Невеста из проклятого рода

Глава 1

Весь следующий день Катя провела как затворница: сидела в своей роскошной квартире, смотрела в окошко, принимала покупки, которые заказывала мадам Понс, потихоньку собирала вещи для поездки в Англию, хотя собирать особо было и нечего, так, гардероб, благодаря князю весьма разросшийся, уложить, да и всё на этом.

Впрочем, было у неё одно дело, ради которого пришлось бывшего семинариста расспрашивать, да записочки к князю отсылать, но утрясли всё. На диво отзывчивые люди, оказывается, в Тайной Канцелярии работают, кто бы мог подумать.

Никодим был рядом с нею неотлучно. Поначалу пытался держаться строго и корректно, но скоро забыл о строгости да корректности и развлекал её рассказами о нелёгкой доле борцов с нечистью. Отношение его, после того, как выяснилась роль её матери во всей этой истории, изменилось вроде как даже на уважительное, но уважительность эта была небольшая и явно до авторитета Вравновского недотягивающая.

Но хоть перестал пытаться исподволь на упырячесть проверить, и на том спасибо. Иначе быть вместе было б ну совсем невыносимо.

У него-то Катя и попросила всё, что можно почитать о вампирах. Никодим не подвёл и принёс какие-то малопонятные пахнущие пылью трактаты и, как ни странно, того же самого барона Олшеври.

— Хорошо написано тут, — ткнул он пальцем в чёрно-красную баронскую обложку. — Конечно, беллетристика и всё такое, чувствуется, прочитал пару книжек, а не просто так из головы выдумал. Для вас, барышня, самое то, если не потеряетесь, то можно будет и что посерьезнее почитать. Спрашивайте, если что непонятно будет.

И удалился. Катя подавила вздох и уселась за стол, было у нее дело отлагательства не требующее.

---

Утром тётушка встала и по привычке окунулась в хозяйскую суету. Вампиры, инквизиторы — это, конечно, всё очень важно, но дела вести надо и именьице в порядке поддерживать.

Девки сонными мухами ползали по уже с самого утра прогретому дому, распахивали все окна и гоняли пылюку вениками.

— Шибче, шибче, — беззлобно шипела Парфеновна и нет-нет да стреляла глазками в сторону Милославы: расскажет или не расскажет, подтвердит слухи или нет, что барышня, дескать, за самого главу Тайной канцелярии замуж выходит, а соседушке от ворот поворот.

Милослава молчала.

Садилась пить чай, приказывала подавать топлёные сливочки, болтала с Парфеновной, но ни словом о Кате не обмолвилась, чем ещё больше подогревала интерес. Текла размеренно жизнь, но словно не хватало чего-то.

Вот в это утреннее умиротворение и внес разлад могучий Дуняшкин визг, раздавшийся из кабинета. Милослава подхватилась и уже бросилась бежать, как сама виновница переполоха влетела в гостиную, прижимая к груди неизменный веничек из петушиного крыла, и, перестав визжать выдохнула:

— Там опять! Снова!

— Что опять? Что снова? — не поняла Милослава и к кабинету заспешила. Кольнуло ее нехорошее предчувствие. Парфеновна, про годы забыв, кинулась за ней следом, настолько любопытство засвербило. И то вправду сказать, в первый-то раз тоже боязно было, а оно вона как обернулося!

— Ящик! — Дуняшка, посчитав гражданский долг исполненным, хотела было рухнуть в обморок, но решив, что ловить теперь её точно никто не будет, а интересное как пить дать пропустит, шмыгнула носом и деловито, как ни в чем не бывало, пошла за старшими. Авось не прогонят!

— Интересно, что ж это такое, — вслух рассуждала Парфеновна по дороге. — В прошлый раз оно, конечно, хорошо — наследство вон какое, да и жених… — Она стрельнула глазами в сторону Милославы: подтвердит или опровергнет?

Но тётушка, нахмурившись, шла вперёд и дела до мыслей матриарха Шамперауз ей не было. Ей, в отличие от Парфеновны, не очень нравилось то, что могло прийти в ящике. Хотя, с другой стороны, если б что-то срочное да страшное было, инквизиторы и на портал разорились да самолично бы пришли с черными вестями. Им только дай. А раз так, то может срочное да не страшное?

Милослава мысленно махнула рукой: чего теперь гадать? Они уже подошли к столу, на котором стоял ларец — брат-близнец того самого, в котором так недавно, а кажется, вечность назад, пришло извещение от нотариуса.

Тетушка храбро протянула руку, коснулась крышки, и ларец с готовностью открылся. Ага, значит, ей послание. Она заглянула внутрь, увидела конверт, сургучной печатью скреплённый, и какой-то мешочек под ним. Раскрыла письмо и вчиталась в красивый, витиеватый Катин почерк:

«Здравствуй, дорогая тётушка! Как ваше здоровье? Как дела в наших Шарпенуазах? Здорова ли Парфеновна? Все ли в порядке?

Я, к сожалению моему, не смогу приехать так скоро, как мне бы хотелось. Дела задерживают меня в Петербурге. У меня всё хорошо — наследство маменькино получила, а с князем пока всё так, как мы и договаривались, поэтому не волнуйся за меня.

К огорчению моему, не могу написать тебе всего, что хотела бы, и уверена, что ты меня поймешь и не осудишь. Но важное кое-что хочу тебе передать: там, в ларце, 10 000 рублей серебром. Пожалуйста, возьми их и купи коровок, таких, как ты хотела, хозяйство поправь да пусти средства на имение по своему усмотрению. Если в чём нужда возникнет или срочность какая, положи в этот ларец письмо и мне тотчас его передадут. Упросила я князя Врановского предоставить мне этот ларец в единоличное пользование.

