Невеста Полоза

Пролог

Каждое лето в деревне было принято отмечать День Змеевика. Старики шептались, что в эту ночь сам Змеиный Царь покидает подземные чертоги в поисках невесты. Найдет — утащит в свои недра навек. И горе той веси, где девица воспротивится или люди встанут на ее защиту. Разгневанный владыка нашлет на землю мор: люди начнут хворью страдать да заживо гнить, скот падет в одночасье, а поля превратятся в бесплодный пепел. Змеиный Царь все равно заберет то, что принадлежит ему по праву. Вопрос был лишь в том, чья дочь заплатит цену за покой общины. Но то бывало летом. А сейчас за бревенчатыми стенами стояла глухая, лютая зима.

Внутри старой избы, назло трескучему морозу, царил густой, согревающий уют. От жарко натопленной печи шло плотное, благодатное тепло. Под потолком плыл сытный дух топленого молока, печеной картошки и свежего ржаного хлеба, перемешиваясь с едва уловимым, горьковатым ароматом подсохших пучков полыни и зверобоя, развешанных по углам. Полумрак разгонял лишь дрожащий огонек лучины. Прижавшись друг к другу на узкой лавке и поджав босые ноги, сестры пытались согреться под большим овечьим тулупом, от которого пахло домашним теплом и шерстью. Они завороженно слушали сказ седой старухи, которая неспешно латала толстой иглой чью-то зимнюю одежу.

Младшая, шестилетняя Бажена, была вылитой внучкой своей бабки. Светлые, чуть вьющиеся волосы, распахнутые голубые глаза — она ловила каждое слово старой женщины, со священным трепетом веря во все предания.Старшая же, семнадцати зим от роду, уродилась совсем иной. Высокая, статная, с тяжелой темной косой и дерзким, изумрудным взглядом. Казалось, в этой девке вовсе не было страха. И хотя ей давно пришла пора выходить замуж, суровый, бойцовский нрав парней лишь отпугивал. Никто из деревенских не рисковал свататься к такой гордячке.

Дара скептически хмыкнула, поплотнее кутаясь в тулуп:

— И что, Змей так никого и не утащил? Сказки это все да приметы глупые.

— Все потому и сидят по домам, чтобы эти истории нас оберегали, — строго оборвала ее бабушка, не поднимая глаз от шитья. — Может, Змей оттого никого и не утащил, что в его день никто на улицу носа не высовывает.

— Пф! — Дара вызывающе вскинула подбородок. — Нет никакого подземного царя. Это вас в детстве пугали, чтобы на гору не лазали. Я вот с Катькой в том году ходила — и ничего, жива-здорова! Катька, правда, еще на подходе стрекача дала, трусиха. А я до самой вершины дошла. Наткнулась там на каменную осыпь, помнишь, сколько малахита принесла? Отец его огранил, а потом выгодно продал в городе.

Гулкий стук упавшей печной заслонки заставил всех вздрогнуть. В сухой воздух избы тут же ворвался горьковатый запах березового дыма. У печи, замерев над чугунком с горячим ужином, стояла молодая женщина. Ее лицо смертельно побледнело от подступившего страха и гнева. Она в сердцах воскликнула:

— Ты зачем на гору ходила?! Тебе кто разрешил?!

Это была Лисавета, мачеха Дары и родная мать маленькой Бажены. Вопреки суевериям, падчерицу она выхаживала как свою, и сейчас отчаянный испуг за безрассудную девку перерос в настоящую ярость.

— Ой, опять ты со своей заботой... — Дара поморщилась и недовольно повела плечом. — Я же вам всем тогда сказала, что буду у отца в мастерской. Он ведь в город ушел, а там работы невпроворот. И тут Катька прибежала со своими страшилками. Вот я и потащила ее на гору, чтобы доказать: нет там ни черта! Да только эта трусиха так визжала, а потом и вовсе вырвалась да сбежала.

