Невеста моего жениха

Пролог

Травы после щедрого дождя казались хрупкими, словно сердце доверчивой девицы. Того гляди, разлетятся на мелкие, как мука осколки. Собирать замаешься! В волшебном лесу и не такое поблазнится. Уж ей ли не знать, каковы на ощупь растения? Травница Лиса знает наречение каждой травинки, былинки и цветочка лазоревого али рудого. Разумница, красавица, лебёдушка белокрылая. Так говорит матушка, ослеплённая родительской любовью. Дитя хоть и хило, а отцу с матерью мило. Это точно про Алатырку. Только и знает, что целыми днями своё дитя нахваливать. Да прошли славные времена, коими так гордилась матушка. Отец воевал на стороне свергнутого князя. Новый правитель казнил своего предшественника, зарубил всю его семью, даже глуздырей беспортошных.

Ничего ужасного в этом кривичи не усмотрели. У каждого избушка с краю, пока его бесценную персону не тронут. А так… Отрывай по стеклянной или глиняной бусине — расправишься с ожерельем. Поздно бунтовать, когда увязли по уши в болоте. Эх, не к добру Лиса подумала о болоте. И в обычном лесу надо быть внимательной, дабы нежить тобой не полакомилась да русалки дружбу не предложили. В тутошней чащобе надобно проявлять двойную, нет тройную бдительность. Скушают, не подавятся да ещё на белых косточках девичьих поваляются. Хотя Алатырке да Лисе ещё повезло. Батюшка после той бесславной сечи так и помер в своей постели.

Это и спасло их семью. Разумеется, земли боярина Гурьяна, горемычного отца Лисы, отошли к новоиспечённой знати. Матушка по супругу так не кручинилась, как по уплывшему богатству и влиянию сокрушалась. Не за себя, но за дитя единственное. Разумения Алатыркиного хватало, чтобы вслух не поносить нового князя, которым стал пришлый варяг, но только подрастающая Лиса знала, что творится в материнском сердце. Было богатство да сплыло. Ни усадьбы, ни терема, ни злата с серебром. И это ещё полбеды. Подруги Лисавы, так тогда звали нашу героиню, как-то резко прекратили общаться с дочерью «мятежника». Растаяло их доброе расположение, как туман над Днепром.

Мать отличалась редкостной недальновидностью.

— Вот подожди, моё милое дитятко, и на нашем подворье будет праздник. А эти напыщенные курицы ещё пожалеют о своём бессердечии.

Милое дитятко уныло кивало, но делало свои выводы. Из всего богатства осталась одно селище. Пятнадцать дворов да и те полузаброшенные. Подворье, как же, как же! Многие смоленские нищие сочли бы их богатеями. Но для изнеженной боярышни, привыкшей сидеть за пяльцами, вышивать золотом и бисером, прясть пряжу, отдавать распоряжения тиунам да помыкать челядью, такое существование было прозябанию подобно. Ничего-то девица благородных кровей делать не умела. Засунула гордость в передник, пошла на торжище продавать пряжу да вышивку. Но там мастериц, обладающих золотыми руками, что щук в Днепре.

От изобилия глаза разбегаются. Товар нахваливать воспитанная девушка не была обучена. Голова даже разболелась от обилия звуков. Кто-то ватрушки да сушки выхваливает, кто-то упирающуюся скотину тащит, иные ножи купить предлагают. Глотки у торгашей лужёные. Таких разве перекричишь? Плюнула Лисава да с торжища ушла не солоно хлебавши. С того дня и забросила рукоделие. К охоте, бортничеству да рыбной ловле способностей не обнаружилось. Но случай определил девичью долю. В соседнем печище бабка умирала. Мальчишки проходили мимо избушки, где теперь обретались Лисава с Алатыркой. Жевали калачи да переговорились между собой на ходу. От нечего делать девушка заслушалась ребячьей болтовнёй.

От таких вещей затрепетало сердечко ретивое. Не посылают ли ей боги милосердные знамение? Утопающий и за подорожник хватается. Гутарила ребятня, что знахарка в Гусиных лапках помирает. Трудно помирает. Расплачивается за жизнь неправедную да за то, что с порождениями Нави зналась да на шабаш летала. Никто в избушку нечестивицы войти не решается. Ибо первому встречному бабка Годовичка свой дар передаст. Хотя какой это дар? Проклятие страшное. Кому проклятие, а кому пропитание и спасение от верной погибели. Была не была. Семи смертям не бывать — одной не миновать. Сняла оберег-лунницу Лисава да направилась прямиком в Гусиные лапки. Вовремя поспела.

Бабкина душа прямиком в чертоги Чернобога отправилась, а Лисава стала местной ведуньей. Духов стала видеть, в травах начала разбираться, кровь научилась заговаривать да хвори у людей да животных лечить. Родимая матушка поохала, поахала, погоревала да примирилась с дочерней недолей. А всё же нет-нет, да вставит опальная боярыня:

— Где это видано? Дочь боярина, что в Думе заседал да дружины в поход водил, лечит пахотных людей. При прежних князьях этого не было. Эх!

Раньше златокосую красавицу величали Лисавой Гурьяновной. А теперь только Лисой да Лиской-травницей кликали. От люда честного отбоя не было. То роженицам надо подсобить, то корова захворает, то молодица погуляет, пока супруг в отлучке пребывает, а потом слёзно просит от плода избавить. Другие знахарки отказывались, а Лиса не отличалась подобной разборчивостью. Убьёт ведь обманутый супруг неверную суложь. Не посмотрит, что дитя под сердцем носит. Лучше хотя бы одну жизнь сохранить. Щедро расплачивались легкомысленные молодушки за избавление от обузы. Но после даже не здоровались с помощницей. Лиса не больно и сокрушалась по этому поводу. Что ей расположение этих людей? А вот куны, веверицы да продукты — это всегда хорошо. И себя, и мать старенькую знахарка кормила. Да на беду привезли хоробры своего израненного старшого в избушку целительницы. Красив и приветлив был витязь Солнцесвет.

Для каждой девицы в селении слово ласковое находил. А красивую лекарку особо отличал. Жизнью ей был обязан. За пару седмиц прыткая знахарка на ноги больного поставила. Только тот не торопился отбывать в богатый и шумный Смоленск. Что Солнцесвет там не видел? Всех красивых девушек города знал. Многих даже голубил. Однако такой красы ещё не встречал. Словоохотливая мать травницы всё поведала любезному и привлекательному воину. Оказалось, что теперь Солнцесвет занимает место её супруга покойного. Возмечтала Алатырка дочь выдать замуж за воеводу. А почему бы и нет? Дочка то у неё хороша, как лебединая дева. Роду хорошего. Разумница редкостная. Хозяйство вести будет, пока супруг будет в походах. Да ворожбой своей может супружнику пособить. Где ещё такую лебёдушку храбрый воин сыщет?

Солнцесвет слушал опальную вдову боярскую с показным вниманием, смотрелся в привозное фряжское зеркальце, подкручивал светлые усы и про себя усмехался. Ну и дура! Уж за такого-то ясного сокола любая кралюшка пойдёт. Не только почти нищая дочь покойного воеводы. Но сама знахарка нравилась витязю. Особенно прекрасны были глаза. Ясные и голубые, точно вода Днепра-Славутича. Губы тоже хороши. Округлые и спелые, словно зрелая вишня. Безмятежное спокойствие тоже пришлось по душе воителю. В мирной жизни старшой старался избегать всяческих свар. Если и бывал бит, то за чрезмерную любовь к славницам да замужним смолянкам.

Дело молодое, неразумное. Однако даже смоленские хоробры заприметили, что у их старшого со знахаркой всё серьёзно. Два лета парой гуляли. Это Солнцесвет, который порой не помнил имени иных любушек и не узнавал их на градских улицах! Стали баять люди, что приворожила ведунья привлекательного витязя. Сам воевода уже стал о свадьбе поговаривать. Думал добрый молодец, что не так уж и не права оказалась говорливая старушка Алатырка. Где он ещё такую ясноглазую паву найдёт. Да и удача стала улыбаться светловолосому ратнику с тех пор, как он с травницей слюбился. Может быть, и сладилось бы всё у них, но…

Но Лисава всё же не отличалась житейской опытностью в денежных вопросах. В людях травница стала разбираться лучше, чем раньше. В былые времена в тереме сидела, над рукоделием склонялась да сказки мамок и нянек слушала. Теперь же многое повидала. Но и на старуху бывает проруха. Хотелось девице определённости. Куда Лисе деревенька, коли они с матушкой не умеют землю возделывать да урожай собирать? Не лучше ли обратить землю в агрянские дирхемы? Увидит Солнцесвет, что приданое у его милушки не хуже других — о свадьбе призадумается. Да на горе горькое Лисава связалась с Иванушкой, коего дураком все кликали.

Не возлюбил Лисаву скотобог Велес. В оправдание травницы можно сказать, что не она единственная попалась на крючок хитрости, замаскированной мнимой простотой и показным простодушием. Потом-то смекнула девка-перестарок, что Ванюше было выгодно считаться дураком. С дурака, что, все взятки гладки. Поди, сам про себя такую славушку и пустил хитрец. Работать Иванушка не любил. А вот гульба — иное дело. Крепко сдружился бездельник с женихом Лисавы. Помутила жаркая Ярилина страсть девичий разум. Иначе бы сообразила бы дева с лазоревыми глазами, что к чему. Но опосля кулачного боя не показывают удаль. Попросила Иванушку найти покупателя на её деревеньку. Тот завсегда рад стараться.

Ну и подыскал покупателей. Потом-то Лиса поняла, что знатно продешевила. А разницу в цене Ванюша с покупателем преспокойно между собой поделили. Парню и горя мало. Живёт весело, пьёт вина ромейские (от пива, медовухи и браги нос воротит), девичьи подолы задирает, буянит. А коли кого во хмелю пришибёт, так Колдун виру выплатит. Стоило смолянам завидеть Колдуна, как глаза прятали да за обереги хватались. Никто не знал, как при рождении нарекли этого человека. Да и узнать не стремились. Жил в лесной избушке, как сама Баба-Яга. Нежити не боялся. Распятому Богу поклонялся да стремился кривичей в свою веру обратить. Вот и брат Колдуна носил христианское имя. В честь какого-то Святого, коему голову отрубили по прихоти жестокой язычницы.

Только Иванушка предпочитал славянским богам молиться, чем поклоны распятому бить. Нравилось ему тут жить. Чуть что кривичей пугает:

— Я братцу пожалуюсь, коли мне денег не дадите. Ужо он вам помстится.

Делать нечего. Возмущались люди, а боялись обидеть колдунова брата. Себе дороже. Таким любезником парнишка казался, когда нужду имел в знахарке. А опосля у него всегда дела срочные находились. Так и поселились Лиса с матерью в новой избушке. Всё бы ничего, но кто-то глухой ночью пробрался к ним в дом, схрон обнаружил да украл все серебряные монеты. И семи пядей во лбу не надо быть, чтобы понять — Ванькина то работа. Он и с головниками знался.

Остриженную овцу и то не стригут дважды. А Ванька, чтоб лопнули очи его бесстыжие, дважды поглумился над вдовицей и сиротой. Алатырка наивно верила, что отольются их слёзы бессовестному Иванушке. Дурачок, как же! Самым умным оказался, порождение Локи, как говорят урмане. Ну да ладно! Богатство дело наживное. Только пришла новая беда. Кабы Лиса с духами не зналась, то решила бы, что под её новым кровом обретаются злыдни. Но нет! Со всеми поладила травница. Даже с каверзным банником. С дурной вестью пришёл Солнцесвет. Долго мялся богатырь. Говорил о посторонних предметах. Зато в конце выдал. Дескать, приневолили меня. Женюсь на другой. Но тебя никогда не оставлю. Такую нить сплели норны для нас обоих.

По одной этой фразе Лиса поняла всё. Решил породниться её лада с варягами. Что же, это разумно. У нового правителя урмане в чести. Брак с дочерью викинга только возвысит воеводу. Каждому своя рубашка к телу ближе. Небось подлый Иванушка похвастался, как ловко провёл разумницу Лису. Пораскинул куцыми мозгами Солнцесвет и порешил следующее. Зачем жениться на глупой бесприданнице, от которой давно добился желаемого? Разве о такой жене он мечтал? Любая другая дала бы от ворот поворот изменнику и предателю.

Любая ли? Коли девка дура, то всяко бы указала любострастному воеводе на дверь. Будь Лисава прежней холёной и балованной боярской дочкой, то так бы и поступила. Недолго бы заневестилась кувшинка белая. А сейчас она сродни придорожнуму бурьяну. Кто женится на бедной знахарке, пользующейся недоброй славой? Заварила успокаивающих трав себе, налила вишнёвой наливки вероломному да разговор повела задушевный. Постепенно язык Солнцесвета развязался. Подумал недалёкий воин, что понятливая и простая девка Лисава. Как раз в его вкусе. А невеста…

— Чтоб глаза мои на неё не глядели. Весь Смоленск знает, кем была её мать. Волочайка, что каждого тешила.

Это уже было неожиданно. Чтобы витязь женился на дочери подобной женщины. Но хитрая Лисава обратилась в слух. Знала, что коли не перебивать полюбовника, то многое можно узнать. Так и в этот раз получилось. История была, надо сказать, не самая обыкновенная.

Глава 1

Челядь ярла Кетиля дивилась Козулиному везению. У бабы был на редкость длинный язык. Хранить тайн нянька единственной дочери сурового викинга не умела. Другая давно распрощалась бы если не с жизнью, то с несдержанным языком, но Доля Козули отличалась редкостным терпением. Хотя так было далеко не всегда. Славянам известно, что конец всему делу венец. Поэтому болтливая и проворная, несмотря на дородность, киевлянка была довольна своей жизнью. О прошлом светловолосая болтушка вспоминать не любила и становилась на диво немногословной. Было то двадцать, а то и поболее зим назад. Счёту нянька так и не обучилась. Напали на Киев-град такие же пришлые варяги. Всю девочкину семью перерезали.

Козуля в то время с подругами за ягодами и грибами ходили. Денёк был погожий, вот и девочке не хотелось в избушку вертаться. Что она у себя дома не знает? Матушкины затрещины набили не меньшую оскомину, чем чёрная рябина по осени. Дескать, нерадива Козуля, вертлява и перечлива. А кто просил родителей называть дочь козьим именем? Как нарекли дитя — такие и последствия получили. Сами виноваты. Решила девочка ещё раков да рыбы наловить. Ловка была, что та же коза. Могла рыбицу руками из водной глади выловить. Да увлеклась. Домой вернулась уже затемно. Только от Козулиной веси к тому времени осталось одно пепелище.

Староста ихний не пожелал признать власть варяжью. Думал стареющий дуралей, что сможет объединить окрестные племена да дать отпор иноземцам. Лавры Гостомысла не давали покоя полянскому старейшине. До этого сама веснячка и недоумилась бы. Так гладко мог говорить только Гремислав, скомороший сын. Пошла тогда Козуля в соседнее село, но отовсюду гнали злосчастницу. Горе горькое, что хворь. К любому прицепится. Погибла бы слабосильная девчонка, кабы не встретила скоморохов на своём пути. Они Недоли, злыдней да Лиха Одноглазого не опасались. Взяли под своё тёплое крылышко осиротевшую девочку. Только недолгой была радость бесприютницы. Странствовали по градам, весям да сёлам потешники.

Как же эти вечные переходы опостылели вырастающей страннице. Но рот держала на замке, как амбар с урожаем. Понимала Козуля, что на птичьих правах живёт. Гремислав же тянулся к волхвам и миссионерам пришлым. Нахватался разных мудрых изречений да необычайных словечек. За умника могло бы сойти скоморошье дитя, кабы не язычок бескостный. И Козуля ему под стать. Иногда казалось веселушке, что не так уж и худо ей живётся со скоморохами. Только ступни жутко болели. А попробуй показать дурное настроение зрителям — без обеда али ужина останешься. Люди всегда к чему-то стремятся. Раньше беспокойная малышка рвалась убежать из родного дома в лес. Теперь же всё бы отдала за постоянный кров, еду вкусную да спокойное житьё-бытьё.

Порой мечты смертных сбываются да не всегда радость приносят. В далёком Новгороде то случилось. Очередная шутка скомороха Путяты отчего-то прогневила знатного боярина. Ничего особенного забавник не имел в виду, но любую прибаутку, да что там прибаутку, кажинное слово можно истолковать неверно. Не в край же ополоумел бесправный бродяга, чтобы дразнить людей, обладающих властью. На кол посадили благодетеля Козули. Девочка даже подумала, что несёт всем близким погибель. Не зря её отовсюду гнали. А раз так… Прокляла она бессердечного боярина. В считанные дни сгорел жестокосердец. Только стал к ней блазень погубленного и проклятого нелюдя являться.

Сам Чернобог завладел душой Козули, когда девчонка замыслила помститься могучему негодяю. Вот и расплата соответственная. Когда её родичей погубили варяги, ни о чём подобном маленькая поселянка и не помышляла. Обида славянина, что суп. Закипит — не остановишь. Потом пересекали реку Волхов на ладье. Много градов посетили. Да приглянулась атаману ушкуйников Прибава, мать Гремислава. Увёл её с собой. Остались они втроём. Козуля, Гремислав и мишка бурый, коего кликали Косолапом. А потом было утро, когда мальчишка исчез. Козуля прождала своего приятеля целую пятерицу. Последнюю гречневую лепёшку принесла в дар лешему. Через три дня явился крошечный лешачок. Поведал, что Гремислава увел какой-то безбожник. Крест был на шее лиходея, а лицо гладко выбрито.

Понятно, что пошёл маленький язычник в услужение к христианину. Он не только Козулю и Косолапа предал, но и от веры замученных родителей отрёкся. Обняла Козуля медведя за шею да завыла по-волчьи. Только мишка у неё и остался. На другое утро девочка наловила невнимательных рыб да уху пожарила. Слезами посолила да дикий щавель покидала. Каким бы вкусным стал супец, коли жила бы Козуля в своей веси. Морковь, лук, свёкла, зелень — всё произрастало на репище её родителей. Тогда неразумница воспринимала всё как должное. Всё бы отдала за возвращение к прежнему. Всё ли?

О нет! Тут Козуля и додумалась, что каждое счастливое мгновение надо ценить. У неё хотя бы есть Косолап. Целую ночь глупая девка подбрасывала хворост в костёр. Вдруг Гремислав одумается и вернётся. Только ради него и поддерживала пламя. Рыжее, как шкурка лисицы. Ближе к рассвету уставшая девочка задремала. Пробудилась, уже когда солнце вовсю шпарило. Только угольки остались от жаркого костерка. С ужасающим её самоё спокойствием Козуля осознала, что Гремислав больше не вернётся. Никогда! А значит надо приучаться жить без него. Косолап шёл следом за единственной хозяйкой. Животные никогда не предают тех, кто им доверяет. Для этого они недостаточно цивилизованные.

Осталась жива Козуля только благодаря мохнатому рынде. Много раз могла славница стать челядинкой и бросить медведя. Только как позабыть ту ночь, когда лишь Косолап её не бросил и не предал? Как стереть из памяти розовый звериный язычок, слизывающий солёную влагу с белых, как снежная крупа щёк? Так и странствовала неприкаянная девица, пока не попала в Смоленск. Град как град. Только прослышала Козуля, что ярл Кетиль ищет няньку для единственной дочери. По рынкам бирючи ходили да зазывали глупых вдовиц да вековух на сию службу. Сулили молочные реки да кисельные берега. Но Козулю не проведёшь на мякине как юную воробьиху.

Дело ясное, что дело тёмное. Обычная баба не пойдёт на такую работу. А почему бы не попробовать? Может, и с мишкой возьмут. Ну откажут в самом худшем случае. Не смертельно. За спрос не бьют в нос.

Пришла к усадьбе ярла Кетиля. На Козулю смотрели как на саму Живу. Вышел златовласый викинг да согласился на всё условия будущей няньки. По глупости даже возрадовалась новая челядинка. Далеко ей было до старой воробьихи.

Вредной девчонкой оказалась Огница. Нагулянное дитя. Да только, окромя этого несчастного и строптивого ребёнка не было детей у могучего и властного норманна. Все примерли в одно лето. Щедрую жатву собрала ужасная Марена.

Видела Козуля в Огнице строптивую девчонку. Могла отшвырнуть к стене пакостницу и затрещину ей отвесить. Что только не вытерпела нянька за первое лето. Даже вновь в странствия пуститься подумывала. Когда каждый день наедаешься досыта, то каравай хлеба уже не кажется огромным приобретением. Но как-то простудилась и заболела Огница. Звала в бреду маму. Так узнала Козуля настоящую историю балованной девицы. После этого не могла оставить свою питомицу. Прижилась Козуля в Смоленске. Павой ходила. Зависть всеобщую вызывала.

Маленькие детки — спать не дают. А с большими — и сам не уснёшь. Так и получилось. Увлеклась страстная и порывистая Огница чужеземцем, но Козуля её вразумила. Теперь будет она ключницей при воеводиной жене.

Глава 2

Миклегард! Сколько обещания таилось в этом слове. Огница никогда не любила родной город, а ярла Кетиля просто-напросто ненавидела всеми силами души. Знала, что совершает страшное, но приносила жертвы на алтарь богине смерти, Марене Лютой. Молила и Чернобога забрать тёмную душу отцову. Не судилось. Верно боги славянской земли не имели власти над поработителями племени кривичей. Дошло до того, что Огница стала презирать богов родной земли. Какие это Боги? Раскрашенные идолы. В каких только страшных обрядах она не участвовала? Оторопь брала. Даже вспоминать не хочется. Все леса вдоль и поперёк излазила. Бабы-Яги не обнаружилось. Только мавки, леший, девка-полудница да болотник повстречались. С нежитью у Огницы получалось дружить лучше, чем с людьми.

