Невеста по приказу, или Когда свекровь ведьма

Глава 1

— Барышня, кажется, приехали…

Пилар отпрянула от суконной шторки, закрывающей покрытое инеем оконце кареты, и уставилась на меня. А я вся заледенела от страха, несмотря на жаровню с углями в ногах. Сердце сейчас выскочит.

— Встречают? Много народу? Он там, да? — Я нервно схватила ее за руку: — Посмотри, миленькая, герцог Кальдерон де ла Серда там?

Служанка потерла пальцем замерзшее стеклышко, вновь глянула, но, тут же, покачала головой:

— Никого, барышня. Ни души. Будто вымерли… — Она растерянно помедлила, надула губы: — Да как такое возможно? Ведь известили же, что вы едете. Как так: невесту не встретить? В такую холодину! Да вы же здесь хозяйка!

Я забилась в угол салона, будто пыталась спрятаться.

— Может, и к лучшему, что никого. Чем меньше шума — тем лучше. Я здраво сужу о своем положении. Меня навязали, Пилар, этим все сказано. Нам не рады. Я могла это предвидеть.

А в голове уже кружилась шальная мысль, что сейчас постоим у запертых ворот, и поедем обратно. Домой. Но я пыталась гнать ее. Назад дороги нет — отец дал это понять, яснее ясного. Мне некуда возвращаться. Он откупился ненужной дочерью по приказу короля. Свадьба по доверенности уже состоялась, я уже жена. Жена незнакомца… Даже бог не поможет.

Вдруг открылась каретная дверца, и показался один из стражей сопровождения:

— Донья Лорена, нет никого. Что прикажете?

Пилар даже подбоченилась, вскинула остренький подбородок:

— Так чего ждете, олухи? Всему учить? В ворота колотите! Кричите погромче, что хозяйка прибыла! Пусть вся округа слышит! Где это видано, чтобы благороднейшую донью у ворот держали!

Я чуть не подскочила:

— Не смейте кричать! — Повернулась к служанке: — Пилар, не смей так себя вести. Мы больше не дома. Крепко это запомни, слышишь? Не надо позориться. — Я взяла ее за руку, сжала: — И не смей меня объявлять здесь хозяйкой, не сотрясай воздух раньше времени.

Та лишь фыркнула:

— Думаете, сестрица ваша ждать бы стала? Здесь бы уже пыль столбом стояла. Донья Финея и одной минутки бы не прождала! И такого отношения не потерпела!

Я покачала головой:

— Я не сестрица. Я не донья Финея. Поэтому, будь добра, веди себя осторожно. Это чужой дом. Понимаешь? Совсем чужой. И люди, и стены. Негоже начинать со скандала, не разобравшись, что к чему.

Пилар закатила глаза:

— Но если я не посмею, то кто постоит за вас, душенька моя ненаглядная! Нет уж! Пусть сразу узнают, что с моей госпожой так нельзя! Вы из семьи Абрабанель! Где это видано, чтобы таким именем пренебрегали?

— Не смей!

Служанка сдалась, посмотрела на сопровождающего:

— Что уши развесил, олух? Сказано: колотите без криков, пока не отворят. Госпожа шуму не хочет.

Казалось, мы ждали у запертых ворот целую вечность. Наконец, меня попросили покинуть экипаж.

Пилар опять всполошилась. Бойкая она у меня. Порой, даже слишком… Зато честная и преданная. С малолетства со мной.

— Выйти на дорогу? У ворот? На холод? Барышня, они там с ума посходили, что ли? Предлагают вам пешком идти? По такому снегу?

Я постаралась взять себя в руки, хоть на душе было сквернее некуда.

— Если нужно выйти, Пилар, я выйду. Мне не сложно.

— Барышня!

Я лишь подтолкнула ее к дверце. Охранник подал руку, и я спустилась на дорогу, на рыхлый снег перед запертыми коваными воротами. По ту сторону решетки суетился, звеня ключами, старый краснолицый привратник в плаще на овечьем меху. Низко поклонился, увидев меня, стянул шерстяную шляпу:

— Благородная донья, мое почтение. Мое почтение. Мое почтение…

Он разогнулся, снова зазвенел ключами, но кинулся не к воротам, а к глухой калитке в высокой каменной стене. Наконец, отпер, вышел сам и снова согнулся в поклоне. Прижимал шляпу к груди:

— Прошу сюда, благородная донья. Соблаговолите. Уж, простите, ворота заклинило — никак не отпереть. За кузнецом послали еще с утра, да не явился еще, мерзавец. А вас только к вечеру ожидали. Думали, поспеем. — Он вытянул руки, приглашая: — Извольте белыми ножками, не побрезгуйте, благородная донья.

Я лишь кивнула, стараясь не думать об этой ситуации. Потом, не сейчас… Прошла в калитку. Пилар семенила рядом, неся мой дорожный несессер, куталась в накидку на заячьем меху. Аж подпрыгивала от возмущения. От нее почти искрило.

— Почему не встречают, госпожа? Какое неуважение! — Она посмотрела на длинную подъездную аллею, обсаженную соснами. Белую от снега, как чистая простыня. — Могли подать вам коляску. Или портшез. Где это видано: благородной донье своими ногами столько идти! По сугробам! Не ровен час, башмаки промочите! Заболеете!

— Прекрати, Пилар! Больше не смей причитать. Считай это прогулкой. Здесь прекрасный воздух. Дыши поглубже. И помалкивай.

Я прекрасно понимала, чем возмущена Пилар. Все, что она говорила, было справедливым. Но я не могла сейчас позволить себе поддаться эмоциям. Я должна была сохранить лицо. Тем более, я даже не сомневалась — все это неспроста. Мне дают понять, насколько я нежеланна. Хоть и очень горько было осознавать, что такое позволяет себе мой… уже муж. Пусть церемония по доверенности была формальной, но она уже имела юридическую силу. Как бы то ни было, у нас теперь общее имя. И общая репутация… Но мне не дали выбора.

К тому же, как узнала Пилар, здесь живет его мать, ведет все хозяйственные дела. Я обязана относиться к ней с почтением, как к родительнице, и постараться произвести благоприятное впечатление. Я не слишком надеялась понравиться этой госпоже, и из кожи вон точно не буду лезть. Но для спокойной жизни следует попытаться найти с ней общий язык и, хотя бы, не конфликтовать. Лучше просто держаться подальше. Лишь выказывать дочернее почтение ровно столько, сколько требуют приличия. Не меньше. Но и не больше.

Идти пришлось гораздо дольше, чем казалось на первый взгляд. Словно аллея растягивалась и растягивалась, как старый вязаный чулок. Пилар тоже так показалось. Она и сама уже устала, хоть и привыкла бегать, как угорелая. Старалась поддерживать меня под локоть, но на деле просто висла на мне, сжимая озябшими руками несессер и кутаясь в накидку. Но я была благодарна ей за молчание. Ноги, впрямь, давно промокли, но я не говорила об этом. Пилар все равно ничем не сможет помочь — только причитать станет. А мне и без того было тошно.

Наконец, аллея завернула влево, и я увидела огромный, присыпанный снегом замок с многочисленными башнями и островерхими крышами. На ступенях у парадного входа толпились люди. Тут же из-за кустов выскочили два ливрейных лакея с портшезом, будто сидели в засаде, опустили его на снег. Согнулись пополам.

— Благородная донья, соблаговолите, сделайте милость…

Я смерила взглядом оставшееся ничтожное расстояние и выдавила улыбку:

— Благодарю, любезные. Здешний воздух чудесен, а погода прекрасна. Ваши услуги без надобности.

Я обошла портшез и продолжила путь, стараясь держать себя в руках. Но даже мне сейчас пришлось призывать на помощь все свое самообладание. Я никогда не была вздорной. Сестрица Финея уже давно бы рвала и метала, но… не думаю, что с ней осмелились бы так обойтись. Она — законная дочь. А я… Я выпрямилась, стараясь держать идеальную осанку: имеем, что имеем… И первую порцию унижения я уже получила…

Сердце колотилось, как у зайца. Я старалась прямо не рассматривать людей на ступенях, это было неприлично. Но пыталась увидеть своего мужа — ничего не могла с собой сделать. Я не видела даже его портрета.

Впереди восседала в кресле пышнотелая дама, закутанная с ног до головы в медовые соболя. Рядом стояли несколько молодых сеньоров. Как на подбор, черноволосые, темноглазые, с правильными чопорными лицами. Казалось, старшему из них было никак не больше девятнадцати. Остальные четверо — младше. Самому маленькому, пожалуй, и вовсе миновало лет восемь… По тому, как все они были похожи, можно было смело судить о родстве и сильной крови. Я точно знала, что герцог Кальдерон де ла Серда был старше меня. Значило ли это, что на ступенях его не было? Я не понимала: радоваться или огорчаться. Он даже не вышел встретить свою жену?

Но личность важной дамы в соболях не вызывала никакого сомнения — мать моего мужа, моя… свекровь. И судя то тому, что сегодня происходило, я поняла яснее ясного: просто не будет.

Глава 2

Я остановилась у подножия лестницы, поклонилась, как могла изящнее. Но вышло скверно. Мои промокшие ноги давно замерзли и начали неметь, а губы наверняка были синими. Я и без того после долгой дороги и вынужденной прогулки выглядела не лучшим образом, а с такой грацией, и вовсе представляла собой жалкое зрелище. Цепкий взгляд этой женщины подмечал все мелочи. И очевидные, и скрытые. Никакого сомнения. Казалось, будто меня прилюдно раздевали и придирчиво рассматривали, в надежде отыскать изъян. Много изъянов… Очень… много изъянов.

Заговорить первой я не решилась — сочтут грубостью. Я должна соблюдать этикет и проявить учтивость, как к матери. И простоять на холоде ровно столько, сколько потребуется. Если в сеньоре де ла Серда есть хоть немного милосердия, она не станет держать меня на улице.

Если…

Висело многозначительное молчание. Начинало казаться, что я выгляжу настолько нелепо и неуместно, что все вокруг глубоко шокированы. Наконец, толстуха пошевелилась в своих мехах:

— Добро пожаловать в Кальдерон, мое дорогое дитя. Надеюсь, дорога не слишком утомила вас.

Я не ожидала, что у такой грузной почтенной дамы окажется настолько молодой приятный голос. Будто за нее говорил кто-то другой, спрятавшийся за спинкой кресла.

Я сцепила зубы, которые уже стучали от холода:

— Совсем немного, сеньора. Благодарю. Любая дорога утомительна. Это неизбежно.

Она мило улыбнулась и подалась вперед, придерживая маленькой изящной рукой роскошные меха у ворота:

— Прошу называть меня матушкой, дорогая, как и подобает невестке.

Я снова поклонилась:

— Я сочту это за честь, матушка.

С языка соскочило скверно, будто ободрало. Но я знала, что смогу привыкнуть. Мачеху я тоже называла матушкой. Иногда слово — это просто слово без особого смысла. Набор звуков. Тогда его произносить несложно. Значение имело лишь то, что в него вкладываешь.

— Так подойдите же, дитя мое, и примите мой материнский поцелуй.

Медлить было нельзя ни мгновения, иначе свекровь сочтет себя глубоко оскорбленной. Я придержала юбки и поднялась по ступеням на верхнюю площадку лестницы. Снова поклонилась прямо перед креслом:

— Матушка…

Та не без усилий приподнялась и чмокнула меня в лоб. И меня окатило облаком приторных духов. Я только теперь заметила, что у этой женщины были необыкновенные янтарно-медовые глаза, под стать ее богатым мехам. Дивные глаза. Какие же дивные…

— Добро пожаловать, дочь моя. — Она втиснулась обратно. — Я непременно хочу принести вам извинения за оплошность наших слуг. Все, кто доставил вам неудобства, разумеется, будут наказаны. Слуг всегда надо держать в узде — только тогда будет толк. А чуть проявишь слабину, — и выходит сплошной бардак, за который всегда краснеть господину. Ведь вы согласны?

Я кивнула:

— Разумеется. Слуги — лицо благородного дома. Оно должно быть безупречным.

Свекровь удовлетворенно закивала и даже улыбнулась, обнажая великолепные белые зубы:

— Вот и славно… Как же славно, что вы меня понимаете. Теперь я вижу, что мы найдем с вами общий язык, как нельзя лучше. Дитя мое, сейчас я непременно должна представить вам моих сыновей. Надеюсь, в каждом из них вы всегда найдете искреннее братское участие.

Я смиренно склонила голову:

— Я в этом не сомневаюсь, матушка.

Мои надежды не оправдались — она намеревалась держать меня на морозе, хоть в том не было никакой нужды. Для всех этих расшаркиваний вполне можно было зайти в дом. Она не могла не понять, что я продрогла.

Сеньора де ла Серда посмотрела на старшего:

— Леандро. Мой второй сын. Носит титул графа Аро, пожалованный его величеством. Он уже помолвлен с девицей Тельес-и-Сора. Свадьба должна состояться через год.

Леандро выступил вперед на шаг, изящно поклонился, стянув широкополую шляпу со смоляных волос, и кольнул черным наглым взглядом:

— Добро пожаловать… дорогая сестрица.

Мальчишка был высок, красив, впрочем, как и все братья. И если мой муж тоже унаследовал семейные черты, можно было надеяться, что он, хотя бы, окажется весьма недурен.

— Мануэль и Рамон. Они еще не удостоились титулов. Но все, разумеется, еще впереди.

Я только теперь заметила, что эти двое — близнецы, похожие, как две капли воды. Лет семнадцати. На хорошо очерченных подбородках у обоих пробивалась маленькая козлиная бороденка. Отец тоже носил такую. Оба поклонились, обшарили меня взглядами, потом переглянулись и без стеснения ухмыльнулись друг другу.

— Керро. Подает большие надежды в науках и хочет держать экзамен в Королевскую академию.

Этому было лет пятнадцать. И если старшие братья позволили себе пренебрежительные вольности, Керро не позволил себе ничего. Надменное отрешенное лицо, стеклянные глаза. Он будто не видел меня в упор. Казалось, ему было все равно, кто перед ним стоит: столб или живой человек. И он без какого-либо различия одинаково поклонился бы и тому и другому, если так велит мать.

— И мой самый младший сын — Эдуардо. Но мы зовем его Лало. В прошлом месяце ему исполнилось восемь. — Она повернулась к мальчику: — Поприветствуй сестрицу, дорогой.

Лало снял шляпу, обнажая буйные черные кудри, спускавшиеся на плечи локонами, сделал несколько шагов и, единственный, подошел прямо ко мне, как и следовало бы поступать, приветствуя даму.

— Добро пожаловать, сестрица. Я очень рад вашему приезду. Надеюсь, мы с вами станем добрыми друзьями.

Я постаралась улыбнуться ему:

— Я тоже очень на это надеюсь, братец.

Толстуха умилилась. Буквально расцвела, ожила, будто даже помолодела. Поманила сына, чмокнула в щеку, когда мальчик подошел:

— Ты прекрасно справился, мой дорогой. Я очень довольна. Настоящий кавалер.

А у меня замерло внутри. Кажется, младшего сына моя свекровь искренне и самозабвенно любила. Как настоящая мать. Такой взгляд не способен лгать. В конце концов… может, я поторопилась с выводами?

Она снова посмотрела на меня:

— Видите, моя дорогая, бог оказался ко мне невероятно щедр, но коварен. Шестеро прекрасных сыновей. Всем на зависть. А я всегда мечтала еще и о дочери, наследнице по женской линии. И теперь у меня появилась надежда, что я обрела ее в вашем лице.

Я опустила голову в знак почтения:

— Я смею надеяться, матушка… Постараюсь не разочаровать вас.

Я продрогла до костей. От стояния без движения мои ноги окончательно онемели, и я уже сомневалась, что смогу сделать хотя бы шаг без помощи Пилар. Почему все это так необходимо было делать на улице, не под крышей?

Повисла странная пауза, будто свекровь чего-то выжидала. Чего? Что я при всех стану спрашивать, где ее старший сын? Стану разыскивать собственного мужа, который не счел нужным встретить меня? Для этого представляла остальных пятерых, в надежде, что я умею считать? Так я не стану, потому что этим еще больше унижу себя, утвердив перед всеми, что этим задета. Я ничем не выкажу своего любопытства и буду вести себя так, словно не произошло ничего из ряда вон. Значит, мой муж появится, когда сочтет нужным. Это его дело. Если бы его, действительно, заняли неотложные дела, и это всех смутило, мне бы первым делом принесли извинения от его имени. Но этого не сделали. Он не желал меня видеть? Все может быть. Я не хотела питать напрасных иллюзий.

Вдруг где-то в стороне послышался шум. Через пару мгновений я различила стук копыт, скрип колес. Из аллеи вывернул мой экипаж, за ним показались багажные возы с вещами и приданым.

Сеньора де ла Серда просияла с видом триумфатора:

— Как чудесно! Смотрите, дитя мое, эти растяпы, наконец, сумели открыть ворота! Как чудесно! Как жаль, что это не сделали немногим раньше и доставили вам столько хлопот… А теперь ступайте, скорее, в дом. Вы наверняка продрогли — сегодня прямо пробирает морозцем! — Она поежилась в соболях, искала глазами кого-то в толпе: — Пако! Где вы?

Тут же нарисовался долговязый слуга с удивительно длинным лошадиным лицом и жиденькими локонами:

— К услугам вашей милости.

Та посмотрела на меня:

— Дитя мое, это наш управляющий — сеньор Пако. Он проводит вас в приготовленные покои. Прошу, располагайтесь и отдохните хорошенько с дороги. Сейчас вам это просто необходимо. Обо всех своих нуждах сообщайте управляющему. И прошу меня извинить, что в силу слабого здоровья не могу проводить вас лично. Сегодня я разбита с самого утра. Это такая мука. — Она приложила два пальца к виску, будто сетовала на мигрень, и ее голос скорбно треснул.

— Конечно, матушка. Желаю вам скорейшего выздоровления и благодарю за теплый прием.

Я хотела скорее уйти, чтобы больше не видеть эту женщину. Хотя бы сегодня. И сейчас я мечтала только об одном — снять проклятые башмаки, которые стали настоящими пыточными кандалами, сесть поближе к пылающему камину, выпить бокал подогретого муската. И перевести дух от всего этого кошмара.

Пилар подскочила, придержала меня под локоть. Я отчетливо различила, что у нее посинели ногти — она наверняка забыла перчатки в экипаже. Я почти не смотрела по сторонам — у меня еще будет на это предостаточно времени. Сосредоточенно следовала за управляющим, буквально считая шаги, чтобы найти в себе силы перебирать ногами. Наконец, распахнулись расписные двери, я шагнула в покои и буквально остолбенела, чувствуя, как в горле моментально образовался ком.

Здесь было стыло и пустынно. Никто не озаботился тем, чтобы разжечь камин и протопить хотя бы одну комнату. Эти покои никто не готовил. Похоже, даже не собирался, потому что я отчетливо различила на полированном столе толстый слой пыли. В них даже пахло холодной пустотой

Управляющий тут же повернулся и поклонился:

— Сеньора, прошу простить за нерасторопность. Вас ждали только завтра и еще ничего не успели подготовить. Я немедля пришлю слуг, они принесут все необходимое. Ваш багаж сейчас же доставят. Дрова принесут, не мешкая, и комнаты быстро прогреются. Здесь прекрасный камин.

Я кивнула:

— Благодарю. Прикажите, пусть поторопятся с дровами.

Пако снова согнулся в поклоне:

— Конечно, сеньора, я тотчас распоряжусь.

Он исчез так быстро, что я даже при всем желании не успела бы попросить о чем-то еще. Впрочем, я и не хотела. Я была счастлива, что он ушел, и мы с Пилар остались, наконец, наедине. Кроме нее я больше никого не хотела видеть. Да… такой прием запомнится надолго. Пожалуй, до конца жизни…

Она стиснула мою руку с такой силой, что стало больно:

— Барышня, миленькая, да что же это такое? Да где же такое видано?

Я с трудом сглотнула:

— Похоже, это только начало, Пилар…

— Нас столько времени продержали на улице, уж можно было послать слугу растопить камин! Здесь же холод собачий! А эти проклятые ворота!