Дара весело, звонко рассмеялась, вспоминая перекошенное от ужаса лицо подруги.

— Я на следующее лето прямо в День Змеевика опять на гору пойду! — запальчиво заявила она. — В этот день гора богатством со смелыми делится.— Ишь, пойдет она! — грозно осадила её Лисавета, с грохотом опустив ухват на деревянный пол. — Только попробуй! Я тебя тогда тотчас замуж за приказчикова сына отдам. Тихомир давно за тобой ходит. Может, хоть после свадьбы дурь из башки выветрится, и будешь ты не Змеева невеста, а Тишкина!

— Да как ты смеешь?! — задохнулась от возмущения Дара. В ее зеленых глазах закипели слезы обиды. — Ты мне не мать!

— Да, не рожала! — отрезала Лисавета, тяжело дыша и наступая на падчерицу. — Но кто тебя с измальства выхаживал? Кто ночами не спал, когда ты хворала? Кто я тебе после этого? Мать и есть! Так что ты меня услышала: еще раз из дома без спросу высунешься — мигом под венец пойдешь.

— Да я отцу пожалуюсь! — выкрикнула Дара, сжимая кулаки.

— Жалуйся! Он тебе еще и добавит, — отрубила мачеха. — Всем уже надоели твои безрассудные выходки. О младшей сестре хоть подумай, чему ты девку учишь?

— Мама, не надо Дару за Тихомира! — Бажена вскочила с лавки, крепко обняла мать за ноги и преданно заглянула ей в глаза. — Он злой, обижать её будет...

— Обидишь её, как же! — буркнула Лисавета.

Гнев мачехи заметно поутих, а на губах мелькнула горькая усмешка. Она ласково погладила малышку по светлым волосам, а затем обернулась к падчерице:

— Как бы этот Тихомир нам её сам через неделю не вернул. С её-то норовом! Отцовская копия, прости господи... Позору потом не оберемся.

Лисавета вздохнула и махнула рукой в сторону печи, откуда по-прежнему тянуло сытным жаром:

— Что сидим? Быстро на стол собирать, готово уже все. Отца ждать не будем. Вон как погода разыгралась — ставни ходуном ходят. В городе он останется, скорее всего, метель переждет.

На улице и впрямь бушевала яростная зимняя вьюга. Бесноватый ветер швырял в узкие окна ледяную крошку, пытаясь пробраться внутрь сквозь щели. Отец девочек, Гордей, лучший во всей веси малахитовых дел мастер и камнерез, ушел в город по купеческим делам. В такую круговерть он точно решит не рисковать жизнью на ночном тракте и заночует на постоялом двореУжин прошел в тягостном молчании. Каждая из женщин лелеяла свою обиду, но в глубине души все они знали, что скоро помирятся — в этой теплой, пропахшей уютом избе умели прощать.

Только у старой женщины, матери Гордея, на душе было неспокойно. Она медленно жевала мягкий хлеб, не отрывая взгляда от пляшущих по бревенчатой стене теней от догорающей лучины. Старое сердце-вещунья ныло и исходило дурным предчувствием: дерзкие выходки старшей внучки к добру не приведут. Гора не прощает воровства. Змеиная сила проснется, не дожидаясь лета. Гора обязательно потребует свое.

Глава 1

Полгода пролетели незаметно. Свирепые зимние бураны уступили место душному, знойному июню. Тайга вокруг веси зазеленела, налилась соками, но вместе с долгожданным теплом в глухие чащобы вернулся и старый ужас. Деревня замерла в тягостном ожидании: наступил день Змеевика.

Беда пришла в дом Гордея нежданно.

Незадолго до этого бабушке пришлось спешно уехать к старшей дочери в дальнее село, где тяжело занедужил зять. Из-за этого вся домашняя работа, орава ребятишек и внезапно захворавший младенец остались на руках измотанной женщины. Ей отчаянно требовалась помощь. Старая женщина покидала дом сына с тяжёлым сердцем. Дурное предчувствие неминуемой беды не оставляло её, и оно не обмануло.

