нужно делать. А потом мы долго говорили – и он поклялся мне не умирать, пока я не разрешу. Потому что я тоже поклялась ему – что тоже умру – вместе с ним. И я это сделаю. Правда, – она кивнула, и Сомбра, увидев ее серьезные, потемневшие почти до черноты – так, что в них растворились точки зрачков, глаза. И подумал, что она, действительно, это сделает.

И тоже кивнул, понимая – принимая, и соглашаясь.

– Зачем, – спросил ее Сомбра, – Зачем вы поехали сюда?

Хина усмехнулась его непонимающему взгляду.

– Знаешь, – сказала она, еще больше понижая голос – может быть, чтобы не услышал спящий Раймонд: – знаешь, неделю назад он лежал под капельницей, и уже почти не мог дышать сам, и врачи говорили, что он умрет – через день-два. Может быть, он действительно умирал. Он умирал уже перед этим – несколько раз – тогда, когда в очередной раз терял надежду.И тогда всякий раз врачи тоже назначали срок – день или два, или несколько дней. А я сидела рядом с ним, держала его за руку – и говорила. Даже, когда мне казалось, что он не слышит меня. Говорила и говорила, пока горло не превращалось в наждак. Я уговаривала его и просила, и вспоминаланаши дни, когда мы только познакомились, и он был здоров и казалось, что настоящая жизнь только начинается, и мы строили всякие планы – на будущее, и я напоминала ему это наше неисполнившееся будущее, и говорила, что еще все возможно, надо только пережить испытания, которые на нас свалились. И я уговаривала его попробовать еще какое-нибудь лечение, читала ему рекламные проспекты и выдержки из медицинских статей – до тех пор, пока он не начинал верить в возможность еще одной попытки. Это было самым главным – потому что дальше он держался, я видела, как ему было трудно – но он держался, пока продолжалось лечение, и даже в некоторые дни улыбался – когда ему казалось, что ему становится лучше.Он держался, пока снова не понимал, что и это безнадежно. И с каждым разом мне становилось все труднее и труднее – уговорить его поверить.Уговорить его не умирать. И неделю назад мне показалось, что на это раз у меня не получится удержать его. Знаешь, наверное, он действительно умирал. И, может, уже не слышал меня. Или не хотел слышать. Просто он больше не мог поверить– даже для меня – в те статьи, которые я ему читала. Потому что мы это уже все пробовали. И научные и ненаучные – даже колдовство – может, тебе, смешно, но я немножко верю в колдовство, – она покосилась на Сомбру немного обеспокоено, но он серьезно кивнул без тени улыбки.

Он сам поверил бы во что угодно – если бы это могло помочь Лик.

– Но, в общем, знаешь, это оказалось так же бесполезно – как и та вакцина. И вот он лежал весь в трубках, ипочти не открывал глаза, и я уже не знала, что ему говорить. Потому что я сама больше ни во что не верила. А потом я наткнулась на эту статью про единорога – и там была такая очень мутная фотография – может быть, фотомонтаж. И, знаешь, я стала рассказывать Раймонду легенды – те которые мне в детстве рассказывала бабушка, а ей в детстве – ее бабушка; – старые-старые легенды, которые каждая бабушка пересказывала своим внукам по-своему, оставляя, ну может быть, самую суть. Знаешь, я католичка, и я ходила в церковь, очень часто, когда Раймонд заболел – и просила бога помочь. Но, может, он не услышал, а может, я не так просила – и, знаешь, совсем недавно я стала думать – может, я НЕ ТОГО просила, Сомбра, а? И вот я рассказывала Раймонду наши старые легенды – и о черном боге, который однажды прийдет – и принесет в золотом роге другую жизнь – лучшую жизнь, и в мире все исправится – все несправедливости. И я сказала Раймонду – может, он уже пришел? Черный бог, волшебный зверь с золотым рогом, а? Золотым рогом, который исцеляет все болезни, если к нему прикоснуться.И, что, может быть, нам надо попробовать это сделать. А еще прочла – уже в другом месте – что он принес нам дары. И можно взять тот, который тебе особенно нужен. Например, дар исцеления.

“Ты действительно веришь в это?” – хотел спросить Сомбра – потому что слишком уж это показалось нелепым – старая сказка, пересказанная по-другому, назначающая богом дикого зверя, за которым гонялись армии охотников. Дикого зверя вместо того бога, которые не пожелал (или не смог) услышать – и спасти.

И не стал спрашивать.

Потому что, наверное, она верила – так, как и он сам поверил бы – во что угодно, если бы это смогло продлить жизнь Альмы. Она верила, и ее Раймонд тоже верил – потому что он не умер неделю назад, а поднялся на ноги – и шел. Шел сам, опираясь только на хрупкие плечи маленькой Хины с усталыми глазами.

Хина опять – наверное, в который раз за этот год, сделала невозможное.

Она придумала бога. И заставила умирающего человека поверить в этого бога – и снова подняться на ноги, чтобы идти к этому богу. И Сомбра подумал, что Раймонд будет идти – и не умрет – пока будет верить.

– Мы пришли, – сказала Хина, внимательно глядя на Сомбру, – мы пришли за тем же, за чем и ты.

Сомбра покачал головой.

– Я пришел за деньгами, – ответил он.

– Нет, – почему-то строго оборвала его Хина. – Мы пришли за одним и тем же.

Вне игры

– Почему ты не остановил меня?

– Ты слышала только то, что хотела слышать.

– Ты молчал, – обвиняющее сказала Альма. – Я заходила в воду, а ты даже не окликнул меня. Чтобы я хотя бы остановилась и задумалась.

– Потому что ты не хотела останавливаться. Или задумываться.

– Чтобы я обернулась.

– Ты не хотела оборачиваться.

– Я уже думала, тебя нет, – вздохнула Альма.

– Меня и нет, – ответил Марк. – Я же умер.

Альма растеряно помолчала, глядя на его бледное лицо, непослушную прядь волос, перечеркнувшую лоб, живые ясные глаза.

Она вспомнила их мертвыми и пустыми…но ведь…это невозможно?

– Я что же, придумала тебя? Мастера иллюзий, я слышала, придумывают такие иллюзии, что иногда верят в них сами… И теряются внутри – так, что никто не может вывести их в реальность… Я ведь не могу…я не могу быть мастером иллюзий? Или мой дар – говорить с призраками? Я не слышала про такой, но…

– Душа моя, – усмехнулся Марк. – Ты же понимаешь, что это все условно. Люди… им хочется объяснений. Понимания того, чего они даже никогда не смогут понять. Потому они сами придумывают эти объяснения в доступной для себя терминологии…Действительность же куда многогранее и богаче. И постепенно, когда она открывается новыми гранями и смыслами, нужно набраться смелости и отбросить прежние куцые определения. И придумать новые.

– Ты уходишь от ответа, – нахмурилась Альма. – Я придумала тебя? Может быть, как… как обьяснение происходящему, которое не могу понять?

– Понимаешь, – Марк нагнулся, зачерпнул горсть песка, посмотрел, как песчинки медленно вытекают между пальцев. – Иногда человеку очень надо поговорить. А не с кем. И тогда…

– Он придумывает собеседников?

– Альма, душа моя бестолковая, – Марк улыбнулся, стряхнул с пальцев песок, обнял широкими ладонями замерзшие запястья Альмы. Альма дрогнула, в первый миг ожидая, что его прикосновение будет холодным, но от его пальцев веяло теплом. – Когда человек не находит собеседника среди живых, он готов говорить даже с мертвецами. И знаешь, почему?

– Что – почему? Я не понимаю, что…

– Потому что с мертвецами говорить проще.

– Я не понимаю…

– Мертвецы не отвечают.

– Но ты… Ты же…

– И я. До тех пор, пока ты сама не захочешь услышать.

– Марк, ты… Ты имеешь в виду… Это все – я говорю сама с собой, да? – озноб защекотал позвончник. С моря вдруг плеснуло холодным и злым ветром, Альма зажмурила заслезившиеся глаза.

– Почти все разговоры – разговоры с самим собой. Но пока ты не готова себя слушать, нужен кто-то другой. Переводчик, на которого можно свалить все проблемы понимания. Можно заткнуть уши, если он говорит неприятное. Накричать. Прогнать, если его слова пугают. Но когда ты уже готова слушать себя, никто другой становится не нужен.

Альма вдруг почувствовала, что Марк больше не держит ее за руки.

– Марк! – испуганно закричала она. – Марк!

Ветер швырнул ей в лицо колючий песок. Альма зажмурилась. Глаза слезились. Сейчас, когда ей так нужно было увидеть Марка, и убедиться, что он…

– Марк! – Моргая сквозь слезы, она смотрела на пустой пляж.

А потом разжала руку, еще помнившую тепло сильных ладоней Марка, и стряхнула с дрожащих пальцев нагретые песчинки, которые сразу же подхватил и разметал ветер…

2. ЛИСТ

Лист был маленький, полупрозрачный. Собственно, пока еще не лист – сморщенный краешек бледно-зеленого кружева над лопнувшим бутоном почки. Младенческий туго сжатый кулачок, прорвавший серую скорлупу коры. Он раскрывался на глазах – нежная ладошка – навстречу незнакомому миру. Леслав смотрел на него, долго и недоверчиво. Потом осторожно тронул дрожащим пальцем. Небо прилипло к гортани; воздух скомкался, завяз в зубах, голова начинала кружиться.

Это невозможно. Лист? На куске дерева, который отпилен (отрезан?) – мертв уже несколько лет. Мертв? Нет, только не он. А то, что было раньше – возможно? «Что ты устроишь в следующий раз? Может быть, зацветешь?» Мысли путались, неуклюже скрежетали друг о друга, пересыпались калейдоскопными стекляшками, никак не желая складываться в правильный узор.

Происходящее было похоже на сон. Или на безумие. Как будто боясь спугнуть – что? старый кусок дерева? лист? Подкрадывающееся безумие? – Леслав смотрел на доверчиво раскрывающуюся ладошку листа и не шевелился…

***

– Лист, – заметил Роландо, разглядывая яблоко, – гляди-ка, не обманули, не синтетическое. Настоящее. Будешь?

– Ешь, – ответил Мигель, – я пока на веслах, нельзя их бросать.

– Кажется, мы никуда не плывем, – заметил дон Лама. Захрустел яблоком и добавил: – и этот туман… В нем же ничего не видно.

– Это, кстати, из-за тебя, – пробурчал Мигель.

– Туман?

– Туман тоже. Но, основное – то, что мы никуда не плывем.

– Объясни, – удивленно попросил огненный герцог, – как это я мог напустить столько тумана? Я вообще, знаешь, с водой не очень… Меня это все, скорее нервирует…

– Вот поэтому, – Мигель вздохнул. И посмотрел на друга пристально и строго: – Ты боишься. Не понимаешь, чего захочешь. А значит, непонятно, и куда плыть. И покуда ты не решишь, мы так и будем тут болтаться, в этом тумане. А пить, уже, кстати, нечего.

– Подожди… ты, хочешь сказать…что пока я не решу, куда хочу – туман не разойдется? Но откуда я могу знать… Да я вообще не понимаю, где мы сейчас! Болтаемся где-то посреди моря, вода внизу, вода вокруг… ты бы знал, как это раздражает!

– Не горячись, – попросил Мигель, – у нас лодка деревянная.

– И это тоже, – буркнул Роландо, – раздражает.

– Тебе вовсе не нужно, амиго, понимать, где мы сейчас. Тебе нужно понять, где ты сам. И не нужно понимать, куда ты хочешь – с этим я разберусь. Тебе нужно понять, чего ты хочешь. Компрендо?

– Ты всерьез хочешь сказать, – изумленно уставился на него дон Лама, – что если я скажу, чего хочу, туман разойдется и покажет нам верный путь?

– Не скажешь, чего хочешь – а поймешь. Этого достаточно.

– Dios! Но это какая-то чертова мистика! – воскликнул огненный герцог.

– А то, что ты, амиго – Заклинатель огня, усмиритель вулканов и прочее… кстати, твоя правая рука сейчас опять начала дымиться… Это все тебя не смущает? – поинтересовался Мигель.

Дон Лама неразборчиво выругался, переложил недоеденное яблоко в левую руку и торопливо засунул в воду правую, перегнувшись через борт.

– Извини, вспылил, – виновато пробурчал он. – Просто меня нервирует… вся эта вода вокруг. Ее слишком много.

– Мне кажется, – заметил Мигель, с опаской покосившись на руку огненного герцога в мокром обугленном рукаве, которую тот вынул из воды, – это даже должно тебе помочь. Потому что тебе нужно сосредоточиться именно на своих желаниях, а не на огне, который в последнее время стал брать над тобой верх.

– Который меня убивает, – пробормотал дон Лама, глядя на собственную руку с ненавистью. – Его становится слишком много, и я уже не могу…

– Об этом я и говорю, – заметил Мигель.

Роландо задумался. Он рассеянно доел яблоко, повертел в руках огрызок. И почему-то ему показалось кощунственным выбрасывать этот огрызок в море. Семечки настоящего яблока – редкость и ценность по нынешним временам. Конечно, они не прорастут без Садовника, но… выбросить их в море – значит, погубить. Значит, не дать им шанса. А Роландо в последнее время стал очень трепетно относиться даже к крохотным шансам на жизнь. У него самого, прямо скажем, их уже не оставалось. Так пусть хоть у этих яблочных семечек будет шанс. И он зажал огрызок в ладони, представляя, что когда-нибудь из этих крохотных семечек вырастут настоящие деревья. С цветами, душистыми спелыми яблоками – и зелеными листьями.

***

– Лист! – ахнула тетя Люба. – Но как же…

– Именно это я и хотела показать, – смущенно сказала Мария, – я решила, так проще, чем рассказывать. Знаешь, я очень люблю гулять в ботаническом саду. И в городском парке.

– А я-то, дурында, ругалась на тебя, что ты все деньги спускаешь на эти дорогие развлечения!

– Да, в этом месяце опять подорожали билеты, – вздохнула Мария. – Но ты видела эту кучу веток у бокового выхода? Они выбрасывают туда все, что считают уже мертвым. С чем им неохота возиться.

– И ты взяла оттуда эту сухую ветку, а теперь… Теперь на ней распустился этот лист! Маша! Машенька! Но, получается, ты заклинательница деревьев!

– С цветами я тоже могу, – стеснительно добавила Мария.

– Но тогда зачем ты возишься тогда с этими моими сумками! И торговлей! Тебе надо к инспектору! Зарегистрировать дар и…

– И что? – в голосе Марии появилась твердость. Она вскинула глаза, посмотрела на тетю спокойно и немного грустно. – И что? Меня поставят помощником к кому-нибудь из этих садовников. И велят… выращивать и лечить только то, что они считают нужным. Они запретят мне тратить дар понапрасну, на бестолковые ломаные ветки и слабые растения. Они следят за этим, я узнавала. Я не хочу так, тетя Любочка. Я не хочу каждый раз слышать зов умирающих цветов, знать, что я могу им помочь – и проходить мимо. И я не буду так.

– Ну ладно, ладно, не волнуйся так, милая… Мы что-нибудь…

– Я уже придумала. Ты мне поможешь?

Мария поманила ее за собой, открыла дверь своей комнаты. Тетя Люба ахнула.

– Столько цветов! И деревья… Ах, какая красота… А воздух! Мы можем попробовать распродать это… частным порядком… так, чтобы никто не узнал. Это ж какие деньжищи, Машенька! Умница, что ты обратилась ко мне, – голос тети Любы стал деловитым. – Надо, конечно, аккуратно, все сразу нельзя…

– Нет, – прервала ее Маша.

– Что?

– Нет. Мы высадим это на месте мертвого парка. Того, который не хотят восстанавливать, потому что у них не хватает бюджета. Нужно сделать это в одну ночь, чтобы никто не помешал. Поэтому мне нужна помощь. Ты организуешь рабочих – я знаю, у тебя есть знакомства – чтоб никто не болтал. А я приживлю на новое место каждое растение.

– Но Машенька! – тетя всплеснула руками. – Как же…

– И выбери себе цветок, какой хочешь, – добавила Мария, – я попрошу его расти у тебя. Пусть тебе будет на память от меня.

– На память? Но как же, Машенька? А ты… ты…

– Меня, конечно, после этого будут искать, – сказала Мария, – поэтому я уйду. Да и тесно мне тут, тетя. Душно. И знаю, что меня тут в покое не оставят, а всю жизнь прятаться, да тайно спасать по одной веточке – не хочу. Да и слышу – зовут меня.

– Кто? – удивленно спросила тетя Люба.

– Лес, – улыбнулась Мария, – знаешь, тетя, это такой, где много-много листьев. Так, что не сосчитать. Когда то так и было, ты ведь знаешь?

– Когда-то. Но это где ж такое может быть сейчас… – растеряно пробормотала тетя.

– Его пока нет. Но я собираюсь его вырастить, – Мария мечтательно улыбнулась, – Все эти деревья. И травы. И листья.

Ход 16.Когда выпадает семь, зверь может проходить сквозь стены

Нет, не прыжок звериный, а игра

В лукавые оттенки и загадки,

Где равновесье легче лепестка…

Элисео Диего

…– Не шевелись, – сказал Яппель – одними губами. – И не смотри на него. Он не должен видеть, что ты его заметила.

Фиа торопливо кивнула, спохватилась – и замерла – так и не отнимая ото рта зажавшую его ладонь. И заставляя себя не смотреть на бородавочника – не смотреть, не смотреть – по крайней мере, не в огненные щелочки егобешеных глаз, – но ее взгляд все равно сползал, как будто в этих красных щелочках был магнит. Как у удава, гипнотизирующего кролика. Фиа слышала о таком – но никогда не испытывала – раньше.Бородавочник нюхал воздух – поводил коричневым влжным пятаком в разные стороны, отчего его блестящие, зловеще загнутые, клыки обнажались еще больше – в кривойбандитской усмешке. “Наверное, он взбесился,” – подумала Фиа, с ужасом – и украдкой ( не в глаза, хотя бы не в глаза, чтобы он не поймал ее взгляда) – глядя на белые хлопьяпены на морде бородавочника. “Только вот как он прошел через стену? Это ведь, вроде бы невозможно? ” ( И вспомнила, что говорил змей, разглядывая и обнюхивая цветок дерева Чимх на ладони Фиа: – Не может этого быть, – сначала беззапеляционно заявил он. А потом осторожно потрогал цветок кончиком носа, подумал и сказал – уже не так уверенно : – Только, знаешь ли, Фиа, иногда происходят как раз те вещи, которые кажутся совершенно невозможными”). “Интересно, только почему бы этим вещам не происходить с приятной стороны, а?” – подумала Фиа, с ужасом глядя на бородавочника, который, кажется, вдоволь нанюхавшись воздуха, неторопливо потопал в их сторону, угрюмо набычив голову с выпяченными клыками.

– Фиа, – позвал Яппель – очень тихо, а его тень, до которой уже дотопал бородавочник, по-прежнему так и не пошевелилась. Но Фиа вдруг заметила его руку, очень плавно и осторожно движущуюся кпрозрачной стене вольера антилоп – с тонкой пластинкой ключа в неподвижных пальцах. Фиа подняла глаза к его лицу. – Фиа, сейчасв стене будет проход – ты увидишь.Как только ты его увидишь – прыгай в него и беги. Очень быстро. Там, за горами, будет дверь. Настоящая дверь. И она должна быть заперта только на задвижку. Поняла?

Фиа торопливо кивнула.

– А …а Вы? – тоже одними губами спросила она. Яппель не заметил – или сделал вид, что не заметил.

