Невеста для монстра. Свет твоей души

Глава 1. Новая жизнь?...

Белая «Лада-Калина» резала слепящую пелену ночной вьюги. За рулем сидел мужчина лет пятидесяти. Лицо его украшали густые, неестественно-угольные усы. Он был плотного телосложения. Это был мой отец.

А рядом, свернувшись калачиком на пассажирском сиденье и закинув ноги на бардачок, сидела я. Мир снаружи завывал ветром, скрипел снегом под колесами, но мой мир был ограничен свистом гитар из наушников.

Папина рука в грубой перчатке коснулась моего запястья, мягко выводя из транса.

– Алиса?

– Что?

Я сдернула наушники.

– Сто километров рукой подать! – отец указал на темное стекло, за которым клубилась белая мгла.

На обочине, похожая на заснеженный надгробный памятник, стояла стелла с названием округа. Ее скучные буквы вызвали у меня усмешку.

– Чего ухмыляешься?

– Ничего. – я отвернулась к окну.

– Неужели ты не рада?

– Чему? Что вместо Питера – глушь тоскливая?

– Так... Во-первых, это не «глушь», а перспективный промышленный узел. И поверь, тамошний университет ничем не уступает твоему престижному «Пи-те-ру».

Он с нарочитой издевкой растянул название города, который был для меня синонимом свободы.

– Ты серьезно?! – воскликнула я. – Ты сравниваешь столицу культуры с этой... с этой тюрьмой?!

– Во-вторых, – продолжил он, – здесь прошло твое детство. Я думал, тебе будет приятно вернуться, вдруг встретишь старых друзей?

– Каких друзей? Да они все оттуда сбежали! – выдохнула я. – А я... я возвращаюсь.

– Алиса, хватит, – его голос стал тверже. – Ты прекрасно знаешь, что это вынужденная мера. У меня не было выбора. Но здесь меня ждет повышение. Год, максимум два – и я скоплю достаточно, чтобы ты могла уехать куда захочешь. Обещаю.

Мы тащились в этой железной консервной банке трое суток, и с каждым километром надежда таяла, как снежинки на стекле.

Ах, да, я забыла упомянуть одну «маленькую» деталь. Мой папа – капитан полиции. Не просто перевод, а целое «спецзадание»! Звучит почти как в детективном романе: «дочь капитана приезжает в глухую провинцию». Вот только в реальности романтики чуть меньше, чем грязи на проселочной дороге.

Я солгу, если скажу, что не знаю этот город. Именно здесь, среди этих бесконечных сугробов и покосившихся заборов, я провела свое детство. Поэтому папа, недолго думая, согласился на перевод в местный отдел, заодно приняв «скромный подарок» от муниципалитета в виде двухкомнатной квартиры.

– Шик! – я не удержалась от едкого комментария, при виде нашей серой двухэтажки.

– А ну, не вредничай! – он одергивал меня, но в его голосе я слышала ту же усталую покорность, что и у меня внутри. Мы оба понимали: назад пути нет.

…

Подъездная дверь хлопнула за спиной, отрезая вой метели. Папа волок два чемодана по стёртым ступеням, а я тащилась следом, чувствуя, как инсулиновая помпа на бедре привычно вибрирует – напоминание о том, что моё тело такое же ветхое и нуждающееся в постоянном ремонте, как этот дом.

Квартира номер четырнадцать. Папа долго возился с ключом – замок был старый, советский, с тугой личинкой. Наконец дверь со скрипом отворилась, и мы вошли в нашу новую жизнь.

Это было... просторно? Нет. Пусто. Две комнаты, выкрашенные в цвет застиранной больничной простыни, кухня с допотопной газовой плитой, и мебель, оставленная прежними жильцами: продавленный диван, шаткий стол, покрытый клеёнкой в цветочек, и шифоньер, похожий на гроб, поставленный вертикально. С потолка на голом проводе свисала лампочка без плафона.

– Ну, вот и наши хоромы, – папа попытался изобразить бодрость, но голос его прозвучал фальшиво.

Я молча сбросила рюкзак и прошла в дальнюю комнату – ту, что должна была стать моей спальней. Маленькая, с узкой кроватью у стены. Но главное – окно. Огромное, во всю стену, выходящее на задний двор. Я замерла на пороге, потому что то, что я увидела, заставило меня забыть о затхлом запахе, о невыносимой усталости трёх дней в дороге, даже о моём тихо ноющем сахаре.

За окном стоял лес. Он непроглядный, какой-то первобытно-густой, словно чернота обрела форму и сплелась в стволы и ветви. Снег лежал тяжёлыми шапками, почти не спасая положение – наоборот, он делал лес ещё более контрастным, разрывая реальность на черное и белое. Как негатив чьей-то забытой фотографии.

Я стояла и смотрела. И, наверное, впервые за долгие годы – не думала ни о чём. Просто позволила этой черно-белой бездне смотреть в меня.

Я вдруг поймала себя на странном ощущении. Там, в глубине этой чащи, под коркой наста и сплетением мёртвых корней, что-то было. Древнее, как сам этот край. Я это не «знала» в рациональном смысле – я это чувствовала. Той самой частью сознания, которую врачи в клинике называли «нарушением сенсорного восприятия» и которую они усердно глушили таблетками. Таблетки я, кстати, не пила уже месяц. Папа не знает.

Я прижала ладонь к холодному стеклу, и оно запотело. Сквозь тающее пятно я смотрела на границу между городом и лесом, как на линию фронта. По одну сторону – я, бетонная коробка, тусклая лампочка и звук папы, роющегося в коробках с посудой. По другую – тишина. Такая глубокая и плотная, что ею можно было бы укрыться, как одеялом.

Я вспомнила вдруг своё детство здесь. Мне было шесть, когда мы уехали. Смутные образы: соседский мальчишка с белыми, как луна, волосами, страшные сказки у костра, чей-то шёпот: «в лес не ходи, там Хозяин бродит». Я думала, это просто местный фольклор. Но сейчас, глядя на это чёрно-белое воинство елей, я уже не была так уверена.

– Алиса! Иди ужинать! – папин голос из кухни пробился сквозь моё оцепенение.

Я оторвала ладонь от стекла. С той стороны, за моим запотевшим отпечатком, лес молчал и, кажется, ухмылялся. Чернели провалы между стволами. Снег лежал невинный и чистый – но я-то знала, что скрывается под снегом.

– Иду, – отозвалась я, но ещё с минуту стояла неподвижно.

А потом сделала то, чего сама от себя не ожидала: осторожно, почти нежно, коснулась губами холодного стекла – туда, где только что была моя ладонь. Стекло обожгло холодом, а лес за ним как будто выдохнул.

Я отшатнулась, вытерла губы рукавом и, не оглядываясь, вышла из комнаты. Но спиной я чувствовала: лес смотрит мне вслед. И ему тоже интересно, что из всего этого выйдет.

…

Не прошло и пары недель, как мы более-менее распаковали коробки. Хотя, это громко сказано. Скорее, просто перестали об них спотыкаться, сдвинув в углы, где они теперь притворялись предметами интерьера.

Вечер за окном сгущался. Лес за моим окном уже стал привычным фоном, но сегодня он казался особенно голодным: ветви, отяжелевшие от снега, тянулись к стеклу, как скрюченные пальцы. Я лежала на продавленном диване, уставившись в потолок.

Отец возник в дверном проёме внезапно, я даже вздрогнуть не успела, только повернула голову. Он нервно похлопывал себя по карманам.

– Алиса. Вызывают. На новое место.

– Серьёзно? Уже? Мы же даже опомниться не успели.

– Знаю, знаю... Я оставил деньги на столе. Сходи в магазин, купи себе пельменей или чего захочешь.

– Обалдеть… Целый вечер гуляй сама с собой!

– Не драматизируй. Прогуляйся, осмотрись. Может, с кем-нибудь познакомишься...

– Пап, в двадцать первом веке на улице не знакомятся! Может это твоя молодость была такой душевной?! Люди знакомятся в интернете!

– Да брось! Вон, как-то знакомятся! А ты всё в своих облаках витаешь… Ладно, я побежал. Ключи твои, не теряй.

Он швырнул связку мне на колени.

– Удачи, – бросила я в пустоту прихожей, но дверь уже захлопнулась.

Я посидела ещё минуту, глядя на ключи в своей ладони. Металл нагрелся от моей кожи и теперь казался почти живым. Потом поднялась и направилась к шкафу.

Искусственный мех, вытертый на локтях, пахнущий Питером, дождём и чем-то ещё – может, моей прошлой жизнью. Я зарылась в неё лицом и глубоко вдохнула.

Ладно.

…

Тем временем капитан Миронов уже входил в здание местного ОВД. Деревянная дверь, испещренная трещинами и слоями старой краски, скрипнула так, будто ее не открывали лет тридцать. Он шагнул внутрь, и почувствовал запах дешевого кофе, махорочного дыма и пыли. Его опытный взгляд скользнул по коридору, отмечая потрепанные стулья, выцветшие плакаты и усталые лица служителей закона.

– Дмитрий Васильевич?

Голос был хрипловатым, но доброжелательным. Миронов обернулся. Перед ним стоял полный мужчина лет пятидесяти, с седой щетиной на отвислых щеках. Его серый пиджак был потерт и явно видел лучшие времена.

– Стребелев Семен Иванович. Для нас ваш приезд – большая честь! Не каждый день к нам столичные гости заглядывают.

– Что вы, Семен Иванович, я тут теперь коллега! – отозвался Миронов, пожимая протянутую мясистую ладонь.

– Ах да, простите! Я как раз курирую то самое дело, из-за которого вас к нам и направили. Не терпится, наверное, в курс войти? Прошу, пройдемте.

Они двинулись по коридору. Кабинеты мелькали за дверями со стеклянными окошками – та же убогая канцелярская рутина, что и везде. Стребелев распахнул дверь в оперативный отдел.

– Коллеги, внимание! К нам прибыл капитан Миронов из главка. Для помощи в расследовании дела «о ночном госте».

Несколько человек в форме лениво подняли головы от бумаг и мониторов.

– Знакомьтесь, – продолжил Стребелев, обводя рукой помещение. – Лейтенант Котков, лейтенант Малейкин, сержант Васильченко и... наша стажерка, рядовая Лунштейн.

Сержант с умными, уставшими глазами вышел вперед.

– Андрей Васильченко, товарищ капитан. Все материалы по делу у меня. Если готовы, можем сразу пройти и я вас ознакомлю. Есть несколько моментов, которые хотелось бы обсудить.

– Идеально, – кивнул Миронов, чувствуя, как с плеч спадает дорожная усталость, уступая место профессиональному азарту. – Я как раз хотел кое-что уточнить...

…

А я в это время, сжимая в руке скользкий пакет с замерзшими пельменями, уже возвращалась домой. Идти было рукой подать – еще пара минут, и я поднималась по обшарпанной лестнице на второй, он же верхний, этаж. Наша новая квартира была в такой же серой двухэтажке, как и та, из моего детства. Только ту, старую, наверное, давно снесли. Ну и черт с ней.

Я уже достала ключ, как вдруг замерла. У соседской двери стояли двое.

Один – взрослый мужчина, высокий, с прямой спиной. Но мое внимание приковал к себе второй. Парень. Или, скорее, тень парня в длинном черном кардигане, наглухо наброшенном на голову капюшоне.

Но поразило меня не скрытое лицо. А ноги.

Босые, грязные, с синеватыми от холода пальцами. Они стояли на ледяном бетоне лестничной площадки. Выше, из-под кардигана, виднелись голые, исцарапанные голени вплоть до колен. Я, закутанная в норковую шубу, вся продрогла за эти пять минут, а он стоял босиком в сорокаградусную метель.

Они не шевелились и не разговаривали. И, что было самым жутким, совершенно не замечали моего присутствия. Словно я была призраком. Или это они были призраками?..

Сердце заколотилось где-то в горле. Я с силой воткнула ключ в замочную скважину, на третий раз провернула его, ворвалась в квартиру и, обернувшись, навалилась всей тяжестью на дверь, чтобы захлопнуть ее.

Глава 2. Ночной гость

2.Ночной гость

Глубокой ночью я сидела на кухне. За окном спал заснеженный город, и только мои ладони, обхватившие чашку с зеленым чаем, излучали слабое тепло. В ушах звучала тихая, умиротворяющая музыка, но сквозь нее я уловила смазанный звук ключа в замке. Он вернулся.

– Для второго часа ночи ты выглядишь бодро...

– Взаимно. Ну, как твой отдел? – спросила я, не поворачиваясь.

– Ничего. Как все. Капитан Стребелев – местная царь-рыба. Кстати, – он бросил портфель на стул, – у них там есть девушка, рядовой Лунштейн. Твоего возраста.

– И что с того?

– Да так, к слову. Одногодки уже на работе, а ты... Тебе бы делом полезным заняться, помимо учебы. Мне подсказали, что в местной газете не хватает рук.

– В «Голосе Мухосранска»?

Отец тяжело вздохнул и принялся за еду.

– Мне прислали расписание. Завтра к первой паре.

– Я как раз к девяти на службу. Подброшу.

– Не надо. Хочу разобраться, какие тут автобусы ходят.

– Ну... Смотри там, осторожнее. – он сказал это в тарелку, и в его голосе прозвучала нота тревоги.

...

Автобус набит телами. Я вжалась в поручень у задней двери, стараясь дышать через раз. Стёкла запотели настолько, что пейзаж за ними превратился в белую кашу, и только по толчкам на ухабах можно было догадаться, что мы ещё не съехали в кювет.

На мне были тёплые колготки, шерстяное платье до колен и высокие ботинки на толстой подошве. Я не хотела, чтобы на меня смотрели. Я хотела стать невидимкой, как все.

Нефтегазовые деньги сделали своё дело. В Питере я видела здания красивее, но здесь, посреди хрущёвок, стеклянная глыба с надписью «ИНСТИТУТ» выглядела как портал куда-то прочь отсюда.

Студенты шли внутрь. Они смеялись, толкались, курили на ступеньках, целовались, обсуждали что-то, кричали друг другу через головы. Я стояла на тротуаре, вцепившись в лямку рюкзака, и чувствовала, как моя социальная батарейка разрядилась в ноль от одного взгляда на них.

– Девушка, проходите, не стойте на морозе! – какой-то преподавательского вида мужчина махнул мне рукой, придерживая дверь.

Я замерла у входа, и толпа мгновенно обтекла меня. На меня никто не смотрел. Но я смотрела на них. На девушек с идеальными укладками и в брендовых шарфах. На парней в дорогих пуховиках, небрежно переброшенных через руку. На стайки первокурсниц, щебечущих о чём-то своём, с идеальным макияжем и маникюром, который, наверное, стоил больше, чем моя месячная норма тест-полосок.

Я сжала зубы и быстрым шагом направилась к раздевалке. Гардероб был где-то в конце холла. Мне нужно было просто повесить шубу, найти свою аудиторию и забиться в самый дальний угол.

План провалился через пять секунд. Я шла слишком быстро, глядя строго вперёд и в пол, и поэтому не заметила, как из бокового коридора прямо на меня вылетела высокая фигура в расстёгнутой дорогой дублёнке. Я врезалась в неё на полной скорости.

– Ты чё, бля?! – голос был низким, громким и сразу агрессивным.

Я отшатнулась. Передо мной стоял парень. Высокий, широкоплечий, с коротким ёжиком темных волос и тяжёлой челюстью, какие бывают у людей, привыкших брать, а не просить. Его дублёнка – светло-бежевая, явно итальянская – теперь была залита тёмной жижей. В руке он держал смятый бумажный стаканчик, из которого продолжало капать кофе.

– Ты совсем слепая?! – он брезгливо отдёрнул полу дублёнки, с которой стекала коричневая лужица. – Это Ральф Лорен, дура! Он стоит как твоя шуба сраная!

Я подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза и улыбнулась. Той самой улыбкой, при которой папа всегда нервно говорил: «Алиса, прекрати, ты пугаешь людей».

– Твоя дублёнка пахнет говном, – сказала я тихо, но очень отчётливо. – Вали нахер с дороги.

Парень замер. Его рот приоткрылся.

– Ты... ты знаешь, кто я? – выдавил он наконец.

– Мне плевать.

Я побежала, лавируя между студентами, в сторону гардероба. За спиной слышался его голос. Он что-то кричал, кажется, угрозы, но я уже влетела в гардероб и захлопнула за собой дверь. Гардеробщица даже не обернулась. Я прижалась спиной к стене и закрыла глаза.

Что мне стоило просто извиниться? Просто сказать «простите, я не заметила»? Он бы поорал, может, ещё раз обозвал, но на этом всё и кончилось бы. Но теперь у меня есть враг. И, судя по тому, как он выглядел и как на него оглядывались проходящие мимо студенты – враг влиятельный.

Я сдёрнула с плеч шубу, повесила её на свободный крючок и вздохнула. Всё в порядке. Я в порядке. Ложь.

Я толкнула дверь гардероба и вышла обратно в холл. Того парня в дублёнке нигде не было.

– Алиса?

Голос был мягкий, с лёгкой хрипотцой – как будто его обладатель только что проснулся или слишком долго молчал. Я обернулась.

Передо мной стоял парень. Примерно моего возраста, может, чуть старше. Высокий, но не как тот громила в дублёнке. Короткие светлые волосы, карие глаза.

– Ты Алиса Миронова? – он снова оглядел меня с ног до головы, – Я Лёша. Лунштейн. Мы с тобой в одной группе. Куратор попросила тебя встретить.

Я моргнула. Та самая фамилия, которую вчера упомянул папа. Рядовая Лунштейн из отдела. Совпадение?

– А ты не опаздываешь? – спросила я, не придумав ничего лучше.

– Немного, – он развёл руками. – Засмотрелся.

– На что?

– На тебя. Ты только что отправила Данила искать стиральный порошок.

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам.

– Он мой старший брат. И, судя по тому, как он орал в коридоре, ты теперь его личный враг номер один, – Лёша сказал это без тени осуждения, скорее с каким-то весельем в голосе. – Не переживай. Он отходчивый дурак. Кофе было без сахара, значит отстирается.

– Ты его защищаешь?

– Нет, – он склонил голову набок,– Слушай, у нас сейчас история в двести четвёртой. Пойдём, покажу. И вообще, меня попросили ввести тебя в курс дела: где аудитории, где столовая, где курилка и где лучше не попадаться на глаза Дэну.

– И где же?

– Везде. – он усмехнулся.

Я посмотрела на него – на его спокойное лицо, на странные светлые глаза, на руки, которые он держал в карманах джинсов с каким-то почти медитативным спокойствием. Что-то в нём было... нездешнее. Как в лесу за моим окном. Но, в отличие от леса, он не пугал.

– Ладно, – сказала я. – Веди, Лунштейн.

– Можно просто Лёша, – он кивнул в сторону лестницы. – Идём. И кстати...

– Что?

– Ты правда из Питера? У тебя акцент забавный. И шуба классная.

Мы пошли по коридору, и я поймала себя на мысли, что впервые за последние две недели кто-то смотрит на меня без жалости, без подозрения и без желания вылить на меня кофе.

Но где-то в глубине сознания всё ещё зудел холодный голосок: «Ты видела, какие у него глаза? Жёлтые. У людей не бывает жёлтых глаз. Не бывает. Не бывает».

...

Пара по журналистике проходила в триста шестой аудитории – маленькой, душной комнате на третьем этаже. Я сидела в самом дальнем углу, на последнем ряду, вжавшись в стул.

Передо мной, через ряд столов одиноких студентов, расположилась компания. Они сидели как владельцы этой аудитории, этой пары, этого университета. Возможно, и этого города тоже.

Дэн развалился на стуле, закинув ногу на ногу, играя с ключами от машины. Рядом с ним сидела девушка. Она смеялась над каждой шуткой Дэна и поправляла волосы каждые две минуты. Её звали Вероника.

Третьей в их компании была ещё одна девушка и ещё один парень, с прыщами и странной фамилией, которую я не запомнила. Он всё время пытался шутить, но его шутки вызывали смех только у него самого. Дэн не обращал на него внимания. Вероника – тем более.

А позади них, чуть поодаль, так чтобы быть одновременно и в компании, и вне её, сидел Лёша. Он не разваливался, как Дэн. Не смеялся над шутками. Он смотрел в окно, на снег, на лес.

Я старалась на него не смотреть. У меня было правило: не привязываться, не сближаться, не доверять. Люди предают. Люди исчезают. Люди умирают. Или, что хуже, смотрят на тебя с жалостью, когда узнают про диабет, про клинику, про таблетки, которые я не пью.

– Всем доброе утро, – в аудиторию вошла Елена Фёдоровна, наш куратор и преподаватель журналистики, – Тема сегодняшней лекции: «Специфика региональных СМИ в эпоху цифровизации».

Я достала тетрадь. Записала тему. Поставила дату. Нарисовала на полях маленький череп. Потом ещё один. Потом ворону. Потом схему того, как ворона могла бы нести череп в клюве, если бы череп был, скажем, очень маленьким и лёгким.

Дэн на первом ряду громко обсуждал что-то с Вероникой – кажется, вчерашнюю вечеринку. Елена Фёдоровна делала ему замечание дважды, но он только отмахивался. Третий раз она уже не пыталась.

– Региональная журналистика сталкивается с проблемой конкуренции не только с федеральными СМИ, но и с так называемыми «новыми медиа» – блогами, телеграм-каналами, пабликами в социальных сетях...

Блоги. Телеграм-каналы. Как будто это кому-то здесь интересно.

Я перевернула страницу и начала рисовать дерево. Почувствовала, как в желудке начинает зарождаться знакомая пустота, но игнорировала её.

– И последнее, прежде чем вы все разбежитесь. У нашего института есть информационный блог, – она сделала паузу, как будто ждала аплодисментов. Никто не пошевелился. – И он мёртвый. Уже полгода никто ничего не публиковал.

– Так, может, оно и к лучшему? – подал голос Дэн, лениво растягивая слова. – Кому он нужен?

– Этот блог нужен институту, Даниил. Ректорат настаивает. В конце концов, это часть вашей практики. Кто-то должен взяться за его ведение. Нужны новости, репортажи, интервью с преподавателями... Студенческая жизнь, в конце концов! Неужели никому не интересно?

Вероника демонстративно рассматривала свои ногти. Толстый парень уткнулся в телефон. Девушка с крысиным лицом делала вид, что пишет в тетради, хотя на самом деле, кажется, рисовала пенис.

Спустя пару минут все разбежались. Проходя мимо моего ряда, Дэн бросил на меня взгляд, но ничего не сказал. Я, недолго думая, подошла к преподавателю.

– Я могла бы попробовать вести блог.

Елена Фёдоровна подняла голову и посмотрела на меня так, будто увидела призрака. Я им и была, кстати.

– Вы?.. – она прищурилась. – Вы новенькая. Миронова, верно?

– Да. Алиса.

– И вы хотите вести блог?

– В Питере я... – я запнулась. – У меня был опыт. Немного. Я писала.

Это было ложью лишь наполовину. В Питере я действительно писала личный дневник, который потом сожгла. Но Елене Фёдоровне об этом знать не обязательно.

– Алиса, вы просто спасение! – кураторша всплеснула руками. – Честное слово! А то я уже думала сама за это браться, а мне, поверьте, совершенно некогда. У меня муж, трое внуков и собака с диабетом!

Собака с диабетом? Серьёзно? Мир посылает мне знаки. Или издевается.

– Я могу предоставить вам небольшой кабинет! Точнее, не совсем кабинет, это бывшая подсобка, но там есть стол, стул, компьютер, доступ к Wi-Fi... Ну, иногда есть. У нас там модем старый. Но для блога хватит! Я распоряжусь, чтобы ключ подготовили к следующей неделе. Идёт?

– Идёт, – сказала я, чувствуя странную смесь облегчения и тревоги.

С одной стороны, это было хорошо. Что-то, ради чего можно просыпаться по утрам. С другой – мне придётся общаться с людьми. Брать интервью. Ходить на мероприятия. Притворяться нормальной.

Ты справишься. Ты же дочь капитана.

Психованная.

Я обернулась.

В углу аудитории, у двери, которую я считала пустой, стоял Лёша. Он опирался плечом на косяк и смотрел на меня. Явно всё слышал.

Я сделала вид, что не заметила его взгляда. Закинула рюкзак на плечо и вышла из аудитории, не оглядываясь. Но спиной я чувствовала, что он всё ещё смотрит.

Что ему нужно? Почему, почему, почему...

Я спустилась на первый этаж, в гардероб, получила свою шубу и вышла на мороз.

Я думала о блоге. О своём новом кабинете. О том, что теперь у меня будет что-то вроде цели. Не о Лёше Лунштейне, который стоял в углу и слушал.

Не лезь в это. Не сближайся. Не привязывайся.

Я села в автобус, прислонилась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.

...

Я ждала отца до полуночи. Сначала просто сидела на продавленном диване, поджав ноги, и листала ленту телефона – поток чужой жизни, чужого смеха, чужих фотографий.

В десять я написала ему: «Пап, ты скоро?»

Сообщение ушло, но не было прочитано.

В одиннадцать я написала снова: «Ты где?»

Галочки остались серыми.

В половине двенадцатого я позвонила. Гудки шли долго, потом механический голос предложил перезвонить позже.

Сначала просто мысль: «А вдруг что-то случилось?» Потом картинка – яркая, детальная: машина в кювете, снег, заметающий разбитое лобовое стекло, и его неподвижная рука на руле.

Я вскочила с дивана. Сердце колотилось где-то в горле, пульс бился в висках, и я чувствовала, как поднимается сахар – та мутная, тягучая волна, которая затапливает сознание, делает мысли вязкими, а тело чужим.

Я прошла на кухню, щёлкнула выключателем и вытащила из холодильника инсулиновую ручку. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. В тишине я вдруг отчётливо услышала, как за окном, в лесу, что-то вздохнуло. Семь. Восемь. Нет, не вздохнуло. Провело когтями по насту. Девять. Десять.

Я выдернула иглу. Выдохнула. Лес молчал.

«Ложись спать, – сказала я себе, – Он приедет. С ним всё в порядке. Ты просто накручиваешь себя, как всегда.».

Я выключила свет на кухне, прошла в свою комнату, не глядя на окно, и легла поверх одеяла, не раздеваясь. Я закрыла глаза и приказала себе уснуть.

...

Что-то вырвало меня из сна – не звук даже, а вибрация. Она шла не снаружи, а изнутри, как будто кто-то ударил в огромный, низкий колокол, и звук прошёл сквозь стены, сквозь меня. Я открыла глаза и уставилась в потолок. В комнате было темно, только прямоугольник окна слабо светился – луна, наверное, вышла из-за туч. Я лежала, боясь пошевелиться, и прислушивалась.

Тишина. А потом – шаги. Они доносились из подъезда. Медленные, тяжёлые, шаркающие. Кто-то поднимался по лестнице. Ступенька. Раз. Ступенька. Два. Будто идущему было трудно, будто он нёс что-то или кого-то. Или он не совсем понимал, как пользоваться собственным телом. Шаги приближались и остановились прямо на нашей площадке.

Я села на кровати. Одеяло соскользнуло на пол. Я смотрела на дверь своей комнаты, а за ней на входную дверь квартиры, которую не видела, но ощущала. По ту сторону стоял кто-то. Точно стоял.

И вдруг раздался негромкий стук.

От этого «вежливого» стука мне стало в сто раз страшнее, чем если бы в дверь ломились. Потому что маньяки не стучат. Маньяки выламывают замки. А это стучало так, как стучит сосед, зашедший за солью. Как стучит тот, кто уверен, что ему откроют.

Может... папа?

Я встала. Ноги были ватными, но шли сами. Я вышла в прихожую, и в этот момент мой телефон коротко пиликнул. Я выхватила его трясущимися руками.

Одно сообщение. От папы. Отправлено только что.

«Я в отделе. Много работы. Буду к утру. Спи. Всё хорошо».

Постойте... Если он в отделе... если он только что написал... то кто...

Стук повторился. Теперь громче.

Глазок. Надо заглянуть в глазок.

Я знала, что нельзя. Знала с самого детства, из фильмов ужасов: если заглянешь в глазок, увидишь что-то такое, чего не должен видеть живой человек. Но тело не слушалось. Тело уже качнулось вперёд, припало к двери, и глаз мой приблизился к крошечной линзе.

Рыбий глаз искажал пространство, растягивал его, делал выпуклым и неестественным. Лестничная площадка была пуста – и в то же время не пуста. Там, прямо перед дверью, стояла фигура.

Чёрная. Абсолютно чёрная, как дыра в реальности, как сгусток тьмы, которому зачем-то придали человеческие очертания. Длинное одеяние до самого пола, и широкий капюшон, низко надвинутый на лицо. Но лица не было. Там, где должно было быть лицо, клубилась только темнота – глубже, чем самая тёмная ночь, чернее, чем закрытые глаза. Я вглядывалась в эту темноту и чувствовала, как меня затягивает туда, как в воронку, как в колодец без дна. Мне казалось, что я вижу движение – медленное, текучее, будто тьма внутри капюшона сворачивается и разворачивается, как змеиный клубок. И ещё мне казалось, что она смотрит на меня. Нет, не смотрит. Видит. Насквозь. Видит мои кости, мою кровь, мою сладкую от сахара кровь, которая течёт по венам, как сироп. Видит мой страх, свернувшийся в животе холодным комком. Видит мою болезнь и улыбается ей, как старой знакомой.

Фигура пошевелилась. Капюшон медленно склонился набок – так, как птица склоняет голову перед прыжком. И раздался стук.

Но теперь это был не вежливый стук костяшками. Это был удар. Тяжёлый, мощный, сотрясший дверь так, что в прихожей с полки упала папина перчатка – одна из тех грубых, кожаных перчаток, в которых он вёл машину.

Мой телефон выпал из рук. Мир начал распадаться на фрагменты: дверь, которая сейчас рухнет. Тьма, которая сейчас ворвётся. Запах сырой земли, заполнивший прихожую до краёв, как вода заполняет тонущий корабль.

Четвёртый удар.

Мой позвоночник превратился в лёд. Мой крик наконец вырвался наружу – но он был беззвучным, одним лишь широко разинутым ртом и выпученными глазами. Перед глазами всё поплыло: серые стены прихожей, папина перчатка на полу, мой телефон с погасшим экраном, дверь, глазок, из которого на меня смотрела – я знала это совершенно точно – сама Бездна. Я попыталась ухватиться за стену, но пальцы соскользнули. Ноги подкосились. Тело стало невесомым, как пустая оболочка, из которой вышел весь воздух. И я рухнула.

Последнее, что я помню перед тем, как тьма сомкнулась надо мной, был звук. Он шёл не из подъезда. Он шёл из моей комнаты. Из окна, выходящего в лес. Кто-то – или что-то – царапало стекло. Длинными, острыми когтями. Медленно. Протяжно. И в этом звуке мне послышалось слово. Одно-единственное. Моё имя.

Или, может быть, мне это только показалось.

Может быть, всё это мне только показалось...

Глава 3. Чужой взгляд

Утро началось с того, что я сидела за кухонным столом и смотрела, как папа размешивает сахар в кружке. За окном светало медленно, будто день нехотя вылезал из-под снега.

– Кто-то стучал ночью, – сказала я.

Он перестал мешать.

– Во сколько?

– Не знаю. Часа в три. Может, в четыре. Я не посмотрела на часы.

– И чего хотел?

– Не знаю. Не открывала.

Папа поднес кружку ко рту, но пить не стал.

– Дураков полно, особенно ночью, – сказал он. – Главное – дверь не открывай. И звони сразу в 112, а не мне. Я могу быть на выезде.

Он все-таки сделал глоток. Усы намокли, он вытер их тыльной стороной ладони. Я заметила, что глаза у него красные, как у человека, который не спал вообще.

– Измерь сахар.

– Уже. Пять целых четыре.

Я указала на глюкометр, валявшийся на краю стола. Цифры светились зеленым. В норме. Вранье.

Отец надел китель, застегнулся на все пуговицы, проверил кобуру. Дверь закрылась, а я посидела еще немного, потом натянула свитер и вышла следом.

…

Фонари еще горели. Снег падал лениво, как будто ему самому надоело. Я прошла через турникет института и поняла, что что-то не так. Слишком много народу в холле, слишком громко, слишком тесно.

Я попыталась пройти дальше, но уперлась в чью-то спину.

– Ты еще не в курсе?

Я вздрогнула. Леша стоял сзади. Опять подкрался бесшумно.

– Не хотел пугать, – добавил он и улыбнулся.

Он поправил куртку, а руки снова убрал в карманы, его поза стала такой расслабленной, что это даже пугало.

– Так что случилось? – спросила я.

– Парень пропал. Со второго курса.

– Как... пропал?

– Как обычно пропадают. Вышел из дома три дня назад и не дошел до института. Максим Савельев.

Имя мне ничего не говорило. Но по тому, как он его произнес, мне стало ясно, что Леша знал его.

– И что? – я пожала плечами. – Может, запил. Может, к девушке уехал...

Леша покачал головой.

– Ходят слухи, – он понизил голос до шепота, – что это не просто пропажа. Что это снова убийство.

Снова.

Секретное задание. Спешный перевод. Ночные дежурства.

Темная фигура на площадке. Капюшон. Удары в дверь.

Мне стало дурно. Но лишь на секунду.

– Поэтому тут все и перепугались... – прошептала я, прижимаясь спиной к стене.

В конце коридора появились форменные куртки.

– Пропустите, пожалуйста, проходите! – голос у девушки полицейской прозвучал устало. Она, наверное, не спала. – Не на что здесь смотреть.

Высокая, кудрявая, с тяжелым подбородком и серьезными глазами. За ней, как приклеенный, шел угрюмый парень лет тридцати. Он молчал и зыркал по сторонам.

– Привет, Лиз! – крикнул Леша.

Девушка обернулась, ничего не сказала и продолжила работу.

– Ты с ней знаком? – спросила я.

– Ага. Моя сестра, Елизавета.

– Лунштейн?

– Ну да. Рядовая, если по-официальному.

В памяти всплыл разговор с отцом. «Рядовая Лунштейн. Твоего возраста». Теперь понятно. Папа с ней работает. А ее брат стоит тут, рядом со мной, и шепчет про убийства.

Ректор тем временем взгромоздился на стул.

– Коллеги! Студенты! Да, неприятный инцидент имел место быть. Но я вас уверяю: все будет хорошо! Разговоры о маньяке – это не более чем миф. Плод массовой истерии. Прошу всех разойтись по аудиториям!

Стул под ним скрипнул. Ректор покачнулся и чуть не упал. Я смотрела на его лицо, на трясущиеся руки, и думала только об одном.