Я стиснула зубы. Ворота, разумеется, были в полном порядке… Сейчас хотя бы снять башмаки и укутать ноги одеялом… а все остальное — потом.

— Найди спальню.

Да, теперь я ни мгновения не сомневалась, что все это было сделано намеренно. Унижение за унижением. Ворота, аллея, лестница, покои. Завтра к этому списку наверняка прибавится что-то еще. Потом еще… и так до бесконечности. Но в чем я была виновна перед этими людьми? И еще больше меня терзал другой вопрос: чья это была инициатива? Сеньоры де ла Серда или… моего мужа? Это было очень важно. Если второе, то, кажется, у меня в этом доме просто не было шансов.

Как и полагается, спальня оказалась в самой глубине, и сейчас меня обрадовало, что комната была совсем небольшой — ее легче будет протопить. Я села на застеленную покрывалом кровать, сама стянула башмаки и принялась растирать бесчувственные ступни. Пилар встрепенулась, кинулась ко мне, упала на колени у кровати и стала лихорадочно тереть мои ноги. Даже пыталась согреть дыханием.

— Душенька моя, сеньора, да вы же совсем ледышка!

Я отняла ногу и продолжила тереть сама.

— Снимай свои башмаки, живо! Сама промокла! Давай, — я постучала ладонью по покрывалу, — забирайся скорее. Здесь овечье одеяло.

Пилар не спорила — значит, продрогла до костей, только не признавалась. Мы сидели на кровати, обернувшись одеялом и обхватив колени. Она подскочила, услышав звуки за дверью:

— Наверное, дрова принесли.

— Забери и неси сюда. А чужие пусть не заходят. Видеть никого не хочу, даже их слуг. Наверняка одни соглядатаи. Объяви, что у меня с дороги разболелась голова.

В глазах Пилар промелькнула такая грусть, что мне захотелось плакать. Но она промолчала.

Управляющий не соврал — комната протопилась быстро. Наполнилась уютным треском огня, запахом сосновых дров, золотыми бликами. Будто ожила. Из кухни принесли еды, и мы с Пилар поели прямо на ковре у камина. И даже все вдруг показалось не так уж и плохо. Усталость, расстроенные нервы, холод, чужие люди. В конце концов, эта сеньора де ла Серда — лишь вторая мачеха. Я научилась выносить одну — отменно вздорную женщину, — как-нибудь разберусь и с другой. Главное — не торопиться и постараться совершить как можно меньше ошибок.

Пилар молчала, сосредоточенно глядя в огонь. Но я ее слишком хорошо знала, чтобы не понять, что она мучительно хочет что-то спросить. Наконец, она не выдержала:

— Барышня, почему герцог не встретил вас?

Я лишь выдохнула, покачала головой:

— Кто знает? Ты же видишь, как нам здесь рады. Свекровь издевается, братья не скрывают пренебрежения. Супруг знать не желает.

— Но ведь он вас даже не видел. Даже не знает, какая вы красавица. Да любой такую на руках бы носил!

Я отмахнулась:

— Скажешь, тоже. Разве это имеет значение?

— А что имеет?

— Что меня навязали против воли. Но, думаю, даже это не главное.

Пилар сморщила нос:

— А что еще?

Я горько усмехнулась:

— Ну что ты, как глупенькая. Сама все знаешь. Я незаконнорожденная. И всем это известно. Наверняка они сочли себя оскорбленными.

— Какая же вы незаконнорожденная? Когда и отец родной вас признал, и бумаги все выправлены честь честью. Самая, что ни на есть, законная. Никакой разницы.

Я покачала головой:

— Нет, душечка моя, — очень большая разница. Потому нас с сестрицей Финеей и равнять нельзя. Мне от такого пятна за всю жизнь не отмыться.

— Тогда и брали бы донью Финею. И над ней тут издевались. Ох.. я бы глянула одним глазочком, какой тарарам бы тут стоял! И суток бы не прошло, как она все это семейство бы начисто извела! Сущая ведьма!

Я даже рассмеялась:

— Сама знаешь, что глупости. Нрав у сестрицы скверный, но вот колдовских талантов ни крупицы. Хоть она и любит слуг сказками пугать. От матери к дочери — никак иначе. А у ее матушки из колдовства только дурной нрав и гадкий язык. Вот и все наследство. И донью Финею никто бы не отдал.

— Зато вы в сто раз красивее! Куда там донье Финее? Она же вся в маменьку! А вы… — Пилар, вдруг, замялась, не зная, что сказать.

Я улыбнулась:

— Наверное, и я в маменьку, раз на отца совсем не похожа.

Теперь мы обе молчали. Она понимала, что для меня это была болезненная тема. Единственное, что я знала о своей матери — имя, которое значилось в бумагах, подтверждающих мое происхождение. Старая нянька когда-то понарассказывала кое-что, но я не знала, сколько в этих словах правды. И та все время переиначивала. То говорила, что любовь случилась. А в другой раз — что отец благородную девицу обесчестил. Но в одном всегда сходилась: что после моего рождения мама заявила на отца самому королю и потребовала признать дочь. А потом на себя руки наложила. Отец никогда об этом не говорил. Я, девчонкой, иногда задавала вопросы, но он лишь кричал и выставлял меня вон.

Я откусила пирожок с тыквой:

— Миленькая, как думаешь, какой он?

Пилар насторожилась:

— Кто?

— Герцог.

Она посерьезнела:

— Снаружи или нутром?

Я пожала плечами.

Пилар закатила глаза и сделала забавную гримасу.

— Братья — господа видные, ничего не попишешь… Лишь бы телесами в маменьку не пошел… больно знатные телеса.

Мы какое-то время пристально смотрели друг на друга, и вдруг расхохотались до слез. Хотя ничего смешного, по сути, и не было. Пилар еще как могла оказаться правой. Но сейчас это не имело никакого значения. Мы просто смеялись, будто отбросили все заботы.

Вдруг Пилар подскочила, как ошпаренная, присела в поклоне и, тут же, неистово залилась краской. Я проследила ее взгляд и с ужасом увидела стоящую в дверях свекровь. Кажется, она все слышала…

Глава 3

Еще дома я крепко-накрепко усвоила одну вещь — не оправдываться, что бы ни случилось. Кто захочет оправдать — и без того простит. А кто намерен обвинить — при любых условиях останется при своем. Если что спрашивали — я обычно отвечала без попытки обелить себя. Приносила извинения, если было необходимо. А не спрашивали — молчала, будто ничего и не случилось.

Да… вышло донельзя скверно, иначе и не скажешь. Но входить без доклада и подслушивать чужой разговор — скверно вдвойне. Воспитанный человек сразу обозначает собственное присутствие, чтобы не вышло какой неловкости. Так кто должен краснеть?

Пилар едва не тряслась от страха. Тайком бросала на меня умоляющие взгляды. Я поклонилась, стараясь казаться совершенно спокойной — что-что, а это я умела, практики не занимать.

— Добрый вечер, матушка. Вам стоило предупредить о визите, чтобы я могла принять вас, как подобает, и не оскорблять внешним видом.

Я нарочито поправила мятое домашнее платье, в которое переоделась. У Пилар не было возможности приготовить его, как следует.

На губах свекрови мелькнула приветливая улыбка, но взгляд был совсем недобрым. Она уставилась на мою служанку:

— Тебя, кажется, зовут Пилар?

Та снова поклонилась:

— Да, сеньора.

Свекровь удовлетворенно кивнула сама себе и небрежно махнула изящной рукой:

— Выйди вон, Пилар, сделай милость. Вернешься тогда, когда мы закончим. Я хочу побеседовать со своей дорогой невесткой наедине.

Служанка вздрогнула всем телом, посмотрела на меня с неподдельным ужасом.

Я кивнула:

— Делай, как велит матушка. Займись сундуками — начни разбирать вещи.

Та молчала, уставившись на меня. Не решалась оставлять один на один с этой женщиной. Наконец, поклонилась нам обеим:

— Как прикажете. — И скрылась за дверью.

Ну, что ж… оставалось только гадать, что теперь последует. Устроит скандал? Глупо не понимать, что отношения не заладились. Они не задались уже там, у проклятых ворот. Не заладились, когда она меня еще даже в глаза не видела. У меня изначально не было шанса.

Сейчас я хотела, чтобы эта новоявленная «матушка» оказалась такой же вздорной глупой скандалисткой, как мачеха. Тогда бы я точно знала, как себя вести. Но что-то мне подсказывало, что это птица иного полета. Они даже внешне отличались, как день и ночь. Настолько, насколько только возможно. Супруга моего отца была тощей, как палка, с бледным узким лицом и невыразительными водянистыми глазами. Какая-то постная, серая, острая. А когда она злилась, лицо еще больше заострялось, и на шее натягивались отвратительные жилы. Она вся ходила ходуном, словно гуттаперчевая кукла.

А сеньора де ла Серда будто дышала каким-то спокойным величием. Высокая, справная, степенная, с выдающимся бюстом, колонноподобной талией и массивной шеей. К тому же, даже при всей своей чрезмерной полноте, она была весьма хороша собой и одета с большим вкусом. Ее необыкновенно украшали глаза. А маленькие белые кисти были почти безупречны. Она даже старела иначе, чем мачеха. У этой женщины, можно сказать, и вовсе не было морщин. Лицо лишь немного тяжелело, оплывало, закладывая от уголков губ и крыльев носа усталые складки. Явный возраст выдавали лишь густые, наполовину поседевшие волосы, бывшие когда-то русыми. Наверное, в молодости она была хороша.

Я замерла в мучительном ожидании, напряглась. Дома у меня, все же, было свое место. Пилар права: по бумагам я законная признанная дочь, как ни крути. А здесь? Я едва не улыбнулась собственным мыслям. А здесь я по бумагам законная супруга. Но на деле… до церемонии настоящего венчания я даже жена лишь наполовину… и, по большому счету, могу ею и не стать.

Я молчала. А свекровь без стеснения рассматривала меня. После долгой дороги я не имела возможности искупаться, помыть волосы. Лишь кое-как обмылась в тазу. Завтра. Сейчас даже комнаты еще не протопились, как следует, а я меньше всего хотела заболеть.

Толстуха кивнула несколько раз, но я не поняла этот жест: удовлетворение или сожаление?

— Нравятся ли вам ваши покои, дитя мое?

Похоже, скандалить она не намеревалась… даже если что-то и слышала. Но яда в ее тоне и без того было достаточно.

Я выдавила улыбку:

— Благодарю, матушка, я всем довольна.

Та просияла:

— Это прекрасно. Тебе было бы не к лицу требовать большего. И я рада, что ты это понимаешь, моя дорогая. Всегда надо знать свое место.

Ах, вот как… Внутри отвратительно заскребло.

— Простите матушка, но я не возьму в толк: что вы имеете в виду?

Она поджала губы:

— Разве?

Я молчала.

Свекровь нашарила взглядом кресло, с надсадным скрипом собственноручно подвинула его ближе к камину и уселась, будто заполнила собой все пространство. Без стеснения рассматривала меня.

— Надеюсь, ты понимаешь, дитя мое, что никак не можешь составить пару моему сыну? Лелеять подобные надежды — донельзя глупо.

Я покачала головой:

— Нет, матушка. Я лишь выполняю приказ. Если его величество счел мою кандидатуру достойной, разве посмею я ставить это решение под сомнение? Это не мой выбор.

Та отмахнулась:

— Полно, моя милая. Полагаю, нам стоит говорить начистоту. Ты не производишь впечатления беспросветной глупышки, и кое-что, все же, способна понять. Как и то, что подобный брак просто невозможен. Ты незаконнорожденная, и этим все сказано. Я, разумеется, не позволю влить в мою семью дурную кровь. Даже если это приказ его величества.

Не думала, что все начнется настолько стремительно…

Я вскинула подбородок:

— Дурную кровь?

Толстуха кивнула:

— Разумеется. Кто-то может поручиться за безродную женщину, которая произвела тебя на свет? Конечно, нет.

Ей удалось меня задеть. Без предисловий, молниеносно. Это было похоже на ловкий укус гадюки. Я знала, что меня обязательно будут попрекать происхождением, но не думала, что это будет вот так. Совершенно открыто.

— Имя моей матери известно и указано в моих бумагах, заверенных королем. Она принадлежит к роду Эскалона, который едва ли уступит домам де ла Серда или Абрабанель. Ваши обвинения не имеют основания.

Свекровь блаженно откинулась на спинку кресла, на губах блуждала загадочная улыбка.

— Бумага стерпит многое, моя дорогая. И правду, и ложь. Особенно, если так угодно его величеству.

— Вы можете что-то доказать?

Она покачала головой:

— Разумеется, нет. Дело обделано весьма ловко, к бумагам не придраться. Но у меня есть глаза. И женское чутье. Прости мне мою откровенность, дитя, но ты больше похожа на приплод непотребной девицы, чем благородной матери. Близнецы верно подметили. Увидев тебя, я лишь убедилась в этом. Это, разумеется, стоило сделать, чтобы не чувствовать за собой вины. Одни твои волосы — уже непристойно.

— В чем непристойность?

— Ты рыжая, как куртизанка. Разве это позволительно?

Я старалась держать себя в руках, но, клянусь, с мачехой это было гораздо проще.

— Мои волосы такие от рождения. Я их не крашу, в отличие от куртизанок. Вы пришли оскорблять меня, матушка?

Она отмахнулась:

— Что ты, дитя. Я просто предпочла с самого начала расставить все по местам, чтобы ты не питала напрасных иллюзий. Вели служанке не слишком-то потрошить сундуки, чтобы не пришлось снова все паковать к отъезду. Я даже не стану сверяться с описью приданого.

Внутри все замерло.

— Значит, вы обратитесь к королю, чтобы брак признали недействительным?

Свекровь даже побледнела и прижала ладонь к груди:

— Разумеется, нет. Кто я такая, чтобы перечить королевской воле. У тебя будет достаточно времени в дороге, чтобы придумать причину. У девиц обычно бурная фантазия и ветреное сердце.

Надо же… Она ведь держит меня за полную дуру… Решила попросту свалить всю вину на меня. И на мою семью, разумеется… Отец никогда не примет меня назад, даже приползи я на коленях. Он станет посмешищем. А если через меня еще и нанесет оскорбление королю… О том, чтобы вернуться домой, не могло быть и речи. Я даже на мгновение не могла позволить себе подобных мечтаний. Церемония по доверенности состоялась, я уже жена незнакомца и не принадлежу своей семье. Теперь, во что бы то ни стало, я обязана оставаться здесь. Нравится мне это или нет. На венчание должен явиться королевский посланник. Это огромная честь, которая связывает всех нас по рукам и ногам.

Я глубоко вздохнула, выпрямилась до предела. Мне казалось, что свекровь ждала моих слез. Что разрыдаюсь, стану о чем-то умолять. Не дождется. Я уже достаточно нарыдалась от чужой несправедливости. В конце концов, сейчас все зависело даже не от нее — от ее сына. Я склонила голову:

— Простите, матушка, но я тоже не посмею идти против королевской воли. Поэтому исполню все, что от меня требуется.

Толстуха пристально смотрела на меня. Сначала строго и сосредоточенно, потом губы изогнулись улыбкой:

— Что ж… Видит бог, я этого не хотела. В таком случае, венчание состоится. Но на следующий же день будет объявлено, что невеста не сберегла до свадьбы свою честь. Против такого оскорбления даже его величество ничего не посмеет возразить.

Я остолбенела, даже потеряла дар речи. Такое я не могла предвидеть, и искренне растерялась.

— Но… ведь это совершенная ложь. Как вы можете такое говорить?

Свекровь лишь прикрыла веки:

— Семья Кальдерон никогда не примет этот брак. Ты должна это понять. Никогда.

Я спрятала руки за спиной и сжала кулаки:

— Мой супруг разделяет ваши намерения?

Она даже фыркнула:

— Разумеется. Он уехал в Талеро, едва услышал о твоем прибытии. Он не хочет тебя даже видеть, моя дорогая. Я никогда не допущу, чтобы мой сын женился на незаконнорожденной.

Я сосредоточенно посмотрела на нее:

— Вы не допустите?

Я не могла объяснить свое ощущение. Сиюминутное, цепкое. Она хотела сбить меня с ног своей яростной атакой? Лишить возможности рационально мыслить и заставить наделать глупостей? Сколько правды в ее словах? Верить всему, уж точно, было опрометчиво.

Мегера кивнула, будто не поняла вопроса:

— Разумеется. Не допущу, крепко это запомни.

Я кивнула в ответ:

— Я не вправе винить вас за это желание, матушка. Я подумаю над вашими словами. Но я не приму никакого решения, пока не увижу моего супруга.

Та покачала головой:

— Не думаю, что в ближайшее время у тебя это получится, — прозвучало с явным раздражением.

— Я подожду, сколько понадобится. Надеюсь, это вы мне позволите.

Свекровь поднялась из кресла, и полированное дерево жалобно скрипнуло.

— Что ж… хорошо. — Сейчас она казалась даже удовлетворенной. — Я рада, что ты оказалась достаточно разумной. Ты можешь остаться столько, сколько понадобится. Но на большее не надейся. И имей в виду, моя дорогая: в этом доме лишь одна хозяйка —это я. Все имущество, составляющее твое приданое, включая наличные деньги, запрут под замок. Ты можешь распоряжаться лишь тем, что составляет твой багаж. Если возникнут какие-либо просьбы, уведомь управляющего. Он сообщит мне. Я рассмотрю, смогу ли их удовлетворить.

Я поклонилась:

— Благодарю, матушка.

Когда свекровь, наконец, вышла, я даже ухватилась за столбик кровати. Стояла, стараясь перевести дух. Можно ли представить ситуацию хуже? Даже не знаю… Я будто оказалась между молотом и наковальней. Домой дороги нет, но и здесь все превращалось в кромешный ад. Свекровь, которая уже объявила мне настоящую войну, и муж, который, как бы есть, но которого, как бы нет…

Я даже не слышала, как в комнату протиснулась Пилар. Тронула мою руку, и я вздрогнула.

— Барышня, миленькая, что с вами? На вас лица нет. Что она вам сказала?

Я растерянно посмотрела на служанку:

— Потом, моя хорошая. Все потом. А сейчас слушай хорошенько. Вечером пойди и потолкайся меж прислугой. Между делом поспрашивай, куда уехал герцог. Когда, с кем. Как часто отлучается и где обычно бывает. Узнай все, что только сможешь узнать. Только прошу: ни с кем не задирайся и притворись глуповатой.

Пилар кивнула:

— Да, барышня. А… насколько глуповатой?

— Насколько сможешь. Только не перестарайся.

Служанка снова кивнула.

— И вот еще… Это очень важно, Пилар. Выспроси, где здесь в округе есть женский монастырь. Лучше самый большой и уважаемый, с почитаемой настоятельницей. Если спросят, скажи, что я очень набожна.

Она округлила глаза:

— А это еще зачем?

Я сглотнула:

— Все потом. А сейчас, ступай. Я хочу подумать.

Глава 4

Я проснулась от холода, едва рассвело. Пилар сидела на коленях у камина и, согнувшись, усердно раздувала огонь. За ночь комнату выстудило, я промерзла до костей. Свезла за собой одеяло и села, закутавшись, у огня, протягивала к пламени руки.

Пилар с ужасом посмотрела на мои синеватые ногти:

— Донья Лорена, миленькая, я не должна была так долго спать. Совсем вас заморозила!

Я нетерпеливо отмахнулась:

— Не говори глупостей, все хорошо. Ну? Вызнала что вчера?

Вечером я не дождалась Пилар. Залезла под одеяло, чтобы согреться, и сама не заметила, как уснула. Сморило.

Та пожала плечами:

— Что смогла… Прислуга-то здесь не слишком болтливая. Смотрят свысока, будто я не служанка благородной сеньоры, а последняя скотница. Снизошли, лишь когда порешили, что я с придурью. Верно вы все сказали, барышня, как в воду глядели.

Я даже улыбнулась:

— Вот и славно. Пусть так и думают. Только уж и ты их не разочаруй.

Пилар улыбнулась в ответ:

— А мне и самой дурить их понравилось. Видели бы вы, как они переглядывались да глаза закатывали! И тайком у виска покручивали.