Спустя неделю маленькая Бажена наступила во дворе на ржавый штырь. И ещё вчера весёлая, беззаботно бегающая девчушка теперь сгорала от страшного жара на глазах у напуганной семьи.

Самого же главы семейства, Гордея, дома не было. Незадолго до случившегося его уговорили отправиться с артелью на дальнее новое месторождение. Кому как не лучшему мастеру оценивать богатство открытой жилы? Но все они пропали, будто сквозь землю провалились. Никаких вестей от отца не было уже месяц, и люди в деревне испуганно шептались, что проклятые недра забрали мужчин к себе.

Даре же сейчас было не до суеверий — нужно было спасать сестру. Навалилось всё и сразу: подняли оброк, а тут еще эта проклятая хворь. Местному знахарю за помощь отдали последнее сокровище — корову-кормилицу. Но и он не смог помочь девочке, ей становилось только хуже. Нужен был хороший городской лекарь и дорогие лекарства, да только взять на них деньги было негде.

— Дара, ты меня слышишь? Чтобы в мастерской сидела, я проверять приду, — строго напутствовала Лисавета, утирая пот со лба.

— Да помилуй, не ворчи ты, — Дара недовольно отмахнулась, поправляя выбившуюся темную прядь. — Уши закладывает уже. Баженку разбудишь.

— Она в доме спит, не услышит. Хорошо хоть жар у нее утих немного... К лекарю бы ее везти в город. Да на что?

— У отца в закромах немного камней осталось, — глухо ответила Дара, упрямо сводя брови. — Я попробую из них безделушек выточить, может, успею выгодно продать.

— Ты меня обмануть даже не пытайся, — Лисавета грозно уперла руки в бока. — Только сунься на гору сегодня! Сам приказчик днем пожалует, и что-то мне подсказывает — по твою душу. Опять сыночка своего сватать будет. Не послушаешься меня — мигом дам согласие и выдам тебя замуж за Тишку. Бедный парень, правда, сам не знает, куда лезет. Жизнь с тобой ему сладким медом не покажется. Ну да мне-то что? Им же потом мучиться.

— Хватит меня пугать, — Дара тихо опустила голову. — Был бы здесь отец, он никогда бы не позволил тебе так со мной говорить. Он вернется, и я ему всё-всё расскажу.

Лисавета осеклась. Поняв, что перегнула, она тяжело вздохнула, подошла к падчерице и ласково, по-матерински прижала ее к себе.

— Прости меня, милая, — она крепко обняла Дару, поглаживая ее по вздрагивающим плечам. — Ну прости. Я просто взвилась от страха. Сама посуди: сегодня день Змеевика, не стоит тебе на гору соваться. То, что ты в прошлый раз оттуда живой вернулась да камни нашла, еще не значит, что и в этот раз повезет. В другой день сходишь, а сегодня не выходи лучше из мастерской. Легенды ведь не на пустом месте сочиняли. Давай не будем тревожить тех, кто в недрах спит.

Лисавета на секунду замолчала, голос ее дрогнул и сорвался на шепот:

— А отец... Мне и самой до крика не хочется об этом думать. Но сколько времени уже прошло, Дара? Приказчик ведь посылал туда людей на поиски, никого нет на прииске. Словно испарились все! Вещи, инструменты — всё на месте лежит нетронутое, а людей нет. Не могу я еще и тебя потерять. Баженка вон вся горит в жару, ножка у нее совсем загноилась после штыря этого проклятого...

— Да поняла я всё, поняла, — Дара в ответ крепко, до хруста обняла Лисавету. — Обещаю, что буду в мастерской. Я же тебе вчера показывала камни, которые у отца припрятаны были. Сама знаешь, я точить умею, с детства у него в подмастерьях бегала. Наточу я из них безделушек, а ты сходишь в город, купцу сдашь в лавку. На вырученные деньги лекаря позовем городского, может, и на лекарство еще, глядишь, останется. А про отца и думать худое не смей! Он вернется, поняла?