Если все так хорошо, если никакого маньяка нет – то зачем моего отца перевели сюда? Зачем он сидит ночью в отделе? Зачем проверяет кобуру?

Леша тронул меня за плечо.

– Идем. Пара сейчас.

– Да. Идем.

Но я не двинулась с места. Я смотрела в конец коридора, туда, где рядовая Лунштейн опрашивала каких-то перепуганных первокурсниц. И мне казалось, что за ее спиной, в густой тени под лестницей, что-то стоит.

Черное.

Неподвижное.

Смотрит.

Я моргнула. Ничего. Просто тень. Просто лестница. Просто больное воображение.

Наверное.

…

Кабинет двести двенадцать на втором этаже университета отвели под опрос. Рядовая Елизавета Лунштейн сидела на краю шаткого стола, закинув ногу на ногу. Лейтенант Василий Котков занял стул у двери, блокируя выход.

За полчаса они пропустили семерых. Друзья, однокурсники, двое из общежития. Отвечали примерно одно и то же: Савельев тихий, замкнутый, долгов нет, врагов нет, девушек нет. Последний раз видели в четверг после второй пары.

– А в пятницу? – спросила Лунштейн у парня в очках, назвавшегося Игнатом Гореловым.

– Не пришел. Но я не удивился.

– Почему?

Горелов поправил очки. Взгляд бегал.

– Макс в последнее время вообще часто исчезал. Ну, прогуливал. Говорил, что нашел подработку.

– Какую?

– Не уточнял.

Котков кашлянул сзади.

– Врешь, – сказал он без выражения. – Так какую?

Игнат вздрогнул.

– Я не знаю, – парень сглотнул. – Но это точно была не обычная работа. У него деньги появились. Приличные. Куртку новую купил, телефон. И… он с какими-то людьми начал общаться.

– С кем?

– Не видел. Он не знакомил. Но говорил, что они решают вопросы.

Лунштейн и Котков переглянулись. Лейтенант поднялся, подошел ближе.

– Вопросы, – повторил он, растягивая слово. – Какие именно?

– Не знаю. Правда не знаю. Один раз он сказал, что теперь у него есть «крыша». Но это так, в шутку, я думал...

– Крыша, – повторил Котков и сделал пометку в блокноте.

– Свободен. – вздохнула Лунштейн. – Если вспомнишь еще что-то – сразу в отдел.

Горелов выскочил за дверь.

Оставшись вдвоем, они с минуту молчали. Котков постукивал ручкой по блокноту.

– Мелкая торговля, – заключил он. – Денег больше, чем у студента, крыша, исчезал. Все сходится.

Лунштейн накинула куртку.

– Поехали. Здесь больше ничего не добудем.

До участка ехали молча. Уазик гремел на ухабах, дворники скребли по лобовому стеклу. Василий несколько раз косился на Лизу. Та смотрела вперед, каменная, руки в карманах.

– Слушай, Лунштейн, – наконец начал он, когда машина затормозила у входа в ОВД. – Может, после смены по кофе? Тут открылась одна забегаловка, неплохая.

Лиза вышла из машины, не глядя на него, и бросила через плечо:

– Кофе ты можешь дома выпить. Я на службе.

Она скрылась за тяжелой дверью участка, оставив лейтенанта на морозе.

…

– Значит, ректор ничего не знает, – Миронов с силой потер виски. – Или знает, но хоронит концы. Что говорят друзья?

Котков выступил вперед:

– Последний раз Савельева видели в университете в четверг. Никаких конфликтов, долгов. Информацию о том, что он подрабатывал мелкой торговлей запрещенными веществами, мы подтвердили только сегодня утром. – Он кивнул в сторону двери, где появилась Лунштейн. – Именно она вышла на этот след.

Лиза доложила коротко:

– Свидетель рассказал, что Савельев хвастался деньгами, упоминал «крышу», но имен не называл. Конкретных доказательств нет, но версия наркоторговли – основная.

Миронов выпрямился, потер переносицу.

– Плохо. Значит, круг подозреваемых расширяется до всего криминального света города. Ни одной внятной зацепки?

В этот момент дверь кабинета с шумом распахнулась. Капитан Стребелев, влетел внутрь и остановился, переводя дух.

– Дмитрий Васильевич! Новость! В лесу, у старой грунтовки, нашли машину пропавшего Савельева!

Миронов медленно поднялся.

– И?

– Выглядит плохо. Машина оцеплена, криминалисты работают.

Стребелев вытер платком лоб. Миронов уже сдергивал с вешалки шинель.

– Стребелев, везите меня на место.

…

Из университета я возвращалась затемно. Автобус тащился еле-еле, за окнами мело, и я продрогла до костей.

Вышла я на остановку раньше. Ноги сами понесли дворами, мимо ржавых гаражей, мимо покосившегося забора, и принесли к старой детской площадке у моего дома.

Я постояла, глядя на замершее дерево. Потом полезла в карман и достала ключи. «А» – на коре появилась первая буква. Потом «Л». Руки замёрзли, но я упрямо продолжала вырезать. «Алиса и Папа» Глупость, конечно. Но мне вдруг стало важно, чтобы хоть что-то осталось. Что мы вместе, даже если он всегда на работе, а я всегда одна.

– Что ты делаешь?..

Меня подбросило. Ключ выпал из пальцев и воткнулся в снег. Я медленно обернулась. В пяти метрах на карусели стоял и смотрел на меня из-под капюшона тот самый парень из соседней квартиры, которого я видела в подъезде.

Босой. На снегу. В минус тридцать. Пальцы синеватые, голени исцарапанные.

Точно какой-то наркоман... Какой нормальный человек будет гулять босиком в мороз? Обкуренный или обколотый. Разницы впрочем не было.

Мы стояли и смотрели друг на друга минуту или две. Вдруг я поймала себя на мысли, что если бы он хотел сделать что-то плохое, наверное, он бы уже сделал. Подошёл бы, схватил, ударил, поднял ключи в конце концов. Но он просто стоял.

– Я?.. Ничего не делаю... А ты?

– Ничего… – его ответ прозвучал как эхо.

Мой взгляд снова прилип к его босым ногам, вмерзшим в снег. Из-под капюшона угадывались лишь острые черты: выступающие скулы, бледная кожа, тонкий нос.

– Ты же живёшь в этом доме? – я махнула рукой в сторону нашей двухэтажки. – На втором этаже. Я твоя новая соседка. Мы недавно переехали.

Он не шевелился. Капюшон чуть качнулся, будто он склонял голову.

Я уже хотела повторить, сказать что-то ещё, но он вдруг спрыгнул с карусели:

– Знаешь... Я не смогу быть твоим другом.

Развернулся и пошёл. Через минуту его поглотила тень дома.

Я моргнула, а когда открыла глаза, на площадке уже никого не было. Только следы на снегу и карусель, которая всё ещё слабо вращалась, хотя он её даже не толкал.

– Придурок… – тихо сказала я вслух.

Нагнулась, подняла ключ из сугроба, сунула его в карман и пошла домой.

Дома было пусто. Папа ещё на выезде, или в отделе, или чёрт знает где. Я сбросила шубу, зажгла свет на кухне и долго грела руки над чайником, хотя они уже почти отогрелись. Дрожь внутри не проходила.

«Я не смогу быть твоим другом».

Что это вообще значит? Кто так говорит? Он что, псих?

Я налила себе чай и села к окну. Лес за стеклом чернел, и где-то там, в темноте между стволами, мне снова что-то почудилось. Движение. Или взгляд. Я задёрнула штору так резко, что карниз жалобно звякнул.

Босой придурок...

Глава 4. Внештатный сотрудник

Капитан Миронов вцепился в руль обеими руками, подавшись вперёд, вглядываясь в дорогу, которой почти не было. Рядом с Мироновым сидел сержант Андрей Васильченко. Сзади тряслись рядовая Лунштейн и лейтенант Котков. Василий то и дело поправлял воротник, вздыхал и поглядывал на Лизу.

– Ну и дыра… – нарушил он тишину. – Идеальное место, чтобы потеряться... Прямо как в том фильме, помнишь, Лиз?

– Рядовая Лунштейн. И нет не помню. Советую сосредоточиться на задаче.

– Эх, Лиз, когда же ты распустишь свои кудряшки?

– Когда ты научишься заполнять протоколы без орфографических ошибок, лейтенант.

Миронов бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида.

– Тихо там, – сказал он. – Кажется, приехали.

В разрыве деревьев замигали синие всполохи. Машины стояли на небольшой поляне: два уазика, «дежурка» и криминалистический фургон, а в центре «десятка» с распахнутыми дверцами.

Миронов заглушил двигатель и вышел первым.

Старший криминалист, невысокий мужик с седыми усами и красным от холода носом, поприветствовал его.

– Ну, что имеем?

– Вещи парня на заднем сиденье. Рюкзак, сменка, учебники, – криминалист мотнул головой в сторону открытой дверцы. – Лобовое стекло разбито изнутри. А вот это...

Он посветил фонариком в салон. Луч указал в водительское кресло. Миронов наклонился. Сиденье было чёрным от крови.

– Видите, капитан? – криминалист провёл лучом по спинке, по рулю, по разбитому вдребезги стеклу. – Брызги на потолке. Артериальное. Его резали уже в салоне.

– Или он пытался уехать, будучи раненым, – подал голос Васильченко, заглядывая через плечо Миронова.

Капитан смотрел на салон, и цеплялся за детали. Следы грязи на педалях – кто-то садился в машину в ботинках, а потом... Пустая пачка сигарет. Не студенческий «Винстон», а дорогой табак. И кровь. Крови было столько, что о выживании и речи не шло.

– Лунштейн, Котков, – Миронов выпрямился и обернулся. – Осмотрите периметр. И не пните мне тут улики.

– Так точно! – Котков щёлкнул фонариком и отдал честь.

Лунштейн двинулась в сторону леса.

Они пошли вдоль колеи, оставленной «десяткой». Котков шагал чуть позади, подсвечивая себе под ноги, и всё бормотал что-то про кино и заблудившихся туристов.

– Смотри-ка, – он вдруг остановился и наклонился.

На снегу лежал окурок. Скрутка из тёмной бумаги, какими пользуются те, кто курит трубку или дорогой самокруточный табак. Котков поднял его двумя пальцами.

– Дорогой. Не по карману нашему студенту.

– В пакет, – сказала Лунштейн. – Пометь место. И не кричи так. Ты не на охоте.

– А ты всё такая тихая, – он ухмыльнулся, но в пакет окурок убрал и место пометил флажком. – Мы же тут одни. Если не считать медведей, маньяков и призраков...

Она не ответила. Стояла, задрав голову, вглядываясь в стену елей. Потом вдруг резко обернулась и направила фонарь в чащу.

– Что такое? – Котков мгновенно подобрался.

– Тише.

Они замерли. Ветер гудел в верхушках сосен, где-то далеко треснула ветка. Потом ещё одна. Треск приближался, но не равномерно – не так, как идёт человек или зверь.

– Кажется, там кто-то есть, – прошептала Лиза.

Котков встал рядом, направил фонарь туда же. Два луча скрестились на чёрной чаще. Снег, ветки, коряги. Никого.

– Никого, – выдохнул Котков через минуту. – Показалось.

– Мне не показалось.

– Лиз, ну правда – никого. Посмотри сама. Ни следов, ни...

– Я знаю, что я слышала.

Она стояла ещё с полминуты, не опуская фонаря. Чувство было такое, будто на затылок положили ледяную ладонь. Кто-то смотрел. Оттуда, из темноты. Смотрел не дыша.

– Ладно, трусиха, – Василий хлопнул её по плечу. – Пойдём. Надо найти хоть что-то, иначе капитан заставит переписывать рапорты до утра.

Лунштейн сбросила его руку и молча двинулась дальше. Котков поплёлся следом, продолжая балагурить. Он ещё что-то говорил про шашлыки, про лето, которое когда-нибудь наступит, и про то, что после такого выезда не грех и по сто грамм.

– Смотри.

Лунштейн остановилась резко, Котков врезался ей в спину.

На снегу, в паре метров от колеи, была цепочка отпечатков. След был босой, человеческий. Но размер... Размер был неправильным – пальцы заканчивались не округлыми подушечками, а заострёнными концами, прорезавшими снег глубокими бороздами.

– Что за чёрт? – Котков присвистнул и присел рядом.

– Похоже на след босого человека. Но деформированный.

Она достала фотоаппарат, сделала несколько снимков. Потом линейкой обмерила след. Двадцать восемь сантиметров. Для сравнения она сфоткала рядом свой ботинок тридцать седьмого размера.

– Смотри, – она повела фонарём вдоль цепочки. – Он выходит из леса, идет к месту стоянки. А потом обратно.

– Ничего себе «показалось»…

– Зови капитана.

…

Я сидела на последнем ряду, в самом углу, и смотрела, как за окном падает снег. Профессор Зинин стоял у доски. Я рисовала спирали, одну за другой. Они заползали друг на друга, переплетались, как черви.

– Мифология ненцев говорит о Нга, – бубнил Зинин, – владыке нижнего мира, воплощении холода и смерти. Но особенно интересны сихирти.

Я перестала рисовать.

– Древний народ, ушедший под землю. Говорят, они похищают людей. Уводят в свои подземелья. Оттуда нет возврата.

Мой карандаш прочертил через всю спираль жирную линию.

Я покосилась на Лёшу. Он сидел через ряд, развалившись на скамье с видом, будто ему рассказывают сказку про колобка.

– От них исходит запах сырой земли и перепревшей крови.

Ручка выпала у меня из пальцев и покатилась по столу.

– А теперь, – Зинин хлопнул в ладоши, – откроем учебники.

…

Студенты загремели стульями, загалдели, пошли к выходу.

Я вышла в коридор и направилась туда, где мне выдали ключ от каморки под газету.

И тут меня схватили за плечо.

– Так-так.

Рука была тяжелая, пальцы как клещи. Передо мной стоял Даниил.

– Что тебе нужно? – выдохнула я.

Он навис надо мной. Высокий, широкий, с тяжелой челюстью и маленькими злыми глазами.

– Ну, рассказывай, Дурка. Чего тебе в твоем питерском раю не жилось? Зачем в нашу дыру приперлась?

– Да пошел ты!

Поток трехэтажного мата, который готов был обрушить Даниил, прервал резкий окрик:

– Остынь, Дэн!

Даниил обернулся. Его хватка ослабла, а я отшатнулась.

Лёша стоял в проеме лестницы.

– Лёха, ты чего? – его голос стал другим, почти растерянным. – Я просто поговорить.

– Я сказал – остынь.

Даниил сплюнул на пол и, не оборачиваясь, зашагал в сторону лестницы. Шаги его затихли где-то на втором этаже.

Я стояла, прижавшись к стене. Сердце колотилось.

– Ты как? – Лёша подошел ближе.

– Нормально.

Он взял меня за локоть – осторожно, совсем не так, как Даниил, и повел по коридору.

– Куда путь держишь?

– В мою резиденцию. Каморку эту надо хоть в какой-то какой-то божеский вид привести.

– А, твой журналистский штаб... Я с тобой. Помогу мебель подвигать. Я в этом ас.

Я уже открыла рот, чтобы отказаться, но посмотрела на его ухмылку.

…

Коморка, выданная под газету и блог была крошечной, заставленной древним стеллажом с папками, которым, казалось, пользовались еще при Брежневе.

– Ну, вот и твой медиа-холдинг, – Леша обвел помещение рукой. – Уютненько. Прямо как в голливудских фильмах про расследования.

– Да уж... Духотворчество так и прет.

Он взялся за стеллаж и одним движением, отодвинул его от стены. Открылось окно и свет хлынул в каморку, заставляя пыль затанцевать в луче.

Я смотрела, как он работает, и не могла отвести взгляд.

– Ты где такому научился?

– Жизнь, – ответил он и выбил ногой ковер за дверь.

Мы работали молча. Я мыла подоконник, он чинил стол.

Через полчаса я не узнала каморку. Она стала чистой, световой, с пустым столом, который больше не шатался.

– Ну, вот, – Леша вытер лоб рукавом свитера. – Почти как в настоящей редакции. Не хватает только орущего главреда и запаха типографской краски.

– Спасибо...

Он прислонился к косяку и вдруг стал серьезным.

– Слушай… Ты же тут одна за всю газету? Непорядок. Редакции нужен технический персонал. Грубая мужская сила! Шеф-полиграфист, например.

Я уставилась на него. Он что, шутит?

– Я серьезно, – он потер затылок. – Можно я в твой клуб вступлю? Помогать, столы таскать, идеи подкидывать. У меня их вагон!

Леша Лунштейн, брат Данила, парень из самой влиятельной семьи в универе, хочет сидеть в пыльной подсобке со МНОЙ?

– Ты… серьезно?

– Абсолютно.

– И что тебе с этого?

– Компания. И... мне интересно.

– Ну, – я сделала вид, что думаю, – шеф-полиграфистом не обещаю. А вот внештатным сотрудником с испытательным сроком – пожалуйста. Работа нервная, вредная и бесплатная.

– Да я за идею! – он просиял. – Значит, штаб газеты «Голос Глуши» увеличился до двух еди...

Дверь распахнулась. На пороге стояла Вероника, взгляд её прошелся по комнате, по мне, по Леше.

– Ой, извините, не помешала? А мы Лешу ищем. Дэн зовет. Дело есть.

Леша напрягся.

– Сейчас, – бросил он ей и обернулся ко мне. – Значит, договорились. Я зайду потом. Обсудим первый материал.

Он вышел. Вероника задержалась на секунду и захлопнула дверь.

Я осталась одна. В чистой, светлой каморке, которая теперь не казалась такой уж пустой.

Но тревога вернулась.

…

Папа снова задержался на работе. Слово «работа» в его исполнении последнее время клубилось запахом чего-то металлического, что он приносил на подошвах ботинок.

Чтобы хоть чем-то занять руки и голову, я решила наконец разобрать завалы после переезда. В углу прихожей грустили несколько картонных коробок, плохо перенесших дорогу и нашу лень. Они были пустыми, смятыми, и вид у них был такой жалкий, что стало даже совестно.

Я собрала коробки в охапку – они были легкими, но громоздкими, не хотели подчиняться, цеплялись за косяки. С трудом вывернувшись из двери, я оказалась на лестничной площадке. Свет от единственной лампочки мигал, отбрасывая пляшущие тени. И в этих тенях, прямо у своей двери, стоял тот самый сосед.

Он был в том же длинном черном кардигане, с наброшенным на голову капюшоном. В руках он перебирал ключи, словно не мог найти нужный. На его босых ногах я снова невольно задержала взгляд. Как он вообще ходит по этому ледяному бетону?

Увидев меня, он застыл на месте. Я почувствовала себя неловко, нарушив его уединение, но тащить все это одной было неудобно.

– Извини… – вымолвила я, – Не поможешь мне спустить коробки, пожалуйста? Они не тяжелые, просто я все сразу не могу взять...

– …Они пустые?

Странный вопрос. Какая разница?

– Да-да, – поспешно ответила я. – Мне просто надо их в мусор кинуть.

Он помолчал еще секунду, и я уже приготовилась к отказу или просто к молчанию. Но он произнес:

– А… ты можешь отдать их мне?

Не поняла. Отдать коробки? Эти мятные, потрепанные картонки?

– Эээ… Ну да… – пожала я плечами. – Они мне не нужны.

Он подошел ко мне, движения его были плавными, бесшумными. Он пах чем-то кислым. Взял у меня из рук пару самых больших коробок, а я подняла оставшиеся.

Мы молча понесли эту картонную ношу к его двери. Он приоткрыл ее ровно настолько, чтобы поочередно закинуть коробки внутрь. Я мельком увидела полосу темноты за дверью, но ничего не разглядела, только густой мрак.

Закончив, он снова зазвенел своими ключами, быстро и нервно перебирая их пальцами.

– Спасибо. – прошептала я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

Я не стала ждать. Развернулась и почти побежала к своей квартире, торопливо запирая дверь на все замки.

Зачем ему пустые коробки? Самый простой ответ – для переезда, для хранения. Но что он мог хранить? У него была какая-то посылка? Может, он собирался в них спать? Эта мысль показалась дикой, но не более дикой, чем босые ноги на морозе.

Я подошла к двери и прильнула к глазку. Площадка была пуста. Он исчез за своей дверью, унося с собой мои старые коробки и новую порцию тревожных вопросов. Этот дом, этот город полны загадок. И мой сосед, похоже, был самой странной из них.

Глава 5. Эхо

Стребелев всё не унимался.

— Дикие животные, Дмитрий Васильевич! Медведь-шатун! У нас такое бывает!

— Медведи не выламывают стекла изнутри и не оставляют следы, похожие на человеческие. — ответил Миронов, отодвигая чашку с крепким кофе, — И не похищают студентов, увозя их машины.

— Ну, я так, к слову… — смутился Стребелев.

Миронов наконец оторвал взгляд от разложенных на столе черно-белых снимков. Снимки были дрянные, дешёвый принтер пожрал детали, но даже так видно было главное: машина стояла целая, а стекло было выбито изнутри.

— Семён Иваныч, — Миронов говорил тихо, и от этого тихого голоса Стребелев вжал голову в плечи, как провинившийся школьник. — У вас тут люди пропадают третий месяц. Грибники, рыбаки. Вы мне про шатуна рассказываете?

Стребелев пробормотал что-то про «обстоятельства непреодолимой силы» и выскользнул в коридор. Миронов уставился в снимок. Двадцать восемь сантиметров, пальцы заострённые, как будто их обладатель лет пятьдесят ходил без обуви и кожа ороговела до состояния копыта.

Он читал когда-то — давно, ещё в академии, в какой-то монографии по криминальной антропологии, — о деформации стоп у одичавших людей. Дети, выросшие в подвалах. Отшельники, десятилетиями не видевшие цивилизации. Там происходило что-то похожее.

Вошли Котков и Лунштейн. С них капал растаявший снег, щёки красные от мороза. Василий держал в руке пластиковый пакет с чем-то тёмным.

— Что там? — спросил Миронов.

— Ездили на заправку, — доложила Лунштейн. — Ту, что на двенадцатом километре. Савельев заправлялся там в четверг вечером. Кассир опознал по фото.

— И?

— Говорит, был не один.

Миронов чуть приподнял бровь.

— Кассирша — бабка под семьдесят, зовут Евдокия, — встрял Котков. — Глаза как у орла, память как у слона. У них камера не работает третий год, но бабка всех помнит. Говорит, Савельев сидел за рулём, нервничал, всё время смотрел в зеркало заднего вида. Рядом с ним на пассажирском — мужик.

— Какой мужик?

— Тут самое интересное, — Лунштейн взяла со стола пустую кружку, машинально повертела в руках. — Она его лица не видела. Сказала: «А лица у него и не было. Чёрное всё, будто тень».

Котков фыркнул.

— Бабка старая. Может, показалось.

— Может, — согласился Миронов. — Что ещё?

— Заплатил наличными. Тысяча, без сдачи. Евдокия хотела сдачу дать, а этот, с лица-без-лица, сказал: «Не надо». Голос, говорит, как земля. Я переспросил — «как земля»? А она уточняет: «Ну, как когда могилу копаешь».

В кабинете повисла тишина. С улицы донёсся далёкий скрип снега под чьими-то шагами.

— Допустим, — медленно проговорил Миронов, — у нас есть свидетель. Показания сомнительные, но за неимением других будем работать с этим. «Тень», значит. Ладно. Что у тебя в пакете?

Котков встрепенулся, выложил пакет на стол.

— Вторая хорошая новость. Вернулись к машине, пока криминалисты не увезли. Решили ещё раз осмотреть. И я подумал: а что если кто-то был не только внутри, но и снаружи? Ну, сообщник. Обошёл машину кругом, — он развернул пакет. Внутри лежал клочок ткани. Грубая, тёмная, не то шерсть, не то что-то вроде мешковины, пропитанная бурой коркой. Обрывок застрял в разбитом окне со стороны водителя.

— Это не одежда Савельева, — сказала Лунштейн. — На нём была синтетика.

Миронов взял пакет, поднёс ближе к лампе. Ткань была грубой, ручного плетения. Он таких не видел лет двадцать — в детстве, в деревне у бабушки, половики из конопли плели примерно так же.

— Отправьте в лабораторию, — сказал он, возвращая пакет Коткову. — И окурок тоже. Мне нужны результаты.

— Так точно.

Миронов поднялся, подошёл к окну. За мутным стеклом занимался серенький рассвет. Лес стоял чёрной стеной на окраине, даже днём не становясь менее жутким.

— Что говорят местные? Не полицейские. Вообще.

Лунштейн и Котков переглянулись.

— В смысле — бабки? — уточнил Котков.

— В смысле — все. Егеря, охотники, работники ЖКХ. Кто-то же видит, что творится. О чём болтают?

Лунштейн шагнула вперёд.

— Можно мне?

Миронов кивнул.

— Мой дед, — она замолчала на секунду, будто решая, стоит ли продолжать, — был егерем. У него в избушке, ещё когда я маленькая была, мужики собирались. Охотники, рыбаки. Пили, конечно, но ещё рассказывали. Все, как один, говорили, что в этом лесу живет «Хозяин». И его служники.

— Медведь? — уточнил Котков с усмешкой.

— Нет. Не медведь. Хозяин. По-ненецки — Нга. Только на ненецкий манер не говорили. Называли «тот, кто внизу». Говорили — если долго смотреть в чащу, можно увидеть его глаза. И тогда он забирает.

Котков хотел что-то вставить, но Миронов поднял руку.

— Продолжай.

— Племена ему служили. Но то было давно — тогда всех тех сектантов взяли и повязали. Они же людей в жертвы приносили своему «Хозяину».

— И как это может быть связано с Савельевым?

— Не знаю. Просто вспомнила. И об этом и говорят. Что «Хозяин вернулся». Что сектанты проснулись.

Миронов тяжело вздохнул. В байки про «Хозяина», подземных духов и прочую чертовщину он не верил. За двадцать пять лет службы он наслушался всякого — и про инопланетян, похищающих алкоголиков, и про говорящих собак, которые выдают себя за свидетелей. Но вот про сектантов — это другое. Сектанты были реальны. Он сам, еще курсантом, участвовал в облаве на общину где-то под Тихвином: три десятка мужиков и баб, живших в землянках, молящихся на обугленный пень и приносивших в жертву коз. Тогда обошлось без человеческой крови. Но ненадолго — через год ту же общину брали уже по статье за убийство.

— Значит так… Слушайте сюда. Мне плевать, во что вы верите — в шатуна, в Хозяина, в зеленых человечков. Но если есть хотя бы один шанс из ста, что за этими исчезновениями стоит организованная группа, мы обязаны этот шанс отработать.

— Так точно, — Котков вытянулся, но глаза у него были растерянные. — Только где искать-то их? Леса на сотни километров.

— Вот этим и займешься. Подними архивы за последние десять лет. Особое внимание — на старые разработки. Если тогда кого-то повязали, значит, кто-то мог и выйти. Сроки, условно-досрочные, смена фамилий — все проверить.

Котков кивнул, хотя вид у него был такой, будто ему только что поручили перекопать городское кладбище в одиночку.

— Васильченко, — Миронов повернулся к сержанту, молча сидевшему в углу с папкой. — Вот тебе краеведческая задача: копни легенды. Не сказки, не байки пьяных егерей, а то, что зафиксировано. Этнографические записи, дореволюционные отчеты, протоколы допросов тридцатых-пятидесятых годов — тогда много кого чистили по этим краям. Мне нужно знать: кто такой этот «Хозяин», как ему служили и, главное, где.

— Есть, — Васильченко поднялся с места. — Разрешите идти?

— Идите. Лунштейн, задержись.

Котков с Васильченко вышли. Лиза осталась стоять у стола. Миронов подождал, пока дверь за ними закроется, потом заговорил тише:

— Елизавета, я тебя знаю всего ничего, но вижу — ты не из болтливых и соображаешь быстрее, чем твой напарник.

— Спасибо, товарищ капитан.

— Теперь к делу. Твой дед-егерь. Он еще жив?

Лизавета чуть дрогнула лицом.

— Жив. Но он… сильно пьющий. И память у него дырявая. Я не уверена, что он вспомнит что-то связное.

— А ты попробуй. Неофициально. Съезди к нему. Поговори по-родственному, без протокола. Может, всплывет что-то, что он раньше рассказывал. Названия мест, имена, прозвища. Что угодно.

— Поняла. Сделаю.

— И еще, — Миронов замялся на секунду, что с ним бывало крайне редко. — Твоего брата, Даниила, я пару раз видел в участке. За ним что-то числится?

— Мелкие приводы. Хулиганство, драка, подозрение в вымогательстве — дело закрыли, потерпевший забрал заявление. На учете не стоит.

— Я не в претензию, — Миронов поднял ладонь. — Я к тому, что он местный, вхож в разные круги. Может слышать то, чего не слышим мы.

— Я не хочу впутывать брата в расследование.

— И не надо. Просто держи ухо востро. Если он сболтнет что-то при тебе дай знать.

Лизавета коротко кивнула и вышла. Миронов подошел к окну, за которым медленно светало.

…

Я возвращалась поздно, в этом городе темнело раньше по своему закону.

Я знала, что он там раньше, чем увидела. Это стало привычкой — угол дома, детская площадка, между гаражами. Сегодня — скамейка у соседнего подъезда, заваленная снегом так, что нормальный человек на неё не сядет. Он же сидел, с босыми ступнями в сугробе, как будто это тапочки.

Паранойя? Может быть.

Дверь подъезда заскрипела за спиной, лампочка на первом этаже моргнула и загорелась умирающим светом. Я пошла вверх, считая ступени. На пятой ступеньке я услышала шаги.

Они были тихими — босые пятки по бетону. У меня внутри всё оборвалось и одновременно встало на место. Я остановилась. Шаги тоже остановились. Я сделала шаг вперёд — и шаг позади повторился эхом, на долю секунды позже. Ещё шаг. Снова. Он шёл за мной, соблюдая дистанцию.

Я снова остановилась. Резко. До боли вцепилась в перила, а потом развернулась.

Он стоял на несколько ступеней ниже. Капюшон надвинут низко, но я всё равно различала эти острые скулы, бледную кожу, линию рта. Босые ноги на грязном бетоне — пальцы синеватые, ногти... нет, не ногти. Что-то другое. Я не стала всматриваться.

— Ты что, больной?!

Молчание. Даже не моргнул.

— Какого чёрта?! Ты следишь за мной!?

— Нет…

— Чёртов наркоман! Пошёл ты нахер!

Я не стала ждать ответа, быстро развернулась и побежала, перепрыгивая через ступеньки, цепляясь за перила.

Я взлетела на второй этаж, рванула к своей двери и врезалась во что-то. От удара меня отбросило назад. Передо мной стоял мужчина, которого я видела в первый день с соседом. Вблизи он оказался старше, чем я думала — под шестьдесят, может, больше. Лицо как топором вырубленное: глубокие морщины, тяжёлые надбровные дуги, тонкие губы, седые волосы зачёсаны назад. И глаза светлые, почти прозрачные, как у дохлой рыбы.

— Простите...

Он ничего не ответил, обошёл меня и начал спускаться по лестнице. Шаги тяжёлые, уверенные — совсем не такие, как у его... кем он ему приходится? Сыном? Внуком? Пациентом? Я смотрела ему в спину, пока он не скрылся за поворотом лестницы, и только когда его шаги стихли внизу, я выдохнула.

Дверь поддалась с третьего раза. Я ввалилась в квартиру, захлопнула дверь, заперла на все замки. В прихожей было темно и тихо.

Я подтянула колени к груди и уткнулась в них лбом.

Он сказал «нет». Но я ему не верю. Я никому не верю.

В квартире напротив хлопнула дверь. Я вздрогнула и зажмурилась.

В ушах всё ещё шлёпали босые пятки по бетону, и я знала, что ночью этот звук мне приснится. Приснится, даже если я вообще не буду спать.

…

В кармане шубы лежал кубик Рубика — не простой, а магнитный. Папа подарил на прошлый Новый год, когда думал, что такие штуки помогают от тревожности.

Я вышла из подъезда, когда фонари уже горели. На детской площадке никого не было, карусель замело до половины, качели скрипели на ветру.

Я села на карусель, достала кубик и начала крутить. Белая грань, красная, синяя, оранжевая, зелёная, жёлтая. Шесть сторон. Пальцы онемели, но я собирала.

Ветер донёс запах. Нечто кислое, похожее на старую одежду, которую достали из сырого подвала.

Шагов я не услышала, но поняла, что он здесь. Босые ступни в снегу, длинный чёрный кардиган, капюшон.

— Опять ты?! — сказала я, не прекращая крутить кубик. — Я хочу побыть в одиночестве. Отстань отсюда!

— Я хочу быть здесь. Это моё место.

— С чего это оно твоё?! Тут не написано! Я первая сюда пришла!

Он стоял неподвижно. Потом, видимо, что-то для себя решил, развернулся и сел на скамейку.

Желание крутить пропало. Я вдруг осознала, что мы тут вдвоём, на тёмной площадке, и что мне, вообще-то, страшно.

— Это что? — спросил он вдруг.

Я скосила глаза. Он показывал на кубик длинным, бледным пальцем, с синеватым ногтем.

— Это?! — я покрутила кубик в руке. — Это кубик Рубика!

— Это головоломка?

— Ты что, первый раз его видишь?

— Да.

Самая продаваемая игрушка в истории человечества. Как можно не знать?

— Можно попробовать? — спросил он.

Вот сейчас. Сейчас он подойдёт, схватит, может, не кубик, может, меня. Он сумасшедший! С чего он вообще решил, что я дам ему свою вещь? С чего он решил, что я...

— Ладно. Попробуй.

Я протянула кубик.

Он поднялся со скамейки и сделал два шага ко мне. Медленно, почти нехотя, взял кубик из моих рук. Пальцы наши соприкоснулись всего на мгновение. Его кожа была ледяной, точно он только что пришёл не с дома, а откуда-то, где вообще нет тепла.

— Что нужно делать?

— Крутить. Чтобы каждая грань стала одноцветной. Все шесть сторон.

Он начал вертеть кубик. Сел обратно на скамейку, сгорбился над ним. Тонкие пальцы двигались неуклюже, дёргано. Урчание донеслось из его живота. Я поморщилась.

Минута. Вторая. Пятая. Десятая.

Я сидела на карусели и медленно замерзала насмерть.

За это время я успела передумать многое. Что если бы он хотел меня убить, он бы, наверное, уже убил. Или не «убил», а что-то другое — то, что случилось с тем пропавшим студентом. Но он просто сидел и крутил кубик. Его трясущиеся руки не могли собрать ни одной грани.