— Говори же, не тяни. Про герцога что узнала? Давно он уехал?

Пилар посерьезнела:

— Недели две как…

— В Толеро?

Та округлила черные, как агаты, глаза:

— А вы откуда знаете?

— Мегера так сказала. Выходит, не солгала… Сказала, уехал, чтобы только меня не видеть…

Я передала Пилар вчерашний разговор. Она сидела, открыв рот. Наконец, опомнилась, коснулась губ кончиками пальцев:

— Да что же такое происходит, донья моя миленькая? Разве заслужили вы такого обращения? Тут и святой не стерпит. А домой нам никак теперь нельзя — ведь не примут вас, со двора погонят. Шутка ли — королевский приказ! Да они же просто счастливы были от вас избавиться!

Я отмахнулась:

— Не причитай. Какой в этом толк? И без того тошно.

Пилар все никак не могла прийти в себя. Теперь на ее побледневших щеках от возмущения проступили лихорадочные красные пятна.

— Да она же оболгать вас хочет! Стерва проклятая! Перед всем светом опозорить!

Я шумно выдохнула:

— Думаешь, осмелится? Ведь так она не только меня, она и своего драгоценного сына ославит. Я-то буду опозорена, а он — осмеян и объявлен рогоносцем. Захочет она такого? Как думаешь?

Пилар задумчиво покачала головой:

— Да разве разберешь, что у такой ведьмы на уме? Такая — как бешеная собака: никогда не предскажешь, когда цапнет.

Да… это было справедливо. К тому же, я совсем не знала эту женщину, чтобы суметь что-то наверняка предсказать. Возможно ли с ней вообще тягаться? Даже если и возможно — это будет очень непросто…

— Так когда, говоришь, герцог уехал? Две недели назад?

Пилар кивнула, нахмурилась:

— Не рановато ли, барышня? Уж больно загодя сбежал. Если сбежал.

— А что слуги говорят? Часто он в разъездах бывает?

— Частенько. Сказывают, отлучается то в Толеро, то в Капиану.

— Это далеко?

Она пожала плечами:

— Вроде как, далеко… Где-то на побережье.

— И что же там за дела? Имения?

— Да кто же мне такое скажет? Слуги в дела хозяйские носа не суют. А если суют, так кто же в таком признается?

Я кивнула:

— Тоже верно… Что еще?

Пилар пожала плечами:

— Что смогла… Единственно, что еще говорят, так то, что разъезды у господина все больше по зиме. Как снега начинаются, так порой он подолгу отсутствует. А возвращается всегда не в духе. Говорят, тогда даже ведьма осторожничает.

Я задумчиво кивнула.

— Вот как… А говорили что о его отношениях с матушкой?

Пилар покачала головой:

— Нет. Может, при мне не смеют.

Я отвернулась к огню. Частые отъезды, значит… Есть вероятность, что мегера врет, и теперешний отъезд со мной никак не связан, лишь пыль пускает… Но это было слабым утешением — я не знала о своем муже ровным счетом ничего. Вполне может статься, что мать выполняет его распоряжения. Кабы знать…

Я повернулась к Пилар:

— Про монастырь узнала?

На лице служанки отразился неподдельный ужас:

— Барышня, скажите, ради бога: неужели в монастыре себя запрете? Неужели в монашки собрались?

Я едва не поперхнулась — такая мысль у меня даже не возникала.

— С ума сошла? Конечно, не от чего зарекаться нельзя, но это уж совсем крайний случай! Нет у меня склонности к монашеству.

Пилар выдохнула с нескрываемым облегчением, прижимая ладонь к груди:

— Гора с плеч… Знатно вы меня напугали. Уж не знала со вчерашнего дня, чего и думать. Но тогда зачем монастырь? Ведьме глаза отвести?

А я ведь об этом даже не подумала…

— Честь свою хочу сберечь. Чтобы монашки засвидетельствовали. Мера крайняя, но так будет сложнее меня оболгать.

Пилар наградила меня восхищенным взглядом:

— Ваша правда, барышня. — Но, тут же, помрачнела: — Только ближайший монастырь, как говорят, в трех днях пути. Три туда, три назад. Чем такой отъезд объяснить? Да и позволят ли? Велит на привязи сидеть — так за ворота не ступишь.

Я даже улыбнулась:

— А тем и объяснить. Ты сама уже все придумала лучше некуда. Пусть считает, что я смирилась и к монашеству склоняюсь. Это на время мегеру успокоит, а нам с тобой дышать полегче будет. Уж такому делу она с охотой должна поспособствовать.

Пилар широко улыбнулась и даже раскраснелась. Едва не взвизгнула от восторга.

— Барышня! Вот будет дело, если вы ведьму в дураках оставите!

Я кивнула:

— Да, это было бы неплохо…

Вдруг ветка в камине звонко щелкнула, и пламя выплюнуло на одеяло яркую искру, которая даже на миг ослепила. Пилар, не мешкая, затоптала занявшуюся, было, ткань, но огонь уже прожег заметную черную дырку. Мы переглянулись. Но обе промолчали. Уж больно на дурной знак походило. Но я не хотела об этом сейчас даже думать — тут кругом дурные знаки. Дурнее некуда.

Я поднялась, отбросила одеяло на кровать:

— Пилар, давай умываться, одеваться. Сходи в кухню за завтраком, и будем сундуки разбирать.

Я оказалась непредусмотрительна. Не ожидала, конечно, что мегера оставит меня совсем без денег. Но в моих вещах рылись — Пилар это сразу заметила. Причем, весьма показательно. Ведьма хотела, чтобы я об этом знала. Стерва… Драгоценности не тронули, но кошель с моими личными средствами исчез. Все, как она обещала. Чего боится? Что попытаюсь подкупить слуг? Так это надо быть совсем безмозглой… Что ж… скандалить я не буду. Возможно, только этого она и ждет. Да и куда мне здесь деньги тратить?

Личных вещей у меня оказалось не так уж много. Я даже сама удивилась. Три сундука с платьем, один с бельем. И еще один с мелочью. Щетки, гребни, чернильный прибор из серебра, пара подсвечников. Вышивальная корзина и тетрадка с любимыми рецептами. Дома я иногда с удовольствием помогала кухарке. Как ни странно, за это меня никто не бранил. А мачеха даже зло посмеивалась: мол, кровь не обманешь.

Но из всех своих вещей я по-настоящему дорожила лишь одной — маленьким настольным зеркальцем в необыкновенной эмалированной раме с подставкой. Все в чудных диковинных птицах. Вещь редкой красоты, но дорога она мне была вовсе не этим. Его когда-то передала мне старая нянька. Сказала, что принадлежало оно моей матушке. Я была совсем ребенком, не усомнилась. Лишь до сих пор помню, как сердце от счастья зашлось.

Сейчас, конечно, я понимала, что это была маленькая хитрость доброй старухи. Тогда я задавала много вопросов, и мудрая нянька дала мне что-то осязаемое, что-то, за что я могла уцепиться. И я все время воображала, как матушка смотрелась в это зеркальце. И пыталась представить, какой та была, будто становилась к ней ближе… Сейчас же у меня был только один вопрос: откуда у старой простолюдинки оказались средства на такую немыслимо дорогую вещь? Зеркала сами по себе невероятно дороги, даже без рамы. Она могла выбрать что-то попроще. По своим деньгам. Но получить ответ уже давно было не у кого… осталась лишь добрая память.

Я натерла зеркальную поверхность до блеска собственной юбкой, поставила зеркало на маленький столик у кровати. И разом стало уютнее и теплее. Я окликнула Пилар. Кивнула на другое зеркало, изначально стоявшее в комнате. Тоже небольшое, в резной вызолоченной раме на напольной подставке.

— А это убери к окну, в угол. К чему мне два. А то еще явится и обвинит в тщеславии.

Пилар подхватила было за резную ножку, но остановилась. Посмотрела на свое отражение, поправила волосы. Потом провела по раме кончиком пальца и посмотрела на свою руку:

— Надо же… Кажется, специально для вас принесли. В покоях все было в пыли, а тут рама чистая. И зеркало натерто до блеска. Я его не трогала.

— Тогда тем более убери подальше. Слишком много чести. Не хватало разбить ненароком. Мы и без того уже одеяло прожгли.

Я слишком хорошо запомнила слова мегеры о том, что мои бытовые просьбы та «рассмотрит». И решит, само собой, удовлетворить их или нет. Теперь я не хотела от нее даже булавки. По крайней мере, пока все настолько шатко.

Служанка кивнула с пониманием:

— Не беспокойтесь, барышня. Я придумаю, как одеяло залатать. Никто не заметит.

Она осторожно повезла зеркало по паркету. Затолкала в самый угол. Я бы приказала и вовсе вернуть его — обойдусь своими вещами. Но даже такой жест был чреват последствиями. Ни к чему лишний раз давать повод.

Мы до вечера были заняты бытовыми хлопотами. Здешние слуги в спальню не заходили, как я и велела. Лишь скреблись у порога, если была нужда, и Пилар сама выходила к ним. Было даже странно, что никто ни на чем не настаивал. Я была уверена, что свекровь навяжет мне нескольких служанок. Соглядатаев. Но это было даже к лучшему. Похоже, она уже не видит во мне угрозы. Но я понимала, что не могу все время сидеть взаперти. Рано или поздно мне придется выйти.

Вдруг в дверь постучали. Пилар вышла, но, тут же, вернулась. Растеряно посмотрела на меня:

— Сеньора… там к вам сеньор Эдуардо.

Я поднялась из кресла, торопливо поправила юбки:

— Эдуардо? Лало? Самый младший?

Пилар кивнула.

— Проси, раз пришел…

Мальчик показался на пороге, поклонился по всем правилам. Я ответила на приветствие:

— Рада вас видеть, братец. Что вас привело ко мне.

Он выпрямился. Чопорный и серьезный, как на королевском приеме. Это было даже комично.

— Завтра около полудня я намереваюсь совершить конную прогулку. Не угодно ли сестрице составить мне компанию и осмотреть окрестности? Мне будет приятно.

Я кивнула:

— Конечно, если вы приглашаете. Надеюсь, никого из ваших сопровождающих не стеснит мое присутствие.

Он покачал головой, потрясая буйными кудрями:

— Нет, сестрица. Со мной будут лишь конюх и камердинер.

Я кивнула:

— Благодарю за приглашение.

Мальчик снова поклонился:

— Доброй ночи, сестрица.

Он тут же вышел. Пилар плотно прикрыла дверь и уставилась на меня:

— Неужели поедете?

Я даже усмехнулась:

— А как тут не поехать?

— Но, вы же понимаете, что… — Пилар не договорила, многозначительно замолчала.

Я кивнула:

— Я прекрасно понимаю, чье это распоряжение. И, разумеется, нужно узнать, чего она хочет.

Глава 5

Пилар с самого утра была мрачнее тучи. Бросала на меня робкие взгляды, будто иголкой колола. Я слишком хорошо знала свою служанку, чтобы не понимать, что та вот-вот взорвется. Наконец, Пилар не выдержала:

— Барышня, миленькая! — Она нервно расправляла мою шерстяную дорожную юбку. — Что хотите, делайте, а я все равно скажу! Дурная затея. Хребтом чую! — Она ухватила меня за руку, сжала: — Скажитесь больной. Не ходите!

Я даже улыбнулась:

— Она решит, что я струсила. Ты же понимаешь.

Пилар удовлетворенно кивнула:

— Так и пусть решит. И успокоится. Меньше лезть будет.

Я медленно покачала головой:

— Не думаю… Так тоже нельзя. Я не хочу все время мышью в углу сидеть. Это не выход. А чтобы играть по ее правилам, их нужно сначала узнать. Не забывай, что дороги домой у нас нет. Никогда это не забывай.

Пилар лишь горестно вздохнула:

— Не забываю, барышня. — Она замолчала, задумчиво смотрела в сторону. Не выдержала и заглянула мне в лицо: — А если что случится?

Я поняла, что она хотела сказать.

— Не случится. По крайней мере, до второй свадьбы им ответ перед королем держать. До тех пор мне точно нечего опасаться.

Пилар посерела на глазах:

— А после?

Я кисло улыбнулась:

— А после будет видно…

В полдень Лало ждал меня у замковых конюшен. Я морально уже приготовилась встретиться с мегерой, но та не явилась. Я с облегчением выдохнула — не хотелось любоваться на «матушку» лишний раз. Она уже и так в рекордный срок встала поперек горла, как рыбья кость. Но не оставляло ощущение, что та наблюдала исподтишка. Каждую минуту. Я никак не могла отделаться от этого гадкого чувства. Будто каждая мышь в доме ей что-нибудь, да нашептывала.

Свиту мальчика составляли хмурый конюх, вертлявый камердинер лет тридцати и два конных егеря в полной экипировке. Мне помогли забраться в седло серой кобылы, и наш маленький отряд тронулся. Но вместо того, чтобы вывернуть на главную аллею, мы обогнули замок и рысью направились к северным воротам. Лало держался в седле очень хорошо, уверенно сжимал повод. Но время от времени косился на меня, и я понимала, что ему было неловко. Мальчик будто отбывал какую-то повинность. Похоже, ведьма сочла, что пригласи меня кто-то из старших братьев, я могу отказаться… Мне, впрямь гораздо приятнее было видеть рядом Лало, чем остальных. Особенно близнецов с их козлиными бородками. Мне почему-то казалось, что из всех сыновей именно эта парочка была больше всех достойна своей мамаши. И от кого ждать возок дерьма с горкой — так это от них… А Лало… может, представится случай, и мне удастся его немножко разговорить? С детьми прислуги я всегда хорошо находила общий язык. В конце концов, под всем этим манерным этикетом скрывался всего лишь обычный восьмилетний мальчик.

Мы выехали за ворота в полном молчании. Спустились с плато и свернули на узкую тропу меж скал, заваленную снегом. Один из егерей поехал впереди, прокладывая дорогу, и его лошадь увязала в рыхлом снегу по грудь. Но никого это, похоже, не смущало. Лишь мне было как-то не по себе. Казалось, камни в любой момент могут сомкнуться и всех нас раздавить. И когда мы миновали расщелину, мне даже стало легче дышать.

Я повернулась к Лало:

— Братец, куда мы едем?

Тот демонстративно приосанился:

— Матушка просила показать вам окрестности, пока не пришел большой снег. Иначе уже не спустимся до Лисьего носа.

Я даже нахмурилась:

— Большой снег?

Невольно огляделась. Морозный воздух казался кристально чистым, и будто хрустально звенел. Мы выехали на продутое ветром горное плато, с которого открывался умопомрачительный вид: необъятная нестерпимая белизна на фоне чистого лазурного неба и горных пиков. Внизу виднелась густая графитная кромка леса.

Я посмотрела на Лало:

— А это — еще небольшой?

Мальчик не ответил. С каким-то немым отчаянием посмотрел на камердинера:

— Джозу, у сестрицы есть вопросы.

Тот приблизился на своей пегой кобыле, почтительно склонил голову:

— Сеньора, если позволите, я постараюсь помочь.

Я кивнула:

— Так что за большой снег?

Джозу приложил руку ко лбу козырьком, посмотрел вдаль, потом вытянул палец:

— Видите, сеньора, вон там, за самым высоким пиком? Темное пятно на небе?

Я тоже прикрыла глаза от света рукой. Наконец, различила далеко впереди этот самый пик, за которым небо густо серело, как перед грозой. Кивнула:

— Да, вижу.

— Это и есть большой снег. С севера идет.

— Он приближается?

Джозу кивнул:

— Да. К счастью, к нам через пару дней лишь остатки докатят. Но за пиком — монастырь Альто. До него три дня пути. Его уже завалило по крышу. Дальше перевала Предо теперь уже до весны не проехать.

Я опустила руку:

— И так каждый год?

— Да. Местные привыкли. Плохо только, что со снегом зверье из леса идет.

Я кивнула, но внутри будто что-то сжалось. Как назывался монастырь, про который говорила Пилар? Она не называла. Но точно говорила о трех днях пути. Так выходило… он самый и есть? И его теперь завалило так, что до весны не стало дороги?

— Джозу, а это единственный монастырь в округе?

Тот вновь кивнул:

— Да, сеньора.

Я молчала, сосредоточенно глядя вдаль. Вот, значит, как… уже пронюхала… Стерва! Только знать бы, о чем именно. В конце концов, Пилар спрашивала прислугу — и это не скрывалось. Ведьме, наверняка, доложили. Но что-то мерзко нашептывало, что мегера знала больше… Знала то, что не должна знать… Потому и велела привести меня сюда и показать этот проклятый пик… Будто насмехалась. Или совпадение? Нет, не верю я в такие совпадения…

Дома у отца во многих комнатах были потайные щели. И я далеко не обо всех знала. Так почему им и здесь не бывать? Ведьме ничего не стоит и днем, и ночью усадить там кого-то из прислуги. Смотреть, слушать и ей передавать.

У меня будто земля уходила из-под ног. Мой незатейливый план накрылся медным тазом, даже если мегера и не знала истинной цели. Дорога в монастырь закрыта. Но в ситуации был и свой несомненный плюс: я не должна забывать, что кругом могут быть глаза и уши.

Я, наконец, опомнилась. Не стоит показывать, что я чем-то расстроена — ведьма наверняка станет спрашивать. Много чести.

Отряд двинулся дальше. Я изо всех сил делала вид, что наслаждаюсь прогулкой. Нарвала сосновых веток, задавала кучу глупых вопросов, да таких, что Лало несколько раз даже сбрасывал свою чопорную маску и искренне смеялся. Мне нравился этот симпатичный мальчик. И горько было понимать, что когда-нибудь он вырастет, отпустит смешную козлиную бородку и станет таким же, как эти близнецы. Таков ли старший? Идея вытянуть Лало на разговор и попробовать расспросить о моем муже уже никуда не годилась. Не хочу, чтобы ведьме об этом доложили. Только не это!

Мы выехали на очередное плато, выдающееся острым углом. Все спешились.

— Это Лисий нос, сеньора. — Джозу указал наверх: — Отсюда самый красивый вид на замок.

Я проследила его жест. Камердинер был прав. Казалось, белоснежный замок громоздился на самой верхушке отвесной скалы. Аж дух захватывало. Так близко и так далеко одновременно. Я даже не поняла, что мы настолько спустились. А ниже открывался крутой склон, снежная долина полумесяцем и лес, казавшийся отсюда непроглядно гуще и чернее, чем сверху, будто его накрывала плотная тень.

— А можно спуститься в долину?

Егери переглянулись. Джозу сосредоточенно покачал головой:

— Нет, сеньора, дальше хода нет. Ни зимой, ни летом. Ни конному, ни пешему.

— Почему?

— Это Мертвый лес. Дурной.

Я нахмурилась:

— Мертвый?

Лало сосредоточенно поджал губы:

— Братья говорят, там черная сила. Войти можно, а обратно уже никогда не выйдешь.

Джозу пожал плечами:

— Насчет черной силы не знаю, сеньор Эдуардо, а вот морозного зверья там полно. Особенно сейчас. К счастью, выше Лисьего носа они даже в большой снег не заходят. Так что, здесь мы в полной безопасности.

Зря я завела эту тему — Лало стоял сам не свой. Черная сила… Наверняка близнецы наболтали, чтобы ребенка напугать — даже не сомневаюсь. Я нагнулась, слепила снежок и кинула мальчику:

— Ловите, братец!

Тот не поймал, и рыхлый комок впечатался ему в грудь. Лало мгновение стоял в недоумении, но, вдруг, заливисто рассмеялся:

— Сестрица! Ах, вот вы какая!

Он тут же слепил снежок и бросил в ответ. И мы мигом позабыли про этот проклятый лес, от души швыряя друг в друга снежки. Я смеялась, будто мне, как и Лало, было восемь. А мальчишка разбесился, раскраснелся и, наконец-то, стал похож на нормального живого ребенка. Интересно, что сказала бы на это его мамаша? Мне хотелось думать, что та была бы в бешенстве!

— Сеньор Эдуардо! Сеньора! Прошу, замрите.

Я не сразу опомнилась. От недавнего смеха все еще звенело в ушах. Я нашла взглядом Джозо:

— Что случилось?