С любовью, твоя Катя».

— Ну, что там? — Парфеновна аж шею вытянула и заерзала от нетерпения. В дверях изнывала Дуняшка, и чтобы оправдать своё присутствие, обмахивала петушиным пером всё, что попадалось под руку. Под руку попадалась в основном спинка стула.

— От Катеньки письмо, — с теплотой сказала Милослава и краем фартучка глаза промокнула. Потом деловито письмо за пазуху сунула, ларчик захлопнула и под мышку подхватила: нечего ему просто так валяться. — Всё хорошо у неё. Пишет, что устроилась отлично и приветы всем шлет, о здоровье справляется. И денег на хозяйство сколько-то прислала, — Милослава решила не озвучивать сумму. — Дела поправить.

Тетушка отчетливо представила стадо крупных чёрно-белых коров и зажмурилась от сладостного видения.

— Вот так-то, Парфеновна, — продолжала она. — Весело будет! Хлопот прибавится но и прибыток будет.

— Ой, хорошо-то как! А я сразу ведь сказала: наследство это к добру, — настоятельно подняла палец вверх старуха. — С деньгами, да умом дела делать можно!

— Верно говоришь, — улыбнулась Милослава, искренне надеясь, что никто не замечает её беспокойства, как ржа начавшего точить её изнутри. Вместо успокоения вызвало письмо Кати смутную тревогу, будто прощается или страшного чего не сообщает. И она, берегиня, защитить её не может, да и наследника у рода нет... — Всё хорошо обернулось. Пошли чаевничать, Дуняшка хватит уже, дыру протрёшь!

— Интересно, а как там наши соседи? — особо ни к кому не обращаясь, поведала Парфеновна за третьей чашкой духмяного чаю. — Ведь это ж теперь может и конфуз быть, — с намёком произнесла она, глядя в потолок.

Тётушка намёк поняла, но плечами пожала:

— Что уж теперь… Соседи с соседями завсегда как-нибудь разберутся, да договорятся.

И не стала вслух говорить того, что явственно ощущалось: с Земцовыми будет что-то похлеще вражды, соседка такого унижения ей не простит.

В этом она оказалась права.

---

Сосипатра Осиповна никому ничего прощать не собиралась. Очнувшись поутру (так её никто и не хватился) она с трудом поднялась с пола и мутным взором окинула обстановку. Вспомнила о предательстве сына и душу сковала тёмная, холодная тоска.

— Вот ведь оно как, — мрачно думала Сосипатра, потихоньку наливаясь праведным гневом и кидая нехитрые пожитки в дорожную сумку. — Мать всё для него… Всё за ради него сделала, всё за ради него бросила, невесту ему какую… А он ить как с матерью? Ну ничего, попляшешь ты у меня. Я ишшо посмотрю, кого ты мне привёл. А ежели своим умом жить хочешь — так кусок выделю и живи на выселках. Погляжу я, как от тебя молодая жена-то сбежит! Сам к матери приползёшь. А я ить не прощу! Не прощу! И все скажут ему, что мать права, а мне скажут: “Правильно вы, Сосипатра Осиповна, выгнали сына беспутного! Сечь его надо, а вы в любви своей безмерной…”

Мысли Земцовой текли вязко и тягуче, как сосновая смола. Денег было в обрез. Посему мелькнула у неё мысль продать хоть что-то из Катькиных вещей — пусть немножко, да оставила она пожитки. Какой ни на есть барахольщице, если горничные припрятать не успели, продать и дело с концом!

И пуститься в обратную дорогу. Делать было нечего, оставаться здесь было решительно не на что.

---

Сам Иван Земцов в это время спал в тряской карете тяжёлым, обморочным сном. Лидонька отказалась ехать на поезде, сказав, что её отец непременно выставит дозор на каждой станции, а поэтому следует пуститься в путь как есть в своей карете, только что меняя лошадей на почтовых станциях. Для этого деньги её припасены, так что до его, Земцова, дома они доберутся скоро.

Иван не возражал. Беспокойная ночь уходила, и чем ближе было утро, тем больше ему хотелось спать. Наваливалась какая-то свинцовая, непонятная усталость, которая часто бывает после лихорадочного возбуждения или после тяжкой болезни, когда любое действие, даже в окно посмотреть, требует сил неимоверных.

А Лидочка, напротив, повеселела, стала более задорной, румяной, но на усталость пожаловалась и подушечку откуда-то маленькую достала.

— Поспите, мой друг, поспите, — ласково уговаривала супруга, гладя его по полураспущенным кудряшкам. — Я и шторы закрою, чтоб вас солнышко не беспокоило. Так переволновались, немудрено устать! Я тоже прикорну, такая ночь была! Но теперь ничто не помешает нашему счастью.

Иван благодарно хрюкнул и вытянулся на сиденье напротив. Сама Лида тоже вроде как прикорнула, закутавшись в неизвестно откуда взятую тёмную шаль.

