Невеста из ниоткуда

Глава 1. Не тот понедельник

Что-то было не так.

Это было первое, что пришло мне в голову, когда я начала просыпаться так, как обычно просыпаешься в понедельник утром, когда хочется задушить будильник и спать еще лет двадцать. Сначала идет осознание, потом сожаление, потом примирение с неизбежностью нового дня. Но вот именно с этого момента все пошло не по плану.

Первым делом проникло осознание мягкости. Не обычная мягкость моего потертого дивана-кровати в квартире на улице Чапаева в Саратове, где я арендовала комнату вместе с соседкой Машкой и ее котом, который, казалось, родился с целью сделать мою жизнь невыносимой. Облако, наверное, было бы менее мягким. Подушка под головой ощущалась как пуховое воплощение всех несбывшихся мечт об удобстве, а простыни пахли лавандой и чем-то дорогим, что стоило бы целый месяц моей зарплаты.

Я осторожно открыла глаза. Взору предстал расписной потолок с настоящими фресками, а не с тем кусочком плесени в углу, который я уже давно перестала замечать в своей берлоге. На нем танцевали какие-то персонажи в странных одеждах: женщины в корсетах, мужчины с мечами, люди в странных шапках, которые точно стоили больше моей машины, если бы я владела машиной. Все переплеталось в какую-то сложную сцену, которую я явно не имела времени рассматривать, потому что…

— Госпожа! Госпожа, наконец-то вы проснулись!

Я вздрогнула и чуть не совершила акробатический номер прямо с облачного монстра под названием кровать. Ложе было, кстати, размером с маленькую квартиру. В нем спокойно поместились бы офис, две книжные полки и, возможно, небольшой диванчик для сбившихся в кучу от тоски гостей.

Передо мной материализовалась девушка. Молоденькая, не больше семнадцати, с веснушками, разбросанными по лицу как звезды на небосводе, и ярко-рыжими волосами, заплетенными в косы. Одета она была в платье, похожее на то, что я видела только в историческом фильме, который мне когда-то насильно показывала мама, пока я мечтала о чипсах. Черное, с белым фартучком — служанка прямиком из викторианского романа, который, должна признать, я так и не осилила. И она щебетала. Буквально щебетала, как стая взбесившихся воробьев на кормушке.

— Какой прекрасный день! Солнышко уже высоко, роса давно высохла, в саду распустились абсолютно все магнолии! Вы спали целых два дня, госпожа! Две ночи и два дня подряд! Я уже думала, что вас навеки сон забрал, но хвала богам, вы проснулись! — девушка захлопала в ладоши, как будто я только что совершила подвиг, а не просто открыла глаза. — Господин велел передать, что…

Господин?

Я закрыла глаза и сосчитала до десяти. Может быть, это был сон? Очень детальный, очень... ароматный сон. Нет, сны не пахнут лавандой так реалистично. Или пахнут?

— Госпожа? Вам нехорошо? — служанка нависла над кроватью. — Может, позвать лекаря? Или это следствие магического переноса? Говорят, на голову садится странность…

Я медленно открыла глаза. Девушка смотрела на меня с такой искренней озабоченностью, что стало неловко.

— Нет, я... — Голос мой звучал странно. Выше, чем обычно, и с какой-то странной интонацией. — Я в порядке. Просто... где я?

Служанка нахмурилась. Ее веснушки сильнее выделились на лице.

— Госпожа, вас бес попутал? Вы в Башне Люстера, в вашей спальне. Где же еще вы могли быть?

Где еще я могла быть? Например, дома на потертом диване-кровати, где кот мог прийти в три часа ночи и встать на мою грудь. Но это не была моя спальня. Это была спальня принцессы из фильма про Золушку!

Я медленно подняла руку. Мои пальцы не совсем мои. Ухоженные, с бледностью, словно целый год провела в подземелье, а еще с длинными ногтями, окрашенными в нежный перламутр. Я смотрела на свою руку как на улику на месте преступления.

— Госпожа? Госпожа, это вас пугает? — служанка драматично прижала ладонь к груди. — Это магический маникюр, его каждый месяц обновляют! Лекарь Мирта говорит, что нужно поддерживать сияние кожи при магических нагрузках, иначе...

— Хорошо, хорошо, — перебила я, поднимая вторую руку перед лицом. Обе руки были одинаково ухожены, одинаково не мои. — Расскажи мне о... обо всем. И, пожалуйста, медленно, потому что... потому что я чувствую себя не совсем хорошо.

Отличная стратегия! Если буду выглядеть больной, может быть странные вопросы не вызовут подозрений. Служанка кивнула.

— Госпожа, как вы забыли? Вы — госпожа Алиса Фейр, вышли замуж за архимага Люстера Фейра три месяца назад. Свадьба была в соборе, король и королева лично присутствовали, все было очень... — Она замолчала, подыскивая слово. — ...красиво. Но честно, свадьба была странной. Вы плакали, жених выглядел так, будто хотел развеять город магией, но не смел при королеве...

Я перестала слушать примерно на словах «архимага Люстера Фейра». Осторожно потянула простынь вверх и посмотрела на свое тело. Длинное платье из светлого шелка, почти прозрачного и украшенного вышивкой, которая даже светилась. На левой руке красовалось тонкое кольцо с черным камнем, из которого буквально исходило холодное сияние.

Я была замужем за волшебником, имя которого мне не было известно, в мире, где я никогда не была, в теле, которое было точно не моим! Паника? Сейчас не время для паники. Поплачу потом.

— Эй, как тебя зовут? — спросила я, усилием воли заставив себя говорить спокойно.

— Йона, госпожа.

— Йона, спасибо за информацию. Мне нужно встать и... надо покушать. Я проголодалась.

Желудок издал звук, похожий на рычание животного. Может, еда поможет мне разобраться в ситуации или даст время подумать, прежде чем я начну кричать.

Йона просияла.

— О, замечательно! На завтрак приготовили ваши любимые овощи и фрукты! И свежий йогурт с медом! И печенье с корицей! Слезник, повар, готовил специально...

— Овощи? На завтрак? — я не смогла удержать возмущения. — Кто в здравом уме ест овощи на завтрак?

Йона посмотрела на меня, будто я заявила, что Земля плоская, и при этом упала с балкона.

— Госпожа, вы всегда едите овощи на завтрак. Вы говорите, что красота питается свежестью и жизнью растений, а не трупами животных...

Обладательница тела ела только овощи? В мире магии, драконов и волшебства она ела... капусту?

Я выбралась из мягкого облака, пошатываясь как пьяная, потому что ноги не слушались, и попыталась выглядеть достойно, хотя мозг вопил в полный голос. Первым делом посмотрела в окно. Я находилась в старой, каменной башне с видом на... на все! На лес, на горы вдали, на город с домами, напоминающими о временах, когда люди еще носили корсеты и верили в магию. Или верили в магию и поэтому носили корсеты. Не знаю, какой там порядок причин и следствий в этом мире.

— Госпожа, это нехорошо для вашего здоровья! — Йона оттащила меня от окна. — Вам нельзя стоять на холодном полу в ночном платье!

Пол, который похож на мрамор, действительно был холодным. Служанка, надо отдать ей должное, оказалась девушкой дела. Не успела я даже как следует сформулировать мысль о том, что неплохо бы во что-то одеться, как она уже порхала по комнате, будто личная служанка жены архимага — это призвание, а не профессия.

— Конец весеннего сезона, госпожа, — сообщила она. — По утрам еще свежо, а вы и без того проспали два дня, так что лучше что-нибудь потеплее. Не то лекарь Мирта с меня голову снимет, если вы простудитесь!

С этими словами девчушка решительно распахнула гардероб, из которого пахнуло лавандовым и совершенно не моим. Платьев там было столько, что у меня слегка закружилась голова. Или это было последствие магического переноса? Черт его знает.

Йона, нимало не смущаясь моим остолбенелым видом, деловито перебирала вешалки и бормотала себе под нос что-то про «цвет лица», «сезонный крой» и «не дай боги, опять синее, оно вам совершенно не идет». В итоге из недр гардероба было извлечено платье цвета глубокого зеленого, с длинными рукавами и высоким воротом, отделанным тонким серебряным шитьем. Выглядело оно так, будто его шил человек, который питал к красоте почти религиозное уважение. Я же питала к нему смешанные чувства, потому что платье явно не предполагало никаких карманов. Разумеется, зачем карманы, когда у тебя есть архимаг-муж и куча нерешенных экзистенциальных вопросов?

Одевание превратилось в целую церемонию, потому что платье застегивалось сзади на бесконечную вереницу крошечных пуговиц, и пока Йона с ловкостью профессионального иллюзиониста справлялась с каждой из них, я стояла столбом и думала, что в прошлой жизни одевалась секунд за тридцать. Максимум за минуту, если в спешке теряла один носок.

— Теперь волосы, госпожа, — скомандовала Йона, усадив меня перед туалетным столиком с таким количеством флаконов, баночек и щеточек, что впору было открывать косметический магазин.

Руки у нее были умелые — это нужно признать. Она расчесала длинные волосы, а потом заплела их в сложную конструкцию, которую я бы лично никогда не смогла воспроизвести даже при наличии трех дополнительных рук и обучающего видео. Несколько прядей она оставила свободными, обрамляя лицо, и закрепила небольшими шпильками с крошечными серебряными звездочками на концах.

— Вот, — удовлетворенно сказала она. — Теперь туфли.

Обувь оказалась бархатной, того же зеленого оттенка, что и платье, с небольшим устойчивым каблуком. Это был, пожалуй, первый момент с момента пробуждения, который вызвал у меня что-то похожее на симпатию к предыдущей хозяйке тела. Не балетки на картонной подошве, не шпильки-убийцы, а нормальная обувь, в которой можно ходить, не рискуя сломать ногу на первом же витке лестницы.

— Замечательно, — подвела итог Йона, сложив руки перед собой с видом полководца после успешной кампании. — Сейчас распоряжусь, чтобы принесли сюда завтрак.

Я изогнула бровь.

— Зачем сюда? Давай спустимся вниз на свежий воздух.

Служанка, мягко говоря, обалдела.

— Госпожа... — Начала она осторожно, как обычно разговаривают с людьми, у которых незадолго до этого что-то случилось с головой. — Вас точно бес не попутал? После двух дней сна? Потому что вы никогда...

— Йона, я тебя сама сейчас попутаю, — любезно пообещала я. — Тащи еду в беседку. Нормальную еду, слышишь? Нормальную!

Последнее слово я выделила голосом особо, вложив в него все свои чаяния о том, что «нормальная еда» и «нарезанные овощи на деревянной дощечке» — это не синонимы. Йона захлопала глазами, потом что-то решила для себя, энергично кивнула и быстро шмыгнула за дверь, успев на прощание пообещать, что все сделает немедленно. Дверь закрылась с мягким щелчком, и я осталась одна.

Несколько секунд я просто стояла посреди роскошной спальни, слушая тишину — плотную тишину без гула машин за окном, без соседского телевизора сквозь стену, без кота Машки, который обычно в это время что-то ронял на кухне. Потом медленно села на край кровати, сцепила руки на коленях и попыталась собрать мысли в подобие логической конструкции.

Итак. Вчера вечером — или, судя по всему, два дня назад — я засыпала в Саратове в обнимку с телефоном, на котором недосмотрела сериал. А проснулась здесь в теле некой Алисы Фейр, урожденной неизвестно кого, замужней за архимагом с говорящим именем Люстер, в башне, которая по размерам и убранству превосходила все, что я когда-либо видела за пределами музеев и исторических драм.

Подниматься не хотелось. Кровать, гадина, была слишком мягкой и как будто намеренно цеплялась за здравый смысл. Но любопытство в конечном счете пересилило. Я встала, подошла к большому зеркалу в резной раме и посмотрела на себя внимательно, впервые по-настоящему. На меня смотрела девушка, которой я не была. Светлые волосы, сложно заплетенные Йониными умелыми руками, с серебряными звездочками в прядях. Лицо правильное, с тонкими чертами и той холодноватой красотой, которая обычно бывает у героинь в романах, написанных людьми, никогда не видевшими реальных женщин. Кожа бледная, почти фарфоровая, с легкой синевой под глазами — то ли от долгого сна, то ли от хронического пребывания в помещении. Глаза серые, светлые, с каким-то странным выражением растерянности, которое было уже явно моим, а не Алисиным. Рост приличный, фигура аккуратная, и зеленое платье сидело так, будто было сшито именно на нее, что, впрочем, вероятно так и было. В общем, красивая. Объективно красивая. Даже раздражает немного.

Я вздохнула и отошла от зеркала. Значит, что мы имеем? Судя по эмоциональному диапазону Йоны и тому, как она рассказывала о свадьбе, настоящая хозяйка тела питалась как кролик с идеями о ЗОЖ, не покидала спальню без крайней необходимости, плакала на собственной свадьбе и, по всей видимости, была не в восторге от замужества. Муж, со своей стороны, тоже восторга не испытывал — человек, желающий магией развеять город при первом удобном случае, явно не является образцом супружеской радости. Совместный портрет вырисовывался живописный: она несчастная, он мрачный, башня каменная, брак по принуждению, и никто никому не рад. Меня это не очень волновало. В чужих проблемах разбираться буду по мере поступления.

Я снова подошла к окну. Вид отсюда открывался такой, что у любого нормального человека должно было перехватить дыхание. И у меня перехватило, несмотря на всю сумятицу в голове. Лес внизу зеленел свежей весенней зеленью, с проседью серебристых берез и темными пятнами елей, и уходил вдаль, где начинались предгорья. Горы на горизонте были не грозными и не мрачными, а скорее торжественными, как декорация к очень хорошему фильму. Вдоль подножия башни вилась спокойная речка с такой прозрачностью воды, которая в Саратове не снилась никому и ни при каких обстоятельствах. Вдали угадывались черепичные крыши каких-то домиков, рыжие и охряные, утопающие в садах.

Смотрела я на все это и думала, что настоящая Алиса была, по всей видимости, круглой дурой. Как можно сидеть взаперти в башне и питаться страданиями, когда за окном вот это все? Когда лес, горы, речка, рыжие крыши и синева такая, что глаза сами начинают улыбаться? Она, очевидно, просто не видела слякотного саратовского ноября, когда небо становится цвета несвежей ваты, под ногами хлюпает что-то неопределенное, а солнце уходит в отпуск где-то в конце октября и возвращается только по весне. Вот тогда бы она по-настоящему оценила горы и речку. Тогда бы и из кровати выползла, я уверена. А уж из башни — тем более.

Топот на лестнице появился раньше, чем я успела придумать хоть какой-то план на ближайший час. Дверь распахнулась с энергичностью, и на пороге возникла Йона с выражением лица, будто уже спустилась вниз, поднялась обратно и готова повторить весь подвиг столько раз, сколько потребуется.

— Госпожа, а вы чего не спускаетесь? Там все готово: еда стынет, в беседке такой воздух замечательный, а вы стоите и смотрите в окно как... — Она запнулась, подбирая сравнение, — ...как будто впервые его видите.

Я открыла рот, потом закрыла. Вот в этом и была проблема, о которой я не подумала: как спускаться, если понятия не имею, куда именно спускаться? Башня снаружи выглядела монументально. Внутри, судя по всему, имела несколько этажей с разветвленной сетью коридоров, и единственное, что я знала точно — внизу есть беседка и туда ведет какая-то лестница. Самостоятельные исследования в этом направлении грозили обернуться тем, что меня обнаружат через три часа заплутавшей между кладовой и библиотекой архимага с видом совершенно невменяемым.

— Задумалась, — сказала с максимально достоверным видом.

Йона, судя по лицу, в это не очень поверила, но спорить не стала.

— Тогда пойдемте, госпожа. Я провожу.

Лестница оказалась именно такой, какой и должна быть лестница в башне уважающего себя архимага — то есть бесконечной. Каменные ступени уходили вниз широкими пролетами, вдоль стен горели светильники с холодным синеватым огнем, который явно не имел ничего общего с обыкновенными свечами, а каждый поворот открывал то массивную дверь с кованой ручкой, то гобелен с батальной сценой, то узкое окно-бойницу, в которое врывался свежий весенний воздух. Я шла за Йоной, старательно изображая, что хожу здесь каждый день и мне совершенно не интересно, что находится за каждой из закрытых дверей, хотя на самом деле любопытство грызло меня с настойчивостью голодного бобра.

— Скажи мне, — произнесла я как бы между делом, пока мы огибали очередной пролет, — а почему вообще я живу в башне? Это такая традиция?

Йона чуть замедлила шаг и оглянулась на меня с выражением тактичного удивления.

— Госпожа, так вы же сами попросили. После свадьбы. Помните? Вы сказали, что желаете переселиться подальше от господина, и вам выделили северную башню.

Я переварила информацию, не меняя выражения лица. Значит, настоящая Алиса не просто плакала на свадьбе и ела капусту, а она еще и активно эвакуировалась от собственного мужа на расстояние нескольких этажей и отдельного архитектурного сооружения. Это уже не просто супружеская холодность, это была целая логистическая операция по максимальному отдалению! И судя по тому, что башня носила имя господина Люстера Фейра, а не какого-нибудь безобидного флигеля, просто так эту башню в его честь не называли. Башню называют в честь того, кто либо ее построил, либо совершил в ней что-то настолько значительное, что потомки сочли нужным увековечить. Слабаки и скучные люди в архитектурные памятники не попадают. Видимо, муженек попался не из простых.

Беседка обнаружилась сразу за боковой дверью замка и оказалась именно тем, что я и предполагала увидеть, когда произносила это слово с таким уверенным видом, будто точно знала о ее существовании. Светлая, увитая молодой листвой и остатками весеннего плюща, с видом на речку и на тот самый лес, который я разглядывала из окна. Разве что теперь он был не за стеклом, а рядом, пахнущий смолой и влажной землей.

Стол накрыли на одну персону, и на нем стояла нормальная еда: горячая, с запахом, от которого немедленно заурчало в желудке — свежий хлеб, что-то мясное в глубокой тарелке с соусом, вазочка с медом, сыр, фрукты как гарнир, а не как основное блюдо, и маленький кувшин с чем-то, пахнущим яблоками и корицей.

Я с нескрываемым удовлетворением обозрела это великолепие, опустилась на плетеный стул и жестом предложила Йоне садиться напротив.

— Составь компанию, — сказала вполне искренне.

Йона замахала руками с таким видом, будто я предложила ей что-то совершенно неприличное.

— Что вы, госпожа, мне нельзя за один стол с...

— Ну и ладно, — быстро сдалась я и придвинула к себе тарелку.

Первая ложка горячего супа прокатилась по пищеводу как маленькое чудо, и я на секунду просто закрыла глаза от удовольствия. Можно было, конечно, продолжать переживать экзистенциальный кризис и задаваться вопросами о природе магического переноса, параллельных мирах и своей дальнейшей судьбе, но на голодный желудок все материи как-то теряли остроту. Философия, как известно, прекрасно работает после обеда.

Пока рука сама тянулась к хлебу, голова между тем занималась своим — то есть честно и последовательно пыталась сформулировать, что вообще дальше делать. Вернуться домой? Несомненно, идея была бы первой в списке приоритетов, если бы не одно существенное «но»: пока неизвестно как, а значит — когда неизвестно тоже. Можно, конечно, сидеть и страдать в ожидании обратного переноса, изображая настоящую Алису, питаясь растительной тоской и не выходя из башни, но это, извините, было бы верхом расточительности. Потому что у меня тут, по всем признакам, имелось следующее: муж-архимаг, небедный и явно не безликий, раз башня носит его имя; служанка с золотыми руками и неиссякаемым оптимизмом; вид на горы, который не переплюнет ни одна заставка на рабочий стол; горячая еда в фарфоре с золотой каемкой; и, что немаловажно — никакого Машкиного кота, который вечно воровал мои носки. Устраиваться в такой ситуации с видом мученицы было бы просто неуважением к обстоятельствам!

Для начала надо бы выбраться из башни Рапунцель в более населенное место. Одно дело — жить в замке мужа-архимага в атмосфере, располагающей к размышлениям о вечном. Совсем другое — быть заключенной в отдельно стоящей башне, как литературный персонаж, которого забыли выпустить в сюжет. Башня, при всей ее живописности, как место постоянного проживания меня не устраивала категорически. Вот и поговорим с мужем мирно, вежливо, без истерик — то есть совершенно иначе, чем это делала настоящая Алиса.

— Йона, — произнесла я, промокнув губы салфеткой, — ты не договорила: что там господин просил передать?

Йона, стоявшая чуть в стороне с руками, сложенными перед собой в позе образцовой служанки, немедленно оживилась. Даже слегка порозовела.

— Ах, да! Господин велел передать, что если вы снова намереваетесь спать несколько дней кряду, то будьте так любезны — предупреждайте заблаговременно. Чтобы слуги не тратили зря продукты, отбирая их у животных.

Я медленно опустила вилку. Взяла кувшин, налила себе яблочного чего-то, отпила. Пауза была выдержана с достоинством, которое оценил бы даже сам архимаг.

У животных, значит. Намек был прозрачен как горная речка: предыдущая Алиса питалась растительностью, которую, по мнению ее мужа, можно было с таким же успехом скормить скоту. Ирония в послании была дозирована точно, без излишеств. Человек с чувством юмора, пусть и мрачноватым. Это уже интереснее, чем просто мрачный архимаг из готического романа. Вслух же я ничего не сказала. Мудрость — она в том, чтобы знать, когда промолчать, а когда ответить. Сейчас явно было время первого.

Зато в голове уже крутился другой насущный вопрос и, по правде говоря, довольно неловкий с учетом ситуации. Алиса и муж после свадьбы виделись, со слов Йоны, пару раз от силы. Значит, в голове у меня имелись о нем сведения примерно никакие. И как прикажете разговаривать с человеком, которого ты видела в лучшем случае мельком?

— Йона, — сказала я, стараясь придать голосу оттенок светской непринужденности, — а каков он, господин? Ну, как выглядит хотя бы?

Йона не смутилась ни капли. Скорее всего она прекрасно понимала, что молодые супруги после трех месяцев проживания по разные стороны башни могли обладать весьма ограниченными сведениями друг о друге. Вместо этого лицо ее приобрело выражение человека, которому наконец-то задали правильный вопрос, и она начала говорить с такой вдохновенностью, что я невольно отложила вилку и стала слушать.

— Господин Фейр высок. Выше большинства мужчин в замке! Волосы темные, всегда аккуратно убраны назад, хотя несколько прядей имеют привычку выбиваться. Глаза… — И вот здесь Йона сделала чувственную паузу. — Глаза у него были светлые… Не злые! Просто господин смотрит, как будто видит то, чего остальные не видят. Черты лица правильные, резкие, нос с небольшой горбинкой. И улыбается крайне редко, но когда улыбается… — Служанка тут зарумянилась окончательно. — …то это производит впечатление, да…

Одевается, как выяснилось из последующего рассказа, строго, всегда в темном, никакой лишней пышности, никаких украшений кроме нескольких колец с магическими камнями. Но все равно при такой строгости выглядит так, что придворные дамы при его появлении непременно находят причину оказаться поблизости. Голос низкий, говорит немного, но когда говорит, то люди слушают. А магию он не демонстрирует попусту, но когда все же применяет, то окружающие потом долго вспоминают, потому что это производит впечатление.

Я слушала, методично допивая яблочный напиток, и с каждой минутой рассказа во мне нарастало нечто, что в другое время и в других обстоятельствах я бы охарактеризовала как недоумение. Философское, разумеется. Итак: богатый — раз есть замок и отдельная башня. Красивый — раз Йона рассказывает о нем таким голосом, каким обычно рассказывают о людях, на которых приятно смотреть. Умный и явно непростой — раз архимаг. И при этом настоящая Алиса рыдала на свадьбе, попросила переселить ее на максимально возможное расстояние и три месяца питалась в добровольном заточении одуванчиками. Ну и зачем, хочется спросить?

Я посмотрела на горы, на речку, на крыши вдали, на изумительное небо без единого намека на саратовскую ноябрьскую тоску и решила, что круглых дур в этом мире, по всей видимости, не меньше, чем в том, откуда я пришла. Просто здесь они носят шелковые платья и имеют возможность рыдать в отдельной башне с видом на горы, что, по крайней мере, обеспечивает страданиям достойный антураж.

Яблочный напиток оказался неожиданно хорош: чуть терпкий, с корицей, совершенно не похожий ни на один сок из пакета, который я когда-либо пила в прошлой жизни. Я методично допивала второй бокал, наблюдала за тем, как по речке плывет какой-то лист, и думала, что в принципе могла бы устроиться в этом мире вполне сносно, если бы не полное отсутствие каких-либо вводных данных. Сидеть за красивым столом в красивом платье с красивым видом — это, конечно, приятно, но несколько затруднительно, когда ты не знаешь ни имен, ни лиц, ни истории, ни того, кто здесь кому и чем обязан. Надо провести планомерную, ненавязчивую разведку под видом светской беседы. Благо Йона производила впечатление человека, которому не требуется особых усилий, чтобы разговориться.

— Скажи мне, Йона, — произнесла как бы между прочим, отламывая кусочек сыра, — а давно ты служишь господину?

Девица посмотрела на меня так, как смотрит учитель на ученика, который во второй раз написал в диктанте одну и ту же орфографическую ошибку: с терпением, которое явно давалось ей с некоторым усилием.

— Госпожа, так я же с вами приехала! Из поместья Дарроков, — сказала служанка с расстановкой, точно объясняла что-то очевидное. — Я служу вам уже четыре года! Как только мне исполнилось тринадцать и меня взяли в дом.

Я повторила про себя название поместья с видом, что оно мне совершенно знакомо, и только потом до меня дошло. Разумеется, Дарроки! Это, наверное, семья Алисы, из которой она прибыла сюда со своим чемоданом, служанкой и, судя по всему, категорическим нежеланием быть здесь.

— А, точно, — произнесла я с небрежным видом, каким обычно говорят «ах да, совсем из головы вылетело» вместо честного «понятия не имею, о чем ты вообще». — Запамятовала что-то.

Йона открыла рот, закрыла, потом все-таки решила, что промолчать будет тактичнее.

— Это от долгого сна, наверное, — великодушно констатировала она. — Лекарь Мирта говорит, что при магическом переносе…

— Расскажи мне о семье, — перебила я с нарочитой ленцой в голосе. — Просто… как они там?

И вот тут Йона ожила. Должно быть, разговоры о поместье Дарроков занимали в ее сердце особое место, потому что лицо ее немедленно приобрело то теплое, чуть ностальгическое выражение, с которым люди вспоминают дом, когда находятся далеко от него.

Отец Алисы — лорд Эдриан Даррок — оказался человеком влиятельным, занимавшим при королевском дворе должность советника по торговым делам, что в пересчете на понятные мне категории означало примерно «человек при деньгах и связях, который знает, кому и сколько надо заплатить, чтобы что-то сдвинулось с места». Поместье у семьи было большое, земли обширные, в столице имелся собственный особняк. Матушка — леди Виолетта Даррок — по описанию Йоны была женщиной красивой, строгой и обладавшей сортом практичности, при котором красота существует не сама по себе, а непременно в связке с пользой. Она занималась хозяйством с такой же методичностью, с какой военачальники занимаются стратегическими картами, и поместье под ее управлением работало как часовой механизм. Сестры — их обнаружилось целых две — были младше. Одна на три года, другая на пять. Обе, по словам Йоны, живые, общительные и совершенно не похожие на Алису в том смысле, что они, кажется, вполне себе радовались жизни.

— Госпожа Леана уже выезжает в свет, — сообщила служанка интонацией, которая в любом веке и в любом мире означает одно: скоро замуж. — А госпожа Тея еще учится музыке, но говорят, пальцы у нее удивительные.

Я слушала и рисовала себе картину: состоятельная семья, работающая, не бедствующая, с положением при дворе и перспективами. Дочери воспитаны, выездные, при матери-стратеге и отце-советнике. Какая, спрашивается, нужда отдавать старшую дочь архимагу с репутацией, при которой нормальный человек предпочтет обойти улицу стороной? Логика не складывалась. Если семья при деньгах, при связях и при двух других дочерях на выданье, то зачем понадобилось жертвовать Алисой в пользу мрачного мага с отдельной именной башней? Может, засиделась в девках? Мне неловко было думать об этом, учитывая, что Алиса по виду была явно моложе меня, но кто его знает, какие здесь стандарты. В средневековых обществах девицу двадцати трех лет вполне могли считать опасно близкой к категории «безнадежно». Хотя, с другой стороны, при такой внешности и таком папе-советнике, неужели никто не сватался?

— Йона, — сказала наконец, не выдержав внутреннего диалога с собственным любопытством, — а как вообще так вышло, что я… что мы оказались здесь? Ну, замужество, свадьба — это все, конечно, понятно, но как именно это случилось?

Йона остановила тараторить. Посмотрела на меня долго и внимательно, потом медленно произнесла:

— Госпожа. Вас точно бес не попутал?

— Йона…

— Вы спрашиваете, как вышли замуж за собственного мужа.

— Я спрашиваю для того, чтобы…

— Это от долгого сна? — она наклонила голову набок, как будто искренне пытается найти разумное объяснение тому, что разумным объяснениям не поддается.

— Йона, — процедила я, беря со стола салфетку и задумчиво взвешивая ее в руке, — я сейчас сделаю кое-что непедагогичное.

Салфетка полетела точно в рыжую голову. Йона пискнула, отскочила на шаг и прикрыла лицо ладонями больше от неожиданности, чем от реальной угрозы, потому что льняная салфетка, при всей моей меткости, страшным оружием не являлась.

— Отвечай на вопрос, — велела я.

Служанка опустила руки, посмотрела на меня и выдохнула.

— Хорошо! Это все король.

Я откинулась на спинку стула и жестом предложила продолжать. Дальнейшее, по мере того как Йона говорила — сначала осторожно, нащупывая слова, потом все увереннее, войдя во вкус пересказа, — складывалось в картину настолько абсурдную, что у меня начало нарастать подозрение: либо в этом королевстве с логикой серьезные проблемы, либо король просто большой оригинал.

Дело обстояло следующим образом: архимаг Люстер Фейр, будучи существом самодостаточным, к общественному мнению равнодушным и к придворным церемониям испытывавшим примерно такой же энтузиазм, как кошка к купанию, тем не менее существовал в том же королевстве, что и все прочие. А в королевстве, как выяснилось, люди умели складывать слухи из ничего с той скоростью и продуктивностью, с какой в другом месте складывают дрова. Про архимага слухи ходили — Йона произнесла это с подобающим случаю выражением лица — жуткие. Одни говорили, что он призывает темных духов и ведет с ними переписку. Другие — что в его лаборатории хранятся вещи, от одного перечисления которых почтенные горожане падают в обморок. Третьи утверждали, что он умеет убивать одним взглядом, хотя это, по всей видимости, было преувеличением, потому что иначе у него к этому моменту кончились бы собеседники. В общем, репутация у человека сложилась такая, что дети переставали плакать при его имени не потому что успокаивались, а потому что от страха забывали, зачем плакали. Крестьяне нервничали. Горожане тревожились. Придворные делали вид, что все в порядке, но при этом тревожились с удвоенной силой, просто в более дорогой одежде. И в какой-то момент это общественное напряжение доползло до трона и легло на стол к его величеству в виде петиций, донесений и просто нервных придворных, которые намекали, что что-то с этим надо делать. Его величество подумал, посовещался с советниками. Советники сказали что-то умное или то, что в данной системе координат считалось умным. В итоге было принято решение, которое в своей монументальной простоте граничило с гениальностью или с полной потерей здравомыслия, в зависимости от угла зрения: архимагу велели жениться. Не потому что архимаг был опасен. Во всяком случае, не только поэтому. А потому что, по высочайшему мнению, женатый человек немедленно приобретает в глазах народа оттенок безобидности. Женатый — значит домашний. Домашний — значит не такой страшный. У него жена, возможно скоро будут дети, он ест за общим столом и, наверное, иногда ворчит из-за дырявых носков, как обычные люди. Злодеи из готических легенд не ворчат из-за носков. Это всем известно. Значит все не так плохо, не нужно паниковать, король держит ситуацию под контролем, расходитесь по домам. Публичный образ, если говорить понятными мне словами. PR-кампания масштабом в одну свадьбу.

Значит, женитьба архимага — это государственная инициатива по управлению репутацией. Мужчина, который, судя по всему, совершенно не нуждался ни в чьем обществе и прекрасно себя чувствовал в окружении темных зелий, магических камней и слухов о призванных духах, был в административном порядке обязан обзавестись супругой ради стабильности в обществе и ради того, чтобы петиции перестали ложиться на королевский стол и мешать его величеству заниматься более приятными делами. И Алису Даррок — воспитанную, из хорошей семьи, достаточно знатную и, по всей видимости, недостаточно проворную, чтобы вовремя уклониться — выбрали на роль этого живого PR-инструмента.

— Понятно, — выдохнула я наконец, когда Йона закончила и вопросительно на меня посмотрела. — То есть наш господин — это, по существу, пугало государственного масштаба, которому для улучшения имиджа велели завести жену.

Девушка чуть-чуть поморщилась.

— Господин Фейр — архимаг королевства, госпожа. Это очень высокий титул и большая честь…

— Йона.

— Да, госпожа?

— Ты сама только что сказала, что дети при его имени забывают плакать от страха.

— Ну, — осторожно произнесла служанка, — это все-таки преувеличение.

— Немного, — согласилась я и потянулась за последним кусочком сыра с философским спокойствием, так как запасы удивления исчерпаны примерно до донышка. — Совсем немного.

Глава 2. Библиотечный экстремизм

Прошло несколько дней. Дней, надо сказать, вполне себе сносных, если бы не одно маленькое обстоятельство, которое с каждым утром становилось все более ощутимым, как камушек в туфле: все было хорошо, красиво и удобно, а душа при этом тихо сходила с ума от скуки.

Положа руку на сердце: кровать была по-прежнему роскошной, гардероб ломился от платьев на любой вкус и сезон, Йона с утра плела мне волосы с такой самоотдачей, словно готовила меня к королевскому приему, а не к завтраку в беседке, и странные баночки на туалетном столике пахли так, что хотелось просто сидеть рядом и вдыхать. Жизнь, в общем-то, налаживалась в бытовом отношении с пугающей скоростью. Но человек — существо любопытное, и никакая мягкость подушек не в состоянии заглушить фундаментальное свойство натуры. Тем более такой натуры, как моя, которая в прошлой жизни читала все подряд: от инструкций к микроволновкам до аннотаций к лекарствам в аптечке просто потому, что текст существовал в пределах досягаемости. А тут целый мир вокруг: новый, непонятный, с архимагами и каким-то особым порядком вещей, о котором мне не было известно решительно ничего. И единственным источником информации до сих пор служила Йона, которая, при всей своей рыжей добросовестности, рассказывала о мире примерно с той же систематичностью, с какой сорока рассказывает о географии: много, эмоционально и совершенно бессистемно.

Нет, так дело не пойдет.

Первые два дня я провела в состоянии, которое можно было бы назвать «тихой адаптацией», если бы оно сопровождалось хоть каким-то движением. В действительности это выглядело как примерка платьев, прогулки по беседке по кругу и вдумчивое изучение вида из окна под соусом философских размышлений. Вид, к слову, по-прежнему был прекрасен — горы никуда не делись, речка все так же серебрилась вдали, и лес по утрам курился таким туманом, что даже я, человек сугубо урбанистический, проникалась чем-то, отдаленно напоминающим поэтическое чувство. Но на третий день поэзия закончилась и началось нечто, что уместнее всего описать словом «зуд». Деятельный, конкретный, совершенно непоэтический зуд необходимости что-то делать, знать и понимать.

Муженек, кстати, за все это время так и не удостоил башню визитом. Ни разу. Ни привета, ни записки, ни даже завалящего посыльного с вопросом «как вы себя чувствуете, не скончались ли». Впрочем, это меня не слишком удивляло: судя по всему, он полагал, что раз предыдущая Алиса три месяца просидела в башне в одиночестве и органически вписалась в этот режим, то и дальше все продолжится в том же духе. Жена тихо существует на верхнем этаже башни, ест свои овощи, не мешает варить черные зелья, не задает странных вопросов и в целом является таким же элементом интерьера, как большой ковер — технически есть, на глаза не лезет, живет своей жизнью. Логика понятна, хотя и ошибочна, но об этом архимаг пока не догадывается. Ничего, просветим.

Визит к нему я всерьез обдумывала. Просто прийти, познакомиться в том смысле, в котором мне нужно было познакомиться, поскольку я-то его не знала от слова совсем. Представить себе, как это выглядело бы на практике, было, мягко говоря, затруднительно. «Я решила наконец выйти из башни и поговорить с вами как взрослые люди», — требовало хотя бы минимального представления о том, с кем именно предстояло говорить. Лицо Алисиного мужа в памяти, которая была не моей и потому сидела в голове с пропусками, как дырявое решето, просматривалось смутно. Знала то, что рассказала Йона: высок, темноволос; смотрит так, будто видит больше, чем следует; и улыбается редко, но весомо. В общем, ничего конкретного для полноценной беседы. А приходить на встречу с архимагом без подготовки — это примерно как идти на экзамен, вообще не открывая учебника. Может и пронесет, но зачем испытывать судьбу лишний раз?

Именно с этой мыслью я и потянулась к небольшому колокольчику у двери — изящной штуке, совершенно неотличимой от обычного маленького колокола с чуть позеленевшим боком, который явно помнил времена поинтереснее. Про него Йона рассказала в первый же день с видом человека, открывающего государственную тайну средней важности: если потянуть за язычок внутри, то можно говорить прямо как... ну, как по телефону, только без телефона. Йона, при всей своей наивности, слова «телефон», конечно, не употребляла. Она сказала «магическая связь» и сделала соответствующее выражение лица. Но суть была та же самая, и я засекла это с радостью, обнаружив хоть что-то знакомое в совершенно незнакомом месте. До этого момента служанка, впрочем, долго вздыхала о том, что у меня после долгого сна будто бес в голове поселился и вынес оттуда все бытовые знания подчистую. Я не спорила. Бес так бес — версия вполне рабочая.

Я потянула за язычок. Секунда тишины и потом голос Йоны, неожиданно четкий для медного предмета непонятного века:

— Госпожа?

— Йона, зайди ко мне.

— Сейчас буду!

Топот по лестнице не заставил себя ждать. Служанка влетела в комнату с видом, готовым к немедленному решению любой проблемы в радиусе двух этажей: щеки румяные, косы чуть растрепаны, фартук при этом идеально белый. Девушка уставилась на меня с выжидательным видом.

— Йона, как там наш достопочтенный господин? Чем занимается?

Служанка, не ожидавшая, по всей видимости, такого начала разговора, на секунду замерла, потом моргнула.

— Господин Фейр с утра отбыл, госпожа. Сказал слугам, что уезжает в другие земли на несколько часов, а может на день. Куда именно — никто не знает, мне не докладывали.

В другие земли на несколько часов… Я переварила сообщение, смиряясь с тем, что в этом мире архимаги перемещаются между землями примерно с той же непринужденностью, с какой обычный человек выходит в магазин за хлебом. Что ж, тем лучше: раз его нет поблизости, можно спокойно заниматься образованием без риска нарваться на встречу, к которой еще не готова.

— Хорошо, — сказала я с деловым видом. — Тогда у меня к тебе поручение. В замке есть библиотека?

Йона посмотрела на меня, потом еще раз моргнула.

— Госпожа, конечно есть! Огромная. Господин Фейр собирал ее много лет, там книг столько, что…

— Прекрасно, — перебила я. — Принеси мне оттуда несколько книг по географии. Карты, описания земель, что-нибудь такое. Что есть.

Повисла пауза. Служанка смотрела на меня примерно как: «Я слышу слова по отдельности, но в сочетании они не складываются в логичную картину». Потом, видимо, решив, что это опять проделки беса, лицо ее перешло в режим осторожного уточнения.

— Госпожа, — произнесла она медленно, — вы раньше никогда не интересовались географией или книгами про земли. Вы вообще в библиотеку не заходили ни разу с тех пор, как...

— Йона.

— Да, госпожа?

— Ты принесешь книги или будешь составлять список того, чем я раньше интересовалась и чем нет?