Может, он безобидный? Странный, жуткий — но безобидный? Просто бомж или душевнобольной, которого выгнали из дурки и теперь он живёт с тем мужиком, который за ним присматривает.

— Тебе не холодно? — спросила я наконец, потому что тишина стала невыносимой. — Ты же почти раздет. На улице не май месяц…

Он медленно поднял голову. Я не видела глаз под капюшоном, но знала — он смотрит на меня.

— Мне не холодно.

— А мне холодно, — сказала я и встала. — Я домой.

Он опустил голову и продолжил крутить кубик. Урчание в животе стало громче.

Я постояла ещё секунду, глядя на него. Босые ступни в снегу. Исцарапанные голени. Чёрный кардиган с капюшоном. Кубик Рубика, который он держал обеими руками, будто это была самая важная вещь в его никчемной жизни.

Я пошла к подъезду не оборачиваясь. Потому что если бы обернулась, могла бы увидеть что-то, чего не хотела.

Я поднялась по лестнице, вошла в квартиру, заперлась на все замки, затем подошла к окну и осторожно отодвинула штору. Он всё ещё сидел на скамейке. Кубик в его руках светился разноцветными гранями в свете фонаря. Он крутил его. Медленно. Неумело. И мне вдруг показалось, что он улыбается.

Я задёрнула штору и села на пол...

Глава 6. Мёртвое озеро

Капитан Миронов сидел во главе стола, уперев кулаки в разбросанные бумаги. Под глазами у него залегли такие тени, будто он не спал неделю. Может, так и было.

— Что мы имеем?

Первым ответил сержант Васильченко. Он перелистнул страницу отчёта.

— Анализ крови из машины. ДНК совпадает с пропавшим Савельевым.

— То есть он был в машине.

— Не просто был, — Васильченко поправил очки. — Судя по объёму кровопотери, он там умер.

За окном проехала машина, и свет фар скользнул по потолку.

Рядовая Лунштейн заговорила чётко, по-деловому, но пальцы её были сцеплены в замок слишком сильно.

— На аварию не похоже. Машина почти не пострадала — так, царапины на дверцах. Следов заноса или удара о дерево нет.

— Почти, — перебил Миронов и ткнул пальцем в увеличенное фото. — Лобовое стекло разбито изнутри. Весь салон в крови. А вот это видели?

Он вытащил из папки другой снимок — капот. На белом снегу машина смотрелась чёрной, и на капоте отчётливо виднелись две вмятины, слишком широко расставленные для человеческих ног.

— Кто-то стоял на капоте. Или что-то. Очень тяжёлое.

Лейтенант Котков, до этого молча разглядывавший собственные ботинки, подал голос:

— Я отработал старые дела. Про сектантов.

— И?

— В девяносто восьмом брали группу из шести человек. Жили в землянках, лесной массив севернее Мёртвого озера. У них нашли алтарь, кости животных, какие-то книжки самодельные.

— Где они сейчас?

— В том-то и дело, — Котков развёл руками. — Главарь, некто Кривошеев Геннадий, умер в СИЗО в девяносто девятом. Сердечная недостаточность. Второй осуждённый, Шульц Виктор, вышел в две тысячи четвёртом, пропал без вести через полгода. Тело не нашли. Остальные — кто спился, кто уехал. Одна старуха ещё жива, но ей под восемьдесят, и она после инсульта. Не говорит и, похоже, не помнит.

— Чисто.

— Как снег, — согласился Котков. — Ни следов, ни последователей. Всё, чем мы располагаем — байки.

— Тогда давайте послушаем байки, — Миронов повернулся к Лунштейн. — Лиза, ты ездила к деду.

Она кивнула и открыла блокнот. Страницы были исписаны убористым, быстрым почерком.

— Дед мой, Игнат Лунштейн, семьдесят четыре года. Бывший егерь. Живёт в посёлке Лесном, это сорок минут езды. Пьёт, но был трезвый. Я его расспросила про прежние времена.

— И что рассказал?

Лунштейн помолчала секунду, подбирая слова.

— Он говорил долго и путано. Однако основное я записала. С его слов, в шестидесятые-семидесятые в этих лесах творилось такое, о чём официально никто не говорил. Люди пропадали. Всегда зимой. Всегда вблизи Мёртвого озера.

— Мёртвое озеро — это где именно? — спросил Миронов, поднимая глаза от своих записей.

— В двадцати километрах на северо-восток. Глухое место. Дед говорит, что в семидесятом пропала целая семья — муж, жена и двое детей. Жили на хуторе. Участковый нашёл дом открытым, печь ещё тёплая, вещи на месте.

— Дальше, — сказал Миронов, не поднимая головы.

— Дед рассказал, что после этого случая мужики собрали отряд — человек десять охотников с ружьями и собаками. Хотели пойти в лес, найти тварь. И нашли.

— Что нашли?

— Пещеру. Вход в землю, заросший корнями и мхом. Оттуда пахло мертвечиной. Собаки выли и не шли внутрь. И тогда мужики спустились и нашли там кое-что.

— Что именно? — Миронов пристально смотрел на неё.

— Каменный алтарь.

Котков присвистнул.

— И что сделали мужики?

— Заложили вход в пещеру динамитом. Решили, что похоронили всё вместе с тварью. Участковому не доложили — боялись, что не поверят и посадят за самоуправство. Так эта история и ушла в байки.

— А у деда твоего, — Миронов подался вперёд, — есть карта? Хоть примерно? Он помнит, где эта пещера?

— Помнит. Но говорит, там теперь болото. Вход затопило.

Капитан откинулся на спинку стула и прикрыл глаза на секунду. Потом встал и прошёлся вдоль стены, где висела карта округа.

— Сержант, — обратился он к Васильченко. — Что у тебя по легендам?

Васильченко раскрыл папку и разложил на столе несколько ксерокопий — статьи из краеведческих сборников, страницы этнографических отчётов, чьи-то карандашные заметки на пожелтевшей бумаге.

— Легенды о «Хозяине леса» зафиксированы у ненцев и коми-зырян как минимум с восемнадцатого века, — он заговорил, как на лекции, но голос срывался на хрипотцу. — Именуют по-разному: Нга, Хэбидя, иногда просто «Тот, кто внизу». Описания сходятся: высокий, тощий, либо без лица, либо с лицом, которое нельзя запомнить. В одних легендах — одиночка, в других — ему служат люди. За покровительство.

— И что им даёт покровительство?

— Защиту, — Васильченко снял очки и протёр их рукавом. — Болезни, голод и холод обходят дом, в котором живёт служитель. Им везёт. У них идёт торговля, не дохнет скот, не болеют дети. За это они приводят Хозяину человека. Не из своих — чужого. Приезжего, грибника, да хоть того же студента.

— То есть сектанты, о которых говорила Лунштейн — не просто фанатики?

— По легендам — это люди, заключившие сделку. Добровольную. Хозяин выполняет условия. Он не зверь, он разумен. В легендах говорится, что Хозяин неуязвим. Его можно только обмануть, заманить в ловушку или заключить с ним новую сделку. Но те, кто пытался — возвращались седыми и не говорили до конца жизни. Или не возвращались вовсе.

Миронов долго смотрел на карту. Потом медленно, очень тихо произнёс:

— Логика подсказывает, что это люди. Живые, из плоти и крови. Конкуренты мелкого наркокартеля убрали курьера. Тело спрятали.

— А босые следы? — спросил Котков.

— Подделка. Чтобы запугать местных и отвести от себя подозрение.

— А голос «как земля» у пассажира Савельева?

— Бабка старая. Придумала.

— А разбитое изнутри стекло? А кровь по всему салону?

Миронов резко повернулся, хотел что-то сказать — и в этот момент дверь кабинета с грохотом распахнулась.

На пороге стоял Стребелев. Он едва дышал.

— Товарищ капитан! Рыбаки... на Мёртвом озере... подо льдом... Нашли тело... Пропавшего Савельева!

Не «пропал». «Нашли». Слово, которое все ждали и боялись услышать.

— Везут к патологоанатому? — первым опомнился Миронов. Он уже срывался с места, хватая куртку.

— Да, машина уже в пути! Через двадцать минут будут в морге!

— Собираемся. Лунштейн, Котков — со мной. Остальные — продолжать опросы по старым делам, сверить всех, с кем контактировал Савельев в последний день. Теперь, возможно, мы получим ответы.

В кабинете остались только бумаги, окурки и моргающая под потолком лампа. Сквозняк шевелил страницы отчётов, и на одной из них, где был увеличенный снимок босого следа на снегу, чернела приписка красной ручкой: «Размер 28 см. Пальцы деформированы. Не идентифицировано».

…

Патологоанатом ждал у стола. Сухой, жилистый мужчина лет пятидесяти.

— Капитан Миронов? Громов. Рад знакомству. Жаль, что при таких обстоятельствах.

— Взаимно.

Дмитрий пожал руку и сразу перевёл взгляд на стол. Тело лежало под белой простынёй, но очертания угадывались — молодой парень, невысокий, худой.

— Тело доставлено сорок минут назад. Состояние — длительное пребывание в холодной воде.

— Причина смерти? — Миронов шагнул ближе.

— Предварительно... — патологоанатом откинул простыню до пояса, — ...не это.

Лунштейн, стоявшая у двери, отвела глаза и сделала полшага назад. Котков, который до этого держался с ленцой, побледнел и шумно сглотнул.

— Твою мать… — выдохнул он и тут же осёкся под взглядом Миронова.

Тело было бледным, голубоватым. Кожа на пальцах сморщилась. Но не это заставило всех замереть.

Грудь и живот Савельева были разорваны. Шесть продольных ран шли от ключиц до паха, глубокие, с вывернутыми наружу краями. Они не походили на ножевые — никакой нож не оставляет таких зазубренных, рваных линий. Будто кто-то провёл по телу огромной когтистой лапой и даже не потрудился надавить как следует.

Котков шумно выдохнул через нос.

— Что за чертовщина?

Миронов обошёл стол кругом, разглядывая тело.

— Эти повреждения нанесены при жизни. Вот здесь, — Громов указал на самую глубокую рану слева, — Видите насечки? Кость разрезана, но не пробита. Нечто очень острое прошло сквозь ткань, но затормозило о ребро. Словно тот, кто это делал, не хотел убивать сразу.

Котков сглотнул снова и переступил с ноги на ногу.

— Может, медведь?

— Медведь ломает позвоночник или пробивает череп. У медведя нет задачи выпотрошить жертву аккуратно. И у медведя нет таких когтей.

Он повернул голову трупа. Лунштейн тихо втянула воздух сквозь зубы.

На шее Савельева, чуть ниже линии роста волос, виднелись два прокола. Небольшие, сантиметрах в трёх друг от друга, идеально ровные. Отверстия были круглыми, без рваных краёв, будто кожу пробили толстой иглой или тупым шилом. Кожа вокруг них посинела сильнее, чем на остальном теле, и этот синий ореол расходился вниз, к ключицам, как чернильное пятно.

— А это что? — спросил Миронов глухо.

— Пока не могу сказать точно. Похоже на укус. Но слишком узкий и слишком правильный. Жертва истекла кровью за две-три минуты. Рваные раны нанесены раньше. Это была не пытка с целью получить информацию. Это было... — он замолчал, подбирая слово.

— Что? — спросил Миронов.

— Питание.

Миронов отошёл от стола к окну. За ним чернел вечер, падал снег. Он молчал минуту, две.

— Я хочу знать, что это было, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Не сказки. Не легенды. А факты. Что могло оставить такие повреждения?

Громов стянул перчатки, бросил их в контейнер.

— Я могу отправить образцы в областную лабораторию. Срезы когтевых борозд, содержимое ран. Если повезёт, через неделю получим ответ.

— Делайте.

— И ещё кое-что, капитан, — патологоанатом задержался в дверях анатомички. — Когда его нашли, в кулаке у него было зажато вот это.

Он взял с инструментального столика небольшой пластиковый пакет и протянул Миронову. Внутри лежал клок шерсти. Грубой, серо-бурой, с засохшей кровью на концах.

— Шерсть жёсткая, похожа на кабанью, но структура волоса другая. Я таких не видел.

Миронов взял пакет и поднёс ближе к свету.

— Никто, — он сказал тихо, но так, что каждое слово врезалось в память, — и ни слова об этом за пределами отдела. Понятно?

…

Вернувшись в отдел, капитан Миронов захлопнул дверь своего кабинета с такой силой, что стеклянная вставка задребезжала.

— Лаборатория! — прикрикнул он, обращаясь к Васильченко. — Нужны результаты по этим... щетинкам, которые он в руке зажал. И по составу грязи в ранах. Искать любые аналогии, любые совпадения!

— Есть. — кивнул сержант и тут же скрылся за дверью, унося с собой пакет с вещдоками.

Миронов обернулся к Коткову и Лунштейн, его взгляд был тяжелым и уставшим.

— Вы, двое... Срочно ищите того, на кого работал Савельев.

— Вы думаете, они способны на такое? — скептически спросил Котков, кивая в сторону фотографий с вскрытия. — Это же... звериная жестокость…

— Я думаю, что не знаю, на что они способны! — резко ответил капитан. — Но, у нас труп их курьера со следами пыток. Логика кричит, что это они. Ищите!

Глава 7. Корм

В этот вечер я сидела на кухне и читала книгу: «Мифология Севера: культы, обряды, существа». Я стащила её из институтской библиотеки после того, как профессор Зинин прижал меня к стене в коридоре.

— Миронова! — его палец упёрся в моё плечо, — Вы ведь ведёте блог?! Вот и займитесь делом! Местный фольклор, легенды! Студентам интересно, ректорату полезно. Материал у Фёдоровны, к следующей пятнице жду обзор.

И вот теперь я сидела над этой книгой, потому что на сон было всё равно.

«…особое место в пантеоне занимает Нга — Владыка Нижнего Мира. Ему приносят дары, исключительно кровавые. Согласно поверьям, Нга обитает под землёй, в пещерах, куда не проникает солнечный свет. Служители похищают людей, уводят их в подземелья, и оттуда нет возврата...»

Я перевернула страницу и заметила, что кто-то приклеил между глав про «Обряды жертвоприношения» и «Культ предков» сложенный тетрадный лист.

«Их было четверо. Семья с хутора у Мёртвого озера. Они ушли в лес и не вернулись. Потом один охотник рассказывал — он видел их. Они шли гуськом через болото и не моргали».

— Чушь… — сказала я вслух.

Я почти кричала, потому что когда ты молчишь, ты слышишь дом, а дом ночью говорит с тобой: скрипит половицами, гудит трубами, перешёптывается сквозняками. И ещё ты слышишь, как где-то там, за стеной, за закрытой дверью соседней квартиры, что-то дышит.

Щелчок входного замка. Книга соскользнула с колен и шлёпнулась на линолеум. В прихожей зажёгся свет, послышался звук снимаемых ботинок, потом шаги.

— Алиса? Ты не спишь?

Я не ответила. Он вздохнул и прошёл к плите, налил себе воды из давно остывшего чайника, сел напротив.

— Я тебя разбудил?

— Нет. Я не спала.

— Понятно… Что-то случилось?

— Пап… Может, ты наконец-то скажешь, какого чёрта мы делаем в этой сраной глуши?!

— Алиса, мы уже говорили… Повышение, квартира… Год-два…

— Я не идиотка! Пропал парень с моего вуза! И я узнала, что он не первый! На это дело тебя сюда отправили? На расследование этих исчезновений?

Отец смотрел в свою кружку, словно надеялся найти на дне ответ.

— Где ты это узнала?..

— Да всем уже известно! В университете только об этом и говорят! Полиция там целый день шляется! Твоя же рядовая, Лунштейн, с каким-то клоуном вопросы задавала! В коридорах, в столовой, даже в сортире — везде одно и то же: Максим пропал, Максима убили, нет, не убили, хуже, гораздо хуже… Так это правда?

Он отставил кружку, упёрся локтями в стол и потёр лицо ладонями.

— Да, Алиса. Правда.

— Почему молчали? — прошептала я. — Почему в новостях ничего нет?

— Потому что не было тел, Алиса! Ты понимаешь? Тел не было! Нет человека. Нет вещей. Нет следов. Только снег. Только лес. Только пустота.

— А сейчас тело нашли? — спросила я тихо. — Я слышала, как тебе звонили, ты говорил «Савельев».

Он поднял на меня глаза, и я поняла, что да. Нашли тело.

— Мы приехали сюда, в эту снежную ловушку, чтобы ты стал героем и поймал маньяка? Чтобы ты…

— Алиса…

— Нет! — я вскочила, и стул с грохотом опрокинулся назад. — Ты знал! Ты знал, куда везёшь меня! В город, где пропадают люди! Где какой-то псих режет студентов! Где полиция бессильна! И ты даже слова не сказал!

— А что я должен был сказать?«Бойся дочка здесь охотится призрак»?! Ты бы не поехала!

— Может, и нет! Может, я бы осталась и была бы в безопасности!

— В безопасности? — горько сказал он. — Одна, в чужой квартире, с твоими… проблемами?

— Да пошёл ты!

Я схватила книгу, рванула шубу с крючка.

— Пошел ты нахрен со своей тайной!

— Алиса… Подожди…

Я распахнула дверь, вылетела на лестничную площадку и на секунду остановилась.

Там, у соседней двери, стоял босой сосед в своём вонючем чёрном кардигане с капюшоном. Он не двигался.

Я слышала, как отец идёт по коридору волоча ноги. Я знала, что он сейчас выйдет на площадку, увидит меня, увидит соседа, и тогда начнётся новый круг ада — вопросы, подозрения, допрос: «Кто это? Почему он в таком виде?».

Я не стала ждать, развернулась и побежала вниз по лестнице. Ступеньки мелькали под ногами, книга билась о бедро, шуба хлопала полами. Сзади хлопнула дверь — это отец вышел на площадку.

— Алиса! — его крик прокатился по подъезду и затих где-то под крышей.

Я выскочила на улицу, мороз обжёг мокрые щёки. Я бежала мимо покосившегося забора, мимо дерева на котором всё ещё виднелась моя надпись «Алиса и Папа». Этот город — могила. Вой ветра заглушал мои крики, и только лес слушал. Слушал и молчал.

Я села на карусель — ту самую, где он стоял тогда босиком и смотрел на меня. Карусель заскрипела под моим весом, снег с неё осыпался.

«Нга не различает жертв по полу и возрасту. Согласно преданиям, Нга избирает служителей среди смертных. Отмеченные им получают власть над холодом, болезнями и смертью, но платят за это человеческой жизнью...»

Я читала долго и почти успокоилась. А потом услышала шаги. Не тяжёлые, как у отца, и не крадущиеся, как у маньяка в фильме ужасов. Босые пятки по снегу. Хруст. Хруст. Тишина.

Я не стала поднимать голову, ведь я знала, кто это. Он остановился в метре от карусели. Я видела только его ноги — босые, синеватые, исцарапанные, вмёрзшие в снег, как корни дерева. Затем он опустился и протянул предмет на уровень моих глаз.

Кубик Рубика. Мой кубик Рубика. Каждая грань была одноцветной. Белая. Красная. Синяя. Оранжевая. Зелёная. Жёлтая. Ни одной ошибки.

Я уставилась на кубик, потом на его пальцы, которые держали его — длинные, бледные, с синеватыми ногтями. Потом туда, где должно было быть его лицо, скрытое капюшоном. Я потянулась и взяла кубик, наши пальцы не соприкоснулись, он отдёрнул руку раньше.

Шесть граней. Шесть цветов. Я собираю эту хрень год, и лучший мой результат — одна правильная сторона. Он собрал его полностью.

— Как ты… Как тебе удалось?!

— Ну… Я просто... крутил его.

— Просто крутил?! Ты вообще понимаешь, что люди годами учатся это собирать? Что есть алгоритмы, формулы? А ты «просто крутил»?

Он молчал, то ли не понимал, что я от него хочу, то ли понимал слишком хорошо.

Я ждала, что он спросит, что он скажет: «Почему ты сидишь тут в темноте? Почему кричала? Почему плакала? Почему ты такая психованная?». Так спросил бы любой нормальный человек, кто увидел девушку, вылетевшую из подъезда в слезах.

Но он спросил не это.

— Тебя зовут Алиса.

Хотя это был не вопрос.

— Да. А тебя, гений?

Он промолчал, капюшон качнулся — то ли ветер, то ли он помотал головой. Я не поняла, что это значило: не хочет говорить? Или не может? Или имя — одна из тех вещей, которые «улетают», как он сказал позже? Тогда я ещё не знала.

— Сколько тебе лет? — настаивала я.

— Я не помню.

— Как это — не помнишь?

— Не помню.

Я хотела сказать: «Ну да, память отшибло вместе с обувью», но что-то в его тоне остановило меня.

Он опустился на корточки и вдруг спросил:

— Что читаешь?

Я молча повернула книгу обложкой к нему. Свет фонаря упал на выцветшие буквы: «Мифология Севера: культы, обряды, существа».

Он смотрел слишком долго для того, кто просто смотрит на обложку. Голова чуть склонилась набок и мне показалось, что он не просто разглядывает картинку, а читает. И узнаёт.

— Нга ӈэрм яля’ пэ. Тид’ ся’м пэрӈа…— прошептал он.

Глухие, гортанные звуки, переходящие в свистящий шёпот. Я узнала этот язык, потому что пять минут назад прочитала сноску внизу страницы: «Древний диалект ненецких племён, вымерший в начале XX века. Сохранился фрагментарно в текстах обрядовых песен».

— Ты… ты знаешь этот язык? — выдохнула я.

— Нет. Просто помню. Отдельные слова. Они… застревают в памяти.

— Но… как? — я не находила слов. Образ невменяемого бомжа рассыпался на глазах. — Не помнишь своего возраста, а мёртвые языки — помнишь?

— Имена, даты… Это как пыль. Они улетают. А слова как узоры на вечном льду. Они… остаются.

— А что… а что ещё ты помнишь? — я подалась вперёд, забыв о книге и ссоре с отцом. — Из слов, которые «застревают»?

— Помню запах моря. И камень под ногами.

— Это похоже на… Крым? Или Кавказ?

— Не знаю. Просто помню. А ещё… стихи.

— Стихи?

Он кивнул и начал читать. Негромко, но без запинки, с тем особым ритмом, который бывает только у тех, кто действительно понимает поэзию, а не просто заучил к уроку.

— Сравню ли с летним днём твои черты? Но ты милей, умеренней и краше…

У меня перехватило дыхание. Шекспир, сто шестнадцатый сонет. Я узнала его с третьей строки, потому что когда-то, в питерской школе, мы разбирали его на уроке английского и учительница говорила: «Это вершина. Выше — только небо».

— Ломает буря майские цветы, и так недолговечно лето наше… — он закончил и замолчал, будто смутившись собственной откровенности.

Я сглотнула комок в горле.

— Ты… — слова никак не хотели складываться. — Ты поразительный!

— Я? Просто слова.

— Нет, не «просто»! Люди… обычные люди… они учат это в школе и забывают! А ты, — я ткнула пальцем в его сторону, забыв, что тыкать в странных босых парней на ночной площадке, возможно, не лучшая идея, — ты, который не помнит, сколько тебе лет, ты хранишь это в себе. Как сокровище!

Он медленно поднял голову.

— Сокровище?.. Может быть... Иногда они греют. Стихи. А иногда… режут.

— Режут?

— Как ножом. Вдруг вспомнишь что-то — и вот уже не можешь от этого отвязаться. Слово… картинка… запах… И ты не знаешь, твоё это или чужое. Помнил всегда или вчера приснилось. Оно просто в тебе. И всё.

Снег падал и таял на его плечах, на моей шубе, на раскрытых страницах книги. Я продрогла до костей, но не хотела уходить.

— Мне нужно идти, — наконец прошептала я, с трудом поднимаясь с окоченевшими ногами. — Отец… он будет волноваться.

Отец же, наверное, до сих пор сидит на кухне и прокручивает в голове наш разговор. Или, что вероятнее, уехал на новый вызов. Я не знала, какой вариант хуже.

— Да. Иди.

Я сделала несколько шагов по снегу, потом обернулась. Что-то надо было сказать. Что-то, что перекроет этот вечер — мой крик в подъезде, мои слёзы на карусели, его шёпот на мёртвом языке. Я не нашла ничего лучше, чем:

— Эй!

На мгновение мне показалось, что я вижу не тень капюшона, а очень грустные глаза.

— А завтра? Ты придёшь?

— Если не помешаю…

— Не помешаешь! — крикнула я уже через плечо и побежала к подъезду.

…

Дверь в квартиру была приоткрыта. Отец сидел в прихожей, на стуле, которого там никогда не было.

— Алиса…

— Я не хочу сейчас говорить, — сказала я, сбрасывая шубу на вешалку. — Я устала. Завтра.

— Завтра, — повторил он тихо.

Я ушла к себе и заперла дверь. Села на подоконник и посмотрела на лес. Он стоял, чёрный, непроглядный, и впервые смотрелся не как угроза, а как что-то другое. Что-то, чего я ещё не понимала.

Кубик я положила на тумбочку. Ночью мне приснилось море, камень под ногами. И голос, читающий Шекспира на языке, которого нет.

Глава 8. Когти

Я шла по коридору, прижимая к груди «Мифологию Севера», и чувствовала себя так, будто не спала вечность.

В коридоре толпились студенты. Я заметила Лёшу сразу — он стоял у подоконника, засунув руки в карманы куртки.

— Тебе сестра рассказала? — окликнула я его, подходя.

Он поднял глаза и всё понял без уточнений.

— А тебе отец?

— Не сам, — я криво усмехнулась. — Я выпотрошила из него правду.

Лёша вздохнул. Не удивился. Он вообще редко удивлялся тому, что я делаю или говорю. Это раздражало и одновременно подкупало.

— Эти раны… — он осёкся и опустил взгляд куда-то в пол. — Так не бывает, Алис. Обычные маньяки так не делают.

Я нахмурилась.

— Какие раны?

— Отец тебе не сказал?

Я вспомнила наш разговор на кухне. Вспомнила его лицо — серое, с воспалёнными глазами, — когда он говорил: «Тел не было. Люди исчезали». Про раны он не сказал ни слова. Утаил. Снова.

— Сказал, что дело сложное и что мне лучше не лезть.

Лёша прокашлялся. Лицо его позеленело, оттенком, какой бывает у людей перед обмороком или рвотой.

— Я подслушал, как Лиза с Котковым говорили. Думали, я сплю. Его не просто выпотрошили. Его… — он замялся, подбирая слово, — вскрыли. Как будто когтями. Шесть ран от груди до живота. Сестра говорит — как будто медведь.

Я моргнула.

— Здесь есть медведи?

— Конечно. — Лёша усмехнулся,— Ты думала, в сказку попала? Тайга кругом. Шатуны зимой — редкость, но бывают.

— Подожди, Леш… Савельев был не единственный. Медведь что, открыл охоту на людей?

Шутка вышла совсем не смешной.

— Не знаю, — тихо ответил Лёша. — Это странно, Алис. Очень странно.

И тут я решилась. Сама не знаю почему. Может, потому что тайны отца душили меня, а мне нужно было хоть кому-то рассказать.

— А знаешь, Леш… — я запнулась. — А ко мне приходили.

Он нахмурился.

— В смысле?

— В ночь перед тем, как пропал Савельев. В среду. Отец был в отделе, я сидела одна. И вдруг — стук. Не такой, как стучат нормальные люди. А такой… будто ломились. С такой силой, что дверь ходуном ходила. Я заглянула в глазок, а там — фигура. Чёрная, высокая. И лица нет, Леш. Вообще нет лица. Только тьма.

Его глаза сузились.

— Кто?

— Я не знаю! — мой голос сорвался на полушёпот. — Я упала в обморок. Или не в обморок — я не помню. Просто вырубилась. А когда очнулась, никого уже не было.

— Почему молчала? — спросил он. — Отцу говорила?

— Говорила. — я развела руками. — Сразу. Он списал на местную пьянь и велел не дёргаться.

— Это не пьянь, Алис. Слушай меня. Вот что. Если отца нет дома, а что-то происходит — ты звонишь мне. Я приеду, посижу в машине под окнами, постучу в дверь, заночую в подъезде — мне плевать. Ты не одна, поняла?

Я открыла рот, чтобы возразить — «не надо», «я сама», «ты мне никто», — но не смогла.

— Спасибо, — выдохнула я. И удивилась тому, как искренне это прозвучало. — Я… я подумаю.

— Думай быстрее, — он криво усмехнулся, и на секунду стал прежним Лёшей. — А то у меня лекция через пять минут, а я всё ещё не знаю, на какую тему обзор писать.

Я невольно улыбнулась в ответ. Комок в груди, что сжимал меня с того самого стука в дверь, стал чуть слабее. Не исчез. Но ослаб.

Мы разошлись по аудиториям, и весь оставшийся день я ловила себя на мысли, что впервые за долгое время кто-то — не отец, не врач, не социальный работник — сказал мне: «Ты не одна». И я почти поверила.

Почти.

Потому что, выходя из университета, я заметила женщину на остановке. Пожилую. В тёмном платке, низко надвинутом на лицо — так низко, что под ним не угадывались черты. Она стояла неподвижно, и автобусы проезжали мимо, а она не садилась.

Я заставила себя отвернуться. Заставила себя идти к автобусу. Но спиной я чувствовала — женщина смотрит мне вслед. И на мгновение мне показалось, что у неё нет лица. Только тьма.

…

У Миронова уже третий час ныло в затылке. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на троих задержанных.

Первый — щуплый с татуировкой в виде паука на шее. Кличка Шнырь. Второй — крепыш с бычьей шеей, Кирпич. Третий — старший, лет сорока, с залысинами. Шелест. По оперативным данным — главарь местной сети. Наркота, рэкет, пара тёмных историй с недвижимостью.

Котков сидел на углу стола, поигрывая наручниками. Лунштейн стояла у двери, прямая, как часовой.

— Значит, ещё раз, — Миронов отлепился от стены и медленно прошёлся вдоль стульев. — Савельев Максим. Двадцать лет. Студент второго курса. Вы ему платили за распространение. Он на вас работал, а потом исчез. Вы хотите мне сказать, что не знаете, куда он делся?

— Да не знаем мы никакого Савельева! — Шнырь всплеснул руками, и наручники звякнули. — Начальник, ну честное слово! Мы тихие люди, бизнес, налоги...

— Бизнес, — усмехнулся Котков. — Два кило синтетики — это у вас бизнес называется?

— Ну а что, по-вашему, стартап? — огрызнулся Шнырь и тут же осёкся под взглядом Шелеста.

Тот молчал. Он смотрел на Миронова, и в его глазах читалось не страх, а расчёт.

— Я хочу услышать это от тебя, — Миронов остановился напротив Шелеста. — Лично.

Шелест поднял голову. Голос у него оказался спокойным, почти вежливым.

— Гражданин капитан, я уважаю вашу работу. Правда. Но вы ошиблись адресом. Мы с этим студентом не работали.

— А кто работал?

— Понятия не имею. Может, никто. Может, он сам по себе был.

— Сам по себе, — Миронов кивнул, будто соглашаясь. — Снял загородный дом, арендовал две квартиры, нанял троих закладчиков — и всё это на стипендию. Интересная у вас стипендия в нефтегазовом.

Шелест чуть прищурился. Ему не понравилось, что капитан знает про дом и квартиры. Ему не понравилось, что капитан вообще что-то знает.

— Я не в курсе, откуда у студента деньги.

— А откуда, по-твоему, у студента деньги?

Шелест молчал. Кирпич переступил с ноги на ногу. Шнырь открыл рот, но осёкся под ледяным взглядом главаря и снова закрыл.

Миронов отошёл к столу, взял папку, раскрыл. Фотография Савельева — с выпускного, живой, улыбающийся, — легла на стол перед задержанными.

— Ему было двадцать лет. Он носил очки, не умел драться и боялся темноты. Последние три дня своей жизни он провёл в страхе. Звонил матери. Говорил, что за ним следят. Что какие-то люди, — Миронов выделил это слово, — ходят за ним от самого университета. Он думал, что это вы.

— Это не мы, — быстро сказал Кирпич. Слишком быстро.

— А кто?

Снова тишина. Котков спрыгнул со стола, обошёл троицу кругом.

— Ребята, давайте начистоту. Мы вас взяли с поличным. Синтетика, расфасованная по пакетам, весы, деньги, пара стволов без лицензии. Это срок. Хороший, жирный срок. Но убийство — это совсем другой разговор. Если вы поможете нам найти того, кто убил Савельева, я замолвлю словечко перед прокурором.

— Да не убивали мы его! — взорвался Шнырь. — Не знаем мы, кто его убил! Не знаем, понятно?!

— А кто знает? — тихо спросила Лунштейн.

Она впервые заговорила за весь допрос и от её голоса Шнырь осёкся.

— Ты его знал, — сказала она.

— Я... — Шнырь задёргался. — Нет. Не знал. Видел пару раз. Он ошивался около общаги, спрашивал у наших пацанов... Спрашивал, можно ли заработать. Но мы ему ничего не давали! Клянусь! Мы сами его боялись!

— Боялись? — Миронов вскинул бровь.

Шнырь осёкся. Понял, что сболтнул лишнее. Поздно.

— Говори, — приказал Миронов.

— Да ну, это всё байки... — замялся Шнырь и покосился на Шелеста. Тот смотрел прямо перед собой с каменным лицом. Ни одобрения, ни запрета.

— Мне плевать — байки или нет, — отрезал капитан. — Говори.

Шнырь сглотнул.

— Он, ну... Говорили, что он с какими-то странными людьми связался. Сектанты, что ли. Ну, вы знаете, местные легенды. Я думал, он просто косит под сумасшедшего, чтобы мы от него отстали. А потом он пропал. И мы сами испугались.

Миронов переглянулся с Лунштейн.

— Испугались чего? — спросила она.

— Того же, чего и все, — Шнырь понизил голос до шёпота. — Что они вернулись.

Кирпич вдруг дёрнулся, будто его ударило током.

— Заткнись, — прошипел он.

— А что «заткнись»?! — Шнырь сорвался на крик. — Они наших уже двоих забрали! Месяц назад Гвоздя, потом Мелкого! Мы думали — конкуренты, а это не конкуренты! Конкуренты бы нам весточку прислали, пальцы в конверте, ствол к виску. От этих — ничего!

Он замолчал, тяжело дыша.

Миронов смотрел на Шныря. Он видел таких сотни раз. Врунов, паникёров, истериков. Но сейчас перед ним сидел человек, который действительно боялся.