Быстро стала своей дочь жестокого варяга и злосчастной волочайки среди мавок развесёлых. С ними хороводы было водить сподручнее, чем со смолянками. Больно медленно плясали славницы. Тоска смертная. Да и Кетиль считал, что достойная женщина не должна обращать внимание на такие глупости. Эти слова Огница слышала по сто раз на дню. Отец приводил дочери в пример фру Астрид, свою покойную матушку, которую почти все знакомцы чтили и уважали. Из этого непокорная полукровка сделала вывод, что бабка Астрид прожила наискучнейшую жизнь.

Разве так говорят о выдающихся людях? Достойная уважения. Ха! Послушная дочь, добродетельная супруга, достойная мать. Удобная для каждого. О чём может такая безгрешная душа вспомнить на смертном одре? Зато Огнице уже есть, что вспомнить. Пляски с мавками в ночном лесу на мокрой траве. Лишь бледная луна была видоком этого захватывающего зрелища. Эх, стать бы ей самой русалкой безжалостной али мавкой беспечальной. Но шаг за кромку всегда делать страшно. Особенно, если тебе только-только шестнадцать зим минуло. Красива, богата, полна жизни и желания познать всё в этом мире. Мавкина подружка ещё не бывала в Миклегарде, не летала на Лысую гору, не встречалась с Бабой-Ягой, Кащеем Бессмертным, не видела богов. И променять славное грядущее на небытие. Да ни за что!

А начиналось всё просто. Палага, дочь почившего гусляра, жила бедно. Увлеклась златовласым варягом, что умел говорить кеннингами да в любви клясться. То случилось в мае. А в июне любовь пресыщенного воина завяла стремительнее, чем майский ландыш. Забыть очередную полюбовницу такому проще, чем славнице украсить берёзку яркими цветами. На своё порождение варяг не обращал никакого внимания. Есть и есть. Ему-то что. Воспитывать детей — женское дело. Собака кормит щенят, курица высиживает яйца, а у петуха и пса — иные дела. Палаге не повезло жить в большом городе. В селе загулявшую девицу по-быстрому бы замуж выдали. В городе же иные порядки.

Коли бы варяг признал дитя или хотя бы приличными деньгами откупился бы, жизнь легкомысленной Палаги повернулась бы по-другому. То что тещила славянская красавица витязя и мужа нарочитого — не позор, а честь. Только стали кумушки зубоскалить по поводу того, что больно быстро зазноба Кетиля оказалась брошенной. Да ничем не одарил викинг свою ладу. Вестимо, не угодила. Али какой скрытый изъян имеется в девице. Стали женихи придирчиво оценивать оставленную девушку. А уж когда Огница родилась, а отец даже не пожелал ребёнка в свою одёжу завернуть, все языкастые смотницы выводы сделали. Не ярла Кетиля то дитя. Как на грех девочка была не похожа на сероглазого и светловолосого урмана.

Будто хазарского али ромейского подкидыша выродила беспутная девка. Или ведьмы злобные подменили младеня ещё в зыбке. Они и не на такое паскудство способны. Всегда выделялась Огница среди иных детей. Дразнили её, щипали, тумаками награждали. Сразу узнаешь темноволосую головку среди светлых, русых и рыжих. Глаза тёмные и недобрые, как у самой Марены. Кожа смуглая, как у полуденных народов. Палага же вскоре волочайкой стала. Интересно было иным витязям да мужьям нарочитым узнать, чем так разочаровала девица ярла переборчивого. Палага отличалась робким характером. Никому отказать не могла. Боялась обидеть людей, облечённых властью. Ну а потом стала своим телом почти всякого тешить. Снявши голову, по волосам не плачут.

Не раз говорила несчастная непотребная девка, что коли бы не дитя малое, то она в Днепр бы бросилась. Только этих слов никто всерьёз не воспринял. Было тогда Огнице только пять зим. Прибыл в Смоленск молодой да пригожий ромей. Задурил неразумную голову Палаге своими рассказами. Дескать, хорошо в Миклегарде. Про Большой дворец в Царьграде поведал, о соборе Святой Софии рассказал, не обошёл своим вниманием и Понт Эвксинский. Дескать, благословенный край. Солнышко там ярче светит, фрукты слаще мёда, богатый да изобильный край. Послушать его, так в чертогах самого Даждьбога нет подобной роскоши. Ирий на земле, не иначе.

Страсть как охочи были кривичи до рассказов иноземцев. Всем любо про тридевятое царство послушать. Розы растут в садах базилевса да богатых византийцев. Про розы в тех краях только слыхали. Никто их не видал, кроме богатых гостей да иноземцев. А вот легенду про загадочные цветы все знали. Полюбила богиня Леля храброго Волха. Обращался полюбовник птицей да летал к своей зазнобушке. Но злые сёстры Лели, богини Марена и Жива решили извести сестрина ухажёра. Понатыкали острых ножей, игл да спиц под окошком девичьим. Израненный Волх отбыл в края чужедальние. А Леля любого своего пошла искать. Трудной была дорога богини. Износила чёботы да натерла ноженьки резвые. Немилосердные ветви изранили тоненькие белые рученьки. Упали капли крови несчастой влюблённой на землю. Из них выросли дивные алые цветы, что розами звались. Далече тот край был от земли кривичей.

Умные люди послушали речи иноземца да занялись своими делами. Им и в Смоленске недурно живётся. А вот Палага да дочка её маленькая стали просто бредить Миклегардом. Втолковывали люди девке неразумной, что во всех краях беднякам живётся дурно. Люди бают, что волочаек там зовут блудницами. Содержат их в отдельном доме да ходят к ним мужики, голодные до женского тела. Некоторых таких блудниц на торгах покупают. Охочи темноглазые ромеи до сдобных, светлокосых и голубоглазых славянок.

Зато тамошние миссионеры с пеной у рта осуждают разгул купальской ночи и обряд посева зерна, когда славяне публично предаются страсти жаркой. Призадумалась Палага. Не с её везением ехать в Царьград. У самой-то жизнь сломана, а Огнице ещё жить да жить. Говорят, что там такие безбожники живут, что и ребёнка могут обидеть. Отказалась ехать с языкастым пришельцем. Тот только плечами пожал, скрывая досаду. Но через пару седмиц пропала Огница. Увёз её с собой лиходей ромейский. Жалели глупую волочайку люди да ничего сделать не могли. Припомнили, что восемь зим назад в граде пропало несколько красивых девушек. Только виновата была дородная, быстроглазая чужеземка. Наобещала доверчивым славницам с три короба и сманила их. Леший знает, что стало с девицами.

Не произрастает даже в глухой чаще трава, способная излечить глупость. Люд рассудил, что Палага сама виновата. Какого водяного нужно было привечать говорливого хитреца. Быстро народ позабыл, что его весь Смоленск слушал, затаив дыхание. Не тот тать, кто корову со двора свёл, а тот, кто дал себя изловить. На счастье Огницы, в тот год все детушки Кетиля померли от одной из сестёр-Лихорадок. Ярл и думать забыл о нагулянном ребёнке. Однако сердечко ретивое защемило. Очень вовремя случилось большое несчастье. Ещё была жива боль утраты. А тут какой-то работорговец хочет обрубить последний росток на дереве Кетиля. Не по себе побег рубит подлец.

В погоню помчался грозный ярл со своими хирдманнами. В бою просыпалась в обычно спокойном варяге ярость берсерка. Зарубил всех торговцев живым товаром. Огница рёв подняла. Она-то не уразумела, что спас её скандинавский ярл от страшной участи. Таким любезником казался убитый византиец Лев. Сладостями да вкусными перепелами закармливал девочку, чёрные волосы расчёсывал и сравнивал их с покрывалом ночи. На этом не кончились злоключения малышки.

Думала Огница, что вернут её матери. Как бы не так. Как завидела мать девчушка, вырвался из худенькой груди радостный крик:

— Матушка!

Палага отозвалась:

— Дочечка.

Смоляне прослезились. Но Кетиль, ехавший на добром вороном коне и прижимавший к себе обретённое дитя, даже не остановился. Несчастная мать бежала за всадником.

— Кетиль, заклинаю тебя могилой твоей матери, отдай мне ребёнка. Да, я виновата. Но этого больше не повторится.

Девочка выла, как волчонок, потерявший мать. Молила отца отпустить её. Люди молча сочувствовали незадачливой Палаге. Всякое бывает. Думали, что запыхается женщина и упадёт на землю. Но материнская любовь придавала силы.

— Кетиль, остановись, молю тебя. Верни ребёнка, порождение Хель, — добавила женщина, вспомнившая россказни первого любовника.

Тот чуть приостановил коня.

— Больше ты своего ребёнка не увидишь.

Раскрыл мошну да высыпал горсть агрянских дирхемов. Зря люди бают, что только нежить серебро не жалует. Отшатнулась поражённая мать. Будто кипящаю смола на её скорбную главу лилась, а не монеты, высыпанные щедрой рукой. Схватила повод коня. Не пускает. Кетиль не растерялся. Позвал челядь и приказал отлупить для острастки бабу несговорчивую. Дочь впилась маленькими острыми зубками в отцову руку. Взвыл от боли норманн. Но драгоценную ношу не выпустил. Занёс было для удара другую руку, но тут же опустил. Скандинавы не поднимают руку на женщин хорошего рода. А в Огнице течёт кровь самого Кетиля. Вот рабыню или славянскую наложницу можно избить, но не норвежку.

Долго дежурила Палага у усадьбы Кетиля. Псы прикормленные и те жалели бедняжку. И у собак есть свои дети, коих иногда топят жестокие хозяева. В ноги падала к жестокому любовнику женщина.

— Кетиль, сжалься. И у тебя была мать. Я буду последней служанкой в твоей вотчине. Можешь посадить меня на цепь заместо собаки.

— Вместо, — холодно поправил ярл полюбовницу.

— Это всё, что ты можешь мне сказать?

— А как ещё с тобой разговаривать? Ты тупее старого ножа.

— Пусть так. Но разве трудно взять меня в услужение?

— Ещё бы. Огница должна забыть о прошлом. Ещё раз придёшь — в кипятке сварю.

Женщина не послушалась сурового ярла. Она приходила ещё раз и ещё. Пока Кетиль не приказал спустить собак с цепи. Псы улеглись у ног обезумевшей от горя матери. Схватил плеть ярл да слово ужасающее произнесла Палага. Бледнее ядовитого гриба стал варяг. Больше никто не видел волочайку. Псицы тоже покинули злого хозяина. Огница затосковала. Но с того дня открылись у девочки новые способности. В лес убегала да резвилась там с русалками, мавками, нявками и берегинями. Нянек изводила по-чёрному. Но послали добрые Боги Огнице Козулю. Сразу разглядела в суровой няньке малышка навью искру. Вот это дар Доли. Только упряма была Козуля. Но со временем нашли дочь княжеского сподвижника и безродная скиталица общий язык. На взаимные уступки пошли.

Был обычный лес — стал Чудный бор. Там приневоленная дочь ярла резвилась и отводила душу. Козуля тоже научилась обращаться в толстую белую козу. Хотела было на ней Огница на Лысую гору отправиться. Да не предназначена домашняя козочка для таких дальних перелётов. Хребет не казённый. А на метле Огница так и не обучилась летать. Не по силам ей сия премудрость была. Нянька на пенёчке сидит да пирожками лакомится, а Огница пляшет на поляне вместе с утопленниками да удавлениками. Вначале искала сиротка маму среди нежити. Не сыскала. Отлегло от сердечка ретивого. Козуля же, знай себе, причитает:

— Не тужи, моё серденько. Всё образуется.

Кабы так! Где мама? Нетути её среди живых, но и среди мёртвых не обнаружилась. Вот и веселилась Огница, не сдерживая поток слёз. Мавки хохочут, берегини ищут пару, а леший путников завлекает. Но всё имеет свой конец.

Глава 3

Глухой лес. Непролазные чащобы. Вековые дубы, высокие сосны, благородные ясени, тонкие берёзки да печальные ивы оборонят лучше любых запоров. Византиец Елисей дивился, отчего сиё место переменчивая молва окрестила «Чудным бором». Не единые сосны в этом благостном месте произрастают. А что касается чудес, то в них добровольный затворник не верил. Хотя встречал несколько раз древесниц — неприкаянных душ, обитающих в стволе дерева. Запамятовали духи, кем были при жизни. Даже имена, данные при рождении, утратили. В тех краях, откуда Елисей родом, подобные порождения зовутся дриадами. Воспоминания о Царьграде вызывали у отшельника глухое раздражение, но никак не медвежью тоску. О чём ему сожалеть? Здесь намного лучше живётся.

Варвары, конечно, населяют сию землю. Но в чужой монастырь, как известно, с чужим уставом не суются. Елисей даже усмехнулся своим мыслям. Нехороший то был смех, в котором поболее скорби, чем в иных рыданиях будет. Монастырь? Здешние людишки поди и не ведают, что это такое. Капищами тутошние храмы прозываются. А богов здесь поболее, чем волос на голове у Елисея. Яко древние греки. Афродита здесь Лелей или Ладой зовётся. Перун сродни Зевсу, скандинавскому Одину или пророку Илье. Какая злая ирония судьбы, что Ильин и Перунов день приходятся на второе число последнего летнего месяца. Укоризненно глядит пророк Илия — борец с язычеством, с иконы. На Елисея глядит.

Но ромей не чувствовал в себе призвания к жизни подвижника и не желал погибнуть безвременной и мученической смертью. Слабы сыны человеческие. Прозвал местный люд Елисея колдуном. Тот сначала возмутился, а потом закручинился. Эх, будь он колдуном… Сколького бы мог добиться в жизни. Так по мелочи мог колдовать. Но была у грустного чужеземца страшная тайна. Потому и поселился в лесу, чтобы никто не прознал о том. Да и людей избегал затворник мрачный. С одной древесницей Елисей ажно задружился. Печальненькая такая была, смиренницей гляделась, но порой такое пламя вспыхивало в очах зелёных, аки травушка-муравушка, что сам отшельник диву давался.

Недалече от лесной избушки Мавкино озеро. Кто такие мавки, пришелец из краёв полуденных представления не имел. Над тем озером склонились горюющие ивы. Будто оплакивают какую-то потерю деревца грустные. В одном таком дереве и поселилась зеленоглазая древесница. Позабыла о былом, только слёзы льёт неизменные. Так и зовут её теперь Ива. Часто древесниц величают по имени их жилища. Но древесница не русалка. Её слёзы в янтарь не преобразуются. От Ивы Елисей неверующий впервые узнал про иных духов леса. Не поверил чужинец обитательнице дерева. Быть того не может. Он не из тех, кто любые байки, суеверия и враки воспринимает за полновесную монету.

Илия обличал отступничество царя Ахава и его языческой жены Иезавель. Поклонялась царская чета Астарте и Ваалу. Здесь почти то же самое. Не иконам люди молятся, а деревянным расписным идолам. И хуже всего что Иоанн, юный брат Елисея, подобно библейскому царю отпал от истинного бога. Кривичи на свой лад переиначили имя ловкого и способного византийца. Стали кликать того Иванушкой. Некоторые добавляли обидное прозвище дурачок. В душе Елисей был согласен с этим именованием. Глуп хотя и шустёр был Иоанн. А уж хитростью его демоны не обделили. Бабу-Ягу и ту уговорит на лопату сесть. Если, конечно, допустить, что поедательница человечины существует на самом деле.

Хотя местные кощуны, легенды и предания крайне любопытны. Потому Елисей не отказал себе в удовольствии записать их, а заодно живописать быт да верования кривичей, уделив особое внимание обрядам тёмных варваров. Что за дикие люди! Волхвы во время жертвоприношения пили не только звериную кровь, но и человеческую. Ну чисто вурдалаки. Воспитанного в строгости, послушании и божьем страхе ромея едва ли не наизнанку выворачивало от страшного зрелища. Опосля не удержался да спросил у Иванушки, что сиё варварство означает. Добрый молодец только залихватски рассмеялся. Быстро прижился здесь византийский хитрец. На белой рубахе вышиты алой нитью местные узоры, песни напевает, почти без акцента болтает на тутошнем диалекте. На запястьях красуются медные наручни с изображением крылатых львов да птиц с женскими главами. Стал своим среди кривичей приветливых. Превыше всех богов Велеса чтит. Богатые требы скотьему богу приносит. Это расстроило, но не подивило богобоязненного родича отступника. Велес — бог богатства, покровитель музыкантов, путешественников и торговцев. Иванушка всю недолгую жизнь поклонялся только золотому тельцу. Обвешан местными амулетами. Крест на бечёве кажется таким же талисманом.

— Это очень просто, милый родич. Волхв пьёт кровь, чтобы не пропадала сила убитого. Что так побледнел? Это ты ещё не видел, как он сырые лошадиные внутренности поедает.

Зато Елисею довелось стать видоком другого менее кровавого обряда. В конце прошлого лета праздновали сбор урожая. Из муки испекли громадный пирог, который верховный волхв положил на возвышение. Встал служитель Перуна позади пирога и зычным голосом спросил:

— Видите ли вы меня, смоленские труженики?

— Видим! Видим! — хором воскликнули смоляне.

Тогда благословил кудесник урожай и пирог.

— Да пошлют боги нашему краю на следующее лето столь изобильный урожай, чтобы из-за него вы бы не смогли разглядеть меня.

Это представление даже умилило Елисея. Чего не скажешь о некоторых весенних обрядах. Когда в землю сеяли зерно, то бесстыдные пары прямо на голой земле предавались страсти. Какое возмутительное и притягательное зрелище. Распутный Ивашка не мог не отдать дань хорошеньким смолянкам. Нескольких славниц и мужних жён в ту ночь ярил с неослабевающим молодецким пылом.

Некоторые молодицы да девицы на выданье искали себе пару и привлекали добрых молодцев видом своего нагого тела. Одну из бессоромниц Елисей особо заприметил. Совсем девчонка ещё. Живот плоский, грудь высокая и упругая, как у нерожавшей женщины, ноги лёгкие и быстрые. Завлекала пылкого витязя вот и разделась. И проняло хоробра. Побежал за чернокосой искусительницей, но та в руки не давалась, только смех серебристый раздавался. Нагой и взбудораженный молодец ломанулся за ней. Так жаждал подмять под себя тонкое, юное и, возможно, никем не тронутое тело.

Сам на себя Елисей рассердился за эти мысли. Чтобы такую красивую да распутную язычницу никто не опробовал? Быть того не может. Дикие люди. Женщины без стыда отдаются прямо на пашне али в лесу. Долго потом пришлось плавать в Днепре, чтобы позабыть эту картину. Потом самозабвенно хлестал неуступчивый мужчина себя крапивой. Но память осталась при нём. Только витязя того больше никто не видал. Нашли холодное и посиневшее тело в глухой чащобе. Уже дикие звери успели поработать над воином. Только по кольчуге заморской, амулетам да серебряному наручню и опознали. Волхвы гадали по крови жертвы и сказали, что заложные покойники расправились с гриднем.

Друг Иванушки, воевода Солнцесвет, очень опечалился гибели воина из своего отряда. Хорошим боевым товарищем был старшой. Кажинного воителя как родича любил и всю подноготную знал. Хотя про Варяга Эрика давно дурная слава ходила. Дескать, красных девушек обижает, старость не почитает и ведёт себя в Смоленске как в завоёванном граде. Обо всём этом болтливый Ванька поведал внимательному старшему брату. Тот крепко призадумался. Всё стало ясно Елисею. Не девица то вовсе была, а призрак обесчещенной варягом девицы. Решила помститься за позор, поругание и жизнь загубленную. Только страшно смертному возжелать порождение тьмы. Много позже Елисей помолился за душу безымянной божьей рабы, что и после смерти покоя не обрела. Хотя теперь русалка, мавка или просто блазница утолила жажду мести.

Ива так не думала. Не зря решил с ней посоветоваться Елисей.

— Ты не знаешь наших обычаев, иноземец, — сурово поджала яркие, как земляника, губы древесница. — Не мавка то была. Я тебе говорила, что у этих опасных созданий нетути спины.

— В это трудно поверить, пока сам не увидишь, — упорствовал лесной житель.

— Я знаю, о чём говорю. Видеть не могу этих смешливых и красивых девок. Какая радость в их существовании? Хохочут, хороводы водят, добрых молодцев губят. Хотя ни один варяг не стоит доброго слова. Туда ему дорога. Но есть среди этой поганой нежити и человеческое дитя. У неё-то спина целая. И смеётся по-иному. Будто бубенцы звенят. Как есть ведьма.

— Но разве может рождённая женщиной танцевать с мавками?

— Так и они тоже не из капустной кочерыжки народились, — усмехнулась Ива. — И я, наверное, когда-то была человеком. — Но ты прав, человече. Редко какая славница может плясать с нелюдями. Конечно, когда у них игривый настрой, то мавки могут принять смертного в хоровод. Единожды… А эта чародейка постоянно пляшет с ними.

Лицо древесницы исказилось от ненависти. Волки, бывшие верными спутниками Ивы, стали подвывать. Елисея одичавшие псы не трогали. Он был другом их повелительницы. Несколько лет назад волки были цепными псами, но много воды с тех пор утекло. Они могли бы о многом поведать чужеземцу, но тот не понимал звериного наречия.

Предостерегала Ива недоверчивого чужеземца от общения с мавками. Эти хороводницы иномирные опасны лишь для мужчин. Древесница и сама не жаловала добрых молодцев. Было в её прошлой жизни нечто такое, что настроило её против коварных обманщиков. Память ушла, а настороженность осталась. Но между буйными мавками и тихим иноземцем Ива выбирала последнего. Замучает Елисея речная нежить, и словом не с кем будет перемолвиться.