— Поняла, — в глазах Лисаветы застыли слезы, но она насилу улыбнулась. — Справимся мы, Дара. У меня вон какая старшая помощница выросла.

Дара мягко освободилась из объятий мачехи и, подхватив шаль, направилась к выходу, в сторону отцовской мастерской.

Над весью висело тяжелое, парное июньское марево, предвещающее грозу. Огромные уральские лиственницы по краю тракта замерли, ни один листок не колыхался. Даже вечно гомонливые таежные птицы словно спрятались в своих гнездах, предчувствуя зловещий вечер. Воздух пах перегретой смолой, горькой полынью и близкой бурей.

Дара торопливо шла по безлюдному тракту, тишина давила на уши.

— Стой, Дара! Куда тебя нечистая несет?

Гулкий, сорванный голос заставил девушку вздрогнуть и резко обернуться.

Взбивая сапогами дорожную пыль, к ней быстро шел сын приказчика Тихомир. Он запыхался, лицо его раскраснелось, а рыжие брови были испуганно сведены к переносице. Шагнув наперерез, парень тяжело оперся рукой о ветхую изгородь, перекрывая Даре путь к отцовской мастерской.

Тихомир был парнем видным, истинный уралец — косая сажень в плечах, высокий, статный, с вьющимися огненными волосами и задорной россыпью веснушек на лице. Многие деревенские девицы заглядывались на него. Да и отец его, приказчик Демидовского завода, занимал завидное положение и крепкую деньгу в сундуках держал. Парень прекрасно знал себе цену. На нем всегда была чистая кумачовая рубаха, подпоясанная шелковым шнурком, и щегольские сапоги, пахнущие дорогой дегтярной кожей.

Деревенские невесты так и вились вокруг Тихомира, да только Дара запала ему в душу сильнее всех. Именно потому, что в его сторону она даже не смотрела — проходила мимо, словно он был пустым кустом черничника. Тихомир уже засылал сватов к Гордею, но получил отворот-поворот. Мастер тогда лишь сурово ухмыльнулся в усы и отрезал, что неволить девку не станет. Родня парня тогда перекрестилась с облегчением: на заводе да в веси знали крутой нрав строптивой девки и не больно-то хотели видеть такую гордячку в невестках. Но сердцу сына не прикажешь.

Как раз сегодня приказчик собрался идти к Лисавете, прекрасно зная их незавидное положение. Барин поднял оброк, корову пришлось отдать знахарю, а сам Гордей сгинул в недрах. Старик рассчитывал, что без труда нажмет на отчаявшуюся мачеху и получит заветное согласие на брак.

— Отвяжись, Тишка, мне некогда, — Дара смерила его холодным, скучающим взглядом.

Она упрямо вскинула подбородок, и на солнце ее глаза блеснули чистейшим колдовским малахитом — точь-в-точь как те камни, что прятались на запретной Змеиной горе. В темных волосах девушки запуталась мелкая, искрящаяся пылинка — след отцовского ремесла.

— «Некогда» ей! — Тихомир шумно, сердито выдохнул, оглядываясь на замершие стены леса. — Ты ума, что ли, лишилась, гордячка? Знаешь ведь, какой сегодня день? Змеиные свадьбы водят, сам царь по земле ходит! В деревне все девки из-за забора нос не суют, матери ставни наглухо закрывают да пороги парным молоком кропят, чтоб гадов под землею задобрить. А ты как ни в чем не бывало одна по пустому тракту шагаешь? Жизнь не мила, что ли?

— Тебе-то какая печаль, утащит меня Змей или нет? — ответила вопросом на вопрос девушка, упрямо вскинув подбородок.