— Опиши их, — сказал Миронов. — Тех, кто «забрал» ваших.

— Я не видел, — прошептал Шнырь. — А тот, кто видел — уже не расскажет. Один пацан, до того как пропасть, сказал моему знакомому… Сказал, что они высокие, в балахонах и без лиц. Что за ними лес шевелится и что они пахнут как могила. А потом и тот пацан пропал.

Котков присвистнул.

— Капитан, это уже второй случай. Тот пассажир Савельева на заправке — тоже «без лица».

Допрос Миронов вёл много лет, и за это время научился отличать ложь от правды, истерику от разыгранного спектакля, страх перед тюрьмой от страха перед чем-то иным. То, что он видел сейчас, было из разряда «иного».

Он подошёл к столу, взял со стола фотографию. Не Савельева. Другую. След босой ноги на снегу. Двадцать восемь сантиметров. Пальцы заострённые, как когти.

— Это их след?

Троица уставилась на снимок. Шнырь побледнел. Кирпич перекрестился — грубо, неумело, как человек, который не делал этого с детства. Шелест — даже он — чуть подался назад.

— Не знаю, — сказал Шелест тихо. — Никто не знает. Но я бы на вашем месте...

Он замолчал.

— Что бы ты сделал на моём месте? — спросил Миронов.

Шелест поднял на него глаза. В них больше не было расчёта. В них было то, чего капитан не ожидал увидеть у человека с тремя судимостями и двумя кило синтетики в багажнике. Мольба.

— Я бы не ходил в лес. И дочери бы не советовал.

Миронов медленно выпрямился. В висках застучало сильнее.

— С чего ты взял, что у меня есть дочь?

Шелест едва заметно улыбнулся.

— У вас на столе фотография в рамке. Рыженькая. Красивая. Не ходит одна по вечерам?

Капитан ничего не ответил. Он забрал папку со стола, кивнул Коткову и вышел из допросной. В коридоре его догнала Лунштейн.

— Товарищ капитан, разрешите вопрос?

— Разрешаю.

— Вы ему верите?

Миронов остановился. Потер переносицу. Потом полез в карман за сигаретами, вспомнил, что бросил три года назад, и сжал кулак.

— Я не знаю. Двадцать пять лет в органах — и я не знаю. Раньше всё было проще. Мотив. Средство. Возможность. Люди убивали из-за денег, из-за ревности, из страха. А здесь... — он махнул рукой в сторону допросной, — здесь люди боятся того, чего сами не понимают. И я, кажется, в той же лодке.

— Мой дед говорил: «Если не можешь найти зверя по следам — значит, зверь умнее тебя. Или это не зверь».

— У тебя странный дед, Лунштейн.

— Я знаю, — она слабо улыбнулась. — Но иногда он прав.

Капитан пошёл к выходу.

…

Вечером папа снова не пришел к ужину. Прислал смс: «Задерживаюсь. Не жди». Я сидела одна в тихой квартире, и тревога, которую немного развеял Леша, вернулась с удвоенной силой.

Тогда я услышала приглушенные звуки. Из-за стены, из квартиры соседа.

С отцом моего странного соседа творилось что-то неладное. Я почти не видела его, только слышала иногда глухие шаги. Но сейчас за стеной началось что-то невообразимое.

Сначала это были приглушенные крики. Два хриплых, сорванных мужских голоса.

Я замерла, затаив дыхание. Потом подкралась к стене и приложила ухо к холодным обоям.

Между криками доносились странные звуки: глухие удары, скрежет, будто что-то тяжелое волокли по полу. Мне даже показалось, что я слышу сдавленный стон, полный боли и унижения.

— КАК ТЫ СМЕЕШЬ?! — ревел незнакомый голос, и его рык был настолько низким и нечеловеческим, что по коже побежали ледяные мурашки, — Я ЧТО, ДОЛЖЕН ДЕЛАТЬ ВСЕ САМ?! А?! ОТВЕЧАЙ!

В ответ — лишь неразборчивое, сдавленное бормотание. Беззащитное и испуганное.

— Наверное, я теряю хватку... Я от всего этого устал!

— Устал?! — зарычал тот с новой силой. — ТАК ЗНАЧИТ?!

Раздался оглушительный удар, словно от тела, ударившегося о стену. Я вскрикнула и отпрянула от стены, сердце колотилось как бешеное. Я подбежала к окну и осторожно раздвинула занавеску. Прошло несколько минут тяжелого, давящего молчания за стеной. Потом я услышала, как хлопнула входная дверь в соседней квартире.

Через несколько секунд из подъезда вырвался высокий, широкоплечий мужчина. Он был без шапки, его седые волосы были всклокочены. Он с такой силой хлопнул парадной дверью, что стекла в раме задребезжали. Он яростно, почти выдергивая зубами, закурил сигарету, его лицо, освещенное фонарем, было искажено гримасой ярости, и зашагал прочь, быстро растворившись в ночи.

Я стояла у окна, дрожа всем телом. Правила выживания кричали: «Не лезь не в свое дело! Запрись и никому не открывай!». Но тревога, острая и жгучая, уже поселилась глубоко внутри, переплетаясь с ужасом от ночного звонка и кошмара.

Мой тихий, начитанный сосед, цитирующий Шекспира, жил с монстром. И этот монстр только что вышел на свободу. И где-то в городе орудовало нечто, разрывающее людей на части. И мой отец не приходил домой.

Мир, и без того хрупкий, треснул по швам, и из трещины на меня смотрела самая темная, самая неприкрытая правда этого проклятого места.

Глава 9. Дикий зверь

Миронов сидел во главе стола, крутя в пальцах незажжённую сигарету. Рядом Васильченко раскладывал бумаги.

Стребелев вошёл последним. Хлопнул дверью, отряхнул снег с рукавов, просиял, как человек, который собирается сообщить хорошую новость.

— Дмитрий Васильевич! Результаты пришли! Из областной лаборатории!

Миронов поймал брошенный на стол конверт, вскрыл, пробежал глазами по строчкам. Бланк был казённый, буквы прыгали, но суть он ухватил сразу. И чем дальше читал, тем каменнее становилось его лицо.

— Ну?! — не выдержал Котков. — Что там?

Миронов отложил бумагу.

— Шерсть, которую Савельев зажал в кулаке, принадлежит волку. Canis lupus. Обыкновенный серый волк.

Котков присвистнул. Лунштейн чуть склонила голову, будто прислушивалась к чему-то внутри себя. А Стребелев широко, почти счастливо улыбнулся, и его мясистое лицо залоснилось.

— Ну, Дмитрий Васильевич! Я же говорил! Дикие животные! Волки! То есть всё сходится: и раны, и следы, и эта шерсть! Дело можно закрывать — по крайней мере, по эпизоду Савельева.

Миронов поднял на него тяжёлый взгляд. Сигарета в пальцах перестала крутиться.

— Вы правда так думаете, Семён Иванович?

— А что тут думать? — Стребелев развёл руками. — Факты — упрямая вещь. Волк — хищник. Студент поехал ночью через лес, машина сломалась или он остановился по нужде, волки окружили, он запаниковал, попытался отбиться — и вот результат. Стекло выбито, кровь в салоне, тело...

— Почему лобовое стекло выбили изнутри?

Стребелев осёкся.

— Что, простите?

— Вы эксперт-криминалист, Семён Иванович? Нет? А я, представьте, прочитал заключение. — Миронов перевернул страницу и зачитал вслух: — «Повреждения лобового стекла нанесены изнутри салона. Внешних механических воздействий не обнаружено. Характер сколов указывает на то, что удар был нанесён изнутри предметом со значительной массой».

Он отложил лист.

— Как вы себе это представляете? Волк залез в машину, захлопнул дверцу, запаниковал и выбил стекло головой, чтобы выбраться? Или, может, он сел на водительское кресло и пытался вести?

Котков хрюкнул в кулак. Лунштейн сохранила каменное лицо, но уголок губ дрогнул.

Стребелев побагровел.

— Ну, знаете! — он выпятил грудь, и серый пиджак натянулся на животе. — Стая волков! Они же могли запрыгнуть в машину через разбитое окно, загрызть его там, а потом выпрыгнуть обратно! Вот вам и повреждения изнутри — выпрыгивали, били лапами, башками! Всё логично!

— Стая волков, которая одновременно запрыгнула в «Ладу-десятку» через одно окно, растерзала пассажира, а потом выпрыгнула обратно, не оставив на снегу ни одного волчьего следа за пределами машины? Мы прочесали всё вокруг. Там только человеческие отпечатки, волчьих — ни одного.

Стребелев открыл рот и снова закрыл. На мясистых щеках выступили красные пятна.

— А след на фото? — подал голос Котков, который уже понял, что шутка кончилась, — Тот, с заострёнными пальцами. Может, это волчья лапа?

— Не может, — отрезала Лунштейн. Она впервые заговорила, и все головы повернулись к ней. — Я лично обмеряла след. Двадцать восемь сантиметров, пять пальцев, ярко выраженный свод стопы. У волка четыре пальца, и пропорции другие.

— Может, медведь? — не унимался Стребелев.

Котков закатил глаза.

— Семён Иванович, вы у нас капитан или натуралист-любитель? Медведи зимой спят. Шатуны бывают, но редко. А главное — у медведя пять пальцев, но с когтями, и след совсем другой формы. Я в прошлом году охотился, я видел.

— А я в прошлом году в отпуске был и не обязан разбираться в медвежьих пальцах!

— Хватит, — оборвал Миронов.

Все замолчали. Капитан поднялся из-за стола и подошёл к карте, висевшей на стене. Она была утыкана булавками — красными по местам исчезновений, синими по местам обнаружения тел. Синих было меньше. Красные покрывали округ, как сыпь.

— Волки, — сказал Миронов глухо. — Допустим. Допустим даже, что стекло выбили изнутри выпрыгивающие волки. Допустим, что следы — ошибка экспертизы. Но у меня тут, — он обвёл рукой карту, — семеро пропавших за три месяца. Грибник Колесников. Продавщица Макарова. Слесарь Иванюк. Студент Савельев. Ещё трое, чьи имена даже в газеты не попали, потому что у них не было родственников, которые стали бы поднимать шум. Это волки? По-вашему, в наших лесах завелась стая, которая охотится исключительно на людей?

Стребелев молчал. Кадык его дёргался над воротником.

— Дмитрий Васильевич... — начал он примирительно.

— Нет, — оборвал Миронов. — Вы хотите закрыть дело? Закрывайте. Но не моё. Можете списать Савельева на волков — пишите рапорт, ставьте подпись, берите ответственность. А я буду копать дальше. Потому что волки, Семён Иванович, не закрывают за собой двери машин. Не заметают следы. Не оставляют свидетелей, которые твердят про «безлицых» и «тех, кто внизу».

Он повернулся к карте и упёрся в неё кулаками.

— И ещё кое-что.

Все замерли.

— Волки едят свою добычу. Разрывают. Оставляют кости, ошмётки, кровь на снегу. А этот «волк», — он выделил кавычки пальцами, — обескровил Савельева, выпотрошил его аккуратно, и выбросил тело под лёд. Волки так не делают, Семён Иванович. Волки вообще не умеют заметать следы.

Васильченко первым нарушил долгое молчание:

— Товарищ капитан, разрешите?

— Говори.

— Я тут поднял кое-что по нашим пропавшим. Не только Савельеву звонили перед исчезновением.

Он положил на стол несколько листов — распечатки телефонных биллингов, подчёркнутые красным.

— Колесников, грибник. За два дня до исчезновения — десять звонков на неопределённый номер. Абонент не идентифицирован, сим-карта зарегистрирована на подставное лицо. Макарова, продавщица из «Пятёрочки». Три дня — девять звонков на тот же номер. Иванюк, слесарь. Четыре дня — семь звонков. Все они, — он сделал паузу, — в последнем разговоре упоминали какого-то человека. «Он сказал», «он обещал», «он встретит». Свидетели — родственники, коллеги — слышали это своими ушами.

Котков присвистнул.

— Один и тот же номер — разным людям? Это не совпадение, капитан.

— Именно, — Миронов взял распечатку, вгляделся. — Кто этот «он»? Вербовщик? Или кто-то ещё?

— Может, тот самый «пассажир без лица»? — предположила Лунштейн.

— Может. Но телефонный звонок подразумевает наличие рта, чтобы говорить, и лица, чтобы поднести трубку. А наш свидетель на заправке лица не видел.

Снова тишина. И тогда Лунштейн сказала то, о чём думали все, но боялись произнести:

— Значит, у тех, кто в капюшонах, есть сообщники.

Миронов медленно обернулся к ней.

— И эти люди звонят жертвам. Договариваются о встрече. А потом передают их «тем, кто внизу».

Котков нервно хохотнул:

— Отлично. Просто отлично. У нас есть волки, которые не волки, монстры, которые не монстры, и сообщники, которые не оставляют следов. Что дальше, капитан? Летающие медведи?

— Дальше, — Миронов взял со стола фотографию босого следа и пришпилил к карте, — мы найдём того, кому принадлежит этот номер. Пробьём каждый контакт, каждый звонок, каждую секунду разговора. Мне плевать, человек он или чёрт лысый. Если у него есть телефон — значит, он где-то живёт, что-то ест и с кем-то говорит. Значит, его можно найти.

Стребелев, всё это время молча сидевший в углу, вдруг подал голос:

— Дмитрий Васильевич... я, конечно, понимаю ваш энтузиазм... но областное начальство требует отчёт. Если мы не закроем хотя бы эпизод Савельева...

— Пишите что хотите, — бросил Миронов, не оборачиваясь. — Волки так волки. Можете даже медведей добавить для убедительности. А я завтра еду на Мёртвое озеро. С собаками, если понадобится. И пока я не увижу пещеру, о которой говорил дед Лунштейн, пока я не пощупаю этот чёртов алтарь своими руками, дело закрыто не будет.

Он сгрёб бумаги со стола и вышел из кабинета. В коридоре было темно и холодно. За стенами участка, за окраиной города, за чёрной стеной леса, выл ветер. И Миронову казалось, что в этом вое он слышит не ветер, а смех.

Он закурил сигарету, которую так и не выбросил. Затянулся и пошёл к машине.

…

Я возвращалась из университета одна. Как и всегда. Я уже свернула к детской площадке, чтобы срезать путь, и остановилась. Тот парень сидел на карусели, сгорбившись, засунув руки глубоко в карманы, с капюшоном, низко надвинутым на лицо. Карусель под ним медленно вращалась — едва заметно, будто её толкнули минуту назад и она ещё не остановилась.

— Привет.

В ответ мне — только скрип карусели.

И тут я услышала звук. Кажется, его желудок урчал, как отдельный зверь, требующий, чтобы его накормили.

— Приве-е-ет?

Он медленно поднял голову. Свет фонаря упал ему на нижнюю часть лица — острый подбородок, линию рта, бледную кожу. Глаз я не видела.

— Уходи.

После вечера с кубиком и Шекспиром, после его «если не помешаю», после того, как я крикнула «не помешаешь» и бежала домой с глупой улыбкой на лице — я ждала чего угодно, но не этого.

— Почему?

Он не ответил. Только капюшон качнулся — то ли он отвёл взгляд, то ли наоборот, посмотрел на меня пристальнее.

— Я тебя чем-то обидела?

— Нет.

— Тогда почему?

— Сегодня нельзя, — сказал он глухо.

— Что нельзя?

— Быть рядом.

Я не двинулась с места. Он говорил короткими, рваными фразами, и каждая давалась ему с трудом. Я видела, как пальцы в карманах сжались — ткань натянулась. Я почувствовала запах. Не кислый, как раньше, не запах сырой земли. Что-то другое. Сладковатое. Так пахнет подвал, где долго хранили фрукты, пока они не начали гнить.

— Тебе плохо? — спросила я и тут же поняла тупость вопроса. Конечно, ему плохо. Он босой в минус двадцать пять, желудок орёт, глаза провалились так, что я вижу это даже под капюшоном. Ему очень плохо.

Он резко поднялся. Карусель под ним дёрнулась и заскрипела громче. Я отшатнулась на шаг. Он стоял в метре от меня, босой в снегу, с капюшоном, который всё ещё скрывал его лицо выше губ, и я вдруг поняла: он дрожит.

— Уходи, Алиса. Пожалуйста.

— Ладно, — сказала я тихо и сделала шаг назад. — А завтра? Ты придёшь?

Капюшон качнулся. Ни да, ни нет. Просто движение.

Я развернулась и пошла к подъезду. Шаг. Второй. Третий. На четвёртом я обернулась. Он стоял, опустив голову и уперев руки в бёдра — так, как стоит человек, которого сейчас вырвет.

Когда он ел в последний раз? Я вспомнила, как он говорил: «Я не помню». Может, он и голода не помнит. Может, он вообще не ест — а что-то другое делает с этим голодом.

Он сказал: «Если не помешаю». Он не помешает.

…

После занятий я автоматически побрела в свою каморку. Леша уже ждал там, прислонившись к косяку, с серьезным видом листая какой-то глянцевый журнал о спорте.

— Эй, главред! — он захлопнул журнал, увидев меня. — Какие громкие материалы готовим для первого номера? Разоблачение коррупции в столовой? Расследование о том, куда деваются все ручки из аудиторий?

Я швырнула рюкзак на стол и плюхнулась в кресло.

— Предлагаю материал под названием «Как не сойти с ума в городе, где соседи — маньяки». Думаю, будет пользоваться спросом.

Леша присвистнул.

— Мрачновато. Хотя... здравая мысль. Можно сделать колонку-исповедь. Анонимно. — он подошел ближе, и его лицо стало серьезнее. — Кстати, о маньяках. Ты как? Ничего подозрительного?

— Если не считать подозрительным гробовую тишину из квартиры моих соседей с самого утра — то вроде ничего. — вздохнула я. — Папа опять ночевал на работе. Говорит, прорыв в деле.

— Прорыв? — в глазах Леши вспыхнул интерес.

— Ну, это он так сказал. Больше ничего. Весь в себе, бубнит что-то под нос. Страшнее, чем обычно.

Мы помолчали.

— Ладно. — Леша хлопнул себя по коленям, снова переходя на бодрый тон. — Тогда давай о нашем блоге думать. Нам нужен хук. Первая статья, которая взорвет общественность! Необязательно про исчезновения. Можно что-то легкое. Про студенческую жизнь. Например, про то, как наша волейбольная команда готовится к межвузовским соревнованиям? — невинно предложил он, глядя в потолок.

Я усмехнулась.

— Очень актуально. Прямо на фоне кровавых ритуалов все жаждут читать про подачи и блоки…

— А ты не представляешь! — он оживился. — У нас как раз проблема. Девушка из основного состава подвернула ногу. Соревнования на носу, а заменить ее некому. Прямо драма!

Я покрутила в руках карандаш,и и вдруг поймала себя на мысли: а почему бы и нет? Сидеть в четырех стенах и сходить с ума от тревоги? Или два часа в неделю бегать по залу, кричать и бить по мячу, вышибая из себя весь этот накопившийся страх?

— Может, я попробую? — неожиданно для себя сказала я.

Лицо Леши озарилось самой искренней улыбкой, какую я у него ещё не видела.

— О, Алис, это было бы настоящим спасением! Ты бы нас всех выручила! Команда тебе памятник поставит!

— Ну, тогда я согласна!

— Стой, а ты хоть играть-то умеешь? — уточнил он, поднимая бровь с преувеличенным скепсисом. — А то мы там не в салочки играем…

— Ха-ха, очень смешно, — я сделала вид, что обижаюсь. — Ты вообще понимаешь, с кем говоришь? Перед тобой — чемпионка Севера по юношескому волейболу в категории «надежда»! Пять лет тренировок не прошли даром!

Его глаза округлились от неподдельного уважения.

— Серьезно? Вот это да! Я и не знал, что в Питере волейболом увлекаются!

Я не выдержала и рассмеялась.

— Пф-ф, нет, конечно. Не в Питере, здесь. Я же тут жила. В детстве я занималась в секции «Факел». Мы даже что-то там выигрывали на городских соревнованиях, вроде бы. Так что азы знаю.

— А, ха-ха-ха, понятно. Ну, азы — это уже лучше, чем полный ноль. Ладно, дело решено. Встречаемся сегодня в четыре в большом спортзале?

— Да, без проблем.

После его ухода я еще какое-то время сидела за столом, глядя на чистый лист бумаги. Мысль о тренировке вдруг показалась не просто бегством от реальности, а чем-то большим. Возможностью быть частью команды, пусть и ненадолго. И, конечно, возможностью проводить больше времени с Лешей, в чьем присутствии было как-то... спокойнее.

Я взяла ручку и вывела на листе заголовок: «Заметки новой защитницы. Дневник волейболистки-любителя».

Возможно, это и не была статья, которая «взорвет общественность». Но для меня она могла стать спасательным кругом. Первым шагом из ледяной воды отчаяния обратно к жизни. Пусть и такой хрупкой и опасной. Но жизни.

Глава 10. Мгла города

Миронов сидел за рулём. Рядом молчал сержант Васильченко. За два часа пути он не проронил и десяти слов. И это было правильно. Миронов не любил болтовни за рулём, особенно когда дорога требовала внимания.

Ветви смыкались над дорогой, и уазик нырял в эти туннели, как в глотку какого-то бесконечного зверя.

— Ещё километр, — сказал Васильченко, сверившись с навигатором.

Миронов прибавил газу.

Мёртвое озеро открылось им внезапно. Лес расступился, и дорога упёрлась в берег. Капитан заглушил двигатель и вышел из машины.

Снег покрывал лёд, а лёд уходил вдаль, где берега не было видно — только горизонт.

Васильченко вылез следом.

— Красиво.

— Мёртво, — поправил Миронов.

Он сделал несколько шагов к берегу. Здесь не было ничего такого. Но был гул. Он шёл не снаружи — изнутри. Из-под снега, из-под льда, из-под самого озера. Вибрация поднималась через подошвы ботинок.

— Слышишь? — спросил Миронов.

— Да, — тихо ответил Васильченко. — Про это геологи говорят. Движение тектонических плит. Здесь проходит какой-то разлом, они ещё в семидесятых замеряли. Говорят, плиты трутся друг о друга, отсюда и вибрация. Вроде бы ничего опасного.

— А местные что говорят?

Сержант помолчал.

— Местные говорят — аномальная зона. Что по ночам над озером поднимается туман, хотя ветра нет. Что в тумане видят силуэты. Высокие, тёмные. Идут от леса к воде и обратно. Некоторые говорят — звери. Некоторые — что не звери. А один рыбак клялся, что видел, как из леса вышла фигура в балахоне, прошла по льду насквозь и исчезла.

— Пил рыбак?

— Все рыбаки пьют, — пожал плечами Васильченко. — Но не все после этого видят одно и то же. А тут свидетелей пятеро. Разных. Не знакомых друг с другом.

Миронов ничего не ответил. Он стоял и смотрел на озеро.

Озеро смотрело в ответ.

Так не бывает. Озеро — это вода и лёд, а не глаз. Но Миронов кожей чувствовал — что-то здесь есть. Что-то, что знает о нём. Что-то, что ждало.

— Пойдём, — сказал он резко, отворачиваясь от воды. — Показывай, где пещера.

Искать пришлось долго. Дед Лунштейн описал место скупо: «От восточного берега сто шагов к лесу, там овраг, в овраге — вход». Но с тех пор прошло сорок лет. Овраг зарос, берег изменился, лес наступил на берег, а где не наступил — там похозяйничали люди.

Васильченко остановился у замшелого валуна.

— Здесь, капитан. По всем приметам — здесь.

Перед ними было болото. Небольшое, затянутое льдом и припорошённое снегом, но даже сквозь снег видно было, что под ним — трясина. Чёрная вода проступала кое-где маслянистыми пятнами, и от неё поднимался парок — слабый, но заметный.

— Вход завалило. Или его завалили. Сорок лет — большой срок. Если здесь и была пещера, её поглотило болото.

Миронов обошёл трясину кругом. Никаких следов. Никакого намёка на каменный алтарь, о котором говорил старый егерь. Только снег, только мох, только чёрная вода.

— Ничего, — сказал он глухо. — Как будто и не было.

— Может, и не было, — предположил сержант. — Дед старый. Мог напутать. Или выдумать.

— Или ему не дали помнить.

Васильченко удивлённо посмотрел на капитана.

— В смысле?

— В прямом, — Миронов сплюнул в снег и развернулся. — Поехали. Здесь нам делать нечего.

Он уже взялся за ручку дверцы, когда что-то заставило его обернуться. Не звук. Не движение. Просто ощущение — как взгляд в спину, как холодок между лопаток, как чей-то тихий смех на границе слышимости.

— Погоди, — сказал он и шагнул обратно к опушке.

Там, на границе леса и берега, росла старая сосна. Высокая, кривая, с ободранной корой на уровне человеческого роста. И на этой ободранной сердцевине темнел символ. Его вырезали давно — кора по краям зарубцевалась, заплыла смолой, но контуры ещё читались. Три спирали, расходящиеся из одной точки. Или, наоборот, сходящиеся к ней. Как закрученные рога. Как водоворот. Как три пути, ведущие в никуда.

— Васильченко! — окликнул он.

Сержант подошёл, вгляделся.

— Символ какой-то. Может, егеря метили? Или охотники?

— Может.

Миронов достал телефон, сделал несколько снимков.

— Поехали.

Уазик развернулся на берегу и пополз обратно. Озеро провожало их спинами — Миронов смотрел в зеркало заднего вида, пока белое пятно не скрылось за деревьями. И только тогда он выдохнул. Он не заметил, что всю дорогу не дышал.

В участок они вернулись затемно. В окнах горел свет, и это было почти радостно — после ледяного безмолвия озера любой свет казался живым. Но лица у Коткова и Лунштейн, когда они вошли в кабинет, живыми не были.

— Капитан, — начал Котков, и голос его прозвучал без обычной дурашливости, — мы пробили тот номер.

— И?

— И ничего, — он развёл руками. — Сим-карта зарегистрирована на подставное лицо. Некий Афанасьев Егор Петрович, умер три года назад. Счёт пополнялся наличными, через терминалы в торговых центрах. Геолокацию отследить невозможно — последний биллинг был две недели назад, и то с погрешностью в десять километров.

— А звонки? Записи разговоров?

Лунштейн шагнула вперёд и положила на стол диктофон.

— Вот.

— Что «вот»?

— Слушайте.

Миронов нажал на кнопку воспроизведения. Сначала — тишина. Потом — шум. Он длился минуты две-три, потом обрывался.

— Это всё?

— Это звонок Грибнику Колесникову, — сказала Лунштейн. — Длительность — три минуты сорок две секунды. Белый шум на всей записи.

— Дальше.

Она переключила трек. Снова шум.

— Макарова. Пять минут десять секунд.

— Иванюк, — Котков забрал диктофон, перемотал. — Десять минут белого шума, капитан. Ни голосов, ни слов, ничего. Как будто на том конце вообще никого не было. Как будто кто-то просто поднял трубку и дышал.

Миронов опустился в кресло. Тупая усталость навалилась разом, которая бывает, когда долго идёшь по ложному следу и вдруг понимаешь, что следа нет. Никогда не было.

— То есть мы имеем номер, которого не существует, звонки, в которых нет голоса, и жертв, которые с кем-то говорили, но мы не знаем с кем.

— Именно, — кивнул Котков. — И вот ещё что. Я проверил активность номера за последние полгода. Он звонил только пропавшим. Больше никому. Ни одного входящего. Ни одного звонка родственникам, друзьям, операторам связи. Как будто его создали только для них.

— И сломали, когда мы подобрались… — тихо добавила Лунштейн.

Где-то далеко, за городской чертой, за лесом, за озером, всё ещё гудела та странная вибрация. Или это просто кровь стучала в висках у капитана Миронова.

— Значит, так, — он поднялся. — Работаем дальше. Котков — поднимаешь все нераскрытые дела за десять лет, ищешь любые совпадения. Лунштейн — твой дед. Езжай к нему. Ещё раз. Расспроси про символы. Про знаки. Про всё, что он видел в лесу, но боялся рассказать. И расшифруй вот это.

Он протянул телефон со снимком тройной спирали.

— Что это?

— Не знаю. Может, просто царапина. А может — подпись. Того, кто всё это начал.

Все трое кивнули и вышли. Капитан остался один. Он стоял у окна и смотрел на лес, черневший на горизонте.

…

Звук ударов мяча о паркет отдавался под высокими сводами. Я стояла на площадке, чувствуя себя потерянной и не в своей тарелке. Команда Леши — пара здоровенных парней с сосредоточенными лицами и две девушки, стреляющие на меня оценивающими взглядами.

— Не волнуйся. — Леша, казалось, читал мои мысли. Он подошел ко мне, мягко подкидывая мяч с руки на руку. — Просто почувствуй площадку. Вспомни, как это было.

— Легко сказать…

Мы начали с простого — пасов, подач. Тело понемногу вспоминало старые навыки. Через полчаса я уже вовсю бегала по площадке, смеялась вместе со всеми над своими ошибками и даже забила пару неплохих мячей. На несколько минут я забыла обо всем — об отце, о соседе, о ночных кошмарах.

Мы отрабатывали атаку. Я стояла у сетки, готовясь к блокировке. С противоположной стороны площадки, где группа парней, в числе которых был Даниил, лениво перебрасывала мяч, раздался свист. Я обернулась. Даниил, с мерзкой ухмылкой на лице, с силой швырнул мяч не вдоль площадки, а прямо в меня. Целился явно в лицо.

Я не успела ни уклониться, ни зажмуриться — только услышала глухой, тошнотворный хлопок. Голова дёрнулась назад, в глазах вспыхнуло белое, а в носу что-то хрустнуло.

Все вокруг засмеялись. Смех рос, ширился, расползался по залу, как трещины по льду. Я подняла голову и увидела их лица. Рты растягивались шире, чем нужно, зубы становились длиннее, глаза проваливались в глазницы, превращаясь в чёрные дыры. Даниил хохотал громче всех, запрокинув голову, и его кадык ходил ходуном под кожей — туда-сюда, туда-сюда, как отдельное существо. Вероника тыкала в меня пальцем, и палец казался неестественно длинным, как ветка мёртвого дерева.

Смех становился громче. Я зажала уши ладонями, но он проходил сквозь кости черепа — прямо в мозг. Я зажмурилась и начала считать — один, два, три, четыре, пять, шесть, семь. На восьми я открыла глаза.

Смех был обычным. Просто студенты. Просто тренировка.

Но Леша не смеялся.

Он стоял в трёх шагах от меня и смотрел на брата. Я никогда не видела у него такого лица. Обычно оно было мягким, сейчас оно было каменным.

— Ты охренел?

Даниил всё ещё ухмылялся.

— А чё такого? Просто мяч. Не удержал. Бывает.

— Ты целился ей в голову.

— Да ладно тебе, братишка, — Даниил развёл руками, обернулся к своей компании за поддержкой. — Подумаешь, в глаз попал. Она ж у нас чемпионка, да, Миронова? Должна уметь ловить.

Пара его дружков хихикнули, но уже без прежнего энтузиазма. Они смотрели на Лёшу.

Лёша молча подобрал мяч с пола. Я видела, как его пальцы впились в кожу, как напряглись мышцы предплечья. Он подбросил мяч один раз. Второй. Будто пробуя вес.

— Лёш, не надо… — сказала я, но он не услышал. Или не захотел слышать.

Мяч пролетел шесть метров за долю секунды и врезался Даниилу в лицо с таким звуком, будто по арбузу ударили молотком. Голова Данила мотнулась назад, он пошатнулся и схватился за нос. Между пальцев сразу потекло красное.

Зал ахнул. Кто-то вскрикнул. Девушки из команды прижали ладони ко рту. Я стояла, вцепившись в сетку, и смотрела, как Даниил отнимает руки от лица и с удивлением разглядывает кровь на ладонях.

— Ты... — он шагнул к Лёше, и в этот момент между ними вырос физрук.

— СТОЯТЬ! — его бас перекрыл гул голосов. — Лунштейны, на выход! Оба! Тренировка окончена!

Даниил замер. Он тяжело дышал, раздувая ноздри, и кровь с его подбородка капала на паркет.

— Ладно, — сказал он тихо. — Ладно…

И ушёл. Его компания потянулась следом.

Леша что-то говорил мне — я видела, как двигаются его губы, но слов не разбирала. Я махнула рукой: «Всё нормально, иди». Он ушёл, оглядываясь.

Мне нужно было в туалет. Не потому что хотелось — просто нужно было куда-то деться. Краны были старыми, в рыжих потёках, и один из них не закрывался до конца. Капля срывалась с него каждые пять секунд.

Кап.

Я стояла перед зеркалом и смотрела на своё лицо. Под левым глазом наливался синяк.

Кап.

Я зачем-то открыла кран. Вода пошла мутная, с рыжими хлопьями. Я смотрела, как она крутится в раковине, и думала: вот так же крутится всё в моей голове. Даниил с его змеиными глазами. Вероника с её острыми пальцами. Смех, который становится громче.

Кап.

Врач говорил: «Это пройдёт, Алиса. Это просто стресс. Принимай таблетки, избегай триггеров, веди дневник». Он не говорил, что делать, когда триггер — это весь город. Когда таблетки перестают помогать, потому что реальность страшнее любого психоза.

Кап.

Я плеснула водой в лицо. Холод обжёг кожу, растёкся по шее, и на одну секунду стало легче.

Хлопнула дверь. Я подняла голову и увидела в зеркале: Даниил стоял в дверях, заслоняя выход, а за его спиной толпились ещё трое: Вероника, и двое парней, которых я видела, но не знала по именам.

— Ну привет, Дурка, — сказал Даниил. Голос у него был гнусавым из-за разбитого носа. Я выпрямилась и повернулась к ним лицом.

— Отстань от меня.

— А если не отстану? — он шагнул вперёд. — Пожалуешься папочке-полицейскому? Он придёт и меня «размажет»?

Последнее слово он произнёс визгливым, карикатурным голосом, передразнивая меня. Шайка за его спиной захихикала.

— Он и размажет! — я попыталась говорить твёрдо, но голос дрогнул. — У тебя судимости, наверное, не меньше, чем мозгов. Он тебя вычислит за пять минут.

Улыбка исчезла с лица Даниила так быстро, будто её стёрли ластиком. На секунду я увидела то, что скрывалось за ней: не злость даже, а что-то холодное, расчётливое, взрослое.

— Папочка твой — мент поганый, — сказал он, подходя ближе. — А ты — дурка. Думаешь, никто не знает? Весь универ знает, что ты психованная. Что у тебя глюки.

Он остановился в полушаге от меня.