— Особую осторожность надобно соблюдать в Русальную седмицу, — наставляла ворчливая Ива Долей или Недолей данного приятеля.

Тот согласно кивал. Дал себе зарок не высоваться. Но не всё в жизни так получается, как люди запланируют. В ту ночь Колдун не спал. Много дел у него было. Месяц Червень пришёл, который в иных более тёплых краях прозывают земляничником. В лесу же пока только белые цветочки будущих ягод виднелись. Далеко ещё до сбора луговой ягоды. Зато для целебных трав самая пора подоспела. Множество трав, цветов да кореньев набрал Елисей. Подвесил к потолку своей избушки, начал сушить. Много будет работы у Иоанна. Как есть наследник традиций коварного Гермеса и хитроумного Одиссея. Ну или скандинавского Локи. Старший брат собирает растения, варит разнообразные зелья и целебные снадобья, а младший продаёт их.

К торговле тоже надо талант иметь. Вот расторгуется Иоанн и станет купцом. Не самая почётная роль в жизни для наследника древнего рода, но всё могло бы сложиться намного хуже. Открыл в Смоленске Иванушка свою лавку и начал продавать целебные отвары от ломоты в зубах, желудочных колик, боли в суставах. Да и приторговывать начал любовными зельями. Конечно, такие напитки Елисей варить необучен. Но предприимчивый Ванятка работает скорее свахой, чем колдуном. Придёт к нему красная девица или добрый молодец, мучимый сердечным недугом, просит сварить любовный напиток. Предприимчивый Ванюша начнёт расспрашивать всё о предмете грёз незадачливого влюблённого. Ну а дальше начинает работать в этом направлении. Роль любовного напитка сыграет самый обычный травяной сбор, но результат налицо. Влюблённые воссоединились, а Иванушка разбогател. Вначале парень восхвалял свой товар на торжище, а теперь богатеем стал. Подворье своё открыл, усадебку построил. Дурак не дурак, а состоятельным человеком уже стал. Собственно, дураком паренька считали, потому что бескостный язык казался быстрее мыслей. Это только видимость.

Разбирался в людях Иванушка и знал, что скорее в дурном заподозрят молчуна, чем говоруна. Большие голубые глаза парня казались чистыми, как воды Мавкиного озера. Какова истинная натура Иоанна, Елисей знал непонаслышке. А про озеро слыхал только байки Ивы. Уж так был сотворён Елисей, что хотел весь громадный мир попробовать на ощупь.

Одно дело — читать легенды про крокусы, трилистники, анемоны да лесные фиалки. Совсем иное — вдыхать аромат и готовить лекарства из цветов, прославленных в поэме Публия Овидия Назона «Метаморфозы». В далёкой Болгарии слышал Елисей, что можно приворожить человека, коли срезать трилистник, который кривичи называют кашкой. Да не обычным металлом нужно оборвать цветочную жизнь, а серебряной монетой. Пришлось обращаться к Ивану. Тот долго отнекивался. Но старший брат не умел просить, только требовал желаемое.

— Мало ты на моих трудах нажился? Тебе бы среди иудеев родиться. Точно бы стал беком в Хазарском каганате.

— Я бы предпочёл стать самим каганом, — хвастливо ответил Иоанн.

— Это зря. Каган является только символом для хазар. Только бек, принадлежащий к высшей иудейской знати, является подлинным властелином. Таким как ты.

На это скаредный Иванушка не нашёл возражений. Со вздохом протянул бессовестному попрошайке арабский дирхем. Ссориться со старшим братом было не в его интересах. Пришлось пожертвовать бесценными монетами. Денег Иван не жалел только на свои развлечения.

Должно пройти пять седмиц и ещё столько же дней, прежде чем заклятие сработает. На всякий случай Елисей произнёс заклятие. Знал, что ворожба страшный грех, который ввергнет его бессмертную душу в адское пламя. Хотя… По сравнению с патриархом, базилевсом и базилиссой даже вороватый Иванушка за праведника сойдёт.

— На море на Океане, на острове Буяне живут три брата, три ветра, один северный, другой восточный, третий западный. Навейте, нанесите вы, ветры, печаль, сухоту рабе божьей, коя с мавками пляшет, чтобы она без раба божьего Елисея дня не дневала, часа не часовала. Слово моё крепко. Аминь.

Какое кощунство было произнести «Аминь» не после молитвы, а ради любовной страсти. Скорбные лики Иисуса Христа, девы Марии, Господа и Святых с возмущением взирали на вероотступника. Это было тяжело и больно. Многое случалось в жизни Елисея, но никогда ещё он не хулил небеса. Нечего и начинать. Вот Иов…

— Идите все к Дьяволу! — неожиданно зло крикнул собиратель. Зло смахнул иконы с бревенчатых стен избы. — Где вы были, когда?.. Неужели за деяния Адама и Евы можно так карать своё подобие? Большеватая плата за съеденное яблочко.

Не успел ужаснуться гневливый затворник своей испорченности и порочности, как раздались печальные напевы со стороны Мавкиного озера. Лихорадочно билось сердце человека, терзаемого бессонницей и какой-то смутной надеждой. Даже дверь не затворил. Улыбнулся радостно.

На поляне перед озером плясали стройные девицы с распущенными волосами. Ива, заметившая старого знакомца, только укоризненно замахала руками-ветвями. Ночью древесница не могла двигаться и становилась единой плотью со своим плакучим прибежищем. Пропадёт ведь сердечный. Но в этот момент царьградский изгнанник меньше всего был достоин сожаления. Походил обычно кроткий Елисей на коршуна, заприметившего жирную и беспечную белую голубку али голосистого жаворонка. Среди мавок плясала та самая девушка. Стрибожьи внуки поигрывали с чёрными разметавшимися распущенными волосами. Шевелились они, точно змеицы, проснувшиеся по весне. Рубаха от неистовой пляски сбилась, обнажая круглые плечи и тонкую спину. Человеческую спину. Загорелую и очень прельстительную для непрошеного наблюдателя. Не выдержал молчаливый созерцатель да ухватил пляшущую вакханку. Та испуганно замерла.

— Кто помутил твой разум, человече, что ты решил поиграться с нежитью?

— Ты.

Темнокосая девица оторопела, мавки же загомонили. Самая бойкая да пригожая вперёд вышла.

— Полынь или петрушка? — коварно спрашивает ладная славянка. И сейчас хороша, как лебединая дева. Грудь пышная, талия стройная, как у золотисто-чёрной осы, а волосы, что пшеничный сноп. А уж при жизни, поди, первой кралюшкой была.

— Полынь, — выпалил Елисей, вспомнив поучения Ивы. Древесница дух перевела. Будет жить неразумный и непослушный отшельник. Мавка же, напротив, заплакала. Скрылась в глубоком озере и только прошелестела:

— Сгинь.

Остальные мавки очень опечалились.

— Зачем ты пришёл сюда? — грустно спросила рыжая девца, чьё веснушчатое личико напоминало перепелиное яйцо. Возмутился Елисей. Прежде всего собственным безрассудством. Но зло сорвал на мавках.

— Хватит бузить! Спасу от вас уже нет, срамницы. Как вам не стыдно?

— Это нам должно быть стыдно? Летние ночи короткие, как любовь ветреного юноши. Только ночь мы проживаем в веселии. Не успеешь оглянуться, как уже на краю небосклона розовеет заря. Не видать нам как своих ушей голубизны неба, лучей солнышка, света дневного. Не рвались мы в омут хладный. Недоля нас привела сюда. Одна радость есть, да и той ты, христианин, хочешь нас лишить. Злой ты, вот и никто не жалует тебя.

Светловолосая толстушка сидела на стволе поваленного тополя и усмехалась про себя. Эвон как разобрало девок. Козуля надкусила пирожок со щавелем и яйцом да зажмурилась от удовольствия. Какой вкусный и сытный! Иноземец не остался в долгу.

— То-то я смотрю, что вы в озеро бросились, потому что вас юнцы слишком пылко ярили, но не любили. Нечего было перед всеми ноги раздвигать.

— Это ты зря, — раздался тихий голос. — Я умерла на русальной седмице.

— А я… Заволок меня варяг Эрик в кусты. Сталь к горлу приставил и надругался. Как жить после этого?

— У меня сын единственный утоп. Могла ли я не пойти к нему?

— А где теперь этот мальчик? — сдавленно спросил праведник.

— На дне озера. Ракушками пятнистыми играет, раков в колесницу запрягает. А я качаю его на своих коленях.

Содрогнулся Елисей, а Ива отхлестала мавку по щекам. Больно было слушать подобное.

— Расходись, нежить. Чтобы больше вас тут не было. Ищите себе другое пристанище. Иначе… Я вернусь, но с драконом.

Огница издевательски расхохоталась:

— А что не со Змиуланом? Приводи всё змеиное царство. Не на таковских наскочил. Хочешь жить спокойно — не поселяйся в лесу. Дивный Бор — место не для всех.

Глава 4

После ухода неприветливого иноземца веселье снова возобновилось. До рассвета оставалось не так уж и много времени. Так нельзя терять ни единого мгновения. Воспоминания мавок подобны заготовкам рачительной и работящей хозяюшки. Осенний день год кормит. Память о каверзах и проказах летней ночи пребудет с бесспинными девицами и в зимний день, когда строгий Карачун скуёт льдом Мавкино озеро. Валялись в траве, плясали до изнеможения, печальные напевы сменились задорными закличками. Но и это лихорадочное воодушевление недолго длилось. Осветилось предрассветное небо вспышками пламени. Мавки не только расстроились, но и подивились. Заря-Заряница, красная девица постепенно вступает в свои права. Да и не похожи эти огненные всполохи на скромное сияние розовато-золотистой зореньки. Тогда что это за чудо чудное, диво дивное?

По небу летело нечто. Огница как заворожённая глядела на громадину, машущую мощными крыльями. Само чудовище имело оттенок палых осенних листьев. Золотистый и очень громоздкий. Из пасти непрошеного гостя вырывались клубы дыма вперемешку с огненным снопом искр. Неужели это и есть легендарный Змей Горыныч? Только в легендах у этого порождения Нави самое меньшее три главы. До этого мавки полагали, что боятся трёх вещей. Полыни, серебра да чеснока. Но теперь к ним стоило добавить крылатого летуна.

— Чур меня, — сгоряча промолвила одна из обитательниц водоёма, забыв, что предки не помогают заложным покойницам.

Самые робкие и боязливые скрылись от огня на дне озера. Долго кляли мавки зловредного пришельца. И не защекочешь такого. Христианский амулет хранит своего обладателя. Да и без этого странного талисмана злосчастницы дважды подумали бы, прежде чем напасть на вредного мужика. То ещё приобретение. Всю воду в озере своим вечным недовольством замутит. Да и не понравился он мавкам, русалкам, нявкам и берегиням. Им больше ласковые красени по нраву. Даже жестокого хирдманна Эрика не хотели жизни лишать. Но Огница провела такой обряд, что душа варяга вселилась в медведя-шатуна, коего разодрал воинственный Косолап. Не попал обидчик красных девушек в пресловутую Вальхаллу.

От одной мрази избавились, как новая беда подоспела. Стоит поодаль высокий чужинец, ухмыляется. Лицо гладкое, точно у безусого отрока. Какой мужчина, достойный этого имени, станет воевать с бабами да девками? Да ещё чужими руками, то есть крыльями. Христианин, мать его. Эвон как осмелел, стоя за чешуйчатой спиной дракона. От неожиданности даже спокойная Козуля выронила пирог. Покатилась выпечка в траву. Не до трапезы стало. Скоро сами на корм к крылатому пойдут. Мавки-то укроются в стоячей воде, а славницу, вековуху и хозяина леса гад летающий схряпает с превеликим удовольствием. Гнев овладел Огницей. В такие моменты избалованная варяжья дочка не отдавала себе отчёта в своих действиях. Как говорится, спасайся, кто может.

Подбежала Огница к пеньку, на котором вздрагивала несчастная Козуля. Подняла пирожок надкусанный. Бросила угощение змею. Тот проворно поймал сдобу. По вкусу выпечка пришлась хвостатому. Тут и смекнула девушка, что пожиратель пирожков сам по себе безвреден. Ну какой уважающий себя дракон станет лакомиться травой, хлебом и яйцами. Рядом с пеньком произрастал густой, тёмно-зелёный мох, не раз ласкавший крошечные ступни славницы. Чуть поодаль была берёзовая рощица. Среди белых красавиц, как неказистая чернавка затесалась тёмная сосна, на которой вольготно расположились лишайники одуванчикового света. Рядом с этой сосёнкой лежал небольшой, но довольно острый камень. То что нужно.

Елисей тем временем взирал на бойкую славянку (отшельник ничего не знал о варяжских корнях девицы, забравшей его сердце) с растущим беспокойством. Что удумала ведьма, похожая на античную нимфу? Щёки затворника по цвету приблизились к зрелой землянике. Сам себе казался бесстыдным олимпийцем, преследующим бесправную нимфу, либо смертную красотку. Зевс, Посейдон, Аполлон, Аид, Приап несли избранницам только горе и позор. В лучшем случае злосчастные прелестницы обращались в растения. Уж не возжелала ли спастись от него кривичская чародейка подобным образом? Слыхал Елисей, что оборотницы могут воткнуть ножичек булатный в пень, а сами перекувыркнутся через остов дерева да волчицами али медведицами обернутся. И были таковы.

Нельзя допустить, чтобы ведьма ускользнула. Может, сия девица и не оборотница, но бережёного и Бог бережёт. Слишком быстро праведник позабыл о сброшенных иконах и втоптанных в грязь святых. Длинный худой перст властного византийца, подобный свечке, указывал то на одну, то на другую мавку. Дракон был послушен своему хозяину, как неперечливое дитятко. Едва успевали проворные мавки уворачиваться от огненных струй. Страшно сгибнуть второй раз. На этот раз навсегда. Не видать им светлого Ирия, не слушать пение птах, не лакомиться волшебными плодами. Вот оно небытие. Только Косолап встал на задние лапы зарычал грозно. Медвежий глас вернул мавкам мужество. Веснушчатая схватила корягу да сжала её как норманн — секиру или копьё.

Скоро зелёное кружево осоки, ряски и листьев кубышки окрасится кровью. Только чья роса смерти прольётся? То и Перуну с Велесом да Одину с Тором неведомо. Раздался вкрадчивый благозвучный голос Елисея:

— Хочешь, порождение Люцифера, чтобы я помиловал твоих подружек? Подойди ко мне. Поговорить надобно.

Елисей имел ничтожно малый опыт общения с женщинами. И этот опыт сложно было назвать удачным. Сама базилисса Теофания попыталась обольстить видного и гордого юношу. Только впечатлительный царедворец не проникся оказанной честью. Только наивный Елисей возомнил себя Иосифом Прекрасным, а дочь трактирщика — женой Потифара. Решил, что должен преодолеть искушение. Но миндальничать нравственно и телесно чистый юноша не привык. Высказал распутнице всё, что думает о ней, присовокупив, что сын патрикия никогда не разделит ложе с той, что горячительные напитки пьяницам подавала да преступления совершала. Напомнил непримиримый праведник, что император Роман благодаря злобной Теофании насильно постриг сестёр в монахини, при этом ехидно добавив, что сама супруга Романа Молодого закончит свои дни в монастыре

Если бы Елисей отличался меньшей гордыней и большей дальновидностью, то мог бы стать базилевсом. Сия девица восхитительно смотрелась бы в пурпуре. Легендарная Феодора воскликнула, подбадривая малодушного супруга:

— Для меня лучший саван — это пурпур.

Огница послушно кивнула растрёпанной темноволосой головушкой. Надо усыпить бдительность этих иноземцев.

— Скажи, человече, своему змею, чтобы спустился с небес на землю. Боюсь подходить к тебе, когда твой дракон парит в вышине.

— Так-то лучше, — просиял Елисей.

Нет, всё же зря Огница богов поносила и хаяла. Возблагодарила прыткая девица всех славянских и скандинавских богов, что так прост этот византиец. Эх, не был бы он родом из Миклегарда, девушка с ним бы по-другому поговорила. Дракон оказался не менее доверчивым, чем хозяин. Нырнувшие мавки уже успели местному водяному пожаловаться. Только исключительно ленив был властелин стоячей воды. Так и прозвали его Лежебока. Даже водяницу себе не избирал. Боялся обидеть других русалок и мавок. Не помощник он Огнице.

Вот и опустился рыжеватый змей на землю. По пути умудрился скушать незрелые ягоды рябины. А сейчас поедает кашку, не делая различия между цветами цвета молока али зореньки ясной. Нет, это не дракон, а корова. А потом змей стал собирать нивяницы и колокольчики. Огница не просто так шла к камням. Там был припрятан её боевой топор. Только жалко убивать такого безобидного дракончика. Попытается с ним поладить. Засюсюкала предприимчивая девица:

— Ах, какой хорошенький. Как зовут такого красеня? Кто обрубил тебе две головы? Что за лиходей поганый?

Елисей наконец-то сообразил, что дело не у добру клонится. Стал делать дракону знаки, забыв, что тот слаб зрением, как старшая дочь Лавана. Эти речи хвалебные весьма по душе рыжечешуйчатому пришлись. Крикнул во всё драконье горло.

— Ква- Ква. Квакушкой меня величают. А как твоё имя, славница?

Только съёжился до размера лягушки дракон могучий. Тут-то мавки не на шутку разъярились. Но это была не плотская страсть, обуревающая людей в Ярилин день, который наступит ровно через месяц. О нет. Озлились утопленницы, что боялись такую ничтожную пупырчатую, бородавчатую тварь. Схватили златую лягушку да стали препираться, кому выпадет честь разорвать сию диковинную зверушку. Сжалилась Огница над горемычным драконом. Елисей быстро забыл стёжки-дорожки к ней. Слабоват миклегардец оказался.

Побежал в свою избушку аки резвый козлище. Оставил доверчивого дракона на потребу нежити.

— Божьи люди, — фыркнула Огница. Да, он такой же как волхвы, отправляющие на алтарь бедняков. Было у старика и старухи две дочери. Старик мог заплатить только за одну. Самую работящую. А старуха с горя зачахла. Подбежала к мавкам злобным да метнула топор с криком:

— Один!

Мавки перепугались даже не до смерти, ибо этим их не проймёшь, а до икоты. Не узнавали свою ласковую и приветливую подружку.

— Не вы его словили — не вам и судьбу решать.

Тут водяной подал голос.

— Много воли взяла, вражья дочь. Мне это настое… Настолько надоело, что я решил сделать наше озеро подземным. Не увидите вы больше света белого. Самые отчаянные мавки выскочили из водоёма. Покорные остались.

Исчезло Мавкино озеро. Будто и не было его. В руках Огницы остался избитый, израненный дракон, ставший лягушкой.

— Ух! — с облегчением вздохнула ворчливая Козуля. — Слава Перуну, Велесу и Мокоши. Брось лягушку.

— Не могу. Надо его подлечить.

— Чтобы он весь Смоленск скушал?

— Он не такой. Не правда ли, милый?

Из глаз спасённого дракона проллся поток слёз.

— Я больше не буду.

— А больше и не надо, — непримиримо добавила Козуля. — Ладно. Дело прошлое.

Глава 6

Предчувствия редко обманывали Козулю. Ворчливая толстушка догадывалась, что если привести в дом огнедышащего змея, то добра не жди. Её дело, безусловно, сторона. Обратится Квакушка обратно — на весь Смоленск страху нагонит. Внезапно голову Козули посетила шальная и страшная мысль. Ой, горюшко луковое. А вдруг настырная Огница таким способом решила от батюшки родимого избавиться. Это ведь не варяг Эрик чужеродный. Кровь не водица. Какую бы ненависть не испытывала Огница к Кетилю, не поднималась тонкая ручка на пролитие родной крови. Ведала верная Козуля, что её питомица носит требы и молит тёмных богов укоротить срок отцовой жизни. Чтобы не говорила строптивая девица, не может она богов не опасаться.

Убьёшь своими руками отца — бога Рода озлишь. Или Кровник — бог вечного мучения оборотится змеёй да привяжется к головнице. Уж лучше лягушкообразный змей, чем злые боги. Козуля пыталась вспомнить всё, что слышала в детстве о лягушках. Как-то в Киеве была засуха. Люди поубивали многих зелёных зверушек да привесили около ворот. Только не помогло сиё. Сызмальства лягушки были связаны с водой и считались хранителями источников. А вот к змеям отношение иное. Ужи почитались покровителями жилища. Беда будет, коли убить домашнюю змею. Их молоком да яйцами потчевали как домового. Велес-змей покровительствовал не только ползучим но и летающим змеям. Только почему это чудо-юдо крылатое жило в избушке христианина и было во всём послушно воле затворника? Загадка, однако же.

На душе у Огницы было непривычно легко. Она обожала всяческие происшествия, приключения и дива необычайные. Вот это и есть настоящая жизнь! Славно началось лето. Правда, ей будет не хватать прежних подружек. Кто бы мог подумать, что тихий и бесхребетный с виду водяной вынесет такое жестокое решение. Но может, как-то можно пробраться в подземное озеро. И всё же самые отчаянные мавки предпочли свободу пребыванию под землёй. Теперь им нужно сыскать новое пристанище. Да и берегиням придётся непросто. А всё из-за загадочного высокого и бледного чужеземца не первой молодости.