Тот указал кивком на глубокую разошедшуюся трещину в снежном насте на самом «носу», где мы с Лало стояли. Одно неверное движение, и мы с этим куском смерзшегося снега можем рухнуть вниз. Теперь мальчик был насмерть перепуган. В его широко раскрытых черных глазах мелькнула паника. Я постаралась улыбнуться, хоть и у самой сердце в пятки ушло:

— Просто замрите, братец, как я. Ладно? И все будет хорошо. — Я осторожно вытянула руку: — Вот, держите меня за руку.

Тот испуганно кивнул, вцепился в мои пальцы. Я настороженно наблюдала, как егери сняли притороченные к седлам веревки.

— Сеньора, мы бросим веревки. Одной обвяжите сеньора Эдуардо, за другую возьмитесь сами. Только не делайте резких движений.

Я кивнула:

— Хорошо.

Но на деле все оказалось сложнее. Теперь даже присесть за веревками казалось почти невыполнимой задачей. При малейшем движении снег под ногами угрожающе скрипел, и чудилось, что мы уже срываемся вниз. Все в груди обмирало. Наконец, я подобрала, расправила сделанную егерями петлю, чтобы надеть на мальчика, но тот неожиданно дернулся, подался вперед, стараясь скорее схватиться за веревку самостоятельно. В тот же миг я с замиранием сердца услышала, как с громким плотным хрустом треснул снежный наст, и мы с Лало кубарем понеслись вниз.

Глава 6

К счастью, мы с Лало рухнули в рыхлый глубокий снег и больше напугались, чем пострадали. Я отыскала взглядом мальчика, кинулась к нему. Заглянула в насмерть перепуганное лицо, по которому вовсю катились слезы. Утерла пальцами его красные щеки и постаралась задорно улыбнуться:

— Ну же, братец! Чего раскис? Ну?

Он молчал. Лишь яркая розовая губа капризно дрожала. Еще немного, и, кажется, Лало просто разрыдается… Только не это!

Я постаралась растормошить его, стряхивала снег:

— Ну! Смотри! Руки-ноги целы! Все хорошо. Ты ведь не ушибся? Скажи: не ушибся? Ничего не болит?

Он напряженно покачал головой.

Я нашла его слетевшую бархатную шапочку на вате, тщательно стряхнула снег и вернула мальчику на голову. Оправила камзол, ворот плаща. Ущипнула Лало за щеку:

— Вот и все! А с остальным сейчас обязательно разберемся. Мы ведь вместе. А вместе совсем не страшно. Ведь так?

Он сосредоточенно смотрела на меня своими жгучими черными глазищами. Кивнул:

— Так, сестрица…

Но стоял в нерешительности, все время порывался заглянуть вниз. И я даже знала, о чем думал — о всяких зверях, которыми его напугали эти балбесы-братья. Чтобы окончательно приободрить мальчика, я его просто обняла. Поглаживала рукой по спине. Без всяких условностей и этикетов. В конце концов, здесь никто не видит, а Лало — всего лишь маленький ребенок.

Он напряженно уткнулся носом в мое плечо и, спустя несколько мгновений, наконец, обмяк. Какое-то время просто сопел, судя по всему, борясь с подкатившими слезами. Наконец, пробормотал:

— Сестрица, вы хорошая... Я же вижу. А матушка говорила, что вас надо сторониться. Почему?

Я даже усмехнулась. Хорошо, что он не видел. Какая прелесть… Сторониться, значит… Представляю, что еще эта мегера сочинила! Скоро всем расскажет, что я прокаженная! Или сумасшедшая!

Я отпрянула, заглянула Лало в лицо. Старалась быть серьезной. Настраивать его против матери было первейшей глупостью. Этого нельзя допустить.

— Не знаю, — я покачала головой. — Правда. Наверное, у нее были какие-то причины. Но с матушкой никогда не надо спорить. Ведь это неуважение. Ведь так?

Лало кивнул, но в его глазах застыло сомнение:

— Я непременно скажу, что матушка ошиблась. И спрошу, почему она так сказала.

Я вновь покачала головой:

— Не стоит. Не перечь матушке Лало. Прошу тебя. И не говори, что мы с тобой подружились. Ладно? Это будет нашим самым большим секретом. Договорились? Ведь так здорово, когда есть большой общий секрет. И о нем больше никто-никто не знает! Настоящая тайна! Согласен?

Мальчик с недоумением смотрел на меня, и сердце нервно забилось. Если Лало впрямь попытается в чем-то убеждать мать, будет только хуже. Такого она точно не стерпит. Сожрет меня живьем. Сейчас все это совсем некстати… Да и ему самому наверняка достанется за такие крамольные рассуждения.

Я щелкнула Лало по носу:

— Ну, как? Договорились, братец? Тайные друзья?

Он все еще смотрел на меня, упрямо нахмурившись. Наконец, яркие губы тронула робкая улыбка:

— Договорились, — он кивнул. — Тайные друзья.

Я чмокнула его в щеку:

— Вот и отлично. А теперь давай думать, как отсюда выбираться. Мы же не собираемся здесь ночевать!

Я, наконец, как следует, огляделась, и оптимизма это поубавило… Мы съехали на засыпанный снегом узкий скальный выступ. Внизу — отвесный обрыв. Вверху, изрядно правее, — мутные очертания Лисьего носа. Я велела Лало встать у самой стены и никуда не отходить. А сама опустилась на четвереньки и принялась на краю сгребать вниз снег, чтобы понимать, куда можно наступить. Наконец, с опаской встала и посмотрела наверх. Не слишком далеко, но… странно.

«Нос» будто тонул в каком-то мутном сером тумане. Сейчас было немного за полдень. Солнце ярко светило, небо было безоблачным. Но отсюда казалось, что скалу накрыли сумерки. Я повернула голову, посмотрела вниз, в долину, и прикрыла глаза рукой от слепящего света — там был ясный звенящий день.

— Сеньор Эдуардо!

— Донья Лорена!

— Сеньор Эдуардо!

Я вновь подняла голову. Казалось, кричали где-то очень далеко. Голоса долетали будто через преграду. Я узнала голос камердинера.

— Джозу! Мы здесь, внизу! С нами все в порядке! Сеньор Эдуардо не пострадал!

— Донья Лорена… Сеньора… Донья Лорена! Сеньор Эдуардо!

Я нервно сжала ледяные кулаки. Что за ерунда? До «носа» не больше четырех-пяти метров!

— Джозу! Вы слышите меня?

Вверху что-то маячило мутным пятном. Кажется, Джозу, свесившись, лежал на краю выступа и махал руками.

— Очень плохо, сеньора! Что с сеньором Эдуардо?

Я крикнула так, что заложило уши и засаднило горло:

— Все хорошо! Хорошо! Киньте нам веревку!

— Сеньора! К вам сейчас спустятся!

Я не стала отвечать, лишь надсадно прокашлялась. Улыбнулась, ободряюще кивнула Лало:

— Ничего, братец! Сейчас спустится егерь — и мы выберемся. Зато будет, что вспомнить! Целое приключение!

Тот лишь сосредоточенно кивнул. Он наверняка уловил, что происходит что-то не то, но старался не раскисать. Лишь смотрел на меня с надеждой и бесконечным доверием.

Минуты казались невыносимыми, но к нам никто не спускался. Я видела наверху смутные движения, но, кажется, там что-то не задалось. Наконец, раздался далекий голос Джозу:

— Сеньора! Так не выходит! Вам придется подниматься самостоятельно! Сможете?

Я кивнула:

— Хорошо! Мы справимся! Давайте веревку!

Сердце бешено колотилось. Самое главное — хорошо обвязать Лало. Чтобы беды не случилось. А я, уж, как-нибудь, выберусь. Мне еще с ведьмой воевать! Не будет ей такого подарочка! Да и глупо пропасть, так и не увидев собственного мужа! Оба перебьются!

Наконец, показалась веревка. Но повисла над обрывом так, что до нее предстояло еще дотянуться. Я осматривалась в поисках какой-нибудь палки, но уступ был совершенно голым. Что ж… ладно…

Я подобрала юбки, встала на самом краю, широко расставив ноги. Лало отошел от скалы и с ужасом смотрел на меня:

— Сестрица, осторожнее!

Я лихо подмигнула мальчишке:

— Не бойся! Я справлюсь!

Но выходило скверно. Я только-только касалась веревки кончиками пальцев, но уцепить никак не могла. Попытка за попыткой я на крошечное расстояние все ближе и ближе сдвигалась в самому краю. Вся взмокла. Ничего не выходило.

— Сестрица…

Я обернулась. Лало стоял за моей спиной и протягивал тонкую палочку, которую нашел где-то в снегу.

— Возьмите, сестрица.

Я улыбнулась:

— То, что надо. Молодец!

Наконец, я сумела достать проклятую веревку. Дернула несколько раз, проверяя, хорошо ли она закреплена. Как следует, обвязала Лало. Так хорошо, как только смогла. Проверила все узлы. Заглянула мальчику в лицо:

— Но ты все равно крепко держись, понял. Вот здесь, над головой. Держись и не отпускай до тех пор, пока тебя не вытянут. — Я снова щелкнула его по носу, видя, что глаза уже на мокром месте: — И не плачь, ладно? Ты же сеньор Эдуардо Кальдерон де ла Серда!

Он кивнул, проглатывая слезы:

— Хорошо, сестрица. А вы?

— А потом поднимут меня…Слушай внимательно: смотри на меня, пока я тебя не отпущу. А потом — только наверх. Понял?

Лало кивнул.

— Вот и отлично!

Я крикнула так громко, как только могла, давая сигнал. Почувствовала, что веревка начала натягиваться. Я пыталась придержать мальчика за ноги, но очень скоро пришлось отпустить, потому что я рисковала свалиться. А он все же заплакал. Смотрел на меня, вцепившись в веревку, как я и велела.

Я прикрикнула:

— Наверх смотри! Слышишь? Только наверх!

Он кивнул и послушно уставился наверх.

Я стояла на самом краю, умирая от страха. Каждое мгновение боялась, что мои узлы окажутся недостаточно крепкими, и Лало сорвется. Но все обошлось. По подвижному пятну я поняла, что мальчика вытащили. Крик Джозу это подтвердил. Я с облегчением выдохнула: теперь оставалось выбраться самой…

Только сейчас, когда Лало ничего не угрожало, я поняла, что продрогла и устала. Ледяные пальцы почти не слушались. Спасительная веревка теперь вновь повисла над обрывом на расстоянии вытянутой руки, и мне снова предстояло ее поймать. Я подобрала палочку, постаралась сосредоточиться, но теперь ничего не получалось — я никак не могла ухватиться. В конце концов, палочка вывалилась из неловких пальцев. Чтобы перевести дух, я топталась по выступу, поддевала оставшийся снег башмаками, в надежде найти что-нибудь еще, но мне не повезло.

Я снова встала на краю, сосредоточилась, как могла, вытянулась. Раздвинула пальцы ножницами, надеясь таким образом зацепить веревку. Попытка за попыткой. И с каждым разом получалось все хуже и хуже. Но я, все же, смогла. Зажала самыми кончиками пальцев и боялась даже дышать. Нужно было, как можно быстрее, пока не сорвалось, потянуть веревку на себя и схватить другой рукой.

Раз.

Два.

Три!

Наконец-то!

Я схватилась левой рукой, но не рассчитала равновесие. Ухнулась вперед, пытаясь удержаться. Но не успела уцепиться, как следует. Веревка змеей выскользнула из кулака, обжигая ладонь, и я камнем понеслась вниз.

Глава 7

Здесь было совсем сумрачно. Я, распластавшись, лежала на мягкой снежной подушке. Смотрела вверх, не в силах пошевелиться. Лисий нос отсюда совсем не было видно. Ничего... Будто надо мной лишь набухало низкое предгрозовое небо. Сизо-черное, плотное. Не долетало ни звука, хоть я и не сомневалась, что меня наверняка звали.

Я с трудом села, лихорадочно растирала заледеневшие руки, пытаясь согреть дыханием. Чтобы поймать веревку, я сняла перчатки, и они теперь остались там, на скальном выступе. То тут, то там из снежной пены торчали камни. Один был почти под боком. Мне чудом повезло остаться невредимой.

Я поспешила подняться на ноги. Обтрясла с себя снег, огляделась. Слева простиралась залитая солнцем долина, чернела опушка проклятого Мертвого леса. Но скала буквально растворялась в нависшей темноте. И сердце остро кольнуло суеверным страхом. В это мгновение я уже верила и в дурную силу леса, и в тех самых морозных зверей, которых так боялся Лало. На пустом месте ничего не бывает. Так нянька говорила… Не думаю, что кто-то осмелится спуститься сюда за мной — я слишком хорошо запомнила, какие у них у всех были лица. Ни за что не пойдут. Да и сверху спуститься на веревке у них не вышло. Значит, я должна, во что бы то ни стало, сама подняться на Лисий нос. И как можно быстрее, иначе попросту замерзну.

Я вязла в снегу выше колена, но, к счастью, под моим дорожным платьем были простеганные шерстяные штаны и высокие сапоги. Я задрала юбку, перекинула через локоть, чтобы подол не цеплялся за камни и коряги, и медленно пошла вдоль скалы, внимательно осматриваясь в странных густых сумерках. Выступ, расщелина, козья тропка, русло замерзшего ручья. Должно быть хоть что-нибудь, что может вести наверх. Но скала казалась совершенно неприступной. Угрюмой, мрачной… пугающей. Я старалась гнать дурные мысли, но они появлялись сами, едва я смотрела наверх. В природе такого быть не может. Невозможно, чтобы долина искрилась от солнечного света, а здесь, у открытой скалы, были настоящие сумерки. Другой свет, другое небо. Другое время суток.

Колдовство? Эта мысль совсем не добавляла оптимизма…

Колдовство…

Я никогда не видела колдовства собственными глазами. Ни загадочного древнего, ни даже рукотворного. В семье не было никого с такими способностями. Никогда. И в семьях тех, кого я знала, тоже не было. Того, кто своими глазами видел хоть что-то, я тоже не знала. Лишь одни разговоры, что где-то, кто-то, когда-то… Шепотки, слухи, домыслы. Сходились лишь в одном: способности якобы передаются по женской линии, от матери к дочери — и никак иначе. И сестрица Финея все из кожи вон лезла, пытаясь в себе что-нибудь отыскать. Все прислугу пугала. Даже глупые фокусы выдумывала. Но никто ей, само собой, не верил, больше смеялись тайком. Нет там ничего, ни крупицы. А мне казалось, что если такое и впрямь существует, так разумные люди, скорее, скроют, чем на всю округу трубить станут. Я бы точно утаила… От всех. Даже от Пилар.

Мои поиски пока так ничем и не увенчались. Не знаю, сколько времени прошло, но солнце над долиной уже цеплялось за скальный гребень. Когда оно скроется за горами, здесь станет еще темнее. И что тогда? Ни фонаря, ни огнива. Сердце лихорадочно забилось, предвещая приступ паники, и я изо всех сил старалась задушить это непрошеное чувство. Сжала ледяные кулаки, глубоко дышала. Нельзя отчаиваться. Никогда нельзя отчаиваться. Просто нужно идти дальше и найти путь наверх. Не может быть, чтобы его не существовало. Но с каждым шагом я лишь все ближе и ближе подступала к Мертвому лесу. Уже можно было рассмотреть очертания отдельных деревьев. И постоянно казалось, что вот-вот впрямь выскочит какой-нибудь ужасный зверь… Я отыскала в снегу подходящую палку и зажала в кулаке. Так себе оружие, но лучше, чем совсем ничего.

Наконец, я заметила, что отвесная скала стала положе. Под шапкой снега то тут, то там виднелись камни, меж которых можно было угадать кривую проваленную борозду. Хоть бы русло! Я вновь бросила взгляд на солнце — оно уже скрылось наполовину, и моя собственная тень заметно удлинилась. Стемнеет очень быстро — моргнуть не успею. Я прибавила шаг. Я не могу остаться здесь ночью. Ни за что! И не останусь!

Палка пригодилась — забираясь на гору, я прощупывала толщу снега. Судя по ощущениям, это впрямь был ручей — ноги скользили по гладкому льду. Но, шаг за шагом, я понемногу поднималась. Оставалось лишь надеяться, что ручей тек с самой вершины. Солнце почти скрылось за гребнем. Время от времени я смотрела вниз, на глубокую кривую траншею, которую оставила. И все время она оказывалась короче, чем я ожидала. Я прошла слишком мало. Но с каждым разом она становилась все чернее — долину накрывали настоящие сумерки.

Я остановилась на очередном выступающем камне, присела, чтобы перевести дух. Я старалась не думать о том, что продрогла до костей, что почти не чувствовала пальцев. Об этом подумаю потом, когда выберусь. Посмотрела наверх. Слепое беззвездное небо над головой стало совсем черным, и мутные контуры скалы теперь казались сизыми. А в паре метров выше виднелся пологий уступ — я хорошо различала его горизонтальный штрих. Я выбралась на уступ, осмотрелась, как могла. Рядом была небольшая пещера, из которой, видимо, вытекал замерзший ручей. Но слева склон стелился гораздо положе, и на нем были различимы редкие тонкие деревца. Так подниматься будет легче. Главное — не останавливаться. Я должна подняться на уровень Лисьего носа. Судя по всему, тогда видимость изменится.

Я заметила у пещеры бахрому сосулек. С плотным сухим треском сломала одну из них и поднесла к губам, лизнула, смачивая горло. Я не пила и не ела с самого утра, но голода совсем не ощущала. Интересно: меня ищет хоть кто-нибудь? Хоть одна душа? Или ведьма на радостях закатила пир? Ее младший сын вернулся домой, а ненавистная невестка исчезла сама собой — чего еще желать? Куда лучше?

Я прислушалась, даже дыхание задержала. Да, я, все же, наивно надеялась услышать далекие выкрики или звуки охотничьих рожков. Я видела их на седлах егерей. Но слышала лишь мертвую тишину… в которой что-то странно вибрировало. Словно глухо урчала огромная кошка.

Я повернулась на звук и ухватилась за скалу, когда заметила, как в темноте на мгновение вспыхнули две ярко-голубые точки. Тут же исчезли, но я теперь буквально кожей чувствовала чье-то присутствие. Различала тяжелое дыхание. Урчание усилилось, и теперь стало похоже на задавленный рык. Меня будто обдало кипятком. Я нервно сжала палку в руке и начала пятиться, стараясь отойти от пещеры. Глупая! Мне даже в голову не пришло, что в ней может укрыться зверь. Что это за зверь, узнавать совсем не хотелось.

Какое-то время я пятилась, всматриваясь в темноту. Голубые точки вновь вспыхнули и приближались. Через пару мгновений я уже сумела различить какого-то остроухого зверя, размером с приличного пони. Длинный тонкий хвост с метелкой, горбатый загривок с вздыбленной шерстью, острая, как у лисы, морда. Но поражало не это — зверь будто мутно светился бело-голубым, словно наглотался синих галонских светлячков. Тот самый морозный зверь, о котором говорили? Неужели это не выдумка?

Я различала, как чудовище скалилось, как ходила ходуном шерсть на загривке. Зверь пригибался на массивные передние лапы, и я понимала, что он готовится к прыжку. Я не стала дожидаться. С визгом сорвалась с места и кинулась наверх по пологому склону. Кричала, просила помощи, прекрасно понимая, что никто меня не услышит. Ни одна живая душа. Карабкалась, бежала, как могла, но в один момент оступилась и просто поехала вниз.

Чудовище было прямо передо мной. Стояло, широко расставив лапы, пригнув оскаленную морду. Я видела, как из его ноздрей вырывались две тонкие струйки пара. Почему я не взяла с собой хотя бы нож? Почему?

Я сидела в снегу, беспомощно выставив перед собой руки с зажатой палкой. Если бы я могла ее поджечь! У меня больше не было сил подняться на ноги. Я махнула своим смехотворным оружием:

— Уходи, прошу! Уходи!

В ответ лишь раздалось рычание.

— Пошел! Пошел отсюда! Уходи!