Служанка набрала воздуха.

— Принесу, конечно, но... зачем вам такие умные книжки, госпожа? — в голосе ее звучало искреннее, совершенно незлобное любопытство.

Я выдержала паузу ровно на секунду дольше, чем требовалось для обычного ответа.

— Картинки хочу посмотреть.

Йона открыла рот, потом закрыла, потом снова открыла.

— Картинки...

— Картинки, — подтвердила без тени сомнения. — В географических книгах бывают хорошие иллюстрации. Горы, моря, города. Очень... вдохновляет. Духовно.

Сказать, что Йона мне поверила — значило бы сильно преувеличить. Но она приняла ответ к сведению, наверное решив, что некоторые вещи лучше не трогать лишний раз, а просто пойти выполнить поручение, пока госпожа не передумала или не выдала что-нибудь еще более странное.

— Хорошо, госпожа, — сказала она смиренно. — Сейчас схожу.

— Несколько штук, — уточнила я. — И потолще, если не сложно.

Йона ушла, а я, проводив ее взглядом, откинулась на спинку кресла и уставилась в потолок. Фрески смотрели в ответ молча и без осуждения — люди в корсетах и с мечами на расписном своде явно повидали всякого.

Дожидаться пришлось довольно долго. Очевидно, библиотека располагалась где-то в недрах замка, и путь туда и обратно с несколькими тяжелыми фолиантами занимал время. Пока Йоны не было, я встала, прошлась по комнате, остановилась у окна. Горы на горизонте были сегодня другими — тучи с утра забрались на самые вершины и сидели там, как нахохлившиеся птицы, делая пейзаж суровым и одновременно величественным. Лес под башней шевелился от ветра, и в этом движении было что-то успокоительное.

Перебирая в голове известное на данный момент, выходило следующее: есть некое королевство, в котором существует магия. Есть король, которому не нравятся слухи об архимаге, и способ борьбы со слухами у него своеобразный, но в своем роде последовательный. Есть семья по имени Дарроки, из которой взяли Алису и выдали замуж с явным привкусом государственной необходимости. Есть сам архимаг — с репутацией пугала и внешностью, от описания которой Йона розовеет. И есть башня, в которой все это разворачивается, с видом, достойным открытки. Неплохо для нескольких дней, но катастрофически мало для того, чтобы ориентироваться в мире, где незнание местной географии или истории может в любой момент обнаружить себя в разговоре самым неловким образом.

Топот на лестнице возвестил о возвращении Йоны раньше, чем та успела постучать. Дверь распахнулась, и служанка вошла в комнату с грудой книг такого размера, что из-за них почти не было видно рыжей макушки. Стопка с грохотом приземлилась на стол — несколько томов в кожаных переплетах, потрепанных у корешков, один явно новый и еще пахнущий типографской краской.

— Йона, ты золото! — воскликнула я с таким теплом, что служанка, кажется, чуть не растаяла прямо на ковре. — Серьезно, не знаю, что бы я без тебя делала. Иди отдохни, незачем забивать свою хорошенькую головку всякой глупостью. Это просто картинки, я сама разберусь!

Йона просияла так, как умеют светиться только люди, которым сказали что-то приятное совершенно неожиданно, — всем лицом сразу, включая веснушки. Потом, правда, брови ее слегка сдвинулись к переносице, и во взгляде промелькнула задумчивость, которая у нее обычно предшествовала какому-нибудь практическому замечанию.

— Госпожа, — начала она, — я через час принесу вам отвар от лекаря Мирты. Она передала, что после долгого сна нужно восстановить цвет лица и привести нервы в порядок. Отвар на розмарине и валериане, очень мягкий, — добавила служанка доверительным тоном. — Горьковатый немного, но зато для нервов очень хорошо.

Что ж, с учетом моей ситуации нервы действительно могли оказаться предметом первой необходимости, так что спорить не имело смысла. Я кивнула, смиренно принимая судьбу в виде валерианового отвара, и Йона, удовлетворенная, выпорхнула за дверь. Замок щелкнул.

Я выдохнула, огляделась, посмотрела на стопку книг, которая возвышалась на столе как небольшой архивный памятник чьему-то многолетнему коллекционерскому усердию, и приняла единственно верное решение: перебралась с книгами прямо на ковер. Ковер был толстый, теплый и явно местного эквивалента персидского происхождения, с затейливым узором в синих и золотых тонах, и сидеть на нем оказалось значительно удобнее, чем тянуться к тяжелым фолиантам через весь стол.

Первая книга открылась с приятным сухим шелестом страниц, который бывает только у хорошей старой бумаги. Текст читался легко, что, пожалуй, одно из немногих по-настоящему приятных открытий за все прошедшие дни. Язык как будто сам собой встал на место в голове без того ощущения, когда читаешь и понимаешь слова по отдельности, но смысл от тебя ускользает. Буквы складывались в слова, слова в предложения — все работало, как хорошо смазанный механизм. Очевидно, попадание в чужое тело в качестве бонусного пакета включало и местный язык, что разумно со стороны мироздания, потому что иначе вся затея теряла какой-либо смысл. Другой вопрос — понимание. Вот с ним дело обстояло несколько сложнее.

Читать я могла свободно, а вот то, что читала, порой вызывало у меня реакцию «слова знакомые, но общая картина требует пояснений». Особенно в той части, которая касалась магических меридианов, эфирных потоков и «природы магических узлов как точек концентрации первичной силы». Написано с такой уверенностью в собственной очевидности, как будто автор полагал, что читатель вырос с этим знанием, получив его вместе с первыми молочными зубами.

Впрочем, возможно, настоящая Алиса именно так и росла и просто не читала. Судя по реакции Йоны на запрос географических книг, хозяйка тела к чтению тяготела примерно так же, как средняя кошка тяготеет к водным процедурам: теоретически способна, но зачем, если можно не. И в этом смысле задумчивость Йоны при виде меня над книгами становилась совершенно понятной. Девушка просто не могла взять в толк, что случилось с госпожой: та, которую она знала, интересовалась нарядами, расписанием приемов пищи и собственными страданиями, но вдруг ни с того ни с сего потребовала географию. Что ж, пусть думает, что это картинки. Мне не сложно.

Я перевернула несколько страниц и наконец добралась до того, чего хотела больше всего — до карты. Разворот был большой, на двух страницах. Линии берегов прорисованы тонко и уверенно, горные хребты обозначены маленькими аккуратными пиками, реки — синими нитями, города — кружочками разного размера с подписями таким мелким шрифтом, что пришлось наклониться ближе. Вверху, над картой, крупными буквами стояло название.

«Мир Аэлор. Общее картографическое описание земель, составленное в лето 1247-е от Основания».

Значит, мир называется Аэлор. Уже что-то. По крайней мере, теперь можно было бы ответить на вопрос «откуда вы?» не просто пожатием плеч.

Я уставилась в карту. Материков на карте было три. Три больших и несколько россыпей островов разного размера, разбросанных по двум морям с названиями «Внутреннее море Аэлор» и «Внешний океан». Последний занимал добрую треть разворота и явно давал понять, что дальше него картографы уже не ходили или не возвращались, что, в общем, одно и то же.

Первый материк назывался Торвен — самый большой и самый обжитой: названий городов там было столько, что мелкий шрифт сливался в единое мерцание. Именно здесь, если верить подписям, располагалось большинство известных государств, включая то самое королевство, в котором я теперь имела счастье обитать. Называлось оно Эларис — вытянутое, с довольно длинной береговой линией на западе и горным хребтом на востоке, который на карте обозначался как Хребет Трех Королей. Причем «трех» — это явно с претензией на историю: три пика, три разные высоты, и название, за которым явно стояло что-то героическое и многоглавое. Столица Эларис, Золотой Крин — кружочек с золотым ободком, что среди прочих кружочков выделяло его как главный, — находилась на западе, почти у самого побережья, в устье широкой реки под названием Синь. Остроумно.

Замок архимага Фейра на общей карте, конечно, не значился — не та масштабность объекта, — но судя по тому, что горы за окном совпадали с расположением восточной части Эларис, а башня стояла в лесу достаточно далеко от любого крупного города, жили мы где-то в районе предгорий. Что логично для архимага, которому нужно спокойствие, отдаленность и никаких соседей, которые стучат в стену.

Второй материк назывался Дрэн — темнее на карте, с меньшим количеством подписей и пометкой вдоль северного побережья: «Земли, не полностью исследованные». Это было написано с будничной честностью. Не «terra incognita» с завитушками, а просто — не исследовали, бывает. На Дрэне угадывалось несколько крупных государств, сосредоточенных преимущественно на юге и западе, и горная гряда почти через весь материк — явно природный барьер, разделявший обжитое от необжитого.

Третий материк был поменьше и назывался Илен — теплый, с мягкими береговыми линиями, множеством рек и кучей островов вокруг. Там тоже имелись государства, но про них в первой книге было написано кратко и с тем ощущением, что автор упоминает их из вежливости, а основное внимание все же направлено на Торвен, где, собственно, и разворачивается большинство значимых событий мировой — то есть аэлорской — истории.

Я перевернула страницу и обнаружила список государств Торвена с кратким описанием каждого. Что-то вроде энциклопедического справочника в сжатом виде. Авторский стиль был сух, деловит и периодически снабжен ремарками такой прямолинейности, что хотелось пожать руку этому человеку.

Эларис: «Монархия умеренная, традиционно опирающаяся на союз благородных домов и магических орденов. Страна богата плодородными землями и торговыми путями. Особо следует отметить присутствие архимагов в государственной структуре как отдельно регулируемого явления — прецедентов независимости подобного рода не наблюдается более ни в одном государстве материка».

Прецедентов независимости не наблюдается. Это, очевидно, деликатный способ написать «архимаг Люстер Фейр существует как отдельная административная единица, и король с этим как-то справляется». Интересный дипломатический оборот.

К северу от Эларис располагалось государство Вэрн — «горное, закрытое, с развитой добычей металлов и не менее развитой традицией не вмешиваться в дела соседей, если те не вмешиваются в их». Логика железная, оценила. К востоку, за хребтом, — Ангор, про который автор написал суховато: «государство с долгой военной историей, в настоящее время пребывающее в состоянии нейтралитета с большинством торвенских стран». Нейтралитет после долгой военной истории звучал как «мы очень устали, но меч не убрали, просто пока держим в ножнах». На юге соседствовали два государства помельче — Синта и Лорри, первое торговое, второе сельскохозяйственное, оба явно не претендующие на роль мировых игроков, но и не жалующиеся на жизнь. Таких государств я в свое время тоже видела на карте Европы — небольшие, незаметные, живущие себе тихо между амбициозными соседями и в целом довольные своей участью.

Отдельного внимания удостоился раздел про магические ордена, расположенный в конце первой главы. Тут автор явно оживился и писал уже с заметным энтузиазмом человека, нашедшего любимую тему. Орденов было несколько: Орден Белого Пламени — что-то вроде официальной магической академии при королевском дворе, со структурой, иерархией и кучей правил. Орден Равновесия — занимался, судя по описанию, балансом магических потоков и периодически конфликтовал с Белым Пламенем по вопросам принципиального характера. И отдельной строкой — архимаги, которые выносились за пределы орденской структуры как явление принципиально иного порядка: «носители первичной магии, не поддающейся институциональному ограничению». Это, надо понимать, был вежливый академический способ сказать «делают что хотят, и ничего с этим не поделаешь».

Я отложила первую книгу и взяла вторую. Она была поновее на вид, с картой уже только Эларис, но значительно подробнее: обозначены дороги, замки, магические узлы — маленькие кружочки со звездочкой внутри, рассыпанные по карте. Замок Фейр нашелся быстро: восточное предгорье, отмечен черным кружочком — в отличие от остальных, у которых кружочки были серые или синие — и подписан кратко: «Башня архимага. Нейтральная территория». Что означало на практике, что король Эларис технически не мог туда заявиться с обыском, но технически мог слать в башню невест. Логика королевской политики, надо полагать, имеет свои особенности.

Я захлопнула книгу, откинулась спиной на кресло за собой и уставилась в потолок, где расписные персонажи продолжали молчаливо существовать в своей фресковой реальности. Итого: мир называется Аэлор, три материка, основное действие на Торвене, живу в Эларис, нейтральная территория с архимагом, король явно себе на уме, про ордена нужно будет читать отдельно.

Дверь открылась ровно в тот момент, когда я успела изобразить максимально убедительный вид, просто листая книгу ради иллюстраций, а не поглощая ее с таким остервенением, с каким обычно поглощают детективы в поезде. Йона вошла с подносом, на котором стояла небольшая глиняная кружка, испускавшая пар с запахом чего-то травяного, успокоительного и, если верить обещанию, горьковатого. По выражению лица служанки, она заранее сочувствовала.

— Госпожа, ваш отвар! — провозгласила Йона и тут же остановилась, потому что обнаружила меня сидящей на ковре в окружении книжной горы, из-за которой торчала одна голова и оба плеча. Девушка моргнула, обвела взглядом разложенные тома, открытые карты, закладки из обрывков ленты, которые я соорудила из того, что нашла на туалетном столике, и, кажется, всерьез задумалась о качестве своей жизни. — Вы... смотрели картинки?

— Очень много картинок, — подтвердила я с безмятежным видом.

Час пролетел совершенно незаметно. Это было одновременно и неожиданно, и совсем не неожиданно: новый мир, новые знания, карты с незнакомыми названиями. Здесь хотя бы было ощущение, что куда-то двигаешься.

Йона поставила поднос на стол, аккуратно обойдя ближайшую книжную стопку, и искренним любопытством склонилась над одним из открытых разворотов, где карта Эларис с подробными дорогами и кружочком Башни архимага, отмеченным черным.

— Ой, а это наша башня? — она ткнула пальцем точно в нужное место. — А это речка наша! А тут что написано?

— «Нейтральная территория», — сообщила я, намекая, что это просто картинка и ничего больше.

— Это потому что господин архимаг ни под кого не подчиняется, кроме собственной воли! — немедленно пояснила Йона. — Даже король не может приказывать в пределах башни. Это всем известно.

— Даже королю, значит, — произнесла задумчиво, принимая из ее рук кружку.

— Ну, кроме как жену дать, — добавила девушка и тут же прикрыла рот ладошкой, как будто сказала что-то лишнее. Веснушки ее при этом слегка покраснели. — То есть я хотела сказать...

— Ничего, я поняла, — я успокоила ее и поднесла кружку к носу.

Отвар пах розмарином, валерианой и чем-то еще, что в другом мире вполне можно было бы назвать «что бы это ни было, лучше не думать». Первый глоток подтвердил обещание Йоны насчет горечи. Горьковат — это мягко сказано. Но в целом терпимо, и даже был в этом вкусе что-то честное: никаких попыток притвориться приятным, просто прямая декларация собственной лекарственной природы.

Йона стояла рядом и смотрела на меня не то чтобы навязчиво, а скорее так, как смотрят, когда что-то замечают, но еще не решили, говорить об этом или нет. Пауза растянулась на несколько секунд, потом служанка чуть наклонила голову набок.

— Что-то вы бледная, госпожа...

Кружка едва не выскользнула из рук. Вот это, позвольте, как? Тело, в котором я существовала последние несколько дней, имело цвет кожи, который можно было бы охарактеризовать как «фарфор» в лучший день и «лист бумаги» в худший! Алиса Фейр, судя по всему, провела последние несколько месяцев в режиме «башня-шторы-тоска-овощи», что для цвета лица не то чтобы рекомендуется даже самым суровым сторонником затворничества. Бледнее, чем это тело было изначально, можно было стать только если предварительно испугаться приведения или провести неделю в погребе. Куда уж бледнее, хотелось сказать вслух. Мы уже на дне, копать некуда!

Вместо этого я вытерла уголок рта краем рукава поднялась с ковра.

— Обязательно схожу вниз. Подышу воздухом, освежусь.

Йона моментально преобразилась. Она захлопала в ладоши с энтузиазмом, что серебряные пуговки на ее фартуке слегка зазвенели.

— Прекрасное решение, госпожа! — воскликнула девушка с искренностью человека, которому только что сообщили, что завтра выходной. — Лучше и быть не может! Свежий воздух, движение, солнышко — это в сто раз лучше любого отвара лекаря Мирты, вот попомните мои слова! А если пройтись по саду, там сейчас цветет все что только возможно! Он немного дальше, ближе к берегу речки. Там клумбы просто невероятные: такие цветы, что остановишься и стоишь как вкопанная, смотришь и ни о чем плохом думать не хочется! Я вам покажу дорогу, не беспокойтесь!

Дорогой вниз служила та самая лестница, которую мысленно я уже успела окрестить «вырви ноги» за ее способность создавать иллюзию бесконечности. Служанка шла чуть впереди, придерживая факельный бра у очередного поворота, и тихонько рассказывала что-то про садовника Ортека, который уже двадцать лет занимается клумбами и к посторонним относится примерно так же, как сова к дневному свету, но цветы у него получались такие, что прощаешь все.

Дверь внизу открылась тяжело, и в лицо сразу ударил воздух. Нога ступила на влажную по краям плит брусчатку, теплую уже там, где успело потрудиться утреннее солнце. Что тут можно было сказать? Ходить и дышать воздухом оказалось занятием куда более приятным, чем сидеть перед монитором по восемь часов с перерывом исключительно на чай и походы в туалет. Работа в прошлой жизни у меня была сидячей, малоподвижной, с постоянным ощущением к концу дня, что позвоночник написал заявление об уходе и просит выходное пособие. Здесь же спина выпрямилась сама собой, ноги пошли вперед с нормальной человеческой уверенностью, и даже мысли как-то разложились по своим местам чуть ровнее, чем в духоте комнаты.

Можно было бы назвать это отдыхом у бабушки в деревне, если бы у бабушки в деревне была башня посреди огорода, беседка, которая уже воспринималась как личная собственность, река, которую тоже хотелось считать своей хотя бы морально, и сад, о котором Йона говорила с таким придыханием, что туда хотелось попасть уже просто из принципа.

Служанка проводила меня до садовой тропинки, там тактично откланялась, ссылаясь на дела наверху, и пообещала вернуться через час, скрываясь обратно за тяжелой дверью, как будто сделала доброе дело и теперь дает ему отстояться.

Тропинка уходила вдоль невысокой каменной ограды, заросшей плющом, и вела прямо к тому месту, где сад переходил в речной берег. Клумбы стояли геометрически выверенными группами: что-то фиолетовое и пушистое вдоль камня, потом желтое, высокое, чуть покачивающееся на легком ветру, дальше — белое, мелкое, собранное в плотные соцветия, похожее на пену. Местами попадались цветы, которых в моей прошлой жизни никогда не существовало и не могло существовать: один, например, менял цвет прямо на глазах — с розового на синий и обратно. Другой светился едва заметным теплым светом, который был почти незаметен на солнце, но угадывался на тенистой стороне клумбы.

Я остановилась у берега. Река здесь делала небольшой изгиб, и в этом изгибе вода стояла прозрачная, отражала небо. Я вдохнула полными легкими и ощутила нечто, чему в прошлой жизни не знала толкового названия, потому что это нечто случалось редко. Что-то вроде «здесь хорошо» без всяких оговорок. Просто хорошо. Птица свистела где-то в ветвях над головой, вода тихонько шелестела о камень, и пахло цветами, и воздух был такой, что снова захотелось вдохнуть.

Вдохнула. И вот именно в этот самый возвышенный момент примирения с действительностью чья-то рука схватила меня за запястье, вынырнув из кустов с ловкостью опытного разбойника.

Я запищала негромко, но с чувством, и рванулась в сторону с инстинктивным порывом, который срабатывает раньше, чем успеваешь подумать. Рука разжалась, кусты зашевелились, и из них вышел молодой человек. Он был высокий, хорошо сложен — то, что называют «атлетически», без лишних слов. Темно-русые волосы аккуратно уложены, хотя сейчас немного растрепанные от беготни по кустам. Лицо правильное, с той убедительной красотой, которую обычно рисуют на обложках любовных романов, — широкие скулы, темные глаза. Одет хорошо. Явно не из тех, кто привык к бедности. И смотрел на меня с таким выражением, которое совмещало облегчение, нетерпение и что-то претендующее на томность.

— Ты что, — произнесла максимально выразительно, что на родном языке назвала бы «с наездом», — совсем спятил, пацан?

Незнакомец моргнул. Томность с его лица немного сползла. Скорее всего, потому что «пацан» в любом языке звучит специфически, и даже магический перевод, встроенный неизвестно куда, передал интонацию точно.

— Алиса, — произнес он вполголоса, с придыханием. — Я едва успел добраться сюда! Слуги патрулируют весь нижний периметр с утра. Пришлось обойти через северный лес, там трясина у второго камня, — он поморщился, покосившись на сапог с подозрительным темным пятном, — но я добрался. Я должен был тебя видеть.

Я молчала.

— Ты молчишь, — продолжил он, явно трактуя игнор в удобном для себя ключе. — Понимаю. Муж совсем не дает прохода, да? Все время в башне, следит? Две недели, Алиса. Две недели ни слова, ни знака… Я уже думал, что что-то случилось. А ты лежала больная… Мне сказали, что долго спала, но я был вне себя! Не мог к тебе пробраться, замок закрыт со всех сторон...

Он говорил дальше — про страстные ночи, про встречи втайне от строгих слуг, про чувство, которое «ни один брак по принуждению не в силах убить» — и где-то на середине монолога в голове сам собой начал выстраиваться закономерный вывод, который в другое время и в другом месте, пожалуй, показался бы увлекательным сюжетом для романа.

— Подожди, — перебила я его. — Ты сейчас говоришь об интиме?

— Ну... да, — прошептал молодой человек. — Ты же помнишь, как мы...

— Помню-помню, — я быстро согласилась, хотя, разумеется, не помнила ровным счетом ничего. — А скажи мне вот что. Ты — это мой... — Я сделала паузу, подбирая слово с таким видом, будто оно просто вылетело из головы, а не отсутствовало в ней изначально по причине полного незнакомства с ситуацией.

Настоящая Алиса — засранка! Вся такая белокурая, печальная и питающаяся овощами, умудрялась параллельно с нелюбимым браком вести деятельную личную жизнь! С вот этим вот, который сейчас стоял передо мной и смотрел уверенный в том, что занят самым важным делом на свете.

— Твой возлюбленный, Алиса. Полгода уже.

У Алисы был любовник! Прекрасно! Это новая вводная, которую мироздание подбрасывает мне в самый расслабленный момент, когда я только успела найти хорошую точку на берегу реки.

— Слушай, — я начала быстро разбрасывать карты, — отстань от меня по-хорошему. Серьезно, парень. Просто разворачивайся, иди обратно через свою трясину у второго камня и забудь, что сюда вообще приходил.

Незнакомец уставился на меня так, как смотрят на фокусника, который только что вытащил из шляпы не кролика, а, например, живую курицу. Потом брови его поднялись, и по лицу прошла волна легкого недоумения, сменившегося чем-то снисходительным.

— Ты сердишься, — констатировал он с видом «понял и все готов простить». — Конечно... Долгая разлука, болезнь, нервы. Это понятно. Но я уже придумал! Я найду способ, чтобы муж уехал в очередную командировку по делам куда-нибудь подальше. Тогда у нас будет время, и все...

— Стоп. Командировку?

— Так он всегда куда-то уезжает по делам орденов или по собственной необходимости, это все знают, — пожал плечами незнакомец. — Главное — убедиться, что уедет надолго и...

— Пацан, — не выдержала я, — мне не нужно, чтобы он уезжал в командировку. Мне не нужны тайные встречи в кустах. Мне не нужны страстные ночи и вся прочая программа. Ты меня слышишь? Я хочу, чтобы ты ушел и не возвращался!

Любовник настоящей Алисы смотрел на меня, как будто слышит слова, понимает каждое по отдельности, но в единую конструкцию они у него не складываются. Потом чуть склонил голову, и в глазах его появилось что-то, что можно было бы назвать «снисходительное понимание», а можно было бы назвать «я решил, что это капризы и скоро пройдет».

— Хорошо, — прошептал он примирительно и даже слегка улыбнулся. — Вижу, ты сейчас не в себе. Болезнь, усталость… Не буду настаивать сегодня. Но я найду способ! Фейр уедет, слуги будут заняты, и мы поговорим нормально. Ты сама поймешь, что я прав!

Он отступил обратно к кустам, поправил куртку и исчез в зелени с ловкостью, с которой появился. Через секунду кусты перестали шевелиться, и берег снова стал тихим, птица снова засвистела в ветвях, вода зашелестела о камень, и все было ровно так же, как пять минут назад.

Я постояла на месте, посмотрела на кусты, посмотрела на реку и медленно вдохнула. Это побочные эффекты после отвара Йоны? Здесь не только архимаг-муж, нейтральная территория и магические цветы, но и комплект в виде любовника, который отказывается понимать слово «нет» и клятвенно обещает организовать мужу командировку. Роскошная программа! Могла ли прежняя саратовская жизнь с котом Машки предложить что-то столь же насыщенное? Определенно нет.

Глава 3. Гора идет к Магомету

Когда любовник растворился в кустах, словно его никогда и не было, и берег реки снова стал именно тем, чем должен быть приличный берег реки, я постояла еще немного. Глядя на воду с таким задумчивым видом, будто вода была мне что-то должна, я решила отпустить ситуацию. В конце концов, утренние встречи в кустах — это не то обстоятельство, которое следует позволять портить по-настоящему хороший пейзаж. Фиолетовые цветы покачивались на ветру, меняющие цвет соцветия на ближайшей клумбе неспешно переходили с розового на синий. Вдох-выдох. Я потопталась немного, разглядывая, как в прозрачной воде покачиваются донные камешки. Ну и ладно.

Взгляд, скользнув вдоль берега, уперся в замок. Он находился минутах в десяти неспешной ходьбы от сада: каменный, темный, с башнями разной высоты и видом, при котором сразу понятно, что хозяин здесь обитает не с целью принимать гостей и устраивать балы-маскарады. Замок выглядел именно так, как должен выглядеть замок человека с двоякой репутацией: солидно, старательно и с абсолютной убежденностью в своей правоте. Стены темно-серого камня уходили в небо, не заботясь о живописности, потому что живописность — это для тех, кому важно, чтобы мимо ходили с восхищением. Тут явно рассчитывали, чтобы не ходили вообще. На ближних башнях угадывались флюгеры в виде каких-то существ. На таком расстоянии не разглядеть толком. Окна с витражами, пусть темными, но с цветными вставками, которые на солнце наверняка смотрелись впечатляюще. В общем, замок мага, которого все обходят стороной.

Любопытно, кстати: в чем вообще отличие обычного мага от архимага? Иерархия понятна в теории, из прочитанного в книгах, но практически — как это выглядит? Маг — это человек с магией. Архимаг — это человек с очень большой магией? Или с магией принципиально другого сорта? Книга по орденам, которую я успела просмотреть мельком, упоминала «первичную магию, не поддающуюся институциональному ограничению». Звучит внушительно, но конкретики не добавляет. Значит, надо будет читать дальше. Или, что значительно интереснее, спросить у первоисточника.

А первоисточник, как я полагаю, сидел в каменном замке в десяти минутах ходьбы, и до сих пор никак не сигнализировал о намерении сократить это расстояние самостоятельно. Но горевать по этому поводу значило бы уподобляться настоящей Алисе, а это в мои планы не входило решительно. Если гора не идет к Магомету — а гора в темно-сером каменном замке явно никуда не торопилась, — то Магомет пойдет сам. Пофиг, что говорить. Заготовленные речи имеют неприятное свойство разлетаться в прах ровно в тот момент, когда смотришь на собеседника и понимаешь, что реальность не совпадает с воображаемым сценарием примерно никак. А вот импровизация, она как живая, потому что отталкивается от того, что есть, а не от того, что планировалось.

Решение оформилось с той внезапностью, которую я про себя обычно называла «а пошли!», и именно с таким настроем развернулась от реки и пошла в сторону замка. Дорожка, ведущая от сада, плавно переходила в более утоптанную тропу, которая, в свою очередь, обходила несколько высоких кустов с белыми цветами и уводила влево вдоль каменной ограды. Ориентировалась я, если положить руку на сердце, приблизительно: замок был вон там, тропа шла в целом туда же, значит рано или поздно они должны были совпасть. Это называется навигация по интуиции, и в чужом мире она работала примерно так же надежно, как навигатор в смартфоне при отключенном интернете: методом «ну примерно так», с погрешностью.

Шла я и смотрела по сторонам, потому что не смотреть было бы расточительством. Территория вокруг замка оказалась значительно обширнее, чем выглядела снизу из башни: помимо садика с клумбами у реки, здесь имелись хозяйственные постройки — приземистые, аккуратные, с дымком из одной трубы, что указывало на активную жизнедеятельность. Дальше угадывалась конюшня: запах выдал ее раньше, чем она появилась в поле зрения. Несколько деревьев у стены цвели поздним цветом, белые лепестки лежали на земле мягкими пятнами. Ворона сидела на заборном столбе и смотрела на меня с неодобрением, которое, если отдать птице должное, было совершенно обоснованным: чужой человек идет незнамо куда без понятия о дороге — это всегда выглядит подозрительно.

По мере приближения к замку открывался фруктовый сад, от запаха которого слегка кружилась голова. Яблони, груши, еще что-то, чего не могла опознать, но что явно относилось к категории «растет и пахнет хорошо». Здесь трава была чуть темнее и гуще, земля влажнее, и в тени деревьев было прохладно, но без пронизывающей сырости. Я замедлила шаг, разглядывая, как на ветвях висят маленькие твердые завязи.

Именно здесь меня и обнаружили. Трое слуг возникли с той стороны дерева, где я их совершенно не ждала, что говорит либо о хорошей маскировке, либо о моей рассеянности, которую в данном случае следует честно списать на яблоневый запах. Двое молодых — явно работники сада по виду одежды, с инструментом в руках и одинаково растерянным выражением лиц — и один постарше, дядька лет сорока с внешностью человека, который всю жизнь занимался чем-то практическим и умеет справляться с любой ситуацией, но вот именно эту ситуацию в список возможных явно не включал. При виде меня все трое встали как вкопанные. Молодые — с открытыми ртами. Дядька — с закрытым, но с таким глазами, которые красноречиво заменяли любое высказывание.

Секунда тишины, потом дядька подал голос:

— Хозяйка... а вы чего это?

Вопрос был простым, но подтекст содержался богатый. «Чего это» означало одновременно: что вы здесь делаете, почему вы вышли из башни, куда именно вы направляетесь, и, возможно, в хорошем ли вы здравии, потому что предыдущая хозяйка в сад не выходила никогда, и вот это все — новое.

— А ничего, — ответила я непринужденно. — Гуляю. Весна же, воздух, цветы. Человек имеет право гулять по собственному саду?

Дядька слегка поморгал.

— Имеет, хозяйка. Конечно имеет. Только вы никогда...

— Вот именно! — охотно согласилась я, развернув аргумент в свою пользу. — Именно поэтому сегодня решила исправить упущенное. Давно надо было. Так что не стой, показывай дорогу к главному входу.

Дядька переменился в лице несколько раз, как слайды в старой презентации.

— К... к главному входу?

— К нему самому.

— Хозяйка, — он подобрал слова с видимым усилием, — главный вход — это с другой стороны. Туда нужно обходить через двор, мимо конюшен, потом направо через арку, а потом... — Он остановился, посмотрел на меня внимательнее. — Хозяйка, вы к господину?

— Нет, к садовнику Ортеку, — огрызнулась я. — Конечно к господину! К кому еще?

Оба молодых слуг переглянулись молча. Дядька, в отличие от них, держался с достоинством опытного, который умел совмещать удивление с профессиональным невозмутимостью.

— Господин с утра уезжал, — произнес он после паузы, — но должен был вернуться к обеду. Если вы к нему, то лучше подождать в гостевом крыле, хозяйка. Там приготовят, чаю подадут...

— Слушай, — перебила я мягко, — если я пойду самостоятельно, в каком направлении с большей вероятностью перетопчу что-нибудь важное? Ориентация на местности у меня, прямо скажем, барахлит. Могу и в конюшню попасть вместо главного входа, и это будет неловко для всех.

Дядька помолчал. Его плечи чуть опустились, и лицо приобрело твердое выражение.

— Позвольте провожу, хозяйка. Мне все равно нужно было идти за новыми мотыгами к кладовой, она как раз рядом с замком.

Мотыги к кладовой, конечно, были классической отговоркой сопровождающего, но спорить не хотелось. Я кивнула, принимая помощь как должное, что в текущем платье и при текущем положении казалось вполне уместным.

Дядьку звали Руфь, что, по правде, несколько меня озадачило, потому что имя в моем восприятии больше подходило к женщинам. Но кто я такая, чтобы обсуждать чужие имена в чужом мире? Оказался он садовым старшим, то есть по сути руководил всем, что растет на территории замка, и делал это, судя по состоянию сада, с полной отдачей и методичностью. Он шел чуть впереди, держась с дистанцией, и демонстративно молчал.

Я шла следом и смотрела на замок, который с каждым шагом становился ближе, выше и конкретнее. Вблизи он оказался еще более основательным, чем на расстоянии. Витражи в окнах оказались настоящими — синие, зеленые, с темными вставками, через которые на мощенный двор падали цветные блики. Флюгеры на башнях при ближайшем рассмотрении изображали то ли птиц с длинными хвостами, то ли что-то более мифологическое. Впечатление было достойным. У ворот стояли двое стражников — молодые, в кольчугах, которые честно исполняют службу, но не вполне понимают, от кого конкретно охраняют замок архимага, которому, в общем-то, самому вряд ли кто-то страшен. При виде меня они вытянулись. Руфь коротко кивнул им, сказал что-то вполголоса, и тяжелые двери открылись без малейшего скрипа. Хорошие петли. Дорогие, наверное.

Внутри было тихо и прохладно. Каменный пол просторного холла отражал свет из высоких окон, и в этом отраженном свете все казалось немного торжественным: лестница, поднимавшаяся широкими маршами вверх; гобелен на стене, по цветовой насыщенности и размеру претендующий на музейный экспонат; высокие двери в разных направлениях, все закрытые. Запах — не затхлый, как в старых замках из исторических фильмов, а скорее сухой и чуть смоляной. С неуловимой ноткой чего-то, что подобрать слово не получалось: не совсем химия и не совсем трава, что-то посередине.

Руфь остановился у лестницы и обернулся.

— Господин обычно после возвращения идет в рабочий кабинет, — оповестили меня. — Это третий этаж, правое крыло. Но коли вы предпочтете подождать здесь, внизу...

— Третий этаж, правое крыло, — повторила я, зафиксировав в памяти. — Спасибо, Руфь. Ты очень помог.

Дядька посмотрел на меня с выражением, которое я мысленно классифицировала как «исполнил долг, последствия непредсказуемы». Потом слегка кивнул и тактично удалился в ту сторону, где теоретически находилась кладовая с мотыгами. Двое стражников у двери смотрели в другую сторону.

Лестница вверх была другой, чем та, что шла через башню: более широкая, с каменными перилами, отполированными до гладкости, явно от долгого использования. По стенам здесь висели гобелены с геометрическими узорами, которые при ближайшем рассмотрении оказывались не совсем геометрическими. В каждом можно было найти что-то растительное или живое, если смотреть достаточно долго. Магические светильники горели тем же холодным синеватым светом, что и в башне, но здесь их было больше и расставлены они были иначе. Создавали что-то вроде акцентов, выделяя то проем двери, то угол лестничного пролета. А так я не архитектор, я не знаю.

Третий этаж встретил коридором с тремя дверями по правой стороне и двумя по левой. Все закрыты, все деревянные, темного дерева с резьбой. Ни одной таблички, ни одной подсказки. Я остановилась и честно оценила ситуацию. Правое крыло — это правая сторона, три двери. Рабочий кабинет предположительно там, где больше всего следов работы, а признаком работы обычно является что-нибудь заметное.

Я подошла к средней двери и прислушалась. Тишина, но не пустая — что-то скребется. Постучала. Никакого ответа. Постучала немного настойчивее.

— Войдите, — послышалось с другой стороны двери.

Голос был именно таким, каким его описала Йона: низкий, ровный, который слушаешь не потому что хочешь, а потому что иначе не получается. Два слова и уже что-то понятно.

Я двинула на ручку двери. Кабинет был из разряда помещений, где не сразу понятно, где заканчиваются стены, потому что книги на полках сливаются с камнем, а камень сливается с сумраком от высоких штор, закрытых наполовину. Стол у дальней стены занимал позицию с видом из окна, где любой нормальный человек забросил бы работу минуты через три и просто смотрел бы на горы. На столе что-то горело синим огнем в небольшой чаше. Рядом лежали бумаги, несколько книг с закладками, предмет, который я опознала как что-то вроде компаса, только с дополнительными шкалами. Выглядело как рабочее место человека, у которого работы много и который относится к ней основательно. И посередине всего этого за столом сидел он.

Муж оказался именно тем, что Йона и обещала, а мое воображение примерно и рисовало, хотя оно порой склонно либо преувеличивать, либо преуменьшать, и редко попадает точно. Здесь оно попало. Высокий — это было ясно даже в сидячем положении, просто по пропорциям. Темные волосы убраны назад, как и было заявлено.

Он молча смотрел где-то несколько секунд, потом ровным голосом оповестил:

— Вы вышли из башни.

Констатация, причем с тем оттенком, как констатируют факт неожиданный, но поддающийся регистрации.

— Заметили, — улыбнулась я. — Это хорошо.

— И пришли сюда.

— Тоже верно, — подтвердила. — Шикарная наблюдательность. Это у вас природное или профессиональное?

Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Синий огонь в чаше горел тихо и ровно, совершенно не вмешиваясь в происходящее.

— Что вам нужно? — спросил наконец архимаг тоном, который был не грубым, но и не приглашающим к долгой беседе.

— Поговорить, — по-простому предложила я.

Бровь его поднялась на долю миллиметра. Вероятно, в системе координат Люстера Фейра это приравнивалось к выраженному удивлению.

— Поговорить, — повторил он.

— Именно. — Я осмотрелась, обнаружила у стены кресло и без особых церемоний направилась к нему. — Не возражаете, если присяду? Лестница длинная. Это же правое крыло третьего этажа, да? Я шла и честно думала о том, что могу оказаться в кладовой с мотыгами.

Еще одна пауза, но на этот раз чуть длиннее.

— Садитесь, — выдохнул архимаг.

Кресло оказалось таким же добросовестным, как вся мебель в замке: удобным без театральности, с нужной жесткостью в нужных местах. Я устроилась в нем, положила руки на подлокотники и посмотрела на мужа. Тот смотрел в ответ спокойно, без раздражения, но с внимательностью, которая немного напоминала ощущение, когда тебя рассматривает кто-то очень умный и ты не вполне уверен, что ему понравился вывод.

— Ну? — приглашающе спросил муж. — Говорите.

Честно говоря, именно в эту секунду и надо было иметь заготовленную речь. Но заготовленной речи не было, а импровизация требует вдохновения и хотя бы примерного представления о том, с чего начать. Я секунду помолчала, глядя на синий огонь в чаше, потом перевела взгляд на мужчину и решила начать с того, что было ближе всего к правде.

— Вы в курсе, что у вас тут очень хороший вид на горы? Просто невероятный. Сижу в башне, смотрю в окно и думаю: ну как можно три месяца смотреть на такую красоту и при этом оставаться несчастной?

— Перебесились? — учтиво поинтересовался супруг.

— Перебесилась, — кивнула.

— Значит, перебесились, — сощурил глаза Люстер. — И что предлагаете?

— Начать с чистого листа, — сообщила я прямо. — Забыть все, что было за эти три месяца, и попробовать заново. По-человечески. Ну, или по-магически, если вам так привычнее.

Названный муж отложил перо, что красноречиво сигнализировало: сейчас начнется что-то, что потребует участия обоих рук. Он сцепил пальцы перед собой и посмотрел на меня так, как смотрят на человека, предложившего в качестве решения сложной математической задачи просто выбросить условие.

— Забыть, — повторил он.

— Именно.

— Вы предлагаете забыть три месяца? Позвольте напомнить, что именно входит в этот период, чтобы мы говорили об одном и том же.