Ромей. Иноверец. Колдун. Приручитель дракона. Убить змея любой дурак может, а попробуй такое существо воспитай? Только зачем он стал разгонять мавок? Ведь лес принадлежит всем. Даже леший относится благосклонно к мавкам, пущевикам, русалкам, берегиням, древесницам. Кого только не встречала Огница в этой чаще. Даже Манилу и Водилу видела. Пытались каверзные духи затворить Огнице дорогу к дому. Кинула в них наручень серебряный. Сразу угомонились. На хитрости моховика, обернувшегося свиньёй, тоже не повелась. Так и научилась выживать в лесу. Только подобных людей никогда не встречала. И одного качества хватило бы, чтобы начать беспрестанно думать о лесном жителе. А тот обладал полным набором неведомых и влекущих черт.

— Знаешь ли ты, кто таков? — вполголоса обратилась девушка к Козуле, едва они добрались до усадьбы Кетиля. Козуля чуть отодвинула шатающееся брёвнышко. Образовался проём. Для худенькой Огницы в самый раз. Сама нянька посмотрела по сторонам. Никого. Ещё не пошли красны девицы с коромыслами к колодцу. Стражники спят крепким сном. Козулина то работа. Подмешала в пиво хирдманнам сонной травы. Тихо то как. Эх, была не была. Оборотилась летающей козой. Поднялась ввысь да по-быстрому спикировала на Мать-Сыру-Землю. Ух, пронесло. Ай да Козуля! Как-то случай страшный был, чуть не до исполоха перепугавший оборотницу. Тогда один из воинов Кетиля по имени Дубыня заприметил летящую прямо на него, как показалось хирдманну, толстую белую козу. Заголосил, аки баба, потерявшая мужа. У страха глаза велики. Не на него летела нянька, обратившаяся козой. Сама напугалась не меньше. Едва успела скрыться, когда на крик кметя остальное воинство сбежалось.

Дубыня и сам от ужаса блеял, точно скотина бессловесная. Пара оплеух малость вразумили суеверного славянина.

— Там... Чудище.... Коза летающая...

Ох и посмеялись викинги над незадачливым воином. В их краях считается, что каждый человек имеет своего духа-фюльгью. У храбрецов это обычно хищные звери. Волки, медведи, лисы. Коза может быть фюльгьей только робкого человека. С позором выгнали кривича из хирда.

— Вестимо кто. Брат Ивашки, что травами торгует да доверчивых смолян дурит.

Ничего не ответила Огница.

А теперь и Козуле радость пришла. Нетути больше Мавкиного озера. Как знать, а вдруг позабудет Огница тропинку в угодья Лешего. Каждый раз у Козули сердце было не на месте. А ну как словят их, ведьмами ославят, мешок на голову накинут, чтобы не сглазили честных людей да колом осиновым проткнут. По очень тонкому льду ходит дочь ярла Кетиля и нянюшка её верная. Сам викинг не будет дочери заступой после такой осрамы. Единственное дитя — и вдруг ведьма, волчья наездница. Потому старалась Козуля осторожность после вылазок соблюдать. Каждое утро сердце трепыхалось, как пойманный зайчонок. Возненавидела светловолосая полянка сумерки. То значило, что наступает пора новых испытаний.

С Косолапом дело обстояло сложнее. Норовил увязаться за Козулей и в ночное время. Приноровился медведь вставать на задние лапы и отпирать калитку. Зверям дозвол и спрос не требуется, чтобы отлучаться из усадьбы. И не такие чудеса мог творить бывший скомороший зверь. А вот попасть обратно бывало труднее. Дивилась челядь ярла Кетиля. Что за беспокойный медведь. Никакие запоры не могут удержать в усадьбе. Но поскольку отлучки Огницы, Козули и Косолапа как правило случались в тёплое время года, люди порешили, что бурый лакомка ищет машину и мёд. Ставили перед ручным хозяином леса блюдечко с мёдом. Но сколько мишку не корми, всё в лесную сторонушку поглядывает. Таковы звериные повадки.

Изначально Козуле казалось, что сбылась её мечта. Закончились походы Огницы в лес. Нянька от радости даже перестала набрасываться на еду. Иным от испуга и кусок в горло не полезет, а Козуля вознаграждала себя медовыми пряниками, калачами, наваристой ушицей, ватрушками, плюшками, пирогами, свининой, тушёной с клюквой и морковью, малиновым вареньем, до которого и Косалап был огроменным охотником. А теперь приветливая улыбка, которую многие дружинники, самонадеянно принимали на свой счёт, не сходила с гладкого полного, как зрелая луна, лица няньки. Золотисто-рыжая лягушка была их новой общей тайной. Но маленькую зверушку скрыть намного легче, чем еженощные отлучки.

Квакушка не собирался давать волю своей змеиной сущности. Подлечили его раны своими силами. Не было особого хыста у Огницы к знахарству. Так повелось, что боги только в сказках наделяют одного человека всеми дарами. К стряпне, составлению снадобий да прочим женским премудростям девка была неспособна. Зато в лесу чувствовала себя, точно в тереме родном. Умела следы распознавать, на любой местности ориентировалась, зверя дикого без промаха из берёзового лука била, с топором справлялась лучше, чем иные рукодельницы с иглой. По душе хвастливому ярлу пришлись умения дочери. Сравнивал Огницу с валькирией Брунгильдой. Та лишь улыбалась почти нежно. Мстительная валькирия сгубила ажно такого витязя как Сигурд. Куда стареющему ярлу до него?

Квакушка потешил любопытство девичье. Поведал о себе.

— Родился я, значится, от змея-Триглава, что на реке Горынь обитает, — повествовало драконье отродье, уплетая щи с гусятиной. — Матушку свою в глаза не видал. Наверное, от неё я унаследовал облик. Недолго живут змеевы жёны. Братцы мои баяли, что оборотницей она была. Красавица ненаглядная, коя лягушкой могла оборотиться.

— Вестимо, что красавица, — встряла Козуля. — Этим Триглавам только самых справных да пригожих девок подавай... Как и водяным. Я ещё в детстве видала как одну девку в жёны речному хозяину выдавали. Ох, и убивалась её бабка. А Желанка стояла на берегу. Спокойная как истукан. Я ещё подивилась тогда. Дура была. Мне матушка потом разъяснила, что жертв опаивают перед тем как... — шмыгнула носом Козуля. Это было первое страшное воспоминание детства. Сильнее всего врезалось в память. — Помолчала немного нянька и ровным голосом сказала. — Самая красивая в нашей веси была. Да и никого, окромя бабки не было. Жили в покосившейся избе. Кого принесут в жертву? Бедняков, понятное дело. Богатеи щедро волхвов задаривают. А что с голи перекатной возьмёшь?

Квакушка осмысленно поглядел на Козулю, но промолчал. А что тут скажешь?

— Дразнили братья сводные меня. Пугливый да трепетный я рос. Батя, ну тот, который змей сороиился меня да внимания не обращал. Все окрестные веси, печища, села да городки нас опасались. Но сыскался добрый молодец, что не забоялся. Бате три головы снёс. В мешок положил. Братья разлетелись, кто куда. А я лягушкой на несколько седмиц остался. Не обратил на меня желания злой витязь. Прославился он. Киевский князь за него свою дочь выдал. А я помститься за родню решил. Схватил молодицу да ввысь с нею взмыл.

— Съел ты её? — и без того большие глаза Огницы стали огромными, как блюдца.

— Какое там? Быстро княжеская дочь сообразила, что из меня можно верёвки вить. Это не витязь, которому и слово боязно поперёк молвить. Сам я стал пленником у своевольной княжны. Да на счастье встретил я византийцев. Иванушку да Елисея. Пожалели они меня. Иванушка связал княжну да вернул её отцу. Тот полную шапку серебра ему насыпал.

— Ого! — присвистнула Козуля.

— Только быстро деньги закончились. С нами тогда ещё один парень был. Они с Иванушкой ушкуйников повстречали. Решили влиться в их братство. А те только посмеялись над ними. Избили да ограбили. Иванушку то ещё Елисей на ноги поставил. А тот паренёк, его Гремиславом вроде кликали, прохворал три дня да в Ирий отправился.

Козуля подскочила, глаза светлые засверкали, косу льняную закусила. Вот ведь как всё случилось. Злилась она на Гремислава, кляла всеми словами, а косточки друга истлели в земле. Совсем позабыл о ней скомороший сын. Даже блазень не приходил. Хотя что ему ходить? Не Козуля его сгубила, а люди лихие. От добра добра не ищут. Хотелось зареветь в голос. Но откосьра того, остались угли. А слёзы Козули иссякли в ту ночь. Зачерствело сердечко ретивое. Тяжело знать, что не живёт под срединным небом друг детства. С ожесточением подумала женщина о Елисее. Вот кто увёл Гремислава на верную погибель. Сам-то выжил да своего братца выходил.

И снова вмешался в её жизнь. Проклясть бы его. Но нельзя. И без того горестей хватает. Для полного счастья не хватало второго докучливого блазня. Нрав-то у ромея и при жизни не из лёгких. Только обида — не ручная птица. По желанию не отпустишь.

Так прошёл месяц. Приелась Огнице новизна. Решила в жилище лесного отшельника наведаться. Козуля от досады аж ногами затопала. Ничего не предвещало беды. А вот она у ворот стоит, впустить не молит, но требует. Квакушка с одобрением воспринял сию затею. Успел уже соскучиться по Елисею. Обиды дракон не выказывал. Козуля с досадой помыслила, что этот блаженный и в змее воспитал стремление вторую ланиту подставлять обидчикам. Ужо от неё праведник липовый подобного не дождётся. Не родит таковых слабаков земля словенская. Пусть у себя в Царьграде, или откуда ещё он родом командует.

Воинственно настроена была Козуля, когда они с Огницей в лес направились. Тогда как раз ягоды поспели. Вот и для отвода глаз прихватили берястяные лукошки. На дне одного из них среди пирожков лежал Квакушка завёрнутый в холщовую тряпицу. Ни дать ни взять лягушонка в коробчонке из старинной кощуны. А хозяин его, что Кощей Бессмертный. Решил похитить самую красивую девицу в Смолянской земле. Пусть губу обратно закатает. Не на дочь смерда загляделся, а на дитя ярла. За такое можно не только без глаз бесстыжих остаться, но и с самой жизнью проститься.

Смоляне пересмеивались, глядя на решительный вид няньки.

— Совсем одичала Козуля без мужской ласки. Вот какая злая.

Перешёптывались горожане с опаской, не желали, чтобы нянька осерчала на смотников. Медведь гордо шествовал за ягодницами, предвкушая малиновое пиршество. Косолапа кривичи уже не опасались. Известно каждому было, что зверь не озоровал, скотину не резал и предпочитал не замечать людей, окромя своей строгой хозяюшки и её воспитанницы глазастенькой.

Не ведали горожане да селяне того, что теперь у Косолапа появился ещё один приятель. Как бы удивились простодушные кривичи, коли узнали, что несёт дочь ярла в своём лукошке не пирожки, а обращённого змеева сына. Всем известно предание про девицу, по незнанию забрёдшую во владения медвежьего князя. Да хитростью Велес не обделил змеиную княгиню. Уговорила супружника мохнатого отнести сдобные гостинцы жениным родичам. Тот и повёлся на уговоры суложи ласковой. Только не пироги были в берястяном коробе, а сама хитруля.

Истории свойственно повторяться. Только не человек, а дракон сидит в лукошке из берёзовой коры, сплетённом. И не топтун неловкий несёт живую ношу, а сама красная девица. А незадачливый похититель тем временем собирает в лесу травы шелковистые, не зная, что по его душу скоро самолично мавкина подружка явится.

Иванушка оценивающе поглядел на дородную и грозную с виду Козулю и тоненькую, как юное деревце Огницу. Был Ярилин день. Иванушка успел уже и силушкой молодецкой помериться, и искупнуться в Днепре, и договориться о встрече с женой купеческой. Да и хлебнул своего любимого вина Хиосского. Теперь на ярмарку направлялся. Да про все дела забыл, как узрел славницу пригожую. Чем не пара Иванушке? Решил задеть играючи знатную варяжку.

— Куда путь держишь, Огница-Краса?

— В чащу глухую. Несу лесному царю пирожки со змеятиной.

Засмеялся Иванушка. Забавной ему показалась шутка красавицы.

— Пойдём вместе, душа моя.

— Прочь с дороги, а не то лесному царю на тебя пожалуюсь, как ты его именем градцев стращаешь.

Иванушка только пожал плечами. Горда сверх меры. Ему бы кого попроще. Ишь что удумала? Лешему на него жалиться.

Глава 7

Уже почти стемнело, когда собиратель трав вернулся в лесную избушку. Дверь была не заперта. Словно могильным хладом обдало Елисея. Точно помнил, что затворял избу. Ромей был аккуратен даже до педантичности. И тут такой конфуз. Кто мог пробраться в избушку? Ушкуйники в этих лесах не особливо озоровали. Иванушка нагрянул? Но как он сможет дверь отпереть? Вот взломать замок особого ума не надобно. Да и зачем ему это делать? Сегодня какой-то праздник языческий. Видел византиец издалека костры, хороводы, слышал радостные крики. Славят какого-то языческого божка. Елисей потому к людям и вышел, что надеялся встретить мавкину подружку . В прошлую Купалу она вон как резвилась. Одну из самых красивых девушек города посадили на доброго коня, белого, точно морская пена. Русоволосую головку украшал венок из нивяниц, лоскутниц и порезной травы. Крепкие округлые руки держали колосья пшеницы. Только Елисей не был согласен с выбором красавицы. Она казалась такой блёклой и неприметной по сравнению с озёрной чародейкой.

Даже имени её не знал. Только то, что женщиной рождена да с нечистью знается. А ещё хитра и кажется добра. Теперь-то они в расчёте. Нет больше Мавкиного озера. Пересохло. Под землю ушло. Крутенек владыка вод оказался. Зато дерево, в котором обитала Ива, Елисей выкопал да около своей избушки посадил. Мог бы сделать карьеру садовника, если бы на то божья воля случилась.

Пусть и величали его Колдуном, но немного чародейских способностей ему Бог отсыпал. Думать о том, что его способности от иной, более тёмной силы не хотелось. Зато полуденные растения прекрасно прижились в его маленьком садике, огороде и даже избушке. Маленький кусочек родины, о которой византиец, если быть честным, не больно-то и скучает. Но сейчас недосуг было помышлять о своих утратах и былых ошибках. Ничего не найдут разбойники, кроме цветов и котов. Квакушку и тот пропал задаром. То Елисея вина. Ну и конечно кривичской ведьмы. Страшно стало ромею. Только коты у него и остались, если не считать Иванушки.

Но от бессловесных тварей мужчина видел больше любви и почёта, чем от единственного оставшегося в живых кровного родича. Поэтому попытался схватить корягу, дабы оборонить своих друзей от незваных пришельцев. Только не ведал Елисей , что не коряга то, а кровожадный и злокозненный пущевик. Впился злобный дух чащи в одежду отшельника. Давно его караулил, а тут такая удача. Так и норовит очи выцарапать неугодному. Не любят пущевики, когда смертные даже появляется в их владениях. Решил враз разделаться с дерзким человеком, что осмелился поселиться в его вотчине. На истошный крик придетел дракон, притопал медведь, прибежали люди.

Огница так осердилась, что крепко приложила пущевика о ближайший ствол дерева. Зеленовласый дух смотрел обиженно. Вины за собой не чувствовал. Очи так и сверкают.

— Сказала бы, что дружбу с этим недоразумением водишь... Зачем руки-то распускать?

Квакушка изумлённо закрывал и раскрывал пасть. Кто бы говорил! Сам налетел аки коршун на безвинного византийца. Едва без глаз не оставил. А теперь оскорбился. Огница же спокойно промолвила:

— Я не вожу дружбу с этим... Много чести будет. Однако... Ты пошто безобразничаешь? Пошто наш ряд нарушаешь? Не давала я тебе дозволу озоровать тута. Иди в глухую чашу, куда нога человека не ступала. Обретаешься тут на сорочьих правах. Как исчезли водяной, мавки и берегини — так пущевик в пляс пускается. Не похвалит тебя леший за то.

— Сам знаю, — уже не так обиженно буркнул пущевик и скрылся в чаще.

— Это сон? — спросил спасённый иноземец.

— Потолкуем в избе, — тихо ответила девица. — Обитатели леса не меньшие смотники, чем смоленские горожане. Ничего не скроешь. Ещё от себя добрую часть присочинят. К чему славнице дурная слава?

Козуля незаметно бросила на чужеземца злой взгляд. Ничего не скажешь, хорош. Исцарапанный, поражённый, сукно поистрепалось. Зашить не доумился. В избе беспорядок. Раньше Квакушка убирался, а этот только свои травы собирает да зелья варит. И сам не первой молодости, к тому же. Иванушка ему скорее в сыновья годится.

Неряха, почти нищий, обхождения никакого, деньги зарабатывать не умеет. Надо бы хуже да некуда. Козуля самоотверженно выискивала и находила недостатки в новом знакомце. Внезапно нянька спохватилась. Как она могла забыть угостить берёз? Сызмальства считала это древо своим покровителем. Проворно побежала обратно и вернулась с берестяным лукошком. Как много берёзы добра людям делают. Корзины, столы, шкатулки, берёзовый сок, венички, берёзовая каша. Всего и не перечислишь. Сиё дерево было посвящено богине Ладе и исстари считалось покровителем женщин. Мужчины напротив почитали дубы.

Громко запела нянька обрядовую песню.

— Ты не радуйся, осина,

А ты радуйся, береза:

К тебе девки идут,

К тебе красные идут.

Угостила Козуля берёзы пирожками да варёными яйцами. Села на пенёк. Подпёрла голову руками, стала жалиться берёзам на чужинца неласкового да умолять древесниц, живущих внутри белоствольных красавиц оградить её питомицу от него.

Огница же не теряла времени даром. Сразу перешла к делу.

— Пошто ты на меня змея крылатого наслал? Пошто на мавок напал? Как собираешься содеянное зло исправлять, лесной житель?

— Вопросов много — ответов мало.

— Отвечай. Не то кудесников кликну. Вмиг из тебя дурь выбьют, христианин.

— Вот мой ответ им, — иноземец гордо указал на крест.

— Что-то не больно помогли боги далёкой земли варягам в Киеве, когда их в жертву приносили? Тоже распятого почитали эти несчастливцы.

— Наш бог мудр, красавица. Он испытывает своих чад.

— Как и наши боги, — погрустнела девица, но тут же хитро прищурилась. — Но разве ваша вера дозвол даёт держать драконов да натравливать их на людей?

— Ну...

— При нашей первой встрече ты был менее косноязычным.

Тут уже христианин возмутился.

— При нашей первой встрече ты скакала в чём мать родила. В прошлую Купальскую ночь то было. С тех пор я покой потерял.

— Ты не подслеповат случаем? Или ни разу голых баб не видал?

— Таких не видал.

— Долгонько же ты терпел. Почти солнцеворот без нескольких седмиц прошёл.

— Так я не разу тебя не видал в Смоленске.

— Немудрено. Разве ты не ведал, что я из варягов.

— Не похожа ты на дочь северной земли.

— Один пращур был из кочевников. Так ты хотел познакомиться таким... Ммм... Необычным образом? Как звать-величать тебя, человече? Какого роду-племени.

— Род мой самый знатный. Происходим от одного из базилевсов.

— Так почему не на троне сидишь, а в лесах обретаешься? Пням молишься?

— Вот ты, девица, сама много не ведаешь, — тон Елисея стал почти отечески-снисходительным. — У нас редкий властитель своей смертью умирает.

— Тоже удивил. И у нас подобное не диво. Но раз ты хорошего рода, то что позабыл в тутошних землях?

— Не от хорошей жизни я здесь оказался. Был я придворным. Родители ошиблись, определив меня на службу к базилевсу. Есть у меня брат Иоанн.

— Весь Смоленск знает твоего Иванушку. Пугает людей твоим именем. Дескать, не дадите мне денег али не угостите, придёт брат старший. Мстительный чародей.

— Врёт он все, подлец, — с чувством воскликнул чародей.

— Да я ужо поняла. Немного в тебе колдовского. Разве что можешь деревья али цветы из стран полуденнных выращивать ажно в нашей земле. Необычайный хыст, но не самый нужный.

— Много ты понимаешь? — возмущённо воскликнул огородник. — Что ведомо тебе о растениях нашей земли?

— Довольно мало. Ишь какие цветы взрастил. Я таких в наших садах не встречала, не говоря, о лесах.

— И не встретишь. Это нежные анемоны, выросшие из крови прекрасного Адониса. Это розы, растущие в садах базилевса. А это...

— Ты разрисовал горшки такими затейливыми узорами?

— Не я. Квакушка. Он у нас на хозяйстве.

— Про цветы расскажешь позже. Лучше поведай мне о себе и Миклегарде. Давно я не слушала рассказы об этом царстве тридевятом.

Глава 8

Огница вся обратилась в слух. Квакушка тоже не хлопал драконьими ушами цвета осенней листвы. О себе многомудрый Елисей говорил крайне редко и весьма скупо. Вот отправившийся в пресветлый Ирий Гремислав — иное дело. Про его судьбу Квакушка слышал и помнил очень многое. Казалось, что рот у потешника никогда не закроется. Но не судили ему скандинавские норны или тутошние суденицы долгой жизни. То Ванюшина вина была.

— Мой брат из любой ситуации вывернется, сухим из воды выйдет, в огне даже слегка не обгорит, — говорил Елисей не то с восхищением, не то с осуждением. Самого Елисея христианские святые не наделили подобной способностью. Огница отчего-то воспринимала всех святых далёкой земли как богов. Только Господь является верховным божеством, а эти не такие нарочитые и именитые будут. Как свободные и влиятельные ярлы при могущественном конунге.