– Сейчас, – сказал он, осторожно косясь назад – на приближающего бородавочника – ирезко впечатал ключ в стену. Стена помутнела, бородавочник гневно заворчал, красные близорукие глазкиуперлись в развернувшегося к нему Яппеля. – Прыгай! – крикнул Яппель, и Фиа прыгнула – наткнулась на упругую пленку еще только наметившегося прохода – завизжала, потому что ей показалось, что она начинает увязатьв этой стене, как в вате – как во сне, когда убегаешь, а ноги не слушаются и прилипают к к земле. Но пленка продавилась – и Фиа выпала прямопод ноги к испуганной антилопке – и, краем глаза увидела, как Яппель уворачивается от бросившегося на него бородавочника. И зажмурилась – потому что почти увидела, как длинные клыки бородавочника пропарывают Яппелю живот – и швыряют его (умирающего? уже мертвого?) на землю. И взрогнула от гневного крикаЯппеля.

– Беги! – заоралЯппель, который все-таки увернулся. Отпрыгнул на другую сторону тропинки, а бородавочник пронесся мимо. Проскользнул по дорожке, резко тормозяи пропарывая в светлом пескеглубокие рваные борозды – и обернулся – все так же угрюмо и молча, наклонив голову со своими страшнымизагнутыми клыками. С невозмутимостью танка.

– Скорее! – крикнула Фиа завороженно уставившемуся на бородавочника Яппелю. – Скорее!– крик застрял в ее пересошем и сжавшемся горле, когда она сама посмотрела на бородавочника, споткнувшись – и застыв взглядом на его алых, цвета кипящего вишневого варенья, глазках. Глазки были слепы – и безумны, и тянули в себя взгляд, закруживая в бесконечном водовороте алой ярости, бурлившей под тягучим вишневым сиропом. Тянули, как тянет жадная болотная трясина, подкараулив и ухватив хищным змеиным кольцом неосторожную ногу. Тянули – и не отпускали. “Кто ты?” – испуганно крикнула ему Фиа : “Кто ты такой?! Что тебе от нас надо?”. Крикнула мысленно, так, как она говорила со змеем – но отчаянно и громко –так, что, наверное, можно было оглохнуть. И, вздрагивая от омерзения – и страха, и ожидая – липкого прикосновения трясины, заставила себя прикоснуться калой бессмысленной ярости, кипящей в узких глазаках бородавочника. Потрогать – разглядеть – и попробовать понять. Так, как она делал со змеем – когда хотела с ним поговорить. Ухватила за удавье кольцо трясину, тянущую ее на себя – и самапотянула ее – к себе. И трясина испугалась – и отпустила. Бородавочник вздрогнул, попятился – и недоуменно потряс головой, как будто пытаясьсбросить с себя цепкий взгляд Фиа.И отпустил Яппеля.

– Сюда! – крикнула Фиа, – Скорее … – с ужасом глядя, как пригибает голову, роняя клочья пены на дорожку, кажется, еще больше разозлившийся,бородавочник, и думая, что Яппель сейчас не успеет, не успеет…не успеет …Он успел – опять увернулся от уже втоптавшего его тень в песок, бородавочника, и ускользнул в мерцающий проем двери, чуть не сбив с ног оцепеневшую Фиа.

– Ну что же ты! – сердито рявкнул он, подхватывая ее под локти, иФиа на секундочку увидела совсем близко его глаза – блестящие и, почему-то, веселые. “Да ему это нравится,” – ошарашенно подумала Фиа : “ что ему может нравится? что этот бородавочник взбесился? – нет, не так..ему нравится…” – Фиа, к сожалению, так и не успела додумать эту мысль,потому что Яппель схватил ее за шиворот, как несмышленого котенка, и Фиа пришлось отбиваться, возмущенно доказывая свое право на самостоятельность.

– Сама – тогда беги сама. Очень быстро, – сердито сказал Яппель, когда Фиа вывернулась-таки из его рук. И обернулся назад – к бородавочнику, который угрюмо сопел, принюхиваясь к прозрачной стене, уже почти затянувшей проем двериследом за Яппелем. И когдавлажный коричневый пятак расплющился, упираясь в невидимую преграду, Яппель отметил, что он уже не так сильно уверен в надежности – и непреодолимости этой преграды. То, что случилось однажды, может повториться – даже если это и кажется, на первый взгляд невероятным. Если бородавочник уже один раз проходил сквозь эту хваленую стену – почему бы ему не сделать это снова – на глазах у изумленных зрителей. “Ну, давай,” – мысленно подзадорил его Яппель, вглядываясь в злые красные глазки. И ему показалось, что бородавочник ухмыльнулся, оскалив кривые блестящие клыки. И еще сильнее размазал свой пятак по невидимой стене. Кажется, при зрителях он этого делать не собирался. “Ну и не надо,” – обиделся Яппель, с изумлением отметив, что, вроде как, пытается мысленно разговаривать с бородавочником – и, более того, как будто даже надеется, что бородавочник сможет ему ответить. И ему показалось, что бородавочник снова усмехнулся. Чушь какая, а?

– Эй! – закричала ему – и замахала руками – Фиа, уже добежавшая до гор.

“ Не очень-то я тороплюсь спасаться, а?”, – подумал Яппель, неспешнозашагав к девочке, и рассеянно поглаживая тыкающихся в ладони любопытными носами антилоп, наверное, ожидающих от него привычного лакомства. И чувствуя затылком пристальный взгляд бородавочника.

Спинки у антилоп были шелковистыми наощупь и теплыми, нагретыми батареями, ярко светившими сквозь голубой купол искусственного неба. А когда Яппель пошел немного ближе к Фиа, голографические горы развалились наразноцветные бесформенные пятна – и за ними стала видна темно серая стенас прямоугольником закрытой двери. “Интересно, а каким бы это все было – настоящее? ” – неожиданно подумал Яппель,вдруг взглянув на это все ПО-ДРУГОМУ – не так, как он смотрел раньше, и не так, как смотрели немногие восторженные посетители – как на волшебство, как на кусочек Африки, неким чудесным образом вырванный из времени и пространства – и перемещенныйв середину парка Яппеля. По-другому. Может быть, так, как это видели служители, убиравшие эти вольеры и наблюдавшие за животными. Они видели эти горы, в основном, с другой стороны – оттуда, где сейчас стояла Фиа – и горы были для них просто бессмысленным калейдоскопом разноцветных пятен на плоской серой стене.

Он чувствовал пристальныйвзгляд бородавочника, упирающийся ему в спину, и растерянный и испуганный взгляд Фиа. Надо было, наверное, поторопиться. Девочка перепугалась, и бородавочник этот чокнутый...что же с ним не так, с этим зверем... и как он умудрился пройти сквозь стену?... Надо было поторопиться, но, Яппель, наоборот приостановился, оглядываясь вокруг. И вдруг, именно здесь и сейчас, на перекрестке этих двух столкнувшихся на нем взглядов: испуганного – Фиа, иразьяренного – взбесившегося зверя – именно здесь и сейчас Яппель впервыепосмотрел на это все, как на игрушку. Талантливо, тщательно и с любовью сделанную – но игру.

Свою игрушку.И ему стало грустно. Почему-то так грустно и паршиво, как не было уже давно. Интересно, каким это могло бы быть – настоящее? Он расстроенно посмотрел на искусственное небо, заметив, какое оно низкое и плоское, окинул взглядом лужок, на котором паслись антилопы. С маленьким ручейком – трехступечатая очистка, вода нагнетаетсянасосами – под землей, и там жедобавляются витамины и соли для зверей. Зоологи придумали, говорят, так лучше, чем в пищу. До чего паршиво, когда знаешь про это все. И про эти батареи, которые светят за этим пластмассовым небом.

Наверное, именно так и теряются игрушки. Не тогда, когда строгая мама, поджимая губы прячет их в шкаф – или выбрасывает на помойку:”Ты уже слишком взрослый, чтобы играть с этим плюшевым мишкой, сынок”… Не тогда. А когда ты вдруг понимаешь, что это – игрушки.

… “Интересно, каким это могло бы быть настоящее?” – тоскливо подумал Яппель.…Зная, что этого уже нет – и никогда не будет – и та Африка, которую он “придумал”, уже давным-давно осталась в прошлом – а в сегодняшней Африке почти весь континент выжжен бесплодной пустыней, а оставшееся – гнилое, отравленное болото. Как почти везде, где нет городов. И нет там никаких антилоп и львов – и бородавочников, кстати, тоже.

– Ну что же вы, – нетерпеливо спросила Фиа, заглядывая ему в лицо. – Ну что же…Что-то случилось? – она запнулась, и ее глаза, вспыхнувшие в упавшем на ее лице пятне света, показались Яппелю уж совсем перепуганными.

– Сама видишь, что случилось, – успокаивающе улыбнулся ей Яппель, – Я пригласил одну знакомую девочку посмотреть зоопарки, а вместо этого напугал ее до смерти какой-тосбежавшей клыкастой свиньей.

– И совсем я и не испугалась, – сердито буркнула Фиа и отвела глаза. – Дверь вот тут ваша... не открывается.

– Задвижка, – напомнил Яппель. – Забыла?

– Ой, нет. Да. То есть, совсем я не забыла, – Фиа смущенно замолчала. Правда ненадолго. – И задвижка не открывается, – победно сообщила она, наблюдая за Яппелем. – Ржавая, наверное, – последнее предположение она произнесла немного растеряно, уже в спину исчезающего за дверью Яппеля.

– Это что? – спросила Фиа, проскользнув следом за Яппелем и растеряно озираясь вокруг.

– Изнанка нашего зоопарка, – ответил Яппель. – Закрой дверь. Пожалуйста.

Он включил свет, и нахмурился, внимательно оглядывая ровные ряды многочисленных полок с аккуратно разложенными инструментами, содержавшиеся в идеальном порядке. – Реквизит к спектаклю “Как хорошо живется зверям в нашей маленькой Африке”, – неожиданно для самого себя добавил он, и с удивлением отметилязвительность в своем голосе. Совершенно, вроде бы, неуместную для разговоров с двенадцатилетней девочкой. И подумал что, кажется, уже порядочное время – разговаривает с Фиа, как со взрослой. Нет, не так. Как он МОГ БЫ разговаривать с теми взрослыми, с которымиему хотелось бы быть откровенным. Беда в том, что у него не было таких людей – уже давным-давно. Пожалуй, с тех, как он сам повзрослел. С тех пор, как стал слышать их мысли.

Он увидел, наконец, полку с медикаментами и немедленно приступил к ее внимательному изучению.

– Это что, пылесос? – удивленно спросила Фиа за его спиной.

– Яппель покосился назад. И увидел, что она изучает хитрое приспособление на колесикахс несколькими шлангами, которые серыми слоновьми хоботами аккуратно обнимали блестящий корпус.

– Ну да, что-то вроде этого, – ответил Яппель.

– Вы что, э… пылесосите пустыню? – Голос Фиа был растерянным и напряженным, как будто она не могла решить, что сделать – то ли рассмеяться, то ли ужаснуться такому кощунственному заявлению.

– По-твоему, это смешно?

– Ну… – Фиа замялась. – Это забавно.

Яппель вдруг попробовал представить, как это могло бы выглядеть со стороны – когда кто-то (Господь бог?), обуянный хозяйственным рвением, пылесоситнеким гиганстским пылесосом настоящую пустыню. Бесится ветер, бушует песчаная буря, снося барханы и надувая новые, ликвидируя накопившийся мусор: попавшие под руку караваны, верблюдов в железных намордниках, тюки товаров, людей, которые так любят надевать железные намордники на всех подряд … да, конечно, людей...

Наверное, действительно забавно. С точки зрения бога.

– Вы что ищете? Может, я могу … – нерешительно предложила Фиа, отвлекшись от созерцания так поразившего ее воображение пылесоса.

– Я уже нашел, – сообщил Яппель.

– Вы что, – с ужасом глядя на то, что держал в руках обернувшийся Яппель, спросила она: – Вы что – собираетесь его убить?

– А ты хотела бы накормить его бутербродами? – предположил он, закладывая патрон с красным ободком в обойму пистолета. – Или, может, пригласить в кафе-мороженицу? Думаешь, там согласятся обслуживатьбешеного бородавочника?

Пистолет был огромным и блестящим – как в мультяшках про ковбоев и индейцев. Яппельнадеялся, что, в отличие от мультяшных, он стреляет нормально– и за долгое время бездействия не заржавел и не испортился, потому что, наверное, нетерпеливый бородавочник не даст ему времени пристреляться. Яппель подумал, и добавил два последних оставшихсяпатрона – на всякий случай.

– Послушай, – обратился он к Фиа, почти восхищенный стойкостью ее пацифистических убеждений. – Ты ведь знаешь, что он-то не особенно раздумывал – и если бы ты замешкалась или споткнулась – он бы просто пропорол тебя клыками. Или меня. А?

Фиа промолчала, но ее взглядпо-прежнему был осуждающим. Яппель усмехнулся.

– Любительница животных. Это снотворное. Очень сильное и быстродействующее. Теперь бы вот не промазать, – пробурчал он тихонько, себе под нос, потому что Фиа, кажется, нисколько не сомневалась вспособности Яппеля кровожадно и метко убивать. Фиа, в сободное время обожающая прикармливать диких зверей бутербродами с сыром, продолжала неодобрительно разглядывать пистолет, видимо, озабоченная исключительно дальнейшей судьбой проклятущего бородавочника.

Не промазать бы... и хорошо бы, чтобы у этого бородавочника случайно не оказалось специфической реакции организма. Как например, у нильского крокодила, первой, так сказать, жемчужины коллекции Яппеля. У этой самой жемчужины впридачу к скверному нраву и комплекту длиннозубых челюстей, обнаружилась еще и опухоль в горле, мешавшая жемчужине проглатывать пищу с той же скоростью, с какой упомянутые челюсти ее откусывали. Поскольку челюсти были еще те, а сожрать жемчужина пыталась не только все, что двигалось в пределах досягаемости, а даже то, что уже довольно давно не двигалосьи успело изрядно протухнуть (последнее ввиду извращенных крокодильских пристрастий приветствовалось даже больше) – потомуопухоль создавала изрядный дискомфорт и ввергала жемчужинув глубокую депрессию.

Растроганный слезным рассказом Яппеля об этой трагедии, а также – предложенной изрядной суммой евродолларов, спасти бедного крокодильчика согласился один довольно известный хирург. И то ли хирург чего-то не рассчитал, то ли дело было и правда в специфической реакции организма... но. как бы то ни было, в самый разгар операции бедный крокодильчик неожиданно очнулся – и едва не откусил напрочь обе руки у хирурга, по чистой случайности – наверное, спросонья – только самую малость промазав.

А хирург впоследствии, запинаясь и бледнея при воспоминании о крокодильих зубах и крепко прижимая к себезабинтованные окровавленные – но спасенные, руки, так и объяснил – мол, у вашего животного специфическая реакция на наркоз. Слово “животное” бедный доктор произнес с тремя “ж”, явно испытывая искушение употребить какое-то другое слово, и по выражению его лица, являвшего смесь отвращения и ужаса, можно было догадаться, что оперировать крокодилов он больше не будет.

– Оставайся здесь, – велел Яппель. – Поняла?

– Поняла,– отозвалась Фиа – голосом ангельски послушного ребенка, даже и не подумав уточнить, что ее понимание совершенно не означает обещания именно так и сделать.

…Бородавочник, с первого взгляда, совершенно не походил на взбесившуюся свинью – не рыл копытами песок, не катался на спине с хрюканьем и рычанием, роняя клочья пены с перекошенной морды…словом не делал ничего такого, что дало бы повод обозвать его этой самой “взбесившейся свиньей”. Он просто стоял – посреди залитой солнечным светом песчаной дорожки, крепко и основательно расставив свои коротенькие, но массивные ножки, и склонив голову – даже не угрюмо, а, скорее, как-то лукаво и заинтересовано. Стоял и смотрел. Неподвижный, более того – какой-то закостеневший, как искусно вырубленная из красновато-коричневого камня статуя – где-нибудь на детской площадке между песочницей и качелями. Скульптура, по которой детишки ползают, визжа от страха и доказывая друг другу свою храбрость, и нимало не обманываясь добродушной улыбкой, кривящей звериный рот между загнутыми клыками. Наоборот, вполне серьезно опасаясь, что страшное чудище вот-вот оживет – и скушает всех, кто окажется недостаточно проворен. Яппель, заворожено уставившийся на бородавочника – сквозь помутневшую “дверь”, вдруг осознал, что именно так он себя сейчас и чувствует. Как ребенок, который, заигравшись, залез на спину каменного чудища– и оцепенел от страха, потому что понял, что чудовище сейчас оживет. До тех пор, как он успеет слезть. До тех пор, как он успеет … поднять пистолет …

Что-то было не так. Не так, как он собирался сделать.

Яппельсмотрел … уже сквозь дрожащий воздух, чувствуя скользкий холод и тяжестьстиснутого в ладони пистолета, и так удобно улегшийся под пальцем изгиб курка – и понимая, что не успевает … не успевает поднять так невозможно и внезапно отяжелевшую руку … не успевает слезть со спины оживающего чудовища … не успевает …

Что-то было не так. Багрово вспыхнувшие глазки бородавочника опять впились в Яппеля мертвой хваткой – и тянули, тянули, тянули, как будто решили на этот раз затащить его внутрь своейпылающей адовым огнем бездны – и он покачнулся, даже не успевая понять, что происходит... Не успевая понять, что каменное чудовище все-таки ожило (хотя это и невозможно) …что бородавочник смотрит так, как не могут смотреть звери (хотя это и невозможно) … Разве что, звери, влезшие в человеческую шкуру – и осознавшие, в какой тюрьме они оказались …нет, не так … – как могут смотреть люди, влезшие в звериную шкуру и осознавшие, в какую тюрьму они угодили…

– Ну что же Вы? Ну что Вы, а? – всхлипнула невесть откуда вынырнувшая Фиа, толкая Яппеля в локоть.

Бородавочник вздрогнули его взгляд растеряно метнулся к Фиа. На секунду – но этого было достаточно, чтобы Яппель очнулся, вынырнул из багровой трясины затягивающего его взгляда, и рассерженно дернул так некстати вышедшей из повиновения рукой. Слишком сильно дернул, потому что первый выстрел только взбил песочные фонтанчики возле ног бородавочника, зато второй, через полсекунды догнал зверя – уже в прыжке. Он попал в грязно-бурый, заляпанный глиной, тощий бок бородавочника. Прыжок не получился – бородавочник приземлился неловко, покачнулся, растеряно помотал головой, шатнулся в сторону, зафыркал и с угрюмой невозмутимостью танка двинулся было снова в атаку. Яппель, уже отчаиваясь, выстрелил в третий раз (и что дальше?!) Но проклятущий кабан, не дожидаясь, когда вторая пуля пропорет его толстую шкуру, неожиданно изящно для своего телосложения завалился на бок и плюхнулся в песок, подняв облако золотисто заклубившейся на солнце пыли. И его глазки, глянувшие на Яппеля – перед тем, как закатиться под пепельно-серые морщинистые веки – были изумленными.

– Вот и все, – сказал ему Яппель, опуская руку, все еще крепко стискивающую пистолет – и замечая, что она дрожит. Чуть-чуть. Дурацкий кабан перепугал его – значительно сильнее, чем следовало пугаться какого-то бы ни было взбесившегося беглого зверя. Яппель задумчиво посмотрел на неподвижную тушу бородавочника – сейчас, почему-то кажущегося куда менее внушительным и грозным, чем раньше. И подумал, что, наверное. он не очень расстроится, если этот милый зверек больше не проснется. Может, у него окажется какая-нибудь специфическая реакция на снотворное – и он просто подохнет от этой самой реакции? Очень было бы неплохо.