Плевать он на меня хотел. А я будто не осознавала, что чудовище может прямо сейчас разорвать меня на куски. Сама не понимала, на что еще надеялась.

— Пожалуйста, слышишь? Я не трогала тебя. Я не знала, что это твоя пещера. Слышишь? Пожалуйста, иди домой, прошу. Оставь меня в покое. Я не желала тебе зла!

Зверь лишь нервно бил хвостом, поднимая хлопья снега. Вдруг замер, вытянул морду. Его глаза укрупнились, и, тут же, снова сузились. Он издал что-то вроде тоненького короткого воя, весь сжался и попятился. Наконец, исчез совсем.

Я не верила глазам. Дикий зверь меня послушал? Недаром нянька говорила, что ласковое слово и кошке приятно…

Вдруг я содрогнулась всем телом, услышав тихий ровный голос. Мужской голос.

— Не шевелись и молчи. За тобой ледяной змей.

Но я уже дернулась. И тут же почувствовала, как заледеневшую голую руку будто прожгло кислотой. Послышался резкий свист нескольких молниеносных стрел, что-то с мягким шуршанием совсем рядом рухнуло на снег. Я выронила палку, повернулась. На снегу лежала огромная голубая змея. Она мерцала точно так же, как то чудовище. У основания огромной плоской головы торчало три стрелы, и вытекало что-то синеватое. Я озиралась в поисках человека, который говорил со мной, но было слишком темно.

Змея укусила меня за руку. Я чувствовала, что кисть начинает нестерпимо гореть, будто я сунула ее в огонь. И тут же начало охватывать оцепенение. Добралось до локтя, до плеча. Рука повисла плетью. И вот паралич уже заползал на шею, спускался по груди. Перед глазами помутнело. Я легла на снег, не в силах больше контролировать собственное тело. Смутно видела, как надо мной метнулась черная тень. Меня несколько раз шлепнули по щекам:

— Не спи! Не смей спать!

Встряхнули.

— Не спи, слышишь? Борись!

Я хотела. Очень хотела. Я старалась. Но будто проваливалась в теплое вязкое болото. Слепла. Глохла. Перестала дышать.

И все исчезло.

Глава 8

Душная тягучая тишина. Хотелось глотнуть морозного воздуха. Я не могла пошевелить даже пальцем. Открыть глаза тоже не было сил. В голове проносились обрывки то ли видений, то ли воспоминаний. Обрывки… Они не выстраивались в ясную картину. И я не могла определить, что из них было сном, а что явью.

Последнее, что я помнила отчетливо и достоверно — морозного зверя. Как сжимала палку, как просила его уйти. А потом… Я не могла с уверенностью сказать, существовал ли тот мужчина на самом деле. Слышала ли я его голос. Может, мне настолько хотелось встретить живого человека, что воображение попросту сыграло дурную шутку?

Сердце билось так быстро и ощутимо, что хотя бы в одном я была уверена полностью — я была жива. Но… Откуда-то из глубины памяти воскресло чувство совершенного бессилия¸ когда я вспоминала, как мое тело немело. Во сне или наяву?

Я снова и снова пыталась открыть глаза, но ничего не выходило. И мне становилось очень страшно. Веки налились неподъемной чугунной тяжестью. Силилась шевельнуть пальцем, разомкнуть губы, но тоже не могла. Оставалось лишь слушать.

Тишина. Но я чувствовала чье-то присутствие. Здесь точно кто-то был. И я была уверена, что нахожусь в помещении, где горит очаг. Время от времени раздавалось знакомое потрескивание дров, а в воздухе расползался легкий запах смолистой гари и пряная сладость лечебных трав.

Так чудилось или нет?..

Мне казалось, что я временами вырывалась из забытья. Помнила ощущение сильных надежных рук. Звук чужих шагов в снегу. Порой мне казалось, что я видела его, склонившегося надо мной. Но не могла воскресить в памяти черты. Лишь смутный образ. И холодные серые глаза под темными бровями. Единственное, что я запомнила. Мне даже казалось, что в них отражался тот самый морозный свет. Реальность или игра болезненного сознания? Была ли эта проклятая змея? И где я сейчас? Я, во что бы то ни стало, должна открыть глаза.

Щеки коснулось что-то прохладное и влажное — кто-то осторожно обтирал мое лицо. И это касание освежало, как порыв ветра, будило чувства, оживляло. Я собралась с силами и смогла, наконец, открыть глаза. Правда, различила лишь мутные цветные пятна. Зато яснее ясного услышала счастливый вскрик Пилар:

— Барышня! Миленькая моя! Наконец-то! Ожила! — Она ухватила мою слабую правую руку и принялась с жаром целовать. — Душенька моя! Сеньора! Как сказали, что вы со скалы сорвались — я чуть со страху не померла!

Я моргнула несколько раз, и зрение обрело четкость.

Я лежала в своей спальне, в замке. На своей кровати. За окнами было светло, и я отчетливо видела зареванное лицо Пилар с покрасневшими глазами. Она сидела рядом на стуле. На столике, возле моего зеркала, стоял медный тазик, какие-то аптекарские склянки.

Пилар, наконец, отпустила мою руку, выдохнула с облегчением, заливаясь слезами:

— Донья Лорена! Душенька моя! Слава богу! Слава богу, очнулась! Я сейчас же позову лекаря!

Она подскочила, но я остановила:

— Постой, Пилар…

Та испуганно застыла. Молчала, уставившись на меня. Лишь терла мокрые щеки. И я молчала, собираясь с силами. Змея укусила меня в левую руку. Так я помнила. И сейчас я, наконец, узнаю, где правда, а где морок. Я подняла руку, поднесла к глазам. Кисть была аккуратно перевязана бинтом, желтым от мази. Значит… была проклятая змея? И тот человек был? Но боли почти не ощущалось.

Я протянула руку:

— Пилар, сними бинт.

Та встревожено покачала головой:

— Не надо, барышня. Я сейчас лекаря позову. Он велел звать сразу, как вы очнетесь.

— Сними. Я хочу увидеть рану.

— Барышня…

— Снимай. А лекаря пока не надо. Мне уже лучше. Не хочу лекаря. Снимай.

Пилар выполнила приказ, хоть и не одобряла его. Я с замиранием сердца посмотрела на руку. Значит… была змея… На моей кисти отчетливо виднелись четыре отметины: две с тыльной стороны, и две со стороны ладони. Большие багровые точки, покрытые коркой. Не меньше волчьего клыка. К счастью, отека не было, лишь легкая краснота. Видно, мазь хорошо помогла.

Я с ужасом посмотрела на Пилар:

— Сколько я пролежала?

Та нервно утерла руки о передник:

— Целые сутки, донья Лорена. Вас вчера утром к воротам привезли.

— Кто привез? Ты знаешь? Видела?

Пилар покачала головой:

— Не видела, барышня. Только слыхала, что люди говорили.

— Что говорили? Кто это был?

Она замялась. Поджала губы. Смотрела на меня, и тут же отводила глаза. Наконец, пожала плечами.

— Сказывают, какой-то бродяга на волокушах вас к северным воротам притащил. Знал, что вы из замка.

Сердце замерло.

— Бродяга?

Пилар кивнула:

— А вы совсем ничего не помните?

Я не ответила.

— Молодой? Старый? Как выглядит?

Та снова пожала плечами:

— Кто же его знает? Говорю же: сама не видала.

Я даже приподнялась на локтях:

— Так поспрашивай! Сейчас же! Иди! Может, скажут, кто он такой. Он мне жизнь спас, я должна знать. Надеюсь, его отблагодарили.

Пилар вздохнула, опустила голову. Молчала. Но я знала такое молчание.

— Прогнали, да?

Та кивнула.

— Вас сразу в дом понесли. И побежали мегере докладывать. Так та приказала… — она сглотнула, — избить его, и гнать, как паршивую собаку.

Внутри все ухнуло. Я села на постели.

— Избить? Ты не шутишь?

Глупый вопрос. Кто же такими вещами шутит? Пилар лишь покачала головой:

— Говорят, за воротами крови полно… До сих пор не засыпало. Даже не поручусь, жив ли он, барышня…

Внутри клокотало, биение сердца отзывалось в ушах. Я даже разом позабыла про свое недомогание. Гадина! Ни сердца, ни чести! Ладно, погнать! Но избить! Неужели ее драгоценный сын это бы одобрил? Да я теперь спокойно жить не смогу, не зная, что стало с этим человеком.

Я вскочила с кровати, протянула раненую руку:

— Назад завяжи.

Пилар принялась усаживать меня обратно:

— Донья моя миленькая, нельзя вам! Вернитесь в постель! А я лекаря позову, он и завяжет. Мне велено сразу звать, как вы очнетесь. Можете сколько угодно браниться, а я за лекарем!

Она шеметом выскользнула за дверь, будто боялась, что я догоню. А я лишь в бессильном ужасе откинулась на подушки. Вот вам и сеньора де ла Серда… Избить человека, который спас жизнь супруге ее сына… члену семьи, как бы ее это не возмущало… Уму непостижимо. Даже мачеха до такого бы не опустилась. Эта женщина — настоящий демон. Бессердечное чудовище! Теперь оставалось лишь молиться, чтобы мой спаситель оказался жив. Я обязательно должна узнать о его судьбе. И отблагодарить, если это еще возможно.

Лекаря я видела впервые, но он меня мало интересовал. Очередной замковый прихлебатель, которой выворачивается наизнанку перед своими господами. Постный сеньор средних лет в форменном черном платье с огромным белым воротником и завитом парике. Он внимательно осмотрел меня, задал несколько вопросов о самочувствии. Наконец, занялся рукой. Осторожно пощупал, долго рассматривал, подсвечивая себе свечой.

— Позвольте узнать, сеньора, сильно ли беспокоит рана?

Я покачала головой:

— Нет, почти не болит.

Губы лекаря изогнулись скорбной дугой. Он скептически покачал головой:

— Это укус ледяного змея — ни с чем не спутать. Обычно он смертелен. Вам очень повезло, донья Лорена. Яд не разошелся по телу. Его вовремя извлекли.

Я насторожилась:

— Извлекли?

Лекарь кивнул:

— Да, сеньора. Мне неловко это говорить, но… кто-то высосал яд.

Я промолчала. Лишь стиснула зубы. А эта проклятая ведьма… Да, я была наивной… надеялась хоть как-то притереться к этой мегере по-хорошему, малой кровью. Чуда ждать бесполезно. Это не женщина — настоящее чудовище.

Она явилась сразу, как проклятие. Судя по всему, едва получив отчет от лекаря. Узнала, что я не при смерти. Заплыла в комнату, смерила меня оценивающим взглядом. Бросила Пилар:

— Выйди вон, милая.

Я кивнула, чтобы служанка выполнила просьбу. Поприветствовала:

— Матушка…

Та поджала губы:

— Как ты себя чувствуешь, моя дорогая?

— Благодарю. Хорошо.

Мегера усмехнулась:

— Хорошо, значит? Видно, заживает, как на собаке.

Она решительно наступала на меня, и ее янтарные глаза загорелись, как у кошки. Признаться, такого я, все же, не ожидала… Она приблизилась и наотмашь ударила меня по щеке:

— Мерзавка! Ты чуть не угробила моего сына!

Я не схватилась за щеку. К счастью, больная рука помешала инстинктивно среагировать. Я лишь задрала голову:

— Вы несправедливы, матушка.

Та даже покраснела:

— Смеешь огрызаться?!

Она замахнулась, чтобы снова ударить меня, но я вцепилась в мясистое запястье здоровой рукой и стиснула пальцы со всей силы:

— Довольно, матушка.

Глава 9

Мне даже показалось, что ведьму вот-вот хватит удар. Она вспыхнула, как раскаленная кочерга, и покрылась испариной. Яростно дернулась:

— Да как ты смеешь! Мерзавка!

Но я крепко держала ее за руку. Сама удивилась собственной силе. Больше не ударит. Никогда. Я больше не позволю.

При всей праведной ярости, ее лицо отчетливо выдавало замешательство. Да… она не ожидала такой наглости, и попросту растерялась. Здесь никто не смел ей слова поперек сказать, это я уже поняла. Тогда, на ступенях, она восседала в своих умопомрачительных мехах, как настоящая королева. А то и вовсе как местное божество! И все остальные казались на ее фоне такими незначительными, такими мелкими… Даже сыновья. Мой поступок просто никак не вписывался в ее картину мира. Что ж…ей придется с этим смириться, потому что под ее дудку плясать я больше не буду. Это бесполезно и даже разрушительно. Хуже уже и так быть не может. Надо было дать отпор сразу, как она тогда явилась оскорблять меня. Но я все еще на что-то надеялась… Вот же глупости…

Наконец, сопротивление свекрови ослабло. Она даже в лице изменилась, осунулась. Выплюнула совершенно ровно и бесцветно:

— Отпусти.

Я помедлила мгновение и разжала пальцы. Она отстранилась на пару шагов, потерла запястье, совсем как колодочник, тем же жестом. Ошпарила меня взглядом:

— Бесноватая девка!

Я пропустила это оскорбление мимо ушей:

— Мне искренне жаль, если я причинила вам боль матушка. Но мне тоже было больно. И я не могла позволить вам опуститься еще ниже. Вы не кухарка. Вам не к лицу.

Та инстинктивно снова занесла руку, но опомнилась. И это отразилось какой-то ломкой на ее все еще красном лице. Странным бессилием. Казалось, еще немного, и из ушей свекрови пойдет пар. Как из кипящего чайника. Мне даже стало жаль ее. Нервы… Сердце… Впрочем, откуда здесь сердце?

Ведьма вскинула голову, сверкнула глазами. Даже улыбнулась.

— Юродствуешь? Дурная кровь беснуется? — закивала. — А если бы с моим сыном что-то случилось? С моим маленьким Лало? Тоже хватило бы наглости смеяться над горем матери?

В ее глазах тут же скопились слезы, задрожали, угрожая вот-вот сорваться с ресниц, голос треснул. Она картинно заламывала руки. Да она либо сумасшедшая, либо отменная лицедейка! О… я могу представить, как все эти жесты и слезы действуют на ее сыновей. Вообще на мужчин! Мачеха тоже любила всплакнуть. И, что интересно, отец постоянно поддавался, хоть и знал, что все напускное. Но куда мачехе до таких вот высот? Куда жалкой амбарной крысе до исполинского огнедышащего монстра?

Я с трудом устояла на месте, не попятилась. Хотя хотелось отойти от нее подальше. А еще лучше — выйти прочь и хлопнуть дверью. И никогда больше не видеть ее, никогда не говорить. Но ведьма все это сочтет за капитуляцию. Я больше не могу себе этого позволить — война объявлена яснее некуда…

Я сглотнула.

— С Лало все в порядке, матушка. К чему слезы? Единственный, кто пострадал в этой ситуации — это я. Неужели это вас огорчает?

Мегера скривила губы, и слезы разом высохли:

— Чему здесь огорчаться? Всего лишь жалкая царапина. Ничего стоящего, чтобы поднимать столько шума. Ничего с тобой не сделалось.

— Это правда, что вы приказали избить и прогнать человека, который привез меня к воротам? Человека, который спас меня?

Она молчала. Лицо закаменело. Краснота, наконец, сошла.

— Разумеется, нет. Кто сочинил такую глупость? Твоя полоумная служанка?

— Так этого не было?

Свекровь посмотрела на меня со снисходительным презрением:

— Наверное, тебе все же стоит вернуться в постель. Ты, впрямь, нездорова. Я велю лекарю зайти еще раз. Проверить, не ударилась ли ты головой.

Я даже подалась вперед:

— Ведь это ложь. Скажите правду!

Разумеется, Пилар я доверяла гораздо больше.

Ведьма картинно прижала пальцы к вискам:

— У меня от тебя разболелась голова.

— Неужели, будь ваш сын здесь, он одобрил бы это?

Мегера медленно развернулась, и у меня по спине пробежало морозцем. Она приторно улыбнулась:

— Разумеется, моя дорогая. Я никогда не позволю себе ничего, что не одобрил бы мой сын. Он здесь господин. И рано или поздно вернется, когда закончит с делами. Он-то и расставит все по местам. Даже не сомневайся. Только жалеть будет уже поздно, моя милая... Ты сама роешь себе яму.

От этого притворно-елейного тона едва не подкашивались ноги, но… мегера забылась? Оговорилась?

— Вы сказали, матушка: «Закончит с делами»? Значит, мой супруг в отъезде по делам? А вовсе не из-за моего прибытия? Значит, вы солгали?

Она фыркнула, как вспуганная кошка:

— Ты все не так поняла! Я будто говорю с сумасшедшей! Это невыносимо! Я немедленно пришлю лекаря!

Ведьма с видом, полным самого глубокого возмущения, выкатилась, наконец, за дверь.

А из меня будто кровь выпили… Заскочившая в комнату Пилар, тут же, помогла мне сесть на кровать.

— Что? Что, барышня? Что тут было?

— А ты не слышала?

Само собой, Пилар подслушивала под дверью, если не было других слуг. Она кивнула:

— Слышала. Но не все поняла.

Я в двух словах обрисовала эту короткую беседу, и Пилар от ужаса закрыла рот ладонями. Наконец, опомнилась:

— Вы схватили ее за руку? Правда? Прямо за руку?

Я кивнула:

— Ага…

Она все никак не могла прийти в себя:

— И что теперь будет?

Я пожала плечами:

— Больше не посмеет руку на меня поднимать.

Пилар подскочила и мельтешила перед глазами туда-сюда:

— Ой, барышня… Как бы хуже не стало…

Я посмотрела на нее:

— А куда хуже? Хорошей и достойной я для нее никогда не стану. Хоть наизнанку вывернись. И я ничего не смогу с этим сделать. Даже если нет причины — она всегда ее выдумает. Не поймет она другого языка.

Та лишь качала головой, открыла, было, рот, что-то сказать, но я оборвала:

— Хватит вопросов. Даже думать об этом не хочу. Лучше поесть принеси. Я голодная.

Служанка побежала на кухню, вернулась с подносом. Я с яростью накинулась на мясное рагу, закусывала булочкой с маслом, свежим паштетом. И ко мне быстро вернулись силы. Между делом рассказывала Пилар о том, что произошло в скалах. Та лишь охала и закатывала глаза.

Я отставила тарелку:

— Ну, ты же слышала? Утверждает, что вранье. Что никого избить не приказывала.

Пилар даже подскочила:

— Врет! Врет, как дышит! Все она приказала!

Я усмехнулась:

— Она сейчас проболталась со злости, что сын ее по делам уехал. А вовсе не из-за меня. Вот так…

Пилар кивнула:

— И здесь врет! Вот оно все в мелочах и вылазит! Я сразу сказала: нет его — вот она и пользуется! Свои порядки городит. А как вернется — так посмотрим, какой она сделается. Маленький сеньор вам ничего о братце не рассказывал?

Я покачала головой:

— Нет, не было возможности спросить.

— Ну, так потом поспрашивайте. Ведь сеньор Эдуардо тайком слугу присылал. Справиться о вашем здоровье. Два раза присылал, только мне сказать было нечего. По всему видно, очень беспокоится.

Даже в груди потеплело, я не сдержала улыбки:

— Ты потом забеги, шепни, что все хорошо. И передай, что я не позабыла наш большой секрет.

Пилар округлила глаза:

— Это какой еще такой секрет, донья миленькая?

Я ущипнула ее за щеку:

— А секрет — на то и секрет, чтобы в секрете держать! Поняла?

Та лишь растеряно кивнула.

— Дорожное платье просохло?

— Просохло, сеньора. Даже почти не запачкалось.

— Неси. Одеваться буду.

Пилар нахмурилась:

— Куда? Вы же нездоровы. Никуда не пущу!

Я вздохнула, опустила голову. Сиюминутную веселость как рукой сняло.

— К северным воротам схожу. Своими глазами хочу посмотреть.

Та посерела, качала головой:

— Ой! Не надо! Не надо ходить!

Я поднялась, стянула с плеч шаль:

— Надо. Не спорь. Делай, как велят. А сама здесь останься.

Я уже запомнила путь — хватило одного раза. Я вышла из замка, обогнула конюшни и подошла к северным воротам. Никто меня не останавливал, никто ни о чем не спрашивал. Да и стражи никакой не было. Я отперла засов на низенькой калитке, вышла за ворота. Осмотрелась с замиранием сердца.