— Нет, всё-таки я благородно поступил, — думал он, засыпая. — Женился на такой прекрасной девушке, кою спас от несчастливого замужества и отца-тирана, и теперь, как честный человек, подарю ей семейное счастье, как она и мечтала. Будем жить в имении, пить по утрам чай и гулять в саду… С маменькой, опять же, несмотря на все её препоны, поступил тоже благородно: денег ей выслал, не бросил. А как она приедет, так повинюсь, что без благословения… Лидочку представлю. И заживём мы совсем хорошо…

Он перевернулся на другой бок и шевельнулась у него запоздалая мысль: как маменька Лидочку примет? Хотя она, Лидочка, тихая, неперечливая… маменьке понравится. А коли будет обижать, так он, Иван, как и положено, сразу же…

Додумать что он сделает, ежели что, Земцов не успел и провалился в глубокий сон.

Глава 2

Несмотря на то, что они с Врановским вроде считались как жених и невеста, никакого официального обручения у них не было, и в общественных местах, если не считать тот случай в театре, они не появлялись. Да и некогда было Александру заниматься выгуливанием своей наречённой невесты, а Кате… Кате было всё равно.

И не хотелось, если говорить совсем уж откровенно. Было совершенно не интересно и даже думать противно, о том, чтобы выйти в свет, пройтись в парке и слушать, слушать шепотки за спиной, лопатками ощущая колкие, заинтересованные взгляды.

Да и в целом за то время, пока в Петербурге обретается произошло столько всего, что хоть на воды езжай — восстанавливай разрушенные таким бесцеремонным вторжением нервы.

Совершенно не до выходов и визитов. Хорошо ещё, что сезон кончился и все кто мог стали разъезжаться по загородным имением и дачам и светский Петербург стремительно пустел.

— Екатерина Штефановна, — голос Никодима отвлёк её от раздумий. — Там посыльный от князя.

Он даже не уточнил, какого князя — и так было понятно.

— Просят немедленно ехать.

— Что-то срочное?

— Ну, всяко срочно, если немедленно, — степенно ответил Никодим без своей обычной ёршистости. — Так что собирайтесь, поедемте, не будем заставлять Александра Михайловича ждать.

Катя хотела возразить, что ей, как барышне и невесте, можно и заставить себя подождать. Но потом передумала: отношения с князем больше напоминали отношения с управляющим али опекуном, чем с женихом, даже формальным. Никаких чувств он к ней не выказывал, и это было даже несколько… обидно. Катя полагала себя девицей для мужеского пола привлекательной. А тут… а тут такое.

Не везёт ей на женихов, как ни крути. То Николя, то Жан-Иван вместе со своей маменькой Сосипатрой Осиповной (хорошенько обдумав эту мысль, Катя пришла к выводу, что Жан однозначно хуже), то Никодим с его ведром и неудержимым желанием то тыкать в неё осиновым колом, то пустить серебряную пулю из пистоля. А теперь — холодный, как питерский снег, Александр.

Да с такой судьбой замужем ей явно не бывать. Не сказать, чтоб Катю это сильно огорчало, но а все ж таки. Она вздохнула и пошла собираться. Судя по лицу Никодима, не просто так князь её зовёт.

Домчали быстро. Солнышко пригревало, небо было прозрачно-синим, и даже тёмная свинцовая вода в Неве отдавала непривычной голубизной. Катя прикрыла глаза, подставив лицо солнцу, и откинулась на спинку сиденья. Всё-таки Петербург её давил. Давил своей гранитной серостью, давил промозглым холодом и ветром. И хотелось ей вернуться домой, обратно в именьице. В бескрайние тенистые сады, где уже завязались маленькие яблочки, под которыми куда как приятно чай по утрам пить..

“У нас там, наверное, скоро землянику будут собирать,” - подумала Катя, - “а тётушка сушит лечебные травы, а Парфеновна - перины. Соловьи поют и пионы под окнами распустились. Скоро и розовый куст зацветет”. И так она увлеклась теми несбыточными видениями, что не заметила, как экипаж остановился.

— Барышня, приехали, — возвестил Никодим.

Особняк Врановского встретил её привычным холодом и такой выверенностью, что Кате показалось, будто здесь и не жили никогда вовсе. Да, точно, наконец она смогла чётко сформулировать это ощущение: не жили. Слишком хорошо, слишком правильно, слишком нежило. Присутственным местом отдавало, а не жильем.

У дверей их встретил дворецкий и тут же, без промедления, провёл в кабинет в котором их уже ждали: сам Александр Врановский и ещё один невысокий, плотный человек средних лет, уже привычной Кате невзрачной внешности. Девушке даже показалось, что это обязательное требование ко всем работникам Тайной канцелярии — иметь внешность настолько простую, что и забудешь её тут же, как глаза отведёшь. Врановский был, наверное, единственным исключением.

— Екатерина Штефановна, — Врановский указал на невзрачного господина, — позвольте представить: Пётр Ильич Заболоцкий. Главный артефактор Тайной канцелярии. Тот самый человек, который сейчас занят по высочайшему поручению и которого я еле вырвал на полчаса.

Заболоцкий поклонился. Движение было каким-то деревянным, словно он не привык кланяться или вообще совершать лишние телодвижения. Глаза у него оказались живые, быстрые, цепкие — единственное, что выдавало в нём не равнодушного ко всему клерка, а человека, привыкшего видеть то, что другие не замечают.

— Ну-с, князь, чем в этот раз порадуете? — спросил он без предисловий. Голос у него оказался под стать внешности — серый, неприметный, никакой.

И вопросительно глянул на Врановского. Тот кивнул, достал давешний ящичек с кулоном, поставил перед гостем и открыл. Но тот даже не потянулся к нему. Стоял, смотрел, и чем дольше смотрел, тем сильнее менялось его лицо. Исчезла серая неприметность, осталась только напряжённая, хищная внимательность.