— Видела сегодня, как я смеялся? Или тебе показалось, что я — монстр? А? Может, у меня лица нет?

Я не ответила. Он знал. Откуда-то знал.

— Отстань… — прошептала я.

— Что, страшно? — он наклонился ближе. — Страшно — это когда мой брат из-за какой-то сучки мне нос ломает. Страшно — это когда менты лезут в дела, в которые не надо лезть. А ты, дурка, просто перепутала берега. Ты здесь никто. Поняла?

Я молчала.

— Я спросил: поняла?!

Его рука метнулась вперёд и схватила меня за ворот футболки. Рывок — и я впечаталась спиной в холодный кафель стены.

— Отпусти! — я попыталась вырваться, но он держал крепко.

— Держи её, — бросил Даниил через плечо, и в ту же секунду чьи-то руки — я не видела чьи — схватили меня за плечи и прижали к стене. Я рванулась, но держали крепко. Очень крепко.

— Ты думаешь, Лёша тебя спасёт? — продолжал Даниил. — Думаешь, папочка тебя спасёт? А если они не узнают? А если ты сама им ничего не расскажешь? Потому что если расскажешь, — он сунул руку в карман, и что-то щёлкнуло, — будет хуже.

Лезвие было небольшим — складной нож, дешёвый, с потёртой рукоятью. Но кончик был острым. Очень острым. Даниил поднёс его к моему лицу, и я перестала дышать.

— Красивое личико, — сказал он задумчиво, разглядывая меня. — Жалко будет портить. Но царапина — это не порча, правда? Просто напоминание. Чтобы ты помнила: этот город не твой. Это дело не твоё. Лёша не твой. Ты — никто. Ты — дурка, которая видит глюки. И если ты хоть слово скажешь отцу, мы придём ещё раз. И это будет не царапина.

Я смотрела на лезвие. Оно было совсем близко — я видела зазубринку на кончике, крошечную, как ресница. Видела своё отражение в металле — искажённое, выпуклое, как в кривом зеркале.

— Отпустите, — сказала я.

Даниил улыбнулся и медленно, почти нежно, провёл кончиком ножа по моей щеке. Кожа разошлась, как бумага — без боли, только холод, а потом жар. И по щеке потекла тонкая струйка крови. Я почувствовала её — тёплую, щекотную, стекающую к подбородку.

— Вот и всё, — сказал Даниил, складывая нож. — Помни, дурка. Ты нас не видела. Этого не было.

Руки, державшие меня, разжались. Я сползла по стене и оказалась на полу. Плитка была холодной и мокрой, но мне было всё равно. Я сидела, прижимая ладонь к щеке, и смотрела, как они уходят.

Вероника обернулась в дверях.

— Кстати, — бросила она через плечо, — твой блог — полное дерьмо. Никто его не читает.

Дверь хлопнула.

Я осталась одна. В туалете было тихо. Только вода капала в ржавом кране.

Кап.

Кап.

Кап.

Я поднялась. Медленно, держась за стену, потому что ноги дрожали. Подошла к зеркалу и посмотрела на своё лицо. След. Клеймо.

— Ты — дурка, — сказала я своему отражению. — Ты — никто.

Я ненавидела это место. Я ненавидела свою новую жизнь. И самое страшное, что бежать некуда.

…

Царапина засохла. Мороз пробирался сквозь мех шубы, и дело было не в температуре.

Я ненавидела Дэна. Я ненавидела этот город. Я ненавидела отца за то, что привёз меня сюда. Я ненавидела себя за то, что оказалась в этой ледяной ловушке, за то, что не могла дать сдачи, за то, что ВИДЕЛА ТО, ЧЕГО НЕ БЫЛО.

Очередной фонарь мигнул, как будто кто-то играл. Свет — тьма. Свет — тьма. СВЕТ — ТЬМА.

Я остановилась.

До дома оставалось метров триста — обойти ржавые гаражи, миновать арку между двумя пятиэтажками, пересечь детскую площадку...

И тут я услышала.

— Помо... помогите...

Голос был слабым. Мужским. Он не кричал — он вытекал, как вода из треснувшей трубы.

Я остановилась. Снег хрустнул под подошвой и замолчал.

Фонарь мигнул.

— Пожалуйста... кто-нибудь...

Голос шёл из арки. Той самой, что соединяла два двора — тёмный провал в стене дома, где всегда гулял сквозняк и пахло мочой. Сейчас лампа над аркой моргала в такт моему пульсу: вспышка — темнота — вспышка — темнота. И в эти короткие вспышки я видела: СНЕГ. ПУСТОТА. СТЕНА. СНЕГ.

Я сделала шаг к арке. Инстинкт орал: БЕГИ ДОМОЙ ЗАПРИСЬ ЗАБУДЬ. Но ноги не слушались.

— Эй? — позвала я тихо. — Кто здесь?

В ответ — ВОПЛЬ.

Короткий. Душераздирающий. Он взлетел до какой-то немыслимо высокой ноты, а потом ОБОРВАЛСЯ — так обрывается крик, когда рот зажимают ладонью. Или когда у кричащего больше нет рта.

А потом начался звук.

ВЛАЖНЫЙ. ЧАВКАЮЩИЙ. РВУЩИЙ.

Я слышала его однажды в детстве, когда мы с отцом были на рынке и мясник разрубал свиную тушу. Но здесь не было топора. Здесь было что-то другое — что-то, что РВЁТ, а не рубит. Что-то, что НАСЛАЖДАЕТСЯ процессом.

Беги.

Я не побежала.

Я сделала шаг к арке. Ещё один. Ещё.

Я НЕНАВИЖУ СЕБЯ ЗА ТО ЧТО ПОБЕЖАЛА НА ЗВУК, ВЕДЬ ЭТА КАРТИНА БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ ВЫЙДЕТ ИЗ МОЕЙ ГОЛОВЫ…

Фонарь мигнул.

Я увидела двор за аркой. Маленький пятачок между домами, заваленный снегом. Мусорный бак. Старая трансформаторная будка с облупившейся краской. И на снегу — ТЕЛО.

Нет, не тело. ТО, ЧТО ОТ НЕГО ОСТАЛОСЬ.

Тёмное пятно растекалось вокруг, впитываясь в снег, как чернила в промокашку. Оно было огромным — человек не может потерять столько крови и остаться целым. Но тело всё ещё было там, и грудная клетка была ВСКРЫТА, рёбра торчали в стороны, как сломанные ветки, а внутри было ТЕМНО и МОКРО.

А над телом высилось ОНО.

Свет фонаря выхватил его по частям — как фотографии, брошенные на стол одну за другой. Длинные конечности. Шесть — НЕТ, НЕ МОЖЕТ БЫТЬ, — шесть ног, изогнутых, как паучьи лапы, упирающихся в снег острыми сочленениями. Тело, вытянутое, тощее, покрытое светло-серой кожей, ПРОСВЕЧИВАЮЩЕЙ, и под ней — ЧЁРНЫЕ ВЕНЫ, ветвящиеся, как молнии. Плечи, покрытые не то чёрными лохмотьями, не то клочьями шерсти — чёрной, грубой, свалявшейся. И ГОЛОВА.

Голова, увенчанная длинными чёрными волосами, спутанными, похожими на водоросли. Они свисали вниз, скрывая лицо, и с них капало. Кап. Кап. Кап. Как в туалете. Как из ржавого крана.

А над головой, пробиваясь сквозь пряди, торчали уши. Звериные. Как будто волчьи. Чёрные, острые, повёрнутые вперёд.

ОНО прислушивалось.

Я не дышала. Я не могла. ОНО склонялось над телом и ДЕЛАЛО ЧТО-ТО — я не видела, что именно, но СЛЫШАЛА. Влажное чавканье. Хруст.

— Господи... — выдохнула я.

Это был даже не шёпот. Просто воздух, просочившийся сквозь зубы. Но ОНО УСЛЫШАЛО.

Фонарь мигнул.

И ОНО повернуло голову.

Медленно. Как сова. Волосы качнулись, и под ними открылось ЛИЦО. Нет... не лицо... То, что должно было быть лицом.

ГЛУБОКИЕ, КАК КОЛОДЦЫ, ГЛАЗНИЦЫ. ПРОВАЛЫ В ЧЕРЕПЕ. И В ЦЕНТРЕ ЭТИХ ПРОВАЛОВ — ДВЕ ТОЧКИ. Два алых зрачка, горящих, как угли. Они не отражали свет — они ИЗЛУЧАЛИ его. Раскалённые добела, окружённые бордовым свечением, они смотрели прямо на меня.

Пасть приоткрылась. Чёрные губы разошлись, и я увидела зубы. ДЕСЯТКИ зубов. Тонких, длинных, прозрачных, как рыбьи кости. Они сидели в дёснах неровными рядами, торчали в разные стороны, и с них тянулись нити слюны.

— БЕ... ГИ...

Звук шёл откуда-то изнутри этой твари, из груди, из брюха.

— БЕЕ... ГИИ...

ОНО СМОТРЕЛО НА МЕНЯ. ЭТИ АЛЫЕ ТОЧКИ. ОНИ ЖГЛИ. Я НЕ МОГЛА ПОШЕВЕЛИТЬСЯ.

— БЕЕЕЕГИИИИ!!!

ВОПЛЬ разорвал ночь. Он взлетел до нечеловеческого визга, и в этом визге не было ничего, кроме ГОЛОДА.

ОНО бросило к своим ногам то, что держало в когтях — окровавленный клочок, — и РИНУЛОСЬ.

Шесть ног заработали разом. Они двигались как поршни — резко, бесшумно. Снег под ними даже не скрипел.

Я ПОБЕЖАЛА.

Инстинкт включился раньше, чем мысль. Я рванулась с места, развернувшись на каблуках, и понеслась обратно — через арку, мимо гаражей, к дому. Воздух раздирал лёгкие. Шуба хлопала полами, путалась в ногах. Я СПОТЫКАЛАСЬ. ПАДАЛА. ВСТАВАЛА. СНОВА БЕЖАЛА.

Сзади — СКРЕЖЕТ. Не шаги. Шорох. Скольжение. ОНО не дышало, но я чувствовала ЕГО за спиной — каждой клеткой, каждым волоском на затылке. Две алые точки жгли спину.

— ПАПА!!!

Я закричала. Мой голос сорвался в визг, заметался между домами, отразился от стен и затих. Ни одно окно не зажглось. Ни одна дверь не открылась. Этот город был МЁРТВ.

Я врезалась в дверь подъезда плечом, нашарила ключ в кармане. Пальцы онемели и не слушались. Я ВЫРОНИЛА КЛЮЧ В СНЕГ. Упала на колени, копая руками, ногти скребли по насту — БОЖЕ ГДЕ ОН — и в этот момент ОНО ПРИБЛИЗИЛОСЬ.

Я обернулась.

Оно было в десяти метрах. Длинная белая фигура резала темноту, и свет фонаря играл на его коже. Шесть ног. Чёрные когти. Волосы — сейчас я видела их отчётливо — развевались за спиной, как дым. А алые глаза горели ТАК ЯРКО, что освещали снег перед собой красным. ОНО неслось на меня молча, и в этом молчании было больше ужаса, чем в любом крике.

МОИ ПАЛЬЦЫ СОМКНУЛИСЬ НА КЛЮЧЕ.

Я вскочила, ткнула ключом в домофон. Мимо. Ещё раз. ЕСТЬ. Замок щёлкнул. Я рванула дверь на себя — тяжеленную, чугунную, обшитую дерматином, — и ввалилась в подъезд.

Разворот. Удар по двери. ЗАХЛОПНУТЬ.

И в тот момент, когда дверь закрывалась, в неё что-то УДАРИЛОСЬ снаружи.

ГЛУХО. МЕТАЛЛИЧЕСКИЙ ЛЯЗГ. Дверь задрожала. Петли взвизгнули. С меня сорвался крик.

Я отползла от двери, вжалась спиной в стену и сползла на пол. Кафель был ЛЕДЯНЫМ. СЕРДЦЕ билось где-то в горле. ДЫХАНИЕ вырывалось из груди хрипами. Я сидела на полу подъезда, под лампочкой, которая МОРГАЛА, и смотрела на дверь.

Снаружи послышался звук. СКРЕЖЕТ КОГТЕЙ по металлу. Как будто ОНО пробовало дверь на прочность. Или писало что-то. Или просто хотело, чтобы я ЗНАЛА — ОНО здесь.

Скрежет затих.

Я сидела на холодном кафеле, вся дрожа, и не могла выдавить из себя ни звука. Я только что видела смерть. Не абстрактную, а самую настоящую, в образе белого кошмара с горящими глазами. И теперь я знала, что скрывается в темноте этого города. И знала, что оно меня видело. И, возможно, уже не забудет.

Перед глазами плясали два кровавых уголька в черных глазницах. Запах медной крови и мерзлой земли стоял в ноздрях, хотя я понимала, что это галлюцинация, порождение дикого страха.

Мне нужно было двигаться. Подняться, доползти до своей квартиры, запереться на все замки. Но ноги не слушались. Они были ватными, предательски подкашивались. В груди что-то сжималось, мешая дышать.

«Папа…» — первая мысль была о нем. Позвонить ему? Кричать в трубку, что я видела, умолять приехать? Но тут же мой собственный, испуганный разум ядовито прошептал: «И что ты ему скажешь? Что тебя напугало длинное белое существо с горящими глазами? Он подумает, что у тебя начались осложнения от диабета. Или того хуже — что ты окончательно свихнулась. И тогда… тогда он упрячет тебя. В больницу. В психушку. И ты никогда отсюда не выберешься».

Эта мысль была страшнее самого монстра. Быть объявленной сумасшедшей. Снова остаться один на один с врачами в белых халатах, с уколами, в четырех стенах, где твоим словам не верит никто. Нет. Только не это.

И тогда в голове возникло другое имя. Леша.

«А если я позвоню Леше?»

Он предлагал помощь. Он не спрашивал лишнего. В его глазах не было того сурового, оценивающего взгляда, как у отца. Но поверит ли он? Ведь то, что я видела, не укладывалось ни в какие рамки. Это была сказка, кошмар, бред.

«А если он тоже подумает, что я ненормальная?» — этот страх был почти так же силен. Потерять его, единственного человека здесь, кто относился к тебе по-человечески. Остаться в полном одиночестве.

Пока я металась в этих мыслях, тело начало подавать новые сигналы бедствия. К ознобу и нехватке воздуха добавилась слабость, знакомая до боли. В глазах поплыли темные пятна, пальцы стали ватными, непослушными. Пресловутая гипогликемия. Сахар падал. Стресс, паника, адреналин — все это сжигало глюкозу с чудовищной скоростью.

«Черт, черт, черт…» — я с трудом заставила себя залезть в карман куртки. Сумка с глюкометром и соком осталась в рюкзаке, а рюкзак… я бросила его в спорзале…

Мир начал уплывать. Темнота по краям зрения сгущалась. Я пыталась встать, опереться о стену, но ноги подкосились, и я снова грузно осела на пол. Холод кафеля проникал сквозь джинсы, но я почти не чувствовала его. Во рту пересохло, сердцебиение стало неровным, колотящим где-то глубоко внутри, словно пытаясь вырваться из ослабевшего тела.

Это был конец. Не от когтей монстра, а от собственной глупости и болезни. Умереть в грязном подъезде, в одиночестве, так и не поняв, что же это было.

Слезы текли по моему лицу сами, горячие и соленые, смешиваясь с холодным потом. Я уткнулась лбом в колени, стараясь дышать глубже, вытолкнуть из себя этот ледяной ком паники. Приступ гипогликемии немного отступил, сменившись изматывающей, тотальной слабостью. Мир плыл, но уже не чернел перед глазами.

С невероятным усилием я поднялась, держась за шершавую стену подъезда. Ноги были ватными, каждый шаг давался с трудом. Я медленно, как раненое животное, доплелась до своей двери, с трудом вставила ключ и, почти падая, заползла в квартиру.

Тишина и темнота. Отец еще не вернулся. Я не стала включать свет, побрела в ванную, включила воду и стала умывать лицо, смывая слезы, пот и грязь с тротуара. Вода была ледяной, но я почти не чувствовала холода. В зеркале на меня смотрело бледное, испуганное лицо с огромными глазами. И царапина от Даниила, тонкая и алая, будто клеймо.

Я провела бесконечную ночь. Не спала. Каждый шорох за окном, каждый скрип в подъезде заставлял меня вздрагивать и вжиматься в матрас. Перед глазами снова и снова стояло ОНО. Белое, длинное, с горящими угольками глаз. Звук его голоса, скребущего по костям: «Беги...».

Я боялась закрыть глаза. Боялась, что оно придет в мои сны. Боялась, что оно ждет за окном.

Глава 11. Свидетель

Капитан Миронов встретил утро в отделе — дома он не был ночью. Алиса не ответила на его сообщение. «Спит, видимо», — подумал он и отогнал тревогу. Дочь была взрослой, имела право не отвечать в час ночи.

В кабинет вошёл Васильченко. Лицо сержанта казалось серым, в глазах была пустота, которую Дмитрий Васильевич видел лишь у самых закалённых оперативников после особо жестоких дел.

— Дмитрий Васильевич… — голос сержанта прозвучал хриплым шёпотом, словно он сорвал связки. — Новое тело.

— Где? Кто?

— Мужчина. В двух кварталах от вашего дома.

Тихий, спальный район, где старухи у подъездов лузгают семечки, а дети катаются с горки. Он проезжал там каждый день по дороге в отдел.

— Характер повреждений?

— Такие же, — Васильченко отвёл взгляд. — Рваные раны.

Они ехали молча. Уазик пробирался сквозь утренние улицы, ещё пустые и тихие. Город просыпался, не зная, что этой ночью в одном из его дворов закончилась чья-то жизнь. Котков сидел на пассажирском, нервно постукивая пальцами по колену. Лунштейн смотрела в окно.

Место происшествия было оцеплено. Жёлтая лента трепыхалась на ветру, перегораживая арку между двумя пятиэтажками. Несколько местных жителей жались поодаль, перешёптываясь. Миронов вышел из машины и направился к арке.

Вспышки фотоаппарата выхватывали из темноты детали, которые Миронов предпочёл бы не видеть. Тело лежало у стены, припорошённое снегом. Грудная клетка разорвана, рёбра — наружу, как сломанные ветки. Кровь пропитала снег на полметра вокруг и замёрзла тёмной коркой. Рваные раны, идентичные тем, что были на Савельеве. Те же шесть полос от груди до живота. Тот же почерк. Тот же зверь.

— Личность установили? — спросил Миронов.

— Да, — участковый вынырнул откуда-то сбоку, листая блокнот дрожащими пальцами. — Пётр Иванович Лопатин. Пятьдесят три года. Жил один в этой хрущёвке. — он мотнул головой в сторону пятиэтажки, что нависала над аркой серой громадой. — Соседи характеризуют положительно. Тихий, спокойный. Вчера вечером пошёл вынести мусор… и не вернулся.

Миронов смотрел на жертву — маленького, щуплого мужчину в старом пуховике, с седыми волосами, слипшимися от крови, — и в его голове с грохотом рушилось всё, что они строили последние дни.

— Проверяйте связи, — приказал он тихо, но уже без прежней уверенности. — Может, родственники, долги, старые знакомства…

— Дмитрий Васильевич, — сержант Васильченко покачал головой, и в его глазах читалась та же леденящая догадка, что уже начинала пульсировать в висках у капитана. — Мы уже начали. У него нет родных. Никаких связей с наркотой. Он последний раз имел привод в девяносто восьмом году за распитие спиртного в общественном месте. Он… он просто не вписывается. Ни в одну из наших версий.

Миронов обвёл взглядом своих подчинённых. Лунштейн стояла, скрестив руки на груди, и её лицо было бледнее обычного. Котков переминался с ноги на ногу и не шутил впервые за всё время. Васильченко глядел на тело с выражением беспомощности, которое капитан ненавидел больше всего.

Озера отсюда не было видно. Никаких бандитских разборок — это не тот район. Никаких лесных троп, никаких пещер, никаких алтарей. Просто тихий спальный район и старый, больной человек, который вышел вынести мусор и попал в лапы того, что не должно существовать.

Всё, что они строили, — версии о наркокартелях, о показательных казнях, о запугивании конкурентов, — всё это обратилось в прах. Лопатин не был наркокурьером. Он не был должником. Он не был ничьим конкурентом. Он был просто человеком. Случайной жертвой. Это было нечто, что не подчинялось никакой криминальной логике. Нечто, что могло прийти за кем угодно, в любое место. В том числе — в двух кварталах от его собственного дома.

Миронов посмотрел на свои ботинки. Снег вокруг них пропитался кровью — тёмной, почти чёрной в утреннем свете. Он стоял в луже крови человека, которого не знал, но за которого уже чувствовал ответственность.

— Никто не уходит, — сказал он тихо, но так, что услышали все. — Собираемся в отделе через час. Отменяем все планы, все другие дела. Котков — поднимаешь записи с камер наблюдения. Здесь должны быть камеры. Лунштейн — опросить каждого жильца этого дома и соседних. Мне нужны свидетели. Хоть кто-то, кто что-то видел или слышал. Васильченко — сводку по всем похожим нападениям в соседних районах.

Он замолчал и посмотрел в сторону своего дома — туда, где между голых деревьев едва виднелись окна их квартиры.

— И ещё, — добавил он глухо. — Усилить патрули в спальных районах. Каждую ночь. До самого рассвета.

Когда Миронов садился в машину, его телефон завибрировал. Он выхватил его из кармана быстрее, чем обычно. Но это была не Алиса. Это был незнакомый номер. Он сбросил и поехал в отдел.

Хищник пришёл в его район. Капитан слишком хорошо знал эту породу. Хищник, однажды нашедший удобное место для охоты, всегда возвращается.

…

Я вскочила с кровати прежде, чем проснулась окончательно. Окно. Шкаф. Дверь. Заперта ли дверь? Я не помнила, запирала ли я её на ночь.

Шаги в коридоре. Тяжёлые. Медленные. Оно вернулось. Оно прошло сквозь стены, сквозь замки, сквозь всё, чем я пыталась отгородиться, и теперь оно в квартире, и сейчас эта дверь распахнётся, и я увижу белое, длинное, с алыми точками вместо глаз, и оно скажет своим утробным, скрежещущим голосом: «БЕГИ», и я больше никогда не проснусь, никогда, никогда, НИКОГДА...

— Алиса?

Я моргнула. Комната встала на место. Дверь приоткрыта, и в проёме стоял папа в расстёгнутой куртке.

— Ты как?

— Нормально, — выдавила я, чувствуя, как бешеный пульс постепенно замедляется.

Он подошёл ближе, и его взгляд скользнул по моему лицу. Я видела, как он задержался на царапине — той самой, которую оставил Даниил вчера.

— Это что?

— Ничего, — я отвернулась к окну, делая вид, что поправляю одеяло. — Поцарапалась.

— Алиса, ты вся бледная. Дрожишь. Может, врача?

Врач. Психиатр. Больница.

— НЕТ! Я просто не выспалась. И сахар скакал ночью.

— Ладно… Сегодня буду к вечеру. Постараюсь к вечеру. Ты попробуй поспать.

— Ладно.

Он поднялся и пошёл к двери. У порога обернулся.

— Запрись.

Я кивнула. Щелчок замка. Тишина. Я осталась одна.

Паника возвращалась. Пальцы начали дрожать. Дыхание стало рваным. Я сидела на кровати, обхватив колени, и пыталась найти хоть что-то, что могло бы меня удержать.

Оставался Лёша.

Я запретила себе думать о нём. Запретила сразу, как только эта мысль мелькнула в голове.

Ты ему никто. Он предложил помощь из вежливости. Или из жалости. Или потому что у него синдром спасателя — есть такие парни, они влюбляются в проблемных девок и тащат их на себе, пока не надорвутся. А потом уходят, и становится ещё хуже.

Я убеждала себя в этом целых пять минут. А потом схватила телефон.

— Лёш… Прости, что так рано. Ты можешь… прийти? Пожалуйста...

— Алиса? Что случилось? Ты где?

— Дома. Одна. Просто… пожалуйста, приезжай. Я не могу одна.

— Выезжаю. Через пятнадцать минут буду.

Я положила телефон и уставилась в стену. Девятьсот секунд. Я считала их одну за другой, сидя на кровати и сжимая в руках подушку.

Когда раздался стук я вздрогнула всем телом. Рванула к двери, глянула в глазок и тут же открыла.

На пороге Лёша, в руках держал бумажный стаканчик с дымящимся чаем и свёрток с какой-то выпечкой.

— Держи, греться, — он протянул мне чай, и его взгляд сразу стал оценивающим, сканирующим моё лицо. — Ты бледная. Что произошло?

— Заходи, — я отступила в глубь прихожей.

Он шагнул внутрь, закрыл дверь и повернул ключ в замке. Кто-то другой взял на себя ответственность за то, чтобы дверь была заперта. Кто-то другой решил, что я в безопасности.

— Пойдём на кухню, — сказала я.

Мы сели за стол. Я обхватила стаканчик с чаем. Лёша сидел напротив, подперев подбородок кулаком, и ждал.

Я рассказала ему всё. Про ночной кошмар — если это был кошмар. Про двор за аркой. Про тело на снегу. Про белую фигуру. Про шесть ног. И про вой, который до сих пор звучал у меня в ушах, когда я закрывала глаза.

Я говорила и смотрела на свои колени — на синяки, которые расцвели за ночь. Я задёрнула штанины и показала их Лёше. Тёмно-фиолетовые пятна расползались по коже, как чернила по промокашке. Следы моего падения на лёд. Доказательство того, что я не выдумала эту ночь.

— Вот, — сказала я, указывая на синяки. — Это не галлюцинация. Я бежала и падала.

Он посмотрел на мои колени. Потом перевёл взгляд на моё лицо, и его глаза задержались на царапине на скуле.

— А это? — спросил он тихо. — Это откуда?

Я открыла рот, чтобы сказать правду — «твой брат прижал меня к стене и полоснул ножом», — но слова застряли в горле. Что будет, если я скажу? Драка перерастёт в войну. Может, они поубивают друг друга. Может, отцу станет известно, и тогда — скандал, разбирательства, тотальный контроль, больница.

— Тоже упала, — соврала я. — Я же говорила — бежала и падала.

Кажется, он не поверил, но не стал настаивать.

— Я верю тебе, Алис, — сказал он вдруг.

— В смысле — веришь? Вот так просто? Ты не думаешь, что я спятила?

— Нет, — он покачал головой. — Я не думаю, что ты спятила. Я думаю, что ты видела что-то. Что-то реальное. И я считаю, что это Нга.

Я моргнула.

— Ты знаешь, кто такой Нга?

Лёша чуть усмехнулся.

— Помнишь пары профессора Зинина? По мифологии Севера? Я на них хожу. Уже год. Сначала — факультативом, потом втянулся. Зинин — он, конечно, старый маразматик, но материал даёт уникальный. Такой ни в одном учебнике не найдёшь. Местные культы, обряды, легенды — всё, о чём в городе говорят шёпотом.

— Ты мне не говорил.

— Ты не спрашивала, — он пожал плечами. — Я вообще много чего знаю, о чём молчу. Привычка. Знаешь, когда твоя сестра — коп, а брат — придурок с криминальными наклонностями, учишься держать язык за зубами.

Лёша Лунштейн — не просто одногруппник, который помог с блогом и предложил подвезти до дома. Он погружён в ту же мифологию, что и я. Может быть, даже глубже.

— В городе ходят слухи, — продолжил он, понизив голос, хотя в квартире больше никого не было. — Разные. Про культистов, которые прячутся в лесах. Про старого шамана, который якобы держит общину где-то у Мёртвого озера. Про людей в чёрных капюшонах — их иногда видят на окраинах. Говорят, они не просто фанатики, а что-то вроде хранителей. Или, наоборот, прислужников.

— Прислужников кого?

— Того, кого они называют Хозяином. Нга. Владыка Нижнего Мира. Так вот… Я не считаю, что ты видела божество. Я думаю, ты видела человека. Переодетого, в костюме. Или в какой-то конструкции — знаешь, как в театре делают? Шесть ног, белая кожа — это могут быть маски, каркас, краска, что угодно. Культисты — они же не просто так молятся. Они устраивают ритуалы. Им нужна кровь. Им нужны люди.

— Но зачем?

— Чтобы удержать власть, — он говорил почти шёпотом. — Страх — мощное оружие. Если полгорода верит, что в лесу живёт чудовище, никто не сунется в этот лес. А в лесу можно прятать что угодно. Людей. Оружие. Наркоту.

Мне стало холодно. Я вспомнила то существо — вспомнила его горящие глаза, его пасть с десятками зубов, его шёпот: «Беги». Если это был человек — какой человек способен на такое? Какой человек может так двигаться, так звучать?

— И что нам делать? — спросила я.

— Нам? — он поднял бровь.

— Ну, — я запнулась, — ты же говорил, что хочешь помочь... С блогом...

— А, с блогом, — он растянул губы в улыбке, но глаза оставались серьёзными. — Ну, для блога у меня есть план. Первым делом — краеведческий музей.

— Музей?

— Да. Там есть архив. Старые газеты, этнографические записи, советские отчёты по разоблачению местных суеверий — в пятидесятые тут целую кампанию проводили. И ещё там работает одна старуха, Зоя Степановна. Она, по слухам, знает об этом городе больше, чем все профессора вместе взятые. Если кто и слышал о культистах — так это она.

— Ты предлагаешь пойти в музей и расспросить старуху о сектантах?

— Я предлагаю расследовать, — поправил он. — Не сидеть и ждать, пока следующая новость о пропавшем появится в сводках. Не дрожать в квартире и не сходить с ума от страха. А действовать.

Он посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Если ты хочешь, конечно. Если не хочешь — я пойму.

Я молчала. Хочу ли я? Нет, не хочу. Я хочу забыть всё, что видела, хочу проснуться в своей питерской квартире, хочу, чтобы отец был обычным полицейским, а не охотником за монстрами. Хочу, чтобы сосед за стеной был просто странным парнем с проблемами с памятью. Хочу, чтобы этот город был просто дырой на карте, а не западнёй, из которой нет выхода.

Но я не могла.

— Музей открыт в воскресенье?

— С одиннадцати до четырёх.

— Тогда в воскресенье.

Лёша кивнул и поднялся.

— Держи телефон под рукой. Если что-то случится — звони. В любое время. Я серьёзно, Алис. В любое время дня и ночи.

Он ушёл, а я ещё долго сидела на кухне, глядя в одну точку. Потом встала, достала из шкафчика пузырёк с таблетками, вытряхнула на ладонь две штуки и запила остатками чая.

В голове крутились обрывки. Нга. Культисты. Лес. Музей. Зоя Степановна. Лёша, который верит мне. Лёша, который не считает меня сумасшедшей. Лёша, который…

Я легла на кровать и закрыла глаза. Таблетки начали действовать. Через несколько минут я провалилась в сон.

…

Ровно через час все были в кабинете.

Васильченко колдовал над ноутбуком, жёсткий диск был подключён к переносному накопителю с записями с камер наблюдения. Экран отбрасывал на усталые лица мерцающий синеватый свет.

Миронов стоял у стены, скрестив руки.

— Итак, — глухим голосом произнёс Андрей и постучал пальцем по тачпаду. — Временной промежуток: с двадцати ноль-ноль до двадцати одной тридцати. Камера номер три, вид на арку между домами двенадцать и четырнадцать. Начинаем.

На экране замерла ночная улица. Время на тайм-коде побежало вперёд. Минуты сменяли друг друга рывками — камера писала с интервалом, превращая движение в дёрганую, прерывистую хронику.

— Стоп! — резко сказала Лунштейн. — Назад, на двадцать пятьдесят семь.

Васильченко отмотал запись. Все подались вперёд.

Из арки быстрым, нервным шагом вышла девушка. Она двигалась не как человек, который просто спешит домой, — она двигалась как человек, который бежит от чего-то. Капюшон объёмной шубы был плотно натянут на голову, воротник поднят до самых ушей. Она шла опустив голову, спрятав подбородок в складках меха, и её лица было не разглядеть совершенно — только тёмный провал под капюшоном.

— Кто это? — нахмурился Миронов, и его голос прозвучал глуше обычного.

— Неизвестно, — ответил Васильченко. — Качество — дерьмо. Камера старая, аналоговая. Разрешение — четыреста восемьдесят пикселей, не больше. Рост — средний. Телосложение — обычное. Шуба — норковая, похоже. С капюшоном.

— Проследите за ней.

Васильченко переключил камеры. Девушка пересекла кадр, свернула за угол хрущёвки и пропала.

— Продолжаем, — бросил Миронов. Голос его был напряжённым — так звучит сталь за секунду до того, как лопнуть.

Тайм-код приближался к двадцати одному ноль-ноль. Улица опустела. Ни одного прохожего. Ни одной машины. Даже собака исчезла. Город замер, будто чувствуя, что сейчас произойдёт.

В двадцать один ноль две в кадре появился Пётр Иванович Лопатин.

Он шёл медленно, чуть пошатываясь. Шапка сбилась на затылок, открывая седые, редкие волосы. Он шёл к арке — к той самой, откуда несколько минут назад выбежала незнакомка. Шаг. Ещё шаг. Он подошёл к кирпичному проёму, занёс ногу, чтобы шагнуть внутрь, в темноту...

Экран взорвался белым.

— Что?! — Котков аж привстал.

— Помехи! — Васильченко защёлкал клавишами, перематывая назад. — Снова! Смотрите!

Они просмотрели момент ещё раз. И ещё. И ещё. Ровно в тот миг, когда нога Лопатина должна была опуститься на утоптанный снег арки, изображение с камеры номер три исчезло, сменившись прямоугольником с надписью «Нет сигнала».

— Проверьте другие углы! — голос Миронова стал жёстким, как наждак.

Васильченко переключился на камеру номер четыре — та висела дальше по улице и частично захватывала выход из арки с противоположной стороны. Двадцать один ноль две — и тот же серый прямоугольник. Камера номер два, направленная на подъезд дома Лопатина, работала исправно — но арки с её ракурса было не видно. Камера номер пять, на трансформаторной будке, — тоже «нет сигнала».

— Все камеры, чей обзор захватывал саму арку или прилегающую территорию, вышли из строя одновременно, — обреченно сказал Васильченко. — Ровно в момент нападения. До секунды.

— Совпадение? — скептически хмыкнул Стребелев, но его собственный голос дрогнул на последнем слоге. — Скачок напряжения. У нас проводка старая, щитки советские...