И все-таки, что же было не так – с этим проклятущим бородавочником?...

– Вот и все, – повторил Яппель, обнимая узенькие плечи Фиа – сначала напрягшиеся, а потом расслабившиеся под его рукой. – Пойдем?

Фиа подняла глаза – блестящие и испуганные, цвета прозрачных ранних сумерек, в которых так легко заблудиться, сумерек, похожих на бархатные лепестки фиалок, и молча кивнула.

“А ведь она когда-нибудь вырастет красавицей,” – неожиданно подумал Яппель; “и мужчиныбудут влюбляться в нее – за одни эти глаза...”

Когда он прикладывал ключ к замку на “волшебной” стене, пальцы уже не дрожали.

– Спасибо, – неожиданно сказала Фиа, вынырнув – из влажной духоты Африки, и глядя с облегчением, на то. как затягивается за ее спиной “дверь” в полупрозрачной стене.

– За что? – изумился Яппель. – По-моему, я должен извиниться. За неудавшуюся прогулку. То есть, знаешь ли, этот бешеный кабан совсем не входил в запланированную программу...

– Просто, кажется, вы только что спасли мне жизнь, – объяснила Фиа – немного смущенно.

– Да, нет, как раз... Как раз наоборот... Кажется, это ты только что спасла нас обоих, – прервал ее Яппель – и вдруг только сейчас сообразил, что так оно все и было. Он растеряно посмотрел на девочку. И вспомнил. Багровую липкую трясину взгляда бородавочника, топящую Яппеля внутри. И Фиа, толкающую под локоть, и невесть как – вырывающую его из этойтрясины... “Хотел бы я знать”, – подумал Яппель, тщетно пытаясь поймать ускользающий взгляд Фиа: “хотел бы я знать, что здесь, черт подери, в действительности, произошло...”

Ход 17.Мальчик может удвоить свой ход, если ему выпадет шесть или три

Ты в самом центре света на арене

Перед тобою бездна темноты

Элисео Диего

…Он пытался припомнить, что же, все-таки, в действительности произошло. Он ехал в автобусе, и начал вспоминать о стеклянном лабиринте, который ему подарила ему тетя. Тетю, кажется, все-таки звали Анжелика. И ее волосы были такими нежными и пушистыми – на ощупь, как прикосновение паутинки, когда задеваешь рукой неожиданно в темном углу кладовки – и жутко и приятно...

Тайуглублялся в лабиринт (своих воспоминаний?) очень осторожно, зная, что не следует заходить слишком далеко. Не сейчас…не в автобусе…это нельзя делать в людном месте, но ведь он уже так давно не оставался один, и он уже так давно не заглядывал в лабиринт, и ему было все труднее и труднее сдерживать себя…

Наверное, ему все-таки это удалось – и он не ушел в лабиринт далеко... или он, на этот раз был не Зверем. Кем-то другим, но не Зверем. Потому что ничего не случилось – и сейчас они все втроем спокойненько идут друг за другом, как выводок глупых гусей – переваливаясь и пыхтя в задницу друг другу. Может быть, ничего и не случилось – может быть ему просто приснился сон, в котором он заблудился в стеклянном лабиринте... Сначала он, как всегда, играл в лабиринт... только вот, почему-то, он никак не может припомнить, кем он был на этот раз в стеклянном лабиринте. Мальчиком? Или Стариком? Определенно, что не Зверем...или, все-таки, он ошибается? Почему-то, кажется, что он должен был быть именно Зверем, и двое других игроков (Мальчик и Старик? – конечно, а кто же еще?) как раз оказались перед ним и он уже собирался догнать их. Но что-то произошло, что-то оказалось не так, как должно быть... что-то не по правилам... кто-то из них пропустил свой ход – или кто-то сделал лишний ход? Кто-то сжульничал в Лабиринте?

Тай думал об этом, пробираясь следом за Грифитом по узкой лесной тропинке, и разглядывая темный коротко стриженый затылок Грифита над его кирпично-красной и могучей, как у быка, шеей. Развлечение было ещето.

Чертовы колючие веткилезли в лицо, норовя проткнуть толевый глаз, то правый, какие-то надоедливые мухи жужжалиуже, кажется, внутри ушей, еще вчера новенькие замшевые ботинки стали похожи на предмет экипировки старого бомжа, а за шиворотом щекотала вспотевшую кожу какая-то древесная труха. Широкая спина Грифита, созерцание которой уже порядком успело надоесть Таю, являла собой образец каменной невозмутимости. Та же невозмутимость – Тай мог поклясться – наверняка, была написана и на тупой морде Грифита. Ко всему прочему, то Грифита воняло – еще сильнее, чем раньше – и темные пятна пота все шире расплывались на его линялой рубашке – под мышками и между лопаток. Наверное, Грифит, как и некоторые подобные ему человекоподобные быкообезьяны, до сих пор не подозревал о таком изобретении цивилизации, как мыло и дезодорант.

Сзади пыхтел и приглушенно чертыхался этот попугайноголовый недоносок Лист – чертыхался до тех пор, пока Таю это не надоело, и он не обернулся – достаточно резко и неожиданно, так, что недоносок едва не налетел на него с разбегу. Но – к своему счастью, не налетел, умудрился остановиться – и сейчас же возмущенно открыл свою пасть, приготовившись, видимо, выплюнуть в лицо Тая очередную порцайку своих омерзительных воняющих словечек.

– Заткнись, – посоветовал ему Тай. Глухо и бесцветно – голосом Старика-из-стеклянного-лабиринта. Старик иногда выглядывал из лабиринта – ненадолго, на один, положенный Старику, шаг – и иногда это бывало даже полезно. Как сейчас, когда попугайноголовый Лист и вправду заткнулся, даже не попросив дополнительных разьяснений – просто его челюсть так беззвучно и отвисла под тяжестью непроизнесенных ругательств, судорожно втягивая воздух – как пасть подыхающей рыбы. А Старик-из-стеклянного-лабиринта поощрительно улыбнулся, одобряя так быстро возникшее у собеседника понимание – и его замороженная стеклянная улыбка отразилась в глазах Листа уже не изумлением, а испугом.

– Ээ-а, – пролепетал Лист, медленно (как будто эта часть тела крепилась у него на проржавевших шарнирах) подтягивая свою челюсть в исходное состояние, и нервно дергая губами – в попытке улыбнуться в ответ. Зря. Улыбка не получалась. Старик-из-стеклянного-лабиринта, забавляясь, наблюдал за бледнеющим лицом Листа.

– Эй, что у вас там, парни? – поинтересовался Грифит, притормаживая и оборачиваясь назад.

– Все в порядке, – спокойно отозвался Тай. Старик-из-лабиринта, приветливо улыбнувшись Листу напоследок – “Мы еще побеседуем, маленькая бестолочь, как-нибудь, наедине, а?” – ускользнул в свой лабиринт. И. чувствуя, как постепенно отмораживаются губы после улыбки Старика-из-лабиринта, и как отмораживается насмерть перепуганный (и почти не понимающий причин своего испуга) Лист, Тай вежливо спросил – уже своим обычным голосом :

– Ты ведь больше не будешь материться мне в спину, а?

– Э-э, нет, конечно, – извиняюще пробормотал Лист. Просто два пай-мальчика в карикатурно-маленьких смокингах и бабочках. Мальчики, которые театрально-изысканно раскланиваются друг перед другом на детском празднике под умильными взглядами родителей. С трудом перебарывая желание сорвать эти дурацкие бабочки и как следует начистить друг другу физиономию.

– Мы уже идем, – голосом упомянутого пай-мальчика сообщил Тай в бычий затылок Грифита, уже вернувшийся в исходное состояние.

– Хорошо, – одобрил Грифит: – если вы не будете валять дурака, к вечеру мы доберемся до первой точки. Верно, Тодд?

– Совершенно так, юноша! – с энтузиазмом возгласил чей-то радостный голос из-за деревьев впереди.

Тай растеряно заморгал глазами, удивленно разглядывая высокогоседоволосого старика, как по волшебству вынырнувшего из-зазеленой завесы ветвей – следом за голосом. И недоумевая, когда это и каким это образом к их компании умудрился присоединиться некий престарелый незнакомец – совершенно незаметно для Тая. Может быть, все-таки (эта мысль потрогала ознобом вспотевшую спину) Тай уходил (и довольно далеко) в лабиринт – и просто позабыл об этом? Или нет, не так, наоборот – хотя, собственно, это одно и то же– на самом деле это КТО-ТО из лабиринта выходил без ведома Тая – и довольно надолго, достаточно для того, чтобы в составе их охотничьей команды произошли существенные изменения.

Тай никогда не думал, что у него может быть раздвоение (рас-троение?) – личности, или, того хлеще – шизофрения, или что-нибудь в этом духе. Чушь собачья. Ведь игроков всего трое – и ты каждый раз можешь играть только за кого-то одного из них. Таковы правила. Трое игроков – и один Лабиринт. И пока ты играешь за одного из игроков, Лабиринт играет за оставшихся двоих. По крайней мере, так должно быть.

Тай бы не задумываясь полез бы в драку с любым, кто осмелился бы намекнуть, что у Тая не все порядке с головой. К счастью (или, напротив, к несчастью) у Тая не было столь близких знакомых, которые могли бы подметить неполадки в поведении или в рассудке Тая. Скажем так, у него вообще не было знакомых, если не считать таковыми соседей, общение с которыми Тай ограничивал приветственным кивком при встрече. Тай был абсолютно одинок, но это обстоятельство нимало его не тревожило, потому что он сам попросту не замечал этого своего внешнего одиночества.

Потому что у Тая был стеклянный лабиринт … нет, не так. Наоборот – хотя сам Тай никогда не признавался себе в этом ( может быть, он это чувствовал – но никогда не признавался). Потому что на самом деле, это Тай был у стеклянного лабиринта.

Взаимоотношения Тая с лабиринтом были достаточно сложны и противоречивы – даже для того, чтобы сам Тай когда-нибудь в них разобраться. А, может, он этого и не хотел. А, может, этого не хотел лабиринт – и поэтому не позволял это сделать Таю.

Стеклянный лабиринт подарила ему тетя. А тетю, кажется, все-таки звали Анжелика. И ее волосы были такими нежными и пушистыми – на ощупь, как прикосновение паутинки, когда задеваешь рукой неожиданно в темном углу кладовки – и жутко и приятно.

Тай однажды потрогал ее волосы – ему очень хотелось это сделать, потому что он никогда не видел так близко такие пушистые, темным курчавым облаком обнимающие белую тетину шею, блестящие волосы. Сначала Тай боялся – и этих красивых волос, и саму тетю, и ее приветливую улыбку. По опыту своей долгой шестилетней жизни Тай знал, что улыбка никогда не означает ничего хорошего. Нелюдимая мрачная старуха, приходившая к ним убираться по дому и готовить обеды, и иногда – заодно посидеть с маленьким Таем, когда отец бывал сильно занят или отлучался куда-нибудь, не улыбалась никогда. Отсутствие эмоций на старухином костлявом морщинистом лице нравилось Таю – в старухином обществе он чувствовал себя спокойно. Она почти не разговаривала. Молча, с усердием, похожим на тихое остервенение, драила мыльной водой полы, подвязав подол темной юбки над тощими в узловатых переплетениях синих вен, желтыми икрами. Или стряпала на кухне какое-нибудь блюдо, такое же безвкусное и бесцветное, как и выражение ее лица. Но Таю нравилось оставаться с ней дома, потому что старухино настроение и поведение было так удивительно одинаково, предсказуемо и спокойно. И это было здорово.

В отличие от старухи, отец улыбался. Иногда. Когда кривая улыбка начинала дергать его тонкие напряженные губы – Тай знал, что гремучая ртуть в термометре отцовского настроения начала свое движение от отметки “паршивое настроение” к ослепительно-красной точке “очень паршивого настроения”. И если не успеть спрятаться… А куда может спрятаться шестилетний мальчик, чтобы спастись от своего отца, приближающегося к точке кипения своего “очень паршивого настроения”?... Нет, в чем Тай совершенно точно был убежден, подойдя к шестилетнему рубежу своей недолгой, но, как ему казалось, многоопытной жизни – это то, что улыбка на лице человека является предвестником неприятностей. То есть ничего хорошего от такого человека ждать не стоит.

Собственно, в случае с тетей, эта жизненная мудрость Тая тоже не подвела. Какое-то время ему казалось, что с тетей все будет по-другому, и его убеждения относительно дурных последствий улыбок чуть было не переменились. Но жизнь, которая не терпит всяких вольностей, шуточек и непорядка, быстро расставила все на свои места.

В то лето мрачная молчаливая старуха то ли заболела, то ли куда-то уехала – то ли просто нашла себе другую работу, за которую ей платили больше, чем скуповатый отец Тая. Как бы то ни было, произошло это достаточно неожиданно – и Тая на какое-то время было некуда девать. Оставлять его дома одного отец не хотел, опасаясь, что маленькая несносная бестолочь в его отсутствие все перевернет в доме вверх ногами и перепутает весь порядок. Таковы были причины и обстоятельства знакомства Тая с его собственной тетей, которая (как Тай догадался впоследствии) была маминой сестрой, но почему-то до этого ни разу (если не считать первые бессознательные младенческие месяцы Тая, когда еще была жива его мама) не видела своего племянника.

При первой встрече тетя смущалась наверное, не меньше Тая. Суетилась, трещала без умолку, иногда робко гладила Тая по голове (отчего Тай, привыкший к тому, что подобные движения завершаются пребольным щипком за ухо, бледнел и дергался). Замечая нервозность и напряженность Тая, тетя сочувственно, со слезой в голосе бормотала “бедный мальчик” и вымученно улыбалась ( что повергало Тая просто в панический ужас). В первый раз она так обкормила Тая конфетами и шоколадом, что ему едва не стало плохо.

Потом они немного попривыкли друг к другу. Тетя – к скованности и некоторой странности своего нервного племянника ( бедного сиротки), а Тай – к тетиным улыбкам и болтовне. Иногда он уже даже пытался принимать участие в тетиных монологахи робко запинаясь, отвечал на тетины вопросы, которыми она с достойным восхищения усердием пыталась разговоритьмальчика или втянуть в какую-нибудь игру, которую она сочиняла тут же, на ходу – например, “угадай слово”, или “продолжи сказку”. А однажды Тай, сам не осознавая, что делает, даже попытался улыбнуться – в ответ на ее улыбку, и это было, наверное, самым большим тетиным достижением.

Тетя иногда дарила ему игрушки – но отец не позволял их брать с собой домой. Тай огорчался – но не сильно, потому что игрушки были, конечно, красивые, но, в основном, какие-то глупые – резиновый смешной бегемот, разноцветная пирамидка, которую можно было разбирать и складывать. Как будто Тай был совсем малышом – из тех младенцев, которых катают по парку в колясках и суют им в эти коляски всякие цветные погремушки, чтобы они (в смысле, младенцы) не очень сильно орали.

А однажды тетя, чтобы растормошить и развеселить Тая, повела его в кафе-мороженицу и в магазин игрушек. В кафе Таю не понравилось. Было слишком много народу, все шумели, кричали, хихикали и толкались. Он все время вздрагивал, и мороженое застревало в горле. В магазине ему тоже сначала не очень понравилось – по тем же причинам. Но потом он увлекся, потому что на прилавках было разложено и расставлено столько всяких интересных вещей, которые можно было разглядывать, трогать, вертеть в руках– и представлять, что ты можешь купить, унести с собой, а потом безраздельно владеть этим новеньким, совершенным чудом. Тай опасливо пробрался между полками с мягкими игрушками – мяукающими, гавкающими, пищащими, прыгающими и приветственно махающими пушистыми лапками; шарахнулся от говорящих кукол с розовыми резиновыми мордочками и равномерно хлопающими синими глазами; заворожено понаблюдал, как маленький черный паровозик носится по паре завивающихся в круги рельс, ныряя в крохотные туннели и притормаживая возле светофоров; потрогалблестящие разноцветные машинки и яхты с туго натянутыми парусами; и, добравшись до отдела головоломок и настольных игр, застрял там надолго. До тех пор, пока тетя, некоторое время снисходительно наблюдавшая за путешествием племянника в стране детской мечты, не подошла к нему.

– Ну что, малыш, – спросила она – достаточно тихо, но все равно увлекшийся Тай вздрогнул от неожиданности. – Ты выбрал? – с сомнением взглянула на игру, заинтересовавшую Тая, но все равно продолжила: – Знаешь, ты можешь выбрать себе любую игрушку. Какую хочешь. Я хочу сделать тебе подарок. Твой... отец, наверное, не очень балует тебя подарками, а?

Напоминание об отце было совсем уж некстати. Тай вздрогнул и съежился – еле заметно – но тетя заметила – пождала губы и нахмурилась; и еле сдержалась, чтобы не погладить мальчика, ставшего вдруг похожим на маленького испуганно нахохлившегося воробушка, по взьерошенному затылку. Она знала, что если сделает это, мальчик испугается еще больше, как будто все, кто когда-либо дотрагивались до него, делали ему больно (все этот полоумный... этот старый негодяй...изверг, изверг...). А еще она боялась, что расплачется, если погладит его, потому что на секунду ей показалось, что это ее собственный сын, которого она не видела много лет. Интересно, что бы почувствовала Ильда, если бы увидела сейчас своего сына? Бедная, бедная Ильда (ах, этот полоумный, старый негодяй... изверг...)... может быть, и хорошо, что она мертва и не видит этого? Потому что Ильда не смогла бы ничего изменить, она никогда не могла противостоять этому полоумному негодяю, своему извергу-мужу... Ильда была такая слабенькая, робкая и беззащитная, что уж говорить, если сама Анжелика, ее старшая сестра, куда более сильная и самостоятельная, и то боится этого старого негодяя... и только этим можно оправдать то, что Анжеликавсе эти годы старалась держаться подальше от него – и, соответственно, от своего племянника...

– Ты уверен, что хочешь именно эту игрушку? – она еще раз с сомнением посмотрела на то, что держал Тай. – Тут есть гораздо более интересные... – она оборвала себя на полуслове. Мальчик вцепился в эту дурацкую игру,как клещ в собачье ухо... (... как его проклятый папаща – в сломанные часы? – сравнение мелькнуло быстро и некстати, ибольно обожгло – как раскаленная сковородка – рассеянно сунувшуюся кплите руку). Какая разница?.. Если этого бледненького, не по годам серьезного, всегда напряженного мальчика, можно было бы когда-нибудь (при наличии определенного воображения) представить счастливым – то сейчас он выглядел примерно так, когда прижимал к себе обеими руками эту игру.

– Ну, ладно, – сказала тетя. – Эй, – обратилась она к уже предупредительно приблизившемуся продавцу. – Мы покупаем вот это. Да? – уточнила она у Тая – давая ему еще одну возможность передумать и выбрать что-нибудь более красивое и интересное – паровозик с набором рельс, мостиков и туннелей, или какую-нибудь заводную или электрическую машинку – все мальчишки мечтают о машинках, разве нет? – ну или, на худой конец, какого-нибудь мохнатого и большого зверя...

Тай кивнул – неторопливо, но уверенно, молча и восторженно блестя восхищенными глазами и по-прежнему благоговейно держа обеими руками – свой Стеклянный лабиринт...

Точнее – начало своего пути к Стеклянному лабиринту…

Ход 18. К центру Лабиринта ведет несколько путей

Почти осилив лестничный подьем

Ты обернулся: там внизу, в подьезде,

Бездомный ветер теребит обрывки

Вседневной суеты и мрак изьеден

Забвением

Элисео Диего

– Ты говорила, что нам по пути, – Хина улыбнулась и покачала головой :

– Нет.