— Можно в руках подержать? — спросил он, но как-то странно, словно спрашивал разрешения сунуть руку в клетку со змеёй, эдак с сомнением спрашивал.

— Держите, — дозволил хозяин кабинета. Артефактор полез за пазуху и достал оттуда тонкие серебристые перчатки, неторопливо натянул, взял кулон за кончики двумя пальцами, поднёс к глазам, повертел. Потом закрыл глаза и замер так, что Кате показалось — он вообще дышать перестал. В кабинете стало тихо, как в склепе. Даже часы на камине, кажется, притихли.

Минута. Две. Три.

— Садитесь, Екатерина Штефановна, — негромко сказал Врановский. — Это надолго.

Катя опустилась в кресло. Заболоцкий стоял посреди кабинета с закрытыми глазами, и кулон в его пальцах начал… меняться. Катя протёрла глаза. Ей показалось? Нет, не показалось. Фиолетовый камень, тот самый, с оправкой в виде паучка, вдруг стал глубже, темнее, и эта оправа… она шевелились. Медленно, едва заметно, но шевелились — будто паук расправлял замёрзшие лапы.

— Интересно, — выдохнул Заболоцкий, открывая глаза. Камень снова стал камнем, просто фиолетовым, а паук просто пауком. — Очень интересно. И очень опасно.

Он вернул украшение обратно в ларец, но сделал это так осторожно, словно передавал бомбу с горящим фитилём или колбу с нитроглицерином.

— Что скажете, Пётр Ильич? — Врановский подался вперёд.

— Скажу, Александр Михайлович, что вы, как всегда, вляпались по самое не хочу, — артефактор вытер вспотевший лоб рукавом сюртука. — Это сильнейший вампирский артефакт. Я таких отродясь не видел. В нём… как бы объяснить… в нём сидит отпечаток. Знаете, как в воске оттиск остаётся? Вот тут то же самое, только воск этот — сама суть, сама кровь, сама память древнего, невероятно древнего и сильного вампира. Я бы сказал — одного из первых. Из тех, кто ещё помнит, как люди армии собирали, чтоб от их родичей отбиться. Если не первого.

Он говорил это так буднично, словно речь шла о погоде за окном или только что поданном обеде.

— А паучок? Он живой? — Катя невольно поёжилась, глядя на ящик с кулоном, и вспоминая все с ним связанное: пьянящую силу, ярость, нечеловеческую злость.

— Живой? — Заболоцкий криво усмехнулся. — Это смотря что считать жизнью, барышня. Он не живёт в нашем понимании. Он… ждёт. Спит. И если артефакт активировать — а способов есть несколько, и все до одного неприятные — тогда он проснётся. И поверьте, вам не захочется оказаться рядом с тем, что из него вылезет. Впрочем…. впрочем я могу и ошибаться и этот артефакт действует несколько иначе.

Катя машинально вжалась в спинку кресла подальше от ларца.

— А на меня он может сработать? Ну, случайно?

— На вас? — артефактор покачал головой и принялся невозмутимо стаскивать перчатки. — Вряд ли. Для простого человека это просто украшение. Красивое, опасное, но только. Человеческая душа не способна пробудить того, кто спрятан внутри. А вот если рядом окажется кто-то с вампирской кровью, даже самой малой толикой — сработает. Мгновенно. И я даже подумать боюсь, что произойдет с теми, кто случайно окажется рядом.

Врановский слушал молча, только желваки на скулах играли.

— То есть это оружие? — спросил он.

— Оружие, защита, ключ, ловушка, — Заболоцкий загибал пальцы. — Смотря кто и как использует. Но главное не это. Главное — отпечаток. Тот самый, древний. Если мы поймём, кому он принадлежит, если найдём его обладателя… — он замолчал, подбирая слова. — Это как если бы вы, Александр Михайлович, нашли дневник человека, который сто лет назад спрятал клад. Понимаете? Этот артефакт — не просто вещь. Это ключ к тому, кто его создал и, как я уже сказал, сразу я не могу точно определить его происхождение и предназначение. Только, скажем так, видовую принадлежность и содержание.

Он наконец снял перчатки, спрятал их обратно за пазуху и посмотрел на Врановского в упор.

— Мне нужно кое-что проверить. По старым записям, по архивам. Есть у меня одна мысль, но её надо подтвердить. К вечеру скажу точнее. А пока… — Он кивнул на ларец

— Пока спрячьте это туда, где никто не найдёт. В сейф, в тайник, под подушку к барышне — мне всё равно. Но чтоб никто чужой не видел и уж тем более не трогал. Это не игрушка. Это смерть. И если оно попадёт не в те руки…

Заболоцкий не договорил, но и так было понятно.

Александр кивнул, закрыл ларец и убрал в ящик стола. Щёлкнул замок — коротко и весомо.

— До вечера, Пётр Ильич. И, что касается того дела

— До вечера. Да, да, я помню, сегодня же будет готово. Если что понадобится, я дам вам знать, — артефактор поклонился Кате, Врановскому и вышел как-то незаметно, только был и нет его. Только дверь тихонько скрипнула.

Катя сидела, глядя на ящик стола, где только что скрылось мамино наследство... Мать знала? Знала, конечно. И всё равно оставила ей. Зачем? Древнейший вампирский артефакт, да не просто артефакт, а чья-то спрятанная сущность! Катя снова вспомнила обстоятельства своего первого появления в этом кабинете и невольно поежилась. Если верить Заболоцкому, то они еще легко отделались, бог весть чтобы она могла натворить под влиянием этого проклятого ожерелья!