— Скачок напряжения, который задел только конкретные камеры в нужный нам момент и ни одной больше? — холодно отрезал Миронов. — Я двадцать пять лет в органах, Семён Иванович. И я не верю в такие совпадения. Они не происходят. Никогда.

Стребелев замолчал, втянув голову в плечи.

— Возможно, кто-то использует глушилку... — предположил Котков, нарушив тишину, — Профессиональное оборудование. Спецназ такими пользуется. Подавитель сигнала направленного действия — наводишь на камеру, и она слепнет. Если знать, где висят камеры, можно вырубить их все разом.

Миронов медленно кивнул. Впервые за утро предположение не звучало как бред.

— Допустим, — сказал он. — Тогда у нас есть кто-то с профессиональным оборудованием и точным знанием схемы наблюдения. Это уже не лесной дух. Это человек. Или группа людей.

Лунштейн, до сих пор молчавшая, подняла голову.

— Товарищ капитан, — сказала она тихо, — давайте ещё раз посмотрим на ту девушку. Ту, что прошла перед жертвой.

Васильченко снова вывел на экран запись. Двадцать пятьдесят семь. Фигура в шубе вынырнула из арки и быстро пошла прочь.

— Она вышла из арки, — проговорила Лиза, не отрывая взгляда от экрана. — Она была внутри. За несколько минут до того, как туда зашёл Лопатин.

Гробовая тишина. Каждый в кабинете мысленно проводил эту логическую цепочку: девушка была на месте преступления. Девушка вышла оттуда. Лопатин вошёл. Лопатин мёртв.

— Вы думаете, она свидетель? — медленно спросил Стребелев. — Или... соучастник?

— Возможно, она что-то видела, — сказал Котков. — Может, она и есть ключ. Единственный живой человек, который был там в нужное время. Надо найти её.

— Легко сказать, — вздохнул Васильченко, отодвигая ноутбук. — Лица не видно. Одежда — типовая для зимы. Норковая шуба с капюшоном — да у нас каждая третья в такой ходит…

Миронов молчал, вглядываясь в застывшее на экране изображение. Девушка замерла в полудвижении — одна нога выставлена вперёд, руки в карманах, голова опущена. Размытый пиксельный силуэт. Призрак. Единственный свидетель. Или единственный подозреваемый.

— Васильченко, — капитан нарушил тишину, и все вздрогнули. — Увеличь изображение. Максимально. Сконцентрируйся на руках. На обуви. Ищи любые детали.

Сержант склонился над клавиатурой. Пиксели поплыли, превращаясь в размытые квадраты.

— Ничего, — процедил он сквозь зубы. — Руки спрятаны в карманах. Обувь — тёмные сапоги, возможно, угги. Никаких уникальных деталей. Никаких примет.

Миронов отошёл от стола и снова скрестил руки на груди.

— Итак, что мы имеем? У нас есть неопознанная женщина, вышедшая с места преступления за несколько минут до его совершения. У нас есть целенаправленный и избирательный сбой системы наблюдения в момент самого преступления. И у нас ни одной зацепки, которая привела бы к живому, осязаемому подозреваемому.

Он обвёл взглядом подчинённых.

— Котков, Лунштейн. Завтра с утра обойдите все ближайшие дома, все магазины, все аптеки. Покажите этот кадр. Может, кто-то узнает походку, манеру держаться, эту шубу. Может, кто-то видел её раньше.

— Есть, — кивнула Лунштейн.

— Васильченко, добейся от коммунальщиков полного отчёта о возможных сбоях на этой линии. Мне нужна каждая секунда: когда пропал сигнал, когда восстановился, были ли скачки напряжения в других точках сети. Если это глушилка — я хочу знать её радиус действия и возможную модель.

— Будет сделано.

— Стребелев, подключите участковых. Пусть отработают всех местных с похожими приметами. Женщины, рост средний, возраст — предположительно от восемнадцати до сорока. Шуба норковая, с капюшоном. Если у кого-то есть алиби на вчерашний вечер — вычёркиваем. Остальных — в список.

— Понял, Дмитрий Васильевич, — Стребелев закивал, явно радуясь, что ему поручили что-то конкретное и измеримое.

Миронов замолчал. Все ждали продолжения. Но продолжения не было — только тяжёлый, задумчивый взгляд, устремлённый в стену поверх их голов.

— И ещё, — сказал он наконец. — Эта девушка — она не просто свидетель. Либо она видела убийцу. Либо она с ним связана. Либо... — он осёкся, — ...либо она и есть убийца.

— Женщина? — скептически поднял бровь Котков. — С такими-то ранами? Вы же сами видели, капитан. Там силы нужно — как у медведя. Женщина не справится.

— Женщина может быть наводчицей, — тихо сказала Лунштейн. — Той, что заманивает жертву. Той, что глушит камеры. А убивает кто-то другой.

— Или что-то другое, — добавил Васильченко и тут же пожалел об этом под ледяным взглядом Миронова.

— Мы работаем с фактами, — отрезал капитан. — Факты таковы: есть женщина в шубе, и она — наша единственная ниточка. Найти её. Опросить. Выяснить, что она видела. Всё. Все свободны.

Они разошлись. Котков и Лунштейн — в коридор, обсуждать план опросов. Стребелев — к себе, звонить участковым. Васильченко остался у ноутбука, всё ещё вглядываясь в размытый силуэт на паузе.

— Дмитрий Васильевич, — позвал он негромко.

Миронов обернулся.

— Я тут ещё раз просмотрел запись. Не с камеры три, а с камеры два. Той, что на подъезд Лопатина смотрит. Она ведь работала исправно, арки не видно, но видно улицу перед аркой. И знаете что?

— Что?

— За час до убийства, примерно в двадцать ноль-ноль, в кадр попадает вот это.

Он развернул ноутбук. На экране замер стоп-кадр: улица, сугробы, фонарь. И на границе кадра — тёмная фигура. Высокая. В длинном чёрном то ли пальто, то ли плаще. Без шапки. Стоит неподвижно и смотрит в сторону арки. Лица не видно — только тёмный провал под капюшоном.

— Он стоял там пятьдесят восемь минут, — сказал Васильченко тихо. — Не двигаясь. А потом камеры отключились.

Миронов долго смотрел на экран. Потом перевёл взгляд на сержанта.

— Ты кому-нибудь ещё это показывал?

— Нет. Решил — сначала вам.

— Правильно. Пока оставь у себя. Мы не знаем, кто это. Может, просто местный пьяница. Может, сообщник девушки. А может, тот, кто глушил камеры. Не будем поднимать панику раньше времени.

— Понял.

Васильченко закрыл ноутбук. Миронов подошёл к окну и уставился на улицу. Там, за стеклом, медленно падал снег — крупный, хлопьями, как в детстве. И где-то там, в этом снегу, ходила женщина в норковой шубе, которая, возможно, была единственным живым человеком, видевшим убийцу. Или была самим убийцей.

А ещё где-то там, в трёх километрах отсюда, в серой панельной двухэтажке, сидела его дочь. Которая тоже носила шубу. И тоже возвращалась домой поздно вечером.

Миронов отогнал эту мысль. Она была иррациональной. Она была невозможной. Но она поселилась в нём — как холодная игла, которую не вытащить.

Глава 12. Хранительница

Неделя взаперти.

Сначала ты считаешь часы. Потом начинаешь считать звуки: скрип половицы, гудение труб, шаги соседей за стеной. Шагов было мало — только глухие, тяжёлые, когда возвращался тот мужчина с рыбьими глазами. Босых шагов я не слышала ни разу. Мой странный сосед то ли не возвращался, то ли замер там, внутри своей тёмной квартиры.

Отец уходил в семь утра, возвращался за полночь.

Он больше не спрашивал про врача. Теперь я знала что он ищет. Что-то большее, чем маньяка. И не находит.

Телефон Лёши я сохранила под буквой «Л» и пролистывала до него по десять раз на дню, но не звонила. Он писал мне: «Как ты?», «Спишь?», «Я тут раскопал кое-что про музей». Мне было стыдно за ту истерику. За то, что он видел меня. За то, что я ему поверила. За то, что он поверил мне.

Но когда в субботу вечером он написал: «Завтра в одиннадцать. Заеду. Буду стучать три раза», — я ответила: «Хорошо».

И вот теперь, в воскресенье, я стояла перед зеркалом в прихожей и разглядывала царапину на скуле. Она почти зажила — тонкая розовая полоска, которую можно списать на кошку. Если бы у меня была кошка.

— Алиса, ты куда-то собираешься?

Отец стоял в дверях кухни с кружкой кофе. Сегодня он был дома — редкое воскресное утро, когда отдел обходился без него.

— В музей, — сказала я, наматывая шарф. — Краеведческий. Мы статью для блога пишем.

— Мы? — его бровь поползла вверх.

Я не успела ответить. В дверь постучали — три раза, уверенно, без лишней суеты. Отец поставил кружку на тумбу и направился в прихожую. Я осталась с шарфом в руках.

Он открыл дверь.

На пороге стоял Лёша — в тёмно-синей куртке со свежим румянцем на щеках.

— Здравствуйте, — сказал Лёша.

Отец не ответил на приветствие.

— А это кто? — спросил он, не оборачиваясь ко мне.

— Брат Лизы Лунштейн. Твоей рядовой.

В глазах отца что-то мелькнуло. Он чуть подался вперёд, вглядываясь в Лёшу пристальнее.

— Этот хулиган?

— Нет, — я поспешно встала между ними. — Другой. Лёша, мой одногруппник. Мы вместе блог пишем, сейчас поедем в музей архивы поднимать для статьи.

Повисла пауза. Отец смотрел на Лёшу. Лёша — на отца.

— Алексей, значит, — медленно проговорил отец. — Лиза о тебе рассказывала. Сказала, ты в университете учишься. На журналиста, что ли?

— Да. Помогаю Алисе с блогом. Она главный редактор.

— Главный редактор, — повторил отец и впервые за утро позволил себе тень улыбки. — Звучит солидно.

Он перевёл взгляд на меня. В его глазах читалось сложное выражение — смесь облегчения, и ещё чего-то, чему я не знала названия. Может быть, это была надежда на то, что у меня появился кто-то, кроме него и моих таблеток.

— В музей, значит, — сказал он и отошёл в сторону, освобождая проход. — Ладно. Будьте на связи. И, Лунштейн...

— Да, товарищ капитан?

— Если с ней что-то случится — я тебя из-под земли достану.

Лёша не отвёл взгляда. Не усмехнулся. Не стал говорить «да вы что, всё будет нормально». Он сказал:

— Понял. Не случится.

Я шагнула за порог, и дверь за мной закрылась. Мы спустились по лестнице. Лампочка на первом этаже всё ещё моргала — как и в тот вечер, когда я бежала от смерти.

— Твой отец — крепкий мужик, — сказал Лёша, когда мы вышли на улицу. — Сразу видно — профи.

— Он двадцать пять лет в органах. У него чутьё на людей.

— Я заметил.

Он не спрашивал, рассказала ли я отцу про ту ночь. Знал, что нет. И не осуждал. За это я была ему благодарна больше, чем за чай и выпечку.

Мы сели в его машину, Лёша повернул ключ зажигания, и дворники смахнули снег с лобового стекла.

— Ты как вообще? — спросил он, выруливая на дорогу.

— Нормально, — соврала я.

— Врёшь.

— Вру, — согласилась я.

— Знаешь, что я думаю? — сказал вдруг Лёша, не отрывая глаз от дороги.

— Что?

— Ты не просто видела. Ты выжила. Это о многом говорит.

— О чём?

Он помолчал.

— О том, что ты сильнее, чем думаешь.

Я хотела возразить. Хотела сказать, что вовсе не чувствую себя сильной — я чувствую себя разбитой, напуганной, потерянной. Что каждую ночь я жду, что Оно вернётся. Что каждый раз, глядя в зеркало, я вижу лицо человека, который балансирует на грани.

Машина свернула на центральную улицу, и впереди показалось приземистое здание с вывеской «Городской краеведческий музей». Лёша припарковался и заглушил двигатель.

— Ну что, главред, — он повернулся ко мне и улыбнулся, — готова начать расследование?

— Готова, — сказала я.

Мы вошли в полумрак вестибюля. По бокам от входа стояли два чучела — волк и медведь. Волк скалился пожелтевшими клыками. Медведь поднялся на дыбы, застыв в безмолвном рыке.

Из боковой двери, завешенной выцветшей бархатной портьерой, вышла старуха. Она была маленькой — едва доставала мне до плеча, — но двигалась так, будто каждая косточка в её теле знала своё место. Очки в тонкой металлической оправе сидели на самом кончике носа, и сквозь них на нас глянули глаза — выцветшие, водянистые, но цепкие, как рыболовные крючки.

— Закрываемся через час, — произнесла она скрипучим, но твёрдым голосом, в котором не было ни капли старческого дребезжания. — Экспозиция открыта. Туалет в конце коридора. Фотографировать со вспышкой запрещено.

— Зоя Степановна? — спросил Лёша и сделал шаг вперёд. — Мы к вам.

— Студенты? — спросила она после короткой паузы. — Из университета?

— Да, — я вынула из сумки блокнот, чтобы выглядеть убедительнее. — Я Алиса. Это Лёша. Мы пишем статью о местном фольклоре для университетского блога. Профессор Зинин сказал, что вы — самый знающий человек в городе.

При имени Зинина лицо старухи чуть оживилось — тень пробежала по нему, не улыбка, но намёк на неё.

— Зинин, — повторила она задумчиво. — Жив ещё старый пень? Помню, как он приходил сюда в девяностом. Всё выспрашивал про капища. Про обряды. Я ему тогда сказала: «Не лезьте вы в это, профессор. Не вашего ума дело». А он всё лезет.

Она развернулась и, не говоря больше ни слова, зашаркала в глубь зала. Мы переглянулись и пошли следом.

Зоя Степановна остановилась у дальнего стенда, посвящённого, судя по табличке, «Верованиям коренных народов Севера». Она поправила очки и пристально посмотрела на меня.

— О чём именно статья? — спросила она. — Студенты обычно приходят, спрашивают про «мифы и легенды», а потом пишут какую-нибудь ерунду про снежного человека и ставят подпись «исследовательская работа». Вам что — галочку поставить или действительно интересно?

— Действительно интересно, — сказала я и выдержала её взгляд. — Мы хотим узнать о старом культе, который здесь существовал. О тех, кто служил Хозяину.

Старуха замерла.

— Хозяин, — повторила она шёпотом, и это слово в её устах прозвучало иначе, чем в книжке. Не как легенда. Как имя. — Откуда вы знаете это слово?

— Из источников, — быстро ответил Лёша. — Мы подняли старые записи. Этнографические отчёты. Упоминания у Зинина. Но там всё обрывается на полуслове. Как будто кто-то специально не договаривал.

— Не договаривали, — кивнула она. — Правильно делали. Не всё нужно договаривать.

Она отошла к соседнему стенду, где под стеклом лежал огромный фолиант в кожаном переплёте, раскрытый на странице с изображением тройной спирали — той самой, что я видела в книге. Три линии, расходящиеся из одной точки. Или сходящиеся к ней.

— Вот, — старуха постучала сухим пальцем по стеклу. — Этому символу больше тысячи лет. Ненцы называли его «След Нга». Тот, кто его рисовал, отмечал территорию. Говорил: «Здесь ступал Хозяин. Здесь его земля».

— Земля? — переспросила я. — Но ведь Нга — подземное божество. Владыка Нижнего Мира.

Она посмотрела на меня поверх очков, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на уважение.

— А ты, я вижу, читала. Да. Нижний Мир. Но вход в него всегда на земле. Пещеры. Расселины. Провалы в почве. Их много вокруг Мёртвого озера — целая сеть подземных ходов. Местные обходили их стороной. А кто не обходил — тот пропадал.

— Служители, — тихо сказал Лёша. — Вы о них что-нибудь знаете?

Зоя Степановна сняла очки и принялась протирать их краем шали.

— Они называли себя «кровными». Потому что были повязаны кровью. Своей и чужой. Они верили, что Хозяин даёт им силу. Защиту. Удачу. В обмен на корм.

— Корм? — переспросила я, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Людей, — сказала старуха просто. — Раз в год, в самую долгую ночь зимы, они приводили к пещере человека. Чужого. Приезжего. Того, кого не будут искать. Хозяин выходил из темноты и забирал жертву. А «кровные» получали то, что им было обещано.

— Что именно?

— А что людям обычно нужно? — она невесело усмехнулась. — Деньги. Власть. Здоровье для больных детей. Месть врагам. Хозяин давал это. Но плата всегда была одна.

Я записывала за ней, не поднимая головы, я боялась упустить хоть слово.

— Вы говорите в прошедшем времени, — заметил Лёша. — «Называли себя». «Приводили». Значит, сейчас их нет?

— Сейчас в городе происходит что-то странное.

Мы замерли. Мне показалось, что чучело медведя у входа чуть повернуло голову.

— Пропадают люди, — продолжала старуха, понизив голос до шёпота. — Газеты молчат, но город маленький — здесь всё слышно. И это не первая такая волна. В семидесятые тоже пропадали. И в сороковые. И до революции. Цикл повторяется каждые несколько десятилетий, как часы.

— Кто за этим стоит? — спросила я.

— Если бы я знала, — она покачала головой. — Но старый культ не мог исчезнуть просто так. Они ушли в подполье. Спрятались среди обычных людей. Может, кто-то из них до сих пор живёт в этом городе. Может, у них есть дети. Внуки. И может, — она бросила на нас быстрый, цепкий взгляд, — эти внуки сейчас учатся в вашем университете.

Лёша переглянулся со мной.

— А символы? — спросила Лёша, доставая телефон. — Я нашел один, в лесу, на сосне.

Зоя Степановна взяла телефон, поднесла к глазам, и её лицо изменилось. Не испугалось. Стало жёстким.

— Свежий, — сказала она отрывисто. — Не старше нескольких месяцев. Значит, кто-то возобновил метки. Где это?

— В десяти километрах от Мёртвого озера. На восточном берегу.

— Там была пещера, — прошептала она. — Старый вход. Его завалили в семидесятых. Но если метка обновлена — значит, кто-то знает об этом месте. Кто-то его использует.

Она вернула ему телефон, и её рука дрогнула. Я впервые видела, чтобы человек, проживший столько лет в этом городе, был испуган.

— Послушайте меня, — сказала она, и шёпот её стал почти неслышным. — Я не знаю, зачем вам это. Может, просто для статьи. Может, для чего-то другого. Но если вы сунетесь туда, к озеру, — будьте осторожны. Очень осторожны. Хозяин не прощает тех, кто приходит без приглашения.

— А кто получает приглашение? — спросил Лёша так же тихо.

— Те, у кого в жилах течёт кровь служителей, — ответила старуха. — И те, кого он выбирает сам.

Она развернулась и зашаркала обратно, к своей бархатной портьере. У входа в боковую комнату она остановилась и, не оборачиваясь, добавила:

— Каждый выбрал свою сторону. Вы из тьмы или из света.

И скрылась за портьерой.

Мы остались одни в огромном зале. Чучела зверей смотрели на нас стеклянными глазами. Солнце за окном скрылось за тучами, и зал погрузился в серый, неживой полумрак.

— «Из тьмы или из света», — повторил Лёша задумчиво. — Ты что-нибудь поняла?

— Не знаю, — честно ответила я. — Но мне кажется, она знает больше, чем сказала. Гораздо больше.

— Здесь все знают больше, чем говорят. Это север.

Мы вышли на улицу. Снег продолжал падать.

— Я отвезу тебя домой. — предложил Лёша.

— Не нужно. Я дойду.

— Ну уж нет! Твой отец меня из под земли достанет. Помнишь?

Я рассмеялась, запрыгивая на переднее сидение. Но тревога не отступила, она поселилась, и мне кажется — очень надолго.

Глава 13. Ноэль

Лейтенант Котков и рядовая Лунштейн начали обход в десять утра, когда солнце ещё пыталось пробиться сквозь плотную пелену облаков, но уже к половине одиннадцатого сдалось и утонуло в серой мути.

— Лунштейн, ну чего ты как неродная? — Котков пихнул её локтем, когда они поднимались на крыльцо продуктового магазина «У дома». — Я ж к тебе со всей душой. Давай после смены в кафе? Тут за углом «Встреча», я узнавал — у них борщ как у мамы. Ну, не у моей мамы. Как у чьей-то мамы. У какой-нибудь.

— Котков, у нас дело. Женщина в шубе. Свидетель или соучастник. Сосредоточься.

— А я и сосредоточен, — он галантно придержал дверь, пропуская её вперёд. — Я, может, многозадачный. Как современный процессор. Два ядра. Одно — для опроса, другое — для личной жизни!

— Вот второе ядро отключи. Навсегда.

За прилавком, заставленным банками, стояла женщина в синем форменном фартуке. Бейджик на фартуке гласил: «Валентина». Выражение лица у Валентины было такое, какое бывает у человека, который видел всё, слышал всё и уже ничему не рад.

— Добрый день, — Лиза шагнула к прилавку и раскрыла удостоверение. — Полиция. Мы ищем возможного свидетеля происшествия, случившегося в ночь на понедельник. Девушка в норковой шубе с капюшоном. Проходила здесь около девяти вечера. Может, заходила к вам? Или вы видели кого-то похожего?

Валентина вздохнула и оперлась грудью о прилавок, тот скрипнул.

— Девушка в шубе? Милые, да тут каждая вторая в шубе. У нас супруга директора лесхоза в соболях ходит. Бухгалтерша из ЖЭКа — в норке с капюшоном. Даже техничка наша, Нинка, и та где-то раздобыла шубейку, говорит, от бывшего осталась, только та старая, мех свалявшийся. Вы мне приметы дайте! Лицо, рост, цвет волос…Что-нибудь!

Котков наконец оторвался от шоколадок и подошёл к прилавку.

— Лица не видели. Качество записи плохое. Только шуба и капюшон.

— Так вы, может, полгорода пересажаете? У нас в таких шубах и студентки ходят, и учительницы, и продавщицы. Вот у Марины из парикмахерской — у неё норка с капюшоном. Она её в кредит брала, год расплачивалась, каждый месяц квитанции мне показывала — гордилась. Я ей говорю: «Марина, ну зачем тебе шуба за ползарплаты?», а она: «Для имиджа». Имидж, понимаешь. Я в свои пятьдесят два слова такого не знала.

— Марина, — Лиза раскрыла блокнот и записала. — Парикмахерская за домом?

— Ага, «Локон». Только сегодня у них выходной. Но она тут рядом живёт. Дом четырнадцать, подъезд третий. Квартиру не помню — кажется, семнадцатая. Она сама рыжая, крашеная, увидите — не ошибётесь.

— Спасибо, Валентина.

— Да не за что, — продавщица уже потеряла к ним интерес.

Они вышли на улицу. Снег повалил гуще — видимость упала до нескольких метров.

— Ну, начало положено, — бодро сказал Котков, — Пойдём к Марине?

— Пойдём, — согласилась Лиза. — Только давай без твоих шуточек.

— Каких шуточек? Я воплощение ответственности.

— Ты воплощение головной боли.

— Тоже неплохо. По крайней мере, ты обо мне думаешь.

Марина открыла дверь после третьего звонка. Увидев удостоверения, Марина сняла цепочку и распахнула дверь полностью. Она была в махровом халате небесно-голубого цвета, с бигуди на голове и в пушистых розовых тапочках.

— Полиция? А в чём дело? Я ничего не делала! Честное слово! Я налоги плачу, санитарная книжка есть, техосмотр пройден, то есть не техосмотр, а…

— Никто вас ни в чём не обвиняет, — перебила Лиза, — Мы ищем свидетеля. Женщина в норковой шубе с капюшоном была замечена на улице Гагарина в ночь на прошлый понедельник, в районе девяти вечера. Валентина из магазина «У дома» сказала, что у вас похожая шуба.

— У меня? — Марина прижала ладонь к груди, — Так у меня алиби! Я вообще в тот вечер у сестры была! Она на Маяковской живёт, это в другом конце города. Мы с ней чай пили с мелиссой и «Пусть говорят» смотрели — там про мужика, который жену из ревности в гараже закрыл. Аж до одиннадцати. Потом муж её меня на машине отвёз. Хотите — позвоните сестре, она подтвердит!

— Позвоним, — кивнул Котков, чиркая в блокноте. — Номерок дадите?

Марина продиктовала номер — быстро, без запинки, — и заметно расслабилась.

— А я слышала про это, — она перешла на доверительный полушёпот и шагнула ближе к дверному проёму, хотя в подъезде никого не было. — Ну, про мужика, которого нашли. Весь двор гудит. Мои клиентки только об этом и говорят. Говорят, его не просто убили, а прямо… ну, вы сами знаете.

— Следствие ведётся, — сухо сказала Лиза. — А вы не припомните, может, у кого-то ещё есть похожая шуба? Норковая, с капюшоном.

— Дайте вспомнить… У Светки из бухгалтерии — норка, но без капюшона, у неё воротник шалькой. У Нины — светлая цигейка, но это вообще не то, цигейка — она и есть цигейка. У Верки — чёрная норка, но она короткая, «автоледи» называется, и капюшон у неё отстёгивается. А, точно! — Марина щёлкнула пальцами. — В доме двенадцать, где этот… ну, где мужика-то нашли… во втором подъезде, в третьей квартире живёт молодая учительница. Катя, кажется. Или Ксюша. Да, точно Ксюша! Я её в прошлую среду стригла. Она с работы пришла прямо в шубе — норка с большим капюшоном. И, знаете, мне она показалась… странной.

— Странной — в чём? — Лиза подняла голову от блокнота.

— Ну, — Марина замялась, подбирая слова, — она была как на иголках. Дёргалась. В телефон всё время смотрела, будто ждала какого-то важного звонка. Стрижка заняла сорок минут, и за эти сорок минут она раз десять проверяла экран. Я ещё подумала — может, любовник? Или, наоборот, муж ревнивый. А может, она сама нервная такая. Учителя, они вообще все нервные — дети же сейчас пошли такие, что никаких нервов не хватит.

— В каком подъезде, вы сказали?

— Во втором. Это подъезд Лопатина, того самого, — Марина округлила глаза и понизила голос до едва различимого шёпота: — А что, думаете, это она его?.. Учительница-то? Маленькая такая, в очках? Не может быть. Хотя… кто их знает. У нас учительница географии в позапрошлом году мужа скалкой забила. Так что всякое бывает.

— Мы ничего не думаем, — отрезала Лиза, захлопывая блокнот. — Мы проверяем. Спасибо за помощь.

Когда они спустились по лестнице и вышли из подъезда,

— Учительница младших классов, значит. Нервная. В телефоне всё время сидела. Интересный поворот. А может, это была не учительница, а сам Лопатин в шубе? Переодетый?

— Котков, у тебя мозг вообще работает? Хотя бы иногда? Лопатин — мужчина пятидесяти трёх лет. Лысый. С животом. Как ты его представил в норковой шубе, крадущегося через арку?

— Ну, знаешь, в театре и не такое бывает. Шекспир, между прочим, все женские роли отдавал мужчинам. И ничего — публика верила.

— Ладно, молчу. Куда теперь?

— В дом двенадцать. К учительнице.

Они пересекли двор, обходя сугробы, выросшие за ночь до пояса.

Дверь им открыла худенькая девушка. На вид — не больше двадцати пяти. Увидев полицейских, она не испугалась.

— Вы насчёт Петра Ивановича Лопатина?

— Да, — Лиза показала удостоверение, но девушка едва на него взглянула. — Мы опрашиваем возможных свидетелей. В тот вечер…

— …на камере видеонаблюдения зафиксирована женщина в норковой шубе с капюшоном, — закончила девушка. — Я в курсе. Соседи уже рассказали.

— Можно войти?

— Проходите.

Квартира была маленькой, но уютной. Книжные полки до потолка. На столе — стопка тетрадей, проверенных красной ручкой до середины.

— Меня зовут Ксения, — сказала девушка, присаживаясь на край дивана и жестом приглашая их располагаться. — Фамилия — Воронцова. Я учитель начальных классов в школе номер три. И да, у меня есть норковая шуба. Тёмно-коричневая. С капюшоном. Но в тот вечер я была дома. И я никого не убивала.

— Мы вас пока ни в чём не обвиняем, — сказал Котков, оглядывая комнату. — Расскажите по порядку. Вы знали Лопатина?

— Знала. — Ксения сняла очки и принялась протирать их краем кардигана. — Он жил этажом ниже. Одинокий. Иногда заходил — то розетку починить, то лампочку вкрутить. Но, сказать честно, не самый приятный. Не конфликтный, но пьющий. Смотрел на меня как-то пошло… В воскресенье я его не видела. А в понедельник вечером…

— Что вы делали в понедельник вечером?

Ксения надела очки и посмотрела Лизе прямо в глаза.

— С семи до десяти вечера я разговаривала с подругой. Она живёт в Архангельске. Мы обсуждали её развод — долгая история, но если нужно, я расскажу. Логи звонков у меня сохранились. Могу показать. И подруга подтвердит — вот её номер.

Она достала телефон и продиктовала номер, глядя, как Котков записывает.

— А шубу вашу можно увидеть?

Ксения кивнула, поднялась и скрылась в прихожей. Вернулась через минуту, держа шубу на весу. Тёмно-коричневая норка. Длинная, почти до щиколотки. Большой капюшон, отделанный по краю светло-бежевым мехом — песцом, кажется.

— Вот, — она провела ладонью по оторочке. — Светлая опушка, видите? Мама перешивала. Она у меня портниха.

Котков подошёл ближе, прищурился. Внимательно оглядел капюшон, потом перевёл взгляд на Лизу и едва заметно покачал головой. На записи с камеры капюшон был однотонным, тёмным, без намёка на светлую опушку. Либо это была не та шуба, либо… нет. Слишком явное отличие.

— Спасибо, — сказала Лиза. — Уберите.

Ксения повесила шубу обратно в прихожую и вернулась, кутаясь в кардиган.

— Я действительно ничего не знаю, — сказала она тихо.

За окном падал снег. Лиза убрала блокнот в карман.

— Если что-то вспомните — позвоните, — сказала она. — Любая мелочь может оказаться важной.

Ксения кивнула, но Лиза видела по её лицу: она уже сказала всё, что могла.

На улице снегопад усилился. Котков нахохлился, поднял воротник и посмотрел на Лизу.

— Ну и что? Парикмахерша — мимо. Учительница — мимо. Одна с алиби, вторая с алиби. Может, это вообще призрак был? Женщина-призрак в норковой шубе. Явилась из ниоткуда, ушла в никуда.

— Призраки не носят норку, — отрезала Лиза, но в голосе её не было прежней уверенности.

— Откуда ты знаешь? Ты видела призраков? Может, у них дресс-код.

— Котков, прекрати.

— Молчу, молчу.

Они продолжили обход. Двор за двором, подъезд за подъездом.

Соседка из квартиры напротив лопатинской — глуховатая бабка восьмидесяти двух лет по фамилии Сидоренко — открыла дверь не сразу. Сперва она долго вглядывалась в дверной глазок, потом минут пять возилась с замками, и наконец дверь приоткрылась. Бабка была в тёплом платке, завязанном под подбородком, и в пуховых носках необъятного размера. От неё пахло валерьянкой и старыми вещами.

— Полиция? — переспросила она, подставляя ухо. — А? Говорите громче! Я без аппарата ничего не слышу!

— ПОЛИЦИЯ! — старательно заорал Котков ей в ухо. — МЫ ИЩЕМ ЖЕНЩИНУ В ШУБЕ! ВЫ ВИДЕЛИ ЖЕНЩИНУ В ШУБЕ?!

— В шубе? — бабка задумалась. — Видела. Точно из пятого подъезда. У них там одна ходит, фифа такая, вся в золоте, вечно нос задирает. Шуба до полу, капюшон как у эскимоса. Я её каждый вечер вижу — идёт, как пава, и не здоровается.

В пятом подъезде жила Маргарита Львовна, бывший нотариус. Фифа и впрямь была в золоте и шуба у неё имелась. Но в понедельник вечером Маргарита Львовна посещала премьеру в областном драматическом театре.

— Алиби железное, — подытожил Котков, когда они вышли на улицу.

Они обошли ещё трёх женщин. Одна оказалась в командировке в Мурманске. Вторая — лежала с ангиной, и её навещал участковый врач, который подтвердил визит ровно в девять вечера. Третья честно призналась, что у неё есть норковая шуба, но она её не носит уже два года, потому что поправилась на два размера, а перешивать жаба душит, и вообще — «кому она нужна, эта фигура, после сорока-то?».

Мужчина из седьмой квартиры — небритый тип с глубокого похмелья, в растянутой майке и трениках с пузырями на коленях — утверждал, что видел «какую-то бабу в мехах», которая «шмыгнула в арку и пропала, как не было». На вопрос «в котором часу?» он пожал плечами и сказал: «Да какая разница, всё равно уже убили мужика-то». Лиза вычеркнула его из списка с пометкой «ненадёжный свидетель — возможное алкогольное опьянение».

Продавщица из аптеки назвала бухгалтершу из ЖЭКа. Бухгалтерша из ЖЭКа, всплеснув руками, назвала дочь начальника почты. Дочь начальника почты сказала, что у неё вообще-то шуба из экомеха, купленная на распродаже в «Мегаполисе», а норку она принципиально не носит, потому что она веган и против убийства животных.

К двум часам дня список потенциальных владелиц норковых шуб разросся до девяти фамилий, но каждая имела алиби, либо её шуба не совпадала по описанию. Котков, окончательно продрогший и охрипший от бесконечных разговоров, купил в ларьке два бумажных стаканчика растворимого кофе и протянул один Лизе.

— Держи. Мы с тобой за сегодня столько дворов обошли, что могли бы открывать экскурсионное бюро. Маршрут «Тайны улицы Гагарина». С посещением исторических помоек и легендарных сугробов.

— Не начинай.

— А я и не начинаю. Я просто говорю: мы отлично сработались. Как партнёры. Я иду слева, ты справа. Я допрашиваю, ты записываешь. Классический тандем.

— Мы не партнёры. Мы временная опергруппа.

— Но пока она есть — почему бы не воспользоваться? Слушай, ну давай вечером в кафе. Зайдём, погреемся. Никаких подкатов, честное слово. Просто коллеги ужинают после смены. Я угощаю. Борщ. Котлеты. Компот из сухофруктов.

— Котков, ты мне нравишься как коллега. Ты неплохой оперативник, когда не валяешь дурака. Но как мужчина ты меня не интересуешь. Это понятно?

Он помолчал, переваривая. Снег оседал на его бровях, на ресницах, на кончике носа. Потом его лицо медленно расплылось в белозубой улыбке.