Снег срывался мелкими редкими льдинками, будто сыпали стеклянную пыль. У самих ворот было вычищено и утоптано. Рыхлый тонкий слой снега, вероятно, нападал сегодня. На первый взгляд — никаких следов. Может, мегера просто велела наболтать Пилар, чтобы заморочить меня? Сделать из меня дуру? Вдруг именно этого она и добивается? Чтобы все уверились, что я не в себе… и тогда у них появится законный повод расторгнуть этот брак. Почему я раньше об этом не подумала? Или все успели вычистить? Сейчас я впрямь надеялась, что меня одурачили. Что с этим человеком все в порядке. Он спас мне жизнь. Он не заслужил такой неблагодарности. Кем бы он ни был.

Я обходила площадку перед воротами, тщательно осматриваясь, и сердце наполнялось настоящим облегчением. Ведьма не солгала — никаких следов. И теперь я просто с наслаждением вдыхала морозный воздух, поддевала сапогами рыхлый снег.

Я дошла до расщелины, через которую мы тогда проезжали. Заглянула. И тут же стало не по себе от нависающих с двух сторон скал. Не хотелось бы мне оказаться там одной… Я развернулась, собираясь возвращаться, но взгляд вдруг выхватил на белом снегу яркое пятно. Красное, как свежая кровь.

Глава 10

Я присела рывком, смахнула перчаткой свежий невесомый снег. Алые капли въелись в слежавшийся плотный наст. Не потемнели на морозе. Видимо, здесь попросту не заметили. И сердце сжалось. Значит, все правда… Эта ведьма приказала избить человека, которого стоило отблагодарить. У нее вместо сердца огромная черная дыра.

Я увидела лишь незначительные брызги крови, то, что забыли убрать — по ним нельзя было судить, насколько покалечили этого несчастного. А если он где-нибудь упал и не смог подняться? А если до сих пор лежит в снегу? А если ему еще можно помочь?

Я опустила голову, понимая, что это глупая надежда. Прошли сутки. Если он обессилел, значит, замерз. Мороз не оставляет шансов. Но я должна знать, что случилось с моим спасителем. Я должна хотя бы попытаться это узнать.

Дорога от замка здесь была лишь одна — через расщелину. Значит, и уходил он по ней. Я без раздумий пошла по тропе, позабыв про свой страх. Судя по всему, люди из замка здесь больше не проезжали — отчетливо виднелись чуть припорошенные следы волокуш, и тянулась тоненькая дорожка кровяных капель. И у меня съеживалось сердце. Я боялась сделать очередной шаг и обнаружить незнакомца бездыханным. Но, к счастью, этого не происходило.

Я вышла на первое плато. То самое, с которого Джозу показывал мне проклятый монастырь, и меня едва не сшибло с ног. Здесь ветер бил в лицо с какой-то яростной штормовой силой и пугающим свистом. Капюшон соскользнул с головы и надулся, как парус, едва не душа тесемками. Даже показалось, что меня сейчас свалит вниз. Я прикрыла глаза ладонью, посмотрела на горный пик. Темное пятно за ним стало почти черным и теперь набухло еще сильнее, закрыло половину неба. А присмотревшись получше, я поняла, что оно стало бурлящим и буквально надвигалось. С очень ощутимой скоростью. Если не сказать… стремительно.

Стало так страшно, что я ухватилась за скалу. Очередной порыв ветра сорвал с головы шапку, и я чудом умудрилась ее поймать. Да, Джозу говорил тогда, что через пару дней должен прийти большой снег. Но ведь там, у ворот, сейчас ничего не предвещало. Совсем ничего. Там было тихо и солнечно. В лицо швырнуло горсть снега, и даже перехватило дыхание. Я присела, сжалась, вцепившись в шапку. Здесь сейчас завалит все оставшиеся следы. Я вернулась к выходу из расщелины, снова присела и сметала свежий снег рукой, отыскивая кровяную дорожку. Тогда, с Лало, мы сворачивали с этого плато налево, но капли тянулись совсем в другую сторону. Вдоль скалы направо. И, вдруг, вместо едва намеченной дорожки я увидела приличное красное пятно. Дальше — снова капли. Вероятно, этот несчастный просто останавливался на время. Потом продолжил путь. Он потерял много крови.

Дальше идти было опасно — нужно немедленно возвращаться. Но я снова заметила большое алое пятно, и сердце съежилось. Если этот человек совсем рядом? Если он еще жив? Я, все же, решилась пройти меж валунами и посмотреть, что за ними. Но дальше не пойду. Я снова взглянула на темнеющее небо — пятно было уже почти над головой, стало сумрачнее. Снег и ветер усилились.

Я добралась до последнего валуна, прикрыла глаза руками. Передо мной простиралось плоскогорье с редкими деревцами. Снег казался нетронутым. Дальше дороги не было, и оставалось только гадать, куда исчез незнакомец. Но, вдруг, сердце оборвалось. Я заметила в снегу припорошенный холмик, очень похожий на человека, закутанного в темный меховой плащ. Если память не подводит, именно такой был на нем.

Даже в горле пересохло. Деревенея от ужаса, я без раздумий пошла вперед, мысленно стараясь подготовиться к тому, что могу увидеть. Но, к счастью, мне повезло — это был мертвый морозный зверь. Как тот, что нападал на меня. А, может, тот же самый. При свете он выглядел иначе. Шерсть, которая показалась мне тогда белой, была на самом деле почти черной, темно-серой. И сейчас совсем не светилась. Морозный зверь? Здесь? Джозу ведь говорил, что эти звери не поднимаются выше Лисьего носа…

Прошибло паникой. Нужно возвращаться немедленно! Но пробираться в снегу становилось все труднее. Яростный ветер слепил и оглушал. Вдруг поднялась такая метель, что я просто села в снег и закрыла лицо руками, чтобы не задохнуться.

— Ты чокнутая!

Я не сразу осознала, что меня буквально выдернули из снега, как морковку с грядки. Этот голос я теперь узнаю всегда. Значит… живой. И я рассмеялась, как ненормальная. Как же я была счастлива! И не важно, откуда он взялся!

Вдруг чужая ладонь легла мне на глаза. Охватило странное ощущение потери опоры под ногами и все затихло. Ни ветра, ни снега. Меня обдало приятным влажным теплом. Незнакомец отпустил меня, и я с удивлением огляделась. Мы оказались в каком-то доме, судя по всему, крестьянском. Мутное заиндевелое оконце, простая мебель. Большой, ярко горящий очаг, над которым булькало какое-то ароматное варево. Как мы здесь очутились?

— Ты ненормальная?

Я повернулась на голос и застыла, впервые увидев своего спасителя так ясно. Он был довольно молод. Высокий, черноволосый, небритый. Нос с небольшой горбинкой. Желчно поджатые губы. Но глаза… Я запомнила его сероглазым, но сейчас в его глазах буквально бесновался этот ярко-голубой огонь. Как у морозного зверя. Но страшно мне не было. Он спас меня. Кажется, теперь уже дважды. Его фигуру скрывал толстый меховой плащ, и я просто пыталась угадать, насколько его покалечили. Но на лице не было никаких следов. Может, он искусный лекарь и сумел себя исцелить?

Незнакомец снял плащ, стряхнул его и отшвырнул на лавку. Ничто в его жестах не выдавало травмы. Он вновь повторил:

— Ты ненормальная?

Я растерянно покачала головой, отмечая, что он хорошо сложен.

— Пришел большой снег. Кто тебя выпустил за ворота? — Кажется, он терял терпение.

Я опустила голову:

— Мне сказали, что тебя избили у ворот. Я боялась этому верить и пошла посмотреть сама. Я видела кровь. Много крови. Ты сильно пострадал? — На глаза наворачивались непрошеные слезы: — Прости… Это все ужасно. Так не должно было быть. Это несправедливо! Я очень испугалась. Очень! Я боялась, что ты погиб из-за меня. Никто не должен платить злом за добро!

Он прикрыл глаза:

— Как видишь, я не пострадал. Эти переживания были напрасны. — Незнакомец кивнул куда-то мне за спину: — Он пострадал.

Я порывисто обернулась и остолбенела, увидев, действительно, прилично избитого человека. С заплывшим глазом, синей щекой и перебинтованной рукой. Светловолосый, кучерявый, с мясистым рябым лицом. Выходит, это была его кровь…

— Мой слуга. Чиро. Это он отвез тебя к воротам.

Я закрыла рот ладонью, с ужасом качала головой. Да что тут скажешь?

— Прости, Чиро, я этого не хотела. Как же так… Скажи, я могу что-то сделать для тебя?

Тот смущенно улыбнулся и покачал головой. Молчал, лишь выставил в отрицающем жесте здоровую руку.

— Он ничего тебе не скажет. Чиро немой. Все слышит, но не говорит.

Слуга лишь закивал, подтверждая эти слова. А у меня все узлом завязалось. Еще и калека… Да как же у этих ужасных людей рука поднялась? Что это за люди?

Кажется, незнакомец заметил мой полный ужаса взгляд.

— Ему уже лучше. Хватит причитать.

Если честно, мне казалось, что он меня едва терпит здесь.

Я лишь опустила голову.

— Твоя рука болит?

Я не сразу поняла, что он имеет в виду. Я про нее даже забыла. Наконец, стянула перчатку, повертела забинтованную кисть. Вот сейчас, в тепле, она начала ощутимо поднывать.

— Почти нет. Лекарь сказал, что яд вовремя… извлекли. Иначе я бы умерла. Это ты сделал, да?

В оконце яростно швырнуло снегом. Он отвернулся, сжал кулаки. Тяжело выдохнул, почти выплюнул:

— Копать могилу в промерзшей земле было бы гораздо труднее. — Вдруг развернулся: — Снег тебе придется переждать здесь. Потом Чиро отведет тебя к расщелине. Сиди и никуда не лезь. Поняла? — Тут же повернулся к слуге, и по его лицу прошла какая-то нервная дрожь: — Времени нет.

Я растерянно кивнула. Смотрела, как незнакомец ушел в дверь, за которой виднелась другая комнатушка. Чиро исчез следом и плотно прикрыл створку.

Я сняла, наконец, плащ, шапку. Стряхнула образовавшуюся воду. Разложила вещи поближе к очагу, чтобы просохли. Пилар там, наверное, с ума сходит… Как, все же, мы здесь оказались? Колдовство? Но ведь он — мужчина, он не может владеть магией.

В окно снова залепило снегом, да с таким грохотом, что я вздрогнула. На улице гудела и свистела невиданная метель, и дом буквально сотрясался и выл. И сердце сжималось. Казалось, я здесь была совсем одна. Зачем они закрылись?

Я подошла к очагу. Приподняла крышку котла, понюхала. На блюдо это походило мало, скорее, на какой-то травяной отвар. Вдруг дверь открылась, и показался Чиро. На меня даже не посмотрел. Прямиком направился к котлу, понюхал. Порылся на полке и что-то добавил в варево. Потом достал деревянную миску, черпак, плеснул из котла, разбавил холодной водой из ведра. Неловко подцепил чашку одной рукой и снова исчез за закрытой дверью. Что там происходит? Я прислушалась, но метель гудела так, что уловить что-то другое было просто невозможно.

Чиро выходил за отваром еще несколько раз, и это становилось все чаще и чаще. Его перебинтованная рука не действовала совсем, вероятно, была попросту сломана. Но и вторая, кажется, была не совсем здоровой. Удерживать чашку ему с каждым разом становилось все труднее и труднее. Наконец, он ее выронил. С ужасом посмотрел на меня. А я заглянула в приоткрытую дверь…

Глава 11

Незнакомец лежал на низкой грубо сколоченной кровати. Его руки над головой удерживали массивные деревянные колодки. Глаза закрыты, зубы сжимали обструганную палочку. Невозможно было понять, в себе ли он. Но происходило что-то… непостижимое и пугающее. Голова запрокинута, лицо наливалось уже знакомым голубым светом, который будто расползался по шее, спускался на гладкую грудь, видневшуюся в вороте разорванной сорочки. Белая ткань сейчас была мокрой и желто-зеленой в свете горящих свечей. Вероятно, Чиро пролил отвар.

Сердце пропустило удар. Незнакомец велел мне никуда не лезть. Но ведь я уже здесь. И я все увидела. Как любит говорить иногда Пилар: обратно не развидеть! А раз не развидеть, я могу хоть немного помочь. Слуга искалечен из-за меня. Я повернулась к Чиро. Тот как раз снова наливал в миску из бурлящего котла, разбавил водой. С трудом поднял со стола — и та заплясала в его руке. Содержимое расплескалось. Я поймала его перепуганный взгляд. Лицо пошло нервными пятнами, взмокло, глаза покраснели. Я буквально чувствовала его отчаяние и панику.

Я подошла и решительно забрала миску:

— Я помогу. Я и так все увидела. Чего, уж, теперь… От меня тоже может быть прок. Только покажи, что делать.

Слуга колебался, я видела яростное смятение в его глазах. Наконец, он решительно покачал головой, замычал, выражая протест, взял чашку у меня из рук. Поставил на стол и вновь принялся наливать. Но забрать я ему не позволила. Подхватила сама и решительно направилась в комнату:

— Показывай, что делать! Вдвоем у нас получится лучше.

Бедняга Чиро лишь мычал у меня за спиной, но я не обращала внимания. Проснулась какая-то азартная решимость.

Работы я не боялась. Да и не считала ее ниже своего достоинства, как сестрица Финея. Нянька правильно говорила: хоть я девица и благородная, с именем, но все должна уметь сама. Потому что никто не знает, как жизнь сложится, да какой муж достанется. Чтобы вести хозяйство, нужно знать все изнутри, чтобы слуги не обманывали. И самой руками почувствовать, и не брезговать. А когда Пилар болела — я с малолетства сама за ней ухаживала.

Я поставила чашку на табурет у кровати. Чиро, тут же, замахал на меня руками, чтобы уходила. Но усердствовал совсем недолго. Видимо, мы теряли время. Он кинулся к табурету, подхватил большую губку, смочил в желто-зеленом отваре и принялся обтирать своего господина. Там, где на коже проступало это голубое свечение. И оно на время затухало, а над губкой поднимались тенета сизого тающего дымка. Но все это надо было делать снова и снова. И менять чашку, как только отвар начинал терять цвет.

Рука Чиро дрожала. Я размотала свои бинты, забрала у него губку:

— Я все поняла — гасить этот свет.

Тот снова замычал, замотал головой, выражая протест, махал над чашкой, запрещая.

Я не обращала внимания. Села на край кровати.

— А ты возьми вторую чашку. Наливай, а когда надо поменять, чем-нибудь стучи — и я ее заберу. Так мы не будем терять время, и отвар все время будет свежим.

Слуга сдался и вышел за дверь.

Я смочила губку и только теперь поняла, почему Чиро запрещал — кожу ощутимо драло, будто крапивой. Но никаких следов не оставалось. Я сцепила зубы, сцеживая выдох. Ничего, нужно просто немного потерпеть. Это не самое страшное.

Я коснулась губкой лица своего спасителя, и заструился легкий дымок. Несчастный обмяк в своих колодках, дыхание стало чуть ровнее. Я обтирала его шею, грудь, не думая, что предо мной незнакомый мужчина, и это было попросту неприлично. Он был человеком, который боролся с какой-то неодолимой силой. Страшной силой, о которой я не имела никакого понятия. Он страдал. И я искренне хотела облегчить эти страдания. Чем бы это ни было… Он спас меня, а я очень хотела спасти его.

Я не считала, сколько раз бегала за новой порцией отвара. Много, очень много. Чиро готовил его, буквально не переставая. Наконец, это голубое свечение стало ослабевать, тускнеть, и мой подопечный начал легче дышать. Его грудь под моей рукой вздымалась медленно, размеренно. Зубы разжались, и на лице отразилось спокойствие. Теперь он будто безмятежно спал и был похож на поверженного прекрасного рыцаря.

Видимо, все осталось позади. Я прочитала это на блаженном лице Чиро. Бедолага выглядел очень уставшим, буквально раздавленным. А я понимала, что не окажись меня здесь, все могло кончиться иначе. Чиро мог не справиться. Не знаю, что было бы тогда с его господином, но что-то подсказывало, что ничего хорошего.

Чиро вытащил металлический штырек, запирающий колодки, освободил руки своего хозяина. Поклонился мне несколько раз, едва не встал на колени — травмы помешали. Я удержала его и усадила на табурет.

— Перестань. Меня не за что благодарить. Если бы не я, ты бы не нуждался сейчас в помощи.

И мы сидели молча, глядя на то, как ровно дышит мой спаситель. Через какое-то время я осознала, что снаружи уже не выло, и повисла странная непривычная тишина. Был слышен треск очага и свечных фитилей.

Длинные ресницы незнакомца дрогнули, и он, наконец, открыл глаза. Какое-то время смотрел на нас с Чиро мутным взглядом. Его глаза изменились. Стали серыми, как сталь. Без всяких голубых отблесков. Такими я их и запомнила. Или почти такими.

Придя в себя, он посмотрел на меня и отвернулся, будто стеснялся собственного положения. Процедил с раздражением:

— Выйди отсюда. Я должен переодеться.

Я не заставила просить дважды, сама чувствовала себя неловко. Я прикрыла за собой дверь, собрала свою просохшую одежду. Сколько времени прошло? Я не могла даже предположить. Может, час.. А, может, пять … Но оконце казалось серым. Значило ли это, что уже спускались сумерки? Пилар там с ума сошла!

Скрипнула дверь, и я обернулась. Незнакомец сменил одежду и стоял, прислонившись к стене. Он зря поднялся. Наверняка был еще слаб, это чувствовалось в каждом движении. Едва стоял на ногах. Но я промолчала.

Он стиснул зубы:

— Пообещай, что ни одна живая душа не узнает о том, что ты здесь видела. Пообещай мне!

Наверное, ожидаемо… Я с готовностью кивнула:

— Конечно, я обещаю.

Он двинулся на меня:

— Ни одна живая душа. Клянись.

Я снова кивнула:

— Если я пообещала — можешь быть спокоен. От меня не узнает никто. Клянусь. Я у тебя в долгу. Я умею быть благодарной.

Кажется, он поверил. Лицо помрачнело, взгляд стал отстраненным. Я не стала ни о чем спрашивать. Хоть и очень хотелось. Кто он, откуда? Что это было? Я даже имени его не знала… Но он не ответит…

Я облизала губы:

— Могу я что-нибудь сделать для вас? Может, что-то нужно? Принести что-нибудь из замка? Может, лекарство? Для Чиро? Я достану.

Он стиснул зубы:

— Ничего не нужно. Просто не приходи больше. Поняла? Не ходи сюда, это опасно. Тем более, в одиночку. Ненормальная!

Я промолчала, лишь опустила голову. Он был прав. Это опасно.

Я пошарила пальцами за воротом, нащупала замок цепочки, которую всегда носила на шее. Положила в ладонь. Золото высшей пробы и немного рубинов. Протянула своему спасителю:

— Денег у меня нет. Это единственная ценная вещь при мне. Возьми.

Он даже не посмотрел:

— К чему мне эта безделушка? Забирай и уходи. Чиро тебя выведет.

Я пожала плечами:

— Ее можно продать. Будут деньги.

Незнакомец никак не отреагировал, смотрел куда-то в сторону. Никак не мог дождаться, когда я уйду. А я, все же, не сдержалась:

— Могу я узнать твое имя?

Он сцепил зубы:

— Зачем?

Вроде, совсем простой вопрос, а я не знала, что ответить. Совсем не знала. Просто положила цепочку на край стола, накинула плащ и кивнула Чиро:

— Пойдем…

Глава 12

Пилар выглядела совершенно убитой, измотанной. Красные припухшие глаза говорили о том, что она долго ревела. Я понимала, что должна успокоить бедняжку, но у меня у самой не было сил. Как только я пересекла порог своей спальни, кости будто размякли, и я буквально теряла опору. А раненая рука теперь пульсировала, как нарыв и отдавала болью в плечо и шею. Но посылать за лекарем я не хотела — никого не хочу видеть. Он оставил какие-то склянки, там должна быть нужная мазь…

Пилар раздела меня, усадила на кровать, сама опустилась на пол и принялась стаскивать с меня сапоги. И отчаянно заревела, аж руки тряслись.