В этот раз далёкий и блистательный Миклегард представал не такой волшебной землёй как в рассказе предыдущего кощунника. То ли приврал тот ромейский богатый гость, то ли Елисей не из впечатлительных был, но в его речах всё было по-иному. Оливковые рощи, изобильные виноградники, дворец базилевса, поражающий не только богатством, но и коварством, распущенностье нравов, бескрайнее море, разноцветные каменные глыбы. Елисею не повезло родиться старшим в семье. Да к тому же отрок сразу стал своеобразным яблоком раздора между родителями.

Отец был типичным придворным, честолюбивым, любострастным, хитрым как лиса, угодливым аки слуга. Возмечтал Василий вернуть своему роду былое величие и влияние. Всё делал ради преходящих земных почестей. О небесном и не вспоминал в вихре интриг и развлечений. Не из такого теста был слеплён единственный сын патрикия. Больше времени проводил ребёнок со своей богобоязненной и кроткой матушкой. Вера казалась мужу скучной фанатичкой, на которой тот женился только ради связей её отца и приданого. Быстро опостылела пресыщенному вельможе правильная и добрая супруга. Иные женщины его увлекли. Бесстыдные, быстроглазые, бойкие, дерзкие, искушённые в науке страсти нежной. С одной блудницей патрикий жил почти открыто, не скрывая намерения жениться на ней, когда овдовеет.

И прелюбодеи вскоре достигли своей цели. Беззлобная душа Веры отправилась в христианский Рай, а супруг с неприличной поспешностью обвенчался с давней любовницей. На похоронах Василий, чьё лицемерие было сравнимо только с его сладострастием, пролил целый поток крокодиловых слёз. Это выражение озадачило Огницу, которая до этого слушала с таким вниманием, будто от этого зависела её жизнь и Доля.

— Кто такой крокодил?

— Это такая рептилия, обитающая на берегах Нила. Чем-то на дракона похожа. Зелёная и неимоверно свирепая. Великий Плутарх писал, что он проливает слёзы, поедая жертву, — говоря это Елисей покраснел, как спелая земляничка.

Как же он раньше ненавидел отца и мачеху. Желал смерти этому бесстыдному лицемеру и распутной красавице. А сам оказался ненамного лучше Василия… Только отец играл на публику, как привык делать с малолетства. А Елисей, если бы имел власть, уничтожил бы прельстительную смоленскую чародейку, но пролил бы по язычнице искренние слёзы. Искренние ли? Или это был бы очередной самообман? Разве пристало палачу рыдать по жертве? Много ли правды в тех сожалениях? Не только от опасности бежал юный византиец, но и от коварства, интриг и хищников в человеческом обличии. Но ядовитые семена коварства, злобы, ревности и зависти проросли в его душе. Только через много лет вредоносные зёрна дали смертоносные всходы. И всё благодаря юной деве, обладающей непревзойдённой красотой. Из-за чародейки с глазами, подобными чёрному бархату, чьи волосы струятся как манящий тёмный поток. Она подобна скандинавскому альву. Но не светлой хранительнице природы, а тёмной подземной эльфийке. Огница — вот уже говорящее имя. Живая как искорка от рыжего костра. Тёмные альвы, гномы и тролли обращаются в камень с восходом солнца. А она в любое время ходит по земле, почти не приминая ярко-зелёные травы лёгкими шажками. Слышал Елисей побасенку про доброго молодца, который исхитрился взять в жёны мавку. Добра от этого никому не было. Оба были несчастными. Но лучше так, чем медленно угасать без любви.

Румянец зрелого годами, но не душой иноземца не укрылся от девицы. Первый раз она видела, что мужчина краснеет, как робкая деваха. Это так необычно. Елисей, всё так же краснея, бледнея и запинаясь, поведал Огнице про свои помыслы. Ни одной чёрной мыслишки не утаил от варяжки знатного рода. Говорил лихорадочно, глаза тёмные, осенённые мохнатыми ресницами, прятал. Не заметил даже, что дочь ярла принарядилась ради него. Прятала косы под парчовым синим платком. В прошлый раз её волосы лились по покатым плечам, как горная речка по камням. Однако… Не так недогадлив и не приметлив был ромей, как казалось деве благородной варяжской поначалу. Пристально поглядел да молвил:

— Не для меня такой цветик лазоревый расцвёл.

Огница даже озлилась малость. Всё о цветах толкует, огородник чужеземный. Но потом пригладила паволоки бирюзовые. И вправду была она в голубом, как скромная незабудка. Но застенчивой нарядная скандинавка никогда не была. Потому беззастенчиво глядела на алеющие, будто закат, ланиты иноземца и ждала продолжения захватившей её воображение истории.

Подозревал Елисей, что свела в могилу его матушку безжалостная соперница, но ничего не мог доказать отрок. И плакать тоже не мог. Говорили родственники и знакомые, что бессердечным растёт единственный отпрыск Василия. Ни слезинки не пролил по безвременно ушедшей матери. Показная скорбь жестокосердного распутника обманула многих. Только в кривляниях мимов усматривал Елисей больше правдивости, чем в слезах отца.

— Кто такие мимы? — тихо спросила Огница.

— Что-то вроде ваших скоморохов. Низшие среди низших.

Огница задумчиво кивнула. Она знает, каково это быть внизу. Но порой ей кажется, что дщерь волочайки была намного счастливее варяжки благородного рода. Однако к довольству, сытости и роскоши так быстро привыкаешь. Взять хотя бы Козулю.

Мачеху Елисей ненавидел не меньше, чем отца. Не единожды иноземка, предавшая веру своих предков ради выгодного брака, уединялась с красивыми славянскими рабами, которых после продавали… С самыми непреклонными происходили несчастные случаи. А потом на свет божий появился Иоанн… Тот самый Иванушка-дурачок. Ни единой чёрточкой пищащий, кричащий и требующий внимания мдадень не напоминал отца и старшего брата, но льстивая Мария (языческого имени мачехи Елисей так и не узнал) щебетала как птичка и убеждала мужа в обратном:

— Ах, Васенька, как хорош наш сын. Так похож на тебя. И кудри вьются как у Елисея.

Вились, вились да долой свалились. После этих слов, приторных, как мёд и лживых, точно жалобы ростовщика, юноша пошёл к цирюльнику. Но не полностью обрили кудрявую главу своенравника, а оставили одну вьющуюся тёмную прядь. Как у степняков. Зря это сделал строптивый юноша. Но сделанного не воротишь.

Отправил тогда отец непокорного с глаз долой. Хочет Бог погубить человека — первым делом отнимает разум. Всё остальное постепенно само собой отпадёт. Так произошло и на этот раз. Решил услать патрикий непокорного сына, но с возрастом стал смотреть на всё очами младой супруги. Та оказалась не очень умна. Посоветовала отправить Елисея на службу к базилевсу. Сама Мария надеялась отравить и пасынка. А что проще, чем списать смерть восторженного правдолюба на пресловутые придворные интриги? Казалось, всё просчитала коварная прелестница. Но не хвастайся победой, пока не взял последнюю крепость врага. Крепко глянулся серьёзный юноша с красивыми глазками и одной-единственной прядкой на бритой голове жене нового базилевса Романа.

Именно бритая головка прекрасного неофита и привлекла внимание распутной базилиссы Теофании. Огница порывисто хихикнула. Бывают же женщины с таким дурным вкусом. Ей отшельник бы таким не глянулся. Хотя… Непохожесть на других зачастую влечёт людей обоих полов. Такие люди, живущие обособленно от своего племени считаются живыми мертвецами. Когда Огница заметила это, то Елисей окончательно сразил её, рассказав про суд во Фряжской земле над мёртвым Римским Папой.

— А это кто такой?

— Навроде вашего верховного волхва. Только ему все волхвы подчиняются.

— Так не бывает. Недавно служители Перуна и Даждьбога чуть не передрались.

— Мы одному Богу молимся. Но по-разному. Но не враждуем между собой. У нас патриарх главный. У них Папа. Вырыли труп Папы Формоза из могилы да предъявили ему обвинения различные. Признали виновным. Сорвали папское облачение да отрубили пальцы. Похоронили на кладбище для иноземцев.

Огницу передёрнуло.

— И ещё вы нас варварами величаете?

Базилисса Теофания родилась в семье лукавого и бессовестного корчмаря из Лаконии. Рассказывали, что Роман, в ту пору сын базилевса, так пленился зеленоглазой красавицей, что пожелал возвысить подавальщицу горячительных напитков. Однако Елисей придерживался противоположного мнения. Эту легенду состряпали для черни, падкой до красивых сказочек о любви принцев и простолюдинок.

— Ну была одна такая женщина. Феодора. Блудница. Волочайка по-тутошнему. Жила на содержании у Гецебола, префекта провинции. Только дорвалась до роскоши бывшая блудница, которая до этого участвовала в представлениях, а после отдавалась разным мужчинам за оболы. Это мелкая монета такая. Ну а тут такую крупную рыбу поймала. А стареющий префект не мог отказать молоденькой и опытной любовнице ни в чём. Вот и разорил провинцию.

Огница слышала совершенно другую историю. Но в это верилось больше, чем в прилизанные рассказы полузабытого торговца. Лев, его вроде звали. Лицо позабыла, а рассказы в память врезались. Да, такие как Феодора и Теофания могут возвыситься. А подобные Палаге остаются низшими из низших. Не все могут ходить по головам. Феодоре было наплевать на судьбу бедняков, в то время как сама купалась в роскоши. После Гецеболу поставили условие расстаться с жизнью или прогнать любовницу.

— И как он поступил? — с трепетом вопросила Огница.

— Разумеется, выбрал жизнь, как любой здравомыслящий человек, — цинично ответил Елисей.

— А как бы ты поступил на его месте? — спросила девица. Голос дрожал. Сердце готово выпрыгнуть из груди.

— Думаю, что так же. Хотя… зависит от обстоятельств.

Тут наконец и Квакушка подал громкий голос, похожий на звучание трубы.

— А я бы не смог отказаться от любимой. И плевать на эти… Как их, обстоятельства.

Огница, смеясь, погладила дракона по голове.

— Наш человек.

Глава 9

Дальнейшая история Елисея напоминала страшную кощуну, из числа тех, коими повзрослевшие ребята так любят пугать глуздырей. Все умерли. Все да не все. Базилисса возжелала иметь угрюмого строптивца на своём ложе. Вначале Елисей не понимал намёков любострастницы, а потом делал вид, что не понимает. Неопытен был юноша, совсем недавно вышедший из отрочества, в отношениях с противоположным полом. Да и теперь опыта у него не шибко прибавилось. Нечто подобное он читал в Евангелии. Иосиф Прекрасный и жена Потифара. Да и в античной мифологии был подобный пример. Ипполит, к которому воспылала нежными чувствами юная мачеха Федра. Но Елисей предпочитал считать себя Иосифом. Ипполит погиб из-за клеветы мачехи, а сын Иакова в итоге даже возвысился.

Было между ними ещё одно сходство. Иосиф умел разгадывать сны, а Елисей порой умел предвидеть опасность. Оба этих умения спасли жизнь своим обладателям. После отповеди юноши базилисса стала подчёркнута холодна с ним. В своей гордыне сын патрикия думал, что сумел указать зарвавшейся выскочке её место. Ну а потом и думать позабыл о поползновениях Теофании. Славянское посольство прибыло в Царьград. Сама киевская правительница, княгиня Ольга, пожаловала. Сам патриарх Феофилакт окрестил бывшую язычницу. Император Константин стал её крёстным отцом. Огница аж подпрыгнула. Ужели этот ещё не старый человек видел легендарную княгиню, сумевшую помститься погубителям мужа?

— Какая она была?

— Величественная. Степенная. С сиящим лицом и властным взором.

— Она была красива?

— Княгиня была уже в достаточно почтенных летах.

— Но это не помешало вашему императору воспылать к ней страстью. Я слышала, что Константин чуть не сделал Ольгу своей женой. Но киевская княгиня сумела перехитрить настырного поклонника.

По тонким губам Елисея скользнула мимолётная сардоническая улыбка…

— Потому ты решила последовать её примеру?

— Не. Тогда я ни о чём не могла думать, кроме собственного спасения. А теперь вот вспомнила похожий случай.

— Ничего подобного. — с неким превосходством усмехнулся ромей. — Ольга и Константин прежде всего правители. К тому же оба к тому времени были людьми в возрасте.

— Вот как? — разочарованно протянула Огница.

— Базилевс Константин всю жизнь был верным и преданным супругом.

— Так у него и жена была? — забавно округлила алый ротик девушка. — Никому верить нельзя.

Елисей неожиданно погрустнел.

— Да. Базилисса Елена. Она умерла, вернее её убили, вскоре после смерти супруга.

— Но у кого поднялась рука на государыню? — изумлённо вопросила наивная смолянка.

— Ответ очевиден. Это дело рук Теофании. Сначала сошёл в могилу Константин Багрянородный. Это стало началом конца не только для меня. Вскоре базилевс Роман повелел отправить своих сестёр в монастырь. Я бы охотно поменялся с ними местами. Порфирогениты были молоды, прекрасны, полны жизни. Но сила была не на их стороне.

Огница побледнела, словно заснеженная земля.

— Тебе дурно? — заволновался византиец.

— Кому угодно будет дурно от таких страшных рассказов, — недовольно отозвался Квакушка.

— Нет. Просто это напоминает один случай из моей жизни.

Чтобы унять волнение, девица принялась мерить шагами лесную избушку, а заодно и рассказывать о страшных событиях своего детства. Закончила она просто.

— Сила была за Кетилем. Из простой прихоти он дважды разломал жизнь моей матери. Так ломает силач подкову на торжище. Просто так. Чтобы показать удаль молодецкую. Мать моя, не подумав, прокляла отца и весь его род. Она считала меня только своей дочерью. Потому ей в голову не пришло, что проклинает прежде всего своё дитя, за которое бы жизнь без сожаления отдала.

На умные глаза змея навернулись слёзы. Вспомянул и своих родичей. Обижали его, дразнили поминутно, а всё же кровь родная.

— И ты так больше не видела родную матушку? — с сочувствием спросил Елисей.

— Никто её не видел. Я позже, когда лесным созданием стала, искала её среди мавок и прочих порождений леса, но матушки как след простыл. Я ужо решила, что она поняла, что натворила и сама за кромку ушла, чтобы нежить меня не взяла.

— Но это не помогло! — воскликнул византиец.

— Как сказать! Дети, проклятые матерью, обычно обращаются кикиморами или мавками. А я вроде и не совсем человек, но и до нежити мне далеко. Серебра не боюсь, чеснок за милую душу поедаю, за булат без опаски берусь. Так и болтаюсь между двумя мирами.

Собеседники застыли в скорбном молчании. Каждый думал о своих родителях. Горек сиротский хлеб. У Огницы был Кетиль. Но он, понятное дело, не в счёт. Из размышлений их вывел дикий крик Козули.

— Спасите! Помогите! Обороните!

Второй раз за день Огница ринулась на помощь. Была уже такая темень, что хоть глаз выколи. При этой мысли Елисей размашисто перекрестился дрожащей рукой. Придёт же подобное в голову в недобрый час. На его родине людям глаза выкалывали и ноздри рвали. Но думать об этом было тошнее, чем утолять жажду морской водой.

Пухленькая киевлянка неслась с такой быстротой, будто за ней гналась орда кочевников. С лёгкостью несчастная нянька перемахнула через еловый пень. При этом Козуля отчаянно хваталась за оберег-лунницу, особо не надеясь на успех. Взошла златоглавая урожайная луна. Тогда-то Елисей и узрел это… И сам машинально схватился за крест. За прыткой светловолосой славянкой гнался… призрак. Византиец никогда не видел привидений, но отчего-то понял, что это тень давно усопшего раба божьего.

— Истреблю, — шипело нечто бестелесное, словно сотканное из зеленовато-голубого тумана. Квакушка прижал рыжие уши к голове.

«Сейчас снова станет лягушкой» — бесстрастно отметил Елисей. Как радовался миклегардец, когда ему удалось заполучить редкую тварь.

«Вот, — думал мужчина, — наконец-то и у меня будет праздник, триумф и отмщение».

С таким змеем можно и базилевсом стать. Как бы не так. Квакушка оказался таким же невезучим и неприспособленным к жизни, как и сам Елисей. Как говорят в тутошних краях: «Рыбак рыбака видит издалека». Дураков это изречение тоже касается. Хотя настоящий змей схряпал бы братьев из далёкой Византии и косточек бы не оставил. Но порой Елисею казалось, что он притягивает не только неудачи, но и неудачников.

Однако Квакушка всех удивил. Метнулся вперед, прянул ушами, будто породистый скакун, взмыл в высь. Огницу всегда оторопь брала, когда видела нянькиного преследователя. Размахивает костлявыми, давно истлевшими в Матери-Сырой-Земле руками, зовёт погубительницу за собой, хладным, как сама смерть дыханием замораживает. Как есть Карачун. Но теперь юная дева будто сбросила с себя пелену морока. Голос варяжки напоминал свист плети надсмотрщика над рабами.

— Назад. Пропадёшь ни за что.

Квакушка уже пасть разинул, готовясь поглотить страшного гостя. Дракон не отличался большим умом и не имел склонности к рассуждениям. Змей знал только одно. Перед ним враг. Неведомое существо хочет навредить Огнице, а значит опасность нужно устранить. Любым способом. Но властный девичий окрик остановил безрассудного одноглава.

Елисей снова скрылся в избушке. Не успела девица разочарованно вздохнуть, как ромей вернулся с каким-то сосудом. Вплотную подошёл к призраку. Не забоялся. Полил обычной на первый взгляд водой. Обычной ли? Тот сразу перестал грозить, безобразничать, глумиться над впавшей в исполох Козулей. Съёжился, сплющился, уменьшился в размерах, издал нечеловеческий вопль, попытался отползти от безжалостного христианина. Тут уже злобная древесница отличилась. Отлетел дух от родного ствола да забрал в плен блазня злокозненного. Хохотала как каженница полубезумная. Елисей долго созерцал пленённого духа. Наконец тихим-претихим голосом вопросил:

— Что сиё?

Только тогда перепуганная нянька пришла в себя.

— Эт-то п-проклятый б-боярин, — заикаясь, проговорила женщина. Как же она корила себя за то, что не догадалась прихватить браги или хотя бы ягодной наливки. Еду и ту раздала добрым и понимающим берёзкам. А какая от них заступа?

«Нет, — мысленно поправила себя Козуля, — конечно, деревца многое могут, но перед блазнем бессильны».

Но кто знал, что именно сегодня неугомонный боярин озоровать начнёт. Он всегда так внезапно появлялся. Хотя можно было подумать. Полнолуние всё же. В такое время нежить по-особому резвится. Но умная мысля приходит опосля. Ненавистный византиец строго взглянул на запинавшуюся толстуху.

— Чего блеешь, как коза? Говори внятно.

— Имя своё оправдываю, — зло огрызнулась женщина.

— Так-то лучше. Боярин, значится? Добро.

— Ты даже почти по-нашенскому выражаешься. На Днепре говорят «добренько», — вымученно улыбнулась Козуля.

— А ты сама откель будешь?

— Из Киева стольного. Князь Святослав своей землёй не занимался. Пока в иных землях воевал, разные междуособицы случались. То бояре возмущались, то викинги пытались власть взять, то кочевники буянили. Староста наш прошлым жил. И со властью Святослава не мирился особо, а тут какие-то пришлые варяги решили власть взять. Поди сами упокоились на жальнике.

Из-за пережитой опасности Козуля принялась болтать о наболевшем.

— А кто сейчас Киевом правит?

— Известно кто. Ярополк. Старший сын Святослава.

Елисея услышанное как будто даже обрадовало. Улыбнулся чему-то.

— Я так и думал. А этот, — тонкий перст византийца указал на блазня, тщетно извивавшегося в древесных путах. — Откуда будет?

— Из Новгорода.

— Зачем он к тебе привязался?

— Прокляла я его, — нехотя ответила Козуля. С каждой брошенной фразой разговор становился всё невыносимее.

Ромей даже языком прицокнул.

— Ох, и любите же вы, варвары проклятиями бросаться. Коли ваша земля полна див и чудес необычайных, могли бы повоздержаннее на язык быть.

— Само собой вышло, — зло буркнула Козуля.

— Как звали этого несчастного?

— Держислав.

Подошёл к Держиславу византиец. Осенил христианским талисманом, молитву прочёл. Постепенно испарился дух боярина новгородского.

— Для верности я на этом месте завтра же сосновый крест поставлю. Не в далёкой новгородской земле, а в смоленском лесу упокоился дух нарочитого мужа.

Козуля впервые поглядела на пришельца со смесью уважения и благодарности.

— Ты и вправду колдун.

— Ничего подобного.

— Ври да не завирайся. Я тайком к одному из ваших миссионеров бегала. Дал только ваш христианский талисман да велел молиться. А блазень как ходил, так и не перестал.

— Он, как и ты, не умеет управлять своими силами, — подала голос Огница. Но и она не сдержала невольного восхищения. — А ты чем его полил? Мёртвой водой?

— Святой водой окропил. Она у меня для особых случаев была припасена.

— А почему тогда меня не угостил ею?

— Ты мне всё же живая была нужна.

— Она смертельна для меня?

— Не думаю. Ты же живой человек, а не призрак и не порождение нечисти.

— А ты сможешь найти место для озера?

— В каком смысле?

— Я хочу вырыть озеро для мавок. Только надо место найти особое. В любой водоём они не пойдут. Надо чтобы источники под землёй били да водяного бы неплохо сыскать. Но это потом

Елисей согласился. А что ему было делать? Только своими скромными колдовскими способностями и мог удержать дочь викинга.