— А такая, — Тихомир подошел еще ближе, обдавая ее душным, тяжелым запахом пота, дегтярной кожи и табака. — Отец мой сегодня к мачехе твоей идет. Лекаря лучшего привезти ей предложит из города, лекарства дорогие для сестры твоей доставит. Лисавета теперь ни за что не откажет, ей Баженку спасать надо, пока та Богу душу не отдала. Вот и всё. Выходит, гордячка, что скоро всё равно ты моей невестой станешь и под венец пойдешь как миленькая!

Тихомир довольно ухмыльнулся.

— Купить меня решили?! — Дара задохнулась от праведного гнева. Ее изумрудные глаза вспыхнули зловещим, почти змеиным огнем, а к горлу подступила горькая обида. — На чужом горе сыграть, на костях моей сестры счастье свое построить хочешь? А просто так помочь ума и совести не хватает? Выторговать меня решил, женишок выискался! А вот это ты видел?!

Девушка резко вскинула руку, сунув парню прямо под нос грубо сложенную фигу.

— Ах ты, строптивая! — Тихомир аж захлебнулся от возмущения, его веснушчатое лицо пошло багровыми пятнами.

Потеряв от злости и дурной страсти рассудок, он рванулся вперед по-медвежьи. Намертво перехватив тонкие запястья девушки, Тихомир выкрутил их ей за спину и навалился всей тушей, наглухо прижимая к своей широкой груди.

— Всё равно моей будешь! — прорычал он ей в лицо и грубо, в упоении собственной мужской силой, впился в ее губы, больно пачкая слюной.

На секунду Даре показалось, что воздух стал жидким камнем. Обида полоснула по сердцу, но тут же сменилась такой бешеной яростью, что в следующее мгновение девушка с силой вскинула колено.

От дикой, скручивающей боли в паху Тихомир мгновенно выпустил ее. Согнувшись пополам, он грозно выругался прямо в дорожную пыль.

— Чтоб тебя, зараза непокорная! Всё равно моей станешь — не по твоему желанию, так родные заставят. Что ты ерепенишься?

— А ну пошел отсюда! — Дара молниеносно схватила с тракта увесистый острый булыжник и грозно замахнулась. В ее изумрудных глазах не осталось ни капли девичьего страха, только первобытная, звенящая ярость.

— Дура ты, — Тихомир, превозмогая жуткую боль, попятился назад. — От меня всё равно никуда не денешься.

— Иди, иди давай, кому сказано! — Дара сделала шаг вперед, опасно качнув камнем. — А то всыплю, мало не покажется — мигом спесь-то собью!

— Не понимаешь ты своего счастья! — парень продолжил отступать, испуганно косясь на булыжник. — Да ко мне в деревне все девки липнут, а тут я сам пришел, а ты, дура, в отказ!

Развернувшись, приказчиков сын побрел прочь по пыльной дороге, нелепо скрючившись от боли и с трудом переставляя щегольские сапоги.

Из-за раскидистого куста бузины у обочины вдруг раздался приглушенный хрип, который тут же перерос в безудержный, заливистый смех. Дара резко обернулась, всё еще сжимая в руке камень. Там, согнувшись пополам и едва не роняя глиняную крынку, стояла Катька — та самая подружка-трусиха, которую в прошлом году Дара поволокла на запретную гору. Катька так и заходилась от хохота, вытирая подкатившие слезы и поглядывая вслед Тихомиру.

— Ой, не могу! Ну ты ему и всыпала! Приказчиков сын теперь до вечера как утка ходить будет.

— Что хохочешь? Он сам полез, вот и получил, — Дара опустила камень, но взгляд ее оставался строгим. — Сама-то что тут делаешь? Сказано же девкам сегодня дома сидеть. День Змеевика как-никак.

— Так я к Лисавете твоей шла. Матушка корову подоила, сказала молока Баженке отнести. Парное хоть немного сил девчонке придаст. Тем более что у вас-то теперь нет коровы... Всё знахарю этому отдали, а он так и не вылечил девчушку. Местный лекарь и впрямь приходил каждый день, но его отвары да припарки почти не помогали, а вот за работу свою он забрал последнюю ценность у семьи — корову-кормилицу.