— Барышня, родненькая! Вы смерти моей хотите! Ноги, как ледышки! Я же что только не передумала! Я за ворота ходила! Я к управляющему ходила, чтобы людей послали на розыски! Я же чуть сама не пошла вас искать! В такую метель!

У меня у самой защипало глаза. Единственная родная душа, которая всем сердцем за меня переживает. Я наклонилась, поцеловала Пилар в макушку и обняла:

— Прости, миленькая моя. Так вышло. Но все же обошлось. Я вернулась. Целая и невредимая. Сейчас ужинать будем. Ну! — Я утерла пальцами ее слезы, щелкнула по носу: — Ну, взбодрись! Тащи с кухни всего и побольше… если, конечно, мегера нас на хлеб и воду не посадила…

Слезы Пилар разом высохли. Она поднялась, уперла кулаки в бока:

— А, уж, это пусть только попробует, ведьма старая! Собственную невестку голодом морить? Не бывать такому. Я все, что вам причитается, зубами выдеру, уж будьте спокойны! Они там у меня попляшут!

Вот теперь я узнавала свою дорогую Пилар! Она и рыдала навзрыд, и смеялась от души. Вскидывалась, как бойцовый петушок. Если сейчас кто с ней схлестнется, точно перья полетят, и мало не покажется!

Служанка вихрем выбежала за дверь, а я в изнеможении откинулась на подушку, другую подложила под больную руку. Оставить Пилар без ответов я никак не могу. Но и правду сказать не могу — я пообещала…

Теперь я мысленно снова и снова возвращалась в тот дом. И понимала, что все время буду это делать. Снова видела перед глазами полубесчувственного человека в колодках. Его напряженное лицо с закрытыми глазами, острые черты, голубые всполохи на его коже. Вспоминала, как над губкой струился сизый дымок и таял, а дыхание незнакомца выравнивалось. Мне казалось, что он сильно страдал. И моя больная рука представлялась в сравнение с его недугом сущим пустяком. Но что это за недуг? Этот голубой свет ясно говорил о некой общности с морозным зверьем. А большой снег? Имел ли значение большой снег?

Когда я возвращалась, сгустились сумерки и яростная метель совершенно утихла. Ни снега, ни ветра. Я не видела, как выходила из хижины. Чиро протянул мне повязку и попросил завязать глаза. И я это сделала честно. Потому, что сочла недостойным обмануть их. И хотела избавить себя от соблазна запомнить дорогу. Незнакомец просил не ходить туда... Но я не хотела врать сама себе. Прекрасно понимала, что спустя какое-то время пойду снова в надежде, что он выйдет ко мне. Просто чтобы увидеть, что он здоров. И узнать, что Чиро поправился.

Меня огорчало только одно — то, что я так и не узнала его имени. У человека, который спас меня дважды, обязательно должно быть имя. Я не хотела, чтобы он оставался просто незнакомцем. А он, кажется… хотел. Впрочем, он наверняка знал, кто я, и неважно, как обстоят дела на самом деле. Жена хозяина замка, картонная герцогиня… Картонная или нет, но я считалась замужней, не имела права встречаться с чужими мужчинами. Тем более, наедине… Он может поплатиться за это жизнью. Думаю, незнакомец это понимал, и оттого мое присутствие становилось еще более нежеланным.

Пилар едва не надорвалась, неся поднос. Нагрузила столько, что одержимое возвышалось горой. Плюхнула на кровать и сдернула салфетку с видом триумфатора:

— Па-бам!

И рот тут же заполнился слюной, потому что атаковали самые аппетитные запахи. Жареный на вертеле цыпленок, грибное рагу, запеченная в хрустящем тесте телятина, булочки из белой муки, маленькие пышные блинчики, джем из брусники, тарталетки с белым кремом, целая вазочка марципанов и глазированных орешков. И даже большой свежий апельсин в яркой кожуре. Вдобавок, приличный кувшин муската с сахаром и специями.

Я едва не присвистнула, не верила своим глазам:

— Все это дала тебе кухня? Для меня?

Пилар пожала плечами:

— Я сама взяла, никого не спрашивала.

Я нахмурилась:

— И никто слова не сказал?

Та округлила глаза:

— А им всем некогда было. Там кругом такой переполох! Тварь какую-то ловят. Вся челядь по замку с палками да метлами. Все как сбесились!

— Какую тварь?

Пилар отмахнулась:

— Да какую тварь! Барышня, миленькая! Сами знаете, какая метель была. А зверье всякие вещи лучше нас чует. Вот и понабежали в тепло из подвалов. Крыс гоняют, кого еще! Там у них такой бардак! — Она заметила мою руку: — Ой, донья Лорена, бинты бы наложить. Тут лекарь мази оставил. Сейчас все сделаю. Только свечей добавлю.

Она подскочила, принесла еще подсвечников, и в комнате стало светлее. Я терпела, пока Пилар накладывала мазь и бинтовала руку. Смотрела по сторонам. Вдруг взгляд упал на напольное зеркало, которое бликовало у стены.

Я повернулась к служанке:

— А зеркало зачем достала? Я же убрать велела.

Пилар пожала плечами, покачала головой:

— Я не трогала. — Насторожилась: — Может, заходил кто, пока я к воротам ходила? — Она сузила глаза: — Опять в вещах рылись! Мерзавцы! Ох, барышня… Все просмотрю, не пропало ли чего. Ясно, как божий день — ведьма измышляла, как вам еще нагадить! Наверняка что-то сперли! Что-то ценное! Надо бы ваши драгоценности проверить.

Она не стала дожидаться приказа, сбегала за шкатулкой, разложила содержимое на одеяле. Пересчитала:

— Вроде, все на месте. Только цепочки не хватает… Той, с рубинами. Вашей любимой.

— Она на мне, — я инстинктивно провела ладонью по груди и только тогда вспомнила, что цепочку отдала.

Пилар всполошилась:

— Барышня, так нет ее! Нету!

Я сглотнула:

— Я ее потеряла. Когда в метель попала. Забыла совсем. Завязки плаща дернула вместе с цепочкой. Она в снег упала. Я не смогла найти.

Пилар сгребла драгоценности обратно в шкатулку — они ее больше не интересовали. Она села рядом и заглянула мне в лицо:

— Где же вы были, родненькая моя? Где?

Я опустила голову:

— Я метель в пещере пережидала. Ничего интересного. Там, за расщелиной. А как все закончилось — обратно вернулась. Вот и все. Просто долго сидеть пришлось.

Пилар поймала мою здоровую руку и прижалась губами:

— Слава богу, что пещера эта нашлась. Только вы уж пообещайте, миленькая, больше одной никуда не ходить. В следующий раз я только с вами. Одну больше ни за что не отпущу. Хоть режьте!

Я улыбнулась и кивнула:

— Хорошо.

Мы чудесно поужинали, выпили сладкого муската. Пилар тоже нанервничалась за этот день, вымоталась, и ее быстро сморило. Она уснула на своей кушетке раньше меня. Только проклятое зеркало так и осталось посреди комнаты. Завтра велю вынести его совсем, чтобы глаза не мозолило. Я даже не могла объяснить, почему эта вещь меня так раздражала. Но все это завтра, а сейчас — спать.

Мне снилась метель. Вой маленькой хижины. Чудился запах травяного варева. Ломило больную руку. Я мерзла под своим одеялом и одновременно обливалась потом. Я спала и не спала. Казалось, я слышала стук палок, которыми избивали Чиро. А тот корчился на алом от крови снегу и мычал, пытаясь закрыть руками лицо. А его все били и били. А свекровь стояла у ворот, смотрела и улыбалась. А я кричала: «Перестаньте! Что вы делаете?» Но меня никто не слышал…

Я открыла глаза в темноте и обнаружила, что стук палок мне вовсе не приснился. Лунного света, проникающего в полуприкрытые ставни, вполне хватило для того, чтобы различить едва очерченный силуэт Пилар. Судя по звуку, она стучала кочергой по паркету.

Я села в кровати:

— Пилар, что происходит?

— Простите, барышня, но к нам, кажется, забежала крыса. Та, что по кухне гоняли. Я сейчас ее выгоню.

Я встала с кровати:

— Как ты выгонишь, когда здесь ничего не видно. Сейчас свечу зажгу.

Та почти взвизгнула:

— Что вы, сеньора! А вдруг бросится. Вон, глазищи жуткие горят!

Я запалила свечу, взяла каминные щипцы:

— Не бросится. Ну, где она?

Пилар продолжала стучать кочергой по полу и указала пальцем в угол. Я поднесла свечу, и мы обе замерли. Я слышала, как Пилар сглотнула.

— Сеньора моя миленькая, что это?

Глава 13

Мы разглядывали съежившееся в самом углу невероятное создание. Я даже не могла понять, кто перед нами: птица или зверь. И впрямь ли это нечто живое. Настолько зрелище было невероятным. Мы с Пилар никогда в жизни не видели ничего подобного. Впрочем… после морозного зверя, ледяного змея и всего того, что происходило сегодня в хижине… должна ли я еще удивляться хоть чему-то?

У Пилар аж голос осип:

— Барышня… оно дрожит…

В горле мигом пересохло.

— Вижу.

Тельце зверя трепыхалось так, что буквально ходило ходуном. Рубиновые глазищи были широко распахнуты, и я готова была поклясться, что вижу в них панический ужас. Самый настоящий, человеческий. Казалось, это чудо вот-вот заплачет. Кто же это такой? Что за невидаль?

В самый первый миг я подумала, что это цыпленок. Пушистый, желтый-прежелтый. Но слишком большой для цыпленка — размером с добрую сытую курицу. Да и не бывает у цыпленка торчащих кошачьих ушей с кисточками, четырех звериных лапок и длиннющего пушистого подвижного хвоста. Но и у зверя не бывает золотистого изогнутого клюва и пары самых настоящих, покрытых желтыми перьями крыльев...

Девчонкой я любила разглядывать диковинные картинки в бестиарии. И единственный мифический зверь, с которым я могла хоть как-то соотнести это чудо — грифон. Смесь зверя и птицы. Только в книгах грифон всегда изображался огромным и грозным, а это создание выглядело страшно милым и беззащитным.

Вот только Пилар, похоже, моих чувств не разделяла. Она воинственно сжимала кочергу, готовая в любой момент пустить ее в ход. Я положила каминные щипцы на пол и отвела руку служанки:

— Мы его испугали. Не надо.

Та посмотрела на меня:

— Так как его выгнать?

Я покачала головой:

— Никак. Не надо его выгонять.

Пилар искренне недоумевала:

— Да как же, барышня, миленькая? Наверняка это его по замку гоняли. Значит, гнать надо. Мы даже не знаем, что это за тварь. Раз его гнали — значит неспроста. Им тут виднее! Может, пакостник какой!

С одной стороны я понимала, что Пилар дело говорит. Это разумно и практично. Но, глядя на этого бедолагу, у меня сердце сжималось. Загнанный, дрожащий. Может, замерзший и голодный. И он такой милый!

Я забрала у Пилар кочергу:

— Давай так: зверек до утра останется — никто его здесь не обидит. А потом он сам решит, куда ему идти. Или здесь оставаться. Если останется — я его в обиду не дам. Даже тебе. Поняла?

Та с неодобрением покачала головой:

— А если он нас тут перекусает во сне? Барышня! — Пилар почти канючила. — Вот с малолетства вы зверье в дом таскаете. То мышь амбарную, то птенцов, которые гадят кругом! То жирную пятнистую жабу! Да кого только не было!

Ее правда… Жабу я приволокла с озера. Она была толстая, фантастически уродливая, в оранжевых пятнах. И получила имя Тыква. Пилар от нее буквально воротило, и она в итоге отныла, чтобы жабу вернули на озеро. Кажется, сейчас она намеревалась провернуть что-то подобное. Только не выйдет!

— Сеньора, миленькая, давайте выгоним его. Просто выгоним. И все. Ведь мы даже не знаем, что это за зверь! Кто это? Демон какой-то! Ни кошка, ни собака, ни птица! Да где такого видали? Кто это?

Я пожала плечами:

— Какой-то грифоныш…

Пилар округлила глаза:

— Грифоныш? Что еще за грифоныш?

Я щелкнула ее по носу:

— Надо книжки умные читать! Ты грамотная, между прочим!

Та тут же сконфузилась. К ученью у нее не было никакой тяги. Хоть я и заставила ее выучиться читать, писать и считать, дальше дело не пошло. Она подобрала щипцы и кочергу:

— Ладно, барышня, будь по-вашему. Только если что случится, с меня не спрашивайте.

Я кивнула:

— Договорились. А теперь посмотри там, в подносе. Там курятина осталась. Может, зверь будет есть?

Пилар ворчала, как столетняя бабка:

— Да тут разве разберешь, чем его потчевать? То ли шматок мяса подавать, то ли зерна птичьего сыпать!

Я присела, поставила подсвечник на пол. Отщипнула куриной грудки и осторожно положила, так далеко, как смогла. Ждала, не шевелясь. Зверь перестал дрожать. Все еще сидел, сжавшись, но смотрел смелее. Поводил птичьим носом с выпуклыми круглыми ноздрями, втягивал воздух. Вертел ушами. Наконец, набрался смелости, выскочил вперед, схватил кусочек мяса в клюв и вернулся в свой угол. Там ухватил добычу передней лапой и принялся жевать. Тут же умилительно закатил глаза и издал звук, похожий на «ум-ум-ум».

Я улыбалась до ушей и ничего не могла с собой поделать. Это было невероятное зрелище. Ему было вкусно! Я отломила еще кусочек и снова положила. На этот раз грифоныш вел себя смелее. Забрал кусочек не так стремительно, и запрятался не так далеко. Жевал, умкал, и посматривал на меня. А у меня от улыбки уже щеки заболели. Да за ним можно до утра наблюдать!

— Вкусно, малыш? Кушай, у меня еще есть. И никто у тебя не отнимет. А, может, ты хочешь сладкий орешек?

Тот оторвался от курицы и будто внимательно слушал. Я повернула голову:

— Пилар, дай орешки!

Та с явной неохотой принесла вазочку. Но уже молчала. Сдалась. Я достала орех, но на пол класть не стала. Просто вытянула руку. Интересно, осмелится взять? Зверь долго присматривался, принюхивался, прислушивался. Приближался медленно и опасливо. Наконец, приподнял крылья, вытянул шею и аккуратно вытащил ядрышко из моих пальцев самым кончиком клюва. Есть уселся совсем недалеко. С наслаждением грыз орех и смотрел на меня.

Он съел еще несколько штук, и потом уже не взял. Наверное, наелся. И весь будто расслабился. Стал осматриваться. Может, собирался уйти… Мне этого совсем не хотелось, но не могла же я силком его удержать. Он — зверь вольный. Я подошла к двери в спальню, приоткрыла, посмотрела на него:

— Вот здесь дверь. Если хочешь, можешь уходить… Когда захочешь.

Тот будто понял. Приосанился и направился к двери. А я посмотрела на торжествующее лицо Пилар. Она была счастлива, что грифоныш не захотел остаться. Но тот на полпути свернул, забрался на стул, потом на стол. Осматривался, сверкая глазами, и, вдруг, расправил крылья, сорвался с места и сделал по полутемной комнате круг. И тут раздался грохот.

Мы с Пилар обернулись на звук и увидели, что проклятое зеркало, которое так и не убрали, лежало навзничь. Пилар охнула, кинулась поднимать. Посмотрела на меня с ужасом:

— Сеньора… разбилось! — Она сжала кулаки: — Все зверь проклятый! Вот и дождались беды! Что мы теперь скажем, если спросят?

Я поднесла свечу, присмотрелась. Рама не пострадала. Лишь само зеркало рассекла тонкая, как волос, диагональная полоса.

— Ничего не скажем. Если спрашивать будут, говори, что ничего не знаешь. Зеркало с самого начала было с трещиной. А убрали его, потому что в разбитое смотреться — дурная примета. На этом и стой. Убери его в угол, и давай спать ложиться.

Грифоныш приземлился на резной сервант и, судя по всему, намеревался там ночевать. Уходить от нас он, кажется, не захотел…

* * *

Когда я открыла глаза, в комнате было уже совсем светло. Должно быть, близился полдень. Я потянулась и нащупала ногой что-то мягкое. Села в кровати. Под одеялом отчетливо просматривался подходящий по размеру бугорок. Значит, мне не приснилось! Сквозь дрему мне показалось, что грифоныш забрался на кровать и долго обнюхивал меня. Тыкался в забинтованную руку. Видимо, ему понравился запах мази… Ну вот: никто никого не загрыз.

Пилар заметила, что я проснулась. Улыбнулась до ушей. Кажется, у нее было хорошее настроение. Видимо, выспалась.

— Доброе утро, барышня. Слава богу, этот желток, кажется, умотал восвояси! Я всю комнату обглядела — нет нигде!

Я даже прыснула со смеху:

— Желток? А что… Мне кажется, это очень мило. Желток!

Пилар ошарашено смотрела на меня:

— Мило? Да будет вам, барышня! Чего тут милого?

Я улыбнулась. Внутри аж что-то дребезжало от умиления и глупого детского восторга. Желток! Прелесть! Какая же прелесть!

— Значит, будет Желток! Ему очень подходит.

Пилар с ужасом уставилась на меня.

Я подцепила край одеяла и осторожно подняла, стараясь не потревожить грифоныша. Он сопел, трогательно свернувшись калачиком, обкрутил себя хвостом. Чувствуя приток холодного воздуха, насторожился, не открывая глаз, вытянул шею. Широко разинул золотистый клюв и уморительно чихнул. И пух вокруг выпуклых птичьих ноздрей тут же потемнел.

Пилар в ужасе скривилась:

— Барышня! Да он же еще и сопливый! А если заразы натащит? А вы его себе под одеяло пустили! Гнать его надо! Гнать!

Я отмахнулась:

— Не натащит, не говори глупостей. Он просто наверняка замерз и простыл. Но теперь он не будет мерзнуть. Будет хорошо кушать и быстро поправится. Правда ведь, Желток?

Тот открыл, наконец, хитрющие глаза. Будто наверняка знал, что про него говорят. И уставился на меня. А у меня внутри аж все сжималось от нежности и умиления. Хотелось схватить его, прижать к себе и затискать. Но нужно потерпеть, иначе я его напугаю.

Но Пилар все упиралась. Надулась, будто ревновала. Скрестила руки на груди.

— Желток… Тоже мне! Да с чего вы вообще взяли, что это Желток, а не Желточиха?

Я выдохнула:

— Ну, что ты как маленькая! Кошку от кота ведь легко отличишь.

Та фыркнула:

— То кошка. А тут — чудище! Да и с чего вы взяли, сеньора, что такого в комнатах держать можно?

Я выдохнула, напуская на себя строгость:

— Так: вопрос закрыт. Если Желток хочет остаться — он остается. И никто его здесь не обидит. А это значит, что с кухни ты теперь будешь носить еду не только нам, но и ему.

Пилар надулась. Смотрела на Желтка, как на заклятого врага. Но я, как никто другой, знала, что сердце у нее доброе. А это все так, для порядку. Она оттает.

Служанка обреченно опустила голову:

— И что ему нести-то?

Я пожала плечами:

— Да если бы я знала. Попробуй взять сырого мяса. Зверь, все же. А там посмотрим, будет есть или нет. И мисочку возьми ему для воды.

— А что я скажу-то? Зачем вам сырое мясо?

Да уж… вопрос…

Я посмотрела на нее:

— Миленькая, ну придумай что-нибудь…

Та вышла за дверь, но вернулась на удивление быстро. Бледная, перепуганная. Я даже на ноги вскочила:

— Пилар, что с тобой?

Та молчала, будто языком подавилась.

— Не пугай меня. Что еще стряслось? Ведьма что-то устроила?

Пилар медленно покачала головой, крестьянским жестом утерла губы ладонью.

— Новости, барышня… Говорят… ваш муж возвращается. Посыльного с письмом прислал, что на днях прибудет.