– Ты говорила …– хмурясь повторил Сомбра, начиная немного сердиться. На безмятежную улыбку Хины – такую невозможную безмятежную улыбку на ее измученном лице с ранеными глазами и скорбными морщинками в уголках рта. Раймонд встревожено и внимательно наблюдал за их беседой, сидя на обочине дороги на стволе поваленного дерева – совсем недалеко от того места,где их высадил автобус. После того, как Хина сделал ему укол, Раймонду стало получше – немного, во всяком случае, сейчас он мог более или менее передвигаться сам, толькослегка опираясь на плечо Хины. Вот только надолго ли? “Я не могу часто колоть ему это”, – почему-то чуть-чуть виновато обьяснила Хина. “слишком сильное лекарство ”.

– Я говорила не так, – мягко поправила Хина : – Я говорила, что мы пришли за одним и тем же. Но это не значит, что нам по пути. Понимаешь?

– Нет, – сердито ответил Сомбра, прекрасно понимая, что онапросто не хочет навязываться ему с больным Раймондом, которого, судя по всему, скоро придется нести на руках.

– Мы делаем это всю жизнь, – тихо сказала Хина, и ее глаза стали еще глубже и темнее, чем раньше. И Сомбра вздрогнул, сначала не поняв о чем она говорит. О девушках с ранеными глазами и умирающих людях, которыхприходится бросать – вот так, на полузаброшенной лесной дороге, – для того, чтобы самому уйти дальше … – Мы ищем ЕГО, – продолжила Хина, глядя мимо Сомбры – нет, скорее, сквозь него. Так, как смотрела Альма. Будто он уже стал для нее почти невидимым. Не человеком – тенью.

– Или как будто она, наоборот, видела что-то, невидимоеСомбре. : – …Мы идем к НЕМУ…даже когда не осознаемэтого… Но мы идем к НЕМУ разными путями, понимаешь?

– Может быть, – неохотно согласился Сомбра.

Вспоминая …вспоминая с неожиданным приступом суеверного страха, что помнит эту фразу. Прочитал где-то?

“Вы идете ко мне, разными путями. А я стою и жду вас …на перекрестке….” Как-то так – во всяком случае, очень похоже … Бог стоит себе спокойненько на своем перекрестке ( паук в центре паутины?), с насмешливой улыбкой наблюдая, как люди пытаются добраться до него – перебираются через горы, ломают себе шеи, сбивают в кровь ноги, вязнут в болоте, тонут, хрипло – и безнадежно умоляя о помощи, сбиваются с пути, и кружат – бесконечно долго кружат вокруг, заблудившись в лабиринте перепутанных кем-то ( не богом ли? ) тропок …А он стоит – и ждет … Может, так и должно быть? …

…Только Хина…Хина почему-то сказала это совсем по-другому…

Она сказала :

– …Он идет к нам.

Не стоит – и ждет, наблюдая с насмешливой улыбкой … САМ – идет … Может быть, тоже, сбивая в кровь ноги и увязая в болоте – и умоляя о помощи. ОН идет.

По крайней мере, Хина так сказала, и, наверное, она в это верила, иначе, у нее, наверное не хватило бы сил тащить на себе полумертвого Раймонда. Она верила, что их бог тоже идет – к ним навстречу …)

– …Он идет к нам. И мы идем к нему. Только … у нас всех разные дороги. У нас с Раймондом одна, у тебя другая. Сейчас наши с тобой дороги пересеклись. Ты помог нам – мы помогли тебе. А теперь наши дороги снова расходятся – чтобы когда-нибудь, может, соединиться снова – когда мы найдем ЕГО. И так и должно быть. Понимаешь?

Сомбра понимал – прекрасно понимал, что она просто-напросто дает ему возможность уйти – и оставить ее здесь одну, сумирающим на ее руках мужчиной.Уйти и не чувствовать себя при этом подлецом. Оправдываясь ее словами, что все так и должно быть.

А еще он понимал, что так и сделает, потому что не верит в бога, который идет к нему( если это так – где же это ты там заблудился), и даже не верит в этого проклятущего единорога, которого уже полгода не могут поймать лучшие охотники мира ( они-то уж давно бы поймали – если бы было кого ), а просто у него нет выбора. Верит он или не верит, может или нет – а ему остается просто найти и поймать этого единорога, даже если он и не существует. Потому что он не может стоять (как этот бог на своих перекрестках) – и смотреть, как умирает Альма. Потому что ему надо что-то делать – а все, что он может со всем этим сделать равны поискам черного единорога Уральских горах … И он найдет его

Я доберусь до тебя, на каких бы ты ни был перекрестках, доберусь, и надену на твою шею веревку – и продам тебя, чтобы купить жизнь для Альмы …пусть это и не очень почтительное обращение с богом – или кем бы ты там ни был …

А усталая девушка иумирающий мужчина, который способен ходит со скоростью пять шагов в час – не самые лучшие попутчики для охоты в горах …

И, возненавидев себя за то, что он сейчас скажет и сделает, Сомбра отвел взгляд от внимательныхглаз Хины, и пробормотал :

– Понимаю …

А потом он уходил и чувствовал, как они смотрят ему вслед – чувствовал улыбку Хиныи напряженный взгляд Раймонда, и думал, что надо бы обернуться – и не мог.Не мог увидеть их глаза – и эту улыбку усталой девушки, которой, наверное, хотелось плакать – а она улыбалась. И мысленно желала ему удачи.

Он так и не сумел заставить себя обернуться – и только, когда отошел на пару сотен шагов – далеко за поворот дороги, за сухой ельник, окончательно скрывшийего от бывших попутчиков, почувствовал, как закостенели напряженные плечи и болит шея– как будто он все это время боролся сам с собой. И победил ( кто кого?). И подумал, что, наверное, больше никогда не увидит этих людей, которые, возможно, при других обстоятельствах и в другое время ( в другой жизни? ) – могли бы стать его друзьями. Друзьями, которых ему сейчас так не хватало.

И пытаясь расслабить окаменевшие плечи и чувствуя, что начинает дрожать – то ли от вечерней сырости, вползающей за шиворот, то ли от чего-то еще, – и стискивая зубы, чтобы унять эту дрожь – Сомбра подумал, что это все несправедливо.

То, что ты всегда теряешь самое лучшее.

То, что какие-то подонки безнаказанно убивают твоих друзей. То, что умирает твоя любимая женщина. И ты ничего не можешь сделать. Только смотреть, как она умирает.

То, что тебе приходится уходить, когда больше всего на свете ты хочешь остаться.

И вот, ты оказываешься совершенно один на незнакомой лесной дороге, ведущей неизвестно куда – и заставляешь себя не оборачиваться назад – потому что, если обернуться, будет еще хуже…

Ход 19.На некоторых ходах игрок может выбирать то или иное действие

Идущий человек, бродягою не стань,

Теряющим себя беднягою не стань

В глубь собственной души – дорога для отважных

И пусть глядят, но сам зевакою не стань

О. Хайям

«Я не буду оборачиваться», – решила Фиа. Она боялась передумать.

Причудливые завитки клумб из петуний, астр и васильков были похожи на крылья бабочки, распластанные по обе стороны дорожки. Огромной бабочки с бархатным шорохом песка на золотой спинке. Фиа казалось, что дорожка нетерпеливо вздрагивает под ногами. Как будтобабочка собиралась взмахнуть крыльями – и улететь.

“Вот сейчас и улететь – далеко-далеко,” – подумала Фиа, приостанавливаясь и балансируя на скользком горбе (песчаной дорожки?) выгнутой бабочкиной спинки. Звезды белых астр обозначали края бабочкиных крыльев. “ Если будет нечетное число – вернусь”, – решила Фиа. Цветков оказалось двенадцать. Фиа пересчитала еще раз. Можно было бы учесть еще и бутон – еле заметную бахрому, только-только вылупившуюся из тугого кокона темно-зеленых чешуек. Фиа вздохнула. Ну, окажись этих цветов одинадцать – или, того хуже, тринадцать – что, неужели она бы, действительно вернулась? Отнесла бы эту тяжеленную гитару обратно домой и спрятала в кладовке, где она пылилась уже бог весть сколько времени.И оставила бы змея умирать?

Змей умирал. В этом не было никакого сомнения. Фиа чувствовала.

Конечно, хорошая девочка вряд ли бы стала делать то, что собиралась сделать Фиа. Мама говорила, что нет ничего хуже, чем лгать (а уж тем более, воровать) тому, кто доверяет тебе. А ведь Яппель, кажется, доверяет Фиа. Куда больше, чем всем остальным. Больше, чем взрослым...

Хотя, с другой стороны, хорошие девочки – судя по маминым восторженным описаниям – редкостные зануды, если они вообщесуществуют в природе. И потом, интересно – вот, например, мама стала бы лгать (или воровать?) ради спасения жизни Фиа?Или просто спокойно бы смотрела, как Фиа умирает – потому что лгать и воровать нехорошо?

Фиа не могла спокойно смотреть, как умирает змей.

“Ну и о чем я тогда думаю?” – рассердилась Фиа – на свою нерешительность и попытку увильнуть от задуманного. Да еще свалить ответственностьна какие-то глупые цветы, которые тут совершенно ни при чем. Фиа вздохнула, перехватила поудобнее гитару. На матерчатом чехле была нашита лямка, чтобы носить инструмент через плечо, но она была великовата для Фиа; поэтому приходилось нести гитару в руке или подмышкой, откуда она все время норовила выскользнуть. Фиа решительно пошагала вперед по дорожке, уже больше не думая о том, что дорожка похожа на спинку огромной бабочки. У поворота девочка обернулась – чтобы еще раз посмотреть на бордовые, с пушистой белой каймой, крылья. Крылья переливались и легонько шевелились – от ветра, гладящего растрепанные шапочки цветов. “Пока,” – сказала Фиа бабочке. И вдруг подумала, что ведь, наверное, она видит в последний раз – и эту дорожку, и бабочку-клумбу, и вообще, весь этот сад-парк, где многие цветы были посажены мамой, и где – уже за узорной вязью ограды, но все равно еще в саду – в тени абрикосовых деревьев, притаился маленький домик Флоры-садовницы. Домик, хранящий внутри, как в шкатулке с драгоценностями, на бархатной подушке дивана, пришпиленную булавкой белую бабочку-записку: “Мам, не сердись и не волнуйся, я ушла искать папу.” “ Я вернусь...”– зачеркнуто. “ Я найду его и вернусь. Фиа.”. Воспоминание о записке заставило Фиа представить лицо мамы, читающей эту записку– и вздрогнуть, как будто ветер, шевеливший бордовые крылья клумбы-бабочки, пощекотал Фиа шею. Это былокстати. Записка уничтожала все пути к отступлению вернее, чем четное или нечетное число белых цветов. “Пока”, – сказала Фиа бабочке, которая все никак не могла решиться взмахнуть крыльями – и улететь: “Ты тоже – улетай отсюда. Куда-нибудь, где сможешь летать...”

– Привет, Цветочек. Что это у тебя?

– Привет, дядя Ромм. Это гитара, знаете... – Фиа улыбнулась в ответ на приветливую добродушную, прячущуюся в тени длинных пушистых седых усов, улыбку дяди Ромма. Дядя Ромм был самым добрым охранником из всех, которыеработали на посту у входа в змеев вольер. Скорее, даже, не дядя, а дедушка – у дяди Ромма были седые волосы, седые усы и седые пушистые брови, и только глаза под этими бровями, в окружении мелких морщинок, казались молодыми, яркими и веселыми. У него была внучка одних лет с Фиа – по крайней мере, он так говорил. Иногда он передавал то пирожок, то какую-нибудь книжку – в подарок Фиа от своей внучки. Хотя, в последнее время Фиа все больше убеждалась, что дядя Ромм просто придумал эту внучку, чтобы было о чем поболтать и был повод подарить Фиа что-нибудь вкусненькое.

– Знаю, еще бы, – улыбнулся дядя Ромм. – И ты умеешь на ней играть, Цветочек?

– Не очень, – уклончиво ответила Фиа. Почему-то ей не хотелось врать дяде Ромму. – Я учусь.

– Не очень-то легкое занятие для маленькой девочки, а? Может, лучше было бы начать с фортепьяно? Моя внучка играет на фортепьяно. Тоже учится – уже несколько лет. Музыка всегда сложная наука. Только клавиши не так режут пальцы, как струны, а?

– А мне больше нравится гитара, – сказала Фиа.

– Знаешь, мне тоже, – подмигнул ей дядя Ромм. – Может, и хорошо, когда нравится не самое простое, а? Только пожалуйста не проговорись об этом моей внучке, когда ее увидишь. А то она обидится. Ладно?

– Ладно, – серьезно согласилась Фиа.

Однажды мама сказала, что у дяди Ромма нет никакой семьи – а значит, и никакой внучки. Что вся семьядяди Ромма, а, может, и та внучка, про которую он рассказывал Фиа, несколько лет назад погибла в авиакатастрофе, и дядя Ромм остался один. А когда растерянная Фиа стала переспрашивать, правда ли это так, мама ответила, почему-то сердито, что она, кажется, зря об этом заикнулась, и что больше не скажет ни слова, потому что она не хочет сплетничать. “А что такое сплетничать?” – спросила Фиа. Мама обьяснила, что сплетничать – это значит перемывать косточки людям за их спиной – то есть, когда они об этом не подозревают. И что это не бог весть какое хорошее качество. И что если Фиа хочет, пусть она сама обо всем спросит дядю Ромма. Так будет правильнее. Может, так было бы и правильнее, но Фиа не стала спрашивать ни о чем дядю Ромма. Во-первых, если бы он хотел, он сам бы об этом рассказал. А во-вторых, если дядя Ромм хочет, чтобы окружающие (например, Фиа) думали, что его внучка жива – может быть, так и нужно. Может быть, тогда и он сам начинает в это немножко верить – и может быть тогда он, хоть немножко, чувствует себя счастливым. Как, например, Фиа, когда она несколько лет назад любила притворяться, что какой-нибудь мамин знакомый на самом деле папа Фиа – и иногда так заигрывалась, что почти начинала в это верить. И это было так здорово – хоть на несколько дней поверить в то, что у тебя, как и у всех счастливых детей, есть папа. Наверное, так же чувствует себя дядя Ромм, когда болтает о своей несуществующей внучке. Поэтому-то Фиа так и не стала спрашивать его о той авиакатастрофе; хотя иногда ее так и изводило любопытство – правда ли то, о чем сказала мама – или то, о чем говорил дядя Ромм? Интересно, а может быть так, что на самом деле, правда и то, и то?...

– Поиграешь мне как-нибудь? – попросил дядя Ромм. – А если хочешь, я тоже могу что-нибудь сыграть. Я знаю несколько песен. Моя внучка любила... любит иногда послушать, как я бренчу на гитаре...

– Как-нибудь поиграю... и послушаю с удовольствием, – согласилась Фиа.

– Я тебя, кажется, заболтал, а? Ты ведь собралась к своему питомцу? Ты хотела взять с собой эту гитару?

– Да, если можно, – беззаботно улыбнувшись – и похолодев от страха под этой улыбкой, отозвалась Фиа. А если нельзя? Если нельзя – тогда добрый и хороший дядя Ромм – как раз потому, что он такой хороший, а, значит, и честный охранник – и поэтому не станет даже ради Фиа нарушать правила; и тогда весь план, который она придумала, окажется бесполезным (и бесполезной, и как раз, даже очень опасной, окажется белая записка-бабочка, которая, может быть, вот уже сейчас расправляет крылья в маминых дрожащих руках; и, может быть, как раз из-за этой записки у Фиа, которую испуганная мама впредь будет запирать дома на висячий замок, больше не будет возможности и времени придумать другой план...) Все это – то, что должно будет неизбежно произойти, если дядя Ромм ответит “нельзя” – торопливо мелькнуло перед Фиа (как пестрые крылья вспугнутой бабочки), и за этим разноцветным мельканием Фиа, задохнувшись,в первый момент даже не расслышала, что ответил дядя Ромм.

– Что? А? – переспросила она, с трудом пошевелив пересохшими губами.

– Можно, конечно, Цветочек. Ты думаешь, ему понравится? Ты что так побледнела, а?

– Я думаю, что, да... что Пинче понравится... у него аппетит в последнее время не очень, и я подумала...

– Глупый старик, я продержал тебя тут в духоте, и тебе чуть плохо не сделалось, да? Бедная девочка... Я-то привык, а ты со свежего воздуха... Ну, давай, иди к своему другу... я тебя больше не буду задерживать. Да вот, возьми-ка это яблоко – моя внучка такие любит, они очень сладкие – это тебе от нее подарок. Угости своего питомца – говоришь у него аппетит плохой?

– Спасибо, – благодарно сказала Фиа, принимая от дяди Ромма огромное краснобокое вкусно пахнущее яблоко, которое он, как волшебник, ловко и неожиданно выудил из своего кармана. И остановилась, вдруг споткнувшись перед дверью, металлические створки которой уже неторопливо поехали в сторону после того, как дядя Ромм набрал код на маленькой черной клавиатурке на стене. “ А ведь ему попадет... может, его даже выгонят с работы – из-за меня”, – подумала Фиа, уже собравшаяся было нырнуть в сумерки коридора, ведущего квольеру змея. Она чувствовала спиной доброжелательный взгляд дяди Ромма, и подумала, что он, наверное, тоже должен почувствовать, как она покраснела – до ушей; мама говорила, что такое бывает – от стыда, но, кажется раньше, с Фиа так не случалось, несмотря на то, что иногда, по маминому же мнению, Фиа могла бы и постыдиться из-за своего не очень-то хорошего поведения... Нет ничего хуже, чем лгать тому, кто доверяет тебе... “Я не подумала об этом... я такая дура, я не о чем не подумала, когда решила сделать это...” Фиа замерла, не решаясь ни повернуться – чтобы дядя Ромм не увидел ее пылающие щеки, ни шагнуть в прохладные сумерки коридора; и ей показалось, что яблоко, которое ей дал дядя Ромм, жжет ее ладонь.

– Да, Цветочек, – окликнул ее дядя Ромм.

– А? – вздрогнув, отозвалась Фиа.( “...я не подумала...я ни о чем не подумала...)

– Я хотел попрощаться с тобой...

– Да? – (“я не подумала о том, что он может догадаться...”)

-...моя смена заканчивается через полчаса. Так что, наверное, я тебя сегодня больше не увижу. Ну пока! Привет твоему змею.

– Пока, дядя Ромм, – отозвалась Фиа, осторожно, маленькими глотками вдыхая застрявший в горле воздух, и ступая дрожащей ногой за блестящий металлический порог открывшейся двери. Его смена заканчивается – значит, когда она будет выходить назад, его здесь не будет – а значит, у него не должно быть никаких неприятностей... Неприятностибудут – у кого-то другого, напомнила себе Фиа; но ведь кто-то другой не умрет от этих неприятностей – так, как умирает сейчас змей...

– Привет внучке, – почти весело крикнула она дяде Ромму...

...Другой оказался совершенно незнакомый Фиа молодой и очень въедливый охранник. « А это что? А почему гитара? А почему ты выносишь из вольера бутерброды?»