— Это был не отказ.

— Это был именно отказ. Самый прямой отказ в истории правоохранительных органов.

— Нет, это было «Котков, давай пока сосредоточимся на работе». Я умею читать между строк. Между строк там было: «Может быть, позже». Или даже: «Я ещё подумаю».

Лиза закатила глаза к серому, беспросветному небу, с которого продолжал валить снег, и ничего не ответила.

Они вернулись в участок к половине третьего. Из дежурной части доносился монотонный голос диспетчера.

У двери кабинета Миронова их встретил Васильченко. В руках он держал папку с входящим штампом городской электросети.

— Что у тебя? — спросила Лиза, стряхивая снег с шапки.

— Коммунальщики. Пришёл ответ. Капитан у себя. Заходим.

Миронов сидел за столом, подперев голову кулаком. Перед ним лежал лист бумаги с гербовой печатью — официальный ответ из «Горэлектросети» на запрос о состоянии сетей по улице Гагарина за вечер понедельника.

— Докладывай, — бросил он Васильченко, не поднимая головы.

Сержант открыл папку и прочистил горло.

— Я получил заключение от городских коммунальных служб. Полный анализ энергосети по улице Гагарина и всем прилегающим территориям за вечер понедельника. Техники проверили щитки, кабели, распределительные коробки, записи нагрузки на трансформаторы. Проверили всё, вплоть до каждой отдельной квартиры.

— И? — Котков подался вперёд.

— Никаких скачков напряжения не было, — Васильченко развёл руками. — Вообще. Напряжение стабильное, двести двадцать вольт, плюс-минус три процента, как в учебнике. На всём промежутке с восьми до десяти вечера.

— То есть как — не было? — нахмурился Котков. — А камеры тогда почему отключились?

— В том-то и дело. Камеры полностью исправны. Все три. Их протестировали вчера — они работают, и работают безупречно. Никаких повреждений. Никаких технических причин для потери сигнала не обнаружено. Они были исправны. Но при этом запись прервалась ровно на сорок семь минут, с двадцати одного ноль двух до двадцати одного сорока девяти. Ровно в тот момент, когда Лопатин вошёл в арку. И ровно в тот момент… когда он умер.

— Глушилка? — предположил Котков.

— Глушилка оставила бы следы, — покачал головой Васильченко. — Электромагнитный импульс. Помехи, рябь, искажения. Техники сказали бы: «Вот, здесь был направленный сигнал подавления». А здесь — ничего. Чистое отключение. Как будто кто-то просто нажал кнопку «выкл». А через сорок семь минут нажал «вкл».

— Коммунальщики что говорят? — спросил Миронов, не меняя позы.

— Они в таком же шоке, как и мы, — сержант позволил себе слабую, почти извиняющуюся усмешку. — Один электрик, мужик лет шестидесяти, тридцать лет на подстанции отработал, сказал мне дословно: «Сынок, я тут всё облазил. Либо у вас ангелы пролетели, либо черти поработали. Третьего не дано». Я ему, конечно, объяснил, что мы с материалистических позиций, что следствие не рассматривает версии с ангелами и чертями… — он замолчал и посмотрел на свои ботинки. — Но если честно, товарищ капитан, материалистических позиций у меня с каждым днём всё меньше.

Миронов поднялся из-за стола.

— Подведём итоги дня. Женщина в шубе не найдена. Ни одна из девяти владелиц норковых шуб не опознана как подозрительная. Камеры отключились без единой технической причины. Единственный возможный свидетель — размытый силуэт. Единственная улика — клочок шерсти, который экспертиза опознала как волчий, хотя волки не убивают так, как убит Лопатин. У нас нет ни подозреваемого, ни мотива, ни орудия убийства, ни свидетелей.

Он повернулся к подчинённым, и глаза у него были не злыми, а усталыми.

— У нас нет ничего, — сказал он тихо. — Вообще ничего. Третья неделя расследования — и мы топчемся на месте.

— Есть кое-что, — вдруг сказала Лиза.

Все повернулись к ней. Она шагнула вперёд и посмотрела на Васильченко.

— Та фигура. Вторая. Сержант, ты говорил — когда просматривал запись с камеры номер два, которая в тот вечер работала исправно, ты заметил…

— Да, — Васильченко встрепенулся, словно вспомнив о чём-то важном, что вылетело из головы среди отчётов. — Я докладывал капитану. За час до убийства, примерно в двадцать ноль-ноль, камера номер два зафиксировала мужчину в чёрном. Он стоял на противоположной стороне улицы, в тени, у старой трансформаторной будки. Высокая фигура. В длинном чёрном то ли пальто, то ли плаще. Без шапки. Стоял абсолютно неподвижно почти час. И смотрел. Смотрел в сторону арки.

— А после отключения камер? — спросил Котков.

— Исчез, — развёл руками сержант. — Когда запись восстановилась, его уже не было. Как и Лопатина. Как и женщины в шубе.

— Может, это и есть наш убийца? — предположил Котков, потирая замёрзшие руки. — А женщина — его сообщница. Она заманивает жертву, он убивает. Или наоборот: мужик — наблюдатель, а женщина — исполнитель.

— Или женщина — случайный свидетель, — медленно проговорил Миронов, возвращаясь к столу и тяжело опускаясь в кресло. — И теперь она сидит дома, боится, не спит ночами. Поэтому не выходит на связь. Поэтому прячется.

— Или она уже мертва, — тихо добавила Лунштейн. — И мы ищем труп.

Никто не ответил. Котков перестал улыбаться. Васильченко опустил глаза. Миронов смотрел в стену поверх их голов — туда, где висела карта округа с красными и синими булавками, которых с каждой неделей становилось всё больше.

— Продолжаем завтра, — сказал Миронов. — Все свободны.

Они разошлись. Котков задержался у двери, обернулся, хотел что-то сказать Лизе, но передумал и вышел молча. Васильченко собрал бумаги и ушёл, оставив на столе папку с пометкой «к делу № 117-Р». Лунштейн вышла последней, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Миронов остался один.

…

Я больше не могла сидеть дома. Каждый звук в подъезде отдавался в позвоночнике. Каждая тень в углу казалась началом движения. Бежать было некуда. И если я не выйду сейчас, то не выйду уже никогда.

Я натянула шубу и вышла, когда на улице уже стемнело. Детская площадка была пуста. За этими окнами не спали люди: смотрели телевизор, ужинали, ссорились, мыли посуду. И пока их окна горят, пока их тени мелькают за занавесками, со мной ничего не случится. Так я себя убедила.

Качели скрипнули, я оттолкнулась носком сапога и начала раскачиваться. Не знаю, сколько времени просидела так. Мир вокруг погрузился в снежную мглу, и в этой мгле я была совершенно одна.

Пока не увидела его.

Сначала это была просто тень. Потом она качнулась, отделилась от стены и пошла.

Он остановился рядом с моими качелями. Я даже не подняла головы, смотрела в свои перчатки. Он не произнёс ни слова, протянул длинную, бледную кисть, взялся за цепь моей качели и начал медленно, почти ритмично, её раскачивать.

Только тогда я заметила.

— Ты надел ботинки... — сказала я вместо приветствия.

Он опустил взгляд на свои ноги и сам удивился. Чёрные, армейские ботинки без шнурков. На снегу они смотрелись, будто отнятые у кого-то.

— Да. В прошлый раз ты сказала, что мне холодно.

— Тебе и было холодно.

— Мне не было, — он чуть качнул головой. — Но ты думала, что холодно.

Я подняла на него взгляд. Капюшон низко надвинут, лица почти не видно, но что-то изменилось. В том, как раскачивал качели — плавно, словно волну. Словно он знал, что мне нужен какой-то ритм.

— Твой отец часто уходит, — сказал он, и я вдруг поняла, что он тоже слышит всё сквозь стену: мои шаги, моё молчание, мой страх.

— У него работа.

— Он ищет человека.

— Да.

— Но не нашёл человека.

Я хотела возразить. Хотела сказать: «Откуда ты знаешь?». Но вместо этого промолчала. Потому по тому, как он это произнёс, я поняла, он знает больше, чем говорит. Как и все на этом проклятом севере.

— Я видела это. Видела своими глазами... Под аркой. Там убили того мужчину.

Он не перебил и продолжал раскачивать качели — ритмично, монотонно, как метроном. И под этот ритм слова полились сами.

Я рассказала ему про вечер, про фонарь, который мигал, про крик о помощи. Про кровь на снегу. Про шесть ног, бледную кожу и чёрную пасть с десятками зубов. Про глаза — два алых угля в провалах глазниц. Про то, как оно сказало бежать. Про ключ в снегу. Про дверь, в которую оно ударилось с той стороны.

Когда я закончила, он долго стоял неподвижно. Даже качели перестали скрипеть — его рука замерла на цепи.

— Ты… испугалась? — наконец сказал он.

— Испугалась? — я горько усмехнулась, — До полусмерти. До того, что неделю не могла выйти из дома. Но сейчас… сейчас больше злюсь. И чувствую себя в ловушке.

— Ловушка… Да... Это знакомое чувство.

Мы помолчали. Жёлтые окна продолжали гореть, и за одним из них кто-то включил музыку — низкие, глухие басы долетали до нас сквозь морозный воздух.

— А твой отец… он ищет человека, — тихо сказал сосед, вновь начав раскачивать качели. — Но то, что ты видела… Это не человек.

— Я знаю, — прошептала я. — Но кто поверит в такое? Кроме…

Я чуть не сказала «кроме Лёши», но остановилась, не желая раскрывать его имя в этом странном разговоре. Лёша был моей ниточкой к нормальному миру, и я оберегала эту ниточку.

— Кроме тех, кто видел подобное сам? — закончил он за меня.

Он снова взялся за цепь и начал раскачивать качели, но на этот раз сильнее — так, что меня заносило вперёд и назад, и ветер ударил в лицо, и на секунду я почувствовала себя невесомой. Он молчал долго, а потом снова заговорил, и голос его прозвучал ближе, чем обычно:

— Алиса…

Он прошептал моё имя, и в его голосе прозвучал какой-то непонятный трепет. Так произносят молитву. Или заклинание. Или имя того, кого боятся потерять.

— Что?

— …Меня зовут Ноэль. Зови меня так.

Я затормозила качели — каблуки сапог врезались в утоптанный снег, прочертили две борозды. Он стоял совсем близко, и я впервые увидела не просто тень, а человека.

— Ноэль, — повторила я, — Необычно…

В тусклом свете луны, пробившейся сквозь облака, я увидела, как его взгляд задержался на моей щеке. На тонкой полоске шрама, который оставил Даниил. Его длинные, бледные пальцы медленно потянулись к моему лицу. Они замерли в сантиметре от кожи и дрогнули в воздухе. Я почувствовала исходящий от них холод.

— Это тоже сделало то чудовище? — спросил он.

— Нет, — я покачала головой, отводя взгляд. — Это сделал человек.

— Кто?

— Один парень из университета. Даниил. Он меня травит вместе со своей компанией.

— За что?

— За то, что я чужая... За то, что отец полицейский... За то, что у меня диабет... За то, что я психованная… Они называют меня дуркой. Иногда мне кажется, что они правы.

Ноэль молчал. Его пальцы всё ещё висели в воздухе у моей щеки.

— Они не правы.

— Это не меняет того, что я не могу дать отпор.

— Почему?

— Потому что я одна! — мой голос сорвался на крик, — Потому что отец занят, потому что Лёша не может быть со мной каждую минуту! Я должна справляться сама, а я не справляюсь! Я сижу дома! Каждую ночь я жду, что оно вернётся, или Даниил подкараулит меня в коридоре, или…

— Я помогу.

Я опешила. Качели подо мной скрипнули и замерли.

— Что?

— Если ты не справишься — я помогу, — повторил он.

Я смотрела на него во все глаза. Его лицо было по-прежнему скрыто капюшоном, но мне показалось, что в тени под ним что-то блеснуло.

— Ты должна быть сильнее, — сказал он. — Яд — не слабость. Но ты должна научиться жалить в ответ.

— Как?

— Перестать прятаться. Ты вышла из дома. Это первый шаг.

Он замолчал на секунду, что-то обдумывая, и добавил:

— А существо… оно тебя не тронет.

Я хотела спросить «почему?», но не смогла. Он улыбнулся, край его капюшона слегка сдвинулся, и я увидела искру в его глазах — уверенность, от которой у меня перехватило дыхание. В этот момент он показался мне не просто странным парнем, а кем-то… особенным.

Мы пошли обратно к дому. Он шагал рядом со мной, и снег хрустел под его ботинками. Ветер стих. Облака разошлись, и в прорехе между ними показался край луны.

— Тот парень, — вдруг сказал Ноэль, когда мы подошли к подъезду. — Даниил. Ты хочешь, чтобы я поговорил с ним?

— Нет! — вырвалось у меня быстрее, чем я успела подумать. — Ради бога, нет. Только не это.

— Почему? Он причинил тебе боль.

— Потому что если ты с ним поговоришь, ты можешь сделать что-то плохое.

— Ты боишься за него?

— Я боюсь за тебя, — ответила я. — За то что Дэн тебя изобьет. И за то, что ты можешь натворить. И ещё за то, что потом будет.

Ноэль долго молчал. Потом приложил ключ к домофону, взялся за ручку подъездной двери и открыл её передо мной.

— Ты странная. Тебя резали ножом. Я могу это прекратить, но ты говоришь «нет», потому что боишься за меня.

— Это плохо? — спросила я, проходя внутрь.

— Нет, — тихо ответил он, отпуская дверь. — Это…

Но он не договорил. Дверь закрылась, отсекая его голос, и я осталась одна в тёмном подъезде. Лампочка на первом этаже моргала в такт моему дыханию.

Я вошла в квартиру и заперлась на все замки. Отец ещё не вернулся. Я прошла на кухню, зажгла свет, налила чай и села к столу, глядя в тёмное окно. За стеклом, на детской площадке, всё так же горели жёлтые окна. Люди не спали. Мир продолжал существовать.

Но теперь в нём появился человек по имени Ноэль.

Он сказал: «Если не справишься — я помогу», а я ему поверила. Может быть, зря. Может быть, это было самой большой ошибкой в моей жизни. Но сейчас я почувствовала, что страх немного отступает.

Глава 14. Клетка

Отец вернулся рано. Ключ повернулся в замке, дверь открылась, и в прихожую вполз запах табака.

Я как раз натягивала шубу. Уже стемнело — по-зимнему рано, хотя часы показывали только половину седьмого. За окном горели жёлтые прямоугольники соседских окон, и я планировала провести ближайший час на детской площадке, раскачиваясь на ледяных качелях и глядя, как чужой свет льётся на снег. Там я чувствовала себя в безопасности.

— Алиса? — отец замер на пороге, не сняв ботинок, — Ты куда собралась?

— Гулять.

— Вечером? Одна? — его голос поднялся на полтона, — Ты что, с ума сошла?! После всего, что происходит?

Я замерла с шапкой в руке.

— После всего, что происходит, сидеть тут как в клетке ещё хуже. Я не ребёнок, пап. Я могу выйти на пять минут.

— На пять минут? Ты хоть понимаешь, что творится в этом городе?

— Я знаю, что что-то происходит.

— ЗНАЕШЬ?! Недалеко от нашего дома нашли тело мужчины! Петра Ивановича Лопатина. Вышел вынести мусор — и его разорвали на части в двух кварталах от нашего подъезда! Со следами насилия, которые я даже не могу тебе описать, потому что после этого ты не будешь спать до конца жизни!

Тот самый человек. Тот, чьё тело я видела на снегу. Тот, чью грудную клетку разорвали когти, а рёбра торчали в стороны, как сломанные ветки. Я видела это. Я стояла в десяти метрах и смотрела, как оно его ест. Я слышала влажное чавканье и хруст костей. Я чувствовала запах крови который до сих пор мерещился в темноте.

Я должна была сказать ему. Сейчас. Прямо сейчас. Я видела, кто это сделал. Это не маньяк. Это не человек. У него шесть ног и горящие глаза, и оно говорит шёпотом, который проедает кости. Я должна была стать свидетельницей.

Но я посмотрела на отца. На его лицо, руки, которые сейчас сжимали дверной косяк так. Он смотрел на меня так, как смотрят на больных. На тех, кого нужно беречь. На тех, кому нельзя говорить правду, потому что правда их сломает.

Что он сделает, если я скажу? Он не поверит в монстра. Он двадцать пять лет ловит людей. Он верит в мотивы, в улики, в отпечатки пальцев. Он верит в зло, у которого есть имя, фамилия и адрес. В шестиногое существо, которое питается кровью, он не поверит никогда. Он решит, что у меня психоз. Что стресс от переезда и диабет спровоцировали обострение. Что дочь окончательно свихнулась. И тогда он сделает то, что обещал: запрёт меня, ввезёт в больницу и заставит глотать таблетки горстями. Лишит последних крох свободы.

— Я… я поняла, — выдавила я. — Это жутко.

— ЖУТКО?! — отец отлепился от косяка и шагнул ко мне, — Это не «жутко», Алиса! Это опасно! Смертельно опасно! Здесь орудует маньяк! Или группа! Или… — он остановился, словно хотел сказать что-то ещё, но передумал, — Здесь нельзя ходить по вечерам!

— А ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ?! Сидеть и трястись от страха? Ждать, пока этот маньяк постучится в нашу дверь? Я неделю не выходила из дома! Я схожу с ума здесь!

— Лучше сойти с ума в безопасности, чем быть абсолютно вменяемой в морге! Я не позволю тебе рисковать. Ты остаёшься дома.

— ТЫ НЕ МОЖЕШЬ МНЕ ПРИКАЗЫВАТЬ! Я не маленькая! Ты всё скрываешь от меня — зачем мы сюда приехали, что за дело ты расследуешь, почему ты не спишь ночами, — ты везёшь меня в эту дыру, а теперь ещё и в четырёх стенах запереть хочешь! Я ненавижу это! Ненавижу этот город! Ненавижу эту квартиру! Ненавижу тебя!

Я увидела, как лицо отца изменилось. Оно закрылось, как ставни на окнах заброшенного дома.

— Алиса… — начал он глухо и шагнул ко мне, протягивая руку.

— Не трогай меня!

Я рванулась в сторону, больно ударившись плечом о дверной косяк. Шапка выпала из моих пальцев и покатилась по линолеуму.

— Оставь меня в покое! — крикнула я уже с лестничной площадки, захлопывая дверь перед его лицом.

…

Я остановилась только у старой карусели — той самой, где стоял Ноэль в первый вечер. Рухнула на ледяное сиденье и вцепилась в металлический поручень.

Я сказала ненавижу единственному человеку, который у меня остался. Который возил меня по врачам, когда мне было пятнадцать и мир рассыпался на осколки. Который работал на двух работах, чтобы оплатить мои лекарства. Который привёз меня сюда не потому, что хотел, а потому, что не мог оставить одну.

Луна спряталась за облаками.

— Ты кричала, — раздался голос из темноты.

Ноэль стоял в трёх шагах от карусели.

— Он не понимает…

Он подошёл ближе и сел на соседнее сиденье карусели — не вплотную, оставляя между нами расстояние вытянутой руки. Сиденье под ним скрипнуло, но он, казалось, вообще ничего не весил.

— Он не понимает, — повторила я тише, — Он думает, что если запрёт меня дома, то я буду в безопасности. Но от того, что я видела… от этого стены не спасут.

Ноэль слегка повернул голову в мою сторону, но ничего не ответил.

— У меня диабет, — сказала я вдруг, сама не зная зачем. — Первый тип. Это значит, что моя поджелудочная железа просто взяла и перестала работать, когда мне было пятнадцать. Мне колят инсулин каждый день, и если сахар упадёт слишком низко — я могу впасть в кому. Или умереть. Отец знает это, и поэтому он боится, что мне станет плохо, когда его не будет рядом. А тут ещё этот маньяк, эти убийства, и он вообще перестал спать.

Ноэль пошевелился на сиденье.

— Он прав, — сказал он медленно. — Болезнь — это… когда твоё тело становится тюрьмой. Когда ты не можешь контролировать то, что происходит внутри. — Он снова помолчал. — Я тоже болею.

Я повернулась к нему. В темноте его лицо было почти неразличимо, но мне показалось, что он смотрит не на меня, а куда-то внутрь себя.

— Чем? — спросила я.

Он не ответил. Только покачал головой, словно отметая вопрос как несущественный.

— Ладно. Не хочешь — не говори. Но я понимаю, о чём ты.

В окнах соседнего дома женщина наливала чай из электрического чайника, пар поднимался к потолку. Мужчина в соседнем окне смотрел телевизор. Чужая жизнь.

— Знаешь, что самое странное? — заговорила я. — Стена между нашими квартирами. Она тонкая. Я слышу почти всё, что происходит у вас. И иногда мне кажется, что ты тоже меня слышишь.

— Ты меня слышишь? — его голос изменился, стал острее, напряжённее.

— Да, — ответила я, не понимая, почему это так его задело.

Он отпрянул, словно я его ударила. Длинные пальцы стиснули металлический поручень карусели.

— Я думал… — начал он и осёкся.

— Что ты думал?

— Ничего. Неважно.

В этот момент я вспомнила ночи. Те ночи, когда за стеной раздавались крики. Глухие удары. Тяжёлый, утробный голос.

— Тот мужчина… — сказала я осторожно, не зная, имею ли право спрашивать. — Ну, тот, который с тобой живёт… Это твой отец?

Ноэль не ответил. Лицо в тени капюшона было неподвижным, как маска, но я кожей почувствовала, как он напрягся.

— Почему… он на тебя кричал?

Он проигнорировал мой вопрос. Я решила не давить. Что бы ни происходило за той стеной, это было его тайной. И я не имела права в неё лезть, особенно когда сама только что сбежала от расспросов отца.

— Прости, — сказала я. — Я не должна была спрашивать.

Он ничего не ответил. Я глубоко вздохнула и вывалила то, что вертелось в голове последние несколько дней:

— Слушай, у меня есть идея. Странная идея. Ну, мы всё равно слышим друг друга через стену. Ты слышал, как я плакала. Я слышала… — я осеклась, — В общем, мы слышим друг друга. И это может быть полезно.

— Полезно? — его голос прозвучал заинтересованно.

— Ну, представь: мне станет плохо — если сахар упадёт слишком низко. Или… или если что-то случится. Что-то такое, из-за чего я не смогу позвать на помощь голосом. Я смогу постучать в стену. Как азбука Морзе. Три точки, три тире, три точки — SOS, знаешь? И ты услышишь. И… может быть, поможешь.

Ноэль молчал, и я затараторила быстрее, боясь, что он сочтёт меня совсем сумасшедшей:

— Или наоборот — если тебе нужна будет помощь, если тот мужчина снова… ну, в общем… ты тоже можешь постучать. И я приду. Или позвоню в полицию. Или просто буду знать, что ты там, за стеной, и тебе плохо.

Я замолчала. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ты предлагаешь мне… стучать в стену, когда нужна помощь? — медленно проговорил он.

— Да. Глупо, да?

Ноэль долго смотрел на меня. Потом уголки его губ дрогнули — впервые за всё время нашего знакомства.

— Это не глупо. — он сделал паузу, словно подбирая слова. — Я подумал. Может быть… я всё же смогу быть твоим другом.

Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент подъездная дверь с лязгом распахнулась, и на пороге показался отец. Он стоял в расстёгнутой куртке, без шапки, и в свете подъездной лампочки его лицо выглядело старым и измученным.

— Алиса! — крикнул он. — Домой! Немедленно!

Я встала с карусели. Ноэль тоже поднялся — легко, текуче, без единого звука. Впервые я заметила, насколько он высок.

— Я пойду, — сказала я.

— Да, — Ноэль посмотрел на моего отца через двор, и мне показалось, что между ними на секунду промелькнуло что-то вроде взаимного узнавания. — Иди.

Я дошла до подъезда, и отец схватил меня за плечо, втаскивая внутрь. Когда я обернулась, детская площадка была пуста. Только снег продолжал падать на остывшее сиденье карусели, где минуту назад сидел человек, который сказал, что сможет быть моим другом.

Я думала, он ударит меня. Хотя нет, он никогда меня не бил. Но когда он схватил меня за плечо и втащил в подъезд, я почувствовала такую силу в его пальцах, что внутри всё сжалось.

Дверь квартиры захлопнулась за нами, и он отпустил меня только в прихожей.

— С кем ты была?!

Я сжимала зубы, чтобы не закричать, но с каждым его словом сдерживаться становилось всё труднее.

— Я задал вопрос, Алиса. С кем ты была на площадке?!

— Ни с кем! — выкрикнула я и сама услышала, как жалко и по-детски это прозвучало.

— Я видел его. Высокий. В чёрном. Стоял рядом с тобой. Кто это?

— С СОСЕДОМ! Доволен?! Сидела на детской площадке с парнем из соседней квартиры и разговаривала! Это достаточно безопасно для тебя?! Или тебе нужно справку о его благонадёжности?!

— С каким ещё соседом? — переспросил он, и его голос упал до шёпота. — С этим… чудаком? Который босиком по снегу ходит?!

— Да, с этим «чудаком»! — я язвительно передразнила его интонацию, — Он, между прочим, оказался нормальным парнем! В отличие от некоторых, он хотя бы разговаривает со мной, а не орёт и не запирает в четырёх стенах!

— Алиса, — он шагнул ко мне, — Ты вообще понимаешь, что ты творишь? Ты связалась с незнакомым человеком, о котором мы ничего не знаем! Он может быть кем угодно!

— Ну конечно! Каждый, с кем я говорю, — потенциальный маньяк! Лёша — подозрительный, потому что брат у него хулиган! Сосед — подозрительный, потому что ходит без обуви! Может, мне вообще ни с кем не разговаривать?! Может, запереть меня в психушке, как ты всегда хотел?!

— Я никогда не хотел…

— НЕТ, ХОТЕЛ! Ты всегда этого хотел! Ты не веришь ни одному моему слову!

— Прекрати, — сказал он глухо, но я уже не могла остановиться.

— А ты не можешь быть кем угодно?! Ты привёз меня сюда, в эту ледяную дыру, ничего не объяснив! Ты лжёшь мне каждый день! А я сижу тут одна, в этой квартире, и жду, что в дверь снова постучит то, что приходило в первый вечер! Может, именно ты и опасен?!

Я замолчала, задыхаясь.

— Хорошо, Алиса, — сказал он глухо, — Ты права. Я плохой отец. Я всё делаю не так.

Он развернулся и ушёл на кухню.

Я медленно сползла по стене и села на линолеум. Из кухни доносился звук — скрип открываемого холодильника, звон стекла, бульканье наливаемой жидкости.

Когда я легла в кровать и погасила свет, за стеной раздался стук. Три удара. Пауза. Ещё три.

Я улыбнулась в темноту и постучала в ответ: тук-тук, тук-тук-тук. Я здесь. Спокойной ночи.

Глава 15. Сигналер

Телефон зазвонил в четвёртом часу ночи. Миронов не спал — он сидел на кухне над остывшим чаем и смотрел в тёмное окно.

Номер на экране был незнакомым. Местный код, но цифры не из тех, что он помнил. Капитан взял трубку.

— Миронов.

В ответ — тишина. Белый шум. Он тянулся секунду, другую, а потом Миронов услышал в нём что-то ещё. Далеко, на самом краю слышимости — не то скрежет, не то шёпот. Слов было не разобрать, но ритм казался осмысленным, как молитва на незнакомом языке.

— Кто это? — спросил он.

Шум оборвался. Гудки. Капитан опустил телефон и посмотрел на экран. Вызов завершён. Он набрал Васильченко.

— Сержант, пробей номер. Сейчас пришлю. Только что звонили. Белый шум.

Васильченко ответил не сразу — видимо, тоже не спал.

— Присылайте.

Через десять минут телефон снова ожил.

— Дмитрий Васильевич, номер зарегистрирован вчера утром. Одноразовая сим-карта, куплена за наличные в салоне связи на вокзале. Камеры в том салоне не работают третий месяц, бюджета нет. Активирована в районе лесополосы за городской чертой. Той самой, что тянется к Мёртвому озеру.

Миронов молчал.

— Капитан, — голос сержанта дрогнул, — они знают ваш номер.

— Значит, мы на верном пути, — ответил Миронов. — Поднимай всех. Я буду в отделе через сорок минут.

…

Совещание началось в пять утра. Все были на местах — даже Стребелев, непривычно молчаливый и бледный после бессонной ночи.

— Я кое-что нашла, — сказала Лунштейн, когда Миронов кивнул ей. — После того визита к деду… я ещё раз к нему съездила. Расспросила подробнее про пещеру, про символы. Он мне рассказал про одного человека. Охотника. Эвенка. Живёт в лесу, в двадцати километрах от Мёртвого озера.

— Эвенк? — переспросил Котков. — А при чём тут ненецкие легенды?

— Он не всегда был охотником, — продолжила Лиза. — В восьмидесятые, когда накрыли секту, среди фигурантов проходил некто по фамилии Тэсида. Молодой парень, восемнадцать лет. Его не посадили — признали невменяемым и отправили на принудительное лечение. Через три года он вышел, сменил фамилию и исчез. Я подняла архивные дела: по оперативным данным восьмидесятых, он был одним из «кровных». Служителей. Тех, кто приводил жертв.

— Тэсида, — медленно повторил Миронов. — Это фамилия ненецкая?

— Да. Моя бабушка — ненка, — тихо сказала Лиза, — я знаю этот язык. «Тэсида» — от корня «тэси», что значит «голос». «Тот, кто говорит». Или… «тот, через кого говорят».

В кабинете повисла тишина.

— Дедушка сказал, что этот охотник знает лес как свои пять пальцев. И он — последний, кто помнит старые обряды. Остальные либо умерли, либо уехали. Либо сидят.

— Либо прячутся, — добавил Васильченко.

— Либо и то и другое, — кивнула Лунштейн. — Но главное — он всё ещё там. У него избушка в лесу, в охотничьем угодье. Официально он числится как «лицо, ведущее традиционный образ жизни». Налогов не платит, пенсию не получает. Но ружьё у него зарегистрировано — карабин «Тигр». И он до сих пор охотится. В том числе — в районе Мёртвого озера.

— Это наш подозреваемый, — сказал Миронов, поднимаясь. — Если он был в секте, он знает, кто такой Хозяин. Возможно, он и есть тот, кто глушил камеры. Или тот, кто звонил жертвам. Или тот, кто заманивал их в лес. Собираем группу. Выезжаем сегодня же.

— Днём? — уточнил Васильченко.

— Ночью. Когда он будет дома.

…

Снег шёл не переставая. Белая пелена скрадывала звуки, и лес вокруг молчал. Миронов шёл первым, за ним — Лунштейн, Котков и двое омоновцев из соседнего района, которых Стребелев выбил по личной просьбе капитана.

Дорогу к избушке показал навигатор, но последние полкилометра пришлось идти пешком — тропу замело, и машина не прошла бы.

— Как думаете, он нас ждёт? — тихо спросил Котков, поправляя бронежилет под курткой.

— Не знаю, — так же тихо ответил Миронов. — Но готовьтесь к худшему.

Избушка показалась из-за деревьев — приземистая, тёмная, вросшая в землю, как гриб-трутовик. Оконце на фасаде было заколочено досками крест-накрест, из трубы поднимался слабый дымок — значит, хозяин дома. Миронов поднял руку, и группа замерла.

— Котков, обходишь слева. Лунштейн — справа. Остальные — за мной. Заходим по сигналу. Если он вооружён — работаем по протоколу. Стрелять только в ответ. Он нам нужен живым.

Они рассыпались по лесу, и ночь сомкнулась вокруг каждого.

Миронов подождал, пока фигуры скроются за деревьями, и начал считать про себя. На счёте «тридцать» он двинулся к двери. Снег скрипел под ботинками, и этот скрип казался оглушительным в мёртвой тишине леса. Капитан подошёл к крыльцу и постучал.

— Тэсида! Откройте! Полиция!

Внутри — тишина. Потом звук — шарканье шагов, скрип половиц. И голос, низкий, гортанный, с акцентом, который выдавал в нём человека, с детства говорившего на языке тундры:

— Уходите. Здесь вам не место.

— Тэсида, вы подозреваетесь в причастности к убийствам. Откройте дверь. Мы не хотим стрелять.

— Стрелять? — голос дрогнул, и в нём послышалось что-то похожее на смех. — Вы не знаете, с чем имеете дело.

— Объясните нам.

Долгая пауза. Потом скрип шагов — ближе к двери.

И тогда грохнул выстрел.

Пуля пробила дверь на уровне груди и ушла в ночь, впившись в сосну за спиной Миронова. Капитан упал на снег, перекатился, и в ту же секунду омоновцы открыли ответный огонь. Дверь разлетелась щепками. Крики. Грохот. Ещё один выстрел из избы — на этот раз в окно, и Котков слева чертыхнулся, прижавшись к земле.

— Он ранен! — крикнула Лунштейн откуда-то справа. — Я слышала — попали!

Миронов поднялся на ноги и первым шагнул в пролом. Внутри было темно и душно, пахло порохом, сушёной рыбой и кровью. На полу, у печи, лежал человек. Карабин валялся в стороне — его отбросило выстрелом. Человек был стар, морщинист, с жёсткими седыми волосами, заплетёнными в косицу. Пуля попала ему в грудь, и кровь толчками выходила из раны, пропитывая оленью шкуру, на которой он лежал.

— Вызывайте медиков, — бросил Миронов, опускаясь рядом. — Тэсида! Тэсида, вы меня слышите?

Охотник открыл глаза. Они были тёмными, глубокими, и в них не было страха. Только странное, почти блаженное спокойствие.

— Нга… — прошептал он, и кровь запузырилась на его губах. — Нга пришёл.

— Кто такой Нга? — быстро спросил Миронов, наклоняясь ниже. — Это человек? Имя? Где он?!

— Нга — не человек, — прохрипел охотник, и его губы растянулись в подобии улыбки. — Нга — Хозяин. Он везде. Он в лесу. Он под землёй. Он… близко.

— Вы звонили пропавшим? Вы заманивали их? Зачем?!

— Я был кровным… — глаза старика начали стекленеть. — Мой отец был кровным. Обряд прервался. И он начал голодать.

— Кто? Кто начал голодать?!

— Хозяин. Новые кровные. Они напомнили ему о голоде. И он снова начал брать.

— Кто эти новые?! Имена! Где их найти?!