Глава 10

Жизнь Елисея и Квакушки обратилась сплошным ожиданием. Будто звезда с неба упала в протянутые человеческие длани али лапы драконьи. Да не загостилась под срединным небом, а обратно в синюю высь поднялась. Но скучно на небесах стало златой звёздочке. Нет там озёр прозрачных, густых, шумящих дубрав, цветиков разноцветных, шёпота мягких трав, не укрывают звезду еловые лапы, источающие хвойный аромат. А может и по людям она скучает, что обитают в Нави. Так или иначе Огница с Козулей стали всё чаще наведываться в лес. День, прожитый без варяжки, казался обитателям избушки пустым, серым и бессмысленным. Зато когда любознательная девица появлялась, то даже пасмурное небо казалось ярче радужного моста.

Елисей вообще был поразительно недогадлив в некоторых вещах. Он и подумать не мог, что Квакушка может испытывать нежные чувства к человеческой девке. Он же дракон. Быстро забыл незадачливый отшельник, что сам змей рождён женщиной, хоть и оборотницей. И в нём человеческая кровушка текла. А способности любить, сострадать, переживать и жертвовать собой поболее, чем в иных людях было. Но до поры до времени византиец был слеп и глух. Жил он только приходами Огницы. Даже к растениям своим любимым охладел. На что ему былые зелёные друзья, если дочь викинга к ним равнодушна. По лесным тропкам бродили да место для нового озера искали.

Нелёгкая задача стояла перед Елисеем. Много энергии нужно было, чтобы сыскать подходящую землю. Вначале ромей возрадовался, когда почувствовал первый источник. Под раскидистым дубом скрывалась неведомая сила. Но срубить, а тем более выкорчевать дерево Перуна значило нарушить вековые запреты. Не только дерево, но и сам громовержец мог помститься кощунникам. Но на всякий случай Огница повязала синюю шёлковую ленточку, чтобы знать, что это древо особенное.

— Вероятно, здесь некогда было старое капище. Вот кабы молния ударила в дуб. Тогда бы можно было заселить сюда мавок. А так только большую беду на свою голову навлечём.

Что же! Теперь понял Елисей, что с незнаемыми духами, богами и ворожбой придётся считаться. Однако он не имел ничего против поисков. Почти месяц бродили по лесу. До дня Купалы, который в иных землях величает Ивановым днём. Потому у Иванушки был двойной праздник. Именины и плотский разгул. Теперь-то Огница понимала, что скорее всего парень оказался славянином не только по матери, но и по отцу. Вот и прижился у кривичей быстрее, чем пересаженная яблонька в вырытой, политой и удобренной лунке. Именно в этот день девушка и пристала к Елисею с расспросами.

— Как ты здесь оказался? Почему Иванушку с собой взял? Что с отцом и мачехой случилось?

Горестно вздохнул её уже хороший знакомый.

— Печальная то история.

— Так ты уже поведал её большую часть. И всегда уходишь от ответа. Значит, тебе есть, что утаивать от меня.

Огница даже в гневе ногой притопнула. Она-то всё о себе поведала иноземцу пришлому. А тот молчит, будто воды в рот набрал. Квакушка и тот без утайки о себе поведал.

— Тут нечего говорить. Страшный гнев я ощутил, когда базилевс Роман решил судьбу сестёр. Вдовая базилисса Елена умоляла сына смилостивиться, но тот слушал только молодую жену. А та лишь злорадно улыбалась. Добилась своего, паскуда. И тут я не выдержал. Я в последние дни слишком много думал о твоих словах… И о тебе. Ты права. Любой дар, талант, хыст, как говорят в здешних землях, надо использовать с умом. Но моя вера осуждает колдовство, ворожбу и в то же время приветствует толкование снов. Мы верим в блазней. Ведь являлась тень пророка Самуила царю Саулу. Сам Иисус Христос творил такие чудеса, что в наши дни его бы сочли колдуном. Я совершенно запутался.

Огница беспечно засмеялась. Стрибожьи внучата шевелили спутанные косы, в которых застряла хвоя, запутались мелкие травинки, загостились берёзовые листочки. В непроглядной черноте этих дивных волос виднелись вплетённые цветы — синие лоскутницы, белолепестковые нивяницы с солнечной серёдкой, розовый и светлый трилистник. Елисею казалось, что цветы в этих смолокудрых волосах никогда не вянут. Будто их обладательница была самой Праматерью землёй. Геей, как говорили древние греки. Мать-Сыра-Земля как величали её славяне. С тех пор как колдовская дева украсила деревья своими ленточками, так и начала вплетать цветочки в косы. И они прижились в копне цвета безлунного неба. Словно и вправду в дочери сурового ярла, прибывшего издалека текла кровь альвов.

— Немудрено. Я и сама путаюсь во всех суевериях нашей земли. Одни старцы говорят одно. Волхвы совсем в другом убеждают. Иные говорят, что без варягов житьё-бытьё более славным было. Зачем тогда надо было их призывать в нашу землю? А я к ним отношусь как к вот этому репейнику.

И девушка, всё так же смеясь, принялась стряхивать репей, почти сроднившийся с её синей поневой, на которой были вышиты золотой нитью узоры Даждьбога.

— Красивая работа, — похвалил вышивку ромей.

— Да? Сама вышивала. Матушка меня обучала. Она не только доступной женщиной была, но и рукодельницей, каких поискать. Но худая слава бежит впереди человека.

Огница тряхнула темноволосой растрёпанной головкой, стараясь прогнать грусть. Негоже кручиниться в такой день. Уж сегодня им должно повезти. Не озеро создадут, так папоротниковый цвет безжалостно оборвут. Тогда можно будет покинуть опостылевший отчий дом. Человек, который сможет отыскать клады, нигде не пропадёт. Но то лишь мечты. Проще море до дна испить, чем взять цветок папоротника.

— Ну так как твой дар проявился? — с наигранной весёлостью спросила красна девица.

— Посмотрел я на Теофанию и изрёк, что собственную погибель в руках базилевс держит. И тебе будет горе, злая женщина, — так воскликнул я. — Тебя тоже насильно в монастырь поволокут. И там ты будешь проклинать свой удел.

— Прям так и сказал, — ахнула Козуля.

— Я сам был поражён своим словам. Будто сам Люцифер меня под язык толкал. Чуть сознания не лишился. Хотели было меня под стражу взять, но базилисса Елена за меня вступилась. Сказала, что я не ведаю, что говорю. Дескать, разум от таких известий не только у неё с дочерьми помутился.

Замолчал дерзкий византиец. Его спутники тоже безмолвствовали. Лишь стрекотание неугомонных кузнечиков нарушало тишину. Казалось вечность прошла прежде, чем он заговорил.

— Отправили в поместье к отцу. Тот, как говорят у вас, поедом меня ел. А мачеха испугалась. Как в воду глядела. Вскоре душа базилиссы Елены отправилась в Рай. Надеюсь, что её душа встретилась с душой базилевса Константина. Не всегда справедливы бывают правители, но я о них ничего дурного не могу сказать. Будто железный обруч сдавил моё сердце. Дышать стало тяжело. То предчувствие опасности было. Мачеха уговорила отца уехать в другую страну. Но было уже поздно. Это случилось поздней ночью. Я проснулся, как от затрещины. Я почувствовал, что смерть рядом. Это невозможно описать словами. Я помню крики, запах крови и гари, голоса. А потом видение рассеялось. Но я понимал, что скоро оно станет реальностью. Я понял, что нужно бежать.

— А ты не попытался предупредить отца, мачеху, слуг? — спросила взволнованная Огница.

— Зачем? Они были чужими людьми. В минуту опасности своя рубашка к телу ближе. Если бы была жива матушка… То я бы попытался спасти и её. А так… Какой смысл рисковать головой ради чужих людей? Я был обычным юношей. Не героем, не пророком, не мучеником. Я чертовски хотел жить.

Козуля кивнула. Вновь в светловолосой головке шевельнулись злые мысли. Гремислав нашёл своё подобие в этом христианине.

— Что же врут ваши миссионеры, говоря, что человек должен возлюбить ближнего, как самого себя? — съязвила вредная нянька.

— Так и есть. Но разве были убийцы матери моими ближними? Не тебе, язычница, меня судить. На твоих руках тоже пятна крови. Я же спасал свою жизнь.

— Ну да! Твоя жизнь — яхонт бесценный. А…

— Разве ты не так поступала, бежав от разорённой веси? Мы не герои исландских саг. Только Иоанн за мной увязался. Всё крутился около меня, глупый ребёнок. Спрашивал про дворец, про придворных, про убранство покоев. Не спалось ему и в ту ночь. А когда я заметил, было поздно поворачивать назад. На всё божья воля. Но и за нами шла погоня. Пред нами расстилалось лиловое поле шалфея. Я вспомнил легенду о том, как это скромное растеньице укрыло Деву Марию и младенца Иисуса от преследования солдат царя Ирода. Роза и гвоздика не отверзли свой слух к мольбам малых сих. За это роскошные цветы были наказаны. Гвоздика потеряла восхитительный аромат, а роза вдобавок к красе получила шипы. Хотя не такое это страшное наказание. Красота не должна быть беззащитна. А шалфей за свою отзывчивость стал целебным растением. Вот и мы с названым братом укрылись в зарослях. Если бы ребёнок закричал, то я не колеблясь, перерезал бы ему горло.

Огница ахнула. Хотя чему она дивится? Елисей и от Квакушки отрёкся, точно рыбак Пётр от Иисуса Христа. А если такие люди становятся Святыми, то что ожидать от юноши, боявшегося смерти? Но как-то гадко было сиё слушать. Поставить свою жизнь выше жизни невинного ребятёнка. Огница не могла осудить Елисея за то, что тот предал и бросил отца. В какой-то мере их доли походили друг на друга, как одуванчики, выросшие на одном лугу. Вечная разлука с любимыми матерями, ненавистные отцы, жизнь, разрушенная по прихоти сильных мира сего. Но Огница всегда старалась стать на защиту более слабых и обездоленных. Хотя у неё была сила карать злодеев. А у ромейского юноши была только воля и любовь к существованию. Звериное стремление. Но и она не готова расстаться с жизнью по доброй воле. Ведь в Яви великое множество горестей, но и радостей не меньше. И всё же страшно было представлять сильную юношескую руку, сжимающую рукоять ножичка булатного, готового оборвать хрупкую нить детской жизни. Елисей же не замечал выражения брезгливости на округлом лице, словно выточенном из золота. Страшные воспоминания, словно зловещие птицы, перенесли византийца в бесславное былое. Горбоносное лицо казалось бледным, как полотно.

— Но Иоанн был хитёр и сообразителен. В матушку пошёл, стервец. Только в это утро он и стал моим истинным братом. Опасность нас сплотила лучше родимой крови. А дальше я сыскал тех корабелов, с которыми родители Иоанна договаривались. Те, конечно, цену хорошую заломили. Просекли, шельмы, в чём дело. Пришлось расплачиваться перстнем. Единственный дар матушки отдал в руки ушлым варангам. И не жалею. Жизнь дороже. Напоследок сорвал несколько росточков любимых растений. Чувствовал себя Ноем. Только сей праведник спасался от потопа, а я от гнева базилиссы. Иоанн да эта молодая поросль — вот всё, что осталось у меня от прежней жизни.

Теперь огромные блестящие глаза колдовки глядели с неким сочувствием.

— А отец с мачехой?

— Погибли из-за моего длинного языка. Я многажды желал смерти Марии и Василию, но не ощутил никакого торжества. Печали я тоже не почувствовал.

— И они не являлись к тебе? — сдавленно спросила Козуля.

— Нет. Путешествие запомнилось мне очень смутно. А вот Иоанн был крайне оживлённым, весёлым и шебутным. Когда мы сошли на берег перстень матушки снова оказался в моих руках.

— Всё же совесть у этих корабельщиков проснулась! — с некоторой наивностью заметила Огница.

— Да! Жди-дожидайся, — ворчала Козуля. — Урманские длани, будто липовым мёдом намазаны. Что пристанет — во веки веков не оторвёшь.

— Это у моего младшего братишки природные наклонности пробудились. Взял да украл перстенёк драгоценный. Мне протягивает и улыбается, знаете ли, так невинно. Я, — говорит, — заметил, как он тебе дорог. Искушение было слишком велико. Да и норманнские мореходы могли озлиться, что какой-то мальчишка ловчее их оказался. Вот за это Господь меня и покарал. Не сумел я воспитать братишку в страхе божьем. Сей сорочий сын всё тянул, что плохо лежит. Разговоры не помогали, а рука на него не поднималась. Как постарше стал перестал воровать.

— Хоть одно радует, — с облегчением заметила Козуля. Непонаслышке знала нянюшка, как тяжело воспитывать детей. Не всякому даётся подобная премудрость.

— Нечему тут радоваться. Стал Иоанн обманывать честных людей. Раньше руками загребущими работал. Теперь язык бескостный в ход пустил.

Тут издали раздался напев Иванушки-дурачка.

— Люли-люлюшки-люли.

Девки красные пришли.

Внезапно напев сменился криком, полным неподдельным боли. Квакушка первым поспешил на помощь к родичу названному. Виной был всё тот же зловредный пущевик. Подговорил кикимору оборотиться девкой красной. Это её приманивал непутёвый Иванушка песней. Да оказался беспечный охотник дичью для нежити. Побежал за своей новой ненаглядой, тут-то злокозненный пущевик и столкнул парнишку в овраг, что раньше болотцем был. Пересохло то болото ещё во времена стародавние. Только камыши частоколом возвышались около оврага да мошкара кровососущая время от времени попискивала. Пущевик решил, что коли глаза доброму молодцу выколет, то его вина будет слишком явной. А так перебрал медовухи красень, в овраг свалился да сгинул там. Какой с нежити спрос? Неча по лесам глухим шастать да под ноженьки резвые смотреть надобно. Но вновь просчитался дух бедственный. Завопил обманутый юноша громче петуха из кощуны, которого лиса несёт в тёмные леса. Только заместо кота и дрозда прилетел дракон. С превеликим аппетитом Квакушка скушал пущевика. Кикимора еле успела кривенькие ножки из смоленских лесов унести. Уцепился плачущий Иванушка за змееву шею. Вынес верный Квакушка доброго молодца на своих ярких крыльях из пагубного местечка. Удалась Купальская ночка.

Но нет худа без добра. Елисей сразу почувствовал силу немеряную, таившуюся на дне пересохшей топи. Улыбнулся скорбно. Вот и всё. Даже мысль промелькнула. Не соврать ли? Но византиец мог обманывать себя, но не иных людей. Хотя разве проведёшь Огницу? Только спокойно взглянула большими бархатными глазами да тихо промолвила:

— Здесь!

Тот только кивнул, бессильно опустившись на мягкий тёмно-зелёный мох. Легче оленухи грациозной скользнула дева глазастая на дно оврага. Начала тоненькими ручками копать землю. Ногти удлинились, с них вода закапала. Постепенно вода прибывала, но девица не тонула, а каталась на озёрных волнах. Ни разу ещё Елисей не видал такого дива.

— Fluctuat nec mergitur, — прошептал византиец. Тут же вода успокоилась. Озадаченная Огница вопросила:

— Что ты сказал?

— Он качается, но воды не губят его.

Захохотала чародейка да выскочила из гостеприимных вод. Свистом покликала мавок. Так хоробр подзывает верного коня. Те гурьбой помчались на новое место. Засмеялись счастливо. Теперь у них есть новый дом и берегиня тут как тут. Елисей невольно заулыбался чужой радости. А потом едва ли не моторошно сделалось. Тоскливо. Так тоскливо. Хоть самому в омут кидайся. И всё же нужно сохранить хотя бы подобие гордости, чести и достоинства. Не к лицу потомку знатного рода перед девкой унижаться. Хотя он бы и унизился, если бы в этом был хотя бы малейший смысл. Спина, прямая, как спица, лицо холодное, как земля в месяце сечене. А лицо — краше на краду кладут. Огница почувствовала перемену в странном иноземце. Игриво до холодной руки дотронулась.

— Чему ты так опечалился, ромей? Далече твоя избушка от нового обиталища мавок. Не заслышишь ты их напевов, не придёшь гостем непрошеным на игрища ночные.

— Именно это меня печалит и разума лишает. Последний раз я тебя вижу.

Эти слова Елисей, словно выдавил из себя. Месяц назад Козуля так же жалобно говорила. Только киевлянка не хотела вспоминать о прошлом, а византийца страшило будущее.

— Отчего же?

— Потому что я уже искупил свою невольную вину и…

Огница бросила на него лукавый взгляд. Только она могла смотреть так, что сердце мгновенно начинало выплясывать, как славница в хороводе.

— И больше не хочешь видеть меня, не так ли?

— Я? Скорее ты забудешь дорогу к моей избушке. Зачем тебе чужинец, который во всём неудачу терпит.

— Оно и видно, — рассмеялась Огница, указывая на озеро. — Не наговаривай на себя, Лис Патрикиевич. Без тебя не было бы Лисьего озера. Раньше здесь было болото Комариное. Мы не сыскали папоротниковый цвет. Но за время поисков обрели совсем иное.

— Ты сейчас не про озеро говоришь? — чужеземец не мог поверить своему счастью.

— Всему своё время, — загадочно ответила Огница. Но счастливый ромей, позабыв о присутствии мавок счастливо подхватил на руки дочь ярла и мастерицы, ставшей волочайкой. Больше не вспоминал Елисей о правилах и достойном поведении. К чему все условности? Всегда он был плохим христианином. Не таким как его матушка. Одним грехом больше, одним меньше. Какая разница. Квакушка обиженно отвернулся. Иванушка потихоньку начал в себя приходить. Много чародейской силы Огница из болота выпустила. Часть Иванушка впитал в себя, потому ушибы парня перестали болеть. Зато братец его подивил. В тихом омуте мавки водятся. Вот уж точно. Подмигнул красивым утопницам да зажал полынь в кулаке. Ни одна красотка, не стоит, чтобы ради неё с жизнью проститься.

— Поклянись, что никогда меня не оставишь, — прошептал ромей недоверчивый.

— Дожили, — проворчала Козуля. — Ирий в лесной избушке. Совсем девка ума решилась.

— Этого я не могу обещать, — погрустнела чернокосая резвушка. — Никто не может знать, какую кудель спряли для него суденицы. Но могу дать страшную клятву. Что бы ни случилось, каждый Иванов день мы будем проводить вместе.

— Иванов день, — едва не плача, проговорила Козуля. — Эх, дурочка. Она уже и праздники не по-нашенски величает. Эх, пропала девка ни за веверицу. — но тут же хитроумная нянька спохватилась и коварно вопросила:

— А как же с водяным быть? Где хозяина вод возьмёте.

Хорошенькие личики мавок сморщились:

— Вот ещё! Нам и так неплохо.

— Без старичка пузатого.

— Много о себе возомнил, лентяй.

— Мы и без него пару на сладкую ночку себе найдём.

— Пусть под землёй обретается, крот старый.

— Не хотим нового.

Так мавки и устроили матриархат в отдельно взятом озере. Квакушка же подлетел к Елисею и отчётливо проговорил.

— Коли станешь забижать её, то я тебя в озеро брошу.

Тот воспринял змеевы слова как шутку.

— Она сама, кого хошь в бараний рог скрутит.

— В озеро. Оно бы неплохо, — тихо сказала Козуля. — Только дождёшься от тебя. Хотя… Чем юды не шутят? Вон как ловко поужинал лесным разбойником.

Тут бы и сказочке конец, но вмешался удалец. Звали этого удальца Солнцесвет.

Глава 11

Очень Козуля на берёзы обиделась. Она ли к ним со всем уважением не относилась? Она ли к ним с просьбой не обращалась? Она ли угощение им не подносила, коим и самого конунга незазорно попотчевать? Глухи остались чёрно-белые к её просьбам униженным. Не избавили воспитанницу от почти нищего чужинца. Может на капище Лады сходить да требы принести богатые? Хотя если уж с простенькими и непритязательными жительницами рощи не вышло договориться, то почему богиня должна снизойти к мольбам Козули? Богиня любви, красоты, семейного благополучия, гармонии и весны не любит вековух. А кто Козуля как не пустоцвет. Как вон тот пенёк, на котором прорастают грибы неведомые да лишайники жёлтые.

Так получилось, что своей семьи не создала белоголовая сиротка. Никого у неё, кроме Огницы и Косолапа не осталось. Вот и маялась теперь неизвестностью да дурными предчувствиями. Упрекала себя не раз и не два в неблагодарности, а ничего поделать не могла. Задумывалась о грядущем Козуля. И эти думы никак нельзя было назвать радостными. Да что там радостными? Никакого просвета не видела нянька. И так и этак прошлое перекраивала. Но былое не отрез ткани и даже не одёжа. Исправить невозможно. Ах, если бы византиец уехал в иные земли. Далась ему Гардарика. Что потерял иноземец в славянских землях варварских, по ромейскому разумению?

Но почему Козулина Недоля занесла Елисея, к примеру, не в Полоцк, не в Киев, не в Чернигов, не в Псков? Да мало ли городов у кривичей али полян? Потому и зовут чужаки их землю Гардарикой — страной городов. Окропила женщина цветы слезами в Купальскую ночь. Не от горя, а потому что такой покон у кривичей был. Цветок али берёзовую ветку в Купалин день слезами намочить да цельный год хранить, дабы не было засухи. К берёзкам в ту ночь Козуля из-за обиды не подошла. А вот цветов и трав много нарвала. Даже диковинные попадались. Елисей их из Византии привёз. Очаровали они няньку своим ароматом и необычным видом. Теми же качествами прельстил садовод умелый хрупкую варяжку.

Долго не могла успокоиться нянька. На следующий день Огница отсыпалась после ночи, полной приключений, признаний и необычайных впечатлений. А Козуле не спалось. Вот и пошла бродить по городу. Одна. Без сопровождения даже Косолапа — рынды своего мохнатого и ненаглядного. Всегда близость воды успокаивала своенравную полянку. Хотя о Лисьем озере думать было горько. Эх, лучше бы вовек им не встречать кудесника христианского. Теперь блазень казался Козуле не таким страшным несчастьем. Порой самое ужасное прошлое видится людям не в непроглядно-чёрном цвете ночи зловещей, а освещено золотисто-розовым сиянием ласковой утренней зореньки.