Впервые в жизни Фиа поняла, что такое похолодеть от страха – ее пальцы стали чужими и замороженными, и только с третьего раза, с трудом, расстегнули застежку – когда охранник попросил ее открыть чехол и показать гитару. Хорошо, что она не поленилась снова натянуть струны – а ведь сначала Фиа решила, что и так сойдет, потому что и так, покаона снимала их, исцарапала все руки. И хорошо, что охранник не попросил ее сыграть что-нибудь… И кажется, он вообще не особенно понимал в музыкальных инструментах…

Охранник был дотошен до занудства, и когда Фиа, наконец, после долгого и довольно тщательного осмотра им своих вещей, выбралась на свежий воздух, ей было почти не жаль, что у этого охранника скоро будут неприятности. «А какие неприятности были бы у меня – если бы он догадался заглянуть внутрь гитары – и нашел там змея?» – напомнила себе Фиа, которая уже начинала злиться на саму себя за эти изводящие ее сомнения – правильно она делает или нет. Конечно, хорошая бы девочка… Хорошая девочка слушалась бы маму, и делала бы то, что говорят взрослые, и… позволила бы змею умереть… потому что взрослые считают, что так правильно? …

Фиа решилась вынуть гитару из чехла только, когда выбралась, наконец, из огромного поместья Яппеля, и, перебравшись через почти такую же огромную свалку-пустырь по обходной тропинке, приблизилась к шоссе. Все это время она шла очень быстро, почти бежала, а тяжелая гитара все время норовила соскользнуть с плеча и иногда пребольно стукала по ногам. Фиа перевела дыхание и присела на большой камень возле тропинки. Она понимала, что нельзя останавливаться надолго, несмотря на то, что она уже ушла довольно далеко. Потому что может быть, как раз сейчас охранник обнаружил пропажу змея из вольера – и за Фиа снаряжается погоня. Фиа чуть не задохнулась, когда вдруг поняла, что натворила. Она вспомнила все эти фильмы про грабителей банков и про полицию – и представила, как сейчас вокруг змеевого вольера суетятся полицейские – снимают отпечатки пальцев, складывают улики (ниточка от комбинезона Фиа, кусочек порвавшейся гитарной струны…) пинцетом в пластиковые пакетики, а растеряный охранник кивает толстомукомиссару (самому главному, с большим пистолетом в черной кобуре под пиджаком), который держит фотографию Фиа: «Да, это она…та самая девочка…»; и группа захвата – одинаковые как близнецы, широкоплечие дядьки в черном с одинаковымизлыми лицами и автоматами наперевес, торопливо засыпаются в пятнисто-зеленый приземистый грузовичок…

Фиа дрожащими руками ( все еще представляя, как в эту самую минуту похожий на жука пятнистый грузовичок мчится по дороге к выходу из зверинца Яппеля) расстегнула чехол, едва не сломав при этом древнюю ( таких сейчас уже давно не делали) «молнию»; и торопливо, рывками, вынула гитару. Ей пришлось в третий раз за сегодняшний день снимать струны. Сначала она попробовала это сделать еще дома, и у нее это еле получилось, потому что серебряные ключики на грифе поворачивалисьс трудом. Когда, наконец, струны, лишенные натяжения и звука, проволочным веером рассыпались на коленях у Фиа, ее покрасневшие пальцы болели и еле двигались.

– Ну что же ты, вылезай, – нетерпеливо позвала она, легонько стукнув ногтем по верхней деке. Гитара гулко ухнула; и из черного круга, пыхтя, неловко вывалился змей.

– У меня все бока отбиты, – сердито сообщил он.

– Ну знаешь…– возмутилась Фиа. – Кто это все придумал?

– Ты, – ни секунды не задумываясь, сердито буркнул змей.

– Ну знаешь…– Фиа просто задохнулась от такой наглости.

– Не знаю. Заладила. Что это я должен знать?

– Я тебя спасаю, а ты…Знаешь, что мне за это будет, если нас поймают?!

– Не знаю. Не поймали же.

Змей потряс крыльями, брезгливо стряхнул хвостом струны, и свернулся клубочком на коленях девочки.

– И что теперь? – растеряно спросила его Фиа. Она вдруг поняла, что продумала все вот до этого самого момента – как они со змеем выбираются из зверинца Яппеля. А что делать дальше, она не знает.

– Вот что,– деловито сказал змей. – Достань-ка ту статью из газеты... ну где ты мне читала про нас...про мифозверей. А еще... у тебя с собой цветок Чимх?

Фиа кивнула.

– Давай его сюда тоже.

– Зачем?

– Ну... помнишь, я тебе говорил, что он указывает дорогу заблудившимся путникам.

– Ой, правда, – обрадовалась Фиа. – Так надо было сразу...

– Видишь ли... Видишь ли, он указывает дорогу только тогда, когда ты знаешь, куда идешь. И зачем.

Ход 20.Зверь всегда ходит первым

Что на кону –

Твоя душа или планета наша,

Плывущая в пустую желтизну?

Элисео Диего

...Он вылепился из черноты, выползающей из-за костлявых плеч сухих елок и тугим змеиным кольцом обнимающей поляну– все ближе и ближе к слабеющему мерцанию углей. Костер потухал, и надо было бы подняться и подбросить пару веток– и снова отогнать чернотук арьергарду сгорбленных елок, которые, растопырив острые ветки-копья, упрямо, настойчиво и мрачно надвигались на поляну со всех сторон... Иногда Сомбре начинало казаться, что они действительно надвигаются – сотни угрюмых черных костлявых воинов, поскрипывая ветками и роняя остатки сухих иголок, надвигаются, чтобы пронзить остриями своих копий нахального чужака, вторгшегося на их землю. Ведь, кажется, с самого начала, когда багровое солнце как-то уж совсем быстро закатилось за острые вершины этих елок, и он оказался в темноте на полянке – кажется, тогда деревья стояли чуть дальше, да и поляна не была такой уж маленькой... или нет? Он понимал, что это все глупости – насчет деревьев, которые осторожно (чтобы их не уличили в действиях, неподобающих растениям?) продвигаются ближе и ближе к засыпающему человеку, намереваясь заколоть его насмерть острыми ветками... Он понимал это – несколько мгновений, до следующего взгляда, который, не удержавшись, опять соскальзывал в черноту, за световой круг, очерченный светом костра, туда,где темнели с трудом угадываемые силуэты поскрипывающих елок. Они приближались, чтобы убить его – потому что он был чужаком, захватчиком, врагом. Он пришел сюда незваным и нежданным, он пришел... нет, не убивать... но, может быть, то, что он собирался сделать, было равно убийству?... Убийству бога, в которого верила Хина... Сомбра встряхивал головой, засовывал в потухающий огонь еще одну ветку (хорошо, что еще в сумерках догадался набрать их целую кучу), отгоняя черноту, липкий беспомощный страх, и склеивающий веки сон. А потом все начиналось сначала – тускнеющие угли; костлявые елки, крадущиеся за щитами черноты; тяжелеющие веки... И с каждым разом ему было все труднее и труднее заставить себя открыть глаза и протянутьбезвольно слабеющую руку за следующей веткой. Он напоминал себе, что нельзя спать, потому что иначе елки подкрадутся совсем близко – со своими кровожадно растопыренными ветками и... – подкрадывающиеся елки-убийцы? какая чушь... нет, спать, спать... он уже которую ночь толком не спит, а сегодняшний день выжал все его силы без остатка, вот теперь и мерещится какая-то... спать, спать... И настал момент, когда он не смог пошевелить отяжелевшей рукой, и просто устало, сквозь полусомкнутые ресницы, смотрел, как чернота сьедает мерцающие угли и, шелестя, обвивает свои змеиные кольца вокруг его засыпающего тела. И подступившие уже совсем близко деревья любопытно и сердито заглядывают в его лицо, и как из пересечения их черных веток вылепляется... вылепляется... Зверь.

Высокий и гибкий, атласно блестящий, со шкурой цвета ночи и с глазами цвета алых мерцающих углей... нет, не углей – звезд; звезд, которых неожиданно оказалось очень много, и они высыпались на Сомбру из опрокинувшегося алмазно-звездопадной изнанкой глубокого черного неба... И не осталось больше ничего, кроме этого неба, которое продолжало бесконечно долго падать на Сомбру – или в которое продолжал падать Сомбра – среди звезд, вспыхивающих иногда так близко, что до них можно было дотянуться рукой. А две звезды сияли под атласно-блестящим лбом склонившегося над Сомброй зверя, который был тоже продолжением неба – или началом этого неба...

– Ты прости, – сказал ему Сомбра – и не услышал своего сорвавшегося в беззвучие шепота. Но зверь, наверное, услышал, и еще ближе нагнул голову, блеснув изгибом шеи и серпом маленького рога в основании лба. И оказалось, что его глаза не звезды – а тоже небо, две угольно-черные бездны, в которых плаваютэти звезды...

Он был прекрасен, этот зверь, и, возможно, он был богом, потому что из его глаз смотрело небо – снисходительно, мудро и немного грустно. Так, как может смотреть бог, который знает все, что уже было, и все, что будет; но, несмотря на это знание, не хочет – или не может – ничего изменить ни в прошлом, ни в будущем, и только смотрит вот так – снисходительно и грустно на этот несовершенный мир, достойныйбожественной жалости... смотритбесконечно глубокими глазами, в которых плавают звезды...

– Прости меня, – повторил Сомбра, чувствуя, как у него кружится голова от этих устремленных на него глаз. Так, как будто он действительно смотрел в черную бездну, качаясь на самом краю, и, пьянея от близости непостижимой бесконечности, с трудом сдерживался, чтобы не шагнуть вперед... как будто там, на расстоянии следующего шага его ждала не смерть, а неповторимо прекрасный и долгий полет – среди сияющих звезд... – Я пришел, – он поперхнулся и замолчал, заставляя себя ( отступить на шаг от головокружительной звездопадной пропасти)... вспомнить, зачем он действительно пришел. Заставляя себя вспомнить о трех миллионах – и об Альме. О пистолете со снотворными пилюлями в своей сумке (сейчас пока, это кажется лишнее – вон он как стоит, спокойно и неподвижно, покорно склонив голову, как будто ждет, пока Сомбра не накинет на его шею припасенную веревку..) – и о веревке, конечно же, о чудесной легкой и невероятно прочной веревке (ценой всего три евродоллара), с кожаным ошейником-удавкой на конце, который некоторые хозяева используют для выгула строптивых, скверно воспитанных псов, пресекаярезким рывком, слегка придушивающим животное, любые собачьи шалости...

– Я пришел за деньгами, – наконец, выговорил Сомбра – в умные, терпеливые и немного грустные глаза склонившегося над ним зверя (бога?...) Зачем-то повторяя зверю, которого он собирался поймать, те же самые слова, которые он совсем недавно уже говорил Хине – девушке, которая искала Бога, а не семь миллионов... – Семь миллионов, – сказал Сомбра : – семь миллионов...– как заклинание; чтобы не думать о Хине – и о придуманном ею Боге; чтобы не думать о том, что этот зверь слишком прекрасен, чтобы придушить его атласную шею собачьей удавкой; чтобы не думать о том, правильно ли он делает – или нет, осторожно, дрожащей рукой, доставая из сумки под своей головой, свитую в кольцо чудесную легкую и невероятно прочную веревку… А прекрасный зверь все так же терпеливо стоял – и смотрел, и в небе его глаз плавали звезды...

Сомбра проснулся, когда уже довольно высоко поднявшееся солнце, нагрело ему правую щеку. Он долго моргал, прогоняя пляску алых кругов под ослепленными ярким светом веками, слушал перекличку редких птиц – и смотрел на костлявые фигуры сухих елок на краю поляны. И вспоминал свой сон, в котором черный единорогвыходил из ночного леса и смотрел на Сомбру – глазами, растворяющимися в высоком звездном небе... А чем это еще могло бы быть, кроме сна? Сомбра засомневалсяв этом всего на несколько секунд, сбивших в галоп спокойный ход его сердца – когда, распрямляя затекшие от неудобного сна, руки, Сомбра увидел крепко стиснутую в руке, свернутую петлей тонкую веревку с ошейником удавкой на конце... Веревку, которую он, видимо, под влиянием своего слишком яркого сна, достал среди ночи из кармана своей дорожной сумки, где эта веревка должна была находиться до сего момента... Всего-то. И ничего здесь нет мистического. Ведь он же помнит, как доставал эту веревку? Помнит. А как единорог вышел из леса – тоже помнит? Тьфу, пропасть, может, он еще вспомнит, как вон те елкимаршировали по поляне с копьями наперевес и пели строевые песни?...нет, ну песен, конечно, не пели, это он точно...помнит?!... чушь какая... приснится же, а?

...А еще Сомбра – абсолютно без толку – попытался припомнить окончание своего сна. Память, перепутавшая события реальные ( как-то – вынимание веревки из дорожной сумки и, вполне возможно, разглядывание яркого звездного неба ) – и картинки из сна ( типа оживающих елок и невесть откуда свалившегося единорога), издевательски слопалазавершение привидевшейся Сомбре мистерии, не оставив даже намека. А было бы интересно узнать... интересно – там, во сне, Сомбра таки-сумел повязать своей суперпрочной и супердешевой веревкой так глупо явившегося единорога... или не сумел?...то есть, помнится, во сне, Сомбре почему-то не хотелось это делать.

Перед тем, как покинуть поляну, давшую ему приют – и так напугавшую его этой ночью, Сомбра еще раз огляделся, недоумевая. В свете солнца они казались совсем не страшными – скорее, наоборот, жалкими и грустными. Мумии когда-то живых зеленых, красивых деревьев... Лес умирает – Сомбра это знал, потому что об этом писали в газетах и говорили в передачах... лес умирает на всей планете, и, собственно, его уже почти не осталось, были небольшие (а где-то и большие, это уж в зависимости от финансовых возможностей владельцев ) частные сады и парки, где за составом почвы, воды и состоянием растений тщательно следили садовники, Заклинатели цветов и деревьев... но настоящий лес умирает. Чтобы понять это, надо было увидеть этот мертвый лес – шеренги высохших елок, которые похожи по ночам на призраков, подкрадывающихся, чтобы убить -того, кто когда-то убил их... Здесь было полным-полно призраков – мертвых деревьев; убитых, и так и нерожденных, зверей и птиц ; невыросших цветов, которые наверное, должны были бы цвести сейчас здесь – вместо этого сухого, крошащегося от прикосновений в серую пыль, мха... Что-то скверное случилось с экологией – с экологическим балансом... уже много лет назад становилось все хуже и хуже, и те, кто понимал, что все происходит не так, пытались что-то изменить – но у них так ничего и не вышло – илюди продолжали загрязнять моря, вырубать леса, отравлять воздух – и в какой-то момент, наверное, у природы, закончился резерв прочности – и все стало трещать по швам – стали умирать деревья, цветы, животные; и все что осталось – слишком поздно спохватившимся людям – пытаться сохранить хотя бы часть того, что было – в своих заповедниках, парках, зверинцах, аквариумах... Сомбра знал это все – конечно же, знал; об этом писали и показывали передачи, где диктор проникновенным голосом комментировал кадры с уродливыми высыхающими джунглями и мертвыми гниющими озерами ; но это все было слишком далеко. И, наверное, для того, чтобы понять, насколько все действительно скверно, нужно было увидеть это все самому. Нужно было провести ночь один на один с умирающим лесом, слушая, как сухо стучат голые ветки его деревьев – каккости восстающих из гроба мертвецов...

Сомбра поежился, как будто ему вдруг стало холодно – под этим ярким, почти горячим, сентябрьским солнышком. Холодно и неуютно – под укоризненными взглядами мертвых елок. Как будто елки – да какие елки? – высохшие черные остовы бывших деревьев – как будто они могли смотреть – и укорять. Как будто они имели право... да какие еще права могут быть у елок? Вот, наверное, в этом и было все дело... что человек никогда ни за кем – кроме самого себя – не признавал права – на то, чтобы смотреть, на то, чтобы укорять – на то, чтобы жить...

Вот так сходят с ума – подумал Сомбра. Вот так – постепенно и почти незаметно. Наверное, человек не должен оставаться один. Человек – всего-навсегослабое, трусливое стадное животное. Ему уютно и спокойно в толпе, когда его развлекают и отвлекают – разговорами, движениями, прикосновениями, соперничеством, страхом, едой... И всего-навсего, чего он по-настоящему боится – остаться один на один с собой... один на один со всем миром... один на один... с богом? Может быть, бог был придуман человеком из страха остаться одному? Потому что проще оставаться наедине с незнакомым, непонятным и непостижимым богом – чем с самим собой? Потому что когда-то ты вдруг понимаешь, что ты чужак и незнакомец – для самого себя – и для мира, в котором ты родился... И хочется спросить – у своего зеркально-незнакомого отражения и своих незнакомых испуганных глаз – то же самое, что удивленно спрашивает тебя – твоймир, шелестя ветвями убитых тобой деревьев ; и твой бог, заглядывая в тебя звездами своих глаз (бог, для шеи которого ты уже приготовил веревку...) : “Зачем ты пришел, чужак? Зачем ты пришел?...”

Ход 21.Если игроку выпадет двойная тройка, он может приручить зверя

Моргнул – и в ту же секунду

В другом обличьи возник.

Глядит на тебя в испуге

Старик, обнаживший лик.

Элисео Диего

– А ты зачем пришел сюда?... Я не слишком фамильярен, юноша? Ничего, что я тыкаю, задаю вопросы и называю тебя по имени...э...Тай? – улыбка старика была добродушной – и слегка извиняющейся; но глаза смотрели на Тая внимательно и цепко. Слишком внимательно и слишком цепко. – А, юноша? – Тай вздрогнул. Он только сейчас разглядел взгляд старика, и только сейчас испуганно понял, что он уже бог знает сколько времени сидит вот неподвижно, со вскрытым и уже давно остывшим брикетом ужина на коленях и пялится в огонь.

Огонь предложил зажечь старик. Грифит сначала было вынул из своего огромного рюкзака мощный фонарь, и серые сумерки, от которых уже всем почему-то становилось жутковато, опять отползли к подножию неприветливо нахмурившихся деревьев. Яркий дневной свет очертил ровный белый круг, и пригорок, который люди выбрали для ночлега, стал из-за этого походить на сцену с небрежно разбросанным театральным реквизитом – и четырьмя растерявшимися актерами. Актерами, скверно выучившими свои роли – и онемевшими перед хмуро и выжидательно замолчавшим залом. А сумерки, отступившие за грань белого круга, стали почему-то еще темнее и неприветливее. Поэтому никто особенно не протестовал, когда старик попросил Грифита выключить фонарь и убрать его обратно. “ В живом лесу должен быть живой огонь”, – не очень понятно пояснил старик, и, как-то незаметно и мягко все больше оттесняя Грифита с должности командира, отправил Листа и Тая за хворостом для костра, а Грифита – устанавливать палатку для ночлега.

Это Тай еще помнил. А дальше? Что же, черт его раздери, было дальше?

Тай составил с колен на землю остатки остывшего ужина, растеряно и добродушно ( он надеялся, что так) поморгал глазами в ответ на взгляд старика – и, надеясь ( пожалуйста, о заклинатель времени, пусть это будет так) что на этот раз он уходил в Лабиринт не слишком далеко. И, что самое главное, за время его отсутствияникто не выходил из Лабиринта, пробормотал :

– Простите... я, кажется задремал. Что?

– У нас тут что-то вроде вечера откровений, – улыбнулся ему старик, кажется принимая – и растеряное моргание и объяснение. – Получилось так, что мы оказались здесь все вместе – и наверное, мы еще некоторое время проведем вместе. И мы решили узнать друг о друге побольше. По крайней мере, о причине, которая привела нас сюда. Я прав? – старикобернулся к остальным.