Что-то в глубине моей интуиции тихо предупредило — это ловушка. Но отступать было некуда, да и не в характере.

— Валяйте, — согласилась я, готова принять удар.

Люстер чуть склонил голову.

— Первые две недели вы провели в слезах, отказывались выходить из комнаты и велели передавать мне записки вместо того, чтобы говорить лично. В них вы требовали отдельный выезд из замка, отдельные финансы, отдельного лекаря и отдельного повара, потому что замковый, по вашему мнению, «не понимает концепцию питания для тонкого организма». Это первые четырнадцать дней.

Я молчала, но внутренне покрывалась испариной.

— На третьей неделе, — высказывал он с прежним спокойствием, — вы устроили, позвольте процитировать вашу служанку, «сцену мирового значения» из-за того, что подали не тот сорт чая. На четвертой — объявили, что в замке «невыносимая атмосфера подавления личности», и отказывались ужинать два дня подряд. Не из принципиальных соображений — вы просто требовали, чтобы ужин подавали на час позже, чем заведено, и именно в вашей башне с определенным видом из окна, для которого нужно было переставить стол.

— Ну… — Я начала мяться.

— Я не закончил, — хмуро остановил архимаг.

Вот как.

— В середине второго месяца вы поставили в известность мою экономку, что намерены «пустить слухи в свете» о том, что господин Фейр использует в своих зельях ингредиенты сомнительного происхождения и этического характера. Мадам Вертель пришла ко мне с этой новостью лично, и она была бледная.

Вот тут молчать было сложнее, потому что обещать пустить дурные слухи про мужа — это не «немного эмоциональная реакция», это уже вполне себе предательство в миниатюре. Настоящая Алиса на своей овощной диете явно дошла до стадии, когда жертва начинает думать, что нападение — лучшая защита.

— Насчет первого: я думаю, вы как образованный человек понимаете, что у женщин эмоциональный диапазон несколько шире, чем принято считать приличным, — начала я выкаблучиваться из пропасти. — Это не слабость характера, это физиология. Некоторое количество истерик в стрессовых обстоятельствах — это почти медицинская норма! Немного не помешало бы потерпеть.

Судя по лицу, аргумент был принят к сведению примерно с той же готовностью, с какой принимают прогноз погоды, зная, что выйти на улицу все равно придется.

— Второе, — продолжила, решительно не останавливаясь, — слухи. Была дурой. Исправлюсь.

Левая бровь мужа приподнялась еще выше.

— Вы признаете?

— Признаю. Более того, осуждаю. — Я выдержала его испытующий взгляд. — Это не этично и не продуктивно. Пустые слухи — оружие людей, у которых нет других аргументов. Лучше было бы иметь аргументы. В следующий раз буду иметь аргументы.

— Обнадеживает, — пробормотал архимаг себе под нос.

— Третье? — предложила я, потому что список явно не был исчерпан, а прерывать его на полуслове значило оставить пространство для того, чтобы он вернулся к теме позже.

Люстер помолчал секунду, как будто взвешивая, стоит ли продолжать, но все же продолжил:

— В конце второго месяца вы написали письмо своей матери. В письме, которое, к сожалению, прошло через экономку прежде, чем было отправлено — замковая почта имеет свои особенности, о которых вы, по всей видимости, не знали, — вы сообщали, что господин Фейр «морально сломлен, социально изолирован и нуждается в искреннем сочувствии со стороны нормальных людей». Мадам Вертель на этот раз пришла ко мне не бледная. Она пришла с сочувственным выражением лица, что было значительно хуже.

Вот тут слова действительно закончились. Несколько секунд я смотрела на синий огонь в чаше, потому что смотреть на мужа в данную секунду было несколько затруднительно. Огонь горел ровно и невозмутимо, как будто давно привык к тому, что в этом кабинете происходит всякое.

Настоящая Алиса ухитрилась за восемь недель произвести такое количество разрушений, что впору было выдавать грамоту за системный подход. Человек явно питался не только морковкой и идеями о тонком организме, но и праведным гневом, который, судя по результатам, оказался значительно питательнее любых завтраков. И все это на голову того, кто, если верить Йониным описаниям, до свадьбы жил тихо, варил зелья и ни у кого особенно ничего не просил. Святой? Нет, не святой. Но несчастный — это точно.

— Ладно, — промямлила я наконец, подняв взгляд.

— Ладно? — переспросил архимаг.

— Это было ужасно, и я не собираюсь оправдываться, — заверила максимально ровно, на что была способна. — Письмо — это жестоко. Никаких физиологических объяснений тут нет. Признаю полностью. Но, — добавила я, потому что без «но» было бы слишком просто, — давайте честно. Вы тоже, простите, не с нулевым списком. Три месяца в башне без единого нормального разговора — тоже не проявление супружеского участия! Молчание в ответ на любую попытку коммуникации, даже на самую неудачную, — тоже стратегия так себе. Два человека строили стены с обеих сторон, просто из разных материалов. Вы строили из камня, она строила из... скандалов и писем.

— «Она»? — полюбопытствовал муж.

— Я, — поправилась немедленно. — Оговорилась. Голова с утра не варит.

Пауза была долгой. Люстер перевел взгляд в сторону окна, где горы стояли с привычным безразличием к чужим семейным обстоятельствам, потом вернул его ко мне. Потер переносицу двумя пальцами, будто здесь и сейчас у него головная боль того масштаба, какой обеспечивают долгие вечера над сложными расчетами.

— Вы изменились, — сделал вывод дражайший супруг.

— Перебесилась, — напомнила ему его же слово с легкой улыбкой. — Говорю же.

Мужчина будто принял к сведению информацию, не вполне вписывающуюся в его представления о мире, и теперь методично раскладывает ее по внутренним полочкам. У меня в голове тем временем происходило нечто диаметрально противоположное спокойствию.

Сидя в добросовестном кресле напротив мужчины с глазами цвета зимнего неба и голосом, от которого хотелось немедленно делать что-то полезное, мне стало по-настоящему страшно. Не того сорта страшно, который бывает при виде пауков или темного подъезда, а страшно стратегически. Если архимаг, то есть обладатель «первичной магии, не поддающейся институциональному ограничению», вдруг заподозрит, что перед ним сидит вовсе не его жена Алиса, урожденная Даррок, а двадцатишестилетняя незамужняя Александра Громова из Саратова, что работала в отделе документооборота небольшой компании, то совершенно непонятно, что с этим делать. Что делают архимаги с самозванками? Вопрос, к сожалению, не имел ответа ни в одной из прочитанных книг, потому что такую специфическую ситуацию авторы фэнтезийной литературы, видимо, не предусмотрели.

Лучший вариант — не давать ему поводов спрашивать. Сашка из Саратова молча приняла судьбоносное решение быть Алисой Фейр так убедительно, как только позволяло актерское дарование, которого у нее никогда особо не было, но в текущих обстоятельствах выбирать не приходилось. Тем более что у этой Алисы, судя по озвученному перечню подвигов, имелся весьма богатый и не лишенный изобретательности характер. Не самый простой образ для исполнения, но зато с пространством для маневра.

— Значит, договорились, — произнесла я с беспечностью, от которой у окружающих чуть портится настроение. — Забываем прошлое как страшный сон.

— Вы, кажется, хотели что-то конкретное, — обозначил Люстер, потому что человек с таким взглядом явно привык к тому, что за любой декларацией о добрых намерениях следует список практических требований.

— Хотела, — подтвердила охотно. — Во-первых, я переезжаю обратно в замок. Желательно с видом на горы и речку, потому что видом пренебрегать нельзя. Во-вторых, — тут пришлось немного собраться, потому что вторая часть была, пожалуй, более смелой, — с сегодняшнего дня вы выплачиваете мне выходное пособие.

Синий огонь в чаше горел себе ровно и невозмутимо. Архимаг смотрел на меня секунду молча.

— Выходное пособие, — повторил он таким тоном, что было ясно: это понятие он слышит впервые в жизни.

— Именно.

— Вы собираетесь куда-то уходить?

— Нет! — сказала я с искренним возмущением. — Наоборот! Я остаюсь. Выходное пособие — это просто название. Хотите, называйте заработной платой жены, если так понятнее. Суть та же.

Пауза приобрела оттенок несколько иного качества. Муж смотрел уже не с обычным внимательным спокойствием, а с подозрением.

— Это что-то новое в практике семейного устройства, — Люстер потер подбородок.

— Совершенно логичное в практике семейного устройства, — поправила я твердо, потому что отступать на этом рубеже не входило в планы. — Смотрите сами: жена — это должность. Должность предполагает функции. Функции предполагают компенсацию. Иначе это называется другим словом, и оно куда менее приятное.

— Каким, интересно?

— Эксплуатацией, — отрезала без церемоний. — Выглядит некрасиво применительно к архимагу с репутацией.

Тут он слегка прищурился, и в этом прищуре угадывалось что-то похожее на то, что в другой ситуации могло бы оказаться сдерживаемой усмешкой. Пока, правда, только «похожее».

— И каков, позвольте осведомиться, предполагаемый размер этой компенсации?

— Предлагаю обсудить, — великодушно согласилась я. Хорошие переговорщики никогда не называют цифру первыми. Или наоборот — всегда называют первыми? Честно не помнила, а проверять на практике уже некогда. — Скажем, начнем с двадцати процентов от вашего общего дохода за месяц?

— Двадцати? — мужчина почти поперхнулся.

— Можно больше, если вам неудобна эта цифра.

— Неудобна другим образом, — сухо ответил Люстер. — При двадцати процентах я начну экономить на ингредиентах. При экономии на ингредиентах зелья станут нестабильными. Нестабильные зелья — это взрывы, а взрывы влекут ущерб имуществу.

— Десять, — тут же предложила альтернативу, потому что взрывы в смете расходов действительно выглядели нежелательно.

— Пять.

— Пятнадцать.

— Семь.

— Тринадцать. И это мое последнее слово.

— Восемь — и это мое.

— Одиннадцать, — выдала я, идя на жертву. — Одиннадцать, и больше не торгуюсь. У меня принципы.

— Какие именно?

— Ниже одиннадцати не опускаться.

Несколько секунд муж молчал. Его тщательно уложенное спокойствие давало небольшие трещины в наиболее характерных местах — у линии бровей и в уголках рта, где почти незаметно, но все же.

— Девять, — прошипел он, — и отдельный бюджет на личные нужды раз в квартал. Фиксированный.

Я секунду подумала. Девять процентов плюс квартальный бюджет — звучало как осознание, что торговаться с женщиной бесполезно в длинной перспективе.

— По рукам, — объявила я с удовлетворением.

Архимаг медленно выдохнул, потер переносицу еще раз.

— Я распоряжусь, чтобы слуги подготовили вашу комнату в замке, — произнес он в сторону окна, — как можно скорее.

— Мою комнату? — переспросила я недоуменно. Недоумение, возможно, прозвучало несколько наигранно, но попытка — не пытка.

— Вашу, — подтвердил Люстер, разворачиваясь обратно. — Вы хотели с видом на горы и речку. Выбор небольшой, но несколько подходящих помещений имеется в восточном крыле, если не ошибаюсь.

— Нет, подождите, —дипломатично оборвала я. — Мы супруги, верно?

— Верно, — подтвердил муж.

— Тогда почему отдельная комната? — я развела руками с видом искренней озадаченности. — У супругов, как правило, одна спальня. Это общепринятая практика, насколько я понимаю. Нас же не разводили официально? Нет. Значит, спальня должна быть общая! С вашей кроватью! Переезжать из облака обратно на перину — это шаг в неверном направлении.

Люстер Фейр долго молчал, будто работал со сложнейшими магическими конструкциями, никогда не дающие сбоев, и вдруг обнаруживает, что нечто принципиально простое, бытовое и, казалось бы, не требующее высшей магии только что вышло из-под контроля самым неожиданным образом.

— Вы предлагаете переехать ко мне в спальню?

— Я предлагаю переехать в нашу спальню, — поправила тактично. — Небольшая, но существенная разница.

— Это нетипичная постановка вопроса с вашей стороны.

— Позвольте напомнить, что мы с вами уже три месяца официальные супруги, — заметила я с любезным напором, который старалась держать на уровне «настойчиво», не перегибая в сторону «невыносимо». — Три месяца, в течение которых, как мне помнится, никакого супружеского сосуществования не происходило. Башня — это почти отдельный объект недвижимости. Не думаете, что это несколько странно для законного брака?

— Это устраивало обе стороны, — произнес архимаг сдержанно.

— Одну из сторон это больше не устраивает, — сообщила я ему с такой же сдержанностью. — Я перебесилась, мы договорились. Новая страница, а на новой странице написано «одна спальня».

— Значит, вы осведомлены о том, что одна спальня предполагает определенные, — он слегка запнулся, что было, пожалуй, впервые с начала разговора, — совместные обстоятельства.

— Имеете в виду супружеский долг? — уточнила я самым невинным тоном, на который была способна.

— Я имею в виду, — произнес Люстер с терпеливостью человека, прокладывающего тропу через густой лес, — что совместное проживание в одной спальне несет за собой определенные... ожидания.

— Ожидания — это очень страшное слово, — согласилась с пониманием. — Но, знаете, у меня сейчас в ожиданиях стоит только нормальная кровать с видом на горы. Никаких особых претензий к ночному распорядку. Вы занятой человек, а я — понимающий.

— Это обнадеживает, — пробормотал муж.

— Более того! — добавила с искренним дружелюбием. — Йона мне сказала, что вы иногда встаете ночью по своим архимажеским надобностям. Меня это совершенно не беспокоит! Главное — кровать должна быть удобной для двоих и с нормальными подушками. Если подушки будут хорошие, я буду спать как убитая и вашего восстания вообще не замечу. Честно.

В уголке рта Люстера обозначилось подобие веселье.

— Подушки? — подвел он итог переговорам.

— Подушки, — подтвердила серьезно. — И вид на горы. Это минимальные требования для счастливой семейной жизни. Все остальное приложится.

Мужчина, кажется, собрался что-то ответить, но вместо этого снова слегка выдохнул.

— Прикажу приготовить нашу спальню, — последние два слова он выделил с едва уловимой иронией, — с видом на горы и с нормальными подушками. Что бы это конкретно ни означало в вашем понимании.

— Это означает пуховые, — уточнила немедленно. — Не перьевые. Пуховые мягче, и после них не болит шея.

Муж посмотрел на меня с таким выражением, которое — вот теперь уже без сомнений — содержало в себе самую настоящую, пусть тщательно сдерживаемую, усмешку.

— Пуховые, — согласился он. — Все?

— Пока все, — великодушно заверила я. — Дальше посмотрим по обстоятельствам.

Из кабинета достопочтенного супруга я выходила с видом, с каким, наверное, выходят с успешных переговоров о мире между двумя воюющими королевствами — то есть с видом человека, который пришел с минимальными шансами и вышел с девятью процентами ежемесячного дохода, квартальным бюджетом и пуховыми подушками. Если бы у меня за спиной были знамена, они бы торжественно развевались. Знамен не было, но осанка их вполне заменяла.

Люстер Фейр оказался совершенно не тем монстром, которого успела нарисовать коллективная фантазия замкового персонала. Йона рассказывала о нем с придыханием и понижением голоса, как будто речь шла о природном явлении, с которым лучше не спорить — что-то среднее между грозой и извержением вулкана. Нормальный мужик, честное слово. Немного закрытый, немного похожий на человека, который давно решил, что легче держать людей на расстоянии, чем объяснять им, почему он такой, какой есть. Таких в Саратове тоже хватало, и с ними всегда было проще, чем казалось на первый взгляд.

Я миновала второй пролет, машинально отметила гобелен с охотничьей сценой, в которой охотники были в таких шляпах, что охотились, судя по всему, исключительно ради права называть себя людьми с хорошим вкусом. Уже было совсем собралась выйти на первый этаж в полном душевном равновесии, как вдруг мозг, который все это время прилежно занимался обработкой оперативной информации, неожиданно решил подкинуть образ. Поздний вечер, большая кровать с видом на горы, пуховые подушки в полном составе, и я, вся такая умиротворенная и довольная жизнью, в блаженном состоянии прижимаюсь к теплому, сильному мужскому боку.

Нога предательски подвернулась на совершенно ровной ступеньке. Я схватилась за перила с грацией картошки и чудом избежала знакомства с каменным полом.

— Тьфу, — сказала вслух.

Гобелен с охотниками в шляпах молчал, проявляя завидное равнодушие к моим внутренним процессам. Откуда это вообще? Просто нервы после перенапряженных будней, в которых уместилось пробуждение в чужом теле, открытие нового мира, сытные завтраки и полноценные переговоры. Обычная физиологическая реакция организма на стресс. Мозг в стрессе ищет комфорт, вот и нашел без какого-либо разрешения с моей стороны.

Я отпустила перила, расправила плечи и дернула юбку платья с видом женщины, которая полностью контролирует ситуацию, и решительно двинулась к выходу. Ничего подобного. Все под контролем.

Стражники у главных дверей при виде меня снова вытянулись. Один из них распахнул дверь, как будто открыть дверь передо мной — это и есть смысл его существования. Я вышла в холодный весенний воздух, который немедленно и очень кстати ударил в лицо и привел голову в порядок значительно лучше, чем любые внутренние монологи. Я зашагала через двор в направлении башни, придерживая юбку обеими руками и стараясь думать о чем-нибудь сугубо практическом. Йона наверняка уже изучила весь маршрут от башни до замка трижды в поисках пропавшей госпожи, и лицо у нее сейчас будет такое, что лучше сразу извиниться.

Глава 4. Великое переселение народов

Переезд занял два полных дня, за которые я успела пересмотреть свои взгляды на понятие «личные вещи», трижды усомниться в психическом здоровье настоящей Алисы и один раз всерьез задуматься, не является ли накопительство официально признанным магическим даром в этом мире.

Началось все невинно. Йона пришла ко мне утром первого дня и сообщила, что слуги ждут указаний. Я, полная здорового оптимизма, окинула комнату взглядом и сказала примерно следующее: ну что тут собирать-то? Платья в сундук, баночки в корзинку и пошли! Йона посмотрела на меня с выражением, которое в переводе с дипломатичного на честный означало: «Госпожа, вы, кажется, не понимаете масштаба происходящего». Я не понимала. Это надо признать прямо и без попыток оправдаться.

Гардероб открылся, и из него, как это обычно бывает с вещами, которые долго не трогали, начало вываливаться все подряд. Платья я уже видела, да, но одно дело видеть их висящими аккуратным рядом, и совсем другое, когда Йона начинает их доставать одно за другим, раскладывать на кровати и объяснять, что вот это — для выездов в свет, а это — для приемов, а следующее — для полуофициальных встреч, а еще одно — просто красивое и надевается, когда хочется. У меня в прошлой жизни была одна нарядная кофта, которую я надевала одновременно «на выезд», «на прием» и «когда хочется». И я считала это вполне достаточным.

Настоящая Алиса, как выяснилось, так не считала. У хозяйки тела платьев было столько, что ими можно было бы одеть весь женский персонал замка, включая поварих, и еще осталось бы на экспорт. Темно-зеленые, серые, кремовые, пыльно-розовые — это только те, которые Йона характеризовала как «повседневные». Отдельно лежали «парадные», от которых у меня с непривычки немного зарябило в глазах, потому что там была вышивка с магическим отливом, серебряные нити и что-то, что, кажется, светилось само по себе без посторонней помощи. Отдельно — бальные, которые я решила пока не трогать, потому что при одном их виде возникало ощущение, что жизнь внезапно стала значительно сложнее, чем планировалось.

— Йона, — спросила я примерно на третьей стопке, — а сколько их вообще?

Служанка задумалась, что само по себе говорило о многом. Когда количество вещей требует раздумий при подсчете — это уже не гардероб, это архив.

— Тридцать восемь платьев, — сообщила она. — Восемнадцать корсетов, двадцать четыре рубашки ночные и дневные, семь накидок, четыре плаща, два парадных. Они с подкладкой, поэтому отдельно… И еще три, которые вы велели убрать в сундук с мотылебойными травами, потому что они были куплены в неудачный день и приносят грусть.

Последнее предложение я переварила молча.

— Платья, которые приносят грусть.

— Вы так и сказали, — подтвердила Йона со всей серьезностью.

— Понятно, — произнесла с максимально нейтральным выражением лица. — А мотылебойные травы от них помогают?

— Лекарь Мирта говорит, что пока не определила, — честно призналась служанка. — Но на всякий случай.

Что ж, логика железная. Нечего возразить.

Платья упаковали. Потом начались корсеты, что само по себе оказалось занятием, требующим отдельного методологического подхода, потому что корсеты нельзя просто сложить в стопку — они мнутся, и это, по заявлению Йоны, трагедия. Корсеты укладывались в специальные тканевые чехлы, которые в свою очередь укладывались в специальный сундук с прокладками из сухих трав. Сундук у настоящей Алисы был специальный для каждой категории вещей: один для нижнего, один для верхнего, один для того, что можно стирать обычным способом, и один для того, что нельзя ни в коем случае, потому что ткань волшебная и обычная стирка может привести к непредсказуемым последствиям.

— Каким последствиям? — не утерпела я.

— Ну, в прошлый раз, когда горничная постирала перчатки вместе с обычным бельем, они позеленели и начали светиться, — поведала Йона задумчиво. — Три дня светились. Очень мешало спать.

— Кому мешало?

— Всем, кто жил в башне. Они светились сквозь стену.

Я посмотрела на перчатки, которые девушка в этот момент держала в руках, и перчатки посмотрели в ответ — белые, тонкие, совершенно невинные на вид.

— В отдельный сундук, — сказала твердо.

— Уже, госпожа!

Пока упаковывались вещи, я обнаружила туалетный столик. Вернее, обнаружила его еще в первый день, но тогда он воспринимался просто как привычный элемент пространства, не требующий пристального рассмотрения. Теперь, когда его содержимое предстояло упаковывать, он предстал во всей своей устрашающей полноте. Флаконы — это было еще полбеды. Склянок у настоящей Алисы насчиталось двадцать семь штук, и каждый содержал что-то с названием, написанным мелким почерком на бумажной наклейке: «Эссенция лунного цвета для сияния кожи», «Масло ночного ириса от усталости взгляда», «Настой белой розы для мягкости рук». Поэзия, а не косметика. Я бы прочла как художественную литературу, если бы у меня было время.

Помимо флаконов имелись баночки. Баночки — это уже куда серьезнее, потому что их оказалось сорок одна штука. Сорок одна баночка с кремами, мазями, пастами и чем-то, что Йона называла «средством для упругости» с таким видом, что я решила не уточнять, упругости чего именно. К баночкам прилагался набор щеточек разного размера, которые использовались для нанесения, и три специальных шпателя, которые использовались для щеточек. Была еще коробочка с красящими порошками — для щек, для глаз, для губ и, судя по маркировке последнего, для ногтей, хотя зачем красить ногти порошком, когда у тебя есть магический маникюр, оставалось загадкой. Йона на этот вопрос ответила, что это на случай, если маникюр обновить вовремя не получилось. Похвальная предусмотрительность.

Где-то в середине второго часа упаковки туалетного столика я присела на край кровати и честно задала себе вопрос: как один человек умудряется использовать сорок одну баночку? Математика не сходилась. Если выделить по минуте на каждую баночку — это уже сорок минут утреннего ритуала, не считая флаконов. Если по две минуты — это час двадцать. Настоящая Алиса либо вставала в пять утра каждый день, либо использовала каждую баночку раз в неделю по очереди, либо просто покупала все подряд из принципа и потом не трогала. Судя по тому, что половина при ближайшем рассмотрении оказалась практически нетронутой, третья версия была ближе всего к истине.

— Йона, — позвала я девушку, созерцая очередной флакон «эссенции чего-то», — скажи мне честно: мы всем этим пользовались?

Служанка на секунду замолчала.

— Вы приобретали это с намерением пользоваться, — ответила она наконец, тщательно взвесив каждое слово.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Госпожа, — терпеливо проговорила девица, — когда я укладывала вещи перед отъездом из поместья Дарроков, я упаковала двадцать три баночки. Здесь их сорок одна. Откуда взялись восемнадцать новых, я не знаю.

— Значит, покупала здесь.

— По всей видимости. Но точно не у меня спрашивали, и я ни разу не видела, как...

— Понятно, — перебила я, поднимаясь. — Берем все. Разберемся на месте. Может, что-то из этого действительно работает.

Йона засияла с такой готовностью, что было ясно: она давно ждала, что госпожа наконец проявит интерес к косметическому арсеналу, и теперь в ней боролись радость от этого факта и стремление не вспугнуть момент излишней активностью.

К обеду первого дня стало ясно, что за один день не управиться. Помимо платьев, корсетов и баночек обнаружилась обувь — двадцать две пары, и каждая в собственном тканевом мешочке, потому что настоящая Алиса, при всей своей любви к затворничеству и страданиям, явно не допускала мысли, что туфля может соприкоснуться с туфлей без надлежащего разделения. Обнаружились семь шляпок, которые Йона извлекла из-под кровати в специальной коробке с мягкими внутренними перегородками. Обнаружились перья, которые, как выяснилось, были не просто перьями, а перьями для вечерних причесок, и обращаться с ними требовалось деликатно. Еще имелась отдельная шкатулка с украшениями, которую служанка открывала и закрывала с таким видом, будто в ней хранилось что-то, к чему лучше не приближаться без особой необходимости, и при этом неотрывно смотрела на меня, проверяя реакцию.

— Что там? — не выдержала я.

— Украшения госпожи, — осторожно ответила Йона.

— Открой нормально.

Внутри лежали цепочки, кольца, серьги и что-то, что в другом мире назвали бы брошами, но здесь, судя по форме и отливу камней, явно несло дополнительную смысловую нагрузку. Все аккуратно разложено по маленьким ячейкам, не запутано. Значит, за шкатулкой следили. Это Алиса использовала точно: большинство украшений имели следы носки, мелкие царапинки, потертости в характерных местах.

Второй день начался с книг, и вот тут у меня впервые возникло ощущение, что к настоящей Алисе я начинаю испытывать нечто похожее на уважение. Книги у нее были. Немного, но они были — и это говорило в ее пользу значительно весомее, чем сорок одна баночка. Преимущественно поэзия, несколько романов с потрепанными обложками, что означало многократное прочтение. Также в процессе разборки обнаружилась шкатулка с письмами. Я ее открыла, посмотрела на перевязанные лентой пачки, подумала и закрыла. Чужие письма читать не буду. Про мужа читать в книгах — можно, это информация для выживания. Читать чужие письма — нет. Шкатулку убрала в самый дальний угол нового сундука и мысленно попрощалась.

Слуги, задействованные в переезде, оказались людьми дисциплинированными и профессиональными в той степени, в которой профессиональный человек держит лицо даже при виде сорока одной баночки и двадцати двух пар обуви в персональных мешочках. Их было трое: двое молодых носили сундуки, третий — тот самый, которого я знала как главного по мотыгам — Руфь, обеспечивал логистику и смотрел на весь процесс с видом человека, который за долгие годы службы видел всякое, но вот именно такого количества корсетных сундуков — еще никогда. Он держался молодцом. Бровь поднималась только один раз, когда выносили шкатулку с перьями для причесок, и то ровно на три секунды, после чего вернулась на место.

Спальня Люстера оказалась значительно больше моей башенной. Темноватая, потому что окна смотрели на восток и в послеобеденное время основной свет уходил, но с теми самыми видами, которые я выторговала: горы справа, река слева, лес посередине. Кровать здесь тоже была из разряда «облако», только другого масштаба. То есть еще больше, что в теории было хорошо, а на практике означало, что два человека могут существовать в ней, не подозревая о существовании друг друга. С одной стороны удобно, с другой — несколько обесценивало саму концепцию «одной спальни», но не будем мелочиться.

Шкаф в количестве одной штуки большой, темного дерева с инкрустацией, явно рассчитанный на одного человека с умеренными потребностями. Когда Йона начала в него заносить платья, то примерно к двенадцатому стало очевидно, что что-то нужно менять.

Я вышла из комнаты, нашла слугу в коридоре и велела передать господину Фейру, что в нашей совместной спальне нужен второй шкаф.

— Желательно такой же большой, как первый, — уточнила я. — Или больше.

— Передам, госпожа.

Примерно через двадцать минут, что характеризовало архимага как человека делового, в комнату пришел другой слуга и доложил, что второй шкаф будет доставлен к обеду. Его и привезли к обеду, как и обещали, и он оказался не таким же большим, как первый, а примерно в полтора раза большим. Либо Люстер обладал хорошим пространственным мышлением, либо кто-то из его слуг правильно оценил масштаб задачи. Йона при виде нового шкафа издала визг. Платья немедленно переехали, и шкаф принял их с видом предмета мебели, которому наконец дали возможность реализовать потенциал.

Пока второй шкаф занимал свое место, я бродила по комнате и рассматривала то, что в ней уже было до моего появления. Люстер жил без лишнего — это бросалось в глаза сразу. На столе у окна лежало несколько книг с закладками и какой-то прибор, напоминавший часы, но с дополнительными шкалами. Над изголовьем небольшая гравюра с замком или башней посредине, окруженной лесом. Никаких украшательств ради украшательств, ни одной вещи, которая существует исключительно для красоты. Все функциональное, на своем месте, и при этом не аскетично — хорошее дерево, хороший камень, правильный свет от магических светильников. Человек знает, что ему нужно, и не покупает лишнего. Двадцать две пары обуви в мешочках в это пространство вписывались примерно так, как пингвин вписывается в пустыню: технически возможно, но концептуально сложно.

— Как ты думаешь, господину здесь не будет тесно? — спросила у служанки, садясь на кровать и рассматривая шкафы.

Йона на секунду задумалась, явно взвешивая тактичность и честность в привычной пропорции.

— Господин человек сдержанный, — ответила наконец. — Думаю, он привыкнет.

— Привыкнет, — согласилась. — К сорока одной баночке привыкнет все.

Те были аккуратно расставлены на туалетном столике, который для них тоже пришлось заказывать отдельно — в комнате Люстера туалетного столика не было, и это единственное, что выдавало его принципиальный холостяцкий образ жизни до недавнего времени. Столик доставили к концу второго дня — небольшой, аккуратный, с зеркалом и маленькими полочками по бокам. Когда Йона расставила на нем все флаконы, баночки и щеточки, картина получилась живописной в том смысле, что ее количественная насыщенность выгодно контрастировала с монументальной сдержанностью остальной мебели.

К вечеру второго дня я стояла посреди комнаты, уже ставшей «нашей» и думала о том, что переезд завершен. Физически все на местах, а дальше посмотрим, как оно пойдет. Жизнь с малознакомым архимагом в одной спальне с видом на горы — это не самый предсказуемый сценарий. Но, честно говоря, непредсказуемые сценарии всегда были интереснее тех, которые заранее знаешь наизусть.

Йона складывала последние вещи и тихонько напевала что-то под нос. Я открыла окно. Вечерний воздух пахнул садом и лесом, горы на горизонте стояли в синеватой дымке, и речка поймала последний свет и отразила его ровно и спокойно. Неплохо для пятого дня на новом месте.

Шорох у двери дал знать о себе раньше, чем стук. Костяшки пальцев скользнули по дереву без особой настойчивости.

— Войдите, — сказала, не оборачиваясь.

Дверь открылась. Йона за моей спиной немедленно прекратила напевать и замерла.

— Переехали, — произнес голос, который я за последние дни успела опознать безошибочно.

— Переехала, — подтвердила и обернулась.

Люстер стоял в дверях и смотрел на комнату с тем же выражением, с которым, наверное, смотрят на поле битвы после того, как сражение закончилось и пыль немного осела. Взгляд скользнул по двум шкафам, задержался на туалетном столике с его населением из сорока одной баночки, мазнул по стопке книг на тумбочке и вернулся ко мне.

— Это все ваше? — уточнил муж, кивнув в сторону шкафов.

— Мы же договорились, — напомнила я с самым добродушным видом, на который только была способна. — Новая страница.

— Я не оспариваю, — сказал Люстер, и в голосе его звучало что-то, что при наличии доброй воли можно было бы расшифровать как примирение с неизбежным. — Просто уточняю.

— Уточняете в целях инвентаризации или в целях оценки ущерба?

— В целях понимания нового порядка вещей.

— Тогда все просто, — предложила я, указав на шкафы широким жестом. — Левый — мой. Правый тоже мой. Ваш остался в целости и сохранности. Туалетный столик мой полностью. Тумбочка справа от кровати — тоже моя. Ваша тумбочка слева нетронута. Вид на горы разделяем честно — это общее. Претензий на монопольное владение не имею.

Левый уголок рта мужчины дрогнул ровно настолько, чтобы обозначить намерение, не переходя в полноценное выражение.

— Великодушно, — заметил он.

— Стараюсь, — согласилась.

Служанка за моей спиной производила звуки человека, который очень хочет стать невидимым, но чисто технически это пока не получается.

— Йона, — намекающе сказала я. — Уже поздно. Иди спать.

Девушка вынырнула из-за шкафа, где раскладывала последние туфли по полочкам с тщательностью музейного хранителя.

— Но госпожа, я еще не разложила...

— Завтра разложишь.

— Там еще три пары в коридоре, и шляпочная коробка...

— Йона.

— Да, госпожа?

— Ночью шляпки не нужны.

Логика была железобетонная, и возразить на нее не нашлось аргументов. Служанка сложила руки, кивнула, внутренне не согласная, но понимая, что момент для дискуссии выбран неудачно, и мигом шмыгнула за дверь. Полотно закрылось тихо и аккуратно, как и все, что делала Йона.

— Рановато, — заметил Люстер, оставшийся стоять там, где стоял. — Ужин еще не подавали.

— Пропустим, — беззаботно отозвалась я и широким жестом указала на кровать с тем же непринужденным видом, с каким администратор гостиницы предлагает гостю оценить номер. — Сегодня особенный день, если вы не забыли. Первая супружеская ночь!

Улыбка у меня получилась лучезарная. Я имела в виду ровно то, что имела в виду: мы два взрослых человека, переезд позади, кровать огромная, гори все ясным пламенем, пора спать! Логично, разумно и абсолютно прозаично, как сводка погоды.

Люстер молчал секунды три, потом уголок рта у него приподнялся ровно настолько, чтобы это уже нельзя было назвать нейтральным выражением лица, но еще нельзя было назвать улыбкой.

— Первая супружеская ночь, — повторил он, и в голосе появилась нотка, которую я не сразу расшифровала, а когда расшифровала, то слегка удивилась собственной недальновидности.

— Именно, — подтвердила, все еще пребывая в блаженном неведении относительно того, что сейчас произойдет.

И тут Люстер Фейр, архимаг, гроза королевства и человек с репутацией ходячего магического бедствия, невозмутимо расстегнул камзол. Я проморгалась. Камзол был снят и аккуратно переброшен через спинку кресла. Потом пальцы взялись за пуговицы рубашки — сверху вниз, по одной, без малейшей спешки, как будто он разбирал какой-то сложный магический прибор, требующий внимания и сосредоточенности.

— Э, — только и вырвалось у меня.

Люстер поднял взгляд. Голубые глаза смотрели с выражением совершенно невозмутимого человека, который делает что-то совершенно обычное и не понимает, что здесь может вызвать вопросы.

— Ты… Вы… чего это? — опешила я, потому что вопрос висел в воздухе и игнорировать его становилось физически неудобно.

— Готовлюсь ко сну, — ответил мужчина с такой спокойной безмятежностью, что захотелось взять что-нибудь мягкое и кинуть в него. — Вы же сами сказали: первая супружеская ночь. Особенный день.

Рубашка тем временем была расстегнута уже до середины, и тут мой внутренний голос, который обычно ведет себя как приличный человек, внезапно заткнулся и уставился. Потому что Люстер Фейр, как выяснилось, под всеми этими темными камзолами и многослойными средневековыми конструкциями скрывал весьма... содержательный экстерьер. Плечи широкие, со скульптурной четкостью, которая не берется из воздуха, а появляется либо от усиленных тренировок, либо от каких-то магических упражнений, смысл которых мне был неизвестен, но результат которых я теперь изучала с сугубо научным интересом. Грудь — да, там определенно было на что посмотреть, без всяких преувеличений и поэтических метафор: просто хорошо выстроенный торс. Пресс угадывался даже при приглушенном свете свечей, и это было уже откровенно несправедливо по отношению ко всем присутствующим в комнате, то есть ко мне.

Я никогда не была девушкой стеснительной. И уж тем более не принадлежала к тому редкому биологическому виду, который можно наблюдать в фильмах канала «Домашний», где героине за тридцать, а она все еще бережет что-то там для туманного и вечно откладывающегося светлого будущего. Мужская анатомия меня не смущала, неловкость в подобных ситуациях я преодолевала без значительных усилий, и краснеть по поводу бытовой физиологии считала занятием для людей с избытком свободного времени и недостатком жизненного опыта. Но все же.

Одно дело — не смущаться в теории, другое — стоять в двух метрах от архимага, который с совершенно бесстрастным лицом снимал рубашку, и при этом делал это так, будто ничего особенного не происходит. Будто он каждый вечер вот так просто берет и демонстрирует, что под официальным костюмом скрывается персонаж, которому место скорее на обложке какого-нибудь романа, а не в трактатах по магии. И ведь смотрел при этом совершенно спокойно! Без малейшего намека на самодовольство, что было, пожалуй, обиднее всего — самодовольного красавчика можно было бы презирать, а вот с этим холодноватым равнодушием, за которым угадывалось прекрасное понимание производимого эффекта, делать было решительно нечего.

— Я имела в виду спать, — сообщила я отчего-то хрипло. — Просто спать. Лечь и заснуть.

— Я тоже имею в виду спать, — согласился Люстер, и рубашка тем временем была расстегнута уже почти до конца.

— Тогда зачем...

— Вы же только что объявили, что мы ложимся. Я ложусь.

— Раздеваясь?!

— Вы спите в платье?

Я открыла рот, но затем захлопнула. Формально он был прав, а формальная правота в ситуации, когда архимаг методично расстегивает перед тобой рубашку, давила на нервную систему несправедливо сильно. Особенно с учетом того, что нервная система уже получила достаточно информации для составления весьма детального мнения о происходящем и не собиралась делать вид, что ничего не заметила.

— Слушайте, — произнесла я с непринужденным спокойствием, которое достигается исключительно усилием воли, — надевайте обратно.

— Зачем?

— Потому что мы только что переехали в одну комнату. Я еще не составила полный список ваших странностей, и вы мне пока недостаточно интересны, чтобы наблюдать за представлением.

Люстер секунду смотрел на меня.

— Недостаточно интересен? — изогнул бровь супруг.

— Именно.

— Это честно.

— Я вообще честный человек.

— Я заметил, — кивнул архимаг. — В таком случае воспользуюсь соседней комнатой, чтобы переодеться, и не буду испытывать ваше терпение.

— Блестящая идея! — согласилась немедленно.

Рубашка была застегнута обратно снова по одной пуговице, методично и без спешки, как будто он нарочно давал мне время окончательно определиться с отношением к происходящему. Камзол поднят с кресла и переброшен через руку. Люстер направился к двери, ведущей в соседнюю комнату, и уже у порога обернулся.

— Кровать большая, — заметил он совершенно нейтрально.

— Да, я обратила внимание.

— Если хотите, могу велеть принести ужин сюда. Вы сегодня толком не ели.

Это было неожиданно. Только что издевался с рубашкой, а теперь вдруг трогательная забота о том, поужинала ли супруга? Логика у архимагов работала по своим особым законам, явно недоступным для понимания без специального образования.

— Спасибо, — ответила после секундной паузы. — Но я правда устала. Завтра поем нормально.

Муж кивнул. Никаких лишних слов, никакого продолжения, которое превратило бы момент в сцену. Просто кивнул и ушел, закрыв дверь с той же аккуратностью, что и Йона несколькими минутами ранее. Я постояла посреди комнаты секунд десять, глядя на закрытую дверь, потом медленно выдохнула и прошептала в пустоту:

— Первая супружеская ночь. Надо же было так сформулировать!

Пустота сочувственно промолчала. Горы за окном тоже никак не прокомментировали ситуацию. Кровать терпеливо ждала.