Глава 14

Новость буквально поставила на уши весь замок. Точного дня и часа никто не знал, потому старались быстрее все успеть и все предусмотреть. Плюс в этом был только один — свекровь нашла себе занятие и больше не пыталась меня ужалить. По крайней мере, пока. Я ее даже не видела несколько дней. Но я прекрасно понимала, что после этого мнимого затишья грянет настоящая буря. Мегера сделает все, чтобы убедить сына расторгнуть брак. Если в нем совсем нет чести, и клевета сгодится. И что тогда? Как это предотвратить? Как оправдаться? Я понимала лишь одно: не могу вернуться домой. Мне некуда возвращаться. И я не могу позволить себя опозорить.

Я старалась гнать дурные мысли, так можно сойти с ума. Нужно хотя бы посмотреть на этого человека, иначе все мои рассуждения — лишь догадки, фантазия. Я должна знать, какова реальность. Какой бы она ни была. Я дала себе срок до этого самого взгляда. Тогда и приму решение. А сейчас постараюсь жить, как прежде.

Но как прежде уже не выходило… И Пилар подливала масла в огонь, хоть и видела, что я не слишком хочу об этом думать.

— Барышня, ну, вы решили? Какое платье готовить? Какие драгоценности? Вы должны быть красивой. Очень красивой. Чтобы ваш муж увидел, и дар речи потерял. Вы же понимаете? — Она приосанилась со знанием дела, будто только кавалерами и вертела: — В этом наше женское оружие и заключается! Сразить красотой наповал, а потом вить веревки!

В другой ситуации я бы рассмеялась: тоже мне, знаток! Но сейчас было совсем не до смеха. Я молчала, опустив голову. Нервно поглаживала Желтка, лежащего рядом на постели. Как же вовремя он появился! Освоился с фантастической скоростью, поросенок, и вел себя, как хозяин. Будто всегда здесь был, возле меня. А я уже даже и не представляла, как это — спать без него в ногах?

— Барышня!

Я отмахнулась:

— Давай, потом, Пилар…

Та напирала:

— Когда потом? Потом поздно будет! Не пойдете же помятая! Стыд какой! А если где, не дай бог, оборка оторвалась! Ну?

Пилар была права, я это понимала. Идти замарашкой я и не собиралась. Вот только не верила, что в таких вот потугах в данном случае есть толк. Я не хотела выглядеть смешной, словно из кожи вон лезу. Да и как он меня примет? Вдруг, даже не взглянет? В этом браке не были важны ни красота, ни взаимная симпатия. О любви и речи быть не могло — в таких ванильных мечтах я и не витала. Просто королевский приказ. И совсем неважно, кто что думает или чувствует. Я с детства была готова к тому, что замужество мало будет похоже на сказку. Есть только долг. И ничего больше…

Вдруг в дверь постучали. Желток подскочил, как ужаленный, и тут же с проворством ящерицы нырнул под одеяло. Будто осознавал, что никому больше на глаза показываться не стоит.

Пилар изменилась в лице, вытаращилась на меня:

— Кого это там принесло?

Прошла к двери, с кем-то пошушукалась. Вернулась с поджатыми губами:

— Ой, барышня… Ведьма служанку прислала. У себя вас видеть желает.

По хребту прокатило мерзкими мурашками. Ничего хорошего от этого приглашения ждать, разумеется, не стоит. Я села на табурет у зеркала:

— Прическу поправь.

Пилар застыла с перепуганным лицом:

— Донья Лорена, не ходите. О чем с ней говорить? Вы еще больной можете сказаться.

Я покачала головой:

— Не могу. Она — мать. Пренебречь ее приглашением — прямое оскорбление. Если я не приду, здесь все, до последнего поваренка, будут кудахтать о том, что я проявила чудовищное непочтение. Я пойду, Пилар. Хочу послушать, что она скажет на этот раз. Не переживай, меня уже сложно удивить. — Я поднялась: — Платье поправь.

Та села на пол, расправляла оборки.

— Глупости все это. Все тут распрекрасно знают, какая она змея. И никто вас не осудит.

— Есть вещи, Пилар, которыми нельзя пренебречь. Как бы не хотелось. Поэтому я пойду.

Она подскочила:

— Тогда я с вами.

Я покачала головой:

— Нет. Останься. Я не хочу, чтобы здесь снова рылись. Тем более, никто не должен видеть Желтка.

Я вышла из комнаты и пошла за молоденькой служанкой в свежем чепце. Она молчала, даже не смотрела на меня. На все мои вопросы отвечала односложно. Судя по всему, за душевную беседу со мной девица могла здорово схлопотать. Даже если мегера этого не видела.

Покои свекрови находились в другом строении, до которого мы шли по многочисленным лестницам и галереям. Здесь было много света, который проникал через большие витражные окна. Даже в примыкающих галереях пылали огромные жаркие камины. В самих же комнатах было почти нестерпимо. Пряное обволакивающее тепло, пропахшее духами, сшибало с порога. Хозяйка комнат восседала в мягком кресле, прикрывшись меховой горжеткой, за маленьким сервированным сладостями столиком. Как только не сварилась!

Служанка впустила меня в дверь и тут же выскользнула. Я поклонилась, как полагается:

— Доброго дня, матушка. Вы меня звали?

Та даже улыбнулась. Самодовольно и лениво, словно обожравшаяся кошка.

— Да, моя дорогая, я хотела тебя видеть. — Она кивнула на стул напротив: — Присядь.

Я выполнила просьбу:

— Благодарю.

Она молча уставилась на меня янтарными глазами, на губах блуждала улыбка. Свекровь взяла засахаренную клюкву и изящно положила в рот. Зажмурилась.

— В этот час я всегда люблю побаловать себя сладким. Очень рекомендую. Клюква необыкновенно освежает. Попробуй.

Что ж… если бы она хотела меня отравить, то у нее для этого была масса возможностей…

Я повторила ее жест, проглотила, чувствуя сладость с приятной кислинкой:

— Благодарю. Это, действительно, очень вкусно.

Мегера сверкнула улыбкой, своими шикарными зубами:

— Что ж, моя дорогая… У меня для тебя прекрасные новости.

Я тоже улыбнулась и выжидающе смотрела на нее. Но сама была сплошным натянутым нервом. Она наверняка уколет. С наслаждением. Другого и быть не может…

— Я внимательно слушаю, матушка.

— Мой сын, наконец, возвращается. Завтра утром он будет здесь. Это большое счастье.

Она пристально смотрела на меня. Наверное, хотела увидеть растерянность. Но, увы… хоть и давалось это тяжело.

Я кивнула:

— Это прекрасная новость, матушка. Я очень давно хочу, наконец, познакомиться со своим супругом.

Та взяла еще одну клюкву, покатала на языке:

— У тебя и твоей служанки еще есть достаточно времени, чтобы упаковать все личные вещи. Если приступить сейчас, вы со всем справитесь без спешки. И хлопоты окажутся не обременительными. Разумеется, Кальдерон обеспечит твоему экипажу должную охрану. В этом можешь быть совершенно спокойна.

Ну, да… чего еще было ждать. Я кивала, делая вид, что внимательно прислушиваюсь к ее словам:

— Но разве я могу делать подобный шаг без распоряжения супруга? Просто не имею права.

Та прикрыла глаза:

— Достаточно моего распоряжения.

Это был глупейший разговор. Глупейший от начала и до конца. Каждая из нас прекрасно знала, что это всего лишь дешевый спектакль. И каждая из нас играла свою роль, не особо стараясь приложить талант. Мы до невозможности бесили друг друга. Свекровь с огромным наслаждением снова отхлестала бы меня по щекам, а, может и за волосы оттаскала бы. Только не осмелится. Уже знает, что я не стану покорно терпеть.

Я делано вздохнула:

— Боюсь, что вашего, все же, недостаточно, матушка. При всем уважении. К тому же, сначала придется озвучить причину его величеству. И вы это знаете. Так что вы озвучите?

— Я уже говорила тебе. Не думаю, что ты так хочешь прослыть гулящей девкой. Это позор до конца дней.

— Разумеется, не хочу. К тому же, это совершенная клевета. Но спрашивали ли вы своего сына? Хочет ли он прослыть рогоносцем?

Ведьма с недоумением уставилась на меня. Судя по всему, в этот миг она ничего не играла.

— Какой вздор! Брак до конца не заключен! Моего сына это не коснется!

— По бумагам, мы женаты почти два месяца, матушка. И это неоспоримый факт, которому есть необходимые свидетели. Сможете ли вы доказать, что я стала гулящей девкой еще до его заключения, а не после? Теоретически, для этого было вполне достаточно времени. И если после, матушка, то выходит, что супруг гулящей девки, как ни крути, рогоносец…

Теперь моя улыбка была искренней. Ведь я додумалась до всего этого только сейчас. Почему не раньше? Ведь стоило просто копнуть чуточку глубже — и все встало на место. Ведь теперь ей, действительно, нечем крыть. Герцог Кальдерон де ла Серда — рогоносец! Каким бы не оказался ее сын, за подобный позор он точно не станет благодарить!

Я ясно видела, как на лбу свекрови выступила испарина. Она обмахивалась краешком горжетки, потом нервно отшвырнула ее:

— Я все равно не могу понять, на что ты надеешься. Мой сын узнает все, что здесь произошло! О том, что ты чуть не угробила Лало! О том, что целую ночь провела неизвестно где с каким-то бродягой! И о том, что ты, мерзавка, посмела поднять на меня руку! Неуважение к матери семейства никак нельзя оставлять безнаказанным. Мать, милая моя, — это святое. Нужно бы это знать. Впрочем… — ведьма скривилась, — откуда тебе знать? Ты, ведь, приблудная. Собственной матери не знала. Так откуда будет уважение к матери?

Удивительно, но меня эта душераздирающая тирада совсем не тронула. Я больше не поддамся на ее провокации. Пусть хоть лопнет! Я только что выпуталась из такой паутины, что настроение мне испортить было довольно непросто.

Я подняла голову, стараясь выглядеть совершенно невозмутимой:

— Я посмела поднять руку? На вас, матушка? Разве не наоборот?

Свекровь посмотрела на меня, как на дуру:

— Разумеется. Кто же еще? У тебя короткая память? — Мегера посмотрела куда-то в сторону: — Анита подтвердит, она все видела своими глазами.

Я проследила ее взгляд. Оказывается, мы были здесь не одни… В темном углу, у зеркала в знакомой раме стояла камеристка этой мегеры. Сухая, вся в мелких морщинках, волосы с проседью. Казалось, что она все время жевала лимон. Ну да… Разумеется… Значит, эту выдру зовут Анитой… Ничего она не видела, потому что ее там не было. Но было ясно, что камеристка подтвердит все, что ей велят…

— Так кому из нас поверит мой сын? Как ты думаешь?

— Будет видно, матушка…

Та расхохоталась:

— Или надеешься, что он посмотрит на тебя и влюбится без памяти? Не льсти себе, деточка. Таких замухрышек в каждом придорожном трактире пригоршни! По медяку за пяток!

— А вы этого боитесь?

Та расхохоталась еще сильнее, чуть не надорвалась:

— Насмешила, милая моя! Мой сын на тебя даже не посмотрит. А посмотрит — не заметит. В тебе нет ни стати, ни породы. На что зариться? Уж здесь я совершенно спокойна.

Мы, наконец, распрощались. Я вырвалась из этой ядовитой духоты, вздохнула полной грудью. Судя по всему, Пилар была права… туалетом не стоит пренебрегать.

Глава 15

Еще никогда обыкновенные сборы не оказывались такой мукой. Не сказать, что я не любила наряды или была совершенно лишена вкуса. Просто привыкла относиться к платью, как к части своего положения, не больше. Я понимала, что всегда должна быть одета сообразно чину. Чтобы не опозорить дом, отца. Но ни разу в своей жизни я не наряжалась, чтобы завлечь мужчину. Никогда! Сама эта мысль казалась мне смешной. А, может, потому, что никто мне не нравился… И я не старалась привлекать к себе внимание. Я с малолетства знала, что пойду за того, за кого прикажут. И весь разговор. Так и вышло…

А вот сестрица Финея лезла из кожи вон. У нее было больше вольностей — с ее мнением считались. Конечно, если вопрос встанет ребром — капризы не помогут. Но все может сложиться вполне благополучно, если выбор сестры окажется на руку отцу. У нее был этот выбор, в отличие от меня. Уже давно она была страстно влюблена в среднего сына королевского советника Эскалады. Эрнесто. Как сказала бы няня: «Губа не дура!» Первый придворный красавец, по нему половина дам и девиц сохла. От служанок до компаньонок королевы. Но я не удивлюсь, если сына советника в итоге получит Финея. Союз домов Абрабанель и Эскалада выгоден обоим и наверняка будет одобрен королем. Вот только не думаю, что это осчастливит красавчика Эрнесто… Финея рядом с ним, словно пучеглазая щипаная курица. Как бы ни наряжалась. Да и характер не добавлял очарования. Это не злость — констатация факта. Наш отец считался красивым мужчиной, но сестрица абсолютно всем пошла в свою мать, хоть это и не ее вина. На моей памяти Эрнесто ни разу не обратил на сестру внимания, даже взгляда не задержал. Ее будто не существовало. И в такие моменты мне было искренне жаль ее. Взволнованную, наряженную, с томными глазами. Ее чувство было искренним. Если Финея выйдет за него, она будет очень несчастна. Но и если пойдет за другого, тоже будет несчастна, потому что сердце уже отдала… Должно быть, это очень печально: любить одного, а идти за нелюбимого.

Сейчас я была очень рада, что свое сердце не успела никому отдать. Стало бы совсем невыносимо. Говорят, когда влюблена в кого-то, другие мужчины просто перестают существовать. Идти замуж, думая о другом, — печальная участь, от которой я себя оградила. Но, несмотря на это… я все равно думала о другом мужчине. Чаще, чем хотела бы… А теперь, когда мой законный муж был почти на пороге, эти мысли просто одолевали. И я не могла поделиться ими даже с Пилар…

Я хотела хотя бы мельком увидеть этого хмурого незнакомца. Лишь чтобы убедиться, что он здоров. Мне станет легче от этого взгляда. Узнать, как там бедняга Чиро. Я боялась, что случится новый приступ этой загадочной болезни, и Чиро не справится. Потому что еще не поправился. Его рука будет долго заживать. И что тогда? Я старалась гнать эту мысль, как могла. Сейчас я жалела, что оказалась такой честной, что не подсмотрела дорогу. Я непременно нарушила бы данное обещание, я бы пришла. Принесла гостинцев из замка. И снова постаралась бы помочь, если бы была нужда. Я уже не могла назвать этих людей чужими. Мы, считай, жизнями обменялись. Мне не все равно. Почему я все делаю не так?

Пилар корячилась с моим зеркалом в эмали, пытаясь дать мне возможность получше рассмотреть себя. Но оно было слишком маленьким. Я видела лишь бледное лицо в обрамлении изумрудов. Снова и снова задавалась вопросом: не слишком ли? Это лишь домашняя встреча, а не парадный выезд. И как я буду выглядеть, если мой муж меня просто проигнорирует? Ведьма будет торжествовать…

Несмотря на все мои старания, ее слова заронили сомнение. Еще какое... Я постоянно вспоминала, с какой уверенностью она говорила о том, что ее сын даже не посмотрит на меня, что она здесь совершенно спокойна. Если она блефовала, то это было сделано с необыкновенным мастерством. А если нет? Вдруг я переоцениваю себя? Пилар доверять нельзя — она всегда твердит, что я невозможная красавица. Но это ее работа. Какая служанка скажет своей госпоже, что та дурна собой? Служанки Финеи с утра до вечера твердили то же самое, но, уж, здесь-то у меня были глаза! Спросить бы хоть Желтка… но тот не ответит. Лишь таращился, сидя на столе, с интересом наблюдал за нашей с Пилар возней. Будто что понимал!

Я выбрала одно из платьев, которые мне сшили перед отъездом. По самой последней моде, из нежно-зеленого травчатого атласа с богатой вышивкой. Все с малолетства твердили, что именно зеленый, как нельзя лучше, подходит к моим рыжим волосам. И, разумеется, изумруды. Оно было вполне уместно для официального визита, но сейчас не было никакой уверенности. И чем меньше времени оставалось, тем больше я сомневалась.

Я отвернулась от зеркала и опустилась на стул. Закрыла лицо ладонями. Пилар тут же уселась в ногах.

— Барышня, миленькая, ну, что опять? Нельзя себя так изводить. Не стоят они того. Здесь никто мизинца вашего не стоит!

Я подняла голову:

— Страшно, Пилар. Вот теперь очень-очень страшно. Ничего сделать с собой не могу. Вдруг окажется, что мегера — еще цветочки. Вдруг, дурен? И собой, и нравом…

Та подскочила, схватила салфетку и принялась нервно махать на меня:

— Ну, что за глупости! Вы сейчас только лицо себе испортите! А вот этого никак нельзя! Так сами дурнушкой станете! А вы должны быть красавицей!

Я прижала ладонь к груди:

— Свербит вот здесь. Дышать тяжело. Будто предчувствие какое… Понять не могу…

Пилар махнула рукой, беду отгоняла:

— Глупости это все! Просто эту гадину слушать не надо. И все образуется. А эта стерва только и ищет, как дух из вас вышибить. Да просто чует, зараза, что сын вернется, и ее лавочка прикроется! Вот и страху нагоняет! — Она повернулась к грифонышу: — Желток! Хоть ты нашей донье скажи! Тебя послушает!

Я невольно улыбнулась, и тут же стало легче. Пилар уже прикипела к зверьку, не знай как! Поначалу как гнала! А теперь сама за него горой встанет и кого угодно кочергой огреет. Понадобилось всего-то несколько дней.

Этот хитрый поросенок потянулся на столе, расправил крылья, сделал плавную дугу и приземлился прямо мне на колени. Разинул клюв и потянулся к серебряной вышивке на корсаже. На зуб попробовать!

Я мягко оттолкнула его:

— Вот так не пойдет, дружок! Нам мегера содержания не выделяет. Так что, чинить не на что. Поберечь надо.

Пилар подхватила Желтка:

— Вдруг, замарает!

Я поднялась, глубоко вздохнула. Так нельзя, совсем раскисла. Пилар права — свекрови только это и нужно. Надо иметь смелость посмотреть правде в глаза, как я и дала себе срок. А потом уже делать выводы. А что касается туалета… так сверху плащ. Если на меня не обратят внимания — я просто уйду. Единственное, что сейчас непозволительно — опоздать. Пилар вызнала, что экипаж через полчаса будет у ворот. Они уже точно на исходе. Нужно идти.

Я снова взглянула на себя в зеркало. Чуть-чуть тронула щеки румянами. Будь, что будет!

— Пилар, неси плащ!

На лестнице было не протолкнуться. Высыпала, кажется, вся замковая прислуга во главе с управляющим Пако. Передо мной расступились, пропустили вперед. Я не хотела озираться, чтобы высмотреть ведьму. Лишь краем глаза различила близнецов. Я делала вид, что не замечаю их, они — что не видят меня.

Я старалась держаться с достоинством, выглядеть невозмутимой. Но сердце билось так, что я боялась, что очередной удар окажется последним. Меня тошнило от волнения. Глаза слепило яркое солнце. Я пыталась молиться, но привычные слова буквально ускользали из памяти. Даже подъезжая к проклятым воротам, я не испытывала такого чудовищного волнения. Да… тогда у меня еще были иллюзии. Теперь их нет. Ложь… я все еще надеялась. Сама не знаю, на что. На чудо…

Наконец, из-за поворота с большой аллеи вывернул экипаж в сопровождении конной охраны. Остановился у подножия лестницы. Тут же подбежали лакеи. Один развернул подножку, другой взялся за ручку дверцы.

Мне казалось, что я не могу дышать. Руки дрожали так, что муфта ходила ходуном. Если мегера видит меня, наверняка радуется. Мне уже не удавалось скрыть волнение. Я пристально смотрела на дверцу кареты, которая, как казалось, открывалась непозволительно медленно. Во рту пересохло, уши заложило. Сердце пропустило удар.

И я, наконец, увидела своего мужа.