И мать ни словом не предупредила! Так верила в Катю, не успела, не посчитала нужным? Или понадеялась на опекуна?

Врановский тоже молчал, опершись двумя руками о столешницу и нависая над злополучным ящичком всем телом.

Тишина установилась совершенная и такая плотная, что потрогать можно.

И в этой тишине как-то особенно неестественно громко прозвучал голос Никодима:

— Вот это да… И что ж делать будем, милостивые государи?

Глава 3

После того как Заболоцкий исчез за дверью, в кабинете установилась тишина.

Каждый думал о своём, но при этом мысли у всех крутились вокруг одного — проклятого кулона.

Никодим притаился в углу на массивном стуле, который жалобно скрипел при каждом его движении, и старательно делал вид, что его в кабинете нет. Получалось из рук вон плохо — где такую дубину спрячешь? Но по всему видно было, спрятаться ему очень хотелось. Потому что разговорчик, по мнению бывшего семинариста, был такой, что хоть святых выноси. Или, наоборот, заноси. С пучками чеснока и осиновыми кольями наперевес.

Мысли в его голове ворочались тяжело, как жернова на старой мельнице. С одной стороны — барышня Волошина. Вроде от святой воды не дымится, чеснок ест, в зеркале отражается. Он проверял. Потом, правда, пожалел, что проверял, но это уже ненужные частности.

С другой стороны — артефакт этот проклятый. Бывший семинарист о такой пакости раньше и не слышал, но чутьё у него было на редкость развито, никаких знаний для него не требовалось. И Никодим чуял теперь: от кулона нечистью и нежитью разило так, что хоть нос зажимай. И разило именно вампирским духом. Тем самым, от которого у него волосы на загривке дыбом вставали, а в груди начинало гудеть, будто набат церковный.

— В семинарии нас учили, — вспоминал Никодим, машинально поглаживая подбородок, — что вампир — он тварь очень уж хитрая и многоликая. Может и волком обернуться, и туманом стать, и даже в крысу перекинуться, чтоб в щель просочиться. Потому и надобно все щели в доме чесноком натирать да осиновыми кольями затыкать. Помнится, отец Паисий говаривал: «Нечисть, она, Никодимушка, через любую скважину пролезет, ежели ты её Божьим словом да святым духом не огородишь». А ещё про сон-траву рассказывал. Будто если вампира ею опоить, то он спать заляжет и сто лет не проснётся. Только где ж её взять, ту траву?

Он вздохнул тяжело. В имении у батюшки тоже упырей ловили. Так там всё просто было: нашли берлогу, кол осиновый — и готово. А тут… Тут наука какая-то. Артефакты, отпечатки, древние сущности. Никодим даже растерялся немного. В его картине мира вампир должен быть либо в гробу, либо на колу, либо, на худой конец, в виде летучей мыши под стрехой. Чтобы потом на кол попасть. А чтоб он в кулоне сидел и ждал — это уже выше его разумения.

— Главное, — бормотал он себе под нос, перебирая в памяти всё, что когда-либо слышал о кровососах, — чтобы святая вода была под рукой. И крест. И кол, само собой. А ещё бабка Агафья из соседней деревни сказывала, что вампиры боятся чертополоха, и если их этим чертополохом постегать, то они в столб соляной превращаются. Или в камень. Не, она точно говорила в камень. Или нет? Может, в столб? Запамятовал…

Он почесал затылок. Чертополох — это хорошо, чертополох везде растёт. Только вот какой из него толк, если супротив древнего вампира выйти? Бабка Агафья, она, конечно, знатная ведунья была, да померла. И уточнить этот вопрос Никодим у неё никак не мог.

— А ещё, — вспомнил он, встряхнувшись, — бывает, что вампиры не переносят даже вида рябины! И ежели рябиновые ветки на окна положить, то они в дом не зайдут. Или боярышник. Или шиповник. В общем, все колючки, какие есть. И ежели этими колючками в вампира ткнуть, то…

Он представил, как тычет связкой шиповниковых веток в вампира, и картинка вышла даже для Никодимушки такой нелепой, что он хмыкнул. И подумал, что надо бы у князя спросить, можно ли кулон освятить? А то вдруг он сам по себе заразу распространяет?

Никодим глянул на Врановского, который всё стоял, нависая над столом, и решил, что спрашивать пока не время. Князь и сам, поди, не знает, что с этой штукой делать. А Никодимово дело маленькое — охранять. И ежели что — водой святой окатить. Или чертополохом отстегать. Или, что лучше всего, кол воткнуть.

— Эх, — вздохнул он совсем тихо, — учили нас, учили, а как до дела дошло — так и одна каша в голове. То ли в семинарии плохо учили, то ли я плохо слушал. А скорее всего и то, и другое вместе, — мелькнула у него умная мысль.

Он покосился на Катю и снова перекрестился. Про себя, конечно, чтоб не обижалась. Но на всякий случай. Мало ли что там в кулоне сидит. А вдруг вылезет? Тут и чертополох не поможет.

---

Врановский, же, казалось, не замечал ни тяжёлых вздохов Никодима, ни напряжения, исходившего от Кати. Он стоял у стола, невидящим взглядом уставившись в пространство. Слова Заболоцкого всё ещё звучали в ушах, складываясь в престранную мозаику. Отпечаток. Древний. Один из первых. Эти определения никак не желали соединяться с безделушкой, что лежала сейчас совсем рядом.