Переодевшись в ночное платье и забравшись под одеяло, я уставилась в расписной потолок. Думать о том, что произошло, не хотелось. Думать о том, что Люстер Фейр оказался именно таким, каким оказался — тоже не хотелось, потому что это был путь в никуда и к бессоннице.

Достопочтенный вернулся через несколько минут уже в темной рубашке и лег на свою сторону кровати, которая была достаточно широкой, чтобы между нами поместился небольшой огород с грядкой. Взял книгу с тумбочки. Тишина в комнате оказалась спокойной, как бывает тихо в конце длинного дня, когда все важное уже сказано или сделано, а оставшееся вполне подождет до утра.

— Спокойной ночи, — произнесла я в потолок.

— Спокойной ночи, — отозвался Люстер, не отрываясь от книги.

Шелест страниц. Вечерний ветер за окном. Горы на горизонте стояли, как стояли, и будут стоять, пока все мы тут разбираемся в особенностях первых супружеских ночей с исключительно прикладным значением слова «ночь».

Я закрыла глаза и постаралась думать о чем угодно, кроме того, что архимаг, оказывается, зря прячется под всеми этими слоями темной ткани. Уснула, кажется, раньше, чем успела придумать, чем себя занять.

***

Утро началось с того, что я чуть не упала с кровати. Не потому что кровать была плохой — кровать была превосходной, и именно это стало проблемой. Во сне я, очевидно, решила освоить все доступное пространство по принципу «территория без хозяина — моя территория» и переместилась примерно на три четверти вправо, где в какой-то момент обнаружила край и едва успела за него не съехать. Зафиксировалась я в позиции, которую в приличных книгах назвали бы «грациозно откинулась», а в неприличных — «лежала, свесившись с кровати, как мокрое белье с веревки». Люстера на его стороне не было.

Я села, потерла глаза и убедилась, что левая половина кровати аккуратно застелена. Не идеально, но явно кем-то с привычкой к порядку. Значит, встал раньше, не разбудил и даже подушку поправил. Либо он был воспитанным человеком, либо просто хотел, чтобы я не нашла повода для претензий в первое же совместное утро. Обе версии меня устраивали.

Йона материализовалась примерно через пять минут после того, как я встала, будто стояла за дверью с самого рассвета и ждала первого звука.

— Доброе утро, госпожа! — объявила она, будто утро объективно доброе и никакие аргументы против не принимаются. — Как спалось? Не холодно? Я велела принести дополнительное одеяло, на случай если вы замерзли ночью, потому что в этом крыле с восточной стороны иногда тянет, господин сам говорил, что там в стене...

— Йона, — мягко перебила я, — дай мне хоть минуту проснуться, прежде чем ты начнешь рассказывать про архитектурные недостатки восточного крыла.

Служанка захлопнула рот, потом открыла снова.

— Одну минуту, госпожа.

— Спасибо.

Минута прошла в абсолютной тишине, во время которой девица стояла с руками, сложенными перед собой, и смотрела на меня с видом человека, у которого есть информация, и эта информация его распирает. Я умылась, провела в уме инвентаризацию жизненных обстоятельств, нашла их по-прежнему странными, но пригодными для работы и наконец кивнула.

— Говори.

— Господин ушел до рассвета, — затараторила служанка. — Он иногда работает по ночам, а потом уходит в кабинет с первыми петухами. Велел передать, что завтрак внизу. И сегодня к обеду приедут гости.

Последнее предложение она произнесла чуть тише, как произносят что-то, в чем заранее чувствуется потенциал для неприятностей.

— Что за гости? — насторожилась я.

— Господин Вориан Дейст, — ответила девушка и на секунду как будто замерла, ожидая реакции.

Имя мне ничего не говорило. Совсем ничего, потому что в голове у меня хранился весьма скромный набор местных сведений, и Вориан Дейст в этот набор не входил. Я сохранила на лице выражение вежливой задумчивости, которое в принципе подходит для любой ситуации, когда не знаешь, как реагировать, но показывать это нежелательно.

— И как долго он пробудет?

— Он обычно... — Йона замялась. — Господин Дейст бывает здесь редко, но когда приезжает, то ненадолго не получается.

Отчаянно уклончивая формулировка. Примерно такая же, как «погода сегодня интересная» при виде надвигающегося урагана.

— Ясно, — я закатила глаза. — Тащи завтрак. Нормальный завтрак, Йона, я тебя умоляю.

— Госпожа, сегодня как раз свежая выпечка и яйца с травами!

— Вот видишь. Жизнь налаживается.

Завтрак внизу оказался действительно приличным: булочки с хрустящей корочкой, небольшой горшочек с маслом явно домашней выделки, яйца так, как я люблю, и что-то похожее на горячий напиток. Не кофе. В этом мире, кажется, кофе не изобрели, что само по себе являлось культурной трагедией, но местный вариант — что-то темное, горьковатое, с запахом корицы и чего-то пряного — годился как замена, если не привередничать. Я выпила две кружки и немного помирилась с мирозданием.

Гость прибыл к полудню. Я как раз бродила по саду, который находился недалеко от Башни. Магнолии, о которых докладывала Йона еще в первый день, цвели вдоль дальней стены. Я стояла у них и думала ни о чем конкретном, что само по себе являлось редкостью и роскошью, когда за спиной послышался шум с парадного двора.

Карета была дорогой — это угадывалось даже с расстояния, потому что лошади были слишком хороши для обычного выезда, и лакей, спрыгнувший с запяток, двигался с заученной точностью профессионала. Из кареты вышел мужчина. Высокий. Светловолосый — почти золотистый, с тщательной небрежностью в облике, которая достигается либо природой, либо значительными финансовыми вложениями в создание видимости природы. Одет безупречно: темно-синий камзол с серебряными пуговицами, сапоги без единого пятна, хотя приехал, судя по всему, издалека. Лицо красивое — правильные черты, легкая загорелость, уголки губ приподняты в полуулыбке, которую хозяин явно считал своим фирменным выражением и использовал регулярно. Около тридцати, может, чуть меньше, может, чуть больше. Явно из тех людей, которые умеют выглядеть так, чтобы возраст не имел значения. Словом, красавчик! Причем красавчик, прекрасно осведомленный о данном факте, что сразу считывалось по тому, как он огляделся на парадном дворе — не любопытно, а с легкой снисходительностью, как будто привык, что за ним наблюдают, и не видел в этом причин для неловкости.

Потом взгляд нашел меня, и вот тут-то началось шапито. Улыбка стала чуть более настоящей. Он чуть повернул голову, и в позе появилось что-то такое, что в другом контексте я бы назвала «включился». Как кот, который сидел расслаблено, а потом заметил что-то движущееся. Я изогнула бровь и не двинулась с места. Мужчина направился ко мне целенаправленно.

— Алиса, — в голосе была избыточная теплота. — Ты выглядишь превосходно.

Он знал ее! Знал меня, то есть ее! Близко знал, судя по имени без титула и без «госпожа». Я сделала мысленную заметку и ответила ровно так, как отвечают, когда не знают, сколько именно знает собеседник о тебе, но сдавать позиции раньше времени не собираются.

— Рада видеть вас живым и здоровым, — сказала с любезностью, но пока не определилась, рада ли на самом деле.

Вориан остановился чуть ближе, чем того требовал приличный светский этикет, и это тоже было говорящей деталью. Взял мою руку и поднес к губам с отточенной элегантностью, которая у людей с подобной внешностью обычно выходит автоматически, как дыхание.

— Я слышал о переезде, — сообщил он, выпрямляясь, но руку не отпуская. — Значит, все серьезно?

— Мы женаты, — напомнила я мягко. — Обычно это подразумевает серьезность.

— Три месяца, — произнес он, как будто уточнял факт, — и ты уже переезжаешь в его покои.

— Логично для замужней женщины.

— Раньше ты так не думала.

— Люди меняются.

Вориан наконец выпустил мою руку и улыбнулся, и на этот раз улыбка была уже другой: острее, с прищуром, который у людей определенного склада называется «обаятельным», а у людей, которые встречали таких людей раньше, называется «осторожно».

— Где Люстер?

— В кабинете, насколько я знаю. Слуга вас проводит.

— Я знаю дорогу, — отмахнулся гость. — Бывал здесь.

— Чудесно.

Блондин еще секунду смотрел на меня изучающе, потом, видимо, решил отложить внутренние вопросы.

— Увидимся за обедом, — кивнул Вориан и направился к входу с той же неторопливой уверенностью.

Я проводила его взглядом до дверей, потом повернулась к магнолиям и выдохнула. Значит, Вориан Дейст. Красивый, хорошо одетый, знавший настоящую Алису достаточно близко, чтобы называть по имени и брать за руку на полторы секунды дольше, чем принято. И при этом явно недовольный тем фактом, что она переехала в покои мужа. Это уже была информация. Не вся, но достаточно, чтобы составить рабочую гипотезу.

Я наклонилась, отломила одну отцветающую ветку магнолии, повертела в пальцах.

— Ну разумеется, — пробормотала себе под нос. — Куда же без этого.

Обед оказался мероприятием с официальным налетом, хотя формально никто его таковым не объявлял. Просто когда за столом сидят архимаг с лицом человека, играющего в шахматы сразу на трех досках, и его гость, который умеет улыбаться так, что улыбка опережает смысл сказанного, атмосфера непроизвольно приобретает характер события.

Я сидела справа от Люстера — место, которое Йона указала мне утром с таким видом, как будто оно было закреплено каким-то протоколом еще до начала времен — и наблюдала. Вориан умел говорить. Это надо признать без кривляний: он рассказывал легко, с нужными паузами, с правильно расставленными акцентами, умел рассмешить именно тогда, когда разговор начинал набирать лишний вес, и умел сделать так, чтобы собеседник чувствовал себя центром внимания. Люстер слушал, отвечал немногословно и в целом выглядел, будто знает собеседника достаточно хорошо, чтобы не удивляться ни одному его слову. Что само по себе наводило на мысли.

— Ты совсем молчишь, — обратился ко мне Вориан примерно в середине первой перемены блюд, и в голосе была та интонация, которая притворяется легкой обеспокоенностью, но на деле является проверкой.

— Слушаю, — ответила я. — Мне интересно.

— Тебе никогда раньше не было интересно слушать про торговые маршруты северного тракта, — прищурился он.

— Раньше много чего не было. — Я взяла кружку.

Муж рядом молчал, как партизан, но я краем зрения поймала очень короткое движение: он поставил бокал.

— Ты изменилась, — вставил светский комментарий Вориан. — Даже внешне по-другому выглядишь.

— Горный воздух, — объяснила я. — И нормальный завтрак. Слышала, раньше тут питались одними овощами, это угнетает.

Вориан засмеялся в отличие от Люстера, но пауза последнего перед тем, как он поднял взгляд от тарелки, была исчезающе короткой и при этом совершенно красноречивой, если уметь такие паузы читать.

После обеда мужчины ушли в кабинет, о чем Вориан объявил тоном, не предполагающим, что кто-то из присутствующих захочет к ним присоединиться. Я не возражала. Мне нужно было время подумать, и сад для этой цели подходил значительно лучше, чем кабинет архимага, набитый предметами с непредсказуемыми свойствами. Я добрела до беседки, села и уставилась на реку.

Итак, Вориан Дейст приехал, смотрел на меня так, как смотрят на что-то, что считают своим, и при этом не скрывал недовольства фактом моего переезда. Насколько близко он был знаком с настоящей Алисой — неизвестно, но гипотезы строились сами собой, и ни одна из них не была удобной. Муж все видел и наблюдал с тем выражением, которое у других людей называется «спокойствием», а у людей, умеющих жечь предметы взглядом, может называться как угодно.

— Госпожа! — Йона возникла из-за угла беседки с корзинкой в руках. — Господин Дейст велел передать, что ужинает с вами и остается на ночь. Слуги уже готовят гостевую комнату!

— Замечательно, — сказала я ровным голосом.

— Госпожа, вы в порядке?

Я посмотрела на реку, потом на горы, потом на служанку.

— Йона, — произнесла задумчиво, — по-твоему, если человек приезжает без приглашения, остается без спроса и смотрит на чужую жену с видом собственника — это нормально?

— Господин Дейст всегда... — начала девушка осторожно, — он давно знаком с вами и...

— Насколько давно?

Пауза была достаточно длинной, чтобы стать ответом без слов.

— Вы же были помолвлены! — воскликнула она. — До того, как король решил, что господин Фейр должен жениться, и выбор пал на вас. Помолвку расторгли по королевскому указу.

Я медленно кивнула.

Вот оно! Настоящая Алиса плакала на свадьбе не только потому, что выходила замуж за архимага. Она плакала потому, что до этого была помолвлена с красивым, обаятельным, умеющим улыбаться именно тогда, когда это нужно, мужчиной! И этот другой теперь приехал, остается на ночь и смотрит с видом, из которого совершенно ясно следовало: он еще не считает историю законченной.

— Спасибо, Йона.

Девушка кивнула и ушла. Я повернулась к реке. Вода текла себе спокойно, совершенно не интересуясь ни Ворианом Дейстом, ни его планами, ни тем, что настоящую Алису, по всей видимости, из этого замка звали обратно к прежней жизни. Горы на горизонте тоже были невозмутимы, как и всегда. А я сидела в беседке, смотрела на все это великолепие и думала, что это были еще цветочки. Когда красивый мужчина с отработанной улыбкой едет за женщиной в замок ее мужа и остается там ночевать — это еще не финал истории. Это, как правило, только начало той ее части, которая доставляет больше всего хлопот.

— Ладно, — хмыкнула я в сторону реки. — Давай посмотрим, что будет дальше, господин Дейст.

Глава 5. Бывший — это диагноз

Ужин проходил в той особенной атмосфере, которую в светских кругах принято называть «непринужденной беседой», а люди честные — «поляной, на которой все знают, что под травой болото, но старательно делают вид, что идут на пикник». Стол накрыли в малой столовой с тремя окнами на запад и приятным светом магических светильников, которые умели создавать иллюзию уюта с профессиональной убедительностью. Камин горел с одной стороны, блюда появлялись и исчезали с тихой слаженностью.

Я сидела между мужем и гостем в буквальном смысле, что в символическом плане, вероятно, могло бы послужить материалом для какого-нибудь средневекового трактата о судьбе. Люстер слева — немногословный, как скала, которая при желании умеет разговаривать. Вориан справа —обаятельный, источающий легкую теплоту. И я посередине с тарелкой хорошей еды и ощущением, что меня попросили сыграть в спектакле, не дав ознакомиться с текстом роли.

Вориан говорил много и красиво. Рассказывал что-то про столицу, про двор, про то, что произошло на каком-то приеме три недели назад, когда лорд Эммар явился в шляпе такого фасона, что окружающие на несколько минут перестали следить за собственными разговорами и просто смотрели. История была рассказана с нужным количеством деталей и паузой в правильном месте, и я засмеялась, потому что история действительно была смешная, и потому что смех в текущей обстановке был самым нейтральным ответом на ситуацию.

Люстер в принципе не засмеялся ни разу за весь ужин, хотя дважды в уголке рта появлялось то самое движение, которое у обычных людей является предвестником улыбки, а у него, судя по всему, являлось финальной стадией процесса и одновременно всем, что аудитории полагается. Он ел, иногда отвечал на прямые вопросы Вориана, и при этом ни разу не посмотрел на меня с каким-то особым значением, хотя я честно ждала, когда это произойдет. Просто сидел рядом, спокойный и совершенно непрозрачный, как стена. Архитектурно выдержанная стена, я бы сказала.

— Ты слышала про новый магический закон, который они собираются принимать в парламенте? — спросил Вориан, наклонив голову чуть в мою сторону.

— Нет, — ответила честно. — Расскажите.

— Предлагают ограничить применение первичной магии в границах городских поселений. Технически это затронет в первую очередь...

— Это не пройдет, — произнес Люстер, не поднимая взгляда от бокала.

— Ты такой уверенный.

— Я читал текст, — коротко ответил архимаг. — Там семь принципиальных противоречий с существующим кодексом. Даже если найдут голоса, оспорят в течение месяца.

Вориан улыбнулся в сторону свечи.

— Все такой же, — произнес он с интонацией, которую трудно было классифицировать однозначно. — Семь противоречий. Сам подсчитал?

— Три очевидны из первого прочтения. Остальные — при втором.

— У меня при первом прочтении было четыре.

— Тогда ты пропустил пятый пункт третьей статьи.

Гость отпил из бокала, приняв информацию к сведению, но не собирался с ней соглашаться, но признавал ее существование.

— Возможно, — бросил он небрежно.

Я наблюдала за обменом с искренним интересом и пришла к нескольким выводам. Первый: мужчины знакомы давно и по-настоящему, не светским знакомством, которое исчерпывается именем и историей про шляпу. Второй: между ними существует что-то, что в народе называется «сложная история», потому что простые истории так не разговаривают. Третий: Вориан приехал не просто так и не только из-за меня, хотя я явно входила в список его текущих интересов. И вот самый неудобный вывод: Люстер про этот список знал. Не знаю, как именно, но знал точно. И сидел рядом совершенно невозмутимо, что само по себе являлось либо образцом самоконтроля, либо свидетельством того, что ему было все равно. Оба варианта имели свои плюсы и минусы с моей точки зрения.

После ужина мужчины снова ушли куда-то по своим делам, и я поднялась в спальню, поймав по дороге Йону, которая материализовалась из коридора.

— Ну? — кивнула я ей, закрывая дверь.

— Они говорили до вечера, — с полуслова включилась служанка, явно успевшая составить собственное мнение о происходящем. — Господин Дейст приехал по делу из столицы, это правда. Но дело закончилось часа за два, а потом они просто сидели и...

— Что?

Йона наморщила нос.

— Честно говоря, госпожа, я не могла слышать дословно. Дверь толстая. Но разговор не деловой. Он... — снова пауза, — ...спрашивал про вас.

— Что именно?

— Не услышала. Но потом господин сказал что-то короткое, и после этого замолчали.

— Что значит «замолчали»?

— Надолго замолчали, — уточнила Йона. — Я постояла немного, потом ушла, потому что у меня еще туфли не разложены из третьего короба.

Туфли из третьего короба. Спасибо, очень своевременно!

Я разделась, забралась в кровать и стала смотреть в потолок. Пришлось сделать честную ревизию ситуации. Бывший жених настоящей Алисы приехал в замок ее нынешнего мужа. Достопочтенный супруг отвечал что-то короткое, и они замолчали. Что бы это ни означало, ни одна из интерпретаций не казалась особенно удобной. Теоретически можно было занять позицию невмешательства: сидеть тихо, не мозолить глаза, не давать поводов, ждать, пока Вориан сам уедет, и делать вид, что ничего особенного не происходит. Это было бы разумно, взвешенно и абсолютно в духе настоящей Алисы, которая в аналогичных обстоятельствах, судя по всему, три месяца сидела в башне и питалась тоской с гарниром из моральных страданий.

Но я не настоящая Алиса. И вот именно эта принципиальная разница делала вариант с тихим невмешательством практически невозможным. Не потому что я не умею сидеть тихо, а потому что тихое сидение в ситуации, когда кто-то явно собирается решить что-то за тебя, неизбежно заканчивается тем, что решение принимается без твоего участия, и потом удивляйся результату сколько угодно. Жизнь меня этому научила еще в Саратове, задолго до архимагов и бывших женихов.

Дверь открылась примерно через час. Я к этому моменту уже почти задремала, потому что кровать по-прежнему оставалась лучшим аргументом против бессонницы, какой только можно придумать, и сопротивляться ее убеждениям без особой нужды не стоило. Но шаги в комнате услышала, и они были характерными: не Йонины легкие каблучки и не шарканье кого-то из слуг, а ровные, уверенные, с четкой постановкой шага. Я не шевельнулась.

Он прошел к своей стороне со сноровкой человека, который давно привык ориентироваться в темноте и не считает нужным зажигать свет ради десяти шагов до кровати. Тихий звук расстегиваемых пуговиц, тишина и поскрипывание кровати, которая, при всей своей роскошной массивности, умела иногда высказываться.

Несколько секунд я лежала, обдумывая целесообразность того, что собиралась сделать, и взвешивая шансы, что это добром не кончится, против шансов, что это окажется полезным. Весы качнулись.

— Не спите? — спросила в темноту.

— Нет.

— Я тоже. — Я немного подвинулась, поправив подушку. — Скажите мне кое-что.

— Что именно?

— Вориан приезжал по делу?

— В том числе, — ответили мне.

— А кроме дела?

— Вы хотите знать, зачем он приехал на самом деле?

— Я хочу знать, что вы ему сказали.

— Что моя жена переехала в замок, — произнес архимаг ровно, — и что это окончательно.

Я подняла брови.

— И как он это принял?

— Молча.

— Долго молчал?

— Достаточно.

В этом «достаточно» был целый рассказ, который я не стала просить пересказать подробно, потому что основное уже было ясно. Вориан принял информацию, не поспорил вслух, что не означало «согласился», а означало «переложил карты и ждет следующей раздачи». Так ведут себя люди, которые умеют улыбаться именно тогда, когда нужно.

— Он уедет завтра? — спросила я.

— Послезавтра, скорее всего. У него дела в восточном городе.

— Понятно. — Я чуть повернула голову в темноте, хотя видеть друг друга все равно не могли, и это придавало разговору особый характер — что-то среднее между исповедью и переговорами, когда лица не видно и поэтому говоришь несколько честнее, чем днем. — Люстер?

— Да.

— Почему вы сказали «окончательно»?

— Потому что это правда, — ответил он.

Я снова уставилась в потолок. Горы за окном стояли, как всегда. И я лежала в большой кровати рядом с архимагом, который только что сказал «окончательно» о нашем браке тоном, который не содержал ни пафоса, ни попытки произвести впечатление — просто факт, произнесенный как факт.

— Спокойной ночи, — сказала в потолок.

— Спокойной ночи.

Спала я крепко и даже снов не запомнила.

***

Утро с Ворианом Дейстом в замке началось с того, что завтракали все трое, и это требовало от меня определенной концентрации — не нервной, а именно рабочей, потому что первый завтрак был разведочным, а второй уже предметным. Вориан с самого утра был в ударе: хорошо выспался, свеж, источал легкую энергию. Люстер ушел в кабинет сразу после еды, сославшись на что-то с опытами, что само по себе было честнее, чем придуманная причина. Я проводила взглядом его темную фигуру в дверях и повернулась к Вориану, который остался сидеть с видом человека, давно этого дожидавшегося.

— Прогуляемся? — предложил он с улыбкой.

— Отчего бы нет, — согласилась я.

Сад при утреннем свете выглядел иначе, чем в послеполуденное время: роса на траве еще не высохла, магнолии в дальнем углу пахли так, что хотелось стоять рядом с закрытыми глазами и ничего больше не делать. Вориан шел рядом, чуть замедлив шаг под мой, и несколько минут молчал. Так обычно придумывают намеренно, чтобы создать ощущение задушевности. Этот прием я слышала за версту.

— Ты действительно счастлива здесь? — спросил он наконец, когда мы дошли до каменной скамьи у старой яблони.

Я не торопилась с ответом, потому что вопрос был важнее, чем казался на поверхности.

— А почему вы спрашиваете именно так? — ответила вопросом.

— Потому что знаю тебя.

— Вы знали меня раньше, — я поправила мягко.

— Алиса.

— Вориан.

Он смотрел на меня, и во взгляде было что-то неподдельное. Может, и правда когда-то любил. Может, и сейчас что-то похожее. В таких вещах я не специалист, и делать вид, что все мне насквозь понятно, было бы нечестно даже перед собой.

— Ты изменилась, — сказал мужчина снова, но сейчас это прозвучало иначе, чем накануне за ужином. — Я приехал... я хотел увидеть, как ты. Три месяца не было ни одного письма.

— Я знаю.

— Он держит тебя взаперти?

Вот тут пришлось сдержать что-то среднее между смехом и вздохом. Архимаг, который за весь разговор в кабинете ни разу не повысил голос, распорядился привезти второй шкаф в течение часа и сказал «окончательно» без единой лишней интонации, держит меня взаперти?

— Нет! — отмахнулась я. — Совсем нет.

— Но раньше ты писала, что...

— Раньше я была дурой, — сказала прямо. — Честная самооценка, без самоуничижения. Просто факт.

Мужчина смотрел на меня долго, потом отвел взгляд к яблоне, и какое-то время мы оба сидели в тишине, слушая птицу, которая вела себя так, будто у нее был концерт по заявкам и она его добросовестно отрабатывала.

— Я мог бы поговорить с твоим отцом, — начал Вориан. — Расторжение по соглашению сторон — это не так сложно, если...

— Господин Дейст, — перебила я без грубости. — Я замужем. По-настоящему замужем, не по форме. Вы понимаете?

— Но вы были чужими три месяца!

— И что? Три месяца — это не вечность. Люди начинают с разных расстояний.

Он молчал.

— Я не несчастна.

Вориан Дейст смотрел на меня, и в лице его происходила работа, которую воспитание не позволяло показывать слишком очевидно. Потом улыбнулся — и это была первая за все время улыбка, в которой не было ничего рассчитанного.

— Ты действительно изменилась.

— Сказали уже, — напомнила я.

— Скажу еще раз. — Он поднялся со скамьи, одернул камзол. — Ты была хорошей, Алиса. Просто перепуганной.

— А сейчас хорошая и не перепуганная, — предложила формулировку.

— Это лучше, — согласился он и снова улыбнулся.

Мы дошли до замка вместе и у входа разошлись в разные стороны. Вориан поднялся к себе, я завернула к беседке. Следующие полчаса я провела, глядя на реку и переваривая разговор с медлительностью человека, которому нужно, чтобы мысли улеглись раньше, чем из них сделают выводы. Разговор был закончен. Он умный человек и умеет слышать, когда слова произносятся серьезно. Это упрощало ситуацию.

Сложность оставалась в другом. Сказать «я не несчастна» и «мне здесь хорошо» — это одно. А разобраться, что именно за этим стоит, — совсем другое. За шесть дней, которые прошли с момента пробуждения в чужом теле в чужом мире, случилось: переезд, переговоры о девяти процентах и пуховых подушках, первая совместная ночь с исключительно прикладным смыслом слова «ночь», визит бывшего жениха и разговор в темноте про «окончательно». При таком темпе событий иметь определенное мнение о собственных чувствах было бы, пожалуй, самонадеянно. Но что-то там уже точно было. Что-то, что появляется, когда рядом человек, который не объясняет себя и не извиняется за то, какой есть, и при этом за час договаривается привезти шкаф нужного размера и говорит «окончательно» так, что веришь.

Я фыркнула в сторону реки.

— Рановато для выводов, Саша, — сказала себе вслух.

Река согласно зашелестела.

Вориан уехал на следующее утро. Распрощался вежливо, с мужем коротко и по-деловому, со мной — с той самой улыбкой, в которой что-то настоящее, и поцеловал руку, уже не задерживая. Карета укатила по дороге в восточный город, и я стояла на парадном крыльце, пока она не скрылась за поворотом, после чего развернулась и обнаружила рядом Люстера, который стоял у колонны и смотрел не вслед карете, а на меня.

— Что? — спросила.

— Ничего.

— У вас лицо, как будто что-то.

— У меня всегда такое лицо, — заметил муж.

Это был спорный тезис. Я уже достаточно изучила его лицо, чтобы замечать в нем отличия, пусть и небольшие, пусть и не всегда поддающиеся словесному описанию. Сейчас в нем было что-то, что могло бы называться облегчением, если бы Люстер Фейр был человеком, позволяющим себе демонстрировать облегчение.

— Идите работать, — сказала я великодушно. — Я в сад.

— Хорошо.

Он шагнул обратно в замок, и я смотрела на его спину секунды три, думая о том, что первые совместные дни в браке, где никто изначально не хотел быть, закончились, по крайней мере, лучше, чем начинались. А это уже основание для осторожного оптимизма, который в моей ситуации, пожалуй, и являлся наиболее честной эмоцией.

Сад в принципе после отъезда Вориана стал тише. Не в смысле «неприятно-тихо», а в смысле «наконец-то можно выдохнуть и не следить за собственным выражением лица». Я честно провела там часа полтора, слушала птицу, которая, судя по репертуару, была убеждена в собственной исключительности, и думала о разном. В основном о том, что жизнь в чужом теле в чужом мире с нечитаемым мужем и бывшим женихом с мягкими манерами оказалась значительно насыщеннее, чем жизнь в Саратове, где главным событием недели обычно служила очередь в супермаркете.

Потом пришла Йона и сообщила, что господин спрашивал, не нужно ли мне чего.

— Господин спрашивал? — переспросила я, потому что в это требовалось поверить отдельно.

— Велел передать, — поправила Йона, тщательно воспроизводя оригинал. — Именно «велел передать». Лично не спрашивал, нет.

Это было уже гораздо правдоподобнее. Люстер Фейр лично спрашивать не стал бы — это противоречило бы внутренней архитектуре его характера, которую я успела более-менее изучить. Зато «велел передать» — вполне. Это его уровень заботы через посредника.

— Передай господину, что у меня все хорошо и я до сих пор в саду, — ответила я.

— Уже сказала, госпожа, — призналась Йона. — Он кивнул.

Разворачивающийся роман всех времен и народов, буду честной.

***

Неприятности начались на следующий день. Впрочем, назвать их неприятностями — значило бы несколько приукрасить, потому что на самом деле это была та разновидность ситуации, которую по-хорошему следовало бы сопроводить барабанным боем и плакатом «А вот это вы зря».

Утром, когда я спускалась к завтраку и проходила мимо западного коридора — длинного, с окнами в сторону конюшен — в нишах стояли какие-то вазы с очень серьезным видом и, кажется, ждали, что их будут рассматривать. Я ваз не рассматривала, потому что обратила внимание на кое-что другое: слуга по имени Тобиас, немолодой, основательный, с лицом человека, который все видит и никогда не комментирует, стоял у окна и разговаривал с незнакомым мне молодым мужчиной — судя по одежде, гонец или что-то в этом роде. Разговор явно заканчивался: гонец кивал, Тобиас что-то складывал в небольшой кошель. Я бы прошла мимо и не заострила внимания, если бы не одна деталь.

На столике у стены лежал листок бумаги. Я не планировала его читать. Я вообще человек, уважающий чужую переписку. Но листок лежал так, что надпись была видна со стороны, Тобиас в этот момент смотрел в окно, а шрифт был достаточно крупным, чтобы несколько слов прочитались сами собой, без всякого участия моей воли.

«...архимагу Фейру следует лично выехать в Ортанский лес не позже... дело государственной важности, требующее его присутствия...»

Я прошла мимо с видом человека, которого вазы интересуют куда больше, чем чужая корреспонденция, и завернула за угол, после чего остановилась и уставилась в стену с архитектурной сосредоточенностью. Ортанский лес? Гонец явно прибыл не через парадные ворота, иначе Йона уже знала бы о нем и непременно сообщила с утра, потому что такова ее природа: быть живой газетой замка.

Детали складывались в картину с неторопливой точностью, с которой пазл собирается сам собой, когда просто смотришь на него достаточно долго. Вориан Дейст уехал вчера. Сегодня утром в замке появился гонец, который пришел не через парадный вход. Тобиас получил деньги. В письме был маршрут для Люстера.

— Ну и ну, — сказала я стене тихо. — Вот это оперативность.

Стена промолчала, как и положено порядочной стене. Несколько секунд ушло на обдумывание возможных действий. Вариантов было несколько, и ни один не был особенно элегантным. Можно было пойти к Люстеру и сказать прямо: видела письмо, Тобиас подозрителен, проверьте. Это было честно, но создавало ощущение, что я шпионю по коридорам. Можно было сделать вид, что ничего не было, и посмотреть, разберется ли муж сам с его-то способностями к чтению между строк. Но если разберется не сразу, а письмо к тому времени уже будет в кабинете? Можно было...

Тобиас вышел из коридора и шел прямо на меня. Я немедленно сделала вид, что разглядываю картину на стене — пейзаж с горами, вполне приличный, ничего компрометирующего.

— Госпожа, — слуга поклонился с безупречной невозмутимостью. — Доброе утро.

— Доброе утро, милейший, — откликнулась я любезно.

Он прошел мимо. Я проводила его взглядом, подождала, пока шаги стихнут за поворотом, и направилась к кабинету Люстера.

Когда я прошмыгнула внутрь после спокойного «войдите», муж стоял у стола с каким-то фолиантом, который, судя по размеру, при желании мог служить оружием. На столе были разложены еще несколько бумаг, и при моем появлении он поднял взгляд с таким видом, будто ожидал увидеть кого угодно, кроме меня, но не особенно удивился тому, что увидел именно меня.

— Доброе утро.

— Утро, — подтвердила я, вошла, закрыла за собой дверь и решила, что обиняки в данном случае только затянут дело. — Слушайте, я только что видела в западном коридоре Тобиаса с каким-то незнакомым гонцом. На столе лежала бумага, и я случайно прочитала кусок: что-то про Ортанский лес и про то, что вам нужно туда выехать лично. Дело государственной важности.

Люстер смотрел на меня несколько секунд.

— Случайно прочитали?

— Крупный шрифт, — объяснила я без тени раскаяния.

— Понятно, — произнес архимаг и вернулся к фолианту.

Я подождала продолжения. Продолжения не последовало.

— Это все? — уточнила на всякий случай.

— Нет. — Он перелистнул страницу. — Тобиас сотрудничает с Дейстом примерно с восьми месяцев. Я знаю об этом три месяца.

— Три месяца, — повторила я. — Вы знаете три месяца, что ваш слуга работает на бывшего жениха вашей жены. И?

— И ничего, — сказал муж с невозмутимостью, будто обсуждает погоду. — Человек, который думает, что его информация уходит в нужном направлении, является удобным инструментом.

Я уставилась в его профиль.

— Вы используете Тобиаса как канал для дезинформации?

— Иногда.

— А письмо с Ортанским лесом?

— Интересно, что он придумал, — заметил мужчина, перелистывая еще одну страницу.

— Погодите. — Я подошла ближе к столу, потому что разговаривать с профилем было несколько неудобно. — Вы хотите сказать, что Вориан через Тобиаса отправляет вам письма с «делами государственной важности», которые должны вас куда-то услать, а вы... просто это читаете и не едете?

— В целом да.

— И Вориан думает, что вы уедете?

— Вориан думает, что Тобиас достаточно надежен, чтобы письмо дошло до меня в нужном виде. Тобиас думает, что достаточно осторожен, чтобы я не знал, — Люстер наконец поднял на меня взгляд. — Они оба глубоко заблуждаются уже восемь месяцев.

Несколько секунд я просто стояла и переваривала это с той скоростью, с которой переваривается информация, меняющая контекст всего предыдущего. Потом в груди поднялось что-то, что могло называться истерическим весельем.

— Восемь месяцев! — голос мой дрогнул от сдерживаемого смеха. — Он восемь месяцев платит вашему слуге, чтобы подсовывать вам письма с командировками, а вы восемь месяцев это читаете и никуда не едете, и никто из них не догадывается?

— Никто, — подтвердил архимаг с совершенно каменным лицом.

— А что вы делали в ответ? Просто игнорировали?

— Иногда отправлял через Тобиаса ответные сообщения. — Небольшая пауза. — Содержательные.

— Содержательные — это как?

— Однажды сообщил через него, что выезжаю в Ортанский лес в четверг. Вориан, судя по данным, прождал в столице до воскресенья.

Я наконец не выдержала. Смех вырвался раньше, чем успела его поймать — настоящий, неприличный, с той теплотой, которая бывает, когда что-то по-настоящему смешно и при этом ты не ожидала. Прикрыла ладонью рот, но было поздно.

— Прождал до воскресенья, — повторила сквозь смех, — ожидая, что вы приедете, а вы...

— Не приехал.

— Вы чудовище! — сообщила я с искренним восхищением.

Уголок рта у Люстера совершил то самое движение, которое у него заменяло улыбку.

— Возможно.

Я опустилась на стул у стола — без спроса, но ноги сами решили этот вопрос, — и провела несколько секунд, приводя лицо в порядок. Картина, которая складывалась, была настолько хороша, что портить ее лишними вопросами не хотелось, но один вопрос все же оставался.

— А зачем он вас вообще пытается куда-то услать? — спросила уже без смеха, потому что это был вопрос серьезный. — Что он рассчитывает сделать, пока вас нет?

— Поговорить с вами, — ответил Люстер просто.

— Со мной?

— Он рассчитывал, что без меня разговор получится другим.

— Он и так получился другим, — заметила я. — Мы вчера в саду все обсудили. Я ему объяснила.

— Знаю.

Я вскинула брови.

— Откуда?

— Тобиас доложил, — сообщил архимаг с тем же каменным спокойствием. — Он следил за беседой из окна второго этажа. Сказал, что разговор был коротким и что вы вернулись без видимого расстройства.

Секунда тишины.

— Тобиас следил за мной из окна, — проговорила медленно.

— Из западного, — уточнил Люстер, как будто это что-то меняло.

— Это замечательно, — констатировала с чувством. — Просто замечательно. В моем собственном замке за мной шпионит слуга, который работает на бывшего жениха меня же, а муж об этом знает уже три месяца и использует это в собственных целях. Это нормальный вторник для всех, да?

— Среда, — поправил муж.

— Тем хуже.

Он посмотрел на меня с тем выражением, которое у него появлялось редко — что-то похожее на внимательность, на живой интерес, который обычно прятался под профессиональной непроницаемостью.

— Вы расстроены?

— Нет, — я честно ответила. — Я впечатлена. Это разные вещи. — Поднялась со стула, одернула платье. — Скажите мне вот что: Тобиас сейчас отошлет Вориану отчет о вчерашнем разговоре?

— Скорее всего, уже отослал.

— Тогда Вориан знает, что я сказала ему «нет», и сегодняшнее письмо про Ортанский лес — это реакция на «нет»?

Люстер закрыл фолиант.

— Логично предположить.

— И вы опять никуда не поедете?

— Нет.

— А что будет дальше?

— Либо он придумает другое письмо, — ответил архимаг без малейшего беспокойства, — либо решит, что затея не стоит усилий. Третий вариант — приедет лично, но для этого ему нужен повод, которого сейчас нет.

Я кивнула, обдумывая это.

— Хорошо, — сказала наконец. — Тогда у меня встречное предложение.

— Какое?

— Давайте в следующий раз, когда Тобиас будет отправлять Вориану письмо, добавьте туда что-нибудь про меня. Что-нибудь настолько положительное, что ему расхочется продолжать.

Люстер смотрел на меня несколько секунд.

— Например?

— Например, что я прекрасно себя чувствую, завела в саду любимый цветок, намерена остаться навсегда. Последнее правда, кстати.

Уголок рта у мужа снова пошевелился. На этот раз движение было чуть заметнее — буквально на миллиметр, но это был прогресс, который в системе координат Люстера Фейра следовало считать серьезным достижением.

— Учту, — произнес он.

— Буду признательна.

Я направилась к двери, уже взявшись за ручку, когда Люстер сказал за спиной:

— Алиса?

Я обернулась.

— Крупный шрифт, — повторил он без интонации. — Следующий раз можете читать до конца.

Я уставилась на него три секунды.

— Это приглашение шпионить за вашей корреспонденцией?

— Это уведомление о том, что ничего секретного от вас нет.

Вышла из кабинета, закрыла за собой дверь и добрых пять шагов шла по коридору, пытаясь переварить что-то хорошее и при этом не показывать это слишком очевидно. Получалось средне. Но коридор был пустой, Тобиас явно ушел в другое крыло, так что свидетелей не имелось.

— Ничего секретного, — пробормотала себе под нос, и это прозвучало теплее, чем должно было.

Из западного окна в конце коридора была видна пустая дорога, горы стояли на горизонте, и где-то в дальнем крыле Тобиас, вероятно, уже сочинял очередной доклад о жизни замка для работодателя, который ждет результатов своих восьмимесячных инвестиций.

Жалко его было немного. Совсем немного, но все же.

Глава 6. Осваиваюсь, никого не трогаю

Неделя прошла на удивление сносно, что само по себе настораживало, потому что когда жизнь течет сносно, обычно что-то копится, а потом прилетает разом и в самый неподходящий момент. Но пока ничего не прилетало, и я решила воспользоваться затишьем по назначению.