В глубине души Козуля не могла не отдать должное Елисею. Умён, прямодушен, не юбочник и не бражник, как его младший брательник, искренне влюблён в Огницу, наделён многими достоинствами и хыстами. Был бы он ещё богат, то нянька бы и слова не сказала. Но какая судьба ждёт Огницу, коли решит назвать Елисея своим мужем? Долго ли продлится её любовь? Да что любовь? Тут не о пламенной страсти, а о гневе Кетиля надо думать. Нарочитые мужи дерутся, а кладут на краду простых людей. Свирепый и голодный волчара хватает ближайшего зайчика. И на воде ворожить не надо, чтобы понять, кто будет виновницей.

Кому пламя жаркой страсти ярилиной, а кому и пытычный огонь. Короток на расправу ярл Кетиль. Дознается о любви дочери с византийским чародеем не будет особо разбираться. Заставит няньку нерадивую раскалённый прут в руку взять. Коли быстро пройдут ожоги — нет козулиной вины. А коли долго будет заживать длань несчастной — виновата. Мешок на голову — и в воду. Или заставят проходить среди двух горящих костров. Не справится и с таким испытанием полнотелая нянька. Потому надобно самой о себе позаботиться. Так всегда и делала Козуля. Человек должен рассчитывать не на природные силы и богов, а на собственную смекалку, находчивость и сильный характер.

Потому если хочешь избежать ближайшего знакомства с огнём и водой — придётся самой зятя Кетилю подбирать. А что вполне здравая мысль? Ключница от радости даже хлопнула себя по пышным, как тесто, бокам. Заневестилась её питомица, вот и глупые думы от этого в голове колобродят. Слишком переборчивый ярл Кетиль на старости лет стал. Всё размышляет, кого лучше своим родичем сделать. Что тянуть-то? Красная девица, чай, не кувшин вина заморского. С возрастом лучше да пригожее не сделается. Это Козуля по себе знает. Али дожидается, что заморский королевич посватается. А может, Кетиль знает нечто неизвестное им? Или страшится дочери и опасается продолжать свой род от сего ядовитого росточка?

Козуля сама на себя обозлилась за подобные мысли. Лезет в голову всяческая чепуха. Это от страха и неуверенности в грядущем. Привыкла она к своей доле. Платье из лучшего сукна, почёт, яства заморские. Ни в чём нужды бывшая бродяжка не знает. Все роскошества как должное воспринимает. Страшно лишиться привычных благ. А потерять саму жизнь ещё хуже. В этот миг Козуля как никогда понимала Елисея. Любит жизнь византиец ненавистный. А того не ведает, что кровавого орла может сделать гордый варяг обольстителю единственной дочери. Или ведает, но ничего не может поделать с собой. М-да, того, кто нежити не забоялся человеческим гневом трудно запугать.

Взгляд недовольной женщины упал на обугленную купальскую берёзоньку. По покону девицы обряжали несчастное деревце в ленты, водили вокруг него праздничные хороводы, а к вечеру берёзку сжигали. Как бы самой Козуле не повторить недолю белоснежной красавицы. Тут-то обида и улетела за моря, как птичка перелётная по осени. Погладили крепкие пальцы ствол не до конца сожжённый

— Бедненькая ты моя.

Видать вчерась дождь прошёл, вот и погасил купальский костёр. Только толку-то? Беленькая всё равно сгибла ради всеобщего веселья. Нащупала Козуля ветки другой березоньки, что поливала слезами ещё до Купалы да хранила за пазухой. Срезала ножом ветви погорелицы на грядущее. В эту ночку тоже нянька очей ясных не сомкнула. Была на то причина веская.

Ещё до первых горластых певунов вышла решительная Козуля из богатой усадьбы ярла Кетиля. Омочила ветки злосчастной берёзки в трёх колодцах. Девки да бабы в ту пору ещё не ходили по воду. Только такая вода имеет силу ничем незамутнённую. Потом-то уже не то. Не зря говорят: «Кто в рань встаёт, тому Бог свою силу подаёт». Переплела Козуля ветви, что в огне не сгорели да водой волшебной напитались тремя нитями. Первая — золотая, как солнце, вторая — алая, будто кровь, третья — белая, точно лик мертвеца. Такой оберег должен стать хранителем от огня, воды и смертушки лютой.

Только после этого хитрая и деятельная Козуля улеглась на перину пуховую и заснула. После сна киевлянка всегда ощущала себя свежей, как майский ландыш. Так случилось и в этот раз. Теперь грядущее не казалось таким мрачным. Вспомнила огромный бурый камень, что стоял совсем рядом с жилищем Елисея, словно охранял границу между Навью и Явью. Чудак всё же ромей. Из богатства только растения заморские, змей несуразный да избушка ветхая. А всё туда же! Думает, что достоин первой красавицы в Смоленске. Может и сладилось бы всё у них, коли бы Огница не была бы из славного рода да за ней не давали бы столь богатое приданое.

Хотя о чём это она? После смерти отца её питомица унаследует всё богатство Кетиля. Хотя викинг в ближайшее время не собирается отправляться в Валхаллу или во владения мрачной Хель. Внимание Козули привлёк высокий красивый витязь, рассмеявшийся похабной шутке одного из своих друзей. До этого женщина не обращала ровным счётом никакого внимания на статного златовласого хоробра. Это же воевода Солнцесвет. До чего подходящее имя. Словно сам Даждьбог спустился с небес, дабы поразить смолян своей мощью и великолепием. Осторожно нянька начала разузнавать о воителе. Смоляне привыкли к болтливости и кажущейся беспечности Козули, потому без опаски работали языками и отвечали на расспросы смотницы словоохотливой.

Результатами Козуля осталась более чем довольна. Оценивала красивого и отважного воеводу, словно купец — шкурки пушного зверя. Вот каким должен быть жених её вскормленницы. Пусть и не она родила Огницу да грудью выкормила, а всё же сердце болело за неё как за дитятко родимое. Ну и о себе хитроумная киевлянка не забывала. Не будет же она хозяйничать в лесной избушке? А вот коли у витязя с дочерью варяга сладится.... Как пойдут Козуле ключи, висящие на поясе. Прознала и о том, что давно Солнцсвет парой с травницей гуляет. Ну и что с того? — думала непримиримая ключница.

В любовь Козуля не верила. Хватит уже! Что ей хорошего принесла полудетская привязанность к Гремиславу. Сама себе не признавалась, как ждала встречи с другом сердечным. Оказалось, что истлели его косточки на чужбине. И виноват в этом высокий чужеземец с иконописным ликом, чьи непроглядно-чёрные, глаза, осенённые мохнатыми ресницами, жадно пожирают наивную и восторженную Огницу. Не сломает Елисей второй раз козулину жизнь. Не отнимет у неё вновь близкого человека. Боль от той потери ещё не зарубцевалась. Как будто от сердца отсекли кус мяса. А травница поубивается, посокрушается, да выкинет из головы неверного жениха. Ещё поблагодарит Козулю, что от такого красеня её избавила.

Неровня такому знатному воителю дочь опального боярина. Поиграется да бросит. А к тому времени будет Лиска-травница вековухой. Лучшие годы потратит на сладкоречивого и ласкового витязя. Деньги пропали — ещё наживёшь. А время пропавшее не вернёшь. Такую участь спряли суденицы для славной родом боярышни. Из бояр да в самые низшие попасть. А Огница напротив возвысилась, хотя долю свою не ценит. Коли бы варяги, пришедшие из-за моря, не поработили кривичей, то Лисава была бы подходящей парой для Солнцесвета. Может ещё надменная Алатырка носик бы поворотила от воеводы гулящего да пьющего. А Огница только бы на пару ночек и сгодилась бы витязю пригожему.

А могло бы и так повернуться, что наплевал бы Кетиль на дочурку приблудную. Увезли бы девочку в Царьград. Там бы она стала чьей-нибудь рабыней. А если допустить, что Елисей бы не высовывался, сделал бы неплохую карьеру при дворе базилевсов, то мог бы узреть красивую иноземку, увлечься ею и выкупить из рабства. Только как бы он тогда поступил? Вряд ли благородно отпустил славянскую певчую пташку на волю. Ибо у сына патрикия в Византии была бы власть, а здесь он никто. Колдун, презираемый местным людом. Возмечтал ухватить небеса смуглыми дланями. Попроще бы себе зазнобу избирал. Таким огоньком недолго и обжечься.

Ну что толку рассуждать о том, что могло бы быть. Если бы да кабы, да во рту росли грибы — был бы не рот, а целый огород. Главное исправить настоящее. Полунамёками Козуля умудрилась зазвать в гости Солнцесвета. Токмо ничего этим маневром не добилась. Витязь не мог не оценить прелести и игривости дочери викинга, даже парочку намёков сделал. Мол, не пужайся комариков, Огница-краса, оставь окошко в светлицу открытым. Прилечу к тебе ясным соколом. Огница даже не осерчала на дерзкого и неумного витязя. Лишь заливисто засмеялась и напомнила легенду про Лелю и Волха. Синеглазый красавчик намёк понял. Не любил он строптивиц. Рассчитывал немного позабавиться с заневестившейся, красавицей. Думал недалёкий сердцеед, что поди истомилась страстная варяжка без ласки молодецкой. Не гляделась порывистая и подвижная Огница достойной северянкой, вот и решил попытать удачи легковесный воевода. Ну нет — так нет. Недосуг ему каждую гордячку обихаживать. Иванушка после Купальской ночи нашёл зазнобу. И ещё какую! Изяслава Полоцкая — неполная супруга княжича Ульва Смоленского. Не по себе дерево начал рубить Иванушка-дурачок. Солнцесвет по-приятельски пытался предупредить дружка. Но тот только смеялся.

— Разве не ведомо тебе, друже, что в кощунах дураки женятся на дочках правителей и получают полцарства впридачу.

— Ты больше кощуны слушай! — отмахнулся витязь от глупого дружка. — Да, и там говорится о дочерях, а не о чужих жёнках.

— Понятно, — погрустнел Иванушка, но тут же ярко-голубые глазки лукаво блеснули. — Загнала тебя всё же Лисава-краса ненаглядная под свой поршень. Раньше чужим супругам подол задирал, а теперича даже славниц сторонишься.

Обидели эти слова Солнцесвета. Зло буркнул, что ничего, мол, не изменилось. Что поделаешь, если дел у него много, а некоторые девушки так неподатливы. Ещё больше просветлело хорошенькое румяное личико Иванушки.

— Так бы и сказал, друже. Слыхал я о твоей неудаче с Огницей. Только дочка ярла Кетиля не какая-то чернавка, которой не совестно подол между делом задрать. Тут надо подвиг совершить и девицу-красу за себя взять.

— Да не хочу я вообще жениться! — возмутился Солнцесвет. — Постой! А ты откуда знаешь про... Ну что эта гордячка дала мне от ворот поворот?

— От родного брата, — без запинки соврал хитрый Иванушка.

— А он-то откуда это взял? — недоумевал воевода.

— Как откуда? — изобразил непонимание Иванушка. Потом деланно изумился, испуганно зажал ладошкой красивый рот, похожий на спелую ягоду. — Ой! Ладно я побежал.

Хитрец знал, что этой игрой только подбросил дровишек в костёр любопытства друга разлюбезного. Солнцесвет совершенно не планировал отпускать приятеля, не разузнав всего. Мигом позабыл про Лисаву, к которой шёл с гостинцем. Стал уламывать Ванюшу как девку красную. Тот поломался для виду, скоморошничая да цену набивая.

— Только молчок, о том, что поведаю.

— Само собой.

— И пряник купи мне. По сладкому изголодался.

Глава 12

Солнцесвет и не догадывался, что ловкий и лживый Иванушка просто-напросто отрабатывал серебро, полученное от лукавой няньки. Два хитреца всегда найдут общий язык. Пусть все считали Козулю простосердечной и недалёкой смотницей, а нелестное прозвание дурачок прилипло к Ванюшке как смола, но такие простаки запросто обдурят весь край. А уж коли вместе сойдутся и замыслят недоброе — мало не покажется никому. Не одна корысть двигала бойким парнем. Припугнула Козуля, что раскроет людям глаза на недостойное поведение княжеской невестки. Безжалостен и суров тутошний покон к прелюбодеям. И своих бы головников не пожалели. А уж с иноземцем, нанёсшим оскорбление княжескому сынку расправятся с особой жестокостью.

Изяславу тоже по пышным рыжим косам не погладят. Скорее всего конунг Харальд повелит тихо расправиться с совратителем княжны Полоцкой. Высокородную невестку лишь пожурят, побранят, в крайнем случае потазают. А в дальнейшем посадят под замок. Может и столкнут с лестницы, переломают шейку лебединую. Али объявят, что раскрасавица Изяславушка отравилась грибами, до которых была великая охотница. Не станет Рогволод Полоцкий из-за нелюбимой дщери мстить могучему Смоленску, свару зачинать. Проглотит объяснение, смирится да забудет о белой лебёдушке. А Ульв через некоторое время возьмёт полную жену из смолянского боярского рода. Может, его выбор падёт и на саму Огницу. Кто византийский лисёнок супротив кривичского волчонка?

Но от Изяславы Иванушка не собирался отказываться. Никаких доказательств нет у противной вековухи. Надо привести видоков и послухов. А они с княжеской дочкой не так и глупы, чтобы выказывать склонность на людях. Да и свидания страстные обустраивают в величайшей тайне. Даже подруги и наперсницы княжны полагают, что она чиста аки голубица белопёрая. На посторонних людей нельзя полагаться. Однако шила в мешке не утаишь. Вот и просочился слушок, что дочь князя Полоцкого ведёт себя непозволительно легкомысленно. Никто особо не верит этим слухам. Чтобы неполная супруга княжича взяла в полюбовники того, над кем весь край потешается. Быть того не может. Кто этому поверит?

Было у варяга Рогволода две дочери. Старшая, Изяслава, от меньшицы. Младшая, Рогнеда, от водимой и полной жены. Понятно, что её-то ждал более высокий жребий. Предсказали волхвы князю Полоцкому, что его дочь будет княжеской наложницей и родит детей от христианина. Дескать, сам Рогволод погибнет от руки зятя. Ужаснулся старый варяг такому предсказанию. Да стал думать, как бы половчее обхитрить судьбу жестокую. Забыл потомок Аска и Эмблы, что Урд, Верданди да Скульд провести невозможно. Это не смертные, коих не зазорно поводить за нос. Судьба не волк, от которого можно откупиться худой скотинкой. Тогда как раз Харальд Смоленский прислал сватов к Рогнеде.

Порешил князь-отец, что сами Боги подают ему знак. Нужно отдать нелюбимую дочь в наложницы смоленскому княжичу. Но что будут люди говорить о князе, чья признанная, пусть и нелюбимая дочь занимает менее чем почётное положение при сыне варяга Харальда. Тогда тайно сговорился с послами могущественный и коварный Рогволод. Дескать, и вам выгода и я от страшного пророчества избавляюсь. Посмеялся жестокий Харальд хитрости предусмотрительного правителя. Верили викинги в различные предзнаменования, сны и предсказания. Однако мало кто решался заигрывать с норнами и перечить воле всемогущих небожителей. Даже богиня Фригг не смогла спасти своего любимого сына, бога весны Бальдра. Со всех растений взяла клятву не вредить юному асу могущественная супруга Одина. Но о безвредной омеле позабыла. Этим и воспользовался зловредный Локи.

Заключили союз между собой князья. Назвал юный Ульв Изяславу супругой милой при всём честном народе. Однако мунд за невесту так и не был выплачен. Потому считалась княжна неполной супругой конунгова сыночка.

Непрочным было положение княжьей дщери в чужом городе. Вроде и не славница, но и не мужняя жена. Даже прислужницы не знали, как величать молодую варяжку. Других жён и даже наложниц у старшего княжича не было. Поговаривали разное. И не всегда лестное для княжьей чести. Фактически до встречи с Иванушкой жила в своём тереме Изяслава как безмужница, всеми покинутая, всеми оставленная, преданная старой родней и не принятая новой. Никому не нужный довесок к мирному договору. Да сестрица молодшая на прощание слова обидные кинула.

— Я буду Киевской княгиней али византийской базилиссой. А ты до старости у княжича в наложницах проходишь.

Как деревце без солнечных лучей, живительной дождевой влаги и должного ухода засыхала Изяслава, пока на ярмарке не повстречала расторопного да языкастого Иванушку. Быстро понравились друг другу да сговорились молодые люди. Дурное дело самое нехитрое. Расцвела от любви пригожего молодца княжна, как самая прекрасная роза в садах базилевса. Да у людей есть глаза. К тому же безрассудная женщина отдала Иванушке свои самоцветы.

Была на то особая причина. Сговорились любовники бежать за Варяжское море. Отчего бы не стать Иванушке богатым торговым гостем? Всеми дарами наделён ловкий добрый молодец для этого. А теперь встретил девицу, ради которой готов всем рискнуть. Только деньги нужны. Если пропадут окончательно сокровища начнётся дознание. Да и сбывать с рук яхонты опасно. Тут надо все возможности взвесить да последствия страшные предугадать. Верят кривичи в волшебные свойства камней. При всём желании простую гальку, камешки да валуны не сравнить с редкостными самоцветами. Лишь янтарь изредка находили на брегах Днепра. Так люди баяли. Сам Иванушка того не видел, а значит, на веру эти россказни не принимал.

А вот на его полузабытой родине такие камушки водились. Здесь же даже серой, как крыло сизаря, гальке придавали особое ритуальное значение. Красные девицы ходили на берег могучего Днепра да ворожили по камешкам на будущего супружника. Закрывали очи ясные да выбирали наугад камешек. Коли чёрный нечаянно в ладонь возьмёшь, так будущий муж будет страшный, как леший, неласковый и дурной. А если повезёт белый камень выловить, так быть счастливице за боярином. Только ни разу такие камни в маленькие крепкие рученьки славниц не попадались. Только серые, гладкие, водой обтёсанные. Сиё означало, что муж у любознаек будет самый что ни на есть обычный.

Иванушка улыбался, наблюдая за этими наивными обрядами. Но выводы для себя сделал. Потихоньку стал совершать обряды с разноцветными самоцветами, которые Изяславе достались от бабушки. Пуще всех внучат любила старая скандинавка старшую дочь единственного сына. Эх, была бы Ингрид жива, жизнь княжны повернулась бы по-иному! Но глуп тот, кто сокрушается о несбыточном. На прощание сказала мать Рогволода, что смарагды, бирюза, сапфиры, янтарь да рубины заговорены финно-угорским чародеем. Только тот будет счастлив, жив и благополучен, кому предыдущий хозяин передаст эти сокровища по доброй воле. А если взять их обманом али силой, то и с жизнью можно проститься.

Иванушка не верил ни в христианского Бога, не в славянских раскрашенных идолов, ни в лешего, ни в водяного. Хотя нет! В водяного он почти поверил. Ведь своими очами узрел мавок, пляшущих в свете яркой луны, полной и округлой, как груди его зазнобушки. Что-то они гутарили про водяного. И пущевика с кикиморой привелось узреть. Ване хотелось попробовать на сахарно-белый зубик весь крещёный и некрещёный мир. Пущевика и кикимору тоже довелось повидать. А Даждьбога, парящего по небу, Перуна, потрясающего зигзагообразными молниями, Скотьего Бога Велеса Иванушка не видал как ушей собственных. Хотя отражение последних белоголовый византиец не раз мог узреть в водах Днепра, Лисьем озере, бадье али ведре.

Множество девиц доверчивых приходили к хваткому торговцу, дабы испытать на себе самоцветную волшбу. Особым спросом бирюза пользовалась. Камень, приносящий удачу в любви, как-никак. А более пожилые и менее здоровые люди отдавали предпочтение смарагдам. По тутошним поверьям эти зелёные камушки могли излечить почти любую болесть. Бойко пошла торговля у Иванушки. Но в любой бочке мёда всенепременно сыщется капля уксуса. Крошечной капелькой оказалась приметливая нахалка Козуля. Не входила нянька Огницы-красы в ближайшее окружение князя, а всё ж разглядела самоцветы редкостные, некогда украшавшие чело, выю, запястья, да тонкие персты Изяславы. Припугнула Иванушку. Тот так опешил, что даже и отпираться не стал.

Сгоряча тем же ответил:

— Так и твоя Огница далеко не лебёдка белая. Она и мой брат...

Нянька приложила палец к губам.

— Именно об этом я и хочу с тобой потолковать.

А дальше вероломная Козуля перешла от кнута к прянику. Это пришлось Ване по душе. Вот и сейчас сластёна хитроумный угощался пряником, а крошки великодушно отдал птахам. Лето не зима. Птички не помирают с голоду, но от людских подношений не отказываются. Воевода пристально смотрел на дурачка. Тот не заставил дружка терзаться ожиданием.

— Думаешь почему Огница отказалась вознаградить своей любовью такого красеня?

— Ну... Пока я вроде ничего доброго не сделал, чтобы меня отличать подобным образом, — заметил воевода. Иванушка лишь вздохнул. Не зря Солнцесвет слыл тугодумом.

— Да она к моему брату ходит.

— Меня приворожить решила? — порывисто воскликнул витязь. Как и многие недалёкие люди раскрасавец Солнцесвет был незаслуженно высокого мнения о своей прекрасной персоне. — Замуж хочет, вот и цену набивает. А сама тем временем...

— Да нет, — крикнул выведенный из терпения Иванушка. Сегодня Солнцесвет себя превзошёл. — Любовничают они с моим братиком.