Но охотник уже не слышал. Его взгляд был устремлён в потолок, туда, где в прорехе между досками виднелось чёрное зимнее небо. И последние слова, которые сорвались с его губ, прозвучали не как признание, а как пророчество:

— Нга близко… Он уже здесь… И вам… вам не спастись… от него…

Дыхание оборвалось. Глаза застыли, отражая язычок пламени из печи. Старый охотник умер, и вместе с ним умерла ещё одна ниточка, которая могла привести Миронова к разгадке. Капитан поднялся.

— Котков. Изъять телефон, записи, всё, что найдёшь. Лунштейн — осмотреть местность вокруг. Мне нужны следы. Любые. Если кто-то приходил к нему — я хочу это знать.

Он вышел на крыльцо и вдохнул ледяной воздух. Снегопад закончился, и над лесом висела луна — бледная, равнодушная, огромная. Где-то вдалеке, за деревьями, за болотами, за озером, что-то ждало. Что-то, что называло себя Хозяином.

«Нга близко. Вам не спастись».

Миронов сжал кулаки и посмотрел в сторону города. Там, в панельной двухэтажке, спала его дочь. И он должен был защитить её. От людей. От сектантов. От лесного зверя. От всего, что пряталось во тьме.

…

Мои мысли прервал тихий, но настойчивый стук в стену, со стороны соседа. Я замерла и приложила ладонь к холодным обоям, как будто могла почувствовать вибрацию. Стук повторился. Коротко, три раза. Точка-точка-точка. Буква «S»!

Я бросилась к тумбочке, где лежал листок с азбукой Морзе, который я распечатала вчера. Дрожащими пальцами я стала расшифровывать.

Тишина. Потом снова стук. Длинный, два коротких. Тире-точка-точка. Буква «G».

Потом еще. Точка-тире-точка. «R».

S... G... R... Что это? Бессмыслица? Он просто проверяет связь?

И тут стуки посыпались чаще, четче. Я едва успевала записывать карандашом на полях листа.

Точка. «Е».

Точка-тире-точка-точка. «L».

Тире-точка. «N».

Тире-точка-тире-точка. «I».

Я выписывала буквы, сердце колотилось все сильнее. S, G, R, E, L, N, I... Я переставила их в разном порядке. И вдруг у меня в голове щелкнуло. Не по порядку передачи, а как слово.

Я прочла то, что получилось. У меня похолодели руки.

Если читать не в порядке передачи, а складывая в слово... Вышло: SIGNALER.

Сигналер? Тот, кто подает сигнал? Или... «Сигналить»? Предупреждать?

Я прильнула к стене, затаив дыхание. Стуки прекратились. Он сказал все, что хотел. Одно слово. SIGNALER.

Что это значило? Он предупреждал меня? О чем? Об опасности? Или это было начало какого-то кода?

Я посмотрела на зашифрованное слово, потом на стену, за которой жил этот странный, молчаливый парень с именем как рождество. Он не просто стучал. Он подавал сигнал. И я была единственной, кто его получил.

…

Университетские будни после ночного «сигнала» казались какими-то нереальными, словно я смотрела плохой спектакль. Я сидела на паре, делала вид, что конспектирую, а сама на клочке бумаги раз за разом выводила загадочное слово: SIGNALER. Что он имел в виду? Каждая буква казалась мне теперь шифром, ключ к которому был спрятан за тонкой стенкой моей комнаты.

Была пара литературы. Преподаватель, женщина с усталым голосом читала стихи. Что-то о бренности бытия, о пыли на дорогах и о том, как время безжалостно стирает все и вся. Голос ее был монотонным, укачивающим, как шум дождя за стеклом.

Я сидела рядом с Лёшей и смотрела в окно. На подоконнике, в щели между рамами, лежала мертвая муха. Солнечный луч, пробившийся сквозь свинцовые тучи, упал на нее, и ее крылья вдруг вспыхнули радужным, невыносимо ярким огнем. Изумрудным, сапфировым, рубиновым.

Я увидела всю ее маленькую, стремительную жизнь. Жужжание в жаркий полдень. Полет над скошенной травой. Сладкий сок перезрелой ягоды. И этот последний, отчаянный бросок к свету, к теплу, за стекло… и ледяную пустоту, что пришла после.

Я почувствовала на своих лапках липкую сладость, отчаянную усталость в крыльях и этот всепоглощающий, парализующий холод, замораживающий хитиновое тельце изнутри.

А преподаватель тем временем вывела на доске цитату: «И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг — такая пустая и глупая шутка…»

Пустая и глупая шутка.

Короткий, обрывистый смешок, похожий на лай. Я прикрыла рот ладонью, но смех уже рвался наружу.

Лёша толкнул меня локтем, шепча:

— Ты чего?

Но я не могла остановиться. Потому что это была шутка. Самая чудовищная и гениальная шутка из всех возможных. Этот крошечный, великолепный мир в крылышках мухи — и «пустая шутка». Эта вселенная чувств, запертая в моей голове, — и скучающие лица однокурсников. Этот ледяной ужас, в котором я теперь жила, — и теплая аудитория.

Контраст был таким невыносимым, что истерический смех вырвался наружу, громкий, разрывающий горло. Я хохотала, давясь слезами, сотрясаясь всем телом, вцепившись пальцами в край стола.

В аудитории повисла мертвая тишина. Прервалась лекция. Я чувствовала на себе десятки глаз.

— Алиса! — это был уже голос преподавательницы, резкий и испуганный.

Но я не могла остановиться. Смех превратился в нечто иное — в рыдания, в судороги, в беззвучный крик.

И тут сильные руки схватили меня за плечи и резко встряхнули.

— Алиса! Все в порядке? Ты меня слышишь?

Я моргнула. Передо мной было бледное, перекошенное беспокойством лицо Лёши. Его пальцы почти больно впивались мне в плечи. В аудитории была тишина. Все смотрели на нас.

Я резко выдохнула. Смех оборвался, словно ему перерезали горло. Внутри осталась лишь звенящая, ледяная пустота.

— Да. — прошептала я, и мой голос прозвучал хрипло и чуждо. Я аккуратно освободилась от его хватки. — Все в порядке. Просто… — я посмотрела в окно, на мертвую муху, уже потухшую в тени, — Просто я вдруг поняла шутку.

Лёша смотрел на меня, не отрываясь, его глаза были полны не страха, а какого-то ошеломленного ужаса. Он не спрашивал, какую. Он, кажется, боялся услышать ответ.

Я отодвинула стул, встала и, не глядя ни на кого, вышла из аудитории. За спиной нарастал сдержанный гул голосов. Мне было все равно. Потому что я наконец-то поняла правила этой жуткой, пустой и глупой шутки под названием «жизнь». И от этого понимания смеяться уже не хотелось. Совсем.

Эхо моего смеха все еще звенело в ушах, но снаружи его не было слышно. Здесь царил свой, институтский порядок: запах старого паркета, пыли и чего-то химического из кабинетов.

Я сделала несколько шагов, и из горла сам собой вырвался тихий, свистящий звук. Не мелодия. Скорее, набор неровных, скрипучих нот, которые выстраивались в странный, навязчивый мотив. Я не вспоминала его — он просто был во мне, и теперь находил выход.

Doot-doot-doot!

Я шла, глядя прямо перед собой, и насвистывала. Громче. Четче. Пальцы сами по себе отбивали тот же ритм по швам моих джинсов.

Из распахнутой двери другой аудитории высыпала группа студентов. Они оживленно о чем-то болтали, но, увидев меня, резко замолкли. Я прошла мимо, не меняя темпа, не прекращая своего странного свиста. Он заполнял собой всю пустоту внутри, не оставляя места ни смущению, ни страху.

И тогда я уловила обрывки шепота, острые, как иголки, в спину.

— ...это же та самая, с питера, которая шизанутая?...

— Двинутая, я же говорила... Смотрит в пустоту и смеется.

— …говорят, она в дурке лежала…

Я не обернулась. Не ускорила шаг. Я лишь чуть изменила мотив, добавив в него пару низких, вибрирующих нот, похожих на отдаленный рык. Пусть думают, что хотят. Их нормальность была таким же тесным, душным коридором, как и этот. А мой свист — единственным окном, распахнутым в иное, пугающее, но бесконечно более свободное пространство.

Я свернула за угол, и шепот стих. Но свист остался со мной. Со мной был этот странный, скрипучий напев — единственный свидетель того, что творилось у меня внутри.

…

Я пошла в подсобку, которую нам выделили под редакцию блог. Ключ у меня был с собой — я носила его на связке вместе с ключами от квартиры, как талисман. Как доказательство того, что у меня есть здесь что-то своё.

Я не стала включать верхний свет — только настольную лампу, которая выхватила из мрака старый письменный стол, два стула и стопку газет на подоконнике. Я села, положила руки на столешницу и просто дышала. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Пальцы дрожали. Я сжала их в кулаки и уставилась на лампочку — на её раскалённую спираль, на мошку, которая билась о стеклянный плафон. Она тоже летела на свет. И тоже разбивалась.

В голове крутился мотив.

Doot-doot-doot.

Ты — дурка.

Шизанутая.

Я закрыла глаза и увидела муху на подоконнике. Её радужные крылья. Её мёртвые лапки. Её последний отчаянный полёт к свету. Ей хотя бы было нечего терять.

— Вот ты где.

Лёша стоял на пороге с двумя бумажными стаканчиками, от которых поднимался пар. Он шагнул внутрь, аккуратно прикрыл за собой дверь и поставил один стаканчик передо мной.

— Чай с сахаром. Положил три ложки.

— Я не просила.

— Поэтому и принёс, — он сел напротив, — Если бы ты просила, я бы не догадался. А так — сам.

— Спасибо.

— Не за что, — он откинулся на спинку стула, — Ты как?

— Нормально.

— А если честно?

— А если честно — не знаю. Я устала. Не спала почти. Сахар скачет. Отец орёт. В голове — каша.

— А смех? — спросил он тихо.

Я подняла на него глаза и увидела то же выражение, что и в аудитории. Не страх. Не осуждение. Осторожность.

— Смех — это просто… — я запнулась, подбирая слова, — …просто усталость. Иногда, когда я сильно не высыпаюсь, меня клинит. Я вижу что-то — какую-то мелочь, — и она вдруг кажется мне… невыносимо важной. Как муха. Я смотрела на мёртвую муху на подоконнике и вдруг увидела всю её жизнь. И это показалось мне такой чудовищной, такой идиотской шуткой, что я просто не сдержалась.

Лёша молчал, и я добавила:

— Со мной такое бывает. Это не значит, что я опасна. Просто… мозг работает странно. Переутомление. Таблетки. Диабет. Всё вместе.

— Я не думаю, что ты опасна, Алис. Я думаю, что тебе тяжело. Это разные вещи.

Он отхлебнул чай и поморщился.

— Блин, это не чай, это сироп. Я, кажется, переборщил.

— Нормально. Мне нужен сахар.

— Ну да, — он усмехнулся, поставил стакан на стол и вдруг стал серьёзным. — Слушай, я хотел поговорить. О том, что мы узнали в музее. И вообще.

Я напряглась и отставила стакан.

— Зоя Степановна многое рассказала нам про культ. Про Нга. И про «кровных» — тех, кто приводил жертв. Про пещеры, про обряды, про «кормление». И я вот что подумал. Мы можем сколько угодно сидеть здесь, рыться в архивах и опрашивать старух. Но всё это — чужие слова. Я не видел ничего сам. А ты — видела.

— И что?

— А то, — он подался вперёд, — Что ты — единственный живой свидетель. И ты всё ещё здесь. Ты можешь не только бояться. Ты можешь узнать.

— Узнать — что?

— Правду. То, что ты видела в ту ночь, было реальным. Зоя Степановна сказала: пещеры, провалы, старая дорога — всё это существует. Это не сказка, это место на карте. И туда можно попасть.

До меня начало доходить, и внутри всё сжалось.

— Ты предлагаешь… поехать туда? На… озеро?

— Да.

— Ты с ума сошёл?..

— Возможно. Но подумай сама. Твой отец ищет убийцу и топчется на месте. Мы сидим в четырёх стенах и тоже топчемся. А там — улики. Реальные. Следы. Возможно, те самые символы. Возможно, вход в пещеру. Если мы найдём хоть что-то, что подтвердит слова Зои Степановны, мы сможем передать это полиции. Помочь твоему отцу. И тогда ты перестанешь быть просто «дуркой, которая видит глюки», а станешь свидетелем. Важным свидетелем. Понимаешь?

Я смотрела на него и не могла понять: он гений или полный идиот. Может, и то и другое сразу.

— Лёш, у меня на глазах убили человека. Разорвали на части. И ты хочешь поехать туда добровольно? Ночью?

— Именно ночью. Днём там тихо, днём ничего не происходит. Все исчезновения, все убийства — они случаются в темноте. Если мы приедем туда при свете, мы увидим просто лес. Просто озеро. Но если мы рискнём, если мы поймаем этот адреналин и окажемся там в нужное время…

— Мы можем не вернуться.

— Можем, — он встретил мой взгляд, — Но я думаю, что ты вернёшься. Ты уже вернулась однажды.

— Я бежала так, что порвала шубу, потеряла ключ и чуть не умерла в подъезде.

— Но ты вернулась. Оно тебя не тронуло. Почему?

— Не знаю. Может, наелось.

Лёша усмехнулся, но глаза оставались серьёзными.

— Я всё продумал, — сказал он, вынимая из кармана сложенную вчетверо карту и расстилая её на столе. — Вот, смотри. Мёртвое озеро — здесь. Основная дорога перекрыта, но есть старая лесовозная колея — она идёт через болота. Зимой болота замёрзшие, проехать можно на внедорожнике. У моего дяди есть «Нива», я возьму у него ключи. Дядя всё равно на вахте до февраля.

— Ты предлагаешь угнать машину?

— Одолжить, — поправил он и продолжил водить пальцем по карте: — Мы выезжаем затемно, часам к десяти вечера, чтобы быть на месте около полуночи. Оставляем машину здесь, в километре от озера, дальше идём пешком. Обходим озеро по восточному берегу — здесь, где овраг. Если верить моему деду, вход в пещеру где-то в овраге. Мы просто посмотрим. Сфотографируем. Может, возьмём образцы — землю, кору с символами, если найдём. И сразу обратно. К двум ночи мы уже дома.

— А если нас заметят?

— Кто? Лес пустой. Охотники ночью не ходят. А полиция… ну, твой отец же не выставляет патрули в лесу.

— Пока нет. Но может начать.

— Вот и не будем тянуть. — он свернул карту и посмотрел на меня, — Ну что? Рискнём? Поймаем адреналина?

Ты спятила?! Ты видела эту тварь своими глазами! Она разорвала человека как бумажку! А теперь ты хочешь поехать к ней домой?!

Ты уже видела смерть. Ты уже бежала от неё. И ты выжила. Может быть, единственный способ перестать бояться — это перестать прятаться. Может быть, тебе нужно увидеть это место не краем глаза, в панике и темноте, а осознанно.

— Через пару дней, — сказала я, — Не раньше. Мне нужно подготовиться. И нужно, чтобы отец был на ночном дежурстве — у него они через день. Если он будет дома, я не смогу уйти.

— Значит, через два дня, — он кивнул и улыбнулся. — В пятницу.

— В пятницу, — повторила я. — И, Лёша… — я замялась, подбирая слова, — обещай мне кое-что.

— Всё что угодно.

— Если что-то пойдёт не так… если там действительно окажется эта тварь… — я посмотрела ему прямо в глаза, — ты не будешь геройствовать. Ты побежишь. Быстро. И не обернёшься.

— А ты?

— А я — за тобой. В конце концов, у меня уже есть опыт.

Он рассмеялся — негромко, но искренне.

— Договорились. Бежим вместе. Никаких героев.

— Никаких героев, — эхом отозвалась я. На душе было страшно, но уже не так, как раньше. Теперь к страху примешивалось что-то ещё. То самое, чего мне так не хватало все эти недели. Решимость.

…

Из института я шла дольше обычного. После сцены в аудитории. Я намотала шарф до самых глаз и почти бежала через двор, а в голове крутилось одно: «SIGNALER. SIGNALER. SIGNALER».

Я сунула руку в сумку и начала рыскать в поисках ключей. Пальцы скользили по обложке блокнота, по тюбику с таблетками, по огрызку карандаша. Где ключ? Я же клала его во внутренний карман. Или в боковой? Я остановилась у подъезда, зарылась в сумку обеими руками. Холодный металл наконец ткнулся в ладонь. Выдохнула. Достала. И вдруг из-за спины раздался тихий, безжизненный голос:

— Алиса?

Я аж подпрыгнула. Ключ вылетел из моих пальцев и упал в снег. Я развернулась на месте, прижав сумку к груди как щит.

Передо мной стоял Ноэль. На плечах — снег, и по тому, как ровно и густо он лежал, я поняла, что он стоит здесь давно.

— Ты совсем больной?! Людей до инфаркта доводить!

— …Уже уходишь?

Он произнёс это так тихо, так… не знаю, разочарованно? Я замерла на полушаге.

— Я... я домой иду! А ты чего тут стоишь? Как призрак! Сколько ты тут уже?

— Два часа. Может, три. Я не считал.

— Три часа?! На морозе?! Без шапки?! Ты вообще нормальный?!

— Ты спрашивала это три раза. Ответ не изменился.

— Какой ответ-то?!

— Нет.

Он сказал это так просто, что я рассмеялась — уже истерически, но уже без той жути, что накрыла меня в аудитории. Я подобрала ключ из снега, отряхнула его и снова взялась за домофон, когда он сказал:

— Я ждал тебя.

Рука замерла.

— Ждал? А постучать не мог? В стену, например? Или, не знаю, позвонить? У меня нервы не железные!

— У меня нет телефона, — оборвал он. — А стучать… я стучал. Ты не ответила.

— Я… я не поняла, что нужно отвечать. Я просто записала. SIGNALER. Что это значит?

— Это значит «подавать сигнал». Я подал. Чтобы ты была готова.

— Готова к чему? — сердце снова заколотилось, но теперь уже не от страха, а от любопытства.

— К встрече.

Он сделал шаг в сторону, освобождая мне дорогу, но не для того, чтобы уйти.

— Ты идёшь гулять?

— Я только что из института.

— Значит, ты никуда не спешишь.

Я посмотрела на домофон, на ключ в руке, на свои замёрзшие пальцы. Дома — пустая квартира, отец на работе до ночи. Или — двор, засыпанный снегом, жёлтые окна, качели и этот странный человек, который простоял три часа на морозе, чтобы встретить меня.

Я спрятала ключ в карман.

— Ладно. Полчаса.

Мы пошли через двор, мимо гаражей, мимо трансформаторной будки с облупившейся краской, мимо арки — той самой, где неделю назад я видела смерть. Я старалась не смотреть туда. Старалась не думать о том, что снег под нашими ногами, возможно, всё ещё хранит молекулы крови Лопатина. Не думать, не думать, не думать.

И вместо этого — говорить.

Я говорила ему про переезд. Про то, как собирала вещи и нашла в коробке из-под обуви старые фотографии матери, которую почти не помнила. Про то, как мы с отцом погрузили всё в контейнер, и пошёл дождь, и картон промок, и у меня порвался пакет с книгами.

— Угу, — сказал Ноэль.

Я продолжала. Рассказала про университет. Про то, как на первой паре профессор Зинин перепутал меня с Вероникой и поставил ей мою оценку, а мне — её. Про Веронику, которая теперь меня ненавидит, потому что «я украла её пятёрку», хотя я вообще ни при чём.

— Угу, — сказал Ноэль.

Я рассказала про Даниила. Про нож. Про царапину на скуле. Про то, как он прижал меня к стене в туалете и сказал: «Ты — дурка». Про то, что я до сих пор вздрагиваю, когда кто-то хлопает дверью.

— Угу.

Я рассказала про диабет. Про то, как в пятнадцать лет проснулась в реанимации и не поняла, где я и почему к руке приделана трубка. Про отца, который сидел у моей койки и плакал — единственный раз в жизни, когда я видела его слёзы. Про то, что с тех пор я ношу с собой таблетки глюкозы и глюкометр, как другие носят ключи и кошелёк.

— Угу.

— …и вообще, тебе неинтересно, да? — наконец выпалила я, останавливаясь посреди заснеженной тропинки и поворачиваясь к нему. Пар изо рта вырывался облачками, щёки горели от мороза. — Я тут трещу без остановки, а ты… «угу», как будто я тебе уже вконец надоела!

Он остановился. Из-под капюшона выбилась прядь чёрных волос, и в скупом свете далёкого фонаря я увидела, как она упала на его бледную щёку — длинная, почти синяя. Его тёмные глаза задержались на мне на несколько долгих секунд.

— Почему? — спросил он наконец.

— Почему — что?

— Почему ты решила, что мне неинтересно?

— Ну… — я развела руками, чувствуя себя немного глупо, — Ты ничего не говоришь. Я тебе душу выворачиваю, а в ответ — тишина!

Он задумался. Снежинка села на его ресницу и не растаяла.

— Ты ошибаешься, — наконец сказал он, — Я думал над ответом. Над тем, что сказать.

Он замолчал. Я уже хотела двинуться дальше, решив, что разговор окончен, но он снова заговорил, медленно подбирая слова:

— Когда я слушаю тебя… — он сделал паузу, и я увидела, как его пальцы в карманах сжались в кулаки, — …я слышу не просто слова. Я слышу шум. Шум твоей жизни. Он громкий. Яркий. Иногда болезненный. Но он… — он запнулся, подбирая слово, — …настоящий. А мой мир очень тихий. И когда я пытаюсь что-то сказать, слова кажутся мне пустыми. Поэтому я слушаю. Это важнее.

— То есть… — медленно проговорила я, пытаясь переварить услышанное, — ты не скучал?

— Я не умею скучать.

— А что ты умеешь?

Он опустил голову ещё ниже, и капюшон почти полностью скрыл его лицо, но я успела заметить, как дёрнулся уголок его губ.

— Слушать тебя. Этого достаточно.

Мы пошли дальше. Я больше не тараторила, шла рядом с ним, глядя на жёлтые окна, и думала о том, как странно устроен мир.

Вся моя подростковая драма, все обиды вдруг показались такими мелкими и незначительными перед лицом его настоящего, глубокого одиночества. Его мир был тихим. А мой — всего лишь шумным.

Глава 16. Спираль

Миронов сидел за своим столом, расстегнув ворот кителя, и смотрел на разложенные на столешнице вещдоки. Их было немного. Одноствольный карабин с глушителем кустарного производства, мобильный телефон, старый, кнопочный, с которого он звонил последний раз, и оленья шкура.

Котков привалился плечом к косяку и смотрел на символ, который Васильченко вывел на экран ноутбука.

— Сделай крупнее, — сказал Миронов.

Фотография заполнила экран: потолочная балка избушки Тэсиды, грубо отёсанная, потемневшая от времени и копоти. И на ней — вырезанный глубоко, залитый чем-то тёмным (не то краской, не то кровью) символ. Три спирали, расходящиеся из одной точки.

— Он нанёс его изнутри, — сказал Васильченко. — То есть не для того, чтобы кто-то снаружи видел. Это было… для него самого. Или для того, кто входил внутрь.

Миронов откинулся на спинку стула и потёр глаза. Перед мысленным взором стояла сосна на восточном берегу Мёртвого озера. Кора, ободранная на уровне человеческого роста. Три спирали, заплывшие смолой, но явно обновлённые — кто-то подрезал края, освежил линии. Это было не просто совпадение. Совпадений в его работе не бывало.

— Тэсида жил отшельником, — произнёс он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Ни родственников, ни контактов, ни единого зафиксированного случая, чтобы он покидал лес. Ему было семьдесят четыре года. Он не мог в одиночку охотиться на молодых, здоровых парней. Не мог вытаскивать тела из машин. И он не мог за один вечер добраться до города, заманить Лопатина, убить его и вернуться в избушку.

— То есть он — тупик, — сказал Котков с несвойственной ему горечью. — Мы грохнули полоумного старика, который жил в лесу и молился какому-то Нга, а настоящий убийца гуляет на свободе.

— Он не был пустышкой, — возразила Лунштейн, поднимая взгляд от кружки. — Он был одним из кровных. Он сам это сказал перед смертью. «Обряд прервался. И он начал голодать. Новые кровные напомнили ему о голоде».

— Вот именно, — Миронов опёрся локтями о стол, — «Новые». Он сказал это во множественном числе. Он знал, что в городе действуют другие.

За окном выл ветер и Миронову на мгновение показалось, что он слышит в нём последние слова Тэсиды.

— Подведём итог, — сказал он, загибая пальцы. — Первое: убийства совершает не старый охотник, а кто-то другой. Второе: этот кто-то использует ту же символику, что и старый культ. Третье: у него есть единомышленники. Сообщники. Как минимум — тот, кто глушил камеры. Возможно, группа. А это значит…

Он замолчал и посмотрел на своих подчинённых. На Лизу, которая единственная в отделе знала местные легенды не понаслышке.

— Это значит, что секта возродилась, — закончила Лунштейн. — Те, кто служил Нга в семидесятых, либо оставили наследников, либо нашли новых последователей. И они здесь. В этом городе. Ходят среди нас.

— Может, мы кого-то из них знаем? — предположил Васильченко.

— В том-то и дело, что можем знать, — Миронов поднялся, прошёлся по кабинету и остановился у карты округа, висевшей на стене. Красные и синие булавки отмечали места исчезновений и обнаружения тел.— Но у нас нет ни одного свидетеля, который мог бы опознать этих людей. Единственное, что у нас есть, — символ. Тройная спираль. И то, что она нарисована на сосне у Мёртвого озера и вырезана на балке в доме мёртвого сектанта.

— Можно попробовать найти других стариков, которые помнят семидесятые, — предложил Котков. — Кто-то же из них ещё жив. Может, они назовут имена тех, кто был в секте. А мы пробьём их детей. Внуков. Круг поиска сузится.

— Дельно, — Миронов кивнул. — Лунштейн, займись этим. Свяжись с дедом, пусть он назовёт все фамилии, какие вспомнит. Потом поднимешь архивы по тому делу семидесятых. Мне нужен полный список всех, кто проходил по нему, включая свидетелей.

— Поняла.

— Васильченко — пробиваешь телефон Тэсиды. Мне нужно знать, кому он звонил в последний месяц, даже если это просто белый шум. Если он связывался с «новыми кровными», мы должны найти этот номер, этот биллинг, хоть что-то.

— Сделаю.

— Котков — ищи тех, кто мог видеть символ. Расспроси лесников, егерей, охотников. Если спираль обновлена у озера, может, она есть и в других местах. Возможно, кто-то заметил, кто-то слышал, кто-то испугался. Мне нужны любые слухи, любые страхи, любые сплетни. Из них иногда складывается картина.

— Понял, капитан.

Они разошлись. В кабинете остались только Миронов и Васильченко, который всё не решался уйти.

— Дмитрий Васильевич, — начал он тихо, — я вот что подумал. Тэсида сказал: «Новые кровные напомнили ему о голоде». А до этого он сказал: «Обряд прервался, и он начал голодать». Вы понимаете, что это значит?

Миронов медленно развернулся.

— Если верить легендам, Нга получал жертву раз в год. Раз в год «кровные» приводили к пещере человека. Потом секту накрыли, жертвы прекратились, и Нга… начал голодать. Он был где-то там, в пещере, под озером, в лесу, и голодал. Десятилетиями. А потом пришли новые кровные и напомнили ему. Принесли ему корм. Но он слишком голоден. Голод, который копился сорок лет, не утолить одним Савельевым. Или одним Лопатиным. Он берёт ещё. И будет брать. Пока не насытится.

— Или пока мы его не остановим, — оборвал Миронов.

— Или пока мы его не остановим, — эхом повторил сержант. — Но как остановить то, что мы не можем найти?..

Капитан молчал. Ветер за окном стих, и наступившая тишина была хуже любого воя.

…

Даниил стоял у подоконника, скрестив руки на груди. Вероника привалилась плечом к его плечу. Ещё двое сидели на корточках у батареи и лениво перебрасывались зажигалкой. И все они смотрели на меня.

— О, глядите, — сказал Даниил. — Дурка пришла.

Я продолжала идти, смотря перед собой. Ещё десять шагов до двери в аудиторию. Девять. Восемь.

— Миронова, ты чего свистела вчера? — крикнула Вероника мне в спину. — Крыша поехала?

Я остановилась, и мой каблук прочертил по линолеуму короткую чёрную полосу.

Я знала, что нельзя оборачиваться. Знала, что они этого и ждут — моей реакции, моих слез, моего крика. Но я обернулась. Медленно, как будто мне было всё равно.

— Вероника, — сказала я, и голос прозвучал ровно, почти скучающе. — Ты третий раз пытаешься меня задеть. И третий раз у тебя не выходит. Может, пора сменить репертуар?

Даниил выпрямился, и зажигалка в руках Вадика перестала щёлкать.

— Слышь, дурка, — начал Даниил, делая шаг ко мне. — Ты, кажется, забыла наш разговор.

— Я ничего не забыла, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — А ты, кажется, забыл, что мой отец — капитан полиции.

— И что? — он осклабился. — Пожалуешься?

— Нет, Даниил. Я не жалуюсь. Я просто хочу, чтобы ты подумал: полиция уже ищет тех, кто по ночам убивает людей в этом городе. И если ты считаешь, что твои маленькие подвальные делишки так трудно вычислить, то ты ещё глупее, чем я думала.

Даниил замер. На его лице мелькнуло что-то нехорошее: смесь гнева и расчёта. Я видела, как в его голове крутятся шестерёнки — быстро-быстро, гораздо быстрее, чем можно было ожидать от такого, как он. Он не был просто тупым быдлом. Он был умён.

— Ладно, дурка, — тихо сказал он,— живи пока.

Он развернулся и ушел прочь, уводя за собой компанию. Я сделала это. Я не промолчала. В это мгновение чья-то ладонь мягко легла на моё плечо. Я слега вздрогнула.

— Это я, — раздался голос Лёши позади моего уха. — Ты как?

— Жива, — расслабленно выдохнула я. — Ты слышал?

— Слышал. Ты молодец.

Я посмотрела на него. Он улыбался.

— Он ведь не отстанет, — сказала я.

— Знаю. Сегодня вечером мы едем на озеро.

…

Где-то около полудня деканат распорядился собрать всех в актовом зале. Никто не понимал, зачем. Кто-то говорил — очередная проверка. Кто-то — объявление о новом пропавшем. Я сидела у окна в компании Лёши и смотрела, как снег бьётся в стекле. В голове все ещё крутился вчерашний разговор с Ноэлем.

В конце концов, на сцену поднялся декан и постучал по микрофону.

— Студенты, — начал он, и разговоры в зале постепенно шли на нет. — Я собрал вас, чтобы сообщить известие.

По моей спине пробежал холодок. Кто-то хихикнул, но быстро умолк.

— К нам в университет пришла разнарядка. Мы обязаны провести торжественный вечер, посвящённый Дню святого Валентина.

Кто-то зааплодировал, кто-то засвистел. Девушки зашептались, парни заулюлюкали. Декан поморщился и продолжил:

— Бал состоится четырнадцатого февраля в главном зале. Начало в семь вечера. Дресс-код — парадный. Присутствие всех студентов строго обязательно. И никаких отговорок!

— Бал? — переспросила я, поворачиваясь к Лёше. — Здесь? В этом городе? Тут людей убивают каждую неделю, а они хотят устроить танцы?

— Может, для того и хотят, — тихо сказал Лёша, глядя на сцену исподлобья, — чтобы создать видимость нормальности. Сплотить, так сказать, молодёжь. Показать, что жизнь продолжается.

— Жизнь продолжается… — повторила я.

…

Отец ушёл на ночное дежурство. Я слышала, как хлопнула входная дверь, как стихли его шаги на лестнице. Я быстро натянула термобельё, свитер, вторые штаны — всё, что могло спасти от холода. Сунула в карман глюкометр, пачку таблеток глюкозы и маленький фонарик. Проверила телефон — заряд полный.

Я выскользнула в подъезд и заперла дверь. На секунду замерла у стены соседа — там было тихо — и быстро пошла вниз.

Лёша ждал меня у подъезда. И когда я увидела, на чём он приехал, сердце пропустило удар.

Это был мотоцикл. Чёрный, тяжёлый, с высоким рулём и широкими колёсами, приспособленными для зимней езды.

— Ты издеваешься? — я остановилась в двух шагах. — На мотоцикле? В минус двадцать?

— Прости, — Лёша протянул мне шлем, — «Ниву» не получилось. Дядя вернулся раньше. А это… это мой. Я езжу на нём круглый год.

— Ты псих…

Я надела шлем. Забралась на сиденье позади него, чувствуя себя совершенно беззащитной. Мотоцикл взревел, и мы рванули с места.

Город проносился мимо — тёмные окна, жёлтые фонари, заснеженные улицы, пустые перекрёстки. Ветер хлестал по лицу, забивался под шлем, выбивал слёзы. Я вцепилась в Лёшу обеими руками, прижалась к его спине и закрыла глаза. Мне казалось, что мы летим, что мотоцикл не касается земли, что мы — две тени, скользящие сквозь ледяную ночь.

Я думала о том, что если мы разобьёмся, отец никогда не узнает, куда я ездила и зачем. Думала о том, что если мы не разобьёмся, но встретим там, у озера, то, что я уже видела однажды — отец всё равно узнает. И тогда моя жизнь кончится. Либо от когтей, либо от психушки.

Но вместо страха я чувствовала только холод.

Мы выехали за городскую черту. Дорога сузилась до лесной колеи, петляющей между сосен. Лёша сбросил скорость и наклонил голову, чтобы я услышала его сквозь ветер.

— Алис!

— Что?!

— Я хотел спросить!

— Спрашивай!

— Ты пойдёшь со мной на бал?

Я чуть не выпустила его куртку из рук.

— Ты серьёзно?! Сейчас?!

— А когда ещё?!

Мотоцикл подпрыгнул на корне, и я вскрикнула, вцепившись в Лёшу ещё крепче. Он рассмеялся — я почувствовала, как его спина дрогнула под моими ладонями.

— Ты предлагаешь мне бал, пока мы едем в лес, где, возможно, живёт чудовище, которое ест людей?!

— Ну да! А что? Хороший момент! Ты, я, ночь, адреналин! Бал — это просто танцы, цветы и дурацкие платья! Никакого риска! А тут — самое то!

Я не знала, плакать мне или смеяться.

— Я подумаю! — крикнула я, перекрывая рёв мотора.

— Что?!

— Я сказала — подумаю!

— Думай быстрее! До озера десять километров!

Лес сомкнулся за нами, и свет фары выхватил из темноты первый указатель — деревянный щит, на котором выцветшая краска ещё хранила остатки букв: «Мёртвое озеро. 8 км».