Люстер существовал преимущественно в кабинете и лаборатории, которая располагалась в нижнем крыле замка за дверью с таким количеством замков, что любопытство немедленно набирало обороты при виде их. Что там происходило, слуги объясняли уклончиво: «опыты», «работа», «господин занят». Занят, значит. Ну и пусть занят, мне не скучно. К вечеру он, как правило, появлялся, и мы ужинали вместе, иногда молча, иногда с разговором, который начинался коротко и неожиданно разворачивался во что-то куда более интересное. Однажды он рассказал мне про историю Хребта Трех Королей, и это оказалось настолько захватывающим, что я даже забыла отвлечься на горячий пирог, который слуга поставил прямо передо мной. Потом спохватилась, посмотрела на остывшее блюдо, потом на Люстера, который говорил ровно, как профессор, и подумала, что жизнь складывается странно, но не без достоинства. Спали мы в одной кровати с принципиальностью двух параллельных прямых — рядом, но без пересечений. Туалетный столик с сорока одной баночкой занял свое место. Второй шкаф стоял. Утро начиналось с того, что Люстер уходил раньше, а я просыпалась на своих трех четвертях территории и вспоминала, где нахожусь. Уютно, если честно.

Освоение замка шло по плану. По моему плану, разумеется, потому что Люстер никакого плана не предлагал, а просто молча существовал рядом, и это само по себе было определенного рода отношением. Слуг в замке оказалось больше, чем я предполагала: помимо Йоны, Тобиаса с его шпионскими наклонностями, Руфя и стражников у ворот, обнаружились еще горничные, кухонный персонал, конюхи, человек, который занимался исключительно библиотекой и реагировал на любое приближение к полкам с нездоровой нервозностью, а также мадам Вертель — экономка, о которой Люстер упоминал в первый разговор в кабинете. Мадам оказалась женщиной лет пятидесяти с видом человека, который перевидал всякого и удивить его уже невозможно, но произвести впечатление при желании еще можно. Она смотрела на меня первые два дня примерно так же, как смотрит опытный диспетчер на новое программное обеспечение: с профессиональным интересом, некоторым скептицизмом и готовностью выявить неполадки, как только они себя обнаружат. Я держалась ровно, не выкаблучивалась и старалась не задавать вопросов, которые совсем уж явно выдавали бы масштаб моего незнания. Вопросы, которые нельзя было обойти, я формулировала как «напомните мне», «хочу уточнить» или просто задавала Йоне, потому что Йона отвечала без анализа, из чистой любви к рассказыванию.

К концу первых трех дней мадам Вертель объявила мне, что найдет слугу для экскурсии по замку. Объявила это с таким видом, будто сама приняла это решение и снизошла до того, чтобы сделать мне одолжение, хотя на самом деле накануне я как бы невзначай попросила Йону намекнуть экономке, что госпоже, мол, хотелось бы осмотреться, а господин занят. Слугой, которого нашли, оказался Пим — невысокий, лет двадцати пяти, с таким добросовестным круглым лицом, что при взгляде на него немедленно хотелось дать пятерку за поведение. Пим водил меня по замку два часа с готовностью гида, которого попросили провести экскурсию по самому любимому месту в мире. Он рассказывал про каждую комнату, про историю каждого гобелена, про то, почему дверь в северном коридоре ни в коем случае нельзя трогать без специального разрешения — там был один опыт господина три года назад, который завершился не совсем так, как планировалось, и с тех пор в замке действовало негласное правило про ту дверь. Дверь я обошла стороной с уважением. Правила, установленные магическими экспериментами, нарушать не следует. Это и в обычной жизни справедливо, а в жизни с архимагом — тем более.

Замок оказался значительно больше, чем выглядел снаружи, что могло объясняться или грамотной архитектурой, или магией, или тем и другим сразу. Помимо жилых покоев, кабинета и лаборатории, имелись: большая столовая на случай официальных мероприятий, которую, судя по виду мебели, использовали нечасто; малая гостиная с камином и горой подушек, которую, по словам Пима, иногда занимал господин для чтения — это меня почему-то очень умилило; оружейная комната с экспонатами, которые категорически отсоветовали трогать; несколько гостевых покоев; и огромная библиотека, которую я уже знала, но с Пимом прошла снова и убедилась, что в первый раз увидела хорошо если треть.

— А что за этой дверью? — спросила я, указав на неприметную низкую дверь в конце библиотеки.

Пим покосился на нее и вернул взгляд ко мне с выражением человека, которому хотели бы ответить честно, но лучше сначала проверить, хватит ли слушателю устойчивости.

— Башня Наблюдения, госпожа. Господин туда ходит иногда ночью. Говорят, оттуда виден весь магический горизонт Эларис.

— Это красиво?

— Я не заходил, — признался парень. — Мне туда нельзя.

— А мне?

— Я не знаю, госпожа. Наверное... наверное, вы могли бы спросить у господина.

Вот это конструктивно! Мысленно отметила Башню Наблюдения в список вопросов к мужу. Список этот вообще-то рос с каждым днем, что было, с одной стороны, хорошо — есть о чем говорить за ужином, а с другой стороны, слегка напрягало, потому что вопросы по большей части были такими, которые нормальный человек не задает своему мужу через три месяца после свадьбы.

Слуги, с которыми удалось познакомиться в ходе экскурсии и просто в ходе жизни в замке, реагировали на меня по-разному. Одни явно расслабились: прежняя хозяйка жила в башне и к ним не спускалась, а я ходила, здоровалась, иногда останавливалась поговорить. Это поначалу вызывало состояние легкого шока, потом привыкли. Горничная Бета — пожилая, с неизменно поджатыми губами и профессиональным взглядом, который замечал пыль там, где обычный человек видит чистоту, — первые два дня отвечала мне не более чем двумя словами. На третий день, когда я похвалила, как хорошо она протерла витражи в западном коридоре, губы у нее разжались, и выяснилось, что под ними прятался вполне нормальный человек с мнениями и даже с чем-то похожим на юмор. Тобиаса я, разумеется, знала в том смысле, в каком знаешь человека, чья роль тебе известна. Он держался безупречно: вежлив, аккуратен, всегда при деле. Я отвечала ему той же вежливостью, и мы сосуществовали в рамках взаимного профессионального уважения, за которым у одного из нас скрывалось знание о том, что второй работает на стороне. Это называется сложные взаимоотношения, и в подобных жизнь меня периодически тренировала.

Но главным событием недели — безоговорочно, без конкуренции — стала история со Слезником. Слезник был поваром. Именно так его и звали: просто Слезник. Одним словом, без фамилии. Почему — никто не объяснил, и я решила не уточнять, потому что имена в этом мире вообще отличались определенной живописностью, а расспрашивать о каждом значило бы обнаружить полное незнание азбучных местных вещей. Слезник был поваром хорошим — это подтверждала еда, которая каждый день появлялась на столе с качеством, ради которого в прежней жизни я бы пошла в ресторан и оставила там половину зарплаты. Внешность его при этом слегка расходилась с образом вдохновенного кулинара. Он был с широким, красноватым лицом, с усами такого размера, что они, судя по всему, принимали самостоятельные решения о своей конфигурации. Голос у него был громкий, манера говорить — безапелляционная, и на кухне он царил с тем видом, с каким цари обычно царят на завоеванных территориях.

Меня на кухне никогда не видели, что выяснилось из реакции при первом появлении: все замерли в позах людей, застигнутых разновидностью стихийного бедствия. Бета, которая в тот момент зашла за чем-то следом, объяснила потом, что госпожа на кухню не ходила принципиально — из убеждений, видимо. Ну или из-за капусты.

Я пришла на кухню на четвертый день, огляделась, оценила масштаб и почувствовала нечто родное. Кухня большая, каменная, с тремя очагами и множеством подвешенных пучков трав. Инструменты незнакомые, ингредиенты местами тоже, но в целом — кухня. Хаотично уютная, как и должна быть.

Слезник посмотрел на меня с тем выражением, с каким полководец смотрит на неожиданно появившегося в его ставке иностранного дипломата — насторожен, но держит лицо.

— Госпожа?

— Слезник, — я обвела кухню взглядом. — Хочу кое-что приготовить.

— Что именно, госпожа?

— Пельмени.

Слово из другого мира буквально, поэтому вылетело в местный воздух и повисло там с видом предмета, который никому не знаком и непонятно, что с ним делать. Слезник смотрел. Помощница повара, девочка лет шестнадцати по имени Рэт, тоже смотрела. Еще один работник кухни, возившийся с дровами в углу, на секунду остановился.

— Пэ... — начал Слезник.

— Пельмени, — повторила я невозмутимо. — Это тесто вокруг мяса. Варится в воде.

Формулировка была исчерпывающей в смысле точности и при этом не производившей никакого впечатления, потому что по лицу Слезника было ясно: он слышит слова, понимает каждое по отдельности, но конструкция «тесто вокруг мяса, которое варится» была для него чем-то на уровне архитектурного откровения.

— Тесто... вокруг мяса? — переспросил он с удивленной интонацией.

— Именно. Тесто раскатывается тонко, мясо рубится мелко с луком, заворачивается и варится. Дайте муку, воду, яйцо и фарш — свиной или говяжий, лучше смешать.

Повар посмотрел на меня, потом на Рэт, потом снова на меня. Потом, судя по всему, принял решение, что спорить с хозяйкой замка о форматах приготовления пищи — это не та битва, в которую стоит вступать, и кивнул.

— Раскатку дать?

— Давайте все!

Дали действительно все. Я вымыла руки, закатала рукава — Рэт при виде этого издала тихий звук и немедленно прикрыла рот ладонью, — насыпала муку горкой, сделала в ней лунку, добавила воду и яйцо и начала месить. Кухня замерла. Не вся, разумеется, но в той мере, в которой кухня может замереть: Слезник перестал двигаться, Рэт перестала что-то мешать в горшке, работник с дровами незаметно прислонился к стене и смотрел с видом зрителя, который пришел за одним, а увидел другое.

— Что-то не так? — не отрываясь от теста, поинтересовалась я.

— Госпожа, — начал Слезник осторожно, — вы... своими руками...

— Это тесто, а не магический ритуал. Смотри внимательно, потому что руки у меня будут в муке и объяснять я буду по ходу.

Мужик выдохнул и придвинулся. Рэт тоже придвинулась. Работник с дровами остался у стены, но тоже развернулся.

— Пока вымешивается тесто, — продолжала я, — возьми мясо и порежь мелко. Не через мясорубку — здесь, судя по всему, ее нет — а ножом, мелко. Добавь лук, соль, немного перца. Если есть что-нибудь острое, тоже можно добавить.

— Есть красный перец молотый, — оживился Слезник, потому что специи — это была его территория, и на ней он чувствовал себя увереннее.

— Отлично, только чуть-чуть. Не перестарайся.

— Я никогда не...

— Слезник.

— Немного, — согласился он.

Тесто вышло хорошим — я определила на ощупь, не глядя, потому что руки помнили. Странная штука эта мышечная память, не забылась при переносе. То есть это тело никогда не лепило пельменей, но руки у меня, Александры Громовой, лепить умели. Они и лепили, пока нынешние пальцы с перламутровыми ногтями справлялись с непривычным занятием с неожиданной сноровкой.

Я раскатала тесто, вырезала кружки и начала лепить первый. Рэт, примостившаяся у стола, смотрела с таким вниманием, с каким смотрят на фокусника в момент между «рука пустая» и «откуда кролик».

— Кладешь начинку сюда, вот столько, — показала я. — Складываешь пополам, защипываешь край крепко, иначе развалится в воде, и соединяешь концы.

— Зачем соединять концы? — немедленно уточнила девочка.

— Так красивее, — честно ответила я. — И чтобы удобнее брать.

— А-а, — кивнула Рэт понятливо.

Слезник тоже склонился к столу, и усы его шевелились с нарастающим интересом, которого он уже не скрывал.

— И это варится в воде? — уточнил он. — Просто в воде?

— В соленой кипящей воде. Минут пять-семь после того, как всплывут. Они сами всплывут, когда приготовятся.

— Сами… — Повторил повар. — …всплывут.

— Именно.

— Это... занятно.

Я расценила «занятно» как наивысший балл похвалы от человека с такими усами и продолжила лепить. Рэт начала лепить следом. Я показала дважды, и девочка освоила движение с той легкостью, с какой молодые люди всегда осваивают ручной труд, потому что у них нет предрассудков насчет того, как должно выглядеть приготовление еды. Слезник наблюдал, потом тоже взял кусок теста, примерил движение — пальцы у него оказались неожиданно точными для человека такой комплекции — и слепил вполне приличный экземпляр.

— Вот. — Я одобрительно кивнула. — Видишь?

— Вижу, — сказал он с некоторой обиженностью, потому что намекать, что повар справился с задачей, которую только что показала хозяйка замка, — это был удар по профессиональной гордости, пусть и легкий.

Потом полетело. Мы лепили быстро, тесто убывало, Рэт успевала и подкатывать, и лепить, и вообще оказалась при деле чрезвычайно толковой. Работник с дровами в какой-то момент незаметно переместился поближе. Я не гнала.

— А что с этим потом делают? — Рэт разглядывала слепленный ряд с творческим удовлетворением.

— Едят с маслом или со сметаной, если есть. У вас есть сметана?

Девочка и Слезник переглянулись.

— Какая-такая «сметана», госпожа? — поинтересовались у меня.

Я подняла взгляд.

— Это... — Я секунду думала, подбирая замену. — Кислые сливки. Густые такие из молока. Бывает?

— А! — Рэт хлопнула в ладоши. — Как у деревенских делают! С молока снятое, которое потом стоит? Это у нас есть, только мы его «кислой гущей» зовем!

— Вот и отлично. Пусть будет «кислая гуща».

— Надо же, — пробормотал Слезник, явно обновляя внутреннюю картину мира. — Одно и то же, а разные слова.

— Мир большой, — согласилась я нейтрально.

Вариться их поставили в большом горшке с соленой водой, и все трое стояли рядом и смотрели. Это была, наверное, самая торжественная сцена наблюдения за кипящим горшком, которую я когда-либо видела. Когда первые белые комочки начали всплывать на поверхность, Рэт схватила Слезника за рукав и немедленно выпустила, спохватившись.

— Всплывают, — выдохнула она.

— Всплывают, — подтвердила я с довольным видом.

Повар смотрел на горшок и медленно кивнул.

— Занятно, — сказал он второй раз за день.

Когда пельмени выловили и выложили в глубокую миску, смазав маслом, которое нашлось немедленно, и поставили рядом «кислую гущу», и попробовали, на кухне установилась тишина, которая бывает, когда еда оказывается вкуснее, чем ожидалось, и люди просто едят и не говорят ничего, потому что слова в такой момент лишние.

— Хм, — произнес наконец мужчина.

— Да? — переспросила я.

— Занятно, — повторил он, и на этот раз в голосе его было что-то совсем другое.

Я позволила себе улыбнуться, потому что «занятно» от Слезника три раза подряд — это был, судя по всему, максимальный уровень восторга, который он был готов демонстрировать в рабочее время.

Пельмени подали за обедом. Я сидела напротив Люстера, который смотрел на миску с нейтральным выражением человека, готового к любому повороту событий.

— Что это? — уточнил он.

— Пельмени. Блюдо из моих краев. Рекомендую.

— Из ваших краев? — муж изогнул бровь, взял один пельмень на ложку, осмотрел со всех сторон с тем видом, с каким, наверное, осматривают магический артефакт неизвестного происхождения.

— Можно просто есть, — предложила я. — Они не кусаются.

Достопочтенный супруг попробовал вилкой.

— Вкусно, — констатировал он.

— Знаю, — согласилась я.

— Слезник сделал?

— Слезник помог. Основное — я.

Люстер опустил взгляд на миску, потом поднял его на меня с удивлением.

— Вы умеете готовить?

— Умею.

— Это неожиданно.

— Почему? — я искренне поинтересовалась.

— Прежде вы никогда...

— Люстер, — мягко перебила. — Пельмени стынут.

Он помолчал секунду, потом взял следующий.

— Вы правы.

Это был, пожалуй, лучший обед за всю неделю. И дело было не только в пельменях, хотя пельмени получились отличными. Рэт потом еще два дня расспрашивала меня про другие блюда «из ваших краев», и я ей рассказала про борщ, чем вызвала легкое замешательство, и про оливье, чем вызвала замешательство глубокое, потому что описание «режешь все что есть и заправляешь майонезом» требует знания слова «майонез», которого в местном лексиконе не обнаружилось. Но это уже другая история.

Главным событием прошедших дней для меня лично была не кухня и не экскурсия с Пимом. Главным была постепенно нарастающая уверенность в том, что я нахожусь здесь не временно в смысле «переждать и вернуться», а временно в смысле «пока не поняла, как живут здесь по-настоящему». И разница между этими двумя временными была принципиальная. В первом варианте надо сидеть тихо, не высовываться, не привязываться и ждать. Во втором — знакомиться с людьми, учиться, пробовать, задавать вопросы и лепить пельмени с поваром, у которого усы принимают самостоятельные решения. Я выбрала второй вариант не потому что отказалась от мысли о возвращении, а потому что до возвращения надо же как-то жить, и жить нормально всегда лучше, чем жить в ожидании. Это и называется адаптация. Хотя иногда она давалась не без приключений. Случай с Бетой, например.

Горничная заглянула ко мне в субботу утром, чтобы поменять постельное и полотенца, а я в этот момент тихонько мурлыкала какую-то песню — ту самую, что в прошлой жизни слышала из телефона соседки по лестничной клетке раз двести. Бета сначала не обратила внимания, потом остановилась.

— Госпожа, это что за мотив?

— Что? А, это... народная. Из дальних земель.

— Слова странные.

Я мысленно повторила строчку, которую напевала. Там что-то было про проспект, кофе и понедельник. На местном языке эти слова существовали, но в таком сочетании смысла не имели совершенно.

— Образно, — объяснила я. — В тех краях поэзия вообще метафоричная.

Бета подумала, кивнула и пошла менять полотенца. Я выдохнула.

Или другой случай: разговор с Пимом во время экскурсии, когда он показывал мне оружейную и объяснял что-то про один из мечей — старинный, с гравировкой. Я слушала, кивала, и в какой-то момент совершенно непроизвольно сказала:

— Подожди, дай загуглю.

— Что, госпожа? — Пим остановился.

— Это значит... дай подумаю, — поправилась мгновенно. — Старое уточняющее слово.

Хуже дело обстояло с Рэт на следующий день после пельменей: девочка спросила, как называется место, откуда я знаю столько всего необычного, и я, не подумав, брякнула:

— Саратов.

— Са... что? — девочка нахмурилась.

— Маленький город на востоке. Далеко, — добавила быстро.

— Никогда не слышала.

— Ну и правильно. Не особенно примечательный, честно говоря. Река есть, небо серое полгода.

Служанка посочувствовала и больше не спрашивала. Я поставила себе мысленный минус в журнал осторожности и решила, что пора бы сформулировать легенду о происхождении «необычных знаний». Что-то убедительное, внутренне непротиворечивое и достаточно расплывчатое, чтобы при необходимости в него можно было вписать любые странности. В конце концов придумала: дальние родственники со стороны матери, путешественники, которые привезли блюда и песни из заморских краев. Плюс к тому, долгий сон после магического переноса, о котором Йона успела всем рассказать, оставил достаточно пространства для версии «от долгого сна иногда бывает путаница в голове, поэтому госпожа иногда говорит непонятные слова». Бета этой версии верила. Пим тоже, кажется. Рэт сомневалась, но молчала из деликатности. Тобиас наверняка докладывал обо всем этом Вориану. Не знала, как именно звучало в докладе «госпожа сказала непонятное слово «загуглю»», но рассчитывала, что Вориан решит, что у Тобиаса проблемы с орфографией.

К концу недели я обнаружила, что начинаю ориентироваться в замке без Пима. Не идеально: до северного крыла еще шла методом проб, и однажды обнаружила себя в помещении, похожем на кладовую с неизвестными предметами, и тихо вышла, не трогая ничего руками. Но в целом — ориентировалась. Знала, где кухня, где сад, где библиотека, где лестница к наблюдательной башне за закрытой дверью. И знала, что кабинет Люстера на третьем этаже правого крыла — дверь без таблички, постучать и ждать «войдите», — это место, куда при желании можно зайти. Это открытие, пожалуй, было главным итогом недели. Не потому что зайти было нужно прямо сейчас, а просто хорошо знать, что можно.

Но ничто хорошее не длится вечно. Это правило работало в Саратове, работало в любом другом месте, и, как выяснилось, прекрасно работало в мире магии, архимагов и беседок с видом на горы. Мироздание, судя по всему, принципиально против того, чтобы я сидела в тишине и пила чай спокойно дольше двадцати минут подряд.

А ведь все так хорошо начиналось. Закат как раз подбирался к горизонту — неторопливо, красиво, с тем самым оранжево-розовым разливом, который в прошлой жизни я видела разве что на заставке рабочего стола. Беседка была укутана в мягкий вечерний свет, шаль грела плечи, чай в чашке пах чем-то травяным и одновременно сладким, и я сидела, закинув ногу на ногу, и думала, что живу в шоколаде. Йона умчалась за пирожными; я ее отправила с чистой совестью, потому что насчет лишних килограммов совершенно не переживала. Тело настоящей Алисы питалось травой и принципами, и до моего появления явно пребывало в состоянии хронического воздержания от всего вкусного, так что пирожные были делом справедливости. Реабилитация, так сказать.

Я потянулась за чашкой, сделала глоток, прикрыла глаза, вдохнула вечерний воздух с запахом сада и далекого леса и подумала, что все-таки хорошо быть живой, пусть даже в чужом теле и в чужом мире. И вот именно в этот момент из кустов с правой стороны беседки раздалось шевеление. От неожиданности рука дернулась, и горячий чай выплеснулся прямо на рукав платья.

— С-с-с... — произнесла я по-русски то, что в переводе на местный язык не имело аналогов, но по интонации было абсолютно понятно без перевода. Я смотрела на темное пятно на светлой ткани с таким чувством, с каким смотрят на первый признак конца цивилизации.

Кусты окончательно раздвинулись, и из них шагнула моя головная боль. Темно-русый, широкоплечий, с лицом с обложки любовного романа категории «страстный незнакомец» и с выражением человека, который явился сюда с заранее заготовленным монологом и намерен его произнести при любых обстоятельствах. Любовник собственной персоной, хотя имени его я еще не имела чести знать.

— Алиса, — произнес он бархатным полушепотом. — Я снова здесь. Не мог не прийти! Каждый закат я думаю о тебе, и...

— Ты мне только что испортил платье, — перебила я, глядя на пятно.

Мужчина запнулся.

— Что?

— Ты вынырнул из кустов, я дернулась, и чай пролился. Ты понимаешь, что Йона теперь скажет?

Он смотрел на меня с видом человека, который готовился к драматичному воссоединению, а попал на разбор бытового ущерба.

— Алиса, я не о платье...

— А я о платье! — я поставила чашку на столик со звуком, который достаточно красноречиво выражал все, что я думала о незваных гостях из кустов. — Давай быстро. Чего надо?

Парень выпрямился, набрал воздуху в грудь — явно для следующего захода на монолог — и произнес с придыханием:

— Когда же мы снова увидимся под покровом ночи?

— Никогда, — сразу ответила я. — Совсем никогда. Вообще ни разу. Можешь записать, если забудешь.

Любовник снова завис.

— Ты все еще сердишься! — начал он бережно. — Это понятно… Долгая разлука, я не давал о себе знать, ты беспокоилась...

— Я не беспокоилась! — я смотрела на него с искренним изумлением. — Мне не нужны тайные встречи под покровом ночи! Мне не нужны свидания в кустах! У меня муж есть, между прочим!

— Муж, — любовник скривился. — Фейр — это не муж, это принуждение! Ты сама мне говорила!

— Значит, передумала.

— Алиса!

— Слушай! — мое терпение закончилось примерно так же, как заканчивается заряд телефона в самый неподходящий момент. — Вот тебе простая информация для размышления. Мой муж — архимаг! У него замок, речка и библиотека, в которой я до конца жизни не перечитаю. А ты — это... ты вообще кто?

Парень моргнул, но сразу спохватился.

— Я — Эдрик.

— Просто Эдрик? — уточнила я.

— Эдрик Сарн!

— Хорошо, Эдрик Сарн. Так вот, Эдрик Сарн, мой муж в тысячу раз... нет, в миллион раз лучше тебя, и нафиг ты мне сдался со своими кустами и покровами ночи! Все, разговор окончен. Чеши домой.

Эдрик смотрел на меня с таким видом, будто ему только что объяснили, что небо зеленое, а трава синяя, и доказали это логически. Потом в глазах его мелькнуло что-то похожее на подозрение.

— Ты как-то странно говоришь в последнее время, — произнес он медленно.

— Нормально говорю! — рявкнула я.

— Нет. Слова иногда... непонятные. «Нафиг» — это откуда вообще?

— Диалект, — не моргнув глазом ответила я.

— А «миллион»?

— Старое числительное. Из дальних земель.

Он прищурился, но потом озарение совершенно неожиданного свойства промелькнуло в его глазах.

— Стоп, — произнес он тихо. — Стоп, стоп, стоп. Ты говоришь странные слова, ты не хочешь видеть меня, хотя раньше сама назначала встречи, ты спрашиваешь то, что должна знать... Алиса… — Голос его стал очень серьезным. — Алиса, ты беременна?

Я уставилась на него.

— Что?

— Беременна! — повторил он с видом человека, который только что блестяще решил сложную задачу. — Это же все объясняет! У беременных провалы в памяти, они говорят странное, ведут себя непредсказуемо, начинают защищать мужей, которых не любят...

— Это откуда вообще взялось про провалы в памяти у беременных?

— Все знают!

— Нет, не все!

— Алиса! — парень шагнул ко мне с видом самого сострадательного человека в округе. — Я понимаю, как тебе сейчас тяжело. Носить дитя от нелюбимого...

Терпение мое закончилось окончательно. Я наклонилась, сняла туфлю с правой ноги и бросила в него. Каблук пролетел мимо уха с расстоянием в пару пальцев, заставив Эдрика шарахнулся назад.

— Я не беременна! — объявила с убежденностью человека, который это знает точно. — Это вообще бред! Какое дитя, откуда дитя, ты что несешь?!

— Но...

— Никаких «но»! Иди домой, Эдрик! Просто иди домой!

Но любовник не отставал.

— Я найду хорошую знахарку! Если ты не хочешь оставлять нелюбимое дитя, она поможет, никто ничего не узнает, и...

— Какое дитя?! — я уже не кричала, потому что кричать было бесполезно. Я говорила смертельно спокойно. — Эдрик, послушай меня внимательно. Никакого дитя нет. Никакой знахарки не нужно. Тебе не нужно ничего искать, придумывать и устраивать. Просто уйди.

Он отступил к кустам.

— Я все равно приду! — пообещал он. — Когда ты придешь в себя...

— Боже мой, — прошептала я с чувством.

— Что?

— Ничего. Это молитва. Уходи, Эдрик.

Кусты сомкнулись за ним с тихим шелестом. Снова стало тихо, захрустел сверчок где-то в траве, полыхал закат на горизонте, и только туфля одиноко лежала в трех шагах от беседки, подтверждая, что все это мне не приснилось. Я откинулась на спинку скамейки и посмотрела в потемневшее небо.

Значит, Эдрик Сарн. Сначала господин Дейст, помолвленный с настоящей Алисой до свадьбы с Люстером, а потом любовник! Красивый, уверенный в себе, ходящий через кусты с романтическими целями и убежденный, что беременность — это универсальное объяснение любых изменений в поведении женщины. Гениально, что тут скажешь. В мире, где есть магия, архимаги и горы такой красоты, что сердце замирает, находится человек с интеллектом уровня «она беременна, это все объясняет» и ходит по кустам, считая себя романтическим героем. Господи, сколько же идиотов в этом мире.

Туфля вернулась на ногу. Чай окончательно остыл. Пятно на рукаве с каждой минутой выглядело все более укоризненно — светлая ткань темного не прощала, и теперь правый рукав напоминал наглядное пособие по теме «вот что бывает, когда из кустов выпрыгивают незваные гости». Я смотрела на пятно с тем унылым чувством, с каким смотрят на вещи, которые уже не спасти, но все равно жалко. Платье было хорошее. Розовое, с серебряным шитьем по манжету — именно то, что Йона называла «для прогулок и легких выездов» и каждый раз гладила с нежностью, которой я сама не удостаивалась никогда. Вселенная такое не прощает. Просто так оно не устроено.

— Госпожа! — Йона влетела в беседку с подносом, на котором сияло три вида пирожных и дымился свежий чайник. — Принесла! Там еще остались миндальные. Я взяла с запасом, потому что они у Слезника только по вечерам, а он уже грозился убрать... — Она осеклась, уставившись на рукав. — Госпожа. Что это?

— Пятно.

— Я вижу, что пятно! Откуда?!

— Чай пролила.

Служанка поставила поднос на столик с аккуратностью опытного сапера и потянулась к рукаву с видом лекаря на месте катастрофы.

— Это же шитье по манжету! Надо сразу замочить, иначе сядет намертво! Тут особая ткань, она тянет влагу, и если сейчас не...

— Йона, — перебила я. — Платье подождет. Сядь.

— Но...

— Сядь, я сказала.

Девушка примостилась на краешке скамьи. Я потерла переносицу, потом вздохнула.

— От поклонников нет никакого проходу, — произнесла с чувством. — Даже на территории собственного замка!

Йона немедленно состроила лицо, готовая сострадать профессионально и от всей души.

— Ах, госпожа...

— Нет, ты понимаешь?! — я обвела рукой периметр беседки. — Вот сижу, никого не трогаю, закат, чай, все хорошо, но из кустов, как черт из табакерки, появляется... — Я вовремя осеклась. — …некий молодой человек со своими... планами.

— Лорд Сарн заходил? — невозмутимо уточнила служанка.

Я обалдела.

— Что?

— Эдрик Сарн, — повторила Йона. — Опять через северный лес, наверное? Там у забора одна доска шатается, он ее еще в первый раз нашел и с тех пор пользуется.

У меня, кажется, слегка отвисла челюсть.

— Откуда ты знаешь?

Девушка сложила руки на коленях с видом смиренного человека, которого жизнь научила не удивляться.

— Госпожа, он часто наведывался, когда мы переехали в Башню. Почти каждую неделю, иногда чаще. Правда, тогда вы были рады, и я не лезла не в свое дело. Вы велели держать язык за зубами, я и держала.

— Погоди, — я подняла руку. — Ты сказала «держала»? То есть кому-то все-таки сказала?

Йона поерзала.

— Господин сам узнал! — выпалила она. — Я не говорила, честное слово! Но у него... ну, вы же понимаете. У него влияние!

Новость осела в голове, как тяжелый камень в тихую воду. Круги пошли во все стороны.

— То есть Люстер знает, — произнесла я вслух, просто чтобы убедиться, что правильно поняла.

— Знает, — подтвердила Йона.

— Давно?

— С самого начала, наверное, — она слегка пожала плечами. — Я точно не знаю, госпожа. Но однажды он спросил меня: приходит ли кто на территорию. Я растерялась и... ну, в общем, он понял.

— И что сказал?

Пауза приобрела характер совершенно особенный. Йона явно подбирала слова с осторожностью и сейчас процитирует что-то, что будет звучать значительно хуже, чем хотелось бы.

— Сказал велеть слугам не вмешиваться и вам не говорить, — тихо добавила она. — «Пусть жена развлекается».

Я медленно потерла один висок, потом второй. Уставилась в остывший чай с чувством резко чешущихся рук свернуть шею одному любителю кустов. Настоящая Алиса три месяца жила в башне, ела капусту, плакала и водила любовника через дырку в заборе, а муж про все это знал! Это что вообще такое? Нет, я понимаю холодный брак по принуждению. Понимаю дистанцию. Понимаю отдельные башни и овощные диеты. Но спокойно смотреть на то, как к твоей жене лазит посторонний мужчина, и говорить «пусть развлекается» — это уже какой-то особый жанр равнодушия, для которого у меня пока нет подходящего названия.

Я убрала эту мысль подальше, потому что сейчас было не время ее разворачивать.

— Значит, охрана все это время просто смотрела, как этот человек через забор лазит?

— Они не вмешивались, госпожа. Приказ господина.

— Понятно.

Я поднялась и одернула платье с испорченным рукавом, который теперь смотрелся как символ всего вечера целиком.

— Значит, сейчас ты идешь к старшему стражнику, — я сообщила спокойно, — и передаешь, что охране следует лучше следить за периметром. И что лорда Сарна на территорию замка не пускать. Ни через ворота, ни через забор, ни через северный лес, ни через трясину у второго камня! Ни под каким предлогом, ни в какое время суток!

— Но господин приказал...

— Я тоже приказываю, — перебила любезно. — Я жена архимага или просто сидячая фигура? Судя по документам, жена. Значит, имею право отдавать распоряжения относительно собственного периметра.

Йона явно пожалела, что сказала о известности хозяина замка к пристрастию жены водить молоденьких любовников, хотя сама еще не выросла до конца, но кивнула.

— Хорошо, госпожа. Передам.

— И доску забейте.

— Какую доску?

— Ту, которая шатается. В северном заборе.

Йона открыла рот, закрыла его и решила не уточнять. Умная девочка, давно усвоила, что некоторые ответы на вопросы несут больше вопросов, чем ответов.

— Все? — тихо спросила служанка.

— Все. И пирожные оставь, я их честно заслужила.

Девушка поставила поднос обратно — миндальные действительно лежали сверху — и ушла. Ей предстоит непростой разговор с охраной, но лучше с охраной, чем объяснять госпоже, почему приказ господина в данном случае важнее.

Я снова опустилась на скамью, взяла пирожное и откусила большой кусок. «Пусть жена развлекается». Я жевала и думала. Не злилась — злость была бы слишком простой реакцией. Скорее раскладывала по полочкам, как раскладывают информацию, которую получил неожиданно и нужно время, чтобы понять, что с ней делать.

Глава 7. Способ пересмотреть жизненные приоритеты

Во вторник, что было непримечательным днем недели, каким вторники и должны быть, Люстер объявил, что выезжает в город. Дела, как всегда, оказались делами государственной важности, чего-то там требовало личное присутствие архимага, и он собирался отсутствовать примерно сутки. Новость эта пришлась мне на завтрак, и я восприняла ее как большинство людей воспринимают информацию о чужом отпуске: с вежливым интересом и с внутренним пожатием плеч. Мне остается либо продолжить освоение замка, либо читать дальше про магические ордены, либо расспросить Слезника про рецепты местных блюд, которые я еще не пробовала готовить. Но потом, секунд через двадцать, я подняла взгляд от каши, которую терпеть не могла, но ела все равно, потому что хорошие жены едят завтрак вместе с мужьями, и спросила совершенно невинно:

— А я могу с вами?

Люстер держал в руке кусок хлеба и смотрел на меня с «я не совсем уверен, что правильно слышу, но если даже неправильно, то это было занимательно». Он редко вскидывался на неожиданные вопросы, редко менял выражение лица, но сейчас брови слегка поднялись, и это было достаточно, чтобы я поняла: вопрос был более неожиданным, чем казалось.

— Вы хотите выехать в город? — переспросил муж.

— Я хотела бы увидеть что-то кроме замка и сада, — ответила честно. — Плюс к тому, долго сидеть в четырех стенах, даже если это четыре стены со шкафами и туалетным столиком, скучновато становится.

Люстер опустил взгляд обратно на свою тарелку, но я видела, как уголок рта у него дернулся.

— У вас сложилось впечатление, что в замке только четыре стены? — задумчиво спросил он.

— Преувеличиваю немного, — согласилась я. — Но суть вы-то понимаете: хочу в свет.

Мужчина помолчал, думая о чем-то с той сосредоточенностью, которая у него была обычна перед принятием важных решений. Затем произнес:

— Каретой доедем часа три. Верхом — полтора.

Я моргнула.

— Вы предлагаете ехать верхом?

— Я предлагаю выбор, — поправил он. — Конечно, если вы справитесь.

Это было низко, подло, и очень по-мужски, и очень эффективно, потому что ровно в этот момент моя внутренняя принцесса из Саратова почувствовала вызов, встала в полный рост и объявила в голос: «А что, я не справлюсь?» Я знала, что не справлюсь. Я знала, что ездила на лошадях примерно столько же раз, сколько летала на единороге: ноль без палочки. Но высказывать свое «фи» глупо, потому что Люстер Фейр специально создал ситуацию, в которой отрицательный ответ звучал бы как признание собственной немощи.

— Хорошо, едем верхом, — кивнула я с уверенностью женщины, которая абсолютно верит в то, что может сделать все, что угодно, если захочет.

Архимаг почти улыбнулся, я видела попытку.

— Одевайтесь в дорожное, — посоветовал он. — И возьмите шаль. Утром в предгорьях холодновато.

В дорожное, как я вскоре выяснила благодаря Йоне, означало не просто «надевайте штаны и кошелку», а целую процедуру переодевания в специальный костюм, состоящий из юбки для верховой езды, которая не совсем была юбкой, а скорее чем-то среднее между юбкой и брюками, сшитое таким образом, чтобы дамочка могла сидеть верхом и при этом выглядеть приличной. Плюс к тому короткий кафтан зеленого цвета с множеством маленьких пуговиц, сапоги выше колена и шляпа, которая держалась на голове лентой и выглядела как нечто среднее между охотничьей кепкой и прямолинейным отказом от феминности. Я смотрела на себя в зеркало и честно не узнавала. Получилась какая-то активная женщина, готовая скакать на лошади в лес и добить врага мечом. Авантюристка, но не я.

— Вы потрясающе выглядите, госпожа! — искренне воскликнула Йона, смирившись с непредсказуемостью своей госпожи, и теперь просто радовалась жизни.

— Спасибо, — пробормотала я, пытаясь привыкнуть к ощущению свободы внизу, которое давало отсутствие нескольких слоев юбочек. Телу нравилось, разуму было все равно, но совесть задавала робкие вопросы о том, как это выглядит. Хоть она и была на стороне условностей, я ее проигнорировала.

К конюшне мы дошли пешком, и я рассчитывала на то, что там будет какой-нибудь кроткий, размеренный конь, пригодный для женщин, которые ездят на лошадях впервые в жизни. Вместо этого обнаружила Люстера, который стоял рядом с животным черного цвета размером примерно с грузовик, и это животное смотрело на меня с видом лошади, которая не очень верит в мою способность удержаться в седле.

— Это что? — осведомилась я, подойдя ближе.

— Лошадь, — ответил Люстер абсолютно серьезно.

— Эта лошадь занимается грузоперевозками или охотой? Потому что я вижу примерно две тонны мышц под шкурой.

— Она моя, — просто сказал архимаг.

Я оглянулась в поиск другого коня.

— Может быть, я возьму вот того? — указала на угловатое создание, которое было настолько худо, что я сразу переживала, не сломаются ли его ноги при мне сверху.

— Нет, — отказал муж. — Вы поедете со мной.

Я обработала информацию несколько секунд. С мужем на едва ли не огромном боевом коне? Если я, конечно, правильно разбираюсь в терминологии (спойлер: я не разбираюсь, но внешнее сходство с боевым конем было явным).

— Это безопасно? — спросила практически.

— Совершенно, — заверил он. — Животное привыкло к такой нагрузке.

Я не была уверена, имеет ли он в виду нагрузку в виде двух человек или в виду конкретного человека, которого планировал положить поверх себя, но уточнять не стала. Люстер подошел к лошади, что-то произнес ей (похоже, на лошадином, хотя я не квалифицирована в определении лошадиного языка), затем повернулся ко мне.

— Подойдите сюда.

Я подошла, полагая, что буду помогать как-нибудь со снаряжением. Вместо этого муж поднял меня в воздух — совсем не трудно, как мне показалось, хотя это и говорит мне ровно ничего, потому что я тяжелая в зависимости от угла зрения. Я оказалась в седле раньше, чем успела сформировать полноценную мысль, и вот тогда Люстер залез рядом со мной. Он запрыгнул на лошадь позади меня, одну ногу закинул через спину животного, и я вдруг обнаружила себя полностью окруженной им. Моя спина прижималась к мужской груди и неожиданно стало жарче, чем требовалось для обычной конной прогулки. Руки не знали, куда деваться, потому что за что можно было зацепиться? За гриву коня?