— Кто же ты был? — мысленно обратился он к неведомому создателю артефакта. — Чья сущность заточена в этом фиолетовом камне?

Ответ для него напрашивался сам собой. Было имя, которое передавалось из уст в уста с содроганием даже спустя столетия — имя Дракулы. Влад Цепеш, он же Дракул. Самый могущественный, самый жестокий, самый… первый? Инквизиторы и историки спорили, был ли он первым вампиром или просто самым ярким, но легенды утверждали, что именно первым. Его род, его проклятая кровь, его сила были первыми. Если чей-то отпечаток мог сохраниться в артефакте такой мощи, то только его. Тем более что он вроде как признал потомка…

— Допустим, это он, — Врановский потер переносицу, чувствуя, как начинает противно пульсировать висок. — И что дальше? Что этот отпечаток делает? Ждёт, когда его освободят? Или, наоборот, служит ключом к чему-то? К тайнику, к знанию, к силе? Или к чему-то такому, что мы не знаем? А Екатерина Волошина? Как смогла достать такую вещь? И уж не связана её гибель именно с кулоном? Всё может быть. И опять же донесения последнего нет, и отец так скоропостижно погиб… И что с ним теперь делать? Мы же уезжаем. Вон готово всё и… здесь отставить? Спрятать?

Мысль о том, чтобы оставить кулон в Петербурге, вызывала у него лишь усмешку. Даже императорская сокровищница, со всей её магической защитой, не была в данной ситуации абсолютно надёжна.

Слишком многие готовы рискнуть всем, чтобы заполучить силу Дракулы, и, если вдруг слухи о подобном распространятся, то и сокровищницу обчистят, уж будьте покойны. Особенно если учесть, что за кулоном, да и за кулононосителями явно идут по следу. И нападение умертвия на вокзале, и фигуры, Катериной виденные, и пропажи людские рядом с именьицем Волошиных, и много чего ещё, если припомнить старательно.

— Значит, надо везти с собой, — решил князь и перевел взгляд на Катю. — В Лондон.

Ситуация выглядела не очень хорошо. Плохо она выглядела, если говорить откровенно.

По всему выходило, что он собирался везти древнейший вампирский артефакт прямо в вампирское логово, если верить тётушке Милославе. А не верить ей совсем оснований нет. Чистейшее безумие!

Но если оставить здесь, его найдут. Вопрос времени. Эти твари не остановятся перед несколькими сотнями вёрст и государственными границами.

Врановский сжал переносицу. Выбора особого у него не было. Выпускать кулон из-под наблюдения было нельзя. Нужна возможность быть рядом, когда (и если) кулон активируется, и шанс встретить угрозу лицом к лицу, а не гадать, где и когда она проявится.

— Везём, — повторил он твёрдо. — Но везём так, чтобы никто не узнал. Максимальная защита, минимум свидетелей. Я позабочусь об этом. И Катерина Штефановна, вы должны быть рядом. Кулон реагирует на вас и к вам тянется. Возможно, вы единственная, кто может его контролировать. Или, наоборот, единственная, кто может его разбудить. В любом случае, ни вас, ни ваше украшение я выпускать из поля зрения не намерен.

---

Катя сидела в кресле и смотрела на кулон так, будто из него вот-вот должно было выползти ужасное существо.

Мысли в голове кружились беспокойным роем, никак не желая укладываться в стройные ряды.

Королева. В кулоне именно она! Почему-то эта догадка пришла первой и засела намертво. Не князь, не граф, не какой-нибудь древний безвестный кровосос, а именно королева. Та самая, что когда-то давно, в незапамятные времена, пожелала превратить себя и своё потомство в тварей.

Образ женщины, решившейся на такое — вот только ради чего? Власти? Бессмертия? Спасения? — не отпускал. А ещё появилось странное, липкое чувство, похожее на отголосок того, что накрыло её в первый визит к Врановскому.

Катя поёжилась, хотя в кабинете было тепло.

Англия. Говорят, там туманы такие густые, что в них можно спрятать целую армию нежити, и никто ничего не заметит. И, возможно, они прямо сейчас ждут возвращения чудовища, чья суть заточена в фиолетовом камне. И клыки модным зубным порошком натирают для пущего блеску.

Она красочно представила, как в поезде, на пароходе, в лондонском отеле за ней охотятся тени, как паучок на кулоне противно шевелит лапками, принюхиваясь к родным местам, и её передёрнуло…

Впору писать роман, как маменька: «Невеста инквизитора, или Тайна проклятого кулона». Только вот в романах героини обычно выпутывались, а в жизни… а в жизни уж как повезёт.

И вместе с тем она ясно понимала — ехать надо! Надо. Там, в пещерах под Лондоном, находится тело матери вместе с зашифрованным посланием, так необходимым Тайной канцелярии. Там находится центр всей паутины, а значит…

Кулон надо везти. Обязательно. Даже если это опасно. Даже если страшно. Ну и под присмотром будет, а от этого всем будет, нет, не легче, но может спокойнее. Хоть немного.

Она подняла глаза на Врановского и твердо сказала:

— Я согласна с вашим решением, Александр Михайлович. Артефакт всенепременно надо взять с собой, да только я совершенно не представляю, как это можно сделать. Признаться, я удивлена, что он столько времени пролежал совершенно незамеченным у нотариуса!

Врановский удивлённо приподнял бровь.