— Спасибо, Катюша, — искренне улыбнулась Дара подруге. От помощи соседей на душе у нее потеплело.

Сколько себя помнила Дара, она всегда дружила с Катькой. Девчонки, несмотря на один возраст, кардинально различались и внешностью, и характером. Высокая, статная, темноволосая Дара обладала изумрудным гордым взглядом и бесстрашным, необузданным нравом. Катерина же была совсем иной: низенькая, слегка полноватая, с бледной кожей и испуганными серыми глазами, из-под простенького платка у нее вечно выбивалась непослушная прядь светло-русых волос. Девушка она была добрая, отзывчивая, совсем не умела говорить «нет» и оттого вечно попадала из-за Дары в разные передряги.

Лисавета всегда одобряла их дружбу, надеясь, что спокойный, покладистый нрав Кати утихомирит строптивую падчерицу. Родители же Катерины, наоборот, косились на дикую дочку камнереза. Но за столько лет родня с обеих сторон смирилась: девчонки хоть и разные, но дружба у них настоящая, друг за друга они всегда стояли горой.

— Я поэтому и иду в мастерскую — деньги нужны, — продолжила Дара, помрачнев. — Я у отца камни нашла припрятанные. Может, хватит их, чтобы безделушек наточить да продать. Хоть лекарства Баженке куплю нормальные, а не припарки нашего лекаря. Они ведь почти не помогают, а сестру спасать надо.

— Да, бедная Баженка... — Катька сочувственно покачала головой. — Как Гордей сгинул на этом прииске, так словно злой рок на вашу семью лег. И правда, прямо проклятие, будто древнее потревожили.

— Отец живой! — Дара растроганно посмотрела на подругу, но в голосе ее прозвенела сталь. — Что вы его все раньше времени хороните? Никто его мертвым не видал, значит, он жив и скоро вернется!

— Да я-то чего? — Катька испуганно отмахнулась. — Это в деревне шепчутся, будто там, на руднике, они древнюю силу разбудили и недра их забрали. Я-то только рада буду, если батюшка твой вернется, он-то умеет вас защитить.

— Извини, Кать, — Дара опустила голову. — Просто надоело, что все говорят, будто отца больше нет. Даже Лисавета, похоже, уже с этим смирилась.

— Да дай Бог, чтобы они ошибались, Дара! — замахала руками Катька и тут же понизила голос до шепота: — Только бы ты это, Дарка... С сыном приказчика поосторожней будь. Он явно не простит тебе сегодняшнего унижения. Как бы хуже вам не сделал, вы и так сейчас в печальном положении.

— Куда хуже-то? — горько усмешнулась Дара. — Ладно, Кать, беги давай, а то гроза скоро вдарит.

— А ты точно в мастерскую идешь? — подмигнула Катька, пытаясь разрядить обстановку, но в глазах ее мелькнула тревога. — Или опять на гору навострилась? Если что, я сразу в отказ! Мне прошлым летом хватило, чуть сердце не остановилось, сколько страху натерпелась.

— Нет, в этом году не пойду, пожалуй, — ухмыльнулась Дара. — Лисавете обещала, да и в мастерской работы много будет, надо камни выточить. Точно не до прогулок.

— Ну хоть на этом хорошо, — облегченно кивнула Катька.

Подруги обнялись, и Дара заспешила дальше.

Дверь в мастерскую отворилась со знакомым протяжным скрипом. Внутри пахло каменной крошкой, сухим деревом и смесью трав, пучки которых были развешаны по углам. Дара зажгла лучину и огляделась. Здесь всё осталось в точности так, как было при отце.