Мужчина взял поводья в руку, и мы начали ровное, уверенное движение, которое означало, что лошадь полностью доверяет всаднику. Замок остался позади. Дорога раскрылась, ведя в лес, и я внезапно заметила, что дышу мелко и часто, как человек, который забежал на этаж, хотя мы ехали медленно и все было совершенно спокойно. Дело было не в скорости, а в том, что я сидела на лошади, а муж сидел позади меня, и между нами не было абсолютно ничего: ни метров расстояния, ни обеденного стола, который обычно служил нам барьером при общении. Пришлось активно поразмышлять, чтобы отвлечься от всего остального. Про то, как забавно устроена вселенная, например. Сидишь себе в Саратове в офисе с документами и думаешь, что жизнь никогда не будет интересной, за углом не может случиться ничего хорошего, все одинаково и серо. И потом раз — и окажешься на лошади в чужом теле с чужим мужем, и этот чужой муж оказывается архимагом, и вообще все вокруг светлое и странное, и горы на горизонте выглядят так, как могут выглядеть горы только в фильмах, которые смотрят люди с хорошим вкусом.

Странное чувство — не совсем счастье, но что-то в эту сторону. Что-то вроде благодарности вселенной за то, что она заслала ко мне этот странный переносный мир и оставила.

— Вам нравится? — спросил Люстер откуда-то у меня над плечом.

— Что? — переспросила, не совсем поняв, о чем он.

— Вам нравится ездить верхом?

Я оглянулась через плечо, но видела только его лицо, совсем близко к моему, и быстро решила, что оглядываться было плохой идеей. Вернулась лицом вперед.

— Очень нравится, — сказала.

— Вы боитесь?

— Нет, — ответила честно. — Почему-то совсем не боюсь.

Муж сделал что-то с поводьями коня, и ход ускорился. Ощущение занимательное: воздух встречал в лицо чуть более активно, хвост коня развевался, и я подумала, что это должно быть очень похоже на полет, если бы я когда-либо летала. Но я не летала.

Лес вокруг менялся по мере того, как мы углублялись в него. Деревья становились больше, темнее, кроны их сплетались над головой, и вот уже не было видно неба в его полноте — только кусочки света, пробивающиеся сквозь листву. Прохладно и влажно, пахло землей и листьями, и чем-то, что я не могла опознать, но что пахло как дом. Хотя я никогда в лесу не жила, но что-то в запахе отзывалось где-то в памяти, которая не была моей, но при этом была.

— Скажите, — обратилась я, потому что молчание начало давить, — когда вы со мной договаривались про девять процентов и пуховые подушки, вы думали, что я когда-нибудь буду ездить верхом на одной лошади с вами?

— Нет, — ответил архимаг.

— А думаете об этом сейчас?

— Да.

Ответ короткий и совершенно несоответствующий размеру вопроса, но я приняла его как есть.

Город обнаружился примерно через полтора часа, и уже с расстояния было видно, что это город. Дома с черепичными крышами, серо-коричневые, плотно прижаты друг к другу, как на соревнованиях по строительству. Стены, окружавшие город, достаточно высокие, чтобы произвести впечатление, но не настолько, чтобы казаться неуязвимыми. Ворота распахнулись перед нами без всяких вопросов, и стражник, дежуривший у входа, поклонился. Видимо, архимага узнают, даже если он приезжает верхом с белокурой женщиной в седле перед ним.

Улицы города узкие, как это обычно бывает в средневековых городах, если не считать того, что вместо грязи и мусора здесь была относительная чистота. Люди глазели, и я видела, как их глаза скользят по мне с интересом, а потом откатываются, когда видят, кто сидит позади меня. Ничего нового в их выражениях, просто фиксирование факта: архимаг привез с собой какую-то женщину, значит, это не просто так; значит, лучше лишних вопросов не задавать.

Остановились мы у особняка, который, судя по внешнему виду, принадлежал человеку при делах. Не дворец, но и не обычный дом. Что-то среднее, с хорошей архитектурой и видом на какую-то площадь с фонтаном. Люстер спрыгнул с лошади с грацией кошки, что было раздражающе элегантно, потом помог мне вытащиться из седла. Мои ноги, когда я коснулась ими земли, оказались слегка ватными, но это ожидаемо. Я постояла минуту, привыкая, потом обнаружила, что двигаюсь вполне нормально, если не считать легкого жжения в непривычных местах. Внутри дома было прохладно, как в любом каменном помещении, и кто-то ждал нас уже у входа. Пожилой человек с усами меньшего размера, чем у Слезника, но зато с явно более высоким статусом, судя по тому, как он себя держал.

— Господин Фейр, — приветствовал он. — Рад вас видеть. А это, полагаю...

— Моя жена, — сказал Люстер спокойно. — Алиса.

Мужчина поклонился. Я поклонилась в ответ, потому что это было вежливо, хотя к этому моменту я уже окончательно поняла, что мой статус «жена архимага» открывает двери в буквальном смысле. Люди смотрят, видят, что ты рядом с ним, и сразу понимают, что ты не просто так. До сих пор, правда, я была не совсем уверена, что я именно так. Но сидеть целых полтора часа на одной лошади, прижимаясь спиной к чужому мужу, потому что других вариантов нет, заставляет переосмыслить некоторые вещи.

Люстер остался в доме по своим делам, а мне предложили отдохнуть, что я восприняла как намек на то, что мне не требуется участвовать в разговорах о торговых путях и магических таможнях. Я согласилась, потому что ноги действительно требовали отдыха, и меня провели в комнату, которая по размерам была с мою спальню в замке, а по оформлению — с кабинет вельможи, если бы вельможа любил мягкие диваны и большие окна.

Я растянулась на диване и предалась размышлениям уровня серьезного философского трактата. Что со мной происходит? Месяц назад я была совершенно другой женщиной в совершенно другом теле. Месяц назад я переживала по поводу проекта в офисе и кота Машки, который воровал мои носки. Теперь я волновалась о том, что мой муж — архимаг, что из кустов ко мне вылазят молодые люди с романтическими планами, и что я только что проехала полтора часа верхом, прижимаясь к этому мужу спиной, и это было... интересно. Никак иначе не назовешь. Не плохо, не хорошо, а именно интересно.

Честно, если бы я была здесь сама, в этом теле, с этой жизнью, но была бы тем человеком, которым являюсь на самом деле, Люстер бы не глянул в мою сторону. Я знала это. Или точнее сказать, я была уверена. Он смотрел бы на Алису Даррок, на благородную кровь, на красивое лицо, на тонкие ручки и светлые волосы. На то, что дано природой и обществом. Мне, Саше Громовой, он не должен был даже направить внимание. Я была бы одной из множества незначительных людей, которые существуют в мире, и я знала это, потому что так оно всегда и было. Но сейчас я в теле Алисы, и поэтому получила право быть рядом с таким мужчиной. Право смотреть на горы с балкона его спальни, право ездить на лошади, право задавать вопросы и получать ответы, право лепить пельмени на кухне и говорить странные слова про загугливание и понедельники. Несправедливо и выверено, и горько, и каким-то образом совершенно нормально для устройства мира.

Люстер вернулся, когда уже начинало темнеть. Я успела выглянуть в окно и рассмотреть улицы города, зажигаемые магическими светильниками, которые выглядели здесь как нечто более сложное, чем в замке. Муж постучал и заглянул внутрь, и я чуть ли не подпрыгнула, потому что была так сосредоточена на рассмотрении города, что не услышала его приближения.

— Вам не скучно? — спросил он, входя в комнату.

— Нет. Просто рассматривала город, — ответила я. — Здесь красиво.

— Хотите поужинать? — предложил архимаг. — Хозяин дома предложил нам остаться на ночь. Слуги подготовили спальню.

Слово «спальня» пролетело мимо меня с видом птицы, которая особо не интересуется наземными делами. Я кивнула, вставая с дивана и пытаясь распрямить платье, на котором от сидения появились складки. Люстер ждал в дверях с терпением человека, привыкшего к тому, что женщины нуждаются во времени, чтобы привести себя в порядок. Мы спустились в столовую, где уже ждал нас хозяин.

— Леди Фейр! — воскликнул он с теплотой, которая, похоже, была приберегаема исключительно для жены архимага. — Вы должны попробовать наши заморские деликатесы! Я получил их только вчера из портовых городов. Совершенно экзотические создания!

Я не совсем уловила, что именно в его словах означало слово «создания», но насторожиться не успела, потому что слуги уже разносили блюда. На столе появились блюда действительно необычные: что-то жарко-красное, извивающееся в тарелке; что-то голубое, которое светилось мягким светом; и нечто третье, похожее на спрут, если б спрут был прозрачным и издавал тихие писклявые звуки.

— Это совершенно безопасно, — заверил хозяин, видя мое выражение. — Просто требует определенной подготовки. Слуги, как всегда, слегка переусложнили процесс, но результат потрясающий!

Я решила демонстрировать вежливый интерес и взяла ложку. Люстер рядом спокойно нарезал какое-то мясное блюдо, выглядевшее намного более дружелюбным к желудку. Я направила ложку к жарко-красному созданию, зачерпнула немного и поднесла ко рту.

— Леди, вы уверены? — раздалась голос хозяина, но было уже поздно.

Я положила ложку себе в рот. На следующую секунду меня выплюнуло содержимое тарелки. Нет, буквально выплюнуло. Жарко-красное существо, ощутив мое вторжение в его личное пространство, приняло самые активные меры и выстрелило в лицо с точностью стрелка на олимпиаде. Я отлетела назад, хватаясь за стол, и обнаружила, что мой наряд теперь украшен ярко-красным пятном размером с апельсин и с текстурой, которую я бы предпочла не испытывать на ощупь.

— Господи… — Пробормотала, глядя на себя.

Люстер издал звук, который походил на попытку кашля, но кашлем не являлся. Его плечи слегка подрагивали, и я видела, как он мужественно борется с чем-то, что определенно выглядело как сдерживаемый смех.

Хозяин же вскочил со стула как ошпаренный.

— Ужас!災! — он кричал на служащих на местном диалекте, который я не совсем понимала, но смысл был ясен: он был крайне недоволен. — Я велел вам довести его до полной готовности! Оно не должно плеваться! Это же жена глубокоуважаемого лорда Фейра! Что вы творите?!

Один из слуг бросился с полотенцем, другой куда-то умчался, третий просто стоял и ужасался. Я смотрела на свой наряд и честно раздумывала, была ли жизнь такой сложной в Саратове. Нет, в Саратове я просто испачкалась кофе, как нормальный человек, а здесь меня просто атаковало магическое существо во время ужина.

— Это обычное дело? — спросила у мужа с видом человека, который предпочел бы прямой ответ, а не утешающую ложь.

— Редко, — ответил архимаг, и я видела, как уголки его рта все еще дергаются. — Большинство гостей умеют держать вилку правильно.

— Я держала ложку!

— Именно, — кивнул он с видом, который можно было охарактеризовать как понимающий, но при этом все равно чуть ли не смеющийся. — Ложка — ошибка.

Хозяин меж тем продолжал паниковать и вызывать слуг, обещая им все, что угодно, если они смогут спасти честь его дома, хотя честь, судя по всему, уже давно была потеряна в пасти жарко-красного существа. Я встала из-за стола, пытаясь оценить масштаб катастрофы.

— Госпожа, пожалуйста, позвольте нам почистить платье, — умолял слуга, держащий полотенце. — Мы приложим все усилия, чтобы вывести пятно!

— Мне кажется, — произнесла я, глядя на красное существо, которое тихо упокоилось в тарелке, как будто потратило все свои силы на нападение, — что мне нужна другая одежда. На сегодня косюм отправляется в... где там его стирают? На кухню?

— В прачечную, леди Фейр, — подсказал хозяин, полный надежды, что он не полный идиот по меркам приличного общества.

— Пусть идет в прачечную, — согласилась я. — А я лягу спать, потому что день был длинный, и мне требуется время, чтобы справиться с тем фактом, что меня только что атаковало блюдо.

Люстер встал, предложив руку, и я ухватилась за нее с благодарностью. Хозяин суетился, предлагая нам спальню, говоря о том, что все будет готово, что слуги приложат максимум усилий, что он лично проверит чистоту постельного и запах воздуха. Вообще, казалось, он предложил бы отбить ему ноги, если бы только я это потребовала, но я ограничилась тем, что утвердительно кивала, потому что мозг уже не воспринимал информацию с нормальной скоростью.

Спальня, в которую нас провели, была приличных размеров, с кроватью, которая была, к слову, чуть меньше той, что в замке, но все равно достаточно большой для двух человек, если бы они не хотели соблюдать принцип параллельных прямых. Люстер закрыл дверь за собой, и я тут же начала стягивать испорченную одежду.

— Помогите мне с пуговицами, — попросила я, повернувшись спиной.

Муж подошел и начал расстегивать с той же спокойной методичностью, с которой делал все остальное в жизни. Кафтан с юбкой упали на пол красивой грудой несбывшихся ожиданий, и я осталась стоять в белье, которое, слава богам, хоть более-менее приличное. Люстер тут же снял свой жилет — элегантную вещь с множеством пуговиц и скрытых карманов, — потом рубашку и протянул мне без всяких комментариев, как будто дать жене свою рубашку вместо ночной — это было самое логичное решение на свете. Я взяла ее и собралась натянуть, но потом остановилась, потому что мозг внезапно подал сигнал о том, что муж стоит передо мной без верхней одежды, и это обстоятельство требует серьезного внимания. Потому что оказывается, что черная рубашка, пусть и облегающая, скрывает достаточно много интересного. Я имею в виду мышцы и то, что стоит передо мной выглядит как что-то, что должно было быть описано в романах минимум три раза, и то один раз в стихах.

Я таращилась. Я честно, без всякого стеснения, таращилась на архимага, как сельская жительница на первый в жизни электрический светильник. Люстер перехватил мой взгляд и сделал нечто совершенно неожиданное: усмехнулся не еле заметным движением уголка рта, а честным, читаемым на расстоянии полкомнаты, смешком. Человек сознательно позволил себе демонстрировать нечто, похожее на веселье, и это было выглядело как изменение законов физики.

— Что? — спросила я, будто я не таращилась на него как идиотка последние пять секунд.

— Ничего, — ответил он, и в голосе явно слышались остатки смеха. — Одевайтесь.

Я натянула рубашку. Она была достаточно велика, чтобы свисать с плеч и доходить примерно до середины бедра, что было комфортно для сна и при этом выглядело как нечто, что архимаг мог бы прибрать к рукам в момент слабости. Я решила не развивать эту линию мышления, потому что ее развитие приводило к краске на щеках и общей растерянности.

— Раньше вы не улыбались, — заметила я, занимая свою половину кровати, которая была, как я определила, левая.

— Я всегда улыбаюсь, — возразил Люстер, укладываясь на свою половину, которая была правая. — Просто редко это видно.

— Это было видно, — прошептала я в темноту.

Муж не ответил, но я видела, что его плечи слегка подрагивают. Может быть, он смеялся или это были сокращения мышц. Может быть, это была вообще иллюзия, вызванная мерцанием свечей.

Я закрыла глаза и позволила себе думать о том, что в городе нет гостиниц, где люди просто спят, не сталкиваясь с магическими существами, которые плюют в лицо. Это была бы намного более скучная ночь, но скучные ночи — это, наверное, то, к чему нужно стремиться, если ты замужем за архимагом и спишь в его рубашке в гостевой спальне незнакомого человека.

***

Утро началось совсем не так, как я его планировала. На самом деле, я вообще не планировала утро, потому что спала крепко и безмятежно, как человек, который ничего не боится и жизнь относится к нему справедливо. Сон длился примерно до момента, когда я поняла, что не могу пошевелиться. Не потому что был паралич или что-то в этом роде, а потому что на мне лежал Люстер. Весь. Полностью. С ногами, туловищем и головой!

Я лежала лицом вниз, уткнувшись в подушку, и могла видеть окружающее только одним глазом, потому что второй был безнадежно прижат к текстильным благам. Попытка поднять голову привела только к тому, что я почувствовала его волосы, которые якобы мягко коснулись моей щеки, а не стали дополнительным грузом на итак перегруженную спину. Ситуация была той еще. Если бы я описывала это как-нибудь романтично, я бы сказала что-нибудь вроде «проснулась от его прикосновения» или «почувствовала, как его тепло обнимает меня с рассвета». В реальности же это было ближе к категории «удушие в добровольном порядке».

Люстер спал как убитый, совершенно невозмутимый к тому факту, что жена находилась под ним в состоянии, которое бы определенно не описали в туристических брошюрах о комфортном отдыхе. Какой-то мудрец в истории человечества решил, что жизнь недостаточно несправедлива, и придумал, что тяжелые люди должны спать, не беспокоясь о том, спят ли их партнеры. А может быть, это было нарочно — хороший способ убедиться, что жена никуда не уйдет ночью. Честно, в этот момент я готова была согласиться с обеими версиями.

— Люстер, — прохрипела я в подушку с таким энтузиазмом, который доступен человеку, чья способность дышать находится под вопросом.

Архимаг не проснулся. Хуже того, в его спокойствии было что-то издевательское, как будто он специально тренировался спать максимально неудобно для окружающих. Я попыталась выбраться из-под него, что оказалось приблизительно так же успешно, как попытка поднять автомобиль голыми руками.

— Хм, — прокряхтела я, теперь уже явно обращаясь ко вселенной, которая видимо решила, что я недостаточно страдала в этой жизни. — Посмотрите на него. Спит как младенец, а я готовлюсь к асфиксии…

Справедливостью это было не назвать. Справедливостью было бы, если бы я тоже спала и не думала о том, как глупо это выглядит — жена архимага, придавленная к постели сотней килограммов мышц и абсолютного безразличия к кислородному голоданию. В прошлой жизни я хотя бы спала одна и решала, когда просыпаться. Здесь мне приходилось просыпаться, потому что на меня положили гору мужского тела, как я была старой газетой на диване.

Муж сдвинулся чуть-чуть. Однако сдвинулся он в совершенно неправильном направлении, если под неправильным направлением понимать «плотнее прижался к спине моей, и при этом случилось что-то совершенно неожиданное и крайне неловкое». Мозг мой отказался обрабатывать информацию. Нет, не отказался — просто завис, как компьютер в 2000-х годах при попытке открыть слишком много вкладок. То, что я чувствовала, прижимаясь спиной к его бедрам, было... ну. Было. Определенно было. И это было довольно очевидно, потому что не оставляло места для интерпретаций и предположений. В буквально-биологическом смысле: мужское тело проявляет инициативу независимо от мнения его владельца, как какой-то восставший придаток, который решил, что ночной сон — это достаточно хорошее время для того, чтобы заявить о себе. Мои глаза двигались и крутились как у персонажа мультфильма, который только что узнал что-то совершенно неудобное. Просто лежи тихо, дыши, Саша. Считай до десяти!

Люстер спал, абсолютно неосведомленный о том, что его собственное тело предало его планы оставаться непроницаемым и недоступным архимагом без лишних телесных проявлений. Или, может быть, он не спал? Может быть, он очень осознанно давил на меня всем своим весом, пока его нижняя часть туловища проявляла инициативу? Может быть, это была какая-то магическая пытка, с которой я, дура, согласилась, когда подписывала брачный контракт девять процентами и пуховыми подушками?

Я предприняла еще одну попытку выбраться, и на этот раз мне повезло чуть больше. Мужчина сдвинулся в сторону, хотя и не проснулся, позволяя мне с огромным достоинством выскользнуть из-под него и спрыгнуть с кровати с видом человека, который только что пережил какую-то катастрофу, но сумел выжить. Я стояла на полу в его рубашке, которая теперь казалась мне совершенно неотесанным предметом одежды, потому что все еще пахла его парфюмом. Люстер между тем завернулся в одеяло и продолжал спать.

Я дошла до окна и распахнула его, чтобы впустить свежий воздух и как-то прийти в себя. Город внизу уже просыпался — слышны были голоса, скрип тележек, обычная городская жизнь людей, которые не думают о том, что происходит в спальнях их соседей. Счастливые люди, наверное.

Раздался стук в дверь.

— Можно? — голос был женским, мягким и полный бодрости, которая мне в этот момент казалась оскорбительной.

Я быстро натянула халат, который нашелся около кровати, и ответила:

— Да, входите.

Служанка появилась с подносом завтрака, остановилась, видя меня в состоянии, которое определенно выглядело как «только что проснулась», и мимо кровати, на которой спал архимаг в состоянии сна, который был бы идеален для детского журнала, если бы там можно было печатать взрослых мужчин.

— Леди Фейр, — поспешила сказать служанка, укладывая поднос, — ваш костюм почти готов. Прачечная уже вывела большую часть пятна, и осталось...

Я не слушала, а просто кивала, думая о том, что мир определенно против меня, потому что в конце концов, зачем давать мне спокойное утро, когда можно дать мне сразу и архимага, и его биологические процессы, и служанку, которая приносит завтрак в момент наибольшего смущения?

— Спасибо, — выдавила я, и служанка вышла, бросив мне понимающий взгляд, который говорил: я понимаю, что ты переживаешь, но я не спрашивать не буду, потому что я воспитанная.

Люстер проснулся примерно через двадцать минут, когда я уже успела попить чай и восстановить хотя бы мизерное количество достоинства. Он появился из-под одеяла с видом человека, который спал отлично и совершенно не помнит, о чем грешил во сне.

— Доброе утро, — произнес архимаг, как будто ничего не случилось.

— Утро, — отозвалась я холодно, как русская зима. — Как спалось?

— Хорошо, — ответил он, потягиваясь с той же небрежностью, с которой кошка потягивается на солнце, совершенно не осознавая, что только что создала для меня самую неловкую ситуацию за последний месяц. — Вам?

«Мне было задушено под твоим телом, и потом произошло что-то совершенно неловкое, в чем твое тело явно не согласилось с твоим мозгом», — вот что мне хотелось ответить. Вместо этого я выбрала стратегию полного отрицания.

— Тоже нормально, — солгала я, будто ни разу не сталкивалась с проявлениями мужской физиологии. — Завтрак остывает.

Люстер спокойно встал с кровати. Он был в брюках, и я очень постаралась смотреть строго в лицо, как приличная женщина, которая видела взрослого мужчину в таком виде много раз. Может быть, это было видно, может быть, нет, но муж приступил к своему туалету с методичностью профессионала, то есть без единого признака того, что его стесняет мое присутствие.

Я сосредоточилась на завтраке, который был, несмотря на охлаждение, достаточно вкусным. Ничего экзотического, не плевавшегося в лицо, просто хлеб, масло, варенье и что-то похожее на сыр. Люстер присоединился ко мне, и мы завтракали в тишине, которая была столь же неловка, сколь туго заплетенные косы.

Перед отъездом доставили костюм, и красное пятно действительно исчезло почти полностью. Осталось только легкое розоватое напоминание о том, что я не должна трогать магических существ ложками. Дорога обратно в замок ничем не отличалась от дороги туда, только я была куда более осознана того, что прижимаюсь спиной к архимагу, и попыталась держаться как можно более прямо, как будто этим можно было разорвать все нежелательные биологические связи. Люстер не комментировал это, и я была ему за это благодарна.

Замок встретил нас привычно: Тобиас ждал с лошадьми у конюшни, слуги суетились на фоне, занимаясь своими делами, а Йона возникла из ниоткуда с таким энтузиазмом, которого хватило бы на троих человек. Люстер помог мне спуститься с лошади с той же неторопливой грацией, которая была у него во всем, и почти сразу же служанка уже семенила рядом, раскрывая рот, чтобы выпалить все накопившееся за наше отсутствие.

— Госпожа! — пищала Йона, едва не сбивая с ног слугу, что нес провизию. — Как прошла поездка? Вы ехали верхом? Как город, госпожа? Вам понравилось? Господин Фейр обращался с вами хорошо? Не было никаких неприятностей?

Я мелко поморщилась. Волна вопросов накрыла меня с такой силой, с какой накрывает волна утопающего в открытом море. Хотя, если честно, проснулась я давно, но мозг еще не полностью восстановился.

— Йона, — спасительно произнес голос Люстера, и я почувствовала, как напряжение в плечах немного отпустило, — отведи госпожу отдохнуть. Пусть принесут легкие закуски и чай. Она устала после дороги.

Служанка немедленно просияла так, будто ей только что сказали самую главную тайну вселенной, и кивнула с таким усердием, что ее косы едва не выскочили из прически.

— Сразу, господин! Сейчас!

Я тряхнула светлыми волосами и развернулась, чтобы последовать за девушкой, но остановилась, обернувшись через плечо. Муж уже переговаривался со слугами, отдавая распоряжения о лошадях, об упаковке, о чем-то еще, что требовало его внимания. Весь в работе, весь в делах, как люстра на потолке — висит, светит, и не спрашивает, хочет ли кто-нибудь, чтобы он немного отдохнул. Мужчина был в состоянии, которое я про себя называла «боевой режим»: сосредоточенное лицо, быстрые движения, голос, от которого люди тут же начинают выполнять все, что требуется. Хотя на конной прогулке он выглядел чуть расслабленно.

— Госпожа! — позвала Йона из коридора, и я внутреннее вздохнула.

Чай, закуски, отдых. Спешим.

Рыжая служанка провела меня не в беседку, где я обычно предпочитала проводить время, а в оранжерею. Помещение видела мельком при экскурсии с Пимом, но не заходила глубже, чем на пару шагов, потому что оно казалось каким-то слишком личным, слишком... магическим? Стекловидные своды пускали свет, который казался более ярким, чем обычный. Растения росли плотно, их листья переплетались, создавая глубокие тени в некоторых местах. В углу стояли диванчики, о которых говорила Йона, мягкие, с подушками, которые выглядели более гостеприимно, чем скамьи в беседке.

Я вошла, позволяя глазам привыкнуть к зеленому свету, и почти сразу же поняла, что напрасно согласилась, потому что из особенно густых, длинных растений — тех самых, которые растут себе спокойно, фотосинтезируют и не должны были вскрывать ничего интересного, — вдруг вылез Эдрик Сарн, как черт из табакерки, только менее черный и больше похожий на человека, который явно провел ночь не там, где следовало.

Я вскрикнула не громко, но с чувством.

— Твою мать! — вырвалось у меня, на что Йона, не менее испуганная, тут же отреагировала с логикой слуги, которая привыкла воспринимать буквально:

— Госпожа, но у меня нет матери... То есть была, конечно. В смысле я же родилась как-то, но она давно...

— Твою отца, Йона! — рявкнула я, пытаясь прийти в себя, а Эдрик в это время стоял, выглядя как утопленник, которого только что вытащили из воды и забыли положить на спину для откачивания.

— Что? — спросила служанка, моргая как сова.

— Забей! — махнула я рукой в ее сторону. — Что этот идиот делает в оранжерее? Йона, я же велела стражникам не пускать его на территорию!

Эдрик вдруг ожил, как цветок, который полили водой после долгого засыхания.

— Алиса! — лучезарно воскликнул он. — Я все устроил!

Я смотрела на него, и медленно в мозг начала просачиваться информация, которую я отчаянно не хотела слышать.

— Все устроил? — переспросила, отчего-то ощущая, как холодок пробежал по спине. — Какое конкретно «все»?

— Ториан! — начал рассказывать он с воодушевлением человека, который только что описывает гениальный план. — То есть, Вориан Дейст нашептал королю, что ты... то есть твой супруг уже давно не участвует в походах в другие земли, где требуется помощь магических сил! И король согласился, что...

Я постепенно начала понимать размер катастрофы, как человек, который смотрит, как камень катится с горы. Сначала маленький булыжник, потом камень побольше, потом уже целая лавина, и понимаешь, что было бы неплохо не стоять прямо на пути.

— Погодите, — произнесла я максимально холодно, обращаясь к Эдрику, но внутренне адресуя вопрос вселенной. — Вы двое, ты и Ториан — нет, Ториан... Ворван... как его там, Дейст, — вы с ним договорились, чтобы отправить моего мужа в дальние земли, где он должен будет воевать, драться или еще что-то в этом роде, потому что вам хочется, чтобы я осталась одна?

— Не одна, — заметил Эдрик с самодовольством. — Со мной!

Я хотела зачем-то засмеяться, но смех не вышел. Йона в это время стояла, смотря на нас обоих, как на спектакль, в котором слова не совпадают с действиями.

— Капец!

— Госпожа, это что за слово? — спросила девушка.

— Из далеких земель, Йона, — сообщила, закипая от собственного гнева, который рос с каждой секундой.

— Госпожа, снова бес попутал? — спросила она с искренним беспокойством.

Я замахнулась туфлей прямо в рыжую макушку не от злости, а просто потому, что нужно было что-то сделать с руками, и туфля была под рукой. Точнее, под ногой, но не суть. Служанка вскрикнула и отпрыгнула, хватаясь за край растения для баланса. Вселенная, оказывается, против меня. Полностью и окончательно против. Не хватает только того, чтобы Люстер получил письмо от короля еще до того, как я успею его предупредить.

— Йона! — крикнула я через плечо. — Скажи ему, чтобы не верил королю!

— Кому ему говорить? — прокричала служанка в ответ. — Господину?

— Ну не Слезнику же!

Йона кинулась вон из оранжереи, поняв, что мир на грани катастрофы и только скорость его ног может это предотвратить. Я же, оставшись с Эдриком один на один, снова почувствовала, как во мне закипает то самое ощущение, которое я в прошлой жизни описывала как «хочу кого-то убить, но руками». На этот раз я решила воплотить импульс в жизнь, пусть и не совсем в буквальном смысле.

Вторая туфля слетела с моей ноги с такой скоростью и точностью, что у любого фехтовальщика были бы слезы зависти. Эдрик даже не успел среагировать — каблук пролетел и шлепнулся ему в плечо. От неожиданности молодой человек рухнул вперед. Красивое лицо глубоко закопалось в рыхлый грунт оранжереи, и на секунду я позволила себе испытать глубокое удовлетворение от этого факта.

— Слушай сюда, пацан, — произнесла, делая шаг ближе к его печально оформленной позе, — ты пойми наконец, что ты мне нафиг не нужен! И твой дружбан тоже не нужен мне! На кой мне вы оба, если у меня архимаг?! Богатый, дохрена красивый, который, между прочим, вообще не ходит по кустам и не переделывает королевские приказы ради того, чтобы я осталась скучать в замке!

Бывший возлюбленный Алисы в это время с трудом вырывал свою голову из грунта, чихая и сплевывая землю, как неудачный клад, который вдруг осознал собственное достоинство и решил выбраться на поверхность. Земля прилипла к дорогой одежде, в волосах торчали веточки, и в целом он выглядел так, будто только что прошел через стирку в грязевой яме.

Я потерла переносицу, ощущая, как напряжение в висках начинает нарастать с угрожающей скоростью. Дело было не просто в том, что мне надоели постоянные визиты любовников предыдущей хозяйки тела. Дело было в том, что и Эдрик, и Вориан просто не желали воспринимать человеческую речь как означающую что-то конкретное. Я говорила слова, они слышали звуки, и каким-то магическим образом создавалась уверенность в том, что я на самом деле имею в виду совсем другое. Как если бы я напевала на латыни про любовь, а они слышали приглашение на танец. Главное же было в другом: я совсем не хотела, чтобы Люстер попал в какую-то западню, устроенную этими двумя идиотами. Не хотела, чтобы он пошел в опасный поход или пострадал где-то в дальних землях. От этого понимания злость, которая была достаточно обоснованной, начала превращаться в панику, облекаясь в форму еще большей злости.

Эдрик наконец успел вырваться из грунта и встал на колени, сначала пытаясь избавиться от земли, которая торчала везде и всюду. Лицо его было такой маски возмущенной невинности, что хотелось снова кинуть в него чем-нибудь потяжелее.

— Почему ты скрываешь, что беременна? — начал парень возмущенно. — Конечно же! Ты защищаешь Люстера! И такие перепады настроения! Моя Алиса никогда на меня не злилась, а была со мной ласкова и...

Я не дала ему закончить и просто затоптала ногами на месте, как разъяренный питекантроп, который обнаружил, что его банан съели. Звуки, которые издавала, были не совсем людскими — где-то между рыком и вопли отчаяния женщины, которая близка к срыву.

— Почему ты скрываешь, что беременна? — настаивал он, вытягивая эту фразу как последний козырь.

И вот именно в этот момент дверь оранжереи распахнулась, и в помещение вошли Йона, словно мессенджер ада, и за ней Люстер с таким выражением лица, которое я сразу распознала как глубокую заинтересованность смешиваемую с едва прикрытым развлечением. Служанка издала звук, похожий на писк испуганного котенка, и тут же прижала руки к губам, как будто надеялась, что физический контакт с собственным ртом поможет ей вернуть только что услышанные слова обратно в космос. Муж просто слегка изогнул бровь — этого движения было достаточно, чтобы создать целую аудиокнигу недоумения и едва скрытого веселья, которое светилось в его глазах, как маячок на темной воде. Эдрик со своей стороны совершил маневр, достойный боевика про ниндзя: мгновенно втянул голову в шею, как черепаха при приближении опасности, и спрятался за ближайшим кустом орхидей, оставляя только вид его дорогого, испачканного в земле камзола.

— Беременна? — произнес Люстер таким тоном, который был одновременно вопросом, наблюдением и закуской перед основным блюдом. — И почему же мне не сказала?

Йона в этот момент издала новый звук, на этот раз похожий на звук отказывающейся машины, которая внезапно поняла, что ее мотор требует замены.

— ГОСПОЖА! — пищала она, прижимая руки к груди. — Это же такая новость! Почему вы нам не сказали раньше?

Я медленно обвела взглядом обоих: служанку, которая явно переживала личную драму, и архимага, который смотрел на меня с видом человека, который знает что-то очень забавное и с удовольствием ждет, когда я это обнаружу. И именно тогда до меня дошло — Люстер издевается надо мной, потому что совершенно прекрасно понимает, что никакой беременности нет и быть не может, учитывая тот факт, что мы с ним вместе никогда не спали ни в каком интимном смысле этого слова! Наша кровать была территорией параллельных прямых, и никакие ночные приключения с придавливаниями не меняли эту географию.

Я скрестила руки на груди.

— Ой, да, — нахально протянула, совсем теряя чувство стыда. — Просто захотелось поскандалить. Наверное, замашки беременности приклеились от воздуха.

Люстер в этот момент издал звук, который бы лучше всего описать как попытка скрыть смех под видом покашливания. Плечи его подрагивали чуть сильнее, чем обычно, и уголки рта, которые обычно оставались неподвижными, как мраморная скульптура древнегреческого философа, слегка дрогнули вверх.

— Замашки беременности, — повторил он, словно пробуя на вкус.

— Да, — подтвердила я с авторитетом. — От стресса. Эдрик со своей идиотской теорией нервы мне довел, а я не железная.

Из-за куста раздался жалкий звук, похожий на стон существа, которое только что поняло, что его жизненный план потерпел полное фиаско. Йона медленно опускала руки от рта, начиная понимать, что либо произошло большое недоразумение, либо ее госпожа только что проявила актерские способности, о которых никто не знал. Добросердечный супруг просто смотрел на меня с видом человека, который только что увидел фокус, который ему очень нравится, и он готов смотреть его снова и снова.

— Я думаю, вам обоим лучше пойти, — произнес архимаг, обращаясь не столько ко мне, сколько к Йоне, а может быть, ко всей ситуации в целом. — Мне нужно поговорить с женой.

Сказано было таким спокойным тоном, что в нем пропадала любая агрессия, заменяясь чем-то значительно более опасным — чистой любезностью человека, который знает, что ему нечего бояться, и поэтому может позволить себе быть вежлив к мухе, пока он ее не раздавит.

Служанка кинулась вон из оранжереи. Из-за куста раздался второй звук — более громкий и явно связанный с активным движением человека, который понял, что ему пора уходить со сцены. Эдрик выскользнул за стеклянные двери тотчас. Земля на его одежде распадалась по дороге, оставляя за ним печальный след провинившегося искателя любви.

Люстер и я остались одни в зеленом свете оранжереи, окруженные растениями, которые, судя по всему, были единственными свидетелями того, что здесь произошло, и они точно никому не расскажут.

— Значит, — произнес муж, делая шаг ближе, — замашки беременности.

— Чистая правда, — ответила я с безмятежностью. — Хотя, конечно, основная причина моего скандала была совсем в другом.

— И какая же?

Я посмотрела на него.

— То, что они пытаются отправить вас в какой-то поход, — выпалила, чувствуя, как гнев вновь начинает подниматься. — Ведь оно так?

Люстер молчал секунду, а потом рассмеялся.

— Ей-богу, — хмыкнул он, поворачиваясь ко мне полностью. — Вы беспокоились обо мне?

Я почувствовала, как краска поднялась на щеки, и это было особенно унизительным, потому что я специально избежала прямого ответа на его вопрос, рассчитывая на то, что он забудет о нем или решит, что я не слышала. Но Люстер Фейр был не типом человека, который забывает о важных деталях. Он был типом человека, который замечает малейшие изменения в воздухе и может рассказать вам о температуре, влажности и вероятном направлении ветра на основе одного только вдоха.

— Мне не хотелось, чтобы вы пострадали от выходок лорда Дейста и лорда Сарна, — произнесла отчаянно.

Мужчина медленно улыбнулся. Просто редчайшее явление природы!

— Значит, жена беспокоится о своем муже.

Я не знала, что ответить и как объяснить, что да, я беспокоилась, но не потому, что я не Алиса, и не потому, что я была его женой в смысле контракта, написанного на пергаменте с печатями королевства. Я беспокоилась, потому что за месяц в замке он стал для меня кем-то значительно большим, чем просто архимаг, за которым я замужем.

— Это входит в обязанности жены, если вы не в курсе, — пробубнила я, избегая прямого ответа.

— Конечно, входит, — согласился он со скрытым весельем в голосе.

Люстер прошелся по оранжерее, осматривая следы потасовки — разрыхленный грунт, где лежал Эдрик, согнутые растения, которые выглядели так, будто только что перенесли небольшое землетрясение. Потом развернулся ко мне.

— Вижу, что между лордом Сарном и ваши сложные отношения, — заметил он.

— Очень сложные, — подтвердила я.

— И вы решили это разрешить по-домашнему.

— Туфлями, — уточнила я.

Люстер засмеялся. Полноценный, звонкий смех, который не прерывался на полпути, не превращалась в покашливание, а просто тек вперед, как река, которой наконец разрешили течь свободно.

— Я очень рад, что выбрал для брака женщину, которая решает проблемы туфлями.

— Обстоятельства заставили, — возразила я.

Муж подошел ближе, и я почувствовала, как напряжение в атмосфере начинает меняться, становясь чем-то совсем другим — не грозовым, как раньше, а скорее электрическим, от которого волосы встают дыбом.

— А теперь? — спросил он. — Теперь это остается вынужденной мерой или...

— Или, — сразу согласилась я, чтобы он не продолжал.

Мужчина слегка наклонил голову, как будто перепроверяя что-то, и протянул руку.

— Пойдемте. Нам нужно обсудить господина Дейста и его подчиненного. Сомневаюсь, что король вообще что-то велел.

— Они это выдумали? — удивилась я, беря его руку.

— Наверное, — ответил архимаг. — Или король велел, но это было бы значительно менее забавно.

Мы вышли из оранжереи, оставляя позади потрепанные растения и раскиданные следы скандала. Йона встретила нас в коридоре, будто перенесла психологическую травму. Люстер кивнул ей и произнес что-то про какао и печенье на террасе. Служанка просияла, потому что сладкое казалось ей лучшим лекарством для восстановления психического здоровья. Я же, оказавшись рядом с мужем, почувствовала, как мышцы наконец начинают расслабляться. Хаос был усмирен, безумцы выпущены из оранжереи, и впереди маячил чай, который, я была уверена, поможет привести мысли в порядок.