— Хороший вопрос. Я уточню у господина Заболоцкого, возможно ли такое, что до контакта с вами он был не активирован? Сейчас вы что-нибудь необычное чувствуете?

Катя помолчала мгновение, прислушиваясь к себе.

— Не знаю, — честно призналась она. — В какой-то момент мне показалось, что я впадаю, как бы сказать помягче, в некое безумие, кое я уже ощущала при нашей первой встрече, но… нет, сейчас ничего необычного я не чувствую.

Врановский кивнул.

— Хорошо, — сказал он просто. — Значит, на расстоянии он для вас не опасен, или не слишком опасен. Уже проще…

Никодим в углу истово перекрестился и вспомнил на своё верное ведро. В Англию так в Англию. Он и там кому хошь башку ведром прочистит. Была бы только вода святая да кол осиновый под рукой. А остальное — дело наживное.

---

В кондитерской Вольфа и Беранже на Невском проспекте пахло шоколадом, ванилью и свежим бисквитом. За столиком у окна, откуда открывался отличный вид на гуляющую публику, расположились две дамы, чьи туалеты могли бы составить состояние средней руки помещицы. Кружевные манжеты, перламутровые лорнеты, шляпки от лучших парижских модисток — всё выдавало в них обитательниц тех гостиных, где вершились судьбы и обсуждались скандалы. И сейчас им не терпелось этот самый скандал обсудить, а может, оный и спровоцировать.

— Вы слышали, моя дорогая? — графиня Лидия Павловна пригубила шоколад и многозначительно приподняла тонко выщипанную бровь. — Наш неприступный князь, кажется, наконец-то пал.

Княгиня Варвара Илларионовна, женщина лет сорока с безупречной осанкой и острым, как стилет, взглядом, отложила ложечку.

— Пал? В каком смысле пал? Я слышала, он вообще женится. На какой-то… — она сделала паузу, подбирая слово, — провинциалочке.

— Именно что пал, — графиня с удовольствием откусила крошечный кусочек пирожного, наслаждаясь эффектом. — И не просто женится, а выполняет все её капризы. Вы знаете, куда они отправляются?

— На воды? — предположила княгиня. — Но до свадьбы это было бы странно и весьма компрометирующе…

— В Париж! — выдохнула графиня, будто сообщала о падении Бастилии. — Лично везёт её в Париж! За подвенечным платьем!

Княгиня промокнула губы салфеткой, скрывая улыбку, которая могла бы показаться недоброй.

— Помилуйте, Лидия Павловна, за платьем? В Париж? Да у нас в Петербурге есть портнихи ничуть не хуже. А если уж так приспичило, могли бы выписать мадам с выкройками. Но чтобы сам князь, глава Тайной канцелярии, бросил службу и повёз какую-то…

— Дочку писательницы, — подсказала графиня. — Романистки этой, знаете, её романы дамы зачитывают до дыр. Сама матушка происхождения весьма благородного, да только ещё при покойном императоре скандал был с её побегом…

— Ах, вот оно что! — княгиня понимающе кивнула. — Яблоко от яблони. Мать сбежала из дому против воли родительской, и дочь, видно, той же авантюрной породы. Но чтобы князь Врановский… такой рассудительный, такой холодный… Помнится, на него заглядывались самые блестящие невесты. Долгорукая, помните, как убивалась? А Шереметева? Ей прочили эту партию ещё в прошлом году.

— А Трубецкая? — подхватила графиня. — Та вообще в монастырь грозилась уйти, когда узнала, что князь даже не взглянул на неё на балу. И надо же — какая-то провинциалка, из глуши, из-под Курска, с именьишком в сорок душ, окрутила его так, что он теперь перед ней на задних лапках.

— Говорят, она очень хороша собой, — заметила княгиня тоном, которым сообщают о неприличном поведении знакомой.

— Хороша? — графиня фыркнула. — Мало ли хорошеньких? Вон, у Долгорукой такие глаза, что поэты стихи посвящают, а князь и бровью не повёл. Тут другое. Видно, приворотное зелье. Или что похуже. Околдуют мужчину, а потом поминай как звали.

— Лидия Павловна! — притворно ужаснулась княгиня. — Что вы такое говорите? Чтобы князь Врановский, глава Тайной канцелярии, да поддался привороту?

— А вот поди ж ты, — графиня отставила чашку и понизила голос до заговорщического шепота. — Мне вчера сестра моей камеристки, которая знает подружку той особы, что за камердинером князя, передала: он для неё всё бросает. Службу, дела, даже доклады государю отложил. И всё ради этого… Парижа. Скажите, зачем порядочной девушке ехать за платьем в Париж, если можно шить и здесь? А? Совершенно невозможно!

Княгиня задумчиво покатала ложечку по блюдцу.

— Вы думаете… там что-то нечисто?

— Я ничего не думаю, — графиня изобразила на лице невинность. — Я только надеюсь, что Париж — город опасный. Особенно для молодых девиц с хорошенькой мордашкой и большими амбициями. Мало ли что там может случиться? Может, вернётся она оттуда не невестой, а… — она многозначительно замолчала.

— А может, и не вернётся вовсе, — закончила княгиня, и обе дамы обменялись понимающими взглядами.

— Бедный князь, — вздохнула графиня без тени сочувствия. — Такой был блестящий жених. Все лучшие семьи мечтали породниться. А поди ж ты… провинциалка, писательская дочка, ни рода, ни положения, и такие капризы, что хоть святых выноси.