Лист кивнул, Грифит сказал :“Верно”, и Тай заметил его неприветливый и недоверчивый взгляд. И Тай почувствовал себя так, как чувствовал почти всегда, попадая в какие-либо компании – чего он, кстати, по возможности старался избегать. Иногда избегать не получалось. В школе Тай чувствовал себя Чужаком. Не таким, как все. Странным – и слабым, не способным защитить свои странности, мальчиком, которого все считали необходимым и обязательным дразнить и задирать. Сыном Чокнутого Часовщика. Это было как клеймо, выжженное у Тая на лбу, и Тай знал, что при внимательном рассмотрении каждый может разглядеть это клеймо. Единственным способом было не позволять никому приближаться слишком близко – чтобы он не смог разглядеть этого клейма, раз и навсегда отделяющего Тая от всех других людей.

Тай облизал пересохшие губы. Они все пялились на него – слишком внимательно. И этот старик – проклятый Старик – неужели он опять догнал его – здесь? Взгляд старика снова сделался цепким – слишком цепким для обыкновенного старика. Тай украдкой торопливо посмотрел в сторону – над плечом старика – в чернильную, шелестящую, шуршащую темноту незнакомого леса, которая пугала его почему-то куда меньше, чем глаза старика. А что если убежать? Вот сейчас, сорваться с места – и... Мальчик иногда может убежать от Старика, даже если тот подкрался слишком близко – потому что Мальчик может удвоить свой ход, если ему выпадает шесть или три. Интересно, а чей сейчас ход? Тай уже напряг мышцы, готовясь сорваться с места – и бежать — в незнакомую черную шелестящую темноту за спиной Старика, но спокойный и добродушный голос Старика заставил его задержаться.

– Грифиту нужны деньги, чтобы выкупить свой дом и ферму, ну, или в крайнем случае, купить другую, верно?

– Черта с два, – буркнул Грифит, отводя при этом взгляд от лица Тая (Тай расслабил напрягшиеся плечи). – Я выкуплю свою, а этот ублюдок, который надул меня... я бы свернул ему шею... но Тодд сказал, что с деньгами и с хорошим адвокатом я смогу засадить его в тюрьму лет на пятьдесят ; и я думаю, многие мне скажут за это спасибо. А тебе спасибо за совет, Тодд.

– Пустяки, – махнул рукой старик, которого Грифит назвал Тоддом. (Верно, вспомнил Тай, его ведь зовут Тодд. По крайней мере, Старик сам так сказал. Может быть, он хотел, чтобы они звали его Тоддом.) – А Лист... – продолжил Старик, – он здесь ради сестры…верно, юноша?

– Гхм, – смущенно согласился Лист, тоже перестав разглядывать Тая, и полез зачем-то раздувать и так хорошо горевший огонь; наглотался дыма и золы, расчихался и, утирая слезы, вернулся на свое место. Старик с улыбкой понаблюдал за его манипуляциями, и снова повернулся к Таю.

– Ну а ты? Если моя настойчивость не кажется тебе назойливой... А зачем сюда пришел ты?

Тай прикусил язык. Больно. Так. Ухватить зубамиедва не сорвавшиеся слова. Раскусить, прожевать, проглотить. Как толченое стекло. Так. Он едва не сболтнул. Старик хитрый. Старик умеет так смотреть и так говорить… Как Чокнутый часовщик, угрюмый взгляд которого был паутиной, где увязал с беспомощно склеенными лапками маленький Тай.. Старик движется медленно, но он может заставить своих соперников пропустить ход. Тут нужно быть начеку. Тай едва не сказал: « Я пришел играть. Я пришел убить Зверя. Или Старика. Или Мальчика. Потому что я не знаю, кто я сейчас». «Я не знаю,» – испуганно подумал Тай, увязая в пристальном взгляде Старика: «Я не знаю, кто я сейчас… Я не помню. Я помню только правила… Я пришел…Я…»

Ход 22.Если прирученному Зверю выпадет двойная тройка, он может убить игрока

Ты разбросал по воздуху гравюры

колоду карт. Отныне грош цена

Порядку их в руках прозрачных ветра

Элисео Диего

– Тсс, – прошептал Сомбра, осторожно обнимая исцарапанные плечи Хины. – Тсс, девочка, я пришел… Все будет хорошо, все…

Хина больше не кричала. Уткнувшись лицом в шею Сомбры, она дышала часто и хрипло и дрожала всем телом,как загнанный зверь. Стараясь не смотреть на избитое тело, которое не скрывали, а уже обнажали ошметки разодранной одежды; Сомбра аккуратно укутал Хину в свою куртку.

Он услышал ее крик издалека – и почему-то сразу же подумал, что это кричит именно она. Девушка, которую он бросил на незнакомой лесной дороге с умирающим мужчиной на руках.

Он бежал на крик так быстро, как мог. Бежал, не обращая внимание на пощечины мертвых елок, царапавшие лицо до крови. Бежал, спотыкаясь и увязая в завалах полусгнившего бурелома… Но все равно – не успел.

Раймонд лежал на краю поляны, раскинув руки и все еще сжимая в кулаке длинную палку. В его глазах, обращенных к небу, навсегда застывало отчаяние и нетерпение. Будто небо так и не успело ответить ему на какой-то очень важный вопрос...

– Прости меня, – неловко пробормотал Сомбра, опуская дрожащую ладонь на холодные веки Раймонда. – Прости, что я не успел…

– Не нужно, – голос Хины был тусклым и еле слышным. – Если бы успел, они бы убили и тебя.

Хромая и морщась от боли, она подошла и опустилась на колени рядом с Раймондом.

– Как ты думаешь, – тихо сказала она, не отрывая глаз от лица мертвеца. – Как ты думаешь, он еще жил, когда они… Он видел, что они со мной делали?

– Кто это был? – глухо спросил Сомбра.

Хина попробовала пожать плечами – и опять поморщилась от боли.

– Охотники. Их тут много. Вчера мы встретили четверых – но те были хорошими. Старик, мальчишка с такой цветной прической и два парня. Старик было даже хотел позвать нас идти вместе, но остальные были против. Я понимаю... я отказалась...

Хина баюкала в ладонях безвольную руку Раймонда, глядя в его лицо застывшими глазами.

– Как ты думаешь, он видел?

– Нет, – быстро ответил Сомбра. – Он умер сразу. Рана на голове такая, что...

– Хина, – тихо позвал он, заглянув ей в лицо – и испугавшись. – Хина. Для него было лучше погибнуть так – защищая тебя... как настоящий мужчина... как здоровый мужчина...лучше, чем если бы он медленно и мучительно умирал от болезни...

– Думаешь, он не понимал, что умирает, не сумев защитить меня? – горько усмехнулась Хина.

Они похоронили Раймонда над обрывом. Далеко внизу среди острых камней пробиралась маленькая речка, блестя на солнце серебристой вертлявой змейкой.

– Хорошее место, – тихо сказала Хина, погладив последний камень, который они уложили на могилу. – Ему бы понравилось.

Больше она не сказала ни слова.

Вечером Сомбра разложил небольшой костер – недалеко от могилы Раймонда. Хина отказалась уходить отсюда – а может у нее просто больше не было сил. А может, она теперь не знала, куда и зачем идти.

Сомбра смотрел, как бликиогня бродят по ее красивому, но изуродованному кровоподтеками и ссадинами лицу. А потом он вспомнил Катину, жрицу иллюзий, жестоко зарезанную каким-то ублюдком. Она исполняла их желания, самые сокровенные, дарила им мечты. Иллюзии, в которых сбывалось все, что они хотели.

"Звери, – подумал он – звери так часто берут верх над людьми... Самые страшные звери – те, которые внутри нас. Наверное потому Бог нас оставил. Бог,в которого верила Хина... Оставил, потому что люди никак не могут справиться со своими зверьми..."

Утром на месте, где спала Хина, Сомбра нашел только смятое одеяло. Хина была внизу. Лежала на камнях, раскинув руки, как Раймонд – и, как Раймонд, смотрела мертвыми глазами в небо. Она улыбалась. Будто небо все-таки ответило ей на тот вопрос, который задал небу Раймонд...

Сомбра нагнулся, чтобы поднять ее на руки – и услышал шум наверху – там, где была могила Раймонда. Он обернулся – и оцепенел.

Над самым обрывом – кончики маленьких копыт почти висят в пустоте – стоял черный единорог. Восходящее солнце позолотило тонкое лезвие его рога, вспыхнуло сиянием на атласной шкуре.

Сомбра не отрывая взгляда от удивительного зверя – и чувствуя себя на грани реальности и сна – шагнул вперед. Единорог отступил – несколько камешков сорвалось из-под его копыт и поскакали вниз.

Сомбра сделал еще один шаг, не глядя под ноги; и побежал, перепрыгивая через камни. Поскользнулся на мокром, обласканном речкой боку валуна – и с размаху грохнулся на камни, подняв облако брызг. Попытался подняться – и взвыл от боли в правой лодыжке.

Умные блестящие глаза единорога смотрели на Сомбру с любопытством и ожиданием.

– Ублюдок, – вдруг сказал ему Сомбра, сам не понимая, что и зачем говорит. – Ты, ублюдок... Она ждала тебя... Почему ты пришел так поздно?! Ублюдок!

Слепо зашарил вокруг себя, кривясь от боли, ухватил обкатанный водой камень и, размахнувшись, со всей силы швырнул в единорога. Камень стукнул почти возле маленьких изящных копыт. Единорог раздул тонкие ноздри, опустил голову, красиво изогнув гибкую эбеново-черную шею, понюхал упавший камень – и, очень изящно повернувшись, медленно пошел прочь от обрыва.

– Ублюдок! – крикнул ему вслед Сомбра, задыхаясь и чуть не плача от бессильного гнева и боли в сломанной ноге. И подумал – хорошо, что Хина не видит этого. Как ее Бог пришел посмотреть на смерть и отчаяние – а потом равнодушно отвернулся и пошел прочь... А может, боги как раз и таковы?...

3. НЕНАЙДЕННАЯ ДВЕРЬ

- Нет никакой причины,чтобы бежать, и никакой– чтобы возвращаться. Все двери одинаковы.А за ними…

- Что за ними, Изабелла?

- Ничего. Есть только двери. Всюду только двери, а за ними ничего нет.

Э.М. Ремарк

Двери. Как будто передо мной разные двери – и я решаю, в которую войти, – подумал огненный герцог.

И прикрыл глаза, размышляя о словах Мигеля – и для наглядности представляя коридор со множеством дверей.

А и правда, чего он сам бы хотел? Не огненный герцог, не заклинатель – а сам Роландо?

Отказаться от огненного дара? Предположим, это было бы возможно. Так было бы проще всего. Чего нет – то и не сможет тебя убить.

Но… он вспомнил силу и ликование огня. Мощь просыпающегося вулкана. Нетерпеливую дрожь раскаленной магмы под тонкой земной твердью. Биение самого сердца планеты – горячее и живое. Как отказаться от возможности чувствовать это все? Как отказаться быть этим всем? Огнем, вулканом, магмой, самой планетой? Обычная человеческая жизнь в слабом, немощном человеческом теле бледна, бесцветна, мертва – по сравнению с этим. Не жизнь – жалкое прозябание. Не было ничего прекраснее этих мгновений, когда дон Лама, огненный герцог раскрывал свое сердце навстречу огню. Когда сам становился огнем. Лучше уж погибнуть, сгореть заживо – но хоть еще раз стать живым огнем, почувствовать настоящую жизнь.

Огненный герцог спохватился – он ощутил, что эти мысли распалили его, и, кажется, рука опять начинает дымиться. Он испугался, что сожжет яблочные семечки, которые хотел сберечь – и странно, это опасение, страх за хрупкую жизнь в его ладони, вдруг успокоила его ничуть не хуже морской воды. Руки перестали гореть, они опять стали прохладными, обыкновенными, человеческими. Вполне пригодными для того, чтобы держать семена будущих яблонь.

Этот способ успокоить огонь оказался куда приятнее, чем засовывать горящие руки в ледяную воду.

Итак, – решил дон Лама – отказываться от огня он не хочет.

Обдумал он и вариант вернуться в прошлое. И отказаться от огненной силы в самом начале – еще не узнав ее мощи и красоты – а значит, и не поняв, с чем ему придется расстаться. Сам по себе этот вариант выглядел, конечно, невозможным, но ведь Мигель прав – границы возможного все время меняются. Он сам, огненный герцог, тоже невозможен с некоторых точек зрения – однако, вот он, тут.

Возвращение в прошлое, впрочем, Роландо тоже отмел. Не из-за сложности реализации. А потому что не хотел бы прожить скучную жизнь обычного человека, никогда не знавшего силы огненной стихии.

Что ж. Оставалось всего два варианта. Погибнуть, сметенным и поглощенным той самой силой, которая с каждым днем захватывала огненного герцога все больше.

Или договориться с ней. Стать сильнее самому, и как-то сладить и с этим огнем – так, как раньше Роландо покорял пожары и вулканы поменьше. Как он сладил с Кумбре-Вьехо, а ведь сперва казалось, что этот могучий вулкан сожжет самонадеянного огненного герцога одним своим выдохом.

Дон Лама открыл глаза, почувствовав, что лодка вдруг закачалась. И увидел, что Мигель вовсю налегает на весла, а в плотной стене обступившего их тумана появился проход. Будто невидимая дверь.

***

– Невидимая дверь, – пробурчал Яппель. – Невидимая...

Он опять медленно поднес пластинку ключа к дрожащему мареву стены, наблюдая как, по мере приближения пластинки размывается пятно проема.

– Ну, – подбодрил он подобострастно молчащего управляющего. – Так что?

– Гм, – смущенно ответил тот. – Мы выяснили... Все, что можно узнать.

– Так и все? Что, суперсложные приборы и технологии, которые создают такие стены – фикция?

– Ну...попытки их действительно применить, не привели ни к какому результату...

– Может, какой-то секрет? Который известен только изобретателю и владельцу компании... как его... Леслав Тот? Который, кстати, бесследно исчез, да?

– Гм, – управляющему явно было неловко – он никак не мог решиться поднять на Яппеля глаза.– Гм, наша комиссия... Лучшие ученые... Все эти приборы, с помощью которых якобы строились такие невидимые стены – просто случайный набор элементов. Они не могут работать. И они не работают. Когда выполнялся очередной заказ на невидимые павильоны или лабиринты, обычно наглухо огораживали стройплощадку, привозили все эти приборы, потом бригады лаборантов все готовили – измеряли, налаживали, настраивали...

– То, что не может работать? – уточнил Яппель ледяным голосом.

– Гм... Я хотел сказать, что создавалась видимость работы.

– Видимость? – Яппель положил ладонь на поверхность прозрачной стены, погладил, чувствуя, как невидимая поверхность подрагивает под его пальцами – но поддается.

– Гм...Не просто видимость – иллюзия. Работу выполнял сам Леслав Тот. Он приезжал на обьект на финальной стадии, выгонял всех за ограждение, и за несколько часов создавал заказанное строение. Есть подозрение, что помимо тайны невидимых стен, которые безусловно, существуют – господин Тот создавал вокруг своей работы некую иллюзию, которая мешала любопытным задавать лишние вопросы. И только после его исчезновения иллюзия рассеялась, и…

– А невидимые стены?

– Стены – работают, – вздохнул управляющий.

– Господин Леслав Тот– волшебник, который умеет строить волшебные замки?

– Гм... – виски управляющего взмокли от пота.

– Хорошо, – сжалился Яппель, добавляя в голос немного тепла. – Ну а сам механизм? Ведь как-то же этот чертов зверь смог пройти прямо сквозь эту стену? И как то же это работает и открывает их – невидимые двери? – он раскрыл ладонь, разглядывая тонкую пластинку ключа.

– Гм. Пустышка, – вздохнул управляющий.

– Что?

– Просто пустая металлическая коробочка. Ну, почти. Там внутри... – управляющий смущенно покосился на Яппеля. – Гм... комиссия изучила не один ключ. Там внутри – деревянная щепочка. Обыкновеннная. Махонькая. С булавочную головку. Но если эту щепочку вынуть – ключ перестает работать.

– Как перестает?– изумился Яппель.

– Ну...гм... дверь больше не открывается...

Ход 23.Иногда в стене лабиринта открывается новый проход

Открой хоть эту дверь, коль "Дверь открывший" – Ты.

О. Хайям

– Так, паря, ты дерни вона там за веревочку – дверь и откроется. А то мне тебя на закорках волочь, да мешок держать – и то рук не хватает.

Сомбра торопливо заморгал, приходя в себя. Видимо, задремал, пока добросердечный гигант нес его на руках. И ведь долго нес – вон, покрасневшее солнце вязнет в тучах над дальними елками, и сумерки клубятся в воздухе густым сигаретным дымом. Ай, как неловко.

Сомбра, иногда теряя сознание от боли в сломанной ноге, сумел-таки добратьсяот берега речки до первых деревьев. Когда он пытался дрожащими от усталости руками выломать себе палку – неожиданно обьявилась помощь. Гигант – головы на две выше Сомбру и раза в два шире в плечах – вынырнул из-за деревьев абсолютно бесшумно. Жилетка – густым бурым мехом наружу; кожаные вытертые штаны; взлохмаченные, давно нестриженные волосы, прихваченные на лбу узким ремешком.

– Вы охотник? – удивленно спросил Сомбра, почему-то робея под пристальным взглядом золотисто-карих глаз.

– Иногда, – странно ответил незнакомец. Быстро оглядел скрюченную фигуру Сомбру, присел на корточки, тронул пальцем больную ногу – возле колена, потом у пятки, потом – в самом месте перелома. Буркнул "Угу" – когда Сомбра заскрипел зубами и велел строго: – Лазь-ка на закорки, паря. Без врача не обойдемся.

Дверь и, правда присутствовала – маленькая и кривенькая, сколоченная кое-как из серых растрескавшихся бревен. Сам домик был под стать двери, а гнилая соломенная крыша пока держалась, похоже, только потому, что никак не могла решить, на какую сторону ей ловчее сьехать.

– Ну, шо, паря, ты там уснул, али как? – густым басом ухнул гигант и осторожненько подтряхнул Сомбру под колени.

– Сейчас. Простите. Мне никак... Черт. Ваша веревка...вот. Извините.

Сомбра виновато протянул гиганту через плечо дряхлую серую веревку с пушистой растрепанной кисточкой. Веревка оторвалась при первой же попытке до нее дотронуться.

– Гхм, – сказал гигант, глядя на веревку. Не то осуждая, не то разумывая. – Опять он расстроится... Ну ладно. Ты, паря, тогда ногой в дверь стукни. Тока легонько, не со всей дури-то молодецкой, а то так еще и дом сломаешь, чай.

Сомбра осторожно тронул дверь носком левой, здоровой ноги. Правая, ломаная, немедленно отозвалась на это движение – боль остро цапнула в месте перелома; ледяной змеюкой поползла выше, попробовала на зуб колено ; соскользнула обратно и снова свернулась в клубок, наполняя холодной, неживой тяжестью всю ступню. Хотя, кажется, болело куда меньше, чем раньше. Странно – в дороге как раз должно было сильнее растрясти.

– Громче, громче. Не стесняйся. – подбодрил Сомбру его спаситель. – А то не услышит. Гурии там у него, у лешего, небось опять поют.

Сомбра растеряно посмотрел на его черный, густоволосый затылок. "Гурии" и "леший" – кажется, что-то из фольклора, из сказок. Причем, кажется совершенно из разных. Сомбра вздохнул, так ничего и не поняв, и, сжав зубы в ожидании нового всплеска боли, стукнул в дверь посильнее.

– Хомяк, открывай! Медведь пришел! – гулко рявкнул гигант, перекрывая стук, опять увязший в мягком дереве.

"А и правда – медведь, " – подумал Сомбра, опять глядя на широкий лохматый затылок, могучие плечи, и огромные ручищи, без видимых усилий поддерживающих Сомбру под колени.