Господин Фейр был прав в одном: это был несколько необычный способ разрешения конфликта. Но если учесть все остальное в моей жизни с момента пробуждения в чужом теле, то туфля, брошенная в лицо любовнику, казалась самым логичным решением из всех возможных.

Глава 8. Летний бал или история о том, как розовый цвет предал мою репутацию

Лето в замке оказалось совершенно другим явлением, нежели весна. Если весна была нежной барышней, которая иногда плачет в окно, но при этом украшает мир цветами, то лето — это хозяйственный дядька, который берет метлу и начинает наводить порядок с беспощадной методичностью. Лес за окном горел сочной зеленью, дни становились длинными до неприличия (солнце вставало раньше, чем я привыкла вообще просыпаться), и в целом все выглядело так, будто природа решила, что я уже достаточно страдала от холода и сырости и теперь буду страдать от жары и влажности, потому что страдание — это мой основной вид деятельности.

Месяц, что прошел с момента нашей поездки в город, растворился в рутине так стремительно, что я не успела даже заметить, как один день плавно перетек в другой. Люстер ушел в свою лабораторию (в буквальном смысле ушел, практически живя там), обещая, что какие-то опыты требуют его постоянного присутствия. Я осталась с замком, его слугами и проблемой под названием «что делать с собой днями». На первой неделе я еще была полна энтузиазма. Спустилась в кухню и попробовала научить Слезника готовить солянку — попытка, которая завершилась тем, что повар встал передо мной с выражением человека, который только что услышал наказание Божественного.

— Мясо варится отдельно, потом овощи, потом еще что-то, потом все вместе с кислой гущей? — повторял он, как молитву, которая может спасти его душу.

Я кивала и пыталась объяснить, что логика здесь примерно та же, что и у пельменей, только в более беспорядочном виде. Рэт, верная помощница на кухне, записывала все в какую-то тетрадь с деловитостью бухгалтера. Когда блюдо наконец было готово, повар снял пробу с осторожностью, первый раз пробуя новое блюдо, и произнес его святое «занятно» с таким томом, что я сразу поняла: мое обучение прошло не зря.

На второй неделе я проводила время в библиотеке, углубляясь в книги про магические ордена с тем энтузиазмом, который обычно проявляют любители расшифровать древние коды. Оказалось, что в истории Аэлора было гораздо больше политического напряжения, чем можно было подумать, читая скучный географический справочник. Орден Белого Пламени и Орден Равновесия вели холодную войну уже два столетия, спорили о природе магии, об ограничениях, о том, кому вообще есть право применять какие-то техники. Люстер как-то случайно прошел мимо и заметил, что я читаю про первый раскол между орденами.

— Вас интересует история? — спросил он, склоняясь над моим креслом с любопытством.

— Мне интересна политика, — ответила любезно, не поднимая глаз от страницы. — Понимание того, кто кому врезает ножом в спину и почему, помогает лучше ориентироваться в обществе. А также спать спокойнее, потому что знаешь, где могут возникнуть проблемы.

Муж издал звук, похожий на согласие, и сел рядом со мной. Мы провели несколько часов, обсуждая исторические события, которые были в книгах, и я обнаружила, что его взгляд на события существенно отличался от взгляда авторов, которые писали этот справочник. Архимаг говорил о политике так, как человек говорит о жизни, которую он не просто наблюдал, а в которой участвовал. После его ухода (дела в лаборатории требовали внимания) я вернулась к книге, но уже с совсем другим уровнем понимания.

На третьей неделе произошло несчастье с кудрями, которое заслуживает отдельного пункта в анналах замка. Йона, вдохновленная успехом с пельменями, решила, что она готова браться за сложные проекты, и предложила мне завить волосы для какого-то мероприятия, о котором я еще не знала. Я согласилась, потому что кудри выглядели бы вполне уместно. Йона принесла странную штуку, похожую на палку, которую нужно было нагреть на огне, и начала работать. Все шло хорошо, пока она не потеряла концентрацию и не приблизила это магическое орудие слишком близко к моему уху. Произошло что-то вроде треска, я издала звук, похожий на истерику, и мой локон превратился в угольки. Служанка посмотрела на то, что она наделала, посмотрела на меня, посмотрела обратно на угольки, и издала звук отчаяния, который услышал весь замок. Я же сидела, глядя в зеркало на результат и пытаясь понять, насколько плохо все стало. Плохо стало очень.

Люстер вошел в мою спальню примерно через двадцать минут (видимо, Йона разослала SOS-сигналы через весь замок) и остановился, наблюдая мою новую прическу — половину завитых волос, половину подпаленных на кончиках.

— Это новое направление в моде?

— Это результат амбиций Йоны, превосходящих ее навыки, — пробубнила я, попытавшись улыбнуться, хотя внутри кипела смесь беспомощности и сумасшествия. — Вы знаете, я когда-то думала, что магия может облегчить жизнь, а оказалось, что она просто находит новые способы ее усложнить.

На четвертой неделе Мадам Вертель явилась в мою спальню утром с выражением лица, которое означало «мне нужно рассказать тебе новость, которую ты не очень хочешь слышать, но ты услышишь ее, потому что так вот устроена иерархия замка».

— Госпожа, — начала экономка, и я сразу насторожилась, потому что формальное обращение обычно предшествовало плохим новостям, — король дал указание о летнем балу. Замок должен быть подготовлен за две недели. Парадный зал требует украшения, кухня требует подготовки, и нам нужно переделать практически все!

Я слушала, пока она перечисляла мероприятия, требующие проведения, и чувствовала, как сердце вместе с энтузиазмом постепенно опускается на дно. Я слышала про летний бал в разговорах с Йоной, которая упоминала его как о событии, которое происходит раз в несколько лет в королевстве.

— Все королевство приезжает! — шептала служанка с восторгом. — Все лорды, все леди, все знатные люди, и даже король с королевой!

А я? Я внезапно поняла, что буду должна не просто сидеть в замке, а стоять рядом с Люстером, в самом центре внимания, в платье (которое, я была уверена, будет невероятно неудобным) и при полном макияже.

— Когда именно? — спросила я, пытаясь придумать какую-то болезнь, которая не убедит ни на секунду.

— Три недели, госпожа, — деловито ответила мадам Вертель. — Король отправил письмо через гонца.

Достаточно времени, чтобы пригото... нет, недостаточно времени, чтобы сбежать. Люстер наверняка заметит мой тайную побег в течение двадцати минут после начала.

Слухи о балу распространились по замку со скоростью птицы, которая очень спешит туда, где все самое интересное. Вдруг все начали перепроверять платья, обсуждать украшения, говорить про то, как хорошо будет выглядеть замок в свете магических светильников. Даже Слезник начал планировать меню, обсуждая с кем-то из слуг, что нужно подготовить. Я пыталась делать вид, что мне на все наплевать, но это оказалось удивительно сложно, когда Йона ежедневно приносила мне предложения по платьям и украшениям. Розовое платье появилось в третий день подготовки. Тут-то и началось самое интересное.

Служанка ворвалась в спальню на рассвете с выражением лица боевого генерала, готовящегося к сражению, и тут я интуитивно поняла, что день обещает быть насыщенным. И не в хорошем смысле. На самом деле, в том смысле, который обычно описывается словом «кошмар», но более торжественно.

— Госпожа! — внося огромный сундук с таким видом, что она несла сокровища королей. — Посмотрите! Это прибыло из столицы! Нам столько нужно перепробовать, чтобы не оплошать в день бала! Волосы, макияж, маникюр, переделать маникюр, если первый окажется неудачным, пробовать платье один раз, два раза, может быть, три раза...

Я лежала в кровати и смотрела на нее сквозь одну приоткрытую веку, считая про себя, сколько времени потребуется, чтобы заставить организм встать и подчиниться очередному дню. Люстер уже ушел, разумеется. Архимаги просыпаются ни свет ни заря и занимаются делами, оставляя остальное население замка в состоянии сладкого сна. Завистливо, конечно, но справедливо.

— Йона, — пробормотал я, натягивая одеяло себе на голову. — Бал через две недели. Сейчас часов... часов...

— Шесть утра! — радостно воскликнула служанка. — Хозяйке требуется время, чтобы выглядеть достойно! Это же главное событие сезона!

Главное событие, по моим расчетам, произойдет тогда, когда Йона в изнеможении упадет прямо на ковер, и мне придется отвести ее в комнату слуг, чтобы та хоть немного поспала. Но пока она существовала в режиме постоянного движения, как волчица, охраняющая логово с волчатами. Только вместо волчат были платья, украшения и мой собственный внешний вид.

Я вылезла из-под одеяла и встал, понимая, что сопротивление бесполезно. Примерно как сопротивление законам физики — можно морщить нос, но от этого ничего не изменится. За окном разгоралось солнце, горы уже различались в их полной красоте, и речка сияла теми оттенками, которые обычно видны только в романтических фильмах про аристократов, потому что обычная природа не может быть настолько красивой без использования какой-то магии. Или это была просто магия, встроенная в саму природу этого места. В Саратове неба такого точно не было.

Процедура приведения в порядок началась примерно с момента, когда я закончила с утренними делами. Йона уже приготовила ванну с добавлением ароматических трав, и вода поднималась паром. Я спустилась туда с сопротивлением. Примерно час спустя обнаружила себя перед туалетным столиком, где девушка атаковала мою голову расческой и невидимыми волшебными порошками, которые делали волосы либо мягче, либо были просто плацебо, способным убедить владельца, что все работает. Она рассказывала о чем-то без передышки, и из потока информации я наловила кое-что про то, кто приедет на бал и кто точно будет смотреть на меня с видом, оценивающим достоинства и недостатки. Высшее общество, одним словом.

— Госпожа, мы сделаем вам косы! — провозглашала служанка, заплетая с удивительной ловкостью очередной завиток. — Или распущенные с завивкой? Нет, косы лучше. Косы всегда выглядят торжественнее!

Я кивала в нужных местах, позволяя ей творить чудеса с моей головой, потому что спорить с человеком, который держит расческу и имеет четкое видение конечного результата, было бы глупо. К тому же, когда Йона закончила первую косу, даже я должна был признать, что выглядит довольно эффектно. Вплетенная серебристая лента двигалась, и казалось, что на голове вьется маленький световой поток.

К полудню я была полностью отполирована и подготовлена к будущим встречам с аристократией примерно в той же степени, в которой можно подготовить булку к встречам с вилкой. Макияж был нанесен с точностью, будто Йона работала визажистом в театре. Щеки имели здоровый румянец, который выглядел натурально, глаза были подведены так, что казались больше и выразительнее, и в целом отражение в зеркале показывало женщину, которая точно не была ни моим обычным образом, ни Алисой, уж точно.

— Отлично! — провозгласила служанка, кружа вокруг меня с довольством художника, закончившего шедевр. — Теперь платье! Платье, платье... — Она вдруг остановилась. — Госпожа, я... я принесла платье.

Тон, в котором это было сказано, не предвещал ничего хорошего. Тон человека, который вот-вот собирается рассказать вам плохие новости, но делает это так, чтобы вы поняли: он лично не виноват, обстоятельства виноваты.

— Почему-то это звучит как предупреждение?

Служанка захлопала в ладоши.

— Господин выбрал его сам. И мадам Вертель велела убедиться, чтобы вы его надели, потому что это честь, когда архимаг выбирает платье для своей жены.

Я чувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок. Люстер выбирал платье? Люстер, который обычно смотрит на платья так, как смотрят на предмет интерьера — констатирует наличие и больше ничего? Люстер выбирал платье для меня и не сказал об этом?

— Где оно? — спросила с напряжением в голосе.

Йона кивнула в сторону кровати, и я медленно развернулась, ощущая первый приступ панического расстройства. Там уже покоились слои ткани и, нужно отдать должное мужу, он выбрал платье, которое было определенно красивым. Качество ткани, вышивка, крой — все на уровне, которому может позавидовать любой портной в королевстве. Проблема была в одном.

Оно было розовым.

Не светло-розовым, не пыльно-розовым, не том сладком розовом цвете, который выглядит как смесь красного и белого. Нет, это был розовый цвет со всеми его имплицитными смыслами, символами и историческими значениями. Цвет, который кричал о том, что носящая его женщина определенно любит розовый. Розовый — это ее цвет, и вообще она принцесса!

Я смотрела на платье, и платье смотрело на меня, и в этот момент я четко поняла: Люстер Фейр — типичный мужчина, который следует мудро полученной совету вроде «розовое платье хорошо выглядит на женщинах с таким цветом волос». Он выбрал платье, не задумываясь о том, что женщина, которой это платье предназначается, имеет собственное мнение о розовом цвете, и это мнение было строго негативным! В смысле, я ненавидела розовый цвет. Ненавидела глубоко, личностно и со всеми силами моей души.

— Нет, — твердо произнесла я, отворачиваясь от кровати. — Никаких розовых платьев.

Йона издала звук, похожий на писк испуганного животного.

— Но госпожа! Это же выбирал господин!

— Мне все равно, выбирал ли его сам архимаг, король Эларис или сама королева волшебных земель! Это розовое платье, а я розовый цвет не ношу.

— Но… — Служанка заморгала, как сова. — Но почему вы не носите розовый? Розовый — это прекрасный цвет! Это цвет благородства, нежности, материнства…

— Розовый — это цвет ошибок моего мужа, — резко перебила я. — И я о них ему расскажу.

Йона медленно подошла к кровати и посмотрела на платье, потом на меня, потом обратно на платье, как будто надеялась, что оно внезапно превратится в зеленое или синее, что угодно, только не розовое.

— Госпожа, оно очень дорогое, — пробовала она еще раз, используя экономический аргумент, который иногда срабатывает с людьми, у которых есть совесть.

— Мне наплевать, если оно стоит столько же, сколько целый замок. Розовое значит розовое, а розовое — значит не надену!

— Но госпожа, в вашем гардеробе столько розовых платьев! — ответила служанка искренне изумленно. — А розовое так идет светловолосым дамам!

Я слегка поколебалась, вспомнив, что все платья в шкафу принадлежали настоящей Алисе, которая явно имела собственный вкус к розовому. Но я не была настоящей Алисой, и мой вкус был совершенно другим.

— Йона, — начала я максимально деликатно, зная, что служанка это почувствует как личное оскорбление, — я предпочтительно бы хотела что-то другое.

— Другое? — переспросила девушка, как будто я предложила ей попробовать летать. — Но какое?

— Может быть, зеленое? — предположила я. — Или синее?

Йона медленно вернула розовое платье в сундук, и лицо ее приняло грустное выражение. Но вместо того чтобы спорить, она достала синее платье, которое выглядело так, как выглядят платья, которые шили королевские портнихи: идеально, без единого намека на практичность.

— Это синее спокойнее, — согласилась служанка. — Хотя темное синее часто носят вдовы на похоронах, и это может быть неправильным сигналом...

— Это будет идеально, — перебила я, не позволяя ей договорить до конца.

Йона кивнула, все еще выглядя слегка обиженной, и унесла розовое обратно в сундук с видом матери, которая только что узнала, что ее ребенок ненавидит ее любимое блюдо. Но в конечном итоге мы примерили темно-синее.

— Вы выглядите, как королева! Как богиня! Как… как…

— Как женщина, которая сейчас должна пойти поговорить с мужем о его ошибочном выборе в отношении цветов, — закончила я за нее предложение.

Люстер находился в кабинете, разумеется. Мужчины с его статусом всегда находятся в кабинетах, просматривая документы или обдумывая какие-то магические проблемы, которые слишком сложны для обычного человека. Я постучала, получила грозное «войдите», которое обычно означает либо «я в настоящий момент чем-то занят и тебе это придется пережить», либо «давай поговорим, но быстро», и вошла внутрь.

Архимаг сидел за столом, прикрытым бумагами. Глаза поднял медленно, оценивающе прошелся взглядом по мне с ног до головы, и в его выражении появилась какая-то смесь удовлетворения и любопытства.

— В целом очень красиво, — начал муж, сохраняя нейтральный тон. — Только есть проблема.

— Какая?

— Оно синее.

Я моргнула.

— Платье синее, потому что первый выбор был розовый, а я крайне категорична в отношении розового цвета. Вы задремали, и кто-то нашептал вам, что розовый — это хороший цвет для женщин со светлыми волосами?

Люстер отложил перо и откинулся на спинку стула, якобы начиная понимать шутку, но еще не полностью.

— Розовый — это традиционный выбор для балов, — сказал он, явно защищая собственное решение.

— Традиционный выбор для женщин, которые в розовый влюблены, — возразила я. — Я в розовый не влюблена. Очень не влюблена. Если быть честной, испытываю глубокое омерзение, которое началось с того момента, когда в третьем классе родители подарили розовый рюкза… — Я запнулась, так как не думаю, что слово «рюкзак» активно пользуется в средневековом мире, — розовую сумку для книг, пока остальные дети ходили с черными или красными.

Архимаг будто слушал исповедь о детской травме в отношении цвета и пытается решить, смешно ли это или не смешно. В результате на его лице появилось чувство глубокого замешательства.

— Выбор сумки вызвал неприятие розового цвета на всю оставшуюся жизнь?

— Вам не понять, — выразительно ответила я. — Но в целом, да. Розовая сумка в третьем классе — это мощный травмирующий фактор.

Люстер издал звук, который был слишком коротким, чтобы быть смехом, но явно направлялся в этом направлении.

— Я буду помнить об этом при следующем выборе платья, — произнес он. — И скажу, розовое на вас выглядело бы очень хорошо.

— Не выглядело бы, — я покачала головой. — Выглядело бы как очередное свидетельство того, что мужчины выбирают женщинам цвета на основе абстрактных идей, а не на основе того, что сама женщина думает об этом цвете.

— Тогда спасибо за то, что у вас был выбор и вы смогли его внести, — спокойно ответил муж. — Синее платье выглядит на вас лучше.

Я постояла еще несколько секунд, ожидая какого-то парировщика или продолжения дискуссии, но Люстер просто вернулся к своим бумагам, явно считая тему закрытой. Мужчина имел привычку сдаваться в споре быстро и без лишних слов, что было либо признаком мудрости, либо признаком того, что он просто не считал стоящим тратить энергию на споры с женой. Я выбрала вторую версию как более вероятную, но с первой не спорила.

Дальше события развивались с повествовательной логикой плохого сна. Две недели пролетели в подготовке: мадам Вертель ходила по замку, проверяя каждый угол; слуги вели к залу украшения из цветов, которые выглядели так, будто их специально вырастили, чтобы они были идеальными; Люстер исчез в лаборатории окончательно, оставляя только записи о том, что сложные опыты требуют его внимания. А Йона до сих пор ворковала над выбором платья: что оно идеально, что госпожа выглядит как звезда, что король будет ошеломлен ее красотой. Я слушала и думала о том, что если я буду выглядеть как звезда, то это будет звезда, над которой летают кометы из неловкости и неуверенности. Я мало знала про историю королевства, про дворцовые игры, про то, как нужно вести себя с герцогами и герцогинями. Основная же проблема сводилась к тому, что я была не тем, за кого меня выдавали.

За три дня до бала в спальне попался Люстер. Он выглядел так, как всегда выглядел после дней в лаборатории — с легкими следами гари на рубашке, с волосами, которые выглядели так, будто их расчесывали пальцами в момент раздражения, и с глазами, которые более живые, чем обычно. Выглядело сексуально опасно, если честно.

— Готовитесь к балу? — спросил он, кивнув на разложенное на софе синее платье и коробку с украшениями.

— Если под готовностью понимать панику, то да, — выдохнула я. — Люстер, я волнуюсь.

— О чем? — поднял брови архимаг.

— О том, что я могу что-то сделать неправильно! А если скажу что-то странное или буду себя вести неправильно? Или вообще испорчу впечатление, которое люди имеют о вас?

Муж подошел к софе и сел на ее край, рассматривая синее платье с видом человека, который оценивает артефакт с неизвестными свойствами.

— Вы были странной с первого дня, когда проснулись, — произнес он спокойно. — И это не помешало вам существовать в замке, заводить дружбу с поваром, вывести из себя молодого человека туфлей и прочитать все книги в библиотеке про историю магических орденов.

— Это не совсем то же самое что произвести впечатление на королевский двор, — возразила я.

— Нет. Королевский двор намного менее опасен. У них просто нет под рукой туфель.

Я улыбнулась. Люстер встал, потянулся (это выглядело как спортивный номер в цирке) и направился к двери.

— Завтра я завершу опыты, — сказал он. — И приготовлюсь к тому, чтобы произвести впечатление на королевский двор вместе с вами. Вы можете мне помочь с галстуком?

— Люстер, у вас есть слуги. Это их работа, — указала я.

— Знаю, — ответил он. — Но я предпочту, чтобы это сделала моя жена.

И вот с этой фразой муж исчез из спальни, оставляя меня сидеть рядом с синим платьем и размышлять о том, почему Люстер Фейр такой странный и заставляет мое сердце биться чаще.

***

День бала начался, как все дни в замке, с восхода солнца и пения птиц. Но вот атмосфера была совсем не обычная. С утра царило движение, как в муравейнике, который только что случайно перевернули. Слуги бегали туда-сюда, вынося украшения, цветы и остальное нужное. Мадам Вертель ходила по замку с видом генерала, проверяющего войска перед боевым походом. Йона явилась в спальню, пока я еще размышляла, нужно ли встать, и объявила, что это будет день, о котором я буду помнить всю жизнь. Я по опыту уже знала: это или очень хорошо, или очень плохо.

— Госпожа, — начала служанка, разворачивая баночки, — нам нужно начать готовиться уже сейчас! До бала осталось десять часов, а вам нужно время для волос, для макияжа, для...

— Десять часов, — перебила я, глядя на гниющее солнце за окном, которое только что встало. — Йона, можно собраться за час.

— Госпожа! — издала девушка звук, похожий на птицу, которой только что проломили крышу клетки. — Это не Саратов! Это королевский бал!

Я вздрогнула. Слово вырвалось из моего рта неправильно неделю назад, и я до сих пор переживала, что Люстер услышал. Но он только спросил, что это такое, и когда я объяснила, что это просто дальний город из моих краев, он кивнул и больше не спрашивал.

— Ладно, ладно, — сдалась я. — Давай начинать.

Следующие девять часов прошли в состоянии, которое лучше всего можно описать как «насильственное преобразование в объект искусства против моей воли». Йона расчесывала мне волосы с видом скульптора, который работает над шедевром. Затем появилась местная эквивалент стилиста, которая начала колдовать над моим лицом с помощью всех сорока одной баночки, которые я когда-то распаковывала с недоумением. Оказалось, что каждая из них имела определенное назначение и время применения.

— Сначала база, — командовала тетя, чье имя я не разобрала, потому что была слишком сосредоточена на том, чтобы не морщиться. — Потом тон, потом тень на веках, потом подводка...

— Стоп, — остановила я. — Тень? Подводка? У меня же и так глаза есть.

— Да, но они должны быть выразительными! — воскликнула стилист. — Королевский бал — это сцена, госпожа!

Я сидела, позволяя ей рисовать на моем лице как на холсте, и думала о том, что в Саратове я пользовалась тушью и помадой, и этого мне хватало. Здесь же требовалась целая химическая лаборатория.

Когда макияж завершился, я посмотрела в зеркало и испытала момент глубокого диссонанса. На меня смотрела женщина, которая выглядела как Алиса Даррок, но красивее, чем я когда-либо видела ее при пробуждении. Кожа выглядела фарфоровой, только немного менее мертвой. Глаза больше и глубже благодаря всей этой подводке и теням. Губы выглядели как приглашение к танцу. В целом я выглядела как портрет, который хотел бы висеть в замке какого-то герцога.

Потом наступил момент, когда нужно было натянуть платье. Синее платье оказалось не просто платьем, а целым инженерным сооружением. Корсет, который требовал помощи двух человек, чтобы его затянуть, потому что мне нужно было дышать, но не слишком много. Юбка, которая была настолько пышной, что я не смогла бы пройти боком через дверь без серьезного маневра. Рукава, которые были холодными и шелковистыми, и проблемой, потому что я не знала, как в них двигаться.

— Госпожа, — заметила Йона, помогая мне встать, — вы выглядите как королева.

— Я выгляжу как женщина, которая не может нормально дышать, — пропыхтела я, пытаясь проверить, работают ли легкие должным образом. — Ты уверена, что когда я встану и начну ходить, то не свалюсь в обморок?

— Но госпожа, вы же не падали в обморок на балах раньше!

— Раньше я была в башне, одинокая и несчастная, — я сморщила нос. — Теперь внешне счастливая, несмотря на отсутствие кислорода.

В дверь постучали. Люстер вошел, и произошла серия событий, которую я буду помнить до конца своей жизни.

Во-первых, я увидела его в парадном костюме. Я знала, что он мужчина видный — видела же его множество раз без рубашки. Была свидетельницей его существования в различных состояниях обнажения! Но это совершенно другое. Муж был в темно-синем камзоле с серебряными пуговицами, в темных брюках, с галстуком, который он просил меня завязать, и с видом человека, который хотел бы быть в лаборатории, но согласился появиться на балу из вежливости. Одна часть архимага, вторая часть — благородного человека, третья часть — создание, которое мило напоминает о том, почему вообще существует гетеросексуальность. В целом как рисунок из книги о королевской семье.

— Люстер, — на выдохе прошептала я, потому что мозг требовал выхода, — вы выглядите... ну.

— Ну? — изогнул брови архимаг.

— Именно, — подтвердила я. — Как ну. В словаре нет слова, которое бы описало правильно.

Люстер подошел ко мне, и я вдруг осознала, что в синем платье я выше обычного, потому что были туфли на каблуке, которые я не учла в своих расчетах высоты. Мы стали почти одного роста.

— Вы красивая, — произнес он, что было совершенно неожиданным комплиментом. — Очень красивая. Я не думал, что можно улучшить уже красивое.

Я попыталась улыбнуться, но корсет затянули так, что я только что поняла, почему в старые времена женщины часто падали в обморок. Это была не истерика, это была банальная гипоксия!

Муж хмыкнул. Жуткий звук, потому что смех от архимага звучит как что-то между учебником и чисткой зубов.

— Потерпите, — сказал он. — Бал продлится пару часов. После этого вы сможете снять корсет.

— Люстер, если я упаду в обморок от нехватки воздуха, вы сами будете объяснять королю, почему его гостья потеряла сознание на танцполе, — я серьезно нахмурила брови.

— Я с большим удовольствием объясню, что вы предпочли потерять сознание, нежели дышать, как обычный человек, потому что красота требует жертв, — ответил архимаг. — Идемте.

Бал начался с музыки и света. Когда мы спустились по лестнице в парадный зал, я поняла, почему мадам Вертель так кипела от деятельности две недели. Зал был трансформирован в нечто, похожее на сказку. Магические светильники висели везде, создавая свет, который был мягче и теплее, чем дневной. Цветы — настоящие розы, пионы, что-то экзотическое, что я не узнала — украшали каждый угол. На потолке были натянуты ткани, которые развевались как облака. На танцполе уже танцевали люди, а оркестр играл что-то, что было похоже на вальс, но не совсем.

Люстер положил руку мне на талию, ведя вниз по лестнице с такой непринужденностью, с какой люди обычно ходят по своей квартире. Все расступались. Буквально расступались, как море перед Моисеем, только без всякого чуда, просто потому что архимаг идет, а люди имеют здравый смысл.

— Лорд Фейр! — раздалось какое-то резкое восклицание, и из толпы выплыла женщина лет пятидесяти. — Какое чудо! И это, должно быть, леди Фейр?

Женщина изучала меня с интенсивностью, которая граничила с фотографированием, но в ту эпоху фотографирования не существовало, так что она просто смотрела очень внимательно.

— Лейди Корбен, — кивнул Люстер с вежливостью, которая была явно выученной и при этом совершенно бесчувственной. — Милая, это леди Корбен, одна из самых влиятельных женщин при дворе. Леди, моя жена, Алиса.

Я поклонилась, потому что это было то, что люди делали в таких ситуациях. Лейди Корбен рассмотрела меня еще немного и потом захлопала в ладоши.

— Прекрасно! Абсолютно прекрасно! Она совсем не похожа на кого-либо из нас, что, между прочим, в последнее время очень модно. Особенно интересна тенденция в выборе цвета платья. Темно-синий — очень смелое решение для летнего бала!

— Моя ошибка в выборе, — вмешался муж. — Я выбрал розовое, но жена предпочла синее.

Лейди Корбен посмотрела на Люстера, потом на меня, потом снова на Люстера, и на ее лицо озарилось.

— Архимаг, позволивший жене отвергнуть его выбор платья? — произнесла она медленно, как будто переваривая информацию. — Это или большая любовь, или большое безразличие. В любом случае, интересно.

— Я предпочитаю считать, что здравый смысл, — ответила я четко.

Лейди Корбен рассмеялась, и это был не тот смех, который высмеивает, а тот, который признает остроумие как таковое. Она потрепала меня по плечу с видом человека, который только что пригласил в свой кружок новую зверушку.

— Вы мне нравитесь, леди Фейр. Надо видеться почаще. Люстер, вы должны почтить нас визитом как можно скорее.

После этого она удалилась в глубину толпы, оставляя нас с чувством, будто прошел социальный экзамен. Все взгляды снова обратились на нас. Я видела, как люди замирали, разглядывая мужчину и меня. Шепотки начали распространяться, как волны.

— Улыбайтесь, — прошептал Люстер, видя мое выражение лица, если бы я поняла, что забыла надеть штаны. — Вы выглядите так, будто сейчас встанете и будете кричать о помощи.

— Я рассматриваю эту опцию, — шептала в ответ. — Люстер, все на нас смотрят.

— Знаю, — ответил муж. — Это потому, что я архимаг, и вы моя жена. Это значит, что мы оба в центре внимания. Привыкайте.

Мы дошли до танцпола, и он коротко поклонился королю с королевой, которые сидели на неких возвышениях, как пара царей в шахматной доске. Королева была дружелюбна и улыбалась. Король выглядел как человек, который наслаждается властью и хорошим вином в равной степени.

Затем Люстер предложил мне руку для танца, и я вдруг поняла, что никогда в жизни не танцевала. В прошлой жизни я не танцевала. В этой жизни я не танцевала. А сейчас должна танцевать на глазах королевства в платье, которое весило столько же, сколько я сама.

— Я не умею танцевать, — прошипела я, когда музыка начала играть что-то более медленное и явно предназначенное для вальса.

— Вы не должны ничего уметь, — ответил Люстер, кладя мою руку себе на плечо. — Вам просто нужно двигаться вместе со мной.

Я прижалась к нему, потому что что-то мне подсказывало, что если я буду сопротивляться, это будет выглядеть еще более странно. И муж начал вести меня по танцполу.

Оказалось, что танцевать в платье, которое весит как взрослый человек, не так уж и сложно, если позволить партнеру вести вас. Люстер двигался с грацией человека, который знает, как танцевать, и при этом совершенно не заботится о том, видят ли его танцующим. Я цеплялась за его плечо, пытаясь не споткнуться о собственную юбку, и постепенно начинала понимать, почему люди любят танцы. Это похоже на разговор, только с музыкой вместо слов.

Когда мелодия затихла, я была слегка запыхавшейся. Мужчина отвел меня в сторону, где стояли столики с едой и напитками.

— Вы справились, — произнес он, подав мне бокал чего-то, что выглядело как вино. — Без падения в обморок.

— Только благодаря вам, — ответила я, отпив. — Не знала, что танцы так приятны.

— Если танцуете с правильным человеком, — ответил архимаг тоном, который мог означать все что угодно.

После этого вечер прошел в каком-то подобии нормального функционирования. Люстер представлял меня разным людям, чьи имена я забывала через пять секунд после представления. Герцогиня де Сомнибус, граф де Маджик, какая-то дама, которая была близка к королеве. Все они смотрели на меня с интересом и задавали вопросы про мою жизнь, про то, как я адаптировалась в замке, про то, как мне нравится замужество с архимагом.

— Это интересный опыт, — ответила я честно, потому что вежливая ложь казалась изнурительной. — Замок большой, люди добрые, и я потихоньку привыкаю к этому образу жизни.

Несколько дам переглянулись. Видимо, мой ответ был недостаточно сладким для их вкуса, но они были воспитаны достаточно, чтобы не показать это явно.

Где-то в середине вечера, когда я начала думать, что я выжила и скоро смогу вернуться в замок и снять этот проклятый корсет, появился человек, который заставил мое сердце сделать неправильный удар. Вориан Дейст в полном параде, в светлом камзоле, который вероятно стоил больше, чем моя годовая «зарплата» в виде девяти процентов. Улыбка на его лице была ослепительна.

— Люстер! — воскликнул он, приближаясь к нам. — Какой сюрприз! И госпожа Фейр в таком восхитительном наряде!

Мой дражайший супруг принял его приветствие, но явно не ожидал визита. Я же почувствовала, как рядом со мной архимаг как-то слегка напрягся, хотя внешне не изменился.

— Господин Дейст, — произнес Люстер. — Как прогулка по кустам? Брюки успели высохнуть после последнего визита в оранжерею?

Мне потребовалась секунда, чтобы понять, что это был намек на Эдрика, который лежал в грязи. Но Вориан никак не среагировал и улыбнулся шире.

— Я вижу, что вы сохраняете чувство юмора, — ответил он. — Госпожа Фейр, выглядите потрясающе! Не станцуете со мной следующий танец?

Я посмотрела на Люстера. Архимаг смотрел на Вориана с явно напряженной челюстью.

— Мне кажется, моя жена будет занята со мной, — произнес муж. — Но если у вас будут вопросы про то, как мне удалось убедить ее выйти замуж за меня, когда она была помолвлена с вами, я с удовольствием поведаю эту историю. Спойлер: туфли.

Спойлер? Пф-ф-ф! Да, я не стыжусь, что замок начинает перенимать словечки.

Ториан посмотрел на меня, потом на Люстера, потом обратно на меня, и его улыбка слегка покачнулась.

— Туфли? — переспросил он.

— Именно, — кивнула я. — Я выразила свое мнение с помощью обуви. Это очень эффективный метод коммуникации, если вы когда-нибудь решите его попробовать.

На секунду в зале воцарилась тишина. Потом откуда-то раздался смех и давлением разошелся по всему залу. Люди смеялись над моим ответом?

— Мне кажется, я займусь другими делами, — произнес Вориан, отступая. — Госпожа, рад видеть, что вы нашли свое счастье.

— Спасибо за понимание, — ответила я мило.

Люстер внезапно издал звук, который был точно смехом, но ничего не мог с этим поделать. Архимаг закрыл рот рукой, но его плечи тряслись в попытке подавить приступ веселья. Он редко смеялся открыто, и видеть его смеющегося было одновременно забавно и... странно привлекательно.

Остаток вечера прошел в более расслабленной атмосфере. Я танцевала еще несколько раз, в основном с Люстером, потому что, похоже, тем, кто мог бы пригласить меня, не хотелось рисковать. Мы пили вино, разговаривали с людьми, которые теперь смотрели на меня с большим уважением.

— Вы очень понравились людям, — прошептал муж мне на ухо. — Особенно после вашего комментария про туфли.

— Это все прекрасно, но могу я уже снять корсет? — проканючила я. — Чувствую себя как здоровая кукуруза в консервированном виде.

Люстер засмеялся, громко и открыто, и это был самый красивый звук из всех, что я когда-либо слышала в этом мире. Когда мы вернулись в замок, он помог мне выбраться из платья, развязал корсет, и я впервые за весь день смогла дышать полной грудью. Ощущение почти лучше, чем интим в чистом виде.

— Спасибо, — выдохнула я облегченно, падая на нашу кровать.

Мужчина смотрел на меня какое-то время, потом протянул руку и осторожно, как будто я была из хрусталя, коснулся моего лица. Пальцы коснулись щеки, потом прошли вдоль скулы, и я вдруг поняла, что дышу очень быстро.

— Люстер, — прошептала я, — а давайте восполним наши супружеские обязанности?

Архимаг улыбнулся той редкой улыбкой, которую я видела только несколько раз.

— Как я могу ответить отказом?

И когда он поцеловал меня — впервые за все дни совместной жизни — я поняла, что в этом чужом мире я наконец нашла что-то похожее на дом.

Глава 9. Королевские визиты и прочие напасти

Блаженство — странное состояние. В прошлой жизни я его никогда по-настоящему не знала, а если и встречала, то это было что-то вроде краткого визита неприятного соседа, который забежал занять сахар. Здесь же, в роскошной кровати со всеми одеялами и мягкими подушками (спасибо, Люстер, за пуховые), блаженство поселилось, похоже, насовсем. Жизнь в замке приобрела совершенно новое измерение, в котором я постоянно была либо в постели, либо рядом с постелью, либо с отчетливым стремлением вернуться в постель как можно скорее. Не то чтобы я была озабочена, а скорее, обнаружила, что архимаг в спальне ничуть не менее опасен, чем архимаг в лаборатории, только опасность была совершенно другого свойства. Приятного свойства, прошу заметить.

Ночи мне было трудно описать в словах, которые не зарумянили бы до неприличия. Достаточно сказать, что корсет в замке перестал быть проблемой. Я занимала брачное ложе с полной уверенностью в том, что это мое законное место, и Люстер, честное слово, создавал впечатление человека, полностью согласного с этим решением. И делал это, признаться, очень эффективно, используя комбинацию из поцелуев, ласк и той самой физической силы, которая раньше казалась мне угрожающей, а теперь выглядела скорее как перспектива. Кто бы знал, что архимаг, мрачный настолько, что дети в городе использовали его как пугало, оказывается нежный? Нет, не совсем нежным. Просто очень, очень неплохим в постели. И очень внимательным к деталям. Оказалось, что способность замечать малейшие изменения воздуха помогает и в других контекстах. Почтальон Печкин кричал бы с крыши: «Почему ты раньше такая злая была? Потому что не спала, плотно прижимаясь к мускулистому телу!» Архимаг оказался совершенно непредсказуемым в интимности. Когда я думала, что он будет грубоват, он проявлял нежность. Когда я ожидала поспешности, он демонстрировал терпение монаха, наблюдающего восход солнца. А когда я совершенно не была готова ни к чему, он находил способ удивить меня таким образом, что я издавала звуки, которые, я была уверена, мне никогда не было суждено издавать.

Три дня я плыла в облаках, и облака были заполнены запахом его парфюма, теплом его кожи и твердым убеждением, что в Саратов больше не вернусь. Йона, разумеется, заметила мое состояние и постоянно ходила с таким видом, будто стала личной помощницей королевского младенца — гордая, счастливая и полная ожидания чего-то грандиозного. Апофеоз романтичности!

Утро, когда судьба решила поставить мне подножку, выглядело совершенно невинно. Солнце поднялось над горами с той же надменностью, что и всегда, птицы пели о чем-то своем, птичьем, а я лежала под боком у Люстера, укрытая одеялом и его собственным телом, как коробка дорогого шоколада, заботливо упакованная в ткань и плоть архимага. Его рука лежала на моем животе, пальцы медленно рисовали какие-то узоры, которые, возможно, были магическими заклинаниями по уничтожению моей способности думать о чем-либо, кроме как о том, насколько мне нравилось его присутствие.

Я уже начала дремать — не засыпать окончательно, но парить в том состоянии, когда реальность еще не совсем вернулась, а все проблемы казались где-то далеко, за горами и лесами. Люстер дышал в ухо, и это было ужасно отвлекающе, но я довольна, чтобы жаловаться. Может быть, сегодня я просто останусь здесь? Может быть, Йона принесет завтрак прямо сюда, и мы с Люстером будем лежать весь день, как какая-нибудь королевская чета, которая окончательно забила на государственные дела ради личного счастья?

И именно вот в этот момент совершенного блаженства, когда я только что вспомнила, что у меня есть тело и оно совершенно счастливо, в дверь постучали. Не просто постучали, а ударили. Люстер не открыл глаз, но его рука, которая нежно гладила мой живот, внезапно прекратила свою деятельность.

Постучали снова. Более настойчиво.

— Допустим… — Раздается хриплый шепот мужа. — Входите.

Дверь распахивается, и в комнату врывается Йона со скоростью новобранца, атакующего первый день на войне. Она пищит — честное слово, пищит, как мышь, попавшая в капканчик энтузиазма, — и я вижу, как ее глаза расширяются до размера обеденных тарелок, когда она замечает Люстера в состоянии, которое обычно скрывается под слоями темной одежды. То есть архимаг, еще не успевший повесить на себя ни одной пуговицы, выглядит как картинка из романа про влюбленных пиратов.