— Императрица, говорят, очень недовольна, — добавила княгиня. — Она совсем другую партию для него прочила. Из своих фрейлин.

— Ну, что ж, — графиня расправила кружевные манжеты и подозвала лакея, чтобы расплатиться. — Будем ждать новостей из Парижа. Уверена, они нас не разочаруют.

Дамы поднялись и, шелестя юбками, направились к выходу, оставляя за собой шлейф духов и свеженькую сплетню. А в кондитерской, где у посетителей ушки всегда на макушке, ещё долго обсуждали, как неприступный князь Врановский пал жертвой происков хитрой провинциалки и что из этого выйдет.

Новость разлетелась по Петербургу со скоростью лесного пожара. К вечеру о том, что князь везёт свою невесту в Париж за подвенечным платьем, судачили во всех гостиных. Кто-то возмущался, кто-то завидовал, кто-то предрекал скорый разрыв. Но никто не догадывался, что на самом деле скрывается за этим капризом.

---

Через два дня, когда город уже вдоволь насудачился, в кабинете Врановского вновь собрались трое. Никодим стоял у дверей, сияя так, будто лично выиграл войну.

— Ну, братец, удружил, — Врановский поднял на него взгляд, в котором мелькнуло нечто похожее на уважение. — В людской сказал — и уже полгорода знает. Графиня Строганова, княгиня Одоевская, даже фрейлины императрицы, все без исключения обсуждают мой внезапный романтический порыв.

Никодим расправил плечи, отчего мундир с намёком треснул по шву.

— Так точно, ваше сиятельство! Я ж понимаю: чтобы тайну сохранить, надо её… того… громче всех объявить. У меня отец говаривал: «Хочешь спрятать лист — спрячь его в лесу». Вот я и того… лес устроил.

Катя вздохнула, понимая, что её репутации наступил крах и крах бесповоротный. Уведённого жениха барышни ей точно не простят. Даже не барышни, а их матери, старательно князя в сети ловившие.

— И что теперь, Александр Михайлович? Меня считают капризной и взбалмошной провинциалкой, которая окрутила главу Тайной канцелярии и заставила везти себя в Париж за тряпками? Кстати, вы говорили, что с невестами у вас не очень, а на деле выходит, что половина светского Петербурга на вас виды имела…

— Считают именно тем, чем нам и нужно, — Врановский усмехнулся уголком рта. — Пока петербургский свет будет перемывать нам косточки и завидовать вашему счастью, никто не задаст лишних вопросов. Императрица, конечно, недовольна, но это даже к лучшему. Чем больше недовольства, тем меньше подозрений. А насчёт невест я, признаться, сильно удивлён, ибо не подозревал, что считаюсь столь завидной партией. Впрочем, давайте вернёмся к делу.

Он развернул карту и придавил углы тяжёлым пресс-папье в виде ворона.

— Официально мы выезжаем из Петербурга в Париж. Карета, лакеи, багаж, всё чин по чину. Едем по Варшавскому тракту: Гатчина, Луга, Псков… Далее Варшава, потом через германские земли. Останавливаемся в лучших гостиницах, не скрываемся. Катя, вы даже можете поинтересоваться в Берлине модными журналами или фасонами — исключительно для правдоподобия.

— А на самом деле? — Катя подалась вперёд.

— На самом деле где-то в Пруссии, скорее всего в Берлине, мы «исчезаем». Оставляем карету, часть слуг, создаём видимость, что вы приболели и временно остановились в отеле. Сами же под чужими именами, с минимальным багажом, выезжаем в сторону Северного моря.

Он провёл пальцем по карте:

— Вот маршрут: Берлин — Гамбург. Там уже железная дорога, доберёмся быстро. Из Гамбурга паромом в Англию. Лучше не в Лондон напрямую, а в Халл так меньше внимания привлечём. Там нас никто не ждёт, мы обычные путешественники. Возможно, купеческая чета из провинции.

— А кулон? — тихо спросила Катя.

Врановский кивнул на небольшой саквояж из тёмной кожи, стоявший у стола.

— Вот. Заболоцкий закончил сегодня утром. Артефактный саквояж: с виду обычная дорожная сумка, но внутри многослойная защита. Скрывает сущность кулона от любого магического поиска. Даже если вампиры будут нюхать каждый угол, они ничего не почуют.

Никодим крякнул и шагнул ближе, с уважением глядя на саквояж.

— А может, мне его понести, ваше сиятельство? Кто на такого, как я, внимание обратит? И под охраной надёжной опять же.

— Обратят, — усмехнулся Врановский. — Такого медведя за версту видно. Но идея неплохая. Понесёшь ты, под видом слуги.

— А ежели чего… — Никодим многозначительно похлопал по карману. — Я и святую воду прихвачу, и чертополох, и…

— Кол? — с иронией спросила Катя.

— И кол! — радостно подтвердил Никодим. — Осиновый, сам выбирал. Маленький, но удаленький. В сапоге спрячу.

Врановский закатил глаза, но спорить не стал.

— Только, бога ради, без самодеятельности. Если начнёшь махать колом на каждом углу, нам конец.

Никодим обиженно надулся, но кивнул.

— Всё понял, ваше сиятельство. Буду тише воды, ниже травы. Только ежели что — я завсегда готов.

Катя перевела взгляд с него на карту, потом на саквояж.

— Когда едем? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Мама не боялась — и она не испугается, не посрамит её память.

— Через три дня, — ответил Врановский. — С утра, не таясь и особо не спеша. А дальше… дальше посмотрим.