– Слышу, слышу, – торопливой скороговоркой раздалось из-за двери.

Фигура в длинном белом балахоне с горящей свечой в руке, возникшая на пороге, была странна до нелепости.

Собственно, с момента появления этой самой фигуры, все происходящее стало напоминать Сомбре сон. Путаный и, в целом, невнятный; с некоторыми провалами во времени и в пространстве и логическими неувязками – как и положено сну. Но, с другой стороны, достаточно яркий и подробный – так, что иногда его можно было принять и за действительность…

И он опять подумал, что очутился внутри одной из иллюзий, наведенных жрицей.

– Благословение дому, через порог которого переступают гости, – торжественно возгласила фигура в балохоне. Качнула свечой. Пятно света скользнуло по тонким смуглым пальцам; ослепительно полыхнуло в камне огромного перстня; на секунду отразилось в черных живых глазах и блеске белозубой улыбки над острым клинышком бородки. – Особенно нежданные, особенно на ночь глядя.

Было непонятно, то ли фигура издевается, то ли действительно искренне радуется.

– Может, мы уже пройдем? – угрюмо буркнул Медведь, и, мягко оттерев в сторону фигуру, которая, при близком сравнении оказалась в полтора раза его ниже, и раза в два – уже в плечах, сгорбившись и кряхтя, протиснулся в низенькую дверь с Молем на плечах.

– Да не жмись, друг мой, Медведь,– рассмеялся хозяин, отступая в сторону. – Знаешь ведь, что уж эта-то Дверь широка – тем более, для тебя.

После этих слов и случилась первая прореха в плотной и четкой до этого ткани сна, который Сомбра уже некоторое время ошибочно принимал за действительность.

Когда, горбясь и кряхтя, Медведь заходил в дверь – впереди Сомбра видел полумрак крестьянского дома: низкий грязный потолок; закопченные кастрюли-ковшики на крюках вдоль стены; неуклюжая приземистая печь, ощерившаяся черной пастью погасшего очага; узкая лежанка с вытертым одеялом... Медведь распрямился, дверь за ним гулко хлопнула, закрываясь. Сомбра на секунду зажмурился от яркого света, густым снопом хлынувшего неведомо откуда. А когда он открыл глаза, окружающее менее всего походило на внутренность старого деревенского дома. Белокаменные стены, раздвинувшиеся куда шире прежних, деревянных, почти скрывались под сетью вьющихся роз с огромными благоухающими бордовыми цветами. Солнечные блики бродили по воде тихо плещущего фонтана – струя выскальзывала из кувшина в руках мраморной женщины, разбивалась о ее колено и рассыпалась веером искрящихся брызг. Возле мраморной девушки сидела живая и, смеясь, дразнила разноцветных рыбок, полоская в воде смуглую ладонь. Светло-зеленый шелк обнимал девушку от подбородка до маленьких босых пяток; на запястьях блестели золотые браслеты; в волосах вспыхивали драгоценные камни.

– Зульфия! – позвал ее хозяин, выныривая из-под локтя Медведя. – Еще две пиалы принеси, пожалуйста.

– Новые гости!– восхищенно воскликнула девушка, отрываясь от рыбок и разглядывая Медведя и Сомбру блестящими глазами. Хлопнула в ладоши, рассмеялась и побежала выполнять просьбу.

На цветастом ковре теснились блюда и миски с угощениями. Благоухала дымящаяся баранина, сочились густым желтым медом лепешки, стыдливым румянцем отливал нежный бархат персиков, матово мерцали тяжелые гроздья винограда...

Возле ковра сидел, горбясь, брат-близнец Медведя – такой же высокий и могучий, только его встрепанная и густая шевелюра была не каштановой, а пепельно-седой.

– Здравствуй, Вася, – сказал ему Медведь, аккуратно ссаживая Сомбру рядом – на ворох шелковых разноцветных подушек.

– Привет, Медведь, – меланхолично отозвался седой. Оторвал от грозди в своей лапище еще одну виноградинку, отправил в рот. Задумчиво разжевал.

– Омарчик, – обратился Медведь к хозяину: – Ибн Сину-то кликнешь – а то путник калеченый уже который час мается...

– Боюсь огорчить тебя, мой друг, – вздохнул тот: – но мой мудрейший учитель...

– Ай беда, – Медведь досадливо нахмурился, – что, Абу опять ушел?

– А что за беда, мой друг? Мои скромные познания в медицине, разумеется, пустяк, по сравнению с опытом мудрейшего Абу Али, но наложить повязку на раненую ногу я смог бы...

– Э-э... Тут бы его помощь... Взаимодействие стихий, токи тела, то-се... Ну ты знаешь... Да еще есть разговор о заблудившихся... Мальчик, зверь и старик.

– Так не ты лисможешь лучше подсказать дорогу заблудившимся? И тебе ли, мой могучий друг,не справиться со зверем, каким бы он ни был?

– Признаться, – нахмурился Медведь: – Теперь меня больше беспокоит Мальчик...

Сомбра с недоумением переводил взгляд с Медведя на его собеседника, окончательно утеряв нить разговора. Мысль о том, что происходящее сейчас все-таки просто сон – или, скорее иллюзия, наведенная, не очень опытной жрицей, учитывая столько нестыковок – опять пришла ему в голову. Украдкой он ущипнул себя за руку – ойкнул – и заметил снисходительный взгляд Васи, отправляющего в рот очередную виноградину. Сомбра смутился – подумав, что щипать себя было еще глупо потому, что нога-то болела – и по-настоящему. В наведенных иллюзиях запрещено передавать боль, значит… Может ли это все быть настоящим?...

– Вот что,– сказал хозяин – Я пока займусь бедой нашего гостя, а ты, друг Медведь, приступай, пожалуй, к баранине, не дожидаясь нас. А то остынет, покуда Вася на нее любуется, как на чашку щербета в руках прекрасной пери..

Больная нога, туго перемотанная повязками, пропитанными отварами горько и пахнущих трав, была удобно устроена на высокой подушке.

– А теперь – подкрепиться, – улыбнулся хозяин, вручая Сомбре пиалу с вином и придвигая блюдо с бараниной.

– Хорошо у тебя, – вздохнул Медведь, отправляя в рот очередной истекающий жиром и пряным соусом, кусок мяса. Облизал пальцы, зажмурился от удовольствия.

Молчаливый Вася хмыкнул и оторвал от изрядно похудевшей грозди еще одну виноградину.

– А Вася у нас вегетарианец, – сообщил Медведь, похлопывая седоволосого гиганта по плечу.

– Ой, вот только не надо восторгов и удивления, – пробурчал тот и почему-то неприязненно покосился на Сомбру.

– Всякое создание божье удивительно, потому как уникально, – хозяин вознес вверх расписную чашу; покрутил на кончиках тонких пальцев, любуясь узором. – Щербету?

– Давай, – согласился Вася. – Щербет у тебя... – Вася прикрыл глаза; дрогнул ноздрями, улавливая аромат; вздохнул. – Зульфия делала? – и не дожидаясь ответа, утвердительно кивнул и опять вздохнул мечтательно: – Зульфия...

– А давеча, – Медведь ухватил горсть розовых свежих фиников; с удовольствием захрустел: – Вася говорил, что обходиться вовсе без еды, питаясь солнцем и ветром – это, мол, следующий шаг на беконечном пути от зверя к человеку совершенному. И что мол ему, Васе, этот шаг – уже раз плюнуть...

– А ну его, – чуть смущенно буркнул Вася: – вкусно ведь...

– Соблазны, – Хозяин назидательно воздел указательный палец; сверкнул перстнем: – есть препятствия на упомянутом пути к совершенству. И надлежит преодолевать их с рвением и...

– Кто бы говорил, – фыркнул Вася. – Ты ведь, уважаемый Омарчик, чуть что, норовишь чашу-другую вина опрокинуть; да еще в стихах пьянство славишь...

– Умение осознанно наслаждаться, а не бездумно насыщать голодную плоть, есть один из бесконечных путей к упомянтому совершенству, друг Вася. Путь этот более приятен, однако более сложен и скользок, нежели путь безоговорочного отказа от удовольствий.

– Так, вы мне парня-то совсем заговорили, – перебил Медведь. – Ты паря, как? – озабоченно склонился он к Сомбре.

– Я думаю, – хрипло и совершенно неожиданно для самого себя заговорил тот. Происходящее опять показалось ему сном. Плеск фонтана, солнечные блики на дрожащей воде, девушка в зеленых шелках; этот разговор, видимо начатый давным-давно...

– Я думаю, что этих путей бесконечно много; и для каждого, кто идет, он свой, этот путь, и что... что все эти пути могут быть правильны..

– Ого, – Вася открыл прижмуренные глаза – вдруг оказалось, что они у него ярко-желтые с острой точкой зрачка – и посмотрел на Сомбру не то с удивлением, не то с уважением.

– Хорошо сказано, – Медведь одобрительно хлопнул Сомбру по плечу – тот едва не потерял равновесие.

– Да, и это замечательный тост, – обрадовался хозяин, поднимая чашу с вином. – Так давайте же, друзья...

– Это не моя мысль, – признался Сомбра. – Одна девушка... Она погибла совсем недавно...

– Чужая мысль, – наставительно сказал хозяин, наклоняясь к Сомбре: – чужая мысль, прошедшая через твое сердце и уста, становится твоей.

– Не печалься о девушке, паря, – вздохнул Медведь, разглядывая крутобокий персик. – Дорога никогда не заканчивается. Она всегда продолжается.

– Да-да, мой друг, – с энтузиазмом подтвердил хозяин, кивая Сомбре. – Слушай его. Он знает. Вот подумай сам – когда нога твоя касается земли – что это – прекращение шага или его начало?

– Вопрос даже не в этом,– глухо пробурчал до этого долго молчавший Вася. – А в том, куда ты идешь. И зачем.

Ход 24.Игрок выигрывает, добравшись до центра лабиринта

Каким ты видишь мир, таким и создавай,

живым движением над смертью восставай

О. Хайям

– И зачем ты меня сюда привез? И главное, где это мы? – спросил Роландо, недоверчиво оглядывая безлюдный каменистый берег. Черная земля, сухие остовы деревьев, паутина высохших кустов.

– Понятия не имею, – ответил Мигель.

– Это вроде не берег моря, а река? – растеряно уточнил Роландо.

– Так бывает, – Мигель пожал плечами. – Ну, удачи тебе, амиго.

– Постой, погоди! Ты что же, бросаешь меня тут, на этом пустом берегу, непонятно где?! – изумился дон Лама.

– А я то думал, огненный герцог не знает страха! – усмехнулся Мигель, осторожно отталкиваясь от камня и берясь за весла.

– Но что мне тут делать? – уже спокойнее спросил Роландо, уязвленный обвинением в трусости.

– Понятия не имею, – ответил Мигель, удаляясь от берега все дальше. – То, зачем ты сюда пришел, я полагаю. Я просто помог тебе сократить путь! – это Мигель крикнул уже издалека, исчезая вместе со своей проклятой лодкой в облаке густого тумана, налетевшего невесть откуда. А в следующий миг туман рассеялся – и Роландо увидел, что воздух над рекой абсолютно прозрачен и чист, водная гладь спокойна, и нигде не заметно ни единого следа старой калоши Мигеля.

– Mierda! – выругался Роландо.

Огляделся, кипя от гнева и чувствуя, как опять начинают потрескивать искры на сжатых в кулаки пальцах.

Потом наткнулся взглядом на чащу сухих деревьев – и заставил себя усмирить гнев и огонь. Если он не сдержится, этот мертвый лес полыхнет так, что вокруг не останется ничего живого. Если тут, конечно, это что-то живое есть.

Чертыхаясь, Роландо принялся подниматься по крутому обрывистому берегу, увязая в грязном песке. Зачем-то же Мигель его сюда привез? Вряд ли, чтобы так неостроумно пошутить.

А поднявшись, изумленно замер.

У самого края мертвого леса стояла девушка.

Роландо несколько минут смотрел на нее, ожидая, что она тоже может растаять – как только

что лодка Мигеля. Но девушка никуда не исчезала.

И огненный герцог, выпрямившись, и отряхнув несколько потрепанный путешествием, но все еще элегантный, шелковый костюм, направился к прекрасной незнакомке.

То, что она прекрасна, он определил с первого взгляда. И стройную изящную фигурку, и светлые волосы, заплетенные в простую косу, а подойдя ближе, Роландо рассмотрел очень симпатичное лицо. Кстати, не закрытое маской, а значит, девушка, скорее всего, была заклинательницей.

И тут же стало понятно, какого направления у нее дар. Потому что девушка стояла, закрыв глаза и приложив обе ладони к высохшему древесному стволу. Лицо у нее было серьезным и сосредоточенным, с очень милой морщинкой между нахмуренных бровей.

На подошедшего Роландо она не обратила никакого внимания, продолжая бормотать, обращаясь, очевидно к сухому дереву:

– И что же нам с тобой делать… как жаль, что ты не умеешь ходить… просто никогда не пробовал? Правда? То есть, ты допускаешь возможность… Надо же, какой ты умничка!

Девушка вдруг открыла глаза и посмотрела на Роландо. Без всякого удивления. Должно быть, она все-таки услышала, как он подошел.

Взгляд ее оказался внимательным и цепким. Что удивительно, Роландо не заметил в нем ни капли страха. Такая самонадеянная? Или отважная?

Еще больше удивил его ее вопрос:

– Вы случайно не заклинатель огня?

– Случайно, – опешив на секунду, отозвался Роландо. – Случайно именно он.

Он изобразил что-то вроде придворного поклона, который получился, кстати, совершенно рефлекторно – почему-то манеры и осанка девушки напомнили королеву Испании, которая как раз недавно вручала ему орден за усмиренный вулкан.

– Роландо Лама, Герцог Ла Пальма, огненный заклинатель, – представился он.

– Отлично! – обрадовалась девушка, еще больше изумив Роландо такой непосредственной реакцией. Вообще, к его великому сожалению, женщины, узнав про огненный дар, обычно начинали его побаиваться – если вовсе не шарахаться.

– Вы то нам и нужны, – заявила девушка.

– Нам?

– Понимаете, – девушка опять нахмурилась, тут под землей совсем близко – разломы. И там сейчас слишком горячо. Очень плохо для корней. Давайте, я лучше покажу, так проще, – и с непосредственностью, опять изумившей Роландо, девушка взяла его за руку – и приложила его ладонь к стволу дерева, сверху легонько прижав своими тонкими прохладными пальцами.

Роландо замер. Он уже забыл, когда к нему вот так запросто – рука к руке – прикасалась красивая девушка. Даже Микаэла, давняя подруга, просила его надевать огнеупорные перчатки – на всякий случай.

– Чувствуете? – взволновано спросила девушка.

– Угм, – неопределенно ответил он, наслаждаясь прикосновением ее нежной прохладной кожи. А потом он опомнился – и сообразил, что спрашивает она вовсе не об этом, и осторожно потянулся своей силой – следом за деревом, вдоль его корней.

Вообще, он раньше не подозревал, что так можно, и, конечно, сам не стал бы пробовать касаться дерева, опасаясь его поджечь. Но теперь на его ладони доверчиво лежала нежная рука девушки – и Роландо очень боялся сделать ей больно. И боялся испугать ее – и подпалить само дерево. И – странно – впервые за последнее время – он почувствовал, что огненная сила опять полностью послушна ему. И что она тоже осторожна и не хочет случайно ранить эту незнакомую девушку. И эта странная неожиданная нежность к отважной незнакомке сделала то, на что Роландо уже давно не надеялся. Помирила огненного герцога с его взбунтовавшимся даром.

Роландо поверил, что у него появился шанс. Выжить самому – и договориться со своим огнем.

– Ну как? – взволнованно спросила девушка.

Прекрасно! Восхитительно! Невероятно! – хотел воскликнуть Роландо и расцеловать свою спасительницу в прелестные нежные щечки. Но ему удалось сдержаться и спокойно ответить:

– Вы совершенно правы, прекрасная незнакомка. Там разломы, и совсем близко огонь. Но я его уведу в сторону, это пара пустяков. Только не убирайте свою прелестную руку, вы очень хорошо меня направляете.

– Ой, – смутилась вдруг девушка, – я ведь даже не представилась. Извините. Ваше сиятельство.

– Оставим церемонии, – предложил огненный герцог, – просто Роландо.

– Тогда я – просто Мария, – улыбнулась незнакомка.

***

– Зачем ты собрался это делать, мальчик? – голос был мягким и немного печальным.

Тай вздрогнул. И его рука, крепко сжимавшая нож – уже возле самого горла спящего Листа, тоже дрогнула. Тонкие смуглые пальцы легонько – почти нежно – тронули запястье Тая. Осторожно отвели в сторону. Вынули нож из ослабевшей ладони.

– Зачем, мальчик?

На одном из смуглых пальцев сиял огнем синий камень в узорчатой вязи перстня. Лицо – тонкое и немного грустное – под стать голосу; узкий клинышек аккуратной бородки, в которой седина ровно перемешалась с чернотой. Старик – с ужасом подумал Тай. Неправильный старик. Молодой и добрый…

– Я не… Я не Мальчик,– неуверенно возразил Тай, поддаваясь ласке чужой руки, увлекающей его в сторону от спящего Листа.

– Разве ты Зверь? – мягко спросил неправильный старик.

– Нет, я … – Тай растеряно посмотрел на свою руку, совсем недавно державшую нож. Сжал, выпрямил пальцы, будто только сейчас обретая над ними власть. Обернулся назад – где, укутавшись в одеяло, и запрокинув белое беззащитное горло, сопел Лист. Горло, которое сейчас уже было бы разорвано черной щелью, из которой хлестала бы кровь, впитываясь в жадный сухой мох… Если бы не…

– Ты просто заблудился, – сказал неправильный старик, обнимая Тая за плечи и увлекая его за собой, в лес.

– Стеклянный лабиринт, – неожиданно сам для себя пожаловался ему Тай, искательно заглядывая в глаза. Глаза у неправильного старика были добрыми и понимающими. И Тай вдруг понял, почему сейчас так покорно позволяет вести себя непонятно куда. В глазах неправильного старика была доброта и любовь. Никто никогда не смотрел на Тая с любовью. Никто. Кроме… кроме тети Анжелики… но у той в глазах любовь смешивалась со страхом…

Тетя Анжелика перестала видеться с Таем, после того, как отец сломал ее подарок. Нет, к счастью, не стеклянный лабиринт. Это была машинка. Красный спортивный автомобильчик, сделанный с таким тщанием, что у маленького – размером с мизинец Тая – водителя, можно было разглядеть пуговички на курточке и выражение глаз. Тай так увлекся автомобильчиком – катил и катил его по невидимой трассе на полу вокруг стула. Вж-ж – пел мотор, наращивая скорость; ветер бился в лобовое стекло, вокруг мелькали деревья, дома, города; остальные машины – куда им до красного – оставались далеко позади. Автомобильчик летел и летел – где-то впереди водителя ждал уютный домик, где тетя Анжелика уже ставит разогревать блинчики с клубничным вареньем… Вж-ж – пока не врезался в стену из отцовского ботинка, неожиданно выросшую поперек дороги.

– Что это, Мальчик? – спросил отец, наклоняясь к Таю. Его свистящий шепот не сулил ничего хорошего – как и алое пятно, расплывавшееся в правом глазу.

Тай растерялся.

– Ты это украл? Ты обменял это на мои часы? Да? Говори, Мальчик!

Рука отца потянулась к восхитительному ярко-красному чуду, которое только что едва не увезло Тая в добрый и уютный домик. И в этот миг Тай – в первый и последний раз решился сопротивляться отцу. Он выхватил машинку и спрятал ее за спиной.