Подойдя к тяжелому станку, девушка бережно провела по нему рукой. На пальцах остался серый слой пыли. Дара горько усмехнулась: при отце она на станке никогда не скапливалась. Мастер всегда был за работой, оттого и слыл лучшим камнерезом в округе. В его руках мертвый камень словно оживал, а за готовыми работами купцы устраивали самую настоящую охоту. Гордея в веси уважали все, даже сам приказчик не стал с ним спорить, когда тот отказал Тихомиру, защищая свободу дочери. Хороший мастер на Демидовских заводах был дороже золота.

Отец всегда казался Даре огромным, словно лесной медведь, — высокий, широкоплечий, с вьющимися густыми черными волосами, карими глазами и озорной улыбкой, прячущейся в пышных усах. Между его густых бровей залегла глубокая морщина, придавшая лицу мастера хмурый и строгий вид, но Дара помнила его другим: любящим, надежным, всем сердцем переживающим за свою семью. Оттого он и пропадал в мастерской с утра до ночи — чтобы его близкие ни в чем не нуждались.

Одной рукою отец мог закинуть Дару на плечи, а другой подхватить маленькую Баженку и кружить их так, что кружилась голова. В такие минуты сразу было видно, как сильно он любил своих дочек. Из города он всегда привозил гостинцы, сажал девчонок к себе на колени и часами рассказывал разные истории, сказки да древние легенды.

Дара всегда была отцовской любимицей. Еще совсем малюткой она цеплялась за подолы его рубахи и упрямо тащилась следом в мастерскую. Отец, конечно, ворчал, что не бабье это дело — малахитовой пылью дышать, но все же сдался и стал обучать дочь ремеслу. Лисавета тоже ворчала на мужа, твердила, что не тому он девку учит: ей ведь замуж выходить, зачем ей каменное мастерство? Но Гордей видел, как горят глаза у старшей дочери. Он понимал, что этот дар у нее в крови, дело ей по сердцу и из девчонки выйдет настоящий мастер — с душой.

Мысли плавно перешли к Лисавете. Мачеха появилась в их доме, когда Даре минуло пять годков. Родной матери девушка не помнила — та умерла от родовой горячки, успев лишь дать дочери имя. Убитый горем Гордей больше и не думал жениться. Но милая молодая женщина с каштановой копной волос и глубокими серыми глазами покорила его своим добрым, спокойным нравом. Гордей влюбился без памяти, а когда привел молодую жену в дом, пятилетняя Дара жутко заревновала отца.

Сколько же пакостей она тогда устроила Лисавете! Девушке до сих пор было стыдно за свои детские выходки, одна отрезанная коса мачехи чего стоила... Гордей тогда порывался строго наказать дочь, но Лисавета заступилась, сказав, что девочке просто нужно время, чтобы привыкнуть. Со временем Дара действительно оттаяла и полюбила мачеху как родную, но из чистого упрямства так и не стала называть ее матушкой. Для нее она оставалась просто Лисаветой. Мачеха не обижалась, так они и жили.

А потом родители подарили Даре самый лучший подарок — на свет появилась Баженка. Вот тут старшая сестра совсем не скрывала своей любви, заботилась о малышке как могла. Баженку любили все. Она удивительным образом походила на мать Гордея: белокурая, голубоглазая, верящая во все сказки и предания, что рассказывала бабушка. На удивление, младшая любимица семьи росла совсем не избалованной. Она любила весь мир и очень расстраивалась, если дома ругались. Баженка с огромным удовольствием помогала матери по хозяйству, а старшую сестру обожала, наверное, больше всех на свете. Малышка всегда тянулась к Даре, пыталась прикрыть ее перед родителями или втайне выполнить за нее домашнее поручение, стоило Даре уйти с головой в работу в отцовской мастерской.

В доме Гордея всегда царили мир, уют и настоящая, искренняя любовь.

Дара перевела взгляд на грубо сработанный табурет, на котором лежал жилет мастера, связанный когда-то бабушкой из грубой овечьей шерсти. Он лежал так, словно ждал, что хозяин вот-вот озябнет и накинет его на плечи.