Молодой воевода мигом успокоился.

— Ох, и мастак ты людей пугать, друже Ванютка. Я-то уж о самом худшем подумал. С виду не скажешь, что девица глупа, как курица неощипанная.

«Сам ты петух бестолковый» — подумал приятель, но вслух молвил иное:

— Али тебе не обидно, что дочь волочайки таким хоробром пренебрегает?

— Обижаться на всяких дурищ времени не хватит, — рассудил воевода. — Предпочесть мне колдуна плешивого, который в лесу живёт, обособленно ото всех, пням молится, не в обиду тебе будь сказано. Чай, не юнец я неоперившийся за каждой упрямицей бегать. У меня Лисава красивая, разумная и ласковая. От добра добра не ищут.

Понял Иванушка, что избрал неверную тактику, как говорят на его далёкой родине. Подзуживать Солнцесвета, что воду в решете летом носить. Вот если немного терпения проявить, то придёт зима, вода станет льдом. А уж лёд перенести в решете любой дурак сможет. Редкий молодой человек наделён терпением и осторожностью. Но Иванушка иногда мог переступить через себя да проявить два столь похвальных качества.

Солнцесвет, может, и недалёк, но дальновиден и хладнокровен. А вот Елисей... Тут дело обстоит ровным счётом наоборот. Умён, образован, но иногда бывал простодушен, как дитя, когда позволял чувствам возобладать над разумом. И совершенно непрактичен. Эх, будь Иванушка на его месте! Ну да ладно. Грех жалиться. Молодцы два пришлых брата. Один обольстил суложь княжескую, другой добился любви дочери викинга, которой только ленивый втихомолку косточки не перемывает. Дескать, и хороша нездешней красой, и горда без меры, и с нежитью знается, да и где это видано, чтобы дочь волочайки так вознеслась. Околдовала чернокосая девчонка старого ярла, вот тот взял её в свой дом, дочерью признал, жемчугами да смарагдами украсил, в паволоки нарядил, наследницей назначил.

Начал Иванушка почаще к брату захаживать, интересоваться его садиком да дикими растениями. Знал хитрец, как любо подобное людям. Лесть и показное внимание — вот оружие пострашнее, чем сулица, лук да тул со стрелами. Простаком однако Елисей не был. Понял, что-то задумал неугомонный Иванушка.

— А что, Елисейко, водятся клады в здешнем лесу? — шутливо спрашивает парень, а лазоревые глаза остаются серьёзными, как у воина перед решающей битвой.

— Не ведаю того, — как-то беспечно произнёс ромей. Иванушка неодобрительно глядел на родича. Тот в последнее время был каким-то несобранным, рассеянным, счастливым, порой пел за работой. Даже Ваня соромился такого родственничка. Так и хотелось сказать, что совестно в его-то годы голову терять из-за глазастой прелестницы, которая суть ничто иное как славянская ведьма. В последнее время юноше опостылела эта земля. Всё стало казаться таким простым, примитивным и почти ненавистным. А этот старикашка ( как про себя Иванушка величал Елисея) стал находить счастье в простом существовании. Так и светится, точно самоцвет редкостный. Иванушка в последнее время только о дирхемах агрянских, кладах да драгоценностях мог помышлять. Вот и такое сравнение пришло в беспокойную светловолосую головушку.

Елисей по-мальчишески подкидывал вверх золотистый лимон. Диковинный фрукт. Попробуй вырасти такой на берегах Днепра. Только разве Огница оценит его старания? Для неё что лимон, что калина — всё едино. Только калина растёт у каждого тына, а таких фруктов более ни у кого в тутошних землях не найдётся. Она и не глядит на серебристые листья оливковых деревьев, рыжие апельсины, златые лимоны, равнодушна к аромату роскошных роз и дивных олеандров. Для девы со смоляными глазами главным дивом является... Квакушка, который великодушно катает причудницу на своей спине. Даже немного обидно. Чувство полёта — вот преимущество чешуйчатого летуна. Именно это Елисей не сможет дать Огнице при всём желании.

Она, как и он сам не умела летать, вот и тянулась порой к крылатому. Но разве не сам ромейский странник испытывал потребность видеть каждый день такую непохожую на него язычницу, колдунью, мавкину подружку, не брезгующую человеческими жертвоприношениями? Вот уж месяц серпень пошёл, а беглый византиец всё не может поверить в своё счастье. Кажется ему, что рассеется прекрасная Огница, аки дым. Разве можно удержать текучую воду в своих дланях? Тут ещё Иванушка хворост в костёр сомнений и неуверенности брательника подкидывает. С такими родичами и враги не занадобятся.

— Не тот фрукт к небесам подкидываешь, счастливый новобрачный! — глумливо усмехнулся юный зубоскал.

— Я ещё не...

— Ба! Ба! Покраснел, как спелый гранат. А твоя Прозерпина ещё не отведала сей фрукт? Думаю, что нет. Иначе бы она была бы к тебе привязана, а не раздаривала бы улыбки воеводе смолянскому. Вот каким должен быть истинный возлюбленный ( общение с Козулей не прошло бесследно для лукавого подстрекателя)! Настоящее светило красоты для девичьих очей. Герой, удачливый в сече и... в любви. Не тебе с ним тягаться.

Сильная рука Елисея сжала злосчастный лимон с такой силой, что брызнул сок. Несомненно на месте фрукта впечатлительный и ревнивый выходец из Миклегарда представлял златовласого Солнцесвета. Дальнейшие слова пакостного юнца несколько охладили пыл страстного отшельника. Елисей был влюблён, но глупцом назвать его никто не мог. Даже в дни юности. Не одна Козуля умела замечать разнообразные мелочи. Лесной житель обладал редкостной памятью да и разумом его Господь не обделил. Ему бы практичности побольше да гордыни поменьше. Сколько раз корил себя путник, нашедший приют в кривичской земле, за эти качества. Но уж так был создан ромей. Пытался себя исправить, но пока безуспешно. Старых пороков не изжил, а новые приобрёл. И главный среди них ревность. А уж если к Квакушке никчёмному нет-нет да приревнует девицу, то что говорить про пригожего и приветливого хоробра?

Но Иванушка перестарался, восхваляя добродетели и достоинства златокудрого воеводы. Узнал внимательный Елисей в его речи хорошо знакомые выражения Козули. Аж смешно сделалось и стыдно за ревность неразумную. Скорёхонько сроднились пройдоха да плутовка. Даже обидно немного. Вот и делай людям добро. Квакушка так и норовит красавицу из-под носа умыкнуть. Козуля с Иванушкой сговорились за их с Огницей спинами. Да и сам чащобный затворник тоже хорош. Едва не угодил в сплетённый невод, как щучий сын неумный. Ещё Овидий поведал миру о трагокомической истории Кефала и Прокриды. Такие же вредные люди как Иванушка сообщили легковерной женщине о ложной измене мужа. Дескать, тот звал прохладу. Афиняне посчитали, что это имя прекрасной нимфы. Проследила жена за охотником. Тот услышал шевеление в кустах и принял Прокриду за зверя. Метнул копьё. Смертельно раненная красавица узнала правду, когда уже было поздно. Вот к чему приводит ревность да слепая вера в чужие словеса.

Так нужно быть умнее. Учиться на чужих ошибках. Сказать такое себе проще, чем снять кожуру со спелого плода. Обозлился мужчина на собственную глупость да со всей силы швырнул лимон прямо в лоб ухмыляющемуся Иванушке. Мигом полегчало. Парень, получивший такой отпор, растерялся. Но что-то ужасное разглядел бойкий юноша в братнином лице. Многажды сбивал голубоглазый задира крепчайшие кулаки и чужие лбы да носы. Но теперь дело принимало нешуточный оборот. Ловкач счёл нужным отступить с поля боя. Он сделал всё, что мог. Зерно брошено в почву. Осталось дождаться урожая.

Елисей так и просидел до темени, погружённый в различные размышления. Из задумчивости его вырвало прикосновение мягкой и нежной ручки к плечу, обтянутому фризским сукном. Раньше не обращал внимания огородник увлечённый, во что одет. Но Огница самолично купила на ярмарке отрез заморской дорогущей ткани. Сама сшила рубаху Елисею. А прежнюю ветхую одежонку отдала каликам перехожим. Те ещё носы поворотили, но в итоге взяли, поняв, что знатная варяжка не расположена к особой щедрости.

Елисей поначалу кочевряжился, что не может принять такой дорогой подарок и прочее прочее. Тогда-то Огница всерьёз взялась за Иванушку. Мол, ты не только людей обманываешь, но и брательника в чёрном теле держишь, хотя за его счёт живёшь, прощелыга. Ванятка знал когда можно гонор проявить, а когда лучше молчать, будто эхо в безлюдной местности. Елисей не знал истинной цены лекарственным растениям да фруктам заморским. Но Огница по торжищу походила, с людьми парой словечек перемолвилась и выставила счёт вороватому Иванушке. Заставила ромея вникнуть во все братнины дела. Тот тоже не стал теряться.

Огница считала тайного друга сердечного простачком. Только вновь удивил её Елисей. Всё он соображал. Просто до недавнего времени привык довольствоваться малым. Теперь же всё переменилось. Внезапно посетила голову Елисея простая мысль. А не прогневила ли подобная требовательность Иванушку? Вот и решил помститься, посеяв раздор среди влюблённых. Только сам получил фруктом промеж наглых глаз. Кто решит посеять семечки яблони раздора — в того золотистый плод полетит. Уже хрупкий и бледный, точно тутошний весенний цветочек, месяц освещал поляну перед избушкой сердитого травника. В серебристом свете Елисей мог различить яркие, нежно очерченные губы, алые, как зёрна пресловутого граната, громадные глаза похожие на ночные колодцы, осенённые роскошными опахалами эбеновых ресниц.

Всю задумчивость как ветром радости стряхнуло.

— Пришла. Одна? Без Козули? — порывисто воскликнул Елисей.

— А что напрягать уже немолодую женщину? — наивно удивилась Огница. — Меня Квакушка с ветерком домчал.

Звонкий девичий смех показался мужчине обидным. Порывисто встал со ствола поваленной грозой берёзки и схватил тонкие руки, сжав до боли. Козуля его на десяток зим моложе будет. Но для Огницы она уже немолодая.

— Вон что! Тогда почему ты полетела в обиталище древнего деда? Пошто не осталась с младым змеем в небесной вышине?

— А ты пошто насупился, как старый сыч? Уж и слова тебе не скажи?

Лишь тогда ослабла хватка иноземного хищника.

— Порой слова ранят больнее секиры.

— Ты говоришь так, будто бился с хоробрами и был не единожды посечен.

— Зато твои слова лучше любого видока говорят, что ты слишком близко с подобными рубаками якшаешься, — ревнивец уже не сдерживал гнева.

— Сорочонок на хвосте вести принёс? — зло огрызнулась Огница. Тёмные глаза сверкали.

— А этому белобоку было, что сообщить обманутому жениху? — ответил вопросом на вопрос византиец.

— Ты мне не жених, — тихо промолвила девушка и обиженно отвернулась, пряча слезу, которая невольно стекала по бархатистой смуглой щёке. Несостоявшийся жених как будто устыдился своей вспышки. Притянул её к себе, ласково поцеловал тёмные пряди, кудрявые у висков. Понял, что хватил лишку. Варяжка не отвечала на немудрёную ласку неопытного ромея, но и не рвалась из его властных рук. Прекрасная и неподвижная, будто статуя Киприды. Или нет? Мраморное изваяние холодное, как лёд. А Огница здесь. Рядом с ним. Горячая, живая, шаловливая, как искорка. Только сейчас этот огонёк временно погас.

— Прости. Я сказал, не подумав. Но почему бы тебе и в самом деле не стать моей женой? Я выцарапаю монеты из Иоанна. Пойду к Кетилю, заплачу такое вено, которое он пожелает.

— Мунд, — машинально поправила Огница.

— Ну мунд так мунд, — не стал спорить Елисей.

— Спасибо, — просто сказала черноокая прелестница. — Но северный волчара и за меньшее травил людей собаками.

— Тогда давай убежим. Так принято в некоторых финно-угорских племенах.

Огница грустно покачала головой.

— Этот нелюдь отправит за нами погоню.

— Но разве он обязательно преуспеет?

— У него есть серебро, хирд, власть и сила. Никогда не забуду, как меня отрывали от матери. — славница поёжилась от непрошеных воспоминаний. — Пусть Лев был и не самым лучшим человеком, но... Убить человека как скотину. А меня запер в своей усадьбе. Не ты ли говорил: «Что нет ничего под солнцем?» Ты останешься жить в лесу, а меня отдадут за какого-нибудь старца, пропахшего потом и селёдкой, — вконец погрустнела дочь жестокого урмана. В голосе Огницы было столько обречённости, что сердце Елисея сжалось. Ему бы хотелось стать таким же весельчаком как Иванушка али сердцеедом подобным незнаемому, но уже ненавидимому Солнцесвету. Подобная братия способна рассмешить любую несмеяну. А на что годен серьёзный житель леса? Только и способен рычать, как дикий зверь и изводить ту, которой жаждет подарить весь мир. А ему так хотелось вызвать улыбку на этих дивных устах. Но пошутить неловкий странник всё же попытался.

— Пошто сразу селёдкой?

Отчего-то Огница заулыбалась. Точно редкостные перлы сверкнули мелкие зубки. Елисей улыбнулся в ответ. За такую улыбку и жизнь не жалко отдать

Да что жизнь? И самой вечности мало в награду за подобное чудо. А какой смех был у неё! Лёгкий, игривый, мягкий, мелодичный. Так мог радоваться только хрупкий и эфемерный лесной дух. Пожелтевший берёзовый листик порхнул на тонкую ладошку славницы.

— Глянь-ка, пожелтел, — с неуловимой грустью шепнула Огница.

— И что с того? — не понял Елисей.

— А то что ты, телепень, до сих пор веники вяжешь, — вновь засмеялась девица, указывая на зелёную груду под их ногами. — Всё! Пора прощаться с летом.

— Ну и что! — несколько бездумно ответствовал византиец, ничуть не задетый этим нелестным прозвищем. — Стужа даже в легендах не бывает вековечной. Это не последнее лето.

Где-то вдалеке закричала сова. Зловещий звук был подобен жестокому и издевательскому хохоту.

— Дурное предзнаменование, — нахмурился ромей.

— Разве ты не слышал, как кричат ночные птицы? Подожди скоро соловьи пропоют нам совсем иные песенки. А насчёт лета ты не прав. Возможно, через год мы сами станем блазнями.. Но разве мы не узнали счастья этим летом?

— Ты говоришь так, будто мы должны будем скоро расстаться?

— Всё может случиться, — туманно прошептала Огница. — Кому ведома воля Перуна, Велеса, Макоши и Даждьбога? А пока нам предстоит поклоняться Яриле и Леле. Пусть уже и серпень пришёл. Скоро ночи будут холодными и дождливыми. И короткими, как наше счастье.

Девушка тряхнула головой, сбрасывая жемчужное очелье прямо на незавершённые веники. Впервые подошла к кусту роз. Сорвала бледно-розовый цветок, поднесла к ноздрям, дабы втянуть прельстительный аромат. Затем вплела диковинный цвет в волосы, пахнущие ромашкой, мятой и мелиссой.

— Лучший свадебный убор. Какая ещё славница может похвастаться подобным? Ты сам вырастил для меня подобное украшение. Другие девушки могут только убирать головки полевыми цветами. А у меня богатый выбор нездешних растений.

— Я думал, что они тебе не нравятся... — вконец растерялся мужчина. Совсем рядом раздались трели соловья.

— Больше слушай меня! Я люблю всё, что делаешь ты. Даже веники с разноцветными листьями.

Голос византийца внезапно стал хриплым от прихлынувших чувств. Казалось, что стоит протянуть руку, как это ночное видение растает.

— Эльфийка! Фейри! Фея!

— Ты не так уж неправ, — голос Огницы показался ему нежнее трелей соловья. — Да! У меня есть сила! Без неё я не смогла бы жить. Как прекрасно наслаждаться силой. Будь я самой могущественной ведьмой, Кетиль больше бы не увидел меня. Но к чему говорить о нём?

— Действительно, ни к чему, — ещё более хриплым голосом проговорил Елисей. Он в конце концов осмелился обнять горячее, тонкое и столь желанное тело. Сильный мужчина дрожал, словно в его объятиях была не молоденькая ведьмочка, а одна из сестриц-лихорадок. Вместо того, чтобы смять девицу и опустить её в заросли мяты, растущей рядом с избушкой, он подхватил её на руки и понёс в берёзовую рощу. Теперь ромей догадывался, к какому колдовству прибегала вредоносная Козуля. Только напрасны оказались её старания. Что может ворожба сделать супротив настоящей любви. Пусть теперь смотрят бессильные белоствольные, как он наслаждается раскрасавицей. Пусть помешают, если это в их силах. Только добравшись до рощи, опустил бесценную ношу на траву шёлковую. Глупец Иванушка ищет клад в этих диких лесах. А Елисей похоже держит в своих руках главное сокровище под срединным небом. Если Огница порой называла славянские праздники их христианскими именами, то и её возлюбленный теперь мыслил почти как язычник.

Огница поцеловала его первой. Византиец и не думал встретить подобного напора от варяжки, воспитанной в строгости, как он полагал. Красавица бесстыдно гладила его тело, заставляя краснеть и ещё сильнее её желать. Елисей даже растерялся, не ожидая подобного умения от дочери скандинавского ярла. Лукавая девица ( девица ли?) ласкала и целовала ромея, до боли впиваясь жемчужными зубками в его шею. Тот тоже недолго был застенчивым, принялся оглаживать бархатистую юную грудь. Тогда Огница жадно прильнула к губам мужчины. В этот миг мужчине казалось, что без воздуха прожить легче, чем без её поцелуев. Некоторое время спустя он всё же попытался подмять стройное, подрагивающее тело под себя.

Но наткнулся на сопротивление негаданное.

— Нет! Нет! Не люблю так.

Вместо этого озорная девица сама уселась на ошеломлённого мужчину. Насадилась на жаждущую плоть, начала двигаться, наградив ненасытным поцелуем, на который византиец не преминул ответить. Вот уж не думал встретить такую бездну страсти в молодой женщине. Она же... А потом мыслей не осталось. Ночное светило сменила заря-заряница. Но любовники этого не замечали. Давно пели жаворонки, но жадный до ласк ромей слышал только стоны своей полюбовницы. Осталось только наслаждение. Страсть удова. Как в здешних краях величают. Берёзки стыдливо отвернулись, укутавшись в зелёное покрывало листьев, которое нет-нет да прорежут редкие золотые нити. Се первые краски осени.

Чёрные волосы Огницы вконец растрепались. Обессиленные любовники лежали на мокрой от недавнего дождя земли. Тонкие пальцы Елисея с любовью вынимали из спутанных локонов любимой розовые лепестки. Она же проводила рукой по травинке, на которой задержались хрустальные капли росы. Потом её палец коснулся рта любовника. И она принялась пить росу уже с губ Елисея.

— Утренняя роса самая полезная... Она...

— Я не думал, что ты такая... — несколько сурово произнёс ромей.

— Так ты удручён или восхищён? — игриво произнесла бесстыдница, лаская его кожу прохладной травинкой.

— И то, и другое. Я думал, что, по крайней мере, варяжские девушки знатного рода честь берегут.

— Они и берегут. Но не я.

— Я думал, что хотя бы буду первым, — насупился Елисей.

— Ты и оказался первым... Человеком, — беззаботно расхохоталась Огница.

— Что это значит? — растерялся ромей.

— То и значит. А будешь кукситься и выступать окажешься далеко не единственным человеком.

— Даже и не думай, — зло прошипел Елисей.

— Так ты не отказываешься от меня? — с неким облегчением отозвалась Огница.

— Я просто хочу знать. Мне кажется, что я имею право на это. Я думал, что ты мне всё рассказала.

Молодая женщина обречённо поглядела на него.

— Тут нечего и рассказывать. Молодая была. Глупая. Только сила у меня и была. Ни матушки, ни друзей, ни родных. Кетиль, понятное дело, не в счёт. Материнское проклятие давало мне колдовские силы до определённого момента. Но потом мне потребовалось сойтись с нежитью.

— Кто это был?

— Оборотень. Из его страсти я черпала новые силы. Потом был водяной.

— Из-под земли достану.

— Ты-то достанешь. Не сомневаюсь. Только я не совсем того. Под старичка пузатого, вечно всем недовольного ложиться. Это был другой водяной. Хотел меня под воду утащить... А потом... Даже вспоминать не хочется. Но после этого я могла даже дождём управлять. Только это не стоило...

Огница спрятала голову на груди любовника, которого считала почти своим тайным мужем. Елисей лихорадочно целовал роскошные тёмные волосы. Ох, и дурака же он свалял в очередной раз.

— Но теперь с этим покончено.

— Как это?

— Так это. Сойдясь с тем, кто не обладает волшебной силой, ведьма постепенно теряет свои способности. Становится обычной женщиной.

Елисей не верил своим ушам.

— И ты пожертвовала всем ради меня?

Казалось, что сердце разорвётся от нежности и ощущения неземного счастья.

— Конечно. Могла ли я не хотеть этого? Зачем мне чародейство, если у меня есть ты?

— Ну я не совсем простой человек. Кое-что умею.

— Это капля пресной воды в солёном водоёме. Конечно, я не совсем ослабну. Могу духов видеть. И там по мелочи колдовать. Будем цветы выращивать.

— Будем. А сейчас пойдём в избушку. Здесь стало совсем холодно.

В улыбке Огницы таилось лукавство обещание новых безумств.

— Что-то ночью мы на холод не жаловались. И она, смеясь, огладила любовника по бедру.