– Это, – сказал он дрожащим голосом. – Это мое. Мне подарила тетя Анжелика.

– Ах вот как, – губы отца изогнула одна из его улыбок, предвещавших начало Самого Паршивого настроения. – Вот как. Тетя Анжелика.

Он вырвал машинку из рук сына, швырнул на пол, и – в одно движение – с хрустом и треском – раздавил автомобильчик своим огромным ботинком.

Больше тетя Анжелика никогда не приходила к Таю.

– Стеклянный лабиринт, – сказал Тай неправильному старику.

– Конечно, – согласился тот. – Прозрачные стены и ненайденные двери… Трудно разглядеть двери в стеклянном лабиринте… Ты просто заблудился, Мальчик…

***

– Заблудилась?

Фиа вздрогнула, оборачиваясь – но ее уже крепко держали за локоть.

– Здравствуй, девочка с бутербродами, – сказал, улыбаясь, Яппель.

– Ой.

«Он меня убьет», – подумала Фиа.

– Давай-ка я провожу тебя, куда ты собралась. Тут неспокойно.

Яппель улыбался – и, кажется, его улыбка была настоящей.

– Я… мы…

– Ого, у тебя гитара. Играешь? Да ты дитя со многими талантами.

Яппель подхватил Фиа под локоть, а в другую руку взял гитару.

– Пойдем.

– Мы…э… собирались на автобус.

Из-за пазухи Фиа высунулся змей и зашипел на Яппеля.

– Здравствуй, сердитый Пинча. Я так и думал, что ты тоже здесь. Поедем на моей машине.

– Там.. дальше наверное будет не проехать на машине, – неуверенно сказала Фиа.

– Тогда пойдем пешком, – улыбнулся Яппель. – Так куда вы все-таки собрались?

– Я.. я говорила… мы ищем то место, где змей сможет летать.

– Знаешь что, девочка, укравшая жемчужину моей коллекции – для того, чтобы спасти ее – я тоже очень хочу увидеть это место. Пойдем.

***

– Пойдем-ка, паря, – Медведь тронул Сомбру за локоть.

Сомбра еще раз нагнулся и растеряно пощупал свою ногу. Проснувшись поздним утром, после вчерашнего долгого ужина и разговора, Сомбра обнаружил, что нога уже не болит. А потом Омар снял повязки, осмотрел место перелома, сросшегося за одну ночь, и, улыбнувшись, пожелал Сомбре больше не бегать за богами по камням…

– Пойдем за ними, – сказал Медведь.

Впереди, наклонив головы друг другу и тихо беседуя, словно лучшие друзья, шли двое. Странная пара – элегантный смуглокожий Омар в длинном белом одеянии и узкоплечий нервный очкарик – тот, которого Сомбра заметил еще в аэропорту.

– Стойте!

Позади захрустели ветки.

– Стойте, – запыхавшись, их догнал худой и высокий старик. Встал перед Медведем, тяжело дыша и опираясь на высокий посох.

– Здравствуй, – сказал он Медведю. – Я наконец, нашел тебя.

– Зачем ты пришел? – спросил Медведь, нахмурившись и глядя на старика исподлобья – теперь более, чем раньше, действительно похожий на громадного бурого медведя, поднявшегося на задние лапы. Медведя, у которого встали поперек дороги.

– Я… – смутился старик. – Я искал тебя. Искал, чтобы… Я должен был отдать тебе то, что украл.

Он протянул вперед свой посох – суковатую палку, с несколькими тугими узелками свежих почек. Из одной почки уже почти развернулся ярко-зеленый лист.

Медведь молча и выжидательно смотрел на него.

– Я пришел, чтобы попросить у тебя прощения. Ты спас мне жизнь, ты указал мне дорогу, когда я заблудился… Мы говорили… Я мог бы стать твоим другом… А я украл у тебя эту… вещь… дерево… назначение которого не понимал…

Медведь не шелохнулсяи не протянул руки, чтобы взять посох.

– Я виноват в том, что использовал эту вещь, не понимая…

Медведь молчал.

– Я обманул тебя иллюзией…

– Меня? – наконец, ответил старику Медведь. И в его голосе было столько насмешки и скептицизма, что старик смутился.

– Самого себя, – вздохнув, пробормотал он. – Я обманул иллюзией самого себя.

– И? – Медведь смотрел на него с ожиданием. – Зачем ты пришел?

– Я пришел, чтобы найти самого себя, – выдохнул старик.

– Ну, тогда здравствуй, – буркнул Медведь, неожиданно улыбнулся – приветливо и радостно – и сжал старика в объятиях.

***

– Ну здравствуй, – хмуро сказал изрядно потрепанный жизнью тип со старым веслом наперевес.

К веслу, кстати, прилагалась и лодка – такая же старая, и, на первый взгляд, дырявая.

Альма моргнула, потерла глаза – и ошеломленно уставилась на прибывшую компанию. Она была уверена, что минуту назад никакого типа с лодкой тут не было.

Еще одна иллюзия? Бывает ли так, чтобы дар иллюзий проявлялся так странно? Сперва ты беседуешь с мертвецами, а потом, когда мертвецы уходят, оставляя тебя одну рыдать на пустом берегу – тут же появляется какой-то тип с дырявой лодкой.

А потом Альма вспомнила насчет мертвецов – и лодки. И похолодела.

– Я уже умерла? – спросила она у лодочника, еле шевеля непослушными губами.

– Это вряд ли, синьорита, – сказал он, предварительно оглядев ее с ног до головы. – Но можете простудиться. На море иногда бывает ветер. Но у меня есть одеяло. И капелька старого порто, он отлично согревает и тело, и душу. Вам сейчас, мне кажется, надо. Ну, полезайте в лодку, а то здесь камни, неловко долго стоять.

– В лодку? Я? – сердце Альмы упало. Все-таки, умерла – поняла она.

И более не споря, и не чувствуя под собой ног – неудивительно, какие у призраков ноги – она кое-как перебралась с камней на покачивающуюся старую посудину. Опустилась на скамью, съежилась и испуганно посмотрела на лодочника.

Тот ловко оттолкнулся веслом от камней, и погреб в открытое море. Выйдя на открытую воду, лодочник выудил из мешка под скамьей одеяло и набросил Альме на плечи. А потом вложил в ее заледеневшие руки бутылку, на дне которой плескался какой-то темный напиток.

Задержав дыхание, Альма глотнула. Напиток был ароматный и пряный. Не очень крепкий, но и правда, согревающий.

– И правильно, – одобрил лодочник, наблюдая, как Альма делает второй глоток. – Так то повеселее, верно?

– Я теперь все забуду? – сипло спросила Альма. Она как раз вспомнила свойства воды из Стикса, которая, верно, и была налита в эту бутылку.

– Чегой-то? – удивился лодочник.

– Ну, прежнюю земную жизнь, – уточнила она упавшим голосом.

– Зачем это? – удивился лодочник.

– Ну как же… – Альма глотнула еще – вода из Стикса оказалась очень вкусной, а насчет воспоминаний – наверное, количество никак на них повлияет, зато хоть напиться напоследок. Она огляделась вокруг и уточнила: – А почему тут море? Должна быть река?

– По-разному бывает, – неопределенно сказал лодочник. – Это как вы захотите.

– В смысле? – удивилась Альма.

– Ну, раз вы меня позвали, синьорита, так верно, вам и решать, куда мы плывем.

– Я позвала?! – удивилась Альма.

– Тут ведь какая напасть, – вздохнул лодочник, – стоит мне сесть в эту лодку, и я начинаю слышать зов заблудившихся. Может, это какой дар – но по мне так, скорее проклятье. Вместо того, чтоб вернуться домой и сидеть себе в кресле под пледом, приходится опять тащиться невесть куда. Пробовал не ехать – но все равно слышу, как кто-то зовет. Покуда не отвезу всех, кого в этой лодке услышал – никакого покоя мне не будет. Потому то Клара и велела больше и близко к этой калоше не подходить. Но разве мог я бросить Роландо? Никак не мог. То-то и оно. Не принимайте на свой счет, синьорита, вы-то прелесть что за пассажир. Иные то, сами позовут, а потом кочевряжатся, уламывай еще их. И зачем мне это все надо? Вот именно, совершенно незачем. А все тот жулик с посохом. Фокусник, то есть. Из тех, которые умеют прятать лица. Убегал он, понимаешь от кого-то. Денег посулил. Я посмеялся – мол, куда же, амиго, я тебя увезу на этой калоше, сам подумай. А он мне – я, мол, так сделаю, что увезешь. Одной, говорит, щепочки будет довольно. И верно – эту саму щепочку от своего посоха то и отломал. И как-то пристроил ее, эту щепку, мне в лодку, я уж сейчас ее и не найду. И вот с тех пор оно и началось…

– Что началось? – переспросила Альма, которая мало что поняла из оживленного монолога лодочника. Единственное, что она разобрала точно – вовсе это не Тот самый лодочник. И она, глупая, поторопилась, залезая к нему в лодку. Хотя сам он выглядел незлым, скорее утомленным. И вряд ли хотел ее похищать, видно, просто получилось какое-то недоразумение.

– Вы можете отвезти меня обратно? – вежливо спросила она.

– Обратно – нет, – вздохнул он. И добавил, увидев, как изменилось ее лицо: – но отвезу, куда вам надо, синьорита. Это обещаю.

– Это куда же?

– Ну, слушайте, – вздохнул лодочник, – сейчас опять расскажу. И почему это – тихо пожаловался он в сторону, непонятно кому, – почему это люди сами сразу не понимают, что им надо, куда они пришли – и зачем?

***

– Вот так. Здесь. Подождем,– сказал Медведь, опускаясь на мягкую подушку мха.

– Чего? – удивился Сомбра.

– Вопрос неверен, мой друг, – улыбнулся Омар, блеснув улыбкой, ослепительной на фоне смуглой кожи. – Нужно спрашивать – кого? Но, боюсь, сейчас я не смогу на него ответить. Попутчиков. Тех, с кем здесь пересекутся наши дороги.

Тай, повинуясь руке своего вожатого, послушно присел рядом с ним.

***

Цветок дерева Чимхлежал на открытой ладони Фиа. Сосредотачиваясь, она начинала чувствовать, как цветок будто легонько тянет ее за руку – указывая дорогу. Яппель хмыкал, косясь на Фиа, но ничего не спрашивал – а только поддерживал ее за другую руку.

– А вот и они! – радостно воскликнул смуглый человек в длинных белых одеждах, шагая навстречуФиа и ее спутнику.

– Здравствуйте, – Яппель с удивлением оглядел разношерстную компанию, будто специально поджидавшую их на маленькой полянке возле ручья.

– Доброго пути! – улыбаясь, отозвался смуглый. – Вот теперь, кажется, все в сборе. Познакомимся?

– Значит… – Яппель нахмурился, – Это вы и есть тот самый Леслав Тот, загадочный изобретатель прозрачных стен? А сами стены…

– Совершенно верно, мой друг, – Омар кивнул. – Видишь, ли, дерево Чимх растет в разных мирах одновременно. Растет – и придумывает новые миры. Посох, сделанный из этого дерева, способен… ну, скажем… создавать переходы и границы. Те стены, которые строил наш друг Леслав и есть границы – тонкие пластинки, нарезанные из других миров, еле заметные – но достаточные, чтобы создавать препятствия для прохода.

– А бородавочник?

– Когда выпадает семь, зверь может проходить через стены, – неожиданно подал голос Тай – и опять замолчал, уставившись на свои руки.

Омар улыбнулся.

– Если сопоставить время, когда ваш зверь умел проходить через стены – и чей был ход в той игре, о которой говорит этот юноша, полагаю, обнаружатся интересные совпадения. Впрочем, мы заболтались. Пора заняться делом. В этом мире дерево Чимх умерло – а поскольку его еще иногда и называют деревом Жизни, жизнь здесь тоже постепенно умирает. Но у нас есть саженец – и у нас есть садовница. – Омар повернулся и улыбнулся Фиа.

– Я? – испугалась она. – Я никогда…

Леслав поднял свой посох и осторожно, на вытянутых руках, протянул его девочке – стараясь не повредить зеленые листья, которые с каждой минутой распускались все сильнее.

– Помимо всего прочего, – добавил Омар, – у нас есть заблудившиеся, и продолжить дорогу для них может только дерево Чимх. Это, если, девочка, спасение твоего мира, не кажется тебе достаточным основанием, чтобы вырастить новое дерево.

– Мифозвери? – уточнил Яппель.

– И они тоже, – согласился Омар. – Когда наш друг Леслав занимался архитектурными изысканиями, помимо границ у него получались и проходы. Тоже тонкие и временные – но достаточные, чтобы сюда иногда попадали существа из других миров.

– Если дерево вырастет, – спросила Фиа, – Пинча попадет туда, где он сможет летать?

– И ты, – улыбнулся ей Омар.

Деревце росло на глазах. Когда на длинной светло-зеленой веточке набух и лопнул толстый бутон, выпуская наружу нежные белые лепестки, Омар торжественно сказал:

– Пора. Ну так что, кто первый? Сомбра?

Тот покачал головой:

– Я пришел за…

– За чем, мой друг?Ведь не за деньгами же, как ты пытался убедить сам себя. И не за единорогом. И не за самим собой. За чем?

– За жизнью, – подумав, ответил тот.

– Тогда иди, – Омар кивнул на дерево.

– А как? – неуверенно спросил Сомбра.

– Попроси его придумать тот мир, в который ты ищешь дорогу.

– Придумать? – засомневался Сомбра.

– Или найти в него дорогу, – улыбнулся Омар. – Как тебе больше хочется.

Сомбра, немного смущаясь под устремившимися на него взглядами, шагнул к дереву и осторожно положил ладонь на шершавый теплый ствол.

Альма бежала к нему, увязая в песке и смеясь. Сначала Сомбра не видел ничего, кроме ее счастливого лица. Он подхватил Альму на руки, прижал к себе,узнавая заново: гибкое тело, медовый запах пушистых волос – прежних, тех, что были до болезни; нежность теплых губ,свет любимых глаз, не отравленный чернотой наступающей смерти. Узнавая, наслаждаясь узнаванием – обретением заново того, что было потеряно, казалось навсегда. И уверенностью, что больше он не позволит никому отнять это у себя.

– Я так ждала, – сказала Альма, щекоча его шею горячим дыханием. – Так… Пойдем домой?

Она соскользнула с его рук, и повела за собой – торопясь и оглядываясь с улыбкой – будто извиняясь за эту торопливость.

Дом стоял на берегу моря. Белая занавеска из приоткрытого окна вздрагивала на ветру – будто махала рукой, приветствуя хозяев. На ступеньках у входа сидели, весело болтая, Хина и высокий веселый человек, в котором Сомбра с удивлением узнал Раймонда.

– Привет! – Хина улыбнулась. – Я испекла вам вишневый пирог. Пригласите нас на чай?

Чистое красивое лицо Хины не хранило никаких воспоминаний о тех кровоподтеках и ссадинах, которые изуродовали его два дня назад.

– Это наши соседи, – сказала Альма. – Я тебя познакомлю…

– Ну же, лети, – сказала Фиа, осторожно укладывая змея на узкую тропинку. Потом обернулась на дерево Чимх. Здесь оно росло на самом краю пропасти, обрывающейся глубоко вниз – к далекой голубовато-пенистой прожилке реки, пробивающей себе дорогу среди острых коричневых камней. Здесь дерево было взрослым и сильным и крупные бутоны розовато-белых, нежно благоухающих цветов осыпаливетки, как облака снега.

Змей свернулся в клубок, распрямился, потряс крыльями – и соскользнул с тропинки в пропасть.

Фиа ахнула – а потом захлопала в ладоши, увидев, как змей набирает высоту и плывет в прозрачном воздухе, распластав крылья.

Она почувствовала удовольствие и восторг, заполнившие змея и счастливо рассмеялась – так, как будто сама научилась летать после долгой и тоскливой бескрылой жизни…

– Привет.

Фиа обернулась. На тропинке стоял высокий человек с гитарой за спиной.

– Ты это не забыла? – предположил он, снимая гитару и протягивая ее девочке.

– А вы…вы… – растерянно пробормотала Фиа, разглядывая его глаза удивительно фиалкового цвета – такие же, как у нее самой – и вспоминая фотографию в мамином столе.

– Когда-то… и где-то… меня звали Леслав Тот, – улыбнулся человек. – А когда-то… Впрочем, это неважно. Я рад, что нашел тебя, дочь. И себя.

***

– Отойди, – сказала тетя Анжелика. Отодвинула в сторону изумленного ее наглостью Чокнутого Часовщика и прошла в комнату, гордо держа голову и звонко цокая каблучками.

– Пойдем, Тай, – тетя Анжелика взяла маленькую безвольную ладошку в свою руку.

– Мальчик будет жить у меня, – обернулась она к Часовщику. – Я не позволю тебе изуродовать его. Еслипопробуешь забрать его или что-нибудь устроить нам, я засужу тебя. Тебя посадят, понял? Или упекут в психушку.

Тай видел, как наливаются кровью глаза отца – но видел и то, что отец почему-то до сих пор стоит неподвижно, и даже не пытается помешать тете Анжелике.

Когда дверь отцовского дома захлопнулась, Таю показалось, что даже воздух стал вкуснее и свежее, а краски – ярче. Будто перешагнув порог этой двери, он попал в другой мир – куда лучше прежнего.

– Тетя Анжелика, – позвал он. Увидел ее улыбку – и не испугался, а даже попытался улыбнуться в ответ. И подумал, что кажется, ему нравится улыбаться…

– Да, малыш?

– Я…ну… я забыл игрушку. Твой подарок. Стеклянный лабиринт.

– Глупости, мальчик. Зачем тебе лабиринты? Я куплю тебе новых игрушек.

***

Яппель стоял, запрокинув голову и смотрел, как в высоком небе плывет раскаленное солнце и скользит силуэт какой-то огромной птицы.

У его ног колыхалась саванна – зелень и золото, жаркий запах пряностей и трав. Саванна уходила к горизонту и растворялась там в горячем дрожащем мареве, напоминающем о прозрачных стенах в зверинце.

Неподалеку, в тени раскидистого дерева отдыхала львиная семья – Яппель чувствовал запах хищников, мускуса и крови. Большое стадо антилоп паслось в отдалении – время от времени, одна из них поднимала голову, тревожно глядя в сторону львов и снова возвращалась к еде.

– Ну, здравствуй, – сказалЯппель. Еще раз вдохнул горячего воздуха, взглянул в небо. Сорвал травинку, потер между пальцами, шумно вдохнул терпкий свежий запах…

***

– Ого, паря, а ты никак вернулся? – удивился Медведь, когда Яппель шагнул прямо из воздуха на сухой мох, держась за ствол дерева Чимх. Порыв ветра, взмывший за спиной Яппеля, принес горячий и пряный запах лета, через несколько секунд растворившийся в прохладном воздухе.

– Что, – спросил Омар: – не нашел свою Африку?

– Увидел, – ответил Яппель. – Я увидел, какая она.

– Так а зачем ты вернулся?

– Ну… Теперь, когда я знаю, какая она, я мог бы попробовать… Может, будете смеяться… один полоумный ученый предлагал мне проект восстановления африканской саванны… Я как раз задумался о выгодном инвестировании. – Яппель усмехнулся, покрутил между пальцев травинку. – А еще подумал… Зачем-то…ну, зачем-то же мы пришли именно в этот, наш мир, а не в какой-то другой, а?

– Хороший вопрос, – уважительно наклонил голову Омар. – Предлагаю подумать над ответами…