Служанка издала звук, похожий на чих, но более продолжительный, закрыла лицо ладонями и начала тараторить с интенсивностью рубанка, который попал на стол плотника:

— Госпожа! Господин! Прошу прощения! Я не знала! То есть я знала, что это спальня, но я не думала, что вы... то есть я имела в виду... король!

Люстер издал звук, который не был ни вздохом, ни стоном, а чем-то средним, смешанным с раздражением и долей покорности. Он оторвался от меня и потянулся за рубашкой. Я попыталась удержать его различными методами, начиная от обхватывания рук и заканчивая обиженным мычанием, похожим на звук расстроенного котенка.

— Медленнее, Йона, — произнес Люстер, натягивая брюки с видом человека, который практикует одеваться в присутствии посторонних. — Что произошло с королем?

— Он здесь! — пискнула девушка. — В замке! Мадам Вертель уже считает посуду и проверяет, не сломал ли кто-нибудь мебель в гостевых покоях! И он велел... он велел попросить вас спуститься как можно скорее, потому что это дело государственной важности, и…

Достопочтенный супруг начал одеваться с той скоростью, с которой обычно люди спасаются от горящего здания. Черная рубашка, жилет, который он застегивал одной рукой, пока другой приглаживал взлохмаченные волосы. Я встала с кровати, быстро обмывшись холодной водой, потому что в ситуации «королевский визит посреди ночи» горячая вода была роскошью. Йона, справившись с шоком от созерцания полуголого архимага, начала как-то лихорадочно подбирать мне одежду, и ее выбор пал на розовое платье — ненавистное, абсолютно отвратительное розовое платье, которое я клялась в жизни не надевать.

— Не смей! — воскликнула я, глядя на поднесенный мне кусок розовой ткани. — Йона, это платье больше не существует в нашей реальности! Я готова перенести королевский визит, землетрясение и нашествие саранчи, но только не розовое платье!

— Но госпожа, король же здесь! — взмолилась служанка, совершенно не учитывая логику сопротивления. — Вы должны выглядеть максимально красиво!

— Я выглядела красиво в синем! — парирую, указывая на место, где висит мое спасение в форме насыщенного синего цвета.

— Да, но это было вечером! — запротестовала Йона. — Сейчас утро, и розовое платье для утра значит милость королевской особе!

Я плохо поняла логику, но в суматохе подготовки мне вообще не до нее. Люстер уже полностью оделся, волосы уложил назад с истинной архимажеской холодностью, и выглядел он так, будто только что узнал, что король приехал обсудить с ним политику налогов. То есть совершенно спокойно. Откуда эта способность отключать эмоции, я так и не поняла.

— Носи розовое платье, — произнес муж со своего места. — Это уместно.

Предатель! Я зыркнула на мужчину, но тот лишь прищурился и хмыкнул. Йона в отчаянии закусила нижнюю губу и побежала копаться в сундуке, издавая звуки, похожие на всхлипывания. Я же сидела перед туалетным столиком, глядя на отражение в зеркале и пытаясь понять, как именно король Эларис решил, что это отличное время для визита. Может быть, у него была беспокойная ночь? Может быть, его охватила внезапная жажда познания о том, как живет архимаг? Или, может быть, это была какая-то срочная государственная дела, которая не могла дождаться дневного света?

Я позволила Йоне одеть меня в спешке, которая граничила с насилием над моей персоной, но служанка была так взволнована, что я не стала жаловаться. Она причесывала мне волосы с той же скоростью, с какой кот прихватывает добычу, и уже через двадцать минут я был готова предстать перед королевским величеством.

Розовое платье, должна заметить, совсем не то, которое я выбрала бы в здравом уме. Оно говорило о владелице что-то, что я о себе знаю, но предпочитаю скрывать. А именно: я романтична, я люблю красивые вещи, я верю в счастливые концы. Розовое платье — это флаг. Причем красный.

— Готово! — объявляет Йона, делая последние штрихи к моему образу.

Люстер смотрит на меня с выражением, которое можно назвать «я знал, что ты будешь выглядеть именно так, и я был прав». Затем он протягивает мне руку, и мы спускаемся вниз, в парадный зал, где король сидит в самом удобном кресле, которое мог найти в замке.

Государь выглядел так, как должны выглядеть государи: лет шестидесяти, с седой бородой, которая выглядела так, будто ее причесывали волшебной палочкой, и с глазами, которые светились интеллектом и чувством юмора. Рядом с ним стояла королева Мелисса — дама, которая явно моложе, с добрым лицом и с видом человека, который с любовью наблюдает за мужем, даже когда тот ведет себя как идиот.

— Люстер, — произнес король, и уже потом заметил меня, — и леди Фейр! Отлично. Мы как раз обсуждали, насколько необычной оказалась ваша жена на балу. Леди Корбен все еще не может перестать рассказывать историю о туфле.

Я почувствовала, как щеки мне вспыхнули. Моя защита с помощью обуви стала легендой при дворе. Чудесно! Сделав реверанс, я подняла взгляд на мужчину.

— Прелестная леди в прелестном розовом платье, — замечает король с улыбкой. — Люстер, мне нужно поговорить с вами. Наедине.

Мой супруг кивает, как будто ему только что велели подняться на Луну. Но перед тем как уйти, архимаг смотрит на меня взглядом, который явно говорит: «Будь хорошей девочкой, не ходи никуда и не слушай у дверей». Я отвечаю взглядом, который означает: «Конечно, я совсем не буду слушать у дверей, потому что я воспитанная леди в розовом платье».

Это ложь. Я буду слушать у дверей.

Король, королева и Люстер скрываются в кабинете, и я остаюсь в парадном зале с ощущением, что происходит что-то очень значительное, и я не должна об этом знать. Но в то же время, я должна об этом знать, потому что касается это человека, который вчера вечером шептал мне на ухо, что мои волосы пахнут чем-то, что невозможно найти в запахе никакого другого человека в королевстве.

Мадам Вертель зашла в зал с видом женщины, которая только что убедилась, что все в замке функционирует так, как если бы здесь проживал не архимаг, а какой-нибудь образцовый герцог.

— Госпожа, — обратилась ко мне экономка. — Король приезжает нечасто. Обычно это означает, что происходит что-то серьезное.

— Серьезное в смысле плохое или серьезное в смысле государственно-важное? — уточнила я, потому что разница существует.

— Обычно и то, и другое, — ответила мадам Вертель, садясь рядом со мной. — Последний раз король приезжал два года назад, и это было потому, что граница с соседним королевством начала колебаться. Магические фундаменты потеряли стабильность, и требовалась помощь архимага.

— А сейчас это то же самое или новая проблема? — интересуюсь, слушая, как из-за двери доносятся приглушенные голоса.

— Не знаю, — женщина пожала плечами. — Но звучит серьезно. Король не выглядит испуганным, но выглядит озадаченным. Это хуже.

Мы сидели в молчании, и я медленно сознала, что розовое платье, в котором я выглядела как нарядная кукла, теперь выглядит как красное платье на быке, которого выпустили на арену. То есть я ярко выделяюсь на фоне серьезной экономки и древних фресок, которые смотрят на меня с осуждением.

Спустя сорок пять минут дверь кабинета распахнулась, и вышла королева.

— Ваше величество? — удивилась я.

Королева Мелисса подошла ко мне и взяла руку, что было неожиданно любезно.

— Дорогая, пойдем прогуляемся, пока мужчины разговаривают о скучных делах? Я хотела бы узнать вас получше.

Я посмотрела на мадам Вертель, которая слегка кивнула, и позволила королеве увести меня прочь. На пути мы миновали несколько служащих, которые выглядели так, будто забыли, как дышать, видя королеву в замке. Мелисса отвела меня в библиотеку, к которой я уже прониклась любовью из-за обилия книг и отсутствию людей, которые стучали бы в дверь в самый неудачный момент.

— Ты выглядишь как... — Заметила королева, пролистывая одну из книг, — …как женщина, которая вырвана из очень приятного занятия.

Я почувствовала, как щеки начали гореть с новой силой.

— Просто еще рано, — признала я. — Визит, то есть. Не... не занятие.

Мелисса засмеялась, и смех был таким добрым, таким естественным, что я вдруг поняла, почему король выбрал именно эту женщину в жены.

— Дорогая, я замужем уже двадцать пять лет и помню какого это быть молодой женой. — Она жестом пригласила меня сесть. — Но позволь мне сказать тебе кое-что о Люстере. Он замечательный человек, даже если большинство людей думает, что он ледяная статуя с магическими способностями.

— Я заметила, что он достаточно теплый, — пробурчала я, полностью забыв о королевском достоинстве.

— Я об этом и говорю, — кивнула Мелисса. — Люстер был наемником в молодости, знаешь ли, который работал на разные стороны, в зависимости от того, кто платил больше. Он был холодным, расчетливым и совершенно безжалостным. Мой муж нанял его для... ну, давай скажем, для решения некоторых деликатных проблем. И Люстер изменился в момент, когда он понял, что может служить большей цели, чем просто зарабатывать деньги.

— Это объясняет его любовь к темным зельям, — ответила я, пытаясь привязать образ архимага к образу холодного наемника.

— Нет, это объясняет его склонность к самоанализу, — парировала королева. — Люстер изучает магию, потому что пытается понять, что он такое и почему он способен на то, что он способен. Ищет границы своей собственной природы.

— Ваше величество... — Начала я, пытаясь найти нужные слова. — Почему король приехал так рано и так неожиданно?

Королева взглянула на меня со смесью жалости и дружелюбия.

— Он получил сообщение от лордов Дейста и Сарна. Оба утверждают, что брак между тобой и Люстером фальшивый, и что ты подменная Алиса, и используешь магию, чтобы удерживать архимага рядом с собой.

Я почувствовала как кровь отливает от моего лица. Вот два засранца! Я их поколочу!

— Это неправда, — соврала я. Хотя нет: я частично сказала правду.

— Я знаю, — кивнула Мелисса. — Но король хотел убедиться лично.

— И? — спросила я, держа дыхание.

— Я не использую никакой магии! — сразу выпалила я, чувствуя, что это стоит уточнения.

— И это я знаю, — кивнула женщина. — Мой муж может определить, есть ли на человеке магический контроль. А твой сказал, что единственная магия, которую он использует по отношению к тебе, это магия... как он это назвал... любви?

Я моргнула несколько раз. Люстер произнес слово «любовь» королю Эларису? Держите планету, я сойду!

— Это не совсем то, что я ожидала услышать от него, — призналась королева. — Но я видела, как он смотрит на тебя и как ты смотришь на него. Это либо лучший спектакль в мире, либо вы оба совершенно правдивы.

Она встала и протянула мне руку.

— Идем. Я расскажу мужу, что убеждена в твоей честности.

Королева и я вернулись в парадный зал в точный момент, когда король завершал беседу с Люстером. Достопочтенный стоял у окна, изучая сад с видом человека, который только что узнал о своем неожиданном наследстве, но не совсем уверен, приносит ли оно радость или головную боль. При появлении Мелиссы его лицо слегка изменилось, хотя он, конечно, пытался это скрыть.

Король, со своей стороны, распознал что-то в моем выражении лица, потому что улыбнулся , будто выиграл ставку на лошадь. Осанка его стала еще более величественной, если такое вообще возможно для монарха, уже обладающего достаточной величественностью.

— Отлично, — произнес государь, поднимаясь с кресла с элегантностью, которая явно требовала десятков лет практики. — Люстер, позволь извиниться за столь ранний визит и за столь... непредвиденное прерывание ваших супружеских обязанностей.

Мои щеки вспыхнули мгновенно, став отличным дополнением к розовому платью. Казалось, вся я превратилась в огромный персик, готовый упасть с дерева и покатиться вниз по холму прямо в озеро стыда. Муж просто кивнул с предельной сдержанностью, которая говорила: да, мы оба знаем, о чем идет речь. Королева Мелисса обняла меня за талию (жест, который я не ожидала и который чуть не заставил меня расплакаться от внезапной нежности), а затем подошла к мужу. Они двигались к двери в том темпе, который королям подобает, когда они уходят из гостевого замка, пока его владелец пытается вернуть достоинство.

Все бы хорошо закончилось, если бы не один небольшой момент, когда карета государева, только начинавшая удаляться по дорожке, внезапно была вынуждена резко остановиться из-за другого экипажа, влетевшего на территорию замка с энергией летающего тарана, атакующего крепость. Из него практически вывалился Эдрик Сарн. Волосы парня развевались в разные стороны, рубашка расстегнута на пару пуговиц, и в целом он выглядел как человек, который только что поучаствовал в гонке с ветром и проиграл. Следом выскочил кто-то еще, и я вначале не совсем поняла, кто это, пока не осознала, что передо мной стоит Вориан Дейст собственной персоной. Его вид был столь противоположен внешности его спутника, что они выглядели как персонажи из двух разных книг, случайно собранные в одном романе. Любовник взлохмаченный, взволнованный и явно в состоянии, граничащем с истерикой, а бывший любовник выглядел настолько собранным и довольным, что казалось, будто он только что выиграл в карты у самой удачи.

— Ваше величество! — закричал Эдрик, размахивая руками так, будто пытался сигнализировать тонущий корабль. — Не уезжайте! Это критически важно! Эта женщина — мошенница! Подменная! Она совершенно не та, за кого себя выдает!

Я моргнула несколько раз, и только потом до меня дошло.

— Эдрик, — прошипела я ледяным тоном, который позаимствовала у определенного архимага, живущего в замке, — если сейчас не заткнешься, я запущу в тебя обе туфли одновременно!

— Смелая угроза, учитывая, что одна туфля уже наверняка снята, — заметил господин Дейст, поднимаясь по ступеням замка, будто идет на собственный день рождения и абсолютно уверен, что вечеринка будет замечательной. — Добрый день, господин Фейр. Прошу прощения за вторжение. Или, точнее, совсем не прошу, потому что это дело чрезвычайной важности, и как удачно, что король тоже здесь.

Люстер сжал челюсть так плотно, что я опасалась, не поломает ли он собственные зубы. Его рука нашла мою спину, легко коснулась, но этого было достаточно для того, чтобы я поняла: архимаг на грани чего-то, что не является приятным для Дейста. Давайте просто скажем, что если бы интенсивность взгляда Люстера имела вес, Вориан бы упал через пол и приземлился в подвалах замка.

— Идемте все, — произнес мой бывший жених, не обращая абсолютно никакого внимания на атмосферу, которая стала столь плотной, что можно было резать ножом, — в гостиную! Я уверен, Эдрик поможет занести кое-что важное.

И действительно оказалось, что несчастный Сарн тащил за собой огромное зеркало в человеческий рост, которое блестело и переливалось так, будто внутри него сидело несколько звезд и грелись у магического камня.

Король обменялся взглядом с королевой (взглядом, который явно означал что-то вроде «давайте посмотрим на цирк»), и все мы направились в гостиную. Мелисса держала мужа под руку, Люстер все еще сжимал мою спину таким образом, что это было уже похоже на объятие, только более агрессивное, а Эдрик размахивал руками и невразумительно пыхтел.

В гостиной Вориан устроился в кресле, как будто владел замком, нанимал Люстера и в целом был центром Вселенной. Эдрик, подыхая от усилий, установил зеркало напротив кресла, где обычно сидела я, когда читала книги и пыталась вообразить, что жизнь была менее странной.

Король подошел к раме, изучая с интересом знатока.

— Это зеркало правды, не так ли? — произнес он, поднимая бровь. — Давно я его не видел. Думал, что магические артефакты такого калибра запретили еще при моем отце.

— Верно, — подтвердил Вориан, ухмыляясь, как кот, который только что понял, как открывается молочница. — Но его легально использовать в целях выяснения правды, особенно когда речь идет о столь серьезных вопросах идентичности. Я предлагаю, чтобы леди Фейр встала перед зеркалом, и мы узнаем, кто она на самом деле. Если ей действительно нечего скрывать, то это должно быть совершенно безопасно.

Я посмотрела на зеркало, потом на Вориана, потом обратно на зеркало. В моей голове проносились мысли на скорости испуганного кролика, пытающегося убежать от охотника. Мне не нравилась идея стоять перед магическим артефактом, который якобы показывает «истинный облик». Я не боялась того, что увижу, но боялась того, что это может означать.

— Чтобы я что? Просто встала перед зеркалом, потому что ты так сказал? — ответила, скрестив руки на груди. — Лучше сам пойди и посмотрись на себя. Я каждое утро провожу по часу возле отражения.

Мужчина лишь засмеялся, и смех был таким самодовольным, что мне захотелось запустить в него тем, что под руку попадет. К сожалению, единственное, что было под рукой, это король, а кидаться королями рекомендуется только в самых крайних случаях.

— Леди Фейр, — произнес государь, — будь добра, подойди к зеркалу. Если тебе действительно нечего скрывать, то ничего страшного не случиться.

Я взглянула на Люстера. Его выражение лица было невозмутимым, но в глазах светилась железная поддержка. Удивительно трогательно, учитывая, что он недавно встал с постели из-за королевского визита.

Вздохнув с видом человека, который идет на казнь, но пытается это скрыть под маской спокойствия, я встала, расправила складки розового платья и направилась к раме. Но перед тем как подойти достаточно близко, чтобы в нем что-либо увидеть, я повернулась к мужу и произнесла фразу, которая вырвалась из изо рта совершенно неожиданно, но звучала как самая правильная вещь в этот момент.

— Я тебя люблю.

Просто так. На всякий случай. Вдруг он не знает. Или вдруг я превращусь в ужасную ведьму или выяснится, что я была подменена в колыбели на демона, и он захочет откреститься от меня. Лучше сказать это заранее, чтобы хотя бы он знал, что это было правдой.

Люстер, к моему великому удивлению и смущению, выглядел так, будто его только что ударили кирпичом, сделанным из неожиданности и нежности одновременно. На его лице появилось выражение, которое я никогда раньше не видела. Что-то типа «нет слов, одни эмоции». Или, может быть, просто «я тебя тоже люблю, глупая женщина, теперь иди уже к зеркалу, пока Вориан не умер от самодовольства».

Я направилась вперед, чувствуя себя героиней трагедии, которая сейчас откроет дверь в комнату, где ее ждет либо спасение, либо гибель. Розовый подол развевался позади меня, как парус корабля, плывущего в неизвестность, и я выглядела ровно так же глупо, как звучала.

Зеркало встретило меня холодным стеклом и, надо сказать, совершенно ожидаемым отражением. Передо мной стояла та самая ухоженная блондинка в ненавистном куске ткани, который явно решил потратить остаток моей жизни на унижение. Волосы уложены в идеальные локоны, маникюр сияет, как будто я только что пришла от королевского мастера. Аристократка с головы до ног, ничего подозрительного.

Я развернулась, уперлась руками в бока и позволила себе самую ядовитую улыбку из всех, что когда-либо украшали мой новый облик.

— Ну я же вам говорила! — провозгласила, адресуя к собравшейся публике, включая Вориана, который выглядел так, будто его только что ударили мокрой тряпкой. — Никакой подмены, никакого колдовства! Просто я в розовом платье.

Но тут отражение в зеркале начало странным образом рябить. Волны прошли по стеклу, как если бы в него бросили камень в спокойную воду, и блондинка в платье стала расплываться, словно акварель под дождем. На ее месте появилась брюнетка со спутанными от сна волосами, в растянутом сером худи, на котором красовалась надпись «Саратов-2024». За спиной просвечивал силуэт облезлого дивана-кровати, и на нем сидел черный кот размером с кабана — тот самый Машкин монстр, которого я ненавидела с той же интенсивностью, с какой он ненавидел весь живой мир.

Я замерла. Буквально. Забыла дышать, забыла моргать, забыла, что такое координация в целом. Прошло уже столько времени, что собственное отражение стало чужим. Эта брюнетка, такая обычная, такая... саратовская... казалась персонажем из другого романа, из другой жизни, из другого мира!

Черный кот в отражении — мерзкий, отвратительный комок шерсти и злобы — вдруг встал на задние лапы, отпрыгнул назад, разогнался и ринулся прямо на стекло, как будто намеревался его разбить. И... он это сделал! Не разбил, конечно, волшебное зеркало не так просто поддается панике животного мира, но выпрыгнул из отражения и зацепился когтями за подол моего розового платья.

Я издала звук, который определить сложновато. Писк? Визг? Крик женщины, которая только что поняла, что магия здесь может творить все что угодно, включая экспорт кошмаров из других миров!

— Что это?! — вопила я, танцуя странный танец отчаяния, пытаясь стряхнуть кота с подола. — Машкин кот?! Тут?! Что за…

Зверь, опустившись на четыре лапы, сполз с ткани платья и приземлился на драгоценный ковер гостиной с грацией, которую я бы никогда не приписала демоническому созданию. Желтые глаза сверкнули, и он издал шипение, настолько полное вселенской злобы, что даже королевское величество слегка отступило назад.

Я развернулась к собравшейся публике, откидывая волосы назад и посмотрела на собственные руки. Они по-прежнему были хрупкими аристократическими пальчиками, но... Во мне что-то скосило. Как будто два образа сосуществовали одновременно. Все смотрели на меня круглыми глазами. Король открыл рот с выражением человека, который только что узнал, что реальность работает по совершенно иным правилам, чем он думал. Королева Мелисса держала веер перед лицом, но ее глаза светились любопытством и чем-то, что очень напоминало скрытый смех. Эдрик Сарн выглядел так, будто его только что ударили кирпичом, изготовленным из разочарования и замешательства в равных пропорциях. Но Вориан Дейст вдруг распахнул рот в ликующей улыбке. Он поднялся из кресла.

— ВОТ! — воскликнул он, указывая на меня пальцем с энтузиазмом, достойным лучшего применения. — ВОТ ВЫ ВИДЕЛИ, ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО? Видели? Это же очевидно! Мошенница! Обманщица! Украла настоящую Алису Даррок, запутала голову архимагу, втерлась в доверие ко всему королевству! И смотрите, смотрите только, какие странные способности она демонстрирует! Магия! Непостижимая, черная магия!

Кот, между тем, продолжал кружить по ковру, испуская звуки, которые обычно издают только существа, стоящие на пороге апокалипсиса.

Король повернул голову к Люстеру. Его взгляд был тяжелым, оценивающим, полным того, что я бы назвала «королевским неудовольствием».

— Господин Фейр, — произнес государь, покусывая нижнюю губу, — скажи мне честно. Ты знал?

Супруг скрестил руки на груди — это его любимое положение, когда нужно было выглядеть так, будто вся ситуация совершенно предсказуема и неинтересна. Его лицо осталось невозмутимым.

— Знал, — ответил он с тем спокойствием, которое заставляет всех нервничать. — С самого начала.

Эта фраза прогремела по гостиной, как громовой удар. Я открыла рот, готовясь издать звук возмущения, недоумения и еще дюжины эмоций, которые я не могла классифицировать в моменте.

— Как? — выдавила я, указывая на собственное лицо, которое, похоже, все еще было красивым аристократическим лицом, несмотря на весь этот кошмар. — Как ты... когда?

Люстер сделал шаг в мою сторону, и кот, почуяв энергию архимага, отскочил в сторону с писком, который я связала бы с самим Люцифером, если бы верила в такие вещи.

— Магическая аура, — объяснил мужчина, как если бы речь шла о погоде или о том, почему небо голубое. — У настоящей Алисы была совершенно иная энергетическая подпись. Кроме того, странные слова, которые ты произносишь. Способ, каким ты передвигаешься. Абсолютно нелогичные попытки научить повара готовить «борщи» и «оливье». Никто в королевстве не готовит такое. И никто не называет блюда именно так.

Я почувствовала, как щеки начали гореть пуще прежнего. Заметили, гады!

— Ночью, когда ты спала, я взял зеркало с аналогичным эффектом. Поднес его к лицу и увидел совершенно другую девушку. Совершенно чужую, и в то же время... — Люстер сделал паузу, и в его глазах вспыхнула та самая опасная смесь юмора и нежности, которая несколько часов назад пытала меня в постели. — ...совершенно желаемую.

Король медленно закрыл глаза, как если бы внезапное откровение того, что архимаг вел себя как влюбленный идиот, было слишком много для его королевского восприятия. Вориан издал звук, напоминающий кошку, которую облили холодной водой.

— Но это же... это же невозможно! — возмущался он, хватаясь за последнюю соломинку нормальности. — Она подменная! Она не может быть истинной супругой архимага! Это магия, это колдовство!

— Это называется любовь, — произнесла королева Мелисса, вставая с кресла с улыбкой, в которой светились все двадцать пять лет супружеского опыта, просветление и небольшая толика издевки. — Я ее узнаю везде, даже если она приходит в розовом платье с черным котом из другого измерения.

Я стояла посередине гостиной, ошеломленная. Люстер знал. Он все это время знал. Он спал со мной, целовал меня, шептал мне в ухо комплименты и занимался всеми этими деликатными делами в постели, И ОН ЗНАЛ!

— Почему ты не сказал? — удивилась я, указывая на мужа пальцем. — Мы же говорили! Говорили!

— Я хотел дать тебе шанс быть кем-то новым, не опасаясь разоблачения.

Кот, между тем, прыгнул на диван — деревянный, дорогой диван, который явно никогда в жизни не знал когтей бесовского животного — и начал его калечить.

Жизнь. Была. Необычной.

Люстер подошел и взял мою руку в свою. Его прикосновение такое спокойное, такое правильное, что я чуть не забыла о том, что только что мой личный кошмар вывалился из волшебного зеркала.

— Ты готова объяснить королю, кто ты на самом деле? — спросил архимаг. — Или мне рассказать, как я нашел в твоем сундуке блокнот с содержанием «Как готовить картошку в мундире»?

Я чувствовала, как краснею, но теперь краска стыда смешалась с краской возмущения, обиды и чего-то, что я предпочитала не называть.

— Ты ужасен, — пробормотала я.

— Я знаю, — ответил он. — Но ты меня любишь.

И он был совершенно прав. Вот в чем была проблема.

Вориан Дейст походил на человека, который только что узнал, что земля на самом деле плоская, а его жизнь — это просто один долгий сон, из которого он никогда не проснется. Эдрик же выглядел как мальчик, потерявший единственную игрушку в толпе и понимающий, что ее уже не найти. Король, напротив, широко улыбнулся, как человек, который только что получил неожиданный подарок на день рождения и с огромной радостью открыл его прямо в собрании высшей знати.

— Ну и замечательно, — произнес государь лукаво, обращаясь к нам обоим. — Люстер, позволь мне выразить свое восхищение. Не каждый день видишь архимага, влюбленного по уши в женщину из другого мира. Это либо трагедия, либо лучший любовный роман, когда-либо написанный магией.

Королева Мелисса, взяв мужа под руку, направилась к выходу с видом женщины, которая только что увидела подтверждение того, что она была права во всем. Но уже в дверном проеме монарх остановился, повернулся и произнес с любопытством, которое явно его больше не отпускало:

— Кстати, милая барышня, а как вас зовут-то по-вашему? Настоящее имя, понимаете ли.

Я запнулась, потому что произнесение собственного имени в таком контексте звучало как какой-то чудо-момент из плохого романа. Но разве это был плохой роман? Жизнь уже давно перестала подчиняться логике.

— Саша, — сразу ответила я. — Громова. Саша Громова.

Король кивнул, как будто я назвала ему самую обыкновенную вещь в мире.

— Ну хорошо, Саша Громова. Добро пожаловать в наше королевство. И в династию Фейр, если уж на то пошло. Надеюсь, вы не будете решать проблемы слишком часто с помощью обуви, потому что сапожников у нас не так много.

После этого королевская чета покинула гостиную, оставляя позади себя атмосферу странного, но почти комфортного замешательства. Я же стояла, попросту обалдев от всего случившегося. Я назвала свое имя при королевском дворе. Король приветствовал меня по моему настоящему имени. Это было либо сном, либо признаком того, что реальность окончательно сошла с рельсов и катится куда-то в неизвестность.

Люстер, между тем, величественно махнул рукой в сторону стражников, которые немедленно схватили недовольного Вориана и вышедшего из транса Эдрика, препроводив обоих к выходу. Бывший жених сопротивлялся, кричал что-то про несправедливость и нарушение договоров о поединках, но стражники были неумолимы. Относительно зеркала истины произошла еще более забавная история. Люстер велел слугам убрать чертово стекло подальше, в такое место, где оно не сможет больше экспортировать кошмары из параллельных миров. Один из слуг спросил уточняющий вопрос — куда именно? В какую комнату? — и архимаг, махнув рукой снова, ответил:

— К едрене фене. Мне все равно. Только подальше.

Слуга выглядел озадаченным, потому что «к едрене фене» не было официальным названием ни одной комнаты в замке, но он послушался, потому что когда хозяин говорит с таким тоном, вопросы задавать не принято. Зеркало было вынесено, оставляя после себя только воспоминание о том, как черный кот вывалился из волшебного стекла и атаковал мою одежду.

Когда гостиная наконец опустела, и все постоянно кричащие или разочарованные люди покинули помещение, Люстер взял мою руку в свою снова.

— В спальню, — произнес муж, глядя на меня с таким выражением, которое сразу же заставило щеки вспыхнуть. Да, снова!

— Куда? Зачем? — выдала я, хотя совершенно прекрасно понимала, что следует дальше.

— В спальню, — повторил он с ухмылкой, которая обычно выскальзывала из его лица в самые интимные моменты. — Нас прервали на самом интересном месте. И, если уж я помню правильно, утренняя прерывистость осталась незавершенной.

Я хитро улыбнулась, прикусив нижнюю губу, и издала хихиканье, которое обычно издают женщины, которые вот-вот получат то, чего они хотели целый день. Вот и мы направились вверх по лестнице, держась за руки, как парочка влюбленных подростков, только с большей долей сексуальной напряженности и с мужчиной, который явно знал, что делает. Но когда мы пересекли порог спальни, наш романтический момент получил совершенно неожиданный поворот.

На кровати — нашей собственной постели, где я всего час назад лежала в блаженстве — устроился Машкин кот. Черный, мерзкий, вредный комок шерсти лежал точно в центре кровати, словно это был его трон, а весь замок — его личное владение. Когда мы вошли, чудо-животное не пошевелилось. Оно просто посмотрело на нас, медленно прищурило свои желтые глаза и издало мурлыканье, которое звучало как насмешка над всеми моими планами.

— Нет, — вскрикнула я. — Нет, нет, нет! Слезь оттуда! Немедленно!

Кот в ответ только вытянулся, заняв еще больше места на постели, демонстрируя полное безразличие к моим угрозам и мольбам. Люстер издал звук, который я бы классифицировала как низкий смех — того сорта смеха, который издают люди, которые только что понимают, что вселенная имеет чувство юмора.

— Оставь его в покое, — произнес архимаг. — Бедное животное пережило путешествие между мирами. Ему нужен отдых.

— Ему нужно... Люстер, это же теперь наш кот! Он туда... мы... — Я захлебывалась от возмущения, пытаясь объяснить ему, как именно черный бес портит весь вечер.

Но мой супруг только пожал плечами и, к великому удивлению, подхватил меня на руки — буквально поднял меня с пола, как невесту, переносимую через порог нового дома, хотя мы уже давно перешли этот порог. Его руки обхватили меня так плотно, что я едва могла дышать, но это было отличное ощущение.

— Куда? — успела прокряхтеть я, когда он направился не к кровати, а к выходу из спальни.

— В кабинет, — ответил мужчина, неся меня вниз по коридору. — Там достаточно тихо. И есть кушетка.

Его голос содержал нотку обещания, и я почувствовала, как в моем животе что-то перевернулось — что-то приятное, горячее, и чертовски возбуждающее.

В этот момент, когда Люстер спускался со мной по лестнице, я понимала только одно: я счастлива. Безумно, иррационально, совершенно нелогично счастлива. И если для этого требовалось пережить королевский визит, встречу со своим прошлым и демоническим котом, который умудрился следить за мной между мирами, то оно того стоило.

Жизнь в Аэлоре странная, безумная и совершенно непредсказуемая. Но это моя жизнь, и я ее любила. Даже если она включала в себя архимага, черного кота-демона и розовое платье, которое, похоже, я так и не смогу избежать. И Йону, которая убирала в кабинете Люстера, когда мы зашли туда уже целуясь.

— Госпожа? Господин Фейр? Вас бес попутал?

Эпилог. Год спустя, согласно местному календарю

Дневник Александры Громовой (она же Алиса Фейр, она же женщина, которая спит с архимагом, она же жертва черного кота из параллельного измерения)

Запись №378:

Люстер сказал мне утром, что я беременна. Ему даже сказал это не врач! Архимаг просто посмотрел на меня через завтрак — я ела третью порцию сыра с медом, что совсем не соответствует утреннему рациону — и произнес:

— Ты беременна.

Просто как если бы это наиболее очевидная вещь в мире, наряду с тем, что небо голубое, трава зеленая, и его слуги сходят с ума, стирая мой гардероб.

— Откуда ты знаешь? — спросила я, активно жуя сладость.

— Магия, — ответил он лаконично, возвращаясь к газете, которая, видимо, говорила ему что-то очень интересное про политику в соседних королевствах.

Я постоянно забываю, что он архимаг, отчего приходиться мысленно хлопать себя по лбу. Для меня он — человек, который кладет слишком много сахара в чай, оставляет грязные сапоги посередине спальни и очень, очень хорошо целуется, когда думает, что на него никто не смотрит. Но потом вот так вдруг вспоминаю, что он может читать людей, как открытую книгу, видеть их магические ауры, и в целом является человеком, при котором нужно учитывать его нечеловеческие способности.

Йона, когда я ей рассказала про беременность, издала звук, который я смогла бы описать как «радостное безумие, смешанное с предчувствием того, что жизнь в замке станет еще более странной». Девушка сейчас бегает по замку, пытаясь найти для меня платье, которое будет выглядеть «беременно-торжественно». Я ее честно не понимаю, потому что округлость живота расти еще не собиралась, а она уже закупает ткань, как если бы готовилась к рождению не просто ребенка, а всей королевской семьи.

Мадам Вертель, со своей стороны, начала вести журнал, в котором записывает все мои пристрастия к еде. Первая запись: «Сыр и мед в восемь утра. Нестандартно». Вторая: «Попросила Слезника готовить солянку три раза в неделю. Повар выглядит счастливым». Третья: «Госпожа очень злилась, когда кот Люцифер (это имя, которое мы дали демоническому животному, потому что оно так же адекватно относится к реальности) украл рыбу со стола прямо из-под ее носа».

Да, кот остался. Не верю, что это случилось, но оказалось, что черное чудовище, которое сначала пугало весь замок, теперь живет здесь как полноценный член семьи. Люстер даже дал ему официальное имя, что, я боюсь, означает, что он собирается оставить его навсегда. Люцифер, кстати, выглядит очень доволен собственной жизнью. Он ест три раза в день, спит на моих подушках (обозлено), получает ласку от Люстера (что совсем не справедливо), и иногда позволяет мне гладить его, если я приношу ему рыбу. Кот с собачьим лицом и демоническим характером.

О Вориане Дейсте:

Он приехал еще два раза после того казуса с зеркалом. Первый раз попросил прощения (я не приняла). Второй раз попросил... хм, спросил, нет ли у меня сестер, которые были бы более заинтересованы в брачных контрактах (я пригрозила туфлей).

Люстер сказал, что человеку нужно дать время понять, что не всегда получается то, чего хочешь. Слова мудрые, вот только в их произнесении звучала скрытая издевка над моим прошлым, когда я тоже не получила то, чего хотела (а именно — возможность остаться в Саратове и никогда не переселяться в чужой мир).

Жизнь, однако, оказалась лучше.

О Эдрике Сарне:

Про него ходит слухи, что он переехал в восточные земли и теперь там занимается торговлей специями. Я надеюсь, он счастлив. И также надеюсь, что он больше никогда не будет прыгать из кустов.

О королевской семье:

Король и королева пригласили нас во дворец. Мелисса, кстати, прислала подарок — огромную куклу, которая была в точности копией младенца, и записку: «На случай, если ты будешь волноваться. Иногда помогает».

Я волнуюсь. Много.

Какой ребенок будет от человека, способного управлять магией с рождения? Магическим существом, которое потом будет пугать людей, как его отец? Или просто... нормальным ребенком, который будет ненавидеть розовый цвет и любить родителей?

О Слезнике:

Он теперь занимает видное место в моем сердце. Когда я рассказала ему про беременность, он издал свое святое «занятно» таким тоном, что я чуть не расплакалась от умиления. Теперь готовит для меня специальное меню для беременных, в котором сочетаются мои «странные» рецепты с местной едой. В результате получается что-то вроде гибридной кухни, которая была бы совершенно ужасна, если бы Слезник не был гениальным поваром.

Рэт, его помощница, сказала мне, что повар разговаривает с ребенком в животе, даже если я не присутствую. Он рассказывает малышу про разные блюда и объясняет, почему каждое из них важно для развития. Я не знаю, может ли плод слышать такие вещи в утробе, но если может, то мой ребенок родится с отличным чувством юмора и с понимаем того, что хорошая еда — это основа цивилизации.

Главный вопрос:

Люстер не спрашивал меня, хочу ли я этого ребенка. Просто заявил, что он в пути, и начал переделывать гостевую комнату под детскую комнату, и обсуждать с мадам Вертель вопросы безопасности и... нянечку?

Я спросила, почему он не спросил меня. Он ответил: «Потому что я знаю, что ты хочешь этого. Даже если сама еще этого не понимаешь».

Это было настолько нагло (нарушение моего личного пространства, претензия на познание моих истинных чувств), что я не знала, рассердиться ли на него или целовать. Я сделала и то, и другое. В этом порядке.

Финальная мысль:

Год назад я проснулась в чужом теле, в чужом мире, замужем за человеком, которого не знала. И я была в ужасе.

Сейчас я беременна от архимага, живу в замке, который медленно становится моим домом, готовлю солянку с местным поваром, дружу со слугами, которые изначально на меня смотрели как на чужачку, и сплю в постели величиной с маленькую квартиру.

Розовое платье все еще ненавижу. Кот психопат. Люстер закрыт, как средневековый замок (хотя с каждым днем немного оттаивает). Но, по крайней мере, он мой. И я его люблю.

Сашка из Саратова никогда не думала, что скажет такое. Но вот я это говорю:

Спасибо, волшебное переселение. Спасибо за новый мир. Спасибо за то, что я познакомилась с человеком, который смотрит на меня так, будто я — центр его вселенной, даже когда я в четвертый раз ем сыр с медом.

Жизнь хорошая.

Даже если в ней нет интернета, нет кофе, нет нормального телевидения... но есть он. И этого достаточно.

Постскриптум:

Люстер прочитал эту запись. Сказал, что я пишу слишком романтично. Я ответила, что это называется «быть беременной женщиной, которая гормональна». Он хмыкнул и поцеловал меня в макушку.

Я уже знаю, что наш ребенок будет таким же занудой, как отец. И это меня совсем не беспокоит.

Люцифер издал мурлыканье, которое звучало как согласие. Или как презрение. С этим котом никогда не понять.

Люстер говорит, что кот просто согласен.

Очень важный постскриптум:

Йона пришла с новостью, что король хочет наладить отношения с местными магическими кругами и предлагает нам приехать на официальный обед. Я сказала, что только если там не будет розовых платьев. Йона обещала, что она лично проверит каждую складку ткани.

Записано рукой Александры Громовой (урожденной женщины из параллельного мира, теперь жены архимага, находящейся в интересном положении, и полноправной жительницы королевства Эларис)

P.S. Люстер, если ты это читаешь, я знаю, что ты сейчас улыбаешься. Я слышу, как скрипит кресло в кабинете. Приходи в спальню. Люцифер только что вышел. И мне нужна твоя помощь с... кое-чем…

P.P.S. Люцифер, если ты это прочитаешь (что я сомневаюсь), оставь мои подушки в покое.

P.P.P.S. Что-то мне подсказывает, что Люцифер вообще не умеет читать. Но он может убить меня одним взглядом, так что пусть думает, что умеет.