Взяв жилет в руки, Дара поднесла его к лицу. Он пах каменной крошкой, домашним теплом и родным, до боли знакомым отцовским духом. Вдохнув этот родной запах, девушка впервые за долгое время дала волю слезам. Картинки из прошлого вспыхивали в ее голове одна за другой, заставляя рыдания задушить ее гордость, и слезы покатились с новой силой.

Всхлипы девушки заглушала разыгравшаяся снаружи буря. На улице вовсю грохотали раскаты грома, и ливень стеной обрушился на сухую уральскую землю.

Мысли о больной сестре заставили Дару утереть слезы и взяться за дело. Вот только когда девушка достала припрятанные запасы отца, ее сердце пропустило удар. Камни, которые еще вчера при слабом свете казались стоящими, теперь явно ничего из себя не представляли. На первый взгляд это была самая обыкновенная пустышка — сухая, мёртвая порода. Зачем только отец хранил её, да ещё и так тщательно прятал?

Но, немного подумав, Дара упрямо свела брови. Гордей никогда не стал бы держать в ларе мусор. Камнерез с его опытом видел скрытую душу в каждом обломке, и если он решил укрыть эти куски от чужих глаз, значит, внутри них точно что-то таилось. Доверяя отцовскому чутью, Дара решительно закрепила первый сероватый булыжник в зажимах, выбрала резец и запустила тяжелый станок.

Мастерская наполнилась привычным, родным скрежетом и монотонным гулом. Дара работала сосредоточенно, слой за слоем бережно снимая грубую внешнюю корку. Каменная пыль тонкой вуалью оседала на её руках и фартуке, а время летело незаметно. Под мерный рокот инструмента мысли девушки плавно текли в лад её движениям.

Что-то подсказывало Даре, что Лисавета сегодня откажет приказчику. Но с новым оброком, который точно поднимут, скоро в доме не то что на лекарства — на обычную еду денег не останется. Конечно, если бы мачеха отчаялась и согласилась отдать ее замуж за Тихомира ради спасения Баженки, Дара бы ее не осудила. Семья и впрямь стояла на краю бездны. Но тут же, вставив в память слюнявые, чужие губы приказчикова сына на своем лице, Дара брезгливо передернулась. Нет! Надо искать другой выход.

Она продолжала точить, углубляясь в самую сердцевину камня, но надежда таяла с каждым новым оборотом резца. Огонь лучины дрожал, освещая срез, но чуда не происводило. Камень крошился в грязную серую труху, обнажая лишь гнилые, пустые прожилки. В них не было ни глубины, ни узора, ни ценности. Это действительно была пустышка. Жестокая, окончательная пустышка, непригодная даже для самых дешёвых бус.

Станок затих. В наступившей тишине Дара вдруг осознала, что и снаружи всё изменилось. Бесновавшийся ливень незаметно сошёл на нет, гроза укатилась дальше за хребет, и лишь редкие крупные капли тяжело падали с тесовой крыши на размякшую уральскую землю.

На девушку мёртвым грузом опустилось страшное понимание: денег не будет. А значит, лечить Баженку не на что.

Внутри Дары боролись два чувства. С одной стороны, она обещала мачехе не выходить из мастерской. С другой — обрадовать Лисавету было совершенно нечем, а принимать предложение и выходить замуж за ненавистного Тишку для нее было сродни смерти.

Выход оставался один — идти за новым, настоящим малахитом на гору. Да, сегодня день Змеевика. Но всё это глупые старушечьи легенды! Ходила же она в прошлом году, и ничего — наоборот, сколько доброго камня принесла. Нужно и сейчас рискнуть, пока ночь не перевалила за полночь.

Дара оставила лучину гореть на столе, чтобы из окон дома было видно, будто в мастерской кто-то есть. Накинув шаль, она отворила тяжелую дверь и вышла в набежавшую ночную тьму, направясь прямиком к Змеиной горе.